Юлиан Опильский

Сумерки

РОМАН ЮЛИАНА ОПИЛЬСКОГО «СУМЕРКИ»

С творчеством Юлиана Опильского русский читатель знакомится впервые.

Произведения этого писателя никогда ранее на русский язык не переводились. Сравнительно недавно были они представлены и украинскому советскому читателю: в 1958 году во Львове было осуществлено издание избранных романов Опильского. Небольшое послесловие к этому изданию, написанное Павлом Ящуком, — самое полное и единственное в нашем литературоведении собрание сведений о жизни и творчестве писателя.

А между тем Опильский заслуживает и доброй памяти, и читательского внимания. Среди украинских писателей, живших между мировыми войнами в западных областях и творивших в трудных условиях буржуазно-помещичьей Польши, он выделяется ярким и последовательным демократизмом, отчётливостью социального мышления, интересом к мало разработанному тогда в украинской литературе жанру исторического романа.

Юлиан Опильский — это псевдоним. Настоящее имя писателя — Юрий Львович Рудницкий. Он родился в 1884 году в городе Тернополе, был сыном учителя. Несмотря на раннее сиротство, материальные лишения и плохое состояние здоровья, он сумел получить образование: окончил гимназию во Львове, затем учился в университетах Львова и австрийского города Граца. Последнее дало ему возможность стать преподавателем немецкого языка в львовской украинской гимназии. Начав учительскую деятельность в 1907 году, Ю. Л. Рудницкий продолжал её и после восстановления независимой Польши, в составе которой оказалась Западная Украина со Львовом. Умер писатель в 1937 году.

Мы не имеем данных о каком-либо участии писателя в политической жизни Западной Украины. Если отвлечься от его литературных произведений, то можно счесть Юрия Рудницкого человеком, упорно сторонившимся политики и не определившимся в идеологическом отношении. Понятно, скромному школьному учителю, к тому же больному, приходилось избегать конфликтов с властями. Но иным был облик писателя Юлиана Опильского. Его печатные выступления свидетельствовали о достаточно определённой идеологической позиции. Павел Ящук, внимательно изучивший творчество Опильского, в частности рецензии, которые он печатал в прогрессивных журналах, отмечает, что писатель выступил как «открытый враг польского панства и продажных украинских буржуазных националистов, ясно высказал свои симпатии к трудящимся», что он «буквально встречал в штыки писанину литераторов из националистического лагеря». И действительно, Опильский-критик с уничтожающим презрением говорил о тенденциозной стряпне, наполненной измышлениями насчёт «большевистских зверств» и «подвигов» националистических воинских формирований. Подобные сочинения, не имевшие ничего общего ни с литературой, ни с жизненной правдой, он называл «пасквилями в беллетристической форме». Иронически-отрицательно трактовал Опильский и беллетристику клерикального толка. Но мы имеем и свидетельства другого порядка — свидетельства симпатий писателя к революционной украинской литературе. В числе их чрезвычайно благожелательная рецензия на первую пьесу Ярослава Галана.

«В конце 20-х — начале 30-х годов, — пишет украинский критик Я. Дашкевич в журнале «Вiтчизна», — Ю. Опильский сближается с теми кругами западноукраинской интеллигенции, которые объединялись вокруг львовских прогрессивных литературно-художественных журналов «Новы шляхи» (1929–1933) и «Критика» (1933). Писатель принадлежал к числу тех литераторов и художников, кто, несмотря на оккупантский террор и националистическую травлю, устремил свои взор в сторону Советской Украины, глубоко убеждённый, что только там, на пути социалистических преобразований, решается будущее всего украинского народа».

Можно с уверенностью утверждать, что Опильский сформировался под влиянием украинских революционных демократов и остался верен их традициям на новом историческом этапе, что он принадлежал к тем кругам западноукраинской интеллигенции, учителями которых были такие люди, как великий писатель-демократ Иван Франко, как Михайло Павлык, неустанно боровшиеся против поповщины и шовинизма, за солидарность трудящихся.

Этим определялось и содержание художественного творчества Опильского.

Писать он начал ещё будучи гимназистом. Начал, как и полагается в этом возрасте, со стихов, большей частью подражательных и слабых, лишённых реального жизненного содержания и, естественно, не увидевших света. В рукописи остались и юношеские рассказы писателя. Лишь в достаточно зрелые годы ему удаётся найти свой жанр, своё место в литературе.

Первый исторический роман Опильского «Иду на вы» был напечатан в 1918 году. Автор обратился в нём к эпохе Киевской Руси, к временам государства, открывающего историю всех трёх братских народов: русских, украинцев, белорусов — и избрал сюжетом последний поход князя Святослава Игоревича и его гибель. Уже в этом произведении обрисовались характерные черты подхода писателя к истории: стремление оценивать исторических деятелен с точки зрения народных масс, осуждение войн и захватов, интерес к жизни низов общества. К древнейшему периоду нашей истории Опильский ещё раз обратился несколько позже в романе «Идолы падуг» (1928), посвящённом крещению Руси.

Двадцатые годы были временем наибольшей творческой активности писателя. Отдельными изданиями и в журналах он опубликовал целый ряд романов и повестей, довольно разнообразных по содержанию, посвящённых не только отечественной истории. Среди них были, в частности, роман о древнем Египте («Ученик из Мемфиса», 1927) и Вавилоне («Поцелуй Астарты», 1923). Лучшим произведением Опильского, наиболее примечательным в художественном отношении и полнее всего выражающим исторические взгляды писателя признаётся ныне роман «Сумерки», который увидел свет в 1922 году.

Действие романа «Сумерки» происходит на западноукраииских землях в начале 30-х годов XV века, когда в очередной раз обострилась борьба между местным боярством, литовскими и польскими феодалами, стремившимися утвердить своё господство на Волыни и Подолии, Оно приходится как раз на ту эпоху, когда особенно интенсивно шёл процесс образования украинской народности. С периода около XIV–XV веков о русской (великорусской), украинской и белорусской народностях можно уже говорить как об отдельных этнических единицах, очень близких друг другу, вышедших из единой древнерусской народности[1]. О событиях, описываемых в романе или упоминаемых в нём, о некоторых исторических деятелях того времени стоит хотя бы кратко напомнить читателю.

Известно, что складывание украинского народа происходило в трудных условиях феодальной раздроблённости, жестокой социальной борьбы, беспрерывных нападений многочисленных внешних врагов и иноземного гнёта. В полной мере это относится к землям Западной Украины, на богатства которых издавна зарились разного рода феодальные грабители.

Ещё в XIII — первой половине XIV века существовало могущественное Галицко-Волынское княжество с развитым земледелием, ремеслом, торговлей и культурой. Ему довелось отражать натиск венгерских и польских феодалов, пережить ужасы татаро-монгольского нашествия и разорительных татарских набегов. Примерно с середины XIV века оно оказалось под властью Великого княжества Литовского. Литовское феодальное государство возникло в начале XIII века, а в XIV веке, при князьях Гедимине (ум. 1341 г.) и сыновьях его — Ольгерде (княжил в 1345–1377 гг.) и Кейстуте (был соправителем Ольгерда, в 1381 г. восстал против Ягайла, в 1382 г. был убит по приказу последнего) включило в свой состав, используя ослабление Руси в результате татаро-монгольского ига и борьбы с немецкими и шведскими феодалами, все белорусские, часть украинских и великорусских земель. Земли эти, более развитые в социальном и культурном отношении, чем коренная Литва, стали основою силы великого княжества, сделали его крупным государством, получившим возможность успешно противостоять агрессии извне. Показательно, что русский язык стал в княжестве государственным языком, а влияние русского права отразилось на его законодательстве. Православные князья и бояре сохранили ряд своих привилегий и значительную автономию. На первых порах русские земли в составе литовско-русского феодального государства сохраняли статус автономных удельных княжеств, находившихся в вассальной зависимости от великого князя (с уплатой дани, обязанностью оказывать военную помощь и т. д.). Князьями же в них могли быть либо представители литовской княжеской династии (некоторые из них переходили из язычества в православие и усваивали русские обычаи), либо местные князья. В XIV–XV веках росли земельные владения крупных феодалов, шло закрепощение крестьян, вызывавшее народные восстания (одно из крупнейших в 1418 г.).

Западным соседом была феодальная Польша, в XIV веке вышедшая из состояния удельной раздроблённости. В 1340 году Казимир III (1310–1370, король с 1333 г.) совершил поход на Русь и захватил земли с городами Галич, Львов и другие. Завязавшаяся борьба Польши с Литвой за галицко-волынские земли шла с переменным успехом. К началу XV века Галицкая земля и часть Западной Волыни остались за польскими феодалами, литовскими же была захвачена большая часть Волыни с городами Владимир, Луцк, Кременец, а также Подолия.

Но решающую роль сыграла в то время общая для двух государств смертельная опасность со стороны Тевтонского ордена, настойчиво утверждавшегося с XIII–XIV веков на исконных польских землях и в Прибалтике и угрожавшего теперь уже самому существованию славянских и балтийских народов. Эта опасность была одной из причин того, что в 1385 году была заключена уния между Литвой и Польшей, так называемая Кревская уния, по условиям которой великий князь литовский Ягайло Ольгердович (1348–1434, князем стал в 1377 г.), женившись на польской королеве Ядвиге, занял (под именем Владислава II) польский престол и обязался взамен принять вместе со своими языческими подданными католичество, навсегда присоединить к Польше все находившиеся под его властью литовско-русские земли.

В ходе так называемой Великой войны (1409–1411) между Тевтонским орденом и соединёнными силами Польского королевства и Великого княжества Литовского произошла 15 июля 1410 года знаменитая Грюнвальдская битва, завершившаяся разгромом крестоносцев (погибло множество рыцарей во главе с великим магистром) и нанёсшая смертельный удар могуществу Ордена. Союзными войсками командовал Ягайло, проявивший незаурядное полководческое искусство. Решающую роль в победе сыграли мужество и высокий моральный дух славянских и литовских воинов, отстаивавших свою независимость и одолевших лучше вооружённого и обученного противника. Наряду с рыцарством, в составе их была и некоторая часть крестьян. На поле боя сражались представители как западных (кроме польских, были и чешские хоругви), так и всех восточнославянских народов (источники отмечают исключительную стойкость смоленских полков, сыгравшую немалую роль в исходе битвы). Грюнвальд навсегда вошёл в историю как символ братского единства славянских и балтийских народов в борьбе с германской агрессией.

Но к отражению немецкой феодальной агрессии цели и последствия польско-литовской унии никак не сводились. Польским феодалам она открыла путь к экспансии на восток (причинившей в конечном счёте губительный ущерб польским государственным интересам и ставшей одной из причин потери польских земель на западе). Литовские паны надеялись получить решительный перевес над православным русским боярством и пресечь тяготение местного населения к складывавшемуся в могучую силу Московскому государству, только что разгромившему татар в Куликовской битве (1380). Феодалы в целом укрепляли, консолидируясь и завоёвывая новые привилегии, свою власть над крестьянством. Народным массам уния несла усиление крепостнического гнёта, отягощавшегося гнётом национальным. Разумеется, быстрое осуществление унии на практике, простое поглощение Литвы Польшею было делом невозможным. На массу недовольных (а к ней примыкали и феодалы, не получившие тех же прав, что поляки и католики) с успехом могли опереться те из князей, кто добивался власти во имя независимости. Литвы.

Против Ягайла выступил его двоюродный брат Витовт Кейстутович (1350–1430), который в 1392 году был признан правителем Великого княжества Литовского, а несколько позднее принял и титул великого князя. Политик умный и деятельный, Витовт ревностно укреплял свою власть и самостоятельность, ущемляя местные княжения, ликвидируя крупнейшие из давних удельных княжеств, назначая в них своих наместников. С помощью оружия и дипломатии, заключая союзы с одним против других, он противостоял Ордену и татарам, вёл борьбу с Москвой, но на полный разрыв с Польшею не пошёл. Согласно Городельской унии 1413 года, над Литвой, при удержании ею политической обособленности, сохранилось верховенство польской короны, Витовту должен был наследовать польский ставленник, а литовские бояре-католики получали те же права, что и польская шляхта.

Смерть Витовта (с неё и начинается действие романа) привела к новому повороту событий. Образовался временный союз между литовскими панами и русскими князьями и боярами. На их съезде, созванном в Вильне, великим князем был избран — по предложению русских феодалов — брат Ягайла, Свидригайло Ольгердович, противник унии. Это было явное нарушение Городельских соглашений (князя избрали не польские паны вместе с литовскими, а литовцы и русские), но Ягайлу пришлось с ним примириться. Одной из причин этого была популярность Свидригайла среди русского населения. В течение своей беспокойной жизни он переменил множество удельных княжений в разных русских городах и сумел приобрести среди местных князей и бояр благодаря щедрости и дружескому отношению к православным феодалам довольно прочные связи.

В сложившейся обстановке польские феодалы попытались получить немедленную компенсацию в виде территориальных захватов: в 1430 году была занята западная часть Подолии, откуда польские паны изгнали литовских наместников, расположив в местных замках свои гарнизоны, а в 1431 году Ягайло выступил с войском на Волынь. После того как были сожжены и опустошены окрестности города Владимира, шляхетское войско подошло к Луцку, сожгло город и предприняло не увенчавшуюся успехом осаду луцкого замка. Оборона его, которой руководил воевода Свидригайла — Юpшa, и описана в романе «Сумерки». Интервенция встретила дружное сопротивление не только бояр, сторонников Свидригайла, но и всего населения Подолин и Волыни.

Польша соглашалась отдать Свидригайлу Литву на тех же условиях, что н Витовту, но он добивался независимости и, составив свою партию преимущественно из русских бояр, сразу же выдвинутых (опять-таки в нарушение Городельской унии) на высшие должности в княжестве, добивался их равноправия с католикамн-литовцами. Тогда недовольные этим литовские вельможи вступили в сговор с польскими и, низложив Свидригайла, провозгласили в 1432 году великим князем брата Витовта Сигизмунда Кейстутовича. Последний на условиях пожизненной своей власти в княжестве подтвердил унию. Свидригайло продолжал борьбу (как до, так и после смерти Ягайла), призывая даже на помощь крестоносцев, ненавидимых всем населением края, но в 1435 году потерпел решительное поражение под Укмерге (Вилькомиром). В роли защитника крестьян и народного вождя Свидригайло выступить, конечно, не мог и не хотел. А позиция православного боярства тем временем переменилась: в 1434 году Сигизмунд пожаловал грамоту, по которой оно получило имущественные права, принадлежавшие католическим литовским панам. (Право на высшие должиости в княжестве было оставлено исключительно за католиками.) Неудачей окончились и последующие (в 1437, 1440 гг.) попытки Свидригайла вернуть себе великое княжество. Единственно, чего он добился, — это княжение на Волыни, на условиях вассальной зависимости от Сигизмунда. Здесь он и умер в 1452 году.

Но недолгим было и княжение Сигизмунда. Крутой, жестокий и подозрительный, не доверявший знати, стремившийся опереться на людей более низкого звания, чересчур тесно связанный с Польшей, он возбудил против себя недовольство и литовских панов, и русских феодалов, и в 1440 году был убит заговорщиками (глава их, Иван Чарторыйский, выведен на страницах «Сумерек»). Литовские паны провозгласили великим князем младшего сына Ягайла Казимира. Но его же через пять лет, после гибели в войне с турками короля Владислава III, избрали на польский престол и поляки. Таким образом, взаимоотношения между Польшей и Литвой приобрели характер личной унии.

Для основной массы населения все эти события обернулись в конечном итоге дальнейшим утверждением феодально-крепостнических порядков на землях Великого княжества Литовского. Уместно здесь будет напомнить о том, как шло развитие социальных отношений на этих землях в течение примерно столетия после того периода, которым завершается действие «Сумерек», ибо эти факты очень многое объясняют в оценке Юлианом Опильскнм описанных в книге исторических событий, феодальной Польши и польской шляхты.

Известно, что феодалы во второй половине XV и первой половине XVI веков, используя благоприятную для торговли зерном рыночную конъюнктуру, всемерно расширяли собственную запашку и с этой целью изымали землю у крестьян, увеличивали барщину и переводили на неё тех, кто раньше отбывал повинности в другой форме. Путём разного рода мер (установление жёстких сроков, высоких размеров выкупа и т. д.) ликвидировано было существовавшее ранее право перехода крестьянина (при соблюдении определённых условий) от одного феодала к другому, иначе говоря — совершилось превращение «похожих» крестьян в «непохожие», так что к середине XVI века в массе своей крестьяне были уже «непохожими», то есть крепостными. Общинное самоуправление заменяется управлением приказчиков. Так называемый «копный» суд («копа» — сход крестьянской общины), описанный, между прочим, в одной из последних глав «Сумерек», а также суд великокняжеский уступают место вотчинному суду, суду самих феодалов (право вотчинного суда уже в 1447 г. было пожаловано литовским и русским феодалам), — к началу XVI века у крестьян отняли право жаловаться великому князю или королю на своих господ, сравняв их в этом отношении с рабами.

На протяжении всего этого периода между польскими и литовскими панами было немало конфликтов — как до, так и после Люблинской унии 1569 года, когда собственно Польша (Корона) и Литва объединились в феодальную Речь Посполитую, под властью которой оказались и украинские земли. Экспансия польских феодалов на восток всё это время продолжалась. Люблинская уния сопровождалась, например, отторжением от Литвы Подляшья, Волыни, Брацлавщины и Киевщины и включением их в состав Короны. Немало было и таких фактов, когда украинские магнаты, принимая католичество и ополячиваясь, порывали со своим народом, становились его душителями, предавали интересы и Польши и Украины во имя эгоистических классовых стремлений. (Кстати, в «Сумерках» названы многие из магнатских фамилий, сыгравших именно такую зловещую роль на дальнейшем этапе истории.) А о последующей героической борьбе украинского народа, о народных восстаниях, об освободительной войне под руководством Богдана Хмельницкого и воссоединении Украины с Россией читатель хорошо знает и из истории, и из исторических романов, созданных в наше время украинскими советскими писателями. Окончательное же объединение всех украинских земель в едином государстве свершилось уже в наше время: в 1969 году было торжественно отмечено его тридцатилетие.

* * *

Когда Опильский вступил на писательское поприще, жанр исторического романа в украинской литературе ещё не получил такого всестороннего развития, какое наступило несколько позже, в 30-е годы и после Отечественной воины, когда появились произведении И. Ле, А. Соколовского, З. Тулуб, Я. Качуры, Н. Рыбака, П. Панча, С. Скляренко, А. Хижняка и других советских писателен. Но ряд образцов исторического романа уже существовал, проявились различия в подходе к исторической действительности, стояла проблема выбора традиции и идеологической ориентации. Конечно, многие из имевшихся опытов принадлежали больше уже истории литературы и не могли служить примером для демократически настроенного писателя. Уже первый украинский исторический роман-хроника «Чёрная рада» (1845–1857), автором которого был П. Кулиш, хотя и содержал красочные картины борьбы казачества за независимость в XVII веке, хотя и ввёл в украинскую прозу важные принципы исторического романа XIX века, выдвинутые ещё В. Скоттом (прежде всего изображение событий через судьбы рядовых их участников), далёк был от глубокого проникновения и историю— вследствие идеализации автором гетманской верхушки, неприязни к народному движению.

Украинская демократическая проза конца XIX — начала XX века, развиваясь на путях реализма, обращалась преимущественно к современности, создавала суровые и правдивые картины народной жизни, мужицкой недоли, противоречий капитализма. Влияние её на изображение народа в творчестве Опильского несомненно. Но не забыта была в это время и историческая тема. Примером создания широкого исторического полотна может служить, в частности, трилогия М. П. Старицкого «Богдан Хмельницкий», где художественный вымысел сочетается со щедрым введением в повествование подлинных фактов истории, всесторонне изученных и освещённых писателем. Великий демократ Иван Франко оставил — своею повестью «Захар Беркут» (о борьбе карпатских горцев против монгольских войск) — пример такого рассказа о прошлом, который служил бы одновременно поводом для выражения задушевных убеждений автора, его народолюбия и мечты о справедливом обществе. Такое отношение к истории было, несомненно, близко и автору «Сумерек».

Но непосредственно в годы дебюта Опильского исторический жанр переживал в украинской литературе полосу спада. Его заполонили создатели художественно несостоятельных националистически-тенденциозных романов (Кащенко, Островский и др.), не считавшиеся с исторической правдой. Традицию добросовестного изучения и осмысления источников, честного отношения к исторической истине, освещения прошлого с демократических позиций приходилось в то время отстаивать. Это и пытался делать в меру своих сил Юлиан Опильский.

Говоря об отражении национальной истории в украинской литературе, пет оснований ограничиваться только историческим романом. Следует учитывать, что прошлое украинского народа изображалось и в поэзии, прежде всего в гениальных творениях пламенного революционера-демократа Тараса Шевченко, отчасти и в драматургии. Бережно хранилась память о днях минувших, о борцах за вольную жизнь в устной народной поэзии. Эта традиция как бы подсказывала и тему и выбор героев, обязательное присутствие людей из народа, тех, кто борется за народ, хочет ему добра, и яркость эпических красок, и поэтизацию ратного подвига, и создание цельных образов, не чуждых подчас некоторой гиперболизации, и чёткость деления персонажен на идущих с народом или против него.

Склонность к созданию повествования, которое было бы овеяно духом такой традиции, мы заметим и в романе «Сумерки». Несомненно, что к числу наиболее близких и дорогих автору действующих лиц романа принадлежат мужики-воины Коструба и Грицько. Люди мужественные, верные и самоотверженные, наделённые благородством и чувством собственного достоинства. Если же на сцену выступают люди из верхнего сословия, то безоговорочная авторская симпатия отдаётся тем, кто понимает народные чаяния и ради них готов пролить кровь и отдать жизнь. Таков, например, у Опильского боярин Микола, чья гордая и мученическая смерть описана с подлинно эпической выразительностью и силой. Многозначительно в романе упоминание о том, что защитники Луцкого замка поют песню о гибели Миколы, ставшего народным героем.

Можно, разумеется, поставить «Сумерки» в более широкий историко-литературный контекст, вспомнить об историческом повествовании в других славянских литературах (особенно о тех авторах, которые изображали события на Украине, более или менее близкие по времени и по характеру описываемым у Опильского).

В польской литературе был, например, Г. Сенкевич. Для прогрессивного украинского романиста автор «Огнём и мечом» неминуемо должен был стать противником в полемике. Художественный спор с эпикой Сенкевича, героизировавшего давнюю шляхту, требовал противопоставления версии польского писателя, несостоятельной исторически, но художественно впечатляющей, собственного эпического решения. Можно, конечно, найти у Опильского чисто внешние совпадения с отдельными элементами сенкевнчевской конструкции романа (впрочем, они отчасти характерны для европейского исторического романа XIX в. вообще). Таково, например, выдвижение на первый план молодого героя (у Опильского это Андрий Юрша), как бы скрепляющего всё развитие сюжета, на страницах романа принимающего ратное крещение, проходящего сквозь испытания и преодолевающего соблазны, отвоёвывающего утраченное состояние и награждаемого под конец личным счастьем. Однако во всех основных пунктах трактовка исторических событий автором «Сумерек» направлена была на опровержение консервативной апологии шляхетства. Опильский, объективно споря с «Огнём и мечом», где выведены доблестные рыцари, верные феодальной Речи Посполитой и католической религии, стремится изобразить истинных в его понимании рыцарей, рыцарей народного дела, доблесть которых определяется не столь ратным искусством, необыкновенными личными качествами, а преданностью народу. Изображению польской шляхты на Украине в качестве силы, несущей цивилизацию «дикому краю» и умиротворяющей его по необходимости жестокими средствами, Опильский противопоставляет выдержанное в безоговорочно мрачных тонах изображение своры грабителей и захватчиков, пришедших на чужую землю в целях личного обогащения. Сенкевичевскому изображению необузданной и кровожадной «черни» противостоит в «Сумерках» глубокое преклонение перед народом, его стойкостью, мужеством и разумом

В русской литературе был Гоголь, автор «Тараса Бульбы». И тут просматривается известная близость в самой трактовке событии (обусловленная, между прочим, и тем, что соприкосновение гоголевского повествования с украинской народно-поэтической традицией, русским писателем прекрасно освоенной, не подлежит никакому сомнению). Надо полагать, что русскому читателю, знакомящемуся с романом Опильского, невольно вспомнятся некоторые гоголевские страницы, повествующие о суровой борьбе, в которой не обходилось без жестокости в духе того далёкого времени, славящие верность отчизне и боевому товариществу, отмеченные яркостью батальных сцен, поэтизацией мужества и подвига.

Как ни соблазнительны историко-литературные аналогии, они имеют смысл лишь тогда, когда помогут нам обнаружить то своё, что внёс интересующий нас писатель в историческое повествование. Безусловно, соперничать с крупными художниками в занимательности вымысла, в красочности языка, в пластичности образов Опильский никак не мог, да и не пытался. Там, где он устремлялся в сферу личных взаимоотношений героев (Андрий и Офка, Андрий и Мартуся), успех ему скорее не сопутствовал (подчас изменяли вкус и чувство меры). Надо думать, что писатель и сам понимал ограниченность своих возможностей в этом плане. Главным в романе он сделал раскрытие социального смысла происходящих событий, раскрытие той роли, которую играют в них классы, группы, отдельные люди, изложение своего понимания истории, подчёркивание определяющей роли народных масс. Можно заметить, что раскрытие большинства образов романа совершается именно через выбор места в социальной борьбе, через выявление роли героя и движущих им интересов. Иногда даже автор предельно упрощает такую обрисовку персонажен средствами, граничащими с публицистикой. Для нашего современного читателя мысли, высказываемые в этой связи автором «Сумерек», уже не окажутся новыми. Но он не должен забывать о дате выхода романа (1922), о мужестве писателя, жившего в условиях буржуазного государства, о борьбе его против национализма за сознание молодёжи, о том, что для того времени подобный подход к истории был для украинского исторического романа в известной мере новаторским.

Приведём несколько примеров того, как раскрывает Опильский мотивы действий участников событий, описанных в романе.

Вот как объяснены причины, в силу которых Свидригайло, при всём стремлении к самостоятельности и власти, при всей вражде к польским панам, оказывается противником народного движения. Великий князь отвечает на упрёки польского посла:

«Я не стану подстрекать холопов и натравливать всякую сволочь на боярство и панов. Право держать оружие принадлежит только нам, а не толпе гречкосеев и свинопасов, как великий князь, я велел им бросить оружие, и ни один из бояр, панов или князей не идёт с ними».

А вот как рассуждает об этом один из героев романа:

«Великий князь велел мужикам бросить оружие, потому что боялся, потому что сила, прогнавшая со своей земли врага, возьмёт эту землю себе… Свидригайло и его сторонники, если и желают свободы и независимости, то лишь для себя. Народа же они боятся, потому что борьба идёт между польским и литовско-русским рыцарством, идёт лишь за мужицкую шкуру».

Двойственной была в описанных романистом событиях роль боярства: с одной стороны — стремление к независимости, с другой — боязнь народного порыва и, как результат, стремление к компромиссу, равносильному капитуляции. Эгоистические феодальные интересы оказываются в конечном итоге решающими. И в романе именно этим объясняется измена бояр, отречение их от народа.

Даже лучшие из бояр, те, кто был исключением среди феодалов, не обладают той решимостью, той ненавистью к угнетателям, которой охвачен народ, и, уж во всяком случае, к пониманию его силы приходят не сразу и не без опасений:

«Князю Ивану Носу и его единомышленникам не раз грезилось марево свободы и независимости, однако они никогда не думали об освободившемся народе, который, встав на защиту своих прав, может растоптать всю родовитую знать: короля, великого князя, а там, вероятно, и тех, кто первый дал ему в руки оружие и научил одним махом, купно, как тараном, разбивать врага!..» Бояре, сторонники независимости, «не раз советовались о том, как бы после смерти князя Витовта, воспользовавшись смутой, поднять весь народ на борьбу за утраченную независимость. Одпако никто из них не считался с тем, что эти тысячи тысяч простого люда по-своему смотрят на жизнь».

Народные же массы, как показывает Опильский, готовы подняться на борьбу с иноземцами ради того, чтобы избежать полного закрепощения, вовсе не склонны быть слепым орудием в княжеских распрях, и ярмо, накинутое «своими» боярами, ничем не лучше в их глазах ярма, принесённого пришельцами. Понимают это в конце концов и положительные герои романа, которые видят в крестьянстве силу, определяющую судьбы родного края. Боярин Микола говорит: «А у нас скажут: «Мы, значит, должны погибать ради того, чтобы на смену панам посадить себе на шею своих, чтобы, вместо польской нагайки, нас стегала русская? Или, может, она сплетена из кошачьих хвостов?»

Можно, пожалуй, спорить насчёт исторической достоверности таких персонажен, можно сомневаться, действительно ли столь развитым было в ту пору национальное н социальное самосознание. Юлиан Опильский, как бы предвидя подобные сомнения, напомнил в романе, что описываемая эпоха несла с собой активизацию народных масс, и упомянул такие факты европейской истории, как борьба швейцарцев за свою свободу (битва при Земпахе 1386 г.), как гуситское движение (кстати, идеи гусизма в то время довольно широко распространились в Польше, проникали и в те края, где происходит действие «Сумерек». Небезынтересно, например, что в 1422 г. из великого княжества Литовского отправилось в Чехию довольно значительное число русских воинов, которые около восьми лет сражались на стороне гуситов).

Исторический роман, поскольку в него вложено авторское понимание истории, вообще редко обходится без известной модернизации изображаемого: персонажей и толкования событий. «Историческая повесть, — писал Иван Франко, — это не история. Историк прежде всего старается установить истину, констатировать факты; беллетрист только пользуется историческими фактами для своих особых художественных целей, — для воплощения определённой идеи в определённых живых, типических образах».

Писатель не может игнорировать перспективы последующего общественного развития (применительно к «Сумеркам» это перспектива неизбежного в грядущем крушения феодализма), всегда проясняет прошлое более поздним историческим опытом. Этот опыт заставил Опильского настойчиво утверждать социальное видение событий и даже наделять им отдельных своих героев. Ему это было тем более необходимо, поскольку роман стал развёрнутой полемикой против националистического подхода к истории.

Не будет, пожалуй, преувеличением сказать, что концепция Ю. Опильского в ряде существенных моментов противостояла националистической украинской историографии, крупнейшим авторитетом которой был М. С. Грушевский, виднейший буржуазный историк, автор многотомной «Истории Украины — Руси». М. Грушевский, например, изображал украинскую нацию бесклассовой, такой, где нет «своих» эксплуататорских классов и мет места для классовой борьбы. Опильский подчёркивает в «Сумерках» непримиримую в конечном счёте противоположность интересов между феодальными землевладельцами и крестьянством. Эта-то противоположность оказывается у него в итоге решающей для хода событий, предопределяющей неудачу борьбы за независимость Руси. Грушевский, считая национальную проблему главной в истории, ставил национальные интересы выше классовых, а классовую борьбу считал «мешающей» национальной борьбе. Опильский успех национального дела ставит в зависимость от удовлетворения стремлений крестьянства, от вовлечения его в борьбу, — и классовые интересы оказываются у автора «Сумерек» определяющими историю.

Почему польскую экспансию на восток Опильский считает безусловным злом для украинского населения? Не только и не столько потому, что она означала проникновение инонационального элемента, а потому, что она несла с собой закрепощение крестьянства в более тяжких, чем прежде, формах.

Польская шляхта, пришедшая на чужую землю, изображена в романе, как уже отмечалось, в самых чёрных красках. Но писатель далёк от того, чтобы ответственность за творимые ею насилия распространять на польский народ, и специально оговаривает это на страницах своего романа. Вот что говорит один из героев Опильского своему врагу-шляхтичу:

«Ты служишь нескольким вельможам и королю, а не народу!.. Народ не зарится на чужое и в чужую землю не суётся, разве если вы, шляхта, его заставите». Показательна в этой связи одна мелкая деталь: даже среди слуг злобного каштеляна Зарембы оказывается один (Юзва), который, пожалев боярина Миколу, сокращает его мучения.

Заметим к тому же, что тон, которым говорит автор «Сумерек» о польских феодальных порядках, не был результатом исключительно его настроения и его вымысла. Он подсказывался ему и некоторыми из древних источников, старой обличительной литературой. Вот как писал, иапример, украинский публицист конца XVI — начала XVII века Иван Вышенский: «Где ж ныне в Лядской земле (то есть Польше. — Б. С.) вера, где надежда, где любовь, где правда и справедливость суда?.. Несть места целого от греховного недуга: все струп, все рана, все пухлима, все гнилство, все огонь пекельный, все болезнь, все грех, все неправда, все лукавство, все кознь, все лжа, все мечтание, все пара, все дым, все суета, все тщета, все привидение». Да и в самой старопольской литературе и публицистике (а она, если учесть проявленную автором «Сумерек» эрудицию, не могла ему остаться неизвестной) мы найдём немало сетований по поводу утери польской шляхтой былых доблестей, отсутствия у неё патриотизма, её своекорыстия, алчности, склонности к разгулу и тщеславию.

Попутно стоит отметить, что в ряде мест книги писатель продемонстрировал свой интерес к польской истории, упомянул о противоречиях между королевской властью, магнатами и шляхтой, хотя кое в чём не избежал некоторой односторонности (например, известное умаление польского вклада в победу при Грюнвальде, не совсем справедливая оценка Владислава — Ягайло как государственного деятеля и полководца). Неплохо ориентировался Опильский и в международных отношениях того времени, о чём свидетельствуют такие, например, эпизоды романа, как беседы Свидригайла с посланцами Ордена в имении Чарторыйских.

Пожалуй, в несколько идеализированном освещении представлены в романе те порядки, которые приняты были на русских землях до унии. Но они оцениваются лишь в сопоставлении с тем, что идёт с Запада, через Польшу, на смену «исконно-славянскому» обычаю. И не стоит тут упрекать автора в своеобразном славянофильстве, основанном на презрении к «гниющему» Западу. Западная Европа для Опильского — не только ненавидимый им феодализм. Это, как выше уже говорилось, и швейцарские простолюдины, и воины— табориты.

С не меньшим пафосом, нежели против национализма, ополчается Опильский против католической церкви, её коварных и лицемерных слуг. Портреты их сделаны зло и выразительно. (Примечательно в этом плане использование писателем для характеристики циничной изворотливости церковников мотива одной из новелл Боккаччо.) Особенно колоритен в романе брат Анзельм, хитрый стяжатель, лазутчик и интриган, которому не откажешь вместе с тем в знании человеческой природы, в умении обходиться с высшими, сыграть на людском невежестве и суеверии.

Нет надобности преувеличивать художественные достоинства романа и его значение в развитии исторического жанра. Выше была сделана попытка показать, что ценность «Сумерек» в цельном и последовательно проводимом демократизме, в правильном в основе понимании роли народа в истории. Нельзя вместе с тем не заметить, что идеи свои писатель сумел облечь в интересные и привлекательные художественные образы, что ему удалось сочетать впечатляющее изображение общего хода событий, «судьбы народной», с представлением частных человеческих судеб и взаимоотношений. О мастерстве Опильского в изображении исторических лиц лучше всего судить по образу Свидригайла, который предстаёт именно таким, каким запечатлён в дошедших до нас свидетельствах.

Роман умело, просто и добротно построен. Поступки героев достаточно ясно и по большей части убедительно и понятно мотивированы. С интересом будет следить, например, читатель за судьбой молодого Андрия Юрши, который наделён множеством симпатичных черт, дан с некоторой романтической приподнятостью, во всём обаянии молодости, честной прямоты и неискушённости в интригах. Образ этот не превращён в некий бесплотный идеал, сразу же данный в готовом совершенстве, герой мужает, размышляет, мучится и прозревает на страницах романа.

Адресуя книгу широкому читателю, автор немало внимания уделил фабульной стороне романа. Не добиваясь её усложнения в ущерб вещам, более для него важным, не изыскивая «сверхдетективных» решений, он обнаружил вместе с тем основательное знание и совсем неплохое владение теми приёмами историко-приключенческого повествования, которые были выработаны романом XIX века.

Естественно, что книга изобилует персонажами, которые опять-таки имеют родословную, уходящую в классический исторический роман, создают предпосылки для разнообразных сюжетных поворотов и придают произведению довольно богатый колорит. Кроме благородного юноши, мы встречаем на страницах «Сумерек» и жертву справедливого дела, и умного, жестокого врага, изворотливого злодея, и хвастливого дворянчика, и корыстолюбивого корчмаря, и верных слуг-друзей, и людей низшего состояния, стремящихся к карьере, и своенравного владыку, и «роковую» красавицу.

Не менее щедро насыщено повествование теми элементами, без которых трудно себе представить роман из «рыцарских времён» (хотя об отмирании рыцарства и говорится в «Сумерках»). Здесь и состязание в воинском искусстве, и поединок, и посвящение в рыцари, и битва двух отрядов, и вылазка из осаждённого замка, и отражение штурма, и подвиг героя, с важным письмом выбирающегося из осады. При этом «батальные» страницы романа (такие, как описание битвы между отрядом Миколы и рыцарями Зарембы во время обороны Луцкого замка) принадлежат к числу лучших в нём, изобилуют массой выразительных деталей, написаны с большим знанием дела. Опильский, по-видимому, специально интересовался развитием военного искусства, совершенствованием вооружения и техники в описываемую им эпоху, что подтверждается и высказанными по этому поводу в романе суждениями автора и героев. В соответствии с традицией— заняла своё место в романе и любовная линия. Автор связал её и с сюжетными перипетиями (красавица Офка играет в них немаловажную роль), и с раскрытием образа главного героя. Выбор, который он должен сделать между двумя женщинами, — это, в сущности, выбор между родным и чужим, между верностью и отступни чеством, ибо уступка страсти может стать и первым шагом к отщепенству. Этот выбор, стремясь избежать однозначности персонажей, писатель делает далеко не простым. Андрий, сперва устоявший перед кознями красавицы, отдаётся всё-таки бурному (теперь уже взаимному) чувству, и только смерть Офки решает его судьбу, приводит к тому благополучному финалу, который мы видим в романе. Попутно как бы подчёркивается мысль, что истинное благородство и чистота сердца способны вызвать отклик даже в душе человека совсем другого мира. Офка предстаёт уже не просто расчётливой интриганкой, которая успешно, с хорошим пониманием ситуации шпионит и информирует, соблазняет и вербует сторонников, а человеком, по-своему несчастным, в какой-то мере жертвой холодного вероломства отца и несчастливого замужества, затерянной и гибнущей среди чужих, даже тяготящейся временами своей ролью. Любопытно задуман и образ Кердеевича, человека, ставшего из-за неодолимой страсти на путь разрыва со своими, ощущающего тяжесть отступничества, но бессильного что-либо изменить до поры, когда смерть жены приносит ему горе, но и освобождение. Привлекает внимание и образ мещанина Скобенка. История его пылкой и простодушной любви к Марине стала, с одной стороны, поводом к изображению сперва вражеского коварства, а затем княжеского произвола, с другой же — достаточно раскрыла характер героя, который остаётся верен чувству и вместе с тем начинает жить думой об отмщении обидчику.

Опильский стремится — и с успехом — избежать однообразия повествовательной манеры. Есть в его книге яркие и динамичные сцены сражений, задушевно-лирические интонации, колоритные картины средневековой жизни (скоморохи в Луцком замке), страницы, отмеченные глубоким трагизмом, главы, в которых воспроизводится фольклор (сказка об Иване-царевиче и Змие Горыныче), и главы, где возникают юмористические положения, представленные подчас с грубоватой сочностью, в духе простонародного юмора, анекдота (любовные приключения Горностая, эпизоды из нравов Сигизмундова двора и т. д.).

Роман посвящён трудному времени в жизни народа. Благородные идеалы лучших из своих героев автор вынужден был — в согласии с историческими фактами — признать для той отдалённой эпохи неосуществимыми, в какой-то мере утопичными. Добрые стремления — это понимает писатель — не в силах противодействовать ходу истории. Поэтому последние страницы книги приобретают трагический колорит. Одержана победа под Луцком, которая показала силу народа (в романе замок обороняют воины из простонародья да несколько патриотов-бояр), но результаты победы сведены на нет предательством знати и князя. Лучшие из героев либо гибнут, либо понимают тщетность своих усилий. Показательно и символично само название романа — «Сумерки». Это сумерки, предшествующие долгой мочи феодального и чужеземного гнёта.

Но торжествующим оказывается у Опильского в конечном счёте оптимистический взгляд на историю. Не пропадает бесследно приобретённый народом опыт борьбы. Понимание силы народной даёт автору и лучшим из его героев возможность верить в светлое будущее. И в конце книги один из героев произносит следующие слова: «Только простой люд когда-нибудь построит твердыню свободы и независимости. Оторванные от него князья, бояре и паны лишь тени, что идут за солнцем, и никогда им не изменить ни народного тела, ни его души. Зайдёт солнце, тени покроют весь мир, но не навеки. Позаботимся же о том, чтобы на рассвете не оказаться среди теней, которые разгонит солнце, а среди расцветающих с его появлением цветов».

Эти слова оказались пророческими.

Б. Стахеев

СУМЕРКИ

I

Хмурая, поздняя осень. Тяжёлые свинцовые тучи нависли над землёй, серый непроницаемый туман окутал лес влажной дымкой, пробирал до костей, вселял предчувствие близкой зимы. Ни свежего ветерка, ни мороза, ни света, ни тепла — одна лишь промозглая сырость.

Весь мир словно очутился под водопадом, брызги которого хоть и не достигают путника, а всё-таки не оставляют на нём сухой нитки. Охрипнув, умолкли вороны, густо усевшиеся всей стаей на голые ветки дубов, и только изредка, особенно когда среди увядшей травы выглядывали длинные уши зайца, каркали то поодиночке, то хором. Поймать зайца среди густых кустов барбариса и зарослей орешника, где тесно для полёта, было невозможно, и потому они криком выражали своё неудовольствие. Вот между деревьями появился весь облепленный репейником мокрый волк, пришедший из далёких степей зимовать под защитой леса. Перебегая поляну, степняк быстро окинул её свирепым взглядом — нет ли добычи или какого врага. Из-за высокого муравейника за каждым его движением следили две чёрные точки: глаза лисы.

Ни цветка среди опавшей листвы, ни ягоды между чахлыми стебельками пожухлой травы, ни птицы на ветке. Одни грелись в гнёздах, другие улетели на ещё незапорошенные снегом размокшие и раскисшие поля, третьи переселились в запрятанные в дебрях лесов деревеньки. Даже белки не вытворяли своих обычных штук на скользкой коре деревьев. Высунув ещё спозаранку чёрные носики из тёмных, тёплых дупел, они поняли, что выходить сегодня на добычу им нечего, — нырнули обратно и поскорее заткнули входы пучком сухой травы…

Всюду мертво и уныло, будто в мире что-то сломалось, какой-то главный стержень, и всё поплыло серым туманом, без которого весь свет, словно тающая горстка соли в сырой кладовой, расплывается, превращаясь в первобытный хаос, когда-то вызванный к жизни творцом. Однако на сей раз и сила творца не высечет из этого мёртвого хаоса даже искры жизни.

И всё-таки! Под дубами, где сидели вороны, проходила дорога или нечто ей подобное, напоминавшее скорей широкую борозду чёрной размокшей пахоты. По этой дороге медленно тянулась цепочка путников. Впереди бежали два пса-бульдога, их налитые кровью глаза рыскали по сторонам. Увидев собак, вороны сорвались с деревьев и завертелись в зловещем водовороте над землёй, бульдоги залаяли, а заяц и лиса юркнули в молодняк.

За собаками четвёрка небольших, но крепких лошадей тащила бричку, нагруженную мешками и сундуками, среди которых торчало несколько копий и бердышей. Их сунули между мешками в сырое сено, и потому их острия утратили свой блеск. За бричкой на рослой лошади ехал юноша лет семнадцати, в суконном, на меху кобеняке, с луком и сагайдаком у седла и с тяжёлой саблей на боку. Его чёрные, блестящие глаза то и дело оглядывали окрестность, словно остерегаясь опасности. За ним ехал синеглазый, белокурый парень, его ровесник, в зелёном кафтане и в сдвинутой на затылок шапочке. Его белое лицо чуть порозовело от осенней стужи, и щёки стали похожи на лепестки розы. От всей его сильной фигуры веяло свежестью и молодостью. Рядом с ним ехал всадник лет двадцати. Он сидел в седле, согнувшись в три погибели, словно татарин, выслеживающий над Ворсклой конников князей Глинских, и своими маленькими чёрными, точно угли, глазками, горевшими под широкими тёмными бровями, и быстрыми порывистыми движениями невольно напоминал какого-то кобольда, о которых рассказывали немецкие сказочники из Мариенбурга.

Утопая по оси в вязкую грязь, бричка едва-едва двигалась, а путники молчали, видимо уже наговорившись по дороге досыта. Вот они дотащились до развилки, откуда ответвлялась едва заметная дорожка влево.

— Вот сюда, в сторону! — крикнул маленький чернявый паренёк.

На этот возглас из сена, которым была завалена оричка, вылез возница, верней, высунулась только его голова, огромная, взлохмаченная, как огородное пугало, с необычайно скуластым красным лицом и маленькими гноящимися глазами.

Лошади свернули на боковую дорожку, где на первый взгляд не было грязи, но как только бричка выехала из размешанной колёсами слякоти, копи, погружаясь по колено, зашлёпали по размокшей глине. Проехав биде немного, бричка намертво застряла в глубокой выбоине.

— Что такое? — спросил белокурый молодой всадник.

— Опять проклятая бричка увязла! — ответил чернявый. — Но слава богу и за это!

Большие глаза белокурого раскрылись ещё шире.

— Слава богу? — спросил он. — Почему?

— Да хотя бы потому, что старый Коструба высовывает из брички свою неумытую рожу.

Старый Коструба, надо сказать, вовсе не был старым, ему только перевалило за тридцать, но его медленные движения были под стать измождённому старцу. Он не спеша выбрался из сена и поднялся во весь рост; незнакомый человек, наверное, перепугался бы, увидав такого широкоплечего великана, с толстенными, как дубовые корни, ногами и могучими мышцами рук, отчётливо вырисовывавшимися даже через шерстяной сердак. Он потянулся так, что затрещали кости, потом почесал свой густой, полный сена и соломы чуб и плюнул в грязь.

— Бери под уздцы лошадей, Грицько! А ты, Скобенко, — обратился он к белокурому красавцу, — ступай и хватайся за собачий хвост, чтобы тебя пёс вытянул.

— Почему же за собачий? — спросил с любопытством молодой боярин.

— А ему хвататься за конский запрещается! — с поклоном ответил Коструба. — Конский хвост дело боярское, а собачий…

— Не забудь, смерд, что я киевский мещанин-горожанин! — засмеявшись, прервал его красавец.

— Как раз собачий хвост под стать мещанству, чтобы устраивать делишки, вилять во все стороны.

— Ха, ха, ха! — засмеялся Грицько. — А какое же дело присудишь нам, холопам?

— Да мы, боярин, ни дать ни взять, дубовая колода, на которой дрова рубят…

— Что колода, то и впрямь колода! — прервал его Скобенко. — Кинешь в грязь, там и сгниёт..

В маленьких глазках Кострубы вспыхнул жёлтый огонёк.

— Нет, не сгниёт! Не сгниёт! А ещё больше окаменеет. Рубить ли будут на ней дрова, унесёт ли её вода или вмуруют в стену, ничего по ней не заметишь. И ничего с ней не случится, разве что совсем окаменеет. Это тебе не собачий хвост…

Говоря всё это, Коструба слез с брички в грязь, плюнул на руки и кивнул Грицьку.

— Но-о-о! — крикнул Грицько, улыбаясь, а Коструба схватился за тяжёлую бричку и одним махом вытащил её из ямины.

— Ай-ай! Не пожалел тебе бог силы! — заметил Скобенко.

— Известно, колода! — буркнул Коструба и снова зарылся в сене.

Двинулись дальше. Проходил час за часом, но путники не останавливались накормить совсем обессилевших лошадей.

— Видать, нынче не доберёмся! — заметил ехавший впереди юноша. — Придётся заночевать в лесу.

— Что делать, боярин, не впервой! Божья воля горше боярской! — отозвался Грицько. — Спешить некуда. Здесь, в Киевском Полесье, нет ни татар, ни разбойников, а до шляхты далеко.

— До шляхты? Неужто она такая поганая? — спросил с любопытством молодой боярин.

— Ещё бы! Я ведь из Перемышля, шляхтичей как облупленных знаю. Там они как у себя дома, нам-то они знакомы.

Покойный отец бывал на Подолии и часто рассказывал про них, будто все они бояре и куда спесивее наших.

Грицько засмеялся себе под нос:

— Ещё бы, те, кого показывали покойному боярину в Тернополе и в Каменце, только с виду казались большими панами, бляха-то золотая, а щит трухлявый; ударь топором — золото отлетит и одна труха посыплется. С тех пор как шляхта панует на Галицкой земле, ночью на безлюдной дороге показаться нельзя. Озорные, неверные люди!

Юноша рассеянно слушал, что говорил слуга об этих сторонних, неведомых людях, и только кивал головой.

— Вот поедем к дяде Михайле на Волынь, там он покажет шляхтичей, — ответил молодой боярин, — и таких, с какими встречался отец, и каких видел ты. Хотя, собственно, что они нам?

— Ты так думаешь, боярин? Дай-то боже, а мне так не кажется! У нас…

— Что вы знаете про шляхту и бояр? — бросил юноша и засмеялся. — Я боярин, и то мало о том ведаю, а откуда же вам, смердам?

Грицько улыбнулся.

— То-то и горе, что мало кто маракует, о чём смерды думают-гадают, — заметил он вполголоса и умолк.

Тем временем бричка выехала на небольшую поляну, посреди которой рос высокий, примой, как стрела, ясень. Тёмно-зелёная густая трава-мурава покрывала землю, а вокруг, купаясь в золотистых оттенках пожелтелой листвы, стояла стеной дубрава.

— Вот здесь, — громко сказал молодой боярин, — и остановимся на ночлег.

Всадники спешились, бричка подъехала к ясеню. Коструба выпряг лошадей, вытер их сухими листьями, покрыл шерстяными попонами, привязал к дышлу торбы с овсом и поплёлся в лес. Скобенко вытащил из брички татарскую кошму и растянул её шатром между бричкой и деревом. Потом снял с брички несколько тюков и бочек, обставив ими с трёх сторон шатёр, а на землю постелил ковёр. Грицько же тем временем появился с двумя мешками сухих листьев; положив их под шатёр, он принялся вытаскивать из сундука дорожные припасы. Вскоре пришёл и Коструба с огромной, с целое дерево, сухой веткой.

— Вот и хорошо, — улыбаясь, сказал Грицько и осклабился, — сейчас и пообедаем!

— Верней, поужинаем, — заметил Скобенко, — видишь, темнеет.

И в самом деле, на западе незаметно догорало бледное солнце, а с востока медленно наползал серый сумрак осеннего вечера. Но поднявшийся белёсый туман смягчил и черноту наступающей ночи, и яркость уходящего дня, краски поблекли, стало сумрачно и зябко.

Вдруг что-то затрещало в чаще и где-то вдалеке послышались не то крики, не то завывания волков. Коструба остановился, Грицько прислушался, лошади подняли головы и, беспокойно фыркая, насторожили уши. Молодой боярин тотчас всё понял и, положив на тетиву лука стрелу, заметил:

— Идёт охота?

— Да, слыхать, как собаки гонят зверя. Только какого — оленя, серну, кабана, а может, и медведя?

Схватив короткую рогатину, Грицько вытер полой острые, как жала, вспотевшие от сырости ножи. В тот же миг из чащи выбежал величавый олень, откинув назад голову, так что рога свесились над хребтом. Увидев путников, он, наверно, посчитал, что они не опаснее собак, и решил промчаться мимо, но внезапно запела тетива, и с резким свистом вылетела из-за ясеня пернатая стрела. Олень поднялся на задние ноги, словно собирался перескочить какую-то высокую-превысокую преграду, и с жалобным стоном рухнул на траву.

— Здорово, боярин! Впрок пошла наука! — похвалил юношу Грицько. — Сразу видать, чей сын. Будет теперь знатный ужин!

Юноша гордо посмотрел на убитого оленя.

— Ступай, Коструба, принеси-ка сюда этого зайчика и вытащи стрелу! — приказал он. — Жалко, это киевская!

Коструба пошёл за оленем быстрее обычного. Вдруг из леса выбежало несколько гончих. Они окружили оленя и парня и, взъерошив шерсть, грозно зарычали. И, наверно, не замедлили бы напасть на нового врага, если бы не огромные бульдоги боярина.

Охотничьего нюха было у них мало, но силы хоть отбавляй. Громко лая, они с такой свирепостью бросились навстречу гончим, что те заколебались. Тут на поляну выехали три всадника.

Один из них затрубил в рог, сзывая гончих, Грицько свистнул бульдогам. Воспользовавшись этим, Коструба схватил оленя и, точно зайца, потащил его к бричке. Потом, взяв секиру, принялся рубить ветку, не обращая внимания на окружающих. Огромная сухая ветка, казалось, была совсем трухлявой: щепки, чурбаки, кора летели во все стороны, будто крылышки майского жука, которого поймал голодный воробей. И, прежде чем кто-либо успел бы дважды прочесть «Отче наш», возле брички выросла огромная куча дров, а Коструба, опершись на секиру, уже наблюдал за происходившим под ясенем и, видимо, был готов так же хладнокровно изрубить чужих людей, коней и собак, как рубил сухие дрова.

Всадники приблизились. Впереди ехал седовласый муж в высоких охотничьих сапогах, в лисьей шапке с бархатным верхом и в длинной тёмной накидке на меху. С первого же взгляда было видно, что это князь или вельможа.

— А что тут за люди? — спросил он громко.

Молодой боярин вышел из-за дерева с луком в руке.

— Вы разве не знаете, что в чужом лесу нельзя убивать чужого зверя?

— Чей зверь теперь, видит каждый. Кому бы он достался, не будь меня, бог знает. Стрела не человек, а желание ещё не деяние.

— Гордый ты больно, сынок, гляди, как бы потом не пожалеть! — крикнул всадник и подъехал ближе.

В его голосе звучал не то гнев, не то насмешка. Молодой боярин покраснел.

— Грицько, Скобенко, за копья! — шепнул он и громко крикнул: — Мне стрелы не жалко, но, может, кто и пожалеет, если она полетит.

Всадник, однако, не испугался и подъехал вплотную.

— Ну, добро, — сказал он, — коли ты обязательно задумал драться и старших тебя летами не почитаешь, то, наверно, ты не испугаешься назвать своё имя. Кто ты? Я владелец этой земли и вправе спросить о том каждого проезжего.

Юноша заколебался, но, взглянув ещё раз на седую бороду всадника, гордо поднял голову и сказал:

— Я Андрий Васильевич Юрша, еду к его милости князю Ивану Носу из Руды.

Сопровождавшие старика слуги зажали почему-то ладонями рты, словно боялись расхохотаться. Мелькнула улыбка и на лице почтенного вельможи.

— А коли так, то тебе, парень, тут больше делать нечего, — сурово промолвил он. — Возвращайся назад!

— Ого! Не скоро ещё найдётся тот, кто заставит Юршу свернуть с дороги, — заносчиво бросил юноша. — Я не из тех, кто носит панцирь на заду. Чего мне возвращаться?

Старец снова улыбнулся, раздражая этим юношу ещё больше, а слуги просто давились со смеху.

— Коли ты приехал к Носу, чтобы разбить ему нос, то делай это поскорей и отправляйся восвояси, а не хочешь, то я и так приму твоё желание за деяние. Видишь ли, Нос такой уж дедич, что порой суёт свой нос и за Руду и не любит, чтобы у него из-под носа выхватывали оленя.

Андрий остолбенел. По словам маститого старца он понял только, что перед ним Иван Нос и что именно ему он так некстати пригрозил киевским луком и стрелой. Кинув лук, он бросился к князю не как гордый юноша, а как смущённый ученик, которого учитель застал не за псалтырем, а с силком или удочкой.

— Прости, милостивый князь, — пробормотал он. — Какой чёрт знал, что это ты? Не гневайтесь, коли у меня стрела быстрей разума.

Старец даже не шевельнулся.

— Гм, — хмыкнул он. — Случается, конечно, что киевская стрела быстрей разума у кое-каких бояр и, конечно, без неё не обойтись, однако самый ледащий отрок должен уважать седину…

Юноша покраснел и поклонился в ноги сошедшему с лошади старику.

— Прости, князь, сироту! — пролепетал он снова.

Улыбка на лице князя Ивана тотчас исчезла. Он схватил юношу за руку и тряхнул его.

— Сироту, говоришь, почему сироту? Значит, Василь,

— Отец умер на покров!

Старик всплеснул руками и, вздыхая, покачал седой головой.

— Господи! — промолвил он. — Упокой душу раба твоего! — и перекрестился. — Бедный сынок! — Князь схватил юношу в могучие объятия и поцеловал в лоб. — Теперь понимаю, почему ко мне едешь. Спасибо тебе, что именно меня выбрал. Видать, старая дружба и после смерти живёт.

— Сами отец ещё наказывали… — всхлипывая, лепетал юноша.

Боярин улыбнулся и погладил его по голове.

— Хороший ты парень, Андрийко, — пошутил он, — только плакать Юрше не годится.

— Это по отцу… — оправдывался юноша, утирая слёзы.

— Всё равно! Молись о его душе, давай обет и мсти, если кто-то виновен в его смерти, но не плачь. Плач — дело бабье!

Глаза юноши загорелись.

— О, я знаю, что Юрша не должен быть и не будет бабой, но иногда… и плакать хочется, и душа томится, и не знаешь, куда податься, за кем идти.

— Ты сказал, что Юрша с дороги не свернёт!

— Я и теперь поеду за вами в Руду!

— Вот так, это я люблю. И запомни: никогда, слышишь? никогда нашему брату нельзя раскисать или гнуться либо кривить душой. Надо выбрать себе дорогу в жизни и цель и, не оглядываясь, не озираясь по сторонам, идти к ней. Падёшь ли в бою или победишь, выиграешь или проиграешь, всё равно! Мученики тоже герои. И не бойся расстаться даже с самым близким, если он кривит душой. Верь мне, парень, голос мой, словно голос твоего отца из могилы, а он непрестанно к тебе взывает: «Иди но пути, на котором белеют кости твоих предков, ибо этот путь — путь твоего народа!»

Со сверкающими глазами выслушал юноша поучения. Потом поцеловал руку старика, и оба вошли под шатёр.

Сопровождавшие князя всадники привязали в сторонке собак, Коструба сделал то же самое с бульдогами.

Князь уселся на мешок с листьями, а Андрий приказал было собираться в дорогу, но старик остановил его.

— Ты что везёшь в этих мешках? — спросил он.

— Одежду, оружие, харч, кое-что из домашней утвари и триста коп грошей.

— Коли так, то надо ехать вместе; до Руды ещё далеко. Верхами были бы к ночи, а с возом не раньше чем завтра к обеду доберёмся. Переночуем вместе, если поделишься олениной.

— Ах, батюшка! — воскликнул юноша и засмеялся.

— Да и тебе будет вольготнее пожить какое-то время у меня, коли первым попотчуешь своим хлебом-солью! — пошутил старик.

Вскоре запылал костёр и заполнил шатёр приятным теплом. Грицько повесил над огнём казан с кашей и принялся жарить мясо, а покуда поставил на ковёр баклагу мёда, две серебряные чарки и буженину.

— Ого-го! — улыбаясь, воскликнул князь. — У тебя, как вижу, пир!

— Грицько для своего паныча старается, — сказал Андрийко. Так величают молодых бояр на Галитчине.

— Значит, он из Галиции?

— Да, из Перемышля!

Старый князь опустил голову и задумался. Притих и Андрий. Молча принялись за еду. Вскоре подали кашу и оленину. И тогда Грицько налил в чару мёду. Андрийко взял её, встал и как хозяин поклонился гостю в пояс.

— За твоё здоровье, достойный князь, за счастье твоё и семьи твоей! — сказал он и выпил, согласно обычаю,

— Пей на здоровье, парень, — улыбаясь, сказал старый князь, довольный, что юноша не только способен петушиться, во знает древний обычай и умеет уважить гостя.

— Гость в дом, а с ним и бог! — ответил Андрий и налил чарку.

Князь выпил, похвалил, опрокинул вторую, третью и всё поглядывал на юношу. Наконец он спросил:

— А ты почему не пьёшь?

— Я не пью ещё ни мёду, ни вина, если это не обязательно. Ведь я теперь за хозяина, и мне положено вместо отца потчевать гостей. Но тяжко мне, каждая чарка напоминает того, кто должен был её выпить…

Юноша замялся и умолк. Старый князь погладил его по голове и сказал:

— Ты хороший хлопец, Андрийко. Я буду пить за тебя и за себя, а ты поведай мне о смерти отца. Царство ему небесное!

Андрий нахмурился и опустил голову.

— Немного могу я рассказать, милостивый князь, — сказал он. — Сам мало что знаю. Однажды в июле, вскоре после Ивана-купала, отец поехал на мирской суд. Туда должны были прибыть и князья Глинские, Семён и Кирилл. Вот там, как говорил Грицько, дело дошло до ссоры и князьям пришлось покинуть вечевой майдан — прогнал их народ, А вечером отца привезли со стрелой в груди. Грицько и Коструба перенесли его, положили на постель и послали за попом. Коструба вынул стрелу, приложил какое-то зелье и тут же сказал, что больше недели отец не протянет. Пришёл поп со святыми дарами, потом отец заснул. На другой день позвал меня и Грицька и рассказал, будто на него напали грабители— татары, и наказал не слушать наговоров слуг и не жаждать мести. Я и не выспрашивал Грицька, потому что в татар не верю. Но всё-таки когда-нибудь узнаю, кто убийца, и тогда…

Глаза юноши загорелись недобрым огнём. Он закусил губы и сжал кулаки. Иван Нос закивал головой.

— Когда-нибудь ты послушаешься отца так же точно, как послушался сейчас, — сказал он многозначительно, — не время теперь сводить счёты. Неужто отец ничего тебе больше не поведал?

— О! Он говорил мне о многом: о нашем роде, который со времён дедов и прадедов славился отвагой, о том, что из нашего рода выйдет ещё немало рыцарей, борцов за правду и веру, защитников слабых и угнетённых; завещал идти по его стопам, не поддаваться наговорам, не брать богатых подношений, а коли захочу узнать, по какому мне пути в жизни следовать, то я должен поехать со всем своим добром к князю Ивану в Руду, В день смерти к нему зашли несколько кметов и Коструба. Они долго держали о чём-то совет, а перед уходом все ко мне приглядывались, а один из них молвил: «Боярин сказал правду!» Потом поклонились и ушли. В тот день и отец умер. Бот и всё, что я знаю. Может быть, Грицько и Коетрубе известно больше…

Старый князь, потягивая мёд, долго ещё глядел, на догорающий костёр, наконец, проведя почему-то рукой по глазам, опустил её на голову юноши.

— Ты, наверно, сынок, диву давался, с какой стати при первой же встрече я начал с проповеди, верно?

— О нет, отец мне о том же не раз говорил.

— Потому так я и начал, чтобы ты вспомнил и поверил, что между твоим отцом и мною был договор: воспитать наших детей вместе, коли один из нас умрёт. Мои сыновья уже взрослые, старший при дворе князя Сигизмунда Кейстутовича, младший — при великом князе Витовте. Твой брат погиб во время заговора против Свидригайла, борясь с угорскими разбойниками, напавшими на убегающего князя. Напрасная смерть, конечно. И всё-таки до сих пор русины возлагают все свои надежды на князя Свидригайла. У меня осталась только четырнадцатилетняя дочь Мартуся, увидишь её в Руде. Твой покойный отец поручил мне тебя, а я пошлю тебя к дяде Михаилу в Луцк. Там ты будешь делать всё, что он скажет, ведь он тоже в нашем союзе. Почему так, а не иначе, узнаешь от него самого, коли он убедится, что тебе можно уже об этом сказать, либо от меня, когда возмужаешь. А ежели погибнет Михайло Юрша и умру я, то тебе обо всём расскажут и сама жизнь, и мои два сына. Ибо они и ты должны выполнить наш завет.

Юноша слушал речи князя с раскрытым ртом, но толком понял лишь то, что отцы задумали что-то большее, неслыханное доселе и ему тоже придётся принимать в этом участие. И сердце затрепетало в молодой груди.

II

Два дня спустя по дорожкам большого сада в Руде прохаживалось двое: Андрийко и небольшого роста кругленькая, румяная, как яблочко, и чёрная, как грач, четырнадцатилетняя девочка. Андрийко был в короткой синей поддёвке, отороченной куньим мехом, в рубахе малинового шелка, с обшитыми золотым галуном широкими, сужавшимися к низу рукавами и в такого же цвета коротких и узких суконных штанах, заправленных в жёлтые до колен сафьяновые сапоги с длинными носами и высокими каблуками. Кунья шапка и дорогой, украшенный кораллами кинжал в ножнах, выглядывавший из-под кафтана, дополняли его наряд. И хотя крой был не русский и не западный, хоть и не пестрел яркими красками, которыми увлекались в тот век, а всё-таки производил на юную подругу глубокое впечатление. И девочка всё время поглядывала то на красивое убранство Андрия, то на свой кожушок и простенькое платьице, что надела на неё няня, и грустно покачивала головой, и тогда её кудри спадали на большие чёрные глаза.

Утро выдалось чудесное, погожее. Золотая. листва покрывала землю толстым ковром, с оголённых веток время от времени на неё падали, сверкая на солнце, точно жемчужины, капли росы. Казалось, тёплое солнышко, прежде чем уйти на далёкий юг, хочет ещё раз ласково оглядеть эту грустную землю теней и холода и улыбнуться ей на прощанье. В его лучах сияли и веселье и грусть, та тяжёлая, глубокая грусть полесской осени, которая, закутавшись в туман, неторопливо шагает по ледяным топям болот, по размокшим мостам и стоячим водам, чтобы в конце концов бесследно утонуть в чёрном сосновом бору.

— Почему ты, Мартуся, нынче такая молчаливая? — спросил Андрийко. — Вчера весь день шутила, щебетала, прыгала, как воробей на жёрдочке, а нынче словно муху проглотила?

— Потому что вчера ты был каким-то таким… своим, как дядя Микола или отец, в обычной шапке и простом кафтане, в таком, каком ходят у нас… А нынче совсем другой… и кафтан, и рубаха, и шапка… точь-в-точь как рассказывала няня…

Мартуся смешалась и умолкла. Андрийко засмеялся, наклонился к девочке и обнял её.

— Расскажи мне, Мартуся, про дядю Миколу и о том, что тебе рассказывала няня.

— Разве ты не. знаешь дяди Миколы? Он живёт недалеко в Рудниках, подле Чернобыля…

— Ну, Чернобыль не близко!

— Всё-таки он очень часто к нам приезжает, ведь дядя, друг Танаса и Олексы.

— А о чём тебе рассказывала няня, почему ты сторонишься меня?

Девочка подняла свои большие чёрные глаза, и её глубокий взгляд встретился со взглядом юноши.

— Она рассказывала… об Иване… царевиче! — вымолвила она после минутного колебания.

— Неужто я на него похож? Чем же?

— Чем не знаю, но очень похож. Мне не раз снился Иван-царевич, и Змий Горыныч, и сестра Ивана, и его суженая царевна, и всегда царевич был точь-в-точь таким, как ты. Может, ты и есть Иван-царевич? В сказке, говорит няня, бывает и правда…

Андрийко засмеялся.

— Не смейся, Андрийко! — воскликнула сердито девочка, — не смейся над сказками среди бела дня, грешно это. Няня говорит, что вся нечисть из сказок существует на самом деле и люто карает всякого, кто над ней насмехается. Сказки рассказывают не для смеха.

— Ну, ну, не сердись, Мартуся! Лучше садись рядышком, вот сюда, на пенёк и расскажи. про Иван а-царевича, но сначала поцелуй меня так, как вчера.

Мартуся живо вскочила на пень, обхватила ручонками шею юноши и, как учила няня, чмокнула его по-детски так, что кругом всё зазвенело и синичка, клевавшая неподалёку кору старой яблони, испуганно вспорхнула и полетела прочь.

— Вот это славно! — сказал Андрийко весело. — А теперь рассказывай.

Мартуся села к нему на колени, обняла, прижалась личиком к щеке и начала рассказывать:

— В некотором царстве, в тридевятом государстве жил-был царь. И были у него сын и дочь. А в соседнем царстве все люди повымерли. И говорит тогда царю его сын Иван-царевич: «Благослови, батюшка, ехать в те пустые земли. Заживу я там на славу. Там всего вдосталь, а людей даст бог!» — «Не отпущу я, сынок, тебя туда», — говорит царь. А царевич ему в ответ. «Не отпустишь, сам уйду!» И ушёл, а с ним и сестра. Отец не пускал, а Иван всё-таки ушёл. Совсем так, как ты, что даже с моим отцом хотел сразиться, правда?

— Да ведь я твоего отца до того и в глаза не видел, — ответил, улыбаясь, Андрий, — а когда узнал, кто он, просил прощения!

— Да, да, да, но ты всё-таки задира и непоседа, как говорит отец.

— Пусть будет так! Рассказывай дальше.

— Ехали Иван-царевич с сестрой не день и не два и, наконец, добрались до избушки на курьих ножках.

— А что такое избушка?

— Такая хатка, — объяснила Мартуся, — стоит на курьих ножках, а в ней живёт Баба Яга. Так рассказывала няня, а она много знает, ведь она откуда-то из-под самой Москвы, где на самом деле теперь сидит великий князь, как царь.

— Ага, и что дальше?

— Баба Яга и говорит: «Здравствуй Иван-царевич, ты что, от дела бежишь или дела ищешь?» А он ей в ответ: «Вот в таком-то царстве вымерли все люди, я там жить собираюсь». Поглядела тогда Баба Яга на них, уткнула нос в потолок, а ноги в уголок — огромная, как видишь, была, и говорит: «Поезжай-ка ты лучше туда один, а сестру оставь! Она тебе много беды причинит!» Иван-царевич только свистнул. Что ему мудрые слова Бабы Яги! Он-де сам с усам. Накормила их Баба Яга, напоила, спать уложила, а на другой день дала им со— баку и синий колобок и сказала: «Ступай туда, куда покатится колобок». Двинулись они за колобком. Вот приводит их колобок к другой избушке на курьих ножках. Но она не стоит, а вертится волчком, никак не войдёшь. Тогда Иван-царевич крикнул: «Избушка, избушка, стань так, как тебя мать поставила!» Избушка стала, входит царевич с сестрою внутрь. На полу лежит другая Баба Яга. Рассказал он ей то же, что и первой, а она и говорит: «Что ж, иди, один только, без сестры, не то она тебе много беды причинит!» Но и на этот раз не послушался Иван-царевич. Упрямый он был. Тогда дала она ему другую собаку и платок и говорит: «Встретится тебе по дороге большая река, махни только платочком, и через реку ляжет мост; перейдёшь реку, махни другим концом платочка, и мост исчезнет. Только гляди, как бы сестра ничего не заметила, не то быть беде». Накормила их Баба Яга, напоила, спать уложила и отпустила ка другой день в дорогу. Куда колобок катится, туда они и едут, И вот подъезжают к широкой-преширокой реке. Сестра и просит: «Братец, отдохнём немного!» Села и не заметила, как Иван-царевич махнул платком. Откуда ни возьмись, мост, царевич и говорит: «Пойдём, сестричка! Бог дал мост, чтобы перейти!» Перешли они мост, а. Иван-царевич украдкой махнул другим концом платка, и моста как не бывало. Так они и добрались в пустолюдье и вскоре зажили на приволье богачами. Однажды, когда царевич поехал на охоту, прилетел к сестре-царевне Змий Горыныч. Ударился оземь и оборотился добрым молодцем — глаз не отведёшь. Тут же царевна его и полюбила, а он зовёт её к себе на ту сторону: «Я, мол, сохну по тебе с тоски, без тебя мне не жить!» А царевна отвечает: «Перелетай ко мне через реку!» — «Нельзя мне». — «А что я могу?» — «Иди к брату. У него есть платок, возьми его и махни одним концом, и на реке ляжет мост». — «Но ведь брат мне не даст платка». — «А ты обмани, скажи, что хочешь только выстирать». Так она и сделала, и Змий перешёл к царевне. Целовались они, миловались, наконец Змий и говорит царевне: «Как бы нам сжить со свету твоего брата?» А сестра так полюбила Змия, что только ответила: «Не знаю, подумай сам!»

— Это она очень плохо сделала, правда Мартуся? — спросил Андрийко, глядя на круглое личико девочки.

В глазах Мартуси вспыхнул огонь.

— Подлая! Я бы тут же её разорвала в клочья! — И девочка сжала кулачки и губы, словно и в самом деле намеревалась на кого-то напасть.

— Значит, тебе жаль Ивана-царевича?

— Конечно, жаль! Он хороший, красивый и сильный.

— Змий красивей человека!

— Нечистая сила всегда искушает людей красотой. Так говорил и отец Иоанн, да я его не совсем поняла. И только теперь, когда няня рассказала мне сказочку, я знаю, что это значит. Однако слушай, что было дальше.

— Слушаю!

— Змий подумал и сказал, чтобы царевна прикинулась больной и попросила волчьего молока. В лесу волки наверняка заедят царевича. Царевна улеглась в постель и давай стонать:. «Ах, братец милый, захворала я тяжко, умру, коль не принесёшь мне волчьего молока». Пошёл Иван-царевич в лес, увидел, как волчица кормит волчат. Схватил лук, натянул стрелу и хотел уж было убить волчицу, как стала она просить: «Не убивай меня, царевич! Не делай моих деток сиротами! Лучше скажи, чего тебе надобно». — «Молока мне нужно твоего!» — сказал царевич. «Надои себе молока и бери ещё в придачу волчонка». Увидел Змий царевича с волчонком и перепугался. «Спрячь меня!» — сказал он царевне и в тот же миг превратился в веник. Приходит царевич, а его собаки как кинутся за печь и давай терзать веник, так что прутья летят! «Смилуйся, братец, отзови собак, не то и хаты нечем будет подмести». Иван-царевич отозвал собак, а они знай себе ворчат и ворчат. Почуяли, значит, нечистую силу. На другой день царевна стала просить молока от медведицы, а на третий день от львицы. Принёс царевич и того и другого, да ещё молодого медвежонка и львёнка. Змий Горыныч обращался то в помело, то в кочергу, а царевна каждый раз спасала его. Наконец Змий и говорит царевне: «В тридесятом царстве стоит мельница, в ней двенадцать дверей, и отворяются они только раз в году. Туда и пошли брата за мукой!» Так она и сделала. Долго шёл Иван-царевич, упорный он был и отважный, и отыскал эту мельницу. Только набрал муки и вышел, как двери захлопнулись, а все собаки и звери остались внутри. Заплакал Иван-царевич. «Видать, смерть моя бродит недалеко!» — сказал он и побрёл домой. Тут ему навстречу и вышел Змий Горыныч; «Долго я ждал тебя, царевич, вот наконец и дождался, а теперь я тебя съем!» — «Погоди, — говорит на то царевич, я с дороги, весь потный и грязный. Позволь мне выкупаться, и уж потом ешь!» Змий согласился, а царевич пошёл рубить дрова для бани. Рубит он дрова, и вдруг прилетает чёрный ворон и крячет: «Кра, кра, руби, Иван-царевич, не спеша, твои гончие уже четверо дверей прогрызли!» Так он рубил и рубил, а нарубленное в, воду бросал. Покуда наконец вода подогрелась, — прибежали гончие, волк, медведь да лев и разорвали Змия в клочья. А царевич посадил неверную сестру на каменный столб, положил с одной стороны омёт сена, с другой поставил бадью и сказал: «Пока не съешь и не наполнишь слезами бадью, не прощу тебя». И поехал искать своё счастье в другие края. Могла бы рассказать тебе ещё о том, как Иван-царевич убил двенадцатиголового Змия, как добыл златокудрую царевну и простил сестру, да не успею, скоро нас позовут обедать…

Андрийко задумался. Левой рукой он перебирал тёмные девичьи кудри, а Мартуся смотрела на него так, как только могут смотреть дети на родного человека. Андрийко размышлял над сказкой, над вчерашней встречей в лесу и над таинственным заветом отцов сыновьям, и всё перемешалось в его воображении и потонуло в хаосе неясных образов. Он видел то степенное лицо отца, то на удивление красивого Змия Горыныча, то коварную царевну-красу. Но, когда его взгляд упал на девочку, которая безмолвно уставилась на него большими бархатистыми глазами, Андрийку вдруг охватило волнение. Он прижал её к груди и поцеловал в голову.

— Чудесную ты рассказала сказочку, Мартуся, а сама ты ещё чудесней! И ведь правда, что ты не предала бы меня ради Змия?

— Нет, Андрийко, я была бы той, на которой женился царевич. Но ты ещё не знаешь про неё. Погоди, я расспрошу толком няню и тогда уж расскажу тебе!

— Подожду, девочка, подожду! — сказал, улыбаясь, юноша, и, кто знает почему, глаза его наполнились слезами и он с трудом овладел собой.

Как раз в то время, когда Андрийко слушал сказку про Ивана-царевича, в светлице старых княжеских хором сидел Иван Нос, а перед ним стоял, скрестив на груди руки, Коструба. Тут же на дубовой скамье, опершись локтями на колени, сидел, сгорбившись, Грицько. Все трое молчали, лицо боярина было сердитым, а лица слуг выражали какую-то смесь злости и упрямства. Князь долго сидел за столом, опустив голову на руки, потом, внезапно подняв её, пристально посмотрел на Кострубу, словно хотел отгадать какую-то мудрёную загадку.

— Так, значит, — сказал он медленно, — князья Глинские убили старого Юршу.

— Да, князь! — подтвердил Коструба.

— Кто это видел?

— Я, — отозвался Грицько, поднимая руку. — Готов присягнуть на кресте!

— Ну, добро, из вашего рассказа я узнал лишь о том, что князей Глинских прогнали вечники, но так и не возьму в толк, почему и за что? Откуда накопилось столько злобы, чтобы решиться убить старого Юршу, да ещё из засады, подобно разбойникам?

— Я был на вече и знаю! — начал Грицько. — Блаженной памяти боярин повёл речь про короля Ягайла и шляхту на Галицкой земле, которые норовят прибрать великое княжество к своим рукам. На вече пришли только меньшие бояре с пограничья, кое-кто из путных, немногие мещане и с полсотни свободных кметов. Из панов были Воловичи, старый князь Василь Звягельский, двое князей Глинских и ещё кое-кто. Поначалу никто толком и не слушал боярина, только когда они услыхали, что король отобрал в Перемышле церковь, чтобы отторгнуть православных от родной веры, а в городах даёт права немцам, чтобы полонить ими и разными пришельцами страну, только тогда кое-кто заволновался и принялся выкрикивать, что, дескать, великий князь Внтовг католиков к себе не пустит. Тут встал князь Звягельский н напомнил о том, что великий князь Витовт прогнал больших князей всех до единого, а на их место по волостям посадили других, либо своих тысяцких. И закончил так: «А что будет, когда после Витовта вся Литва вернётся под власть короля, один бог знает!» Тогда встал боярин Василь и сказал, что все князья, бояре и кметы должны быть к тому готовы, чтобы, собравшись купно, всей землёй русской дать отпор католикам Запада. Гедиминовичи были хорошими князьями, они старых порядков не нарушали, но не таковы Ольгердовичи и Кейстутовичи. Посему землям надобно порадеть о том, дабы ныне, как и встарь, народ сам мог бы вывести на путь истинный беспутного князя! Тут вскипел боярин Волович, который стал вельможей во время князя Витовта, и крикнул: «Коли великий князь и прогнал с волостей кого из меньших, то на то его великокняжья воля и не нам против сего роптать. Мы его подданные, как холопы, так и князья!» Кметы и кое-кто из бояр поддакивали, но князья Глинские закричали, что русские князья не холопы, й не путные бояре, и что они-де будут искать защиты у великого князя московского от литовцев, шляхты, короля и даже своих подданных. Все умолкли, казалось, вече кончится дракон князей и новых великокняжьих бояр. Как вдруг встал старый кмет из-под Киева, Тихон Грач, и, поклонившись, заговорил о том, что княжьи холопы и даже вольные кметы вовсе не помышляют вмешиваться в споры людей высшего стану, поскольку они не видят в том проку, а кто будет паном, тот или иной, им всё равно. Тогда боярин Василь Юрша сказал, что в грядущем Русском княжестве не будет ни кметов, ни холопов, ни коланных людей, ни путных бояр, а одни только вольные люди й князья, и каждый будет нести войсковую службу наравне с прочими, по силам и достатку. На него накинулись Глинские, однако несколько бояр поднялись на защиту Юрши, а холопы, став стеной, отгородили противников. Боярин Василь говорил дальше, пообещал всякие привилеи кметам, вот те и прогнали Глинских с веча. После того как всем миром проводили боярина домой, в него и угодила стрела одного из князей. Убивая боярина, Глинские хотели обезглавить «крамолу», так называли они задуманное боярином дело.

— А ты откуда всё это знаешь? — спросил князь, глядя Грицьку в глаза.

— Пусть твоя милость не думает, — улыбаясь, заметил Грицько, — что мы, холопы, не понимаем того, что делается вокруг нас. Мир — велик человек…

— Но без головы, что сноп без перевясла! — добавил Коструба.

— Так-то оно так, но ума у него не занимать стать.

Князь удивлённо смотрел на двух мужиков, из которых один так безошибочно разгадывал намерения старого Юрши, а другой оказался ведуном-знахарем, хоть и выглядел как молотильщик из Подолии или осочник из Беловежья. Давно минувшее промелькнуло перед глазами. Кровавое, наполненное криками и грохотом поле боя и далёкая, богатая красками и ландшафтами природа Альп. Более сорока лет тому назад цвет западного рыцарства во главе с Леопольдом Австрийским устлал телами живописную околицу Земпаха… Вот такие собравшиеся вместе Кострубы, Тихоны, Грицьки с небольшой кучкой бояр раздавили разодетые в пурпур и золото смелые и опытные отряды рыцарей… Больших трудов тогда стоило Ивану Носу избежать удара топора или копья… Здесь же не маленькие селения, а огромные пространства, где живут не тысячи, а миллионы людей, смелость которых он видел собственными глазами на полях Грюнвальда! Что же будет, если кто-нибудь вместо ратников, собранных на скорую руку, поведёт в бой это мужичьё? Кто противостоит им?.. Правда, покойный Юрша был опасный человек. Князю Ивану Носу и его единомышленникам не раз грезилось марево свободы и независимости, однако они никогда не думали об освободившемся народе, который, встав на защиту своих прав, может растоптать всю родовитую знать: короля, великого князя, а там, вероятно, и тех, кто первый дал ему в руки оружие и научил одним махом, купно, как тараном, разбивать врага!..

На какое-то мгновение князю показалось, что он вычеркнет из памяти своего друга, отречётся от него. Иван Нос провёл рукой по хмурому челу, а на губах Кострубы мелькнула слабая улыбка, вроде гримасы огорчённого старика, убедившегося, что люди именно таковы, какими он себе их представлял.

— Я и не знал, — сказал князь, — что боярин уже принялся за то, что нами давно задумано. Жаль, уведоми он меня во время об этом, пожалуй, спасся бы от смерти…

— Не жалей, милостивый князь, — сказал Коструба. — Покойный был для нас обоих, да и для всех еьом. ч подданных, родным отцом, и всё-таки мы не жалеем. Он стал первым мучеником за простой народ, и народ не забудет его,

— Народ? — удивился князь. — Где же он, этот народ? Что может знать этот, далеко друг от друга живущий, трудящийся холоп о покойном Юрше?

— Громада, князь, велик человек и хоть без головы, он что сноп без перевясла, но ума у него не занимать. И он хорошо знает, кто ему друг, а кто недруг. Ваша милость спрашивает, где тот народ, за которого погиб покойный? А я тебя спрошу: где боярство и князья? Сколько вас по сравнению с нами? И что будет с вами, если мы всем миром двинемся на вас? Или мы, может, не люди? Кметы становятся боярами, а обедневшие бояре холопами. Каждый год новые «коланники» оседают на тех же правах среди вольных людей. Каждый миг великокняжья ласка может сделать боярина паном-достойником. Где тут граница? Подумай сам, милостивый князь!

Воцарилось молчание. Мысли, высказанные Кострубой, были не новые. Князь Иван Нос, его сыновья, покойный Василь Юрша, Михайло Юрша, луцкий воевода, и князь Федько Несвижский, потомок турово-пинских князей, не раз советовались о том, как бы после смерти князя Витовта, воспользовавшись смутой, поднять весь народ на борьбу за утраченную независимость. Однако никто из них не считался с тем, что эти тысячи тысяч простого люда по-своему смотрят на жизнь. Старого князя охватила тревога и неуверенность перед неведомой силой того великана, которого нарисовал Коструба. Двести лет тому назад орды монголов впервые наводнили цветущую землю князей русских и надели на неё позорное ярмо рабства. И вот теперь никто уже их не боится. Татары по-прежнему ещё могучи, всего тридцать лет назад — как раз когда родился его сын, наречённый Олександром, — они разбили литовское войско на Ворскле… Почему же не удалось тогда Витовту победить татар? Почему русские князья-герои устлали своими телами зелёную степь на реке Калке? И почему татары теперь вдруг присмирели, словно и не были победителями?.. Между ними идут распри… Разные там беки и мурзы грызутся между собой, — отсюда их бессилие. Ну, а князья и Витовт?

И вдруг его точно молнией озарило. Они были разбиты потому, что за ними не шёл народ, эта могучая сила. Князья с их дружинами, Витовт и целое его войско, татарские мурзы и беки подобны охотникам среди леса, что гонятся за дичью. Лес шумит, лес молчит, но и знать ничего не желает о тех мурашках, что ползают между толстенными стволами и называют себя хозяевами. Стыдно и смешно. Среди этого леса бродили сподвижники Данилы, бродил и пан Витовт, а лес остался лесом., Это смеялся он, когда шумел и свистел ветром в раскидистых кронах деревьев, это он кричал, как филин-пугач, издевался брёхом лисиц, клёкотом хищных птиц, курлыканьем журавлей, а порой жалел и скор бил о прошлом волчьим воем в лунную ночь. Данило, Мстислав, Чингис-хан, Витовт, Эдигей — все они охотники-карлики: под тысячелетним дубом-великаном на урочище. Кто не с народом, тот против него! И вот теперь эта богатырская, всепобеждающая сила осознала самоё себя, проснулась, точно Илья Муромец, и протягивает к власти ту самую руку, которая уже правила землями до прихода Рюриковичей… И все нынешние властелины падут ниц перед этой рукой, как тогда те бесшжощные на далёком западе!.. Покойный Василь был, значит, большим человеком, коли верил в народ, хотя и не видел того, что видел когда-то он, Иван Нос, на ратном поле под Земпахом!..

Скрип двери вывел князя из задумчивости. Подняв голову, он поискал глазами Грицька и Кострубу, но их в комнате уже не было. Неужто эти два парня лишь плод его фантазии, воспалённой смертью Юрши?..

Перед князем стоял дворецкий в длинной кирее к кланялся в пояс.

— Приехал боярин Микола из Рудников и ждёт в хоромах. Ваша милость изволит выйти? Обед на столе.

Князь поднялся из-за стола и направился в сени-хоромы, где всегда подавался обед. В углу на огромном очаге горели ярким пламенем сосновые поленья. Длинный стол, заставленный кушаньями, стоял посредине, в верхнем конце к нему был приставлен другой, поменьше, застланный вышитой золотом дорогой скатертью, накрытый для князя, Мартуси, Андрийки и гостя, кряжистого, среднего роста мужа в охотничьей одежде. У большого стола стали у своих мест иеромонах — духовник князя Олександра, дворецкий и челядь. Таков был на Руси древний обычай, а князь относился к нему с уважением и никогда не брезговал есть хлеб-соль вместе со слугами и холопами.

После молитвы, когда все уселись, боярин Микола, успевший уже познакомиться с молодыми людьми, поклонившись, прошептал князю:

— Известно ли твоей милости, князь, что Витовт Кейстутович упал с лошади и умирает, а может быть, уже и умер в Троках? В Чернобыли сказывают о том смоленские купцы.

Весть, привезённая из Чернобыля, молниеносно разнеслась среди слуг и вызвала различные толки у тиунов, конюхов, сокольничих. Дворецкий усердно нашёптывал что-то иеромонаху, а тот важно кивал седовласой головой и ел особо приготовленные для него блюда: кислый борщ и постную кашу. Князь ел немного, внимательно прислушивался к разговорам слуг и всё больше убеждался, что время, когда государственными делами занимались только князья да вельможи, ушло безвозвратно. Половина людей, сидящих за столом и толковавших о Свидригайле. Витовте и Сигизмунде, родилась замковыми «непохожими» холопами — коланными людьми, либо оставалась ими до сих пор. Князь не любил рабов, этого пережитка старого времени, и потому уравнял в правах холопов с «похожими» мужиками. Бояре и кметы, которые несли боярскую службу, тоже вели беседы, как равные, и всё об одном: сядет ли Свидригайло на место Витовта или не сядет? Пойдёт ли король на Литву или не пойдёт? Что скажут крестоносцы и ливонские рыцари?.. Что ждёт Подолию? Это последнее больше всего волновало холопов и кметов, бояре же спорили о князьях, пожалованьях Витовта да привилеях Ягайла. В речах мужиков не слышалось ни вражды, ни покорности. Это были хладнокровные суждения людей, которые, наблюдая за борьбой чужаков, хоть и стоят в стороне, однако уверены в своей силе и готовы в любой момент принять в ней участие. Такого спокойствия князь не видел даже среди собственных дружинников — бояр и вообще среди боярства. И эта их спокойная уверенность и понимание обстановки беспокоили и сбивали его с толку. В конце концов, махнув рукой, словно отгоняя назойливую муху, он обратился к Андрийке и Мартусе:

— Что, дети, пробалясничали всё утро?

— Нет, отец, — ответила девочка, — мы советовались.

— Ого, и вы тоже?

— Да!

— О чём же? Если не тайна.

— Об отъезде Андрийки, — сказала она, глотая слёзы.

Князь Иван улыбнулся боярину.

— Значит, тебе будет жаль этого молодца? — спросил боярин Микола.

— Конечно, жаль! Его там могут убить, так же как и отца…

— Не печалься, Мартуся, — утешил её гость, — всякий боярин обязан нести службу, но твой Андрийко в бой ещё не пойдёт, он ещё молод.

— Ого, не пойдёт, ты, дядя, его не знаешь, он пойдёт… и…

Казалось, девочка вот-вот разрыдается, и хотя слёзы уже потекли по щекам, она всё-таки овладела собой и, закусив губы, умолкла.

Боярин поднял глаза на Андрийку. Юноша весь горел, чистая здоровая душа его жаждала борьбы и славных подвигов…

— Не бойся, дитятко, — вмешался старый князь, — он не пойдёт в бой, он… полетит на крыльях туда, куда зовёт его честь. Правда?

— Да, ваша милость, вы сами сказали мне, чтоб Юрша не сворачивал никогда с однажды намеченной дороги, и потому. меня, ничто не остановит.

— Даже я? — спросила девочка тоненьким голоском и так искренне посмотрела юноше в глаза, что тот весь вспыхнул, а князь и боярин рассмеялись.

Однако юноша быстро опомнился и с улыбкой ответил:

— Ты, Мартуся… конечно!

— О, я не стану тебя останавливать, — заговорила девочка, а его глаза заблестели, — нет, но и не предам Змию… Когда добьёшься славы, сам вернёшься!

— Правильно, тогда и справим свадьбу на славу! — крикнул боярин.

Но князь нахмурился и снова задумался. Тем временем дворня, съев пшённую кашу, которой обычно заканчивался каждый обед, и, прочитав молитву, поклонилась князю и вышла. За ними последовали дети с нянькой Аграфеной и дворецким Петром. Старый князь, осенив их вслед крёстным знамением, заметил:

— Слишком поздно послал мне всевышний этого ребёнка. Шесть десятков мне уже давно стукнуло, а Мартусе всего четырнадцать. Старшему уже тридцать пять. Кто знает, может, и хорошо, что ты так наворожил, Микола?

— Коли по душе, то дай бог им счастья! — улыбаясь, сказал боярин, — а мне не худо знать о твоём решении, ведь я тоже еду на Волынь к старшему Юрше.

— Так вы же друзья! Потому-то я и хотел, чтобы ты, Микола, взял с собой этого ветрогона и берёг его по дороге. У него двое людей челяди, крепкие и головастые ребята, а всё-таки ему не ровня. Молодого же всегда наставить, а порой и наказать приходится!

— Добро, князь, я доставлю его до самого Луцка, но по дороге заеду в Каменец. Дело у меня к старосте Довгирду.

III

Редкие снежные хлопья медленно падали со свинцового неба на влажную, холодную землю. Время от времени порыв ветра крутил их в воздухе, уносил в сторону и целыми ворохами бросал на стены, окна и дверные пороги, засыпал печные трубы, загоняя в жилища едкий дым. Долетев до земли, хлопья таяли в глубокой грязи, на две четверти покрывавшей узкие и нечистые улицы и переулки города Вильны. Людей на улицах почти не было, лишь изредка встречался литовский крестьянин в лаптях, в смушковой шапке и широченном кожухе с берестяным сагайдаком за плечом и короткой рогатиной, либо с большой дубиной в руках. Изредка появлялся боярин верхом на лошади в длиннополой литовской кирее, либо проплывали носилки, в которых четверо слуг несли знатного мещанина. Только у великокняжеского замка краснели кафтаны да пестрели перья на шапках лучников короля Ягайла. Немало было и великокняжьих ратников в татарских шапках, длинных киреях и сторонников князя Свидригайла в лисьих шапках, коротких меховых куртках, высоких сапогах, с широкими саблями на боку. Однако людей в нарядной немецкой одежде не было нигде.

Вдоль дороги, что вела к замку, сиротливо стояли вкопанные в землю столбы. На них во время коронования великого князя Витовта королём Литвы и Руси должны были повесить знамёна и щиты с гербами. Перед замком стоял помост для именитых женщин, князей и достойников, но теперь вместо ковров его ступени покрывал мокрый снег.

Несколько рабочих-жмудинов сидели на нижних ступеньках и лениво обедали, извлекая еду из берестяных бураков. Возле них стояли, готовые к трудной дороге мелкорослые и долгогривые литовские лошади, так как коронация не могла состояться. Князь Витовт, провожая короля Ягайло в Вильно, упал так неудачно с лошади, что его чуть живым отнесли в замок. В преклонные годы такое падение — смерть! И в самом деле! Несмотря на то что к князю немедленно доставили итальянского медика и старого знахаря Гирвойла, ничто уже не могло удержать уходящей жизни. Лекарь Сильвио Рокко поставил пиявки, пустил кровь и дал князю шмелиный мёд, смешанный с пеплом сожжённой летучей мыши и медвежьим салом, а Гирвойло только бросил искоса взгляд на князя и тотчас обратился к Сигизмунду Кейстутовичу, который не отходил от постели умирающего брата.

— Извольте, ваша милость, удалить всех из покоя!

Сигизмунд подал знак, и все дворяне и даже жена Витовта, княгиня Юлиана, вышли вместе с итальянцем, который был рад-радёшенек как можно скорей снять с себя хоть на минуту тяжёлую и небезопасную ответственность за жизнь великого князя.

Когда все вышли, князь, указав своими маленькими, глубоко посаженными под низким лбом глазами в угол, где лежала, свернувшись в клубок, медведица, спросил:

— И она тоже?

Гирвойло покачал головой, потом подошёл к князю Витовту и склонился над ним. Когда он выпрямился, в руке у него блеснул драгоценный крест, который вот уже тридцать лет великий князь носил на шее. Крест этот Витовт получил в Мариенбурге от великого магистра, в нём хранился зуб св. Дионисия и две нити из нерукотворного хитона спасителя. Старый вайделот швырнул драгоценную реликвию в пепел очага и пристально уставился на Сигизмунда. Тот усмехнулся и молча расстегнул на груди свой долгополый таперт и рубаху. На загорелой волосатой груди висел замечательной работы золотой амулет, изображавший ужа и два дубовых листка, память о вайделотке Бируте, жене Кейстута, — символ рода Кейстутовичей.

Старый Гирвойло налил тем временем в миску молока и стал среди комнаты на колени. Потом трижды свистнул — и сразу же из-под кровати Витовта выползла большая, более двух локтей, змея. Её пасть была широко разинута, из углов текла белая слюна. Но это не были признаки голода. Движения змеи были ленивы и медленны, а когда вайделот, отбив ей три земных поклона, затянул вполголоса какую-то старинную песню, она подняла голову, но тут же бессильно её опустила и вытянулась длинной чёрной лентой на полу, точно мёртвая… Вайделот подсунул ей миску с молоком, но напрасно. Змея не захотела пить. Старик наклонился над, видимо, больной змеёй и встал с колен.

— Великое бедствие обрушилось на род Кейстута и слуг божьих. Пекола, вот уже пятьдесят лет в гневе своём душит Литву, мечет днесь стрелой Перкуна в великокняжий стол. Великая опасность грозит Кунигасу, а можно ли тому помочь, поглядим, коли позволят боги, от которых вы оба отреклись…

— Я… не отрёкся! — прошептал после минутного колебания Сигизмунд.

Молния сверкнула в глазах старого язычника; он помнил ещё идолов Перкуна над Вилией и приносил им в Понарских горах кровавые жертвы: немецких рыцарей.

— Коли так, будь уверен, князь, что поговоришь ещё с братом, пока уста его не сомкнулись навеки. Не теряй только времени, ибо его осталось в обрез, расспроси о самом важном. Погляди вот, на голове ужа-покровителя появился уже зелёный мох. Мох и плесень — та самая зазелень, что весной покрывает гробы тех, кто помер осенью!

Говоря это, старик извлёк из кисета какое-то зелье и бросил его на небольшую жаровню, в которую предварительно положил несколько пылающих углей. Синий, сладковатый дым наполнил комнату. Медведица вскочила на задние лапы, потом заметалась и заревела в смятении. Но её успокоило одно лишь движение руки князя Сигизмунда. Она села на пороге и, точно пьяный мужик, закивала головой то в одну, то в другую сторону. Уж тоже попытался уползти от этого дыма, да не было сил. По его телу дважды пробежала судорога, язычок высунулся, голова откинулась, и он застыл. Гирвойло покачал головой, пробормотал несколько непонятных заклятий к потёр рукой лоб.

— Кунигас не доживёт до вечера, — сказал он.

Подняв из пепла крест, он подошёл, поплёвывая в сторону, к Витовту, надел на него крест, потом вынул из-за пазухи маленькую глиняную бутылочку и вылил её содержимое больному в рот. И вдруг бледное лицо его ожило, запылало, как в горячке, а чёрные пятна у висков проступили ещё резче. Глаза раскрылись, из уст вырвались слова:

— Сигизмунд, ты здесь!

