Медведев Владимир

Дрозд Евгений

Ковалёв Михаил

Черри Кэролайн

Фриснер Эстер

Вяткин Андрей

Дауров Константин

Кудрявцев Сергей

Геммел Дэвид

Гаков Вл.

Михайлов Владимир

Володихин Дмитрий

Ройфе Александр

«Если», 2000 № 01

«Если», 2000 № 01

Владимир Медведев

ЗЕМЛЯНОЙ КЛЮЧ

Все началось с того, что я нашла серебряную ложку.

Она лежала на маленькой лужайке — той, что между грядкой с флоксами и дорожкой из квадратных бетонных плит, ведущей к боковой калитке. Это единственный на нашем участке ничем не засаженный клочок земли. Ложка ярко блестела на зеленой росистой траве и ничем не походила на предвестницу страшных событий.

Я умылась, включила электрический чайник и только тогда вышла из кухоньки, чтобы обследовать предмет, появившийся невесть откуда.

Тут и мама проснулась и вышла на крыльцо.

— Что это ты, Оленька, — говорит, — рассматриваешь?

— Ложку старинную.

— Что?

— Ложку!

— Ножку?.. Какую ножку?

— Ложку, мама! Ложку!!!

— Ах, ложку, — протянула мама и пошла к умывальнику.

За завтраком мы изучали и обсуждали находку. Я не знаток древностей, но она показалась мне очень старой. Была она намного больше тех столовых ложек, что сейчас в ходу, и очень тяжелой. Ручку украшал полустертый вензель с короной.

— Может, Роксай откуда-нибудь принес, — предположила мама.

— Мама, — сказала я, — он же ночует с нами в доме. А кроме того, он собака, а не сорока.

Роксай в это время лежал на полу и внимательно следил за нашей трапезой, дожидаясь своего часа. Было видно, что его интересуют вовсе не ложки, а их содержимое.

— Надо поспрашивать соседей, — решила мама. — Видимо, кто-то обронил.

Мне было трудно представить, что соседи по ночам бродят по нашему участку с наборами столового серебра, но на всякий случай я поговорила со всеми, так сказать, смежниками — и с Марией Семеновной, и с Иваном Гавриловичем… Никто, разумеется, ложку не терял, и она поселилась в кухонной тумбочке вместе с прочей разнокалиберной дачной посудой.

На следующее утро на лужайке появился камень. Серый голыш размером с кулак. Лежал он почти на том же самом месте, где я обнаружила ложку, и был покрыт капельками росы. Ничего особенного в нем не замечалось, если не считать, конечно, самого факта его явления на наших шести сотках. На этот раз я даже соседей опрашивать не стала. Хотя если и бросать что-то к нам через забор, то уж скорее камень, чем ложку с вензелем. Но это я так, к слову — между нами и соседями нет никаких загородок, и они к нам ничего не бросают.

Вечером, прежде чем запереть дверь на ночь, я оглядела лужайку. Она была пуста.

Наутро на том же месте красовалась целая коллекция: клубок спекшейся от ржавчины проволоки, в котором запуталась, как рыбка в сетях, латунная гильза, покрытая ядовитой зеленью; половина расколотого фаянсового унитаза и ком полусгнивших тряпок.

Роксай обнюхал разложенные на траве раритеты и заскулил.

Пока я стояла и раздумывала, куда девать всю эту гадость, калитка открылась, и вошел Сергей.

— Привет, Ольга, — сказал он. — Что это за выставка?

Сергей живет в деревне Рахманово, неподалеку отсюда. Он строитель, но в организации, где он работает, зарплату не платят с февраля, так что Сергею приходится летом во время отпуска подрабатывать. В прошлом году мы наконец собрались поднять наш покосившийся домик, и шофер из местных, привозивший нам доски, познакомил с Сергеем и его товарищем.

Работники они оказались замечательные, и пока поднимали домик, мы с ними подружились. А потом я рекомендовала их соседям, которые тоже затеяли у себя какое-то благоустройство… Теперь у Сергея с Иваном собралось заказов года на два вперед. Дел у них невпроворот, но не проходит дня, чтобы то один, то другой не забежал к нам перекинуться парой слов.

— Привет, Сергей, — говорю. — Что-то странное у нас творится!

И рассказала про ложку и все прочее.

Сергей внимательно выслушал и почесал облупленный на солнце нос.

— Понятно, — говорит. — Это у вас земляной ключ забил. Такое бывает. Всякая дрянь со дна земли всплывает. Перекопай, и все пройдет.

— Как это перекопать? — спрашиваю.

— А так, — говорит Сергей. — Очень просто. Возьми лопату и перекопай это место штыка на полтора. Тут главное — брать поглубже. Да захвати пошире.

И он рукой обвел в воздухе границу, захватывающую чуть ли не весь мой газончик.

— Ну уж нет, — вскинулась я. — Этак я всю лужайку перед домом изуродую. Вот осенью, может быть, перекопаю.

— Смотри, — пожал плечами Сергей. — Я тебя предупредил. У нас в Рахманове в прошлом году Вася Голованов тоже не захотел грядки портить. И что вышло? Пришлось весь огород трактором перепахивать…

— Что же там было такое?

— А вот то и было, — сказал Сергей многозначительно. — Ты, Ольга, время-то не тяни. Пожалеешь.

— Ладно, подумаю, — пообещала я.

Сергей посмотрел на меня как бы с сожалением и ушел.

Может быть, я и послушалась бы его совета, не упомяни он про «дно земли». Уж от кого-кого, а от Сергея я такой околесицы не ожидала. Серьезный сорокалетний мужик, непьющий, сноровистый, имеющий обо всем собственное мнение и слегка ироничный, заговорил вдруг, как древняя деревенская бабка…

Однако всплывают же откуда-то все эти предметы, пришло мне в голову. И тут же я сама себя оборвала. Что за бред!

Впрочем, говорят, лет тридцать назад на месте наших дач находилось болото, куда жители всех окрестных деревень ходили собирать чернику. Его долго осушали, рыли дренажные канавы, но вода в глубине, должно быть, все же осталась. Судя по всему, в доисторические времена здесь проходило русло большой реки. Земля до сих пор буквально нашпигована камнями. Получив участок, мы много лет подряд, вскапывая огород, извлекали из почвы груды булыжника и гальки. И даже нашли несколько окаменелостей.

Ну хорошо, пусть не всплывает весь этот сор. Появляется. Только вот откуда появляется? Версию с шалостями подростков я отмела. В нее никак не укладывалась старинная ложка… В чем же дело?

Думала я долго, но так и не нашла никакого объяснения загадочному явлению и решила пока оставить все, как есть. Мне было любопытно, хотя, честно говоря, после туманных Сергеевых замечаний стало немного не по себе. Но все же не настолько, чтобы своими руками испохабить лужайку, которую я так часто и тщательно подстригала.

Назавтра нас ждал неприятный, мягко говоря, сюрприз.

На газоне лежал человеческий череп. Меня испугали его редкие и гнилые желтые зубы на верхней челюсти. Нижняя отсутствовала. Череп можно было показывать по телевизору в рекламе зубной пасты. Вот, дескать, чем кончают те, кто не пользуются «Пепсометом». Плохо кончают.

Я надела красные резиновые перчатки и побыстрее — пока мама не увидела новую находку — засунула череп в старый пластиковый пакет. Ну и что с ним теперь делать?

За завтраком я хмуро молчала, а затем, оставив маму мыть посуду, погрузила на тележку «всплывшие из земли» сокровища, которые вчера сложила возле ямы с компостом. Сверху я водрузила череп в рваном желтом пакете с надписью «Holiday», а подумав, бросила туда же и серебряную ложку. Отвезла сие добро подальше в лес и закопала.

Вернувшись, я позвала Роксая (он очень любит ходить в гости) и пошла к Корзухиным, которым Сергей с Иваном подрядились обшить дом вагонкой. Иван в одиночестве нарезал рулон толя на листы и обивал ими угол дома. Сергея, моего консультанта, не было. Иван объяснил, что он придет сегодня попозже.

— Ваня, ты слышал что-нибудь про земляные ключи? — спросила я осторожно.

— Как же не слыхать, — ответил Иван. — Кто же о них не слышал.

Видно было, что он не пытается меня поддеть. Да и не в его это стиле.

— А что это такое?

— Да вещь простая. Вот, скажем, водяные источники. Вода из-под земли бьет ключом. А то бывают источники земляные. Только их на поверхности не видно. Внизу бурлит, а сверху — никаких признаков.

Фантастика! Иван почти слово в слово повторил строку из «Макбета»: «…то пузыри, которые рождает земля, как и вода». Что же выходит? Иван ли Шекспира начитался, или у Шекспира — не просто метафора?..

— А это… опасно?

— Спрашиваешь, — сказал Иван. — Еще как опасно. Всякий подземный мусор поднимается наверх. Вроде пены. Так если б один мусор — это бы еще ничего. А то иной раз такое всплывает… Сам я не видел, а вот отцу моему дед рассказывал… Дед тогда еще маленьким был. Как-то утром проснулись, а на огороде мертвая лошадь лежит. Откуда забрела — непонятно. Следов никаких. «Ну ладно, — думают, — позавтракаем, а потом оттащим ее куда-нибудь». Поели, вышли, смотрят, а лошадь уже стоит. Живая и ботву щиплет. Удивились, но потом все же решили в хозяйстве ее оставить. И ведь знали, что нельзя, но жадность одолела. Вот и пришлось потом каяться. Лошадь-то была превращенная…

— Превращенная? Во что? Или в кого?

— Ни в кого и ни во что, а просто превращенная.

— Так, по-моему, и сказать-то нельзя. Обязательно должно быть пояснение…

— Ты дальше слушай, — перебил меня Иван. — Через несколько дней просыпаются, а на грядке — мертвый мужик. Мертвее, как говорится, некуда. И голый. Побежали созывать народ. Пока суть да дело, мужик поднимается и идет к ним, как ни в чем не бывало. Народ, естественно, кто за колья, кто за лопату, ну и забили его.

— Как забили?! — ахнула я.

— Да так, очень просто. Насмерть…

— Нравы были еще те, — сказала я. — Сплошной «Кошмар на улице Вязов».

— Так вот, — продолжал Иван, — забили того мужика и бросили на непаханом месте. И его опять под землю утянуло.

— Н-н-н-да, — протянула я, не зная, что сказать. — А насчет того, что надо перекапывать такое место, ты ничего не слыхал?

— Обязательно надо. Даже и не сомневайся. Иного спасу нет.

— Ваня, — спросила я, — а что там дальше с лошадью было?

— Дед всякий раз трясся, рассказывая. Он после того случая круглым сиротой остался. И сам едва выжил. Так вот… Повели, значит, лошадь в конюшню…

— Иван! — рявкнул из дома грубый голос. — Иди-ка сюда, подсоби!

— Сейчас, — крикнул Иван и продолжал, обращаясь ко мне: — Повели ее…

— Какого хрена «сейчас»? — заорали из дома. — Дуй немедленно! Держать тяжело…

Иван, извиняясь, посмотрел на меня и развел руками. На хозяина работать — это тебе не на государство.

С тем я и пошла домой. Достала из подсобки лопату и поступила так, как посоветовали Сергей с Иваном. Перепахала всю лужайку. На полтора штыка.

Днем я пропалывала клумбы с циниями и все поглядывала на изуродованный газончик, а потом решила, что все даже к лучшему. Росли там прежде сорняки — сныть, клевер, осот, одуванчики и подорожник, — а теперь осенью посею настоящую газонную траву. С этой мыслью я вечером и уснула, считая, что все чудеса кончились.

Не успела я на следующее утро приоткрыть дверь, как Роксай выскользнул во двор и залился громким лаем.

— Фу, Роксай, тихо! Соседей разбудишь.

Прикрикнула я на него по привычке — день был будний, а соседи приезжают только по выходным. Так что мы почти всю неделю наслаждаемся полным уединением.

— Ну, пустобрех, что там такое нашел? — спросила я, подходя к Роксаю.

Он любит погавкать без нужды, но на этот раз причина оказалась уважительной. Я бы и сама загавкала, если б умела, — под сливой рядом с клумбочкой, где растут бархотки, лежала дохлая белка. Дохлее, как сказал бы Иван, некуда. Белки, кстати, в близлежащих лесах водятся, но к нам во двор помирать ни разу еще не забегали.

Вспомнился вчерашний Иванов рассказ, но я решительно отогнала глупые мысли. Натянула резиновые перчатки, чтобы выбросить плоский, облезлый трупик, но остановилась. А ну-ка погляжу, что будет. Нет, конечно, я вовсе не ожидала, что белка оживет… Но все-таки.

Пока мы пили чай, я все поглядывала в открытую кухонную дверь. Не пора ли браться за колья и лопаты? Но белка, освещенная утренним солнцем, лежала на траве неподвижно и походила на клочок меха со свалки. Наконец я перестала наблюдать за ней и отвернулась к раковине, чтобы вымыть чашки. Роксай вертелся под ногами, ожидая, когда я сниму с плиты заветную кастрюлю с гречневой кашей, а с полки — большой пакет с «Чаппи». Вдруг он залаял и стремглав вылетел из кухни. Я обернулась.

Белки под деревом не было.

Ну и ну! Куда же она подевалась? Не впрямь же превратилась, ожила и через соседский участок поскакала в лес… Уж она там наведет шороху! Нет, быть этого не может… И все же, где белка? Неужто теперь осталось только ждать, когда под сливой всплывет голый мужик?

И вот тут-то я призадумалась по-настоящему. Честно говоря, меня начал охватывать ужас, но я старалась не терять головы.

Представим, под землей действительно бьет земляной ключ. А коли так, то недостаточно перекопать одно только место, где ключ возник. Родник ищет выхода и начинает пробиваться рядом, в стороне. Слива-то стоит бок о бок с бывшей лужайкой, отделенная от нее дорожкой из бетонных плит. Взрыхлю я почву под сливой, а ключ опять просочится где-нибудь сбоку. И так без конца. Не случайно Сергей говорил: «Захвати пошире». Для того, чтобы заглушить ключ окончательно, надо накрыть его крышкой вскопанной земли, намного перекрывающей периметр родника.

Я наметила границу и вновь взялась за лопату. Не пожалела даже розовые и белые флоксы, растущие под окном. Теперь добрая треть участка превратилась в пашню, быстро сохнущую и сереющую на июльском солнце.

Ночью долго не могла уснуть. Только закрою глаза — мерещится какая-то чертовщина.

Наконец я забылась. Сколько проспала — не знаю, но проснулась как от удара. Во рту сухо, сердце тяжело стучит, а пузырь надрывается от беззвучного крика: «Ой, сейчас лопну!».

Я уже в том возрасте, когда понимаешь, что это такое, когда ночью внезапно подступает малая нужда. Организм реагирует на то, что творится в окружающей среде. Что именно происходит — не знаю. Наверное, магнитное поле изменяется, давление, а может, лучи какие-то долетают из космоса… Действует это на всех, только не все осознают. В такие минуты одни начинают храпеть во сне, другим снится кошмар, кто-то сонно бредет в туалет, а старые и слабые умирают от инфаркта.

Мне почти уже стукнул полтинник, однако от инфаркта я не умерла, а просто вышла на крыльцо. Тащиться в темноте к нужнику не хотелось, да и смысла никакого. Я отошла к сосне, что растет у крыльца, присела…

И вдруг что-то холодное и скользкое коснулось моих голых ног. Не коснулось даже, а толкнуло меня. И довольно сильно.

Я взвилась, как ошпаренная. Сердце подскочило к горлу и там судорожно затрепыхалось: бух-бух-бух… Не помню, завопила я или нет, потому что в этот миг вспыхнула молния, двор озарился слепящим сиреневым светом, и я увидела…

Не знаю даже, как описать. По траве, которой небесное электрическое освещение придало на долю секунды ярко-изумрудный, неземной цвет, прыгали какие-то серые комки. Зайцы не зайцы, кролики не кролики, а нечто невообразимое. Было их очень много.

Тут я и заорала.

Один Бог знает, как в наступившей вслед за вспышкой темени добралась я до крыльца. Шасть в дом — и дверь на крючок. Роксай забился под стол и скулил. Он у нас парень бравый, но грозы боится до дрожи. Меня и саму трясло, как в ознобе. Мама выплыла в темноте из своей комнатки, словно призрак.

— Оля, что происходит?

В окна полыхнуло белым светом, и тут же ударил гром.

— Гроза, мама. Ничего особенного. Ложись…

Но она уже увидела… Да и как было не увидеть! В оконный переплет снаружи что-то ударило с омерзительным шлепком, и в свете новой молнии мы увидели, как по стеклу сползают тонкие кишочки. Словно в окно нам швырнули пригоршню куриных потрохов.

Я бросилась к другому окну. Небо вновь осветилось. Снаружи бушевала сухая гроза. Молнии вспыхивали почти постоянно — то дальние, то ближние, — и в их рваном, трепещущем свете мы видели, как уродливые создания бессмысленно скачут по грядкам и клумбам. Что им надо?

— Ой, да что это такое?! — простонала мама.

— Просто какой-то парк юрского периода, а не дачный участок, — проговорила я дрожащим голосом.

Хлынул дождь. И тварей будто водой смыло. Сколько мы ни вглядывались, не заметили больше ни одной.

— Слава Богу, — сказала мама и перекрестилась.

Чего-чего, а этого я от нее, старой коммунистки, никак не ожидала. Заметив мой взгляд, мама смутилась и побрела к себе.

Да я и сама была хороша. Я лежала в постели, глядя в темноту, и мне, кандидату наук, без пяти минут доктору, мне, работавшей над темой… (но о теме, пожалуй, не стоит; хотя наше закрытое КБ и находится при последнем издыхании, но грифа «секретно» с моей работы еще никто не снимал)…так вот, мне чудилось, что отовсюду — из земли, из ночного воздуха, с веток деревьев за окном — на меня смотрят загадочные бесплотные духи: эльфы, гоблины, лешие, лары, джинны… Мне было страшно как никогда в жизни. Еще вчера я считала, что нечисть поднимается «со дна подсознания», но теперь я знала — она действительно всплывает со дна земли. Из глубин бытия…

Первое, что я обнаружила утром на крыльце, была кучка студенистых останков одной из вчерашних тварей. Внутренности были перемешаны с картофельными очистками, прелой травой и еще Бог знает какой дрянью. Еще несколько таких же сувениров я нашла во дворе. Компостная куча в углу была раскидана почти начисто. Возле нее валялись три или четыре земляные жабы (надо же как-то назвать этих уродцев) с вывороченным наружу нутром.

Так вот почему они лопались вчера ночью. Обожрались компоста. Другого объяснения я найти не смогла. Впрочем, и не искала. Даже не умывшись, направилась к Корзухиным. Сергей был уже там и разводил в ведре морилку.

— Сережа, помоги вскопать участок, я заплачу.

— Какая там плата! — отмахнулся Сергей. — И думать об этом забудь.

Он сходил к Смирновым и приволок бензиновый культиватор «Крот». И началась великая борьба с подземной силой. Аппарат, к великому неудовольствию Роксая, жутко тарахтел и испускал клубы вонючего синего дыма. Сергей шагал за ним враскоряку. Наконец заглушил двигатель.

— Плиты поднимать будем? — спросил он.

Участок был полностью перепахан. От заборчика из зеленого штакетника до соседских границ. Погибло все — лилии и лилейник, львиный зев и петуния, морковь, укроп и салат, не говоря уже об огурцах в полиэтиленовом парничке… Теперь наш домик стоял среди голой пашни, пересеченной лишь двумя дорожками из квадратных бетонных плит. Одна вела от крыльца к кухне, сараю и туалету, другая — к боковой калитке.

— Думаю, плиты можно оставить, — сказала я.

Вряд ли жабам под силу поднять тяжелую плоскость толщиной сантиметров десяти и со сторонами в полметра.

— Не горюй, Ольга, — утешил меня Сергей. — Осенью начнешь все заново.

Об этом я и думала, засыпая, — устрою на будущий год идеальный дворик по мотивам журнала «Наш прекрасный сад». Одни цветы. А овощей сажать не буду. Проснулась я непривычно поздно. Разбудили голоса за открытым окном. Выглянула — оказалось, это Сергей с Иваном.

— Зашли посмотреть, как ты с подземным царством воюешь.

Роксай вскочил и бросился к двери. Он ничуть не сомневался, что гости пришли именно к нему. Я накинула халатик и вышла на крыльцо.

— Так ты все же решила перевернуть плиты? — встретил меня вопросом Сергей.

— Какие? — я оглянулась.

Две плиты напротив кухонного крылечка были сдвинуты с места и лежали краями одна на другой. Словно кто-то пытался их приподнять, да бросил, не осилив. А дальше, у туалета, еще один бетонный квадрат откинут в сторону и лежит на пашне.

— Я их не трогала, — промямлила я.

Иван с Сергеем переглянулись.

— Ну тогда Кувыка, — сказал Иван. — Больше некому.

Внутри у меня все похолодело. Час от часу не легче.

— Какой Кувыка?

— Земляной дедок, — пояснил Иван. — Мы тебе сразу о нем говорить не стали. Думали, обойдется. Он давно уже в наших местах не появлялся…

— Да что за дедок?! Как он выглядит?

Я и сама слышала, как в моем голосе пробиваются истерические нотки, но никак не могла с собой совладать.

— Никто толком не знает, — сказал Сергей. — Вот увидишь и нам расскажешь.

«Ну и шуточки, — подумала я. — Типун тебе на язык!»

— Говорят, он любит баб щекотать за причинное место, — сказал Иван. — Присядет какая там, где не положено, а он из земли высунется и забавляется. А может, мокрого не любит и проверяет, откуда это водичка льется.

Вспомнила я свой ночной визит под сосну и стало мне не по себе.

— Да ты не бойся, — успокоил Иван, догадавшись, о чем я подумала. — Это мужики, чтобы над девками подшутить, рассказывают. А на самом деле Кувыка пола не разбирает. Утаскивает под землю всех подряд — что мужчин, что женщин…

— У-тас-ки-ва-ет? — переспросила я.

— Ну да. Нас даже в детстве пугали: «Не будешь слушаться, тебя Кувыка под землю утянет».

— Так то пугали… — я старалась рассуждать спокойно. — А было, чтобы он кого-нибудь утащил?

— Лет пять назад Семен Вяхирев из Криулина пропал. Милиция его искала, не нашла. Вот его, говорили, вроде Кувыка унес.

— Семена потом в Павловом Посаде на рынке видели, — вмешался Сергей.

— Может, и видели, — сказал Иван. — Это ничего не значит.

— Что же, и он превратился? — фыркнула я. — В кого? В упыря подземного? По-моему, товарищи дорогие, вы меня разыгрываете.

Иван с Сергеем переглянулись.

— А зачем, — сказал Иван, — нам тебя разыгрывать? Тут, Оля, дело такое… Не до шуток.

— Слышь, Ольга, а не продать ли тебе участок? — сказал Сергей. — Купишь другой где-нибудь поблизости.

— Дудки, — отрезала я. — Что же это получается? На работе меня вытолкнули в отпуск без содержания и, того и гляди, вовсе сократят — КБ наше на ладан дышит. Дом на Сретенке, где мы прежде жили, купила какая-то фирма, и нас всех расселили — кого в Чертаново, кого в Братеево. А теперь нечисть подземная выживает меня с моего собственного клочка земли. Нет, не дамся я. Буду стоять до последнего.

— Это хорошо, — одобрил Сергей. — Тогда давай пахать. Неси лом.

Я слазила в подсобку за инструментом, и мы, одну за одной, отвалили все плиты и переворошили слежавшуюся под ними почву! Плиты мы выстроили рядком вдоль штакетника, поставив их на ребро. Вкупе с развороченной землей это придало дворику осадный вид.

Последний плацдарм… Погибаем, но не сдаемся.

— Ольга, идите-ка вы все к нам ночевать. С собачкой, — предложил Иван, поглаживая Роксая. — А завтра посмотрим, что и как.

— Нет, — твердо сказала я. — Спасибо.

— Ну что ж, — с сомнением проговорил Иван. — Земля вроде вся перекопана. Неожиданностей быть не должно.

Мужики опять переглянулись, попрощались и ушли.

Остаток дня тянулся долго. Наверное, потому, что мы с мамой ничем толком заняться не могли. Все валилось из рук. Да и привычного дела — возни с растениями — я лишилась. Ночи мы ждали, как новобранцы наступления противника. Сжав зубы и борясь с мандражом. Опасности, казалось бы, никакой — мы перекрыли врагу все подходы. Но все равно страшно было до чертиков.

Стемнело. Я запаслась оружием: на всякий случай принесла в дом топор и косу. Заперли мы покрепче дверь и сели коротать вечер. Мама принялась раскладывать пасьянс из двух колод, а я взяла книгу и забралась с ногами на тахту. Читать не читала, а больше прислушивалась. Роксай повертелся, повертелся, но поняв, что ничего интересного не будет, прилег на подстилку и задремал.

Старенький ВЭФ на подоконнике негромко бормотал задушевными дикторскими голосами, перемежающимися шорохом и музыкой, и эти привычные звуки убеждали нас, что в мире все хорошо и благополучно и что нет на свете ничего страшного… Ох, как хотелось в это поверить!

Наконец приемник пропикал и объявил: «В Москве — полночь».

— Ну все, — я закрыла книгу. — Пора на покой.

— Подожди, — остановила мама. — У меня как раз пасьянс начал сходиться.

И тут началось…

Под полом что-то завозилось, а затем в левом углу, у самой стены, раздался глухой удар — такой сильный, что дом дрогнул.

Мама ойкнула и неизвестно зачем смешала разложенные на столе карты. Роксай взвыл и взлетел на пол метра над своим матрасиком. Кажется, бедная собака со страху начала левитировать, как индийский йог. А я схватила топор, лежащий рядом на тахте.

Тишина.

— Оля, что это было? — пролепетала мама немного погодя.

— Не знаю, — процедила я, не выпуская из рук топор. — Возможно, очередной персонаж подмосковного фольклора. Подземный дедушка заигрывает с нами.

— Заигрывает?!

К ужасу в маминых глазах прибавилось недоумение.

— Это шутка, — проговорила я с досадой. — Не бери в голову.

Роксай, ощетинив загривок, смотрел в угол и захлебывался хриплым рычанием.

Под полом резко скрипнуло.

Кррк…

Я всмотрелась в угол.

Крррк…

Левая сторона крайней половицы дрогнула и слегка приподнялась. Так вот что это скрипит! Гвозди…

Только злость на саму себя помешала мне испугаться до потери пульса. Дура, растяпа! Перекопала весь участок и забыла о том, что под домом — тоже земля. Нетронутая. И нас от нее отделяют только доски, кое-как приколоченные к лагам.

Кррк…

— Мама, поднимайся наверх, — негромко сказала я, не сводя глаз с приподнимающейся доски.

— Нет, нет, — задыхаясь, прошептала она. — Я тебя одну не оставлю.

— Мама!!! — заорала я не своим голосом. — Иди наверх!

И мама, как ни странно, послушалась. Я услышала, как она, оступаясь, ковыляет по комнате и медленно взбирается по деревянной винтовой лестнице, ведущей на второй этаж.

Кррк…

Половица с противным взвизгом косо подскочила в воздух и, как грабли, брошенные зубьями вниз, опустилась на торчащие из нее гвозди. Под полом удовлетворенно хмыкнули, и следом заскрипела и закачалась соседняя доска.

Позади меня забухали вверх по лестнице тяжелые торопливые шаги — это Роксай дезертировал с поля боя.

Вторая половица оторвалась быстрее первой. Щель между досками раздвинулась, и оттуда выползло нечто среднее между щупальцем и длинным извилистым корнем, покрытым тонкими корешками и отростками. Было оно мертвенно-розового цвета.

Корень-щупальце покачался стоймя, как диковинное растение, потом опустился на пол и с тихим шорохом пополз ко мне. Я взвизгнула, отскочила в сторону и что было сил рубанула топором.

Мне приходилось корчевать корни, и я подсознательно ожидала, что и этот будет твердым и жилистым. Но он перерубился легко, и лезвие топора увязло в полу.

Культя юркнула обратно в щель, и оттуда послышалось огорченное хмыканье. Обрубок остался лежать совершенно неподвижно. Из него сочилась какая-то сероватая сгущенка. Я выдернула топор из половицы и встала наготове.

Доски раздвинулись пошире, оттуда высунулся тоненький корешок, подхватил обрубок и уволок под пол.

— Ну давай, лезь, — прошептала я. — Мы тебе покажем Кувыкину мать.

Но Кувыка, если это был он, притаился.

Неужели ретировался, получив отпор? То-то… Это тебе не баб за ляжки хватать!

— Оленька, что там? — еле слышно донеслось сверху.

— Все в порядке, мама, — бодро крикнула я. — Ушел.

И тут из-под пола вновь вынырнул длинный тонкий корешок. Двинулся было ко мне, потом замер в нерешительности. Прополз сантиметров двадцать вперед, затем дернулся назад. Застыл на месте. И вот отважился наконец! Пошел в наступление. Я приподняла топор повыше… Нет, опять отступил. Дразнит или боится напасть?

Я стремительно шагнула вперед и хватила топором по зловредному отростку. Он даже отскочить не успел. Вот тебе!.. Мое оружие, как и прежде, глубоко засело в полу. Я ухватилась за топорище обеими руками, чтобы потянуть поудобнее, но в этот миг из щели вылетело, как молния, волосатое щупальце. Оно обвилось вокруг топора (я едва успела отдернуть руки), с легкостью извлекло его из половицы и утащило под пол. А там, внизу, Кувыка, если это был он, злорадно хмыкнул.

— Ах ты, морковка поганая, — сказала я растеряно. — Топор украл.

Я так увлеклась битвой, что даже бояться перестала.

И, как тут же выяснилось, напрасно. Корень вылетел вновь, ухватил меня за ногу и потащил к щели.

Сама не понимаю, как мне удалось сохранить равновесие. Я нагнулась и попыталась сбросить корень с лодыжки. Он был теплым! И гнусно содрогался. Тьфу, какая пакость!..

Кувыка оказался очень силен. Освободиться мне не удалось. Неловко переступая свободной ногой, чтобы не упасть, я с ужасом смотрела, как приближается щель. В тот миг меня страшила не столько перспектива оказаться под землей в объятиях Кувыки, сколько яркое видение того, как он протаскивает меня, обдирая кожу и мясо, сквозь узкий проем между половицами. А он все тянул и тянул с механической неумолимостью лебедки.

Спасла меня табуретка. Я ухватилась за нее, как за последнюю соломинку. Держа табуретку за ножку, я неистово замолотила ребром сиденья по щупальцу.

Кувыка болезненно захныкал.,

На, получай! Еще и еще… Щупальце разжалось и уползло.

Шатаясь, я отступила назад, к лестнице. Лодыжку правой ноги, окруженную красной круговой ссадиной, жгло как огнем. Но это ничего. Второй раунд тоже за нами.

Третий начался безо всякого сигнала. Я успела лишь схватить косу, стоящую возле лестницы, и взять ее на изготовку.

Кувыка выпрыгнул из-под пола, как чертик из табакерки.

Непонятно, почему он вначале так долго трудился над половицами. Теперь он проломал себе выход мгновенно. Мне показалось, что под полом разорвалась граната. От рваного пролома во все стороны полетели осколки досок. Одна из половиц не сломалась, а отодралась по всей длине и взлетела в воздух, встав диагонально, наподобие поднятого шлагбаума. Верхний ее край шарахнул по стеклянному светильнику под потолком. Лампочка выстрелила. Свет погас.

Кувыка угрожающе надвигался на меня в полутьме. В отсветах, падающих из открытой двери второго этажа, я сумела различить только спутанную массу щупальцев. Словно кто-то вырвал из земли большое дерево, ухватил его за комель и тычет в меня корнями. Я замахнулась косой, но вовремя остановилась. Потеря топора была хорошим уроком. Нет, здесь мне с ним не сладить. Если Кувыка отнимет у меня и косу, то…

Я отступила к лестнице и стала осторожно подниматься наверх, не поворачиваясь к чудищу спиной и нащупывая ногами ступеньки.

Не упасть! Не упасть!

Если упаду — это конец…

Кувыка, похмыкивая, двигался вслед, но держался пока на отдалении. Не любит, знать, косу, мразь подземная.

Хрипло и прерывисто дыша (Боже, как мне было страшно!), я ввалилась спиной вперед в дверь верхней комнатки и остановилась в шаге от порога. Вот они, мои Фермопилы. Лягу костьми, но дальше врага не пущу.

Закрыть дверь?

Бесполезно. Он просто разобьет ее в щепки. Буду стоять и косить его до тех пор, пока… Но дальше сознание замолкало, как партизан на допросе, и отказывалось что-либо воображать. Никакого «пока»!

В распахнутый дверной проем пророс целый пук растопыренных корней. Толстых и тонких. На отростках толстых щупальцев болтались комочки земли — точь-в-точь как нашлепки присохшего навоза на коровьей ляжке.

Мама ахнула. Я взмахнула косой. Остро отточенное кривое лезвие срезало наискось сразу три щупальца. Обрубки шлепнулись на пол. Покалеченные щупальца отдернулись, а на их место выползли новые. Махнула вновь и отсекла еще пару отростков. Ага! Коси коса, пока роса. Страх сменился боевым задором.

А ну-ка, еще разок. Коса прошлась по кончикам щупальцев, срезая их, но не успела я сделать новый замах, как толстенный корень ухватился за косовище у самой пятки лезвия и потянул. Я рванула косу к себе, но Кувыка не стал соревноваться со мной — кто, мол, кого перетянет. Другое щупальце перехватило древко чуть пониже, и Кувыка отломил лезвие с той же легкостью, с какой ребенок срывает головку цветка.

Боже, а что если он начнет нас же и косить нашей косой?

Кувыка помахал железкой в воздухе, затем один корень-щупальце передал кривое полотнище другому, другое — третьему, и вот коса уже скрылась за дверью…

А коренья поползли вперед.

Я отступала, растопырившись, как наседка, защищающая цыплят, а сама мысленно молилась: «Только бы маму от волнения не хватил удар. Только бы не инфаркт!».

Кувыка пустил по полу мощный, толщиной чуть не с ногу, корень и широко загреб им.

Хорошо, что я в молодости занималась гимнастикой и успела сгруппироваться — округлить спину и пригнуть голову к груди, — а то хлопнулась бы затылком об пол… Кувыка захватил мои ноги в замок, как заправский кандидат в мастера спорта по вольной борьбе, и потащил к двери. Халатик задрался, и я проехалась голой спиной по шершавым доскам.

— Оля, берегись! — запоздало вскрикнула мама.

Кувыка волок меня, словно мешок с картошкой, а я в отчаянии, не зная, за что ухватиться, продолжала сжимать в руках бесполезный обломок косовища. Мои ноги проскочили над порожком, затем порог оказался у меня под поясницей — еще секунда, и я пересчитаю хребтом ступеньки, края которых окованы алюминиевым уголком.

И вдруг: трах!

Движение остановилось.

Косовище легло поперек дверного проема, я повисла на нем, как на турнике, — правда, почти в горизонтальном положении.

Кувыка хмыкнул и дернул посильнее. Косовище держалось. Я — тоже. Он рванул вновь, будто проверяя нас на прочность…

Я крепилась из последних сил. Сейчас пальцы ослабеют и соскользнут с древка, и Кувыка потащит меня вниз по лестнице. Я буду отчаянно хвататься за каждый столбик до тех пор, пока не окажусь на нижнем этаже, а там цепляться будет не за что.

Но Кувыка сменил тактику. Перестал тянуть, а на мои ноги навалилась тяжелая горячая масса. Видимо, он решил подобраться поближе и разжать пальцы. Тело, прижатое к острым граням ступенек, выгибалось, как на дыбе, и я ждала, что вот-вот хрустнет позвоночник.

Все. Это конец.

Но тут у меня перед глазами промелькнуло рыжее пятно.

Роксай.

Он пролетел надо мной и молча, как волк, врезался в Кувыку. На ноги мне брызнуло что-то теплое и липкое. Это Роксай рвал Кувыкины отростки и конечности. Кувыка возмущенно захмыкал. Тяжесть с моих бедер сползла, а затем распустилась хватка на голенях. Я мигом подтянула ноги к себе и попыталась встать. Внизу послышался тяжелый шлепок — словно свалился большой тюк с ватой. Это Кувыка с Роксаем скатились с лестницы на пол.

Роксай пронзительно взвизгнул. В первый раз за все это время. Я не видела, что происходит внизу, в темноте. А там творилось что-то страшное. И я не могла прийти на помощь Роксаю. Оставить маму одну?!

Теперь Роксай жалобно вскрикивал, не замолкая. Словно малый щенок, которого сбила машина. А я только прижимала к себе обломок косовища и повторяла:

— Роксай, Роксаюшка!

Наступила полная тишина. Я стояла, заляпанная с головы до ног серой, едко пахнущей сгущенкой, и напряженно вслушивалась. Не ползет ли Кувыка к нам опять? Снизу не доносилось ни звука. Лишь мама часто дышала, постанывая. Я подошла к ней и обняла. Мы сидели, прижавшись друг к другу, пока не посерела темнота за окном. Тогда я спустилась на первый этаж.

Заглянув в безобразную дыру в полу, я увидела на земле большую лужу крови. В мутном рассветном освещении она казалась черной.

— Роксай. Бедненький ты мой…

Хотелось заплакать, но я не смогла. Каким он все же храбрецом оказался! Мне было так тяжело, словно я только что похоронила ребенка.

Я принесла лом, лопату и принялась отдирать оставшиеся целыми доски. Сдвинуть тахту мне не удалось — она была слишком тяжелой. Я расколошматила ее на куски и выбросила останки на улицу. Разобрав пол, начала перекапывать землю под домом.

Я копала и думала, как все это глупо. Как трагически подводят нас привычные представления. Мы заперлись в доме, потому что считали — нет для человека убежища надежнее, чем дом. Стены, двери, замки, засовы… Мой дом — моя крепость. А ведь достаточно было распахнуть дверь и выбежать наружу, на распаханную землю. На пашне нас бы никакая земляная сила не взяла. И Роксай остался бы жив. Мне казалось, что я рою могилу Роксаю.

Когда я закончила, за окном светило солнце.

— Ольга! Ольга Борисовна!

Не сразу я сообразила, что меня окликает знакомый женский голос. На краю нашего распаханного участка стояла Мария Семеновна, соседка. Она, видимо, только что приехала из города и с удивлением разглядывала обломки тахты, валяющиеся на рыхлой земле.

— Вы что же, ремонт… или уезжать решили?

— Ремонт, — безразлично сказала я и повернулась, чтобы уйти в дом.

— Ольга Борисовна, я ведь вас вот зачем позвала… — остановила меня соседка. — Вы уж извините, но у меня для вас грустная новость.

— Ну что там еще?

— Песик-то ваш, Роксай, околел. Помер.

— Знаю, — тупо пробормотала я.

И вдруг спохватилась:

— А вам это откуда известно?

Соседка повернулась и посмотрела в глубь своего неухоженного, заросшего высокими сорняками дворика.

— Он тут у нас в траве лежит.

— Не может быть! — вырвалось у меня.

— Отчего же не может? — удивилась она. — Поглядите сами.

Не помня себя, я слетела с крыльца и, раздирая ноги о матерую крапиву на соседском участке, бросилась к месту, на которое указала Мария Семеновна. «Значит, не уволок его спрут земляной, — лихорадочно думала я. — И он, бедняжка, выбрался из пролома и уполз подальше от дома, чтобы умереть в одиночестве… Бедный, бедный… Странно, что я не увидела кровавого следа. В яме-то была кровь».

И вдруг новая мысль ударила мне в голову:

«А что, если он еще жив?!»

Но, увидев Роксая, я тут же поняла, что напрасно пыталась себя обмануть. Он был безнадежно мертв. Я медленно подошла поближе. Над телом моего песика жужжало облачко мух.

Откуда мухи? У нас все лето их почти не было. Ах, какая теперь разница! Это естественно: где кровь, там и мухи…

Мамочки мои! До меня вдруг дошло, что на свалявшейся шерсти Роксая — ни капельки крови. Мало того, я подсознательно ожидала увидеть истерзанный и искалеченный труп, но на теле собаки не было ни единой царапины.

Ноги подо мной так и подкосились. Неужели…

«Ты что, боишься его? — тут же укорила я себя. — Что бы с ним ни случилось, это твой старый пес. Больше, чем пес. Это твой друг. Не забывай, что он спас тебе жизнь».

Я присела рядом и, преодолевая пугливое отвращение, погладила Роксая по впалому боку. И отдернула руку, словно обожглась.

Об него действительно можно было обжечься!

Даже при жизни его тело никогда не было настолько горячим. Что-то смутно знакомое почудилось мне в этом мертвенном жаре. Значит, все же превратился… Роксай превратился…

«Как быть? Зарыть поскорее… Нет, так, наверное, еще хуже. Оставить здесь… Что там рассказывал Иван? Бросили на непаханом месте, и его опять под землю утянуло. Почему же Роксая не утягивает? Выходит, он только что всплыл?!.. Надо оттащить его куда-нибудь подальше отсюда…»

Однако я не могла заставить себя еще раз притронуться к пышущему неестественным жаром трупу. О, Господи, что теперь будет?

Я стояла, не сводя глаз с Роксая, и впервые в жизни не знала, что делать. Соседка что-то лопотала за моей спиной, но мне было не до нее. Я увидела, что Роксай пошевелился и приподнял оскаленную пасть. Самое страшное только начиналось… □

Евгений Дрозд

КЛИНОК ОБОРОТНЯ

Днем Всеслав суды судил народу

И ряды рядил между князьями,

В ночь же волком побежит, бывало,

К петухам в Тмуторокань поспеет,

Хорсу путь его перебегая!

«Слово о полку Игореве» в переложении А. Н. Майкова.

Полоцкая земля, год от Рождества Христова 1050. Лето.

Когда Галт вышел на поляну, он уже всем своим обостренным нюхом кладоискателя чуял, что место это не пустое. Остановившись, Галт извлек из дорожной сумы самое драгоценное свое достояние — завернутый в бобровую шкурку фиал из горного хрусталя. Заключенный в прозрачных стенках сосуда, внутри светился цветок папоротника. Галт медленно, ровными шагами перемерял лесную поляну вдоль и поперек и остановился в месте, где цветок светился ярче всего. Клад был зарыт здесь. Только полный невежа мог предположить, что Галт тут же начнет копать землю. Нет, кто-кто, а Галт хорошо знал: мало клад отыскать, надо еще, чтобы он в руки дался. Во-первых, следует прочесть специальный заговор, чтобы стерегущий подземные сокровища Клад-ник не утащил бы клад в глубь земли, откуда его уже нипочем не достать. А во-вторых, хозяин тайника, конечно же, наложил на него охранное заклятие, насылающее всяческие беды на голову чужака. Галт, конечно же, знал набор охранных заклинаний, самых распространенных в землях кривичей, полочан, родимичей и дреговичей. Но ведь надо еще угадать, какое из них взял хозяин сокровищ. Для этого у Галта был свой способ, простой и надежный. Кладоискатель тщательно спрятал хрустальный фиал и обернулся к кустам, в которых дожидался его знака сирота Тапейка.

— Иди сюда, — позвал Галт.

Из кустов вышел отрок, чье тощее тело сверкало сквозь прорехи ветхой одежонки. Галт нанял мальца у ближайшей придорожной корчмы, где тот отирался в надежде на подаяние. Кладоискатель посулил ему щедрое вознаграждение за одну работенку, а перед тем порасспросил местных и разузнал, что парнишка — сирота и в случае чего никто не станет его искать.

Галт размотал длинный сверток из облезлой козьей шкуры и извлек на свет Божий заступ.

— Копай, — велел он, протягивая отроку лопату.

И перстом указал, где именно надлежит копать. Тапейка принялся трудиться, а Галт, не спуская с него глаз, медленно попятился назад, пока не достиг края поляны. Здесь он остановился, зажав в ладони оберег, висевший у него на груди на кожаном ремешке.

Клады обычно не зарывают слишком глубоко, так что вскоре лопата ударилась обо что-то твердое — Тапейка даже и притомиться не успел.

— Что-то есть! — крикнул он Галту. — И неглубоко. Для чего ты, дядька, меня нанимал? И сам бы справился…

Как же — вот так он ему и выложил, для чего!..

— Давай-давай! Доставай, — рыкнул кладоискатель, еще крепче сжимая оберег и шепча заклинание.

Тапейка нагнулся и не без труда извлек из ямы глиняный жбан. Высоко поднять не смог и застыл в полунаклоне, прижимая сосуд к животу.

— Тяжелый! — сдавленно воскликнул он.

Окаменевший Галт молчал, не сводя с отрока напряженного, пристального взгляда. Сейчас все должно было решиться. Мгновения ползли тягостно.

— Ну же! — мысленно выкрикнул кладоискатель.

Как бы в ответ поляна озарилась короткой, но сильной вспышкой, а в чистом, почти безоблачном небе разразился одинокий, но мощный громовой раскат.

Ясно! Заговор был таков: откопавшего сокровище вора должен был поразить своей стрелой сам Перун. И поразил!

Галт быстро прочитал обратное заклинание и без опаски приблизился к упавшему навзничь сироте. Тапейка все так же сжимал в руках погубивший его жбан, однако оставался неподвижен, а его широко раскрытые глаза смотрели в небесную синеву с выражением безмерного удивления. Галт только сейчас заметил, что у сироты разные глаза — левый голубой, а правый зеленый. «Бог шельму метит…», — подумал кладоискатель, осторожно выдирая из непослушных пальцев отрока жбан с сокровищами. Сосуд действительно был тяжелым, и неудивительно — его до краев заполняли серебряные дирхемы и динарии, сердоликовые бусы, золотые браслеты, обручи и фибулы. Галт неспешно пересыпал все это в прочную суму, тщательно высматривая среди камней и благородных металлов железные предметы. Из таковых оказался один только небольшой ключик. Поскупился хозяин на охранное железо, вот и поплатился за это. Галт вернул ключик назад, в пустой жбан, а еще бросил туда один серебряный дирхем и одну сердоликовую бусину — отступное Кладнику, после чего бросил жбан в яму и небрежно забросал землей. Тщательно упаковал свои вещички, выпрямился, двинулся было прочь, но задержался у тела сироты. Тапейка лежал, глядя в небо своими разными глазами, и не подавал признаков жизни. Галт осторожно ткнул отрока в бок носком кожаного сапога, пожал плечами и отправился восвояси.

Полоцкая земля. 10 лет спустя. Канун Рождества. Утро.

Укрыв дорогие свои княжеские одежды под грубым плащом простого дружинника, Всеслав Брячиславич Полоцкий, он же Всеслав-Чародей, выскользнул тыльными ходами за пределы посада и упругим звериным шагом направился к чащобе окружающего Полоцк леса, где привык он вершить свои чародейства и волхования. Князь, однако, не сумел уйти из города незамеченным. Неведомо откуда взявшийся монах преградил ему путь, согнулся в поклоне и протянул чашу для подаяний. Князь скривился. Монах был ему знаком. Брат Евстохий уже долгое время изводил Всеслава просьбами о пожертвовании на строительство храма. Князь же, остававшийся в душе язычником, но вынужденный поддерживать новую веру из политических соображений, считал, что достаточно уже сделал для христианства, воздвигнув в Полоцке Софийский собор. И уж тем паче не нужен ему был христианский монах здесь и сейчас. Поэтому Всеслав не стал разводить канитель, а обратил к монаху слово, хоть и тихое, но исполненное такой угрозы, что чернец, кажется, и сам понял свою неправоту. Он, ни слова не говоря, попятился, развернулся и зашагал прочь, проваливаясь в сугробы и путаясь в полах длинной свиты. Князь проследил тяжелым взглядом, пока монах не скрылся из виду среди посадских стен, и направился в лес.

Выйдя на знакомую поляну, Всеслав огляделся — не привел ли кого за собой. Нет, вроде чисто. Жаль, следы на снегу отчетливо видны, а занесет их нескоро, но тут уж ничего не поделаешь. Всеслав смахнул рукавом снеговую шапку с широкого старого пня и всадил в самый центр вековых колец лезвие кинжала с рукояткой, увенчанной серебряной головой рыси. Глаза зверя сверкали изумрудами.

Еще раз обернувшись по сторонам, Чародей быстро разделся догола, сложил одежду в плащ дружинника, свернул в узел и, укрыв его под корнями пня, забросал снегом.

Выпрямился в полный рост, на несколько мгновений застыл перед пнем недвижно, шепча заклинания, затем, резко и сильно оттолкнувшись, кувыркнулся над рукояткой ножа. На снег по ту сторону пня приземлился, спружинив на четырех лапах, громадный волк. Издав короткий низкий рык, волк метнулся в лесную чащобу.

Какая нужда заставила князя прибегнуть к волхованию в канун Рождества, осталось неведомым, но одно можно сказать наверняка — в Тьмуторокань он не направлялся, ибо к вечеру должен был успеть вернуться в стольный Полоцк. Князь-волколак спешил и не оглядывался, а зря. Из густого ельника на опустевшую поляну вышел брат Евстохий, медленно проследовал по человечьим следам до пня и остановился, сокрушенно качая головой и глядя на рукоять ножа да на цепочку звериных следов, от пня убегающих. Вдруг некая мысль заставила монаха приподнять бровь и призадуматься. Брат Евстохий вздохнул, осенил себя крестным знамением и, подняв очи горе, принялся бормотать слова молитвы. Завершив ее, еще раз перекрестился и, ухватившись за рукоятку обеими руками, с трудом — крепка княжеская длань! — вытянул нож из пня. Уложил его на дно дорожной сумы и отправился туда, где можно в тепле скоротать время до вечера.

Брат Евстохий рассуждал так: без ножа князь не сможет вернуть себе исконное обличье, а если он не успеет превратиться в человека до Рождества, то так навсегда и останется волком. Наверняка к вечеру князь-волколак будет сговорчивее. Обдумывая предстоящую беседу, чернец направлялся к придорожной корчме Павилы, что на левом берегу Двины. Негоже, конечно, монаху обретаться в злачных местах, но до обители идти долгонько, а в корчме можно еще и кое-какое жертвование собрать — народ во хмелю добрым становится.

Вечер.

Корчма Павилы стояла на бойком месте, где летом налаживали паромную переправу. Со двора ее видны были стены новой полоцкой крепости, выстроенной на холме, на правом берегу, у самого слияния Двины и Полоты. Удобное положение (к городу близко, но все же на другом берегу, а стало быть, в стороне от пристального княжеского взора) делало корчму излюбленным местом для самого разного люда.

Сегодня в жарко натопленной светлице яблоку негде было упасть. Хотя народ еще не вполне освоился с праздниками новой веры, лишний повод пображничать воспринимал с пониманием. На более светлой и просторной половине стояло лишь два длинных стола. За одним несколько княжеских дружинников играли в зернь, попивая хмельной мед. За другими угощались зайчатиной и жареными голубями купцы — смоленские и ганзейские. На половине для простолюдинов столов было больше и стояли они теснее. Здесь мужики и ремесленный люд пили пиво, брагу и зеленое вино, заедая мочеными яблоками, квашеной капустой да солеными огурцами. Было шумно.

Кладоискатель Галт, забившись в дальний угол, чувствовал себя одиноким среди шумного скопа. Отдавшись мрачным мыслям, он мелкими глотками отпивал пиво из жбана и временами отламывал кусочки от лежащего перед ним маленького каравая хлеба. Год был несчастливым, в отличие от предыдущих, когда богатые клады легко давались Галту и он мог позволить себе жить на широкую ногу. Однако богатство ушло так же легко, как и далось, а годы веселой жизни оставили на лице Галта морщины и мешки под глазами. Галт поседел, лицом осунулся, телом погрузнел. Он угрюмо размышлял о приближающейся старости, о том, что нет у него ни семьи, ни дома, ни друзей, а всего-то и есть, что поношенная одежда да фиал с папороть-кветкой. Даже оберег пришлось заложить Павиле. Зимой клады не ищут, а как дожить до лета?..

В корчме появился новый посетитель — монах-чернец. Он принялся неспешно ходить меж столами, останавливаясь ненадолго у каждого гостя, скромно протягивая чашу для подаяния. Кто-то глядел мимо, кто-то бросал мелкую серебряную куну или ногату, троица веселых охотников швырнула монаху несколько беличьих шкурок. Наконец служитель Божий добрался до Галта и задержался перед ним. Галт, погруженный в тяжкие думы, чернеца не заметил. Монах собрался было уже идти дальше, но, задержав взгляд на лице кладоискателя, застыл. Рука с чашей дрогнула. Несколько мгновений монах пристально смотрел на Галта, который все так же был глух и слеп.

Наконец брат Евстохий опомнился, но обход столов продолжать не стал. Вместо этого он ссыпал в суму содержимое чаши, направился к Павиле и смиренно попросил у него, Христа ради, немного молока и хлеба. Павила наделил Божьего странника кувшинчиком молока и большим караваем. Со всем этим монах вернулся в угол, где сидел кладоискатель, уселся напротив Галта и принялся попивать молоко и заедать его ломтями хлеба, которые отрезал от каравая дорогим ножом с рукоятью в виде серебряной головы рыси. Монах не смотрел на Галта, резал хлеб медленно и аккуратно, стараясь, чтобы лезвие поярче сверкало в огнях многочисленных свечей, откладывая нож на столешницу с показным стуком. И добился своего.

Галт, вынырнув из пучины раздумий, уставился на сверкающий клинок и напрягся, чуя поживу всей своей алчной душой. Он стремительно поднял глаза и увидел наконец сидящего напротив монаха в низко надвинутом на лицо капюшоне. Роскошный нож и его обладатель явно не соответствовали друг другу.

— Добрый у тебя нож, брат э-э… — начал Галт.

— Брат Евстохий, — скромно вымолвил монах. — Странствую ради сбора жертвований на устроение храма.

— Бог в помощь, коли так. А меня Галтом кличут. Так слышь, что говорю — добрый нож имаешь. У всех такие в вашей обители?

— Нам такие иметь негоже. Это я в лесу нашел, по пути сюда. А если по сердцу он тебе, добрый человек, так и забирай.

И монах подвинул княжеский нож в сторону пораженного Галта.

— Но… но ты же, брат Евстохий, подаяние на храм собираешь, а за этот нож, знаешь, сколько выручить можно?! Как же ты его мне отдаешь?

— Храмы возводят на даяния, от сердца идущие. А это мне еще неведомо кто послал… может, лукавого проделки. Забирай.

— Ну что ж, брат Евстохий, — сказал Галт, принимая нож, — подал бы я чего на храм твой, да вот вишь — сам гол как сокол, даже оберег свой Павиле заложил за постой и харчи.

Говоря это, кладоискатель развернул под столом бобровую шкурку с фиалом и поднес к нему нож. Папороть-кветка слабо засветилась. Нож был явно взят из клада.

— Да где же ты нашел его, добрый брат Евстохий? — умильно спросил Галт.

Монах, все так же не поднимая век и не отрывая взора от столешницы, простодушно, но очень точно писал Галту и саму поляну, и как на нее попасть. А нож-де лежал у корней пня в центре поляны. Может, там и еще что было, если поискать, да только он, Евстохий, делать этого не стал…

Монах замолчал и прильнул к молочному горшочку. Галт тоже не стал продолжать беседу, одним глотком допил пиво, засуетился, заторопился и, пробормотав на прощание что-то невнятное, выскочил из корчмы.

Только теперь брат Евстохий поднял глаза. Он задумчиво смотрел в сторону дверей, затем допил молоко, засунул остатки каравая в суму и неспешно двинулся к выходу.

Ночь.

Галт легко нашел ту самую поляну. Только что появившаяся луна светила ярко. Галт быстро обошел пень вокруг, держа над ним фиал с цветком папоротника. По оттенку свечения видно было, что на клад даже не наложено охранное заклятие. На такую удачу Галт и не рассчитывал. Он разгреб снег у основания пня и извлек из норы меж корней что-то завернутое в узел.

Распустил завязку. Развернул плащ.

Глазам его открылось богатое одеяние — рубаха из камки с ожерельем, шитым жемчугами и каменьями, шелковые порты, расшитый бисером пояс с туго набитой калитой, свита из голотного бархата, украшенная серебряными гривнами, короткий плащ-корзно с золотой застежкой-фибулой.

Всего этого с лихвой должно было хватить, чтобы расплатиться с

Павилой, выкупить назад оберег и дожить до лета. Галт снова завязал плащ в узел, перед тем выкинув из него самую дешевую часть одеяний — длинное полотенце для обвязывания вокруг бедер. Это Кладнику. Его доля.

С поляны Галт уходил ошалев от радости. Удача кружила голову, и он даже не задумался, каким образом попало на лесную поляну такое богатое одеяние. И конечно же, Галт не видел, что за всеми его розысками внимательно наблюдал укрывшийся в чаще монах.

Когда поляна опустела, монах бросил взгляд на яркую луну, поплотнее закутался в свиту и приготовился к ожиданию.

Однако ждать пришлось недолго. Вскоре на поляну бесшумно вымахнул огромный волк с человечьими глазами и белой полоской вокруг шеи — верные признаки волколака. Князь подбежал к пню и застыл. Потом поднял морду к небесам и испустил протяжный вой, более смахивающий на человеческий стон. Брат Евстохий перекрестился и решительно выступил вперед.

— Нехорошо, княже, — твердо вымолвил он, остановившись у пня и держа правую руку на нагрудном складном кресте-энкалпионе. Душу свою губишь, волхованиям поганским предаваясь в святую ночь.

Волколак зарычал, низко опустив морду, глаза его зажглись угольями, шерсть на загривке встала дыбом.

— А ежели до наступления сей святой полночи не сможешь человечий облик принять, то и останешься зверем вековать.

Волколак оскалил клыки и яростно хлестнул себя хвостом по боку.

— И что тогда с Полоцком стольным будет, что станется с людишками, коих ты защитить не сможешь от усобиц.

Рычание волколака перешло в хрип, чувствовалось, что огромных усилий стоит ему удержаться и не вцепиться брату Евстохию в глотку.

— Однако же, — гнул свое монах, — терпелив Господь наш и нет меры всепрощению Его. И ты, князь, милости Его сподобиться можешь, невзирая даже на бесовские свои игрища, ежели, конечно, не поскупишься на дары щедрые и обильные; коли поможешь выполнить обет о возведении храма, коий дал я много лет тому в честь чудесного спасения. Ты, князь, только голову наклони или очи прикрой, ежели согласен, а уж ножик-то у меня найдется, чтобы в пенек воткнуть…

Волколак, каждая мышца которого была так напряжена, что, казалось, вот-вот лопнет, взревел, глядя на монаха безумными глазами, и обмяк. Волколак закрыл глаза и опустил морду вниз до самого снега.

Монах, не мешкая, извлек из своей простой сумы нож с деревянной рукоятью, воткнул в пень и отошел в сторонку.

Волколак прыгнул без разбега, кувыркнулся над ножом и в воздухе превратился в человека, чьи босые ступни впечатались в сугроб у пня.

— Это не мой нож! — таковы были первые слова Всеслава. Голос его звучал хрипло. Он запустил руку в полость под пнем, но извлек оттуда лишь простое полотенце. Князь выпрямился, держа его обеими руками и разглядывая, будто глазам своим не мог поверить.

— Где мое одеяние?! — взревел он. — Говори, чернец, а не то, знаешь — У меня терпения не столько, сколько у твоего Бога.

— Не ведаю, княже, — спокойно ответил монах. — У меня нет ни одежд твоих, ни ножа. Да как он выглядел, нож тот?

— Варяжской работы клинок, а на рукояти серебряная голова рыси с изумрудами вместо глаз…

На лице брата Евстохия отразилось движение мысли.

