Карин Альвтеген

Утрата

Итак, каждый должен разуметь нас, как служителей Христовых и домостроителей тайн Божиих. От домостроителей же требуется, чтобы, каждый оказался верным. Для меня очень мало значит, как судите обо мне вы или как судят другие люди; я и сам не сужу о себе. Ибо хотя я ничего не знаю за собою, но тем не оправдываюсь; судия же мне Господь. Посему не судите никак прежде времени, пока не придет Господь, Который и осветит скрытое во мраке и обнаружит сердечные намерения, и тогда каждому будет похвала от Бога.[1]

Благодарю тебя, Господи, за то, что ты дал мне мужество.

За то, что ты обратил слух Твой ко мне, за то, что услышал мои молитвы и вразумил меня.

Позволь мне стать Твоим орудием. Позволь мне искупить грехи их, и открой врата вечности для любви моей.

Только тогда ко мне вернется надежда.

Только тогда обрету я мир.

~~~

Костюм был зеленого цвета и известной марки, и ни один из тех, кто ее видел, не мог предположить, что куплен он в благотворительном «Муравейнике» за 89 с половиной крон. Оторвавшуюся пуговицу на поясе юбки заменила булавка, но этого уже никто видеть не мог.

Махнув официанту, она заказала еще бокал белого вина.

Герой вечера сидел через два стола впереди, но за этими столами никого не было. К делу она пока не приступала и не могла определить, успел ли он увлечься фактом ее существования.

Зато его явно увлекали закуски.

Времени предостаточно.

Она сделала глоток из наполненного бокала. Вино было сухое и охлажденное до нужной температуры. И наверняка дорогое. Но на предмет цены она не задумалась ни на секунду — это ее абсолютно не интересовало.

Краем глаза она заметила, что он на нее посмотрел. Сделала так, что ее взгляд, скользнув по краю бокала, вроде бы случайно встретился с его взглядом. И с нужной дозой равнодушия прошелся дальше по помещению.

Французская столовая в «Гранд-отеле» была действительно шикарным местом. Она уже наведывалась сюда три раза, но этот будет последним, по крайней мере на какое-то время. Жаль — в номерах здесь всегда свежие фрукты, а непривычно толстых полотенец такое количество, что одно может запросто юркнуть в портфель.

Но не надо искушать судьбу. Если персонал ее узнает, все пропало.

Она вытащила из портфеля ежедневник и раскрыла его на сегодняшней дате. В легком раздражении нетерпеливо постучала о стол ногтями, покрытыми красным лаком. Как же она умудрилась назначить две встречи на одно и то же время? Мало того — с двумя самыми солидными своими клиентами!

Краем глаза она видела, что он наблюдает.

Мимо шел официант.

— У вас наверняка есть телефон, которым я могла бы воспользоваться?

— Конечно.

Официант направился к барной стойке, она проводила его взглядом.

Вернувшись, он протянул ей трубку.

— Пожалуйста. Сначала наберите ноль.

— Спасибо.

Она сделала, как было велено, но, прежде чем набрать номер, поискала его в ежедневнике.

— Здравствуйте, это Каролин Форс из «Свидиш Лаваль Сепаратор». Сожалею, но завтра в первой половине дня у меня получилась накладка, и я хочу сообщить, что приду на два часа позже, чем планировалось.

— Двадцать часов двадцать пять минут. Пи-ип.

— Замечательно… Увидимся. До встречи.

«Колбаса салями 14:00», — записала она со вздохом на строке под «жильем в сельской местности», после чего захлопнула ежедневник.

В тот самый момент, когда она снова подняла свой бокал, их взгляды как бы случайно встретились. Она поняла, что завладела его вниманием целиком и полностью.

— Одно наехало на другое? — спросил он с улыбкой.

Она пожала плечами и немного смущенно улыбнулась.

— Бывает, — продолжил он, оглядевшись по сторонам.

Умница, движется прямиком к выставленному капкану и не спускает с нее при этом глаз.

— Вы одна или ждете кого-нибудь?

— Нет-нет. Я только хотела выпить бокал вина, перед тем как идти в номер. У меня был трудный день.

Закрыв ежедневник, она спрятала его в портфель. Еще чуть-чуть, и она у цели. Снова ставя портфель на пол, она подняла глаза — ровнехонько в то мгновение, когда он отодвинул от себя закусочную тарелку и, обернувшись к ней, приветственно поднял бокал.

— Может, я могу составить вам компанию?

Вот так-то! А ведь она еще толком и не начинала. Робкой улыбкой она стала подтягивать к себе клюнувшую рыбку. Но не торопясь. Легкое сопротивление никогда не повредит. И, прежде чем ответить на его вопрос, она пару секунд поколебалась.

— Конечно. Только я скоро ухожу.

Он встал, прихватил свой бокал и уселся напротив нее.

— Йорген Грундберг. Очень приятно.

Протянул ей руку. Она пожала ее и представилась:

— Каролин Форс.

— Красивое имя. Идет красивой женщине. Ваше здоровье!

На его левой руке блеснуло тонкое обручальное кольцо. Она подняла бокал:

— Ваше здоровье.

Появился официант с горячим для господина Грундберга. Увидев, что клиент исчез, он застыл как вкопанный, но Грундберг махнул рукой.

— Я здесь. Отсюда как-то вид получше.

Она натянуто улыбнулась, но господин Грундберг, слава богу, не обращал особого внимания на тонкости настроения окружающих. На стол между ними водрузили белую тарелку под серебряной крышкой, он тряхнул изящно свернутой матерчатой салфеткой и разложил ее на коленях. А потом потер ладони.

Да, этот человек явно предвкушал свою трапезу.

— А вы поесть не хотите?

Она почувствовала, как заурчало в животе.

— Да я как-то не собиралась.

Он приподнял крышку, и тонкий запах чеснока и розмарина тотчас же заполнил ее ноздри. Ее язык почти утонул в слюне.

— Конечно, вам следует поесть!

На нее он не смотрел. Теперь он сосредоточенно отрезал кусок филе ягненка.

— Ужин, завтрак и обед — доживешь ты до ста лет, — продолжил он, отправив в рот прилично нагруженную вилку. — Разве мама вам этого не объяснила?

Наверняка когда-то мама объяснила ей и это, и многое другое. И уже только по этой причине стоило отказаться. Но сейчас ей действительно очень хотелось есть, и фрукты в номере больше не казались такими привлекательными.

Поместив в рот первый кусок, он махнул официанту. Тот мгновенно подошел, и какое-то время ему пришлось вежливо дожидаться, пока господин Грундберг прожует.

— Пожалуйста, принесите даме такое же. Запишите на четыреста седьмой.

Улыбнувшись ей, он вытащил из кармана магнитную карточку-ключ и немного помахал ею перед официантом.

— Номер четыреста семь.

Официант ушел.

— Я надеюсь, вы не будете возражать?

— На самом деле я могу сама заплатить за свою еду.

— Нисколько в этом не сомневаюсь. Просто мне хочется таким образом возместить мою навязчивость.

Да на здоровье.

Она отпила немного вина. Этот мужчина, пожалуй, слишком хорош, чтобы быть настоящим. Великолепная, полностью самодвижущаяся модель. Он снова заработал челюстями над своей ягнятиной, и еда, казалось, поглотила его целиком. В какое-то мгновение создалось впечатление, что он вообще позабыл о том, что за столом есть кто-то еще.

Она рассматривала его. Лет пятьдесят. Дорогой костюм, и, судя по тому, что он не моргнув заказал две порции филейной ягнятины во французской столовой, с платежеспособностью у него полный порядок.

Отлично. Он идеален.

Судя по виду, он привык к хорошей пище. Шее явно было тесно внутри воротника рубашки, и часть выперла через край и нависла над самым узлом галстука.

Неопытный глаз, пожалуй, вполне мог обмануться его наружностью, но она-то видела его насквозь. Явный выскочка. Его застольные манеры сами ябедничали, что в детстве никто не потрудился объяснить этому человеку, как себя ведут за обедом. Никто не стучал его по локтям, когда те укладывались на стол, никто не удосужился подсказать, что не следует облизывать нож.

С чем его, собственно, можно поздравить.

Да и пользовался он к тому же закусочным прибором.

Он почти доел, когда перед ней приземлилась ее тарелка. Официант приподнял крышку, и ей пришлось сдержаться, чтобы по примеру Йоргена Грундберга не наброситься на еду. Она отрезала кусочек филе и тщательно его прожевала. А он, подобрав ножом остатки соуса, беззастенчиво отправил их в рот.

— Действительно очень вкусно. Спасибо.

— You are welcome, — улыбнулся он, пытаясь скрыть салфеткой отрыжку.

Отодвинув от себя тарелку, он вытащил из кармана белую упаковку с таблетками. Нажатием пальца выдавил продолговатую капсулу и проглотил ее, запив глотком вина.

— «Свидиш Лаваль Сепаратор». Звучит солидно.

Он снова положил лекарство в карман. Продолжая есть, она пожала плечами. Начиналась рискованная фаза.

— А вы? Чем вы занимаетесь?

Подумать только, это всегда работает. Будто все мужики в дорогих костюмах — клоны одного прародителя. Как только карьеристу-энтузиасту предоставляется возможность поговорить о собственных успехах, он тотчас же начисто забывает обо всем, что могло представлять для него интерес всего лишь минуту назад.

— Импортом. Главным образом электроники. Ищу всевозможные перспективные новинки, а потом размещаю производство в Латвии и Литве. Представляете, себестоимость товара снижается в три раза, если вы…

Она наслаждалась едой. Он увлеченно живописал собственную гениальную бизнес-идею, она периодически поднимала на него глаза и заинтересованно кивала, но все ее естество было наполнено чесноком и розмарином.

Когда тарелка опустела, она заметила, что он замолчал, и подняла на него глаза. Он смотрел на нее. Да, самое время приступить ко второму этапу. В ее бокале оставалось больше половины, но тут уже ничего не поделать.

— Действительно очень вкусно. Спасибо.

— Все-таки вы успели немного проголодаться.

Она положила нож и вилку на тарелку параллельно, как полагается. Да, хоть один человек за этим столом знает, как это принято делать.

Он выглядел до смешного самодовольным.

— Обычно я всегда догадываюсь, чего хочет женщина. — Он улыбался.

Интересно, про свою жену он тоже это знает?

— Спасибо за вкусный ужин и приятную компанию, но теперь мне пора.

Она свернула салфетку.

— А вас не привлекает маленькая рюмочка в номере на сон грядущий?

Их взгляды встретились через стекло бокалов.

— Спасибо. Но завтра у меня трудный день.

И, прежде чем он успел ее остановить, она махнула официанту. В следующую секунду тот подошел.

— Будьте добры, счет, — спросила она.

Официант вежливо кивнул и начал убирать со стола. Бросил взгляд на сложенные крест-накрест приборы Грундберга.

— Можно взять?

Оттенок почти издевательской иронии в его голосе заставил ее прикрыть улыбку бокалом, но сам господин Грундберг язвительности не заметил и лишь кивнул.

— Позвольте мне заплатить, — произнес он. — Мы же договорились.

Он попытался накрыть ее руку своей, но она увернулась.

— Хорошо, но за вино я заплачу сама.

Она взяла сумочку, висевшую на спинке стула, но он не сдавался.

— Нет. Давайте не будем спорить.

— Давайте я все-таки буду решать сама.

Подошел официант. Грундберг ей улыбался. Он начинал ее раздражать, но говорила она скорее упрямо, чем сердито. Гасить его интерес еще рано, и она улыбнулась. Сумочка стояла у нее на коленях, она открыла ее, намереваясь вытащить кошелек. Быстро просмотрела оба отделения.

— О господи!

— Что случилось?

— Кошелька нет!

Она снова перерыла всю сумку, с еще большим усердием. Потом прикрыла лицо левой ладонью и глубоко вздохнула.

— Так, сейчас мы успокоимся! Вы уверены, что деньги не в портфеле?

Она позволила новой надежде охватить себя, а главное, его. Подняла портфель на колени и раскрыла. Если бы он мог видеть содержимое, то очень удивился бы, обнаружив, что, кроме ежедневника, Каролин Форс носит в портфеле полпалки вареной колбасы и швейцарский универсальный складной ножик «Viktorinox».

— Нет, здесь тоже ничего нет. Господи, меня, наверное, обокрали.

— Так, так, так! Спокойно, спокойно. Сейчас мы все устроим.

Вернулся официант с двумя счетами на маленьком серебряном подносе, и Грундберг торопливо вытащил кредитку «Американ Экспресс».

— Пожалуйста, возьмите за все.

Официант посмотрел на нее, спрашивая разрешения, и она поспешно кивнула.

— Я верну вам, как только…

— Нет проблем. Мы все уладим.

Она снова закрыла лицо ладонью.

— О боже, ведь мой гостиничный ваучер тоже был в кошельке! Теперь у меня нет номера, — закончила она в отчаянии.

И, охваченная безнадежностью ситуации, покачала головой.

— Позвольте мне этим заняться. Оставайтесь здесь, а я поговорю с портье.

— Но я не могу допустить, чтобы…

— Конечно, можете! Разберемся, когда найдется ваш кошелек. Никакой спешки. Так что сидите здесь, а я пойду договорюсь.

Поднявшись, он направился к стойке портье.

Она сделала глоток вина.

Ну, за успех.

В лифте и всю дорогу до номера она беспрестанно благодарила его. Он прихватил с собой два бокала виски и перед ее дверью предпринял последнюю попытку.

— Вы не передумали на предмет глоточка на сон грядущий?

В этот раз он даже подмигнул.

— Мне жаль, но нужно срочно позвонить в несколько мест, чтобы заморозить все счета.

Да, для него это была весьма уважительная причина, он протянул ей бокал виски и вздохнул:

— Жаль.

— Может быть, в следующий раз.

Хмыкнув, он вытащил ее магнитный ключ. Она взяла его.

— Я действительно очень благодарна вам за все, что вы сделали.

Ей хотелось поскорее в номер. Она вставила карточку в узкое отверстие. Он накрыл ее руку своей.

— Я остановился в четыреста седьмом. Знайте, где меня искать, если передумаете. Я сплю некрепко.

Он не сдавался. Полностью мобилизовав самообладание, она медленно убрала свою руку.

— Буду иметь это в виду.

Карточка не сработала. Замок не щелкнул. Она попробовала еще раз.

— Вот видите, — улыбнулся он. — Вы взяли мой ключ. Может, это знак?

Она повернулась к нему лицом. Он держал ее карточку между большим и указательным пальцами. Она отчетливо почувствовала, что еще чуть-чуть — и она начнет ему хамить. Взяв один пластиковый прямоугольник из его рук, она засунула другой ему в нагрудный карман пиджака. Дверь открылась с первой попытки.

— Спокойной ночи.

Ступила на порог, намереваясь закрыть за собой дверь. Он стоял не шевелясь и был похож на обиженного ребенка. Поманили конфеткой и ничего не дали. А он расторопный, вон как быстро со всем справился. В общем, так и быть, пусть получает свою карамельку. Она заговорила тише:

— Я дам знать, если почувствую себя слишком одинокой.

Он просиял, как весеннее солнце, и на этой лучезарной картине она закрыла дверь, повернув изнутри ручку.

— Have a nice life.[2]

~~~

Открыв на полную мощность краны в ванной, она первым делом бросилась снимать с себя парик. Корни волос чесались, и, наклонившись вперед, она принялась скрести голову ногтями. Потом выпрямилась и посмотрела на свое лицо в зеркале. Да, жизнь над ним потрудилась. Ей всего тридцать два, но она и сама прибавила бы верный десяток, предложи ей кто угадать собственный возраст. Житейские разочарования нарисовали вокруг ее глаз сеть мелких морщин, хотя в общем и целом выглядела она по-прежнему неплохо. По крайней мере, мужчины вроде Йоргена Грундберга на нее клюют, а большего ей и не надо.

Ванна наполнилась до краев, и, когда она туда залезала, вода пролилась на пол. Наклонившись вниз, она попыталась спасти брошенный на коврик костюм, но движение привело к обратному эффекту. Костюм теперь придется сушить на горячей трубе для полотенец.

Откинувшись назад, она расслабилась. Да, вот из таких удовольствий, в сущности, и состоит смысл жизни. Ну, если вы, конечно, не предъявляете к той особых претензий. Во всяком случае, собственная рюкзачная жизнь научила ее ценить подобные мелочи. Вещи, которые для большинства настолько самоочевидны, что их попросту не замечают.

Когда-то она тоже жила как все, так что знает, о чем говорит. И не важно, что с тех пор прошло много времени.

Дочь директора, Сибилла Вильгельмина Беатрис Форсенстрём. Да, когда-то и она мылась каждый божий день, когда-то и на нее распространялось это общечеловеческое право. Впрочем, право-то, может, никуда и не исчезло, просто она научилась ценить это право, когда возможность его осуществить утратила очевидность.

Сибилла Вильгельмина Беатрис Форсенстрём.

Что странного в том, что она везде была чужой? Все гарантии на пожизненную инвалидность она получила уже при крещении.

Сибилла.

Даже самые слабоодаренные школьники городка Хюлтарид проявляли неслыханные способности по части придумывания рифм к ее имени. Положение не улучшал тот факт, что в самом центре городка располагался киоск, где продавались сосиски «Сибилла», о чем всем проходящим мимо услужливо сообщала хорошо освещенная вывеска. Так что получалось, что с сосисками тоже можно было рифмовать. Куда ни кинь — все клин. Ну а уж когда все разузнали про Вильгельмину с Беатрис, изобретательность стала поистине безграничной.

Наш ребенок уникальный. Разумеется. А чей не уникальный?

Хотя, конечно, все понятно. Ну разве можно сравнивать ее с этими обыкновенными, заурядными детьми рабочих, с которыми дочь вынуждена ходить в одну школу? Мать Сибиллы тщательно подчеркивала особенное положение своей дочери, что в свою очередь узаконивало отчужденное отношение к ней одноклассников. Сибилле следовало занять подобающее место в общественной иерархии — для Беатрис Форсенстрём это было важно. Но еще важнее, чтобы это особое положение прочувствовали все окружающие. Поскольку достойным матери представлялось только то, чего хочется всем остальным. Только чужие восхищение и зависть определяли подлинную ценность вещей.

Почти все родители одноклассников работали на заводе, который принадлежал ее отцу. Кроме того, отец занимал солидное кресло в муниципалитете, и его слово там многое решало. Рабочие места в Хюлтариде появлялись и исчезали по его желанию, все дети знали об этом. Но искать работу им пока было рано, а в будущем в их годы хочется большего, чем сменить отца или мать у станка на заводе «Металл и ковка Форсенстрёма». Так что дразнилки в коридоре вполне можно себе позволить.

Впрочем, директора Форсенстрёма это не слишком волновало.

Он был целиком и полностью поглощен делами своего успешного семейного предприятия. Для воспитания ребенка у него не оставалось ни времени, ни сил, и вряд ли его можно было обвинить в том, что ручной работы ковер в его загородном доме вытерся на пути в детскую. Директор уходил из дома утром и возвращался вечером, они ели за одним столом. Он сидел на своем месте и чаще всего был погружен в размышления, документы и таблицы, а о том, что происходило за кулисой корректности, не имел ни малейшего представления. Дочь послушно съедала свой ужин и уходила из-за стола, как только ей позволяли.

— Хорошо. А теперь иди к себе и ложись спать.

Сибилла вставала, робко намереваясь взять свою тарелку.

— Оставь. Это сделает Гун-Бритт позже.

В школе их обязывали убирать за собой. Она всегда путалась, какие правила действуют в школе, а какие дома. Сейчас она не тронула тарелку, а подошла к отцу и быстро поцеловала его в щеку.

— Спокойной ночи, папа.

— Спокойной ночи.

— Сибилла, ты ничего не забыла?

Повернувшись, она посмотрела на мать.

— Мама, а разве ты не придешь пожелать мне спокойной ночи?

— Сибилла, ты же знаешь, что по четвергам я хожу в дамский клуб. Ну когда же ты научишься наконец помнить об этом?

— Прости.

Сибилла подошла к матери и быстро поцеловала ее в щеку. Пахло пудрой и вчерашними духами.

— Если тебе понадобится помощь, попроси Гун-Бритт.

Гун-Бритт была домработницей, которая убирала, готовила еду и помогала с уроками — словом, делала все то, на что у госпожи Форсенстрём не хватало времени. А иначе как же ее благотворительность? Да если б не Беатрис Форсенстрём, что бы было с несчастными детьми Биафры?

Сибилла помнила, как завидовала этим детям, которые живут страшно далеко и запуганы до такой степени, что тетеньки в другом конце земного шара находят время о них заботиться. Когда ей было шесть, она попыталась что-то предпринять и целую ночь проспала на темном и страшном чердаке их дома в надежде так же сильно испугаться. Прокралась туда с подушкой, когда все уснули, и улеглась там на какой-то старый половичок. Обнаружившая ее утром Гун-Бритт тут же помчалась доносить Беатрис. Выволочка длилась больше часа, а потом у матери случился приступ мигрени, затянувшийся на несколько дней. В чем конечно же обвинили Сибиллу.

Впрочем, за одну вещь ей действительно следовало поблагодарить мать. Восемнадцать лет, проведенные в родительском доме, выработали у Сибиллы почти сверхъестественную способность улавливать расположение духа окружающих. Она стала живым сейсмографом, инстинкт самосохранения научил ее предугадывать капризы матери и приближение взрыва, и она до сих пор очень тонко чувствует язык человеческого тела и другие невербальные сигналы. В нынешней жизни это стало большим подспорьем.

Вода в ванне начала остывать. Встав, Сибилла стряхнула с себя капли и воспоминания. На теплой трубе рядом с ванной висел толстый мягкий халат, закутавшись в него, она вышла в комнату. По телевизору показывали американское комедийное телешоу с записанным смехом. Она немного посмотрела его, одновременно тщательно стирая лак с ногтей.

Целая и чистая.

Правило Номер Один.

Именно это отличает ее теперь от других бездомных, именно это позволило сделать шаг наверх из самой безнадежной нищеты.

Важно только то, как ты выглядишь в глазах других.

Только это, и ничто другое.

Уважают только тех, кто живет по установленным правилам. Тех, кто не выделяется из толпы. А те, кому это соответствие не удалось, могут рассчитывать исключительно на лечение. Слабость провоцирует. И люди готовы наложить в штаны при виде того, кто лишен гордости. Того, кто не знает стыда. Ведь таким же нельзя стать, если ты этого действительно не заслуживаешь, правда? Всегда же есть выбор! Так что хотят — пусть себе лежат в собственном дерьме, раз уж сами это выбрали. А будут при этом хорошо себя вести — получат подачку из средств налогоплательщиков, а то ведь, не дай бог, еще с голоду помрут. Мы же не ироды какие — мы каждый месяц платим за то, чтобы таким, как вы, помогали. Только не надо подходить к нам в метро, не надо протягивать ваши вонючие руки, не надо требовать от нас большего! Нам это крайне неприятно. Ведь мы одно, а вы другое. Ах, не нравится — так идите, черт возьми, работать! Возьмитесь за ум! А что жилье? Вы что, думаете, нам наше жилье по почте прислали? Ну ладно, если так, то, пожалуй, можно построить где-нибудь какой-нибудь дом для таких, как вы, чтобы вы там могли жить. В моем квартале? Никогда в жизни! У нас дети, мы должны о них думать. Мы не хотим, чтобы здесь шлялись всякие, кололись и разбрасывали повсюду шприцы. Нет, на нашей территории мы этого никак не хотим. А где-нибудь в другом месте — пожалуйста!

Потому что это действительно, действительно ужасно — у людей нет крыши над головой!

Она смазала все тело голубовато-белым кремом и посмотрела на соблазнительную кровать. Потрясающее ощущение — сидишь себе чистая, в тепле, и знаешь, что скоро уляжешься в настоящую постель и спокойно проспишь целую ночь.

Лучше повременить и пока не ложиться, а просто посидеть немного, наслаждаясь предвкушением.

~~~

Мама знала, что я отличаюсь от остальных. И всегда боялась, что жизнь меня разочарует. Всякий раз, когда мне действительно чего-нибудь хотелось, она старалась меня подготовить и объяснить, что я буду чувствовать, когда мне это не удастся. Чтобы защитить меня от боли, она отнимала у меня мои желания.

Но если всегда готовиться к неудаче, то она рано или поздно станет самоцелью.

Я не могу больше так жить. Теперь не могу.

Руне воплотил в себе все, что мне когда-либо хотелось. Вся моя жизнь была тоской по нему, и вдруг он появился. И стал значить для меня больше, чем сама жизнь.

О, не поэтому ли меня и настигла кара? Сколько раз меня мучил этот вопрос, Господи.

Грех плоти нашей был столь велик, что ты, Господи, не мог не заметить его, не мог возрадоваться нашей любви. Ты отнял у меня Руне, но не попал он в Царствие Твое.

И я спрашиваю Тебя, Господи, что нужно, чтобы он получил прощение?

Ибо завещание вступает в силу лишь после смерти. Лишь смерть делает завещание истиной. Но оно не имеет силы, если тот, кто его сделал, все еще жив. И первая связь еще не освящена кровью. Ведь по закону Твоему очищает лишь кровь, и нет без нее прощения.

Благодарю тебя, Господи, что ты объяснил мне, как мне следует поступить.

~~~

Ее разбудил громкий стук в дверь. Мгновенно проснувшись, она вскочила с кровати и бросилась собирать одежду. Черт побери, как же она умудрилась проспать? Электронные часы показывали без четверти девять. Вопрос в том, успел ли Грундберг ее вычислить или он просто проснулся от приступа внезапной назойливости?

— Одну минутку.

Ринувшись в ванную, она смела с сушилки всю одежду.

— Послушайте, откройте. Я хочу задать несколько вопросов.

Господи, это не Грундберг, это какая-то женщина.

Наверное, кто-то из персонала — видимо, ее узнали, парик не помог.

Господи, господи, господи.

— Я не одета.

За дверью стало тихо. Она подошла к окну и выглянула на улицу. Да, удрать этим путем вряд ли получится.

— Это полиция. Пожалуйста, поторопитесь!

Полиция! Чтоб вы сдохли!

— Я сейчас, две минуты.

Приложив ухо к двери, она услышала звук удаляющихся шагов. Прямо перед ее носом висел заламинированный план аварийной эвакуации, и, застегивая на юбке булавку, она успела его изучить. Нашла свой номер и выяснила, что пожарная лестница находится через две двери от ее. Накинула куртку, взяла сумочку и снова прижалась ухом к двери. Осторожно приоткрыла дверь и сквозь узкую щель выглянула наружу. Никого. Без колебаний вышла в коридор и закрыла дверь, стараясь действовать как можно тише. Секундой позже она уже оказалась на черной лестнице и во весь опор неслась туда, где, как ей казалось, должен быть выход на улицу. И тут она вспомнила. Портфель! Он остался в номере 312. Она резко остановилась, но сомнения одолевали ее всего несколько секунд. Да, портфель не вернуть. Равно как и парик, забытый в ванной. Семьсот сорок крон псу под хвост! Инвестиция, сулившая много ночей сладкого сна. Кстати, мыло и бутылочки с шампунем она тоже не успела прихватить.

Лестница привела ее к металлической двери, над которой висела зеленая лампочка аварийного выхода. Повернув ручку, Сибилла с опаской приоткрыла дверь и выглянула на улицу. Метрах в двадцати стоял полицейский автомобиль, но рядом никого не было, и это придало ей достаточно смелости, чтобы выйти. Оглядевшись, она поняла, что попала на задний двор «Гранда». Машины на улице Сталльгатан стояли в пробке, и, стараясь казаться спокойной, она протиснулась мимо них и пошла дальше к площади Бласиехольм. На Арсеналгатан повернула направо, миновала Бернс и двинулась к Хамнгатан. За ней вроде бы никто не шел, но на всякий случай она пересекла площадь Норрмальмсторг и свернула на Библиотексгатан. Здесь она замедлила шаги, а у «Венской кондитерской» решила остановиться и собраться с мыслями.

Села за самый дальний от окна столик и попыталась успокоиться.

Да, с тех пор как она начала практиковать свои гостиничные ночевки, так сильно она еще не рисковала. О «Гранде» теперь придется на какое-то время забыть. Только непонятно, как Грундберг ее засек. Может, ее действительно узнал кто-нибудь из персонала и сообщил ему в номер? Но почему он тогда позволил ей проспать всю ночь? Да, вряд ли она об этом когда-нибудь узнает.

Она огляделась по сторонам.

Люди вокруг завтракали, и она пожалела, что у нее нет денег.

Внезапно она ощутила боль в горле. Потрогала лоб, испугавшись, нет ли температуры. Кто его знает, может, и есть.

Бросила взгляд на часы, чтобы узнать, какой сегодня день. Часы снова стояли. Она носила их уж 17 лет, с самой конфирмации. Подарок родителей. С пожеланиями счастья и успехов.

Ну-ну.

Хотя теперь она была относительно счастлива. Да, счастлива — с тех пор, как решила сделать хоть что-нибудь со своей убогой жизнью и поняла, что ей это вроде бы удается. По крайней мере, сейчас она намного счастливее, чем тогда, когда слыла образцовой директорской дочерью. Да, но время шло — и сначала ее просто перестали считать образцовой. Потом обнаружили у нее множество пороков — и дочерью тоже считать перестали.

Но каждый месяц год за годом в абонентском почтовом ящике на Дроттнинггатан оказывался белый конверт без обратного адреса. И каждый месяц в конверте оказывалось ровно одна тысяча четыреста крон.

И ни слова, ни вопроса. Мать откупалась от собственной совести, как раньше платила детям Биафры.

Отец, вероятнее всего, вообще был не в курсе.

Абонентская плата за почтовый ящик составляла 62 кроны.

В месяц.

Молодая официантка с кольцом в носу спросила, хочет ли она сделать заказ. Хотеть-то она хотела, только денег у нее не было. Покачав головой, она поднялась, вышла на Библиотексгатан и двинула к Центральному вокзалу. Ей надо переодеться.

Она заметила это, дойдя до середины площади Норрмальмсторг. Газетный аншлаг, жирные черные буквы на ярко-желтой бумаге. Прочитала текст два раза и только тогда поняла, о чем шла речь.

Срочно в номер!

Зверское убийство совершено этой ночью в «Гранд-отеле»

Стокгольм, Национальное Агентство Новостей.

В номере «Гранд-отеля» в центре Стокгольма этой ночью зверски убит мужчина. Житель Центральной Швеции, приехавший в столицу по делам, проживал в отеле в течение двух последних суток. Персонал «Гранда» утверждает, что постоялец намеревался выехать из Стокгольма в ближайшую пятницу. В интересах следствия полиция пока не раскрывает подробности преступления, но тем не менее сообщает, что тело обнаружено персоналом около полуночи, после того как один из проживающих поднял тревогу, заметив пятна крови в коридоре на полу у двери номера жертвы. Полиция также сообщает, что тело подверглось некоторому надругательству.

Следы преступника пока не обнаружены, но полиция надеется, что допросы персонала отеля и его постояльцев помогут в расследовании. На момент сдачи номера в печать осмотр места преступления еще не завершен, и отель по-прежнему оцеплен. Сегодня в первой половине дня тело будет отправлено для исследования в Центр судебно-медицинской экспертизы в Сольне. Предполагается, что допросы персонала и постояльцев «Гранда» продолжатся в течение всего дня, после чего полицейское оцепление, вероятно, будет снято.

И все.

Почти всю страницу занимал снимок «Гранд-отеля», а в остальной статье рассказывалось о других убийствах с расчленением, которые произошли в Швеции за последние десять лет, и все это подробнейше иллюстрировалось фотографиями жертв с указанием их фамилий и возраста.

Так вот почему к ней стучали! Да, она не жалела о том, что смылась оттуда. Иначе как бы она объяснила собственное пребывание в одном из самых дорогих отелей Стокгольма? Это в ее-то положении, когда у нее нет денег даже на простую чашку кофе в обыкновенной кондитерской. Как бы она объяснила то, что время от времени позволяет побаловать себя сном в настоящей постели? За счет тех, для кого все это, в общем, пустяки. Да, ей вряд ли пришлось бы рассчитывать на понимание. Потому что понять можно только то, что испытал сам.

— Это не библиотека! Вы покупаете газету или нет?

Мужчина в киоске выглядел раздраженным. Не ответив, она послушно положила газету на место.

Было холодно, и у нее на самом деле болело горло. Она шла в сторону Центрального вокзала. Ей нужны деньги. До очередной подачки оставалось два дня. Но из-за выходных деньги она получит не раньше понедельника.

У вокзальных камер хранения стоял разменный автомат. Подойдя к нему, она несколько раз нажала на кнопку «пуск» под отверстием для купюр.

— Да что ж это такое?

Говорила она громко, так, чтобы все присутствующие слышали, как сильно она раздражена. Нажав на кнопку еще несколько раз, она шумно вздохнула и огляделась по сторонам. Человек в камере ручного хранения смотрел в ее сторону. Она направилась к нему.

— У вас проблема? — поинтересовался он.

— Автомат не работает! Проглотил мою сотню и ничего не разменял. А у меня поезд через восемь минут…

Мужчина нажал что-то на аппарате, из его нижней части выпрыгнул ящик для наличных.

— Вы не первая, этот разменник и раньше барахлил.

Надо же, как удачно.

Отсчитав десять десятикроновых монет, он положил их ей в руку.

— Вот, пожалуйста, не беспокойтесь, успеете.

Улыбнувшись, она положила деньги в сумочку.

— Спасибо.

Ключ от камеры хранения, слава богу, лежал не в забытом портфеле, а в кармане куртки.

Забрав свой рюкзак, она направилась в женский туалет, где пару минут спустя переоделась в джинсы и теплую куртку и одновременно приняла решение, что ей делать дальше.

Она заночует у Юханссонов.

По дороге к дачному поселку Эриксдаль она купила банку консервированной фасоли, хлеб, два яблока, колу и один помидор. Первые капли надвигающегося дождя застали ее, когда она уже переходила главную улицу поселка. Все последние дни небо наливалось серым свинцом, и нынешний день исключением не стал.

Поселок со всеми его домиками выглядел безлюдным, и она была благодарна за пасмурный мартовский денек, не слишком соблазнительный для садоводов-любителей. Впрочем, для садовых работ вроде бы еще рано. Хотя снег уже давно растаял, но холод из земли не ушел. Раньше она никогда не приезжала сюда вот так, среди бела дня, и теперь, конечно, рисковала, но ей нужен покой, она чувствовала себя усталой и разбитой. К тому же у нее явно поднялась температура.

Ключ, как обычно, лежал в кашпо. Кудрявые прошлогодние герани оттуда выдрали еще летом, но ключ хранился на прежнем месте. Именно там, где она впервые нашла его. С тех пор прошло почти пять лет.

Курт и Биргит Юханссон, настоящие хозяева этой земли, даже не догадывались, что делят дачу с Сибиллой. Она всегда оставляла домик в том же виде, в котором его находила, и бдительно следила за тем, чтобы не дай бог не сломать что-либо из хозяйских вещей. Эту дачу она выбрала, во-первых, потому что нашла ключ, во-вторых, потому что здесь обнаружились толстые подушки для садовой мебели, на которых так удобно спится, а в-третьих, потому что хозяева додумались оборудовать керосиновый камин в своем садовом раю специальной плитой для приготовления пищи. Она успела изучить все их привычки. Приезжали они в основном летом. Если ей не изменит удача, она и дальше сможет чувствовать себя здесь в безопасности.

Внутри стояла духота и сырость. Здесь была всего одна комнатка, что-то около десяти квадратных метров, притом что домик был чуть ли не самым большим в поселке. Вдоль одной из стен располагалась пара кухонных шкафчиков и небольшая оцинкованная раковина. Открыв дверцу, Сибилла проверила, стоит ли ведро под обрезанной сливной трубой. У окна притулился облупленный маленький столик и две премиленькие табуретки. Засиженные мухами занавески в цветочек. Задернув их, она нашла на полке железный подсвечник и зажгла свечу. Застегнув «молнию» на куртке до самого подбородка, подошла к камину. Канистра почти пуста, позже вечером ей придется сходить на автозаправку. Развела огонь, вытащила из шкафа фарфоровую миску, положила туда яблоки с помидором и поставила миску на стол. Жизнь научила ее ценить мелочи существования, и по возможности Сибилла всегда старалась устроить себе хоть какой-то уют. Она вытащила из рюкзака спальный мешок и бросила на пол садовые подушки. Подушки были влажными, и, прежде, чем лечь, она постелила на них свой коврик из «пенки».

Положив руки под голову и глядя в потолок, она твердо решила раз и навсегда забыть о «Гранде».

Никто ведь не знает, что там была именно она, и уж точно никто не вычислит, кто она такая.

Свято уверенная в этом, она все глубже и глубже погружалась в сон.

~~~

В класс настойчиво постучали, и она сразу поняла, кто сейчас появится.

Они тогда учились в шестом, шел урок географии, и взгляды всех одноклассников обратились к закрытой двери.

— Входите.

Учительница вздохнула и отложила в сторону книгу, дверь открылась, и в помещение вошла Беатрис Форсенстрём.

Сибилла закрыла глаза.

Она знала, что учительнице не нравятся неожиданные визиты матери, ей самой они тоже не нравились. Краткие посещения, главной целью которых являлось требование особого отношения к Сибилле. Обычно после них все долго не могли сосредоточиться.

В этот раз речь шла о продаже рождественских снопов.[3] Накануне вечером родители нескольких учеников собрались и сделали рождественские венки и снопы, школьники в свою очередь должны были ходить с ними по домам, чтобы собрать деньги для поездки на весенние каникулы.

Беатрис Форсенстрём в мероприятии не участвовала.

Коллективные родительские акции — не для нее. Тратить целый вечер на эту деревенскую затею — ниже ее достоинства. Ее и ее дочери. Чтобы Сибилла ходила по домам и стучалась в двери, как попрошайка, — нет, это совершенно исключено. Бумажку, которую Сибилла принесла из школы, мать скомкала и выбросила в мусорную корзину.

— Сколько денег получит каждый ребенок от этих продаж?

Раздражение в голосе Беатрис Форсенстрём было слышно каждому.

Учительница встала из-за стола и заняла место за преподавательской кафедрой.

— Смотря как пойдет, — ответила она. — Пока мне трудно сказать, сколько мы в результате заработаем.

— Будьте любезны, проинформируйте меня, когда узнаете. Моя дочь принимать участия в торговле не будет.

Учительница посмотрела на Сибиллу. Та опустила взгляд, уставившись в книгу, которая лежала на парте.

— Но, мне кажется, детям будет интересно… — предприняла попытку учительница.

— Да, вполне возможно. Но Сибиллы это никоим образом не касается. Я вам заплачу, как только узнаю, о какой сумме идет речь.

— Но мы предприняли эту инициативу именно для того, чтобы родителям не нужно было платить.

На лице Беатрис Форсенстрём внезапно появилось очень довольное выражение. Сибилла поняла, что учительница произнесла именно то, что ожидалось, — то, что позволит матери высказаться.

Сибилла зажмурилась.

— Должна сказать, что лично мне кажется весьма странным тот факт, что школа принимает решения, не поинтересовавшись мнением всех родителей. Вполне вероятно, что некоторые из них считают, что это действительно выход, но что касается меня, то я предпочту заплатить за моего ребенка. И в будущем мне бы очень хотелось, чтобы вы спрашивали мое мнение прежде, чем подобного рода коллективные решения будут приняты.

Учительница промолчала.

Сибилла слышала, как мать развернулась и вышла.

Она должна была идти с Эрикой. Учительница разбила их на пары, чтобы никто не остался один. Она ждала этого целую неделю.

Едва дверь успела закрыться, как обрушилось первое обвинение.

— Мне кажется, несправедливо, если Сибба с нами не пойдет!

— Мне теперь идти с Сусанной и Эббой?

В голосе Эрики звучала надежда.

Торбьёрн, сидевший впереди, повернулся к Сибилле.

— Раз ты такая богатая, может, ты за всю школу заплатишь?

Она чувствовала, как щиплет глаза.

Больше всего на свете она ненавидела оказываться в центре внимания.

— Ребята, давайте сделаем перерыв.

Скрип стульев. Когда Сибилла снова открыла глаза, в классе никого не было. Только учительница стояла за кафедрой по-прежнему. Она вздохнула и улыбнулась Сибилле. Та почувствовала, как потекло из носа, ей пришлось громко шмыгнуть, чтобы ничего не упало на парту.

— Мне жаль, Сибилла, но я ничего не могу сделать.

Кивнув, Сибилла снова опустила голову. На изображении крепости Варберг появилось два пузыря в тот самый момент, когда глаза заволокло слезами.

Учительница подошла ближе и положила руку ей на плечо.

— Если хочешь, можешь не выходить в коридор.

~~~

Проснувшись, она чувствовала себя отвратительно. Кажется, ей снилось что-то дурное. Горло распухло, глотать было больно.

Камин погас, и она решила сходить за керосином. Спала она в куртке. Нашарила поблизости ботинки. Они оказались ледяными, и ноги мгновенно пронизал холод.

Приподняв край занавески, выглянула на улицу. В домиках по-прежнему никого не видно. Взяла яблоко и открыла дверь. Дождь прекратился, но небо было таким серым, что непонятно, как сквозь него вообще просачивался хоть какой-то свет. Она вышла на крыльцо и закрыла за собой дверь.

Садик был отлично подготовлен к зиме. В полном и безупречном соответствии со всеми рекомендациями для садоводов. Увядшие цветы срезаны и аккуратно сложены у забора в компостную кучу. Некоторые участки клумбы заботливо прикрыты лапником — наверное, здесь зимуют самые нежные зеленые питомцы четы Юханссон.

— Вы кого-то ищете?

Она вздрогнула и повернулась. Держа в руках охапку старых веток, он стоял с другой стороны забора, из окна она бы его не заметила.

— Здравствуйте. Как вы меня напугали!

Он смотрел с подозрением. Она его не осуждала, зная из опыта, что в местный лесопарк периодически наведываются наркоманы.

— Курт и Биргит просто попросили меня проведать дачу. Они уехали на Канары.

Она подошла и протянула руку поверх забора. С Канарами, наверное, перебор? Впрочем, раскаиваться поздно.

— Меня зовут Моника. Я племянница Биргит.

Он пожал руку и представился.

— Уно Ельм. Вы уж простите, но мы сторожим друг друга. А то тут шляется так много странных типов!

— Да я знаю. Поэтому они и попросили меня присмотреть.

Он кивнул. Да, для зерен ее лжи нашлась благодатная почва.

— Так они уехали на Канары? Вот дают! А на прошлой неделе даже словом об этом не обмолвились!

Верю. Охотно верю.

— Это произошло неожиданно. Подвернулась очень дешевая поездка.

Он посмотрел в небо.

— Погода там, верно, получше, чем здесь. Да, было бы неплохо уехать отсюда на какое-то время.

Ваша правда. Очень неплохо.

Он погрузился в мечты о путешествиях, а она воспользовалась этим, чтобы свернуть беседу.

— Я отлучусь ненадолго, но позже вернусь.

— Вот как, но я, может, к тому времени уже уеду. Мне тут недолго осталось. Я, собственно, просто хотел убедиться, что здесь все в порядке.

Кивнув, она направилась к калитке.

Оставалось надеяться, что, пока она прогуляется до заправки, здесь не появятся Курт и Биргит.

Иначе господин Ельм совсем растеряется.

Она шла очень быстро. На этикетке спального мешка сообщалось, что он выдерживает пянадцатиградусный мороз, но эти перья все равно ее не согрели. Она жалела, что у нее нет с собой парацетамола. Может, попросить пару таблеток в местном Обществе милосердия?

До заправки оставалось совсем немного, когда сверху снова закапало.

Нет ничего хуже, чем сушить мокрую одежду, и последние метры она пробежала. Вот был бы у нее зонтик! Да, при такой погоде с Обществом милосердия придется подождать.

Возле двери магазинчика на заправке висели первые полосы сегодняшних газет, и, заходя внутрь, она бросила на них быстрый взгляд. Один листок был ярко-желтым. Шесть слов в два ряда.

Она остановилась.

Жертва убийства

Полиция разыскивает таинственную женщину

Под заголовком помещалась фотография, не оставлявшая ни тени сомнения в том, кто на ней изображен.