— Да, брат, я здесь, возле тебя! — ответил князь и подошёл к кровати.

Умирающий схватился рукой за его плечо и в полубреду спросил:

— Где он, этот злодей, этот разбойник, этот проклятый кровосмесник?

— Кто? Опомнись, брат, мы здесь одни со старым Гирвойлом и Мушкой! — успокаивал Витовта Сигизмунд отбрасывая ударом ноги околевшую змею в угол, чтобы широко раскрытые глаза умирающего не видели страшной ворожбы.

— Ты ещё спрашиваешь? — промолвил великий князь уже спокойнее, — кто же, как не Ягайло? Чувствую за плечами смерть, потому слушай! Всю жизнь я старался вредить и мстить ему, но мне не на кого было опереться и потому приходилось создавать себе имя и вес, пользуясь его милостью. Слишком долго верил я панам и князьям… Потому завещаю тебе отомстить убийце нашего отца Кейстута, мужа нашей матери Беруты. Тебе не придётся заискивать у больших господ. Двадцать — тридцать лет тому назад править землёй без князей было невозможно. Теперь война с Орденом и татарами сделала своё дело! Я упразднил большие княжества на Руси, якобы по совету Яга ила, но, конечно, рада собственной выгоды. Немало выдвинул я: и; мелких боярских чтобы на них опираться в борьбе за независимость великого князя Литвы, но всё же они меня покинули. Одни надеются на привилеи польской Короны, которыми она так щедро всех осыпает, другие рассчитывают получить от Свидригайла. высокие посты в самоправном русском княжестве. А ты, брат, не забывай, что Литва. без Руси — как тело без крови! Когда-то мы платили киевским князьям дань вениками, ибо ничего другого не имели. Не будь у нас Руси, ничего не имели бы и теперь, посылали бы веники в Мариенбург или в Москву. Потому лучше отомстить Ольгердовичам, разорвав любой ценой союз с ненасытной Короной, только не отдать Руси ни шляхте, ни татарам!

Умирающий говорил торопливо, запинаясь и глотая слова. Щёки его горели огнём, глаза стали водянистыми, руки беспрестанно сводила судорога, а со лба катился пот. Сигизмунд слушал внимательно, и взгляд его чёрных глаз то и дело встречался со стекленеющим взглядом Витовта. Потом в наступившем молчании ещё какое-то время было слышно свистящее дыхание, вырывавшееся из уст умирающего.

— Значит, — промолвил Сигизмунд после минутного молчания, — я должен продолжить твоё дело и короноваться твоей короной?

— Да! Прусские, литовские рыцари, сам римский цесарь, московиты и валахи поддержат великого князя Литвы в борьбе против польского короля. Литовец и русин могут быть добрыми соседями всегда и с каждым, но Корона никогда и ни с кем! Помни это! Я не забывал о том всю жизнь и шёл по пути, который вёл к разрыву с проклятой Кревской унией. И путь был не прост. Ты можешь идти прямо, коли найдёшь поддержку, я не мог.

— Ах, страшен был твой путь, княже, — вмешался вайделот. — Чтобы остановить рыцарей, ты задушил в народе веру отцов, и с того времени боги отвернулись от тебя. Вместо союзника ты обрёл коварного недруга, может, даже худшего, чем немецкие грабители, который убивает не только тело, а отравляет душу, оскверняет все наши святыни и превращает в лютых врагов литовского народа лучших его сыновей, князей и бояр. Многие князья из рода Гедимина крестились в русскую веру, боги, хоть невзлюбили их за это, но всё-таки их не прокляли. Православные сидели в княжьей раде, однако уважали нас и жили с литовским народом в мире и согласии. Кто слыхал когда-нибудь о сваре, вражде, драке? А нынче мы подобны тем, кто застрял в трясине. Одну когу вытянешь, другая увязнет глубже в католическое болото. Протянешь палец, они отхватят руку и к тому же заплюют, опоганят твои святыни, перетащат на свою сторону сильных, а слабых бросят в рабство. Ещё сто — двести лет, и ничего не останется от того, что некогда было Литвой!.. Страшен был твой путь, княже! Нас убивали не прусские и ливонские мечи, не татарские стрелы и не московские топоры, а убивала лесть! На твоём пути, княже, лежит истерзанная Жмудь, сожжённый Витебск и кровавая Ворскла, а боги прячутся в пущах Беловежья. Ты не дал Литве даже короны, а отнял у неё всё: богов, значение, силу, ту силу, которой было у неё так много, силу, которая одна на свете неподатлива… из могучего лесного зверя ты сделал… Мушку!..

Старик от собственных слов рассвирепел. Он стоял, как судья пред обвиняемым, указывая на огромную медведицу, которая спокойно сидела на пороге и сосала лапу.

Лицо Витовта не выражало ничего. Он не слышал всех упрёков вайделота. Выпитое лекарство постепенно теряло действие, и лицо его бледнело с каждой минутой. И всё-таки князь не терял сознания.

— Пустое говоришь, старик, — прохрипел он, — Христова вера должна была прийти в Литву, а с какой стороны, оттуда либо отсюда, не всё ли равно. Главное — избавиться от Ольгердовичей, а для этого нужна сила. Тут ты прав, — Литва — это Мушка, зверь, потерявший в неволе силу. Я искал эту силу у панов и людей высшего стану, а нашёл измену. Сигизмунд поищет её у малых, у путных бояр и людей низшего стану и найдёт среди них верных слуг. Там, где мои князья выставляли сотню всадников, повет даст ему тысячу…

Тут Витовт умолк и стал задыхаться. Глаза у него широко открылись, словно от испуга.

— Не у бояр, княже, а в народе… — начал было вайделот и умолк.

Витовт вскочил с постели, простёр к небу руки, изо рта хлынула фонтаном кровь… Он пошатнулся и упал на руки Сигизмунда, который опустил его на подушки.

— Ступай, старик, позови князя Семёна Гольшанского! — сказал он спокойно. Видно, смерть и завещание брата не очень его смутили. Гирвойло опрометью кинулся из комнаты.

Молва о болезни великого князя молнией облетела все литовско-русские земли.

Она волновала одних и обескураживала других, вливала в сердца надежду или тревогу в зависимости от того, рассчитывал ли кто от перемены на престоле на лучшее или опасался худшего. Князья радовались, поскольку Витовт боролся с их властью, стоящей на пути между народом и правителем. Стремился он вместе с тем и к разрыву с Польшей. И те, кому ещё до унии 1413 года были даны польские гербы и которые желали воспользоваться золотыми вольностями шляхты и неограниченной властью над подданными, громко кричали о том, что пришёл час выполнения кревских постановлений. Польские друзья подбадривали их, обещали золотые горы и пили за вечное братство с литовскими и подольскими магнатами. Одни ехали в Троки, чтобы помогать покровителю магнатов Свидригайлу, другие съезжались в Каменец, в Червень, Смотрич, Скалат, Летичек, Ядтушков, Трембовлю, Рогатин и советовались, рядились, посылали грамоты и сзывали воинов. Среднее боярство, когда-то собиравшееся на зов князей и представлявшее главную силу, теперь почему-то отступило от них. Оно ждало решения и хотело выяснить, кто возьмёт верх: засядут ли в Вильно шляхтичи с ренегатами-перевертнями, литовские паны или Свидригайло, а может, и какой наместник Ягайла. И с беспокойством следили за начавшимся движением среди русских селян, замковых слуг и путных бояр, большинство которых ждало от наследника Витовта возврата прежней свободы и упразднения рабства. Они знали, что этого можно добиться только в Литовско— Русском княжестве и чувствовали себя в силах постоять за такое государство жизнью и добром.

Боярин Микола из Рудников и Андрийко ехали через Хабны, Житомир, Чуднов, Меджибож и Смотрич. Уже в Хабнах они видели многих бояр из Овруча, которые собирались в корчмах. Тут же впервые услыхали о восстановлении Русского княжества, в связи с этим упоминали несколько имён: Михайла Юршу, Олександра Носа, Федько Несвижского, Богдана Рогатинского, говорили также много о князе Свидригайле, который с далёкой Северщины послал наказ собирать войско для борьбы со шляхтой.

«Идти или не идти?» — спрашивали себя бояре «низшего стану» и колебались. Князь Свидригайло был близок с князьями, а князья стремились подчинить мелкое боярство и свободных кметов. А Несвижский, Нос и Юрша скликали на борьбу за независимость весь народ.

«Куда идти?» — спрашивали себя отважные, бедные ратники, для которых проигранная война без оплаты за службу и без добычи была сплошным разором. Простодушные тщетно ломали головы. Однако, чем далее на юго-запад, тем отчётливей созревало в головах людей решение о необходимости всенародного восстания. На Подолию уже хлынула первая волна шляхтичей-переселенцев, и этого было достаточно, чтобы вселить в сердца православных злобу и возмущение. От села к селу ездили мелкие бояре, кметы и десятки людей, о которых никто ничего не знал, бояре ли они или мужики. Они собирали вооружённых мужей, советовали ковать в кузнях копья, топоры, косы, оковывать дубины, готовить стрелы. Здесь уже все открыто говорили, что Нос, Несвижский и Юрша — тысяцкие Свидригайла и что он придёт на помощь восставшим, как только они поднимут мятеж. Боярин из Рудников радовался проявлениям народной роли и силы и только диву давался, откуда они так быстро возникли, да расспрашивал об том Грицька, Андрийка и даже Кострубу. Андрийко не знал ничего, Грицько только посмеивался и потирал руки, а Коструба объяснял это тем, что покойный боярин Василь Юрша не только разговаривал на сходках, но и позаботился о том, чтобы осуществить свои замыслы.

В Смотриче они остановились в корчме, у каменецкого шляха. Шёл он по правому берегу реки Смотрич, и Каменец стоял на правом её берегу. В корчме за столом попивали из глиняных кувшинов кислое пиво лишь несколько мещан из предместья. В углу за отдельным столиком сидел какой-то бледнолицый молодой человек со взъерошенными волосами. На нём был короткий кафтан, расшитый шнурами, без рукавов, со множеством пуговиц. Широченные кармазинные рукава рубахи были стянуты на запястьях золотым галуном. На тощих кривых ногах красовались узкие штаны, правая половина в красных и синих полосах, а левая — отливала золотом. Через плечо шёл широкий ремень с нашитыми на нём бубенчиками величиной с волошский орех. Они позвякивали при малейшем движении.

«Ишь цаца какая!» — подумал Андрийко и захохотал, но боярин Микола толкнул его кулаком в бок и прошептал:

— Не смейся, парень, зачем обижать незнакомого тебе человека? Это рыцарь, у него золотые шпоры и рыцарский пояс. У немцев эта глупая французская мода уже проходит, а в Польше только начинается. Вот увидишь, не пройдёт и минуты, как этот чудак выкинет какую-нибудь штуку.

И в самом деле. Не успели они усесться и приняться за привезённые припасы, как рыцарь вышел из своего угла и, достав из-за спины тяжёлую рукавицу, подошёл мелкими шажками к столу.

— Я, Станислав из Секерна, Секерского герба Элита, полагаю, что имею дело со шляхтичем и пасованным рыцарем. Так ли это?

Говорил он тихим голосом, немного через нос и дважды во время своей речи уронил на пол свою железную рукавицу и дважды наклонялся под громкий звон бубенцов, чтобы её поднять.

Андрийко с трудом сдерживал смех, и даже вытаращил глаза. Прикусил губы и боярин, однако, будучи знаком с рыцарским обычаем, он даже не улыбнулся, а с важным видом ответил:

— Нет, я не польский шляхтич и не немецкий рыцарь, однако мне известно, что мои рудницкие слуги едят сытнее и спят мягче, чем ваши западные заморыши. Я боярин с прадедины, дедины и отчины и привык опоясывать своим поясом тех, кто не послушен. А кто намеревается опоясать меня, пусть сначала исповедуется.

Шляхтич, видимо, не понял слов боярина, а может быть, их и не слыхал, потому что уронил свою рукавицу в третий раз. Андрийко не выдержал и заржал, точно жеребчик на лугу. В тот же самый миг с треском распахнулись двери, и в комнату вошли два вооружённых воина в длинных шубах и каптурах, надетых поверх стальных шлемов.

Рыцарь поднял тем временем свою злосчастную рукавицу и грозно уставился на Андрийка,

— Коли так, то извольте знать, что панна Офка Зарембьянка, дочь серадского каштеляна, самая красивая и добродетельная дама на свете, и если вы этого не признаёте, то вам придётся любезно назначить час и выбрать оружие, которым я постараюсь вас в том убедить.

Боярин Микола хладнокровно сунул в рот огромный кусок колбасы, съел его, запил пивом и спросил:

— И это всё?

— Да, все.

— Тогда доброй ночи, пан Станислав.

— Значит, вы не верите в красоту и добродетель панны Офки?

— Напротив, верю! Что она красива, я знаю, поскольку свела с ума вон того боярина, который сейчас вошёл в комнату, Грицька Кердеевича, коли вам такой известен, мужа вашей Офки. Что она добродетельна, тоже верю, поглядев на её здорового, красивого супруга и на ваши тонкие, подбитые ветром ноги. И не сомневаюсь, что такие заморыши вряд ли потревожат чью-либо целомудренность, не говоря уж о том, что эти бубенцы поднимут на ноги не то что отца или мужа., но и мёртвого из гроба.

Пан Станислав покраснел как рак и схватился было за рукоятку меча, висевшего у него на боку. Однако боярин Микола, засучив рукав правой руки, сунул под нос задире огромный, тугой, точно железный, кулак, который мог бы спокойно раздробить одним ударом пятерых панов Станиславов.

— Понюхайте-ка, пан, вот эту штуку, не колбасу, а кулак. И оставьте подобру-поздорову меня и моего свояка, не то либо нам, либо вам придётся покинуть корчму. А нас тут больше!.. И не сердитесь, у нас достаточно своих женщин, а за чужих мы драться не станем, тем паче, что ни мы их, ни они нас в глаза не видели!

Шляхтич огляделся по сторонам и, убедившись, что никто не обратил внимание на его стычку с боярином, вежливо ответил:

— Простите, пан, но я не знал, что у вас на Руси ещё дарит такое невежество и люди не знают и не ценят рыцарских обычаев.

— Знать, может, знают, — возмущённо вмешался Андрийко, — но предпочитают колбасу бубенцам!

Разговор с минуты на минуту мог перерасти в ссору— замечание Андрия задело шляхтича за живое. Но в это время оба мужа, сняв шубы, подошли к столу, и этого было достаточно, чтобы пан Станислав немедленно удалился в свой угол.

— Здравствуй, Микола! — заговорил по-польски один из них, высокий смуглый мужчина лет сорока, в кольчуге и островерхом шлеме, с широченной саблей на боку. В его голосе звучала надменность, чувство какого-то превосходства и нечто вроде снисходительной ласки. Другой, чуть постарше первого, только; протянул боярину руку и улыбкой ответил на поклон Андрийки. Он был тоже в кольчуге, в шлеме и полком боевом вооружении. На левом боку висел длинный меч, на правом у пояса — трёхгранный кинжал — мизерикордия, который служил для добивания раненых. Лицо его выражало усталость и какое-то отупение.

— Здравствуйте, панове! — ответил боярин. — Его милость пан Бучадский не отходит, как вижу, от бедного Грицька ни на шаг…

Лицо младшего шляхтича нахмурилось.

— Что твоя милость под этим подразумевает? — спросил он резко. — Пан Кердеевич не нуждается в опеке ии новых, ни старых друзей!

— Кто знает, так ли это? — усмехнувшись, промолвил боярин. — Пожалуй, сгодился бы ему другой сват…

— Не говори, Микола, глупостей! — крикнул Бучадский. — Ещё неизвестно, соизволит ли пан староста их слушать!

— Не бойся, пан Михале, Грицько и не такие побасёнки слушал… ну и дослушался.

Кердеевич покраснел и поднял на боярина полные муки глаза.

— Оставь, Микола, что с воза упало, то пропало! Вся штука в том, чтобы на развалинах старого уряда воздвигнуть новый.

— Польский!..

— Нет, русский! Только не наперекор промыслу господню! То, что случилось, была его воля. Не сумели наши исконные князья сберечь свои волости. Значит, нужно посадить новых. После договора в Креве и Городне король наш господин… пан…

Боярин Микола вспыхнул, глаза гневно сверкнули. А Кердеевич, низко опустив голову, умолк, словно понял всю мерзость своих слов и стал похож на провинившегося мальчишку, которого поймали с поличным. Бучадский внимательно следил за их разговором, чтобы в любой момент стать на защиту Кердеевича, и беспрестанно вертелся на стуле, оглядываясь на слуг, которые должны были подать ужин.

Впрочем, боярин из Рудников успокоился. Он понял, что его бывший друг не отвечает уже за свои поступки. Жена Кердеевича, Офка, будучи лет на двадцать пять моложе, всецело овладела душой мужа и высосала из него все живые соки. Против её слёз и наущений давнишний сподвижник Свидригайла не мог уже выстоять. Боярин Микола знал, что Грицько Кердеевич подписал контракт, по которому дети от этого брака должны креститься по католическому обряду, а всё добро после смерти переходит к жене. По усталому, пренебрежительному взгляду друга он понял, что опьянение пожилого мужчины молодой шляхтянкой уже прошло. Теперь благородство души преобладает над желанием покоя и счастья, и вот погиб боярин для себя и для родины.

«Ах! Сама себя раба бьёт, коль нечисто жнёт!» — подумал боярин Микола, махнул рукой и заговорил о бунтах холопов на Подолии и Киевщине.

И как раз в эту минуту слуги внесли миску гороху с капустой, жареного гуся, литовских колдунов и несколько бутылок вина. Одновременно вошёл и хозяин постоялого двора с торбой на плече, в длиннополом, опушённом хорьковым мехом кафтане. Сняв с головы шапку, шлык которой спадал до самого затылка, он бросил несколько слов Михаилу Бучадскому, указывая на угол, где сидел увешанный бубенцами рыцарь. Пап Михаило изменился в лице и вскочил.

— Прошу прощения, у меня дело к тому пану! — сказал он и быстро направился в угол к шляхтичу, который, видимо, услыхав фамилию Бучадский, послал к нему корчмаря. И они, жестикулируя, затараторили так быстро, что даже Андрийко, следивший за каждым их жестом, не смог до конца уловить смысл их беседы. Боярин из Рудников положил руку на плечо Кердеевича. Тот поднял на него свой печальный взгляд, и они долго молча смотрели друг другу в глаза. В этих взглядах было многое множество вопросов и ответов, упрёков и оправданий! Наконец рука боярина опустилась, и он вполголоса промолвил:

— Грицько! Грицько! Что с тобой случилось?

— Что случилось? — Кердеевич горько засмеялся, — что случилось, спрашиваешь? То-то и оно, кабы знать, что случилось; ей-богу, я сам всё это сотворивший, стою перед содеянным, точно пан перед иконой.

— Правда ли, что ты за девичью красу продал себя и будущее своего рода? Ведь твои дети станут латинянами.

— Хвала всевышнему, — прервал его Кердеевич, — детей, слава богу, видать, сам господь не хочет… разве что… Тут он махнул безнадёжно рукой.

— Ты продал себя, это правда, — закончил свою речь боярин из Рудников, — таких тут много и в Галитчине, и в Перемышльщине, и в Львовской земле. Но души ты им всё-таки не продал!..

— Думаешь, не продал? Продать не продал, но украли её у меня! За каждой моей мыслью, за каждым намерением или делом следят уши и глаза всего окружения единомышленников Офки. Не ведал я, что между женой и мужем может быть ещё третий. И порой чувствую в себе силы и желание расшибить железным кулаком всю эту крикливую свору сторожевых псов моей свободы. Кабы не Офка, а она либо заплачет, либо, того хуже, кинет в лицо: «Ты обещал почитать как святыню всё, к чему привязано моё сердце. Я люблю всех тех, кого ты убил, изранил или прогнал. Где твоя клятва, где обет, где слово Кердеевича?» Ты теперь, Микола, понимаешь, что моя душа не продана, а украдена?

Микола молчал, не зная, что ответить. Перед глазами, точно кровавые всполохи, проносились картины народной войны и гибели всех тех, кто стоит между Офкой и душою Грицька.

Громкий возглас из угла комнаты прервал на мгновение его мысли. «Ах, и восстание не поможет его другу! Будь он пустозвоном — дело иное. Если б оторвать его от шляхты, Грицько подчинил бы своей воле молодую жену. Но тогда загубила бы свою душу она, как губит сейчас свою он… А так… Нет, будь проклят тот, кто свяжется с врагом, даже в супружеской любви! Такой союз приневолит слабого духом хуже татарского аркана, а сильного сломит, как буря одинокий дуб!»

Погружённый в свои мысли, Микола не видел, как пан Бучадский высыпал из кошелька пригоршню талеров и положил их на стол перед шляхтичем, а тот, ухмыляясь, запрятал их в свою, привязанную к поясу, кожаную мошну.

— А теперь бери, пан Станислав, одну из моих лошадей и гони во весь опор в Каменец. Там мой брат и епископ Павел, они уж знают, как быть с этим Довгирдом, а мы сделаем тут всё, что надо! — закончил Михайло Бучадский.

Однако едва лишь умолк конский топот, как загремели выстрелы гакивниц. И тут же у постоялого двора забегали, закричали, поднялась брань. Шум приближался, становился всё громче. Вскоре в комнату вбежал слуга Кердеевича и крикнул:

— Какие-то люди ищут твою милость именем князя Несвижского!

Бучадский поднялся.

— Готовьте коней, оружие!

Кердеевич сорвался как ошпаренный с места. Вскочили боярин из Рудников и Андрий. А в корчму уже вбегали ратники: кто в шлемах, кто в шапках, одни со щитами, другие в кольчугах, все вооружённые мечами и саблями.

— Где Кердеевич? Давайте собачьего перевертня! Бей изменников! — кричали они. Не успел боярин Микола опомниться, как на Кердеевича посыпался град ударов. И вдруг в безучастных глазах «перевертня» вспыхнула искра ярости. Точно тростинка, засвистел тяжёлый меч, противники шарахнулись в стороны, и после минутной схватки у двери Кердеевич и Бучадский добрались до лошадей. Прибывшие ратники начали охоту у корчмы на вооружённых слуг обоих вельмож. Несколько минут раздавались душераздирающие крики и звон стали, потом только стоны, хрипенье раненых и дикий ликующий рёв победителей.

Но вот в дверях появилась высокая фигура какого-то рыцаря с окровавленным мечом в руке. За ним несли нескольких раненых. Увидев вошедшего, боярин Микола вложил меч в ножны и кинулся к нему.

— Князь! Что всё это значит? — спросил он.

Это был приближённый великого князя Витовта Олександр Нос.

IV

Князь Олександр не спешил с ответом. Он заглядывал раненым в глаза, снимал с пленников шлемы и шапки, видимо, искал кого-то и не мог найти. Боярин Микола догадался, в чём дело, и сказал:

— Ни Кердеевича, ни Бучадского тут нет, они пробились к дверям и удрали.

Только тогда молодой князь поднял на боярина глаза. И в тот же миг его грозное лицо просветлело.

— Так это ты, Микола? — крикнул он. — Какими судьбами? Откуда, куда? Как там старик, Мартуся?

— Живы-здоровы, как раз от них еду к старому Юрше с его племянником-сиротой.

— Юрша в Луцке! Там ждали шляхтичей к весне и даже раньше, а они тем временем захватили замки в Скалате и Червенгороде и вот теперь тут, в Смотриче. Если староста Довгирд не убережётся в Каменце, то и на него нападут врасплох.

— Что за люди с тобой?

— Околичные бояре и холопы, восставшие против панских, литовских порядков, которые стоят за своих князей и прежнюю свободу.

— Но ведь это измена!

— Конечно, измена, но, видимо, кто хоть раз столкнётся со шляхтой, тот поймёт, что именно в этом их сила. Давно уже угнездилась в их сердцах измена, каждый нанесённый рукою удар — удар Иуды, в каждом сказанном слове — вероломство! Однако прости, надо послать за Кердеевичем погоню и предостеречь Довгирда.

Князь вышел и начал давать распоряжения. Раненых и пленных вывели из комнаты, а спустя минуту перед корчмой запылали костры и стали готовить ужин ратникам Олександра.

Вернувшись в корчму, он снял шлем, отстегнул меч и молча уселся за собранный для Бучадского и Кердеевича ужин.

Потекла оживлённая беседа. Сначала о том, что делается в Руде, потом о смерти Василя Юрши и, наконец, о создании русского государства, о брожении мелкого боярства и холопов и о событиях дня. Только тут боярин Микола узнал, зачем князь Олександр прибыл в Смогрич.

— Как только умер князь Витовт, — рассказывал Олександр Нос, — Семён Гольшанский и Сигизмунд Кейстутович позвали меня и заявили, что Витовт завещал великокняжеский стол Литвы и Руси Сигизмунду с наказом расторгнуть, нимало не медля, унию с Польшей. Я поведал им, что Свидригайло ни за что не откажется от литовской короны, что за ним пойдут литовские князья, да и почти все киевские, волынские и подольские. Мелкие бояре и холопы тоже его поддержат, никто ведь не позаботился сколотить загодя силы народа, пообещать ему свободу и независимость, дать толковых вожаков. Кейстутович заметил, что в Свидригайле очень скоро разочаруются — он вельможа, ему не родина и народ нужны, а престол да ещё чарка! Но Гольшанский уговорил князя, и мы поехали в Троки, где Свидригайло, ещё не зная о смерти Витовта, уже захватил власть. Вокруг него собрались вельможи со всей Литвы и Руси, и на другой день после нашего приезда они потребовали от короля признать великим князем Литвы и Руси Свидригайла. Старый хитрец Ягайло извивался и выскальзывал из рук, как вьюн. Его советник Збигнев Олесницкий бегал от боярина к боярину, сулил золотые горы, привилеи, пожалования, даже девушек, но они все стояли как стена. Даже Сигизмунд словом не обмолвился о последних минутах Витовта. Король надел на руку Свидригайла перстень, затрубили рога, загремели бомбарды, ну… и у нас есть великий князь! — Олександр Нос отпил вина из кубка, утёр усы и продолжал: — Великий князь тотчас отправил посланцев к Юрше на Волынь, к Федьку Несвижскому на Киевщину, а меня к старосте Довгирду в Каменец, чтобы закрепить за собой земли. Но вот, видно, чёртова шляхта наперёд узнала, что ничего с присоединением Литвы не выходит и потому, заранее собрав ратников, при первой же вести о смерти Витовта вместе с нашими перевертнями захватили замки Западной Подолии. Ты знаешь, Микола, что шляхтич хуже татарина, и вот уже на Волыни и здесь, на пограничье, закипела настоящая война. Дерётся кто хочет и с кем вздумается, нет ни складу, ни ладу. Два-три года такой заварухи, и край превратится в пустыню. В замках засядут паны, но покорить этот край силёнок не хватит. Но и замками овладеть не удастся… Ежели князь или король не пошлёт войско, то разве что наши внуки засеют дедовские поля, а не мы, и всё из-за таких ренегатов-перевертней, как Кердеевич, да льстивых лгунов советчиков Ягайла.

Князь умолк, попивая вино Кердеевича.

— Кердеевич, ты не виноват, — сказал боярин Микола. — Ты не знаешь, до чего изменился наш бывший друг за последние годы. Точно выживший из ума или какой лунатик, что лезет на башню замка, ведомый нечистой силой. Крикнешь, нечистая сила покинет его, а сам он трахнется оземь и свернёт себе шею.

Князь, уставясь вдаль в глубокой задумчивости, долго молчал, его грозное лицо смягчалось, казалось, он с восхищением смотрит на небо. На губах играла улыбка. Наконец он сказал:

— А знаешь ли ты, Микола, ту «нечистую силу», которая извела Грицька?

— Нет, однако наслышан про неё.

— И что же ты слыхал?

— Всякое. Она, говорят, красивая…

— Красивая! — крикнул князь. — Это ангел, а не женщина. Бывал я и в Неметчине и Чехии, и в Угорской земле, и в Литве, и в Польше, и на Руси, но такой красавицы нигде не видел. Глянет на тебя своими глазищами, и таешь, как апрельский снег.

— Где ты её видел? — спросил боярин.

— Она сейчас в Луцке. Там был два месяца тому назад и её отец, серадский каштелян Заремба.

— Чего же ты привязался тогда к Офкиному мужу за измену, если сам таешь от её взгляда? — спросил со злостыо боярин, тотчас поняв, что Офка оставила в сердце этого, прошедшего огонь и воду, человека неизгладимый след.

Князь покраснел.

— Я понимаю тебя, Микола, — сказал он, — но ты, праведнице, не можешь меня понять. Будь Кердеевич нашим другом, я облизнулся бы, и всё! Но он стал всем нам врагом, и я бы вовсе не разгневался, если бы она овдовела… И тогда уж за меня, братец, можешь не опасаться! Я не из тех, кто, как тесто на опаре, киснет. А схватил бы птичку, мил не мил, в железны рукавицы, и тогда…

— Сошёл бы с ума, как Кердеевич, поскольку уже теперь тронулся, — докончил боярин Микола. — Не знаешь ты, брат, женской вкрадчивости, этих сладостных уз, какими оплетают сердце мужа. Вспомни Самсона и Далилу, вспомни Ягайла и Ядвигу, вспомни Кердеевича, который в своё время тоже мечтал о русской короне на русской голове. А теперь? Подобно пленённому филистимлянами Самсону, мечется подлая душа Ягайла в руках панов и слизывает всё, что они наплевали, а Кердеевич сам надевает цепи, которые душат его родину, и рубит мечом твоих ратников. Не удивительно, если бы эта красавица змея закружила голову такому восемнадцатилетнему юноше, — тут Микола посмотрел на Андрия, — но в твои годы, князь… берегись!

Князь потёр лоб рукой, словно отгонял назойливую мысль.

— Я и сам не раз говорил себе об этом, — сказал он, — Офка далека, всё отлично понимаю. Но стоит встретиться с «ней» с глазу на глаз, как в сердце закипает страсть, и всё на свете, кажется, отдал бы за одну минуту…

Князь не закончил, потому что боярин толкнул его ногой под столом.

— Пойдёмте спать! — сказал он, обращаясь к Андрийке, который всё это время внимательно их слушал и не пропустил ни одного слова из того, о чём они говорили.

Князь понял, что боярин не желает больше ничего слушать о жене Кердеевича в присутствии восемнадцатилетнего юнца, и поднялся. Микола с Андрием улеглись спать, а князь уехал оборонять город от возможного нападения шляхты, порывающейся захватить замок.

Андрий долго не мог уснуть. Переживания последних часов глубоко поразили его юное воображение. По дороге ему не раз приходилось слышать разговоры, затрагивающие государственные дела, великого князя, короля и многое другое, но теперь он впервые увидел, как льётся кровь. И удивительно! Увиденное нисколько его не напугало. Напротив! Ему казалось, будто в сердце вселился демон борьбы, и он готов был ринуться туда, где сверкали молнией сталь и гремели удары. Андрийко знал свою силу и ловкость, приобретённую на воинских игрищах с молодыми боярами — соседями; многому обучил его и отец, однако воспитать сына до конца Василю уже не довелось. Зато никто в округе не победил Андрийку в искусной стрельбе из лука или самострела. И если английские лучники попадали своими стрелами в привязанных на длинную верёвку голубей, то Андрийко бил самострелом диких голубей на лету. В роду Юршей процветало искусство верховой езды, им Андрий овладел полностью. Не хватало только сноровки в поединке на длинных мечах. Был и особенный удар мечом, которому отец обучал сыновей, перед тем как те уходили на войну, но этого Андрий ещё не постиг. Нанести такой удар в славном бою с рыцарями и мечтал молодой, задорный юноша. И вот среди этих грёз на отяжелевшие веки опустилась дрёма, и потекли картины недалёкого прошлого— пребывания в Руде. Андрийке приснился красавец Змий Горыныч, потом, кто знает почему, Змий превратился в женщину. И предстала перед ним жена пана Кердеевича в дьявольской красе, привлекая к себе взгляды, пленяя сердца и закабаляя души, чтобы потом заставить мужа вонзить свой сыновний меч в лоно матери-родины. Опасна эта красота, нет сил освободиться от её страшных чар. Они затягивают людей, как буйный поток сухой лист, кружат голову, отнимают разум и уносят о дикий омут желаний, страстей и безумия.

Вскоре юноша проснулся в холодном поту от душивших его кошмаров. В помещении трактира, где они улеглись, было темно и спокойно. Рядом, тихо дыша, спал боярин, а в окне светились багряные отблески костров. Точно сказочное чудовище, глядело на него кровавое оконце, и под его взглядом Андрий снова уснул и проспал уже до самого утра.

С восходом солнца боярин разбудил слуг и велел седлать лошадей. Перекусив сыром и выпив подогретого пива, они выехали со двора и направились не еа север, в Каменец, а в сторону Тернополя. Ехать было довольно трудно, часа через два после восхода солнца заморосил мелкий осенний дождь, из тех, что высыхает на руке, но пронизывает всё тело промозглым холодом и сыростью. Грязь чавкала под копытами лошадей. Всадники, укутавшись в широкие плащи, ехали молча, погрузившись в думы. Кто-то из воинов боярина вполголоса затянул песенку о том, что видела придорожная берёзка, под которой ночевали с ясырем татары, и её однообразный ритм тоже не располагал к беседе. Казалось, что серый окоём и есть та серая беспросветная доля, навстречу которой они едут; и ещё казалось, будто над этой несчастной чёрной землёй не может быть иного света, иной погоды. Ни дня, ни ночи, а лишь долгий-предолгий вечный сумрак.

Но вот что-то зачернело у дороги среди чистого поля.

— Это тополи, — заметил вполголоса Андрийко.

— Нет, это осокори, — уточнил Грицько, — где-то неподалёку должен быть ручей либо родник.

Вскоре поравнялись с деревьями. Вдруг боярин Микола остановил коня и стал внимательно всматриваться в развилистые, окутанные пеленой дождя, осокори.

— Ну-ка, Коструба, поезжай, погляди, что там на ветках болтается. Повесили кого-то или ещё какой чёрт?

Коструба съехал с дороги, но вскоре повернул коня обратно.

— Там висят четыре человека, наверно, уже давно, дух такой, что невозможно близко подъехать.

— А что за люди?

— Бог их знает. Не оставили и сорочки. Отсюда не видать, и совсем почернели. Извольте съехать с дороги и сами поглядеть.

Боярин покачал головой и молча потянулся к мечу попробовать, легко ли он выходит из ножен. Андрийко вздрогнул при мысли, что вот тут, в нескольких шагах от него, повесили четырёх человек. И ему вспомнились рассказы и пересуды, связанные с местом, где кто-нибудь повесился.

А тем временем Грицько, не обращая внимания ни на запах, ни на жуткое зрелище, смело подъехал к повешенным и ударом сабли разрубил одну верёвку. Он хотел взять себе на счастье кусок. И вдруг удивлённо воскликнул.

— Что там такое? — спросил Андрийко.

— Я знаю, что это за люди, боярин. Это шляхтичи!

Андрий и Микола переглянулись. «Значит, между Польшей и Русью уже льётся кровь», — подумал каждый.

— А откуда ты знаешь?

— О, я-то их знаю, — ответил Грицько. — Одной рукой крадут, а другой держатся за «ружанец». Такой же точно я снял вместе с верёвкой с шеи повешенного.

И Грицько с довольным видом запрятал верёвку в свою торбу.

Всё выяснилось в тот же день. К обеду путешественники въехали в довольно большое село. Однако, едва лишь их увидели, поднялся переполох. Женщины, словно на них налетела орда, кинулись к играющим на улице детям, схватили их и побежали во всю мочь к высокой и просторной хате, стоявшей неподалёку от церкви. А из этой же хаты высыпало десятка три парней с цепами, железными вилами, косами, копьями и секирами в руках. В одно мгновение они окружили всадников с криками:

— С лошадей!

— Бей, собачью веру! — кричали они.

— Разбойники! Нехристи! Шляхта проклятая!

Боярин Микола и Андрий придержали коней, а челядь стала жаться к своим господам. Казалось, мужики неминуемо набросятся на мнимых шляхтичей, но в этот миг Коструба, соскочив с лошади, так зычно крикнул: «Стой!», что нападающие остановились. Тут же выяснилось, что путники никакая не шляхта, а свои люди, и угрожающе поднятые цепы и вилы опустились. Из толпы вышел мужик средних лет и поклонился боярину в пояс.

— Не гневись, боярин, — сказал он, — приходится остерегаться всяких разбойников, которых зазвали сюда пан Заремба и этот перевертень Кердеевич. Тому неделю на селище налетела их целая свора, душ двадцать, убили тиуна нашего боярина Рогатинского за то, что не послушался бродяг, а потом кинулись по хатам грабить. Поначалу нам было невдомёк, и только потом накинулись мы на них всем миром, кого насмерть забили, кого повесили. С того времени поставили стражу — отбиваться от всякой сволочи, которой немало сейчас рыскает по всей округе. Откуда столько их понабралось, и сами не ведаем, но, видать, недоброе дело задумали шляхтичи. Вот мы и положили не пропускать никого, кто не едет от имени князя Свидригайла…

Селяне пригласили путников на ночлег в дом убитого тиуна. Во дворе, куда они заехали, оставались ещё следы недавнего нападения: выломанные ворота, обрызганные кровью зарезанной скотины овины и конюшни, порубленный частокол, всё свидетельствовало об отчаянной обороне жителей дома и о жестокости нападающих насильников, о грабеже и убийстве. Перед наружной дверью темнела большая лужа запёкшейся крови. Неделя дождей и осеннего ненастья только увеличили кровавую лужу, а не смыли её с земли и из памяти живых.

— Это кровь казнённых! — сказал сопровождавший их парень. — Всех, кто тут попадался нам в руки, мы зарезали, потому что там, в сенях, лежал убитый тиун… Он был добрым человеком, надо было за него отомстить!

Вытаращив от ужаса глаза, смотрел Андрийка на тёмно-красную лужу и представлял себе дикие картины насилья и грабежа, пьяные крики разбойников, рёв скотины, отчаянные вопли женщин, визг детей… А потом нападение селян, и вот под бешеную ругань, с ожесточённой злобой тащат смертельно перепуганных, отчаянно отбивающихся злодеев к порогу, где на скамье лежит убитый тиун. У него в головах горит свеча, у ног рыдает несчастная жена. И тут же одного за другим, как скотину на бойне, мужики убивают насильников. Льётся кровь, хрипят зарезанные, кричат нечеловеческими голосами, стонут и скулят те, которые ждут в зловещей очереди…

Юноша побледнел и отвернулся от кровавой лужи. В дверях гостей встретила ещё молодая, стройная женщина с двумя детьми. Одного ребёнка она держала на руках, другой, трёхлетний мальчуган, зарывшись в мамину юбку, тревожно смотрел на чужих людей. В его широко открытых глазах проглядывал смертельный страх. На лице женщины залегла глубокая скорбь, которую она всё-таки преодолела: у неё ведь дети, и горе не смеет отнимать силы, волю и решимость жить! Потому оно и казалось таким спокойным, — скорбь окаменела в чертах, превратившись в обычное выражение лица. Это была жена тиуна Мария.

Она приняла гостей, согласно обычаю, в их присутствии отдавала распоряжения челяди по хозяйству, после ужина вынесла боярину мёда, сама же села у очага кормить ребёнка. С удивлением смотрел боярин из Рудников на молодую женщину, а внимательно следившему за беседой Андрийке она показалась божьей матерыо. И давал он как перед иконой в душе клятву, при первой же встрече с врагом вспомнить о её несчастии и о тех, кто его причинил…

— Вижу, Мария, что вы не теряете головы без мужа! — ласково сказал боярин Микола, сажая её трёхлетнего сына к себе на колени.

Вдова посмотрела на гостя, и в её чёрных глазах заблестели слёзы.

— Не теряю головы? — спросила она. — Как можно терять голову! Кто же накормит этих двух ребят, если меня не будет? Думаете, боярин, что я пережила бы Михася, кабы не дети? Жить тошно, а надо. Люди добрые не обидят вдовы и сирот. Только бы дедич не прогнал из посёлка.

— Дедич? — удивился боярин. — Ведь это волость Богдана Рогатинского, он-то вас не обидит. Он благородный человек, а ваш Михась не только служил ему, но и погиб на этой службе.

— Что верно, то верно! Храни бог сказать что плохое про боярина Богдана! Да ведь Рогатинский сейчас в Олеське поднимает народ против шляхты. А дело идёт туго: к работе у нас рук хоть отбавляй, а для драки да разбоя — не сыщешь. У них иное дело! Вот пан Заремба бросил именье, службу и припёрся сюда, на мою беду, сеять смерть… Среди шляхты найдётся немало всякой сволочи, разбойников, голодранцев и лодырей, и боярин Богдан может попасть в беду. Что тогда будет с нами?

— Да нет, не бойтесь! Тут хозяином должен стать великий князь Свидригайло.

— Должен стать! — подхватила женщина. — Должен стать, да не стал? Король господарь Польши, а великий князь Витовт здесь. Не помогли ни грамоты, ни старосты, ни княжьи тысяцкие. Те своё, бояре своё, а шляхта своё. Уж больно вольготно у нас шляхте, и она по-хорошему отсюда не уйдёт!..

— Уйдёт, потому что мы ей дорогу укажем! — горячо воскликнул Андрий, довольный, что и он может сказать своё слово.

Вдова поглядела на Андрийка, и печально-суровое выражение её глаз немного смягчилось.

— Попытайся, сынок, — сказала она, и вдруг румянец расцвёл на её побледневших щеках, а глаза сверкнули гневом, — попытайся и увидишь, что, только проливая такие лужи крови, как перед моим порогом, можно прогнать злодеев из чужой клети!

Боярин Микола промолчал, а сердце у Андрийки тревожно ёкнуло. Испарялись, уходили мечты о рыцарских поединках и дворцовых приключениях, а из мрака неведомого будущего вынырнул страшный призрак беспощадной лютой борьбы, не знающей ни милосердия, ни благородства, преследующий лишь одну цель: уничтожить, искоренить противника.

Гости ушли на покой, а утром двинулись в путь.

Давно скрывавшееся солнце появилось на небе, и хоть оно не грело, всё-таки ехать по размокшей дороге было веселее.

К обороне, с которой путники столкнулись в первом селе, приготовились и в других придорожных сёлах. Повсюду стояли на страже в ожидании разбойников, которые кишмя кишели особенно возле больших шляхетских замков. Ещё хуже было на Львовщине, где за последние восемь — десять лет осело довольно много панов, с которыми прибывали на новые места и слуги. Считая себя несравненно выше русин, они ехали на восток не работать, а панствовать и насаждать силой свой язык, свои обычаи и свою веру. Изо дня в день боярин Микола встречал ватаги мужиков, которые шли сводить счёты с этими подпайками-однодворцами, которые, не зная удержу своим страстям, совершали чудовищные злодеяния. Страшны были эти злодеяния, но кровавой оказалась и расплата. Всё, что называлось шляхетским, гибло от рук мужиков. Горели не только панские усадьбы, но и поместья перевертней, которые, польстившись привилеями короля Ягайла 1413 года, отреклись от родной веры, обычаев и языка, побратались с изнеженным западным рыцарством, панством и погнались за вздорными, злоязычными и легкомысленными во взглядах на жизнь и её прелести шляхтянками. Равнодушно приглядывались ко всему этому из своих старых поместий наследники галицких бояр, у которых не хватало ни смелости отречься от своих святынь, ни желания защищать мужицкие права. Завести у себя панщину на манер перевертней у них не хватало сил, а паны не только не поддержали бы православных, но даже сами науськали бы на них мужиков. Зато с избытком хватало боярской спеси, которая позволяла слушать только князя, а не голос народа.

А князя не было. Свидригайло не отправил на Подолию даже своих посланцев. Князь Федько Несвижский, боярин Богдан Рогатинский начали воевать по собственному почину, а поддерживали их только мужики.

Весь край был залит кровью…

Путникам не раз чудилось, что воскресли времена Батыя, когда неприятель огнём и мечом прокладывает свой путь по земле…

Среди обилия плодов и прочих щедрот цветущей земли они то и дело наталкивались на сгоревшие усадьбы, села, церкви, валяющиеся трупы лошадей, людей и тучи воронья над ними. Крепко-накрепко запирались ворота городов, но и там, гонимые нуждой, холодом и голодом, потомки древнерусских купцов — огнищан хватались за оружие и набрасывались на пришлых, привилеями осыпанных католиков из Польши и Неметчины, которые наводнили древние города Руси, благодаря «мудрому» королевско-княжескому управлению. Шло светопреставление, и очевидцы недоуменно спрашивали себя, рушится ли это старый порядок или распадается новый.

Вот таким образом, среди страшных, кровавых картин мятежа, разбоя, резни, неразберихи, бегства и преследования, нападения и защиты, объехав стороной Львов и Буск, наши путники прибыли в Луцк.

V

В угловой веже Луцкого замка, окна которой выходили на широко разлившийся Стырь, за столом, накрытым золототканой скатертью, сидел сорокалетний мужчина в островерхом шлеме и кованой кольчуге восточной выделки. Острые, выразительные черты лица и суровый взгляд блестящих чёрных глаз придавали облику воина грозный вид. Длинные, обвислые усы скрывали рот настолько, что его существование подтверждал лишь звучащий из-под них голос. А был он ласковый, мягкий, как голос отца, который обращается к любимому детищу. Перед столом, склонив почтительно голову, стоял Андрийко.

— Значит, ты, сынок, — сказал рыцарь, — заботишься о своём и моём имени. А имя мужа, самое крепкое забрало против искушений лжи, лицемерия, расточительства. Скажешь себе: «Сделал бы так, и пусть всё идёт пропадом, но Юрше это не к лицу!» И тут же отлетят от тебя дьяволы, если ты действительно Юрша…

— И я так полагаю, дядя! — сказал юноша и поднял глаза на воеводу. — Потому-то и не остался на Полесье и приехал сюда.

— Добро! А у меня не было времени приехать, ведь на западе уже идёт война. А где же боярин Микола?

Боярин привёз меня и сразу же уехал в Олеськ, у него дело к Богдану Рогатинскому. Прямо проехать туда мы не могли, как раз под Олеськом горели сёла.

— А не знаешь ли, по какому делу поехал боярин?

Какое-то мгновение юноша явно боролся с собой, потом поднял голову и, вспыхнув, сказал:

— Знаю!

— И что же за дело?

Юноша замолчал. Юрша бросил на него взгляд из-под нахмуренных бровей.

— Ну, говори!

— Не скажу! Не гневись, дядя, но не скажу.

— Ого! А почему? — спросил сурово Юрша.

— Потому, что это не моя тайна!

— Так! — протянул холодно воевода. — Не твоя тайна? Раз знаешь, то она уже твоя, а коли твоя, то скажи мне. Сам понимаешь, что в княжеской крепости я не могу держать людей, которые хранят чужие тайны. Видать, эти тайны опасны, коли даже мне их знать не следует…

Андрийко побледнел и стиснул зубы.

— Воля твоя, дядя, — сказал он и умолк.

— Ну, говори!

— Не скажу!

— Скажи, всё равно заставлю!

— Воля твоя, дядя, а тайна не моя, и никакая сила не вырвет её у меня!

Какую-то минуту воевода смотрел на племянника, потом встал и промолвил:

— Вижу, сынок, что ты именно такой, каким я хотел тебя видеть. Только если ты хочешь сберечь тайну, не говори, что её знаешь.

Юноша смело посмотрел дяде прямо в глаза и ответил:

— Я говорил правду, ведь спрашивал Юрша! Другому я совсем бы не ответил.

Воевода подошёл к Андрию, обнял его и поцеловал в лоб.

— Хорошо ты, мальчик, сделал, что сказал правду, а ещё лучше, что не выдал тайны. Ты не ошибся, тайна принадлежит не тебе, а правда такое сокровище, которым не каждого следует награждать! Но мне всё известно!

— Как?

— А вот как! Князь Нос со своими сыновьями, боярин из Рудников, Богдан из Рогатина, князь Несвижский, твой отец и ещё некоторые люди — подлинные сыновья матери родины, — задумали поставить князя Свидригайла во главе всего народа: не только бояр, но и мужиков.

— Да, но…

— Никакого «но»! Мы ещё не знаем, что скажет на это князь, но всё то, что ты видел по дороге, делается по нашим указаниям, только пока ещё нескладно…

В комнату вошёл юноша в коротких розовых штанах в обтяжку и в зелёной куртке, с богато расшитыми широкими рукавами, поклонившись, он промолвил:

— Пани Офка, каменецкая старостиха, спрашивает, можете ли вы её принять по неотложному делу?

Михайло Юрша отступил от племянника и нахмурился.

— Скажи своей пани, что я всегда рад послужить ей, насколько позволит мне долг перед князем и народом.

Русый юноша поклонился и вышел. Уходя, он бросил взгляд на Андрийку, и на устах его промелькнула улыбка. Юноша был ровесником Андрия, но в его бледном лице и в измученных, обведённых синими кругами пустых глазах угадывались пресыщенность и преждевременное знание жизни.

Спустя минуту на пороге появилась дама в кармазиновом платье с белыми шёлковыми вставками и украшениями на талии. Вырез на платье окаймлял золотой позумент с десятком самоцветов, а на груди красовалась великолепная брошь — огромный изумруд в алмазной розетке и золотой филигранной оправе. При каждом движении вошедшей из-под широкого рукава показывалась маленькая, полная, белая, как алебастр, рука, украшенная золотыми браслетами.

Взглянув в лицо старостихи, Андрийка просто обомлел. Такой красоты он никогда в жизни ещё не видел. Казалось, ангел божий спустился с неба к людям, и ещё немного, и юноша, став на колени, простёр в молитве руки, как это он делал в Печерском монастыре перед святой иконой. А дама, видно, уловив восхищённый взгляд юноши, устремила на него свои большие чёрные, как агат, и бездонные глаза-озёра. И этот брошенный из-под тонких, лучистых, сросшихся на переносице тёмным пушком бровей, взгляд пронзил его насквозь, точно калёная киевская стрела.

На белых, как молоко, щеках красавицы играл румянец, нежный-нежный, будто первый лучик солнца на весеннем снегу, а на полных, как спелый гранат, коралловых губах играла приветливая улыбка…

Шурша шелками, жена боярина Кердеевича поклонилась и села на застланную ковром скамью, с которой незадолго перед тем встал воевода Юрша. Кто знает, почему он окинул красавицу хмурым взглядом и сухо спросил:

— Что угодно жене моего бывшего друга?

— Почему «бывшего», досточтимый воевода? — спросила она, умоляюще поднимая ослепительно-белую ручку. — Разве он чем-нибудь вас обидел, что вы лишили его своей сердечной привязанности?

По лицу боярина пробежала судорога, казалось, кто-то больно задел его за живую рану.

— Я не лишал его своей сердечной привязанности до тех пор, пока он не лишил меня своей! — ответил воевода.

Пани Офка засмеялась.

— Неужто, достопочтимый воевода, вы хотели сами выбрать ему жену? — спросила она. — Или задумали пристроить сердце Грица иначе? — добавила она шутливо.

Юрша покачал головой.

— Нет, пани, — ответил он с достоинством, — ваши стрелы не попадают в цель. Вам ведомо, что моим другом был боярин, а не шляхтич, и в этом причина моего огорчения.

— А разве это не всё равно?

— На пергаменте может быть, а на деле нет! Ест мы, бояре, сидим себе спокойно в усадьбах, а шляхтичи снова попирают ногами ту самую землю, которой причинили уже столько зла. На нашей испокон веку земле нет места шляхте, разве что для их могил!..

Грозно нахмурились брови воеводы, а прелестная шляхтенка умолкла. Улыбка исчезла, и она прикусила губки жемчужными зубами.

— Я не ждал, — продолжал Юрша, — что мой друг продал душу женщине. Рыцарская честь не позволяет мне бросить вас в темницу или отослать на поругание мужицким ватагам, которые наводнили весь край и чинят суд и расправу над врагами нашей веры. Потому оставайтесь тут на свободе…

— Как раз об этом я и хотела с вами, досточтимый гоевода, поговорить.

Юрша провёл рукой по лбу, словно отгонял назойливую мысль.

— Говорите, пани! — промолвил он тихо.

— Вы утверждаете, будто я на свободе. А стража тем временем не выпускает меня в город. Ведь вы знаете, что, кроме Марии, у меня нет слуг и потому приходится за каждой мелочью ходить в город самой.

Воевода насмешливо посмотрел Офке в глаза.

— Твоё имя, пани, означает премудрость — София, Однако не следует думать, что она переселилась в твою красивую голову целиком, так что другим не осталось ничего. Мы живём на Волыни, а на Волынь даже ваши земляки не посмеют посягнуть. Не достанется она им независимо от того, будут ли в городах услужливые купцы и прелестницы, которые тайком передают вести и письма да подкупают золотом или сводят с ума особо опасных своих врагов.

Нежное личико Офки покраснело, как маков цвет,

— Как это? На что вы намекаете, воевода? Как вы смеете?.. — И тут же умолкла. Властное движение руки: боярина остановило её.

— Это я должен вас об этом спросить! — промолвил он спокойно. — Но я не допытываюсь: щажу вашу молодость и выполняю свой рыцарский долг. Не спрашиваю, но ставлю у ворот замка стражу, которая не пропускает женщин к купцам, а купцов к женщинам. Вот так-то.

— И это всё, что вы можете мне сказать? — спросила красавица.

— Да!

С минуту Офка безмолвно сидела на лавке, потом губы у неё заметно задрожали. И, закрыв лицо руками, она вдруг расплакалась, как ребёнок.

— Ах, я несчастная! — запричитала Офкл. — Куда ты, Грицуню, подевался, покинул тут меня порогам на поругание. Бедная я, несчастная, осталась одна-одинёшенька, как былиночка в поле, без отца, без матери, да ещё в темнице… Он, боже!

— Поплачьте, панн, поплачьте, слёзы облегчат вам душу, а мне служат доказательством, что я не ошибся, — заметил спокойно Юрша.

Старостиха в тот же миг успокоилась.

— Как мне вас понимать?

— Известно как. Слёзы женщины — последнее её оружие и очень опасное для тех, против кого направлено. Не могут устоять против него ни отец, ни муж, ни любовник. Видать, никакие способы уже не действуют, коли берёшься за лебединую песню. Но запомни! Я тебе не отец, не муж и не любовник. Я рука и голова князя на Волыни…

— Ох, если бы он был здесь! — воскликнула молодая женщина. — Наверно, отпустил бы меня в город за покупками. Но это моя вина! — заметила она после небольшой паузы. — Я должна была сразу же взять в толк, что лучше иметь дело с паном, чем с его холопом.

Сказав это, она поднялась и направилась к двери. Юрша побелел от обиды как полотно, но не проронил ни слова. Андрийко же, готовый поначалу кинуться перед Офкой на колени и, жертвуя жизнью, служить ей, услыхав её последние слова, замер, точно прикованный, на месте. Он понял, что пани Офка посылала из Луцка сведения шляхте, которая задумала лишить независимости Литву, а в случае неудачи, оторвать от неё хотя бы Подолию и Волынь и привести их жителей к вечному рабству и потере своей народности.

Какое-то время Юрша сидел молча, опустив голову на руки. Потом встал и ласково посмотрел на племянника.

— Видишь, Андрийко, какую штучку прислал мне сюда Кердеевич. Не только обесславил свой род и самого себя, но ещё хочет отравить зловонным дыханием и этот последний источник чистой воды, эту опору князя и народа.

— Но ведь она красива, дядя, красива, как… как…

— Как дьявол, который искушает угодника божьего. Её красота, сынок, поражает, но приглядись к ней ближе, и ты увидишь, что эта вишня полна отравы, что под шёлковыми ангельскими кудрями растут рожки дьявола.

Со страхом смотрел на воеводу юноша; не привыкший к размышлениям, он никак не мог согласовать то, что слышал, с тем, что видел.

Однако Михайло Юрша не дал ему долго раздумывать.

— Пойдём на майдан, — сказал он. — Нынче надо разослать людей по сёлам и сделать смотр имеющимся силам.

Андрий охотно последовал за дядей.

Луцкий замок стоял на высоком берегу Стыря, и приступить к нему можно было только с одной стороны. Замок окружали высокие стены с заборолами, крытыми ходами и вежами. Виднелись палаты князя, где и жил сейчас Юрша. Покои княгини, расположенные справа от большой стены, занимал каштелян Заремба, но он уехал в Серадз, и в них поселилась с Мариной его дочь, пани Офка, где сейчас и пребывала под неусыпным наблюдением четырёх ратников-татар. Юрша привёз их с украинского пограничья и даровал свободу. Живя на приволье, татары привязались к воеводе телом и душой, вот почему он и поручил им сторожить жену Кердеевича. В верхней части крепости стоял ещё кирпичный арсенал, а рядом «столп», то есть сложенная из огромных каменных глыб старинная вежа. Тут была самая древняя и наиболее обеспеченная от нападения часть крепости — детинец. Вход в вежу находился на две сажени над землёй, и, чтобы в неё попасть, надо было сначала подняться по лестнице. В нижней её части были закрома с припасами и очень глубокий колодезь, вода которого стояла на одном уровне с рекой. Под вежей находились погреба, где хранили запасы мёда, вина и прочего, а под ними подземелья для самых опасных узников. Кухня расположилась в отдельном строении. В ней готовили еду для всех жителей замка. В восточной части площади стояла часовня, где священник ежедневно служил обедню для городовой рати. Когда князь останавливался в крепости, то богослужение капеллан проводил в его покоях.

По обе стороны главной браны, выдвинувшись немного вперёд, высились две низкие, широкие и круглые башни, защищавшие доступ в замок с боков. Их соединяла крытая галерея, полом которой служил свод самой браны. В наружной стене этой галереи было множество бойниц, а в полу проделаны отверстия, по своей форме напоминающие лейку, куда можно было лить кипяток, горячую смолу или жидкий свинец на осаждающих, если те стали бы выламывать ворота. Луцк, разумеется, не мог сравниться с обороноспособностью Перемышля или Мариенбурга, но всё-таки стены были толстыми, и крепость могла оказать длительное сопротивление любому врагу.

На площади собралось несколько десятков мужиков в коротких кожухах и высоких шапках, вооружённых копьями, косами или топорами. У некоторых из-под кожухов торчали широкие сабли, и почти у каждого за поясом торчал нож, а за плечом лук и берестяной сагайдак со стрелами. Тут же ожесточённо спорили между собой Коструба и Грицько. Увидав воеводу и Андрия, они подошли и поклонились.

— Досточтимый воевода и ты боярин! — начал Грицько. — Решайте вы, кому из нас оставаться, а кому идти.

— Куда? — спросил Андрийко.

— Туда, куда идут эти люди, — и Грицько указал рукой на толпу мужиков, — в пограничные сёла собирать народ против иноземных грабителей.

— Идите оба, а мне оставьте Скобенка! — решил юноша. — Он, кроме как служить в боярских покоях, не для чего и не гож.

Юрша улыбнулся.

— Помните только, что в случае войны Луцк будет в осаде, а ваш боярин в опасности. И тогда не мешало бы хоть одному из вас быть с ним в замке.

Оба парня отошли в сторону, а воевода собрал мужиков и принялся назначать, кому в какие сёла и города ехать. Одних в Санщину, других в Перемышль, кого и Ярославль, а кого в Городок, в Вишню, Буск, Рогатин, Требовлю, Галич, Владимир-Волынский, Грубешев, Красностав. Мужики по-двое, по-трое расходились, вскакивали на своих низкорослых лошадёнок и уезжали. Коструба с Грицьком были направлены в Ныжайковичи и Добромиль.

В тот же день воевода провёл с племянником первый урок фехтования и с радостью убедился, что, кроме недюжинной силы, у юноши немало и умения. Андрийко хорошо владел тяжёлой саблей, ловко наносил удары противнику и легко их парировал.

— Хватит на сегодня! — сказал Юрша. — До осады сделаю тебя лучшим рубакой на Волыни.

Остаток дня Андрийко провёл за осмотром стен замка, цепного моста, арсенала, кухни и двух круглых башен — ронделей у ворот. В одной из них Андрийко наткнулся на розово-зелёного пажа пани Офки. Тот сразу же завязал с ним беседу, выложил все сплетни о своей госпоже, на которой сосредоточивались все его интересы, про ухаживания Олександра Носа и многих других рыцарей, добивавшихся ласк красавицы. Потом доверительно сообщил, что его пани любит мальчиков, потому что муж у неё старый, и наконец пригласил Андрийку посетить его в покоях старостихи, обещая, что он наверняка с ней повидается. К великому удивлению пажа, молодой Юрша не пожелал слушать всех сплетен, а на приглашение только замахал руками, сказав:

— Зачем мне идти в гости к людям, которые меня и в глаза не видели! Я боюсь…

— Чего?

— Что дядя будет гневаться!

— Ха, ха, ха! Разве дядя об этом узнает?

— Конечно!

— Кто же ему скажет? Придёшь ночью, и тебя никто не увидит, я тебя не выдам, ни пани Офка, ни Марина, а сам ты…

— Я-то и скажу! — воскликнул юноша. — Ложь не осквернит моих уст, лгать, да ещё опекуну, который заменяет мне отца!..

— Значит, ты расскажешь ему о нашей сегодняшней беседе? — поспешно спросил паж.

— Нет! Ты меня не знаешь и, наверно, думаешь, что опека воеводы мне тягостна, как тебе? Я не выдам тебя, но в будущем не тяни меня туда, куда мне ходить не гоже!

Злобная усмешка пробежала по лицу пажа, но, когда он заговорил снова, голос его звучал жалобно.

— Ах, тебе легко говорить. А я парень молодой, непоседливый, скучаю один без товарищей, без развлечений, вот и хочется с кем-нибудь подружиться.

Андрийко приветливо посмотрел на пажа.

— Разве я тебя гоню? Напротив! Приходи, на ристалище поработаем с луком, рогатиной, хочешь мечом, длинным или коротким. Сколько тебе лет?

— Девятнадцать!

— И мне почти столько! Вот и хорошо, что встретились. До обеда мы с дядей обычно упражняемся в военном искусстве, а после обеда он уезжает в город чинить суд и расправу на площади либо рассылает гонцов, вот тогда и займёмся.

Они сердечно попрощались. И Андрийко ушёл, чрезвычайно довольный, что нашёл себе приятеля-сверстника.

Когда вечером в комнату вошёл с ужином Скобенко, Андрийко спросил:

— Дядя спит?

— Ещё нет. Вернулся боярин Микола, и они совет держат.

— А! Значит, боярин вернулся?

— Ну, да!

— Хорошо, можешь идти спать!

Скобенко неохотно направился к двери, но у порога остановился и нерешительно сказал:

— Боярин!

— Чего тебе? — спросил Андрийко.

— У вас… ну, может, и необязательно у вас… нет никакого дела к той пани…

— Какой пани?

— Ну, этой старостихе, у которой Марина…

— Какая Марина? Что с тобой, Скобенко? Спятил, что ли?..

Красавец слуга вспыхнул.

— А я было подумал…

— Что именно?

— Коли есть к ним дело, то я охотно туда сбегаю,

Андрийко всё ещё не понимал слугу.

— Какое же у меня может быть дело к Марине? — удивлённо спросил он. — Я ведь её и в глаза не видел!

— Да не к Марине, а к пани! К Марине — уже я…

Андрийко понял, и кровь ударила ему в голову. Сцена в покоях воеводы, сплетни пажа и вот теперь предложение Скобенка заставили его подумать о многом. Видно, дядя хорошо сделал, что поставил стражу у дверей: красавицы, если она готова любой ценой заманить к себе даже такого несовершеннолетнего юнца, как он, или мещанина Скобенка. Для чего? Кто знает это, кроме неё!

— Нет у меня дел к пани Офке, да и тебе не советую связываться с Мариной. Служанка старостихи, как я слышал, боярская дочь, и на тебя заглядываться не станет, а коль скоро позвала, то, значит, задумала втянуть в грязное дело. Берегись, не то попадёшь в беду! Ты приехал со мной, и я отвечаю за тебя перед дядей. Неравно же узнаю, что меня ослушался, то увидишь, верней, почувствуешь на собственной шкуре! А теперь ступай спать!

Опустив голову, как побитая собака, Скобенко выскользнул из комнаты, Андрийко же, быстро покончив с ужином, отворил узкое окно, выходящее на реку. Дул холодный ветер, но он не обращал на это внимания. В памяти проплывали впечатления дня, сильные и разнообразные: дядя, паж, пани Офка, её красота и злоба, её интриги, Скобенко, Марина, разговор о каких-то неведомых вражеских кознях против князя Свидригайла, нити которых терялись в палатах воеводы, точнее, в покоях старостихи. Юношу охватило любопытство, он затворил окно и вышел из комнаты, находившейся в крытой галерее над задней калиткой замка. Таких комнатушек было три, все они выходили в узкий коридорчик, и он сразу же обнаружил, что соседняя комнатка, отведённая Скобенке, пуста. Окна на половине воеводы были ярко освещены, видно, там шёл какой-то совет. У пани Офки тоже светилось одно окно. Пошёл ли туда Скобенко? А если да, то о чём они говорят? Андрийко вернулся к себе, взял кожушок и решил всё толком разузнать. Однако, когда он вышел в коридорчик, свет в окнах воеводы уже погас, а через площадь, позвякивая рыцарскими шпорами и ножнами меча, кто-то шагал в его сторону. Вскоре на ступеньках заскрипели сапоги, и Андрийко юркнул в свою комнатку. Не успел он снять кожушок и сесть у очага, как вошёл боярин Микола.

— Отлично, парень! — крикнул он. — Подставляй-ка лоб, поцелую. Воевода очень рад, что ты здесь. Видать, пришёлся ему по сердцу. Радуйся, парень, потому что Михаиле Юрша понапрасну никому сердца не откроет.

VI

Боярин уселся у огня. Андрийко поставил перед ним кубок мёду, который принёс ему Скобенко к ужину. Дол— го сидел боярин, уставясь молча в огонь и нахмурив брови. Наконец, поставив кубок на шесток, он повернулся к юноше:

— Андрийко! Тебе миновало восемнадцать, ты уже не мальчик и знаешь, почему я ездил в Олеськ, правда?

Юноша кивнул головой.

— У нас ведь не было ни заранее обученных людей, ни вожаков, ни оружия, ни припасов. Начавшаяся на пограничье война целиком дело рук простого народа. Князь Несвижский и боярин Богдан Рогатинский порадели о том, чтобы в ближайших околицах своих замков подмять народ, и у каждого теперь набралось немало вооружённых мужиков. Наш воевода сделал то же на Волыни, Опилье, Холмщине и Перемышльщине. Но Перемышль далеко на западе, и туда следует послать человека понимающего, а не простого мужика. Вот потому поеду туда я, а Коструба с Грицьком отправились туда уже утром. Всё это так, однако шляхта разнюхала о наших приготовлениях и бежит в укреплённые замки. С запада же проникают шляхтичи, всякие прощелыги, дармоеды, попрошайки: дикие, драные, голодные. Но откуда шляхте известно о наших намерениях — не отдать ни пяди исконно русской земли без боя? По дороге я разузнавал, каким образом просачиваются сведения с востока на запад, и убедился, что они идут из Луцка. Тут, под боком у воеводы, живёт предатель…

— Воевода полагает, что это пани Офка! — заметил Андрийко.

— Да! Но ведь она лично вестей пе перевозит. У неё есть либо был помощник-посланец. Его-то нам и нужно во что бы то ни стало обнаружить. Ты меня понял?

Андрийко кивнул головой и воскликнул:

— А теперь послушай, боярин, что я заметил! — и вкратце изложил свой разговор со Скобепкой.

Боярин слушал внимательно, потом встал и заходил по комнате.

— Да, ты прав! — согласился он. — Здесь, наверно, и таится ответ, кто именно носит и будет носить сведения в город.

— Думаете, что Скобенко?

— Да! Конечно!

— Ну, я за ним прослежу и, коли захвачу с поличным, немедля доложу воеводе, а Скобенко брошу в темницу.

Эти слова, сказанные так решительно, звучали в устах юноши настолько смешно, что боярин Микола ухмыльнулся в усы.

— Потому-то я и пришёл, — сказал он, — не гоже бегать воеводе за влюблённым парнем, а поймать его нужно обязательно. Я должен уехать, остаёшься только ты, кто, кроме тебя, может это сделать, ведь князь Олександр что-то не того… а его брат Танас сидит в Троках. Только тут надо браться за дело хитро. Коли кинешься на Скобенка, припугнёшь палками да тюрьмой, он затаится и ничего не скажет. В восемнадцать — двадцать лет героем становится даже трусишка, особенно если тут замешана девушка.

— О да! — вырвалось у юноши. — Я тоже готов скорей погибнуть, чем осрамиться перед девушкой.

— Неужто? — спросил, улыбаясь, боярин, и в глазах его мелькнуло беспокойство. — Значит, ты тоже вкусил от этого плода? Ты любишь?

Однако ясный, открытый взгляд юноши успокоил боярина.

— Нет, — ответил он, — но не раз думал о любви…

— Эх, сынок, лучше не думай! Она в своё время придёт, и горе тебе, если ты не сумеешь сдержать неблагородные порывы…

— Именно потому, чтобы им не поддаться прежде времени, я думал много раз об этом!

Боярин махнул рукой, как человек, отгоняющий от себя неприятное воспоминание, и спросил:

— Значит, ты проследишь за посланцем пани Офки и поймаешь его?

— Если не убежит загодя, поймаю непременно! — подтвердил Андрийко.

— Ну, ладно! Только смотри, не спугни прежде времени. Гляди в оба и, когда накроешь на деле, хватай, кто бы он ни был. Четверо татар Юрши и двое моих слуг будут начеку и откликнутся на первый же твой зов! Доброй ночи!

Боярин отправился на покой в комнатушку по соседству с Андрием и Скобенко. А спустя какое-то время, решив, что предатель принял всяческие меры предосторожности и не даст себя так легко поймать, Андрийко тоже улёгся и тут же спокойно уснул.

В покоях старостихи за покрытым узорчатой скатертью большим круглым столом, с ярко горящими в подсвечниках свечами, глиняной чернильницей и пачкой очиненных перьев сидел паж и медленно выводил под диктовку пани Офки на небольшом пергаменте букву за буквой. Его длинные русые волосы ниспадали на лист, лоб густо покрылся каплями пота. Старостиха сидела против него в коротеньком кожушке, поставив маленькие ножки на скамейку, и вертела в дрожащих от волнения или раздражения руках деревянную песочницу, а из уст лились потоком слова:

— Напиши, Стась, что это последнее сообщение. У меня есть муж, у него огромное состояние, он во всём меня слушает, и стоит мне только повести бровью, как выгонит из дому всех, кого ни пожелаю. Он некрасив, к тому же русин, и я не люблю его, но он меня обожает и очень-очень добр! Лучше мне жить с ним, чем переносить грубости таких, как Юрша. Ох, если бы он попался мне в руки… Я приказала бы выколоть ему глаза!.. Поэтому напиши, что при первой же возможности я уеду отсюда. Отец льстил себя надеждой, что князь Сигизмунд Кейстутович мною увлечётся, и потому вместе с вельможами рассчитывал при моей помощи взять власть в Литве в свои руки. А тут вдруг князем стал Свидригайло, а Кейстутович его сторонником. Кердеевича не убили, несмотря на обещание, теперь пусть его оставят в покое, мне же надоела чужая блажь. Я хочу жить для себя! Понимаешь?

— Понимаю, ваша милость. Я написал уже, что Богдан Рогатинский собирает войска в Олеськ, Юрша в Луцк и что главная опасность таится в этих гнёздах. Князь Свидригайло войны не желает, и у него нет достаточно сил, чтобы её вести. Главная препона для Кревско-Городельской унии — мужики и мелкое боярство. Поэтому наши войска должны в первую голову напасть на эти замки. Русины на западе тоже готовят бунт, но об этом ваш отец, наверно, знает. В конце я приписал, что вы желаете свободы и если вам её не дадут, то вы сами найдёте способы и пути добыть её силой либо хитростью. Хорошо так?

— Очень хорошо! Славный ты у меня помощник, Стась! А вот песок. Посыпь, заверни в шёлковый платок и покличь Марину,

Стась молча слушал и лишь преданно поглядывал на красивое лицо своей госпожи, а в глазах его горел похотливый огонёк. Вдруг из соседней комнаты раздался испуганный крик женщины. Старостиха, схватив свечу, кинулась за Стасем в комнату Марины. И тут их глазам представилась довольно любопытная сценка.

На низкой лежанке, застеленной шерстяными одеялами, полулежали Скобенко и кругленькая, полненькая брюнетка-красотка лет, вероятно, восемнадцати. Её залитое румянцем личико пылало от страсти, а может… может, от гнева, потому что глаза её метали молнии, рука занесена для удара. Растрёпанная одежда свидетельствовала о весьма пылком ухаживании, сам кавалер был почти без сознания. Увидав Стася, девушка взвизгнула, парень вскочил на ноги, совершенно растерянный, точно пойманный с поличным напроказивший школьник.

Увидав пани Офку, Марина закрыла лицо руками, разрыдалась и кинулась госпоже в ноги.

— Ох, пани! — запричитала она. — Простите, что пустила сюда этого злодея, казалось поначалу, что парень из хорошего дома, что будет меня уважать и вам послужит, а он начал с другого конца и…

— И что? — резко спросила старостиха, когда девушка замялась.

— Ничего больше, но не приди вы и пан Стась, то уж и сама не знаю…

— А ты не могла крикнуть раньше?

— Ну как же, ваша милость, сначала он вёл себя пежливо, а потом уж было стыдно кричать…

— А валяться на одной лежанке с чужим парнем не стыдно? Кто ты? — спросила Офка, обращаясь к Скобенко.

— Скобенко я, киевский мещанин, сейчас служу у боярина Юрши.

Пани Офка даже вздрогнула от возмущения. Поставив подсвечник на столик, она повернулась к смущённому парню.

— Значит, ты служишь Юрше, этому злодею, и смеешь явиться к тем, кого держат взаперти, как заключённых?

Скобенко впервые поднял глаза на Офку.

— Я служу не старому воеводе, а его молодому племяннику… — пролепетал он.

— У того, о котором я говорил вашей милости нынче вечером, — вмешался Стась.

— Ну, коли так, дело другое! — сказала пани Офка и улыбнулась. — Тогда мы ещё поговорим.

Приказав Марине встать и привести в порядок расхристанную сорочку и плахту, старостиха уселась на табуретку. Потом, внимательно-испытующе уставившись на красивого пария, вполголоса бросила несколько слов Стаею. Паж вышел и тут же вернулся с завёрнутым в шёлковый платок письмом.

— Жаль мне тебя, — сказала она, обращаясь к Марине и Скобенко, — что вянет среди этих стен твоя красота. Мало того! Какой-то поганец пристаёт к тебе, а я не в силах тебя защитить, ведь и со мной каждую ночь может произойти то же, что с тобой нынче. Мы всего лишь слабые женщины и не всегда в силах обуздать жаждущее любви сердце.

Марина, уже немного успокоившаяся, снова начала всхлипывать; пани Офка не спеша кивала своей красивой головкой, а Стась злобно усмехался. Он, видимо, догадывался, о чём идёт речь.

Лишь Скобенко не улавливал хитрости пани Офки и ухватился за её последние слова, как утопающий за соломинку. Он боялся, что пани Офка завтра пожалуется воеводе, и тогда горе ему!

— Ваша милость меня обвиняет! — промолвил он, — Но я не поганец, не злодей, а то что не боярин, ещё не беда. У нас на Руси и мещанину живётся среди бояр неплохо, коли будет на то божья воля да княжья ласка. А у меня есть высокие и знатные покровители, и на службу к Юршам я пошёл только потому, что они да Носы — первые у нас люди!.. И ухаживаю я за панной Мариной вовсе не для того, чтобы её обмануть, а законно с ней венчаться. Она мне пришлась по сердцу, на ней и женюсь.

Наступило молчание, слышно было только, как всхлипывала Марина.

— Успокойся, Марина, полно тебе плакать! — сказала старостиха, а потом обратилась к Скобенке: — И это всё правда, что ты говоришь?

— Клянусь, правда! Крест святой, землю буду есть, что правда.

— В таком случае мне жаль вас обоих! Чтобы справить свадьбу, нужно получить у князя пожалование, а кто сейчас князь? Покуда всё уляжется, пройдёт год. два, может, и десять лет, но ведь ни сердце, ни годы не ждут! Тебе же, Скобенко, оно необходимо теперь, а чтобы его получить, придётся послужить не Юршам или Носам, а тем, кто стоит близко к одной-единственной законной тут власти — королю!..

— О, пани, скажите только, кому послужить? — умолял Скобенко. — Я готов хоть завтра, хоть сей же миг ехать, идти, куда пожелает тот, на кого вы укажете!

— Юрши, Рогатинские, Носы, Несвижские, Звягельские, Воловичи и сотни им подобных — люди вчерашнего дня. Нынче только такие, как Кердеевичи да Бучадские, могут выхлопотать тебе у короля пожалование, если им послужишь…

— Я готов хоть сейчас! — решительно промолвил Скобенко.

С минуту пани Офка смотрела парню прямо в глаза, наконец подняла указательный палец и заговорила не спеша, тихо, но очень выразительно:

— Ты решаешься, значит, покинуть своих господ и послужить королю! И поступаешь разумно, потому что награда короля и благородных панов русину за верную службу будет такая, какая тебе и не снится. Не только исполнятся твои желания, но даже твои прихоти станут законом для тех, кто тебе обязан. Поэтому слушай меня и не ради доверия, которое я тебе оказываю. Ибо горе, трижды горе тебе, если ты задумал нас предать. У нас множество… тысячи способов наказать не только мещанина, но и князя… А наши тюрьмы и пытки — это тебе не светлицы в русских замках, и не нагайки тиуна — они страшны! Верь мне! Я видела однажды, как пытали изменника… — тут пани Офка, вытянув руки вперёд, отшатнулась, словно отгоняла страшное воспоминание, — я видела, и целую неделю пища не шла мне в горло. Помни это!

Скобенко побледнел и со страхом уставился в лицо красавицы, по которому то и дело мелькало выражение какой-то дьявольской жестокости. Но минуту спустя он наклонил голову и набычился, словно его ударил её взгляд.

— Не грозите, пани! Не присягал я служить своим панам и не беру греха на душу, покидая их. Вам же поклялся и буду честно служить и без угроз, если, конечно, вы не обманете меня… А тогда, — тут ясные глаза Скобенко стали страшными, как у лютого тигра, — тогда обманщика не защитят ни дружина, ни замки, ни мольбы, будь он раб, князь или сам король. Горе и вам, если обманете перевертня… И ты не думай, будто я не понимаю, что становлюсь перевертнем… Горе вам, повторяю, ибо моя месть настигнет лжеца, как гром среди ясного неба, как ядовитая змея, ужалившая во сне.

Какую-то минуту они меряли друг друга глазами, как бойцы перед боем, как два барышника, надувающие третьего, неопытного. Первой прервала молчание пани Офка.

— Ну хватит! — сказала она наконец топом приказа. — Верю тебе и хочу испытать твою честность. Вот тебе платок. Я зашью его, а ты отвезёшь каштеляну Зарембе в Перемышль, а потом разыщешь на Подолии князя Олександра Носа и передашь ему от меня, что я охотно поехала бы в Вильно, поскольку там на Антоколье есть дворик среди зелёного сада. Он уж смекнёт, что это значит. Ты меня понял?

— Конечно!

— Там ты получишь из моих рук обещанное вознаграждение: королевское или княжеское пожалование, ну и вот её.

И пани Офка указала рукой на покрасневшую девушку.

В небольшой угловой каморке замка, который высился среди озера, в наступающих сумерках короткого ноябрьского дня, находились двое мужей. Один, в длиннополой одежде князя римской церкви, с золотой цепью на шее, стоял у окна и смотрел на широкую гладь озера и чёрный девственный лес, обрамлявший разлогую местность до самого горизонта. Шишковатый череп и выразительные черты лица говорили о его уме и лукавстве. Однако в его облике не было заметно усталости, этой вечной спутницы учёных или аскетов, а подвижная мягкость мускулов лица свидетельствовала об умении скрывать свои мысли и чувства. И в самом деле! Это был канцлер польского престола епископ Збигнев Олесницкий, лукавство которого помогало исправлять все недочёты в великодержавных затеях короля или сената.

Другой старик с редкими седыми волосами, закутавшись в кожух, забрался в самый дальний угол, поближе к камину, где с треском полыхали сосновые брёвна. В его глубоко впавших зелёно-серых глазах стояли слёзы, время от времени они скатывались вдоль носа по жёлтым, как пергамент, впалым щекам. Его обвислые губы то и дело вытягивались, и тогда под ними исчезал гладко выбритый подбородок. Когда же он их поджимал, то казалось, у старика нет нижней челюсти. А тёмные пятна на висках, восковой лоб и глубокие морщины у глаз и у рта говорили о том, что смерть наложила уже на него свою печать. Сквозь эту маску, кроме старческого бессилия, проглядывал страх, тот ужас, что охватывает человека при приближении смерти. И этот ужас время от времени искажал черты старика, и тогда из горла вырывался тяжёлый стон. Стоявший у окна епископ оглядывался, и на его устах появлялась глумливая улыбка.

Вдруг одна из сосновых колод в камине треснула, и целый сноп искр осыпал глиняный пол. Тревожно вскрикнув, старик приподнялся с подушек. Из-под кожуха высунулась жёлтая костлявая рука и трижды прочертила в воздухе крёстное знамение.

— Араgе, араgе, satanus![2] — зашептал он беззубым ртом, и его тонкие губы задрожали. Олесницкий повернулся.

— Что прикажете, ваше величество? Прочитайте «Credo»[3], и все страхи сгинут за порогом ада, откуда они и пришли.

— Ах! — хрипло простонал Ягайло. — Этот дух не боится ваших молитв; это дух Кейстута, которого вы… топор вам в темя… посоветовали мне убить…

В эту минуту королю пришло в голову, что все души умерших язычников без разбору горят в пекле или же упырями бродят после смерти по земле… «…Неужто и Кейстут упырь?.. Впрочем, нет! Будь так, он, Ягайло, погиб бы первым, неумолимый враг высосал бы из него кровь… И всё же?..»

Король немного успокоился, но тревожная дрожь нет-нет и пробегала по его обессиленному телу.

— Откуда, ваше величество, вам пришла мысль о Кейстуте? — не скрывая своего неудовольствия, спросил канцлер. — Князя, правда, задушили в Троках, но ведь не его первого и не его последнего…

— Ах, ты не знаешь, что через отверстие этого камина, возле которого я сижу, слышен каждый стон, каждое слово, сказанное в комнате, где умирал дядя. Когда его душили, я сидел как раз здесь, у камина… И слышал его заклинания, угрозы, стоны и несколько раз хотел крикнуть приспешникам, чтобы оставили его в покое. И вот наконец Кейстут стал хрипеть и икать… но я не вымолвил ни слова. А теперь…

Щёки короля обвисли, изо рта потекла слюна, а руки затряслись, как в лихорадке.

— А теперь, — начал Збигнев, желая во что бы го ни стало вырвать короля из отупения и направить его мысли на что-то другое, — король-католик боится души язычника, убитого пятьдесят лет тому назад, и забывает, что экклезия — церковь…

Восковые щёки короля внезапно покрылись румянцем, впалые глаза вылезли из орбит и покраснели, кулаки сжались.

— Эх, экклезия! — закричал король, — какая там экклезия! Ваши польские штучки…

— Ваше величество стал польским королём благодаря этим штучкам и благодаря католической церкви!..

Гнев короля мигом утих.

— Вот до чего они меня довели! — пожаловался он, — до чего довели! Мне часто приходят на память древние князья начиная с Гедимина и Витеня. По их велению тоже лилась кровь… Но они проливали её как-то по-другому, не так, как я. Они боролись, брали жизнь силой, а я словно ворую её!.. На них не может пасть кара за гробом, за мои же поступки… бог…

— Святая римская церковь разрешила тебе все ресcatus[4]. За твоё спасение, Владислав, отвечаю я, твой исповедник…

Наступило молчание. Затравленный старик не успокаивался. Он думал о том, что слова архиепископа только слова, что никто не может отвечать за чужие поступки, за честь мужа… Ах, какая тут честь, после того как дважды менял веру?.. Ради чего же он, Ягайло, продал себя в вавилонский плен? За сокровища, за женскую красу?.. Нет! Польша была нищей по сравнению с Литвой и Русью и даже татарами, и далеко было облезлым, слабосильным, лживым и распущенным, ах, до чего распущенным шляхтянкам до кареглазых, полногрудых, сильных и пригожих русинок! Но не это, не это тревожило совесть Ягайла. Злой дух честолюбия вывел его на высокую гору и показал своё царство. Это честолюбие! Блеск, корона, скипетр, отряды закованных в броню витязей, преклоняющихся перед его величеством королём… западные города с высокими башнями, монастырями, аркадами… Это не литовские вековые девственные пущи, не жмудские болота, не степь… За эти болота, леса, степи продал себя Ягайло православному Якову, а за блеск короны, за мишуру западного величия он продал Якова католическому Владиславу.

И вдруг свежая, словно только что родившаяся в его теле струя крови заиграла в жилах старика. Быстрым движением он сбросил с плеч кожух и встал. На лице канцлера тоже мелькнуло удовольствие, он решил, что ему всё же удалось освободить короля от душевных сомнений и мук.

— Свидригайло не без причины запер нас здесь, — заговорил король, расхаживая мелкими шажками самовлюблённого человека. — Он знает, что это комната Сигизмунда, а может, и Бируты. Он хочет мне напомнить, что и меня может постичь судьба Кейстута. Но погоди, братец! Ты не знаешь ещё Ягайла!

— Не грозите, ваше королевское величество! — прошептал Збигнев. — Ведь там, в комнате, тоже слышно каждое слово!

Ягайло понизил голос и продолжал:

— Я хотел осуществить Кревско-Городольское соглашение и поддеть, как окуней на удочку, и Литву и Русь, убей их бог, но пришлось уступить, подобно тому как пришлось после Грюнвальда отдать Витовту Подолию и признать его независимость. Но теперь не времена Грюнвальда, а после Виленского договора все земли Витовта должны вернуться к Польше. Я признал Свидригайла князем.

— Заставили! — вставил своё слово архиепископ.

— Однако Подолия и Волынь, или пусть только Подолия, остаются за нами!

— Само собой, — согласился Олесницкий, — но в том случае, если подольская шляхта уже заняла замки. Свидригайло, однако, запер нас тут, и мы должны усыпить его недоверие, чтобы выбраться из беды.

Ягайло остановился среди комнаты.

— Вот видите, святой отец, я правильно советовал, когда хотел, после избрания Свидригайла, тотчас же вернуться в Польшу. Теперь мы были бы дома, а Свидригайло…

— Собрал бы войско раньше нас, и война уже бушевала бы, — закончил канцлер.

— Как будто она сейчас не бушует!

— Разумеется, на многое мы закрываем глаза, вот, скажем, хотя бы на бесконечный спор с немецкими рыцарями, на раздоры с Валахией, неприятности с татарами, однако перед всем светом у нас с ними вечный мир. Канцлер, конечно, живёт неправдой, а король Ягайло хладнокровно отправляет на тот свет своих свояков, но ключи от рая в руках этого канцлера, и он откроет врата своему королю.

Ягайло покраснел.

— Не понимаю тебя, канцлер! — сказал он резко. — Король я или не король? Остаюсь я повелителем, или мне просто снять с головы корону самому, чтобы её не стаскивали у меня ежедневно другие. Сидя на литовском столе, я властвовал, а теперь у меня одни неприятности. Раньше я говорил: «быть по сему!» — и так было, а теперь лишь лукавство, ложь да интриги. Возможно, вы и пустите меня в царство небесное, но войду я в него, чувствуя своё внутреннее ничтожество. О, покойный Витовт отлично выразился, когда хотел получить корону из рук римского цесаря: «Кто с вами, шляхтичами, связался, тот погиб, загубил душу, потерял совесть, а взамен получил лишь вечный позор!» Вы забываете, господа секаторы, что король тоже человек…

— Salas ecclesias suprema lex esto![5] — властно произнёс архиепископ. — Все мы терпим ради её блага, все лукавим, лжём, убиваем и гибнем сами. Ибо она одна, и только она, даёт нам власть над миром. Власть!.. Разве ваше королевское величество не понимает значения этого слова?

— Ах, слова, слова… все пустые слова!

— Но есть ли такое слово, которое не было бы пустым звуком. И власть, Ягайло, пыльца на крылышках мотылька, пар от дыхания на холодной стали, дым… Власть это не сила, прилив или отлив которой ты можешь легко заметить. Один опрометчивый шаг, одно движение руки, и сотрётся пыльца с крыльев мотылька, улетучится пар с блестящего лезвия ножа, развеется дым. Самым драгоценным на свете сокровищем, но самым недолговечным была и остаётся власть. Потому не колеблись, Ягайло, кривить ради неё душой, ибо до тех пор, пока ты её держишь в руках, подлинным господином Литвы и Руси остаётся святая римская церковь, воплощённая в польской шляхте.

— Да, но всё-таки это только, как ты утверждаешь, дым… видимость, а не действительность.

— Язычник Пилат спросил: «Что есть истина?» Неужто ты хочешь быть глупее проклятого язычника или мудрее спасителя мира?

Король перекрестился.

— Вот так, Ягайло, крестись, чтобы отогнать от себя грешные мысли, которые церковь тебе не отпустит, если ты не станешь её слушать. Я расскажу тебе о случае, происшедшем недавно в Риме. Секретарь святого отца Поджио Брачиолини, с которым я познакомился когда— то в Падуе, писал мне об этом. Один монах загорелся желанием к жене некоего портного или скорняка и задумал обольстить её, но муж так рачительно стерёг своё добро, что бедный францисканец никак не мог осуществить своё желание. И вот женщина заболела и потребовала исповедника. Монах пришёл и… выслушал её исповедь, а на другой день явился снова. Исповедь эта тянулась так долго, что томимый ревностью муж не вытерпел и вошёл в комнату больной жены. Святой брат на скорую руку отпустил женщине грехи и пустился в бегство, а его штаны остались в руках рассвирепевшего портного. Будучи уверен в том, что жена больна и ни в чём не виновата, он заключил, что проклятый нищенствующий монах хотел её изнасиловать. И тут же кинулся в монастырь и рассказал обо всём аббату. И что ж сделал аббат?

— Наказал, конечно, монаха! — решил, заинтересовавшийся историей, король.

— Сохрани бог! А кто бы потом пустил в дом францисканца после такого наказания? Аббат успокоил ревнивца, уверив его, что штаны эти принадлежат святому Франциску, и они не раз уже излечивали умирающих. И тут же отправился с процессией за святыми штанами, которые монах позабыл на ложе больной женщины. На обратном пути процессия то и дело останавливалась, чтобы дать возможность набожным христианам приложиться к святой одежде. И в самом деле! Больная выздоровела, муж её успокоился, а монах стал в их доме постоянным гостем. Необходимость вынудила сохранить уважение к церкви и не искушать верующих, а для этого понадобилась лишь одна маленькая ложь. Разве она не во спасение?

Король злобно расхохотался.

— Ну, коли дело коснулось этого, то достаточно вспомнить о моей женитьбе. Ядвига, как вы знаете, лишь обручилась с Вильгельмом, но вам невдомёк, что она и на самом деле, понимаете меня, на самом деле была его женой. Я не был первым, кто ввёл её в обязанности замужней женщины.

— А вы уверены в том, что Вильгельм был первым? — холодно спросил канцлер. — Или полагаете, что женщина, любившая и любящая только одного, ни за какие блага мира не пожертвует своей любовью? Но хватит об этом! Я доказал вашему королевскому величеству, что всё, что делается, идёт либо на пользу, либо во вред церкви; все сокровища мира проплывают только моренное. Поэтому ради её процветания пообещан Свидриганлу всё, что он захочет, а когда будем в Кракове, то ищи ветра в поле! Казимир трижды обманывал папу и трижды нарушал присягу, но зато приобрёл для польской Короны и католицизма Галич. И его прозвали Великим…

В это мгновение за порогом послышались тяжёлые шаги нескольких мужей. Король и его канцлер умолкли.

VII

Бряцая оружием и тяжело ступая, вошло несколько человек, одетых в восточные кольчуги и латы. Только двое составляли исключение. Впереди шёл краснолицый, большеносый муж среднего роста, с маленькими глазками, очень похожими на глаза Ягайла. Седоватые волосы, не убранные, согласно обычаю того времени, под сетку, спадали лохмами на бобровый воротник его монгольско-русской киреи. В руке он держал тяжёлый шестопёр с головкой из острых стальных перьев, вделанных в свинцовый шар. За ним шёл низенький толстый патер-францисканец с нищенской сумой и тыквой-травянкой паломника на боку, в длинной, перепоясанной верёвкой сутане. Распухшее красное лицо патера свидетельствовало о том, что он, как и шедший впереди муж, не брезговал дарами Бахуса, а вечно насмешливо искривлённые губы свидетельствовали о весёлом и злом нраве. За ними шли князь Сигизмунд Кейстутович в лёгкой дамасской кольчуге и островерхом шлеме, князь Семён Гольшанский в лосёвом кафтане и колонгаре и молодой рыцарь в медиоланских доспехах с коваными виньетками на нагруднике, со страусовыми перьями на шлеме и длинным мечом на боку. Золотой рыцарский пояс и золотые шпоры дополняли его пышный наряд. Первая пара были великий князь Свидригайло и его исповедник патер Анзельмус, а молодой рыцарь — князь Танас Нос, младший брат Олександра. Прибыли они на переговоры с королём, которого Свидригайло велел пленить вместе с архиепископом Збигневым Олесницким, когда услыхал о том, что поляки захватывают на Подолии замки.

Прибывшие князья уселись за стол, за которым сидели король и его канцлер. Анзельмус стал за креслом великого князя, а Танас на страже у дверей. Не принимая никакого участия в разговоре, он внимательно следил за его ходом. Ягайло, точно лисица в капкане при виде приближающегося охотника, молча ждал, что скажет брат. Губы великого князя дрожали. Видно, выпитое вино и врождённая несдержанность теснили грудь, искали себе выхода в крике ли, угрозах и даже в рукоприкладстве. А Сигизмунд и князь Семён обменивались взглядами, и презрительная улыбка то и дело кривила им губы.

Быстрым взглядом окинув среди общего молчания присутствующих, великий князь резко вытянул руку с булавой в сторону канцлера.

— А эта поганая дубина чего сюда припёрлась? — крикнул он густым басом. — Он не из нашей родни? Пошёл, поп, вон или стань за креслом пана!

Збигнев Олесницкий покраснел, но не встал.

— Ваша княжеская милость…

— Какой я тебе князь, собака! Я великий князь, видишь? — грозно зарычал Свидригайло и сунул канцлеру под нос увесистый кулак со сверкающим королевским перстнем. — Понюхай то и другое, а потом убирайся вон! — приказал он.

— Я представляю народ и государство… — пытался было протестовать епископ. — На голове у меня инфула, и первая в королевстве.

Свидригайло вскочил, словно его ужалила змея, и с такой силой хватил булавой по столу, что её стальные перья впились в берёзовую доску.

— Молчи, поп, и вон отсюда, не то разлетится твоя инфулотка, как старый горшок! Что ты мне плетёшь о государстве? Тут место сыновьям Ольгерда и Кейстута да их родственникам, а не преосвященным или непреосвященным бродягам.

Бледный как смерть поднялся канцлер с кресла и стал за спиной короля. Тяжело переведя дух, уселся и Свидригайло, а Анзельмус, покорно склонившись перед ним, промолвил вполголоса:

— Правильно поступаете, ваша милость, что не потворствуете бритым лбам. Они погрязли в грехе, подобно свиньям в болоте, им неведомо христианское смирение, как нам, нищенствующим монахам…

— Ну, папа Иннокентий недаром назвал ваши правила уставом для свиней! — отрезал монаху канцлер.

Свидригайло вдруг расхохотался, хватаясь за бока, как ребёнок, который в один миг переходит от плача к смеху.

— Вы оба правы! И одним миром мазаны, потому вас не люблю и держу лишь, поскольку нужны. Но вы обязаны слушаться, как простая братия, так и епископы, вот так-то! А ты, Збигнев, при князьях не смей говорить о народе и государстве. Государство и народ — это мы!

— Кто знает! — бросил как бы вскользь Гольшанский.

— Это мы! — многозначительно повторил великий князь с ударением на каждом слоге. — И потому… — тут он повернулся к Ягайло, — я и пришёл к тебе, брат мой, чтобы уладить дело с Подолией…

Ягайло, глядя куда-то в сторону и не поднимая глаз на брата, спокойно заметил:

— Тридцать лет тому назад я отдал Литву Витовту в пожизненное владение, а после Грюнвальдской битвы уступил и Подолию. Тем не менее Литва и Русь не перестали быть инкорпорацией польской короны…

— Ого! В наших грамотах нет речи о подданстве Кракову! — заметил князь Гольшанский.

— Но об этом говорится в городельском акте великого князя! — парировал канцлер.

— Витовта, — сказал Сигизмунд, — а Витовт умер. Наследники же не отвечают за грамоты своих предшественников, этому мы, литовцы, научились у вашего преосвященства!

— А мы, русины, ещё у Казимира Великого! — добавил князь Гольшанский.

— Литовцы и русины пожелали вокняжения Свидригайла, и я дал согласие, вон мой перстень на его руке. Но земли принадлежат государству, и мне раздавать их нельзя…

— Государство — это ты, брат! — сказал Свидригайло. — Дай письменный указ, чтобы эти проклятые Бучадские отказались от Каменца, и я отпущу тебя с почестями, в целости и сохранности, вместе с этой дубиной. А нет, не выйдешь из этой комнаты, а он будет с раннего утра стучать ногами в твоё окно, вот с этого выступа… И

— Брат! — испуганно воскликнул король, — значит, я в плену?

Тут голос короля задрожал.

— Нет, не брат, а польский король. Покажи себя настоящим братом и одним росчерком пера отдай мне украденную землю. Я сам позабочусь о том, чтобы мне её вернули. О том же порадеют прусские и ливонские рыцари и Валахия. Ты только подпиши.

— Ваша великокняжеская милость не знает, что сенат в Кракове могущественней его величества и власть находится в руках сената, а не короля! — заметил епископ, который при напоминании о прусских и ливонских рыцарях недоверчиво ухмыльнулся.

— Да, у нас землёй правит шляхта, а я лишь её отец! — поддакнул король. — Какое значение может иметь моя подпись?

Свидригайло побледнел.

— Тебе, Ягайло, известно, что в Витебске в тысяча триста девяносто восьмом году я убил твоего наместника, который сидел у меня в печёнке! — сказал он, понижая голос. — Я тоже предупреждал его, но он не поверил… Ну, и убедился. Теперь я предупреждаю о том же и тебя и сдержу слово, потому что не нарушаю его никогда, и пусть шипят не один, а четыре сената.

