Стейси Шифф

КЛЕОПАТРА

Максу, Милли и Джо

Глава 1

Эта египтянка

Главное достоинство человека — разумное понимание того, во что не стоит верить.

Еврипид

Клеопатра Седьмая, одна из самых знаменитых женщин, что когда-либо жили на земле, правила Египтом двадцать два года. В один прекрасный день она потеряла царство; обрела вновь, потом опять едва не потеряла, создала империю — и утратила все. Богиня по праву рождения, царица с восемнадцати лет и знаменитость на все времена, эта женщина еще при жизни удостоилась восторгов и хулы, сделалась героиней сплетен и легенд. В зените славы она владела всем восточным Средиземноморьем, последним из великих египетских царств. В ее руках на краткий миг оказалась судьба всего западного мира. Она родила ребенка от женатого мужчины и еще троих от другого. И умерла в тридцать девять лет спустя четверть века после рождения Христа. Смерть упрочивает прижизненную славу, а конец Клеопатры был внезапным и будоражащим. И с тех самых пор ее история волнует наше воображение. Величайшие поэты и драматурги посвящали ей свои произведения; вот уже две тысячи лет она говорит их голосами. Посмертная жизнь Клеопатры оказалась удивительно насыщенной: она побывала астероидом, компьютерной игрой, рекламной картинкой, маркой сигарет, ночным клубом, игральным автоматом, синонимом Элизабет Тэйлор. Все началось с легкой руки Шекспира. Если бы он только знал…

О ней все слышали, но ее никто не видел. Клеопатра одна из самых известных исторических фигур, но мы не имеем ни малейшего понятия о том, как она выглядела. Более-менее достоверным можно считать одобренное самой царицей изображение на монетах. Это была мудрая и трезвая правительница, которая знала, как построить флот, как подавить мятеж, как чеканить деньги, как накормить голодных. Блистательный римский полководец признавал ее успехи в военном деле. Даже во времена, когда правительницы не были диковинкой, Клеопатра оставалась единственной женщиной, влиявшей на политику империи. Не говоря уж о том, что она была самой богатой женщиной во всем Средиземноморье. И самой могущественной, о чем пришлось вспомнить ее царственному недругу, задумавшему расправиться с соперницей. (Разумеется, у него ничего не вышло.) Клеопатра происходила из древнего рода душегубов и старалась поддерживать семейную традицию, при этом обладая редкостным для своего времени и положения мягкосердечием. Молва приписывает ей неутолимое сладострастие, но о могущественных женщинах всегда ходили подобные слухи.

Ни одна истинно поэтическая биография не обходится без череды катастроф и разочарований, и Клеопатра не исключение. Она выросла среди невиданной роскоши, чтобы унаследовать государство, пребывавшее в упадке. Десять поколений ее предков называли себя фараонами. Хотя, по правде сказать, Птолемеи были греками, и в жилах Клеопатры текло немногим больше египетской крови, чем у Элизабет Тейлор. В один прекрасный день восемнадцатилетняя Клеопатра и ее десятилетний брат стали правителями страны с великим прошлым и туманным будущим. Со времен Нефертити прошло тысяча триста лет. Камни пирамид — к которым царица однажды привела Юлия Цезаря — покрывали хулиганские надписи. Сфинкса перестроили еще тысячу лет назад. Слава некогда великой империи Птолемеев клонилась к закату. Клеопатра выросла в тени Рима, которая вплотную придвинулась к границам ее владений. Ей было одиннадцать, когда Цезарь сказал своим воинам, что если они не станут воевать, захватывать земли и порабощать народы — они не римляне. Один восточный деспот, которому довелось встретиться с Цезарем на поле великой битвы, сформулировал то, что стало причиной бед Клеопатры: римляне что твои волки. Они ненавидели великих правителей и разрушали все, что попадало к ним в руки. Римляне рождались для войны и видели смысл жизни в том, чтобы «погубить или погибнуть самим». Захват последнего богатого царства, еще не превратившегося в римскую провинцию, был делом времени. Египтяне не зря слыли отличными дипломатами: они не только сохранили изрядную долю независимости, но и сами вмешивались в дела римлян.

Отец Клеопатры заплатил огромную сумму за право официально именоваться «другом и союзником римского народа». Его дочери предстояло узнать, что дружбы Сената и даже целого народа недостаточно. Куда важнее подружиться с самым могущественным римлянином. А в охваченной нескончаемыми гражданскими войнами поздней Республике отыскать такого было непросто. На протяжении всей жизни Клеопатра наблюдала, как в Риме постоянно вспыхивали междоусобицы, и величайшие полководцы того времени дважды сходились в смертельной схватке за власть на земле Египта. Римские раздоры сотрясали все Средиземноморье, то и дело заставляя его жителей менять приоритеты и нарушать старые клятвы ради новых. Отец Клеопатры сделал ставку на Помпея Великого, военачальника, чья звезда, казалось, вечно будет сиять над Римом. Помпей стал покровителем его семейства. Помпей развязал войну против Юлия Цезаря как раз в то время, когда по другую сторону Средиземного моря Клеопатра взошла на престол. Цезарь сокрушил соперника в центральной Греции; в сорок восьмом году до нашей эры Помпей бежал в Египет, но был схвачен и обезглавлен, едва ступив на берег. Клеопатре тогда исполнился двадцать один год. Ей не оставалось ничего другого, кроме как склониться перед новым владыкой римского мира. Она действительно покорилась ему, но все же вела себя иначе, чем прочие царьки-марионетки, чьи имена давно забыты. В последующие годы царица старалась обратить римское могущество себе на благо, а когда Цезаря убили, сменив несколько покровителей, примкнула к его протеже Марку Антонию. История этой женщины закончилась, не успев начаться, хотя сама она, разумеется, не могла это знать. После ее смерти Египет стал римской провинцией и вновь обрел независимость только в двадцатом веке.

У кого найдется доброе слово для женщины, которая спала с двумя самыми могущественными мужчинами своей эпохи? Определенно, не у римских историков. Клеопатра воплощала собой вдвойне опасное сочетание; она была женщиной и властительницей, а еще Еврипид предупреждал за много столетий до этого; умные женщины опасны. Римскому историку ничего не стоило объявить, что иудейская царица была чисто номинальной фигурой, а через шесть страниц обвинить ее же в непомерном властолюбии. Или вот еще пример. Брачный контракт первого века до нашей эры обязывал будущую жену быть кроткой и покорной. Он же запрещал ей опаивать мужа зельями. Мы не знаем, любила ли Клеопатра Антония и Цезаря, но нам доподлинно известно, что она вертела ими, как хотела. С точки зрения римлян, египтянка обоих «поработила», хотя на самом деле они сыграли вничью: властолюбивая женщина против вероломного мужчины. Когда у жены первого римского императора Августа спросили, в чем секрет ее влияния на мужа, та ответила: «Я всегда была скромна и благонравна, всегда готова услужить супругу, не лезла в его дела и притворялась, будто не замечаю его многочисленных фавориток». Конечно, эту формулу не стоит понимать буквально. Да и Клеопатра была сделана из другого теста. Ей ничего не стоило призвать к ответу великого полководца в разгар увеселительной рыбалки под томным александрийским солнцем.

В Риме считали греков лживыми и развратными. Македонянка Клеопатра тем более была под подозрением, ведь ее соплеменникам молва приписывала «особую склонность к изощренному обману». Римляне, сколько бы они ни отпирались, были падки на экзотику и эротику; а Клеопатра была истинной дочерью мистического Востока, плоть от плоти его загадочной, пропитанной чувственностью земли, столь же прихотливой и непредсказуемой, как приливы Нила. Повстречав ее, мужчины теряли головы и напрочь забывали о долге. Царица осталась загадкой даже для Плутарха, оставившего нам жизнеописание Марка Антония. Историк девятнадцатого века простодушно утверждает, что на момент встречи с Цезарем она была «легкомысленной девицей шестнадцати лет от роду» (хотя на самом деле Клеопатре исполнился двадцать один год, и ее можно было назвать вполне взрослой женщиной). Дурная слава Востока основательно испортила репутацию царицы, но она ведь и вправду родилась в этом пряном краю интриг и сладострастия. Недаром Цезарь вошел в историю, а Клеопатра стала легендой.

Поиски правды существенно затрудняет и то, что римские биографы Клеопатры сами не слишком глубоко знали историю. Это хорошо видно из их произведений. Все мы, подобно Марку Твену в переполненном туристами Ватикане, порой предпочитаем копии оригиналам. Античные авторы не исключение. Они охотно пересказывали старые предания и приписывали Клеопатре чужие грехи. В те времена в исторических сочинениях ценили размах, а вовсе не точность. В античных текстах злодеи вечно носят вульгарный лиловый цвет, обожают лакомиться жареными павлинами, умащают тела драгоценными мазями и плавят жемчуг. Если вы развратная и жадная до власти египетская царица или жестокий пират, вам сам бог велел выбирать экстравагантные аксессуары. Богатство и беззакония шли рука об руку; негодяи наряжались в золото и пурпур. Так история превращалась в миф, а люди в богов. Клеопатра принадлежала к тому миру, в котором можно было услышать лиру Орфея и увидеть яйцо, из которого явилась на свет Елена Троянская (это случилось в Спарте).

История пишется не только грядущими поколениями, но и для грядущих поколений. Самые надежные из наших источников никогда не видели Клеопатру. Плутарх родился через семьдесят шесть лет после ее смерти (он был современником Матфея, Марка, Луки и Иоанна). Аппиана от его героини отделяло почти столетие, а Диона — около двух. История царицы отличается от большинства подобных историй тем, что у каждого из мужчин, которые брались ее рассказать, были причины исказить факты. Отношения Клеопатры с Марком Антонием были самыми долгими, а с его соперником Августом — самыми драматическими. Август погубил Антония и Клеопатру. А чтобы возвыситься в глазах римского народа, придумал скандальную версию о коварной, алчной и кровожадной египетской правительнице, помешанной на власти. Победитель намеренно наделил царицу немыслимыми гипертрофированными чертами, чтобы возвысить собственную победу и заодно оттеснить на второй план истинного врага — бывшего шурина. В результате получилось нечто вроде жизнеописания Наполеона, составленного британцами, или истории Америки в изложении председателя Мао.

Исторические свидетельства о Клеопатре не только тенденциозны, но и весьма скудны. В Александрийской библиотеке не уцелело ни одного папируса. А от самого города сохранились только подземелья. До нас дошло всего одно слово, начертанное рукой царицы: в тридцать третьем году до нашей эры она начертала на собственном указе «гинесто», что по-гречески означает «да будет так»). Классические авторы зачастую пренебрегали не только фактами, но и логикой, их писания противоречат одно другому. Аппиан небрежно обращается с деталями, Иосиф Флавий безнадежен в том, что касается хронологии. Для Диона красота слога важнее истины. Обилие лакун в их текстах выглядит подозрительно: поневоле задумаешься о заговоре молчания. Как же получилось, что никто из них не оставил полного и правдоподобного описания Клеопатры? Письма Цицерона, относящиеся к первым месяцам сорок четвертого года до нашей эры — когда Цезарь привез Клеопатру в Рим — так и не были опубликованы. Греческая историография стыдливо обходит этот период окольными путями. Можно ли ей верить, непонятно. Аппиан посвятил Клеопатре и Цезарю немало страниц в своей четырехтомной истории Египта, но она до нас не дошла. Сочинение Тита Ливия кончается за столетие до рождения царицы. Плутарх упоминает ее вскользь. Даже Лукан, будто нарочно, чтобы нас позлить, прервал свою поэму, бросив Цезаря на произвол судьбы во дворце Клеопатры в самом начале Александрийской войны. Там, где слабеет власть факта, утверждается миф.

Чтобы восполнить пробелы, приходится полагаться на собственное воображение. Тогда государственные дела уходят на второй план, уступая место любовным. Наша героиня была сильной женщиной, отлично разбиравшейся в политике, дипломатии и государственных делах; говорила на восьми языках; обладала непревзойденным красноречием и выдающейся харизмой. Идеальный образ, над которым на славу потрудилась не только римская пропаганда, но и голливудские режиссеры. С их легкой руки Клеопатра превратилась в бренд, сделалась символом женской сексуальности, неподвластной времени. Ее история была написана врагами, а красота воспета на вражеском наречии. Память о ней сохранилась исключительно благодаря латинским памятникам. Литераторы последующих эпох не отставали от предшественников. Джордж Бернард Шоу написал «Цезаря и Клеопатру», полагаясь по большей части на собственное воображение. Многие историки во всем полагались на Шекспира, и это вполне естественно, но никому ведь не приходит в голову утверждать, что Джордж Скотт в роли генерала Паттона и есть сам Паттон.

Чтобы увидеть Клеопатру такой, какой она была на самом деле, нужно очистить ее образ от мифов, сплетен и пропагандистских клише. Перед нами история гречанки, пересказанная выдающимися римлянами. Исторические методы здесь не помогут. Античные авторы не имели привычки называть свои источники. Они в основном полагались на собственную память. По нынешним меркам их можно было бы счесть полемистами, апологетами, моралистами, публицистами, рассказчиками, компиляторами, болтунами. Но своего историка, настоящего историка Египет так и не дождался. Ни одного из них нельзя воспринимать буквально. Что ж, с источниками нам не повезло, но других у нас нет. Современные ученые до сих пор спорят относительно очень многих обстоятельств жизни Клеопатры: неизвестно, кем была ее мать, сколько она прожила в Риме, сколько раз была беременна, женился ли на ней Антоний, чем кончилась битва, решившая ее судьбу, и как она умерла[1]. Читая древних авторов, приходится иметь в виду, кто из них прежде был библиотекарем, а кто придворным, кто интересовался Египтом, кто терпеть его не мог, а кто там родился, у кого были проблемы с женщинами, кто хотел повлиять на политику Рима, кто старался быть объективным, угодить своему императору, отточить свои гекзаметры (Лукану особой веры нет. Он начал писать раньше всех, задолго до Плутарха, Аппиана и Диона. К тому же он был поэтом и обожал эффектные ходы). Даже если источники не тенденциозны и не слишком запутаны, в них полно преувеличений. В древности история без прикрас никого не интересовала. Весь смысл был в том, чтобы удивить читателя. Я не ставила перед собой задачи восполнить пробелы, хотя в некоторых случаях это могло бы получиться. То, что кажется вполне вероятным, пусть остается вполне вероятным. А противоречия пусть остаются противоречиями. Царица действительно убила своих братьев, однако Ирод убил собственных детей (а потом жаловался, что он «самый несчастный из отцов»). И, как напоминает Плутарх, такие поступки были не столь уж необычны для тогдашних правителей. Вовсе не факт, что Клеопатра была красавицей, но блеск ее двора — и дворца — произвел на римлян ошеломляющее впечатление. Одни и те же вещи воспринимались по-разному по разные стороны Средиземного моря. Последние исследования о положении женщин в античной Греции и эллинистическом Египте позволяют судить об этом со всей полнотой. Для меня важнее всего было сорвать покров мелодрамы с последних дней жизни моей героини, говоря о которых даже серьезные исследователи скатываются на уровень сценаристов мыльных опер. На самом деле то была истинная драма. Клеопатра жила в эпоху мощных, выдающихся личностей. Подлинно великие актеры покидают сцену внезапно. А за спиной у них рушится мир.

Мы знаем о Клеопатре очень мало, но и сама она знала о себе далеко не все. Царица понятия не имела о том, что живет в первом веке нашей эры, в эллинистическую эпоху: все это более поздние понятия (эллинистическая эпоха началась в 323 году до нашей эры со смертью Александра Великого и окончилась спустя двести девяносто три года со смертью Клеопатры. Это время в истории Греции ознаменовано тем, что греки не играли в нем решительно никакой роли). Не знала царица и того, что она Клеопатра Седьмая, поскольку привыкла считать себя шестой. Ей никогда не приходилось слышать о человеке по имени Октавиан. Того, кто сокрушил ее, лишил трона, довел до самоубийства и ославил в веках, звали Гаем Октавием. Впрочем, он сам предпочитал называться Гаем Юлием Цезарем, как его великий дядя и опекун, любовник египетской властительницы. Мы знаем его как Августа, но он принял этот титул через шесть лет после смерти Клеопатры. Для нас он будет Октавианом: два Цезаря для одной книги — это чересчур.

Большинство античных географических названий с тех пор изменилось. Следуя весьма разумной методике Лайонела Кассона, я решила пренебречь исторической точностью во имя ясности. Потому древняя Берута будет у нас Бейрутом, а Пелузий, которого ныне не существует, — а если бы он существовал, то располагался бы к востоку от Порт-Саида, у входа в Суэцкий канал — останется Пелузием. Как правило, я предпочитаю современное произношение транслитерации. Ландшафт существенно изменился с той поры: часть суши ушла под воду, болота высохли, холмы сравнялись с землей. Современная Александрия мало напоминает город эпохи Клеопатры. Ее улицы давно не соответствуют древнему плану, а стены не сияют белизной. Нил протекает почти на две мили восточнее. Зато пыль, соленый морской воздух и дымные пурпурные закаты остались прежними. Не меняется и природа человека, главный двигатель истории. Рассказы очевидцев по-прежнему разнятся самым невероятным образом[2]. Прошло две тысячи лет, а власть мифа все еще сильнее власти факта. Все даты, за исключением специально отмеченных, относятся к событиям, произошедшим до нашей эры.

Глава 2

Мертвые не кусаются

Благословен тот, у кого мало родственников.

Менандр

Тем летом она собрала отряд наемников в лагере посреди пустыни, под обжигающим сирийским солнцем. Клеопатре исполнился двадцать один год, она была сиротой и изгнанницей. Царице были знакомы и несказанное счастье, и его верная подруга неудача: ныне ее двор располагался за две сотни миль от дворца с ониксовыми полами и дверьми черного дерева. Вот уже год ей приходилось довольствоваться шатром в поросшей колючим кустарником пустыне. Позади были месяцы отчаянной борьбы за жизнь, бегства через весь Средний Египет, Палестину и юг Сирии. На то, чтобы собрать войско, ушла баснословная сумма.

Женщинам ее рода не привыкать к превратностям судьбы, и она без страха готовилась встретиться лицом с лицу с наступавшим врагом. Совсем близко, у морской крепости Пелузий, на восточном побережье Египта собралась двадцатитысячная армия, почти половина сил, с которыми Александр Македонский за триста лет до того завоевал мир. Нынешнее грозное войско состояло в основном из наемников, пиратов, преступников, изгнанников и беглых рабов, собравшихся под командованием тринадцатилетнего брата царицы. Они были равноправными наследниками, но брат отобрал у сестры трон, на котором им надлежало сидеть вместе, как супругам. В его распоряжении была крепость Пелузий с красными кирпичными стенами в двадцать футов толщиной и полукруглыми башнями. Лагерь сестры располагался к востоку от крепости, посреди крутых волн песчаного моря. Час битвы приближался. Положение царицы было безнадежным. Клеопатра VII готовилась выйти на сцену, чтобы не сходить с нее следующие две тысячи лет. Всего через несколько дней ей предстояло войти в историю, то есть столкнуться с неизбежным и совершить невероятное. Шел сорок восьмой год до нашей эры.

Средиземноморье охватило «странное безумие», все передавали друг другу самые немыслимые слухи, толковали о приметах и предзнаменованиях. Над страной повисла атмосфера нервного возбуждения. В течение дня тревога сменялась апатией, решимость — страхом. Некоторые слухи оказались правдивыми. В начале июля Клеопатра узнала, что гражданская война в Риме — апогей противостояния непобедимого Юлия Цезаря и неукротимого Помпея Великого — вот-вот пересечется с ее собственной войной. То были тревожные вести. Сколько она себя помнила, Египет существовал под римским покровительством. Его правители зависели от новой силы, меньше чем за столетие покорившей весь средиземноморский мир. Помпей был близким другом ее отца. Блестящий полководец, он одерживал одну победу за другой, на суше и на море, в Европе, Азии и Африке, приводя под власть Рима все новые народы. И царица, и ее вероломный брат Птолемей XIII были у него в долгу.

Вскоре стало ясно, что шансы Клеопатры погибнуть от руки собственного покровителя и ближайшего родственника примерно равны. Двадцать восьмого сентября Помпей высадился на египетском побережье у крепости Пелузий. Преследуемый Цезарем, он искал убежища и вполне логично предположил, что молодой правитель, чья семья многим ему обязана, не откажет в помощи. Но не так все просто. Дело было за тремя регентами, фактически правившими вместо юного Птолемея: его наставником Теодотом, бравым начальником царской гвардии Ахиллом и евнухом Потином, превратившимся из воспитателя маленького царевича в его первого министра. Внезапное появление римлянина поставило всех троих перед нелегким выбором. Мнения разделились. Отказать Помпею означало обрести могущественного врага. Дать ему приют — обратить против себя гнев Цезаря. Зато мертвый Помпей не смог бы оказать поддержку Клеопатре, к которой был расположен. И не смог бы сам завладеть египетским троном. «Мертвые не кусаются», — изрек учитель риторики Теодот, изящным силлогизмом и холодной улыбкой подведя итог дискуссии. Римлянину послали приветственное письмо и «утлую лодчонку». Помпей не успел ступить на берег: его зарезали прямо на мелководье, на глазах у облаченного в пурпур царя, и уже мертвому отрубили голову[3].

Подобная жестокость произвела впечатление даже на Цезаря. В дни бедствий друзья часто становятся врагами, заметил он. С тем же успехом можно было сказать, что в дни бедствий враги часто становятся друзьями. Советники Птолемея обезглавили Помпея, чтобы угодить Цезарю. Трудно было придумать лучший способ снискать расположение единоличного хозяина Средиземноморья. К тому же такой исход значительно упрощал дело с Клеопатрой. В римской гражданской войне — непримиримом противостоянии, в котором противники не столько встречались на поле брани, сколько грабили, опустошали и жгли — она оказалась на проигравшей стороне.

Через три дня Юлий Цезарь, преследуя своего соперника, высадился в Египте. С ним пришло его войско. Великий город, родной дом Клеопатры был столицей интриг, двойной морали и воровства. Его жители запросто болтали на всех существовавших языках; то был город вольных нравов и ярких, предприимчивых умов. Появление имперских знамен лишь усугубило давно начавшееся в нем брожение. Цезарь был сдержан и отнюдь не радовался смерти Помпея. Когда Теодот преподнес римлянину голову убитого врага, тот побледнел от ужаса и не смог сдержать слез. В конце концов, Помпей был не только его противником, но и зятем. Советники Птолемея не смогли бы придумать худший прием для нового повелителя, даже если бы очень постарались. Впрочем, Цезарь и сам ошибся, если счел, что расправа с Помпеем означает лояльность к нему, по крайней мере со стороны простых александрийцев. Никто не встречал римлянина на берегу, никто не поклонялся атрибутам его власти. В лучшем случае Цезарь был досадной помехой. В худшем — узурпатором и завоевателем. В Риме он успел сделаться единоличным и непопулярным властелином, помимо всего прочего обложив народ неподъемными налогами. Александрийцы не желали платить чужому правителю. Не желали покоряться римской власти. Цезарь поселился в доме за дворцом Птолемея, примыкавшем к царским верфям, в восточной части города. В городе продолжались волнения, но за стенами дворца, куда едва долетал рев негодующей толпы, пришельцы были в безопасности. Цезарь немедля послал за подкреплением. И только потом призвал к себе враждовавших брата и сестру. Он считал своим долгом выступить арбитром в этом споре, ведь всего десять лет назад они с Помпеем поддержали их отца. Риму был нужен спокойный Египет, исправно платящий налоги. Цезарь, совсем недавно готовый до последнего драться со своим соперником по трону, предложил брату и сестре «отбросить упрямство, забыть о вражде и более не искушать судьбу». Иными словами, пожалеть самих себя и свой народ.

Получив приказ явиться во дворец, Клеопатра глубоко задумалась. По всему выходило, что надо как можно скорее пасть к ногам Цезаря, не дожидаясь, пока советники брата настроят римского гостя против нее. Ее армия была зажата в песках. Несмотря на распоряжение Цезаря, Птолемей и не думал уводить свое войско. Прорываться на запад, к морю и Пелузию было рискованно. Согласно одному источнику, царица попыталась связаться с Цезарем при помощи посредника, но убедившись, что ее предали (при дворе Клеопатру не любили), решилась предстать перед ним сама. Оставалось лишь добраться до дворца живой и невредимой, благополучно миновав вражеские патрули. Клеопатре, которая, как гласит молва, никогда не упускала случая продемонстрировать себя во всем блеске, предстояло сделаться невидимой. Любопытная задача, даже по современным меркам. Чтобы заявить о себе и сделаться частью истории, этой женщине нужно было тайком пробраться в собственный дом.

Здесь было над чем поразмыслить. По словам Плутарха, Клеопатра «уже готова была впасть в отчаяние», но тут одному из ее соратников — а соратники у царицы все же были — пришла в голову блестящая идея. План включал переодевания и требовал содействия ловких и преданных друзей, вроде Аполлодора, верного слуги-сицилийца. Между Синайским полуостровом, на котором располагался лагерь Клеопатры, и родной Александрией лежали непроходимые топи, кишевшие клещами и москитами. Заболоченная равнина защищала Египет от вторжений с востока. Египтяне прозвали ее «зловредной топью», поскольку она могла без остатка поглотить целую армию. Войска Птолемея бдительно охраняли берег, на котором гнило в своей неглубокой могиле тело Помпея. О том, чтобы двигаться на запад, через мутные воды Пелузия, или вдоль побережья, не могло быть и речи: там Клеопатра оказалась бы на виду, и кроме всего прочего, путникам пришлось бы сражаться с сильным встречным течением. Оставалось подняться по Нилу на юг, в Мемфис, и перебраться на тот берег. Восьмидневное путешествие по реке тоже нельзя было счесть безопасным; на воде кипела жизнь, таможенники бдительно осматривали каждую лодку. В середине октября на Ниле было ветрено, над рекой вились полчища москитов. Тем временем советники Птолемея отказались повиноваться Цезарю. Как смеет какой-то римский генерал требовать к ответу царя? Вышестоящие вызывают к себе нижестоящих, а не наоборот, и Цезарю это известно.

В сумерках Аполлодор провел двухвесельную лодку в восточную александрийскую гавань и незамеченным подобрался к стенам дворца. Гавань лежала во тьме, но остальное побережье озарял свет величественного маяка в четыреста футов высотой, одного из чудес света. Башня возвышалась в полумиле от Клеопатры, на краю рукотворного мыса на острове Форос. Несмотря на столь яркое освещение, царица оставалась невидимой. Перед тем как лодка причалила к берегу, она забралась в большой кожаный мешок. Аполлодор завязал мешок, надежно затянул шнур и перебросил ношу через плечо. Вот единственное косвенное свидетельство о том, какого роста была Клеопатра. Слуга бережно пронес драгоценную ношу через окружавшие дворец сады, мимо роскошных вилл и нарядных портиков, растянувшихся почти на милю. Аполлодор — не единственный, но, безусловно, главный участник операции по возвращению своей госпожи из пустыни во дворец — хорошо знал эту часть города. На его плече Клеопатра миновала дворцовые ворота и оказалась прямиком в покоях Цезаря, которые прежде были ее собственными. Одно из самых удивительных возвращений домой в истории. Многие королевы возникли из ниоткуда, но лишь Клеопатра вышла на арену мировой истории из кожаного мешка вроде тех, в которых перевозили папирусы и золотые слитки. С тех пор царице нередко приходилось идти на уловки, чтобы спастись. Много позже она сговорится с другой женщиной, чтобы бежать, спрятавшись в гробу.

Мы не знаем, в какой момент Цезарь обнаружил пришелицу. Едва ли она предстала перед римлянином «во всем блеске царственной красы», как писал один историк, в одеждах, украшенных золотом и драгоценными камнями, как настаивает другой, или хотя бы просто хорошо причесанной. Вопреки мужским фантазиям, многим поколениям художников и двум великим английским пьесам, Клеопатра была одета в простую льняную тунику без рукавов. Ее единственным украшением была диадема или белая повязка на лбу, атрибут царской власти. Клеопатра была единственной женщиной в Египте, имевшей право носить такую. Она ни за что не появилась бы перед Цезарем без диадемы. С другой стороны, у нас есть немало свидетельств того, что царица «умела очаровать любого собеседника». Мало у кого находились силы противостоять ее обаянию. Для людей того времени сама смелость маневра — внезапное появление прекрасной молодой царицы в покоях собственного дворца, где даже Цезарь чувствовал себя не слишком уверенно — говорила о том, что здесь не обошлось без чар. По сути, у этой неожиданной встречи было не только личное, но и политическое значение: две совсем разные цивилизации вдруг столкнулись лицом к лицу. Юлия Цезаря, известного развитой интуицией и стремительной реакцией, было трудно удивить. Он и сам не раз появлялся там, где его не ждали, опережая гонцов. (Императору, кстати, пришлось дорого заплатить за прибытие в Египет раньше своих легионов.) Изрядной частью своего успеха этот блестящий стратег был обязан именно «быстроте и непредсказуемости». Нетерпеливый нрав был Цезарю на руку: пройдет всего год, и его девизом станет знаменитое: «Veni, vedi, vici»[4]. Этот железный человек перед решающей битвой приказал своим солдатам не метать дротики во врагов, а разрубать им головы, пообещав, что победа станет достойной наградой за храбрость. Цезарь не ошибся: его войско повергло сторонников Гнея Помпея в бегство. За предыдущие десять лет он преодолел немыслимые препятствия и совершил немало великих подвигов. Баловень фортуны неизменно следовал принципу: на богов надейся, а сам не плошай. Он был из тех, кто не столько полагается на судьбу, сколько изображает фантастическую удачливость. Что ж, по части неординарных решений этот римлянин повстречал родственную душу.

В остальном у юной египетской царицы было мало общего с «пресыщенным любовью мужем, давно перешагнувшим свой зенит» (Цезарю сравнялось пятьдесят пять). О его любовных победах ходило не меньше легенд, чем об успехах на поле брани. В народе этого статного человека с мужественными чертами, выступающими скулами и пронзительными черными глазами звали «мужем всякой женщины и женой всякого мужчины». Если это высказывание и было преувеличением, то лишь во второй части. Клеопатра три года была замужем за родным братом, «сущим младенцем», — тринадцатилетний подросток не считался зрелым даже по тогдашним местным понятиям, — мечтавшим сжить ее со свету. Это потом историки назовут ее «порочной дщерью Птолемея», «бесстыдной сиреной», «крашеной шлюхой», чей блуд «обошелся Риму слишком дорого». Между тем у «царицы блудниц», представшей перед Цезарем в октябре сорок восьмого года, вовсе не было чувственного опыта.

Клеопатра явилась в спальню римлянина не для того, чтобы его соблазнить: она боролась за свою жизнь. Как наглядно показал пример советников ее брата, призом в этой игре было расположение Цезаря. Царице предстояло убедить римлянина, что она всегда была на его стороне, а не на стороне благодетеля своего семейства, чей обезглавленный труп закопали в прибрежной полосе. У Цезаря не было никаких оснований верить египтянке. С его точки зрения, поддержать стоило молодого правителя, располагавшего армией и поддержкой александрийцев. С другой стороны, на совести Птолемея была смерть Помпея; Цезарь мог предположить, что соотечественники скорее простят ему покровительство лишенной трона царице, чем союз с убийцей римлянина. Он давно уже понял, что «люди враждуют с большим рвением, чем дружат». Так что расположение полководца к Клеопатре объяснялось — по крайней мере сначала — не ее неземной красотой, а неприязнью, которую Цезарь питал к Птолемею, и вполне оправданным недоверием к шайке регентов. Царице просто повезло. Как заметил историк, другой на месте Цезаря мог бы взять ее жизнь за жизнь Птолемея. Отрубить ей голову, и дело с концом.

Однако римский военачальник не был кровожадным злодеем. Он, не дрогнув, отправлял на смерть тысячи людей, но ему не раз случалось проявить милость к поверженному врагу. «Ничто не было дороже его сердцу, — утверждал один из генералов Цезаря, — чем милость к побежденному». Особенно если побежденный был отважен, благороден и красноречив. Цезарь хорошо понимал, что значит быть отверженным: в юности он и сам был в бегах. Ему случалось совершать роковые ошибки. Вышло так, что совершенно естественное решение защитить Клеопатру определило дальнейшую судьбу полководца. Когда они встретились, Клеопатра боролась за жизнь; вскоре им пришлось бороться уже вдвоем. Всего через несколько месяцев Цезарю предстояло столкнуться с по-настоящему достойным противником, узнать все прелести тотальной войны и оказаться осажденным в чужом городе войском, вдвое превосходящим его собственные силы. В том, что произошло потом, была доля вины Птолемея и жителей Александрии: шесть месяцев выматывающей осады сблизили молодую царицу и стареющего воина, а в начале ноября Клеопатра поняла, что беременна.

Кто-то сказал, что в основе любого крупного состояния лежит преступление; Птолемеи были сказочно богаты. Они не были потомками фараонов, страну которых унаследовали. Птолемеи происходили из пустынной, неласковой Македонии (суровая жизнь — суровые люди, как верно заметил Геродот), давшей миру Александра Великого. Спустя несколько месяцев после смерти Александра Птолемей — самый решительный и предприимчивый из его военачальников, официальный дегустатор царских блюд, друг детства и по некоторым источникам дальний родственник — заявил о правах на египетский престол. Сын Птолемея, в полной мере обладавший семейной склонностью к эффектным жестам, выкрал тело Александра, когда его везли в Грецию. Где еще лежать величайшему из правителей, рассуждал Птолемей-младший, заступая путь похоронной процессии, как не в Египте, в основанной им Александрии? Золотой саркофаг Александра стал для города реликвией, талисманом, визитной карточкой, страховкой. (В детские годы Клеопатры саркофаг заменили на алебастровый или стеклянный. Казна была пуста, и двоюродный дед царицы продал оригинал, чтобы собрать войско. Эта подмена стоила ему жизни.)

Легитимность династии Птолемеев долго обеспечивало родство с самым знаменитым царем древнего мира, походить на которого стремились все без исключения, мантию которого примерял Помпей и которому отчаянно завидовал Цезарь. Культ Александра был поистине универсальным. У него находились последователи не только в Египте, но и в Риме. Статуи Александра Македонского украшали многие египетские дома. Личность царя была столь притягательна, — а представления первого века об исторической правде столь гибки — что молва не замедлила объявить его сыном египетского чародея, а потом и вовсе родственником правящей династии. Птолемеи, как и все уважающие себя выскочки, обладали даром подчинять себе историю[5]. Не отказываясь от греческого наследия, основатели династии придумали себе новую родословную, древний аналог службы «Фамильный герб почтой». Однако Птолемеи и вправду происходили из македонской аристократии, что давало им право на главные роли в исторической драме. Ни один человек во всем Египте не считал Клеопатру египтянкой. Она продолжала линию жестоких, властолюбивых, мудрых, порой безумных македонских цариц, среди которых была и жившая в четвертом веке Олимпия, чьим главным вкладом в историю человечества стало рождение сына по имени Александр. Об остальных деяниях этой женщины лучше не вспоминать.

За пределами Египта Птолемеи ассоциировались в основном с Александром Македонским, но для того чтобы доказать свои права на престол, им было необходимо хотя бы мифическое родство с фараонами. В роду поощряли браки между братьями и сестрами, считавшиеся исконным египетским обычаем. У македонян было заведено скорее убивать близких родственников, чем жениться на них. В греческом языке не было слова «инцест». Птолемеи довели древнюю традицию до абсурда. Из двенадцати браков, заключенных в их семействе, десять были между братьями и сестрами. Оставшиеся двое были женаты на кузинах. Обыкновение брать в жены сестер имело вполне практический смысл: внутренние союзы минимизировали число претендентов на престол и значительно упрощали порядок наследования. Кроме того, отпадала необходимость искать достойную супругу в чужих землях. Семейная традиция, возведенная в ранг культа, придавала Птолемеям исключительный, почти божественный статус. То, что могло показаться не слишком уместным в человеческих отношениях, было вполне приемлемым для богов. И египетские, и греческие божества заключали браки с близкими родственниками. Кто посмел бы усомниться в правомерности союза Зевса и Геры?..

Своеобразная матримониальная практика не привела к физическому вырождению семьи, но окончательно запутала родословную. Если родители Клеопатры приходились друг другу родными братом и сестрой, — а скорее всего, так оно и было, — значит, у нее был всего один дед и одна бабка. Эта пара, помимо прочего, была дядей и племянницей. Если вы, как это сделала бабушка Клеопатры, выходите за своего дядю, родной отец становится вашим деверем. Инбридинг был призван упрочить семейные узы, но привел к парадоксальным результатам. Передача трона по наследству превратилась для Птолемеев в мучительную проблему, решить которую зачастую можно было лишь с помощью кинжала или яда. Внутренние браки укрепили власть династии, но привели к нескончаемой вражде многочисленных родичей, пышные титулы которых напоминали эпитафии (официально Клеопатра и ее брат, от которого ей пришлось бежать, именовались Theoi Neoi Philadelphoi, то есть «Новые Любящие Друг Друга Божественные Брат и Сестра»). Мало кому из Птолемеев удавалось обойтись без убийства ближнего, и Клеопатра VII не была исключением. В борьбе за трон сын Птолемея расправился с двумя братьями. Его жена — и одновременно сестра — умертвила двух младших детей. Правление этой царицы, первой, кого при жизни считали богиней, ознаменовало начало золотого века Птолемеев. Вот еще одно нежданное следствие внутренних браков: хорошо это или плохо, но они позволяли женщинам править. Прабабки Клеопатры, во всем равные своим мужьям-братьям, хорошо знали себе цену и бесстрашно требовали то, что принадлежало им по праву. Птолемеи не балуют историков разнообразием женских имен: все их царевны звались Арсиноями, Берениками или Клеопатрами, которых куда проще различать не по именам, а по сотворенным ими злодеяниям, хотя и здесь существовали незыблемые традиции: ни одна Клеопатра, Береника или Арсиноя не колебалась, прежде чем отравить мужа, убить сына или объявить вне закона собственную мать, и никогда не забывала поставить своей жертве величественный памятник.

«Оргия вероломства и душегубства», немыслимая даже по кровожадным македонским меркам, длилась много поколений. В таком клане не просто было отличиться, однако Птолемею IV это удалось. В начале третьего века до нашей эры он убил дядю, брата и мать. Придворные избавили его от необходимости травить жену: они сделали это сами, как только та родила наследника. Матери снова и снова посылали войска против сыновей. Сестры воевали с братьями. Прабабушка Клеопатры развязала гражданскую войну сначала против родителей, потом против детей. Больше всех страдали писцы, наносившие надписи на монументы: после очередной инаугурации, которой неизменно предшествовало убийство, беднягам приходилось исправлять все даты, ибо с каждым новым правлением начиналось новое летоисчисление. Немало резцов сточилось о камни, прежде чем прекратились родовые распри. В свое время мать Береники II увела у дочери мужа-чужеземца, за что тот и был убит (Беренику тоже убили). Среди женщин клана прославилась и прабабушка нашей героини Клеопатра III, правившая во втором веке до нашей эры. Та, что приходилась женой и одновременно племянницей Птолемею VIII. Птолемей, женатый на матери Клеопатры, изнасиловал ее, когда она была еще подростком. Между супругами вспыхнула вражда; Птолемей убил своего четырнадцатилетнего сына, разрубил его тело на куски, сложил в корзину и приказал поставить у дворцовых ворот в день рождения жены. Царица воззвала к народу, показав толпе расчлененные останки. Александрийцы пришли в ярость. Но удивительнее всего то, что произошло дальше. Спустя десять лет супруги помирились. С тех пор Птолемей VIII правил с двумя царицами, матерью и дочерью.

Однако время шло, и стало казаться, что кровопролитие постепенно уходит в прошлое. Дед Клеопатры убил свою жену и по совместительству мачеху. Дядя поступил так же со своей совсем юной суженой. Увы, он не учел, что царица была куда популярнее в народе. Злосчастный царь был растерзан толпой на восемнадцатый день правления. Так, спустя двести лет бесчинств, в восьмидесятом году до нашей эры династия Птолемеев прервалась. Ввиду римской угрозы нужно было как можно скорее найти претендента на престол. Решено было призвать отца Клеопатры Птолемея XII, бежавшего в Сирию двадцать три года назад. Неизвестно, был ли он прежде в числе наследников, но на тот момент эта кандидатура казалась самой подходящей. Чтобы подтвердить свой божественный статус и родство с Александром Македонским, новый царь принял титул «Новый Дионис». Впрочем, александрийцы, несмотря на путаницу в родословных ценившие чистоту происхождения, звали его по-другому. Для них отец Клеопатры был либо «бастардом», либо Авлетом, то есть флейтистом, потому что обожал музицировать. Правитель из него вышел куда слабее, чем музыкант, да к тому же он предпочитал слушать свой любимый инструмент в обществе второразрядных куртизанок. Состязания флейтистов не мешали царю заниматься излюбленным делом Птолемеев — душегубством, впрочем, убивал он не по зову сердца, а в силу сложившихся обстоятельств (по крайней мере, новому царю не пришлось расправляться с родной матерью — та была не царской крови: насколько известно, она происходила из македонской знати). Как бы то ни было, Авлету приходилось труднее, чем большинству его сородичей.

Молодая женщина, делившая с Юлием Цезарем осажденный дворец, не была ни египтянкой, ни потомком фараонов, едва ли приходилась родственницей Александру Великому, по сути, не могла с полным правом считать себя отпрыском Птолемеев, хотя в полной мере воплощала все лучшие и худшие черты македонской аристократки. Безусловно македонским было ее звонкое имя: Клеопатра в переводе с древнегреческого означает «слава рода»[6]. Возможно, наша Клеопатра вовсе не была Седьмой. В мучительной семейной истории легко можно было сбиться со счета.

Какие выводы напрашиваются из причудливой и жуткой истории Птолемеев? Все эти Береники и Арсинои делили с мужьями и братьями полноту власти и лишь потому не уступали им в кровожадности (традиционно они должны были держаться в тени мужчин, но Клеопатра демонстративно игнорировала традиции). И пусть мать нашей героини была не царских кровей, в ее роду хватало женщин, которые возводили храмы, строили флот, командовали войсками и вместе с мужьями правили Египтом. У Клеопатры было больше примеров для подражания, чем у любой другой правительницы. Говорят, у мужчин Птолемеев за несколько веков истощились силы. Впрочем, история рода немилосердна и к женщинам. Зато именно женщины все чаще отличались прозорливостью, честолюбием, способностью нестандартно мыслить.

Клеопатра выросла в стране, где женщины занимали исключительное положение. Задолго до Птолемеев египтянки могли сами выбирать себе мужей. Со временем они достигли свободы, совершенно немыслимой в древнем мире. Они могли наследовать и самостоятельно распоряжаться собственностью. Замужние женщины не становились собственностью мужей. Они имели право на развод и содержание после развода. Разведенная жена не только получала назад приданое, но и сама выбирала, где ей жить. Ее имущество оставалось с ней; муж не мог наложить на него руку. В семейных конфликтах закон был на стороне жен и детей. Римляне с удивлением отмечали, что египтяне не бросают новорожденных девочек. Житель Рима был обязан воспитывать только старшую дочь. Египтянки выходили замуж позже, чем девушки в других странах, пример Клеопатры здесь скорее исключение. Они распоряжались деньгами и заключали сделки. Служили в храмах. Выступали в суде и нанимали музыкантов. Жены, вдовы или разведенные, они владели виноградниками, винокурнями, папирусными мастерскими, судами, парфюмерными фабриками, мельницами, рабами, домами, верблюдами. Почти треть правителей из рода Птолемеев были женщины.

С точки зрения иностранца, такие порядки были противоестественны. Но чего еще ждать от земли, чья великая река текла задом наперед, с юга на север, разделяя страну на Верхний Египет на юге и Нижний на севере? Вопреки всем законам природы Нил разливался летом и пересыхал зимой; египтяне собирали урожай в апреле и засевали поля в ноябре. Даже порядок сева был нарушен: сначала сеяли, а потом уже пахали, чтобы зарыть семена в мягкую землю. Чем не страна Наоборот, где месят тесто ногами и пишут справа налево? Геродот писал в одном из своих сочинений, которое Клеопатра наверняка читала, что в Египте женщины выступают на форуме, а мужчины сидят дома за ткацким станком. Царица, должно быть, вдоволь посмеялась над этими строками. Интересно, как она отнеслась к утверждению Геродота о том, что египетские женщины мочатся стоя, а мужчины — сидя?

Хотя кое в чем историк, несомненно, прав. «Ни одна страна не обладает таким количеством диковин, ни в одной стране нет таких удивительных вещей!» — восклицал пораженный автор. Задолго до первых Птолемеев Египет будоражил воображение всего мира несметными сокровищами, уникальной природой и величественными монументами, среди которых было два чуда света. Конечно, во времена Клеопатры люди были простодушнее, но и пирамиды были выше — на тридцать один фут. В перерывах между кровопролитиями, разгар которых пришелся на третий век до нашей эры, и еще до того, как династия стала утрачивать свои позиции под тяжестью собственных пороков в конце второго, Птолемеи успели воплотить в жизнь планы Александра Македонского и построить в дельте Нила невиданный доселе город. Александрия издали поражала странников блеском белоснежных мраморных стен, ослепляла ярким светом гигантского маяка. Его сияние отражалось в стекле, сланце, гранитных плитах. Архитектура города свидетельствовала об уникальном смешении культур. В самом большом средиземноморском порту ионические колонны были украшены связками папируса, огромные сфинксы и статуи Гора соседствовали с греческими храмами, боги-крокодилы в римских тогах охраняли дорические портики. «Возведенная в лучшем месте на земле», возвышавшаяся над рекой, словно страж несметных сокровищ, Александрия была самой таинственной загадкой античного мира. Юлий Цезарь, никогда прежде не бывавший в Египте, ждал от этого удивительного края чего угодно, но только не встречи с обворожительной молодой женщиной, проникшей в его покои в кожаном мешке.

Клеопатра, рожденная в шестьдесят девятом году до нашей эры, была средней из трех сестер. За ними следовали два брата, с каждым из которых она успела побывать в скоротечном браке. Появление на свет в семье Птолемеев было опасно для жизни всегда, а в первом веке особенно. Все пять братьев и сестер нашли печальный конец. Клеопатре повезло больше всех, ее гибель была легче и, по римским понятиям, благороднее. До встречи с Цезарем царица дожила исключительно благодаря твердости характера. Больше года ей пришлось скрываться и бороться за жизнь, особенно яростно — в те последние летние недели. Своих сестер и братьев она пережила более, чем на десять лет. Ни один из них не вышел из отрочества.

О судьбе матери Клеопатры мы можем лишь догадываться; она исчезла из поля зрения историков, когда ее дочь была совсем маленькой, а когда Клеопатре исполнилось двенадцать, скорее всего, была уже мертва. Не исключено, что дочери было известно о матери не больше нашего. Та была одной из немногих женщин, выпавших из сюжета семейной мелодрамы[7]. Как бы то ни было, Клеопатра V Трифаэна была намного моложе своего супруга — то ли родного, то ли сводного брата; они поженились, как только Авлет взошел на трон. Тетка нового царя оспаривала его права на престол и даже ездила в Рим за поддержкой, но учитывая семейную специфику, это не говорит ни о чем, кроме аппетита к власти самой тетки. Сам Авлет куда больше интересовался искусством, чем политикой. Он правил целых двадцать два года, но вошел в историю как фараон, любивший играть на флейте.

О детстве Цезаря нам известно очень мало, о детстве Клеопатры почти ничего. Не будь родной дом Клеопатры погребен под водой и будь александрийский климат чуть милосерднее к папирусам, мы, возможно, могли бы узнать больше. В античном мире, где определяющими понятиями были судьба и происхождение, детству не придавали особого значения. Исторические персонажи того времени, как правило, предстают перед нами взрослыми людьми. Можно со всей уверенностью утверждать, что Клеопатра родилась в царском дворце в Александрии; в первые годы о ней заботилась кормилица; слуга пережевывал пищу, прежде чем вложить ее в беззубый ротик крошечной царевны; ни одно блюдо не попадало ей на стол, пока его не пробовали на предмет отравы; ее товарищами по играм были детишки из знатных семей, так называемые приемные братья и сестры, которых с ранних лет воспитывали как будущих придворных. Даже когда малышка бегала по дворцовой колоннаде, резвилась в густых зарослях царского сада или играла в зверинце, — Птолемеи держали жирафов, медведей, носорогов и даже сорокапятифутового питона — ее окружала пышная свита. Клеопатра с детства привыкла к обществу политиков, ученых и чужеземных послов; она привыкла видеть подле себя царедворцев в пурпурных одеждах. Она играла с терракотовыми куклами, кукольными домиками и посудой, в кости и бабки, с ручными мышатами и, возможно, как Индира Ганди, воображала себя полководцем на поле боя.

Клеопатру вместе со старшей сестрой готовили на царство; у Птолемеев были запасные варианты на все случаи жизни. Девочкой она часто отправлялась в Мемфис, в царский дворец на берегу Нила, чтобы участвовать в пышных и причудливых ритуалах, семейных празднествах и процессиях. Расположенный в ста милях вверх по реке, Мемфис был священным городом, которым управляли жрецы; их главной заботой и главным источником дохода была смерть. Паломники со всего Египта стремились в знаменитые Звериные катакомбы, чтобы поклониться священным животным и заодно приобрести амулет, например, мумию крокодила или сокола. В Египте они были объектом поклонения. Для торжественных церемоний Клеопатру наряжали в особое парадное платье, но традиционной египетской короны с перьями, солнечным диском и коровьими рогами ей пока не полагалось. У юной царевны была возможность получить лучшее во всем эллинистическом мире образование: в ее распоряжении были самые знаменитые ученые того времени, а уникальная Александрийская библиотека располагалась буквально в двух шагах от ее покоев. Клеопатру учили самые известные мудрецы и блестящие ораторы, о ее здоровье заботились самые искусные лекари. У нее не было недостатка в советах, панегириках, механических игрушках и картах.

Царевна, несомненно, была образованнее собственного отца — воспитанного за границей, в Малой Азии, — но в целом она получила традиционное греческое образование, по преимуществу гуманитарное и почти такое же, как у Цезаря, которого растили наставники из Александрии. В античном мире письменность играла огромную роль, буквы были одновременно и цифрами, и музыкальными нотами. Клеопатру учили читать нараспев по-гречески, следя за указкой учителя, скользящей по дощечке, на которой были вырезаны буквы. Способная ученица быстро освоила алфавит по горизонтальным строкам и столбцам, с начала и с конца, заглавными буквами и скорописью. Затем пришло время слогов и длинных, непроизносимых слов, чем сложнее, тем лучше. Пришедшие им на смену скороговорки казались не менее туманными; считалось, что, разобрав их, ученик сумеет прочесть что угодно. Затем следовали стихи и мифы, басни и пословицы. Ученик должен был уметь пересказать любое сочинение Эзопа простыми словами и высоким слогом. Потом наступало время перевоплощений. Царевну могли попросить произнести монолог умирающего Ахилла или изобразить сцену из Еврипида. Это было вовсе не так легко, как может показаться. Обучение было серьезным делом с кучей правил и многочасовой зубрежкой. И никаких выходных; учеба прерывалась лишь на время праздников, которых в Александрии, по счастью, было много. Дважды в месяц чествовали Аполлона, и жизнь в городе практически останавливалась. Дисциплина была железной. «У школьника уши на заду, — гласит египетский папирус. — Чтобы он слушал, его надо бить». Драматург Менандр по-своему интерпретировал эту поговорку: «Тот, кого не били, не получил образования». Не одно поколение учеников покорно выводило эту максиму палочками из слоновой кости на покрытых красным воском дощечках.

Любовь Клеопатры к Гомеру зародилась раньше, чем царевна прочла первые строфы его поэмы, раньше, чем она научилась читать. «Гомер был не человек, а бог», — решила девочка, когда на уроке чистописания ей попалось несколько строк из «Илиады». Ни одна книга не производила на царевну подобного впечатления. В те времена сочинения слепого старца были настоящей библией для тех, кто любил историю и грезил славой. Гомера называли «царем поэтов»; пятнадцать тысяч шестьсот девяносто три строки его поэм стали для современников кладезью этической, политической, исторической и религиозной мудрости, интеллектуальной энциклопедией и моральным компасом. Образованные люди цитировали Гомера, перефразировали его, ссылались на него. Младший современник Клеопатры совершенно справедливо заметил, что детей из ее сословия вскармливали Гомером и пеленали в гекзаметры. Говорили, что Александр Македонский клал список его поэмы под подушку. Любой более-менее культурный грек — а Клеопатра тем более — мог прочесть наизусть большой отрывок из «Илиады» или «Одиссеи». Первое произведение было, пожалуй, более актуальным для Египта времен Клеопатры, но царевна с детства знала из книг то, в чем в двадцать один год убедилась на собственном опыте: иногда, чтобы вернуться домой, нужно выиграть сражение.

Следующий уровень обучения начинался с длинных списков богов, героев, рек. Постепенно задания усложнялись. Какую песню пели сирены? Была ли Пенелопа верна мужу? Как звали мать Гектора? Запутанная генеалогия богов не должна была показаться юной царевне слишком сложной: по сравнению с ее собственным древо олимпийцев было довольно чахлым, а различия между смертными и бессмертными не казались наследнице царства непреодолимыми (история Александра красной нитью проходила через обучение. Клеопатра знала о нем все, как и о любом из своих предков). Поначалу зубрежка преобладала над упражнениями для умственного развития. Множество вещей приходилось запоминать и учить наизусть. Какой бог кому покровительствовал? Где пролегал путь Одиссея? Вот чем приходилось забивать голову юной Клеопатре. Таковы были тогдашние представления об эрудиции. В царскую свиту входили риторы, философы и математики — одновременно наставники, слуги и советники правителей.

Поэмы великого Гомера предварял пространный список литературы. Забавные бытовые пьески Менандра пользовались у школяров большой популярностью, хотя вряд ли кто-то из них, повзрослев, перечитывал комика. Клеопатра знала басни Эзопа так же хорошо, как сочинения Геродота и Фукидида. Царевна читала поэзию куда чаще, чем прозу, хотя нельзя исключать, что ей были известны писания Экклезиаста и Маккавеев. Ее любимым драматургом был Еврипид, большой знаток ярких женских характеров. Круг чтения Клеопатры, как и любой другой девочки благородных кровей, составляли Эсхил и Софокл, Пиндар, Гесиод и Сафо. О книгах, написанных на других языках, Клеопатра, как, впрочем, и Цезарь имела довольно смутное представление. Даже историю Египта ей приходилось изучать по трем греческим текстам. Основу образования составляла словесность, но кроме нее подрастающая царевна занималась арифметикой, геометрией, музыкой, астрологией и астрономией (тогда это было по сути одно и то же), так что она могла отличить звезду от кометы и немного музицировать на лире. Что касается геометрии, то сам Евклид не смог объяснить своему ученику, зачем, собственно, она нужна.

Клеопатра не имела обыкновения читать про себя. Обычно она декламировала в полный голос или слушала чтение наставников и слуг (двадцатистраничный свиток папирусов был одновременно громоздким и хрупким; правой рукой папирус держали, левой — разворачивали). Чтобы разобрать сплошной текст без пробелов, абзацев и знаков препинания, зачастую требовалась помощь опытного чтеца. Читать полагалось громко и с выражением, правильно артикулируя и закрепляя эффект театральными жестами. К четырнадцати годам царевна в полной мере овладела искусством риторики, которое в античном мире ценилось не меньше философии. Красноречие наставника Птолемея решило судьбу Помпея. Кстати, не исключено, что Теодот учил не только брата Клеопатры, но и ее саму; известно, что в риторике ее наставлял настоящий мастер слова и, скорее всего, евнух.

Талантливый оратор творил подлинное волшебство. От девушек таких навыков не требовалось, но Клеопатра по праву гордилась умением выстраивать систему аргументов, чтобы доказать или опровергнуть любое высказывание. Красота и выразительность слога роднили риторику с поэзией. Клеопатра научилась четко формулировать свои мысли, ясно их выражать и облекать в изящную форму. А форма была важнее содержания, ибо, как сказал Цицерон: «Разум — светоч человека, красноречие — светоч разума». Клеопатра могла произнести панегирик, обличить противника или вывести силлогизм хорошо поставленным голосом, с гордо поднятой головой и горящим взором. Ей ничего не стоило произнести речь на любую тему, оживив ее уместными примерами и яркими цитатами. Почему Купидона изображают в виде крылатого мальчика с луком и стрелами? Верно ли, что рок правит миром? Что могла бы сказать Медея, готовясь умертвить собственных детей? Вопросы были одни и те же, но каждый отвечал на них по-своему. Попадались темы, будто специально придуманные для семейства Птолемеев. «Справедливо ли убить родную мать, если она убила твоего отца?» История часто вносила в программу занятий свои коррективы. Пройдет совсем немного времени, и школьники станут рассуждать о том, стоило ли Цезарю наказать Теодота, утверждавшего, что мертвые не кусаются. Была ли ему на руку смерть Помпея? Как ему полагалось поступить, чтобы не уронить своего достоинства? Что должен был выбрать Цезарь: отнять жизнь Теодота за жизнь Помпея или признать, что тот заслужил смерть?[8] Была ли война с Египтом разумным решением?

Риторика была непростым делом. Надлежало правильно дышать, держать темп, делать паузы, понижать и возвышать голос. Произнося речь, полагалось стоять прямо, вытянув руки вдоль тела. В конце обучения более-менее способный ученик должен был превратиться в артистичного и убедительного оратора, готового продемонстрировать умение говорить и в собрании, и в суде. «Искусство красноречия, — сказал кто-то, — требует больших усилий, постоянной работы над собой, упорной тренировки, богатого опыта, глубокой мудрости и безотказного чутья». А еще кто-то заметил, что столь интенсивное обучение может сделать из человека дельного законника, талантливого актера или законченного безумца.

Обучение Клеопатры подходило к концу, когда ее отец скончался от тяжелого недуга; ему был пятьдесят один год. Поздней весной верховный жрец возвел на трон царевну и ее брата. По традиции церемония прошла в Мемфисе, священной столице Египта, где обрамленные рядами сфинксов дороги вели через пески к храму, чьи раскрашенные в яркие цвета и увешенные флагами капеллы, египетскую и греческую, охраняли известняковые львы и пантеры. Окутанный сладкими клубами ладана жрец в белоснежных льняных одеждах, с леопардовой шкурой на плече воздел над головами Клеопатры и Птолемея украшенную золотыми змеями корону Верхнего и Нижнего Египта. В стенах святилища брат и сестра принесли клятвы на египетском языке; затем Клеопатру увенчали диадемой.

Новой царице исполнилось восемнадцать лет, Птолемей Тринадцатый был на восемь лет моложе. Столь юный возраст не должен нас смущать. Александр в шестнадцать лет командовал войском, а в двадцать владел миром.

В тот день лба Клеопатры впервые коснулась корона.

Царице не составило труда расположить к себе римлянина. В те времена чрезвычайно ценилось Умение красиво говорить. А говорить Клеопатра умела. Даже враги царицы восхищались ее непревзойденным красноречием, упоминая его заодно с примерным воспитанием, сильным характером и «сияющим взором». Природа наградила Клеопатру глубоким бархатным голосом, будто специально созданным для произнесения речей, и редким даром убеждения. Цезарь, кстати, не обладал ни тем, ни другим. Александрия была греческим городом, но располагалась в Африке, официально называлась Александрией Египетской, но по сути египетского в ней было мало. Столица и страна соотносились друг с другом как Манхэттен и Америка, только говорили в них на разных языках. Клеопатре предстояло завоевать любовь сразу двух народов. Ее семья правила землей, древней даже по меркам древнего мира, землей, жители которой говорили на самом древнем из существовавших тогда языков. Этот язык был туманным и сложным, с неудобоваримой письменностью (египтяне пользовались демотическим письмом. Иероглифика существовала исключительно для ритуальных целей. Едва ли Клеопатра свободно читала иероглифы). Языком торговли и бюрократии был греческий, и египтянам волей-неволей приходилось его изучать. Греки, в свою очередь, не стремились учить египетский. Клеопатра истязала себя бесконечными уроками по собственной воле. Она стала первым и единственным представителем рода Птолемеев, способным обратиться к своему семимиллионному народу на его родном языке.

Тяжкие усилия не пропали даром. В отличие от своих предков, Клеопатра могла командовать войсками сама, не прибегая к услугам переводчиков. Для правителя с имперскими амбициями, привыкшего иметь дело с фракийскими и сирийскими наемниками, это было большим преимуществом. Как и для правительницы беспокойного космополитического города, в который стекались переселенцы со всего Средиземноморья. В Александрии жили представители по крайней мере семи наций. На улицах города можно было повстречать буддистского монаха, а местная еврейская община, самая большая за пределами Иудеи, составляла почти четверть населения. Египет бойко торговал с Индией; оттуда по Красному морю и потом караванами через пустыню привозили шелк, специи, слоновую кость и живых слонов. Одного этого было достаточно, чтобы проявить интерес к языкам народов, населявших побережье. Плутарх утверждает, что царица знала восемь языков, включая иврит, язык троглодитов и эфиопский, который, — если верить Геродоту — «звучал совсем не по-людски и напоминал писк летучих мышей». Впрочем, певучий выговор Клеопатры смягчал любое варварское наречие. «Величайшим наслаждением, — пишет Плутарх, — было слышать ее голос, звучавший, словно многострунная арфа, когда она легко переходила с одного языка на другой; племена, для общения с которыми она нуждалась в переводчике, можно было пересчитать по пальцам; с послами большинства государств она говорила сама».

Плутарх умалчивает о том, знала ли Клеопатра латынь, язык Рима, не очень популярный в Александрии. С Цезарем они общались по-гречески. Невысокий, на первый взгляд, языковой барьер в будущем вырос в непреодолимую стену культурных противоречий. Меньше чем за полвека латынь вытеснила греческий почти отовсюду. «Чем лучше человек говорит по-гречески, — гласила мудрость того времени, — тем подлей он становится». То был язык высокого искусства и низменных страстей, наречие для плотских утех и жаргон мошенников. На нем, как вспоминал один из тогдашних интеллектуалов, «можно было говорить обо всем, о чем не принято упоминать в классе».[9] Ровесники Цезаря, учившиеся в Греции или у греческих наставников и одинаково хорошо владевшие двумя языками, считали, что греческий намного тоньше, богаче, изящнее и благозвучнее латыни и на нем проще найти mot juste.[10] Образованный римлянин был обязан объясняться по-гречески столь же свободно, как на родном языке. В какой-то момент даже стало казаться, что грекоговорящий Восток и латинский Запад вот-вот поймут друг друга. Однако спустя почти двадцать лет Клеопатра оказалась в окружении римлян, почти не знавших греческого. Последнюю сцену своей жизни она разыграла на латыни, языке, на котором до самой смерти говорила с акцентом.

Эстет и меценат, при котором Александрия вступила в эпоху культурного расцвета, Авлет строго следил за тем, чтобы его дочь получила первоклассное образование. Клеопатра продолжила семейную традицию, подобрав для собственной дочери блестящих наставников. В этом не было ничего удивительного. И в Египте, и в Риме девушки часто воспитывались так же, как юноши, ходили в школы, участвовали в поэтических состязаниях, становились учеными. Знатные женщины первого века — даже те из них, кого не готовили в царицы — прилежно изучали риторику и нередко преуспевали в этом непростом искусстве. Дочь Помпея читала отцу Гомера, и он лишний раз убеждался, что был прав, не поскупившись на учителя. Дочь Цицерона была, по его компетентному мнению, «превосходно обучена произносить речи». Мать Брута одинаково любила и латинскую и греческую поэзию. В Александрии было немало женщин-математиков, врачей, художниц, поэтесс. Это вовсе не снимало с представительниц слабого пола подозрений во всех смертных грехах; образованная женщина считалась вдвойне опасной. И все же в Египте ей жилось лучше, чем где бы то ни было.[11] Прелестная жена Помпея Корнелия, на глазах которой обезглавили мужа, во многом походила на Клеопатру. Она была «хорошо образована, играла на лютне, разбиралась в геометрии и любила слушать философские диспуты; при этом в ней не было ни капли нескромного высокомерия, часто свойственного ученым девицам». Такими женщинами, пусть поневоле, но восхищались. Жена римского консула, впервые увидевшая Клеопатру вскоре после ее встречи с Цезарем, признавала, что, несмотря на все свое коварство и зловредность, «царица оказалась весьма одаренной женщиной; она писала стихи, остроумно шутила, ее речи были гладкими, приятными и скромными; ее ум и очарование никак нельзя отрицать».

У Цезаря и Клеопатры можно найти много общего. Царица была отдаленным потомком Александра Македонского, отпрыском великой цивилизации, наследницей блестящей интеллектуальной традиции. Построенная ее предками Александрия предвосхищала идеальные города эпохи Возрождения. Несмотря на годы кровавой борьбы за власть, Птолемеям удалось превратить свою столицу в культурный центр, который затмил ушедшие в тень Афины. Открывая библиотеку, Птолемей Первый задумал собрать в ней все когда-либо написанные книги и определенно приблизился к своей цели. Страсть правителя к литературе была столь сильна, что он распорядился забирать любой ввезенный в город текст, подменяя его копией (или покупать за любые деньги. Полученные таким образом тексты пополняли библиотечную коллекцию). Современники утверждали, что в библиотеке хранились пятьсот тысяч свитков, но это явное преувеличение. Цифра сто тысяч представляется более правдоподобной. Как бы то ни было, в самом большом книжном собрании древнего мира хранилось все, что было написано по-гречески. Аккуратно разложенные в алфавитном порядке, эти книги были доступны любому.

И они не пылились на полках без дела. К библиотеке примыкал музей, настоящий научный центр под эгидой государства. Повсюду в античном мире учителя ценились не выше батраков, — существовала поговорка: «Он то ли умер, то ли где-то кого-то чему-то учит», — и лишь в Александрии их труд был в почете. Ученые пользовались всяческими привилегиями, освобождались от налогов и кормились за государственный счет (так продолжалось до тех пор, пока прадед Клеопатры не вздумал приструнить неблагонадежное сословие и напуганные интеллектуалы не разбежались кто куда). Обращаясь к лекарю или нанимая наставника для детей, греки и римляне предпочитали тех, кто учился в Александрии.

Легендарная библиотека сделалась гордостью античного мира. В эпоху Клеопатры золотые годы музея остались позади, и его ученые по большей части занимались не новыми исследованиями, а маниакальной классификацией и каталогизацией всего на свете. Благодаря их усилиям, мы узнали о семи чудесах света (библиографический шедевр под названием «Великие люди во всех областях знания» являл собой алфавитный список всего, что когда-либо было написано, разбитый на главки по темам. В этом сочинении было сто двадцать томов). Тем не менее интеллектуалы со всего Средиземноморья по-прежнему стремились в Александрию, в библиотеку и школу, осененные именем самого Аристотеля, наставника Александра и его друга детства Птолемея Первого. Это здесь впервые измерили окружность земли и сформулировали теорию гелиоцентризма, выяснили принципы работы мозга и распространения света, сделали важные открытия в области физиологии и анатомии, определили авторство поэм Гомера. Это здесь Евклид создал свою геометрию. Если бы знания всех мудрецов древнего мира можно было собрать в одном месте, этим местом стала бы Александрия. Клеопатра охотно пользовалась интеллектуальными сокровищами своего города. Она знала, что луна влияет на приливы, что земля имеет форму сферы и вращается вокруг солнца. Знала о существовании экватора, значении числа π, Гринвичской широте, свойствах линейной перспективы, пользе громоотвода.

Знала, как добраться морем из Испании в Индию, точнее, из Индии в Испанию за тысячу пятьсот лет до того, как этот вопрос определил судьбу мира.

Путь такого человека, как Цезарь, утонченного, умного, восхищавшегося Александром Македонским, ведущего свой род от богини Венеры, рано или поздно должен был привести его в Александрию. Римлянин был образован не хуже, чем Клеопатра, и жаден до знаний. Разбирался в поэзии. В один присест глотал книги. Считалось, что жители Рима равнодушны к роскоши, но Цезарь был исключением. Даже в походах он оставался страстным ценителем мозаики, мрамора и драгоценных камней. Поговаривали, что вторжение в Британию было продиктовано любовью полководца к пресноводному жемчугу. Восточные царства привлекали Цезаря баснословным богатством своих дворов. Ходили слухи, что в свое время он задержался в северной Турции из-за романа с правителем Вифинии. Цезарь мог гордиться благородным происхождением, неплохими ораторскими способностями и редким талантом военачальника, но что все это значило по сравнению с женщиной из рода самого Александра, которую в Египте почитали не просто как царицу, а как бессмертную богиню? В последние годы своей жизни Цезарь едва не сделался богом. Клеопатра богиней родилась.

Была ли она хороша собой? Римляне наперебой обвиняли Клеопатру в безумии, коварстве, жестокости, распущенности, но никто не осмелился поставить под сомнение ее красоту. Здесь летописцы не скупятся на эпитеты. Все женщины, вошедшие в историю, красавицы. Взять хотя бы жену Ирода. Или мать Александра. Царица из Шестой династии, построившая первую пирамиду, которую наверняка приводили в пример юной Клеопатре, «была отважнее любого мужчины своего времени и прекраснее любой женщины, бела и румяна лицом». Арсиноя Вторая — та, что жила в третьем веке и убила собственных детей — считалась обворожительной. Красота владела миром; у римских авторов всегда был под рукой пример Елены, но лишь одному из них пришло в голову сравнить с ней Клеопатру. Плутарх честно признается, что «ее прелесть не была столь совершенной и несравненной, чтобы сражать мужчин с первого взгляда». Однако «тот, кто оказывался рядом с царицей и вступал с ней в беседу, уже не мог противостоять ее чарам». В ее облике и манере держаться находили нечто «колдовское». Время было на стороне Клеопатры; с годами она делалась прекраснее. В третьем веке до нашей эры царицу называли «привлекательной». В Средние века она «славилась своей красотой».

До нас не дошло ни одного подлинного портрета Клеопатры. Андре Мальро был отчасти прав, заметив: «Нефертити — лицо без царицы; Клеопатра — царица без лица». И все же кое-что о ее внешности нам известно. Судя по всему, наша героиня была тоненькой и гибкой, хотя у ее родственников наблюдалась явная тенденция к полноте, если не к ожирению. Если судить по профилю на монетах, придется признать правоту Плутарха в том, что царицу нельзя было назвать красавицей в общепринятом понимании. Чуть более изящная версия унаследованного от отца крючковатого носа (у древних греков тоже было такое выражение), полные губы, острый, выдающийся подбородок, высокий лоб. Большие, широко расставленные глаза. Птолемеи были по преимуществу светловолосыми, но Клеопатра и здесь составляла исключение. Едва ли современники умолчали бы о том, что «та египтянка» была белокурой. Определение «медовая кожа» часто встречается в описаниях родичей царицы и, вероятно, с тем же успехом может относиться к ней самой, хотя у нас нет точных сведений о том, как выглядели ее мать и бабка по отцовской линии. В жилах Птолемеев, несомненно, текла персидская кровь, но заводить наложниц-египтянок у них было не принято. Клеопатру никто не назвал бы смуглой.

Впрочем, черты лица ничто по сравнению с неотразимым обаянием, располагающими манерами, шелковыми путами женских чар; Цезарь ценил красоту, но, чтобы его завоевать, одной красоты было мало. Путь к сердцу Помпея лежал через лесть, а к сердцу Цезаря через подкуп. Римлянин имел привычку сорить деньгами. Жемчужное ожерелье его любовницы стоило столько же, сколько годовое довольствие тысячи двухсот солдат. Военные авантюры Цезаря длились почти десять лет, и армию нужно было на что-то содержать. Отец Клеопатры задолжал Риму баснословные деньги, и Цезарь был полон решимости стребовать долг. Он готов был простить половину, но и в этом случае оставалась фантастическая сумма в три тысячи талантов. У Цезаря были экстравагантные вкусы и обширные траты, а у Египта — полная казна. Прелестная девушка, представшая перед римлянином в ту ночь, — та, что так убедительно говорила, так заразительно смеялась, так ловко усыпила бдительность целой армии, происходила из такого древнего рода и выросла в такой роскоши, от которой у любого римлянина помутился бы рассудок — была одной из двух самых богатых людей того времени.