Это был Йорген Грундберг.

~~~

Ты уверена, что это нужно обсуждать именно сейчас? — поинтересовалась Беатрис Форсенстрём. — Лучше надевай платье!

Сибилла сидела на кровати в нижнем белье. Она набралась смелости и тщательно выбрала момент. Если мать и могла изменить свое решение, то только сейчас, перед очередным празднованием Рождества. В это время она всегда бывала в хорошем настроении — предвкушала, нарочито суетилась по дому, убеждаясь, что все идеально. Сейчас она действительно могла продемонстрировать свой статус и получить от этого удовольствие. В маленьком Хюлтариде такой шанс выпадал нечасто.

— Ну пожалуйста, можно я тоже пойду продавать снопы, вместе со всеми? Ну хотя бы один день!

Умоляя, она даже склонила голову набок. Может, это подействует на мать и в предвкушении собственного удовольствия она проявит великодушие, разрешит и Сибилле то, чего ей так хочется? В виде исключения.

— Надень черные туфли, — ответила мать и направилась к двери.

Сибилла сглотнула. Нужно попытаться еще раз.

— Ну пожалуйста…

Беатрис Форсенстрём застыла на полушаге и, развернувшись, мрачно посмотрела на дочь.

— Разве ты не слышала, что я сказала? Моей дочери незачем ходить и попрошайничать ради того, чтобы съездить на какую-то там экскурсию. Если ты так хочешь туда ехать, мы с отцом за тебя заплатим. Кроме того, я считаю, что ты могла бы проявить большую благодарность, а не действовать мне на нервы именно тогда, когда мы собираемся к отцу на Рождество.

Сибилла опустила глаза, мать вышла из комнаты.

Это означало, что разговор окончен. Навсегда. Будто его и не было. Спорить с матерью было уже само по себе страшным преступлением, и она знала, что ей придется расплатиться за него сегодня же вечером. Она умудрилась испортить матери настроение — такое никогда не оставалось безнаказанным. И не предвещало ничего хорошего. Впрочем, дело и так обстояло из рук вон плохо.

Ежегодный рождественский обед на заводе «Металл и ковка Форсенстрём» был мероприятием столь же притягательным, как удаление нерва из зуба. Директор Форсенстрём и его супруга демонстрируют благодушие и угощают персонал с семьями роскошным обедом. Разумеется, Сибилла обязана присутствовать. Более того, она, разумеется, должна сидеть за столом для почетных гостей. На возвышении посередине зала в местном общественном центре. За этим столом она единственный ребенок. Для детей и молодежи накрывают отдельно, и никогда расстояние между ними и ней не бывает таким огромным, как на рождественских обедах.

Лежащее на кровати платье издевалось над ней. Мать купила его в каком-то дорогом стокгольмском бутике, так что Сибилла даже не мечтала о том, чтобы надеть что-нибудь другое. А то, что ей двенадцать и что на всех остальных девочках будут джинсы и пуловеры, — все это не имело ровным счетом никакого значения. Она же должна сидеть в зале на возвышении рядом со своими родителями и свысока взирать на народ.

Натянув платье через голову, она посмотрела в зеркало. У нее уже появилась грудь, и платье больно сдавило грудную клетку.

Ей предстоит жуткий вечер.

— И не забудь те синенькие заколки! — крикнула мать. — Гун-Бритт тебе их сейчас пришпилит.

Час спустя с двумя куда надо пришпиленными заколками она сидела на своем законном месте между директором по продажам и его мерзко пахнущей женой. Косясь в сторону молодежного стола, она вежливо отвечала на дурацкие вопросы про учебу, которые ей задавали окружающие. Она чувствовала, что мать постоянно бросает взгляды в ее сторону, и пыталась угадать, каким образом ей придется расплачиваться за собственное непослушание.

Это стало ясно во время десерта.

— Сибилла, спой нам что-нибудь!

Под столом разверзлась бездна.

— Но, мама, я действительно не…

— Спой какую-нибудь рождественскую песню, из тех, что ты знаешь.

Директор по продажам одобрительно улыбался.

— Мы с удовольствием послушаем! Ты знаешь «Сияет озеро и берег»?

Она понимала, что выхода нет. Ей не остается ничего другого. Она огляделась. Все сидевшие за столом смотрели на нее. Кто-то зааплодировал, и по залу несся шепот, что Сибилла Форсенстрём будет петь. Молодежный стол целиком развернулся в сторону почетного возвышения, и спонтанный громкий хор начал требовать, чтобы она встала.

— Сибилла! Сибилла! Сибилла!

— Неужели тебя нужно еще упрашивать? — поинтересовалась мать. — Ты же видишь, все ждут.

Медленно отодвинув стул, она поднялась с места. Шум в зале улегся, она затаила дыхание в надежде, что сейчас все как-нибудь само собой рассосется.

— Нам не видно! — крикнул кто-то из-за молодежи. — Встань на стул!

Она умоляюще посмотрела на мать, но та только рукой махнула, повелевая Сибилле встать на стул и явить себя народу.

Колени дрожали, она боялась, что не удержит равновесие. Бросив взгляд в сторону молодежного стола, она увидела, что там никто не скрывает насмешливых улыбок. Да, сейчас начнется апофеоз праздника.

Она снова на мгновение затаила дыхание. Начала петь. И уже после первых слов поняла, что взяла слишком высоко и конец ей не вытянуть ни за что. Она и не вытянула. Голос сорвался, и смешки в зале прозвучали как удары хлыста. Густо покраснев, она снова села на место. Помедлив несколько секунд, директор по продажам захлопал в ладоши. После некоторого сомнения к нему присоединились остальные.

Поймав взгляд матери, она поняла, что наказание совершилось.

Теперь ее снова оставят в покое.

Домой отец возвращался радостный, довольный: вечер удался. Жена, одобрительно кивнув, взяла его под руку. Сибилла шла на несколько шагов позади. Увидев на земле красивый камешек, остановилась и захотела его подобрать. Мать повернулась назад.

— Видишь, у тебя получилось вполне сносно.

Они обе прекрасно понимали настоящий смысл сказанного.

Мать завершала экзекуцию.

— Жаль только, что в конце ты немножко сфальшивила.

Камешек так и остался лежать на дороге.

~~~

«Да чтоб вы все провалились, чтоб вы сдохли», — только и подумала она. Надо же, а так прекрасно выглядел! Да, влипла, кажется, основательно. Понятное дело, полиция испытывает повышенный интерес к особе, с которой он сначала поужинал и которой потом так по-джентльменски оплатил гостиничный номер. И вероятность того, что таинственная, объявленная в розыск женщина — не Сибилла, а кто-то другой, столь же велика, как и того, что сейчас подойдут и спросят, не хочет ли она принять во владение домик с белыми наличниками в стокгольмских шхерах.

Ее охватила сильная злость. Влетев в магазинчик, она схватила одну из газет и раскрыла ее на середине.

Убийца расчленил свою жертву

Четыре слова жирными крупными буквами. На одной половине разворота красовался портрет улыбающегося в объектив Йоргена Грундберга.

Из неподтвержденных источников известно, что убийца вскрыл тело жертвы и удалил внутренний орган. На месте преступления обнаружен также некий религиозный символ, что дает полиции основания полагать, что убийство носило ритуальный характер.

— Кошмар, да?

Сибилла подняла глаза. Мужчина за прилавком кивнул в сторону газеты, показывая, что он имеет в виду. Она кивнула в ответ.

— Восемь крон. Что-нибудь еще?

Она замешкалась. Для нескольких листов бумаги восемь крон — слишком большие деньги. Она нащупала в кармане монеты.

— И керосин.

Мужчина показал на полку, она взяла оттуда бутылку.

После оплаты у нее осталось девятнадцать крон.

Когда она вернулась, Ельм уже уехал. Громко захлопнув за собой дверь, она раскрыла газету. И, прочитав всего четыре строчки, убедилась, что ищут именно ее.

Кто та загадочная женщина, которая вчера вечером ужинала с Йоргеном Грундбергом и которой удалось уйти сквозь полицейское оцепление? Любую информацию на эту тему предлагалось сообщать по телефонам горячей линии полиции. Все номера приводились тут же.

В животе у нее противно засосало, и ей понадобилось несколько секунд, чтобы понять, в чем дело.

Она чувствовала угрозу.

Что делать? Может, просто позвонить по этому номеру и сказать, что она не имеет ко всему этому никакого отношения? Но в таком случае ей придется себя раскрыть, а это плохо. Достаточно набрать ее личный номер на ближайшем компьютере, чтобы стало ясно, что ее практически не существует. Да, у них наверняка проснется любопытство, а ей хотелось только одного — чтобы ее не трогали. Чтобы ее предоставили самой себе. Последние пятнадцать лет все, собственно, так и было. Ею никто никогда не интересовался.

Все свои мелкие правонарушения она тоже хотела бы сохранить в тайне. Нищих вообще трогают редко, а она к тому же человек не злой. Просто не укладывается в общепринятую норму и слишком долго существует вне социума, так что уже поздно что-либо менять.

Она не является частью системы.

Она просто пытается выжить. На собственных условиях. Но что газеты могут сделать из ее истории, даже подумать страшно! Жизнью своей она отнюдь не гордится, но никто, черт возьми, не имеет права вмешиваться в твое существование со своими идиотскими соображениями! Понять можно только то, что пережил сам. Сложилось как сложилось. Из всего нужно уметь извлекать хоть какую-то пользу. Ее не поймут! Она же родилась с золотой ложкой во рту.

— Но, Хенри, я не могу взять ее с собой. Ты же помнишь, чем все кончилось в прошлый раз.

Беатрис Форсенстрём собиралась в Стокгольм, чтобы навестить мать и теток. Директор Форсенстрём их не особенно жаловал, те отвечали взаимностью, так что визиты Сибиллина мама обычно наносила одна. Может, она действительно вышла за отца по любви. Во всяком случае, это произошло против воли ее родителей. Второе поколение владельцев «Металла и ковки Форсенстрёма» — для семейства Халль, обитающего в аристократической квартире на Эстермальме, этого явно недостаточно. Нувориш, он и есть нувориш, а ценилась порода. Родниться следовало со старинными семействами. И потом, ради всего святого, ну что их дочь будет делать в этом Хюлтариде? Какая-то дыра посреди смоландской возвышенности. Впрочем, поступай как знаешь. Только потом не жалуйся, когда убедишься, что мы оказались правы!

Все это Сибилла усвоила, сидя за столом у бабушки в Стокгольме и слушая ее разговоры с дочерью. Еще бабушка была крайне недовольна, хоть и не слишком удивлена тем, что для обзаведения потомством им понадобилось так много времени. Ну как это выглядит со стороны? На момент рождения Сибиллы Беатрис успело исполниться тридцать шесть.

Бабушка обладала удивительной способностью объясняться недомолвками и скрытыми инсинуациями, и способность эта явно передавалась по наследству. Иногда Сибилле казалось, что она тоже так умеет, просто никогда этим не пользуется.

Но пока ей одиннадцать, и, спрятавшись на лестнице, она слушает разговор родителей.

— Двоюродные братья и сестры над ней смеются. Никто ни слова не понимает из того, что она говорит. Я этого не вынесу!

Хенри Форсенстрём не отвечал.

Наверное, читал какие-нибудь бумаги.

— У нее же выговор хуже, чем у последнего смоландского работяги, — продолжала мать.

Она услышала, как вздохнул отец.

— А что тут страшного-то, — ответил он с еще более ужасающим смоландским произношением. — Она же тут выросла.

Беатрис Форсенстрём на мгновение замолчала. И хотя Сибилла не могла видеть свою мать, она точно знала, как та сейчас выглядит.

— В любом случае я считаю, что ей лучше остаться дома… А я тогда наконец куда-нибудь выберусь. Мама сказала, в следующую пятницу премьера «Травиаты».

— Конечно. Делай как хочешь.

Именно так мать всегда и делала.

Сибилла никогда больше не ездила с ней в Стокгольм. В следующий раз она окажется здесь при совсем других обстоятельствах.

~~~

Проснувшись на следующее утро, она всем телом почувствовала, что что-то не так. Ей казалось, что она заперта в домике, как в клетке, и ей захотелось поскорее отсюда уйти. Камин погас, она замерзла, но с горлом, слава богу, стало легче. Накануне вечером она боялась, что это гнойная ангина, которой однажды она уже болела. Лечится пенициллином. Попасть к врачу без карточки пациента нелегко, так что хорошо бы все обошлось.

И потом, какой врач, если ее разыскивают!

Еще она сильно проголодалась. Съела остатки хлеба, хотелось пить, но всю колу она выпила вечером. Помидор и последнее яблоко завершили завтрак.

Собрала вещи. Аккуратно поставила на место подсвечник и миску. Вернув на место подушки, огляделась по сторонам, проверяя, все ли в порядке, и, взвалив рюкзак на плечи, открыла дверь. Не отпуская ручку двери, помедлила.

Страх. Она его давно не испытывала.

Рюкзак сполз с плеча, она снова закрыла дверь.

Черт, да соберись же!

Вытащив одну из табуреток, она села и обхватила голову руками. Плакать она тоже разучилась. Давно поняла, что это не помогает. Да и с тех пор как ее оставили в покое и предоставили самой себе, повода для слез, в общем, не было. Хотя был… один… Но он прятался так глубоко, что боль туда не доходила. Мысли занимала еда. А еще то, где провести следующую ночь. Остальное отодвигалось в сторону.

К тому же сейчас у нее есть деньги.

Она положила руки на грудь, туда, где в плоском кошельке под одеждой хранилось 29 385 священных крон.

Еще немного, и ей хватит. Еще немного, и она у цели, за которую боролась последние пять лет, цели, благодаря которой она не сдавалась. Да, она приняла решение всерьез изменить свою жизнь. Пойти дальше. Дойти до домика с белыми наличниками. До собственного домика, где она сможет жить спокойно. Так, как ей хочется. Может, она будет выращивать овощи. Заведет кур. Воду можно брать в колодце. Она мечтала не о роскоши, а всего лишь о четырех стенах. И чтобы в этих стенах никого, кроме нее, не было.

Тишина и покой.

Если без водопровода и электричества, вдали от больших дорог, где-нибудь в глуши, то 40 тысяч должно хватить.

Она мечтала именно о таком месте.

На севере, в Норрланде, можно, конечно, найти убежище еще дешевле, но она сомневалась, выдержит ли холодные зимы. Уж лучше еще немного поднапрячься.

Каждый месяц в течение последних пяти лет, получая щедрую материнскую подачку, она откладывала все, что могла. Если деньги попадали в нагрудный кошелек, они прекращали для нее существовать. Какой бы голодной она ни была.

Еще пару лет, и сумма наберется.

Вытащив деньги, она разложила их на столе веером. Она всегда ходила в банк и меняла купюры на другие.

На такие, к которым не прикасалась мать.

Полюбовавшись ими, она снова почувствовала себя лучше. Для дальнейшего поднятия духа можно посетить риелторскую фирму.

Нужно следить за ценами на недвижимость!

Собрав деньги, она убрала их на место и подняла рюкзак, задвинула под стол табуретку, открыла дверь и легко вышла на улицу.

Она успела добраться до кольцевой. И только здесь в витрине магазинчика увидела газетный анонс, который снова начисто лишил ее надежды.

Теперь не нужно думать о том, как пережить день.

Теперь нужно бежать.

В УБИЙСТВЕ С РАСЧЛЕНЕНИЕМ ОБВИНЯЕТСЯ ЖЕНЩИНА

Таков был заголовок.

А под заголовком размещалась фотография. И имя.

Сибилла Форсенстрём, 32 года.

— Сибилла, пожалуйста, не надо так смотреть. Неужели ты не можешь сделать ну хоть капельку веселое лицо?

И послушная девочка — а Сибилла тогда еще была такой — изо всех сил попыталась это сделать, но с плачевным результатом. Впрочем, как бы она ни выглядела, на фото все равно получалась еще хуже. Так, видимо, считала даже мать, потому что Сибилла вообще не помнила эту фотографию. Завитая щипцами челка и маленькие локоны по бокам. Затравленные глаза.

Ей стало дурно.

В кармане лежало девятнадцать крон. Газета стоила восемь.

В расследовании убийства 51-летнего Йоргена Грундберга, случившегося прошлой ночью в «Гранд-отеле», совершен значительный прорыв. Подозреваемая — 32-летняя Сибилла Форсенстрём, та самая женщина, которую, как уже сообщалось, видели в четверг вечером вместе с убитым мужчиной, — объявлена в розыск. Дежуривший в ту ночь сотрудник отеля только сейчас сообщил, что убитый сам заказал для подозреваемой номер. Проверка показала, что имя, которым она ему представилась, является вымышленным. В пятницу утром 32-летней женщине удалось пройти сквозь полицейское оцепление, но в ее номере найдены предметы, которые могут классифицироваться как вещественные доказательства. Наш источник сообщает, что в течение вечера накануне убийства подозреваемая носила парик, который впоследствии оставила в номере. Там же полиция обнаружила портфель, в котором, как сообщает тот же источник, вероятно, находится орудие преступления. Вид найденного оружия полиция пока не сообщает.

Сибилла Форсенстрём была идентифицирована благодаря найденным на портфеле отпечаткам пальцев. Эти же отпечатки обнаружены на магнитном ключе от номера жертвы, а в номере подозреваемой найден бокал с отпечатками пальцев жертвы.

Тридцатидвухлетняя женщина пока является для полиции загадкой. В 1985 году она сбежала из психиатрической клиники в Южной Швеции, где проходила лечение, и с тех пор ни разу не вступала в контакт с государственными или частными учреждениями. Полиция сняла ее отпечатки пальцев после того, как в 1984 году подозреваемая совершила угон автомобиля, управляя им без водительского удостоверения.

Подозреваемая выросла в состоятельной семье в одном из небольших городов Восточной Швеции. Начиная с 1985 года у женщины нет постоянного места жительства, поэтому полиция обращается ко всем с просьбой сообщать любую информацию, касающуюся возможного места пребывания подозреваемой. Полиция также предупреждает, что женщина может вести себя неадекватно и иметь предрасположенность к насилию. В забытом ею портфеле обнаружен ежедневник, анализом которого в настоящее время занимаются судебные психиатры. Несвязные записи в блокноте, как сообщает наш источник в полиции, подтверждают неадекватное психическое состояние женщины. Полиция также просит обратить внимание на то, что опубликованная фотография Сибиллы Форсенстрём сделана 16 лет назад. Официант, обслуживавший 32-летнюю женщину и будущую жертву в четверг вечером, утверждает, что она была корректна, хорошо одета и имела ухоженный вид. В настоящее время этот человек помогает полиции составить фоторобот разыскиваемой. Свидетельские показания и любую другую информацию о личности подозреваемой можно сообщить по телефону 401–00–40 или в ближайшее отделении полиции.

Она узнала этот привкус во рту. Вкус пришел откуда-то снизу, точно живот признал то, что отказывался признавать мозг.

Они хотят взять ее под контроль.

Снова.

Что-то душило ее изнутри. Старое, забытое, но знакомое чувство, смертельный испуг. Оно пряталось где-то, ожидало своего времени, и вот время настало. И все вернулось. Все, что она сознательно стремилась забыть. Все, что она так успешно оставила позади.

А теперь, пожалуйста, читайте об этом в газетах!

Читайте все, у кого есть желание.

Что-что? А, Сибилла-Сибилла. Вшивая кобыла.

Мы всегда были уверены, что из нее ничего не получится.

Она сжала кулак в кармане.

Разве она виновата, в том, что была чужой? Чужой всегда и везде? Но она же выкарабкалась! Чего еще они от нее хотят? Она борется за выживание. Она, та самая. Которая выжила вопреки всему.

А теперь они уничтожат все, чего она добилась. Они превратят ее силу в склонность к безумию. Ее скромное существование — в убогую нищету.

Нет, она им не позволит.

Ни при каких обстоятельствах она им этого не позволит.

Сейчас это у них не пройдет.

~~~

— Это не я.

Она звонила из таксофона на Центральном вокзале Стокгольма. В трубке замолчали. Она повторила сказанное еще раз:

— Его убила не я.

— Кого?

— Йоргена Грундберга.

Краткая пауза.

— Простите, с кем я разговариваю?

Она огляделась по сторонам. Суббота, народу много. Люди едут домой и из дома, встречаются и расстаются.

— Я Сибилла, та, кого вы ищете. Это не я его убила.

В двух метрах от нее остановился мужчина с портфелем. Посмотрел на свои наручные часы, а потом на нее, давая понять, что торопится и хочет, чтобы она поскорее закончила разговор. Вокруг было множество телефонов, но она обнаружила, что разговаривает по единственному, где не требуется телефонная карточка.

Она повернулась спиной к мужчине.

— Где вы находитесь?

— Это не имеет значения. Я только хочу, чтобы вы знали, что это не я…

Замолчав, она повернула голову. Мужчина не ушел, а в ожидании раздраженно на нее пялился. Снова отвернувшись, она понизила голос:

— Это сделала не я! Больше мне сказать нечего.

— Постойте.

Она хотела повесить трубку, но замешкалась. Ей казалось, она слышит, как женщина на другом конце провода взвешивает слова.

— Почему мы должны верить, что вы действительно Сибилла?

— Что?

— Вы можете назвать свой личный номер?

Сибилла чуть не рассмеялась. О чем речь?

— Мой личный номер?

— Да, сегодня нам уже звонили, представившись Сибиллой. Почему мы должны верить, что именно вы говорите правду?

У нее даже рот открылся от удивления.

— Потому что я и есть Сибилла Форсенстрём! У меня давно не было необходимости пользоваться личным номером, так что я его забыла! И звоню я для того, чтобы вы, черт бы вас побрал, оставили меня в покое!

Она забыла о мужике, который стоял сзади. Развернувшись, увидела, что теперь он притворялся, будто не замечает ее.

— Где вы находитесь?

Сибилла фыркнула и посмотрела на трубку.

— А вот это не твоего ума дело.

Нажав на рычаг, она закончила разговор. Мужчина бросил на нее ангельский взгляд. Она протянула ему трубку.

— Ваша очередь.

— Нет, спасибо.

— Ах нет? Тебе же только что было невтерпеж!

Из кармана его пальто торчала «Экспрессен». Она видела собственный глаз и жуткую челку.

— Ну и на фиг тогда!

Она повесила трубку на место. Тревожно улыбаясь, мужчина отошел в сторону. Нужно срочно исчезнуть. Да, злость лучше, чем страх. Но опрометчивой быть нельзя.

Начиная с этого мгновения она больше не знает, кому и в какой связи известно ее имя.

Какого черта они назвали ее Сибиллой?

~~~

Ей без труда удалось узнать все, что нужно.

Газеты напечатали о Йоргене Грундберге столько, что при желании по этим материалам можно было запросто набросать краткую версию его мемуаров.

До Эскильстуны поезд идет недолго. Большую часть пути она провела в клозете. После того как кондуктор, проверив билеты, открыл туалет, она вышла и села в одном из купе. Ее неожиданное появление ни у кого не вызвало ни малейшего интереса. С тех пор как она догадалась, что щипцами для завивки можно открывать туалеты в поездах, она иногда позволяла себе попутешествовать. Пробиралась в поезд на стокгольмском вокзале и пряталась в туалете. Только однажды ее обнаружили и высадили на вокзале в Халльсберге.

Халльсберг, кстати, оказался вполне ничего.

Почему-то настроение у нее стало намного лучше. Может быть, потому, что она твердо решила не выпускать ситуацию из-под контроля. А может, потому, что потратила последние деньги на гамбургер.

Огромная вилла Грундбергов пряталась за метровым забором из такого же белого кирпича, каким был отделан фасад. Окруженная с обеих сторон замысловатыми фонарями садовая дорожка вела к выкрашенной под красное дерево входной двери, которая плохо сочеталась с черными оконными рамами. На крыше красовалась самая большая параболическая антенна из всех, какие Сибилла когда-либо видела.

Здесь все кричало о недавно обретенном богатстве.

Она довольно долго простояла в сомнениях у каменной ограды. Потом, чтобы не возбуждать любопытства, обошла разок вокруг квартала и во время прогулки приняла решение. Раз уж она сюда приехала, то она сейчас пойдет и попробует получить все нужные ей объяснения. Голова приняла решение легко, а ноги плохо — она вернулась к дому с другой стороны квартала, и мужество снова оставило ее. Темные стекла, черные ставни. Казалось, оттуда за ее сомнениями наблюдают злые враждебные глаза.

Входная дверь открылась.

— Вы из прессы?

Сибилла сглотнула.

— Нет.

Открыв калитку, она пошла по дорожке, стараясь пока не смотреть на женщину, стоявшую в проеме входной двери. Во дворе на полпути к дому располагался метровой ширины бассейн с мраморной римлянкой в центре. По-видимому, когда позволяла погода, римлянка распыляла воду. Но сейчас ей явно было холодно.

Сибилла пересекла двор и остановилась у крыльца. Еще раз сглотнула и подняла глаза на стоявшую перед ней женщину.

— Я вас слушаю. — Женщина не скрывала нетерпения.

— Извините за беспокойство, но я ищу Лену Грундберг.

Женщина переступила с ноги на ногу. Ей было около сорока, и она прекрасно выглядела.

— Это я.

Сибилла почувствовала неуверенность. Не могла сообразить, на что сделать ставку. Может, назваться дежурным пастором или членом какой-нибудь кризисной группы, так, кажется, они называются — она читала в газетах, что такие приходят к безутешным вдовам и стараются их приободрить. Но эта женщина казалась такой же твердой, как мраморная тетка в бассейне.

— В чем дело?

Тон слегка раздраженный. И нетерпеливый. Как будто ее оторвали посреди интересного сериала. Посмотрев на женщину, Сибилла приняла мгновенное решение. Низкий старт.

— Меня зовут Берит Свенссон. Я знаю, что пришла не вовремя, но… Я хочу попросить у вас помощи. — Она опустила глаза. Снова посмотрела вверх — женщина приподняла одну бровь. Сибилла продолжила: — Я прочитала в газете… я живу тут неподалеку… И я тоже потеряла мужа, полгода назад. Мне просто хочется поговорить с кем-нибудь, кто знает, что это такое.

Женщина в дверях словно бы взвешивала все «за» и «против». «Против», похоже, перевесило. Сибилла поддала жару.

— Мне кажется, вы очень сильная личность, — продолжила она. — Я буду вам очень благодарна, если смогу хоть немного поговорить с вами.

Последнее было абсолютной правдой, наверное, поэтому женщина и заглотила комплимент. И сделала шаг назад, приглашая в дом.

— Входите. Мы можем сесть в гостиной.

В один шаг преодолев ступеньки, Сибилла вошла в холл. Наклонилась, чтобы снять обувь. Ковер вроде ручной работы, а рядом пафосная подставка для зонтов из темно-зеленого металла.

Проем в стене между холлом и гостиной имел форму полукруглой арки. Лена Грундберг шла первой, Сибилла за ее спиной осматривалась по сторонам. Напрасно она накрасилась в поезде. Попыталась стереть помаду рукой. У этой женщины безупречный макияж, и Сибилла интуитивно чувствовала, что чем задрипаннее будет выглядеть непрошеная гостья, тем будет лучше.

В общем, она встречала этот тип и раньше.

Гостиная выглядела настолько безвкусно, что Сибилла почти в отчаянии озиралась по сторонам, пытаясь найти хоть что-нибудь, заслуживающее похвалы. Определила то единственное, что не было откровенно отвратительным.

— Какая красивая изразцовая печь!

— Спасибо, — произнесла Лена Грундберг, опускаясь в кожаное кресло цвета бычьей крови. — Пожалуйста, присаживайтесь.

Сибилла села на громадный кожаный диван. С удивлением уставилась на стоящий рядом стеклянный столик. Его опора представляла собой еще одну мраморную женщину, которая, лежа на спине, держала стеклянную столешницу на вытянутых руках и ногах.

— Йорген любил мрамор, — объяснила Лена Грундберг. — Помимо всего прочего.

В прошедшем времени. Не моргнув глазом.

Казалось, госпожа Грундберг прочитала ее мысли.

— Хочу сразу сказать, что наш брак не был счастливым. Мы даже собрались разводиться.

Сибилла позволила новости немного отстояться и в конце концов отреагировала:

— Грустно.

— Инициатором развода была я.

— Вот как.

В комнате наступила тишина. Сибилла немного растерялась. Чего она, собственно, добивается? Черт его знает.

— А вы давно овдовели?

Вопрос прозвучал так неожиданно, что она вздрогнула. Зачем-то посмотрела на часы. Они снова стояли.

— Шесть месяцев и четыре дня назад, — произнесла она после паузы.

— От чего он умер?

— От рака. Все случилось очень быстро.

Лена Грундберг покачала головой.

— Вы были счастливы?

Опустив глаза, Сибилла смотрела на свои руки. Хорошо, хоть ногти не накрасила.

— Да, очень, — ответила она тихо.

Они обе помолчали.

— И всё-таки странно, — произнесла госпожа Грундберг. — Всего лишь год назад Йорген умирал от почечной недостаточности. Несколько месяцев лежал в больнице. А теперь, когда они сказали, что все хорошо и ему нужно лишь принимать лекарства… когда он практически выздоровел… — Она снова покачала головой. — Теперь его взяли и убили! После всех мучений. Звучит цинично, но на самом деле — это абсолютно в его духе!

Сибилла с трудом скрывала изумление.

— Что вы имеете в виду?

Госпожа Грундберг ухмыльнулась:

— Да у него все было не как у людей. Каким же надо быть идиотом, чтобы привести в номер незнакомую бабу! К тому же такую страшную. Уже по фотографии понятно, что она полная уродина.

Спокойно.

— Вам обидно? — Она старалась говорить бесстрастно.

— Не в том дело. Просто мне кажется, что он мог бы проявить побольше вкуса. Ну пусть бы у него была такая женщина, как…

Неожиданно ее голос сел. Спрятав лицо в ладонях, она всхлипнула.

Смотрите-ка, что делается! У мраморной статуи, оказывается, есть кое-какие чувства. Надо только слегка отколупать мейк-ап.

Она задумалась над словами фру Грундберг. И одновременно почти пожалела, что не позволила Грундбергу остаться в номере. Так, исключительно из человеколюбия.

— Пусть бы у него была такая женщина, как вы?

Ей пришлось напрячься, чтобы скрыть раздражение. Лена Грундберг уловила новую интонацию и попыталась взять себя в руки. Открыла рот, будто зевая, и осторожно, чтобы не испортить косметику, вытерла слезы.

— Да, так действительно было бы лучше.

Сибилла внимательно посмотрела на женщину. Пожалуй, именно этот подвид ей раньше не встречался.

— Почему? — Ей на самом деле стало любопытно, и она продолжила: — Вы же сами хотели развода?

Окончательно овладев собой, госпожа Грундберг откинулась в кресле.

— Я понимаю, что это эгоистично, но унизительно, когда тебя могут поменять на кого угодно. Даже на гостиничную шлюху. Какой чудовищно дурной вкус!

Да оглянись вокруг, дура! Мой рюкзак и тот красивее, чем вся твоя обстановка. Уж кто бы говорил о хорошем вкусе!

Сибилла дважды сглотнула.

— Откуда вы знаете, что она шлюха?

Госпожа Грундберг фыркнула:

— По ней видно. Вот посмотрите!

Наклонившись, она подняла с пола вечернюю газету и протянула ее Сибилле. Та косо посмотрела на собственное изображение. Узнаваем только нос.

— А почему полиция так уверена, что его убила именно эта женщина?

Лена Грундберг снова бросила газету на пол.

— Они поднимались вместе, их видели портье, а утром она скрылась, несмотря на оцепление. Вполне достаточные улики. К тому же они везде нашли ее отпечатки. К примеру, на ключе от его номера.

— А если это все-таки не она? Вы уверены, что у него не было других… — В последнюю минуту она опомнилась и изобразила приступ кашля. — …врагов в Латвии и Литве?

Маскируя ошибку, она кашляла усердно и долго. Лена Грундберг даже принесла ей воды, которую Сибилла с благодарностью выпила.

— Спасибо, — произнесла она наконец. — Простите, у меня астма.

Госпожа Грундберг понимающе кивнула и снова села в кресло.

— Не было других… кого?

— Что?

— Вы спросили, уверена ли я, что у него не было других?..

— Врагов… или кого-нибудь в этом духе.

Лена Грундберг пристально смотрела на нее. Пожалуй, пора уходить. Она уже даже сделала движение, чтобы встать, но в это время женщина напротив нее фыркнула:

— Сибилла!

Она произнесла это с таким презрением, что Сибилле показалось, что ей дали пощечину. Сглотнув, она осталась сидеть.

— Из одного имени ясно, что это она, — взорвалась госпожа Грундберг. — Разве у нормального человека может быть такое имя?

Сибилла постаралась скрыть дрожь. На мгновение она действительно испугалась.

— Интересный поворот. Ее оправдывает только то, что имя себе она выбирала не сама.

Лена Грундберг снова фыркнула.

Сибилле хотелось поскорее уйти. Разговор с госпожой Грундберг складывался крайне неприятно, но она с таким трудом сюда добралась, что глупо уходить, не выведав как можно больше.

— Как он умер?

— Ему перерезали горло. А потом вспороли живот и извлекли наружу внутренности.

Так сообщают кулинарные рецепты.

Воздух, ей нужен воздух! Ее захлестнула тошнота. Она встала.

— Мне пора.

Вдова Грундберг по-прежнему сидела в кресле.

— Как я понимаю, ваши ожидания я не оправдала?

Вранья на сегодня хватит.

— Не вполне.

Госпожа Грундберг кивнула и опустила глаза.

— Все реагируют по-разному.

Сибилла согласилась:

— Да, конечно. Спасибо, что позволили мне зайти.

В прихожей она надела ботинки. Лена Грундберг по-прежнему сидела в кресле, и, пока Сибилла открывала дверь и выходила на улицу, никто не проронил ни слова.

~~~

Эти прогулки ее спасали. Во-первых, это был повод уйти из дома, а во-вторых, так она хоть немного проветривала все свои тяжелые подростковые переживания. Гуляла она по окраинам и всегда самой дальней дорогой обходила расположенный в центре киоск с сосисками. В Хюлтариде там встречались все, кто хотел встретиться. А Сибилла не хотела. Она уже давно старалась пересекаться с одноклассниками только в случае крайней необходимости. Такой необходимостью была школа, и этого хватало более чем.

На окраине города находился пункт сбора членов КМА — клуба молодых автолюбителей. Это было довольно облезлое здание с автомастерской на первом этаже. Местоположение клуба открыто свидетельствовало о социальном положении ее членов, но самих членов это заботило мало.

Не окажись он там, когда она проходила мимо, она бы никогда не обратила на него внимания. Скорее всего. Склонившись над двигателем, он чинил что-то в шикарном и разукрашенном американском автомобиле. Остановившись метрах в десяти, она залюбовалась шедевром. Языки красного пламени облизывали капот и крылья зеленой машины. Ничего подобного она раньше не видела.

Она осторожно наблюдала за ним, а он вдруг выпрямился и заметил ее.

— Класс, да?

Вытер тряпкой испачканные маслом руки. Она кивнула.

— «De Soto-Firedom». Пятьдесят девятая модель. Мне ее только что отполировали.

Она промолчала. Что говорить? Больше всего ее удивило то, что в Хюлтариде есть человек, который умеет рисовать такое красивое пламя.

— Хочешь посидеть?

Она не ответила. Захлопнув капот, он подозвал ее жестом.

— Смотри, кожаная обивка!

Она подошла поближе. Ему действительно очень хотелось продемонстрировать свой автомобиль. По виду парень неопасный. К тому же она ни разу не сидела в такой крутой американской машине. Он был намного старше. Года на четыре минимум. Раньше она его не встречала.

Он отшвырнул тряпку, но, перед тем как открыть дверь, на всякий случай вытер руку о синие штаны. После нескольких секунд раздумий она решилась. И утонула, как в кресле.

— Супер, да? Восемь цилиндров, триста пять лошадиных сил.

Она робко улыбнулась:

— Ой, как здорово.

Он обошел машину и открыл водительскую дверь:

— Дай там за тобой на заднем сиденье одеяло.

Сибилла оглянулась назад. Взяла коричневое клетчатое одеяло и протянула ему. Он прикрыл сиденье и только после этого сел.

— Ну что, нарежем кружок?

Она посмотрела на него широко раскрытыми глазами. Но он уже повернул ключ зажигания.

— Я не знаю… Мне пора домой.

Двигатель заурчал. Он нажал на какую-то кнопку, и ее стекло опустилось.

— Электроподъемники. Хочешь попробовать?

Она нажала на кнопку, и окно снова закрылось. Посмотрела на него и заметила, что от улыбки на его щеках появились две ямочки. Он включил передачу и положил руку на спинку ее сиденья. Сердце забилось. Она понимала, что рука за ее головой — это практическая мера, но жест все равно ощущался как-то интимно. Повернув голову, он задним ходом выехал на дорогу.

Как она сюда попала? В эту машину, к этому дикому незнакомому человеку?

А вдруг ее кто-нибудь увидит?

— Я могу отвезти тебя домой. Где ты живешь?

Сибилла сглотнула.

— Не надо, — ответила она быстро. — Давай просто немного покатаемся.

Они поехали в сторону домов. Сибилла тайком подсматривала за ним. На его лице были следы масла.

— Кстати, меня зовут Микки. Только руку пожимать не стоит. Если, конечно, не хочешь вымазаться.

— Сибилла, — произнесла она тихо.

Он посмотрел на нее.

— Так ты, что ли, дочка Форсенстрёма?

— Да.

Он выехал на Туллгатан. Киоск совсем близко.

— Слышишь, как плавно она едет?

Сибилла кивнула. Очень плавно! Примерно так же, как «рено» Гун-Бритт.

У киоска с сосисками, как всегда, толпился народ. Когда они оказались совсем рядом, Сибилла съежилась.

— Это твои друзья?

Сначала она промолчала. Бросив на нее взгляд, он продолжил:

— Ну, в смысле, они все время торчат у твоего киоска.

От собственного остроумия он рассмеялся. А Сибилла нет. Заметив ее реакцию, он снова постарался стать серьезным.

— Да ладно тебе, я же просто пошутил, ты что, не понимаешь?

Она посмотрела на него. Он на самом деле просто пошутил. Не собирался издеваться. И ничего не имел в виду. Тихо, сквозь зубы, она произнесла:

— Это не мои друзья.

Оставшуюся часть пути они почти не разговаривали. Он снова привез ее во двор КМА, она сказала ему «спасибо». Она вышла из машины, он поднял капот.

Отойдя на какое-то расстояние, Сибилла оглянулась. Он уже снова увлеченно копался в моторе.

А у нее в душе теперь все изменилось. Она чего-то ждала. Была уверена, что произошло что-то особенное. Хорошее. Что-то, что станет очень важным.

Да, и произошло, и стало.

Кто знает, как бы все сложилось, если бы машину покрасили днем раньше, если бы лак высох часом позже, если бы Микки успел уехать, если бы она пошла по другой улице, если бы, если бы, если бы…

Ее жизнь могла бы пойти совсем по-другому.

Дойдя в тот день до перекрестка — до одного из тех, из которых, собственно, и состоит жизнь, — она миновала его не задумываясь, и, так же как и все люди, не сразу поняла, что это было.

Ей понадобилось зайти очень далеко. Чтобы понять.

Понять, что именно в тот вечер она свернула не туда. Но, осознав это, она уже ничего не могла изменить.

~~~

Она переночевала на верхней лестничной площадке в многоквартирном доме. Покинув уютный квартал, где стояла вилла Лены Грундберг, она сначала довольно долго шла пешком в направлении центра. Парадные здесь не запирались. Одно из преимуществ провинции. В Стокгольме надо всегда держаться тех подъездов, код которых знаешь.

Ее разбудил детский крик, раздавшийся где-то внизу. Она услышала, как открылась дверь и раздраженный женский голос произнес что-то в духе: «Раз уж ты так себя ведешь, то тебе лучше вообще остаться дома». Дверь подъезда закрылась, и снова стало тихо. Она посмотрела на часы. Опять стоят. Когда-то они стоили дорого, но теперь ей все равно понадобятся новые.

Когда она вставала со спального коврика, в глазах у нее потемнело и ей пришлось опереться о стену, чтобы справиться с головокружением.

Надо поесть.

Вокзал находился всего в нескольких кварталах от ее ночного лежбища. Она зашла в женский туалет, умылась, накрасила глаза и губы и расчесала волосы. Зеленый костюм помялся на спине, но делать нечего. В другой одежде позавтракать не удастся. Переодевшись, она намочила руки и постаралась разгладить ими ткань. Обычно так удавалось убрать самые вопиющие складки.

Рюкзак она сдала в камеру хранения. О том, где взять деньги, чтобы его забрать, она подумает потом.

Сейчас главное еда.

Выйдя из вокзальных дверей, она остановилась на ступенях. Чуть в стороне располагался отель «Сити». Преодолев расстояние торопливыми шагами, она скользнула в фойе. Из служебной двери тут же вышел мужчина и встал за стойкой портье.

— Ой, как сегодня холодно, — произнесла она, передернув плечами.

Он улыбнулся. «Хенрик» — было выгравировано на его позолоченном бедже.

— Я выходила на вокзал проверить расписание, но куртку все равно стоило надеть.

— В следующий раз спрашивайте на стойке в фойе, у нас есть и прибытие, и отправление.

Она чуть заговорщицки склонилась над стойкой:

— Если честно, то я заодно хотела покурить. Только это между нами.

Он благодушно кивнул, давая понять, что ее тайна в надежных руках. Гость всегда прав.

И это правильно.

Крючок для ключа от номера 213 был пуст, а ключ от 214-го висел на месте. Она посмотрела на часы.

— Вы не могли бы набрать для меня двести четырнадцатый?

— Конечно. — Он набрал номер и протянул ей трубку.

— Спасибо.

Гудки раздавались, но никто не отвечал. Человек по имени Хенрик повернулся и посмотрел на панель с ключами.

— Ключ здесь. Может быть, гость уже завтракает?

Он кивнул в сторону коридора.

— Вообще-то на него это непохоже, он никогда не уходит один. Что это с ним?.. Спасибо. У вас есть газеты?

Она взяла «Дагенс Нюхетер» и двинулась по коридору туда, где, судя по всему, сервировали завтрак.

Где именно, нашла без труда.

Спустя полчаса, сытая и относительно довольная, она откинулась на спинку стула. Кроме нее, в зале сидели еще четверо постояльцев, каждый за отдельным столом и глубоко погруженный в прессу. «Дагенс Нюхетер» напечатала только маленькую заметку на левом развороте, где сообщалось, что полиция собирает информацию о женщине, которой удалось скрыться из оцепленного полицией «Гранд-отеля».

Она снова сходила к шведскому столу, взяла кофе, исхитрившись при этом незаметно отправить в сумку три банана и несколько ванильных сухарей. Вернулась на место.

О'кей. Что она, собственно, делала в Эскильстуне? На что она надеялась, отправляясь в это путешествие? Что оно уже дало, не считая, конечно, оскорбления от вдовы Йоргена Грундберга?

Сделав глоток кофе, она посмотрела в окно. На самом деле ей прекрасно известно, зачем она туда явилась. Она полагала, что стоит ей только получить информацию из первых рук, встретиться с кем-нибудь, кто знал Йоргена Грундберга, — и история, в которую она влипла, тут же получит логическое объяснение. Все недоразумения прояснятся. И все останется позади.

Но получилось наоборот. Они решили, этого мужика укокошила именно она. Приехав туда, она убедилась только в этом. И что, спрашивается, делать дальше?

Просто взять и спрятаться в принципе несложно. Ей же удавалось это почти пятнадцать лет. По этой фотографии узнать ее невозможно, а других фотографий у них нет. Конечно, с именем, как обычно, проблемы. Разумеется, есть люди, которым известно, где ее найти. Но эти люди редко дружат с полицией.

Так что, если она какое-то время, пока они не найдут настоящего убийцу, будет избегать определенных мест, все, наверное, как-нибудь устроится.

Все будет как прежде.

Никогда — даже в самых диких фантазиях — она не могла предположить, что «как прежде» может стать целью.

Сделав глоток кофе, она вдруг четко осознала, что ее мучит.

Обреченность и жалость.

Так нельзя.

Хватит этого дерьма.

Она представила себе мать. Озверевшую оттого, что дочь снова опозорила их доброе имя. Как она смела?

И слухи, гуляющие по Хюлтариду.

Дочка Форсенстрёмов. Вы знаете, что она убийца?

А ее отец… Нет. Предположить, что подумает он, ей не удавалось. Ей это вообще никогда не удавалось.

Впрочем, сейчас это ее уже не интересовало.

Она встала и вернулась в фойе. Мужчина по имени Хенрик разговаривал по телефону, она показала ему знаком, что собирается снова втихаря покурить.

Он махнул ей рукой, и она вышла.

Вернуть рюкзак оказалось несложно. Приемщика багажа на месте не оказалось, она просто обошла прилавок и взяла рюкзак.

Ее никто не видел.

Она отправилась в туалет и переоделась в джинсы и свитер. Глупо трепать костюм. Чистить его можно только в химчистке, а это непозволительная роскошь.

Поезд до Стокгольма отходит в 10:58. Она уселась на скамейку и стала ждать.