— Ты можешь, но я… в Польше… в шляхетском государстве…

— Значит, не хочешь, — бросил резко великий князь и вырвал булаву, впившуюся в стол, с такой силой, что полетели щепы.

Ягайло выдавил приятную улыбку, хотя ему было вовсе не до смеха.

— Хотеть-то я хочу, но не властен! — ответил он.

— А вы, ваше королевское величество, поступите так, подобно святому Акакию, которого упрекнули в прелюбодействе, — пробубнил Анзельмус. — Он поднял рясу, и все увидели, что у него нет возможности грешить. Напишите грамоту, которую требует великий князь, и он отпустит вас с дарами…

— Насильственное признание не имеет законной силы! — громогласно заявил епископ.

— Согласен. Однако нас и такое признание устраивает, — сказал Сигизмунд Кейстутович, — поскольку оно как для Свидригайла, так и для его наследника явится оправданием власти.

Молниеносный взгляд Збигнева встретился с чёрными зрачками Кейстутовича, но суровые черты лица князя не дрогнули. А Гольшанский многозначительно посмотрел на канцлера и пробубнил вполголоса:

— Чего нет, то может ещё быть.

В глазах Збигнева мелькнуло презрение. Казалось, его взгляд говорил: «Ах вы, шарлатаны, продажные души, ни один из вас не поживится мясом, которое по вкусу льву. Боритесь, убивайте друг друга, но господами останемся всё-таки мы. Ибо нас призвала церковь нести гибель всем язычникам и схизматикам!»

— Не прикрывай своей злой воли шляхтой! — говорил тем временем Свидригайло. — Откуда народ может управлять страной? Сила у нас, мы, кормчие, ведём чёлн, согласно своей воле. Так напишешь.

— Напишу, — ответил тихо Ягайло.

— Значит, ты всё-таки мне брат! — воскликнул Свидригайло, и его грозное лицо вдруг засияло от радости. Одна рука протянулась к королю, а другой он снял с шеи драгоценную цепь и протянул её архиепископу.

— Получай, поп, и не сердись! — крикнул он. — А если напишешь грамоту к панам Бучадским, то получишь и не такую!

Полные слёз глаза короля встретились с горящим, полным безграничной злобы и неумолимого упорства взглядом канцлера. А со стороны с холодной улыбкой приглядывался ко всему происходящему Сигизмунд. Патер Анзельмус простёр руки к небу над головами короля и великого князя и бубнил:

— Benedico vos[6].

Тем временем князь Гольшанский, положив руку на плечо стоявшего у двери рыцаря, сказал:

— Танас, отправляйся с грамотой в Луцк к Юрше и расскажи ему обо всём, что видел.

— О, я видел! — ответил юноша в душевной муке, хмуря гневно свой лоб. — Я видел, но не рассвет свободы русских земель, а их сумерки, их сумерки!

Покуда в Вильно и Троках могучие владетели, князья и вельможи решали судьбу русских земель и пытались избежать хитростью и лукавством неминуемую кровавую войну, народ сам решил вопрос быстро и окончательно. По всему пограничью и даже на Перемышлинщине по ночам в небе полыхали зарева, а днём белый снежный покров чернел пятнами пожарищ. Густые, едкие дымы вздымались в свинцовое небо, а на земле лютовала народная война.

Надеясь на поддержку Свидригайла, русинская знать единодушно избрала его великим князем, а те из них, кто мечтал о восстановлении могущества древней Руси, подняли народ против шляхты и перевертней. И народ послушал их, потому что даже тот, кто не имел ясного представления о свободе, всё-таки знал, что при дедах не было ни панщины, ни поборов. А мужики хоть мало слышали о князьях Юрии, Владимире, Льве, Даниле, но отлично понимали, что означает «бей шляхту»!

Корона радела о том, чтобы вытеснить из Холмщины, Перемышлинщины, Ярославщины и других прочих западных русских земель православное боярство. Целое столетие применялись разные способы, начиная с меча, ножа, яда и кончая смешанными браками, чтобы ополячить господствующее сословие земель. Лишь кое-где в убогих волостях оставались обедневшие вотчины русского боярства, которое сохранило давнее право, но утратило значение и силу.

Восставший народ их не трогал; бояре обеднели и жили в непосредственной близости с ним. Когда разразилась буря, православное боярство осталось в стороне и не принимало участия ни в восстании, ни в его подавлении. Оно боялось, что, разгромив шляхту и перевертней, холопы возьмутся за них, а в случае поражения, вся тяжесть шляхетской мести обрушится на них.

А буря бушевала вовсю. И хотя шляхтичи были заранее предупреждены письмами из Луцка, далеко не все успели выбраться из пограничных земель. За панами тянулись обычно и дворовые: тиуны, полесовщики, вооружённые слуги, большей частью с семьями и роднёй. По местечкам и городам слонялось немало всякой сволочи, о которой никто не знал, не ведал, на что она живёт и чем занимается. Она-то и собиралась в разбойничьи ватаги и рыскала повсюду, наводняя окрестности, где появлялись войска Короны. За последние сто лет во всей своей неприглядной наготе выявился нрав шляхты, и потому не удивительно, что холопский мятеж сразу же начался с пролития крови, поголовных убийств и сплошных пожаров. Беспощадность, ненависть и неуважение ко всему, что связано со шляхтой, вспыхнули сразу и с таким ожесточением, что дрогнули и загорелись даже те. кто не был захвачен идеей независимости русского народа. Шляхта, не успевшая «сальвувати»[7] свои головы на западе, собиралась в замках или городах, где многочисленные немецкие, чешские и польские переселенцы, позванные ещё князем Витовтом и королём Ягайлой, служили порукой безопасности польским беглецам. Однако повстанцы захватывали и замки, и тогда ни одна душа не выходила живой из рук озлобленных селян. А по полям и лесам устраивались облавы на разбойников и воров, безнаказанно грабивших во время шляхетского господства бесправных православных бояр и мужиков. Теперь пришёл их черёд, и в лесной глуши либо на одиноких грушах среди полей и лугов появлялись необычные зимние фрукты — голые трупы казнённых панских приспешников-грабителей.

И вот в первых числах декабря с высот Перемышленского замка жители увидели на южной стороне чёрные дымы. Это случилось вскоре после того, как из Луцка разошлись посланцы Юрши. Они указали недовольным цель — оторвать от Польши исконные русские земли с православным населением, воссоздать древние княжества с прежними свободами и правами и прогнать за тридевять земель нахальных и чванных пришельцев. И тогда все, даже спокойные, рассудительные, до сей поры не принимавшие участия в бунтах люди взялись за оружие, а среди восставших толп вдруг появились вожаки. Если бы в то время боярство возглавило народ, а князь кликнул клич к борьбе, ничто бы не устояло перед разбушевавшейся стихией. Но князь молчал, а боярство держалось в стороне.

На юге от Перемышля была могила татарского эмира, погибшего при осаде города двести лет тому назад. Высокий каменный столб, который был виден на несколько миль. К нему-то и послал из Перемышля каштелян Заремба людей на разведку, а те принесли сообщение, что горит корманицкий дворец.

Все оторопели, никто не ожидал, что холопский мятеж докатится так далеко на запад, а может, не желали видеть и знать о том, что чем дальше на запад, тем глубже становилась пропасть между русским мужиком и польскими шляхтичами, пропасть, которую они же сами вырыли. И сразу же на венгерском тракте стали собираться всадники каштеляна Зарембы в поход на поджигателей.

Но кто же осмелился поднять восстание под самым носом Короны?

Серый зимний рассвет осветил страшную картину разрушения. Дымящиеся пожарища, трупы людей и животных, кровь. Поломанные частоколы, засыпанные рвы и раскопанные валы свидетельствовали о силе и стремительности наступающих. Несколько десятков трупов мужиков стыло в красных лужах на белом снегу, а за укреплениями в панском саду лежали изуродованные до неузнаваемости тела обороняющихся с размозжёнными лицами. Волна народного гнева прокатилась, словно горный обвал. Видимо, ратники и шляхтичи не ждали такого бешеного натиска, а в последние минуты уже не было ни времени, ни возможности спастись бегством. На второй линии укреплений, состоявшей из хозяйственных служб и жилья замковой стражи, месть настигла родичей беглецов из околиц. От всех этих строений остался лишь длинный вал пепла и углей, над которым, подобно надгробным памятникам, торчали закоптелые трубы или обуглившиеся столбы. Среди пепла чернели кучи обгорелых трупов мужчин, женщин и детей, которые не успели вовремя скрыться в замок и побоялись вперить свою судьбу толпе нападающих. Несчастные не знали, что жаждущая крови толпа щадила женщин, детей, не собиралась даже убивать и врагов, переставших быть опасными. Вековая ненависть, подогреваемая столькими обидами и несправедливостями, переполнила сердца русских людей и не давала места злобе. Вот почему никто не трогал бродивших среди пожарища с опухшими от слёз глазами, бледных как смерть женщин, которые разыскивали в пепле полусгоревшие тела мужей, сыновей, родных. Но в этих обгорелых, вонючых, чёрных бесформенных массах нельзя было распознать даже подобия человека.

В углу большого прямоугольника, где ещё недавно высился Корманицкий замок, среди развалин стояла одна лишь закопчённая, выгоревшая внутри главная башня. Тут же во дворе у колодца лежало несколько сот убитых шляхтичей округи со своими слугами и управителями имений, в погнутых, изломанных и треснувших рыцарских доспехах. Ни один не ушёл от смерти. Ни просьбы, ни мольбы, ни бешеное сопротивление не могли остановить мужиков. Косы, секиры на длинных топорищах и сулицы накосили страшные, смертельные раны, которых не залечил бы сам королевский медик в Кракове и не перенёс бы даже богатырь. Тут, в этом дворе, окружили всё ещё прятавшиеся за спинами челяди остатки шляхты и, подобно рачительным лесорубам, без передышки, рубили до тех пор, пока последние лиходеи не устлали землю своими телами.

На каменном колодце сидел боярин Микола и хмуро глядел на лежащих. Рядом стоял Коструба, а чуть в стороне Грииько держал за повод небольшого, но на вид сильного, гривастого коня с пышным хвостом.

— Что же тебе ответили бояре в Папоротие и Сушице? — спросил боярин.

— В Папоротие боярин сказал, что без наказа великого князя не пойдёт, потому что боится кары короля. У него-де жена и дети.

— А Сушицкий?

— Боярин из Сушиц пригрозил палкой и собаками. «Не холопское дело война!» — сказал он, и не гоже ему с нами брататься.

Боярин Микола задумался.

— Так, значит, мы остались одни! — заметил он тихо.

— Да, боярин, одни, однако, наберётся вас тысячи две! — заметил спокойно Коструба.

— Две тысячи, две тысячи, — повторил боярин. — Что ж, две тысячи вооружённых воинов — сила большая, но пятьдесят вот таких ратников.. — он указал на трупы шляхтичей, — и две тысячи мужиков разлетятся, как воробьи от ястреба.

— Не разлетятся! Мы не разбойники и не мальчики…

— Эх! — вздохнул боярин, — знаю я, кто вы и какие вы. Ведомо мне и то, что в ваших сердцах чистое золото любви к родной земле, вере, обычаям, языку. Ну и что ж? Вы только пехотинцы с косами, топорами, сулицами, кольями. Кто из вас выдержит удар конных рыцарей?

— Как кто? — Коструба оживился. — Будь этой шляхты в десять раз больше…

— Та, та, та! И что из того? Не знаешь ты, Коструба, военного дела. Тут одной храбростью не возьмёшь. Мы пробились в замок и порубили рыцарей, воспользовавшись теснотой. Но будь они в чистом поле да на рыцарских жеребцах, те одними копытами разнесли бы наш отряд. Их копья вдвое длинней наших сулиц, мечи тяжелее кос, а щиты и кольчуги — ответ на наши стрелы. Как к ним подступишься, как отобьёшься? В горах, в оврагах, в лесах ещё полбеды, но в поле? Я учил вас становиться в круг и ощетинить копья, подобно тому, как это делают швейцарские наёмники. Учил рубить секирами на длинных топорищах, но всего этого мало. Против рыцарей короля нам надо в пять раз больше людей, чем сейчас. Пойми, мало оказать сопротивление, надо уметь нападать и самому, а кто нападёт на рыцарство, если мы все станем в круг? Будь у нас конные бояре, мы послали бы их против врага, а сами обошли бы его и навалились всей громадой. Тогда хватило бы и двух тысяч, а так…

Коструба, задумавшись, молчал.

— Коли так, то надо созвать больше народу! — сказал он наконец.

Боярин Микола покачал головой:

— А кто их поведёт? Наши люди нас слушают, а послушают ли чужие? Повиновение в войске первое дело, особенно на войне! Лучше плохой кормчий, чем никакого. А потом, откуда ты, Коструба, наберёшь ещё восемь тысяч человек? И если даже тебе это удастся, то чем станешь кормить?

— Ну, каждый возьмёт харч с собой…

— На неделю или две, а что потом? Они разбредутся по сёлам, а пока соберутся снова, враг разобьёт нас либо уничтожит их, пока мы подоспеем с подмогой. Тут голку не жди, Коструба! От села до села несколько миль, и быстро сойтись по тревоге мы не сможем… Покуда прибудут люди из Старой Соли, Сушицы, Коросна, Губича, Мостища, пройдёт не менее двух, трёх дней, а из Биричей, Ныжанковичей — день, а то и два, а рать из Перемышля может нагрянуть через два-три часа. Ты меня понял, Коструба?

— Так-то оно так, но ты сам, боярин, сказывал нам о каких-то швейцарцах. Как же они скликали рать?

— Говорными трубами: в горах звук плывёт на крыльях ветра с вершины на вершину…

— Ну, а мы могли бы собирать людей огневыми знаками…

— Конечно, но собраться вовремя всё-таки трудно, больно велики расстояния. В горах несколько сот швейцарцев может остановить на полдня целое войско, пока не подоспеет помощь. А где будем обороняться мы?

— Свезём возы, засыплем их землёй… — не сдавался Коструба. Его глаза горели огнём ненависти к заклятому врагу его народа — шляхте.

С удивлением поглядел на великана боярин, и лицо его прояснилось.

— Правильно, — воскликнул он, — у тебя, парень, не холопская душа! Рыцарем бы тебе быть, боярином! Я, старый воин, не могу найти выхода из тяжкого положения, а ты его отыскал. Ведь чехи-гуситы именно так и делали… Впрочем, их было гораздо больше! — добавил он после минутного молчания — И у них были рыцари. Селянин видел, что рядом с ним бьётся за то же дело и охотно идёт на смерть дворянин. А у нас скажут: «Мы, значит, должны погибать ради того, чтобы на смену панам посадить себе на шею своих, чтобы вместо польской нагайки нас стегала русская? Или, может, она сплетена из кошачьих хвостов?» Так скажут все понимающие люди и разойдутся!.. Твои способы, Коструба, хороши, но перво-наперво нам нужна грамота великого князя…

— Простите, боярин! — вмешался в разговор Грицько. — У меня есть задумка. В Корманичах сидеть нам не безопасно. В лесах Конюши, за Ныжанковичами, или хотя бы здесь, в болотах на западе, найдётся немало укрытий.

Мысль была хороша, но Коструба отрицательно покачал головой.

— Мы созвали людей, чтобы гнать с нашей земли шляхту, а не прятаться от неё, оставляя женщин и детей.

— Это правда! — сказал боярин. — Однако нам не подходит. Что ещё скажешь?

— Ещё? Боярин напишет великому князю письмо, и мы получим нужную нам грамоту, а за это время не пропадём. У Короны ещё нет наготове больших сил, а малые можно подстеречь за каменным столбом, в кустах под осокорями.

— Добро! — согласился боярин. — Поезжай, Грицько, я напишу тебе письмо. Не знаю только, где тут живёт дьяк. У него, наверно, найдутся и чернила и перья.

— Есть такой, — ответил Грицько. — Наш Пахомий единственный грамотей на весь округ. Когда-то их было больше, но все убежали на восток. Теперь ведь повсюду латиняне…

Боярин встал и пошёл к дьяку, который жил неподалёку от замка. Грицько последовал за ним, а Коструба остался руководить начатыми работами.

Парни разделились на три группы. Первая сносила покойников: в общую могилу шляхтичей, в отдельные, вырытые позади замка, своих, где их отпевал священник; вторая готовила обед; собирала и делила добычу; третья — копала и углубляла рвы, набивала колы в частоколе и стелила новые полы в башне. Сосредоточенные, серьёзные лица парней свидетельствовали о том, что одержанную победу они воспринимают лишь как почин великого дела народного возрождения. Ни пьяных выкриков, ни буйной радости, казалось, собралась на толоку молодёжь и работает изо всех сил, потому что с запада надвигается туча…

В своём письме боярин просил великого князя поддержать движение крестьян, задавшихся целью прогнать шляхту с русских земель и воссоздать великое княжество. Посылал верноподданнический поклон князю, имя которого сейчас было подобно знамени борьбы целого народа. И просил он не войск, не денег, а только грамоту о признании его ватаги княжьим войском, дабы боярство и мещанство западных земель, вступив в его ряды, выполнило бы свой долг перед князем-владетелем, Миколе из Рудников казалось, что Свидригайло будет рад проявлению к нему доброжелательства и любви селян и будет опираться на них и тогда не одолеют его и «врата адовы». Улыбаясь, он представлял себе воодушевление и восторг народа при виде величавого шествия владетеля, который несёт избавление от проклятой вековой чеволи, и вспоминал широко улыбающееся лицо великого князя и блестящее вооружение его дружины.

От этих мыслей и картин его оторвал Грицько, появившийся с поклоном на пороге хаты дьяка.

— Ваша милость… — начал он.

— Вот тут письмо! Садись на коня и во весь дух скачи в Троки. Если князь начнёт расспрашивать о нашей борьбе, расскажи, что видел, и пожалуйся на бояр, которые считают нас бунтовщиками и не желают прийти на потлощь. Грицько взял письмо.

— Ваша милость, — сказал он, пряча свиток пергамента за пазуху, — мне почудилось, будто я сейчас видел за плетнём хаты…

— Кого?

— Скобенка!

Боярин засмеялся.

— Скобенка? Бог с тобой! Откуда ему здесь взяться. Он остался с Андрием в Луцке.

— Так-то оно так! — почёсывая затылок, замялся Грицько. — Только, боярин, не верю ему я почему-то!..

— И верить и не доверять ему тебе не запрещается. Но как он сюда добрался?..

Громкий крик за дверью прервал их беседу. В хату вбежал весь раскрасневшийся и запыхавшийся парень.

— Ты чего? — спросил боярин.

— Из угорских ворот перемышленской браны выехала рать и движется сюда!

— Много их?

— Около пятисот всадников.

У боярина, точно у волка, хищно заблестели глаза.

— Кликни хлопцев, но не труби, чтобы не услышал враг. А ты, Грицько, поезжай с богом.

— Оставайся с богом, боярин, — сказал Грицько растроганно, — дан боже увидеть тебя ещё живым и здоровым.

— Дай боже!

VIII

Примерно через час за холмами, отделявшими Корманичи от Ныжанковичей, куда подался Грицько, но белой, изъезженной санями дороге, которая вела к Пере— мышлю, двигалась двухтысячная толпа мужиков. Во главе, в полном боевом вооружении с поднятым забралом, ехал боярин Микола, а рядом шагал, широко ступая, Коструба, вооружённый дубовой, унизанной кремнями и охваченной обручиками толстенной палицей. Не имея кольчуг и шлемов, мужики надели кожухи, а многие поверх шапок стальные обручи, чтобы как-то защитить голову от удара мечом; повесили за спины луки и сагайдаки со стрелами (в этом лесном краю почти все занимались в свободное время охотой и потому сызмальства были хорошими стрелками), кроме того, каждый взял ещё в руки оружие, либо кол с насаженным железным остриём, либо рогатину для метания в противника; половина отряда вооружилась широкими топорами-бердышами на длинных топорищах; немало было и другого снаряжения: у кого тяжёлый молот для разбивания панцирей, у кого длинный либо короткий меч, а у двадцати осочников из Бирчи — ручные арбалеты, стрелы которых легко пробивали даже стальные нагрудники. Осочники составляли особый, шедший впереди, отряд.

Сразу же за селом дорога сворачивала в высокий сосновый бор. Смешиваясь кое-где с лиственницей и чернолесьем, он раскинулся по всему краю от Негрибки под Перемышлем до самой венгерской границы, и только скат Замковой горы да Негрибецкие болота оставались безлесыми, как и холм, где стоял каменный столб, всё прочее, куда ни глянь, до самого горизонта шумело сплошным и бесконечным девственным лесом. В этот лес они и вошли и быстрым шагом направились к каменному столбу, где их ждали высланные вперёд дозорные. Оказалось, что отряд ратников из Перемышля уже подъезжает к соседнему холму. Между тем холмом и каменным столбом лежала крутая, болотистая балка, поросшая густым кустарником, исполинскими осокорями, вербами, ольхами, осинами и теперь уже пожелтевшим камышом. Выслушав приказы боярина, мужики тут же беспрекословно их выполняли.

Дорога в Перемышль проходила через эту балку, и здесь, как раз на её спуске, боярин поставил восемьсот мужиков. Согласно заданию, часть из них должна была забить в мёрзлую землю свои ратища, наклонить острия в сторону подъезжающего врага и, держа копья, не позволить неприятелю разорвать заслон. Остальные тем временем должны были разить врага из луков или рубить своими длинными бердышами. За первой ватагой стала другая — все восемьсот человек не могли поместиться в узком проходе. В сухом камыше, в кустах и по обочинам дороги, на расстоянии двухсот саженей, укрылись ещё более пятисот воинов. Остальные шесть-семь сотен, поголовно вооружённые косами и рогатинами, образовали засаду в лесу за балкой.

Расставив своё небольшое войско, боярин смело выехал с двадцатью осочниками навстречу врагу. Перебравшись через балку, они стали подниматься на пригорок. Было довольно холодно, но не так, чтоб деревенели пальцы на тетивах луков. Небо заволокло тучами. День стоял пасмурный и хмурый, осочники ехали молча. Из леса, где скрывалось более тысячи вооружённых людей, не доносилось ни звука, ни шороха. Всё умолкло в предчувствии вечного молчания смерти.

Но вот кисть страусовых перьев на шлеме боярина показалась над хребтом пригорка, и тут же поднялся висяший на левом плече щит. В тот же миг что-то свистнуло у боярина над ухом, и звук выстрела разнёсся по лесу. Однако никто даже не удивился. Пищали, правда, изредка попадались в Польше и на Руси и были в диковинку, впервые их услышали селяне при осаде Ныжанковского замка. Поначалу, с испугом, полагая, что это чары «папежников», они крестились, падали на колени и молились, но вскоре убедились, что простой лук гораздо надёжнее новой выдумки. Потому теперь мужики только насторожились, понимая, что после выстрела начнётся бой.

И в самом деле, как только ратники увидели всадника, а за ним, как они полагали, кучку челяди, несколько рыцарей, наклонив вперёд свои копья, пустили коней галопом. Не видя на щите боярина польских гербов, они тотчас догадались, что это враг. Однако, поскольку боярин поднял руку, делая знак, что хочет говорить, рыцари на полдороге задержали коней.

— Кто вы и чего хотите? — спросил он.

— Мы рыцари его величества короля, Короны Литвы и Руси! — ответил один из всадников. — Если ты за нас, то приветствуй, а нет — сдавайся!

— Именем его милости, великого князя Свидригайла, призываю вас и повелеваю всем отрядам и одиночкам немедля покинуть его земли. А не послушаетесь, прикажу стрелять!

В ответ на слова боярина раздался хохот, и рыцари погнали коней неторопливым галопом, поскольку их грузные жеребцы не могли скакать быстрей под тяжестью закованных в броню седоков.

Однако боярин Микола не собирался столкнуться в рыцарском поединке, как этого ему ни хотелось. Его войско состояло из неискусных в бою селян, научившихся только слушаться его велений, а не из рыцарей, проводивших всю жизнь в седле. Поэтому среди них должен был оставаться вожак и следить за ходом боя, чтобы в нужную минуту дать знак к наступлению или отступлению.

— Стреляй! — скомандовал он лучникам, а сам отъехал назад и остановился между первым и вторым отрядом.

Зазвенели короткие тугие стрелы о панцири и шлемы скачущих рыцарей. Двое из них пошатнулись и свалились на землю. Слуги кинулись поднимать своих панов, но на их руках были уже трупы. Рыцари остановились, и лишь некоторые легко вооружённые всадники выехали вперёд. Но не успели они выпустить свои первые стрелы, как уже несколько из них свалилось в снег, а раненые лошади, сбрасывая седоков и становясь на дыбы, понеслись назад. Тем временем рыцари в тяжёлых доспехах строились в боевой порядок, и тотчас рога затрубили к атаке.

Коланники скрылись за спинами рыцарей, а железная лава людей и коней не спеша двинулась по дороге, постепенно ускоряя свой бег, точно медленно катящийся с горы обвал. И хотя стрелы лучников вначале и задержали на минуту одиночек, но остановить всей лавы не смогли. То тут, то там слышался крик раненого или ржание коня, однако лава катилась дальше.

Но вот рыцари доскакали до вершины холма и увидели на противоположной стороне балки серую толпу мужиков, и рога затрубили второй раз. Красив и грозен был вид несущегося в атаку рыцарства. Длинные копья, разноцветные хоругви, павлиньи и страусовые перья на шлемах, яркая расцветка плащей, надетых поверх панцирей, раскрашенные щиты и светло-серебристые или отливающие воронёной сталью доспехи своим ярким сверканием, игрой красок и оттенков создавали впечатление переливающейся змеиной чешуи. И как неприглядно выглядела толпа мужиков в своих кожухах и бараньих шапках по сравнению с лавой рыцарей.

Не у одного коланника дрогнуло сердце при виде «панов», но вот прозвучал звонкий голос:

— Держите копья крепко, ровно! Ратовища вбить в землю поглубже. И вы с топорами будьте наготове! Лучники, начинайте!

Засвистели стрелы из луков и самострелов, упало несколько десятков коней, но это не остановило атаку. Через минуту первый ряд мужиков увидел перед собой огромные конские морды и острия копий. И не один зажмурил глаза, но никто не выпустил из рук своего копья. Казалось, бешеный натиск нападающих разорвёт слабый заслон из копьев и железные всадники раздавят ничем не защищённые тела. Но так не получилось. Нападающие откатились от ощетинившегося противника, а когда увидели, что не могут достать его копьями, вынули мечи и принялись вырубать себе проход. В ту же минуту на конские и людские головы, на плечи и шеи обрушились удары топоров. Острый металл проламывал железо и сталь, дробил черепа, вонзался в мясо, кожу и кости. Как горшки, лопались шлемы, точно скорлупа, раскалывались щиты, а топоры обрушивались и обрушивались со страшной силой и упорством. В миг вырос перед мужиками вал судорожно извивающихся тел, и рыцари отступили.

— Стреляй! — крикнул боярин.

И снова запели стрелы…

Лава всадников отхлынула и скатилась вниз на дно балки. Там на снегу лежали раненые, которых слуги успели вытащить из-под конских копыт. Стоны, стенания, проклятья наполняли окрестность. Тут же. чуть в стороне, их ждал, сидя на коне, пан Заремба. Впрочем, никто из рыцарей не помышлял о бегстве. Произошло невиданное и неслыханное событие. Невооружённое, голорукое, богом и людьми забытое холопство осмелилось чинить отпор владетелям мира и державы — рыцарям и, что самое страшное, победить их! Глухая злоба помутила умы и ослепила глаза перед опасностью. Никому не пришло в голову заподозрить, что «хамы» рассчитывают не только на болото и заросли кустарника, но и опираются на вторую линию копейщиков и бердышников. После того как перевязали наспех раненых, паи Заремба отдал приказ конным слугам объехать толпу холопов сзади, а сам возглавил тяжело вооружённых рыцарей, чтобы повести их снова в атаку.

— Панове и братья, — сказал он, — приложите все силы, чтобы ни один хам не ушёл из ваших рук. И помните, если мы жестоко не покараем тех, кто сжёг и вырезал Ныжанковичи и Корманичи, восстанет вся Перемышлевщина!

Злоба и упорство, уступившие было место тревоге, вернулись в сердца шляхтичей. Одни владели усадьбами в Перемышленских землях, и от подавления бунта зависела их будущность; другие возлагали надежды на получение наделов в восточных землях, вот почему ни один голос не возразил кастеляну. И всё-таки рыцарство двинулось без первоначального воодушевления, а их пахолки в глубоком молчании наблюдали, как наконец рыцарские копья столкнутся с холопским «ежом».

Когда это произошло, двинулись и они, и въехали в придорожные кусты и камыши.

И вдруг обочины дороги словно ожили. Со всех сторон понеслись дикие крики, полетела туча стрел, камней и ратищ, и в тот же миг из-за каждого дерева, куста, камня высыпали вооружённые длинными косами пехотинцы и с необычайной отвагой и ожесточением набросились на четыре сотни всадников. Лошади точно взбесились, и всадники в наступившей сумятице не смогли ни совладать с обезумевшими животными, ни обороняться. А острые косы вспарывали лошадям животы, срезали головы с плеч людям, отсекали руки и ноги. Стоны, вопли, крики, мольбы о пощаде, проклятья смешались со свистом кос и рёвом нападающих. Страх овладел пахолками, и после получасовой тщетной борьбы они поняли, что нет никакой возможности пробиться через заросли и замёрзшее сверху болото в тыл головного отряда боярина.

Та часть, которую мужики не успели ещё порубить косами, повернула на дорогу и столкнулась с рыцарями, которые, налетев на копья «ежа», снова отступили.

Однако и «ёж» не стоял на месте, а медленно, спокойным ровным шагом двигался вперёд, убивая всех на своём пути длинными бердышами или стрелами.

И тогда в первый и последний раз оглянулся пан каштелян…

Но что это?.. Перемышленскую дорогу, по которой он недавно проехал с рыцарями, затопила такая же серая орава проклятых «хамов» и перегородила им путь… И эта орава тоже шла спокойным шагом вперёд, словно вышколенные на войсковых учениях кнехты немецкого ордена. Шла не торопясь, уверенно, без возгласов и криков, а из её густых рядов сыпались стрелы. Шляхтичи окаменели от неожиданности, а каштелян опустил руку с мечом.

«Идёт смерть!» — подумал он, понимая, что его рать ждёт неминуемая гибель.

И в это мгновение толпа конных пахолков-ратников врезалась в отступающую лаву рыцарей, сея страх и неразбериху. Одни соскакивали с лошадей и, покинув товарищей, кидались в лес, но их тут же у всех на глазах убивали лучники или селяне с косами и рогатинами. Те, кто покинул товарищей, погибли. И никто уже потом не пытался искать спасения в бегстве. Но вот обе толпы мужиков сошлись вплотную с растерявшимися и перепуганными шляхтичами. С обеих сторон заработали, точно секиры дровосеков в густом бору, тяжёлые топоры бердышников и одновременно зазвучала мужицкая песня, она крепла и постепенно переходила в громоподобный гимн воинства небесных ангелов, побивающих огненными мечами силы дьявола.

— Святый боже!

Каштелян Заремба окликнул своих рыцарей, гибнущих в безнадёжном бою под ударами неистовой народной силы.

— Благородное рыцарство! Назад! В Перемышль, за мной!

И погнал коня. За ним в беспорядке кинулись обезумевшие от испуга ратники, вперемешку — паны и слуги. Поначалу казалось, что напор закованных в железо всадников на тяжёлых конях сомнёт второй заслон боярина, поскольку в нём не было стольких копейщиков, как в первом. Однако рыцарям не хватило места, чтобы разогнать коней вскачь, да и клячи челяди не могли поспевать за их огромными жеребцами. Нелегко было и дать направление этой беспорядочной массе всадников и пехотинцев, да ещё под градом стрел, от которых то и дело кто-нибудь падал. А тем временем мужики, составлявшие первый заслон, ударили слева.

И всё-таки всадники сдвинулись с места. Впереди с длинным мечом в правой руке и с изрубленным щитом в левой прокладывал себе путь каштелян. Но вот перед ним, точно из-под земли, вырос Коструба.

— Слезай-ка, пан каштелян, с коня, боярин Микола из Рудников дарует тебе жизнь! — крикнул он, поднимая свою страшную, окровавленную палицу.

— Ах ты, хамское отродье, — прохрипел каштелян, не помня себя от бешенства, — ты мне милость обещаешь…

И Заремба взмахнул мечом. Острый булат со свистом прорезал воздух, но только воздух. Неповоротливый на вид мужик отскочил в сторону, меч молнией пронёсся над его головой, а богатырь в тот же миг обрушил свою палицу на череп коня. Конь завизжал, как свинья, и зарылся носом в землю, а тут же кинувшаяся на рыцарей толпа мужиков сбила с ног и Кострубу и каштеляна. Руки Кострубы сдавили, как тисками, шею врага. Пану Зарембе не хватало воздуха. Ещё какую-то минуту он слышал крики, вопли, стоны, ржание коней, лязг мечей, топоров, топот копыт, а потом всё смешалось в неясном гуле, напоминавшем шум воды и постукивание мельничных колёс. Вскоре умолкло и это, и пану Зарембе почудилось, будто бы он летит в пропасть…

Когда он пришёл в себя, вокруг царил покой. Бегали только какие-то люди, но шум боя утих. Пан каштелян осторожно пошевелил руками и ногами, никакой боли не чувствовалось. Только дыхание с трудом вырывалось из горла. Видно, крепко придушил его проклятый мужик. Болела голова, но память вернулась быстро, и Заремба открыл глаза. Потом сел и стал озираться.

Уже стемнело, только на западе ещё оставалась свинцово-серая полоска. Зато белый снег, покрывая землю, излучал столько света, что глаза различали совершенно отчётливо всё происходящее вокруг.

Картина была до того страшной и угнетающей, что Заремба со стоном зажмурил глаза и схватился за голову.

На первый взгляд казалось, будто балка — лишь одна огромная рана, нанесённая матери-земле каким-то чудовищным остриём, или кто-то нарочно разлил по снегу много бочек мальвазийского вина.

На белой девственной целине зияли огромные красные пятна замёрзшей крови. Сапоги людей и конские копыта размесили некоторые из них в кровавую слякоть. Горы человеческих и конских трупов лежали повсюду. Вся дорога через балку была устлана порубленными воинами.

Селяне ходили между лежащими и собирали мечи, рогатины, вынимали из сагайдаков стрелы, снимали шлемы, кольчуги, сапоги. Посреди ратного поля стоял боярин. Его худое, выразительное лицо с орлиным носом и сверкающими глазами произвело на каштеляна глубокое впечатление. Он повидал на своём веку немало людей и по внешнему виду мог определить их характер. От такого лица и таких глаз врагу вряд ли можно ждать пощады…

И в самом деле! Никто из его товарищей, как видно, не остался в живых. Куда ни погляди — всё залито кровью беспощадно изрубленной шляхты… Захолонуло в тревоге сердце, ведь его нарочно, видать, не убили… Наверно, хотят его муками увенчать праздник победы. Брр! Мурашки побежали по спине каштеляна, на лбу выступил холодный пот.

Боярин отдавал распоряжения. Мужики собрали всё оружие, кожухи, согнали в небольшой табун оставшихся в живых лошадей и расчистили дорогу. Но вот орлиный взгляд остановился на каштеляне, и боярин медленно направился к нему.

Холод смерти пронизал пана Зарембу.

С добрую минуту смотрел боярин на него своим пронзительным взглядом, потом зло улыбнулся и промолвил:

— Не бойся, пан каштелян, ты не погибнешь, как эти! — Он указал на гору раздетых, изуродованных трупов. — Тебя не убьют, нам нужна твоя жизнь, как была нужна их смерть. Одно и другое — наша безопасность.

У каштеляна зуб не попадал на зуб; не веря словам, он с тревогой всматривался в боярина, стараясь угадать, правда ли это, или, может, победитель хочет всласть насытиться местью и тешится с ним, как кошка с мышью.

— По…по…чему же вы всех убили? — спросил он наконец, заикаясь. — Это были рыцари, они могли дать выкуп, и я готов внести за себя большие деньги…

Боярин презрительно засмеялся.

— Ты уже слышал, пан каштелян, что нам нужна твоя жизнь, а не деньги. Не будь этого, лежал бы ты сейчас вместе с прочими, если бы даже пообещал нам всю польскую казну. Мы не рыцари, что ведут борьбу потехи или наживы ради, мы боремся за свободу веры и народа и беспощадно истребляем всех, кто становится на нашем пути. Можно простить своего обидчика или помиловать его за деньги, но пусть будет проклят тот, кто простит врагу, надругавшемуся над твоей верой и народом!

Пан каштелян был человеком весьма сметливым, недаром ему поручали, и не раз, весьма щекотливые и опасные миссии, для выполнения которых требовались не только ум и смелость, но и лукавство, бесстыдство, ложь, лицемерие и коварство. Всеми этими качествами пан Заремба был наделён в достаточной мере и потому знал многое, о чём не имел понятия ни один из польских вельмож. Он часто слышал о заговоре некоторых украинских панов, собиравшихся после смерти Витовта, при помощи мужиков, мещан, путных бояр, словом, народа, восстановить русское княжество. Но никогда не верил в то, чтобы такие заговоры могли стать опасными для Польши. Теперь Заремба наглядно убедился, до чего он был неправ, мало того, он понял, что обученные толпы могут стать погибелью для немногочисленной знати во всём мире. На Западе уже забылся полученный под Земпахом урок, но умные люди усмотрели в нём закат рыцарства и старых феодальных порядков. Глядя на изувеченные тела, на парней с копьями и на холодное лицо боярина, пан каштелян вдруг осознал, что вот эта толпа — лишь первая туча, затмившая солнце рыцарской славы, лишь начало наступающих для него сумерек.

«Сохрани господи, — подумал он, — не остановлю я его, как Исус Навин солнце, но задержать смогу…»

И он поклялся любой ценой спасти себя и предупредить тех там… в Кракове, что сумерки надвигаются. Страшный призрак, так внезапно вставший в его воображении, заставил каштеляна перестать бояться за собственную жизнь. Ом понял, что и девятый вал, разрушая дом, оставляет зачастую на берегу стебелёк, таким стебельком Заремба считал себя.

— Для чего понадобилась тебе, боярин, моя жизнь? — спросил он спокойно.

— Твоя жизнь будет залогом нашей безопасности до прихода войска великого князя.

— А!

— Собирайся, вставай, сними с себя панцирь и ступай с нами…

— Куда?

— В Корманичи… Но гляди! — Тут, раздумывавший о чём-то боярин, снова повернулся к каштеляну Зарембе, и глаза его свирепо сверкнули. — Попытаешься бежать, поймаем и живого места на теле не оставим, позавидуешь судьбе всех этих.

И он указал на убитых. Вскоре боярин, Заремба и парни на захваченных лошадях поехали в Корманичи, за ними, не торопясь, последовали пехотинцы и двинулось с добычей несколько прибывших из Княжичей саней под присмотром Кострубы.

Когда подъезжали к селу, уже совсем стемнело. Наступила ночь.

Пана Зарембу ввели в кузню, стоявшую неподалёку от ворот замка, ка краю усадьбы. Уцелела она от пожара каким-то чудом, а скорее всего благодаря западному ветру. Селяне разошлись по дворам и развели там огромные костры, а боярин с Кострубой отправились ночевать к дьяку Пахомию. Четыре ратника остались сторожить каштеляна в кузнице. В горне развели огонь и приготовили на ночь большую вязанку дров. Поставили ужин: большой горшок каши с салом, кусок мяса и кубок пива. Потом стража разожгла перед кузней костёр и тоже принялась за ужин, оставив каштеляна одного.

До чего же страшным показалось Зарембе это одиночество! Ещё сегодня утром он стоял во главе сотни рыцарей, нескольких сотен челяди и был сильнее многих западных удельных князей. А вот сейчас сидит в тюрьме и не в рыцарской, не в королевской, а в закопчённой кузне, и заперли его холопы. Это подлое отродье, рабы-коланники, которых на Западе и за людей никто не считает, победили его войско! Да что там победили! Поубивали всех без исключения, порубили, как мясник рубит мясо, безжалостно, беспощадно, не считаясь с их рыцарским саном. Как злодеев, которых четвертуют на краковском рынке толпе на потеху! Срам! Какой срам! Кровавые картины проходили перед глазами каштеляна: предсмертная тоска товарищей, отчаяние истязаемой челяди, нечеловеческие вопли, — всё, что пекло огнём надменные и важные, но подлые и трусливые души шляхтичей перед вратами смерти, их полная беспомощность и беззащитность против слабо вооружённого врага, — всё это переживал снова пан Заремба, и вдруг он понял, почему великий магистр прусских рыцарей Ульрих, проиграв битву при Грюнвальде, искал смерти. Он, Заремба, правда, её не искал бы… Напротив. Страх и ужас охватили при одной только мысли, что его тело со страшной раной, голое, грязное, окровавленное могло бы лежать там, в балке среди леса. Волосы на голове поднялись дыбом, когда он подумал, что вот теперь из ближнего леса поблёскивают глаза волков, а через минуту их страшные клыки начнут рвать тела убитых… О, он не искал бы смерти… по крайней мере, такой смерти и таких поминок, если бы пало не пятьсот голой, а моровое поветрие задушило бы всю Корону. Но он попал ещё и то, что не гоже жить одному, когда полегли все прочие…

На кузнечном горне догорал огонь, каштелян подбросил свежих дров и принялся за eдy. Кроме потрескивания огня и свиста ветра в трубе, ничего не было слышно. Только порой долетал далёкий вон полков, а из села ему вторил собачий брёх. Да, Заремба знал, почему они воют…

И снова его мысли вернулись к этой неисчислимой, на вид беззащитной серой толпе, к той силе, которая одолела в бою вооружённое, искусное рыцарство. Заремба не понимал её, не понимал и той силы, что заменила ничтожным холопам доспехи, мечи, тяжёлых жеребцов, искусство, опыт… И она казалась ему каким-то великаном, который ударами своей железной руки разбивает и уничтожает всё, что изобрёл человеческий мозг. Невольно вспомнилась кровавая Грюнвальдская битва, где серые толпы мазуров подмяли под себя немецкое рыцарство. Вспомнилась и война цесаря Сигизмунда с гуситами. Впрочем, обе войны мало походили на эту. Скрывшись за возами, чехи отбивали атаки рыцарей, а польские холопы накинулись уже на остатки разбитой рати. Гуситы шли целым табором, вроде передвигающейся крепости-твердыни. В открытом поле, без прикрытия и сопровождения рыцарей, горсть немецких ратников разбила бы их в пух и прах. А тут… они сами ударили на рыцарство, и это не случайность, не минутная удача; а самое настоящее новшество, грозящее гибелью всему современному миру. Если русским заговорщикам удастся собрать хотя бы такую силу, как польским воеводам Ягайлы или как Жижке из Трокнова, что будет тогда? Русский мужик — не чех и не мазур. В нём нет запальчивости, но есть отвага, основа всякой силы на свете… и послушание…

Глубоко задумался поверенный польского короля и сената над тёмным будущим своего государства, в котором будет жить такой страшный и в высшей степени опасный народ. Хорошо ли, в самом деле, будет, если он даже поклонится польскому орлу? А как вырвать у него из рук косу и рогатину, как вырвать из сердца стремление к свободе и любовь к родной вере, языку? Как дать ему цепь, плуг, надеть кандалы?..

Вдруг над головой Зарембы послышался шорох.

С застеленного досками чердака посыпалась угольная пыль, сажа, щепки, комочки глины, а спустя несколько мгновении в чёрном отверстии люка появилось чьё-то лицо.

Заремба в ужасе вскочил с пенька, на котором сидел, и схватился за лежавший у горна забытый кузнецом молоток.

Одним прыжком ночной гость очутился перед каштеляном и приложил палец к губам.

— Тсс. Не кричи, уважаемый пан, и не говори громко, — предостерёг он, — я пришёл от пани старостихи из Луцка…

— От Офки?

— Да, так называла её Марина.

Заремба внимательно пригляделся к гостю и, видимо, остался доволен, потому что на устах его забродила улыбка.

— Марина, говоришь? — спросил он немного погодя.

— Да, моя невеста.

— Ага!

И снова улыбка, на этот раз злая и пренебрежительная, появилась на лице папа каштеляна.

Не впервой дочь подсовывала, как приманку, свою горничную, если ей самой не удавалось покорить чьё-то сердце. Тем временем гость выпорол из кобеняка шёлковый платок с письмом и подал его каштеляну.

— А как звать тебя? — спросил Заремба, беря письмо в руки.

— Скобенко, киевлянин я…

— Подкинь-ка дров, а сам ступай за печь, чтобы сквозь какую-нибудь щёлку тебя не увидели.

При неровном мигающем свете каштелян принялся читать письмо, с трудом разбирая скверный почерк Стася. Потом, после минутного раздумья, кинул пергамент в огонь, подождал, чтобы он сгорел дотла, и, упёршись локтями в колени, опустил голову на руки.

Офка, как всегда, права. Она разбирается в государственных делах лучше, чем весь королевский совет. Там вельможи только и делают, что таскают друг друга за волосы, а воеводы, каштеляны, старосты, князья и паны сводят личные счёты. Получение земель, епископств, аббатств — цель их борьбы. И нет времени и места для разбора литовско-русских дел, пет и единства. В одном только все солидарны — окончательно захватить богатые земли Подолии и Волыни. Но лишь для того, чтобы грабить, вымогать, набить пустую мошну. По кик это сделать, не знает никто, о том должен позаботиться король и канцлер. За каждый промах они набрасываются на того или другого, сами же вмешиваться не желают. Офка давала хороший совет. А что советы её были хорошими, Заремба убедился на собственной шкуре. Надо разогнать холопов и покончить с войной на пограничье. Холопы под водительством таких бояр, как Микола из Рудников, — хоть и единичное явление, но сила, с которой всякому приходится считаться! Сила будущего. Князь, магнаты, шляхта — уже пережиток старины. Не им принадлежит будущее Европы…

И вот Офка отказывается выполнять каверзные поручения Ягайла и его канцлера. Не хочет слушать даже отца, жалуется на то, что он не убрал вовремя её мужа. Ха-ха! Неужто она не понимает, что те сведения, которые даёт жена Кердеевича, никогда ие сможет собрать его вдова. Да и теперь никто не помышляет убивать добродушного и влиятельного мужа. Один ренегат стоит больше сотни родовитых шляхтичей. Недаром он, Заремба, пожертвовал своею дочерью ради интересов королевства. Канцлерство, которое его ждало после смерти пли ухода Збышки Олесницкого, стоило этой жертвы, потому Офка, хочет или не хочет, должна и дальше послужить отцу. У него найдутся способы её заставить… А если её потянет к мужчине, пускай себе развлекается. Не он станет её за это упрекать. Это дело Кердеевича. Ха-ха-ха!

Заремба поднял голову и посмотрел на сидевшего в углу Скобенка.

— Как ты сюда попал? — спросил каштелян.

— Я ехал в Перемышль, подле Мостища меня остановила ватага мужиков и ие пустила в город, потому-де «там бьют и преследуют наших». Да и мне они не очень— то поверили, ведь одет я по-другому, и лицо гладкое, и язык малость другой. Вот я украдкой и ушёл от них, чтобы зайти с юга, и чуть не напоролся на боярина, с которым ехал из Киева до Луцка, и знакомого мужика, он, кажется, даже узнал меня. Поэтому, решив переждать бурю, я и спрятался в брошенную кузню, понимая, что ватага рано или поздно должна либо двинуться вперёд, либо вернуться в леса. И пот, когда я сидел иа чердаке, пришёл боярин Микола и велел приготовить кузню для твоей милости. Тогда я надумал подождать, хотя мог вечером без опаски махнуть в Перемышль, потому что все ратники боярина ушли на поле битвы.

— Ах, это была не битва, а настоящая резня. У них потери небольшие, а из наших никто не ушёл…

Заремба вскочил, подкрался к двери и посмотрел в щёлку. У костра перед кузней сидели два мужика — один с косой, другой с рогатиной, остальные спали, закутавшись в кожухи. Видно, никто не мог подслушать их разговора. В селе было тихо, люди после упорной битвы и похода спали; каштелян успокоился и вернулся на место.

— Вижу, — сказал он, — что моя дочь всегда умеет разыскать нужных людей и самых лучших. Всё, что Офка тебе пообещала, она, наверно, выполнит, потому что никогда не доверяет своих писем первому встречному, а своих посланцев чтит, награждает и выполняет все их желания. Я же самый близкий к королю человек во всём государстве, сам канцлер не может сделать больше меня. Потому скажи, сколько ты хочешь получить за свои услуги?

Скобенко встал и выпрямился.

— Я не холоп, пан каштелян, — заявил он гордо, — и деньгами меня не купить ни тебе, ни пани старостихе! Меня причаровала Марина…

— Ах, я догадался.

— …я не боярин, а только мещанин, потому и прошу твою милость взять меня на боярскую службу.

Заремба ласково улыбнулся.

— Понимаю тебя, парень, преотлично. Тебе нужно пожалование, но ты достоин большего, чем боярская служба. За свои заслуги ты получишь шляхетскую грамоту и герб, понимаешь? Отвага, проявленная в минуты опасности, и непоколебимая верность наипервейшему пану, сиречь королю, черты, присущие только благородному по положению человеку…

Скобенко не понял толком каштеляна, он только смекнул, что речь идёт о «шляхтинской грамоте» и «гербе» — и глаза у него разгорелись. А пан каштелян продолжал неторопливо цедить:

— Ты шляхтич душой и сердцем. Однако… Лишь я один могу об этом посвидетельствовать, но я нахожусь в неволе и едва ли увижу когда-нибудь Краков и короля. Одно моё слово… и тебе дали бы всё, что ни пожелаешь. Но будет ли у меня возможность сказать такое слово?

Пан каштелян нахмурился и опустил чело на руку. Скобенко вспыхнул.

— Значит, вы обещаете выполнить мою просьбу? — спросил он.

— Конечно, если выйду отсюда.

— Это правда?

— Клянусь богом и честыо рыцаря!

— Коли так, пусть ваша милость собирается в дорогу. Я выведу тебя отсюда, и, может, мы доберёмся до Перемышля.

— Как же тут выбраться?

— Сразу же за кузней лежат две кучи угля, покрытые соломой, за ними пустырь, густо заросший ельником, я дальше лес. Дороги, правда, я толком не знаю, но по лесу ходить мне не впервой и направление известно. Этого достаточно. Ведь я же из киевского Полесья.

— Дорогу знаю я, — сказал каштелян, — выведи меня только в лес, а там уж известно, куда идти.

— Хорошо. Коли так, то подождём ещё, пока не сменится караул. Первая смена уснёт тут же, третья будет ещё спать, а вторая раскиснет после короткого сна. Тогда лучше всего бежать, вот мы и попытаемся.

IX

Весь день после бегства Скобенка Луцкий замок гудел, как растревоженный улей. Биричи и татары Юрши рыскали повсюду в поисках следов, наконец была обнаружена привязанная к нескольким ратищам верёвка, свисавшая из окна в ров со стороны города. Биричи кинулись в город, обыскали все дома польских, чешских и немецких купцов, но ничего не нашли. Андрийко встретил Сташка на площади и попытался разузнать у него хоть что-нибудь, но хитрый шляхтич не обмолвился ни единым словечком. Он только потешался над уставшими от беготни татарами и биричами, а когда Андрийка спросил его, почему он так радуется тревоге воеводы, Стась засмеялся и ответил:

— Чего мне радоваться? А твой воевода и его тревоги ничуть меня не трогают. Одно меня удивляет — как вы сразу не поняли, зачем сюда приехал этот киевлянин.

— Я видел его всего два раза, но сразу раскусил. Видать, мечтает о пожаловании, о почёте, а может, даже о шляхетском гербе. А вы заставили его чистить сафьяновые сапоги, пусть весьма благородного, — тут Сташко поклонился молодому Юрше, — но далеко ещё не знаменитого боярича. Вот Скобенко и удрал, и я совсем не удивлюсь, если он объявится на тон стороне.

И молодой шляхтич указал на запад.

— Как это? — удивился Андрий.

— Очень просто. Король охотно берёт под своё покровительство каждого русина, который признаёт его власть. Станет такой Скобенко шляхтичем и когда-нибудь вернётся на Киевщину большим паном уже по милости короля, а не великого князя. И если королю понадобится на Киевщине поддержка, то он обопрётся не на Юршей, а на Скобенок, понятно?

— Не совсем.

И в самом деле, Андрийко вырос в стороне от великих событий и не разбирался в тонкостях политики Короны. Мечты о воссоздании великого княжества, о прежних вольностях народа заполняли всё его существо. Его юная душа резко отделяла границы между тьмой и светом; всё что не было добрым и справедливым, было злым и лживым. Стаи ко же впитывал в себя суждения пани Офки, её переписку с отцом — каштеляном, с канцлером, паном Бучадским или Кердеевичем и усваивал хоть и не всё, что видел и слышал, но многое. Он постепенно приучался уважать лишь те действия, которые являются звеньями какой— либо коварной игры, и к простейшей цели шёл обходными путями, а возвышенные чувства, в отличие от Андрийки, ему были чужды. На откровенное же признание товарища, что его не понимают, он лишь рассмеялся.

— Чудной ты, боярин, — сказал он, — живёшь среди русского народа, а не видишь нагайки над собственной спиной. Ты ведь знаешь, что покойный князь Витовт вместе с королём уничтожили все сильные княжества на востоке.

— Да.

— А для чего? Чтобы раздать земли всякой мелкоте, Воловичам и Ходкевичам на Киевщине, Сапегам или Зиновьевичам в Смоленщине, Боговитиным в Бресте, Илиничам в Могилёве, Хребтовичам, Нимировичам и многим другим. И всё в награду за то, что поддерживали панов, короля, великого князя, а не стремились к самостоятельности. От короля к ним текут милости, деньги, земля, привилеи, а в независимом государстве они стали бы холопствующими боярами разных там Острожских, Четвертинских, Несвижских, Друцких, Соколинских, Пронских, Жилинских, Збаражских, Вишневецких, Порытсккх, Носов, Гольшанских, Слуцких, Чарторыйских, Корецких, Заславских и прочих княжьих родов. Те паны вроде удравшего на запад Скобенки, а ты вроде тех князей. Теперь, надеюсь, ты уже…

— Ага, теперь я понял, — сказал Андрийко и с недоумением поглядел на товарища. Однако как ни удивился Андрийко, но в сердце закрался страх, даже отвращение к Сташко, отвращение, которое чувствует каждый человек при виде змеи или прокажённого. И Андрийко невольно отдалился от приятеля и увлёкся рыцарскими упражнениями под руководством самого Юрши, либо его старого мечника Саввы. Сташко попытался было вступить с ним в единоборство, однако тут же выяснилось, что Андрийко справился бы с десятком таких, как Сташко. Необычайная сила молодого боярича проявилась тут на людях впервые. Он объезжал на ристалище лошадей, упражнялся в метании ратища, в поединке копьями, длинными и короткими мечами, топорами и стрельбе из лука. Мускулы Андрийки, казалось, только и ждали умелого руководства, стали наливаться, твердеть, превращаться в стальные. Необычайной красоты доспехи воронёной стали, которые покойный боярин Юрша получил в дар от австрийского герцога Леопольда, слишком для Андрийки просторные при отъезде из Руды, теперь становились впору. В стальных латах было трудно двигаться, но старый Савва научил юношу, как нужно с ними обращаться. Перво-наперво он надел на него шлем с наличником, а когда тот привык к этой тяжести, Савва прибавил ещё нашейник, потом нагрудник и наплечники. Через месяц, в начале января, Андрийко стал надевать и верхние доспехи, наголенники и набрюшник и учился защищаться тяжёлым кованым щитом. Юноша-богатырь надевал полное вооружение и не снимал его целыми днями. Его свежее, румяное, словно девичье, лицо осунулось, но тем яснее проступили полные достоинства и даже суровости черты рода Юршей.

Кроме того, у Андрийки появилось и другое занятие.

Монах Ерофей, обычно писавший воеводе грамоты, возвращаясь вечером в сочельник из города домой, посколъзнулся на мосту и покалечил себе руки — правую сломал, а левую вывихнул. И хотя старый Савва и был опытным костоправом, осмотрев больного, он только покачал головой.

— Ты, брат, хоть и выздоровеешь, — сказал он, — но грамоты не напишешь, потому что не удержишь в руке ни чаши, ни пера.

А в ту пору приходилось посылать много писем и грамот, и воеводе доставило это немало хлопот. Грамотных людей, правда, было не так уже мало, на Руси каждый поп, дьяк, да и большинство бояр умели читать. Многие кое-как могли подписать своё имя или переписать из книги молитву. Но мало кто знал грамоту настолько, чтобы толково и ясно выразить в письменной форме свою мысль, или написать под диктовку, или хотя бы даже с образца. В том числе и сам Юрша, потому целых два дня он повсюду разыскивал писаря для своей канцелярии. В городе нашлись бы, конечно, грамотные чужестранцы, готовые послужить воеводе, но как можно было поверить им тайны. И вот недавно учившийся Андрийко взял в руку перо и после нескольких попыток написал вполне понятно и чётко письмо великому князю о восстании мужиков в Ратновской волости. Воевода остался доволен своим помощником. А новый писарь знакомился с многими людьми, с их делами, учился оценивать события, словом, созревал с каждым днём.

А Сташко, с тех пор как Андрийко стал писарем воеводы, всё чаще и чаще появлялся на ристалище и даже сам брался за копьё или лук. Лучник он был хороший, но сравниться с Андрийкой не мог. Однако паж не скупился на похвалы и рассказывал сопернику, как восторгается его силой и ловкостью старостиха, якобы не раз наблюдавшая за их поединками из окон своих покоев. Андрийко не обращал особого внимания на эти похвалы, но всё-таки они способствовали сближению юношей. Как-то Сташко попросил товарища научить его боевым приёмам, с тем что он научит его рыцарским обычаям и манерам. И с той поры они встречались каждый день.

На крещение готовилось большое веселье. После водосвятия воевода велел посыпать песком часть ристалища и вывести нескольких лошадей, чтобы молодые бояричи, разбежавшись, прыгали через них в полном вооружении с небольшого помоста — трамплина. Победителям присуждались награды — дорогой дамасский меч, нюренбергская нашейница с коваными украшениями, наплечники с львиными головами и драгоценная серебряная чара работы греческих мастеров. Кроме того, воевода пообещал ещё сотшо киевских стрел тому, кто лучше всех сумеет орудовать ручным арбалетом.

Воевода устроил игрища с целью привлечь волынских панов на сторону великого князя, как это ему уже удалось с галнцкими и холмскими мужиками. Свидригайла пока поддерживали только княжеские роды — Острожские, Сокольские, Курцевичи, Головцы, Мосальские, Буремские, Кроиотки, Велицкие, Ружинские. Люди низшего стану пошли в дружины князей, а паны, то есть разбогатевшие пожалованиями люди высшего стану, не пожелали объединиться с князьями, поскольку считали себя знатнее простых бояр, ни с боярами, поскольку те были служилыми, а богатые вельможи не считали себя таковыми. Однако Юрша понимал, что они безотказно откликнутся на зов воеводы великого князя и потому пригласил их в Луцк на рыцарские игрища. Поначалу Юрша думал устроить настоящий турнир, но время года было позднее. К тому же русское боярство неохотно проливало кровь ради забавы и косо смотрело на западные выдумки, свидетелями которых они часто были в Вильне и Троках. На крещение прибыли двое Загоровских, Семашко, старый Монтовт, потом Чапличи, Козинские, Гулевичи и, наконец, трое Бабинских и двое Кирдеев, последние, имея польские гербы, считали себя в какой-то степени выше прочих бояр. Заехал, услыхав случайно в Бресте о луцких игрищах, и молодой киевский боярин Горностай.

Перед воротами палат установили скамьи для гостей, городовая рать окружила майдан, оставив место для игрищ. Всем заправлял старый Савва, а присуждать награду взялся старый Монтовт. Женщин не было, боярским жёнам представлялось, что ехать к холостому воеводе неловко.

В прыжках, казалось, взял верх молодой Прокоп Бабинский. Одним махом перескочил он через трёх, поставленных в ряд, лошадей. Заиграли трубы в честь удальца, однако молодой Горностай и шляхтич Иван Кирдей, собравшись с силами, последовали примеру Прокопа. Тот рассердился, покраснел и велел привести четвёртого коня. Коня привели и поставили рядом со стоявшими. Прокоп прыгнул, но зацепился ногой за четвёртого и растянулся на песке. В толпе засмеялись, но старый Савва утихомирил весельчаков, заметив:

— Смеяться-то всяк горазд, а как до дела, так и хвост поджал, Смелый приступ не хуже победы!

Но вот среди бояричей появился Андрийко в отцовских доспехах и сгоряча, стрелой помчался к трамплину. Все уставились на нового соперника, не принимавшего до сих пор участия в играх. От лязга увесистых лат у зрителей звенело в ушах, а земля дрожала от тяжести закованного в броню бегущего великана. Вот он уже на досках помоста… Прыжок — и, как пуля из пищали, Андрийко пролетел над спинами четырёх коней и стал на ноги, зарывшись по щиколотки в песок. Все остолбенели, на мгновенье воцарилась тишина, потом грянула буря рукоплесканий. Старый Юрша улыбнулся себе в бороду.

— Юрша есть Юрша! — заметил он, наклонившись к старому Монтовту. Тот кивнул и, подняв руку, присудил первую награду Андрийке. Но юноша, поклонившись старику в пояс, громко, чтобы услышали гости, сказал:

— Спасибо тебе, достойный боярин, за честь, но я свой, мне никакой награды не положено. Её следует дать дядьке, что меня учил. А можно ли присудить награду самому себе?

Меч достался Прокопу, нашейница и наплечники — Горностаю, а чарка младшему Кирдею. Все остались довольны, но более всех радовался воевода поведению племянника, и, покуда молодёжь состязалась в метании ратища сквозь кольцо, он с гордостью рассказывал гостям о грамотности Андрия и о том, как с его помощью он переписывается с великим князем. Разговор зашёл о государственных делах, и Юрша, будто ненароком, завёл беседу о том, что волынские-де вельможи нисколько не радеют о благополучии своей земли.

— Что верно, то верно! — поддержал его Монтовт. — Речь идёт о спасении собственной шкуры, а нам и в голову не приходит, что беда уже не за горами. Поглядите только, достойные бояре, на Галицкую землю. Куда делось тамошнее гордое боярство? Кто не ополячился, пошёл или вскоре пойдёт с сумой.

С ним согласились Семашко и Загоровские. Бабинские молчали, а старший Кирдей внезапно спросил:

— А Кердеевич?

— Кердеевич? — Юрша вспыхнул. — Эх, пропащий человек. Отрёкся от всего святого. Он уже не наш. Неужто и кто-нибудь из нас кинет камнем в веру своих предков, в старые обычаи, во всё то, на чём мы выросли. Поэтому и держимся великого князя Свидригайла, а не то польская шляхта выживет отсюда всех, кто не ходит за плугом. Это голодная орда, и не только голодная, но и алчная и коварная, как никто в мире. Там, где идёт разговор о деньгах, о земле, о смерде-коланнике, там у шляхтича не найдёшь ни крошки благородства и ни тени совести. Золото они выдрали бы из глотки самого чёрта, чтобы потом его прокутить. Горе нам, если они присосутся к нашей земле. Душа шляхты в мошне, а совесть в кулаке.

Громкие крики на ристалище прервали речь Юрши.

Уже шесть раз подряд стрела Андрийки вонзалась в самую середину начерченного на доске круга. Никто ие мог с ним сравняться, и тогда, довольный успехом своего любимца, Савва крикнул после короткой передышки:

— А ну-ка, достойные бояре, попробуйте теперь, кто быстрее всех попадёт в цель. Довольно с нас игрищ, а то дед-мороз кусается, как собака. По команде раз, два, три пусть каждый берётся за оружие… Раз, два, три!

Андрийко мигом схватил самострел, но, что за чудо! На колёсике, которым натягивалась тетива, исчезла ручка. Видно, кто-то отломил или открутил её, и натянуть лук, казалось, было невозможно.

И в самом деле, требовалась недюжинная сила, чтобы натянуть толстую, стальную и очень тугую струну на самострел. Пущенная из него киевская или английская стрела пробивала даже стальной рыцарский нагрудник. Поэтому тетиву натягивали воротом из двух валиков с ручками, которые лучник крутил до тех пор, пока тетива не соскальзывала в зазубрину. Лишь исключительно сильные и опытные лучники проделывали это без ручки.

И вот пока соперники лихорадочно вертели колёсики, Андрийко придавил свой самострел животом к земле, натянул тетиву руками с такой силой, что в суставах треснуло, и в тот же миг седьмая стрела вонзилась в середину круга рядом с прежними.

Увидев это, Сташко покраснел и отложил самострел в сторону, его примеру последовали другие, громко заявляя, что такого лучника, как Андрийко, не было ещё на Волыни. Старый Монтовт не принял на этот раз отказа юноши, сотня киевских стрел досталась Андрию, и никого из соперников не мучило то, что Юршу признали лучшим и он получил награду.

Андрийко учтиво поблагодарил, но видно было, что его очень что-то беспокоит. Отдав стрелы слуге-татарину, он принялся разыскивать ручку самострела и нашёл её в снегу, недалеко от того места, куда, пустив свою шестую стрелу, он положил самострел. Было ясно, что кто-то очень ловко и быстро открутил её во время передышки. Андрийко показал самострел Савве, а тот, кипя от возмущения, зарычал:

— Страшно! И как только такая сволочь затесалась среди благородного боярства? Пусть господь-бог накажет проклятого негодяя! Не слыхал ещё такого с тех пор, как меня ноги носят… Впрочем… я догадываюсь! — крикнул он и, нахмурившись, наклонился к уху Андрийки.

— Берегись, боярин, Сташка, — прошептал он, — я готов присягнуть, что это дело его рук, уж очень он забеспокоился, как только увидел, что ты и так обойдёшься, и тут же опустил самострел…

Андрийко снова почувствовал к пажу такое же отвращение, как и в ту пору, когда слушал его рассуждения о каверзах польских панов.

Тем временем солнце уже давно повернуло на запад, мороз к вечеру начал заметно крепчать, и старшие уже изрядно продрогли. Дворецкий пригласил всех в палаты на ужин. Только старый Савва остался, чтобы отдать распоряжения страже и слугам. Андрийко же, быстро сняв доспехи, принялся помогать это сделать Горностаю и другим молодым людям.

Андрийко впервые столкнулся с большим обществом молодёжи своего стану, но они не произвели на него хорошего впечатления. Каждый из них рассказывал только о своих подвигах, ссылаясь на свидетельство конюшенных, либо приятелей. Один только Горностай, посмеиваясь над товарищами, острил:

— Диво дивное, как вы сами себе ещё дома не надоели? Съехались на игрища и, вместо того чтобы поговорить о чём-то путном, с собой, как с писаной торбой, носитесь. Каждый бахвалится, будто себя вместо коня на продажу выводит.

Бояричи смутились и умолкли, потом поднялись в занимавший целый этаж зал. Гости, усевшись во главе с хозяином за длинный стол и выпив по большой кружке горячего, пряного мёду, принялись за еду. Уселся и Горностай, а кАндрийке подошёл Сташко и дёрнул его за рукав.

— Андрийко, — сказал он, — у нас к тебе дело.

— Какое? — спросил тот, нахмурившись, почти враждебно.

Лицо Сташка расплылось в льстивой, сладкой улыбке,

— Коли дело касалось бы меня, я уладил бы его с тобой и на морозе, но моя пани…

— Старостиха?

— Да. Чего ты удивляешься? Благородная дама всегда может позвать рыцаря, и он обязан её послушать, хочет ли этого или нет. А моя пани просит.

Андрийко покраснел. Впервые сталкивался он со сказочным миром рыцарей Запада, о котором так много слыхал. Рыцарские обычаи, так буйно расцветшие на Западе, почти совсем не распространялись в Литве и на Руси: ие в характере этих народов было отделять друг от друга свои жилища стенами и рвами; раздел земель пришёл только с воцарением польских порядков. Потому рыцарство на Руси казалось сказкой, придуманной на основе воспоминании о крестовых походах и воплотившейся в жизнь в битве на Ворскле и под Грюнвальдом. И хотя сермяжные толпы разгромили блестящие рыцарские лавы, но их блеск остался в памяти, словно радужный блеск стеклянного ядра, разбившегося вдребезги о камни. И подобно тому, как аскет тянется к пёстрому круговороту жизни или развратник-кутила к тихой пристани кельи монаха, так и Андрия потянула за Сташком какая-то неодолимая сила.

«Дама в неволе… привыкшая к поклонению и служению благородных рыцарей, сидит взаперти и просит его к себе. Зачем? Для чего? Может, потребует её вызволять?.. Впрочем, нет, она знает, что он… А если не знает, то Сташко ей объяснит… Ах! Она, наверно, попросит оказать ей небольшую услугу, и он… он не рыцарь, конечно, но одинокой женщине всегда следует помочь. Тут не нужно быть рыцарем. Это знает на Руси и каждый мужик, который не раз вспашет и покосит ниву беспомощной соседской вдове.

— Если пани просит, то пойдём, — сказал он и двинулся за победоносно улыбающимся пажом.

Пани Офка приняла молодого Юршу у камина, где горели красноватым пламенем толстые поленницы. В небольшой, устланной коврами и наполненной нежными запахами светлице было тепло и уютно. Одета она была в лёгкое жёлтое платье с глубокими вырезами и широкими короткими рукавами. Пышную причёску украшал сверкающий на лбу самоцвет. Довольно короткая юбка открывала её маленькие ножки в бархатных ботинках, покоившиеся на подушке. Рядом — низенький стульчик, на камине у огня шёлковый шарф и золотом шитый платок.

Наученный Сташком, юноша опустился на одно колено, поцеловал кончики пальцев протянутой руки, поднялся и, склонив голову, покорно ждал, что пожелает дама.

— Милости просим, рыцарь, — послышался мелодичный голос красавицы, — и не стой передо мной, как обвиняемый перед судилищем, вот садись сюда и послушай, что мне хочется тебе сказать.

Холёная ручка снова коснулась руки юноши и указала ему на стульчик. Андрийко послушно сел, а пани Офка продолжала тихо и ласково:

— Я просила тебя, рыцарь, зайти, потому что сердце моё гложет глубокая, тяжкая тоска по тому миру на Западе, которого я лишилась! В холодных стенах, в печальном одиночестве тюрьмы проходят дни и ночи, как у злодея-колодника, а красивый, блестящий мир рыцарства, в котором я выросла, стал лишь сладким, трогательным воспоминанием… Глядя сегодня на ваши игры, я увидела в тебе, в твоём поведении пример истинного рыцарского благородства, которым так полно моё прошлое. Я увидела в тебе образец подлинного рыцаря, лишь в одном тебе… и должна была об этом сказать…

Андрий поднял глаза, и они встретились с пламенным взглядом молодой женщины. Робость, недоверие, удивление, а может, даже первые предвестники глубокого чувства встретились с искушённой пылкой страстью, с желанием покорить непорочное сердце, запрячь юную душу в триумфальную колесницу женского тщеславия, а может быть, и ради тайных лукавых замыслов, далёких от любви и рыцарского благородства. Долго смотрели они друг на друга, эти две пары глаз, словно невидимая рука связала их нитями взаимного, не требующего слов, понимания, возникающего только между молодыми влюблёнными. И хотя разница в летах казалась и невелика, всего каких-нибудь два-три года, опыта у неё было гораздо больше. Доверенное лицо польских правителей, супруга подольского вельможи, женщина, вечно обязанная держать руку на пульсе жизни литовско-русского государства, Офка была несоизмеримо выше впервые попавшего в общество молодого и неопытного парня. Преимущество, правда, довольно относительное, молодая женщина давно уже утратила невинность и присущее благородному человеку простодушие (что так ценится людьми и чего так мало на свете), утратила всё то, что светилось в открытом взгляде ясных очей Андрийки, и так давно, что воспоминание о прошлом приходило лишь укором совести…

— Я не рыцарь, пани, — сказал Андрийка, — у нас нет рыцарей и не будет, это не нашего поля ягода. Я только отрок…

Пани Офка решительно запротестовала:

— Да, конечно, в вашей земле не цветут такие цветы, но неправда, что ты не рыцарь. Ты рыцарь телом и душой, и будь ты у королевского трона, то, наверно, носил бы уже золотые шпоры и рыцарский пояс. Глядя на тебя, я чувствовала всем сердцем, которое тоскует об утраченной красоте жизни там, на родине… Я нахожу в тёсе то, что потеряла, и потому избрала тебя своим рыцарем…

Андрийко покраснел и вскочил.

— Ох, пани, я недостоин ни ваших слов, ни вашей благосклоннисти..

Нежная рука Офки снова коснулась руки молодого человека, и, понуждаемый ею, Андрийка уселся снова, но на этот раз так близко, что её полная мягкая нога в плотно облегающем чулке опёрлась о его колено. У пылкого юноши потемнело в глазах…

— Вот, возьми этот шарф. — Тут пани Офка взяла с камина шёлковый шарф, и в голосе её зазвучали слёзы. — И носи на память о бедной затворнице, а я… когда погляжу на его яркую раскраску на твоей богатырской груди, так и подумаю, что я не одна, не одинока, не оставлена богом и людьми, что и тут, в этой глуши, меня кто-то понимает, заступится за меня. И хоть он и молодой юноша, но рыцарское благородство вольёт в него силы великана и верность любовника. Стань на колено!

Под тяжестью новых впечатлений, под журчание слов, льющихся потоком из уст красавицы, Андрийко умолк. Кипящая молодая кровь ударила в голову, и он не мог уже вести толком беседу, и только враждебность к шляхетскому Змию Горынычу останавливала первый порыв юношеского восторга. Невольно он опустился на колени у ног Офки. А она приколола к его груди шарф, глаза её со странным выражением остановились на его склонённой фигуре, а на губах уже не играла, как всегда, глумливая усмешка. Думала ли Офка о чем-нибудь другом? Или, может, позабылась игра, и сквозь пёстрый, яркий налёт лжи и лицемерия пробились давно забытые чувства?.. Кто знает?

X

Андрийко вышел от пани Офки точно одурманенный. В передней, где обычно сидела Марина, его поджидал Сташко. Окинув быстрым взглядом товарища, он лукаво захихикал. Румянец на лице юноши, шарф на его груди объяснили ему всё: Андрийко стал одним из рабов старостихи, орудием её замыслов, слугой Короны. Так ему, по крайней мере, показалось, и потому, выведя его во двор, Сташко спросил с улыбкой:

— А правда ведь, старостиха не так страшна, как думает твой дядя?

Глотнув свежего морозного воздуха, юноша пришёл в себя.

— Страшна? Нет! Но несчастна, — сказал он, — и мне жаль её. Всё, что смогу, если попросит, сделаю, но полагаю, она никогда не попросит чего-нибудь такого, что не пристало ни ей, ни мне. Это благородная женщина,

— А!

Сташко рассчитывал на другой ответ, но времени добиться его уже не было: Андрийко торопился уйти. Вернувшись в палаты, Сташко передал старостихе их разговор. У неё было другое мнение, чем у пажа.

— Если Андрийко ещё рассуждает о моём благородстве и о том, послужить ли мне или нет, значит, не так-то легко взять его на удочку, как Скобенка и прочих… — сказала она и сердито топнула ножкой.

И в самом деле, Андрийко сказал Сташко неправду, и это была первая в жизни произнесённая им ложь. Ему хотелось лишь поскорее избавиться от назойливого пажа и остаться наедине со своими мыслями. Офка ослепила его. Как и в первый раз, так и теперь эта молодая женщина, не стесняясь, старалась глазами, речами, всем своим поведением открыть юному сердцу молодого человека весь жар своей души. Прикосновением руки и колен она передала его молодой бурлящей крови трепет распалённой желанием души, и этот трепет привёл всё существо юноши в полное смятение. К его чистой душе протянула свои когти страсть, и душа, чуя неведомую опасность, с ужасом отворачивалась. В полную силу пробуждались порывы молодого тела, а услужливое воображение подсунуло иллюзию «рыцарской службы», как руководство к чудесным свиданиям в уютном надушённом уголке у камина… Однако всё то, что знал Андрий про Офку, её льстивые слова, жалобы на угнетение, на грусть одиночества и, наконец, разговор с дядей, свидетелем которого он являлся, — всё предостерегало его, что под гладкой поверхностью таится омут. Андрийко чувствовал ложь в словах красавицы и не верил ей. Несомненно, молодой парень не устоял бы перед обольщением прекрасной полячки, пожелай она добиться его любви. Ей известны были такие способы, которые неопытному бояричу и не снились, и всё-таки Офке не удалось увлечь его сразу. Она знала, что такую крепость можно взять только осадой, а юноша понимал, что стоит на распутье, и нелегко ему будет свернуть на дорогу, которая поведёт его по честному пути. Желая сбить его с этого пути, Офка невольно предостерегла Андрия, а он, порядочный, нелицемерный юноша, её обманул поведением, а Сташка — речами.

Тем временем царивший за столом в начале обеда шум внезапно утих, и Андрийко вошёл в зал, словно в церковь. В двух огромных каминах, расположенных в противоположных углах, ярким огнём горели сосновые дрова, с высокого сводчатого потолка свисали люстры со свечами, освещая собравшихся за длинным широким столом. Передняя его часть была выше, за ней сидел в качестве наместника великого князя воевода в окружении достойнейших гостей: Монтовта, Семашка и старшего Кирдея. Впрочем, в эту минуту они не сидели, а стоя приветствовали высокого стройного витязя в великолепном вооружении со страусовыми перьями на шлеме. Лицо его было серьёзно. Все молчали. Андрийко заметил в его чертах сходство с кем-то очень знакомым, но сразу не мог сообразить, с кем именно. В это мгновение кто-то потянул его за рукав. Андрий оглянулся: это Горностай приглашал его сесть рядом.

— Кто это? — спросил Андрий, указывая на вооружённого рыцаря.

— Танас, князь Нос! — ответил Горностай. — Привёз вести из Трок.

Андрийко вспомнил сразу же Олександра, которого видел в Смотриче. Да, это его лицо глядит из-под открытого забрала, и глаза, ах, да… глаза Мартуси!

Андрийко тотчас успокоился, и улыбка осветила его лицо.

«Эх, почему её тут нет?» — подумал он и уселся рядом с Горностаем.

Тем временем старый Савва снял с головы молодого князя шлем и расстегнул ремни панциря. Два молодых челядинца освободили его от железных наголенников и поверх лосёвой поддёвки надели синюю, обшитую позументом куртку с широкими рукавами. Наконец витязь уселся за стол и принялся вместе с другими утолять голод и жажду. Снова все заговорили, горы мяса на серебряных, оловянных блюдах и деревянных подносах появлялись и исчезали, а кравчие то и дело подливали в кубки пива или мёда.

— Откуда это у тебя, братец, такой красивый шёлковый шарф? — спросил Горностай.

Андрийко покраснел до корней волос и вспомнил, что, идучи сюда, не спрятал его. И в самом деле, великолепный, красный шарф, собранный в большой бант, украшал его зелёную куртку.

— Да это подарок на память… — ответил он сконфуженно.

Горностай добродушно засмеялся.

— Понимаю, что подарок, и то не от кого-нибудь. Вижу по твоему лицу, которое по цвету такое же, как и шарф. Тут у вас, на Западе, видать, новый рыцарский обычай заводится.

— Почему?

— Ну, потому, что у нас девушка дарит своему милому кружевной платок.

— Да это не девушка, а дама.

И тут Андрийко принялся рассказывать товарищу о существующем на Западе обычае, в силу которого благородные дамы выбирают себе рыцаря, и он служит ей не из-за любви, а из уважения, сражается со змеями, волшебниками и враждебными рыцарями. Горностай слушал его долго и наконец заметил:

— А у нас на Киевщине говорят: коли шляхтянка даёт тебе шарф, значит, приглашает к себе в постель…

— Как ты можешь так говорить? — возмутился Андрийко. — Поганые сплетники всё это выдумали. Если хочешь знать, даже в святой земле рыцари…

— Да я вовсе и не утверждаю, но думаю, бывает и такое. У меня дядя из Гулевичей, если знаешь. Побывал и в Италии, и в Неметчине, и в Польше и всегда смеётся, если зайдёт беседа о рыцарях. Он говорит: «Мещанин, холоп или наш боярин бьёт врага мечом, топором, дубиной, чем придётся, благородный же рыцарь совращает его жену или дочь». Может, когда-то Запад и хранил в сердцах своих лучших сыновей неисчерпаемое сокровище добродетели. Но теперь оно иссякло! Да и какого дьявола двое молодых людей точили бы лясы об одном лишь «служении», которого никто не требует.

Андрийко не дал себя убедить, даже хотел что-го возразить Горностаю, но в этот миг до его ушей донеслись слова молодого князя Носа:

— …нет, не повезло. Смотрича мы не отбили! Пронюхали, чёртовы паны, и хорошо приготовились к осаде. И прочих замков не отдали, несмотря на приказ короля.

— Однако Збараж, Кременец, Олеськ мы взяли! — заметил воевода. — Со дня на день приходят вести о весьма успешных восстаниях холопов в Галицких, Волынских и Холмских землях. Боярин Микола из Рудников победил даже пана Зарембу…

— Серадского каштеляна? — быстро спросил князь.

— Да!

— Где же он теперь?

— В том-то и беда, что он удрал в первую же ночь после разгрома.

Князь Нос не вытерпел и ударил кулаком по столу.

— Эх! Велика заслуга боярина, что разбил шляхтичей, но трижды усугубляется его вина, что выпустил Зарембу живьём.

— Почему? — спросил, улыбаясь, старый Монтовт. — Мы тут все знаем каштеляна, за ним нет никакой особой вины…

— Эх! Достойные бояре! — крикнул князь. — Не знаете вы его. Королю и сенату не гоже выступать против нас открыто, они связаны грамотами, договорами и прочим. Потому им нужны ловкие и верные пособники, без стыда и совести, которые не остановятся перед обманом, предательством и даже убийством. Их руки источают яд, отравляющий нас безразличием или злонравием. Посулы, угрозы, подхалимство — их оружие. Один из таких Заремба… Ах, почему он не здесь, в Луцке, на лобном месте, куда поднимаются только палач да могильщик…

— Дивлюсь я тому, что он вас так тревожит, — заметил Монтовт. — Чем может Заремба повредить великому князю, если король и сенат не поддерживают его открыто, а мы все стоим за притязания, князя.

Танас на минуту умолк. Все ждали ответа на веское замечание старейшего волынского вельможи. Наконец молодой князь поднял грустные глаза на Монтовта.

— Непорочная седина венчает вашу голову, отец, — сказал он, — побелили её снега многих зим и богатый житейский опыт. Однако вы не уразумели того, что правит сейчас миром. Не правда, не справедливость и общепризнанное право, а речи и грамоты князей, королей, канцлеров да хитрые уловки таких Заремб. Не «Русская правда», а польские законы, не народ, а шляхта и разбойничье право кулака. Король признал великого князя Свидригайла и отдал ему Подолию. Но пан Заремба предупредил всяких Кердеевичей и Бучадских, и те, вопреки наказу, не передали замков.

— Как это? Ведь приказ был правомочный и писаный? — засомневались некоторые.

Молодой князь полез за пазуху и извлёк оттуда свиток пергамента с привешенными к нему печатями.

— А вот, — сказал он и протянул Монтовту и воеводе грамоту. — Я сам был посланцем великого князя, и что толку? То, чего мужики не вырвали у шляхты голыми руками, за ней и осталось и останется, если не найдётся на них боярской управы и княжьей власти.

— Почему князь не идёт сюда с войском? — спросил старший Кирдей.

Молодой витязь только пожал плечами.

— Князь ведёт переговоры с королём и не хочет начинать войны, а король, в свою очередь, делает вид, будто не хочет кровопролития между Польшей и Литвой. А господа Зарембы творят в то время своё дело и готовят всем нам цепи.

— Значит, князя не очень-то тревожит судьба нашего народа и боярства! — отозвался Бабинский.

— Какое дело князю до боярина или холопа? О них радеет только король, да ещё заботился покойный Витовт! — добавил Семашко.

— О боярстве, может, и радел, а о холопах нисколько, — сказал Юрша. — Потому-то нам и нужно теперь поддержать простых людей в их борьбе, если князь о нас не заботится.

— Сила у боярства и народа, а не у князя! — заметил, зло улыбнувшись, Бабинский, отец Прокопа.

— Гоже ли без князя что-либо зачинать! Кто знает, хочет ли он восстания черни? — заговорили разом бояре.

Юрша умолк, а на лице молодого Носа проступила усталость.

Горностай подтолкнул Андрийка локтем.

— Не знаешь, какого чёрта этот безусый князёк болтает о равнодушии Свидригайла к народу, — сказал он. — Теперь ни один дьявол даже не чихнёт в ту сторону, где борются холопы, Юрши, Несвижские, Рогатинские и прочие.

Андрийко молчал, а в душу его впервые закралось сомнение и обида, что начатая борьба может и не завершиться успешно!..

Через два дня после игрищ гости разъехались, и хотя Юрше не удалось поднять волынское боярство, всё-таки немало молодёжи стало с тех пор наведываться в Луцк. Андрийко должен был в качестве хозяина их принимать в замке, водить в город ко всяким купцам, слушать бесконечные рассказы: о конях, собаках, пожалованиях, чествованиях и ещё о затаённой мечте почти каждого, гербах и грамотах. Тщетно старался молодой Юрша заинтересовать их борьбой, которая велась на пограничье. Может быть, они и увлеклись бы ею, если бы в ней участвовал великий князь со двором, вельможами и выряженным на западный лад рыцарством. Теперь же они только отмахивались и вертелись подле молодого князя Носа в надежде услышать что-нибудь для них занятное. К их сожалению, князь Танас проводил целые дни с воеводой, составляя грамоты, которые потом переписывал Андрийка. Не проходило дня, чтобы не являлись посланцы от князя Федька Несвижского, от Богдана Рогатинского или от мужицких ватаг, так что молодым бояричам трудно было удовлетворить своё любопытство.

Так прошёл январь. Февраль начался страшными метелями. На сретение свирепый западный ветер завеял снегом стены замка до половины. Мороз ослаб, ко порывы ледяного ветра выдували из каждого остатки тепла, так что холод давал себя чувствовать больше, чем в январскую стужу. У Андрийки оставалось больше свободного времени, посланцы не приходили, и гости покинули Луцк. Остались только молодой Прокоп Бабинский и Горностай. Бабинский подружился со Сташком, а Горностай с Андрием, и каждый вечер молодые люди сходились в комнатушку над задней калиткой замка, где жил Андрий, чтобы, усевшись у большого очага, поужинать и перекинуться словом перед слом.

Однажды на закате, в двадцатых числах, кто-то увидел из окна замка у переправы через Стырь красную хоруговку на длинной жерди. Все обитатели кинулись к окнам и на заборола. Съездивший туда боярин вскоре принёс красный шарф. Все внимательнейшим образом его осмотрели, но кому он принадлежит и что означает, так и не догадались.

На другой день, в полдень, Андрийко встретил на майдане пани Офку в сопровождении Сташка, Марины и двух неотступных татар. Андрийко, согласно рыцарскому обычаю, которому научил его Сташко, глубоко поклонился старостихе, а она с любезной улыбкой кивнула в ответ головой. Однако когда молодой человек двинулся дальше, красавица остановила его движением руки.

— Куда вы спешите, рыцарь? Почему не хотите поговорить со мной? Неужто я чем-нибудь вас разгневала?

— Меня, пани? — воскликнул Андрийко. — Слишком высоко вы стоите, чтобы мой гнев мог достичь до вас, я не смею даже судить ваши слова и поступки, а не то что гневаться.

— Коли так, то я осмелюсь напомнить, что вы на службе. Правда, она не обременительна, но что может потребовать всеми покинутая слабая женщина, служба всё же есть служба! Вы мне обязаны, и я требую её от вас.

Андрийко покраснел

— Я весь к вашим услугам, пани старостиха!

И послушно направился за Офкой. Они поднялись в её половину. Став у окна, откуда открывался безграничный, покрытый снегом простор западной Волыни, старостиха спросила:

— Вы чувствуете этот западный ветер, рыцарь? Это мой родной ветер! — продолжала она. — Он несёт мне зов моих близких, моей родины: «Возвращайся к нам!» Эх, кабы можно было полететь на Запад!

— На Запад? — спросил Андрийка. — Что же вас останавливает, пани, уехать на Запад? Прикажите, и воевода тотчас приготовит всё для дороги. Вы ведь знаете, что только по просьбе пана…

— Увы, это так! Знаю, но ведь только по милости моего мужа я и не могу уехать в Польшу и должна томиться в неволе… Я уехала бы с радостью, но ведь ни он не позволит, ни Юрша меня не пустит…

— Конечно, пани! Волки, мужики, морозы, метель тому помеха…

Пани Офка нетерпеливо замахала рукой.

— Ах, слышала я всё это не раз и не два. Конечно, опасность большая и серьёзная, но разве нет против неё лекарства? Двадцать ратников или хотя бы один храбрый рыцарь, от всего сердца ставший на защиту одинокой женщины, и опасности как не бывало…

Андрийко промолчал. Они прошли в её комнату. Свет, проникавший через рубиновые выпуклые стёкла, озарял её розовым светом. Усевшись у камина, она усадила, юношу рядом, положила ему руку на плечо и продолжала:

— Когда-то был такой рыцарь, поклявшийся скорей умереть, чем отдать меня врагам, но его тут нет.

— Пани! — воскликнул, не вытерпев Андрийко. — Он тут! Я не отдам вас на поругание! Горе тому, кто посмеет коснуться волоса на вашей голове!

Проворно, точно русалка, целующая размечтавшегося во сне парня, красавица склонилась к Андрийке, и её горячие губы коснулись его лба. У юноши потемнело в глазах.

— Нет, рыцарь, — сказала она тихим, сладким голосом. — Мне не следует вырывать вас отсюда. Однако вы могли бы, не покидая Луцка, сослужить мне службу, подав весть тому, о ком я говорила.

— Значит, пану старосте?

Тёмная тень пробежала по лицу молодой женщины.

— Ему… Нет, не ему! Тот рыцарь… Олександр, князь Нос.

— Ах, он!

Андрийко побледнел. Казалось, кто-то злобно захохотал в его душе. Вспомнилась корчма в Смотриче, приезд Танаса в Луцк. Ах, почему она не обратилась к нему?.. Место на лбу, где коснулись её губы, жгло, как огнём. Юноша вскочил.

— Пани! — заговорил он, и слова его с трудом вырывались сквозь стиснутые зубы. — Поймите, что князь Олександр повезёт вас не в Польшу, а на восток, в Литовско-Русское княжество, в море крови и слёз… А пан староста спросит когда-нибудь воеводу: «Куда дел ты мою жену, которую я тебе доверил, как другу?»

С минуту Андрийко молча следил, какое впечатление произведут его слова на пани Офку. Однако на лице её нельзя было прочесть ничего. На нём по-прежнему витало то же выражение нежности и беспокойства.

— Но, — продолжал он после минутной паузы, — я обещал вам сослужить службу и своё обещание выполню. Как только узнаю, где находится ваш рыцарь, приведу его к вам.

Пани Офка тоже поднялась и с улыбкой проворковала:

— Я не ошиблась, вы рыцарь душой и сердцем… Но я не требую от вас покинуть Луцк. Сохраните только тайну перед воеводой и не чините препятствий уехать, когда я пожелаю.

— Ах, пани! — воскликнул Андрийко и как-то странно засмеялся. — Стоит вам только пожелать, князь даст воеводе грамоту, что взял вас, и можете уезжать хоть сегодня.

Гнев блеснул в глазах пани Офки.

— Вы не понимаете меня, рыцарь! — сказала она недовольно.

— Увы, я понял вас слишком хорошо, но хотел только убедиться. Вы боитесь, как бы воевода не узнал, что вы свели с ума князя, — да, не отрицайте, вы князя, а не он вас, — да ещё хотите отобрать у Кердеевича всё, что у него осталось: семейную честь. Пусть даже так! Как аукнется, так и откликнется.

И Андрийко, поклонившись, вышел. Всё существо кипело возмущением от невероятной подлости, угнездившейся в сердце красавицы, возмущением, подзадориваемым ещё больше ревностью. Не ты, а другой! Ох, почему она не пожелала этой услуги от него? И в тот же миг опомнился. Но ведь такая услуга — предательство, мерзость, грех! Слава богу и святой деве, чаша его миновала! Что же до князя Олександра, то он, наверно, сумеет устоять. Ведь князь обещал в Смотриче боярину Миколе, а он, Андрийко… он кинулся очертя голову. И пропал бы для святого дела, подобно Кердеевичу… Но выдержит ли только князь Олександр?

Андрийко сомневался и одновременно думал, как опечалится воевода, узнав о бегстве Офки с князем. И вдруг ясно понял, что перво-наперво он обязан предупредить воеводу о намерениях старостихи, понял, что, не желая того, влез в грязное дело. И какая разница, внять ли голосу совести или чарам обольстительницы, — ему придётся кривить душой, врать, притворяться, замалчивать.

А это было самым страшным.

Придя в свою комнатушку, он опустился на лавку у камина и принялся ещё раз обдумывать всё случившееся. Вдруг отворилась дверь, и в комнату вошёл, скорей вбежал, Сташко.

— Чего тебе? — спросил его Андрийко. — Может, твоя дама хочет ещё что-нибудь?

Сташко захохотал как безумный.

— Ха-ха! Дама, моя дама, ха-ха-ха! Чего она хочет? Известное дело, чего! Ха-ха! Только не те вкусят плодов этого дерева, кто рассчитывает, а совсем другие, которым и не снится. Ха-ха! Любовь и верность для женщины пустые бредни! Главное, здоровый парень, и всё в порядке!

Андрийко сорвался с места.

— Сташко! — крикнул он испуганно. — Что с тобой? У тебя горячка? Я сейчас покличу старого Савву, чтобы тебе пустить кровь… Или погоди, я знаю молитву от горячки…

Смех Сташка оборвался, в глазах загорелись недобрые огоньки, из горла со свистом вырвалось дыхание, словно он очень устал. Он сжимал в кулаке красный шарф и рвал его в клочья.

— Ах ты, лицемер! — прошипел он, как змея. — Выдаёшь себя за благородного простофилю, якобы незнакомого ни со светом, ни с дворцовыми интригами, ни с женскими чарами, а на самом деле пользуешься теми же способами, чтобы открыть все подлые замыслы Офки. На мой вопрос ты уверял, будто тебе её жаль… Видали милосердного самаритянина? «Castus Josephus»![8] Ха-ха-ха! Эх, кабы я знал, за какую цену ты пообещал старостихе свою помощь и, наверно, получил уже от неё задаток…

— Молчи! — гаркнул Андрийко, и глаза его налились гневом. — Молчи, не то позабуду, что я сильней, и одним махом вышибу из тебя дух.

Во взгляде Андрийки было что-то, заставившее Сташка умолкнуть. Он сидел весь посиневший и с трудом переводил дыхание. Постепенно успокоился и Андрийко.

— Я обязан вызвать тебя на поединок, — сказал он наконец, — и сделал бы это обязательно, но я не польский шляхтич и не воспользуюсь своим преимуществом. Напротив, я отвечу тебе, потому что не хочу, чтобы кто-нибудь мог сказать людям: Юрша стал лукавить… Ты сам подбил меня рыцарски послужить старостихе…

— Ах, эта служба… — не выдержал Сташко и вскочил.

— Молчи, знаю! — закончил Андрийко. — Служба была лишь зацепкой, чтобы потом повести меня по пути Кердеевича, Носа и многих других. Таков ваш путь, но не мой, вот так-то! В силу того я и пообещал ей не чинить препятствий… Охотно признаюсь, что красота этой женщины свела меня с ума, потому-то я и пожалел её с самого начала. А когда узнал о том, что она любит другого, да ещё не своего мужа, моя страсть превратилась в злобу, которая кипит в моём сердце. Её горечь и есть задаток моей награды…

— Любит, говоришь? — заметил Сташко. — Ох, она никого не любит.

— Коли так, то мне всё-таки её жаль: кто утратил любовь, тот загубил свою душу. Отец говорил мне: «Люби отца, слуг, мужиков, животных, природу, бога, родной край, православную веру, дедовские обычаи — и тогда будешь жить. Но стоит утратить любовь, и ты станешь подобен холодному трупу, который татары бросили в степи волкам на добычу». Что же касается старостихи, то мне жаль её, и она достойна сожаления, но я не люблю её, ибо она недостойна моей любви, и к тому же и грех её любить, она ведь замужем…

— Эх, замужем…

— Да, замужем. Для вас, видать, это дело небольшое, а в наших краях венчание — незыблемый закон! Я пообещал не выдавать её, если придут за ней, хотя поначалу всё чудилось, будто кто-то вырывает из груди у меня сердце. А теперь суди сам, каково моё лицемерие и какова лесть.

Сташко вдруг захохотал снова, так могут хохотать лишь осуждённые души в аду.

— Эх, нет, нет в тебе ни лицемерия, ни лжи, ей-богу, извини, что обидел. Ложью и лицемерием полна она!.

Тут Сташко показал Андрийке клочья красного шарфа, и его бледное лицо залилось краской.

— Да, она полна лжи, лицемерия, подлости и всем тем, в чём я, дурак, упрекал тебя. Ты думаешь, что кто-то должен приехать?.. Он уже здесь… Красный шарф — весть от него, а вот ответ. Я должен повесить шарф над теми воротами, где можно безопасно пройти.

И он швырнул изорванный шарф на пол.

Андрий с минуту молчал. Он не рассчитывал, что развязка придёт так быстро, и это смутило его. Усевшись рядом с пажом, юноша потёр ладонью лоб.

— Что ж, — промолвил он, — чем скорей, тем лучше.

Наступал вечер. Серые тени легли на леса и луга, в небе, у самого окоёма, вспыхнуло зарево заката. Красное, оно медленно ширилось и вскоре залило треть неба. Порозовели на какой-то миг серые тени и поднимающиеся от влажного снега туманы. Но и зарево полыхало в небе недолго. Вскоре наползла откуда-то с востока и с севера тьма и вступила в борьбу с догорающим днём. Ещё какую-то минуту его отблески охватывали то облачко, то блестящую льдину на Стыре, то верхушку дерева, или играли на выпуклых стёклах окон, пока совсем не померкли. Темнота и холод воцарились повсюду. И тогда Андрийко снова повторил.

— Чем скорей, тем лучше. Если это протянется дольше, всякое может случиться! Пойми, Сташко, что я не чувствую к пани Офке ни сердечной привязанности, ни уважения. Но меня тянет к ней какая-то страшная сила. Боярин Микола предостерегал князя Олександра. Но что с тобой? Брось, возьми себя в руки! Чего плачешь?