— Припоминаю… — молвил он раздумчиво. — Видел я такой нож у одного доброго человека. Может, и добро твое у него же. Коли поспеешь, князь, так найдешь этого человека в корчме Павилы…

Князь к этому времени препоясал чресла полотенцем и стоял, обхватив плечи руками и переминаясь босыми ступнями по снегу. Мороз давал себя знать.

— У Павилы, говоришь?! — выкрикнул Всеслав. — Ладно же…

Он бросился прочь с поляны.

— Князь! — крикнул ему вслед монах. — А как насчет пожертвования?

— Завтра, — отозвался Чародей, оборачиваясь на бегу, — после службы приходи в детинец, потолкуем…

И изо всей силы рванул прочь, спеша поскорее добраться до корчмы Павилы.

* * *

Брат Евстохий возвращался в родную обитель, и на душе его было светло и покойно. Он предвкушал предстоящую службу и праздничную трапезу с братией и отцом настоятелем, который по такому случаю расщедрится и позволит братии пригубить толику хмельного меда. И с выполнением обета, кажется, все ладно сложилось. Однако более всего монаха грела мысль о том, что сделает князь, никогда не отличавшийся кротостью нрава, с человеком, который в рождественский мороз заставил его бежать несколько верст по глубокому снегу босым и почти голым. Брат Евстохий, а в миру сирота Тапейка, поспешал в обитель, и глаза его светились радостью — и левый, голубой, и правый, зеленый.□

ВЕРНИСАЖ

ЛАНДШАФТЫ СНОВИДЕНИЙ

Заголовок статьи навеяло название первого и пока единственного альбома английского художника, о котором пойдет речь.

Альбом в оригинале назывался «Dreamlands» (1990), что можно перевести и как «Страна снов», и как «Земля снов». А художника зовут Марк Харрисон.

Он не входит в плеяду знаменитостей, лауреатов, модных и самых высокооплачиваемых художников — короче, знаковых фигур фантастической тусовки. Даже в двух самых фундаментальных на сегодняшний день «жанровых» энциклопедиях — научной фантастики и фэнтези — о нем не сказано ни слова.

На мой взгляд, это несправедливо. Харрисону скоро исполнится пятьдесят, за его плечами сотни работ, среди которых попадаются просто блестящие, и притом он по сей день остается «малоизвестным художником эпохи Уэлана». Ну, приблизительно так же, как какие-нибудь «мирискусники» — Сомов, Бакст, Добужинский — оставались малоизвестными «в эпоху Репина и Васнецова»…

Родился он в 1951 году. Для родного города Лестера у Харрисона не нашлось ни одного доброго слова: «Для меня это место на карте обозначено лаконичным Нигде». Оно и понятно: как мог унылый индустриальный центр Средней Англии дать толчок вдохновению впечатлительного подростка, вся сознательная жизнь которого была посвящена поискам иных миров, чего-то яркого, неземного, экзотического.

Сразу же по окончании средней школы Харрисон уехал (попросту говоря, сбежал) в соседний, гораздо более колоритный, Ноттингем, где поступил в художественный колледж. Ноттингем, между прочим, соседствует с Шервудским лесом, известным даже тем, кто никогда не ступал на землю Соединенного Королевства. Кстати, кроме прекрасно сохранившегося замка, город знаменит еще старейшим английским пабом — «Дорога в Иерусалим», открытым, страшно сказать, в 1189 году и по сей день исправно принимающим посетителей. Вот тут было все, что нужно для художественной души!

После Ноттингема Харрисон завершил образование в колледже, расположенном в пригороде Лондона, название которого также знаменито во всем мире, — Уимблдоне. И в 1973 году с дипломом в кармане и самыми честолюбивыми проектами в голове начал хлопотную жизнь свободного художника (хотя первый заказ от издателей получил еще в колледже).

Однако после нескольких первых удачных работ, проданных на заказ (среди них, кстати, фантастики не было вовсе), у Харрисона наступил творческий простой, длившийся несколько лет. Заказов не было, а значит, не было и денег, и совершенно «романная» мелодраматическая ситуация — голодающий художник отказывает себе во всем, на последние медяки покупая холст и краски — для Харрисона тогда была, увы, грубой реальностью.

Он решает поступить на службу: «Мне надоело голодными глазами провожать друзей, отправляющихся за город на уик-энд, а самому в голове просчитывать, могу я себе позволить купить банку джема или нет. Так я стал клерком. И поначалу мне понравилось: после нескольких лет тотального безденежья было здорово получать обыкновенную зарплату! Но будущего у этого ремесла не было, все оказалось таким же зыбким и нестабильным, и мне пришлось задуматься над тем, что я делаю и что собираюсь делать впредь».

Харрисон снова вернулся к живописи, но теперь старался не ограничиваться единичными заказами, а сразу получать контракты на солидный срок — и желательно от американских издателей. Конечно, это неизбежно внесло в его работу элемент пресловутого коммерческого «конвейера», но, как показало время, ему одному из немногих жанровых иллюстраторов удалось свести этот элемент к минимуму.

Наверное, это произошло потому, что Харрисон очень уважительно, даже с пиететом относится к своему подсознанию. Заказчики определяют сюжеты картин, но здесь пределы их власти заканчиваются. Художник предпочитает вслушиваться, всматриваться в себя.

«Из-за того, что почти все мои картины были заказаны издателями, идеи, которые я использовал, приходили ко мне как бы снаружи, извне. А вот сновидения, грезы, без которых также не было бы этих картин, шли изнутри, из меня самого, поэтому они — часть моей личности. На самом деле я не умею прямо, «в лоб», использовать образы, которые увидел во сне, но зато могу пользоваться ими опосредованно и без ограничений… Мои сны, грезы, видения определяют не то, что я изображаю, а, скорее, то, как я это изображаю. В мозгу скапливается множество самого разнообразного материала, и когда-то потом, когда представится случай, некий, затесавшийся в сознание образ — на первый взгляд, случайный, — вдруг возьмет да и появится на холсте. Причем в том месте, где нужно».

Стоит ли удивляться, что среди живописных циклов Харрисона — архетипичные «Сны о Еве», серия «Заглядывая в окна», навеянная работами Магритта, Дельво и других сюрреалистов; проникнутые тайнами и магическими символами «ориенталистские» фантазии. Ну и наконец, обложки к «маджипурскому» циклу Силверберга и циклу о Многоярусном мире Фармера, произведениям Пэт Мэрфи, Орсона Скотта Карда, Джека Вэнса, Шери Теппер… Для тех, кто разбирается в фантастике и живописи, эти имена говорят сами за себя.

А если выделять какие-то «фирменные», повторяющиеся мотивы Харрисона, то первым делом бросаются в глаза два: в его мире всегда есть место красоте; но красота эта, притягивающая взор, всегда таит в себе и скрытую опасность. Они неразлучны и немыслимы одна без другой. Кажется, две вещи Харрисону должны стабильно не удаваться: лубочный оптимизм умиротворенной утопии, мещанское «сделайте нам красиво» и не менее унылый (несмотря на весь свой внешний «отвратизм») мир современного коммерческого «ужастика». А на неуловимой, но неизменно присутствующей грани между этими полюсами, тонкой полоске нейтральной зоны — пожалуйста, тут художник впечатляюще покажет, на что способен!

…Текст к вышеупомянутому альбому Харрисона написала американская писательница Лиза Тагтл, с некоторых пор переселившаяся в Англию. Автор нескольких фантастических книг, соавтор Дж. Р.Р.Мартина и бывшая жена Кристофера Приста, в 1981 году она отказалась от присужденной ей премии «Небьюла» — нечастое событие в мире англоязычной фантастики[1]. Татгл не раз гостила у Харрисона. И если правда, что не только человек строит себе жилище, согласуясь, с собственными эстетическими представлениями, но и Дом со временем оказывает незримое влияние на хозяина, то ключом для лучшего понимания художественного мира Харрисона послужит эта цитата из статьи Таттл, которую мне хотелось бы привести целиком:

«Сейчас Марк Харрисон живет на южном побережье Англии, и из окон его квартиры на верхнем этаже видно море. В этой квартире много окон, насыщающих комнату, где он обычно работает, солнечным светом и целой цветовой палитрой постоянно изменчивого в этих местах неба. Первое, что бросается в глаза посетителю, это замысловатые, вырезанные из дерева фигурки божеств и фантастических чудовищ. И пока художник работает, склонившись над своим столом, студию наполняют звуки экзотической музыки — африканской, с острова Бали, старинной английской, не говоря уж о собственных музыкальных экспериментах Харрисона (он работает ударником в местной группе «Gamelanadingdong»). И в такой обстановке на холст или картон переносятся не менее экзотичные картины, рожденные воображением…» □

Михаил КОВАЛЕВ

Кэролин Черри

ПОВЕЛИТЕЛЬНИЦА ТЬМЫ

Смерть шла по рынку Коринфа.

Иногда она останавливалась у прилавков, с довольным видом оглядывала толпы людей. Смерть приняла обличье немолодой женщины в запыленных лохмотьях. Она много путешествовала — о том говорил зажатый в руке посох — утром побывала в Сирии у знаменитого полководца, потом отправилась в Индию, наведалась в Египет. Кроме того, тысячи тысяч слуг выполняли приказы Смерти — впрочем, все они являлись составными частями ее сущности. Сама же она одновременно находилась на рынке в Коринфе, в маленькой хижине в Германии и на небольшой улочке Рима — многократное и мгновенное отражение личности, каждое из которых видело мир ее глазами.

Смерть нежно улыбнулась ребенку, который заглянул ей в лицо и рассмеялся, но улыбка исчезла, когда мать потащила мальчика прочь, повторяя, что не следует глазеть на незнакомых людей. Смерть отвернулась от юного нищего, устроившегося на ступенях храма, лишь бросила ему монетку, и тот с удивлением посмотрел ей вслед.

И вот Смерть подошла к парадной лестнице дворца. Стража насторожилась, но, увидев, что это убогая нищенка, подняла копья и разрешила ей пройти: по обычаям страны во дворец пускали всех странников, чтобы они могли поесть за дальним концом стола и получить милостыню — здесь редко появлялись путники, и новости ценились как большая редкость.

Да, сегодня ночью Смерть будет сидеть за королевским столом — ее неотвратимо влекло к хозяину дворца.

Впрочем, Смерть отлично знала сюда дорогу, ведь ей уже доводилось шагать по коридорам с богато украшенными стенами, тем самым, что вели в тронный зал, где теперь шел роскошный свадебный пир. А год назад она приходила, чтобы увести за собой старого царя. Слуги, выполняя ее поручения, не раз наведывались во дворец; Смерть прекрасно ориентировалась в его переходах и апартаментах — как и в великом множестве других мест на бескрайних просторах земли.

Однако слуги увидели лишь лохмотья незваной гостьи и с плохо скрываемым презрением усадили ее в самый дальний угол. Ей сунули в руки тарелку с едой и чащу с вином. Смерть не стала отказываться от угощения, она слушала песни менестрелей и наслаждалась дарами земли. Однако никто не заговорил с ней, впрочем, она и сама хранила молчание, изредка бросая быстрые взгляды на молодого царя.

Наконец взгляды их встретились, и Смерть поняла, что он догадался о том, кто она такая. Впрочем, царь был еще очень молод, ему казалось, что у него еще все впереди.

Трапеза заканчивалась, принесли вино, и первым из оправленного золотом кубка выпил царь, потом передал его своей молодой жене. Слуги неслышно скользили между гостями, доверху наполняя вином чаши — наступало время беседы.

Глаза царя раз за разом со страхом обращались в сторону Смерти, чьи лохмотья казались ему слишком черными, а лицо чрезмерно бледным; умирающие чувствуют то, что недоступно живущим.

— Странница, — заговорил наконец царь, и его голос прозвучал уверенно и твердо, — по нашим обычаям мы сначала угощаем гостей, а потом они сообщают нам свое имя и, если хотят, рассказывают о том, что повидали. Мы никогда не настаиваем, но так у нас принято.

Смерть поднялась на ноги, и время остановилось, все в зале застыло: вино повисло в воздухе, не достигнув чаши, губы не успели договорить слово, муха, только что влетевшая в открытое окно, замерла в проеме, а огонь в камине превратился в изумительный монумент.

— Владыка Сизиф, я Смерть, — негромко проговорила она и, сбросив лохмотья, предстала в своем истинном обличье — темная сестра Сна, прекрасного и нежного Бога. — Пойдем со мной. Пора.

Исполненная силой юности душа Сизифа крепко вцепилась в смертное тело своего хозяина, не желая его покидать. Царь оглядел роскошно убранный зал, дотронулся до руки молодой жены, которая не почувствовала его прикосновения, ведь для нее время остановилось — сияющие голубые глаза широко открыты, чудные волосы цвета спелой пшеницы спят на плечах — красавица, красавица Меропа.

Рука Сизифа задрожала. Он повернул к Смерти залитое слезами лицо.

— Она не видит тебя, — сказала Смерть. — Пойдем со мной.

— Это несправедливо, — запротестовал Сизиф.

— Ты баловень судьбы, — промолвила Смерть, — владеешь множеством замечательных вещей, которые всегда принадлежали тебе. Но пришла пора оставить мир.

— Я ее люблю, — рыдал Сизиф.

— Она уйдет, в свое время, — пообещала Смерть.

Сизиф провел ладонью по нежной щеке Меропы, которая так и осталась неподвижно сидеть на своем месте. Он поцеловал жену и снова посмотрел на Смерть.

— Одно слово, госпожа, — взмолился он, — одно слово с моей суженой.

Сердце Смерти дрогнуло, поскольку, как и ее брат, она была доброй богиней.

— Ладно, я дам тебе несколько мгновений.

Мир снова пришел в движение. С жужжанием пролетела муха, взметнулось вверх пламя, возобновились разговоры.

Меропа коснулась руки мужа и удивленно заморгала, когда Сизиф наклонился к ней и что-то зашептал на ухо. Небесно-голубые глаза округлились и наполнились слезами; женщина покачала головой, а Сизиф продолжал шептать.

Смерть отвернулась, чтобы не смотреть на рыдающую вместе с мужем Меропу, гости замолчали, не понимая, что происходит.

Все в зале снова застыло.

— Время пришло, — промолвила Смерть.

— Госпожа, — царь сдался и кивнул.

На сей раз душа мгновенно покинула тело и недоуменно огляделась по сторонам. Смерть взяла ее за руку и посохом раздвинула занавес, который отделяет сумеречный мир от обычного.

— Ой, — тихонько вскрикнул Сизиф, содрогнувшись во мраке.

Однако Смерть обняла молодого царя за плечи и пошла рядом, стараясь его утешить.

А потом удалилась, ибо потратила на Сизифа слишком много времени, и другие ее глаза и руки были парализованы — ведь дел у богини всегда хватало. Она уселась на трон в царстве мертвых и взглянула на серые извилистые воды Стикса и на погребальное пламя Флегетона[2], а остальные ее «я» принимали души моряков, потерпевших кораблекрушение в Средиземном море, и душу котенка, умершего в Александрии.

Смерть, сестра Сна, никогда не спит и присутствует повсюду.

Однако после того как мир обернулся вокруг своей оси третий раз и у Смерти появилась возможность отдохнуть на берегу Стикса, откуда она собиралась отправиться в далекую Африку (там жила старая женщина, которая призвала ее к себе), печальный призрак тронул Смерть за рукав. Она увидела залитое слезами лицо Сизифа.

— Ты все еще страдаешь? — спросила, она у души. — Мне жаль тебя, Сизиф. Перебирайся на другой берег… там есть прекрасные луга, где ты найдешь своих старых друзей. Я не сомневаюсь, что родители с нетерпением ждут встречи с тобой. Придет время, и к тебе присоединится Меропа. Поверь, дни разлуки пробегут незаметно.

Твоя беда в том, что ты никак не можешь забыть земной мир.

— Я и впрямь ничего не могу поделать, — ответил молодой царь. Моя жена не отпускает меня.

— До сих пор?! — с недоумением воскликнула Смерть.

— Да, погребальный обряд не свершен, — горестно заявил призрак, простирая руку в сторону серой реки, где причалила к берегу лодка перевозчика. — У меня нет монеты, и близкие со мной не простились. Я остаюсь пленником прежнего мира. О, госпожа, позволь мне отправиться во дворец, я постараюсь убедить жену похоронить меня, как положено.

— Таков закон, — признала Смерть, пожалев Сизифа и женщину с небесно-голубыми глазами и волосами цвета спелой пшеницы.

«Как она жестока, — подумала Смерть, — и как красива».

— Иди, — разрешила Смерть. — И добейся, чтобы Меропа устроила тебе подобающее погребение. Вот путь, по которому ты пойдешь.

Она раздвинула занавес меж мирами, показав Сизифу Коринф, а сама устремилась в Африку, где кричала от боли старая женщина. И Смерть пришла к ней, быстрая и милосердная.

Однако, шагая по ночному рынку, призрак Сизифа улыбался. Когда он поднимался по ступеням дворца, стражники вздрогнули и покрепче сжали копья, а пламя факелов взметнулось ввысь.

В тронном зале укрытое тяжелым покрывалом лежало его тело. Рядом с ним на коленях стояла Меропа. Ее прекрасные небесно-голубые глаза были заплаканы, а золотые волосы в беспорядке.

Сизиф рассмеялся и коснулся ее плеча, но она ничего не почувствовала; тогда он вошел в собственное тело и с улыбкой приподнялся на смертном ложе.

— Мой повелитель! — вскричала Меропа, а он крепко прижал ее к груди.

Слезы мгновенно сменились радостным смехом.

Слуги испуганно взирали на счастливую пару — умного царя и его храбрую молодую жену. Ведь пока Смерть ждала Сизифа, супруги договорились, что Меропа ни при каких обстоятельствах не станет хоронить мужа.

— Не впускать во дворец незнакомцев, — тут же приказал Сизиф своей страже.

И вместе с юной женой поднялся по лестнице в спальню, где на стенах танцевали голубые дельфины и всю ночь ярко полыхали факелы.

В те времена в Китае шла война, на берегах Янцзы горели деревни и города. Одни люди тихо покидали сей мир, другие покрывали себя вечной славой. Смерть и тысячи ее слуг были очень заняты.

В Индии началась чума, горячие ветры разносили ее дыхание по улицам городов: сначала умирали животные, а потом и люди, которые отчаянно кричали, не в силах переносить жестокие мучения. Смерть в сопровождении слуг мчалась на зов несчастных.

Вскоре разразилась война в Германии, которая кровавым потоком выплеснулась на земли Галлии; сражения не стихали в течение многих лет.

Смерть, которая никогда не спит, редко возвращалась в свой замок, она скиталась по дорогам Европы или горам Азии, появляясь в самых разных местах в лице своих многих тысяч слуг.

Прошли годы, она снова оказалась на рынке Коринфа. Дети с ужасом смотрели на нее, а взрослые старались незаметно отойти в сторонку.

— Что происходит? — спросила Смерть, вспомнив, как встречали ее в этом городе раньше.

— Уходи прочь, — ответил купец. — Наш царь не любит, когда в город приходят чужаки.

— Изгоняя странников, вы оскорбляете Богов, нарушаете их заповеди, — сказала Смерть.

Но люди начали бросать в нее камни, сердце Смерти наполнилось скорбью, и она покинула город. Возле ворот сидел умудренный годами нищий и с надеждой смотрел на незнакомку. Однако Смерть отвернулась от него, лишь бросив несчастному монету.

Потом она сделала один шаг (а шаги Смерти широки) от городских ворот до входа во дворец. Стражники мгновенно скрестили перед ней копья. Но теперь Смерть была в богатых черных одеяниях с золотой каймой, а в ее глазах полыхал огонь.

Стражники в страхе отшатнулись, копья со стуком попадали на пол, и разгневанная гостья молча прошла во дворец. К тому же ее разбирало любопытство: почему в городе появился обычай, запрещающий впускать странников.

Пламя факелов с ревом взметнулось к потолку, когда Смерть прошла по коридорам, но мрачную фигуру богини окутывала тьма. Она шагала все дальше — мимо танцовщиц, порхающих над изукрашенным разноцветной мозаикой полом, мимо благоухающих садов. И со всех сторон до нее доносился шум веселья.

И вот на пустующий конец стола, где раньше усаживали странников, пала тень. Вспыхнул и погас факел, смех замер на губах мужчин и женщин, попытавшихся понять, кто вошел в зал — но им не дано было увидеть незваную гостью.

Лишь царь поднялся со своего трона и его жена, небесно-голубые глаза которой широко открылись. Сизиф стал старше, на висках у него появилась седина; первый иней посеребрил золото волос его супруги; от глаз разбежались мелкие морщинки. Меропа поднесла руку к губам и застыла — как и все в зале, за исключением Сизифа.

— Сизиф, — сказала Смерть и нахмурилась, отчего потемнело погрузившееся в сон пламя.

Рука Сизифа коснулась плеча Меропы и слегка задрожала, а его глаза наполнились слезами.

— Ты видишь, как я люблю Меропу, — сказал Сизиф, — я не в силах ее покинуть.

Обреченная на вечное одиночество Смерть скорбела вместе с ним, она больше не гневалась на Сизифа.

— Ты получил годы, о которых мечтал, человек, — промолвила она. — Смирись. Пойдем со мной.

Однако душа Сизифа не хотела уходить.

— Пойдем, — сердито повторила Смерть. — Пора. Ты украл сорок лет. Тебе удалось меня перехитрить. Следуй за мной.

И она взмахнула рукой, так что пламя в камине померкло.

Но Сизиф опередил Смерть — в единое мгновение он опутал ее руки золотым поясом. Смерть вскричала, ее заклятие исчезло, и Меропа застонала в темноте. Огни погасли, а придворные в ужасе заплакали.

Однако среди них нашлись смельчаки, которые помогли своему царю отвести Смерть в подвалы дворца, высеченные внутри скалы, обычно там хранились вина и оливковое масло. Они надели на Смерть железные цепи и оставили одну.

Где-то в Испании призывал Смерть старик, но она не ответила: богиня рыдала. На одной из улиц Коринфа, терзая уши прохожих, скулила собака, которую переехала повозка, и ее жалобы разрывали сердце Смерти.

Болезни и старость вершили свой суд; в мире страдали тысячи людей и животных, безуспешно моля Смерть забрать их.

Насекомые и звери размножались, и никто из них не умирал; их разрывали на части, ели живьем… Цветы и трава продолжали расти, даже если их срезали, и вскоре по улицам городов стало невозможно проехать. По полям бродили бесчисленные стада животных в сопровождении своего потомства.

В разных странах шли войны, но Смерть не посещала поле боя, раненые сражались до тех пор, пока не получали страшных болезненных ран — и оставались жить… повсюду раздавались дикие вопли и стоны страдающих людей.

Смерть, рыдая, выслушивала все мольбы и молитвы — и ничего не могла сделать.

Птицы и грызуны поедали посевы — в мир пришла нужда. Болезни и голод рука об руку шагали по улицам городов, безжалостно терзая людей и животных.

Но Смерть не могла даже пошевелиться.

Наконец боги взглянули на землю и увидели, какой там воцарился хаос. Они немедленно начали дознание, поскольку страдания людей стали такими невыносимыми, что они забыли о жертвоприношениях.

Боги искали Смерть в недрах земли и глубинах моря, ведь она никогда не поднималась в их чертоги за облаками; спрашивали змееподобных детей Ночи, кузенов Смерти, но никто не знал, куда она подевалась.

И тогда из сумрака Ночи выступил ее младший брат — Сон, который проложил свой извилистый путь к самым мудрым из богов, и несмело прошептал:

— Сизиф.

И тогда Боги обратили свои всевидящие глаза на город Коринф и человека по имени Сизиф… а в следующее мгновение они увидели темное подземелье его дворца. Боги нахмурились — началось землетрясение.

Удар следовал за ударом, рушились колонны, люди в ужасе закрывали руками лица, а Сизиф посмотрел на Меропу, печально поцеловал ее и достал ключ.

Спускаться вниз, когда все вокруг сотрясается и рушится, было очень страшно, но Сизиф заставил себя приблизиться к тени, скорчившейся в самом углу — за ним внимательно наблюдали исполненные гнева глаза: ему следовало помнить, что Смерть является дочерью змея — теперь Сизиф понял, кого пленил — мудрое холодное существо, так не похожее на своего кроткого брата.

— Дай мне десять лет, — попытался поторговаться Сизиф, который никогда не сдавался без боя.

Однако Смерть ничего ему не ответила. Пол задрожал еще сильнее, на стенах появились трещины — дворец мог в любой момент рухнуть. Сизиф подумал о своей царице, потом вставил ключ в замок, и цепи упали.

Смерть встала, мрак вокруг нее взвихрился, и ее ледяное дыхание коснулось Сизифа. Человек упал на колени.

Над ним склонилось смуглое лицо, и царь услышал тихий шепот:

— Вставай, храбрый Сизиф, пора пришла.

Сизиф, забыв о своем теле, которое осталось лежать на полу, шагнул вслед за Смертью и оказался на рыночной площади. Повсюду, где падала черная тень, все превращалось в прах, даруя жизнь юным побегам; стих вой старого пса; стали слышны детские голоса; а когда наконец они вышли из ворот Коринфа, Смерть остановилась у всеми забытого нищего. Она мягко взяла его за руку, старик вздрогнул и улыбнулся, его бессмертная душа заморгала, потянулась и, освободившись, покинула бренное тело, уверенно зашагав рядом с ними, ведь теперь ей не мешала хромота.

Они направились к берегу реки, где собрались тысячи призраков, перевозчик уже спешил занять свой пост.

Только после девяти полных оборотов Земли вокруг Солнца Смерть забрала царицу с голубыми глазами, однако прошло еще три года, прежде чем ее призрак предстал перед троном богини на дальнем берегу реки.

Смерть улыбнулась Меропе. И царица ответила ей проницательной и озорной улыбкой. Она снова стала юной. Август окрасил ее волосы прежними цветами спелой пшеницы, сияющими во мраке чистилища. Далеко-далеко простирались луга, где цвели асфодели, охраняемые высокими пиками гор — места, которые приносят страдания детям Ночи. Меропа начала свой путь.

— Пойдем, — сказала Смерть и, взяв ее за руку, повела через луга к зазубренным горным вершинам.

Они шли по извивающейся вдоль склона холма тропе; высоко над ними упорно трудился молодой сильный царь. Его тело покрывал обильный пот, он тащил на вершину тяжелый камень. Камень был огромным, но царь не сдавался. Вот ему удалось сдвинуть его еще чуть-чуть, и он остановился передохнуть.

— Ты знаешь, — прошептала Смерть в ухо молодой царицы, — он освободится, как только закатит свой груз вон на ту вершину.

Смерть остановилась на обочине дороги, и они увидели, как, забыв о камне, обернулся к ним юный царь, в глазах которого застыло удивление. Камень покатился вниз, разбился на мелкие кусочки, а по всему чистилищу прокатилось звонкое эхо. Мгновение Сизиф с ужасом смотрел ему вслед; затем расхохотался, да так радостно, что его смех заглушил грохочущее эхо, и открыл объятия своей юной царице.

На лице Смерти появилась улыбка, она отвернулась и, сделав один шаг, мгновенно очутилась подле трона. Вспомнив о своем долге, она вновь воплотилась в тысячи и тысячи самых разных форм и обличий. И тихо вздохнула. □

Перевели с английского

Владимир ГОЛЬДИЧ и Ирина ОГАНЕСОВА

Эстер Фриснер

ДАЙТЕ МУЖЧИНЕ КОНЯ

Это вот она и есть, Обманная трясина, — сообщил старый хрыч, остановившись под сенью крепкого дуба. Уже смеркалось, и бархатные тени сообщали живописной дубовой рощице те же мягкие оттенки, что и великолепным башням Йоркского кафедрального собора, видневшимся вдалеке. — И нет такого места, которое было бы столь же достойно своего названия, пройди хоть от края света до самых Оркнейских островов!

— Благодарю, — холодно сказала леди Кэролин, взирая на старика с высоты своей гнедой кобылы. — Но подобный вояж не входит в мои ближайшие планы.

С изяществом, благодаря которому она уже не первый сезон в Бате[3] срывала лавры первой красавицы, леди Кэролин легко соскочила с кобылы и обратилась к: своему проводнику:

— А ты уверен, что это ТО САМОЕ место? Если оно заслужило свое имя по праву, как ты говоришь, то для трясины выглядит подозрительно суховато.

— Не сомневайтесь, ваша светлость, — заверил старик. — Была тут трясина — в лучшем виде, только вот в последние годы летом стоит такая сушь… То самое место, чтоб мне провалиться! Да вот же, — он похлопал по стволу, — к этому дубу и привязали веревку, чтобы подвесить Дика Турпина.

Лицо леди Кэролин (воистину эльфийской прелести) скривилось в гримаску недоверия. Она наклонила голову в одну сторону, потом в другую, разглядывая предполагаемое древо, и наконец сказала:

— Солги мне еще раз, и я забуду о почтении к старости. Я тебя просто выпорю.

У старика отвисла челюсть, являя миру неполный набор зубов в разнообразных стадиях гниения.

— Что вы, ваша светлость! Клянусь могилой своей родной матушки…

— Да, тебе пора уже задуматься о могиле, — заметила леди Кэролин. — Что бы ты ни болтал, держу пари, тебе известно о могиле твоей матушки ровно столько, сколько та знала об имени твоего папеньки. — Леди аккуратно одернула свой редингот и надменно задрала подбородок. — Я щедро заплатила тебе за то, чтобы ты доставил меня к дубу, на котором вздернули знаменитого разбойника с большой дороги Дика Турпина[4]. И я заплатила тебе звонкой полновесной монетой, а не бумажками, и не согласна на фальшивое дерево, которое ты желаешь мне всучить. Либо ты ленив и ни на что не годен, как все отбросы славного города Йорка, либо воображаешь меня круглой идиоткой. Хочу предостеречь: последнее — это роковое заблуждение!

— Ах, ваша светлость… — Старик стянул с головы на редкость антикварную шляпу и с горестной миной принялся мять ее в руках. — У вас нет никаких причин так говорить со старым Джеком Кингом. Ведь я прямой потомок того Тома Кинга, что обучал самого Турпина мастерству «джентльмена удачи»!

— Пока Дик Турпин не пристрелил его. — Тон, каким леди Кэролин изложила сей примечательный факт, был начисто лишен моральной оценки. — Некоторые говорили о несчастном случае. Что до меня, я ничего об этом не знаю и знать не хочу.

Старый хрыч уже истощил свою коллекцию покаянных гримас, и на лице его проступило сложное выражение изворотливой хитрости и жестокого лукавства, каковое шло ему как нельзя лучше.

— Точно так, ваша светлость, точно так, — усмехнулся он. — А вот как же это вышло, что дамочке столь благородного происхождения и воспитания так много ведомо о жизни и смерти Дика Турпина? С чего это вы уверены, ваша светлость, что Дик сплясал свою последнюю джигу не на этом дереве? — И старикан от души отвесил дубу здоровенный пинок.

— Ох! — воскликнуло дерево.

— Прямо в точку, — сказала леди Кэролин. Переложив хлыст в левую руку, она двумя пальцами правой извлекла из левого рукава редингота очищенный от коры и отполированный до блеска ореховый прутик; его деревянная плоть была изрезана цепочками таинственных символов, а на тонком конце, как ни странно, зеленели три нежных молодых листочка. Этим прутом она трижды ударила по стволу дуба, выкрикивая слова на неведомом языке.

Когда в сумерках отзвучало последнее эхо заклинаний, Джек Кинг исхитрился справиться с дрожью в коленях и вопросил:

— С вами все в порядке, ваша светлость?..

— Нет! — с досадой вскричала леди Кэролин, бросая на дубовое дерево кинжальные взгляды. Если б глаза и впрямь могли метать кинжалы, дуб наверняка обратился бы в подобие дикобраза. — Я ужасно разочарована! — Она уделила один кинжал старику. — Но возможно, ты беспокоишься о моем здравом смысле?

— Не поймите меня превратно, ваша светлость, нет-нет, я ничего такого не имею в виду… Но говорят, если находишься в компании с помешанным слишком долго, можно заразиться. Видите ли, прежде я никогда не слышал, чтобы дерево охало, да еще так натурально, вот я и решил спросить…

Было уже слишком темно, чтобы отличить хлыст от орехового прута, поэтому Джек Кинг так и не понял, чем именно она выбила у него шляпу из рук.

— Ты дурак! — возмутилась леди, очаровательная даже в своем гневе. — У тебя не хватило ума сообразить, в чем смысл моих действий, и ты решил, что я помешалась? Успокойся, я не сумасшедшая. Я просто ведьма.

— Ах, — сказал Джек Кинг. Он приложил палец к угреватому носу и дружески подмигнул. — В таком случае, ваша светлость, я вынужден просить у вас пардону и все такое, будьте добры и благодарю вас. — Он низко поклонился, нашарил на земле свою шляпу и дал деру со скоростью, которую трудно было заподозрить в человеке столь пожилого возраста и хилой комплекции.

Леди Кэролин топнула своей маленькой ножкой и пустила ему вслед очередь забористых эпитетов, совершенно не подобающих благородной даме. Если она и надеялась, что под градом подобных оскорблений любой мужчина устыдится настолько, что вернется назад, то практика доказала обратное. Единственным результатом полнозвучной тирады стал панический ужас гнедой кобылы, чья благодушная внешность оказалась не менее обманчивой, чем у старика: мгновенно развернувшись на задних копытах, она феноменальным галопом унеслась в темноту, оставив хозяйку в одиночестве и вне себя от злости. Лэди Кэролин яростно выкрикнула последнее ругательство, оскорбив всех лошадей разом, и обессиленно прислонилась к дубовому стволу, являя собой воплощение горечи и разочарования.

— Ну-ну, не все же НАСТОЛЬКО плохо, — сказало дерево. И с этими словами хрупкая фигурка в тунике из зеленой вуали, с кожей цвета осенних дубовых листьев, отделилась от ствола и изящно присела в поклоне.

— Ты здесь! — воскликнула леди Кэролин, роняя хлыст и с восторгом всплеснув руками; но ореховый прут она стиснула в кулаке еще сильнее. — Ты пришла!

Видение склонило головку и оглядело ее с головы до ног огромными, зелеными, слегка раскосыми глазами.

— Конечно, ведь ты призвала меня. Кора и нож острый, я могу лишиться жизни, если не появлюсь на зов!

— Тогда почему ты не явилась сразу? — рявкнула леди Кэролин, чей восторг немедля перешел в раздражение. — Почему ты заставила меня ждать так долго, не высунув даже кончика носа? Как ты посмела тянуть волынку?

— Я вовсе не тянула волынку, — недовольно промолвила дриада.

— Я откликнулась так быстро, как и положено… для дерева. Чувство времени формируется средой обитания, а когда обитаешь в сердцевине дуба…

Но леди Кэролин не интересовали объяснения.

— Клянусь небесами, ты выставила меня полоумной, да еще перед таким жлобом, как Джек Кинг, этот грошовый Мафусаил! По всей справедливости тебя следует выпороть, тварь! — И ведьма угрожающе воздела ореховый прут.

Прекрасно вылепленная, почти человеческая рука сделала небрежный жест… и леди Кэролин отчаянно вскрикнула, когда дубовый росток, пробившись из земли под ее юбками, ускорено устремился к небесам. Отважное молодое деревце рванулось вверх с таким энтузиазмом, словно питалось не солнечным, а звездным светом, и остановилось лишь тогда, когда вознесло свою ношу выше крон всех растущих в роще дубов.

При таких обстоятельствах не было ничего удивительного в том, что ведьма выронила ореховый прут, а дух дерева его подобрал. Затем дриада вскарабкалась на новорожденный дубок, проворная, как белка.

— Мое имя не ТВАРЬ, — заметила она, удобно расположившись на ветке, с которой свисала леди Кэролин. — Меня зовут Дамия, и я дриада по рождению, профессии и душевной склонности на протяжении двадцати пяти ваших смертных веков. — Она задумчиво поболтала длинными ногами, изящно скрестила их в лодыжках и добавила: — Кажется, мы не были представлены друг другу надлежащим образом?

Невзирая на всю свою холеричность, леди Кэролин обладала изрядными запасами выдержки и хладнокровия, каковыми и воспользовалась, представив себя нимфе с той же бездной апломба, как если б они только что встретились на levee[5] одного из общих знакомых. Закончив перечислять имена и титулы, она завершила свой список откровением:

— А также прямой потомок по материнской линии знаменитого джентльмена с большой дороги Дика Турпина!

— Дика… Турпина? — Зеленые глаза начали изумленно расширяться, пока не обратились в совершеннейшие плошки. Дриада распласталась по ветви, на которой болталась ведьма, и свесила голову, чтобы взглянуть прямо в глаза нежеланной гостьи. — Докажи! — угрожающе оскалилась она. Зубов у древесного духа оказалось в избытке — мелких, но совершенной формы, хотя и неприятного желтовато-зеленого оттенка, характерного для поспевающих желудей.

— Докажу. Если ты будешь, конечно, настолько любезна, чтобы вернуть меня на землю в целости и сохранности, — сказала леди Кэролин с ноткой привычного высокомерия в голосе. — И поскорее, милочка, я устала ждать!

Поведение ведьмы перед лицом вполне вероятной смерти произвело должное впечатление на нимфу: та на мгновение нахмурилась, но ударила трофейным прутиком по коре молодого дуба. Дерево испустило жалобный стон и стало послушно уменьшаться, пока ноги леди Кэролин не коснулись, наконец, лесной почвы. Как только она отцепилась от ветки, вершина дуба взмыла на прежнюю высоту.

Леди все еще озабоченно стряхивала с редингота обрывки мха и чешуйки коры, когда Дамия, подойдя к ней вплотную, демонстративно согнула и разогнула ореховый прут.

— Ну?

Вместо ответа ведьма извлекла золотой медальон; раскрыв его, она продемонстрировала овальную миниатюру, выполненную на слоновой кости. Художник, написавший этот портрет, был далеко не первого розлива, но кисти его удалось передать выразительные черты более чем просто миловидного лица молодого человека, едва расставшегося с ранней юностью. Дамия взглянула на миниатюру и, удивленно ахнув, попыталась схватить медальон, но леди Кэролин ловко увернулась и вернула объект вожделений нимфы в тайное убежище на груди.

— Полагаю, твоя реакция свидетельствует о том, что ты более не сомневаешься в моем родстве с Диком Турпином? — осведомилась она переслащенным голосом.

Дриада стояла как вкопанная, прижимая руку к своей вечнозеленой груди. Словно во сне, она протянула вперед другую, с ореховым прутом, и безмолвно вручила колдовской артефакт его законной владелице. Когда к Дамии вернулся дар речи, она смогла пролепетать лишь три слова:

— Мой бедный Дикон!

Леди Кэролин воздела брови. «Стало быть, книжки не врут, — подумала она. — Деревья и впрямь предупреждали моего предка о погоне, и теперь я знаю почему… А все-таки мне повезло обнаружить дуб, где квартирует его зелененькая милашка, хотя не она была целью моих поисков. Но очень полезная находка, и я уж точно ею воспользуюсь! Получается, что старина Джек Кинг в итоге честно заработал свой шиллинг».

На прелестных губах ведьмы проступила улыбка глубочайшего удовлетворения, но она поспешно обратила ее в политкорректное выражение женского сочувствия и обвила изящной, но крепкой рукой узенькие плечи дриады.

— Что за верное сердце, столь достойное любви! — проворковала она. — О моя дорогая Дамия, не пора ли отбросить в сторону наше первоначальное недопонимание? Я пришла сюда, в этот дикий лес, с единственной целью отыскать ту, которая питала искреннюю привязанность к моему великому предку… Очень глубокую и очень интимную привязанность, — добавила леди Кэролин на тот случай, если до дриады еще не дошло, и ухитрилась залиться смущенным румянцем.

Дамия подняла свои огромные люминесцирующие глаза и уставилась в лицо леди.

— Ты говоришь… Ты хочешь сказать, что знаешь… Ты знаешь, что мы были… были… — И тут бедняжка разразилась обильными слезами.

— Ну-ну, моя дорогая, я понимаю твое смущение, — нежно сказала ведьма. — Так уж повелось, что дети чаще всего смеются над тем, что боготворили их деды и прадеды. К нашему стыду, мы самодовольно полагаем, что только мы способны испытывать истинную любовь, в то время как наши предки пускались лишь в старомодные amours. Но уверяю тебя, я прошла весь этот долгий путь, ежечасно подвергая свою честь и достоинство оскорблениям Джека Кинга, вовсе не для того, чтобы посмеяться над трепетным чувством, которое ты разделяла с моим доблестным предком.

— Это правда?..

Из носа у дриады текло, и леди Кэролин молча вручила ей батистовый платок. Дамия привела себя в порядок и, более или менее воспряв духом, спросила:

— Какова же цель твоего прибытия?

— Такова, что ты одобришь ее с наибольшим восторгом, Дамия, — ответствовала леди Кэролин, помахивая ореховым прутом. — Ибо я намереваюсь вернуть назад, к нашей взаимной пользе, дикого, отважного и хитроумного джентльмена удачи по имени Дик Турпин, и не только его дух, но и плоть.

Дриада испустила глубокий вздох, подобный апрельскому ветерку, шелестящему в молодой листве.

— О чем ты говоришь?! Это же противоречит Первому закону нашей святой Матушки-Природы! Нет, ты определенно сошла с ума.

Леди Кэролин нервно шмыгнула носом и одарила свою собеседницу снисходительным взглядом.

— Душечка, чуть больше Библии и чуть меньше коры, и ты отлично сойдешь за методистку. Как тебе не стыдно, Дамия? Где же тот гордый, дикий, свободолюбивый языческий дух, очаровавший моего знаменитого предка? Что бы он сказал, если б только увидел, как ты здесь суетишься и извиваешься из-за такого, в сущности, пустяка, как чуточка магии? — Губы ведьмы сложились в манящую усмешку, коей позавидовал бы и сам Люцифер. — Разве ты не хочешь снова обнять своего Дикона?

— Конечно, хочу! — сердито сказала дриада. — Ты и представить не можешь, как я любила этого человека. Мы встретились одной лунной ночью, когда Дикон только начинал свою карьеру. Он привязал лошадь к моему дереву и улегся вздремнуть меж корней, и каким же он выглядел красавцем в лунном свете! — Дамия нежно вздохнула, овеянная сладким воспоминанием. — Мое сердце немедленно устремилось к нему, и я вышла из дерева в первый раз за много веков, а когда он открыл глаза, я уже лежала рядом с ним. Ах, Кэролин! Я будто до сих пор слышу, что он сказал мне после того, как мы впервые…

— Благодарю тебя, дорогая, но ты уже рассказала гораздо больше, чем мне хотелось бы знать, — быстро проговорила леди Кэролин, испытывая явное стеснение. — Надеюсь, тебя не затруднит в дальнейшем воздерживаться от любых намеков интимного характера? Высокое искусство магии, каковое я практикую, требует от своих преданных адептов соблюдения физической непорочности, ибо лишь в девственном состоянии мы способны овладеть самыми сложными заклинаниями. Я принесла сию персональную жертву на алтарь своего искусства и посему не желаю ничего слышать о плотских утехах, исключенных из сферы моего непосредственного опыта.

— Прошу прощения… — пролепетала дриада, сбитая с толку манерой самовыражения, избранной леди Кэролин.

— Не болтай лишнего, — вкратце резюмировала ведьма, похлопывая прутиком по ладони. — Что ж, пора за работу! Время бежит, а у меня тут целая куча всего, что я должна произнести, пока светит луна. — Она вытащила миниатюрный томик из внутреннего кармана редингота и обратилась к дриаде с улыбкой, которую нельзя было назвать иначе, как нагловатой:

— Перейдем к объекту?

— К объекту? — эхом откликнулась Дамия.

— К надлежащему дереву, дорогая. К тому, на котором мой гордый предок испустил свой последний вздох. Душу лучше всего приманивать назад именно в-том месте, где ей случилось покинуть тело. Что до самого тела, то когда его подвергают внезапной насильственной смерти, обычно имеют место некоторые… э-э-э… малоэлегантные мускульные реакции. Иначе говоря, — леди Кэролин неопределенно повела рукой, словно пытаясь извлечь из воздуха относительно изящный способ выражения дурнопахнущей истины, — теряется КОНТРОЛЬ! Таким образом, гораздо легче извлечь новое тело из той земли, что уже познала вкус и запах прежнего, пусть даже это всего лишь миазмы.

Дриада уставилась на ведьму скептическим взглядом, ясно выражающим ее здоровое недоверие ко всей этой дребедени. Однако же, как и всем лесным духам, ей было свойственно избыточное любопытство, и потому она без дальнейших промедлений отвела леди Кэролин туда, куда та и стремилась попасть.

Для этого им пришлось покинуть дубовую рощу, поскольку крепкий дуб, с которого Дик Турпин вознесся на небеса, стоял один-одинешенек посреди прекрасных зеленых лугов. Это была великолепная местность для выпаса лошадей, и действительно, табунок этих благородных животных привольно бродил в высокой траве, не обращая ни малейшего внимания на двух особ женского пола. Поодаль виднелся скромный коттедж, но дистанция была достаточно велика, чтобы леди-ведьма могла заняться своим искусством без помех, а еще дальше, на весьма почтительном расстоянии, стоял величественный старый город Йорк.

— Ты уверена, что это искомое дерево? — требовательно спросила леди Кэролин у нимфы, ставшей ее Вергилием.

Дамия энергично кивнула.

— Опробуй на нем свои чары, и ты увидишь, что в этом стволе нет ни единой искры жизни помимо свойственной любому зеленому растению. Этот дуб имел дело с висельником, в том нет никаких сомнений. Ты и сама знаешь не хуже меня, что никто из моих сестер не может обитать в дереве, которое пособничало убийству.

— Это не было убийством, — поправила ее леди Кэролин. — Как бы я ни относилась к сему прискорбному акту, но Дик Турпин был казнен.

Дамия фыркнула.

— Для нас все это — слова. Он был убит, а мы, дриады, никогда не сожительствуем с деревьями, которые отняли жизнь.

Леди Кэролин, холодная и самоуверенная, как директриса частной школы для благородных девиц, раскрыла свой томик с песнопениями и заклинаниями и принялась читать вслух звонким, хорошо поставленным голосом. При звуках этой декламации дриада насторожила ушки, ибо многие из взываний ведьмы являли собой диковинную смесь классических языков. Иные же оставляли бедную Дамию в совершенном недоумении, будучи продуктом языков куда более древних или вообще не существовавших. Как ни странно, магическая процедура заметно взволновала лошадей, которые наставили шелковистые уши на женщин и сделали несколько осторожных шагов по направлению к дубу, вполне вероятно, в надежде на ласку или вкусное яблоко.

Пока леди Кэролин взывала к тем неведомым силам, коим долженствовало отреагировать на ее речи, она обходила дуб кругами против часовой стрелки, время от времени закрывая книгу, чтобы извлечь щепотку пыли, или блестящий камушек, или засушенную ящерицу из висевшего на ее локте ридикюля (даже самый практичный из рединготов имеет ограниченное число укромных местечек, куда можно припрятать необходимое). Все эти ингредиенты ведьма кидала на нижние ветки дерева, упорно отворачивая лицо и не поднимая глаз.

Захваченная ритуалом, дриада взирала на деяния смертной со все возрастающим интересом, а так как Дамия являла собой истинное дитя природы, то устремилась туда, куда потянул ее интерес, то есть прямиком на ветви проклятого дуба. Отсюда ей открылся прекрасный вид на круговые маневры и манипуляции леди Кэролин, или, по крайней мере, этот вид был прекрасным, пока сушеная ящерица не приземлилась к ней на колени. Увидев подобный сувенир, дриада испустила душераздирающий визг, который сделал бы честь самой манерной из пасторских дочерей, и сверзилась с ветки прямо на волхвующую ведьму.

Леди Кэролин не оценила юмора ситуации.

— Слезай с меня, двухпенсовая дешевка! — рявкнула она, уткнувшись носом в заскорузлый корень дуба. — Ты разрушила мои заклинания. Чеши отсюда как можно дальше и быстрее! Иначе, если я тебя догоню, ты проживешь остаток жизни фигурно обстриженным садовым кустом. — С усилием она оторвалась от земли и мрачно воздвиглась над дриадой.

— Это был несчастный случай, — запальчиво сказала Дамия, чувствуя себя облыжно обвиненной. — Ты сама во всем виновата. Кое-кто задумывается о том, куда швыряет своих поганых ящериц!

— Кое-кто знает, что при воскрешении мертвых нельзя отрывать глаза от земли! Заклинания ревивификации опасны, ибо чрезвычайно близки к тем, какими вызывают дьявола. Или ты не прочь предстать перед Князем Тьмы, чтобы объяснить ему, что произошла ошибка?

— Пффф! Я думаю, что настоящей ведьме никакие мелочи не мешают. Мне нечего бояться такой дешевки, как ты. Стриженый куст, ха-ха!

— Вот как?! — В глазах леди Кэролин разгорелся хищный огонь. Она открыла свой карманный гримуар на том месте, где тот охотнее всего раскрывался, а именно на заклинаниях отворота, сглаза, порчи цвета лица, насылании неизлечимых болезней и непоправимых несчастий. — Да будет по слову моему!

И ведьма поспешно затараторила нечто рифмованное на очень, очень древнемикенском языке.

Бедняжка Дамия! На сей раз она прекрасно поняла и все слова, и намерение, стоящее за ними. В ужасе нимфа попыталась сбежать, но обнаружила, что приросла к земле в буквальном смысле этого крылатого выражения. Леди Кэролин избрала надежное, многократно проверенное заклятие, которому оказывали предпочтение сами Олимпийцы, пожелав одарить поднадоевших возлюбленных и близких родичей спокойным, растительным образом жизни. Оно блестяще продемонстрировало свое быстродействие и стойкий долговременный эффект на Гиацинте, Адонисе, Дафне и многих других, чьи имена нетрудно отыскать в каталогах цветочных и огородных семян. А то обстоятельство, что жертве была присуща врожденная склонность к вегетации, лишь облегчило задачу молодой честолюбивой ведьмы.

Голени несчастной дриады уже по колени оделись юной серой корой, когда почва у корней дуба внезапно издала тяжелый громогласный стон. Ударил фонтанчик грязи и рассыпался шлепками, оставив глубокую воронку; из самого центра неестественного извержения вылезла обнаженная человеческая фигура.

Это был мужчина, недавно расставшийся с ранней юностью, высокий и худощавый, но отнюдь не лишенный мускулатуры и прекрасно сформированный во всех своих частях; среди прочих его достоинств выделялись длинные каштановые волосы и большие смеющиеся глаза. Этими глазами он вмиг оценил ситуацию и, шагнув к плененной дриаде, вырвал ее из западни заклятия так же легко, как сорвал бы маргаритку на общественном выгоне.

Взглянув ему в лицо, Дамия обмерла на удар сердца, а затем, издав торжествующий вопль, обвила его руками и ногами в объятии столь же пылком, сколь и малопристойном. Мужчина принял ласки нимфы с несколько ошеломленным видом, но через полминуты отцепил ее от себя и спокойно поставил на землю.

Леди Кэролин не могла скрыть выражения триумфа, когда выступила вперед, чтобы представиться воскрешенному.

— Кузен Ричард, если не ошибаюсь? — молвила она с легким поклоном. Его нагота ничуть не смущала леди, ибо за время занятий запретным искусством она уже успела привыкнуть к тому, что большинство вызванных заклятиями существ по прибытии отчаянно нуждаются в услугах портного.

— Кузиночка?.. Какой приятный сюрприз! — Мужчина элегантно поднес ее руку к губам. — Надеюсь, у нас не слишком близкое родство, моя дорогая?

Нельзя было ошибиться в чисто земных намерениях, едва прикрытых его галантностью, и один лишь интимный тембр его голоса совершил то, что не могла сделать мужская нагота: вогнал леди Кэролин в краску. Она поспешно сотворила малые чары, и воскрешенный оказался вполне благопристойно одет в костюм джентльмена, приличествующий его собственной эпохе. Эффект был одновременно и нелепым, и восхитительным.

— Я вернула тебя к жизни совсем не для того, — твердо сказала ведьма.

— Какая жалость, — вздохнул красавец, и Дамия за его спиной разгневанно уперла руки в бока.

— Кузен, я практичная женщина… — начала леди Кэролин.

— Так что ж мы теряем время! — перебил разбойник, бросая на нее похотливый взгляд.

— ПРАКТИЧНАЯ, я сказала! — Она постаралась утишить биение сердца, ибо сей неуправляемый орган позорно затрепетал при виде многозначительного блеска в его глазах. — Я никогда не ставлю за карточным столом больше, чем могу себе позволить, и по той же причине — как бы я их ни обожала! — пропускаю скачки, если не могу спокойно проиграть любое пари, в котором мне заблагорассудится поучаствовать.

— Практичность, вот как? — фыркнула Дамия. — Как это мило, что вы, люди, изобрели новое название для скуки.

— Помолчи! — резко бросил отважный Турпин своей верной подруге и обратил чарующий взор на леди Кэролин. — Надеюсь, дорогая кузина, ты простишь этой девице ее неделикатность, ведь бедняжка была лишена преимуществ благородного воспитания.

Леди Кэролин приподняла бровь.

— Могу я продолжать? — холодно вопросила она.

Разбойник отвесил ей преувеличенный поклон.

— Сердце мое будет разбито, если я не услышу продолжения.

Ведьма кивнула.

— Итак, я практична, о чем уже сказала. К несчастью, мой покойный отец и братья были начисто лишены этого полезного свойства, и когда последний из них скончался от пьянства и телесных излишеств, я обнаружила тот крайне неприятный факт, что мое наследство состоит из проигранных фамильных драгоценностей, заложенного поместья и невыплаченных долгов.

— Бедное дитя! — неправдоподобно взрыднул Дик Турпин, поспешив заключить новоявленную кузину в пылкие объятия. — Какая трагедия! О, позволь мне успокоить твое истерзанное сердце! — И он попытался возложить руку прямо на вышеозначенный орган, невзирая на такие мелкие препятствия, как редингот, сорочка и грудь.

Задохнувшись от подобной наглости, леди Кэролин удачно воспользовалась коленом. Знаменитый разбойник, едва воскресший для радостей плоти, был вынужден припомнить и связанные с нею неприятности. Он громко охнул, сложившись вдвое, и Дамия тут же подбежала к любимому с утешениями.

Ведьма с отвращением взирала на парочку, задумчиво покачивая ореховым прутом.

— Кузен Ричард, твое присутствие на земле целиком зависит от моего искусства, — уведомила она. — А искусство мое, да будет тебе известно, полностью зависит от моего целомудрия. Чтобы постигнуть сокровенные тайны, я вынуждена была посвятить себя трехликой Гекате, каковая представляет собой один из аспектов Дианы, непорочной богини охоты, луны и дорожных перекрестков. А богиня-охотница, как хорошо известно из легенд, не одобряет покушения на честь своих служительниц.

— Богиня неспортивной игры, ты хочешь сказать, — заметил Дик Турпин. — Пусть себе ведет скучную, лишенную радостей жизнь, если уж ей так нравится, но какое дело твоей Диане до того, что другие желают поразвлечься?

— Она завидует, потому что сама не может! — предположила Дамия. — С восьмимесячным-то брюхом за дичью не побегаешь.

Любовники дружно разразились хохотом, но леди Кэролин не оценила остроумия дриады.

— Если ты не заткнешься, безмозглый овощ, — пригрозила она, — я зашвырну тебя в ближайшую кастрюлю.

— Сперва сотвори катапульту, бестолочь неумелая, — нагло отпарировала Дамия. Она прильнула к разбойнику и не без изящества выкатила на него большие глаза. — Ты ведь не позволишь ей сделать со мной что-нибудь плохое и магическое, правда, миленький? Ах, мой Дикон, ты уже спас меня от ее дурацких заклятий! Спасешь еще разок?

Среди пантеона разбойников Дик Турпин почитался образцом галантности. Не слишком выдающийся факт, поскольку баллады приписывают почти каждому из тружеников большой дороги некое врожденное благородство, невзирая на голую историческую правду: сочинители прекрасно знали, чего ожидает аудитория, и с готовностью представляли ей ходовой товар. Однако в случае Турпина баллады были весьма близки к истине, в особенности когда дело доходило до защиты леди, будь та из плоти или листвы.

— Не бойся, — сказал он Дамии, — я по-прежнему твой Дикон. Я знаю, ты никогда не ответишь презрением на мои нежные мольбы! — Разбойник покровительственно обнял нимфу за плечи и сурово взглянул на леди Кэролин.

— Если ты что-то хочешь от меня, дерзкая гордячка, то выказывай побольше уважения к моей леди.

— А если ты желаешь продлить свое земное существование, — ответствовала ведьма с улыбкой, способной обратить гадюку в паническое бегство, — то должен понять, что находишься отнюдь не в том положении, чтобы диктовать мне условия. Эта плоть, в которой ты недавно обнаружил себя, растает, как утренний туман, при первом свете зари. Я поместила твою душу в эфемерный земной сосуд на время, достаточное для того, чтобы ты мог ответить на кое-какие вопросы, которые меня крайне интересуют.

— Ну так спрашивай! — взревел Дик.

— Дорогой кузен Ричард, твое общество куда более приятно, когда ты выражаешь желание сотрудничать, — заметила леди с самодовольством кошки, только что отобедавшей упитанной полевой мышью а la creme[6]. — Не стану тебе слишком досаждать, обещаю. Видишь ли, магическая формула, которой я воспользовалась для твоего воскрешения, как и все наилучшие и сложнейшие заклятия, накладывает определенные ограничения, и я могу задать тебе только три вопроса. Отвечай: правду ли говорят старые баллады, что ты припрятал изрядную сумму неправедно нажитых денежек, прежде чем смерть потребовала тебя к себе?

— Истинную правду, — неохотно ответил Турпин и стиснул грудь Дамии, дабы облегчить тяжелое чувство, что его беззастенчиво использует его же собственная прапраправнучка. — Должен же человек приберечь что-нибудь на старость? Во всяком случае, так я думал тогда, когда воображал, что доживу до старости.

Разбойник выглядел таким подавленным, что сердце бедной Дамии не выдержало, и она прижалась к его губам поцелуем, способным поглотить города. Леди Кэролин взирала на эту лирическую сцену примерно с тем же выражением, с каким глядела бы на червячка, ползущего по краешку розетки с апельсиновым джемом.

— Второй вопрос, если сможешь уделить немного дыхания, чтобы на него ответить, — сказала она ледяным голосом. — Где оно?

— Где ЧТО? — спросил Турпин, изловчившись на время отстранить нимфу от своего лица.

— Сокровище, кретин! — рявкнула леди Кэролин. — Плоды твоей беззаконной карьеры! Сувениры с большой дороги! Заначка на старость, которой тебе не видать! Золото, тупоголовый ты идиот, кучи золота, в слитках и россыпью!!!

Турпин поцокал и с сожалением покачал головой.

— Какой язык! И ты еще называешь себя леди. Ужас!

И это было все, что он сказал.

Леди Кэролин дала себе время усмирить огонь темперамента и вновь обрести ледяной фасад.

— Ну? — сказала она наконец. — Ночь подходит к концу. И где же твой ответ?

— Тут, — ухмыльнулся разбойник, похлопав себя по голове. — Ты задала свои три вопроса, а теперь, если у тебя нет привычки держать свечу, мы с моей возлюбленной леди желаем уединиться. Если уж я собираюсь помереть на рассвете, то прежде должен наполнить счастьем сей соблазнительный сосуд Египта.

— Греции, — поправила его Дамия.