~~~

Едва она ступила на порог, как стало ясно, что что-то не так. На ее приветствие никто не ответил.

Пройдя через холл, она увидела спину матери. Та читала газету в кресле.

— Я пришла.

Молчание.

Сердце забилось.

Что она сделала не так?

Сняв куртку, она медленно вошла в гостиную. Лица матери она не видела, но точно знала, какое сейчас на нем выражение.

Злое.

Злое и разочарованное.

Сибилла почувствовала, как в животе растет комок. Обошла диван. Беатрис Форсенстрём не отрывала глаз от книги, которую держала в руках.

Сибилла рискнула.

— Что случилось? — произнесла она тихо.

Мать не ответила. Она продолжала читать, словно Сибиллы вообще не было рядом. Словно у нее никто ничего не спрашивал.

— Почему ты сердишься?

Молчание.

От комка в животе ее начало тошнить. Откуда она узнала? Кто ее видел? Она же действовала так осторожно.

Она сглотнула.

— Что я сделала?

Никакой реакции. Беатрис Форсенстрём перелистнула страницу. Сибилла опустила взгляд на ковер. Восточный рисунок расплывался, она постаралась, чтобы слезы упали на ковер, не оставив следов на щеках. В ушах шумело.

Стыд.

Она снова вышла в холл и направилась к лестнице. Знала, что ее ожидает. Часы тревоги в преддверии взрыва. Часы вины, стыда, раскаяния и тоски по прощению. Боже милосердный, пожалуйста, пусть время течет побыстрее. Боже милосердный, пожалуйста, сделай так, чтобы она сказала, в чем дело, и чтобы меня простили. Но так, чтобы она ни о чем не узнала. Боже милосердный, ну пожалуйста, не отнимай этого у меня.

Но Бог не всегда милосерден. Когда на нижнем этаже пробили часы, сообщая, что ужин подан, Беатрис Форсенстрём в комнате у Сибиллы так и не появилась.

Ее тошнило. Запах жареного картофеля вызвал рвотные позывы.

Она знала, что ее ждет. Ей придется просить и умолять, чтобы ей сказали, в чем она провинилась.

И только когда она вдоволь напросится и наумоляется, Беатрис Форсенстрём позволит ей это узнать.

Когда она вернулась, часы на стокгольмском вокзале показывали без двадцати пяти час. Шимпанзе, которой посчастливилось прожить несколько лет в Швеции, по возвращении в родной таиландский зоопарк была помещена в слишком тесную клетку — эта новость породила небольшое народное волнение и чуть потеснила убийство в «Гранд-отеле» на первых полосах развешанных в киосках газет. Она поднялась на эскалаторе до виадука Клараберг и двинула к площади Сегеля. Обычно она проводила много времени в читальном зале Центра культуры, но сегодня у нее не было ни малейшего желания читать газеты.

Обезьяны не интересовали ее никогда, а об убийстве в «Гранд-отеле» ей хотелось знать как можно меньше. Через какое-то время она обнаружила, что сидит на скамейке на набережной. Спиной к воде, а лицом аккурат к «Гранду».

Оцепление сняли. Выглядело все в точности как и три дня назад, когда она, ничего не подозревая, перешагнула порог отеля. У выхода стоял лимузин, шофер и охранник разговаривали друг с другом.

— Что, сидишь грехи замаливаешь?

Она вздрогнула, словно ее ударили. Сзади нее стоял Хейно со всем своим скарбом. Она знала, что где-то под этими пластиковыми пакетами и пустыми банками прячется ржавая старинная детская коляска, Сибилла даже помнила, где и как он нашел этот антиквариат, но из-под мусора выглядывали только колеса.

— О господи, как ты меня напугал!

Слегка усмехнувшись, он сел рядом. Запах застаревшей грязи перебил все остальные. Она чуть подвинулась в сторону, но так, чтобы он ничего не заметил.

Он посмотрел на фасад «Гранд-отеля».

— Это ты?

Сибилла перевела на него взгляд. Да, слухи быстро распространяются. Вряд ли Хейно читает по утрам газеты.

— Нет.

Хейно кивнул. На этом тема была, по-видимому, исчерпана.

— У тебя есть что-нибудь?

Она покачала головой:

— Выпить нет, но я могу дать тебе сухарь.

Он потер свои черные ладони и посмотрел на нее с предвкушением.

— Сухарь. Тоже неплохо.

Она открыла рюкзак, где хранился запас, оставшийся от гостиничного завтрака. Он ел с жадностью.

— Эх, мерзавчик бы к этому — и можно чувствовать себя принцем!

Она улыбнулась. Сухарь плохо поддавался его уцелевшим зубам. Жалко, что она не может дать ему выпить.

К ним приближались две благообразные эстермальмские дамы с похожей на крысу собачонкой в грязенепроницаемом костюме. Увидев Хейно, одна шепнула что-то на ухо другой, и они прибавили шаг. Хейно посмотрел на них и в тот момент, когда дамы поравнялись с ними, встал со скамейки:

— Здравствуйте, не желаете ли откусить?

И протянул им половину сухаря. Притворяясь, что ничего не слышат, дамы не помня себя устремились прочь — быстрым шагом, чтобы не унизиться до бега.

Сибилла улыбнулась. Хейно снова сел.

— Поберегись, — крикнул он им вслед. — Сзади крыса!

Дамы поспешили дальше, к лестнице Национального музея, и там остановились, чтобы убедиться, что их никто не преследует. Теперь они возмущенно и громко говорили что-то друг другу. С моста Шеппсбрун вывернул полицейский автомобиль. По жестам дам Сибилла поняла, что сейчас они его остановят. Сердце забилось быстро-быстро.

— Хейно, я должна попросить тебя кое о чем, — спешно произнесла она.

Автомобиль остановился, дамы показывали на их скамейку.

— Ты меня не знаешь.

Хейно посмотрел ей в глаза. Полицейский автомобиль снова тронулся с места.

— Еще чего. Как это я не знаю Сибиллу, королеву Смоланда?

Продолжая говорить, Сибилла смотрела прямо перед собой.

— Не сейчас. Пожалуйста, Хейно! Сделай вид, что ты меня не знаешь.

Полицейская машина остановилась рядом с ними, и оба полицейских вышли на тротуар. Мужчина и женщина. Двигатель продолжал работать. Посмотрев на них, Хейно отправил в рот последний кусок сухаря.

— Здравствуй, Хейно. Ты ведь не хамил дамам, правда?

Чуть повернув голову, Хейно уставился на дам, которые по-прежнему стояли у Национального музея. Сибилла заглянула к себе в рюкзак в надежде не пересечься взглядом с полицейскими.

— Нет, я ел сухарь.

И в доказательство того, что он говорит правду, широко открыл рот, демонстрируя полиции его содержимое.

— Вот и хорошо, Хейно. Так и продолжай.

Хейно закрыл рот и продолжил. Фыркнул:

— Вам легко говорить.

Сибилла копалась в наружном кармане рюкзака.

— Он вас не беспокоил?

Сибилла сообразила, что они обращаются к ней. Посмотрела вверх и притворилась, что ей что-то попало в глаз.

— Меня? Нет. Нет-нет.

Открыла другой карман и продолжила поиски.

— Я никогда не беспокою королев, — произнес Хейно со значением. — Особенно королев Смоланда.

Сибилла закрыла рюкзак, но голова ее по-прежнему была опущена.

— Это хорошо, Хейно, — сказала женщина. — Так и должно быть.

Сибилла с облегчением услышала, что они развернулись и направились к машине. Бросив осторожный взгляд им вслед, она увидела, что мужчина уже взялся за ручку двери.

— Вот так накидываться на добропорядочных людей, которые тихо сидят на скамейке и едят! При чем здесь я, если эти бабы проветривают свою мерзкую крысу? А? В чем я виноват?

— Заткнись, — прошипела Сибилла.

Но Хейно уже входил в раж. Полицейские остановились и снова повернулись в их сторону.

— Ну нет, я должен вам это сказать! Двадцать третьего сентября, к примеру, одна тысяча восемьсот восемьдесят пятого года где вы были, что же вы тогда не пришли, а? Чтобы сделать хоть что-нибудь полезное!

Мужчина-полицейский вышел из машины и снова приблизился к ним. Женщина села на пассажирское сиденье. Сибилла начала застегивать рюкзак. Пора сматываться. Хейно встал и ткнул пальцем в сторону «Гранда».

— Она стояла там на балконе.

Сибилла обомлела.

— А здесь и дальше до самого Королевского сада было полным-полно народу, и все хотели услышать, как она поет.

Сибилла уставилась на него во все глаза. Полицейский слушал с любопытством.

— А кто пел-то на балконе?

Хейно вздохнул, сложив в мольбе свои черные ладони:

— Кристина Нильссон, кто же еще. Смоландский соловей.

Хейно взял искусственную паузу. Женщина в машине начала терять терпение. Перегнувшись через водительское сиденье, она опустила боковое стекло.

— Янне!

— Подожди, я сейчас.

Хейно кивнул. Он уже оседлал своего конька.

— Здесь собралось больше четырнадцати тысяч мужиков и баб, и все хотели услышать, как она поет. Тут все было черным-черно от народа. Люди залезали на фонарные столбы и на крыши карет, но все равно тишина стояла мертвая. Представьте себе, ее пение было слышно аж у моста Шеппсбрун! Вот то-то! В то время люди умели молчать!

— Янне! Поехали!

Но Хейно полностью завладел его вниманием. Сибилле, пожалуй, лучше всего оставаться на месте и ждать. Покосившись в сторону Национального музея, она увидела, что тетки исчезли. Хейно назидательно поднял палец. От этого движения новая волна вони вырвалась из его потрепанного пальто. Сибилла старалась не дышать.

— А потом, когда она допела, все захлопали в ладоши как безумные, и тут кто-то крикнул, что строительные леса, ну там возле дома Пальмгрена, вот-вот упадут. Ну да, его тогда как раз и строили. И тут такое заварилось. Шестнадцать женщин и двух подростков затоптали насмерть. Больше ста увезли в больницу. Хейно кивнул: — Где тогда были вы? Почему вы их не спасали? А еще смеете ругать меня за то, что я ем сухарь.

Полицейский по имени Янне кивнул и улыбнулся:

— Да, Хейно. Тут ты прав. Береги себя.

На этот раз он сел в машину и уехал до того, как Хейно успел придумать что-нибудь еще.

Сибилла смотрела на него во все глаза и качала головой.

— Откуда ты все это знаешь?

Хейно хмыкнул:

— Образование хорошее. Я хоть и весь в дерьме, но образование у меня хорошее.

Он встал и, развернув свой огромный экипаж, решил, видимо, продолжить охоту за жестяными банками в Королевском саду.

— За сухарь спасибо.

Сибилла слегка улыбнулась и кивнула. Хейно тронулся с места. Она посмотрела на балкон, где сто пятнадцать лет назад стояла Кристина Нильссон. В шуме, который заполнял пространство города сегодня, у нее не было бы ни малейшего шанса.

Повернув голову, она увидела, что Хейно свернул на Кунгстрэгордсгатан. В какое-то мгновение у нее возникло желание догнать его. Хоть ненадолго избавиться от одиночества. Но нет.

Она осталась на месте.

Пока самое страшное не уляжется, ей лучше оставаться в одиночестве.

В привычном одиночестве.

~~~

Почти каждый вечер после той первой поездки она ненадолго заходила к Микки во двор КМА. Задерживаясь здесь все дольше и дольше, она в конце концов совсем забросила свои прогулки и направлялась прямиком сюда. Она познакомилась с другими членами клуба, ровесниками Микки, и впервые в жизни почувствовала себя своей в компании. Ее привел Микки, и этого было достаточно, чтобы ее приняли безо всяких проверок. Казалось, их даже не волнует то, что она дочь Форсенстрёма.

Но больше всего ей нравилось оставаться в мастерской наедине с Микки. Он становился другим и учил ее всему, что знал о двигателях и автомобилях. Иногда он брал ее с собой покататься, а когда у него было очень хорошее настроение, позволял ей сесть за руль на какой-нибудь лесной дороге. Первый раз он сидела у него на коленях. Чувствовала его бедра и живот под своими ягодицами. У него было такое странное тело. Горячее и напряженное. Он накрывал ее руки на руле своими руками.

После этого она написала его имя снизу на стуле у себя в комнате. Тайна. Тайна, которая делала ее удивительно сильной. Может, это было заметно или она просто научилась не слышать, но теперь ее реже дразнили в школе, и существование там стало намного легче.

День превращался в долгое ожидание встречи с ним. В желание вновь почувствовать его запах, когда он стоит рядом и показывает ей какую-нибудь деталь под капотом. Восхититься его знаниями. Снова увидеть, как его руки привычно копаются в моторе.

В желание просто существовать в одном пространстве.

С ним.

Лето закончилось, она перешла в гимназию, и теперь приходилось ездить на занятия в Ветланду. Если бы она могла выбирать сама, то наверняка выбрала бы специализацию, связанную с автотехникой, но у нее хватило ума не сказать об этом никому, кроме Микки. И уж точно не Беатрис Форсенстрём. Мать считала, что она должна закончить трехлетнюю гимназию с углубленным изучением экономических предметов, так чтобы со временем она смогла помогать отцу управлять их семейным предприятием. Кроме того, это было престижно.

Само собой, все получилось так, как хотела мать.

Иногда у Микки были дела в городке, и он забирал ее после занятий. Она специально тянула, чтобы опоздать на школьный автобус, и, исполненная волнения и гордости, уходила от школы на пару кварталов, чтобы незаметно скользнуть в «De Soto». Переполненная счастьем, она проезжала на кожаном пассажирском сиденье четыре мили до Хюлтарида, но никогда не выходила у дома. Там, где ее могли увидеть.

Однажды во время такой поездки он свернул на лесную дорогу недалеко от Ветланды. Она посмотрела на него, но он смотрел на дорогу. Оба молчали.

В глубине души она знала, что сейчас произойдет. Она ждала этого.

Он остановил машину, они вышли и посмотрели друг на друга. Она приняла его восторженно, всей душой.

Она избрана.

Он осторожно проник в нее на коричневом клетчатом одеяле.

Она — только его. Он — только ее.

Она тихонько подглядывала за ним, удивляясь тому наслаждению, которое она ему доставляла. Будто она вобрала его в себя целиком. Все его мысли в ней. Его содрогающееся тело над ее телом. Для нее.

Они двое, едины.

Вместе.

Все, что угодно, ради одной секунды этой близости.

Все, что угодно.

Ломтик жареного картофеля словно разбух во рту. Мать и отец ели молча.

Мучительное ожидание взрыва.

Не проглотить.

В руке две вилки. Три.

Стол шатается.

Надо проглотить.

Страх хочет вырваться из живота наружу.

Глотай же, ради всего святого. Глотай! Не делай хуже, чем есть.

Простите меня. Простите. Скажите, что мне сделать, чтобы меня простили? Только чтобы не надо было больше ждать.

Я сделаю все, что угодно, только простите меня.

Все, что угодно.

Беатрис Форсенстрём отложила прибор. Она по-прежнему не смотрела на Сибиллу, когда единой фразой разверзала бездну.

— Мне сообщили, что ты разъезжаешь на этой машине.

~~~

Ее спасла женщина с бульдогом. Сибилла увидела ее издалека, та стояла в самом конце улицы Гренсгатан, там, где начинается дачный поселок Эриксдаль, и бурно жестикулировала, словно сама с собой. Подойдя ближе, Сибилла заметила торчавший из ее уха проводок гарнитуры от мобильного телефона, что, согласно последним веяниям, якобы защищает мозг абонента от опасного радиоизлучения. Она читала об этом в газете.

— Я прямо в ярость пришла!

Замедлив шаг, Сибилла прислушалась. Бульдог сидел на земле и с интересом наблюдал за возмущенной хозяйкой.

— Мы что, живем в каком-нибудь долбаном полицейском государстве, а? Да мне начхать, кого вы ищете. Когда я выхожу из дома и иду по шведской улице, я не рассчитываю, что мне ни с того ни с сего сунут под нос пистолет! Это же идиотизм, черт бы вас всех побрал.

Сибилла остановилась.

— Нет, я не буду успокаиваться! Я обязательно сделаю заявление! Они даже не извинились. Меня не пропускали, пока я не показала им удостоверение личности! Я пришла в ярость, натуральную ярость!

Женщина замолчала, видимо, выслушивая ответ. Заметила Сибиллу, которая тут же отвела взгляд в сторону.

— Нет, этого я делать не буду! А если вы не примете мое заявление, я обращусь в другой участок.

Закончив разговор, женщина сунула мобильник в карман. Собака поднялась с места.

— Пойдем, Кайса.

Дама с собакой перешла улицу, приблизившись к застывшей и онемевшей Сибилле.

— Не ходите туда.

Сибилла осторожно улыбнулась:

— А что там случилось?

— Там все просто кишит полицейскими. Но понимаешь это, только когда тебе суют под нос пистолет. Вытворяют черт знает что. Я так возмущена!

Сибилла кивнула:

— Спасибо. Я тогда тоже, пожалуй, туда не пойду.

Женщина с собакой пошла своей дорогой. Сибилла тяжело выдохнула.

Уно Ельм. Дачный иудушка. Чтоб ты сдох.

Надо делать ноги. Срочно.

Господи, где же ей взять сил?

Выживать — это одно. Это у нее получалось. Но все время убегать?

Она прибавила ходу. Вообразила, что ее уже обнаружили и теперь идут за ней по пятам.

Как Ельм догадался, что это она? По газетной фотографии он узнать ее не мог. Ведь не мог же! А если мог, то она пропала. Ей теперь никуда носу не высунуть.

Нужно изменить прическу.

Она приближалась к кольцевой дороге. Народу было много, и она постаралась затеряться в толпе.

А на нее не смотрят подозрительно? Вон тот на тротуаре. Чего он уставился? Сердце колотилось. Глаза в землю. Слава богу, прошел мимо.

Да. Она расскажет им, как все было на самом деле, и они, конечно, поверят! Ну конечно, они поверят в то, что ей просто захотелось поспать в нормальной постели! Она собиралась все вернуть. Конечно, собиралась! Она просто потеряла кошелек. Не верите?

В метро входила толпа.

Она прошла мимо.

Только куда ей теперь?

На улице Ренсшернас Сибилла свернула на лестницу, которая вела к парку Витаберг. Вверху возвышалась похожая на крепость церковь Святой Софии. Мощная и надежная. Сибилла устала, ей хотелось присесть. Оглянулась. Пусто. Никто ее не преследует.

В церкви стояла плотная тишина. В застекленной будке справа у входа сидел пожилой мужчина. Когда она входила, он ей приветливо кивнул. Кивнув в ответ, она сняла рюкзак.

Внутри было безлюдно, только на скамье у кафедры проповедника сидел мужчина с конским хвостом. Она его узнала. Видела его пару раз в Армии спасения. Он спал, уронив подбородок на грудь.

Она села на заднюю скамью и поставила рядом рюкзак.

Закрыла глаза.

Мир и покой.

Единственное желание.

Старик в стеклянной будке кашлянул, и звук прокатился между стенами. Потом снова воцарилась тишина.

Господь слышит наши молитвы.

Она только что прочитала об этом на плакате у дверей.

Открыв глаза, увидела большой алтарный барельеф. Сколько людей столетиями доверяли Ему свою жизнь, строили эти огромные здания и обращали к Нему свои мольбы. И она тоже. Господи, храни душу ребенка… А еще — пожалуйста, милосердный Боже, сделай так, чтобы мама и папа не умерли. Наверное, Он все-таки ее услышал! Папа-мама вроде живы-здоровы. А еще — помоги мне, заблудшей в пути. Или Он тоже на их стороне?

Там же, где остальные. Все те, кто укладывается в рамки.

А Стинсен, тот, который после четырех неудачных попыток отравиться прыгнул месяц назад с моста Вестербрун? Кем были услышаны его молитвы? А Лена, приезжавшая с автобусами Армии спасения и раздававшая еду — которая вдруг узнала, что у нее неоперабельная опухоль мозга, — разве она этого заслуживала? А Това, а Йонссон, а Смирре? Все они умерли, а жизнь их была кошмаром, и их молитв так никто и не услышал.

Ну уж нет, Господи.

А Йорген Грундберг? Что бы он ни сделал, Ты не должен был вмешивать в это дело меня.

Или Ты тоже хочешь меня наказать? И если так, то когда же я наконец получу всю положенную мне меру?

Она встала и снова взвалила на плечи рюкзак. Мира и покоя здесь все равно не найти.

И, не посмотрев на мужчину в стеклянной будке, она вышла из церкви.

Когда она вышла из церкви, солнце уже садилось. Она отошла немного от церковных дверей, чтобы увидеть часы на колокольне. Четверть шестого.

Ах, как хотелось бы поспать сегодня в нормальной кровати, но трюк с гостиницей — это слишком большой риск. Как, впрочем, и городской приют для бездомных. Спальных мест там всегда не хватает, так что кто-нибудь из обделенных запросто может стукнуть на нее копам за встречную услугу.

Она пощупала плоский кошелек на груди. Впервые, с тех пор как она приняла решение бороться, у нее возникло желание потратить часть своего сокровища. Накачаться вусмерть, так, чтобы хоть на какое-то время по-настоящему забыться.

Забыть обо всем этом дерьме собачьем.

Она направилась по переходу к Сконегатан. Метрах в десяти начинался старый темно-красный деревянный забор с зеленой калиткой. Памятник садово-парковой архитектуры, так сказать. За калиткой справа — коричневый фасад покосившейся деревянной избушки. Сибилла остановилась. В домике на уровне земли виднелось заколоченная дверца. А метром выше еще одна, закрытая на деревянную щеколду.

Сибилла огляделась.

В парке никого не было.

Сняв рюкзак, она открыла дверцу и поспешно залезла внутрь домика.

~~~

Четверг был нашим днем. По четвергам он приходил ко мне. Я закрываю глаза и вижу его перед собой, — скрип калитки, и вот он идет по шуршащему гравию. Тепло в груди. Он, как всегда, тщательно вытирает ноги. Входит в дом. Его сильные руки. Господи, воистину это не грех — это любовь, та самая, которой Ты учишь нас. Благодарю Тебя, Господи, за то, что Ты позволил мне испытать ее.

Никогда прежде дом мой не был таким безупречным. Мне хотелось, чтобы он понимал, как велика моя тоска по нему. Каждый раз меня озаряла надежда, что он останется здесь навсегда, но каждый раз ему надо было уйти не позже четырех. Меня же ожидало семь долгих дней и семь долгих ночей, исполненных тоски. Теперь меня ждет целая жизнь.

И все равно я благодарю тебя, Господи, за то, что Ты вразумил меня. Объяснил мне, как я могу помочь ему попасть в Царствие Твое. Он будет ждать меня там. Благодарю тебя, Господи, за то, что Ты дал мне власть, доверил мне право исправить ошибки незрячих.

Говорю вам тайну: не все мы умрем, но все изменимся; вдруг, во мгновение ока, при последней трубе; ибо вострубит, и мертвые воскреснут нетленными, а мы изменимся. Ибо тленному сему надлежит облечься в нетление, и смертному сему облечься в бессмертие.

Когда же тленное сие облечется в нетление и смертное сие облечется в бессмертие, тогда сбудется слово написанное: поглощена смерть победою.

Смерть! где твое жало? Жало же смерти — грех; а сила греха — закон. Благодарение Богу, даровавшему нам победу Господом нашим Иисусом Христом![4]

Еще я хочу поблагодарить Тебя, Господи, за то, что хранишь меня. За то, что в миссии моей Ты не оставил меня одного, за то, что послал мне ее, и за то, что она меня теперь хранит. За то, что Ты и ей даровал возможность искупить грехи ее, ради всего святого.

За все это я благодарю Тебя, Господи.

Аминь.

~~~

Проснувшись, она никак не могла сообразить, где находится. Такое в принципе случалось и раньше, но в этот раз ей пришлось намного дольше обычного определять собственную дислокацию. Свет просачивался сквозь доски и падал на облупленные стены, но осколки воспоминаний сложились в мозаику только после того, как на церкви Святой Софии пробило семь.

Она села и вытащила из рюкзака последний банан.

Пол в избушке был покрыт опилками, накануне вечером она положила в ряд несколько досок, чтобы на них можно было расстелить коврик. Боль в горле вроде прошла. Она ела банан и рассматривала подсвеченную солнцем кружившую пыль. Да, после такой ночи надо принять душ. Но идти на вокзал она не рискнет. В приют тоже.

С тех пор как она оставила в «Гранде» свой ежедневник, числа и дни недели у нее слегка путались. Но если она подсчитала правильно, то благотворительный взнос должен прийти именно сегодня. Впрочем, сначала надо сделать что-нибудь с волосами. Ладно, она возьмет деньги на краску из запретного кошелька, а потом сходит на Дроттнинггатан, заберет конверт и вернет все до мелочи.

До Рупстена можно доехать на 76-м. Обычно она избегала ездить на автобусах. Пройти через турникеты в метро, не заплатив, всегда проще. Вытащив из нательного тайника двадцатикроновую купюру, она направилась к остановке.

Шесть лет она не прикасалась к этим деньгам. И вот.

Чтоб вы провалились.

Сначала она стояла на остановке одна, но со временем подошли еще люди. Никто не обращал на нее внимания, но она все равно старалась избегать прямых взглядов.

В подошедшем автобусе, несмотря на час пик, было много свободных мест. Четырнадцать крон в один конец. Целое состояние.

Она уселась на последний ряд, поставив рюкзак на сиденье рядом. У остановки Слюссен все сидячие места всё же заняли, и какая-то женщина раздраженно посмотрела на ее рюкзак. В другой ситуации это не имело бы никакого значения, но сейчас лучше бы на нее смотрели как можно меньше.

Она взяла свой багаж на колени, и женщина, вытащив из своего портфеля газету, села рядом.

Сибилла смотрела в окно. Показался мост Шеппсбрун. Они проезжали мимо табачного киоска, загорелся красный, и автобус остановился. Продавец киоска развешивал первые полосы свежих газет, и в тот момент, когда автобус снова тронулся, она увидела текст.

Глаза прочитали его машинально и сами отправили информацию в мозг.

Этого не может быть!

Довольно долго она просидела, тупо глядя перед собой. В теле пульсом отдавался страх и растерянность. Будто кто-то медленно затягивал вокруг шеи веревку.

Наконец она поймала на себе чей-то взгляд, и это нарушило ее оцепенение. Инстинктивно схватив рюкзак, она закрылась им, как щитом. В результате глаза ее уперлись в газету, раскрытую на коленях у сидевшей рядом женщины.

Она не хотела ничего видеть, но глаза ее снова жили собственной жизнью.

Ее затошнило уже от одного заголовка.

Она не могла читать дальше. Снова впала в тупой ступор и решилась пошевелиться, только когда женщина вышла.

Когда автобус приехал на конечную остановку, в салоне никого, кроме нее, не осталось. Направляясь к выходу, она заметила, что попутчица оставила газету на сиденье.

Сибилла не хотела.

Но знала, что должна.

Чтоб они все сдохли.

Вышла из автобуса и сунула газету в рюкзак.

По дороге к Нимродсгатан она зашла в «Консум» и купила упаковку черной краски для волос. Снова посягнула на неприкосновенное. Но она вернет все до последнего эре, как только сходит на почту и заберет подачку.

Для нее, как и для других посвященных, многоквартирный дом на Нимродсгатан был бесценным местом. В их кругах о такой роскоши нужно молчать, и когда-то ей пришлось очень дорого заплатить за информацию.

Не деньгами.

Подъезд был открыт круглые сутки. В квартирах отсутствовали удобства, поэтому подвал переоборудовали в отличные туалетные блоки. С душевыми и красивым кафелем, с немереным количеством горячей воды и туалетной бумагой в клозетах.

И с замками.

Но она была одной из тех избранных, кто знал, где хранится запасной ключ. Половина лестничного марша вниз от первого этажа, прямо у двери подвала — вот они, святые врата! — располагался старый железный люк. Под ним-то жильцы и хранили резервный ключ. Ключ был привязан к полуметровой деревяшке, чтобы его случайно не сунули в карман.

Он был поистине золотым, этот ключ. Если не платиновым.

К тому же тут можно запереться.

Изнутри.

Сначала она набрала в раковину воды и замочила трусы. Немного жидкого мыла заменит порошок. Потом сняла с себя всю одежду и включила горячую воду. Ей повезло. Кто-то забыл флакон бальзама.

Она закрыла глаза, но увиденная в автобусе газетная «шапка» не исчезала.

Когда же это кончится?

Когда же наступит конец этому кошмару?

Женщина из «Гранда» снова убивает

Новое ритуальное убийство в Вестервике

~~~

— Как давно это продолжается?

Ради такого случая с ней заговорил отец.

Сибилла сглотнула. Стол перед ней по-прежнему шатался.

— Что продолжается?

Беатрис Форсенстрём ухмыльнулась:

— Не прикидывайся дурочкой, Сибилла. Тебе прекрасно известно, что мы имеем в виду.

Да, известно. Кто-то увидел ее в машине Микки.

— Мы познакомились весной.

Родители переглянулись. Будто между ними протянулись эластичные нити.

— Как его зовут?

Спрашивал снова отец.

— Микаэль. Микаэль Перссон.

— Мы знакомы с его родителями?

— Не думаю. Они живут в Вэрнаму.

На какое-то время стало тихо. Сибилла попыталась расслабиться.

— На что он живет? Я так полагаю, он где-то работает?

Сибилла кивнула:

— Он автомеханик. О машинах он знает все.

— Да что ты говоришь.

Родители снова переглянулись. Нитей между ними становилось все больше и больше. Красных и зеленых трепещущих нитей. Но у них больше не было лиц. Сибилла посмотрела в пол.

— Мы не желаем, чтобы наша дочь каталась на этом драндулете.

— Это «De Soto-Firedom»! Пятьдесят девятая модель!

— Мы не желаем, чтобы ты вообще общалась с кем-либо из этого круга.

Голова превратилась в кусок свинца. Кусок свинца валился набок, и она не могла его удержать.

— Они мои друзья.

— Сиди как следует, когда с тобой разговаривают.

Голова автоматически приподнялась, но шея не могла держать ее прямо. Сибилла откинулась назад и уперлась в высокую спинку стула.

— Что с тобой, Сибилла? Что с тобой происходит?

Краем глаза Сибилла видела, что к ней приближается мать. Голова крепко опиралась на спинку стула. В тот момент, когда мать подошла совсем близко, Сибилла почувствовала, что голова скатывается на пол, увлекая за собой все тело.

— Сибилла? Как ты, Сибилла?

Она лежала на чем-то мягком и слышала голос матери. На лбу было что-то холодное и мокрое. Она открыла глаза. Это ее комната, ее кровать, мать сидит с краю. Отец стоит посреди комнаты.

— Как ты нас напугала, детка!

Сибилла посмотрела на мать:

— Прости.

— Мы поговорим позже.

Хенри Форсенстрём подошел к кровати.

— Как ты себя чувствуешь? Позвонить доктору Вальгрену?

Сибилла покачала головой. Отец кивнул, подтверждая, что понял ее ответ, и вышел из комнаты. Сибилла снова смотрела на мать:

— Я хочу сказать, прости за то, что я потеряла сознание.

Беатрис убрала с ее лба мокрый носовой платок.

— Это от тебя не зависело, Сибилла. За это тебе не надо просить прощения. А что касается остального, то все будет так, как решили мы с отцом. Туда ты больше не пойдешь.

Сибилла почувствовала, что вот-вот заплачет.

— Мама, пожалуйста.

— Бессмысленно устраивать сцены. Пойми, это ради твоего же блага!

— Они мои единственные друзья.

Мать выпрямилась. Сибилла почувствовала, что приблизилась к самому краю материнского терпения. Обсуждение закончилось.

Равно как и все остальное.

~~~

Долгий, без суеты и беспокойства душ всегда был верной картой, если требовалось вернуть вкус к жизни.

Но в этот он раз он ни капли не помог.

Закрыв кран и вытеревшись, она почувствовала еще большую нерешительность, чем прежде. Как будто она смыла с себя всю надежду.

Выкрутив выстиранные трусы, она направилась в прачечную, располагавшуюся с другой стороны подвального коридора. Ключ туда тоже подходил. Положив трусы и полотенце в сушильную камеру, вернулась в душевую и снова заперлась, собираясь разобраться с новой прической.

Длинные волосы упали на пол. Стричь затылок было сложно, и чем дольше она стригла, тем четче понимала, что теперь ей будет намного труднее баловать себя бесплатными ночевками в гостиницах.

Впрочем, какая разница — эту возможность у нее и так уже отняли.

Тщательно следуя инструкции, она выкрасила обкорнанные патлы в черный цвет.

Получился панк-переросток.

Зато теперь ее даже Уно Ельм не узнает.

Потом она ликвидировала все до единого следы своего пребывания. Для избранных знатоков тайной роскоши это был вопрос чести, поскольку малейший намек на визиты посторонних заставил бы жильцов немедленно перепрятать ключ.

Закончив и одевшись, она уселась на унитаз, в ожидании, пока высохнет постиранное. У двери в туалет лежала развернутая на последней странице газета. Сибилла так и не набралась мужества, чтобы прочитать ее, все тянула и тянула, но дольше тянуть некуда. Глубоко вздохнув, она наклонилась вперед и пододвинула к себе газету.

Страницы 6, 7, 8 и разворот.

Тридцатидвухлетняя Сибилла Форсенстрём, которая два дня назад была объявлена в розыск в связи с убийством в «Гранд-отеле» пятидесятиоднолетнего Йоргена Грундберга, вчера совершила еще одно зверское преступление. На своей даче в редконаселенной сельской местности севернее Вестервика в воскресенье, в 15 часов, был убит 63-летний мужчина. Мужчина, по-видимому, находился в доме один и спал, когда женщина на него напала. По способу осуществления убийство идентично совершенному в «Гранд-отеле», но в интересах следствия полиция пока не намерена раскрывать, каким именно способом жертву лишили жизни. Оба убийства носят признаки мести. Обе жертвы были варварски расчленены, причем из тел удалены определенные органы. Полиция, однако, не сообщает, какой или какие органы исчезли. Причины, по которым упомянутая женщина подозревается в убийствах и осквернении тел, более чем очевидны. Полиция по-прежнему не может найти мотивов преступления, предполагая, что подозреваемая выбирает жертвы случайно в приступе буйного помешательства.

У нее не было сил читать дальше, она перевернула страницу. А перевернув, увидела собственный портрет, пугающе правдоподобный. У официанта, наверное, хорошая память, а насчет прически, видимо, подсказал Ельм.

Только теперь это напрасный труд.

Что за дьявольщина, в самом деле?

Как такое могло случиться?

Так и не обнаружив отчетливых следов тридцатидвухлетней Сибиллы Форсенстрём, полиция намеревается прибегнуть к помощи так называемого подпольного Стокгольма. Источники сообщают, что подозреваемая была, в частности, замечена на Центральном вокзале, а также на территории дачных участков района Сёдермальм. После убийства в Вестервике Сибилла Форсенстрём объявлена в общегосударственный розыск. По сообщениям анонимного источника, женщина оставила на месте преступления текст религиозного содержания, а также признание в содеянных убийствах. Определить мотив преступлений пока не представляется возможным.

Ее вырвало в раковину.

Да, как же, поможет ей флакон краски, если ее ищут отборные отряды шведских полицейских, подозревая, что она безумная расчленительница!

Ее все еще тошнило, трясло и корчило, но в желудке ничего не осталось.

Она попробовала выпить немного воды. В это же мгновение в дверь постучали:

— Але! Вы скоро там?

Она посмотрела на себя в зеркало. Пепельно-серое лицо и черные торчащие космы. Наркоманка наркоманкой.

— Я принимаю душ.

Закрыв глаза, она начала молить Бога, чтобы этот человек ушел в другую душевую. Но почему Бог должен ее слушать?

— Вы не могли бы поторопиться? Тут все занято.

— Конечно.

В коридоре замолчали. Она вытащила косметичку, нанесла на лицо немного румян и подкрасила губы. Лучше не стало, но, по крайней мере, попытка сделана.

Туалетной бумагой она убрала из раковины следы выскочившего из желудка банана. Потом приложила ухо к двери и прислушалась. Было слышно только, как в другом конце коридора работает сушилка.

У нее что, есть выбор? Чем смущеннее она будет выглядеть, тем быстрее они что-нибудь заподозрят. Решительным движением она повернула ручку и открыла дверь.

— Ой как быстро. Я и не думал, что вы так скоро.

Он сидел на полу и читал книгу. Когда она открыла дверь, встал. Сибилла попыталась улыбнуться. Он удивленно посмотрел на ее рюкзак. Отследив его взгляд, она объяснила:

— У меня большая стирка.

Он кивнул. Она держала в руках полуметровую деревяшку. Шагнула к прачечной, собираясь открыть дверь. Руки дрожали, замочная скважина сопротивлялась.

— Вы сюда недавно въехали?

— Да.

— Что ж, добро пожаловать.

«Да иди же ты в свой душ, пока я тебя не убила!» Открыв сушильный барабан, она достала трусы и полотенце. Краем глаза заметила, что он пошел в душевую. Быстро сунув влажные вещи в рюкзак, снова повесила его на спину. Развернулась, чтобы выйти, — он стоял к ней лицом. С газетой в левой руке. Она застыла, как будто угодив ногами в бетон.

В его глазах вдруг мелькнула растерянность. Потом он протянул ей газету:

— Не волнуйтесь. Вы просто забыли вот это.

Очередное Рождество.

Ей 17 лет.

Стол для почетных гостей.

Она попросила разрешения не ходить туда. Мать аж взвилась от неожиданности.

— Разве тебе не хочется немного отвлечься? Ты же уже несколько месяцев сидишь дома.

Да, сидит. Шестьдесят три дня и девять часов прошло с тех пор, когда она последний раз видела Микки. Каждый день Гун-Бритт забирает ее из школы на своем «рено». Прогулки запрещены по причине утраты доверия.

— Мне не хочется.

Мать молча подошла к гардеробной и открыла дверь в поисках достойного наряда для своей дочери.

— Это еще что за глупости! Конечно, ты пойдешь.

Сев на кровати, Сибилла наблюдала, как мать перебирает платья.

— Я пойду, если буду сидеть за столом с ребятами.

Беатрис Форсенстрём сначала просто онемела от этого неслыханного ультиматума.

— А почему, позволь поинтересоваться, ты должна там сидеть?

— Потому что они, между прочим, мои ровесники.

На лице у матери появилось необычное выражение. Сибилла почувствовала, как забилось сердце. Решение, она приняла решение. Она должна убежать к Микки. Она больше не одинока. Через семь месяцев ей исполнится восемнадцать, и тогда она сможет делать все что захочет. А пока она объявляет войну.

— Я пойду, только если я буду сидеть за тем столом.

У нее даже голос не дрогнул. Мать не верила своим ушам. Дочь своим тоже не верила. Но ее настораживало то, что она не может точно определить выражение лица матери. И она ощутила легкую неуверенность. Слабое предвестие страха.

— Ты же знаешь, что для нас с отцом это самый важный вечер в году, и позволяешь себе такое! Почему, почему ты никогда не думаешь ни о ком, кроме себя?

Маятник набрал полную амплитуду.

Начиналось землетрясение, список погибших был определен заранее. Она вдруг почувствовала, что ее снова охватил страх. Может быть, это стало заметно, потому что Беатрис Форсенстрём неожиданно прервала свою речь:

— Поговорим об этом, когда вернемся.

С этими словами мать вышла из комнаты.

Снова сокрушив ее волю.

Директор по продажам слева.

Господин Форсенстрём во главе стола.

Сибилла чувствовала себя странно — в этом платье, за этим почетным столом. Помещение жужжало как улей. Звуки обрушивались отовсюду, она различала только отдельные слова ближайших соседей. Волны гнева, исходившие от матери, докатывались до нее электрическими разрядами, она удивлялась, почему не звенят бокалы. К еде она не притронулась. Остальные уже почти доели. Мать улыбалась, выпивала с почетными гостями, но едва в поле зрения попадала дочь, как уголки ее губ опускались вниз, словно не выдерживая этой страшной тяжести.

Сибилла сидела и ждала наказания. Сидела и ждала. А потом вдруг поняла, что с нее хватит. Устремившийся наружу гнев придал ей невиданную силу. Эта женщина по диагонали от нее, женщина, заставлявшая ее жить в плену, неожиданно превратилась в нелепое чудище. Да, она родилась из его тела. А потом? Она не выбирала себе мать. Зачем Господь вообще позволил той иметь детей? Все, чего хотела мать, — это продемонстрировать благополучие семейства Форсенстрём. Показать, что в семействе Форсенстрём все так, как надо. Но ничего у них не было так, как надо. Сибилла вдруг поняла, что на самом деле мать получает удовольствие от этой игры с устоявшимися правилами «послушание-нарушение-наказание», игры, которая стала определяющей для их семьи. Мать получает удовольствие от того, что владеет ею, Сибиллой, как вещью. Управляет ее чувствами. Ее страхом.

— Как дела в школе?

Директор по продажам задал ежегодный вопрос, ответ на который интересовал его не больше, чем состав грязи на подошве собственных ботинок.

— Спасибо, — ответила она громко и внятно. — В основном мы бухаем и трахаемся.

Сперва он вежливо кивнул, но уже секундой позже ее слова все-таки проникли в его головенку. Он растерянно огляделся по сторонам. За столом для почетных гостей воцарилась тяжелая тишина. Отец пялился на нее так, словно не понимал, что означает «трахаться», лицо матери стало совершенно лиловым. Сибилла чувствовала абсолютное спокойствие. Только вокруг все гудело. Перед ней стояла полная рюмка директора по продажам, и, схватив ее, она повернулась к матери:

— Твое здоровье, мама. Может, ты хочешь залезть на стул и спеть нам рождественскую песенку? Вам не кажется, что это было бы очень мило?

Она залпом выпила водку. Теперь стало тихо во всем помещении. Она встала из-за стола.

— Что скажете? Разве вы не хотите послушать, как маленькая Беатрис споет нам рождественскую песенку?

На нее смотрели все без исключения.

— Ах, ты не хочешь? Но, дорогая, это совершенно не важно. Может, ты тогда сбацаешь ту похабную песню, которую обычно поешь по вечерам на кухне, а?

Тут отец вышел из оцепенения, и по залу прокатился его разгневанный голос:

— Сядь, девочка!

Она повернулась к нему:

— Это ты мне? А, ну конечно, это же, кажется, ты мой отец, да? Мне кажется, мы встречались как-то за ужином. Меня зовут Сибилла.

Он смотрел на нее раскрыв рот.

— Ну?! Если веселья больше не будет, то я, пожалуй, пойду. Надеюсь, вы приятно проведете вечер.

Семьдесят шесть пар глаз внимательно следили за ней, пока она спускалась со сцены и шла мимо остальных столов через зал на свободу.