Сташко схватился обеими руками за голову и весь затрясся от внутренних рыдании…

— Ох, Андрийко, не знаешь ты, что творится у меня на душе Не знаешь и Офки! Ты видел её всего несколько раз, она для тебя ничто. А я целый день при ней, при мне она переодевается, садится рядом, касается меня, а по вечерам, когда я смотрю в проверченную в двери дырочку, я вижу такое, что у меня мутится разум и дрожат колени от сладострастного желания обладать её телом. С этим желанием, с пылкими мечтами о несказанно прекрасном, но недосягаемом теле срослась моя душа, и я не в силах отказаться от близости к моей пани и не откажусь ни за что на свете. Нет, лучше смерть!..

Андрийко, слушая пажа, казалось, заглянул в пропасть. Он понял, до чего может довести Офка своих поклонников, и на него повеяло холодом.

— Бедный ты… — начал было он, но поток слов, лившийся из уст Сташка, не позволил ему закончить.

И подумать только, что есть люди, для которых её красота, её пышное тело обыденное лакомство, что кто— то даже был её господином. Можно сойти с ума. Когда она разговаривала с тобой, её глаза излучали дивные огни, она думала, что я не замечу. И ты не видел, как она пожирала тебя глазами…

Андрийко вздрогнул.

— Да, я знаю Офку и знаю каждое проявление её чувств. Она не отказала бы тебе в ласках, — стоило только пожелать, ведь Офка не из тех, кто дорожит супружеской верностью. Она потаскуха, как и все наши красивые бабы, если за ними нет глаза или кучи детей, Ох, я знаю их, и звериная ярость охватывает меня, когда спрашиваю себя: «Почему я такой проклятый богом, что должен умирать от жажды у реки?» Однако слушай!

Тут глаза Сташка внезапно загорелись, точно глаза мартовского волка. И, склонившись к уху Андрийки так близко, что тот почувствовал его горячее дыхание, прошептал:

— Слушай, она одна, нас двое, не то потом будет поздно, и ни один из нас не обнимет её до этого… Олександра или как его там. Пойдём, потребуем своей доли…

Кровь ударила Андрийке в голову. Лицо исказила, гримаса отвращения и боли, точно он наступил на гадюку. Одним махом могучей руки оттолкнул он Сташка к двери и выпрямился во весь рост. Паж отлетел и ударился о косяк. Но, превозмогая боль, зашипел:

— Не хочешь, значит, воевода ещё сегодня узнает о готовящемся бегстве.

— Вон! — зарычал Андрийко таким голосом, что искуситель опрометью выбежал из комнаты.

Добрую минуту Андрийко простоял среди комнаты. Его пылающее гневом лицо всё больше бледнело, становилось белым, он глубоко-глубоко вздохнул, устало нагнулся и поднял клочья изорванного шарфа. Потом спокойно вытащил из-за пазухи красный шарф, подаренный ему старостихой, и повесил между выступами над воротами. Покончив с этим, он кликнул слугу, велел попросить Горностая и Бабинского и подавать ужин.

ХI

Утихшая было метель поднялась перед рассветом с новой силой, наметая высокие сугробы твёрдого зернистого снега вдоль западных стен замка. Бабинский и Горностай ещё спали, когда Андрийко ступил в галерею, окна которой выходили на площадь. Площадь была безлюдной, никто не торопился в такое собачье время выходить из тёплого помещения. Ратники, караулившие на стенах, попрятались в углах за выступами. Окна пани Офки и воеводы были закрыты ставнями. Только у боковых дверей покоев старостихи, точно два идола, стояли двое татар в шапках и в красных кожухах.

Вдруг Андрийко подался назад. В дверях начальной вежи, ведущей на первый ярус, появился воевода в длинной лисьей шубе и бобровой шапке с наушниками. Медленно, не обращая внимания на свирепые порывы ветра, он спускался по деревянным ступеням, которые пристраивали к башне в мирное время и сжигали в минуту опасности.

В глубокой задумчивости Юрша подошёл к боковым дверям и в ту же минуту на пороге, кланяясь в пояс, появился Сташко. Воевода отступил с отвращением назад и подал знак обоим татарам. Те сразу же взяли ратища на плечо и удалились в сторону конюшни. Не обращая больше внимания на Сташка, стоявшего с шапкой в руке, боярин торопливой походкой направился… прямёхонько к задним воротам.

Андрийко почувствовал, что бледнеет. Опрометью кинулся в свою комнату и стал поджидать дядю. И вот отворилась дверь…

— Хвала господу-богу!

— И во веки веков, аминь!

Воевода уселся у огня, из-под шубы, распахнувшейся на груди, заблестела серебристая сталь нагрудника. Андрийко кинулся раздувать покрывшийся пеплом жар и разводить новый огонь, а Юрша молча следил за его работой. Наконец он промолвил:

— Андрийко!

Юноша посмотрел на дядю и покраснел до корней волос.

— Чудные вещи рассказывал мне давеча пахолок старостихи.

— Да? А я не думал, что он осмелится, — ответил Андрийко.

— Ты, значит, знаешь, о чём он мне рассказал?

Андрийко спокойно кивнул головой.

— Знаешь, и не выходишь из себя, значит, истинная правда тебя не страшит. Значит, Сташко соврал.

— Напротив, дядя, он сказал правду.

Боярин беспокойно заёрзал на скамье.

— Иными словами, — продолжал ом, — ты знал о намерениях пани Офки и скрыл их от меня?

— Да, вчера я узнал о них и пообещал сберечь тайму.

— Как же это? Даже передо мной?

Голос Юрши гремел, лицо покраснело от гнева, сжатый кулак поднялся над головой юноши. Андрийко побелел как стена, но стоял недвижимо, готовый принять удар отцовской руки воеводы. Но удара не последовало; спустя мгновение воевода сказал уже более спокойно:

— Оправдывайся.

Андрийке не было больше причин хранить тайну, поскольку она была уже открыта. И он вполне откровенно и спокойно рассказал дяде о своих чувствах. По лицу воеводы разлилась глубокая печаль, ему казалось уже, что племянник погиб для него, семьи, родины, и православной веры. Но когда Андрийко передал свои, последние разговоры с Офкой и Сташком, Юрша поднял голову. С лица медленно сходила мучительная грусть и появлялось удивление. Наконец рука его поднялась, на этот раз, чтобы дружески похлопать отважного юношу по плечу.

— Ну, коли так, дело иное. Не думал я, что ты сам сможешь разглядеть всю гниль той почвы, где вырос этот цветочек! — И он ткнул большим пальцем назад, в сторону окон старостихи. — А что касается рыцарской службы женщине, то, согласно рыцарским правилам, ты поступил правильно. Но рыцарская служба — домысел благородных умов, полных высокой религиозности, верности и учтивости. Те рыцари и дамы не Офки и не Сташки, они не введут человека в грех. Покуда подлинный дух рыцарства жил ещё на Западе, тысячи мужей ежегодно плыли на восток, засевая своими костями и костями неверных святую землю в ожидании жатвы и царства божьего на земле. Но цвет того рыцарства погиб, завял, сгорел в огненных пустынях Сирии, а кто не сложил свою голову в бою, не умер от поветрий или жажды — растратил свою богатырскую силу в неслыханном распутстве Востока и вернулся домой дряхлым, обессиленным старцем. Осталась либо истощённая, обленившаяся, обнищалая сволочь, либо разжиревшие и неотёсанные бездельники, олухи. Вот кто представляет теперь на Западе рыцарей и служит дамам. Под их обычаями и поведением скрывается теперь разврат, а свет науки, веры и вдохновения следует искать на Западе у других. Всё это, как видишь, не нашего поля ягоды. Нам не по душе мир рыцарей и походы в святую землю. У нас хватает и своих неверных, начиная с татар и кончая невернейшими из неверных — шляхтичами. Они никогда не боролись с сарацинами и не видели святой земли, а рыцарство пришло к ним уже совсем не прежним. Тут оно снова расцвело, ведь как раз из таких бездельников-поганцев, такого воронья, жадного ко всему блестящему да к падали, и состоит шляхта. Она и насаждает у нас рыцарство с гербами, блеском, турнирами, но это не царство божье на земле, а дьявольское семя! Мой тебе совет — брось это служение. как ядовитый гриб…

— Я уже повесил свой шарф на уступе ворот, как сигнал для князя Олександра…

— Какого Олександра?

Юрша вскочил как ошпаренный.

— Какого Олександра? — переспросил он. — Что с тобой, парень?

— Князя Носа! Разве Сташко вам не говорил?

— Чего именно?

— Что он должен выкрасть старостиху…

Юрша посинел. Казалось, налившиеся, как верёвки, жилы на висках вот-вот лопнут, и чёрная кровь зальёт ему глаза. Руки воеводы судорожно корчились и глухо, раз за разом, ударяли о холодную сталь нагрудника. Шуба соскользнула с плеч и упала на пол. Андрийко понял, что нельзя терять ни минуты, не то с воеводой стрясётся беда. Он мигом расстегнул ему ожерёлок и откинул в угол, а в рот влил чарку мёду. Потом принялся расстёгивать панцирь, но Юрша уже пришёл в себя.

— Где этот Сташко? — спросил он хриплым голосом. — Он должен знать более серьёзные вещи! Я отдам его на муки, искалечу, убыо!

— Оставьте его, дядя, — попросил Андрийко, — он знает меньше моего, а мне давно уже известно, что князь Олександр без ума от старостихи. И боярину Миколе тоже.

— Коли так, всё пропало! — промолвил воевода, и голова его опустилась на руку.

Долго сидел он так, глубоко задумавшись, потом поднял голову и сказал:

— Вот, сынок, до чего довела русского витязя-героя шляхтянка! Решился выкрасть её у меня, своего кровного брата, увезти бог знает куда, чтобы погибнуть без веры, народа, державы.

— Но остались ещё мы, великий князь, Рогатинский, князь Федько…

— И господь-бог на небе! Но какой в этом прок? Коль скоро такое благородное сердце, как Нос, подался искушению, то на кого же можно положиться? Кругом ложь, себялюбие, скудоумие. Раз уж Олександр продаёт нас ради женщины, то не продаст ли нас и Свидригайло за титул, за королевский венец или ещё что-нибудь? Ох, порой сдаётся, что мы никогда не дождёмся рассвета и наше настоящее и грядущее погружено во мрак, из которого один выход — смерть!

Наступило молчание, только ветер сердито хлестал по кровле замка да выступам крепостных укреплений и нагонял в комнату клубы дыма.

— Что же, дядя, делать с князем Олександром?

Юрша сжал кулаки.

— Ох, и проучил бы я его, — пробормотал воевода сквозь зубы. — Как отец непослушного отрока, посадил бы в холодную дня на три, на хлеб и воду, чтобы вышибить из головы всякую чепуху…

— Конечно, дядя, но князь Нос — не я, он князь и… рыцарь. У него своя воля, самое большее, что вы можете, отдать его великому князю на суд…

Юрша потёр ладонью лоб.

— Не думай, сынок, что я этого не знаю. Говорит во мне гнев и обида… Жаль мне уплывающих из рук сокровищ, жаль попусту затраченного труда всей жизни. Точно глупый юнец, бьюсь я головой о стену, а тот, кто годится мне в сыновья, меня поучает. Ох, понимаю я отлично, что гневом и криком делу не помочь… лишь скорее утопишь дело в грязи самолюбия и своекорыстия, озлобишь умы немногих сторонников и отвратишь от общей борьбы за свободу отечества, веры, народа…

Воевода умолк и задумался, и, когда после долгого молчания встал, лицо его было суровым, но спокойным, как всегда.

— Сегодня вечером жди меня у себя после ужина, — сказал он.

— Позвать ли стражу?

— Нет! Я ведь убрал татар от дверей старостихи…

— Видел я, но не понимаю.

Юрша улыбнулся и опустил руку на плечо молодого человека,

— Не забывай, Андрийко, что я не только воевода, но и Юрша и не могу позволить трепать моё имя поганым нехристям. Когда идёт дело о наказании Юрши, не гоже глядеть на это головорезам-приспешникам. Я сам был бы тебе судьёй без защитника и ответного слова, но и без свидетелей твоего позора. Не должны они присутствовать и когда будем ловить Офку при твоей помощи.

Говоря это, Юрша забывал, что в нём говорит то же самолюбие, побудившее князя Носа ради слепой страсти пренебречь святым долгом. Не понимал того и Андрийко, да и не отдавал себе отчёта в намерениях дяди.

— Да, но если Офка убежит?.. — начал было он.

— Пусть себе едет с князем Олександром, я задерживать её не буду! — решительно промолвил воевода. — У меня хватит сил и смекалки, и это мой долг — бороться с врагами и коварством шляхты, но я не властен и не обязан оберегать верность чужой жены!

Юрша вышел, Андрийко же, обдумав слова и решения воеводы, пришёл к заключению, что его дядя потерял здравый рассудок и уже не владеет собой. Юрша-то и должен, хочет того или не хочет, оберегать ради Кердеевича честь Офки и, поскольку она всячески вредит замыслам сторонников великого князя, следить за каждым её шагом. А вот у воеводы, видать, иссякли силы, не хватило воли, и он решил избавиться от женщины, хитрость и злобу которой не смог раскусить, вместо того чтобы принять такие меры, перед которыми содрогалась его благородная, честная и прямая натура. Подобно хозяину, охотно избавлявшемуся от неверного и ленивого работника, несмотря на то, что выдал ему плату вперёд, воевода примирился с отъездом старостихи и даже радовался, что кто-то берёт её на свою ответственность, поскольку не Юрша выкрал её из замка и ие Юрша отступился от государственных интересов великого князя.

Андрийко с грустью, нетерпеливо ждал ночи. И хотя никто ничего ему не говорил, какой-то внутренний голос подсказывал юноше, что князь Нос прибудет именно в эту ночь. К вечеру ветер нагнал на безграничные поля Волыни тяжёлый серый туман и утих. Мороз спал, в воздухе потеплело, нужно было ждать оттепели. За ужином старый Савва жаловался на ломоту в костях, а Бабинский и Горностай засели за мёд, которым их усиленно потчевал Андрийко. С наступлением сумерек все разошлись, кто по комнатам, кто в кухню, кто в город. Андрийко отпустил стоявшего у калитки караульного, а когда совсем стемнело, два ратника-татарина стали на стражу по обе её стороны. Андрийко поднялся на галерею и посмотрел на площадь.

Туман был настолько густ, что в нескольких шагах уже ничего не было видно. Андрийко кинулся к воеводе узнать, что он задумал предпринять. Но воеводы не было дома. Полный сомнений и неуверенности, юноша повернул обратно. Подходя к сводчатым дверям, он разглядел в тумане четыре тёмных силуэта. В двух он узнал женщин. Андрийко мигом кинулся под тёмный свод и, минуя часовых, помчался по лестнице к галерее и остановился как вкопанный. На подоконнике ярким огнём горела масленая лампа. Перед нею в золотистом вооружении с булавой в руке и тяжёлым мечом на боку стоял Юрша. Однако не успел он сказать и слова, как внизу послышался лязг оружия и хриплый крик:

— Прочь с дороги, не то вышибу дух, прежде чем успеете позвать своего паршивого пророка! Вон отсюда!

В ответ на приказ прозвучал высокий гортанный голос молодого из ратников:

— Твоя княжеская милость может пройти, если угодно, но его вельможность воевода просит перед отъездом зайти к нему на минуту. Воевода наверху. А ваши товарищи могут остаться здесь.

Наступило молчание, видимо, князь раздумывал. Наконец на лестнице послышались шаги, и вот перед воеводой и Андрийкой остановилась высокая, статная фигура, закутанная в дорожную шубу с капюшоном. Капюшон был надвинут на глаза так, что узнать человека было невозможно.

— Приветствую тебя, князь, в Луцке! — сказал воевода. — Почему так украдкой уезжаешь, ни с братом не поздороваешься, ни со мной, своим единомышленником? Неужто затеял под покровом ночи недоброе дело, которое стыдится бела дня?

Князь поначалу молчал, потом откинул капюшон и открыл своё красное, искажённое досадой лицо.

— Не к тебе приехал я, и не к Танасу. А по своему делу, каково оно, знаешь сам благодаря доносчику, влезшему в доверие к беспомощной женщине и предавшему её. Зачем же спрашивать о том, что знаешь?

Точно удар молнии, бешеный гнев охватил Андрия. И одновременно, точно удар кнута, обрушилась на него обида, и не успел никто опомниться, как он выхватил из ножен меч покойного боярина Василя. В тот же миг блеснул булат Носа, и звонко, так что посыпались искры, сшиблись оба стальных острия.

— Эту ложь ты, князь, выплюнешь с кровью! — заревел опьяневший от гнева Андрийко, неистово наступая на князя.

Взбеленился и князь, и его гнев прорвался, точно пламя сквозь стреху. Удары градом посыпались на противника, и поединок, наверно, закончился бы чьей-нибудь смертью, если бы не Юрша.

— Стой! — загремел он. Андрийко сразу же послушался, а булат князя Олександра со всего размаху падал на голову юноши. Юрша молниеносно подставил тяжёлую булаву, и булат со скрежетом разлетелся вдребезги, а булава грозно поднялась над головой неистового бойца.

— Стой, князь, не убивай юношу, опустившего меч не перед тобой, а по моему приказу…

— Ох, я не хотел… — извиняющимся голосом промолвил князь.

— Не винись, перед кем бы оправдался, если бы убил? Предателем стал бы не он, как полагаешь, а ты… Тебе же моя порука, моё боярское слово, что выдал тайну не он, а ваш слуга. И кабы не ты, князь, был тем обманщиком и предателем, — да, не перебивай, — обманывающим и предающим моё доверие и благосклонность великого князя, то и мой племянник, и ты закончили бы эту прогулку в подземном замке вместе с вашей… вашей подругой. Итак, ты, князь, воровски уводишь из-под моей опеки жену боярина Кердеевича, ты, и никто другой! И я диву даюсь, что ты не пришёл открыто и не взял её с моего ведома и согласия. Не всё ли равно, будет ли её беречь для Кердеевича Нос или Юрша?

Точно школяр перед дьяком, стоял молодой князь перед воеводой, но минутами в глазах его вспыхивали молнии, губы и кулаки судорожно сжимались, а лоб хмурился, наконец он заговорил, понизив голос:

— Я не мог взять пани Офку силой, зная, что ты. воевода, этого не допустишь! Она и я хотели тайно достигнуть цели, не навлекая на твою милость гнев Свидригайла…

— Ценою рыцарской чести моего племянника! — прервал его Юрша.

Князь Олександр нахмурился.

— За измену и ложь я всегда требую расплаты кровью! — сказал он. — А за несправедливое подозрение готов идти с повинной даже к такому отроку…

Он склонил перед Андрийкой голову и протянул ему руку.

Юноша покраснел.

— Прости, князь, и за мои удары! — ответил он. — Ты князь и стоишь высоко, у меня же только честь, и, чтобы её сберечь, я готов выцарапать глаза и самому чёрту, а не то что твоей милости…

И он пожал руку князю Олександру, который тем временем уже обратился к воеводе.

— Не думай, воевода, что я отрёкся от тебя и всех наших. Избави бог и святая дева! Не брошу я начатого дела, но сердцу не прикажешь, оно порой сильнее нас…

Но Юрша остановил его.

— Довольно! — сказал он. — Иди с миром и поступай как знаешь. Не мне тебе давать отпущение грехов. Сташке, может, я и отпустил бы их…

— Ух, подлец! — рявкнул князь.

— Конечно, подлец, — согласился воевода, — потому что его довела до греха та самая причина, что и благородного князя Олександра. Разница только в пожаловании… Потому я ему и отпустил бы грехи, но тебе, Олександр, никогда! Не прощаю, но и не осуждаю на вечный плач и скрежет зубовный, а только жду дел. Может, хоть ими ты искупишь то, к чему толкнула тебя похоть.

Олександр молчал.

— Ступай! — закончил воевода. — Мои татары, Андрийко и Сташко будут свидетелями, что я передаю тебе заложницу. С богом!

И, повернувшись, зашагал по галерее прочь, за ним последовал Андрийко, и князь остался один. Долго-долго простоял он с обломанным мечом в руках, наконец как-то чудно засмеялся, вложил его в ножны и сошёл со ступенек. Там, у открытых ворот, его ждали Офка, Марина и Сташко. Оба татарина, увидав князя, поклонились ему в пояс, а когда все четверо вышли, то заметили на снегу что-то тёмное. За ними со скрежетом затворились ворота. Князь наклонился и поднял с земли тёмный предмет и передал его Офке.

— Шарф! — сказал он. — Тот самый, который уведомил меня о том, что вы готовы.

Пани Офка ещё плотнее надвинула на голову бобровую шапку и прикусила от досады губы. Подарок Андрийке. С ним он избавлялся и от её чар. Впервые её красота не свела с ума намеченную жертву. Впервые нашёлся человек, сумевший противостоять её обольщениям, значит, есть ещё на свете люди, которые не смотрят лишь на красивую внешность, а ищут подлинное сокровище, то чистое золото, которое она уже давно растратила.

XII

Никто не знал, почему именно великий князь Свидригайло в мартовское ненастье покинул Литву и поехал в направлении Луцка. Ещё удивительней было то, что. вопреки обычаю, он выехал лишь в сопровождении патера Анзельма и двух парубков с верховыми лошадьми и вооружением великого князя. Быстрые кони мчали великокняжеские сани через Кобрин и Ратно, и хотя путешествие совершалось в полной тайне, оно не осталось не замеченным мужиками, бравшимися как раз в это время за оружие. Молнией пронёсся слух: Свидригайло едет возглавить народное восстание. Со всех сторон к городам и местечкам потянулись бесконечные ватаги селян, чтобы встречать своего государя. Одновременно, на быструю руку, создавались новые. Заворошились даже на польских заимках до того времени спокойные сёла. То тут, то там поднималось мелкое и среднее боярство. В три дня собралась многочисленная рать, которая смогла бы залить половодьем весь край от Днепра до Одера. Одно слово великого князя — и несметные полчища взбунтовавшихся подданных превратились бы в непобедимые полки свободных граждан самостоятельного государства. Однако слово это не было произнесено высокими устами, а сам князь, проехав Ратно, бесследно исчез, как в воду канул. Ещё какое-то время мужицкие ватага запруживали дорогу на Ратно, и, точно рой, волновались Подляшье и западная Волынь; бояре и мужики ждали, расспрашивали, высматривали и в конце концов потеряли всякую надежду. Среди собравшихся зазвучали предостерегающие голоса о мести шляхты и панов-перевертней, и, прячась друг от друга, бояре украдкой стали возвращаться по домам, а за ними последовали их слуги. Мужики долго ещё не верили, что великий князь уже проехал, и с упорством сельских жителей ждали его появления. Наконец изверились и махнули рукой. Народная буря стала утихать, боярство образумилось совсем, а мужицкая рать превратилась в ватаги бунтовщиков…

Великий же князь тем временем сидел среди болот и лесов в гостях у князей Чарторыйских, первых вельмож Белой Руси.

Подобно тому как на Подолии у князя Федька Несвижского, или в Галиции у Богдана Рогатинского, или у Юрши на Волыни сосредоточивалось повстанческое движение, так в Чарторыйске у князей Ивана и Александра собрались все нити великодержавных замыслов Свидригайла. Сюда съезжались на раду русские паны и князья, отсюда шли грамоты, призывавшие боярство к расправе с Польшей. Сюда и поехал великий князь со своим придворным капелланом…

— Да будет благодать божья и святого Антония с нами! — восклицал патер. — Значит, реликвии, которые я везу с собой, отпугнули свирепых мартовских волков с нашего пути.

Великий князь недовольно хмыкнул.

— Пустое городишь, гололобый! — бросил он. — Волков разогнали смерды да бояре, требующие от нас чёрт знает чего, а твои реликвии повесь вот на шею жеребцу, может, отгонят муху…

— Мухи — тоже дьявольское порождение, и сатана не раз являл себя в их образе. Ты, великий князь, видел, конечно, что делается, когда муха одолевает скотину. Люди в таких случаях говорят: чёрт вселился в стадо. И не ошибаются. В Святом писании сказано: дьявол вселился в стадо свиней. Очевидно, свиньи искали спасения в озере от одолевшей их мухи.

— Ха-ха-ха! — захохотал Свидригайло. — Не плохо ты всё это придумал, только не знаю для чего.

— Известное дело для чего. Чтобы ты, великий Свидригайло, осознав всю святость моих реликвий, постарался приобрести их для своей сокровищницы…

— Погоди, может, когда на старости лет стану свинопасом, то куплю твои святыни, чтобы моя паства не вздумала выкупаться так, как её евангельский прообраз.

— Если твоя великокняжеская милость не верит в эти святыни, то мой совет купить несколько капель воды, которую источала скала в Хориве, когда Моисей ударил гю ней своим жезлом, чтобы омыть свою грешную душу. Или несколько чешуек той самой рыбины, которую поймал святой Пётр в море Галилейском, и ваши грехи умолкнут, «подобно рыбам безгласным», в Судный день, дабы с вами не случилось того, что произошло со вдовой святого Гангульфа.

— Гангульфа? Что-то я не слыхал про такого святого.

— Не тот будет блажен, кто, зная, поверит, а тот, кто поверит, не требуя доказательств. «Вера твоя спасёт тебя», а не доказательства. Был ли Гангульф на самом деле святым, не ведаю, но то, что бог через него показал людям своё всемогущество, это точно. Однажды жена Гангульфа договорилась со своим любовником, неким «женолюбивым и сладострастным аббатом», извести мужа по причине того, что он больше увлекался чтением молитв и добродетельными делами, чем обязанностями мужа. Аббат убил Гангульфа и, дабы отвлечь от себя подозрение, сделал так, что на могиле покойного стали твориться чудеса. И в самом деле, вместо того чтобы обсуждать подозрительную смерть ещё не старого человека, все заговорили о чудесах. Однажды в присутствии своей любовницы аббат рассказывал об этих чудесах знакомым. А вдова, вдруг захохотав, заявила: «Ах, что касается чудес, то, клянусь богом, всё это враки. Покойный, пусть будет земля ему пухом, чудес не творил, об этом лучше всего могу судить я сама. Эх, скорей моя… заговорит человеческим голосом, чем бедняга Гангульф сотворит чудо!» И представь себе, великий Свидригайло, что в тот же миг задняя часть её тела заговорила, доказав, до чего ограничен и слаб человеческий ум, какой всемогущей властью обладает святая римская церковь и как страшно грешит человек, не веря в то, что исповедует. Купи, княже, у благочестивого странника частицу египетской тьмы и погляди в неё. Но она ничто по сравнению с кромешной тьмой ада, «идеже вечный плач и скрежет зубов». А нет, я продам тебе за несколько грошей веского серебра образчик колокольного звона великой святыни, храма Соломона, который разрушили вавилоняне. Сей запертый в глиняном жбанчике звон заиграет тебе на смертном одре небесными звуками и унесёт в царствие божие…

Анзельмус говорил тоном проповедника, а сам время от времени, точно бес, посмеивался над собственными словами.

Великий князь поглядывал исподлобья на патера, наконец захохотал густым басом и так громко, что раскатистее эхо загремело среди покрытых снегом сосен.

— Хитрый ты болтень. То зубоскалишь, то пугаешь, а одним пальцем вечно тянешься к княжьей мошне.

— Как раз то самое, что делают и русские паны.

Князь тотчас помрачнел.

— Как это? — спросил он.

— А вот так, держат двух сорок за хвост. Одна — великий князь, другая — простой народ, «пся крев», холопство и мелкое боярство.

Свидригайло нахмурился, глаза его налились кровью.

— Объясни! — кинул он коротко и хрипло.

Анзельмус хитро улыбнулся.

— Я то зубоскалю, то пугаю, — сказал он, — потому что ты, князь, засмеёшься ли, испугаешься ли, однако так или иначе, купишь у меня «реликвию», ибо получишь от неё корысть духовную, я — денежную. Тебе, видать, нужно спасение, мне — деньги! Иные русские князья тебя боготворят, не подбивают к бунту холопов, полагая: либо Свидригайло возглавит холопство, а они, вожаки, станут первыми в государстве людьми, либо Свидригайло сам расправится с врагом, и они останутся его дружинниками, либо, наконец, если Свидригайло, не возглавив народ, падёт, то они выберут князя среди своих. Тебе радеть о власти, народу о свободе, а им о влиянии.

Свидригайло покраснел как рак.

— Ты говоришь правду, Анзельмус, понимаю, сущую правду. Думаешь, князья Чарторыйские такие же? Коли так, возвращаемся! — и он поднял было руку, чтобы повернуть сани.

Анзельмус прикусил губы и остановил руку князя.

— Что я говорю правду, подтвердит каждый, ежели он не великий князь и не ходит в облаках ладана подлиз и прихвостней. Однако мне ведомо и то, что князья Иван и Олександр вовсе не такие люди, о которых я упоминал. Или полагаешь, князья сидели бы в Чарторыйске, будь они «холопскими» вожаками? И ждут они тебя вовсе не ради влияния, а тебя самого. Вон погляди, кони и конюхи у проруби. Это ратники князей, а не холопы…

В самом деле, неподалёку у ручья несколько десятков всадников поили рослых коней.

Князь Свидригайло умолк и небрежно поднял руку на громкие приветствия слуг и ратников, которые высыпали из многочисленных служб большой усадьбы Чарторыйских. Насупившись, он думал о словах коварного Анзельмуса, который, упомянув о двух сороках, позабыл о третьей — о деньгах. На них, правда, не было подписи князей литовских либо каких русских вельмож, но тем громче они звенели в мошне францисканца. Деньги заставили набожного патера влить в несгибаемую твердокаменную душу князя недоверие к своим вернейшим сподвижникам и толкнуть к гордым, честолюбивым, ко фальшивым князьям и вельможам. И таким образом беспокойный, упорный, ловкий и не слишком умный Свидригайло попадал к ним в зависимость, и Чарторыйским не нужно было опасаться, что тяжёлая мужицкая нога наступит им на загривок и пригнёт их гордые головы к ногам князя-освободителя.

Кроме всего прочего, Свидригайло был чрезвычайно недоверчивым и подозрительным. Достаточно было что— нибудь ему посоветовать, как он делал всё наоборот. Поэтому успеха добивался лишь тот, кто сумел возбудить недоверие князя против кого-нибудь, не высказывая открыто своих целей. Охваченный подозрением, Свидригайло не мог уже разумно оценить совет и причины, побудившие советника его дать. Вот почему Анзельмус, использовав весёлую побасёнку про святого Гангульфа и свои «реликвии», бросил тень на самых пылких приверженцев князя. Впрочем, кто знает, не усомнился ли бы спустя минуту великий князь в порядочности своего капеллана, — к счастью, честного отца, на заснеженной дороге появилась группа всадников и отвлекла мысли Свидригайла.

Впереди, в высоких смушковых шапках, в длинных, по татарскому крою сшитых, ярких кафтанах, гарцевали на бойких конях двенадцать трубачей, трубя в кованные серебром буйволовые рога. Приветственные звуки фанфар неслись далеко по заснеженным полям, а лошади, словно понимая, что дело идёт о показе красоты строя и движений, гордо потрясали головой, позвякивали бубенцами и бляхами богатой сбруи. За трубачами в бобровых шапках и длинных широких шубах, из-под которых виднелись тёмно-зелёные охотничьи кафтаны с великолепными, усыпанными самоцветами застёжками у шеи, ехали князья Чарторыйские Олександр и Иван, над ними хорунжие держали два княжьих стяга с литовскими государственными гербами. За князьями следовала дворня, стольники, кравчие, дворецкие, позади несколько десятков восточноволынских и белорусских княжьих бояр. От золотых цепей, блях на упряжи, блестящих и бряцающих доспехов, ярких боярских нарядов и ослепительно отражающегося на металле белого снега просто рябило в глазах.

Когда сани Свидригайла подъехали сажень на сто, оба князя соскочили с лошадей. Слуги взяли их под уздцы, а князья стали по обочинам дороги — старший, Иван, с правой стороны, младший, Олександр — с левой. Он держал в руках серебряный поднос с золотой чаркой и кованным золотом жбаном. Сани подъехали и стали. Князь Иван низко поклонился великому князю, опустив до земли шапку.

— Величай, великий князь, первых слуг твоих на их земле! Пусть пребывание на ней будет тебе сладким, как этот мёд!

И князь Иван, налив чарку, которую держал Олександр, выпил за великого князя. У того даже глаза заблестели, когда в ноздри ударил запах душистого, известного на всю Литву, коригайловского мёда. Выпив чарку, потом вторую, он взял жбан из рук Олександра.

— Зане я ваш великий князь, то значит, и хозяин! — крикнул Свидригайло и, как положено хозяину, по очереди выпил за обоих князей и даже за патера Анзельмуса, который, облизываясь, стоял в сторонке.

— Коли твоя великокняжья воля, — сказал он, — то я обойду кругом сани и приду к тебе в гости с другой стороны.

Оба князя ухмыльнулись себе в усы, зная, что их свояк любит выпить лишнюю чарку и не прочь при этом побалагурить. И верно: Свидригайло захохотал на весь бор.

— Хороший обычай завели наши отцы, — сказал он, — вместо того чтобы угощать всяких там бродяг хорошим мёдом, хозяин выпьет за каждого гостя отдельно, и тем спасёт для себя хоть половину.

— Не половина, а весь мёд в Чарторыйске ждёт наказа твоей великокняжеской милости! — сказал с поклоном Иван.

— И мёд и ужин, а после ужина нечто или некто, что будет слаще мёду, — добрые друзья, — добавил Олександр Чарторыйский.

Патер Анзельмус насторожил уши, а Свидригайло насупился.

— Кто такой? — бросил он коротко, словно приказывал.

— Благочестивые магистры немецких орденов уже два дня ждут вашу великокняжескую милость, — ответил князь Иван, наклоняясь к уху Свидригайла. — Они бы и сейчас вышли вам навстречу, но опасаются, как бы кто не увидел их раньше времени.

— Русдорф и Рутенберг? — спросил Свидригайло и даже захлопал от радости в ладоши.

Князь Иван кивнул в ответ головой.

— Ха-ха! Теперь я верю, что ужин будет исключительным. Садись, патер, поедем!

Анзельмус, кто знает почему, побледнел и прикусил губы. Ему, видимо, хотелось сказать несколько слов князю Олександру, но он не знал, как это сделать, чтобы не привлечь на себя внимание подозрительного Свидригайла. Впрочем, собственное нетерпение не позволило великому князю дождаться, пока построится эскорт.

— Эй, хлопец! — крикнул он слуге. — Подай коня! Пусть мой болтень отлёживается на медвежьих шкурах, а мне они уже надоели. — И, словно ему было двадцать лет, вскочил на коня и галопом пронёсся мимо расступившихся ратников. Князь Иван подал знак брату, и тот остался с патером у саней, а сам поскакал за великим князем.

Долго беседовали младший Чарторыйский с Анзельмусом, медленно следуя за ратниками. Патер то и дело прикладывался к жбану, который Свидригайло оставил в санях. И видно было, что его всё больше охватывает досада…

Ужин подходил к концу. По литовско-русскому обычаю, князья садились за столы со всеми домочадцами и слугами, количество которых иногда доходило до нескольких сот человек. Литовские и украинские бояре и дворня вели себя благоразумно и сдержанно, зная наперёд, что князья после ужина уйдут в свои покои и тогда уж можно будет повеселиться вволю. Но, привыкшая к грубым шуткам всевозможных шпильманов[9] и бенгельзингеров[10], немецкая челядь не могла усидеть на месте и от нечего делать заливала глотку до отказа. Вскоре среди ливонских и прусских кнехтов послышались хриплая ругань, выкрики, пьяный хохот. Тщетно пытался дворецкий их утихомирить, подливая свежего вина. Поначалу они грозились избить его и далее вылили ему на голову, под дружный смех, кружку мёду, потом кто-то сиплым голосом завёл известную песенку о девушке, которая приглашает молодого воина к себе на ночь.

Но вот поднялся великий князь, за ним князья Чарторыйские и патер Анзельмус. Невольно встали и все прочие, и наступивший шум заставил умолкнуть непрошеного певца. Патер Анзельмус прочёл краткую молитву, князья широко перекрестились и вышли, оставляя за столами бояр и челядь. Долго сдерживаемое желание выпить разгорелось во всю силу, как гомон среди учеников после ухода учителя.

А в другой части замка за стол уселись шесть мужей: Свидригайло, Анзельмус, двое князей и два крупных широкоплечих рыцаря. Один из них, уже с седыми, спадавшими до самых плеч волосами, был в богатом шёлковом, шитом золотыми крестами, длинном плаще. Другой, ещё молодой, русобородый, с убранными в сетку русыми кудрями в белом плаще е чёрными крестами держал между коленями длинный, широкий рыцарский меч в богатых ножнах.

Перед собравшимися, среди остатков ужина, стояли полные чары, а рядом несколько высоких серебряных сосудов с вином. Слуги отсутствовали. Князья сами наливали вино и следили за фитилями пяти масленых ламп, горевших в большом паникадиле. Все слушали старшего рыцаря. Говорил он неторопливо и с достоинством.

— Направляясь сюда, я думал отвратить тебя, дорогой мой брат Свидригайло, от войны со шляхтой. Подла она и труслива, без бога в сердце, без веры в душе. Потому в ней и гнездится жадность и алчность, а особенно неслыханная лживость и лукавство, от которых бледнеет и убегает в своё пекло сам сатана. Они ухитрились объединить Польшу с Литвой как раз в то время, когда римский цесарь обратил свои взоры на западные границы цесарства. Они, нарушив все договоры, использовали помощь всей Европы и святого отца в Риме, чтобы под прикрытием походов на татар поработить разъединённую усобицами Русь. Потом собрали силы Литвы и Руси, чтобы разбить нас… Но мало этого. Интригами и посулами шляхта подстрекает население наших земель против благочестивого рыцарства, и, видимо, не далёк тог час, когда светская власть и города выступят против Христовых слуг… У вас среди бояр тоже нет прежней великой любви, когда отдают душу за други своя. Они радеют больше о пожалованиях, княжьих милостях и деньгах. Не им и не нам, рыцарям ордена, принадлежит будущее, не у нас сила и значение и не в нас. Вот почему я не хотел советовать тебе вступать в войну, Свндригайло! Однако, едучи сюда, я видел толпы вооружённых людей, собравшихся у дорог приветствовать великого князя. Эх, кабы так приветствовали меня в прусских городах и сёлах! Крест немецкого рыцарства утвердился бы вскоре во всех землях от Балтики до Подляшъя. И тогда я подумал: «Слава богу! В руках у Свидригайла неисчерпаемое богатство народной силы. Тысячи и десятки тысяч, пусть неопытных копейников, могут залить паводком всю Польшу, и тогда, потрясённые разбушевавшейся народной стихией, опомнятся и члены нашего братства. В руках этих огромных полчищ судьба края. Благо тому, кто их возглавит, горе и погибель их врагам! Орден будет всеми силами помогать им и тебе, великий князь, их царю.

Только в конце речи великого магистра Свидригайло сообразил, к чему тот клонит, и беспокойно заёрзал на своём кресле. Поглядев вопросительно на патера, потом на князей, он, наверно, принял бы во внимание слова старого опытного магистра, если бы заспорили Чарторыйские. Но они, хорошо зная нрав великого князя, ни единым движением не выдали, до чего интересует их решение вопроса. На весах была их судьба, их будущее отношение к особе владетеля, но ни один, ни другой не моргнули даже глазом.

— Простите меня, благочестивый магистр, — заговорил Анзельмус. — Я бедный францисканец, и куда уж мне до ваших мудрых, просвещённых голов. Однако не раз приходилось слышать проповеди высокопоставленных духовных лиц, близко стоявших к коронованным особам. Как-то один из них рассказал мне притчу про быка, на которого напал лев. Перепуганное насмерть животное стремглав мчалось куда глаза глядят. И вдруг навстречу идёт козёл. Казалось, что стоит быку поднять на рога слабосильного козла. Но тот, хоть душа его ушла в пятки, всё-таки наставил свои рога с таким видом, будто собирался напасть на противника. И, о диво! Бык, ещё более перепугавшись, свернул в сторону и кинулся наутёк, поднимая переполох среди зверей. Ещё раз прошу извинить меня, достойный магистр, но мне сдаётся, что притча эта относится и к вам. Литовско-русский лев двадцать лет тому назад напугал прусского быка, и вот теперь он убегает от польского козла. Так-то!

— Правильно! — заметил Свидригайло, довольный тем, что может добавить что-то и от себя. — Ты позабыл, брат, что на этот раз литовско-русское боярство будет с тобой против шляхты, а не с шляхтой против тебя. Гибель врага неминуема!

— Да, конечно, — спокойно подтвердил Рудольф, — я убеждён, что, если даже рухнет мир, Свидригайло не изменит своим союзникам… Но мне также известно и то, что у нас дома найдутся и среди мещан, и среди светской знати, и среди мужиков, словом, всех тех, кому надоела власть духовного ордена, тысячи приспешников польского козла. Вот почему я хочу опереться на такого союзника, перед которым дрожал бы весь мир, на русский народ.

Свидригайло даже покраснел от удовольствия, услыхав, как расхваливает великий магистр его верность. Но вслед за тем ему показалось, что союзники не верят в его силу.

— Если вы полагаетесь на моё постоянство, то почему не хотите поверить в мою силу? — спросил он. — Разве не одна судьба ждёт меня и вас в случае поражения?

— Что ж, — заметил на это Рутенберг и улыбнулся, — разрешите и мне, ваша милость, рассказать притчу, а вы послушайте. Однажды муха, сидя на лысине епископа, с недоумением спросила, стоит ли его преосвященству столько раз хлопать себя по черепу, чтобы её убить. Епископ на это ответил: «Правда, мне больно, когда я хлопаю себя, но от этого я не умру. Однако если я задену тебя хоть раз, ты будешь раздавлена». Побеждённый Свидригайло всегда сможет обратиться за помощью к народу, и тот не выдаст его. А к кому обратится побеждённый орден?

— К кому? К Свидригайлу, — крикнул великий князь, ударяя себя ладонью в грудь. — Не такой уж он слабосильный, как вам представляется. Литовский статут отличается от вашего тем, что я имею право отобрать землю у непослушного, и ему не уйти от моей карающей десницы. Вот вам князья Чарторыйские! Они мои друзья и даже свояки. Тем не менее, ежели кто из них ослушается моего приказа, он мигом превратится из князя в безземельного бродягу. Или, может, не так?

Тут Свидригайло обернулся к князьям. Младший Олександр не вытерпел, и глумливая улыбка промелькнула на его лице, но Иван, кивая головой, с серьёзным видом подтвердил:

— Да, таков наш закон, но, говоря по правде, с давних пор его никто не применял, не было случая, чтобы кто-нибудь не подчинился бы воле великого князя. В этом законе, благочестивые магистры, залог силы и власти великого князя, даже без тех многих тысяч мужиков, о которых вы упоминали. Конечно, мы можем позвать с собой и те толпы, но они перестанут быть тогда зависимыми и превратятся в свободных кметов, путные же бояре и замковые слуги потребуют боярских пожалований, а там, того и гляди, кинутся на нас, прирождённых владетелей и хозяев земель. Неужто вы этого не понимаете? Я готов поклясться, что подобная мысль заставила великого князя свернуть от этих толп с дороги. У них, правда, есть лев! Он мигом может разорвать наших врагов — тоже правда! Однако ради чего нам ковать меч для своей шеи, да ещё собственной рукой?

Братья обменялись взглядами, великий князь ударил кулаком по столу, схватил большую чару вина и весело крикнул:

— Вот так, князь Иван высказал именно то, о чём я сам думал, только гораздо лучше. Дело известное, учёный человек, не то, что я, воин, охотник, ну и… скажем, пьяница! Ха-ха-ха! Выпьем же за добрый мир и верный союз, на погибель шляхте!

И одним духом осушил чару.

Князья и Рутенберг последовали его примеру, и только Русдорф о чём-то молча думал. Потом медленно, нехотя, потянулся за чарой. Патер Анзельмус тем временем снова наполнил их и в ожидании, пока выпьет магистр, неторопливо повёл речь:

— Не надо колебаться, illustrissime[11], заключая союз с самым могучим государем Востока! От вас он ничего ие потребует, кроме военной помощи, да и то не бесплатной. Времена тяжёлые, кто не с нами, тот против нас, тут нет места тому, кто ни рыба ни мясо. Вам, наверно, известно, как горбатый и косоглазый еврей не хотел платить дорожную пошлину, установленную рыцарем с головы. Горбуна вытащили из носилок и поставили перед господином. Тот и говорит: «За то, что едешь по моей дороге, с тебя полагается грош, но ты не желаешь его платить. Однако я вижу, что ты еврей, а это стоит ещё один грош; столько же платят мне калеки за несогласие, ты заплатишь третий грош, а за горб четвёртый. Потому плати четыре гроша, если тебе одного было мало! Плати либо возвращайся домой!»

Долго ещё под звон серебряных чар велись переговоры между магистром и великим князем. Только под утро союз был заключён, князь захмелел окончательно, а патер Анзельмус в своей маленькой комнате башни над браной, подобрав полы, приплясывал вокруг стола, на котором красовалась изрядная куча серебра, и потирал руки…

XIII

На другой день по той же самой дороге, по которой ехал в Чарторыйск Свидригайло, не спеша трусил на маленькой литовской лошадёнке Грицько. Тёплый юго-западный ветер принёс оттепель. Совсем ещё недавно покрытый белой изморозью лес сразу потемнел, порыжел, дорога за ночь раскисла, и копыта лошади глубоко погружались в снеговую кашицу. Сильный ветер дул прямо в лицо, время от времени моросил дождь. Худших условий для путешествия и не придумаешь, однако путник не обращал на ненастье никакого внимания, словно его ограждала какая-то невидимая стена. Согнувшись в три погибели в седле, он равнодушно сносил и дождь, и ветер, и холод. Болтающаяся на его плечах рогатина, туго перевязанный колчан с луком и стрелами, намокший кожух и разорванные штаны придавали малорослому парню вид лесовика — разбойника или коланника, убегающего от боярской нагайки в лес.

Измождённое лицо парня выражало не только телесную усталость. Сдвинутые брови и глубокие морщины у губ говорили о душевных страданиях. Всадник то и дело поднимался в седле и оглядывал размокшую дорогу. Временами горькая улыбка пробегала по его устам.

И в самом деле. Утром ещё он был у великого князя с письмом от боярина Миколы. Ждал вопросов, хотел рассказать о необычайных успехах восстания, о верности, воодушевлении народа, о самопожертвовании боярина, но ждал напрасно. Свидригайло прочитал письмо и тут же дал ответ:

— Скажи боярину, что я жду к маю службы с его земель в Чернобылье. А ежели не принесёт повинной, отдам земли другому, не такому, кто поднимает на бунт мужиков по сёлам и учит их грабить и убивать!

Грицько хотел было что-то сказать, оправдать мужиков и боярина, искал слов, чтобы объяснить это, как ему казалось, недоразумение, но великий князь крикнул:

— Молчи, смерд, и слушай! Хам рождён для плуга и цепа, а не для меча. Предоставь военное дело боярам, не то и ты со своим боярином ответишь перед строгим великокняжьим судом. Воюющий мужик — разбойник, а разбойниками украшают придорожные ёлки да загородные виселицы. Непокорным же боярам рубят головы… Помни это и убирайся!

Потемнело на душе у мужика, слова князя засели в голове гвоздём, тщетно старался Грицько найти в них хотя бы намёк на сочувствие освободительному движению народа. Напротив, в поведении Свидригайла сквозили лишь гнев, злоба и ненависть ко всему тому, что не исходило от его собственной особы. Князь не понимал народа, а мужик не мог понять князя. «Почему он не запретит народу бороться со шляхтой, если он против? — спрашивал Грицько самого себя. — Почему не остановит Несвижских, Юршей, Рогатинских?»

Ответы на вопросы Грицько не находил и не мог найти, будучи уверен, что князь всегда знает, почему отдаёт тот или иной приказ и всегда думает о благе всего народа. И никогда бы не поверил, что поступками и велениями великого князя управляли не ум, а упрямство либо простая случайность.

Спустя три дня Грицько встретил мужиков, которые ожидали прибытия Свидригайла, всё ещё не веря, что он уже проехал. Задержав юношу, они принялись расспрашивать: кто он, куда едет и зачем? Услыхав, что Грицько из Чарторыйска, тотчас обступили его.

— Когда же князья собираются в поход? — спрашивали они наперебой. — А где же Свидригайло?

— В Чарторыйске.

— Врёшь, такой-сякой сын!

— Не вру! Я к нему как раз и ездил.

— Ты? А от кого?

— От таких же самых дурней, как и ты.

— Ого, какой умный нашёлся! По морде его! Палкой по спине! — послышались голоса, и руки, вооружённые дубинами и рогатинами, поднялись над головой Грицька. А он, словно это вовсе его не касалось, равнодушно оглядел толпу, потом сплюнул сквозь зубы и поднял руку.

— Заткните-ка, прошу покорно, свои неумытые хайла! — крикнул он. — И не берите греха на душу. Неужто, думаете, я вру, говоря, что еду от великого князя?

— Клянёшься крестом и землёй?

— Крестом и землёй.

Толпа мигом утихла, и вперёд выступил вожак.

— Что же ты говорил великому князю? — спросил он.

— Как раз о том, что хотели сказать вы: мы-де ждём его, как пришествия Христа.

— И он что на это?

— Он: что смерд годен лишь для того, для чего сотворил его бог, а не для оружия. Поняли?

В толпе недовольно загалдели. Вскоре послышались голоса:

— А куда же нас князь отряжает?

— Известное дело куда — к цепу да вилам, к плугу да навозу! И правильно: всяк сверчок знай свой шесток, а назвался груздем — полезай в кузов!

— Правильно, правильно! — послышались голоса. — Коли такова его княжья воля, то мы…

— Ну да! — подхватил кто-то другой. — Я сразу сказал, что проку не будет.

— Что верно, то верно!

— Не тягайся с панами, не дотянешь — бьют, перетянешь— тоже бьют! — закончил Грицько.

В толпе засмеялись.

— Ты сказывал князю, что мы наготове? А откуда ты? — неуверенно спросил опешивший вожак.

— Я? Из Подолии, и говорил ему как раз о том, что хотели сказать ему вы. И на это он ответил как раз то, что я вам передал. Вот так-то!

Толпа молчала.

— Здорово! — сказал угрюмо вожак. — Видать, мы ему не нужны. А мы-то мечемся, как угорелые кошки…

Товарищи молчали и грустно кивали головой.

— Не нужны, не нужны! — отзывалась толпа. — Мыто думали…

Какое-то мгновение Грицько смотрел на мужиков.

— Не горюйте, братцы, — сказал он наконец, — хоть князю вы и не нужны, но в вас нуждается земля, наша общая мать! Вы её обрабатываете, поливаете своим потом, она ваша…

— Не наша, не наша! — раздались в ответ голоса мужиков. — Княжья, боярская, а не наша. Потому они и хотят защищать её сами, что она ихняя, а нас не допускают. Дело ясное!

И вдруг Грицько понял Свидригайла. Великий князь велел мужикам бросить оружие, потому что боялся, потому что сила, прогнавшая со своей земли врага, возьмёт эту землю себе. Коли так, то холопам нечего было ждать от князя поддержки. И смутно стало на душе Грицька…

Всего себя он отдал борьбе подневольного люда, против панщины, своеволия и гнёта, как мог сделать это только мужик. За былые свободы, за давние обычаи и права. Но до сих пор он не понимал, что такое поражение неминуемо бросает мужиков в руки бояр, панов, вельмож, князей и что людям высшего стану только на руку новый порядок, обеспечивающий новые пожалования… Только теперь он вспомнил Кердеевича и прочих галицийских перевертней, вспомнил о жалованных западным боярам польских гербах и грамотах, в которых король предоставлял им такие же привилеи, как и шляхтичам, этим палачам и угнетателям простого люда. О том немало рассказывали покойный Василь Юрша, боярин Микола, Андрийко, но Грицько в те времена как-то не очень к ним прислушивался. И только сейчас понял, что Свидригайло и его сторонники если и желают свободы и независимости, то лишь для себя. Народа же они боятся, потому что борьба идёт между польским и литовско-русским рыцарством, идёт лишь за мужицкую шкуру. И Грицька охватило отчаяние.

В небольшом селе над Стырем, отбывающем повинность выпасать княжьих лошадей, он остановился в усадьбе конюха и прожил у него несколько дней. Конюх, довольный тем, что может потолковать с бывалым человеком, полностью подтвердил опасения Грицька. Князья Чарторыйские, рассказывал он, заранее предостерегли своих подданных в чужие дела не соваться и посланцев западных громад не слушать. «Великий князь сам, дескать, накажет шляхту и отберёт земли Витовта у польской Короны». Потом конюх рассказал, что княжьи ратники повесили в четырёх милях от Луцка двоих мужиков из Деревища за то, что те бежали к повстанцам на Холмщину.

Услыхав об этом, Грицько решил ехать дальше, чтобы и с ним, чего доброго, не произошла такая же история. Каждую минуту на него могли наткнуться наперсники Чарторыйских и убить как подстрекателя, поднимающего якобы народ против шляхты, а на самом деле против бояр и князей.

Весна тем временем шагами великана ступала по скованной Волынской земле. За неделю раскисли все дороги, превратившись в реки грязи. На полях появились большие бурые пятна, а на лесных опушках, где снег уже растаял, начали пробиваться головки подснежников. Повсюду шумели мутные талые воды. Они наполняли все выемки, текли со всех сугробов, собирались в ручейки, потоки и спешили к Стырю. Река взбухла, широко разлилась, стала многоводной, точно Буг или Припять. Ехать дальше стало немыслимо.

А Грицько подъезжал к Деревищу. Село расположилось на высоком берегу реки. Тут проходил шлях из Луцка в Вильну и потому стояла большая корчма для путников и купеческих обозов, а главным образом для бояр и паков, направлявшихся из Волыни в Белоруссию и Литву или обратно. Содержал её знакомый Грицьку слуга князя Курцевича некий Трохим Прокопов, он зарабатывал своим господам немалые денежки, но не забывал и про себя. Не удивительно, что хозяева заботились о том, чтобы корчма выглядела пристойно и был необходимый запас еды и напитков. В одну сторону корчма вытянулась десятками комнат для гостей и узким коридором, а в другую — просторным залом со стойкой, столами, лавками и огромной печью в углу. Возы приезжие оставляли на большой площади перед корчмой, а лошадей отводили в длинную конюшню. Несколько сараев для купеческих товаров, для корма лошадей, припасов для людей и высокий дубовый частокол окружали этот двор с трёх сторон, четвёртая подходила к самой круче Стыря. У широких ворот стояли две будки со свирепыми бульдогами и сторожка, в которой жил вооружённый привратник.

Грицько рассчитывал прожить у знакомого трактирщика с неделю, а то и две, поскольку не очень спешил к боярину Миколе с ответом Свидригайла. Правда, по дороге он слыхал от мужиков, будто как раз в этот трактир направлялся какой-то большой княжий двор, но полагал, что для него местечко у Трохима всегда найдётся.

И в самом деле, подъезжая к воротам, он уже издали увидел на площади большое движение. Возы с кладью, десятки лошадей, гончие собаки, челядь, ратники, скоморохи — всё сгрудилось, стояло, бродило по раскисшей грязи, кричало, ругалось, шумело, хохотало. Привратник остановил Грицька словами:

— Не ходи туда, Грицько, не то и тебе ещё достанется. Несколько дней тому назад приехал сюда князь Нос, так они его чуть не убили, сидит теперь в яме. Трохим бегает как угорелый, и кто знает, выйдет ли цел и невредим из этой заварухи. Коли хочешь, оставайся у меня, а во двор не суйся.

— Что ж, послушаем мудрого совета, — согласился Грицько, искоса поглядывая на челядь, таскавшую с возов в кухню съестные припасы. Потом быстро привязал у сторожки коня, накрыл кожухом, насыпал в перемётную суму ячменя, а сам, чтобы стать похожим на челядинца, закатал рукава и сдвинул шапку на затылок.

— Ты куда? — спросил удивлённо привратник.

— Известное дело куда! Расспросить, разведать, повидаться с Трохимом.

— Не делай глупостей, Грицько, потом пожалеешь. Половина нашей челяди убежала в село переждать грозу.

— А какой такой чёрт приехал?

— Князь Сигизмунд Кейстутович.

— А!..

Точно молнии, засновали в голове хитрого Грицька мысли:

«Князь Сигизмунд Кейстутович посадил в яму князя Носа… Неужто по приказу Свидригайла?.. Нет, не может быть! Достаточно было дать князю наказ, зачем его было сажать? А может… может, Кейстутович задумал что-то недоброе. Даже малый ребёнок знает, что сыновья Кейстута не любят Ольгердовичей, а Свидригайло — Ольгердович… Тут дело нечистое!» — решил он наконец и, неторопливо переваливаясь с боку на бок, с ленивым видом зашагал в корчму. По дороге биричи, слуги, ратники то и дело толкали его, задевали чем попало, ругали за то, что загораживает им дорогу, обзывали увальнем, ротозеем и дурнем, но он не терял присутствия духа, упорно продвигался вперёд, пока не очутился в корчме за стойкой. Трохим едва успевал записывать гарнцы мёда и пива, которые выпивали ратники, бояре и служба, сидя за низкими столами. Рядом княжий казначей отсчитывал деньги из большого кожаного кошеля, — видимо, расплачивался с шинкарем, потому что, несмотря на явную усталость, глаза Трохима светились радостью. Маленькие свиные глазки корчмаря нет-нет и останавливались на пузатом кошеле, и сладкая улыбка блуждала на узких почерневших губах. Но вот Трохим увидел Грицька…

Ни на мгновение не теряясь, он равнодушно кивнул головой и велел подать из-за стойки связку колбас. Грицько лениво полез под стойку, над ним склонился и Трохим.

— Не эту, да не эту, другую! — командовал он и присел так, что их головы сблизились.

— Где князь Олександр? — спросил шёпотом Гридько.

— В подвале под корчмой. Бери его, и бегите! Кони у старого Якима Сала в Деревище.

— А за что его, за бунт?..

— Нет, за бабу! — кинул Трохим и поднялся. — Давай побыстрей! — крикнул он сердито. — Кости у тебя ломят, что ли? Ладно! Теперь беги на кухню, пусть тебя покормят!

И Трохим отвернулся к казначею.

Грицько лениво зашагал на кухню.

Значит, князю Олександру грозила опасность. Выкрасть его среди такого количества слуг Сигизмунда было нелегко, но Грицько, в качестве слуги корчмаря, мог это сделать без особого труда. Жбан мёду да чарка варева из зелёных головок мака, которые всегда держал про запас каждый знахарь, — а там хоть на волах приезжай за пленником. Не это его беспокоило. Грицько знал, что уловку с мёдом проделал бы Олександр и без его помощи. Видимо, князь сам не хотел убегать, поскольку ещё сидел в подвале. Потому Грицько и допытывался о причине его заточения, а услыхав, что замешана женщина, сразу же потерял всякую надежду. Женщина, видать, его зазноба, раз он пожертвовал ради неё свободой и даже отказался от борьбы с врагом, которая до сих пор была целью его жизни.

В просторной кухне вокруг огромной пылающей печи возились повара. Слуги вертели огромные вертела с тушами, в больших кадках месили тесто для хлеба, потрошили птицу, поросят и подсвинков, тут же собралось немало ратников, сокольничьих, писарей, биричей и отроков; они сидели на скамьях под окнами и пили пенистое пиво из стоящей в углу бочки. О том, чтобы её поставили, позаботился сам Трохим, желая привести слуг князя в хорошее настроение и вызвать к себе благосклонность. Несколько раз в день пустую бочку наполняли свежим пивом, поэтому слуги добросовестно докладывали, сколько было задано лошадям ячменя, овса, сена. На этом Трохим и зашибал в десятеро больше, чем стоило пиво… Благодаря пиву кухня стала сборищем всей княжеской дворни. Тут рассказывали о выходках своенравного и порой чудаковатого князя Сигизмунда и делались предположения о его затеях и намерениях, переговорах и каверзах, приправляя всё весёлой шуткой и остротами. Кухня то и дело сотрясалась от хохота.

Грицько уселся в углу у бочки. Повар подал ему большой кусок мяса, краюху хлеба, глиняную кружку, и Грицько принялся неторопливо за еду и пиво, а его маленькие чёрные глазки подмечали всё и всех, и от его пристального внимания не ускользало ни одно слово и ни один жест собравшихся.

— Ого-го! Что чудной наш князь, то чудной! — низким басом бубнил рослый, плечистый конюший. — Знаете, что было на рождество в Вильне?

Знавшие эту историю захохотали, другие же с любопытством повернулись к конюшему.

— Что же было? — спросил кто-то.

— Почти весь двор уехал тогда в Ошмяну, — заметил кое-кто из ратников и биричей, — только старший бирич Гнат оставался тогда с князем да ещё вы, потому мы и не знаем.

— Вам ведомо, что у нашего князя в предместье Антоколь есть дворец, а в нём особая служба… — начал конюший.

— О-о-о! Знаем, знаем! — закричали в один голос ратники, а кто-то добавил:

— Вроде как табун у жеребца! — и захохотал.

Конюший кивнул головой.

— Ну да! А ты, умная голова, не трещи, как куцехвостая сорока, о том, что все воробьи уже наизусть знают. Так вот: как раз прибыл посланец короля, некий Домарат из Виснича, низенький, белобрысый такой, с рыбьими глазами, и воняло от его волос тухлым яйцом. Мазал он их, видите ли, белком, чтобы кудри держались, а мыть-то не очень мыл, вот и завонялся.

— Тьфу! — сплюнул бирич Антон, родом из Прикарпатья. — Уж лучше масло, как у наших верховинцев, впрочем, и оно смердит, как зараза.

— Ну, подметил этот пан Домарат, как из окон замка выглядывали разные там женские мордочки, не идёт ли князь или кто другой…

Все засмеялись, зная, что князь Сигизмунд, утолив свою страсть, переставал ревновать и охотно сватал своих «подружек» за мелких литовских бояр. При этом происходили и различные пресмешные истории, вот все, жадные к пожалованиям и к боярской службе, слуги или путные бояре и вертелись около княжьего дворца.

— Точь-в-точь турецкий гарем! — заметил сотник.

— Ну да! — подтвердил конюший. — Как знал, так и звал. Приехал князь во дворец и перво-наперво к своим девушкам. Поглядел, покрутил носом и спрашивает, которая из них готова выйти замуж. Отозвались на это одна или две, а остальные от смеха просто давятся. Князь рассердился, прикрикнул на них, а они хохочут пуще прежнего. Потом рассказали, что пан Домарат пристаёт к одной чернявой татарочке, которую князь привёз года три тому назад откуда-то из-за Ворсклы. Князь в тот же миг посветлел, подморгнул раз-другой, ясно, обрадовался. Ну и ничего. Приходит вечером пан Домарат, стучит в окошко, татарочка ласково, мило ему улыбается, аж вспотел пан от внутреннего жара. «Иди, — говорит девушка, — к двери, впущу». А пан, боясь псов и слуг, ей в ответ: «У тебя, дивчина, наверно, на теле пояс невинности». Не долго думая, та подняла юбку и показала… тут уж пан удержаться не смог и к двери; открыла ему татарка, пошли они к её комнате. Вдруг татарка спохватилась, не заперла, дескать, за гостем дверь: «Заходи, говорит, сюда, а я пойду запру дверь и сейчас же вернусь, а ты пока раздевайся». Сказала и как сквозь землю провалилась. Входит пан Домарат, в комнате темно, идёт на ощупь. Тепло, в очаге тлеют угли. Наклонился пан Домарат, подкинул дров, раздул огонь, стал осматриваться и обомлел. У двери, свернувшись в клубочек, лежит не то кот, не то собака, пригляделся поближе, оказывается, Муха, медведица князя… Кинулся к порогу, но куда там. Муха на задние лапы, ревёт, загородила дорогу: а татарки нет как нет. Только наутро отворилась дверь, и князь со мной и Гнатом на порог, будто за Мухой. Поглядел князь на панка и диву даётся. «Стража, кричит, ловите вора!» Пан Домарат бух князю в ноги, а тот ещё больше осерчал. «Значит, ты, такой-сякой сын, содомским грехом задумал осквернить княжью палату? Ну, я тебя покараю, сначала исполосуем кнутом спину, потом отрежем то самое, чем соблазнил бедную лесную тварь, сиречь Муху, а потом уж сожжём на костре, такова кара за скотоложество!» Панок со страху хлоп в обморок, а когда вылили на него ушат ледяной воды, он, всхлипывая и роняя слёзы, стал оправдываться. Князь слушал, слушал, хмурился, а мы двое, ей-богу, чуть со смеху не полопались. Пан Домарат весь мокрый, перепуганный, дрожит и клянётся всеми святыми, что ни девушки, ни медведицы не трогал; князь грозно сдвинул брови, а мы, что волки на добычу, ощерились, наконец князь и говорит: «Какая разница, опоганил ли ты моё ложе или только клетку медведицы, ты обесчестил моё жилище и должен быть за это наказан. Но мне не охота ни убивать тебя, ни калечить, как требует того закон. Потому ты женишься на моей рабыне, которую отпущу на свободу, а этим двум свидетелям бей челом, чтобы обо всём молчали…» Ну, панок давай благодарить. Целует князю руки, ноги. Готов целовать куда угодно. Но дело этим не кончилось. Позвали татарку, а она в смех. «Что? Ваша княжеская милость желают, чтобы я пошла за такую скотину? Пусть женится на Мухе или хоть на самом чёрте, только не на мне. Моя постель не для такого облезлого и мокрого мерина». Тут князь как расхохочется, за ним мы и все девки, которые к этому времени сбежались. Точно весь Антоколь сошёл с ума. Заглушили даже колокольный звон. На рождество это было. Панка посадили на лошадь, скоморохи напялили на конскую морду личину козла, а сзади привязали коровий хвост. Хвост бьёт по ногам, конь на дыбы; мокрый, замёрзший всадник лязгает зубами, хватается за гриву, а скоморохи и уличные зеваки, что целыми днями толпятся на рождество по улицам, за ним с рёвом: «Ату его! Козёл на козле! Медвежий любовник!» И чего только ещё не кричали, а князь только за бока хватался. На другой день посланец как в воду канул. Убежал от стыда.

Долго не умолкал хохот среди слушателей. Грицько знал из рассказов о князе Сигизмунде, что он жесток и терпеть не может князей и больших панов. И хотя во всех тонкостях Грицько не очень разбирался, тем не менее он понял, о чём идёт речь, и внимательно прислушивался к дальнейшему разговору.

— Интересно бы знать, — снова заговорил конюший, когда смех немного утих, — что будет с этими двумя бабами, которых мы захватили с князем Олександром. Ты, Гнат, был при этом, расскажи, о чём они там говорили.

Гнат поморщился и засмеялся.

— Это статья иная! — начал он неохотно. — Их дело, к тому же князь Нос присный друг великого князя. И никому бы не советовал болтать, чтобы потом разные тут вороны, — Гнат провёл рукой в сторону случайных слушателей, — точили себе клювы о княжье имя. Дойдёт до его ушей, — беда! Могу только сказать, что одна из них пани, полячка, другая её служанка.

— Ну, это всем известно, — послышались голоса.

В это мгновение Грицько чуть не свалился со скамьи, на которой сидел. На пороге он увидел… нет, глаза его не обманули… он увидел Скобенка, который внимательно слушал рассказ Гната, глядя на него во все глаза, и, казалось, глотал каждое его слово.

— Так вот, пани, — продолжал бирич Гнат, — подлизывается к князю вовсю, должно быть, его не знает, ха-ха! Думает, наверно, что он такой же дурень, как Кердеевич или Нос.

— Ха-ха! — засмеялся стольник. — Он каждую неделю меняет сапоги.

— А может, халявки[12], — вырвалось у какого-то остряка.

— Дурень ты, со своей халявкой. Вот ты хоть и в халявках, а после тебя видать на снегу следы босых ног…

— Что делать, коли сапог дырявый, — защищался ратник.

— То-то и оно, что дырявый, а князь дырявых не любит. Вот почему ему сапог, а тебе, может, достанется от него халява, да ещё с приданым, если будешь скромен…

— Так, значит, говоришь, пани подсовывается к князю? — допытывался конюший.

— Именно подсовывается, это ты хорошо сказал, — подтвердил бирич Гнат, — а князю приглянулась Марина. Нравится ему, видать, больше здоровое тело селянки, чем прелести пани. Возьмёшь в лапы, огонь по жилам пойдёт. Твёрдое, упругое, не сломается и не раскиснет, да ещё подбросит, точно норовистая лошадь.

— Ха-ха-ха! — захохотали слушатели.

— Вижу, наш старый бирич большой знаток по части лошадей.

— И что же дальше? — послышались голоса.

— Да ничего. Ни пани, ни служанка, ни князь ничего ещё не знают. Сегодня вечером князь спросит пани, желает ли она ехать с князем Олександром, и отпустит её, если она того захочет, а служанку оставит себе. А коли пани заартачится, отвезёт её в Дубно, а князя оставит тут.

— А Марина? — послышался с порога полный отчаяния и угрозы голос Скобенка, так что все оглянулись.

— Марина, ясно что! В улье на Антоколье много тёплых, шкурами устеленных, коврами увешанных, мускусом пахнущих светлиц-ячеек. Новая пчёлка поселится на месяц-другой, в ожидании какого трутня.

— Но она не литовка, а здешняя, — заметил кто-то.

— Иди, поспорь с князем! — забасил, смеясь, конюший. — Какому чёрту охота распинаться из-за одной девки. Кто из нас не имел девки и кто не знает, что из-за них не стоит очень убиваться.

— Правда ваша, — вмешался в разговор повар, который в эту минуту вынимал из противня жареного фазана и собирался его украсить перьями, — в том-то и беда, что девки со временем превращаются в женщин, и тогда уже не ты её добиваешься, а она добивается тебя.

— Ну, а девка, кажись, ничего, за такими белыми коленками каждый и к чёрту на рога полезет! — заметил старый бирич Гнат.

— Сразу видать, что вы женаты! — смеясь, сказал повару конюший. — Я бы свою научил уму-разуму…

— Та-та-та! — разгорячился повар. — Хвалилась кобыла, что с возом горшки побила. Вспомни только, сколько раз бываешь пьяным, да ещё в дребезину, ни рукой, ни ногой шевельнуть не можешь, вот жена и атаман, и не она, а ты будешь молить, просить милости.

Общее внимание сосредоточилось на споре между конюшим и поваром, и Грицько перестал слушать, тем более что его тревожило появление в корчме Скобенки. Поднявшись, Грицько вышел из кухни, ещё раз посмотрел на всё ещё стоявшего у порога молодого, недавно пышущего здоровьем и красотой юношу. Парня трудно было узнать. Лицо землистое, вспаханное морщинами, осунувшееся, увядшее, а весь он, точно старик, сгорбился и стоял на ногах как-то неуверенно, точно паралитик. Когда Грицько проходил мимо, их глаза встретились. Оглянувшись, он увидел, что Скобенко идёт за ним. В сторожку они вошли уже вместе.

XIV

Переступив порог комнатушки, Скобенко тут же повалился наземь и громко застонал. Судорожно сжимая кулаки, он рвал свои пышные кудри и бился об пол, пока не брызнула кровь. Потом, зашипев от боли, точно раздавленная гадюка, громко заохал на всю сторожку.

Наконец вскочил, схватился руками за голову и забегал как сумасшедший по комнате. По пальцам стекала кровь и смешивалась с приставшей грязью, а стоны и рыдания то и дело вырывались из крепко сжатого рта.

Широко вытаращив глаза, смотрел на всё это привратник, уступая дорогу ошалелому парню. Грицько неподвижно постоял на пороге, потом схватил Скобенка за плечо и тряхнул его, как садовник грушу.

— Тьфу! Успокойся, опомнись! — крикнул он.

Скобенко умолк, остановился и посмотрел на Гринька с таким видом, словно пробудился от глубокого сна.

— Молчи, тварь! — крикнул посланец боярина Миколы. — Не реви, коль услышат, будешь ещё и битый! Сядь, выпей мёду и сказывай всё толком. Может, что— нибудь и присоветуем.

— Ох, присоветуйте, братцы, присоветуйте, — запричитал он, складывая руки, как для молитвы, — отдайте мне мою Марину, мою жизнь, весь век буду служить вам, и не как друг и товарищ, а как раб…

— Марина служанка той пани, да? — спросил Грицько.

— Да!.. Ох, вы её не видели? Тогда понимаю, почему сами с ума не сходите. Ах! Вы её, значит, не знаете, нет!

По его щекам градом покатились слёзы. Но железные пальцы Грицька до боли сдавили ему плечо.

— Не канючь, а рассказывай всё по порядку! — приказал он. — Почему ты ушёл из Луцка и покинул боярина Андрия?

То и дело повторяясь, Скобенко с запинками рассказал всю правду. Как потом Заремба отправил его за награцой к Офке, а та отпустила его ни с чем. Грицько краснел, слушая, какими путями шли Заремба и его дочь, краснел от стыда за малодушие своих князей и одновременно удивлялся.

«До чего же хитрые-прехитрые паны!» — думал он, и кто знает, почему вспомнил в тот же миг Свидригайла. «Неужто и там причиной всему их поклепы и подлость?»

Скобенко окончил рассказ и тупо уставился в стену, весь обессиленный, изнемогший от воспоминаний о вероломстве Офки и Зарембы, раздавленный тяжестью навалившейся на него беды. Молчал и Грицько, размышляя о рассказанной истории.

Они даже не обратили внимание, как заскучавший от непонятного рассказа привратник, поплёвывая и потряхивая плечами, высунулся из дверей, а в комнату вошёл князь Олександр Нос.

Переживания последних дней отразились на его лице, но глаза не выражали отчаяния, в них горел гнев, бессильный гнев мужа, самолюбие которого оскорблено женщиной или государем. Смирение гложет сердце, точно страшный недуг, но не отнимает сил и уважения к себе. Напротив! Оно восстаёт против незаслуженного бесчестия, рвётся к подвигам, хочет доказать всем свою ценность и силу. И хотя в сердце не раз поднимается жажда мести, но она не станет никогда единственной целью всей жизни… По мере течения рассказа князь Олександр всё лучше понимал причины всего произошедшего. Когда Скобенко умолк, князь подошёл к столу и положил ему руку на плечо.

— Не горюй, парень! — сказал он. — Тебе осталась ещё месть. Эх, я охотно поменялся бы с тобой…

Точно ослеплённый молнией, Скобенко сорвался с места.

— Месть, говоришь? — зашипел он, а его глаза, казалось, вот-вот выскочат из орбит. — Мстить, говоришь, кому?

— Ха-ха! Известное дело кому, тому, кто похитил у тебя твоё счастье! Князь Кейстутович тебя не знает, тебе легко… Офки при нём не будет, она его не предупредит. Ха-ха! Старостиха тоже ошиблась. Эй, сдаётся мне, что на этот раз ты, Сигизмунд, где-то в чём-то просчитался!

Он потёр лоб рукой и вдруг обратился к Грицьку:

— А ты как сюда попал?

Грицько ответил.

— Выйди-ка отсюда, — приказал князь, — но далеко не уходи. Через минуту я тебя кликну и расскажу, как отомстить.

Скобенко вышел. Лицо его уже не дёргалось от судорожных всхлипываний. Грозно сошлись его брови, губы были плотно сжаты, а ногти впились в ладони.

— Сядь! — приказал князь Грицьку и принялся его выспрашивать о Свидригайле, о боярине Миколе, о Зарембе и Скобенке. И хотя мысли его целиком были заняты Офкой и князем Сигизмундом, в душе невольно родились два чувства: одно — удивление перед поступками простого мужика, целиком и беззаветно отдавшегося народному делу, как ни один из князей; другое — стыд. И невольно князь Олександр покраснел.

— Сигизмунд отнял у Скобенка девушку, — заметил князь, когда Грицько рассказал всё, что знал, — а при мне спросил Офку, хочет ли она ехать со мной дальше или остаться с ним. Я видел, старый греховодник на неё поглядывал влюблённым бесом, а она, приняв всё за чистую монету, отвернулась от меня и, кланяясь, сказала, что «для бедной, одинокой женщины покровительство женатого Кейстутовича подходит больше, чем опека холостого Носа». Меня обуяли и смех и досада, как мог я из-за такой… кривить душой и спорить с воеводой, и взяла меня злость на самого себя, на неё, на князя, на весь мир. А она поблагодарила меня за участие и вышла, тогда Кейстутович захохотал во всё горло и говорит: «Ежели охота, князь, бери её силой нынче ночью. Мне она не нужна. Мне же оставь Марину. На черта мне эта Офка?..» Вот так он меня огорошил, точно гром среди ясного неба. Поначалу захотелось последовать совету Сигизмунда, но потом подумал: я отдал Офке душу, а она променяла её на старую, замызганную разными потаскухами княжью постель в Антоколье. И словно отрезвел. Видать, у неё есть иные виды, ведь она на службе у польского двора, но мне теперь уже наплевать. Самолюбие— вторая любовь мужчины. Когда они сталкиваются, одна из них гибнет. Ах, правду сказал боярин Микола! Первая моя любовь умерла, и я еду сейчас обратно в Луцк. Туда должен прибыть с войском Свидригайло, и начнётся война. Поглядим, что сможет сделать великий князь без народа! Поглядим!

— А Скобенко? — напомнил Грицько.

— Скобенка я навяжу Сигизмунду. Он примет его, поскольку мы разошлись друзьями. Будет парень какое— то время сходить с ума, а через месяц-другой князь отдаст ему девушку, да ещё с приданым, а может, и боярином сделает. Ха-ха!

Грицько бросил быстрый взгляд на князя.

— А если тот на самом деле задумал отомстить? — спросил он, как бы вскользь. — Тогда кровь Кейстутовича падёт на тебя, князь!

— A-а! Её смоют слёзы отцов, мужей и братьев, дочерей, жён и сестёр, которых соблазнил этот жеребец! — ответил князь, но глаза его не встретились почему-то с глазами мужика, который хотел прочесть в них правду.

И тогда Грицько подумал про себя: «Порой человек ненавидит человека, снявшего пелену с его глаз, больше чем самого лютого врага…»

Несмотря на просьбы и плач, Сигизмунд выслал ка следующий день Офку в Дубно, откуда уже было рукой подать до Подолии, где находился Кердеевич. Князь, ссылаясь на болезнь, поручил всё старшему биричу. Не помогли стенания, проклятия, угрозы и даже обращение к князю Олександру. Последний передал, что, дескать, не может противиться воле родовитого князя. Окончательное решение об отъезде Офки принёс Скобенко, появление которого подействовало на старостиху, как удар кнута по лицу. Она замолчала и покорилась.

Грицько исчез в ту же ночь, а Олександр остался ждать приезда великого князя Свидригайла, чтобы под его стягом смыть позор отступничества от святого народного дела. Много передумал он, вспоминая разговор с Грицьком, и всё-таки ему не была ясна позиция Свидригайла по отношению к Руси и её землям. Куда ни глянь — всюду беспросветная мертвящая темень, неразрывный клубок причин, следствий и умозаключений, страстей, прихотей, подстрекательств, стремлений и каверз. Не понимал этого Грицько, не постигал и князь Олександр. Впрочем, мужик, пожалуй, разбирался больше, чем князь, но ни тот, ни другой до конца не осмыслили и блуждали в темноте, подобно двум людям, которые по голосу разыскивают друг друга на ощупь. Разыскивают долго и, наконец, найдя, осматриваются, куда же они попали? Но кругом никого и ничего не видно, мрак по-прежнему заволакивает мир от двух пар глаз, как заволакивал от одной.

На другой день Грицько, покинув корчму, скрылся поблизости в селе Деревище, чтобы переждать, пока подсохнут дороги.

Весна 1431 года была на редкость дружная, ясная, тёплая, погожая. Со времени прибытия Грицька в Деревище не выпала ни одна капля дождя, но влаги хватало и на земле и в воздухе. Точно взапуски лопались почки, разворачивались листья, а фруктовые деревья за ночь покрывались цветом. Словно белые снежные комья, стояли они вокруг хат и насыщали вечерний тёплый ветерок сладкими запахами. Над подсыхающими полями парил жаворонок, отзванивая веснянку, а ласточки бороздили во всех направлениях воздух. Водяные птицы тучами носились над болотами, озёрами и речками. Утки, гуси, кулики, бекасы, выпи, пырки, лебеди гнездились и с криком, клёкотом, шумом и хлопаньем крыльев слетались на добычу.

С вечерним ветерком уплывал к юго-западу какой-то таинственный поток жизни, и природа, находя новый язык, одевалась в невиданные, новые красочные наряды и пробуждала в сердцах новые чувства. С голодными мартовскими волками позабылась ледяная стужа зимы и сонливость коротких хмурых дней, душа порывалась к новому взлёту в будущее. Голодный зверь наелся и отдохнул, олени, лоси, глухари, цапли наполняли лес голосами любви, той любви, что охватывает весь мир и на которой зиждется всё его будущее. Так земля щедро раздавала свои, припрятанные осенью в казне бесценные сокровища, а ясное солнце грело и смеялось вместе с цветами и последними ручейками желтовато-грязной воды. Забылись на какое-то время в народе безнадёжность и предательство.

Вместе с весенним ветерком люди заговорили о воине, освободительной' войне русских князей против Польши. Все радовались — бояре, мужики; радовались» предместьях украинские мещане, вытесненные «магдебургским правом» за границы городских общин. Однако в этом весеннем брожении не было того, что обещала зима и ранняя весна. Чувствовалось желание, живое увлечение делом, однако не было призыва начать действовать. Казалось, всё умерло в ледяном холоде зимы. Оттаяла земля, но не оттаяли души князей-вельмож. Засияло солнце, но не для всех. Тот, кто был вправе и обязан двинуться в бой на защиту земли, орошённой собственным потом и слезами, не получил разрешения оросить её и кровью. Князья запретили мужикам браться за оружие, и мужики послушались…

Грицько не торопясь ехал от села к селу, объезжая стороной дворцы и усадьбы вельмож, князей, города и битые шляхи. Непроторёнными путями он пробирался к Перемышлю, где надеялся найти боярина Миколу. Однако, прибыв в Вильно, он услыхал от мужиков, будто боярин, собрав большую рать, идёт на Перемышль.

«Откуда он взял ратников? — спрашивал себя Гринько. — Неужто, не ожидая разрешения великого князя, решился один выступить против Короны?» И радостно забилось сердце, и на душе стало светлей от мысли, что таким же государем, как Свидригайло, мог бы стать боярин Микола, Юрша или Рогатинский, и, наверно, даже лучшим. А боярство подлаживается под господаря…

Не мешкая больше, Грицько помчался во весь дух вперёд, чуть не загубил коня, переправляясь через взбухшую Вишню, и вскоре, миновав Мостище, приблизился к широко разлившемуся Сану. И вот, когда вдалеке показался наконец высокий, укреплённый башнями замок, Грицько подумал, что на другой день ему, наверно, удастся встретиться с боярином. Он знал, однако, что мужицкие ватаги держатся в холмистой местности, на восток же от Перемышля была равнина. Поэтому Грицько свернул с дороги направо, на север, в село Негрибки. Село стояло на самом краю ратного поля, в прошлом много раз обагрявшегося татарской, венгерской, польской и русской кровью. Грицьку неведомо было славное прошлое села, он знал лишь, что там немало холмов, за ними бор, а далее лесистые пригорки и тёмные овраги тянулись до самого каменного столба. У столба он и рассчитывал застать если не самого боярина, то хотя бы его дозор.

Как описать, однако, удивление Грицька, когда за переправой через стремительный Вигор он не нашёл в селе ни живой души. По усадьбам бродили одни голодные собаки, ни мужиков, ни женщин, ни детей на улицах не было видно.

«В чём дело? — спрашивал он самого себя, не понимая, что могло случиться. — Хаты целые, следов пожарищ незаметно, значит, враг не приходил, мора тоже, видать не было». И вдруг грудь путника наполнилась необычной тревогой. И он погнал коня во весь опор в лес, всё дальше и дальше, всматриваясь, когда же наконец на горизонте тёмно-синего неба появится высокий каменный столб. Влажные ветки стегали по лицу, колючки рвали одежду, литовский конь, не привыкший к лесистой местности, с трудом переходил овраги и без конца спотыкался, ко Грицько не щадил его. Вот он выехал из лесу на дорогу, по которой не так давно скакал отряд Зарембы к своей погибели. И вдруг увидел красное зарево. Правда, оно было едва заметным, точно небольшое пятно на горизонте.

— Это Горохов хутор! — всплеснув руками, воскликнул Грицько.

Горохов хутор находился в глубоком овраге между Княжичами и Перемышлем. Хат в нём было две или гри, и полыхали они ещё с вечера, да так, что на запад от Мостищ за кровавым заревом не видно было и лупы. Теперь же среди зелени лесов рдели лишь угли. Налево, на высоком кургане, дрожал в мареве каменный столб,

В страшном беспокойстве Грицько пустился в ту сторону. Галопом проскакал балку, в которой ещё белели растасканные волками и воронами конские кости, и стал подниматься на холм.

Вдруг послышался резкий окрик:

— Стой! Кто таков?

И в один миг с десяток людей окружило всадника.

— А, это ты, Грицько? Спешивайся, дальше не поедешь! — прозвучал знакомый голос.

— Коструба! — воскликнул Грицько, узнав товарища. — Где боярин?

— Либо ещё в шляхетском пекле, либо уже на небе.

— Как? Что ты городишь? Он гибнет, а вы тут…

— А мы тут! — ответил Коструба. — Потому он и гибнет, что мы тут, и мы тут потому, что он погиб.

— Шутить вздумал! — заревел он на Кострубу, но тут же осёкся, увидев мертвенно-бледное лицо товарища.

— Ну как же, мне сейчас до шуток! — ответил он, стараясь оставаться спокойным. — Мы все стали шутниками— просто страх, даже вот по лесам прячемся, как лешие, пугать людей.

— Сколько же вас?

— Все тут!

Грицько отшатнулся.

— Как все? Две тысячи человек? — спросил он удивлённо. — Боярин погиб, а вы здесь, в лесу, пугалами засели. Как это понимать?

Мужики, которых к этому времени собралось несколько десятков, молчали, потом Коструба, проведя рукой над лесом в сторону юго-запада, сказал:

— Вот ответ на твой вопрос.

Над лесом розовело. По слабому зареву в небе поначалу казалось, что всходит луна, но зарево ширилось, багровело, пока весь горизонт не залился кровью.

Долго-долго смотрели мужики в ту сторону и только время от времени глубоко вздыхали.

— Пожар! — процедил Грицько сквозь зубы.

— Княжичи и Корманичи горят! — ответил Коструба. — Это Зарембина работа. Мстит!

— А боярин?

— Погиб! Враги схватили, как мы когда-то Зарембу.

— Погиб! Погиб! — подтвердили мужики. — Царство небесное герою! Большой был человек. Не предал нашего брата, даром что боярин.

— Что ж, и среди бояр бывают настоящие люди, и среди князей тоже! — подтвердил Коструба. — Беда только в том, что не все идут с народом!

— Не к лицу бабке девичьи пляски… — заметил кто-то.

— Ну, на привычку есть и отвычка. Бык, да и тот отвык, коли кнутом его, так и боярин! — крикнул Грицько. — Дай-ка поесть, и расскажите, что у вас стряслось. Должно быть, что-то страшное. Что бы-ни было, рассказывай, Коструба! Ты тут самый понимающий;

— Как же, понимающий, только сейчас у черта под хвостом больше ума, чем у меня в голове. Ну-ка, дайте ему, хлопцы, поесть, а я расскажу обо всём.

Грицько уселся под столбом и принялся за хлеб и сыр, а Коструба за рассказ о том, что произошло в эти последние дни.

— Ты, брат, знаешь, что мы вырезали весь отряд каштеляна, так что от него не осталось и следа. Только Зарембу оставили в живых и заперли в старой кузне у замка. Но он, сукин сын, видать, знается с нечистым, потому, хоть мы и стерегли её ратниками, на другое утро и духу его не осталось в кузне…

— Его вызволил Скобенко! — заметил Грицько.

Коструба в гневе сжал кулаки.

— Скобенко, говоришь, а откуда ты знаешь?

— От него самого.

— Почему же ты не убил его, когда узнал? — крикнули сразу несколько ратников.

— Для чего? — спросил Грицько, пожимая плечами. — Сами говорите, что не обошлось без нечистой силы. Она-то и вселилась в Скобенка, вот и покривил парень душой! Не кляните его и не карайте! Побольше и поумнее люди, чем он, поддались шляхетской лести, а из-за девки не то что ног, но и голов многие лишались.

— Мудро говорит! — заметили многие.

— Из-за девки, говоришь? — спросил Коструба. — Ну, так я и знал, что тут дело нечистое. Там, где чёрт не в силах ничего сделать, он посылает бабу… Одним словом, Заремба убежал. Боярин очень уж опечалился, велел идти по его следам, которые вели в Перемышль, а беглецов было двое. До Перемышля напрямки рукой подать, мили полторы, птичка и улетела. Мы расставили на всех дорогах дозорных, а боярин начал скликать рать из околичных бояр. Пообещал боевые копья и латы побитых рыцарей. Приехали бояре, поглядели на вооружение, и глаза у них разгорелись: уж больно хорошее, так и сверкает! Пошёл среди них слух, будто прислал сам великий князь и обещает дать тому, кто пойдёт на службу. С тех пор каждый день вступали в войско бояре победнее. За ними повалили и богатые, правда, даром оружие брать постыдились, и прибывали вооружённые вместе со своими дружинами. Набралось у нас шестьсот всадников. Их небольшие отряды ездили по проезжим дорогам и не пропускали ни обозов с припасами, ни вооружённых дружин. В Перемышле начался голод, городская управа посылала послание за посланием: «Скажите, дескать, чего вам нужно, забирайте и идите к чёртовой матери». Боярин смеялся и говорил: «Пусть Заремба вернётся в кузню, и ладно». Мещане, может, его и выдали б, не будь он королевский каштелян. И так дело тянулось до вчерашнего дня. Намедни на рассвете из города вышла большая толпа полумёртвых от голода людей. Мы осмотрели их как положено и отпустили с богом в Ярослав и Дубецк. Тогда боярин и говорит: «Надо нам до тех пор, пока беженцы не рассказали за Саном в Малопольше о перемышленской беде, захватить город и замок». А тут вдруг видим, идёт по дороге несметная толпа народа, поначалу мы решили, что поспешает в Перемышль подмога. Подходит ближе, глядим, а это наши. Спрашиваем: «Кто? Откуда? Зачем?» Они говорят, так, мол, и так, идут на Перемышль из Подгорья. Панов они-де прогнали да перевешали, а теперь пришли сюда. Напрасно боярин уговаривал их не идти приступом на замок по Львовскому и угорскому трактам, поскольку там равнина, задержаться негде и, в случае неудачи, гибель верная… Подгоряне не послушали и только просили ударить на замок с юга. Около полудня подошли мы к городу, протащили лестницы по оврагам предместья и полезли на стены. Мещане оборонялись отчаянно: мы всё-таки ворвались в город. Но тут на нас накинулось столько городской сволочи, что невозможно было продвинуться ни на шаг. Бабы лили нам на головы кипяток, смолу, бросали камни, скамьи, столы, мещане стреляли из луков, самострелов, пращей, метали копья, нелепы, молоты. Любой чёрт обделался бы от таких гостинцев. Мы укрепились на захваченной части стены и в башне, которая стоит у палат владыки, боярин же вскочил на коня и во весь дух поскакал на угорский тракт к подгорянам и боярской коннице, которая должна была там собраться, чтобы защищать пехотинцев от польского рыцарства. Но… ей-богу, сам не знаю, о ком сначала рассказывать. О боярах или о мужиках?

Коструба умолк и перевёл дух. Грицько вытер губы и напился воды из кружки, которую подал ему ратник.

— Давай с бояр! — сказал он.

— С бояр? Что ж, начнём с них. Не успел боярин Микола уехать, как мещане кинулись на нас. Мы отбились, и полегло их в четыре раза больше, чем наших во время приступа. После такого урока они уже больше не лезли и только издалека кричали, швыряли камни да пускали стрелы. У кого-то из них было немецкое бухало, что бухает и смердит, но даже зуба не выбъет. Помнишь, как мы их боялись? И вдруг позади нас земля загудела. Мы перепугались. Но, оказалось, наши бояре, объехав вокруг города, поскольку-де под началом хамов они воевать не желают, прибыли на подмогу боярину. Им сказали, что Микола уже берёт приступом замок. Взяла меня злость, и я спрашиваю: «Значит, ваши милости, на конях на стены полезете? Ну что ж, попробуйте!» Они подъехали, поглядели и говорят: «Нет не гоже нам биться на улицах с голытьбой! Где Микола из Рудников?» Я в смех, они в крик, и поехали к боярину. Но было уже поздно. Заремба собрал оставшихся в городе лошадей, посадил на них своих голопятых шляхтичей, разделил на два отряда и пустил их из угорских и львовских ворот навстречу подгорянам. Те построиться, подобно нам, «ежом» не сумели и под натиском длинных копий разлетелись, как полова. С первым отрядом они, пожалуй, и управились бы, поскольку у львовского тракта очень вязко и конному там нелегко. И кабы бояре сцепились со вторым, то, наверно, всё закончилось бы как надо. Заремба быстро смекнул, что бояре дадут дёру, и бросил на подгорян второй отряд. Не знаю, правда ли, но сказывают в Негрибках, будто ни один из них не ушёл живым. Всех вырезали шляхтичи, а кто не был убит, утонул в Сане. Со вчерашнего дня ни одного из них мы не встречали. Видать, правду сказали негрибкинские мужики. Миколу захватили в плен, а бояре, поняв, что надвигается беда, тут же разъехались по волостям, и духу от них не осталось. Мы одни теперь, а что с боярином, кто знает…

— А каким же чудом спаслись вы? — спросил Грицько.

— Прибежал из Негрибок паренёк и рассказал, что случилось. Но здешний народ знает шляхту не со вчерашнего дня, и люди разбежались по лесу, а нас, спасибо им, известили о разгроме.

— Что же вы сделали?

— Отступили ночью, когда по крикам и лязгу оружия поняли, что Заремба вернулся с погони. Перед рассветом мещане притихли, видать, готовились к нападению, а может, и спали, вот мы и убежали, сначала в Горохов хутор, а оттуда нехожеными тропами по-двое, по-трое пробрались сюда. Вчера сожгли Горохов хутор, нынче Княжичи, а что будет завтра, бог знает!..

Коструба умолк и задумался. Где-то в лесной чаще токовал глухарь, ему отзывались другие. Изредка во влажном весеннем воздухе звучал далёкий рык оленя. С юга доносился собачий лай со стороны корчмы у дороги между Княжичами и Гороховым хутором. Чёрные клубы дыма время от времени закрывали взошедшую луну.

— Эх! — воскликнул немного погодя Грицько. — Всё живое радуется весне: зверь, птица, мошкара, деревья, травы, вот только люди ярятся, обагряют землю кровью, а небо пожарами…

— Это шляхта мстит за восстание, — заметил кто-то.

— Эх! Когда с вами расставался, горели замки, — заметил, поднимая голову, Грицько, — а теперь полыхают мужицкие хаты! Беда!

Коструба молчал.

— А боярин словно в воду канул! — прозвучал тот же голос. — Кто же расплатится с шляхтой за наши слёзы, за кровь, за пожары и разор?

— Кто? Мы! — ответил Коструба. — Разве нам нужны князья или бояре, чтобы огнём и кровью помянуть душу раба божьего Миколы?

— Эх, не мы, Коструба, ие мы! Не поминать нам больше так души ни одного борца. Великий князь запретил мужикам воевать, зачем ему свободный народ, Свидригайлу нужны смерды-коланники…

— Неужто? Что ты плетёшь? Ошалел? — зазвучали со всех сторон взволнованные голоса ратников.

— Не вру я, братцы! Кабы мне кто мог сказать, что я спал и вся эта мерзость мне только приснилась, отдал бы правую руку, света очей не пожалел бы! Но, увы, всё правда! Спрашиваете, что нам делать? А вот что! Разойтись по сёлам и поглядеть, как бояре и князья повоюют без нас.

Коструба вскочил, точно его змея ужалила.

— Как? А наша присяга! А память о боярине? Каждая капля его святой крови упадёт на нас проклятьем, на нас и детей наших. Что ж, уходите, коли охота, пашите, сейте, собирайте урожаи, гните спину под шляхетской нагайкой, покуда не придут после смерти по вашу подлую душу черти и не потащут её в пекло. Бог же и ангелы отвернутся от неё, ибо страха перед богопротивной шляхтой у неё больше, чем любви к спасителю…

В толпе поднялся гомон. Зазвучали возмущённые голоса.

— Не пойдём мы по домам! — закричали мужики.

— Не пойдёте? — спросил Грицько. — Не пойдёте? Ну, тогда придётся, как волкам или разбойникам, весь век вековать в лесу. Что ж, и так живут люди, только долго ли? Годик, два погуляем, а там хочешь не хочешь, придётся лечь костьми в сыру землю, никто грядущего не увидит. А какая польза от того нашей земле, нашему народу? И разве не народу, не родной земле мы клялись отдать всю свою жизнь и кровь? Не хотите идти под панские нагайки, и отлично! Отвернётся от вас счастье, но не отвернётся бог. Пойдёмте со мною в Луцк, к Юрше. Он умнее нас, он скажет, куда повернуть наши копья и топоры, или… научит нас, что делать, чтобы выполнить до конца присягу и одолеть кривду на нашей земле.

— В Луцк, едем в Луцк! — заговорили мужики и кинулись сзывать других и готовить в дорогу лошадей, харчи, провизию, одежду и оружие.

В полночь зарево стало бледнеть. Из глубины леса отозвался филин-пугач.

— Рассвет близок! — сказал Коструба, беря в руки дубину. — Поспешим!

XV

В казематах перемышленского замка с давних пор были вырыты на случай осады огромные высокие и сухие подвалы, где долгое время мог, не портясь и не плесневея, храниться провиант. Однако мало кто знал, что под этими подвалами были ещё другие — тёмные, сырые, страшные. Вход туда шёл из начальной вежи, а ключи хранились у самого каштеляна. Толстые стены нижних подвалов были сложены из тёсаного камня, а может, и вытесаны прямо в скале. Тут не было ни окон, ни отдушин, ни один звук не проникал сюда извне. И поэтому никто не слышал ни стонов, ни криков о помощи, а порой и диких воплей истязаемых людей. Подземелья служили тюрьмою для преступников, ну, и… для личных недругов или даже противников каштеляна. Ключником здесь был Мацей Зверж[13], мазур из-под Ряшева, и, пожалуй, никогда фамилия так метко не характеризовала нрав человека. Жил он в башне, а в верхней части подземелья был оборудован просторный застенок, где Зверж отдавался своему второму ремеслу заплечных дел мастера. Эти способности в нём открыл не кто иной, как Збигнев Олесницкий, и услугами Мацея долгие годы пользовался сам Ягайло. Однако впоследствии, желая убрать с глаз свидетеля многих государственных тайн, король велел поселиться Мацею на Руси и пожаловал ему солтыство. Но не по душе пришёлся ему спокойный труд. Он поспешил продать своё солтыство, а сам отправился в Перемышль, где вскоре столкнулся с серадским каштеляном. Они поняли друг друга с первых же слов. Каштелян нуждался в палаче, Мацей жаждал крови чьей-нибудь, лишь бы крови, как можно больше крови, стенаний, стонов, хруста костей, смрада горелого мяса. Перемышленский каштелян охотно принял Звержа по поручению Зарембы, тем более что Заремба был главным выполнителем королевской воли в Галиции.