— И специи не повредили бы, если таково твое желание, милая, но я, увы, не представляю, где их можно достать в такое время…

Леди Кэролин издала негодующий вопль, спугнувший табунок лошадей, которые паническим галопом понеслись в поля. Турпин печально поглядел им вслед.

— Зачем ты это сделала, женщина?! Такие прекрасные создания, и вот они несутся сломя голову, чтобы загнать себя до хвори, если только прежде не переломают ноги, и придется их пристрелить, а ведь эти красавцы ни в чем не виноваты, бедняжки.

Ведьма заскрежетала зубами.

— Прекрати болтать о проклятых лошадях!

Дик Турпин выпрямился во весь свой немалый рост.

— Мадам, я требую воздержаться от кощунственных слов по отношению к Божьим тварям, которые помогли мне сделаться тем, кем я стал.

— Ты говоришь о куске человеческого бекона, подвешенного провялиться на ветке этого дуба? — медовым голосом уточнила леди Кэролин, расцветая, как майская роза. Подумав, она добавила, пожав плечами: — Ну хорошо, я позабочусь о лошадях.

Ореховый прут указал в сторону развевающихся лошадиных хвостов и описал в воздухе восьмерку. Табунок вписался в плавный правый разворот и дружно устремился назад к троице под дубом, умеряя бешеный галоп до легкого, затем до рысцы и, наконец, до спокойного прогулочного шага. Лошадиная прогулка завершилась у заманчивой груды спелых яблок, которую ведьма предусмотрительно рассыпала на зеленой траве в паре дюжин шагов от очарованного этим изящным маневром разбойника.

— Так-то лучше, — заметил он при виде пирующих лошадей. — В тебе еще сохранился проблеск милосердия, кузиночка.

— А как насчет тебя? — парировала леди. — Послушай, кузен, я честно задала тебе ровно три вопроса, в то время как ты ответил лишь на два. Почему бы не сказать мне, где припрятано сокровище? Видит Бог, после этой ночи оно не принесет тебе никакой пользы.

Дик Турпин оглядел свою прапраправнучку холодным оценивающим взглядом.

— Пусть так. Но я не вижу, каким образом оно может принести пользу тебе. Ты пригожая девица, но уж больно горда и заносчива, и случайная доброта к лошадям ничего не меняет. И уж если ты ходишь этакой королевой, когда у тебя нет и двух полупенсов в кармане, где они могли бы потереться друг о дружку, мне отвратительна сама мысль о том, чтобы выпустить тебя на люди несусветной богачкой.

Разбитая наголову, леди Кэролин выдала высокоскоростную последовательность затейливых, но вполне общепонятных проклятий, совершенно не похожих на те магические заклинания, коими она прежде опутала дриаду. Что до самой Дамии, та внимала бурному потоку брани сперва с живым интересом, потом с разочарованием и под конец со скукой, которая и вынудила ее перебить ведьму, задав вопрос:

— Почему ты просто не заставишь его расколоться? Разве право на три вопроса не гарантирует три ответа?

— Благодарю тебя от всей души, подруга! И что бы я без тебя делал? — промолвил Турпин со всем доступным ему сарказмом.

Дамия дернула плечиком.

— Скоро начнет светать, мой драгоценный. А до сих пор ты больше старался соблазнить эту смертную с ее поганым языком, чем воспользоваться удачным моментом и моим телом, пока мы оба живы и способны наслаждаться любовью. Да, права была Афина, когда говорила… впрочем, неважно. — Она повернулась к ведьме и требовательно бросила: — Ну?

— Я бы вытащила из него ответ клещами, если б могла, — неохотно призналась леди Кэролин. — Но, увы, заклинание ревивификации предполагает скорее естественную благодарность воскрешенного за свежий глоток жизни, чем предусмотренное в обязательном порядке понуждение. — И она с досады призвала на, упрямую голову разбойника неизлечимые болезни и непоправимые несчастья, в то время как тот с напускным безразличием продолжал разглядывать собственные ногти.

— Возможно… ты могла бы уговорить меня проявить благодарность, если… если бы мне, в свою очередь, удалось уговорить тебя…

— Тебя устроит мое тело, Дик Турпин? — выпалила леди Кэролин столь неожиданно, что у Дамии и ее дружка разом отвисли челюсти. Даже кони, позабыв о вкусных яблоках, вздернули головы и насторожили уши. Но прежде чем кто-нибудь успел отреагировать на шокирующее предложение, ведьма поспешно уточнила:

— Временный сосуд, в котором я посредством заклятия заключила твою душу, исчезнет с первым светом зари, как я и сказала. Однако же в моей власти, применив иное заклинание, переместить твою душу в тело живого существа. И если ты готов признаться, где спрятал свое сокровище, то и я готова, — тут леди скромно потупила глаза, — разделить с тобой свою смертную оболочку.

— Право, не знаю. — Турпин задумчиво погладил подбородок. — Мой отважный дух — и в женском теле?!

— Подумать только… — начала было нимфа, но разбойник бросил на нее предупреждающий взгляд.

— А куда же денется твоя душа? — подозрительно спросил он у ведьмы.

— Никуда, — мягко ответила леди Кэролин. — Мы будем сожительствовать душа в душу, не обремененные земной плотью, и насладимся всеми преимуществами столь совершенного союза, какой доступен лишь ангелам, как говорят. Душе моей не свойственно целомудрие, так что ей нечего терять, и у Гекаты не будет никаких возражений.

— Не знаю, не знаю… Я весьма высоко ценю тяжкий удел плоти.

— Но ведь душа гораздо надежнее! Она никогда не устает, более того, — продолжала соблазнять разбойника ведьма, — никогда не опозорит себя, отказавшись, гм, функционировать в некоторых деликатных позициях.

Дамия нехорошо засмеялась. Проиграв гейм, сет и весь матч, она явно решила наплевать и на утешительный приз за честную спортивную игру.

Энергия и изощренное искусство, с какими непорочная леди Кэролин продолжала добивать свою добычу, не посрамили бы и саму ее патронессу, богиню-охотницу Диану.

— Подумай, дорогой кузен Ричард, — нежно увещевала она. — Подумай о том, чем станет это соглашение для нас обоих. Я молода, здорова, избегаю эскулапов, как огня. Я проживу долгую-предолгую жизнь, которую ты можешь со мной разделить! Сверх того, эта жизнь будет наполнена такой роскошью и негой, такими привилегиями, какие только твое… я хотела сказать, наше состояние способно купить. И если говорить теми словами, которые тебе наиболее понятны, — тут леди поспешно облизнула губы и улыбнулась самой завлекательной из своих улыбок, — это будут твои деньги и твоя жизнь!

Правило, хорошо известное в лучших миссионерских кругах, гласит, что проповедник имеет наибольшие шансы обратить погрязших во грехе на путь истинный, если он обращается к ним на том языке, который они предрасположены понять. Дик Турпин не был исключением.

— Я твой, дорогая! — пылко воскликнул разбойник, широко распахнув объятия, и попытался рухнуть на грудь свой благодетельницы.

— Минуточку, сэр! — вскричала ведьма, предупреждающе выставив руку. — Я еще не готова. Позволь мне сперва произнести слова заклятия, которое объединит наши души, и тогда при первом же соприкосновении произойдет желанное перемещение.

— Как пожелаешь, любовь моя, — ответствовал Турпин, отступая на шаг с грациозным поклоном. — Хотелось бы мне иметь стакан доброго вина, чтобы поднять тост за наше счастливое будущее!

— Держи, — сказала леди, взмахнув ореховым прутом, и в правой руке джентльмена удачи материализовался наполненный до краев оловянный кубок. — А теперь не мешай, я должна сосредоточиться.

Что она и сделала, являя при этом восхитительное зрелище: подкрашенные лиловым веки прикрыли сияющие глаза, изящный носик устремился к небесам, прелестные губки зашевелились, поспешно артикулируя заклинание. Что до ее состоятельного предка и наследователя, то хотя он и был искушенным ценителем женской красоты, но прекрасных лошадей ценил гораздо выше, главнейшей же ценностью для него неизменно оставалась виноградная лоза. Разбойник столь пылко присосался к первой чарке, доставшейся ему за последние полторы сотни лет, что совсем не заметил, как оскорбленная и покинутая дриада подкрадывается к лошадям.

Кони сорвались с места, едва леди Кэролин произнесла последнее слово заклинания (даже самую флегматичную из лошадей вгонит в панику яблоня, восставшая из яблока перед самым ее носом!). Дик Турпин так и не увидел жеребца, который налетел на него в тот самый миг, когда небо над славным городом Йорком засеребрилось первым проблеском зари.

— Тут к вам пришли, ваша светлость!

Старый Джек Кинг, еще более дряхлый, тощий и сварливый, чем в былые времена, предстал перед своей госпожой в сопровождении следующего за ним по пятам отпрыском британской аристократии.

— Как его там… Лорд Пенроуз!

— Спасибо, Джек, я ожидала лорда Пенроуза. Ты можешь идти, — промолвила ее светлость. Долгие годы оказались бессильными перед ее чарующей улыбкой и добавили лишь несколько тоненьких седых прядок к ее роскошным волосам.

Живая реликвия громко шмыгнула носом и без лишних слов заковыляла к грандиозной главной конюшне поместья, оставив несколько раздраженного и озадаченного визитера таращиться ей вслед.

— Право же, леди Кэролин, столь влиятельная и состоятельная особа, как вы, могла бы позволить себе слугу наилучшей выучки и внешности.

— Мои вкусы при найме прислуги, как и мое личное состояние, не касаются никого, кроме меня самой, — приятно улыбнулась леди. — Но в случае Джека Кинга, должна признаться, я поддалась неискоренимой женской сентиментальности. Я просто не могу прогнать бедного старика! К тому же лошади его очень любят.

— Ага! — При слове «лошади» дряблая физиономия лорда осветилась до самого кончика алкоголического носа. — Стало быть, вы уже угадали цель моего визита?

— Разумеется. — Леди подала знак одному из многочисленных грумов, который помчался к главной конюшне бегом и вскоре вернулся, ведя в поводу прекрасного гнедого жеребца.

— Перед вами гордость Ньюгейта от Турпи и Молл Флендерс! — с триумфом объявила его аристократическая хозяйка. Она оглядела лорда Пенроуза с цепким вниманием мясника, готового приступить к разделке туши, и добавила: — Условленную плату вы, конечно, готовы выдать немедленно?

Лорд Пенроуз мог только кивнуть, утратив дар речи от восхищения при виде великолепного животного, сына знаменитого не только в Англии, но и далеко за ее пределами скакуна, который выиграл для своей владелицы вдесятеро больше, чем составило бы ее законное наследство, беспечно промотанное покойными родственниками.

— И вы согласны на дополнительные условия? — вкрадчиво осведомилась леди Кэролин.

Вместо ответа лорд Пенроуз вложил в руку ее светлости увесистый бархатный мешочек с золотыми гинеями и произнес:

— Клянусь заботиться об этом благородном жеребце так, как если бы он был моим собственным сыном. Клянусь, что никогда не покажусь вам на глаза, буде с ним произойдет какое угодно несчастье по моему недосмотру или прямой вине.

— Ты слышал, Брукс? — обернулась леди Кэролин к одному из своих грумов.

— О да, миледи, разумеется, и я готов незамедлительно засвидетельствовать эту клятву, — бойко ответствовал грум с изысканым произношением, намекающем скорее на Оксфорд[7], чем на деревенскую упряжку быков.

— Брукс всегда был сообразительным парнишкой, — небрежно пояснила ее светлость огорошенному лорду Пенроузу. — Я решила оплатить его обучение в университете, и теперь Брукс — наш местный магистат[8]. Прекрасное положение для такого молодого человека, не правда ли, которое полностью оправдало мои первоначальные инвестиции. — Леди Кэролин и ее грум обменялись понимающими улыбками.

Лицо лорда Пенроуза потемнело.

— Мадам, у вас не было никакой нужды обращаться к закону, чтобы заставить меня сдержать данное мною обещание. Я уже сказал, что принимаю все ваши условия, и уплатил за это животное обусловленную цену, сразу и целиком. Пересчитайте, если хотите.

— Нет-нет, милорд, что вы, я полностью вам доверяю, — очаровательно смутилась леди. — Но когда речь идет о продаже одного из отпрысков Турпи, деньги для меня не самое главное.

— Никто бы не подумал, глядя на цену, — мрачно буркнул его светлость.

Леди Кэролин предпочла не услышать этих слов.

— Видите ли, милорд, всем, что я теперь имею, я обязана исключительно благородному Турпи. Турпи не был чистокровным, это правда, но он был истинным чемпионом. Я считала его членом семьи и не могу относиться иначе к его сыновьям. А теперь, милорд, не угодно ли вам подписать этот пустячный документ, составленный Бруксом?

Пока лорд Пенроуз с грозовым челом неохотно выводил свою подпись под контрактом, где его добровольная клятва холить и лелеять гордость Ньюгейта была намертво пришпилена к гербовой бумаге, один из настоящих грумов оседлал гнедого жеребца. Последняя чернильная закорючка еще не просохла, когда его светлость взгромоздился в седло и, гордо приосанившись, поскакал на великолепном сыне прославленого чемпиона навстречу светлому будущему конюшен Пенроуза, купленному столь дорогой ценой.

Леди Кэролин находилась в главной конюшне, проверяя, по всей видимости, состояние своих питомцев и качество ухода за ними, когда туда ворвался, спустя какой-то час после отбытия, хромающий лорд Пенроуз в сопровождении десятка решительно настроенных слуг. Его светлость был весь в синяках, царапинах, грязи и размахивал хлыстом, как безумный.

— Какого дьявола ты продала мне, ведьма?! — взревел он. — Это гнусное отродье Старого Ника проскакало полмили, а затем закусило Удила, рвануло в буераки и вышвырнуло меня в кусты терновника!

Леди Кэролин холодно оглядела его с ног до головы.

— Где же сейчас несчастное животное, милорд?

— Будь я проклят, если знаю! Надеюсь, на дне оврага со сломанной шеей. Я требую свои деньги обратно, и немедленно!

— Я поняла. — Леди ласково похлопала по лоснящейся шее белого жеребца, возле которого стояла. — Я буду крайне признательна, милорд, если вы немедленно покинете мои владения согласно условиям подписанного нами контракта.

— То есть как?.. — пролепетал опешивший Пенроуз.

— Я сказала — вон! — возвысила голос леди Кэролин. — Вы не способны даже довести коня до дома, а значит, не в состоянии заботиться о нем так, как обещали. Я не должна вам ровно ничего, кроме молитвы за успех ваших поисков. Не так ли, Брукс?

Брукс подтвердил правоту хозяйки, и его дружно поддержала компания здоровенных лбов из соседней деревни, незаметно материализовавшихся под сенью конюшни леди Кэролин. Лорд Пенроуз быстро перемножил их число на примерную живую мощь, сравнил полученный результат с соответствующим показателем собственного воинства и пришел к выводу, что сила никогда ничего не решала.

— Настоящая леди не станет прикрываться законом! — запальчиво выкрикнул он, вскарабкавшись на лошадь, которая доставила его в поместье ее светлости.

— Настоящую ты бы слопал на завтрак, не поморщившись, — спокойно заметила леди Кэролин. — Истинная леди извлекает пользу из всего, что дает ей жизнь, даже если такой подарок губит на корню ее первоначальные планы. Могу пообещать, если это утешит вас, милорд, что использую деньги, полученные за мое бедное потерянное дитя, на покупку новых дубовых саженцев для его любимой лужайки. По какой-то причине я никак не могу добиться, чтобы в моем поместье росли дубы.

Леди тяжело вздохнула и велела груму, чистящему белого жеребца, приложить побольше энергии.

Лорд Пенроуз, окутанный плащом раненого достоинства, злобно взглянул на нее с высоты седла.

— Я тоже могу кое-что пообещать вам, миледи. Я обращусь к правосудию!

— Как это мило с вашей стороны, — рассеянно сказала ведьма. Она забрала скребок у нерадивого грума и принялась собственноручно оттирать упрямое пятно грязи гнедого колера на левом боку белого коня.

— Правосудие! Да, я потребую правосудия! — загрохотал лорд Пенроуз, выезжая из конюшни. — Отнять у человека деньги подобным образом, да это же… Это же самый настоящий разбой на большой дороге!

Белый жеребец нежно положил свою красивую голову на плечо леди Кэролин и насмешливо расхохотался. □

Перевела с английского Людмила ЩЕКОТОВА

ВИДЕОДРОМ

ГЕРОЙ ЭКРАНА

НАЗОВИ ИМЯ ДРАКОНА

Дракон, гигантская крылатая огнедышащая рептилия, похититель принцесс и сторож сокровищ, извечное воплощение Зла, которое нужно победить, препятствие, которое надо преодолеть… Видели ли его хоть раз глаза человеческие? В XX веке такой вопрос потерял смысл, ибо появился кинематограф, сделавший самые фантастические человеческие выдумки наглядными. По одной из легенд, чтобы победить дракона, нужно назвать его имя. Однако имен этих множество (как и голов у дракона, как и самих драконов). Попробуем перечислить хотя бы основные — в наступившем году Дракона это будет весьма своевременно.

ДРАКОН ПО ИМЕНИ БЕССМЕРТИЕ

Одним из первых кинодраконов был обитатель мифа о «Нибелунгах» в фильме великого Фрица Ланга 1924 года. Созданный по последнему слову тогдашней кино-техники на солиднешней европейской студии УФА, он служил главной задаче: возвеличить рыцаря Зигфрида победой над собой и обессмертить его омовением в крови (точно так же, как и Ахиллеса обессмертили воды Стикса; и у германского героя оказалась своя «зигфридова пята»). Фильм, как известно, очень понравился молодому Гитлеру, для которого экранный дракон, видимо, стал олицетворением всех тех врагов, победить которых казалось ему так же просто, как и в кино.

ДРАКОН ПО ИМЕНИ СТИХИЯ

Первый отечественный кино-дракон появился в довоенной экранизации «Руслана и Людмилы» (1939). Точнее, в сценарии — ведь у Пушкина, как известно, никого подобного не было. Авторы решили сделать легкий «оживляж» и создали монстра, совершенно нежизнеспособного со всех точек зрения — снабженного насекомоподобными лапами типа «коленками назад». Следующая особь была более традиционно — сказочный Змей Горыныч в первой работе классика жанра Александра Роу, вольной адаптации «Царевны-лягушки» — картине «Василиса Прекрасная» (1940). Но и в нем присутствовал отход от традиции — на сей раз вполне удачный. Трехглавый Змей был триединым символом стихий — каждая голова изрыгала свое: одна — огонь, другая — воду, третья — ветер. Иванушка здесь выступал как типичный представитель трудового класса, предок сталеваров, строителей плотин и авиаторов, подчинивших себе три стихии уже не сказочными, а промышленными методами.

После войны появился наш своеобразный «ответ «Нибелунгам» — кинобылина второго классика-сказочника Александра Птушко «Илья Муромец» (1956). Фильм оказался переполнен аллюзиями недавней истории — нашествие вражьих полчищ, возвращение воина-победителя из немилости правителей и т. д. В этом же контексте предстал и новый Змей Горыныч. На сей раз он был не воплощением Зла, а всего лишь инструментом (читай: оружием) в руках захватчиков Руси — «тугар». Метод съемки удивительным образом был тождественным этому символу: в каждой голове сидел солдат с огнеметом, закрепленным в ноздрях твари. Технический уровень съемки сказок после этого, к сожалению, начал снижаться, и драконы в советском кино стали «вымирать».

ДРАКОН ПО ИМЕНИ ФАНТАЗИЯ

В отличие от советского, в западном кино как раз наступал расцвет, связанный с творчеством мастера спецэффектов Рэя Харрихаузена, который еще юношей влюбился в динозавров и снял 16-миллиметровый мультфильм «Эволюция». После этого талант аниматора в полной мере востребовал послевоенный бум американской кинофантастики о гигантских монстрах — начиная с первого фильма, «Зверь с глубины 20 тысяч саженей» (1953), и кончая известнейшим «Миллионом лет до нашей эры» (1966). В не менее культовом «Седьмом путешествии Синдбада» (1958) он придумал дракона с рогами, а в «Язоне и аргонавтах» (1963) анимировал многоглавую Гидру, охраняющую Золотое Руно. Он же «создал» и воинов-скелетов, выросших, как известно, из посеянных зубов дракона.

Мультсоздания Рэя Харрихаузе-на всегда обладали душой («anima», отсюда — «анимация»). Любого, самого ужасного монстра мастер старался сделать хотя бы отчасти трогательным, чтобы, когда в финале человек неизбежно побеждал, чудовище вызывало чувство жалости.

ДРАКОН ПО ИМЕНИ ЭЙБОМ

«Эйбом», если помните, это лемовская шутка из «Йона Тихого», искаженное американское «A-Bomb», «атомная бомба». Этот «рукотворный дракон» напугал все человечество и заставил вспомнить все те древние страхи, которые и воплощались в образе огромных огнедышащих чудовищ.

Американцы, не испытавшие на своей территории ужаса второй мировой, трепетали, сидя в креслах кинозала. Но для Японии этот ужас был невыдуманным. Однако пословица «клин клином» применима и к массовой психологии. Поэтому реальная атомная бомба на киноэкране «выродилась» сначала в огнедышащего ящера Годзиллу (с 1953 года прописавшегося на экране), затем в сверхзвукового гигантского птеродактиля Родана (которому, кстати, в фильме «Уничтожить всех чудовищ» (1968) досталась на растерзание Москва), потом в трехглавую Гидору (искаженное «гидра»), и прочее, и прочее. Каждый японский монстр обладал не только собственным именем, но и неповторимой индивидуальностью и самобытной внешностью. Вот только характер у всех был одинаково скверный — все бы им ломать да крушить. Научно-фантастические ящеры стали прямыми потомками национальных драконов, воплощая чисто японский консерватизм, чисто буддийский фатализм и чисто имперский реваншизм. Стыд за поражение в войне подсознательно изживался с помощью лицезрения актера в резиновом костюме чудовища, сначала крушащего макеты домов, а затем тяжело падающего, сраженного доблестными военными игрушками.

ДРАКОН ПО ИМЕНИ МУЛЬТИК

А вот в европейском кино долгое время была принята традиция деперсонификации монстров. Драконы чаще всего были безликим, тупым, разрушительным началом. В лучшем случае они умели разговаривать, но, как правило, «загробным» голосом, так же пугающим, как и все остальное. «Одушевить» дракона впервые попытались в мультипликации — там это было и проще технически и более соответствовало возрастной адресации. Особенно нравилось аниматорам наделять каждую из трех голов своим характером, иногда даже заставляя конфликтовать или хотя бы просто вести диалог — для стопроцентного юмористического эффекта. «Съеди-и-им?» — вопрошала первая голова. «Съе-е-еди-и-имм» — хором вторили две другие. В советских мультиках, всегда старавшихся максимально осмеять зло, сделать его нестрашным, примеров было полно — от «Последней невесты Змея Горыныча» до совсем уже положительного «Доверчивого дракона».

За рубежом жанр сохранялся в более чистом виде, особенно в добротных мультэкранизациях: например, дракон Смог из толкиновского «Хоббита» (1978) был даже нарисован в стиле иллюстраций самого Дж. Р.Р.

ДРАКОН ПО ИМЕНИ ФАЛЬКОР

Но в игровом кино, к сожалению, уроки Рэя Харрихаузена были усвоены чисто формально. Кинодраконы становились все более страшными и эффектными, но все менее одушевленными. Они по-прежнему были в основном безликим испытанием на пути героев (например, «Победитель драконов», 1981). Новаторский перелом произошел в знаменитой «Бесконечной истории» (1984) по Михаэлю Энде. Дракон Фалькор был не просто добрым, он происходил уже не от класса рептилий, всегда вызывавших в людях брезгливость, а от родственных нам млекопитающих и явно из семейства друзей человека — собак. Он был во всех смыслах «белый и пушистый» — вместо чешуи его покрывала шерсть. Такой хитрый прием заставил зрителя пересмотреть стереотипы — и «потомок» Фалькора из фильма «Сердце дракона», (1995), несмотря на свою традиционную «пресмыкаемость», был наделен характером и мимикой не менее живыми, чем человек (конечно, благодаря компьютерной графике и озвучанию Шона Коннери).

ДРАКОН ПО ИМЕНИ ЧЕЛОВЕК

Кстати, вышеупомянутый дракон Драко был непосредственным родственником людей: ведь по сюжету, половина его сердца (причем, злая половина) принадлежала принцу.

Так и в американском кино возникла тема «дракон — в нас самих».

А нам это было давно известно благодаря великому Евгению Шварцу и его пьесе «Убить дракона», в 1988 году экранизированной Марком Захаровым.

Театрально-условный дракон был, скорее, оборотнем: три головы — три ипостаси — три грима Олега Янковского. Таков был типичный образ советского дракона периода начала гласности. Диссидентская пьеса, запрещенная в советское время, на экране осталась той же условной фантасмагорией, что и «Обыкновенное чудо», и прочие захаровские телефильмы. Все бы ничего, но «Убить дракона» был кинофильмом, да еще с привлечением западногерманских денег. Однако «роль» дракона в воздушном бою сыграл… самолет. Конечно, все можно оправдать авторской стилистикой, мерой условности и пр. Но это если бы зрителю в те годы было из чего выбирать…

Когда в «Новых приключениях янки при дворе короля Артура» (1988) Виктора Греся за дракона рыцари принимали опять-таки «боинг», так это потому, что новый янки был пилотом по профессии, а самолет — набитым оружием XX века, с помощью которого герой в финале разделывался с артуровским миром, символизируя победу бездуховности.

Когда в «Сказке странствий» (1984) Александра Митты дракон был замаскированной горой — это опять-таки обусловлено тем, что он символизировал мать-природу, на груди которой пригрелись люди-паразиты и которая бунтовала, когда они теряли чувство меры. (Однако и у Митты оживший дракон был вполне классическим — и это при катастрофическом положении комбинированных съемок на «Мосфильме»!)

Впрочем, каждому свое: американцам — совершенство формы, нам — глубину содержания.

Эволюция кинодраконов — это эволюция нашего отношения к ним.

Убить дракона в себе — значит избавиться от экзофобии, отвращения ко всему непохожему. Назвать имя дракона — значит приручить это непохожее, преодолеть извечную вражду.

Новый 2000 год Дракона человечество встречает с надеждой на приручение своих внутренних драконов. □

Андрей ВЯТКИН

Рецензии

СТИГМАТЫ

(STIGMATA)

----------------

Производство компании Metro Goldwyn Mayer, 1999.

Режиссер Руперт Уэйнрайт.

В ролях: Патриция Аркетт, Габриэль Бирн, Джонатан Прайс.

1 ч. 34 мин.

===================================================================================

В преддверии нового тысячелетия не иссякает желание заокеанских создателей грез напугать зрителей. Это вызывает к жизни фильмы, так или иначе затрагивающие темы грядущего конца света. Естественно, фильмы эти сильно отличаются и своим замыслом, и уровнем их реализации. У кого-то получается лучше, у кого-то хуже, а у кого-то — не получается вообще.

«Стигматы» к первой категории, к сожалению, отнести сложно. История взаимоотношений простой парикмахерши — любительницы ночных клубов и не особенно религиозной девушки (Патриция Аркетт), на теле которой загадочным образом появляются кровавые следы, повторяющие раны Христовы, и священника из Ватикана — специалиста по расследованию аномальных явлений, затрагивающих интересы католической церкви (Габриэль Бирн), рассказана весьма своеобразно.

Фильм представляет собой смесь нескольких жанров. Элементы мистики, триллера, мелодрамы и, наконец, детектива последовательно сменяют друг друга. При этом отображение Божьего промысла, вторгающегося в повседневную жизнь простых обывателей, выглядит вполне реальным и убедительным.

Другое дело, что трагически отсутствует сопереживание героям. К тому же Патриции Аркетт так и не удалось повторить успех своей безумной, впечатляющей роли в линчевском «Шоссе в никуда», да и игра Бирна, тоже актера не из последних, выглядит довольно блеклой. Напряжение возникает лишь к финалу картины, когда выясняется, что дух, вселившийся в героиню, несет Божье откровение. Послание, представляющее для церкви опасность настолько значительную, что та готова уничтожить его, не останавливаясь ни перед чем.

Лента, конечно, превосходит многочисленные безыскусные поделки, но и до уровня по-настоящему яркого, запоминающегося зрелища не дотягивает. Что ставит вопрос, для кинематографа, в общем-то, не новый: способна ли интересная, нетривиальная идея, а таковая в фильме присутствует, оправдать недостатки, которые возникли при ее реализации? Решение о фильме следует принимать сообразно вашему ответу.

Сергей ШИКАРЕВ

КОД ОМЕГА

(THE OMEGA CODE)

----------------

Производство компании Providence Films, 1999.

Режиссер Роберт Маркарелли.

В ролях: Каспер Ван Дин, Майкл Айронсайд, Майкл Йорк, Кетрин Оксенберг.

1 ч. 39 мин.

===================================================================================

Анализ библейских текстов с помощью компьютера позволил обнаружить в Священном Писании некий код, с помощью которого зашифрованы пророчества относительно конца нашего тысячелетия. Умиляет картинка на мониторе — древние письмена, свернутые в спираль типа ДНК. Нет, это не экранизация романа П.Амнуэля «Люди кода» — к сожалению… Это всего лишь очередная поделка на модную ныне тему конца света, который непременно наступит к круглой дате нашего календаря.

Итак, большая шишка, Председатель Европейского Союза Александр Стоун (Майкл Йорк) решил воспользоваться пророчествами, которые время от времени распечатывает дешевый принтер, и стать владыкой мира. Для начала он мирит палестинцев и израильтян, затем предлагает восстановить Храм Соломона в Иерусалиме. Некие глубоко законспирированные пророки пытаются помешать ему и в качестве орудия справедливости обнаруживают специалиста по мифологии Гиллена Лейна (Каспер Ван Дин), который, ко всему еще, мучается видениями на апокалиптическую тему.

Лейн, естественно, хороший парень, а Стоун плохой. Благодарное человечество невесть за какие заслуги избирает плохого парня Канцлером объединенного человечества.

Судя по замаху, создателям фильма не давали покоя лавры знаменитого «Омена». Но фильм оказался откровенно скучен. Парочка спецэффектов в духе «Горца» украсила бы кинематограф… лет тридцать назад. Напыщенные диалоги персонажей, бессвязный сюжет, отсутствие какой-либо игры — все это позволяет отнести «Код Омега» в разряд малобюджетной халтуры на модную тему.

А финал — это смех и слезы! Последнее пророчество, за которым гонялся злодей и которое сберегал, да не сберег герой, оказалось посвящено концу второго тысячелетия. Новая заря, мол, засияет. Естественно, услышав такую весть, злодей тут же расточился! Жаль, что создатели фильма не последовали за ним.

Константин ДАУРОВ

ИНСПЕКТОР ГЭДЖЕТ

(INSPECTOR GADGETT)

----------------

Производство компании Walt Disney Pictures, 1999.

Режиссер Дэвид Кэлог.

В ролях: Мэтью Бродерик, Джоэли Фишер, Руперт Эверет, Энди Дик.

1 ч. 38 мин.

===================================================================================

…И тут он достает шланг и поливает ее зубной пастой!.. А она поскользнулась— и блямс!.. А ему по физиономии резиновым кулаком!.. А у него из шляпы пропеллер!.. Кувырк с моста — и без штанов!..

Любитель комедии положений может вполне ограничиться этим неджентльменским набором, которого в картине с избытком. Но фильм предлагает большее. Во-первых, он пестрит отсылками к классике буффонады и мультипликационной эксцентрики — «Маске» и «Кто подставил кролика Роджера?». А во-вторых, претендует на некую пародийность, целя в первые два «Робокопа», картины, не лишенные некоторого мрачного драматизма. Правда, пародийность здесь, скорее, сюжетная, чем стилистическая: на последнюю у создателей фильма хватает задора, но не достает вкуса.

Охранник Браун (М.Бродерик), взорванный в результате нападения на секретную лабораторию, превращается в инспектора Гэджета — киборга, нашпигованного самыми разнообразными приспособлениями. Да плюс получает специальный костюм, в котором полезных вещичек не меньше. И наконец, обретает супермобиль, готовый в зависимости от настроения либо помочь герою, либо вышвырнуть его из салона. Словом, «стартовая площадка» обустроена на славу: резвись — не хочу.

Очень хотят. Резвятся вовсю. Особенно когда появляется близнец-антипод инспектора, которому уготована роль «идеального преступника», экипированного не хуже самого Гэджета. К тому же его полезные приспособления куда смертоноснее. Но противник так и остается машиной, в то время как роборыцаря, в очередной раз павшего от руки преступников, оживляет поцелуем ученая дама (Д.Фишер).

Следить за сюжетом фильма бессмысленно, поскольку главное в нем — все та же зубная паста. Пародии не получилось, как не получилось и веселой буффонады, зато вышла весьма техничная картина, где настоящими героями стали спецэффекты. Уж они-то, действительно, играют изобретательно и с большим чувством.

Валентин ШАХОВ

Сериал

Прошлый год был щедр на телефантастику. Причем, не только научную. Выпадали месяцы, когда на различных каналах шло одновременно четыре фэнтезийных сериала.

Это если не считать минисериалов, полумистических боевиков типа «Горца» или ужастиков вроде «Пятницы, 13». Казалось бы, вот где богатство выбора! Ан не тут-то было… Включив телевизор где-то на середине очередного эпизода и глядя на то, как злодеи в звериных масках всячески тиранят жителей очередной деревушки, некоторое время приходилось гадать, о чьих похождениях идет речь.

Самым крутым из этих крепких мужчин и женщин является, естественно, Конан-варвар. Не тот, которого изобразил Шварценеггер, а совсем-совсем другой — Ральф Мюллер. И если говардовский «классический» киммериец совершает свои подвиги, как правило, в одиночестве или со случайными попутчиками и попутчицами, то в сериале «Приключения Конана» (Conan the Adventurer) зловещему колдуну Хисса Зулу противостоит масса живых и не очень живых персонажей. Колдун, как водится, непрестанно подстраивает Конану сотоварищи пакости, так как знает, что рано или поздно киммериец до него доберется и выйдет нехорошо… Друзья-соратники только и успевают отбиваться от клевретов Хисса Зула, попутно помогая хорошим парням и вразумляя плохих — где кулаками, а где мечом. Много скачек, рубки, драк и поножовщины, да и секса никакого — чем не сериал для семейного просмотра! Неудивительно, что он шел в утренние часы выходных дней.

Надо признать, что по типажу, да и по сюжетам двух кинофильмов Конан-Шварценеггер все же более «варвар», нежели Конан-Мюллер. «Сериальный» Конан не столь свиреп, порой даже политкорректность к месту проявит, а уж доброты и великодушия в нем немерено — как только выжил такой в те кровавые и беспощадные времена?! Разве что бог Кром выручал…

А вот Гераклу пришлось туго, ему противостоит не какой-то там колдун — он попал в жернова божественных склок. Олимпийские боги в этом сериале ведут себя как представители враждующих банд из Гарлема. Стоит нашему полубогу выйти к какой-нибудь деревеньке, как и здесь его ждет очередная подлянка злой Геры, которая всячески стремится извести своего пасынка. Геракл — герой без страха и упрека, хотя и он не чужд полит-корректности. Он и кентавра спасет, и друзей выручит, говоря при этом очень правильные слова. Внешне, правда, Геракл (Кевин Зорбо) похож не на грека, а, скорее, на типичного англосакса, да и дружок его Иолай (Майкл Хэрст) тоже не тянет на ахейца, но это не суть важно.

Сценаристы весьма вольно обошлись с древнегреческой мифологией, но, очевидно, иного выхода у них не было. В противном случае им пришлось бы укладываться в прокрустово ложе «канонических» подвигов, а тогда вышел бы не подростковый сериал Hercules: The Legendary Jorneys, а кровавый порнобоевик. Ну а добротно-познавательный фильм (например, наподобие минисериала «Одиссей» Андрея Кончаловского) вряд ли бы имел такой успех — кому охота думать, когда можно просто смотреть!

Правда, время от времени герой препирается с богами и их посланниками, но лучше бы он этого не делал. От диалогов несет таким молодежным сериалом в духе «Беверли Хиллз», что даже пафос трагичных эпизодов (весьма редких) отдает дешевой пародией.

Весьма хороша и «Зена — королева воинов» в исполнении Люси Лоулэсс. Ее у нас слегка повысили в «чине». Warriors Princess — это принцесса, а не королева, но для хорошего человека ничего не жалко. Стоит ей появиться в деревеньке, где кротких пейзан тиранят злодеи, как на сердце сразу теплеет: сейчас она их «сделает» — мало не покажется! Сверкают клинки, зловещей птицей Летает заостренный диск — секретное оружие Зены…

Вообще-то она и не Зена вовсе, а «Хепа», то бишь Ксения! Так вот, смугляночка Ксения и ее подружка, пухленькая беляночка Габриэла (Рене О'Коннор) ходят по белу свету, защищают слабых, ставят на место негодяев.

Драки здесь тоже весьма роскошны. Правда, в отличие от сумрачного киммерийца Конана, Зена малость криклива, но это придает ей больше женственности. Время от времени в сериале всплывают какие-то подозрительно знакомые мифологические персонажи, только из разных регионов. Создается впечатление, что Геракл и Зена орудуют практически в одно и тоже время. Что, впрочем, неважно — мир сказочных грез вне времени и вне пространства.

Однако даже если речь идет не о таких местах «боевой и исторической славы», как древняя Греция и сопредельные территории, а например, средневековая Ирландия в сериале «Зов», то все равно антураж взят из стандартного набора — деревенька, замок, подземелье… Злые силы ликом мерзки, а нравом подлы, добрым же людям ничто человеческое не чуждо.

Но почему при всей однотипности сюжетных схем, при практически неразличимых героях все эти сериалы пользуются таким успехом у юных зрителей? Вряд ли здесь только лишь проявление эскапизма, желания убежать от действительности. Бежать в мир кровавых схваток, ударов в спину, произвола, чернокнижия и торжества грубой силы? Уж скорее в мир «Вавилона-5» или даже «Секретных материалов»! Впрочем, это несколько категоричное суждение; искать утешения в прошлом, в некоем Золотом Веке, всегда было делом обычным.

Можно предположить, что фэнтезийные сериалы столь популярны среди подростков еще потому, что они потрафляют их неосознанному стремлению быть сильным, неуязвимым, практически всемогущим и почти бессмертным — и притом все это задаром. Зритель как бы воплощается в героя, и вот он ударом кулака сшибает тяжеловооруженного негодяя, вырывает юную деву из липких объятий клыкастого монстра, истребляет всякую нечисть и помогает добрым поселянам. Завтра в школе его будет притеснять балбес-второгодник, одноклассница не обратит на него должного внимания, злая училка вызовет в школу родителей, но это будет только завтра…

В принципе, может показаться, что нет ничего плохого в том, что все эти сериалы по нескольку раз подряд крутятся по нашим телеканалам. Глядишь, у зрителей проснется интерес к истории, мифологии, да и просто к литературе, кто-то потянется к книжкам. Хотя вряд ли…

Во-первых, ни к истории, ни к мифологии все эти сказки не имеют ни малейшего отношения. Во-вторых, после столь красочных и динамичных сцен, после этой бесконечной сечи, беготни, магии и всего остального, страницы книг покажутся сухими, пресными нагромождениями фактов и комментариев. Ну а художественная проза даже в своих остросюжетных воплощениях все равно проигрывает в сравнении с кино- и видеопродукцией, поскольку она все же требует мало-мальского напряжения извилин. Другое полушарие работает, видите ли… А те немногие, кто отдали предпочтение книге, давно уже сгруппированы в анклавы толкинистов, ролевиков и иные неформальные объединения.

Сомнительно вот что. Одно дело — традиционные сказки (в широком смысле — в том числе и легенды, эпические сказания, былины и т. п.), вобравшие в себя исторический и эстетический опыт места и этноса, и другое — искусно придуманные истории, опирающиеся на атрибутику этих сказок. Как и всякий «очищенный» продукт, он быстрее вызывает привыкание. Эффект достоверности, фактор сопереживания здесь гораздо выше, поскольку речь идет об адаптации архетипических персонажей к современности, привязке их к проблемам наших дней, к актуализации их поступков.

Можно ли сказать, что эти сериалы навязывают нам определенные поведенческие модели? Однозначного ответа нет. Конечно, по замыслу создателей сериалов, в них в увлекательной форме показано, что такое хорошо, а что никуда не годится. К тому же вряд ли подросток, насмотревшись очередной «конины», выйдет на улицу с деревянным мечом защищать справедливость.

А вот какую видят скрытую угрозу в фэнтезийной продукции (книги, игры, сериалы…) некоторые критики и рецензенты. Мне довелось не раз и не два сталкиваться с весьма радикальной точкой зрения на это направление фантастики. Суть ее такова — хотят того творцы фэнтези или нет, вольно или невольно они с каждой новой книгой или сериалом пропагандируют политеизм, многобожие или, попросту говоря, неоязычество.

И впрямь, как правило, в фэнтези непременно присутствуют боги в немалых количествах, а герой является либо пешкой в их игре, либо воплощением одного из них. Либо же в весьма красочно и достоверно изображенном мире присутствуют не вполне внятные высшие силы, которые стоят по ту сторону добра и зла. Кстати, если на заре расцвета фэнтези с Добром и Злом все было ясно, то теперь их взаимоотношения весьма запутаны. Причем этим грешит и художественная литература, а не только сериалы. □

Константин ДАУРОВ

Рейтинг

CАМЫЕ КАССОВЫЕ ФАНТАСТИЧЕСКИЕ ФИЛЬМЫ

На к это ни странно, приближающееся третье тысячелетие отнюдь не способствовало развитию кинофантастики. Количество сугубо фантастических фильмов, выпущенных в прокат, даже уменьшилось, а ряд проектов о конце света вообще отменили, благоразумно решив, что никого не напугаешь переходом от тысячелетия к тысячелетию, когда это на самом деле произойдет. Правда, почти все население земного шара, позабыв про арифметику, дружно встречает приход XXI века и третьего тысячелетия в 2000-м году, хотя надо бы подождать с этим до его окончания.

Выход предыстории «Звездных войн» в прокат в 1999 году, спустя 22 года после появления оригинала, в корне изменившего представление о кинематографе XX века, явление знаменательное. Грандиозный успех «Эпизода 1» лишний раз подтверждает, что Джордж Лукас, вернувшийся в режиссуру, может быть без всяких сомнений назван кинематографистом XXI века. А вызвавшая фурор «Матрица», поспешно определенная в качестве киноленты третьего тысячелетия, всего лишь умело изложила несколько главных мотивов фантастики (от бунта машин до виртуальной реальности, полностью вытеснившей подлинную действительность) на языке лихого боевика, понятного миллионам. Однако, в отличие от фильмов Лукаса, «Матрице» пока что далеко до создания собственной мифологии. Правда, есть шанс, что после выпуска второй и третьей серий эта мифология будет благополучно достроена.

Еще одной примечательной особенностью прошлого года следует считать резкий рост мистических мотивов, проникающих даже в психологические драмы. Невероятный ажиотаж вокруг «Шестого чувства», ставшего вторым в США по кассовым сборам, является тому главным свидетельством. Чего уж говорить о «Мумии», двух историях с «призраками» или о «Стигматах»! Забавно, что ирландский актер Гэбриел Бирн, сыгравший католического священника в «Стигматах», перевоплотится в самого Дьявола, с которым вступит в финальный поединок герой Арнольда Шварценеггера в фантастическом боевике «Конец света». Но этот фильм, начавший шествие по Америке 24 ноября, попадет в список самых кассовых лент уже в следующем году — конечно, при условии, что конца света не будет.

В нижеследующем перечне звездочкой помечены те картины, которые были выпущены под занавес 1998 года. Добавим, что из лент, упомянутых в списке 1998 года (см. «Если», № 1–2, 1999), две в дальнейшем заметно превысили свои показатели: картина «Знакомьтесь, Джо Блэк» собрала в итоге $44,6 млн., а «Плезантвиль» — $40,6 млн. Фильмы, прокат которых еще будет продолжаться, помечены двумя звездочками.

Данные по фильмам 1999 года приведены по состоянию на конец ноября.

===================================================================================

1. «Звездные войны: Эпизод 1 — Скрытая угроза» (Star Wars: Episode 1 — The Phantom Menace), фантастический фильм Джорджа Лукаса, бюджет — $115 млн, кассовые сборы в США — $427,6 млн.

2. «Шестое чувство» (The Sixth Sense), драма М. Найта Шьямалана с элементами мистики, $55 млн, $270 млн. **

3. «Матрица» (Matrix), фантастический фильм Энди и Лэрри Вачовски, $63 млн, $171, 4 млн.

4. «Мумия» (The Mummy), мистико-приключенческий фильм Стивена Соммерса, $80 млн, $155,2 млн.

5. «Дикий, дикий Уэст» (Wild Wild West), комедийный вестерн-фантазия Бэрри Зонненфельда, $170 млн, $113,7 млн,

6. «Инспектор Гэджет» (Inspector Gadget), эксцентрический фильм Дэвида Кел-лога для семейного просмотра, $75 млн, $97 млн. **

7. «Призрак дома на холме» (The Haunting), мистический фильм Яна де Бонта, $80 млн, $91,2 млн.

8. «Глубокое синее море» (Deep Blue Sea), приключенческий триллер Ренни Харли-на с элементами фантастики, $60 млн, $73,6 млн.**

9. «Звездный путь: Восстание» (Star Trek: Insurrection), фантастический фильм Джонатана Фрэйкса, $70 млн, $70,1 млн.*

10. «Стигматы» (Stigmata), мистический фильм Руперта Уэйнрайта, $32 млн, $49,8 млн. **

11. «Факультет» (The Faculty), ужасы Роберта Родригеса, $15 млн. $40,1 млн.*

12. «Дом на холме призраков» (House on Haunted Hill) мистические ужасы Уильяма Мелоуна, $19 млн, $37,4 млн.**

13. «Мой любимый марсианин» (My Favorite Martian), фантастическая комедия Доналда Петри, $60 млн, $36,8 млн.

14. «Джек Фрост» (Jack Frost), мелодрама Троя Миллера, $50 млн, $34,5 млн. *

15. «Сонная лощина» (Sleepy Hollow), мистические ужасы Тима Бэртона, $65 млн, $30,1 млн.**

16. «Таинственные люди» (Mystery Men), комикс Кинки Ашера, $68 млн, $29,7 млн.

17. «Одержим отголосками» (Stir of Echoes), мистический триллер Дэвида Коуппа, $13 млн, $20,5 млн. **

18. «Бейб: Поросенок в городе» (Babe: Pig in the City), фантазия-антиутопия Джорджа Миллера, $80 млн, $18,3 млн. *

20. «Гнев: Кэрри 2» (The Rage: Carrie 2), мистические ужасы Роберта Мэндела, $21 млн, $17,8 млн.*

21. «Вирус» (Virus), фантастический боевик Джона Бруно, $75 млн, $14 млн.

22. «13-й этаж» (The 13th Floor), фантастический фильм Йозефа Руснака, ФРГ — США, $16 млн, $11,8 млн.

23. «Жена астронавта» (The Astronaut's Wife), фантастический триллер Рэнда Рэвича, $34 млн, $10,7 млн.

24. «Универсальный солдат: Возвращение» (Universal Soldier: The Return), фантастический боевик Мика Роджерса, бюджет неизвестен, $10,4 млн.

25. «Код Омега» (The Omega Code), мистический триллер Роберта Маркарелли, $8 млн, $10,2 млн. **

Подготовил Сергей КУДРЯВЦЕВ

Дэвид Геммел

ПОСЛЕДНИЙ МЕЧ СИЛЫ[9]

Пролог

Откровение стоял спиной к двери, упираясь широкими ладонями в каменный подоконник узкого окна, и оглядывал пейзаж внизу.

— Началось, владыка! — сказал вестник, низко склоняясь перед высоким мужчиной в коричневом монашеском одеянии.

Откровение медленно обернулся, его дымно-серые глаза остановились на вошедшем, и тот отвел свои, не выдержав этого пристального взгляда.

— Расскажи подробно, — приказал Откровение, опускаясь в инкрустированное слоновой костью кресло за дубовым столом.

— Могу ли я сесть, владыка? — тихо спросил вестник.

Откровение поднял голову и улыбнулся.

— Мой милый Котта, ну конечно. Извини мою меланхолию. Я надеялся провести оставшиеся мне дни тут, в Тингисе. Африканский климат мне подходит, люди приветливы и, если не считать берберских набегов, в этом краю царит мир. И я почти дописал мою книгу… но живая история всегда превыше таких трудов.

Котта благодарно расположился в кресле с высокой спинкой. Его лысая голова лоснилась от пота, темные глаза выдавали страшную усталость. Он явился прямо с корабля, торопясь избавиться от тяжести дурных известий, которые привез.

— Рассказов о том, как это началось, ходит много. Они противоречат друг другу или же расцвечены нелепым вымыслом. Но, как ты и подозревал, у готов появился новый вождь, обладатель многих противоестественных сил. Его войска, бесспорно, непобедимы, и он огнем и мечом пролагает путь через северные королевства. До сикамбров и скандинавов дело не дошло, но настанет и их черед.

Откровение кивнул.

— Ну а колдовство?

— Соглядатаи римского епископа все единодушно свидетельствуют, что Вотан — искусный чернокнижник. Он приносит в жертву юных девушек, спуская на воду свои новые корабли по их распростертым телам. Великая мерзость — все это. И он утверждает, будто он бог!

— А как проявляются его темные силы? — спросил аббат.

— В битвах он непобедим. Ни один меч не может его коснуться. И говорят, будто он поднимает мертвецов. Воин, уцелевший в битве при Рэции, клянется, что на исходе дня убитые готы поднялись с земли в самой гуще своих врагов, рубя и убивая. Стоит ли добавлять, что с сопротивлением было сразу покончено? Об этом я слышал только от одного человека, но, мне кажется, он говорил правду.

— А какие разговоры ходят между готами?

— Они толкуют, что Вотан задумал вторжение в Британию, где магия особенно сильна. Вотан утверждает, что Британия — обитель Древних Богов, и вход в Валгаллу находится в Сорвиодунуме, близ Великого Круга.

— Поистине так! — прошептал Откровение.

— Как так, владыка аббат? — переспросил Котта, испуганно глядя на него.

— Прости, Котта. Я думал вслух. Друиды всегда верили, что Великий Круг втягивает в себя магию. В то же верили и их предшественники. Вотан прав — это действительно в каком-то смысле врата. И нельзя допустить, чтобы он прошел через них.

— Не думаю, что найдется войско, способное ему противодействовать… Разве что Кровавый король, а из донесений мы знаем, что он едва справляется с мятежами в собственной стране и с вторжениями в ее пределы. Саксы, юты, англы и даже британские племена постоянно поднимают восстания против него. Так как же он справится с двадцатью тысячами готских воинов, ведомых колдуном?

Откровение широко улыбнулся, его глаза цвета древесного дыма внезапно весело заискрились.

— Нельзя недооценивать Утера, друг мой. Он ведь тоже не знал ни единого поражения… и при нем — Меч Силы, Клинок Кунобелина.

— Но ведь он уже старик, — попытался возразить Котта. — Двадцать пять лет непрерывных войн… А Великое Предательство…

— Я все это знаю, — резко оборвал его Откровение. — Налей нам вина, пока я поразмыслю.

Аббат смотрел, как Котта наполнил два бронзовых кубка темнокрасным вином, и принял свой с улыбкой, чтобы загладить вспышку гнева.

— Правда ли, что посланцы Вотана ищут среди наших девушек тех, кто наделен особым даром?

— Да. Духовидиц, целительниц, вещающих на неведомых языках… Говорят, он их всех берет в жены.

— Он их убивает, — сказал Откровение. — В этом источник его силы.

Аббат подошел к дубовому ларю, налил воду из глиняного кувшина в неглубокую серебряную чашу и бережно перенес ее на стол.

— Поглядим, что нам покажет Грааль, — сказал он.

Подождал, чтобы рябь улеглась, и тогда начал медленно водить над

водой золотым камешком.

Первым возник образ мальчика, пламенно-рыжего с яростными глазами. Деревянным мечом он рубил и колол пустоту. Рядом сидел пожилой воин. Его правая рука завершалась кожаным колпачком, надетым на культю. Откровение провел рукой над чашей. Теперь они увидели голубое небо и юную девушку в светло-зеленом платье, сидящую над озером.

— Это горы Рэции, — прошептал Котта.

Девушка медленно заплетала темные волосы в косу.

— Она слепа, — сказал Откровение. — Видишь, ее глаза обращены к солнцу и не мигают.

Внезапно девушка повернула лицо к ним.

— Доброго вам утра, — сказала она беззвучно. Слова возникали у них в мозгу.

— Кто ты? — мягко спросил Откровение.

— Я Андуина.

— И где ты живешь?

— В Сисастре, с моим отцом Онгистом. А ты?

— Я Откровение.

Вновь Откровение провел рукой над чашей. Теперь он увидел юношу с длинными волосами цвета воронового крыла; он гнал табунок отличных сикамбрийских коней в одной из долин за Лондиниумом. Он был красив: тонкие черты лица, сильный бритый подбородок. Откровение пристально вгляделся в молодого всадника.

На этот раз вода сменила образы без его вмешательства — в ночном небе заклубилась черная грозовая туча, беззвучно извергая зигзаги молний. Из-за туч вынырнула какая-то тварь с кожаными крыльями и длинной клиновидной головой. На ее спине сидел золотобородый воин. Он поднял руку, и молния сверкнула прямо в глаза наблюдателям. Откровение выбросил руку вперед в тот миг, когда вода в чаше раздвинулась. Белый луч света впился ему в ладонь, и смрад горящей плоти разлился по комнате. Вода забурлила, закипела и рассеялась облаком дыма. Серебряная чаша осела и растеклась по столу шипящим черно-серебристым ручьем, прожигая деревянную столешницу. Котта отшатнулся, увидев обуглившуюся ладонь Откровения. Аббат другой рукой взял золотой камешек и коснулся им почерневшей плоти. Рана в мгновение ока зажила, но даже магия не могла стереть воспоминаний о нестерпимой боли, и Откровение рухнул в кресло. Сердце у него отчаянно колотилось, лицо залил холодный пот.

— Он знает обо мне, Котта. А благодаря тому, что он напал на меня, я узнал о нем. Он не вполне готов к тому, чтобы погрузить мир во тьму. Ему потребуется еще одна жертва.

— Можно ли его остановить?

Откровение пожал плечами.

— Увидим, друг мой. Ты должен отправиться на корабле в Рэцию и найти Андуину. Увезти ее в Британию, в Новиамагус. Там, в южном квартале, найдешь харчевню — называется она «Под знаком Тельца». Приходи туда каждый день в полдень и жди час. Я приду туда к тебе, когда смогу.

— Слепая девушка и есть жертва?

— Да.

— А рыжий мальчишка и всадник?

— Пока не знаю. Друзья или враги… только время покажет. Мальчик показался мне знакомым, но не знаю, почему. Он был одет, как сакс, а в краях саксов я никогда не странствовал. Ну а всадник мне известен. Зовут его Урс, он из дома Меровиев. У него, кажется, есть брат, и он жаждет разбогатеть.

— Ну а тот — на драконе? — шепнул Котта.

— Враг из-за Тумана.

— И он правда, Вотан, серый бог?

Откровение пригубил вино.

— Вотан? У него много имен. Для одних он был Одином — Одноглазым, для других — Локи. На Востоке его называли Пургамеш, или Молох, или даже Ваал. Да, Котта, он божество. И всюду за собой он оставляет хаос.

— Ты говоришь так, словно знаешь его.

— Я его знаю. Один раз я сражался с ним.

— И что произошло?

— Я его убил, Котта, — ответил аббат.

Глава 1

Гриста следил, как мальчик взмахивает деревянным мечом, пронзая воздух.

— Ноги, малый! Думай о своих ногах!

Старик почесал зудящую культю, которой оканчивалась правая рука.

— Чтобы уметь биться на мечах, надо научиться держать равновесие. Острые глаза и крепкая рука — этого мало. Упадешь, тут тебе и смерть.

Мальчик вогнал деревянное оружие в землю и сел рядом со стариком. Лоб у него блестел от пота, глаза небесной голубизны радостно сверкали.

— Но у меня ведь уже получается лучше, верно?

— Конечно, Кормак. Чтобы совсем ничего не получалось, надо быть круглым дураком. А теперь оставь меня здесь и займись своей работой.

Лицо мальчика вытянулось.

— Мне нравится быть с тобой здесь, Гриста. Я… мне… у меня так мирно на душе.

— В этом суть дружбы, Кормак Даймонссон. Черпай в ней силу, ведь мир не понимает таких, как ты и я.

— Почему ты мой друг, Гриста?

— Почему орел летает? Почему небо синее? Иди же. И будь сильным.

Старый воин следил, как паренек уныло спускается с высокого пастбища к хижинам внизу. Протянув руку, он выдернул деревянный меч из земли и припомнил дни, когда у его меча было имя, и история, и, главное, будущее.

Но это было до того дня, когда пятнадцать лет назад Кровавый король разгромил южных саксов, предавая все мечу и огню, вырвал сердце у народа и, подняв его над их головами, зажал в железном кулаке. Ему бы убить их всех, но он этого не сделал, а принудил их принести клятву покорности ему и одолжил им деньги, чтобы заново выстроить селения и хижины одиноких земледельцев и скотоводов.

В последней битве Гриста чуть не сразил Кровавого короля. Он врубился в стену щитов, пролагая путь к королю с огненно-рыжими волосами, но тот ударом меча почти отделил его правую кисть от запястья. Потом другой меч опустился на его шлем, и воин упал, оглушенный. Попытался подняться на ноги, но голова у него шла кругом. А когда наконец сознание вернулось к нему и он открыл глаза, то увидел прямо над собой лицо Кровавого короля, который стоял рядом с ним на коленях. Пальцы Гристы потянулись к его горлу… но пальцев не было — только окровавленная повязка.

— Ты был несравненным воином, — сказал Кровавый король. — Я воздаю тебе честь!

— Ты отрубил мне руку!

— Твоя кисть висела на одном сухожилии. Ее нельзя было спасти.

Гриста заставил себя встать, зашатался, потом огляделся вокруг.

Поле усеивали трупы, а между ними бродили сакские женщины, разыскивая тела любимых и близких.

— Зачем ты меня пощадил? — крикнул Гриста, оборачиваясь к королю.

Но тот лишь улыбнулся и, окруженный своими телохранителями, направился к алому шатру за полем у журчащего ручья.

Гриста перевел взгляд.

Перед ним, опираясь на покрытый искусной резьбой костыль, стоял британец средних лет с клочковатой серебристой бородой. Гриста заметил, что его левая ступня неестественно вывернута. Незнакомец протянул Гристе руку, но сакс словно не заметил ее и поднялся на ноги сам.

— Король иногда следует своим предчувствиям, — мягко сказал хромой.

— Ты из племен? — спросил Гриста.

— Бригант.

— Так почему ты служишь римлянину?

— Потому что эта земля — его, и он — эта земля. Меня зовут Прасамаккус.

— Так значит я жив из-за каприза короля.

— Да. Я был с ним, когда ты ринулся на стену щитов. Безрассудный поступок.

— И что он намерен сделать с нами теперь? Продать в рабство?

— По-моему, он намерен оставить вас жить в мире.

— Почему он совершает такую глупость?

Прасамаккус прохромал к валуну и сел на него.

— Он говорит, что и вы тоже — эта земля, — сказал Прасамаккус.