Закрыв за собой дверь, она впервые в жизни вздохнула свободно.

~~~

Газету она выбросила в первую попавшуюся урну на станции метро Рупстен. Подумав, что лучше не рисковать, решила не пытаться тайком пройти в поезд на Лидингё, а вытащила из своего тайного запаса еще двадцать крон.

Да, в этот день шведское дорожное ведомство заработало на ней намного больше, чем за предыдущие пятнадцать лет.

Часы показывали половину двенадцатого, народу в вагоне было немного. Когда поезд въехал в тоннель, она посмотрела на собственное отражение в стекле. Оно стало совсем чужим. Хотя, наверное, это даст ей небольшой выигрыш во времени. А потом она обязательно придумает, что делать дальше.

Но, как бы то ни было, нужно забрать деньги из абонентского ящика. И вернуть на место все до последнего эре. Этого они в любом случае у нее не отнимут.

Почтовый ящик.

Твою мать.

От этого предположения ее передернуло. Еще немного, и она угодила бы прямиком в капкан. Разве можно быть такой идиоткой! Как же она не подумала? Вероятность того, что полиция до сих пор не выяснила, где расположена единственная жестко фиксированная точка ее существования, сводилась к нулю. Список абонентских ящиков — единственное место, где фигурирует ее имя. Они наверняка это обнаружили.

Когда она поняла, что теперь ей и деньги свои забрать нельзя, ее охватила ярость.

Она изо всех сил сжала кулаки и почувствовала, как страх отступает. Уже только то, что они сообщили газетам ее имя, было против всех правил. Будь она уважаемым человеком, который живет по общепризнанным нормам, они ни за что не позволили бы себе ничего подобного.

Она никогда ничего не требовала от общества. И не собиралась этого делать.

Но сейчас с нее хватит.

Она объявит им войну.

Яхта Томаса стояла у причала Мэларнской судоверфи на острове Лонгхольм. Сибилла вышла из метро на станции Хорнстулль и направилась к мосту через залив Польсунд. Томас — единственный, кому она доверяет настолько, чтобы попросить о помощи. Десять лет назад, до того как он получил в наследство эту яхту, они жили с ним в вагончике в промзоне Люгнет. К ним тогда регулярно заявлялись полицейские, требуя очистить территорию и убрать вагончик, но они только перемещали его на несколько метров и преспокойненько ждали следующего появления полиции. По большому счету жили тогда они вполне сносно.

Ни о какой любви между ними речь не шла — это была просто тоска по близости и желание избавиться от одиночества. Только это они могли предложить друг другу, и им вполне хватало.

Сперва ей показалось, что яхта исчезла. Последний раз Сибилла была здесь несколько лет назад. Но, отойдя чуть в сторону, она все же обнаружила ее, спрятавшуюся за серым военным катером. Да, видимо, теперь на набережной проблемы со швартовкой.

Она сняла рюкзак, поставив его на деревянные планки настила, чтобы не замочить дно.

Вдруг засомневалась. Добравшись до места, она почему-то утратила прежнюю уверенность. Она знала, что Томасу можно доверять — но только пока тот трезв. Алкоголь в крови изменял его до неузнаваемости. Даже на ней самой сохранились кое-какие знаки, подтверждавшие это. Глубоко вздохнув, Сибилла сжала кулаки, пытаясь вернуть себе решимость, которую чувствовала в метро.

— Томас!

Посмотрела по сторонам. На набережной никого не было.

— Томас, это Силла!

Над леером военного катера показалась голова. Сначала Сибилла его даже не узнала. Он, оказывается, отрастил бороду. Поначалу он тоже смотрел недоуменно, но потом его физиономия расплылась в улыбке.

— Ну ни хрена себе! Тебя что, еще не поймали?

Она не смогла сдержать улыбку.

— Ты одна?

— Да, черт тебя подери.

Приглашающего жеста он не сделал. Но она видела, что он трезв. Она его хорошо знала.

— Я могу войти?

Он ответил не сразу — смотрел на нее и улыбался.

— А это не опасно?

— Прекрати. Ты же знаешь, что это не я.

Улыбка стала еще шире.

— Заходи. Только все острые и режущие предметы оставь на палубе!

Физиономия скрылась за леером, она подняла свой рюкзак.

Томас — друг. Возможно, единственный. Сейчас это важнее, чем когда-либо.

Он оставил люк открытым, и, прежде чем спуститься, она протянула ему рюкзак.

Все внутреннее пространство яхты являло собой старый трюм, служивший теперь одновременно и столярной мастерской, и жильем. Засыпанный опилками и разнокалиберной деревянной стружкой, пол выглядел так, будто его не убирали лет сто.

Но зато было понятно, что он живет один.

Это хорошо.

Проследив за ее взглядом, он тоже посмотрел по сторонам.

— Да, с тех пор как ты была здесь в последний раз, ничего не изменилось.

— Ну что ты, тогда здесь не было такого порядка.

Слегка усмехнувшись, он подошел к кофеварке, стоявшей в той части помещения, которая по идее служила кухней. Стол, три обшарпанных стула, холодильник и микроволновка. Но пустых стаканов не было. Это тоже хорошо.

— Кофе?

Она кивнула, он выплеснул старый кофе в ведро. Колба была такой черной, что цвет ее после этого ничуть не изменился. Она уселась на стул, который выглядел целее остальных. Томас залил в кофеварку воду из пластиковой канистры.

— Что это за дерьмо, куда ты вляпалась?

Сибилла вздохнула:

— Не спрашивай. Не имею ни малейшего представления.

Повернувшись, он посмотрел на нее:

— А что у тебя с волосами?

Она не ответила. Он ткнул пальцем в торчавшую из мусорной корзины газету «Афтонбладет».

— Так тебе шло больше, — произнес он, одновременно вытряхивая в корзину старый фильтр. Половина кофейной гущи ляпнулась на пол.

— На самом деле я пришла попросить тебя о помощи.

— Тебе нужно алиби?

Она разозлилась. Понимала, что он шутит, потому что нервничает. Он всегда так делал. Но обычно он знал, когда остановиться, потому что ей уже больше не смешно.

— В «Гранде» я была, это правда. Но, как ты догадываешься, мне будет трудно объяснить полиции почему.

Он сел напротив. Кофеварка запыхтела, и в черную колбу упали первые капли.

Наверное, он уловил новый тон в ее голосе, потому что стал вдруг совершенно серьезным.

— Так ты ночевала на халяву?

Она кивнула.

— А этот урод расплачивался? — Он показал в мусорную корзину.

Она снова кивнула.

— Вот так номер! А в Вестервике?

Она откинула назад голову и закрыла глаза.

— Понятия не имею. Я никогда в жизни не была в Вестервике. Я не понимаю, что происходит.

Она снова посмотрела ему в глаза. Он покачал головой:

— Ни хрена себе новости! Да уж, ничего не скажешь! — Схватив себя за бороду, он снова покачал головой. — Ну и какая тебе нужна помощь?

— Забери мамашины деньги. Я боюсь идти на почту.

Они посмотрели друг на друга поверх стола. Он знал, что такое мамашины деньги. Когда они жили вместе, он помогал ей пропивать их до последнего эре. Он поднялся, пошел за кофе и по дороге прихватил чашку. Ручки у чашки не было, и выглядела она так, словно ее вообще ни разу не мыли.

— Ты сегодня ела?

— Нет.

— В холодильнике хлеб и плавленый сыр.

Она встала, чтобы взять еду. Особого голода она не чувствовала, но глупо не воспользоваться случаем. Она вернулась к столу, он разлил кофе. Снова схватился за бороду. Она отложила в сторону хлеб и тюбик с сыром.

— У меня нет выхода, иначе я бы тебя не просила. Я не смогу без этих денег.

Он кивнул:

— О'кей… — Перед тем как продолжить, отхлебнул кофе. — Я схожу туда, попробую. По старой дружбе.

Они посмотрели друг другу в глаза. Эта дружба для нее бесценна — пока он трезв. Это ее единственный контакт с внешним миром.

Но, как только он начнет пить, он потребует расплаты. По старой дружбе.

~~~

Выйдя из зала общественного центра, она направилась прямиком ко двору КМА. Никто не попытался остановить ее. Мать, наверное, изо всех сил спасала рождественское настроение.

Куртку она не надела, на улице было холодно, но разве это имело значение? Легкие снежинки, кружась, ложились на землю, как искрящиеся конфетти, и она откинула голову назад, пытаясь ловить их губами.

На душе у нее было так хорошо. В мире больше нет тревоги. Все ерунда — важно только то, что она идет к Микки. И весь мир принадлежит ей. У края дороги стоят одетые в белое люди и машут ей руками. Они ликуют. Как в кино, которое она смотрела в прошлую субботу. Она идет, и вокруг распространяется сияние. Луч небесного света освещает каждый ее шаг. Она машет рукой в ответ ликующим людям и кружится в снегу.

«De Soto» стояла у мастерской. Мысль о том, что Микки может находиться где-нибудь в другом месте, попросту не приходила ей в голову.

Теперь все у нее в руках.

Конечно, он должен быть там. Где же еще ему быть?

Поклонившись сопровождавшей ее публике, она открыла дверь и вошла. Вдохнула долгожданный запах машинного масла и почувствовала, как по телу растекается радость.

— Микки!

Что-то шевельнулось за сваленными в кучу покрышками. Она направилась туда, и луч небесного света все еще озарял ее путь. Но, прежде чем она успела дойти, из-за шин показалась голова Микки.

— Привет… что ты здесь делаешь?

Где-то в самой глубине души ей вдруг стало ясно, что в его голосе нет радости. Он говорил скорее раздраженно. Но она улыбнулась:

— Я пришла.

Он посмотрел куда-то вниз, она не видела, куда именно. И если бы в этот момент она могла думать, она бы подумала, что он застегивал штаны.

— Сибилла, сейчас я не… А ты не можешь прийти завтра?

Завтра?

Что там такое?

Она приблизилась.

За сваленными в кучу покрышками было расстелено коричневое клетчатое одеяло. А под ним лежала Мария Юханссон.

Сияние вокруг нее погасло.

Избранная.

Она — только его. Он — только ее.

Его тело, содрогающееся над ее телом. Для нее.

Они двое, едины.

Вместе.

Все, что угодно, ради одной секунды этой близости.

Все, что угодно.

Она посмотрела ему в глаза. Его лицо исчезло. Она попятилась назад.

— Сибилла…

Спина уперлась в стену. Дверь справа. Нажать на ручку.

Ликующие люди ушли, оставив ее в одиночестве. «De Soto-Firedom». Вот она. Триста пять лошадиных сил. До незапертой двери четыре шага. Ключ зажигания на месте.

Прочь. Прочь. Прочь.

~~~

Ожидая его возвращения, она просидела в одиночестве на яхте почти два часа. Бродила между утыканных гвоздями стен, как мятежный дух. Как маятник, раскачивалась между надеждой и отчаянием, беспокойством и уверенностью.

Что, если они стерегут абонентский ящик, а Томас этого не заметит? Что, если он сейчас приведет их прямо к ее логову?

Но он кое-что видел в этой жизни. Конечно, он будет действовать осторожно.

А если они его взяли? И поэтому его так долго нет?

И хотя она жаждала услышать эти звуки каждой клеточкой своего тела, но, обнаружив наконец, что кто-то идет по металлической палубе над ее головой, она вздрогнула от страха.

Люк так медленно открывался.

Она спряталась за электропилой и зажмурилась. Как крыса в капкане.

Чтоб они все сдохли.

Но он был один. Слез по ступенькам и огляделся.

— Силла?

Она встала.

— Почему ты так долго?

Он подошел ко все еще работающей кофеварке. Вылил опивки из чашки в мусорную корзину.

— Я проверял, чтобы за мной никого не было.

— Там кто-нибудь был?

Он покачал головой и плеснул в чашку новую порцию кофе.

— Нет, вроде было тихо.

В немом вопросе он протянул ей колбу. Она покачала головой. Он глубоко вдохнул. Сокрушенно вздохнул и продолжил:

— Силла… Там не было денег.

Она уставилась на него во все глаза. Он вернул колбу на место.

— Что ты хочешь сказать?

Он выбросил вперед руки:

— В ящике было пусто.

Он ей лжет.

Пятнадцать лет подряд одна тысяча четыреста крон оказывались в почтовом ящике не позднее двадцать третьего числа каждого месяца. Каждого месяца. Она вытащила газету из мусорного ведра. Остатки кофейной гущи упали на пол. Понедельник, двадцать четвертое марта. Повернувшись, она посмотрела на него:

— Черт бы тебя побрал, Томас. Я тебе верила.

Теперь он смотрел на нее широко раскрытыми глазами:

— Что ты, на фиг, имеешь в виду?

Она узнала выражение его глаз. Так он выглядел в начале припадков пьяной ярости, но сейчас у нее не было сил, чтобы испугаться.

— Это мои деньги! Я не могу без них!

Сначала он просто стоял неподвижно и смотрел на нее. Потом швырнул в стену полную кофейную чашку. Несколько развешанных на стене инструментов упали на пол, за ними потекла темная жидкость.

Она вздрогнула от испуга, но глаз не отвела. Он глубоко вдохнул, словно пытался удержать себя в руках, потом подошел к одному из иллюминаторов и выглянул наружу. И, стоя к ней спиной, начал говорить:

— Я знаю, что не всегда поступал так, как, на фиг, положено. Но если ты обвиняешь меня в том, что я взял твои деньги, то ты, на фиг, очень заблуждаешься. — Он повернулся к Сибилле: — А тебе никогда не приходило в голову, что у бабы теперь просто нет желания посылать деньги расчленительнице?

Ее глаза уставились в одну точку, и когда его слова наконец достигли ее мозга, она поняла, что это правда.

Подачки кончились.

Беатрис Форсенстрём решила, что выплатила долг сполна.

Пустота.

Она медленно подошла к столу, вытащила стул, села. И, спрятав лицо в ладонях, зарыдала.

Теперь она пропала.

Все напрасно.

Она никогда из этого не выберется. У нее же почти получилось, но судьба все равно заставила ее снова упасть навзничь.

Тот, кто проигрывает раз, проигрывает всегда.

Она покусилась на систему, она собиралась занять чужое место. Как тебе не стыдно, Сибилла Вильгельмина Беатрис Форсенстрём? У тебя же было все, а ты позволяла себе недовольство! Тебя это не устраивало. Ты могла не голодать, но ты сама отказалась от своего места.

Поздно, поздно, назад не вернуться.

— Ну что ты?

Она почувствовала его руку на своем плече.

— Черт, Силла, все как-нибудь устроится!

Конечно. Сначала отсижу пожизненное. А потом все как-нибудь устроится.

— Мне кажется, тебе надо хряпнуть.

Он пытался быть веселым.

Хотя почему бы и нет? Ей действительно больше всего на свете вдруг захотелось напиться. Отключить мозги. Уйти от всего хотя бы ненадолго.

Он уже вытаскивал из шкафа бутылку финской водки.

Она посмотрела сначала на бутылку, а потом на него. Он больше не казался злым. Она кивнула:

— Давай, конечно. Почему бы и нет?

~~~

Она почти доехала до Ветланды, когда ее остановила полиция. Впереди на светофоре замигал красный, она свернула на обочину и остановилась. Сбоку тут же возникли двое полицейских, и она нажала на кнопку автоматического стеклоподъемника. Один из них, наклонившись, втиснул корпус через окно в салон, повернул и вытащил ключ зажигания. Потом вылез обратно, но по-прежнему стоял рядом с машиной и смотрел ей в лицо:

— Ну… Что это значит?

Она не чувствовала страха. Она вообще ничего не чувствовала.

— Может, ты все-таки выйдешь, а?

Он открыл дверь, она вышла. Позади «De Soto» остановилась машина, из нее выпрыгнул разъяренный Микки.

— Дура долбаная! Я тебя убью, если с машиной что-нибудь случится!

На пассажирском сиденье сидела Мария Юханссон.

Один из полицейских положил руку ему на плечо:

— Давай, успокойся.

Микки прыгнул на водительское сиденье и начал спешно проверять, все ли в порядке с автомобилем. Убедившись в этом, снова вышел, полицейский протянул ему ключи. Микки посмотрел на нее с отвращением:

— У тебя действительно не хватает мозгов!

Она почувствовала, как полицейские берут ее с обеих сторон под руки и ведут к своей машине. Придерживая под голову, ее посадили на заднее сиденье. Один сел с ней рядом, другой за руль.

Никто из них больше не сказал ни слова.

— Сибилла Форсенстрём? Тебя так зовут?

Почему тут так странно пахнет?

— Зачем ты взяла машину?

А если это газ?

— У тебя есть права?

Что там за трещины на стене?

— Ты можешь говорить?

Человек с другой стороны стола вздохнул и начал листать какие-то бумаги. Четверо одетых в черное мужчин вышли из стены и уставились на нее:

— Тебя нет в нашей базе данных. Ты первый раз совершаешь что-то подобное?

Одетые в черное люди приближались. Один из них держал в руках раскаленный гаечный ключ.

— Мы свяжемся с социальными службами, но в первую очередь я позвоню твоим родителям, чтобы они приехали и забрали тебя.

Сейчас они начнут ее развинчивать. А потом используют как запчасти для других моделей. Человек с гаечным ключом открывал рот, но она не слышала, что он говорил.

Она посмотрела на мужчину, сидевшего за столом. У него исчезло лицо. А в голове зияла дыра. Теперь она вообще ничего не видела.

Почему она лежит на полу?

Звук отодвигаемого стула. Чей-то крик:

— Лассе, Лассе, мне нужна помощь!

Быстрые шаги.

— Не знаю, что с ней. Нужно позвонить в «Скорую».

~~~

Она проснулась от толчка в бок. Не сильного, но достаточного, чтобы мгновенно прийти в себя.

Рядом с ней стоял Томас, на нем были только трусы. Через секунду она поняла две вещи.

Он пьян и держит в руке двадцать три тысячи крон.

Инстинктивно она прижала руки к груди, но там, где обычно хранились деньги, она почувствовала только кожу. Одежды на ней не было.

Издевательски улыбнувшись, он поднял вверх другую руку. С зажатым нагрудным кошельком.

— Ты не это потеряла?

Она сглотнула. Во рту сушь, как в пустыне. Несколько лет она не брала в рот ничего крепкого. Насколько она помнила, пила она вроде немного, но стоящая рядом бутылка оказалась пустой.

— Мерзавка! Отправить меня на почту, а потом сидеть здесь и скулить, что без денег она не сможет!

Она пыталась думать. Рядом лежал ее бюстгальтер, она протянула руку, но Томас оказался проворнее. Ловкое движение ногой, и лифчик переместился на недосягаемое расстояние. Она попыталась прикрыться спальным мешком.

— Томас, пожалуйста.

Скривившись, он передразнил ее:

— «Томас, пожалуйста». — Его глаза сузились в щелочки. — Как, черт тебя побери, ты могла меня туда отправить? Ты что, не понимаешь, что я мог нарваться? А сама валяешься тут с состоянием, намотанным на шею! — Он скомкал купюры.

— Я их копила.

— Да что ты говоришь.

— Я хочу купить дом.

Сначала он на нее просто посмотрел, потом откинулся назад и рассмеялся. От резкого движения он чуть не потерял равновесие и схватился за трап, чтобы удержаться на ногах. Эта неожиданная слабость разозлила его еще больше. И, прежде чем он успел сказать что-то еще, Сибилла развернула спальный мешок.

— Томас, — начала она как можно мягче, — давай не будем из-за этого ссориться. Я собиралась показать тебе эти деньги.

Ее тошнило. Он по-прежнему с трудом стоял на ногах и опирался на трап.

— Я же пришла, потому что скучала по тебе.

Он посмотрел на ее грудь. Его взгляды ощущались как прикосновения рук. Инстинктивно она отшатнулась, но потом сдержалась. Он уронил кошелек на пол. Она попыталась улыбнуться. Неловким движением он потянулся к ней, и деньги, кружась, полетели на покрытый опилками пол.

В следующую секунду он уже был над ней, а она начала молить Бога, чтобы все поскорей закончилось.

~~~

Господи, дай мне мужества пережить все эти пустые дни. Дай мне силы встретить грядущий час, грядущий день и всю бесконечную пустоту отпущенного мне земного времени.

Где-то там, в великом Далеке, он ждет меня. Ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше.[5]

Истинно, истинно говорю вам: слушающий слово Мое и верующий в Пославшего Меня имеет жизнь вечную, и на суд не приходит, но перешел от смерти в жизнь.

Ибо наступает время, в которое все, находящиеся в гробах, услышат глас Сына Божия; и изыдут творившие добро в воскресение жизни, а делавшие зло — в воскресение осуждения.

Я ничего не могу творить Сам от Себя. Как слышу, так и сужу, и суд Мой праведен; ибо не ищу Моей воли, но воли пославшего Меня Отца.[6]

~~~

Бог ее и в этот раз не услышал. Получив наконец свое, Томас уснул на ней, как тяжелое удушающее одеяло. Осторожно, очень осторожно и долго, бесконечно долго она отодвигала его в сторону, чтобы наконец подняться.

Не одеваясь, собрала разбросанные по полу мятые деньги. Попыталась разгладить их о собственное бедро, но потом быстро сунула в нагрудный кошелек.

Томас лежал на боку с открытым ртом. Петляя в его косматой бороде, на матрас тонкой ниткой тянулась слюна. Слава богу, он не уснул на ее коврике. Иначе пришлось бы его оставить. Рюкзак лежал рядом, она еще немного сместила его ногу и высвободила свое имущество.

Быстро оделась. Очень хотелось в душ, смыть с себя все его взгляды.

Ей нужно куда-нибудь, где есть вода, иначе она не выдержит.

Сибилла поспешно упаковала вещи в рюкзак. От влажных трусов и полотенца, которые она забыла вывесить, пахло кислятиной, придется их перестирать.

Где? И вообще, куда ей идти?

А все равно куда — лишь бы прочь, как можно скорее. Но жажда ее все же немного задержала — она выпила воды из пластиковой канистры. И заодно облила водой лицо и руки. Вода накапала на пол, там образовалась жижа. Мокрые опилки и кофейная гуща. Томас шевельнул ногой, и она застыла как вкопанная, пока не убедилась, что он спит.

Трап одним махом. Люк, и скорее, скорее отсюда на…

Да. И куда же? Свободой это больше не называлось.

Чтоб они все сдохли.

На улице было темно. Она машинально посмотрела на часы, те по-прежнему стояли. Обе полосы шоссе Сёдра-Мэларстранд были пусты, и только редкие окна светились на фасадах домов. Все добропорядочные граждане в это время обычно спят.

И это правильно. Чем меньше народу ее видит, тем лучше.

Стараясь двигаться как можно тише, она пересекла палубу и перелезла на военный катер. Через несколько мгновений оказалась на набережной и устремилась к мосту.

Ноги шли сами. Она понятия не имела, куда направляется. Обычно в этом не было ничего странного. В ее мире это выглядело нормальным. Обычной повседневностью. Иногда ей казалось, что неумение планировать каким-то образом связано с болезнью, от которой ее лечили в юности. Наверное, у нее поврежден какой-то нерв, ответственный за планирование. Еда и укромное место для спального мешка — вот и все, о чем она могла думать в будущем времени. Впрочем, если нет претензий, то нет и проблем. Главным в ее бродячей жизни всегда была свобода. То, что никто ничего не решает за нее. Что она может поступать как вздумается. Идти куда хочется.

Теперь же все изменилось.

Теперь она не знала, куда может пойти.

У последнего дома на Хеленеборггатан она свернула в Шиннарвикский парк. Начинало светать. На улице стоял мужчина с собакой, собака справляла нужду. Они оба повернулись на звук ее шагов по гравию. Выполняя долг сознательного собаковладельца, мужчина наклонился и собрал дерьмо пластиковым совком. Как будто испугался, что она ему сейчас что-нибудь скажет.

Она прошла мимо. За углом на Хорнсгатан у дверей ресторана стоял поддон с только что доставленным свежим хлебом. Грех не экспроприировать буханочку.

Нужно отсидеться где-нибудь несколько дней. Скрыться, чтобы ее не беспокоили, не искали. Тревога высосала из нее все силы. Тревога, которая в последнее время шла за ней по пятам. Нужно отдохнуть. Она по опыту знала, что, не выспавшись, намного труднее заставить голову работать. Она станет для них легкой добычей, если потеряет способность соображать.

Одно за другим перебирала она места своих ночевок. Ни одно из них не гарантировало той безопасности, которую требовала ситуация.

Машин стало больше. Чтобы избежать встречного транспорта, она поднялась на идущий поверху скалы тротуар над Хорнсгатан. Справа церковь Святой Марии. Она бросила взгляд на часы.

И в ту же секунду поняла, где спрячется.

~~~

Дни и ночи. Те же люди без лиц, говорившие с ней на иностранном языке и не понимавшие, какая опасность ей угрожает.

Люди без лиц входили и выходили, протягивали к ней руки и заставляли ее глотать ядовитые таблетки. Голоса из отопительного радиатора, издевательски хохотавшие над ней. Под кроватью лежал Дьявол и ждал, когда она спустит ноги на пол. Один ее шаг — и он затащит ее в пропасть, там внизу, бросит ее в подвал, к этим людям в черном с их раскаленными инструментами.

Она не хотела спать, боялась спать, но таблетки, которые в нее запихивали, все равно погружали ее в сон. Она не знала, что с ней делают, когда она спит. Для этого и хотели ее усыпить.

Бесконечный кошмар.

Когда она отказалась вставать, они воткнули ей какую-то трубку между ног, чтобы закачать в нее новый яд. Яд был желтый, он висел в прозрачном мешке сбоку кровати. Чтобы Дьяволу было удобно наполнять мешок, когда яд в нем заканчивался.

Когда она попыталась вырвать трубку, они связали ей руки.

Пришел человек в белом, он хотел, чтобы она с ним поговорила. Он притворялся добрым, чтобы она открыла ему свои тайны, но она знала, он потом расскажет их черным людям из подвала.

Тьма и свет, все время переходящие друг в друга. Время остановилось, и только новые и новые руки тянутся к ней, заставляя глотать белые ядовитые таблетки.

А потом наступил день, когда она неожиданно поняла, что ей говорят. Они говорили по-дружески и вроде бы желали ей добра. Хотели защитить. Кто-то из них откатил в сторону ее кровать, чтобы она убедилась, что под той нет никакой пропасти. И тогда она наконец согласилась встать и дойти до туалета. Трубку из нее вытащили, а мешок с ядом убрали.

Когда они пришли к ней на следующий день, у них снова появились лица. Они ей улыбались. Говорили о каких-то пустяках, поправляя ее простыню и взбивая подушки.

Но ее по-прежнему заставляли пить таблетки. Ей сказали, что она заболела. Что она лежит в больнице. Что она пробудет здесь еще какое-то время, пока совсем не выздоровеет.

А потом? Она старалась не думать о том, что будет потом.

Еще дни, и еще ночи. Голоса из радиатора умолкли, оставив ее в покое.

Иногда она выходила в коридор. В другом конце стоял телевизор. Никто из пациентов не разговаривал с ней. Каждый — в своем мире. Она часто стояла у окна в своей комнате, прижавшись лбом к холодной решетке, и смотрела на внешний мир. Он жил своей жизнью. Без нее.

Посещение Беатрис Форсенстрём. Она безупречно одета, но под глазами темные круги. Рядом — тот мужчина, который все это время пытался ее разговорить. Бок о бок они сидят у ее кровати. Беатрис держит сумочку на коленях.

Мужчина приветливо улыбается:

— Как ты себя чувствуешь?

Сибилла бросает взгляд на мать.

— Лучше.

Мужчина выглядит довольным.

— Ты знаешь, почему ты здесь?

Сибилла сглатывает.

— Наверно, потому, что я вела себя глупо.

Человек переводит взгляд на мать, та прикрывает рот ладонью.

Она ответила неправильно. Ее мать огорчена и разочарована.

— Нет, Сибилла, — произносит он. — Ты заболела. Поэтому ты здесь и оказалась.

Она цепляется взглядом за собственные руки, лежащие на коленях. Какое-то время все молчат. Наконец он встает и поворачивается к матери:

— Я оставлю вас одних ненадолго. Я скоро вернусь.

Они остаются в комнате наедине. Сибилла по-прежнему разглядывает свои руки:

— Прости.

Мать встает:

— Прекрати.

Она ее рассердила.

— Ты болела, и тебе не нужно просить за это прощения, Сибилла.

Мать снова садится. На мгновение их глаза встречаются, но на этот раз мать отводит взгляд первой.

Но Сибилла прекрасно понимает, что на самом деле чувствует ее мать. Гнев, самый настоящий гнев на дочь за то, что из-за нее она оказалась в этой мучительной ситуации. И ничего не может при этом сделать.

Сибилла снова смотрит на свои руки.

В дверь стучат, снова входит тот мужчина. В руке у него коричневая папка, он встает в изножье кровати.

— Сибилла, мы с твоей мамой хотим поговорить с тобой кое о чем.

Он пытается поймать взгляд ее матери, но та сосредоточенно смотрит куда-то в пол. Сжимает сумку побелевшими в суставах пальцами.

— У тебя ведь есть друг?

Сибилла смотрит на него, широко раскрыв глаза. Он повторяет вопрос:

— Ведь есть?

Она качает головой. Он делает несколько шагов и присаживается на край ее постели.

— Понимаешь, твоя болезнь может быть вызвана в том числе и физическими причинами…

Вот, оказывается, как.

— Мы взяли у тебя анализы.

Да, она знает.

— Анализы показали, что ты беременна.

Последнее слово отзывается в голове долгим эхом. Перед глазами неожиданно возникает коричневое клетчатое одеяло — она ничего больше не видит.

Избранная.

Она — только его. Он — только ее.

Едины.

Все, что угодно, за секунду этой близости.

Все, что угодно.

Она смотрит на мать. Та уже знает это.

Мужчина прикрывает ее руку своей. От прикосновения по ее телу проходит дрожь.

— Тебе известно, кто отец ребенка?

Они двое, они едины. Связаны. Навсегда.

Сибилла качает головой. Ее мать смотрит на дверь. Стремится туда всем своим существом. Прочь отсюда.

— У тебя уже двадцать седьмая неделя, так что других альтернатив, кроме как рожать, нет.

Сибилла кладет руки на живот. Мужчина улыбается ей, но выглядит грустно.

— Что ты чувствуешь?

Она поднимает на него глаза. Что она чувствует?

— Мы уже обсудили это с твоей мамой.

Она смотрит на мать. У Беатрис совсем белые губы.

— Нам кажется, будет лучше, если мы сразу решим, что делать.

В соседней комнате кто-то кричит.

— Поскольку ты еще несовершеннолетняя и твои родители знают тебя лучше всех, то их слово является решающим. И я как твой врач тоже считаю, что они приняли правильное решение.

Она смотрит на него широко раскрытыми глазами. Какое решение? Они не могут распоряжаться ее телом!

— Мы считаем, что тебе следует отдать ребенка на усыновление.

~~~

Покупать что-нибудь в раньше всех открывающемся «Севен-Илевен» было роскошью, которую она себе позволяла крайне редко. Цены там намного выше обычных, но теперь ей плевать на правила. Ей нужна еда, чтобы перекантоваться несколько дней, и добыть ее надо как можно раньше, чтобы в тот момент, когда Школа Софии откроет двери, у нее все было готово. Все нужно приготовить до того, как школьные коридоры заполнятся учениками и любопытными преподавателями.

Около семи утра в рюкзаке уже лежала консервированная фасоль, бананы, йогурт и хрустящие хлебцы, и, спрятавшись недалеко от ворот своего убежища, она ждала, пока их откроет сторож или кто-нибудь из уполномоченного школьного персонала.

Здесь ей будет спокойно.

В двадцать минут восьмого сторож выполнил служебную обязанность, и, как только он снова исчез, она быстро перешла улицу и открыла дверь. Вверх по лестнице и дальше по коридору. По дороге ей никто не встретился, но, как это всегда бывает в старых каменных зданиях, шаги ее звучали гулко и громко.

Дверь на старом месте. Под табличкой-указателем какой-то ответственный человек прикрепил от руки написанную картонку, предупреждавшую о том, что балки на чердаке старые и могут обвалиться.

А что, может, это выход?

Дверь была заперта на обычный висячий замок. Ах как кстати был бы сейчас забытый в «Гранде» универсальный складной нож. Но он теперь вещдок и хранится в полиции. Она вздохнула. Петля замка в стене крепилась четырьмя шурупами, она открыла рюкзак в поисках подходящего инструмента. Пилка для ногтей? Действительно подошла. Она только слегка открутила первый шуруп, и он тут же выпал. Потрогала остальные. Тоже разболтанные. Холодок подозрения пробежал по спине. Неужели кому-то еще известно об этом убежище? Впрочем, времени на размышление все равно не было. Внизу нарастал шум голосов. Сунув пилку в карман, она открыла дверь. За дверью еще несколько ступенек с железными перилами. Она вошла и закрыла за собой дверь.

Все было так же, как в последний раз. Последний раз был, кстати, лет шесть или семь тому назад. Хотя школу отремонтировали. Она заметила это еще на лестнице. Раньше на чердаке было полным-полно старого хлама. Теперь же здесь валялись только несколько забытых учебников. Еще она вспомнила, что в последний раз ночевала здесь летом и тогда тут было настоящее пекло. Наверное, потому-то она забыла про чердак.

Впрочем, сейчас жара ей вряд ли угрожает. Скорее наоборот.

А часы находились там же, где она их помнила.

Со стороны чердака часы на фасаде Школы Софии казались гигантскими. Циферблат теперь подсвечивали две лампы, раньше их не было. Раньше часы вообще стояли, а теперь работали: она заметила, что, с тех пор как она вошла, минутная стрелка успела немного переместиться. Сибилла на миг снова встревожилась. Как часто надо заводить такой огромный механизм?

Усилием воли она погасила беспокойство. Если устроиться у длинной дальней стены, то можно успеть спрятаться, когда сюда с неожиданным визитом заявится часовщик.

Сибилла расстелила подстилку и распаковала рюкзак. Повесила влажные трусы и полотенце на электрический кабель. Сегодня ночью, когда все уйдут, она выяснит, где находится комната для персонала, и воспользуется душем. И перестирает белье. Хотя, если оно завонялось, стирка уже не поможет.

Она по-прежнему чувствовала себя грязной. Руки Томаса все еще ощущались на теле липкой пленкой, несмотря на то что сам он был далеко. Интересно, он уже проснулся? Заметил, что ее нет? Интересно, что он предпримет?

И теперь она тут.

Прячется на чердаке.

Загнанная, оговоренная, уничтоженная.

За все эти годы у нее была тысяча причин сдаться, но что-то все равно заставляло ее бороться.

Но, может, сейчас и настает тот самый конец? Может, сейчас ее наконец сломают? Может, это даже будет по-своему приятно? Или послужит последним и решающим доказательством того, что на самом деле вся ее жизнь была ошибкой?

Снизу доносился галдеж школьников.

Сибилла-Сибилла, вшивая кобыла. Подружка дебила. Тут тебе могила.

Может, они правы? Может, так и есть?

Может, от нее еще в детстве веяло убожеством, унижением, а люди ведь склонны действовать инстинктивно? С ней нельзя иметь дела. Это было ясно всем. С самого начала. Всем, кроме нее — ей пришлось объяснять отдельно. А ее упорная борьба за то, чтобы хоть в чем-то преуспеть, на самом деле чужое, украденное время, никогда ей не предназначавшееся. Она, Хейно и им подобные, видимо, изначально созданы, чтобы выполнять в обществе роль подлеска. Дабы обычный гражданин, сравнивая себя с ними, чувствовал удовлетворение от собственного социального статуса. Мерил собственный успех их неудачами.

Всё и всегда может стать еще хуже.

Они, наверное, должны существовать ради баланса в обществе. Плевелы надо отделять от пшеницы с самого начала. Чтобы знали свое место, привыкли и не желали слишком многого!

Она улеглась на коврик. Часы пробили, и стало тихо.

А ведь так просто — взять и сдаться. Смириться с собственным ничтожеством, со всем смириться. Нет, каяться в полицию она не пойдет, никогда в жизни. Сдаться можно по-другому.

А не хватит сил дойти до моста Вестербрун — можно устроить это и здесь, на чердаке.

~~~

Три недели спустя ей позволили вернуться домой. В огромном доме стояла плотная тишина. Гун-Бритт уволили. Сибилла решила, что Беатрис это сделала от стыда за растущий живот дочери. Никому не следовало видеть его без крайней необходимости.

Прогулки Сибилле запретили. После наступления темноты ей разрешалось выходить в сад, но только с определенной стороны забора.

Отец по большей части сидел в кабинете. Иногда до нее доносился звук его шагов по каменному полу у лестницы.

Ела Сибилла у себя в комнате. Она сама так захотела, после того как сразу по возвращении домой промучилась за немым, но красноречивым ужином с родителями. Да и могла ли она их осуждать? Она же оказалась прямой противоположностью тому, чего от нее ожидали. Не стала примером, который можно с гордостью демонстрировать, доказывая, что в семействе Форсенстрём все обстоит успешно и достойно. Она — позор, она — полный провал, который нужно спрятать от взглядов злорадных горожан.

Да, пусть она ест у себя в комнате.

О Микки она почти не думала. Это же сон, он ей приснился. Это кто-то из другой жизни. Его больше нет.

Ничего больше не было таким, как прежде.

Все изменилось.

Она душевнобольная.

Она другая. У нее болит душа. Ничто и не может быть таким, как прежде. Она пережила то, чем нельзя поделиться. Этого никто не сможет понять. Никто не захочет понимать.

Но где-то внутри осталось ощущение несправедливости. С каждым днем оно становилось сильнее и в конце концов заполнило ее целиком.

Она не хочет здесь находиться.

Она бы ушла от них без оглядки, если б могла.

Они сделали ее виноватой, и ей очень хотелось укрыться от их разочарованных взглядов. Но она сидела как в плену, со своим растущим животом, и ждала, ждала.

Чего?

Она превратилась в безвольную машину, которая осуществляет мечту неизвестных будущих родителей.

Собственным телом.

Все вдруг стали очень беспокоиться о ее здоровье. Даже мать старалась изо всех сил. Растущий живот стал щитом, за которым можно прятаться. Но что будет, когда он исчезнет?

Что тогда с ней будет?

Отдать на усыновление. Отдать — значит избавиться от чего-то. Усыновление — просто слово. Такое же, как процент или демократия.

Не имеющее ценности. И смысла.

Она отдаст на усыновление то, что без спросу попало в ее тело, что заставляет расти ее живот. Когда она сидела не шевелясь или лежала в кровати, она чувствовала, как оно шевелится внутри. Бьет по натянутой коже живота, как будто хочет сказать ей, что оно там.

В дверь постучали. Часы показывали время ужина.

— Входи.

Вошла мать с подносом, поставила его на письменный стол. Сибилла мгновенно почувствовала, что мать пришла не просто так. Доставка подноса обычно не занимала много времени, но сейчас мать не уходила, с непривычным усердием раскладывая приборы.

Сибилла лежала в кровати и читала. Потом села и посмотрела на спину матери.

— Вчера ты не съела овощи. Ты должна есть их, это важно.

— Почему?

Мать застыла. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы ответить.

— Это важно для… — Она откашлялась. — …для того, чтобы себя хорошо чувствовал… ребенок.

Ах вот как. Ребенок. Из какой же глубины ей пришлось тащить это слово! Видно даже по ее спине.

Сибилла неожиданно разозлилась:

— А почему так важно, чтобы он хорошо себя чувствовал?

Мать медленно повернулась к ней:

— Ребенка завела не я. Так что, пожалуйста, изволь отвечать за свои поступки.

Сибилла молчала. Хотя могла бы сказать многое.

Мать попыталась взять себя в руки. Видимо, она пришла не из-за овощей — те просто неудачно пришлись к слову. Сибилла видела, как мать собирается с силами, чтобы приступить наконец к существу дела.

— Я хочу, чтобы ты сказала мне, кто отец.

Сибилла не ответила.

— Это тот, с машиной? Микаэль Перссон? Это он?

— Может, и он. А что, это имеет какое-нибудь значение?

Она не удержалась. И видела теперь, что мать всеми силами старается обуздать гнев, но Сибилла не собиралась ей помогать. Хватит.

— Я просто хочу, чтобы ты знала, что в Хюлтариде его больше нет. Здание принадлежало твоему отцу, и он принял решение его снести. Этот Микаэль отсюда уехал.

Сибилла не смогла сдержать улыбку. Но улыбалась она не потому что КМА снесут, а потому что впервые рискнула подумать, что ее мать попросту не в своем уме. И действительно считает себя всемогущей.

— Я только хотела, чтобы ты это знала.

Вот сейчас она, судя по всему, высказалась и собирается ее покинуть. На полпути к выходу дочь спросила:

— А ты зачем завела ребенка?

Беатрис Форсенстрём приклеилась к ковру. Развернулась. В глазах матери Сибилла вдруг увидела что-то новое. То, чего раньше не было. Чего никогда не было.

Мать ее боялась.

Собственную дочь.

— Потому что так хотела бабушка?

Мать молчала.

— Ты рада тому, что ты мать? Что у тебя есть дочь?

Они смотрели друг другу в глаза. Сибилла почувствовала, как в животе шевельнулся ребенок.

— А что бабушка думает насчет того, что я сумасшедшая? Или ты ей ничего не сказала?

У матери вдруг задрожала нижняя губа.

— Почему ты так со мной поступаешь?

Сибиллу передернуло.

— Почему я так с тобой поступаю? Да ты соображаешь, что ты несешь, на фиг?

Казалось, ее грубость вернула Беатрис Форсенстрём равновесие.

— В этом доме никто не произносит таких слов!

— Нет, это ты, может, их и не произносишь! А я — произношу! НА ФИГ! НА ФИГ! НА ФИГ!

Мать попятилась к двери. Сейчас понесется звонить в больницу. У нее же в доме псих.

— Давай беги, звони. Может, так ты наконец избавишься от меня навсегда.

Матери удалось наконец справиться с дверью.

— А я тем временем съем овощи, потому что я не хочу, чтобы моему ребенку было плохо.

Беатрис бросила на нее последний отчаянный взгляд и скрылась из виду. Услышав, что мать сбежала вниз по лестнице, Сибилла ринулась в холл верхнего этажа. Увидела, что мать быстро идет в направлении кабинета директора Форсенстрёма.

— Ты не ответила на вопрос! — крикнула она ей вслед. Ответа так и не последовало.