В застенке у горна стояли большая железная жаровня и медный котёл какой-то необычной формы. Клещи, гвозди, верёвки, лестница с коловоротом, всевозможные непонятные орудия для пытки наполняли комнату, стены которой почернели от копоти, а пол от чёрных вонючих пятен запёкшейся крови. И хоть жутка и мрачна была эта комната, но Зверж только в ней чувствовал себя на месте, и только тут немного прояснялось его свирепое, дикое лицо.

В тот самый день, когда ватага боярина направилась лесом в далёкий Луцк, Зверж весело копался в своей мастерской. Зажёг смоляные факелы, развёл огонь, положил в него клещи, гвозди и наконец повесил над огнём казан, наполненный смолой. Едва лишь он управился с работой, как вошёл Заремба с мечом на боку и с другим под мышкой.

— Ты готов? — спросил он хмуро.

— К услугам вашей милости! — согнувшись в три погибели, сказал палач. — Будет и тёпленько и уютно. Хи-хи-хи! — захихикал он противным голосом, и его заросшее рыжими волосами лицо сморщилось и вдруг превратилось в звериную морду.

— Приведи этого вчерашнего! — приказал Заремба.

Палач вышел. Оставшись один, пан каштелян оглядел орудия пытки. По лицу блуждала злорадная улыбка, время от времени белые пальцы сжимались в кулак, он явно сердился.

Но вот зазвенели кандалы, послышались тяжёлые шаги за дверью, и вскоре на пороге зачернели силуэты людей.

Их было четверо. Впереди шёл боярин Микола, верней, то, что от него осталось: бледный-бледный призрак, обтянутый кожей скелет с тяжёлыми цепями на руках и ногах, с белой, как лунь, головой. Его с трудом то волокли, то подталкивали два подручных палача. Казалось, ещё в недавно таком могучем теле боярина не сохранилось ни капли силы. Её остатки собрались в глазах, в страшных глазах умирающего человека, где горит невероятная жажда жизни и где то вспыхивают, то гаснут её последние отблески.

Боярин окинул взглядом застенок и понял, что его ждёт. Но лишь брови его ещё больше сошлись над глазами, а взгляд остановился на Зарембе.

— Добрый вечер, достойный боярин! — с любезным видом приветствовал тот узника. — Не сердись, что тебя заковали, но ты уже однажды кидался на меня, чтобы не вздумал вторично…

— Врёшь, каштелян! — бросил резко боярин. — Не кидался я на тебя, а вырвал из рук неминуемой смерти и, взяв в плен, не бросал закованным в подземелье.

Каштелян побледнел, но сдержался.

— Тут ты и ошибся, боярин, — заметил он. улыбаясь, — потому я-то убежал, а ты отсюда уже никуда не убежишь, разве что ответишь по доброй воле на несколько вопросов и согласишься на мои условия, либо… — тут каштелян ткнул пальцем вверх, — либо вздумаешь отправиться туда.

— Вижу, что сделал худо, и всё-таки не жалею, что так поступил. Так хотел бог! — тут боярин опустил голову. — Может, моя принесённая в жертву жизнь искупит свободу моего народа. Может, и лежащее на нём проклятье падёт на твою голову, ибо неблагодарность лишь наименьшее твоё злодейство.

Заремба нахмурился.

— Смотри, раб! — крикнул он. — Я приказал вырвать тебе клещами все зубы, чтобы не кусал руку, которая тебя будет кормить. Вижу, что придётся ещё вырвать и язык, чтобы не богохульствовал и не врал.

Лицо боярина покрылось лёгким румянцем.

— Думаешь, собака, я не знаю, для чего всё это? — и он кивнул головой в сторону разложенных орудии пытки. — Знаю тебя и твоё племя. И запомни, что последнее слово, которое вымолвит мой язык, будет обращено к тебе.

— Какое же это слово, может, «прошу пощады»? — спросил глумливо каштелян.

— Нет! Подлец! И это говорит тебе человек, стоящий на пороге смерти. А такой человек говорит правду.

Каштелян, словно его пырнули шилом, подбежал к закованному боярину. Казалось, он выцарапает ему глаза, глаза, в которые не смел заглянуть. Но паи Заремба научился владеть своими страстями, да и честь не являлась его самым больным местом. С минуту он стоял, громко сопя, потом хрипло прорычал:

— Не дразни меня, боярин, у меня к тебе дело. Пусть хранит меня бог и его пшенайсвентейша матка[14], чтоб тебя искалечить или убить. Я тоже служу своему народу и во имя народа спрашиваю…

— Ты служишь нескольким вельможам и королю! — холодно заметил боярин. — Народ не зарится на чужое и в чужую землю не суётся, разве если вы, шляхта, его заставите. Ты служишь шляхте, в душе которой угнездился дьявол, и служба твоя дьявольская, каштелян, и дьявол тебе за неё заплатит по заслугам. А теперь спрашивай! Мне самому любопытно послушать, что хотят от меня польские главари.

Каштелян опустился на скамью, один меч положил на колени, а в руки взял другой.

— Боярин, — начал он, — обдумай как следует, прежде чем дать ответ, и всеми святыми тебя заклинаю, соглашайся! Видишь этот меч?

— Вижу! — шёпотом ответил боярин, его ясный взгляд померк, и он отвернулся.

— Да! — продолжал Заремба, — это твой меч, ты узнал его. От твоего ответа зависит, получишь ли его назад или нет. Ты знаешь, что между нами идёт война, однако не ведаешь того, что ни король, ни великий князь её не хотели. Теперь руки чешутся у Свидригайла, но король по-прежнему и слышать о ней не желает. Тем не менее война разгорается, и разожгли её вы, Юрша, Несвижский, Рогатинский, Нос. И не вы одни. У вас есть сообщники среди галицкого, волынского и подольского боярства. У вас есть друзья в Киеве и в Орде. Назови мне их! Хотя бы трёх-четырёх. Тогда, может, война и погаснет, но кровь пролиться должна. Иначе Галицкая земля не успокоится. Пусть же эту кровь прольют одни лишь подстрекатели. Огонь восстания потухнет, а владетели договорятся. У нас найдутся средства обуздать Свидрика и задобрить Ягайла. Но вас, подстрекателей, следует наказать, и тогда восторжествует справедливость… Боярин, именем короля и сената обещаю тебе жизнь, свободу и всю Рогатинскую волость на вечную дедину по польскому указу, обещаю шляхетский герб, рыцарский пояс и рогатинское староство, коли послужишь верой и правдой королю. Получив от короля ратников, ты двинешься с ними, по велению его королевского величества на восток. Все наши гарнизоны тебя поддержат, а захватить и предать в руки отчизне всех изменников не будет трудно… Ведомо мне также, что ты, боярин, неохотно пачкаешь свои руки кровью беззащитных. Так знай, судьёй буду я, а палачом он.

И Заремба указал на улыбающегося Мацея Звержа.

— Мы поедем с воинами и не отяготим твоей совести грехами за кровь и смерть.

По мере того как Заремба говорил, лицо боярина менялось, из бледного становилось красным, потом малиновым, а налившиеся кровью глаза готовы были выскочить из орбит.

— Грехами за кровь и смерть… да! — с трудом вымолвил он. — Да, а измена…

— Измену твою оправдает милость его величества. Повиновение королю смывает позор с тебя и твоего будущего герба…

— Ах, не о той измене я говорю. Разве то измена! Но та, другая, страшная, подлая, змеиная измена… эх! Только в твоём мозгу, каштелян, могла вылупиться подобная мысль.

— В нашем отечестве нельзя оправдать измены — измены королю и Короне, — ответил каштелян. — Твой же поступок будет не изменой, а службой, а служить обязаны все.

— Ха-ха-ха! — захохотал вдруг Микола из Рудников. — Ха-ха-ха!

Он смеялся долго-долго. Всё его тело тряслось ог судорожного смеха, так что позвякивали цепи. Наконец боярин умолк, и какую-то минуту стояла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня и тяжёлым дыханием, вырывавшимся из сдавленной груди. Успокоившись, он заговорил тихим, ровным голосом:

— Меня не дивит, что у твоего короля и в твоей голове могла зародиться такая подлая, отвратительная мысль о нарушении верности. Ты не способен почувствовать змеиного яда собственных слов, потому что ты в душе подлец, хуже нехристя, хуже скотины, хуже волка, который пожирает и терзает, но не предаёт своих собратьев собакам. Я знаю, когда дело идёт о деньгах и наживе, шляхтич продаст всех и вся! Но я не шляхтич, и для меня закон любить отчизну и народ, которому принадлежишь, незыблемый закон. Никакие муки не выдавят из меня ни слова из всего того, что ты от меня потребовал. А когда выпотрошишь у меня внутренности, то не забудь заглянуть и в сердце. Ты увидишь, чем оно бьётся. Найдёшь в нём всё то, чего нет в сердце шляхтича, найдёшь и объяснение моему ответу. Или думаешь, поганец, я не понимаю всей важности нынешней минуты. Отлично понимаю и знаю, что сейчас решается судьба нашей жизни — либо её рассвет, либо сумерки на дол— гие-долгие столетия. Свобода или рабство, жизнь или смерть. И вот приходишь ты и, подобно нечистому демону, искушавшему спасителя, обещаешь мне золотые горы за вечное злополучие моего народа… Подумай об этом, Заремба, и ты поймёшь, до чего беден человеческий язык, чтобы назвать всю бездонную глубину твоей подлости, лицемерия и лжи.

Голос Миколы, по мере того как он говорил, креп, и последние его слова гремели громом под сводами подземелья. Лицо каштеляна покраснело, глаза загорелись, как угли, и, когда боярин умолк, Заремба встал со скамьи и кивнул палачам.

— Начинайте! Поглядим, не выдавим ли из эгой упрямой скотины что-нибудь больше, чем его кичливые речи и проклятья. Юзва, подтяни-ка его!

Юзва, огромный костистый детина в грязной вшивой сорочке и коротких кожаных штанах, скрутил назад скованные цепями руки пленника, привязал их к верёвке, перекинутой через неподвижный блок под потолком. И подтянул вверх так, что тог повис на полсажени над землёй. Однако несчастный недолго висел в воздухе. Изнурённое после ожесточённой сечи и обессилевшее от голода и побоев тело утратило сопротивляемость. Всё ниже и ниже опускалось оно и всё выше поднимались руки над головой. Потом что-то хрустнуло под мышками, плечи образовали с телом одну линию, а из уст боярина вырвался лёгкий стон. Коловорот крутился всё выше, пока одеревеневшие и посиневшие ладони не коснулись потолка. И тогда одним махом Юзва сбросил верёвку с блока, и боярин упал на землю. Изо рта и носа пытаемого потекла кровь; Мацей схватил лежащего сзади за кандалы и с трудом вправил руки в сочленения. Снопа захрустели суставы, но стонов уже не было слышно. Тогда другой подручный вылил на лежавшего ведро холодной воды.

Истязаемый раскрыл глаза. Невыносимая боль заставила его сморщиться, губы раздвинулись, показались окровавленные десна.

— Боярин, — послышался голос Зарембы. — Вот тебе первый урок, н знай, что тебя ждёт, если по-хорошему не выполнишь мою волю. Пока что тебе только выкручивали руки. Года два-три будешь вспоминать эту пытку при перемене погоды. Но всё-таки будешь жить, а там вернётся сила и здоровье… Дай ответ на всё, о чём спрашиваю, или прощайся навеки со светом. У тебя ведь малые дети, жена… Вспомни хоть про них!

— Мои сыновья… — прошептал боярин и закрыл глаза. — Мои дети, моя Гануся… — И вдруг сердце сжала тревога. Что будет с его детьми, когда его не станет? Мрачная, беспросветная нужда, мыканье от двора к двору, побои, презрение, а может, даже бесчестие — вот будущее его малолетних детей. И на какое-то мгновение дрогнуло сердце боярина, но лишь на мгновение. Что значит его мука, позор, его смерть и смерть близких по сравнению с порабощением и бесчестием миллионов. Кто спросит о причине, ради которой он пошёл на предательство? Да и разве это причина? Его собственное благополучие? Ха-ха-ха! И вспомнились ему слова покойного боярина Василя Юрши: «Жизнь человеческая для народа подобна деньгам или товару. На эти деньги нужно купить как можно больше или продать товар как можно дороже». Боярин раскрыл глаза.

— Я выполню присягу, — сказал он слабым голосом, — а ты кончай своё мерзкое дело. Всякому своя дорога, как человеку, так и подлецу!

— Ах ты, змея! — зашипел каштелян и пнул лежащего ногой. — Ещё кусаешься? На дыбу его!

Подручные сорвали с боярина одежду и посадили на лежащую лестницу. К одному концу привязали руки, от ног протянули верёвку к блоку. Юзва быстро завертел колесо, пока тело боярина не заняло такое же положение, как и раньше, под потолком. Но на этот раз суставы уже не хрустели, только боль страшная, неописуемая боль, рвала, словно раскалёнными клещами, все члены лежащего боярина. Потом Зверж схватил рукоять блока и рванул изо всей силы. Страшный крик вылетел из уст несчастного, но только один. Потом уже слышались тихие хриплые стоны. Тогда палач взял факел и приложил его к натянутому, как струна, телу. Смрад палёного мяса наполнил застенок, а из груди истязаемого вырывались уже не стоны, а какой-то клокочущий, прерывистый хриплый рёв. Зверж зачерпнул железным черпаком кипящей смолы и медленно стал лить на живот своей жертвы.

— Глаза, глаза! — вне себя завизжал, скрежеща зубами, Заремба.

И, покуда Зверж выжигал глаза, каштелян схватил раскалённые клещи и принялся щипать тело боярина.

Крик истязаемого становился всё громче, ему вторил хохот озверевшего каштеляна и его помощника.

Они не заметили, как Юзва незаметно вынул из-за пазухи длинный, острый и тонкий, как перо, итальянский стилет. И, когда оба палача повернулись за гвоздями, чтобы вбивать их в тело мученика, а другой помощник был занят раздуванием огня, Юзва снизу пронзил боярину сердце. Сделал он это с необычайной быстротой. В тот же миг стилет исчез за пазухой Юзвы, а сам он хладнокровно поднял остывшие клещи и поднёс к очагу.

Стоны истязаемого умолкли, и подбежавшие в тревоге палачи с разочарованием увидели, как его тело вытянулось ещё раз и бессильно повисло.

— Мои дети… Гануся… измена… господи! — прошептал боярин и умолк… навеки!

— Сдох, собака! — каштелян с досадой плюнул.

— Ха-ха-ха! — захохотал Зверж. — Слишком прытко за него взялись. С глазами надо было подождать. Столько смолы в мозгу — смерть.

Подручный собирал орудия пытки и снимал с огня казан со смолой. Юзва отвязывал с дыбы мертвеца.

— Похоронить? — спросил он.

— Хоронить? — каштелян был вне себя. — Чего ещё вздумал! Мало того что ничего не сказал и так быстро окочурился, а тут вдобавок его хорони. Может, ему ещё попа подавать? Никчёмный ты парень, Юзва! Тебе бы детей его преосвященства епископа нянчить, а не карать его врагов. Ха-ха-ха! Четвертовать эту падаль и развесить за львовскими воротами на четырёх столбах. А голову на кол.

Заремба вышел, за ним последовал Маней, потом другой подручный с мечом боярина, который Заремба оставил на скамье.

Труп боярина лежал на полу.

Долго глядел Юзва на истерзанное тело, потом стал на колени и помолился, а из его глаз скатились две чистые слезы и упали в чёрные, залитые смолой глазницы покойного.

XVI

После отъезда пани Офки и Марины Луцкий замок заметно опустел. Монотонно потекла жизнь среди мрачных стен. До обеда приходили мещане, купцы, бояре и селяне на суд воеводы, и площадь наполнялась разноязычным гомоном, пестрела чужими лицами и цветастыми одеждами. Андрийко, вооружившись пером, помогал воеводе: писал грамоты, приговоры, приказы. Такое времяпровождение не мало удивляло молодого Горностая. Он не понимал, как может знаменитый витязь орудовать пером и толково излагать то, над чем ломают себе головы грамотеи. После обеда Юрша либо отдыхал, либо уезжал в город, в ближайшие волости или во Владимир, Дубно, Белз; Андрийко тогда оставался один, а ворота замка наглухо запирались. И тогда на его бледном лице выступал румянец, глаза пылали лихорадочным огнём, руки искали занятий. Юноша становился совсем другим человеком. Учёный грамотей, красиво выписывающий печатные буквы и титлы, превращался в живого, подвижного, может, ещё до какой-то степени дикого юнца. С лошадей, которых он брался объезжать, хлопьями летела пена, а когда они начинали свою бешеную пляску, разбегались с криком ратники, повара, конюхи и женская прислуга, если кто-нибудь и отваживался выйти в это время на площадь. А иной раз Андрийко надевал полное вооружение и принимался с Горностаем за рыцарские игры. Горностай вскоре соскакивал с коня и, с трудом переводя дух, сплёвывал и говорил:

— У тебя, Юрша, должно быть, какой-то чёрт за пазухой сидит! Не успеет человек четырежды прочитать «Отче наш», а ты изморишь его так, как и в настоящей битве не бывает. Ей-богу! Хоть бы поскорей война, а то ещё прибьёшь меня мимоходом…

И в самом деле. Дикая энергия, скопившаяся у молодого богатыря, пробуждала в нём недюжинную врождённую силу и придавала его мускулам крепость и упругость стали. Во время поединка на деревянный щит Горностая сыпался град таких бешеных ударов, что уже через несколько минут на левой руке болтались одни щепки да ремешки. Порой молодые люди устраивали рыцарский турнир. Закованные в броню, они сшибались, стремясь тупыми копьями выбить друг друга из седла. При первой же стычке Андрийко ударил Горностая с такой силой, что опрокинул коня вместе с всадником. В дальнейших трёх — копья ломались о щиты, а при пятой — у коня Горностая лопнула подпруга — всадник отлетел шагов на шесть в песок, а конь зарылся мордой в землю. А молодой богатырь даже не качнулся в своём высоком рыцарском седле. Горностай же, прежде чем подняться, довольно долго слушал, как гудят у него в голове шмели.

Когда леса, поля, озёра и реки зароились разной птицей, Андрий каждую свободную минуту посвящал охоте. В высоких непромокаемых сапогах с луком и рогатиной бродил он по непроходимым диким чащам, по болотам, топям, лознякам и ольшаникам. С упорством продирался сквозь чащу, просекая себе дорогу ножом, среди переплетённых ветвей орешника, терновника, ивы, перескакивал при помощи ратища потоки, речки и возвращался поздно ночью усталый до потери сознания. Чувствовал весеннее бурление крови и Горностай, но величественный гимн проснувшейся природы действовал на него совсем иначе. Он отлёживался на печи или на солнышке, был зол на весь свет, ел за двоих и ночью томился от бессонницы. И вот, встретив однажды жену немца-парфюмера Геца Зуфлингера Грету, вдруг ожил и в тот же день отправился в город. Мастер Гец был хоть и сутуловат и седоват, но ему ничего не стоило поднять на плечо бочонок с мальвазийским вином весом в десять камней. Потому следовало очень и очень остерегаться, чтобы после сладостных объятий пухленькой Греты не попасть в медвежьи лапы Геца. Но поскольку любовь ломает стены и рвёт цепи, переплывает моря и перелетает пропасти, так и стройный, чернявый Горностай быстро отыскал дорожку в пахучую и тёплую постель Греты. И сколько раз парфюмер просидел в корчме, столько же раз услужливая горничная провожала Горностая по запылённым ступеням чёрного хода в душистую спаленку Греты, где красный бархатный балдахин прятал пышные, прикрытые лишь распущенными золотистыми волосами формы белого, пылающего страстью тела. Тут Горностай гасил жажду любви в ласках и нежности, которые выявляются в мужчине, полном сил и энергии… Андрийко же оставался один, наедине со своими желаниями, мечтами и воспоминаниями.

Ах, эти воспоминания! Перед распалённым воображением юноши во всех подробностях вставали его встречи с Офкой. Её многообещающий и лживый взгляд, роскошные формы тела, высокая грудь, гибкий стаи, округлые бёдра, точёные ножки, которыми он не раз любовался, когда они покоились на скамейке, — всё опьяняло душу, распаляло огонь бурных, доселе неведомых страстей и желаний. Тщетно вызывал он в своей памяти события, выявлявшие всю внутреннюю гниль, всю мерзость души шляхтенки. Тщетно! «На черта мне её душа, — отвечало воображение, — мне грезится лишь её ослепительная красота, запах её тела и неизведанная, полная неги прелесть её объятий». За эти объятия сильный, пылкий юноша в минуту слабости отдался бы любви целиком, забыл бы про семью, изменил бы отчизне… Хоть он и убеждал себя, что не сделает этого, если даже придётся сгореть в огне неудовлетворённой страсти. «Да, я знаю, — твердило воображение, — её тут нет, но мечтать о том, чего нет, не было и не будет, в моей власти!»

И парень мучил себя самого картинами прошлого, окрашивая их в другие краски. От Офки осталось только имя — символ неги, к которому стремилось всё его существо. Потом позабылось и это имя, и желание заслонило собой желаемое. Остались лишь тоска м беспокойство, он-то и гнали юношу в чащу, и вливали в его руки богатырскую силу, и побуждали ум к непрерывной деятельности.

Но вот из Чарторыйска прискакал бирич с вестью, что в конце июня в Луцк прибудет с литовскими и русскими князьями и вспомогательным татарским полком великий князь Свидригайло. Словно кто-то ткнул палкой в муравейник — так и в Луцке засуетилось всё живое. В волынские и ближайшие подольские округа помчались нарочные с велениями накосить как можно больше сена. От Луцка до самой Степани не осталось ни одной лесной прогалины, ни одного пригорка, где бы не прошлась коса селянина. Так же рьяно свозили в Луцк и Степань припасы. Над Владимирским предместьем день и ночь вились дымы. Это мясники коптили мясо и рыбу.

Но и на этом дело не кончилось. Как раз когда работа была в полном разгаре, на Владимирском тракте заиграли трубы и под большим стягом прибыл посол короля. Герольд возвестил луцкого каштеляна о прибытии пана Зарембы, серадского каштеляна, представителя и «alter ego»[15] короля Владислава и потребовал разместить его в предназначенных для владетельных особ покоях, в коих он мог бы дождаться приезда великого князя.

Юрша поднялся с Андрием, Горностаем и биричем великого князя на стену и ответил, что замок не принадлежит королю и его покои отведены не ему или его послу, а его владетелю, великому князю Свидригайлу, и до его приезда и решения послу придётся подождать в ином месте. Негоже владетелю ради непрошеного гостя ночевать в челядне… Герольд заявил, что владетель Литвы и Руси король, а Свидригайло лишь его подданный. Потому пусть Юрша не очень задирает нос и впустит королевских ратников в ворота.

В ответ на это затрубил рог, сзывавший гарнизон на стены, и в тот же миг они покрылись вооружёнными людьми.

— Город Луцк открыт для посла его королевского величества! Весь расход на прокорм людей и лошадей за время его пребывания, согласно законам гостеприимства, его великокняжеская милость Свидригайло, владетель Литвы, Жмудии и русских земель, берёт на себя. Мой долг принимать послов, откуда бы они ни явились, но пускать чужеземцев в великокняжеский замок не велено.

— Его милость, князь Свидригайло, созвал послов в Луцк! — крикнул с досадой Заремба, которому надоело слушать пространное разглагольствование герольда.

Юрша вспыхнул:

— Простите, уважаемый пан. Я укажу вам дорогу в Луцк, и вы убедитесь, что Луцк и Луцкий замок не одно и то же. Боюсь, как бы у меня в последнюю минуту не зародилось сомнение, не ошиблись ли вы дорогой…

— Как это?

— А так! Вы едете к князю, тут бывали Несвижские, Чарторыйские, Носы, Капусты из Киева, Моннвидичи, Гедиголды из Литвы, но князя Свидригайла здесь не встречал. Есть, правда, великий князь с тем же именем, но едва ли это тот самый…

Заремба оглядел свою дружину. В ней было около ста двадцати конных ратников. Каштелян долго не раздумывал бы применить при удобном случае силу, н теперь он потянулся к мечу, схватился за рукоять и уже открыл было рот, чтобы, выкрикнув приказ, во весь опор проскакать через опущенный мост и ворваться в замок, «городовая рать, наверно, сейчас не так вооружена, как его дружинники», но в это мгновение заскрипели и забряцали жеравцы, и мост пополз вверх, закрывая собой только что открытые ворота.

— В город! — крикнул каштелян и повернул коня. За ним двинулись его ратники, а со стен им вслед понеслись выкрики и смех:

— Но, но! Мись, мись! Хось, хось! Цоб-цобе!

Оба Юрши хохотали до упаду, а старый Савва поглаживал свою седую бороду и довольно кряхтел. Перед замком опустело, все разошлись на обед. На стенах остались только дозорные. Савва велел удвоить стражу у ворот и зарядить обе бомбарды, стоявшие по обе стороны на высоких, оплетённых лозой насыпях.

Вдруг между строениями Подзамчья появилась маленькая долгогривая лошадёнка с усаженным репейниками хвосгом, с сухощавым всадником, который сидел на ней согнувшись в три погибели, словно странник у ворот монастыря. Заржавевшая рогатина и заляпанный грязью сагайдак болтались у него за плечами. Увидев Зарембу во главе дружины, он остановил лошадёнку, быстро потянулся рукой к сагайдаку, мгновенно выхватил лук и соскочил на землю. Животом прижал лук к земле и натянул тетиву, а в следующее мгновение в руке уже блеснула стрела. Казалось, вот-вот неумолимый посланец смерти вонзится в сердце шпиона, как вдруг ветер донёс до слуха лучника оклик:

— Грицько, Грицько! Стой!

Лучник обернулся.

На стене замка стоял Андрийко и размахивал руками, а тяжёлый разведённый мост со скрипом начал опускаться. Грицько помахал в знак приветствия шапкой, а когда оглянулся, Заремба уже скрылся за лавой всадников. Рука с луком опустилась, а другая, с немой угрозой поднялась в сторону отъезжающих. Постояв ещё с минуту, Грицько спустил тетиву и, ведя коня под уздцы, направился к замку.

Юрша и Андрийко, издалека узнав Грицька и увидев, как тот настораживает лук, очень испугались, что он убьёт посла. Воевода просто онемел, понимая страшные последствия того, если бы Зарембу убила вылетевшая из замка стрела… Кто бы поверил, что убит он по незнанию каким-то Грицьком. Спасибо, Андрийко остановил парня.

— Грицько, что с тобой? — крикнул Андрийко, бросаясь к своему бывшему слуге. — Как мог ты браться за лук и покушаться на посла?..

— Слава богу! — ответил мужик. — Простите, боярин, не посол это, а тайный подлаза, доносчик, лгун и убийца.

— Всё равно! — вмешался в разговор подошедший воевода, — он посол, и, вылети стрела из твоего лука, не сносить бы тебе головы… С каких пор мои люди стали убивать исподтишка?

Грицько поклонился воеводе в пояс.

— Прости, досточтимый воевода, но этот человек пролил столько крови невинных людей, и на душе у него столько подлостей и лжи, что смерть от стрелы для него милость.

— Не тебе поднимать на него руку, бог сам накажет подлеца! — ответил воевода.

— Ох, вам неведомы его чёрные дела. Я-то их знаю, и, по утру вставая и ложась на ночь, молю бога, чтобы он избрал орудием кары мою руку.

Воевода хмурил ещё брови, подыскивая соответствующие слова, чтобы осудить нарушителя закона о неприкосновенности посла и выбить из головы мужика его преступное намерение.

— Грицько! — сказал он после небольшой паузы. — Если ты убьёшь его, позор падёт на весь русский народ, на меня, на боярина Миколу, которому ты служишь. Тебя покарают смертью, а на нас ляжет несмываемое пятно, Люди будут передавать друг другу, напишут и летописи, и наши внуки прочитают: «Слуга боярина Миколы из Рудников подло убил посла перед Луцком, после того как воевода Юрша не пустил его в замок».

Грицько прикусил губы и склонил голову.

— Пусть так! — сказал он, понурившись. — Я не трону его, пока он здесь По горе ему потом. Как тень, буду я следовать за ним, и стрела не минет предателя. И нынешней пощадой, и будущей карой я обязан его посольскому званию, тебе, воевода, ну и… доброй памяти боярина.

Точно гром из ясного неба, поразили эти слова воеводу и его племянника.

— Памяти… боярина… Боярина Миколы? Человече, что ты выдумываешь?

Сановитый воевода подскочил к Грицьку и потряс его со страшной силой.

— Говори скорей, что случилось! — приказал он.

— Я сказал истинную правду, досточтимый воевода! Заремба схватил боярина и замучил его. Потом его полуобгоревшее, искалеченное тело четвертовали и развесили на четырёх столбах за львовскнми воротами Перемышля.

— Ты сам это видел?

— Да! Глаза выжжены смолой, тело истерзано клещами, суставы повыломаны…

Андрийко закрыл глаза руками и вдруг, как ребёнок, разрыдался. Воевода сжал пальцами горло, словно его что-то душило, лицо его посинело так же, как и в тот момент, когда он узнал об отступничестве Носа…

Долго-долго стояли они так, потом Юрша перевёл дух и перекрестился.

— Со святыми упокой, господи, душу усопшего раба твоего ижде несть болезни, печали… — молился он тихим старческим голосом. — Тяжко карает нас рука твоя, но неисповедимы пути премудрости твоея, да будет воля твоя не наша, а твоя… Яко твоё есть царство, и сила, и слава…

— Аминь! — закончил Грицько и, увидев, что Андрийко собирается уходить, взял его за рукав.

— Не плачь, боярин! — сказал он, и в голосе его прозвучало столько нежности и мягкости, которую никак нельзя было ожидать от простого селянина. — Не плачь! Покойный счастлив и блажен, а всё горе и груд ложатся на нас. Терпением и трудом помянем его. Не уходи, а послушай, что я расскажу. У меня очень много новостей.

Воевода повёл их в крыло замка, где раньше жила Офка, поскольку покои Юрнги были уже приготовлены к приезду великого князя. Подали мёд, поставили чары, ко ни Грицько, ни Андрий не пили. Только Юрша подкрепил себя чарой мёда, слушая рассказ прибывшего.

Долго длился рассказ Грицька о событиях, свидетелем которых он был, и обо всех догадках и сомнениях, мучивших его душу в минуты одиночества. Юрша и Андрийка молчали. Великий князь, видимо, заблуждался и вступил в борьбу не как народный вождь, а как дедич, помышляющий только о том, чтобы защитить свою волость от настырного соседа. На просторах Литвы и Украины, правда, сидело множество людей, кметов, коланников, рабов, путных бояр и разной челяди, но князей и бояр было мало. Не один перегон приходилось проехать, чтобы увидеть боярскую или княжью усадьбу. Нельзя было допустить и в мыслях, чтобы бояре, живущие за Днепром или у татарской границы, захотят и смогут прибыть на рать. Противостоять нахальной, голодной разбойничьей шляхте было по силам лишь волынскому, подольскому и литовскому боярству… Но и на Литву не приходилось особенно полагаться, потому что ещё никто не знал, пожелают ли литовские князья проливать кровь за великого князя, выкормыша украинских волостей. Оказавшееся между молотом и наковальней Галицкое боярство изо всех сил боролось с наплывом шляхты и панов, но часто, страха ради перед расплатой, занесённый меч боярина опускался, а сам он оставался дома. А в Польше расплодилось этой шляхты столько, что болотистая и песчаная чахлая почва уже не могла их прокормить. По большим городам, за столами у богатых панов тучами роились дармоеды-сорвиголовы без чести и совести, без гроша в кармане, которым нечего было терять, кроме как с мечом в руках, разбоем добывать себе добро, службу и положение. Саранчой налетят они на западные земли. И это будет не война, а налёт голодных мартовских волков. Таких может уничтожить только народ, а не боярство, не паны, князья и короли, только весь народ, начиная с коланников и кончая воеводой, от пастуха и до князя.

Долго молча сидели они за столом. В комнату вошёл старый Савва и остолбенел от удивления: знатный воевода и молодой боярин рядом… с мужиком. Его приход вывел Юршу из глубокой задумчивости, и он сразу догадался, чему дивится старый слуга.

— Не удивляйся, Савва; как бы ни разъединяло людей происхождение, — заметил он, улыбаясь, — совместная борьба, общие думы связывают их крепче. Кто поймёт твоё удивление, тот должен видеть и причину заката солнца нашей свободы. Наступающих сумерек. Князь чуждается боярина, боярин — мужика: чужие князья и бояре ему ближе выросшего на той же земле кмета. Потому не удивляйся, а учись!

— Что же случилось с ратниками? — спросил Андрийко. — Неужто разбежались по домам, как и боярство?

— Нет, боярин, они тут, во Владимирских лесах.

Грозное лицо воеводы прояснилось.

— Ах! — воскликнул он. — Слава тебе господи, что влил в сердца рабов своих столько понимания закона твоего— любви к родной земле. Теперь я уверен, что не отдам Луцка. Непослушное боярство не удержит его без помощи великого князя, а захочет ли тот и сможет ли помочь? Бог весть! Отправляйтесь в мои посёлки под Луцком, там вас разместят мои тиуны по мужицким хатам, пока не покличет вас родная земля и я.

XVII

С шумом и гомоном въехал великий князь Свидригайло в Луцк. С ним прибыли Сигизмунд Кейстутович, Семён Гольшанский, Ивашко Монивидович, оба Чарторыйских и князь Олександр Нос. Тихий Луцкий замок загудел, зароился от людей, подвод, лошадей, собак, и порой даже казалось, что это не замок, а ярмарочный балаган.

Встречал Юрша великого князя у ворот с ключами от замка на бархатной подушке. Вложив в руки Свидригайла и меч, как символ власти, воевода просил отпустить его на покой. Юрша ждал попрёков за то, что возмущает народ, и, возможно, даже отстранения от воеводства… Поэтому он решил опередить Свидригайла и самому просить передать власть над Луцком другому. Однако, вопреки ожиданиям, великий князь сердечно приветствовал старого боярина, велел тут же подать мёду и выпил за его здоровье, как за своего самого верного воеводу. Услыхав это, князья Чарторыйские тотчас что-то зашептали Анзельму. Патер закивал головой в знак согласия, подбежал к князю Сигизмунду и что-то ему почтительно зашептал. Однако тот, не ответив, заговорил с князем Гольшанским, и патер смущённо отошёл в сторону.

Олександр же Нос глазам своим не верил, не видя на обращённом к нему лице воеводы ни гнева, ни презрения. И хотя он разошёлся с ними далеко не мирно, воевода и Андрийка улыбались ему доброжелательно.

Однако вступать с ними в беседу до того, пока уставший от продолжительного путешествия великий князь не удалится на покой, было неудобно.

Наконец, когда все разошлись, молодой князь подошёл к воеводе со словами:

— Прости меня, достопочтенный воевода, неразумного, за моё отступничество. Вот я возвращаюсь, полный скорби и сожаления и с желанием исправиться в будущем. При исповеди дают отпущение грехов, неужто ты мне в нём откажешь?

— Коли ты, милостивый князь, — сказал Юрша, — называешь собственные поступки присущим именем, значит, осознал свою вину, а кто её осознал, тот уже исправился. Не брошу в тебя камень, ибо кто из нас без греха? Даже хорошо, что ты не поддался ни уговорам, ни силе, а сама жизнь тебя научила, показала убожество того, что считал сокровищем… Не ради себя или кого другого скорбел я об утрате твоей помощи великому делу, а ради самого дела. Ты меня понял, правда?

— Конечно! Поэтому ещё раз прошу поверить, что ничто меня уже не отвлечёт от святого дела, разве что смерть…

Улыбающееся лицо воеводы стало серьёзным.

— Пусть твоя милость не дивится, что с моих уст срываются порой горькие речи. Но разве не прискорбно видеть, когда дело всей твоей жизни для одних всего лишь игра, другие же кидают в грязь величайшие святыни и называют борьбу за народное дело изменой, а смерть за неё — карой за преступление, да ещё твердят, что жертва принесена напрасно! Эх!

Князь остолбенел.

— О чём, досточтимый воевода, идёт речь? — спросил он. — Не могу взять в толк. Неужто ты изверился? Просто диву даюсь!

— Нет, не я изверился, не я! Я убеждён, что ни одна капля крови, пролитая за родину и народ, не пропадёт даром. Другим это неведомо, и они не верят в то, чего не увидят собственными глазами. А где нет веры, там таится вероломство.

— Кто же не верит в успех нашего дела?

— Кто? Тот, кто ищет помощи повсюду, вместо того чтобы получить её из неистощимой, вечной и неисчерпаемой сокровищницы, которую хотим отворить мы, а именно Несвижский, Рогатинский, ты, я…

Разговор прервался, потому что подошли поздороваться вернувшиеся из города Горностай и князь Танас. Приблизился и Андрийко. Он склонил голову и сказал несколько приветливых слов.

— А, это наш витязь! — весело воскликнул князь Олександр. — Здравствуй, брат, и не храни в сердце своём на меня обиду!

Сказав это, он обнял и поцеловал юношу, согласно обычаю, как равный равного.

— Мы побратались саблями, а значит, и братьями остаёмся, — пояснил он удивлённым присутствующим.

Шум и суета на площади не утихали. С возов снимали ковры, съестные припасы, оружие, одежду и уносили, что в кухню, что в отведённые гостям покои. Псарн кормили собак и привязывали каждую отдельно, чтобы не грызлись, конюхи мыли лошадей, вытирали их соломой и насыпали в торбы овса. Ратники, ухитрившиеся уже получить бочку пива из погребов Юрши, весело распевали у начальной вежи, а целая артель скоморохов вытворяла свои штуки. Кто бросал вверх по нескольку шаров и ловил их так ловко, что ни один не падал на землю. Точно живые птицы, летали они вокруг их голов; другие проделывали то же самое с ножами или копьями; третьи настраивали гусли, скрипки, дули в свирели и рога. Кто-то ходил по довольно толстому канату, кто-то взобрался на лестницу, которую держал на плечах товарищ. Скоморохов окружала старшая великокняжья служба, мечники, подчашники, казначеи, переговариваясь, смеялись над проделками наездников-фарынников.

Андрийко вдруг заметил в толпе Анзельма, который, взобравшись на лошадь, поехал в город. Юноша тотчас смекнул, что патер, наверно, едет в Луцк к Зарембе, и поделился своими мыслями с князем Олександром, а тот побежал к Юрше.

Поздно ночью кто-то постучался к Андрийке. Это был Грицько. Его вызвал в замок воевода как свидетеля обвинения против Зарембы.

Вдоль увешанных красным бархатом стен большого зала выстроились в два ряда литовско-русские бояре или их уполномоченные из Литвы, Подляшья, Подолии и даже Киевщины и Северских земель. В глубине зала, под огромной иконой богоматери, на покрытом коврами помосте стоял отливающий пурпуром и сверкающий золотом великолепный трон.

На этом троне ещё недавно сидел римский цесарь Сигизмунд. По правую руку от него сидел тогда Ягайло, по левую — Витовт. Теперь на троне развалился Свидригайло. По правую руку — Сигизмунд Кейстутович, по левую — князь Семён Гольшанский, шурин покойного Витовта и дядя Ягайловой жены, Сонки. Позади стоял неотступный патер, а рядом — Юрша и Олександр Нос. От трона до самых дверей средняя часть зала оставалась свободной. По сторонам стали бояре и княжьи дружины, за ними — челядь. У дверей и трона вытянулись рослые воины с длинными, инкрустированными золотом копьями, в полупанцирях поверх зелёных, золотом шитых кафтанов.

Рябило в глазах от ярких красок одежды и сверкающего оружия. Князья и дружина кичливо вырядились в западные доспехи со страусовыми перьями, в длинные и короткие одежды с воротниками, в полосатые, клетчатые с искрой, в цветочек гитаны, по меньшей мере трехчетырех раскрасок, в чудного покроя куртки с расшитыми позументом разноцветными рукавами, со сборками, пряжками и застёжками.

Резко отличались от пёстрых западных нарядов длинные шубы бояр и панов. Правда, волынские и галицкие вельможи охотно одевались на западный манер, но всё-таки преобладали бархат, парча или полупарча. Вместо шлемов — шапки с перьями цапли, а вместо долгоносых или безносых сафьяновых штиблет — высокие сапоги.

Проще всех был одет сам великий князь, а великолепнее — стоявший перед ним польский посол Заремба. Среди гробового молчания он передал грамоту польского короля. Свидригайло дал патеру её прочесть.

«Мы, божьей милостью, король польский, великий князь литовский…» — начал было громко Анзельм и, дойдя до этих слов, коснулся пальцем плеча великого князя и повторил: — «…великий князь литовский, дедич землям Волынским…»

— Стой! — крикнул Свидригайло, поняв, почему его толкал патер.

Собрание зашумело, патер умолк.

— Кто это? — спросил великий князь. — С каких пор в Литве два великих князя? Или эта соб… то есть, наш достойный брат позабыл о своём перстне?

— Не моё дело обсуждать и толковать слова и поступки нашего милостивейшего государя, — ответил посол, — разве, если он сам мне это поручит.

— Значит, на этот раз польский король ничего подобного тебе не поручал?

— Нет!

— Тогда забирай свою грамоту! — крикнул Свидригайло, краснея от досады. — Она не от Ягайла и не ко мне. Ни он не князь литовский, ни я — король польский. Такого человека на свете не существует. А грамоту писал сумасшедший либо лжец.

Он всё возвышал и возвышал голос, потом, скомкав пергамент, швырнул его под ноги послу.

— Гоните его! Вон отсюда! — закричали бояре.

Свидригайло сопел от возмущения, князья злобно ухмылялись, Андрийко же пристально всматривался в лицо посла, стараясь запомнить мельчайшую его чёрточку. Один только Заремба сохранял спокойствие, хоть и побледнел, как воск, а у правого уха на скуле появилось красное пятнышко. Андрийко, всмотревшись, увидел, что это был шрам от стрелы.

Когда шум стих, Заремба, подняв гордо голову и глядя прямо в глаза великому князю, заявил:

— Призываю в свидетели всех присутствующих, что, с тех пор как я сюда прибыл, меня, королевского посла, встречают с пренебрежением и на каждом шагу наносят государю и моей особе обиды. В первую голову я обвиняю воеводу этого замка. Он не почтил меня государем сей земли, не впустил внутрь и велел остановиться в городе среди купцов и ремесленников. Обвиняю его милость князя Литвы и Руси, который неслыханным образом оскорбляет его величество короля и топчет ногами им подписанную, а епископом и канцлером составленную грамоту, называя её создателя лжецом или сумасшедшим. Мы…

Тут посол умолк, поскольку вышел вперёд Юрша и с поклоном обратился к Свидригайлу:

— Позволь, милостивый великий князь, слово сказать!

— Зачем? Неужто хочешь оправдать свои действия, которые я одобряю и даже хвалю?

— Нет, милостивый князь, хочу только спросить.

— Коли так, спрашивай! — согласился с любопытством Свидригайло.

— Досточтимый каштелян! — начал Юрша. — Явился ли ты сюда как посол или только как посланец?

Князь Гольшанский наклонился к великому князю и что-то зашептал, а тот среди наступившего после вопроса воеводы общего молчания внезапно расхохотался во всё горло.

Лицо посла дрогнуло, словно его ужалила оса. Брань, оскорбления, проклятья отлетали от него, как от скалы волна, но издёвки он не стерпел и, стараясь побороть гнев, ответил:

— Посланцем может быть кто угодно, даже мужик. Ваша милость, видимо, никогда не была послом и не знает, чем такая персона разнится от посланцев. Посланец приносит письмо, а зачастую берёт и ответ, посол же представляет персону государя, и его устами говорит сам государь.

— Ага, значит, ваша милость является послом.

— Конечно!

— Какова разница между послом и посланцем, я знаю и только хотел убедиться, понимаете ли её вы, досточтимый каштелян. Коли так, то вам известно также, что государь не посылает послов своим подданным, а ежели посылает, то они уже не подданные, а равная сторона. Польский король может направить великому князю литовскому посла как к соседу, но не как к подданному. Значит, либо грамота ложна и сознательно оскорбляет его великокняжескую милость, либо её писал последний дурак, не понимающий ни прошлого, ни настоящего.

Посол вспыхнул. Выводы воеводы были ясны, как день, и каштелян мысленно посылал ко всем чертям самонадеянность епископа и сената, так глупо оскорблявших князя, которого сами же хотели заманить к себе. Проклинал и свою неосмотрительность, поставившую его в смешное положение перед этими варварами-схизматиками.

— Его королевское величество король Владислав Ягайло не думал, что, отправляя родному брату посла, должен взвешивать в своём послании каждое слово… — начал Заремба после минутного молчания. Но туг его прервал Свидригайло:

— Брат брату послов не шлёт! Коли ты посол, то собирайся и поезжай ко всем чертям, откуда явился! А коли посланец от брата, передай ему, не моя в том вина, что все эти люди, — тут Свидригайло обвёл рукой присутствующих, — станут свидетелями братского разговора.

В словах великого князя звучала насмешка, и Заремба заколебался. Его злобный, враждебный взгляд остановился на красном лице Свндригайла, и на этот раз он был полон остервенелой ненависти. Развалившийся перед ним поганый, тупоумный боров оказался хозяином положения, а он, прославленный на всю Польшу и Литву серадский каштелян, утерял своё посольское достоинство. Мало того, он должен передать всё, что велели польские паны, а как это высказать, не будучи священной и неприкосновенной особой посла? Впрочем, Заремба знал, что смерть ему не грозит: «Над кем смеются, того не убивают».

— Милостивый князь! — начал он. — В приязнь и братскую дружбу, в которой пребывают дворы его королевского величества и вашей великокняжеской милости, в последнее время вкрадывается тень неискренности и даже вражды. Злая воля некоторых подданных вашей милости нарушает мир и согласие государей-братьев. Не смея или не желая стать явным зачинщиком раздора, они подстрекают простой народ, бесправных холопов, и те поднимают руку на своих прирождённых панов-шляхтичей и беспощадно, неслыханно зверски расправляются с ними. Всё галицко-холмское пограничье пылает в огне восстания. Ярославщина, Сандомирщина и Люблинские земли полны обездоленными бедняками-беженцами, и каждый рассказывает такие ужасы, которые никому даже не снились со времён преследования Христовой веры в языческом Риме…

Свидригайло кивнул головой и, весело улыбнувшись, заметил:

— Верно, слыхал я про восстание в Галицкой и Холмской земле. По нему господа сенаторы могут убедиться, что сеет ветер тот, кто берёт чужое. Русский народ не терпит чужого наездника и при первой же возможности сбрасывает его на землю. На воре всегда шапка горит. А с чужого коня и среди грязи долой!

Зал разразился хохотом, а великий князь, раззадорившись, продолжал:

— Мир и согласие нарушают польские паны, Бучадские, Кердеевич и иже с ними, и я полагаю, что, отдав русские земли русскому самодержцу, — тут Свидригайло гулко ударил себя кулаком в грудь, — и наказав алчных подольских смутьянов, польское правительство и сенат легко восстановит царившее некогда между нами братское содружество.

— Слава, слава самодержцу! — крикнул стоявший среди бояр Андрийко, и все дружно подхватили его громом прогремевший над сводами зала выкрик.

Свидригайло встал, выпрямился во весь рост, и лицо его засияло от удовольствия. Патер набожно, точно на молитву, сложил ладони и уставился в потолок, князья тоже закричали, только Сигизмунд вдруг побледнел, и его чёрные глазки впились в посла. Заремба улыбнулся себе в усы и поднял взгляд на Свидригайла.

— Неужто этот бунт начался с согласия и с ведома вашей милости? — спросил он. — Вот с таким вопросом и послал меня король Владислав.

Сказав это, Заремба поклонился и в ожидании ответа уже не поднимал головы. Свидригайло нахмурился.

— С ведома — да, но не с согласия. Я не стану подстрекать холопов и натравливать всякую сволочь на боярство и панов. Право держать оружие принадлежит только нам, а не толпе гречкосеев и свинопасов. Как великий князь, я велел им бросить оружие, и ни один из бояр, панов или князей не идёт с ними. Жалоба короля неуместна. Неужто Польша боится мужицкого цепа? Иное дело — польские смутьяны на Подолии. Их следует наказать, отдав захваченные ими волости законным владельцам, и бунт погаснет, как соломенный огонь. Это наши холопы, а не ваши. Они у нас не бунтуют, и мы не боимся их мятежа. Мои соглядатаи называли мне нескольких высокопоставленных особ-заговоршиков, поднявших холопов на польских панов. Известно ли и это вашей милости, как и про бунт?

Вопрос был каверзный. Хитрый посол загнал Свидригайла в угол и прижал к стене. Получилось, что уже оправдывается перед Зарембой великий князь, и это взбесило его. Глаза Свидригайла налились кровью, рука стиснула булаву.

— Ни слова! — ответил он, оглядев собрание. — И горе ему, если такой найдётся среди моих бояр! А ты, — Свидригайло, устремил свой взгляд на Зарембу, — скажи: кто возглавляет холопские ватаги? Но прежде подумай, и тогда горе тебе, если обвинишь невинного! Приведи свидетелей, представь доказательства, и смерть постигнет непослушных, — тут великий князь сделал паузу и потом добавил: — О, сколько голов слетит на краковском рынке, голов подольских смутьянов.

Вопрос был задан ясно. Никаких доказательств того, что заговор действительно существует, Заремба представить не мог. Называя и без того всем известные имена заговорщиков, он навлекал лишь кару на самого себя, может, даже смерть, потому что порой труднее трудного бывает доказать очевидную истину. И если даже удастся выпутаться целым и невредимым, то переговоры будут сорваны, авторитет серадского каштеляна навеки загублен, утеряна и возможность поддерживать интригами и каверзами замыслы польских государственных кругов. Поэтому Заремба, поклонившись, продолжал:

— Будь я послом, назвал бы имена, о которых слыхал в Кракове, и за мои слова отвечали бы соглядатаи. Но, как утверждает досточтимый луцкий воевода, я только посланец. Вот почему я могу назвать лишь одно имя: боярина Миколу из Рудников, который сжёг и уничтожил в Перемышленском повете все польские имения и вырезал всех, кто не успел спастись бегством, и даже напал на Перемышль.

Великий князь с облегчением вздохнул.

— Глупый ты, каштелян! — бросил он и засмеялся. — Пожаловался бы ещё на Дмитрия Дедька, который расколотил вас сто лет тому назад в Галицкой земле. Боярин Микола, как послушный подданный, просил моего согласия на действия; в марте сего года я запретил ему вести войну и велел вернуться в Рудники. Неужто он ослушался?

Заремба выпрямился во весь рост.

— Да! И мне пришлось собрать все силы повета, чтобы изловить опасного бунтовщика. Боярина я наказал и радуюсь, что поступил согласно воле вашей милости.

Великий князь умолк, не зная что ответить. Самолично осудив поступки боярина, он не мог теперь возражать против справедливых действий каштеляна. Побеждённый Заремба, казалось, одержал в конце концов победу.

Вдруг из рядов стоящих бояр выступил вперёд молодой витязь, его лицо пылало, глаза сверкали, губы дрожали. Это был Андрийко.

— Великий князь! — начал он уверенно. — Этот человек лжёт!

Заремба круто повернулся, точно его стегнули кнутом, и стал лицом к лицу с юношей.

— Смотрите, досточтимые, как укололи его мои слова! Он врёт, мало того, он знает о том и клевещет сознательно.

Свидригайло мигом почувствовал уверенность. Такой молодой витязь не обвинил бы напрасно во лжи посла-рыцаря, да ещё в присутствии государя. У него, наверно, есть доказательства, и можно не сомневаться, что посол лжёт.

— Всё это хорошо! — сказал Свидригайло. — Хорошо, что стоишь за правду, однако всё тобой сказанное придётся ещё доказать, ведь ты не рыцарь и рыцарского слова дать не можешь.

Из-за спины великого князя выступил Олександр Нос.

— Милостивый государь! — горячо заговорил он. — Андрий Юрша сказал правду. Покойный боярин, царство ему небесное, не получил ещё посланное вами из Чарторыйска запрещение, когда на него напал каштелян. Вот этот человек захватил боярина и замучил его в перемышленском замке огнём и железом. Залил смолой глаза, истерзал тело и подверг четвертованию.

Андрийко кинулся к стопам великого князя.

— Государь! Будь милостив! — взмолился он. — Я сирота, и покойный был мне другом и отцом. Накажи, государь, жестоко человека своим справедливым судом, а нет, прикажи решить нам спор единоборством!

— Откуда ты знаешь о смерти боярина? — спросил князь.

— От того самого посланца, который вёз покойному наказ, но не застал его уже в живых.

— Ах, от того мужика, который был у меня в Чарторыйске?

— Да.

— Слышишь, пан Заремба. Он вызывает тебя на единоборство. Откажешься или нет?

— Представляю особу короля… — с гордостью ответил каштелян.

— Чёрта лысого ты представляешь! — крикнул князь. — Не посол ты, а посланец! Коли согласен, я ни тебе, ни Юрше не запрещаю.

— Не гоже мне, рыцарю, выступать в поединок с оруженосцем, — гордо заявил каштелян, который понимал, что победа над юношей его не прославит, а поражение осрамит на всю жизнь.

— А всё-таки тебе придётся драться, если тебе честь дороже жизни, — воскликнул князь Олександр. — Юноша этот мерялся силами и не с такими проходимцами, как ты, а с первыми бойцами страны!

— Ты слышал, каштелян! — заключил великий князь. — Боярин Андрий Юрша назвал тебя лжецом и основывает сие утверждение на доказательствах.

— Какие же это доказательства? — с пренебрежением ответил каштелян. — Свидетельство какого-то мужика? Я привезу вам двести мужиков, которые под присягой дадут показания, что Юрша врёт. И, наконец, если даже мужик прав, то правда и то, что боярин Микола вырезал несколько сот рыцарей и ратников, которыми я сам командовал.

— Каштелян, — возразил князь Олександр. — Андрий Юрша и мужик Грицько говорят правду, и в том моя порука.

И он кинул рукавицу к ногам Зарембы.

Однако тот не поднял её. Ужас охватил Зарембу, когда он поглядел на могучую фигуру князя, и каштелян решил любой ценой избежать поединка. Поклонившись великому князю, он сказал:

— Ваша великокняжеская милость, прошу защитить посланца вашего брата от нахальных бояр. Меч, защищающий мою жизнь, стоит у великокняжеского трона.

Выражение несказанного презрения появилось на лице князя-рыцаря.

— Подними рукавицу, Нос, — приказал он, — а ты, Юрша, отстань, а ты, Заремба, отвечай: боярин вырезал весь твой полк, это правда?

— Клянусь муками Христа, что правда! Не оставил ни живой души.

— А как же спасся ты?

— Меня боярин взял в плен…

— Взял в плен? Пощадил? — допрашивал Свидригайло, и лицо его даже посинело. — Пощадил тебя… а ты?.. А ты его?..

И вдруг изо всех сил ударил королевского посла кулаком в лицо.

XVIII

От духоты, паров пива, мёда и вин у Андрия закружилась голова, и он покинул пирующих. Кровь пульсировала в висках, в глазах мелькали жёлтые круги, как это бывает у непривычных к большим собраниям людей.

Тумак, который великий князь соизволил собственноручно залепить послу короля, привёл Свидригайла в хорошее настроение. Сорвав злость, он словно освободился от тяжести, которая угнетала и раздражала. Его буйный нрав требовал порой таких взрывов, после чего приходило успокоение. Сыпавшиеся милости, пожалования, подарки, остроты, а особенно вкусная еда и хмельное питье заставляли княжий двор забыть о вспыльчивости и непоследовательности своего государя. Все, кто его знал, пользовались этим и веселились вместе с ним так, что пыль стояла столбом. Хоровое пение, сальные шутки скоморохов, хохот, крик и музыка заглушали невесёлые мысли, притупляли чувства и доводили до самозабвения. Хмель, шум и духота, переполненные желудки — всё это усыпляло и делало людей обидчивыми и восприимчивыми только к самым грубым оскорблениям и действиям. Молодого Юршу, не приученного ко всему этому, тревожила и удручала такая сутолока. Он пьянел, а громкий гомон и визгливая музыка не позволяли понимать шутки и вести беседу.

Он вышел из зала, за ним украдкой выскользнул и Грицько. После ухода посла молодой селянин рассказал великому князю всё, что знал о боярине Миколе из Рудников. Свидригайлу очень понравилась сообразительность мужика, и, не любивший сдерживать свои порывы и давать отчёт в своих поступках, князь велел перевести Грицька на боярскую службу в Рудники. Это означало, что Грицько со временем имел право прогнать малолетнего сына боярина Миколы из вотчины и распоряжаться ею в качестве великокняжеского опекуна, чтобы впоследствии стать её полным хозяином. Получив такое пожалование, Грицько поначалу совсем растерялся, но через минуту припал к стопам великого князя со словами благодарности и уверением, что будет служить ему верой и правдой. Свидригайло ласково отпустил его, радуясь, что может теперь позвать новоиспечённого боярина на суд по делу о замученном польским каштеляном Миколе из Рудников. Таким образом, можно было затянуть переговоры на полгода и тем временем собрать войско.

Андрийко прохаживался взад и вперёд по площади, обходя стоящие возы и лежащие на земле вьюки и наслаждался свежим воздухом. На площади не осталось ни души, и только на стенах замка при свете луны чернели силуэты дозорных; не видно было даже собак. Все ужинали, о чём свидетельствовал доносившийся из кухни громкий говор, даже более громкий, чем из боярских палат.

Понемножку проходила головная боль, мысли сначала лениво, потом всё быстрей замелькали в утомлённом мозгу, вызывая невесёлые воспоминания. Не испытавшее любви сердце целиком захватила борьба, она же овладела и воображением. Думы вертелись вокруг покойного отца и боярина Миколы, Мартуся же была словно цветочек на пустыре. И улыбалась ему душа Андрийки, но глухой пустырь наводил грусть, и цветочек терялся среди бурьяна, выгорезшей травы и лисьих нор…

— Боярин! — раздался внезапно позади него голос. — Боярин!

— Кто это?

— Это я, Грицько.

Андрийка вспыхнул, желчь закипела в сердце.

— Ах, это ты… досточтимый боярин!

— Коришь меня, боярин? — качал спокойно Грицько. — А ежели бы пожалованное мне выпросил бы кто другой и дети боярина пошли бы по миру, что тогда? Теперь же они по-прежнему будут сидеть в своей вотчине, а хозяйством и службой займусь я. Неужто ты мог подумать, что я почитаю кмета меньше боярина? Но что делать, если Свидригайло наша единственная надежда, вот ты сам несёшь службу за покойного отца, а маленький Денис из Рудников ездит ещё верхом на палочке…

Андрийке стало стыдно за себя.

— Прости, Грицько, в душе у меня накипело столько злобы и желчи, что порой я готов обругать и солнце.

— Ничего! Знаю я, что такое накипевшая злость и желчь, но только она у тебя, Андрийко, ещё не изглодала души, ты её выплёвываешь, а не глотаешь. Она ещё не переполнила нутро, как у меня… Что это?

Кто-то громко стучал в ворота замка. Видимо, он перешёл через ров по цепям разводного моста и теперь колотил в ворота. Очевидно, это кто-то из своих, потому что часовой не дал знать о приходе чужого, а спокойно смотрел с высоты, как подручные привратника пошли отодвигать засов. В крытой галерее блеснул огонёк, и вскоре со стуком и лязгом отодвинулись тяжёлые ворота. Из тёмного свода быстрым шагом вышел высокий стройный человек в длинном плаще с капюшоном.

— Горностай! — крикнул Андрийко. — Ты где пропадал?

— Ходил в город поглядеть на польских ратников.

— Ври на здоровье! — смеясь, заметил Андрий, отлично знавший, зачем его товарищ ходит в город. — И оседлал коня, да и то не польского, а немецкого.

— Гм! Пожалуй, что и так! — подтвердил, улыбаясь, Горностай. — Добрый наездник на всякой лошади должен ездить.

— Как ты там ездишь, не знаю, но что-то уж очень недолго ты пропадал в табуне.

— Ну, не моя в том вина. Проклятый шваб принял в дом не то бирича, не то помощника каштеляна, которого величает старостой. Пожилой уже человек с колтуном на голове — смотреть противно. И, вместо того чтобы спокойно сидеть в корчме, оба старика притащились домой, подняли с постели Грету и велели подавать ужин. Я сразу юркнул под кровать, а когда старики выпили и разговорились, дал стрекача.

— Ага, значит, только облизнулся?

— Не совсем! Заморил червяка, но всё-таки до сыта не наелся. Ха-ха! Ну что каштелян, съел твой тумак или нет?

— Каштелян? Где же он? Разве ты не видел, как он встал, вышел из зала и уехал в город?

— Что встал и вышел, я знаю, но мне известно и то, что его нет в городе, вот так-то! Он ещё здесь, в замке!

— Но тут его нет! — возразил Андрийко.

— Да, ей-богу, он здесь! Староста говорил об этом Грете, когда я сидел под кроватью.

Дрожь пробежала по телу Андрийки.

«Если Заремба не в городе, значит, он, видимо, здесь! — подумал он. — Но если он здесь, то, наверно, задумал что-то недоброе…»

Он оглянулся. Шум в кухне усиливался с каждой минутой, время от времени доносился визгливый смех служанок, которых тащили танцевать парии. Из палаты то и дело выходили, спотыкаясь, молодые участники великокняжеского пира и направлялись на кухню, где былой шумней и оживлённей, чем в зале. Свидригайло любил пображничать, любил грубые шутки и не терпел на пиру присутствия женщин, поскольку собутыльники, вместо: того чтобы веселить его, «волочились за девками».

— Слушай, Горностай! Ты ступай к привратнику и прикажи от имени воеводы обыскать весь замок от подвалов до чердака.

— Искать Зарембу?

— Ну да!

— А ты?

— Я поищу его в палатах.

— Неужто полагаешь, что он ещё тут? Ведь его все знают.

— Если бы он не умел изменить лицо, то, наверно, не остался бы в замке. Прошу тебя, братец, не откажи. Может, я тоже когда-нибудь тебе пригожусь.

Горностай пожал плечами и удивлённо поглядел на товарища.

— Что ж, — сказал он, — коли так просишь, пожалуйста!

И он неторопливо удалился, Андрийко же пошёл в палаты. Переступив освещённый порог, он подумал:, кого, собственно, он ищет? Зарембу, который в продолжение дня уже десять раз мог покинуть замок? И, кто знает, может, опаска, а может, и предчувствие сжимали сердце и, несмотря на все доводы, заставляли его биться сильней.

В зале, где пировали, всё переменилось. Младшие бояре и старшая княжья дружина покинула столы. Одни ушли в челядню, другие на покой, зато Свидригайлу стало вольготнее развлекаться с князьями и достойниками за чарами. С конца стола ближе к двери убрали посуду, и на освободившемся месте скоморохи давали короткое представление из купеческой жизни.

Торговец, продавая соль, обвешивает на римских весах покупателей. Те идут к греку-аптекарю: проверка показывает, что торговец мошенничает. Ратники ведут его на суд княжьего тиуна. Прибежавшая на суд дочь торговца просит тиуна на минутку выйти. Вскоре он возвращается запыхавшийся, растрёпанный, красный, и приказывает принести весы аптекаря. И выясняет, что весы неверные. Торговца оправдывают, аптекарь получает нагайкой по спине. Придя домой, он жалуется жене, а та, вне себя от ревности, пробалтывается мужу, что торговую тайну выдал его собственный помощник, ныне любовник дочери торговца, и что он помогал ему не только продавать порошки, коренья да микстуры. Представление заканчивается ссорой, бранью и дракой супругов — обманутого аптекаря и брошенной любовницы. Хохот и дождь мелкой серебряной монеты был наградой скоморохам, а князь, прежде чем идти на покой, велел наполнить чары последний раз.

На хорах грянула музыка. Скоморохи пошептались и толпой двинулись к выходу, а один из них стал читать в честь щедрого и могучего Свидригайла предлинную оду. За скоморохами последовали дворецкий и подчаший великого князя; первый — готовить для высокого гостя постель, второй — поднести на сон грядущий чару вина, приправленного кореньями и мёдом. Подчашего сопровождали два ратника — согласно положению, все напитки и кушанья, которых должны были коснуться уста государя, охранялись вооружёнными мужами. Внимание Андрийки всё это время было приковано к невиданным до сих пор представлениям скоморохов. Вместе с другими он хохотал до упаду над их грубыми шутками и диву давался, каким образом они бьют друг друга по мордасам так, что звенит, а им, видать, совсем и не больно. С сожалением смотрел, как они уходят, и тут его взгляд невольно остановился на двух вооружённых ратниках: молодом безусом парне и пожилом смуглолицем, с пышным и чёрными усами воине. И вдруг… под ухом смуглолицего ратника он заметил небольшой шрам от стрелы. «Заремба!» — подумал юноша и тут же хотел выскочить из толпы и кинуться на ратников.

Но всё-таки сдержался. Из головы мигом вылетели шутки и прибаутки скоморохов. «А вдруг это всё-таки не он? Такой шрам может быть и у другого; а чёрные усы и смуглое лицо?.. Нет, у Зарембы лицо не такое!»

После минутного колебания Андрийко всё же решил пойти за подчашим в надежде всё выяснить. Подчаший подождал, пока в кухне подогреют вино, потом приказал повару выпить чарку, дабы убедиться, что оно не отравлено, налил другую и понёс на серебряном подносе в великокняжескую опочивальню.

Андрийко заколебался.

«Пойти туда или нет?» — спрашивал он себя и не находил ответа. В эту минуту мимо проходил молодой постельничий князя Монивидовича.

Андрийко задержал его и, указав на смуглого ратника, спросил:

— Кто этот ратник? Простите, приятель, что спрашиваю, мне сдаётся, будто я где-то его видел.

Постельничий посмотрел на ратника и пожал плечами.

— Не знаю! Должно быть, ратник Юрши либо Чарторыйских. Послужить великому князю каждому охота, придёшься по нраву, глядишь, навсегда при нём и останешься. Даже в гневе он не бранит своих ратников, — нужны они ему, а когда в духе — награждает. Ха-ха! Может, и ты туда метишь?

— Нет!

— Другой же молодой поляк! Какой-то свояк патера Анзельма…

Но Андрийко уже не ждал конца фразы. Услыхав, что второй ратник поляк, он вспомнил необычные одежды двух скоморохов, черноволосого желтолицего грека и рыжего купца, и страшная догадка мелькнула в его голове: «Заремба, подобно скомороху, перерядился в ратника и сейчас идёт в спальню великого князя, чтобы убить его!» И стрелой помчался в палаты. Зная расположение покоев, боковым ходом и по чёрной лестнице он добежал до великокняжеской опочивальни быстрее, чем дошёл туда подчаший.

В этом крыле замка не было ни души — Свидригайло не выносил ночного шума и спал без поставленной у дверей стражи. В опочивальне уютно мерцала серебряная лампада, освещая высокое ложе под балдахином. С главной лестницы уже доносились шаги ратников. Андрийко огляделся. В сенях против двери в опочивальню было окно с глубокой нишей. Юноша кинулся туда и спрятался под лавкой. Неторопливой поступью проследовал в опочивальню подчаший, ратники остановились у двери. И вдруг Андрийко услышал тихий шёпот. Ратники о чём-то договаривались, но слова он не мог различить. Юноша увидел только, как молодой ратник вытащил из-под кафтана обух и поставил копье в угол. Через минуту появился старый подчаший.

— Пойдёмте, хлопцы, поскорее, князь не любит вооружённых у своей постели! — сказал он, закрывая дверь и направляясь к выходу. Младший ратник замахнулся… глухой удар, и старик с тихим стоном повалился на пол.

— Вытащи эту падаль, спрячь куда хочешь и беги под стену замка к лошадям! — прошипел сквозь зубы старший, потом вошёл в спальню, остановился у столика, на котором стояла чара с вином, и неторопливо высыпал в неё белый порошок…

Волосы на голове Андрийки стали дыбом, не хотелось верить, что можно так хладнокровно лишить жизни безоружного старика, и ради, чего — ради другого убийства… убийства великого князя! В этот миг подчаший застонал. «Да он ещё живой!» — подумал Андрийко. Уже не колеблясь, он вылез из-под лавки, выхватил меч, кинулся на ратника и ударил его мечом по голове. Ратник выпустил из рук тело подчашего и, обливая его собственной кровью, рухнул на пол. Подчаший застонал громче и слабым голосом стал звать на помощь. Старший злоумышленник, услыхав шум, испуганно выскочил из спальни, срывая с себя на ходу кафтан ратника. Андрийко преградил ему путь.

— Ты кто? — крикнул он. — Признавайся!

Ратник молниеносным движением выхватил нож и кинулся на Андрия. Началась схватка между дравшимся за свою жизнь живым убийцей и молодым, ловким, но ещё неопытным мстителем.

Нежданно-негаданно на площади поднялся шум, раздались крики, замелькали факелы. Одни громко о чём-то спрашивали, другие отвечали, сыпались возгласы удивления, злости, бряцало оружие.

А юноша наседал, ратник бросил нож и, обороняясь одним копьём, медленно отступал к опочивальне, пока не очутился у окна, где недавно прятался Андрийко. И вдруг, совсем близко, уже на пороге сеней, послышались голоса. Это шёл в сопровождении князей Гольшанского и Сигизмунда Кейстутовича Свидригайло.

— Что тут делается? — спросил он, услыхав лязг оружия у своей опочивальни. — Этот Луцк какая-то чёртова нора. На площади базар, шумят, как в день Страшного суда. Ратники, челядь, а с ними и сам Юрша с ума спятили, бегают, точно им на хвост соли насыпали, а тут… Погоди, голубчик, вот отхожу тебя нагайкой, полуночник!.. А это что такое?

Князь наткнулся на лежащие тела. Спальничий оттащил ратника в сторону, и Свидригайло узнал своего подчашего.

— Господи! Спирид, что с тобой?

Грохот, лязг и звон разбитого стекла заглушили его слова. Бившийся с Аидрийкой ратник внезапно отскочил и со всего размаху толкнул тяжёлую раму. Она поддалась и вылетела, поскольку не была плотно заперта, и, пока Андрийко добежал до окна, враг смешался в толпе бояр и пахолков, ходивших между заполнявшими всю площадь возами, конями и собаками.

Толпа была необычайно раздражена. Горностай обнаружил у замковой калитки убитого великокняжеского ратника. С него был снят кафтан, возле лежала чья-то одежда и моток толстой верёвки. Тотчас стало ясно, убийца воспользовался кафтаном ратника и проник в замок. Чтобы обнаружить чужака, тотчас объявили перекличку. Андрийко вскочил на подоконник и наверху настиг бы неизвестного, но сильная рука князя Семёна схватила его за ворот.

— Ради бога, пусти! — закричал юноша вне себя от бешенства. — Он убежит!

— Кто убежит? Образумься, парень!

— Кто? Убийца, злодей, Заремба!

Услыхав слово «Заремба», Сигизмунд Кейстутович поспешил на помощь Голынанскому, чтобы силой удержать молодого Юршу.

— Оставь, парень, этого ратника. Они поймают его и без тебя!

Свидригайло тем временем, протрезвившись немного, понял, что кто-то покушался на его жизнь, что идёт преследование, но кто кого преследовал, сообразить толком не мог, поскольку ратники были в кафтанах его дружинников. Один лежал на полу мёртвый или тяжело раненный, другой же боролся с юношей, а увидев его, великого князя, удрал. Всё было непонятно. И всё-таки его охватила тревога, стало страшно за свою жизнь. Как мало нужно было, чтобы стальной клинок убийцы пронзил его сердце или яд… брр! Последнее протрезвило его окончательно.

— Эй, досточтимые родичи, — крикнул он, — берите-ка этого молодца и ведите в опочивальню! А вы, — продолжал он, обращаясь к слугам, — кликните патера Анзельма или же кого-нибудь, чтобы привёл в чувство раненых, и приволоките их туда же!

И Свидригайло, указав на дверь, вошёл следом за князьями и молодым Юршой в опочивальню.

— Ты кто? — спросил он, глядя на юношу.

— Я Андрий Юрша, племянник воеводы.

— Ах, это ты нынче на раде…

— Я…

— Ну ладно! А теперь…

Тут Свидригайло схватил чару с тёплым вином и бережно поднёс её к устам. И вдруг юноша, словно пробудившись ото сна, молнией кинулся вперёд и вырвал из рук князя чару.

— Не пей, милостивый князь, это смерть! — крикнул он не своим голосом.

Свидригайло побледнел. Кейстутович и Гольшанский вскрикнули и сорвались с мест.

— Что всё это значит? — спросил, придя в себя, великий князь. — Как ты смеешь?

Тогда Андрийко рассказал, что слышал он о Зарембе от Грицька, а услыхав, что после полученной пощёчины каштелян не вернулся в город к своим, сразу догадался, что тот замыслил недоброе. Потом объяснил, каким образом напал на след убийц.

— Всё это так, парень, — заметил князь Семён, когда Андрийко закончил свой рассказ, — но у тебя всё-таки нет доказательств, что это был Заремба.

— Спросите другого ратника, если он ещё живой! — ответил Андрийко, и кровь ударила ему в голову.

Гольшанский хлопнул в ладоши. Вошёл бирич.

— Поймали другого?

— Нет, милостивый князь, он удрал.

— Как?

— Через стену по верёвке.

— Откуда вы знаете?

— Верёвка висит по ту сторону стены, на земле валяется кафтан и следы обнаружены. Там сейчас воевода…

— Ага! Где же раненый? Патер Анзельмус при нём?

— Нет, ваша милость. Патер пьяный, простите, как свинья, но старый Савва привёл в чувство раненых.

— Давайте их сюда! — велел Свидригайло.

Минуту спустя биричи привели старого подчашего с перевязанной головой и окровавленного ратника с залепленной страшной раной на темени. Свидригайло, сидевший до сих пор неподвижно на постели, сорвался и подбежал к подчашему.

— Спирид! — воскликнул он ласково. — Не жалей, что пострадал за меня! Пока я жив, не забуду этого!.. Ты меня слышишь, понимаешь, видишь?

— И слышу, и понимаю, и ещё, слава богу, вижу твою милость! — ответил Спирид, и бледная улыбка пробежала по лицу раненого старика. — Нету только сил, а в голове точно шмели гудят…

— Это пройдёт, приятель, когда выспишься! — утешил его Савва.

— А ты, негодник, отвечай на вопросы! — крикнул Свидригайло ратнику. — Кто был с тобой?

— Не знаю, ваша милость! — ответил раненый. — Не ведаю, что мой напарник и этот парень тут делали. Видать, они в заговоре, потому раскроили мне голову, и я потерял сознание. Ничего больше не помню…

— Ах, собака! — И Андрийко рванулся с такой силой к ратнику, что князь Семён едва удержал его.

— Погоди, злодей! — вмешался Савва, который никак не мог прийти в себя от удивления, что застал здесь своего любимого ученика. — Ты забыл, что подчаший жив и знает, кто проломил ему череп.

— Когда меня ударили, было только двое ратников, — сказал подчаший, — этого тут не было. Я его не знаю!

Дело запутывалось. Поняв, что на него может пасть подозрение, Андрийко чуть с ума не сошёл. И в самом деле, можно было заключить, что он в заговоре с другим ратником, и нападал на него только для виду, позволив бежать, когда подошли князья. Гольшанский обрадовался такому обороту дела, в разговор больше не вмешивался и лишь злобно ухмылялся.

На первый взгляд такое, казалось, ясное дело останется нераскрытым, а преступник избежит наказания. И вот в наступившем томительном молчании Свидригайло снова взял с подноса чару.

— Коли так, — сказал он, смеясь, — значит тут, наверно, получилась какая-то ошибка. Либо был только один преступник, а вы облыжно обвиняете друг друга в пособничестве, либо, наконец, все вы действительно его соучастники, за исключением того, кто помешал мне выпить эту чарку. В ней, как видите, вино с кореньями, но оно уже остыло, мне его пить неохота: Так подкрепитесь им вы, столь за меня претерпевшие. Ты раненый, тебе первый глоток. Пей!

Князь Семён с удивлением посмотрел на Свидригайла. Он никогда не предполагал в нём такой находчивости.

А лицо ратника тотчас позеленело.

— Ваша милость, простите, — залепетал он, — мои уста недостойны такого напитка, да ещё-из ваших рук. Пусть уж пьёт подчаший. Он готовил вино, а не я.

— Не всё ли равно, кто готовил, тебе дают, ты и пей!

И подсунул чарку ко рту ратника.

Наступила долгая пауза, во время которой Свидригайло, необычайно довольный своей выдумкой, то и дело подмигивал князю Сигизмунду, а великокняжеские биричи с насторожённым: вниманием следили за веем происходившим. Наконец Савва сказал:

— А ну-ка! Либо пей, либо говори правду!

— Правильно, выкладывай всё. как есть! — подхватил великий князь. — Всем ясно, что ты врал. Говори же, кто был с тобой? Сам знаешь, что я смогу тебя заставить сознаться. Я князь, а не повитуха.

Дрожа всем телом и стуча зубами, раненый оглядел лица присутствующих, но не нашёл в них сочувствия.

— Заремба, — прошептал он и закрыл глаза.

— Заремба? Xopoшо. О том же говорил и боярин Андрий. Но, понимаешь, голубчик, боярин Андрий сказал ещё, что не он, а ты был соучастником каштеляна. Неужто это верно?

— Нет, не верно, — торопливо залепетал ратник, — я не смел ослушаться приказа. Боярин напал на нас обоих, он не знал нас совсем.

— Да? Но ты ведь мой ратник, а не пахолок пана Зарембы, значит, ты предатель, и ничего больше.

Великого князя точно подменили.

— Довольно! — загремел он. — Правда вышла наружу!

— Да, конечно! — подтвердил князь Семён. — Но Юрша не может поклясться, что это был Заремба, а свидетельство преступника не принимается во внимание.

— Правильно! Но мы на суд и не пойдём, судить нас некому. Предателю покровительствует патер Анзельмус, каштеляну Ягайло, а Юрше помогу… я! Пусть же Ягайло заплатит за труды Зарембе, а я — этим двоим. — И тут Свидригайло повернулся к Аидрию.

— Опустись на колено, молодец!

И когда Андрийко стал на колено, великий князь вынул меч и ударил им слегка по плечу юноши.

— Именем всевышнего, архангела Михаила и святого великомученика Георгия посвящаю тебя в рыцари. Храни заповеди господни, защищай святую веру отцов, заступайся за слабых и беспомощных, за вдов и сирот и повинуйся своему князю. Встань, рыцарь Андрий! Мой казначей даст тебе завтра пояс и шпоры, а ты сам напиши себе грамоту на отцовские волости, потому что мой патер уже ничего для меня не напишет!

Андрийко поднялся. Сердце его наполняла радость удовлетворённого мужского честолюбия. На девятнадцатом году получить рыцарский пояс и золотые шпоры, отличие, которого порой тщетно добивались и много старшие и более знатные люди. Главное же, что оно получено не благодаря знатному роду или хлопотам покровителей, а в силу личной заслуги, в которой не было ни лжи, ни подлости, ни подхалимства… Напрашивались слова благодарности, но они так и замерли на его устах, потому что великий князь в третий раз взял проклятую чару, подал её биричу и необычайно спокойно промолвил:

По заслугам наградил я Андрия Юршу рыцарским поясом, ибо поступки его были достойны рыцаря. За жизнь, которую он спас, я в долгу у него и, даст бог, доведётся ещё отблагодарить. Но твои деяния, поганец, были отвратительны, подлы, как грех, как змеиный яд. В воздаяние ты выпьешь чару, которую ты уготовил мне!

— Это не я, не я, это Заремба, не моя тут вина! — завизжал свояк патера Анзельмуса. — Ваша великокняжеская милость не захочет меня убить, я не соучастник, а раб, слуга, тень каштеляна.

Он упал на землю и, ползая на животе, хватался за ноги Свидригайла, а его широко раскрытые глаза тщетно искали милостивого взгляда государя или его советников. Всё было напрасно. Грозным оставалось лицо Свидригайла и Гольшанского, а Сигизмунд злобно ухмылялся, гладил бороду, и его маленькие чёрные глаза поблёскивали.

— Возьмите и влейте ему в горло! — сказал князь.

Биричи тотчас схватили ратника за руки и за ноги.

Один крепко зажал ему пальцами нос. И когда несчастный открыл рот, чтобы набрать воздух, влил ему в горло вино.

Андрийко украдкой выбежал из комнаты, примчался в свою светлицу, кинулся на медвежью шкуру, служившую ему постелью, и закрыл голову одеялом, чтобы не слышать криков умирающего.

XIX

Всю ночь метались по замку биричи и ратники, всю ночь за стенами носились комонники, разыскивая заговорщиков, но так никого и не обнаружили. И в городе биричи разыскивали и выслеживали Зарембу. Но и там он не появился. Его писарь заявил, что каштелян-де ещё днём выехал во Владимир, а оттуда направится в Польшу.

После перепоя и бессонной ночи Свидригайло, полный подозрительности, совал повсюду свой нос, сердился, бранил дворян, потом, призвав на помощь Танаса Носа, засел за послание прусскому магистру. Патера же Анзельмуса не велел пускать к себе на глаза. Было ясно, что патер хотел держать на небольшом посту при особе великого князя верного человека, ратника, писаря или сокольничего, чтобы в нужный момент воспользоваться его помощью. В противном случае, патер Анзельмус уж выпросил бы свояку пожалование либо должность при дворе. Знал ли он о покушении на жизнь князя, было неясно, но, вероятно, знал. Так смотрел на вещи воевода, а князья Чарторыйские, Гольшанский и Сигизмунд Кейстутович отвергали его предположение, правда, совсем по другим причинам. Они хотели убрать свидетеля их замыслов против великого князя и советовали задушить патера в темнице.

Но тут с ними заспорил Юрша, уверяя, что смерть духовника великого князя вызовет много толков, а это сейчас совсем не на руку государю, начинающему войну. Польские епископы, при помощи Рима, провозгласят патера святым Анзельмусом, а войну со Свидригайлом — крестовым походом.

Великий князь велел обыскать дорожную котомку патера. К великому удивлению, в ней обнаружили большую сумму денег. Доказательство измены было налицо. Оно-то и подсказало применить общеизвестное наказание: деньги Свидригайло велел разделить поровну между старым Спиридом и Андрием, а патеру всыпать сотню добрых ударов татарской нагайкой. После такого расчёта Анзельмус получил, как нищенствующий монах, свою сутану и кусок хлеба на дорогу, чтобы хватило до ближнего села по Владимирскому шляху.

Покончив с этим, великий князь велел выступать в Степань, где должно было собраться войско. Оборону Луцка Свидригайло поручил Юрше, а по желанию последнего при нём остались Андрийко, Горностай и Грицько. Все прочие вельможи и бояре, обязавшиеся нести военную службу, отправились вслед за Свидригайлом. Бедные двинулись сразу же, а богатые разъехались сначала по домам собрать ратников. По всей земле началась предвоенная суета, а в Луцке воцарилась скука и тишина.

После отъезда великого князя Юрша прежде всего призвал ратников Грицька, осевших в его волостях, и взял их на службу в замок. Пошли они охотно, — из Галицкой и Перемышленской земли стали прибывать вести, одна страшней другой, и возвращаться им туда нечего было и думать. Польская шляхта, вопреки воле короля, по собственному почину начавшая войну, зверски расправлялась с повстанцами. Боярам рубили головы, мужиков вешали, сажали на колы, четвертовали; повсюду заводили панщину и запрещали уходить от помещика, там где это не противоречило «Русской правде».

Галицкое боярство притихло, да и как можно бороться с таким сильным противником без поддержки великого князя Литвы и Руси? Некоторые были даже рады, считая, что лучше иметь одного смирного «крепака», чем десяток пусть храбрых и решительных, но непокорных кметов. Променять плуг на рогатину легко, но рогатину на плуг — другая песня! О том, что ратник за панской сохой уже не пойдёт, знали все бояре и потому так охотно шли на сближение с польскими дворами и пришлой шляхтой, которые несли польское право, право неограниченной власти над землёй и мужиком, как над, рабом или скотиной, и домогались назначений, привилей и полного уравнения в правах со шляхтой Короны. Какой ценой удастся получить все эти блага, бояре не думали, тем более что и самим польским панам в Галицкой земле приходилось силой добиваться уравнения в правах, и они старались не раздражать своих русских соседей; Вот почему в Галицкой, Перемышленской, Саницкой и Львовской землях русское боярство предпочло быть заодно с польскими пришельцами против сената, чем с мужиками против пришельцев или со Свидригайлом против всех. И так восстание утихло окончательно.

Наряду с такими вестями приходили и другие, шла молва о походе польских дружин на русские земли. На Холмщине, на Волыни, Белзчине войско разогнало городовые рати. Оборонялись ещё только Олеськ, Владимир и Збараж, но и эта оборона оказалась бестолковой и потому безнадёжной. Великий князь переписывался с королём, князья и бояре в Степань не торопились, а тем временем пали Владимир и Збараж. Правда, защитники сожгли их ещё до прихода поляков, и врагам достались одни пепелища, тем не менее небольшая трусливая толпа головорезов без труда победила более сильного и смелого противника. Недоставало порядка, никто не кликнул клич, чтобы объединить всех во имя дела. Да и не было такого дела, кроме княжьего, а он молчал. Вот почему всё и рушилось.

Слушая нерадостные вести, старый Юрша сжимал кулаки и клялся, что, пока жив, врагам Луцк не достанется. Он осмотрел каждый камень в стенах, в заборолах, велел наращивать на подзамчья валы, свозить смолу, топливо, олово, толочь порох, готовить стрелы, ссыпать камни для установленных на стенах метательных орудий. Ратники Грицька превратились вскоре, под умелой рукой воеводы, в настоящих воинов, которые ни в чём не уступили бы знаменитым на весь мир швейцарцам.

Андрийко же горел желанием помериться силами с врагом и окропить кровью своё рыцарское оружие. Удобных случаев представлялось множество. Услыхав о войне, немало хищной шляхты, собрав среди своих голодных земляков ватаги головорезов, двинулось на восток добывать мечом. Пользуясь тем, что в русских землях после татар издавна не было разбойников и никто их не остерегался и не был готов к обороне, они нападали среди глухой ночи на сёла, боярские усадьбы, монастыри, безнаказанно грабя и убивая. И вот посланный воеводой Андрийко, точно коршун на воробьёв, налетел на них во главе тридцати всадников на добрых конях. Весь июль гуляли они по Волыни, избегая встреч лишь с большими подразделениями, которые медленно подтягивались к Луцку. Редко случалось, что кичливые и жестокие насильники принимали бой. Обычно они либо убегали, либо предлагали за себя выкуп в виде половины добычи. Но юных мстителей нельзя было купить никакими дарами, и придорожные дубы вскоре покрывались подвешенными за ноги или за рёбра разбойниками, а на пустырях по ночам брехали лисицы и выли волки над разорванными на части лошадьми человеческими телами. Местные жители прятались по лесам, собирались в ватаги и помогали всячески Андрию, указывая, где прячутся «рыцарские стайки». И он появлялся с товарищами там, где никто не ждал, стремительно, точно лавина, нападал на противника и беспощадно-люто уничтожал всех и вся, вселяя ужас в рыцарей-хищников. Одни повернули назад, другие присоединились к королевским отрядам.

А Ягайло тем временем ждал во Владимире прихода великопольских полков. Держал он себя милостиво и, казалось, был склонен уважать русские порядки и православную веру. Передав, наконец, Федюшке Любаратовичу княжение над Владимиром, король двинулся с мазовецким князем Земовитом и многими польскими панами на Луцк. Он хотел ещё раз встретиться со Свидригайлом у Стыря, близ Луцка, и попытаться договориться непосредственно, но уже никто не верил в возможность согласия. Андрийко же, покрыв славой своё имя, вернулся в ожидании дальнейших событий в замок.

И вот однажды из Степани в Луцк прибыл за вином к столу Свидригайла князь Танас Нос. Отдав нужные распоряжения, он зашёл к Андрию. Ласково и весело расхвалив Юршей за храбрость и верность, а юного Андрия — за подвиги, он сообщил, что привёз небольшой подарок, и, вручив маленький узелок, поцеловал молодого рыцаря, засмеялся и вышел. Андрийко развернул холстину и обнаружил голубой, вышитый золотом шарф. Приглядевшись ближе, он прочитал сверкающие на шёлку слова: «Берегись Змия!»

— Да ведь это от Мартуси!.. — воскликнул юноша, и слёзы выступили у него на глазах.

От Мартуси!.. Гей! Ещё и года не прошло с того дня, как они расстались, а сколько перемен, событий, переживаний! Словно цветок из какого-то иного мира лежал перед ним шарф и рассказывал обо всём, что осталось там, далеко, в безмятежных сёлах киевского Полесья. Тишина, уют, приволье, всё слагалось в мирную картину, от которой среди пожаров, крови, влажных крепостных стен, боевых криков и вечной опасности давно уже отвыкла его душа. И вдруг она поманила его к себе. И затосковало сердце юноши. «Ехать или не ехать?» Загорелись желанием глаза, лицо залилось румянцем, и в мозгу сложилось решение. Но вот погасли глаза, поблек румянец, точно осенний день, Андрийко понурил голову и задумался.

Нельзя ему мечтать о домашнем благополучии. Он рыцарь! Его удел — борьба за угнетённых и преследуемых, перед ним великая цель: освобождение родной земли от хищной шляхты. В первую голову надо выполнить то, к чему стремишься, такова цель всей его жизни…

А что ждёт его в сельской глуши? Мартуся?.. Ах! Душа юноши улыбалась ей, как улыбается голубым незабудкам, жёлтым козлобородникам или алым макам. Женская рука уже подарила ему однажды красный шарф, и сердце замирало, на него глядючи, будто он смотрел на кровь. Но теперь не цветы, а кровь застит глаза… Та девушка-ребёнок осталась в его памяти, словно облачко в небе, птичка на ветке, солнечная улыбка-зайчик! А другая… охватила его всего огнём, огнём и кровью; завертела, как вихрь знойного степного ветра, что сушит губы жаждой, порошит глаза пылью и уносит с собой, как встретившуюся на пути былинку… Так что же! Эти дикие, порывистые вихри жизненных сил неодолимо влекли к себе сердце юноши, были созвучны его молодости, бросали его в омут яростных боёв, бешеных страстен. Точно змея птичку, зачаровали они душу, и чары их действовали сильнее, чем обманчивая прелесть хуторской тиши.

«Берегись Змия!» — вышила Мартуся на шарфе, а её брат, гордый князь Нос, поцеловал его как брата, славил знатный, чуть ли не княжий род Юршей… неужто они задумали?.. Андрийко улыбнулся и перенёсся тотчас мыслями на другое. Женитьба, незнакомый мир, минутная грёза загоревшегося желанием юноши, но их ещё не было, и тот мир был ещё недоступен, недосягаем, непонятен. Довольный собой, своими подвигами и мыслями о будущем, Андрийко с серьёзностью зрелого мужа опоясал простой длинный рыцарский меч и поднялся на стены замка.

Там его хмуро встретил встревоженный Горностай.

— Ты чего надулся? — спросил Андрийко товарища.

— Плохо дело, да и только! Грета уезжает из Луцка.

— Значит, готовится осада?

— Кажется! Сейчас вот прибыл посланец от великого князя с грамотой…

Беседу молодых людей прервал бирич, который пришёл пригласить Андрия к воеводе. Юноша побежал в палаты.

— Вели-ка, Андрийко, оповестить мещан, что, если великий князь не подоспеет с войском, город будет сожжён, — насупившись, сказал воевода. — И пусть все жители выезжают в Дубно, Кременец или Олеськ. А коли не хватит возов и тягла, поможет мой тиун…

Приказ воеводы Андрийко выполнил в тот же день. В городе началась деловая суета, но без всяких ссор и криков. Первые вести о сожжении Владимира и Збаража подняли на ноги население. Все уже знали, с каким врагом придётся встретиться, и потому заранее готовили своё добро к перевозке. Русские и московские купцы уже покинули город, а греки, армяне и татары вывезли весь ценный товар. Поляки и немцы радовались приходу братьев по вере, но и беспокоились, зная лучше других их «рыцарское поведение». И потому поспешно ладили возы, вывозили женщин, детей и всё добро, вплоть до домашней утвари, одежды, птицы и скотины, однако сами оставались на местах, чтобы потом не потерять права жительства на пепелище. Уж больно хорошо им жилось на Руси.

Весь день и всю ночь жители Луцка грузили возы, а с утра потянулись первые обозы. Тиун воеводы распоряжался, ратники наводили порядок в переулках, на улицах и у ворот. Андрийко с Горностаем весь день следили за тем, чтобы был выполнен наказ воеводы, и вот, когда к вечеру надо было отправляться в замок, Горностай исчез. Андрийко всё понял: товарищ, увидав, что немцы— ремесленники остаются в Луцке, отправляя с возами только женщин и детей, решил заменить Грете отсутствующего мужа и разделить с ней горечь изгнания. Однако на этот раз измена друга не рассердила юношу. Он убедился, глядя на других, да и сам испытал, какова сила страсти. К тому же он отлично знал, что пухленькая Грета не закабалила душу Горностая.

А спустя два дня долго-долго полыхало на западе кровавое зарево. Миновала полночь, но зарево не гасло, а, напротив, ширилось и ширилось.

— Луна встаёт! — говорили на стенах ратники. — Шляхта идёт!

И в самом деле шла шляхта. Уже на рассвете примчались на возах с припасом и скарбом несколько ватаг мужиков. Они рассказывали, что после шляхтичей в хатах хоть шаром покати. Рыцари уносят всё, потом бьют либо убивают мужиков, насилуют женщин, девушек и даже детей. Церкви превращают в конюшни, наряжают в святые ризы примазавшихся к ним распутниц. В жизни ещё не видели на Волыни такой мерзости.

— Это не люди, а черти, не грабители, а какие-то изверги, начинённые человечьей злобой и звериной дикостью! — жаловались седоголовые огнищане, крестя запряжённых в возы коней и озираясь на бурые столбы дыма на горизонте.

— Это всадники из Апокалипсиса! — кричал какой-то аскет-пустынник, который, живя в лесах, начитался Святого писания. — Молитесь, братья, ибо грядёт Страшный суд за грехи ваши и предков ваших. Идёт конец хмерзопакостному миру, наступает последнее на земле, перед судом божьим царствие антихриста. Белый орёл ведёт агарян на погибель православного мира. Горе нам!

Андрийко не выдержал и крикнул с крепостной стены:

— Эй! Человече! А не принимаешь ли ты за орла облезлую ворону?

Ратники захохотали, зная на опыте характер и смелость этих «агарян». Однако беженцы были уже далеко и не слышали слов Андрийки и спешили дальше.

Потом появились идущие на рать дружины волынских вельмож и бояр. На их расспросы о том, где находится великокняжеское войско, беженцы сообщали, что Свидригайло выступил из Степани, чтобы встретиться с братом у Стыря для последних переговоров. Потом проскакали бояре. Лучане ждали прихода литовско-русских либо шляхетско-польских полчищ. Ничто им не препятствовало, за весь июль не выпало ни капли дождя, дороги были торные, сухие, вода в реках мелкая, и в тени деревьев ехать верхом было одно удовольствие.

Дух городовой рати оставался бодрым; мещане-католики жадно ловили вести, и лица их вытягивались, когда беженцы описывали им грабежи и зверства шляхты. Каждый дрожал за своё добро, за жизнь, и всеобщий восторг по случаю близкого прихода католического войска гас с каждым часом. Томительное ожидание, точно страшный кошмар, охватило души лучан.

И вот ожидаемое пришло однажды ночью, точно первый снег после ясного солнечного дня. Поздно вечером старый Юрша сидел с племянником на выступе начальной вежи и, подперев рукой голову, грустно смотрел на далёкие, потемневшие над Стырем леса. Там, за ними, в двух милях от Луцка, раскинулись сёла, поля, луга, и там на голой равнине должно было разыграться или уже разыгралось решающее действие драмы польско-русского спора. Андрийко долго приглядывался к дяде, потом подошёл к нему и удивлённо спросил:

— Прости, достопочтенный дядя. Ты привёл меня сюда на башню, но не говоришь зачем!

Юрша точно пробудился от сна.

— Зачем? — спросил он протяжно. — Хотел поговорить с тобой с глазу на глаз. В толпе ратников и челяди ни на минуту не остаёшься с самим собой или наедине со своими. Хотел спросить тебя, будешь ли ты здесь или, может, поедешь на восток? Завтра уезжает князь Нос. Ты мог бы отправиться с ним.

— Я?.. На восток?.. Зачем? — удивлённо спросил юноша.

— Известное дело зачем! У тебя пожалование великого князя. И ты и Грицько можете ехать, если только пожелаете. Тут будет осада.

Андрийко вспыхнул.

— Неужто, дядя, ты мог подумать, что я её испугался? — спросил он запальчиво. — Или я вам здесь не пригожусь?

— Не горячись, Андрийко, не лотоши! Знаю я отлично, что ты осады не боишься и твоя помощь очень бы нам пригодилась. Но знаю и то, что отсиживаться многие недели, а может, и месяцы в стенах крепости не очень-то улыбается молодым людям. На татарском пограничье тоже, конечно, не рай. И там найдётся работа и ратное поле для рыцаря.

Андрийко пытливо поглядел воеводе в глаза и покачал головой.

— Я осады не боюсь, а вот ты, дядя, её боишься, — ответил он после минутного молчания.

Воевода вспыхнул.

— Что?

— Не я, а ты, — повторил Андрийко, — и боишься не за себя, а за меня, за надежду рода Юршей! Верно?

Воевода молчал.

— Но это, — продолжал горячо юноша, — это значит, что ты не веришь в победу великого князя и в успех обороны. Или, может, не так?

Воевода опустил голову.