— Он процарствовал десять лет. Он видит, как саксы, и юты, и англы, и готы рождаются на этом Острове Туманов. Они уже больше не вторгшиеся на него враги.

— Неужели он думает, что мы приплыли сюда прислуживать римскому королю?

— Он знает, зачем вы приплыли — грабить, убивать, быстро разбогатеть. Но вы остались обрабатывать поля. Что ты чувствуешь к этой земле?

— Я родился не здесь, Прасамаккус.

Бригант улыбнулся и протянул ему левую руку. Гриста посмотрел на нее, потом взял в свою и пожал, как это делают воины — запястье к запястью.

— Думается, это хорошее первое применение для твоей левой руки.

— Она научится и владеть мечом. Меня зовут Гриста.

И Гриста вспомнил тот день, День Двух Солнц.

От семи тысяч сакских воинов, которые ринулись в сечу с Кровавым королем, остались какие-то одиннадцать сотен. От них Утер потребовал, чтобы они преклонили колени и поклялись Кровавой Клятвой никогда больше не восставать против него. А взамен земля останется их землей, как и раньше, но теперь по закону, а не как добыча завоевателей. И еще он оставил им их собственного короля Вульфира — сына Орсы, сына Хенгиста. Это был смелый ход. Гриста встал на колени вместе с другими в свете утренней зари перед шатром короля и смотрел на Утера рядом с мальчиком, Вульфиром. Тому тогда шел тринадцатый, и регентом назначили Колдера.

Саксы улыбались, хотя и были побеждены: ведь на колени-то они встали не перед победителем, а перед своим верховным вождем.

И Кровавый король прекрасно это знал.

Кровавый король медленно спешился и отдал поводья боевого коня Бальдрику, безмолвному оруженосцу. Повсюду вокруг него валялись трупы, под низко хмурящимся небом кружила черная туча воронья.

Утер снял бронзовый шлем, подставляя лицо прохладному ветру. Как он устал! И гораздо больше, чем позволил бы кому-нибудь догадаться.

— Ты ранен, государь, — сказал Викторин, появляясь из сумрака и тревожно сощурив темные глаза при виде крови, сочащейся из раны над локтем короля.

— Пустяк. Сколько человек мы потеряли?

— Носильщики еще ходят по полю, государь, а лекарю считать некогда. Я думаю, около восьмисот, но, возможно, и меньше.

— Или больше?

— Мы оттесняем врагов к берегу. Может, ты передумаешь и сожжешь их корабли?

— Нет. Без кораблей им некуда будет отступать. И чтобы полностью уничтожить их войско, придется пожертвовать легионом. А у меня нет лишних пяти тысяч людей.

— Разреши, государь, я перевяжу твою рану.

— Да перестань же меня нянчить! Рана закрылась… ну, почти. Погляди на них! — сказал король, указывая на луг между речкой и озером, на сотни изувеченных трупов. — Они пришли ради грабежа. Теперь воронье выклюет им глаза. Но разве это чему-нибудь научит уцелевших? Скажут ли они: «Держитесь подальше от владений Кровавого короля?». Нет, они будут приплывать снова и снова, десятками тысяч!

Викторин снял оперенный шлем, подставляя седые волосы вечернему ветерку.

— Но ты всегда побеждал, государь. Ты стал легендой от Камулодунума до Рима, от Тингиса до Византии — Кровавый король, не знающий поражений. Пойдем, твой шатер готов. Я налью тебе вина.

Шатер короля был поставлен на холме, возвышавшемся над полем битвы. Внутри возле походной постели в жаровне тлели угли. Бальдрик помог ему снять кольчугу, нагрудник и поножи. Король с облегчением растянулся на постели.

— Сегодня я ощутил свой возраст, — сказал он.

— Тебе не следует бросаться в самую сечу. Случайная стрела… неожиданный удар мечом… — Викторин пожал плечами. — Мы… без тебя не выстоим. — Он подал Утеру кубок с вином, разбавленным водой.

Утер сел на постели и отпил половину.

— Бальдрик!

— Слушаю, государь.

— Почисти Меч. И будь осторожен: он перерубает волос.

Бальдрик улыбнулся, поднял огромный Меч Кунобелина и вынес его из шатра. Викторин подождал, пока не вышел оруженосец, потом пододвинул походный табурет и сел рядом с монархом.

— Ты устал, Утер. Поручи подавление мятежа триновантов Гвалчмаю и мне. Теперь, когда готы сокрушены, племена не станут оказывать ожесточенного сопротивления.

— Я высплюсь и утром буду полон сил.

Викторин ухмыльнулся и покачал головой, а король откинулся на спину и закрыл глаза. Старый римлянин сидел неподвижно и смотрел на лицо своего монарха, на огненно-рыжие волосы, на белокурую, а теперь засеребрившуюся бороду, и вспоминал юношу, который вторгся в пределы Ада ради спасения своей страны. Теперь волосы сохраняли свой цвет благодаря хне, а глаза казались древнее самого времени.

Двадцать пять лет этот человек творил невозможное — отражал нашествия варварских орд, грозящих поглотить Край Тумана. Только Утер и Меч Силы стояли между светом цивилизации и мраком кровожадных орд. Викторин был чистокровным римлянином, но он четверть века сражался рядом с Утером, подавляя восстания, сокрушая вторгавшихся саксов, скандинавов, готов… Как долго еще сможет маленькое войско Утера брать над ними верх?

Так долго, сколько проживет король. В этом была великая печаль, горчайшая правда. Только Утер имел силу, мощь, магнетизм. Когда его не станет, свет погаснет.

В шатер вошел Гвалчмай и молча остановился, увидев, что король спит. Гвалчмай был высок, из-под кустистых седых бровей смотрели суровые глаза, а длинные серебряные волосы были заплетены в косу по обычаю его предков-кантиев. Викторин встал и укрыл монарха одеялом, потом, сделав знак старому воину-кантию, вышел из шатра.

Утер открыл глаза, сбросил одеяло и налил себе вина, но воды в него не добавил.

Великое Предательство. О нем все еще говорят. Но чье это было предательство? Он осушил кубок до дна и вновь его наполнил.

Он снова увидел их на верху того уединенного обрыва…

— Иисусе Сладчайший! — прошептал он. — Прости меня.

Кормак прошел между построенными без всякого порядка хижинами к кузнице, где Керн стучал молотом по лемеху плуга. Мальчик подождал, пока вспотевший кузнец не окунул раскаленный металл в колоду с водой, и тогда подошел к нему.

— У тебя есть для меня работа? — спросил он.

Лысый коренастый Керн отер ладони о кожаный фартук.

— Сегодня никакой.

— Может, принести воды?

— Я же сказал, сегодня никакой, — рявкнул кузнец. — А теперь убирайся!

Кормак сглотнул.

— Я мог бы прибрать склад.

Ладонь Керна почти опустилась на ухо Кормака, но мальчик успел отклониться, и кузнец чуть не потерял равновесие.

— Ты уж прости, почтенный Керн, — сказал он, замерев на месте, и получил злобную оплеуху.

— Убирайся! Да смотри, завтра не приходи!

Кормак ушел, держа спину прямо-прямо, и только когда из кузницы его уже нельзя было увидеть, он выплюнул кровь изо рта. Его мучил голод, и он был совсем один. Всюду вокруг он видел картины семейной жизни — матерей, ведущих за руку несмышленышей, ребятишек, играющих с братьями и сестрами, отцов, обучающих сыновей ездить верхом.

У горшечника работы для него тоже не нашлось, ни у пекаря, ни у кожемяки. Вдова Альтвинна одолжила ему топор, и почти до вечера он колол для нее дрова, а она за это дала ему кусок пирога и зеленое яблоко. Но в дом к себе она его не пустила, не улыбнулась ему и сказала только два-три самых необходимых слова. За все четырнадцать лет своей жизни Кормак Даймонссон не переступил порога ни единой хижины в деревне. Он уже давно привык, что при его приближении люди сотворяют защитный Знак Рога, и к тому, что только Гриста не отводит взгляда от его глаз. Но ведь Гриста был совсем не таким, как они… Он мужчина, настоящий мужчина, не страшащийся нечисти. Он способен увидеть мальчика, а не сына демона — даймона, как их называют римляне. И только Гриста рассказывал Кормаку о том необычном дне почти пятнадцать лет назад, когда он и другие охотники вошли в пещеру Сол Инвиктус — непобедимого Солнца и увидели огромную черную суку, которая вытянулась возле четырех пищащих щенят — а рядом с ними лежал огненно-рыжий младенец, еще не обсохший после появления на свет. Сука кинулась на охотников, и ее убили вместе со щенятами, но никто из саксов не решился убить младенца, ибо они знали, что он — отродье демона, а кто захочет навлечь на себя ненависть обитателей геенны?

Гриста вынес младенца из пещеры и нашел для него кормилицу среди британских пленниц. Но через четыре месяца она внезапно умерла, и никто не хотел прикасаться к ребенку. Гриста забрал его в свою хижину и кормил коровьим молоком из проткнутого шилом пальца кожаной перчатки.

Из-за младенца даже собрали Совет, чтобы решить, жить ему или умереть. Спас малыша Кормака только решающий голос Колдера, регента молодого короля, и то из-за настойчивой просьбы Гристы.

Семь лет мальчик жил со старым воином, но калечество Гристы не позволяло ему прокормить их двоих, и малышу оставалось только подбирать отбросы.

В тринадцать лет Кормак понял, что из-за него искалеченный воин стал изгоем, и потому построил для себя хижину в стороне от деревни. Жилище было самое убогое, а из мебели только постель. И потому Кормак мало бывал там, если не считать зимы, когда он трясся от холода даже возле огня и видел ледяные сны…

В тот вечер, как обычно, Гриста подошел к его хижине и постучал в дверной косяк. Кормак пригласил его войти и предложил чашку воды. Старик принял ее с благодарностью и сел на утрамбованный земляной пол, поджав под себя ноги.

— Тебе нужна новая рубаха, Кормак, ты уже вырос из этой.

— Лето она проносится.

— Посмотрим. Ты сегодня ел?

— Альвинна дала мне пирога. Я наколол ей дров.

— Я слышал, Керн дал тебе затрещину?

— Да.

— Было время, когда я убил бы его за это. А теперь, если я его ударю, то только сломаю свою здоровую руку.

— О таком пустяке и думать не стоит, Гриста. Расскажи мне лучше о Кровавом короле. Правда, что его дедом был бог?

— Все короли — потомки богов, или во всяком случае хотят, чтобы мы в это верили. Об Утере я не знаю. Только знаю, что его жену застигли с любовником, и они бежали, а он их преследовал. Настиг ли он их и изрубил в куски, как говорится в песне, или они спаслись, я не знаю. Спрашивал у Патриссона, сказителя, но он тоже не знает. Зато он сказал, что королева бежала с дедом короля, такая вот веселая парочка!

— Почему король не взял другую жену?

— Когда он в следующий раз пригласит меня на ужин, я у него спрошу.

— Но у него нет наследника. Ведь умри он сейчас, начнется война?

— Войны все равно не избежать, Кормак. Король царствует двадцать пять лет и не знал ни дня мира… восстания, набеги, предательства. И жена не первая его предала. Шестнадцать лет назад восстали бриганты, и Утер разгромил их при Тримонтиуме. Затем восток захватила орда, и Утер уничтожил их войско под Вирикониумом. И, Наконец, юты, два года назад. У них с ним был договор о ненападении, вроде того, что заключили с ним мы, и они его нарушили. Утер сдержал свое слово: предал смерти каждого мужчину, каждую женщину, каждого младенца.

— Даже детей? — прошептал Кормак.

— Их всех. Он безжалостен, но дальновиден. Мало кто теперь решится восстать против него.

— Не хочешь ли еще воды?

— Нет. Мне надо отправляться спать. Завтра будет дождь, так предсказывает моя культя. А мне надо выспаться, раз придется дрожать в непогоду.

— Можно один вопрос, Гриста?

— Спрашивай.

— Меня правда родила собака?

Гриста выругался.

— Пойми же, Кормак, ты не сын демона, ручаюсь тебе. Я не знаю, почему тебя оставили в пещере и кто оставил. Но на тропе под обрывом лежало шестеро убитых. И убил их не демон.

— Кто они были такие?

— Закаленные воины, судя по их рубцам. И всех убил один человек — один наводящий ужас человек. Думается мне, то был твой отец, и он получил смертельную рану. Вот почему ты остался там.

— А моя мать?

— Не знаю, малый. Боги знают. Быть может, настанет день, когда они дадут тебе знак. Но ты, Кормак, человек и должен держать спину прямо. Ибо кем бы ни был твой отец, он был человек.

— Я бы хотел, чтобы ты был моим отцом, Гриста.

— Я бы тоже этого хотел. Спокойной ночи, милый.

Глава 2

Король с Гвалчмаем и Викторином вышел на огороженный луг, чтобы посмотреть новых лошадей. Молодой человек, стоявший рядом с хромым Прасамаккусом, впился глазами в легендарного воина.

— Я думал, он выше ростом, — шепнул он, и Прасамаккус улыбнулся.

— Ты думал увидеть великана, которому все мужчины по грудь. Эх, Урс, уж тебе-то следовало знать разницу между живыми людьми и выдумками сказителей.

Светло-серые глаза изучали короля, пока он приближался к ним. Лет сорока на вид, шагал он с уверенной статью человека, ни разу не повстречавшего равного себе. Волосы каштаново-рыжей волной ниспадали на закованные в кольчугу плечи, хотя густая квадратная борода серебрилась проседью. Его спутники были заметно старше: обоим, пожалуй, за пятьдесят. Один, несомненно, римлянин с орлиным носом и глазами, серыми, как железо, а второй заплетал седые волосы в косы по обычаю племен.

— Прекрасный день, — сказал король, словно не заметив молодого человека и обращаясь к Прасамаккусу.

— Да, государь, и лошади, которых ты купил, прекрасны не менее.

— Они все здесь?

— Тридцать пять жеребцов и шестьдесят кобыл. Дозволено ли мне представить принца Урса из дома Меровеев?

Молодой человек поклонился.

— Большая честь для меня, государь.

Король устало улыбнулся и прошел дальше. Он взял Прасамаккуса под руку, и они направились на луг, где остановились возле серого жеребца семнадцати ладоней в холке.

— Сикамбры умеют выращивать лошадей, — заметил Утер, погладив глянцевитый бок.

— У тебя утомленный вид, Утер.

— Он отражает мои чувства. Тринованты вновь разминают мышцы, как и саксы в Срединном краю.

— Когда ты выступишь?

— Завтра. С четырьмя легионами. Я послал Патрея с Восьмым и Пятым, но он потерпел поражение. По донесениям мы потеряли шестьсот человек.

— И среди них Патрея? — спросил Прасамаккус.

— Если нет, то ему придется пожалеть об этом, — отрезал король.

— Он попытался атаковать стену щитов на крутом склоне.

— Как ты четыре дня назад атаковал готов.

— Но я одержал победу!

— Ты всегда побеждаешь, государь.

Утер улыбнулся, и на мгновение Прасамаккус увидел гонимого юношу, с которым судьба свела его четверть века назад. Но тут маска вернулась на лицо короля.

— Что ты скажешь об этом сикамбре? — спросил он, глядя за изгородь на юношу, одетого в черное с головы до ног.

— Мне он напоминает тебя… тогдашнего.

В то давнее время Утер нарек Прасамаккуса Королевским Другом и попросил всегда давать ему откровенные советы. То были дни, когда юный принц прошел сквозь Туман в поисках отцовского меча, сражался с исчадиями Тьмы, с Царицей-Ведьмой, вернул призрачное войско в плотский мир и полюбил девушку с гор, Лейту.

Старый бригант пожал плечами.

— Мы все изменяемся, Утер. Когда в прошлом году умерла моя Хельга, я почувствовал, что из мира исчезла красота.

— Мужчине лучше без любви, — сказал король и вновь начал осматривать лошадей. — Через два-три года наше войско станет лучше, стремительнее. Любой из этих коней по меньшей мере на две ладони выше любого из наших, и они соединяют быстроту с выносливостью.

— Урс явился еще кое с чем, — сказал Прасамаккус. — Идем, тебя это заинтересует.

Король, казалось, усомнился, однако последовал за хромым бригантом к воротам загона.

Там Урс с новым поклоном повел их за хижины пастухов, где во дворе они увидели сооружение из жердей: две изогнутые палки вверху соединялись прямой, имитировавшей лошадиную спину. На нее Урс накинул попону из выдубленной кожи. Спереди он привязал кусок такой же кожи, а затем вернулся к воинам, не спускавшим с него глаз.

— Что, во имя Плутона, это такое? — спросил Викторин.

Урс поднял короткий лук, наложил стрелу на тетиву и плавным движением пустил ее. Она попала в «круп» лошади, но не вонзилась в кожу и упала на землю.

— Дай мне лук, — велел Утер. Оттянув тетиву ровно настолько, чтобы лук не сломался, он отправил стрелу в полет. Она пробила попону и застряла в лошадиной шкуре под ней.

— Взгляни, государь, — сказал Урс, подойдя к «лошади». В шкуру вонзилось лишь острие наконечника. — Коня она только оцарапала бы, но не сразила.

— А лишний вес? — осведомился Викторин.

— Сикамбрийский конь в такой попоне способен нести своего всадника весь день, как и британские боевые кони.

На Гвалчмая это никакого впечатления не произвело. Старый воин-кантий сплюнул на землю.

— Зато замедлят атаку конницы, и нам тогда не сломить вражеский строй. Лошади в панцирях? Ха!

— Может, ты сам поскачешь в бой без панциря? — огрызнулся принц.

— Щенок! — взревел Гвалчмай.

— Довольно! — оборвал его король. — Ну а дождь, Урс? Он ведь размягчит кожу и добавит ей веса.

— Да, государь. Но каждый воин должен брать с собой запас пчелиного воска и втирать его в попону каждый день.

— Значит, нам придется полировать не только оружие, но еще и наших лошадей, — заметил Гвалчмай с издевательской усмешкой.

— Распорядись изготовить десять этих… курток для лошадей, — приказал Утер. — А тогда увидим.

— Благодарю тебя, государь.

— Не благодари, пока я не решу, что мне их нужно больше. Ты ведь этого хочешь?

— Да, государь.

— Ты сам изобрел такие панцири?

— Да, государь, хотя мой брат Балан придумал, как обезвредить дождевую воду.

— И он получит прибыль от воска, который я закажу?

— Да, государь, — ответил Урс с улыбкой.

— А где он сейчас?

— Старается найти покупателей в Риме. Это нелегко, потому что император все еще возлагает надежды на пешие легионы, хотя сражаться они должны с конниками.

— Риму конец, — изрек Утер. — Тебе следовало бы продавать их готам или гуннам.

— Я бы и рад, государь, но гунны ничего не покупают — они берут. А готы? Их казна скуднее моей.

— А ваше собственное меровейское войско?

— Мой король — да процарствует он долго — в военных делах полагается на управителя дворца. А тот не любит новшеств.

— Но ведь ему не приходится отражать врагов со всех сторон и внутри, — заметил Утер. — А ты сражаешься так же хорошо, как говоришь?

— Не совсем.

Утер усмехнулся.

— Я передумал. Изготовь тридцать две штуки, и Викторин поставит тебя во главе одной турмы. Ты найдешь меня у Петварии, и тогда я проверю твои лошадиные панцири так, как следует — в бою с настоящим врагом. Если они покажут себя, ты будешь богат, и как, подозреваю, ты и рассчитываешь, все другие короли последуют примеру Утера.

С этими словами король отвернулся от Урса и удалился. Прасамаккус обнял юношу за плечи.

— По-моему, ты понравился королю, мой мальчик. Не разочаруй его.

— Не то я лишусь заказа?

— Ты лишишься жизни, — кратко ответил Прасамаккус.

Гриста уже давно вернулся в свою хижину в тени Длинного Дома, но Кормак, так и не сумев уснуть, вышел в прохладу ночи и сел под звездами, глядя, как между деревьями кружат летучие мыши.

Вокруг царила глубокая тишина, и мальчик был воистину, чудесно и абсолютно один. Здесь, в сиянии охотничьей луны не было ни презрения, ни угрюмых взглядов, ни злобных слов. Ночной ветерок ворошил ему волосы, а он смотрел на обрывы над лесом и думал о своем отце, неведомом воине, который умел так великолепно сражаться. Гриста сказал ведь, что он убил шестерых.

Но почему он оставил его, младенца Кормака, в пещере одного? И куда делась женщина, давшая ему жизнь? Кто мог бросить новорожденного ребенка на произвол судьбы? Был ли этот человек — такой смелый в бою, настолько жестоким в жизни?

И какая мать бросила бы своего младенца умирать в дикой пещере?

Как всегда, ответа ни на один вопрос не было, но вопросы эти приковывали Кормака к деревне, где все относились к нему враждебно. Он не мог уйти и создать себе будущее, пока прошлое окутывала непроницаемая тайна.

Маленьким он верил, что в один прекрасный день за ним явится его отец, войдет шагом в Длинный Дом с мечом у пояса, с бронзовым шлемом над челом. Но мечты детства больше не могли служить ему поддержкой. Через четыре дня он станет мужчиной… и что тогда? Выклянчивать работу в кузнице, или на мельнице, или в пекарне, или на бойне?

Вернувшись в хижину, он уснул беспокойным сном, метался под ветхим одеялом, встал с рассветом и ушел в холмы, захватив пращу. Там он убил трех кроликов и умело освежевал их ножичком, который год назад подарил ему Гриста, развел костер в укрытой от ветра ложбине и, пожарив тушки, насладился редким ощущением сытости.

Кормак загасил костер и поднялся еще выше в холмы на обрывы над спокойным морем. Ветер тут был крепким и холодным, хотя утреннее солнце уже поднялось в безоблачном небе. Кормак остановился под развесистым дубом, подпрыгнул и повис на толстом суку. Сто раз он подтягивался, касаясь подбородком древесной коры, чувствуя, как вздуваются и горят его мышцы. Потом легко спрыгнул на землю. Лицо у него блестело от пота.

— Какой ты сильный, Кормак! — произнес насмешливый голос, и, резко обернувшись, он увидел, что на траве сидит дочь Колдера Альфтруда, а рядом стоит корзинка с ягодами. Кормак покраснел и ничего не ответил… — И такой робкий? — спросила она.

— Твоим братьям не понравится, что ты заговорила со мной.

— Ты их боишься?

Кормак взвесил этот вопрос. Сыновья Колдера многие года всячески его травили, но обычно ему удавалось убежать от них и укрыться в одном из своих тайных убежищ в лесу. Особенно опасен был Агвайн, потому что ему нравилось причинять боль. Леннокс и Барта особой жестокостью не отличались, но они во всем следовали примеру Агвайна. Но боится ли он их?

— Пожалуй, — ответил он. — Ведь закон позволяет им бить меня, но если я попробую защищаться, меня ждет смерть.

— Как ты думаешь, я хорошенькая?

— Ты красавица. Но я не хочу навлечь на тебя неприятности.

Она плавно поднялась с земли и шагнула к нему. Он инстинктивно попятился, но дуб преградил ему путь к отступлению. Кормак ощутил, как к нему прижалось ее тело, и его руки сомкнулись на ее спине…

— Прочь от моей сестры! — рявкнул Агвайн, и Альфтруда отскочила от Кормака. Глаза у нее стали испуганными.

— Он наложил на меня чары! — закричала она, бросаясь к брату. Высокий белокурый юноша отшвырнул ее в сторону и выхватил кинжал из ножен.

— Ты умрешь за эту гнусность, — прошипел он, надвигаясь на Кормака.

Глаза Кормака метнулись от лезвия к разъяренному лицу Агвайна, убедились в твердости его намерения, увидели вспыхнувшую жажду крови. Он отпрыгнул вправо… и наткнулся на дюжую фигуру Леннокса, чьи мускулистые руки тут же его обхватили. Глаза Агвайна блеснули торжеством, но Кормак ударил Леннокса локтем в живот и вторым ударом расквасил ему нос. Леннокс отлетел назад, почти ослеп-нув от боли. Тут из кустов выскочил Барта, замахиваясь толстым суком, точно палицей. Кормак прыгнул ступнями вперед, его пятка со страшной силой ударила Барту в подбородок, так что тот повалился на землю без сознания.

Кормак перекатился, вскочил на ноги, повернулся к Агвайну, локтем отбросил руку с кинжалом, нацеленным в его сердце, кулаком ударил врага в скулу, а затем левой ногой — в пах. Агвайн завопил, упал на колени и выронил кинжал. Кормак поймал рукоятку, схватил Агвайна за длинные белокурые волосы и запрокинул его голову, обнажив горло.

— Нет! — взвизгнула Альфтруда.

Кормак заморгал и глубоко вздохнул, справляясь со своим гневом. Потом выпрямился и швырнул кинжал далеко за край обрыва.

Обернувшись, он посмотрел на своих врагов. Леннокс сидел, прислонясь к дубу, из его разбитого носа струилась кровь. Барта еще не пришел в себя, а Агвайн сбежал.

Но в его победе не было ни торжества, ни радости.

Ибо одержав ее над этими мальчишками, Кормак приговорил себя к изгнанию.

Недолго думая, он сложил свои нехитрые пожитки и отправился в путь.

Собрался в дорогу и Гриста. Ему следовало бы уйти давным-давно… и взять с собой Кормака, покончить с унижениями и несправедливостью.

Тем не менее в сердце старого воина начала расцветать радость. Тяжкие, притупляющие ум годы, пока он пас коз, остались позади. Гриста глубоко вдохнул чистый свежий воздух и начал подниматься в холмы к пещере Сол Инвиктус.

Кормак ждал его там, сидя на алтарном камне. У его ног валялись кости его прошлого.

— Куда мы теперь, Гриста? — спросил мальчик.

— Пойдем в Дубрис, приятель, подыщем какую-никакую работу. Чтоб было, чем заплатить корабельщикам. А в Галлии я покажу тебе места, где мне доводилось сражаться.

Кормак обвел взглядом сумрачную пещеру.

— Я никогда раньше сюда не заглядывал. Боялся. А теперь не понимаю, почему. Истлевшие кости, и все.

Он пошарил подошвой в пыли и увидел, как что-то блеснуло. Наклонившись, он сомкнул пальцы на золотой цепочке, с которой свисал круглый камешек, похожий на золотой самородок в тоненьких черных прожилках.

— Что ж, доброе предзнаменование, — пробурчал Гриста. — Мы стали вольными людьми всего час назад, а вот ты уже отыскал клад.

— Может, она — моей матери?

— Отчего бы и нет?

Кормак надел цепочку на шею и спрятал самородок под рубахой. Прикосновение камешка к коже было теплым.

— Как ты думаешь, Гриста, за нами отправят погоню?

Старый воин ухмыльнулся.

— Ага, когда настанет утро. Тогда и будем тревожиться. А пока отдохни-ка, малый.

Кормак отошел к дальней стене и растянулся на пыльном полу. Гриста лег на алтарном камне и почти сразу уснул.

Мальчик лежал и слушал тяжелый басистый храп старика, а затем погрузился в странное сновидение. Он словно бы открыл глаза, приподнялся и сел. У алтарного камня лежала черная боевая собака с пятью щенками, а за ней — молодая женщина с золотыми волосами. Рядом с ней на коленях стоял мужчина и поддерживал ее голову.

— Как мне тяжело, что я навлек на тебя все это, — сказал он, поглаживая ее по голове. Лицо у него было сильным, волосы — черными и глянцевыми, глаза — синими, как зимнее небо.

Она протянула руку и дотронулась до его щеки, улыбнувшись сквозь боль.

— Я люблю тебя. Я всегда тебя любила…

Снаружи в утреннем воздухе прогремел рог, у мужчины вырвалось негромкое проклятие. Он поднялся на ноги, вытаскивая меч из ножен.

— Они нас отыскали!

Женщина застонала — начались родовые схватки, и Кормак подошел к ней. Но она его не видела. Он попытался прикоснуться к ней, и его рука прошла через ее тело, словно это был дым.

— Не оставляй меня! — произнесла она умоляюще. На лице мужчины отразилась мука, но вновь загремел рог, и, повернувшись, он скрылся из виду. Женщина закричала. Кормак был вынужден стоять и беспомощно смотреть, как она корчится в родовых муках. Наконец, младенец появился на свет — весь в крови и странно-неподвижный.

— Нет! Нет! Христос Сладчайший! — простонала женщина, подняла младенца и шлепнула его по крохотному задику. Он как будто окаменел. Она положила его к себе на колени, сняла с шеи золотую цепочку и сомкнула пальчики младенца на круглом камешке.

— Живи! — прошептала она. — Молю тебя, живи!

Но тельце оставалось бездыханным… без малейших признаков жизни.

Из солнечного мира снаружи донесся лязг мечей, раздались крики раненых, яростные возгласы сражающихся. Затем наступила тишина, только птицы пели на деревьях. На пол у входа упала тень, и внутрь, пошатываясь, вошел высокий мужчина. Из раны в его груди и еще одной в боку струилась кровь.

— Родился? — прошептал он.

— Мертв, — сказала женщина.

Услышав что-то у себя за спиной, мужчина обернулся.

— Еще погоня. Я вижу, как солнце блестит на их копьях. Ты можешь идти?

Она попыталась встать, но тут же снова откинулась. Он подошел и подхватил ее на руки.

— Он жив! — закричал Кормак со слезами на глазах. — Я жив! Не бросайте меня здесь!

Он вышел следом за ними на солнечный свет и смотрел, как раненый с трудом взбирается по склону к обрыву. Там он рухнул на колени, и женщина покатилась на траву. Из леса галопом вылетел всадник, и воин обнажил меч, но всадник натянул поводья и остановил коня в ожидании.

Из леса, хромая, вышел еще один человек. Левая нога у него была вывернутой, уродливой. Высокий воин взмахнул мечом и швырнул его в чащу, где острие впилось в толстый увитый плющом ствол. Потом он снова подхватил женщину на руки, повернулся и посмотрел на море, пенящееся далеко внизу.

— Нет! — закричал калека. Воин взглянул на всадника. Тот неподвижно сидел в седле, суровое лицо хмурилось, руки застыли на луке седла.

Воин шагнул с обрыва и исчез из виду вместе с женщиной.

Кормак смотрел, как калека со слезами на глазах упал ничком, но всадник просто повернул коня и скрылся за деревьями. Дальше на тропе Кормак увидел приближающихся к пещере охотников. Он помчался, словно вихрь, и увидел, что Камень в руках младенца горит, будто пламя свечи, а его тельце озарено белым сиянием. Затем раздался первый громкий крик. Вошли охотники, черная собака прыгнула на них и упала под ударами топоров и ножей.

— Клянусь Кровью Одина! — воскликнул один из охотников. — Сука ощенилась ребенком!

— Убить его! — закричал второй.

— Дураки! — сказал Гриста. — По-вашему, этих римлян сразила собака?

У Кормака не осталось сил смотреть, и он закрыл глаза, когда Гриста нагнулся над младенцем.

И открыл их, чтобы увидеть свет зари, проникающий через вход в пещеру, и Гристу, спящего на алтарном камне. Мальчик встал, подошел к старику и потряс его за плечо.

— Светает, — сказал он. — А я видел моего отца и мою мать.

— Дай мне время, малый, — пробормотал Гриста. — Дай свежим воздухом подышать. — Он потянулся, сел, протер глаза и, постанывая, провел ладонью по затекшей, совсем холодной шее. — Подай-ка мне бурдюк с водой.

Кормак протянул ему бурдюк, Гриста вытащил затычку и жадно напился.

— Так что ты говорил про свою мать?

Кормак рассказал ему сон, но в глазах старика не появилось особого интереса, пока он не упомянул о калеке.

— Какое у него было лицо?

— Светлые волосы, реденькая борода. Печальные глаза.

— А всадник?

— Воин, высокий и сильный. Холодный безжалостный человек — рыжие волосы, рыжая борода, а на голове бронзовый шлем, опоясанный железным обручем.

— Пойдем-ка отсюда, Кормак, — неожиданно сказал старый воин.

— А мой сон — истинный, как ты думаешь?

— Кто знает, парень. Поговорим потом.

Гриста вскинул узел на плечо, вышел из пещеры и встал, как вкопанный, уронив пожитки.

— Что случилось? — спросил Кормак, выходя на свет. Гриста сделал ему знак замолчать и вгляделся в кусты под деревьями.

Кормак ничего не увидел, но внезапно из-за густого терновника поднялся человек, оттянул тетиву лука с наложенной на нее стрелой. Кормак замер. Локоть Гристы ударил его в грудь, отшвырнул в тот миг, когда лучник пустил стрелу. Она пробила кожаную куртку Гристы и пронзила легкое. Просвистела вторая стрела. Старик загородил Кормака своим телом.

— Беги! — прошептал он. На губах у него запузырилась кровь, и он рухнул на землю.

Стрела мелькнула перед самым лицом Кормака, он нырком отскочил влево, и вторая стрела тоже его не задела. Прокатившись по земле, мальчик вскочил и пустился бежать во всю мочь. Невидимые преследователи в кустах завопили, послышался топот погони, и Кормак помчался еще быстрее, перепрыгнул через упавший ствол и кинулся к вершине обрыва.

Лай боевых собак нагнал на него еще больший ужас.

Он выбрался на вершину и резко обернулся, ожидая увидеть двух темных стремительных псов Колдера, скалящих зубы, готовых впиться в его горло. Он вытащил свой ножичек для обдирания кроликов, шаря взглядом между деревьями.

Могучий черный пес выскочил из-за стволов и прыгнул. Кормак упал на колени и, когда пес пролетел над ним, всадил лезвие в его брюхо, распоров его. Раненый пес неуклюже хлопнулся наземь, путаясь лапами в собственных кишках. Кормак, даже не взглянув на него, побежал назад к лесу и начал продираться сквозь кусты.

Внезапно он замер на месте: из увитого плющом ствола могучего дуба торчал меч, который привиделся ему во сне. Сунув ножичек в ножны, он ухватил рукоять из слоновой кости и выдернул меч. Лезвие было длиной в руку мужчины и ни единого пятнышка ржавчины не затуманило его блеска за пятнадцать лет, пока меч оставался тут.

Кормак закрыл глаза.

— Спасибо, отец! — прошептал он.

Рукоять оказалась настолько длинной, что меч можно было держать обеими руками, и мальчик взмахнул им, примериваясь.

Потом вышел на опушку, как раз когда на тропе появился второй пес; и ринулся вперед. Лезвие опустилось на собачью шею, почти отделив голову от туловища. Глаза Кормака пылали гневом, какого он еще никогда не испытывал, и он побежал по тропе навстречу своим преследователям.

Топот погони донесся до него, когда он поравнялся с толстыми вязами. Свернув с тропы, Кормак укрылся за одним из них. Он увидел на тропе троих: впереди бежал Агвайн, за ним — его братья.

Кормак под прикрытием деревьев погнался за обидчиками. Агвайн и Леннокс уже скрылись из виду, но Барта двигался неуклюже, далеко отстав от братьев. Выпрыгнув на тропу у него за спиной, Кормак похлопал его по плечу, и белобрысый мальчишка обернулся.

Меч Кормака пронзил шерстяную куртку и почти вертикально погрузился в живот, рассекая легкие и сердце. Кормак яростно повернул меч в ране, чтобы высвободить его. Барта умер, даже не застонав.

Кормак бесшумно исчез в тени деревьев в поисках остальных преследователей. На вершине Агвайн увидел убитых псов, повернулся и побежал предупредить брата, что Кормак каким-то образом вооружился. Потом они с Ленноксом начали отступать по тропе и наткнулись на труп брата.

После чего стремглав покинули лес. Когда Кормак вышел из-за деревьев, он увидел, что они улепетывают в долину.

Он хотел было броситься за ними, но здравый смысл взял вверх, и он вернулся к пещере. Гриста прислонился к западной стене. Его седая борода побагровела от крови, лицо было землисто-серым.

Кормак опустился перед стариком на колени и взял его руку в свои. Глаза Гристы открылись.

— Я вижу валькирий, Кормак, — прошептал он, — но они не смотрят на меня, потому что я без меча.

— Вот, — сказал юноша, вкладывая рукоять из слоновой кости между пальцев левой руки старика.

— Никому… никому… не рассказывай… о своем рождении. — Гриста боком повалился на землю, и меч выскользнул из его пальцев.

Некоторое время Кормак молча сидел возле трупа единственного друга. Потом вышел под солнечные лучи и бросил взгляд на долину далеко внизу.

Засунув меч за пояс, он собрал пожитки Гристы и зашагал на восток. На вершине последнего подъема он оглянулся еще раз.

— Я вернусь, — сказал он негромко. — И уж тогда вы увидите демона, клянусь!

Глава 3

Прасамаккус вытянул ноги перед очагом, в котором пылали поленья, и отхлебнул вина, подслащенного медом. Его дочь Адриана подала кубок Урсу.

Урс встал и поклонился, а Адриана поцеловала Прасамаккуса в обросшую бородой щеку и вышла из комнаты.

— Как тебе вино?

— Сладковато на мой вкус.

Прасамаккус наклонился к очагу и подбросил полено в огонь.

— Мед подбодряет разум и очищает желудок. И кроме того, отгоняет злых духов.

Урс засмеялся:

— По-моему, ты выпил немного лишнего, друг мой.

— Да, в одинокие вечера это за мной водится. Ты знаешь, я сопутствовал королю, когда он еще не был королем… а гонимым мальчиком среди гор и прошел через Ущелье Смерти в другой мир. Я был тогда молод. Я видел, как он стал мужчиной, я видел, как он полюбил, и я видел, как мало-помалу умирало его великое сердце. Он всегда был человеком с железной волей. Но теперь только это у него и осталось — железо. А сердце мертво.

— Его жена? Ты о ней?

— Пленительная Лейта. Гьен Авур. Лесная Лань.

— Насколько мне известно, песня эта тут под запретом. Что и понятно. Короля сделал рогоносцем его родич, предал друг.

— Не так все просто, Урс. Совсем не так просто. Кулейн лак Фераг был несравненным воином, человеком великого благородства. Но у него было уязвимое место — он жил без любви. Он вырастил Лейту, и она любила его с самого детства, но они были обречены.

— Ты говоришь так, будто у человека нет выбора.

— Иногда действительно нет. Кулейн скорее умер бы, чем причинил боль Утеру или Гьен, но король знал, что его жена всегда любила Кулейна, и злые чувства забушевали в нем, как степной пожар. Ему постоянно приходилось вести то одну войну, то другую, и он все время оставался при войске. С Гьен он встречался лишь изредка и назначил Кулейна ее защитником. Что делать, в конце концов они уступили своему желанию.

— Как Утер узнал?

— Это ни для кого не было тайной. Люди видели, как они прикасаются друг к другу, гуляют под руку по садам. И Кулейн часто входил в покои королевы поздней ночью, а выходил с зарей. Как-то ночью королевские телохранители ворвались в опочивальню королевы, а Кулейн был там. Их обоих приволокли к королю, и король вынес им смертный приговор. Однако Кулейн вырвался на свободу… а через три дня напал на стражу, сопровождающую королеву к плахе, и они спаслись вместе.

— Но на этом история не кончается?

— Да. Как ни жаль… — Прасамаккус умолк, его голова откинулась на высокую спинку кресла. Кубок выскользнул из его пальцев на ковер, но Урс успел поймать его. Потом принц улыбнулся и встал. У двери спальни на табурете лежало свернутое одеяло. Урс взял его, накрыл им Прасамаккуса и вошел в отведенную ему комнату.

Адриана улыбнулась и откинула одеяло. Быстро раздевшись, он лег рядом с ней и нежно откинул золотые пряди с ее лица.

Она обняла его за шею и привлекла к себе.

Урс вымылся в бочке с холодной водой позади дома, наслаждаясь тем, как предрассветный воздух покусывает его кожу. Он спал не тревожимый сновидениями, а будущее сулило много золота. Если Король Сказаний купит лошадиные панцири, его примеру последуют все владыки и вожди, ведущие войны, а он, Урс, удалится во дворец в Долине Великой реки с десятком-другим наложниц.

В двадцать лет Урс уже твердо определил свое будущее. Хотя он принадлежал к дому Меровеев, они с Баланом находились с Меровеем лишь в дальнем родстве и не имели никаких прав на корону Длинноволосых королей. А жизнь воина не влекла молодого человека, проведшего юность во дворцах наслаждений Тингиса.

Он вытерся досуха мягким шерстяным полотенцем и надел под промасленную кожаную куртку чистую черную рубаху. Из кожаной фляжечки налил на ладонь несколько капель благовония и втер его в свои длинные темные волосы. Вонь конюшни заставила его выйти на открытый луг, где воздух был напоен ароматом шиповника, разросшегося у древнего круга стоячих камней.

Там его нашел Прасамаккус. Старику было явно не по себе.

— Что не так, друг мой? — спросил Урс, садясь на плоский алтарный камень.

— Я напился, как старый дурень, и теперь у меня в голове стучит кузнечный молот.

— Слишком много меда, — заметил Урс, сдерживая улыбку.

— И слишком болтливый язык. Мне не следовало разглагольствовать о короле и о том, что касается его одного.

— Успокойся, Прасамаккус. Я ничего не помню. Вино ударило в голову и мне. Помнится только, что ты говорил о государе Утере, как о лучшем короле во всех христианских землях.

— Он такой и есть, — ухмыльнулся Прасамаккус. — Спасибо, Урс.

Урс ничего не ответил, вглядываясь в неровный строй воинов, появившихся на гребне дальнего холма.

— Надеюсь, это ваши, — прошептал он.

Прасамаккус приложил ладонь козырьком к глазам и выругался. Поднявшись на ноги, он заковылял к дому, крича во весь голос и указывая на воинов, беспорядочно ринувшихся вперед. Пастухи и конюхи выбежали из конюшен с луками в руках, а двадцать легионеров, вооруженных мечами, сомкнули щиты в боевом порядке перед домом. Урс кинулся в комнату за своим луком. Адриана сжалась в комочек под одним из окон.

— Кто они? — спросил Урс.

— Тринованты, — ответила девушка.

В открытое окно влетела стрела и впилась в дверь по ту сторону комнаты. Урс отступил и наложил стрелу на тетиву своего лука.

Всадники влетели во двор под гром копыт, спрыгивая на землю, чтобы вступить в бой с легионерами. Их было вчетверо больше, стена из щитов распалась, и тринованты, облаченные в одежду, режущую глаза пестротой, начали, рубя и коля, прокладывать путь к дому.

Урс рискнул выглянуть в окно как раз в тот момент, когда воин с заплетенной в косицы бородой прыгнул в брешь. Оттянув тетиву, принц пустил стрелу в горло тринованта, и тот повалился навзничь.

— По-моему, нам пора, — сказал Урс, хватая Адриану за руку и поднимая ее на ноги. Дверь затрещала и рухнула в комнату, куда сразу же ворвались трое с мечами, обагренными кровью павших легионеров.

— Надеюсь, вы подумали о получении выкупа, — сказал Урс, бросая лук и широко разведя руки.

— Убейте его! — приказал высокий темноволосый воин с заживающим рубцом на щеке.

Воины двинулись на него. Урс шагнул им навстречу, повернулся на одной ноге и пяткой другой ударил первого в подбородок, так что тот опрокинулся на своего товарища. Принц легко отпрыгнул, уклонившись от опускающегося меча Лица с Рубцом. Затем он поднырнул под вновь занесенный меч и ткнул врага растопыренными пальцами под грудину. Тот охнул, лицо его побагровело… и он упал. Урс схватил меч поверженного и всадил его в сердце первого воина, который попытался встать. Адриана ударила третьего табуретом, сбив с ног.

Снаружи донесся звук трубы, а затем гром копыт. Урс подбежал к окну и увидел, как Утер, Викторин и полная центурия конных легионеров обрушилась на растерявшихся триновантов. Многие из них побросали оружие, но тут же были убиты.

Несколько минут спустя бой закончился, и легионеры принялись очищать двор от трупов.

Король вошел в дом, его светлые глаза блестели, усталость исчезла без следа.

— Где Прасамаккус? — спросил он, переступая через убитых. Воин, оглушенный Адрианой, застонал и попробовал приподняться. Утер обернулся и его огромный меч рассек шею врага. Голова откатилась к стене, туловище осело на пол. Адриана отвела взгляд.

— Я спросил: где Прасамаккус?

— Здесь, государь, — отозвался старый калека, появляясь из задней комнаты. — Я цел и невредим.

Король ухмыльнулся по-мальчишески.

— Сожалею, что мы не подоспели раньше. — Он подошел к окну.

— Викторин! Тут еще три!

В комнату вошли легионеры и вытащили трупы наружу.

Утер вложил меч в ножны и сел.

— Ты хорошо показал себя, Урс. Владеешь оружием не хуже, чем языком.

— Мне улыбнулась удача, государь, да и Адриана свалила одного табуретом.

— Неудивительно: она — росток от доброго корня.

Адриана присела в реверансе, потом подала королю кубок с яблочным соком. Утер сделал несколько больших глотков.

— Вы теперь в безопасности. Гвалчмай окружил главный их отряд, и к ночи в живых не останется ни единого триновантского мятежника отсюда и до Комбретовиума.

— Твои подданные всегда настолько непокорны? — спросил Урс. На лице короля мелькнуло раздражение.

— Мы, британцы, плохие подданные, — поспешил загладить неловкость Прасамаккус. — Такова эта земля, Урс. Племена почитают каждое своего короля, своего военного вождя и своих священнослужителей. Римляне почти покончили с друидами, но теперь культ возродился, а друиды не признают римской власти.

— Но Рим ведь больше не правит Британией, — удивился принц.

— Я не понимаю…

— Для племен Утер — римлянин. Им все равно, что Рима больше нет.

— Я верховный король, — сказал Утер. — По праву рождения и по праву завоевателя. Племена смирились с этим, но друиды — нет. Также, как саксы, юты, англы, готы и сикамбры стали нашими друзьями совсем недавно.

— Ты не испытываешь недостатка во врагах, король Утер. Так пусть же у тебя всегда будут сильные друзья. А как ты поступишь с друидами?

— Как поступали римляне, любезный юноша. Я распинаю их там, где нахожу.

— Но почему не привлечь их на свою сторону?

— Скорее я лягу в постель с гадюкой.

— Но, в конце-то концов, они хотят того же, что и все люди: власти, богатства, красивых женщин? Значит, среди них должны быть такие, кого можно подкупить. Ты посеешь рознь среди своих врагов.

— У тебя острый ум, юный Урс.

— Я любознателен, государь. Как ты узнал, что они готовят нападение здесь?

— Земля знала, а земля — это я, — ответил Утер с улыбкой.

Урс не стал расспрашивать дальше.

Кормак несся, пока у него не начали гореть подошвы, а легким перестало хватать воздуха. Но он знал, что ему не убежать от всадников, следующих за ним по узкой тропе, и не сразить всех, кто перешел ручей слева от него, а теперь двигался наперерез. Мальчишка пытался добраться до гребня, где, казалось, он сумеет убить одного охотника или даже двух. Если бы одним из них оказался Агвайн!

Он попытался перепрыгнуть через круглый валун на тропе, но усталые ноги плохо повиновались, он зацепился носком и упал в траву. Меч выскользнул из пальцев мальчика. Он вскочил, хотел подобрать меч… и тут чья-то рука сомкнулась на рукояти.

— Интересный клинок, — сказал высокий человек в плаще с капюшоном. Кормак выхватил нож, готовясь броситься на незнакомца. Но тот протянул меч рукояткой вперед совсем растерявшемуся мальчику.

— Давай-ка за мной.

Мужчина нырнул в подлесок и отогнул пышный куст, за которым оказалась неглубокая пещера.

Менее чем через минуту мимо убежища проскакали охотники-саксы. Незнакомец откинул капюшон и провел руками по густым черным волосам, посеребренным сединой, которые ниспадали на его широкие плечи. Его глаза были глубоко посажены, а борода струилась, будто львиная грива. Мужчина усмехнулся.

— Да, пожалуй, они заметно превосходили тебя численностью, юноша.

— Ты святой отшельник?

— Я понимаю Таинства. Как тебя зовут?

— Кормак. А тебя?

— Я Откровение. Ты хочешь есть?

— Они вернутся. Мне надо идти.

— А ты мне показался неглупым.

— Я не дурак, почтенный Откровение. Но я все равно не смогу пройти через весь сакский юг невидимкой. И не хочу, чтобы тебя убили вместе со мной. Благодарю тебя за твою доброту.

— Как тебе угодно. Но прежде поешь! Таково первое правило воина,

Кормак прислонился спиной к стене и взял протянутый ему ломоть хлеба с сыром. Еда была наслаждением, как и прохладная вода из обтянутой кожей фляжки.

— А сейчас усни. Поговорим позже, когда опасность минует. — Откровение прижал ладонь ко лбу Кормака.

Мгновенно мальчика окутала дремота. И он погрузился в сон без сновидений.

Проснулся он глубокой ночью и обнаружил, что укрыт толстым шерстяным одеялом и под голову ему положен свернутый плащ. Перевернувшись на другой бок, он увидел, что Откровение сидит у костерка в глубокой задумчивости.

— Благодарю тебя, — сказал Кормак.

— Не стоит благодарности. Как ты себя чувствуешь?

— Отдохнувшим.

— Расскажи мне про Гристу.

— Откуда ты знаешь, как его звали?

Бородач улыбнулся.

— Ты звал его во сне. Он был твоим другом?

— Да. Он потерял правую руку, сражаясь против Кровавого короля. И стал козопасом. Он меня вырастил, и я был ему как сын.

— Значит, ты был его сыном: отцовство ведь не просто узы крови. Почему они тебя ненавидят?

— Не знаю, — ответил Кормак, памятуя последние слова Гристы.

— И куда ты теперь направишься?

— В Дубрис. Там я смогу найти работу.

— Почему бы тебе не пойти со мной в Новиамагус? Дорога приятная, и я буду рад спутнику.

— На западе мои враги.

— Забудь о своих врагах, Кормак. Они не причинят тебе зла. Ведь они тебя не узнают. Вот погляди! — Он протянул мальчику зеркало из отполированной бронзы. Кормак взял его и ахнул: на него оттуда смотрел темноволосый юноша с узкими губами и круглым лицом.

— Ты чернокнижник? — прошептал он и замер от ужаса.

— Нет, — был негромкий ответ. — Я Откровение.

Глава 4

Новиамагус был цветущим городом в устье реки, разбогатевшим на торговле с сикамбрами в Галлии, берберами в Африке и купцами в Италии, Греции, Фракии и Каппадокии. В Новиамагусе в старинных прекрасных римских зданиях и их убогих подобиях, сооруженных из песчаника и бревен, жило более шести тысяч горожан.

Кормак никогда еще не видел столько людей, сосредоточенных в одном месте, как теперь, пока он и Откровение петляли по узким улочкам мимо базаров и площадей, лавок и торговых складов. Горожане в алых, зеленых, голубых, оранжевых и желтых плащах казались мальчику королями.

— Куда мы идем? — спросил мальчик.

— Уже пришли, — ответил Откровение, распахивая дверь и входя в длинную комнату с десятком столов, скамейками и стульями.

Там стояла духота, и в стенах не было окон. Они сели за угловой стол, словно не заметив других пятерых посетителей. К ним, вытирая руки грязноватой тряпкой, подошел худой человек с острой, как у хорька, мордочкой.

— Подать еды?

— Эль, — велел Откровение, — и фруктов для мальчика.

— Есть апельсины, только сейчас привезли, — сказал хозяин харчевни.

Вернулся он с кружкой и миской, в которой лежали три золотистожелтых шара.

— Очисти их от кожуры и съешь дольки, — объяснил Откровение.

Кормак послушался и чуть не поперхнулся сладко-кислым соком.

Он быстро расправился со всеми тремя плодами.

— Вкусно?

— Очень. Апельсины! Когда я стану мужчиной, то посажу их на своем поле и буду есть каждый день.

Тем временем помещение все больше заполнялось посетителями, и Кормак с Откровением сидели в молчании, прислушиваясь к гулу голосов вокруг.

— У меня голова кругом идет, — наконец сказал Кормак. — Нельзя ли нам уйти отсюда? Дышать нечем.

— Немного погодя. Мы ждем кое-кого. Впрочем, ты можешь выглянуть ненадолго, глотнуть свежего воздуха, только далеко не уходи.

Кормак пробрался между столами, вышел в проулок и увидел странную сцену. Юная девушка пыталась вырваться из лап дюжего воина в рогатом шлеме. На земле у их ног лежал старик. Из раны в его голове сочилась кровь. Воин одной рукой поднял вырывающуюся девушку, а другой зажал ей рот.

— Стой! — крикнул мальчик, вытаскивая из-за пояса меч. Воин выругался и швырнул девушку на землю. Кормак прыгнул вперед, и, к его удивлению, противник повернулся и побежал прочь. Кормак подошел к девушке и помог ей подняться на ноги. Она была тоненькой и темноволосой. Овальное личико, кожа цвета слоновой кости. Кормак опустился на колени рядом с раненым, одетым в длинную голубую тогу. Лицо у него было бритое. Мальчик сжал запястье старика, нащупывая пульс.

— Мне очень жаль, госпожа, но ваш спутник скончался.

— Бедный Котта! — прошептала она.

— Почему на вас напали?

— Есть тут харчевня с вывеской «Под Знаком Тельца»? — ответила она вопросом на вопрос. Кормак поглядел в светло-серые глаза девушки и понял, что она слепа.

— Да. Я отведу тебя туда.

Кормак вошел с ней в харчевню и осторожно провел ее между столами. Разноголосица испугала девушку, и она уцепилась за локоть спутника, но он погладил ее по руке и подвел к Откровению. Тот поднялся навстречу.

— Андуина, где Котта?

— Кто-то убил его, владыка.

Откровение пробормотал проклятие, бросил серебряную монету хозяину и, взяв девушку за руку, вывел ее из харчевни. Кормак последовал за ними.

На улице Откровение достал золотистый камешек и подержал его над девушкой. Ее темные волосы стали золотыми, как рожь, простое платье из бледно-зеленой шерсти превратилось в тунику и штаны ржа-во-коричневого цвета.

В проулок вошли трое. Двое в бронзовых шлемах, украшенных вороновыми крыльями, а третий во всем черном и без оружия.

— Ее тут нет, — пробормотал один, пробегая мимо Кормака. Его товарищи вошли в харчевню. Откровение повел Андуину по проулку, но тут услышал викингов:

— Эй вы! Стойте!

Откровение обернулся.

— Обними ее, как возлюбленную, — шепнул он Кормаку и сказал громко: — Чем я могу вам помочь, братья? Денег у меня нет.

— Мальчишку видели с девушкой в зеленом платье. Где она?

— Вы про слепую? За ней пришел мужчина. Он выглядел очень встревоженным. Думаю, это его друг лежит тут мертвый.

У них за спиной Кормак наклонился к Андуине и обвил рукой ее стан. Он не знал, что надо делать, но ему приходилось видеть парней в селении с их девушками. И он нежно поцеловал ее в щеку, заслоняя ее лицо от трех воинов.

Посовещавшись, викинги удалились.

— В чем дело? — спросил Кормак, когда они остались одни. — Кто эти воины?

— Охотники Вотана… и ищут они Андуину.

— Почему?

— Она его нареченная.

— Но он же бог… ведь так?

— Он злой дух, Кормак, и не должен ее обрести. А теперь поспешим, потому что охота вновь началась.

— А ты не можешь опять прибегнуть к чарам?

Откровение улыбнулся.

— Могу, но сейчас не время. Тут поблизости Круг стоячих камней. Нам необходимо добраться туда до темноты, и тогда… тогда тебе потребуется все твое мужество.

— Почему? — спросил Кормак.

— Демоны сплачиваются, — молвил Откровение.

Камни образовывали круг около шестидесяти шагов в поперечнике по краю плоской вершины холма в восьми милях от Новиамагуса. Кормак довел усталую Андуину до его середины, расстелил одеяло и сел на него рядом с девушкой. Слепая всю дорогу шла уверенно, держась рядом с Кормаком, который внимательно обходил с ней все выступающие корни и камни.

Откровение далеко обогнал их, и когда они устало взобрались на холм, он, стоя на коленях возле древнего алтарного камня, наносил на свой посох аккуратные зарубки. Кормак было направился к нему, но он знаком остановил мальчика и занялся измерением расстояния от алтаря до первого стоячего камня — массивной серо-черной глыбы вдвое его выше. Кормак вернулся к Андуине, дал ей напиться, а потом отошел к противоположной стороне Круга. Огромные камни тут были более выщербленные, а один упал, и его основание торчало, словно обломок сгнившего зуба. Кормак встал возле него на колени. На камне было вырезано сердце с надписью по-латыни. Латыни он не знал, но такие символы уже не раз видел. Тут сидели влюбленные, с надеждой и радостью думая о будущем. Были там и другие надписи, совсем свежие, и Кормак пожалел, что не может их прочесть.

— Где Откровение? — спросила Андуина. Кормак вернулся к ней и, взяв за руку, привел к упавшему камню. И они сидели там в свете угасающего дня.

— Он тут, помечает землю мелом и измеряет расстояние между камнями.

— Он созидает крепость против духов, — пояснила Андуина. — Запечатывает Круг.

— Чтобы не впустить в него демонов?

— Это зависит от того, сколько в его распоряжении остается магии. Когда он навестил меня в Аустразии, его Сила-Камень почти исчерпалась.

— Сила-Камень?

— Их называют Сипстрасси. Все владыки имеют их при себе. У моего деда было три.

Кормак промолчал, продолжая наблюдать, как Откровение колдует с мелом, проводя линии, рисуя полукружия и шестиконечные звезды.

— Почему они гонятся за тобой? — спросил он Андуину. — Ведь, наверное, можно найти много других невест?

Она улыбнулась и взяла его руку в свои.

— Ты родился в пещере, и твоя жизнь была очень печальной. Твоего лучшего друга убили, и твоя скорбь глубока, как море. Ты силен и телом, и духом, а у твоего правого локтя ссадина, глубокая царапина — ты упал, спасаясь от охотников. — Она наклонилась, взяла его правую руку и провела пальцами, чуть касаясь кожи, к локтю, пока не нащупала царапину. — А теперь, — сказала она, — ее больше нет.

Кормак посмотрел на свой локоть. Царапина исчезла бесследно.

— Ты тоже колдунья?

— Потому-то я им и нужна. Враги убили моего отца, но Котта и владыка Откровение спасли меня. Они думали, что в Британии я буду в безопасности, но ее для меня нет нигде. Врата открыты.

К ним подошел Откровение. Его лицо было в полосах пота и пыли, серые глаза выдавали крайнее утомление.

— Сила Камня исчерпана, — сказал он. — Теперь будем ждать.

— Почему Вотан покинул Асгард? — спросил Кормак. — Или наступил Рагнарек? Конец богов в мире?

Откровение засмеялся.

— Прекрасные вопросы, Кормак! Однако важнейший из них — последний. Если утром мы окажемся живы, я отвечу тебе на него. А пока нам надо приготовиться. Отведи Андуину к алтарному камню и поставь ее за меловые узоры. Но так, чтобы не задеть ни единого.

Кормак исполнил его распоряжение, а затем взял меч и воткнул в дерн рядом с собой. Багряное солнце коснулось моря, в небе багровели гряды облаков.

— Иди сюда, — велел Откровение, и Кормак сел рядом с ним.

— Эта ночь будет твоим испытанием. Знай, начнется она с обмана: они будут стараться, чтобы ты вышел из Круга. Но ты должен быть сильным, что бы ни происходило. Понял?

— Не выходить за пределы Круга.

— Если они прорвутся, мне или тебе придется убить Андуину.

— Нет!!!