Вернувшись во дворец и увидев сестру и Цезаря вместе, Птолемей пришел в ужас. Ему оставалось только бежать прочь и поднимать народ.

Глава 3

Любовные чары

В первом веке до нашей эры оригинальные сюжеты были не в моде, зато ольшой популярностью пользовались новые обработки старых тем. Когда отважная молодая женщина решила искать защиты у много повидавшего немолодого мужчины, ее немедленно заподозрили в колдовстве. Такие встречи дают повод для сплетен вот уже которую тысячу лет. Кто кого соблазнил на самом деле, неизвестно: Цезарь и Клеопатра слишком быстро оказались в объятиях друг друга. И слишком многое было поставлено на карту с обеих сторон. По мнению Плутарха, неукротимый воин оказался беспомощным перед чарами двадцатилетней девчонки. Беднягу в два счета обвели вокруг пальца: Аполлодор пришел, Цезарь увидел, Клеопатра победила. Такая последовательность событий и вправду говорит не в ее пользу. Дион, писавший свое сочинение почти на столетие позже Плутарха, вслед за ним признает абсолютную власть молодой царицы над мужчиной вдвое старше ее. Его Цезарь порабощен мгновенно и безоговорочно. Автор, впрочем, допускает некоторую степень участия самого римлянина, чьи сексуальные аппетиты распространялись на «любую женщину, встреченную на пути». Дион великодушно оставляет за Цезарем определенную свободу действий, не бросает его, беспомощного, в когти коварной, обольстительной сирены. В его описании знаменательная встреча обретает более сложную сценографию. У Клеопатры было время привести себя в порядок. Перед римским гостем она предстала «во всем блеске царственного величия, сдержанной и смиренной». Быть одновременно царственной и смиренной непростая задача. «Увидев ее и услышав ее слова», подобранные, надо полагать, с большим тщанием, Цезарь был покорен. Клеопатра никогда прежде не встречалась с римским полководцем и понятия не имела, чего от него ожидать. Она твердо знала одно: при самом неблагоприятном развитии событий лучше оказаться пленницей Юлия Цезаря, чем родного брата.[12]

Из большинства источников следует, что Клеопатра сумела быстро склонить Цезаря на свою сторону, «превратив судью в защитника». На самом деле процесс соблазнения вполне мог занять больше, чем одну ночь. У нас нет доказательств того, что между ними сразу возникла физическая близость. При отрезвляющем свете дня — действие вовсе не обязательно происходило наутро после легендарной встречи — Цезарь предложил Клеопатре примириться с братом и «править царством наравне с ним». Советники Птолемея, несомненно, только этого и ждали. Раунд был за ними. Регенты не сомневались, что после кровавой драмы в бухте Пелузия римлянин у них в вечном неоплатном долгу. Внезапное появление Клеопатры во дворце в расчет не принималось. Для молодого Птолемея ее возвращение было таким же сюрпризом, как и для самого Цезаря. Узнав, что его обвели вокруг пальца, юноша повел себя совсем не так, как подобает правителю: он разрыдался, бросился вон из дворца и с громкими стенаниями помчался по улицам. Окруженный придворными и соратниками, он сорвал с головы белую ленту и бросил ее под ноги, вопя, что сестра его предала. Телохранители Цезаря догнали Птолемея и вернули во дворец, где он был помещен под замок. Тем временем в городе назревал мятеж, евнух Потин призывал толпу схватить Клеопатру. Если бы не Цезарь, блистательное правление царицы завершилось бы, не успев начаться. Жизнь застигнутого врасплох полководца тоже могла окончиться весьма плачевно. Цезарь думал, что его позвали разобраться с семейной ссорой, не догадываясь, что вместе с двумя потрепанными долгой войной легионами оказался в эпицентре разгорающегося восстания. Клеопатра забыла объяснить своему защитнику, что не пользуется поддержкой у жителей столицы, предпочитавших видеть на троне ее брата.

Встревоженный Цезарь понял, что пришло время появиться перед народом. С безопасного расстояния — скорее всего, с балкона или из окна дворца — он пообещал толпе «выполнить все ее требования». Вот когда пригодились навыки оратора. Клеопатра наверняка подсказала римлянину, как лучше воздействовать на александрийцев, но ему не требовались советники, чтобы произнести пламенную речь, подкрепляя верно найденные слова уместными жестами. Цезарь был признанным гением риторики, замечательным оратором, мастером слова, «умевшим зажечь огонь в сердцах слушателей и повести их за собой». Когда начались переговоры, он сумел скрыть свои истинные чувства и заверил Птолемея, что явился в Египет «с миссией дружбы и мира». Цезарь добился своего: египтянин согласился заключить перемирие. Со стороны Птолемея это была небольшая уступка, ведь он знал, что его советники ни за что не прекратят борьбу. Пока шли переговоры, к Александрии подтягивались войска.

Цезарь устроил пышную церемонию, на которой присутствовали и брат, и сестра. Своим звучным, гортанным голосом он огласил последнюю волю Авлета. Отец Клеопатры и Птолемея желал, чтобы его сын и дочь правили вдвоем, на равных, под защитой и покровительством Рима. Так что оба получали престол из рук Цезаря. В том, что последовало за этим, чувствуется рука Клеопатры. Чтобы продемонстрировать добрую волю (или, как полагает Дион, чтобы успокоить раздраженную толпу), Цезарь передал остров Кипр брату и сестре царицы, семнадцатилетней Арсиное и двадцатилетнему Птолемею Четырнадцатому. То был весьма многозначительный жест. Жемчужина владений Птолемеев, Кипр был расположен напротив египетского побережья. Он снабжал столицу древесиной и обеспечивал монополию Египта на добычу меди. Для Птолемеев владение островом было делом принципа. Десять лет назад Рим обложил Кипр непомерными податями. Его правитель, дядя Клеопатры, предпочел выпить яд. Римляне забрали все его имущество и, как трофей, пронесли по улицам города. Старший брат умершего, отец Клеопатры, молча стерпел оскорбление, за что был изгнан собственным народом. В ту пору царевне было одиннадцать лет. Она не забыла унижения и страха тех дней.

Цезарь успокоил народ, но упустил из виду козни Потина. Бывший наставник, не теряя времени, разжигал недовольство в войске. Он убеждал людей Ахилла, что римлянин обманщик. Неужели не ясно, что за всем этим стоит Клеопатра? Потин хорошо знал свою ученицу и боялся ее не меньше, чем искушенного в интригах и войне Цезаря. Учитель риторики уверял солдат, что чужеземец поделил царство между братом и сестрой лишь для того, чтобы усмирить мятежников, а сам отдаст корону Клеопатре, как только представится случай. Птолемей робок, а царица полна решимости. Что если коварная ведьма уже успела опутать брата своими чарами? Против царственной четы народ не пойдет, даже если ей покровительствуют проклятые римляне. Еще немного, и все будет потеряно, настаивал Потин. Евнух разработал план спасения и предложил его сообщникам. На пиру в честь примирения брадобрей Цезаря — недаром в Египте цирюльники заодно были гонцами — сделал ошеломляющее открытие. Этот «смышленый и наблюдательный малый» — и любопытный, добавим от себя — подслушал, что Потин и Ахилл собираются отравить Цезаря. А потом покончить и с Клеопатрой. Цезарь нисколько не удивился: в последнее время он урывками спал днем, чтобы заговорщики не застигли его врасплох. Клеопатра тоже потеряла сон, несмотря на надежную охрану.

Цезарь приказал своему человеку убить евнуха, что и было сделано. Тем временем Ахилл никак не желал прекратить, по чересчур мягкому определению Плутарха, «безрассудную и постыдную войну». У Цезаря было четыре тысячи воинов, слишком измотанных, чтобы сойти за непобедимое войско. Наступавшая на Александрию армия Ахилла превосходила его численностью в пять раз. Несмотря на предупреждения Клеопатры, римлянин недооценивал вероломство Птолемеев. Он отправил к молодому царю двух посланцев с предложением мира. Оба верно служили еще отцу Клеопатры, оба были уважаемыми и опытными царедворцами; Цезарь наверняка встречался с ними в Риме. Ахилл недаром слыл человеком огромного самообладания. Он убил гонцов до того, как они успели передать послание.

Подойдя к столице, Ахилл попытался атаковать лагерь Цезаря. Под покровом ночи римляне поспешно окружали дворец рвом и стеной высотой в десять футов. Цезарь опасался осады и не хотел участвовать в навязанном сражении. Он знал, что его противник набрал рекрутов по всей стране. Жители Александрии создавали склады боеприпасов; богачи снаряжали отряды из крепких рабов, способных держать оружие. Стычки случались каждый день. Больше всего полководца беспокоила вода, которая была на исходе, и еда, которой не было совсем. Потин позаботился о том, чтобы дворцовые кладовые заполнили прогорклым зерном. Как полагается, талантливый военачальник был толковым логистом; Цезарь изо всех сил старался сохранить проход к озеру и порту Мареотис, лежавшему к югу от столицы. В озере была кристально чистая вода, а проведенные из него каналы соединяли город с центральными районами Египта; как порт Мареотис был не менее важен, чем обе александрийские гавани. Не следовало оставлять без внимания и фронт психологической борьбы. Прекрасно понимая, «сколь сильно почитают египтяне царскую власть», римлянин пытался умаслить юного правителя. Цезарь не уставал повторять, что воюет не против Птолемея, а против его преступных советников. Однако его почти никто не слушал.

Пока легионеры строили укрепления и пытались наладить подвоз продовольствия, очаг нового мятежа вспыхнул прямо во дворце, благо отношения между царственными братьями и сестрами давно были накалены до предела. У Арсинои тоже был учитель-евнух. Он-то и организовал ее побег. Клеопатра то ли проявила непростительную беспечность (хотя это маловероятно), то ли была слишком озабочена отношениями с младшим из братьев и собственным спасением, чтобы обращать внимание на остальных; впрочем, не исключено, что у царицы были свои далеко идущие планы. Вряд ли она недооценивала семнадцатилетнюю сестрицу. Арсиноя пылала в костре собственного тщеславия; она была не из тех скромниц, кто тихонько отсиживается в уголке. В победу сестры царевна не верила, но до поры до времени ловко скрывала свои мысли.[13] За стенами дворца Арсиноя отбросила излишнюю скромность. Она тоже была отпрыском Птолемеев и, в отличие от сестры, не путалась с чужеземцем. Для жителей Александрии этого оказалось достаточно. Они немедленно приняли сторону Арсинои и — каждой сестренке своя очередь — провозгласили ее царицей. Новоиспеченная правительница присоединилась к Ахиллу и возглавила войско. Когда весть об измене дошла до покоев Клеопатры, та лишний раз убедилась, что лучше довериться римлянину, чем собственным родственникам. В сорок восьмом году до нашей эры никто не обольщался насчет кровных уз. «Один верный друг, — напоминает нам Еврипид, — стоит десяти тысяч родичей».

В год, когда родилась Клеопатра, понтийский царь Митридат Великий предложил союз своему соседу, парфянскому царю[14]. Митридат уже давно посылал проклятья и ультиматумы Риму, который, как он чувствовал, вот-вот проглотит весь мир. Рим, предупреждал царь, источник неисчислимых бедствий, «ибо ни люди, ни бессмертные боги не остановят его в стремлении грабить и порабощать всех вокруг, друзей и союзников, далеких и близких, и любой, кто не захочет покориться, станет ему врагом». Разве это не повод объединиться? Митридата раздражала нерешительность отца Клеопатры Авлета. «Он платит золотом за мир», — издевательски замечал Митридат. Царь Египта мог сколько угодно думать, будто всех перехитрил, но на деле он лишь отсрочил свое падение. Римляне охотно тратили египетскую казну и не давали никаких гарантий. У них не было трепета перед царской властью; им случалось предавать даже ближайших союзников. Рим не остановится, пока не завоюет весь мир или сам не падет. Следующие почти двадцать лет Клеопатра могла наблюдать, как новая империя отщипывает куски от владений Птолемеев. Кирена, Крит, Сирия, Кипр… Царство, которое она унаследовала, было ненамного больше того, что досталось Птолемею Первому двести лет назад. Египет утратил «защитную линию» из лояльных земель. Теперь его окружали римские колонии.

Митридат справедливо полагал, что Египет обязан относительной свободой не столько золоту Авлета, сколько неурядицам в самом Риме. Когда Клеопатре было семь лет, Юлий Цезарь впервые поднял вопрос об аннексии, но богатство страны парадоксальным образом спасло ее независимость. В Сенате разгорелись яростные баталии. Ни одна фракция не желала уступать другой контроль над сказочно богатым царством, сокровища которого могли стать инструментом для уничтожения республики. Для римлян страна Клеопатры была источником постоянной головной боли; как выразился современный историк, «разорить жалко, аннексировать рискованно, влиять сложно». Заигрывания с Римом стоили Авлету бесчисленных унижений, свидетельницей которых становилась его маленькая дочь. Средиземноморские правители рассматривали город на западе как опору собственной власти и надежную гавань на случай, если эта власть пошатнется. За век до Клеопатры Птолемей Шестой прибыл в Рим одетый в лохмотья и поселился на чердаке. Царь пришел требовать правосудия. Он показал раны, которые нанес ему младший брат, прадедушка Клеопатры, тот, что расчленил собственного сына. Бесконечная тяжба очень скоро утомила римлян; в один прекрасный день Сенат и вовсе запретил принимать прошения от братьев. В конце концов дело все же как-то решилось. У Рима не было нужды в продуманной внешней политике. Богатого соседа, каким был Египет, без труда можно было превратить в благотворительный проект для поддержки собственных неимущих.

Немного позже и в еще более драматических обстоятельствах двоюродный дед Клеопатры разработал гениальную стратегию, чтобы обезопасить себя от интриг родного брата. После смерти Эургет Второй завещал свой престол Риму. Это завещание Дамокловым мечом повисло над головой Авлета, правителя не совсем легитимного и совсем не популярного в Александрии. Царь чувствовал себя на троне так неуверенно, что ему волей-неволей пришлось искать поддержки за морем. В результате он унизил себя перед римлянами и окончательно пал в глазах собственных подданных, которым очень не понравилось, что их государь пресмыкается перед чужеземцами. Между тем Авлет всего лишь последовал мудрому совету отца Александра Македонского: любую крепость можно взять, если пустить вперед осла, груженого золотом. Так он угодил в порочный круг. Чтобы снарядить своего осла, ему пришлось обложить египтян такими высокими податями, что купленная в Риме легитимность пошла насмарку.

Авлет всегда знал то, что Цезарю предстояло усвоить в сорок восьмом году: городскую толпу нельзя сбрасывать со счетов. Александрийцы были смекалисты и остроумны и не привыкли лезть за словом в карман. Знали толк в хорошей шутке. Обожали зрелища: недаром в городе было больше сотни театров. С этим народом определенно было лучше не связываться. Веселый нрав не отменял вкуса к интриге, не исключал любви к драке. Один путешественник описал александрийскую жизнь как «бесконечные метания от сладостной неги к звериной дикости, хоровод скоморохов, лазутчиков и убийц». Подданные Клеопатры не стеснялись стучать в дворцовые ворота, выкрикивая свои требования. Разжечь народный гнев было проще простого. Двести лет александрийцы свергали, изгоняли и убивали Птолемеев. Они вынудили прабабку Клеопатры отдать престол одному из сыновей, хотя она предпочитала другого. Они выгнали вон ее деда. Женоубийцу Птолемея Одиннадцатого вытащили из дворца и разорвали на куски. Египетская армия была, на римский взгляд, ничуть не лучше. Насколько Цезарь сумел разглядеть из дворцовых окон: «Этот сброд вынуждал царя расправляться с друзьями и приближенными, грабил дома богачей, осаждал дворец, требуя прибавки жалованья, а порой даже свергал одних правителей и сажал на трон других». Вот какие силы собрались на подступах к царским палатам, в которых укрылись они с Клеопатрой. Царица знала, что не пользуется народной любовью. Как египтяне относятся к римлянам, всем было давно известно. Когда Клеопатре было лет девять-десять, прибывший ко двору римский чиновник случайно убил кошку, которую в Египте почитали как священное животное.[15] Напрасно приближенный Авлета пытался урезонить толпу, бесновавшуюся под стенами дворца. За такое преступление египтянин был бы повинен смерти, но ведь для чужеземца можно сделать исключение! Однако спасти римского посла от обезумевшей толпы не удалось.

Авлет оставил дочери неспокойное царство. Чтобы угодить одной половине подданных, приходилось подавлять другую. За немилостью Рима могло последовать вторжение. Покорность Риму приводила к бунту в собственной столице (беднягу Авлета не любил никто, кроме Клеопатры, всю жизнь ревностно оберегавшей его память). Опасности подстерегали всюду. Вас могли сместить римляне, как это вышло с дядей царицы, правителем Кипра. Вас могла уничтожить — изгнать, задушить, отравить, расчленить — родная семья. Наконец, вы могли быть свергнуты разъяренной толпой (вариантов хватало. Царя из рода Птолемеев мог ненавидеть народ и обожать придворные; любимец народа мог снискать ненависть близких; тот, кого не желали знать александрийские греки, мог, как это произошло с Клеопатрой, сделаться героем в глазах египтян). Авлет, двадцать лет добивавшийся благосклонности Рима, с горьким изумлением обнаружил, что это время стоило бы потратить на то, чтобы угодить собственным гражданам. Когда царь решил не вмешиваться в кипрские дела, подданные потребовали у него либо пойти против захватчиков, либо приютить брата. Назревали волнения. Ведь это Александрия, чего же вы хотите! Авлет бежал в Рим и провел следующие три года, изыскивая пути, чтобы вернуться. Если бы не те события, Цезарь и Клеопатра могли бы вовсе не встретиться. В Риме царя ждал радушный прием, ибо очень немногие — Помпей и Цезарь были не в их числе — могли противостоять греку, дары приносящему. В ответ римляне щедро ссужали египтянина деньгами, а тот охотно их брал. Вместе с числом кредиторов Авлета росло число тех, кто готов был содействовать его возвращению в Египет.

Так образовалась проблема пятьдесят седьмого года: что делать со свергнутым царем и его притязаниями. Великий оратор Цицерон изо всех сил пытался помочь друзьям разобраться с этим непростым делом, «которое многие, включая самого царя и его приближенных, намеренно затягивали». Порой задача казалась неразрешимой. Авлет имел все шансы войти в историю как слабый и неудачливый правитель, однако в Риме у изгнанника, к ужасу его хозяев, проявились скрытое до поры упрямство и виртуозные способности интригана. Он завалил Форум и Сенат письмами и одарил своих сторонников роскошными паланкинами для пышных выездов в город. Многие влиятельные римляне боролись между собой за право помочь египтянину; его поддержка превратилась в выгодный бизнес. В пятьдесят шестом году Цицерон с горечью провозгласил, что история с Авлетом «принимает самый непристойный оборот». В Сенате не кончались ссоры, крики и потасовки. А проблема только усложнялась. Чтобы отвадить Помпея и других видных граждан от помощи царю, пришлось обратиться к оракулу. Тот предупредил, что, вернув египтянина на царство, римляне прогневают богов. Сенат, как едко заметил Цицерон, пошел на поводу у жрецов «не из страха перед богами, а из неприязни к богатому чужестранцу».

Заморские приключения Авлета стали важным уроком для юной Клеопатры. Не успел изгнанный правитель пересечь границу, как трон захватила его старшая дочь Береника Четвертая. Александрийцы готовы были променять опостылевшего царя хоть на девочку-подростка. Любимица египтян Береника столкнулась с той же проблемой, что и Клеопатра в свое время. Ей требовался супруг-соправитель. Решить эту задачу оказалось непросто, ибо среди знатных македонян не нашлось никого, достойного руки царицы (ее по какой-то причине решили не выдавать за родного брата). В конце концов выбор пал на персидского царевича. Береника не питала к будущему мужу ничего, кроме отвращения. Через несколько дней после свадьбы он был задушен. Следующим претендентом стал понтийский жрец, обладавший двумя несомненными достоинствами: он был врагом Рима и в принципе мог сойти за человека благородного происхождения. Взойдя на престол весной пятьдесят шестого года, понтиец продержался дольше, чем его предшественник. Тем временем александрийцы отправили в Рим сто посланников, чтобы рассказать покровителям о бесчинствах Авлета и предотвратить его возвращение. Египтянин отравил главу посольства, а остальных, тех, кто не успел бежать, убил или переманил на свою сторону. Помпей собирался расследовать убийство, но, благодаря знаменитой щедрости Авлета, делу не дали ход.

Царь вернулся из Рима в пятьдесят шестом году на щитах римских легионеров. Едва ли марш-бросок через жгучие пески и зловонные топи Пелузия пришелся им по вкусу. Авл Габиний, сирийский проконсул и протеже Птолемея, согласился возглавить этот поход то ли потому, что имел зуб на мужа Береники, то ли за вознаграждение, равное примерно годовому доходу всего Египта, то ли по настоянию дерзкого молодого командующего своей кавалерии, подпавшего под влияние Авлета. Буйноволосого командира звали Марком Антонием, в том походе он стяжал славу, ставшую основой всех его будущих свершений. Сражался Марк Антоний храбро. Когда армия добралась до египетской границы, он попытался убедить Авлета даровать прощение изменившим присяге воинам. Однако царь в очередной раз продемонстрировал недальновидность и слабость, предпочтя обрушить на изменников «всю мощь своего гнева» и предать их смерти. Габиний же буквально следовал слову оракула. Продвигаясь вперед, он старательно избегал сражений, дабы никто не мог сказать, что египтянина вернула на царство армия. Тем не менее сопровождавшие царя легионеры стали первыми римскими солдатами, ступившими на египетскую землю.

О том, как прошла встреча Авлета с родными, мы можем только догадываться. Царь казнил Беренику, расправился с неверными царедворцами, не забыв конфисковать их имущество, и распустил армию, избавившись от командиров-предателей. В то же время он щедро наделял землей и золотом легионеров Габиния. Все они присягнули египетской короне; очередной осел, груженый золотом. Как заметил Цезарь, «солдаты быстро переняли обычаи изнеженных александрийцев и разучились вести себя, как подобает римлянам». Превращение и вправду было стремительным. В последние мгновения своей жизни Помпей узнал среди убийц своих солдат.

Встреча Авлета с младшей дочерью прошла по-иному. После свержения Береники тринадцатилетняя Клеопатра сделалась наследницей престола. К тому времени она уже добилась немалых успехов в изучении риторики, декламации и философии. К пятьдесят шестому году завершилось и политическое образование царевны, поневоле начавшееся за десять лет до этого. Быть фараоном хорошо. Дружить с Римом еще лучше. Секрет не в том, чтобы противостоять его могуществу, как предлагал Митридат, потративший столько сил на то, чтобы дразнить, обманывать и убивать римлян, а в том, чтобы использовать это могущество в своих целях. Тем паче что манипулировать римскими политиками, поголовно грезившими о местах в Сенате, было несложно. Искушенному правителю не составило бы труда настроить игроков друг против друга. Кроме обычных школьных дисциплин, Клеопатре пришлось осваивать искусство плетения интриг. Царевна была во дворце, когда египетские войска выступили против ее вернувшегося на родину отца. В сорок восьмом году ей снова довелось оказаться в осаде и снова пришлось играть в пьесе, написанной когда-то Авлетом. Союз Клеопатры с Цезарем как две капли воды походил на договор ее отца с Помпеем, с той лишь разницей, что царица за несколько дней управилась с тем, над чем ее отец бился больше двадцати лет.

Царь умер в своей постели через пять лет после возвращения. У шестидесятилетнего царя было достаточно времени, чтобы разобраться с делами наследства. Клеопатра, в последние годы помогала отцу править государством. В отличие от многих своих предшественников, включая самого Авлета, она с детства готовилась царствовать. Царь отказался от обычая делить трон между братом и сестрой то ли оттого, что Клеопатра и впрямь проявляла недюжинные способности к государственным делам, то ли оттого, что верил в нерушимость их союза с Птолемеем Тринадцатым. Вероятно, отец и дочь были очень близки. Царевна по праву прибавила к своим многочисленным титулам еще один — «любящая отца». Ее брат такой чести удостоен не был. В восемнадцать лет Клеопатра легко и бодро вошла в роль единоличной правительницы.

Царице почти сразу же выпал шанс понять, как мудро поступал ее отец, когда на обратном пути в столицу поклонялся богам в каждом храме каждого селения. Это был верный способ завоевать сердца коренных жителей. Египтяне обожали своего фараона, даже когда строптивые греки от него отворачивались. Хитроумный Птолемей возводил храмы в честь местных богов и всячески поддерживал их культы. Сила и преданность простого народа не раз пригодились его дочери. Накануне коронации Клеопатры скончался Бухис, один из священных быков, в которых, как верили египтяне, воплотился бог солнца; ему поклонялись в окрестностях Фив в Нижнем Египте. Священный бык путешествовал по Нилу на особой ладье в сопровождении жрецов. Он появлялся на празднествах, убранный в золото и лазурь. Морду животного обмахивали опахалом, отгоняя мух. Бухис прожил почти двадцать лет; после его кончины воплощением бога объявили похожего быка, белого с черной головой. Не прошло и двух недель после смерти Авлета, как Клеопатре представился случай упрочить любовь подданных. В тяжелом ритуальном облачении она взошла на царскую ладью и во главе пышной процессии поднялась на триста миль по реке, чтобы присутствовать на церемонии в Фивах. Все жрецы Египта собрались на небывалое празднество, длившееся, пока не обновилась луна. Вместе с другими паломниками «Царица, Владычица Обоих Царств, богиня, любящая своего отца» сопровождала нового священного быка на западный берег Нила. Этот эффектный жест тронул сердца простых египтян. Спустя три дня, окруженная одетыми в белое жрецами, Клеопатра почтила своим присутствием коронацию нового божества. Город Фивы был для царицы почти родным. В сорок девятом году изгнанница нашла в нем приют.

В первые годы правления Клеопатре не раз пришлось обращаться к египетским культам. Царица присутствовала при погребении главного священного быка в Мемфисе. Она оплатила пышную церемонию и щедро оделила жрецов вином, зерном, хлебом и маслом. Клеопатра могла гордиться произведенным эффектом: «представ пред всеми» на обрамленной сфинксами эспланаде храма, юная властительница, так не похожая на прочих Птолемеев, вмиг очаровала толпу. До нас дошло описание празднества, начертанное иероглифами. В обращении к священным письменам был особый политический смысл: память о ритуале надлежало «сохранить на века». Это еще и яркое свидетельство того, сколь далеко простирались властные амбиции Клеопатры в первый год ее царствования. Ее брат, которого в официальных документах принято было называть первым, на этот раз вовсе не упоминается. На монетах, которые вскоре начали чеканить по приказу Клеопатры есть только ее портрет. Монеты способны поведать о многом. Для Клеопатры то был единственный способ обратиться к потомкам напрямую, минуя римских переводчиков. Такой она хотела предстать перед собственными подданными.

К несчастью, урок Береники Клеопатра усвоила куда хуже. Потин, Ахилл и Теодот не собирались потакать наглой выскочке, вознамерившейся править в одиночку. Вскоре у них появился весьма могущественный союзник в тайной борьбе против царицы: Нил. Благополучие страны полностью зависело от разливов реки; засуха приводила к нехватке продовольствия, за голодом следовали волнения. Пятьдесят первый год выдался голодным, следующий был не намного лучше. Жрецы жаловались, что им нечем задобрить богов. Города и селения пустели, толпы голодных устремились в Александрию. По Египту бродили шайки мародеров; страшно выросли цены. Разразилась настоящая катастрофа. В октябре пятидесятого года, когда стало ясно, что без радикальных мер не обойтись, на сцену выступил брат царицы. В конце месяца Клеопатра и Птолемей Тринадцатый подписали указ об изъятии у северян запасов зерна и овощей. Голодные александрийцы были опаснее голодных крестьян; жителей столицы следовало накормить в первую очередь. За выполнением указа следили в духе времени: нарушители были повинны смерти. Доносы поощрялись, доносчикам щедро платили (свободный человек мог забрать треть имущества осужденного. Рабу давали шестую часть и, разумеется, свободу). В то же время честные труженики, не бросившие свою землю, получали всевозможные льготы. Мы не знаем, что творилось в те дни во внутренних покоях дворца. Брату и сестре пришлось действовать сообща, чтобы спасти страну. Или Птолемей сломил волю сестры и отнял надежду у ее подданных, чтобы помочь своим. Как бы то ни было, брат и сестра издали совместный указ. Подпись Клеопатры стояла второй.

Однажды ступив на зыбкую почву, Клеопатра два раза за следующий год умудрилась угодить в ловушку, стоившую ее отцу царства. В конце пятидесятого года двое сыновей сирийского проконсула прибыли в Александрию за пришедшими с Авлетом легионерами. Им предстояло послужить родине в другом месте. Однако солдаты совершенно не были расположены покидать Египет: покойный царь щедро наделил их землей, многие обзавелись семьями. Легионеры выразили отношение к требованиям сыновей проконсула самым решительным образом: они просто-напросто убили обоих. Вместо того чтобы самой судить преступников, Клеопатра решила продемонстрировать Риму добрую волю, отправив их в Сирию в цепях. Из-за этого театрального жеста царица лишилась поддержки армии. И все же продолжала совершать ошибку за ошибкой. Римляне просили Египет о военной помощи так же часто, как египтяне прибегали к содействию Рима в династических делах. Никаких гарантий ни у одной из сторон не было, хотя Ав-лету в свое время удалось завоевать расположение Помпея, снабжая его армию. В сорок девятом году сын Помпея, затеявший кампанию против Цезаря, обратился за помощью к Клеопатре. Доверчивая царица охотно поделилась с римлянином солдатами, судами и зерном, хотя ее страна изнывала от голода. Это была роковая ошибка. В ближайшие месяцы имя Клеопатры исчезнет из всех официальных документов, а ей самой придется бежать и скрываться в сирийской пустыне под защитой отряда наемников.

Вскоре после встречи с Клеопатрой в октябре сорок восьмого года Цезарь перебрался с виллы в царском саду во дворец. На протяжении многих поколений Птолемеи возводили этот величественный комплекс, поражавший современников удивительными формами и богатством отделки. В переводе с древнеегипетского фараон означает «великий дом», и они старались соответствовать этому имени. Только комнат для гостей было больше сотни. Из покоев Цезаря открывался вид на пышные виллы, фонтаны и статуи; крытая галерея соединяла дворец с построенным на склоне холма театром. Ни у кого не было столько персидских ковров, слоновой кости и золота, черепаховых панцирей и леопардовых шкур. Пол, потолки и стены дворца — любую поверхность, которую можно было украсить — покрывали росписи и драгоценные мозаики. Потолок выложили агатами и лазурью, кедровые двери инкрустировали перламутром, ворота оковали серебром. Коринфские капители отливали золотом и слоновой костью. Ни один тогдашний правитель не мог состязаться с Клеопатрой в ослепительной роскоши своего дворца.

Цезарь и Клеопатра пережили осаду в комфортных, насколько это было возможно, условиях. Впрочем, ни дорогие ткани, ни золотая посуда не могли изменить положения дел: никто, кроме царицы, не желал, чтобы римлянин вмешивался в египетские дела. Толпа бесновалась на улицах, из-за стен слышались насмешки и угрозы, в окна летели камни. Особенно яростные стычки происходили в гавани, которую александрийцы пытались отрезать от города. Восставшим удалось сжечь несколько римских кораблей. Тут очень кстати возвратились суда, одолженные Помпеем. За пятьдесят квадрирем и квинкверем, больших боевых кораблей с четырьмя или, соответственно, пятью скамьями для гребцов, разразилась отчаянная борьба. Цезарь, со дня на день ждавший подкрепления, не мог допустить, чтобы флот достался врагу. Но удержать суда было не в его силах. Римляне уступали неприятелю в численности и находились в весьма невыгодном положении; отчаявшись, они сами подожгли корабли. Трудно представить, что почувствовала Клеопатра, увидев зарево над гаванями. Над садами клубился черный дым, во дворце пахло гарью; ночью из-за пожара сделалось светло, как днем. Пламя охватило доки и стало подбираться к библиотеке в самый разгар кровопролитного боя: «И все, кто был в городе, те, кто не был поглощен битвой или занят строительством укреплений, застыли, глядя на зарево, и одни слали проклятия небесам, другие благодарили богов за приближение победы». Воспользовавшись суматохой, люди Цезаря захватили Фаросский маяк. За это полководец позволил им пограбить расположенные на скалистом острове гарнизоны.

Вскоре после появления Клеопатры Цезарь дописал последние страницы своего многолетнего труда под названием «Гражданская война». Сочинение оказалось на удивление актуальным. Теперь трудно сказать, литературная или политическая целесообразность вынудила автора поставить точку сразу после бегства Арсинои и убийства Потина. Нелегко было рассуждать о Западной республике в восточном дворце. Вот он и предпочел оборвать повествование в момент своего триумфа. Кроме того, у Цезаря просто не оставалось сил на литературные упражнения. В свое время ничто не помешало ему предаваться сочинительству на обратном пути из Галлии и по дороге в Испанию. Между тем убийство евнуха Потина всколыхнуло восставших. На улицы вышли даже женщины и дети. Обходясь без таранов и катапульт, они обстреливали дворец из пращей, швыряли в стены камни и самодельные снаряды. Битва продолжалась днем и ночью, а к мятежникам уже спешило подкрепление с надежными метательными машинами. Улицы перегородили баррикады, и город превратился в военный лагерь.

Глядя на Александрию с дворцовой стены, Цезарь понял, отчего ее жителей так сложно покорить: всему виной была их удивительная смекалка. Его солдаты с изумлением — и с известным раздражением: римляне привыкли считать себя самым изобретательным народом — глазели на десятиэтажные осадные башни египтян. По ровным мощеным улицам города катились деревянные мамонты. Чужаков глубоко поразили две вещи. Легкость, с которой александрийцы перенимали чужой опыт. И быстрота, с которой они это делали. Цезарю было практически нечего им противопоставить. Как нехотя признавал один из его генералов: «Они подражали нам с таким мастерством, что могло показаться, будто это мы им подражаем». С обеих сторон на кону была национальная гордость. Цезарь нанес народу мореплавателей страшный удар, разгромив их в морском сражении. Александрийцам понадобился новый флот. В царских доках стояло несколько старых, давно ни на что не годных судов. Оказалось, что если разобрать колоннады и крыши гимнасиев, из досок выйдут отличные весла. В считанные дни в гаванях выросли двадцать две квадриремы и пять квинкверем с немногочисленными, но дисциплинированными и готовыми сражаться командами. Египтяне сумели в рекордный срок обзавестись флотом, который оказался в два раза сильнее римского.[16]

Печально известные изворотливость и двоедушие александрийцев, с которыми римлянам то и дело приходилось сталкиваться, в условиях войны были несомненным преимуществом. Бывший воспитатель Арсинои и новоиспеченный военачальник Ганимед приказал своим людям вырыть глубокие траншеи. В опустевшие водопроводные трубы хлынула морская вода. Дворец в один миг лишился питьевой воды (Ганимед вольно или невольно повторил давно известный трюк, с помощью которого Цезарь доставил много неприятностей Помпею). В рядах римлян началась паника. Не пора ли отступить? Цезарь поспешил успокоить своих людей: найти пресную воду не составит труда, скважины всегда пролегают поблизости от океанского побережья. Одна располагается как раз под дворцовой стеной. А бегство не выход. У легионеров нет ни единого шанса добраться до кораблей, не наткнувшись на клинки александрийцев. Цезарь приказал солдатам рыть колодец, и, проработав в поте лица всю ночь, они убедились, что их предводитель не ошибся; в том месте действительно была питьевая вода. И все же греки оставались отличными тактиками, свободно распоряжались ресурсами, а главное — готовы были умереть за свою независимость. Они слишком хорошо запомнили Габиния, вернувшего трон Авлету. Проиграть означало сделаться римской провинцией. Едва ли Цезарь мог требовать от своих людей драться столь же самозабвенно.

Цезарю пришлось занять оборонительную позицию, и это могло стать одной из причин того, что описание Александрийской войны составлено одним из приближенных полководца на основе его послевоенных речей. Римляне занимали дворец и маяк на востоке, а военачальник Птолемея Ахилл контролировал весь город. Его отряды не давали неприятелю пополнить запасы продовольствия. К счастью для Цезаря, сильнее александрийской смекалки была только александрийская склочность. Учитель Арсинои повздорил с Ахиллом и обвинил его в предательстве. Распри и заговоры сменяли друг друга, к радости солдат, на подкуп которых обе стороны не жалели золота. В конце концов, царевна подговорила воспитателя расправиться с опасным соперником. Клеопатре было хорошо известно, чем занималась их сестрица Береника, пока отца не было дома; она допустила большую ошибку, не удержав Арсиною.

Впрочем, Ганимед и Арсиноя не годились на роль народных предводителей. Это сделалось ясно очень скоро, когда Цезарь получил подкрепление и — несмотря на ожесточенные схватки на море и большие людские потери — начал постепенно переламывать ход войны. В середине января, вскоре после двадцать второго дня рождения Клеопатры, во дворец явились парламентеры просить о милости для юного Птолемея. Александрийцы уже предпринимали безуспешные попытки освободить своего царя. На этот раз они явились к его сестре с предложением мира. Парламентеры желали видеть царя, чтобы «обсудить с ним детали будущего договора». Птолемей не доставлял своим тюремщикам никаких проблем. В заточении он напрочь забыл о властных амбициях и имел не царственный, а, скорее, подавленный вид. Цезарь давно подумывал о том, чтобы отпустить мальчишку. Теперь, когда александрийцы готовы были сдаться, с неудавшимся царьком нужно было что-то делать; Птолемей утратил последний шанс править вместе с сестрой, а примирить Клеопатру со своими подданными в его отсутствие было бы куда проще. В том случае, если бы брат царицы вздумал продолжать борьбу за престол — сейчас трудно сказать, рассуждал ли Цезарь так в действительности или подобный ход мыслей ему приписали позднее, — римляне вновь вступили бы в войну, но на этот раз в войну благородную, «против царя, а не шайки беглых рабов».

Цезарь решил побеседовать с тринадцатилетним правителем. Он призвал юношу «во имя благородных предков сжалиться над своей великой родиной, преданной огню и разорению; позволить подданным вернуться домой к любящим семьям и мирной жизни; довериться народу Рима, пославшего Цезаря примирить царственных врагов». В завершение своей речи Цезарь даровал юноше свободу, но Птолемей не спешил уходить; вместо этого он со слезами стал просить римлянина не отсылать его прочь, ибо дружба Рима и Цезаря для него важнее трона. Глубоко растроганный полководец — у него самого глаза были на мокром месте — пообещал молодому человеку, что ему вскоре будет позволено вернуться. Оказавшись на свободе, Птолемей немедленно возобновил войну против римлян, что лишний раз доказывало: слезы, пролитые ими во время того разговора, несомненно были слезами радости. Приближенные Цезаря были довольны: такое вероломство должно было навсегда излечить их командира от чрезмерного великодушия. На Клеопатру трогательная сцена не произвела ни малейшего впечатления: царица читала пьесу, а то и руководила происходящим из-за кулис. Вероятно, Цезарь отпустил Птолемея, чтобы заронить семя раздора в ряды повстанцев. Если так оно и было, без царицы здесь не обошлось.

На помощь Клеопатре и Цезарю уже спешили свежие силы. Правитель Иудеи привел три тысячи хорошо вооруженных солдат. Птолемей и Цезарь выступили им навстречу одновременно: один чтобы присоединиться, другой чтобы принять бой. В какой-то момент египетской кавалерии удалось отбросить римлян. На западном берегу Нила, между Александрией и территорией современного Каира разразился кровавый бой. Силы были приблизительно равны, но Цезарь одержал победу, совершив блистательный маневр и на рассвете внезапно атаковав египетский лагерь. Застигнутые врасплох египтяне побросали укрепления и бросились врассыпную, пытаясь укрыться в окопах. Кое-кому удалось спастись, но Птолемей, судя по всему, погиб; впрочем, гибель царя не оплакивали даже его вчерашние советники. Тела так и не нашли, хотя Цезарь приложил немало усилий, чтобы раздобыть золотые царские доспехи. Нил издавна считался волшебной, целительной рекой; его воды уносили и цариц в мешках, и младенцев в корзинах. Не хватало еще, чтобы царевич воскрес. Кстати, в будущем самозванец, выдававший себя за Птолемея, все же появился.

Цезарь во главе своей кавалерии возвратился в Александрию, где полководца ждал запоздалый прием, на который он, несомненно, рассчитывал несколько месяцев назад: «Горожане побросали оружие, оставили стены, облачились в рубища и, захватив ритуальные предметы для покаяния, покорно вышли встречать победителя». Римлянин милостиво принял славословия толпы и простил раскаявшихся мятежников. Клеопатра, заранее узнавшая о победе Цезаря, слышала радостные крики александрийцев, бежавших по улицам за его конем. Легионеры, охранявшие дворец, встретили своего командира бешеными овациями. На дворе было двадцать седьмое марта; война кончилась, и весь народ вздохнул с облегчением. Солдаты, честно служившие Цезарю больше десяти лет и последовавшие за ним в Египет, надеялись, что воевать больше не придется. Едва ли они пришли в восторг от необъяснимой выходки своего полководца. И не только они. В Риме вестей от Цезаря не было с декабря. С какой стати он так задержался в Египте, вместо того чтобы наводить порядок дома? Каковы бы ни были причины подобного промедления, римлян куда сильнее беспокоила полная неизвестность. Можно было подумать, что Египет заполучил Цезаря, как в свое время Помпея, и в известном смысле так оно и было.

Почему он остался? Никаких убедительных политических причин для столь иррационального поступка закоренелого рационалиста не было. Можно подумать, что величайшего воина со времен Александра, «гения отваги и прозорливости» ослепила африканская песчаная буря. В общих словах Александрийскую войну можно охарактеризовать так: Цезарь с блеском вышел из глупого положения. Сам он винил северный ветер, «не позволявший никому отплыть от египетского берега». Веский довод, хотя тот же самый ветер не помешал прибыть подкреплению из Азии, которому в результате удалось переломить ход военных действий. Уж теперь-то Цезарю точно пора было возвращаться домой. Да и погода вскоре переменилась. Однако римлянин не спешил. Даже с потрепанной, усталой армией опасаться ему было нечего. Возможно, все дело было в огромных долгах Авлета, хотя сам полководец ни разу о нем не упомянул. Все дело, как обычно, было в деньгах или в любви. Им противостоять нелегко.

Здесь мы сталкиваемся с многозначительным молчанием. В мемуарах Цезаря (или того, кто на самом деле их писал), на которые мы опираемся, совершенно отсутствует личность центрального персонажа. О себе полководец пишет в отстраненной, стерильно бесстрастной манере и неизменно в третьем лице. Стиль его сочинений настолько ясен и сдержан, что им поневоле веришь. И не зря, хотя в своих собственных воспоминаниях Цезарь не пересекает Рубикон и не поджигает Александрийскую библиотеку. Обвинение в поджоге, по всей вероятности, беспочвенно. Скорее всего, на библиотеку перекинулось пламя с горящих доков. В результате пострадали запасы зерна и сравнительно небольшое количество свитков[17]. Как ни удивительно, в записках Цезаря не нашлось места Клеопатре, словно северный ветер развеял ее чары. Женатому мужчине, непозволительно задержавшемуся при восточном дворе, и суровому воину, подпавшему под влияние молодой царицы, не стоило распространяться о таких вещах. В продолжении записок Клеопатра появляется лишь однажды. По окончании войны римлянин дарует ей египетский трон, «ибо она всегда оставалась ему преданной». В интерпретации Цезаря Клеопатра предстает хорошей, послушной девочкой, и не более.

Разумеется, в Риме быстро заподозрили, что дело вовсе не в капризных ветрах и послушных девицах. Цицерон произносил одну обличительную речь за другой. Уже после смерти Цезаря Марк Антоний горячо доказывал, что его родственника удерживало в Египте «отнюдь не сладострастие». Плутарх придерживался иного мнения: «Что же до египетской войны, то эту кровопролитную, бесславную и совершенно бесполезную кампанию он развязал исключительно из страсти к Клеопатре» (быстро же все позабыли слова оракула, о том, что негоже спасать египетский трон римскими мечами). Вы можете возразить, что Цезарь не питал к царице никаких чувств, что они случайно оказались по одну сторону баррикад, но с таким же успехом можно утверждать, что и Клеопатра не питала никаких чувств к римлянину. Ее собственный вклад в борьбу за престол был ничтожен. Цезарь достиг своих целей, и теперь ему ничего не стоило отделаться от случайной союзницы. Не говоря уж о том, что, победив в войне, он имел полное право аннексировать Египет, так что в интересах Клеопатры было демонстрировать кротость и смирение. Потин отказался выплачивать египетский долг, а царица на это не решилась. Напрашивается вывод, что ей и вправду пришлось завлекать полководца чарами. Дион произнес очевидную вещь: «Цезарь передал Египет Клеопатре, ради которой он и вступил в эту войну». Сам историк находит это положение довольно неловким. Вернув себе престол, царица вышла за младшего брата, чтобы пресечь слухи о любовной связи с римским полководцем. На самом деле, утверждает Дион, «то было одно притворство, царица правила одна, а Цезаря принимала у себя по ночам». Египтянка и римлянин были неразлучны. Плутарх думал так же, но высказывался более сдержанно. Из его осторожных слов можно понять, что Цезарь проводил дни со своим войском, а ночи в объятиях Клеопатры. Обратно в Рим он не спешил. Александрийская война кончилась двадцать седьмого марта. Цезарь задержался у Клеопатры до середины июня.

Повод для торжества, безусловно, был, тем более после шести месяцев изматывающей осады. А праздновать, как мог бы подтвердить любой путешественник, добравшийся до тогдашнего Египта, Птолемеи умели. Если не считать поэмы, автор которой демонизирует Цезаря и не является большим поклонником Клеопатры, до нас не дошло ни одного описания пиршества в честь победы. Однако мы знаем, какими бывали царские пиры. Скромность и сдержанность были у александрийцев не в почете, а Клеопатра в сорок седьмом году едва ли стала бы требовать от подданных воздержания. Царица выиграла главную битву своей жизни, и «не было ничего такого, чего она не сделала бы ради Цезаря». Прежде ни один римский полководец не заходил так далеко в поддержке египетского правителя. Птолемей Тринадцатый, Потин и Ахилл сгинули. Теодот бежал, Арсиною взяли под стражу. Цезарь уничтожил всех до единого соперников Клеопатры в борьбе за трон. Теперь она могла править одна и чувствовала себя куда увереннее, чем прежде, куда увереннее, чем любой из ее предшественников-Птолемеев. Царица гордилась своим гостеприимством и знала, что Цезарь оценит его по достоинству; он как-то раз приказал заковать пекаря в цепи за непропеченный хлеб. Уж этот гость знал толк в праздниках и развлечениях. У египетской царицы были десятки причин поразить и очаровать могущественного гостя; если же отбросить политику и постараться представить, что творилось у нее в душе, станет ясно, что Клеопатра должна была испытывать пьянящую смесь торжества, облегчения и благодарности. В ее силах было устроить празднество, какого свет еще не видывал. Александрийская война дала Клеопатре все, чего она добивалась. И не стоила ей почти ничего.

Даже в изгнании царицу окружали верные слуги, готовые исполнить любую прихоть своей госпожи. Весной сорок седьмого года их маленький отряд превратился в настоящую армию дегустаторов, писцов, фонарщиков, массажистов, привратников, глашатаев, счетоводов, чистильщиков серебра, хранителей благовоний, полировщиков жемчуга. Рядом с Клеопатрой был и новый соправитель. Чтобы удовлетворить чаяния народа, предпочитавшего видеть на троне супружескую пару, и заодно прикрыть грехи Цезаря, короновали двенадцатилетнего Птолемея Четырнадцатого. Свадьбу сыграли, как только мятежники сложили оружие. Описаний церемонии не сохранилось. С точки зрения Клеопатры, одно ничтожество пришлось заменить другим. Птолемей Четырнадцатый унаследовал титул покойного брата. Монет с его портретом не чеканили. Если у юного царя и были какие-то властные амбиции, он понимал, что их лучше держать при себе. Права голоса в государственных делах он, разумеется, не имел. Хотел или нет Цезарь присоединить Египет (если и хотел, то был вправе это сделать), он очень скоро обнаружил, что Клеопатра — плоть от плоти своей земли: стыдно потерять, опасно покорять, трудно управлять. Кое-кто из придворных все же остался верен своей царице; среди советников Клеопатры были те, кто служил еще ее отцу. Прочие поспешили примкнуть к победителям. Так поступила греческая знать, почти в полном составе выступившая на стороне мятежников.

При дворе у Клеопатры имелись недоброжелатели, и Цезарь наверняка об этом догадывался. Как позже напишет сам римлянин, «у него всегда находились верные друзья, способные защитить его от врагов, и ни одного надежного союзника, чтобы спастись от друзей». Своих врагов Клеопатра знала. С друзьями дело обстояло сложнее. Царица в союзе с римлянами воевала против тех, кто не хотел видеть римлян на своей земле, против тех, кто изгнал ее отца за дружбу с ними. Теперь ситуация изменилась. Среди придворных всегда был определенный процент потенциальных изменников, и война стала отличным поводом вывести плесень. Недруги Клеопатры дорого заплатили за свою дерзость. А сплетники — за длинные языки. Одних царедворцев изгнали, других казнили, и у тех и у других конфисковали имущество. Кого-то отравили, кому-то вонзили в спину нож, совсем как во времена Авлета. Волна кровавых чисток ожидала и армию. Начало нового правления отнюдь не было безоблачным.

Между тем во дворце и гавани хватало вполне земных, прозаических забот: зарыть рвы, убрать баррикады, расчистить руины, отстроить то, что было разрушено. Восстановить город, который современник назвал «самым большим и богатым, роскошным и прекрасным во всем просвещенном мире». Попавшие в Александрию путешественники не знали, чему удивляться больше: впечатляющим размерам столицы или ее несравненной красоте. И это еще до того, как они успевали познакомиться с ее неугомонными обитателями. «Увидев город, начинаешь сомневаться, хватит ли на земле людей, чтобы его заполнить. Повстречавшись с его жителями, спросишь себя, как все они помещаются на столь тесном клочке земли. Однако мы, как бы то ни было, помещаемся», — хвастался один александриец. Город украшало множество скульптур из розового или красного гранита и лилового порфира. Те, кто бывал в Афинах, утверждали, что монументы столицы Птолемеев — первоклассные копии греческих оригиналов. Это был не первый и не последний город, где утраченная мощь обернулась величием символики. Чем слабее становились Птолемеи тем грандиознее делались постройки, пышнее отделка. Двенадцатиметровые статуи Клеопатры Второй и Клеопатры Третьей из розового гранита встречали корабли в Александрийской гавани. Колоссальный сфинкс с головой сокола возвышался над дворцовой стеной. Сфинксы поменьше, в девять футов, охраняли городские храмы.

Один вид главной улицы Александрии мог лишить незадачливого путника дара речи: ширина этой улицы составляла тридцать метров, и равных ей в древнем мире не было. Утверждали, будто на то, чтобы пройти ее из конца в конец, понадобился бы целый день. По обрамленной резными колоннами, шелковыми тентами и величавыми фасадами Канопской дороге могли бы проехать в ряд девять грузовиков. Главные улицы города, каждая шириной в шесть футов, были вымощены брусчаткой, оборудованы стоками, а по ночам кое-где даже освещались. На центральных перекрестках — в десяти минутах ходьбы от дворца — вздымались в небо стройные известняковые колонны. Коренные египтяне, по большей части ткачи, селились в западной части Александрии, вокруг Серапеума, храма Осириса, в котором располагалась вторая городская библиотека. Большой прямоугольный храм, богато убранный золотом, серебром и бронзой, возвышался на искусственном холме в окружении садов и портиков. Это один из трех памятников эпохи Клеопатры, дошедших до наших дней. Еврейский квартал располагался на северо-востоке, неподалеку от дворца. Греки занимали трехэтажные особняки в центральных кварталах. У каждого района было свое ремесло: в одной части города готовили благовония и алебастровые горшочки для них, в другой с незапамятных времен жили стеклодувы. Дивный город терм и гимнасиев, дворцов и кладбищ, театров, храмов и синагог растянулся на много миль с востока на запад. Под окружавшей его известняковой стеной с круглыми сторожевыми башнями, в обоих концах Канопской дороги располагались дома свиданий. Александрию с утра до ночи наполняли стук лошадиных копыт, крики уличных торговцев, акробатов, предсказателей, ростовщиков. Над улицами витал пряный аромат специй, смешанный с острым, свежим запахом моря. Длинноногие ибисы, черные и белые, бродили по обочинам в поисках еды. До самого вечера, когда пылающий солнечный диск опускался за линию горизонта, город оставался хаосом музыки, шума и цвета, калейдоскопом золота и пурпура. Александрия была столицей обостренной чувственности и утонченного интеллектуализма, Парижем древнего мира: город высокий в своих устремлениях и бесстыдный в своей роскоши, идеальное место, чтобы потратить наследство, написать поэму, найти (или потерять) любовь, поправить здоровье, начать новую жизнь или просто отдохнуть после десяти титанических лет, потраченных на завоевание Италии, Испании и Греции.

Несмотря на красоту и веселый нрав, Александрия была не таким уж гостеприимным городом. Как отметил один путешественник: «Здесь легко с непривычки оглохнуть от шума, потеряться в толпе и стушеваться под пристальным взглядом десятков тысяч глаз; тому, кто не любит музыки и песен, здесь вряд ли понравится». Александрийцы не зря слыли беспечными весельчаками. В день окончания войны ликующие местные жители и примкнувшие к ним римские гости заполнили дворцовые палаты, отделанные панелями из слоновой кости. Пиршественные залы дворца без труда могли вместить огромную толпу; самый большой из них был заставлен бронзовыми скамьями, инкрустированными стеклярусом и слоновой костью, настоящими произведениями искусства. Египет импортировал серебро, зато располагал самыми большими запасами золота в древнем мире; есть свидетельства, что в зале были позолоченные колонны. Число жителей Александрии может быть завышено, но ее великолепие поистине трудно переоценить. Даже у античных авторов не всегда хватало красноречия, чтобы его описать. Богатые александрийцы обставляли свои дома мебелью из ливанского кедра, инкрустированного слоновой костью и перламутром, украшали стены изысканным орнаментом и красочными мозаичными полотнами. Фасады выкладывали плитами из кремового алебастра. Внутри мерцала эмаль и сверкали изумруды. На фресках преобладали мифологические сцены. Филигранность работы поражала воображение.

Напольные мозаики были на любой вкус: от причудливых геометрических орнаментов до предельно реалистических изображений зверей и птиц. В праздничные дни они исчезали под коврами из роз и лилий, в которых у египтян никогда не было недостатка. «В этой стране, — подметил историк, — ни один цветок, будь то роза, ландыш или любое другое растение, никогда не отцветает». Заваленный охапками цветов пол напоминал бы цветущий луг, если гости на пиру не имели обыкновение бросать на него устричные раковины, клешни омаров и персиковые косточки. Хозяева торжества нередко заказывали по триста роз, чтобы украсить пиршественный зал гирляндами, а головы гостей венками (египтяне отдавали предпочтение розам, они верили, что их аромат спасает от яда). Александрийцы были большими специалистами в области ароматов. Пока музыканты играли, а сказители нараспев читали поэмы, слуги разбрызгивали над венками гостей корицу, кардамон и розовое масло. Благоухали не только столы, но и украшения, лампы, даже подошвы сандалий; пиршественный зал тонул в густых ароматах. Царские пиры приносили доход не только парфюмерам; дел хватало и ювелирам, поставлявшим во дворец серебряные блюда, чаши и подсвечники. Стекло только-только изобрели, но александрийские стеклодувы успели достичь в своем деле мастерства, граничащего с настоящим волшебством. Стеклянная посуда занимала на столах почетное место среди серебряных подносов, хлебниц из слоновой кости, украшенных самоцветами кубков. Кушанья подавали на золоте; на пирах Птолемеев одни только столовые приборы весили около трехсот тонн. Даже в том, что касалось сервировки стола, проявлялась гибкость и приспособляемость Клеопатры. Чтобы окончательно ошеломить римлян своим богатством, царица приказала впредь именовать праздничное убранство пиршественного зала повседневным.

Угощение одного гостя на царском пиру вполне могло обойтись в целое состояние. Перед ним ставили «блюдо из чистого золота на серебряном подносе, достаточно большое, чтобы на нем уместился целый поросенок, фаршированный разнообразными начинками; его брюхо было набито утятиной, жареными дроздами, соловьями, устрицами, гребешками и яичным желтком». Еще подавали гусей, павлинов и всевозможные средиземноморские деликатесы: моллюсков, морских ежей, осетров, барабульку. Ложки были роскошью, а вилок и вовсе еще не придумали. Так что ели в основном руками. Сладкие вина — лучшие сорта завозили из Ионии и Сирии — приправляли медом или гранатовым соком. Мы не знаем, в каких нарядах встречала гостей Клеопатра, однако известно, что она любила жемчуг — самый драгоценный камень того времени. Царица носила расшитые жемчугом туники, надевала ожерелья на грудь в несколько рядов, вплетала жемчужные нити в волосы. Она одевалась в длинные, яркие платья из китайского шелка или тонкого льна, перехваченные в талии поясом, любила броши и ленты. Тунику длиной до щиколотки обычно дополняла прозрачная накидка, не скрывавшая ее богатой отделки. На ногах у Клеопатры были украшенные драгоценными камнями сандалии с узорными подошвами. Гостеприимные Птолемеи не отпускали своих гостей без подарков. Тот, кому посчастливилось попасть на пир, мог получить в дар серебряный слиток, раба, газель, золотую скамью или коня в серебряной сбруе. Клеопатра и в этом не желала отставать от предков. Вот каково было «веселье до зари», о котором позже напишет Светоний.

Празднества в честь победы, само собой, включали и триумфальную процессию на Канопской дороге. Клеопатра стремилась объединить народ, утвердить свою власть, унизить противников. Александрия издавна славилась парадами и гуляньями, благодаря отчасти щедрости Птолемеев, отчасти — жизнерадостному нраву горожан. Много лет назад во время дионисийской процессии по столичным улицам проплыла целая армада шестиметровых позолоченных лодок, каждую из которых тащили сто восемьдесят человек. За ними следовали окрашенные в пурпур сатиры и нимфы в золотых венках, актеры, изображавшие богов и царей древности, аллегории городов и времен года. Александрия славилась всевозможными механическими диковинами, раздвижными дверьми и гидравлическими подъемниками, самодвижущимися дорожками и автоматами, которые начинали работать, если кинуть в них монетку. В распоряжении Птолемеев были невидимые тросы, крепления, шкивы и магниты, чтобы создавать настоящие чудеса. В небо взмывали фейерверки; в глазах статуй вспыхивал огонь; трубы ревели сами собой. Однажды александрийские кузнецы и механики превзошли самих себя: над городом вознеслась четырехметровая статуя в развевающейся шафрановой тунике. Она поднялась во весь гигантский рост, окатила орущих от восторга зевак молочным фонтаном и сама собой сложилась пополам. Над пораженной толпой прокатился восторженный ропот, заглушивший звуки флейт. Но чудеса на этом не кончились: окутанных клубами благовоний зрителей ждали факелы на золотых подставках, корзины с миром и ладаном, позолоченные пальмовые ветви и виноградные грозди; золото было повсюду: на щитах, скульптурах, чашах, сбруе волов. Шестьдесят сатиров топтали виноград в гигантской корзине, громко распевая под аккомпанемент свирелей. Душистое вино из огромных мехов лили прямо на мостовую; его терпкий аромат мешался с запахом ладана. Рабы выпускали над процессией голубей и голубок, к лапкам которых были привязаны длинные ленты. Гости со всех концов страны, разбивавшие свои шатры у городских стен, были обязаны поставлять для процессий животных. Ни один парад в третьем веке не обходился без ослов в нарядной сбруе и слонов в шитых золотом попонах.

В знаменитом шествии третьего века вели ослов в такой сбруе, слонов, покрытых вышитыми золотом попонами, антилоп, леопардов, павлинов, огромных львов, эфиопских носорогов, страусов, белых медведей, две тысячи четыреста собак. Верблюды тащили корзины с корицей и шафраном. За ними вышагивали двести быков с позолоченными рогами, музыканты, пятьдесят семь тысяч пехотинцев и двадцать три тысячи всадников в полном вооружении. В распоряжении Клеопатры такого войска не было, однако и она сумела не ударить в грязь лицом и постаралась предстать «самой богатой, щедрой и блистательной из цариц». В те времена богатство, власть и любовь народа были неразрывно связаны. Новая правительница не упустила случая лишний раз показать своим подданным, что десятилетия смуты и неурядиц остались позади.

В этом их с Цезарем интересы совпадали. У римского политика были все основания желать Египту стабильности и процветания. Египет был едва ли не единственной страной в Средиземноморье, производившей излишки зерна. Клеопатре ничего не стоило прокормить весь Рим. Имелась, однако, и оборотная сторона: она могла бы вызвать в Риме голод, если бы захотела. Вот почему для Цезаря было так важно оставить в Александрии своего человека, лучше всего надежного неримлянина, и Клеопатра оказалась идеальным кандидатом. В известном смысле Египет в сорок седьмом году сделался римским протекторатом, хоть и не совсем обычным. В эпоху, когда политика была делом ярких личностей, смешивать ее с частной жизнью не возбранялось. В древности военные союзы нередко подкреплялись брачными обетами. Для Рима политические браки были обычным делом, хотя у столь примитивной разновидности дипломатии находилось немало противников. Чем дальше простирались амбиции, тем дерзновеннее оказывались матримониальные планы. Помпей был женат пять раз, и всякий раз по политическим причинам. Цезарь в немалой степени обязан головокружительным возвышением каждой из своих четырех жен. Сам он отдал дочь за Помпея — в награду за преданность — хотя тот был старше ее ровно на столько, на сколько Цезарь был старше Клеопатры.[18] Трещина в отношениях двух мужчин пролегла лишь тогда, когда связавшая их женщина умерла. Этой истории очень скоро суждено было повториться, но как водится в таких случаях, при еще более печальных обстоятельствах.

Отношения Клеопатры и Цезаря были необычными не только из-за разницы в положении, но и оттого, что царица вступила в них добровольно. Ее никто не принуждал. Для римлян это было в высшей степени непривычно. Если бы отец Клеопатры при жизни отдал свою дочь за Цезаря (чего, конечно, в действительности произойти не могло), все обернулось бы по-другому. Тех, кто писал о Клеопатре, изрядно раздражали ее свободолюбивая натура и живой ум. Помните, что сказал поэт Лукан? «Клеопатра приворожила римлянина с помощью чар!» — воскликнул он вслед за Потином, раз и навсегда отказав Цезарю в праве на самостоятельное решение. Но и этого развратной царице было мало, и, уже завладев Египтом, она не оставляла попыток «блудом завоевать Рим». На ум поневоле приходит история индийской царицы Клеофис. «Она покорилась Александру, но вскоре вернула себе царство, соблазнив захватчика и при помощи женских чар отвоевав то, что не смогла удержать на поле боя». За столь возмутительное поведение Клеофис удостоилась у римских историков звания «царственной блудницы». Конечно, нельзя исключать, что это апокриф, очередная римская байка о «развратном Востоке». Возможно, мифическая Клеофис и есть Клеопатра. И все же это весьма поучительная история. Египетскую царицу обвиняли в том же, и ее индийскую предшественницу, но в отличие от Клеофис, римляне приписывали Клеопатре колдовскую силу, тайную власть над мужчинами.

В том, что между Клеопатрой и Цезарем возникло неодолимое влечение, даже страсть, нет ничего удивительного. Ее амбиции не уступали его азарту, и оба были созданы для того, чтобы творить великие дела. Оба были умны, сильны, красноречивы, неотразимы, опасны, оба сделались легендарными. Клеопатра определенно умела завоевывать человеческие сердца. Не зря Плутарх говорил, что, если каждому из нас известны четыре вида ядовитой лести, «египтянка знала их тысячи». В искусстве плетения сладких речей она определенно превосходила Цезаря; тот был человеком дела, а не слова. Римлянин славился бесчисленными победами, в основном над женами патрициев. И Цезарь, и Клеопатра были хорошо образованы и тянулись к знаниям, что вполне характерно для монархов того времени, и, что для них совершенно не типично, отличались остроумием и жизнелюбием. Плутарх верно заметил, что удел царей — одиночество; Клеопатру и Цезаря окружали льстецы и потенциальные предатели. Оба знали, что за успех придется заплатить непомерную цену, ибо «все, что возносит нас над толпой, порождает вражду и зависть». Тем, кто правит миром, не приходится рассчитывать на человеческое участие.

Оба привыкли бесстрашно идти к своей цели; обоим было не впервой бросать вызов судьбе. Оба имели вкус и к труду, и к развлечениям, не отделяя одно от другого. Цезарь отвечал на письма и петиции, наблюдая за сражениями гладиаторов. Клеопатра решала вопросы государственной важности во время пиров и процессий. Для них не существовало различий между игрой и жизнью. Прирожденные актеры, оба воспринимали свою способность мастерски притворяться как очередное подтверждение собственной исключительности. Клеопатра любила удивлять окружающих, верила в силу grand geste[19] и умела преподносить себя. Цезарь был падок на внешний лоск и восхищался истинным талантом во всех его проявлениях; в Александрии ему посчастливилось повстречать замечательного собеседника с непревзойденным чувством языка, умевшего общаться с едва знакомыми людьми как со старыми друзьями. Так римлянин обрел родственную душу и заодно получил важный урок. За год до провозглашения диктатором он впервые познал вкус абсолютной власти и женщину, непохожую ни на кого из тех, кого ему приходилось встречать. Цезарю едва ли посчастливилось бы найти соотечественницу, способную командовать армией, строить флот, печатать монеты. Клеопатра не уступала полководцу ни в твердости духа, ни в здравомыслии, хотя то, что у Цезаря называлось стратегическим мышлением, в ее случае поспешили объявить коварством. Обоим приходилось воевать с людьми и обстоятельствами. Оба сталкивались с одинаковыми бедами. Цезаря недолюбливала римская аристократия. Клеопатру терпеть не могли александрийские греки. Они привыкли опираться на простой народ. Яркая личность по-настоящему раскрывается в обществе такой же яркой личности. Природа щедро одарила Цезаря и Клеопатру, и они знали себе цену, потому и привыкли говорить о себе «мы» и писать в третьем лице.

В поэме Лукана есть сцена беседы Цезаря с египетским первосвященником на пиру у Клеопатры. Римлянина отличали энциклопедическая эрудиция и неодолимая тяга к знаниям, равная по силе властолюбию. Древняя мудрость Египта заворожила Цезаря, александрийские ученые и философы пленили его глубиной своей мысли. Полководцу не давала покоя одна загадка. «Я бы отдал все на свете, — признался он, — чтобы узнать, где скрыт исток вашей великой реки». В обмен на тайну истока Нила Цезарь был готов остановить войну. И не удивительно. Ведь речь шла о самой притягательной и волнующей загадке древнего мира; для людей того времени вопрос «Где исток Нила?» имел такое же значение, как для нас с вами «Есть ли жизнь на Марсе?». Лукан первым описал путешествие Цезаря и Клеопатры по Нилу спустя сто десять лет. Он был поэтом, а не политиком; к тому же его прозвали «отцом желтой прессы» и, похоже, не зря. Но с другой стороны, Лукану наверняка были доступны утраченные ныне свидетельства. Едва ли он все выдумал. Первое послевоенное путешествие по Нилу действительно состоялось и ничем не уступало тому, о котором мы знаем из пьесы Шекспира. Римские авторы подробно описали второе путешествие и напрочь забыли о первом. Впрочем, они вообще старались не упоминать о том, что Цезарь задержался в Египте по окончании военных действий[20]. Будь историки откровеннее, Шекспир мог бы написать о Клеопатре совсем другую пьесу.

Для плавания по Нилу было несколько причин. Египтяне любили показывать чужеземцам свою чудесную реку. Когда за пятьдесят лет до этого в Александрию прибыл римский сенатор, к нему приставили высокопоставленного чиновника, отвечавшего за то, чтобы принять гостя с подобающими почестями и богатыми дарами, обеспечить ему сведущего и надежного проводника и снабдить пирогами и жареным мясом, чтобы кормить священных крокодилов. Вид бескрайних пшеничных полей по берегам Нила поразил римлянина до дрожи, а тайны великой реки разожгли в нем любопытство. Вступая на престол, правители Египта совершали ритуальное восхождение к истоку реки. Для Клеопатры это была не только дань старинному обычаю, но и повод осмотреть свои владения. Весь Египет был в ее распоряжении; все, что было в этой стране, — поля, города, деревья, Нил со всеми его крокодилами — принадлежало ей. Так что предпринятое царицей путешествие было не столько увеселительной прогулкой или научной экспедицией, сколько делом государственной важности. Клеопатра собиралась показать себя народу и заодно похвастать перед римлянами своей страной. Египтяне остались верны своей царице, когда ей пришлось бороться за корону с родным братом. Их поддержка и союз с Цезарем делали Клеопатру непобедимой.

Поездка из Александрии на север означала путешествие из греческой части страны в египетскую, из края виноделия в землю пивоварен. Здесь жили те, кого александрийцы считали варварами, здесь чтили фараонов и беспрекословно подчинялись жрецам. Здесь никто не ставил под сомнение божественное происхождение Клеопатры. Местные пейзажи поражали красотой, хоть и не походили на чванливую столицу с ее помпезными монументами из гранита и мрамора. Как образно выразился один путешественник, «я поглощал цвета, подобно тому, как осел поглощает овес». Клеопатра показала Цезарю самый большой и живописный оазис в мире, одетые в зеленый бархат берега, черную землю каналов, пурпурные закаты и аметистовые рассветы. Путешественники выполнили всю обязательную программу: они видели пирамиды, возвышавшиеся над кронами пальм и тонувшие в лиловой дымке, святилища Мемфиса, где их принял первосвященник Египта, три тысячи пещер и гранитный лабиринт, храм священных крокодилов, где Цезарь смог не только полюбоваться на дрессированных животных, но и изучить систему плотин и оросительных сооружений, двадцатиметрового колосса Мемнона, гигантскую белоснежную статую на фоне розоватых песков, скрытые в горах усыпальницы Долины Царей, величавый храм Исиды, возведенный отцом Клеопатры на острове Филы.[21]

Любовь царицы к эффектным жестам сполна проявилась в бытовом устройстве путешественников. Клеопатра старалась не столько устроить гостя поудобнее, сколько поразить его воображение. Клеопатра и Цезарь отправились в путь из порта Мареотис к югу от столицы, где располагался потешный флот египетских правителей. В гавани стояли на якоре стометровые царские ладьи. Бушприты были из слоновой кости; пологи над палубами поддерживали резные кипарисовые колонны. Нос и корму каждой ладьи украшали пятиметровые позолоченные статуи. Главные детали кораблей были изготовлены из полированной бронзы и дерева, покрытого пластинами из золота и слоновой кости. Богатое убранство гостевых кают довершали ярко раскрашенные скульптуры. На одном из судов располагалась пышная трапезная под шелковым тентом. На другом красовались черно-белые колонны в египетском стиле, увитые резными листьями аканта и лепестками лотоса. Над третьим был развернут пурпурный шатер. На царских ладьях нередко устраивали гимназии, библиотеки, святилища Диониса или Афродиты, сады, гроты, тронные залы, винтовые лестницы, медные купальни, конюшни и аквариумы.

Разумеется, это была не обычная речная прогулка. Чиновник средней руки в таких случаях обходился десятком слуг, включая секретаря, писца, пекаря, банщиков, врача, чистильщика серебра и оружейника. Клеопатра и Цезарь отправились на юг в сопровождении римских солдат и египетских придворных. За тем, чтобы гости ни в чем не нуждались, следило целое войско вышколенной прислуги, размещавшееся на четырехстах ладьях. За ними следовали лодки поменьше, с припасами и вином, купеческие галеры и ялики охраны. В обязанности подданных входило угощать и ублажать свою царицу, осыпать ее подарками, развлекать, оберегать от тягот водного пути. Царским чиновникам приходилось решать множество проблем, связанных с размещением, снабжением и безопасностью высокопоставленных путников. Кое-кто из них, однако, советовал подчиненным прятать продукты и скот, дабы избежать реквизиции в пользу короны. Что было вполне естественно, учитывая громадные потребности царской свиты; один мелкий чин был уличен в краже трехсот семидесяти двух поросят и двухсот овец. Крестьяне трудились не покладая рук, чтобы наполнять амбары, варить пиво, запасать сено, обустраивать царские резиденции, снаряжать караваны. Теперь, в разгар сбора урожая, им и вовсе было некогда разогнуться. Цицерон, на вилле которого Цезарь с приближенными прожил два года, едва не разорился и под конец не знал, как спровадить дорогого гостя, а ведь он был очень богат, и время тогда было мирное. Расставшись с полководцем, оратор облегченно вздохнул и от души понадеялся, что тот не станет торопиться с повторным визитом. «Хорошего понемногу», — решил Цицерон, чувствуя себя не столько радушным хозяином, сколько интендантом огромной армии.