Сибилла вернулась к себе и подошла к подносу. Вареная морковь с горохом. Взяв тарелку обеими руками, она выбросила ее в корзину для бумаг. Потом вытащила сумку и начала паковать вещи.

~~~

Она проснулась оттого, что кто-то открывал дверь. Она не успела выбраться из своего логова, а он уже поднялся по чердачным ступенькам, несколько секунд потоптался на месте и прошел дальше вглубь.

Ее он не заметил.

Замерев, она наблюдала.

Светловолосый, вихрастый, очки в металлической оправе.

Он влез на небольшое возвышение перед часами и прижался лицом к задней части циферблата. Раскинул руки в стороны и в прямых лучах солнца стал похож на образ Христа с антеннами.

На часах было без пяти двенадцать.

Не шевелясь, она огляделась.

Она успеет выбежать через дверь, но тогда придется оставить вещи.

Там, где он стоял, было небезопасно. Если он потеряет равновесие, он может провалиться в щель между стеной и циферблатом.

Секунды бежали. Та из антенн Христа, что подлиннее, перепрыгнула чуть вперед.

Из страха обнаружить себя она почти не дышала.

В конце концов он опустил руки, и те повисли по бокам. В следующее мгновение он повернулся и заметил ее.

Она видела, что он испугался. Испугался и смутился оттого, что за ним наблюдают.

Они оба молчали и смотрели друг на друга. Она не могла толком разглядеть его, он стоял против света.

Ну и как, спрашивается, теперь выкручиваться? По виду он не очень сильный, и он не уйдет отсюда, пока она с ним не поговорит. Она медленно села. Если она сейчас встанет, он может подумать, что это угроза.

— Что ты тут делаешь? — спросила она осторожно.

Он ответил не сразу, но она заметила, что напряжение слегка ослабло.

— Ничего особенного.

— Да уж. Отсюда это выглядело довольно рискованно.

Он пожал плечами.

— А ты? Ты что тут делаешь?

Да. Что она тут делает?

— Отдыхаю.

А что, неправда?

— Ты что, бродяга, да?

Она улыбнулась. Он называет вещи своими именами. Обычно люди стараются как-нибудь закамуфлировать человеческое убожество.

— Сейчас я, как видишь, нигде не брожу.

— Ну, я имею в виду, бездомная. Тебе негде жить?

Отпираться бесполезно. Да и как иначе описать ее существование?

— Да, наверное.

Он спустился с возвышения.

— Круто. Я тоже таким стану, когда кончу школу.

Она посмотрела на него:

— Зачем?

— Потому что клево. Никто ничего не спрашивает и не учит, что тебе делать.

Да, можно посмотреть и с такой стороны.

— Если ты мечтаешь только об этом, то есть и другие пути.

— Думаешь? — хмыкнул он.

Может, он ее все же дурачит?

— А ты и наркоманка?

— Нет.

— А я думал, что все бездомные наркоманы.

— И поэтому они становятся бездомными?

— Так мать говорит.

— Мать знает не все.

— Да. Я в курсе.

Произнося это, он хмыкнул, и она поняла, что он больше не боится. Он подошел ближе, она встала.

— Это все, что у тебя есть? Все твое имущество?

— Да, можно так сказать.

Его глаза скользили по коврику и рюкзаку, она следила за ним. Было видно, что на него это произвело впечатление.

— Супер!

Странно, что кто-то может относиться к ней как к образцу для подражания, но хватит — о ней они поговорили достаточно.

— А ты что здесь делаешь? Ты что, не знаешь, что пол может провалиться?

— Ой-ой-ой, как страшно! — И, чтобы показать, как мало его это волнует, он несколько раз подпрыгнул на одной ноге.

Она тронула его за руку.

— Прекрати. Будет жалко, если ты провалишься.

— Э-э!

Ее руку он убрал, но прыгать прекратил. Какое-то время Сибилла молча смотрела на него. Его неожиданное появление в ее логове означало угрозу. Вопрос в том, насколько она серьезна. Это надо выяснить до того, как он уйдет. Подбирая с пола какой-то мятый чертеж, она как бы невзначай спросила:

— И часто вы сюда ходите?

Он молчал слишком долго, потом произнес:

— Случается.

Он врал, но она пока не понимала, в чем и зачем.

— В каком ты классе?

— В восьмом.

— А где сейчас твои приятели? Они тоже сюда собираются?

Он покачал головой. Шарик попал в лузу. Он один. ОН приходит сюда часто. И больше никто.

— Так, значит, это ты выкрутил шурупы?

Он глубоко вдохнул, прежде чем ответить:

— Yes!

Она поняла. Еще один плевел, которого уже отбраковала гомогенная масса.

— Тебе здесь нравится? Интересно учиться?

Он смотрел на нее так, словно у нее не все в порядке с головой.

— Ага. Не то слово!

Язык навыворот. Она сталкивалась с этим раньше. Теперь им пользуется вся молодежь. По крайней мере, те немногие молодые люди, с которыми она говорила.

Он отфутболил книжку, лежавшую у его ног. Долетев до ее подстилки, она остановилась. Здравствуй, «Математика для 3 класса гимназии».

— А ты получаешь социальное пособие и тому подобное?

Она покачала головой. Это он разведывает, какие у него будут права, когда он станет бездомным.

— А что ты ешь? Ты же не копаешься в помойках и все такое? — На лице его читалось отвращение.

— А что, случалось.

— Фу, гадость.

— Тебе тоже придется попробовать, если ты хочешь такой жизни.

— Но ведь есть же пособия на еду и остальное.

Ей не хотелось отвечать. А то сказала бы, что в таком случае над тобой все равно останутся люди, которые будут говорить, что можно, а что нельзя.

Прозвенел звонок. Казалось, парень его не услышал.

— Хотя я не знаю. Может, я пойду работать на телевидение.

— У тебя что, нет урока?

Он пожал плечами:

— Есть вроде бы.

Вздохнув, он сделал несколько шагов к выходу. Она по-прежнему не знала, расскажет он кому-нибудь о ней или нет. Надо поторопиться, и она решила, что проще спросить напрямую.

— Ты собираешься рассказывать кому-нибудь?

— О чем?

— Обо мне. О том, что я здесь ночую.

Судя по всему, эта мысль вообще не приходила ему в голову.

— А почему я должен рассказывать?

— Не знаю.

Он спустился по чердачным ступенькам.

— Как тебя зовут?

— Ляпсус. А тебя?

— Силла. Ты сам придумал такое прозвище?

Он пожал плечами:

— Не помню.

Положил руку на дверную ручку.

— Как тебя зовут на самом деле?

— Это что, «Своя игра»?

Она махнула рукой. Знать бы, что парень имеет в виду.

— Я просто спросила.

Вздохнув, он отпустил дверную ручку и повернулся к ней:

— Патрик. Меня зовут Патрик.

Она улыбнулась ему, и после недолгого сомнения он улыбнулся ей в ответ. Повернулся и снова взялся за ручку:

— Ну, чао!

— Пока, Патрик. Может, еще увидимся.

В следующую секунду он исчез.

~~~

Ну конечно. Ее туда вернут. Не прошло и нескольких часов после инцидента с овощами, как под окнами на покрытой гравием дорожке затормозила машина. Через минуту раздался звонок.

В тот момент, когда Беатрис Форсенстрём открывала дверь, Сибилла со всеми своими вещами уже сидела на верхней ступеньке лестницы.

Ее никто не заметил.

— Спасибо, что вы смогли так быстро приехать.

Мать придержала дверь, они вошли. Самый молодой озирался по сторонам. Шикарный холл. Он был явно под впечатлением. И словно недоумевал, как можно сойти с ума в таком доме.

Мать развеяла его сомнения:

— Я с ней не справляюсь. Она начинает обвинять, я знаю, что ее нельзя тревожить, но…

Мать прикрыла глаза рукой. Сибилла услышала, как открылась дверь кабинета, раздалось шарканье домашних туфель по каменному полу, и она увидела, как внизу появился отец. Подошел к этим людям, протянул руку:

— Хенри Форсенстрём.

— Хокан Хольмгрен. Мы приехали за Сибиллой.

Отец кивнул.

— Да, — вздохнул он, — так, наверное, будет лучше.

Сибилла встала и пошла вниз по лестнице.

— Вещи собраны, я готова.

Все взоры обратились на нее. Мать переместилась ближе к отцу, он положил заботливую руку на ее плечо. Наверное, они опасались, что дочь сейчас бросится на них. Когда она спустилась, группа подвинулась, освобождая ей место для прохода. У выхода она повернулась к ним. Никто не шевелился.

— Мы ждем чего-нибудь?

Человек по имени Хокан Хольмгрен пошел за ней:

— Нет, мы сейчас поедем. Ты все собрала?

Сибилла не ответила. Развернулась к ним спиной и пошла к машине во дворе. Молча открыла дверь, села на заднее сиденье.

И какое-то время просидела одна. Надо ведь запротоколировать ее нынешнее состояние.

А на них она больше ни разу не взглянула.

Может, они там до сих пор стоят посреди холла и наговаривают на нее.

Дня через два ее перевели в отдельную палату. Как только она появилась в отделении, одна из пациенток сразу сообразила, что это Дева Мария, которая скоро родит нового младенца Иисуса. Пусть бы она себе так и думала, но персонал очень скоро утомило ее бесконечное нытье о грехах, которые надо замолить, и в результате Сибиллу отселили. Мысленно поблагодарив больную женщину за помощь, Сибилла закрыла за собой дверь.

Больше всего она хотела, чтобы ее оставили в покое.

Живот рос.

Иногда к ней приходила акушерка и при помощи деревянной трубочки слушала живот, чтобы убедиться, что с тем, кто растет у нее внутри, все в порядке. Видимо, так оно и было, потому что приходила она нечасто. Ей принесли книгу о беременности и родах. Она сунула ее в прикроватную тумбочку.

Ей велели ходить на прогулки по больничной территории, потому что ей полезно двигаться. Каждый день она по нескольку часов гуляла. Если ходить вдоль самого забора, то прогулки получались вполне ничего. Белые каменные здания на расстоянии выглядели даже красиво, а если чуть прикрыть глаза, то можно вообразить, что ты в парке у старинного замка.

Мужчина, который в тот раз пытался ее разговорить, тоже появлялся редко. Он лечил более тяжелых пациентов, им он был нужен больше. А она уже не сумасшедшая, а всего лишь беременная. И где ему понять, что там, откуда она пришла, это означает одно и то же.

Нет, по большей части она была предоставлена сама себе.

На самом деле оставалось еще две недели, когда пришли первые схватки. Боль, сильная, как неожиданный удар палкой. Пришла и отпустила. В палате с ней никого не было, она в ужасе легла на кровать. Что это с ней? И снова боль. Тяжелая и неумолимая. У нее внутри что-то разорвалось.

Потом между ног что-то полилось. Она сейчас умрет. Ее настигнет кара. Внутри что-то лопнуло, из нее хлещет кровь.

Когда боль утихла, Сибилла посмотрела на свои ноги. Крови не было. Может, она просто случайно обмочилась?

Тут боль нахлынула снова, и Сибилла закричала. В следующую минуту дверь открылась и вбежала санитарка. Потрогала мокрую простыню, и Сибилле стало стыдно.

— Пожалуйста, помогите. Со мной что-то не так.

Но та лишь улыбнулась:

— Не бойся, Сибилла. У тебя скоро родится ребенок. Подожди, я вызову перевозку.

И тут же вышла. Перевозку? Куда ее собираются везти?

— Удачи, Сибилла!

В ушах звенели эти слова, носилки, на которых она лежала, внесли в карету «скорой помощи».

Она в другой больнице.

— Позвонить мужу?

Она покачала головой. Неуверенное молчание.

— Ты хочешь, чтобы мы кому-нибудь позвонили?

Она не ответила. Закрыла глаза, пытаясь остановить приближающуюся волну новой боли, но шансов не было. Что бы она ни делала, от этой страшной, полностью овладевшей ею боли избавиться не удавалось. Она — это только тело. Тело, порабощенное силой, которая хочет разорвать ее, сделать в ней отверстие — чтобы высвободить то, что у нее внутри. Ее лишили воли, отдали на растерзание этой неумолимой сознательной силе, которая не оставит ее в покое, пока не получит свое.

Она должна дать жизнь.

На противоположной стене висели белые часы. Единственным доказательством того, что мир продолжал существовать, была минутная стрелка, прыгавшая вперед через равные промежутки.

Равные промежутки.

Час шел за часом.

Иногда к ней приходили, смотрели внутрь ее. Она слышала, как в соседней комнате кричит другая женщина.

Так вот что чувствовала мама, когда рожала ее! Вот почему ее никогда не принимали! Как можно требовать, чтобы тебя любили, если ты приносишь такую сильную боль?

После того как минутная стрелка обошла циферблат четыре раза, Сибилла была почти без сознания, а они пришли и еще раз засунули ей внутрь свои пальцы. Пора. Она открылась на десять сантиметров. Они наверняка ошиблись. Ее тело разорвано пополам и больше не срастется.

Ее переместили в родильное кресло, развели ноги, открыв на всеобщее обозрение, и велели тужиться.

Она пыталась, но, если она сделает то, что ей велят, она разорвется, целиком и полностью. От подбородка до затылка. Она просила, умоляла, чтобы ей ослабили боль, но они тоже были в услужении у этой силы. Ей не позволят от нее уйти.

А потом они вдруг сказали, что видят голову. Пусть Сибилла еще немного постарается.

Голова. Они увидели голову. Из нее вышла голова.

Еще раз, Сибилла, и все. Неожиданно раздался детский крик, и безумная боль стихла. Оставила ее так же внезапно, как и пришла.

Повернувшись, она увидела, как вместе с медсестрой в проеме двери исчезает маленькая голова, покрытая темными волосами.

Минутная стрелка перепрыгнула еще одно деление. В привычном темпе, так, как будто все было как обычно.

Из нее только что появился человек.

Маленький человек с маленькой головой и темными волосами.

Без спросу он начал расти у нее внутри и без спросу вырвался наружу, чтобы ее покинуть.

С головой, тяжело откинутой назад, и все еще лежащими на подпорках кресла ногами она увидела, как минутная стрелка совершила еще один шаг во времени.

Почему у нее не спрашивают разрешения — никто, никогда, ни о чем?

~~~

На холодном чердаке сменялись дни и ночи. По белому циферблату ходили по кругу стрелки.

Она нашла душ, не запиравшийся на ключ, и каждую ночь пробиралась туда. Подолгу стояла под горячими струями. Вода стекала по ее телу медленно, но мужество к ней не возвращалось.

После того как нежданный гость ушел, ее первым порывом было собрать вещи и уйти.

Но куда?

И безнадежность заставила ее остаться — просто от усталости.

Ничего больше не хотелось.

Будь что будет.

В качестве дополнительной меры безопасности она просто перенесла свои вещи в другое место, спрятав их за выступом в стене. Дальше от двери, но зато ее теперь труднее застать врасплох.

На третий день он вернулся. Застыв и затаив дыхание, она слышала, как открылась и снова закрылась дверь.

— Силла?

Это он. Она немного расслабилась. Но она не видела двери и не знала, один он или с кем-то.

— Силла, это Ляпсус… Патрик. Ты тут?

Она выглянула из-за выступа. Увидев ее, он просиял. Он был один.

— Черт. Я боялся, что ты уже ушла.

Вздохнув, она встала.

— Я хотела, но штука в том, что у нас сейчас сильный напряг со спальными местами.

Тут она заметила, что в руках у него коврик-пенка, а из-за спины выглядывает основательно упакованный рюкзак.

— Куда это ты собрался?

— Сюда.

— Сюда?

— Ага. Я решил перекантоваться здесь этой ночью, если ты, конечно, не против.

Она покачала головой:

— Зачем это тебе?

— Это круто. Хочу попробовать.

Вздохнув, она посмотрела по сторонам.

— Это не игра, Патрик. Я сплю здесь не потому, что мне это нравится… — Она почувствовала легкое раздражение. — А потому, что именно сейчас мне некуда идти.

Он опустил рюкзак на пол. Понял, что ее нужно убедить, и в следующую секунду у него в руках возник бумажный пакет с надписью «Гриль-мастер».

— Ребрышки. Любишь?

Она не смогла сдержать улыбку. Даже взятку приготовил. Склонив голову набок, он повторил вопрос еще раз.

— Можно я посплю здесь ночью?

Она развела руками:

— Вряд ли я могу тебе помешать. Но что скажут твои родители, когда ты не придешь домой вовремя?

— Э-э…

Она вдруг забеспокоилась. Он же не рассказал им о своих планах?

— Они знают, что ты здесь?

Он посмотрел на нее с выражением «ты-что-совсем-ку-ку?».

— Отец по ночам водит такси, а мама на каких-то курсах.

— Кто-нибудь знает, что ты здесь?

Он вздохнул:

— Черт, да чего же ты так волнуешься! Нет, никто ничего не знает.

Ага, я бы посмотрела, как бы ты разволновался, если бы узнал, что собираешься ночевать на одном чердаке с объявленной в розыск расчленительницей!

— О'кей. Добро пожаловать.

Его не надо было упрашивать. Он моментально огляделся по сторонам в поисках подходящего места для своих вещей и почти сразу же выбрал возвышение у часов. Она наблюдала за ним, пока он усердно распаковывал рюкзак и устраивал себе место для ночлега. Она перетащила свой коврик на другую сторону выступа в стене, чтобы они могли видеть друг друга. Закончив, он с энтузиазмом оглядел результаты своих трудов, потом уселся и в предвкушении грядущего чуда посмотрел на нее:

— Есть хочешь?

Еще бы. Фасоль уже давно обрыдла.

— Ну если у тебя хватит еды…

Разорвав пакет с грилем, он положил его перед собой на пол. А потом, как фокусник, вытащил из рюкзака картофельный салат, пакет чипсов и две банки колы.

— Пожалуйста.

Вот это праздник! Она подошла и села рядом. Он тоже был очень голоден, и ели они молча. Ребрышки обгладывались дочиста и складывались на пакет рядом с пока не съеденными. Когда обе горки сравнялись по высоте, Сибилла почувствовала, что наелась под завязку, и откинулась назад.

— Ты что, всё? — воскликнул он удивленно. — А я специально купил побольше.

— Да, я вижу. Мы можем оставить на завтра.

Он бросил взгляд на ее живот.

— У тебя, наверное, желудок сжался, — пробубнил он с полным ртом. — Так бывает, если все время недоедать.

Да. Наверно, это так. Но с его желудком все, видимо, обстояло благополучно — парень взял еще одно ребрышко. Масло даже по щекам текло.

— Вот черт, испачкался. Где тут умыться?

Сибилла пожала плечами:

— Если ты бездомный, то привыкай. Льющаяся вода — это предмет роскоши.

Он посмотрел на свои грязные руки. Потом перевел взгляд на ее руки. Она протянула их, чтобы он мог разглядеть получше. Только указательный и большой пальцы прикасались к ребрышкам. Быстро облизав свои руки, он вытер их о штаны.

Потом огляделся по сторонам:

— Ну? И что делать?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну нельзя же здесь просто сидеть, и все. Что ты обычно делаешь?

Этот маленький человек в почти уже взрослом теле еще ни о чем понятия не имеет.

— А что ты сам делаешь? Когда не играешь на чердаке в бездомного?

— Сижу у компьютера.

Кивнув, она глотнула колы.

— Если станешь бездомным, с этим будут трудности.

Он слегка усмехнулся.

— Может, я все-таки приткнусь где-нибудь на телевидении.

Она вернулась на свое место и улеглась на коврик, прикрывшись спальным мешком. Чтобы согреться, сунула руки под мышки. Повернула голову и посмотрела на него.

Ему уже стало скучно. Это было видно. Не придумав ничего другого, он начал убирать после ужина.

Часы за его спиной показывали десять минут седьмого.

Убрав остатки еды, он последовал ее примеру и вытащил из рюкзака спальный мешок. Спальник был дешевый, и она сразу поняла, что ночью парень замерзнет. Это хорошо. Может, после этого он оставит ее в покое.

Он лежал, подложив руки под голову, и пялился в потолок.

— Почему ты стала бездомной? Ты что, нигде никогда не жила?

Она вздохнула:

— Как же, жила.

— А где?

— В Смоланде.

— Почему ты оттуда уехала?

— Это долгая история.

Повернув голову, он посмотрел на нее:

— Ну и хорошо, я послушаю. У нас же времени типа навалом.

~~~

Потом ей помогли принять душ и на каталке отвезли в послеродовое отделение. Одна из коек была свободна, а на четырех остальных лежали только что родившие мамы со своими детьми. Когда ее ввезли, все с ней приветливо поздоровались. Ее койка стояла ближе всего к окну. Лежа на боку, она никого не видела, но не слышать она не могла.

Занавески на окнах были в синюю полоску, чуть обтрепанные снизу.

Никто из них ни о чем ее не спросил. У всех были свои дела.

Новорожденные.

Живот был по-прежнему большим. Но пустым. Она это отчетливо чувствовала. Ей давно хотелось полежать на животе, но она по-прежнему не могла этого сделать. К тому же у нее болела грудь.

Через час за ней пришли. Сначала помогли ей сесть, а потом встать на ноги. Идти было больно. Шов, который ей, по их словам, пришлось наложить, натягивался и жег.

Она должна поговорить с врачом. Она не села на предложенный стул, он кивнул и открыл коричневую папку.

— Да. Все прошло благополучно.

Она посмотрела на него.

Она ничего не говорила, он поднял на нее глаза, но потом снова вернулся к папке.

— Как ты себя чувствуешь?

Опустошенной. Ненужной. Использованной. Брошенной.

— Кто у меня? — спросила она.

Он посмотрел на нее:

— В каком смысле?

— Какого пола?

Врач демонстрировал явное неудовольствие. Вопросы здесь обычно задает он.

— Мальчик.

Он продолжил чтение.

Мальчик. Она родила маленького мальчика с темными волосами на маленькой головке.

— Я могу на него посмотреть?

Он откашлялся. Разговор, видимо, пошел не так, как он предполагал.

— Нет. У нас свои правила. В подобных случаях такое считается недопустимым. Ради твоего же блага.

Ради ее блага.

Почему никто никогда не спрашивает у нее, что она сама считает для себя благом? Как случилось, что все всегда знают лучше?

Он постарался закончить разговор как можно скорее. Когда она открыла дверь, все мамы снова ей улыбнулись. Санитарка помогла лечь, и она снова повернулась ко всем спиной.

После обеда, в час, открытый для посещений, в палату устремились папы, сестры и братья, восхищавшиеся новорожденными членами своих семейств. Ее спину никто не замечал.

Пришла ночь. Только одна мама спала. Остальным не давали спать их дети. Она слышала, как они тихо переговариваются друг с другом. У него еще пуповина не отпала, поэтому он и кричит. Не понимаю, но она хочет только одну грудь. Посмотрите, какой он красивый.

Она осторожно привстала. Если все время наклоняться на бок, то больно, только когда встаешь на ноги.

В коридоре было пусто.

Она прошла мимо окна к посту дежурной медсестры, и никто не обратил на нее внимания.

В следующей комнате было отделение новорожденных. Она медленно открыла дверь. Внутри никого не было, и только в самом центре стояла такая же пластиковая люлька на колесах, как у мам в ее палате.

Сердце стучало. Она осторожно закрыла за собой дверь и подошла на один шаг ближе.

Маленькая голова. Маленькая голова с темными волосами. Ее била дрожь. Она подошла к кроватке и прочитала личный номер, записанный над маленькой головой.

Там лежал ее ребенок.

Ее сын.

Она зажала рот руками, чтобы не завыть в голос.

Он рос у нее внутри, он был частью ее. А теперь он лежит здесь, совсем одинокий.

Одинокий и брошенный.

Он был таким маленьким. Лежал на боку, спал, а его маленькая головка могла поместиться у нее на ладони.

Она осторожно провела рукой по его волосам. Вздрогнув, он вздохнул, как будто всхлипнул. Она наклонилась и прикоснулась носом к его уху.

И тут на нее обрушилась лавина.

Ни за что на свете она не позволит им этого! Это ее ребенок, они могут ее убить, но она никогда не отдаст его, никогда. Что бы ни произошло, она никогда от него не откажется. Никогда его не бросит, не оставит лежать одного в пластиковой люльке и плакать во сне.

Это решение придало ей мужества, она осторожно взяла его маленькое тело в свои руки и подняла его. Прижала его к себе крепко-крепко, всем своим «я» ощущая, что так, именно так теперь должно быть всегда.

Он по-прежнему спал, она втянула в себя его запах и почувствовала, как по щекам полились слезы.

Она держит в руках своего ребенка.

Она больше не одинока.

Открылась дверь.

— Что ты делаешь?

Она не шелохнулась.

К ней приблизилась санитарка, которая днем помогала ей дойти до врача.

— Сибилла, положи ребенка. Пошли обратно в палату.

— Это мой сын.

Женщина растерялась. Протянула руки, чтобы забрать его у нее. Сибилла повернулась к ней спиной.

— Я не собираюсь его отдавать.

Она почувствовала руку женщины на своем плече. Дернулась, чтобы избавиться от нее, но ее движение заставило ребенка проснуться. Он пискнул, и она успокаивающе погладила его по голове.

— Маленький, мама здесь!

Женщина пошла к выходу. Сибилла положила ему под голову свою руку и немного отодвинула его от себя. Он открыл глаза. Маленькие темно-синие глаза, которые искали что-нибудь, за что можно зацепиться.

В следующее мгновение они вернулись. Их было четверо. Среди них был один мужчина, он пошел прямо на Сибиллу и повысил голос:

— Ты сейчас же положишь ребенка.

— Он мой.

Мужчина секунду поколебался, а потом подвинул стул.

— Сядь.

— Нет, спасибо. Я не могу сидеть.

К ней приблизился еще кто-то.

— Сибилла, это бесполезно. Будет только хуже.

— В каком смысле?

Они все переглянулись. Кто-то снова вышел.

— Ты же знаешь, что существует договоренность о том, что ребенок будет усыновлен. С ним все будет очень хорошо. Тебе не нужно беспокоиться.

— Я ни с кем и ни о чем не договаривалась. Я не собираюсь его отдавать.

— Мне жаль, Сибилла, я понимаю, что это трудно, но мы ничего не можем сделать.

Она чувствовала, что попала в капкан. Их было трое, четвертый наверняка находится где-нибудь поблизости. Может, пошел за подмогой. Он приведет других. И все они будут против нее. Все заодно. Все, кроме ребенка, которого она держит в руках.

Вдвоем против всего остального мира. Она никогда больше не предаст его.

— Есть только два способа, как мы можем это решить, — произнес мужчина и задвинул стул. — Или ты положишь его на место добровольно, или мы будем вынуждены заставить тебя.

Сердце стучало.

Они отберут его у нее.

— Пожалуйста, я же его мама. Вы же это знаете. Вы не можете отнять его у меня. Он — это все, что у меня есть.

Она плакала. Тело била дрожь, голова кружилась. Она закрыла глаза.

Только бы снова не заболеть. Не заболеть.

Когда она открыла глаза, было уже поздно.

Мужчина, державший в руках ее сына, исчезал в дверях. Двое других людей в белом схватили ее под руки, когда она попыталась побежать за ними следом. Она слышала, как крик ее ребенка растворяется где-то в коридоре.

Она никогда больше его не увидит.

~~~

— Ну ничего себе! А разве они имели право это сделать?

Она не ответила. Пыталась понять, что заставило ее рассказать обо всем. Она никогда не делала этого раньше. Утрата пряталась глубоко, но все время двигалась — как острый осколок стекла — и не позволяла ране затянуться. Но она никогда прежде не облекала свое горе в слова.

Может, дело в том, что ему теперь примерно столько, сколько сейчас должно быть ее сыну? Или потому, что все сложилось так, как сложилось?

Безнадежно.

А раз так, то какой смысл держать что-то в секрете?

— А потом? Что было потом?

Она сглотнула. О том, что было потом, ей хотелось забыть.

— Меня изолировали. И я почти полгода провела взаперти в психиатрической клинике. А потом почувствовала, что не могу больше, и двинула оттуда.

— Как это?.. Ты что, была типа сумасшедшей?

У нее не хватало сил, чтобы ответить. На какое-то время повисло молчание.

— И как это ты двинула? В смысле сбежала?

— Да. Хотя не думаю, что меня искали. Прямой угрозы обществу я тогда не представляла.

А сейчас представляю.

— А твои родители? Они что сказали?

— Сказали, что жить у них я больше не могу. Что я теперь совершеннолетняя и сама за себя отвечаю.

— Ни фига себе! Ну и свиньи!

Да.

— А потом? Что ты делала потом?

Она повернула голову и посмотрела на него:

— Ты всегда такой любопытный?

— Я просто никогда не разговаривал с бездомными.

Она вздохнула и снова посмотрела в потолок. Ладно, слушай и мотай на ус.

— Сначала я оказалась в Вэкшё. До смерти боялась, что меня найдут и снова отправят в больницу. Проваландалась там пару месяцев или что-то около того, жила по подвалам, ела то, что попадалось.

— А сколько тебе было лет?

— Только-только исполнилось восемнадцать.

— На три года старее меня.

— Старше.

Он повернул голову и посмотрел на нее:

— Что?

— Правильно говорить «старше меня».

Она услышала, как он хмыкнул.

— Да ладно, ты, что ли, в школе старостой была, да?

Она улыбнулась в темноте. Нет. Старостой она не была никогда. Ее не выбирали.

— Нет, но по родному языку у меня всегда были хорошие оценки.

— А почему ты не нашла работу?

— Я боялась называть свое имя. Думала, что кто-нибудь меня узнает. Я все время думала, что меня ищут.

Последняя фраза мгновенно перенесла ее в настоящее. Что она делает? Надо сворачивать этот разговор.

— Спокойной ночи.

Он привстал, опершись на локоть.

— Нет, — отчаянно взмолился он, — нельзя же просто взять и оборвать все на полуслове!

Она улеглась, повернувшись лицом к стене.

— Уже почти одиннадцать, и я устала. Спокойной ночи.

— Не-ет, ну а как ты попала в Стокгольм? Ну только это расскажи, и все!

Вздохнув, она перевернулась на другой бок. Лампы, подсвечивавшие циферблат, раскрашивали центр чердака белым, но по углам пряталась угольная тьма.

— Вот что я тебе скажу. На твоем месте я бы сделала ставку на эту твою работу на телевидении. Вряд ли ты сможешь уснуть, если я расскажу тебе обо всем, что я видела и пережила.

Замолчав, она взвешивала каждое слово. О чем она может рассказать?

Села.

— Шесть лет я пила. Я почти ничего не помню. Что я делала. С кем встречалась. Где спала. Пила много, столько, чтобы не думать. Потому что, если бы я задумалась, я бы не выдержала. Если ты поживешь на улице, тебя это уже никогда не отпустит. Назад пути нет, потому что ты теряешь способность приспосабливаться. Ты больше НЕ ХОЧЕШЬ приспосабливаться. И круг замыкается. Патрик, послушай того, кто знает. Поступай как хочешь, только не городи эту чушь, что ты, мол, хочешь стать бездомным. Потому что ты ни фига не представляешь, что это такое на самом деле. Спокойной ночи.

Она снова легла. Патрик умолк — видимо, под воздействием ее речи. Интересно, уйдет он прямо сейчас или все-таки останется на всю ночь? Может, он обиделся?

Было тихо. Она слышала, как он ворочается, пытаясь найти удобное положение на своем тонком коврике, но в конце концов все звуки утихли.

Она не могла успокоиться. Под ее закрытыми веками одно за другим молниями вспыхивали воспоминания. Своими вопросами он расшевелил картины, которые она старательно упаковала и упрятала на самое дно души. Чтобы не думать о них.

Не думать о том, как она автостопом добралась до Стокгольма, надеясь, что сможет там как-то устроиться. Раствориться в толпе. А потом медленно, но верно убеждалась, что ничего нельзя добиться без денег или связей. И уж тем более без имени. Она тогда все еще боялась, что ее узнают и вернут в больницу. Как будто ее исчезновение вообще кого-нибудь беспокоило! Она не решалась называть свой личный номер. И всякая попытка трудоустройства на этом заканчивалась. Иногда она устраивалась мыть посуду, но едва кто-нибудь начинал задавать слишком много вопросов, как она все бросала и уходила прочь. Наконец она попала туда, где имен ни у кого не было — только прозвища и где вообще ни о чем не спрашивали, разве что нет ли выпить.

А потом это сокрушительное унижение, когда она, голодная и измученная, спрятав гордость, позвонила домой и попросила о помощи. Молила о прощении и просила, чтобы ей позволили вернуться.

— Мы пришлем деньги. Какой у тебя адрес?

У нее внутри все сжималось, когда она вспоминала об этом. Сколько раз она жалела, что сделала это. Это было самым невыносимым. Она еще раз — последний — поговорила с матерью и еще раз попросила прощения.

Но деньги начали приходить. И помогли ей получить определенный статус на дне. Благодаря им и своему диалекту она стала королевой Смоланда.

А потом годы стали исчезать. Когда вся энергия растрачивается только на то, чтобы напиться, все становится бессмысленным. Можно вынести что угодно, пока мозги в отключке. В каком-то смысле жизнь стала безопасной. Вопросы не задавались, и ничего недозволенного не осталось. Все чаще и привычнее она ловила на себе презрительные взгляды проходивших мимо нее обычных граждан. Плата за отверженность. И принадлежность иному кругу.

Прошло шесть лет. Шесть лет вне времени.

Но потом все переменилось. Когда она, похмельная и облеванная, проснулась в собственной луже под скамейкой в окружении целой детсадовской группы.

— Почему она лежит тут?

— Почему от нее так плохо пахнет?

Стена детских глаз, изумленно глядящих в закулисье жизни. И торопливая воспитательница, ее ровесница, оттаскивающая детей:

— Не смотрите!

Убийственная мысль о том, что среди них мог оказаться ее сын.

И о том, что сама она превратилась в живое доказательство того, что мать была права.

Повернувшись, она посмотрела на нежданного соседа. Ему в конце концов удалось уснуть. Она выползла из спального мешка, подошла к нему и укрыла его своей курткой. Он спал на спине, обхватив себя руками, чтобы согреться.

Такой юный.

Все впереди.

Где-то далеко и ее сын, и ему столько же лет.

Она заползла обратно в спальный мешок.

На чердаке она больше оставаться не может. Еще несколько дней, и она сойдет с ума.

Сформулировав эту мысль, она вдруг поняла, что с ней что-то произошло. Что-то хорошее. Повернув голову, посмотрела на ночного гостя. Он что-то ей принес. Не просто ребрышки и колу — он принес ей что-то важное. Что-то вроде уважения и признание в ней человека. По непонятной причине на этом чердаке появился именно он. И его бесконечные вопросы странным образом разбудили силу, которую, как казалось, она утратила.

Желание идти дальше вопреки всему.

Самый густой мрак начал таять, и она чувствовала, что снова готова бороться.

Ха. Она не сломается, она справится и с этим.

Интересно, ее все еще ищут?

Завтра она раздобудет газету.

~~~

И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет. И я увидел святый город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего. И услышал я громкий голос с неба, говорящий: се, скиния Бога с человеками, и Он будет обитать с ними; они будут Его народом, и Сам Бог с ними будет Богом их. И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло. И сказал Сидящий на престоле: се, творю все новое. И говорит мне: напиши; ибо слова сии истинны и верны. И сказал мне: совершилось! Я есмь Альфа и Омега, начало и конец; жаждущему дам даром от источника воды живой. Побеждающий наследует все, и буду ему Богом, и он будет Мне сыном. Боязливых же и неверных, и скверных и убийц, и любодеев и чародеев, и идолослужителей и всех лжецов участь в озере, горящем огнем и серою. Это смерть вторая.[7]

Господи, я выполнил долг свой.

Теперь остается только ждать.

~~~

Когда он открыл наконец глаза, она уже давно не спала. Лежала и тайком наблюдала за ним. Ночью он, наверное, просыпался от холода, потому что куртка, которой она его укрыла, оказалась на нем.

Решение созрело само собой. Она вдруг четко поняла, что единственный выход, который может ее спасти, — это рассказать обо всем ему.

Ей нужна его помощь.

Она долго подбирала слова, мучительно меняла их местами, ища удобоваримую формулировку.

Проснувшись, он первым делом потянулся за своими очками. Водрузив их на нос, уселся и посмотрел в ее сторону. Поглубже укутался в спальный мешок.

— Черт, как тут холодно. Куртка очень кстати. Она тебе нужна?

— Оставь пока. Мой мешок теплее.

Часы позади него показывали десять минут десятого.

— Тебе к скольким?

Он посмотрел на нее:

— Ку-ку. Сегодня суббота.

Она улыбнулась. Ку-ку — ку-ку. А она и не знала.

Его рука, высунувшись из спального мешка, цапнула пакет с грилем. Положив пакет на колени, он открыл самоклеящийся край.

— Фу. Ребра на завтрак.

— Если хочешь, у меня есть хлебцы. И йогурт.

Это звучало привлекательнее. Он швырнул пакет на пол и, не снимая спальника, встал. Подпрыгивая, двинул в ее сторону.

— Прекрати. Пол на самом деле может рухнуть.

— Э-э-э.

Добравшись до нее, громко плюхнулся рядом. Она посмотрела на него и покачала головой. Слегка ухмыльнувшись, он набросился на хрустящие хлебцы.

Он был очень голоден. После того как во рту у него исчез седьмой хлебец, она убрала пакет.

— Завтра тоже будет день.

— Да ладно тебе, купим еще.

Она посмотрела на него выразительно, а он сделал такую мину, будто осознал, какую глупость сморозил.

— Я куплю. Я могу дать тебе деньги.

— Нет, спасибо.

Ну, пора. Только как начать?

Она глубоко вздохнула, мобилизуя мужество.

— Ты читаешь газеты?

Он пожал плечами:

— Иногда. Мать хочет, чтобы я читал «Дагенс Нюхетер», но газетища такая толстая! И за несколько часов не прочитаешь. Так, просматриваю «Экспрессен» иногда, когда отец домой заглядывает. — Он посмотрел на нее. — А ты?

— Читаю. Когда удается. Иногда, к примеру, сижу в читальном зале Центра культуры. У них там есть все газеты.

Он кивнул, хотя было ясно, что он слышит об этом в первый раз.

Она продолжила:

— А вчерашние газеты читал?

Он покачал головой:

— А хотя да, читал пятничное приложение.

Она не знала, что делать дальше. Она правильно поступает? Пока он спал, она была в этом уверена. Сейчас нет.

— Тебя когда-нибудь обвиняли в том, чего ты не делал?

— Да, случалось. У тебя, кажется, был йогурт?

Вздохнув, она протянула ему литровую упаковку.

— Можно прямо так пить?

— Можно. Если у тебя, конечно, нет с собой миски.

Он снова ухмыльнулся и начал пить.

— Вот и меня обвиняют.

Он полностью сосредоточился на йогурте. Густой йогурт не выливался из пакета. Он легонько постучал рукой по дну.

— Имя «Сибилла» тебе о чем-нибудь говорит?

Он кивнул, но пить не прекратил.

— Патрик, а теперь не пугайся!

Поколебавшись в последний раз, она продолжила:

— Так вот, Сибилла — это я.

Сначала не произошло ничего. А потом она увидела, как шар попадает в лузу. Мальчик застыл всем телом, когда понял наконец, что она говорит. Пакет с йогуртом медленно опустился вниз. Патрик повернул голову и посмотрел на нее. Она видела, что ему страшно.

— Я не совершала этого, Патрик. Я просто случайно оказалась в «Гранде», когда это произошло. Богом клянусь, я невиновна.

Он и близко ей не верил. На мгновение отвел от нее глаза, как будто просчитывал траекторию бегства. Ей нужно как-нибудь выиграть время. Все получилось совсем не так, как она предполагала. Слова явились сами по себе, и все приготовления оказались напрасными.

— Ты сам посуди — разве я могу быть убийцей-расчленительницей? Иначе ты бы здесь не сидел. У меня в распоряжении была целая ночь.

Да, не самый удачный аргумент. Самый неудачный. Резким движением он попытался встать, но ему мешал спальный мешок.

Он не должен уйти. Не сейчас.

Одно мгновение — и она оказалась сверху него. Вдавила его в коврик, зажав ему руки своими коленями. Он часто дышал, и она видела, что он вот-вот заплачет.

Господи, да что ж это такое, чтоб вы все провалились!

— Пожалуйста, не трогайте меня.

Она зажмурилась. Идиотка, что она творит?

— Ты прекрасно понимаешь, что я не собираюсь тебя трогать, но ты должен меня выслушать. Я сижу на этом долбаном чердаке, потому что во всей Швеции нет ни одного копа, который бы меня не искал. Они решили, что это я. И у меня нет ни малейшего шанса. Я же говорила тебе вчера. У таких, как я, вообще никогда нет никаких шансов. Черт, Патрик. Я сказала тебе это, потому что думала, что могу на тебя положиться. Что ты в любом случае мне поверишь.

Он прекратил плакать.

— Я сказала тебе это, потому что мне нужна твоя помощь. Я даже в магазин не могу теперь пойти.

Он смотрел на нее огромными от страха глазами.

Она выдохнула:

— Черт. Прости.

Вот бы ее кто-нибудь увидел! Верхом на пятнадцатилетием мальчишке — несчастном и беспомощном. Отпустив его, она встала.

— Иди.

Он лежал не двигаясь. Наверное, даже дышать боялся.

— Вали отсюда, тебе говорят!

От ее голоса он вздрогнул. Вылез из спального мешка, поднялся и медленно пошел к двери. Как будто боялся, что она снова на него набросится.

— Мне нужна куртка.

Он остановился как вкопанный и тут же опустил куртку на пол. Потом снова медленно пошел к двери, но у самой лестницы не выдержал и бросился к выходу бегом. Она услышала, как он бежит дальше по коридору.

Закрыла глаза, съежилась и упала на свой коврик.

Нужно отсюда уходить.

Сначала она собрала его вещи. Тщательно сложила все в рюкзак и скатала коврик. Потом разобралась со своим имуществом. Через несколько минут она была готова.

У двери оглянулась на большие часы.

До свидания.

По коридору и вниз по лестнице.

Прикоснувшись к дверной ручке, поколебалась. Ее затошнило уже от одного вида этой двери в мир. Этот страх ее уничтожит.

Она решила спуститься во двор. Выходить на улицу было страшно. Дверь захлопнулась. Теперь ей сюда не вернуться.

Сибилла поплелась через двор к парку Витаберг. А дальше куда — черт его знает.

Пересекла двор до середины и вдруг услышала крик. В испуге остановилась и спешно осмотрела двор в поисках места, где бы спрятаться.

— Силла! Подожди!

Теперь она его видела. Он выскочил из-за угла Бундегатан и бежал прямо за ней. Упершись взглядом в асфальт, она подождала, пока он подойдет. Но, приблизившись, он сначала ничего не сказал. Тогда она пошла дальше.

— Извини, что сразу тебе не поверил, но я так испугался.

Она повернулась к нему. В его глазах появилось новое выражение. Серьезность, которой раньше там не было. Он тяжело дышал, глядя в землю, как будто стыдясь за свой недавний страх.

— Все в порядке.

Она продолжала идти.

— Я знаю, что ты говоришь правду, — произнес он.

Она не останавливалась. На второй дубль у нее просто не хватит сил. Он дернул ее за рукав.

— Силла, я видел газетные заголовки у «Консума».

Развернувшись, она посмотрела на него. Он колебался, и было видно, что теперь он подбирает слова.

— Они думают, что этой ночью ты убила еще одного.

~~~

— Ты уверен, что он спит?

— Да, — ответил Патрик нетерпеливо. — Он же всю ночь работал. Он никогда не просыпается раньше часа.

Но ей все равно было не по себе. А что, если его отец все-таки проснется и обнаружит в комнате сына выкрашенную в черный цвет бабу с огромным рюкзаком? Бабу, которая по возрасту годится ему в матери.

Они стояли в подъезде дома Патрика, и он уже вставил ключ в замочную скважину. Разговаривали друг с другом шепотом.

— И ты уверен, что твоя мама не вернется?

— Раньше завтрашнего вечера ее не будет.

Она все равно чувствовала что угодно, кроме уверенности.

Есть ли у нее право втягивать его в свои дела?

Услышав от него о новом газетном анонсе, она уселась на ближайшую скамейку. Сидела там, тупо разглядывая пустынный двор и думая, что ее мужество снова украли.

Он подошел и сел рядом. Помолчал какое-то время, предоставив ее самой себе. Посмотрев на большие фасадные часы, она пожалела, что не повиновалась порыву, охватившему ее несколько дней назад.

Да, лучше б ей навечно остаться на том чердаке.

— Я могу сказать полиции, что этой ночью ты была со мной.

Он посмотрел на нее с надеждой. Хотел, чтобы она обрадовалась.

Но она ухмыльнулась. Злее, чем ей хотелось, и она попыталась улыбнуться ему в ответ.

— Тогда меня заодно обвинят в похищении детей.

— Мне, между прочим, исполнилось пятнадцать, — заметил он с кислой миной.

Что на это скажешь?

— У меня нет шансов, Патрик. Все равно — лучше пойти туда и признаться, лишь бы все это поскорей закончилось.

Он уставился на нее:

— Ты что — дура?

Завелся.

— Ты не можешь пойти и сознаться в том, чего не совершала, черт бы тебя побрал.

— А что я тогда могу?

Он задумался.

— Можешь пойти и просто поговорить с ними.

— Это одно и то же.

— Нет, это не одно и то же.

Она посмотрела на него:

— Ты что, не понимаешь? Все уже решили, что убийца — я. У меня нет шансов. — Наклонившись вперед, она обхватила голову руками. — Дело в том, что, если меня посадят, я не выдержу, — произнесла она тихо.

— Тебя не посадят, если ты расскажешь им, как все было.

Но в этот раз он говорил не так уверенно.

Она рассказала ему о Йоргене Грундберге. Об отпечатках пальцев, которые нашли на его ключе, о парике и ноже, которые она забыла. И обо всем прочем, что превращало ее в идеального преступника. Бывшая пациентка психиатрической клиники, бездомная и без социальных связей. Идеальна во всех смыслах — она видела, как полицейские уже потирают руки. Кто же, если не она? И пусть даже они в конце концов обнаружат, что она невиновна, но сначала они ее посадят. А от этого она сойдет с ума. Она кое-что испытала в этой жизни, так что знает, о чем говорит.