— Так, сынок! — ответил он. — Я верю в смелость Свидригайла и его воинов, но не верю в победу. И хотя у шляхты западное оружие, ручные самострелы и хорошо обученные к пешему бою чешские наёмники, всё это пустое. Не опасаюсь этого я. У нас зато сила, любовь к земле и православной вере, а не жажда к наживе, к деньгам… Не сражения боюсь, а лукавства. Шляхта не победит Свидригайла, а перехитрит его. Вот в чём дело! Ударит исподтишка, н ударит крепко, и тогда мигом разбежится малодушное боярство, останутся лишь князья с дружинами. Дружины же малочисленны, а князья в вечной вражде. Разбитый Свидригайло не сможет помочь Луцку, это точно! И тогда на развалинах замка погибну и я, погибну охотно, если буду знать, что ты далеко в безопасности и счастлив. Поезжай к Носам…

— Нет, дядя дорогой, не поеду я из Луцка никуда, разве по твоему велению. А ты не захочешь прогнать меня вопреки желанию, вопреки клятве, которую я дал перед господом, бороться за народное дело.

Юноша умолк и, затая дыхание, вслушивался в долетавшие с реки ночные звуки. Ночь выдалась тёмная., безлунная, беззвёздная, только где-то на юге горели огни стана. Чей он был? Польский? Русский? А может, тот и другой, кто знает?.. Туда ещё до обеда послали лазутчиков, но они не вернулись.

— Народное дело! — воевода тяжко вздохнул. — Эх, кабы великий князь на малую толику осознал бы его! Отобрал по сёлам каждого десятого мужика, дал бы ему свободу, наделил землёй, перевёл не на замковую, а на боярскую службу, и тотчас выросла бы стена, о которую разбились каверзы всего мира, а не то что шляхты. Таковы были и гуситы! Необученные, слабо вооружённые, они вели войну со всей Германией, с самим римским цесарем и побеждали не раз и не два… Эй! Дайте нам двадцать тысяч таких паробков, как у Грицька, не страшился бы я ни за свою, ни за твою судьбу, ни за Луцк, народ и веру отцов. А так…

Громкий конский топот на дороге, ведущей из города, заставил воеводу умолкнуть. У ворот стража начала перекликаться с приезжим. Замелькали факелы, загрохотал цепной мост, и вскоре на площадь въехал высокий, статный всадник. Соскочив с коня, он стал подниматься по ступеням к воротам башни в сопровождении дозорных с факелами.

— Мне кажется, это Горностай! — радостно воскликнул Андрийко и кинулся навстречу гостю.

И в самом деле, минуту спустя, на площадке башни появился Андрийко, ведя под руку приятеля.

XX

Горностай рассказал воеводе о том, как, проводив беженцев в Дубно, он вернулся, чтобы бок о бок с Андрием выдерживать осаду.

— Осаду! — воскликнули одновременно дядя и племянник, — значит, Свидригайла разгромили!

— Перехитрили! — поправил Горностай.

— Я так и знал! — бросил воевода. — Пойдём вниз, расскажешь, как было.

Они спустились по лестнице в просторную светлицу, сразу же под площадкой. Тут сидела попеременно дежурившая на веже стража… По приказу воеводы ратники сошли вниз, а Юрша и двое друзей уселись на лежанках, покрытых медвежьими и конскими шкурами. Тут Горностай и рассказал о разгроме на Стыре. Сам он в битве не участвовал, а слышал лишь всё из уст молодого Загоронекого, который после поражения встретился с ним по дороге в Степань.

По рассказу Загоронекого получалось, что литовско-русская рать стала вдоль Стыря у брода на виду польских полков. Никто покуда не предполагал вступать в бой. Через реку переправлялись без конца биричи и королевские посланцы, шла беспрерывная переписка, и казалось, государи наконец договорятся. После нескольких дней переписки и переговоров Свидригайло велел князьям, вельможам и всей придворной службе садиться на коней. Из любопытства двинулось с ним и боярство, хотя старый Монтовт умолял их не покидать стана. Остались одни немецкие наёмники, боярские дружины да челядь. На той стороне реки их прибытия ждали король, канцлер, князь Земовит мазовецкий и несколько панов из передней рады, а за ними стали в полном боевом порядке малопольские и великопольские рыцари с дружинами. Сигизмунд Кейстутович, Монтовт и князь Олелько Володимирович предостерегали Свидригайла, но тщетно. Так, в нарядной одежде, с утра уже пьяный, он и доехал до брода, не отдав иа случай нападения никаких распоряжений. Толпа бояр с песнями и пьяными выкриками следовала за ним.

Но едва лишь конь Свидригайла ступил в воду, как польские полки сорвались с места и, с копьями наперевес, набросились на невооружённую дружину великого князя. Поднялся крик, шум, все кинулись врассыпную, немного нужно было, чтобы погшл в плен или погиб великий князь. К счастью, он успел втиснуться в толпу ехавших позади него бояр, и они защитили его. Но и бояре без кольчуг, копии, шлемов не выдержали натиска и пустились наутёк, устилая землю окровавленными телами. И лишь когда князь Олелько вывел немцев и ратников и задал хорошую трёпку зарвавшимся всадникам, шляхта поспешила отступить на другую сторону реки. Однако боярство уже разбежалось, а их дружины тотчас после битвы покинули стан. Один повезли по домам тела своих господ, другие последовали за бежавшими. Осталось лишь около пятисот волынцев. Старый Монтовт передал им наказ великого князя отправляться ноя; начало Юрши оборонять Луцк. Сам же Свидригайло ускакал в Степань на Горыни, княжьи дружины были наполовину перебиты, бояре разъехались, а от великокняжеского вспомогательного полка не осталось и трети. Вести дальнейшую борьбу не было сил.

Горностай окончил свой рассказ. Впечатление от описанной им картины у двух его слушателей было разное. Аидрия, не верившего до последней минуты в победу поляков, словно обухом по голове ударили. Неприязнь Свидригайла к холопам и запрет восстания вырвали из рук народа оружие, а бестолковщина, недомыслие и безрассудство доконали всё прочее.

— Грустную ты, братец, историю нам рассказал, — заметил Андрийко, — и она будет продолжаться в таком же духе, если великий князь не обратится в другую сторону… Мне кажется, что Грицько правильно говорит…

— А о чём именно? — заинтересовался Горностай.

— Что великий князь боится холопской свободы.

Зато воевода выслушал всё совершенно спокойно и только махнул рукой.

— Я так и знал, — сказал он, — и ты, Андрийко, прав. Но всё-таки не следует терять веру в будущее. Рано или поздно кто-нибудь протянет руку народу и вернёт ему свободу и независимость. И тогда мы станем во главе его сил. А тем временем будем оборонять Луцк. И покамест мы живы, шляхта его и не понюхает.

— Дождёмся, досточтимый воевода, бояр! — вмешался Горностай. — Они, самое позднее, завтра утром подоспеют;

Воевода захохотал так громко и от души, что молодые люди невольно заулыбались.

— Удивляетесь, ребята, моему смеху? — спросил воевода. — Не удивляйтесь! Пока меч на боку, а отвага в сердце, кто в силах нас победить? Князя можно низвергнуть, народ же — никогда! Немцы разбили литовских князей, но Литва не умерла. Литовцы и поляки разгромили Мариенбургский орден, однако немцы живут. Поляки уничтожили наше боярство во времена Казимира, и вот, разве у нас нет в Луцке ватаги ратников из Перемышленской земли? И разве не набралось бы их в десять раз более, если бы мы, кликнув клич, послали людей от имени великого князя? Не огорчайтесь, а поплюйте на ладони и ждите или, коли охота, смейтесь вместе со мной над боярами, которые едут защищать Луцк.

— Почему? — спросил Андрийко. — Неужто вы не хотите, чтобы они нам помогли?

— Храни и оберегай меня господь от таких помощников! Конечно, люди они смелые и отважные. Но ты сам знаешь: всяк боярин — воевода. Никого не слушает, рвётся совершать подвиги, изводит силы, а в помыслах — как бы выскочить перед всеми прочими, и, чуть что, обижается на воеводу и всё делает по-своему. Сгинь, пропади, чур с ними! А теперь ступайте, хлопцы, ужинать, а я пойду осмотрю ворота!

Приятели уселись ужинать в каморке над задними воротцами замка. Андрийка, вопреки обыкновению, выпил мёду и растревожил себя и уставшего с дороги товарища, который только теперь раскрыл перед Андрием душу.

— Ты удивляешься, что я вернулся, — начал он, — в то время как Олександр Нос точно сгинул? Послушай и поймёшь. Негоже было плести вздор старику-воеводе про Грету, но тебе я расскажу всю правду. Перво-наперво не равняй меня с князем Олександром. Он князь, у него дружина, служба, он должен быть примером для других. А я или ты? Мы только овцы в стаде. Ныне конь конём, а завтра кол колом…

— Конечно, а позор?..

Горностай вспыхнул.

— Это правда, что позор, — согласился он, — но мы ведь молодые, простые бояре. Нам дозволено порой быть людьми, мы не князья, на которых глядят тысячи. Иначе на кой чёрт мне кланяться князьям? Нет у нас дружины, и никто нам не оказывает почести, зато нам малость посвободнее, а ты не знаешь, Андрийко, до чего сладки объятия женщины!

Андрийко вздрогнул и невольно потёр лоб рукой. Слова товарища задели за больную струнку, звонко отозвавшуюся воспоминанием об Офке… А Горностай тем временем рассказывал о Грете:

— Пока я жил в замке, а Грета в городе, я не спрашивал, люблю ли её или нет. Просто бегал к ней, подобно рыкачу оленю в весеннюю пору. А она?.. Она отдавалась наслаждениям со всем пылом здоровой, страстной женщины. Но, понимаешь, любовница не жена, и женщина не девушка, сходиться с милой в тихой спальне — ещё не любовь, хоть и манит, заполняет время, но не заполняет жизнь. Когда мы в постели нашёптывали друг другу слова любви, голосок её был для меня как музыка, но потом она стала ко мне липнуть, когда мы останавливались на ночлег, мне быстро надоела её болтовня. И всё-таки было уютно и тепло, ведь я люблю и то и другое!

Горностай лениво потянулся, вздохнул и отхлебнул глоток мёду. Андрий криво усмехнулся.

— Знаю, — бросил он, — но не понимаю, как можно подобным бахвалиться. Я не испытал ещё сладости любовных ласк и потому, может, считаю их сокровенной святыней, предназначенной лишь для одной избранницы сердца. И мне сдаётся, что в объятия разврата кинуло бы меня только отчаяние!..

Горностай засмеялся.

— И я так думал! — сказал он и небрежно махнул рукой. — Но потом понял, что любовь и любовные утехи не одно и то же. Потому-то с любовницей не ахают и вздыхают, а любимую девушку не тащат в гречиху.

— Может быть! — согласился Андрийко, уловивший в словах товарища преимущество зрелого мужа над юношей, несмотря на небольшую разницу лет.

— Я люблю уют и тепло! — повторил Горностай, — В наших краях поволочиться за женщиной не просто, украинки гонят навязчивого нахала из хаты кочергой, полячки и немки легче поддаются на уговоры, вот я. не скупясь, их и расточал. Как-то говорю Грете: «Оставим обоз, а сами поедем куда-нибудь в Кременец. Олеськ или Тернополь, либо на восток в Йолтушков, там у меня хата и огород! Там переждём бурю. Неохота мне ютиться по пещерам да трястись по ухабам». Тут Грета, чёрт бы её драл, как вспылит, как раскричится! «Думаешь, — говорит, — я в Луцке одна-одинёшенька? Меня-де повсюду знают и чуть что — всё расскажут Гецу. Или ты воображаешь, зазнайка несчастный, я брошу ради тебя Геца? Он почтенный и почитаемый мастер, и я его люблю, уважаю и боюсь, как и положено женщине, а ты что за птица? Кто ты такой, чтобы я с тобой поехала, разве я шлюха какая или мещанка-подросток, чтобы бежать с рыцарем-сорвиголовой? Ни то, ни другое, и запомни это! И держись за мою юбку, а не хочешь, ступай с богом иа все четыре стороны! Не бойся! С моим лицом, станом и грудью я всегда найду себе ласкового боярина для развлечения!» Вот такое она мне наговорила. Как услыхал я про Геца, поднялась во мне желчь, и поучил бы я её нагайкой по белым плечам, чтобы понимала разницу между мною и Гецом и кому можно наставлять рога, а кому нет, но как услыхал дальше, что она любит и уважает его, разобрал меня смех, да и стало малость стыдно. Ведь в самом деле я был только бояричем «для обслуживания», а это, пожалуй, ещё похуже шлюхи. Ха-ха-ха!

Горностай захохотал.

— Так вот почему ты вернулся! — заметил, улыбаясь, Андрийко. — Теперь понимаю. Что ж! Здесь пригодишься.

Они разошлись и легли спать.

На рассвете Андрия и Горностая разбудил громкий шум, лошадиный топот, скрип возов, собачий лай и крики челяди. Боярство возвращалось с битвы на Стыре, гарцуя на борзых конях, в блестящих латах, с разгорячёнными лицами. Среди статных юношей и грузных зрелых мужей царил бодрый рыцарский дух; не было заметно ни угнетённого настроения, ни неверия в собственные силы. Очевидно, луцкая твердыня вливала в них отвагу, а поражение лишь рассердило и наполнило сердца жаждой мести, как пущенная в медведя стрела. Однако порядка в отряде не замечалось. Тщетно старался возглавлявший их старый Монтовт успокоить самых прытких, крикливых молодцов либо гордых вельмож. Правда, покорились они только из уважения к его седой бороде или если приказ исходил бы от самого великого князя. Махнув в конце концов на них рукой, Монтовт отправился к воеводе. Вышел и Юрша, и они встретились в дверях. Воевода поклонился старшему по возрасту вельможе, а тот с раздражением объявил, что по велению великого князя привёл для Луцка городовую рать.

— Ваша милость, видать, устали, — заметил вежливо Юрша. — Андрийко! Принеси гостю стул и ковёр!

— Боже сохрани! — воскликнул Монтовт. — Если я сяду, сразу же явятся Загоровские, Бабинские, Кирдеи и все те, кто считает себя равным с тобой и мной. Разве если велишь принести с десяток лавок!

Воевода засмеялся.

— Вижу, твоей милости надоели подначальные, — заметил он.

Вельможа схватился за голову.

— Ох, до чего же надоели! Воевать хочет каждый, а подчиняться никто. Смилуйся, сними с меня, старика, непосильное бремя! Я человек в летах, мне не боярами верховодить, а тиунами, войтами да путными слугами. Хрен им в голову!

— Гм! А что же мне, младшему, с этими «защитниками» делать? — спросил Юрша.

— Да ведь они отчаянные храбрецы!

— Храбрецы? Тем хуже, значит, они либо без нужды с бухты-барахты сложат головы, либо друг другу или мне глаза повыцарапают. Или, чего доброго, сдадут Луцк только, потому, что я хочу его оборонять. Они народ опасный, ведомо тебе это не хуже моего. Зачем ты их сюда привёл?

Великий князь велел.

— Свидригайлу они повинуются, он великий князь, и тебя уважают и порой слушают как убелённого сединами мужа. Ну, а меня?

— Что же делать? Как оборонять Луцк? — тревожно спросил Монтовт. — Своих ратников они никому не уступят, ведь число и вооружение дружины — лицо боярина, свидетельство его богатства и звания…

Воевода не торопился с ответом, но повеселел и лукаво улыбнулся.

— Надо как-то развязать себе руки, думаю, что удастся! — заметил он, выходя на крыльцо, откуда был виден всем собравшимся. — Слава досточтимым боярам! — громко промолвил он, приложив руку к остроконечному шлему. — Хоть и поздно вы прибыли, но лучше поздно, чем никогда. Любо мне вас приветствовать, своих будущих боевых товарищей по опасностям и долгой, вероятно, многомесячной, похожей на сидение в тюрьме, осаде.

При первых же словах воеводы толпа притихла, готовясь, вероятно, громкими и дружными возгласами показать своё воодушевление. Однако последние слова об осаде, напоминающей тюрьму, охладили пыл. и молчание по-прежнему царило среди собравшихся. А воевода продолжал:

— Трудно будет нам жить в ближайшие месяцы. Ни удобств, ни еды и питья, к которым мы привыкли, ни свободы — одно лишь послушание, слепое послушание поставленной великим князем власти. Но зато я уверен, что мы славно отразим врага и супостата, наградой же всем защитникам будет чувство честно выполненного долга…

Тихий говор прошёл по толпе бояр.

— Послушание? Кого мне слушать? Может, воеводу? Я сам себе воевода! — восклицали кто помоложе.

— Не дождётся он, чтобы я, после всех заслуг, подыхал от голода в замке, — бросил князь Острожский, весь красный от сдерживаемой досады.

— Мы ратники, а не биричи! — крикнул молодой Бабинский.

— И не путные бояре! — разом отозвалось несколько голосов.

Шум постепенно нарастал, видимо, боярство было недовольно речью воеводы.

— Поэтому ещё раз призываю всех, — закончил воевода, словно не улавливал общего недовольства, — к безусловному повиновению мне и моим помощникам. Требую от всех отказаться на время осады от боярской спеси и своеволия, а для начала приказываю отослать всех собак и лошадей с дармоедами-пахолками по домам!

Казалось, на площади среди собравшихся бояр грянул гром среди ясного неба. Поначалу никто даже не мог вымолвить слова, выкатив на лоб глаза и разинув рты, они только громко сопели. Таких требований и притязаний ни один боярин не слышал со времени великого Святослава… Наконец вперёд вышел князь Острожский. Гордым движением откинул он шубу с правого плеча и сказал:

— Досточтимый воевода! Каждый из нас с радостью пожертвует жизнью, чтобы сберечь Луцк для великого князя земли Русской. Потому, выслушав его наказ, мы изъявили свою готовность биться с врагом за этими стенами под твоим началом. Однако, досточтимый воевода, ты позабыл, что мы все из княжеских или боярских родов, каковым приличествует одно, но не к лицу другое, подобно тому, как боевому коню надлежит ходить в нарядных чепраках и стальном начельнике, а не запряжённым в рало. Твои помощники нам не указчики! Мы сами дадим себе лад и раду, сами себя и послушаем. Отдай нам какие хочешь вежи и ворота, и мы без тебя и твоих ратников их обороним. И с конями нам расставаться не след. Не век же вековать в крепости и не пешим гнать отступающего врага да ворочаться домой. Коней не отошлём… скорее сами уйдём, ежели ты, воевода, ты, а не мы, не пожелаешь вместе с нами участвовать в великом деле обороны!

Юрша вспыхнул и рассердился:

— Твоя княжеская милость забывает, что я, а не кто иной в ответе за целость замка, что я, а никто иной, тут распоряжается. Мне непонятно, как можно воевать, не слушая единоличного приказа. И вы сами сейчас убежали оттуда, где не было ни власти, ни послушания. Ни дать ни взять скоморохи, что показывают повсюду те же штуки…

В толпе зашумели. Раздались крики недовольства и возмущения. Пахолки, по распоряжению господ, принялись нагружать только что разгруженные возы и заново вьючить лошадей. Молодёжь грозила кулаками. Тщетно старался старый Монтовт успокоить раздражённое боярство, тщетно князь Острожский силился выторговать у воеводы уступки.

— Безусловное повиновение, самоотречение, терпение! — звучал ответ воеводы на все доводы и доказательства князя.

— Пусть распоряжаются смердами да коланниками, а не нами! — кричали одни.

— Уведи нас, Монтовт, отсюда! — горланили другие.

— Десяток таких, как воевода Юрша, недостойны хвоста моей лошади! — поддакивал им Семашко.

— Сам-то он на собаке ездит! На кой бес ему конь? — издевался молодой Бабинский.

Вскоре распахнули ворота, и пёстрая река бояр с криком и гамом потекла из замка к мосту. Впереди, окружённый дружиной, ехал с гордо поднятой головой князь Острожский. А на крыльце великокняжеских хором стоял уже с посветлевшим лицом воевода Юрша и, улыбаясь, говорил старому Монтовту:

— Ну что, досточтимый боярин, теперь видите, до чего легко обмануть нашу знать. Вы сделали своё дело, я своё, а Луцка мы всё-таки не отдадим!

Вопреки воле бояр и упрашиваниям воеводы не подвергать свою жизнь опасности в боях и утомительной осаде, Монтовт решил остаться в Луцке и, только отмахиваясь, твердил:

— Всё равно пора умирать! А коль доживу до победы, то хоть одно приятное воспоминание в могилу унесу. Как хотите, но я остаюсь!

И остался.

Уж очень пришёлся Монтовту по душе Андрийко, и старик то и дело заводил с ним беседу или принимался рассказывать о былых временах Литвы и Запада. Побывал он в Неметчине, в Пруссии, Ливонии, Чехии, Польше, знал обычаи разных народов, помнил все попытки Витовта освободиться от польской опеки и образовать самостоятельную великокняжескую власть на Литве и Руси. Участвовал Монтовт и в битве иа Ворскле в 1399 году, помнил даже Земпах, был дважды ранен немецким мечом под Грюнвальдом. Немало почерпнул у него Андрийко, одного только не мог понять юноша: почему старик никак не мог постичь стремлений Юршей, Носов, Несвижских и многих других — поднять на борьбу с польской шляхтой весь народ.

— Это пустое! — бросал он каждый раз, когда Андрийко пытался выдвигать свои доводы. — Такое уже было когда-то, кажись, при святом Владимире, или тоге раньше, теперь не то время! Боярин остаётся боярином, коланник — коланником. Разве у нас плохо живётся даже рабочим-челядинцам? Зачем ломать древний закон?

— А ратная служба? — возражал Андрийко. — Свободный мужик понесёт ратную службу наравне с боярином. Подумай, досточтимый боярин, сколько у нас будет войска? Кто тогда нас победит?

— Ну, войско-то будет, но кто его накормит? — упирался старик. — У нас народ добрый, лиходеев мало, и то по большей части татарва да паны, с ними управятся и бояре. Зачем мужику рогатина? Пустое городишь, парень! Погляди только на эти две тысячи ратников воеводы. Войско хорошее! Храброе, послушное, спокойное. Всё правильно, но станут ли они когда-нибудь снова мужиками, хлеборобами?.. А жаль, как жалко хлеба, который погибнет, если его не соберут эти две тысячи пар рук в страдную пору…

Поздним вечером, на четвёртый день после ухода бояр, во время такой беседы из города прибежал гонец с вестью, что шляхта уже близко. Все кинулись на стены.

В самом деле со стороны города нёсся необычайный шум, трубные звуки и громкие выкрики.

— Радуется, собачья вера! — пробормотал воевода, обращаясь к Монтовгу и стоявшим возле него молодым людям.

— Жаль, что твоя милость не приказал выехать с женщинами и мужчинам! — злобно заметил Горностай, думая о Грете и её парфюмере.

— Я слыхал от горожан-немцев, — пояснил Андрийко, — что Ягайло даст им Магдебургское право. Потому, наверно, и радуются.

— Ха-ха-ха! — засмеялся воевода. — Не знаю, дождутся ли они Магдебургского права, но шляхту уже дождались! Это точно!

Крики в городе не утихали, а через подъёмный мост то и дело шли разводы снятых с городских постов ратников. Они рассказывали, что войска прошло видимо— невидимо из Большой и Малой Польши, из Мазовии и Куявы и даже чехи послали королю полк пеших топорников. Ягайло, Земовит мазовецкин, Збигнев из Олесницы, Заремба и ещё несколько вельмож заседают с городскими старейшинами в ратуше и почему-то там стоит громкий крик.

Городовая рать отужинала, но никто не ложился. Все с напряжением следили за тем, что творилось в Луцке; А над городом стояло зарево множества костров: польские ратники готовили себе еду. К общему шуму, крику и трубным звукам вскоре присоединилось ещё громыхание возов. Видимо, подъехали обозы. Старый Монтовт внимательно прислушался, потом, обернувшись к воеводе, сказал:

— Они уже пьяные! Жаль, что уехали бояре. Можно бы сейчас задать им трёпку.

— Не беспокойся, досточтимый боярин! — отозвался на его слова ратник, услышавший эти слова. — Мы нагреем им бока не хуже бояр!

— Само собой, — подхватил другой, — мы у них в долгу за боярина Миколу и Перемышль.

В их голосах звучала железная воля и жажда мести. Мужики-вои прислушивались к доносившемуся из города гомону, точно хорошо обученные охотничьи собаки, которые, обнаружив дичь, не кидаются сразу, а, сделав стойку, ждут знака хозяина. Лютая злоба, жажда крови распирает им грудь, но они не лают, не шевелятся.

Сердца мужиков не переполняло воодушевление, жажда отличиться, показать себя, затмить прочих, в них клокотала ярость. Та глухая, безрассудная, страшная ярость простолюдина, который не отступится от мести ни за что на свете, скорей откажется от жизни, потому что месть для него святыня, бог!

Ратники толпились на стенах крепости. Чтобы не утомлять городовую рать без острой необходимости, Юрша разделил её на отряды, которые должны были нести очередную службу во время осады. Однако всю первую ночь никто не спал. Сносили на стены камни, стрелы, открывали бочки с порохом, наполняли водой кадки и ведра на случай пожара либо просто прислушивались. И недаром! На рассвете над городом поднялось красное зарево, а пока раздумывали, что это такое, в небо взлетел столб пламени.

— Горит! Горит! — закричали ратники. — Шляхта подожгла город!

Вскоре дым пожара, точно серый туман, окутал стены замка, а затем послышался нечеловеческий рёв истязаемых мужчин.

Юрша, улёгшийся было спать, снова поднялся на стену. Тут ждали лазутчики, присутствовавшие при споре поляков с лучанами (из-за продовольствия для воинов и корма для лошадей). Они рассказали, что не успел король удалиться в свои покои, как шляхта подожгла город и кинулась грабить всё, что подворачивалось под руку.

— Дождались права, только не немецкого, а польского! — насмешливо заметил, глядя на пожар, воевода. — Ну, хлопцы, — обернулся он к ратникам, — валяйте спать! Завтра, а может, и сегодня поутру надо ждать гостей!

XXI

И снова звуки труб разбудили на заре Андрия. Как ошпаренный вскочил с постели и подбежал к узкому окну, выходившему к задней калитке замка. Дым пожара окутал непроницаемой пеленой весь горизонт. Луцк, видимо, всё ещё горел. Однако юноша тотчас увидел на противоположной стороне реки всадников, они стояли группами по два, по три человека.

«Осматривают!» — подумал он и побежал на майдан.

Тут было людно и весело. Стража прохаживалась по стенам и перекликалась с завтракающими на площади товарищами. Юрша, в шлеме и полупанцире, с мечом на боку, направлялся к воротам, за которыми гремели трубы. Он был весел и бодр. Старый Савва тащился за ним с длинной ремённой петлёй. Поодаль следовал великан Коструба без шапки, с всклокоченными волосами. Андрийко поднялся по ступенькам на стену и удивился. Всё Подзамчье и ближайшие поля по обе стороны реки пестрели шатрами и кибитками. Над ними на ветру реяли разноцветные, украшенные гербами стяги, а между возами и шатрами стояли лошади и кишмя кишело людьми. Блестящие латы рыцарей, остроконечные чепраки на их конях, попоны, кисти — всё сверкало и слепило глаза игрой оттенков, красками, серебром и золотом. За станом, сколько глаз видит, чернела стена дыма горящего Луцка.

Сердце юноши болезненно сжалось, когда его взгляд не отыскал в этом аду островерхие крыши и шпили городских домов. Только на Подзамчье уцелело несколько хат. В них, видимо, остановился король или его вельможи, поскольку там алели одежды королевских лучников. Всё прочее закрыла чёрная туча. Ветерок, правда, отгонял дым в сторону, но не в силах был его рассеять.

«Какова же судьба мещан?» — недоумевал Андрийко.

Что осталось от их надежд на свободу, на привилеи, Магдебургское право? Горькая насмешка судьбы. Их единомышленники пришли с огнём и мечом, с тем, чего ждали они от недруга — русского народа… А оказалось, что только благодаря этому недругу спаслись их жёны, дети, добро. Впервые в жизни Андрийко видел вражеский стан и полчища врагов, которые, влекомые жаждой наживы, скопом нахлынули на родной край. Глухая ярость охватила его, и где-то в глубине души он стал молить бога, чтобы гром и молния уничтожили орду бесчинствующих негодяев, а в сердце вдруг закралось сомнение: «Одолеем ли мы врага?» Подобно дровосеку, подрядившемуся рубить рощу, высчитывал он, сколько понадобится ударов, чтобы сквозь такую гущу прорубить себе дорогу в мир. И ещё, где-то в тайниках сознания, рождалась радость, радость юноши, впервые идущего в настоящий бой. Забурлила кровь Юршей-воинов, а воображение раскрасило предстоящее сражение пёстрыми красками, и оно предстало в ореоле святости…

Звуки труб тем временем умолкли, а из-за рва послышался знакомый, зычный голос, требовавший отворить королю Ягайлу, владетелю сих земель; ворота замка.

— Заремба! — зашипел чей-то голос за спиной Андрия. Он оглянулся. Возле него стоял Грицько в лосёвом кафтане с рогатиной в руке и самострелом за спиной.

Андрийко положил ему руку на плечо.

— На дыбе бы ему быть, а не на коне. Правда?

— Да! Чтоб ему ни дна ни покрышки! Но он, чёртов сын, и так не уйдёт. Хоть я и попал в бояре, но душа у меня простая, мужицкая, что окаменевшая дубовая колода в полесском болоте….

Тем временем Юрша отвечал Зарембе со стены замка. Сославшись на строгий приказ, испокон веку независимого владетеля этих земель, великого князя, воевода заявил, что никакой король не смеет ему что-либо позволять или запрещать. Очевидно, Ягайло человек чужой, и в замок его пускать не следует.

— Однако, — закончил воевода, — по собственному почину я могу впустить тебя в замок, поскольку у нас есть к тебе дело, и, полагаю, при доброй воле со стороны твоей милости мы быстро договоримся обо всём нас интересующем.

Заремба какое-то время смотрел на спокойное, полное достоинства лицо воеводы, но ничего не понял. То ли он глумится над ним, то ли лукавит перед своими ратниками. Каштелян мерял воеводу на свой аршин и потому спросил:

— Добро, и я предпочитал бы поговорить с мужем княжьей крови с глазу на глаз, а не перед толпой мужиков…

— Я не княжеского рода…

— Но его зачинатель, точнее, первый князь своего рода, если только захочешь…

Казалось, воеводу тут же хватит удар. Его лицо вдруг посинело, и неизвестно, уцелел бы Заремба, не будь отделяющих от воеводы стены и рва. Овладев собой, Юрша с трудом выдавил:

— Вижу, что ты и в самом деле склонен поговорить со мной с глазу на глаз. Тогда я позволю себе указать и дорогу. Она ведёт прямо через стену… и то при помощи вот чего! По этой дороге следуют к нам все, кто пытается сжить со свету одних коварством, других пытками или ядом.

При словах «вот чего» через стену перелетела ремённая петля. Камень, привязанный к другому её концу, упал к ногам коня, а ремень ударил, словно кнутом, коня и всадника. Конь стал на дыбы, каштелян откинулся назад, трубачи шарахнулись в стороны, а двухтысячная толпа защитников замка разразилась хохотом. Среди общего шума послышался могучий голос Кострубы:

— Надень петлю на шею, а камень кинь нам, мы тебя подтянем!

Как? Надругаться над королевским посланцем на глазах всего стана, — злость охватила шляхтичей. Значит, защитники не очень-то боятся осады, если позволяют себе подобное. Замок — не село, шляхтич — не мужик, потому многие из насильников, наряду со злостью, почувствовали ещё и досаду. А Кердеевич, вступивший недавно дружинником к поставленному королём владимирскому князю Федюшке Люборатовичу, обратившись к епископу-канцлеру, сказал:

— Удивляет меня, что вы на каждом шагу выводите из себя тех, в ком сами нуждаетесь! Зачем послали к Юрше его смертельного врага?

Епископ гордо усмехнулся.

— На каждом шагу. Это преувеличенно, — бросил он.

Кердеевич нахмурился.

— Знаю, что говорю! — резко возразил он. — Задумали установить со Свидригайлом мир, а повеличать его великим князем даже ради блазна не пожелали. Хотели покорности Подолии, а каменецким старостой назначили меня! Разве этого мало!

— Не всё ли равно! — бросил Ясько из Корытницы. — Пусть привыкают к панской власти!

— Не долго панует тот, кто опирается на одно насилие, и кровавым бывает его конец! — возразил Кердеевич.

Поляки умолкли, а Ягайло, услыхав слова старосты, кивнул в его сторону своей лысой головой и заметил:

— Истинная правда. Я всегда твердил об этом и Яську и канцлеру, но они меня не слушали.

— Забываешь, вельможный староста, — горячо отозвался Ясько, — что королевский посланец твои тесть, и ты обязан оказывать ему помощь, а не выступать против.

— Я выступаю не против него, а против подстрекателей к войне, которая губит обе стороны! — отрезал Кердеевич.

— Обижаете род, которого недостойны, и короля, доверившего дело каштеляну! — крикнул молодой пан Сташко Заремба из Древеницы, родственник каштеляна.

Кердеевич озлился.

— Молчи, щенок, — крикнул он, — не то долбану по тебе и твоему отродью, как цепом по колосьям!

— Лучше утри ему нос! — едко бросил Ясько, намекая на князя Олександра.

Кердеевич побледнел и схватился за рукоять меча. Но старосту удержали, хоть и с трудом, Криштоф из Сенна и канцлер, опасаясь, что он обнажит меч в присутствии короля. Впрочем, и противники, зная медвежью силу и отчаянную отвагу этого покорного и добросердечного великана, быстро юркнули в толпу.

— Мир вам! — крикнул князь Земовит мазовецкий. — Ты, староста, успокойся, Ясько из Корытницы и Сташко Заремба предстанут перед королевским судом за ссору в присутствии его величества, но помни: кто обнажает меч — присуждается к смерти либо к опале. Таков закон.

Гневный взгляд Кердеевича обежал присутствующих и, не найдя никого из противников, погас. Лицо приняло первоначальное выражение. Староста умолк и погрузился в раздумье.

Тем временем боярин Грицько смотрел вслед за отъезжающим Зарембой, как лис за улетевшей уткой, И его глаза горели, как угли.

— Попадёшься ты мне, — бормотал он себе в усы, — не сегодня, так завтра! — и увлёк за собой Андрия, чтобы возглавить доверенные им отряды.

В тот же самый день из Подзамчья вышла в сопровождении нескольких немцев толпа челяди с топорами и пилами. За ними на подводах везли длинные брёвна, доски, горбыль, тряпьё и воловьи шкуры. Мастера обтесали брёвна и сложили срубы для двенадцати военных шоп. Шопы поставили на низкие колёсики-волоки, при помощи которых можно было их передвигать по дощатому помосту. Тут же клали коши из лозы, засыпали землёй и трамбовали. За ними должны были установить пушки, которых было у поляков двенадцать. Правда, они не прибыли ещё с прочими осадными орудиями из Владимира.

К вечеру против Подзамчья вдоль всей восточной стены запылали костры. С остальных трёх сторон Луцкий замок охватывала и не позволяла к нему подойти река Стырь. Почти повсюду берег был настолько крут, что через стену с противоположного берега могла перелететь разве только птица. Потому защитникам не приходилось дробить свои силы, расставляя люден вдоль всех стен, правда, поляки тоже сосредоточили все свои силы с одной стороны.

Целую ночь в польском стане стучали молотки и деревянные кувалды, и к утру двенадцать белых длинных шоп выстроились в струнку против восточной стены. Остались лишь мастеровые, покрывающие их крутые крыши воловьими шкурами. Среди работников изредка стали появляться и всадники, шляхтичи, желавшие поближе поглядеть на Луцкую крепость. Однако они высматривали тщетно — защитники не появлялись, лишь дозорные внимательно следили за ними сквозь узкие чёрные бойницы, и как только кто-нибудь подъезжал ближе ко рву, из тёмного отверстия вылетала сверкающая стрела, и напуганный всадник во весь дух скакал обратно. Случалось, что стрела ранила лошадь, но однажды пущенная Андрием стрела вонзилась одному из всадников в глаз. Он упал, а когда челядь подбежала его поднимать, убили ещё двоих. Прочие пустились в бегство. Раненый пролежал несколько часов у рва, пока, наконец, к вечеру не явились несколько рыцарей в латах и не унесли его. Однако раненый скончался в ту же ночь. С того времени никто уж ко рву не приближался.

Между тем защитникам надоело ждать. Вечером десятого августа группа ратников, усевшись вокруг костра на ристалище, затянула посвящённую подвигам и смерти боярина Миколы заунывную, печальную, под стать горькой участи самого боярина и его людей песню со словами немудрёными, как душа мужика. На крыльце палаты, за чаркой мёда, сидел воевода с Саввой, Андрием и Горностаем. Коструба отдавал наказы страже, а Грицько сидел на ступеньках крыльца и плакал.

Но никто не обращал на него внимания. Все, знавшие боярина Миколу, переживали, прислушиваясь к словам песни, а Горностай пил мёд, заедая его коржом. С реки дул прохладный ветерок и приносил время от времени дымок костра. Из-под навеса начальной вежи жалостно ухал филин-пугач, а из польского стана неслись, как обычно, пьяные выкрики ратников и рыцарей. Но вот песня оборвалась, наступило молчание. Мужики стали расходиться, кто в кухню, кто по выстроенным на майдане хатам, а кто и в стоявший за палатой детинец, где над поворотом реки в большой четырёхугольной веже хранилось оружие.

— Уж больно медленно идёт осада! — начал Горностай. — Скука одолевает! Я-то думал, поляки руками и ногами вцепятся в стены, и каждый день будет потеха. А они какие-то шопы на колёсах устанавливают и, точно собаки с медведем, танцуют с нами свиного трепака. Верно?

— Видать, не торопятся, — ответил воевода, — и весьма неразумно делают, осень ожидается ранняя, дождливая, начнётся падёж лошадей. С окрестных деревень мужики поудирали, со дня на день следует ждать нехватки кормов.

— Может, король жалеет Луцкий замок? — вмешался Андрийко. — Кроме того, почти каждый день его посланцы скачут то в Степань, то в Чарторыйск. Наверно, между королём и великим князем идут переговоры.

— Жалеть-то он его не жалеет, — заметил Юрша, — скорее боится. Сил у него жидковато, всё, что было в Литве, послушно Свидригайлу. Остались, конечно, сторонники, но их не густо. А польское рыцарство не отличается ни смелостью, ни отвагой. Когда придётся взбираться на толстые луцкие стены, не один из шляхтичей ляжет в сыру землю, а там, того и гляди, заволнуется панство, и победа ускользнёт. Будь ещё в крепости князья или бояре, то нашёлся, наверно бы, и не один, которого можно купить обещаниями или запугать. А наши «холопы» не кобенятся и на измену не пойдут, их безопасность— за стенами замка. Вот Ягайло и колеблется.

— Позвольте, воевода, слово сказать! — утирая глаза, вступил внезапно в беседу Грицько.

— Говори!

— Твоя милость считает, будто король колеблется? Что до меня, пусть себе хоть подавится, но я полагаю, мы нисколечко не сомневаемся, как нам поступать. Коли он не жалует к нам, мы можем сами к нему наведаться. Всё-таки легче нам перейти ров ночью, чем им среди бела дня.

— Значит, вылазка?

Грицько кивнул головой, а у Горностая загорелись глаза.

— Вот эта потеха мне по душе! — воскликнул он и осклабился.

— Верно! — вмешался Савва. — После вылазки король либо прикажет идти на приступ, либо поведёт переговоры.

— Или уберётся восвояси! — бросил Грицько.

— Ну, так скоро на это рассчитывать не приходится! — заметил воевода. — Поляки прежде должны чего— то добиться. От нас или от великого князя.

— Силой не добьются, — возразил Андрийко, — разве переговорами.

— Именно переговорами! Шляхта побеждает только безоружных либо застигнутых врасплох. Их рыцари не взяли приступом ещё ни одного большого замка. Зато на подлости, на ложь других таких мастеров не сыщешь. Вспомним хотя бы победу над прусским орденом. Посадили на престол честолюбивого литовца, зная, что он под стать всем западным. Взяли его в лапы, запутали, подмяли, связали по рукам и ногам сладкозвучными и высокими словами, и всё пропало. Ягайло, отец Литво-Руси, стал её свирепейшим врагом, кинул наши лучшие силы в бой под Грюнвальдом, и они, точно лавина, раздавили врага. Нам достались раны, кровь, смерть, а шляхте… слава! Шляхтичи в битве потеряли знамя, а мы убили магистра Ульриха. Однако победой хвастают шляхтичи, а не мы. Почему? Потому что во главе войска, четверть которого не знала даже польского языка, стоял польский король. Правда, и он так толком и не научился польскому языку, но всё-таки он польский, а не наш король. Вот так-то![16]

Юрша горько засмеялся. Видимо, несправедливость судьбы раздражала его больше, чем это было заметно по его лицу.

— Ну, а как, вылазка, будет или нет? — спросил после минутного молчания Горностай, которого мучило вынужденное бездействие.

Юрша встрепенулся.

— Конечно, будет! Ступай, оповести старого Монтовта, а ты, Андрийко, собери сотни две добровольцев. Поведёшь на вылазку. Ты лучше знаешь местность, с тобой пойдёт и Грицько, он похитрее тебя.

Оба молодых человека со всех ног кинулись выполнять приказ. Но Андрийке отобрать людей было не легко. Почти все ратники выразили желание идти и поначалу слышать даже не хотели, чтобы кто-нибудь, кроме стражи, остался за стенами. Грицьку всё же удалось объяснить, что полторы тысячи войска могут начать лишь настоящее большое сражение, в котором погибнет немало народу с обеих сторон, а при вылазке урон терпит только враг. Из крепости незаметно выскользнет лишь небольшой отряд, ударит как гром среди ясного неба и сгинет, точно призрак, а полторы тысячи — песня совсем иная. Поняв, в чём дело, мужики после долгих толков сами отобрали две сотни ловких парней. Вскоре все собрались за палатой у четырёхугольной вежи над крутым поворотом Стыря в верхней части замка. Детинец был отделён от ристалища палатами и заборолом с хорошо укреплённой браной. Тут стояли часовня, оружейная и склады с ценнейшими припасами. Отсюда через потайную калитку в стене можно было пройти к реке. При помощи верёвок и опираясь на длинные косы и копья, ратники один за другим спустились к воде и двинулись вдоль берега в сторону вражеского стана. Впереди шёл Андрийко, изучивший каждую пядь земли ещё со времени своих весенних странствий. В стальной кольчуге, с длинным мечом в руке, юноша осторожно пробирался берегом, прислушиваясь, не идёт ли кто-нибудь к реке. Однако кругом не было ни души, польские воины ужинали, и никому не приходило в голову, что защитники вздумают сами вступить в бой с осаждающими. Ветер шумел в лозняке и ольшанике, заглушая шум шагов и тихое позвякивание кос, если они случайно касались друг друга. Этому помогали пьяные выкрики, нёсшиеся из стана, и рёв голодного скота в загоне у самой воды, не ложившегося из-за пылавших костров и громкого гомона, и лаявшие на все голоса своры собак, что грызлись над остатками ужина. Потому нечего было бояться, что вылазку обнаружат.

После получасовой ходьбы ратники остановились против стана малополянского рыцарства.

Мужики это сразу же поняли из разговоров и выкриков и тут же стали подбивать друг друга:

— Нападём-ка на них!

— Они наши соседи, через Сан! — пояснил кто-то Аидрийке. — Мы их знаем как облупленных, все они звери и кровопийцы. Пустите нас!

— Ждать! — приказал Андрийко. — Они хоть и шляхтичи, но их много. Если даже и перебьём половину, оставшиеся нас раздавят, и это никакой пользы Луцку не принесёт. Тут дальше над рекой ольшаник, а между ним и берегом болотистое место. Сейчас оно подсохло либо совсем высохло, перейдём его без всяких помех и переждём, пока погаснут костры. Тогда и налетим.

Мужики утихомирились и двинулись дальше, пока не зачернел ольшаник. Тогда Андрийко повернул и зашагал по зыбкому травяному покрову. Ноги то и дело увязали по щиколотку и глубже в вязкую грязь, так что их с трудом приходилось вытаскивать. Комары тучами носились над молчаливым отрядом и досаждали до чёртиков. Одни старались убивать этих маленьких писклявых неприятелей, другие только отмахивались и сыпали под нос проклятья. Так месили они грязь несколько минут, наконец грунт под ногами стал твёрже, и вскоре Андрийко выскочил из болота. За ним последовали товарищи, и спустя немного времени все запрятались в кустах. В ольшанике было темно и тихо, лишь издалека доносился гомон вражеского стана. Почва была сухая, и комары досаждали меньше. Тут Андрийко с Грицьком и принялись разрабатывать план действий. Первую сотню они решили разбить на небольшие группы, по пять-шесть человек, которые должны были подойти с юга, врываться в шатры и шалаши малополянских рыцарей или убивать их у костров. Вторую сотню разделили на две части. Одной надлежало следить, чтобы разбуженное рыцарство не кинулось к своим на подмогу, а другой уничтожить шопы. Над первой сотней команду принял Грицько, надеявшийся разыскать Зарембу, над второй Андрийка и Горностай. Так, обговорив всё вдвоём, Горностай, как человек в этих делах несведущий, больше помалкивал, они, подобно готовящимся идти на зверя опытным охотникам, принялись ждать. В стане гасли огни. Смолкали крики. Холодало. Западный ветер утих, зато задул порывистый ледяной с востока. Полночь, видимо, давно миновала. Первым со своей сотней, покинув ольшаник, двинулся вдоль берега Грицько, чтобы обойти стан с юга. Андрийка же повёл своих людей прямо в стан. Впереди с несколькими ратниками крался он сам, за ними, шагах в пятидесяти, остальные. Осторожность оказалась не напрасной. У передних же возов Андрийко наткнулся на часового, который дремал, опершись на копьё. Он лениво раскрыл глаза и, увидев лишь нескольких людей, не меняя позы, скорей по обязанности, бросил:

— Кто идёт?

Приближавшиеся не ответили, и только тогда часовой проснулся совсем. Однако не успел он. и рта открыть, как получил удар обухом по голове и рухнул на землю. Андрийко подхватил падающее копьё, чтобы оно не звякнуло, и отряд двинулся дальше. Стан расположился в садах и огородах посадских мещан, поскольку едва ли не все дома были сожжены.

Великополяне занимали Подзамчье Луцка, верней, его развалины, там же остановился Ягайло с мазовецким князем и его полком, королевские советники, охрана и полк чехов. По другую его сторону, над самой рекой, расположились рыцари — гости из Чехии, Угорщины, Моравии, Силезии и обозы. Все эти силы образовывали полукольцо, челом которого было Подзамчье, правым крылом — малополяне, левым — иностранные рыцари, а тылом — город Луцк. ….

Сытое и пьяное рыцарство спало вповалку, никому и в голову не приходило, что к ним тихой кошачьей походкой на концах мужицких кос подкрадывается смерть. То тут, то там фыркали кони, вскакивали спросонок конюхи, по ратники Юрши и Горностая шли спокойно, не оглядываясь по сторонам, словно сами принадлежали к польскому стану…

Вскоре издалека замерцали у городских ворот факелы. Там стояла стража, с которой встречаться им совсем не хотелось. Андрийко разделил своих людей: одна полусотня под предводительством Горностая сразу же двинулась к шопам, где спала челядь и ходили часовые, другая — разместилась здесь же в кустах вепринца какого-то сада и стала ждать.

Ветер крепчал и делался всё резче, видимо, приближался рассвет. Из недалёких лесов, среди царившего в природе молчания последней трети ночи, раз за разом доносился крик пугача: «Пугу! Пугу!» Лоб Андрийки пылал, как в жару, кровь ударяла в впеки. И хотя он привык к походам, к внезапным нападениям на ватаги рыцарей и нерыцарей-грабителей, но очутиться, как по волшебству, тут, среди собранного на рать рыцарства всей Малой Польши, было делом нешуточным. Никто их не остановил, не спросил, кто они такие, хотя наверняка многие видели, как они шли… Андрийко невольно подумал, что он, значит, похож на польского рыцаря, н мигом успокоился: кто мог ждать, что пешие мужики-ратники проберутся из замка в стан малополян с тыла… Небо на востоке начало светлеть…

И вдруг, словно выстрел из пушки, где-то на юге стана прозвучал боевой клич, клич нападающей рати, а спустя мгновение ему в ответ понеслись крики, в которых не было ничего человеческого. Вокруг началось движение. Из полусгоревших хат, шатров и шалашей стали высовываться заспанные, опухшие от пьянства головы рыцарей и челяди. С минуту они прислушивались, потом полуодетые выбегали. Тем временем вопли, стоны, крики, лязг железа и грохот росли, приближаясь к воротам Луцка, но всё заглушал самый страшный и дикий из всех звуков войны — пронзительный верезг ошалевших лошадей.

Вот показались толпы полуодетых, перепуганных насмерть, ничего перед собой не видящих беглецов. Среди них и за ними мчались, развевая гривы, лошади с раздутыми ноздрями и диким огнём в глазах. Ошалевшие от внезапного переполоха, они сшибали попадавшихся им на дороге людей. И тогда Андрийко, приложив руки ко рту, крикнул что было сил:

— Свидригайло в стане! Спасайся, кто может!

Впечатление было потрясающим. Казалось, ад разверзся под ногами бегущей шляхты. Кто мог, ловил коня и пускался куда глаза глядят, в сторону Подзамчья или города. Другие разбегались как обезумевшее стадо овец от удара грома. Хмель выскочил из голов рыцарей, а ему на смену пришёл страх.

Сорвавшаяся со сна челядь, мигом сообразив, что им представляется удобная минута поживиться добром господ, кинулась грабить в потёмках тех, перед кем при белом свете гнула спины. И таким образом, когда мужики первой сотни с дикими выкриками и улюлюканьем гнались за панами, челядь либо прикинулась мёртвой, с тем чтобы разграбить оставшееся добро, либо срывала с убегающих рыцарей ценное оружие и одежду. Весь малополянский стан превратился среди кромешной тьмы, — поскольку остатки костров были затоптаны бегущими, — в страшный кровавый хаос, наполненный стонами, мольбами о помощи и нечеловеческим рёвом.

Но вот у городских ворот вспыхнула красным огнём бочка смолы. В кровавых отсветах появились отряд пеших ратников и несколько десятков конных рыцарей. Видимо, они были посланы выяснить, что происходит в предместье, успокоить переполошившихся и указать дорогу бегущим. Их появление привело в себя многих. Вооружённые воины стали быстро примыкать к королевским ратникам. Тогда Андрийко обратился к товарищам, горевшим от нетерпения кинуться в водоворот побоища.

— Ребята! — сказал он громко, так, чтобы всяк ясно слышал каждое его слово. — Мы своё сделали, пора отправляться восвояси. Но прежде чем уйти, мы должны разбить королевских ратников, чтобы они не ударили по нашим. Ну-те, хлопцы, с богом, за Миколу!

— За Миколу! За Миколу! — закричали все и, как один, кинулись, точно волки на стаю овец, к идущему отряду и вынырнули перед ним, точно порождения окружавшей их тьмы, в которой королевские ратники старались отыскать врага и так неожиданно с ним столкнулись.

Засвистели косы. Мужики размахались, словно в поле, острия кос падали, как молнии, на оторопевших врагов. Удары наносили страшный урон, летели головы, руки, ноги, вспарывались груди и животы. Крики, полные ужаса, вторили свисту кос, а время от времени, точно гром среди ада, нёсся боевой клич: «За Миколу!»

Свистели косы. Мужики справляли кровавую тризну по своему кумиру, своему вожаку, пробудившему их души, заставившему биться их сердца на благо народа. При каждом ударе имя покойного, казалось, распаляло живых и вливало в руки силы великана.

Косы свистели до тех пор, пока отряд шляхтичей не разбежался, оставляя груды искромсанных людских и конских тел, клочья одежды, ремней, железные пластины и огромные лужи крови. Уцелевшие кинулись врассыпную, но к воротам уже подбежала услыхавшая боевой клич «за Миколу!» сотня Грицька и собрала чуть не до последнего зёрнышка всё, что разлетелось от удара цепа ватаги Андрийкп. И тогда Грицько протрубил трижды в рог, — это означало отступление.

Мужики повернули и пошли вдоль Подзамчья и крепостного рва по дороге, куда ушёл с полусотней Горностаи. В городе и предместьях трубили в рога, зажигали костры, ржали лошади, рыцарство готовилось, видимо, к нападению на мнимого Свидригайла либо к отступлению. На Подзамчье было безлюдно и тихо. В пыли, среди дороги валялось несколько трупов. К удивлению Андрия и Грицька, все шопы оказались в руках Горностая. Он встретил друзей очень недовольно и сердито, проклиная на чём свет стоит и трусость шляхты, и приказ Андрия, который поручил ему такое пустячное задание.

— В другой раз оставьте меня лучше дома резать кур и гусей на ужин! Там я пролыо больше крови, чем здесь.

Оказалось, что великополяне, как челядь, так и господа, услыхав в стане шум, спешно покинули шопы и Подзамчье, опасаясь вылазки городовой рати или нападения врага с тыла. Над рвом, видимо, стояла стража, и она вовремя разбудила спящих. Нападать на многотысячную ораву вооружённых шляхтичей с полусотней людей было безумием, поэтому они переждали, покуда неприятель отойдёт на левое крыло, и только тогда кинулись к шопам. Здесь они застали немногочисленную стражу, ожидавшую прихода врага со стороны замка, а не с тыла, поскольку сразу же после отступления из Подзамчья великополян был спущен цепной мост.

Радостно встретились участники вылазки. Мигом подожгли шопы, и вскоре под тяжёлыми от налипшей грязи и крови подошвами ратников загудел цепной мост. За ними оставался обессиленный тревогой и беспорядком вражеский стан и двенадцать пылающих над рвом высоких костров. Светало.

XXII

Страшным было пробуждение в польском стане после вылазки луцкой городовой рати. Всё левое крыло было начисто опустошено, становища разгромлены. Не менее четверти малополянского рыцарства перебито, а более половины оставшихся в живых стонало от тяжких ран, ушибов и увечий, полученных во время бегства. Ни один шатёр не остался целым. Чего не уничтожили ратники Андрийка и Грицька, разграбила челядь. Захваченная по дороге от Перемышля до Луцка добыча безвозвратно погибла, а разбогатевшие от краденого добра конюхи и пахолки малополянских шляхтичей в ту же ночь покинули стан. Немало погибло во время ночного боя и челяди. Таким образом, избитые, израненные, изувеченные и ограбленные паны остались после вылазки без слуг, без одежды, пропитания и оружия. Озлобленные до крайности, они накинулись на великополян, которые, вместо того чтобы прийти на помощь потерпевшим, бежали из Подзамчья. Наконец, те и другие свалили вину на недосмотр старейшин и скопом принялись сетовать на короля и князя Земовита. С большим трудом удалось Зарембе утихомирить шляхту, пообещав малополянам лошадей, вооружение и добычу и отдав на попечение великополянского рыцарства безопасность всего стана, чтобы предоставить ему возможность вновь заслужить утраченную во время бегства из Подзамчья добрую славу. Каштелян тут же обратил их внимание на то, что король из-за непослушания польского рыцарства просто заболел от злости и возмущения и помышляет покинуть войско, поскольку-де лучше помириться с братом и обуздать своеволье мелкой шляхты, чем смотреть, как все великодержавные замыслы гибнут из-за её безрассудства. Шляхтичи покорились, понимая, что Свидригайло пользуется расположением многих польских и литовских магнатов и король может пойти на мировую, чтобы совместно с ним, князьями и вельможами обрушиться на них, отнять все привилегии, данные Казимиром Великим и самим Ягайло, и снова превратить их в панскую и княжью челядь…

Правда, ни король, ни сенат, ни канцлер не обмолвилась о том ни единым словом, но Заремба, как и шляхтичи, понимал это. Нарекания мигом утихли, а около полудня стан снова оживился: король велел строить над крепостным рвом новые шопы и готовиться к приступу.

Ни в этот, ни на другой день в польском стане не слышно было криков. Вечерние огни горели недолго, а с рассветом начиналась работа. Новые шопы были готовы на третий день, а тринадцатого августа начался приступ.

Поняв, что переговоров не будет, Юрша готовился к встрече врага. В больших казанах стояла наготове вода и смола, возле каждой бойницы лежали связки стрел, запасные тетивы и свинцовые пули для пращей, а позади заборол — груды камней и балки. Брана, являвшаяся сама по себе крепостью в крепости, находилась в личном ведении воеводы. Правое крыло оборонял Андрийко, левое— Горностай и Савва. Старый Монтовт тоже захотел принять участие в обороне и получил в свои руки верхний замок и пятьсот ратников запаса под командой Грицька.

Хлопот старый Монтовт доставил немало. Он не мог простить воеводе того, что он обходится без передней рады и окружил себя молодёжью и мужиками.

— Слыханное ли дело?! — возмущался он. — Безопасность замка в руках, пускай смелых и отважных, но до смешного неопытных и молодых людей — девятнадцатилетнего Андрия и двадцатилетнего Горностая, а его обороняют мужики, год тому назад ходившие за сохой и оралом. Что станешь делать, воевода, если крепость не устоит? Вся ответственность падёт на тебя, и во всём Литовско-Русском княжестве не найдётся боярина, который не осудил бы тебя жестоко. Что же будет? Что же будет?

— Что будет, знает бог! — отвечал воевода, выслушивая жалобы старика. — Это моя забота. Коли крепость падёт, меня в живых уже не будет.

— Не в твоей голове дело, речь идёт о крепости…

Тут воевода засмеялся и поцеловал старика в плечо.

— Пусть твоя милость не унывает! Пора рыцарских сражений и доспехов кончилась. Когда-то, когда бойцом считался только всадник на тяжёлом коне, на войну призывали лишь бояр, шляхтичей, панов да комонных ратников, но время то миновало. Теперь каждая твердыня опоясана высокими стенами, заборолами, оснащена пушками, а кинутое пороком каменное ядро в равной мере поражает и закованного в латы рыцаря, и одетого в кожух мужика. Сто лет назад рыцарь налетал на рыцаря, а мужик и даже пеший ратник были ничем. И людей на свете было мало, вдвое меньше, чем теперь. А вот теперь я с двумя сотнями послушных мужиков разгромил целый рыцарский стан. Ты это понимаешь? Будь у меня не две, а двадцать тысяч таких ратников, да ещё сотня опытных военачальников, я бы самого римского цесаря не побоялся…

— Хотел бы я на тебя поглядеть в бою с двумя или тремя тысячами рыцарей в чистом поле! — горячился Монтовт. — Комонники рассеяли бы твои тысячи, как ястребы кур!

— Ты забываешь, досточтимый, что пешие ратники, вооружённые самострелами, луками и пращами, при нападении комонников становятся в круг. И нет такого доспеха, который не разлетелся бы от удара топора на сажённом топорище. Забываешь и то, что мы не в поле, а в крепости, здесь же в первую голову нужен порядок и послушание, чтобы каждое моё движение было ударом тысячи мечей или топоров, и моя воля — волей всей городовой рати.

Старый Монтовт, не зная, что ответить, ворча себе что-то под нос, уходил. Зато городовая рать была в восторге и упоении. Во время вылазки не погиб, к великому удивлению всех, ни один человек. Правда, оказалось немало раненых, а двадцати двум ратникам пришлось даже прекратить надолго несение службы. Весело перекликаясь, ратники готовились встретить врага. Угнетённое настроение, овладевшее душами скитальцев-огнищан после разгрома под Перемышлем и смерти боярина Миколы, уступило чувству удовлетворённой мести. Они готовились к бою, как на свадебный пир, распевали глумливые и срамные песенки про короля, канцлера или Зарембу, поднимали друг друга на смех и спрашивали то и дело своих старшин, не пора ли подниматься на стены. Но ждать пришлось долго.

И вот, наконец, тринадцатого августа в польском стане с утра началось движение, однако лишь к полудню первые подразделения врага двинулись к замку. Впереди челядь с мешками песка, связками хвороста, длинными брёвнами и досками, чтобы засыпать ров и перетащить через него таран. За челядью пешие ратники и рыцари в доспехах. Некоторые даже с пищалями, поскольку виден был дымок зажжённых фитилей. Рыцари были разделены на три отряда. За средним плотной лавой шагал чешский полк в длинных кольчугах с закрывавшими всё тело щитами. Среди них и за ними пестрели разноцветные страусовые перья на шлемах и яркие латы с золотыми гербами рыцарей Запада, которых поляки увлекли на крестовый поход против «татар и схизматиков». Все они зашли под навесы шоп — длинные, крытые шкурами строения, и стали медленно продвигаться вперёд. И вот над браной затрубил рог. Все живущие в замке кинулись на сгеиы. Остались только ратники Монтовта и Г'рнцька.

Выяснилось, однако, что тысяча двести человек полностью обеспечивает оборону. И воевода отправил со стен триста человек как запасную силу. Грицько приказал им стать против обеих башен и кинуться в бой по первому же зову воеводы.

С грохотом и скрипом катились шопы ко рву. Когда они приблизились, два немца-пушкаря приложили огонь к запалам. Загремели бомбарды, из жерл медных чудовищ, словно из пасти дракона, вылетели клубы дыма. Привязанные к деревянным саням, они откатились и упёрлись в поперечные рамы, а каменные ядра с шумом и рёвом пролетели над шопами. Одно ударилось в развалины сгоревшей хаты, которая стояла шагах в пятидесяти, и разлетелось в куски, другое угодило в молодой, обожжённый огнём ясень и разломало его в щепы. Шопы остановились. В польском войске немало людей уже слышало стрельбу пушек, но челядь никак не могла привыкнуть и дрожала от ужаса, глядя, как под адский грохот вырывается клуб дыма и вылетает страшный обгорелый камень, уничтожая всё на своём пути, и у храбрейшего ёкало сердце. Впрочем, может ли храбрость противостоять бешеному полёту ядра? Само собой, пороховой взрыв — дьявольская затея, и чёрную тайну нашёптывал монаху Бертольду сам сатана.

Шопы остановились, и в то время как громкие крики сопровождали оба ядра в их губительном полёте и слабела отвага осаждающих, росли воодушевление и уверенность осаждаемых.

— Перелёт! — недовольно проворчал пушкарь и, чтобы опустить ствол, принялся вбивать глубже деревянный клин между казённой частью пушки и задним основанием саней. Тем временем прислуга протёрла дуло щёткой, смоченной в мыле, всыпала в казённую часть мешочек пороха и забила его тряпками. Пушкарь прочистил старательно запал, прикрутил переднюю, более широкую половину пушки к задней, вложил в дуло каменное ядро, потом прислуга рычагами подсунула сани к передней раме.

— Готово! — крикнул пушкарь.

— Готово! — крикнул другой.

Оба склонились над пушками, высматривая цель, — двигать их было невозможно, разве что со всем деревянным сооружением. В то время уже ковали пушки на деревянных колёсах, но слишком маленькие, чуть побольше ручных пищалей, потому Витовт не счёл целесообразным приобретать их для Луцкого замка. Вместо них было много пороков, которые при раскручивании упругих канатов метали на врага камни и брёвна.

— Пли! — скомандовал воевода.

Сноса грянули медные пасти. На этот раз одно ядро попало в кровлю шопы. Скрепы затрещали, ядро, продырявив шкуры, влетело внутрь и убило двух человек. Но шкуры и дерево ослабили силу его полёта, и шопа устояла. Точно уховёртки из гнилого дупла, выбежали оттуда люди и с тревожными криками кинулись в соседнюю.

Тем временем со стороны Луцка показалось несколько всадников. В одном из них Андрийко узнал Зарембу. Всадники приблизились к отступающим, и, спустя минуту, шопы, за исключением повреждённой, двинулись дальше. И в третий раз загремели пушки. Одно ядро снова угодило в стоящую шопу, и дыра в кровле значительно увеличилась; другое прогудело мимо. Пушкари вычистили пушки, но больше уже не стреляли.

— На сегодня хватит! Ничего уже не сделаешь! — сказал один из пушкарей, а второй добавил:

— Вечером передвинем лафет и, может, куда попадём.

Юрша не настаивал, зная, что обстреливать из пушек движущегося врага трудно. И потому дал знак людям у пороков.

Заскрипели гужи, и на шопы поляков полетел град камней, балок и горшки с горящей смолой, чтобы поджечь кровли. Однако в пороках не было той силы, да и враг их не так боялся. И хотя пострадало немало ратников, кого убили, кого изувечили или ранили, шопам никакого вреда причинить не смогли, и они упорно продвигались вперёд до тех пор, пока не очутились над самым краем рва.

Всё-таки пушки сделали своё дело — в этот день поляки идти на приступ уже не отважились. Воевода велел прекратить обстрел и отправил свободных ратников на ужин. Наступил вечер.

Андрийко и Горностай поднялись на брану, откуда воевода при последних лучах догорающего солнца приглядывался к работам осаждающих.

— Сегодня уже ничего не будет, а жаль! — заметил Горностай.

— Конечно, — согласился воевода, — но до завтра они раскачаются и пойдут на приступ.

— Вишь ты, но куда? — спросил Горностай. — Ров полон воды…

Воевода засмеялся.

— Либо его засыплют, но тогда мы заложим запрудную заставку, и вода не уйдёт из рва, а разольётся по стану; либо построят плоты, и тогда мы спустим воду.

— Ага!

Горностай с удивлением приглядывался ко всему. Он никогда ещё не видел ничего подобного и думал, что любая осада неизбежно влечёт смертную скуку, однообразие и безделье. Теперь он воочию убедился, что на войне значение имеют не только конь, броня и копьё, но лопата и топор плотника, а важнейшим оружием полководца является не сила рук, плеч и ног, а ясная голова.

Внезапно у стены средней шопы, стоявшей как раз напротив главной браны, зачернело отверстие, а спустя минуту из него посыпались в ров песок, глина и камин…

— Засыпают ров! — воскликнул Андрийко.

— Ну да! — подтвердил воевода. — Ступай, накажи Кострубе заложить запрудную заставку!

Андрийко побежал, а тем временем сквозь тёмное отверстие песок сыпался непрерывной струёй, падали с плеском и хлюпаньем камни и глина, волнуя и загрязняя воду, и бесследно в ней исчезали. Видно, вода размывала песок и глину, а камней было мало.

Наступила ночь, защитники прекратили обстрел, но работа у шоп не приостанавливалась. При кровавом свете факелов челядь подвозила на возах и тащила на плечах материал для засыпки рва.

На следующее утро, когда тьма уступила рассвету, оказалось, что вся работа поляков была напрасной. Вытесненная насыпанной землёй и камнями вода не ушла в Стырь, а разлилась по всему Подзамчыо. Стало ясно, пока уйдёт или высохнет вода, потребуется не менее двух месяцев. Шляхта громко выражала своё недовольство и удивление. Челядь бродила по луже, а шопы напоминали залитые паводком мужицкие хаты. Городовая рать, сообразив, в чём дело, громко насмехалась над панами, у которых ума меньше, чем у лягушки или вороны.

Горностай, не понимая, в чём дело, попросил Савву растолковать ему это.

— Да ведь лягушка, боярин, в болоте скачет, как у себя дома, чего не может пан, будь он хоть семи пядей во лбу, никак!

— Ага! Ну, а ворона?

Старик засмеялся.

— Сказывают, будто ворона как-то захотела пить, а воды только что в кувшине, но как к ней дотянешься? Ну, ворона нанесла камешков и накидала в кувшин, пока вода не поднялась. Поляки тоже сыпали землю в воду, пока она не разлилась по стану.

— Чем же тут они виноваты? Ведь камней со всей округи столько не наберёшь, чтобы загатить ров.

— Однако есть лес, можно набить колья, переплести их и потом уже насыпать. А так вода смывает всё, что они насыплют, и выходит из берегов.

Уныло стояли у воды толпы польских ратников и рыцарей. Немецкие мастера вскоре нашлись и придумали рыть канавы. Челядь взялась за лопаты, и вскоре вода с Подзамчья потекла к Стырю.

Когда Юрша поднялся в полдень на стену, вода из стана уже ушла. А по оставшейся жидкой грязи уже шлёпала челядь, поднося к шопам балки и прутья. На этот раз мастера связывали балки и большие плоты с тем, чтобы спустить их в воду. Пороки осаждённых беспрестанно скрипели, и дождь смертоносных камней и стрел летел на работающих. Но, поскольку вся основная работа проводилась под прикрытием шоп и под обстрелом осаждающие оказывались лишь тогда, когда спускали на воду плоты, дело всё же довели до конца. К вечеру шесть плотов плавало на воде, и Юрша отдал приказ стоять на страже целую ночь по всей линии обороны.

— До завтра, — объяснил он Андрийке, — они покроют плоты прутьями и досками, а утром полезут по лестницам на стены, и сразу в трёх местах. Воду спускать мы не станем, лучше уничтожить их на воде, чем в болоте. Пушкари ничего сделать не смогут, разве что стрелять по шопам.

— Пушкари уже нацелились на две средние шопы и завтра начнут обстрел, — заметил Андрийка. — Грицько и Коструба всю ночь проведут на стенах.

— Этого мало! До полуночи пусть на стене сторожит Горностай, после полуночи — ты!

— Хорошо, дядя!

— Дитятко моё любимое! — промолвил растроганно воевода. — Ты настоящий Юрша по крови и духу. Кабы я только мог отвоевать свободу, за которую борюсь! Гей, гей!

— Отвоюем, дядя, — ответил юноша, — либо в победе, либо в смерти! Как победа, так и смерть дают свободу.

— Да, и только они! Потому что свобода беспутства, насилия, самоуправства лишь цепи, и они тяжелей железных. Они точно жернова на шее человека, что тянут его во власть дьявола!

Воевода прижал племянника к груди, и они расстались. Рассвет нёс тяжкую борьбу с заклятым врагом, а может, и вечную разлуку.

В полночь Гринько разбудил Андрия.

— Вставай, боярин, и поскорее надевай доспехи, что-то неладное творится за стенами, — сказал он.

В тот же миг юноша был на ногах. Грицько, вопреки обыкновению надевший на голову низкий гладкий шлем (так называемый чепец), помог молодому боярину затянуть ремни нагрудника и наголенников, подал ему меч, остроконечный молот для разбивания рыцарских лат и небольшой круглый щит, покрытый стальной бляхой с острым рогом посредине.

Поднявшись на стену, Андрийко встретил Горностая, отправлявшегося на покой.

— Ну, что там?

— Ничего особенного! Враг уже под стенами. Переплыли, сукины дети, ров.

— Ну, а ты что?

— Да ничего! Что тут в потёмках сделаешь?

Андрийко засмеялся.

— Иди, иди спать, и пусть тебе приснится Грета! — сказал он тихо, чтобы не услыхали ратники. — Спасибо и за то, что не пустил неприятеля за забороло.

Горностай смутился, но не ушёл, а юный Юрша приказал тотчас принести несколько охапок соломы. Её зажгли и бросили в разных местах с заборола вниз. Горящие пучки полетели в ров, освещая толпу поляков, успевших перекинуть три плавучих моста. С обеих сторон мостов они уже забили сваи, не позволявшие им двигаться вправо и влево или отчаливать от берега.

— Зажечь бочки! — приказал Андрийко. — Лучников сюда!

Приказ мигом был выполнен. Через минуту замерцали три огонька: один над браной, другой между браной и северной башней, третий на южной башне. Они увеличивались, словно расцветали в темноте большими красными цветами, и вдруг в небо ззметнулось пламя, освещая кровавым светом стены, ров, помосты и толпу челяди, таскавшую доски, прутья, лестницы, балки и багры. Заполыхали три бочки с дёгтем. В тот же миг запели тетивы, и сотни стрел засвистели в воздухе. Свет был слабым, но стрелы всё-таки попадали в цель. Зазвучали пронзительные вопли, понеслись проклятья, стоны раненых и умирающих. Толпа челяди отхлынула. Польские лучники стали отвечать, однако их стрелы бессильно отскакивали от каменных заборол. Людей скрывали стены, и попасть в кого-нибудь было почти невозможно.

Спустя несколько минут помосты опустели, однако в шопах стояли наготове лучники, и выйти из ворот, чтобы уничтожить помосты, было невозможно. Тогда Андрийко велел насадить на длинные шесты большие крюки и разрывать при помощи таких багров верёвки и прутья и срывать с помостов доски. Но и это не удалось, постройка оказалась крепко прилаженной и слишком тяжёлой. Так они провозились до утра, перебраниваясь с поляками и глумясь друг над другом.

— Го! го! — кричала челядь из шопы, когда багор в десятый раз вырвал из помоста жалкий прутик вместо целой вязки. — Го! го! Это тебе не снопок на крыше! Не твоей хамской башкой придумано, не твоей руке и разорвать!

— Ну да! — отзывались со стены. — Это как панская шкура. Ухватишься за загривок, а в горсти — клок волос. Видать, сгнила панская сила!

— Погоди! Погоди! Вспорет она ещё тебе брюхо и выпустит кишки!

— Своим покойникам вспорет, когда с голоду начнёте подыхать.

— Вонючие боровы!

— Коровьи кишки!

Дело в том, что продовольствия в стане Ягайла становилось всё меньше и меньше, и челяди пришлось готовить коровьи кишки. Когда их промывали, ветер доносил острый смрад до самых стен замка, и ратники вскоре догадались, что это означает. Насмехаясь, мужики представили также вещественные доказательства того, что у них нет голода, бросив при помощи пращей с камнями и обглоданные кости.

Поляки в бессильной ярости ответили градом стрел. Осаждённые, в свою очередь, пустили несколько обвитых паклей и смоченных в смоле зажжённых стрел.

— Вот мы вам посветим, чтобы лучше целились! — кричали одни.

— Прямо в пекло! — добавляли другие.

Светало. На востоке заполыхало небо, заблестели, заискрились медными отблесками шпили луцких башен. В замковой часовне зазвонили к заутрене, и все живущие опустились на колени. Вскоре пришли из кухни парубки с горячим борщом и большими караваями. У каждого ратника была собственная миска. Они показывали их полякам и размахивали нанизанными на копья хлебами. Кто-то размахнулся и швырнул каравай через ров. Несколько смельчаков кинулось за хлебом. Но оказалось, что это согнутый в форме хлеба кусок кори, наполненный песком. Осаждённые хохотали над голодными челядинцами до упаду и больше в них не стреляли. А те, обнаружив обман, кинулись со всех ног под укрытие, и уже оттуда полилась потоком грубая брань. Но мужики не отвечали, довольные и весёлые, они после общей молитвы уселись завтракать.

Андрийка ел тут же, наравне с другими, и смотрел, как поднимавшееся в небе солнце рассыпает золотые свои лучи по земле и покрывает позолотой всё окружающее. С реки всё громче доносилось курлыканье журавлей и кряканье уток. И вдруг в польском стане затрубили в рог. Такого ещё не бывало, шляхта не любила, чтобы её будили рано поутру. Андрийко устремил свой взор в сторону Подзамчья и вскочил так стремительно, что его пустая миска покатилась под забороло. Над станом стелился ещё дымок костров, где готовили завтрак, в его голубой дымке двигались пёстрые отряды пеших ратников и рыцарей с оружием в руках, в коротких боевых доспехах, в шлемах и «чепцах».

«Приступ!» — мелькнула молнией мысль, и Андрийко послал за воеводой. Вскоре, застёгивая на ходу ожерёлок, пришёл Юрша. За ним Горностай в боевом облачении и с павлиньими перьями в шлеме. Воевода тихим голосом отдал несколько распоряжений, и площадь наполнилась ратниками. Запасные отряды расположились у великокняжеских палат и браны, остальные поднялись с площади на стены и заняли свои места, согласно вчерашнему распределению воеводы.

Тем временем отряды подошли к шопам и под их прикрытием построились в ряды. Впереди стали самые крепкие парубки, держа длинные лестницы с большими железными крюками на краях. На каждую лестницу по двадцать человек. Сразу же за ними рыцари в панцирях, возлагавшие надежды на броню, шелом и щит. И, наконец, ратники и вооружённая челядь. Панцирники должны были влезть на стены замка и прикрыть собою ратников, которым, в свою очередь, надлежало добить вытесненного со стен противника. Осаждающие выстроились в три длинные, плотные колонны. За их целостностью и порядком следили поставленные по бокам рыцари. С возгласами и песнями под звуки труб, с развёрнутыми знамёнами подошли они к помостам.

И вдруг ухнули, загремели пушки — клубы едкого дыма охватили стены, и два больших ядра со свистом и завыванием пронеслись над головами нападающих. А мгновение спустя раздался треск, грохот, крик, и одна из средних шоп повалилась от удара двухпудового ядра. Другое врезалось в среднюю колонну и сшибло, покалечило и убило несколько человек. Стоны, стенания, крики ужаса потрясли воздух, и толпа шарахнулась в стороны. Колонны остановились. Одновременно заработали пороки и луки: остроконечные брёвна, камни, стрелы пронизывали воздух во всех направлениях; тела усеивали землю, поначалу казалось, что нападающие не дойдут до стен. Но вот, как один человек, закричали военачальники: «Вперёд! Вперёд!» Снова затрубили рога и рыцари, погнав вперёд паробков — носильщиков лестниц, ступили на помосты…. Штурм продолжался.

Вот они уже под стенами. Красные от усталости и возбуждённые боем лица паробков поднимаются вверх, а вслед за этим медленно ползёт длинное зубатое чудовище, подпёртое снизу руками, шестами, копьями, — лестница. Брызнул дождь стрел. Одна лестница упала, другая зашаталась и лишь третья упорно приближалась к кромке заборола. Но вот над заборолом показались головы защитников, прятавшихся до сих пор за бойницами, затем, словно длиннющая рука, в сторону лестницы высунулся багор, зацепил за её крюк и сильно дёрнул. Разбрызгивая воду, лестница упала в ров.

Дважды не удавалось полякам приставить лестницу к заборолу у браны, и всё же, наконец, железные крюки впились, точно зубы, в стену. У первой лестницы вскоре стала вторая, третья, четвёртая получился широкий наклонный мост, по которому и полезли рыцари. Пошли на приступ и у северной вежи, где командовал Горностай, и южной, где командовал Андрийко. Однако успех был неодинаков. Ратникам северной вежи удалось свалить лестницы, когда уже на них было полно рыцарей. Коструба молотом отбивал впившиеся в стену крюки, поддевал лестницы железными вилами и сбрасывал их в воду. Стоял страшный крик. Отягощённые латами рыцари тонули в заболоченном рву, а туча стрел и камней не допускала челядь спасать своих господ. В довершение всего, на самом большом пороке лопнул гужевой канат, и тяжёлое заострённое бревно, не долетев до шопы, закувыркалось в воздухе и со всего размаху врезалось в помост. Скрепы разъехались, вода тут же унесла вязки прутьев, и помост разорвало. Бросив на произвол судьбы утопающих, поляки отступили. Стрелы всё летели, воины всё падали, а из их уст текла кровь. Осаждающим стало ясно, что под стенами нет спасения, а на стены им не забраться, и в диком ужасе кинулись, перепрыгивая через широкую прогалину, на ту сторону рва.

Далеко не так гладко получилось у Андрия.

Осаждающие подошли не к веже, с которой было гораздо легче обороняться, а к более низкому и доступному заборолу. Приставив пять лестниц, они полезли на стену. Судя по гербам на щитах и панцирях, преобладали гости с Запада. Поэтому здесь было меньше крика, больше холодного расчёта и подлинного рыцарского презрения к смерти и ранам. И несмотря на то что нападающих погибло от стрел больше, чем где бы то ни было, они всё-таки раньше прочих встретились с глазу на глаз с защитниками.

Андрийко понимал, что в рукопашном бою его ратники не выстоят против многоопытных рыцарей. И потому, нимало не медля, кликнул вооружённый длинными копьями и топорами запасный отряд, а сам, опустив забрало, кинулся с мечом в руках на врага. Рыцари выскакивали, точно из горячей купели, на забороло и с ловкостью опытных воинов, орудуя мечом, топором или молотом, расчищали себе дорогу. Несколько защитников с разбитыми головами свалились— с заборола, остальные невольно подались, убедившись, что их щиты не выдерживают страшных ударов рыцарей Запада. С ними мог бороться лишь равный по силе и ловкости воин, либо целая группа ратников с длинными копьями. Но под рукой их не оказалось…

И всё-таки отступающие мужики, прикрываясь щитами, сомкнулись вокруг Андрия, который смело вступил в бой с более сильным врагом. Сначала он разбил чеканом шлем какого-то вырвавшегося слишком вперёд великана из Великопольши, а когда оглушённый рыцарь отступил, отправил его могучим ударом меча на тот свет. С радостными криками ратники, топча убитого, кинулись вместе с Андрием вперёд. Завязалась сеча. Градом сыпались удары, но юноша, ведомый удивительным инстинктом настоящего бойца, каждый раз подставлял щит так, что ни один из мечей даже не коснулся его шлема. Зато старый меч Юршен, словно вспомнив былые времена геройской славы, сверкал остриём своей дамасской стали и, обрушиваясь то на шлем, то на плечо или щит врага, звенел, как удар молота о наковальню. Рыцари расступились перед таким страшным напором и, прикрываясь щитами, ждали удобного момента, чтобы дружно навалиться на юного великана. А на забороло лезли всё новые и новые рыцари, и врагов становилось всё больше и больше, а места меньше и меньше. Правда, оставшиеся ратники не отступали ни на шаг, хоть и гибли один за другим в неравном бою. Юный Юрша, задерживая натиск, чувствовал, что долго ему не устоять. Кромку его щита, казалось, искусали собаки, а вся поверхность была изрыта мечами и топорами. Андрийко понимал, что щит вот-вот разлетится, а сам он падёт под ударами врагов. Однако ни жалость к своей молодой жизни, ни тревога не сжимали его сердца. Напротив: всё существо юноши охватывало присущее подлинному воину дикое упорство драться до последней минуты. Со сжатыми зубами, побледневшим лицом и горящими, точно у волка, глазами, он весь подобрался и, готовясь к прыжку, отступил на шаг. Рыцари, перекликнувшись, все разом кинулись за ним, Андрийко со всего размаха врезался в железную стену. Потом, отбросив щит, схватил обеими руками меч, завертел им над головой и опустил на ожерёлок ближайшего рыцаря.

«Погибну, — подумал он, — но прежде оставлю о себе память и воеводе, и всем прочим! Во имя отца и сына…»

Рыцари не ожидали такого натиска, тем более что окружавшая молодого великана кучка людей растаяла совсем. Они готовились уже сойти со стен на майдан, чтобы, выломав ворота, опустить мост. Безумная отвага юноши остановила их, но уже через минуту положение совсем изменилось. Десятки мечей и топоров готовы были обрушиться на Андрийку, бившегося из последних сил в хаосе мечей, щитов, панцирей и шлемов, среди топота и лязга, крика и пыхтения. На этот раз удары сыпались на латы, сгибая их то тут, то там. На теле множились синяки, он слабел с каждым мгновением, и вдруг поскользнулся и упал…

Громкий крик радости прокатился по толпе рыцарей, но ему в ответ с противной стороны прозвучал какой-то нечеловеческий рёв.

Лёжа в крови и пыли, Андрийко увидел, как ближайшего к нему рыцаря откинула под забороло какая— то нечеловеческая сила, а по ведущей на забороло лестнице затопали вооружённые ратники.

«Запасные», — подумал Андрийко и сел. И, уже сидя, смотрел, как длинные копья запасного отряда оттеснили нападающих к самому заборолу, на котором кишмя кишела шляхта, как освободилось вокруг него пространство, а над головой замелькали копья стоявших чуть пониже ратников.

Оценив сразу же обстановку, Андрийко собрал все силы и встал. Поднял над головою меч, которого не выпускал из рук ни на минуту, и крикнул:

— Ну-ка, хлопцы! Топорами, все разом, за Миколу!

Ратникам, считавшим Андрийку убитым, словно солнце засветило; они неистово кинулись по ступеням вверх, и на оторопевших, уже уверенных в победе рыцарей посыпались удары топоров, надетых на сажённые рукояти. Копейники, в свою очередь, сомкнувшись вокруг вождя, принялись, точно вилами снопы, сбрасывать шляхту с заборола. А с вежи тем временем летели, нанося осаждающим немалый урон, стрелы и камни. За первым отрядом подоспел другой. И тогда последний, оставшийся в живых рыцарь, какой-то француз с изображением башни и льва на щите, перелез через забороло и приказал отступать. Но, не спустившись и до половины, получил удар камнем по голове, запасные Андрия сбросили лестницу, рыцарь свалился в ров и больше уже не показался на поверхности воды.

Таким образом, приступ был отбит и на южном крыле замка.

Однако самый ожесточённый бой разыгрался на бране, где командовал воевода. Польские рыцари одни за другим взбирались по лестнице и упорно лезли на главное забороло вежи и на ближайшую стену. Сотни стрел и свинцовых пуль летели им навстречу, а с верхней галереи вежи — камни и брёвна. Не раз тяжёлое бревно ломало лестницу, и находящиеся на ней люди летели в ров. Но вместо сломанной челядь тащила новую, и пьяные рыцари, презрев опасность, раны и смерть, отважно лезли на стены и заборола. И в конце концов на узкой полоске земли между рвом и стеной стояло в ряд около двадцати лестниц, а идущих на приступ выросло до трёх тысяч, в том числе около двухсот рыцарей. Ратникам Юршп не хватало рук, чтобы сбрасывать тех, кому удавалось долезать до конца лестницы. Сам воевода, отбросив теперь уже ненужный лук, дробил топором шлемы и щиты нападающих. Однако он вскоре понял, что перед таким натиском им не устоять. Многие из ратников уже пали в неравном бою, а когда свежие силы противника хлынули на первое забороло и стали подниматься по скользкой от крови лестнице, Юрша отступил с заборола в глубь прибранной вежи.

Второй ярус этой вежи выступал над браной кирпичным заборолом в виде балкона. С балкона через проделанные в стене железные воротца можно было пройти в крытую галерею и подняться на забороло к бойницам. Тут, в прохладе тёмной каменной галереи, ратники отдохнули, a ocaждающие с радостными гроикими возгласами завладели заборолом. Обезглавленные тела, отрубленные руки, головы, обломки лат, щитов, мечей, копий, топоры, камни, стрелы покрывали пол, а кровь стекала в отверстия, так называемые «носы», куда лили обычно кипяток и смолу на врага, если он овладевал воротами. Наступила передышка.

А тем временем шёл бой за часть стены с подоспевшей третьей запасной сотней. Тут на открытом просторе сшиблись почти равные силы. Было ясно, что главный натиск направлен на башню. И не прошло времени, нужного для того, чтобы прочесть дважды «Отче наш», как загремели топоры и ломы челяди о железные ворота крытого прохода. И снова сквозь бойницы полетели стрелы. Тогда поляки вбили в узкие оконца бойниц деревянные клинья и продолжали своё дело. Вскоре под их ударами разлетелось и забороло, и его куски упали в ров. Вслед за ними поляки сбросили убитых и принялись рубить пол. Они рассчитывали добраться до цепей подъёмного моста, разбить их, чтобы упавший мост открыл доступ к воротам замка и можно было разбивать их топорами снаружи.

Не довелось, однако, шляхте выполнить задуманное. На третьем ярусе башни сквозь более широкие бойницы показались людские головы. Вслед за этим на железном пруте высунулся пузатый котёл. И на небольшую площадку хлынуло около полубочки кипящей смолы…

Заверещали нечеловеческими голосами обожжённые ратники, рыцари и челядинцы, бросаясь наутёк. И долго ещё неслись стоны и вопли пострадавших. За первым котлом появился второй, третий, десятый, но на этот раз в них был кипяток. Попотчеванная дёгтем и кипятком, шляхта бежала, как зайцы, зная, что никому с большими ожогами от смерти не уйти. Всё пространство перед башней мгновенно опустело до самого помоста. Вслед за убегающими нёсся хохот защитников.

Многочасовая упорная битва, горы трупов, тошнотворный запах крови; она щедро омыла заборола, пол, стены, забрызгала лица и руки, а порой заливала глаза, опоила всех и лишила последних остатков человеческих чувств. Каждый ратник видел только кровь и жаждал только смерти врагу, и вспоминал о своей, уже с последним вздохом. Опьянев от вида крови, как польское рыцарство опьянело от вина, ратники дико радовались при виде обожжённых врагов.

— Бегут как черти от святой воды! — кричали одни.

— Словно тараканы от огня! — подхватывали другие.

— Куда там. Точь-в-точь безрогие в корыте.

И в самом деле, неприятель казался им стадом свиней, а сами они — мясниками.

Но недолго тешились ратники победой. Снова затрещали скрепы помоста под ногами наступающего полка.

Воевода выглянул сквозь уже открытые бойницы и затрубил в рог.

— Чехи идут! — сказал он. — Все — кто жив — ко мне! А что с Андрием и Горностаем?

— Отбились, но Горностай должен остаться на стенах. Поляки не уходят. Андрий же очень избит! — доложил Грицько.

— Ранен? — спросил воевода и пытливо заглянул в глаза говорившего.

— Нет, ваша милость, совсем обессилел.

— Ступай приведи всех его людей и пошли к Монтовту.

Грицько побежал на вежу к Андрию, а Кострубу послал в верхний замок за подмогой.

Чехи спокойно поднимались по лестницам на уступ башни, они были в длинных тяжёлых кольчугах и держали над головами большие щиты. Поверх щитов они накинули воловьи шкуры, которыми покрывали весь отряд, точно кровлей. Им почти не нанесли урона ни стрелы, ни камни. Лишь несколько из них упало, остальные лезли дальше.

Добравшись до железных дверей крытого прохода, они загремели по ним топорами. Тщетны были усилия обороняющихся. Лишь изредка им удавалось стрелой или ратищем достичь цели. Раненого или убитого чехи оттаскивали назад, а на его место становился другой. Потоки дёгтя и кипятка они встречали хохотом и продолжали рубить пол и двери.

— Напрасно стараетесь, доблестные паны! — кричали они. — Да побыстрее выливайте кипяток, а то, как доберёмся до вас, так выкупаем в нём всех защитников!

Воевода забеспокоился, однако, собрав в плотные ряды ратников, ждал, пока упадут железные ворота. Они гнулись всё больше и больше, и вот: «трррах!» — рухнули, а по ним с лязгом и громким топотом вбегали в тёмный проход чехи.

Случись это в открытом поле, малоопытные ратники Юрши, наверно, не выдержали бы натиска набившего руку в постоянных войнах и рыцарских турнирах врага. Но в тесном просторе тёмной крытой галереи отступать было некуда, и началась резня, страшная резня в давке, потёмках, жаре, среди пыхтения, хрипения и стонов. Лязг топоров заглушал крики и вопли, вырывавшиеся из натруженных грудей, часто не было места даже размахнуться, и тогда противники противоборств воевали тяжестью собственного тела и лат. Среди толпы, широко расставив ноги, стоял воевода и, вопреки всем усилиям врага, не давал завладеть галереей. Вокруг него выросла гора тел, служившая ему и его ратникам защитой, однако он понимал, что при всей храбрости, отваге и доброй воле мужики не смогут устоять. Тут нужны были воины с душами героев и сердцами диких зверей. И воевода впервые пожалел, что спровадил бояр из замка…

Однако Юрше и в голову не приходило убегать или сдаваться. Если не хватало выдержки у подвластных ему воинов, то она была у него, а бок о бок с ним держались и воины.

«Один шаг назад — и мои герои превратятся в зайцев!» — мелькнула в голове мысль, и воевода, не колеблясь ни минуты, готовился к последней схватке.

«Бог знает, будет ли разгром, я, во всяком случае, его не увижу, — заключил он и, собравшись с силами, снова кидался на всё более и более теснивших его чехов.

Некоторое облегчение принесли вспомогательные отряды Монтовта и Андрийки, но силы русских ратников таяли в сумасшедшей битве быстрей, чем у их опытных противников, у воеводы же не было минуты передышки.

Морок смертельной усталости заволакивал глаза…

То, что ратники воеводы изнемогают, видел и Грицько. Вернувшись от Андрия, он понаблюдал за борьбой издалека. Потом кинулся в галерею, где кипел бой, и сразу выскочил оттуда бледный и перепуганный.

— Ради бога! — зашептал. он Кострубе. — Надо что-то делать, наши не выстоят, и тогда падёт брана и весь нижний замок.

— Да, но что? — горестно всплеснув руками, воскликнул Коструба.

Какую-то секунду Грицько раздумывал.

— Воды они не боятся, смолы тоже… Ага! — крикнул он и хлопнул себя ладонью по лбу. — Коструба, давай соломы. Бегом! — И кинулся по ступеням на третий ярус, где кипятили на очагах дёготь.

— Есть ещё дёготь?

— Есть! — ответили возившиеся у огнища слуги. — Только они, чёрт бы их драл, накрывают себя шкурами, и всё начисто сплывает с них, как с гуся вода.

— Ничего! — крикнул Грицько. — Лей на уступ! Приказ воеводы!

Через минуту явился Коструба и несколько слуг с соломой.

Четыре котла один за другим были вылиты на уступ башни и образовали на прорубленном полу большую лужу. Это не произвело впечатления на чехов, поскольку увеличивалась только жара. Но вот вслед за дёгтем полетели большие охапки горящей соломы, и в тот же миг весь дёготь охватило огнём.

Тщетно старались чехи затоптать его коваными сапогами. Смола горела, быстро нагревая латы и железную обувь. В толпе молчаливых, спокойных бойцов раздались проклятья, крики, быстро перешедшие в рёв и вопли. Стена огня отгородила тех, кто был в галерее, от тех, кто лез ещё по лестницам или шёл по мосту. Балкон опустел вторично. Кинулись было бежать и те, кто оставался в галерее, но никто не отважился ступить в огонь… И тут насели на них русские ратники…

А с третьего яруса тем временем струями лились дёготь и смола, и вскоре огненная река стала переливаться через остатки заборола и охватывать лестницы. Оставшиеся в шопах и на помосте чехи поняли, что спасения для их товарищей уже нет. И ровным шагом, отбросив уже ненужные воловьи шкуры, направились назад в лагерь.

А ратники свели бледного и смертельно усталого воеводу с башни и подали ему чарку мёда. Однако, прежде чем принять её, он вбил свой до рукояти окровавленный рыцарский меч в землю, устремил взор к небу, опустился на колени и предался тихой молитве. Встав, он велел позвать Андрия.

Приступ был отбит.

XXIII

Из жерл замковых пушек снова полетели огромные ядра, и громоподобный грохот возвестил миру, что волна штурмующих отхлынула. Застонали гужи пороков, и снова посыпались камни на ту сторону рва в поредевшие ряды. В ответ на это из Подзамчья отозвались рога, протрубившие отступление. Окровавленные, израненные и обожжённые шляхтичи отошли.

Только теперь защитники замка почувствовали усталость. Только теперь заболели синяки, защемили раны, наступил голод. Преобладала всё-таки усталость, и как только люди Монтовта пришли сменить товарищей, ратники улеглись вповалку под заборолами, на ристалище, в крытых галереях стен и башен и даже на лестницах. Грицьку, задумавшему под прикрытием самострелов и пушек уничтожить помосты, пришлось использовать ратников Монтовта. Вооружившись топорами и баграми, они разрубили скрепы и разорвали вязанки прутьев и камыша. Потом повылавливали балки и отнесли их обратно в замок, а прутья оставили во рву, доверху заваленном мертвецами. Юрша приказал их не трогать, зная, что среди убитых есть знатные люди, за которыми должны прийти парламентёры. Тогда, рассчитывал он, можно будет сразу почистить и ров.

Оборону замка воевода поручил на целые сутки Монтовту, чтобы в какой-то мере утешить старика за то, что он не был допущен отбивать приступ. Убедившись, что он не только не лишний, а равноценен воеводе, Монтовт очень обрадовался и до самого вечера отдавал распоряжения: чистить стены, отмыть от крови лестницы, подсчитать и похоронить мёртвых, перевязать раненых. Он же велел отнести Андрия в его комнатушку и послал к нему Горностая.

Городовая рать понесла значительные потери: двести ратников убитыми, преимущественно в бою с чехами у главной браны, и вдвое больше ранеными. Таким образом, почти одна треть выбыла из строя. Однако, глядя на груды тел шляхтичей, рыцарей и челяди у рва, в воде и под заборолами, Монтовт успокоился. Поляки потеряли убитыми и ранеными гораздо больше, чем осаждённые.

— Не скоро захочется шляхте снова получить такую взбучку! — обратился он громко к Горностаю, прежде чем тот ушёл к Андрию.

Юный богатырь спал, на его побледневшем лице лежала печать смертельной усталости. С завистью поглядев на исцарапанные руки и окровавленное оружие товарища, Горностай подумал: «Когда-нибудь меня спросят: что делал я в Луцке? Я отвечу: щупал замковых кур!»

Усевшись около спящего, он взял меч товарища и принялся старательно стирать с него кровь. Горностай понимал, что лишь крайнее истощение не позволило Андрийке заняться его чисткой, прежде чем лечь. После меча пришла очередь шлему, латам и, наконец, щиту, и тут он просто ахнул. Удары врага согнули сталь по многих местах ожерёлка так, что требовался молоток опытного оружейного мастера. Щит был просто весь изрублен и представлял собой какую-то бесформенную массу кожи и железа.

Горностай взял ожерёлок, шлем и понёс их старому Савве — их лучшему оружейному мастеру.

Старик внимательно осмотрел все изъяны и тотчас взялся за молоток.

— Сокол ясный, — сказал старик, — настоящий наследник рода Юршей! Уже теперь рубится не хуже дяди. Видишь, вон там на столе ожерёлок воеводы? Точнехонь— ко родной брат этому. Щит, говоришь, порубленный?

— Истерзанный, как тряпка, чем бабы моют полы! — воскликнул Горностай.

— Ха-ха! В Луцке уже два таких щита. Хорошо бы оба послать королю. Может, опомнится н уйдёт подобру-поздорову, смекнув, сколько таких щитов нужно изрешетить, прежде чем взять замок.

И старик сразу принялся за работу, потому-де воевода постарше и может несколько часов и не воевать, а молодой — никак. Ему бы только на ногах устоять, а там завертится, как вьюн на сковородке. Андрийке без оружия никак нельзя, не то, чего доброго, голяком побежит.

Горностай остался сидеть у старика, любившего покалякать о былых подвигах, боях и странствиях Юршей. К тому же он принёс мёда, и так они проговорили до вечера, пока шлем и ожерёлок не были откованы.

— Кабы не медиолянская работа и не печи Юрши да такой щит, пришлось бы, наверно, перековывать латы на гвозди или подковы! А так, пожалуй, ещё не раз понадобится.

Горностай принёс доспехи в комнатушку Андрия. От бряцания железа юноша приоткрыл глаза и в тот же миг сорвался с постели.

— Ей-богу! — крикнул он. — Я проспал весь день! — И зашатался как пьяный. Потом поморщился разок, другой, потёр плечо, бок и пришёл в себя окончательно.

— Спасибо тебе, друг, что позаботился, клянусь богом, я не в силах был ничего сделать.