«Плавучий дворец» Клеопатры и Цезаря начал восхождение к истоку Нила при попутном ветре. Растущие по берегам деревья склонялись к земле под тяжестью плодов, пальмовые листья слегка поблекли от солнца. Вокруг, куда ни кинь взор, переливалось золотом пшеничное море; на банановых деревьях желтели спелые грозди. Повсюду зрели абрикосы, виноград, инжир и шелковица. Наступил сезон персиков; в округлых кронах деревьев вили гнезда птицы. Глядя на это великолепие, римские гости вспоминали легенды о сказочном богатстве египетской земли и магических свойствах ее реки. В древности верили, что воды Нила несут золото и обладают чудесной силой. Говорили, что нильская вода закипает вполовину быстрее, чем вода из любой другой реки. Что в ней живут невиданные гигантские рыбы. Когда дочь Птолемея Второго вышла за сирийского царевича, отец послал ей цистерны с нильской водой, чтобы она могла родить наследника (царевне в ту пору было уже тридцать; средство подействовало). Египетские женщины славились своей плодовитостью, быстро беременели и легко вынашивали детей. В Египте чаще, чем в других землях, рождались близнецы, тройни и даже четверни. Козы, у которых обычно бывает по два козленка, приносили по пять за один раз, голуби высиживали по дюжине птенцов. У большинства египтян были прекрасные волосы, тамошние мужчины не лысели с годами (как Цезарь например). Считалось, что Нил порождает жизнь во всех ее формах и проявлениях; увы, Клеопатре и Цезарю не посчастливилось увидеть чудесных зверей, согласно легендам, населявших реку и ее берега: ни песочных мышей, ни змей с поросшими травой спинами, ни гигантскую черепаху размером с лодку, под панцирем которой мог бы укрыться человек. Зато гости смогли вдоволь налюбоваться на заросли папируса и огромные лотосы, на цапель и аистов, бегемотов и пятиметровых крокодилов и поразиться неиссякаемым запасам редких в Риме сортов рыбы. Древние историки склонны к преувеличениям и не всегда точны в деталях, но в одном они совершенно правы: царство Клеопатры было самым плодородным в Средиземноморье, земля сама рожала деревья и злаки, а река щедро поила своей водой.

Египет существовал с незапамятных времен, его величие насчитывало много веков. Даже в эпоху Клеопатры существовала древняя история, смутное, скрытое под густой пеленой мифа представление о том, что случилось очень давно. Взору Цезаря предстали двадцать восемь веков, запечатленные в камне. Каждый путник считал своим долгом оставить автограф на могильной плите в давно разграбленной Долине Царей[22]. К весне сорок седьмого года одно из семи чудес света лежало в руинах, а страна Клеопатры вот уже который век поражала чужеземцев красотами и гостеприимством. Впрочем, у людей древности были совсем иные представления о времени. Эпоха Александра Македонского была значительно дальше от эпохи Клеопатры, чем тысяча семьсот семьдесят шестой год от нас с вами, однако сам Александр воспринимался ею почти как современник. Со времен падения Трои прошло тысяча сто двадцать лет, но оно все равно оставалось главным историческим событием. К прошлому относились с особым, почти религиозным трепетом. Особенно в Египте, письменная история которого насчитывала без малого две тысячи лет. С тех пор жизнь этой таинственной, обособленной от других страны изменилась очень мало, ее культура и вовсе почти не изменилась. Не удивительно, что время казалось египтянам замкнутым циклом, постоянным повторением одного и того же. Сам ход истории утверждал их в этом мнении. Советники Птолемеев уже подговаривали мальчишек-царей расправиться со своими родичами. Царицы уже убегали из столицы, чтобы собрать войско в пустыне. Даже приход римлян в сорок седьмом году чем-то напоминал вторжение предков Клеопатры македонян триста лет назад, и правительница, безусловно, об этом помнила.

По ходу путешествия Клеопатра не раз облачалась в белые льняные одежды и участвовала в древних священных ритуалах. Перед народом появлялась живая богиня; мы не знаем, как у египтян было заведено приветствовать свою владычицу, скорее всего, они низко кланялись или вскидывали руки к небу. Для тех, кто собирался на берегу поглазеть на царскую ладью, Цезарь и Клеопатра были не любовниками, не простыми смертными, а сошедшими на землю божествами. Это была поистине великолепная пара: сильный, широкоплечий, светловолосый римлянин в пурпурной мантии и хрупкая, смуглая египетская царица. Вдвоем они посещали храмы, памятники древним фараонам, летние дворцы Птолемеев, принимали славословия толпы и жрецов в белых туниках и зеленых плащах, любовались бесконечными полями, красными кирпичными башнями и плоскими кровлями крестьянских хижин, цветущими садами и виноградниками, сфинксами, наполовину затянутыми песком, гробницами, вырезанными в скалах, сражались с комарами, верными спутниками тех, кто решился отправиться в плавание весной. Над рекой разносились мерный стук весел и бренчание лир, предупреждавшие всех вокруг о приближении царской флотилии. За кормой последней лодки еще долго тянулся едва уловимый запах ладана.

Путешествие по Нилу давало отдых от невыносимого напряжения последних месяцев. Влюбленные наслаждались медовым месяцем в покое и роскоши. С точки зрения римлян, это был самый настоящий разврат; ханжеская латынь образует существительное «роскошь» от глагола «нарушать» и дает ему в синонимы слово «похоть». По словам Аппиана, Цезарь плыл по Нилу с Клеопатрой, «наслаждаясь не только прогулкой, но и спутницей». Из этого утверждения легко сделать вывод о том, что коварная Клеопатра обманом затащила простого честного полководца в свою дикую и опасную страну, приворожила при помощи чар и лишила воли. Действительно, прямодушные и небогатые римляне побаивались экзотического Египта и его не менее экзотической правительницы. Слишком опасным и притягательным казалось восточное царство. На самом деле Клеопатра и Цезарь наверняка договорились обо всем заранее, но сведения об этом до нас не дошли. Из более поздних источников следует, что Цезарю не хотелось покидать Египет, а Клеопатра не собиралась его отпускать. «Она думала и впредь удерживать его подле себя или же последовать за ним в Рим», — утверждает Дион. Приближенным полководца удалось увезти его чуть ли не силой. По версии Светония, египтянка заморочила Цезарю голову настолько, что он последовал бы за ней до самой эфиопской границы, если бы его солдаты не взбунтовались. Флотилии пришлось повернуть назад на порожистом участке реки к югу от современного Асуана, где ладьи сталкивались друг с другом, с трудом маневрируя в узком русле.

Повествуя о том, как Цезарь постепенно пробудился от чар и осознал, что «оставаться в Египте неприлично и невыгодно», Дион не упоминает внезапно прерванного путешествия. На тот момент у Цезаря не было живых детей. Ни одна из трех жен так и не родила ему сына. Молва недаром наделяла Нил чудесной силой. Словно подтверждая репутацию своей немыслимо плодородной земли, где цветы не отцветали круглый год, а пшеница созревала сама по себе, Клеопатра носила под сердцем дитя. Влюбленные провели на реке то ли три, то ли девять недель и повернули назад у первых нильских порогов. Течение неспешно отнесло их обратно к царскому дворцу в Александрии. Оттуда Цезарь отправился в Армению, где как раз назревало восстание. В середине июня Клеопатра родила сына, наполовину римлянина, наполовину египтянина, наполовину Птолемея, наполовину Цезаря и по обеим линиям потомка богов. В египетской истории наконец произошел неожиданный поворот.

Глава 4

Конец золотого века

Служанка. Как мне оправдаться, если спросят, где я была так долго?

Андромаха. Придумай что-нибудь. Ты ведь женщина, в конце концов.

Еврипид

Цезарь покинул Египет десятого июня, значительно позже, чем следовало бы. В Риме вестей от полководца не получали с декабря и терялись в догадках, ведь почта работала исправно. Цезарь захватил с собой сестру Клеопатры — которую по инерции продолжали именовать «любящей божественной сестрой» — то ли как пленницу, то ли как трофей. Двенадцать тысяч легионеров остались в Египте охранять возлюбленную своего командира и покой будущей римской провинции. Нового восстания никто не хотел. По мнению Диона, Цезарь решился оставить Клеопатру лишь на том условии, что она как можно скорее приедет к нему в Рим. Скорее всего, любовники запланировали будущее воссоединение задолго до отъезда, который римлянин откладывал, пока мог.

Через две недели у Клеопатры начались роды. О том, как ее ребенок появился на свет, мы знаем не больше, чем о том, как он был зачат[23]. При родах присутствовала целая команда акушерок. Одна из них приняла младенца в чистое полотно и надежно запеленала. Другая перерезала пуповину обсидиановым ножом. Затем новорожденного препоручили заботам кормилицы. Требования к нянькам с тех времен изменились не очень сильно: доброта и чистоплотность. Царской кормилице следовало быть «не гневливой, не болтливой, не забывчивой в том, что касается еды, прилежной и заботливой». Предпочтение отдавалось гречанке, то есть женщине заведомо грамотной. Как правило, в кормилицы брали жену какого-нибудь придворного; на своей завидной должности она оставалась несколько лет. В помощь кормилице была накопленная за столетия мудрость. У младенца режутся зубки? Надо накормить его жареной мышью. Слишком много плачет? Чтобы угомонить капризулю сгодится толченый мак.

В распоряжении Клеопатры были десятки способов контрацепции и прерывания беременности, многие из которых, как ни странно, были весьма эффективны. Мир, в котором жила царица, был построен на вечном противостоянии науки и мифа, просвещения и предрассудков, и ничто не свидетельствует об этом так ярко, как тогдашняя медицина, в особенности акушерство. В эпоху Клеопатры на каждую светлую идею приходилось нелепое суеверие. Мысль Гиппократа о том, как вызвать выкидыш — семь раз подпрыгнуть, коснувшись пятками ягодиц, — кажется вполне разумной для первого века. А как вам совет до восхода солнца приклеить к животу паучьи яйца, чтобы год не беременеть? А ведь это не менее нелепо (и возможно, более эффективно), чем кошачья печень, привязанная к левой ноге, или вера в то, что чихание во время секса творит чудеса. Во времена Клеопатры контрацептивами считались экскременты крокодила, отвар из почек мула и моча евнуха. Рецепты избавления от плода были и того затейливее; проверенными средствами считались соль, мышиный кал, мед и смола. Некоторые женщины полагались на запах только что потухшей лампы. Тем не менее кое-какие из травяных отваров, применявшиеся в ту эпоху, оказались довольно эффективными. Абортивные свойства белого тополя, ягод можжевельника и фенхеля со временем были доказаны. Другими средствами — уксусом, квасцами, оливковым маслом — пользовались даже в XX веке. А еще древние египтяне придумали предшественницу современных спиралей из шерсти, пропитанной медом и маслом. Это было надежнее известного календарного метода и давно развенчанного убеждения в том, что женщина не может забеременеть во время менструации.

Но коль уж это случилось, материнство пришлось для двадцатидвухлетней царицы очень кстати. Сын Цезаря был для нее надежной защитой, гарантией безопасности. Известная неловкость заключалась в том, что оба родителя состояли в браке с другими людьми (фактически за время беременности Клеопатра успела овдоветь и снова выйти замуж). С точки зрения египтян, Цезарь не годился в отцы царевичу по двум причинам: он не принадлежал к роду Птолемеев и вообще был не царских кровей. С точки зрения римлян, ему не было никакой выгоды признавать ребенка. С точки зрения Клеопатры, рождение этого младенца могло сделать для страны больше, чем самые изощренные дипломатические игры. До сих пор царица была слишком занята борьбой за выживание, чтобы думать о престолонаследии, однако появление сына давало надежду, что она не умрет, не оставив наследника, как Александр Македонский. А значит, великая династия Птолемеев продолжится в веках. Тем более что первенец оказался мальчиком. Египтяне готовы были смириться с фараоном-женщиной, но, как показала некрасивая история Береники Четвертой, любая царица нуждалась в партнере, как балерина, танцующая па-де-де в балете Баланчина: если не для поддержки, то по крайней мере для красоты движения. Пока на коленях Клеопатры сидел Цезарион, — то есть маленький Цезарь: так александрийцы прозвали Птолемея Пятнадцатого — ее трону ничто не угрожало. Малютка стал участвовать в государственных делах, еще не научившись говорить. Он фактически сместил с престола своего дядю. Птолемей Четырнадцатый и оглянуться не успел, как вся власть оказалась в руках его старшей сестры.

Клеопатра как всегда поспела вовремя. Она вообще обладала ценной способностью рожать детей именно тогда, когда это было нужно. Цезарион родился почти день в день с началом летнего разлива Нила, фактическим и символическим открытием сезона изобилия. Томительное ожидание сменилось бурной радостью, когда русло великой реки набухло, готовое выплеснуть на поля свои мутные зеленые воды. Пришла пора винограда, инжира и дынь. Пчелиные соты наливались медом. Приближались празднества в честь Исиды, самые важные в египетском календаре. Считалось, что Нил разливается, переполняясь слезами всемогущей богини. В эти дни народ приносил дары своей царице, и почетная обязанность давала придворным лишний повод для интриг и соперничества. Со всего Египта к дворцу прибывали лодки, груженные цветами и фруктами. Прошло двести пятьдесят лет с тех пор, как величайшая из предшественниц нынешней правительницы провозгласила себя Исидой во плоти, и вот теперь Клеопатра с младенцем Цезарионом была готова предстать перед своим народом как новое воплощение богини. Ни одно божество в Египте не почитали так, как Исиду. Считалось, что она создала алфавит (и египетский, и греческий), отделила небо от земли, зажгла солнце и луну. Благая и безжалостная, Исида сотворила порядок из хаоса. Она была утешительницей страждущих и одновременно богиней войны, повелительницей грома и морских волн. Она могла исцелять больных и воскрешать мертвецов. Она покровительствовала влюбленным, благословляла браки, помогала разрешиться от бремени, внушала детям и родителям любовь друг к другу, берегла домашний очаг. Она миловала, защищала, даровала надежду. Она была матерью всего человеческого рода и — как любая мать — творила свое повседневное волшебство, не прибегая к ярким внешним эффектам.

Культ Исиды, которую почитали все без исключения подданные Клеопатры, был надежной основой для единства двух культур. В стране, у жителей которой нередко было два имени, египетское и греческое, древняя богиня сделалась не только религиозной, но и национальной святыней. В ее образе слились Венера, Гера, Деметра, Афина и Афродита. Храмы богини возвышались по всей Александрии; ее терракотовые статуи украшали дома многих горожан. Правда, у иностранцев властное и чувственное женское божество вызывало оторопь. Римский мир отчаянно сопротивлялся чужеродному верованию, занесенному александрийскими купцами. Сам Цезарь запретил пускать в город жрецов Исиды. Ее первый храм появился на Капитолийском холме еще в восьмидесятом году до нашей эры. Во времена Клеопатры его не раз сносили и отстраивали вновь. Трепет перед богиней был столь силен, что, когда в пятидесятом году храм в очередной раз решили снести, ни один каменщик не взялся за топор. В результате консулу пришлось прилюдно каяться: снять тогу и бичевать самого себя.

Трудно сказать, что произошло раньше: то ли царицы из рода Птолемеев решили использовать культ грозной богини, чтобы укрепить свою власть, то ли, сделавшись покровительницей правящего дома, Исида обрела черты воительницы и властительницы[24]. Как бы то ни было, она воплощала равноправие полов. Согласно некоторым источникам, Исида сделала женщин равными мужчинам. Ну чем не Клеопатра? В честь рождения Цезариона молодая мать приказала отчеканить монеты, на которых он был изображен в виде Гора, сына Исиды (такой образ годился для обеих культур. Младенец на монете с таким же успехом мог быть Эротом, сыном Афродиты). Дальнейшие события лишь укрепили связь Клеопатры с Исидой, чью роль она исполняла не в пример другим Птолемеям буквально и последовательно. На официальных церемониях царица появлялась в облачении богини: льняном плиссированном платье и мантии с радужными полосами, обернутой вокруг бедер и левого плеча и скрепленной на груди, надевая под них удобный греческий хитон. Шею Клеопатры оплетало ожерелье в несколько рядов, голову венчала диадема или, в особенно торжественных случаях, древняя корона фараонов с перьями, солнечным диском и коровьими рогами. Спустя сорок семь лет место матери-Исиды займет другая мать, но изображать ее будут так же.

Материнство не только упрочило власть Клеопатры, — что ни говори, а народ предпочитал видеть в своей владычице мать, а не роковую женщину — но и укрепило ее связи со жреческим сословием, получившим от нее немалые привилегии. В этом царица пошла по пути своего отца. Даже в изгнании Авлет строил храмы и не забывал задабривать жрецов. Они имели большое влияние на простой народ и исподволь вмешивались в государственные дела. В ту эпоху храмы были не только религиозными, но и экономическими центрами, и греческая бюрократия то и дело пересекалась с египетским клиром. Министр финансов мог одновременно отвечать за кормление священных животных, а сборщик податей при храме торговать тростником. Высокопоставленные служители мемфисских храмов все как один были богатыми купцами или важными сановниками при дворе Клеопатры. Жрецы выполняли роли судей и нотариусов, храмы нередко становились мануфактурами, школами, биржами. Туда приходили заключить сделку, показаться лекарю, занять мешок зерна. В сорок шестом году Клеопатра даровала право укрытия храму Исиды, а в конце своего правления — синагоге в южной дельте (хотя нельзя исключать, что это был не совсем дар. Евреи считались хорошими солдатами, а царица как раз собирала армию). Беглеца, попросившего убежища в храме, не могли выгнать или выдать властям. Последняя надежда для изгоев, объявленных вне закона. Кроме того, жрецы давали деньги в рост; случалось, что и самим Птолемеям.

На плечах жрецов лежала забота о наблюдениях за разливами Нила, от которых без преувеличения зависела жизнь всей страны. Река могла щедро одарить, а могла наслать мор. Разлив на семь метров означал грядущие бедствия. На шесть с половиной сулил хороший урожай. Разлив на пять с половиной метров оставлял на берегу толстый слой синевато-серого ила, верный признак того, что грядут тяжелые времена. Безумие, охватившее весь Египет в сорок седьмом году, не миновало и его реку. Во время путешествия Клеопатра видела своими глазами: уровень воды катастрофически низок. В результате Нил разлился всего на два метра; то был самый плохой показатель за всю историю (засуха означала скорый экономический коллапс и новый мятеж не позже осени). От египетской реки зависели судьбы целого государства и каждого его жителя. Один египтянин заключил со своей матерью договор, что будет снабжать ее зерном, маслом и солью, пока уровень воды не дойдет до определенной отметки; тогда наступит ее черед заботиться о его закромах. В каждом прибрежном храме была шкала для измерения уровня воды, и жрецы неустанно следили за ним, ежедневно сравнивая результат с показаниями прошлых лет. Так чиновники Клеопатры могли прикидывать размер будущего урожая и определять величину податей. Египтяне обожали всяческие подсчеты, измерения и сравнения. Не удивительно, что они так продвинулись в геометрии. Стремление во что бы то ни стало зафиксировать все происходящие события дало толчок развитию исторической науки, хотя ее, конечно, трудно назвать точной. Сама Клеопатра видела свое предназначение и почетную обязанность в том, чтобы досыта кормить народ. Царица не зря носила титул Владычицы Изобилия; она твердо прегрождала путь голоду, не пуская его к своим подданным. Существовавшая тогда экономическая система не позволяла делать большие запасы. В тяжелые времена Клеопатре ничего не оставалось, как только открыть царские амбары. «Пока я царствовал, никто не голодал», — писали на стенах храмов в память об умерших правителях. Античная пропаганда руководствовалась теми же целями и принципами, что и современная. Связь между желаемым и действительным подчас оказывалась совершенно эфемерной, если вовсе существовала.

К середине сорок седьмого года Клеопатра полностью избавилась от неверных царедворцев и опасных родственников. Волнения улеглись, страна успокоилась, но у царицы все равно хватало дел. «Тот, кто знает, сколько слов правителю приходится прочесть и написать за день, не станет наклоняться, чтобы подобрать с земли корону», — сетовал один из монархов того времени. Государство Птолемеев отличал бюрократический аппарат чудовищных размеров — прямое следствие богатой папирусами письменной культуры, централизованной экономики и маниакальной страсти к бесконечным переписям и пересчетам. Греческий историк Диодор составил распорядок дня типичного эллинистического монарха, такого, как Клеопатра. День начинался с чтения посланий, приема гонцов со всей страны и отчетов чиновников о текущем положении дел. Царица принимала жрецов и посланников соседних государств. Если они пребывали в добром здравии, и дни их ничто не омрачало, то и она — в соответствии с принятой тогда официальной формулой — встречала утро в добром расположении духа. Потом наступало время принятия решений. Клеопатра диктовала писцам указы и подписывала их, порой обходясь одним именем, а иногда ставя под ним властное «Быть по сему». Лишь покончив с неотложными делами, она могла принять ванну, одеться, привести себя в порядок и совершить возжигание в честь богов. Вскоре наступал час приема просителей. Бесконечные отупляющие аудиенции были сущим мучением; случалось, цари засыпали посреди очередного разбирательства. Обязанности Клеопатры почти не отличались от добродетелей Исиды: она вершила суд, командовала армией и флотом, решала экономические проблемы, вела переговоры с соседними державами, надзирала за храмами, устанавливала цены, составляла графики сева, распределяла семена, следила, чтобы каналы чистили вовремя, а в амбарах не переводилось зерно. Она была судьей, первосвященником, царицей и богиней. Порой — и день ото дня все чаще — Клеопатре приходилось брать на себя обязанности собственных министров. Она управляла армией светских и религиозных чиновников, отвечала за политические и торговые связи Египта с внешним миром. Борьба за интересы государства съедала почти все ее время. Впрочем, как заметил тот самый античный правитель, абсолютная власть полностью поглощает властелина.

Клеопатра располагала огромным разветвленным чиновничьим аппаратом. На местах приказы царицы готовы были исполнить градоначальники и управляющие, деревенские старосты, писцы, мытари и стражники. В столице власть осуществляли диойкеты, исполнявшие обязанности министра финансов и внутренних дел, и целая орда подчиненных. В распоряжении царицы были секретари, сочинители указов, иноземные посланники, философы и, конечно, узкий круг советников. Высшими сановниками становились знатные греки и говорящие по-гречески египтяне: пышный титул и славное имя давали право на вхождение в Круг Ближайших Друзей или в Круг Преемников. Многие советники Клеопатры служили еще ее отцу; она знала их с детства и привыкла безоговорочно им доверять. С некоторыми сановниками — например с диойкетами — ей приходилось постоянно поддерживать связь. Секретарь Клеопатры вел специальный журнал, который она ежедневно просматривала.

В целом государственная машина была громоздкой и неповоротливой, кое-где проржавела, часто буксовала и постоянно грозила выйти из-под контроля. В основе ее существования лежал простой и понятный принцип: Клеопатра собирала подати, а народ их платил. Чтобы подати поступали вовремя, предки царицы установили жесткий контроль за всем, что делалось в государстве; ни в одной другой стране не было столь разветвленного и вездесущего чиновничьего аппарата. Цезарь не уставал поражаться; в Риме тогда вообще не знали, что такое бюрократия. В Египте собирали самые богатые урожаи во всем Средиземноморье. Они позволяли Клеопатре кормить подданных, а значит, удерживать власть. Царские чиновники неусыпно следили за ходом сельскохозяйственных работ. Они распределяли между земледельцами зерно для посева. Крестьяне обязаны были вернуть все до зернышка в сезон жатвы. Получая семена, они давали клятву не использовать их ни для каких других нужд. Купец мог заполнить трюм своего корабля, лишь пообещав, что доставит товар «в целости и без промедления». В предыдущие неспокойные годы владельцы торговых судов привыкли отправляться большими караванами и под надежной охраной. Ладья среднего размера могла взять на борт около трех тонн зерна. По крайней мере две таких ладьи ежедневно требовалось, чтобы прокормить одну только Александрию.

Столь же жесткий и неустанный надзор распространялся на все сферы экономики. Государство Птолемеев чем-то напоминало советскую Россию; оно являло собой пример одной из самых жестких административно-командных систем в истории. Почти вся земля, кто бы ее ни возделывал, — египетские крестьяне, греческие помещики или жрецы — принадлежала короне. Правительственные чиновники распределяли наделы и следили за их использованием. Чтобы спилить дерево, начать разводить свиней, превратить ячменное поле в оливковую рощу, требовалось специальное разрешение. Изощренная, сложная, скрупулезно разработанная система надзора облегчала жизнь надзирателям, но никак не земледельцам. Человека запросто могли отдать под суд за самовольно посаженную пальму (как это произошло с одной чересчур предприимчивой хозяйкой). Бортник не смел перевозить свои ульи из одной провинции в другую, чтобы не путать чиновников. Крестьянам запрещалось покидать деревни и увозить скот во время сбора урожая. Вся земля была расчерчена, вся скотина пересчитана; причем последнюю считали в сезон паводка, чтобы лишнюю свинью или корову было негде спрятать. Плуги и бороны были на счету и на виду. Иметь собственный пресс для отжима масла воспрещалось. Царская стража не жалела сил на поиски ослушников (нарушать запрет дозволялось только жрецам, и то лишь два месяца в году). Государство выдавало специальные разрешения на приготовление пива, выдавало пивоварам ячмень, а покупая у них готовый продукт, вычитала из платы стоимость сырья и аренды оборудования. В результате царская казна получала прибыль как от продажи ячменя, так и от покупки пива. Шелковицу, ивы и акации надлежало сажать в строго определенное время, каналы следовало содержать в идеальном порядке. Царские глашатаи не уставали внушать египтянам: «Никому не дозволено поступать так, как ему хочется, ибо все и так устроено наилучшим образом».

Несмотря на внешнюю неповоротливость, система была весьма эффективной и весьма выгодной для короны. Главные отрасли египетской промышленности — пшеница, стекло, папирус, лен, масло, благовония — были государственными монополиями. Клеопатре они приносили двойную прибыль. Продажа масла казне облагалась пятидесятипроцентным налогом. Потом государство могло перепродать его в три раза дороже. Налогом, собственно, облагалось все, что росло или производилось в стране. Подданные Клеопатры платили налог на соль, дамбы, и пастбища. Хозяева частных бань отдавали треть своих доходов. Рыболовы жертвовали пятую часть каждого улова, виноделы восьмую часть урожая. Шерстяные и ковровые фабрики были государственными. Клеопатра сама владела несколькими мануфактурами, на которых трудились рабыни. Народу царица и вправду должна была казаться всевидящей богиней: любой Птолемей знал, «чего стоит каждый его подданный и чем он занят в этот день».

Подобная система была обречена погрязнуть в злоупотреблениях. В фискальную политику Птолемеев было втянуто множество людей, от диойкетов, сборщиков податей и их помощников до казначеев, секретарей и счетоводов. Они собирали налоги и разрешали споры, не забывая о собственных кошельках. Возможностей нагреть руки было хоть отбавляй. Память о легендарной александрийской коррупции пережила государственную машину Птолемеев и едва не затмила славу самого города. В конечном итоге чиновники Клеопатры приносили столько же вреда, сколько и пользы. У большинства из них были свои фермы и мануфактуры, так что частные интересы нередко затмевали государственные. Устремления управляющих почти никогда не совпадали со взглядами царицы. Жизненные принципы сборщиков податей — не упускавших возможности обложить налогом лишнюю подушку, бочонок меда или тунику из овечьей шерсти — не совпадали с ними вовсе. Между властями на разных уровнях не было согласия. Любая инициатива тонула в бюрократическом болоте. Как отметила исследователь Египта эпохи Птолемеев Дороти Томпсон, Птолемеи тратили невероятно много времени на то, чтобы отыскать дельного чиновника. Бдительного, твердого и честного. С безупречным прошлым. Готового внимательно разбирать каждую жалобу, неустанно бороться с несправедливостью, а разъезжая по стране с инспекцией, «ободрять народ и приводить людей в доброе расположение духа». Нужно ли говорить, что это была от начала и до конца мифологическая фигура? «Выходит, что наш славный чиновник просто не мог не быть плохим», — заключает Томпсон. Соблазн был слишком сильным, жалованье слишком маленьким, система слишком замшелой[25].

Список нарушений получился весьма впечатляющим. Царские чиновники захватывали землю, отбирали дома и суда, присваивали деньги, арестовывали невиновных, придумывали несуществующие налоги. Им были известны десятки способов изощренного вымогательства. Ни грек, ни египтянин, ни землепашец, ни жрец не чувствовали себя в безопасности. Клеопатре не раз приходилось защищать простой народ от зарвавшихся мытарей; даже самым высокопоставленным из них случалось попадать в опалу. Главный бальзамировщик быков жаловался на бесчинства стражи. В сорок первом году к царице явилась целая делегация крестьян, умолявших избавить их от двойного налогообложения. Царица снизошла до их смиренной просьбы и отменила налог. Среди необъятной массы папирусов — отчетов, инструкций, петиций, приказов — фигурирует немало жалоб и выговоров. Особенно много их скопилось за первые годы правления Клеопатры. Даже в царском дворце не было порядка: попробуй уследи за оравой охотников и привратников, виночерпиев и стольников, камеристок и швей, дерзких, ленивых и нерасторопных.

Даже в прошениях и жалобах египтяне не уставали восхвалять мудрость, доброту и справедливость своей властительницы. Для них она оставалась утешительницей и защитницей, Исидой во плоти. Подданные взывали к своей царице, когда терпели лишения или страдали от притеснений. И хотя между Клеопатрой и просителями было немало посредников — при дворе имелась должность сортировщика петиций, — самые храбрые и самые отчаянные стремились пробиться к ней, минуя преграды. Таких находилось немало. Прозорливая правительница имела обыкновение объявлять большую амнистию перед религиозной церемонией или отправляясь в путешествие по стране, чтобы услышать, как восторженная толпа в экстазе выкрикивает ее имя. Народ быстро усвоил немудреное правило: если с тобой беда, пиши (или попроси деревенского писца написать) прошение. Клеопатра была в курсе чуть ли не всех проблем с властями и семейных неурядиц своих подданных. Повара убегали. Рабочие устраивали забастовки, уклонялись от налогов, приторговывали краденым. Стражникам задерживали жалованье. Проститутки дерзили богатым клиентам. Женщины избивали беременных жен своих бывших мужей. Чиновники крали свиней и разоряли голубятни. Бандиты нападали на сборщиков податей. Казна пополнялась вяло. В гробницы проникали грабители, каналы засорялись, нерадивые пастухи теряли скот, счета подделывали, людей бросали в тюрьму по ложным обвинениям. Банщики грубили посетителям и были не прочь разжиться их одеждой. Немощные отцы страдали от равнодушия дочерей. Почтенный торговец чечевицей жаловался на продавцов тыквы, выживавших его с базара: «Они приходят затемно, садятся напротив и начинают торговать своей тыквой, не подпуская покупателей к моей чечевице». Нельзя ли ему продлить аренду за двойную плату? Налоговые споры случались в Египте так часто, что Птолемей Второй запретил законникам браться за такие дела. Кстати, обязаны ли смотрители за священными кошками помогать при сборе урожая? Прошения шли и шли.

Впрочем, у Клеопатры были и другие причины для головной боли. Если женщине, выливавшей ночной горшок, случалось испачкать плащ какого-нибудь прохожего, к делу немедленно приплетали межнациональную вражду. Если банщик по неосторожности плескал на зазевавшегося клиента горячей водой, тот спешил заявить: «Негодяй окатил мне живот и ноги кипятком, он, видно, хотел меня убить». В стране, где греки управляли, а египтяне работали, хватало причин для подспудного недовольства друг другом (неуклюжая женщина и банщик были египтянами, их жертвы — греками. Всего в стране жило около пятисот тысяч греков, причем большая часть в столице). Несмотря на удивительную терпимость, несмотря на знаменитый александрийский космополитизм — среди горожан были и эфиопы, и скифы, и ливийцы, и киликийцы — две несхожих культуры оставались двумя несхожими культурами. Нигде эта несхожесть не проявлялась с такой очевидностью, как в судебной системе. Договор на греческом языке составлялся по греческим законам, а на египетском — по египетским. Египетские женщины пользовались абсолютной свободой, а гречанки зависели от своих мужчин. За одно и то же преступление следовали разные наказания. Египтянин, вздумавший без разрешения покинуть Александрию, лишался трети имущества. Грек платил небольшой штраф. Две культуры существовали параллельно сами по себе, традиции и привычки — как уже успели убедиться Клеопатра и Цезарь — плохо приживались на чужой почве. Греческая капуста, выращенная на египетской земле, необъяснимым образом теряла вкус.

Дочери Авлета досталась в наследство разоренная страна. «Республика, унаследованная нами от предков, была подобна сказочно прекрасному полотну, чьи краски потускнели от времени», — произнес когда-то Цицерон. Для Египта эпохи Клеопатры эти слова были более чем справедливы: его лучшие дни остались позади. Авлета ненавидели за то, что он обложил народ непомерными налогами, надеясь вернуть Риму долги. Клеопатра выплатила долг и осталась с пустой казной (когда до Рима дошла весть о смерти ее отца, у всех возникли два вопроса: кто теперь правит в Египте и кто вернет нам наши деньги). По одной из версий, Авлет просто-напросто растратил накопленные предками богатства. Что оставалось Клеопатре? Царица решительно взялась за дело, втрое обесценив национальную валюту. Она не стала чеканить новые золотые монеты и по примеру отца отказалась от серебра. Эпоху Клеопатры можно назвать бронзовым веком. При ней в Египте снова стали вырабатывать этот почти забытый металл. Затем последовало по-настоящему радикальное новшество: введение денежных единиц разного достоинства. Отныне о ценности монеты судили не по весу, а по внешнему виду.

С тех пор Клеопатра была весьма осмотрительна в финансовых делах. Когда Рим снова попросил о помощи, она не стала слишком глубоко залезать в казну, дав понять, что ее возможности не безграничны. На то у нее была веская причина. Царица не желала становиться римской марионеткой. В пятьдесят восьмом году Авлету было не на что нанять войско, чтобы отвоевать Кипр и трон. Когда Птолемей устроил переворот, у Клеопатры деньги нашлись. Одержав верх в борьбе за власть, молодая правительница спасла экономику и добилась стабилизации в стране. Судя по интересу, который сильные мира сего проявляли к ее персоне, сама царица была сказочно богата. Деревни Верхнего Египта процветали. Культура бурно развивалась. При Клеопатре александрийцы — в мирное время их с новой силой одолела тяга к прекрасному — создавали невиданные доселе шедевры в невиданном доселе количестве. Дошедшие до нас великолепные образцы резьбы по алебастру и росписи золотом по стеклу помимо прочего свидетельствуют о том, что ее правление пришлось на тучные годы.

Велико ли было богатство самой Клеопатры? В царских амбарах и сокровищницах хранилась половина всего, что производили и выращивали в Египте. Годовой доход царицы составлял примерно двенадцать — пятнадцать тысяч талантов в год. Для любого тогдашнего монарха это была поистине астрономическая сумма. Как подсчитал современный историк: «Это заработок всех управляющих хедж-фондов вместе взятых». Инфляция уже тогда была серьезной проблемой, но египетских серебряных монет она касалась меньше, чем бронзовых. Самое пышное погребение из всех возможных или пир в царском дворце стоили не больше одного таланта. Штраф в полталанта означал полное разорение для египетского крестьянина. Высокопоставленный служитель культа зарабатывал в год пятнадцать талантов. То была царская лепта: Птолемей Третий «одолжил» в Афинах подлинники Эсхила, Софокла и Еврипида под залог в пятнадцать талантов и легко пожертвовал ими, чтобы не возвращать бесценные рукописи. Пираты хотели потребовать за молодого Цезаря выкуп в двадцать талантов, но тот, будучи Цезарем, оценивал себя не меньше, чем в пятьдесят и в результате выбрал плен. Два блистательных монумента в честь любимой обошлись бы вам в двести талантов. Цены в государстве Клеопатры кусались, особенно в первые годы, когда Нил проявил свою строптивую натуру. Однако даже на самый взыскательный взгляд — например, на взгляд влиятельных римлян — она была ошеломляюще богата. По мнению Красса, богачом можно было назвать лишь того, кто мог содержать большое войско[26].

С внутренней политикой Клеопатра управлялась на удивление ловко. Ей удавалось не потеряться в безбрежном море прошений. Народ любил свою царицу. В Верхнем Египте, кипевшем, как котел предыдущие полтора века, за время ее правления не произошло ни одного бунта. Летом сорок шестого у Клеопатры не было ни единой причины для беспокойства за свою власть. Вода в Ниле прибывала, как положено. И царица начала потихоньку отдавать распоряжения придворным, командующим флотом, нянькам и кормилицам. Слуги складывали полотенца, посуду, кухонную утварь, лампы, простыни, ковры, подушки. Вместе с годовалым Цезарионом и пышной свитой Клеопатра собиралась в Рим. Среди писцов, глашатаев и стражников, которых она брала с собой, нашлось место и для брата-соправителя; горький опыт многих Птолемеев подсказывал, что возможного претендента на трон лучше держать подле себя. Трудно сказать, что звало Клеопатру в путь: политические соображения или тоска по любимому. Возможно, она хотела показать Цезариона отцу. Скорее всего, царица ждала вестей от Цезаря, вернувшегося в Рим после трехлетнего отсутствия. Возвращение полководца из Северной Африки, где он сокрушил последних сторонников Помпея, почти совпало по времени с визитом Клеопатры. Можно не сомневаться, что царица не покинула бы Египет, не будучи уверенной, что в ее отсутствие не случится никакой беды. И ни за что не отправилась бы в Рим, если бы не знала, что ее ждут.

Первое в жизни путешествие по Средиземному морю далось царице нелегко. Даже при самом лучшем раскладе пускаться в плавание было весьма рискованно; вспомним Герода, ставшего жертвой кораблекрушения. Иосифу Флавию, римско-иудейскому историку, столь ядовито отзывавшемуся о Клеопатре, пришлось провести ночь среди беснующихся волн. Рискнем предположить, что наша героиня была не самой храброй мореплавательницей на земле. В дороге она нервничала, и немудрено. На борт корабля взошла не простая женщина, а царица в сопровождении лекарей, философов, евнухов, швей, поваров, не говоря уж о малютке Цезарионе и его кормилицах. Клеопатра везла дорогие подарки: бочонки с нильской водой, ткани, корицу, гобелены, алебастровые горшки с благовониями, золотые кубки, мозаику, леопардов. Все для того, чтобы поддержать репутацию и продемонстрировать римлянам богатство Египта. Для закрепления эффекта в Рим везли небывалую диковинку — живого жирафа (те, кому довелось впервые увидеть это удивительное животное, утверждали, что оно очень похоже на верблюда — если не считать пятен, впечатляющих размеров, длинных ног и, конечно, шеи). Скорее всего, Клеопатра пересекла море на военном корабле, например, на одной из маневренных тридцатишестиметровых парусных трирем, которыми был оснащен ее флот.

Давно запланированную и старательно подготовленную поездку едва ли можно было назвать увеселительной прогулкой. В те времена цари редко отправлялись в путешествия без всякой цели, ради удовольствия[27]. У Клеопатры не было нужды покидать столицу тайком, как поступил ее отец. В александрийской гавани собралась такая большая и пышная флотилия, какой горожане не видели по меньшей мере четверть века. То была откровенная демонстрация богатства и могущества. Над толпой, собравшейся проводить свою царицу, звучала музыка, летели в небо радостные возгласы, клубился ладан. Стоя на палубе, Клеопатра слушала славословия и вглядывалась в счастливые лица подданных. Потом портовую толчею сменила пальмовая роща, остался позади колосс, сверкнула золотом кровля Серапеума; маяк был виден еще долго, но постепенно и он превратился в едва различимую точку на горизонте. Прежде Клеопатре не доводилось смотреть на его известняковые стены и зеркала с моря. Еще четыре часа после отплытия путники могли различить вдали очертания статуи Посейдона, пока она не растворилась в серебристой дымке.

Впереди лежал путь длиною в две тысячи миль. В лучшем случае царице предстояло провести на борту корабля не меньше месяца. В худшем — около десяти недель. Рим располагался ровно на северо-западе от Александрии, и чтобы добраться до него, морякам приходилось сражаться со встречным ветром. Вместо того чтобы двигаться по прямой, флотилия направилась к западу через восток и север, на ночь причаливая к берегу. Провизии было немного, и команде приходилось добывать еду в окрестных селениях. Весть о прибытии царских кораблей быстро облетала местных жителей; на берегу тут же собирались толпы, люди несли воду и снедь. Таким путем флотилия прошла вдоль восточного средиземноморского побережья, иначе называемого Левантом, обогнула с юга Малую Азию, миновала Родос и Крит, пересекла Ионическое море. Северная Сицилия мелькнула на горизонте и уступила место Апеннинскому полуострову. Путешественникам было хорошо видно его западное побережье вплоть до ласкового Тирренского моря, застроенное каменными виллами. В ближайшее десятилетие роскошным особнякам с широкими террасами предстояло разрастись по всему берегу в геометрической прогрессии. Перед Помпеями располагались Путеолы (современный Поцциоли), оживленный порт с удобной бухтой, в которой обыкновенно бросали якорь египетские суда, груженные зерном. Сойдя на берег, Клеопатра совершила возжигание в благодарность за безопасное плавание; если сама Исида и не парила над бушпритом ее корабля, богиня мореплавания определенно незримо присутствовала на борту. Флотилия наконец достигла Европы. Из Путеол до Рима три дня добирались сушей, трясясь в повозках по песчаным и усыпанным гравием дорогам под немилосердно палящим солнцем. Со стороны Клеопатры это было проявлением немыслимой скромности. Римский сановник, отправленный с инспекцией в Малую Азию, путешествовал «на двух крытых колесницах, одной открытой и одном возке, в сопровождении свежих лошадей и большого числа рабов, любимой обезьянки в специальной повозке и табуна диких ослов». А ведь история не сохранила даже его имени. На востоке караваны из двухсот колесниц и нескольких тысяч всадников были не такой уж редкостью.

Над римскими предместьями витал аромат смородины, корицы и мирры. По сторонам дороги виднелись скромные надгробия и величавые мавзолеи, время от времени попадались святилища Меркурия, покровителя странников. Посланцы Цезаря должны были встретить Клеопатру у городской стены и провести по широкому деревянному мосту к большому поместью на западном берегу Тибра. Клеопатру со свитой поселили на юго-восточном склоне холма Яникул, в весьма живописном месте, хоть и не таком престижном, как противоположный склон с более эффектным видом на город. Виллу Цезаря с ее стройными колоннами, красочными фресками и бесценными скульптурами окружал сад, великолепный по римским меркам, но, с точки зрения египетской царицы, довольно запущенный и неинтересный. Зато она могла любоваться окрестными пейзажами. В просветах между стволами сосен и кипарисов виднелся опоясанный желтоватой рекой Рим, город черепичных крыш, кривых улочек и плотно прижатых друг к другу многоэтажных домов. Рим только что обогнал Александрию по численности населения; в сорок шестом году в нем проживал почти миллион человек. В остальном это была провинциальная глушь. В этом городе собака запросто могла притащить к обеденному столу человеческую руку, а бык ворваться в трапезную. Попасть в него из Александрии было все равно что после Версаля очутиться в Филадельфии восемнадцатого века. В Александрии на каждом углу виднелись следы славного прошлого. Славное будущее Рима в ту пору едва просматривалось. Новый мир был почти неотличим от старого.

Во время визита Клеопатра старалась держаться незаметно, насколько это было возможно в подобной ситуации. «Царица с супругом поселилась в доме Цезаря, что не могло не сказаться на их и так небезупречной репутации», — выговаривает египтянке Дион. Цезарь, как известно, жил в самом центре города, в двух шагах от форума, вместе со своей женой Кальпурнией. Влияние Клеопатры и ее страны неизменно росло. Вернувшись в Рим, Цезарь, потративший немало времени на изучение традиций и опыта восточного царства, задумал преобразования по египетскому образцу. Больше всего он преуспел в реформе календаря: с сорок шестого года каждый сезон состоял из трех месяцев. Прежде римский год состоял из трехсот пятидесяти пяти дней, к которым время от времени произвольно прибавляли дополнительный месяц. Как писал Плутарх: «Только жрецы вели счет времени и могли вводить лишний месяц, когда им вздумается». В результате с календарем была полная неразбериха; Цицерон однажды признался, что понятия не имеет, какой на дворе год. Цезарь заимствовал египетский календарь с двенадцатью месяцами по тридцать дней каждый и дополнительными пятью днями в конце года, «единственный разумный из когда-либо существовавших», и принятое в Александрии деление суток на двадцать четыре часа. В Риме понятие времени было неточным, растяжимым и спорным[28]. Однако теперь в распоряжении Цезаря оказались лучшие астрономы и математики Египта. Плодом совместных усилий стала радикальная реформа сорок шестого года, последнего «неровного года» и единственного состоявшего из четырехсот сорока пяти дней; лишнюю неделю разделили между ноябрем и декабрем.

Египетский опыт существенно повлиял на Цезаря; в ближайшие восемнадцать месяцев стало ясно, насколько. Серьезное увлечение Египтом проглядывало во всем, что он делал. Цезарь начал собирать средства на устройство публичной библиотеки, чтобы сделать латинские и греческие литературные памятники доступными всему народу. Сбор книжной коллекции был поручен видному ученому, из тех, кому полководец даровал жизнь на поле боя. Весьма заразительной оказалась и любовь александрийцев к подсчетам. Цезарь решил провести перепись. В результате выяснилось, что война с Помпеем разорила страну. Население Рима сократилось наполовину. Римских гостей впечатлила египетская система каналов и дамб. Цезарь предложил осушить гнилые топи в Центральной Италии, между Римом и Капуей, чтобы расширить площадь сельхозугодий. А что если прорыть канал из Тибра в Адриатическое море, чтобы сократить путь торговым судам? Заодно решено было перестроить Остийский порт, зажатый среди скал и отмелей. Сооруженная по александрийскому образцу дамба открыла бы путь в город большим кораблям. Цезарь предложил давать римское гражданство всем без исключения ученым и лекарям, «чтобы, прибыв однажды в наш город, они остались в нем навсегда, и чтобы их примеру последовали другие». С улиц убрали скульптуры, казавшиеся особенно неказистыми по сравнению с александрийскими; побывав в Египте, трудно было не перенять египетских представлений о прекрасном. Однако не все смелые идеи Цезаря, вдохновленные Клеопатрой, были логичны и разумны. Взять хотя бы решение учредить культ Диониса, греческого божества, чье происхождение и образ жизни были еще более сомнительными, чем у богатой и сумасбродной египетской царицы. Но за что бы ни брался полководец, во всех его действиях были видны железное упорство и удивительная работоспособность, позволявшие с легкостью опережать соперников.

Сильнее всего восточное влияние проявилось во время триумфа, устроенного Цезарем в конце сентября. Высшим признанием заслуг римского военачальника было дозволение самому устроить игры и шествия в честь собственных побед. Цезарь в полной мере заслужил это право. Опустошавшая Рим затяжная война закончилась. Одиннадцать дней официальных праздников — отличный способ окончательно утихомирить и подбодрить народ. Полководец на время превратился в распорядителя торжества; устраивая триумф в честь побед в Галлии, Египте, Понте, Африке и Испании, Цезарь вольно или невольно ориентировался на процессии, увиденные в Александрии. Наконец после долгих приготовлений и досадных проволочек был назначен день начала торжеств: двадцать первое августа сорок шестого года. Празднества продлились до начала октября. В Рим потянулись жители предместий и окрестных селений, но жилья в городе на всех не хватало. Люди ставили палатки прямо на городских улицах и вдоль дорог. На гулянья, игры и шествия собирались огромные толпы; случалось, зеваки гибли в давке. По всему Риму украшали улицы и храмы, расширяли ипподромы, возводили временные арены. Слава давно сделалась местной валютой, но такого, чтобы в ознаменование окончания праздничного дня по городу под музыку и крики горожан проходили сорок слонов с факелами, раньше не бывало. Как и пиров на шестьдесят шесть тысяч человек с деликатесами и дорогими винами.

В конце сентября Клеопатра, скорее всего, уже перебралась на виллу Цезаря. Настало утро триумфа, и фанфары возвестили о приближении полководца; в пурпурной тунике, с лавровым венком над бледным высоким лбом он въехал в городские ворота на колеснице, запряженной четверкой белых коней. Горожане осыпали своего героя лепестками роз. Следом маршировали солдаты в сверкающих доспехах, распевая залихватские оды в честь военных и любовных побед своего командира. Имя Клеопатры шло в этих хвастливых виршах рефреном, и Цезарь не возражал. По традиции, во время триумфа демонстрировали трофеи и глумились над побежденными: от Марсова Поля до Виа-Сакра, мимо цирка, вверх по Капитолийскому холму пронесли чучела Ахилла и Потина вместе с нильскими пейзажами и макетом Александрийского маяка. Толпа провожала их одобрительным гулом. Египетская платформа была отделана полированным черепаховым панцирем, новым для Рима материалом, одним из дорогих трофеев, добытых Цезарем в иноземных походах. За триумфом непременно следовали пиры и гулянья: единоборства атлетов, театральные постановки, скачки, музыкальные конкурсы, уличные зверинцы, игры и гладиаторские бои. Обыватели высыпали на улицы, дома пустели, и Рим на три недели превращался в рай для воров. После египетского триумфа устроили потешное морское сражение, специально для которого выкопали искусственное озеро. В показательном бою принимали участие четыре тысячи гребцов и несколько поверженных египетских кораблей, которые, как утверждает Сенека, по такому случаю подняли со дна и перевезли через Средиземное море.

Цезарю не обязательно было иметь под рукой Клеопатру, чтобы убедить сограждан, что в ее царстве он не терял времени зря. Щедрость, с которой он тратил ее богатство, произвела на римлян должное впечатление. Солдаты и командиры были на высоте. Каждого римского гражданина одарили четырьмястами сестерциями — что приблизительно равнялось среднему доходу за три месяца — зерном и оливковым маслом. Сама Клеопатра едва ли горела желанием участвовать в процессии: в те дни она была не единственной в Риме женщиной из рода Птолемеев. По традиции шествие замыкала толпа захваченных в походе невольников (от их количества зависел престиж полководца. Помпею однажды пришлось позаимствовать чужих пленных). Каждый триумфатор стремился заполучить экзотического пленника: в африканской процессии Цезаря — последней в сорок шестом году — участвовал пятилетний царевич, которому, благодаря странному капризу судьбы, предстояло сделаться зятем Клеопатры[29]. У египетского триумфа была своя изюминка, пусть и не столь оригинальная, как маленький темнокожий царевич или загадочный камелопард. По улицам провезли младшую сестру Клеопатры Арсиною, закованную в золотые цепи. За ней следовали рядовые пленные и трофеи египетской кампании. Их вид, призванный поразитьпублику, на деле смутил собравшихся. Зрелище оказалось слишком уж непривычным. «Никогда прежде римские улицы не видели свергнутой царицы в цепях», — объясняет Дион. Глядя на Арсиною, толпа преисполнилась ужасом и жалостью. В глазах горожан заблестели слезы. Пленница напомнила им о бедствиях недавней войны, от которой пострадала почти каждая семья. Клеопатре стоило бы проявить к родной сестре хотя бы каплю милосердия. Она сама лишь чудом избежала подобной участи.

С высокопоставленными гостями было не меньше мороки, чем с высокопоставленными пленниками. Еще неизвестно, кто из сестер доставил римлянам больше хлопот: царственная невольница, которую прогнали по улице за колесницей Цезаря, или чужеземная царица, поселившаяся на его вилле. Арсиною вскоре переправили через Эгейское море в храм Артемиды Эфесской, беломраморное чудо света. Ее старшая сестра провела зиму на берегу неприветливого Тибра. Она наверняка предпочла бы вернуться в Александрию, но сезон навигации должен был открыться только в марте. В ноябре Цезарь внезапно покинул Рим, и царица осталась одна. Полководец спешил в Испанию, где сторонники Помпея подняли очередной мятеж. Клеопатре было не привыкать к дурному климату, — пустыня на западе Синая не самое гостеприимное место на земле, — но зимой на вилле сделалось слишком неуютно, и живописный вид не спасал положения. Рим не спешил привечать гостью. Зима выдалась сырой и холодной. Латынь давалась гречанке нелегко; царица попала во враждебную языковую среду. И все это в городе, где женщины пользовались равными правами с детьми и домашним скотом. Сорок шестой год стал самым длинным в жизни Клеопатры, и не только из-за реформы календаря.

В Риме Клеопатре пришлось столкнуться с проблемой, знакомой любой знаменитости в чужой стране: она почти никого не знала, зато ее знали все. Ее затянувшийся визит начал тяготить даже ко всему привычную Кальпурнию. Цезарь женился на ней в пятьдесят девятом году и следующие десять лет только и делал, что изменял своей жене направо и налево, не пропуская ни одной юбки. Он переспал с женами почти всех своих соратников и однажды соблазнил не только известную в городе красавицу, но и ее не менее привлекательную дочь. Между отъездом из Александрии и возвращением на родину полководец успел завести роман с женой мавританского царя. Поклонники любовных драм тут же связали эту историю с появлением в Риме Клеопатры. Одно дело соперничать с законной супругой и совсем иное — с другой восточной владычицей, пусть и не такой могущественной (впрочем, это не более чем предположение, не подкрепленное никакими доказательствами). Что же касается сограждан Цезаря, то им казались немыслимо скандальными его отношения с женщиной, чье поведение столь мало соответствовало (а в чем-то прямо противоречило) римским нравственным нормам.

Римляне глядели на Клеопатру без особой любви, но с огромным любопытством. Зная об этом, царица старалась бывать на людях как можно реже; вряд ли ей доставляли удовольствие прогулки по улицам недружелюбного Рима. Цезарь сам навещал египтянку на вилле, не делая секрета из своих визитов. Птолемеи и прежде гостили в Риме — Авлет жил в поместье Помпея, — но не преступали известной черты в отношениях с хозяевами. У Цезаря и Клеопатры не было никакой возможности сохранить свои отношения в тайне; крытый паланкин, который несла по улицам команда дюжих сирийцев, был слишком приметным.

Цезарь предпринял по крайней мере одну попытку вовлечь царицу Египта в жизнь римского общества. В сентябре он сделал приношение храму Венеры Прародительницы, божественной матери римского народа и покровительницы всех его побед. Полководец был «безоглядно предан» богине и упрямо твердил, что она «даровала ему вечную молодость», несмотря на морщины, мешки под глазами и внушительную лысину. И вот, в святилище самой почитаемой своей богини, напротив ее изображения, Цезарь повелел поставить золотую статую Клеопатры в полный рост. То была неслыханная честь, особенно если принять во внимание, что в Риме до сих пор не было ни одного памятника самому полководцу. В таком приношении был определенный смысл: в восприятии римлян две великие матери, Исида и Венера, были едины. Тем не менее поступок Цезаря был встречен недоуменным ропотом; по мнению Диона, добиваясь признания своей подруги «в глазах Сената и народа», полководец зашел слишком далеко. Внешне приличия были соблюдены, — в конце концов, материал, ушедший на скульптуру, был малой крупицей по сравнению с золотом Авлета, — но в римских храмах никогда прежде не возводили монументов заграничным правителям. Считалось, что статуям людей не место среди изображений богов.

Что касается Клеопатры, то она, возможно, и не догадывалась о том, что значит этот шаг. Золотые статуи были для нее не в диковинку. И все же на вилле Цезаря царица чувствовала себя не в своей тарелке. Рим слишком сильно отличался от ее родного города. Клеопатра привыкла к морским просторам, бодрящему соленому бризу, сверкающим на солнце белым стенам и безоблачному александрийскому небу. Теперь из ее окна не было видно бирюзового моря, закат не окрашивал комнаты багровым. Городские постройки не радовали глаз. Рим был однотонным городом, а царица выросла среди ярких красок. Всюду были дерево и штукатурка. Жизнь Александрии была пронизана музыкой, повсюду слышались флейты и лиры, цимбалы и барабаны. Римляне относились к музыке с подозрением, даже неприязнью. Хорошо танцевать или играть на каком-либо инструменте считалось неловким, будто не совсем приличным. «Трезвыми пляшут только безумцы», — гласил безжалостный вердикт известного аскета Цицерона[30].

Если царице случалось выбираться в город, ее ждал клубок узких улочек без начала и конца, кривых и грязных, толпы уличных торговцев и ремесленники, привыкшие раскладывать свой товар прямо на мостовой. По сравнению с Александрией Рим казался убогим и бестолковым, душным и мрачным, холодным зимой и невыносимо жарким летом. Вилла на склоне поросшего лесом холма была уделом немногих избранных, таких, как Цезарь. Слух восточной гостьи терзали непрерывные шум и крики, звон из кузниц и грохот из каменоломни, скрежет цепей и скрип повозок. Город все время перестраивался, одни дома сносили, другие падали сами. Чтобы хоть немного уменьшить шум, Цезарь ограничил передвижение по улицам в дневные часы. Результат был вполне предсказуем. «Нужно быть очень богатым человеком, чтобы заснуть в Риме», — горько иронизировал Ювенал, проклинавший вечернее столпотворение и всерьез опасавшийся за свою жизнь всякий раз, когда выходил из дома. Пешеходы и вправду рисковали если не попасть под повозку, то, по меньшей мере, быть забрызганными грязью с головы до ног. Горожане сплошь и рядом проваливались в наспех прикрытые ямы. Каждое окно таило угрозу. Учитывая, как часто на голову прохожим падали горшки, разумный человек непременно должен был воспользоваться советом Ювенала и не соваться на улицу, не составив завещания. У Клеопатры были все основания тосковать по своей стране, которую римский поэт позже назовет «покрытой тонким слоем цивилизации».

В то время Рим только начинал усваивать заимствованное на Востоке искусство градостроительства. Оказавшись в городе, вы напрасно искали бы знакомые виды: Колизей, «образец амфитеатров», еще не построили. Не было ни Пантеона, ни термов Каракаллы. Единственным достойным внимания зданием был театр Помпея; его очертания вдохновили Цезаря на создание Форума, вскоре затмившего своего предшественника. Рим еще оставался провинциальным, но все острее ощущал недовольство таким положением. Культуру, искусство и представления о прекрасном по-прежнему импортировали из Греции; если вы нуждались в толковом секретаре, лекаре, укротителе зверей или ювелире, вам надлежало искать грека. Тому, кому понадобилась редкая рукопись, была прямая дорога в Александрию. В Риме приличных списков было не найти. Такое положение взрастило в горожанах комплекс неполноценности и поневоле заставило их мечтать о превосходстве. И как всякая грезящая о превосходстве нация, они тотчас же принялись поносить и принижать идеал, к которому стремились. Пирамиды — настоящее чудо инженерного искусства древности, возведенное посреди пустыни при помощи примитивных инструментов и несовершенных расчетов — объявили «глупым и недостойным знаком царской спеси». Показное презрение к изнеженным египтянам помогало римлянам бороться с завистью. Римский гражданин противостоял египетским излишествам и сумасбродствам со стойкостью Марка Твена, не желавшего слушать пение сирены Европы. Оказавшись лицом к лицу с более развитой цивилизацией, римлянин спешил объявить все ее достижения признаками упадка или варварства и спрятаться за острыми гранями и прямыми углами родного языка, с неохотой — морщась и фыркая — признав за греческим некоторую гибкость и благозвучность. Прямодушным и бесхитростным людям пристало разговаривать на латыни. Увы, в ней не было слова «нестяжательство», но, к счастью, нашлось место для словосочетаний «золотая посуда» и «египетская роспись по стеклу».

После походов Цезаря и его возвышения греческая культура все прочнее укоренялась на Апеннинском полуострове. Во многом это произошло благодаря Клеопатре. Помпей привез в Рим черное дерево. Позже в нем появились мирра и корица, имбирь и перец. Богачи стали украшать двери своих домов колоннами, и вот в Риме появился первый дом с мраморным фасадом. Прошло совсем немного времени, и таких домов были уже сотни. Римляне узнали толк в изысканной кухне, теперь на их столы подавали рыбу тюрбо, аистов и павлинов. Во время визита Клеопатры в городе разгорелся жаркий спор о преимуществах креветок над африканскими улитками. С появлением царицы Рим стал меняться на глазах. Горожане научились предаваться изысканным развлечениям и красть льняные салфетки. Поскольку латинская литература находилась в зачаточном состоянии, римляне заинтересовались греческой, а распробовав, объявили ее — оцените изящество метафоры — прекрасной вазой, полной ядовитых змей. Красоту тоги — полотнища из грубой шерсти, неудобного и нефункционального, — как и красоту латинского языка, составляли добровольные ограничения. Перед своим триумфом Цезарь распорядился натянуть над всей Виа-Сакра вплоть до Капитолийского холма шелковые навесы. Это александрийское изобретение немедленно объявили «варварской роскошью».

Азиатская роскошь пугала римлян, они видели в ней путь к упадку и гибели цивилизации.

Чтобы пресечь недовольство, Цезарь решился вернуть к жизни пребывавшие в забвении законы против роскоши и взялся за дело с рвением истинного сибарита, первого римлянина, который стал предлагать гостям выбор из четырех сортов вин. Его агенты конфисковывали у торговцев деликатесы, забирали у горожан дорогую посуду и закуски. Вне закона оказались паланкины, алые одежды, жемчуг. Любому жителю Александрии, тогдашней законодательницы мод, запрет на роскошь был попросту смешон. Женщина, вовремя догадавшаяся объявить праздничный пир заурядным ужином, несомненно, умела подбирать наряд к случаю. В Риме Клеопатре пришлось пересмотреть свой гардероб. Почтенные матроны носили белое, александрийки предпочитали яркие цвета. Женщина, привыкшая находить общий язык с любым собеседником, знала, как выказать отношение к приему, не годящемуся в подметки пирам в ее родном городе, не выходя за рамки благопристойности. Как показывает история человечества, роскошь можно запретить, но нельзя отменить; нововведение Цезаря понравилось далеко не всем. Цицерону стоило немалых усилий отказаться от павлинов, гигантских устриц и морского угря (у павлина жесткое мясо, но не в этом дело). Устрицы и угорь, жаловался оратор, были куда милосерднее к его пищеварительной системе, чем репа.

Мы не знаем, что думала Клеопатра о римском ханжестве. Зато нам хорошо известно, что эти ханжи думали о ней. Роль женщины в тамошнем обществе была ничтожна (для мужчины не придумали хуже оскорбления, чем назвать его женственным). Хорошая по римским меркам женщина должна была держаться в тени, а царица ни за что не удовлетворилась бы такой ролью. В Александрии Клеопатре постоянно приходилось думать о том, как преподнести себя публике. В Риме ей надлежало держаться как можно скромнее. У римлянок не было не только гражданских прав, но и собственных имен. У Цезаря были две сестры, обе звались Юлиями. В публичных местах римским женщинам полагалось молчать, потупив взор. Их не приглашали на приемы. Они не участвовали в интеллектуальной жизни, не занимались искусством и очень редко становились его объектами. В отличие от римских, на египетских настенных росписях постоянно появляются женщины: простые труженицы, торговки, ловцы птиц, жрицы, властительницы.

Римские законы не распространялись на иноземных правителей, но Клеопатра не могла вовсе их игнорировать[31]. Чтобы женщинам не лезли в голову всякие глупости, они должны были трудиться, не разгибая спины (Ювенал вывел вечную формулу жизни домашней хозяйки: «Много работы, мало сна, грубые руки»). У разлучницы Клеопатры, которую немного поспешно отождествили с Венерой, нашлось немало качеств, способных привести в восторг римское общество: женщина, иностранка, восточная царица в городе, который по инерции считал себя республикой, сокрушившей тиранию, земное воплощение подозрительной богини Исиды, храмы которой сделались излюбленным местом для любовных свиданий. Клеопатра спутала римлянам все карты. Ее репутацию нельзя назвать безупречной даже по современным меркам. Быть возлюбленной римского диктатора оказалось недостаточно, чтобы завоевать любовь Рима. Царица могла вести себя как угодно — а вела она себя по большей части осторожно и выдержанно, — но это не имело никакого значения. Клеопатра нарушала все возможные правила самим фактом своего существования. Царица в своей стране, для римлян она была обычной куртизанкой. Хуже того: куртизанкой со средствами. Даже не имея возможности распоряжаться своим имуществом как заблагорассудится, Клеопатра все равно была богаче любого жителя Рима.

Одно только богатство Клеопатры — без которого не видать бы Риму триумфа и гуляний — было вопиющим нарушением приличий. Похвалить серебряную утварь, пушистый ковер или мраморную статую соседа означало выдвинуть против него обвинение. А к слабому полу общественное мнение, как водится, было более сурово. «От женщины с изумрудным ожерельем на шее и огромными жемчужинами в удлиненных ушах стоит ждать любой низости», — рассуждали римляне. Вышло так, что размер ушей Клеопатры повлиял на ее судьбу сильнее длины носа[32]. Хоть царица и оставила самые шикарные драгоценности в Александрии, для жителей Рима ее имя стало синонимом «безрассудной роскоши». Этот титул царица носила по праву рождения (приличная римская женщина считала своими главными сокровищами детей). По местным стандартам, даже евнухи Клеопатры были богаты. В вину царице ставили и расточительность ее родичей. Прежде чем стать легендарной губительницей мужчин, своевольная восточная красавица снискала славу разорительницы сокровищниц. Смертоносная опухоль порока имела форму устрицы, давала метастазы в виде пурпурного и алого платья, а в окончательной стадии превращалась в жемчуг. Светоний приводит и платья, и жемчуг, и устрицы в доказательство болезненной склонности Цезаря к излишествам. История о развратнике, отказавшемся от жемчужины, появилась задолго до сорок шестого года и не забыта до сих пор. Ее будто специально придумали для гордой египетской царицы (история вымышленная, но параллели с Клеопатрой едва ли случайны. Недаром же она считалась владелицей «двух самых крупных жемчужин в истории». Плиний оценил каждую из них в четыреста двадцать талантов, так что в ушах царицы болтались две средиземноморских виллы. Такую же сумму она в свое время пожертвовала мемфисскому быку). Какой же бессовестной и легкомысленной надо быть, чтобы вынуть из серьги бесценную жемчужину, растворить ее в уксусе и выпить, чтобы получить магическую силу, колдовскую власть над мужчинами[33]? Вот какую историю придумают о самой Клеопатре.

Но в сорок шестом году о магии никто не помышлял. Вопреки мнению, которое могло сложиться у читателя, Клеопатра не сидела безвылазно на вилле Цезаря в окружении домочадцев, а довольно часто выбиралась в город. Среди ее придворных были те, кто впервые попал в Рим еще в свите Авлета и знал, в каких домах гостье из Египта будут рады. Царица вот уже который месяц жила в пространстве латыни; погрузившись в чужую языковую среду, она обнаружила, что существуют непереводимые понятия. Даже юмор в двух городах был разный: соленый и прямолинейный в Риме и утонченно-ядовитый в Александрии. Римляне не привыкли смеяться над собой. Греческие ирония и вольномыслие были у них не в почете.

Когда наступила весна и возобновилась навигация, Клеопатра засобиралась домой, пообещав вернуться в Рим до конца года. Она и так бросила Египет без присмотра на целых восемнадцать месяцев. Один затянувшийся визит было благоразумнее разбить на два покороче. Путешествие с севера на юг было довольно изнурительным, хотя и не таким, как с юга на север. Отплытие состоялось в конце марта — начале апреля: к этому времени у египетского побережья стихают бури. Пускаться в путь зимой смельчаков не находилось; навигация открывалась весной, «когда листья фигового дерева становились размером со след вороны». Если Клеопатра действительно отправилась домой весной, она могла вернуться в Александрию не раньше осени. Уверения Светония, что Цезарь спешил расстаться с Клеопатрой, заслуживают доверия лишь в том случае, если она и вправду собиралась вернуться.

Светоний, живший на целый век позже, но располагавший надежными источниками, утверждает, что прощание влюбленных было столь же тягостным, сколь и предыдущее на берегу Нила. Римский диктатор отпустил свою подругу неохотно, «с неслыханными почестями и богатыми подарками». Он признал Цезариона и позволил «дать ребенку свое имя». Причин для колебаний у полководца не было; в сорок пятом году сын — наследник восточного трона, прямой потомок Александра Македонского, — был как никогда кстати. Да и странно было бы отрицать очевидное. Двухлетний Цезарион с каждым днем все больше походил на отца лицом и повадкой. Вот зачем Клеопатра приезжала в Рим: ради признания Цезаря стоило пересечь Средиземное море сколько угодно раз. Как сказал один автор, — и как многие твердили по разным поводам — в переговорах египтянки с римлянином царевич оказался самым надежным аргументом. Предметом переговоров было официальное признание ее другом Рима, за которое отец Клеопатры готов был заплатить немыслимую сумму в шесть тысяч талантов.

Как еще объяснить столь затянувшийся визит (или правильнее сказать: визиты?) Клеопатры в Рим? Слишком многое было поставлено на карту, чтобы позволить чувствам взять верх над политическим расчетом. Цезарь сам призвал к себе Клеопатру; какими мотивами все эти восемнадцать месяцев руководствовался он, вопрос очень важный, но ответ на него нам неизвестен. Вероятно, враги Цезаря были правы, и полководец с египтянкой всерьез задумывались о совместной жизни. Клеопатра до конца своих дней хранила полные страсти и нежности письма Цезаря, возможно, какие-то из них были написаны в промежутке между сорок восьмым и сорок шестым годами. Вот чем обернулась в реальности прекрасная ваза со змеями. Царица хотела втолковать всему окружению полководца простую истину: Египет всегда будет верным другом Рима, но никогда не станет римской провинцией. Однако Сенат был весьма неоднородным и поддерживал Цезаря далеко не во всем. Клеопатра постаралась отыскать в нем союзников, чтобы заручиться поддержкой в Риме и тем самым укрепить свое положение дома (Цицерон не стал бы возлагать на Сенат столь большие надежды. «Свет еще не видывал таких бездарных комедиантов», — аттестовал он своих соратников). Египетская царица вновь посетила Рим в сорок пятом году, к тому времени Цезарь уже успел вернуться из Испании и определить участь восточных земель. Клеопатра должна была вмешаться в передел мира хотя бы из-за Кипра, формально остававшегося владением ее брата и не желавшего покоряться новой правительнице. Возможно, царица вынашивала и более дерзновенные планы, мы о них никогда не узнаем. Ее мотивы ясны и просты. Для Рима интриги Птолемеев были не в новинку. Но Роман Клеопатры и Цезаря оказался последней каплей. Таких скандалов прежде не случалось. Египтянка оказалась не преданной и скромной Пенелопой, а Еленой Троянской, безрассудной искательницей приключений и губительницей царств.

Глава 5

Человек — животное политическое

Да хоть бы жен и не было в помине…

Еврипид

«Я не представляю, как мыслящий человек может быть счастлив в наше время», — произнес Цицерон незадолго до того, как Клеопатра впервые ступила на римскую землю. После изматывающего военного десятилетия причины для пессимизма были не только у оратора, но и у большинства римских граждан. В городе несколько месяцев «творился великий хаос», и Клеопатра отлично это знала, а потому старалась действовать с умом. При помощи своих советников царица наладила контакт с высшими слоями римского общества. Она не могла позволить себе пренебрегать особенностями тамошнего политического ландшафта. Жизнь города была пронизана острой тревогой о завтрашнем дне. Реформы Цезаря дали определенную надежду на будущее, но удастся ли ему снова сделать Республику единой? Слишком долго все жизненные устои пребывали в перевернутом состоянии, конституция попиралась, произвол брал верх над законом. Цезарь вознамерился вернуть жизнь в прежнее русло, благо его собственная власть крепла. Полководец контролировал выборы и влиял на приговоры суда, сводил счеты, награждал верных, наказывал предателей. Власть Сената таяла на глазах. Стали поговаривать, что в Риме под видом республики возрождается монархия. Раздосадованный Цицерон предсказывал три возможных варианта развития событий: «Бесконечная война, чудесное избавление или окончательная гибель».