— Да. Они не должны завладеть ее силой. Мне надо бы столько объяснить тебе, Кормак! Ты спросил про Рагнарек. Он наступит скоро, если они ее схватят, и позже, если им это не удастся. Но поверь мне, ей лучше умереть от наших, а не от их рук.

— Но можем ли мы сражаться с демонами?

— Не ты. Я могу. Но если они потерпят неудачу, на смену им придут люди. Жаль, что неизвестно, сколько их явится. А теперь сходи за своим мечом.

Кормак обернулся и увидел, что Андуина стоит на коленях перед его мечом и ее ладони медленно скользят по лезвию.

— Что ты делаешь? — спросил он.

— Ничего такого, что могло бы повредить тебе, Кормак, — ответила она, выдернула лезвие из земли и протянула ему меч рукоятью вперед.

Солнце закатилось, последние отблески зари погасли на западном краю небосвода. Кормак вернулся к Откровению.

— Сядь и посмотри на меч, — приказал Откровение. — Теперь он часть тебя. Твоя гармония, твой дух, твоя жизнь струятся в нем. Это три тайны, которые необходимо постичь воину: Жизнь, Гармония и Дух.

Я знаю, сейчас ты не можешь постичь все, что я говорю, но дай этим словам проникнуть в твою душу. Ибо скоро ты увидишь зло и познаешь отчаяние.

— Я не убегу. Я не спрячусь, — пообещал мальчик.

Вокруг них заклубился туман, точно дым гигантского костра, запуская пробные щупальца в Круг и втягивая их обратно, едва они касались меловых линий. Он поднимался все выше, смыкаясь над их головами в серый купол. У Кормака пересохло во рту, а глаза щипал пот. Он вытер влагу и выпрямился, держа меч наготове.

— Сохраняй спокойствие, — негромко сказал Откровение.

Из тумана донесся шипящий шепот, и Кормак услышал, как его снова и снова называют по имени. Затем серая завеса разомкнулась, и он увидел, что у края Круга на коленях стоит Гриста и две стрелы все еще торчат из его груди.

— Помоги мне, малый! — простонал старик.

— Гриста! — завопил Кормак и кинулся к нему, но ему в плечо впились пальцы Откровения.

— Это обман. Кормак, это не твой друг.

Кормак судорожно сглотнул и отвел взгляд от коленопреклоненной фигуры. А она поднялась, и плоть сошла, будто кожа змеи. Фигура раздулась, искривилась, на лбу выросли два рога, рот заполнили длинные посверкивающие клыки.

— Я тебя вижу! — прошипело чудовище, тыча когтистым пальцем в Откровение. — Я тебя знаю! — В его руке возник черный меч, и он ринулся на тонкую меловую черту. Белым цветком распустилось пламя, опаляя монстра. Он с визгом попятился, но тут же вновь перешел в наступление. Теперь позади него возникли другие чудовища, визжа и призывно завывая. Кормак взмахнул мечом, лезвие засеребрилось, ловя лунный свет. Орда за пределами Круга ринулась в атаку, и земля ответила громовым взрывом. Многие демонические чудовища отпрянули, извиваясь в языках пламени, но три все же ворвались в Круг. Откровение поднял посох над головой и в мгновение ока оделся черно-серебряной броней, а жезл преобразился в серебряное копье — ланс, и переломился в два меча слепящего блеска. Откровение прыгнул навстречу нападающим, и с диким воплем Кормак бросился ему на помощь.

Демон с мордой льва занес над ним черный меч. Кормак парировал удар и резко опустил свой меч на шею чудища. В воздух взметнулась струя зеленой крови, и чудище забилось в предсмертных судорогах.

— Девушка! Охраняй девушку! — отчаянно закричал Откровение, и Кормак увидел, что двое воинов стаскивают Андуину с алтарного камня. Не раздумывая, он кинулся туда. Один из нападавших шагнул ему навстречу, и мальчик увидел, что глаза у него, словно два красных угля. Рот раскрылся, обнажив длинные клыки. Кормака оглушил страх, и он уже было остановился. Чудище приближалось к нему с жуткой быстротой, но тут к мальчику вернулось мужество. Меч взвился, отражая лезвие тонкого кинжала, а затем опустился, разрубая ключицу демона и рассекая его брюхо. С отвратительным визгом чудище погибло, и тварь, державшая Андуину, отшвырнула ее, обнажая серый меч.

— Твоя кровь — моя, — прошипела она, оскаливая клыки. Их мечи встретились, описав сверкающие дуги, и Кормак начал пятиться через Круг в отчаянной попытке положить конец этой схватке. Почти сразу же он понял, что безнадежно уступает противнику в искусстве боя. Трижды ему едва удалось отбить меч врага у самого своего горла, а его ответные выпады отражались с презрительной небрежностью. Внезапно он споткнулся о камень и опрокинулся на спину. Демон прыгнул к нему, меч стремительно опустился… и был отбит лезвием Откровения. Воин в серебряной броне парировал второй удар, повернулся на пятке и обезглавил противника.

Туман исчез столь же внезапно, как сгустился, и камни озарились чистым светом звезд и луны.

— Мы спасены? — прошептал Кормак, когда Откровение поднял его на ноги. За границей Круга стояли семеро викингов.

— Еще нет, — молвил Откровение.

Вперед выступил тот, одетый в черное, кого они видели в Новиамагусе.

— Отдайте девушку и останетесь живы.

— Придите и возьмите ее, — просто сказал Откровение, и воины двинулись грозным строем, занося кто меч, кто топор. Кормак прирос к месту, ожидая, когда Откровение подаст сигнал вступить в бой. И был поражен не меньше викингов.

Откровение атаковал.

Его мечи опустились на первых в строю, и двое тут же упали мертвыми. В последовавшей хаотичной свалке Кормак испустил оглушительный боевой клич и бросился на викингов справа от Откровения. Его меч обрушился на чью-то руку и наполовину отрубил ее. Его жертва завопила от боли и отпрыгнула влево, помешав своим товарищам добраться до Кормака. Мальчик вонзил меч в оставшийся без защиты живот противника, а затем плечом вперед прорвался между ними.

Меч задел его плечо, но он нырнул под опускающийся боевой топор в ноги нового противника. Викинг свалился на землю, и Кормак нанес удар ему в шею. Лезвие обагрила дымящаяся кровь. Вскочив на ноги, Кормак увидел, что Откровение прикончил последнего воина, а их одетый в черное предводитель со всех ног улепетывает через границу Круга. Откровение подобрал с земли топор и с ужасающей силой метнул его — топор вонзился в шею убегающего, чуть не снеся ему голову. Кормак обвел взглядом Круг, но новых врагов не было видно. Затем он поглядел на Откровение и окаменел, выронив меч.

Исчезла грива серебряных волос и седая борода. Перед ним стоял черноволосый воин из его сновидения, человек, который спрыгнул с обрыва в день, когда он родился.

— Что с тобой, приятель? Неужели мое настоящее лицо так ужасно?

— Для меня — нет, — возразил Кормак. — Скажи мне твое имя, твое настоящее имя.

— Я Кулейн лак Фераг, когда-то называвшийся Владыкой Ланса.

— Великий Предатель!

Серые глаза Кулейна скрестились с глазами Кормака.

— Меня называли и так — причем не без основания. Но каким образом это касается тебя?

— Я брошенный тобой младенец, сын, которого ты оставил на погибель.

Глаза Кулейна закрылись, и он на мгновение отвернулся. Потом глубоко вздохнул и посмотрел на Кормака.

— Ты можешь это доказать?

— Мне не нужно ничего доказывать. Я знаю, кто я. Гриста нашел меня в тот день, когда ты… я чуть было не сказал — погиб… но оказывается, ты жив. Ты помог моей матери добраться до пещеры Сол Инвиктус. Потом убил шестерых воинов и поднялся на вершину холма. Там ты метнул меч в дерево. Всадник и калека следили за тобой.

— Даже если ты и впрямь тот младенец, ничего понять и запомнить ты тогда не мог, — сказал Кулейн.

Кормак снял с шеи цепочку с камешком и бросил ее воину.

— Я ничего не знал до того дня, когда убежал и переночевал в пещере, где мне было видение. Но меня нашли в этой пещере рядом с черной сукой и ее щенками, и всю мою жизнь называли «даймонссон»

— сын демона. Если бы не Гриста, меня бы убили вместе со щенками.

— Мы думали, ты родился мертвым, — прошептал Кулейн.

— Годы и годы я грезил, как ты приезжаешь за мной… Это давало мне надежду и силы. Но тебя все не было. Почему ты не вернулся хотя бы для того, чтобы похоронить сына?

— Ты не мой сын, Кормак, как бы мне этого ни хотелось.

— Но ты был с ней!

— Я любил ее, но я не твой отец. Честь эта принадлежит ее мужу, Утеру, верховному королю Британии.

Кормак вгляделся в сильное лицо воина, пытаясь найти в своем сердце ненависть. И не нашел ничего. Теперь, когда гнев угас, Кормак остался еще более одиноким, чем прежде.

— Я очень сожалею, парень, — сказал Кулейн. — Подбери меч. Нам пора.

— Пора? — прошептал Кормак. — Я никуда с тобой не пойду.

Он поднял меч, повернулся спиной к Кулейну с Андуиной и зашагал на юг к Новиамагусу. Однако когда он приблизился к краю Круга, перед ним словно взметнулось ослепительно белое пламя, и у него помутилось в глазах. Пламя тут же исчезло, и Кормак заморгал.

Перед ним простирался совсем не тот пейзаж, который он видел мгновение назад. Вместо мерцающего темного моря за белыми стенами Новиамагуса в небо устремились величественные горы в снежных шапках, в одеянии сосновых боров и рябиновых рощ.

— Нам надо поговорить, — сказал Кулейн. — И тут ты в большей безопасности.

Кормак упрямо молчал.

— Я наберу хвороста для костра, — бросил Кулейн. — Переночуем здесь, а завтра отправимся в горы. Когда-то у меня было там убежище. Хотя бы некоторое время мы будем в безопасности.

Он выпрямился и вышел из Круга. В ярком свете луны Кормак сидел рядом с Андуиной и не находил слов, чтобы заговорить с девушкой. Но он сжимал ее руку точно талисман.

Андуина вздрогнула.

— Тебе холодно?

— Немножко.

Он с неохотой выпустил ее руку, принес одеяло и укутал ее плечи. Во время боя с викингами чары преображения исчезли, и она вновь стала такой, какой он увидел ее в проулке: темноволосой, исполненной хрупкой красоты.

— Твой гнев прошел? — спросила она.

— Нет, он затаился где-то в глубине. Я ощущаю его, как вьюжный холод. Хотя и не хочу этого.

— В Откровении нет и капли низости. Я знаю. По-моему, ты должен подождать, пока не поговоришь с ним. Сдержи свой гнев.

Вернулся Кулейн и бросил на траву охапку сухого хвороста. Вновь он был облачен в коричневое шерстяное одеяние и держал в руке деревянный посох, хотя не вернул себе седой львиной гривы и бороды.

— Что произошло с моей матерью? — спросил Кормак, когда костер запылал.

— Она умерла в Сикамбрии два года назад.

— Ты был с ней?

— Нет, я был в Тингисе.

— Если ты был так влюблен, то почему бросил ее?

Откровение не ответил, а откинулся на спину, устремив взгляд на звезды.

— Сейчас не время, — тихо сказала Андуина, положив руку на локоть Кормака.

— Время никогда не настанет, — прошипел мальчик, — потому что ответов нет! Только оправдания! Не знаю, любил ли ее Утер, но она была его женой. Предатель знал это и не должен был к ней прикасаться.

— Кормак! Кормак! — с упреком сказала Андуина. — Ты говоришь так, будто она была вещью. А она была женщиной, сильной женщиной! Она прошла с Кровавым королем сквозь Туман и сражалась с Царицей-Ведьмой рядом с ним. Когда он был гонимым ребенком, она спасла его, убив охотившегося за ним убийцу. Разве у нее не было права на выбор?

Откровение приподнялся, сел и подбросил хвороста в костер.

— Не старайся защитить меня, Андуина, потому что мальчик прав. Ответов нет, есть только оправдания. Я бы хотел, чтобы было иначе. Эй, Кормак, он твой! — Он перебросил цепочку с камешком через костер. — Я подарил его твоей матери за год до твоего рождения. Это он спас тебя в пещере — Сипстрасси, Камень с Неба.

— Мне он не нужен, — сказал Кормак, не поднимая цепочки с земли. Он с наслаждением увидел, как в глазах Откровения вспыхнул гнев, заметил про себя, каким усилием железной воли воин сдержал себя.

— Твой гнев, Кормак, я способен понять, но твоя глупость меня раздражает, — ответил Откровение, ложась и поворачиваясь спиной к костру.

Глава 5

На следующий день они углубились в Каледонские горы далеко на севере от Стены Адриана и после полудня добрались до полуразрушенной хижины. Крыша провалилась, а в каменном очаге крыса устроила гнездо и выкармливала крысят. Откровение и Кормак несколько часов чинили, подправляли и выметали пыль многих лет из всех комнат хижины.

— А ты не мог бы применить чары? — спросил Кормак, утирая пот и грязь с лица и глядя, как Откровение выкладывает крышу нарезанными квадратами дерна.

— Есть вещи, которые лучше делать руками и сердцем, — ответил Откровение.

Это были первые слова, которыми они обменялись после стычки в Круге, и вновь воцарилось тяжелое молчание. Андуина сидела у ручья поблизости, отчищая заржавевшие котелки и сковородки, тщательно удаляя плесень с деревянных тарелок, которые Кормак нашел в трухлявом шкафу. Под вечер Откровение поставил ловушку в холмах за хижиной, и после холодного ночлега на полу в большой комнате они позавтракали жареной крольчатиной с диким луком.

— К северу отсюда есть еще хижина, — сказал Откровение, — и возле нее ты найдешь яблони и груши. Выше в горах дичь водится в изобилии — олени, горные бараны, кролики, голуби. Ты умеешь стрелять из лука?

— Могу научиться, — отвечал Кормак, — но я мастер стрелять из рогатки.

Откровение кивнул.

— Полезно различать съедобные растения. Листья ноготков очень питательны, как и крапива, а в западной долине можно собрать много лука и репы.

— Ты говоришь так, словно собираешься уйти.

— Да. Мне нужно найти новый Сипстрасси, так как моя магия на исходе.

— Ты уйдешь надолго? — спросила Андуина, и Кормака больно уязвила тревога в ее голосе.

— Меньше чем на неделю, если все сложится хорошо. Но некоторое время я пробуду здесь. Надо сделать еще очень много.

— Мы в тебе не нуждаемся, — заявил Кормак. — Уходи, когда вздумаешь.

Откровение пропустил его слова мимо ушей, но позже, пока Андуина возилась с посудой, увел мальчика на поляну перед хижиной.

— Ей угрожает страшная опасность, Кормак, и если ты намерен защищать ее, то должен стать более сильным и более ловким, чем теперь. Ведь сейчас ее у тебя может отнять старая коровница.

Кормак ядовито ухмыльнулся и собирался дать достойный ответ, но тут Откровение ударил его кулаком в подбородок. Юноша рухнул на землю, из глаз его посыпались звезды.

— Римляне называют это боксом, но грек Карпофор довел его до уровня искусства. Встань! — Кормак вскочил на ноги и ринулся на противника.

Откровение отклонился и вновь ударил Кормака. Удар коленом пришелся в лицо, и опять земля ринулась навстречу парню. Из его носа хлынула кровь; Откровение двоился у него в глазах. Тем не менее Кормак встал и бросился вперед, но на этот раз ему в живот врезался кулак. Он согнулся пополам, не в силах вздохнуть, и остался на земле, ловя ртом воздух. Несколько минут спустя мальчишка с трудом поднялся на колени. Откровение сидел на поваленном стволе.

— Здесь, в этих высоких пустынных горах я обучал твоего отца… и твою мать. Сюда Царица-Ведьма послала своих убийц, и отсюда Утер отправился вернуть себе королевство отца. Он не хныкал, не жаловался, он не язвил, вместо того чтобы учиться. А просто поставил себе цель и добился ее. У тебя есть выбор, ребенок: уйти или учиться. Что ты предпочитаешь?

— Я тебя ненавижу, — прошептал Кормак.

— Это к делу не относится. Выбирай!

Кормак поглядел в холодные серые глаза и проглотил рвущиеся с языка слова.

— Я буду учиться.

— Первый урок — повиновение, и это главное. Чтобы стать сильнее, ты должен доводить себя до предела выносливости. Я буду требовать от тебя больше, чем необходимо, а иногда тебе будет казаться, что я бессмысленно жесток. Но ты должен повиноваться. Ты понял, ребенок?

— Я не ребенок! — огрызнулся Кормак.

— Постарайся понять, ре-бе-нок. Я родился, когда солнце светило над Атлантидой. Я сражался вместе с израильтянами в земле Ханаанской. Я был богом греков и королем британских племен. Мои дни на земле исчисляются десятками тысяч. А что такое ты? Листок, проживший от весны до осени, я же — вековой дуб. Ты ребенок. Утер ребенок. Самый глубокий старик в мире для меня ребенок. Я сильнее тебя, искуснее. Я могу убить тебя с оружием и без него. А потому учись, и, может быть, придет день, когда ты возьмешь надо мной верх… хотя я сомневаюсь в этом.

— Придет день, когда я тебя убью, — пообещал Кормак.

— Так готовься! — Откровение воткнул в землю длинную палку, а потом вторую на расстоянии локтя от первой. — Видишь те сосны на горе?

— Да.

— Добеги до них и вернись сюда, прежде чем тень коснется второй палки.

— Зачем?

— Беги или покинь горы, — ответил Откровение, вставая и направляясь к хижине.

Кормак набрал воздуха в грудь, вытер кровь, запекшуюся под носом, и побежал легкой размашистой рысцой вверх по тропе. Оказавшись среди деревьев, он потерял из виду, свою цель и ускорил бег. Мышцы ног словно жгло огнем, но он заставлял себя бежать. По мере того, как подъем становился круче, его дыхание учащалось. Когда деревья остались позади, он увидел, что до сосен ему остается около полумили, и перешел на шаг, пошатываясь, жадно глотая воздух. Пот заливал ему лицо и тунику, но наконец он, спотыкаясь, достиг сосен. С ветви одного дерева свисал глиняный кувшин с водой. Кормак выпил чуть не половину и затрусил назад к хижине. На спуске усталые ноги его подвели: он оступился, упал и покатился вниз по склону. Остановил его мощный корень, который вонзился в бок. Кое-как поднявшись, он продолжал, спотыкаясь, бежать, пока наконец не очутился на поляне перед хижиной.

— Плохо! — сказал Откровение, невозмутимо глядя на багровое лицо юноши. — Всего две мили, Кормак. Повторишь сегодня вечером и завтра. Погляди, сколько времени ты потратил.

Тень зашла за вторую палку более чем на три пальца.

— Руки и плечи у тебя сильные, а быстроты не хватает. Бой на мечах требует молниеносной реакции.

Еще час Кулейн и юноша упражнялись на мечах. Кормак почти забыл о своей ненависти к высокому воину, восхищенный природной грацией его движений и стремительностью. Раз за разом он поворачивал кисти, его меч скользил по мечу Кормака, чтобы со свистом остановиться у шеи, плеча или груди юноши.

Кулейн лак Фераг, понял Кормак, был не просто воином, а лучшим из лучших.

Но едва они кончили упражняться, как вражда в его сердце вспыхнула с прежней силой. Кулейн прочел это в глазах Кормака.

— Пойди с Андуиной в горы, — велел он. — Помоги ей выучить тропы.

Каждое утро, завершив свои изнурительные упражнения, Кормак уводил Андуину на прогулку по лесу — в укромные ущелья и лощины, и часто — к маленькому озеру, прохладному и прозрачному под уходящими в небо горами. Он поражался ее памяти. Стоило ей пройти по тропинке, найти вехи, к которым она могла прикоснуться — округлый валун со щелью в центре, дерево с большим наростом на стволе, извилистый корень, — и в следующий раз она уже шла по ней с полной уверенностью. Иногда она определяла тропинки по наклону или, зная час, по положению солнца, согревавшего ее лицо.

Юноше все больше нравились эти прогулки и беседы с Андуиной. Он наслаждался, описывая летящих гусей, охотящуюся лисицу, надменных длиннорогих быков и коров, царственных самцов-оленей. А она радовалась его обществу, теплоте его голоса, прикосновению его руки.

Озеро они нашли в день летнего солнцестояния, обеспокоили семейство лебедей, и Кормак, сбросив тунику и сандалии у водопада, кинулся в воду. Несколько минут он плавал, а Андуина терпеливо сидела под пологом жимолости. Потом он вышел на берег и сел рядом с ней, наслаждаясь солнечными лучами, согревавшими его нагое тело.

— Ты умеешь плавать? — спросил он.

— Нет.

— А хочешь научиться?

Она кивнула, поднялась с земли, развязала шнур, стягивавший верх ее бледно-зеленого платья, и оно соскользнуло с ее плеч. Кормак отвел глаза. Ее тело было цвета светлой слоновой кости, груди полные, талия тоненькая, а бедра…

— Иди за мной в озеро, — сказал он, прокашлявшись и отворачиваясь от нее. Ощутив прохладу воды на ступнях и лодыжках, она засмеялась, а потом шагнула вперед.

— Где ты? — позвала она.

— Здесь, — ответил он, беря ее за руку. — Повернись лицом к берегу и откинься на меня.

Она упала спиной в его объятия, вскинула ноги и почувствовала, что лежит на поверхности озера.

— Как чудесно! — воскликнула она. — А что мне надо делать?

— Вдохни побольше воздуха и не выдыхай, — сказал он и осторожно опустил руки. Несколько секунд она покачивалась на воде, а затем, словно спохватившись, что ее ничто не поддерживает, забарахталась и с головой погрузилась в сверкающую воду. Он мгновенно подхватил девушку, и она обняла его за шею, кашляя и отфыркиваясь.

Наклонившись, он откинул мокрые темные волосы с ее лица и поцеловал ее в лоб. Она засмеялась и ответила на его поцелуй.

— Почему? — спросила она чуть хриплым голосом.

— Потому что я люблю тебя, — сказал он.

— Так любишь, что отдашь мне свои глаза?

— Я тебя не понимаю.

— Если ты ответишь «да», то ослепнешь, а я буду видеть. Ты любишь меня настолько сильно?

— Да, я люблю тебя больше жизни.

Ее ладони прижались к его щекам, большие пальцы прикоснулись к векам. Его окутала тьма, жуткая сокрушающая пустота. Он вскрикнул, и она повела его к берегу. Она помогла ему сесть, и его оледенил страх. Что, что он сделал?!

— Ах, Кормак, так это — небо. Как чудесно! И деревья. Совсем такие, как ты рассказывал. И ты, Кормак, такой красивый, такой сильный. Ты сожалеешь о своем подарке?

— Нет, — солгал он, потому что гордость взяла верх над страхом.

Вновь ее ладони прижались к его щекам, и зрение вернулось к нему. Он схватил ее в объятия, прижал к себе, потому что увидел в ее глазах слезы.

— Почему ты вернула мой подарок? — спросил он.

— Потому что я тоже люблю тебя. И потому что у тебя был такой потерянный, испуганный вид. Никто никогда не делал для меня такого, Кормак. Я никогда этого не забуду.

— Так почему же ты плачешь?

Она не ответила. Только теперь поняла все одиночество мрака.

— Его гнев против тебя очень силен, — сказала Андуина, сидя рядом с Кулейном на солнышке. Миновало два месяца, и в золотистых листьях шуршал прохладный ветер. Каждый день Кулейн по многу часов занимался с Кормаком — они боксировали, боролись, бились на мечах и окованных железом дубинах. Но когда упражнения заканчивались, юноша отворачивался. Его чувства были скрыты маской, серые глаза оставались непроницаемыми.

— Знаю, — ответил воин, прикладывая ладонь козырьком к глазам и следя, как Кормак упрямо бежит к соснам по высокому склону. — И у него есть на то причина. Но ты ему нравишься, он тебе доверяет.

— Мне так кажется, владыка. Но я не в силах рассеять его гнев.

— Я не пробовал с ним говорить, Андуина. Это не поможет ни ему, ни мне. Я впервые увидел его отца на этой горе, и здесь Утер полюбил Лейту, мою Гьен Авур. А теперь их сын… и мир все еще содрогается от войн, зло процветает, хорошие люди умирают. Я сожалею о твоем отце. Успей я раньше…

— Он был старым воином, — сказала она с улыбкой. — Он умер, как хотел бы умереть — с мечом в руке, сражая врагов.

— У него достало смелости отказать Вотану.

— Это была не смелость, владыка. Он хотел получить за меня побольше. Вотан принял алчность за благородство.

— Для незрячей, Андуина, ты мало что упускаешь из виду.

— Ты уйдешь сегодня?

— Да. Я думаю, до моего возвращения тебе ничто угрожать не будет. Сожалею, что хижина так убога.

— Постараюсь как-нибудь вытерпеть, — сказала она и улыбнулась.

— Ты хороший человек, владыка. Так почему ты намерен умереть?

Некоторое время Кулейн молчал.

— Всю мою жизнь, — сказал он наконец, — всю мою долгую, долгую жизнь я мог смотреть на Кулейна с гордостью. Потому что Кулейн никогда не поступал низко. Кулейн был истинным владыкой. Я был бессмертен: Воин Тумана, Владыка Ланса из Ферага. Для греков я был Аполлоном, Доннером для скандинавов. Агрипашем для хеттов. Но на протяжении всех этих нескончаемых веков я ни разу не предал друга, не нарушил слова. А теперь я не тот Кулейн, да и сомневаюсь, был ли я когда-либо им.

— Ты говоришь о королеве?

— Нареченной Утера. Я вырастил ее — вот здесь, где мы находимся сейчас. Она гуляла по этим горам, охотилась, смеялась, пела и радовалась жизни. Я был для нее отцом. Я тогда не знал, что она любила меня. Она была дитя земли, а моей любовью была богиня вечной красоты. Но ведь ты знаешь историю Царицы-Ведьмы и ее деяний. — Кулейн пожал плечами. — Когда битва была выиграна, я не должен был возвращаться. Утер и Лейта считали меня мертвым. Тогда они поженились и были, я верил, счастливы. Но я обнаружил, что ошибался. Он пренебрегал ею, обливал ее грубым презрением. Приближал к себе других женщин, открыто поселял их в своих дворцах, оставляя мою Гьен в отчаянии и на всеобщее посмешище. Я бы убил его, но она запретила. Я пытался ее утешить. Я жалел ее. Любил. На короткий срок я дал ей счастье. Потом они помирились, и наша любовь была предана забвению. Она забеременела от него — и все муки словно остались в прошлом. Но длилось это недолго, слишком сильным оказалось его ожесточение. Он отослал ее в Дубрис — сказал ей, что в ее положении морской воздух очень полезен. И водворил во дворце молодую девушку из племени исениев. Я отправился к Гьен.

Он усмехнулся, потом вздохнул.

— Глупый Кулейн! Это была ловушка. Его люди наблюдали за домом. Они увидели меня и попытались схватить. Я убил троих — а один был моим старым другом. Я увез Гьен в Андериду, а потом мы отправились дальше по побережью, послав весть друзьям в Сикамбрии. Нас должен был встретить корабль, и мы укрылись в древней пещере, где нам ничто не угрожало — даже магия Мэдлина, волшебника Утера.

— Как же они вас нашли?

— У Гьен была любимая боевая собака по кличке Кабаль. Конюший Утера, хромой бригант по имени Прасамаккус, спустил суку с поводка за стенами Дубриса, и она бежала следом за нами до самой пещеры. Гьен так ей обрадовалась! А я ничего не заподозрил, потому что умилялся ее радости и потерял способность думать. Собака ощенилась пятью щенками до того, как Гьен родила Кормака. Горьким и черным был этот день! Младенец появился на свет мертвым, в этом не было сомнений. Но Гьен оставила ему свою цепочку с Сипстрасси, и каким-то образом магия вернула его к жизни. К тому времени погоня настигла нас. Я сразил всех преследователей и отнес Гьен на вершину обрыва. Утер уже находился там. Верхом на своем боевом коне. Он был один, и я хотел его убить, но Гьен вновь меня остановила. Я поглядел вниз на море. Там в бухте стоял сикамбрский корабль. У меня не оставалось выбора: я схватил Гьен в объятия и прыгнул вниз. Я чуть не потерял ее в волнах, но мы все-таки, спаслись. Только дух ее так и не оправился. Предательство Утера и смерть сына слились в ее мыслях в Божью кару, и она отослала меня навсегда.

— Что с ней сталось? — прошептала Андуина.

— Ничего. Она была мертва и все-таки жила. Вступила в общину искательниц Бога в Бельгике и оставалась там тринадцать лет: мыла полы, ухаживала за огородом, стряпала, изучала древние рукописи и искала прощения.

— Она его нашла?

— Как? Во Вселенной нет бога, который карал бы ее. Но она сама презирала себя. И больше не хотела меня видеть. Каждый год я отправлялся в Бельгику, и каждый год привратник шел к ней, возвращался и отсылал меня. Два года назад он сказал мне, что она умерла.

— А ты, владыка? Куда уехал ты?

— В Африку. Я стал Откровением.

— И ты ищешь прощения?

— Нет. Забвения — вот чего ищу я,

Стояла осень. Кулейн сидел напротив молодого воина, очень довольный тем, насколько Кормак преуспел за два месяца. Юноша стал сильнее, его длинные ноги не знали усталости, сколько бы миль он ни пробежал по самым трудным тропам. На его руках и плечах бугрились мышцы, упругие и могучие. Выцветшая красная туника стала ему мала, и теперь он носил рубаху из оленьей кожи и шерстяные штаны, которые Кулейн купил у странствующего торговца.

— Нам надо потолковать, Кормак, — начал Владыка Ланса.

— Разве? Мы же еще не упражнялись с мечами.

— И не будем. После нашего разговора я уйду.

— Избавь меня от этого! — объявил Кормак, вставая.

— Познай своего врага, — негромко сказал Кулейн.

— О чем ты?

— О том, что с этого дня ты сам будешь все решать… и беречь жизнь Андуины. О том, что только ты и твое умение окажутся между Андуиной и Лезвием Жертвоприношений, когда Вотан найдет вас, а он вас найдет.

— Ты нас покидаешь?

— Да.

— Почему? — спросил юноша, снова садясь на упавший ствол.

— Я не исповедуюсь перед тобой. Но прежде чем мы расстанемся, Кормак, я хочу, чтобы ты понял природу своего врага — ведь только так ты сможешь узнать его слабости.

— Но как мне сражаться с богом?

— Поняв, что такое этот бог. Мы говорим не об Истоке Всего Сущего, мы говорим о бессмертном — о человеке, который нашел средство жить вечно. И тем не менее он — человек. Погляди на меня, Кормак. Я тоже был бессмертным. Я родился, когда Атлантиду еще озаряло солнце, когда мир принадлежал нам, когда Пендаррик, наш царь, открыл Врата Вселенной. Но океан поглотил Атлантиду, и мир изменился навсегда. Здесь, на этом Острове Туманов ты видишь последние остатки власти Пендаррика, ибо тут лежали северные пределы его империи. Стоячие камни были вратами путешествий внутри нее и вовне. Мы породили всех богов и демонов мира. Зверей-оборотней, драконов, кровососов — всех их выпустил на волю Пендаррик.

Кулейн вздохнул и протер глаза.

— Я знаю, что слишком многим тебя обременяю. Но тебе необходимо постичь хотя бы часть истории, забытой людьми, если не считать легенд. Пендаррик открыл другие миры и, открывая врата этих миров, выпустил существа, совсем на людей не похожие. Атлантида погибла, но многие ее обитатели уцелели. Пендаррик увел тысячи и тысячи нас в новое царство — Фераг. И у нас был Сипстрасси, Камень с Небес. Ты уже испытал на себе его силу. Он избавил нас от старения, но не мог одарить нас мудростью или освободить от страшной сокрушающей скуки. Человек по натуре охотничье животное, соперничающее с себе подобными. Если у него нет честолюбивых целей, им*на смену приходят апатия и хаос. Мы нашли такие цели. Многие из нас вернулись в старый мир и благодаря своим особым силам стали богами. Мы создавали цивилизации и воевали друг с другом. Мы воплощали свои мечты в явь. Некоторые из нас замечали, какими опасностями это грозит… другие оставались в неведении. Неограниченная власть сеет семена безумия. Войны становились все более кровопролитными, все более страшными. Количество убитых не поддавалось исчислению. Один из нас стал Молеком, богом хананеев и амореев. Он требовал кровавых жертвоприношений от каждой семьи. Все первенцы, будь то сын или дочь, предавались огню. Пытки, изуродованные тела и смерть были его символами. Исторгнутые муками вопли его жертв были ему слаще звуков лиры. Пендаррик созвал совет в Фераге, и мы соединили силы, чтобы противостоять Молеку. Война была долгой и кровавой, но, в конце концов, мы уничтожили его царство.

— Но он остался жив, — сказал Кормак.

— Нет. Я нашел его на стене Вавилона с его телохранителями-де-монами, проложил себе дорогу к нему, и мы схватились высоко над полем павших. Никогда больше я не встречал человека столь искусного в бою, но тогда я был на вершине моих магических сил и сразил Молека, снес голову с его плеч, а туловище сбросил с обрыва.

— Так как же он вернулся?

— Не знаю. Но я докопаюсь до истины и снова с ним встречусь.

— Один?

Кулейн улыбнулся.

— Да, один.

— Но ты ведь уже не на вершине своих сил.

— Верно. Меня чуть было не уничтожили двадцать пять… нет двадцать шесть лет назад. Сипстрасси тогда излечил мои раны. Но с тех пор я не использовал его магию для себя. Я захотел стать обычным человеком. Прожить одну жизнь и умереть, как все смертные.

— Тогда тебе его не победить.

— Победа не важна, Кормак. Истинную силу рождает настойчивость. Помнишь свой первый забег к тем соснам? Ты вернулся, когда тень далеко проползла мимо второй палки. Но разве ты сказал: «Ну ладно, какой смысл пробовать еще раз?». Нет. Ты бегал вновь и вновь, становясь сильнее, выносливее, быстрее. Так же и схватка со злом. Ты не станешь сильнее, если отступишь.

— Но как же ты победишь, если тебя ждет неминуемая гибель? — недоуменно спросил Кормак.

— Посеяв сомнение в сознании своего врага. Пусть я не одержу победу, Кормак, но я буду к ней близок. Я докажу ему его слабость, и тогда более сильный боец сможет его сразить.

— Значит, ты уходишь на верную смерть.

— Возможно. Как ты продержишься тут один?

— Не знаю, но Андуину я буду защищать ценой собственной жизни.

— Это знаю я. — Кулейн опустил руку в кожаный кошель на поясе и достал цепочку с Сипстрасси, которую Кормак бросил в Кругу Камней. Юноша напрягся, его глаза блеснули гневом.

— Он мне не нужен!

— Он дал тебе жизнь, — мягко возразил Кулейн. — И что бы ты ни думал обо мне, ты должен знать: твоя мать, потеряв тебя, так и не оправилась от горя. Мысль о погибшем сыне преследовала ее до самого смертного часа. Камень — это не мой дар тебе — это ее дар. И сила его во много крат превосходит силу меча. Подумай о безопасности Андуины.

— Вот и отдай его Андуине, а я подумаю и решу, когда ты уйдешь,

— сказал Кормак и снова поднялся на ноги.

— Ты упрям, Кормак, но мне хотелось бы, чтобы мы расстались друзьями.

— Постарайся понять, Кулейн, то, что я скажу. Во мне нет ненависти к тебе. Я восхищаюсь тобой. Я жалею тебя. Но ты отец моего одиночества, и друзьями мы не можем быть никогда.

Кулейн кивнул.

— Спасибо и на том. — Он протянул руку, и Кормак принял ее. — Будь бдителен, юный воин. Упражняйся каждый день. И помни три тайны: жизнь, гармония и дух.

— Я буду помнить. Прощай, Откровение.

— Прощай, принц Кормак.

Глава 6

После восстания триновантов в Британию вошел мир, хотя и тревожный. Утер мерил шагами залы Камулодунума, словно запертый в клетке боевой пес, и из окон своих покоев в северной башне всматривался в дороги. Всякий раз, когда прибывал вестник, король спешил в большой зал, срывал печати с грамот и пожирал глазами строки, ища известия о восстании или набеге. Но все лето и осень царил мир, урожай был убран, ополченцы распущены по домам.

К Утеру все приближались с опаской, ощущая его беспокойство. По ту сторону Галльского моря в сикамбрские королевства Бельгику и Галлию вторглись страшные полчища, уничтожая их войска, сжигая города. Римский епископ объявил вражеского вождя Вотана Антихристом, но в этом не было ничего необычного. Десяток варварских королей и вождей уже проклинались церковью, а затем вновь принимались в ее лоно.

Рим послал пять легионов на подмогу сикамбрам. Они были полностью уничтожены.

Однако в Британии люди наслаждались жарким летом и затишьем в войне. Амбары ломились от запасов, цены на хлеб и вино стремительно падали. Жаловались только купцы, потому что война перекрыла путь выгодным галльским товарам. Теперь в Дубрисе и Новиамагу-се торговые суда появлялись лишь изредка.

Каждое утро Утер поднимался на северную башню, запирал дубовую дверь и вкладывал Меч Силы в желоб, вырубленный в сером камне. Затем опускался перед ним на колени, сосредотачивал мысли и ждал видений: дух короля парил над страной от Пинната-Кастры на севере до Дубриса на юге, от Гарианнонума на востоке до Мориоду-нума на западе, высматривая вооруженные отряды. Не увидев ничего подозрительного, он обращал взгляд на побережья: не показались ли на серых волнах длинные корабли, не приближаются ли разбойники-викинги.

Но море было пустынным.

Как-то в ясное солнечное утро он попытался заглянуть за Галльское море, но его остановила сила, которую он не сумел ни увидеть, ни преодолеть, точно стену из хрусталя.

В растерянности он вернулся в свою башню и вынул Меч из желоба. Потом вышел на парапет, всей кожей ощутил прохладу осеннего бриза, и на некоторое время его смутные страхи улеглись.

В полдень к нему вошел его слуга Бальдрик с вином, холодным мясом и блюдом синих слив. Утеру не хотелось разговаривать. Он сделал Бальдрику знак уйти, сел у окна и устремил взгляд на морские дали.

Не впервые за последние десять лет он пожалел, что рядом с ним нет Мэдлина. Владыка-волшебник либо рассеял бы его страхи, либо — в худшем случае — установил бы, что за опасность им угрожает.

— Будь желания лошадьми, нищие разъезжали бы верхом, — пробормотал Утер, изгоняя воспоминания о том, как Мэдлин его покинул. Злые слова, едкие, словно кислота, извергал Утер в тот день. Не прошло и часа, как он пожалел о них, однако взять назад не мог. И Мэдлин покинул его…

Как Лейта. И Кулейн…

Утер налил себе еще вина, чтобы притупить воспоминания, но они стали только острее. Гьен Авур, Лесная Лань — имя, данное Кулейном Лейте, имя, употреблять которое Утеру запрещалось. Но он любил ее и без нее потерял себя.

— Зачем ты толкал ее в его объятия? — прошептал он.

Ни логика, ни рассудок не давали ответа. Однако Утер знал, где он прячется — в лабиринте черного чувства. Семена безумия были посеяны в ту ночь в другом мире, когда юноша впервые познал девушку, только чтобы услышать, как она прошептала имя Кулейна. Золото превратилось в свинец, свет канул во мрак. Но даже и тогда он мог бы простить ее, потому что Кулейн был мертв. Он не хотел ревновать ее к трупу. Однако Владыка Ланса вернулся, и Утер увидел, как в глазах Лейты возродилось пламя любви.

Но отослать его он не мог, это было бы поражением. И убить его он не мог — Кулейну он был обязан всем. Ему оставалось надеяться, что любовь к Владыке Ланса отступит перед брачной клятвой, данной королю. Так и случилось — но этого оказалось мало. Он вновь и вновь испытывал ее верность, обходился с ней с пугающим равнодушием, ввергал ее в отчаяние, толкал на то, чего страшился превыше всего.

Король глупцов!

Утер — Кровавый король, полководец, не знающий поражений! Ни одно войско не в силах противостоять ему, но что в том, раз он живет в холодной башне, зная лишь одиночество? Ни сыновей, подрастающих ему на смену, ни любящей жены. Он обернулся к бронзовому зеркалу. У корней выкрашенных хной волос проглядывала седина, а глаза были бесконечно усталыми.

Он вновь вышел на парапет и посмотрел вниз, во двор. Сикамбр Урс прогуливался там рука об руку с девушкой. Утер не узнал ее, хотя словно бы уже где-то видел. Он улыбнулся. Лошадиные панцири, как установила проверка, никуда не годились — набухли от дождя, утратили непробиваемость. Зато Урс оказался прекрасным начальником конного отряда. Подчиненным нравились его дружеская непринужденность и находчивый ум, а вдобавок он не был опрометчивым и понимал, как нужны для стратегии терпение и предусмотрительность.

Король наблюдал, как Урс безмятежно обнял девушку за плечи, привлек к себе и, приподняв ее подбородок, поцеловал в губы. Утер покачал головой и отвернулся. Теперь он редко приказывал прислать в его покои женщину — после его охватывала глубокая печаль, холодная пустота одиночества.

Его взгляд обратился на зеленый мир вокруг: пологие холмы и усадьбы земледельцев, стада коров и овец. Все дышало миром. Утер негромко выругался. Годы и годы он укреплял миф, что он — земля, душа и сердце Британии. Только его доверенные друзья знали, что силу ему дает Меч. Однако теперь Утер даже без помощи заповедного оружия ощущал зловещую угрозу, надвигающуюся из теней. Спокойствие вокруг было лишь иллюзией.

«Или ты стареешь? — спросил он себя. — Ты так долго сотворял живой миф, что и сам в него поверил?»

Налетел порыв холодного ветра, и король вздрогнул.

Угроза? В чем она? И от кого исходит?

— Государь! — послышался голос. Утер резко обернулся и увидел в двери Викторина. — Я постучал в наружную дверь, но не услышал отклика, — сказал римлянин. — Прости, если я не вовремя.

— Я задумался, — сказал король. — Какие новости?

— Римский епископ заключил договор с Вотаном и подтвердил его право на Галлию и Бельгику.

Утер усмехнулся.

— Недолго же он ходил в Антихристах, верно?

Викторин кивнул и снял бронзовый шлем. Из-за белоснежных волос он выглядел много старше своих пятидесяти лет. Утер прошел мимо него в покои и жестом пригласил полководца сесть.

— Все еще не носишь ни усов, ни бороды, мой друг, — сказал король. — Что ты будешь делать теперь, когда в наши гавани уже не приходят корабли с пемзой?

— Возьмусь за бритву, — ухмыльнулся Викторин. — Не подобает римлянину смахивать на немытого варвара.

— Негоже говорить так со своим королем, — сказал Утер, почесывая собственную бороду.

— Но к своему несчастью, государь, ты родился без капли римской крови. Могу только выразить свои глубочайшие соболезнования.

— Надменность Рима пережила даже его падение, — сказал Утер, улыбаясь. — Так что Вотан?

— Донесения противоречивы, государь. Он одержал четыре решительные победы в Сикамбрии, сокрушив меровеев. О судьбе их короля ничего неизвестно. Одни говорят, что он бежал в Италию, другие — что он нашел приют в Испании.

— Его стратегия? Использует конницу? Или римскую фалангу? Или это просто орда, берущая верх благодаря своей численности?

— Его войско разделено на отряды. Есть конница, но полагается он главным образом на лучников и пеших воинов с боевыми топорами. И сам дерется там, где битва жарче всего. Говорят, ни один меч не способен рассечь его броню.

— Вотан отправил послов к другим королям? — спросил Утер.

— Насколько нам известно, нет — только к римскому епископу и мальчику-императору. Он обязался не вторгаться в Италию.

— Так куда же он поведет свое войско?

— Ты полагаешь, он вторгнется в Британию?

— Мне надо узнать о нем побольше. Откуда он? Как ему удалось сплотить германские племена, скандинавов и готов, создать из них такое дисциплинированное войско? И за столь короткое время.

— Я мог бы отправиться к нему послом, государь. Его двор сейчас в Марции.

Утер кивнул.

— Возьми с собой Урса. Он знает тот край, его жителей, язык. И возьми дары. Я подберу что-нибудь подходящее.

— Слишком богатый подарок могут истолковать как слабость, государь, и ведь ты заключил договор с Меровеем.

— Меровей был дураком, а его войско — посмешищем всей Европы. Договор же касался торговли, и только. Объяснишь Вотану, что договор заключили короли Сикамбрии и Британии, и я признаю, что соглашение остается в силе, как я признаю его право на трон.

— А не опасно ли это, государь? Ты ведь поддержишь право завоевателя против права наследования.

— Мы живем в опасном мире, Викторин.

Урс проснулся в холодном поту, сердце у него отчаянно колотилось. Девушка рядом с ним мирно спала под шерстяным одеялом. Ее дыхание было ровным. Принц встал с кровати и подошел к окну, отдернул бархатные занавески и дал ветру охладить свое пылающее тело. Сон казался таким реальным! Он видел, как за его братом гнались по улицам Марции, как его схватили и приволокли в большую залу. И Урс смотрел, как высокий светлобородый воин вырезал сердце его брата из еще живого тела.

Он отошел к столу. В кувшине оставалось немного вина. Он налил его в кубок и выпил одним глотком.

Просто сон, твердил себе принц. Рожденный его мыслями о вторжении в Галлию.

В его голове вспыхнул ослепительный свет, который нес с собой мучительную боль. Урс вскрикнул, шатаясь, ничего не видя, шагнул вперед и опрокинул стол.

— Что с тобой? — закричала девушка. — Христос Сладчайший, ты заболел? — Но ее голос замер в отдалении, а уши принца заполнил грохот. Потом его зрение прояснилось, и он вновь увидел светлобородого воина, который теперь стоял в глубокой круглой яме. Вокруг него толпились другие воины, все в рогатых шлемах с тяжелыми боевыми топорами в руках. Над ними открылась дверь, двое стражников подтащили голого мужчину к деревянным ступенькам и принудили спуститься в яму. С ужасом Урс узнал Меровея, короля Сикамбрии. Борода его была спутана, волосы слиплись от грязи, худощавое тело несло следы пыток — перекрещивающиеся рубцы от бичей.

— Добро пожаловать, собрат король, — сказал высокий воин, хватая пленника за бороду. — В добром ли ты здравии?

— Проклинаю тебя, Вотан! Да поглотит тебя пламя Ада!

— Глупец. Ад — это я, и я зажигаю пламя.

Меровея подтащили к обмазанному салом острому колу и подняли высоко в воздух. Урс отвел глаза, но не мог оградить уши от жутких звуков зверской расправы. Вновь яркая вспышка, и теперь перед его внутренним взором встала картина, разворачивающаяся в большой деревянной зале. Воины окружили толпу, нацеливая копья на мужчин, женщин и детей, застывших в безмолвном ужасе. Урс узнал многих — его двоюродные братья, дядья, тетки, племянники. Здесь была собрана почти вся меровейская знать. Воины в кольчугах начали обливать пленных водой из ведер, насмехаясь и хохоча. Шутовское зрелище, исполненное непонятного ужаса. Вновь вперед вышел светлобородый Вотан, на этот раз с горящим факелом в руке. Под стоны пленных Вотан засмеялся и швырнул факел. Полыхнуло пламя… и Урс внезапно понял: их облили не водой… а маслом. Копьеносцы поспешно отступали, а горящие люди метались, точно живые факелы. Огонь побежал по стенам, и черный дым заволок все.

Урс закричал, захлебываясь рыданиями. Он бы упал навзничь, если бы вовремя не подоспела девушка.

— Святый Боже, — запричитала она, поглаживая его лоб. — Что с тобой?

Но он не мог ответить. Во всем мире не находилось слов.

Была только боль.

Из соседней комнаты вошли два центуриона и уложили Урса на широкую кровать. В коридоре сгрудилась челядь. Позвали лекаря, а девушка тихонько оделась и выскользнула из комнаты.

— Что с ним такое? — спросил Плутарх, молодой начальник конного отряда, за лето подружившийся с Урсом. — Он ведь не ранен.

Его товарищ, Деций Агриппа, худой воин с десятью годами сражений за плечами, только пожал плечами и посмотрел в немигающие, остекленевшие глаза Урса.

И осторожно опустил его веки.

— Он умер? — прошептал Плутарх.

— Нет. По-моему, у него припадок. Я знавал человека, который вдруг костенел и дрожал мелкой дрожью в таком вот приступе. Говорят, великий Юлий страдал этим недугом.

— Так он придет в себя?

Агриппа кивнул, потом обернулся к стоящим в коридоре.

— Отправляйтесь спать, — скомандовал он. — Представление окончено.

Вместе с Плутархом он укрыл Урса полотняной простыней, а поверх нее — мягким шерстяным одеялом.

— Любитель роскоши! — сказал Агриппа, ухмыляясь. Он редко улыбался, и теперь его лицо стало почти красивым. Аргиппа был рожден командовать — хладнокровный неприступный воин, чей опыт и неодобрение опрометчивой смелости заслужили такое уважение, что от желающих служить под его началом не было отбоя. В битвах он терял меньше людей, чем другие лихие начальники, и тем не менее неизменно достигал поставленной цели. В конных когортах его прозвали Ночным Кинжалом или попросту Кинжалом. Плутарх был его вторым декурионом, молодым человеком, недавно покинувшим родной Эборакум, так что ему еще предстояло показать, чего он стоит на поле боя.

Вошел лекарь, нашел пульс Урса, послушал его дыхание и попытался привести в чувство при помощи пахучего снадобья. Но Урс не шевельнулся, хотя Плутарх закашлялся и поспешил отойти.

— Он в глубоком обмороке, словно от удара, — заключил лекарь.

— Что тут произошло?

Агриппа пожал плечами.

— Я спал в соседней комнате и проснулся оттого, что сначала закричал мужчина, потом женщина. Я вошел сюда с юным Плутархом: сикамбр лежал на полу, а женщина рыдала. Я решил, что это какой-то припадок.

— Не думаю, — задумчиво произнес лекарь. — Мышцы не сведены судорогой, а сердце бьется хотя и медленно, но ровно. Ну-ка, — обернулся он к Плутарху, — поднеси фонарь к кровати.

Молодой человек повиновался, и лекарь оттянул правое веко принца. Зрачок сузился до черной точки в синем кружке радужки.

— Вы его хорошо знаете?

— Я почти нет, — ответил Агриппа, — но Плутарх много дней проводил с ним вместе.

— Он причастен тайнам?

— Нет, не думаю, — сказал Плутарх. — Он никогда ничего такого не говорил. Правда, один раз упомянул, что дом Меровеев славится своим постижением магии, но при этом он улыбнулся, и я решил, что он шутит.

— Так значит, — продолжал лекарь, — он не говорил на непонятных языках, не занимался гаданием, не толковал знамения?

— Нет.

— Ну хорошо, пока пусть полежит тут. Утром я пришлю дочку с настоем для него. И он проспит до вечера.

— Благодарю тебя, почтеннейший, — торжественно произнес Агриппа.

На рассвете кожа Урса начала зудеть, и наконец он сумел открыть глаза. Долгое время он смотрел на грубо отесанные балки потолка. По щекам его струились слезы, а воспоминания жгли душу. Наконец жаркая боль горя сменилась льдом ненависти.

Открылась дверь и вошла Порция, его ночная подруга, с деревянным подносом, на котором рядом с деревянной чашей ключевой воды стояла тарелка с хлебом и сыром, а также крохотный бронзовый фиал, закупоренный воском.

— Тебе лучше? — спросила она, поставив поднос на ларец у стены и закрыв дверь.

— И да, и нет, — ответил он.

Она села рядом с ним, обняла его, прильнула к нему худеньким телом. Он почувствовал сладкий аромат ее каштановых волос, ощутил ее маленькие груди. Он взял ее за подбородок и нежно поцеловал.

— Я сожалею, что из-за меня ты вчера попала в неловкое положение. Прости меня. И вообще, ты заслуживаешь лучшего…

— Не проси прощения. Ты не сделал мне ничего плохого. — Только тут до ее сознания дошло, что он отверг ее любовь. Однако она была римлянкой и из гордого рода. — Вот еда. Тебе следует подкрепиться.

— Мне надо увидеть короля.

— На твоем месте я сначала бы оделась… и вымылась. — Она отодвинулась от него, встала и направилась к двери. — Ты просто дурак, Урс, — сказала она, и дверь за ней закрылась.

Принц быстро умылся, затем надел рубаху, тунику, черные гетры и накинул серебристо-серый плащ. Британскому командиру конного отряда этот костюм обошелся бы в годовое жалованье, но впервые Урс, глядя в длинное бронзовое зеркало, не почувствовал никакого удовольствия.

Хотя он просил доложить, что у него неотложное дело, король утром его не принял; и до назначенного часа принц бродил по Камулодунуму. Позавтракал в саду харчевни, потом отправился на улицу Оружейников и купил новый меч с чуть изогнутым лезвием в берберском стиле. Эти мечи пришлись по вкусу конникам Утера. Для всадника изогнутый клинок куда удобнее традиционного гладия, к тому же они были длиннее.

Церковный колокол отбил четвертый час после полудня, и Урс поспешил к северной башне, где Бальдрик, слуга и оруженосец Утера, велел ему подождать в длинной зале под покоями короля. Там Урс просидел еще один мучительный час, и только тогда его проводили к королю.

Утер, чьи волосы были заново выкрашены, а борода расчесана, сидел в лучах предвечернего солнца и взирал на поля и луга за стенами города. Урс поклонился.

— Ты заявил, что дело не терпит отлагательства, — начал король, указывая на сиденье у парапета.

— Да, государь.

— Я слышал о твоем припадке. Все прошло?

— Телесно я здоров, но сердце мое разрывается.

Быстро и ясно Урс описал представшие ему видения — и гнусные расправы, свидетелем которых стал.

Утер выслушал рассказ, не проронив ни единого слова, но его серые глаза померкли и смотрели куда-то вдаль.

— Это был не сон, государь, — сказал Урс, неверно истолковав его молчание.

— Я знаю. — Утер встал и прошелся по парапету. Потом обернулся к принцу.

— Что ты чувствуешь к Вотану?

— Я его ненавижу, государь, как никого другого.

Утер кивнул.

— А зачем ты пришел ко мне?

— Просить разрешения вернуться домой… и убить узурпатора.

— Нет, его ты не получишь. Я пошлю тебя в Марцию, но ты поедешь с Викторином и военным отрядом — посольством к новому королю.

— Митра Сладчайший! Увидеть его и не убить? Кланяться и расшаркиваться перед этим гнусным зверем?

— Послушай меня! Я не земледелец, чья забота — семья да скудный урожай ячменя. Я король. И обязан защищать землю, народ. Ты думаешь, Вотан удовлетворится Галлией и Бельгикой? Нет. Я ощущаю присутствие его зла, ощущаю, как его холодные глаза рыщут по моим землям. Судьба сведет нас на поле кровавой битвы, и чтобы победить, мне нужны сведения — о его воинах, о его приемах, его слабостях. Ты понял?

— Да, государь. Будь по-твоему.

— Отлично. А теперь нужно дать тебе другое имя… и другое лицо. Вотан истребил род Меровея, и, если тебя узнают, твоя смерть предрешена. Встретишься с Викторином в Дубрисе. Отныне ты Галеад, рыцарь Утера. Следуй за мной.

Король повел Урса во внутренние покои и вынул из ножен Меч Силы. Прижав лезвие к плечу принца, Утер сощурил глаза, сосредотачиваясь.

Урс почувствовал щекотание под волосами, его лицо и зубы заныли. Король опустил Меч и подвел воина к овальному зеркалу в стене.

— Узри нового рыцаря Утера. — Лицо его озарила широкая улыбка.

Взгляд Урса остановился на отражении белокурого незнакомца с волосами, коротко остриженными в кружок, с глазами летней синевы.

— Галеад, — пошептал он. — Да будет так!

Глава 7

Зима в Каледонах была суровой: тропы завалило сугробами, в щелях бревенчатых стен хижины нарастал лед. Деревья стояли голые, словно скелеты, за окном завывал ветер.

Кормак лежал на узкой кровати. Андуина прильнула к нему, и он испытывал безмятежное спокойствие.

Вдруг девушка замерла.

— Что с тобой? — спросил он.

— Кто-то в горах, — прошептала она. — В большой опасности. Я чувствую их страх.

— Их?

— Их двое. Мужчина и женщина. Путь им перекрыт. Ты должен пойти к ним, Кормак, иначе они погибнут.

Он сел на кровати и вздрогнул. Тут, в теплой комнате, было страшно подумать об ужасах вьюги.

— Где они? — спросил юноша.

— За соснами по ту сторону перевала. Они на отроге, что спускается к морю.

— Но мы им ничем не обязаны, — сказал он, уже предвидя, что любые доводы окажутся бесполезными. — И я сам могу погибнуть там.

— Ты сильный, и ты знаешь горы. Прошу тебя, помоги им!

Он встал с кровати, надел толстую шерстяную рубаху, кожаные гетры, куртку из овчины и войлочные сапоги. Капюшон куртки он туго завязал под подбородком.

— Тяжкая плата за твою любовь, госпожа, — улыбаясь, сказал он.

— Не давай огню погаснуть. Я попробую вернуться перед зарей.

Кормак взглянул на свой меч> лежащий у очага. Пожалуй, не стоит брать оружие с собой — лишняя тяжесть. Он засунул за пояс длинный охотничий нож и вышел в снежные вихри.

Все три месяца, прошедшие с тех пор, как Кулейн их покинул, Кормак продолжал упражняться: удлинял пробежки, работал топором и пилой, чтобы нарастить мышцы; приготовил на зиму поленницу высотой в шесть локтей и во всю длину северной стены хижины, так что она еще и утепляла комнату. Худощавый, но мощный торс, широкие плечи, узкие бедра — такой теперь была его фигура. Он легким шагом направился вверх по склону, проверяя снег у себя под ногами длинной, окованной железом палкой. Более прямые тропы, ведущие на север, были погребены под сугробами, и Кормаку пришлось подниматься к соснам кружным путем, сделав крюк к югу через заросли, замерзшие заводи и озерки.

Вьюга бушевала вовсю, и он уже ничего не различал на расстоянии вытянутой руки, как вдруг из глубины его сознания до него донесся голос Андуины:

— Чуть дальше налево маленькая пещера. Они там.

Он уже давно привык к ее дару. С той поры, как он отдал ей — пусть на минуту — свое зрение, таинственные силы, которыми она владела, умножились. Ей начали сниться яркие дивных цветов сны, и он часто давал ей свои глаза, чтобы она могла увидеть какое-нибудь новое чудо — летящих лебедей, бегущего оленя, волка-охотника, клубы грозовых туч.

Пройдя еще несколько шагов, он нашел пещеру и увидел у задней ее стены мужчину, который согнулся в три погибели, и девушку, стоявшую на коленях возле него. Мужчина заметил его первым, сделал указательный жест, и девушка обернулась, замахиваясь ножом.

— Убери нож, — резко сказал Кормак, входя внутрь и оглядывая незнакомца. Он сидел, привалившись спиной к камню, вытянув перед собой правую ногу. Сапог был согнут под неестественным, невозможным углом. Кормак огляделся: убежище их никуда не годилось.

— Надо уходить, — сказал он.

— Я не могу идти, — ответил мужчина, еле ворочая языком. Его темная борода обледенела, кожа была в белых и голубоватых пятнах.

Нагнувшись, Кормак ухватил мужчину за руку, поднял и взвалил себе на плечи.