— И потом, убийца тоже постарался. В Вестервике нашли признание, подписанное моим именем.

Он медленно кивнул:

— В Больнэсе тоже.

— Этой ночью?

— Нет, это, кажется, было позавчера. А где вчера, не знаю.

Откинувшись назад, она оперлась головой о рюкзак.

Позавчера. Значит, пока она сидела на чердаке, это произошло еще раз. Ее подозревают в четырех убийствах.

Он посмотрел на нее:

— Ой, ты что, не знала?

Она вздохнула:

— Нет.

Они помолчали. Наверное, он понял, что все не так просто.

— Я знаю, что делать, — произнес он в конце концов. — Мы пойдем ко мне и проверим все, что об этом написали в газетах.

— Как это — проверим?

— Посмотрим в Интернете.

Она читала об этом в газетах. Интернет. Новый фантастический мир, в котором она еще ни разу не была. Она засомневалась — и насчет нового мира, и насчет приглашения в дом к этому мальчишке.

— А чем это поможет?

— Может, мы найдем какое-нибудь доказательство, что это не ты. Ты прочитала все, что писали?

— Нет.

Он встал.

— Тогда пойдем.

Она еще поколебалась.

Но что было делать?

Они вошли в холл. Она чувствовала себя вором-домушником, сердце громко стучало.

— Заходи, — произнес он шепотом.

Впереди закрытая дверь с металлической табличкой. «Зона риска».

Правильно, чего же еще.

Она миновала дверной проем, за которым располагалась просторная гостиная, и еще одну закрытую дверь. Приложив указательный палец к губам, Патрик дал понять, что там спит его отец.

Ей захотелось уйти. Она делает что-то не то. Но уже открыл дверь в свою комнату и махнул ей рукой, приглашая войти.

И она повиновалась.

Комната выглядела так, словно здесь только что пронесся страшный ураган. Пол сплошным слоем покрывали старые комиксы, одежда, футляры от дисков и книги.

Сняв рюкзак, она дополнила им общую картину.

Посмотрела ему в глаза.

— Я обещал матери, что уберусь, но забыл.

— Вижу.

Они по-прежнему говорили шепотом.

Он подошел к стоявшему на письменном столе компьютеру и нажал на кнопку. Прозвучала коротенькая мелодия, Сибилла попросила его сделать звук потише. Компьютер заработал.

Она огляделась по сторонам. Кроме стола с компьютером и другой техникой в комнате стояли кровать и книжный шкаф. Постель была разобрана, Сибилла задержалась на ней взглядом. Он подошел и набросил покрывало. Комната сразу же приобрела чуть более опрятный вид.

Компьютер продолжал работать. На экране все время появлялись новые символы. Придвинув стул, Патрик сел.

На подоконнике стоял аквариум без воды, она подошла поближе и заглянула внутрь.

— Это Бэтмен. Греческая черепаха.

Лежа в углу, Бэтмен пожевывал лист салата, она с интересом его разглядывала. Лежит себе в этом стеклянном домике и ни о чем не думает этой своей маленькой головой. В какое-то мгновение она ему почти позавидовала.

Патрик что-то набирал на клавиатуре. Она подошла на шаг ближе, чтобы прочитать.

…+убийство с расчленением+Сибилла

Он навел стрелку на «поиск» и щелкнул.

Она услышала, как компьютер загудел, выполняя поставленную задачу. Через секунду поиск закончился.

67 упоминаний.

— Есть! — Он просиял.

— Что это значит?

— Что есть шестьдесят семь страниц, где можно прочитать и о тебе, и об убийствах.

Неужели это правда? Что она действительно стала частью мира, о котором не имела ни малейшего представления?

Патрик кликнул на один из заголовков.

— Я сейчас распечатаю все, что нашлось, чтобы ты могла спокойно сесть и прочитать.

Она не вполне понимала, что это означает, но он, видимо, знает, что делает. На столе зажужжал еще один аппарат, и из него выползла бумага. Лист шел текстом вниз, так что прочитать его она смогла только после того, как он появился полностью.

Взяв его, она уселась на кровать. Патрик снова на что-то нажал, второй аппарат снова зажужжал, и оттуда пополз новый лист бумаги.

Она начала читать тот, который держала в руках.

Женщина из «Гранда» врывается к супруге убитого

Лена Грундберг сидит, поджав ноги, в углу дивана в своей уютной гостиной. Лишь неделю тому назад она жила здесь вместе с любимым мужем Йоргеном. Но в прошлый четверг он стал первой жертвой, которую хладнокровно убила тридцатидвухлетняя душевнобольная, чьи следы полиция по-прежнему не может обнаружить. А спустя всего лишь два дня после зверского убийства эта женщина пришла в дом к убитой горем вдове.

Рассказывая, Лена с трудом сдерживает слезы.

— Мне безумно страшно. Эта женщина просто позвонила в дверь и сказала, что тоже потеряла мужа. Я так и не поняла, что ей на самом деле было нужно, но, увидев составленный в полиции фоторобот, я сразу же ее узнала…

Сибилла прекратила читать.

Горюющая вдова.

Скажите пожалуйста.

К этому времени уже накопилась целая стопка бумаг с распечатанным текстом. Взяв ее всю, она снова села.

Расчленители, как правило, располагают неплохими познаниями в анатомии.

Тридцатидвухлетняя женщина, объявленная в розыск по подозрению в совершении нескольких убийств, имевших место в различных населенных пунктах Швеции, пока является для полиции загадкой. Изучение всех убийств с расчленением, которые были совершены в Швеции за период начиная с 60-х годов, указывает, что убийца нередко принадлежит к таким профессиональным группам, как забойщики скота, врачи, охотники и ветеринары. По словам Стена Бергмана, профессора судебной психиатрии, этот факт, с одной стороны, объясняется тем, что члены данных групп преодолели страх перед расчленением, свойственный остальным людям; а с другой — тем, что данные категории обладают практическими навыками. Но собранные полицией сведения говорят в пользу того, что тридцатидвухлетняя женщина не подпадает под данную статистику. Ни один из собранных фактов не подтверждает причастности подозреваемой к какому-либо из перечисленных родов деятельности. Но, разумеется, чтобы стать убийцей-расчленителем, необходимы не только вышеназванные условия. Особую роль играет наличие психической ущербности, которая проявляется в отсутствии способности поставить себя на место другого человека, а также в глубоком презрении к остальным людям. Другим объяснением может быть тяжелое психическое заболевание. Иногда преступник словно бы не в силах расстаться со своей жертвой, что, кстати, мы и наблюдаем в случае с тридцатидвухлетней женщиной. Преступник хочет унести с собой трофей, который будет напоминать ему о жертве или — в некоторых случаях — о самом злодеянии. Преступник также часто считает, что имеет право лишать другого человека жизни. Все жертвы женщины были расчленены так называемым агрессивным способом. Он отличается от пассивного расчленения тем, что последнее совершается с целью сокрыть следы преступления или затруднить следствие. Во всех данных случаях подобные попытки не предпринимались, а единственной целью женщины было расчленение как таковое. Полиция по-прежнему умалчивает, какие именно части тела были…

Она поднялась и швырнула листы на пол.

— Я этого не выдержу. Я не могу это читать.

Она повысила голос, Патрик обернулся:

— Тише!

Она снова села. Аппарат выплевывал все новые и новые страницы, но читать она больше не собиралась. Кто-то сидел и сочинял про нее все это. Раньше ни одна душа ею не интересовалась, а теперь о ней пишут больше, чем о ком бы то ни было.

Чудовищно.

— Я пошла. Я не могу больше здесь оставаться.

Повернувшись, он посмотрел на нее:

— А куда ты пойдешь?

Вздохнув, она ничего не ответила.

В квартире раздался звук открываемой двери, и они с испугом посмотрели друг на друга. Застыли и напряженно прислушались. Услышали, как открылся кран. Сибилла огляделась по сторонам в поисках места, где можно спрятаться.

— Он, наверное, только в туалет, — успокаивающе прошептал Патрик.

Но уж чего-чего, а спокойствия она не чувствовала. Когда вода из крана перестала литься, Сибилла упала на пол и змеей юркнула под кровать. В следующую секунду в дверь постучали.

— Патрик?

Он не ответил. Сибилла увидела, как босые пятки взлетели на постель, и в следующий миг дверь открылась. В комнату вошли босые волосатые ноги.

— Ты спишь?

— Ммм…

— Уже начало двенадцатого.

Неожиданно раздался жужжащий звук, и на стол выползла запоздавшая страница.

— Что это?

Покрытые темными волосами ноги подошли ближе. В следующее мгновение прямо перед ее носом приземлилась джинсовая куртка Патрика. Ей было слышно, как шелестит бумага.

— Да так, ничего особенного.

— Почему ты спишь в одежде?

— Я не сплю, просто прилег.

— Вот как. А что ты распечатываешь?

— Просто роюсь в Интернете.

Несколько мучительных секунд тишины.

— Я пойду еще посплю. Ты будешь дома или как?

— Не знаю. Посмотрю.

— Позже десяти не задерживайся. И звони, чтобы я знал, где ты.

Она слышала, как Патрик вздохнул. Ноги развернулись было, чтобы выйти, но потом снова остановились.

— Это что за рюкзак?

Сибилла закрыла глаза. Патрик слишком долго тянул с ответом.

Ты же его нашел! Украл! Что угодно!

— Это Виктора.

Еще лучше.

— А почему он здесь?

— Он забыл его в школе, а я пообещал, что заберу.

Ноги снова двинулись к дверям.

— Ладно, позже увидимся. И не забудь, что ты обещал маме убрать у себя к ее возвращению.

— Ммм…

Дверь наконец закрылась. Под кровать заглянула перевернутая улыбающаяся физиономия.

— Что, испугалась? — спросил он шепотом.

Она вылезла из укрытия.

— У тебя дверь не запирается? — тоже шепотом спросила она, стряхивая пыль с живота.

Сидя на кровати, он изучал бумагу, которую ему удалось скрыть от отца. Она следила за ним взглядом.

Охота на убийцу.

Какое-то время он выглядел задумчивым, а потом поднял глаза на нее:

— Я знаю, что нужно делать.

Она не ответила.

— Сама подумай. Полиция разыскивает только тебя. А кто будет искать настоящего преступника?

Понятия не имею.

— Ты что, не понимаешь? Это должны сделать мы. Мы должны сами найти убийцу.

~~~

Сначала она просто рассердилась. Направилась к двери, прихватив по пути рюкзак, но, взявшись за дверную ручку, заколебалась.

У нее не хватало мужества выйти. Пока не хватало.

Она снова поставила рюкзак и глубоко вздохнула.

— Патрик, это не игра, — произнесла шепотом.

— Я понимаю, но ты можешь предложить что-нибудь лучше?

Отпустив дверную ручку, Сибилла повернулась к нему. Наклонившись, он стал собирать листы бумаги, которые она разбросала. В конце концов она начала ему помогать. Сложив бумагу на столе в более или менее упорядоченную стопку, снова присела на кровать.

— Ну и как ты себе это представляешь?

Он тут же наклонился к ней.

— Слушай. Полиция разыскивает только тебя. Вот и хорошо, а мы постараемся найти настоящего убийцу.

— Как? Нам же ничего не известно.

Откинувшись назад, он посмотрел ей в глаза:

— Пообещай, что не рассердишься.

— Как я могу пообещать тебе это?

Он колебался. Ее любопытство росло: что же он может сказать такого, из-за чего она должна рассердиться?

— Моя мама работает в полиции.

Она уставилась на него во все глаза. Он сидел не шевелясь. Она физически чувствовала, как до нее доходит смысл сказанного, заставляя кровь в жилах бежать быстрее.

Встала.

— Мне надо уйти отсюда. Посмотри, чтобы там никого не было.

— Подожди.

— Давай, Патрик.

Голос ее прозвучал угрожающе громко, и он сделал то, что она требовала. Сначала приоткрыл дверь и выглянул, потом распахнул дверь настежь.

Взяв рюкзак, она прошла мимо.

— Ну выслушай меня!

Она быстро шла по тротуару, он бежал сзади в шаге от нее. Завернув за угол, она оказалась на Фольккунггатан. Не будет она его слушать. Мама работает в полиции! Пригласил ее прямиком в осиное гнездо. Резко остановившись, она повернулась к нему. От неожиданности он наскочил на нее.

— Как ты думаешь, что было бы, если бы твоя мама вернулась домой?

Она по-прежнему чувствовала, как по телу растекается адреналин.

— Но она же на курсах!

Посмотрев на него, она покачала головой. Он слишком молод для того, чтобы что-то понимать. Что она от него хочет?

— Ты не понимаешь, что речь идет о моей жизни? Твоя мама могла заболеть и вернуться домой раньше. Да что угодно. А я вот она, сижу как идиотка. Или, может, ты этого и хотел?

Он отошел немного назад, остановился и посмотрел ей в глаза:

— Ну ладно, иди и спивайся, если так тебе лучше.

Злость внезапно прошла. У нее появился единственный друг, а она его чуть не потеряла. Когда они выходили, он не успел надеть куртку и теперь стоял, обхватив себя руками и пытаясь согреться.

У нее не было сил на то, чтобы думать. Все и так ужасно, а сейчас ко всему прочему добавилось еще и что-то вроде ответственности за этого юного следователя. Кто знает, что он может натворить, как только она исчезнет из поля зрения? Сама виновата. Не надо было его втягивать.

Она глубоко вздохнула:

— Иди домой и возьми куртку.

Он посмотрел на нее с подозрением:

— Зачем?

— Затем, что ты замерз.

Он снова посмотрел на нее:

— Можно подумать, я не догадываюсь, что, когда я вернусь, ты успеешь смыться.

— Ну и что ты тогда будешь делать?

Они смотрели друг на друга в упор. А потом он вытащил из заднего кармана свой кошелек и сунул его в карман ее куртки.

— Подержи, пока я не вернусь.

Через секунду он оказался уже на расстоянии пяти-шести метров, а потом свернул ближе к домам. Да, сопляк соображает. За него можно не волноваться — с ним все и всегда будет в порядке. Вытащив из кармана его кошелек, она подбросила его на ладони. Потом закрыла глаза и не смогла сдержать улыбку.

~~~

— Я подожду там. В Саду Бьёрна.

Он по-прежнему не был уверен, что она не удерет. Она видела, он колеблется.

— Честное слово, подожду.

Она на самом деле собиралась подождать. Он кивнул и перешел на другую сторону Гётгатан. Она следила за ним, пока он не исчез в дверях библиотеки Гражданского центра.

Дело в том, что, когда он вернулся из дома, на лице его сияла такая ослепительная улыбка, от которой растаяло бы сердце любого — даже несправедливо подозреваемого в убийстве с расчленением. Она не смогла не улыбнуться в ответ, и он раскрыл ей суть первого этапа своего плана. Он сейчас отправит мейл в полицию и сообщит, что на сегодняшнюю ночь у нее есть алиби. Она засомневалась и потребовала, чтобы он не рассказывал о том, где они находились, и самое главное — не называл своего имени. Когда она произнесла все это, он бросил на нее взгляд «ты что, ку-ку?» и объяснил, что, если бы он собирался сообщать, кто он такой, он бы отправил мейл из дома. А так он воспользуется одним из компьютеров библиотеки и таким образом скроет, кто он.

И вот теперь она ждет его на скамейке в Саду Бьёрна. Вокруг Гражданского центра фланировали субботние зеваки, но, к счастью, на других парковых скамейках знакомых не было.

Всего через десять минут он снова вернулся.

— Что ты им написал?

— Я написал, что Сибилла Форсенстрём в данный момент сидит на скамейке у Гражданского центра и что она невиновна.

В первую секунду она в это поверила. В следующую глубоко вздохнула.

— Это не смешно, Патрик.

— Я написал, что хочу сохранить анонимность, но я на сто процентов уверен, что убийца не ты.

Ее пронзила неожиданная мысль.

— А откуда ты это знаешь? Я ведь могла убить всех остальных, кроме последнего.

— Ой-ой-ой, ты действительно выглядишь очень опасной!

Она стояла на своем.

— Серьезно. Подумай, а если это все-таки я?

На его лбу появилась морщинка. Он посмотрел на нее:

— Это правда?

Она помедлила с ответом. Потом чуть улыбнулась.

— Нет. Но, видишь, даже ты засомневался.

— Да, засомневался, но ведь ты же сама начала.

Теперь он был немного раздражен. Она тоже. Она не собирается быть паровозиком на колесиках, с которым он какое-то время будет играться.

— Я просто хотела, чтобы ты понимал, что не все так просто.

Морщинка стала глубже. Сейчас он не мог сообразить, что она имеет в виду.

Это хорошо.

Она намерена по-прежнему оставить контроль за собой. Не отдавать ему.

Он присел рядом, и какое-то время они помолчали. Мимо шли люди, оба провожали прохожих взглядами, но на странную пару на скамейке никто внимания не обращал.

Со стороны Гётгатсбаккен примчались две полицейские машины и свернули к Гражданскому центру. Сирену они не включили, но синий маячок горел, и люди на площади уступали им дорогу. Едва автомобили остановились, как из каждой машины вышли двое полицейских и тут же скрылись за дверями Гражданского центра.

Надо сматываться.

Посмотрев друг на друга, они встали. Быстро поднялись по лестнице вдоль Чэрхувсгатан, а потом свернули наверх, к площади Мусебакке. По-прежнему не разговаривая друг с другом, снова сели на скамейку. В этот день солнцу наконец удалось просочиться сквозь плотный слой туч, который, как крышкой, накрывал Стокгольм в последние недели. Сибилла поставила рядом с собой рюкзак, откинулась назад и прикрыла глаза. Вот бы уехать куда-нибудь за границу. В какую-нибудь страну, где никто ее не ищет и где всегда светит солнце. Она никогда не была за рубежами Швеции, родители когда-то ездили без нее на Майорку, а теперь у нее нет паспорта.

Они просидели молча добрую четверть часа, а потом он повернулся к ней:

— Я собираюсь сходить к матери на работу и порыться в ее компьютере.

Вот так запросто.

— Ты же не имеешь права?

— Не имею, но пойду.

— Мне этого не надо. Я не хочу, чтобы ты в это вмешивался.

Он хмыкнул.

— Но я же уже вмешался!

Да. Это правда. Но, если бы она могла заранее представить себе, какой его охватит энтузиазм, она ни за что бы не допустила всего этого. В его возрасте она сидела тихо, как мышка, и внимательно слушала мудрые слова взрослых.

Ну? И что из нее получилось?

— Ты что, на самом деле можешь сделать это так, что никто ничего не заметит?

— Я просто приду и попрошу позвать мать, а потом попрошу разрешения подождать в ее кабинете.

— Она же на курсах.

— Но на вахте-то об этом не знают.

— А если все-таки знают?

Его начало раздражать, что она не разделяет его энтузиазма.

— Ну тогда я что-нибудь придумаю!

Парень уже зазнался. Это не сулит ничего хорошего.

— А если тебя обнаружат?

— Не обнаружат.

— Я сказала — «если»?

Он не собирался на это отвечать. Хлопнул ладонями по бедрам и встал.

— Ну что, идем?

— Куда?

Он посмотрел на нее с выражением «ну почему я должен объяснять это дважды?».

— К матери на работу!

Она молча смотрела на него. Или это ее ангел-хранитель, или тот, кто наконец столкнет ее в пропасть. Но как определить заранее?

— Ты ничего не имеешь против, если я не стану сопровождать тебя в полицейский участок?

Он усмехнулся.

— Где мы встретимся?

~~~

Она не слышала, как он подошел. Сидела у самой воды на набережной за ратушей и ждала. Когда минутная стрелка на часах Риддархольмской церкви сделала один оборот, она впервые задумалась, не стоит ли ей встать и уйти отсюда.

Но она досидела до конца.

Через полчаса прямо перед ее носом вдруг появилась бумага.

Он подкрался к ней сзади, и, оглянувшись, она увидела, как за стальной оправой очков ослепительной гордостью сияют его глаза.

Она взяла бумагу и начала читать. «Йорген Грундберг» стоял первым, после него шли еще три имени. Один мужчина и две женщины. Четыре незнакомых человека, которых, по мнению полиции, она лишила жизни.

— Все жертвы. С именами и личными номерами. — Он наклонился через ее плечо. — Последняя жертва, по-видимому, жила в Стоксунде. Это же вроде Стокгольм?

Она кивнула. Вот тебе и алиби. Она могла сто раз успеть до Стоксунда и обратно, пока Патрик сладко спал на чердаке Школы Софии. Она посмотрела на него. Такая мысль, судя по всему, его не посетила. Пока. Пока он был полностью увлечен собственным подвигом.

Опустив лист, она посмотрела на залив. Вода блестела под лучами солнца. Совсем рядом с ними проковыляла компания уток.

— Ну? И как ты считаешь, что нам делать дальше?

Сунув руку в карман, он вытащил оттуда еще несколько сложенных листов бумаги.

— Я распечатал то, что нашел.

— Тебя кто-нибудь видел?

— Нет. В компьютер матери я не вошел, но Кента, который сидит в соседнем кабинете, забыл разлогиниться. Вот я и воспользовался, пока он сидел в сортире.

Сибилла покачала головой:

— Ты что, чокнутый?

— Да все нормально, он там долго сидел, — усмехнулся он. — Ни он, ни мать с этим делом, похоже, не работают. На его адрес приходит только общая информация.

Развернув бумаги, он показал ей верхнюю.

— Смотри. Убийца оставлял это на месте преступления.

Черно-белая фотография распятия. Крест темного дерева, фигура Христа из серебра или какого-то белого металла. Рядом размеры распятия в миллиметрах.

Она протянула руку за другими листами.

Еще одна черно-белая фотография. Снимок стены с обоями в цветочных узорах. Внизу неубранная кровать с черными пятнами. И четкий текст на стене:

«Горе тем, которые правых лишают законного.[8] Сибилла».

Она посмотрела на него, и он быстро протянул ей последний лист. Снимок прозрачных пластиковых перчаток. «Nutex-8» — было подписано внизу.

— Как в больнице.

Она кивнула. Ну вот, теперь понятно.

— Это все, что я успел. У нас, по крайней мере, есть имена.

— И что мы с ними будем делать?

Он резко развернулся, так что его колени почти ткнулись ей в бок. Какое-то время колебался, как будто взвешивал слова, которые собирался произнести.

— Знаешь, что я думаю?

Понятия не имею.

— Я думаю, ты уже сдалась. Ты как будто не хочешь, чтобы все выяснилось. Тебе наплевать, чем дело кончится.

— Даже если и так. Что в этом странного?

— Когда у меня такое настроение, отец говорит, что я не должен сидеть и жалеть самого себя. Что вместо этого я должен постараться сделать что-нибудь, чтобы разгрести дерьмо.

Да, твой отец действительно преуспел в своих воспитательных начинаниях.

— Только вчера ты лежала и причитала, какие вы все бездомные несчастные, никто вам не верит, и шансов никаких у вас нет, и все такое. А теперь, когда у тебя появляется шанс, ты почему-то не хочешь им воспользоваться.

Он начинал горячиться. Она посмотрела на него с новым интересом. Непонятно, обижен парень или воодушевлен, но он страстно рвался в бой.

— О'кей, — произнесла она, поднимаясь. — Что надо делать, шеф?

— Мы должны съездить в Вестервик.

Она уставилась на него во все глаза.

— Ты шутишь?

— Нет. Я звонил и проверял. Автобус отходит через полчаса. Четыреста шестьдесят крон туда и обратно. Я тебе одолжу. Мы будем на месте без двадцати пять, а обратно автобус пойдет через два часа двадцать минут, так что времени хватит.

Она покачала головой:

— Ты сумасшедший.

— Мы вернемся в пятнадцать минут двенадцатого.

Она схватилась за последнюю соломинку.

— Тебе надо быть дома до десяти.

— Не надо. Я иду в кино. Я уже позвонил.

~~~

За окном проносился пейзаж. Сёдертэлье, Нючёпинг, Норрчёпинг, Сёдерчёпинг. Патрик изучал похищенные у полиции распечатки, как будто надеялся найти в них тайную путеводную нить. Сибилла же по большей части пялилась в окно.

За билеты она заплатила сама. Зашла в туалет на автовокзале и вытащила из потайного кошелька тысячекроновую купюру. Вернулась. Патрик, успевший затариться огромной бутылкой колы и чипсами, вытаращив глаза, смотрел, как она выкупает билеты.

Но он ничего не спросил.

Это хорошо.

— А зачем ты, собственно, всем этим занимаешься?

Он слегка пожал плечами:

— Это круто.

Она не собиралась так легко отступать.

— Я серьезно. Зачем ты проводишь время с тридцатидвухлетней бабой? У тебя что, нет друзей?

— Неужели тебе всего тридцать два? — ухмыльнулся он.

Она не ответила. О ее возрасте он наверняка раз двести читал в газетах. Она продолжала смотреть на него, в конце концов он сложил свои бумаги и сунул их во внутренний карман.

— Я просто не врубаюсь, что тут такого особенного, если человеку нравится быть одному. Отец с матерью тоже все время ноют. Но что мне делать, если я не люблю ни хоккей, ни футбол? Если мне глубоко начхать, кто там выиграет, «Юргорден» или АИК?

Она успокаивающе кивнула:

— О'кей-о'кей. Я просто спросила.

Она снова уставилась в окно, а он вернулся к своим бумагам.

Сёрен Стрёмберг, 360207–4639.

Они направлялись к его родным. Она помнила свой визит к Лене Грундберг. Тогда у нее еще было и мужество, и осторожность.

Теперь же все изменилось.

Автобус пришел по расписанию, и без двадцати пяти пять они вышли на площадь в Вестервике. Патрик направился к газетному киоску спросить, как попасть на Сильвергатан, улицу, на которой находился дом Сёрена Стрёмберга. Сибилла видела, как девушка из киоска показывает и объясняет.

Это оказалось недалеко. Они были у цели меньше чем через пять минут.

Чем ближе они подходили, тем хуже ей становилось. Патрик несся галопом на полметра впереди, ничего не опасающийся и исполненный энтузиазма, как будто направлялся на какой-нибудь долгожданный праздник.

Дом представлял собой двухэтажную виллу с мансардой. Когда-то, когда это было модно, кому-то хватило вкуса облицевать фасад асбоцементной плиткой. Тот же мастер, видимо, присобачил к наружной двери крылечко с небольшой верандой из темно-зеленого рифленого пластика, в результате чего дом окончательно и бесповоротно утратил какое бы то ни было очарование.

Остановившись у калитки, они посмотрели друг на друга. Сибилла недовольно покачала головой, давая понять, что все еще считает затею крайне неудачной. Это немедленно подействовало на Патрика — он тут же открыл калитку и устремился к входной двери.

Вздохнув, она поплелась вслед за ним. Не могла же она просто остаться на улице.

— Что ты скажешь? — прошептала она.

Не успел он ответить, как на верхнем этаже соседнего дома открылось окно и оттуда высунулась голова женщины средних лет.

— Вы ищете Гунвор?

Они опять переглянулись.

— Да, — ответили они в один голос и снова посмотрели друг на друга.

— Она на даче. У залива Сегервик. Что ей передать?

Патрик приблизился к границе соседского участка.

— Это далеко?

— Ну пару миль будет. Вы на машине?

— Да, — ответил Патрик без колебаний.

— Это по старой дороге на Гамлебю, мимо болота Пиперсчэрр, а потом еще около мили. Кажется, там есть указатель.

— Спасибо за помощь.

Резко развернувшись к женщине спиной, он лишил ее возможности спросить о чем-нибудь еще. Они снова пошли к калитке и, только оказавшись на улице, услышали, как закрылось окно.

— Там его и убили, — произнес он тихо. — В газетах писали, что убийство произошло на даче.

Они продолжали идти, чтобы скрыться из поля зрения бдительной соседки. В конце улицы Сибилла остановилась.

— Ну? И что мы будем делать сейчас? Дойти туда мы вряд ли успеем, если нам нужно попасть на обратный автобус.

— Возьмем такси.

Она нахмурилась.

— У меня есть деньги, — объяснил он.

Ее это не удовлетворило.

— А откуда у тебя вдруг такие большие деньги? Разве это нормально для человека твоего возраста?

Не ответив, он посмотрел в землю.

— Черт, только не говори мне, что ты их украл.

— Не украл. Одолжил.

— У кого?

Он снова направился к автобусной станции, где вроде бы находилась стоянка такси. Сибилла осталась на месте.

— Я не двинусь, пока ты не скажешь мне, у кого ты украл деньги.

Остановившись, он оглянулся на нее.

— Я позаимствовал их дома. Из отложенных на хозяйство. Все в порядке. Я все верну, так что никто ничего не заметит.

— Вот как? А как ты будешь возвращать?

— Э-э-э, да устроится все как-нибудь.

Развернувшись, он снова пошел, но она по-прежнему не шевелилась. Заметив это, он повернулся и раздраженно закричал:

— Ну что, так и будем стоять и цапаться или все-таки попробуем что-нибудь сделать?

— Сколько ты взял? — крикнула она в ответ.

Он поколебался.

— Тыщу.

Вытащив свой нагрудный кошелек, она взяла оттуда еще одну смятую купюру. Застегнула молнию и подошла к нему.

— Вот, — сказала она и протянула ему деньги. — И если ты еще раз что-нибудь стащишь, я укокошу еще одного. Понял?

Он кивнул и удивленно покосился на деньги.

— Понял, я спрашиваю?

— ДА!

Он рванул купюру из ее рук. Пройдя мимо него, она направилась к автостанции.

— Ну и пожалуйста.

Пройдя метров десять, она остановилась. Он по-прежнему стоял на месте.

— Ну так что, будем цапаться дальше или ты все-таки пойдешь?

Мгновение он колебался, а потом все-таки побежал за ней. С явной неохотой.

~~~

Когда на счетчике выскочило двести крон, она покачала головой.

Ездить на такси!

Тяги к расточительству у нее никогда не было.

Болото они давно миновали, асфальтовая дорога кончилась, превратившись в грунтовую. Они ехали мимо леса и поля, подпрыгивали на небольших пригорках, огибали валуны и лесные коряги.

Всю дорогу оба молчали. Таксист, к счастью, попался немногословный, а Патрик после полученной выволочки утратил обычную разговорчивость.

Настроение у нее от этого улучшилось. Теперь парадом снова командовала она.

Они миновали маленькую пристань и катерную станцию, где судна выстроились в ряд в ожидании весны, укрытые брезентом и пленкой. Потом снова нырнули в лес, и примерно через километр слева открылся водоем. Солнце пряталось, подкрашивая небо розовым.

— Вам туда?

Таксист кивнул в сторону нескольких домов, показавшихся впереди. Сибилла бросила взгляд на Патрика, тот сидел, уставившись в окно. Помогать ей он не собирался, это было ясно. Она наклонилась к водительскому сиденью.

— Я точно не знаю. Нам нужна Гунвор Стрёмберг. У нее где-то здесь дача.

— Да, но я не могу знать, где это, — с некоторым вызовом отозвался таксист. — У вас нет более точного адреса?

Он сбавил скорость, они миновали ворота в старую усадьбу и красный деревянный домик, расположившийся на самой вершине маленького, но крутого холма. Счетчик показывал двести шестьдесят крон.

Сглотнув, Сибилла вытащила из кошелька еще одну купюру. Патрик покосился в ее сторону, но ловить его взгляд она не стала.

— Мы выйдем здесь.

Водитель свернул на обочину — насколько это было возможно на узкой дороге, — и они вышли. Ей пришлось самой вытаскивать рюкзак из багажника. Чаевых она не оставила.

Такси, проехав немного вперед, повернуло назад в обозначенном месте для разворота. А потом исчезло у красного домика, там, где дорога ныряла вниз. Как они будут возвращаться? Вздохнув, она надела рюкзак и повернулась. Чуть впереди виднелась открытая калитка, в которую мог бы проехать автомобиль, на одном из столбиков висел жестяной почтовый ящик.

«Стрёмберг».

Повернувшись, она посмотрела на Патрика:

— Это там. У воды.

— Вот как, — ответил он безо всякой заинтересованности.

— Ты долго еще собираешься дуться?

Он не ответил, но подошел ближе.

За калиткой дорога уходила вниз, и уже через несколько метров показалась задняя часть дома. От него их отделял густой кустарник, и они пошли дальше по дороге. Сибилла — впереди, Патрик — немного сзади. Кустарник закончился, и они оказались у воды. Впереди располагалась крошечная деревянная пристань.

А вид был необыкновенный, просто ошеломительный. Кто мог совершить убийство в таком месте?

— Я могу вам помочь?

Быстро повернувшись на голос, Сибилла увидела женщину, стоявшую на открытой террасе дома, задний фасад которого они только что видели.

Сибилла стремительно перебирала весь свой словарный запас, придумывая, что бы ответить. Патрик помогать не собирался — это было видно по его лицу. На этот раз ей придется справляться собственными силами. Женщина поставила грабли, которые держала в руках, и пошла в их сторону. Патрик двинулся в направлении пристани. Сглотнув, Сибилла сделала несколько шагов навстречу женщине. Той было лет шестьдесят пять, и она немного хромала. Подойдя к Сибилле, она сначала немного помолчала. Сибилла чувствовала, как пульсирует все ее тело.

— Вы хотите посмотреть дом?

Да. Конечно!

— Да, именно. — Сибилла благодарно улыбнулась. Покупатели дома. Ну конечно, конечно, это они.

— Хорошо, — улыбнулась в ответ женщина. — Простите меня за мою настороженность, но здесь сейчас так много любопытных.

Женщина откашлялась, на какое-то время стало тихо.

— Вам повезло, что я оказалась здесь. Маклер не предупреждал, что кто-то должен подъехать.

— Мы просто случайно оказались поблизости.

Женщина сняла садовые перчатки и протянула руку:

— Гунвор. Гунвор Стрёмберг.

Сибилла колебалась чуть дольше, чем следовало.

— Маргарета. Лундгрен.

Сибилла пожала ее руку. После перчатки рука оставалась теплой и влажной.

— А это, как я понимаю, ваш сын?

Следом за взглядом женщины Сибилла посмотрела на спину Патрика.

— Да, — усмехнулась она немного нервно.

Именно.

Патрик швырял в воду камни. У Сибиллы громко застучало сердце. Помогать ей он по-прежнему не собирается. Вопрос, насколько он рассержен? Может, он собирается ее наказать?

— Причал не наш, но у нас есть право им пользоваться, это записано в договоре купли-продажи. Обычно только мы им и пользуемся.

Замолчав, она посмотрела на воду. Потом снова собралась с силами.

— Вы, наверное, хотите и дом осмотреть?

— Да, конечно, — улыбнулась Сибилла.

— Может, он тоже хочет взглянуть?

Она мотнула головой в сторону Патрика, который бросил в воду еще один камень. Сибилла кивнула.

— Патрик, хочешь посмотреть дом? — крикнула она.

Он не торопился, бросил еще один камень и только потом повернулся. Гунвор Стрёмберг поймала взгляд Сибиллы и улыбнулась.

— Трудный возраст, я знаю, что это такое. Единственное, что вы можете сделать, — это оставить его в покое.

Сибилла попыталась понимающе улыбнуться. Она ему покажет возраст, как только они отсюда уйдут!

Женщина пошла по тропинке первая. Сибилла подождала Патрика, который без малейшей спешки плелся в ее сторону. Когда он приблизился на расстояние шепота, она прошипела:

— Соберись же, черт бы тебя побрал! Она думает, что мы покупаем дом.

Взглянув на нее, он приподнял бровь.

— Так покупай. У тебя же есть деньги.

И прошел мимо нее по тропинке.

Странно. Уже второй раз за эту неделю человек огорчается только из-за того, что у нее есть деньги. Как, черт возьми, такое может быть?

Гунвор Стрёмберг тем временем успела дойти до дома, и Сибилла прибавила шаг. Патрик поздоровался за руку и представился. Вежливо и любезно.

— Идите посмотрите. Я подожду здесь.

Обменявшись взглядами, они поднялись по каменным ступеням и открыли дверь.

— Дом небольшой, но здесь есть все необходимое, — крикнула им вслед Гунвор Стрёмберг. — Водонагреватель, правда, старый, надо бы заменить.

Кивнув, Сибилла ступила на порог.

Убийца тоже, наверное, когда-то входил сюда.

Она огляделась по сторонам. Всего несколько шагов — и она оказалась в маленькой кухне. Все выглядело опрятно. Обжито. Одушевлено. На полу следы стульев, которые тысячу раз передвигали с места на место. Немного облупившаяся эмаль на ручке духовки, за которую годами и десятилетиями хватались руки проголодавшихся дачников.

В доме слегка пахло свежей краской.

Патрик прошел вперед и открыл запертую дверь. Он стоял в проеме и знаками предлагал ей подойти.

Выкрашенная в белый цвет комната была совершенно пустой. Патрик вытащил свои бумаги и, перелистав их, протянул одну Сибилле.

— Вот тут, на этой стене, — прошептал он.

Сибилла посмотрела на фотографию кровати с пятнами крови и еще раз прочитала текст, который преступник оставил на стене, подписавшись ее именем.

Ей захотелось немедленно уйти.

Гунвор Стрёмберг спустилась к причалу. Она стояла спиной к дому и смотрела на воду. Сибилла мгновение поколебалась. Подошел Патрик и встал рядом.

— Пойди поговори с ней.

Она посмотрела на него.

— Мы же ничего стоящего пока не узнали, — продолжил он. — Иди, а я останусь и посмотрю здесь.

Он прав. Раз уж они зашли так далеко, то какой смысл останавливаться.

Гунвор Стрёмберг стояла не шевелясь — и ни единым движением не дала понять, что заметила, как к ней подошли. Она продолжала смотреть на воду, и только после того, как Сибилла осторожно кашлянула, она поднесла руки к лицу, и Сибилла увидела, что хозяйка домика вытирает глаза. Она так и не повернулась.

— Удивительное место, — начала было Сибилла.

Женщина не ответила. Сибилла замолчала. Рано или поздно тишина заставит Гунвор заговорить.

Здесь было все, о чем сама она только могла мечтать. Укромность. Тишина. И плюс ко всему этот головокружительный вид. Но на это у нее никогда не будет денег. Никогда в жизни. Впрочем, еще чуть-чуть, и у нее вообще ни на что не будет денег.

— Наверно, мне лучше сразу вам обо всем рассказать, а то ведь слухи все равно дойдут, — неожиданно произнесла женщина и повернулась к Сибилле лицом. — Вы же нездешние?

— Нет.

Кивнув, она снова отвернулась к воде.

— Я так и поняла.

Сибилла подошла ближе и встала рядом. Пока ей лучше молчать.

— Шесть дней назад здесь убили моего мужа.

Она продолжала смотреть на воду, а Сибилла изо всех сил изобразила изумление.

— Убийца не местный, так что в этом плане беспокоиться не надо.

Она снова замолчала. Сибилла посмотрела на ее лицо. Было все еще светло, и она не могла не заметить слез, струившихся по щекам женщины.

— Вы поэтому продаете? — тихо спросила Сибилла.

Всхлипнув, женщина покачала головой:

— Нет, мы давно собирались продавать дом. Хотели только до весны подождать, чтобы цена поднялась. — Гунвор Стрёмберг прикрыла лицо правой рукой, словно не хотела, чтобы Сибилла видела, как она плачет. — Сёрен долго болел. Рак печени. А потом, около года назад, он перенес серьезную операцию, и результаты даже превзошли ожидания. Вначале они говорили, что выживают всего лишь сорок четыре процента. — Она покачала головой. — У меня снова появилась надежда. Он принимал лекарства и постоянно наблюдался у врачей, и вроде бы все пришло в норму. Он, конечно, часто уставал, и сил у него стало меньше, чем раньше. Мы начали думать, что тут слишком много работы, и в конце концов решили, что лучше продать дачу и потратить деньги на путешествия. Надо успеть поездить, а то ведь кто знает, сколько нам осталось.

Она снова замолчала. Сибилла положила руку ей на плечо, и прикосновение заставило Гунвор Стрёмберг громко всхлипнуть.

— Дача была нашим любимым местом. Мы приезжали сюда, как только появлялось свободное время.

— Может, стоит подождать с продажей?

Женщина покачала головой:

— Я не хочу больше здесь находиться. Я даже в дом заходить не могу.

Они немного постояли молча. Сибилла убрала руку. В воздухе вдруг пропела труба. Сибилла в удивлении огляделась по сторонам.

— Это Магнуссон. В те дни, когда он здесь, утром он всегда трубит подъем, а вечером играет отбой. Просто так, из любви к жизни, как он сам говорит. — Несмотря на отчаяние, Гунвор Стрёмберг нашла в себе силы немного улыбнуться.

Сибилла прикрыла глаза. Подумать только — жить в таком месте! В полном одиночестве, в покое и мире, с далеким соседом, который напоминает о своем существовании игрой на трубе из любви к жизни.

Мечта о счастье.

— Сколько вы хотите?

Гунвор Стрёмберг повернулась и посмотрела на нее:

— Маклер говорит, что надо просить что-нибудь около трехсот тысяч…

Надежда Сибиллы погасла.

— …Но для меня важнее, кто будет покупателем.

Они посмотрели друг на друга.

— Мы с Сёреном построили дом в пятьдесят седьмом. Мы много работали, старались устроить здесь все так, как нам хотелось, и многое в нашей жизни произошло именно здесь. Порой мне не верится, что мы уедем, а кто-то вселится. И дом останется на месте. Без нас.

Сибилла взглянула на причал, а Гунвор Стрёмберг сильнее запахнула куртку.

— Как будто мы и не играли никакой роли.

— Но это не так, — произнесла Сибилла, которая действительно верила в то, что говорила. — Ведь это вы сделали это место необыкновенным. Этот дом и есть след ваш и вашей жизни. Здесь все ваше. И не только в доме. Даже эта тропинка. Вы проложили тропинку, и она останется здесь навсегда. Вы посадили эти кусты. Все это. А мне оставить нечего. Ничего не останется после меня, когда я умру.

Она замолчала. Что она творит? Может, она сейчас и имя свое назовет, раз уж ее все равно понесло?

— У вас есть сын.

Сибилла закашлялась.

— Да, конечно, — улыбнулась она смущенно. — Я и сама не понимаю, чего я тут наговорила. — Повернувшись к дому, она крикнула: — Патрик, нам не пора, если мы хотим успеть на автобус?

— Вы не на машине? — спросила Гунвор Стрёмберг.

— Нет, мы приехали на такси.

— Я могу подбросить вас до города.

~~~

К автобусу они едва успели. Сибилла села у окна, сжимая в руке листок с номером телефона Гунвор Стрёмберг.

Если она решится на покупку.

Скомкав бумагу, она сунула ее в карман. Патрик с интересом смотрел на нее:

— Ну, ты выяснила что-нибудь ценное?

Отодвинув мечту в сторонку, Сибилла взглянула на него:

— Не знаю. О самом убийстве она ничего не говорила. Рассказала, что у него был рак и что около года назад он перенес операцию.

Патрик выглядел разочарованным.

— Тебе надо было спросить об убийстве.

— Это было нелегко.

Какое-то время они сидели молча. Патрик вытащил свои бумаги и просмотрел их еще раз. На обратной стороне снимка стены что-то было написано карандашом.

— Что это?

— У нее в сумке лежала прозрачная папка с его медицинской картой. Я переписал что успел.

Она испуганно посмотрела на него:

— Ты что, копался в ее сумке?

— Да. А как иначе можно что-нибудь узнать?

Она покачала головой. У нее закрались опасения.

— Ты же ничего не украл?

Он уставился на нее:

— А как же! Конечно, украл. Четыре миллиона.

Скорчив гримасу, она склонилась над его записями. В тот момент, когда она потянулась, чтобы взять лист, он убрал бумагу.

— Зачем тебе так много денег?

— В смысле?

— Почему ты живешь на чердаке, если у тебя за пазухой — куча тысячекроновых купюр?

— Это мое личное дело.

Сначала она не заметила, что он рассердился. Он же демонстративно сложил руки крест-накрест и отвернулся от нее. Она довольно долго смотрела в окно и только после того, как они проехали Сёдерчёпинг, сообразила, что он ждет от нее объяснений.

— Я их копила, — произнесла она, по-прежнему не отрывая взгляда от окна.