Вернувшись из Испании, Цезарь во всеуслышание объявил о том, что последние сторонники Помпея повержены и гражданская война окончена. Полководец осел в Риме на долгие мирные четырнадцать лет. Их роман с Клеопатрой продолжался, несмотря на общественное мнение. Римский народ, совсем как мы сейчас, не мог взять в толк, отчего египтянка никак не уберется восвояси. Клеопатра давно привыкла к нелюбви толпы; теперь эта привычка оказалась кстати. Тому, кому приходится балансировать между поклонением и презрением окружающих, не позавидуешь. И все же трудно представить, что восточная красавица не вызывала у римлян если не восхищение, то по крайней мере любопытство. Следуя заветам отца, Клеопатра не упускала случая продемонстрировать щедрость; Авлет раздавал взятки и влезал в долги, его дочь делала дорогие подарки. В пользу царицы говорил и гибкий, утонченный ум — то, что всегда ценилось в Риме.

Появление египтянки сказалось и на римской моде; вслед за ней горожанки стали заплетать десятки маленьких косичек и укладывать их венцом вокруг головы. Римское общество было стратифицированным, в нем чрезвычайно ценился статус. Происхождение, образование, деньги имели огромное значение. Клеопатра была выходцем из среды, в которой социальные нормы ценились не меньше, чем в Риме. Застольные беседы римских интеллектуалов мало отличались от александрийских. Чуткая и внимательная гостья, египтянка быстро овладела искусством утонченной политической сплетни и столь ценимой в Риме ни к чему не обязывающей легкой болтовни, которая, как тогда говорили, дает настояться вину. Самым желанным собеседником был «не болтун и не молчун». За ужином говорили о политике, науке, искусстве, касались и вечных тем: что первично, курица или яйцо? Почему с возрастом развивается дальнозоркость? Отчего евреи не едят свинины? Клеопатра была гостьей Цезаря, и одиночество ей не грозило (сам Цезарь презирал кривотолки. «Сплетни его не интересовали», — уверяет нас Дион). Вилла диктатора притягивала интеллектуалов и опытных политиков. Всем хотелось познакомиться с утонченной, щедрой, экзотической царицей. И многим она наверняка нравилась. Но до нас дошли показания всего одного свидетеля, римского златоуста, который, по словам современников, «вгрызался в противников, словно пес». «Я ненавижу царицу», — заявил Цицерон. Историю пишут ораторы.

В сорок пятом году мастер красноречия был благообразным шестидесятилетним старцем, все еще красивым, несмотря на морщины и седину. Клеопатра застала Цицерона на пике вдохновения, в момент создания важнейших философских работ. За год до этого он оставил жену, с которой прожил тридцать лет, и женился на молоденькой девушке из богатой семьи. По словам самого Цицерона, на этот поступок его подвигли те же причины, что заставили Клеопатру искать защиты Рима: «Я не чувствовал себя в безопасности и не знал, где искать спасения от интриг негодяев, которым не давало покоя мое состояние». Однако оратор нашел путь к спасению: «Я предпочел верность новых друзей предательской натуре старых». Попросту говоря, Цицерон — одаренный отпрыск неродовитой семьи, вознесенный на вершину собственным талантом и непревзойденным политическим чутьем — женился второй раз из-за денег.

В том, что Цицерон нанес визит Клеопатре, нет ничего удивительного, как и в том, что, едва выйдя от царицы, он тотчас обрушил на нее всю силу своего обличительного слова. У великого оратора были две интонации: льстивая и гневная. Обе в равной мере годились для одной и той же персоны; Цицерону ничего не стоило посылать человеку проклятья, а на следующий день присягнуть ему в верности. Он был великим писателем и великим себялюбцем с непомерно раздутым эго и острой чувствительностью к обидам, реальным и мнимым. Римский Джон Адамс, он прожил жизнь с оглядкой на будущие поколения. Цицерон верил, что его будут читать и через тысячу лет. Трудолюбивый и въедливый, да к тому же талантливый, он считал своим долгом знать, какими землями владеет каждый знатный римлянин, где он живет и в какие круги вхож. Оратор три десятилетия подряд находился в самом центре политических событий и не желал ничего пропускать. Он был помешан на власти и славе. Никто не мог избежать его железной хватки, особенно если был красив, богат, известен, способен содержать войско и имел пристрастие к красивой жизни в римском понимании. Кстати, самого Цицерона нельзя было назвать любителем репы. Он обожал роскошь во всех проявлениях.

Причиной размолвки, определившей судьбу Рима, стала обещанная Клеопатрой Цицерону книга или рукопись; очевидно, речь шла об одной из единиц хранения Александрийской библиотеки. Как бы то ни было, царица не выполнила обещания. Она даже не подозревала, что это означало для оратора. Позже Клеопатра еще сильнее ранила чувства Цицерона, прислав к нему своего человека. Посланник хотел видеть не хозяина дома, а его лучшего друга. Здесь великий оратор умолкает, будто не найдя, что сказать, но мы и через две тысячи лет понимаем, он был не столько обижен, сколько смущен. Цицерону не пристало что вести беседы с Клеопатрой, тем более просить ее об услуге. А ведь он успел ощутить на себе действие ее чар, да еще какое. Оратор принялся оправдываться перед товарищем, утверждая, что «говорил с царицей исключительно о литературе, и между нами не было сказано ни единого слова, которое я не решился бы повторить прилюдно». Ровным счетом ничего предосудительного. Посланец Клеопатры может подтвердить. Поздно: репутации Цицерона был нанесен ощутимый удар. Цицерон преисполнился гнева. Он больше не желал иметь никаких дел с египтянкой. Да что эта женщина себе позволяет? Мало кому доводилось платить такую цену за забытую книгу; отныне Клеопатра сделалась заклятым врагом оратора, который, впрочем, рискнул выплеснуть свой гнев в страстных речах, лишь когда та покинула Рим навсегда. Пока египетская царица оставалась в городе, Цицерон по-прежнему захаживал на виллу Цезаря.

Кроме истории с книгой, у Цицерона были и другие причины встретить Клеопатру враждебно. Нераскаявшийся сторонник Помпея, он недолюбливал Цезаря, а тот в свою очередь относился к оратору весьма прохладно и ценил его мудрость не слишком высоко. Цицерону было в чем упрекнуть и отца Клеопатры. Он хорошо знал Авлета и считал из ряда вон плохим правителем: «его александрийское величество» не годился в цари «ни по крови, ни по духу». Непоколебимому республиканцу приходилось тратить на бесчестные египетские дела куда больше времени, чем ему хотелось бы. Когда Клеопатра была совсем юной, Цицерон рассчитывал на должность посла при дворе ее отца и всерьез переживал из-за своей репутации в Риме и в истории. Отношения оратора с женщинами складывались нелегко. Он сетовал, что его первая жена слишком сильно интересуется политикой и пренебрегает домашними делами. Цицерон только успел избавиться от одной сильной женщины, и ему вовсе не улыбалось иметь дело с другой такой же. В то же время он обожал свою дочь Туллию и гордился тем, что сумел дать ей первоклассное образование. Туллия умерла родами в феврале сорок пятого года. Ей не было и тридцати. Несчастный отец был убит горем. Боль утраты он ощущал почти физически. Оратора то и дело охватывали приступы рыданий, и друзья подолгу не могли его успокоить[34]. Потеря не заставила Цицерона смягчиться по отношению к другой умной и образованной женщине, ровеснице его дочери, которую, безусловно, ожидало славное будущее. Убедившись, что новый брак не оправдал ожиданий, оратор с легким сердцем избавился от юной жены через несколько месяцев после свадьбы.

«Высокомерие царицы, которое она не раз демонстрировала, гостя на берегу Тибра, заставляет мою кровь кипеть от возмущения», — неистовствовал Цицерон в середине сорок четвертого года. Кто бы говорил. Оратор и сам признавал: «Порой я бываю склонен к неразумному тщеславию». Позже Плутарх высказался по этому поводу еще более определенно. Цицерон, несомненно, обладал выдающимся умом, блестяще владел словом, но при этом был до отвращения самовлюбленным. Его лучшие сочинения пронизаны бесстыдной похвальбой. Дион выразился еще резче: «В своем поколении он был самым выдающимся хвастуном». Тщеславие было основным источником творчества Цицерона и едва ли не единственным смыслом его жизни. Для мыслителя не было большего наслаждения, чем тайком обойти закон о роскоши. Цицерону нравилось чувствовать себя богатым интеллектуалом, собирателем книг. И в этом крылась главная причина нелюбви оратора к Клеопатре: образованные женщины, владевшие более обширными библиотеками, оскорбляли его самим фактом своего существования.

Цицерон называл Клеопатру бесстыдной, однако «бесстыдство» вообще было его любимым словом. Цезарь не знал стыда. Не ведал его и Помпей. Союз Цезаря с Марком Антонием — для которого у оратора нашлось немало нелестных выражений — был воплощением бесстыдства. Александрийцы были совершенно бесстыдны. Бесстыдной оказалась и победа в гражданской войне. Цицерон привык, что все вокруг слушают только его. Не хватало еще соревноваться в остроумии с Клеопатрой. И с чего это она держится так заносчиво? Царственные манеры восточной гостьи оскорбляли чувства убежденного республиканца, который не мог похвастать знатным происхождением. Впрочем, высокомерие Клеопатры раздражало не только Цицерона. Возможно, царице и вправду стоило вести себя более осмотрительно. Возможно, она действительно проявляла бестактность и характерную для своего семейства спесь. Клеопатра не терпела панибратства и не стеснялась напомнить собеседникам, что перед ними правительница великой страны. Презрение — лучший способ защиты для того, кто оказался среди чужаков; у царицы были все основания смотреть на римлян свысока. Никто в городе не мог сравниться с ней благородством происхождения. Цицерона это приводило в ярость.

Обстановка вокруг гордой царицы и безутешного философа все больше накалялась. Поглощенный военными заботами, Цезарь не спешил решать другие проблемы, не менее важные, по мнению его сограждан. Список дел выходил весьма внушительный: реформа суда, сокращение расходов, восстановление казны, введение общественных работ, признание новых граждан, исправление нравов, возвращение былых свобод. Иными словами, «спасение самого славного из городов от окончательного падения». Цицерон вместе со всеми пытался постичь мотивы диктатора: задача, обреченная на провал в сорок пятом году и по сию пору весьма неблагодарная. Полководца осыпали всеми мыслимыми почестями, почти обожествляли, точно какого-нибудь восточного монарха. В храмах начали ставить его статуи. Его изображение из слоновой кости, словно образ бога, несли по улицам во время процессий. Цезарь пользовался практически неограниченной властью. (Цицерон тщательно подсчитывал очередные проявления бесстыдства, с подобострастием принимая приглашения на виллу диктатора). В то же время среди римлян подспудно росло недовольство: Цезарь был известен как полководец, выигравший триста два сражения, тридцать раз одержавший верх над галлами, «неустрашимый и непобедимый». Но он же был излишне склонен к компромиссам, не уважал традиции, вел себя как солдат, но не как политик. В городе то и дело случались вспышки недовольства, умело подогреваемые Цицероном и прочими экспомпеанцами.

В феврале сорок четвертого года Цезаря провозгласили пожизненным диктатором. Новые привилегии сыпались на него, словно из рога изобилия. Отныне он должен был носить одежды триумфатора и восседать в кресле из слоновой кости, определенно напоминавшем трон. Впервые в римской истории его изображение стали печатать на монетах. Сообразно обожанию росло и недовольство, хотя Сенат сам «всячески восхвалял и превозносил его, чтобы потом распространять клевету о том, с каким наслаждением он принимает восхваления и с каким высокомерием — почести». Цезарю, быть может, стоило отказаться от такой чести, но не принять подношений означало оскорбить дающих. Трудно сказать, что перевесило, чудовищное эго или немыслимые почести, но эта тяжесть в один прекрасный день похоронила Цезаря. В довершение ко всему, полководец затеял новую грандиозную военную кампанию, не сулившую его согражданам ничего хорошего. Цезарь обратил свой взор на Парфию, страну на восточной границе Рима, до сих пор сопротивлявшуюся притязаниям могущественного соседа. Предстоящая разлука могла разбить Клеопатре сердце, сам диктатор в то время жаловался на здоровье, но Парфия открывала Риму путь в Индию. Пятидесятипятилетний Цезарь задумал поход, обещавший продлиться не менее трех лет. О Парфию в свое время сломалась военная машина Александра Македонского. Цицерон сомневался, что Цезарь вернется назад.

В начале весны сорок четвертого года полководец отправил шестнадцать легионов и большую часть конницы в Парфию, пообещав, что возглавит их восемнадцатого марта. Отдав необходимые распоряжения о том, что делать в его отсутствие — Клеопатра наверняка старалась им следовать, — Цезарь начал спокойно собираться в дорогу, но по городу катилась волна уныния и страха. Кто будет править в городе? Что станет с Римом? Беспокойство было вполне обоснованно: отправляясь в Египет, полководец оставил вместо себя Марка Антония. Тот оказался неумелым и ненадежным правителем и ко всему прочему снискал репутацию расточителя. Тех, кто ждал, когда Цезарь наконец восстановит Республику, смутило зимнее предсказание оракула. По словам пророка, Парфия могла покориться только царю. Стало быть, чтобы одержать победу, диктатор должен был принять корону. Предсказание можно было со спокойной совестью проигнорировать — оракулам в Риме не очень-то верили, — но оно отчасти объясняло, отчего Цезарь поселил Клеопатру на своей вилле. Конечно, у диктатора могли появиться царственные амбиции, однако он и сам должен был прекрасно понимать, что не годится для престола. Цезарь слишком долго пропадал в походах, чтобы разбираться в римских делах, и был чересчур властным там, где монарху надлежало проявлять терпение и мудрость. Для того, кто не мог царствовать сам, было вполне естественно искать близости царственной особы.

До сорок четвертого года мартовские иды, знаменующие начало весны, были у римлян любимым праздником и поводом для большой пирушки. Придуманные в честь древней богини конца и начала, иды превратились в лихую и шумную встречу нового года. Компании гуляк ставили шалаши на берегу Тибра и ночь напролет веселились под полной луной. Последствия веселья нередко давали о себе знать через девять месяцев. В иды сорок четвертого утро выдалось пасмурным; проснувшись с рассветом, Цезарь уселся в паланкин и отправился на заседание Сената отдать последние распоряжения. На роль его местоблюстителя претендовали двое: яркий молодой политик Публий Корнелий Долабелла и любимец диктатора Марк Антоний. Сенат собрался в просторном зале, примыкавшем к театру Помпея. Когда в собрание вошел Цезарь с лавровым венком на голове, все поднялись с мест; полководец уселся в новое золоченое кресло. Было около одиннадцати утра. Цезаря окружили сенаторы, среди которых было немало его друзей. Оказавшийся в толпе проситель протянул диктатору петицию и попытался поцеловать ему руку. Цезарь попытался отстраниться, но проситель вдруг резко подался вперед, вцепившись в полководца и сорвав тогу с его плеча. То был условный сигнал. Вокруг Цезаря сомкнулось кольцо, сверкнули ножи. Диктатору удалось уклониться от первого клинка, но на него тотчас же обрушился град ударов. Каждый заговорщик спешил нанести рану своей жертве, целя в лицо, бедра, грудь, иногда случайно задевая товарищей. Цезарь пытался сопротивляться, страшно напрягая свою жилистую шею, «бешено вращая головой от одного убийцы к другому и рыча, словно дикий зверь». Наконец он со стоном уткнулся в складки своего плаща — совсем как Помпей у египетского берега — и рухнул наземь.

Нападавшие бросились прочь, а Цезарь, получивший тридцать три ножевых удара, остался лежать на полу «в изодранных, пропитанных кровью одеждах». Убийцы в обагренных тогах и забрызганных кровью сандалиях бежали куда глаза глядят, крича, что покарали тирана. Прохожие в ужасе шарахались от них. Кто-то пустил слух, что в убийстве замешан Сенат. В это время на арене завершились гладиаторские бои, и на улице стала собираться толпа. Кто-то крикнул, что гладиаторы режут сенаторов. Кто-то еще предположил, что в город вот-вот ворвется армия, и начнутся грабежи. «Бегите! Двери! Запирайте двери!» — слышалось отовсюду; в домах, мастерских и лавках поспешно захлопывали ставни. Погруженный в хаос город опустел в один миг: только что «народ с криками метался по улицам», и вот уже «все притихли и затаились, будто перед приходом вражеского войска». Мертвый Цезарь лежал на залитом кровью полу в зале собраний. Никто не решался к нему прикоснуться. Только ближе к вечеру рабы с громкими стенаниями подняли тело и унесли прочь.

Если не считать Кальпурнии, в дом которой привезли изувеченное тело, никто во всем Риме не был потрясен случившимся так, как Клеопатра. Для нее смерть Цезаря была не только личной потерей, но и политической катастрофой. Царица потеряла главного защитника, и больше не могла чувствовать себя в безопасности. Клеопатру охватил страх. А что если заговорщики решат заодно расправиться с близкими своей жертвы? Марк Антоний — правая рука диктатора — думал именно так. Он бежал, переодевшись слугой и спрятав под одеждой панцирь. Заговорщики и те, кто им сочувствовал, разбежались (Цицерон, который приветствовал убийство, но не принимал участия в заговоре, тоже предпочел пуститься в бегство). Клеопатра собиралась покинуть Рим в середине марта. Если бы она только знала, как все обернется. Слухи о заговоре против Цезаря ходили уже четвертый год. Были и знамения, но любое знамение хорошо толковать задним числом. Древняя история почти не знает ошибочных предсказаний. Кривотолки определенно были на руку тем, кто хотел доказать, что убийство полководца было предопределено и даже оправдано.

Вскоре последовали первые версии, своего рода предсказания наоборот. Разумеется, в убийстве поспешили обвинить Клеопатру. Пребывание царицы в Риме, окружавшие ее тайны, отношения с погибшим нуждались в объяснении. Взять хотя бы затянувшийся александрийский поход. Здесь точно не обошлось без влияния египтянки. А как прикажете понимать появление ее статуи из чистого золота прямо на Форуме, рядом с Венерой? Злые языки и ядовитые перья особенно разошлись после пятнадцатого марта, когда стало ясно, что у заговорщиков не было никакой программы дальнейших действий и что Рим понес великую потерю. Как ни странно, главный враг Клеопатры на этот раз решил промолчать: в длинном списке преступлений и ошибок Цезаря, который приводит Цицерон, египетская царица не фигурирует вовсе. В речи к скорбящему Риму упоминается Елена Троянская, но оратор имел в виду, скорее, Антония, чем Клеопатру.

В последние месяцы жизни Цезаря осыпали небывалыми, почти неприличными почестями. В дело пошли даже короны, украшения, заведомо отвратительные любому порядочному римлянину. Сам ли полководец придумал все эти привилегии или он лишь благосклонно принимал их, неизвестно. Известно, однако, что среди тех, кто пел ему хвалы, заговорщики были в первых рядах: «Они делали все, чтобы пробудить в народе зависть и ненависть и тем самым подтолкнуть его к гибели». Цезарь принимал почести как должное. Не удивительно, что он хотел сделаться богом в Риме, раз Клеопатра считалась богиней в Египте. Незадолго до смерти диктатора прошел слух, что готовится закон, дающий ему право «познать любую женщину, которую пожелает» (Светоний уточняет, что Цезарю хотели позволить завести много жен, «дабы оставить потомство»). И жениться на иностранке, вопреки правилу признавать браки только между гражданами Рима. Еще говорили, что полководец хочет перенести столицу в Александрию. Пугали, что он непременно «опустошит казну, истощит Италию налогами и отдаст город на растерзание своим приспешникам». Цезаря клеймили не только за Клеопатру, но и за экстравагантные архитектурные вкусы, за маниакальную страсть к перестройке Рима. Цезарь до Египта и Цезарь после Испании — это два совершенно разных человека. Межевым столбом была встреча с Клеопатрой. Ею было так удобно объяснять и страсть к привилегиям и титулам, проснувшуюся в полководце в последние полгода жизни, и безумное желание объявить себя богом, и замашки тирана, и все эти короны. В истории навеки остался образ коварной азиатки, раздающей диадемы направо и налево. Это она посеяла в душе Цезаря любовь к безграничной власти и сама не прочь была сделаться императрицей. Это она занесла в Республику заразу разврата и коррупции. Новый Цезарь родился в Египте, а царицу Египта по праву можно считать основательницей Римской империи.

Клеопатра, безусловно, была причастна к гибели Цезаря, но что имело место на самом деле — предательство, властные амбиции или безрассудная страсть, — нам узнать не дано. Трудно сказать и насколько значительной была ее роль. Даже такая неординарная женщина едва ли решилась бы вмешаться во внутреннюю политику чужой страны. А что если они с Цезарем собирались править вместе? Возможно, но доказательств у нас нет. Порой официальный визит это лишь официальный визит и ничего больше. Светоний верно заметил, что «глупцы вечно стараются разукрасить простую и понятную историю всевозможными финтифлюшками». Первым Клеопатру открыто обвинил Николай Дамаскин, великий ученый и наставник ее детей. Спустя век его слова с энтузиазмом подхватил Лукан, объединивший доводы против царицы и Цезаря в одну емкую формулу: «Она пробудила в нем алчность». Все эти обвинения разбиваются о тот факт, что у полководца была тьма врагов, большинство которых не имели никакого отношения ни к владычице Египта, ни к римской конституции. Даже реформу календаря многие встретили в штыки. Те, кто был у Цезаря в долгу, тяготились им. Другие не могли простить ему военные потери. Кто-то бунтовал против системы. «Итак, — заключает современник, — все восстали против него: слабые и сильные, друзья и враги, солдаты и политики, всякий, у кого был хоть малейший повод, всякий, кто готов был роптать и внимать чужому ропоту».

Семнадцатого марта, на вилле Марка Антония, прежде принадлежавшей Помпею, было вскрыто и оглашено завещание Цезаря. Клеопатра в нем не упоминалась, хотя в сентябре, когда диктатор составлял документ, она была в Риме. Если у царицы и был повод для разочарования, то не у нее одной: никто из окружения покойного не получил того, на что рассчитывал. Последняя воля больше напоминала посмертный упрек убийцам. Цезарь завещал виллу, на которой жила Клеопатра, и землю вокруг нее римскому народу. Каждый взрослый мужчина в городе получал семьдесят пять драхм. Полководец не мог оставить деньги чужеземке и не стал этого делать; те, с кем он провел последние месяцы, не были упомянуты ни словом. Цезариона будто вовсе не существовало. К всеобщему удивлению, обойденным остался и Марк Антоний. Наследником Цезаря был назван его племянник Гай Октавиан. Официально усыновив мальчика, диктатор оставил ему три четверти состояния и — что было едва ли не более ценно — свое имя. Антоний провозглашался опекуном Октавиана наряду с другими приближенными полководца, среди которых затесались его убийцы.

Многим казалось, что дела в Риме пойдут по-прежнему. Они недооценивали Антония. Спустя три дня город охватили волнения, похороны жертвы обернулись варварской охотой на убийц. Стоя над израненным телом, покоившимся на ложе из слоновой кости, Марк Антоний произнес пылкую речь. В знак траура он был небрит. Выступая перед Сенатом, оратор выпростал из тоги обе руки, воздев их над головой. «С маской гнева и скорби, застывшей на лице», Антоний перечислил все заслуги Цезаря, назвал все его победы; это тогда он решительно отверг обвинения в сладострастии, которое якобы задержало старшего друга в Египте. Затем, внезапно сменив тон «с громового на тихий и печальный», оратор мастерки изобразил смесь горя и ярости; никто из слушателей не мог сдержаться от слез, когда он, склонившись над покойным, бережно приподнял его окровавленную седую голову. Через мгновение Антоний резким движением сорвал с Цезаря изрезанную ножами тогу и подбросил ее над головой. Толпу будто охватила лихорадка; начались поджоги, погромщики не пощадили даже Сенат. Волна ярости не спадала несколько дней, как пишет Цицерон: «Город выгорел чуть ли не наполовину, кровь лилась рекой». Рим сделался небезопасным для Клеопатры, и вообще небезопасным. Эпитеты, которыми римляне награждали александрийцев — фанатики, безумцы, кровожадные варвары, — как нельзя лучше подходили к ним самим. Одного бедолагу приняли за убийцу Цезаря и растерзали прямо посреди рыночной площади.

Клеопатре в известном смысле повезло. Убийцы не уставали повторять, что «задумали и совершили свое злодеяние сами, ведомый одной лишь жгучей ненавистью». Если бы дела обстояли иначе, царицу могли задержать в Риме силой. Она была в городе во время страшной бури, разразившейся сразу после похорон, и в течение целой недели могла наблюдать, как темное небо вспарывает хвост кометы. Из окон своих покоев царица смотрела на город, прежде непроглядно темный, а теперь озаренный огнем множества костров, которые жгли до самого утра, чтобы легче было поддерживать порядок. Наконец царица покинула виллу, ее вещи погрузили на телеги и свезли извилистой тропой по склону холма Яникул, а оттуда вдоль реки к морскому берегу. Морские пути как раз открылись; соратники Цезаря торопили Клеопатру, настаивали на ее скорейшем возвращении. Она уехала через месяц после убийства, оставив за спиной придирчивый взгляд Цицерона и наполнявшие Рим пересуды. Разговоры стихли только в середине мая. Цицерон подождал еще несколько месяцев — за это время царица должна была достичь Александрии — и разразился своими инвективами. «Я ненавижу царицу», — повторял он, кипя от ярости, словно котел на огне. Цицерон ни разу не назвал Клеопатру по имени: особая привилегия, которой удостаивались его заклятые враги и бывшие жены. Оратор не мог простить египтянке истории с книгой, не мог позабыть, как скомпрометировал себя и выставил на посмешище. Отныне обличение царицы сделалось его главной целью. Даже свите Клеопатры не удалось избежать обвинений в чванстве и «редкой подлости натуры». Надменные египтяне только и ждали, как побольнее унизить несчастного Цицерона. «Они обращались со мной так, будто у меня нет души, да и селезенка вряд ли имеется», — бушевал обвинитель.

На этот раз путешествие далось Клеопатре особенно тяжело. Царицу недаром считали воплощением Исиды — Венеры: она опять была беременна и к марту уже не могла скрывать свое положение. У Цицерона появилась дополнительная причина следить за каждым ее шагом. Беременная подруга покойного диктатора была серьезной угрозой для будущего Рима. В отличие от Цезариона, второе дитя было зачато на римской земле. Весь город знал, что это дитя Цезаря. А что если Клеопатра родит сына и решит использовать его в своих целях? Оратор боялся даже вообразить последствия такого решения. Однако жизнь распорядилась иначе. Богиня отвернулась от царицы: то ли еще в море, то ли уже после возвращения домой у нее случился выкидыш. Цицерон мог вздохнуть свободно.

Как бы то ни было, у Клеопатры было не так уж много причин для уныния. Никто не посмел потребовать назад «дары Цезаря». Проблему Кипра можно было считать решенной. Царица оставалась другом и союзницей Рима. Позади остался город, «охваченный оргией разрушения, огня и резни» и, вполне вероятно, стоявший на пороге новой гражданской войны. Все, кого могли заподозрить в причастности к убийству, наперебой оправдывались и клеветали друг на друга. Впрочем, кое-кто из заговорщиков верил, что хмурым утром мартовских ид они совершили благое дело. Свержение тиранов было давней римской традицией, и цареубийц порой почитали как героев. Даже нейтральные партии спешили влиться во всеобщее безумие. Дион писал: «Есть силы, что стремятся возвыситься за счет вражды и смуты, чтобы добиться своего, они сеют рознь и стравливают соперников».

Клеопатра, с ранних лет привыкшая бояться, что Рим поработит ее страну, теперь наблюдала, как он разрушает сам себя. Тот год выдался нудным, сырым, пасмурным, солнце почти не показывалось, «лишь изредка посылая сквозь тучи свои слабые тусклые лучи» (скорее всего, виновником мрачной погоды был сицилийский вулкан Этна, однако римляне склонны были видеть в ненастьях дурные предзнаменования). Царица спешила оставить несчастья за морем. Вероятно, ее флотилия вышла из Путеол, обогнула итальянский берег, прошла негостеприимный Мессинский пролив и к апрелю была в открытом море. Дул попутный ветер. Плыть на юг было несравнимо легче; толковый и решительный капитан вполне мог уложиться в пару недель. Вскоре мрак и холод Европы сменился африканской жарой. В солнечной Александрии Клеопатру ждали государственные дела и торжественные приемы, ритуалы и церемонии. В Рим она больше не вернулась, хотя продолжала внимательно следить за тем, что там творится. Правительница вела свою игру чрезвычайно умно и осторожно, не в пример другим Птолемеям, и не ее вина, что правила все время менялись. Один мудрец сказал: «У кого найдутся слова, чтобы выразить изумление, в которое повергают нас капризы судьбы и странности человека?» Клеопатре было двадцать шесть лет.

Возвращение домой тех, кто чудом спасся из затопленного кровью города, могло бы стать превосходным сюжетом для оперы. Ни один либреттист до сих пор не проявил к нему интереса, потому, вероятно, что оно никем не описано. Женщина, способная переломить ход римской истории, перестала интересовать его летописцев, как только рядом с ней не стало великого римлянина. Некому было поведать о том, как вдали показались красные крыши Александрии, как сверкнул огонь маяка, как корабль, миновав гигантские статуи предшественниц Клеопатры и каменные волнорезы, вошел в тихую, отлично оснащенную гавань. Во время визитов иностранных правителей египетский флот обыкновенно выходил им навстречу; вероятно, так произошло и на этот раз. Отправляясь в путь и отдавая оставшимся в Александрии приближенным последние распоряжения, Клеопатра даже помыслить не могла о том, как все обернется. У царицы было несколько недель, чтобы прийти в себя и обдумать случившееся. Даже если боль утраты оказалась не слишком острой, ей в пору было тревожиться о собственном будущем. Не имея в Риме ни единого союзника, она, по сути, вмешалась в чужую игру, кровавую и опасную. Ее главным козырем был Цезарион, единственный сын Цезаря. Младенец мог возвысить свою мать, а мог и погубить. Клеопатра была в опасности, едва ли не большей, чем в сорок восьмом году, когда она впервые оказалась между двумя смертельными врагами.

Нам неизвестно, о чем думала царица. Если верить Плутарху, Клеопатра по-прежнему была властной, самоуверенной и коварной. В будущем она не раз справится с невыполнимой миссией. И теперь, сходя на родной берег — полноправная владычица, вернувшаяся к любящим подданным, — она должна была торжествовать[35]. Клеопатра вырвалась из варварского Рима, пережила и жестокую качку на море, и кровавый мятеж в чужой стране, возвратилась в город, где уважали царскую власть, а ее саму почитали как богиню, равную самой Венере, в город, где никому не пришло бы в голову обвинить свою правительницу в высокомерии, где никто не требовал запретить позолоченные кресла и не падал в обморок при виде ее диадемы. Это был ее мир, благоустроенный и цивилизованный. В Египте было лето, пора важных церемоний. Даже местные праздники здесь не похожи на римские. Люди собирались на берегу Нила, пели, плясали и веселились. В эти дни царица, должно быть, не раз припомнила греческую поговорку: «В гостях хорошо, а дома лучше». «Александрия — заявил в свое время Цицерон, — дом разврата и лжи».

Нам неизвестно, кто был местоблюстителем Клеопатры — обычно эти полномочия возлагались на министра финансов, — но он блестяще справился со своими обязанностями. Царица вернулась в мирную, богатую страну, почти не заметившую ее отсутствия. Никто и не думал возмущаться налоговым бременем, на въезде в город Клеопатру не встречала толпа восставших, как когда-то ее отца. Храмы процветали. Клеопатра приготовилась править как ни в чем не бывало. Но тут из-за моря пришли тревожные вести. Младшая сестра царицы Арсиноя и в изгнании не оставила притязаний на престол. Горя желанием взять реванш за поражение четырехлетней давности, она заручилась поддержкой в Эфесе и провозгласила себя владычицей Египта. Подобная дерзость свидетельствовала о том, сколь шатко было положение Клеопатры на международной арене. В распоряжении Арсинои оказались несметные сокровища храма Артемиды и надежные союзники в Риме. Тогда же объявился самозванец, назвавшийся Птолемеем Тринадцатым, чудесным образом спасшимся из нильских вод. Сестры ненавидели друг друга. Арсиноя переманила на свою сторону командира египетского гарнизона на Кипре. От Кипра до Эфеса было рукой подать; тамошний командующий пользовался большой властью. Между тем возле Клеопатры находился еще один потенциальный предатель, Птолемей Четырнадцатый. «В народе есть поговорка о тех, кто дважды спотыкается об один и тот же камень», — напоминает Цицерон. Клеопатра, вновь оказавшаяся в окружении врагов, твердо решила больше не спотыкаться. Вскоре Птолемея Четырнадцатого убили, вероятнее всего, отравили[36].

Не так уж важно, стал ли пятнадцатилетний брат Клеопатры предателем на самом деле: одно его существование было угрозой для ее власти. Смерть Птолемея позволила царице назвать сына своим соправителем, что она и сделала тем же летом. В июле, месяце Цезаря — у Цицерона появился дополнительный повод скрежетать зубами от ярости — Цезариона провозгласили фараоном. Он был третьим по счету соправителем Клеопатры. Такое решение, на первый взгляд, довольно странное, на тот момент было оптимальным. Отныне ее сын звался: «Царь Птолемей, он же Цезарь, Любящий Родителей Бог». Обычай обязывал царицу править вместе с консортом. Так на египетский трон взошел римлянин, потомок двух богинь. Дитя трех лет от роду едва ли могло помешать политическим амбициям своей матери.

В коронации Цезариона скрывался глубокий смысл, не только политический, — царица спешила покрыть сына мантией Цезаря, за которую разворачивалась ожесточенная борьба — но и религиозный. Вернувшись из Александрии, Цезарь стал настоящим правителем. Клеопатра после возвращения из Рима сделалась настоящей богиней. Она еще прочнее утвердилась в роли Исиды, божественной матери. На церемониях царица появлялась в одеждах богини. Убийство Цезаря разрушило ее политические замыслы, но придало новых красок легенде. Согласно мифу, Осирис, супруг Исиды и главное мужское божество, был зверски умерщвлен врагами, но у него остался сын. Вне себя от горя, Исида собрала куски разрубленного тела и сложила их вместе. В канун мартовских ид миф воплотился в жизнь; утрата превратила Клеопатру в скорбящую супругу замученного бога. Неважно, что о божественной сущности самого Цезаря было официально объявлено лишь в сорок втором году, во время пышной религиозной церемонии.

Клеопатра играла роль Исиды, матери мудрости, создательницы земли и небес, а ее дитя воплощало идею божественной троицы, вечного возрождения[37]. Миф вдохновил царицу начать грандиозное строительство. Цезарион чудом уцелел во время обрушения храма в Дендере, который начали возводить еще при Авлете. В честь спасения сына Клеопатра приказала изобразить его на стене храма в коронах Верхнего и Нижнего Египта, напротив Исиды, Гора и Осириса. Получилось весьма эффектно: художники изобразили подле фараона его божественную мать в одеждах Исиды и двойной короне. Под мозаикой начертано имя Клеопатры; царица лично следила за украшением храма. Когда строительство в Дендере было закончено, рабочих отправили в Верхний Египет завершать храмовый комплекс в Эдфу, еще один проект Авлета. Клеопатра основала храм в северном городе Коптосе и возвела маленькое святилище в честь божественных младенцев в Гермонтисе, неподалеку от Луксора. Цезариона почитали как воплощение Гора, который — едва ли это совпадение — отомстил убийцам своего отца. Чтобы увековечить память Цезаря, царица повелела возвести над Александрийской гаванью Цезариум, город в городе из множества портиков, галерей, беседок, аллей, садов и ворот необычайной красоты. Главный памятник эпохи, храм Исиды, не дожил до наших дней.

Задуманные Клеопатрой преобразования не ограничивались строительством храмов. При ней Александрия увидела настоящее интеллектуальное возрождение. Царица собрала вокруг себя блестящих мыслителей, зазвала в город знаменитых ученых и постепенно воссоздала греческую интеллигенцию. Среди ее приближенных был Филострат, великолепный оратор, умевший завораживать публику своими удивительными речами. Есть свидетельства, что он наставлял в риторике саму Клеопатру. Скептик Энесидем Кносский, исповедовавший относительность человеческого восприятия и непознаваемость мира, основал в городе новую философскую школу. Снова начали развиваться история и грамматика, хотя повторить поразительный научный расцвет предыдущих столетий так и не удалось. Исключением были медицина и фармакология. Врачи всегда пользовались большим влиянием при дворе Птолемеев. В окружении Клеопатры нашлось место и для талантливых практиков, и для авторов теоретических трактатов. Особых успехов египетская медицина достигла в лечении глаз и легких. Немало решительных шагов было сделано и в хирургии. В целом же научная работа шла неспешно, без видимых прорывов, и была направлена, скорее, на классификацию уже существующих знаний, чем на добычу новых. Выросло первое поколение ученых, рожденных в Александрии. Сын торговца рыбой Дидим четырьмя годами моложе Клеопатры сумел пробиться ко двору исключительно благодаря живому уму и трудолюбию. Молодой человек прославился необыкновенно тонкими суждениями о Гомере и Демосфене, о грамматике, драме и поэзии. Острие его сатиры нередко метило в самого Цицерона. Дидим был автором трех с половиной тысяч трактатов и комментариев: неудивительно, что он не помнил наизусть названия всех своих произведений и не раз был уличен в противоречии самому себе. Вот с какими людьми Клеопатра обедала, беседовала, обсуждала государственные дела. Придворный мыслитель был для своей госпожи «интеллектуальным стимулом, наперсником и совестью». Наставником и слугой.

В начале сороковых годов в истории Клеопатры началась новая глава. Царица делала первые шаги на пути к возрождению былой славы Птолемеев и преуспела в этом куда больше своего отца. Она поддерживала и приумножала доставшуюся ей в наследство интеллектуальную мощь Александрии. Эллинистические правители не только покровительствовали писателям и ученым, но порой и сами от них не отставали. В роду Клеопатры были не только убийцы, но и историк, зоолог, драматург. Первый Птолемей составил биографию Александра Великого. Мы вынуждены судить о личности царицы, опираясь на клевету и наветы, однако круг чтения нашей героини может сказать о ней больше, чем все пристрастные летописцы. Это в Риме Клеопатру считали варваркой, а на родине у нее была слава разносторонне образованной и талантливой женщины. С ее именем связаны достижения в медицине и магии, — по тем временам это было почти одно и то же — парикмахерском искусстве, косметике, науке о мерах и весах. Царица не только хорошо разбиралась в подобных материях, но и легко применяла свои знания на практике или, по крайней мере, в застольной беседе. Она покровительствовала культу Хатор, богини, оберегавшей женщин от болезней.

Среди изобретений Клеопатры есть любопытное средство от облысения: паста из жареной мыши, жженой тряпки, жженых лошадиных зубов, медвежьего жира, оленьего мозга и коры тростника в равных частях. Мазь надлежало смешать с медом и втирать в голову, «пока волосы не начнут расти». Плутарх утверждал, что царица придумала «бесчисленное множество смертельных ядов», которые испытывали на заключенных. Убедившись, что «быстродействующие яды вызывают резкую боль, которая приближает смерть», она занялась изучением ядовитых животных и дни напролет «внимательно следила за тем, как они жалят друг друга». Талмуд хвалит Клеопатру за «великий интерес к науке и поощрение хирургов и лекарей». Учитывая количество врачей при дворе и значение, которое придавали естествознанию другие восточные монархи — многие из них сами устраивали эксперименты или писали трактаты по биологии и ботанике, — скорее всего, так оно и было. То, что следует дальше, уже не столь правдоподобно. Царица якобы проводила опыты над рабынями, чтобы узнать, в какой момент оплодотворенная клетка превращается в полноценный зародыш. Средневековая «Gynaecia Cleopatrae», вне всякого сомнения, апокриф. В ней приводится рецепт вагинального суппозитория, «которым пользовалась и я сама, и моя сестра Арсиноя». Даже если не принимать в расчет, что сестры едва ли стали отвлекаться от подготовки убийства друг друга, чтобы поболтать о контрацептивах, очень сомнительно, чтобы Клеопатра писала на латыни. Говорили, что царица владеет тайными знаниями, хотя единственным алхимическим действием, которое она регулярно производила, было превращение зеленых полей Египта в золотые.

Сведения об учености Клеопатры почерпнуты из арабского мира, куда не проникала римская пропаганда. На Востоке у нее была слава философа, физиолога, ученого, мыслителя. Ее имя имело большой вес и неизменно ассоциировалось с именем волшебницы Исиды. Понять, что здесь правда, так же непросто, как отыскать среди лавины клеветы на царицу справедливые обвинения. Плутарх создает образ мыслящей, образованной женщины, жившей в просвещенное время и любившей окружать себя врачами и философами. Но куда чаще Клеопатру представляют ловкой и коварной обольстительницей, привыкшей добиваться своего «при помощи чар». Как бы то ни было, ни котлов, ни книг с заклинаниями, ни массовых захоронений несчастных жертв экспериментов после нее не осталось. Клеопатра была незаурядной личностью, но до образа, созданного ярким мужским воображением, ей было далеко.

Однако власти царицы еще предстояло пройти испытание на прочность, когда на Египет начали обрушиваться несчастья. В сорок третьем году Нил не разливался, и урожая почти не было. То же бедствие повторилось через год. Тогдашний урожай был самым жалким в истории. Приближался голод. Клеопатра твердой рукой вела страну через невзгоды, стараясь не спотыкаться о знакомые камни. Предыдущий неурожай едва не стоил ей всего. Положение было отчаянное, народ голодал. Царица приказала открыть царские амбары и бесплатно раздавать кукурузу[38]. Инфляция была чудовищной; пришлось обесценивать золотые монеты. Просители из двух крупных провинций умоляли избавить их от налогового бремени. «Преисполнившись сострадания и ненавистью к злу», царица снизошла к их просьбе и повелела повсеместно объявить об отмене податей. У голодающих стали появляться странного вида опухоли и черные язвы; в Египет проник мор. У Дискорда, плодовитого автора сочинений о лекарственных растениях появился превосходный материал для трактата о бубонной чуме.

В довершение всех бед в сорок третьем году до египетских берегов докатилась римская гражданская война. Происходящее на Апеннинском полуострове могло служить превосходной иллюстрацией словам Плутарха о том, что «нет страшнее зверя, чем человек, обуянный страстями и жаждой власти». Для Клеопатры то была старая песня: она наперед знала, какая из противоборствующих сторон в очередной раз обратится к ней за помощью (число таких обращений — главный признак исключительного богатства нашей героини). Царица понимала, что, выбрав неправильную сторону, навлечет на свой народ новые несчастья. Она оставляла призывы из Рима без ответа, поскольку толком не знала, кто говорит от имени Рима. Кого бы она ни поддержала, цена дружеской помощи могла оказаться непомерной. Клеопатра навсегда запомнила завет отца: «Прежде чем принять решение, подумай, какие беды за ним последуют, чего оно будет стоить, и какими алчными бывают римляне, для которых весь Египет — одна большая сокровищница».

Выбрав из всех возможных путей самый простой и надежный, — ничего не делать, царица вскоре зашла в тупик. Встав перед неизбежным выбором, она решила внять зову сердца. Долабелла был любимцем Цезаря, отличным флотоводцем и главным претендентом на должность консула в сорок четвертом году. Горячий и беспутный, он слыл храбрым воином и вдохновенным оратором, народ его обожал. В глазах Клеопатры двадцатилетний военачальник был подлинным наследником Цезаря. Когда он попросил о помощи, царица отправила ему четыре легиона, оставленных Цезарем в Александрии, и свой флот в придачу, взамен заручившись обещанием, что Цезарион будет признан законным правителем Египта. К несчастью корабли Клеопатры были застигнуты врасплох в открытом море и без боя достались врагу Долабеллы Кассию, главному убийце Цезаря. Теперь уже Кассий просил Клеопатру о помощи. Она нашла предлог для отказа. Голод и чума почти полностью разорили страну. Посылая извинения Кассию, царица тайком снаряжала для Долабеллы еще одну флотилию, но шторм не позволил кораблям выйти из гавани. Тем временем среди приближенных Клеопатры зрел мятеж: командующий кипрским гарнизоном отказался исполнить ее приказ и предоставил египетские корабли Кассию. Его неповиновение в свое время обойдется Клеопатре очень дорого.

Затеянная египтянкой игра день ото дня становилась все опаснее: в июле сорок третьего года окруженный и разбитый Кассием Долабелла покончил с собой. Его место заняли давние враги Кассия Октавиан и Марк Антоний. После гибели Цезаря они заключили союз и поклялись отомстить убийцам, в первую очередь Кассию и Бруту. Племяннику Цезаря Октавиану царица отправила мощную флотилию, груженную оружием и припасами, и даже собиралась лично сопроводить ее в Грецию. Прознав об этом, Кассий принялся угрожать Клеопатре, но она не поддалась на его уловку. Кассий надавил сильнее и потребовал, чтобы царица приняла его сторону. Вместо этого она продолжала поддерживать его противника. Придя в ярость, Кассий — его бешеный нрав был всем известен — замыслил поход на Египет. Момент для этого был самый подходящий: в стране свирепствовал голод, римские легионы ушли. Позже Клеопатра утверждала, что «вовсе не боялась Кассия», но на самом деле не бояться его было бы чудовищной глупостью. Это был ужасный человек, крутая смесь жестокости и жадности. «Самый злобный из людей», он был главой заговорщиков. Под его началом было двенадцать первоклассных легионов и несколько отрядов искусных стрелков. Кассий не ведал пощады к мирным жителям захваченных городов. Талантливому полководцу и бывшему адмиралу Помпея прежде уже приходилось сражаться на Востоке. И этот противник был совсем рядом, он уже занял Сирию и вышел к египетской границе.

Так Клеопатра вновь оказалась между двух огней, и вновь в последний момент пришло чудесное спасение. Кассий уже готов был выступить в Египет, но тут Октавиан и Марк Антоний пересекли Адриатику и двинулись на восток, навстречу противнику. Кассий растерялся. Терять дорогой и доступный трофей ему не хотелось. Брут с должной суровостью напомнил соратнику о том, что они сражаются не за власть, а за свободу Рима. Разочарованный Кассий развернул войска и пошел в Грецию, чтобы присоединиться к Бруту. Но радоваться было рано. Египетский флот спешил присоединиться к Октавиану и Антонию. На борту флагмана была сама Клеопатра. Увы, в дело вновь вмешалась погода. Безжалостный шторм делал бесполезными паруса, разбрасывал корабли, словно скорлупки, и утаскивал на дно. Царице с остатками флота пришлось вернуться в Александрию. Как она объясняла позже, буря повредила не только судам, но и ее собственному здоровью, так что возобновить поход не удалось. Кое-кто поспешил усомниться в ее искренности и обвинить Клеопатру в привычке загребать жар чужими руками (и всем-то наша героиня не угодила: для одних она слишком сильная и независимая, для других чересчур женственная и хрупкая). Однако на этот раз царица говорила правду: трудно заподозрить ее в нежелании отомстить убийце своего возлюбленного. Кассий, собравшийся было заманить египетский флот в ловушку, — он поджидал неприятеля с шестьюдесятью боевыми кораблями, легионом головорезов и большим запасом горючих стрел — обнаружил у южного берега Греции лишь обломки вражеских трирем. Клеопатра и вправду была больна. Ей стоило неимоверных усилий ни с кем не заключать союзов.

Уклонившись от прямого участия в войне, царица прекрасно понимала, что за свой выбор ей придется отвечать, и очень скоро. В начале сорок первого года в Александрию прибыл эмиссар из Рима. Он оказался ловким переговорщиком с медоточивым языком и весьма своеобразными представлениями о верности. Пока длилась гражданская война, Квинт Деллий успел трижды поменять сторону: сначала он переметнулся от Долабеллы в лагерь Кассия, потом снова перебежал к Марку Антонию. В Александрию он явился получить объяснения от чересчур своевольной египетской царицы. О чем она переговаривалась с Кассием? Почему не спешила помочь наследникам Цезаря? Где была ее хваленая преданность Риму? Деллий, надо полагать, был наслышан о красотах Александрии и царском дворце, сверху донизу набитом драгоценными камнями. К встрече с настоящей Клеопатрой он был совершенно не готов. «Едва узрев владычицу воочию и услышав ее изысканные речи», он сообразил, что испытанные приемы здесь не годятся. Обезоруживающее воздействие царицы на самых непримиримых противников наперебой признают все, кто когда-либо о ней писал. Перед посмертным обаянием царицы не устоял и Плутарх: с момента прибытия Деллия в Египет она становится главной героиней биографии Марка Антония.

Деллий очень быстро понял, что самовластную восточную правительницу бесполезно запугивать. Клеопатра была не из тех женщин, кого можно призвать к ответу. Прирожденный приспособленец сразу смекнул, что пора менять тактику. Он был большим ценителем женской красоты и по прежним совместным эскападам неплохо знал вкусы своего господина. Если уж он сам растаял от одного взгляда царицы, значит, не устоит и Марк Антоний. Непостоянство Деллия сполна искупалось сообразительностью и ловкостью в устройстве всяческих интриг. Римлянин окутал египтянку такой густой пеленой лести, что впору было задуматься, на чьей он стороне. Деллий — в нем, что ни говори, умер талантливый режиссер — предложил Клеопатре разыграть целый спектакль. Царица должна была нарядиться в лучшие одежды. Так Гера в «Илиаде» умащает свою нежную кожу благовонными маслами, расчесывает золотые косы, облачается в хитон из невесомой божественной ткани, закалывает на груди плащ сверкающей брошью, надевает серьги с драгоценными камнями, собираясь на встречу с Зевсом. Клеопатре предстояло отправиться навстречу Марку Антонию. Деллий убеждал царицу, что ей нечего бояться, ведь его хозяин «добрейший и благороднейший из воинов».

За три года до этих событий, по дороге из Рима, Клеопатра повстречалась под палящим апрельским солнцем с другим осторожным путником. Хотя Октавиан путешествовал как частное лицо, по дороге к нему «неостановимым широким потоком» стекались все новые добровольцы. История его возвращения в Рим изобилует весьма красочными подробностями. Едва отряд вышел на Аппиеву дорогу, небо впервые за долгие недели прояснилось, и вышло солнце, окруженное радужным венцом. Наследник Цезаря и его последователи почти не знали друг друга. Сенаторы встали на его сторону — охотнее, чем ветераны недавних походов — в надежде, что восемнадцатилетний политик отомстит за «бойню на Форуме». Однако Октавиан никому ничего не отвечал и, пока не добрался до владений Марка Антония, продвигался вперед «осторожно и без лишней спешки». Бледный провинциальный юноша с белобрысыми бровями, сросшимися на переносице, не хватал звезд с неба. Он прожил в Риме совсем немного, не имел ни военного опыта, ни политического авторитета. Даже внешне Октавиан был слаб и невзрачен. И такому человеку досталось наследство величайшего из римлян.

Погожим утром следующего дня Октавиан явился на Форум, чтобы вступить в права наследства. Оттуда он отправился к Марку Антонию, который принял выскочку в саду своей роскошной виллы лишь после долгого унизительного ожидания на улице. Как нетрудно догадаться, появление соперника не доставило Марку Антонию — соратники уже звали его Цезарем — особой радости. Если Клеопатру появление Октавиана в Риме немного встревожило, для Антония оно было просто оскорбительно. У двоих мужчин, — учитывая, что Марку Антонию было сорок лет, у мужчины и мальчишки — каждый из которых полагал, что наследство Цезаря по праву принадлежит ему, состоялся неприятный разговор. Октавиан, поначалу учтивый и сдержанный, под конец беседы позволил себе хорошо подготовленный приступ сдержанного гнева. Он явно репетировал свой монолог заранее. Даже разговаривая с женой, наследник Цезаря предпочитал записывать тезисы, а потом читать их вслух. В тот день он изложил их четко и хладнокровно. Почему не стали преследовать убийц Цезаря (на самом деле их помиловали. Марк Антоний председательствовал в Сенате, когда рассматривался вопрос об амнистии)? Почему иные злодеи не только не получили по заслугам, но и сделались наместниками в провинциях или военачальниками? Октавиан призвал старшего товарища «повести его за собой, дабы свершить отмщение». А если Антоний не собирается этого делать, не будет ли он так любезен уступить дорогу другим? Между прочим, он мог бы стать политическим наследником Цезаря, если бы вел себя немного осмотрительнее. Что же касается наследства материального, то не соблаговолит ли его собеседник отдать золото, предназначенное для государственных нужд? Тут Октавиан добавил, что Антоний может «оставить себе на память что-нибудь ценное», но это предложение больше походило на обвинение.

Марк Антоний был вдвое старше Октавиана. Он «много лет честно служил Цезарю» и за это время сумел заработать громкую, но вполне положительную репутацию. Антоний давно присвоил наследство Октавиана, точно так же, как в свое время разрушил виллу Помпея, раздав друзьям дорогую мебель и уникальные ковры. Ему не следовало напоминать о том, что человек, которого он почитал больше всех на свете, не пожелал сделать его своим преемником. Слушать нотации жалкого выскочки он не собирался. Сдержав ярость, Антоний злым, пронзительным голосом напомнил мальчишке, что власть в Риме не передается по наследству. Из-за этого Цезаря и убили. Он отчаянно рисковал, добиваясь, чтобы Цезарь был погребен с подобающими почестями, и стремясь увековечить его память. Благодаря ему, Антонию, у Октавиана есть то, что раньше принадлежало Цезарю: имя, семья, богатство и положение. Никаких объяснений он давать не будет, ибо заслуживает благодарности, а не обвинений. Не удержавшись, Антоний добавил своей речи немного яду, напомнив, что молодому человеку «не пристало говорить со старшим в таком тоне». И вообще Октавиан сильно заблуждается, если полагает, будто Марк Антоний жаждет власти или ревнует дерзкого юнца к наследию Цезаря. «Я потомок Геракла, и этого мне достаточно», — заявил Антоний. Крепкий, широкоплечий, по-своему красивый, с пышной копной волос, он и вправду походил на героя древности. Что же касается денег, то их давно нет. Почтенный отец Октавиана оставил фамильную сокровищницу практически пустой.

Узнав об итогах аудиенции в саду, Сенат в полном составе вздохнул с облегчением: сильнее войны между двумя наследниками Цезаря в Риме боялись только одной вещи. У Антония был большой политический вес. Октавиана уважали, даже любили. По пути приветствовать его собирались огромные толпы. Страшнее вражды племянника Цезаря и его любимца мог быть только их союз. Антоний ни на миг не забывал об этом во время разговора в саду. Для Октавиана римская политика была внове, но он уже начал понимать, что толпа жаждет распри, выдумывает кумиров, чтобы потом с азартом их свергать, страстно науськивает противников друг на друга. Так оно и было. А самым главным поджигателем розни по праву мог считаться Цицерон, всегда готовый, по выражению современника, очернить благородного, искусить властного, оклеветать сильного.

Цицерон назвал их противостояние постыдной тяжбой слабости с подлостью. На самом деле все было куда сложнее. Убийцы Цезаря Кассий и Брут все еще были в силе. Сын Помпея, талантливый молодой полководец, оставался в Испании с изрядной частью римского флота. На стороне Секста Помпея была отцовская слава; нельзя было исключать, что он захочет отомстить и вернуть утраченное наследство (у Секста Помпея тем более был повод для мести, что подростком он видел, как его отца обезглавили у египетского берега). Был еще Марк Эмилий Лепид, правая рука Цезаря, разделивший с ним ужин накануне роковых ид и имевший не меньше оснований, чем Антоний, считать себя его преемником. Он контролировал большую часть войска. У каждого легиона был свой консул. В армии на удивление быстро росла популярность Брута[39]. Один Октавиан остался без поддержки военных.

Самый влиятельный человек в Риме после убийства Цезаря, Цицерон, оказался в таком же замешательстве, что и Клеопатра. К кому примкнуть? Сохранить нейтралитет — то была пятая гражданская война на памяти оратора — не представлялось возможным. Цицерон имел исчерпывающее представление обо всех сторонах конфликта и не питал симпатий ни к одной. Октавиан образца сорок четвертого года показался ему маменькиным сынком, нелепым ничтожеством без каких бы то ни было перспектив. «Сейчас он слишком молод, а каким станет с годами, судить сложно», — ворчал Цицерон. Худосочного Октавиана — в городе румяных здоровяков — и вправду трудно было представить полководцем или вождем. Подумать только, мальчишка хотел стать чуть ли не консулом и при этом наивно верил, будто в Риме умеют хранить секреты! (Заметьте, восемнадцатилетнего юношу никто не принимает всерьез, а ведь Клеопатра в таком возрасте уже правила Египтом).

В мае сорок четвертого года Цицерон перестал чувствовать себя в безопасности и решил с оговорками поддержать Долабеллу. Бравый командир четыре года был его зятем. Потом он развелся с беременной женой и долго тянул с положенным по закону возвратом приданого. Когда-то ярый сторонник Цезаря, после ид Долабелла отрекся от своего благодетеля. Он открыто поддержал убийц и намекал на собственное участие в заговоре. Оратор громко приветствовал бывшего родственника, предпочитая оставаться в стороне. Первого мая он назвал его «Мой великолепный Долабелла». Плечистый, пышноволосый красавец умел произносить зажигательные речи, приводившие в восторг самого Цицерона. Он так рьяно и красноречиво защищал заговорщиков, что публика была готова хоть сейчас короновать Брута. «Долабелле, конечно, известно о том, как я им восхищаюсь?» — вопрошал его тесть (Долабелле, надо полагать, было известно нечто прямо противоположное). Новый вождь снес обелиск, возведенный в память о Цезаре, разогнал демонстрацию сторонников покойного консула и от этого только вырос в глазах Цицерона. «Еще никто не вызывал у меня такой горячей приязни», — заявил оратор. На плечах Долабеллы держалась Республика.

Через неделю Цицерон полностью поменял мнение о бывшем зяте. «Желчь человечества!» — выплюнул он в адрес нового врага. Что же изменилось за эти дни? Несмотря на лавину славословий, Долабелла так и не вернул приданое. Потом наступило затишье; Долабелла произнес блистательную речь против Антония, и Цицерону ничего не оставалось, кроме как ее похвалить. Как это часто бывает, личные отношения тесно переплелись с политикой. Двое самых верных соратников Цезаря, Долабелла и Марк Антоний оказались втянуты в сомнительную историю с женой последнего (по этой причине она вскоре стала бывшей женой). Порой начинает казаться, что в Риме было не больше десятка женщин. По мнению Цицерона, Антоний переспал с каждой из них.

Политику не зря назвали «систематизацией ненависти». Трудно более точно описать Рим после ид, раздираемый враждой убийц Цезаря, его наследников и последних помпеанцев, у каждого из которых было свое войско, цели и политические амбиции. Но никто из видных жителей города не испытывал друг к другу такой лютой ненависти, как Цицерон и Марк Антоний. Эта распря длилась не первый десяток лет. Отец Антония умер, не оставив десятилетнему сыну ничего, кроме долгов. Его отчима, знаменитого оратора, приговорили к смерти с подачи Цицерона. От отца Марк Антоний унаследовал любовь к жизни и переменчивый нрав. Он легко переходил от уныния к веселью. Матери удалось привить непутевому сыну интерес к сильным и здравомыслящим женщинам. Без них Антоний, вполне возможно, не дожил бы до марта сорок четвертого года. И все же его личная жизнь обернулась полной катастрофой. Еще в юности стало ясно, что Марк Антоний пошел в отца; репутация отчаянного гуляки затмевала даже славу талантливого полководца. Кутежи молодого Антония приводили его наставников в ужас. Больше всего на свете он любил веселую жизнь, шумные пирушки, распутных женщин. Его отличала редкая, почти безрассудная щедрость, особенно когда речь шла о чужих средствах. К Антонию вполне применимы слова, сказанные об одном из трибунов: «Он проматывал деньги и честь, свои и чужие». Блестящий командир кавалерии был не менее обаятелен, чем сам Цезарь, но не обладал его знаменитой сдержанностью; в сорок четвертом году заговорщики сочли, что такого легкомысленного типа можно не опасаться.

После ид Марк Антоний сделался героем в глазах сограждан, и никто не мог затмить его славу. Пока не появился Октавиан. Клеопатра еще не успела добраться до Египта, когда между этими двумя вспыхнули первые искры будущей вражды. События развивались у всех на глазах. «Октавиан мог залезть на любое возвышение в городе, — повествует Аппиан, — чтобы громогласно обличать Марка Антония». Антоний может оскорблять и унижать меня, как ему угодно, гремел Октавиан, в его силах обречь меня на нищету, но «разве существует закон, по которому граждан можно лишать наследства?» Настойчивый мальчишка добился своего. Антоний его услышал и, в свою очередь, не поскупился на брань и обвинения. Сенат не спешил разнимать противников, предпочитая, как отметил Дион и как предсказывал сам Антоний, «наблюдать за их грызней». Однако люди Антония не желали воевать, а заговорщики наращивали силы. Ему пришлось извиниться и пообещать впредь не давать воли словам. Октавиан последовал его примеру. За первым шатким перемирием последовало второе. В октябре Антоний нарушил его, выдвинув ошеломляющее обвинение: Октавиан пытался подкупить охранников своего соперника, чтобы те его убили. На самом деле охрану пытались всего-навсего перекупить, тогда это было обычным делом. Чтобы обеспечить безопасность Марка Антония, Октавиан вызвался лично стоять на страже у его изголовья. В городе обвинения по большей части сочли нелепыми, но кое-кто в них все же поверил, чем привел Октавиана в натуральное бешенство. В один прекрасный день его застали у виллы Марка Антония: племянник Цезаря яростно колотил в запертую дверь, орал, что невиновен, принося страшные клятвы доскам ворот и сбежавшимся на шум слугам.

Октавиан старательно обхаживал Цицерона и писал ему каждый день, а тот тянул время. Это было чрезвычайно тонкое дело. Октавиан стремительно набирал очки, заговорщики канули в забвение. Молодой политик был чрезвычайно внушаем и мнителен и с благоговением внимал советам старших. Цицерону было нелегко смириться с обожанием, с которым Октавиан относился к Цезарю. «С другой стороны, — рассуждал оратор, — если он проиграет, Антоний нас не пощадит, так что в наших интересах, чтобы он победил». Антоний жаждал расправы, Октавиан — мести. Цицерон бормотал себе под нос слова, которым предстояло стать одной из его железных формул: «Тот, кто сокрушит Марка Антония, положит конец отвратительной, опасной для всех нас распре». Осенью сорок четвертого года защищать общественный порядок или то, что от него осталось, для Цицерона означало нападать на Антония, которого он вдохновенно громил следующие полгода. Неразбериха тех дней сбила с толку Клеопатру, опрометчиво решившую иметь дело с Долабеллой и Кассием и в результате нажившую врагов в лице Антония и Октавиана.

В своих страстных филиппиках оратор стремился сокрушить и растоптать бывшего помощника Цезаря. В самых мягких из них Антоний представал «дерзким мошенником», а в самых яростных — бессовестным развратником, пьянчугой, разбойником и сумасшедшим. «На самом деле, — утверждал Цицерон, — мы имеем дело не с человеком, а с самым опасным из диких зверей». Антоний то и дело подбрасывал своему обличителю темы для новых речей. Он растрачивал казну, бесчинствовал, присваивал чужую собственность. Он устроил в Риме форменный переполох, вздумав прокатиться по городу в колеснице, запряженной львами. Жизнь Марка Антония протекала в роскоши, праздности и бурном веселье. Впрочем, безрассудные выходки и сделали его всеобщим любимцем; солдаты боготворили своего командира. Антоний знал толк в кутежах, но вовсе не был «воплощением порока», каким его упорно пытался представить Цицерон. Тот не уставал приписывать своему недругу все новые низости. Среди прочего он любил напоминать о том, как в одно прекрасное утро Антоний уже открыл было рот, чтобы произнести перед Сенатом зажигательную речь, но вместо этого выблевал остатки вчерашнего свадебного пира. С тех пор незадачливый оратор был тем, кто «вместо речи извергает рвоту». Антоний обожал покровительствовать актерам, игрокам и куртизанкам, невольно разжигая пыл своего обличителя. Что тот и демонстрировал.

Постепенно речи Цицерона обогатились новыми мотивами. Октавиан из «молокососа» превратился в «моего юного друга», из «нелепого выскочки» — в «необычайно одаренного юношу», последнюю надежду Рима. Антоний тем временем обрел соучастника своих страшных преступлений. Собрав по крупицам доказательства, слухи и сплетни, оратор выдвинул обвинения против его жены Фульвии. Она, как утверждал Цицерон, наравне с мужем приложила руку к разграблению государственной казны. В речах оратора Фульвия неизменно представала алчной, жестокой, властолюбивой и коварной. Среди обвинений против самого Марка Антония самым страшным для римского уха было такое: «Презрев мнение Сената и народа, он трепещет перед женщиной». Инвективы против бывшего соратника Цезаря были на руку Октавиану, который не преминул обратить себе на пользу каждое слово, но позабыл расплатиться с величайшим пиар-агентом в истории человечества.

В ноябре сорок третьего года Октавиану и Антонию поневоле пришлось объединиться. На восточном побережье Эгейского моря войско Брута встретилось с армией Кассия, собравшегося в поход на Египет. Заговорщики были отлично вооружены и располагали прекрасными обозами. Под давлением обстоятельств наследники Цезаря проглотили обиды и на время заключили союз. К ним присоединился Лепид со своими легионами. Все трое собрались на маленьком островке напротив современной Болоньи, чтобы «обменяться заверениями в дружбе». Обыскав друг друга на предмет спрятанных под плащами кинжалов, новоиспеченные союзники приступили к переговорам. На улаживание спорных вопросов и заглаживание конфликтов ушло два дня. Вот как описал знаменательную встречу римский историк Флор: «Лепид рассчитывал как следует нажиться на войне; Антоний жаждал мести; Цезаря (Октавиана) терзала мысль о том, что его отец до сих пор не отомщен, и Брут с Кассием наслаждаются жизнью и свободой, его пламенный дух не мог с этим примириться». Через два дня троица пришла к соглашению, объявив себя диктаторами на пять лет и разделив между собой империю. Все трое принесли клятвы и пожали друг другу руки. Их армии на берегу приветствовали друг друга. Договор, известный как Второй Триумвират, был заключен в октябре сорок третьего года. Клеопатра могла вздохнуть свободно. Вместе у Октавиана с Антонием появлялся шанс на победу. Теперь царица могла не так опасаться вторжения Брута и Кассия, которые не пощадили бы никого из близких Цезаря, тем более его царственного сына.

Римская казна была пуста, а азиатские деньги текли в карман заговорщиков. У триумвиров не было средств, зато хватало врагов. Было решено, что каждый составит список «самых верных друзей и злейших врагов», чтобы обменяться их жизнями. Марк Антоний согласился пожертвовать любимым дядей, чтобы посчитаться с Цицероном. Чем богаче был несчастный, угодивший в роковой список, тем меньше у него было шансов выжить. «Список рос, пополняясь именами врагов, друзей врагов, врагов друзей и просто богачей», — писал Аппиан. Покончив с расчетами, триумвиры поспешили в Рим, чтобы открыть сезон резни. «Город был завален трупами», — свидетельствует Дион. Убитых оставляли прямо на мостовой, на корм собакам и птицам, или бросали в реку. Те, кого наметили в жертвы, пытались укрыться в канализационных люках или забивались в дымоходы[40].

Перебрав несколько планов побега и от всех отказавшись, Цицерон встретил седьмое декабря сорок третьего года на своей вилле на юге Рима. Когда он прилег отдохнуть, в окно влетел ворон и принялся тянуть нитки из его покрывала. Слугам показалось, что это дурной знак. Они умоляли хозяина позволить им перенести его к морю и спрятать в густом перелеске. Наконец он поддался на уговоры и уселся в паланкин, не выпуская из рук списка Еврипида. Через несколько минут центурион выбил дверь его виллы. Узнав, куда направился беглец, убийцы попытались перехватить паланкин по дороге. Цицерон приказал до смерти напуганным рабам оставить его в роще. Он хотел встретить последний час, бесстрашно глядя смерти в глаза. Великий человек был изможден и растрепан, «лицо его выражало смятение». Откинув полог, он вытянул шею, чтобы убийца мог перерезать ему горло; Цицерон не без оснований подозревал, что попал в руки дилетанта. Не искушенный в таких делах центурион буквально отпилил ему голову. По приказу Антония, руки, писавшие филиппики, были отсечены, доставлены в Сенат и выставлены на всеобщее обозрение. Рассказывали, что Фульвия — заклятый враг Цицерона — сначала плюнула на голову убитого, потом открыла ему рот и пронзила язык шпилькой из своей прически. Когда резня закончилась, две тысячи почтенных римлян, включая почти треть сенаторов, лежали мертвыми. В распоряжении триумвиров оказались огромные средства и сорок три легиона. И никакой оппозиции.

Спустя десять месяцев армия Брута и Кассия встретила Октавиана и Антония на широкой равнине в восточной Македонии, близ города Филиппы. Последовали два тяжелейших, кровопролитных сражения. Одна из сторон собиралась установить в Риме диктатуру, другая воевала за республику. Оба войска были хорошо снабжены и подготовлены, говорили на одном языке, использовали на поле боя одну и ту же тактику, и понять, кто сильнее, было непросто. Две огромные армии, вместе почти сто тысяч человек, подняв клубы пыли, ринулись друг на друга, яростно врубились во вражеские щиты и принялись резать, рубить, кромсать, рвать голыми руками под бешеные крики сражающихся и стоны раненых. Только к концу второго сражения Октавиан и Антоний — их изможденные солдаты едва держались на ногах — стали побеждать. Кассий покончил с собой тем же кинжалом, который когда-то вонзил в Цезаря. Брут бросился на меч. Победители обошлись с его телом по-разному: Антоний сбросил с себя дорогой пурпурный плащ и бережно укрыл им тело бывшего соратника и достойного врага. Подоспевший Октавиан приказал обезглавить мертвого Брута, а голову отправить в Рим.

Сражение при Филиппах во многом оказалось битвой идей. Со свободой и демократией покончили, зато Цезарь был наконец отомщен. Антоний мог сбрить бороду, которую отращивал в знак скорби. В действительности у них с Октавианом не было ни одной реальной причины для вражды; оба сознательно искали повод для распри. Клеопатра, единолично и вполне успешно управлявшая своей страной, должно быть, недоумевала: почему бы римлянам не отказаться от игр во власть, которые обходятся всем так дорого, и не завести у себя нормальную монархию. Об этом говорил Дион: «Демократия хороша снаружи, но изнутри плоды ее горьки. У монархии не очень-то приятный вид, но людям при ней живется лучше всего. Проще найти одного порядочного человека, чем сразу многих».

В сорок втором году Октавиан и Антоний поделили между собой Средиземноморье, оставив Лепида ни с чем. Заключив договор, они разошлись в разные стороны. Антоний, старший из триумвиров, купался в лучах заслуженной славы. При Филиппах он обрел славу непобедимого воина, которая еще долго будет сопровождать его повсюду, наводя ужас на неприятеля. Выиграв битву, Марк Антоний отправился на восток наводить порядок и пополнять опустевшую казну. Октавиана, который почти месяц провалялся больным, унесли с поля боя в паланкине. Он поехал на запад поправлять здоровье. Пришло время распускать армию, платить солдатам и жаловать им землю. Судьба мира была в руках двух во всем противоположных людей: жестокого и мягкосердечного, расчетливого и простодушного, терпеливого и пылкого, а это означало, что гражданская война продлится до самой смерти Клеопатры. Будь по-другому, мы, возможно, никогда не узнали бы о царице Египта, которая готовилась — не в последнюю очередь благодаря Цицерону — сыграть написанную для нее роль.