— И мне бы так хотелось чинить свои латы, но они такие гладенькие да блестящие, как будто сегодня вышли из рук оружейника, — ответил Горностай. — Ни один удар не коснулся щита героя. Видать, сглазила меня Грета!

— Ха-ха-ха! — засмеялся Андрийко и закатал левый рукав сорочки. — Гляди и не завидуй!

И в самом деле, всё предплечье, сплошь исчерченное синими и багровыми полосами запёкшейся крови, вероятно. очень болело, но Андрийко не подавал виду, С удивлением глядел на него товарищ.

— Оно, конечно, гоняться за синяками не приходится, — сказал он, — без них спокойней. Но что поделаешь, я не кот, не поп, не городской барышник, а рыцарь.

— Не тревожься! — утешал его Андрийко. — Не один ещё синяк, не одну рану полижешь, покуда воспитаешь сына, который заменит тебя на службе.

Их разговор прервал пахолок, который пригласил их на ужин к воеводе.

За столом, кроме Монтовта, сидел какой-то рыцарь в длинном таперте, с собранными в сетку волосами. Его узкие алого цвета штаны были расшиты золотом, зелёный жупан при каждом движении выглядывал из-под синего. Это был посланец короля Ягайла, Ян из Сенна, прибывший по настоянию шляхты заключить перемирие с целью собрать убитых и устроить похороны знатнейшим.

Глядя на воеводу, никто бы не подумал, что он едва ли не весь день размахивал мечом, точно молотильщик цепом. Его движения были степенными, пожалуй, только чуть медленней обычного. Андрийко тоже старался не показать усталости, Монтовту же и Горностаю не требовалось представляться весёлыми. После ужина Юрша взял чару и поднялся.

— Пью во славу сегодняшнего дня, ставшего по соизволению господню первым днём взаимопонимания обеих сторон. Доныне мы знали друг друга лишь через посланцев, по письмам, плутням, каверзам и лжи, и вот, наконец, сегодня наши мечи и топоры выписали правду на спинах противника. Заключается перемирие. С радостью приветствую его как первую ласточку мира и полностью одобряю. Досточтимый посланец пан Ян из Сенна отнесёт королю наше согласие с пожеланием после знакомства с нами поспешить искать не ссоры, а мира, и тогда по сю и по ту сторону границы мы заживём спокойно, как сто лет тому назад.

Ян из Сенна выпил чарку, утёр рот и, поклонившись воеводе, промолвил:

— Завтра на рассвете я передам пожелания вашей милости его величеству королю, а покуда разрешите сказать несколько слов и кое о чём расспросить.

— Спрашивайте, ясновельможный пан, — сказал воевода, — но помните, что, когда идёт война, не на каждый вопрос бывает ответ.

Парламентёр кивнул головой.

— Ясно, — сказал он, — тем лучше. Я не из сторонников его величества. У нашего короля нет и половины того понимания государственных дел, как у Свидригайла. Ягайло, не желая зависеть от нас, панов, отдаёт себя и Корону на съедение мелкой шляхте, которой у нас развелось как собак нерезаных. Шляхта получает привилеи, вольности, поместья, и Ягайло, хотим мы этого или не хотим, приравнивает её к нам, панам. Потому и не удивляйтесь, досточтимые бояре, что нам милее ваш великий князь, чем Ягайло, и, кто знает, не он ли после смерти…

— Мне ведомо, что ясновельможный пан был всегда расположен к Свидригайлу, — вмешался Монтовт, потому мы садимся с вами за один стол, хотя, если принять во внимание близость вашего стана, вовсе и не обязаны.

Ян из Сенна учтиво поклонился, а Юрша улыбнулся:

— Как видите, ясновельможный пан, среди нас только два боярина, два молодых человека, наши родичи и старшины ратников, а ратники… холопы.

Сказав это, воевода бросил многозначительный взгляд на молодых людей, чтобы они ненароком не сболтнули лишнего. Сообразив, в чём дело, Андрийко толкнул под столом Горностая, который открыл было рот, чтобы вставить своё замечание. Оба промолчали.

Поляк улыбнулся.

— Меня радует, и это сущая правда, — продолжал он, — потому, наверно, мы поймём друг друга. У нас в королевском совете две партии. Шляхта и её сторонники — некоторые паны во главе с канцлерам и Зарембой. Эта партия хочет войны и инкорпорации Подолии и Волыни, поскольку шляхте нужна земля. Мы же, а именно я, Викентий Шамотульский, Кердеевич и прочие, хотим мира со Свидригайлом, хотим, чтобы, как и раньше, князья и паны сидели в своих волостях без всяких там инкорпораций, войн и усобиц. Холоп ли он, боярин, русин, поляк, литовец, татарин, влах или ещё какой дьявол, — какая разница! Основа основ: холоп отбывает панщину, даёт подушные, боярин или шляхтич служит пану. Вот такова наша точка зрения, и полагаю, что и вы того же мнения. Правда, Заремба болтает, будто некоторые русские вельможи ратуют за создание отдельного русского государства и поднимают народ, но, полагаю, это враньё. Вам нужны ратники — это ясно, и то, что вы предпочли боярам мужиков, тоже вполне объяснимо. Выдавать сие за бунт русских мужиков против польской шляхты — глупо и подло, поскольку приводит к кровопролитию и вот к чему!

Тут Ян из Сенна ударил рукой по грамоте, которую привёз от короля.

Воевода бросил быстрый взгляд на посланца и спросил:

— Ясновельможный пан, известны ли королю эти разногласия в совете?

— Конечно, но он не в силах их погасить. Это по плечу Свидригайлу, но король уже не…

— Гей! А знаешь ли ты, пан староста, что произошло бы, если бы Свидригайло на самом деле встал во главе народа и порвал не только с боярами, но и с вельможами? Кабы из бояр отобрал двести — триста военачальников и ударил бы всей серой массой холопства по вас?

Ян из Сенна оторопело уставился в грозно сверкающие глаза Юрши.

— Тогда, — пробормотал он, — тогда… полетел бы вверх тормашками весь мир! Однако… Однако до этого не дойдёт: Свидригайло — князь из князей, он предпочтёт польскую корону с Литвой и Русью славе Чингисхана…

Наступила пауза. Андрийко со страхом слушал слова посланца. Получалось, что польские магнаты отдадут скорей корону Свидригайлу, чем допустят существование отдельного Русского государства. Значит, сторонникам независимости надеяться на великого князя не приходится.

— Для чего же ведётся война? — спросил Монтовт, который из их беседы хоть и не все, но всё же кое-что улавливал, — пусть король признает великого князя, объедет Русь и Литву и возвращается в Польшу во главе панства, которое волей или неволей заставит слушаться всех, кто не хочет покоряться его величеству,

— Войну ведёт шляхта, а не паны-вельможи, не князья и не король. Может быть, вы, досточтимый боярин, не понимаете, но это так.

— Значит, — вмешался внезапно в разговор Андрийко, — король ведёт войну в союзе со шляхтой, которая может столкнуть его в борьбе за власть с престола.

— Помалкивай, щенок! — полушутливо-полусердито прикрикнул на племянника воевода. — Не твоего это ума дело!

— Не сердитесь, ваша милость, на юношу, — защитил Андрия посланец. — Этот, как вы говорите, щенок, прав! Король, окружённый врагами королевской власти, ведёт войну в содружестве с теми, кто подтачивает самостоятельность князей.

— Однако не забывайте, досточтимые, что королевская власть и самостоятельность князей тоже не родные сёстры! — не согласился Монтовт.

— Как аукнется, так и откликнется! — заметил Юрша. — Ты, досточтимый боярин, и вы, ясновельможный пан староста, всё же недооцениваете народа. Не понимает его и Свидригайло, не желают понять король и паны.

Старый Савва налил греческого вина в серебряные чары, и разговор потёк по другому руслу. Вскоре Ян из Сенна поднялся, но перед тем как отправиться на покой, отвёл молодого Юршу в сторону и сказал:

— А коли ты, парень, заметил, что король окружён врагами, гляди в оба, чтобы эти враги не захватили бы его друзей врасплох, сам видишь, они враги и потому королевский договор их нисколько не связывает.

Андрийко пристально поглядел парламентарию в глаза и после небольшой паузы сказал:

— Понимаю, ваша милость, — и, понизив голос, продолжал: — Король подписал соглашение, а шляхта заняла Каменец. Теперь король заключил перемирие, а шляхта…

— Тсс! Не всё говорится, что думается.

— Я ничего! Я только сказал, что королю печать и подпись, а шляхте… трёпка!

Королевский посланец захохотал и потрепал юношу по плечу.

— Голова у тебя, сынок, не половой набита!

Перед сном Андрийко рассказал воеводе о своём разговоре с биричем. Юрша всплеснул руками.

— Диву даюсь, что тебе, такому молодому, удалось так глубоко войти в суть важнейших государственных задач. Для дела, может, это и хорошо, но для тебя самого, не уверен. Скороспелый плод ненадёжное, а порой и ядовитое зелье. Как же ты понял слова посла?

— Полагаю, дядя, что мне легче будет жить, если своевременно пойму всю сложность происходящих событии. Мне кажется, шляхта проливает здесь кровь под Луцком потому, что ни король, ни магнаты не желают падения Свидригайла. Когда она ослабнет окончательно, сенат возьмёт её за чуприну и вернутся времена неограниченной власти магнатов, люди низкого стану пойдут служить, а король превратится в игрушку в руках панов. Нам покуда придётся глядеть в оба за стенами, поскольку шляхта задумала чёрное дело, невзирая на то, что король и сенат не хотят падения Луцка. Ну как, правильно ли я объясняю положение?

— Сам канцлер не выразил бы его лучше! — обрадованно подтвердил Юрша. — Вижу, что могу на тебя положиться в своих сокровенных намерениях. Монтовт слишком стар, Горностай неопытен, а мне нужен молодой, стойкий парень, такой, у кого хватило бы смелости резать правду-матку в глаза самому князю, а что ещё важнее, который сумел бы её высказать.

— Что, дядя, вы задумали? — спросил Андрийко. — Если я вам в чём-либо пригожусь, только прикажите, я готов!

— Повременим, — сказал Юрша, придётся подождать до осеннего ненастья, а когда в стане врага начнёт свирепствовать волынская лихорадка, тебе придётся поехать в Степань и просить великого князя двинуть войска на Луцк. Одним ударом он уничтожит всю шляхту, а договориться с сенатом и королём будет уже не так трудно. Понял? Поедешь?

— Да, дядя, понял и поеду! — ответил Андрийко, — доброй ночи!

Всю ночь по приказу Монтовта горели огни на стенах замка, а в шопах всю ночь ходила стража, опасаясь очередной вылазки.

Рано поутру, увозя с собой написанную Андрием грамоту воеводы, королевский посланец отбыл, а вслед за тем у рва закопошилась челядь, разыскивая своих убитых господ. И хоть польские ратники зазывали городовую рать к себе, хоть и показывали издали бутылки с вином, добытые в луцких погребах, никто не покинул стены. Отделываясь шутками и насмешками, мужики старательно чинили порубленные и разрушенные во время приступа заборола. Андрийко же с пристальным вниманием следил за безопасностью замка, чтобы в любую минуту дать отпор нападающим. Так прошёл день, потом другой. На третий день поляки спустили в ров плот, на него взошла челядь с баграми — вылавливать утонувших. Внимание Андрия привлекла к себе стоявшая на краю рва большая группа шляхтичей, они громко восклицали, когда челядинцы вытаскивали с илистого дна чёрные, облепленные грязью вонючие груды железа, кожи и тряпья, ещё три дня тому назад называвшиеся рыцарями либо ратниками. И вот плот подплыл как раз к тому месту, где стоял Андрийко. Перегнувшись через забороло, чтобы лучше рассмотреть, что именно вытаскивают плотовщики, он вдруг увидел, что помост плота, на котором складывали мертвецов, состоит из одних лестниц, какими пользуются во время приступа. Андрийко опрометью кинулся с заборола и позвал дежурившую у ворот стражу. Три сотни ратников, в полной боевой готовности, поднялись с ним на стену.

А плот тем временем быстро приближался к месту между южной башней и главной браной, где собралась толпа. Один конец плота упёрся во внешний берег рва, другой, будто ненароком, коснулся внутреннего. Мертвецов унесли, за ними двинулась и челядь, а плот остался заклиненным между берегами, точно какой мост…

И вдруг, словно наперегонки со смертью, кинулись вооружённые ратники на плот, мигом подхватили с помоста лестницы и подбежали к стенам. Но диво дивное! Железные вилы откинули лестницы от заборола, а сверху посыпалась такая туча стрел, ратищ, камней и брёвен, что толпа ринулась назад под прикрытие шоп. Однако на этот раз городовая стража не ограничилась отражением приступа. Засвистели стрелы, завыли камни, загрохотали пушки, и всё, что находилось в пределах их полёта, подверглось уничтожению и смерти. А отборный отряд во главе с Андрием и Горностаем, спустившись с заборола, зажёг осадные шопы. И они снова заполыхали, надолго отравив воздух смрадом горящих шкур.

О дальнейшем перемирии нечего было и думать, и Юрша, боясь поветрия, велел спустить из рва воду, протухшую от ещё не выловленных трупов. В польском же стане после такой неудачи совсем приуныли и попытки захватить замок силой уже не предпринимали. Лишь зачастили посланцы короля и Земовита. Последний, выдавая себя за союзника Свидригайла, просил сдать замок по доброй воле, обещая выступить против короля. Юрша на переговоры не шёл, дважды заключал перемирие, однако замка отдавать не собирался.

В конце августа начались дожди. Те коварные, обложные, осенние дожди, что сеют без конца и не оставляют на человеке сухой нитки и пронизывают до костей почище летних ливней. От такого дождя содрогается тело, душа замыкается в себе и с холодным равнодушием, недоверчиво и неласково отмежёвывается от всего. Над головами низко нависло серое небо, насыщенное холодной, бесконечно пронизывающей моросью. Сплошная завеса, сотканная из тоненьких водяных ниточек, затягивает горизонт, словно говоря: «Позади нас нет для тебя ничего, кроме серого осеннего неба. Не ищи прошлого — оно не вернётся, не жди будущего, оно серое, как мы!» Особенно тоскливо без крыши над головой было полякам ка луцком пепелище. Вялая осада, большие потери людского состава во время вылазки и при штурме раздражали шляхту до крайности, и она поначалу украдкой, потом всё громче обвиняла короля в том, что он щадит волость Свидригайла. В стане зазвучали призывы к открытому выступлению. Боясь только, что король, в крайнем случае, скорей пожертвует победой, чем короной, и, объединившись с Свидригайлом и великополянской партией, подомнёт под себя непослушных, Заремба с канцлером кое-как утихомиривали шляхту. На королевском совете каштелян первый заговорил о недовольстве и советовал королю передать бразды правления над войском кому-нибудь другому. К великому его удивлению, Ягайло охотно согласился и, не ожидая, пока канцлер предложит нового полководца, назначил военачальником князя Земовита мазовецкого. Заремба понял, что его перехитрили и что король с панами отказались от великодержавных замыслов канцлера и шляхты. Со свойственной лицедеям изворотливостью каштелян, в свою очередь, принялся горячо поддерживать прикрытое стремление короля к миру со Свидригайлом, а шляхта, поражённая его вероломством, притихла. Тем временем из-под Владимира прибыли пушки. Их вскоре установили на земляные насыпи под крытые соломой шопы. Начался обстрел, однако он не принёс никакого толку. На совести польских пушкарей осталось лишь несколько синяков, которыми они наградили защитников, когда, ударяясь о стены и замковые строения, каменные ядра разлетались в осколки. Случалось, правда, что ядро попадало в кровлю палаты пли срывало верхушку остроконечной крыши на башне, но защитники в ту же ночь повреждения чинили да ещё глумливо махали сверху шапками вражеским пушкарям.

Когда ненастье усилилось, положение стало просто невыносимым. Как-то ночью от подножного корма пало несколько десятков дорогих рыцарских коней. Овёс на нивах вытек, взопрел, не было ни зернового хлеба, ни сена, поскольку мужики покинули окрестность. А ватаги мужиков, рассеявшихся ещё в начале осады по Холмщине, Волыни, Подолии и Галицкой земле, появились снова и рыскали, точно волки вокруг подыхающего быка, не допуская ратников уезжать из стапа в поисках наживы и корма для лошадей в далёкие околицы. Шляхту и челядь каждый день хоронили десятками, а кое-кому из шляхтичей пришлось выпрашивать себе еду и лекарства. Осада приближалась к концу.

Стража почти совсем не страдала от осады. Простору было много, припасов хватило бы и на двойной гарнизон; тепло, сытно, удобно и вольготно жилось ратникам и боярам. Лёгкие ранения заживали быстро, но тяжёлые из-за влажного воздуха очень медленно, впрочем, тяжело раненных было мало. Лихорадка тоже не очень донимала, одно только томило людей, запертых среди стен, — скука. Её порождали серое небо, однообразный шум и шелест падающих капель и несущиеся по небу на восток вереницы свинцовых туч. В воображении ратников всплывали низенькие курные хаты лесистого Подгорья; размокшие полосы чёрной пахоты среди окутанного дождевой изморосью елового бора; лица близких: отцов, матерей, братьев и сестёр, а порой и милой… И тогда тоску сменяли её суровые сёстры — печаль и неудовлетворённость. Однако такие картины недолго занимали воображение мужиков. Следом шли другие: тиун, выгоняющий селян на панщину; пьяный шляхтич либо одичалый от беспросветного одиночества панич, с непонятной злобой разрушающий ради удовлетворения своей похоти священные устои семейной жизни; Заремба; боярин Микола; восстание — всё переплеталось и вновь пробуждало тоску.

Томился от скуки и Андрийко. Он, Горностай, Грицько и Коструба распределили между собой стражевое охранение и по очереди выходили на стену верхнего замка наблюдать за польским станом. С тех пор как над станом распростёрли свои крылья голод и смерть, на людей словно напала спячка. Бывали дни, когда, кроме собак, ни одна живая душа не показывалась над рвом. Тщетно спрашивал себя Андрийко, зачем, собственно, король торчит под Луцком, если он с таким лее успехом может вести переговоры, сидя во Владимире или Люблине. Неужто рассчитывает вынудить голодом городовую рать на сдачу или взять замок приступом? Юрша объяснял это оскорблённым самолюбием, но Андрию казалось, что король ждёт прихода великого князя, чтобы из провала объединения Литвы с Польшей выгадать хоть одно: подчинить шляхту власти короля и князей. Как-то поздним вечером, закутавшись в длинный овечий тулуп, он раздумывал об этом, сидя на забороле прибранной вежи, когда к нему прибежал ратник с известием, что у задней калитки стоят четверо и просят впустить в замок.

— Их только четверо? — спросил он.

— Всего лишь!

— Точно?

— Наверняка! Тропа там узкая. Та самая, по которой князь Олександр…

— Ну, ладно! Иду!

И Андрийко побежал к калитке. Там среди вечерних сумерек стояли в затылок четыре мужа.

— Кто вы? — спросил он.

— Мы из Подолии, от князя Несвижского, — ответили они.

— Зачем пожаловали?

— Добровольцы!

— На кой чёрт нам добровольцы! У нас своего народа хватает, а у вас, надо думать, дела по горло.

— Дела хватает, только сказывают, будто у вас больше порядка, вот мы и пришли поучиться.

— А что вы за люди?

— Два брата Зарубских, Судислав и Давид, и князь Онуфрий Курцевич со слугой. Сделай милость, не выспрашивай, а пусти, не то, ей-богу, подохнем тут у ворот!

— Погодите малость, уважаемые! Откуда мне знать, что бог шлёт к нам в замок таких знатных гостей. Сейчас спустим вам лестницу, калитка завалена камнями.

Минуту спустя, оставляя за собой лужицы воды под сводами крытого прохода, стали четыре плечистых человека в лёгких кольчугах и обычных остроконечных шлемах с мечами и чеканами. Пробраться через вражеский стан ночью в ином вооружении было невозможно. Выглядели они крайне утомлёнными, и Андрийко послал за Грицьком, чтобы тог заменил его на страже, а сам повёл братьев Зарубских и князя Курцевнча к себе. Промокшие до нитки гости переоделись в сухое платье, пахолок принёс согретого мёда с кореньями, они выпили и пришли наконец в себя. Молодой Курцевич был русый крепыш, примерно лет тридцати, с огромными усищами и бритым подбородком. Судислав — двадцатилетний парень, подвижный и многоречивый, вмешивавшийся в разговор и без конца подсказывавший князю, что ему надо говорить. Давид — угрюмый, смуглый молодец, ровесник Горностая, поглядывал на всех своими чёрными глазами и хмурил морщинистый лоб. Он тоже говорил мало. Не умолкал лишь Судислав.

— Спрашиваешь, приятель, откуда мы взялись? — не запинаясь, тараторил он. — Из мира, братец, от людей, весточку вам принести, бедненьким затворникам луцкой пустоши. Вы тут ничегошеньки не знаете, не ведаете, а там столько разных разностей случилось, одни во славу нашего великого князя, другие на наше поругание, посрамление и горе! Да, да…

— Да, да! — пробубнил Курцевич, а Давид нахмурился.

— Вот мы и подумали: «Там, в Луцке, осталось всего двое бояр с толпою ратников, точь-в-точь как в Пруссии: один либо два рыцаря и несколько сот кнехтов, которые, подобно куклам, что показывают скоморохи, по данному знаку идут, останавливаются, стреляют. Вот там порядок, а не то, что у нас». Правда?

— Правда! — точно эхо отозвался густой бас Курцевича.

— Вот я и говорю: пойдём к ним! Но Загоровские, Бабинские, Воловичи, Семашки закричали, что Юрша с боярами поступил как тиун со смердами-коланниками, и потому им пришлось до осады покинуть Луцк и будто ещё хотел перерезать всех их собак и лошадей, чтобы посолить впрок.

— Это неправда, — заметил Горностай, — у нас ведь нет ни корма, ни конюшен, в мирное время лошади стоят в Подзамчье, а тут только пять-шесть воеводских да служебных для посланцев.

— Неправда? Жаль, а мы-то надеялись увидеть такой порядок. «Потому-то, говорю, нам и надо о Луцк. Несколько бояр им-де всегда пригодятся, хотя бы для смены при мужиках-ратниках». И пошли, а шло нас восемь…

— А где же ещё пятеро? — спросил Андрийко, которому уже начинала надоедать говорливость гостя.

— Тут неподалёку, в лесах. Прикажи, братец, завтра ночыо зажечь на башне костёр, это будет знаком, и они придут. Над рекой стоят дозорные, но сторожевых челнов нет, потому можно ночью подплыть к самой калитке…

Андрийко поднялся.

— С радостью приветствуем вас, досточтимые бояре, в нашей крепости, тем более что нам и в самом деле тяжко без помощи бояр-воинов. Запомните, однако, беспрекословное повиновение у нас первое дело. Тут ие спорят, не расспрашивают, а слепо выполняют приказ. Непослушным места здесь нет, как нет его и для трусов. Вот и теперь, уважаемые бояре, должен сказать, что существует приказ, все новости немедленно сообщать воеводе. Поэтому прошу следовать за мной!

— Как? Даже не выслушав вести из Подолии и Киевщины? — удивился Судислав.

— Конечно, нет, — ответил Горностай, беря плащ, — первым их слушать может только воевода. Пойдёмте!

Юрша принял пришедших с суровым достоинством, но в душе был рад такой подмоге. Их приход доказывал, что они не боятся войны и этого так осуждаемого всеми и ненавистного боярам войскового повиновения. Однако недолго пришлось ему радоваться. По мере того как болтливый Судислав рассказывал новости, чело боярина всё больше хмурилось.

В начале войны по всей Подолии народ стал подниматься против панов, а недобрая о них слава привлекла немало добровольцев с Киевщины. Князь Федько Несвижский и ещё несколько бояр возглавили ватаги, и и вскоре вся восточная Подолия была очищена от шляхетской саранчи. Однако боярство, так охотно принявшееся прибирать к рукам имения шляхты или подобных Кердеевичу или Бучадскому перевертней, вскоре утратило желание к борьбе, поскольку великий князь приказал дожидаться молдавского воеводу и крымских татар, обещавших помощь в войне с Ягайлом. Посланцы князей Чарторыйских, Сигизмунда Кейстутовича и Гольшанского заявили, будто Свидригайло не хочет, чтобы в войне участвовали мужики, и призывает лишь бояр, обязанных по долгу службы идти на рать из своих пожалованных земель. Курцевич, Судислав, Давид и ещё несколько других направились было домой, но по дороге встретили беженцев с юга. Те рассказали страшные вещи о том, как по русским сёлам бесчинствуют союзники Свидригайла. «Ни кровли, ни скотины, ни бабы, ни девчины не осталось от Бакоты и Брацлава до самого Киева!» — говорили они. Холопов угнали в неволю, женщин и девушек — отдали молдавской челяди либо в татарские гаремы. Брацлавщина и южная Киевщина превратилась в пустыню, а ограбленный, измученный, истерзанный народ в один голос вопиет на своего князя, называя его отцом волка, старые же люди говорят, что и в былые времена народ бежал от своих князей к татарам; пусть лучше будет государем могучий иноплеменник, чем бессильный земляк. И только после того, как на Волыни они встретили бояр Зарубских, которых выгнал Юрша, решились отправиться в Луцк.

— Несвижский много рассказывал нам о возрождении державы Владимира Святого, — закончил Судислав, — вот мы и думаем, что без свободного народа ей не возродиться. Ты, воевода, единственный, кто возглавил ратников-простолюдинов, ты единственный борешься за него, и потому мы и пришли к тебе!

— Ага! К тебе, — подтвердил Курцевич и вытаращил свои большие рыбьи глаза на потемневшее лицо Юрши.

XXIV

До поздней ночи горят свечи в бронзовых подсвечниках на столе у воеводы. Их пламя покачивается от дуновения ночного ветерка. На столе ни кубков, ни чарок, лишь свитки пергамента разной величины, большая серебряная, итальянской работы чернильница, несколько тростниковых перьев, воск, печать да шнур, которым скрепляют печати. За столом сидит Андрийко, его длинные кудри спадают на жёлтый лист пергамента. Рядом воевода с хмурым, суровым лицом диктует письмо великому князю, в котором объясняет, в силу каких причин бояре покинули замок. Быстро бегает рука по пергаменту, лилия за собой ровные ряды букв. Наконец послание готово, воевода ставит подпись и печать.

— Вот так! — говорит он. — Из рассказов Судислава и Давида получается, что бояре обвиняют меня в том, будто я прогнал их отсюда. Беда, конечно, не велика, поскольку осада закончилась отступлением врагов, но если великий князь подоспеет хотя бы с небольшим войском, то разгром всех вооружённых сил короля будет полным. Однако суть заключается в том, чтобы Свидригайло воочию убедился, как мужик-ратник поддерживает его борьбу под водительством простого боярина и что мужик этот не требует ничего, кроме личной свободы, которую до сих пор давала ему «Русская правда». Ты расскажешь великому князю об осаде и постараешься убедить, что своенравные бояре, князья и вельможи хороши лишь тогда, когда великокняжеская власть опирается на свободного и вооружённого огнищанина. Лишь он один послушает беззаветно великого князя, не спрашивая «почему?» и «зачем?», и смело пойдёт за своим поводырём даже на смерть. В нём таится неисчерпаемая сила великана, перед ней никто не устоит и никто её не одолеет.

Андрийко поднял голову.

— Я понял вас, дядя, — сказал он. И хотя я молод, намного моложе вас, понял хорошо, что старый наш порядок не возродит могучей державы Святого Владимира. Слишком мала сила в руках князей и боярства и велика — в народе. В Италии, Швейцарии, как рассказывают бывалые люди, весь народ объединяется под началом господ и князей; у нас вместо народа — челядь, способная лишь разбазаривать всё, что осталось от золотого прошлого, но не строить новое, да ратники. Если великий князь не обопрётся в своей борьбе на русский народ, наша независимость, свобода страны и вера погибнут.

— Это я и хотел от тебя услышать. Дай бог, чтобы великий князь прислушался к твоим речам, хоть и очень в том сомневаюсь.

Андрийко устремил свой взор в грустные глаза воеводы.

— И я тоже, — подтвердил он, — но верю в милость господню к нам, к нашему народу и к нашему князю.

— Блаженны верующие! Верь, но не строй ничего на вере…

Андрийко сжал зубы. Он понял, что хочет сказать воевода, но мало было ещё в юноше хладнокровия и горького опыта, которых никакими поучениями не заменишь. Догадки и опасения, высказанные воеводой, начисто смешали его образ мыслей, и весь мир перевернулся в глазах юноши. Он не понимал, как можно не заметить очевидной истины, поскольку не знал, что в зрелом возрасте правда и ложь измеряются расчётом, а не чувствами. Там же, где преобладает расчёт, действительность зачастую становится ложью, а ложь — действительностью, иначе думают лишь дети и праведники…

— Блаженны верующие! — повторил Юрша спустя минуту. — В том-то и беда, что великий князь не даст себя увлечь, да ещё тебе. Он ведь государь, а у государя нет ни друзей, ни врагов, а лишь одни расчёты…

В лесах над Стырем прокричал филин. Протяжно, тоскливо отозвалось эхо и замерло вдали.

— Скоро рассвет! — вставая, сказал Юрша. — Ступай, сынок, на покой, выспись как следует, а завтра вечером — с богом, в дорогу!

Долго… долго не мог ещё заснуть Андрийко. Перед глазами проплывали чередой происшествия минувшего года, и каждое из них заканчивалось грустно и тоскливо. Каждое предрекало безнадёжность начавшейся борьбы, и всюду вставали препятствием к осуществлению мечты люди, от которых он ждал скорей поддержки, чем враждебности: Свидригайло, Ягайло, волынское, подольское и галицкое боярство — все они, казалось, стали людьми вчерашнего дня. Неужто никто не замечает той новой силы, в которую верят Юрши, Несвижские, Рогатинские, Носы? Всё меркнет, становится непроглядным, распадается. Неужто не удастся увидеть рассвет нового времени нам, верящим в грядущее счастье народа? И почему же так получается, что имя великого князя так с этим связано?

Уже совсем рассвело, когда Андрийко смежил глаза. Проспал он до самого обеда, потом вместе с Горностаем познакомил приезжих с замком и со службой на стенах. Стан врага по-прежнему находился в Подзамчье, однако у рвов не было ни живой души. Лишь порой налетали тучи ворон, чтобы поживиться стервятиной: из замка стреляли в сбежавших из стана в поисках пищи голодных собак. Веление Юрши стрелять в приближавшегося ко рву человека или зверя ратники выполняли охотно, говоря:

— Собака-шляхтич или его собака — одно и то же!

Бояре диву давались, видя порядок и точное выполнение приказов. Никому из ратников не приходило и в голову пускаться в расспросы. Приказ оставался в силе до его выполнения, а назначенные десятские и сотники следили за этим. Поэтому Горностай, Грицько или Андрийко появлялись на стенах лишь изредка и спрашивали:

— Кто на страже?

Мигом появлялся дежурный сотник.

— Караульных у застав сменили? — спрашивали они. — Свинец накрошен? Смола к ночным кострам на башню перенесена?

И на все эти вопросы звучал постоянный ответ: «Да, боярин!»

День выдался хмурый, неприветливый. Серое небо нависло над землёй свинцовыми тучами, время от. времени моросило. Однако было тепло — после холодных августовских дней наступил тёплый сентябрь.

Вечером в воздухе похолодало, с реки и прибрежных болот поднялся густой туман, укутав стан, леса и реку. Видно было перед собой лишь на несколько шагов. Воевода велел удвоить стражу и выслать по ту сторону рва дозорных, чтобы следили: не помышляет ли враг, пользуясь завесой тумана, напасть на замок, а сам позвал Андрийку к себе. Юноша знал, что это значит, собрался в дорогу и направился в палаты.

Воевода встретил его как родного сына, поцеловал в голову и сказал на прощание:

— Да хранит тебя пречистая дева и святой Николай-угодник! И пусть премудрость божья направит тебя, сынок, на путь истинного благоразумья! Иди в Степань и расскажи великому князю всё, что знаешь, только говори с оглядкой, выбирай слова! Свидригайло скор на руку и вспыльчив, а умишко у него комариный. Потому немало в нём коварства и подозрительности, но нельзя отнять и благородства — слово он держит. Это благородство и отличает его от прочих Ольгердовичей и Кейстутовичей, и пленяет многих наших людей. И постарайся его воодушевить к походу на Луцк. Если тебе это удастся, мы исподволь привлечём его на свою сторону и тогда, может, склоним прийти на помощь народу в борьбе за независимость. А не удастся, поезжай в Руду или Юршевку, когда потребуется, я тебя позову. Возьми лук и меч. Доспехи оставь здесь, деньги тоже. А теперь, будь здоров, сынок, до свидания в чистом поле под сурнами и стягами свободной Руси и её князя. С богом!

Пробраться через Луцк было нетрудно. Андрийко знал, что польское рыцарство, не сумевшее уберечь собственный лагерь, не ставит стражу на тропах и реке. И дозорными они были плохими, не то что мужики. И всё-таки идти прямо через стан он не мог, прятаться в прибрежном камыше или лозняках тоже не приходилось: и то и другое вырубала челядь на крыши шалашей или для корма коней и на прутья для мостов-плотов. В первые дни осады можно было пройти вдоль вражеского лагеря с целым войском, теперь же Андрийке пришлось прокрадываться вдоль самого берега или брести по воде.

Спустившись по верёвке на ту самую тропу, откуда вчера прибыли гости из Подолии, он через минуту очутился у самой воды под крутым берегом Стыря. Лишь едва уловимый шелест да тихое журчание говорили с том, что он стоит над взбухшей от дождей рекой. В обычное время Стырь не шумел и не торопился. Стены замка и противоположный берег утопали во мраке. Где-то тут, подумал Андрийко, у берега чёлн, на котором приплыли гости. Как на беду, темень стояла такая, что ходить у самой воды было опасно. Потому, не помышляя больше о лодке, он торопливо зашагал вдоль берега. С левой стороны то и дело чернели кусты лозы и заросли ольшаника, потом их не стало, но привыкшие к темноте глаза уже различали линию, отделяющую реку от крутого берега. Идти по кромке берега было трудно, вода покрыла пологую часть берега, и юноша сосредоточивал всё своё внимание, чтобы сохранить равновесие. Вдруг он оступился, замахал в воздухе руками, как утопающий, и всем телом откинулся назад. Андрийко шёл медленно, почему а и шлёпнулся в грязь тут же, а не угодил в преграждавшую ему путь чёрную канаву. «Что же это такое?» — подумал он и тут же сообразил, что как раз в этом месте вливается в реку подземный сток замкового рва.

«Беда! Как его перейти? Ведь в канаве грязи по колено, а то и выше… Как можно было, пустившись в путь, не взять с собой вёсла или палки… Конечно, с ними неудобно, как рогатому оленю в чаще… Что ж! Сапоги высокие, воды в канаве почти нет, надо прыгать!» Он встал, отступил на несколько шагов, разогнался… раз… два… три… прыгнул, зацепившись за что-то твёрдое, шлёпнулся всем телом в грязь. Шапка слетела с головы, а руки по локти погрузились в жирный ил. Боже! Что такое? Опершись на одну руку, он вытащил из грязи другую, протянул её к этому твёрдому предмету и нащупал нос лодки, которую прибывшие в замок гости спрятали в канаве. Андрийко чуть не вскрикнул от радости.

Выкарабкавшись из болота, он одним махом сдвинул лодку к реке. И когда почувствовал, что она легла на воду, вскочил в неё и уселся, весь запыхавшийся, на корме. Завязший в иле нос поднялся, и лодку тотчас подхватило течение.

Не обнаружив ни весла, ни шеста, юноша вскоре понял, что решение сесть в лодку оказалось не самым удачным. Течение крутило её, как щепку, поворачивало то кормой, то носом, а время от времени лодка становилась поперёк течения и начинала отплясывать по бурным волнам бешеный гопак. Налетев на первую же мель или колоду, она неминуемо должна была перевернуться или зачерпнуть веды и пойти ко дну, и горе тогда Андрийке.

Течение понесло его на середину реки, левый берег скрылся во тьме, но самым скверным было то, что скорость всё увеличивалась. Воздух всё сильнее бил в лицо, и Андрийко понял, что ему грозит гибель, а в лучшем случае — задержка. Вытащив нож, он принялся выламывать среднюю, самую длинную скамью. После некоторых усилий в руках юноши оказалась доска, которой можно было управлять лодкой. Как только она стала по течению, качка прекратилась, но скорость увеличилась. Стрелой мчался Андрийка сквозь мрак, радуясь, что под его покровом проплывёт мимо вражеского стана без всяких помех. Дорога в Степань казалась уже открытой, и в воображении юноши стал складываться ход предстоящей беседы со Свидригайлом.

Час за часом он плыл всё дальше и дальше. Незадолго до рассвета выглянул месяц, и хотя он прятался то и дело за тучи, всё же туман поредел и можно было различить стоявшие, точно призраки, прибрежные леса. С востока потянул свежий утренний ветерок. Он постепенно крепчал, и под его дуновением туман заклубился. Мокрый и усталый юноша почувствовал холод и голод. Когда лодка вошла в более спокойное течение, он поднял руку за сумкой, но, к превеликому своему удивлению, ничего, кроме обрывка полотна за спиной, не нащупал.

Сумка, видимо, оборвалась, когда он прыгал через канаву, и упала в воду. Андрийко с тревогой подумал, что ему придётся высадиться из лодки и искать себе пропитание в каком-нибудь селе, и то не приречном, поскольку все они были либо разграблены и сожжены шляхтой, либо покинуты жителями, а далеко в лесу.

Тоскливо, с нетерпением ждал Андрийко рассвета, и вот, наконец, забрезжило. Тогда он принялся осторожно грести к правому берегу. Причалил он неподалёку от раскинувшегося вдоль реки опустевшего села. Привязав лодку к вербе, он направился туда, рассчитывая раздобыть сухих дров для костра и что-нибудь поесть. Грустно было смотреть на безлюдные, брошенные жилища. Отворённые двери хат, поломанные плетни, пожарища у самой реки — всё говорило о том, что враг здесь уже побывал и похозяйничал по-своему. Домашняя утварь была изломана, войлочные подстилки разорваны, посуда побита, у навозных куч валялись гниющие коровьи или телячьи шкуры и свиные головы. Видно, враг всё же кое-что разыскал в покинутом селе и потешил свою душу. Зато в огородах Андрийко нашёл чеснок, редьку, петрушку, лук и нарвал довольно много зелени, чтобы сварить похлёбку. Искал он по хатам и хлеба, и соли, но ни того ни другого не нашёл.

На небольшом пригорке стояла церковка и боярская усадьба. В церкви было полно навоза и кала, шляхта нарочно сделала из неё хлев. На церковной ограде висел на верёвке старенький священник с белой бородой, лицо его было исклёвано воронами. Нестерпимый смрад наполнил воздух, и всё-таки, видимо, разбойники погостили здесь совсем недавно, потому что тело полностью сохранилось. Ни одного трупа Андрийко в селе не обнаружил, мужики, конечно, заранее покинули свои жилища, и лишь старенький священник остался при церкви.

Перекрестившись, юноша вошёл в опоганенную церковь: поруганная, она казалась ему вдвойне святой, стал на колени и вполголоса принялся читать молитву.

«Молитвами святых отец наших, господи, Иисусе Христе, боже наш, помилуй нас!»

— Помилуй нас! — повторил кто-то у него за спиной, точно эхо, а вслед за этим послышался тихий плач. Юноша вскочил с колен и оглянулся. Из угла на него смотрела пара больших детских глаз, лихорадочно горящих от безумия или болезни.

— Кто ты? — спросил юноша, подходя к ребёнку.

Из угла появилась девочка лет десяти, грязная, оборванная, страшная.

— Я… Кто я?.. Не знаю, ничего не знаю! — заговорила она торопливо. — Но ты… ты кто? Правда, что ты не чужой?..

И, став на пороге, она вся напряглась, чтобы в любую минуту бежать.

— Не чужой, дитятко, я свой! — ответил Андрийко.

— Я так и думала, потому что ты стал на колени, как и я когда-то, и люди, и дедушка… Но людей нет, и меня нет, остался только дедушка…

— Дедушка? Где же он?

Девочка подняла вверх руку, и её потухшие глаза снова загорелись диким огнём.

— Дедушка? Дед здесь… Качается…

И, всплеснув руками, она так захохотала, что у Андрийки по спине пробежали мурашки. Он понял всё: девочка приходилась священнику внучкой…

— Пойдём со мной готовить обед! — сказал он ласково и взял её за руку.

— Пойдём! Пойдём! — прошептала она и вдруг вздрогнула всем телом.

— Я боюсь… они приходят сюда по ночам… чужие… рогатые, из пасти пламя… у, у! Я боюсь… они качают дедушку на ограде…

Взяв охапку зелени, Андрийко пошёл за девочкой на боярскую усадьбу в свиной хлев. К великому удивлению, юноша обнаружил в старом соломенном кошеле, накрытом пастушьей сермягой, изрядный запас ржаных сухарей. Бог знает, каким чудом они уцелели от голодных глаз налётчиков. Андрийко порубил в щепы дверь, развёл огонь и сварил в старом горшке, который он взял в корыте, походную похлёбку с сухарями. Девочка, не евшая две недели горячего, с жадностью накинулась на похлёбку и вскоре тут же на соломе уснула. Тем временем солнце поднялось высоко, разогнало туман и впервые за несколько дней выглянуло из-за туч и осветило землю. Одежда на Андрнйке просохла, тело от огня и пищи разморило, веки отяжелели. Какое-то время он боролся с искушением лечь, но усталость победила, и он уснул.

Далёкий топот нескольких лошадей разбудил его. Он вскочил и, протирая глаза, кинулся к двери.

«Что это? Ещё утро?.. Да нет! Красное зарево заливает усадьбу. Это вечер».

Он проспал весь день.

Топот приближался. Подумав, что это могут ехать враги, Андрийко повернулся к девочке и… окаменел.

На соломенной трухе лежало её маленькое, худое, как щепка, высохшее тельце с костлявыми, поднятыми вверх ручонками и открытыми глазами. Девочка была мертва. На личике застыло выражение какой-то тихой неземной радости. Словно последний взгляд её меркнущих глаз увидел счастье, которое не довелось ей повидать в жизни, или, может быть, ангела-хранителя, а может… маму…

— Что же это такое?! — словно в бреду, воскликнул юноша. — За что?

Словно удар обуха, ошеломила его страшная судьба ребёнка. Как пьяный, вышел он из хлева, несмотря на то что топот утих, а подле усадьбы двое неизвестных, спешившись, разговаривали о чём-то.

— Это здесь! — сказал один.

— Ну да, тут недалеко их молельня! — ответил другой.

— Ха-ха-ха! Конюшня или нужник!

Оба захохотали.

— А там висит поп, ей-богу!

— И отлично! Будет кому благословить нас на рать.

— Только бы остальные вовремя прибыли, а то люди вернутся… О! Кто это?

Они увидели Андрийку, который не спеша приближался к ним.

— Ты кто? — спросили они одновременно.

— Отвечайте лучше, кто вы? — оборвал он вопросом на вопрос, и его губы задрожали. — Вы повесили священника?

— Ага! Кто-то из них! — догадался тут же один из приехавших. — Ну-ка, Войтек, бей его! — И поднял обух, который держал в руке.

Но быстрее молнии сверкнул меч, и парень, даже не застонав, рухнул на землю. Другой побежал к лошади, но, подобно тигру, потерявшему своих детёнышей, Андрийко кинулся за ним и хватил его изо всех сил мечом через ухо. Несколько судорожных предсмертных терзаний, струя крови, потом нечто напоминающее кряхтение пьяного — и парней не стало. Эти пахолки либо мелкая шляхта, видимо, украли у какого-то пана великолепного рыцарского жеребца со сбруей, седлом и роскошным убранством, договорились с товарищами и выехали на Волынь промышлять разбоем. Из их разговора Андрийко догадался, что они здесь не впервые и что маленький труп на соломе — эту жатву безумия и смерти, засеяли они.

Долго, долго стоял Андрийко над убитыми, и буря чувств постепенно утихала в его сердце.

Он вытер меч, потом разыскал заступ и при последних отблесках догорающего солнца принялся копать у церковного входа детскую могилку…

Утром он обнаружил в сумах всадников то, чего ему недоставало, — пищу. Потом, не колеблясь, сел на рыцарского жеребца, а двух других лошадей взял для замены на аркан и поскакал уже по дороге в Степань. Ехал он днём и ночью, однако рыцарского жеребца берёг пуще зеницы ока, а подручных коней менял в боярских усадьбах на новых. Грамота Юрши великому князю давала ему право и основание их требовать, и никто тому не препятствовал. Напротив! Все приветствовали, встречали как героя, тем более что видели на девятнадцатилетнем юноше рыцарский пояс. Дивились бояре и доспехам, которые Андрийко считал своей добычей. Стоили они немалых денег и придавали вес молодому, полному достоинства, посланцу воеводы.

На шестой день он предстал перед великим князем. Свидригайло встретил юного рыцаря весело и ласково, хотя у того и скребли на сердце кошки, когда он входил в покои: при всём том, что Степань кишмя кишела людьми, среди них юноша видел не воинов, а слуг, женщин да скоморохов. Совсем мало было литовских ратников, из русских же только Чарторыйские привели несколько сот всадников. Правда, то и дело наезжали бояре, но им быстро надоедало сидеть голодными в сырых шатрах, и они убирались восвояси. Князья, вместо того чтобы явиться со своими ратниками в стан, посылали биричей с письмами выторговывать земли, почести и деньги. Исключая немногих сторонников и князей Чарторыйских, войск у Свидригайла не было.

— А вот и наш орлёнок Юрша! — приветствовал юношу сидящий тут же князь Семён Гольшанский. — Здравствуй, рыцарь!

— Доброго здоровья и да благословит бог вашу великокняжескую милость и вас, милостивый князь! Приношу поклон от воеводы и себя! — сказал Андрийко, передавая послание великому князю.

— Хорошо, молодец! — крикнул Свидригайло. — Вот садись сюда, выпей, а я прочитаю письмо. Это ты его писал, не правда ли?

— Я, ваша милость!

— Ну, коли так, то выпей и читай его сам!

Андрийко с трудом проглотил вино и принялся за чтение. С минуту оба князя молчали, потом Свидригайло хватил кулаком по столу и воскликнул:

— Гляди-ка! Я думал, Юрша просит помощи, а он задумал добить Ягайла! Вот здорово, ха-ха-ха! Что скажешь, Семён?

— Мысль хорошая, бьёт не в бровь, а в глаз! — ответил Гольшанский. — Коли правда, что в стане свирепствует голод, повальные болезни и конский падёж, то со шляхтой можно раз и навсегда разделаться под Луцком.

— Это правда, милостивый князь, — заметил Аидрийко, — потому меня и послал воевода, я смогу провести великокняжеское войско прямо к королевским покоям.

— Войско, войско, а где оно? — спросил, внезапно рассердившись, великий князь. — Острожские торгуются, точно Анзельмус за реликвии, Монтовта нет, Сигизмунд якобы ждёт наказов и чёрт-те почему сидит в Овруче. Наверно, снова за девкой волочится. Тьфу ты! У меня молодая жена осталась в Ошмянах, но я ведь сижу тут. Настоящему мужу приличествует война, а не баба. Вот из-за таких баб и нет войска. Кабы я положился на своих любвеобильных бояр и князей, чёрта с два собрал бы войско. Тьфу, тьфу и ещё раз тьфу! Скоморохов мне вести, что ли? Чёрт!.. К счастью, молдаванские воеводичи, татары и орден меня поддерживают…

Спохватившись, что наговорил лишнего, он умолк. Потом хлебнул вина и обратился к Андрийке:

— Ты сам видел, парень, что войска у меня нет, но я сумею заставить Ягайло отказаться от осады иным способом. А покуда они соберут рать вторично, на них с трёх сторон нападут… Корона примется за татар, молдаван и немцев, а мы тем временем выгоним их из Волыни, Холмщины и Подолии, отберём и все наши волости: Львов, Перемышль и даже Ряшев. А пока что увы…

Глумливая улыбка блуждала по губам князя Семёна. Андрийке показалось, что она относится к нему: «Гляди, дескать, я знаю, что ты думаешь, однако не ты, а я держу в кулаке душу князя!»

— Милостивый князь! — вспыхнув, как маков цвет, заговорил Андрийко. — Позволь и мне сказать слово.

— Ну?

— У нас в замке всего четверо бояр, но две тысячи мужиков…

— Я же послал вам бояр, — прервал его Свидригайло, — но они, как пишет Юрша, не захотели подчиниться и уехали. Так же непослушны, как и здесь.

— Как раз о том я и говорю, ваша милость! — заметил Андрийко. — Наши мужики выполняют приказы без возражений и несут службу наравне с боярами, а порой даже лучше…

— За это я посажу их в Киевщине на боярскую службу! — заявил великодушно Свидригайло. — Но ты расскажи мне, как шла осада!

Андрийко поклонился и принялся рассказывать, что видел и пережил, и закончил напрашивающимся выводом:

— Так почему бы, вашей милости, не велеть собрать в обширных землях вашей державы тысяч с двадцать таких ратников? Татары, молдаване и шляхта жгут и грабят сёла и хутора, а наши ратники мигом прогнали бы врагов до самого Кракова, да и татары с молдаванами не сосали бы нашей крови…

— Пустая болтовни! — перебил его князь Семён. — Тут уже высказывались такие, что думали поднять на шляхту весь парод, а потом эти мужики первые же повернули бы против нас, своих прирождённых господ, и тогда уж не княжить нам на земле наших отцов! Мудро поступил его милость великий князь, что запретил смердам браться за оружие, весьма мудро. Боярин Юрша…

— Я от себя говорю, а не от воеводы! — поспешил предупредить его Андрийко.

— Ах, коли так, — со сладкой улыбкой продолжал Гольшанский, — то меня и не дивит, что в твоей головушке бродят рыцарские бредни, как, скажем, у блаженной памяти боярина Миколы из Рудников. Мысли прекрасные, цель высокая. Свобода для всех людей, евангельская мечта, ну и что! Ни покойный боярин, ни ты, смелый молодец, не знаешь людей, жизни со всей её мерзостью, злобой, ложью. Вчерашние друзья внезапно становятся врагами и тем самым мечом, которым под твоей рукой одержали победу над неприятелем, сегодня рубят голову тебе. Неблагодарная собачья, хамская кровь. Помни это и не обольщай благородной души великого князя фальшивыми картинами несуществующего величия!

«Это дьявол, преграждающий ангелу путь к душе!»— подумал Андрийко, и страшная ярость подкатила клубком к его горлу. Он побелел, как стена, и лишь после минутной паузы нашёл слова для ответа.

— Не я обольщаю душу его величества, великого князя Литвы и Руси! — ответил юноша деланно спокойным голосом. — Не я! Он слишком для того умён и сам знает, что привязывает многих к его особе. Не любовь, не верность, а жажда славы, влияния, земли, деньги…

Даже умеющий себя сдерживать князь Семён вскочил с лавки, а жилы на лбу Свидригайла вздулись от гнева

— …Вы хотите, чтобы великий князь зависел от вас, только от вас, как Яну из Сенна и Викентию Шамотульскому и прочим панам хочется взять в руки Ягайла и задавить боярство и народ. Но моя молодая незрелая голова понимает, что князья — точно весенние льдины на воде, словно бы и покрывают реку, а не перейдёшь! Вертятся — раз туда, раз сюда, куда повернёт их спесь или корыстолюбие. Только народ, простой народ — опора великого князя!..

— Значит, ты, парень, хочешь, чтобы великий князь зависел от холопа, а не от равного ему князя? — спросил насмешливо Гольшанский, делая вид, что всё это его очень потешает.

Но вот Свидригайло поднял руку и сказал:

— Ты, Юрша, взял в толк многое, но забываешь об одном и не знаешь о другом…

Свидригайло поднялся с места.

— Забываешь, что покойному боярину Миколе я запретил поднимать мужиков на бунт. Неужто ты думаешь, что я могу нынче сделать то, от чего отказался вчера? А не знаешь ты о том, что между королём и мной уже подписан мирный договор?..

У Андрийки потемнело в глазах.

— Какой злодей подбил вашу великокняжескую милость на такую глупость?! — закричал юноша не своим голосом, поднимая руки, словно призывая громы и молнии на голову злого советника.

Свидригайло посинел. Казалось, дрожащая от ярости рука схватит тяжёлый серебряный кубок с вином и раскроит юноше голову. Но после томительного минутного молчания опустился на лавку.

— Я обязан тебе жизнью, — сказал он, — теперь мы квиты с тобой, и вот этот человек свидетель. Отныне ты мой боярин, я твой князь!.. Помни это! Помни и не забывай! Ты спрашивал меня, и я отвечал тебе, потому что ты был моим другом. Теперь ты обидел меня, я прощаю тебе, но говорю и повелеваю: ступай прочь от меня! Не тебе быть моим судьёй!

— Князь! Отец! — становясь на колени, взмолился сквозь слёзы Андрийко.

— Прочь! — крикнул Свидригайло.

Опрометью кинулся юноша к двери, выбежал на улицу, вскочил на коня и вскоре уже ехал среди девственного леса, по дороге в Овруч.

XXV

«Прочь!» Короткое, маленькое словцо, кинутое ему великим князем, словно пинок скулящей у ног собаке. «Прочь!..» Какая страшная сила в этом слове! Оно заставило его уйти из приближения господаря, наградило за верную службу народу, разрубило узлы, связывавшие народ, князя и его. Казалось, кто-то сорвал полог, скрывавший святую икону, на деле оказавшуюся лишь намазанной масляной краской доской…

Как призраки, мелькали по обочинам огромные деревья. Ошалевший от боли конь, прижав уши, мчался во весь опор, вытягиваясь, как струна. Давно слетела с головы шапка, повиснув на шнуре, и ветер отбрасывал светлые кудри с пылающего лба юноши. Андрийко, словно от боли, сжимал зубы, а в душе бушевала буря.

«Злодей, злодей, — кричало всё его существо, — предатель, подлец! Пусть кровь и слёзы тысячей замученных падут проклятьем на тебя, на твой род до десятого колена! Пусть обрушатся на твою голову все проклятья мира, чтобы ты не нашёл себе покоя ни на этом, ни на том свете… И пусть твои кости занесёт ворон на веки вечные, подобно костям окаянного Каина!.. Погиб отец, погиб в страшных муках боярин Микола, реки святой, родной крови оросили серые стены Луцка и эту галицкую землю, и ради чего? Ради того, чтобы променять священную землю, многострадальный народ на мир с исконным жестоким врагом этой самой земли и этого самого народа! Горе! Язык не найдёт такого слова, грудь не сможет его выдохнуть. Темнеет в глазах от дикой злости, ярости, бешенства…»

— Стой! Почему я его не убил! — крикнул Андрийко и остановил коня. — Ведь убивал я шляхтичей, перевертней, чужестранцев, заливая кровью налётчиков-грабителей, волынские и подольские сёла, не боялся ни смерти, ни ран, ни жестокости… Почему я его не убил?

Темнело. Кровавый закат заливал небо, а по земле уже стелились синие тени. Мглистые испарения поднимались над влажной почвой девственной чащи и окутывали, словно вуалью, её великанов. Вековой лес готовился ко сну. Конь тяжело хрипел от дикой скачки по кремнистым песчаным или болотистым тропам и то и дело оглядывался на всадника, который нащупал свою шапку, надел её и, сидя в седле, не мигая, смотрел на залитую кровавым заревом дорогу и синие тени.

«Почему я его не убил? — всё спрашивал себя Андрийка. — Гей, отомстил бы одним ударом за все беды, за все мерзкие предательства, за смерть тысяч, за слёзы миллионов, и одним ударом, одним маленьким ручейком густой, тёмной крови пьяницы… Да! Не следовало заступаться за подобного злодея, когда яд Зарембы должен был убрать его со свету. Не следовало обвинять шляхту! Они лучше послужили бы делу русского народа одной смертоносной чашей, чем я всей своей жизнью. Жизнь! Пустое жалкое прозябание! Почему я отрёкся от всего, чем пользовались товарищи, зачем блуждал по свету, получая раны и синяки, ради чего пытал людей? Ради славы и утехи пьяницы и врага, врага народа, и я за него сражался, жертвовал своим будущим, своей юностью. Конечно, я не стар, ещё молод, почти ребёнок, но душа моя отравлена ядом сомнений, злобой, жаждой мести. Моя молодость расцветает на могиле, на навозе, на падалище. Она выросла из гнили, мерзости, и её семя ядовито. «Гей, хорошо ли, сынок, что тебе удалось так глубоко проникнуть в суть великодержавных хитросплетений нашего времени? — сомневался дядя, и правильно сомневался. Ложь, себялюбие, злоба убили мою душу, изорвали в клочья доверие к богу, к земле, к людям и к собственным силам; научили за красотой, за любой улыбкой видеть расчёт, злобу и ложь; сделали неподатливым к чарам любви, к чувствам. Ах!»

Андрийко опомнился. Уставший до изнеможения конь, истомившись от долгого стояния, ущипнул его зубами за колено.

— Э, ты, дружок, верно, устал, очень устал! — сказал Андрийко и слез с коня. И только теперь увидел, что из расцарапанных шпорами боков лошади течёт кровь. Жалость к ни в чём не повинному животному охватила его сердце. Юноша погладил рукой тёплые ноздри и, вдруг прижавшись к морде лошади, заплакал…

Ему ведь было всего девятнадцать лет…

Долго-долго не мог он успокоиться, наконец, овладей собой, расседлал коня, напоил его в ближайшем ручейке— они попадались в чаще на каждом шагу — и надел на голову торбу с овсом. Сам же быстро собрал хворосту, целые кучи которого валялись под деревьями, и вскоре весёлый огонь запылал у дороги. Конь съел овёс, Андрийко спутал его и пустил пастись у ручейка, а сам улёгся у огня и, понурясь, снова погрузился в размышления. Однако их течение было уже нарушено: сначала вынужденным перерывом, потом слезами. Он снова пережил в душе те же чувства и го же возмущение, но они уже были иными. Холодная и горькая оценка помогала расчленить каждую мысль, каждое намерение, подозрение, желание.

«Я твой князь!» — сказал Свидригайло, и это была правда. Свидригайло его князь, владетель земли, которую Юрши вспахивали и будут ещё вспахивать. Не хочешь слушать, ступай прочь! Не будешь ты, будет другой! Неужто князю слушать боярина? Кто же виноват, что боярин ищет в князе святого? Если за сорванным окладом образа лишь намалёванная доска, то что же можно увидеть под великокняжеской багряницей на пьянице? Ха-ха! Он думает собственной головой, чувствует собственным сердцем и делает только то, к чему привык с малолетства, чем пропитано его существо, что требует душа.

Ни мысли, ни чувства, ни желания молодого Юрши ему не закон. Почему же такая ненависть? Ради чего мстить? Князь разрушил с таким трудом воздвигнутое здание сторонников независимости, это правда! Но для Свидригайла они такие же, как Чарторыйские, Монивндовичи, Гольшанский? У него иная душа, иное сердце, иные мысли, цели, желания, он не их сторонник, а князь. Его цель — усиление собственной власти, а не свобода а величие народа. Одно и другое — враги! Гей! Почему он, Андрийко, не поверил дяде, когда тот предостерегал его перед отъездом из Луцка?

…А если бы и поверил, то поехал бы не в Степань, а на Днепр, к своим сожжённым сёлам. Строить, пахать…

«Пропало всё! — твердил он про себя, тупо уставясь в огонь. Всё, что было, лишь сон, страшный, давящий кошмар — наваждение! Вся борьба за независимость — дым, вот этот серый туман, что покрывает лес. Чудится, будто за ним прячутся церкви, палаты, город, а засветит утром солнце, и окажется, что это лишь деревья, покрытые желтеющей листвой. Кто связывает народнее дело с князем или паном, тот погиб, как погибнет тот, кто становится на молитву с разбойником. Он видит в святой иконе божьего угодника, богородицу, спасителя, а разбойник — лишь золотую ризу… у Свидригайла власть, он господин над людьми, бразды правления в его руках, в руках прочих князей и боярства. И они не отдадут их народу, потому что народ для них — лишь рабочая сила, мужицкая сила, и «пся крев»… Гей! Не привыкли мы жить без владетелей, но придётся привыкнуть и к этому! А покуда мрак обволакивает будущее непроницаемой стеной. Наступает ночь…»

Тихое ржание коня снова вывело юношу из задумчивости. Он сел и стал прислушиваться.

«Туп, туп, туп!» — доносился из темноты, откуда-то с юга, топот лошади.

«Кто-то едет!» — подумал он и потянулся за мечом. Как сонное видение, промелькнули картины недавних ночлегов среди дремучих лесов, перед тем как нежданно-негаданно напасть и разгромить шляхетскую ватагу в каком-нибудь селе на пограничье. Тогда его ратники тоже спали в темноте, а он, положив руку на меч, дремал у костра начеку, весь внимание, готовый в каждую минуту сорваться, разбудить товарищей и кинуться в бой. Однако насколько иным было тогда его настроение, каким пушистым ковром, казалось, стлался перед ним жизненный путь, как ясно светилась тогда высокая цель его борьбы! А теперь?

«Туп, туп, туп!» — слышался всё ближе перестук копыт, и вот в освещённом кругу зачернел всадник.

— Слава богу! — сказал он, снимая шапку перед лежащим юношей. — Прими погреться у костра?

— Навеки слава! — ответил Андрийко. — Садись, пожалуйста!

И в то же мгновение лицо прибывшего показалось ему очень знакомым. Где-то он его видел. Правда, тогда оно было…

— Скобенко! Ты, что ли? — спросил он, когда гость, достав пищу, уселся у костра ужинать.

Гость вздрогнул и внимательно пригляделся к Андрийке.

— Ах, это ты, досточтимый боярин! — воскликнул он, а его красивое лицо залилось краской, потом дрогнули губы и в глазах сверкнули слёзы. — Гей, где то времечко, когда мы в Луцке…

Андрийко улыбнулся.

— Да, славные были времена, но и теперь, как вижу, не хуже. И бекеша на тебе боярская, и колпак, вижу, ладный, и сабля на боку. В бояре выскочил, что ли?

— В бояре. Я, Скобенко, дворянин князя Сигизмуида Кейстутовича. Наслышан и о тебе, досточтимый рыцарь, о твоих заслугах и подвигах, но полагал, что ты ещё в Луцке.

— Я был в Луцке, да вот ездил с посланием к великому князю.

— Ах! Значит, Луцк пал?

— Храни бог! Отбился.

Оба умолкли. Скобенко подкинул в огонь сухого хвороста, и костёр разгорелся с новой силой. Потом стал приглашать рыцаря разделить с ним трапезу. Природа требовала своё, и Андринко согласился. Однако разговор не клеился, и вскоре лишь потрескивание огня нарушало тишину мочи.

— Вижу, — сказал после долгой паузы Скобенко, — что ты, рыцарь, за год очень возгордился. Ни с какой стороны и не приступишься. Думал я кое о чём посоветоваться, порасспросить, а ты словно каменный! Процедишь два-три слова, и всё! А поговорить есть о чём…

— Не возгордился я, Скобенко, — ответил мягко юноша, — не гордость замкнула уста и сердце, а горе и злоба людская…

Скобенко сухо, отрывисто засмеялся.

— Гей! Разве ты, рыцарь, ещё видел настоящую людскую злобу, — вздохнув, заметил он. — Тебя никто, видать, ещё не обидел, как меня, да такому и не жить на белом свете. Я-то знаю, какая слава несётся о Юршах. А я…

И снова глаза Скобенка наполнились слезами.

— Меня-то нет, это правда, — согласился Андрийко, — но то, чему отдал я сердце, будущее, за что жизнь пожертвовал бы, спасение души: за мою землю, народ, державу святого Владимира…

— Неужто!

— Да, наши власть имущие люди опорочили мою святыню и подрубили меня, как дубок секирой. Придётся гнить среди опавших листьев на сырой земле. Весной она вновь родит разные травы и растенья, но воскресить то, что умерло, ей не дано…

— Князья опорочили? Скажи, рыцарь, князья!? — воскликнул Скобенко. — А что вы от них ждали? Они радеют только о себе, о своих родах да всячески себя ублажают, а всё прочее беспощадно топчут ногами. Государь не государь, боярин не боярин, раб не раб — всё равно! Им нет дела до того, чем живут прочие люди. Были бы только они… Ха-ха! Свидригайло посвятил вас в рыцари, а вашего дядю поставил воеводой только потому, что вы ему нужны, что приносите пользу. А на мужиков, гибнувших за своего князя, он напустил татарских князей, валашских бояричей и польскую шляхту. Одни с ним, другие не с ним, но все против мужика, все пьют его кровь, грабят его добро. Они-де хамы, и только! Вот и меня сделали боярином. Не очень-то мудрящим, а всё-таки есть боярский кафтан да шапка, сабля да лошадка, и земельные угодья, и всё положенное. А за что же? Может, я геройским поступком отличился, спас князя от смерти, подстерёг врага в засаде? Ничуть не бывало! Попросту женился…

— Женился? Ты ведь очень любил Марину…

— Вот с Мариной-то я и обвенчался не далее как позавчера.

— А! А как же это?

— Известное дело как! У овруцкого попа есть дочка. Не девушка — чудо. А тут Сигизмунд привёз из Антоколя Марину, она-то ему и мешала.

— Ничего не понимаю! — воскликнул, заинтересовавшись, Андрийко.

Тут Скобенко рассказал всю историю с Мариной, Офкой, Грицьком и князем Сигизмундом. Кое-что Андрийко уже знал, кое о чём догадывался, но дальнейшие события были для него новостью.

— Я поклялся отомстить князю, — продолжал свой рассказ Скобенко, и его красивое лицо вдруг напомнило пылающую злобой личину, — и пусть будут прокляты кости мои и моих предков, пусть чума убьёт моих детей и внуков, если я вот этими руками не вырежу его поганую плоть…

Скобенко шипел, как гадюка, округлившиеся глаза налились кровью, губы сводило, словно предсмертными судорогами.

— Но всё это пустые разговоры, потому что сила и власть в руках князей. Боярство служит им, потому что получает награду, а коли её нет, всячески выкручивается, чтобы не служить, однако ни князья бояр, ни бояре князей повалить не могут. Народ же по весям молчит, даёт отпор слабым, покоряется сильному, а о восстании против бояр и князей даже не помышляет. Не те ещё времена и не те люди!.. Пока что власть и сила у князей, потому я решил им послужить. Против князя подымется только князь, а я всегда буду на стороне того, кто будет против Сигизмунда. Стану братом, рабом врага Кейстутовича, его мечом и даже палачом…

— Ух! Это недостойно боярского звания! — вздрагивая, сказал Андрийко.

— Ха-ха-ха-ха! — захохотал Скобенко. — Недостойно боярского звания! Какой же я боярин? Боярин, купленный за… Плевать на такое боярство! Недостойно, говорите? А разве достойно князя то, что он сделал с Мариной и со мной? Погодите, расскажу!

Он умолк на минуту, потёр ладонью лоб и стал рассказывать:

— Князь Олександр Нос устроил меня к Сигизмунду на службу, однако мне ни разу не удалось повидать Марину. Её сразу же увезли в Вильну, в Антоколь, и мы вскоре поехали туда же. Всё время я вертелся подле великокняжеских палат. То и дело встречал товарищей и челядинцев, увивавшихся около бывших наложниц Сигизмунда. Просто содом и гоморра. Ходил туда и я, и не одна хотела меня подловить. Но я не дался: никак не мог забыть Марины. Но вот пришло известие, что великий князь снова собирает войско против Ягайла. Сигизмунд, точно его какая злая муха укусила, на несколько дней махнул в Овруч. Удрал, что ли! И тут посыпались к нему посланцы с письмами; дважды приезжал князь Семён Гольшанский и потом разные там литовские вайделоты, говорят, будто их нет, а на самом деле их повсюду ещё немало. Я знал, что князь привёз с собой Марину и держит её при себе во дворце, и тоска грызла меня днём и ночью. Никто при дворе не ведал про мою любовь, ни о моих замыслах, потому я сразу же выследил, где прячут девушку. И вот однажды ночью, когда Сигизмунд уехал на ужин к какому-то боярину, я выломал окно и залез в терем. Марина страшно перепугалась и чуть было не подняла тревогу, но я назвался, и она пустила меня к себе. За это, рыцарь, за тот приём, за ту ночь отдал бы я себя на веки вечные в рабство, в ясырь к татарам, в прусскую тюрьму, всё отдал бы, всё… Кроме мести. Марина млела в моих объятиях, обвивалась диким хмелем, прилипла, что росинка на цветке, к моим губам… А утром, когда на востоке забрезжило, вырвалась из моих объятий и как заплачет, как зарыдает! Думал, сердце лопнет и у неё и у меня… «Не плачь, Марина, — говорю ей, — знаю, что проклятый бугай тебя изнасиловал. Больно мне и досадно, но ты не убивайся! Поквитаюсь я с ним, пробьёт его час, а теперь не горюй! Не девственности твоей я хочу, а любви, объятий и счастья». А Марина заплакала пуще прежнего, когда же наступило крайнее время уходить, сказала: «Я… не порожняя!» Выбежал я как безумный, кинулся в лес и только к вечеру малость успокоился. Чем же она виновата? Могла бы и не говорить, сказала бы, что ребёночек от меня. Тут виноват лишь князь. Пришёл я к ней вечером, и мы посоветовались, что делать.

— И что же вы решили? — спросил Андрийко. — Неужто взял женщину с ребёнком Сигизмунда?

— Взял, рыцарь, как мужик берёт поле с повиликой. Поле вспашет, засеет, а с сорняком — известное дело!

— Как! Неужто отважился на такое? Чем виноват ребёнок?

— А чем виноваты Марина или я? — отрезал Скобенко, и в глазах его загорелись злые огоньки. — Мы же не камышевки, чтобы высиживать кукушкины яйца… Так— то, рыцарь! На другой день пошёл я к попу. Рассказал я ему, что его дочка приглянулась князю, а он как кинется на меня! «Ты, такой-сякой, думаешь, моя дочь гулящая? Пусть тебя вместе с твоим князем проказа источит, а я дочки не отдам!» А я ему: «Да тебя никакой чёрт и не спрашивает, отдашь ли ты дочь или нет, князь возьмёт её и так. Не будь дураком — плывёт тебе в руки богатство, а потом и сам дочку замуж выдашь, по второму разу!» Поп в плач, я в хохот, потом вынес мёду поп, а вечером я князю и говорю: «Так, мол, и так, есть у попа дочка, и очень мне она приглянулась, хочу сосватать. Прошу только «службу» полегче, чтобы остаться при вашей милости с женой». А он, старый греховодник, покраснел как рак, схватился за бороду и по комнате забегал. Пыхтел, пыхтел, как пшённая каша, и говорит:

— Я тебе, Скобенко, боярскую службу дам, если женишься, только не на поповне, а на другой, покрасивее она и с приданым, только что…

— Не порожняя! — подхватил я.

— Да, — говорит князь, — но понесла от меня, Кейстутовича. Ты меня понял?

И потрепал меня, сукин сын, своей толстенной ручищей по спине. А я — бух в ноги и говорю:

— Всегда повинуюсь вашей княжеской милости!

Позвали Марину, она прикидывается, будто не хочет, а князь давай её уламывать, по головке гладить… черти бы его скребницей по кишкам гладили!.. Расплакалась она и говорит: «Что ж, пойду!» На другой день поп повенчал меня с Мариной, а чёрт — князя с поповной, вот и конец всей мерзости…

Андрийко задумался, припоминая рассказ Скобенко. А не то ли самое учинили князья и с ним, Юршен? Свидригайло поверг его святыни, а взамен — мешок с деньгами и посвящение в рыцари… Ха-ха-ха! За мир, союз с Короной, за волости, признание власти продал богатство края, веру, народ, как продавали их Ягайло и Витовт и как будут продавать, наверно, ещё не раз и не два его наследники… и старался понять и Скобенка, как мог он смириться с тем, что произошло с Мариной.

Неужто любовь бывает такая разная: одна боготворит, другая стремится любой ценой удовлетворить лишь свою страсть, пренебрегая всем?

— Ты полагаешь, что сможешь забыть, что было с Мариной? — спросил он.

Скобенко улыбнулся какой-то неземной дивной улыбкой, и Андрийко подумал, что такое лицо должио быть у ангелов на небе.

— Ах! Рыцарь, ты не знаешь, что такое женская любовь, не ведаешь, как она пьянит и возвышает. Она вливает в тебя силы великана и райское блаженство. Гей, если бы ты не мямлил бы там… в Луцке, изведал бы и ты…

— В Луцке? Что же там было в Луцке? — спросил живо Андрийко, и невольный румянен зацвёл на его щеках.

— Известно что! Хозяйка моей Марины, Офка! Она по тебе просто с ума сходила. Марина рассказывала, как она обнадёживала и словом и взглядом, и ножкой, и духами, а ты отпустил её с князем Олександром. Ха-ха— ха! До чего мы смеялись. Подобное поп в церкви рассказывал про Иосифа из Египта и жену Пеитефрия…

Андрийко промолчал.

В самом деле! Одолевали сомнения. Может, он и не погибал бы теперь, как разбитый чёлн у берега, будь у него что-нибудь иное, не только лишь борьба да полёт в заоблачную высь. Кто высоко летает, обязательно упадёт на землю, на небо на земных крыльях не попадёшь… И горе тому, кто, упав на землю, не найдёт на ней ничего того, на что засмотрелась с высоты его душа…

— А где же теперь Офка? — спросил он, и его щёки порозовели ещё больше.

Лёгкая улыбка промелькнула на лице Скобенка.

— Ни за что бы вам не догадаться! Она на Руси… У Кердеевича, в Полесье, недалеко от Мозыря, среди болот, недоступных дебрей, в селе Незвище. Туда он отправил её, чтобы не убежала в Польшу, ведь на пограничье бушует война. Да и сам он, наверно, уже вернулся из-под Луцка…

— Как? — живо возразил Андрийко. — Ведь я его видел в неприятельском стане.

Скобенко засмеялся.

— Молод ты ещё рыцарь, не прозрели у тебя ещё глаза. Что из того, что он на той стороне? У него повсюду связи, князь Гольшанский, чьи угодья со всех сторон окружают Незвище, наверно, уже знает об этом. Кердеевич не любит молодых Носов, но их тут нет. Марине всё известно, к ней не раз направлял посланцев Заремба.

— Заремба! — воскликнул Андрийко и тотчас осёкся.

Какое дело ему до Зарембы после всего того, что случилось? Юноша мысленно представил себе новые замыслы хитрейшего исполнителя воли польской Короны, но было уже всё равно! Борьба шла за власть, за волости, угодья, а не за народ, веру и свободу. И какая разница, кто продаст святыни врагу?

На том разговор и кончился, погружённый в думы Андрийко больше не отвечал на бесконечные вопросы любопытного Скобенка. Сказал только, что оставил в Степани своих лошадей и просил на обратном пути, когда побывает у великого князя, отвести их в Овруч. Потом случайные товарищи улеглись спать под сводами векового леса. Скобенко тут же захрапел, а Андрийко долго ещё ворочался с боку на бок, пока бог-утешитель не смежил ему веки.

XXVI

На рассвете они расстались. Скобенко вёз из Овруча письмо великому князю в Степань, Андрийко же решил поехать в Руду, а оттуда в село покойного отца Юршовку. Один год войны, раскрывший ему глаза, казался юноше каким-то безграничным девственным лесом лиц и происшествии, в котором терялось всё прочее. Порой Андрийке чудилось, будто некие злобные демоны незаметно, исподтишка рубят на реке лёд. И стоит одному из грядущих поколении ступить на этот лёд, и… оно провалится в бездну, а ледяная волна плеснёт до самого неба и зальёт всё…

А коли так, то зачем бесцельно бродить по свету, зачем осквернять душу нечистью? Почему бы не испробовать сладости жизни, какими упиваются другие?

И вместо того чтобы ехать на восток в Овруч, Андрийко свернул влево, и вскоре перед ним засерели необъятные топи Припяти. И хотя вьющаяся вдоль Ужа дорога на Чернобыль была торной, юношу влекла какая-то неодолимая сила на Мозырщину. В бесконечную равнину, пересекаемую множеством рек, ручьёв, потоков, которые сливались, перекрещивались друг с другом, словно мастерски сплетённая сеть. Бездна озёр, плёсов и затонов, а порой и обычных луж соединялись либо проточными водами, либо во время дождей. Их поймы заросли непроходимой густой стеной густого камыша и осоки, словно берегли какую-то тайну. И в самом деле, в пучинах тех хранились тайны, сокровенные, страшные — полесские окна. Андрийко не раз уже слыхал о том, что в тех окнах жили водяные и утопленники, и потому боялся ночевать под открытым небом. Нечистая сила без труда изведёт любого, ибо нет человека, который хоть изредка не отвратил свои мысли от бога. А стоит такому случиться, из-за ближайшего куста лозы, из таинственной глубины выползет чудовище и тащит неосторожного под ярко-зелёный ковёр мха, ряски и шувара. К счастью, была осень, и не поздняя, проливные дожди ещё не начались, и доступ к жилью был лёгким. На небольших холмах, чуть повыше уровня болот, на песчаных или глиняных грядах стояли щетиной сосновые боры, а среди них — сёла. В них ютился тихий, незлобивый, светловолосый люд, проводивший большую половину своей жизни на лодках и сплавах, он платил дань рыбой и дёгтем, земли же обрабатывал немного, поскольку её и не было. Мужики охотно принимали в дом рыцаря, хоть и не понимали его рассказов о великом князе, о поляках и татарах.

— Татары к нам не придут! — отвечали они. — И великий князь, и шляхта не очень-то зарятся на наши песчаные нивы и на наших выонов. А раз так, то какое нам до них дело?

Когда Андрийко расспрашивал про Незвище, полесовики качали головами и говорили:

— Может, тамошние люди и знают к нему дорогу. Не близкий свет, поди, над самой Припятью, а ходу туда нет, разве на чёлне. Да и то не каждый туда повезёт, сказывают, там неладно. Как-то заслал туда один боярин свою неверную жену, ну, боярыня с отчаяния бежала и утопла в болоте. С того времени ходит по ночам, манит молодых парней и утаскивает в омут. А коли кто не поддастся на её чары, то наведёт чёлн на корягу аль колоду, и уходит парень в пучину пасти сомов.

Андрийко невольно вздрагивал, слыша такие рассказы, но всё же не отступал. День и ночь ехал он вперёд, пока наконец ему не сказали, что нынче доберётся до Припяти. Последнюю ночь он провёл в хате тиуна князя Гольшанского. Тиун диву давался, что Андрийко хочет добраться до Незвиша с непроезжей стороны.

— В Незвище едут по реке! — объяснял он. — Пройти туда нелегко. Однако я вам дам проводника, и он доведёт вас куда надо.

И в самом деле. Едва лишь Андрийко отошёл гона на два от хаты тиуна, перед ним раскинулось неоглядное болото, покрытое тонким слоем водорослей, ржавчиной и гниющими растениями, среди которых ярко поблёскивала зелень. Один шаг в эту предательскую трясину — и гибель неминуема. Проводник молча указал рукой на чернеющий у горизонта лес.

— Вон там и Незвище, за болотом большущий лес. Туда мы ездим только зимой, а теперь разве что пешему можно перейти. Потому, сделай милость, оставь лошадь у тиуна либо возвращайся в село и кружным путём на чёлне доплывёшь до Припяти в Незвище без всякого труда.

— Сколько же времени для этого потребуется? — спросил Андрийко.

— Дня четыре, пять.

С минуту Андрийко колебался, и в самом деле, какое ему дело до Офки? Однако неведомая сила, вдруг пробудившая и взбунтовавшая в нём юношеские чувства, превозмогла; захотелось необычных приключений, острых переживаний, хотелось свершать необычные подвиги ради любимой женщины, которая награждала бы его за это улыбкой своих пунцовых губ.

«Неужто я люблю Офку?» — спрашивал себя Андрийко и не находил ответа.

Этот вопрос и решил дело.

«Пойду, там будет видно!» — подумал он и отдал коня пахолку тиуна, который провожал его до болота. Проводник, высокий, худощавый парень в полотняной одежде, перекрестился, отбил земной поклон, взял длинную жердь в руки, а другую подал Андрийке. Потом ступил ногой на податливую, пружинящую почву, пробежал несколько шагов и остановился на кочке, проросшей болотным купчаком. Опираясь на жердь, он оглянулся, и пока Андрийко, следуя его примеру, очутился на этой кочке, мужик был уже на другой. Так перебегали они с кочки на кочку, местами натыкались на островки, буйно поросшие осокой и рогозой, где уже приходилось брести по колена в жидкой грязи. Андрийко диву давался, совершенно не понимая, по каким признакам мужик находит дорогу. Привязав лук и меч на спину, чтобы не мешали в пути, он неустанно следовал за проводником. Дорога была трудная. От постоянного напряжения ломило плечи и поясницу больше чем после четырёхчасовой сечи с панами. Поэтому, когда они добрались до довольно большого островка, откуда до противоположного берега было уже недалеко, проводник остановился и, утирая со лба пот, сказал:

— Тут передохнем.

Невдалеке чернел гонов на десять высокий бор, опушка которого поросла ольхой, осиной и лозой. Деревья и кусты переплелись так густо, что никто не сказал бы, что там живут люди. Внезапно до их ушей долетел далёкий звук рога.

— Что это? — спросил Андрийко, прислушиваясь.

— Охотятся! — ответил проводник, открывая бурак с хлебом и салом. — Видать, кто-то приехал с той стороны, не слыхал я доселе в Незвище ловецкого рога.

Андрийко снова заколебался. Если там, в Незвище, живёт кто-либо из Офкиной родни, то его положение весьма незавидное. Что ж, тогда можно и не заходить, а поглядеть всё же стоит.

Последнюю часть пути путники прошли тоже благополучно, почва близ острова стала твёрже, водяные растения уступили место лозняку и вербам, а по спутанным корням шувара можно было ступать, не опираясь на жердь.

Передохнув с минуту на берегу, проводник повернул обратно, чтобы к вечеру поспеть в Ольшину. Уж очень он боялся некошных и боярыни-утопленницы. Андрийко остался один.

Очистив прежде всего от грязи сапоги травой и листьями, он опоясал меч, привёл в порядок одежду и в поисках тропы углубился в лес. Звуки рога доносились всё ближе, всё отчётливей, но кругом по-прежнему царили безлюдье и тишь. Лишь где-то на болоте кричала водяная птица да редкий шелест в кустах и траве выдавал мелкого зверя, напуганного охотничьим рогом. Прошло больше часу, наконец лес поредел, на прогалинах запестрели вереск и зимовник. Лай собак раздавался в чаще уже невдалеке, и Андрийко опытным ухом охотника уловил, что зверь обнаружен, и большой: медведь или тур. Он бросился вперёд и очутился на поляне, поросшей невысокой травой. Со всех сторон высился могучий лес. На поляне, весь напружившись, с рогатиной в руках и топором на боку стоял богатырь, а в трёх шагах позади красивая женщина в тёмно-вишнёвом, обшитом мехом платье. Быстро-быстро забилось сердце юноши, и кровь ударила в голову. Он узнал Офку!

В первое мгновение хотелось кинуться к ней, поздороваться, но, увидав на шапке великана кармазиновый шарф, Андрийко остался на месте. Ах, ведь и у него был такой же…

Прокравшись поближе, юноша узнал в Офкином защитнике Кердеевича. Откуда он взялся? Что тут делает на Свидригайловой заимке этот перевертень?

Однако последовавшие события отвлекли его. Из леса вдруг выкатился на поляну какой-то клубок звериных тел, к нему со всех сторон бежали ловчие и псари, науськивая собак, крича, размахивая рогатинами, топорами и дубинами. Это был огромный медведь, с которым гончие отплясывали «свинячьего трепака», набрасывались на него сзади и с боков и ловко отскакивали от когтей и страшной пасти. Выбежав на простор и увидав людей, зверь остановился, злобно рявкнул, поднялся на задние лапы и одним махом сбросил с себя собак. Точно спелые груши с дерева, попадали собаки на траву, а медведь, оскалив страшные зубы, двинулся на Кердеевича. Тот поднял рогатину, размахнулся и ударил зверя в грудь.

Но острие, видимо, скользнуло по кости, потому что староста вдруг подался вперёд, а в следующую секунду медведь сшиб его одним ударом лапы на землю. Рогатина выпала из рук, и казалось, со старостой вот-вот будет покончено. Но громкие крики подбегающей челяди и яркий наряд Офкн отвлекли медведя от лежачего. И зверь с ужаснейшим рёвом двинулся к окаменевшей от страха женщине. Андрийко молнией кинулся вперёд и заслонил от зверя Офку. Никто ещё не успел опомниться, как он ударил медведя ножом в бок и потом, отскочив на шаг, вытащил свой старый, передававшийся из поколения в поколение меч.

Смертельно раненный зверь страшно зарычал, собрал остатки сил, кинулся вперёд и напоролся на меч, по в тот же миг его лапы со всего размаху упали на голому и плечо юноши. Андрийко рухнул на землю, а медведь, обливаясь кровью, покрыл его своим тяжёлым телом. В голове потемнело; какие-то мгновения Андрийко ещё пытался вылезти из-под туши, но тщетно. Лютая боль в плече, точно ножом, пронзила всё его существо, и он лишился сознания.

Мысли его пробуждались так, как поздней осенью пробуждается день, мрак медленно, неохотно сереет, бледнеет, но не исчезает, как летом, точно от удара меча бога солнца, а растворяется в свете, смешивается с ним, так что не поймёшь, сумерки ли это или день. Вот так постепенно из кромешной тьмы беспамятства забрезжило сознание жизни.

«Я живу!» — сказала душа и постаралась вспомнить, что о себе знает. Долго-долго перебирала разные разности и наконец добралась до последних событий и замерла, точно охотник, увидавший зверя.

Нет, разобраться в наступивших после осады Луцка событиях, чередовавшихся друг за другом, точно удары молота, она не в силах. Она живёт, это правда, а вокруг мрак, скорее сумрак. Но ведь после сумерек наступает ночь…

Ночь! Она охватывает его со всех сторон. Тысячами слепых глаз заглядывает в сердце, подходит всё ближе, ближе. Только и свету, что в нём, но он меркнет, меркнет, и остаётся лишь искорка. Неужто погаснет и она? Но здесь совсем рядом, он чувствует, к нему рвётся какой-то другой свет, взгляд чьих-то глаз! Блестящих, больших, в которых трепещет живая душа. Он не видит их, но чувствует. Глаза тут, около него, они ищут его взгляда, впиваются в его крепко сжатые веки, проникают в сердце и вместе с ним ритмично моргают, словно помогают его биению. Кто это? Кто?

Андрийко раскрыл глаза.

Сон это или явь? Она здесь! Откуда? Каким образом? Может, он тоже на том свете, или… Офка! Этот символ красоты, которого Мартуся называет Змием… А он, он любуется, не может оторваться от ослепительной красоты этой женщины, и его душа и тело купаются в блаженном очаровании, которое исходит от неё, хоть и знает о её лживости, притворстве и злобе.

«Так вот и гляди! — заскребло у него на сердце. — Что осталось от правды, благородства, верности, которые сверкали, подобно солнцу в душе? Ничего! Померк блеск, развеялись высокие мечты… благородство, правду, верность продали за деньги, честолюбие, наживу, а порой и глупость… пал сумрак… Мерзость, гниль, себялюбие, глупость. Осталась красота Змия Горыныча, красота дурманящего цветка мака, но всё-таки красота…»

Молниеносно, точно в горячке, закружились мысли. Рука юноши дёрнулась, словно хотела разорвать морок видений, в которые не хотелось верить… И в тот же миг безумная боль пронзила всё его тело, в памяти всплыли последние минуты охоты.

Андрийко пришёл в себя.

— Что со мной? Где я? Кто ты? — спросил он, глядя в вернувшие ему жизнь глаза.

И услыхал низкий мягкий бас, который с укором заметил:

— Видишь, я говорил, что разбудим… Но ты, Офка, упряма, как всегда. Чего доброго, ему станет хуже.

Глаза, в которые смотрел Андрийко, загорелись огнём.

— Думаешь, Грицю, станет хуже? Нет, не станет. Ему пора ужинать. У него ведь нет никакой раны. Мы же к нему не прикасаемся, а только смотрим, не повредят же ему наши взгляды!

— Мои, конечно, нет, но твои… сама знаешь! — весело воскликнул мужчина, и чарующие глаза заслонило изрытое морщинами добродушное и одновременно грозное лицо старосты.

— Кердеевич, — прошептал Андрийко и тотчас решил, что он у него в плену. Однако эта мысль не вызвала ни смущения, ни раздражения.

«Плен? Пустяки! Me всё ли равно — жить в большом или малой тюрьме? Какая разница, я ли буду убивать себе подобных или меня бросят в яму? Откуда мне известно, враги или друзья были те, с кем я скрещивал меч? Кто знает, может, отступничество Кердеевича не хуже и не лучше великопанскнх затей Свидригайла или велико— литовских намерений Сигизмунда? Мои же мечты, замыслы и стремления совсем другие, они не от мира сего, это либо вчерашние воспоминания, либо завтрашние начинания, но не всё ли равно…»

— Добрый вечер, рыцарь! — заговорил тем временем Кердеевич. — Ты узнал меня, значит, горячки у тебя нет. Выпей-ка это, сразу полегчает.

И староста протянул Андрийке чару вина с кореньями и какой-то приправой. Напиток быстро вернул силы, юноша зашевелился, сел, и его взгляд встретился с чёрными быстрыми глазами красавицы и застыл на снежно— белой, до половины обнажённой груди.

— Здравствуйте, досточтимые господа! — приветствовал их Андрийко. — И простите, что незваным, непрошеным попал в ваше село. Никогда не думал, что здесь, среди земель Гольшанских… по эту сторону, под властью Свидригайла…

— Разве одно другому мешает? — улыбаясь, спросил староста. — Война войной, волость волостью, по сю ли сторону или по ту.

— Волость да, но вы…

— Мы любим покой. Тут тихо, мирно, безопасно, тут нет ни насильников, ни грабителей, ни назойливых пакостников, — при этих словах в глазах Офки загорелись огоньки, — и я частенько покидаю ратный стан и двор и еду сюда отдыхать. Вот и теперь, перед тем как уехать надолго, на полгода, а может, и на год, я ещё раз и заглянул в своё гнёздышко.

Андрийко побледнел.

— Значит, вы повезёте меня в Польшу? — спросил он.

— В Польшу? Зачем? — удивился староста. — Разве сам пожелаешь. Но не советую, туда легче уехать, чем вернуться. Неужто ты, рыцарь, пробираешься в Польшу?

— Вы меня не поняли, досточтимые! Я в ваших руках, пленник, и думал, что вы повезёте меня в Польшу, сам же я не склонен туда ехать.

— Ты пленник?! — воскликнул, вскакивая, Кердеевич и, захохотав, принялся обнимать Андрийка. — Ты наш спаситель, избавивший от смерти меня и Офку! Пленник? Слыхали вы такое, братцы? Ха-ха-ха!

— Да, вы рыцарь, пленник, — вмешалась с улыбкой старостиха. — Но мы привяжем вас к себе любовью и дружескими узами. Мы обязаны вам жизнью и до конца своих дней ваши должники.

Андрийко не понял их слов и только после долгой беседы узнал, что медведь погиб от его меча, а его самого принесли без сознания в усадьбу.

— Здесь, — закончил староста, — окружённый заботами Офки и моей старой мамки Горпины ты, рыцарь, выздоровеешь и поедешь своим путём. А теперь пора ужинать!

Нелегко было Андрийке подняться с постели. После длительного путешествия по болоту и борьбы с медведем болела каждая косточка, а левой рукой нельзя было и пошевельнуть. Да и в голове ещё шумело, однако настроение Андрийки значительно поправилось. Он не смотрел уже на старосту так враждебно, и нетерпимость к нему почти погасла. А при взгляде на Офку молодого рыцаря охватывал восторг, сгинули чувства племенной вражды, стоявшие прежде кровавыми видениями на пути к предмету его любви. Напротив! Всё, что до сих пор связывало его с жизнью, оборвалось, исчезло, утонуло в недоверии, сомнении, глубоко запавшей в сердце обиде страшнейшего оскорбления, которое только можно нанести мужчине, сказав: «Уходи прочь, ты мне не нужен!»

Время за ужином проходило весело. Кердеевич ни словом не обмолвился о князе Олександре Носе, Андрийко тоже предпочёл о нём не упоминать в присутствии Офки. Зато с увлечением рассказывал про оборону Луцка, о мужиках-ратниках «боярина Грицька», о замыслах боярина Миколы, о себе. Кердеевич посерьёзнел, умолк и немного погодя заметил:

— Видать, и в самом деле положение рыцарей пошатнулось, коли даже у нас люди начинают помышлять о мужицком войске. Никто не спорит, холопы — сила страшная, однако не вол правит погонщиком, а погонщик волом, хотя вол и сильнее. Мужик — большая сила, но слепая, не сознающая своей мощи. Наступит ли благо— ларя ему рассвет свободы на Руси? Не знаю. И не верю, что скоро. Луцкие ратники держались по милости Юрши, твоей и Горностая. Не будь вас, они, подобно осеннему дождю, растеклись бы малыми ручейками по земле, а не хлынули бы одной могучей, сметавшей всё живое, волной. Покуда миром владеют князья, а боярство и шляхта стремятся отобрать у них эту власть, чтобы поровну распределить её между своими, — мужикам места ещё нет.

— Конечно, досточтимый пан, — заметил Андрийко, — но ведь наша «Русская правда», наша независимость только и может существовать благодаря мужицкой свободе.

— А поскольку мужик не может быть свободен, то не пришло и время независимости! — заметил, улыбаясь, Кердеевич.

Юноша с трудом сдержался,

— Мне всё равно, — заявил он, — вижу, что я ломал копья за гиблое дело.

Когда он поднял голову, взгляд его встретился со взглядом Офки, ослепительным, как солнце, пылким, как огонь.

— Где бы и как бы рыцарь не ломал копья, он всегда остаётся рыцарем, возвышающимся над мужиком, князем и боярином! — сказала она.

— Да, однако, неудачи ломают порой и его! — ответил Андрийко.

— Спору нет! — подтвердил Кердеевич. — Поэтому рыцарь не должен идти по жизни на поводу собственных чувств, а сначала взвесить силы врага и союзника, а потом уже бросить меч на одну, или другую чашу весов.

— Как же так? А родимый край, язык, вера, народ? — не сдавался Андрийко.

— Рыцарь превыше всего — подобно тому, как самый скромный служитель алтаря выше величайшего владетеля мира! — холодно бросил Кердеевич.

Андрийко умолк, слова перевертня не убедили его. но он не находил ответа. И тут вмешалась Офка.

— Вы забываете, друзья, что обязанности рыцаря не только борьба. Он должен ещё служить дамам или даме. И разве женщина не заполнит пустоту в его душе, даже если он боролся за гиблое дело?

И старостиха снова посмотрела ему в глаза с такой искренностью и любовью, что он вспыхнул, как роза.

— Ха-ха-ха! — засмеялся добродушно Кердеевич. — Сразу видать, что моя жёнушка играет на звонкой бандуре. И знает, когда ударить по струне, которая громче всего отзывается в сердце юноши.

XXVII

К превеликому удивлению, наутро Андрийко лежал в горячке. Старая Горпина, опытная знахарка, сказала, что злые духи навели на молодого рыцаря порчу и горячка протянется до первых морозов. Об отъезде нечего было и думать, а староста ждать его не мог, поскольку на Западе война, несмотря на перемирие с Польшей, не утихала.

Снова появились мужицкие ватаги, они нападали на всех, кто являлся в село поживиться хлебом или сеном. Однако это уже не было всенародным восстанием. Мужик лишь защищался от врагов, покушавшихся на его добро или намеревавшихся навязать ему панщину. Кое-кто из князей, воспользовавшись этими местными вспышками, оборачивал народный гнев против шляхты и перевертней.

Началась война всех против всех. Основные вражеские силы двинулись на Пруссию и в Надднестровщину, куда прибыли влахи, а шляхте, правда, при серьёзной поддержке малополян, приходилось самой справляться с повстанцами на Подолии, Волыни, Холмщине и в Галитчине. Кердеевич направлялся гуда ещё и потому, что князь Олександр Нос, возглавлявший ватаги, первым долгом накинулся на его волости. То ли искал Офку, то ли жаждал мести, старосте же неистовость Носа грозила разорением. Поэтому Кердеевич без промедления уселся с дружиной на челны и поплыл вверх по Припяти на запад. В Незвище остались больной Андрийко на попечении Офки и Горпины и несколько десятков ратников из местных селян, замковые слуги и свора свирепых собак, чтобы стеречь дворище.

Лихорадка мучила Андрийку недолго. Едва лишь первые осенние дожди наполнили водой канавки, ровики и ямины топкой почвы, болота превратились в озёра и доступ в Незвище стал невозможным, юноша поднялся здоровым, бодрым как никогда.

Самому себе дивясь, он чувствовал, как бурлит в нём молодая, горячая кровь, а унылые картины прошлого и будущего, ещё недавно так тревожившие его душу, исчезли бесследно, оставив после себя нечто похожее на стыд. Подобное возникает в сознании зрелого мужчины, когда он вспоминает разочарования и огорчения своей юности и сам смеётся над ними и собой, хотя в своё время душа рвалась на части, а сердце обливалось кровью, и кровь в своём бешеном токе топила все вольные юношеские порывы. Да, теперь уже не то. Он словно путешественник, который с необычным волнением перескочил пропасть и вдруг увидел впереди расстелившуюся ровную, как скатерть, торную дорогу, от чего весело становится у него на душе.

Встав, Андрийко поблагодарил бога молитвой за выздоровление и побежал к реке, чтобы разыскать чёлн, который перевёз бы его в Чернобыль. Однако в прибрежном лозняке, где обычно пасся скот, теперь шумела жёлтая волна. Кусты образовали низенькие зелёные островки, гнувшиеся под натиском течения. А за ними — что это? Разлилось широкое море! Или в тёмные леса Полесья перенёсся необъятный Дунай! Безграничный, терявшийся в дымке на горизонте, простор покрывала вода. И не та ленивая, сонная вода Припяти, а страшное, бушующее море, безбрежное, свирепое и дикое. Течение стрелой мчало толстые деревья с корнями и ветками, занесённые левобережными притоками в русло Припяти. Они плыли чередой, словно их кто-то нарочно пускал по течению, чтобы приостановить на реке судоходство. И в самом деле, нельзя было даже подумать, чтобы кто-нибудь осмелился доверить свою судьбу утлому чёлну среди этого сатанинского кипения, брызг и водяной пыли, плывущих в хаосе брёвен, раскидистых чёрных ветвей и переплётшейся, точно руки утопленника, упругой лозы. Андрийко опёрся на склонившуюся над самой водой низкую вербу и молча смотрел на величественную картину разбушевавшейся стихии. Он понял, что если вода в Припяти и спадёт, осенние дожди задержат его здесь до декабря, а то и до января, и он сможет отсюда уехать только по льду и снегу, на санях.