Он повернулся к ней.

Она рассказала о своей мечте, о доме, в котором она сможет начать новую жизнь, о регулярных подачках матери, которые она теперь распотрошила. Он слушал с интересом, и, когда она договорила до конца, протянул ей бумагу:

— Вот, пожалуйста.

Он старательно все переписал. Даты госпитализации и операций. Множество непонятных выражений и сокращений она пропустила мимо, но тут вдруг на глаза ей попались слова, которые она где-то слышала: сандиммун неорал.

Кто-то произносил это при ней, совсем недавно. Или она где-то это читала?

Патрик заметил ее реакцию.

— В чем дело?

Она задумчиво покачала головой:

— Не знаю. — И показала на его записи. — Вот тут, сандиммун неорал, пятьдесят миллиграммов. Не понимаю откуда, но мне это знакомо.

Патрик прочитал.

— Похоже на какое-то лекарство. А от чего оно?

— Понятия не имею.

— У Фидде мать врач. Я могу у нее спросить.

Ну конечно. Обязательно спроси у матери Фидде, зачем люди принимают сандиммун неорал. Пятнадцатилетние подростки каждый день только об этом и спрашивают.

Она ему улыбнулась. Ей захотелось взять его за руку, но она не решилась.

— Патрик!

— Ммм…

— Спасибо тебе за помощь.

Он немного смутился:

— Я же ничем пока не помог.

Она улыбнулась еще шире:

— Помог. Очень даже помог.

~~~

Следующую ночь она провела на чердаке многоквартирного дома, где жил Патрик. Он ее впустил, и она расстелила свой коврик на неиспользуемом чердачном пространстве.

Она никак не могла успокоиться. Пришел Патрик, принес бутерброды, так что беспокойство было вызвано не голодом. Скорее переизбытком впечатлений. Мысли и картины сменяли друг друга, стоило закрыть глаза, она ворочалась и долго не могла уснуть.

Она вспомнила, откуда ей известно название «сандиммун неорал», едва открыла глаза воскресным утром. Во сне мозг отсортировал самое важное.

Йорген Грундберг.

Это название стояло на лекарственной упаковке, которую он вытащил из кармана, заканчивая свой ужин в «Гранде».

Она стремительно села.

Неужели это совпадение? Две жертвы убийцы употребляли одно и то же лекарство?

От сна не осталось и следа, ни лежать, ни сидеть она больше не могла. В нетерпении ходила взад-вперед по чердачному коридору мимо маленького окна. На улице рассвело, но она не знала, который час и как долго ей придется ждать Патрика.

Она прождала несколько часов. За это время она поняла самое главное. Главным было то, что у нее появились силы идти дальше. Раньше ей казалось, что все утрачено, утрачено навсегда, а теперь она как будто вновь проснулась. Теперь она не сдастся.

Услышав звук открывающейся тяжелой металлической двери и предупреждающий голос Патрика, она не могла больше ждать ни секунды — и немедленно выложила ему свое открытие.

— Йорген Грундберг тоже пил сандиммун неорал!

— Точно? Ты уверена?

Он протянул ей бутерброд из целого батона и бутылку легкого пива, но она была слишком взволнованна, чтобы есть.

— Да, я абсолютно уверена. Такое ведь не может быть просто совпадением?

— Я разговаривал с матерью Фидде.

— Уже? А который час?

Он посмотрел на свои наручные часы.

— Десять минут двенадцатого. Я позвонил с утра и разбудил ее. Сказал, что мне задали специальное задание. А что, это же можно так назвать, да? — Он усмехнулся. — Сначала я покопался в Интернете, но так и не понял, для чего используется это лекарство.

— А она что сказала?

Он вытащил из заднего кармана сложенный лист бумаги.

— Это так называемое иммуномоделирующее средство, его пьют при трансплантации, для того чтобы организм не отторгнул новый орган.

Он взглянул на нее с видом победителя и снова сложил бумагу.

— При трансплантации? То есть когда делают операцию и пересаживают новое сердце или что-нибудь подобное, да?

— Да, человеку, как выяснилось, могут пересадить массу всяких органов.

Сибилла присела на свой коврик.

У Йоргена Грундберга были больные почки, об этом говорила его малоприятная вдова. У Сёрена Стрёмберга — рак печени. И оба они принимали иммуномоделирующее средство. Лена Грундберг рассказывала, что ее муж около года назад перенес серьезную операцию. Гунвор Стрёмберг в этом своем раю у озера вчера рассказывала то же самое о своем муже.

Это не могло быть просто случайностью.

— Ты тоже об этом думаешь? — поинтересовался Патрик.

Сибилла кивнула.

— Да, но на всякий случай нам надо проверить еще кого-нибудь. Дай я посмотрю список.

Он дернул головой.

— Он у меня внизу в куртке.

Вернувшись, он принес с собой отцовский мобильный телефон. Протянул ей распечатку, и она еще раз перечитала уже знакомые имена.

— Итак, куда будем звонить — в Больнэс или Стоксунд?

Этот прямой вопрос заставил ее усомниться в собственной идее. Вообще-то она бы не возражала, чтобы он сам позвонил, но тогда он вернет себе право командовать, а этого она допускать не хотела. Да, он, можно так сказать, снова поставил ее на ноги, и за это она ему глубоко признательна, но передавать ему бразды правления она больше не собирается.

— Я позвоню в Стоксунд.

— Хорошо. Сейчас я найду номер в справочнике.

Он помог ей набрать цифры. Гудки раздавались, но никто не отвечал. Сердце стучало. Патрик не спускал с нее глаз. Лучше бы он не стоял рядом — она не привыкла врать при людях.

Мортен Самуэльссон.

Гудки раздавались так долго и безответно, что она почти сдалась. Поэтому, когда в трубке неожиданно раздался голос, она даже вздрогнула.

— Простите, вы муж Софи Самуэльссон?

Она закрыла глаза. Гениальное начало. Кем-кем, а мужем Софи Самуэльссон он не был. Уже не был.

— С кем я говорю?

Она огляделась по сторонам, как будто искала там подходящий ответ.

— Это…

Она посмотрела на Патрика.

— Полиция, — сказал он одними губами.

— …из полиции.

В трубке замолчали.

— Я хочу спросить, делали ли вашей жене трансплантацию?

— Я же уже сообщал об этом.

Она кивнула Патрику. Тот поднял глаза к небу.

— Когда? — продолжила она, немного осмелев.

— Когда вы приходили в первый раз.

— Я имею в виду, когда была сделана операция?

— Тринадцать месяцев назад.

Сибилла кивнула.

— Вы помните дату?

— Пятнадцатое марта. Этот день я не забуду никогда. А почему вы спрашиваете?

— Благодарю вас.

Она передала трубку Патрику, и он нажал на кнопку.

— В следующий раз ты должна действовать решительнее, — вздохнул он.

— Сам звони, если такой умный. А когда оперировали Сёрена Стрёмберга?

Патрик листал свои бумаги и просматривал записи.

— У него было несколько операций.

— От пятнадцатого марта есть какая-нибудь запись?

Он читал.

— Да. Девяносто восемь, ноль три, пятнадцать. Пересадка печени.

Она кивнула. Патрик сжал кулак и выбросил его вперед.

— Yes! Черт возьми, мы сделали это!

Сибилла тоже почувствовала воодушевление, хоть и успела подумать на шаг дальше. Что они, собственно, выяснили? Они узнали, что, вероятнее всего, всем жертвам пересаживались какие-то органы. Но что это значит? Кому понадобилось убивать четверых, в недавнем прошлом тяжело больных людей?

За стальной оправой глаза по-прежнему сияли.

— Я сейчас пойду и все расскажу матери.

— Ты что, вообще не соображаешь?

— Почему это я не соображаю? Мы же нашли мотив!

— Ну да. И что с того?

Патрик замолчал, и от появившейся на его лбу морщинки улыбка погасла.

— Ой, черт.

— Вот именно.

Они сели на коврик. На чердаке было прохладно, и Сибилла накинула на плечи спальный мешок.

— Кстати, а твоя мама дома? — спросила она, потянувшись за батоном и пивом. — Она же должна была вернуться только завтра?

Патрик смотрел в пол.

— Она заболела, — ответил он тихо.

~~~

Минуты тянулись бесконечно. Он предлагал ей пойти с ним, но она отказалась. В его квартиру она больше не войдет, особенно сейчас, когда его мать спит в соседней комнате.

Вернувшись, он протянул ей целую кипу страниц.

— Я распечатал все, что мог, но потом у меня кончилась бумага, — сообщил он, усаживаясь рядом. — Банан хочешь?

Взяв банан, она начала его чистить. Вот это жизнь! Еще чуть-чуть, и она привыкнет.

Она взяла верхний листок.

«Донорство — Ответы на важнейшие вопросы».

В полной сосредоточенности они изучали бумаги, надеясь на озарение. Патрик лежал на коврике, а она нашла старое кресло в одной из незапертых чердачных кладовок.

Может ли кто-либо использовать ваши почки после вашей смерти?

Этим вопросом начинался первый лист, который она взяла в руки. Чем дольше она читала, тем больше убеждалась, что, с тех пор как она сделала шаг в сторону и вышла из системы, многое успело измениться. Никакой донорской карты она, разумеется, не заполняла, но несуществующих людей это, видимо, и не касалось. Она вдруг задумалась о том, что произойдет, если с ней случится несчастный случай. Никто не станет требовать ее останки. Раньше ей это никогда не приходило в голову. Где хоронят таких, как она? Никем не востребованных? Или у таких можно свободно брать все, что может пригодиться обществу? И в конце концов она тоже принесет ему запоздалую пользу? Станет ресурсом?

Закон о трансплантации, глава третья, раздел первый.

Предназначенный для трансплантации, а также прочих медицинских целей биологический материал получают от скончавшегося индивида с согласия последнего или при наличии иных доказательств, подтверждающих, что данное действие не противоречит воле покойного лица.

Биологический материал. В конечном счете остается только это. Интересно, что они решат насчет воли Сибиллы Форсенстрём в тот день, когда Сибиллы Форсенстрём не станет?

Глава третья, раздел второй.

Согласно положениям главы первой данного Закона, не допускается забор биологического материала при наличии письменного или устного возражения против подобного вмешательства, полученного от покойного лица, а также при наличии прочих свидетельств, подтверждающих, что данное вмешательство противоречит воле покойного.

Она отбросила бумагу в сторону и уставилась на дощатую стену перед собой. Да, все-таки она представляет собой кое-какую ценность. Одному смерть — другому жизнь. Интересно, как живется с чужим сердцем? Сердцем, ради которого надо к тому же глотать таблетки, а то ведь старое собственное тело может его отторгнуть. А родные? Как они относятся к тому, что любимое сердце продолжает стучать в груди у незнакомого человека?

— Ты что-нибудь нашла? — Голос Патрика прервал ее рассуждения.

— Нет. А ты?

Он не ответил, и она решила, что у него тоже пока ничего нет.

Вернулась к закону о трансплантации.

Глава четвертая.

Даже при наличии основания для забора биологического материала, согласно второму разделу третьей главы Закона, вмешательство подлежит запрету, если кто-либо из близких покойного высказывается против вмешательства. Вмешательство осуществляется только после тщательного опроса близких покойного и информирования близких об их праве наложить запрет на такого рода вмешательство. Родственникам и близким покойного, принимающим решение об обращении с биологическим материалом, предоставляется положенное время для вынесения соответствующего решения.

Она прочитала абзац еще раз, а потом медленно отложила бумагу в сторону. Встала. Стояла, не шевелясь, и чувствовала, как зреет мысль.

Чувствовала всем своим телом.

Горе тем, которые правых лишают законного.

— Патрик!

— Ммм.

— Я все поняла.

С другой стороны дощатой стены раздался шум, и в следующую секунду Патрик показался в проеме.

— Почему ты так решила?

Но у нее даже сомнений не было.

— Кто-то передумал, изменил свое решение.

Она тоже когда-то хотела его изменить, но ей не дали.

Горе тем, которые правых лишают законного.

Права на жизнь.

И смерть.

— Или это тот, кого вообще не спросили.

~~~

Патрик вернулся к компьютеру, а она снова мерила шагами чердачный коридор, стараясь хоть как-то убить время. Донор умер что-то около пятнадцатого марта девяносто восьмого. Кто это был? Он или она?

Если где-то в этом загадочном мире, доступ к которому есть у Патрика, существует какой-нибудь реестр, куда их всех заносят, то Патрик обязательно найдет его. Или ее. Она в этом уверена. А почему его там может не быть? Ведь нашли же они все остальное.

Только бы он не проболтался матери. Она ему строго-настрого это запретила, она ведь по-прежнему главная подозреваемая. И твердо решила разобраться во всем самостоятельно.

Интересно, полиция тоже нашла этот след? Хотя зачем им это. У них же уже есть убийца!

Наконец вернулся Патрик, но хороших новостей он не принес. Открытого списка всех скончавшихся не существует. Только общая статистика за год. 93 271 человек, и вряд ли это может им помочь.

— Я проверил реестр записи актов гражданского состояния и Центральное статистическое бюро. В открытом доступе ничего нет. Дальше нужно разрешение от Госинспекции по защите личных данных.

От огорчения он стал похож на совсем маленького ребенка. Сибилла не могла сдержать улыбки.

— Слушай, неужели все пятнадцатилетние сейчас такие умные?

— Э-э-э.

Он отвернулся, но она успела заметить. Он покраснел.

Какое-то время они молчали.

Да, нелегко ловить убийцу, сидя на чердаке.

— Черт, — произнесла она вдруг. — Нам надо войти в реестр доноров.

— Что это?

Она знает больше, чем он. И пусть это совершенно новые для нее знания. Но они ее переполняли, и она улыбнулась. Она не такая дура, как ему, наверно, кажется. И не бедолага, которую он героически спасает от всяческих напастей. Она его вдвое старше, даже больше чем вдвое. И ему неплохо бы об этом помнить.

Она пошла к своему креслу и быстро вернулась, держа в руках кипу прочитанных бумаг. Полистала и нашла нужное.

— Вот, материалы отдела социального обеспечения. Информация о донорах. — Она прочитала вслух: — «Вопрос. Может ли постороннее лицо получить доступ в реестр? Ответ. Проникновение в реестр посторонних лиц является преступлением. Порядок ведения реестра предъявляет жесткие требования к безопасности. Количество лиц, имеющих доступ к реестру, является строго ограниченным. Право доступа является именным и не может передаваться третьим лицам». — Она швырнула бумагу через плечо назад. — Вот так-то!

Какое-то время он на нее молча смотрел.

— Если это устроить, сколько это будет стоить?

— Дорого. Несколько тысяч.

Она заколебалась. Несколько тысяч. Полкомнаты.

— А как это делается?

— У меня есть знакомый, который мог бы взломать код и посмотреть. Но я слышал, что он дорого берет.

— Откуда ты его знаешь?

— Я его не знаю, но его младший брат учится в нашей школе. Он у нас король — с тех пор, как его брат сидел в тюрьме за хакерство.

Плохо. Сведения ей нужны позарез. Но она никоим образом не хотела, чтобы Патрик оказался замешан в какой-нибудь уголовщине.

— Сколько ему лет?

Он пожал плечами:

— Не знаю. Лет двадцать, наверное.

Она задумалась. Это единственный шанс как-то продвинуться дальше. Они и так уже достаточно далеко зашли.

Она вздохнула:

— О'кей. Я заплачу три тысячи, если он сообщит нам имя.

~~~

Она решила, что пойдет туда одна. Это ее проблема, а у Патрика проблем быть не должно. Но он помог ей договориться, позвонив по отцовскому мобильнику, не называя себя. Правда, цена выросла до четырех тысяч.

Положив руку на грудь, Сибилла пощупала край кошелька.

А что, у нее есть выбор?

Патрик поинтересовался, зачем она берет с собой рюкзак, и она ответила правду. С рюкзаком она расстается только тогда, когда оставляет его в камере хранения Центрального вокзала.

В обмен на квитанцию или ключ в качестве гарантии.

Он жил на Коксгатан, они дошли туда минут за пять. Патрик остановился у дверей подъезда и нажал на кнопку домофона. Прежде чем открыться, замок немного пожужжал.

— Ты здесь подождешь?

Он кивнул, по-прежнему разочарованный оттого, что она не позволила ему пойти вместе с ней.

— Патрик, так будет лучше.

Дверь подъезда за ней захлопнулась, и она поднялась по лестнице. На втором этаже дверь одной из квартир открылась, и в проеме появился молодой человек со светлыми, зачесанными назад волосами.

Сибилла остановилась.

Они посмотрели друг другу в глаза. Никто из них не произнес ни слова, но через пару секунд он широко распахнул дверь, предлагая войти. На нем была белая футболка, по рельефной мускулистой руке, все еще державшейся за ручку двери, вились крупные упругие вены.

В тюрьме, наверное, накачал мышцы.

Закрыв дверь, он прошел вперед. Она заметила, что волосы забраны в хвост, который свисал до самой спины.

Квартира-студия с небольшой кухней в углу. Мойка завалена доверху, будто в этом доме вообще ни разу не мыли посуду. В углу ударная установка, рядом желтая электрогитара с усилителем. Все пространство вдоль стены забито компьютерами и прочей незнакомой электроникой, по всей видимости необходимой хакеру, который сам себя охраняет. На двух экранах мелькали какие-то буквы и цифры, она сделала шаг вперед, пытаясь прочитать их.

Он преградил ей дорогу.

— Еще немного, и зажжется красный. Давай лучше с деньгами разберемся.

Деньги она приготовила заранее и держала в кармане.

— Конечно.

Она протянула ему купюры, он взял их не пересчитав.

— Можешь сесть здесь.

Он показал на табурет в середине коридора, и она сделала как велят. Рюкзак не сняла, просто немного поддернула его и уперла в стену.

С этого места ей не было видно, что происходит в комнате, но, наклонившись немного вперед, она разглядела, что он сидит за одним из компьютеров. Его пальцы обрабатывали клавиатуру с такой немыслимой скоростью, что она удивилась, как этим мощным рукам удается справляться с такой ювелирной работой.

— Тебе повезло, — сообщил он, не отрывая взгляда от экрана. — К ним только что вошли, так что оставалось только упасть на хвост.

Он прекратил писать, и она снова выпрямилась. Ей не хотелось, чтобы ее застали за подсматриванием.

Интересно, он читал эти имена в газетах? Имя Йоргена Грундберга во всяком случае там потрепали изрядно. Равно как и ее собственное.

Она встала, когда услышала, что он встал. Потом он появился в дверном проеме и протянул ей сложенный листок формата А4.

— Вот все, что нужно.

Она взяла бумагу, не спуская с него взгляда.

— Ты уверен, что это именно тот человек?

Он улыбнулся. Видимо, за всю свою жизнь он не слышал вопроса глупее.

— Да, — ответил он, глядя куда-то вверх. — По крайней мере, именно его органы пересаживались людям, о которых мне сообщили по телефону. — Он склонил голову набок. — Их, кстати, кажется, убили? Вроде какая-то Сибилла?

Она не ответила, а его улыбка стала еще шире.

— В общем, мы знаем, где друг друга искать.

Она положила бумагу в карман. Угрожать он ей не может, так что она не боится. Если он стукнет на нее, ему придется пойти за ней следом. И им обоим это известно.

Она посмотрела на него. Так много мускулов, и так много мозгов.

Сделав несколько шагов и уже взявшись за дверную ручку, она вдруг остановилась:

— А ты никогда не хотел найти настоящую работу? У тебя же вроде все возможности есть.

Он стоял в дверях комнаты, опершись о косяк и сложив на груди руки крестом.

— Нет, — усмехнулся он. — А ты?

Не ответив, она вышла.

~~~

ТОМАС САНДБЕРГ.

Только это было написано на листе бумаге, который она показала Патрику.

Они стояли на улице, и он снова и снова перечитывал имя, как будто это был целый рассказ, а не четырнадцать букв.

— А адрес он тебе не дал?

— Нет.

Он выглядел разочарованным. По его виду было понятно, что ему жаль выброшенных на ветер четырех тысяч.

— Сколько Томасов Сандбергов может проживать в Швеции?

Она пожала плечами:

— Понятия не имею. Но сколько бы их ни было, нам с тобой доподлинно известно, что теперь их стало на одного меньше. Идем.

Она пошла вперед. Она была абсолютно уверена, что поступает правильно, но все равно было не по себе от дистанции, которая безжалостно разрасталась между ними.

— Что делаем дальше? — спросил он, нагнав ее.

В это же мгновение в его наручных часах зазвенел будильник.

— Ну конечно, черт! Воскресный ужин. — Подняв руку, он отключил сигнал. — Мать заставляет меня ставить будильник. Она сходит с ума, если я не прихожу.

— Тогда тебе нужно идти.

— Ты пока на чердаке посидишь, да?

Она не ответила.

— Посидишь? — переспросил он.

— Пожалуй, так будет лучше всего.

Да, что верно — то верно. Плохо, что ли, — сидишь себе на чердаке, Патрик регулярно приносит еду, оставшуюся от обедов и ужинов…

Но поздно.

Где-то есть человек, которому невероятно повезло оттого, что тогда в «Гранде» их пути пересеклись. Этот кто-то украл ее имя и воспользовался ее уязвимостью для собственной, личной мести.

Но она ему не позволит.

Этому неизвестному почти удалось ее раздавить.

Почти.

Когда большая металлическая дверь на чердаке закрылась и шаги Патрика зазвучали тише, она вытащила из кармана еще один лист А4 и прочитала:

Руне Хедлунд, 460608–2498, Виммербю

~~~

Кладбище было большое, она искала надгробие целый час. Нашла его в урновом участке — округлый природный камень с золотыми буквами.

РУНЕ ХЕДЛУНД

* 8 июня 1946

† 15 марта 1998

И место для еще одного имени. Горела свеча в пластиковом подсвечнике, вокруг надгробия росли лиловые и желтые крокусы.

Сюда весна пришла уже давно.

Сибилла присела на корточки. Между цветами застряло несколько палых прошлогодних листьев, она вытащила их и бросила в сторону.

— Что вы здесь делаете?

Это прозвучало так неожиданно, что она потеряла равновесие и упала. Но потом быстро встала на ноги и выпрямилась. Сзади приближалась какая-то женщина. Сибилла почувствовала, как застучало сердце.

— Я просто листья убрала.

Они смерили друг друга взглядами — как два врага через линию фронта. Глаза женщины вспыхнули подозрением и неприязнью, Сибиллы — внезапной уверенностью в том, что она нашла того, кто ей нужен.

Они стояли, и никто из них не произносил ни слова.

Из-под пальто женщины выглядывал белый подол, в руках она держала напоминающую рожок зеленую вазу с тюльпанами.

— Оставь в покое могилу моего мужа, — произнесла она наконец.

Ах, вот кто это. Вдова Руне Хедлунда.

— Я только убрала старые листья.

Женщина несколько раз втянула носом воздух, как будто собираясь с силами.

— Где ты познакомилась с моим мужем?

— Я не была с ним знакома.

На лице женщины появилась недобрая улыбка. Сибилла почувствовала, как подползает страх. Ее узнали? Может, полиция сообщила жене Руне Хедлунда о донорских органах и попросила быть бдительной? Ведь для того, чтобы у преступления появился наконец мотив, осталось всего ничего — найти взаимосвязь между Сибиллой Форсенстрём и Руне Хедлундом.

Сибилла огляделась по сторонам. Вдруг они уже здесь?

— Ты думаешь, я ничего не поняла, да?

Сибилла не ответила, а женщина продолжала:

— Да как только принесли эти твои цветы на похороны, я сразу поняла, что дело нечисто. — Она ухмыльнулась. — Разве нормальный человек пришлет на похороны анонимный букет красных роз? Что ты хотела этим доказать? Или ты хотела порадовать Руне?

Презрение в глазах женщины было настолько сильным, что Сибилле пришлось отвести взгляд.

— Если бы он действительно выбрал тебя, то он бы сделал это, когда был жив! Но он остался со мной. Разве не так? Ты поэтому решила прислать мне цветы, а?

Сибилла снова посмотрела на женщину. Жена Руне Хедлунда покачала головой так, словно хотела воочию продемонстрировать свою неприязнь.

— И каждую пятницу, неделя за неделей, новая чертова роза на могиле. Ты думаешь, что наказываешь меня так, да? За то, что это мне, мне он в конце концов достался?

Голос сорвался, но Сибилла видела, слова все еще вертятся у нее на языке. Слова, которые долго ждали своего часа и теперь рвались на свободу.

Сибилла растерялась. Она ошиблась. Эта женщина дала свое согласие. Это одна из так называемых близких покойного, ее были обязаны спросить. Но где-то существовала еще одна женщина, злая, брошенная, стремившаяся получить то, что у нее отняли.

— Вам звонила полиция? — спросила она.

Она должна узнать это.

— Что? Какая полиция? Зачем?

Вдова Руне Хедлунда сделала шаг вперед, присела на корточки и воткнула вазу в землю между испуганно отшатнувшимися крокусами.

Сибилла смотрела ей в спину. Спина поднималась и опускалась в такт возбужденному дыханию. Женщина, видимо, давно ждала этого мгновения. И тщательно подобрала все слова, которые произнесет в лицо сопернице.

И так напрасно расстреляла весь свой порох.

Эта женщина понятия не имела, что та, с кем ей действительно нужно говорить, натворила дел куда более страшных. Какие уж тут цветочки на могиле любимого! Но Сибилла отнюдь не горела желанием рассказать ей все новости первой.

Жена Руне Хедлунда поднялась, и, когда их взгляды встретились, Сибилла увидела слезы в ее глазах.

— Ты больна! Ты понимаешь это?

Она не ответила. Презрение, которое излучали глаза женщины, ощущалось почти физически. Это пробудило старые воспоминания, и Сибилла отвела взгляд.

— Даже после смерти ему нет от тебя покоя.

Сибилла снова подняла глаза. Развернувшись, женщина направилась к выходу с кладбища.

Сибилла смотрела ей вслед, думая о том, что вдова Руне Хедлунда сама не понимает, насколько она права.

~~~

Она осталась на кладбище. Выбрала скамейку на приличном расстоянии от могилы Руне Хедлунда, но с хорошим обзором. Желтые тюльпаны в пластиковой вазе издалека напоминали восклицательный знак.

Наплыва посетителей в тот день на кладбище не наблюдалось, а те немногие, которые все же навещали могилы своих близких, либо приходили парами, либо были слишком пожилыми.

Но она никуда не торопилась.

Она будет сидеть здесь, пока эта женщина не появится.

А она появится — рано или поздно.

С наступлением ночи она вытащила спальный мешок и коврик. Прямо за урновым участком находилась каменная стена, а у стены кусты, в которых она спрятала рюкзак. Кусты были достаточно густыми, чтобы, несмотря на голые ветки, надежно прикрывать место ее ночлега. Нет, она не думала, что так поздно сюда может прийти кто-нибудь посторонний. Просто та, кого она ждет, уже успела доказать, что умеет откалывать номера.

И она не собиралась проглядеть ее появление.

На другой день она сменила скамейку. Обзор оттуда был хуже, но букет тюльпанов позволял не потерять могилу из виду. Она оставила пост всего на десять минут — сбегала на заправку, чтобы купить хлеба и воспользоваться туалетом. Быстро вернулась на место, но у могилы Руне Хедлунда так никто и не появился.

Следующей ночью она уснула. Она понятия не имела, как долго ей удалось проспать, и, проснувшись, первым делом ринулась к могиле, но там все выглядело абсолютно так же, как и накануне.

Никаких новых роз.

В среду пульс впервые участился. Со стороны парковки к кладбищу уверенно приближалась женщина лет сорока, на углу у крана с водой она свернула к урновому участку.

Сибилла встала и прошла прямиком по газону, чтобы лучше видеть, где женщина остановится. Но вскоре разочарованно обнаружила, что та миновала желтые тюльпаны и пошла дальше к другой могиле.

Вздохнув, она вернулась на свою скамейку.

Ближе к вечеру Сибилла почувствовала сильный голод. Залезать в неприкосновенные запасы стало нормой, так что по этому поводу она больше не волновалась и, еще раз внимательно осмотрев безлюдное кладбище, снова оставила наблюдательный пост и отправилась на заправку.

У них были сосиски гриль, и она купила две штуки. Пока женщина за прилавком выдавливала кетчуп и горчицу, Сибилла зашла в туалет — без острой необходимости, а так, на будущее.

Вернувшись на кладбище, она увидела, что у могилы Руне Хедлунда на корточках сидит мужчина. Рассмотрела его сзади — начинающаяся лысина, коричневая замшевая куртка.

Немного поколебавшись, все же решила, что не должна упустить случай. Кем бы он ни был, но он должен знать Руне Хедлунда, и ей нужно выяснить все как можно подробнее, раз уж она и так сидит тут целыми сутками. Торопливо прожевав остатки сосисок, она приблизилась к сгорбившейся спине. На могиле справа от нее стояла ваза с нарциссами, и, наклонившись, она быстро цапнула букет.

Нужда закона не знает. Дай бог, Сигфрид Стольберг ее простит.

Сибилла остановилась прямо за спиной мужчины. Роли поменялись. Два дня назад она сама сидела на его месте.

Он ее не видел, продолжая что-то делать у надгробия. Что именно, она разглядеть не могла.

Внезапно ей стало не по себе. Она же собирается завоевать его доверие, а тайком подкрадываться к нему — вряд ли лучший способ этого добиться.

Она негромко покашляла.

Его реакция оказалась примерно такой же, как в прошлый раз ее собственная. Потеряв равновесие, он уперся в землю одной рукой и в следующую секунду вскочил на ноги.

— Простите, я вас испугала, — произнесла она поспешно.

Он оказался моложе, чем она предполагала. Лет сорока пяти. Ее обманули редкие волосы.

Быстро справившись с испугом, он ответил на ее улыбку:

— Опасно так подкрадываться к людям. Чревато сердечным приступом.

— Я не хотела. Просто такие подошвы на ботинках.

Взглянув на ее удобные ботинки, он поднял взгляд, слегка откашлялся, потер рукой нос и снова посмотрел на надгробие.

— Вы к Руне пришли?

Черт! Он успел спросить первым.

Плохо.

Она покачала головой. Это можно было истолковать как неохотное «да» или невнятное «нет». Что больше подойдет.

— Вы знали его? — тут же спросила она, пытаясь перехватить инициативу.

Он посмотрел ей в глаза. Без подозрения или неприязни, скорее с интересом, как будто ему на самом деле стало любопытно.

И тоже слегка кивнул.

— До известной степени — да. Мы работали вместе в Обру.

— Вот как.

— А вы? Вы его родственница?

— Нет.

Она ответила слишком быстро. Он чуть-чуть улыбнулся:

— Вы меня заинтриговали. Вы ведь нездешняя?

Она покачала головой. Опустив взгляд, он заметил нарциссы у нее в руках. Если она сейчас пойдет за вазой, у нее появится небольшая фора.

— Пойду поищу что-нибудь подходящее.

И, не дав ему возможности сказать еще что-нибудь, она направилась в сторону маленькой выгородки для инвентаря.

Ушлый. Ушлый и любопытный. Она понимала, что не избавится от него, пока не скажет, кто она такая.

А кто она, собственно, такая?

Назад она не торопилась. Взяла пластмассовую вазу с заостренным дном и дважды тщательно промыла под проточной водой. Мысли метались, а сердце словно превратилось в центрифугу.

Кем она может быть — чтобы не вызвать подозрения?

Зачем она вообще к нему подошла?

После того как ваза наполнилась водой в четвертый раз, она глубоко вздохнула и пошла назад.

Вернувшись, увидела, что он снова сидит у могилы на корточках.

— Можете здесь поставить, — предложил он, немного раздвинув крокусы.

Она заметила следы краски на его пальцах. Пальцы были длинные, тонкие и без колец.

Она последовала его совету. Один крокус мешал, и, водружая вазу, ей пришлось придержать цветок левой рукой.

— Какие необычные часы, — произнес он, прикоснувшись к ее наручным часам указательным пальцем.

— Они очень старые, — улыбнулась она смущенно и убрала руку. — И больше не ходят.

Осторожно покосилась в его сторону. Казалось, его глаза приклеены к надгробному камню.

— Ингмар!

В этот раз они оба чуть не упали.

— Что ты тут делаешь? Да еще с ней?

По виду жены Руне Хедлунда можно было легко догадаться, что ей крайне не нравится все, что она видит, а в голосе, помимо злости, звучало удивление.

— Керстин, прошу тебя…

Мужчина по имени Ингмар сделал шаг к взволнованной женщине.

— Я не с ней. Я думал, она ваша родственница.

Повернувшись, он посмотрел на Сибиллу. Да, быстро он сориентировался. Сибилла стояла одна, испытывая неловкость и стыд, а одна ее нога по-прежнему оставалась на клумбе с крокусами. Было трудно определить, что излучали глаза Керстин Хедлунд — ненависть или горе, но взгляд женщины был настолько несчастным, что Сибилле захотелось попросить прощения — все равно за что. Человек по имени Ингмар перевел взгляд с Керстин на Сибиллу. Любопытство в конце концов перевесило.

— Кто это? — Он постарался, чтобы вопрос прозвучал бесстрастно.

Керстин Хедлунд не спускала с нее глаз.

— Никто, — произнесла она. — Но я буду благодарна, если ты сделаешь так, чтобы она исчезла.

Он заметил, что Сибилла торопливо кивнула. Все, что угодно, лишь бы как можно быстрее отсюда уйти.

— Пойдемте!

Он сделал нетерпеливый жест. Сибилла немедленно повиновалась, но на всякий случай пошла чуть в обход, подальше от рассерженной женщины.

По дороге к парковке они оба молчали. Ее рюкзак так и остался в кустах, но сейчас ей было не до этого. Позже заберет.

Повернувшись, он посмотрел на нее:

— Что тут произошло?

Несколько секунд Сибилла колебалась. Но что ей оставалось, кроме как сказать правду.

— Она думает, что я была любовницей Руне.

Он рассмеялся. В какое-то мгновение она подумала, что ей надо обидеться.

— Любовницей Руне? С чего это она вдруг решила?

Он по-прежнему улыбался, и его реакция ее чем-то смущала.

— По-видимому, у него была любовница, которая теперь раз в неделю приносит на могилу цветы.

Улыбка его внезапно исчезла, и, прежде чем ответить, он глубоко вздохнул.

— Вы вообще знакомы с Керстин? — спросил он.

— Нет.

Он посмотрел в сторону кладбища, словно хотел убедиться, что она не идет за ними следом.

— Я понимаю, каково вам, но постарайтесь все-таки ее простить.

— Простить? Я не вполне понимаю, что вы имеете в виду.

Он сокрушенно вздохнул, словно ему было трудно говорить об этом.

— Цветы приносит сама Керстин, но потом забывает об этом. Она не в первый раз обвиняет людей на кладбище. После смерти Руне она сама не своя.

Сибилла смотрела на него широко раскрытыми глазами. Наверное, он понял ее замешательство и, не дожидаясь вопросов, продолжил:

— Я сегодня для этого сюда и пришел, хотел разобраться с собственными мыслями. Ей надо помочь, но как — не знаю. Мне кажется, это мой долг перед Руне, я должен попытаться ей помочь.

Версия разваливалась на глазах. То есть, если нет никакой любовницы…

Мысль крепла.

— В каком смысле она сама не своя?

Он смотрел в землю, по-прежнему озабоченно.

— Несколько месяцев она болела. Раньше она работала медсестрой в больнице, но… Им начало казаться, что она ведет себя странно. Потом она прекратила работать, но все стало еще хуже.

Сибилла вспомнила белый подол, который выглядывал из-под пальто Керстин Хедлунд во время их первой встречи.

— Она ходит в медицинском халате.

Он скорбно кивнул:

— Да. Я знаю.

Значит, первое ощущение было верным. Это она. Женщина с ненавистью в глазах. Она работала в больнице, ей удалось получить доступ к списку жертв, и она просто отняла у них все, что — как ей казалось — принадлежит только ей.

А то, что жизнь Сибиллы Форсенстрём при этом разбилась вдребезги, не имело ни малейшего значения. Это даже кстати. Из этого можно извлечь кое-какую пользу.

Она прикрыла глаза.

По всему ее телу разлилось мощное непреодолимое желание сделать так, чтобы этой женщине стало очень больно. Сколько мучений, сколько страха! И главное, выброшенные деньги. Выброшенное будущее.

Резко развернувшись, она снова направилась в сторону кладбищенских ворот.

— Куда вы? — крикнул он ей вслед.

Сибилла не ответила, но, приблизившись к воротам, обнаружила, что у могилы никого нет. Керстин Хедлунд ушла через другой выход.

Постояв немного на месте, она пошла назад.

— Где она живет?

Он выглядел чуть обеспокоенно.

— Зачем вам это?

— Я хочу поговорить с ней.

Он колебался.

— Вы действительно считаете, что это имеет смысл?

Она ухмыльнулась.

Имеет смысл? Как будто это она, Сибилла Форсенстрём, устанавливает тут правила игры.

Может быть, сквозившая в ней решимость заставила его оставить попытки остановить ее. Он только вздохнул, словно сожалел, что вообще ввязался в эту историю.

— Я могу подвезти вас, — произнес он в конце концов. — Пешком тут далеко.

~~~

Рюкзак она забыла. Она могла думать только об этом. О том, что она должна ее наказать.

Ингмар не произносил ни слова.

Молча вел «вольво» старой модели через центр Виммербю, мимо многоквартирных домов и нескольких вилл и дальше, туда, где уже не было никаких строений.

По обе стороны дороги лес.

Сибилла ничего не видела.

Горе тем, которые правых лишают законного.

Слова звучали в ее душе, точно предзнаменование.

Она не заметила, как они остановились.

— Кажется, она еще не вернулась. Машины нет.

Его голос вывел ее из оцепенения, вернул на пассажирское сиденье «вольво». Она посмотрела в окно. Желтый деревянный дом с опущенными жалюзи.

— Я могу подождать. — Она сделала движение, намереваясь открыть дверь.

— Дождь идет, — констатировал он.

Дождь и вправду шел. Вода ручьями текла по стеклам.

— Я живу вон там. Хотите пока чашку кофе?

Кофе. Кофе ее сейчас интересовал меньше всего. Но, с другой стороны, глупо отказываться от бесплатной пищи. Сосиски упали в пустоту, и в пустоте оставалось много свободного места.

Она кивнула, он снова завел машину.

Едва он успел переключиться на вторую передачу, как они уже въехали в ворота у зеленого дома, расположенного наискось от жилища Керстин Хедлунд.

Они же еще и соседи.

Сибилла вышла из машины.

Дождь не прекращался. Они оба почти бежали по гравию дорожки, Ингмар чуть впереди. На ступенях она повернулась проверить, не приближается ли машина Керстин Хедлунд, но дорога была пустынной.

— Вы услышите, когда она приедет, — заверил он. — Кроме нас, тут никто не живет.

Она вошла в прихожую. В доме сильно пахло растворителем.

— Ой, я забыл вынести скипидар.

Он куда-то исчез, но вскоре вернулся, держа в руках стеклянную банку с замоченными кисточками.

— Запах скоро выветрится. Я оставлю это пока здесь.

Открыв наружную дверь, он выставил наружу банку и снова запер дверь поворотом ключа. Она повесила куртку на прибитую к стене вешалку с полкой для шляп.

— Вы рисуете? — поинтересовалась она.

— Просто в качестве хобби. Входите. Мы же должны выпить кофе.

Наклонившись, он расшнуровал ботинки, и она последовала его примеру. Потом он предложил ей пройти в кухню.

Она огляделась по сторонам. Наверняка этот мужчина живет не один. На окнах — белые тюлевые занавески, прихваченные розовыми бантами по бокам. На подоконнике — ухоженные комнатные растения, она забыла их названия. Под каждым горшком белая кружевная салфетка ручной, видимо, вязки.

Он подошел к мойке и налил воду в кофейник.

— Присаживайтесь.

Она сделала что ей велели. Из окна была видна дорога. Вытащив почти пустую облезлую банку, он отмерил кофе. Она посмотрела на него внимательно. Что-то на этой кухне было не так. Все выглядело опрятным, прибранным, но каким-то устаревшим, что ли. Неудобно низкие рабочие столы, старые, ни разу не менявшиеся дверцы кухонной мебели. Да, вряд ли устройство дома составляло главный интерес того, кто здесь жил. Хотя кто она такая, чтобы критиковать.

— Вы живете один? — поинтересовалась она.

На этот раз он посмотрел на нее почти сердито.

— Да. С тех пор как умерла мама, я живу здесь один.

— Простите. Это случилось недавно?

Запыхтела кофеварка.

— Нет-нет. Прошло уже около десяти лет.

Но занавески ты не поменял.

— Бутерброд хотите?

— Спасибо. С удовольствием.

Он подошел к холодильнику. Старая модель с черной пластмассовой кнопкой на ручке. Такой холодильник был в квартире у Гун-Бритт в Хюлтариде. Двадцать пять лет назад.

Взявшись за ручку, он помедлил.

— Ах да, — произнес, убирая руку. — Я забыл заехать в магазин. Боюсь, вам придется удовольствоваться одним кофе.

— Конечно.

Открыв кухонный шкаф, он вытащил чашки и поднос. Миленькие кофейные чашечки в голубой цветочек. Расставил их на столе и открыл нижний ящик.

Раздался звук приближающегося автомобиля, и она выглянула в окно. Но машина, проехав мимо, исчезла из поля зрения.

Ингмар сворачивал салфетки. Тонкие салфетки, предназначенные специально для кофепития. Последний раз она видела похожие, когда пила кофе у кого-то в гостях в Хюлтариде. Ну и что? В сельской местности время никуда не торопится.

— Все должно быть красиво, когда принимаешь дорогих гостей.

Она наблюдала за тем, как обстоятельно он расстилает скатерть, как аккуратно задвигает ящик. А он явно воодушевлен. Как будто давно не испытывал ничего столь же приятного. Наверное, потому что к нему редко приходят в гости женщины.

Прежде чем разлить кофе, он принес серебряный подносик с сахарницей и маленьким сливочником в том же стиле, что и чашки. Оглядел убранство стола, явно любуясь. Наконец сел напротив нее и улыбнулся:

— Прошу вас.

— Спасибо.

Сливочник почему-то оказался пустым, ей захотелось попросить молока к кофе, но она воздержалась. Взяв чашку за крошечную ручку, сделала один глоток. За его спиной висела вышитая крестиком картинка в рамке. «Любовь сильнее всего».

— А что вам нужно от Керстин? — внезапно спросил он.

Вопрос застал ее врасплох. Очевидно, он всю дорогу следил за ее напряженными раздумьями, но теперь до нее вдруг дошло, что ему по-прежнему не известно, кто она такая.

Сибилла опустила глаза.

— Я хочу просто поговорить с ней немного.

Улыбка словно приклеилась к его лицу.

— Для чего?

Она почувствовала, как в душе начинает шевелиться раздражение. Может, у него и добрые намерения, но они ее абсолютно не интересуют.

— Это касается меня и ее, — ответила она наконец.

Ингмар не спускал с нее глаз.

— Вы в этом уверены?

В чашке была бурда, — заваривая, он положил слишком мало кофе. К тому же ей надоело поддерживать разговор. Она встала.

— Спасибо за кофе, спасибо за то, что довезли. Но я думаю, что мне лучше подождать на улице.

Не отвечая, он продолжал улыбаться. В какое-то мгновение ей показалось, что он не тот, за кого себя выдает. При виде этой дурацкой улыбки хотелось сказать что-нибудь резкое. Точно он придумал какую-то забавную историю, но не собирался ни с кем ею делиться.

Она вышла в коридор и зашнуровала ботинки. Поднимая голову, обнаружила, что он стоит в дверном проеме. Его улыбка стала еще шире.

— Но вы ведь сейчас не уйдете?

Это прозвучало почти как команда. Ей только этого и надо было.

— Еще как уйду. Я не пью кофе без молока.

— Вот как. Не думал, что у вас так много претензий.

Он ужалил как змея. Без колебаний. Будто прекратил наконец выбирать слова.

Внутри у нее вспыхнула первая искра предчувствия. Она взяла куртку.

— Что вы хотите сказать? — спросила она уже без прежней уверенности.