Глава 6

Глава 6

Хочешь добраться до гавани — выставляй паруса по ветру

Какая разница между страной, которой управляет женщина, и страной, которой управляет мужчина, которым управляет женщина? Никакой.

Аристотель

Клеопатра не спешила следовать советам Деллия. На то у нее были веские причины. Ситуация была не простой, а на кону оказалось слишком многое. Царица несколько лет ловко маневрировала в бурном море римской политики и на этот раз не могла позволить себе ошибиться. Деллий ушел ни с чем, но ей все равно предстояло держать ответ. Не делая никаких заявлений о нейтралитете, Клеопатра тем не менее предпочла остаться в стороне, хотя Цезарионы нуждались в ее помощи. По сути, она поддержала убийц своего возлюбленного. Тому, что случилось, требовалось объяснение. Сама Клеопатра предпочла бы держаться от Марка Антония подальше, но положение колониальной царицы, «друга и союзника Рима» обязывало ее искать расположения победителя. Во власти Антония оказался весь Восток, в том числе и Египет. После победы при Филиппах казалось, что новому герою подвластно все. Его легионы маршировали по Азии, в Афинах его встречала восторженная толпа, в Эфесе его почитали как бога. Сорокадвухлетний широкоплечий герой с буйными кудрями отличался особой красотой, грубоватой и мужественной. Антоний остановился в Фарсале, пышной столице Киликии, что на юго-восточном побережье современной Турции. Туда, в цветущую долину, окруженную крутыми горами южной Азии, он призывал Клеопатру. Призывал снова и снова, но тщетно. Царица не спешила ответить на зов.

Что же это было: театральная пауза или передышка? Царица почти никогда не теряла самообладания, но ей порой требовалось немного времени, чтобы перевести дух. Возможно, настал как раз такой момент. Плутарх говорит, что Клеопатра держалась невозмутимо, даже когда имела все основания дрожать от страха. Ее промедление историк склонен считать тонкой стратегией. Клеопатра верила заверениям Деллия, но куда больше — самой себе. И не зря. «Перед Цезарем предстала юная девушка, неискушенная в вопросах политики, — пишет Плутарх, — тогда как Антонию предстояло увидеть женщину в зените красоты и силы». «Ее красота расцвела ободряюще поздно, — замечает проницательный летописец, — а ум удручающе рано» (Клеопатре не было и тридцати). «Она знала себе цену и ведала силу своих чар», а потому колебалась не от страха и решилась не потому, что вдруг преодолела робость. Царица то и дело получала послания от Антония и его приближенных, но «вела себя так, будто их не было». Наконец она, как пишет Плутарх, «будто в издевку», отправилась в Рим сама. Это произошло в конце лета.

Внешне сохраняя горделивое спокойствие и демонстрируя презрение к опасностям, Клеопатра подошла к сборам с особой тщательностью, будто чувствовала, что ей предстоит покорить не только Марка Антония, но и весь мир. Разумеется, до нее долетало эхо восторженных криков в честь победителя при Филиппах. Куда бы он ни направился, повсюду его ждал ликующий народ. В Эфесе женщины встречали римлянина, одетые вакханками, а мужчины — сатирами и фавнами. Распевая дионисийские гимны под флейты и арфы, они торжественно провели гостя через украшенные цветочными гирляндами городские ворота. Антоний не успевал принимать приглашения от восточных правителей; вся Азия готова была склониться перед ним. Клеопатре было известно — от Деллия и не только от него, — что Марк Антоний проявляет к ней пристальный интерес. В ответ царице надлежало совершить нечто такое, чтобы оправдать ожидания Плутарха и достичь высот шекспировской трагедии. И она блестяще справилась со своей ролью. История человечества знает немало триумфальных въездов в онемевшие от изумления города: деревянного коня в Трою, Христа в Иерусалим, Бенджамина Франклина в Филадельфию, Генриха Четвертого, Чарльза Линдберга и Шарля де Голля в Париж, Говарда Картера в гробницу Тутанхамона, «Битлов» на шоу Эда Салливана… Появление Клеопатры в Эфесе было во всех смыслах ошеломляющим. Царице вновь пришлось преодолеть тысячу километров по Средиземному морю, причаливая на ночлег к скалистому левантийскому берегу. В устье Синда Клеопатра со свитой пересели в богато украшенные ладьи, чтобы пройти еще шестнадцать километров вверх по реке. Обычно царскую флотилию приводили в движение сто семьдесят гребцов, однако на этот раз их число решено было сократить на треть. За ладьями следовали суда, груженные припасами. Антураж путешествия был продуман до мелочей. Вся история Клеопатры развивается на грани легенды и были. В Фарсале правда и вымысел слились воедино.

В малограмотном мире внешние эффекты определяли очень многое. Клеопатра поднималась вверх по хрустальным речным водам, купаясь в цвете, звуках и ароматах. Правительница не нуждалась в магии: от ее ладьи с позолоченной кормой и пунцовыми парусами нельзя было отвести глаз. Римляне так не путешествовали. Весла ритмично опускались в воду и взмывали вверх, сверкая на солнце серебром. Их мерные взмахи задавали тон трубам, флейтам и лирам. Последние сомнения в божественной сущности Клеопатры растворились в речной дымке: «Царица возлежала под шитым золотом балдахином, прекрасная, будто сама Венера, а прелестные детишки, похожие на маленьких купидонов, обмахивали ее опахалами. Ладьей управляли юные девушки, одетые наядами и грациями. Над рекой струился запах драгоценных благовоний». Вот сцена, достойная самого Гомера.

Весть о царственной путешественнице обгоняла не только египетский кортеж, но и дивный аромат, источаемый ладьями. Вдоль берегов бирюзовой реки стали собираться толпы зевак. Когда ладьи подошли к Тарсу, местные жители бросились им навстречу, боясь пропустить удивительное зрелище. Город почти опустел, и Антоний, произносивший речь на рыночной площади, внезапно обнаружил, что его слушатели испарились. Клеопатра отправила римлянину послание — чудесное сочетание учтивости дипломата и надменности живой богини, — в котором сообщала, что «Венера спешит воссоединиться с Вакхом на благо всей Азии».

Нынешняя царица мало чем напоминала девушку из кожаного мешка, но ее появление вышло не менее эффектным. Недаром говорили, что у Клеопатры были выдающиеся лингвистические способности, и она очень быстро начинала бегло говорить на едва знакомом языке. По мнению Плутарха, легче всего египтянке давался язык лести. Этим древним наречием она овладела в совершенстве: «Подчиняя собственную жизнь целям, интересам и привычкам жертвы, льстец подкрадывается к ней постепенно, трется около нее, пока не сольется с ней окончательно, пока не приручит ее, пока она не станет послушной его воле». Клеопатра хорошо изучила свою жертву, прежде чем начать к ней подкрадываться. Скорее всего, они уже встречались с Антонием, когда тот помог ее отцу вернуться в Александрию (царевне было тринадцать лет). Когда Цезарь отправился в Египет, Марк Антоний послал с ним своего человека. Он купил у Цезаря землю, о чем Клеопатра тоже наверняка слышала. Они вполне могли встречаться в Риме. Клеопатре было известно многое о жизни Антония, его характере и повадках. Она знала о его бурной молодости и распутной зрелости, о любви к театральным жестам и драматическим эффектам, о редком политическом чутье, которое, впрочем, часто ему изменяло, и столь же редком легкомыслии, о бесстрашии, граничившем с безрассудством. Она придумала обставить свое появление так, чтобы спектакль пришелся римлянину по вкусу. Собственно говоря, Клеопатра была одним из немногих людей на земле, способных ему угодить. Не стоит забывать и о том, что, несмотря на трудные годы, она оставалась самым богатым монархом Средиземноморья.

Антоний ответил на приветствие Клеопатры приглашением отобедать. То, что за этим последовало, могло бы оправдать худшие подозрения Цицерона относительно обеих сторон. Антоний оказался на удивление податливым, а Клеопатра проявила настойчивость. Первым дать обед было делом престижа. Воспользовавшись своим положением, царица настояла, чтобы римлянин пришел к ней и привел столько гостей, сколько пожелает. Так она хотела показать: Клеопатра не приходит на зов, а призывает сама. «Как ни удивительно, Антоний согласился, вероятно, побоявшись обидеть гостью», — не без яда замечает Плутарх и тут же оказывается во власти небывалого зрелища, для описания которого у него не сразу находятся слова даже по-гречески. Приготовления Клеопатры заслуживают целой главы. Антония больше всего поразили грозди светильников, развешанные прямо на деревьях. Их круглые и прямоугольные огоньки проникали сквозь жаркую тьму летней ночи, «сплетая дивно красивые кружева света». Перед такой красотой спасовал сам Шекспир, передав слово Плутарху. Величайший поэт елизаветинской эпохи обратился за подсказкой к прямодушному античному летописцу. Забавно, не правда ли?

В тот вечер, как, впрочем, и в последующие, Клеопатра приказала накрыть двенадцать пиршественных столов. Вокруг них расставили тридцать шесть мягких скамеек, покрытых дорогими коврами. На столах красовалась изящная золотая посуда, украшенная драгоценными камнями. Царица не упустила случая предстать перед гостями во всем своем блеске. Отказавшись от любимого жемчуга в пользу египетских самоцветов, — агата, лазури, сердолика, аметиста, граната, малахита, топаза — она надела золотое ожерелье, оплела руки тонкими браслетами, вдела в уши тяжелые серьги. При виде такой красоты Антоний утратил дар речи. Клеопатра кротко улыбалась. Ах, у нее было так мало времени. В следующий раз выйдет лучше. После ужина она сообщила, что «ее гость волен взять себе в подарок все, что пожелает, и пригласила его прийти снова на следующий день с друзьями и приближенными». Римляне унесли с собой посуду, ковры и даже мебель.

На этот раз царица превзошла саму себя: по сравнению с этим, прежние ее пиры могли показаться вполне спартанскими. На четвертый вечер гости по колено утонули в розах. Работа цветочника обошлась в целый талант, что равнялось годовому доходу шести лекарей. На киликийской жаре цветочный аромат сделался дурманящим. К концу пира землю сплошь устилали растоптанные цветы. Клеопатра щедро одарила всех, кто был на пиру; римляне забрали с собой скамьи, ковры и посуду. Кроме того, каждому достался особый подарок: «Знатные мужи получили дорогие паланкины, остальные лошадей в серебряной сбруе». Чтобы гостям было проще все это дотащить, к ним приставили жилистых рабов-эфиопов. Античные авторы сходятся на том, что «великолепие египетского лагеря не поддается описанию», и дружно обходят его чудеса молчанием. Впрочем, Клеопатра была не единственной женщиной, стремившейся очаровать нового героя. «Цари искали встречи с ним [Антонием], а их жены, соперничавшие друг с другом красотой и дорогими подарками, готовы были пожертвовать своей честью ради его услады». Клеопатра оказалась самой изобретательной и щедрой из них. Шестилетний Цезарион на этот раз остался дома.

Плутарх отдает должное «неотразимым чарам» и «дару убеждения» царицы, но только Аппиан задумывается о том, что в действительности происходило в Фарсале. Какими словами оправдывалась Клеопатра? Она палец о палец не ударила, чтобы отомстить убийцам Цезаря, зато поддержала Долабеллу, предполагаемого заговорщика и человека, из-за которого Антоний развелся с женой. Удивительная преданность, не правда ли? Однако царица и не думала унижать себя многословными оправданиями. Вместо этого она с надменным видом перечислила собственные заслуги перед Антонием и Октавианом. Да, Клеопатра действительно поддержала Долабеллу. И продолжала бы поддерживать, если бы не шторм; она сама распоряжалась сбором припасов и снаряжала флот. Зато Кассий так и не получил от нее помощи. Царица не испугалась угроз, не позволила заманить себя в ловушку и довела бы дело до конца, если бы шторм не разметал ее корабли. Лишь тяжелый недуг помешал ей снарядить флот заново. Когда Клеопатра оправилась от болезни, Марк Антоний уже победил при Филиппах. Египтянка держалась невозмутимо, вела беседу легко и непринужденно, и была — как Антоний мог убедиться еще во время ее первого появления в образе Афродиты — просто безупречна.

Собеседники наверняка затронули и финансовый вопрос: не зря же Клеопатра устраивала такой шикарный прием. Показная роскошь была способом привлечь внимание человека, нуждавшегося в деньгах. Римская казна была пуста, а триумвиры уже пообещали каждому солдату по пятьсот драхм, то есть двенадцатую часть таланта. Под их началом было тридцать легионов. Преемник Цезаря и победитель при Филиппах был просто обязан продолжить парфянскую кампанию, и Антоний намеревался поступить именно так. Парфяне поддерживали заговорщиков. Они зарились на чужую землю и досаждали соседям. Пришло время посчитаться за унижение пятьдесят третьего года, отомстить за полководца, не вернувшегося с берегов Тигра. Его отрубленную голову парфяне использовали как реквизит в постановке Еврипида. Одиннадцать легионов вырезали до единого человека. Выдающиеся военные успехи на чужой территории должны были упрочить положение Марка Антония дома. Но мечта о Парфии никак не могла стать реальностью без участия Клеопатры, единственной правительницы, способной оплатить военную авантюру такого масштаба.

В качестве ответного жеста Марк Антоний пригласил Клеопатру на свой пир. Разумеется, честолюбивому римлянину хотелось во что бы то ни стало «превзойти гостью в блеске и богатстве». Разумеется, у него ничего не вышло. Потом скажут, что египтянка обвела Антония вокруг пальца, и будут в известной мере правы: римлянам не стоило соревноваться с Птолемеями в устройстве роскошных празднеств, а у царицы не было равных в игре по чужим правилам. Антоний неловко пошутил по поводу «скудости и скромности» своего пира, и Клеопатра охотно посмеялась вместе с ним. Грубоватый римский юмор ничуть ее не смутил: «Услышав простые шутки, которые пришлись бы по вкусу солдатам, но никак не придворным, царица без всякого жеманства принялась отвечать в том же духе». Великой владычице и владелице несметных богатств ничего не стоило побыть своим парнем. Едва ли хоть кто-то из приближенных Клеопатры прежде видел такой свою госпожу.

Умение подстраиваться под обстоятельства и легко переходить с одного языка на другой было важным свойством натуры Клеопатры. Не менее ценным оказалось ее фантастическое везение. У царицы и Марка Антония нашлось много общего. Оба не могли согласиться с последней волей Цезаря и не желали признавать его законного наследника. Оба крепко уцепились за края консульской мантии. Антоний убеждал Сенат в божественном происхождении Цезаря, втайне надеясь, что потомком богов признают и его преемника; Клеопатра была не единственной участницей помпезного спектакля по мотивам древней мифологии. В отличие от большинства римлян, Антоний привык иметь дело с умными и талантливыми женщинами. Его родная мать, узнав, что сын сделался ее политическим противником, заявила, что предпочла бы умереть от его руки. Марку Антонию не составляло труда обсудить с женщиной вопросы финансов или управления государством, а встреча в Фарсале, несмотря на попытки Клеопатры превратить ее в красочную церемонию, очень быстро превратилась в неофициальные переговоры двух правителей. У Фульвии, помимо денег и связей, были и ум, и отвага, и красота. Ради нее Антоний бросил свою давнюю любовь, самую популярную в Риме актрису. Его жена была не из тех женщин, кто станет сидеть дома и прясть шерсть. О нет, она желала «командовать полководцем, управлять правителем». В ту зиму Фульвия не только замещала мужа в Риме, но и активно вмешивалась в общественную жизнь, так что «ни сенаторы, ни простой народ не смели ей перечить». Она вела переговоры с влиятельными политиками, отстаивая интересы супруга, выплачивала его долги и на собственные средства снарядила восемь легионов. Верная жена была готова постоять за дело своего мужа даже с оружием в руках.

Антоний воспринимал претензии Клеопатры на родство с богами как нечто вполне естественное. По дороге в Фарсал его славили — и царица об этом знала — как нового Диониса. Он, согласно легенде, когда-то с триумфом прошел по всей Азии. Бог безудержного веселья и покровитель виноделия по-своему роднил египтянку и римлянина: Птолемеи вели свой род от младшего из олимпийцев и были истовыми почитателями его таинственного культа. Отец Клеопатры добавил к списку своих титулов имя «Новый Дионис», перешедшее по наследству к ее брату. К царскому дворцу в Александрии примыкал театр Диониса; в сорок восьмом году Цезарь устроил в нем свой штаб. Что же касается Марка Антония, то ему следовало лишний раз подумать, прежде чем причислить себя к потомкам греческого бога. Необычайно популярный в народе, Дионис был причислен к сонму олимпийских богов совсем недавно и оставался в нем чужаком. Добрейший из олимпийцев, жизнерадостный златокудрый юноша был чересчур изнеженным и слишком уж восточным. Один из предков Клеопатры сослался на родство с Дионисом, оправдываясь за бегство с поля боя. Но хуже всего было то, что бог виноделия притуплял мужской ум, а женщин наделял сверхъестественной силой. Стань героем битвы при Филиппах не Антоний, а Октавиан, появление Клеопатры пришлось бы совсем некстати. Царица знала слишком много языков.

Окрестности Фарсала могли бы служить превосходной декорацией для любой пьесы: поросшие лесами скалистые горы и пестрящие цветами луга. Политическая и культурная столица Киликии была, по выражению величайшего из ее сынов апостола Павла, «не просто городом». Фарсал славился философскими и ораторскими школами, банями и фонтанами, замечательной библиотекой. Город стоял на берегу холодной бирюзовой реки, удивительно чистой и прозрачной, особенно в сравнении с мутным Нилом. Войдя в Фарсал, Александр Македонский первым делом сбросил доспехи, чтобы смыть пыль и пот в ледяных водах Синда (правда, в шатер царя принесли почти бездыханным. Он пришел в себя лишь через три дня). Небо даровало городу плодородную землю и отличные виноградники. Только здесь два божества, старое и новое, могли жить в мире и согласии. Горожане любили веселиться и были жадными до зрелищ; в Фарсале можно было без труда накупить цветов на целый талант, а это означало, что в новоиспеченной римской провинции сохранялись греческие порядки. Угодив в ту же ловушку, в которую некогда попала Клеопатра, фарсяне искренне приветствовали Кассия и Долабеллу и были жестоко обмануты обоими. Кассий опустошил город, разграбил храмы, угнал в рабство женщин, детей и даже стариков. Оставшись без цветов и праздников, жители Фарсала переметнулись к врагам Кассия. Антоний вернул город к жизни.

Клеопатра пробыла в Фарсале всего пару недель, но этого оказалось вполне достаточно. Антоний пропал раз и навсегда[41]. Плутарх спешит первым поведать о киликийском триумфе царицы. «Бесхитростная кокетка», представшая перед Цезарем в сорок восьмом году, к лету сорок первого превратилась в искушенную красавицу, прошедшую экстремальную школу обольщения, с неотразимой внешностью, нежным голосом, обворожительными манерами. У Антония не было ни единого шанса. Полное поражение римлянина признает и хладнокровный Аппиан. «Едва увидев ее, Антоний, уже достигший сорокалетия [sic], влюбился, словно отрок», — удивляется историк. Легенда в очередной раз оттесняет историю. Сквозь заросли роз трудно пробиться к грубой правде, особенно если речь идет о политике. Мы знаем о завоевании Марка Антония больше, чем о покорении Цезаря лишь потому, что летописцы охотно говорят об одном событии и обходят молчанием другое. Антоний оказался слабее Цезаря, а чары Клеопатры с годами сделались сильнее. В сорок первом году она играла не только для другой публики, но и с другим хором.

Разве там, где есть политика, нет места любви? Наверное, не всегда. Повествуя о другом знаменитом романе, Плутарх заметил: «Это была настоящая любовь, и она пришлась как нельзя кстати». Так получилось, что из всех римлян Клеопатре был нужен именно этот. Вышло так, что Антонию понадобилась именно эта египтянка, и никакая иная. Клеопатре было выгодно влюбиться в человека, от которого зависела ее судьба, а ему — воспылать страстью к женщине, способной вооружить его армию. Парфянская кампания была для царицы огромной удачей. Получив доступ к деньгам Клеопатры, Антоний о ней не забыл. Как утверждали заклятые враги египетской правительницы, она не влюбилась в римлянина, а «вынудила его влюбиться в себя». В древнем мире считалось, что женщины интригуют, а мужчины разрабатывают стратегию. Между авантюристом и авантюристкой издавна пролегала бездонная пропасть. Для мужчины был простителен самый очевидный разврат: Цезарь, если помните, едва расставшись с Клеопатрой, оказался в объятиях мавританской царицы. Антоний прибыл в Фарсал прямо из покоев царицы Каппадокии. Оба возлюбленных Клеопатры отличались непомерным сексуальным аппетитом, но именно ей было суждено войти в историю коварной соблазнительницей. Прочие ее таланты упорно игнорировали. Такая женщина могла владеть любовной магией, но не могла любить и быть любимой. Что ж, при помощи магии можно добиться большего, чем без нее. Иосиф Флавий не сомневается, что царица захомутала Антония и заставила его выполнять все свои капризы «при помощи волшебного зелья». Отрицать ее власть над мужчинами он не мог, а признавать ум и волю не хотел.

Впрочем, без магии все же не обошлось. Только представьте: мужчина и женщина в расцвете сил и зените славы, а вокруг пряные летние ночи, сладкая дымка, гирлянды огней, столы ломятся от изысканных блюд и отменных восточных вин. О похождениях Антония ходили легенды, а во время азиатского триумфа он изрядно расширил список своих побед. Плутарх обвинял его в «нездоровом пристрастии к чужим женам». Накануне встречи с Клеопатрой римлянин без труда покорил другую азиатскую царицу. Жаркое лето располагало к любовным утехам.

Между тем Клеопатра не теряла времени даром. Собираясь в обратный путь, она увозила с собой внушительный набор важных договоренностей, и хотя царице все же пришлось пойти на определенные уступки, первую встречу с Антонием, безусловно, можно отнести к числу ее успехов. Прежде у египтянки еще оставались причины беспокоиться за свою власть и безопасность. Союз с Марком Антонием упрочил ее положение. Первым делом она добилась того, чтобы Арсиною забрали из храма Артемиды в Эфесе. Царевна встретила свою смерть на его мраморных ступенях перед резными дверьми из слоновой кости, дарованными храму ее отцом. Она была последней из четырех братьев и сестер; других претендентов на престол не осталось. «Так Клеопатра перебила всех своих родичей, — ухмыляется римский историк, — не пощадив никого, кто был близок ей по крови». Справедливости ради надо признать, что Арсиноя не оставила сестре выбора. Цезарь унизил царевну, но не стал лишать ее жизни, однако Арсиноя не отказалась от притязаний на трон (Исида проявляла излишнее милосердие, отдавая предателей в руки тех, кого они предали). Клеопатре тоже случалось быть милосердной. Антоний бросил в темницу верховного жреца храма, провозгласившего Арсиною царицей. Эфессцы явились к Клеопатре просить за жизнь первосвященника, и она попросила Антония отпустить его. Птолемеев больше не осталось, и жрец перестал представлять опасность. Самозванцу, объявившему себя выжившим Птолемеем Тринадцатым, повезло куда меньше (тело царевича не нашли, и многие поверили лже-Птолемею). Он был казнен. Кипрский военачальник, поддержавший Арсиною и помогавший Кассию, бежал в Сирию, чтобы просить убежища у жрецов. Его выволокли из храма и закололи.

Тут поневоле начнешь думать о колдовстве. «Чего бы ни пожелала Клеопатра, — пишет Аппиан, — он тотчас бросался исполнять, мало заботясь о том, не противны ли ее желания человеческим и божественным установлениям». Что ни говори, а в перерывах между пирами царице удалось крепко взять римлянина в оборот. По большому счету, Антоний не нарушал никаких устоев. Покидая Египет в сорок седьмом году, Цезарь обещал следить за состоянием дел в новой провинции, «решая споры и награждая достойных». Антоний взял за правило давать защиту тем, кто ему присягнул, раздавал привилегии жителям покоренных областей и следил за сбором податей. Странности начались позже. Поздней осенью Марк Антоний распустил свою армию на зимние квартиры и, махнув рукой на неотложные дела и парфянское войско, вышедшее к Евфрату, отправился на юг, в Египет.

Двадцативосьмилетняя женщина, встречавшая Марка Антония в Александрии, совсем не походила на юную Клеопатру, представшую перед Юлием Цезарем семь лет назад. Она увидела мир и произвела на свет дитя, она управляла царством в мирные годы и в годину бед, она была живой богиней и матерью бога и не нуждалась в супруге. Она знала свой народ и была любима им куда сильнее, чем любой из Птолемеев. Она излучала уверенность в себе, решимость, дерзость.

Историки решили, что Клеопатра заманила Антония в Египет при помощи интриг, любовного томления или колдовства. «Он так жаждал ее увидеть, — отмечает Плутарх, — что ринулся в Александрию, позабыв обо всем на свете». На самом деле заманивать диктатора вовсе не было нужды. Антоний ни на дюйм не отклонился от главной цели своего путешествия по Азии: сбора средств. Без египетской казны мечты о Парфии так и остались бы мечтами. Мудрая правительница пообещала помочь союзнику, но не спешила выполнять обещание. Азиатские царства оказались беднее, чем рассчитывал Марк Антоний, а Египет был богатой страной. Римский консул мог на законных основаниях посещать покоренные земли, особенно в преддверии большой военной кампании. Риму требовался флот, и здесь было не обойтись без помощи Клеопатры. В противном случае Антоний рисковал навсегда остаться «правителем без царства», разъезжающим из одной провинции в другую и разбирающим бесконечные местные тяжбы, которые приводили в отчаяние самого Цицерона. Марк Антоний с детства был очень способным учеником. В чем-то он так и остался прилежным школьником. Одаренным, но прямолинейным стратегом. У него были веские причины искать дружбы Клеопатры, проявлять чудеса дипломатии, льстить и заискивать перед великой царицей; все это римлянин с блеском проделал еще в Фарсале. Антонию уже приходилось бывать в Александрии, каждый гость которой одним вдохом вбирал в себя всю греческую культуру. Лишь безумец покинул бы по собственной воле залитый нежным янтарным светом город на берегу Средиземного моря. Особенно если он жил в первом веке до нашей эры и прибыл в Александрию по приглашению царицы.

Желая выказать почтение Клеопатре и опасаясь повторить ошибку Цезаря, Марк Антоний отправился в Египет без войска и свиты, как частное лицо, «в простом дорожном платье». Побыть частным лицом ему так и не удалось. Царица устроила гостю шикарный прием и постаралась обеспечить ему «все утонченные радости и благородные развлечения», которыми славилась ее столица. В одних городах хорошо зарабатывать состояния, в других проматывать; Александрия идеально подходила и для того, и для другого. То был рай для дельцов и мыслителей, место, в котором присущая грекам деловая хватка встречалась с фанатичным египетским гостеприимством, город малиновых рассветов и перламутровых полудней, дерзновенных идей и головокружительных возможностей. В нем было здорово даже просто глазеть по сторонам.

Пир в честь гостя положил начало длинной череде празднеств, игр и всяческого веселья во исполнение заключенного Антонием и Клеопатрой «Пакта Отчаянных Гуляк». «Члены этого ордена, — рассказывает Плутарх, — каждый день по очереди веселили друг друга, обязуясь придумывать все новые, совершенно невероятные способы развлечений». Благодаря этому потешному союзу до нас дошли секреты царского ужина. Повар Клеопатры тайком провел своего друга Филота на царскую кухню, пообещав ему сногсшибательное зрелище. На кухне стоял дым коромыслом, повсюду метались повара с поварятами, посудомойки и слуги. Глазам потрясенного Филота открылись целые горы снеди. На огромных вертелах жарились восемь диких кабанов. Юный ученик лекаря вообразил, что готовится пир для целой толпы народа. Повар посмеялся над наивным приятелем. Тот оказался и прав и не прав одновременно: «Гостей будет немного, не больше дюжины. Тем более все должно быть идеально: если блюдо держали на огне на минуту дольше, оно, считай, пропало. Антоний может проголодаться прямо сейчас, или через час, или велит принести только вина, или увлечется беседой и вовсе забудет о еде. Вот почему, — продолжал повар, — мы готовим так много блюд: никогда не знаешь наперед, какое придется подавать». Любопытный Филот превозмог удивление и вернулся к своим делам. Спустя много лет знаменитый врач поведал эту историю своему другу, а тот пересказал ее внуку, которого звали Плутархом.

Судя по всему, Марк Антоний был непростым гостем и обходился хозяевам недешево. Смолоду он брал музыкантов, актеров и танцовщиц даже в военные походы. Захваченный дом Помпея он — если верить Цицерону — превратил в настоящий дворец развлечений с шутами, жонглерами, акробатами и морем выпивки. Клеопатра выбивалась из сил, чтобы соответствовать его взыскательным вкусам. «Тем, чьи натуры несхожи и устремления разнятся, нелегко достичь гармонии», — заметил Цицерон. Несходство натур Антония и Клеопатры бросалось в глаза. Царица старалась угодить гостю, не оставляя его на минуту и совершенно забросив важные государственные дела. Римлянин смог оценить золотые храмы, многочисленные гимнасии, диспуты философов, но остался равнодушным к египетской мудрости, не проявил интереса ни к сельскому хозяйству, ни к культуре, ни к научным достижениям цивилизации, заметно обогнавшей его собственную. Разумеется, он не был бы уроженцем своего города, если бы не посетил могилу Александра. Не обошлось и без охоты в пустыне. Клеопатра вполне могла его сопровождать: есть свидетельства, что она хорошо ездила верхом и поощряла скачки. У нас нет сведений о том, выбирался ли Марк Антоний за пределы Нижнего Египта. Он ведь не был Юлием Цезарем. Вид стройных колонн, статуй красавцев-сфинксов, широких улиц, названных в честь предков его возлюбленной, и белых известняковых фасадов не рождал в его сердце благоговейного трепета, а наоборот, побуждал к новым развлечениям. Клеопатра всегда была рядом, готовая разделить со своим другом «и серьезную беседу, и часы безудержного веселья». Часы превращались в дни, дни перетекали в ночи, чтобы гость мог отдать должное прогулкам под луной, изобильным пикникам и тайным свиданиям с переодеваниями. Один раз он принял участие в расстройстве свадьбы. Клеопатра ни на миг не оставляла возлюбленного. Такова была ее политика. Египетское царство стоило ночных эскапад. «Она играла с ним в кости, пила, охотилась, смотрела, как он упражняется с мечом, — рассказывает Плутарх. — Когда, задумав очередную проделку, он посреди ночи стучался в дверь какого-нибудь почтенного горожанина, она была рядом, переодетая служанкой». Антоний любил неузнанным бродить по городу, чтобы под утро, покинув место преступления — нередко бегом, — весьма довольным собой вернуться во дворец.

Александрия приняла выходки Антония благосклонно. Блистательный, беззаботный город и веселый прожигатель жизни пришлись друг другу по душе. Для римлянина не было большей радости, чем рассмешить женщину. В юности, обучаясь за границей риторике и военному делу, он приобщился ко всему греческому. Антоний умел изъясняться в витиеватом восточном стиле, патетическом и поэтическом. Его младший современник корил александрийцев за легкомыслие, разя их чеканными словами: «Вы безрассудны и беспечны, вечно идете на поводу у своих желаний, тратите жизни на смех и удовольствия». Антоний, не упускавший случая пошататься по улицам в обществе бродячих музыкантов, не видел в этом ничего плохого.

Славное прошлое имелось и у Антония. Когда он был совсем молодым командиром, разгневанный отец Клеопатры приказал предать смерти дезертиров из его отряда. Антоний вступился за своих солдат. Чуть позже он против воли Авлета похоронил мужа Береники с царскими почестями. Добрые дела не забываются. Александрийцы приняли римлянина с распростертыми объятиями и охотно играли с ним в переодевания, хотя прекрасно понимали, с кем имеют дело. Вслед за своей царицей они полюбили гостя за «легкий нрав» и готовы были идти с ним в огонь и воду. Горожанам нравилось, что Антоний «в Риме носит трагическую маску, а для нас меняет ее на комическую». Народ, всего семь лет назад встречавший Цезаря с пращами и пиками, без боя сдался его самопровозглашенному наследнику. Грекам нечасто приходилось встречать римлянина, который — в отличие от большинства своих соотечественников — не глядел на них свысока. Антоний предпочитал греческое платье римской тоге и любил носить белые кожаные сандалии, как у местных жрецов. Он разительно отличался от полководца в красном плаще, воспоминания о котором еще жили в Александрии. В Египте Цезарь чувствовал себя Александром Македонским — любой из римлян, очутившись на Востоке, невольно призывал тень Александра, — Антоний знал, что его сравнивают с самим Цезарем.

Аппиан не сомневался: «Антоний прибыл в Александрию, чтобы увидеть Клеопатру, и оставался в городе из-за нее». Историк полагал царицу на редкость плохой компанией для римского полководца. Клеопатра «обезоружила Марка Антония, околдовала, заставила позабыть о великих свершениях для пирушек и морских прогулок». На самом деле все было наоборот. Египтянка была готова пожертвовать ради гостя всем, кроме мятежного духа, чувства юмора и государственных интересов. В один прекрасный александрийский полдень на водах Нила или, быть может, озера Мареотис покачивалась рыбацкая лодка. Антоний был в ярости. Он, командовавший целыми армиями, был не в состоянии выловить из щедрой египетской реки ни одной жалкой рыбешки. На глазах у Клеопатры, между прочим. Терпеть поражение в присутствии любовницы было невыносимо. Впрочем, гость быстро нашелся: он тихонько приказал своим слугам нырнуть под воду, хватать рыб и насаживать их на его крючок. Вскоре римлянин стал то и дело вытаскивать на борт добычу, слишком часто и слишком хвастливо; Антоний был экспрессивной личностью и не всегда умел держать себя в руках. Клеопатра легко распознала обман. Какая прелесть! Ее возлюбленный самый ловкий рыбак на свете! И царица пожелала позвать своих друзей, чтобы гость мог продемонстрировать им свое искусство.

Наутро от берега отошла целая флотилия. Улучив момент, Клеопатра шепнула что-то своим слугам. Антоний закинул удочку, с трудом вытащил тяжелую добычу, и все присутствующие разразились оглушительным хохотом: оказалось, что в Ниле водится соленая черноморская сельдь. Клеопатра не преминула воспользоваться ситуацией — спектакль был затеян не зря, — чтобы мягко, но решительно напомнить другу о долге. Вместо того чтобы укорять римлянина, царица воспользовалась беспроигрышным методом, известным любому родителю и наставнику: похвали и поощри.

«Брось рыбу, полководец, и посмотри на нас, — увещевала его Клеопатра в присутствии своей свиты. — Твой улов — города, царства, континенты». Разыгранная словно по нотам сцена могла бы служить прекрасной иллюстрацией словам Плутарха: «Упрек из уст развратницы все равно что укус. Он и дразнит, и волнует, и горячит кровь, и причиняет боль».

По правде сказать, Клеопатра отчитала Антония, будто школьника; между тем каникулы кончались, рано или поздно надо было возвращаться в давно позабытый Рим. Гость встретил в Александрии сорок третий день рождения, отпраздновав его новыми шутками с переодеванием (что сказал бы Октавиан, которого Антоний пренебрежительно именовал мальчишкой? Между прочим, для римлянина трудно было придумать нечто более оскорбительное. В свое время официально Октавиан запретит кому-либо так себя называть). То, чего не удалось Клеопатре, решили послания, пришедшие на исходе зимы. На Востоке было неспокойно: парфяне захватили Сирию и убили только что поставленного Антонием наместника. С запада поступали не менее тревожные вести о безрассудной выходке Фульвии: вместе с деверем она развязала войну против Октавиана с единственной целью: оторвать мужа от египтянки и заставить его вернуться домой, но потерпела поражение и бежала в Грецию.

В апреле Антоний наконец решил действовать и двинулся на парфян, но на севере Сирии его настигло жалобное письмо от Фульвии. Послание вынудило полководца остановить наступление и — во главе флотилии из двухсот новеньких кораблей — отправиться в Грецию. Римлянин имел весьма приблизительное представление о действиях своей жены, хотя обе стороны постоянно докладывали ему обо всем. Новое послание оказалось подробнее зимнего.

Тогда Антоний не проявил к новостям особого интереса и ограничился тем, что велел Фульвии помириться с Октавианом. Поведение жены удерживало его в Александрии едва ли не сильнее чар Клеопатры. Разумеется, он понимал, что затянувшийся визит не сможет длиться вечно. Изучив послания Фульвии, с каждым разом все более панические, Аппиан с усмешкой замечает: «Я не сомневаюсь, что Марк Антоний отвечал супруге, просто его письма не сохранились». Фульвия всерьез боялась за себя и детей, и не без оснований.

Встреча в Греции вышла бурной.

Антоний обошелся с женой столь сурово, что потом горько раскаивался. Фульвия зашла слишком далеко и недооценила противника. Плутарх утверждал, что Клеопатра многим обязана римлянке, научившей мужа «терпеть власть женщины, укротившей его и усмирившей его буйный нрав». Возможно, Фульвия и вправду научила Марка Антония подчиняться женщине, но она не смогла убедить его пойти против Октавиана и отвоевать вторую половину империи. Напрасно она просила мужа заключить союз с сыном Помпея Секстом, чтобы вместе сокрушить соперника. Антоний и слышать ничего не желал. Он подписал договор и не собирался его нарушать. Неделей позже, в открытом море, полководец сошелся с одним из убийц Цезаря. Тот дрался с Антонием при Филиппах, а теперь заманил его корабли в ловушку. Напуганная команда предложила командиру отступить. Тот возмущенно отверг кощунственное предложение, заявив: «Лучше погибнуть от руки предателя, чем прослыть трусом при жизни», — и бросился на врага. Покончив с семейными делами, Антоний поспешил к Октавиану. Фульвия была больна. Большинство обвинений против нее выдумка: самостоятельных женщин в Риме не любили. Фульвию подвели мнимые друзья. Коварный помощник Антония подбивал ее пойти против Октавиана, утверждая, будто «пока в Италии будет спокойно, Антоний не бросит Клеопатру, но если начнется война, он немедля вернется домой».

Снарядив новый флот, Антоний отправился в Адриатику. Расставшись с ним, Фульвия начала чахнуть от тоски и вскоре умерла. Причина ее смерти неясна. Аппиан считает, что женщина могла наложить на себя руки из ненависти к мужу, «который бросил ее больной и страдающей». Впрочем, нельзя исключать, что ее здоровье было подорвано из-за постоянных переживаний. В Александрии весть о кончине римлянки никого особенно не расстроила. Антоний искренне горевал и винил в случившемся себя. Фульвия была больна, а он ее даже не навестил. Историки в один голос назвали Антония виновным. «Страсть к распутной царице затмила его разум», — пишет Дион. Фульвия была, красива, умна и отважна. Женившись на ней, Марк Антоний получил не только деньги и связи, но и проницательную советчицу. Она родила ему двух сыновей. Если Фульвия и вправду оказалась злобной мегерой, «эта злобная мегера была всем сердцем предана своему супругу». Антонию повезло с женой.

Смерть Фульвии послужила делу мира. Когда не стало женщины, «что из одной только ревности к Клеопатре была готова ввергнуть империю в кровопролитную войну», Октавиан и Антоний немедленно помирились. Вражда, возобновившаяся из-за интриг оскорбленной женщины, пресеклась с ее кончиной, тем более что воевать никому не хотелось. Секст Помпей продолжал безраздельно властвовать на море, не пропуская римские суда с зерном. Бесконечная война разоряла сельское хозяйство. Рим превратился в голодный, никем не управляемый город на грани выживания. В деревнях зрели бунты. Солдаты требовали, чтобы Антоний раздал собранные за границей средства. Двое недавних победителей были вынуждены заново заключить союз и поделить между собой империю, причем на этот раз Октавиан оказался более щедрым. Договор был заключен в Брундизии в начале октября сорокового года. Согласно ему, Антонию предстояло отправиться в Парфию, а Октавиану разобраться с Секстом Помпеем. Спустя восемь месяцев все трое собрались неподалеку от Помпей, в Мизенах, на берегу Неаполитанского залива. Как только бывшие противники скрепили договор дружеским объятием, «над морем и сушей прокатился радостный рев». Казалось, даже горы ликуют вместе с людьми. На берегу началось форменное столпотворение, не обошлось без жертв: кого-то задавили в суматохе, а двое солдат «так крепко обнялись, стоя в воде, что потеряли равновесие и утопили друг друга». Угроза большой войны отступила, и в Брундизии начался праздник. В разбитых на берегу шатрах недавние враги угощали друг друга (Октавиан — сообразно римским обычаям, Антоний, в восточном, египетском стиле, немного смутившем гостей). Однако пока военачальники пировали, «у пришвартованных тут же кораблей несла караул вооруженная до зубов стража, а каждый из гостей прятал под одеждой кинжал». Перемирие перемирием, но заговоров еще никто не отменял.

Во время встречи в Брундизии Октавиан предложил Антонию взять в жены свою любимую сводную сестру. У римской женщины было великое предназначение: она служила гарантией перемирия. Хитрая и проницательная двадцатидевятилетняя Октавия имела все задатки хорошей жены политика. Она была умна, но не слишком самостоятельна, обладала даром убеждения, но не имела вкуса к интригам, изучала риторику, но не интересовалась философией. «Прекраснейшая из женщин», она пленяла красотой, грацией, точеными чертами и дивными волосами. Октавия овдовела несколько месяцев назад. Казалось, она предназначена самой природой, чтобы отвлечь Антония от мыслей о Клеопатре. Тот все еще пребывал под действием ее чар. Как образно выразился Плутарх, «разум его вел неравный бой с любовью». Люди из окружения римлянина хорошо это знали и безжалостно бередили его рану. Закон предписывал вдове вступать в новый брак не раньше, чем через десять месяцев, на случай если она была беременна от покойного мужа и могла родить наследника. Но всем так хотелось поскорее обрести «утраченные мир и гармонию», что Сенат позволил Октавии выйти замуж раньше положенного срока. В конце декабря сорокового года бурные празднества перенеслись из Брундизия в Рим, где Антоний и Октавия сыграли свадьбу.

Настроение в измученном голодом Риме было не слишком праздничным, и все же весть о свадебных торжествах незамедлительно дошла до Александрии. События сорокового и тридцать девятого года не удивили, а скорее насторожили Клеопатру. Причем не свадьба Антония, а именно договор с Октавианом. Союз Антония с новоиспеченным шурином был не в интересах Клеопатры. Октавиан был ее злейшим врагом, ходячей угрозой ее сыну. Впрочем, царица успела неплохо изучить своего возлюбленного и не сомневалась: Антоний вернется. Торопить его не следует, это за нее сделают парфяне. В глубине души Клеопатра была благодарна воинственному народу, выманившему римлян из Египта. Пока шла война, Антоний нуждался в царице: без нее он едва ли добился бы успеха в Брундизии. Клеопатра не без основания подозревала, что перемирие между ним и Октавианом весьма шатко, почти эфемерно. Они могли мириться сколько им вздумается. Старая вражда не ржавеет, что Фульвия с блеском доказала всего несколько месяцев назад. Рассуждая о римских делах, царица руководствовалась не только политическим чутьем. Надежный лазутчик отправлял в Александрию подробные отчеты обо всем, что творилось в лагере Антония: заговорах, разоблачениях, пирах и стычках.

Клеопатра всю зиму получала вести от Антония. Парфяне вихрем прошли по Финикии, Иудее и Сирии и в конце года захватили Иерусалим. Ирод, тридцатидвухлетний тетрарх Иудеи — на следующий год Рим дарует ему царский титул, — едва успел бежать. Спрятав семью в крепости Масада, он принялся тщетно искать убежища в сопредельных странах. Соседи не хотели ссориться с завоевателями. Отчаявшегося правителя приютили в Александрии. Клеопатра знала тетрарха как верного друга Антония и преданного союзника Рима, но у нее имелись и другие мотивы не отказывать ему в помощи: в трудную минуту Ирод поддержал ее отца, а потом и ее саму. В свое время он возглавил блистательный поход к восточной границе и заставил евреев присягнуть Цезарю. По примеру своих отцов, Ирод и Клеопатра, в прошлом убежденные помпеанцы, сделались соратниками консула. Парфяне были их общими врагами. У Ирода была репутация славного, веселого человека, надежного товарища, талантливого политика и искусного дипломата, знавшего, как угодить сильным мира сего. Клеопатра надеялась, что иудейский правитель примкнет к ее эфиопскому походу или присоединится к Антонию, собиравшемуся на парфян. Царица сразу предложила Ироду возглавить войско: еврейские военачальники издавна служили Птолемеям, а о доблести тетрарха ходили легенды. Он был отличным всадником и бросал копье с удивительной меткостью. Однако Ирод отказался принять командование. Тогда Клеопатра одолжила ему галеру — получается, что она снабжала судами весь античный мир — чтобы он мог предпринять рискованное зимнее путешествие в Рим. Однако Ирод попал в кораблекрушение у берега Кипра и встреча с Октавианом и Антонием состоялась почти на месяц позже условленного срока. Египтянку легко заподозрить в коварстве. Как бы многим ни были обязаны Птолемеи семейству Ирода, поощрять чрезмерное сближение соседа с Антонием не стоило.

Быть может, отправляя Ирода в Рим, Клеопатра попросила его шепнуть Антонию важную новость. В самом конце года у нее родилась двойня. Отец не увидел малышей — он как раз женился на Октавии, — но им вполне хватало матери и ее божественных предков. На этот раз царица не стала называть детей отцовским именем. Она поступила лучше: мальчик получил имя Александр Гелиос в честь солнца и величайшего воина всех времен, усмирившего самих парфян, а девочка — Клеопатра Селена в честь луны и в память о своей двоюродной бабушке, выдающейся правительнице из рода Птолемеев. Собрав вокруг себя соратников и преемников, египетская правительница сделала для объединения Востока и Запада больше, чем кто-либо другой со времен Македонского. Солнце и луна фигурировали среди титулов парфянского царя; возможно, со стороны Клеопатры это был изящный поклон в его сторону. Рождение бога солнца знаменовало возвращение золотого века. Что сказал новоиспеченный отец, неизвестно, но Октавиана новости из Египта определенно не обрадовали. Дети Клеопатры могли стать новым яблоком раздора для бывших соперников. Царице даже не потребовалось объявлять о рождении детей во всеуслышание. Весть о том, что у хитроумной египетской царицы появился сын по имени Александр, — чьим отцом был Марк Антоний, а братом единственное дитя Цезаря — сделалась главной темой для пересудов в тридцать девятом году, а Клеопатра стала, как сказали бы в наше время, героиней светских сплетен.

С сорокового по тридцать седьмой год жизнь Клеопатры напоминала греческую драму: кровопролития совершались за сценой, и царица узнавала о них от третьих лиц. Отчеты египетских лазутчиков приходилось изучать предельно внимательно. Услышав о мире в Брундизии, весь мир вздохнул с облегчением, а египтяне насторожились. Женитьба Антония вселила надежду в очумевший от распрей, голодный римский народ. Для жителей Италии Октавиан и Марк Антоний были «посланцами небес, даровавшими мир, вернувшими женам мужей, а матерям сыновей, прекратившими бессмысленную бойню, остановившими разграбление страны, спасшими народ от голода». Простые люди готовы были объявить своих избавителей богами. В честь установления мира отливали статуи и чеканили монеты. Провидцы обещали наступление эры добра и справедливости. Занималась заря новой эры, эры всеобщего братства и процветания. Вергилий приветствовал ее наступление знаменитой Четвертой эклогой. Главная надежда поэта была связана с еще не рожденным младенцем, сыном Антония и Октавии, которому суждено распространить по всему миру добро, покой и изобилие.

Увы, пророки, как всегда, поторопились с радужными прогнозами. Весной тридцать восьмого года умница Октавия произвела на свет первенца. Вместо долгожданного мальчика родилась девочка. Парфяне продвигались на запад, ловко пользуясь римскими неурядицами. Клеопатра занервничала, когда завоеватели оказались неподалеку от ее границ. Парфяне были настроены весьма решительно. Их предки владели Египтом. Антоний велел одному из своих командиров разобраться с наглецами, и тот, к большому его неудовольствию, отлично справился, вынудив консула присвоить себе его заслуги. Голод продолжался, и в Риме снова назревали волнения. Стоило Октавиану оказаться на Форуме, и его тотчас окружила толпа разъяренных горожан, обвинявших недавнего кумира в разграблении казны. В ответ на его оправдания полетели камни. Избиение не прекратилось даже, когда залитая кровью жертва рухнула на мостовую. Тут последовало чудесное спасение: как нельзя кстати появившийся Марк Антоний отбил едва живого Октавиана у взбесившейся толпы и отвел к себе домой, на ту самую виллу, где они впервые встретились при совсем других обстоятельствах.

Между прочим, Фульвия не зря предупреждала мужа насчет Октавиана. Шурин Марка Антония оказался не столь верным союзником, каким всегда оставалась Клеопатра. Между триумвирами установились дружеские отношения, но Антоний — герой войны, высокопоставленный политик и народный любимец — все чаще оказывался в тени своего блеклого и болезненного родича. С некоторых пор успехи Октавиана начали его порядком раздражать. Младший из триумвиров успел не раз побывать на смертном одре. Тщедушный, вечно простуженный, он определенно должен был проигрывать в сравнении с могучим Марком Антонием. Октавиан был угрюмым, подозрительным занудой, носившим каблуки, чтобы казаться выше. И все равно он затмевал Антония. Жертва собственного благодушия, свойственного сильным мира сего, Марк Антоний был идеальным объектом для манипуляций. Он и глазом не успел моргнуть, как оказался втянутым в унизительное соперничество с «выскочкой-молокососом». Антонию не хватало чуткости, он был безнадежно глух к окружающим. Октавиану не хватало утонченности, природа начисто обделила его обаянием. Он был из тех, кто станет вести счет объявленным, но не состоявшимся триумфам, чтобы похвалиться своей скромностью. Антоний принимал почести как должное и купался в народной любви.

Октавиан обходил старшего товарища даже в азартных играх. Делали приятели ставки на петушиных боях, играли в карты, бросали жребий или мяч, Марк Антоний постоянно проигрывал (и неудивительно: Октавиан, как никто другой, умел обращать поражения в победы. Как-то раз, оставив огромную сумму на карточном столе, он объяснил свой проигрыш «чрезмерным мастерством»). Клеопатра прислала к Антонию знаменитого прорицателя. Римляне верили, что астролог может с одинаковой легкостью предсказать солнечное затмение и поведать любому человеку о его будущем. Антоний поделился со звездочетом своими тревогами и попросил составить ему гороскоп. Мы никогда не узнаем, действительно ли астролог советовался со звездами или всего-навсего выполнял задание своей госпожи. По его словам, звезда Антония сияла ярко, но ее затмевала звезда Октавиана. Оказалось, что гений отважного воина не может покровительствовать ему до смерти гения одного из его близких друзей, «до того огромного и страшного, что при виде его твой хранитель цепенеет от ужаса». Что это за друг, сомневаться не приходилось. Антоний отнесся к предсказанию со всей серьезностью и начал сторониться шурина. Астролог советовал римлянину держаться от юного друга как можно дальше, и тут очень кстати подоспело приглашение в Александрию.

Антоний отправился в путь, но доехал лишь до Афин, где решил перезимовать и остался на два года. Римлянин провел зимы тридцать девятого и тридцать восьмого годов в красивом, культурном городе, знаменитом своей архитектурой и удивительными скульптурами. Антоний перестал интересоваться донесениями с Востока и распустил свиту. На пирах и философских диспутах он появлялся в обществе ближайших друзей или Октавии, с которой, по всей видимости, был совершенно счастлив. Антоний вновь сменил пурпурную тогу на греческое платье и стал называться Дионисом. Своей жене — только что разрешившейся от бремени второй дочерью — он позволил зваться Афиной. Знакомое смешение имперского с божественным не укрылось от глаз Клеопатры: о том, что творится в Греции, она знала в мельчайших подробностях и могла оценить влияние на человека перемены места. И смены спутницы. В Афинах Антоний одевался по-гречески и вел себя как грек под присмотром добродетельной Октавии. Игра в богов перестала приносить прежнее удовольствие, как только к ней решил присоединиться Октавиан. Он устроил маскарад и был на нем в костюме Аполлона. Тогда Антоний приказал построить хижину Диониса, украсил ее зелеными ветками и звериными шкурами, разложил повсюду барабаны и бубны и устроил тайное убежище, чтобы «ночи напролет пить вино за дружеской беседой». Слух гостей услаждали выписанные из Италии музыканты. Через некоторое время римлянин велел перенести хижину на Акрополь, «украсив вход гирляндами светильников, сияние которых могло озарить целый город».

Антоний не уставал поражаться способностям своего шурина. В тридцать восьмом году Октавиан, заработавший репутацию добропорядочного зануды, бросил только что родившую жену, чтобы сойтись с Ливией, беременной на шестом месяце от бывшего мужа. Новый брак позволял ему проникнуть в высшие слои римского общества, стать равным Антонию (несмотря на родство с Цезарем, семья Октавиана не могла похвастать древней родословной). Непостоянство шурина доводило Марка Антония до исступления: пообещав одно, он тут же делал нечто противоположное. Если Антоний отправлялся на восток, Октавиан тотчас звал его на запад, а сам не являлся. В то же время он предложил другу набирать рекрутов в своих итальянских владениях. Это предложение был столь заманчивым, что Антоний решил проглотить гордость и сделать шаг навстречу сопернику. Все разрешилось поздней весной тридцать седьмого года. В сезон винограда Октавиан и Антоний встретились на речном берегу в Южной Италии. Октавия пыталась помирить соперников, произнеся пылкую речь, достойную Елены Троянской: она не желала видеть, как ее брат и супруг станут убивать друг друга. В результате был заключен Тарентский пакт, дававший триумвирату новую жизнь. Антоний провозглашался диктатором всего Востока вплоть до декабря тридцать третьего года. Такое положение его вполне устраивало. «Он получил почти все, чего добивался», — пишет Дион. Теперь, когда у Антония были развязаны руки, он, не теряя времени, отправился в Сирию. Октавия с дочерьми проводила мужа до западной границы Греции, оттуда он отослал их обратно. Женщина была беременна в третий раз, и Антоний опасался, что долгое путешествие может повредить ее здоровью. У Октавии было шестеро детей, включая дочерей от первого брака. Муж настаивал на том, что она «не должна делить с ним тяготы и опасности парфянского похода». И был вполне искренним.

Октавиан был мастером интриги, двуличия и действий исподтишка; Антоний — прирожденным актером, гением перевоплощения. В Афинах он являлся то беззаботным сибаритом, проводящим время в пирах и праздности, то жестким, грубоватым воином, энергичным политиком, погруженным в государственные дела и окруженным преданными помощниками. Последние месяцы тридцать седьмого года стали роковыми для обоих. Чаша терпения Антония переполнилась. Он же солдат, в конце концов, а поход все откладывается и откладывается. Командующий его легионами снова одержал победу, которая должна по праву принадлежать ему, Антонию. Незадачливый муж вдруг осознал, что жена и шурин вертят им, как хотят, что его провели, как младенца, и никакие мирные договоры отныне невозможны. Сохранить порядок дома можно было, лишь разбив врага за пределами Рима. Победа над парфянами означала окончательное поражение Октавиана: исторический парадокс, чем-то напоминающий историю Авлета.

Плутарх по-своему объясняет поворот тридцать седьмого года. Не умаляя значения парфянской кампании, историк спешит напомнить нам о «дремавшем до поры до времени страшном зле». Друзья Антония свидетельствуют, что за три с половиной года под чарами Октавии прежнее чувство постепенно угасло. Плутарх уверен в обратном: роковое влечение не угасло, а лишь померкло, чтобы в один прекрасный день вспыхнуть с новой силой. Автор убежден в своей правоте, однако нам не стоит забывать о его намерении превратить жизнь Марка Антония в поучительную притчу. Для Плутарха мораль важнее исторических деталей: его Антоний — яркая личность, ставшая жертвой собственных страстей. Как бы то ни было, в Сирии римлянину разом изменили и чутье, и хваленый здравый смысл. Сразу по прибытии он отправил гонца в Александрию. Клеопатра поджидала друга в Антиохии, третьем по величине городе Средиземноморья. Влюбленные кинулись навстречу друг другу. Не успели они прибыть в сирийскую столицу, как в городе выпустили монету с их двойным изображением. Кто из них оказался на аверсе, а кто на реверсе, стало главной загадкой грядущего неспокойного семилетия. С Октавией Антоний больше не встречался.

Глава 7

Героиня сплетен

Тем достойнее женщина, чем меньше о ней говорят.

Фукидид

На этот раз прибегать к переодеваниям не понадобилось. Осенью Клеопатра уже знала, что Марк Антоний собирается на Восток, чтобы наконец-то, спустя четыре года, свести счеты с парфянами. Скорее всего, римлянин посвятил ее в свои планы давно, еще разгульной зимой. Цезарь задумал парфянскую кампанию, чтобы отомстить за унижение Рима и укрепить восточную границу. Антоний, продвигаясь к Антиохии, перекраивал Малую Азию по своему усмотрению, выделяя земли нынешним и потенциальным союзникам. Шагая на восток, он стремился оставить позади надежный тыл. По этим соображениям он сделал царем Ирода, когда тот наконец добрался до Рима. Потомок идумеев и арабов, Ирод уж точно не был главным претендентом на иудейский трон. Корону он получил благодаря не происхождению, а решимости и нахальству. Его соперникам не удалось так же легко и складно объяснить, почему они поддерживали Кассия. Ирод, можно сказать, «прокрался во власть». Антоний знал его отца, большого друга Рима, и встречался с будущим монархом, когда тот был совсем юным. Личные связи, как это нередко случается, сыграли далеко не последнюю роль. Бессовестный оппортунист, Ирод располагал к себе легким нравом и своим почти мистическим умением выходить сухим из воды. Есть свидетельства того, что его персона вызывала жгучий интерес в Риме как со стороны Октавиана, так и со стороны Антония. Вряд ли стоит удивляться тому, что в финансовых вопросах Ирод действовал с не меньшим напором, чем на поле боя. У него был безусловный талант добывать золото из воздуха (правда, у подданных царя на этот счет имелось свое мнение). Сенат единогласно утвердил его на престоле, а Октавиан и Антоний оказали ему небывалую честь, собственноручно проводив на Капитолий. Консулы и магистраты возглавляли процессию. Потом Антоний устроил пир в честь нового царя. Он рассчитывал, что новый протеже поможет ему в восточной кампании. Согласно некоторым свидетельствам, Ирод был обязан короной еще и Клеопатре. Страх перед правительницей мощного государства, от которой зависели поставки зерна в Рим, двигал Сенатом ничуть не менее, чем симпатии к Ироду. Два сильных монарха в одном регионе — это было слишком.

По отношению к Клеопатре работала та же логика. Антоний не мог допустить ослабления Египта, а царица была единственной, кто обладал достаточным авторитетом, чтобы им управлять. Она покинула Александрию, будучи абсолютно уверенной, что римлянам не удастся одолеть Парфию — богатую, обширную и сильную империю — без ее финансовой поддержки. Осенью, пока царская флотилия продвигалась вдоль скалистых берегов Средиземного моря, расклад сил неуловимо изменился. Несмотря на напускную храбрость Антония, несмотря на его великолепную армию, преимущество было не на его стороне. Исходя из того, как мало за эти годы изменилась человеческая природа, можно предположить, что по пути Клеопатра не раз придирчиво рассматривала себя в зеркало. Она не видела Марка Антония три с половиной года, а какая женщина не захочет стереть с лица следы времени? Царица была наслышана о златокудрой красавице Октавии. И все же на этот раз она собиралась обойтись без пышных одежд, драгоценных камней и гирлянд из роз. В арсенале Клеопатры имелось кое-что получше: на этот раз она взяла с собой детей.

В Антиохии, более скромной копии Александрии, Александр Гелиос и Клеопатра Селена впервые встретились с отцом, и тот признал в них своих детей. Безусловно, это была радостная встреча. У Антония были весьма дерзкие планы в отношении Востока. Особенно теперь, когда он практически породнился с династией Птолемеев: его дети являлись наследниками египетского престола. Октавия, при всех ее несомненных достоинствах, так и не смогла подарить супругу сына (у Антония были двое старших сыновей от Фульвии). Поговаривали, что именно из-за ее неспособности произвести на свет наследника — того, кто исполнил бы пророчество Вергилия о Золотом веке, — Антоний и оказался в объятиях Клеопатры. Полководец очень любил детей и считал, что чем больше их у него будет, тем лучше. Бог и сын богини, трехлетний мальчик в царском облачении, похожий на Антония лицом и пышными кудрями, и по-гречески назвавший его отцом, не мог не тронуть сердца сурового римлянина. Антоний мечтал подтвердить собственную божественную сущность. Он думал об этом еще со времен битвы при Филиппах. Незаконные дети давали полководцу законное право провозгласить себя божеством и еще на шаг приблизиться к своему великому предшественнику. Антиохия, живописный и зажиточный город на берегу реки на склоне величественной горы, с колоннадами, аренами, садами, фонтанами и кристально чистыми источниками, термами и многолюдным рынком, идеально подходила для таких целей. Легкий западный бриз обдувал город с мая по октябрь, а зимой в нем было солнечно и безветрено. Сирийская столица, в которой с сорок седьмого года стояла огромная статуя Цезаря, радушно принимала его преемника.

У Клеопатры было немало причин радоваться запоздалому воссоединению семейства, не только личных, но и политических. Антоний извлек урок из истории с рыбалкой. Теперь он занимался тем, что умел лучше всего. Отдаваясь благородному делу войны, «он разбрасывал как мелкую монету острова и царства»[42]. Тем не менее в действиях Антония просматривается четкая логика. Усмирение непокорного Востока было первоочередной задачей. Чтобы покорить этот полиэтнический, мультикультурный регион с запутанной политикой и эфемерными союзами, вот уже тридцать лет противостоявший любым поползновениям Рима, нужны были могущественные и преданные союзники. Как любил говорить Антоний, «величие Римской империи обеспечивалось не тем, что римляне получали, а тем, что они давали». Антоний лихо перекраивал карту Азии, объединяя земли, раздавая владения и создавая новые царства.

Находясь в своей стихии, полководец казался непобедимым. Никто не сомневался, что дерзкие парфяне потерпят поражение. Редко кому удавалось собрать «армию, превосходившую остальные опытом, выносливостью и юношеским напором». Атоний «заставил всю Азию содрогнуться». Это была крупнейшая армия, какой он когда-либо командовал, и солдаты готовы были идти в огонь и воду за своим командиром, бесшабашным и человечным. Каждый был готов отдать жизнь за того, чьи «благородство, красноречие, простота, свободомыслие, добрый нрав и дружелюбие при общении с кем бы то ни было» были известны всем. Антоний заражал подчиненных своим энтузиазмом, и они без страха бросались на врага. Щедрость — ключ к любому сердцу, а военачальник обожал делать подарки. В целом Марк Антоний был добросердечным человеком, превыше всего ценившим тепло семейного очага. В Антиохии Клеопатра с детьми поселились на маленьком уютном островке, расположенном в излучине безмятежной реки. Египтянка была довольна: после пяти лет сомнений и неуверенности она поставила на нужного человека.

В сентябре Антоний сделал Клеопатре поистине царский подарок. Он не только признал своих трехлетних детей, но и наделил их мать обширными землями. Римлянин подтвердил ее суверенитет над Кипром, тем самым превзойдя даже щедрость Цезаря. Память о потере острова была еще жива в Египте. К владениям Клеопатры прибавились поросшая лесами Келе-Сирия (часть современного Ливана), далекие процветающие Кирены (в современной Ливии), щедрый кусок Киликии с ее кедровыми лесами, часть Крита и почти все города на богатом Финикийском побережье. Чтобы сделать своей возлюбленной столь щедрый подарок, Антонию пришлось свергнуть предыдущих правителей тех мест, обвинив их в реальных или мнимых прегрешениях. К тридцать седьмому году Клеопатра правила практически всем восточным Средиземноморьем, включая современные территории Восточной Ливии, Израиль, Ливан, Сирию и Южную Турцию. Ей не принадлежала лишь небольшая часть Иудеи.

Размеры дареных земель определялись военными нуждами Рима и ненавистью к парфянам. В то же время Клеопатра была опытной, надежной и разумной правительницей. Именно этого Рим ждал от своих союзников, которые выгодно отличались от наместников тем, что им не нужно было платить. Помимо всего прочего, Антонию требовался флот. К моменту Тарентского договора он уже передал Октавиану сто галер с обитыми бронзой носами и десять быстрых трирем. Клеопатра умела строить корабли. Антоний не случайно передал богатые лесами провинции единственному во всем Средиземноморье правителю, способному превратить стволы деревьев в боеспособный флот. Даже Плутарх признавал, что полученные египтянкой дары по сути мало отличались от подачек азиатским царькам. С другой стороны, ей удалось сохранить трон: римляне предпочитали менять в странах-сателлитах династии. К сентябрю тридцать седьмого года Клеопатра практически полностью восстановила империю Птолемеев образца третьего века во всем ее величии.

В Египте было объявлено о наступлении новой эры: шестнадцатый год правления Клеопатры отныне стал первым. Такой календарь просуществовал до конца ее правления. Тридцатидвухлетняя царица придумала себе новый титул. Это была одна из главных привилегий египетского монарха наряду с правом распоряжаться казной и выбирать соправителя. Отныне она звалась «Царица Клеопатра, Младшая Богиня, любящая отца и отечество». Что-что, а придумывать названия у египтянки получалось ловко, и всегда в соответствии с политической конъюнктурой. Не исключено, что окончательный титул был отредактирован, чтобы избежать кривотолков: так царица давала знать своим подданным, что Риму не удалось ее купить[43]. Изображения на монетах без сомнений указывали на преемственность Клеопатры другим Птолемеям. Под любым именем она оставалась самым сильным политическим игроком в неримском мире. Победа Антония над парфянами сделала бы ее императрицей всего Востока. Некоторые города уже готовились к эту событию, выпуская монеты с двойными портретами Клеопатры и римского диктатора. У царицы были все основания с оптимизмом смотреть в будущее. На горизонте не было ни облачка.

Клеопатра уже предвкушала празднование наступления новой эры в Александрии. Потеряв все после мартовских ид, она не только снова встала на ноги, но сделалась сильнее, чем когда-либо. А что думали египтяне о связи своей владычицы с очередным римлянином? Никто не роптал. Дипломатия Клеопатры была на благо ее подданным. Как писал историк, «любовные похождения и дети царицы были делами божественными и не касались простых смертных. Египтяне позволяли себе возмутиться лишь тогда, когда их слишком сильно давили налогами». Клеопатре удалось решить старую политическую головоломку, не поссорившись ни с Римом, ни с собственными подданными. Она могла позволить себе заплатить за легионы Марка Антония, не облагая народ чересчур высокими податями. Римляне воспринимали раздачу земель как продолжение устоявшейся внешней политики. Они набивали сундуки и обеспечивали безопасность границ. А египтяне просто обожали свою правительницу.

Есть версия, что Марк Антоний и Клеопатра поженились той осенью в Антиохии, но на самом деле римлянин все еще был официально женат. У Плутарха о свадьбе нет ни слова. Он лишь сообщает, что Антоний признал их совместных детей. Разумеется, полководец выигрывал от их союза еще больше, чем сама Клеопатра: даже Плутарх не считал его связь с богатейшей женщиной мира ошибкой. Его кратковременные политические интересы удачно совпали с ее стратегическими имперскими амбициями. Либо в тридцать седьмом году, либо на год позже Клеопатра якобы пыталась выпросить у Антония большую часть Иудеи. Антоний, судя по всему, отказал (вот доказательство того, что он вовсе не был податливой глиной в ее руках. Не отдал земли, значит, не так уж и любил. Но скорее всего, царица знала границы дозволенного и ни о чем таком не просила). Как бы то ни было, египтянка занимала в переговорах более выгодную позицию. Марку Антонию нужно было финансировать военную кампанию, платить солдатам и обеспечивать флот, Клеопатре не было нужно ничего.

Вне зависимости от того, что на самом деле происходило между двумя влюбленными, другие союзные Риму правители прекрасно видели, что Клеопатра находится на особом положении. В том же, что касается ее сердечных привязанностей, все было не так уж очевидно, по крайней мере, в тридцать седьмом году. Если судить по некоторым источникам, между римлянином и египтянкой возобновилась прерванная в Фарсале связь. Общество Антония значило для Клеопатры не меньше, чем его покровительство. Весной тридцать шестого года она провожала его по пыльной каменистой дороге к римской границе. Это путешествие доставило царице немало неудобств, тем более что она опять была беременна. Антоний и Клеопатра попрощались на берегу Евфрата на территории Восточной Турции, там, где река сужается и мелеет. Он перешел по деревянному мосту на земли парфян, чтобы продолжить продвижение на север со своей великолепной армией через широкие степи и неприступные горные массивы, простиравшиеся за Евфратом. Клеопатра направилась на юг.

Она выбрала длинный путь домой, совершив что-то в духе триумфального проезда по новым владениям. Многие были рады ее видеть: деспоты, которых лишил власти Антоний, чтобы отдать их земли Клеопатре, не пользовались любовью своих подданных, а в окрестностях Дамаска и вовсе хозяйничали разбойники. Путь царицы и ее свиты лежал через холмы и скалистые горы Сирии и Ливана, через крутые перевалы и глубокие ущелья к Иерусалиму. Окруженный крепкими стенами с высокими башнями, этот город был крупным торговым и культурным центром. У Клеопатры было о чем перемолвиться с Иродом, который, хотя и был неутомимым переговорщиком, вряд ли горел желанием беседовать с царицей Египта.

Во время их последней встречи Ирод был беглецом, просившим о помощи. Теперь он сидел на неустойчивом иудейском троне, царь народа, который еще предстояло завоевать[44]. Клеопатра и ее свита остановились в одной из резиденций новоявленного монарха, тяготевшего к птолемеевой роскоши, главный дворец которого еще не был построен. Возможно, царица гостила в доме Ирода в Верхнем Городе Иерусалима, по александрийским меркам скорее крепости, чем дворце. Во время своего визита она познакомилась с неуживчивыми дальними родственниками Ирода, с которыми ей еще предстояло вступить в тайную переписку. Ирод держал своих врагов близко, особенно знатную и чванливую тещу. Еще с ним жили вечно недовольная мать, обидчивая и излишне преданная сестра и жена Мариам, холодная красавица, которая вышла замуж за тетрарха юной девушкой и, к его разочарованию, никак не могла свыкнуться с тем, что он убил добрую половину ее семьи. Хотя Клеопатра и помогла Ироду три года назад, хотя и у них был общий покровитель и общие цели — каждый из них пытался сохранить свое уникальное государство в тени растущей сверхдержавы, — иудейский царь не желал терпеть поблизости еще одну властную женщину. Особенно учитывая то, что, в отличие от остальных, у этой были виды на его собственность.

Есть только одно свидетельство о визите Клеопатры — от источника враждебного Востоку и принявшего сторону Рима, — основанное хотя бы частично на рассказе самого Ирода. Иосиф Флавий рассказывает путано, но не может скрыть очевидное: переговоры вышли очень долгими. Антоний пожаловал Клеопатре эксклюзивное право на битум, вязкие плитки которого плавали на поверхности Мертвого моря. Битум использовался в строительстве, парфюмерии, как средство против насекомых, для бальзамирования и смоления. Обмазанная им плетеная корзина не пропускала воду, а корабль становился водонепроницаемым. Это была очень выгодная концессия. Также Клеопатре отошел весь доход от Иерихона, популярного зимнего курорта с его финиковыми рощами и висячими садами. Не исключено, что царица решилась пересечь обжигающую пустыню, чтобы посетить двести акров благоухающих садов на берегу реки Иордан, где у Ирода был еще один дворец. Все благовония мира не выдерживают никакого сравнения с запахом сладкого бальзамина, который рос исключительно в Иудее. Не меньше ценилось и масло акации, самая ценная доля тамошнего экспорта. А финики из Иерихона считались лучшими в мире и использовались для производства самого крепкого вина. Все равно как если бы Клеопатра, не получив Кувейта, завладела правами на всю его нефтедобычу.