— Не раздумывай, не ломай головы, рыцарь, и не спеши, — услышал он вдруг позади себя скрипучий старушечий голос Горпины. — Не торопись и ступай в хату, не то опять ухватят тебя некошные.

— Здравствуйте, бабуся! — с улыбкой приветствовал её Андрийко. — Не бойтесь за меня! Я совсем здоров! И следа не осталось от поганой болезни.

Старуха подошла, опираясь на клюку, костлявыми заскорузлыми пальцами подняла ему веки и внимательно посмотрела в глаза.

— А голова и спина не болят? — спросила она.

— Нисколечко!

Среди бесчисленных морщинок, покрывавших всё лицо старухи, на лбу обрисовалось несколько глубоких борозд, а маленькие выцветшие глаза уставились куда— то вдаль. Вдруг её рука поднялась, и старуха стала кому— то грозить своим костлявым пальцем.

— Худо, очень худо, — прошептала она. — Коли на то пошло, у тебя, рыцарь, никакой лихоманки и не было, это она навела порчу, та, там! — И указала на Офкин терем.

— Как же это? — сурово спросил Андрийко. — Неужто молодая, красивая женщина может навести порчу? Не болтайте, бабуся, вздор! Вы её просто не любите, потому так говорите.

Старуха покачала головой.

— Не люблю, говоришь? Неправда! Я ненавижу её, собственными руками задушила бы, как слепого котёнка, и бросила бы в бездонный омут Чёртова болота… Вот это правда!

— За что же вы её ненавидите? — невольно заинтересовавшись, спросил Андрийко. — Она ведь хороша, как весна, видать, добрая, держит вас в имении, хоть и знает, что вы её не очень того… Добра, как ангел. Встречался я с ней в другом месте, там она была злая-презлая и хитрая, а тут…

— Верно, сынок, — перебила его старуха. — Уста её источают мёд, в руках золото, а в сердце… Гей, был ли ты когда-нибудь в Полесье зимним вечером в канун рождества? На небе висит месяц и осыпает серебром весь мир. Мороз сковал топи и болота в ровненькую скатерть, снежок нежным пушком и кружевами украсил ветви деревьев, прутики лозы и ольшины, стебельки камыша, рогозы и тростника, и всё искрится, точно жемчуг, самоцветы-алмазы. Серебристая пелена покрывает всё, и не слыхать ни шороха, ни звука, ни голоса. Всё дремлет, спит, всё оцепенело, замерло, и только над Чертовым болотом, что никогда не замерзает, стоит туман. Он поднимается высоко-высоко, его гребень купается в лунном свете, точно лик ангела, который идёт усыплять всё, что осмелилось не поддаться очарованию ночи. И ангел кладёт руку на чело путника, обнимает рукой сироту, которого прогнали из родного дома бессердечные люди, и все они засыпают среди белых наваждений смерти, а его ангельская доброта — холод, безразличие, улыбка умершей печальницы. Вот такой холод, сынок, такая ласковая улыбка живёт в сердце Офки.

Говоря это, старуха смотрела вдаль, а её поднятая костлявая рука словно хотела показать Андрию, как ангел смерти идёт по оцепеневшему от стужи Полесью. Молча слушал юноша старуху, словно видел в самом деле то, о чём она вещала. Но её речи не убеждали его. То, что рассказывал ему об Офке Сташко и что видел он в Луцке, говорило о другом.

— Не так это, бабушка, на самом деле, — заметил он с неудовольствием. — Если бы Офка была таким холодным ангелом, не привязала бы она к себе старосту!

— Может быть, — сказала старуха, — её тело в постели и бывает иным, но не тебе меня учить распознавать людей! Тысячи повидала я за свою жизнь, ведь я не веки-вечные торчала в Незвище… Однако такой женщины, как Офка, не видела и не встречала ни в Литве, ни на Подолии, ни на Волыни. В ней нет того, что должно быть в женщине, нет благородства чувств, уважения к божеским и людским делам, зато полно честолюбия, жажды богатства, власти, силы, мести и, пожалуй, любовных утех, пылких объятий и неги. Жена — мужу друг, она держит ключи от всего, что украшает жизнь, она вожатый мужа по свету, а не наоборот! Так есть, так было н так будет, пока стоят на наших церквах кресты. И хотя на первый взгляд сдаётся, что всё решает муж, на деле каждое его решение, слово, каждая мысль вырастают, точно цветы на грядке, над которой потрудилась жена. Ты этого ещё не знаешь, потому что ты молод. А вот погляди, что делает и о чём помышляет Кердеевич! И всегда ли он был таким, как сейчас?..

— Я знаю! — бросил Андрийко.

— Коли знаешь, хорошо, тогда поймёшь, что я хочу сказать. Она оплела Грицька своей змеиной красотой, довела до того, что ему, как вору, приходится пробираться украдкой в свою вотчину. Люди указывают на него перстом, называют предателем родины, веры, народа, смеются над польскими гербами, намалёванными на его щите, и глумятся над стариком, который взял молодую жену. Но не в этом ещё беда, беда в том, что все его поступки, замыслы, начинания совсем не те, что прежде. Словно кто-то выполол из его души розы и лилии и посеял полынь. За это я ненавижу её, потому что я… — тут старуха ударила себя кулаком в высохшую грудь, — потому что я вскормила его своей грудью, из неё всосал он любовь ко всему, на что теперь наплевал.

— Она на чужбине, среди чужих людей из другого мира, потому и не понимает того, что мы любим и ценим, — ответил юноша.

— Гей! Хоть бы кто-нибудь взял бы её от нас и увёл в тартарары, чтобы вернулась она туда, откуда приходит к нам ангел смерти…

— Чур, чур меня, чур! — воскликнул Андрийко, со страхом поглядев на старуху, которая, вытянув вперёд руки, отступала в сторону небольшой хатки, стоявшей у самого болота.

Старостиха приветствовала Андрия, сидя на крыльце терема. Её прекрасное лицо было печально и задумчиво, вокруг губ залегла морщинка горечи. Юноша сделал глубокий поклон, которому его когда-то обучал Сташко, а она ответила ему едва заметным кивком головы и указала на стоявшую напротив небольшую скамейку. Усевшись, молодой Юрша устремил свой взор на женщину, красоту которой ярко оттеняла покрасневшая листва дикого винограда и золотистого хмеля.

— Вижу, что ваше здоровье, рыцарь, значительно поправилось, — начала она своим обычным холодным тоном.

— Да, пани, благодаря милости божьей и вашей помощи. Потому после утренней молитвы только вам я обязан бить челом и помнить вас добром всю жизнь. Своим зельем вы спасли моё тело, а присутствием спасаете заблудшую душу от гибели.

Из-под опущенных век на красивое лицо юноши упал взгляд чёрных глаз, загадочный, как и сама женщина.

— Однажды, — сказала она, — эти самые уста уже обещали рыцарскую службу, но сердце позабыло о том, что они говорили, прежде чем потемнел подаренный мною шарф.

Из глубокого выреза золотисто-жёлтой корсетки он увидел кармазиновый шарф, тот самый, который некогда поднял князь Олександр. Офка посмотрела юноше прямо в глаза. Он чуть побледнел, но не дал сбить себя с толку.

— Вы забыли, досточтимая пани, что Сташко изодрал свой шарф в клочья, потому этот и должен был послужить знаком князю Носу. Не моя в том вина, что вы, уезжая с князем, забрали с собой и шарф.

Лицо старостихи заиграло румянцем.

— Достойный ответ! — сказала она, улыбаясь. — Только я просила об этом не вас, а Сташка, не зная, что он…

— Не зная?.. — спросил Андрийко.

— Да! Живя среди челяди, не думаешь, что они тоже люди из крови и мяса, молодые, пылкие…

— При вас, пани, была не только челядь!

— Ох!., вы…

На щеках Офки зацвели розы. Она отвернула хорошенькую головку в сторону и следила из-под длинных ресниц за каждым движением Андрия.

— Вы знаете, что рыцарская служба и любовь не одно и то же!

Андрийко склонил голову.

— О, конечно, знаю. Недаром люди говорят, что вы красивы, добры, как ангел, по не тот, что купается в сиянии вечного света, а холодный, как лёд, как ангел смерти.

Офка отрывисто, нервно засмеялась.

— Ах, рыцарь! — заговорила она. — В летах между нами невелика разница, но опытом я гораздо старше вас. Опыт же я приобрела в одиночестве. В одиночестве, повторяю, потому что можно быть одиноким и в толпе и рядом с мужем… Поглядишь вокруг и видишь головы, туловища, латы, таперты, киреи, шубы, сермяги, но не видишь людей.

— Однажды вечером в Луцке вы, пани, уже говорили об этом!

Офка вдруг поднялась и подошла к юноше. Её щёки алели, как разрезанный гранат, пунцовые губы пылали, глаза блестели, маленькие ручки схватили руку юноши и сжали сильно и страстно.

— Ох, не напоминай мне об этом, рыцарь, тогда это были лишь слова. Тогда я не искала в тебе души, а найдя её, только встревожилась. Но теперь, теперь, когда мы остались одни, окружённые бушующим морем, среди тупых слуг, не будем прикрываться сомнениями, недоверием и притворством! Ты спрашиваешь, почему я холодна, точно ангел смерти? Я несчастна! Вот почему! То, что я говорила тебе там, у камина, были лишь слова, то, что говорю сейчас, чистая правда!

Задыхаясь, она опустилась возле Андрийки на скамью. Из-под глубокого разреза было видно, как трепещет её грудь, а те же знакомые пьянящие запахи окутывали его, как и тогда, там, в замке…

Но на этот раз все стоявшие между ним и Змием Горынычем преграды рухнули, возникла лишь ненависть ко всему тому, что их до сих пор разделяло.

Тихо, словно ненароком, левая рука юноши обвила стройный стан женщины и коснулась её полного упругого тела.

— Ах! — вздохнула красавица и прижалась к груди Андрийки. — Не вини меня за холод, рыцарь, тебе не ведомо моё горе. Узнаешь, тогда уж и суди.

Вырвавшись из его объятий, Офка села на своё место и принялась рассказывать про Кердеевича. Поначалу ей не нравился намного старший, серьёзный боярин; однако вскоре она побывала на турнире, где он получил первую награду. Точно груши с дерева, летели его противники с сёдел, а он заставлял их всех ползти на четвереньках к её ногам и вставать лишь с её разрешения. Ей это доставляло удовольствие, а когда отец, все знакомые и даже король попросили её вступить в брак с Кердеевичем, она дала согласие. Вскоре она встретила друга детских лет, который воспылал к ней страстью и любой ценой решил разорвать намеченную свадьбу. По его совету она начала ставить Кердеевичу различные условия, с расчётом, что он их не примет и таким образом свадьба расстроится. Однако, ослеплённый её девичьей красотой, боярин был готов ради неё продать душу самому чёрту, соглашался на всё, принуждал, просил, умолял, и тогда она потеряла к нему уважение и благосклонность. Всё её существо взбунтовалось против ненавистного брака. Она отказывалась, находила разные отговорки, всячески увиливала, хотела даже бежать, но всё было напрасно. Отец не спускал с неё глаз и на все её мольбы и колебания неизменно говорил: «Хорошо, хорошо, всё утрясётся после венчания». Тогда, в последнюю перед венчанием ночь, она решилась и… отдалась своему любимому, дабы ненавидимый ею человек не чванился, что сорвал цветок невинности. И ещё надеялась, что, узнав об этом, Кердеевич не выдержит такого удара и откажется от брака. Но, к удивлению, её любовник просил ничего не говорить Кердеевичу, поскольку, дескать, как есть, так пусть и останется. Наставить «сумасшедшему старику рога» — не так уж грешно, а под широкими полами его боярской киреи хватит места и для двоих. И она тогда впервые покривила душой, обманув Кердеевича, а когда через неделю любовник уехал и навсегда скрылся где-то на Западе, постепенно привыкла к положению жены нелюбимого мужа, но ангельски доброго человека.

Её рассказ прервала служанка, заменявшая Марину, — бледная шестнадцатилетняя девушка с синими, как фиалки, глазами и грустным личиком. Она сказала, что обед на столе, и оба направились в терем.

Обставлен он был роскошно: стены обиты привезёнными из Италии дорогими узорчатыми коврами; на окнах и дверях портьеры и занавеси; на столе золочёный, тонкой чеканки, сервиз — живыми казались причудливо переплетённые группы мужчин и женщин и свисавшие с подносов и подставок цветы, виноград, колосья. В каждом художественном изделии западных мастеров проглядывала любовь к человеческому телу в его подлинной живой красоте и желание сбросить оковы набожно— ханжеского средневековья. Пророческий дар золотых дел мастеров сорвал этот весь запятнанный ворох тайных грехов, и разодранный неистовыми вспышками страсти белый подол лживой невинности, из-под которого щерила зубы бестия. Улыбнувшись, художник погладил её по всклокоченной голове и поднял из унижения, пыли и грязи до уровня человека, а её изначальные, природные порывы — до высот достойного человека стремления. Вот так произошло возрождение искусства, которое вскоре отыскало в неисчерпаемой древней сокровищнице свои образцы и своё оправдание.

Во время обеда старостиха и Андрийко, едва притрагиваясь к еде, оживлённо продолжали беседу, Речь зашла о великих событиях последних лет царствования Витовта. Офка принимала в них деятельное участие. Она сделала мужа перевертнем-ренегатом, облегчала деятельность Зарембы, осведомляя польские круги о замыслах сторонников независимости. И на упрёк Андрия, что это нехорошо, она лишь гордо тряхнула красивой головкой так, что кудри рассыпались по лебединой шее, и сказала:

— Нехорошо? Может быть, но брак и даже любовь — борьба, в которой один покоряется другому. Если бы Грицько, кроме доброты, проявил хоть чуточку воли, настаивал на каком-то желании или добивался чего-то, заставляя стремиться к тому и меня, если бы обнаружил упорство к достижению цели и прогнал бы ко всем чертям тех, кто нас старался разделить, то, наверно, у твоего народа не было бы причины называть его перевертнем. А так, куда захочешь, туда он и согнётся, зачем же мне виться хмелем вокруг бессильной былинки? Я женщина! Не забывай этого, Андрийко, и как женщина требую от молодого жара, пылкости, бурления крови, безумной пьяной страсти; от зрелого — достоинства, силы воли; ведь он глава, а не я! Он дуб, а я хмель, моя листва лишь украшает его корявую кору. Он для меня опора, а не я для него, и, наверно, я не бросила бы старый дуб ради молодого ивняка.

Андрийко же исповедовался перед Офкой во всех своих помыслах, стремлениях и разочарованиях. Не умолчал ни о чём, даже о стычке с Зарембой и встрече со Свидригайлом. Офка слушала его внимательно, а когда он кончил, налила чарку мальвазии.

— Что же ты, рыцарь, думаешь теперь делать?

— Раз и навсегда отойти от гиблого дела!

— Скажи лучше: от тех людей, которые его загубили! — не согласилась Офка.

— Всё равно!

— Нет, не всё равно, рыцарь, совсем не всё равно! Разве нечистый, грешный поп — не поп? Разве святое причастие, которое он даёт верующим, не святое? Сосуд глиняный, но вино благородное, люди грешные, но цель святая!

Андрийко с удивлением посмотрел на Офку.

«Правда ли всё то, что ты говоришь сейчас или только слова? — подумал он. — Если правда, то я искал правды там, где её не было, и нашёл её там, где и не собирался искать».

— Я хочу вернуться к себе на южную Киевщину. Там, в Юршевке, надо свести старые счёты с татарами и князем Кириллом Глинским. Боярин Грицько Кознар, бывший мой слуга, привезёт из Луцка мои деньги и добытое мечом добро, впрочем, хватит с меня и старого, а из-под шляхетского ярма побегут тысячи людей, мечтавших некогда прогнать с родной земли супостата. Вот сейчас многие и слетаются, как пчёлы к матке, ко мне, а я с их помощью построю на вольных землях целые селения. Коль не могу бороться за волю народа, хоть порадею за него.

Видимо, его замысел увлёк Офку. Откинувшись всем телом на спинку кресла, она уставилась в потолок, словно создавала в своём воображении всю красоту его будущей жизни.

— Всё это хорошо! — тихо сказала она наконец. — Но тебе недостаёт женской любви, которая украсила бы твой труд розами счастья. Увы, тебе неведомо, какое богатство несёт любовь желанного человека…

И юноша не успел произнести слова, как Офка выбежала из столовой.

Вышел и Андрийко, сначала на крыльцо, потом неторопливо направился в затянутый густым осенним туманом лес. Кровь точно молотками била в виски, он задыхался, сердце, казалось, разорвёт могучую грудь. Что означали Офкины слова? Неужто она ловит его на удочку, как Кердеевича, Носа, Сташка и стольких других. Однажды она уже бросалась к нему в объятья там, в Луцке. Как говорил Сташко, впрочем, он и сам замечал в пей не холод, не равнодушие, а жар не утолённой постылым мужем страсти, бушующей в её цветущем теле. Ах! Это тело!..

Андрийке порой казалось, что великаны векового леса гнутся во все стороны, точно лозы, а ледяной ветер не в силах охладить его внутренний жар. Впервые в жизни желание любить, неудержимое, всепобеждающее, охватило его, как пожар, лишало рассудка и трясло, как лихорадка, которую он только что перенёс. Да, она навела на него порчу, эта чудесная женщина, но не болезнью, а взрывом невиданной и неслыханной страсти.

Дрожа всем телом, полуобезумев от хаоса мыслей и наплыва клокочущей крови, которая, точно огонь, бушевала в жилах, Андрийко всё ускорял шаги. И вдруг вспомнились его лучшие походы по болотам и дебрям, когда сознание давало отпор кипению страсти. Но тогда ей противостояло стремление к геройским и кровавым подвигам, благодаря которым он надеялся разрушить старый мир и установить новый… Тогда не было места для любви и неги. Теперь нет того, что сдерживало, царит новое, более сильное, чем он, чем люди и сам бог, стремление, точно и ясно обозначенное, и нет никакой преграды, разве что… разве отпор. Гей! Отпор Офки! Где нет удержа душе, там нет отпора и телу! А потом… может, её слова были словами согласия. Может, не будет и отпора?..

И Андрийко стрелой пустился в усадьбу.

Смеркалось. Унылый осенний день умирал на западе. В окнах кухни горел огонь, видимо, готовили ужин. У ворот псари спускали с привязи собак на ночь. Таинственно чернели крыльцо и неосвещённые покои Офки.

Точно вор, он прокрался в свою комнату. Со стула у дверей поднялась белая фигура и тихо промолвила:

Паии ждёт вас у себя ужимать, — и, указав рукой на двери в противоположной стене, исчезла, точно привидение. Это была горничная Офки. Андрийка остался один.

Он посмотрел в сторону, куда указывала горничная, и, к своему великому удивлению, различил далёкий отблеск красноватого огня или лампады. Он направился туда.

В стене, где до сих пор он не замечал никакой двери, оказался открытый проход. Что-то, как клещами, сдавило ему сердце и лишило упорства и уверенности. Он с трудом переступил порог и… замер в немалом удивлении и восторге.

В красноватом свете горящего камина, на низеньком, устланном коврами и подушками ложе, задумчиво глядя в огонь, полулежала-полусидела Офка. Нежное очертание её профиля отчётливо вырисовывалось на тёмном фоне сумерек, подобно великолепному шедевру итальянских мастеров. Лёгкая, полупрозрачная муслиновая накидка не скрывала её коротенькую — от половины груди до колен — кармазиновую тунику без рукавов, с глубоким вырезом на груди и разрезами с боков. Ослеплённый сказочным явлением красавицы, Андрийко стоял как вкопанный и, задыхаясь, схватился за грудь.

Офка подняла голову и посмотрела на юношу.

— Добрый вечер, Андрийко, — сказала она вполголоса. — Ты вернулся? Иди! Ужин ждёт!

И протянула ему полную, белую, как алебастр, пахнущую амброй руку.

— Офка, — быстро и бессвязно заговорил Андрийко, задыхаясь от волнения. — Офка, сердце моё! Дивись или пугайся нахальству твоего гостя, но прости. Не в силах я бороться с твоей манящей красотой, с огнём, что бушует в моём сердце. Ты одна, одна можешь утолить его жажду, подарить мне цветок любви, любви, которой молюсь и вечно буду молиться и молился ещё там в Луцке, когда, как сумасшедший, отталкивал от себя счастье. Стань моею, Офка, если не хочешь видеть меня мёртвым или потерявшим рассудок.

Он обнял её белые круглые колени и целовал их как безумный. А на устах Офки расцвела неземная улыбка. Её рука нежно обняла шею юноши, силясь поднять его.

— Встань, любимый, — сказала она. — Встань, мне стыдно, мои колени голы, моя одежда в беспорядке, слуги ушли спать, мы одни! Неужто ты захочешь использовать свою силу?

— Как! — воскликнул юноша. — Ты отвечаешь так на мои слова, а они лишь тень моих чувств?

Нет, не так. Улыбка на её губах стала шаловливой, рука отбросила муслиновую накидку, и белые, как слоновая кость, налитые груди полонили взор юноши.

— Знаешь, Андрийко, что я вызвала у тебя зельем горячку, чтобы ты не уехал? — спросила она голосом избалованного ребёнка. — Да, потому что я хотела тебя держать при себе, у моей груди, у моих губ.

— Ах!

Быстрым движением она охватила шею юноши, привлекла его к себе, и уста их слились в долгом первом поцелуе. Тело Офки, точно вынутая из воды рыба, извивалось и дрожало. Туника расстегнулась, белые упругие груди, трепеща от желания, от страсти, от жажды любви манили, и пьяные уста юноши припали к ним, как жаждущий путник к землянике.

И всё завертелось в бешеном вихре безумной страсти…

XXVIII

Со всей пылкостью молодого, страстного и сильного мужчины отдался Андрийко новому для него наслаждению. И Офка только теперь переживала весну своей жизни. Единым их желанием, стремлением, единой целью было насытиться самому и дать другому вкусить до дна то наслаждение, которое раскрывает молодым любовь.

Точно чудесные, звёздные сны, проходили дни и ночи, недели и месяцы. Более опытная Офка умела всегда вводить в любовные утехи что-то новое и была неисчерпаема в своих ласках, рассказах и шутках, одним словом — не допускала в буйный цветник их сердечных желаний самого страшного врага — скуку. Птичка неизменно находила новые пески любви, и её трели и переливы неизменно наполняли ухо чудесной новой гармонией, складом, красотой. Неизменно кипела молодая кровь, а находчивость любовницы всегда умела вызвать сладострастную пляску.

Но вот как-то после крещения мороз отпустил, и окрестные жители стали наведываться в Незвище. Они принесли вести о войне Короны с немецким орденом, о перемирии со Свидригайлом и об ожесточённых боях на Подолии и в Галитчине. На сретение съедутся договариваться об условиях вечного мира.

Где-то в середине марта в сердце Андрийки впервые что-то зашевелилось, словно укор совести, сожаление о том, что покинул осенью. Правда, его мечты, подобно мечтам многих-многих других, разбились о холодную стену великокняжеской тупости и злую волю его советников, и всё-таки… разве мужчина живёт только любовью?.. Не утерпев, он поделился своими мыслями с Офкой.

— О да! — поспешила ответить она, словно боялась, что милому придут в голову иные мысли. — Конечно, человек живёт только любовью… и надеждой…

— Надеждой? — спросил. юноша. — А что же ещё хорошего может нас ждать после несказанного блаженства, которым мы ежедневно упиваемся?

Офка загадочно улыбнулась, на её лице расцвёл румянец, и она опустила глаза долу.

— Да, Андрий! Сначала мы ждём улыбки, нежной ласки, потом безумных утех, ночей любви и, наконец… материнства…

— Офка! — воскликнул Андрийко, вскакивая с места.

Тихо всхлипывая, женщина припала к его груди.

— Я с осени уже знаю… но боялась, что ты меня разлюбишь. Но теперь ты должен знать, что у меня под сердцем от тебя… чтобы ты меня не бросил.

— Я, тебя? Звёздочка моя! Неужто ты могла подумать, что я могу это сделать?

Он обнял её, как мать расплакавшегося ребёнка, крепко прижал к себе, словно хотел защитить своими могучими руками от горя и обид. А она подняла к нему побледневшее личико и прошептала:

— Ох, ты должен будешь это сделать, ведь мы уже не одни, нам нужен свой дом, своё село. Кердеевич…

— Да, это правда! — сказал он. — Придётся ехать, хоть не надолго, а придётся. Не успеет пожелтеть листва, как я вернусь и заберу вас отсюда, далеко в степи, на юг, где крутые овраги, зелёные буераки, в широкий, вольный мир!

Однако легче было пообещать, чем сделать. Через несколько дней от Кердеевича пришло письмо, в котором он сообщал, что тяжело ранен в бою с напавшей на Лопатин ватагой князя Олександра. Письмо привёз купец из Пинска, доставлявший обычно в Незвище нужные продукты, вино, меха и прочие товары. Рассказал он и о сражении на Волыни, ожесточённости обеих сторон и недовольстве литовских бояр и некоторых иаиов Свидрнгайлом. О том, что Кердеевич прибудет к лету, не могло быть и речи, ждать его с надеждой или страхом Офке приходилось лишь поздней осенью. Андрийко отложил свой отъезд ещё на неделю, тем временем наступила оттепель, и выехать стало уже невозможно. Потом с запада задул такой ветрище, какого и старые люди в Полесье не помнили. Он нёс с собой косохлест, который заливал паводком талый снег и превращал его в непроходимую, холодную слякоть. Мигом почернел, полысел девственно-белый, хрустальный мир, изменилось кое-что и в самом Незвище.

Ушли из дворища мужики-ратники — никакой враг уже не мог пробраться по оттаявшим топям, а челядь принялась за расчистку и удобрение огорода. Офка выходила лишь на крыльцо, но терема уже не покидала. Широкая юбка на обручах скрывала её беременность от людских глаз, но ходить Офка всё-таки не решалась, разве что по вечерам, опершись на руку Андрия, послушать журчание ручейков, крики зверей в пуще да голоса перелётных птиц в небе или на болоте.

Позеленели жёлтые ночки на деревьях, опали цветы на вишнях и яблонях, приближался май со своими ароматами и соловьиными трелями, а пламя страсти не разгоралось новым огнём. Тревожное душевное состояние в ожидании чего-то большого заставляло Офку с доверием склонять голову на плечо Андрия, а он поддерживал её своей могучей рукой, словно вливал в неё силы и уверенность, что будущее ещё вернёт им те чудные минуты, когда в Незвище вместо ангела смерти витала богиня Венус.

И всё-таки не раз и не два Андрийко отправлялся в лес один, бродил вдоль трясин, что кичились своим ярко— зелёным убранством свежего камыша и шувара. А когда в лунную ночь заводил свою песню соловей, когда над водами кричали цапли, а из болота им отзывались лягушачьи хоры, сердце заполнялось какой-то неясной щемящей тоской по чему-то, давно-давно ему снившемуся, чему-то такому, чего не знал он до сих пор. Временами казалось, будто он просыпается с похмелья, что всё пережитое лишь чудесный, но бредовый сон. Неужто пережитое им с Офкой и есть любовь? Куда же делись любовные нежности, вздохи, где песни, беседы, мольбы, ожидание и восторг от одной улыбки, поцелуя? Неужто всё это сгорело в огне невоздержанной похоти?

И невольное сомнение начинало мучить Андрийку: может, его влечение лживо, или связь с Офкой — не любовь, а что-то иное, напоминающее милование Греты с Горностаем. Но в кристально чистой душе молодого Юрши чувство долга взяло верх над всеми сомнениями. «Раз она уж становится матерью моего… о боже!., моего ребёнка, то она для меня всё и, кроме неё, на всём белом свете нет никого добрей и красивей её!»

И всё-таки… Хотя ни малейшая тень не омрачила его отношений с Офкой, в душе всё чаще и громче отзывались прежние желания и стремления. Жар любовной страсти заслонил их только на время, а когда туман рассеялся, за ними ничего не оказалось… Офка привыкла к своекорыстным желаниям мужчин, каковыми бы они ни были, поскольку общество, из которого она вышла, возводило в культ себялюбие. Однако не понимала, что у некоторых за этой, казалось бы личной, корыстью таится нечто более высокое. Ведь король, Заремба, его родня, канцлер, сенаторы, князья, паны, бояре, она сама и опутанный ею Кердеевич — заботились лишь о себе. Поэтому, когда Андрийко заговорил о создании на вольных землях Киевщины новоселков для обороны от татар, Офка молчала и лишь заметила, что, кроме боярских слободок, следует строить сёла для непохожих людей, чтобы, разбогатев, на приволье и в безопасности воздвигнуть замок и просить у великого князя или короля новые земли либо княжеский титул.

Горше стрелы татарина ранили Андрия слова милой, но он понял, что только самозабвенная любовь к нему подсказывает ей такие мысли. Не виновата же Офка в том, что её не научили думать и чувствовать иначе, а дальнейшая жизнь подтвердила наставления на деле многими примерами.

И снова как-то июньским вечером он сидел на поваленном дереве, обуреваемый сомнениями среди тучи комаров, что звенели вокруг него. Подперев щёки ладонями, он смотрел на красные отблески заката на гладкой поверхности лесного озера. Вдруг чья-то рука коснулась его плеча. Он поднял голову. Над ним стояла Горпина.

— Задумался, рыцарь? — спросила старуха. — Загрустил? Что так? Ради чего? Стряхни горюшко! Жёнушка цветёт, как маков цвет, другой такой красавицы писаной не сыскать, серебра-золота — горы. Откуда же взялась печаль?

Андрийко нахмурился.

— Жёнушка? — спросил он сурово. — Кто дал тебе право…

— Кто? Мои седые, волосы, опыт. Влюблённые всегда думают, что люди не видят их любовь, и сами не замечают никого вокруг. Однако не мне за это тебя корить. Каждый ищет себе пару. Не под масть чёрные Офкины кудри седой гриве Грицька. Гей! Молодость прошла, а кто на старости лет безрассудно женится, рассчитывается честью… Не твоя в том вина и не её… вина в крови, которую бог влил в ваши молодые тела. Чего же ты грустишь, рыцарь?

Не зная, что ответить проницательной старухе, Андрийко отвернулся и снова уставился в кровавые отблески на воде.

С минуту Горпина всматривалась в него, потом проследила за его взглядом, и лёгкая улыбка скользнула по её губам.

— Гей! Знаю я, молодец, чего тебе захотелось, знаю, знаю! Стоит лишь поглядеть, как гуляет по далёким просторам твой взгляд и словно говорит: «Туда, вон туда вдаль несётся моя мысль, и не удержит меня пахнущая молодым телом тёплая постель!» Тебе хочется дела, скажешь нет?

Андрийко даже вскочил от удивления. В самом деле, Горпина разгадала его сокровеннейшие мысли лучше, чем он сам.

А старуха продолжала:

— Никто не станет пахать мечом, сеять щитом, в шлем сажать кур, никто на жеребце не возит воду, а рыцарь не носит пояс для того, чтобы обабиться подле женщины.

— Ох! — вырвалось у Андрийки. — Я давно хотел уехать, приготовить ей жильё в своём селе, но теперь-то поздно!

— Поздно?

Старуха бросила взгляд на юношу, словно не понимая его слов. Внезапно какой-то огонёк загорелся в её мутных глазах.

— Почему поздно? Ты, рыцарь, поезжай, — сказала она, — а я сама уберегу твою красавицу от гнева Кердеевича, коли он явится внезапно, чего-нибудь совру, выдумаю болезнь и не допущу, чтобы он увёз её отсюда. Она твоя и телом и душой, и я сберегу её, хотя бы потому, что ты освободишь от неё моего Грицька…

У Андрийки на душе, казалось, запели ангелы. Он кинулся благодарить старуху, но та повернулась и поплелась в сторону дома. Он последовал за ней.

Первое, что он увидел на пути, был небольшой, покачивающийся у берега чёлн.

«Кто бы это мог приплыть?» — подумал он удивлённо и кинулся в дом. В столовой сидела вся заплаканная Офка, рядом хорошо одетый, невысокого роста, худощавый мужчина в полупанцире, с мечом на боку — Грицько Кознар.

Они поздоровались, и Офка вышла.

— Ты разговаривал с ней? — спросил Андрийко.

— Да, и диву давался, кто мог бы изменить за полгода эту знаменитую Офку из Луцка. И всё-таки ие думал, что Юрша…

— Ах, я не Юрша, а наипростейший петух, который, вообразив себя орлом, вознамерился летать. Но петух есть петух, и ему место в курятнике, подле курицы и цыплят.

— Вижу, что и ты изверился, нехорошо. Мои люди ждут Юршу. Неужто мне уехать и сказать им, что я нашёл лишь петуха?

Андрийко потёр рукою лоб.

— За меня не бойся, Грицько, пусть я изверился, но дела не брошу! Я не Кердеевич!

— То же самое сказала мне и Офка. Завтра, боярин, едем в Юршевку!

Подали ужин. За столом Грицько рассказывал о заключённом перемирии; о споре Свидригайла с Короной из-за пограничных волостей; про игру в жмурки Кердеевича с Носом и об их поединке под Лопатином; о том как поживился князь Федько Несвижский на Подолии, о том, что молдавские воеводы Илья и Степан, татарские орды, взбунтовавшиеся холопы да боярская рать оказались гораздо сильнее шляхты. О том, что и Богдан Рогатинский поднял голову, а воеводой в Луцке вместо Михаила Юрши, который заседает теперь с князьями Чарторыйскими и Ивашкой Монвидовичем в передней раде Свидригайла, сидит князь Олександр. Многое изменилось и в Литве. Литовские паны и бояре сетуют на князя Свидригайла за то, что опирается на русинов, что из них набирает больше всего ратников и вожаков, что прогнал патера Анзельма и собирается будто снова принять православную веру и принудить к тому католическую Литву, как в своё время киевские и турово-пинские князья заставляли принимать языческую.

Как на месте срубленного тополя вырастают десятки молодых побегов, так на месте целеустремлённой освободительной народной войны вспыхнули десятки мелких войн, чем пользуются всякие бродяги и любители лёгкой наживы в богатой, мёдом и молоком залитой стране.

Все западные и южные земли кишмя кишели княжескими, боярскими и мужицкими ватагами, однако дать отпор шляхетским полкам, татарским грабителям или «союзникам» из Молдавии сил не хватало. Среди власть имущих царила обычная бестолковщина, зародившаяся не из народной толщи, а сверху. Вот почему Грицько вывел своих ратников из Волыни в Галитчину, туда же препроводил — при помощи Юрши и Рогатинского — их родичей, пожелавших покинуть свою залитую кровью и сожжённую пожарами Перемышленскую землю. Вооружив свой полуторатысячный отряд добытыми в бою со шляхтой доспехами, он двинулся на Дубно, Кременец, Збараж и Меджибожье, оттуда ратники, уже как великокняжеские бояре, направлялись с Кострубой в Юршевку на Поросье. Грицько ещё в начале мая поехал за Андрием в Степань. Долго и тщательно его разыскивал и только благодаря овруцкому священнику, с которым случайно встретился в Олеське, напал на след Скобенка, а тот уж направил его в Незвище.

Втроём допоздна сидели они за столом и только, когда на востоке стало яснеть летнее небо, разошлись на покой. Последний раз общая крыша скрыла их любовь и счастье от завистливой судьбы, последний раз прижалась. Офка к груди единственного мужчины, который сумел полонить её гордую, пылкую и самолюбивую натуру. Однако ночь не подарила им ни радости, ни счастья, а принесла лишь слёзы, тоску и отчаяние. Одно слово Офки: «Останься!» — и Андрийко не устоял бы от искушения. Но она не произнесла его, хотя сердце разрывалось в груди, словно предчувствуя что-то страшное, а совсем ещё недавнее, овитое розовыми надеждами будущее почудилось вдруг чёрной бездной Чёртова болота. В душе Андрия тоже шла тяжёлая борьба, но отъезд был необходим. До зимы Незвище должно было опустеть, а Офкина краса вянуть в далёкой глуши.

Её уста с трудом произнесли последнее «прощай», и подхваченный течением Припяти чёлн поплыл вниз по реке.

XXIX

Плыли они довольно быстро, в чёлне были припасы, по ночам светила лука, и они не приставали к берегу до самого Киева.

Мать русских городов — Киев в то время пришёл в большой упадок. Кроме Печерской лавры, не было, собственно, в нём ничего, что могло бы привлечь сердце русского человека. Государственная и общественная жизнь стекалась, точно ручейки в русло реки, к дворам князей, вельмож и знатных бояр. Зато жизнь мещан благодаря оживлённой торговле кипела, как в котле. Купцы-татары целыми караванами приезжали в Киев, привозя арабские, персидские малоазиатские товары, наездами бывали и армяне и греки, древний город оставался средоточием обмена товаров всей Киевщины, Полесья и Заднепровья. Здесь Андрийко и Грицько купили лошадей и двинулись по населённому краю за Рось, где сначала густое население волости всё больше редело, а под конец лишь изредка попадались прятавшиеся в балках и оврагах от татарских набегов немногочисленные посёлки. Тут, на правом берегу Роси, в глубокой балке, по которой вилась речушка, раскинулась Юршевка.

Селу принадлежали все земли, заключённые между нижней извилиной Роси и верхним течением Горного Тихыча, и далее вдоль Синюхи земли пустовали.

Черкасами, Каневом и округами над Ворсклой владел старый татарский, однако, давно обрусевший род князей Глинских.

Андрийко и Грицько услыхали ещё в Киеве, будто князья Глинские силой захватывают обезлюдевшие после войны и татарских набегов княжеские и боярские волости. Живя на Заднепровщине, они не принимали участия в борьбе Литво-Руси с Польшей.

Молдавские и татарские союзники Свидригайла облегчали им работу, разрушая дворища и сёла, забирая людей в ясырь. Обезлюдевшие посёлки Глинские пополняли переселенцами из Заднепровья, беженцами из Литвы, Подляшья, Волыни и Подолии. Малочисленные, обескровленные хозяева земель не отваживались оказывать сопротивление захватчикам, а жаловаться было некому.

Всё это обеспокоило Андрия, тем более что он отлично помнил о вражде между покойным отцом и молодыми князьями. Правда, в Юршевке и окрестностях уже должны были находиться ратники Грицька, но без него они вряд ли что могли сделать. Поэтому молодой Юрша и Грицько Кознар скакали днём и ночью на юг, и только к утру на пятый день после выезда из Киева переправились вплавь через Рось, как раз напротив Юршевскок балки.

В селе всё ещё спали, не лаяли даже собаки, видимо, все устали за день. Повсюду стояли новые, возведённые до кровли и обшитые досками срубы хат. К величайшему удивлению прибывших, у срубов не было видно плотников, любящих, обычно, переспать короткую летнюю ночь у начатой работы. Других работ в это время быть ещё не могло: до жатвы оставалось ещё недели две. Андрийко дйву давался, а Грицько, покачав головой, сказал:

— Тут что-то неладно! Едем дальше!

Но вот в сером утреннем сумраке зачернели старенькая церквушка, поповский дом, а за ним высокие, построенные из лиственницы лет двести тому назад хоромы Юршей. И Грицько невольно воскликнул:

— Ну что, разве я не говорил!

В окнах горел свет, ворота стояли настежь, а вся площадь перед хоромами заполнена лошадьми и возами. Путники остановились. Грицько привязал коней к ближайшему забору и принялся считать верховых лошадей. Их было тридцать две, кроме того, стояло двенадцать возов, возле которых спали на расстеленных кожухах, сенниках и перинах мужчины, женщины и дети. У ворот лежали волы, коровы, овцы.

— Это переселенцы, — заметил Грицько.

— Да, но не наши, — ответил Андрийко. — Наши, наверно, поселились в селе по хатам и в окрестных хуторах, пока не построятся.

— Таков был наказ, гак договорились, и так оно на деле и есть, — задумчиво промолвил Грицько. — И здешние мужики, и бывшие луцкие ратники привыкли слушать и уважать слово Юрши… Это чужие люди.

— Может, князя Глинского, — гадал Андрийко.

— Ничьими другими они и быть не могут, — подтвердил Кознар. — Значит, надо ухо держать востро. Придётся перво-наперво разыскать Кострубу.

Вскочив на коней, они поехали в поповскую усадьбу. Покуда Грицько будил священника и расспрашивал о Кострубе, Андрийко смотрел на всё яснее выступавшие из утренних сумерек хаты села, и целый рой мыслей кипел в его голове: перед ним хоромы его предков, а он стоит в нерешительности — войти туда или нет! Не так представлял он себе два года тому назад своё возвращение под родную крышу, совсем не так! С ним пришли люди — переселенцы, которые возвеличат и прославят его род, его имя… И пусть это не победители, сопровождающие победителя, а разбитые, сломленные, изгнанные из родной земли беженцы, спасающие свои головы в неведомой глухомани далёкого востока. Жалкие и смешные, поскольку победила их не сила и упорство, а каверзы, себялюбие, тупоумие и ложь. На поле славы победа всегда была на их стороне, и всё-таки на них пала вся тяжесть, всё горе побеждённых. Гей! Значит, с мечтами о государственной независимости, с солнцем свободы погаснет и светоч справедливости. А он сам? Выехал юношей, возвращается мужем, а за ним — Офка, от которой покойный боярин Микола предостерегал Носа в Смотриче, а Михайло Юрша — его, Андрия, в Луцке…

— Боярин, тут и Коструба, и твоё добро в доме у попа, — толкая его в бок, сказал Грицько.

Андрийко пришёл в себя и, увидав Кострубу, который, несмотря на пожалованное ему боярское звание, не изменился ни внешне, ни внутренне, очень обрадовался.

Великан рассказал, что вчера вечером в Юршевку прибыли оба князя Глинские — Семён и Кирилл — с тридцатью ратниками, с замковой службой, челядью и тиуном, которого хотят посадить в дворище. Юршевский тиун сказал, что ждёт своего боярина. Князь Кирилл, захохотав, заявил, что могила его боярина давно уже травой-муравой поросла, А поскольку на Руси сейчас нет никого, кто бы жаловал землю, они, как ближайшие соседи, берут её, согласно стародавнему нраву. На это Коструба сказал, что на землях Юршн должны осесть ещё полторы тысячи ратников, которые пришли сюда из Волыни, Подол ни и Галптчнпы. Такое заявление не пришлось князьям по сердцу, тем более что в самой Юршевке было уже построено около пятидесяти хат. Всё же поразмыслив, Семён сказал, что рал новым поселенцам и не запрещает им осесть, где они пожелают, но с условием, стать под начало князей Глинских. Воеводы Монвидовича всё равно ещё нет, молодой Юрша погиб около года тому назад, а если даже и остался в живых, то прав у него на землю нет.

— Нет его и у вас! — ответил на это Коструба.

— Прав нет, зато есть сила! — засмеялся в ответ князь Кирилл.

— Ещё неизвестно, на чьей она стороне, — не согласился с ним Коструба, — у тех, кто станет за Юршу, или у тридцати ратников князя, от которого несёт козлом.

Князь страшно обозлился, но Коструба не стал ждать, пока дело дойдёт до драки, тем более что во всём селе было всего несколько десятков мужиков плотников. Покинув усадьбу, он направился к попу, у которого по приезде остановился — за два года хоромы были очень запущены. К ночи он разослал в окольные хутора нарочных с наказом всем людям брать оружие, садиться на коней и скакать выручать из беды Юршевку. Коструба полагал, что помощь подоспеет ещё до обеда, после чего они выгонят Глинских.

Андрийко обнял по-братски верного Кострубу, поблагодарил за то, что тот отстаивал права законного владетеля. Поскольку же владетель теперь явился, он сам и будет распоряжаться.

— Где моё оружие? Где конь? — спросил гордо молодой витязь, сознавая, что идёт в бой за счастье своей жены и… ребёнка.

Когда солнце заглянуло в Юршевскую балку, по главной дороге в усадьбу скакал значительный отряд ратников в шлемах, латах или полупанцирях, с копьями, луками, топорами и мечами. За ними шли мужики с косами, вилами и бердышами: по наказу прозорливого Кострубы всем мужикам Юршевской волости роздали оружие.

За их походом следили из хат старики, женщины и дети, пока те не исчезли за частоколом. Впереди, в полном вооружении, ехал на рыцарском жеребце Андрийко. С мечом на боку и синим щитом, на котором был изображён восьмиконечный крест, а копьё вёз за ним Коструба.

В усадьбе началось смятение, поднялись крики, шум. Приведённые князьями замковые слуги с перепугу выгоняли за ворота скотину и тащили за собой женщин и детей. Однако юршевские мужики их не пустили.

— У нас, — говорили они, — к вам дело, а мы со времён покойного боярина Василя привыкли решать все дела копным судом, громадой.

— Да ведь мы не похожие, мы коланники! — возражали перепуганные пришельцы.

— В Юршевке нет коланников. Есть только бояре и кметы. Идите!

Тем временем перед хоромами разыгралась интересная сцена: двое мужей среднего роста — один в островерхом шлеме, карацене, со щитом и мечом на боку, другой в шапке-мисюрке и в позолоченных на западный лад латах, с кривой саблей и круглым щитом — вышли навстречу рыцарю, который, соскочив с коня, шёл к ним ровным уверенным шагом.

— Что вы тут делаете под моей крышей? — спросил он гордо князей, потом, сделав вид, будто только теперь узнает их, продолжал: — Князья Глинские! Давненько мы так близко не сталкивались, правда? Там, где мы, — тут он указал рукой на дружину, — боролись за свободу нашей земли, не видать было ваших лиц, храбрые герои! Потому, сделайте милость, ступайте-ка к своим баранам на Ворсклу, а к нам не лезьте!

Казалось, кровь заливает круглое лицо мужа в шлеме. Потом оно посинело. Маленькие раскосые глаза метали молнии. Точно тигр, прыгнул он к Андрийке, и, наверно, пролилась бы кровь, если бы Коструба не направил копьё и оно не упёрлось остриём в грудь князя.

— Ты кто, проклятый стервец? — прохрипел Глинский, подаваясь назад. — Думаешь, напугал нас, нацепив собачий хвост на голову? Гей! Сюда.

С громким топотом и бряцанием выбежали из конюшен и хором ратники и, став вокруг своих князей, принялись натягивать на луки и самострелы тетивы.

Но рыцарь рывком поднял наличник шлема, и все увидели красивое, хоть сейчас и бледное лицо молодого Юрши.

— Тот самый, что погиб год тому назад, — объяснил мужикам Коструба, — и не имеет права на свою землю.

— Я Андрий Юрша! — обратился тем временем рыцарь к князьям. — И ты, князь Кирилл, хорошо меня знаешь.

— Ха-ха! А ещё лучше ты меня! — воскликнул князь Кирилл.

С минуту они смотрели друг другу в глаза, и вдруг Андрийко схватился за сердце.

— Ах! Значит, это всё-таки ты!.. — сказал он, и его лицо налилось кровью. И, сделав шаг вперёд, крикнул таким страшным голосом: — Вон отсюда! — Близ стоящие кони так и присели на задние ноги. — Все прочь! А ты, — тут он указал рукой на князя Кирилла, — вытаскивай меч, чтобы сегодня же закончить наше знакомство!

И быстрым движением вырвал из ножен меч. Но Коструба, Грицько и юршевские мужики преградили ему дорогу к князю Кириллу.

— Не забудь, досточтимый боярин, — заговорил старейший кмет, — что ты на мирском суде, а не в степи… Тут дело идёт о нашей шкуре, мы должны знать, кто у нас голова. Знаем и мы, что у вас свои счёты, и охотно поможем свести как надо. Мы все будем свидетелями правоты божьего суда. Но покуда подтверди своё право на волость покойного боярина Василя Юрши!

На это ратники закричали:

— Мы все будем порукой за его право, а грамоту распишем на спинах этих бродяг!

Андрийко немного успокоился и, склонив голову перед миром, произнёс:

— Прошу прощения перед громадой за слова и поступки воина, привыкшего сначала рубить, а потом уж предъявлять права. У меня тройная порука. Первая — сила моя и моих ратников. Она такая же, как и у князей Глинских, а то и побольше, чем у них. Другая — вот это дворище, что уже более двухсот лет принадлежит роду Юршей. А вот и третья…

Тут Андрийко извлёк из-за пояса завёрнутую в платок грамоту великого князя Свидригайла.

Грамота, есть грамота! — воскликнули ратники и мужики и сразу же кинулись за священником, чтобы он её прочитал. Старенький священник выполнил желание громады. Однако когда грамота была прочитана, князь Кирилл громко расхохотался и сказал:

— Вижу, что ты, рыцарь Андрий, совсем взбесился, коли слушаешь смердов. Им-то какое дело до тебя и нас? Да и что такое грамота? Клочок телячьей шкуры. Да и где Свидригайлу уследить за выполнением наказов, к тому же ни один бес и не чихнёт на его писанину. Коли есть у тебя сила — иное дело, но тоже не мужицкое! Ха-ха! И гляди, рыцарь, как бы и тебе, подобно твоему батюшке, не свернуть шеи на мужицкой правде!

Сказав это, он вытащил меч из ножен.

Грицько крикнул:

— Все слышали, о чём говорит грамота?

— Все, все! — хором ответили мужики и ратники.

— Коли так, — заявил, как смерть, побледнев от страшного гнева молодой Юрша, — то я беру под свою руку волость, а после меня, сами понимаете, — тут он указал на князя Кирилла, — после меня, до приезда из Волыни дяди, воеводы Михайла Юрши, либо кого иного, у кого будет грамота от русского или литовско-русского великого князя, поручаю управление Ивану Кострубе. Все вы свидетели моего завещания.

— Будет так, как пожелал, досточтимый боярин! — сказал старейшина громады. — Пусть бог и святые угодники берегут тебя и правду, пусть дадут тебе, силы ради той правды одолеть супостата. Как ты и твой род был за громаду, так теперь мы все за тебя!

— С богом в бой! На суд бродягу! — кричали мужики, а ратники обнажили мечи, и подняли топоры, чтобы никто не помешал бы свершиться божьему суду.

Стремительно кинулись в бой противники. Князь Кирилл, точно хищная птица, с диким клёкотом налетел на молодого Юршу и осыпал его градом молниеносных ударов. Андрийко же поначалу подставлял щит, да поворачивался лицом к врагу и лишь изредка наносил удар по щиту противника, и тогда летели, точно щепки, осколки металла и куски кожи. Меч князя уже исчёркал гладкую поверхность шита узорами, но ещё ни разу не коснулся ни шлема, ни панциря боярина. Наконец первый бешеный порыв миновал, оба противника поостыли и лишь обменивались ударами. Князь Кирилл, видимо, унаследовав дикую натуру своих предков степняков-татар, был неизмеримо быстрей Андрия, потому его движения были необдуманны, внезапны и быстры. Однако ему явно недоставало в единоборстве опыта к рыцарского хладнокровия. Поединок для князя был не обычным, каждодневным рыцарским занятием, повседневной работой, а взрывом злобы грабителя, у которого отобрали добычу. Поэтому Андрийко в первые минуты сдерживал свой порыв отомстить за смерть отца и захват усадьбы и полностью владел собой. А когда увидел, что его противник начинает уставать, решил нанести свой последний удар.

Подобравшись весь, он наклонился слегка, словно хотел заглянуть противнику в глаза, и двинулся вперёд. Громкие крики радости приветствовали его. Юршевцы, глядя на ловкость князя и медлительность Андрия, начинали уже опасаться за своего боярина. А он, напирая щитом и левым плечом, наносил удары по правому плечу противника. Эти удары обрушивались на щит князя Кирилла всё чаще и чаще. Тщетно старался он отбивать их мечом. Андрий наступал и упорно бил по щиту, и князю приходилось медленно отступать. Рука немела, болела, а отбитый меч относило чуть не до бедра. Князь выбивался из сил. Тогда Андрийко стрелой ринулся вперёд и ударил щитом противника так, что тот едва устоял на ногах. В следующее мгновение кладенец уже повис над головой Глинского — тот поднял щит и меч, думая, что удар снова будет нанесён справа, но кладенец Андрия обрушился со страшнейшей силой слева, на защищавшую шею карацену.

Сталь не прорвала её до конца, но, прорезав несколько десятков колец, рассекла шейные мускулы. Точно подрубленный дуб, свалился князь в пыль, роняя меч и обломки щита. Отбросив кладенец, Андрийко наклонился над умирающим.

— Признайся, князь Кирилл, всенародно о совершённом тобой тайном убийстве моего отца неподалёку отсюда, признайся, и получишь прощение на том, Страшном суде…

Мутные зрачки уставились на молодого витязя, Сквозь пальцы левой руки, которыми князь старался зажать рану, хлестала кровь, но всё слабее и слабее.

— Умираю! — прошептал он. — Священника! Да, это я убил Василя… Прости!

— Да простит тебе бог, как прощаю я! — сказал громко Андрийко и встал. К умирающему подошёл с крестом священник и Грицько со стрелой, которую вытащил из своего сагайдака, развернул из полотна и вложил умирающему в руку, но князь уже не узнал её, старую и заржавленную. Лицо его вдруг осунулось, пожелтело, глаза померкли, всё тело вытянулось, и… перед толпой лежал труп.

Священник и Андрийко опустились перед ним на колени и сотворили молитву. Во время поединка и предсмертной минуты князя люди молчали как мёртвые, только князь Семён воздел руки к небу, словно увидел перед собой что-то страшное, и отступил в гущу своих ратников.

Но вот поднялись священник и боярин Юрша, а Грицько громко возгласил:

— Все видели, как свершился суд божий. Убийца понёс заслуженную кару. Пусть простит ему на небесах всевышний, а законному владетелю волости и победителю — честь и слава!

— Слава! Слава! — закричали мужики.

Точно выпущенная из лука стрела, князь Семён пролетел отделявшее его от боярина Юрши пространство и замахнулся ножом.

— Подохни, собака! — прохрипел он и, схватив за плечо ненавистного врага, стал выискивать место, куда бы вонзить нож. Рыцарь отшатнулся, и кто знает, избежал ли бы он смертельного удара или тяжёлой раны, если бы в тот миг не подскочил Коструба. Великан схватил остервеневшего князя и поднял, как котёнка, над головой… А спустя мгновение князь и з самом деле, как котёнок, которого хозяйка выбрасывает из хаты, влетел в толпу своих ратников и опрокинул трёх или четырёх. Сбитые с ног люди образовали собой клубок торчащих во все стороны рук, длинных рогатин и ножен. Торжественное настроение собравшихся мигом сменилось, и громкий хохот прокатился по толпе.

Но ошалевший от злости князь ничего уже не соображал. Поднявшись, он вскочил на коня и приказал ратникам ударить на дружину Юрши. Понимая, что явное преимущество на стороне противника, ратники удержали князя, подняли убитого, уложили на телегу и подались из дворища. Уехали они одни, поскольку переселенцы, видя юршевские порядки, остались, с тем чтобы просить боярина разрешить им здесь поселиться. Андрийко согласился, и в тот же день, после обеда, взялся за дело. Переведённые на боярскую службу Свидригайлом ратники из Луцка уже расселились за Росью, Синюхой, Тикычем, построили хутора и селища в балках и оврагах, защитили их рвами, частоколами, валами и вырыли возле хат небольшие бревенчатые землянки, на случай если придётся отсиживаться от внезапного нападения татар. Молодой хозяин назначил десятников, сотников и поставил над ними тысяцким Кострубу» Потом принял на замковую службу — обрабатывать боярские поля — переселенцев из Заднепровья и беднейших мужиков. Ратные обязанности договорились нести по очереди бояре-ратники, а жители — выплачивать подушную подать. Боярский суд должен был свершаться раз в месяц, копный — раз в году, на Ивана Купала. Вот так при помощи Грицька, Кострубы, тиуна и старейшины громады боярин Юрша быстро разрешил все важные вопросы.

В тот же вечер Грицько уехал в Чернобыль, а молодой боярин впервые за два года уснул под отцовской крышей.

XXX

Наступил июль. Среди непрестанной работы пролетели дни, как придорожные деревья мимо скачущего всадника.

На Поросье надо было выкорчевать ещё немало леса, поставить немало срубов, построить укрепления, возвести насыпи, обтесать балки и крыть крыши. Нужно было ладить возы, ковать плуги, бороны, делать домашнюю утварь, дубить шкуры и ещё ездить в Киев за железом. В усадьбе боярина поставили кузню, за дело взялись два кузнеца-корманича, и стук молотов не умолкал до поздней ночи. Но вот подошла и страда. Селения опустели, все живущие поспешили в поле. Остались лишь дежурные ратники, которых Андрийко никогда не отпускал, требуя такой же караульной службы, как и в Луцке. Каждую минуту, того и гляди, мог появиться татарский отряд либо дружина князя Семёна Глинского,

Только теперь у Андрийки вырывались минуты свободного времени — полевыми работами руководил более опытный в этом деле Коструба, — и его мысли устремлялись к Офке. Как раз теперь у неё должен был появиться на свет его ребёнок! Порывы нежности сжимали сердце. Если раньше гордая, самолюбивая Офка будила в нём страсть, то теперь Офка-мать заполняла его душу каким-то дивным смешением уважения, восторга, любви и глубокой печали. Печаль эта громко стучала в его сердце, то и дело побуждая вскочить на коня и помчаться лесом на север. Это было всё, что осталось от прежнего Андрийки. Юноша превратился в опытного, хорошо знающего, что ему делать, мужа. Он побеждал в себе эту печаль тем, что в свободные минуты устраивал гнёздышко для своей милой. Тут-то ему и потребовалось поехать в Руду к князю Носу за добром покойного отца… И тогда впервые после выезда из Луцка Андрийко почувствовал нечто вроде угрызений совести…

С каким лицом предстанет он перед Мартусей. Она ждала его, предостерегала от Змия Горыныча, а он… Что ж, Змий превратился в ангела, и принесёт ему ангелочка, а Мартуся — лишь цветок на его жизненном пути: фиалка, а Офка — роза, опоившая его чарами до конца дней. И всё-таки трудно будет посмотреть девушке в глаза…

Тщетно убеждал себя Андрийко, что между детьми — а два года тому назад они были дети— не может быть серьёзных обязательств и подлинных чувств и все их договорённости лишь детские забавы. Его охватывало раздражение при одной мысли о путешествии, в конце концов он решил послать туда, уже в сентябре месяце, одного Кострубу, а самому уехать в Незвище.

Однако в конце августа произошли события, не позволившие Андрийке отлучиться. Над Горским Тикычем появились татары, якобы идущие на помощь князю, а в действительности — за добычей. Татары наткнулись, разумеется, на отпор в Юршевке и в хуторах, на караулы, ощетинившиеся частоколы, глубокие рвы и опытных стрелков. Спалив лишь несколько полевых караулов и угнав кое-где скотину с пастбищ, они ухватились за конские хвосты, переправились через Рось и исчезли. Вслед за ними совершил набег и князь Семён Глинский с конной ватагой, объявляя повсюду, что князь Сигизмунд Кейстутович пленил Свидригайла и с согласия Ягайла возведён великим князем Литвы и Руси и что он-де подлинный сторонник и покровитель простого люда и враг вельмож и князей. Потому и род Глинских стоит не за великопанского Свидригайла. а за Сигизмунда и от его имени занимает княжьи и боярские волости,

Однако простому люду и боярам-ратникам так хорошо жилось в Юршевке, что никто из них не захотел поверить россказням Глинского. А при первой попытке князя Семёна занять ближайший хутор силон погибло человек двадцать из его дружины, и он. несолоно хлесавши, вернулся в Черкасы. Й всё-таки приходилось всегда быть наготове.

Вскоре из Киева пришли вести, что Сигизмунд на самом деле, при поддержке князя Гольшанского, напал в Ошмянах на двор Свидригайла, чуть не захватил его и не передал полякам. Сигизмунд возглавил литовцев, которым надоело благоволение господаря к русским князьям и приверженность литовских вельмож к Свидригайлу. Князей этих и вельмож Сигизмунд бросал в темницы, пытал, жестоко казнил и поднимал против них мужиков, путных бояр, замковых слуг. Запылали усадьбы, однако лишь самые дикие из диких литовцев да вспомогательные шляхетские хоругви взяли на себя обязанность палачей. Литовские и русские мужики поняли за эти два года, что борьба ведётся не за свободу народа, а за княжьи волости, и отсиживались дома. Литовцев тому научили ливонские и прусские кнехты, и польские и мазовецкие ватаги, а русинов — если не считать самих врагов — княжьи ратники да татарские и молдавские «союзники». Михайло Юрша, назначенный Киевским воеводой, сразу же принялся готовить город к обороне в ожидании нападения сторонников Сигизмунда или посягательств князя Семёна Глинского, который никогда не порывал связи с татарскими ханами.

Услыхав об этом, Андрийко очень обрадовался, тут же снарядил посланца к воеводе Михайле с просьбой приехать в Юршевку и поглядеть на заведённые в волости, после смерти Василя Юрши, новые порядки. К тому же, готовясь в далёкий путь в Незвище, он задумал просить воеводу защитить волости в случае какого набега. Напевая или посвистывая, он следил, как мастера ладили большой широкий возок из лёгкого крепкого дерева и оковывали его железом. В нём должны были совершить длительное путешествие Офка с ребёнком… Андрийко даже прослезился, представляя себе, как он возвращается верхом на лошади, рядом с гружёным возком, под звуки её серебристого смеха, весёлых возгласов мужиков и… плача испуганного младенца, И вдруг за два дня до выезда, в конце сентября, неожиданно приехал Грицько.

Никогда, даже после своего возвращения из Чарторыйска, Грицько не выглядел таким разбитым и угнетённым, как сейчас. Вместо полупанциря на нём был какой-то старый лосёвый изодранный кафтан, на котором оружие расписало всякие узоры. Грязь покрывала его худые сыромятные постолы и короткие кожаные штаны. На боку болтался меч с обломанным окрестьем, на плечах — промокший сагайдак с двумя или тремя заржавленными стрелами и натянутым луком. Видимо, не было времени или охоты отпустить тетиву, и лук утратил свою силу и упругость. Неумытое, заросшее чёрной бородой лицо было хмурым и чумазым, руки — точно мать сыра-земли в осеннюю пору, облеплены грязью и кровью. Увидев в таком виде своего прежнего слугу, Андрийко так и ахнул.

— Грицько! Что с тобой? Где ты так вымазался? — воскликнул он.

— Где? По белу свету мыкался, боярин! Сейчас осень, грязь, крутом беда, вот я и приноравливался. Вражья нечисть, голь перекатная, нерадивость, сумерки жизни, надежд и пусть всё идёт к дьяволу вместе со мной!

Андрийко невольно побледнел, словно что-то укололо его в сердце.

— Ты из Чернобыля? — спросил он.

— Ну да! Но я не про то говорю. В Чернобыле все о порядке. Князь Нос частенько наведывается к вдове н сиротам покойного боярина, дети растут, здоровы, правда, не больно весёлые. Уж очень добрым был боярин Микола, чтобы так быстро его забыть…

— А ты словно на что-то сердишься?

— Как же? Два года тому назад Михайло Юрша защищал Луцк, боярин Микола осаждал Перемышль, а нынче вы с воеводой печётесь о Киеве и рады-радешеньки, что есть хоть кусок хлеба…

— Что ж? — ответил неуверенно Андрийко. — Мир перестроить мы не смогли, остаётся жить надеждой, что наши дети или внуки дождутся народной свободы…

— Надеждой? Скорей самообольщением! Надеждой не убьёшь и мухи! Нам не надежды нужны. Мы положились на Свидригайла, другие на Сигизмунда, и всё попусту. Побьёт ли Несвижский Бучадского или Сигизмунд Свидригайла, мужик всё равно остаётся тем, кем был. Ведь надеялся же великий князь победить, с трёх сторон шли на Польшу враги, и что получилось? Заремба один-одинёшенек скрутил ему голову…

— Заремба, говоришь?

— Да. Я нашёл у него письмо от князя Семёна Гольшанского, из которого узнал, что каштелян обо всём договорился с Сигизмундом.

— Как же ты напал на след Зарембы? Откуда досталось тебе в руки его письмо? Кто тебе его прочитал?

Дрожа за судьбу своего незаконного брака, Андрийко живо заинтересовался, зная и опасаясь влияния Зарембы на княжьи дворы. Прежде чем начать свой рассказ, Гринько тяжело вздохнул и наконец промолвил:

— Как я раздобыл письмо? В кармане Зарембы! Спрашиваешь, как я напал на его след? Возвращаясь из Незвища…

— Ты был в Незвище?..

— Ага, был! — торопливо, словно между прочим, кивнул Грицько и продолжал. — Я повстречался с ним на узкой тропе в лесу, он ехал с двумя шляхтичами, ну, потому у меня и письма.

— Что же, он вручил тебе их по доброй воле?

— Не совсем! Не знаю, отдал ли бы он их так или нет, ведь я не спрашивал, просто всадил ему поскорее в глаз стрелу…

— Ах, значит, ты убил его? — воскликнул Андрийко и, сорвавшись с места, забегал по комнате.

— Да! Тогда его товарищи набросились на меня, и мы долго бились. Однако на меня напала такая ярость, что я убил обоих шляхтичей. К счастью, у меня было оружие, иначе кто знает, чем бы кончилось дело. Чего же ты хочешь, боярин? Я обещал Зарембе стрелу, надо было выполнять обещание. Жаль только, что не убил полгода тому назад, не случилось бы и переворота в Ошмянах…

Грицько умолк, и Андрийко приостановился.

«Почему он молчит? — спрашивал про себя молодой боярин. — Почему не рассказывает о Незвище? Смерть Зарембы облегчала положение всех: его, Офкино и даже Свидригайла… Почему же так сердится Грицько? Неужто Кердеевич?..»

Что-то сдавило ему грудь и подкатывало к горлу. Он подошёл к сидящему Грицько и заглянул в подёрнутые грустью глаза, словно хотел найти объяснение тому, что не произнесли ещё уста.

— Говори! — промолвил он сдавленным голосом. — Ты был в Незвище… что там случилось? Ты молчишь? Говори! Ради мук и крови Христа спасителя, говори! Ты знаешь, что я собираюсь туда.

Грицько опустил глаза и уставился в стену, словно впервые её увидел.

— Нечего тебе туда ехать, боярин! — сказал он наконец.

Смертельная бледность разлилась по лицу Андрия.

— Грицько, — протянул он слабеющим голосом, — не мучь меня, смилуйся. Ты ведь знаешь, что там моя жена и ребёнок…

Грицько закрыл лицо руками и хрипло сказал:

— Нет там уже никого. Тяжело коснулась тебя рука господня, боярин. Но ты…

— Как же? Кердеевич…

— Нет! Смерть взяла обоих — тебе на горе и печаль, им на вечное блаженство…

Что-то замелькало в глазах, казалось, толпы врагов замахали топорами, сулицами. Кто-то вырвал из груди сердце, сдавил горло железными когтями… И Андрийко без стона свалился на пол…

На самом высоком в Незвище пригорке, среди леса, под тремя белыми берёзами — свежая могила. Огромный дубовый крест взял под своё окрылье холмик жёлтого песка и приготовленную могильщиками кучу дёрна. Ни надписи на кресте, ни цветов на могиле… Осень… Цветы отцвели и увяли, подобно той, что спит под жёлтым песком среди корней берёз. Туманное, хмурое небо нависло свинцовой тяжестью, порывы холодного ветра хлещут дождём по кресту, могиле и по устилающей землю жёлтой листве. Небольшая, открытая поляна окружена стеной красных сосен. На их вершинах каркают мокрые вороны, стряхивая с чёрных крыльев воду. Вокруг тихо-тихо, словно всё притаилось в предчувствии, что над Чёртовым болотом вот-вот появится ангел смерти…

У могилы колода — остаток ствола дуба, из которого срублен этот высокий крест. На колоде сидит кряжистый великан. Ветрами и годами изрытое лицо застыло в неподвижной маске скорби, боли и отчаяния. Но ни одной слезы в серо-синих помутневших глазах. Руки, словно высеченные вместе с длинным мечом из одной глыбы гранита, отдыхают на рукояти.

Этот рыцарь — надгробный памятник, символ силы, что плачет на могиле красоты…

Не час и не два уже сидит Кердеевич у Офкиной могилы. Не час и не два ветер развевает седые волосы и хлещет его косым дождём. Не час и не два мучают душу мысли: тоскливые, страшные, они налетают на обессилевшего от беспросветной скорби человека, точно вороны на падаль. Чёрной пеленой заслоняют они прошлое, настоящее, будущее, отнимают ясность зрения, речь, нашёптывают слова безнадёжности и отрицания всего живого, словно тут под берёзой похоронен весь мир.

А разве не так было на самом деле? Разве за красоту, очарование её искристых глаз, за солнечную улыбку он не продал душу, бога, веру, народ, да и своё доброе имя, разве не отдал на вечное поругание всё, чем когда-то гордилось и жило его сердце?.. А теперь? Красота, улыбка, глаза-звёзды — все там глубоко под жёлтым песком, среди узловатых корней берёз, а его душа чёрным вороном каркает над собственной седой головой, Тление, гибель, смерть! Жизнь пошла прахом, чаяния души подрублены, подобно тому дереву, из которого вытесали надгробье.

Темнело. Умолкли вороны, угомонился ветер, перестал и дождь.

И только время от времени с ветвей берёз падали одинокие капли на размокшую землю, на белый крест и на склонённую седую голову, да слетал бледно-жёлтый листок, словно последнее «прости» умирающей природы, живого с мёртвым…

Но вот чья-то рука легла на плечо сидящего. Тот лениво поднял голову и равнодушно посмотрел на склонившуюся над ним старуху.

— Не горюй, Грицю! — сказала она тихим голосом. — Не убивайся! Ты не знаешь, что весь прошлый год покойница с приезжим…

Рука Кердеевича схватила старуху за плечо с такой силой, что та, охнув, пошатнулась.

— Молчи! Разве я спрашиваю тебя об этом? Знаю, знаю!

Его голос, поначалу резкий и громкий, слабел, становился тише и мягче.

— Знаю, — повторил он снова, — но и ты знаешь… мне не нужна была её верность… она ведь не любила меня… мне нужна была она сама, её глаза, лицо, тело, голос… Ах! Ты не понимаешь меня, Горпина! Офка — не женщина, она… божество!

— Во имя отца и сына и святого духа! — пролепетала старуха и перекрестилась. — Святотатствуешь, Грицько!

— Нет, Горпина, это неправда! Для меня на свете были две святыни: бог на небе и она на земле. Бог втоптал мою святыню в полесскую грязь, втопчу его и я…

— Грицько! — закричала старуха, торопливо осеняя его крёстным знамением. — Чур, чур-чура, чур тебя! Пропадай, коли хочешь, вместе со мной, Незвищем и этим Бучадским, который ждёт тебя в усадьбе, но не накличь божьего проклятья на невинного ребёнка!

Платок старухи сдвинулся, седые космы над хмурым лбом разметались, в широко раскрытых, запавших глазах появился ужас. А в могучее тело седого старца, казалось, вселился юноша. Он вскочил с колоды и схватил старуху за плечо. Его дыхание вырывалось со свистом, голос срывался.

— Ребёнок, говоришь? Был ребёнок? Где он, где, где? Говори, не то разорву на части, и вороны твоих старых костей не соберут. Где он?

— Ах, да это не твой ребёнок, Грицько, — промолвила, вздыхая, старуха, — я ведь не знала, что ты с ним сделаешь, потому и сказала, что помер… Это мальчик, сынок, он в хате!

— И ты хорошо сделала, Горпина, — обрадованно воскликнул Кердеевич, — это мои ребёнок, ведь и Офка моя, а не его жена. Господи! Прости незрячему грешнику!

Он ударил себя кулаком в грудь и быстро, точно юноша, побежал в усадьбу. За ним, постанывая и тяжело дыша, засеменила Горпина. Когда Кердеевич вошёл в усадьбу, челядь, переправившая его с того берега Припяти, просто ахнула. Лицо старосты пылало румянцем, глаза блестели чудным огнём, руки дрожали…

— Гей! Либо великая радость входит вместе с паном под эту крышу, либо нынче прольётся чья-то кровь! — заметил вполголоса Герасим, старый слуга Кердеевича.

Староста вбежал в столовую. Ему навстречу поднялись со скамьи двое мужчин: всем известная «тень» Кердеевича — Михайло Бучадский и… патер Анзельмус, который вот уже целый год слонялся при старосте, выполняя обязанности писаря и посредника. Оба сидели за чарами.

— Ну вот, ясновельможный пан, вы и вернулись! — воскликнул Бучадский. — Само собой, великое горе вас постигло, а с вами и нас. — Тут он утёр рукавом вспотевшее лицо. — А всё-таки живой…

— Где ребёнок? — рявкнул Кердеевич, не обращая на них никакого внимания.

Бучадский умолк и незаметно подтолкнул патера. Тот кивнул головой и принялся рыться в неизменно висевшей на плече торбе, а Бучадский с широко распростёртыми руками полез обнимать Кердеевича.

— Значит, есть ребёночек! — расплылся он в улыбке. И его жирные щёки залоснились. — Покойница всё-таки оставила о себе память… Ого! Тогда, значит, у нашего Грицька половина печали убавилась. Туг и патер под рукой, значит, договоримся с каштеляиом и окрестим, тут же и окрестим…

За дверями внутренних покоев раздались шаги. Кердеевич бросил беглый взгляд на Бучадского и увидел, как патер извлекал из сумки стулу[17] и бревьяж[18], и вдруг лицо старосты покрылось складками, как морда тигра, который готовится к прыжку. Одним махом выхватил из ножен меч и не своим голосом заревел:

Вон отсюда… бродяги!

— Меч со всего маху крепко вонзился в косяк двери, за которой, точно призраки, исчезли Бучадский и Анзельмус. Кердеевич яростно вырвал его, так что полетели щепы, и кинулся было за убегающими, но скрипнула ведущая во внутренние покои дверь, и на пороге появилась горничная Офки с пакетиком в руках.

Кердеевич замер. Тихонько, точно пёрышко, он положил меч на землю, а сам на цыпочках, чтобы не испугать ребёнка, прокрался к няне, которая, жалобно улыбаясь, смотрела на румяное личико спящего ребёнка.

Поглядел на него и староста. Тёмные ресницы оттеняли щёчки трёхмесячного ангелочка, который покоился на белой подушке, а маленький, чуть приоткрытый коралловый рот, видимо, только что сосал грудь.

Долго-долго смотрел на него великан, и черты его лица постепенно сглаживались, потом дрожащие руки потянулись к ребёнку, и вдруг он весь затрясся, как осиновый лист, припал лицом к белому свёрточку, и страшное хрипение, то ли от боли, то ли от радости, вырвалось из его груди.

— Сыночек, сыночек! — лепетал он сквозь слёзы и, взяв ребёнка на руки, принялся тихонько его баюкать. А когда отдал ребёнка заплаканной няне, лицо его было уже спокойным, только на лбу и у рта залегла новая скорбная морщинка.

— Ребёнка окрестили? — спросил он тихонько Горпину.

— Нет, Грицько, я не знала…

— Пошлите завтра за священником! Кто кормит ребёнка?

— Жена коланника Максима Вьюна.

— Выделите ему надел без дани и полюдья! А теперь ступайте. Я должен помолиться.

Долго вымаливал Кердеевич грехи своей Офки: долго и горячо, потому что молился впервые с тех пор, как подписал договор с Зарембой.

Долго Грицько Кознар приводил в чувство молодого боярина. А к вечеру открылась горячка, всю ночь он метался, бредил, кричал, плакал, смеялся, казалось, ему грозит тяжкий недуг. Утром, по совету Грицька, Андрийко окатил себя холодной водой, после чего проспал целый день. Вторая ночь прошла спокойней, третья — совсем спокойно, видимо, здоровый молодой организм благополучно преодолел потрясение. Далеко не так было с душой, её раны лечит только время, и то не всегда. Общительный и живой, он умолк совсем. Сейчас от молодого боярина добиться слова не могли ни Грицько, ни Коструба, ни священник. Безразлично слушал он всё, что говорили, понимал каждое слово, но не проявлял никакого интереса, словно лишился какой бы то ни было воли. Часами бездумно глядел он куда-то в пространство, ничего не видя и не слыша. Пахари выезжали в поле и возвращались домой, женщины копали свёклу, рубили капусту, обирали в садах плоды, обвязывали соломой ульи; жизнь деревни кипела, но на его лице не расцвела ни одна улыбка и ни одного слова не сорвалось из его крепко сжатых уст.

На зимнего Миколу приехали наконец, в Юршевку гости — Михайло Юрша и молодой Горностай.

Грицько рассказал воеводе всё, что знал, и; тут только старый Юрша понял, почему его племянник так внезапно всё бросил.

— Это душа в нём зачерствела от горя и сомнений, — сказал Юрша, — но он молодой, всё пройдёт! — и всячески старался расшевелить племянника, рассказывая ему о войне шляхты с орденом, и Свидригайла с Кейстутовичем, о зверствах Сигизмунда в Литве и о покушениях на его жизнь. Наконец показал похвальную грамоту великого князя за расправу над бунтовщиками князьями Глинскими и наказ стоять на страже южных границ Киевского княжества, воеводой которого он назначался. Андрийко всё спокойно выслушал, но не ответил ни слова. Воевода возмутился, хватил кулаком по столу и заорал:

— Отвечай, парень, дяде! Я ведь не стене говорю!

Андрийко встрепенулся, словно пробудился от сна.

— Простите, дядя, — сказал он, — но всё это суета! На неё и отвечать не стоит.

— Суета? Что ещё за суета? Это жизнь, а ты живой, чёрт возьми! — возмутился воевода. — Неделю сижу в Юршевке, а ты хоть бы слово вымолвил.

Лицо Андрийки помертвело.

— Суета, — прошептал он, — суета. Не живой я человек, да и не жил никогда, нет! То, что вы называете жизнью, заблуждение, ложь, суета!

Воеводе надоело разговаривать с полоумным, и он принялся за хозяйство: судил, рядил, глядел за очерёдностью ратной службы, выслеживал татар либо уезжал в Киев. И тогда в усадьбе с Андрием оставался Горностай.

Безразличие товарища огорчало Горностая ещё больше, чем воеводу, который хоть и любил племянника, как собственного сына, но не был ему близким другом, а подлинный друг скорей найдёт дорогу к сердцу друга, чем отец к сердцу сына. Наблюдая, как воевода всячески старается не напоминать Андрию о прошлом, Горностай заметил, что его друг приходит в себя тогда, когда речь заходит об Офке. И вот однажды, сидя с ним наедине у очага, Горностай заговорил об осаде Луцка, о рыцарских игрищах, о князе Олександре и Офке. Лицо молодого Юрши оживилось, он начал дополнять воспоминания, и сам не заметил, как разговорился; глаза загорелись былым огнём, бледное лицо покрылось румянцем, и он даже выпил чарку мёда. В следующий вечер, когда люди ушли на покой, сам заговорил о Незвище.

— Наша любовь, — утверждал он, — была последним звеном, соединявшим меня с жизнью. И хотя так блестяще мной начатый путь оборвался, а великое, святое дело восстановления державы Святого Владимира превратилось в обычную крамолу, всё-таки Офка указала мне ещё одну цель в жизни: счастье! Боже! Как рачительно берегла она его, как старательно отдаляла от меня всё, что могло помешать нашей радости! Чувствовала, видимо, что этот цветок, как и прочие, скоро завянет…

В глазах Андрия заблестели слёзы.

— Не говори так, Андрийко, — замечал Горностай, — конечно, Офка была тем звеном, но так уж у неё на роду написано… И, может, оно и лучше, что так получилось!

— Как? — с угрозой в голосе прохрипел Андрийко.

— Да ведь она родила ребёночка, и тем самым искупила свои грехи, всю мерзость, что на ней лежала. А грехов хватало! Не могла она остаться в памяти людей чистой и светлой как ангел… Все смотрели бы на неё, как на гулящую девку, и даже я, твой друг, видел бы в ней вторую Грету. А ребёночек? Его прокляли бы на Руси, показывали бы пальцами на байстрюка, потому что ни один поп не повенчал бы тебя с женой живого Кердеевича. Разве что приютили бы вас троих, как перевертней в Польше, да и то после смерти старосты, с которым нельзя не считаться. Только о мёртвых не говорят худого!

Андрийко встал с лежанки и принялся медленно прохаживаться по светлице. Потом остановился у очага.

— Ты прав, Данилко! — сказал он, впервые называя Горностая по имени. — Я ещё никогда так не смотрел на своё загубленное будущее.

— То будущее, что умерло, было осуждено на гибель в самом зародыше. Сам говоришь, как берегла его покойница. Она была умной, рассудительной женщиной и предвидела то, о чём ты и не помышлял!

— Да, но вижу теперь, и тем глубже вонзается в сердце шип… Молодому человеку необходима какая-то цель. Без неё жить невозможно. А для чего жить, если всё распалось в руках? Разве что уйду в монастырь отмаливать Офкины грехи…

— Не подливай воды в Днепр, Андрий! Сам знаешь и веришь, что она святая. Ведь ты ей молишься, чтобы она просила бога дать тебе счастье!

Вторично поглядел Андрийко на друга с удивлением.

— Да! — продолжал тот. — Поставь высоко-высоко в душе слёзный памятник Офке, рядом с памятником отца. Пусть будут они твоими заступниками, а ты живой человек и живи по-человечески. Сам говоришь, что покойница целью жизни ставила счастье. Ищи же его, это счастье! Что его не было в Незвище, доказала тебе смерть. на земле не одни лишь увядшие цветы! Каждой весной из-под снега вырастают свежие…

Эта беседа переломила болезнь молодого человека. С того времени Андрийко словно переменился. Поначалу просто бродил по лесу, потом брал уже с собою лук и целыми днями охотился. Горностай нередко составлял ему компанию и каждый раз наталкивал его на новые мысли и придумывал новые развлечения.

Однако самую интересную забаву придумал Коструба, раздобыв у какого-то мужика ручного годовалого медведя. Необычайно сообразительный зверь жил в вечной войне с дворовыми собаками, от которых оборонялся дубиной. И вот однажды, когда любимица Андрия, Белка, ощенилась, медвежонок, улучив момент, схватил щенят вместе с охапкой сена, на котором они спали, и положил их среди голых прутьев на вербу, которая росла у частокола, а сам уселся рядом, следя за тем, чтобы они не упали. Собаки просто захлёбывались от лая, а Белка жалобно выла, садилась на задние лапы и «служила». Все усилия собак согнать медведя с вербы были тщетны, наконец они разбежались, и под деревом осталась лишь Белка. Она тихо скулила, словно молила у медведя прощения и обещала вечный мир. Спустя какое-то время Мишка, что-то ворча себе под нос, схватил щенков и положил их на прежнее место. С того времени война между ним и собаками прекратилась. Глядя на эту сцену, Андрийко впервые засмеялся.

Прибыв в начале весны из долгого путешествия с вестями о победе Свидригайла и его союзников, воевода очень обрадовался, увидев, что племянник стал живым и энергичным.

— Добро! — сказал он. — Наконец протрезвился; теперь всё пойдёт по-иному.

И в самом деле. В мае 1433 года все трое поехали за добром покойного боярина Василя Юрши в Руду.

— Не гоже мне, Андрийко, с тобою наедине разговаривать, не гоже и гулять в саду! — говорила Мартуся, серьёзно покачивая головой, увенчанной чёрными, как вороново крыло, волосами. — Не гоже и говорить «ты», потому что ты рыцарь с поясом и шпорами, а я уже девушка-боярышня.

— Это тебе, наверно, няня наговорила, — догадался Андрийко и засмеялся.

Маруся спокойно подтвердила его догадку, однако оба продолжали путь. Майское солнце заливало потоками света и тепла цветущий сад; пьянящие запахи неслись отовсюду; на ветвях заливались-щебетали птицы. Тянуло свежестью. Оба они шли по той же дорожке, как и тогда, весной 1430 года. Но теперь Юрше каждый дал бы лет двадцать пять, двадцать шесть, Мартуся же расцвела, стала красавицей и невольно привлекала взоры.

— Ты помнишь, Мартуся, — начал немного погодя Андрийко, — как ты мне, как раз на этом месте, рассказывала сказку про Змия Горыныча.

Девушка метнула на него взгляд из-под длинных ресниц.

— Я потом предостерегала тебя, но вижу, — и тут румянец зацвёл на её щеках, — вижу, что горе не обходило тебя стороной… было частым твоим гостем, даже на лице такое написано, что и прочитать не могу. Неужто ты не уберёгся Змия?

— Нет, не уберёгся, Мартуся. Я остерегался его, пока он не поклялся отречься от лжи, злобы, коварства, и тогда мы вместе принялись искать дорогу к счастью. Но, увы! Не суждено ему было оставаться со мной в паре! Он погиб, упал и, падая, ранил моё сердце. В душевных стремлениях я изверился душой, и пошли прахом светлые надежды. Вот почему и вспоминаю с такой грустью ту прекрасную, счастливую минуту, когда ты добрым словом и поцелуем провожала меня в широкий мир… Не так думалось-гадалось, как сложилось.

— Ах, ты ещё не забыл?! — воскликнула девушка и отвернулась. — Но ты, — продолжала она через минуту, — говоришь загадками, я не возьму в толк. Поняла лишь одно: ты захотел очеловечить Змия… У Змия, Андрийко, два пути — либо вражда, либо покаяние, иного выбора ему на белом свете нет. Он враг людей и веры; он либо грешник-злодей, либо отбывает покаяние, и кто с ним свяжется, платит кровью своего сердца.

— Эх! Не так думалось-гадалось, как сложилось! — повторил Андрийко.

Вдруг зазвучал её смех, будто кто-то рассыпал серебристый жемчуг по зелёной травке.

— Что ж! Видно, не так думал, как надо! — сказала она. — Но и передумать недодуманное штука невелика. — И её ясный взгляд встретился с грустными глазами Ан— дрийки. — И тогда, — закончила она, — тогда всё будет хорошо.

На бледных щеках Аидрийки зацвёл румянец.

— Мартуся, звёздочка! — воскликнул он, беря её за руку. — Спасибо тебе за утеху, знаю, что ты была когда— то рада облегчить мои страдания. Но, что делать? Мои страдания ни к чему не привели!

На лице Мартуси промелькнула досада или горечь.

— В том-то и беда, что с твоей догадкой только и горохе сидеть, — заметила она. — Чего тебе ещё надо? Ты снискал себе добрую славу, имя, получил рыцарский пояс, все тебя возносят до небес, няня меня уже не раз бранила за то, что больно горжусь своим витязем… ан всё пустое! Может, и я для тебя пустяк? Коли так, то будь здоров, и я уйду прочь! Не то ты мне обещал, уезжая…

Андрийко понял её только теперь.

Понял, смутился поначалу, потом разволновался. Измученная душа с новой силой рванулась к необычной девушке, а сердце забилось, стремясь к любви и счастью, правда, по-иному, не так, как там, в далёком Незвище. Там оно горело ярким пламенем, тут цвело лишь ярким цветком. Там неистовствовали бури, тут дул лёгкий майский ветерок, смешивая ароматы весны и пьяня сознание. Там Андрийко купался в огненном море чувственных наслаждений, тут упивался видом кристального, как слеза, счастливого, беспечного, полного любви будущего. Какое ему дело, что в мире сумрак? В глазах этой девушки зацвёл цветок счастья…

— Не сердись, Мартуся! Я не смею, не смел верить, что ты не забыла о том…

— Что когда-то думалось-гадалось, не так сложилось, потому что кому-то было невдомёк сложить его вместе, — смеясь, закончила девушка и вырвала руку из его пальцев. — Вечером договорим. Вон идёт отец!

И убежала.

На тропе появилось двое мужей в широких киреях — князь Нос и Михайло Юрша.

— Ты один? — спросил воевода.

— Нет… то есть да, один.

Воевода расхохотался.

— Впервые слышу, сынок, твоё враньё. А вот та, что в синей юбке, скрылась за кустами, может, какая русалка или какое наваждение?

— Хорошо же ты ведёшь себя, рыцарь! — рявкнул князь. — Три года носа не кажешь, а не успел приехать и уже за юбкой волочишься. Иное дело, коли было хожено да лажено, а то ведь всякое бывало и может статься.

Но на этот раз Андрийко быстро нашёлся. Сияв шапку, он стал перед стариком на колени и с покорным видом, как учил его когда-то Сташко, сложил на груди руки.

— Если твоя милость позволит, я охотно буду ходить да ладить…

Вечером жених и невеста встретились в саду, и на этот раз им никто не мешал. Перед ужином старики уже договорились о свадьбе, и Мартуся с Аидрием сидели рядом в красном углу. А когда старики остались одни, разговор тотчас зашёл о событиях, происходивших в это время на Руси, в Литве и Польше. Юрша, будучи воеводой великого князя, знал все подробности и охотно ими делился со старым сановитым сватом. Наконец, тяжело вздохнув, князь Иван заметил:

— Вспоминаю, как три года тому назад вели мы со слугами Андрия, Грицьком и Кострубой беседу о мужицкой свободе. Они были правы. Только простой люд когда-нибудь построит твердыню свободы и независимости. Оторванные от него князья, бояре и паны лишь тени, что идут за солнцем, и никогда им не изменить ни народного тела, ни его души. Зайдёт солнце, тени покроют весь мир, но не навеки! Позаботимся же о том, чтобы на рассвете не оказались и мы среди теней, которые разгонит солнце, а среди расцветающих с его появлением цветов.

XXXI

Великокняжеская междоусобица тянулась ещё восемь лет. И только в апреле 1440 года, когда при помощи Скобенка князья Чарторыйские убили Сигизмунда, борьба утихла. Множество льгот выторговали себе русские князья и бояре, но только для себя. Разорвать Кревскую унию не удалось ни русским, ни литовцам: им пришлось в конце концов отступить перед победным шествием чужестранцев, которые плотной стеной двигались на восток и стирали с лица земли не вышедшее из народа и не вросшее в народ боярство.

Солнце заходило, и тени тянулись к горизонту.

ОБЪЯСНЕНИЕ НЕКОТОРЫХ СЛОВ И ВЫРАЖЕНИЙ, ВСТРЕЧАЮЩИХСЯ В РОМАНЕ

Агаряне — буквально: потомки Агари, рабыни Авраама (Библия); у византийцев и в Древней Руси — арабы, мавры, сарацины; здесь — иноверцы.

Багряница — багряный широкий плащ, подбитый горностаем. Торжественное облачение владетельных особ.

Бирич (русск. «бирюч») — вестник, глашатай.

Боярин — в русских землях Литовского княжества со второй половины XV в. феодалы-землевладельцы обычно назывались «землянами». «Боярами» (не смешивать с дворцовой должностью «боярина») назывались мелкие землевладельцы, не владевшие крепостными (холопами). В документах XIV–XV вв. бояре, как более крупные и влиятельные землевладельцы, отличались от «вольных слуг» и «детей боярских».

Брана — крепостные ворота.

Вайделот — литовский знахарь.

Вежа — башня.

Гакивница (гаковница) — старинное огнестрельное оружие:

Гон — мера длины (от 60 до 160 сажень).

Городовая рать — гарнизон крепости, замка.

Громада — мирская сходка.

Дедич — наследственный владетель.

Достойник — сановник (польск.).

Жеравец (журавец) — подъёмный кран, рычаг.

Забороло (заброло) — деревянное или каменное ограждение на крепостной стене.

Инкорпорация — здесь: территория, временно пользующаяся полной или частичной самостоятельностью.

Инфула — головной убор католических епископов.

Камень (каминь) — мера веса.

Каптур (каптура) — тёплая шапка.

Карацена (карацын) — род старинного кольчатого доспеха.

Каштелян — начальник укреплённого пункта (крепости, замка) (польск.).

Келеп — род древнего топора на длинном древке.

Кирбя — верхний кафтан со стоячим воротником и накладными застёжками.

Кмет (кметь) — здесь: свободный крестьянин.

Княжья рада — совет вассалов при великом князе.

Кобольд — дух домашнего очага в германской мифологии, безобразный карлик.

Коланные люди, или коланники — крестьяне, не имевшие права «выхода», то есть посаженные на землю. Они назывались ещё «непохожими».

Колонтарь (колантарь) — броня из блях и колец, нечто среднее между латами и кольчугой.

Колпак (калпак) — высокая шапка, суженная кверху, с отворотом и прорехами, где прикреплялись «запоны» — драгоценные застёжки.

Копа — старинная счётная единица, равнявшаяся 60.

Люди высшего стану — князья и паны, входившие в состав шляхетского сословия и образовывавшие отдельную прослойку в отличие от обедневшей знати, слуг, поземельной знати, а иногда и выходцев из мужиков, называемых «людьми низшего стану».

Магдебургское право (по названию г. Магдебурга) — феодальное городское право, сложившееся в XIII в. и обеспечивающее городам довольно широкую автономию. В славянских городах, согласно Магдебургскому праву, местная власть принадлежала магистрату, во главе которого стоял «войт», назначаемый великим князем. Войт разбирал судебные дела вместе с пожизненно избранными присяжными из мещан («лавниками») или, где не было присяжных мещан, — вместе с «радой» в составе «радцев» и «бурмистров». Радцы избирались на один год, и из своей среды выбирали бурмистров, бывших по очереди председателями рады. Всё управление городом и суд по делам гражданским, а иногда и уголовным, находилось в ведении рады. Уложение это не было общим правом городов, а даровалось за услуги, либо добывалось силой самими горожанами.

Мещане — население города вообще называлось мещанами. Основную массу его составляли ремесленники, мелкие торговцы, наёмные люди. Верхушечный слой составляло купечество, окрепшее экономически в связи с ростом внутренней и внешней торговли.

Мисюрка — род шлема.

Муж — здесь: именитый, почтенный человек. Слово это в Древней Руси означало полноправного.

Некошный (некошной) — нечисть.

Огнищанин — здесь: богатый, знатный человек, владелец дома.

Ожерёлок — часть лат вокруг шеи.

Околица — округ.

Околичный (околичник) — житель округа.

Осочник (от слова «осочить» — окружить, захватить) — загонщик.

Отрок — здесь: член младшей дружины князя.

Пасованный — посвящённый в рыцари (от «пасати» — опоясывать мечом).

Передняя рада — узкий круг лиц, находившихся в качестве советников при великом князе. С середины XV в. в состав рады входили католические епископы, воеводы и старосты, каштеляны виленский и трокский, высшие земские и дворные (придворные) должностные лица. Рада действовала под руководством великого князя, а в случае его отсутствия решала вопросы самостоятельно. В полном составе собиралась только во время сеймов, на которые приглашались великим князем крупные землевладельцы-феодалы, в том числе и не состоявшие членами рады.

Перкол — дьявол, окаянный.

Перкун — бог грозы, снега и бури у литовцев-язычинков. У Перкуна несколько сыновей, олицетворяющих разные явления природы. Поклонение Перкуну пережило обращение в христианство и долго сохранялось, особенно среди жмуди.

Повет — округ в Западной Руси.

Подляшьс (Подляхия) — название земель между Вислой и Бугом.

Полюдье — подать, собираемая с народа.

Порок — сооружение для метания снарядов при осаде города. Пороком назывался также таран, стенобитное орудие.

Похожие люди — крестьяне, феодально зависимые, но сохранившие право перехода из одного феодального владения в другое. Чтобы ограничить, а потом и отменить право перехода крестьян, феодалы устанавливали определённые сроки в году и требовали от уходящих больших выкупов.

Путный боярин — боярин, ведавший по поручению князя отдельными доходными статьями.

Ратище — копьё.

Рондель — вид бастиона.

Ружанец — образок, чётки (польск.).

«Русская правда» — древнерусский юридический памятник, дошедший до нас во многих списках.

Северщина (Северская земля) — нынешняя Черниговщина и Новгород Северский.

Солтыс — сельский староста.

Староста — представитель князя, начальник «староства», на которые были разделены воеводства. После исчезновения областных княжеств в областях ставились наместники великого князя. На Жмуди, в Луцке и Гродне они назывались «старостами».

Сулица — короткое копьё, дротик.

Сурна — музыкальный духовой инструмент.

Тиун — боярский управитель двора, волостной управитель, дворецкий, часто из рабов, домовый управитель, выполнявший различные обязанности при князе, епископе, боярыне.

Фарынник — конный воин.

Шопа — навес, накат (польск.).

Примечания

1

Само название Украина было к этому времени уже известно, встречалось в летописях XII–XIII вв. как обозначение части юго— западных русских земель. Впоследствии оно распространилось на все земли, где сложилась украинская народность (в XVI–XVII вв. оно всё более популярно в народе, употребляется в фольклоре и письменности). Одновременно продолжает жить и древнее название — Русь (с XV в., но преимущественно в официальных документах, появляются уточняющие обозначения: Великая Русь, Малая Русь, Белая Русь). Как сразу же заметит читатель, у Опильского названия «Русь» и «русские» обозначают все восточнославянские земли в составе Великого княжества Литовского и жителей этих земель.

2

Сгинь, сгинь, дьявол! (лат.)

3

Символ веры (лат.).

4

Грехи (лат.).

5

Интересы церкви пусть будут высшим законом! (лaт.)

6

Благославляю вас (лат.).

7

Спасти (польск.).

8

Праведный Иосиф (лат.).

9

Гудочник (нем.).

10

Певец, поющий озорные песни (нем.).

11

Светлейший (лат.).

12

Халява — здесь в значении голенища и непотребной женщины.

13

Зверж — зверь (польск.).

14

Пресвятая мать (польск.).

15

«Второе я» (лат.).

16

Юрша здесь пристрастен. Украинские историки придерживаются несколько иного мнения: «13 июля 1410 года Ягайло и Витовт во главе своих войск вступили в пределы Пруссии и остановились в лесисто-болотистой местности вблизи Грюнвальда и Танненберга. Против них выступили войска немецких рыцарей. Здесь 15 июля 1410 года в полдень завязалась жестокая битва. Под вечер немецкие рыцари были наголову разгромлены. Неувядаемой славой покрыли себя в этой битве героические смоленские полки, сыгравшие решающую роль в победе славяно-литовского войска. Главной силой, с которой встретились немецкие захватчики под Грюнвальдом, были славянские народы. Кроме поляков, русских, украинцев, белорусов и литовцев, сражались и чехи. Во главе одного из чешских отрядов стоял будущий знаменитый вождь гуситов Ян Жижка». (История Украинской ССР, т. 1, стр. 126, Изд. Академии наук, Киев, 1953.)

17

Стула — епитрахиль (польск.).

18

Бревьяж — требник (польск.).

Content

Юлиан Опильский
Сумерки

РОМАН ЮЛИАНА ОПИЛЬСКОГО «СУМЕРКИ»

СУМЕРКИ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

ХI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

ОБЪЯСНЕНИЕ НЕКОТОРЫХ СЛОВ И ВЫРАЖЕНИЙ, ВСТРЕЧАЮЩИХСЯ В РОМАНЕ

Примечания