Он заметил новые нотки в ее голосе, и по его лицу снова расползлась улыбка.

— Я хочу сказать, что такие, как ты, должны быть довольны тем, что им дают.

Ей стало страшно, но она изо всех сил старалась это скрыть. Внешне он выглядел не очень сильным, но в ее жизни случались ситуации, когда она недооценивала чужую силу. Если их по-настоящему припирает, то шансов практически нет. Но сдаваться добровольно она, разумеется, не собирается.

— Что тут за место такое, черт бы вас всех побрал? — произнесла она внезапно. — Там расчленительница, тут насильник. Вы уверены, что у вас все в порядке с питьевой водой?

Она покосилась на входную дверь. Ключа в замочной скважине не было.

— Там заперто, — сообщил он. — А я должен кое-что тебе объяснить. Вот чего у меня совсем нет, так это желания ложиться с тобой в постель.

Ее это ничуть не убедило. Отступив на шаг назад, она уперлась спиной в лестницу, которая вела на второй этаж.

— Но кое-что другое нам с тобой, пожалуй, стоит выяснить.

Она сглотнула.

— Не думаю, что нам есть что выяснять.

Он снова улыбался.

— Есть, Сибилла. Еще как есть.

~~~

Сперва она потеряла дар речи. Все оказалось не так, как она предполагала.

— Откуда вам известно мое имя?

— В газете прочитал.

Узнать ее невозможно. С этой прической.

Мимо дома проехал автомобиль. Посмотрев в окно, она проследила за машиной.

— Хватит караулить Керстин. Она живет в другом конце города. А тот дом принадлежит каким-то немцам, они обычно приезжают сюда не раньше июня.

Прочь. Прочь, и как можно дальше отсюда.

— Что тебе нужно от меня? — спросила она.

Он не ответил.

— Давай присядем. У нас кофе остывает.

Она снова посмотрела на дверь. Окон в коридоре не было.

— И не пытайся, Сибилла. Ты уйдешь отсюда только тогда, когда я тебе это позволю.

Ловушка.

Закрыв на несколько секунд глаза, она постаралась собраться.

Он отошел от дверного проема, и за неимением выбора она вернулась в кухню.

— Буду признателен, если ты снимешь обувь.

Повернувшись, она посмотрела ему в глаза.

Черт тебя дери.

И пошла к столу в ботинках. Села. Посмотрела на него, он был зол. Открыл дверцу, вытащил метлу и совок и смел с пола какой-то невидимый сор. Убрал назад, подошел и уселся прямо напротив нее.

Улыбка пропала.

— В дальнейшем я хочу, чтобы ты делала только то, что скажу я.

В дальнейшем? Что это за тип? И почему, черт бы его подрал, он не говорит, что ему нужно?

— Но у тебя нет права удерживать меня против воли! — произнесла она тихо.

Он притворился удивленным.

— Нет права? Да что ты! Может, ты в таком случае хочешь позвонить в полицию?

Она не ответила, а он рассмеялся.

Хотя, может, это вариант? Позвонить в полицию.

Они смотрели друг на друга. Ловили каждый вдох. За окном проехала еще одна машина, и на секунду Сибилла выпустила его из поля зрения.

Тишина нарушилась.

— Должен признать, что очень удивился, увидев тебя на кладбище. Это было как дар небесный. Бог, он на самом деле заботится о своих.

Она уставилась на него.

— Я не поверил своим глазам, когда увидел эти часы. Если бы не они, я бы тебя не узнал.

Кивком головы он показал на ее часы, и она проследила за его взглядом.

Улыбнувшись, он откинул голову назад и закрыл глаза.

— Благодарю тебя, Господи, за то, что внял мне, за то, что привел сюда ее и тем спас мою душу. Благодарю тебя за то…

— Так, значит, часы?.. — прервала она.

Он замолчал. Приоткрыл глаза, теперь сузившиеся в щели.

— Никогда не прерывай меня, когда я разговариваю с Господом, — произнес он медленно.

И наклонился через стол, чтобы придать своим словам дополнительный вес.

И вдруг все встало на свои места.

Горе тем, которые правых лишают законного.

Истина пронзила ее, как острие.

Говорить она не могла. От страха во рту появился привкус крови.

Важно только то, как ты выглядишь в глазах других. Как она могла забыть об этом? Собственное предвзятое суждение привело ее прямиком в западню.

По его лицу было видно, что он понял: она догадалась.

— Видишь ли, однажды я уже видел эти часы. В «Гранде», во французской столовой. Йорген Грундберг там ужинал в последний раз в своей жизни. Вместе с тобой.

~~~

Словно две натянутые тетивы, они замерли на своих кухонных стульях и не спускали друг с друга глаз. Оба ожидали взрыва.

Пока длилась вечность, Сибилла изо всех сил старалась увязать открывшуюся истину в какую-нибудь доступную для понимания цепь.

Ах, как она была права!

И как ошибалась.

У Руне Хедлунда была не любовница, а нечто еще более тайное: любовник.

Вот эти жилистые пальцы, покоящиеся сейчас на кухонном столе, и совершили весь этот кошмар, в котором обвиняют ее. Покрытые пятнами старой краски, упаковавшись в пластиковые перчатки, эти руки проникали в тела жертв и забирали оттуда назад свое, утраченное.

— Зачем? — прошептала она наконец.

От ее вопроса он вдруг расслабился. Началась новая фаза. Им больше не надо притворяться. Все недомолвки сняты, и единственное, что их теперь ожидает, — это последнее, решающее противостояние. Но ей нужно знать, и он должен рассказать ей обо всем.

А что потом?..

Выпрямившись, он сложил руки на коленях, как будто приготовился произнести речь.

— Ты когда-нибудь была на Мальте?

Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что она хмыкнула. Может, это он так шутит — он снова улыбался.

— А я был, — продолжал он. — Где-то через полгода после несчастья с Руне.

Посмотрел на свои руки и перестал улыбаться.

Глубоко вздохнул, прежде чем продолжить:

— Мы с ним любили друг друга до самой могилы. Но все жалели только ее… Приносили продукты, утешали, выслушивали всю эту ее чушь о несправедливости. Сколько раз я хотел прийти и крикнуть ей прямо в безобразную толстую морду, что это меня, меня он любил! Не ее! Что это от меня он ехал, когда столкнулся с лосем. Он встал из моей постели. И мои руки ласкали его тело в последний раз! — Он вытянул вперед свои длинные пальцы, словно в доказательство сказанного.

Он был очень возбужден. Руки дрожали, он шумно дышал. В какое-то мгновение ей показалось, что еще немного — и он заплачет. Нижняя губа дрожала от сдерживаемого гнева. Наверное, он в первый раз говорил вслух о своем горе. Тринадцать месяцев слова не могли сойти с его языка.

В первый раз.

И, видимо, в последний.

— А потом она вернулась на работу. Сидела в комнате для персонала как королева и хвастала, что сделала все, чтобы смерть Руне была не напрасной. Что благодаря его телу удалось спасти жизни четырех людей. — От отвращения у него затряслась голова. — Кошмар. Меня чуть не вырвало. Это называется любовь? Да? Распотрошить того, кого якобы любишь, и пустить его останки по ветру?

Он встал. Движение было внезапным, и она отшатнулась, стул, на котором он сидел, тоже не удержался на месте. Спинка стула громко ударилась о пол. Подняв и поставив стул на место, он взял с плиты кофеварку и вернулся за стол.

— Еще кофе?

Она растерянно покачала головой, и он налил только себе. Пока он, развернувшись к ней спиной, возвращал кофеварку на место, она огляделась по сторонам. Позади нее находилась закрытая дверь.

— Я думал, что какое-то время мне лучше там не появляться. Я просто не мог видеть ее лицемерную физиономию.

Между ее спиной и закрытой дверью около двух метров.

— В турагентстве остался всего один тур. И тогда Господь впервые вошел в мою жизнь. Правда, я об этом еще не знал.

Он окончательно расслабился. Отпил из чашки, посмотрел в окно. Да, чем не пара приятелей, которым есть о чем поболтать за кофе.

— На Мальте есть город под названием Моста, а в нем есть собор. Его-то Господь и хотел мне показать. Я решил поехать на экскурсию, чтобы не оставаться одному. И этот день перевернул всю мою жизнь. — Высвободив свои руки, он положил их перед собой на стол. — Как будто пелена упала с моих глаз. Как будто я прозрел. — Он прямо светился благодарностью. — Девятого апреля тысяча девятьсот сорок второго года в той церкви собралось очень много народу. Это были простые люди, которые пришли на службу, — все было как всегда. И вдруг в купол попадает бомба. Разбивает прекрасный стеклянный потолок и падает прямо к алтарю. Но не взрывается! Словно по мановению Господа никакого взрыва так и не случилось, и все до единого прихожане вышли из церкви целыми и невредимыми. Что, разве это не чудо?

Если он рассчитывал на ответ, то делал это напрасно.

— Это был английский самолет, бомба упала случайно. — Он внимательно посмотрел на нее. — Ты что, не понимаешь?

Она чуть покачала головой.

— Их срок еще не наступил. Господь покуда не призвал к себе никого из тех, кто находился в церкви. Они не должны были умереть. Поэтому он вмешался и восстановил справедливость.

Замолчав, он какое-то время смотрел в окно, а потом продолжил:

— А Руне… его Господь призвал. Почему, не знаю и все еще жду, что Господь мне ответит. Может, это произойдет сейчас, когда моя задача выполнена.

Сибилла сглотнула. Она опасалась, что его исповедь приближается к концу.

— Но она не дала ему умереть. Она покусилась на власть Господню и оставила его жить у нас, на земле… Взяла его в плен на полпути к небесам. — На его лице появилась гримаса. — Как я мог простить такое? — Он сжал кулаки перед собой. — «И совершу над ними великое мщение наказаниями яростными; и узнают, что Я Господь, когда совершу над ними Мое мщение».[9]

Он замолчал.

Страх, который уступил было место хоть какой-то воли к действию, охватил ее с новой силой.

Нужно выиграть время.

— А те, кого ты убил? Что Господь говорит о них?

Склонив голову набок, он посмотрел на нее недоуменно.

— Ты что, не поняла?

Она даже головой покачать не решалась.

— Господь призвал их к себе. Они должны были умереть. По какому праву мы должны противиться его воле?

Она не знала, что ответить. Сказать ему, что он сошел с ума? Но чем это поможет?

— А я? — спросила она наконец.

И тут он снова улыбнулся;

— Ты тоже избрана.

Это прозвучало как комплимент.

— Господь и тебя избрал своим орудием. У нас с тобой одна миссия.

Скоро у нее совсем не останется времени.

— А в чем моя задача?

— Защитить меня.

~~~

В следующее мгновение она уже была на ногах. Без колебаний ринулась назад и схватилась за ручку закрытой двери. Удача была на ее стороне, дверь открывалась наружу, и, прежде чем он обогнул стол, она успела оказаться внутри комнаты и закрыться. В следующую секунду он оказался рядом, но по ту сторону. Ручку дергали вниз, и она слышала, как он навалился на дверь.

Она упиралась изо всех сил, чтобы не впустить его, потому что ключа в двери не было.

Быстро огляделась по сторонам.

Это была его мастерская. Всюду банки с красками, а сзади нее — мольберт с изображением половины распятого Иисуса. Справа еще одна дверь, но и там замочная скважина пуста. Она почувствовала, что давление с другой стороны двери прекратилось, и быстро наклонилась посмотреть в отверстие для ключа.

С другой стороны двери никого не было.

Отступив на шаг назад, она натолкнулась на стол. Жестяная банка с кисточками упала на пол. Страх впился в тело тысячью иголок. Она встала посреди комнаты. Раздался какой-то звук, и она мгновенно определила откуда. И в ту же минуту сквозь приоткрывшуюся вторую дверь увидела, как рука его взялась за дверное полотно. Она не колебалась. Всем своим весом бросилась на дверь и услышала, как трещат суставы на его прищемленной руке.

Он не закричал. Его пальцы побелели от боли, но из-за двери не раздалось ни звука. Только ее собственное дыхание, ей с трудом хватало воздуха. В дверь сильно ударили, она сопротивлялась изо всех сил, но образовавшийся узкий зазор все же позволил ему просунуть руку.

Неожиданно позади нее раздался бой настенных часов. От внезапного звука остатки самоконтроля растворились без следа, и, развернувшись, она побежала прочь. Рванула кухонную дверь и помчалась дальше по коридору. Там вдруг помедлила — настолько, чтобы успеть оглядеться по сторонам. Входная дверь заперта, она об этом знала, бежать по лестнице наверх означало попасть в еще более глубокую западню. Звук, раздавшийся в соседней комнате, лишил ее выбора. Шаг вперед, и она увидела его ноги в просвете дверного проема. Он там, за этой дверью, но спиной к ней. Мимо, мимо, по лестнице. Она слышала, как он движется следом. Наверху короткий коридор и три закрытые двери. В одной торчал ключ. Дверь открылась с первой попытки.

— Нет! Не туда, — услышала она голос.

Но она уже была там.

Дрожащими руками ей удалось вставить ключ в замочную скважину изнутри и запереть дверь. В следующую секунду ручка задергалась.

— Сибилла! Не делай глупостей.

Она огляделась.

Незаправленная кровать в центре комнаты. Простыни и наволочки, некогда, видимо, белые, посерели и покрылись пятнами.

У стены напротив — туалетный столик из темного дерева, наверное дуба, а перед зеркалом — горящая стеариновая свеча в серебряном подсвечнике высотой с полметра. Такие свечи она видела только в церкви. Рядом с подсвечником — Библия.

— Сибилла, открой.

Она подошла к окну. Шпингалет не поддавался, ей пришлось помучиться, прежде чем он открылся. Скрежещущий звук сопротивляющегося металла.

— Не открывай окно! — кричал он. — Сибилла, осторожней со свечой.

Он колотил в дверь.

Повернувшись, она посмотрела на подсвечник. Пламя подрагивало от ветра, врывавшегося через открытое окно.

Наклонившись, она выглянула вниз. Прямо под ней каменные ступени крыльца, и если она не ударится о железные перила, то наверняка насмерть разобьется о каменную площадку.

— Сибилла! Закрой окно.

Теперь голос звучал строго.

Оставив окно открытым, она подошла к туалетному столику. Передышка, которую обеспечивала запертая дверь, позволила снова собраться с мыслями.

Осторожней со свечой.

У серебряного подсвечника лежат еще две запакованные в пластик свечи такого же размера, а рядом четыре неиспользованные кладбищенские свечи в белых пластмассовых футлярах.

Время горения — шестьдесят часов.

Взяв Библию, она раскрыла ее на первой странице. На внутренней стороне обложки было что-то написано, она быстро прочитала:

Ибо крепка, как смерть, любовь;

Люта, как преисподняя, ревность;

стрелы ее — стрелы огненные;

она пламень весьма сильный.[10]

И она мгновенно сообразила, что теперь сила на ее стороне.

Горящее пламя — ее оружие.

Она услышала скрежет в замочной скважине. Отложила в сторону Библию и спешно закрыла окно.

— Если ты войдешь, я погашу свечу! — крикнула она.

Шпингалет встал на место. Звук в замочной скважине стих.

— Она ведь горит с тех пор, как он умер, да?

В ответ не прозвучало ни звука, но теперь она знала наверняка: он хранит это пламя, как олимпийский огонь, как живую память о любимом.

Теперь у нее есть дополнительный запас времени.

Только вот для чего?

Она огляделась по сторонам.

Кроме кровати и столика, в комнате ничего больше не было. На полу — коричневатый в разводах ковролин, поверх которого три старых тряпичных половика. Она посмотрела на кровать. Может, простыни хватит, чтобы спуститься по ней вниз? А что потом? Он успеет снова ее схватить.

Она подошла к подзеркальнику и подняла подсвечник. Осторожно, очень осторожно, прекрасно понимая, что горящая свеча — это ее страховка.

— Можешь войти! — крикнула она.

— Тогда открой.

Какое-то время она колебалась.

— Прежде чем войти, досчитай до трех, иначе я погашу свечу.

Ответа не последовало. Она подошла к двери, мягкое покрытие заглушало звук ее шагов. Быстро повернув ключ, снова отошла от двери подальше.

Через три секунды ручка тихо опустилась вниз.

Они стояли лицом к лицу, и между ними горела свеча.

Из его глаз сыпались искры ярости. Он смотрел на свою изувеченную руку, вытянув ее перед собой. Она проследила за его взглядом. По всем пальцам шла рваная рана, а мизинец, кажется, сломан полностью.

Они молчали.

И только пламя двигалось между ними.

— Зачем ты это делаешь? — наконец спросил он. — Что ты надеешься так выиграть?

— Я хочу, чтобы ты позвонил в полицию.

Он покачал головой. Не отказываясь, скорее демонстрируя собственную раздраженность.

— Ты не понимаешь, что так надо? Мы же с тобой избраны, ты и я. Мы ничего не можем изменить… Оставь свечу.

Она усмехнулась. Свеча вздрогнула от внезапного порыва воздуха. Дрожащее пламя вдруг напомнило ей о том, насколько непрочной была ее временная победа, и ею снова овладел страх.

Может быть, он это заметил, может быть, почуял.

На лице его снова появилась улыбка.

— Мы с тобой из одного теста, ты и я. Я читал о тебе в газетах.

Как же ей отсюда выбраться?

— Они разговаривали с кем-то из твоих одноклассников. Ты читала?..

Если она выйдет, огонь погаснет. Выигрыш во времени на улице не поможет.

— Я тоже был одиночкой…

— Где телефон?

— Уже в первом классе было понятно, что я не такой, как все. Это все видели…

— Повернись и спускайся вниз, иначе я ее погашу.

Улыбка исчезла с его лица, но сам он не пошевелился.

— А потом, Сибилла? Что ты будешь делать потом?

Прошла вечность, и, когда ей начало казаться, что громко стучащее сердце вот-вот выпрыгнет из груди, он наконец повернулся. Медленно вышел в коридор, она следовала за ним на расстоянии нескольких метров, чтобы он не слышал ее возбужденного дыхания. Ступенька за ступенькой. Они шли по лестнице, как кортеж святой Люсии, только в обратном порядке — Люсия со свечой замыкала шествие. Одной рукой Сибилла прикрывала пламя, а он по-прежнему держал свою поврежденную руку перед собой. Ноги дрожали. Она пыталась предугадать развитие событий. Надо заставить его позвонить. Или, может, лучше сделать это самой? Осталось четыре ступеньки. Спустившись вниз, он остановился в коридоре.

— Иди дальше.

Сделав, как она велела, он исчез в кухне. Подсвечник был тяжелым. Она его держит очень долго, у нее кончаются силы. Осторожно опустив его, она сошла с лестницы.

Он исчез.

— Встань в дверях.

Ни намека на движение из кухни. Она переменила руку.

— Я сейчас погашу ее.

Но он уже догадался, что это пустая угроза. Ну, погасит, а что потом? В комнате слева диван и журнальный стол. И такой же ковролин, как наверху. Дверь в мастерскую приоткрыта. Она шагнула ближе.

Взяла тяжелый подсвечник обеими руками.

— Выйди, чтобы я тебя видела! — крикнула она.

Телефона нигде видно не было. Она пошла дальше по направлению к мастерской. Из кухни не доносилось ни звука. Добравшись до порога комнаты, она быстро закрыла за собой дверь.

Телефон стоял на круглом столике в самом центре комнаты. Модель «кобра» с диском на основании с вертикальной трубкой, серый и заляпанный всеми цветами радуги.

Чтобы позвонить, нужны обе руки.

Глядя в коридор, она осторожно поставила подсвечник, подняла трубку и дрожащими руками прикоснулась к диску. От страха все внутри болело.

Так близко — и так далеко.

И тут он на нее набросился.

С грохотом распахнулась дверь гостиной, и, прежде чем Сибилла успела среагировать, он повалил ее на пол, ударив табуреткой. От боли у нее потемнело в глазах, а когда он сел на нее верхом, она почувствовала, что ребро сломано.

— Никогда так больше не делай! — прорычал он.

Она покачала головой, попыталась защититься от боли.

— Господь на моей стороне, — продолжал он. — Тебе не удастся уйти.

Она снова покачала головой. Все, что угодно, лишь бы он встал. Все, что угодно, только пусть не сидит на ее ребрах.

Он посмотрел по сторонам.

— Не двигайся!

Она кивнула, и он наконец поднялся. Рядом с телефоном лежала белая хлопчатобумажная тряпка, он крепко перевязал ею раненую руку. Интересно, он правша? Если так, то его силы, видимо, существенно подорваны.

Впрочем, как и ее.

Проклятая свеча не погасла.

Даже какую-то свечку ей погасить не удалось.

Чтоб вас всех!

Она же чуть было не победила.

Она слегка повернулась, стараясь найти позу, чтобы уменьшить боль. Под ребром, как назло, сбилась куртка. Заметив ее движение, он поставил ногу ей на живот.

— Лежи смирно!

От боли она не могла дышать. Лицо ее перекосилось, за закрытыми глазами вспыхивали яркие звезды. Почувствовав, что он убрал ногу, через мгновение она снова открыла глаза. Он по-прежнему стоял рядом. Бледный, с вытянутой вперед перебинтованной рукой. В другой руке он держал распятие, которое она уже видела. На фотографии, которую приносил Патрик.

— Пожалуйста, — произнес он и опустил распятие ей на живот.

Оно было нетяжелым, но она рефлекторно поджала живот, и новая волна боли пронзила ее.

— Ты понесешь его сама, — продолжил он. — Это будет твой крестный путь на Голгофу.

Если бы она могла, она бы обязательно спросила, что он имеет в виду.

— Вставай! Нам пора идти!

~~~

Ей удалось подняться на ноги. Здоровой рукой он схватил ее за шиворот и толкнул вперед. Она шла, глядя в пол и держа в левой руке распятие.

На улице начинало темнеть.

Когда она встала, боль в боку сделалась слабее. Не убирая руки с ее шеи, он толкнул ее к лестнице.

— Куда мы идем? — спросила она.

Не ответив, он продолжал толкать ее перед собой. За избранными Господь мог бы вообще-то и машину прислать.

Но не прислал.

Они перешли через дорогу, и тут до нее дошло, куда они направляются.

К дому немцев.

— Что мы там будем делать? — повторила она.

— Ты покончишь с собой.

Она попыталась выпрямиться, но он снова заставил ее наклонить голову.

— В июне они тебя обнаружат. С распятием на животе. И все встанет на свои места. Все поймут, что Сибилла получила наконец наказание за все свои преступления. Керстин тебя опознает, а я буду стоять рядом и поддерживать ее.

Они приблизились к ступеням. Сибилла сунула свободную руку в карман куртки. В кармане лежала пилка для ногтей.

— Ключи у меня в кармане, — сказал он. — Вытащи.

Ее пальцы сжали узкую пластмассовую ручку. Он отпустил ее шею.

— В правом кармане. Давай же!

Выпрямившись, она повернулась к нему. Мгновение они смотрели друг на друга, а потом она с безумной силой ударила его пилкой куда-то в лицо.

Она так и не разглядела, куда попала. Он закрыл лицо руками, а она ринулась прочь. По другую сторону невысокого деревянного забора начинался лес, и, превозмогая боль, она перепрыгнула забор, не снижая скорости.

Бежала не оглядываясь.

Он и в этот раз не закричал.

Она продиралась сквозь заросли, и острые ветки хлестали ее по лицу, но ничто не могло заставить ее снизить скорость. Темнота сгуститься не успела, поэтому просто остановиться и спрятаться она еще не могла. Надо уйти отсюда подальше. Как можно дальше. Туда, где он ее не настигнет.

Она не знала, как долго бежала. Бежала, спотыкаясь о камни и вымокнув почти по пояс, одолевая водные преграды. В полном изнеможении рухнула на что-то, что в наступившей темноте уже нельзя было разглядеть, и так и осталась лежать. Казалось, еще чуть-чуть — и легкие лопнут от напряжения. Она то и дело пыталась унять собственное дыхание, чтобы расслышать другие звуки.

Но только ветер гулял между деревьями, и ее дыхание отвечало на его завывания, как шумное эхо.

Она пролежала так долго. Не шевелясь, но в бдительной готовности.

Она его сильно ранила?

Она все еще в опасности.

И вдруг голос. Его голос, не близко, но четко, сквозь темноту:

— Сибилла… Тебе не удастся скрыться от нас… Господь все видит… Ты же знаешь…

Снова страх.

И вдруг луна. Вышла и осветила ее.

Как лампада небесная.

Прямо перед ней — ель с лапами до самой земли. Она быстро заползла и спряталась в их укромной темноте.

— Сибилла… Где ты?

Теперь его голос звучал совсем близко. И ее собственное дыхание, словно подлый предатель.

Теперь она его даже видела. Словно невидимая нить вела его прямиком туда, где она пряталась.

— Я знаю, что ты где-то здесь.

Она уже может различить черты его лица. Лицо его налито кровью, глаза широко открыты, но в темноте блестит только один белок.

Между ними всего метров десять.

И вдруг — кромешная темень.

Именно в это мгновение, спрятавшись за благословенным облаком, луна ее спасла. Она услышала, как он застонал, и поняла, что, споткнувшись, он упал на свою раненую руку.

Вот так тебе! Идиот проклятый!

Она почувствовала, что улыбается. Внезапное исчезновение луны вселило в нее новую надежду. Ни к чему ее не приговорили! А то ведь ему почти удалось ее убедить в этом.

— У тебя нет шансов. Рано или поздно, но мы тебя найдем!

Его голос снова звучал вдалеке.

Она была спасена. Пока.

Может быть, она проваливалась в сон, она не знала. Темнота была такой плотной, что не имело значения, открыты глаза или закрыты. Когда первые очертания снова выступили в рассветном сумраке, она вылезла из своего укрытия, чтобы попытаться найти дорогу.

Идти назад она не собиралась, но кто знал, как далеко простирался лес в другом направлении? Она решила двигаться под углом девяносто градусов от траектории своего побега. Так она сможет выйти к дороге, но на приличном расстоянии от его дома.

Ее колотило от холода. Теперь, когда у нее было время на ощущения, боль снова вернулась. От каждого шага в груди загоралось пламя.

Светало быстро. Лес здесь рос реже, голые сосновые стволы почти без подлеска. Видимость очень хорошая, нужно поскорее выйти к дороге.

Где-то треснула ветка. Застыв как вкопанная, она попыталась определить, откуда раздался этот звук. И еще один. С другой стороны.

А потом она их увидела.

— На землю! — вскрикнул один из них. Он был в форме и обеими руками держал направленный на нее пистолет.

Она бы обрадовалась, не будь так испугана. Надо же, встреча с полицией может оказаться таким счастьем!

Она сделала то, что ей приказали. Осторожно, чтобы не стало еще больнее, легла лицом к земле. Повернув голову и посмотрев вверх, обнаружила, что к ней приближаются четверо вооруженных полицейских со все еще нацеленными на нее пистолетами.

— Я не знаю, где…

— Заткнись! — крикнул один из них. — Лежи спокойно и не рыпайся!

И в головокружительном озарении все встало на свои места.

Кто-то вдавил ее лицо в мох, и она почувствовала, как чьи-то руки быстро обыскивают ее тело.

— Убийца проклятая! — произнес кто-то над ней.

И она поняла, что он и в этот раз ее опередил.

~~~

Она сделала как велено. Заткнулась и всю дорогу до полицейского участка Виммербю молчала. Едва она вышла из машины, прямо перед ней взорвалась вспышка, и она мельком увидела молодого мужчину с огромным фотоаппаратом в руках.

— Зачем вы это сделали? — спросил кто-то, но ее втолкнули в фойе полицейского участка. В помещении было полным-полно людей, в форме и в гражданском, и все они с отвращением следили за каждым ее движением.

— Сюда!

Человек, который сидел перед ней в машине, прошел вперед, и в толпе образовался узкий проход, по которому они продвигались. Кто-то толкнул ее в спину, и она сморщилась, на удар отозвалось сломанное ребро. Перед ней открылась дверь, она вошла внутрь.

— Сядь!

Пододвинув к себе стул руками в наручниках, она села. В комнату вошли еще двое, сели с другой стороны.

— Рогер Ларссон, — произнес один из них.

Его коллега нажал красную кнопку на магнитофоне и, удостоверившись, что пленка крутится, кивнул:

— Допрос Сибиллы Форсенстрём, третье апреля тысяча девятьсот девяносто девятого года. Восемь пятьдесят пять, на допросе, кроме допрашиваемой, присутствуют младший следователь Матс Лунделль и комиссар Рогер Ларссон. — Он выпрямился. — Вы Сибилла Форсенстрём?

Она кивнула.

— Прошу вас громко и четко отвечать на наши вопросы.

— Хорошо!

— Вы можете сообщить, что вы делали в Виммербю?

Она загляделась на вращающуюся магнитофонную катушку. На нее смотрели с ожиданием. Короткий стук в дверь, вошла женщина с какой-то бумагой. Протянула бумагу мужчине по имени Рогер, тот быстро прочитал и положил на стол текстом вниз. Потом снова посмотрел на нее.

— Это сделала не я, — произнесла она наконец.

— Что «это»?

Вопрос был задан очень быстро. Уставшей, голодной, ей было трудно собраться с мыслями. А теперь она сама направила их на нужные рельсы.

— Всех убил этот Ингмар.

Двое мужчин по ту сторону стола переглянулись. Складывалось впечатление, что они пытаются скрыть улыбку.

— Вы имеете в виду Ингмара Эрикссона? Охранника здешней больницы? Того самого, кто вчера вечером пришел в отделение неотложной помощи с разбитой правой рукой и выбитым маникюрным прибором глазом? Этого Ингмара вы имеете в виду?

Теперь он говорил гневно. Она посмотрела на свои руки. Если спрятать цепь, то получается как два серебряных браслета.

Человек по имени Рогер положил что-то на стол.

— Как у вас в кармане оказалось это?

Подняв взгляд, она обнаружила, что речь идет о распятии. Оно лежало на столе в прозрачном пластиковом пакете.

— Это он мне дал, — произнесла она тихо. — Он хотел меня убить.

— Почему?

— Чтобы взвалить всю вину на меня!

— За что?

Она вздохнула.

— У него были отношения с Руне Хедлундом.

У Рогера Ларссона дернулся уголок рта.

— С кем, вы говорите, у него были отношения?

— С Руне Хедлундом. Он погиб в автокатастрофе пятнадцатого марта прошлого года.

Мужчины снова посмотрели друг на друга. Никто из них не произнес ни слова, но она догадывалась, о чем они думают. Они разговаривают с сумасшедшей. Хотя, может, оно так и есть.

Была не была. Господь никогда не был на ее стороне.

— Позвоните Патрику. Он подтвердит, что это не я.

— Кто такой Патрик?

— Пат…

Как же его фамилия? Она же читала табличку на двери, но воспоминание начисто стерлось.

— Его мать работает в полиции. Они живут на Согаргатан. В районе Сёдермальм.

— В Стокгольме, вы хотите сказать?

В дверь снова постучали, и женщина принесла новую бумагу. Два любопытных лица заглянули в открытую дверь. Человек по имени Рогер прочитал бумагу и кивнул. Потом посмотрел на часы:

— Допрос прерван в девять ноль три.

Сибилла закрыла глаза.

— Нам нужно кое-что проверить. Вы здесь подождете или в камере?

Она посмотрела на него. Какая разница?

— Там есть кровать? — спросила она в конце концов. Святой приют душе усталой.

Он опять кивнул.

— Тогда я пойду в камеру.

~~~

Часы шли, но ничего не происходило. Она чутко спала на жесткой койке. Впадала в беспокойное забытье, ей снились навязчивые сны, в которых она, точно в замедленном кино, отчаянно пытается убежать от невидимых преследователей.

Ей принесли еду, но ничего не сказали о том, чего все ждут. Будь у нее силы, она бы сама поинтересовалась.

Теперь запертая дверь казалась не так страшна, как прежде. Сибилле на самом деле стало в каком-то смысле хорошо оттого, что можно лежать и ни о чем не думать. Она сделала все, что могла, и даже больше, так что нужно, наверное, просто признать поражение, и все.

Они выиграли, а она проиграла.

Только и всего.

Ближе к вечеру явился Рогер Ларссон и сообщил, что они ждали представителей Главного полицейского управления из Стокгольма. Она не ответила. Просто подумала, что к ней едет элитная следовательская бригада. Ну конечно, разве такого злостного душегуба, как она, можно доверить какому-нибудь доморощенному провинциальному следователю!

— У вас есть право на адвоката, — продолжил он.

— Я ничего не совершала.

Он направился к двери.

— Думаю, он вам все же понадобится.

И вышел.

Еще через какое-то время к ней вошел мужчина лет пятидесяти. Он либо очень торопился, либо нервничал.

— Чель Бергстрём, — представился он и положил на стол свой портфель.

Поморщившись, она встала. Ребро вставать не хотело.

— Пока вашим адвокатом буду я. Потом вас, видимо, переведут в Стокгольм, и тогда вам будут оказывать помощь другие специалисты. Ваш отец умер, вам об этом известно?

Она уставилась на него во все глаза.

— Что вы сказали?

Чель Бергстрём открыл портфель и вытащил бумагу.

— Я получил факс от коллеги в Ветланде. Они в курсе, что вас нашли.

— Я этого не совершала! — поспешно произнесла она.

Он, словно потеряв нить, впервые поднял на нее глаза.

— Это был сердечный приступ, — произнес он. — Два года назад.

Сердечный приступ.

Сибилла прислушалась к собственным ощущениям. Оттого, что Генри Форсенстрём уже два года как умер, в ней ничего не дрогнуло. Он перестал существовать для нее намного раньше.

— Вот Кристер Эк, который выступал поверенным по делу об имущественном наследстве, пишет, что Беатрис Форсенстрём считала, что вы умерли. После смерти вашего отца она подала заявление в суд об официальном признании вас умершей, и это заявление собирались удовлетворить как раз перед тем, как вас объявили в розыск.

Сибилла почувствовала, что улыбается. Уголки губ растянулись в улыбку непроизвольно — безо всякой причины для радости.

— Да? И именно поэтому она каждый месяц в течение пятнадцати лет присылала мне по полторы тысячи? Потому что я умерла, да?

Теперь удивился Чель Бергстрём:

— Она присылала деньги?

— Да, до прошлой недели.

— Странно, весьма и весьма странно.

Еще бы.

Чель Бергстрём снова перечитал свою бумагу.

— Как вы понимаете, покойный оставил после себя достаточное состояние. Состояние, которое по закону должно быть поделено между супругой и другими наследниками первой очереди. А то, что вы говорите, дает веские основания подозревать вашу мать в намерении скрыть от вас вашу долю наследства.

Сибилла неожиданно почувствовала, что вот-вот рассмеется. В ней как будто что-то взорвалось и устремилось наружу. Пытаясь сдержаться, она спрятала лицо в ладонях. Тело ее сотрясалось в беззвучном смехе.

— Я понимаю, что вам сейчас нелегко.

Сибилла посмотрела на него сквозь пальцы. Он думает, что она плачет. Стоит, бедняга, совсем растерянный и понятия не имеет, как утешить рыдающую расчленительницу, которая только что потеряла отца. От этого ей стало еще смешнее. Ребро болело, от боли выступили слезы, и, почувствовав, как они потекли по щекам, она кое-как сумела сдержаться и убрала ладони с лица.

— Вам не нужно беспокоиться, — сделал он очередную попытку. — Закон на вашей стороне.

У нее внутри снова все взорвалось. Новый приступ удушающего смеха, но боль в ребрах заставила ее взяться за бок руками.

Закон! На ее стороне!

Ну вот она и стала миллионером! Осталось всего-навсего отсидеть пожизненный срок за четыре несовершенных убийства!

Если Бог ее сейчас видит, то, наверное, радуется. Теперь он может слиться в экстазе с Ингмаром и жить долго и счастливо. Наслаждаясь победой.

Смех прошел. Так же внезапно, как и начался. Оставив после себя пустоту.

— Как вы? — спросил он осторожно.

Она подняла глаза. По ее щекам продолжали течь слезы.

Как?

Чудовищно!

Все чудовищно просто-напросто.

~~~

Она легла, повернувшись к нему спиной. Он подошел к двери, постучал, чтобы его выпустили, и вышел из камеры. Но через несколько минут она снова услышала звук открывающейся двери.

— Пока я побуду здесь, — сообщил он. — Скоро придут и заберут вас на новый допрос.

И вправду пришли.

Вставая с койки, она снова поморщилась. Чель Бергстрём заметил это.

— Вам больно?

Она кивнула:

— Меня ударили стулом по ребрам.

Он удовлетворился ответом. Может, в Виммербю стулом по ребрам — это нормально?

Она послушно протянула вперед руки, чтобы стоявшему в дверях полицейскому было легче надеть на нее наручники, но тот только головой покачал.

В помещении, где проводился первый допрос, никого не было, когда они туда вошли. Она села на прежнее место, а Чель Бергстрём встал у стены.

В следующую минуту вошли они. Незнакомый мужчина и незнакомая женщина. Бергстрём подошел и поздоровался за руку, Сибилла с места не сдвинулась. Вряд ли ей надо представляться.

Три пары глаз вперились в нее.

— Как вы себя чувствуете? — спросил незнакомый мужчина.

Она слабо улыбнулась. Сил отвечать не было.

— Меня зовут Пер-Олоф Грен, я сотрудник Главного полицейского управления. А это Анита Ханссон.

Бергстрём снова отошел к стене, а эти двое уселись напротив нее. Магнитофон они не включили.

— Если у вас есть силы, мы бы очень хотели послушать о том, что произошло вчера вечером.

Если у вас есть силы? Это еще что за тактика?

Вздохнув, Сибилла откинулась назад. В голове роились мысли, но она никак не могла нащупать ту, с которой можно начать.

— Я была на кладбище, — произнесла она наконец и уставилась на поверхность стола. — Там я поговорила со вдовой Руне Хедлунда, а потом уехала вместе с этим Ингмаром.

— Это он вас избил?

Посмотрев вверх, она кивнула:

— Да, стулом. Похоже, у меня сломано ребро.

— А царапины на лице?

— Это в лесу. Когда я убегала.

Мужчина кивнул и перевел взгляд на Аниту.

— Вам все-таки повезло, — продолжил он.

Конечно. Ужасно повезло.

— Как я поняла, вы знаете Патрика, — неожиданно произнесла женщина.

Сибилла посмотрела на нее. Робкий луч надежды пробился сквозь безнадегу.

— Вы нашли его?

— Это мой сын.

Сибилла широко раскрыла глаза. Полицейская мама Патрика!

По лицу женщины нельзя было догадаться, хорошо это или плохо.

— Он сегодня все рассказал, после того как мы услышали новости.

В какое-то мгновение Сибилле показалось, что все это ей снится.

— Я позвонила в Главное управление, как только поняла, что он действительно говорит правду. Хотя имя Томас Сандберг их сначала слегка запутало.

— Я не хотела вмешивать в это Патрика. Он и так мне очень помог, — сказала она и добавила: — Как мне казалось.

Мама Патрика кивнула. Значит, и ей тоже так казалось.

— Утром мы обыскали дом Ингмара Эрикссона, — произнес Пер-Олоф Грен. — И нашли останки в холодильнике.

Сибилла посмотрела на него.

Ах да. Я забыл заехать в магазин. Боюсь, вам придется удовольствоваться одним кофе.

— Это не я их туда положила, — тут же сказала Сибилла.

— Успокойтесь, Сибилла, — произнес человек по имени Пер-Олоф. — Мы знаем, что не вы.

Сибилла боялась поверить. В это невозможно поверить. Особенно сейчас, когда она почти смирилась со своей судьбой.

— Он признался, — продолжил Пер-Олоф. — Не выдержал, когда увидел, что мы обнаружили банки. Он собирался похоронить их рядом с могилой.

В комнате стало тихо. Сибилла изо всех сил старалась осознать новую ситуацию, но была слишком измотана, чтобы радоваться.

— Вам было бы лучше объявиться немного раньше. Тогда бы вы избежали всего этого.

Это снова заговорила мама Патрика. Сибилла понимала, на что та намекает. И даже улавливала отголоски той выволочки, которую пережил Патрик.

— Вы бы мне не поверили, — тихо произнесла она. — Ведь правда?

Оба полицейских промолчали.

— А Патрик поверил… Он был единственным, кто поверил. Единственным — за всю мою жизнь…

На какое-то время воцарилась тишина.

— Ну, в общем, — произнес Пер-Олоф наконец, — вы свободны, можете идти. Что вы собираетесь теперь делать?

Сибилла пожала плечами:

— Я знаю, — ответил Бергстрём, сделав шаг от стены. — Мы должны поехать в Ветланду, чтобы поговорить с вашей матерью.

Сибилла покачала головой:

— Нет, я туда не поеду.

— Сибилла, я думаю, что вы просто не отдаете себе отчета в том, о чем идет речь.

— Мне нужно триста тысяч. И всё.

Бергстрём любезно улыбнулся:

— Но там счет идет на миллионы.

Она посмотрела ему в глаза, и он понял, что она действительно говорит правду.

— Вы не можете позволить ей сделать это, — продолжил он. — Это большое состояние.

Сибилла задумалась. Зачем оно ей?

— Ладно, семьсот. А остальное пусть засунет себе в задницу. Так и передайте.

~~~

Замок зажужжал, едва она убрала руку. Он, наверное, всегда сидит у домофона.

Как и в прошлый раз, он стоял в проеме открытой двери и ждал, пока она поднимется по лестнице. Они оба молчали — пока она не оказалась в коридоре и не закрыла за собой дверь.

— От маньяка до народной героини всего за неделю. Вот так приходит земная слава.

Она прошла в комнату и приблизилась к компьютерам. В этот раз он ее не остановил.

— Ты нашел его?

Он кивнул.

— И теперь это стоит пять тысяч?

Вынув из кармана куртки деньги, она положила их на клавиатуру. Он вытащил из кармана белый конверт и протянул ей.

— Решила найти своего?

Она посмотрела на него. Взяла конверт и вышла в коридор.

— Ну, иногда просто становится любопытно… — оправдывался он.

Не говоря больше ни слова, она вышла на лестничную площадку и закрыла за собой дверь. И только здесь заметила, что вся дрожит. Спустившись на этаж ниже, почувствовала, что должна сесть.

Не отрываясь смотрела на конверт, и сердце громко стучало в груди.

Белый конверт. Ответ на пятнадцатилетнее неведение.

Как его зовут? Где он живет? Кем он стал?

Теперь она сможет наконец узнать об этом.

Автобус уходит через два часа.

Она уже все оплатила, и купчую оформили как положено. Гунвор Стрёмберг должна встретить ее на остановке и передать ключи.

Мир и покой.

Спокойствие на душе.

И этот белый конверт с именем, которого всегда недоставало.

И всегда будет недоставать.

Что это изменит? Слишком поздно, и четырнадцать лет назад было слишком поздно.

Ради кого все это? Ради него?

Или ради нее?

Она встала, в растерянности от неожиданного озарения.

По какому праву она ворвется в его жизнь четырнадцать лет спустя? Что хорошего это ему принесет? Она, конечно, получит ответы на свои вопросы, но почему он обязан их ей дать?

У него не было никакого горя. Для чего она должна делиться с ним своим?

Единственное, что она должна для него сделать, — это и дальше нести свою утрату одна.

Прямо перед ней мусоропровод. Дырка в стене, куда люди выбрасывают мусор. Место, где избавляются от ненужного.

Она открыла крышку под громкий стук сердца. Его заставляла стучать не тревога, а освобождающее осознание того, что она поступает правильно.

Если автобус придет по расписанию, она прибудет на место до того, как сосед протрубит отбой.

Примечания

1

1 Кор. 4: 1–5.

2

Всего хорошего (англ.).

3

Сноп колосьев является одним из традиционных шведских рождественских украшений для сада и дома; обычно его продают школьники, скауты или представители благотворительных организаций.

4

1 Кор. 15: 51–15: 57.

5

Мф. 6: 21.

6

Ин. 5: 24, 5: 28–30.

7

Откр. 21: 1–8.

8

Перифраз библейской цитаты: «Горе тем… которые за подарки оправдывают виновного и правых лишают законного!» (Ис. 5: 23–24).

9

Иез. 25: 17.

10

Песн. 8:6.

Content

Карин Альвтеген
Утрата

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

Примечания