Ирод никак не мог смириться с такими потерями, тем более что Иудея была бедной, малоплодородной страной с быстро растущим населением. У нее не было даже собственного порта. Доходы Ирода были смехотворны по сравнению с состоянием Клеопатры. Доставшиеся ему земли не вмещали его амбиций; кто захочет быть царем «медвежьего угла»? Начались бесконечные переговоры, с мелочными придирками и нудным обсуждением мельчайших деталей, ясно свидетельствующие о том, что вопрос битума занимал Клеопатру куда сильнее новых способов соблазнения. Твердость и настойчивость помогли царице добиться своего: Ирод согласился сдать Иерихонскую долину в аренду за двести талантов в год, настояв, однако, что будет собирать подати со своего соседа царя набатеев сам, без помощи египетских солдат и чиновников. Если не считать этой не слишком значительной уступки, Клеопатре удалось нанести обоим правителям сокрушительное поражение. Ирод получил доступ к деньгам человека, когда-то отказавшего ему в убежище. Египтянка ловко стравила двух своих недругов, еврея и араба (со временем набатейский царь Мальхус посчитается с Иродом за все). Оправдываясь за уступчивость, Ирод заявил, что «давать Клеопатре повод себя ненавидеть» было слишком рискованно.

В остальном визит можно было назвать полным провалом. Двое великих обольстителей так и не сумели понравиться друг другу. Ирод понимал, что Клеопатра ему не ровня. Царственная теща не упускала случая напомнить тетрарху о его низком происхождении. Ирод даже не был настоящим иудеем (сын язычницы, он сам оставался язычником в глазах евреев и евреем для единоверцев матери). На троне он чувствовал себя не более уверенно, чем Клеопатра в худшие годы. Египтянка говорила по-арамейски лучше, чем тетрарх по-гречески; Ирод был старше царицы на несколько лет, но не получил достойного образования, любил искусство и историю, но совершенно не разбирался ни в том, ни в другом (со временем он решил поправить дело и нанял самого лучшего учителя, какого только сумел найти: наставника детей Клеопатры). На фоне утонченной египетской правительницы еврейский владыка казался неотесанным простолюдином.

Когда дело идет к войне, тайным двигателем международной политики становится принцип: чей-то друг — он же чей-то враг. Возможно, Ирод злился на Клеопатру за то, что его дворец был скормнее, чем у нее. Возможно, царица слишком сильно радовалась своим антиохийским успехам или неудачно намекнула, что не прочь заполучить земли иудейского владыки. Так можно продолжать до бесконечности, но ясно одно: Клеопатра сама вынудила Ирода бежать в Рим. В сорок седьмом году, в Александрии, его отец занял сторону Цезаря. Славный своим гостеприимством Ирод обеспечил дочери Авлета достойный прием, устраивал в ее честь пышные пиры, и, радея о благе государства, обсуждал со своими советниками способы убийства дорогой гостьи. У тетрарха были развязаны руки: в Иерусалиме Клеопатра целиком и полностью находилась в его власти. Так было бы лучше для всех, в том числе для Антония. Позже Ирод оправдывался примерно так: «Он заявил, что хотел избавить мир от большого зла, источника неисчислимых бедствий ныне и в будущем. Тем не менее он всегда был и останется впредь самым преданным союзником Антония и готов любым способом доказать ему свою преданность».

Объяснения Ирода были выдержаны в традиционном ключе: демон, как всегда, явился в женском обличье. Правитель договорился до того, что коварная египтянка «пыталась заманить его в свои сети». Притворяясь безумно влюбленной, она склоняла тетрарха к связи, «сообразно своей сладострастной и бесстыдной натуре». Клеопатра, как мы помним, ловко обошла Ирода на переговорах. Беспроигрышный вариант: если тебя унизила женщина, ославь ее жадной развратницей, сексуальной хищницей, «рабыней порока» (в латыни слова «алчность» и «похоть» однокоренные). С трудом отбившись от притязаний демоницы, глубоко оскорбленный Ирод с трепетом поведал советникам о пережитом кошмаре. В те времена женское распутство вызывало оторопь.

Советники умоляли Ирода одуматься. Риск был слишком велик: Клеопатру окружала верная свита и надежная стража, да и сама царица, искушенная в политических интригах, привыкла быть начеку. Придворным пришлось преподать своему царю урок здравомыслия и самообладания, столь необходимых любому монарху. Во-первых, сказали они, Антоний ни при каких обстоятельствах не обрадуется смерти египтянки. Во-вторых, «жестокое убийство возлюбленной разожжет в его сердце пламя мести», и горе тому, кто встанет на его пути. В-третьих, Клеопатра, как бы то ни было, великая властительница. Имеет ли смысл делаться ее врагом?

Конечно, царица была слишком умна, чтобы даже помыслить о соблазнении мелкого царька. Связь с Иродом не принесла бы ей никакой выгоды. Заигрывать с вассалом своего покровителя, от которого Клеопатра снова ждала ребенка, было тем более неразумно, что в Иерусалиме стоял римский легион, присланный Антонием для защиты иудейского правителя. Солдаты не стали бы молчать. Ирод был ловким интриганом, но совсем не разбирался в свойствах человеческой натуры. Советникам стоило большого труда отговорить своего господина от убийства «самой могущественной из живущих на земле женщин» и убедить его не порочить ее имя. Вражда с Клеопатрой могла обойтись ему слишком дорого[45].

Если слухи об интригах Ирода дошли до Клеопатры, она, надо полагать, злорадно рассмеялась. У царицы не было причин сомневаться в Антонии. Она и сама с удовольствием расправилась бы с иудейским царем, земли которого когда-то принадлежали Птолемеям, и сделалась единоличной владычицей восточного Средиземноморья. В конце концов советники Ирода победили. Царь проводил гостью по знойной Синайской пустыне до самой границы и почтительно с ней распрощался. Если Клеопатра знала о заговоре, — а она наверняка все знала, — долгий путь по раскаленным пескам был невероятно тягостным для обоих. Особенно для новоявленного царя иудейского. Беременная Клеопатра с горой дорогих подарков торжественно вернулась в Александрию тем же путем, каким тайком пробиралась в столицу в сорок восьмом году.

Ранней осенью, в дни щедрого разлива Нила, у Клеопатры родилось четвертое дитя. В древности верили, что имя определяет судьбу. Младший сын царицы получил имя Птолемей Филадельфий в память о славном третьем веке, когда царство его предков было столь же сильным и великим, как в тридцать шестом году, во время правления его матери, Клеопатры, Младшей Богини, Любящей Отца и Любимой Отечеством.

К большому огорчению Ирода, избавиться от железной хватки царицы оказалось не так-то просто. У Клеопатры было немного друзей при иудейском дворе, но они оказались настоящими друзьями. Вскоре после возвращения в Египет она получила письмо от тещи Ирода Александры. Хасмонейская царевна назло зятю симпатизировала египетской гостье. Царь обвинял Клеопатру в том, что она хладнокровно вырезала всех своих родственников, — серьезное обвинение в устах человека, который много лет только и делал, что убивал тех, кто стоял на его пути к трону — но в глубине души наверняка ей завидовал. У Александры и Ирода было немало причин для взаимной нелюбви. Царь принадлежал к течению идумеев, примкнувших к иудаизму совсем недавно. Евреи не спешили признавать неофитов. Жена Ирода, напротив, происходила из древнего рода, восходящего к брату самого Моисея.

Ирод взошел на трон, оттеснив собственного шурина. Александра, дочь первосвященника и вдова царевича, не могла простить такого оскорбления. Царевна наняла бродячего музыканта, чтобы он отнес ее послание Клеопатре. Египтянка должна была ее понять, как женщина и как царица. Она сама терпеть не могла Ирода и к тому же имела доступ к Антонию. Что ей стоит замолвить словечко за сына Александры, чтобы он смог получить высокий духовный пост? У Антония были дела поважнее, чем разбирать семейные дела Ирода. Он не стал вмешиваться, зато отправил в Иерусалим для защиты римских интересов известного своей гибкостью Деллия. Теща-интриганка и предприимчивый советник (это Деллий в свое время убедил Клеопатру отправиться в Фарсал) оказались идеальной парой, даже чересчур идеальной. У Александры были необыкновенно красивые дети. По словам Деллия, «их легко было принять за бессмертных богов». Чужая красота, как всегда, вдохновила римского посланника на великие свершения. Он уговорил Александру заказать портреты Мариам и Аристобула и подарить их Антонию. Если отпрыски царевны приглянутся римскому диктатору, она сможет просить его о чем угодно.

Александра согласилась на предложение Деллия, то ли по наивности, то ли вынашивая собственные далеко идущие планы. Царевна чувствовала заговорщиков за сто шагов, а если их долго не попадалось, устраивала заговор сама. Иосиф Флавий прямо так и пишет: Деллий подбирал своему господину партнеров обоих полов для плотских утех. Получив портреты, Антоний хотел немедленно послать за Мариам, но побоялся гнева Клеопатры. Иосиф Флавий не уточняет, чего тот опасался больше: всеобщего порицания или ревности одной-единственной женщины, которая ни за что не простила бы ему подобную выходку. Смирившись, Антоний вызвал в Рим одного Аристобула. Но тут взбунтовался Ирод. Он не собирался отдавать шестнадцатилетнего юношу похотливому римлянину. Собрав родичей и придворных, царь во всеуслышание обвинил тещу в том, что она за спиной зятя ведет переговоры с Клеопатрой, рассчитывая лишить его власти и передать корону своему сыну, которого давно определили в священники. Интриги Деллия привели к прямо противоположному результату: Аристобул остался в Иудее, вдали от сладострастного Антония и ревнивой Клеопатры. В ответ на обвинения Александра ударилась в слезы и принялась молить о прощении. Царевна отчаянно сожалела о том, что позволила себе лишнее, проявила неуместную самостоятельность, свойственную людям столь высокого происхождения. Впредь она научится владеть собой и будет во всем покорна зятю.

Не успел Аристобул примерить мантию священника, как его мать посадили под домашний арест с круглосуточной охраной. Ирод ни на минуту не прекращал подозревать тещу в предательстве. Александра пришла в ярость. Она не собиралась провести остаток дней «в страхе и унижении». К счастью, царевна знала, к кому обращаться за помощью. Ко двору Клеопатры полетело «слезное письмо, в котором несчастная жаловалась на беззаконное заточение и умоляла вызволить ее как можно скорее». Еврипид был прав, когда утверждал: «Женщины союзницы всегда». Клеопатра придумала блестящий план побега, отправила за Александрой и Аристобулом корабль и согласилась дать им убежище в Египте. Александра то ли по совету царицы, то ли по собственной воле приказала сделать два гроба и спряталась в них вместе с сыном. Слуги вынесли гробы на берег, где их поджидало присланное Клеопатрой судно. К несчастью, один из рабов предал Александру; едва беглецы выбрались за ворота, ухмыляющийся Ирод вышел к ним навстречу из темноты. Царь готов был растерзать тещу, но побоялся разгневать Клеопатру. Вместо этого он громко объявил, что прощает заговорщиков, отложив месть до лучших времен.

Ироду пришлось ждать до тридцать пятого года, чтобы расправиться с тещей и ее семьей. Александра водила дружбу с его врагами, а ее сын — законный претендент на трон — постепенно становился народным любимцем. Царь готов был рычать от ярости, глядя на юного красавца в белых одеждах и золотой тиаре, служившего у алтаря в день праздника Суккот. Восторг толпы при виде Аристобула казался Ироду приговором его собственному правлению. Правитель не мог найти утешения даже в объятиях жены, которая «ненавидела мужа так же сильно, как он ее любил». Натуре Мариам явно не хватало толики распутства, которое Ирод разглядел в Клеопатре: когда супруг пытался ее обнять, она кричала и отбивалась. Царь не решался трогать тещу, которой благоволила Клеопатра, зато убрать любимого шурина было можно и даже нужно. Как-то, не по сезону жаркой осенью, Ирод позвал Аристобула в Иерихон, искупаться в огромном дворцовом бассейне, скрытом в сердце великолепного сада. На закате родственники в сопровождении друзей и слуг погрузились в прохладную воду. Пребывавший в прекрасном настроении Аристобул нырнул и больше не вынырнул. Первосвященника достали из воды мертвым.

Присутствовавших на похоронах обуревали противоречивые чувства. Ирод устроил пышные похороны и оросил гроб слезами. Александра держалась мужественно, но в душе клялась отомстить за сына. Лишь Мариам дала волю гневу. Она проклинала мужа, а заодно его мать-язычницу и сестру-деревенщину. Александра, ни на миг не поверившая в несчастный случай, вновь написала Клеопатре. Смерть Аристобула была страшной и нелепой, и Александра никак не могла согласиться с ее официальной версией. Она собиралась поведать о своих подозрениях Антонию. Клеопатра едва ли не силой заставляла римлянина, только что вернувшегося из Парфии, покарать убийцу. «Нельзя допустить, — повторяла она, — чтобы правитель, получивший царство из твоих рук, творил беззаконие с тем, кто по праву мог носить корону». Антоний прислушался к словам истинной царицы, вступившейся за права истинных царей.

Ирод не зря побаивался Клеопатры. Вскоре ему было приказано явиться в Сирию: Антоний требовал объяснений. Иудейский царь, как все правители, добившиеся власти при помощи интриг и собственной удали, нисколько не благоговел перед сильными. Для этого он был слишком самонадеян. Хотя Ироду советовали держаться скромно, он обставил свое появление с большой помпой, как Клеопатра — прибытие в Фарсал, совершенно не сомневаясь, что римский выскочка, непонятно по какому праву требующий к ответу царей, не устоит перед лестью и подарками восточного владыки. Судя по дальнейшим событиям, Антоний все же не был безвольной игрушкой в руках своей женщины. Прибыв в Сирию с дорогими подарками и сладкими речами на устах, Ирод без труда разбил все до единого аргументы Клеопатры. Антоний заверил царя, что с его стороны «было бы неправильно мешать правителю, получившему власть из его собственных рук, пользоваться этой властью, как он сочтет нужным». То же самое он сказал и Клеопатре, добавив, что ей не следует чересчур увлекаться чужими делами. Ирода Антоний принял как дорогого гостя. Он обедал с ним каждый день и повсюду брал с собой, не обращая внимания на жгучие взоры египтянки. Между двумя мужчинами установились прекрасные отношения. Иудейский царь торжествовал: «похотливое и алчное чудовище» отныне было ему не страшно.

Насчет египтянки Ирод немного поторопился, но пресечь женские интриги у себя дома ему действительно удалось. Злобная сестрица царя сообщила ему, что в его отсутствие Мариам вступила в постыдную связь с ее мужем и вместе с ним строила планы устранения ненавистной золовки и постылого супруга. Яд клеветы легко проник в сердце измученного ревностью и подозрениями человека и немедленно подействовал (Еврипид был прав: «Радость женщины в злословии»). Ирод, не долго думая, приказал казнить шурина. Александру, косвенную виновницу всех своих несчастий, он бросил в темницу. Иудейский царь торговал своей верностью направо и налево и подозревал в этом же остальных. Его нельзя было назвать надежным соратником.

Даже утратив связь с Александрой, Клеопатра еще долго оставалась для Ирода головной болью. На всякий случай царь приказал увеличить оборонную мощь Масады и сложить за стенами крепости запасы кукурузы, масла, фиников и горючего. С таким соседом, как Египет, нельзя было чувствовать себя в безопасности[46]. Между тем сестра Ирода продолжала умело разжигать в нем ненависть к собственной жене. Она убедила брата, что Мариам все же отправила Антонию свой портрет. Слух Ирода был «открыт для клеветы». Страшные обвинения «поразили его, словно удар молнии», немедленно напомнив о чудовищных интригах Клеопатры. Разумеется, это были ее дела, а чьи же еще:

«Из-за происков врага царь лишился жены и сам оказался в большой опасности». Мариам приговорили к смерти[47]. Когда обреченную вели на казнь, Александра бросилась на дочь и вцепилась ей в волосы, вопя, что она — исчадие демонов, неблагодарная распутница, заслужившая свою участь. Мариам даже не взглянула на мать. Ей было двадцать восемь лет. Отчаяние Ирода было достойно героя шекспировской трагедии. Рассудок царя мешался от любви и тоски; ему казалось, что Мариам жива. Антоний страдал бы так по Клеопатре, если бы советники Ирода не предотвратили ее убийства. В конце концов Ирод забросил государственные дела и надолго уехал из Иерусалима. В его отсутствие Александра устроила еще пару заговоров. Вернувшись, царь казнил и ее.

Весь тридцать шестой год Цезарь слал в Рим бодрые донесения о небывалых успехах в Парфии; в городе устали праздновать и приносить жертвы богам в его честь. Клеопатра больше полагалась на собственных лазутчиков. Царица находилась более чем за тысячу километров от театра военных действий, но все-таки ближе, чем Апеннинский полуостров. Клеопатра вложила в грядущую победу Антония слишком много и не жалела средств на агентов в римском лагере. Тем не менее она была удивлена, когда в конце года в Александрию прибыл гонец со срочными вестями. Война окончилась. Антоний со своим войском вернулся из парфянского похода. Военные дороги привели его к берегу Каспийского моря, на территорию современного Ирана. По сравнению с переходами Александра Македонского это была увеселительная прогулка, но римские легионеры все же прошли ни много ни мало три тысячи километров. Армия стояла в небольшой деревеньке к югу от сегодняшнего Бейрута, неподалеку от тихой бухты, добраться до которой Клеопатре не составило бы труда. Антоний просил подругу поскорее присоединиться к нему, захватив золото, провизию и обмундирование для солдат. Царица не ожидала увидеть римлянина так скоро. Никто не предполагал, что Парфию можно победить за месяц. Цезарь планировал кампанию по крайней мере на три года.

Плутарх утверждает, что Клеопатра не торопилась на встречу с возлюбленным, однако возможно, что так только казалось сгоравшему от нетерпения Антонию. Была зима, сезон ветров и дождей по всему Средиземноморью. Чтобы собрать припасы и снарядить корабли требовалось время. Кроме того, царица едва успела оправиться от родов, когда пришли тревожные вести. Антоний не находил себе места, но Плутарх напрасно приписывает его беспокойство исключительно промедлению Клеопатры. Ее отсутствие было далеко не единственной бедой. Антоний пытался заглушить тревогу вином — которое уже тогда считалось безотказным средством «в час печали», — но у него не хватало терпения высидеть долгую попойку. Сбежав из-за пиршественного стола, римлянин шел на берег и долго вглядывался вдаль, надеясь увидеть на линии горизонта паруса египетских кораблей. Такое поведение шло вразрез с армейской традицией, предписывавшей всему лагерю садиться обедать в одно и то же время. Клеопатра приехала в пору самых коротких дней и длинных ночей, вскоре после сорок восьмого дня рождения Антония, и привезла с собой припасы и золото. Плутарх и Дион пересказывают один и тот же слух: объявив, что царица привезла деньги, полководец раздал солдатам свои собственные средства. Клеопатра была не в восторге от парфянских устремлений Антония и не спешила ему помогать, но диктатор непременно хотел, чтобы его люди видели в Египте союзника.

У Антония имелись причины для отчаяния помимо промедления египетской царицы. Никаких фантастических успехов в Парфии не было, одна только череда поражений, за которой последовало катастрофическое отступление, почти бегство. Римляне с самого начала совершали чудовищные стратегические ошибки. На марше армия чересчур растягивалась. Солдатам было не просто отыскать парфян, зато парфяне находили захватчиков с поразительной легкостью: небольшие отряды мелких лучников и хорошо тренированных копейщиков то и дело нападали на отставшие части. Антоний надеялся на военную помощь Армении, северной соседки Парфии, но армяне оказались ненадежными союзниками. Уже не в первый раз они затащили римлян в «голую бескрайнюю пустыню» и бросили на произвол судьбы. Отступление изматывало людей сильнее боев. После пятидесятикилометрового марш-броска по пустыне обезумевшие от жажды солдаты готовы были пить соленую воду. Изголодавшись, они ели ядовитые ягоды, у многих начались лихорадка и рвота, за ними пришли дизентерия, корчи и галлюцинации. То, что не сделали тухлая вода и несъедобные плоды, довершили армянская жара и снега Каппадокии. У легионеров обледенели бороды. Обморожения были почти у всех. Прежде чем добраться до сирийского берега, с которого можно было высматривать спасительные паруса, Антоний потерял почти треть своей блистательной пехоты и половину кавалерии и проиграл большую часть из восемнадцати не слишком значительных сражений. Кошмарное отступление унесло двадцать четыре тысячи жизней. Вина Клеопатры в бесславном окончании парфянского похода сильно преувеличена, но попытки обвинить ее, разумеется, были. «Антоний так жаждал провести зиму с царицей, что выступил раньше срока и без должной подготовки. Утративший волю под воздействием чар и колдовских зелий, он думал не о том, как победить врага, а лишь о том, как поскорее воссоединиться с предметом страсти», — писал Плутарх. Другими словами, поход начался не вовремя из-за Клеопатры. То есть Антоний сделал глупость, а виновата, конечно, она.

Парфянская история была не только печальной, но и поучительной. Антония обманул хитроумный враг и предали друзья. Он понял, что любил не ту женщину и ценил не тех людей. Желая прослыть человечным командиром, он поощрял раненых солдат больше, чем способных держать оружие. Кроме того, римлянин совершенно не умел мстить. Армянский царь Артавазд уговорил Антония вторгнуться в соседнюю Мидию (современный Азербайджан, землю острых скал и кровожадных кочевников), а сам предал его. Солдаты требовали, чтобы их военачальник рассчитался с Артаваздом, но Антоний «ни словом не упрекнул царя и не разорвал с ним союза». Опытный политик умел играть на человеческих чувствах: «Перед тем как сообщить своим людям дурные вести он велел принести черные одежды, чтобы вызвать их сострадание» (друзья отговорили Антония от этого шага. Полководец предстал перед войском в пурпурной римской тоге). Главной жертвой похода был душевный мир военачальника. Антоний по крайней мере один раз пытался покончить с собой. Он был настолько раздавлен поражением, насколько может быть раздавлен доблестный воин, привыкший побеждать. Однако хуже всего было то, что после столь чудовищной катастрофы — потеряв десятки тысяч солдат, растратив последние средства, решившись простить приближенных, чтобы они его закололи, — римлянин путем «непостижимого поворота мысли» убедил себя, что на самом деле победил.

На сирийском берегу Клеопатру ждал изможденный полубезумный человек. Что бы там ни говорили, появление царицы принесло великое облегчение и ему, и его голодным, оборванным солдатам. Египтянка оставалась щедрой и милосердной Исидой. Ей даже удалось каким-то образом исцелить рассудок Антония. Состояние, в которое за девять месяцев пришла отлично обученная и великолепно подготовленная армия, потрясло Клеопатру. Сирийский лагерь превратился в место взаимных упреков и яростных споров. Тогда царица впервые призвала Антония покарать Ирода, а тот велел ей не вмешиваться. Клеопатра не привыкла, чтобы с ней так разговаривали, а учитывая сложившиеся обстоятельства, грубость римлянина показалась ей особенно нестерпимой. Египтянка провела с Антонием около месяца в импровизированном городе из походных шатров, пока он размышлял, как быть дальше. До лагеря дошли вести о том, что индийский царь рассорился с парфянским и готов поддержать римлян. Приободрившийся Антоний тотчас принялся готовить новый поход.

Клеопатра была не единственной женщиной, пришедшей на помощь римскому войску. У Антония была очень преданная жена, порой даже слишком преданная. Она попросила у брата дозволения отправиться на выручку к мужу, и тот с легким сердцем разрешил. Дела Октавиана шли превосходно, и ему не составило бы труда поддержать терпящую бедствие армию. Спасательная экспедиция Октавии была ловушкой от начала до конца. В тридцать седьмом году Октавиан обещал отправить в Парфию двадцать тысяч солдат, но так и не выполнил обещание. Его сестру сопровождали две тысячи гвардейцев в сияющих доспехах. В результате Антоний не досчитался восемнадцати тысяч копий, в которых остро нуждался для пополнения редеющего войска. Отказаться от смехотворной помощи означало оскорбить сестру своего соперника. Октавиан, искавший повод для драки, не ошибся в расчетах: в такой ситуации поступить правильно было невозможно. Октавия спешила в Афины, предварительно отправив мужу весточку о своем скором прибытии. Дион полагал, что Клеопатра к тому времени уже вернулась в Александрию, а Плутарх настаивает, что она оставалась в сирийском лагере. Мы точно знаем всего две вещи: Антоний все еще любил Клеопатру, а от помощи Октавии отказался и велел ей возвращаться домой. Сам он собирался обратно в Парфию. Бодрое письмо не обмануло Октавию: она отправила в Сирию старого друга Антония выяснить, что происходит, и заодно напомнить ему о супружеском долге. Что было делать несчастному посланнику, в равной мере преданному и мужу, и жене? Октавия хотела во что то ни стало затмить Клеопатру. Она везла с собой не только бравых преторианцев, но и одежду, лошадей, мулов, золото, подарки для Антония и его командиров. И куда же ей было все это девать?

Вызов был брошен, и Клеопатра его приняла. В Октавии она впервые признала опасную соперницу. Она была наслышана о красоте римлянки. Тамошние мужчины умели ценить женскую прелесть: те, кому довелось увидеть Октавию, недоумевали, как Антоний мог предпочесть египетскую царицу. Законная супруга превосходила любовницу и молодостью, и красотой. Клеопатра беспокоилась, что статус Октавии, влияние брата, «обворожительный нрав и трогательная преданность мужу» сделают ее неотразимой. Гордая властительница решила прибегнуть к испытанному женскому средству: слезам. Плутарх обвиняет Клеопатру в том, что она притворялась безумно влюбленной в Антония; римский историк отказывает египтянке даже в праве на искреннее чувство, но если верить этому эпизоду — который сильно смахивает на придуманный задним числом, — она была не только властительницей, но и истинной женщиной, у которой было чему поучиться самой Фульвии. Клеопатра не умоляла, не грозила, не устраивала истерик. Она просто перестала есть. Перед Антонием предстала женщина, истомленная страстью (трюк с голодовкой она вычитала у Еврипида. С его помощью Медея пыталась вернуть мужа). «Когда Антоний был рядом, Клеопатра глядела на него с немым восторгом, а стоило ему уйти, делалась тихой и печальной». Царица нередко принималась плакать, демонстративно вытирая слезы при появлении Антония. Один его взгляд мог чудесным образом исцелить ее душевные раны.

Клеопатра редко делала хоть что-нибудь в одиночку; чтобы сыграть трагическую сцену, требовалась хорошая массовка. В распоряжении царицы была верная свита. Египетские царедворцы на все лады упрекали Антония. Как можно быть таким жестокосердным, чтобы заставлять страдать их госпожу, «всей душой преданную ему одному»? Неужели он сам не видит разницы между двумя женщинами? Ведь Октавия «вышла за него лишь для того, чтобы исполнить волю брата и обрести в браке новый статус». Разумеется, она не выдерживала никакого сравнения с Клеопатрой, которая, «будучи великой властительницей, довольствовалась ролью любовницы и не видела в том никакого унижения, а лишь радовалась возможности быть рядом с любимым». Такова была ее великая жертва. Царица была готова оставить свою страну и отказаться от почестей, чтобы «служить своему избраннику и смиренно следовать за ним повсюду». Неужто это совсем его не трогает? Октавия не соперница Клеопатре. Она отдаст все «за право видеть его и слышать его голос, разлуки с ним она не переживет». Глядя на бледную, исхудавшую египтянку, трудно было в это не поверить. Клеопатра задействовала в своей пьесе даже лучших друзей Антония, и они наперебой убеждали его сжалиться над несчастной.

Эта кампания обошлась без генерального сражения, ограничившись мелкими стычками. Антоний и Клеопатра вновь потянулись друг к другу. Выбранная тактика оказалась эффективной: разыгранный женщиной спектакль тронул сердце римлянина, а упреки друзей подлили масла в огонь. Человек безудержных страстей, Антоний тем не менее зависел от мнения толпы. На этот раз он подчинялся ему добровольно и с радостью. Римлянин и вправду поверил, что их расставание убьет Клеопатру, а между тем на его совести уже была смерть одной незаурядной женщины. Антоний не хотел прослыть бессердечным и потому отверг законную супругу. Октавия вернулась в Рим, униженная в глазах всего мира, но не в своих собственных. Она упорно не желала чувствовать себя оскорбленной и отказалась вернуться в родительский дом, несмотря на уговоры брата. Октавии не хотелось выступать в роли Елены Прекрасной: «Пусть никто не посмеет сказать, что два величайших полководца в мире вновь погрузили Рим в пучину гражданской войны из-за женщины».

Клеопатре было далеко до такой степени самоотречения. От благосклонности Антония зависела судьба Египта. Отдать его Октавии означало потерять все. Свою роль царица сыграла виртуозно, и постановка явно удалась. С тех пор они с Антонием были неразлучны. Дион винит во всем «любовную магию», а Плутарх — «чары и колдовские зелья», но друзья римлянина — и сама Октавия — знали, что колдовство здесь ни при чем. Скорее уж виновата география. Антоний провел зиму в Александрии, чтобы весной отправиться в очередной поход на восток. Зима тридцать пятого года была полна любви, если считать любовью вечера в кругу семьи и ночи в одной постели, общие воспоминания и одно будущее на двоих.

Женских чар Клеопатры хватило на то, чтобы на время удержать Антония от второго парфянского похода, который он решил отложить, чтобы побыть с любимой. Египтянка была бледна и печальна, и он беспокоился о ее душевном состоянии. Царица сознательно спутала римлянину все планы. Восточный триумф был для Антония делом не только чести, но и жизни; пока он зализывал парфянские раны, Октавиан торжествовал. Он победил Секста Помпея и оставил ни с чем Лепида (ловко перекупив все его восемнадцать легионов). На арене остались двое, и мантия Цезаря предназначалась тому, кто одержит победу в Азии. К тому же, у Антония были неоконченные счеты с армянским царем, бросившим союзника на поле боя. Клеопатра была не в восторге от азиатской политики своего друга и предпочла бы, чтобы он занялся чем-нибудь другим. Египет был надежно защищен от набегов с востока, и царицу больше интересовала римская политика, ведь перед Римом ее царство было совершенно беззащитно. Клеопатра была равнодушна к воинской славе, и парфянский поход казался ей бесполезной тратой сил. И все же египтянка не стала уговаривать друга отказаться от своих замыслов. По здравом разумении, вместо того чтобы идти в Азию, Антонию стоило наведаться Рим, где он не был целых пять лет, но Клеопатра тратила все свое красноречие и актерский талант, чтобы предотвратить такое развитие событий. Сколько бы средств ни отняла война с парфянами, возвращение возлюбленного царицы в Рим — к Октавиану и Октавии — обошлось бы куда дороже.

Антоний страстно алкал победы и жаждал мести. «Стремясь разделаться с армянским царем без ущерба для себя», он послал на восток хитроумного Деллия. Тот, как всегда, не подвел, на этот раз обойдясь традиционными дипломатическими средствами. Почему бы армянскому монарху Артавазду не обручить свою дочь с шестилетним сыном Антония и Клеопатры Александром Гелиосом? Царица тотчас ухватилась за возможность утвердить на армянском троне Птолемея и заключить союз с горной страной, давно ставшей воротами для парфянских вторжений на сопредельные территории. Армяне были политическими соратниками Рима, но неизбежно ощущали культурную близость с Парфией. Подарки и лесть, в которых Деллий утопил Артавазда, не произвели на гордого царя никакого впечатления, и предложение о помолвке было отвергнуто. Это дало Антонию повод той же весной захватить Армению и сделать ее римской провинцией. То была не такая уж славная победа: армянское царство едва ли можно было назвать великим. Тем не менее, римляне торжествовали: свершилась долгожданная месть. В преддверии большой кампании Антоний оставил часть своих легионов зимовать в Азии, а сам вернулся в Александрию триумфатором, прихватив с собой не только армянские богатства, но и царя с женой, детьми и наместниками. Из уважения к царскому достоинству, Артавазда и его родичей заковали в золотые цепи.

На этот раз Клеопатра получила от возлюбленного письмо, полное восторгов и ликования, и начала готовить небывалую церемонию в его честь. В этом отношении она не уступала Антонию: Птолемеи не были завоевателями по духу, но знали толк в праздниках. Сфинксы удивленно косились на шагавших по александрийским улицам римлян. Город надолго запомнил осень тридцать четвертого года. Одетый в пурпурную тогу Антоний въехал в дворцовые ворота на триумфальной колеснице, послав вперед царственных пленных. Процессия прошла под шелковыми навесами мимо украшенных гирляндами мраморных колонн Канопской дороги под восторженные крики зевак. На этот раз Клеопатра решилась придать традиционному празднеству в духе Птолемеев новые краски. Проведя пленных через весь город, Антоний сложил трофеи к ногам царицы Египта, которая восседала на золотом троне, установленном на серебряном пьедестале, в окружении преданной свиты. Римлянин умел быть благодарным: он разделил с Клеопатрой не только горести парфянского похода, но и собственное торжество, бросив к ее ногам закованного в золотые цепи надменного армянского царя с чадами и домочадцами. Впрочем, пленный Артавазд отнюдь не выглядел удрученным. Армянский правитель не был неотесанным дурнем; он увлекался историей и умел произносить зажигательные речи. Хитрый лис долго играл на противоречиях Рима и Парфии. Представ перед Клеопатрой, он отказался преклонять колени и обратился к царице по имени, всем своим видом показывая, что не признает ее власти над собой. Принуждать его было бесполезно; несмотря на угрозы, ни один из членов царской семьи не склонился перед египтянкой (как ни удивительно, Артавазд пережил день триумфа. В Риме пленным монархам редко выпадала такая удача, независимо от их поведения). Клеопатра впервые столкнулась с неповиновением униженных и закованных невольников и была потрясена. Праздник завершился гуляньями на улицах и пиром во дворце. Царица сама раздавала подданным еду и деньги.

Птолемеи и вообще александрийцы не были воинственными людьми. Триумфы для Египта были в новинку. Через несколько дней народ столпился под колоннами александрийского гимнасия напротив дворца. Двухсотметровая колоннада гимнасия, располагавшегося в самом центре города, издавна служила местом для интеллектуальных бесед и прогулок. В те времена гимнасий был чем-то вроде сегодняшней оперы: его наличие превращало провинциальный городишко в культурную столицу. Во внутреннем дворе установили серебряную платформу, на которой возвышались два золотых трона. Антоний занял один из них и предложил Клеопатре присоединиться, именуя ее «новой Исидой». Царица была в полном облачении нильской богини, полосатом плиссированном хитоне с блестящей бахромой по краю на уровне лодыжки, и в украшенной змеями короне обоих Египтов. Антоний, по одному из источников, изображал Диониса: он оделся в расшитую золотом греческую тунику и сжимал в руке жезл бога виноделия. Его голову венчал венок из плюща. На глазах восторженных зрителей развивался второй акт величественной драмы, начатой в Фарсале, когда Венера явилась воссоединиться с Дионисом на благо всей Азии.

В ногах у родителей на маленьких тронах сидели дети. Антоний обратился к толпе своим хрипловатым голосом. Отныне Клеопатра провозглашалась «Царицей Царей» (на монетах писали: «Царица Царей и Мать Царей». На стеле, поставленной спустя четыре года в Верхнем Египте, значилось: «Мать Царей, Царица Царей, Младшая из Богинь»). Соправитель Клеопатры тринадцатилетний Цезарион получил армянский и парфянский титулы и стал Царем Царей. Так Антоний отдавал должное памяти Юлия Цезаря: редкий случай благородства по отношению к бывшему любовнику своей возлюбленной. Впрочем, Царями Царей были объявлены и сыновья Клеопатры от Антония. Оба мальчика получили во владение обширные территории в Азии, так что их восточные имена пришлись кстати. В ответ на призыв отца вперед выступил маленький Александр Гелиос в персидских царских одеждах и высоком тюрбане, украшенном павлиньим пером. Его земли простирались до самой Индии; Александру предстояло править Арменией, Мидией и — как только отец ее захватит — Парфией (в конце концов за царевича просватали дочь правителя Мидии, давнего врага парфян). Двухлетний Птолемей Филадельфий, плод антиохийского воссоединения своих родителей, был точь-в-точь маленький Александр Македонский. На нем были высокие сапоги, пурпурная туника и диадема поверх круглой шерстяной шапки. Птолемею отошли Финикия, Сирия и Киликия, земли к западу от Евфрата. Клеопатре Селене достались Кирены: огромный кусок пустыни на территории восточной Ливии. Принимая дары, дети подходили поцеловать родителей. Мальчиков охраняли верные гвардейцы, Александра — армяне, а Птолемея — македоняне.

Так Антоний поделил восточные земли, даже те, которых еще не завоевал. Молодая женщина, которая четырнадцать лет назад тайком пробралась в Александрию, чтобы вернуть свое царство, едва ли могла вообразить такой поворот событий. Теперь она стала императрицей и богиней, а ее возлюбленным был великий римский полководец. Ее владения распространялись почти на всю Азию, и на их границах царил мир, на страже которого стояли римские легионы. Царица и ее дети правили — по крайней мере номинально — самой большой империей, когда-либо принадлежавшей Птолемеям. Клеопатра стала первой иностранкой, запечатленной на римских деньгах. За десять лет ее лицо изменилось. Царица стала старше, лицо заметно округлилось, а рот стал более чувственным.

Нам неизвестно, чьи амбиции породили удивительную церемонию, вошедшую в историю под именем Александрийских подношений. В ее сценарии одинаково четко видны и римская воля, и затейливая фантазия египтянки. Зато смысл происходящего был предельно ясен: на золотых тронах сидели те, кого современный историк справедливо назвал «величайшими из живших тогда людей». Вдвоем они предприняли попытку возродить мечту Александра Македонского создать всемирную империю, сблизить Европу и Азию, объединить несхожие цивилизации и верования. Установить новый порядок. На церемонии народу явилась подлинная богиня в сопровождении своего божественного сына и Диониса во плоти. Древние пророчества сбывались у всех на глазах. Евреи называли правление Клеопатры золотым веком и говорили о скором приходе Мессии. Египетскую царицу почитали спасительницей всего восточного мира, которой предначертано положить конец римскому владычеству и возвысить Азию. Клеопатра как никто другой умела смешивать политику с религией себе во благо.

Марк Антоний вечно спешил с выводами. Устроив Подношения, он во многом выдавал желаемое за действительное. Раздавать земли, в которых правили римские проконсулы, еще куда ни шло. Однако армянский царь был жив, а Парфию только предстояло завоевать. Не говоря уж о том, что двухлетний ребенок не мог править самостоятельно. Блистательная церемония, выдержанная в духе Птолемеева гигантизма, была рассчитана не только на александрийцев. Как бы сильно египтяне ни любили пышные зрелища, им была небезразлична судьба царства и роль Антония при дворе. Для жителей Александрии он был скорее воплощением Диониса, чем римским магистратом. Клеопатра и Антоний стремились не только утвердить новый порядок на покоренном, но не усмиренном Востоке и покарать неверных союзников и сторонников Парфии. Подношения были на редкость внятным посланием Октавиану. Он был приемным сыном Цезаря, но в Египте у Цезаря рос родной сын, законный наследник, будущий властелин бескрайних земель. Послание подоспело вовремя: Октавиан пытался подкупить Артавазда, чтобы свести на нет достижения Антония в Армении.

Хотя Клеопатра и Антоний не обращались к Риму напрямую, все, что мы знаем о Подношениях, стало известно именно оттуда, а потому трудно сказать, что было на самом деле, что домыслили римляне, а что придумали тогдашние пропагандисты. Для послания был выбран сугубо восточный язык. В тридцать четвертом году его уже мало кто понимал. Антонию следовало лишний раз задуматься, прежде чем напоминать всему миру о происхождении Цезариона (в нем не сомневался даже Плутарх). Октавиан счел глубоко оскорбительной саму форму послания. Римлянин не выносил аляповатой символики восточных церемоний и не мог взять в толк, почему триумф должен заканчиваться глупыми представлениями и всеобщей попойкой. Почему вспоминать Юлия Цезаря надо непременно в Александрии? Что за дикая мысль устроить триумф вдали от Рима и его богов? И для чего устраивать столько шума из-за какой-то Армении, если Парфия до сих пор не наказана?

Антоний, напротив, относился к Подношениям со всей серьезностью. Он отправил официальный отчет о церемонии в Сенат. Друзья предупреждали полководца, что его действия могут быть превратно истолкованы. Римляне наверняка обвинят своего соотечественника в «безрассудном и преступном высокомерии», а ведь Цезаря как раз за это и убили. Собираясь поразить согражданам небывалым зрелищем, Антоний забыл, что их зрение устроено по-другому. Блеск золотых тронов запросто мог ослепить жителей Рима. Им было невдомек, как можно оставаться одновременно западным военачальником и восточным монархом. Антоний допустил непростительное смешение смыслов. Если Клеопатра владеет всеми этими землями, что делать римскому политику подле нее? Ведь себе он не присвоил никаких территорий. Длинный титул Клеопатры смущал не только римлян, но и ближайших соседей. Царица занимала особое положение среди римских сателлитов, ее богатство и могущество неуклонно росли. Отношения царицы с Антонием вызывали опасения. С какой стати портрет чужеземки чеканят на римских деньгах? Сегодня диктатор делит с любовницей аверс и реверс одной монеты, а завтра, чего доброго, отдаст ей римские земли.

В Риме отчет Антония доставил удовольствие лишь одному человеку. Октавиан безуспешно пытался скрыть от народа победу над армянами. Он не собирался позволять сопернику устраивать триумф, тем более по столь ничтожному поводу. Однако Антоний пошел другим путем и устроил в Александрии непристойное помпезное действо, сродни возведению золотой статуи Клеопатры в храме Венеры. В худшем случае это был отвратительный выпад против него, Октавиана. В лучшем — вздорная выходка двух безумцев и развратников, «дионисийская оргия, устроенная восточной шлюхой». Раздавая подношения, Антоний продемонстрировал неслыханную щедрость. Октавиан не получал от него таких подарков.

Глава 8

Беззаконные дела и незаконные дети

Лучшим сокровищем люди считают язык неболтливый.

Меру в словах соблюдешь — и всякому будешь приятен;

Станешь злословить других — о себе еще хуже услышишь.

Гесиод

Клеопатра встретила тридцать пятый день рождения совершенно счастливой. Наступающий год обещал быть одним из самых удачных за все ее правление. Царице и ее семейству наконец удалось решить проблему Рима, проблему соправителя и проблему расширения территорий. Египет больше не нуждался в защите иноземных солдат. Никто в Александрии не упрекал правительницу за чересчур близкую дружбу с Римом. Ее щедрость заставила замолчать злые языки. После Александрийских подношений народ любил свою царицу пуще прежнего. С египетских верфей то и дело спускали на воду новые корабли, и флот Антония вскоре должен был вырасти вдвое. В царской казне не переводились деньги. По всей Азии от Дамаска и Бейрута на востоке до Триполи на западе чеканили монеты с изображением Клеопатры. Свершилось пророчество поэта третьего века, согласно которому миру должен был явиться Птолемей, который сохранит и умножит достижения предков, станет самым богатым монархом в мире и «принесет Египту изобилие». Исполнилось тайное желание царицы: после торжеств Антоний не вернулся в Рим, чтобы собрать новую армию и преподать урок Октавиану. Не поехал он и в Антиохию, откуда традиционно начинались восточные походы. Вместо этого полководец решил провести еще одну зиму в Александрии, столице новой империи. Тем временем Клеопатра достроила на морском берегу Цезариум, дворцовый комплекс, перенявший черты римского Форума. Александрийскую версию отличало смешение египетского и греческого стилей, обилие золота и серебра, богатые росписи и изящные скульптуры; в комплекс входили «галереи, библиотеки, портики, дворцы, променады и аллеи, столь же величественные, сколь прекрасные». Царица стояла у руля мощной державы, появление которой в Риме предсказывали еще столетие назад, при условии, «что в стране появится достойный правитель».

Кроме большой семьи, проверенных советников и преданных римлян, в ближний круг Клеопатры входил юноша по имени Марк Антоний Антилл, старший сын Антония и Фульвии. Царица относилась к обучению детей весьма серьезно. После Подношений она доверила воспитание своих отпрысков Николаю Дамаскину, высокому румяному красавцу моложе ее на несколько лет, талантливому оратору и беззаботному остроумцу, верному последователю Аристотеля в философских и жизненных установках. Несмотря на веселый и даже несколько легкомысленный нрав, Дамаскин знал толк в логике и был тем человеком, кто изящно и убедительно закончит вашу речь, если вы разрыдаетесь посередине. Оратор переехал во дворец. Под его присмотром дети изучали философию и риторику, но прежде всего — историю, которую их учитель считал «наукой, подобающей царям». Николай оказался не только гениальным ученым, но и неусыпным надзирателем, строгим, острым на язык наставником. В свободное время он писал дополнительные двадцать пять томов к уже существующим ста сорока томам истории древнего мира; труд, сравнимый с иными подвигами Геракла. Дети, однако, продолжали шалить и веселиться как прежде, с энтузиазмом постигая азы придворной жизни. Луций Мунаций Планк, бывший наместник, а ныне один из ближайших советников Антония, в один прекрасный день вышел к обеду нагим и выкрашенным в синий цвет. Нацепив рыбий хвост и венок из кувшинок, он развлекал гостей, изображая морскую нимфу.

Врожденная щедрость Птолемеев оказалась заразительной. Один лекарь из свиты Антилла задремал за обеденным столом и начал нахально, переливчато храпеть. Когда другой лекарь — бывший ученик врача, в свое время совершивший экскурсию на дворцовую кухню, — растолкал беднягу, Антилл пришел в восторг. Обведя зал широким взмахом руки, он объявил: «Все это твое, Филот», — и одарил находчивого гостя набором золотых кубков. Не поверивший своим ушам Филот унес домой целый мешок дорогой утвари. Горожане по-прежнему наслаждались музыкой, театральными постановками и трюками бродячих актеров. Шутливый пакт Антония и Клеопатры обрел новую жизнь, и благодаря остроумию неизвестного каменщика, наполнился новым содержанием. До нас дошла надпись на пьедестале статуи Антония от двадцать восьмого декабря тридцать четвертого года. Если верить этой надписи, александрийцы разделяли симпатию своей госпожи к римскому гостю. Она гласит не «Отчаянный Гуляка», — по-гречески получается забавный каламбур, — а «Отчаянный Любовник».

За развлечениями не забывали и о делах. Царица как прежде принимала просителей, разбирала судебные тяжбы, участвовала в религиозных обрядах, обсуждала с советниками финансовые вопросы и появлялась на городских праздниках. Египетские государственные дела становились все более египетско-римскими. Легионеры надолго задержались в Александрии; римские телохранители Клеопатры писали ее имя на своих щитах. Александрийские римляне ни в чем не знали нужды. В тридцать третьем году царица подписала указ, освобождавший от налогов одного из приближенных Антония. Публий Канидий храбро воевал в Парфии и отличился в Армении. За верную службу царица даровала ему пошлину на десять тысяч мешков зерна и пять тысяч амфор с вином. Он и его помощники на всю жизнь освобождались от податей со своих участков. Даже домашний скот Канидия получил иммунитет от налогов, реквизиций и конфискаций[48]. То был надежный способ сохранить лояльность римлян на случай, если одного очарования Александрии окажется недостаточно. Способ куда более надежный, чем старый добрый подкуп, который лишь развращал людей, «приучая их требовать еще и еще». Римский триумвир и египетская царица проводили вместе много времени. Клеопатра любила брать с собой Антония, отправляясь на празднества или судебные слушания. С ее подачи Антоний, как когда-то в Афинах, стал часто бывать в гимнасии. Сделавшись неформальным главой греческой общины, он охотно занимался ее финансами и школами, посещал диспуты и состязания атлетов. Вдвоем с Клеопатрой они позировали художникам и скульпторам: он в образе Осириса или Диониса, она — Исиды или Афродиты. Летом тридцать третьего года Антоний наведался в Армению и заключил мир с мидийским царем. Новоиспеченные союзники поклялись друг другу в вечной дружбе, договорившись вместе выступать против Парфии и, если понадобится, против Октавиана. В Азии царило спокойствие. Антоний привез в Александрию мидийскую царевну Иотапе, нареченную Александра Гелиоса.

Устроив Подношения, Антоний и Клеопатра ясно дали понять Октавиану, что их устремления связаны с Востоком, а он сам нисколько их не волнует. Тем не менее бывшие соратники сохраняли прочные политические и отчасти даже дружеские связи. Они переписывались, подсылали друг к другу лазутчиков, узнавали новости от общих знакомых. В тридцать третьем году неполный триумвират воссоединился (третьим был непокорный Секст Помпей. Октавиан разбил его и казнил с молчаливого согласия Антония). Почувствовав себя неуязвимым, Антоний предложил шурину восстановить в Риме республику, если он, конечно, не против. Скорее всего, диктатор блефовал, зарабатывая дешевый политический капитал. С тех пор как взор Антония обратился на Восток, римские дела и титулы волновали его далеко не в первую очередь. Ответ Октавиана был резким и вполне предсказуемым. Очередное бегство в Александрию, изгнание Октавии и признание Цезариона переполнили чашу терпения. Антоний и Клеопатра были неплохо осведомлены о настроениях в Риме. Еще в начале года Октавиан разразился в Сенате патетической речью, направленной против старшего триумвира. Сложно сказать, что было важнее: александрийские соблазны или римские преставления о них, властолюбие Клеопатры или ее репутация в Риме, чувство Антония или то, что о нем думали соотечественники. Дворец египетской царицы был самым прекрасным зданием во всем Средиземноморье, но он едва ли мог соперничать с собственным образом, сложившимся у римлян.

Октавиан и Антоний долго копили взаимное раздражение. В один прекрасный день плотина рухнула, и ничто уже не могло сдержать поток ненависти. Оба обвиняли друг друга в присвоении чужих земель. Октавиан требовал армянскую долю. Антоний возражал, что ни он, ни его люди не получили ни пяди италийских владений (на что безжалостный Октавиан ответил, что, коли его оппонент нуждается в земле, он может нарезать себе наделов в Парфии). Октавиан обвинил Антония в убийстве Секста Помпея, того самого Секста Помпея, которого он сам пленил и сам отправил на смерть[49]. В ответ Антоний напомнил младшему товарищу историю с Лепидом. И кстати, что там с его правом набирать рекрутов в Италии? Октавиан сам это предложил, а потом предпочел забыть о своем решении. Антонию пришлось собирать армию из греков и азиатов. Где корабли, которые шурин выпросил у него четыре года назад? И восемнадцать тысяч солдат, которых он обещал прислать, чтобы восполнить потери? Антоний всегда был верен своим обязательствам, а вот Октавиан почти никогда. Далее последовал список назначенных встреч, на которые тот не явился. Трудно придумать более сильный аргумент, чем личное оскорбление, и чем больнее, тем лучше. Антоний не преминул напомнить младшему триумвиру о его происхождении. Отец Октавиана происходил из семьи торговцев тканями и ростовщиков. Предки его матери пекли хлеб и продавали благовония. Чтобы добить противника, полководец припомнил ему деда-африканца. И этот выскочка еще смеет претендовать на равенство с богами! Когда в Риме был голод, его жена Ливия устроила пир. Гости пришли в костюмах богов и богинь, а хозяин дома сидел во главе стола, одетый Аполлоном. А еще Октавиан трус. Он сбежал накануне битвы при Филиппах, бросив свои легионы на отважного Марка Агриппу. Чтобы отвлечь внимание противника от Клеопатры и отношений с мидянами, Антоний принялся высмеивать Октавиана за попытку по политическим соображениям сосватать дочь варвару. Добрая половина этих обвинений была если не ложной, то по крайней мере, не новой. Кое-что было явно заимствовано из речей Цицерона, в свое время объявившего преемника Цезарем злодеем, для которого человечество еще не придумало адекватного наказания.

В ответ на обвинение в трусости Октавиан обвинил Антония в пьянстве. Сам он был из малопьющих или, по крайней мере, хотел таковым казаться. В Александрии вообще пили больше, чем в Риме. Этим Октавиан и воспользовался: вдали от родного города его соперник наверняка дал волю пагубной привычке. Защищаясь, Антоний разразился памфлетом «На его пьянство». Тридцать третий год был на редкость урожайным для сатириков, карикатуристов и зубоскалов всех мастей. В этом виде состязаний с минимальным перевесом выигрывал Октавиан, однако оба противника глумились друг над другом без всякой жалости. Октавиан поносил врага в непристойных виршах. В ответ Антоний распространял клеветнические листовки. Оба нанимали для этого специальных людей. В дело шли все средства. Антонию влетело за посещение александрийского гимнасия, хотя против его же визитов в афинский гимнасий никто в свое время ничего не имел. Однако главной темой для застольных шуток оставались отношения диктатора с Клеопатрой. Так уже было в тридцать девятом году, близ Неаполя, в разгар всеобщего ликования. Когда «вино должным образом подогрело дружеские чувства», кто-то заговорил о Клеопатре в присутствии Антония. И очень скоро пожалел о своих словах.

Противники не брезговали ударами ниже пояса. Они на все лады повторяли вечную школярскую литанию: неженка, трус, содомит, не моется (или наоборот, моется слишком часто). Октавиан был «жалким слабаком». Антоний стоял на пороге старости; все его победы, атлетические и эротические, остались в далеком прошлом. Полководец намекнул, что Октавиан спал со своим великим дядюшкой. А как иначе объяснить это странное усыновление? Октавиан не остался в долгу и выдвинул аргумент столь же нелепый, сколь неубиваемый: зато Клеопатра не спала с его великим дядюшкой, Цезарион — дитя отнюдь не божественного происхождения. Ненадолго задохнувшись от ярости, Антоний обвинил Октавиана в женитьбе на женщине, носившей ребенка от другого человека. И заодно напомнил о привычке своего юного друга уединяться с чужими женами посреди пира и возвращаться к столу в растерзанном виде. Не говоря уже о хорошо известном (и по всей вероятности, выдуманном) пристрастии к растлению невинных девиц (согласно Светонию, Октавиан соблазнял женщин с определенными целями. Он спал с женами, чтобы быть в курсе, о чем говорят и помышляют их мужья). Антоний, сам того не желая, вложил в руку противника смертоносное оружие. У Октавиана не было нужды выдумывать небылицы. Пример его бывшего товарища, нарушившего римские устои, предавшего безупречную римскую жену ради иноземной блудницы и бросившего родной город, чтобы поселиться в гнезде порока, был у всех перед глазами. Разве истинный римлянин может предпочесть, выражаясь слогом Цицерона, «богатство, власть и похоть» «честной и надежной славе»? Поединок все больше напоминал бой мечом против дубины.

Антоний попытался объясниться с Октавианом в письме, отрывки из которого дошли до нас. Его автор совсем не похож на задиру. И на безумно влюбленного тоже. О Клеопатре сохранились всего семь строк, которые можно перевести в разной манере от слегка игривой до совершенно неприличной. Последнее, пожалуй, предпочтительней. Аргументы Антония вполне характерны для Рима, где всегда были в ходу политические браки. Все время от времени занимаются любовью. Так что же нашло на Октавиана? К чему столько шума из ничего? Что ему за дело до того, что кто-то «имеет царицу»? Или он сам — образец супружеской добродетели[50]? Да нет же, в свое время его адресат сполна отдал должное тому, что Антоний называет «любовными похождениями и юношескими забавами». Люди спят друг с другом, и это ни для кого не новость. Октавиану должно быть известно, что их с Клеопатрой роман длится без малого девять лет (если вести отсчет от Фарсала). Из письма неясно, гордится Антоний своими отношениями с царицей или напротив, пытается их принизить. Слова «имею царицу» можно понимать двояко: «Она моя жена» — или: «Да какая она мне жена». Пренебрежительный тон автора письма свидетельствует о втором. В конце концов, Антоний ведь пишет шурину. В письме так и сквозит: «Она мне не жена, и мы оба это знаем». «Так не все ли равно, — заключает римлянин, — кого и где я покрываю?» Как ни переводи эту фразу, последнее слово явно относится к животному миру. Трудно сказать, насколько это вульгарное послание отражало истинные чувства автора; возможно, до нас дошел не оригинал послания, а список, в который намеренно добавили скабрезности. Даже не будь Октавии, Клеопатра и Антоний едва ли могли сделаться супругами в глазах Рима, и царица это понимала. Ей было суждено войти в историю любовницей. Октавиан прибег к запрещенному, но действенному приему. Судя по отрывкам, которыми мы располагаем, это он решил превратить александрийскую идиллию в сальный анекдот.

Каждый из противников старался не пропустить ни одного удара. Когда аргументов не хватало, в ход шла клевета. Когда стало окончательно ясно, что дни триумвирата сочтены и ему ничто не поможет, Антоний и Клеопатра перебрались в Эфес, первый из городов, признавших римлянина инкарнацией Диониса и устроивших ему торжественный прием. После торжеств Антоний принес щедрые жертвы в городских храмах и проявил милость к измученному войной народу. Для двухсот пятидесяти тысяч эфессцев он был кумиром. Клеопатру приветствовали как подругу своего господина. Большой богатый город с узкими улицами и мраморными колоннадами мог похвастать весьма выгодным расположением. Построенный в долине, он с одной стороны был окружен горами, с другой выходил к морю. Эфессцы гордились своими храмами, особенно храмом Артемиды, в свое время дававшим убежище отцу и сестре Клеопатры; под его ионическими колоннами была убита Арсиноя. Стоявший на берегу Эгейского моря прямо напротив Афин город был идеальной военной базой. Антоний решил поставить к его гавани свой флот и вызвал на совет всех малоазиатских союзников. Со своих кораблей они приветствовали римлянина и клялись ему в верности. Клеопатра построила и оснастила двести из восьмисот Антониевых судов и выделила двадцать тысяч талантов на содержание войска: семидесяти пяти тысяч легионеров, двадцати пяти тысяч пехотинцев и двенадцати тысяч всадников. Подобные меры были отнюдь не лишними. Звезда Октавиана сияла как никогда ярко. Пока Антоний все глубже увязал в восточной кампании, его соперник одерживал одну победу за другой. Бывшие триумвиры уже не могли прийти к согласию. Властолюбивый Октавиан ни за что не смирился бы с существованием Цезариона. В отличие от парфянского похода, предстоящая война занимала Клеопатру не меньше, чем Антония. На этот раз у Египта были веские причины вмешаться. В последний день тридцать третьего года триумвират официально распался.

В начале января новый консул выступил в защиту Антония и яростно обрушился на Октавиана. Узнав об этом, Октавиан явился в Сенат с телохранителями и соратниками, прятавшими под плащами кинжалы. В сорок четвертом году Цицерон ожидал, что приемный сын Цезаря устроит переворот, но так и не дождался. Теперь время пришло. Представ перед онемевшими сенаторами, Октавиан пообещал продемонстрировать «неоспоримые доказательства» того, что Антоний угрожает Риму, и наметил дату своего выступления. Его противники заметили кинжалы и предпочли бежать, не дожидаясь назначенного дня. Почти четыреста сенаторов отправились в Эфес. Антоний, который до сих пор недооценивал влияние и решимость своего оппонента, узнал об истинном положении дел из первых уст. Над ним и Клеопатрой нависла серьезная опасность, и присутствие царицы существенно все осложняло.

Соратники Антония — на его стороне была по меньшей мере треть Сената — убеждали его отослать египтянку прочь. Антоний, поразмыслив, согласился. Он велел Клеопатре «отправляться в Египет и ждать окончания войны». Та отказалась, как полагает Плутарх, потому что боялась вмешательства Октавии, способной отговорить мужа воевать. Впрочем, с той же долей вероятности можно утверждать, что царица не доверяла советникам Антония и опасалась оставлять его без присмотра. Клеопатра не была воительницей. Никто из Птолемеев не любил воевать и не погиб на поле боя, как иные эллинистические монархи. Лучшим средством для укрепления государства они считали деньги. Однако, с другой стороны, царица командовала своей армией и отвечала за нее, а войско Антония снабжала и финансировала. А главное, в случае победы Октавиана она могла потерять старшего сына и царство в придачу. Началось противостояние двух сильных личностей. На этот раз Клеопатра не стала прибегать в голодовкам. Она избрала другой путь, заручившись поддержкой Канидия, командира одного из легионов, чью преданность ей уже давно удалось купить. Впрочем, старый римлянин вполне искренне восхищался царицей. Он принялся убеждать военачальника, что прогонять главного союзника накануне войны несправедливо и неправильно. Клеопатра кормит солдат, строит корабли и разбирается в военном деле лучше многих мужчин. Неужели Антоний не понимает, что ее отъезд деморализует египетское войско? Египтяне составляли костяк флота. Они были готовы сражаться за свою госпожу, а не за римлянина. Обидеть царицу Египта означало оскорбить всех восточных правителей, преданных Риму. «Клеопатра спросила Антония, неужели он и вправду считает ее глупее любого из присягнувших ему царей, собиравшихся участвовать в походе? Она, та, что сама правила государством и — капелька лести никогда не повредит — успела многому научиться у своего возлюбленного?» Аргументы царицы и звон ее золота возымели действие. Антоний согласился, чтобы Клеопатра осталась.

В апреле тридцать второго года Антоний и Клеопатра высадились на острове Самос у побережья современной Греции. Самос, который называли ключом от ворот Греции, был идеальным местом для сражения за будущее римского мира. Едва ступив на скалистый берег, Антоний отправил армию на запад. Войска должны были добраться до скалистого острова по Эгейскому морю; их ждали не раньше, чем через месяц. Из Армении подтянулись Антониевы ветераны; вместе с азиатскими рекрутами набралось девятнадцать легионов. Описывая лето на Самосе, Плутарх ни словом не упоминает политические перипетии и военные приготовления. Он повествует исключительно о пирушках. Тамошняя природа располагала к беззаботному веселью, и Антоний пребывал в прекрасном настроении. Время работало на него. Октавиан пришел бы в ужас при виде небывалого, поистине диониийского действа. Каждый правитель к востоку от Афин прислал на Самос не только солдат, но и артистов. Остров в считанные дни наводнили «азиатские скоморохи»: арфисты, флейтисты, актеры, танцовщицы, акробаты, мимы. Начался пестрый, многоязычный, блистательный праздник музыки и театра. «И пока по всему миру разносились стоны и жалобы, — цедит сквозь зубы Плутарх, — на маленьком острове день и ночь звучали арфы и флейты; театры были полны, уличные труппы старались переиграть друг друга». Кроме того, каждый город прислал жертвенных животных; колониальные правители «состязались в пышности представлений и роскоши даров». Все спрашивали себя, какой невероятный триумф Антоний и Клеопатра устроят в честь победы.

В мае Клеопатра с Антонием совершили краткий визит на запад, в холмистые Афины. Торжества продолжались в тамошних театрах и на огромной мраморной арене в центре города, где Антония вновь, как девять лет назад, приветствовали как живого Диониса. Посетив Афины, трудно было удержаться и не подарить городу монумент, театр или гимнасий со стенами из кремового мрамора; в благодарность дарителям афиняне возводили их статуи (предки Клеопатры построили гимнасий к востоку от рыночной площади). Спектакли и развлечения не могли отвлечь Антония и Клеопатру от невеселых размышлений. Клеопатре предстояло провести лето в городе, где возлюбленный был счастлив с ее соперницей. Здесь они прожили лучшие дни своей семейной жизни, здесь она родила дочь. В Афинах все дышало воспоминаниями об Октавии, ее статуи возвышались по всему городу. Греки почитали жену Антония как богиню и даже устраивали церемонии в ее честь. Клеопатра не собиралась с этим мириться; с тех пор как она тихо и незаметно жила в Риме, стараясь не попадаться на глаза супруге Цезаря, минуло четырнадцать лет. Царица была осведомлена о том, что ее деяния в Риме назывались беззаконными, а дети — незаконными. Клеопатра была первой из Птолемеев, кто ступил на афинскую землю, и город должен был ее полюбить: его жители поддерживали ее семью — за хлеб, военную помощь и политическое содействие — с начала третьего века. В Афинах можно было отыскать статуи предков царицы, например, ее двоюродной тетки. Но взор Клеопатры искал изображения другой женщины; даже каменная Октавия заставляла ее ревновать. Египтянка решила действовать: «посулив жителям города дорогие подарки», она принялась убеждать их избавиться от скульптур своей соперницы. Расчетливые афиняне согласились. Они были готовы оказывать возлюбленной римского диктатора любые почести. Статуи Антония и Клеопатры возвели на Акрополе. Во время одной из церемоний римлянин произнес речь в честь царицы от имени горожан.

Летом тридцать второго года Антоний преподнес Клеопатре бесценный подарок: Пергамскую библиотеку, единственное книжное собрание, способное составить конкуренцию александрийскому. В четырех залах большого здания на вершине живописного холма, под присмотром бюстов Гомера и Геродота, хранились двести тысяч свитков. Молва объявила их свадебным подарком или компенсацией за тома, погибшие во время Александрийской войны. На самом деле щедрость влюбленного не требует объяснений. Пергам располагался недалеко от Эфеса, и Клеопатра с Антонием могли наведываться туда, когда пожелают. Коллекция по большей части состояла из украденных экземпляров. В Риме ценить рукописи только учились.

Большинство источников свидетельствуют о безумной, всепоглощающей страсти к египтянке, владевшей Антонием тем афинским летом. В Александрии он отвлекал Клеопатру от государственных дел, здесь все было наоборот. Римлянин не мог думать ни о чем, кроме своей возлюбленной. «Не раз, разбирая тяжбы царей и тетрархов, он получал от Клеопатры любовные послания на стеклянных или ониксовых табличках и тут же принимался их читать», — повествует Плутарх (Антоний был далеко не первым политиком, которому доводилось получать письма от женщины, не отрываясь от государственных дел. Цезарю тоже случалось читать «любовную чушь» на заседаниях Сената. Правда, написаны они были не на ониксовых табличках). Как-то раз Клеопатра без предупреждения явилась к Антонию в тот момент, когда он вершил суд. Именно в ту минуту начал свое выступление знаменитый римский оратор. Увидев паланкин царицы, Антоний оборвал его, остановил заседание, бросился к Клеопатре и почтительно проводил ее на место. Для римлянина такое поведение было совершенно немыслимо. Римский гражданин был волен устраивать свою интимную жизнь как ему заблагорассудится, однако на людях ему надлежало оставаться хладнокровным и бесстрастным. Помпей сделался всеобщим посмешищем из-за нелепой прихоти любить законную супругу. Во втором веке одного сенатора изгнали из собрания за то, что он поцеловал собственную жену на глазах у публики. Самого Антония корили за то, что он иногда обнимал Октавию. Теперь он мог встать из-за стола в разгар пира, чтобы сделать Клеопатре обещанный массаж ступней (их отношения были регламентированы множеством шутливых пактов, договоров и пари, порожденных неистощимой фантазией Клеопатры. Антоний был равнодушен к формальностям). Такое поведение было почти непристойным: для таких целей существовали слуги. Истории о галантных жестах полководца, вполне естественных на Востоке, вызывали у римлян оторопь. Антоний прислуживал своей Клеопатре, точно какой-нибудь евнух. Он вместе с рабами носил по улицам ее паланкин. И все это из-за женщины, которая по римским меркам даже не была красива!

Октавиан с довольным видом потирал руки, получая донесения из Афин. Несмотря на военные приготовления, несмотря на тревожные настроения в Риме и предчувствие неизбежной катастрофы, у них с Антонием все еще не было повода для конфликта. Он появился в тридцать втором году. Любовь Клеопатры заставила Антония сделать решительный шаг: в мае он развелся с Октавией и велел ей убираться из своего дома. Возможно, этот жест был направлен вовсе не против жены, а против ее брата. Время фальшивой дружбы, неискренних примирений и взаимной клеветы вышло. Октавия и сама была рада разделаться с изжившим себя браком. В те времена процедура развода была очень простой, неформальной и не требовала никакой волокиты. Рассказывая о смерти дочери Цезаря, выданной за Помпея, Плутарх замечает: «Двух честолюбивых мужчин стало некому удерживать от схватки». Клеопатра ликовала. Ей удалось сделать так, чтобы соперница навсегда исчезла из жизни Антония. Октавиан был вне себя от радости. Бедняжка Октавия, проливая слезы, собирала вещи. Уходя, она забрала с собой их с Антонием общих детей и младшего сына Фульвии. Октавия не держала зла на супруга. Она беспокоилась лишь о том, что о ней станут говорить как о виновнице нового кровопролития.

Насколько можно судить по независимым от Рима источникам, атмосфера в лагере Антония стала накаляться еще до развода. Советники полководца давно чуяли недоброе. По целому ряду причин, порой вполне реальных, они были склонны видеть в Клеопатре угрозу. Женщине не место в военном лагере. Царица отвлекает Антония от дел. Она не военачальник и не имеет права голоса на военных советах. Вернуться в Италию с чужеземной правительницей было бы верхом безумия. Связь с египтянкой вредит репутации Антония. Прибывший в Афины из Рима друг диктатора Геминий убеждал его выступить в свою защиту перед народом и Сенатом, опровергнув лживые обвинения Октавиана. Почему он позволяет выставлять себя врагом Рима, рабом порочной иноземки? Геминий знал, о чем говорит: в свое время он сам пострадал от запретной и безрассудной любви. Клеопатра подозревала, что римский друг подослан Октавией, и обращалась с ним соответствующим образом. Она старалась держать Геминия подальше от Марка Антония, на пирах усаживала его среди самых незнатных и неинтересных гостей, изводила саркастическими замечаниями. Геминий стойко сносил унижения и продолжал искать способы повлиять на диктатора. Вскоре терпение царицы истощилось, и она при всех потребовала, чтобы римский гость рассказал о цели своего приезда. Тот ответил, что предпочел бы вести подобный разговор на трезвую голову, однако, «трезвым или пьяным, он твердо знает одно: Клеопатре пора убраться в свой Египет». Антоний задохнулся от ярости. Египтянка не растерялась и поблагодарила Геминия за честность. Тот сберег ее время, не заставив себя пытать. Геминий почти сразу же вернулся в Рим, чтобы присоединиться к Октавиану.

Придворные Клеопатры даже не пытались понравиться римлянам: их поведение полностью подтверждало стереотип о «пьянчугах египтянах». На сторону врага по неизвестным причинам переметнулся и Планк, тот, что изображал наяду. Не исключено, что его дезертирство не было напрямую связано ни с царицей, ни с ее египетским окружением. Прирожденный царедворец, Планк всегда шел по пути наименьшего сопротивления. Он предавал так же легко, как льстил и наносил удары. «Измена, — говорили современники, — его неизлечимый недуг». Зато самому Планку никогда не изменяло политическое чутье. Что-то заставляло его сомневаться в том, что Антоний — храбрый, блистательный, утонченный Антоний — сумеет одолеть более молодого противника. Планк был одним из ближайших советников диктатора, отвечал за его корреспонденцию и знал его секреты. Перебежав к Октавиану, он в красочных подробностях описал массаж ступней и прочие непотребства, а заодно намекнул на любопытные детали последней воли Антония, при составлении которой он присутствовал. Октавиан без промедления отобрал документ у весталок, которым он был отдан на хранение. В завещании обнаружилось немало скандальных пассажей, которые бывший триумвир аккуратно подчеркнул, чтобы огласить в Сенате. Большинство сенаторов отказалось участвовать в подобном беззаконии. Завещание могло быть прочитано лишь после смерти завещателя, до этого никто не смел его вскрывать. Но стоило Октавиану начать чтение, и возмущение публики сменилось отвращением и ужасом. В случае, если смерть настигнет его в Риме, Антоний предписывал кремировать его тело «на Форуме, а пепел послать в Египет Клеопатре»[51].

Поддельное или нет, завещание послужило отличным топливом для огня, в который то и дело подбрасывали щепки. Во время январского переворота Октавиан обещал представить доказательства виновности Антония и теперь сдержал обещание, а истории об афинском разгуле и пресмыкательстве римского полководца перед Клеопатрой, с подробностями одна пикантнее другой, подействовали даже на самую недоверчивую публику. В мире, где одной из главных ценностей было красноречие и «каждая фраза подавалась как изысканное блюдо с тонкими приправами», подменить правду ложью не составляло труда. В распоряжении Октавиана были настоящие золотые жилы; один только восточный уклад — нечестивый, избыточный, иррациональный — давал богатейший материал для спекуляций. Подобно своей царице, Египет был коварен и сладострастен; современный стереотип, согласно которому Восток означает секс, был актуален уже тогда. Африка давно сделалась синонимом безнравственности. На церемонии Подношений Антоний предстал в образе жадного до власти, развратного деспота: «В руках у него был золотой скипетр, на бедре ятаган; пурпурная туника сверкала драгоценными камнями; не хватало только короны, чтобы превратить его в царя подле царицы». В дело снова пошли короны и золотые скипетры; знаков царского достоинства в Риме боялись сильнее реальных проявлений авторитаризма, с которыми за последние десять лет худо-бедно смирились. По словам Октавиана, Антонию, как Цезарю и Александру до него, затмила разум вопиющая восточная роскошь. Самому Октавиану еще предстояло узнать, в чем состоит истинное богатство Египта. Эта земля выдавала людям чрезмерно щедрый кредит: она заставляла их чувствовать себя равными богам.