Крякнув под его весом, юноша медленно повернулся.

Ноша была почти непосильной, мышцы шеи немели от веса покалеченного незнакомца. Однако вьюга почти улеглась и стало чуть теплее. Через час Кормак покрылся испариной, и в нем пробудился страх. Он чувствовал, как влага превращается в лед, как его начинает сковывать тяжелый губительный сон. Глубоко вздохнув, он окликнул девушку:

— Иди рядом со мной, — а когда она поравнялась с ним, добавил:

— А теперь говори, откуда вы.

— Мы были в Пинната-Кастре, но нам пришлось уйти. Отец упал, сломал ногу. Мы… мы…

— Говори, говори! Как тебя зовут?

— Рианнон.

Кормак добрался до хижины при первых лучах зари. Он положил свою ношу на кровать, которая жалобно заскрипела. Девушку устроили у очага.

Подойдя к кровати, Андуина откинула одеяла с поврежденной ноги, распухшей и совсем лиловой ниже колена. Она попросила Кормака вернуть ногу больного в правильное положение. Мужчина застонал, но не проснулся. Кормак продолжал держать ногу, а Андуина прижала ладони по сторонам перелома. Ее лицо стало сосредоточенным. Несколько минут спустя она задрожала, ее голова поникла. Кормак выпустил ногу, подвинулся к Андуине и помог ей встать.

— Перелом был очень зазубренным, кусочки кости откололись, — сказала она. — Было очень трудно сложить все, как следует, и заставить срастись. Думаю, дело идет на поправку, но тебе придется приготовить лубки.

— Убийцы! — закричала девушка на полу у очага, приподнялась и села. Медленно ее глаза прояснились, и она разрыдалась. Андуина опустилась на колени рядом с ней, обняла и погладила по волосам.

— Тут ты в безопасности, поверь мне.

— Безопасности нет ни для кого! — воскликнула девушка. — Ни для кого!

За дверью завыл ветер, сотрясая ее, заставляя подпрыгивать на кожаных петлях.

— Они отыщут нас, — прошептала Рианнон со стоном. Ладонь Андуины скользнула над лицом девушки и опустилась на ее лоб.

— Усни, — прошептала она, и Рианнон опять легла на пол.

— Кто за ними охотится? — спросил Кормак.

— У нее в мыслях хаос. Я увидела мужчин в темных туниках с длинными ножами. Ее отец убил двоих, и они бежали в горы. Мы поговорим с ней, когда она проснется.

Кормак сел у огня. Внезапно его охватила тоска, сердце налилось свинцом. Появление отца и дочери погрузило горы в тень. Вернулся страх, что Андуину у него отнимут.

Взяв меч, Кормак начал точить лезвие длинным движением оселка.

Андуина проспала дольше обычного, и Кормак, выбираясь из постели, не разбудил ее. В очаге дотлевали угли, и он подбросил хвороста, пока не заплясали языки огня. Потом положил поленья, и вскоре комната наполнилась теплом. Кормак опустился на колени рядом с белокурой девушкой: дыхание у нее теперь было ровным. Ее отец негромко похрапывал. Кормак подошел к нему и уставился на его лицо — сильное, волевое, почти квадратное из-за черной бороды, которая блестела, словно ее смазали маслом. Нос был расплющен и искривлен, а вокруг глаз и на лбу виднелись шрамы. Взглянув на его правую руку, лежавшую поверх одеял, Кормак увидел, что и она вся в перекрещивающихся рубцах.

Храп оборвался, мужчина открыл глаза. Во взгляде, который он устремил на юношу, не было и следа сонливости.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Кормак.

— Живым, — ответил тот, оперся могучими руками о кровать и сел. Потом откинул одеяло и посмотрел на свою ногу, которую Кормак уложил в грубые лубки.

— Наверное, ты искусный лекарь. Никакой боли, будто я и не ломал ногу.

— Не слишком на нее опирайся, — посоветовал Кормак. — Я смастерю тебе костыль.

Мужчина посмотрел на свою дочь у очага. Убедившись, что она спит, он улыбнулся, показывая щербатые передние зубы.

— Мы тебе благодарны, и я, и она. — Он натянул одеяло на голое тело. — А теперь я посплю еще.

— Кто на вас охотится?

— Это тебя не касается, — последовал негромкий ответ, смягченный неловкой улыбкой.

Кормак пожал плечами и отошел. Быстро надел шерстяную тунику, гетры, сапоги из овчины и вышел за дверь. С края крыши свисали, капая, сосульки, а в сером небе появились голубые разводы. Около часа он колол дрова, а потом вернулся в хижину, откуда доносился запах жареной грудинки.

Мужчина, одетый, сидел за столом, а рядом с ним Рианнон, закутанная в одеяло. Андуина аккуратно нарезала мясо, и слепота ее была очевидна: глаза девушки словно вглядывались в стену напротив. Когда вошел Кормак, она улыбнулась.

— День чудесный?

— Обещает быть таким, — ответил он, чувствуя какое-то неуловимое изменение. Мужчина о чем-то думал, хмурясь и не спуская глаз с Андуины.

Кормак сел к столу, и они молча приступили к еде.

— И что же ты думаешь делать дальше, Олег Хаммерханд? — спросила Андуина, когда они кончили трапезу.

— Откуда, госпожа, тебе известно мое имя?

— А откуда тебе известно мое? — ответила она вопросом на вопрос.

Олег откинулся на спинку стула.

— По всему миру люди стараются что-то узнать о благородной Андуине, Дарующей Жизнь. Одни толкуют, что ее забрал Вотан, другие, что она умерла. Мне повстречался человек, который видел, как был убит ее отец. Он поведал, что некто в монашеском одеянии, но с двумя мечами в руках, разделался с убийцами и спас принцессу. Этот смельчак был ты? — спросил он, переводя взгляд на Кормака.

— Если бы!

Олег снова обернулся к Андуине.

— Вотан обещал тысячу золотых тому, кто сообщит, где ты. Можешь себе представить? Тысячу золотых!

— Деньги завидные, — заметила Андуина.

— Да, — согласился он. — Но мы тебя не предадим, пусть вознаграждение удесятерится.

— Я знаю. Это не в твоей природе, Олег, — Андуина откинулась на спинку стула. — Как близко от вас были охотники?

— Мы сбили их со следа в горах, — ответил Олег. — Но они не оставят поиски.

— Им нужна Рианнон, — сказала Андуина, — ведь она тоже обладает даром.

— Откуда ты знаешь? — спросил Олег, и в глазах его мелькнул страх.

— Она позвала меня с горы. Вот почему Кормак добрался до вас.

— Я сожалею, что мы доставили вам столько забот. Мы уйдем, как только моя нога срастется.

— Ты надеешься спастись от Вотана?

— Не знаю, госпожа. Всю жизнь я был воином — морским волком. Я не боюсь ни одного человека. Но Вотан… он ведь не человек. Его подданные безумны. Вернулся бог! Грозный серый бог ходит между ними.

— Ты видел Вотана? — спросил Кормак.

— А как же! Я служил ему три года. Он не просто силен, он обладает особым могуществом. Оно в его голове, в его глазах. Я видел, как воины по его приказу перерезали себе горло… причем с радостью, что могут ему угодить. Он — как крепкое вино, что ударяет в голову.

— Ты говоришь так, будто все еще поклоняешься ему, — прошептала Андуина.

— Это так, госпожа. Но я мужчина… и отец. Нареченные Вотана умирают. Моя Рианнон не для него.

— Как ты спасся? — спросил Кормак.

— Мне было велено привезти Рианнон в его замок в Рэции. На словах я согласился, но вместо этого мы сели на купеческую трирему, отходившую в Испанию. Крепкие ветры заставили капитана укрыться под Пинната-Кастрой, но буря была наслана Вотаном, и его убийцы напали на нас у стен замка. Мы бежали, скрылись в разбушевавшейся вьюге.

— Сколько охотников ищут вас? — поинтересовался Кормак.

— Напало на нас всего пятеро, но их число множится.

Рианнон напряглась, вскинула голову, прижав ладони к лицу.

— Что с тобой? — спросил Олег. Его могучая рука легла на плечи девушки.

— Охотники отыскали нас, — прошептала она.

В наступившей тишине Кормак услышал, как заколотилось сердце в его груди. Страх поднялся в горле комком желчи, и он почувствовал, как дрожат руки. Всю свою жизнь он был игрушкой чужих прихотей, его били плетьми и кулаками, не давали выпрямиться, обрести силу. В боях с Кулейном его поддерживал гнев, но теперь при приближении врагов он испытал жуткое отчаяние, холодом расползающееся по коже, пригибающее к земле.

К Кормаку подошла Андуина, ее мягкая ладонь коснулась его щеки, напряженных плеч. Он услышал ее безмолвный голос: «Я люблю тебя, Кормак».

Глубина ее чувства согрела его, словно зимний костер, лед страха растаял.

— Сколько их? — спросил он вслух.

— Трое, — прошептала Рианнон.

— Как близко?

— На южном склоне, спускаются к хижине.

— А у меня нет меча! — загремел Олег, ударяя кулаком по столу.

— Но у меня есть! — сказал Кормак негромко, взял руку Андуины, поцеловал ладонь, а потом подошел к очагу, где к дальней стене был прислонен меч Кулейна.

— Я с тобой! — объявил Олег, хватая со стола кухонный нож и приподнимаясь.

— Нет, — остановил его Кормак. — Погоди… и разделайся с тем, кто останется жив.

— Ты не сможешь справиться с тремя!

Кормак пропустил его слова мимо ушей и вышел на холодный солнечный свет. Несколько минут спустя он услышал, как по двору идут охотники, и обернулся. Рианнон не ошиблась, их оказалось трое — бородачи, высокие, в бронзовых шлемах, из-под которых виднелись волосы, заплетенные в косы. На всех были плащи из овчины, а шедший впереди держал круглый деревянный щит, окованный бронзой. В другой руке он сжимал длинный меч.

— Вы ищете приюта? — спросил Кормак. Подобрав меч, он начал стряхивать с него снег. — Мой кров обойдется вам в монету.

Они остановились и посмотрели на воина со щитом.

— Хороший меч, — сказал тот. — Очень хороший. — И обернувшись к двум другим, заговорил на языке, которого Кормак никогда раньше не слышал. — Мне нравится этот меч, — добавил он, оборачиваясь к Кормаку.

— У тебя острый глаз. Так вы заплатите или пойдете дальше?

— Мы ищем мужчину с девушкой. И вот за эти сведения заплатим монету.

— А почему вы ищете их здесь? На этой горе нет никого, кроме меня и моей жены.

— В таком случае, ты мне ни к чему.

Он повернулся к другим воинам и что-то приглушенно забормотал, а в мозгу Кормака пронеслось предупреждение Андуины: «Он приказывает викингам убить тебя».

Кормак глубоко вздохнул и, улыбаясь, направился к троице.

— Есть одно место, куда вам, наверное, стоит заглянуть, — сказал он, и все трое расслабились.

— Где? — спросил главный.

— В аду, — ответил Кормак, не меняя выражения лица.

Его меч внезапно описал дугу, и из рассеченной шеи воина, ближайшего к нему, забила струя крови. Второй попытался выхватить свой меч, но Кормак ухватил рукоять обеими руками и обратным движением рассек ему ключицу и грудь. Предводитель отпрыгнул, бросил щит и обеими руками поднял длинный меч.

Кормак сделал быстрый выпад, но викинг легко отбил удар, и его лезвие оцарапало горло юноши.

— Меч ведь настолько хорош, насколько им хорошо владеют, — сказал воин, когда они, примериваясь, закружили друг возле друга. Кормак снова ринулся вперед, бешено размахивая мечом, но викинг отбил удар и нанес ответный, на этот раз пронзив тунику из оленьей шкуры и оставив на груди неглубокую рану. Кормак отступил, подавил ярость и постарался сосредоточиться. Викинг был искусным бойцом, закаленным в битвах, уверенным в себе. Он увидел, что Кормак пятится, мрачно улыбнулся и с молниеносной быстротой перешел в атаку. Его меч со свистом почти опустился на голову юноши. Кормак отбил удар, повернулся на пятке, изо всех сил ударил противника локтем в висок и опрокинул в снег. Потом прыгнул, чтобы нанести смертельный удар, но поскользнулся на льду.

Викинг перекатился по снегу и вскочил.

— Хороший прием. Я его запомню, — из его рассеченной щеки сочилась кровь.

Они вновь закружили друг вокруг друга. Викинг трижды атаковал, однако Кормак мгновенно парировал удары. Затем атаковал Кормак, но меч врага скрестился с его мечом, викинг резко повернул обе кисти, и рукоять выскользнула из пальцев Кормака.

— Еще один хороший прием, — заметил рыцарь, наступая на обезоруженного юношу. — Но ты запомнишь его очень ненадолго!

Кормак нырнул влево, перекатился и вскочил на ноги рядом с колодой для колки дров. Вырвав из нее топор, он опять повернулся к противнику. Тот ухмыльнулся и попятился туда, где в снегу лежал меч Кормака. Нагнулся, схватил его и взвесил в руке. Вложив свой в ножны, он шагнул к юноше.

— Пасть от собственного мёча не лучшая смерть. Боги будут смеяться над тобой целую вечность.

Глаза Кормака сузились, в нем вновь поднялась ярость, но, подавив ее, он вскинул топор, размахнулся для сокрушительного удара, и враг отпрыгнул. Кормак отпустил рукоятку, топор вылетел из его рук, и шесть фунтов кованого железа размозжили лицо викинга. Он зашатался и уронил меч. Кормак прыгнул вперед, схватил оружие и всадил в грудь неприятеля. Тот испустил дух, не успев застонать. Вытащив меч, Кормак стер с него кровь и вернулся в хижину.

— Хорошая работа, — похвалил Олег. — Но тебе надо поупражняться, чтобы не сжимать рукоятку слишком крепко.

Кормак улыбнулся.

— В следующий раз я не забуду.

— В следующий раз тебе будет легче, приятель.

— Отчего бы?

— В следующий раз с тобой рядом будет Хаммерханд. И вот тогда ты кое-чему научишься.

Глава 8

После долгих недель пути Кулейн лак Фераг добрался до разрушенного Круга Камней под Сорвиодунумом. На заре, под полыхающим алыми и золотыми красками небом он подошел к алтарному камню в центре и положил на него свой серебряный посох. Взошло солнце и облило монолиты золотом своих лучей. Посох засиял, как будто внутри него вспыхнуло пламя.

Кулейн закрыл глаза и прошептал три Слова Силы. Воздух вокруг затрещал, по его плащу и тунике пробежал голубой огонь. Затем небо потемнело, и на Кулейна обрушилась пустота — огромная всеобъемлющая чернота, которая поглотила его душу.

Он очнулся, испытывая тошноту, не в силах собраться с мыслями.

— Ты глупец, Кулейн, — произнес чей-то голос, и он повернул голову. В глазах у него помутилось, к горлу подступила тошнота. — Никому не следует пытаться пройти врата без Сипстрасси.

— Все еще поучаешь, Пендаррик? — пробурчал он, заставив себя сесть. Под ним было мягкое ложе, шелковые простыни. В лиловом небе за сводчатым окном сияло солнце. Глаза у Кулейна прояснились, и он посмотрел на широкоплечего человека, сидящего возле ложа.

— Теперь я поучаю изредка, — сказал царь Атлантиды, и широкая усмешка расплылась над золотистой, квадратно подстриженной бородой. — Самые предприимчивые из моих подданных подыскали себе разные занятия за Туманами, а те, кто остался, более интересуются учеными изысканиями.

— Я пришел к тебе за помощью.

— Я и не сомневался, — сказал царь. — Когда ты покончишь со своими играми в старом мире?

— Это не игры. Для меня.

— Ну хотя бы одна приятная новость. Как мальчик?

— Мальчик? Какой?

— Утер, мальчик с Мечом.

Кулейн улыбнулся.

— У этого мальчика теперь седина в бороде. Его прозвали Кровавым королем, но правит он мудро.

— Я так и предполагал. А девочка? Лейта?

— Ты смеешься надо мной, Пендаррик?

Лицо царя посуровело, синие глаза подернулись инеем.

— Я ни над кем не смеюсь, Кулейн, даже над бесшабашными искателями приключений вроде тебя и Мэдлина, которые погубили целый мир. Какое у меня право насмехаться? Я царь, утопивший Атлантиду. Я помню свое прошлое и никого не осуждаю. Почему ты так сказал?

— Разве все это время ты не следил за старым миром?

— Зачем? Горойен была последней опасностью, но ты разделался с ней и ее почти бессмертным сыном. Не сомневаюсь: Мэдлин все еще затевает интриги с королями и князьями, но маловероятно, что он способен погубить мир. А ты? При всей своей бесшабашности ты человек чести.

— Молек вернулся, — сообщил Кулейн.

— Вздор! Ты обезглавил его в Вавилоне, его тело пожрал огонь.

— Он вернулся.

— Мэдлин согласен с тобой в этом?

— Я не видел Мэдлина уже шестнадцать лет. Но поверь мне, Дьявол вернулся.

— Прогуляемся по саду… если к тебе вернулись силы. Кое о чем следует разговаривать при солнечном свете.

Кулейн осторожно поднялся с ложа, но еле устоял на ногах от головокружения. Он глубоко вздохнул и справился с собой.

— Ты будешь испытывать слабость день-два. Твое тело подверглось страшнейшему напряжению в миг переброски, и ты попал сюда почти мертвым.

— Я думал, в Лансе хватит Силы.

— Возможно, ее хватило бы для более молодого человека. Почему, Кулейн, ты так стремишься стать стариком? Умереть — какой в этом смысл?

— Я хочу быть просто человеком, Пендаррик: ощущать, как меняются времена года, как проходят годы, чувствовать себя частью мира, в котором живу. С меня довольно бессмертия. Как ты сказал, я способствовал гибели мира. Боги, богини, демоны, легенды — все это слагалось в будущее насилие, хаос. Я хочу состариться. Я хочу умереть.

Миновав короткий коридор, они вышли в сад. Молодой служитель принес им поднос с вином и фруктами, и царь опустился на полукруглую скамью у клумбы с розами. Кулейн сел рядом.

— Так расскажи мне о Молеке.

Кулейн поведал ему о своем видении в монастыре и о молнии, опалившей ему руку. Он подробно рассказал о том, с какой поразительной быстротой пришел к власти король, называющий себя Вотаном, о завоевании Бельгики, Рэции, Паннонии и Галлии. Потом Кулейн умолк и, отхлебнув вина, уставился на зеленые склоны за садами, за городом.

— Значит, Молек вернулся. Так чего же ты хочешь от меня?

— Как и прежде. Войска, чтобы покончить с ним.

— У меня нет войска, Кулейн. А было бы, я не стал бы разжигать пожар.

— Ты, конечно, знаешь, что он ищет способ убить тебя? Что он нападет на Британию и использует Великие Врата под Сорвиодунумом для вторжения в Фераг?

— Конечно, знаю! — вспылил царь. — Но о войне говорить не будем. Что ты намерен предпринять?

— Я найду его и… вступлю с ним в бой.

— Больше нам не придется беседовать, мой друг, а потому разреши сказать тебе — я уважаю тебя, всегда уважал. Ты человек высокого достоинства. Я ни разу не слышал, чтобы ты винил других в своих ошибках, проклинал судьбу или Источник за свои беды. Это редкое… и бесценное качество. Я надеюсь, что ты обретешь мир, Кулейн.

— Мир… смерть… быть может, это одно и то же, — прошептал Кулейн.

Утер проснулся глубокой ночью. Кошмар продолжал преследовать его, прилипал к нему вместе с промокшими от пота простынями. Ему грезилось: темные провалы появились в стенах замка, извергая чудовищ с кривыми кровавыми когтями. Утер судорожно вздохнул и подошел к окну. Парапет был пуст.

— Старики и дети боятся темноты, — прошептал Кровавый король и заставил себя усмехнуться.

Ветер шуршал у стен замка, и на мгновение Утеру почудилось, что кто-то свистящим шепотом зовет его по имени. Он вздрогнул. Возьми себя в руки, Утер.

И тут звук повторился — так тихо, что король зажмурил глаза и наклонил голову к окну. Да, вот…

— Утер… Утер… Утер…

Он вынудил себя поверить, что это ночной обман, и вернулся к кровати. Оглянувшись на окно, он увидел парящую за ним мерцающую фигуру.

Едва он распознал в ней человека, рука Утера метнулась к Мечу у кровати, выхватила его, и лезвие сверкнуло в воздухе. Он прыгнул к окну — и окаменел. Фигура осталась на месте, но она была прозрачной и висела в лунном свете, точно клочок дыма.

— Они близко, — прошептал некто.

И исчез.

Растерявшись, не зная, что делать, Утер бросил Меч на кровать и отошел к столу у дальней стены, где стояли несколько кубков и кувшин с вином. Он протянул руку к кувшину и вдруг споткнулся. Голова у него закружилась, он упал на колени и только тогда заметил, что пол его покоев застилает туман. У короля потемнело в глазах, последним отчаянным усилием он поднялся на ноги и, полушатаясь, полу-падая, добрел до ложа. Его рука нашарила рукоять Меча, сомкнулась на ней в тот миг, когда его уже почти поглотила тьма. Меч Силы засветился, будто фонарь, и туман отступил, уползая назад в стены и под пол. Совсем нагой, король с трудом открыл дверь в коридор и шагнул к Гвалчмаю, который спал на узкой кровати.

— Проснись, друг мой, — сказал король, тряся спящего за плечо. Тот не открыл глаз. Король потряс его сильнее. Безрезультатно.

Страх ожег короля. Он медленно спустился по винтовой лестнице во двор. Четверо часовых лежали на булыжнике, их оружие валялось рядом.

— Христос Сладчайший! — прошептал Утер. — Мой сон!

Какое-то движение слева. Он стремительно обернулся, и Меч рассек воздух. Рядом с ним вновь парил призрак: лицо скрыто капюшоном, тело неясных очертаний.

— Меч! — прошептал он. — Ему нужен Меч.

— Кто ты?

Внезапно из-за фигуры вырвалась огненная рука, и волна жара опрокинула короля. Он упал на плечо, перекатился. На стенах вокруг расползлись темные-темные тени. Черные, как устья пещер, разверзающиеся…

Утер бросился к одному из часовых и выхватил из ножен его меч.

Затем прикоснулся к нему своим и, сосредотачиваясь, закрыл глаза. Огонь запылал на обоих лезвиях, король пошатнулся и посмотрел на них. В его руках было два Меча Силы, близнецы из сияющей серебристой стали.

Темные пещеры разверзлись еще шире, и первое чудовище прыгнуло во двор. Утер взмахнул истинным Мечом и швырнул его высоко в воздух. По небу пронеслась молния… и Меч Кунобелина исчез.

Чудовище взревело и вошло во двор, его жуткая пасть разинулась в свирепом рыке. Позади него теснились другие и вскоре окружили нагого короля кольцом. За ними появились люди в темных плащах с серыми клинками в руках.

— Меч! — потребовал один из них. — Отдай нам Меч.

— Подойди и возьми, — ответил Утер.

Тот махнул рукой, и на короля ринулось чудовище. В полтора человеческих роста, оно было вооружено черной секирой. Кроваво-красные глаза, желтые длинные клыки. Любой человек окаменел бы от ужаса, но Утер был не просто человеком.

Он был Кровавым королем.

И прыгнул вперед, встречая нападение, поднырнул под секиру, и его меч распорол чешуйчатое брюхо. Отвратительный визг разорвал ночную тишь, другие твари взвыли от бешенства, рванулись вперед, но человек в темном плаще осадил их!..

— Не убивайте его! — отчаянно завопил он, и Утер шагнул назад, удивляясь такой внезапной перемене. Затем он опустил взгляд на свой меч и увидел, что его обагрила кровь чудовища… и рассеяла иллюзию. Вновь в его руке был простой железный гладий с деревянной рукояткой, обмотанной промасленной кожей.

— Где Меч? — спросил вожак, и глаза выдали снедавший его страх.

— Там, где твой хозяин не сможет наложить на него лапу, — ответил Утер с угрюмой улыбкой.

— Лопни твои глаза! — завопил тот, распахнул плащ и замахнулся серым мерцающим мечом. Остальные тоже выхватили оружие. Их было больше десятка, и Утер решил забрать как можно больше их с собой в ад. Они окружили его и ринулись вперед. Утер перешел в нападение, отбил яростный выпад и погрузил гладий в сердце противника. Холодное острие вышло из спины. Король высвободил гладий, повернулся и перерубил шею темного воина. Но тут сразу два острия вонзились Утеру в спину, и его грудь оледенила боль, но он взмахнул гладием и разрубил лицо противника. Затем онемение сковало его тело, и Смерть прижала костлявым пальцем его душу. Он почувствовал, что поднимается в воздух, и глаза его открылись.

— Теперь ты наш, — прошипел вожак. Утер взглянул вниз, на тело у ног вожака. Это было его тело — и без единой раны. Он смотрел, как нападавшие вскинули мечи, и увидел, что лезвия начинают клубиться и рассеиваться, будто утренний туман.

— Теперь ты познаешь, что такое истинные муки, — сказал вожак, и при этих словах появилась колоссальная огненная рука, сжала короля в кулаке и исчезла во мраке. Не прикоснувшись к трупу чудовища, люди вернулись в темные провалы, которые сомкнулись за ними, вновь превратившись в серые камни спящей крепости.

Галеад, белокурый рыцарь, бывший прежде Урсом, принцем дома Меровеев, проснулся на заре. В комнате было холодно, очаг даже не затапливали. Он сел на кровати, поеживаясь, и спросил себя, сквозняк леденит ему кожу или же воспоминания об этих льдисто-голубых глазах.

Три недели посольство задерживали в городе Лугдунуме, заверяя, что новый король примет их при первой же возможности. Викторин сносил проволочки с римским стоицизмом, ни разу не дав воли гневу. С вестями от Вотана приходил молодой сакс по имени Агвайн, высокий воин с пшеничными волосами и наглыми манерами.

Агвайн был выбран для нарочитого оскорбления, так как происходил из Южного края саксов во владениях Утера, что делало его в глазах Викторина изменником.

Римлянин с большим толком использовал свое вынужденное безделие — он прогуливался по городу с Галеадом, прислушивался к разговорам в харчевнях, наблюдал учения разных отрядов готских воинов и накапливал сведения, которые могли бы оказаться полезными Утеру в новой неизбежной войне.

По пути с побережья они видели строящиеся большие триремы и баржи, пригодные, чтобы доставить войско на южный берег Британии, где оно пополнится мятежными саксами и ютами, которые только и думали, как одержать победу над Кровавым королем.

На двадцать второй день ожидания Агвайн явился с зарей — Вотан пожелал увидеть послов. Викторин учтиво поблагодарил вестника и облачился r простую белую тогу. Галеад надел кожаный нагрудник, гетры, наколенники центуриона конной когорты и опоясался гладием. А поверх всего — короткое белое одеяние герольда с вышитым на левой груди красным крестом.

Их проводили во дворец, в длинную залу, окаймленную вертикальными копьями. На острия некоторых были насажены отрубленные головы.

Галеад покосился на истлевающие черепа и с трудом сдержал гнев, узнав остатки лица Меровея, бывшего короля меровеев. Сглотнув, он продолжал медленно следовать за Викторином к высокому трону, на котором восседал новый король-бог с телохранителями в серебряных доспехах справа и слева. Вотан бесстрастно наблюдал, как они приближаются. Подойдя к возвышению, Викторин низко поклонился.

— Привет, государь, от твоего брата за проливом.

— У меня нет братьев, — изрек Вотан. Голос его раскатился по зале. Галеад уставился на царя, подавленный ощущением его мощи. Красивое лицо обрамляла золотистая борода, могучие плечи, бугрящиеся мышцами крепкие руки. Одет он был в такие же серебряные доспехи, как и его телохранители, с наброшенным поверх черным плащом.

— Мой король, — начал Викторин невозмутимо, — посылает тебе дары, поздравляя с восхождением на престол. — Он обернулся, и два легионера выступили вперед с квадратной шкатулкой из полированного черного дерева. Они опустились перед королем на колени и открыли ее. Вотан наклонился и извлек окованный золотом серебряный шлем. Серебряные вороновы крылья по сторонам служили защитой для ушей.

— Красивая безделица, — заметил Вотан, бросив шлем телохранителю. — А теперь к делу. Я дал вам три недели, чтобы вы постигли мощь Вотана. Ты использовал это время с толком, Викторин, как и подобает военачальнику с твоим опытом. Теперь возвращайся в Британию и сообщи тем, кто у власти, что я прибуду к ним с ответными дарами.

— Мой государь Утер… — начал было Викторин.

— Утер мертв, — перебил Вотан, — и вам нужен король. Наследника у него нет, к тому же братья саксы призвали меня на помощь против римской тирании в Британии. Я решил принять их приглашение, дабы восстановить справедливость в этом краю.

— И ты отправишься со своим войском, государь? — спросил Викторин.

— Ты полагаешь, оно мне понадобится?

— Это, государь, решать королю.

— Ты сомневаешься в моем слове? — спросил Вотан, и Галеад увидел, как напряглись телохранители.

— Нет, государь, я просто напоминаю — со всем почтением, что Британией правит король. Когда один умирает, престол занимает другой.

— Я воззвал к наместнику Христа в Риме, — заявил Вотан, — и вот грамота с его печатью, жалующая мне королевство Британию, буде я пожелаю его принять.

— Можно бы сослаться на то, то Рим больше не решает дела Запада, — сказал Викторин, — но об этом пусть рассуждают другие. Я простой воин.

— Твоя скромность похвальна, но ты играешь гораздо более важную роль. Я бы хотел, чтобы ты служил мне, Викторин. Талантливые люди — редкость.

Викторин поклонился.

— Благодарю тебя за столь лестный отзыв. А теперь, с твоего разрешения, мы должны приготовиться к отъезду домой.

— О, конечно, — согласился Вотан. — Но прежде представь мне твоего юного спутника, он заинтересовал меня.

— Государь, это Галеад, рыцарь Утера.

Галеад поклонился, король спустился с возвышения и встал перед ним. Галеад судорожно сглотнул и посмотрел в льдисто-голубые глаза.

— А твоя точка зрения, рыцарь Утера?

— У меня ее нет, государь. Ничего, кроме меча. И когда мой король приказывает мне пустить его в ход, я повинуюсь.

— А будь твоим королем я?

— Спроси меня еще раз, государь, когда этот день настанет.

— Он настанет, Галеад, когда придет весна. Скажи-ка, — добавил он с улыбкой, указывая пальцем на отрубленные головы, — что ты думаешь об этих украшениях моего зала?

— Думаю, государь, когда придет весна, на них слетятся мухи.

— По-моему, один из персонажей тебе знаком, если я не ошибся.

Галеад заморгал.

— Знаком, государь, твой взгляд остер. — Он указал на истлевающую голову Меровея. — Я видел его один раз… когда мой отец побывал в Налии. Это… бывший… король.

— Он мог бы служить мне. Странно, что человек предпочитает расстаться с жизнью в муках, вместо того чтобы наслаждаться ею среди богатства и радости. И ради чего? Скажи, Галеад, какой смысл бросать вызов неизбежному?

— Мне всегда говорили, государь, что неизбежна только смерть, а мы напрягаем все силы, ежедневно бросая ей вызов.

— Даже смерть не становится неизбежной для тех, кто служит мне усердно. И она не избавление для тех, кто мне противится. Не так ли, Меровей?

Полуразложившаяся голова словно сжалась на наконечнике копья. Рот разверзся в беззвучном вопле.

— Ты сам видишь, — мягко проговорил Вотан, — бывший король согласен со мной. Скажи, Галеад, ты хочешь иметь меня врагом?

— Государь, жизнь воина редко согласуется с его желаниями. Я предпочел бы не иметь врагов, но жизнь не столь проста.

— Хорошо сказано, воин, — заметил король, повернулся и вновь воссел на троне.

Викторин и Галеад почтительно пятились, пока не оказались за дверями залы, а там повернулись и молча направились к своему жилищу. Войдя, Викторин рухнул в кресло и зажал голову ладонями.

— Он мог солгать, — попытался успокоить его Галеад.

— Зачем? Утер погиб. Британия погибла.

— Ты и впрямь думаешь, что Вотан станет королем?

— Как мы можем ему помешать? Уж лучше пусть его изберут мирным путем, тогда крови прольется меньше.

— И ты всерьез об этом рассуждаешь?

— Ты знаешь другой выход?

Юноша собирался ответить, но тут он увидел, как Викторин мгновенно поднял ладонь, растопырив пальцы, которые тут же сжались в кулак. Знак разведчиков, означающий: молчи, враг близко.

— Нет, почтеннейший, мне кажется, ты прав, — закончил беседу Галеад.

Теперь в ярком солнце нового утра Галеад встал с постели и вышел нагой к ручью позади их жилища. Он выкупался в прохладной воде, сбегающей в долину со снежных горных вершин. Освеженный, вернулся в комнату и оделся для дороги. В их посольстве было двенадцать человек, и они встретились для утренней трапезы в зале харчевни. Викторин, вновь в одежде военачальника — бронзовый нагрудник, кожаная в бронзовых бляхах юбка, — хранил молчание. Все легионеры уже узнали о смерти Утера, и настроение было самым мрачным.

Вошел мальчик-конюх и сказал Викторину, что лошади оседланы. Маленький отряд покинул город, когда солнце поднялось из-за гор. Викторин поманил Галеада, и белокурый юноша приблизился к ветерану.

Они далеко обогнали остальных, а тогда Викторин придержал коня и повернулся к молодому меровеянину.

— Поезжай в Бельгику и сядь на корабль там.

— Но почему, почтеннейший?

Викторин вздохнул.

— Пошевели мозгами, юный принц. Может быть, Вотана обманули мои слова и вид побежденного, который я принял. А может быть, и нет. На его месте я позаботился бы, чтобы Викторин не добрался до берега живым.

— Тем больше причин оставаться вместе, — сказал Галеад.

— Ты думаешь, один лишний меч составит разницу? — оборвал его старый военачальник.

— Нет, — должен был признать Галеад.

— Извини, друг. Я раздражаюсь, когда меня замышляют убить. В Британии отыщи Прасамаккуса — он хитрый старый лис — и Гвалчмая. Оба могут дать дельные советы. Не знаю, кто там взял начальство. Может быть, Петроний, хотя он старше меня на десять лет. Или Геминий Катон. Надеюсь, что Геминий: он хотя бы понимает войну и ее природу. Судя по состоянию флота, они будут готовы к действиям весной, так что есть время приготовиться. Думаю, высадиться они попробуют под Андеридой, но могут нанести удар и севернее. И там, и здесь у Вотана найдутся союзники. Провались Утер в ад! Как он посмел умереть в такое время?

— А что будешь делать ты, почтеннейший?

— Поеду дальше обычным путем… но сверну с него, когда стемнеет. Митра Сладчайший! Чего бы я ни дал за десять былых легионов! Ты заметил римских легионеров во дворце Вотана?

— Да. Не слишком-то внушительный у них вид, правда?

— Ни шлемов, ни нагрудников. Я поговорил с одним юнцом: по его словам, войско постановило отказаться от них. Слишком тяжелы. И как Риму удавалось править миром!

— Страна сильна ровно настолько, насколько ей позволяют ее правители. Готы никогда не победили бы, если бы Вотан их не сплотил, и когда он умрет, они вновь затеют между собой свары.

— Будем надеяться, что умрет он скоро, — сказал Викторин. — Как только город скроется из виду, сворачивай на север — да окрылит Меркурий твоего коня.

— Пусть боги благополучно вернут тебя домой, почтеннейший.

Викторин промолчал, потом снял плащ и положил на седло — по обычаю всех командиров конницы, когда они въезжают во вражеские земли.

— Если я не вернусь до весны, Галеад, зажги за меня светильник у алтаря Митры.

Кулейн стоял в центре Круга Камней, держа в руке серебряное копье.

— Ты уверен, что это разумно, мой друг? — спросил Пендаррик.

— Я никогда не был разумен, владыка-царь! — Кулейн улыбнулся.

— Разумный человек знает пределы своих возможностей. Но я верю: мое предназначение — противостоять злу Вотана.

— Я тоже выступлю против носителя тьмы, — пообещал Пендаррик, — но на свой лад. Вот возьми, думаю, он тебе пригодится.

Кулейн протянул руку и принял золотой камешек величиной с воробьиное яйцо.

— Благодарю тебя, Пендаррик. Думаю, мы больше не увидимся.

— В этом ты прав, Владыка Ланса. Да пребудет с тобой Исток Всего Сущего.

Пендаррик вскинул руки и произнес Слово Силы…

Глава 9

Когда Откровение подошел к южным воротам Эборакума, город был в трауре. Часовой, увидев, что это седобородый путник-монах без оружия, если не считать длинного деревянного посоха, посторонился, пропуская его.

— Король сейчас здесь? — спросил Откровение.

— Так ты не слышал? — удивился часовой, молодой ополченец, вооруженный только копьем.

— Я был в пути три дня и никого не встречал.

— Король умер, — сказал часовой. — Погиб от колдовства.

Позади Откровения столпились другие путники, и часовой махнул, чтобы он проходил. Мучительная тоска овладела Откровением. Он ведь пришел сюда испросить прощения у человека, которого предал.

Он шел по городу, точно во сне, не замечая лавок, складов, рыночных прилавков, шел к королевскому замку, где стояли на страже двое часовых — оба в траурных черных плащах и шлемах с черными перьями.

Они скрестили перед ним копья, преграждая путь.

— Нынче туда нет доступа никому, — негромко сказал часовой. — Приходи завтра.

— Я должен поговорить с Викторином.

— Его здесь нет. Приходи завтра.

— Тогда с Гвалчмаем или Прасамаккусом.

— Ты что, оглох, старик? Я сказал: завтра!

Посох вскинулся, отбросив копья. Воины прыгнули на старика, но посох опустился на голову одного, сбив его с ног, а затем ударил второго в пах, так что бедняга согнулся пополам. Откровение вошел 'во двор, где угрюмыми группами сидели воины. Их горе не оставляло сомнений.

— Эй! — окликнул Откровение, ткнув пальцем в плечо воина, который сидел на краю колодца. — Где Гвалчмай?

Тот поднял на него глаза и молча махнул в сторону северной башни. Откровение поднялся по ступеням внутрь, а потом по винтовой лестнице добрался до покоев короля. Там на ложе, устланном белым полотном, лежало тело Утера в доспехах и шлеме с перьями. Руку Утера сжимал в своих ладонях Гвалчмай, Боевой Пес Короля. Глаза его были красными от слез.

Он не услышал шагов Откровения, не пошевельнулся, когда его плеча коснулась ладонь, но при звуке голоса вздрогнул, точно его ужалили, и вскочил на ноги.

— Как это случилось, Гвал?

— Ты! — Рука Гвалчмая метнулась к мечу. Его глаза вспыхнули. — Как ты посмел придти сюда?

Откровение словно не услышал и подошел к ложу.

— Я спросил, как это случилось, — прошептал он.

— Колдовской туман окутал замок, и все впали в непробудный сон. А когда мы проснулись, король лежал мертвый во дворе рядом с трупом чешуйчатого зверя. А Меч исчез.

— Когда?

— Три дня назад.

Откровение взял руку короля.

— Тогда почему нет даже признака окостенения? — Он прижал пальцы к запястью и выждал. Пульс не прощупывался, но кожа казалась теплой.

Откровение достал из кармана камешек Пендаррика и прикоснулся им ко лбу короля. Все как будто осталось прежним, но одна жилка дрогнула.

— Он жив, — сказал Откровение. Король на самом краю смерти, но еще не на том берегу Темной Реки.

Откровение прижал обе ладони к лицу короля.

— Что ты делаешь? — спросил Гвалчмай.

— Помолчи! — приказал Откровение, закрыл глаза, и его сознание слилось с Утером, черпая силу его Сипстрасси.

Мрак, отчаяние, туннель из черного камня… Чудовище… Много чудовищ… Высокая сильная фигура…

Откровение вскрикнул, и его отшвырнуло через всю комнату — одеяние на груди было располосовано, из рваных ран, оставленных когтями, заструилась кровь. Гвалчмай прирос к месту, глядя, как Откровение медленно встает на ноги.

— Митра Сладчайший! — пробормотал Гвалчмай, а Откровение прижал к груди золотой камешек, и раны мгновенно затянулись.

— Они завладели душой Утера.

— Кто?

— Враг, Гвалчмай. Вотан.

— Мы должны его спасти.

Откровение покачал головой.

— Моей силы для этого мало. Нам остается уберечь тело. Пока оно живо, остается надежда.

— Тело без души? Какой от него толк?

— Плоть и дух связаны, Гвалчмай, и черпают силы друг из друга. А теперь сходи за своим мечом. И за доспехами. Они тебе скоро понадобятся.

Гвалчмай молча вышел, а Откровение придвинул к ложу стул и сел. Почему король был захвачен? Молек не стал бы тратить такую мощь только ради того, чтобы подвергнуть врага мучениям. А для подобного ему пришлось заметно истощить свой Сипстрасси. Значит, он чего-то добивался — чего-то, стоящего такой потери магии. И тело — зачем его оставили жить.

Было мучительно думать, что Меч Силы попал в руки Вотана. Некогда Меч принадлежал Кулейну, и он наблюдал, как его сотворили из Сипстрасси чистого серебра — редчайшей разновидности магического Камня, в сотни раз более могучей, чем золотой камушек Пендаррика. Вотан и без Меча был достаточно могуч, но с ним… какие силы на земле смогут ему противостоять?

Дверь открылась, и вошел Гвалчмай в полном вооружении с двумя короткими мечами в ножнах на правом и левом бедрах. За ним следовал Прасамаккус с изогнутым луком для конного боя и колчаном, полным стрел.

— Счастлив, что вижу тебя снова, — сказал Откровение.

Прасамаккус кивнул, прохромал к стене и положил там лук и колчан.

— Почему-то, — сказал старый бригант, — мне не верилось, что прыжок с обрыва тебя убьет. Но когда ты не вернулся…

— Я отправился к африканскому берегу, в Мавританию.

— А королева?

— Осталась в Бельгике. И умерла там несколько лет назад.

— Такое страшное безумие! — молвил Прасамаккус и протянул руку. Откровение пожал ее с благодарностью.

— А Викторин? Где он? — спросил Откровение.

— Утер послал его в Галлию обсудить с Вотаном договоры, — сказал Гвалчмай. — Уже месяц, как от него нет никаких вестей.

Откровение промолчал. Прасамаккус придвинул стул к ложу и сел.

— Когда они явятся? — спросил он.

— Думаю, сегодня ночью. Может быть, завтра.

— А откуда они узнают, что тело живо?

— Я попытался добраться до души Утера. Там был Вотан, на меня набросилось его чудовище. Вотан поймет, что я проследил нить жизни Утера, и бросит сюда свои войска.

— Сумеем ли мы их остановить? — негромко спросил старый бри-гант.

— Попробуем. Расскажите мне подробно, что увидели, когда нашли короля бездыханным.

— Он лежал во дворе, — сказал Гвалчмай. — Возле валялся труп жуткого чудовища с распоротым брюхом. А рядом с телом лежал гладий.

— Гладий? Его обронил телохранитель?

— Нет, телохранитель не терял своего оружия. Он рассказал, что когда накатил туман, меч был в ножнах, но когда воин проснулся, меч уже лежал рядом с королем. Что из этого?

Откровение улыбнулся.

— Из этого следует, что Утер убил чудовище простым гладием. Какой ты сделаешь вывод?

Глаза Гвалчмая блеснули.

— С ним не было Меча.

— Вот именно. Он знал и спрятал Меч там, где они не могли до него добраться. А потому они захватили его живым… чтобы пытать.

— Что мы можем сделать, Кулейн? — прошептал Гвалчмай, глядя на неподвижное тело короля — короля, которому служил четверть века.

— Сначала мы должны защитить тело, затем найти Меч Силы.

— Он может быть где угодно, — сказал Прасамаккус.

— Хуже того, — заметил Откровение. — Он может быть чем угодно — камушком, или деревом, или копьем, или цветком.

— Так что же мы будем искать? — спросил Прасамаккус. — Можем ли мы отправить рыцарей Утера во все края на поиски цветка?

— Где бы он ни находился, Магия Меча даст о себе знать. Скажем, он — цветок. Тогда в том краю растения станут пышными, как никогда прежде, хлеба начнут созревать раньше, исчезнут болезни. Рыцари должны будут искать такие вот свидетельства.

— Но где искать? — спросил Гвалчмай. — Может, в Каледонских горах, где он впервые повстречал тебя и Лейту. Или в Пинрэ, где сокрушил войско Горойен. Или в Камулодунум.

Неожиданно Откровение помрачнел лицом.

— В Каледонах прячутся двое, кого Вотан не должен найти. — сказал он. — А я не могу быть с ними, не могу исчезнуть отсюда.

— Кто эти двое?

— Один из них — сын Утера. Лейта тогда родила в пещере, и младенец остался жив.

Лицо старого бриганта побелело.

— И теперь ты должен выбрать между… — Прасамаккус не договорил. Он понимал, как разрывается сердце Кулейна. Спасти отца или спасти сына? Или — с его точки зрения — предать одного ради спасения другого.

У него за спиной Гвалчмай зажег фонари и, вытащив один из своих мечей, принялся натачивать его на старом оселке. Откровение взял посох и закрыл глаза. Коричневое монашеское одеяние исчезло, сменилось черными с серебром доспехами Кулейна лак Ферага. Седой бороды как ни бывало, а волосы почернели. Посох засеребрился. Кулейн разъял его на два коротких меча из сверкающего серебра.

— Значит, ты принял решение? — прошептал Прасамаккус.

— Принял, да простит меня Бог, — ответил Владыка Ланса.

Весна в Каледонских горах была прекрасна: склоны пестрели цветами, леса и рощи полнились птичьим пением. Никогда еще Кормак не был так счастлив. Олег с Рианнон нашли для себя старую хижину выше в горах, оставив Андуину и Кормака в уединении, необходимом юным влюбленным. По утрам Олег обычно присоединялся к Кормаку в его упражнениях, обучал его искусным приемам боя на мечах. Но чуть солнце достигало полудня, как Олег возвращался в собственную хижину. Девушку Кормак почти не видел, но знал, что она несчастна. Рианнон не поверила тому, что отец говорил ей о Вотане, и была убеждена, что он помешал ей стать королевой готов. Теперь она держалась особняком, бродила по верхним склонам в поисках внутреннего покоя.

Однако Кормак редко думал о Рианнон. Он был жив, окружен красотой и влюблен.

— Дай мне свои глаза, Кормак, — попросила как-то Андуина, когда они с Кормаком сидели на берегу озера в лучах вечернего солнца.

Он наклонился, подставляя закрытые глаза под ее ладонь. Сомкнулся мрак, но теперь он не испытал страха.

— Бежим домой наперегонки! — воскликнула она, и он услышал ее удаляющиеся шаги. Ухмыльнувшись, он сделал шесть шагов к круглому валуну, нащупывая трещину, которая указывала на юг. И побежал прямо от нее, считая шаги. На тридцатом он почти остановился и осторожно продвинулся вперед к расщепленной молнией сосне — верхний сук указывал вниз на хижину и прямую тропу до поляны.

— Андуина! — позвал он.

Тяжелое медленное движение где-то слева.

— Кто здесь?

Ответа не последовало, но звуки стали громче — к нему приближались торопливые шаги. Он выждал до последней секунды, потом его меч описал свистящую дугу. Лезвие впилось в нападавшего и высвободилось. И новые звуки. Кормак услышал разъяренные голоса, шарканье ног. Ухватив меч обеими руками, он выставил его перед собой.

Внезапное движение слева — и жуткая боль в боку. Он извернулся, нанес удар… и не задел нападавшего.

Едва Андуина добралась до хижины, как ее крепко схватил какой-то бородач. Она посмотрела вокруг и увидела Кормака, слепого, одного в кольце вооруженных воинов.

— Нет! — вскрикнула она, закрыла глаза и возвратила Кормаку его дар.

Зрение вернулось к Кормаку в тот миг, когда второй воин бесшумно прыгнул вперед. Он ухмылялся. Кормак отбил удар и располосовал горло викинга. Остальные семеро ринулись на него скопом, и у Кормака не осталось никакой надежды, но, падая, он продолжал рубить и колоть. Меч пронзил ему спину, другой нанес глубокую рану в грудь.

Андуина вскрикнула и прикоснулась к груди того, кто ее держал. Его туника заполыхала огнем, пламя взвилось к его лицу. Взревев от боли, он выпустил жертву.

Она упала, вскочила и кинулась к тем, кто окружал Кормака. Один из викингов метнул ей в грудь нож. Она пошатнулась, но упрямо побрела вперед, стараясь добраться до Кормака. Еще один воин зашел ей в спину, ударил мечом, и острие вышло из ее груди. Андуина упала на землю.

Кормак попытался подползти к возлюбленной, но меч погрузился ему под лопатку, и тьма сомкнулась вокруг него.

Со склона донесся бешеный крик Олега Хаммерханда. Викинги обернулись, а он уже вбежал на поляну с двумя мечами в руках.

— Я тебя вижу, Маггрин! — загремел Олег.

— Я тебя вижу, изменник, — прошипел чернобородый воин.

— Не убивайте его! — закричала Рианнон из дверей хижины.

Олег и Маггрин ринулись друг на друга, их мечи скрестились, рассыпая искры. Олег повернулся на пятке, всадил второй меч в живот противника, и Маггрин рухнул. Один за другим пали викинги под ударами неотразимых мечей воина с холодными глазами.

Олег стоял посреди поляны, его грудь вздымалась, как кузнечные мехи, и священное безумие покидало его. Наконец он обернулся к Рианнон.

— Предательница! — прогремел он. — Чтобы покрыть меня позором, хуже этого ты ничего сделать не могла. Они поставили под угрозу свои жизни, чтобы спасти твою, и лишились их. Убирайся долой с моих глаз!

— Ты не понимаешь! — закричала девушка. — Я не хотела, чтобы так случилось. Мне просто надо было выбраться отсюда!

— Ты призвала их сюда. Это дело твоих рук. А теперь скройся с глаз! Если я когда-нибудь увижу тебя, то убью голыми руками. УХОДИ!

Рианнон кое-как встала на ноги, попятилась под его ледяным взглядом и опрометью побежала вниз по склону.

Олег сначала подошел к Андуине и выдернул меч из ее спины.

— Ты никогда не узнаешь, госпожа, как глубоки мои скорбь и стыд. Да будут тебе дарованы покой и мир! — Он закрыл ей глаза и направился туда, где в растекающейся луже крови лежал Кормак.

— Ты хорошо бился, друг, — сказал он, опускаясь на колени. Кормак застонал. Олег подхватил его на руки и унес в хижину, где снял намокшую кровью одежду и осмотрел раны. Две в спине, одна в боку, одна в груди. Ничто не могло спасти Кормака.

Зная, что это не поможет, Олег тем не менее нашел иглу с ниткой и зашил раны. Когда их края были плотно стянуты, он укрыл Кормака одеялом и разжег огонь. Едва тепло наполнило хижину, Олег зажег свечи и вернулся к Кормаку. Его пульс еле бился, лицо посерело, под глазами темнели лиловые полукружья — ничего хорошего это не сулило.

Олег коснулся груди Кормака. Что-то обожгло его ладонь, и он отдернул руку. Камешек на цепочке, обвивающей шею Кормака, сиял, как расплавленное золото, и легкие раненого с хрипом втянули воздух.

— Слава всем богам, сущим и былым! — сказал Олег. Он вновь положил ладонь на камешек и уставился на рану в груди Кормака. — Можешь ты его исцелить? — прошептал он, но ничего не произошло.

— Ну, хотя бы поддерживай в нем жизнь, — попросил он.

Потом встал и прошел в глубину хижины, чтобы взять заступ. Земля еще не оттаяла с зимы, но Олег должен был хоть это сделать для Андуины, Дарующей Жизнь, Принцессы из Рэции.

Глава 10

Ночные часы тянулись и тянулись. Гвалчмай задремал на стуле у ложа, прислонив затылок к стене. Прасамаккус и Кулейн сидели молча. Бригант вспоминал свою первую встречу с Владыкой Ланса, высоко в Каледонских горах, когда вампиры в темных плащах жаждали их крови, а юный принц спасся через врата в страну Пинрэ. Мальчик Typo — каким он был тогда — стал мужчиной Утером в свирепой войне против Царицы-Ведьмы. Они с Лейтой поженились там, и она принесла ему в дар Меч Кунобелина. Юная пара в блеске молодости, в уверенности, что до смерти — целая вечность. Теперь через какие-то двадцать шесть лет Кровавый король лежит неподвижно, Гьен Авур, красавицы Лейты, нет в живых, а королевство, которое Утер спас, стоит на пороге гибели.

Неожиданно в центре покоев возник слепящий шар белого огня, и Прасамаккус наложил стрелу на тетиву своего лука. Кулейн протянул меч над ложем и прикоснулся острием к плечу Гвалчмая. Кантий мгновенно проснулся. Золотистым камушком Кулейн провел по мечу Гвалчмая к своему, а затем подошел к Прасамаккусу, высыпал стрелы из его колчана и прикоснулся камушком ко всем двадцати четырем наконечникам. Сияющий шар съежился, и по покоям пополз серый туман. Кулейн выждал, потом поднял Сипстрасси и произнес одно Слово Силы. Его тело выбросило золотой свет, окутавший обоих воинов и неподвижную фигуру короля. Туман наполнил покои и… исчез. На дальней стене возникла черная тень, углубилась, расползлась, превратилась в устье пещеры. Оттуда подул холодный ветер, огоньки фонарей заметались, с шипением угасая. В открытые окна лились лунные лучи, и в их серебряном свете Гвалчмай увидел, как из пещеры появился зверь Бездны. Чешуйчатый, рогатый, с длинными кривыми клыками. Он шагнул в покои, но едва коснулся проведенной Кулей-ном магической черты, молния пронзила его серое тело, и пламя поглотило его. Он упал в пещеру, шипя от боли.

В покои прыгнули три воина. Первый упал со стрелой в горле. Кулейн с Гвалчмаем метнулись к ним, и несколько секунд спустя два других уже лежали мертвые на полу.

Гвалчмай носком сапога перевернул на спину тело одного из убитых. Лицо его истлело, перед ними лежал разлагающийся труп. Старый кантий отпрянул.

— Мы дрались с мертвецами! — прошептал он.

— Таким образом Вотан заручается верностью. Храбрейшие из его воинов неподвластны смерти… во всяком случае, так они верят.

— Ну, мы разделались с ними.

— Они вернутся, и мы не сможем сдержать, их удар. Надо увезти короля в безопасное место.

— Но где можно укрыться от чар Вотана? — спросил Прасамаккус.

— На Хрустальном Острове, — ответил Кулейн.

— Но мы не сможем провезти его через всю страну, — возразил Гвалчмай.

— Я смогу. Я отправлюсь по Древним Путям лунг-мей, тропами духов.

— А Прасамаккус и я?

— Вы уже послужили своему королю. Но скоро на вас нападет войско Вотана. Не мне указывать вам, но я посоветовал бы собрать под знамя Утера столько людей, сколько вы сможете. Скажите им, что король жив и вернется, чтобы вести их в день Рагнарека.

— Что это за день? — спросил Прасамаккус.

— День величайшего отчаяния, — прошептал Кулейн, встал и отошел к западной стене. Там он преклонил колени, держа в руке Сипстрасси, и в воцарившейся тишине оба старых воина услышали шепоты глубокой реки, всплески волн у невидимых берегов. Стена замерцала и раздвинулась.

— Поторопитесь! — приказал Кулейн.

Гвалчмай с Прасамаккусом подняли тяжелое тело Кровавого короля и вошли с ним в открывшийся проем. Возникли ступеньки, ведущие в пещеру, к глубокой темной реке. У каменного причала покачивалась лодка. С великой осторожностью они опустили в нее короля. Кулейн шагнул на корму.

Лодка заскользила по течению, и Кулейн обернулся к товарищам.

— Скорей назад в башню! Если врата закроются, вам не прожить и часа.

Со всей быстротой, какую позволяла хромота Прасамаккуса, два старых друга поднимались по лестнице. Позади слышались жуткие нечленораздельные звуки, царапанье когтей по камню. Гвалчмай увидел, что врата перед ними замерцали. Ухватив Прасамаккуса за плечи, он швырнул его вперед, нырком последовал за ним и упал на четвереньки в покоях Утера.

За спиной у них по-прежнему была каменная стена.

Викторин и двенадцать его спутников первые три дня ехали без происшествий. Однако на четвертый, когда по узкой тропе они приближались к густому лесу, Викторин остановил коня.

Его второй помощник, Марк Бассик, молодой человек из хорошего римско-британского рода, подъехал к нему.

— Что-то не так, почтеннейший?

— Мне кажется, за деревьями нас подстерегает смерть. Без славы, без надежды на победу. Только боль и мрак.

Лицо молодого человека посуровело, серые глаза сузились.

— И что мы должны сделать, почтеннейший?

— Ты и остальные вольны поступать, как угодно. Но я должен въехать в лес. Поговори с легионерами, объясни, что нас предали. Скажи, что бегство для них — не трусость.

— Но тогда почему ты должен ехать вперед, почтеннейший?

— Вотан увидит все, и я хочу показать ему, что не устрашился его коварства. Он завоевал Бельгику, Рэцию, Галлию, поставил римлян на колени. Но Британия не уподобится им.

Марк вернулся к легионерам. Викторин поднял круглый щит с задней луки седла и надел его на левую руку. Затем захлестнул поводья боевого коня за переднюю луку, выхватил меч и, не оглянувшись, тронул пятками коня. За его спиной двенадцать легионеров взяли щиты, выхватили мечи и последовали за ним.

На поляне за первыми рядами деревьев двести готов подняли мечи и луки.

— Ты утверждаешь: король жив, — сказал Геминий Катон, сдвигая карты на столе и вставая, чтобы налить в кубок вина, разбавленного водой. — Но, надеюсь, ты простишь мое недоверие.

Гвалчмай пожал плечами и отвернулся от окна.

— Порукой может быть лишь мое слово. Но его считают достойным уважения.

Катон погладил черную, коротко подстриженную бороду и язвительно усмехнулся.

Прасамаккус не дал сорваться с языка гневной отповеди. Геминий Катон был искусным полководцем. И, если не считать Викторина, только он мог успешно выступить против готов. И потому старый бригант тщательно взвесил каждое слово своего ответа.

— Послушай меня, полководец. Вотан попытался предательски убить короля. Его следующий шаг — вторжение, а когда он высадится с войском, недостатка в союзниках у него не будет — едва пройдет молва, что Утер мертв. Если мы распространим весть, что король жив и готов к бою, саксы, юты и англы призадумаются. Они слышали о могуществе Вотана, но они по опыту знают, чем оборачиваются попытки противостоять Кровавому королю.

Темные глаза Катона впились в лицо Прасамаккуса. Молчание длилось несколько минут, потом полководец вымолвил:

— Хорошо, начальник конюшен. Я согласен, что тактически лучше, чтобы Утер был жив, а не мертв. Я прослежу, чтобы молва прошла по всей стране. Но я не могу послать ни одного рыцаря на поиски Меча. Все военачальники, чего-то стоящие, объезжают селения в поисках добровольцев, и все ополченцы возвращены в казармы. — Он подтянул к себе карты и указал на самую большую, заказанную Птолемеем сотни лет назад. — Вы оба изъездили страну вдоль и поперек. Легко догадаться, в каком месте Вотан высадится на юге. Но он немедленно предпримет еще высадку, и не одну. У нас слишком мало людей, чтобы оборонять все границы. Так с какой стороны, по-вашему, он нанесет удар?