Октавиан выжал из романа Клеопатры и Антония все, что только можно. Он пошел по проторенной дороге: сильная женщина была отвратительнее всех восточных монархий со всем их развратом. Влияние Клеопатры на Антония можно оценивать по-разному, но с ее помощью Октавиан мог влиять на римскую аудиторию. Он с блеском использовал весь арсенал Цицерона, накопленный в борьбе с алчной блудницей Фульвией. Как всегда педантичный, наш герой существенно расширил и модернизировал список обвинений. В его умелых руках египетская история превратилась в притчу о безумной, ослепляющей страсти. Бедняга Антоний попал под пяту «бесстыдной ведьмы». Его младший современник Веллей Патеркул цветистым языком излагает официальную версию: «Его любовь к царице была так велика, что он решился объявить войну собственной стране». По мнению Октавиана, Клеопатра мастерски подчинила себе волю Антония. Как мы помним, сам Антоний в письме к шурину выставляет их отношения в совсем другом свете. Историки твердят одно и то же: «Клеопатра поработила Антония»; «утратив последние капли достоинства, он сделался рабом египтянки»; «делал все, что она прикажет, и больше не был хозяином самому себе». Октавиан потрудился подобрать для происходящего мифологические параллели. Его противник вел свой род от Геракла. Непобедимый герой провел три года в унизительном рабстве у могущественной азиатской царицы Омфалы. Она обманом отняла у Геракла волшебную львиную шкуру и засадила его за ткацкий станок.

Перед Октавианом стояла непростая, по-настоящему творческая задача. Ему предстояло заставить опустошенную, голодную страну, истерзанную двумя десятилетиями гражданской войны, снова воевать. К горячим ваннам и москитным сеткам, золотым диадемам и драгоценным скипетрам, беззаконным делам и незаконным детям он добавил еще одно обвинение, поистине чудовищное. «Египтянка вознамерилась управлять Римом руками пьяного военачальника. Антоний вообразил, будто справиться с римлянами будет проще, чем с парфянами», — иронизирует Флор. Дион приходит к такому же выводу при помощи более тонкой аргументации: «Завладев Антонием при помощи своих чар, царица решила, что сможет поработить и остальных римлян». Она уже заполучила Пергамскую библиотеку и висячие сады Ирода. Ходили слухи, что ради египетской царицы Антоний разграбил восточные храмы, не пощадив даже самосских колоссов: Геракла, Афину и Зевса. На что еще он готов был пойти ради своей египтянки? И что она могла потребовать? Октавиан решил, что Клеопатра мечтала сделать Рим египетской провинцией, но царице едва ли могла прийти в голову столь экстравагантная идея. Ее недоброжелатели эксплуатировали известный тип жены — интриганки, алчной любительницы роскоши, для которой не существует слишком крупных бриллиантов и слишком просторных домов. Евтропий спустя много лет писал, что Антоний развязал войну, чтобы угодить правительнице Египта, «неудержимой в своем желании править Римом»[52]. Всем давно было известно, что «величайшие войны начались из-за женщин». Из-за них рушились семьи и судьбы. Что уж говорить о египтянке, дочери знойного, прихотливого, опасного Востока. Помимо алчности, такие женщины наделены непомерной чувственностью. Им мало одного супруга. Они соблазняют и губят мужчин. Октавиан лишь произнес вслух давно очевидные вещи.

Хитрый политик придумал блестящее обоснование гражданской войны, окончание которой он сам торжественно провозгласил всего четыре года назад, пообещав согражданам впредь не допускать братоубийственного кровопролития. Пусть народ думает, что Антония сгубила нечестивая страсть. Чтобы поднять легионы на битву — или ввести новый налог, или заставить отца поднять руку на сына, — надо было внушить римлянам, что Клеопатра вот-вот покорит их землю, как покорила их полководца. Спустя век Лукан сформулировал боевой клич той кампании: «Неужели женщина — даже не римлянка — будет править миром?» Логика была весьма проста. Египетская царица поработила Антония. Очередь за Римом. В конце октября Октавиан объявил войну. Клеопатре.

Заявление Октавиана никого не застало врасплох. Его восприняли, скорее, с облегчением. Клеопатру больше всего озадачила формулировка. Она никогда не злоумышляла против Рима и во всем была идеальным вассалом, пусть и привилегированным. Она поддерживала мир и порядок в собственном царстве, поддерживала римлян, когда те нуждались в помощи, являлась по первому зову, не трогала соседей. Она делала все, что было в ее власти, чтобы сохранить и приумножить римское величие. Обыкновенно процесс объявления войны проходил в три этапа: сначала Сенат формулировал претензии к противоположной стороне и выжидал месяц. Если противник не выполнял предъявленных к нему требований, сенаторы собирались вновь, чтобы принять решение о начале военных действий. Спустя три дня на вражескую территорию отправляли гонца. Октавиан обошелся без формальностей. Он обставил мизансцену по-своему, вернув к жизни давно позабытый римский обычай: метнул в сторону востока копье, обагренное свиной кровью (не исключено, что этот ритуал он просто-напросто выдумал. Новый диктатор трепетно относился к традициям, особенно к тем, которые изобрел на ходу). Официального объявления войны не могло быть потому, что для нее вовсе не было повода. Никто не потрудился пояснить, в каких именно «преступных деяниях» обвиняется Клеопатра. Октавиан рассчитывал, что Антоний сохранит верность Клеопатре, и тогда можно будет с чистой совестью заявить, что бывший триумвир собирается выступить против соотечественников на стороне египтянки. В конце тридцать второго года Сенат отстранил Антония от должности консула и официально лишил его власти[53].

Антоний и Клеопатра пытались не поддаваться на провокации. Теперь они поневоле сделались вечными союзниками. Оба недоумевали, как в Риме могли поверить Октавиановой клевете. «Что, во имя богов, он имеет в виду, когда угрожает оружием нам обоим, а войну объявляет лишь одному из нас?» — вопрошал Антоний. Неужели его бывший товарищ хочет посеять вражду между союзниками, чтобы выйти победителем? Полководец был совершенно прав: даже если бы он расстался с царицей, это не помешало бы Октавиану начать против него войну. Неужели кто-то пойдет за человеком, предавшим соратника, друга и родственника? «У Октавиана не хватило смелости бросить мне вызов, — бушевал Антоний. — Он развязал войну тайком, рассчитывая лишить меня не только власти, но и жизни». На стороне разжалованного консула были опыт, ресурсы и народная любовь; он был одаренным военачальником и пользовался поддержкой самой могущественной царской династии Востока. Под его началом находились пятьсот боевых кораблей, девятнадцать легионов, более десяти тысяч всадников. Потеря власти в Риме не тревожила Антония. Треть Сената была на его стороне.

На протяжении двенадцати лет Антоний подозревал, что Октавиан собирается его уничтожить. Клеопатре волей-неволей приходилось с ним соглашаться. Оба оказались правы. Антоний верно полагал, что не сможет соперничать с бывшим шурином в изворотливости и хитрости (Клеопатра могла бы попробовать, но ей было велено не вмешиваться). Какое несчастье, что Антоний сделался предателем, сокрушался Октавиан. Измена друга отзывается в его сердце невыносимой болью. А ведь он настолько верил Антонию, что разделил с ним власть и отдал ему в жены любимую сестру. Он не хотел воевать даже после того, как неверный соратник унизил свою жену, позабыл родных детей и стал раздаривать римские земли отпрыскам чужеземки. Антоний еще может одуматься (но только не Клеопатра. «Я буду воевать с ней хотя бы потому, что она иностранка, — твердил Октавиан, — по природе своей враждебная нам»). Диктатор уверял публику, что Антоний «пусть и неохотно, отвернется от нее, увидев нашу решимость». Разумеется, Антоний не сделал бы этого ни при каких обстоятельствах. Самый верный из мужчин ни за что не бросил бы возлюбленную. Октавиан на это и не рассчитывал. Еще неизвестно, кто из них сильнее нуждался в Клеопатре: тот, кто ее любил, или тот, для кого она была поводом к войне. Без нее Антоний не мог победить. Не будь ее, Октавиан не смог бы начать войну.

Победой при Филиппах Антоний купил спокойное десятилетие. Теперь оно подошло к концу. Осенью они с Клеопатрой перебрались в Патры, ничем не примечательный городок на берегу Коринфского залива. Оттуда они начали возводить линии обороны по всему западному побережью Греции от Акция на севере до Метон на юге. Главной задачей была защита Александрии и всего Египта, которому Октавиан в конечном итоге и объявил войну. Клеопатра приказала чеканить монеты со своим изображением в образе Исиды. Антоний переправлял золото в Рим на подкуп всех и каждого. Он обладал превосходящей военной силой, но посеять смуту в лагере Октавиана было отнюдь не лишним. Основную часть средств предоставляла Клеопатра. Введенные Октавианом военные налоги вызвали в Риме беспорядки. Между двумя сторонами метались перебежчики. Перед римлянами встала подзабытая дилемма: от кого бежать и к кому примкнуть? Личные симпатии, как правило, оказывались сильнее политических принципов. Над Средиземноморьем кто-то будто провел гигантским магнитом, собирая людей в огромный ком. К Антонию присоединились монархи, получившие власть из его рук в тридцать шестом году. Цари Ливии, Фракии, Понта, Каппадокии привели свои армии и боевые корабли.

Всю зиму ничего не происходило. Второй раз в решительный момент, Антоний медлил начинать войну. Клеопатра не находила себе места. Каждый месяц простоя означал для нее огромные траты. В год на содержание одного легиона уходили сорок — пятьдесят талантов, так что к лету расходы на одну только пехоту должны были составить никак не менее двухсот десяти. Складывалось впечатление, что величайший воин на земле не очень-то стремится на поле боя. Определение, данное кем-то Цезарю: «Создать репутацию для него важнее, чем завоевать провинцию», значительно больше подходит его преемнику. Октавиан навязывал Антонию игру по своим правилам. Антоний ответил вызовом на честный поединок. Ни у того, ни у другого ничего не вышло. Противники обменивались угрозами и оскорблениями, «шпионили друг за другом и изводили друг друга, как могли». Воздух был пропитан слухами, запускаемыми преимущественно Октавианом. В тридцать третьем году диктатор выгнал из Рима восточных астрологов и предсказателей. В их отсутствие ему было проще толковать знамения в свою пользу; Октавиан хотел быть единственным пророком. Говорили, будто статуи Антония и Клеопатры на Акрополе развалились на куски. Кто-то видел двадцатипятиметровых змей с двумя головами. Мраморная скульптура Антония начала кровоточить. В Риме мальчишки, разделившись на войска Октавиана и Антония, устроили двухдневное побоище. «Сторонники Антония» были разбиты в пух и прах. Правдивей всех оказались два говорящих ворона. Хозяин научил одного из них произносить: «Да здравствует Цезарь, наш славный полководец!» Второй кричал: «Да здравствует Антоний, наш славный полководец!» Благоразумным римлянам оставалось только делать ставки и надеяться, что, несмотря на воинственные инвективы, Октавиан с Антонием стоят друг друга.

Хотя у Клеопатры и Антония не было недостатка ни в средствах, ни в опыте, их положение оставалось довольно туманным. Взять хотя бы вопрос об их браке, который и по сию пору остается не более ясным, чем в тридцать втором году до нашей эры. По римским законам, Антоний не мог взять в жены чужеземку даже после официального развода. По греческим и восточным представлениям, их с Клеопатрой и так можно было считать мужем и женой. С египетской точки зрения, в их отношениях не было ничего предосудительного. Формально соправителем Клеопатры был Цезарион, и у нее не было нужды вступать в брак с Антонием, не имевшим в ее стране никакого официального статуса. Для египтян римлянин мог быть ее другом или покровителем, но никак не царем. Однако то, что казалось приемлемым для Египта, было немыслимо в Риме. Какая роль отводилась Клеопатре на Западе? Для нее не существовало подходящей категории: не называясь женой, она могла быть только любовницей, конкубиной. Но если так, почему Антоний приказал чеканить ее портрет на римских монетах? Туманны были и дальнейшие планы египтянки и римлянина. Собирались ли они воплотить в жизнь мечту Александра Македонского, уничтожить границы и сделать мир единым, как гласило пророчество? Или Антоний хотел править всем Востоком, а Клеопатру сделать императрицей? (Тем самым он сыграл бы на руку Октавиану: римлянин терял гражданство, если получал официальный статус в другом государстве.) На деле их планы могли оказаться куда проще и определеннее — например, учредить две столицы, — но они все равно оставались за пределами понимания прямолинейного римского ума. Отношения Антония с колониальной царицей были совершенно противоестественными. Иностранец не мог сделаться равным римлянину. Тем легче было Октавиану создать образ жестокой, ненасытной правительницы, мечтающей завладеть всем миром. Этот образ оказался весьма живучим и убедительным. Классик двадцатого века рисует Клеопатру отвратительным существом, присосавшимся к Антонию, словно пиявка, чтобы с его помощью осуществить дерзкие захватнические устремления, которых у царицы просто не могло быть. Военные цели Антония тоже оставались не совсем ясными. За что он, собственно говоря, собирался сражаться? Возможно, бывший консул действительно хотел восстановить республику, но что делать с матерью его детей, наполовину египтян?

У Октавиана, напротив, все было просто и понятно, по крайней мере, когда речь заходила о войне или мести. Доводы новоявленного диктатора были проще и зримее. Он мастерски сыграл на свойственной соотечественникам ксенофобии: неужели мы, «римляне, властелины большей части света», сдадимся этим варварам? Мир не в последний раз в истории разделился на мужественный, рациональный Запад и загадочный женственный Восток, которому Октавиан объявил своего рода крестовый поход. Он призывал бороться не столько против, сколько за: за римскую стойкость, благонравие и простоту, за все, о чем его шурин позабыл в объятиях Клеопатры. Антоний больше не был римлянином; он превратился в египтянина, подкаблучника, жалкого, бессильного и женоподобного, ибо «тот, кто польстился на царскую роскошь и стал вести себя как женщина, уже не способен рассуждать и действовать как мужчина»[54]. Октавиан высмеивал даже литературный стиль своего врага. И кстати, все уже в курсе, что Антоний пьет? Диктатор больше не вспоминал о наследии Цезаря; теперь он всячески подчеркивал свое божественное происхождение. Весь Рим давно знал, что Октавиан ведет свой род от Аполлона, в честь которого он возвел новый величественный храм.

Чтобы объявить Антония подкаблучником, Октавиану понадобилось определенное мужество. Диктатор публично признал то, что отмечают мужчины, которым довелось играть в теннис с женщиной: в таком поединке больше чести проиграть, чем победить. По мнению римлян, женщину нельзя было считать равным противником. Сыграв на обвинении против Клеопатры, Октавиан сумел нащупать правильную ноту, чтобы разыграть пьесу для целого оркестра. Он приписал царице столько всевозможных пороков, что она стала походить на сказочное чудовище. Эта жестокая, кровожадная демоница была не просто новой Фульвией. Она жаждала заполучить все, что принадлежало Риму. Неужели великий и славный народ, покоривший германцев, растоптавший галлов, захвативший Британию, победивший Ганнибала и разрушивший Карфаген, дрогнет перед «кошмаром в женском обличье»? Что сказали бы его великие предки, если бы узнали, что их сыны, получившие в наследство весь мир, устрашились египетской блудницы со всеми ее евнухами и цирюльниками? Война будет страшной, но чем горше жертва, тем прекраснее победа. На кону римская честь. Долг великой нации «покорить человечество», стать достойными своей славной истории, отомстить за оскорбления и не допустить, чтобы «женщина сделалась равной мужчине»[55].

В начале тридцать первого года выдающийся римский флотоводец Агриппа внезапно совершил бросок к греческому берегу. Старый друг и наставник Октавиана в полной мере обладал решимостью и хваткой, которых так не хватало его командиру. Агриппа отрезал Антония от снабжения и разрушил его южную базу; спохватившись, Октавиан отправил восемьдесят тысяч человек через Ионийское море на берег Адриатики. Они оттеснили противника к северу. Пехота не успела подойти, и Марку Антонию пришлось отступить. Клеопатра пыталась успокоить друга: «Зато мы зачерпнули Цезаря». Дело в том, что захваченная врагом бухта (предположительно современная Парга) имела форму ложки. Октавиан жаждал решительной битвы, к которой Антоний не был готов. Титаническим усилием он обратил противника в бегство. Последовали недели позиционной войны и вялых стычек; люди Октавиана хозяйничали на побережье Западной Греции, войска Марка Антония стояли на юге, у Амбрийского залива. Расположенный в пустынной болотистой местности Акций был на редкость удобной гаванью. Антоний и Клеопатра очень быстро поняли, что заболоченная низина, поросшая осокой и папоротником, куда лучше годится для поля боя, чем для военного лагеря. Наступало время роковых решений. Октавиан безуспешно пытался выманить Антония в море, а тот хотел навязать противнику битву на суше. Весной и летом римский диктатор ограничивался тем, что ловко перехватывал неприятельские обозы. Сколько бы Клеопатра ни иронизировала по поводу Цезаря в ложке, необъяснимая медлительность и ничем не обусловленные решения привели к тому, что они с Антонием начали стремительно терять преимущество. Антония больше всего занимал стратегический вопрос: где предпочтительнее сойтись с Октавианом, на море или на суше? А две армии продолжали смотреть друг на друга с травянистых берегов по обе стороны узкого пролива.

Со стороны лагерь Антония производил неизгладимое впечатление пестротой и пышностью, разноцветьем знамен и блеском доспехов. Рослые фракийцы в черных туниках и сверкающих панцирях мешались с македонянами в алых плащах и мидянами в ярких рубахах. Вышитое золотыми нитями облачение египетских воинов пошло бы царям или мифологическим героям. Блеклая греческая пустошь наполнилась позолоченными шлемами и кирасами, пестрыми плюмажами, сияющими клинками и копьями. Здесь собралось оружие со всего света: фракийские плетеные щиты и колчаны, римские мечи, критские луки, македонские длинные пики[56]. Клеопатра сумела помочь другу не только золотом: в отличие от него она свободно говорила с азиатскими военачальниками на их языках. Египтянка могла объясниться с армянскими всадниками, эфиопскими пехотинцами, мидийскими ополченцами, не говоря уже об их правителях. В восточных войсках царило единение. В Азии могущественные царицы были не в диковинку. Канидий не ошибался. Присутствие Клеопатры напоминало воинам о том, что им предстоит сражаться вовсе не за римскую республику, к судьбе которой они в большинстве своем были совершенно равнодушны. Азиатские цари не симпатизировали ни Антонию, ни Октавиану, против которого они с радостью объединились, как в восемьдесят девятом году, при Митридате, призвавшем их предков не покоряться Риму. Клеопатра, которой волею судеб довелось оказаться в эпицентре римской политики, оставалась одной из них. Марк Антоний отверг лишь одного, самого преданного и расторопного из своих помощников. Ирод явился в лагерь с мешками золота, хорошо обученной армией и большим запасом кукурузы. Заодно он готов был дать римлянину дружеский совет. Стоит ему убить Клеопатру и аннексировать Египет, и дела сразу пойдут на лад. Доставленные Иродом войско и провиант были с благодарностью приняты, но сам он пробыл в лагере недолго. В благодарность за бесценный совет его отправили разбираться с набатейским царем Мальхузом, задержавшим платежи за битум. Клеопатра велела доверенным лицам покрепче стравить обоих. Пусть загрызут друг друга.

При ближайшем рассмотрении все было далеко не так радужно. Губительное для армии в полевых условиях ожидание затягивалось. С наступлением жары жизнь в лагере делалась все труднее. Присутствие Клеопатры постепенно переставало вдохновлять солдат. Ирод совершенно справедливо приписывал свое отстранение ее влиянию. То, что царица играла в войске важную роль, было вполне естественно: в конце концов, она была верховным главнокомандующим Египта и считала своим долгом следить за приготовлениями и ходом военных действий. Однако Клеопатра полагала, что вовсе не нуждается в друзьях, кроме Антония. Женщина, от речей которой сохранились лишь жалкие крохи, никогда не упускала возможности высказаться и не считала нужным добавлять, подобно испанской королеве Изабелле: «Надеюсь, ваша светлость простит меня за то, что я говорю о вещах, в которых ничего не смыслю». У римской части лагеря были причины обижаться на Клеопатру, но чем громче они выражали свою обиду, тем высокомернее делалась египтянка. Командирам Антониевых легионов была невыносима сама мысль о том, женщина ведет себя как равный партнер их полководца. Его ближайшие соратники терпеть не могли царицу. Клеопатра загнала себя в угол: чтобы унять ропот, ей надо было покинуть лагерь. Остаться означало усугубить недовольство. Наверное, она и вправду перегибала палку. В шатре Антония все чаще вспыхивали бурные ссоры.

Клеопатре не удалось подружиться с Гнеем Домицием Агенобарбом, самым надежным и преданным человеком из окружения Марка Антония. Убежденный республиканец, Агенобарб был в числе сенаторов, бежавших в Эфес прошлой весной. Он славился отвагой и неподкупностью. Египтянка и римлянин не понравились друг другу с первого взгляда. Агенобарб отказывался произносить полный титул царицы. Для него она навечно осталась просто Клеопатрой. Она пыталась купить его расположение, но лишний раз убедилась в том, что Гней Домиций столь же тверд, сколь Планк ненадежен. К несчастью, Агенобарб не умел держать язык за зубами. Он не скрывал своего отношения к Клеопатре и не раз повторял, что войны можно было избежать. Гней Домиций был замешан в заговоре против Цезаря и сражался против Антония при Филиппах. Потом они помирились, и с этих пор Агенобарб неизменно поддерживал старшего триумвира. Он был его правой рукой в борьбе против Октавиана и немало сделал для спасения репутации своего друга после Подношений. Кроме того, Агенобарб был помолвлен с дочерью Антония. Верные товарищи через многое прошли вместе: в Парфии Гней Домиций показал себя бесстрашным и талантливым военачальником. Когда Антоний впал в уныние, он взял командование на себя. Когда обстановка в Акции сделалась для него совершенно невыносимой, Агенобарб сел в лодку и уплыл к Октавиану. Антоний был глубоко подавлен. Он отправил вслед за бывшим ратником его вещи, друзей и рабов. Клеопатра только посмеялась над подобным прекраснодушием.

Царица не могла не замечать, что в лагере ей не рады. Стояла невыносимая жара, вокруг палаток вились тучи москитов, и даже богато украшенный двадцативесельный флагман «Антония» не внушал солдатам бодрости. Припасы приходилось экономить. От голода люди становились все злее. А сундуки Клеопатры ломились от сокровищ. Римские солдаты привыкли, что их командиры едят с ними из одного котла и спят на земле; египтянке такая демонстрация равенства была чужда. Антоний отовсюду слышал одно и то же: царицу нужно убрать, но оставался глух к увещеваниям. Даже верный Канидий полагал, что Клеопатре лучше уехать. Она хорошо помнила о судьбе несчастной Фульвии. Даже в Египте женщин-полководцев не очень-то жаловали, что наглядно продемонстрировала недолгая военная карьера ее сестры во время осады Александрии. У нее не было никакого боевого опыта. Ирод не сомневался, что Антоний никогда не расстанется с любовницей, «ибо слух его закрыт для всех, кроме Клеопатры». Когда-то ей уже пришлось отступить, пропустив вперед Цезаря. Отчего не сделать этого снова?

Октавиан объявил войну именно Клеопатре, и она имела все основания желать возмездия. Много лет назад собственные военачальники лишили ее короны и дома, вынудив бежать в пустыню. Царице вечно не везло с посредниками; она не могла доверить свою страну никому, кроме Антония. Ставки оказались слишком высоки: на весах была судьба династии Птолемеев. Если бы Октавиан и Антоний заключили мир, Египет принесли бы в жертву новому союзу. Главная загадка тридцать первого года не в том, осталась Клеопатра в лагере или уехала, а в том, почему женщина, мастерски разрешавшая межнациональные конфликты у себя дома и умевшая смирить гордыню римлян, упорно не желала искать общий язык с приближенными своего возлюбленного. В лагере ее ненавидели и боялись. Многих покоробило то, как она обошлась с отважным Геминием. Друзья Антония и верные ему сенаторы в один голос говорили о том, что «сыты Клеопатрой по горло». Она была мстительной, непредсказуемой, капризной. Прожитые годы и пройденные испытания не сделали царицу более гибкой, чем она была в юности. Клеопатра слишком привыкла к абсолютной власти. Между тем Октавиан заблокировал выход из залива, полчища москитов с каждым днем делались все злее, и в довершение всего в лагере началась эпидемия малярии. Вокруг царила страшная духота. Небольшое облегчение наступало лишь к полудню, когда с запада начинал дуть свежий ветер; за несколько часов он, усиливаясь, уходил к северо-западу и стихал на закате.

Месяцы бездействия изменили расстановку сил. Антоний и Клеопатра, поначалу собиравшиеся заманить Октавиана в Амбрийский залив, оказались заперты в прозрачной синей бухте без малейшего пространства для маневра. Дадим слово Плутарху: «Главная задача полководцев состоит в том, чтобы навязать сражение более слабому противнику и избегать встречи с более сильным». Антоний упустил время и потерял преимущество. В августе ему пришлось обложить данью окрестные города, чтобы накормить солдат. Среди бедолаг с мешками на плечах, которых кнутами сгоняли в лагерь по горным тропам, был и прадед Плутарха.

То, чего не сделали блокада, недуг и мучительная скука, довершили дезертиры. Рабы и восточные царьки бежали из лагеря при первой возможности. Двух беглецов, сенатора и сирийского царя, схватили, подвергли пыткам и казнили в назидание остальным. Антоний, потерявший голову от переживаний, прогуливался по берегу на глазах у вражеских солдат, не заботясь о том, что его могут похитить. Римлянин и раньше был подозрительным, а измена Агенобарба потрясла его до глубины души. Согласно легенде, он перестал доверять даже Клеопатре и начал опасаться, что она собирается его отравить. Чтобы доказать свою невиновность царица якобы приготовила яд и выхватила смертоносный кубок из рук возлюбленного, когда тот уже собирался поднести его к губам. Стала бы она это делать, если бы действительно хотела убить Антония? Яд тут же опробовали на пленном, и устроенный Клеопатрой опасный спектакль возымел действие (сомнительная история. Антоний был единственным защитником царицы и едва ли мог забыть об этом даже в столь подавленном состоянии). Египтянка поссорилась даже с Деллием, все лето набиравшим рекрутов. Стычка произошла за обедом, когда Деллию не понравилось вино. Оно кислое, заявил римлянин, а вот у Октавиана всегда подавали лучшие сорта. Вскоре Деллий сбежал, испугавшись, что Клеопатра хочет его убить. Об этом он якобы узнал от одного из царских лекарей. Угроза для жизни была вполне уважительной причиной, чтобы в третий раз сменить сторону. Деллий уплыл к Октавиану, использовав против Антония то, что Цезарь называл самым страшным оружием: эффект неожиданности. Вместе с ним уплыли планы сражения.

В конце августа Марк Антоний собрал военный совет. Дело было плохо: наладить снабжение не удавалось, ночи делались все холоднее, впереди была зима. Полководцу предстояло наконец задуматься над вопросом, решение которого он откладывал на протяжении всего знойного лета. Тактика давалась Антонию легче стратегии; его нельзя было назвать решительным человеком. Клеопатра тем временем утратила расположение даже Канидия. Старый военачальник предлагал уйти на север и дать сражение на земле. Они же римляне в конце концов; морские битвы не их конек. Антонию прежде не приходилось командовать кораблями. Море можно спокойно оставить Октавиану, а самим набрать рекрутов в Македонии и Фракии. Канидий прекрасно понимал, что уйти на север означало отдать врагу египетский флот. Для Клеопатры пожертвовать флотом значило поставить под удар Египет. Царица принялась отчаянно спорить, отстаивая преимущества морского сражения. Ее аргументы были по-своему убедительны: для войны на суше у Антония не хватало солдат; без кораблей они не смогли бы добраться до Италии; переход армии через горную гряду мог обойтись слишком дорого: со времен парфянского похода прошло всего пять лет. Свою позицию Клеопатра подкрепила актуальной исторической аналогией. Для войны против Цезаря Помпей собрал огромную, шумную, многоязычную армию под командованием восточных царей и греческих правителей. Клеопатра сама предоставила ему шестьдесят кораблей. В той войне погиб отец Агенобарба, бывший на стороне Помпея. Антоний сражался в войске Цезаря. В августе сорок восьмого года Помпей решил бросить свой флот, значительно превосходивший морские силы Цезаря. Когда он понял, что допустил роковую ошибку, было слишком поздно. После страшной и бессмысленной бойни некогда славный полководец утратил армию, честь и рассудок и чудом выжил лишь для того, чтобы быть обезглавленным в полосе прибоя у египетского берега.

Антоний выбрал море. Плутарх полагает, что его чувства взяли верх над разумом, однако один из самых выдающихся полководцев того времени едва ли в первую очередь руководствовался такими соображениями, как спокойствие Клеопатры и сохранность ее кораблей. В распоряжении Октавиана была мощная, сплоченная, говорящая на одном языке римская армия. На суше преимущество было за ним. В море обе стороны могли уравнять силы. Именно это Антоний пытался втолковать своим приближенным, многие из которых вообще не умели плавать. Начинать войну с поражения он не желал. (У Октавиана есть отличное высказывание на эту тему: «Где и во имя чего не велась бы война, первое поражение лишает человека мужества и становится залогом окончательного проигрыша».) Объяснения Антония были прерваны яростным выпадом одного из ветеранов. Сплошь покрытый боевыми шрамами солдат спросил командира, как смеет тот оскорблять его раны, доверяясь «жалким деревяшкам». Он уговаривал Антония: «Оставь море египтянам с финикийцами. Наше дело земля, на которой мы привыкли стоять до победы или до смерти». Антоний, «более других полководцев своего времени наделенный даром красноречия», поглядел на солдата с сочувствием и ничего не ответил.

В последние дни августа ноздри Клеопатры щекотал знакомый запах. Полдневный бриз приносил в лагерь острый аромат кедровой смолы. Так пахло в александрийской гавани семнадцать лет назад; по старому римскому обычаю Антоний вытащил на берег восемьдесят кораблей и предал их огню. Этим судам не хватало команды, а оставлять их Октавиану было нельзя. Враг должен был знать, что происходит: зарево от пожара было очень ярким. Впрочем, огонь вскоре потушила внезапно разразившаяся буря, шторм бушевал над побережьем четыре дня. Когда прояснилось, у воды валялись лишь обгоревшие обломки. В ночь на первое сентября люди Клеопатры тайком перенесли ее сундуки на «Антонию». Золото и драгоценную утварь погрузили на специальные транспортные корабли. На суда устанавливали мачты и паруса. С рассветом двадцать тысяч пехотинцев, а с ними тысячи лучников и пращников поднялись на борт. Мощные удары множества весел разом рассекли безмятежную гладь залива. Три эскадры одна за другой выходили в море из узкой, похожей на полумесяц гавани. Клеопатра осталась охранять оставшиеся шестьдесят кораблей. Участвовать в битве она не собиралась.

Флот Октавиана стоял в миле от залива в таком же порядке, как у противника. Через считанные мгновения залив огласило пение боевых труб и крики командиров. Двести сорок кораблей Антония с веслами наготове и поднятыми парусами стояли против четырехсот шести Октавиана, оставшиеся на суше наблюдали за происходящим с берега. В полдень Октавиан приказал северной эскадре отойти назад, чтобы отвлечь неприятеля. Суда выдвинулись в открытое море. Воздух наполнился криками. С боевых башен Антониевых кораблей посыпался град стрел и камней. Весла и рули судов Октавиана превращались в щепки. С берега Клеопатра видела, как его люди атакуют, а войско Антония защищает свои плавучие крепости. Яростная битва продолжалась до середины дня. В три пополудни левая эскадра Октавиана попыталась обойти Антония, оттеснив его к северу. Центр остался неприкрытым. Внезапно корабли Клеопатры подняли паруса и, ловко используя ветер, вклинились в самую гущу боя, отвечая на дождь камней и стрел меткими копьями. Солдаты Октавиана, онемев от изумления, смотрели, как на них несется египетский флагман, распустив пурпурные паруса. Его было не остановить. Потрясение врагов сделалось еще сильнее, когда корабли Антония перешли на весла и устремились за ним.

По словам Плутарха, Антоний был скорее растерян, чем напуган. Антонию и Клеопатре удалось спасти треть своих судов и египетское золото в придачу. Разумеется, их дерзкий маневр был продуман заранее; иначе Клеопатра не стала бы прятать сундуки и устанавливать на свои суда паруса. Царица выбрала момент с виртуозной точностью и ловко воспользовалась попутным ветром. Октавиан знал о плане маневра от Деллия и, как полагает Дион, посвятил в него своих людей. Антоний и Клеопатра не собирались биться до конца. В их планы входило прорвать блокаду и открыть путь в Египет. Обращаясь к солдатам с речью перед боем Октавиан, если верить Диону, сказал: «Теперь, когда они слабее нас и пытаются бежать, увозя с собой несметные богатства, наша задача помешать им и захватить трофеи». Второго сентября несколько кораблей, предположительно маневренных галер с обтекаемыми носами, кинулись в погоню за беглецами.

Клеопатра ждала возлюбленного в открытом море. С двумя приближенными он перешел на борт «Антонии». Встреча вышла не больно радостной: римлянин избегал смотреть в глаза своей подруге, не от гнева, а от стыда. Что-то пошло не так. Возможно, люди Антония с самого начала не собирались следовать за ним. Клеопатра настаивала, что основная часть армии должна вернуться с ней в Египет. Солдаты то ли не смогли это сделать, то ли не захотели. Возможно, они предпочли римлянина чужестранке; в лагере давно ходили такие разговоры. Не исключено, что Антоний и Клеопатра не обговорили всех деталей своего маневра или она решила действовать на свой страх и риск. Царица рвалась в Александрию, город, который она в случае поражения в Греции могла больше никогда не увидеть. Дион считает, что Антоний бежал, поскольку ему показалось, будто Клеопатра терпит поражение. А может быть, все шло по плану, но только потом стало ясно, к чему он мог привести; гадать, опираясь на туманные источники, можно до бесконечности. В любом случае у Антония не было нужды признавать поражение, ведь битва, больше похожая на отдельные стычки, продолжалась еще несколько дней и окончилась ничем. Даже Октавиан не мог сказать, кто в итоге одержал верх. Провалился план или был плохо продуман с самого начала, но фраза «Я же говорил» висела в соленом воздухе. По словам Плутарха, Антоний был раздавлен своей беспомощностью. «Не глядя на Клеопатру, он прошел на нос корабля и долго сидел там, обхватив голову руками». Полководец очнулся лишь тогда, когда на горизонте показались неприятельские галеры. Он приказал повернуть в сторону врага окованный железом нос флагманского корабля. «Антония» выстояла в схватке, но Клеопатре пришлось пожертвовать египетским флагманом и одним из кораблей, перевозивших ценности.

Отбив атаку, Антоний вернулся на нос. Поникнув головой, бессильно уронив руки, герой Филипп и новый Дионис безучастно глядел на море. Путешествие не север вышло горьким. И тихим. Антоний дни напролет сидел один, «то ли гневаясь на Клеопатру, то ли не желая опечалить ее своим укором». План, со стороны казавшийся актом отчаяния, на самом деле был вполне логичным. Но теперь полководец не мог избавиться от ощущения, что он предал своих людей. Солдаты хранили ему верность, когда отвернулись командиры, сенаторы и цари, а он бросил их на произвол судьбы, позорно бежав вместе с Клеопатрой. Результаты битвы при Акции остаются спорными до сих пор, но Антоний ясно понимал, что это поражение означает лично для него. Римскому военачальнику полагалось драться до конца, несмотря ни на что. Марк Антоний знал цену доблести и славы: его особняк украшали девяносто бронзовых таранов, добытых в морских сражениях (они принадлежали Помпею). Слава покинула его навеки, просочившись, как вода сквозь пальцы.

Через три дня Клеопатра причалила к мысу Тенар на южной оконечности Пелопоннесского полуострова, чтобы пополнить запасы еды и провизии. Согласно мифу, на том самом месте Геракл отыскал вход в подземное царство. Подле царицы все время были две верные служанки: Ирада, которая делала ей прически, и камеристка Хармион. Добрые женщины без конца упрашивали любовников поговорить или, по крайней мере, «вместе сесть за стол и отойти ко сну». Через некоторое время беглецов нагнали оставшиеся транспортные суда с вестями о том, чем кончилось дело при Акции. Решительная битва заняла четыре часа. Флот Антония долго сопротивлялся, но в конце концов был уничтожен. На волнах среди обломков кораблей качались тела в пурпурных с золотом плащах. На суше войско стояло твердо. Растроганный Антоний оделил солдат щедрыми подарками, раздав им золото и серебро из дворца Клеопатры. Суровые воины со слезами на глазах отвергли дары. Их забрал командир, пообещав надежно спрятать ценности и сохранить на случай надобности. Антоний и Клеопатра продолжали путь по Средиземному морю к Египту. Сойдя на пустынный берег на северо-западе страны, они разошлись в разные стороны.

Антоний спешил к оставшимся в Ливии четырем легионам в надежде перегруппировать силы. Клеопатра возвращалась в Александрию, утратив возлюбленного, флот и изрядную часть богатства. Она покинула Акций первой, на быстром и мощном корабле и рассчитывала обогнать дурные вести. Царица понимала, чем чревато возвращение в родной город после катастрофы, и потому велела раздобыть побольше цветов. На следующий день в александрийскую гавань вошли корабли, украшенные благоухающими гирляндами. На палубе хор распевал победные гимны под аккомпанемент флейтистов. Клеопатра недрогнувшим голосом сообщила собравшемуся на причале народу о небывалом триумфе. Почти в тот же день девятнадцать легионов и двенадцать тысяч всадников Антония, отчаявшись дождаться командира, перешли на сторону Октавиана, начинавшего привыкать к вкусу победы.

Глава 9

Глава 9

Самая нечестивая женщина в истории

Я был равен богам во всем, кроме бессмертия.

Еврипид

Поражение, как известно, сирота. Клеопатре не пришлось долго ждать, чтобы убедиться в справедливости этой поговорки. Ее уловки переставали действовать. Греческая элита, которой царица никогда не нравилась, могла воспользоваться катастрофой при Акции, чтобы объявить, будто царица отдала Египет римлянам. Она не желала позволить им наслаждаться ее поражением и не собиралась ждать, пока ее сбросят с престола. Прежде чем вернуться, Клеопатра приказала арестовать и убить всех своих сколько-нибудь значимых противников, конфисковав их поместья и деньги. Она изыскивала дополнительные средства, где и как только могла, не гнушаясь изъятием сокровищ из храмов. Деньги должны были понадобиться в любом случае, хотя бы для того, чтобы отсрочить неизбежное. Клеопатра снарядила новую армию и принялась создавать новые союзы. Артавазд, непокорный царь Армении, проведший последние три года в заключении в Александрии, был казнен, и его отрубленную голову отправили в Мидию. Царица рассчитывала на помощь мидийского царя, старого врага Артавазда, но тот не спешил присягать ей в верности.

Как и прежде, Клеопатра обратилась за помощью на восток, где у нее были торговые связи и давние сторонники, где цари были царями, а у Октавиана не было влияния. Когда Антоний вернулся в Александрию, он застал подругу за «самым дерзновенным и удивительным занятием». Перешеек отделял Средиземноморье от Суэцкого залива на восточной границе Египта. Клеопатра намеревалась большими силами перетащить корабли шестьдесят пять километров по суше из Средиземноморья в залив, чтобы потом выйти в Красное море и перебраться со свитой и казной подальше от Египта, возможно, даже в Индию, «туда, где нет войны и рабства». В безвыходном положении склонность Клеопатры к грандиозным проектам проявилась в полной мере: теперь нетрудно было поверить, что она и вправду собиралась покорить Рим. Ее планы касательно Красного моря не были такими уж несбыточными для страны с многовековой историей перетаскивания огромных каменных блоков на большие растояния. Большие корабли Птолемеев — они достигали ста двадцати метров в длину и восемнадцати в высоту — несколько веков назад уже перетаскивали по деревянным валикам, равномерно расположенным вдоль портовых каналов. Для этого использовали смазанные жиром шкуры. Корабли также можно было разобрать на части. Тем не менее данное предприятие было неосуществимо для правителя, который поссорился с обитателями другой стороны перешейка. Там жили набатеи, потерявшие не один год в бессмысленной склоке с Иродом из-за науськивания Клеопатры. Набатеи сжигали каждый египетский корабль по мере того, как их вытаскивали на берег. Для Клеопатры это поражение было особенно горьким: ведь именно отсюда когда-то началась ее дорога к трону.

Ирод был для Антония естественным союзником: в пустыне Октавиан нипочем не справился бы с их объединенными силами. Но никому на свете беды Клеопатры не доставляли столько удовольствия. Она сама отдала Ироду все козыри, отпустив его из Акция, и он постарался как можно скорее примириться с Октавианом. Прибыв на Родос, иудейский царь устроил целое представление. Одетый как простолюдин, он снял диадему перед тем как ступить на берег. С новым властелином Рима Ирод был честен и откровенен. Да, он был безгранично предан Антонию — таков, увы, его характер. Принципиальность — его отличительная черта. Ведь друзья, объяснял Ирод, должны жертвовать друг ради друга «душою, и телом, и самим естеством». Если бы не война с набатеями, он, без сомнения, и сейчас был бы рядом с Антонием. Ирод признался, что бросил своего старого друга только из-за египтянки. А ведь он предупреждал Антония, что эта связь до добра не доведет. Историки умалчивают, удалось ли Ироду удержаться от смеха, когда он произносил эту речь. Выслушав его, Октавиан заявил, что благодарен Клеопатре, ведь из-за нее у него теперь есть такой прекрасный союзник. (А благодарность самого Ирода была сильна вдвойне — ведь своей короной он был обязан страху римлян перед Клеопатрой.) Октавиан милостиво водрузил диадему на голову Ирода и отправил его обратно с римскими подкреплениями. Тем временем Клеопатра денно и нощно пыталась заключать военные союзы с соседними народами. Пока ей удалось мобилизовать лишь отряд гладиаторов, хорошо подготовленных бойцов, которые готовились к играм в честь ожидавшейся победы. Гладиаторы шли на юг с территории современной Турции. Ирод сделал так, что дальше Сирии им уйти не удалось.

Потерпев неудачу на востоке, Клеопатра обратила свой взор в другую сторону. Риму пока еще не удалось полностью подчинить себе Испанию, мятежную провинцию с плодородными землями и серебряными рудниками. Даже если для царицы закрыто Средиземное море, даже если бы она была не в состоянии продолжать войну против Октавиана, у нее еще сохранялась возможность выйти в Индийский океан и обогнуть Африку, чтобы покорить испанские племена и основать новое царство. Это не было вовсе безумной идеей; до Клеопатры такое уже пытался проделать один весьма харизматичный лидер. В восемьдесят третьем году вышедший из подчинения римский проконсул Серторий, к ужасу его соотечественников, захватил Испанию. Прозванный испанскими сторонниками новым Ганнибалом, он поднял восстание и почти добился создания независимого государства[57]. Клеопатра на полном серьезе рассматривала такой вариант, и Октавиан опасался, что ей удастся повторить успех Сертория. Для царицы война на своей территории равнялась самоубийству: после предательства Ирода у нее оставался только Египет. Народ был ей верен, а жители Верхнего Египта выразили готовность встать на защиту своей властительницы, но Клеопатра отговорила их от этого шага: против войск Октавиана у них не было ни малейшего шанса. Кроме египтян, рассчитывать приходилось лишь на четыреста преданных галлов и остатки флота.

По своему накалу битва при Акции уступала предшествующим ей ожесточенным столкновениям и сама по себе была не такой уж кровопролитной. Истинная кульминация войны состоялась в Александрии спустя несколько месяцев. Клеопатра вновь потерпела неудачу и отчаянно пыталась спасти положение. В ее дворце кипели лихорадочные приготовления; Плутарх утверждает, что помимо разработки испанских и индийских планов там вовсю экспериментировали с ядами. Клеопатра собрала большую коллекцию ядовитых веществ, которые проверяла на заключенных и животных, чтобы определить, какое из них принесет самую быструю и легкую смерть. Царица не паниковала и не оплакивала поражение; как и много лет назад, в пустынном лагере, ее мужество оставалось при ней. Слово «потрясающая» рано или поздно всплывает при описании жизни Клеопатры, и ее поведение после поражения действительно не может не вызывать восхищения, так она была энергична, тверда и находчива. Даже через две тысячи лет можно почувствовать, как интенсивно работал ее мозг, пытаясь найти выход.

Про Антония того же сказать нельзя. Распустив свиту, он метался по Северной Африке в обществе бывшего наставника и приближенного командира. Относительное одиночество давало ему успокоение. Римлянин рассчитывал сосредоточить войска, но вскоре обнаружил, что четыре его легиона перешли на сторону врага. Придя в отчаяние, он пытался покончить с собой, но друзья спасли его и отвезли в Александрию. Антоний вернулся во дворец без подкрепления и, по выражению Диона, «без особых достижений». Наступила поздняя осень, время посевной. Клеопатра как раз занималась своим злополучным проектом в Красном море. В результате ей пришлось ограничиться укреплением подступов к Египту. Нельзя исключать, что царица обдумывала возможность устроить покушение на Октавиана. Антоний старался никому не показываться на глаза. Он приказал соорудить длинную дамбу в александрийской гавани и поселился в хижине на самом ее конце, у подножия маяка. Подобно Тимону Афинскому, он объявил, что находится в изгнании, «поскольку с ним обошлись несправедливо, а его друзья оказались неблагодарными, и он возненавидел все человечество». Дион почти жалеет своих героев: число тех, кто, получив дорогие подарки и почести от Антония и Клеопатры, бросили их трудную минуту, поражает воображение. Царицу, впрочем, такая неблагодарность нисколько не смущала. Возможно, они с Антонием вообще по-разному понимали благодарность. Клеопатре было проще принимать действительность такой, какова она есть.

Антоний пробыл отшельником недолго и скоро вернулся во дворец. Клеопатре не составило труда заманить друга обратно в тенистые рощи и роскошные покои. Новости были по-прежнему невеселыми: Канидий прибыл в Александрию, чтобы сообщить, что армия Антония сдалась Октавиану. Теперь у их противника было даже больше людей, чем нужно. Он также сжег захваченные корабли. Затем Антоний и Клеопатра узнали о предательстве Ирода, тем более обидном, что к нему был отправлен самый опытный переговорщик с целью убедить его сохранить им верность (тот самый друг, к помощи которого Клеопатра прибегала, чтобы заставить Антония забыть Октавию). Он не только провалил задание, но и воспользовался возможностью перебежать к врагу. Римский губернатор Сирии перешел на сторону Октавиана, так же поступил Николай Дамасский.

Египтянка и римлянин не стали обвинять друг друга. Клеопатра предпочитала смотреть в будущее, а не зацикливаться на прошлом, рассудив, что дружескими увещеваниями и упреками Антонию уже не поможешь. В том, что касается укоров, она была согласна с Плутархом: в несчастье лучше прибегнуть к добрым словам, а не к обвинениям, ибо «в такие времена нет пользы от дружеской откровенности или слов горького порицания». Но Антоний был другим человеком; поражение при Акции лишило его легендарного безрассудства и «неотразимого мужества». Перед Клеопатрой стояло две задачи: поддержать любовника и подготовить побег. Постепенно Антоний немного примирился с горькой реальностью. Царица развеяла его тоску и помогла избавиться от безысходности. Теперь она думала за обоих.

Потеряв надежду, Антоний позабыл страх; вернувшись во дворец, он без особого повода «вовлек весь город в череду празднеств, попоек и гуляний». Клеопатра организовала пышные торжества в честь совершеннолетия их с Антонием сыновей от предыдущих браков: 15-летнего Антилла и 16-летнего Цезариона. Согласно греческим обычаям, Цезарион теперь мог идти на военную службу. Антиллу же наконец было позволено снять детскую тогу с пурпурной каймой. Смешав египетские и римские традиции, Антоний и Клеопатра отпраздновали вхождение мальчиков во взрослую жизнь. Обоих записали в войска, чтобы поднять боевой дух египтян. В течение нескольких дней в городе царил разгул. Дион утверждает, что Антоний и Клеопатра организовали эти празднества, чтобы взбодрить народ: Клеопатра давала понять своим подданным, что «у их полководцев есть достойная смена». Что бы ни произошло, династия Птолемеев выживет. Осенью Цезариона уже называли фараоном. Антоний и Клеопатра смеялись в глаза Октавиану. Ведь у них были сыновья, а значит, будущее, а у него — нет.

В течение осени послы курсировали между противниками, неся взятки и подношения в одну сторону и угрозы и обещания в другую. Клеопатра просила об одном: оставить царство ее детям. Одно дело было расстаться с жизнью и совсем другое, совершенно немыслимое, пожертвовать детьми и страной. Больше всего царица боялась, что не оставит наследников. Ее детям было от семи до семнадцати лет, старшему уже доверяли править в отсутствие матери. Клеопатра отправила Октавиану золотой скипетр, корону и трон. Она была готова отречься от престола в обмен на помилование, рассчитывая, как предполагает Дион, что «хотя он и ненавидит Антония, над ней он все-таки может сжалиться». Антоний считал, что ему позволят поселиться в Египте или хотя бы в Афинах. Октавиан проигнорировал просьбу Антония, но ответил Клеопатре. Официально он отправил в ее адрес одни угрозы, но в частном письме согласился проявить к ней снисхождение при одном условии: казнить Антония или по крайней мере отправить его в изгнание (подарки Октавиан оставил себе). Антоний попытался напомнить бывшему шурину об их родственных связях, «любовных похождениях» и дружеских розыгрышах. Чтобы доказать свою искренность, он выдал остававшегося в живых убийцу Цезаря, которого укрывал все эти годы. Полководец готов был даже убить себя, «если это спасет Клеопатру». И вновь ответом ему было ледяное молчание. Убийцу Цезаря казнили.

Грустная правда заключалась в том, что Антонию было нечего предложить. Положение Клеопатры было чуть более выгодным: в ее распоряжении по-прежнему находились величайшие богатства, до сих пор неподконтрольные Риму. Октавиан не мог достичь своих целей, не заполучив ее легендарные сокровища: золото, жемчуга и слоновую кость. Они давно сделались одной из главных причин войны. Из-за лавины дезертирства изоляция Антония и Клеопатры дошла до того, что им не с кем было посылать корреспонденцию. Вначале пришлось использовать в качестве посланника учителя детей. Третье письмо вместе с изрядным запасом золота доверили пятнадцатилетнему Антиллу. Золото Октавиан оставил себе, а мальчика отправил обратно. Не совсем понятно, в какой мере обе стороны были искренни: Дион предполагает, что Антоний и Клеопатра просто оттягивали время и готовились к реваншу. В любом случае предложения были ничуть не менее откровенными, чем ответы на них. Октавиан не мог всерьез рассчитывать, что Клеопатра убьет Антония. Ее брат ничего для себя не добился, убив уже поверженного Помпея. К тому же не было никаких гарантий, что диктатор выполнит обещание. Мог ли он помиловать женщину, которой сам объявил войну, да еще с такими театральными эффектами? Клеопатра не собиралась предавать Антония. Она всегда распознавала ловушки. Нет уж, пусть Октавиан сам избавляется от бывшего шурина.

С последним посланником от Клеопатры Октавиан отправил обратно талантливого переговорщика (так он пытался перехитрить египтянку). Тирс был хорош собой, убедительно говорил и более чем подходил для переговоров с женщиной, которая, по словам Плутарха, «была надменна, гордилась своей неземной красотой», и, как пишет Дион, «считала, что все человечество обязано ее любить». Историк называл Клеопатру маниакально тщеславной, настолько уверенной в собственной неотразимости, что она позволила Тирсу убедить себя, будто Октавиан, с которым она никогда не встречалась, увлечен ею. Царица, пожалуй, переоценивала свое влияние на молодых римских полководцев. Клеопатра провела много времени с этим утонченным интеллектуалом и напоследок осыпала его дорогими подарками. Они подолгу оставались наедине. Чувства Тирса остались для нас тайной, но в Антонии взыграла ревность. Он приказал схватить посла, высечь его и отправил обратно с письмом следующего содержания: человек Октавиана вел себя неподобающим образом. Если его хозяин не согласен с таким наказанием, ему не составит труда получить компенсацию. «Выпори одного из моих дезертиров, — посоветовал Антоний, — и мы квиты».

У Клеопатры тоже было полно дел, но самым главным она считала заботу о возлюбленном. Царица проявляла к незадачливому полководцу удивительную нежность и терпение. Свой тридцать восьмой день рождения она отметила скромно, «как подобало в ее плачевном положении», зато на праздник для Антония в январе не пожалела средств. Римлянин по-прежнему надеялся, что ему будет позволено тихо дожить свой век в стороне от борьбы за власть и политических баталий, но понимая, что его надежда иллюзорна. Клеопатра постралась, чтобы Антоний встретил свой пятьдесят третий день рождения в кругу самых верных друзей, и «многие из тех, кто пришел на ужин бедняками, ушли с него богачами».

На самом деле радоваться было нечему. Октавиан публично продолжал угрожать Клеопатре, а в частной переписке обещал прощение, только, если она убьет Антония. Царица стояла на своем. Она продолжала опыты с ядами, хотя кобры, о которой пишет Плутарх, скорее всего, не существовало. Ей нужен был токсин, который бы незаметно и безболезненно подавлял чувства, так, чтобы со стороны это выглядело как обычный сон. Для эллинистического монарха, хорошо знакомого с ядами и противоядиями, подобного рода увлечения были обычным делом. Клеопатре ассистировал ее личный врач Олимп. В те времена, если бы вам понадобился хороший яд, проще всего было обратиться к александрийскому лекарю. Ни Олимп, ни Клеопатра не могли не знать, что кобра совершенно не годится. Роскошные пиры и попойки продолжались, хотя и под другим названием; Антоний и Клеопатра распустили Общество Отчаянных Гуляк и основали новое, ничем ему не уступающее «пышностью, роскошью и великолепием». То ли это был черный юмор, то ли мрачное отчаяние, но общество это назвали Соратниками Смерти. Те, кто возлежал на мягких дворцовых скамьях, клялись умереть вместе с пригласившими их хозяевами. Под личным контролем Клеопатры рядом с храмом Исиды на узкой песчаной полосе недалеко от дворца было в спешке построено причудливое двухэтажное здание с видом на Средиземное море. То был ее «необычайно величественный и прекрасный» мавзолей.

Зимой наступило небольшое облегчение: стало ясно, что Октавиан не выступит в поход, пока не потеплеет. Полководцу пришлось вернуться с Самоса в Рим, где назревали волнения. Недовольных солдат надо было чем-то занять. Октавиан вернулся на Восток только в начале весны. Навигация еще не началась; диктатор передвигался с такой скоростью, что «Антоний и Клеопатра узнали о его отбытии и возвращении в одно и то же время». В Сирии Октавиана приветствовал новый сердечный друг: стоило его людям высадиться на Финикийском побережье, как Ирод тотчас же отправил им подарки и провизию и разместил уставших путешественников в своем дворце. Он обеспечил Октавиана всем необходимым для предстоящего перехода, совсем как шесть лет назад Клеопатру, только на этот раз по доброй воле. Царь снабдил Октавиана суммой, эквивалентной четырехгодовому доходу египтянки от Иерихона (римляне должны были видеть, что «возможности Ирода были слишком скромны в сравнении с теми услугами, который он оказал»). В начале лета Октавиан прибыл в Пелузий. Его план заключался в том, чтобы одновременно напасть на Египет с двух сторон — из Сирии и из Ливии, — использовав на западе легионы, прежде принадлежавшие Антонию.

В Александрии Клеопатра продолжала свою «странную и безумную жизнь» с Антонием. Этот человек в свое время помог ей возродить империю Птолемеев, а потом довел до полного ничтожества. Возможно, зимой состоялся еще один раунд тайных переговоров. Хотя данные о них разнятся, как Плутарх, так и Дион сходятся на том, что договоренности с Клеопатрой позволили Октавиану пересечь восточную границу Египта, не встретив ни малейшего сопротивления. Эта информация могла исходить от одного и того же враждебного Клеопатре источника: коварная натура египтянки была весьма благодатной темой, которую римляне без конца мусолили еще несколько столетий. Впрочем, царица могла вести двойную игру или попросту смириться с неизбежным. До этого момента она всегда отличалась безжалостным прагматизмом, а теперь ее интересы кардинально разошлись с интересами Антония. Лучшее, на что он мог рассчитывать, это красиво погибнуть в бою. Она же боролась за сохранение династии и спасение страны. Согласно одному источнику, Клеопатра уговорила вражеского военачальника сдаться, а потом позволила Антонию казнить его семью. Впрочем, Октавиан все равно утверждал, что взял Пелузий с боем. Понимая, что силы катастрофически неравны, Клеопатра в душе готовила себя к новым уступкам, если не к прямому предательству. Прежде она отговорила жителей Верхнего Египта создавать ополчение (вероятно, еще рассчитывая на успех переговоров), теперь упрашивала александрийцев не сопротивляться захватчикам. Дион приписывает ей и другой, куда менее убедительный мотив. Он утверждает, что царица поверила рассказам Тирса о том, будто Октавиан ею очарован. И в самом деле, почему он должен отличаться от Цезаря или Антония? Дион настолько зациклен на женском тщеславии Клеопатры, что забывает о ее колоссальном политическом опыте. Он убежден, что царица сдала Пелузий, поскольку ожидала «получить не только прощение и власть над Египтом, но и над всем Римом». Обычно от Клеопатры можно было ждать разумных поступков, Дион же приписывает ей явное безрассудство. Она боролась за свою жизнь, свой трон и своих детей. Клеопатра правила уже двадцать лет и давно распрощалась с иллюзиями. Она понимала, что если Октавиан и был влюблен, то не в нее, а в ее богатство. Свой мавзолей она приказала заполнить драгоценными камнями, украшениями, произведениями искусства, сундуками с золотом, царскими облачениями, запасами корицы и благовоний. Для всех это были предметы роскоши, а для нее — первой необходимости. Все эти богатства были приготовлены к сожжению; уж если Клеопатре суждено погибнуть, пусть богатства Египта исчезнут вместе с ней. Мысли об этом не давали Октавиану покоя.

Когда Октавиан был на подходе к Александрии, Антоний неожиданно встряхнулся. Собрав небольшую армию, он выехал навстречу авангарду вражеского войска, встретив его в нескольких милях к востоку от Канопских ворот. Армия Октавиана была ослаблена длительным переходом, и кавалерии Антония удалось одержать верх, обратив передовые отряды в бегство. Приободрившийся полководец вернулся в Александрию, чтобы поделиться хорошими новостями: «Затем, наслаждаясь своей победой, он вбежал во дворец, не снимая боевого облачения, поцеловал Клеопатру и представил ей одного из воинов, наиболее отличившихся в том бою». За отвагу Клеопатра наградила запыленного и усталого юношу золотыми нагрудником и шлемом. Тот с благодарностью принял награду и той же ночью перебежал к Октавиану. Несломленный Антоний предпринял еще одну попытку переманить на свою сторону неприятельские войска; в конце концов часть этих солдат когда-то была под его началом. Он отправил бывшему шурину вызов на поединок. На этот раз его удостоили внимания: Октавиан сухо ответил, что в распоряжении Антония есть много других способов умереть.

Диктатор планировал одновременное нападение с суши и с моря. Вечером тридцать первого июля во дворце состоялся мрачный, молчаливый ужин. Октавиан разбил лагерь перед внутренними воротами Александрии у городского ипподрома. Флот стоял на якоре прямо у входа в гавань. Над некогда веселым городом разлилась зловещая тишина. Собрав друзей, Антоний предложил им устроить последний пир, ведь завтра у них, возможно, будет новый хозяин, а сам он обратится в прах. Его друзья разрыдались при таких словах, а он их утешал. Полководец не стал просить их о бессмысленном сопротивлении, для себя же он хотел лишь достойной смерти. На восходе первого августа Антоний с остатками пехоты вышел из городских ворот, расположившись так, чтобы видеть перемещения на море. Город был погружен в тишину. Антоний стоял неподвижно, нервно ожидая исхода битвы. Его флот подошел вплотную к кораблям Октавиана и приветствовал неприятеля поднятыми веслами. Флот Октавиана вернул приветствие, после чего, как Антоний мог видеть с берега, корабли, не вступая в бой, вместе вернулись в гавань. Не успели два флота слиться в один, как Антония бросила и кавалерия. Пехота вступила в вялую перестрелку с противником. В негодовании от того, что «Клеопатра предала его ради врагов, с которыми он боролся ради нее», Антоний бежал во дворец. Страшные обвинения можно приписать его помутившемуся рассудку, однако не склонный доверять египтянке Дион принимает их за чистую монету. Для него нет никаких сомнений в том, что Клеопатра предала Антония и сделала так, чтобы флот перешел на сторону Октавиана. Такое в принципе возможно: царица старалась сохранить для себя утерянное Антонием пространство для маневра. Однако достоверной информации мало, а главные источники пристрастны. Дион везде видит предательство, а Плутарх губительные страсти. Охваченный паникой город теперь принадлежал Октавиану.

Предательница или нет, Клеопатра не стала дожидаться возвращения Антония. У нее не было ни малейшего желания выслушивать его напыщенные тирады. С любовником было покончено, окончательно и бесповоротно. Сбежав от Антония, Клеопатра с верными слугами поспешила в мавзолей. Они закрыли за собой массивные двери и опустили решетку. Вход был надежно заблокирован, но царица приказала на всякий случай задвинуть засовы. Дион полагает, что все это было хорошо разыгранным спектаклем. Октавиан не прекращал слать египтянке утешающие письма, и она вполне могла обменять жизнь любовника на спасение страны. Полное драматизма бегство в мавзолей было призвано подтолкнуть Антония к самоубийству. Полководец подозревал, что это уловка, «но, будучи ослепленным любовью, гнал от себя эти мысли и жалел царицу больше, чем самого себя». Принять версию Диона трудно: при всем двуличии Клеопатра не была бессердечной. Узнав о ее смерти, Антоний без сомнения не стал бы жить дальше. Тем не менее, согласно Диону, укрывшись в мавзолее, египтянка отправила Антонию гонца с сообщением о ее смерти.

Зачем она его обманула? Клеопатру обвиняют в таком количестве измен, что именно этот обман, пожалуй, самый гуманный и наименее неожиданный, не может не вызывать сомнений. В конце концов, Антоний давно предлагал убить себя, чтобы спасти ее. Октавиану живой Антоний был ни к чему, да и Клеопатре он скорее мешал. Кто-то должен был помочь ему уйти из жизни, хотя потерпевшие поражение римляне, как правило, делали это сами. Отправленное письмо могло дойти до адресата в искаженном виде еще до того, как его содержание переврали историки. В любом случае Антоний не стал тянуть время: без Клеопатры он потерял смысл жизни. Да и обидно было вновь оказаться трусливее женщины. Полководец получил горькую новость в присутствии друзей и свиты. Согласно Плутарху, он без промедления снял нагрудник и прокричал: «О, Клеопатра! Меня пугает не то, что я потерял тебя, так как скоро мы воссоединимся. Но мне горько, что столь великий человек, как я, уступил женщине в храбрости». Согласно более ранней договоренности, слуга Антония Эрот согласился убить его, если возникнет такая необходимость. Антоний попросил его исполнить обещание. Эрот достал меч и, отвернувшись от своего господина, убил себя. Римлянину оставалось лишь аплодировать его мужеству и примеру. Выхватив свой меч с удлиненным стальным навершием, он вогнал его себе между ребер, проткнув живот, но не задев сердца. Теряя сознание и обливаясь кровью, Антоний упал на скамью. Скоро он пришел в себя. Как это было на него похоже — оставлять работу недоделанной. Проигравший полководец умолял соратников пресечь его мучения, но они, в очередной — теперь последний — раз предав, вышли из комнаты.

Крик отчаяния заставил Клеопатру подняться на недостроенную крышу мавзолея: в Египте строили быстро, но не так, как хотелось бы. Ее появление должно было вызвать смятение — значит она жива! — хотя, если верить Диону, никто, кроме Антония, особенно не удивился. И вновь рассказы Плутарха и Диона расходятся. Так и остается непонятным, узнал ли Антоний первым, что Клеопатра жива, или она вначале услышала, что он при смерти. Затем, по версии Диона, царица поспешила к нему, а по мысли Плутарха, велела принести умирающего к себе. К этому времени Антоний уже потерял слишком много крови. Помощник Клеопатры нашел его на полу стонущим от боли.

Слуги Антония на руках отнесли его к мавзолею. Из окна Клеопатра сбросила веревки, которые использовали для поднятия каменных блоков. К ним привязали обмякшее тело, и Клеопатра сама, при помощи двух давних знакомых Антония Ирады и Хармион, стала тянуть его наверх. Невозможно описать это лучше, чем сделал Плутарх. Такое не удалось даже Шекспиру. «Нельзя представить себе зрелище жалостнее и горестнее. Залитого кровью, борющегося со смертью, поднимали его наверх, а он простирал руки к царице, беспомощно вися в воздухе. Ибо нелегкое то было дело для женщины, и Клеопатра, с исказившимся от напряжения лицом, тянула веревки, вцепившись в них что было сил, под ободряющие крики тех, кто стоял внизу и разделял с нею ее тревогу». Уложив возлюбленного на скамью, она принялась стенать и рвать на себе одежды. Это единственный из дошедших до нас случаев, когда Клеопатре изменила ее колоссальная выдержка. Она, поддавшись чувствам и «проникшись состраданием к его бедам, забыла о своих». Эти двое были вместе большую часть десятилетия. Клеопатра вымазала свое лицо его кровью. Она била себя в грудь и царапала ее ногтями. Царица называла Антония господином, полководцем и мужем; даже сейчас она помнила, как надо обращаться с мужчинами. Он заставил ее прекратить крики и потребовал глоток вина, «то ли потому, что хотел пить, то ли надеясь таким образом приблизить свой конец». Напившись, Антоний стал убеждать Клеопатру позаботиться о собственной безопасности и договориться с Октавианом, но так, чтобы избежать позора. Похоже, у него все же оставались сомнения в ее честности. Среди людей Октавиана он советовал более всего доверять Гаю Прокулею, своему бывшему другу. Клеопатре не стоило оплакивать его участь: ведь он познал и славу, и счастье. Ему довелось сделаться величайшим из людей и умереть благородной смертью, потерпев поражение от соотечественника. Антоний умер на руках у Клеопатры под звук прибоя, доносящийся снаружи.

Пока Антоний совершал мучительное восхождение в мавзолей, один из его телохранителей, спрятав под одеждой меч господина, спешил в лагерь Октавиана. Там он показал тяжелый окровавленный клинок и поведал о самоубийстве. Октавиан немедленно удалился в свой шатер, где, совсем как Цезарь после смерти Помпея, лил крокодиловы слезы о «человеке, который был его родственником, соправителем и товарищем во многих делах и битвах». Избавиться от Антония было непросто. В тот самый момент, когда его соперник умирал на руках Клеопатры, Октавиан занялся самооправданием, достав письма, которыми он обменивался со своим бывшим шурином за последние несколько лет, и прочитав их своим приближенным. Не правда ли, он обращался к родичу с неизменным дружелюбием, а тот отвечал бранью и оскорблениями (впоследствии он позаботился о том, чтобы уничтожить письма, хранившиеся у Антония). После этого сеанса художественного чтения Прокулей отправился в дорогу и прибыл к Клеопатре через несколько минут после смерти Антония.

До самого конца Антоний остался легковерным. У Прокулея было две цели: выманить Клеопатру из ее мавзолея и сделать так, чтобы богатства, на которые рассчитывал Октавиан, не были преданы огню. Нельзя было допустить, чтобы легендарные сокровища Египта, предмет всеобщих мечтаний со времен Гомера, погибли в погребальном костре. В Риме у диктатора осталось слишком много долгов. Египетскую царицу тоже хотелось бы взять живьем как «главное украшение предстоящего триумфа». Повествуя о дальнейших событиях, Дион понимает, что описывает поединок двух скользких, двуличных натур. Октавиан собирался захватить Клеопатру живой, но не хотел, чтобы все выглядело так, будто он заманил ее в ловушку. Благовоспитанный Прокулей должен был поддерживать в царице ложные надежды, чтобы не допустить рокового шага.

Несмотря на уверения Антония, Клеопатра отказалась впустить Прокулея в мавзолей. Ему пришлось говорить с ней через плотно закрытую дверь. В ответ на предложения Октавиана она потребовала твердых гарантий для детей, которые, за исключением Цезариона, были под надежной охраной. Прокулей не давал однозначных ответов. Он лишь убеждал царицу, что ей не стоит переживать, и она может полностью положиться на Октавиана. Недоверчивая Клеопатра приняла меры предосторожности. Она уже давно носила на поясе кинжал, Цезариона в сопровождении его наставника Родона отправили вверх по Нилу, выдав в дорогу значительную сумму, чтобы он добрался до побережья и отплыл в Индию, в которой Птолемеи покупали слоновую кость, пряности и черепаховые панцири. Царица понимала, что просить за старшего сына бессмысленно. Прокулей мало чего смог добиться в ходе переговоров, но по крайней мере воспользовался возможностью изучить мавзолей со всех сторон. К нему присоединился Гай Корнелий Галл, пришедший в Египет с запада во главе Антониевых легионов. Будучи поэтом и мыслителем, он прекрасно обращался со словом. Галл был одним из родоначальников жанра любовных элегий, которые он по иронии судьбы посвящал актрисе, бывшей любовницей Антония. Возможно, ему удалось бы уговорить сдаться другую женщину павшего полководца. Но долгая беседа так ни к чему и не привела. Клеопатра оставалась непреклонной.

Тем временем Прокулей приставил лестницу к окну, через которое втащили Антония, и забрался в мавзолей. За ним по стене залезли двое слуг. Оказавшись внутри, троица спустилась на один этаж и подкралась к Клеопатре. Хармион и Ирада заметили их первыми и закричали: «Клеопатра, несчастная, тебя хотят взять живьем!» Увидев римлян, Клеопатра выхватила кинжал, чтобы убить себя, но Прокулей опередил ее: бросившись вперед, он крепко обхватил царицу обеими руками, вырвал кинжал и обыскал ее одежду в поисках яда, продолжая со всей учтивостью говорить то, что ему велели. Клеопатре не следует вести себя опрометчиво. Она несправедлива и к себе, и к Октавиану. Почему бы не дать ему возможность проявить доброту и благородство? Ведь он «милосерднейший из полководцев», совсем как тот, чье окровавленное тело лежит этажом выше. Октавиан приставил к Клеопатре вольноотпущенника Эпафродита, дав ему четкие указания: «неотступно» следить, чтобы царица Египта не лишила себя жизни, «в остальном же обходиться с нею самым любезным образом и исполнять все ее желания». Клеопатра уже дважды пыталась убить себя, и от нее спрятали все, что можно было использовать для самоубийства. Скорее всего, тогда же из мавзолея вывезли все сокровища. Клеопатра получила все необходимое, чтобы приготовить Антония к погребению: ладан, кедровое масло и корицу. Два дня ушло на бальзамирование тела; Октавиан этому не препятствовал: он был не прочь заработать лишние очки, проявив великодушие к мертвому сопернику. Люди диктатора не тронули никого из приближенных Клеопатры, «дабы она не отчаялась и не причинила себе вреда». С ее детьми обращались хорошо. Шестнадцатилетнего Антилла, который прятался под ворохом одежды, выдал его собственный наставник, польстившись на крупный алмаз. Сын Антония укрылся в святилище, расположенном, судя по всему, за стенами Цезариума. Молодой человек умолял пощадить его, но люди Октавиана выволокли его наружу и отрубили голову. Наставник не мешкая снял с тела казненного драгоценный камень, за что его впоследствии распяли.

Клеопатре было позволено собственноручно похоронить Антония. Третьего августа состоялось поистине царское погребение, подготовленное царицей при содействии преданных Ирады и Хармион. От женщины того времени ожидалось, что на похоронах мужа она будет пронзительно кричать, биться в конвульсиях и царапать себя ногтями. Клеопатра так и поступила: к концу похорон ее грудь воспалилась и покрылась язвами от чрезмерных проявлений скорби. Началось заражение и лихорадка. Царица радовалась болезни: отказавшись от пищи, она теперь могла тихо умереть без участия римлян. Так она говорила своему врачу Олимпу, помощью и советами которого пользовалась много лет. Впрочем, Октавиан быстро заподозрил неладное. В его распоряжении было сокровище, не уступавшее в цене богатствам Клеопатры. Он «стал угрожать ей расправою с детьми», что, по признанию Плутарха, по своей эффективности не уступало ведению боевых действий. Клеопатра согласилась есть и лечиться.

К тому времени Октавиан уже успел проявить себя с лучшей стороны. Во второй половине дня первого августа, в день смерти Антония, он вступил в город, держа наготове небольшой свиток: диктатор по обыкновению заранее составил речь на латыни и велел перевести ее на греческий. В гимнасии, где проходили подношения, он поднялся на специально построенную трибуну. Собравшиеся александрийцы в ужасе упали ниц. Октавиан велел им встать и объявил, что не причинит им вреда. Он решил помиловать город по трем причинам: во-первых, ради его основателя Александра Великого, во-вторых, потому, что он восхищен его красотой, и в-третьих, чтобы угодить своему другу Арию, греческому философу, который в тот момент стоял рядом с ним. На самом же деле, как полагал Дион, Октавиан не хотел «нанести непоправимый ущерб столь большому числу людей, которые по разным причинам могли оказаться очень полезными для Рима».

События развивались стремительно. Клеопатра потребовала срочной аудиенции у Октавиана и встретилась с ним восьмого августа. Хотя в общих чертах описания этой встречи у Плутарха и Диона похожи, детали разнятся кардинально: Плутарх писал либретто для Пуччини, а Дион — для Вагнера. В обоих случаях художественного вымысла может оказаться больше, чем правды, но представление удалось на славу (и совсем не походило на то, что устроил Ирод). Плутарх описывает, как ослабевшая и растрепанная Клеопатра в одном хитоне лежала на простом ложе. Октавиан пришел к ней без предупреждения и, увидев его, она вскочила и бросилась ему в ноги. Неделя мучений не прошла для царицы даром: «Ее волосы и лицо были в полном беспорядке, голос дрожал, глаза потухли. Грудь ее покрывали кровоподтеки. Одним словом, телесное ее состояние, казалось, было ничуть не лучше душевного». Дион изображает гордую и величественную царицу, встретившую гостя в богатых покоях на изящной скамье. Траур «был ей к лицу». Когда Октавиан вошел, Клеопатра поднялась на ноги и оказалась лицом к лицу со смертельным врагом. Почти наверняка это была их первая встреча. Октавиан, если верить панегерикам в его честь, был хорош собой и нравился женщинам, ибо «лик его радовал взор», как позднее напишет Николай Дамасский. Клеопатра, должно быть, испытала облегчение. Как говорил Цицерон, «в страхе больше зла, чем в самом предмете, которого боятся». В конце концов перед царицей стоял всего лишь болезненный молодой человек небольшого роста, с взъерошенными светлыми волосами и добрым лицом, моложе ее лет на шесть, изъяснявшийся на корявом греческом, скованный и напряженный.

Если из кто двух историков и приукрасил действительность, то это Дион. Его рассказ излишне кинематографичен, слишком неправдоподобен даже для восточного царства. При всей любви к театральным эффектам, Клеопатра обычно не заходила так далеко. На скамье она якобы разложила бюсты и портреты Цезаря и его любовные письма, которые хранила на груди. Почтительно приветствуя победителя, она якобы хотела напомнить ему о том, что его приемный отец был когда-то ее возлюбленным. Дион утверждает, что Клеопатра даже прочла вслух отрывки из писем, старательно выбирая подходящие фрагменты. Она была застенчива, мила и утонченна. Ведь у них столько общего! Царица всегда была Риму другом и союзником, а корону получила из рук самого Цезаря. Октавиан наверняка слышал о почестях, которых она была удостоена? По ходу действия Клеопатра «обливалась слезами и целовала письма, а потом вновь и вновь падала на колени перед портретами Цезаря». Поднимая глаза, она бросала нежные взгляды на Октавиана, будто сравнивая старого Цезаря с новым. Царица показала себя соблазнительной, красноречивой и дерзкой, хотя, разумеется, диктатор держался с традиционной римской прямотой и простотой. Вся сцена у Диона построена на этом контрасте. Октавиан оставался непроницаем, чувственные взгляды его не трогали. Он всегда гордился своим пронзительным взором, но в этот раз избегал смотреть женщине в глаза, предпочитая разглядывать пол. Гость был немногословен, старался придерживаться заранее подготовленной речи, избегал разговора о судьбе Египта и царевичей. Увлеченный описаниями, Дион обходит молчанием кое-что другое: Клеопатра не просила благодарности за сдачу Пелузия или за передачу флота Антония, или за то, что это она вынудила его покончить с собой. Возможно потому, что на самом деле никого не предавала. Будь по-другому, она потребовала бы платы. В конце концов царица разрыдалась и бросилась в ногам Октавиана. Жизнь ей опостылела. Неужели в память об отце Октавиан не исполнит одну ее просьбу? Не позволит ей присоединиться к Антонию? Клеопатра молила: «Не откажи мне быть похороненной с ним, ибо я умираю из-за него, и мы будем рядом в самом Аиде». Но Октавиан был непреклонен. Он задумал грандиозный триумф, и египтянка была нужна ему живой.

В версии Плутарха, основанной на рассказе лекаря, но от этого ничуть не более достоверном, если учесть, что у лекарей тоже бывают политические пристрастия, изможденной болезнью Клеопатре удается сохранить чувство собственного достоинства. Подняв пленницу с колен, Октавиан усадил ее на скамью и сам сел подле нее. Клеопатра обрушила на него все тот же набор оправданий, который она ранее предъявляла Тирсу, объясняя свои действия «необходимостью и страхом перед Антонием». После того как Октавиан разбил все ее аргументы один за другим, царица изменила тактику и принялась взывать к его жалости, моля сохранить ей жизнь. У Диона Клеопатра доведена до отчаяния, у Плутарха она и в отчаянии сохраняет величие. Его египтянка пытается соблазнить своего тюремщика. Отбросив откровенные выдумки и более поздние наслоения, Дион и Плутарх сходятся в сути произошедшего. Растрепанная или нет, но Клеопатра по-прежнему вызывает восхищение: «ее чарующее обаяние и дерзкая красота» никуда не делись, несмотря на все ее несчастья. Она как и прежде льстива и проницательна, обладает «музыкальным голосом» и умеет быть убедительной. Даже будучи больной и голодной, она не утратила мужество и сумела повергнуть Октавиана в полное замешательство.

Увидев, что мольбы не действуют, Клеопатра предъявила свой главный козырь. Признав победу Октавиана, она передала ему опись своих сокровищ. Диктатор стал изучать список, и тут попросил слова дворцовый управляющий. В такие моменты каждый сам за себя. Селевк заявил, что царица «похитила и утаила» несколько весьма ценных предметов. Услышав это, Клеопатра вскочила со своего ложа, «вцепилась ему в волосы и била по лицу». Октавиан, не в состоянии сдержать улыбку, попытался остановить ее и услышал резкий ответ в духе Клеопатры: «Но ведь это просто неслыханно, Цезарь! Ты удостоил меня в моем жалком положении посещения и беседы, и один из моих же рабов меня обвиняет в том, что я отложила, припрятала безделушки! Да, припрятала, но не для себя, а в подарок твоим Ливии с Октавией, чтобы они постарались смягчить твое сердце!» У Диона эта сцена получилась совсем уж гротескной. По его версии, Клеопатра действительно отложила несколько камней для Ливии, хотела даже даже воззвать к женской солидарности. Оба рассказа насквозь фальшивы и отдают дешевым фарсом. Октавиан хотел, чтобы Клеопатра прошла по улицам Рима во время его триумфа, но скрывал свои намерения. Клеопатра обо всем догадалась, но не подавала вида. Она не собиралась возвращаться в город Цезаря в цепях. Это унижение было бы для нее «хуже тысячи смертей». Царица прекрасно знала, как оканчивали жизнь пленные цари, привезенные в Рим. Те, кому удавалось избежать казни, навсегда попадали в темницу, многие сходили с ума или кончали с собой. Услышав имя Ливии, Октавиан заверил Клеопатру, что «все обернется для нее гораздо лучше, чем она ожидает» и «удалился с мыслью, что обманул ее, но в действительности обманутый ею».

Напоследок Клеопатре удалось покорить еще одно мужское сердце. В окружении Октавиана был знатный юноша по имени Корнелий Долабелла. Плутарх сообщает нам, что он испытывал «определенного рода влечение» к Клеопатре, хотя в реальности это чувство скорее более походило на жалость. Долабелла рассказывал царице обо всем, что творилось в городе. 9 августа он тайно известил ее, что Октавиан через три дня планирует отбыть в Рим, забрав с собой царицу и царевичей. Клеопатра тотчас же отправила гонца к Октавиану, испрашивая разрешения принести жертвы в честь Антония. Диктатор разрешил. На следующее утро царицу отнесли на могилу. Ее сопровождали Ирада и Хармион. Плутарх вкладывает в уста Клеопатры душераздирающую речь, больше подходящую для греческой трагедии, чем для реальных исторических событий. Со смерти героя прошло десять глав, а автор не на шутку увлекся новой героиней. Бросившись на могилу Антония, Клеопатра, обливаясь слезами, принялась проклинать свое горькое положение. Ее «зорко стерегут, чтобы плачем и ударами в грудь она не причинила себе вреда; ее тело больше ей не принадлежит, это тело рабыни, сберегаемой для триумфа». Тех, кого не смогли разлучить при жизни, вот-вот навеки разведет смерть. Антоний испустил свой последний вздох в ее стране, а ей, «злосчастной женщине», суждено встретить свой конец на его родине. Боги Олимпа отвернулись от них, и если у богов подземелья остались сила и могущество, пусть Антоний попросит их за нее. Все что угодно, только не позорный триумф. Клеопатра умоляла «схоронить ее рядом с любимым, ибо из всех горестей ее жизни тяжелее всего была краткая разлука с ним». В этой трогательной сцене нет и намека на призыв к отмщению: у Плутарха Клеопатра погибает от любви, а не вследствие вражды. Украсив могилу венком и поцеловав надгробие, она с нежной грустью сообщила Антонию, что это последнее возлияние, которое она сможет совершить в его честь.

Вернувшись в свой мавзолей, царица приказала приготовить ей ванну и завтрак. Ближе к вечеру у ее дверей появился крестьянин с корзиной спелых смокв. Стражники изучили содержимое корзины, подивившись сочности и сладости плодов: римлянам такие фрукты были неведомы. Улыбнувшись, крестьянин поделился смоквами со стражниками, после чего был беспрепятственно пропущен внутрь. Через некоторое время Клеопатра запечатала заранее приготовленное письмо и попросила Эпафродита поскорее доставить его Октавиану. Эпафродит взял послание и отправился во дворец, а Клеопатра отпустила всех своих слуг, кроме Ирады и Хармион. Женщины кое-как закрыли двери мавзолея; засовы выломали, когда вынесли сокровища. Служанки одели Клеопатру в роскошные одежды, дали ей знаки царского отличия, водрузили на голову диадему.

Открыв письмо, Октавиан поморщился: опять жалобы и просьбы похоронить ее рядом с Антонием. Перечитав послание, он вдруг понял, что произошло, и пришел в ужас. Сперва диктатор хотел бежать в мавзолей, но потом передумал и отправил доверенных людей. Они помчались к мавзолею, который охраняли ничего не подозревавшие гвардейцы. Вместе они ворвались внутрь, но было уже поздно. По словам Плутарха, «все совершилось очень скоро». Клеопатра лежала на золотом египетском ложе с львиными лапами вместо ног и львиными головами по краям. Облаченная в «лучшие из своих одежд», в руках она держала знаки фараонского достоинства — крюк и плеть. Покойная выглядела совершенно умиротворенной. У ее ног умирала Ирада. Слабевшая на глазах Хармион неловко пыталась поправить диадему в волосах Клеопатры. Кто-то из людей Октавиана в ярости воскликнул: «Прекрасно, Хармион!» Перед тем как упасть бездыханной подле своей госпожи, ей хватило только сил, чтобы дать ответ, которым бы гордилась сама Клеопатра: «Да, поистине прекрасно и достойно преемницы стольких царей».

Никто не мог оспорить эту эпитафию. Шекспир процитировал ее дословно, ибо не смог придумать ничего лучше. «Храбрость обреченных вызывает восхищение даже у их врагов», писал Плутарх. Беспримерное мужество Клеопатры потрясло весь римский лагерь. Непонятно было только, как ей удалось осуществить свой замысел. Октавиан был убежден — или делал вид, что убежден, — что царица прибегла к помощи аспида. Прибыв на место вскоре после своих приближенных, он предпринял попытку вернуть Клеопатру к жизни. Послали за псилами, ливийскими заклинателями змей, которые, как считалось, обладали иммунитетом от всяческих ядов и могли, высосав отраву из раны и прочитав заклинания, вернуть мертвого к жизни. Как и следовало ожидать, чуда не случилось, и Клеопатра не воскресла. Ни Дион, ни Плутарх не были абсолютно уверены в том, что Клеопатра умерла от укуса змеи, которая, судя по всему, проползла в эту историю уже после ее смерти, а не была принесена в корзине со смоквами. Даже Страбон, прибывший в Египет вскоре после смерти царицы, не верил в версию с аспидом.

По ряду причин Клеопатра не могла воспользоваться аспидом, или египетской коброй; вряд ли бы женщина, известная своим благоразумием, могла доверить свою судьбу дикой твари. В ее распоряжении было много более быстрых и безболезненных способов распрощаться с жизнью. Конечно, смерть от знака египетской власти имела глубоко символический смысл. Ни одна кобра не может убить трех женщин подряд, а вообще аспиды известны своей медлительностью. Свирепо шипящая египетская кобра, достигающая двух метров в длину, не могла долго прятаться в корзине со смоквами. Да она бы в ней попросту не уместилась. Скорее всего, Клеопатра приняла один из своих ядов. Например, смесь цикуты и опия, которой отравили Сократа. Ганнибал выпил яд, когда его загнали в угол. Митридат пытался сделать то же самое. Дядя Клеопатры, правитель Кипра, знал, что делать, когда римляне пришли за ним в пятьдесят восьмом году. Если предположить, что Клеопатра умерла от того же яда, что и Хармион, и мертвой выглядела именно так, как описали историки, особых мучений она не испытала. Между тем укус кобры вызывает конвульсии. Токсин, которым воспользовалась Клеопатра, больше походил на какой-нибудь наркотик. «Впрочем, истины не знает никто», — заключает Плутарх, но его уже никто не слушает.

Человечество возвращается к этой истории вот уже две тысячи лет. Аспид Клеопатры — ключевой персонаж древней истории, легко запоминающийся символ, настоящий подарок для скульпторов и поэтов. С художественной точки зрения, змея была вполне к месту (как и оголенная грудь, о которой изначально не было сказано ни слова). История зажила своей собственной жизнью. В одах Горация встречается «острозубый змий». Ему вторят Вергилий, Проперций и Марциал. Змея или змеи появляются во всех ранних рассказах о смерти царицы. Октавиан собственноручно зацементировал легенду, во время своего триумфа пронеся по римским улицам изображение Клеопатры со змеей. В Египте свернувшаяся кобра была символом не только власти фараонов, но и культа Исиды. Женщина со змеей — емкий образ. Мать Александра Великого — самая жестокая и кровавая из всех македонских цариц — держала змей в качестве домашних животных, чтобы внушать страх мужчинам. А до нее были Ева, Медуза, Электра и эринии. В союзе женщин и змей есть нечто, вызывающее оторопь. Судя по истории с псилами, Октавиан и сам оказался очарован вечным образом. Диктатор контролировал работу историков не менее строго, чем свою юношескую чувственность. Возможно, это он направил нас по ложному следу.

Существует и альтернативная версия смерти Клеопатры. Сохранившиеся описания событий десятого августа не отличаются правдоподобием, и конец этой удивительной женщины до сих пор остается тайной. В самом раннем из письменных свидетельств «Клеопатра усыпила бдительность стражи», чтобы достать змею и таким образом покончить с собой. Октавиан был в бешенстве. Однако не стоит забывать, что в его распоряжении был огромный аппарат, состоявший из преданных ему людей. Как показывает случай с Селевком, мало кто в Александрии осмеливался перечить новой власти. В Октавиане беспечности было не больше, чем в Клеопатре наивности. Человек, который на всех своих письмах проставлял не только дату, но и час написания, ни за что не выпустил бы из рук добычу. Возможно, уходя от Клеопатры восьмого августа, Октавиан усыпил ее бдительность, сам подстроил ее убийство. Живая царица была опасна даже в цепях. Октавиан присутствовал на триумфах сорок шестого года и даже участвовал в одном из них и помнил о сочувствии, которое вызвала тогда у зрителей сестра Клеопатры. Он и сам публично осудил Марка Антония за то, что тот провел Артавазда в цепях по улицам Александрии. Тогда он заявил, что подобные выходки бесчестят Рим. В случае с Клеопатрой все было еще сложнее: царица была любовницей божественного Цезаря и матерью его сына. Многие считали ее богиней. Если даже ее сестра решилась устроить переворот, рассчитывать на лояльность самой Клеопатры уж точно не приходилось. Царица дважды пыталась покончить с собой и рано или поздно могла добиться своего.

Октавиану нужно было решить, что хуже: вернуться в Рим с пустыми руками или привезти туда опасного врага. Предсказать реакцию римлян было сложно. Порой они улюлюкали вслед детям поверженных Римом царей, а порой портили триумф слезами. Клеопатра была объявлена врагом Рима, но с нее хватило бы чучела; в прежние времена так и поступали. Смерть царицы делала торжества в честь победы не столь эффектными, но зато позволяла избавиться от множества проблем. Самого Октавиана ничуть не волновало, жива Клеопатра или мертва. Куда важнее было заполучить ее сокровища. Молодой Долабелла мог оказаться пешкой в игре диктатора и действовать по его наущению: едва ли он решился бы нарушить волю своего господина ради египтянки. На самом деле Октавиан не собирался покидать Александрию двенадцатого августа. Этот слух был запущен намеренно, чтобы ускорить развитие событий. Разумеется, ни Дион, ни Плутарх ни слова не говорят о виновности Октавиана. Наоборот, они в один голос говорят о том, царица была нужна диктатору живой. Разумеется, это ровным счетом ничего не значит. Четвертой жертвой десятого августа тридцатого года стала истина.

Все изложенное выше можно легко опровергнуть: Клеопатра пыталась заколоться, а потом уморить себя голодом. С какой целью Октавиан предотвратил эти попытки и даже шантажировал ее детьми? Между смертью Антония и смертью Клеопатры прошло девять дней. Не логичнее было бы сразу от нее избавиться? Тем более что царица сама дала клятву умереть с Антонием. Клеопатра не могла не понимать дилеммы, стоявшей перед Октавианом: она не забыла истории своей сестры. Царица могла надеяться, что Октавиан не осмелится прогнать ее и ее детей-полуримлян по улицам Рима. Узнав о смерти Клеопатры, диктатор искренне огорчился. Победителю не довелось выказать великодушие, которого все от него ждали. В своих воспоминаниях он хвастал, что многие цари и девять царских детей прошли перед его колесницей во время трех триумфов. Никто из последующих историков, включая тех, кто относился к Октавиану без симпатии, даже не намекает на его причастность к убийству. Единственное, что нам остается, это ходить по кругу. Все, что можно сказать с полной уверенностью, это то, что Клеопатра до конца держалась героически, и даже ее враги не могли бы это оспорить. Между прочим, много раз описанная и задокументированная чуть ли не по часам смерть Александра Македонского остается не менее загадочной.

У Плутарха Октавиан разрывается между двумя противоположными эмоциями: он одновременно «раздосадован смертью этой женщины» и восхищается ее «благородством». У Диона он также полон сочувствия и восхищения, хотя и «чрезмерно горюет», но по другой причине: без царицы триумф был бы неполным. Клеопатра оказалась одной из тех, кто обрел вечную жизнь — благодаря обстоятельствам своей смерти. Это была благородная и достойная кончина, уход, которому стоило бы подражать. Несломленная женщина сама выбрала свою участь. С точки зрения римского поведенческого кодекса, она наконец-то поступила безупречно и совсем не так, как можно было ожидать от представительницы слабого пола. В римской истории женщины всегда получали дополнительные очки за глотание раскаленных углей, за то, что они душили себя собственными волосами или бросались с крыши, или протягивали своим мужьям окровавленный кинжал со словами: «Это не больно». (В греческих трагедиях женщины гибнут не менее часто, но за ними никогда не остается последнее слово.) Панегерики не заставили себя ждать. В оде, написанной вскоре после ее смерти, Гораций осуждает Клеопатру за ее безрассудство и излишние амбиции, но в итоге восхищается ей. «Мужества не женского полна»[58], она вызывает восхищение своим ясным умом, самообладанием и храбростью. Ее финал был ее величайшим деянием. Эту цену Октавиан готов был платить: отныне слава царицы была и его славой. Благородный противник — достойный противник.

Клеопатра была погребена «с поистине царской пышностью». Поступить иначе означало разозлить александрийцев. Согласно Плутарху, ее действительно похоронили рядом с Антонием. Почетного погребения удостоились Ирада и благородная Хармион. Скорее всего, их мумифицировали. На могиле трех женщин поставили величественный памятник, достойный усыпальниц Птолемеев. Согласно одному из описаний, статуи Ирады и Хармион охраняли вход в усыпальницу. Плутарх утверждает, что Клеопатру похоронили в самом центре Александрии, рядом с предыдущими Птолемеями. Октавиан приказал достроить мавзолей. Его возведение завершилось уже в захваченном городе, не уверенном в собственном будущем: александрийцы стали теперь подданными Рима. Могила царицы располагалась возле храма Исиды, то есть могла быть где угодно. Согласно последней гипотезе, Антоний и Клеопатра были похоронены в тридцати двух километрах к западу от Александрии, на выжженных солнцем холмах Тапосирис-Магны, с видом на Средиземное море. Ни гробница, ни мавзолей так и не были найдены.

Клеопатра прожила на свете тридцать девять лет, из которых двадцать два правила царством. На десять лет дольше, чем ее великий предшественник Александр Македонский, наследство которого она против собственной воли вручила в руки Рима. С ее смертью египетская династия Птолемеев прекратила свое существование. Октавиан официально аннексировал Египет тридцать первого августа. Первый год его правления совпадал с последним Клеопатры. Позднее император учредил новый календарь, начав отсчет с первого августа, дня, когда вошел в Александрию.

Со смертью Клеопатры пришел конец эпохи Птолемеев, хотя, с точки зрения египтян, винить в этом следовало Антония. Царица была так же повинна в его гибели, как и он в ее.

Клеопатра напрасно доверила жизни своих детей хваленым алксандрийским наставникам. Цезарион добрался до порта на Красном море, но Родон уговорил его вернуться в Александрию и начать переговоры с Октавианом. Древний мир порой был слишком тесен: Октавиан не мог оставить своего кузена в живых, не мог он и прогнать сына божественного Цезаря по улице Рима во время триумфального шествия. Само имя «Цезарион» таило опасность. Как только семнадцатилетний юноша вернулся в Александрию, его схватили, подвергли пыткам и убили. Младшие дети — Александр Гелиос, Клеопарта Селена и Птолемей Филадельфий — не представляли никакой угрозы, и Октавиан забрал их в Рим и отдал на воспитание своей сестре. Они выросли в большой и богатой семье вместе с другими детьми Антония. Иотапе, суженая Александра Гелиоса, вернулась в свою семью в Мидии. Через год после смерти Клеопатры ее выживших детей все-таки заставили участвовать в триумфальной процессии. То было тяжелое испытание для детей, которых растили с такой заботой, словно они были детьми самого Октавиана. Позднее Октавиан выдал Клеопатру Селену за Юбу Второго, который в пятилетнем возрасте принял участие в африканском триумфе Цезаря и с тех пор воспитывался в Риме, проявляя особый интерес к истории. У них были схожие судьбы: оба остались сиротами и испытали немало унижений. Юба был образованным человеком и даже писал стихи. Позже Октавиан поставил своего любимца править Нумидией. Известно, что маленьким братьям Клеопатры Селены оставили жизнь, но после триумфа их следы теряются.

Клеопатра Селена продолжила дело матери, на которую, если судить по монетам, была удивительно похожа (на монетах с портретом Клеопатры чеканили надписи на греческом, а с портретом Юбы — на латыни). Молодые супруги превратили свою столицу в центр искусств и собрали великолепную библиотеку. Многие египетские скульптуры — включая одну, датированную тридцать первым июля тридцатого года, то есть завершенную за день до входа Октавиана в Александрию — были перевезены в Мавританию. Клеопатра Селена собирала бюсты своих предков и держала священных крокодилов. Единственный известный внук Клеопатры Птолемей Мавританский наследовал престол в двадцать третьем году н. э. Семнадцать лет спустя он посетил Рим по приглашению императора Калигулы. Они оба были потомками Марка Антония, то есть троюродными братьями. Римский император вел себя как радушный хозяин, пока африканский царь не появился на гладиаторских боях в роскошной пурпурной тоге. Калигула пришел в ярость и приказал казнить Птолемея. Таков был конец династии, все представители которой любили носить густо-лиловое[59].

Октавиан уничтожил память об Антонии в Риме и Александрии. Четырнадцатое января, его день рождения, было объявлено несчастливым числом. Сенат издал указ, согласно которому имена Марк и Антоний отныне нельзя было использовать вместе. Проигравшего забыли, словно историческое недоразумение. В своем описании битвы при Акции Октавиан не называет по имени ни Антония, ни Клеопатру. Многие из близких сподвижников Марка Антония были казнены, включая Канидия и римского сенатора, который управлял текстильными мануфактурами Клеопатры. Влиятельный верховный жрец Мемфиса, родившийся в один год с Цезарионом и безгранично преданный Клеопатре, умер при таинственных обстоятельствах за несколько дней до нее. Никого, кто мог бы объединить вокруг себя египтян, нельзя было оставить в живых. Люди Октавиана вывезли из Александрии груды золота и драгоценностей Птолемеев и установили новые драконовские налоги. Там, где не хватало фантазии придумать причину, имущество попросту реквизировали. Это был цивилизованный грабеж, сделавший грабителей сказочно богатыми. Октавиан забрал из Александрии произведения искусства, свезенные в город Антонием и Клеопатрой со всей Азии, частично вернув их туда, откуда они были украдены. Самые ценные предметы перевезли в Рим, по традиции, сложившейся еще со времен разорения Коринфа во втором веке. Через семнадцать лет послед смерти Клеопатры Октавиан закончил строительство Цезариума и объявил его появление исключительно своей заслугой.

У Клеопатры было много сторонников, таких же преданных, как служанки, о верности которых говорила вся Александрия. Сказать по правде, рабы редко умирали за своих господ. Народ любил свою царицу: в годы ее правления в Египте не было восстаний. Когда весть о смерти Клеопатры облетела Александрию, город погрузился в траур. Жрецы обратились к Октавиану с просьбой не трогать многочисленные статуи Клеопатры, пообещав взамен две тысячи талантов. Это было выгодное предложение, которое, к тому же, освобождало Октавиана от неприятной необходимости связываться с Исидой. Статуи Клеопатры часто бывали неотличимы от изображений богини. В городе было неспокойно, и в таких условиях вряд ли стоило заниматься осквернением святилищ. Статуи Клеопатры, как и ее культ, продержались еще несколько столетий, не в последнюю очередь благодаря ее сопротивлению римлянам.

Октавиан не стал задерживаться в Египте, который сделался римской провинцией и его личным владением, куда никто не мог приехать без разрешения. Октавиан, один из немногих завоевателей в истории, который не мнил себя новым Александром Великим (если бы это было так, то для Клеопатры все бы сложилось совсем по-другому), был более заинтересован во власти как таковой, чем в ее атрибутах. Его мало интересовала египетская история. Когда Октавиану хотели показать мумии Птолемеев, он дал понять, что не питает особого интереса к мертвецам. Диктатор поклонился лишь останкам Александра Великого, которые по такому случаю вынули из саркофага. Согласно легенде, Октавиан случайно задел тело, когда покрывал его цветами, отколов у мумии кусочек носа.

Учитывая, что Октавиан плохо переносил солнце — у него всегда была с собой широкополая шляпа — вряд ли ему нравилось в жаркой и влажной Александрии в августе. Осенью римлянин отбыл в Азию, где его вновь ждал радушный прием у Ирода. Никто не радовался смерти Клеопатры так сильно, как его давний враг. Октавиан вернул ему пальмовые и висячие сады, а также портовые города, которые Антоний отдал Клеопатре, и добавил еще земель. Наконец царство Ирода сделалось соразмерным его заслугам. В качестве дополнительного поощрения новый римский фаворит получил в свое распоряжение телохранителей-галлов, прежде служивших египтянке. Николай Дамасский стал его близким сподвижником и написал историю Ирода и его двора. Эти записи впоследствии легли в основу сочинений Иосифа Флавия. Назначенный префектом Египта Корнелий Галл очень скоро обнаружил, что управлять этой провинцией непросто. В двадцать девятом году он покорил Фивы, «ужас всех царей», но богатства священного города вскружили ему голову. Галл превысил свои полномочия, воздвиг слишком много статуй в собственную честь, запечатлел свои деяния в надписях на пирамидах и после того как Сенат предъявил ему обвинения покончил с собой.

Почти ровно через год после смерти Клеопатры ее чучело пронесли по улицам Рима во время последнего и самого роскошного трехдневного триумфа Октавиана. За ней по Виа-Сакра на Форум текла река золота, серебра и слоновой кости. Дион сообщает, что египетская процессия превосходила все прочие «роскошью и величием». За сундуками, набитыми золотом и серебром, шли повозки, груженные драгоценностями, оружием и предметами искусства, несли яркие знамена, вели пленных солдат и наиболее знатных невольников, включая закованных в цепи десятилетних двойняшек и шестилетнего Птолемея Филадельфия. Гипсовая Клеопатра была изображена на смертном одре с той самой змеей. Октавиан, одетый в пурпурную тогу, шел сзади в окружении своих командиров. Царица ошиблась в одном: о Марке Антонии во время триумфа никто не вспомнил. Зато она оказалась права в другом: единственный монарх, принявший участие в шествии, бывший союзник Антония, вскоре был казнен. Город ломился от египетских трофеев: Октавиан вывез с собой тонны драгоценных металлов, доспехи и столовые приборы, короны и щиты, инкрустированную мебель, картины и статуи и даже несколько крокодилов. Есть свидетельства, что во время триумфа по улицам провезли бегемота и носорога. Октавиан наконец мог позволить себе быть расточительным, и подарки лились рекой. Египетская победа праздновалась с особым размахом, и не только из-за невиданных трофеев. Она помогла забыть о гражданской войне.

Статуи Клеопатры на Форуме никто не тронул. Это было самое малое, что Октавиан мог сделать для женщины, чьи позолоченные скамьи и дорогие кубки пошли на оплату его политической карьеры и помогли расплатиться со всеми долгами. Золото Клеопарты гарантировало процветание Рима. Настолько велики были средства, которые Октавиан влил в экономику, что подскочили цены, а ссудные проценты утроились. Как писал Дион, сокровища Клеопатры «обогатили Римскую империю и украсили ее храмы». Отобранные у нее статуи стояли на городских улицах. Побежденная царица жила в памяти римлян. За богатствами пришла мода на все египетское. Сфинксы, кобры, солнечные диски, листья аканта, иероглифы заполонили Рим. Лепестки лотоса и грифоны даже использовались в убранстве личного кабинета Октавиана. Клеопатра одержала и еще одну косвенную победу: с ее уходом в Риме наступил золотой век для женщин. Жены и сестры патрициев получили право участвовать в общественной жизни. Они влияли на назначение послов, давали советы мужьям, путешествовали за границу, заказывали статуи и строительство храмов. Их роль в искусстве и обществе выросла. Вслед за Клеопатрой женщины пришли на Форум. Больше никто из римлянок не будет иметь такого статуса и таких привилегий, как Ливия и Октавия, и обязаны они этим сопернице-иностранке. Ливия станет крупнейшей землевладелицей, ей будут принадлежать участки в Египте и пальмовые рощи в Иудее. Октавия войдет в историю как анти-Клеопатра — скромная, разумная и благонравная.

Клеопатре выпала честь стать символом новой эры: начало современного мира можно отсчитывать со дня ее смерти. С собой в могилу она забрала как четырехсотлетнюю римскую республику, так и эллинистический мир. Октавиан войдет в историю как один из величайших обманщиков: он восстановил республику во всем ее величии, чтобы, как стало очевидно через десятилетие, превратить в монархию. Диктатор действовал аккуратно, научившись на ошибках Цезаря. Он не был «царем», а лишь «принцепсом» или «первым гражданином», первым среди равных. Когда Октавиану понадобился новый титул, громкий и величественный, но не связанный с монархией, тот обратился за помощью к Планку, нашей морской нимфе. Планк придумал термин «Август». Римлянин, воевавший с Востоком за западные ценности, все больше походил на восточного деспота с двором и интригами. Римских императоров обожествляли и изображали в образе Сераписа так же, как ранее Антоний представал в образе Диониса. Традиционная римская скромность была отброшена в пользу имперского величия. Хотя Октавиан якобы приказал расплавить золотую посуду Клеопатры, эллинистическая роскошь все равно одержала верх. Как говорил один из советников Августа, «уж если нам суждено править народами, мы должны их превосходить во всем. Подобное великолепие внушает страх врагам и вдохновляет друзей». Октавиана никто не обвинил бы в скупости. Рим превратился в огромный рынок предметов роскоши, куда устремились ремесленники самого разного толка. У одной Ливии было более тысячи слуг. Октавиан был так впечатлен мавзолеем Клеопатры, что построил похожий в Риме. Рим во многом обязан Александрии и превращением из кирпичного города в мраморный. Август умер в возрасте семидесяти шести лет, в своей постели — один из немногих римских императоров, которые не были убиты ближайшими родственниками (еще одно наследие эллинистического мира). Правление Октавиана продлилось сорок четыре года, в два раза дольше, чем Клеопатры, так что у него было время переписать историю[60]. Октавиан со всем основанием мог заметить, что «ни одна из высоких должностей не обходится без зависти и предательства, в особенности — должность правителя». Хуже врагов были только друзья. Август не был счастливым человеком.

Переписывать историю принялись незамедлительно. Упоминания Марка Антония исчезли из летописей, а битва при Акции волшебным образом превратилась в величайшее из сражений, небывалую победу, изменившую ход истории. Все было перевернуто с ног на голову. Октавиан спас страну от величайших бед. Он прекратил гражданскую войну и восстановил мир после века потрясений. Время возобновило свой бег. При чтении официальных историков складывается такое впечатление, будто с возращением Октавиана Апеннинский полуостров, уставший от века бесконечного насилия, пережил дивный расцвет, и пшеница на полях сама по себе налилась спелостью. «Законам вернули силу, судам — власть, а сенату — достоинство», — заявляет Валлей, почти дословно повторяя слова Цезаря, сказанные в сорок шестом году. Тщеславие Августа оказало влияние на календарь: в честь него был назван месяц, по примеру Гая Юлия Цезаря[61]. В тогдашних документах эту дату определяют как время, когда Рим был спасен «от величайшей из опасностей».

Клеопатре не повезло: ее историю писали предатели во главе с Деллием, Планком и Николаем Дамасским. Битва при Акции открыла эпоху фальсификаций и мифотворчества. Клеопатре выпало жить в эпоху становления римской литературы: ее судьба вдохновила величайших поэтов, которые были рады оттачивать свой талант на ее бедах. Гораций воодушевленно писал об Акции. Он первым отпраздновал блистательную победу Октавиана, когда Клеопатра еще готовилась к обороне Александрии. Он же преждевременно воспел ее поражение. Вергилий и Проперций присоединились к египетскому триумфу, когда все уже знали, что царица была коварной распутницей, погибшей от укуса аспида. Во всех своих жизнеописаниях Антоний по настоянию Клеопатры бежит из Акция. В стихах Проперция слабый мужчина, зависимый от порочной женщины, стал любимым персонажем. Получалось, что Октавиан восстановил естественный ход вещей: мужчины правили женщинами, а Рим правил миром. Историю Клеопатры можно было использовать для иллюстрации этих достижений. Вергилий сочинял «Энеиду» в течение десяти лет после смерти Клеопатры. В его поэме за царицей всюду следуют змеи. Вряд ли стоило ожидать, что ее история будет рассказана беспристрастно и с симпатией в произведении, которое читали вслух Августу и Октавии. История Клеопатры написана римлянином, с которым она встретилась лишь однажды в последние несколько дней жизни. Он изобразил ее опасной соперницей, при этом напустив туману и окутав ее историю вымыслом. Она относится к тем великим неудачникам, которые остались в памяти человечества не по той причине, из-за которой их следовало помнить[62]. Как часто бывает, история уступила место мифу. Все, кто писал о Клеопатре всего через сто лет после ее смерти, излагали не правду, а вымысел.

Посмертная судьба Клеопатры полна драматизма не меньшего, чем ее жизнь. Разносторонняя сильная личность осталась в памяти человечества хищной обольстительницей. В этом ничего удивительного. Как сказал один из убийц Цезаря: «Страх для человека важнее памяти». У мужчин всегда есть соблазн приписать успехи яркой женщины исключительно красоте и сексуальной привлекательности. Кто устоит перед ненасытной демоницей! Против женщины, способной перехитрить мужчину, должно существовать хоть какое-нибудь средство. Клеопатра была умна и потому прослыла соблазнительницей. Поверить в роковую красоту проще и спокойнее, чем в силу интеллекта (слова, которые Менандр произнес еще в четвертом веке: «Учить женщину писать — все равно что давать яд аспиду», — школьники твердили наизусть и через сто лет после смерти Клеопатры). Да и публика больше любит истории о женских чарах. Тон задал Проперций. Для него Клеопатра был распутницей, «царицей блудниц». Дион назвал ее «женщиной непомерной жадности и ненасытной чувственности», Данте — великой грешницей, Бокаччо — «обольстительницей с Востока», Драйден — «отпрыском беззаконной любви»[63]. Проперций утверждал, что царица имела обыкновение развлекаться со своими рабами. Римский автор первого века заявил (без всяких на то оснований), что все древние авторы писали о ее беспримерном распутстве. В одном источнике есть упоминание о том, что египетская правительница любила изображать проститутку. Утверждали, будто она была так хороша собой, что многие мужчины готовы были купить ее ночь ценой своей жизни. С точки зрения дамы девятнадцатого века, царица была «ужасной колдуньей». Флоренс Найтингейл аттестовала ее так: «Эта омерзительная Клеопатра». Предлагая Клодетт Кольбер роль в своем фильме, Сесиль де Милль спросил: «Вы согласитесь сыграть самую нечестивую женщину в истории?» Клеопатра фигурирует на страницах книги «Величайшие грешники», изданной в тысяча девятьсот двадцать восьмом году. Живой женщине бесполезно соперничать с легендой.

Личное интереснее общеисторического, секс притягательнее политики. Все знают, что Клеопатра спала с Юлием Цезарем и Марком Антонием, но никто не задумывается о том, каково ей было править огромной, богатой, густонаселенной империей на закате великой, просвещенной династии. Она прославилась как соблазнительница великих мужчин лишь потому, что дважды в жизни осмелилась вступить в «опасную и подозрительную» связь, из тех, что позволял себе любой человек, облеченный властью. Беда царицы была в том, что она не делала секрета из своей страсти. Вот и прослыла извращенным, аморальным, противным природе существом. Конечно, Клеопатра была сама виновата. Она заставила римлян почувствовать себя не в своей тарелке, вызвала к жизни тревоги и желания, которые они привыкли загонять внутрь. При Августе активно развивался институт брака, и за царицей навсегда закрепилась репутация коварной, властолюбивой разрушительницы семейных гнезд.

Клеопатра всегда вызывала в равной мере ненависть и зависть; ее история — квинтэссенция мужских страхов и фантазий. Поведав об одной не слишком романтической жизни, Плутарх подарил миру волнующую любовную историю. Эта египтянка сделалась образцом роковой женщины. Сражение при Акции превратилось в битву за судьбы мира, а подруга проигравшего полководца стала «царицей варваров» и разрушительницей Рима. Разумеется, Антоний мог покориться чужестранке лишь в том случае, если имел дело с величайшей соблазнительницей, «погубившей его и готовой погубить еще многих». Поди пойми, где тут кончается ненависть и начинается восхищение. Историки хотели унизить Клеопатру, но вместо этого парадоксальным образом ее превозносили, приписывая своей героине поистине мифические черты. Отделить правду от вымысла чрезвычайно сложно. Правда в том, что царица была преданной и любящей дочерью, патриоткой и заступницей своего народа, храброй женщиной, жесткой правительницей с крепкими нервами, гениальной актрисой. Неправда, что она построила Александрийский маяк, умела превращать железо в золото, была идеалом женщины (Готье), мученицей любви (Чосер), «глупой девчонкой» (Шоу), богородицей. Коптский епископ седьмого века назовет ее «величайшей из царственных женщин». Станут говорить, что она умерла из-за любви, но это тоже неправда. К ее образу станут обращаться Микеланджело и Жером, Корнель и Брехт. Ренессанс сделает ее своей иконой, романтики будут от нее без ума. Ее история вдохновит самого Шекспира на создание удивительной пьесы, образца подлинной поэзии, третий акт которой, тот, где нет Антония, предстает восторженным гимном свободной женщине. Это по его вине египетская царица Клеопатра Седьмая навсегда растворилась в александрийской знойной дымке, исчезла под лавиной римской пропаганды и возродилась в образе Элизабет Тейлор с ясным фиалковым взором.

Живая Клеопатра не желала сдаваться. В памяти средиземноморского мира она жила еще лет двести. Со временем эта память начала стираться. Вслед за ней постепенно исчезали права женщины. Теперь жена уже не могла потребовать от свекра вернуть приданое, если неверный муж прижил на стороне дитя. В пятнадцатом веке произошло землетрясение, и дворец Клеопатры рухнул в море. Маяк, библиотека, музей погибли безвозвратно. Александрии Клеопатры больше не существовало, воспоминания об эллинистической главе в истории города остались только в гробницах. Не стало и культуры Птолемеев. Деяния Клеопатры пребывали в забвении пятнадцать веков. Александрийская гавань изменила очертания. Нил течет в другую сторону. Город ушел под землю почти на шесть метров. Даже линия берега в районе Акция теперь не такая, какой ее запомнила царица. Женщина совсем другого рода, Дева Мария стала новым воплощением Исиды, а новым воплощением самой Клеопатры сделалась Элизабет Тейлор. Однако чары царицы не рассеялись. На место живого человека пришел миф. Белые пятна истории обладают огромной притягательной силой. А мифическая Клеопатра так и осталась возмутительницей спокойствия. В ее образе воплотилось все темное, опасное, волнующее. Через две тысячи лет после того, как Октавиан заполучил свое египетское сокровище, людей по-прежнему интересуют две вещи: чрезмерная удачливость и катастрофическое падение. Продолжается война между Востоком и Западом. Вседозволенность и стойкость, о которых говорил Цицерон, по-прежнему противостоят друг другу. Секс и власть все так же неотделимы друг от друга. Женские права, социальные проблемы и политика интересуют нас ничуть не меньше, чем римлян, для которых Клеопатра была чудовищем в значительно большей мере, чем чудом, но и чудом, вне всякого сомнения, тоже была.

Две тысячи лет предвзятой историографии и высокого искусства не должны затмевать образ удивительно способной женщины, умной, хитрой, двуличной царицы, выдающегося стратега. История Клеопатры — это история бесстыдной и восхитительной дерзости. «Как женщина, которой суждено служить мужчинам, может быть великой?» — вопрошал неизвестный римский стихотворец, сделавший Клеопатру главной героиней своей поэмы. Царица вторглась в мировую историю с бесцеремонной решимостью и последствия этого вторжения трудно переоценить. Она без труда могла убедить своих подданных, что солнце встает на западе, но потом делала все возможное, чтобы превратить сумерки в рассвет. В отчаянных ситуациях она действовала с изобретательностью и решимостью, достойными истинного гения. Ее блеск не сумел затмить Октавиан, Шекспир не нашел для него верных слов. Она покорила современников и заставила Плутарха исписать не один десяток страниц. Прирожденная актриса, она притягивала взоры, едва появившись на сцене. Она была хозяйкой собственной судьбы, проницательной, решительной, энергичной, сказочно богатой, самоуверенной и честолюбивой.

Клеопатре довелось встретить не так много людей, которые были бы ей ровней. Для римлян она стала вопиющим исключением из всех возможных правил. Царицу решительно не с кем сравнить, таких, как она, не было ни прежде, ни потом. Эпоха великих правительниц ушла в прошлое вместе с ней. За две тысячи лет едва ли найдутся хотя бы две женщины, обладавшие столь огромной властью. Она была единственной царицей среди множества мужчин, со всеми достоинствами и недостатками такого положения. Она всегда поступала правильно и споткнулась лишь однажды. Нам трудно представить, что чувствовала эта женщина летом тридцатого года, когда Октавиан был на подходе, и с каждым днем становилось все яснее, что не будет ни чудесного спасения, ни счастливого будущего, что и она, и ее Египет обречены. «Неужто потерять царство так тяжело?» — спрашивает царица своего сына в пьесе Еврипида. «Куда тяжелее, чем можно подумать», — отвечает тот. Только вообразите, в какой ужас и ярость пришла бы Клеопатра, прочитав у историка третьего века нашей эры, что на ее совести гибель империи Птолемеев. Для такой страшной потери нет и не может быть никакого утешения, кроме — если только царица в нее верила — блистательной жизни после смерти.

Библиография

Иосиф Флавий. Иудейские древности. Т. 1–2. — Минск, 1994 (XIV–XV); Иудейская война. — Минск, 1991 (I).

Луций Аней Флор. Эпитомы (рус. пер. 1972) (II).

Еврипид. Трагедии. / Пер. Инн. Анненского, ст. М. Л. Гаспарова и В. Н. Ярхо, прим. В. Н. Ярхо. Отв. ред. М. Л. Гаспаров. (Серия «Литературные памятники»).

Марк Анней Лукан. Фарсалия, или Поэма о гражданской войне. — М.; 1951.

Марк Туллий Цицерон. Письма, речи./ Пер. С. П. Кондратьева. См. www.lib.ru

Николай Дамасский. Жизнь Цезаря. См.: Вестник древней истории. 1960. № 3–4.

Плутарх. Сравнительные жизнеописания. В 2 т. / Изд. подг. С. С. Аверинцев, М. JI. Гаспаров, С. П. Маркиш. Отв. ред. С. С. Аверинцев. (Серия «Литературные памятники»).

Ashton, Sally-Ann. Cleopatra and Egypt. Malden, MA: Blackwell, 2008.

Bagnall, Roger S., and Raffaella Cribiore. Women’s Letters from Ancient Egypt: 300 BC-AD800.

Bagnall, Roger S., and Peter Derow, eds. The Hellenistic Period: Historical Sources in Translation. Malden, MA; Blackwell, 2004.

Bagnall, Roger S., and Peter Derow, eds.. Greek Historical Documents: The Hellenistic Period. Chico, CA: Scholars Press, 1981.

Beard, Mary, and Michael Crawford. Rome in the Late Republic. London: Duckworth, 1999.

Bevan, E. R. The House of Ptolemy. Chicago: Argonaut, 1968.

Bianchi, Robert S., and others. Cleopatra’s Egypt: Age of the Ptolemies. New York: The Brooklyn Museum, 1988.

Bingen, Jean. Hellenistic Egypt: Monarchy, Society, Economy, Culture. Berkeley: University of California Press, 2007.

Bouché-Leclercq, Auguste. Histoire des Lagides. 4 vols. Aalen, Germany: Scientia Verlag, 1978.

Bowman, Alan K. Egypt After the Pharoahs. Berkeley: University of California Press, 1986.

Braund, David. Rome and the Friendly King. London: Croom Helm, 1984.

Braund, David, and John Wilkins, eds. Athenaeus and His World: Reading Greek Culture in the Roman Empire. Exeter, UK: University of Exeter Press, 2003.

Burstein, Stanley. The Reign of Cleopatra. Norman: University of Oklahama Press, 2004.

Carter, John M. The Battle of Actium. New York: Weybright and Talley, 1970.

Casson, Lionel. Ships and Seamanship in the Ancient World. Princeton: Princeton University Press, 1971.

Casson, Lionel. Travel in the Ancient World. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1994.

Chamoux, Francois. Hellenistic Civilization. Oxford: Blackwell, 2003.

Chauveau, Michel. Cleopatra: Beyond the Myth. Ithaca: Cornell University Press, 2002.

Chauveau, Michel. Egypt in the Age of Cleopatra. Ithaca: Cornell University Press, 2000.

Everitt, Antony. Augustus: The Life of Rome’s First Emperor. New York: Random House, 2006.

Everitt, Antony. Cicero: The Life and Times of Rome’s Greatest Politician. New York: Random House, 2003.

Foertmeyer, Victoria Ann. «Tourism in Graeco-Roman Egypt.» PhD thesis, Princeton University, 1989.

Fraser, P. M. Ptolemaic Alexandria. 3 vols. Oxford: Oxford University Press, 1972.

Grant, Michael. Cleopatra. Edison, NJ: Castle Books, 2004.

Green, Peter. Alexander to Actium: The Historical Evolution of the Hellenistic Age. Berkeley: University of California Press, 1990.

Green, Peter. The Hellenstic Age: A Short History. New York: Modern Library, 2007.

Green, Peter, ed. Hellenistic History and Culture. Berkeley: University of California Press, 1993.

Gruen, Erich S. The Hellenistic World and the Coming of Rome. 2 vols. Berkeley: University of California Press, 1984.

Heinen, Heinz. Kleopatra-Studien: Gesammelte Schriften zur ausgehenden Ptolemderzei.

Konstanzer Althistorische Vorträge und Forschungen. Vol 49. Konstanz, Germany: UKV, Univ.-Verlag Konstanz, 2009.

Holbl, Gunther. A History of the Ptolemaic Empire. New York: Routledge, 2001.

Huzar, Eleanor Goltz. Mark Antony: A Biography. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1978.

Jones, A. H. M. The Greek City: From Alexander to Justinian. Oxford: Clarendon Press, 1984.

Jones, Prudence J. Cleopatra: A Sourcebook. Norman: University of Oklahoma Press, 2006.

Kleiner, Diana E. E. Cleopatra and Rome. Cambridge, MA: Belknap Press, 2005.

Lewis, Naphtali. Greeks in Ptolemaic Egypt. Oxford: Clarendon Press, 1986.

Lewis, Naphtali. Life in Egypt under Roman Rule. Oxford: Clarendon Press, 1983.

Lindsay, Jack. Cleopatra. London: Folio Society, 1998.

Macurdy, Grace Harriet. Hellenistic Queens. Baltimore: The Johns Hopkins Press, 1932.

Neal, Linda Ricketts. «Cleopatra’s Influence on the Eastern Policy of Julius Caesar and Mark Antony.» MA thesis, Iowa State University, 1975.

Pelling, C. B. R., ed. Plutarch: Life of Antony. Cambridge: Cambridge University Press, 1999.

Pomeroy, Sarah B. Women in Hellenistic Egypt. Detroit: Wayne State University Press, 1990.

Préaux, Claire. L’Economie royale des Lagides. Brussels: Edition de la Fondation Egyptologique Reine Elisabeth, 1939.

Préaux, Claire. Les grecs en Égypte, d’aprus les archives de Zénon. Brussels: J. Lebegue & Co., 1947.

Rawson, Elizabeth. Intellectual Life in the Late Roman Republic. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1985.

Reinhold, Meyer. A Historical Commentary on Cassius Dio’s Roman History. Atlanta: Scholars Press, 1988.

Ricketts, Linda Maurine. «The Administration of Ptolemaic Egypt Under Cleopatra VII.» PhD thesis, University of Minnesota, 1980.

Rostovtzeff, М. The Social and Economic History of the Hellenistic World. 3 vols. Oxford: Clarendon Press, 1998.

Rowlandson, Jane, ed. Women and Society in Greek and Roman Egypt: A Sourcebook. Cambridge: Cambridge University Press, 1998.

Sacks, Kenneth S. Diodorus Siculus and the First Century. Princeton: Princeton University Press, 1990.

Shipley, Graham. The Greek World After Alexander. London: Routledge, 2000.

Sullivan, Richard D. Near Eastern Royalty and Rome: 100 — 30 BC. Toronto: University of Toronto Press, 1990.

Syme, Ronald. The Roman Revolution. New York: Oxford University Press, 2002.

Tarn, William W., and G. T. Griffi th. Hellenistic Civilization . London: Edward Arnold, 1959.

Tarn, William W., and M. P. Charlesworth. Octavian, Antony and Cleopatra. Cambridge: Cambridge University Press, 1965.

Thompson, Dorothy. Memphis under the Ptolemies. Princeton: Princeton University Press, 1988.

Tyldesley, Joyce. Cleopatra: Last Queen of Egypt. London: Profi le Books, 2008.

Van’t Dack, E., ed. Egypt and the Hellenistic World: roceedings of the International Colloquium, Leuven, 24–26 May 1982. Studia Hellenistica 27. Leuven: Studia Hellenistica, 1983.

Volkmann, Hans. Cleopatra: A Study in Politics and Propaganda. New York: Sagamore Press, 1958.

Walker, Susan, and Sally-Ann Ashton. Cleopatra Reassessed. London: British Museum, 2003.

Walker, Susan, and Peter Higgs, eds. Cleopatra of Egypt: From History to Myth. Princeton: Princeton University Press, 2001.

Will, Edouard. Histoire politique du monde hellénistique. Paris: Seuil, 2003.

Whitehorne, John. Cleopatras. London: Routledge, 1994.

Примечания

1

В том, что касается отношений Клеопатры и Цезаря, нет согласия даже у знаменитых авторов. Он любил ее (Гендель); он ее не любил (Шоу); и все-таки любил (Торнтон Уайлдер).

2

Так было испокон веку. «Выяснить правду оказалось нелегкой задачей, ибо свидетельства очевидцев одного и того же события сильно отличаются друг от друга и зависят от того, какую сторону занимает рассказчик, или просто от особенностей его памяти», — ворчал Фукидид за четыреста лет до рождения Клеопатры.

3

За это убийство Птолемей XIII удостоился места в девятом круге Дантова ада. В обществе Иуды и Каина.

4

Пришел, увидел, победил (лат.) Прим. пер.

5

И не только они. Согласно одному из источников, сам Александр Македонский вопрошал оракула о своем происхождении. Что вполне естественно, если твою матушку подозревают в связи со змеем. Входя в храм, царь предусмотрительно оставил свиту за дверью, а выйдя, объявил вердикт оракула: Александр — потомок Зевса.

6

В семье Александра Македонского были две Клеопатры, вторая жена отца и сестра двумя годами его моложе. Обе пали от рук близких родственников.

7

Нельзя даже с уверенностью сказать, что она действительно приходилась Клеопатре матерью, хотя, будь царица незаконнорожденной, ее враги не преминули бы напомнить об этом.

8

Теодот бежал, но его схватили. Перед тем как сделаться героем школьных диспутов, он был распят.

9

Нечто подобное произошло с французским языком в Новом Свете. В колониальной Америке наречие из развратной Европы превратилось в заразу пострашнее язвы. Вслед за ним приходили веселье и свободные нравы. До девятнадцатого века французский язык, с его экспрессией, богатым словарем, удивительной гибкостью и чутьем к нюансам был проводником высокой культуры. Однако со временем восторги сменялись раздражением, а после и равнодушием. Спустя столетие французский стал считаться нудным, жеманным и старомодным.

10

Здесь: нужное слово (фр.) Прим. пер.

11

Эллинистическая версия известной формулы «босая-беременная-на кухне» запечатлена на римском надгробии: «Она любила своего мужа, родила ему двоих сыновей, содержала дом в порядке и была искусной ткачихой».

12

Ни один историк не опирается на подлинные воспоминания. Лишь в одном довольно невнятном сочинении шестого века приводится поистине кощунственное предположение, что это Цезарь соблазнил Клеопатру, а не наоборот.

13

Мотивы Арсинои нам неизвестны, а историки судят о ней предвзято. «Она не была бы женщиной, — замечает один из летописцев Александрийской войны, если бы не преисполнилась зависти к родной сестре, без труда обольстившей самого Цезаря».

14

Парфия располагалась на северо-востоке Ирана. Понтийское царство занимало южный берег Черного моря на территории современной Турции.

15

Римляне безоговорочно считали египетский анималистический культ примитивным и нелепым верованием. Христианский автор второго века смотрит на него иначе. По сравнению с греческими, египетские божества были вполне пристойны. «Пусть они бессловесные твари, — заключал Клемент Александрийский, — но бессловесные твари, по крайней мере, не грешат, не прелюбодействуют и не ищут противных природе наслаждений».

16

Со временем подобное рвение было утрачено. Как напишет Дион несколько веков спустя, «александрийцы отважны на словах, но для настоящей войны со всеми ее ужасами непригодны».

17

С другой стороны, военачальник, который дописывал сочинение Цезаря, отчего-то счел нужным на первой же странице — и абсолютно вне контекста — назвать Александрию огнеупорным городом. Это утверждение противоречит другим источникам, согласно которым пожар перекинулся с доков на библиотеку. Выходит, кровли, ограды и баррикады из бревен таинственным образом не поддались пламени. Блестящая оправдательная речь без преступления.

18

Подарок был принят с благодарностью, но ничего хорошего из этого не вышло. Прежде Юлия была обещана Квинту Сервилию Цепиону. Обманутый жених пришел в ярость. Чтобы успокоить Цепиона, Помпей предложил ему руку собственной дочери, которая на тот момент тоже была помолвлена. Римляне торговали своими женщинами, словно лошадьми на рынке. Птолемеям, какими бы затейливыми ни были их собственные семейные отношения, это казалось дикостью.

19

Здесь: красивого жеста (фр.). Прим. пер.

20

Кое-кто из современных историков берется утверждать, что они попросту скрывают факты.

21

Сфинкса Цезарь и Клеопатра не увидели, поскольку к тому времени он вот уже тысячу лет был погребен под толщей песка.

22

Обычно писали: «Я видел это и был потрясен».

23

В биографии Клеопатры можно поставить под сомнение абсолютно все: путешествие по Нилу, пребывание в Риме, обстоятельства битвы при Акции, не говоря уже о сроках беременности и отцовстве Цезаря. Слишком уж вовремя и слишком кстати родился этот младенец. Скептики утверждают, что Цезарь был бесплоден. Несмотря на весьма насыщенную сексуальную жизнь, он за тридцать шесть лет так и не произвел на свет потомства. Первым в отцовстве Цезаря усомнился Светоний; впрочем, там, где были бы вполне уместны грозные инвективы и неопровержимые доказательства, историк хранит интригующее молчание. Впрочем, такая скрытность может означать: обман был столь чудовищным и непростительным, что разумнее не поднимать над ним завесу тайны. Цезарь, правда, признал сына, Антоний и Август поступили так же.

24

Современник Клеопатры усматривает косвенную зависимость сложившейся в Египте непривычной для того времени общественной иерархии с почитанием культа Исиды. Как полагает Диодор, из уважения к великой богине «египетские царицы имеют больше власти, чем их цари, а жены бывают почитаемы больше мужей, которым предписано во всем повиноваться супругам».

25

Исключение составляли стражники. Все они, от высших чинов из греков до низших из египтян, были храбры, дисциплинированны и готовы карать преступников, невзирая на должности нарушителей. Стража служила закону. Птолемеи предоставили ей определенную свободу действий, тем самым избавив себя от разбирательств дел о «пропавших ослах и нападениях на старушек».

26

В списке самых богатых людей в истории, составленном в наше время, Клеопатра занимает двадцать второе место, пропустив вперед Рокфеллера и Николая Второго, но зато опередив Наполеона и Дж. П. Моргана. Ее состояние оценили в девяносто восемь с половиной миллиардов долларов, в три раза больше, чем у Елизаветы Второй. Впрочем, корректно сравнить стоимость денежных единиц в разные эпохи не представляется возможным.

27

Хорошему правителю следовало сидеть дома. Бедняков злило его отсутствие, аристократы, вынужденные следовать за своим монархом, чувствовали себя изгнанниками.

28

Сенека писал: «Двум философам легче прийти к согласию, чем двум часам».

29

Плутарх назвал царевича Юбу «счастливейшим из пленников», ведь маленький варвар сподобился получить воспитание в Риме. Из него получился выдающийся мыслитель с весьма широким кругом интересов: от римской истории и мифологии до особенностей поведения слонов.

30

В том, что касается музыки, большинство римлян пошло еще дальше Цицерона. Хороший флейтист, по их мнению, не мог быть приличным человеком. «В противном случае ему не пришлось бы учиться играть на флейте», — безапелляционно заявил Плутарх. Не удивительно, что отец Клеопатры снискал в городе дурную славу.

31

Судить о тогдашних нравах можно по литературе. В «Илиаде» женщины — самые прекрасные создания на земле. Что не мешает им быть «ветреными, сварливыми, упрямыми и коварными». В греческой драме женские персонажи ключевые. В римской литературе героинь почти нет, и лишь время от времени появляются жены, непременно в двух ипостасях: богатые тиранки или бедные транжиры. Примечательно, что в римских пьесах отсутствует амплуа обманутого мужа, прославленного Аристофаном и Мольером.

32

Мыслитель семнадцатого века Блез Паскаль сказал: «Будь нос Клеопатры чуточку короче — лицо мира могло бы оказаться совсем другим».

33

Эта легенда долго тревожила умы, пока не нашелся человек, готовый пожертвовать науке жемчуга от Тиффани. Растворяется ли жемчуг в уксусе? Да, но очень медленно, объявил В. Л. Ульман по завершении эксперимента в 1956 г.: «Жемчужина кипела в уксусе ровно тридцать три минуты, пока я читал детектив. Запах уксуса до сих пор терзает мое обоняние. Жемчужина вопреки ожиданиям осталась цела». Ульман добился более впечатляющих результатов, взяв уксус покрепче, а полностью растворить удалось лишь измельченный жемчуг, да и то после трех часов двадцати минут непрерывного кипячения. Таков вклад Клеопатры в мировую науку. В ответ на вопрос о том, отчего она (или кто бы то ни было) решила прибегнуть к столь трудоемкому способу, хотя проще — да и эффектнее — было бы проглотить драгоценность целиком, Ульман напоминает, что жемчуг состоит по большей части из карбоната кальция. Это древний аналог соды, действенный, хоть и недешевый, антацид.

34

Как это порой случается, безутешная тоска подстегнула лихорадочное вдохновение. Он обрушил свое красноречие на «бесчувственных счастливцев», что упрекают его в излишней скорби, не прочтя книгу его страданий даже до середины.

35

На самом деле история знает разные примеры. Александр Македонский устроил пышные празднества по случаю завоевания Индии, чем неприятно удивил свой измученный войной, полуголодный народ.

36

Для монарших семей это было в порядке вещей. «У царей нет близких», как сказал Плутарх. Правила обхождения с царственными родичами были едва ли не жестче геометрических аксиом.

37

Удивительное сходство Осириса и Христа в свое время глубоко потрясло Флоренс Найтингейл. В одно прекрасное воскресное утро она зашла в храм Исиды в Верхнем Египте, построенный отцом Клеопатры, и пришла в ужас. «У меня нет слов, чтобы описать чувство, охватившее меня во время посещения Фил, — писала Флоренс родственникам в тысяча восемьсот пятьдесят втором году. — Миф об Осирисе столь сильно напоминает историю нашего Спасителя, что мне показалось, будто я в Иерусалиме. Увидев чью-то тень на залитом лунным светом храмовом дворе, я подумала: Он здесь. Сейчас я Его увижу».

38

Обвинения в том, что царица приказала не выдавать кукурузу александрийским евреям, по-видимому, несправедливы. Евреи издревле были надежными союзниками правительниц из рода Птолемеев. Они служили охранниками и речными стражами, нередко становились военачальниками и крупными чиновниками. Евреи поддерживали Авлета, многие из них последовали за Клеопатрой в пустыню в сорок восьмом году. За храбрость, проявленную в Александрийской войне, Цезарь сделал отличившихся на поле боя иудеев римскими гражданами.

39

Дело осложнялось тем, что, кроме настоящих заговорщиков были и мнимые, те, кто — точь-в-точь как иные борцы Французского Сопротивления — объявили себя таковыми задним числом. Еще больше дело осложнялось тем, что Лепид, Кассий и Брут были родственниками.

40

Жена одного из приговоренных придумала гениальный выход: она вытащила мужа на морской берег в огромном кожаном мешке, вроде того, в котором Клеопатра прибыла в Александрию.

41

Трудно представить, чтобы кто-то вздумал отрицать силу «неотразимых чар» египетской царицы, но такой смельчак все же нашелся. Для Рональда Сайма Клеопатра была одной из бессчетных колониальных правительниц, и не более того. По мнению историка, у них с Марком Антонием не было никакого взаимного влечения; римлянин «уступил мимолетной страсти, но не сделался ее рабом». А после александрийской зимы сорок первого года Антоний якобы утратил к египтянке всякий интерес.

42

У. Шекспир. Антоний и Клеопатра. Акт I, сцена II. Пер. М. Донской.

43

В высокопарном титуле просматривается дань уважения греческому происхождению царицы. Для общества, привыкшего то и дело апеллировать к прошлому, это был важный знак. Ведь родом из Македонии были не только Птолемеи, но и их соперники, могущественная некогда династия Селевкидов, а значительная часть земель, теперь отошедшая Клеопатре, ранее принадлежала именно им.

44

Ирод — еще один монарх без лица. Его изображений не сохранилось из-за библейского запрета творить кумиров.

45

В семье Ирода такое случалось нередко. Затеяв переворот, сын Ирода обвинил собственную тетку в том, что «однажды ночью она пробралась в его спальню и против его воли вынудила вступить с ней в противную естеству связь».

46

То же самое можно сказать о Костобаре, правителе Южной Иудеи. Он был обязан своим положением Ироду, которого в душе глубоко презирал. Костобар не желал принимать иудаизм и пытался обратить своих подданных в язычество. Правитель знал, к кому обращаться за поддержкой: путь к Антонию лежал через посредничество Клеопатры. Владения Костобара в прошлом принадлежали Птолемеям. Почему бы царице не замолвить за него словечко перед Антонием? А он отплатит ей вечной преданностью. Костобар не то чтобы слишком любил Клеопатру, но Ирода и вовсе терпеть не мог. Ничего не вышло: Антоний не послушал Клеопатру. Ирод не стал мстить Костобару: он уже знал, что с союзниками Клеопатры лучше не ссориться. Вместо этого он женил изменника на своей вдовой сестре. Едва ли можно было придумать более страшную кару. Жена Костобара предала второго мужа точно так же, как в свое время предала первого.

47

Сестра Ирода не успокоилась, пока не извела сыновей Ирода от Мариам. Их похоронили рядом с Аристобулом.

48

С Канидием вышла забавная история. В свое время он заведовал отправкой в Рим сокровищ дяди Клеопатры, правителя Кипра. Тогда его заподозрили в присвоении части ценностей.

49

С Секстом Помпеем все было очень непросто. Он дружил с отцом Клеопатры и пользовался ее расположением и к тому же водил дружбу со многими врагами Рима (Антоний был не восторге от дружбы Помпея с египтянкой. Ему совершенно не хотелось оказаться в одной компании с чужеземной царицей и мятежным соотечественником, который — несмотря на любовь римского народа — вел себя как заправский пират. Подозрения триумвира подтвердились: вольнолюбивый авантюрист не преминул заключить соглашение с парфянами). Согласно Аппиану, Антоний не хотел подписывать приказ о казни Помпея, не желая опечалить Клеопатру. Сам историк одобряет убийство флотоводца: его дружба с Клеопатрой могла помешать «добрым отношениям триумвиров».

50

Антоний называет целых пять имен, хорошо известных обоим, и напоминает шурину о его первой жене, с которой тот развелся «по чудовищному поводу»: та плохо отзывалась о его любовнице.

51

На самом деле завещания не видел никто, кроме Октавиана, который вполне мог его сфабриковать. Тут наверняка не обошлось без содействия Планка: у него было право в экстренных случаях подписывать документы за Антония и ставить его печать. Один из пунктов завещания подтверждал права детей Клеопатры на дарованные им земли и происхождение Цезариона. Антоний, насколько известно, никогда в нем не сомневался. Непонятно, зачем ему понадобилось включать в документ то, что вовсе не требовалось упоминать. Трудно представить обстоятельства, в которых Антоний мог продиктовать то, что Октавиан прочел Сенату.

52

Римляне полагали жадность и тщеславие преимущественно женскими качествами. Известный драматург Плавт писал: «Не люблю я этих знатных женщин, с их манерами, богатым приданым, большими запросами, чванством, паланкинами из слоновой кости, дорогими нарядами и привычкой превращать мужей в рабов».

53

Вместе с властью он формально утратил право обращаться за помощью к союзникам Рима. По той же логике, Клеопатру можно было объявить врагом государства и отобрать у нее принадлежавшие ей земли. Однако в этом случае войну пришлось бы объявить не ей, а Антонию.

54

Николай Дамасский не преминул сообщить, что еще в юности, «когда в жилах отрока играет кровь», Антоний мог позволить себе целый год воздержания. Октавиан же всегда отличался умеренностью и благоразумием. О пристрастии своего кумира к дорогой обстановке, коринфской бронзе и азартным играм историк умолчал.

55

Поэт Проперций воскликнул: «Что было бы с нами, правь нами женщины!»

56

Такую роскошь, выставленную напоказ, римляне могли только одобрить.

57

Клеопатра была первым выходцем с востока, объединившим усилия с римским генералом. Серторий вступил в союз с понтийским царем Митридатом, тем самым, который в шестьдесят девятом предупреждал о растущем влиянии Рима. Сам Митридат потратил десятилетия, чтобы построить империю, пока не был разбит Помпеем в 65 году. Помпею понадобилось четыре года, чтобы покончить с Серторием.

58

Ода процитирована в переводе А. Фета (прим. пер.).

59

Калигула был потомком Марка Антония по отцовской линии и Октавиана по материнской и в зависимости от политической конъюнктуры объявлял себя преемником то одного, то другого. Его подданные подчас не успевали следить за новостями: только что отменили торжества в память об Антонии, глядишь — а уже вне закона празднества в честь Августа.

60

Умная женщина, как обычно попала под подозрение. Поговаривали, что Ливия отравила супруга смоквами. Ирония судьбы.

61

Практика переименования месяцев была прервана Тиберием. Когда тому предложили назвать в честь себя ноябрь, он напомнил, что месяцев в календаре всего двенадцать. Что же прикажете делать тринадцатому императору?

62

Клеопатра наверняка знала басню Эзопа, в которой Лев говорит Человеку: «Есть много статуй, на которых человек убивает льва. Но умей мы ваять, существовали бы и другие статуи».

63

В аду Клеопатру и ее брата разделяют семь кругов. Своим грехом (сладострастием) она вредила себе самой, грех Птолемея (предательство) был направлен против других.

Content

Стейси Шифф
КЛЕОПАТРА

Глава 1 Эта египтянка

Глава 2 Мертвые не кусаются

Глава 3 Любовные чары

Глава 4 Конец золотого века

Глава 5 Человек — животное политическое

Глава 6 Хочешь добраться до гавани — выставляй паруса по ветру

Глава 7 Героиня сплетен

Глава 8 Беззаконные дела и незаконные дети

Глава 9 Самая нечестивая женщина в истории

Библиография

Примечания