Гвалчмай поглядел на карту страны, названной Альбионом.

— Морские Волки всегда предпочитали этот берег, — он ткнул пальцем в устье Хамбера, — у Петварии. Если Вотан сделает то же, он окажется ниже Эборакума и отрежет нам путь на юг.

Катон кивнул.

— А если бриганты и тринованты выступят в его поддержку, Британия будет разделена на три военные полосы: от Стены Адриана до Эборакума, от Эборакума до Петварии — или даже до Дуробриве, если они поднимутся по Уошу — а оттуда до Андериды или Дубриса. В лучшем случае нам удастся собрать еще десять тысяч воинов, так что общая численность нашего войска составит двадцать пять тысяч. По слухам, у Вотана воинов впятеро больше, не считая саксов, восставших на юге, и бригантов на севере. Нам так сейчас нужен Викторин с надежными сведениями!

Катон оторвал взгляд от карты:

— Гвалчмай, я хочу, чтобы ты поехал к Гаю Геминию в Дубрис…

— Я не могу, полководец, — сказал Гвалчмай.

— Почему?

— Я должен искать Меч.

— И где же ты думаешь его найти?

— В Камулодунуме. Мальчиком король любил тамошние холмы и леса. У него были потайные места, куда он убегал и прятался от отца. Я знаю их наперечет.

— А ты? — спросил Катон, оборачиваясь.

Прасамаккус улыбнулся.

— Я отправлюсь в Каледонские горы. Там Утер повстречал свою единственную любовь.

Катон усмехнулся и покачал головой.

— Вы, кельты, всегда останетесь для меня тайной, но я научился никогда не спорить с британскими сновидцами. Желаю вам успеха в ваших поисках. А что, вы сделаете, если найдете Меч?

Гвалчмай пожал плечами и посмотрел на Прасамаккуса. Светлые глаза бриганта пронзили темные глаза римлянина.

— Мы отвезем его на Хрустальный Остров, где покоится король.

— А потом?

— Не знаю, полководец.

Прасамаккус поклонился и вышел из комнаты вместе с Гвалчмаем.

— Мы не можем взяться за это дело одни, — сказал Гвалчмай, когда они спустились на залитый солнцем двор. — Слишком много мест надо обойти.

— Я знаю, мой друг. Но Катон прав. Против Вотана ему нужны все его люди. Обойтись он может только без таких дряхлых стариков, как мы с тобой.

Прасамаккус остановился, как вкопанный.

— Вот и решение, Гвал. Старики! Помнишь день, когда Утер расколол небеса и появился из тумана во главе Девятого легиона?

— Конечно. Кто способен забыть такое?

— Легатом Пропавшего Легиона был Северин Альбин. Теперь он живет на вилле в Калькарии, и до нее отсюда меньше полудня пути.

— Так ему же за шестьдесят! — возразил кантий.

— А сколько тебе? — оборвал его Прасамаккус. — Во всяком случае, он знает, где найти тех из Девятого, кто еще жив. Они же служили в собственном легионе Утера, и он вывел их из Юдоли Мертвых.

Северин Альбин все еще выглядел тем римским полководцем, каким был каких-то пять лет назад — статный, с орлиным взором. Последние двадцать пять лет прошли для него, как сновидение: ведь он вместе со всеми легионерами Девятого провел в аду Пустоты многие века, прежде чем юный принц Утер Пендрагон спас их и вернул в обезумевший мир. Могущество Рима, достигшее вершины, когда Северин и его легионеры погрузились в Туман, теперь превратилось в тень. Честь обязывала Северина служить Утеру, сражаясь за землю, которая для него ничего не значила. Теперь он удалился на покой, в свою виллу, и читал творения былых времен, которые напоминали ему о вчерашнем дне, поглотившем его жену, детей и все, что он знал и любил. Человек, выброшенный из своего времени, Северин Альбин вкушал тихую безмятежность над трудами Плутарха.

К нему подошел Нико, приближенный раб, еврей с Греческих островов.

— Господин, два человека у ворот хотели бы поговорить с тобой.

— Пусть приходят завтра. Нынче у меня нет настроения заниматься делами.

— Это не купцы, господин. Они назвались твоими друзьями.

Северин свернул пергамент и положил его на мраморную скамью возле себя.

— У них есть имена, у этих друзей?

— Прасамаккус и Гвалчмай.

Северин вздохнул.

— Проводи их сюда и распорядись, чтобы подали вина и фруктов.

Они наверняка останутся на ночь, так что позаботься о комнатах.

— Нагреть воду, господин, чтобы гости приняли ванну?

— Не нужно. Наши гости — британцы и моются редко. Но найди в деревне двух девушек, чтобы согреть их постели.

— Слушаю, господин, — сказал Нико с поклоном и вышел, а Северин встал, расправил длинную тогу и почувствовал, как безмятежность исчезает без следа.

Он повернулся и увидел, как по мощеной дорожке, припадая на хромую ногу, приближается Прасамаккус, а за ним следует высокий, прямой, как древко копья, кантий, носящий прозвище Боевого Пса Короля. Он неизменно оказывал им почтение, однако, поселившись на вилле, питал надежду, что никогда больше не увидит этих людей. С британцами он всегда чувствовал себя неловко.

— Добро пожаловать в мой дом, — сказал Северин Альбин, сдержанно поклонившись. — Я приказал подать вина. — Он указал на мраморную скамью. Прасамаккус с благодарностью опустился на нее, но Гвалчмай остался стоять рядом с ним, скрестив могучие руки на груди. — Полагаю, вы здесь, чтобы пригласить меня на похороны?

— Король не умер, — сообщил Прасамаккус.

— Не умер? Но ведь он три дня лежит на погребальном ложе.

— Он на Хрустальном Острове, оправляется от ран, — сказал Гвалчмай.

— Рад это слышать. Как я понимаю, готы намерены выступить против нас, а войска без короля, по сути, безоружны.

— Нам нужна твоя помощь, — заявил Гвалчмай напрямик. — И легионеров из Девятого.

Северин сухо улыбнулся.

— Девятый легион более не существует. Ветераны взяли полагавшиеся им земельные наделы, и теперь они простые граждане, причем самому молодому — за пятьдесят. Как вам хорошо известно, король распустил Девятый, даровав им отдых, который они более чем заслужили. Война — дело молодых, Гвалчмай.

— Они нужны нам не для войны, Северин, — сказал Прасамаккус.

— Меч Силы исчез, и его необходимо отыскать.

— Мало кто из людей, — заметил Северин, — понимал силу Меча. Но я видел, как Меч рассекал воздух, будто занавес, чтобы высвободить нас из Тумана, и однажды Утер объяснил, почему он всегда знает направление удара врага. Да, конечно, созвать ветеранов Девятого можно, но времени на розыски нет. Наверняка в том месте должна внезапно усилиться магия. Но как обнаружить ее приметы во время войны? Толпы беглецов, вражеские отряды, разруха, страдания и смерть. Нет, поиски наугад бессмысленны.

— Так что же делать? — спросил Гвалчмай.

— Только один человек знает, куда был отослан Меч. Мы должны спросить его!

— Король пребывает в состоянии, сходном со смертью. Он не способен говорить.

— Не забывайте: волшебный остров творит чудеса.

— Так что ты предлагаешь, полководец?

— Я пошлю весть ветеранам Девятого, тем, кто остался в живых. А мы завтра отправимся на юго-запад.

— Я не могу поехать с тобой, полководец, — сказал Прасамаккус.

— Меня зовут Каледоны.

Северин кивнул.

— А ты, Гвалчмай?

— Я с тобой.

— Быть посему. Вам приготовлены комнаты. Пойдите, отдохните, мы договорим позже.

Британцы направились к вилле, оставив старого полководца одного в саду. Там его нашел Нико.

— Не нужно ли тебе чего-нибудь, господин?

— Какие известия от купцов?

— Они говорят, что по ту сторону моря собирается огромное войско и что Вотан будет тут через месяц-другой.

— Что ж, пора и мне в дорогу. Завтра я уезжаю и думаю, что не вернусь. Если меня не будет до истечения года, тогда вилла — твоя, как и все мои деньги. Запечатанный пергамент с нужными распоряжениями хранится у Кассия. Мои рабы получат вольную, а женщине Гристе выдашь указанную там сумму: мне с ней было хорошо. Ты присмотришь, чтобы все это было выполнено?

— Конечно, господин, но все-таки я уповаю, что тебе предстоит долгая жизнь и что ты не замедлишь вернуться.

Северин засмеялся.

— Все еще лжешь, плут! Приготовь мой меч и боевую броню — не парадный нагрудник, а старый кожаный панцирь. Ну, а конь… я возьму Каниса.

— Он состарился, господин.

— Мы все состарились, Нико. Но Канис смышлен и ничего не страшится.

Лодка скользила по темной воде. Кулейн молча сидел у кормила. Наконец туннель расширился в пещеру, где с потолка, поблескивая, свисали сталактиты. Вода пузырилась, шипела, а стены словно испускали колдовское свечение. Кулейн направлял лодку в просветы между естественными колоннами, а затем их лабиринт остался позади. Впереди расстилалось курящееся туманом озеро. Ярко блестели звезды, луна плыла над дальней скалистой вершиной холма — Тором, которую увенчивала круглая башня. Воздух был свежим, прохладным, и Владыка Ланса, потянувшись, глубоко вдохнул его, словно погружаясь в глубокий мир, окружавший Остров. Его взгляд шарил по сторонам, выискивая некогда такие знакомые очертания Спящих Великанов, Ищущего Зверя, Кентавра, Голубки, Льва. Скрытых две тысячи лет, но все еще не утративших мощи.

Лодка скользнула в окаймленный деревьями залив по направлению к костру, который мерцал в отдалении, точно уставшая звезда над самой водой. Когда лодка приблизилась к берегу, с земли у костра поднялись семь фигур в одеяниях с капюшонами и вереницей спустились к воде.

— Зачем ты позвал нас? — спросил женский голос.

— Мой друг нуждается в вашей помощи.

— Твой друг — мирный человек?

— Он тот, кто объявил Хрустальный Остров священным, кто защищал его святость и свободу.

— Остров не нуждается в том, чтобы человек объявлял его священным, как не нуждается в мече для защиты его свободы.

— Тогда взгляните на него просто, как на человека, чью душу похитили и чьему телу угрожает гибель.

— Куда же нам отнести его? — спросила женщина.

— В Круглую Залу в Кольце Великой Луны, где нет места злу, где два мира соединены в знаке Священной Рыбы.

— Тебе многое известно о наших Таинствах.

— Я знаю ВСЕ ваши Таинства…

Женщины молча шагнули вперед, без малейшего усилия подняли короля со дна лодки и углубились во мрак под деревьями — тело короля словно парило между ними. Кулейн последовал за ними. Из-под деревьев появилась женская фигура в белом. Капюшон закрывал ее лицо.

— Дальше тебе нельзя, воин.

— Ты думаешь остановить меня?

— Ты остановишься сам, — ответила она, ибо твое присутствие ослабит силу, которая будет поддерживать в нем жизнь.

— Во мне нет зла.

— Да, Кулейн лак Фераг, в тебе нет зла.

— Так ты знаешь меня? Хорошо! Тогда тебе известно, что это я посадил Терн и начал дело, которое вы продолжаете.

— Начал ты, правда, но не по велению веры. Это была твоя прихоть. Ты думаешь, Кулейн, что это место выбрал ты? Нет. Оно выбрало тебя.

— Прости мое высокомерие, госпожа. Однако разреши мне остаться. Мои грехи требуют искупления. Я все потерял, и мне некуда идти.

На залив лился лунный свет, и облаченная в белое жрица казалась сотканной из него. Воин ждал, пока она обдумывала его слова. Наконец она заговорила.

— Можешь остаться на Острове, Кулейн, но не в Круглой Зале. — Она указала на могучий Тор, на венчающую его башню. — Можешь отдохнуть там, а я распоряжусь, чтобы тебе приносили еду.

— Благодарю тебя, госпожа. Мне стало легче на сердце.

Она повернулась и ушла. Кулейн начал подниматься по древней тропе, обвивавшей Тор, все выше и выше над Островом и озером. К древней башне, которая помнила Атлантиду. Деревянные полы сгнили, и остались лишь огромные камни, тщательно обтесанные с точностью, утраченной миром, и соединенные без помощи извести. Кулейн собрал гнилые обломки, разжег костер и улегся спать под звездным небосводом.

Глава 11

Кормак очнулся на безжизненном пустыре среди скелетов засохших деревьев. Рядом с ним лежал его меч, а позади был туннель, уводивший вверх сквозь гору. Он сел и заглянул внутрь туннеля. В дальнем конце, в самом сердце горы, он заметил мерцающее сияние, и его неодолимо потянуло пойти туда и омыться светом.

Но туг он заметил, что рядом кто-то есть, и стремительно обернулся с мечом в руке. На плоском камне сидел седобородый старик, одетый в длинный серый балахон.

— Кто ты? — спросил Кормак.

— Никто, — ответил тот с тоскливой улыбкой. — Хотя когда-то и у меня было имя.

— Что это за место?

Старик пожал плечами.

— В отличие от меня, оно имеет много названий и много тайн, хотя, подобно мне, оно нигде. Как ты сюда попал?

— Я… была схватка… Я… не помню.

— Порой это милость, и ее надо принимать с великой благодарностью. Есть много такого, чего я предпочел бы не помнить.

— Мне нанесли много ран, — сказал Кормак. Задрав рубаху, он ог-ляд ел свою грудь и плечи. — Но их… нет.

— Раны не здесь, — заметил старик. — Ты хорошо сражался?

— Нет. Я был слеп… Андуина! Я должен найти ее! — Он встал и направился к туннелю.

— Ты не найдешь ее там, — негромко сказал старик, — ибо там кровь, и огонь, и жизнь.

— Что ты такое мелешь, старик?

— Очевидное, Кормак, сын Утера. Твоя возлюбленная прошла перед тобой по этой длинной серой дороге. У тебя хватит смелости пойти за ней?

— Смелости? Ты совсем сбил меня с толку. Где она?

Старик встал и указал на дальние горы за черной рекой, которая вилась внизу по дну долины.

— Она там, Кормак. Там, где собираются все новые души. В горах Проклятых. Это, юный принц, место ужасов, где могут ходить лишь мертвые. Там Пустота и Хаос.

— Так значит… я…

— Ты мертв, принц Кормак.

— Нет!!!

— Погляди вокруг, — призвал старик. — Где тут жизнь? Трава? Хотя бы одно зеленеющее дерево? Следы животных или птиц? Где звезды — украшение неба?

— Ты говоришь, она там. Но почему я должен тебе верить?

— Я не стал бы лгать тебе, юный принц. Я служил твоему отцу, и его отцу, и отцу его отца. Я был Владыкой Волшебников.

— Ты Мэдлин?

— Да, это было одним из моих имен в лучах Света. Теперь я никто.

— Так и ты мертв?

— Да, принц Кормак. Ты пойдешь со мной по серому пути?

— И я найду Андуину?

— Не знаю, Но ты пройдешь ее дорогой.

— Тогда я — с тобой.

Мэдлин улыбнулся и начал спускаться вниз по склону к черной реке. Он вскинул руки в призывном жесте, и на реке показалась черная барка, которой правило чудовище с головой волка и глазами, пылавшими красным огнем. Кормак поднял меч.

— Оружие ни к чему, — шепнул Мэдлин. — Это всего лишь Перевозчик, он не причинит тебе вреда.

— Какой вред можно причинить мертвецу? — спросил Кормак.

— Умерло только твое тело. Дух все еще способен страдать и, хуже того, угаснуть. Тут много зверей и бывших людей, которые посягнут на него. Держи меч наготове, Кормак. Он тебе понадобится.

Вместе они спустились в барку и отправились на противоположный берег.

Лодка причалила к каменной пристани. Мэдлин выбрался первым, за ним — Кормак. Перевозчик сидел неподвижно, устремив красные глаза на юношу. Неожиданно он протянул к нему руку.

— Чего он хочет?

— Черную монету, — ответил Мэдлин. — Все путники должны платить Перевозчику.

— У меня нет никакой монеты.

Старик встревожился.

— Пошарь в карманах, юный принц, — приказал он. — Она там.

Кормак повиновался, а затем развел руками.

— Я же сказал, у меня нет ничего, кроме меча.

Мэдлин понурил голову.

— Боюсь, я навлек на тебя страшную беду, Кормак.

Он обернулся и заговорил с Перевозчиком на языке, не известном юноше. Чудовище как будто улыбнулось, потом встало, повернуло барку и направило ее обратно.

— Что за беду?

— Ты, видимо, не умер, хотя, каким образом очутился здесь, понять невозможно. У каждой души есть с собой черная монета.

— Ну так что? Он же перевез нас.

— Да, но обратно он тебя не доставит. В том-то и беда!

— Речка не такая уж широкая, Мэдлин. Если понадобится, я преодолею ее вплавь.

— Ни в коем случае не вздумай коснуться этой воды! Это — порождение ада. Она сожжет того, кто ее коснется, и боль будет длиться вечность.

Кормак подошел к старику и положил руку ему на плечо.

— Никакой беды тут нет. Жить без Андуины я не хочу, а она уже переплыла реку. Так идем же. Я хочу добраться до гор еще до темноты.

— Темноты? Здесь не бывает ни темнее, ни светлее. Такова Пустота, и она не меняется.

— Пусть так, но идем же! — крикнул Кормак. Мэдлин кивнул, и они зашагали прочь от реки.

Шли они много часов, пока наконец усталость не овладела принцем.

— Ты никогда не устаешь? — спросил он волшебника.

— Нет, Кормак. Это еще одно доказательство твоей связи с жизнью. Давай сядем вон там, на склоне. Я разожгу костер, и мы побеседуем.

Они устроились в кольце валунов. Мэдлин собрал хвороста, и маленький костер весело запылал. Волшебник, казалось, глубоко задумался, и Кормак не заговаривал с ним. Потом Мэдлин потянулся, мрачно улыбнувшись.

— Было бы лучше, юный принц, если бы мы встретились под солнцем в лесах вокруг Эборакума или во дворце в Камулодунуме. Я учил твоего отца, когда он был в твоем возрасте. Он постигал все очень быстро и стал человеком, способным подчинить себе почти любые обстоятельства. Быть может, таков и ты?

Кормак пожал плечами.

— Я рос, как сын демона, которого все чурались. Человек, заменивший мне отца, был убит, и я бежал. Мне встретился Кулейн, и он спас меня. Он вверил мне судьбу Андуины, но я не сумел ее защитить. Вот история Кормака. Не думаю, что Утер был таким.

— Не суди себя слишком сурово, юный принц. Расскажи мне все в подробностях, а я буду твоим судьей.

Пока костер догорал, превращаясь в пылающие угли, Кормак рассказывал о своей жизни с Гристой, о роковом поцелуе Альфтруды, о встрече с Кулейном и о бое с демонами, когда они защищали Андуину. Под конец он описал спасение Олега и его дочери и последнюю схватку с викингами.

Мэдлин слушал молча, пока рассказ не завершился, а тогда подбросил хвороста на угли.

— Утер гордился бы тобой, но ты слишком мало себя ценишь, принц Кормак.

— Теперь это мало что значит, Мэдлин.

— Не отчаивайся, — сказал волшебник вполголоса. — Этот мир, как он ни ужасен, во многом сходен с тем, который ты покинул.

— В чем, например?

— Владыка этого мира — Молек, некогда человек, но теперь демон. Тебе он известен как Вотан. Это — его владения уже более двух тысяч лет.

— Вотан? Но как могло произойти такое?

— Из-за глупости одного человека. Моей глупости. Но лучше я расскажу эту историю на свой лад. Ты, конечно, знаешь о Фераге, последнем живом кусочке Атлантиды?

— Да, Кулейн мне рассказывал.

— В те славные дни находилось много молодых людей, жаждавших приключений. И в нашем распоряжении была сила Сипстрасси, так что мы стали богами для смертных. Одним из этих молодых людей был Молек. Он искал удовлетворения самых черных чувств, и его наслаждения вызвали бы тошноту у большинства людей. Пытки, муки, смерть для него были, как крепкое вино. Свой мир он превратил в бойню. Мы, остальные, не могли этого стерпеть, и Фераг ополчился против него. Наш царь, Пендаррик, возглавил войну, и Молек потерпел полное поражение. Кулейн сразился с ним на стенах Вавилона, убил его и обезглавил, а тело швырнул вниз, на камни.

— Так как же он мог вернуться?

— Имей терпение! — оборвал его Мэдлин. — Молек, подобно всем нам, мог использовать Сипстрасси, чтобы обрести бессмертие. Но он пошел дальше нас: он взял обруч из Серебряного Сипстрасси и окольцевал им свой череп под кожей, будто невидимой короной. Он сам стал Сипстрасси и не нуждался в Магических Камнях. Когда Кулейн убил его, я забрал голову. Никто об этом не знал. Я опалил ее на огне, чтобы остался голый череп, и хранил его как талисман, как источник большой силы. В последующие столетия он немало мне помогал. Я знал, что дух Молека еще живет — я вступал в общение с ним и с мертвецами его царства, почерпнул много знаний и с толком распоряжался ими. Но в своей надменности я не замечал, что Молек тоже использует меня и его сила растет. Несколько лет назад, перед самым твоим рождением, наши пути с Утером разошлись. Я отправился в земли викингов и там повстречал юную деву, которая пожелала стать моей ученицей. Я впустил ее в свой дом и в свое сердце. Но она оказалась служанкой Молека и как-то ночью, усыпив меня, положила череп на мою голову. Молек захватил мое тело, а мой дух был отправлен сюда. Теперь чудовищные зверства, с которыми мы покончили ценой такой борьбы, вновь вернулись, чтобы осквернить мир. И на этот раз злой демон не будет побежден.

— Кулейн еще жив. Он его уничтожит! — воскликнул Кормак.

— Нет, Кулейн лишь тень того, кем он был когда-то. Я думал, Утер и Меч Силы смогут его остановить. Но Вотан перехитрил меня и здесь. Он забрал Кровавого короля.

— Убил?

— Нет. Но лучше бы убил!

— Я не понимаю…

— Утер здесь, принц Кормак. В Пустоте. В оковах огня, пожирающего души.

— Я думаю только об Андуине, — отрезал Кормак. — Я могу восхищаться силой и воинским искусством того, кто меня зачал, но знаю я одно: он преследовал мою мать, пока она не умерла. Его страдания мне безразличны. — Он стремительно встал. — Я отдохнул, Мэдлин.

— Хорошо, — прошептал волшебник. Его ладонь скользнула над костром и пламя угасло. — Путь предстоит долгий, и повсюду таятся опасности. Не сходи с тропы, Кормак. Что бы ни происходило, не сходи с тропы.

Они вместе зашагали по широкой дороге. Справа и слева беспощадная серость простиралась до унылого горизонта. Только иссохшие деревья и торчащие черные камни, зазубренные, в трещинах, нарушали плоскость равнины. Ноги путников поднимали пыль, она сушила горло Кормака, разъедала глаза.

— Это место без души, — заявил он, и Мэдлин горько усмехнулся.

— Как раз наоборот, юноша. Здесь живы только души усопших. На нашу беду большинство осужденных оставаться здесь преданы злу. И здесь истинная природа каждого человека становится явной. Вот Перевозчик. Когда-то он был человеком, но теперь обрел образ чудовища, которое таилось в нем при жизни.

— Андуине нельзя оставаться тут, — сказал Кормак. — Она кротка и добра, она никому не причиняла зла.

— Тогда она свободно преодолеет всю дорогу. Не бойся за нее, Кормак. В этом месте существует космическое равновесие, и даже Молеку не дано нарушать его надолго.

Они миновали поворот и увидели молоденькую девушку, попавшую ногой в ловушку.

— Помогите мне! — взмолилась она, и Кормак свернул с дороги туда, где она лежала на земле. Но едва он приблизился к ней, как из-за скалы возникла чудовищная фигура.

— Берегись! — закричал Мэдлин. Кормак обернулся, а его меч уже описывал смертоносную дугу и разрубил чешуйчатый бок.

С визгливым шипением, оросив рубаху Кормака черной кровью, чудовище исчезло, а за спиной принца девушка бесшумно поднялась с земли, скрючив пальцы, как когти. Мэдлин метнул узкий кинжал, который вонзился ей между лопатками, она упала на колени, и Кормак волчком повернулся к ней. Глаза у нее стали кроваво-красными, рот ощетинился острыми клыками, между синими губами высунулся змеиный язык. И она тоже исчезла.

— Вернись на дорогу, — приказал Мэдлин. — Только сначала подбери мой кинжал.

Кормак нагнулся за кинжалом, глубоко погрузившимся в пыль, и вернулся к волшебнику.

— Что они такое?

— Отец и дочь. Всю свою жизнь они грабили и убивали путников на дороге между Вируланиумом и Лондниумом. Их сожгли на костре за двадцать лет до твоего рождения.

Они шли и шли — возможно, целую вечность. Без звезд, без луны, которые отмечали бы ход времени. Кормак потерял счет часам, тем не менее в конце концов они добрались до гор, и дорога привела их к большой пещере, где пылали факелы.

— Будь настороже! — предупредил Мэдлин. — Здесь защиты нет.

В пещере десятки людей сидели, спали, разговаривали между собой. На вошедших никто не обратил внимания, и Мэдлин повел принца по лабиринту озаренных факелами туннелей, битком набитых душами, и наконец остановился в обширной подземной зале, где пылал большой костер.

Пожилой мужчина в выцветшем монашеском одеянии из коричневой шерсти поклонился волшебнику.

— Мир тебе, брат, — сказал он.

— И тебе, Альбейн[10]. Со мной мой юный друг, взыскующий добра.

Альбейн улыбнулся и протянул руку. Это был щуплый невысокий человек с большой лысиной, которую, точно корона, окружала бахромка белых волос.

— Привет тебе, мой мальчик. Того, что ты ищешь, тут маловато. Как я могу тебе помочь?

— Я ищу мою жену. Ее зовут Андуина.

— Она была здесь, но боюсь, ее отсюда увели. Мне очень жаль.

— Увели? Кто?

— За ней пришли верные. Мы не успели ее спрятать.

— Телохранители Молека, — объяснил Мэдлин. — Они служат ему здесь, как служили там, пока были живы, ибо им обещано, что они вернутся во плоть.

— Куда они ее забрали?

Альбейн промолчал и только посмотрел на Мэдлина.

— Значит, она в Башне — крепости Молека. Туда тебе доступа нет, Кормак.

— А что меня остановит? — спросил принц, и в серых глазах вспыхнуло пламя.

— Ты поистине сын Утера, — заметил Мэдлин с печалью и гордостью.

Из мрака появилось несколько фигур.

— Сын Утера? — спросил Викторин. — А, это ты, Мэдлин?

— Так значит, война началась, — прошептал волшебник.

— Еще нет, колдун, но вот-вот начнется. Скажи, с тобой правда сын Утера?

— Да. Принц Кормак, это Викторин, лучший из полководцев Утера.

— Жаль, нельзя сказать, что мы встретились в добрый час, принц

Кормак. — Викторин снова обернулся к Мэдлину. — Альбейн поведал нам, что душу короля держат в Башне… что его пытают. Неужели это правда?

— Соболезную, Викторин. Я знаю, ты был его другом.

— Был? Смерть не властна над моей дружбой. Нас здесь тринадцать, и мы отыщем короля.

— По открытой равнине вокруг Башни, — сказал Мэдлин, — рыщут гигантские псы. Зубы у них, как кинжалы, шкуры крепче железа. Их не сразит никакой меч. За первой стеной обитают верные — их не меньше двухсот, и все при жизни были грозными воинами. За вторую стену я не заглядывал, но даже верные страшатся заходить туда.

— Там король, — сказал Викторин, упрямо сжав зубы.

— И Андуина, — добавил Кормак.

— Это безумие! Как вы приблизитесь к Башне? Или, по-вашему, тринадцать мечей проложат вам дорогу?

— Понятия не имею, Мэдлин. Я всего лишь простой воин. Но ты когда-то был самым великим мудрецом в мире.

— Я подумаю над этим.

— А враги у Молека есть? — спросил Кормак.

— Конечно. Однако они почти все — такое же воплощение зла, как и он.

— Величайший враг Молека здесь — Горойен, Царица-Ведьма, побежденная Утером. И ее сын-любовник Гильгамеш, сраженный Ку-лейном.

— Я должен встретиться с царицей. Как мне найти ее?

— Она уничтожит тебя, Кормак.

— Только если ненависть ко мне будет сильнее желания победить Молека.

— Зачем ты ей? У нее есть собственное войско и покорные звери-рабы, готовые выполнить любое приказание.

— Я предложу ей Башню… И душу Вотана.

— Но что ты знаешь о Горойен?

— Ничего. Только, что она, по словам Мэдлина, была врагом Утера.

— Она была бессмертной и сохраняла красоту вечной, принося в жертву тысячи молодых женщин, глядя, как их кровь струится по ее Магическому Камню. Она возвратила жизнь своему умершему сыну — и сделала его своим любовником. Его звали… и зовут — Гильгамеш, Владыка Немертвых. Вот с кем ты готов искать союза.

— Враги Молека — мои друзья, — упрямо сказал Кормак.

— Она тебя уничтожит. Если, конечно, сумеешь добраться до нее. Ведь для того тебе придется сойти с дороги и отправиться на поиски в Край Теней. Там обитают гнусные чудовища, и они будут подстерегать тебя на каждом шагу.

Викторин поднял руку, и все обернулись к нему.

— Я ценю твой совет, Альбейн, как и твои предостережения. Но принц и я сойдем с дороги, чтобы отыскать Царицу-Ведьму. — Он обернулся к Марку, своему помощнику. — Ты с нами?

— Мы умерли с тобой, почтеннейший, — ответил молодой человек.

— И не оставим тебя сейчас.

— Тогда решено. А ты, Мэдлин?

— Ведьма ненавидит меня больше, чем любого из вас, но, да — я пойду, что еще мне остается?

Альбейн встал и обвел грустным взглядом всех пятнадцать.

— Да сохранит вас Бог! Больше мне сказать нечего.

Кормак посмотрел на удаляющуюся фигуру монаха.

— Как он попал сюда, Мэдлин?

— Он последовал за истинным Богом, когда Римом правил ложный. Идем.

Глава 12

В четвертую неделю весны корабли с вражескими войсками подошли к берегам Британии с трех сторон. Одиннадцать тысяч человек высадились в Сегундунумне вблизи самой восточной из укрепленных башен, мало-помалу разрушающейся стены Адриана. Город был разграблен, сотни его жителей преданы мечу.

Вторая флотилия — под командованием Алариха, лучшего военачальника Вотана — высадила восемь тысяч человек у Андериды на южном берегу, где к ним присоединились две тысячи саксов, которых переманил на сторону Вотана ренегат Агвайн. Дороги и тропы на Лондиниум заполонили беженцы, а готы стремительно двигались по побережью на Новиамагус.

Третья флотилия добралась до Петварии, не встретив в устье Хамбера никаких помех. Двадцать две тысячи воинов вышли на берег, и оборонительный британский отряд из тысячи двухсот человек обратился в бегство.

Эборакум, до которого оттуда было меньше двадцати пяти миль, был охвачен паникой.

Геминий Катон, у которого не осталось выбора, собрал свои два легиона и с этими десятью тысячами выступил навстречу врагу. На легионы обрушились яростные бури. Многие легионеры клялись, что видели на фоне туч голову демона, озарявшуюся вспышками молний. К утру боевые силы Катона уменьшились на тысячу с лишним человек, тайком сбежавших из лагеря.

Едва рассвело, разведчики доложили ему о приближении противника, и он отвел оба легиона на вершину невысокого холма в полумиле к западу. Там были поспешно вырыты рвы, в них вбиты колья, а лошади центурионов и других военачальников отведены в ближайший лесок позади холма.

Грозовые тучи исчезли с той же быстротой, с какой прежде затянули небо, и готы появились в ярких солнечных лучах, которые ослепительно вспыхивали на наконечниках копий и поднятых боевых топорах. Катон ощутил, как страх начал овладевать легионерами при виде несметного вражеского войска.

— Клянусь всеми богами, ну и шайка! — вскричал Катон.

Послышались смешки, но напряжение не рассеялось. Молодой легионер уронил гладий и попятился.

— Подбери его, мальчик, — мягко сказал Катон. — Он ведь заржавеет, валяясь тут.

Юноша задрожал, готовый расплакаться.

— Я не хочу умирать, — пролепетал он.

Катон взглянул на готов, приготовившихся атаковать, подошел к юноше и подобрал его меч.

— Никто не хочет, — сказал военачальник, вкладывая рукоять в пальцы юнца.

С ревом, напомнившим о недавней буре, готы ринулись на легионы.

— Лучники! — загремел Катон. — Занять места!

Пятьсот лучников в легких кожаных туниках пробежали между щитоносцами и образовали ряд у вершины холма. Темное облако стрел обрушилось на нападающих. Готы были в крепких доспехах и потеряли немногих, но набегающие сзади спотыкались о трупы, и атака захлебнулась.

— Назад! Взять копья!

Лучники отступили за стену щитов, положили луки с колчанами и попарно взяли длинные копья, лежавшие позади тяжеловооруженных легионеров. Первый в каждой паре опустился на колено позади щитоносца и ухватил древко примерно в трех локтях от наконечника, а второй стиснул его у конца, и они застыли, ожидая команды Катона.

Готы уже почти приблизились к линии щитов, когда Катон взмахнул рукой.

— Бей!

Задние копейщики рванулись вперед, и спрятанные копья, направляемые коленопреклоненными передними, молниеносно выдвинулись между щитами, поражая первые ряды атакующих, разбивая щиты вдребезги, пронзая кольчуги. Незазубренные наконечники не застревали в теле — копья оттягивались назад, вновь и вновь находя свою цель.

Это была настоящая бойня, и готы обескураженно отступили.

Трижды они возобновляли атаку, но смертоносные копья вновь вынуждали их отступить. Склон перед стеной щитов был усеян телами врагов.

Вдоль первого ряда отступивших готов прошел начальник, что-то приказывая ждущим бойцам. Пятьсот из них побросали щиты и двинулись вперед.

— Что они задумали, почтеннейший? — спросил Деций, помощник Катона.

А готы волной хлынули вверх по склону, выкрикивая имя Вотана. Копья вонзались в них, но каждый пораженный воин стискивал древко за погрузившимся в его тело наконечником, не давая извлечь его для нового удара. Теперь в атаку бросилось все войско и на этот раз с ужасающей силой обрушилось на британскую стену щитов.

На мгновение стена раскололась, и несколько готов ворвались внутрь. Катон выхватил свой гладий и ринулся на них. К нему присоединился юный легионер, и вместе они закрыли пролом. Готы отступили. Катон обернулся к легионеру и узнал мальчика, бросившего меч перед началом битвы.

— Молодец, малый!

Но прежде чем мальчик успел ответить, готы оглушительно взревели и возобновили атаку.

Сражение длилось весь день, и победа осталась нерешенной. Однако с наступлением темноты у Катона не было иного выхода, как отступить с холма. Он потерял двести семьдесят одного человека. Враги, по его подсчетам — около двух тысяч. С чисто военной точки зрения это означало победу, но Катон прекрасно понимал, что, по сути, британцы мало что выиграли. Готы убедились теперь — если когда-нибудь в этом сомневались, — что войско Утера, в отличие от меровейского, возглавляют умелые военачальники. А британцы увидели, что готы не так уж непобедимы. Катон увел своих людей по дороге на Эборакум, уже выбрав место для следующего сражения.

Сны Галеада были темными и пронизанными болью. Проснувшись в холоде рассвета, он уставился на золу погасшего костра. Ему приснилось, как Викторин и его двенадцать легионеров въехали в лес, были окружены готами, которыми командовал предатель Агвайн, и на его глазах старый полководец погиб, как и жил — с холодным достоинством и без колебаний.

Задрожав, он разжег костер.

Рядом с ним на землю спорхнул воробей и принялся склевывать крошки овсяной лепешки, которую он съел накануне. К первому воробышку присоединился второй. Галеад замер, глядя, как пичужки прыгают возле меча в ножнах.

— Что они говорят тебе? — спросил чей-то голос.

Галеад посмотрел через костер и увидел, что там сидит человек в плаще сочного багряного цвета. Золотистая тщательно завитая борода, темно-синие глаза.

— Они ничего мне не говорят, — ответил он тихо. — Но это мирные создания, и при виде них у меня на душе становится легче.

— А клевали бы они столь же беззаботно рядом с Урсом, принцем, жаждавшим разбогатеть?

— Если и да, он их не заметил бы. Кто ты?

— Меня зовут Пендаррик.

Галеад вздрогнул, словно это имя отозвалось эхом внутри него, в каких-то дальних закоулках памяти.

— Я как будто знаю тебя.

— Нет, хотя я пользуюсь и другими именами. Но мы идем одними тропами, ты и я. Куда ты держишь путь теперь?

— Найду способ вернуться в Британию. Выступлю против силы Вотана.

— Обретешь ли ты удовлетворение, уничтожив его?

Галеад взвесил этот вопрос.

— Нет, — сказал он наконец. — Однако злу надо противостоять.

— Мечом?

— Ты хочешь сказать, что есть способ низвергнуть Вотана без помощи меча?

— Я хочу сказать, что все не так просто. Интересный вопрос для философа, не правда ли? Вотан питается ненавистью и смертью, а ты стремишься противостоять ему мечом и щитом. На войне сражающийся не может не возненавидеть врага. А в таком случае разве ты не даешь Вотану даже больше того, чего желает он?

— А если мы не станем сражаться с ним?

— Тогда он одержит победу и принесет еще больше смерти.

— Твоя загадка слишком уж мудра для меня, Пендаррик. Если мы выступим против него, то проиграем. Если не выступим, тоже проиграем. Твоя философия — философия отчаяния.

— Только если ты не видишь подлинного врага.

— Есть ли что-либо хуже Вотана?

— Всегда есть, Галеад.

— Ты говоришь, как мудрец. И я чувствую, в тебе есть сила. Ты обратишь ее против Вотана?

— Это я сейчас и делаю. Иначе зачем бы мне быть здесь?

— Ты дашь мне оружие против него?

— Нет.

— Так для чего же ты явился сюда?

— Да, правда, для чего? — проговорил Пендаррик.

Его образ растаял, и Галеад вновь остался один. Воробышки все еще деловито клевали возле меча, и рыцарь повернулся, чтобы лучше их видеть. Но при этом движении они испуганно упорхнули. Он встал, опоясался мечом, присыпал костер землей и оседлал коня.

До берега оставалось всего восемь миль напрямик через лес, и он надеялся найти там корабль, который доставит его в Британию.

Кулейн сидел под звездами шестнадцатой ночи своего пребывания на острове. Каждое утро, просыпаясь, он находил у входа в башню деревянный поднос с едой и питьем. Каждый вечер поднос с пустыми мисками и кувшином кто-то уносил. Часто он замечал неясную фигуру на тропинке внизу, но всегда тут же возвращался в башню, чтобы его ночные посетительницы могли избежать встречи с ним, раз они ее явно не желали.

Но в эту ночь на него в лучах луны упала тень, и, подняв голову, он увидел женщину в белом одеянии, чье лицо скрывал глубокий капюшон.

— Привет тебе, госпожа, — сказал он, жестом предлагая ей сесть.

Женщина откинула капюшон, и у него перехватило дыхание, когда лунный луч упал на бледное, так хорошо ему знакомое лицо.

— Гьен? — прошептал он и приподнялся, чтобы подойти к ней.

— Останься там, — велела она с суровым безразличием в голосе.

— Но мне сказали, что ты умерла!

— Я устала от твоих посещений — для тебя я уже умерла.

В ее волосах появились серебристые пряди, паутинка морщинок у глаз и в уголках губ, но для Кулейна королева не утратила и йоты своей красоты.

— И все-таки ты снова здесь, — продолжала она, — и вновь меня терзаешь. Зачем ты привез ко мне… его?

— Я не знал, что ты здесь.

— Я потратила шестнадцать лет, стараясь забыть прошлое. И думала, что сумела. Ты, решила я, был фантазией молоденькой девушки. Ребенком я любила тебя — и тем уничтожила свое право на счастье. Одинокой королевой я любила тебя — и тем погубила своего сына.

Несколько лет я ненавидела тебя, Кулейн, но это прошло. Теперь осталось только безразличие — и к тебе, и к Кровавому королю, которым стал мой муж.

— Ты, конечно, знаешь, что твой сын не погиб?

— Я многое знаю, Владыка Ланса. Но больше всего я хотела бы узнать, когда ты покинешь Остров.

— Ты стала безжалостной женщиной, Гьен.

— Я не Гьен Авур, не твоя маленькая Лесная Лань. Я Моргана Острова, хотя у меня есть и другие имена.

— Я слышал, что здешнюю правительницу называют Феей-Ведь-мой. Но я и вообразить не мог, что это ты. Что с тобой произошло, Лейта?

— Мир изменил Лейту, и больше меня не трогают ни он, ни его обитатели.

— Так зачем ты здесь, в этом священном месте? Обители мира и исцелений?

— Оно таким и остается. Сестры преуспевают в своем служении, но я и еще немногие отдаем свое время приобщению к истинным Таинствам: нитям, соединяющим звезды, вплетающимся в человеческие жизни. Прежде я называла все это Богом, но теперь я вижу, что такое величие далеко превосходит любого бессмертного, доступного человеческому воображению… Здесь в этом…

— С меня довольно, женщина! А Утер? — оборвал ее Кулейн.

— Он умирает, — злобно сказала она, — и когда умрет, потеря для мира будет невелика.

— Никогда не думал, что увижу тебя такой, Гьен. — Он угрюмо усмехнулся. — Я больше не останусь на Торе… не буду ждать твоего решения. — Плавным движением он встал, поднял свой посох и начал длинный спуск вниз к кольцу хижин.

Ее голос зазвенел позади него холодным торжеством:

— Твоя лодка ждет, Кулейн. Если ты отчалишь не позднее часа, может быть, я не дам Кровавому королю умереть. Если же нет, я отзову сестер от его ложа, и ты сможешь забрать его труп, когда пожелаешь.

Он остановился, сглатывая горечь поражения. Потом обернулся к ней.

— Ты всегда была своевольной и непреклонной. Хорошо, я уеду, и оставлю Утера твоему милосердному попечению.

Глава 13

— Мы сойдем с дороги здесь, — сказал Мэдлин, когда они поднялись на гребень невысокого холма. — Вон там владения Горойен, — добавил он, указывая на гряду угрюмых гор вдали.

Равнина вокруг была вся в ямах и трещинах, но между сухими стволами и щербатыми валунами скользили тени. Одни опускались на все четыре конечности, другие взлетали на черных крыльях, а третьи ползали или бегали.

Кормак глубоко вздохнул, принуждая себя выйти за пределы спасительной дороги. Он взглянул на Викторина. Тот пожал плечами и улыбнулся.

— Идем! — призвал принц, обнажая меч. Пятнадцать человек, держа оружие наготове, сошли в сумрак, и тотчас тени устремились к ним. Звери с разинутыми пастями, люди с ядовитыми клыками и красными глазами, волки, чьи морды меняли очертания, будто клубы тумана, становясь то совсем звериными, то почти человеческими. Над ними реяли летучие мыши, кружили, устремлялись вниз. Их кожаные крылья рассекали воздух над головами идущих. Но ни одна тварь не приблизилась на расстояние удара сверкающих мечей.

Они все шли вперед и через некоторое время приблизились к высокому холму.

У подножия холма Кормак двинулся на орду теней.

— Прочь! — приказал он, и они расступились перед ним, открывая темный проход. И он пошел между ними, не глядя ни направо, ни налево, не замечая ни шипения, ни поблескивающих когтей. Потом вложил меч в ножны, устремив взгляд на горы впереди.

Высокая фигура в черном нагруднике преградила ему дорогу. Лицо закрывал крылатый шлем, видны были лишь глаза, горящие холодным огнем.

В руках — два коротких меча, юбка из черной кожи до колен, черные поножи. Черный воин стоял, чуть приподнявшись на носки, готовый к нападению.

Кормак продолжал идти, пока не встал прямо перед ним.

— Обнажи свой меч, — приказал черный воин. Голос его прозвучал, словно металлическое эхо под шлемом. Кормак улыбнулся, тщательно взвесил каждое слово и произнес с непоколебимой решимостью:

— Только, чтобы убить тебя.

— Да, меня убивали и не чета тебе.

Кормак отступил на шаг, и в его руке сверкнул меч Кулейна.

Воин замер, уставившись на оружие.

— Откуда он у тебя?

— Он мой.

— Я не оспариваю твое право.

— А мне надоело пустословие. Посторонись или сражайся!

— Зачем вы здесь?

— Мы ищем Горойен, — ответил Мэдлин, выступая вперед.

Черный воин вложил свои мечи в ножны.

— Этот меч дает тебе такое право, — изрек он. — Но захочет ли Царица говорить с тобой? Идите за мной.

Черный воин повел их через сухую долину к широкому входу, пробитому в горе. Там пылали факелы и стояли стражи с серебряными секирами. Они прошли в самое сердце горы и оказались перед массивной дверью, охраняемой двумя могучими псами. Не взглянув на псов, воин распахнул дверь. За ней оказалась круглая зала, устланная и увешанная дорогими коврами. Пышные занавесы, изукрашенные ширмы. Посредине на диване возлежала женщина дивной красоты. Золотые волосы чуть отливали серебром, короткая туника гармонировала с цветом голубых глаз, кожа ее была матовой и удивительно нежной. Кормак судорожно сглотнул, а черный воин приблизился к дивану и преклонил перед ней колени. Она сделала ему знак отойти и подозвала Кормака.

Вдруг женщина странно замерцала, превратилась в раздутую чешуйчатую жабу, всю в язвах, полуразложившуюся, а затем вновь в изящную красавицу. Шаг принца замедлился, но он не остановился.

— Поцелуй мне руку, — приказала она. Он взял тонкие пальцы в свои и побелел: они вдруг вздулись и закопошились у него на ладони белесыми червями. Мысль об Андуине заставила Кормака напрячь всю его волю. Склонив голову, он прикоснулся губами к копошащемуся клубку.

— Поистине смелый человек! — молвила она. — Как тебя зовут?

— Кормак Даймонссон.

— И ты сын демона?

— Я сьш короля Утера, верховного короля Британии.

— Не то имя, чтобы обрести здесь дружбу.

— Он и мне не друг. Он преследовал мою мать, пока несчастная не погибла.

— Да неужели? — Женщина перевела взгляд на Мэдлина, который остановился в глубине залы. — А вот и мой старый друг Зевс. Ты проделал длинный путь от Олимпа… такой длинный-длинный путь. Какая радость свидеться с тобой! — прошипела она.

Мэдлин церемонно поклонился.

— Сожалею, однако не могу ответить тем же, — отозвался он.

Она вновь устремила глаза на Кормака.

— Сперва я намеревалась посмотреть, как ты извиваешься от боли, насладиться твоими страдальческими воплями. Но ты пробудил во мне любопытство. А Горойен теперь так редко что-нибудь развлекает. Поэтому побеседуем, красавец принц. Скажи, зачем ты ищешь Царицу.

— Мне нужно взять приступом Башню, — ответил он просто.

— А почему это может заинтересовать меня?

— Да потому, что Вотан… Молек… твой враг.

— Этого недостаточно.

— Говорят, госпожа, что у него есть сила возвращать тех, кто следует за ним, в мир плоти и крови. И если власть над Башней перейдет к тебе, возможно, и ты получишь эту силу.

Она вольнее раскинулась на диване. Кормака ужасали эти мерцающие переходы от красоты к разложению.

— Ты думаешь, я не пыталась его победить? И ты смеешь предлагать мне свои услуги?

— Сначала дозволь спросить, что мешает тебе захватить Башню?

— Сила Молека превосходит мою.

— А если бы его тут не было?

— А где же еще ему быть?

— В мире плоти и крови, госпожа.

— Это невозможно. Я была среди тех, кто покончил с ним в Вавилоне. Я видела, как Кулейн отрубил ему голову.

— И тем не менее он вернулся к жизни благодаря чарам Мэдлина. То же можно сделать и для тебя.

— Почему ты предлагаешь мне союз, хотя сама твоя кровь вскипает от ненависти ко мне?

— Потому, что моя любимая стала жертвой Молека и сейчас ее душа — пленница Башни.

— Но ведь это не все? Есть еще что-то, что привело ко мне Мэдлина… и этих воинов Утера.

— Он держит в цепях огня и душу короля.

— A-а! И ты хочешь, чтобы Горойен освободила Утера? Ты безумен. — Она подняла руку, и от стен залы отделились телохранители.

— Молек жив, — негромко сказал Кормак. — Теперь он называет себя Вотаном и намерен вторгнуться в Британию. Только Утер в силах остановить его. Если когда-нибудь это произойдет, ты будешь владеть Башней, и душа Молека волей-неволей явится к тебе.

Она сделала знак телохранителям не приближаться.

— Я обдумаю твои слова. А сейчас я хотела бы уединиться с тобой и Мэдлином в моих покоях. Остальные могут подождать тут.

Около часа тянулся рассказ Мэдлина о том, как Молек вновь обрел жизнь.

Когда волшебник умолк, Горойен села на ложе.

— Ты всегда был заносчивым дураком, — сказала она, — и наконец-то поплатился за это. Но ведь на этот раз рядом не оказалось Кулейна, чтобы спасти тебя. Подожди в соседних покоях. — Мэдлин поклонился и вышел. — Теперь твой черед, принц Кормак.

— С чего мне начать?

— Как сын Утера прослыл сыном демона?

И он рассказал ей. Ее глаза вспыхнули огнем, когда принц упомянул о любви Кулейна к королеве; но она молчала, пока он не закончил рассказ описанием страшной схватки с викингами и убийства Андуины.

— Так ты здесь во имя любви? — прошептала она. — Глупый мальчишка!

— Я не мудрец, госпожа.

— Проверим, — сказала она, наклоняясь так, что их лица почти соприкоснулись. — Разве Мэдлин не предупредил тебя, что мне нельзя доверять? Что я — воплощенное зло?

— Предупредил.

— Так почему же ты пришел сюда?

— Он еще сказал, что когда-то Кулейн лак Фераг любил тебя.

— Но что это меняет? — спросила она резко.

— Возможно, ничего. Но я люблю Андуину, и мне известно, что это означает. Не знаю, способны ли любить злые люди — а если способны, то как они могут оставаться злыми. Но я не верю, что Кулейн мог любить ту, в ком не было ни капли доброты и благородства.

— Ты прав, принц Кормак, мудрость тебе не свойственна. Кулейн любил меня за красоту и ум. Это не помешало ему предать меня. Он женился на другой… и я ее убила. У него была дочь, Ал айда. Пытаясь спасти ее, он позволил ей стать женой короля Британии, но я отыскала ее, и она тоже умерла. Я попыталась убить и ее сына, Утера, но здесь потерпела неудачу. Теперь ты говоришь, что он схвачен и вот-вот умрет… А его сын пожаловал в мою крепость и взывает о помощи. Но что ты дашь мне взамен? Подумай хорошенько, Кормак. От твоего ответа зависит многое.

— Значит, у меня больше нет надежды, госпожа. Мне нечего тебе предложить.

— Нечего… — эхом отозвалась она. — Оставь меня, иди к своим друзьям. Ответ я дам тебе немного погодя.

Он поглядел в ее поблескивающие глаза, и сердце у него налилось свинцом.

Рыбачья лодка ткнулась носом в посеребренную луной гальку укромной бухточки вблизи Андериды. Галеад дал рыбаку две маленькие золотые монеты, шагнул за борт и по щиколотку в воде зашлепал к берегу. Узкой тропкой он выбрался на вершину обрыва, а потом обернулся и проводил взглядом лодку, подпрыгивающую на волнах Галльского моря.

Ночной воздух был прохладным, небо ясным. Галеад плотнее закутал плечи в длинный плащ и углубился в лес, под защиту деревьев. Он нашел укромную лощинку и устроился на ночлег. Спал он беспокойно. Снился ему меч, плывущий по воде, и свет в небе, подобный сияющей серебряной сфере, несущейся в зените.

Восходящее солнце пряталось в тучах, когда Галеад направился по берегу на запад, следуя указаниям рыбака. Он шел все утро, пока не почувствовал запах остывшего пепла. Галеад свернул с дороги, и с гребня холма ему открылась разграбленная и сожженная варварами деревня. Землю усеивали трупы.

Галеад спустился в сакское селение, останавливаясь перед каждым телом на земле. Ни в одном не теплилось и искры жизни.

Это была война. Не золотая слава молодых людей в сверкающих доспехах, высекающих свои имена на скрижалях истории. Не гомеровская доблесть героев, изменяющих лик мира. Нет. Жуткая неподвижность, неизбежная тишина и невероятное зло, оставляющее позади себя трупы убитых детей.

Он вышел из деревни, продолжая путь на запад. Поднявшись на пригорок, Галеад оглянулся. Прокравшаяся на деревенскую площадь лисица теребила мертвое тело. Кружащие вороны спускались все ниже…

Что-то шевельнулось в кустах справа. Галеад обернулся, выхватывая меч. Раздался детский крик, и рыцарь бросил оружие на землю.

— Не бойся, маленькая, — сказал он ласково, когда девчушка спрятала лицо в ладонях. Он нагнулся, вытащил ее из куста и прижал к груди. — С тобой не случится ничего плохого.

Ее ручонки обхватили его за шею, и она прильнула к нему изо всех сил. Он поднял меч, вложил в ножны, отвернулся от сожженной деревни и пошел дальше.

Девочке едва ли исполнилось шесть лет, ее руки были тонкими, точно прутики. Белокурые волосы отсвечивали золотом, и он поглаживал их в такт своим шагам. Она молчала и почти не шевелилась в его объятиях.

К вечеру ноги Галеада болели, руки ныли от тяжести девочки, как ни мало она весила. С высокого откоса он увидел внизу деревню — восемнадцать круглых хижин, обнесенных частоколом. По огороженному лугу бродили лошади, на склонах пасся скот. Он начал медленно спускаться с холма. Первым путника увидел маленький мальчик, кинулся в деревню, и навстречу вышли десятка два мужчин, вооруженных топорами. Возглавлял их коренастый воин с седеющей бородой. Он произнес несколько гортанных слов по-сакски.

— Я не знаю вашего языка, — сказал Галеад.

— Я спросил, кто ты, — ответил тот с сильнейшим акцентом.

— Я Галеад. А девочка из сакской деревни, на которую напали готы и перебили всех жителей.

— Тогда войди. Меня зовут Аста. Отнеси ее в мою хижину. Жена позаботится о ней.

Галеад отнес девочку в дом Асты. Высокая крепкая женщина принесла теплого молока в глиняной чашке. Галеад сел к широкому столу, девочка устроилась у него на коленях и начала пить молоко. Тут к ним присоединился хозяин.

— А ты уверен, это точно были готы?

— Я видел труп готского воина, в рогатом шлеме.

— Если ты говоришь правду, готы горько пожалеют об этом дне.

Галеад покачал головой.

— У вас для этого нет людей. Позволь дать тебе совет: пошли дозорных, и при приближении готов спрячьтесь в холмах. У вашего короля есть тут войско?

— У какого короля? — буркнул Аста. — Когда я был молодым воином, Кровавый король сокрушил наши силы, но оставил мальчику — Вульфиру — титул короля южных саксов. Но какой он король! Живет, будто женщина, даже мужа завел. — Аста презрительно сплюнул. — А Кровавый король? Ему-то что, если сакских женщин… оскорбляют?

Галеад промолчал. Девочка уснула, и он отнес ее на постель у дальней стены возле топящегося очага, где на усыпанном соломой полу спали три боевых пса. Он укрыл ее одеялом и поцеловал в щеку.

— А ты человек с сердцем, — заметил Аста, когда он вернулся к столу.

— Расскажи мне про готов, — попросил Галеад.

Аста пожал плечами.

— Да нечего рассказывать-то. Высадилось их тут около восьми тысяч, и они разбили римский легион. Потом они двинулись на запад, оставив здесь тысячу воинов.

— Но почему на запад? Что им там надо?

— Не знаю. Один из наших молодых ребят провожал их. Так он сказал, что их начальник спрашивал, какой дорогой лучше всего добираться до Сорвиодунума. Только мой парень не знал. А от нас туда чуть не полстраны ехать.

— Король Вотан был с ними?

Вновь сакс пожал плечами.

— А тебе-то что?

— А то, что Вотан истребил в Галлии весь мой род, и я должен увидеть, как он умрет.

— Говорят, он бог. Ты сошел с ума.

— У меня нет выбора, — ответил Галеад.

Глава 14

— Юг практически наш, государь, — сообщил Цурай, устремив взгляд матовых карих глаз в мраморный пол. Вотан молча смотрел на него, замечая, как напряжено его плоское азиатское лицо, как окостенели мышцы его шеи. Лоб Цурая блестел бисером пота, и Вотан почти на вкус ощущал его страх.

— А север?

— Неожиданно, государь, на нас восстали бриганты. Несколько наших воинов забрели в их святилище, где плясали женщины.

— Разве я не приказал, чтобы с племенами никаких неприятностей не было?

— Да, государь. Виновные найдены и посажены на кол.

— Вчера была разграблена сакская деревня.

— Разве, владыка?

— Да, Цурай. Наказание должно быть таким же — и на глазах большой толпы. Пусть наши союзники-саксы убедятся, правосудие Вотана молниеносно и ужасно. Теперь расскажи мне, что замыслил Катон в Срединных землях.

— Он искусный полководец. Уже трижды он преграждал путь нашему войску, так что оно приближается к Эборакуму не столь быстро. Но все же, — торопливо добавил он, — мы продолжаем наступать, и через несколько дней город падет.

— А узнал ли ты, где находится тело Кровавого короля?

— На Хрустальном Острове, государь. Неподалеку от Сорвиодунума.

— Так, так…

— Человек, прозванный Владыкой Ланса, увез тело короля на Остров, чтобы воскресить его.

— Кулейн! — прошептал Вотан. — Как я жажду вновь увидеть его!

— Кулейн? Я не понял, государь.

— Мой старый друг. Прикажи Алариху идти дальше на Сорвиодунум, но пусть отрядит двести человек на Остров. Я желаю увидеть голову Утера на копье. Тело сразу же изрубить на мелкие куски.

— Могу ли я спросить, владыка, почему ты не уничтожаешь его дух? Ведь тогда бы он уже не смог вернуться.

— Мне нужен Меч, а только Утер знает, где скрыл его.

Оставшись один, Вотан запер дверь своих покоев без окон и откинулся на широком ложе. Он закрыл глаза и принудил свой дух провалиться во мрак…

Его глаза открылись в освещенном факелами помещении из холодного камня. Он поднялся с пола и поглядел по сторонам — на пустоглазые статуи, бесцветные ковры и занавесы. Как ненавидел он это место за его бледное уподобление настоящему. В углу стоял кувшин, окруженный тремя кубками. На протяжении долгих веков, проведенных здесь, он часто наливал в один из них безвкусную красную жидкость, воображая, будто это вино. Все здесь было тенью, насмешкой.

Он вышел в наружную залу. Челядь повскакивала на ноги от удивления и тут же попадала на колени. Не удостоив их и взгляда, он быстро прошел к возвышению, на котором стоял трон Молека. Некоторое время он прислушивался к мольбам тех, кто прислуживал ему, — к просьбам вновь получить плоть и кровь, к клятвам в вечном повиновении. Некоторые он исполнил, большинство оставил без ответа. Потом покинул тронный зал и спустился по винтовой лестнице в темницу. Огромный зверь с волчьей головой низко ему поклонился: из длинной пасти вывалился язык, слюна закапала на плиты пола.

Вотан прошел к самой дальней темнице, где был прикован к стене Утер. Его тело лизали языки огня, опаляя, сжигая, но плоть тотчас становилась целой, для того лишь, чтобы сразу же снова сгореть. Вотан погасил огонь, и Утер поник на своих цепях.

— Как поживаешь, Утер? Будешь по-прежнему лгать мне?

— Я не знаю, где он, — прошептал Утер.

— Должен знать. Ты сам его отослал куда-то. Слышали, как ты назвал чье-то имя. Так чье?

— Ты никогда его не отыщешь, — проговорил Утер. — И я, если бы освободился отсюда, его не найду. Я отослал Меч в сон, который не сбудется.

— Расскажи мне этот сон.

Утер улыбнулся и закрыл глаза. Вотан поднял ладонь, и вновь огонь начал пожирать Утера, вырвав у него жуткий вопль невыносимой муки.

Вотан вышел из темницы. Он поднялся в залу и увидел, что у трона его ждет начальник верных, который тотчас склонился в поклоне.

— Что тебе, Устред?

— У меня есть для тебя кое-что, владыка. Уповаю, что так я искуплю мою неудачу в Рэции.

Устред хлопнул в ладоши, и в зал вошли двое верных, ведя между собой девушку.

— Женщина? Какой от нее толк? — Вотан умолк, узнав принцессу. — Андуина? Как? — Он подошел к ней, сделав знак воинам отойти. Она молча стояла перед ним.

— Что с тобой случилось, принцесса?

— Твои люди убили меня. Я жила в Каледонских горах. Они пронзили меня мечом.

— Они за это заплатят. И как заплатят! Пойдем со мной.

— Куда?

— В уединенное место, где тебя никто не обидит.

Ночью девочка закричала, и Галеад тотчас проснулся. Он подошел к ней и взял на руки.

— Я здесь, маленькая. Не бойся.

Она вцепилась в его тунику, глядя на него полными страха глазами.

— Фадер! Фадер!

— Я тебя не оставлю, — сказал он. — Обещаю.

Ее веки сомкнулись, и она уснула.

— Ты добр и ласков — большая редкость для воина, — сказала жена Асты, поднялась с постели, подошла к очагу, подбросила в него дров и раздула огонь. Галеад сел рядом с ней.

— Меня зовут Карил, — сказала женщина.

— Галеад, — назвал он себя. — Ты давно живешь здесь?

— Я приехала из Рэции восемь лет назад, когда Аста заплатил выкуп моему отцу. Здесь хорошо, хотя мне не хватает гор. Что ты намерен сделать с девочкой?

— Сделать? Я думал оставить ее здесь, где о ней будут заботиться.

Карил улыбнулась мягкой печальной улыбкой.

— Ты сказал ей, что не оставишь ее. Она тебе поверила, и она совсем истерзалась. Ребенку не должно терпеть муки, которые перенесла она.

— Но я не смогу заботиться о ней. Я рыцарь, и сейчас идет война.

Карил провела рукой по густым темным волосам. В профиль ее лицо не выглядело миловидным, но в ней чувствовалась сила, придававшая ей благородную красоту.

— Ты обладаешь Зрением, правда, Галеад? — прошептала она, и у него по спине пробежала дрожь.

— Иногда, — признался он.

— Как и я. Здешние мужчины хотели присоединиться к готам, но я уговорила Асту выждать — знамения были неблагоприятными. И вот пришел ты — человек с лицом не его собственным, но спасший сакского ребенка. Я знаю, ты за Утера. Ты, Галеад, ты сделаешь много… и не мечом.

— Говори прямо, Карил. Я никогда не умел отгадывать загадки.

— Возьми девочку с собой. Ты должен повстречаться с женщиной — холодной, черствой женщиной. Она — врата.

— Врата… куда?

— Я больше тебе ничем помочь не могу. Имя девочки — Лектра, но мать называла ее Лекки.

— Но где мне найти для нее приют?

— Приюти ее в своем сердце, воин. Теперь она твоя дочь: она видит в тебе отца. Муж ее матери отправился в Рэцию служить Вотану, когда та еще носила Лекки, и девочка долгие годы ждала, что он вернется к ним, что она его увидит. В ее истерзанном уме ты — он, и вернулся домой, чтобы заботиться о ней.

— Фадер? Отец?

Карил кивнула.

Он смотрел, как она направилась в глубину комнаты и скрылась за темной дверью. Лекки всхлипнула во сне.

— Я здесь, Лекки.

— Фадер?

— Фадер, — сказал он.

Горойен была одна в своих покоях. Она вспоминала былые дни любви и величия. Кулейн. Больше, чем любовник, больше, чем друг. Ей вспомнилось, как отец запретил ей видеться с этим воином и приказал своим дружинникам найти его и убить. Тридцать лучших следопытов отца осенью отправились в горы. Вернулись восемнадцать. Они рассказали, что загнали его в ущелье, очень глубокое, а тут снег засыпал перевалы… Ни один человек не способен был долго оставаться в живых в этой ледяной западне.

Поверив в смерть возлюбленного, Горойен перестала есть. Отец угрожал ей, высек, но не сумел сломить. Медленно она теряла силы, и смерть почти настигла ее в ночь зимнего солнцестояния.

В полубреду, не в силах подняться с ложа, она не видела того, что произошло.

Дверь распахнулась, и в комнату вошел Кулейн лак Фераг.

Кулейн опустился на колени, взял ее за руку, и она услышала его голос:

— Не оставляй меня, Горойен. Я здесь. Я всегда буду с тобой.

И она выздоровела, и они поженились. Но происходило это в дни перед гибелью Атлантиды, до того как Сипстрасси сделали их богами. И в последовавших веках у них обоих было много других возлюбленных, хотя, в конце концов, они всегда возвращались в священный приют взаимных объятий.

Что изменило их, спрашивала она себя. Власть? Бессмертие? Она родила Кулейну сына, хотя тогда он об этом не узнал, и Гильгамеш унаследовал от отца искусство владения оружием. К несчастью, он унаследовал надменность матери и полное отсутствие нравственных запретов.

Позже, как она и сказала Кормаку, в ней родилась ненависть к Кулейну, и она убила его вторую жену и дочь.

Но в самом конце, когда Кулейн лежал, умирая, после поединка с Гильгамешем, она отдала свою жизнь, чтобы спасти его — обрекая себя на этот вечный ад.

Теперь перед ней стоял простой выбор. Помочь Кормаку или уничтожить его? Разум былой Царицы-Ведьмы требовал убрать мальчишку, семя Утера, который сам был семенем Кулейна через Алайду, его дочь. Семя ее погибели! Но сердце Царицы тянулось к юноше, который вошел в Пустоту ради любимой. Кулейн сделал бы то же.

Ради Горойен…

Что сказал мальчик? Возможность обрести плоть? И он думал, это ее соблазнит? Откуда ему было знать, что такой дар привлечет ее меньше всего!

Вошел Гильгамеш и снял шлем. Лицо его покрывала чешуя, и выглядело оно почти змеиной мордой. От красоты, которая отличала его при жизни, не осталось и следа.

— Отдай мне мальчишку, — приказал он. — Я жажду его жизни.

— Нет. Ты не получишь его, Гильгамеш. Мы вместе отправимся к Башне и возьмем ее приступом. Ты будешь сражаться рядом с Кормаком, и какая бы опасность тебе ни угрожала, позаботишься о сохранении его жизни.

— А если мы возьмем Башню? Конечно, если сумеем…

— Тогда мы освободим Утера.

— И что получим взамен?

— Взамен мы не получим ничего. Вот наша награда, Гильгамеш: Ничто.

— Ты говоришь бессмыслицу.

— Ты когда-нибудь любил меня?

Он взял шлем, склоняя голову.

— Ничего, кроме тебя, я не любил, — ответил он просто. — Ни жизнь, ни битвы.

Гильгамеш надел шлем и, пятясь, покинул покои.

Горойен не заметила, как он ушел. Она вспоминала тот чудесный весенний день, когда она и Кулейн связали себя узами брака под Великим Дубом. Мир тогда был юным, а будущее — предельным.

Глава 15

В течение пяти дней два легиона Герминия Катона, неся потерю за потерей, выдерживали свирепые атаки готов, отступали под покровом темноты и занимали новую позицию, преграждая все сокращающуюся дорогу на Эборакум. Легионеры с ног валились от усталости, и на пятую ночь Катон созвал их военачальников.

— Теперь, — сказал он им, — наступил час доблести. Теперь нападем мы.

— Чистейшее безумие! — не веря своим ушам, заявил его помощник Деций. — Это час отступления. У нас осталось меньше шести тысяч человек, и некоторые не в силах даже щит поднять.

— А куда мы отступим? В Эборакум? Его невозможно оборонять. Дальше на север в Виновию? Там мы столкнемся со вторым войском готов. Нет. Сегодня же ночью мы нанесем удар!

— Я в этом участвовать не собираюсь! — заявил Деций.

— Так убирайся в Эборакум! — рявкнул Катон.

Деций вскочил и ушел, а Катон посмотрел на оставшихся восьмерых.

— Кто-нибудь еще?

Никто не шевельнулся.

— Отлично. Так вот: пять дней мы применяли только стратегию обороны и отступления. Готы стали лагерем между двух рек, и мы ударим по ним с двух сторон. Агриппа, ты поведешь правую колонну. Пробивайся к шатру со знаменем Вотана. Его военачальники будут в середине. Я обрушусь на них слева, поражая врага мечами и огнем. Вы же наступайте широким фронтом и перестройтесь внутри их лагеря. Разделавшись с начальниками, постарайтесь соединиться с моей колонной.

— А если не сумеем?

— Заберите с собой столько этих варваров, сколько сумеете.

Катон отпустил их, и они отправились поднимать свое войско. Легионеры бесшумно снялись с лагеря и двумя колоннами направились в стан врагов.

Готы разбили свои шатры на широкой луговине между двумя речными руслами. Там пылали десятки костров, но почти все воины уже спали. Выставленные дозорные либо дремали на своих постах, либо завалились спать под кустами. Никто не опасался войска, которое отступало уже столько дней.

В шатре Леофрика, полководца, на награбленных шелковых коврах расположились начальники отрядов, попивали вино и обсуждали захват Эборакума, прикидывая, какие сокровища ожидают их там.

— Ты думаешь, Катон отступит к городу? — спросил Баский, младший брат Леофрика.

— Нет. Стен ему не удержать. Думаю, он разделит свое войско и пойдет к Виновии, пытаясь набрать воинов среди триновантов, но ничего у него не получится. Нам придется изрядно потрудиться, гоняясь за ним. Но ему конец. Идти-то ему некуда.

Внезапно ночь расколол рев трубы. Леофрик, пьяно шатаясь, высунул голову наружу и увидел хлынувших в его лагерь римских легионеров. Обомлев, он попятился и нашарил меч.

Сея хаос, дисциплинированные римские колонны двигались по лагерю. Воины выбегали из шатров и падали под беспощадными ударами мечей. Застигнутые врасплох готы, почти все без панцирей и щитов, отчаянно дрались в одиночку.

Легионеры Катона, заходя с левого фланга, начали поджигать шатры, бросая в них горящие факелы — ветер раздул пламя, погнал перед собой огненную стену.

На правом фланге отряд Агриппы прорезал ряды готов боевым клином, который точно наконечник копья нацелился на шатер Леофрика. Как ни был он пьян, готский военачальник, воин с большим опытом, сразу понял, сколь отчаянный маневр предпринял Катон, и понял, что еще может одержать победу. Он посмотрел вокруг, оценивая происходящее… Вот! Баский построил своих воинов в стену из щитов! Но им следует перехватить римский клин, остановить его, ринуться вперед самим. Огонь помешает римлянам соединиться, и они не смогут противостоять силам, настолько их превосходящим…

Это было последнее, о чем успел подумать Леофрик.

Темные глаза Катона оглядели поле сражения. Всюду валялись трупы. Некоторые обгорели дочерна в пламени, с ревом пронесшимся по шатрам, другие валялись там, где упали, сраженные мечами легионеров. Павших британцев сложили в спешно выкопанный ров. Готов, забрав их панцири и оружие, оставили воронью и лисам.

— Убито двенадцать тысяч врагов, — сказал Агриппа, молодой, но опытный воин. — Остальным никогда не создать новое войско.

Прасамаккус придержал лошадь. На севере виднелась полуразрушенная Стена Антонина, а перед ней бушевала битва. Тысячи бригантских воинов окружили войско готов: шла ужасающая резня. Ни намека на тактические маневры ни с той, ни с другой стороны — просто яростное беспорядочное мельтешение опускающихся мечей, топоров и ножей.

Бригант повернул лошадь. Его наметанному глазу было ясно, что в этот день победителей не будет.

Свернув на северо-запад, он направился к Каледонским горам.

В пути с ним ничего не случилось, хотя он встречал много беженцев и наслушался жутких рассказов о зверствах, чинимых вторгнувшимся войском.

На ночлег он остановился возле клубящегося ручья, а с рассветом начал взбираться к хижине, где в первый раз встретился с Кулейном лак Ферагом. Она не изменилась, а дым, поднимающийся из невысокой трубы, обрадовал его и успокоил. Он спешился, и тут из хижины вышел могучий великан с мечом в руке.

Прасамаккус захромал к нему, надеясь, что его почтенные годы и явное увечье рассеют опасения незнакомца.

— Кто ты, старик? — спросил великан, шагнув вперед и прижав острие меча к груди Прасамаккуса.

Бригант скосил глаза на лезвие, потом посмотрел в светлые глаза воина.

— Я не враг.

— Враги являются в разных обличиях. — Вид у воина был усталый, под глазами чернели круги.

— Я ищу юношу и девушку. Один друг сказал, что они должны быть тут.

— Какой друг?

— Его имя Кулейн. Он оставил их здесь, в безопасности.

Воин положил меч, повернулся и вошел в хижину. Прасамаккус последовал за ним. На узкой кровати лежал раненый. Бригант нагнулся над ним и увидел, что раны затянулись, однако лицо больного было землисто-серым, и дыхание казалось еле заметным. На груди у юноши лежал черный камешек с тончайшими золотыми прожилками.

— Он лежит так уже много дней. Я больше ничем не могу ему помочь.

— А девушка?

— Похоронена снаружи. Она погибла, защищая возлюбленного.

Прасамаккус уставился на лицо раненого — лицо Утера. Те же высокие скулы, тот же сильный подбородок, те же густые брови и прямой длинный нос.

— Магия почти исчерпана, — сказал Прасамаккус.

— Я так и подумал, — согласился великан. — Вначале камень был золотым с черными прожилками, но с каждым днем чернота ширилась. Он умрет?

— Боюсь, что да.

— Но почему? Ведь раны же заживают хорошо!

— Недавно я видел другого воина в таком же состоянии, — ответил бригант. — Мне сказали, что дух его покинул тело.

— Но ведь это то же, что смерть, — возразил Олег. — А мальчик жив.

Прасамаккус пожал плечами и взял руку Кормака за запястье.

— Пульс очень слабый.

— У меня есть похлебка, если ты голоден, — предложил Олег. Прасамаккус прохромал к столу и сел.

Когда они поели, бригант сказал:

— Благодарю тебя, Олег, за помощь принцу.

— Принцу?

— Он сын Утера, верховного короля Британии.

— Он говорил не как знатный человек.

— Да. Жизнь не позволила ему занять подобающее место.

— И мы ничего не можем сделать? — спросил Олег. — Я не могу с этим смириться.

— Не можешь и не должен, — произнес голос у них за спиной, и они обернулись к двери. Олег вскочил и потянулся за мечом.

— Оружие тебе не понадобится, — остановил его незнакомец, входя и закрывая за собой дверь. Он был высоким, широкоплечим, с бородой точно из золотых нитей.

— Ты помнишь меня, Прасамаккус?

Старый бригант замер.

— В тот день, когда Утер обрел свой Меч… ты был там, помогал Лейте. Но ты не состарился.

— Я был там. Теперь я здесь. Йоложи свой меч, Олег Хаммерханд, и приготовься отправиться в путь.

— Куда?

— На Хрустальный Остров, — ответил Пендаррик и вышел на поляну перед хижиной.

Олег быстро сотворил знак Защитного Рога и только тогда вышел из хижины следом за волочащим ногу Прасамаккусом. Пендаррик с помощью мерной палки тщательно рисовал мелом переплетающиеся треугольники вокруг центрального круга. Он взглянул на них, не поднимаясь с колен.

— Беритесь-ка за дело, — велел он. — Оденьте мальчика потеплее и принесите его сюда. Не наступайте на меловые черты и следите, чтобы на них ничего не упало.

— Он колдун! — шепнул Олег.

— По-моему, да, — согласился Прасамаккус.

— Так что же нам делать?

— То, что он велит.

Олег вздохнул. Они натянули одежду на неподвижное тело Кормака, Олег бережно взял его на руки и вынес на поляну, где Пендаррик ждал их в центре звезды необычной формы. Осторожно перешагивая через линии, Олег положил Кормака рядом с колдуном. Прасамаккус вступил в звезду с мечом Олега и еще одним.

Когда они все оказались внутри Круга, Пендаррик поднял руки, и солнечный свет заблестел на золотом камушке в правой. В воздухе раздался треск, замерцало сияние, внезапно вспыхнув так ярко, что Прасамаккус прикрыл глаза ладонью. Сияние исчезло…

Все трое стояли внутри кольца из камней на вершине холма, поросшего высокими деревьями.

— Здесь я вас оставлю, — сказал Пендаррик. — Да сопутствует вам удача.

— Где мы? — спросил Олег.

— Под Камулодунумом, — ответил Пендаррик. — Перенестись прямо на Остров было нельзя. Теперь вы окажетесь в центре селения — оно было построено по законам Каменного Круга. Тебя ждет встреча со старой знакомой, Прасамаккус. Передай ей от меня привет.

Пендаррик вышел из кольца и поднял руку. Воздух снова замерцал, и они увидели недоумевающие лица трех женщин, сидящих в круглой зале возле тела Утера.

— Простите нас, госпожи, — сказал Прасамаккус с поклоном, а Олег поднял Кормака, отнес к большому круглому столу, на котором лежал король, и бережно положил его рядом с отцом. Прасамаккус подошел к столу и с великой любовью посмотрел на два неподвижных тела.

— Такое горе, что они впервые встретились вот так.

Одна из женщин вышла из залы, две другие были по-прежнему погружены в молитву.

Дверь открылась, в залу вступила высокая фигура в белом одеянии. Позади следовала женщина, позвавшая ее.

Прасамаккус заковылял к ним.

— Госпожа, я снова должен испросить про… — Он споткнулся и умолк, узнав Лейту.

— Да, Прасамаккус, это я. И меня начинают все больше сердить появления теней прошлого, которое я предпочитаю забыть. Сколько еще тел ты намерен принести на Остров?

Он сглотнул, но не сумел выдавить из себя ни слова, а она величественно прошла мимо и посмотрела на лицо Кормака Даймонссона.

— Твой сын, Гьен, — прошептал Прасамаккус.

— Да, — сказала она и погладила мягкую бородку. — Как он похож на отца.

— Я счастлив, что вижу тебя, — сказал бригант. — Я часто думал о тебе.

— А я о тебе. Как поживает Хельга?

— Она умерла. Но нам было очень хорошо вместе, я счастлив воспоминаниями и ни о чем не сожалею.

— Если бы я могла сказать то же! Он, — она указала на Утера, — разбил мою жизнь. Он обворовал меня — отнял сына и все счастье, которое могло выпасть на мою долю.

— И тем он обездолил себя, — сказал Прасамаккус. — Он ни на миг не переставал любить тебя, госпожа. Просто… просто вы не были предназначены друг для друга. Я оплакиваю вас обоих.

— Мои слезы давно иссякли, — молвила Лейта. — Когда я плыла в Галлию, оставив мертвое тельце сына… или так мне казалось… — Она помолчала. — И ты, и твой спутник должны покинуть Остров. На противоположном берегу озера на холме ты найдешь Кулейна. Он ждет там известий о человеке, которого предал.

Прасамаккус посмотрел ей в глаза. Волосы Гьен все еще оставались темными, только у одного виска вилась седая прядь, а лицо было прекрасным и каким-то странно вневременным. Однако глаза женщины казались матовыми и тусклыми, а во всем облике ощущалась бесчувственность, которая смутила Прасамаккуса:

Она вновь безучастно оглядела тела.

— В нем ничего от меня, — заключила она. — Он отродье Утера и умрет вместе с ним.

Они нашли Кулейна на вершине холма. Владыка Ланса сидел, поджав ноги, спиной к узкой дамбе, которая вела на Остров, ясно видимый теперь, когда дымка рассеялась. Он встал и обнял Прасамаккуса.

— Как ты оказался тут?

— Доставил тело Кормака.

— Где он?

— Рядом с королем.

— Христос Сладчайший! — прошептал Кулейн. — Но живой?

— Почти нет. Как и Утер. Только ослабевающий Камень заставляет его сердце биться.

Прасамаккус познакомил его с Олегом, и тот вновь описал трагические события, которые привели к смерти Андуины. Кулейн устало опустился на землю и устремил взгляд на восток. Вдруг что-то заставило его подняться на ноги.

— Готы! — воскликнул Прасамаккус, проследив за его взглядом. — Что им тут понадобилось?

— Им велено убить короля, — ответил Кулейн, вставая, и взял свой серебряный посох. Разъяв его на середине, он схватил в обе руки по короткому мечу, стремительно повернулся и побежал к дамбе. Олег последовал за ним, одним взглядом остановив хромого бриганта.

Готы спешились, и несколько уже шли по насыпи.

В воздух взвилась стрела, и меч Кулейна отбил ее от самой груди Олега.

За первой последовала вторая и третья. От второй Кулейн уклонился, третью отбил.

— Ты очень искусен, — заметил Олег. — Может, как-нибудь на днях научишь меня этой штуке.

Прежде чем Кулейн успел ответить, готы ринулись вперед. Однако двигаться они могли лишь по двое. Кулейн шагнул вперед, отбил рубящий удар и распорол живот первого. Олег поднырнул под бешено занесенный меч, ударил врага в подбородок, и второй воин, свалившись в воду, сразу пошел на дно под тяжестью доспехов.

Мечи Кулейна казались двумя арками мерцающего серебра — с такой быстротой он оплетал теснящихся воинов страшной сетью смерти. Рядом с ним Олег Хаммерханд сражался со всем доступным ему искусством, но тем не менее их неумолимо оттесняли к Острову.

На мгновение готы остановились, и Кулейн перевел дух. Кровь сочилась из царапины на его виске и текла из более глубокой раны в плече. Олег был ранен в бедро и в бок. Но они твердо держались на ногах.

Прасамаккус на склоне холма мог только следить со скорбным восхищением, как эти двое бросали вызов невозможному. За их спиной солнце закатывалось в золото и багрянец, и вода под сумеречной дымкой была алой. Вновь готы рванулись вперед и были встречены холодным железом и доблестью.

Кулейн поскользнулся, и в бок ему вонзился меч, но его меч ударил снизу в пах врага, и тот с воплем откинулся на спину. Кулейн выпрямился, отбил новый удар и вторым мечом рассек горло нападающему. Олег Хаммерханд умирал. Ему пронзили легкое, и кровь, пенясь, стекала по его бороде; живот был рассечен мечом, владелец которого пал от ответного чисто инстинктивного удара.

С бешеным ревом гнева и бессилия Олег врезался в ряды готов, тяжестью тела сбивая их с ног. Со всех сторон в него вонзались мечи, но в самый момент смерти его кулак опустился на шею ближайшего из врагов и сломал ее. Когда он упал, Кулейн бросился в гущу свалки, рубя, и коля обоими клинками. Готы в растерянности снова отступили.

Прасамаккус закрыл глаза. По его щекам струились слезы. Ему невыносимо было смотреть на гибель Владыки Ланса, но не хватало духа отвернуться. Вдруг справа от себя он услышал топот марширующих ног. Прасамаккус выхватил охотничий нож и захромал навстречу, готовый умереть. Первым, кого он увидел, был Гвалчмай, который шел рядом с Северином Альбином. За ними шагали последние воины Девятого легиона Утера — седые ветераны, давно пережившие пору расцвета своих сил, но сохранившие гордую осанку. Гвалчмай бросился к нему.

— Что тут происходит, мой друг?

— Кулейн пытается удержать дамбу. Готы ищут тело короля.

— Девятый, ко мне! — крикнул Северин, и его гладий выскользнул из бронзовых ножен. С громовым криком восемьдесят легионеров выстроились рядом с ним, словно годы покоя были лишь сном в летнюю ночь.

— Клин! — скомандовал Альбин, и легионеры на обоих флангах попятились, образуя легендарный «наконечник. копья». — Боевой шаг! Вперед!

Клин выдвинулся на луг, где большая толпа готов все еще ждала своей очереди двинуться по скользкой дамбе. Они увидели приближающийся отряд и уставились на него, не веря глазам. Некоторые даже захохотали при виде седых волос новых врагов, но смех быстро замер, когда железные мечи врубились в их ряды и клин пробился к дамбе.

Гот гигантского роста кинулся на Альбина, но его бешеный удар был отбит, и гладий впился в его шею.

— Рога! — крикнул Альбин, и ветераны мгновенно перестроились в грозный строй «бычьи рога», зажав растерявшихся готов в полукольцо. Они начали беспорядочно отступать.

— На них! — взревел Альбин, и легионеры устремились вперед.

Готы не выдержали и бросились врассыпную. На дамбе Кулейн, истекая кровью, струящейся из десятка ран, видел, как враги попрыгали в воду, лишь бы избежать встречи с ветеранами Девятого. Они отчаянно барахтались, но доспехи увлекли варваров на дно. Кулейн упал на колени, уступив неимоверной слабости.

Мечи выпали из его рук.

Гвалчмай подбежал к нему и подхватил на руки, не дав упасть в озеро.

— Защищайте дамбу, они вернутся, — приказал Кулейн.

— Я отнесу тебя на Остров, там ты найдешь исцеление.

Обхватив Кулейна еще могучими руками, старый кантий понес его по дамбе на Остров, откуда несколько женщин следили за битвой. Ноги у него скользили, он пошатывался.

— Помогите мне! — позвал он, и женщины после некоторых колебаний приняли его ношу и отнесли умирающего в круглую залу.

Лейта смотрела, как они положили Кулейна на мозаичный пол, подложив под голову раненому свернутый плащ. На ее лице не отразилось никакого чувства.

— Спасите его, — попросил Гвалчмай. Одна из женщин обнажила грудь Кулейна, взглянула на страшные раны и вновь прикрыла их.

— Вам же подвластна магия! Вы же целительница!

— Ему магия помочь не в силах, — тихо сказала другая женщина.

— Дай ему отойти в покое.

Подошел Прасамаккус и встал на колени рядом с Кулейном.

— Вы с Олегом убили тридцать одного, — сообщил он. — Вы были несравненны. Легионеры Альбина охраняют дамбу. Мы защитим короля и его сына.

Глаза Кулейна приоткрылись.

— Гьен?

— Ее здесь нет, — прошептал Прасамаккус.

— Скажи ей… — Кровь запузырилась в пронзенных легких.

— Кулейн? Бог мой! Кулейн!

— Он умер, мой друг, — произнес Гвалчмай.

Прасамаккус закрыл глаза покойному и с трудом поднялся на ноги. В дверях он увидел Лейту. Ее глаза были широко раскрыты.

— Он звал тебя, — с упреком сказал бригант. — А ты даже в этом ему отказала. Где твоя душа, Гьен? На тебе одеяние христианки. Где твоя любовь?

Не говоря ни слова, она повернулась и ушла.

Глава 16

Лекки, чье худенькое тельце и волосы Карил отмыла от грязи, сидела на лошади и с этой огромной высоты смотрела по сторонам. Позади нее сидел отец, самый высокий и самый сильный человек в мире. Теперь она могла ничего не бояться. Она жалела только, что ее отец забыл, как говорят на человеческом языке. Но все равно улыбка у него была, как солнце на заре, а руки мягкими и очень ласковыми.

Она покосилась на свою новую тунику из серой шерсти, обметанную черной ниткой. Такую теплую и мягонькую, совсем как сапожки из овчины, которые подарила ей Карил. Ничего подобного ей и не снилось. Отец погладил ее по плечу и указал на небо.

Там клином летели лебеди, их шеи были прямыми, точно стрелы.

Лошадь, которую дал им Аста, была старой кобылой шестнадцати ладоней в холке, с прогнутой спиной, и трусила она очень неторопливо. Но Лекки еще никогда не ездила верхом, и разбитая кляча казалась ей могучей лошадью, способной вихрем унестись от самого быстрого боевого коня готов.

Когда солнце поднялось очень высоко, они остановились перекусить, и Лекки могла бегать по полянке в своих новых сапожках, забыв про острые камешки в траве. А ее отец придумал смешную игру — показывал на деревья, на небо, на корни, на все такое простое и знакомое и называл их непонятными словами. Правда, запомнить их было легко, и он словно бы радовался, когда она правильно их повторяла.

Под вечер она увидела вдалеке готов, которые ехали навстречу им по дороге. Отец направил кобылу в чащу, где они спешились и выжидали, пока готы не проехали мимо. Но она не испугалась: их было меньше двадцати, и она знала, что ее отец убьет их всех.

Позднее они устроились на ночлег в неглубокой пещере. Сон быстро объял его, но принес видения…

На фоне звезд он увидел очертание огромной фигуры — облака завивались у ее колен. Голова наводила ужас — пылающие огнем глаза, зубы из наточенного железа. Рука медленно тянулась к Мечу, который плыл в небе лезвием вниз. По другую сторону Меча, отвернувшись от него, стояла прекрасная женщина. Внезапно вверху надо всем появилась сверкающая звезда, словно большая серебряная монета, стремительно скользящая по небосводу. Гигант, съежившись, отпрянул от звезды, и Меч будто стал меньше. Потом все исчезло, и Галеад увидел Кровавого короля во дворе Эборакума, без одежды, совсем одного. Когда из зияющего туннеля выскочили чудовища, король швырнул свой Меч в воздух и выкрикнул одно-единственное слово.

Галеад же обнаружил, что сидит в чудесном саду, исполненном

бесконечной безмятежности и мира. Он знал, кого увидит там.

— Добро пожаловать, — приветствовал его Пендаррик.

— Я бы мог оставаться тут вечно, — сказал Галеад, и Пендаррик улыбнулся.

— Я рад, что ты способен воспринимать гармонию. Ты направляешься на Хрустальный Остров?

— Да.

— Там Утер.

— Живой?

— Этому еще предстоит решиться. Отыщи Моргану, владычицу Острова, и убеди еще раз последовать совету Пендаррика. Ты понял свое сновидение?

— Нет. Только одно: великан — Вотан, а Меч — это Меч Утера.

— Звезда — комета, которая проносится по небосводу один раз в жизни каждого человека. Она состоит из Сипстрасси, и когда приближается к Земле, то втягивает свою магию назад, в себя. В давние времена обломок этой кометы рухнул в наш мир и породил магию. Теперь, пролетая вновь, она втянет часть этого волшебства. Настанет миг, Галеад, и ты узнаешь его — когда судьба миров будет брошена на чашу весов. И тогда скажи владыке Меча, чтобы он отдал его тебе. Подними клинок к небу и скажи то, чего желаешь.

— Почему ты никогда не говоришь просто? Все это для тебя игра?

Пендаррик покачал головой.

— Неужели, по-твоему, я с радостью не поделился бы с тобой мудростью, чтобы спасти мир? Но это не путь познания Таинств. Для каждого человека жизнь — это странствование в поисках знания и ответов на извечные вопросы: кто я? почему я здесь? Если я велю тебе пойти в такое-то место и произнести Слово Силы, что ты узнаешь, кроме того, что Пендаррик — колдун? Но если я велю тебе пойти в такое-то место и сказать то, что скрыто в твоем сердце, а это и окажется Словом Силы, тогда ты узнаешь нечто неизмеримо большее. Ты войдешь в Круг Таинства и достигнешь его центра.

— А если нет?

— Тогда зло восторжествует, а мир не изменится.

— Почему такая ответственность возлагается на меня?

— Потому что ты наименее способен справиться с ней. Ты проделал большой путь от жадного похотливого принца Урса до рыцаря Галеада, который спас ребенка. Продолжай свой путь.

Галеад проснулся на заре. Лекки еще спала, и он сварил в котелке овсянку. После завтрака оседлал кобылу, и они затрусили на северо-запад.

Ближе к полудню, съехав в рощу, Галеад оказался лицом к лицу с десятком всадников в рогатых готских шлемах. Он натянул поводья и уставился на воинов, а Лекки прижалась к нему, дрожа от страха.

Их предводитель выехал вперед и заговорил по-сакски.

— Я из Галлии — ответил Урс на языке сикамбров. Тот удивился.

— Далеко же ты забрался от своего дома, — заметил он, а его товарищи подъехали поближе, обнажив мечи.

Галеад приготовился бросить Лекки в кусты и драться до последнего вздоха.

— Кто эта девочка?

— Сирота. Ее деревню сожгли, а мать убили.

— Что поделаешь, война! — Сакс пожал плечами и подъехал еще ближе.

Он наклонился к Лекки, ее глаза расширились от ужаса, и Галеад весь напрягся. Его рука скользнула к мечу.

— Как тебя зовут, малышка? — спросил всадник по-сакски.

— Лекки.

— Не бойся.

— Я не боюсь, — объявила она. — Мой отец самый большой убийца, и он перебьет вас всех, если вы не ускачете.

— Ну, тогда нам лучше ускакать, — ответил с улыбкой гот, выпрямился и снова посмотрел на Галеада. — Храбрая девочка, — сказал он, переходя на сикамбрский. — Она мне понравилась. Почему она говорит, что ты ее отец?

— Потому что теперь мне досталась честь стать им.

— Я сам сакс, а потому знаю, что такое честь. Заботься о ней хорошенько.

Он взмахнул рукой, миновал вместе со своими товарищами изумленного Галеада и продолжал свой путь. Но когда отряд отъехал шагов на тысячу, предводитель вновь придержал коня и оглянулся на одинокого всадника.

— Почему мы его не убили? — спросил его помощник. — Он же не сакс!

Начальник пожал плечами.

— Прах меня подери, если я знаю! Я уехал из этой проклятой страны семь лет назад и поклялся, что никогда сюда не вернусь. У меня тут осталась беременная жена. И я все подумывал отыскать ее… и моего сынишку. Я как раз думал о семье, когда увидел этого всадника, ну и растерялся немножко.

— Так можно догнать его и прикончить.

— Да нет, пусть себе едет. Малышка у него славная.

Вотан провел Андуину через лабиринт коридоров в анфиладу маленьких комнат в самом сердце крепости. В центре наиболее обширной стоял темный круглый стол, на котором покоился череп. Серебряный Обруч охватывал лобную кость. Вотан придвинул стул к столу.

— Садись! — приказал он и положил одну руку на череп, а другую на затылок Андуины. Она почувствовала, что ею овладевает тяжелая дремота и в панике попыталась сопротивляться ей, но сон одолевал, и она уступила ему.

Вотан закрыл глаза.

…И открыл их в своем шатре перед Виндокладией менее чем в одном переходе от Великого Круга под Сорвиодунумом.

— Цурай! — позвал он. Тут же полог откинулся, и подошел его помощник. Смуглое лицо окаменело от страха. Вотан улыбнулся.

— Приведи девушку Рианнон.

— Слушаю, владыка.

Несколько минут спустя появились два воина с девушкой. Вотан уже сидел на деревянном троне. Он отослал стражей и посмотрел сверху вниз на ее лицо, когда она упала на колени.

— Ты привела моих воинов к предателю, Олегу, однако он спасся?

— Да, мой господин.

— А тех, кто был с ним, убили?

Она онемело кивнула, заметив свирепый блеск в его глазах и что-то зловещее в этих словах, словно змеиное шипение.

— Но ты не назвала их имен.

— Они не были предателями, мой господин, просто британцами.

— Лжешь! — прошипел он. — Девушка — принцесса из Рэции.

Рианнон вскочила, пытаясь укрыться от его глаз, прожигавших ее насквозь. Когда она была уже у выхода, он поднял руку. Словно невидимая петля захлестнула ее и потащила назад.

— Тебе не следовало лгать мне, милашечка, — прошептал он, когда девушку швырнуло к его ногам. Ладонь Вотана легла ей на лоб, и ее глаза закрылись.

Он поднял спящую, положил на богатое ложе позади трона. Ладони царя прижались к лицу пленницы, и он закрыл глаза, сосредотачиваясь. Когда он открыл их и опустил руки, черты Рианнон бесследно исчезли — перед ним было прекрасное овальное лицо Андуины. Он глубоко вздохнул, успокаиваясь перед Зовом, затем осторожно прикоснулся большими пальцами к векам спящей. Судорожный вздох приподнял ее грудь, руки шевельнулись.

Он отступил на шаг.

— Проснись, Андуина, — приказал он.

Девушка села, моргая, потом встала с ложа, подошла к выходу и в безмолвном удивлении устремила взгляд на небо. Когда она обернулась, в ее глазах стояли слезы.

— Как ты это сделал? — спросила она.

— Я — бог, — ответил он.

В бездне Пустоты Рианнон тоже открыла глаза…

И закричала.

Галеад и Лекки добрались до озера на закате, через два дня после того, как ветераны Девятого легиона овладели дамбой, которую в этот час закрыла поднявшаяся вода. По римскому обычаю на берегу было построено временное укрепление. На свеженасыпанных валах несли дозор воины с прямыми спинами — ветераны самых сокрушительных военных сил, какие знала земля.

У входа Галеад был остановлен двумя часовыми, один из них сходил за Северином Альбином. Полководец дважды видел Урса, но не белокурого рыцаря, каким стал меровей. Спешившись, Галеад объяснил, что был в Галлии с Викторином. Тогда его отвели в бревенчатое укрепление и велели дожидаться Гвалчмая. Лекки налили похлебки, и Галеад сел рядом с ней за грубо сколоченный стол. Час спустя вошел Гвалчмай в сопровождении Прасамаккуса. Лекки спала на коленях Галеада, прислонив голову к его груди.

— Так кто ты такой? — спросил высокий кантий.

— Я Урс, но король изменил мое лицо… чтобы меня не опознали, как принца дома Меровея. Теперь мое имя Галеад. Меня послали с Викторином.

— А он где?

— Он опасался засады и приказал мне добраться в Британию в одиночку. Думаю, он погиб.

— А как мы можем узнать, не предатель ли ты?

— Никак, — ответил Галеад просто. — И я не виню вас за ваши опасения. Мне явился человек и велел отправиться на Остров. Сказал, что я должен найти женщину, которая правит здесь. По-моему, очень важно, чтобы я увидел ее. Пусть даже как ваш пленник.

— Какой человек? — спросил Гвалчмай.

— Он сказал, что его имя Пендаррик. Золотые волосы, лет тридцати или старше.

— И что велено передать правительнице?

— Я должен убедить ее еще раз последовать совету Пендаррика.

— Ты знаешь, что означают эти слова?

— Нет.

Прасамаккус сел и вместе с Гвалчмаем принялся подробно расспрашивать Галеада о его странствиях и приказаниях, которые он получил от Утера. Наконец, удовлетворенные его объяснениями, они отвели его к плоскодонке. С Лекки на руках Галеад сел на корме и ощутил, как на него нисходит безмятежность Острова.

Они вытащили лодку на песок в укрытой деревьями бухте и поднялись по откосу к селению. Галеад увидел, что оно состоит из двенадцати хижин, кольцом окружающих круглый дом. Несколько женщин в темных одеяниях словно не заметили прибывших, а те направились к хижине западной части круга. Внутри она была устлана коврами и одеялами. Возле маленькой железной жаровни, в которой тлели угли, стояли глиняные кувшины. Галеад положил Лекки и укрыл ее одеялом.

— Твой меч, — сказал Гвалчмай, едва Галеад выпрямился. Он вынул оружие из ножен и протянул кантию рукоятью вперед.

— Теперь ты можешь увидеть короля, — сказал Прасамаккус.

Они направились в залу, и Галеад молча стоял, глядя на два неподвижных тела, лежащие рядом на круглом столе.

Поблизости сидели три женщины, склонив головы в молитве. Галеад обернулся к Прасамаккусу.

— И мы ничего не можем сделать?

Бригант покачал головой. Дверь в глубине отворилась, и вошла Лейта. Прасамаккус и Гвалчмай поклонились ей, а она остановилась перед Галеадом.

— Еще один странник! — воскликнула она. — И чего желаешь ты?

— Ты правительница Острова?

— Я Моргана.

Он передал ей слова Пендаррика и увидел, как она улыбнулась.

— Что же, — сказала она, — это просто. Однажды он велел мне поднять мою руку высоко в воздух и схватить то, чего я коснусь.

Она подняла тонкую руку, сжала кулак, опустила его и поднесла к лицу Галеада. Ее пальцы раскрылись.

— Вот! Ничего. Других поручений у тебя нет?

— Нет, госпожа.

— Ну так возвращайся к твоей маленькой войне, — отрезала она.

Он смотрел, как она уходит, и заметил, что она даже не взглянула на бездыханные тела.

— Не понимаю, — проговорил он.

К нему подошел Прасамаккус.

— Четверть века назад, в другом мире она, стоя на вершине холма, подняла руку. Ее пальцы словно исчезли, а когда она опустила руку, то держала в ней Меч Силы. С его помощью она вывела из Пустоты Утера с Девятым легионом и помогла низвергнуть Царицу-Ведьму. И Утер отвоевал королевство своего отца.

— Так значит она — королева?

— Да.

— Пендаррик как будто ошибся. А кто этот молодой воин рядом с королем?

— Его сын Кормак. Ты молиться умеешь?

— Начинаю учиться.

— Тут самое подходящее место для этого, — заметил бригант, склоняя голову.

Лекки проснулась в хижине. Было темно, ветер шелестел и посвистывал в кровле у нее над головой.

— Фадер? — сердечко у нее екнуло от страха. Она вспомнила, как ела похлебку, которую ей налил воин… а что было потом? Она сбросила одеяло и выбежала наружу. Тишина. Она была совсем одна. — Фадер? — позвала она еще раз, и голос у нее задрожал. Из глаз покатились слезы, и она кинулась бежать. Вдруг из мрака перед ней появилась белая фигура, будто дух ночи.

Лекки вскрикнула и попятилась. Но тут перед ней на колени опустилась женщина.

— Не бойся, — сказала она по-сакски, неправильно выговаривая слова, но голос у нее был ласковый. — С тобой тут не случится ничего плохого. Кто ты?

— Меня зовут Лекки. Где мой отец?

— Сначала войдем-ка внутрь, чтобы ты не мерзла. — Она протянула руку, и Лекки уцепилась за нее, позволив увести себя в другую хижину, где в железной жаровне весело пылал огонь. — Хочешь молока?

Лекки кивнула, и женщина налила молоко в глиняный кубок.

— Ну, а кто твой отец?

Лекки описала его самыми восторженными словами, какие знала.

— Он сейчас со своими друзьями и скоро придет к тебе. Но почему такая маленькая девочка, как ты, путешествует с воином? Где твоя мать?

Лекки отвернулась. Губы у нее крепко сжались, глаза наполнились слезами. Моргана наклонилась и взяла ее за руку.

— Что случилось?

Девочка сглотнула и помотала головой.

Моргана закрыла глаза и погладила девочку по белокурым волосам. Черпая силу из Таинств, она слилась с ребенком, увидела озверелых воинов в крылатых шлемах, резню и ужас. И еще она увидела Галеада.

Она притянула девочку к себе, обняла, поцеловала в лоб.

— Все будет хорошо. Тут тебя никто не тронет, а твой отец скоро придет.

— Мы всегда будем вместе, — сказала Лекки, повеселев. — А когда я вырасту, я на нем женюсь.

Моргана улыбнулась.

— Маленькие девочки не женятся на своих отцах. Ложись-ка спать.

Лекки скоро уснула, а Моргана тихо сидела у жаровни, обхватив колени. В памяти ее вставали картины ее юности. Она любила Кулейна именно так, как Лекки полюбила Галеада — безыскусной всепоглощающей страстью девочки, за которой приехал ее рыцарь. И теперь она поняла, что не вся вина лежала на Кулейне. Он пожертвовал многими годами, чтобы вырастить ее, и всегда поступал благородно. Но она, едва он приехал в Камулодунум, пустила в ход всевозможные ухищрения, чтобы разбить броню его одиночества. Это она толкнула его на предательство друга. Однако Кулейн ни разу не упрекнул ее и принял всю вину на себя.

— Я так жалею, Кулейн, — прошептала она, — так жалею!

Но он был мертв и не слышал ее.

Из глаз Морганы хлынули слезы, смывая горечь долгих лет.

Горойен вошла в тронный зал, сверкая серебряными доспехами. К ее поясу были пристегнуты два коротких меча. Кормак, Мэдлин и британские римляне встали.

— Я помогу тебе, Кормак, — сказала она. — Вскоре к тебе придет Гильгамеш и доложит, что войско Царицы-Ведьмы готово выступить.

Кормак низко поклонился ей.

— Благодарю тебя, госпожа.

Ничего более не сказав, царица покинула залу не обернувшись.

— Как ты ее убедил? — спросил Мэдлин.

Кормак пропустил его вопрос мимо ушей.

— Есть ли уверенность, что Вотана нет в Башне? Ты сказал, что воины, ее охраняющие, называются верными. Но разве можно быть верным тому, кого никогда не видел?

— Уверенности у нас нет, но нам известно, что теперь Вотан обитает в мире плоти и очень там занят. Мы все видели оба мира. В каком бы ты пожелал жить, Кормак?

— Я намерен быть честным с Горойен, — сказал Кормак, вновь словно не услышав его вопроса. — А для этого мне надо знать, что ты задумал. Ты был мне очень полезен, Мэдлин. Оказался рядом, когда я попал в этот проклятый край… словно поджидал меня. И эта глупая шутка с монетой — ты же знал, что я не мертв.

— Да, — признался Мэдлин, — ты прав, но я был верен своему долгу — вернуть Утера в мир живых.

— Лукавишь. Тут совсем другое, — возразил принц. Теперь Викторин и остальные британцы слушали их очень внимательно, а Мэдлин проявлял все больше беспокойства. — Ты желаешь одного, чернокнижник — вновь обрести свое тело. А это тебе удастся только тогда, когда мы завладеем душой Вотана.

— Конечно, я хочу вновь обрести плоть. И кто бы этого не хотел? Разве это свидетельствует о моем предательстве?

— Нет. Но если Утер освободится и вернется в мир, он попытается убить Вотана. И ты будешь обречен навеки прозябать здесь. Ведь так?

— Ты воздвигаешь дом из соломы.

— Ты так думаешь? Ты не хотел, чтобы мы шли к Горойен. Ты возражал против нападения на Башню.

— Ради спасения ваших душ!

— Не знаю, не знаю.

Мэдлин встал, его почти белесые глаза скользнули по тем, кто его окружал.

— Я помогал твоим кровным родичам, Кормак, более двухсот лет. Твои намеки постыдны. По-твоему, я слуга Вотана? Когда над Утером нависла опасность, я сумел ненадолго выбраться отсюда и предостеречь его. Вот почему он все еще жив — он успел спрятать Меч Силы. Я не предатель и никогда им не был.

— Если хочешь пойти с нами, Мэдлин, убеди меня в этом.

— Ты прав. Я знал, что ты не был мертв. Порой мне удается взломать Пустоту и заглянуть в мир плоти. Я видел, как ты пал в лесу среди Каледонских гор, и видел, как дюжий мужчина, бывший с тобой, унес тебя в хижину и положил на постель. На тебе был Сипстрасси, и твой товарищ, сам того не зная, привел в действие его силу. Он велел ему поддерживать твою жизнь. Но я знал, что ты на грани смерти и отправился к Вратам ждать тебя. Да, я хочу вернуться в мир плоти, но ради этого не принес бы в жертву жизнь Утера. Больше мне сказать нечего.

Кормак обернулся к Викторину.

— Ты знаешь его, и решать тебе.

Викторин заколебался, глядя Мэдлину в глаза.

— Он всегда вел свою игру, но сейчас не солгал. Я полагаю, нам следует взять его с собой.

— Хорошо, — рассудил Кормак, — только не спускай с него глаз.

Дверь открылась и вошел Гильгамеш, с ног до головы закованный в черно-серебряные доспехи. Темный шлем вновь скрывал его лицо. Он направился к Кормаку, и когда их взгляды скрестились, принц ощутил его ненависть, словно удар наотмашь.

— Войско собрано, и мы готовы выступить.

Кормак улыбнулся.

— Тебе все это не по вкусу, верно?

— Что мне по вкусу значения не имеет. Следуй за мной.

Он повернулся на пятке и вышел из залы.

Перед входом в гору кишел сонм теней: людей и чудовищ — красноглазых, с острыми клыками, с кожаными крыльями.

— Матерь Митры! — прошептал Викторин. — И это — наши союзники?

В середине скопища стояла Горойен, окруженная десятком огромных псов с огненными глазами.

— Иди же, принц Кормак, — позвала она. — Выступи в поход с Афиной, богиней войны!

Глава 17

Башня высилась над плоской равниной Пустоты, как черная гробница. Грозная крепость с одним шпилем, четырьмя зубчатыми парапетами и воротами в форме пасти демона, обрамленными клыками из темного железа.

Перед ней бродили огромные псы, некоторые величиной с низкорослую лошадь, но никаких следов войска Молека видно не было.

— Не нравятся мне эти ворота, — сказал Викторин, стоя рядом с Кормаком среди сонма теней.

— И не зря, — заметила Горойен. — Их зубы захлопываются.

— Их приводит в действие какой-то механизм? — спросил Кормак.

— Да, — ответил Мэдлин. — Молек взял за основу тот, который я создал для него в Вавилоне. За воротами скрыта система колес и рычагов.

— Тогда кому-то из нас придется взобраться на стену, — заключил Кормак.

— Нет, — возразила Горойен, — этого не понадобится.

Она подняла руку и сказала что-то на языке, не известном британцам. Чудовища вокруг нее расступились, пропуская высоких мужчин с кожей, бледной, как слоновая кость, с темными крыльями за плечами.

— Они отнесут вас на парапеты.

— Так не будем терять времени, — призвал Кормак.

Горойен вскинула голову, и из ее горла вырвался пронзительный жуткий вой. Ее псы прыгнули вперед и стремительно понеслись по темной равнине. Со стороны Башни донесся ответный вой, и псы Молека ринулись навстречу.

— Если вы не сможете удержать ворота открытыми, все погибло, — предупредила Горойен, и Кормак кивнул.

Крылатые твари с холодными глазами зашли британцам за спины и обхватили их длинными руками под мышки. Темные крылья развернулись, и Кормак почувствовал, как повис в воздухе. У него закружилась голова, свист крыльев отдавался у него в ушах завываниями бури. Они взмыли высоко над башней, и теперь Кормак увидел на парапетах воинов в доспехах — верных Молека. Навстречу ему взвились стрелы и, описывая пологие дуги, посыпались вниз: крылатая тварь оказалась слишком высоко.

Затем без предупреждения крылатые носильщики камнем попадали вниз, и Кормак услышал крики, вырвавшиеся у британцев, когда Башня словно понеслась им навстречу. Лучники на стенах выпустили последние стрелы — все мимо, и бросились врассыпную, когда твари распростерли крылья и отчаянно замахали ими, чтобы замедлить падение. Кормак почувствовал, как руки, держащие его, разжимаются на высоте в два человеческих роста над парапетом. Он подобрался, подогнул колени и, когда тварь выпустила его, легко удержался на ногах, уже обнажая меч. Вокруг него собрались остальные британцы, и рядом с ними возникла черная фигура Гильгамеша.

На несколько мгновений на парапете все застыло в неподвижности. Затем, обнаружив, как малочисленны их противники, верные бросились в атаку. С оглушительным боевым кличем Гильгамеш прыгнул им навстречу, движение его меча, обрушившегося на них, слилось в один полукруг. Кормак и остальные кинулись ему на подмогу, и закипел бой. Ни раненые, ни павшие не мешали сражающимся: получивший смертельный удар шатался и… исчезал. Ни крови, ни предсмертных воплей.

Викторин дрался, как всегда — хладнокровно и расчетливо. Он с изумлением наблюдал невероятное воинское искусство Гильгамеша, который вступал в схватку, будто неторопливо скользя по воздуху. Это, как хорошо знал Викторин, было венцом рукопашной — умение создавать вокруг себя пространство, чтобы обретать свободу думать и двигаться. Кормак рядом с ним рубил и колол в яростном безумии, и его безрассудство достигало тех же результатов, что и совершенное изящество Гильгамеша. Воины падали перед ним, точно листья, обрываемые осенним ветром. Верных медленно, но неумолимо оттесняли все дальше по узкому парапету.

На равнине орда теней добралась до ворот — и зубы сомкнулись с оглушительным лязгом. Вновь Горойен отправила в вышину крылатых тварей, и они кружили над защитниками Башни, ныряли вниз, и холодные ножи взрезали незащищенные горла.

Кормак разделался с очередным противником, прыгнул вперед и побежал по стене над ордой теней далеко внизу. Верный замахнулся на него мечом, принц отбил удар, потерял равновесие и покачнулся на самом краю, но удержался на ногах, побежал дальше и вскарабкался по внешней стене надвратной башни. На верхнем парапете стояли два воина, оба с луками. Кормак отпрыгнул в сторону, и стрела просвистела мимо. Бросив луки, они вытащили короткие кривые мечи и кинулись на него вдвоем. Он отбил один удар, и его меч рассек шею нападавшего, но второй лучник пинком опрокинул Кормака на каменные плиты, и меч вылетел из руки принца. Он попытался вскочить, но острие кривого меча уже коснулось его горла.

— Ты готов к смерти? — прошептал лучник.

Внезапно в горло верного вонзился нож, и он исчез, а Гильгамеш легко спрыгнул к Кормаку.

— Глупец! — прошипел он.

Кормак подобрал свой меч и огляделся. Вниз к воротам вела лестница, он шагнул к ней и начал спускаться. В помещении под сводами, как и предупреждал Мэдлин, он увидел сцепленные зубцами колеса и рычаги. Рядом сидели трое. Гильгамеш коснулся плеча Кормака и бесшумно выступил вперед. Воины увидели его, выхватили мечи…

… и упали мертвыми.

— Ты искусный боец, — сказал Кормак.

— Только этого мне не хватало! — отозвался Гильгамеш. — Хвали деревенского олуха! Как действует это приспособление?

Кормак поглядел на сцепленные шестерни, ища очевидное — и нашел.

— Вот, по-моему, — указал он на темную ручку, торчавшую из самого маленького колеса. Он ухватил ее и начал вращать справа налево.

— Откуда ты знаешь, что вертеть надо в эту сторону? — спросил Гильгамеш.

— А в другую сторону она не поворачивается, — ответил Кормак с улыбкой. — Это тебе ничего не говорит?

Гильгамеш что-то буркнул и побежал ко второй двери.

— Едва они заметят, что клыки начали подниматься, то будут тут как тут. — Он еще не договорил, а на лестнице уже послышался топот. Кормак завертел ручку как можно быстрее, его мышцы вздулись каменными буграми. Дверь распахнулась, и внутрь ворвались воины. Гильгамеш быстро разделался с ними, но им на смену вбегали все новые, тесня Гильгамеша.

Наконец ручка перестала вращаться. Кормак схватил чей-то упавший меч и всадил его между спицами двух самых больших колес. Потом кинулся на помощь Гильгамешу, и вместе они отразили натиск.

Снизу донесся лязг мечей. Верные бились исступленно, чувствуя, что участь их решена. Но за их спинами появились чудовища-тени, и бой кончился.

Кормак проскочил между чудовищами на лестнице и устремился в проход под воротами. Там царил полный хаос. Он увидел, что Горойен отбивается от трех воинов и поспешил к ней. Его меч обрушился на ее левого противника. Повернувшись на пятке, Горойен вонзила меч в живот второго, а другим — отразила меч третьего воина, и Кормак сразил его ударом в живот.

Повсюду верные отступали. Викторин и восемь уцелевших британцев подбежали к Кормаку.

— Король! — воскликнул Викторин. — Мы должны найти его!

Кормак думал только об Андуине, однако кивнул. Вместе они проложили себе путь к центральной башне и оказались в длинной зале. Мимо них пробегали мужчины и женщины, в панике ища убежища. Какая-то женщина метнулась к Кормаку и вцепилась ему в локоть. Он высвободился и узнал Рианнон.

— Что ты тут делаешь? — спросил он, оттаскивая ее в сторону. Британцы окружили их кольцом мечей.

— Меня отправил сюда Вотан, — прорыдала она. — Молю, помоги мне!

— Ты видела Андуину?

— Нет. Один из стражей сказал, что Вотан забрал ее назад в мир.

— Назад? Я не понимаю…

— Это обещание, которое он дает своим верным. У него есть способ вернуть их к жизни.

Сердце Кормака сжалось, и его захлестнула волна неистового гнева. Что еще ему предстоит? Он проник за грань смерти, но судьба сыграла с ним злую шутку даже здесь.

— Король! — напомнил Викторин настойчиво.

— Отведи нас в темницы, — приказал Кормак Рианнон. Белокурая девушка кивнула и направилась к широкой лестнице, уводившей вниз. Спустившись следом за ней, они очутились в тесном проходе, освещенном факелами и полном теней.

Внезапно когтистая лапа стиснула шею Рианнон. Раздался отвратительный хруст ломающихся костей, и девушка исчезла. Кормак прыгнул вперед, и, рыча от ярости, перед ним выросло чудовище с волчьей головой. Кормак всадил ему в брюхо меч по рукоять, и оно исчезло.

Двери темниц стояли распахнутыми, кроме одной в самом конце прохода. Кормак отодвинул засов и открыл дверь. Зрелище внутри было омерзительным: крысы, облепив человека с головы до ног, грызли его. Взмахнув мечом, Кормак перерубил огненные цепи, сковывавшие его тело. Узник упал на пол, а крысы разбежались, едва в темницу вошли британцы. Раны на теле человека мгновенно зажили, но глаза оставались пустыми, по отвисшему подбородку текла слюна.

— Он лишился рассудка, — заключил Кормак.

— Не знаю, — бормотал Утер. — Не знаю.

— С тобой друзья, государь, — пошептал Викторин. — Друзья!

— Не знаю.

Они медленно повели его по проходу и вверх по ступенькам в тронный зал, где теперь сидела Горойен. Гильгамеш стоял рядом с ней. Залу заполняли чудовища-тени. Они расступились, давая дорогу кучке британцев.

Горойен поднялась с трона, медленно пошла к ним навстречу и остановилась перед Утером, глядя в его пустые глаза.

— Было время, когда я была бы счастлива увидеть его таким, — сказала она. — Но не теперь. Он был могучим человеком и прекрасным врагом. Когда я была девочкой, мой отец любил повторять: «Да пошлют нам боги достойных врагов. Ибо только они делают нас сильнее». Утер был сильнейшим из сильнейших врагов. — Она обернулась к Кормаку и увидела в его глазах страдание. — А твоя возлюбленная?

— Вотан… Молек… забрал ее с собой назад в наш мир.

— Значит, ты должен вернуться туда, Кормак. И быстро! — Горойен указала на его правую ладонь. Там угнездилась темная тень. Круглая и полупрозрачная.

— Что это? — спросил он.

— Черная монета. Стоит ей затвердеть, и возврата больше не будет.

Мэдлин ждал в покоях Молека, сжимая в руке тонкий кинжал. Над серебряным обручем черепа вспыхнуло сияние, и в воздухе возникла человеческая фигура. Когда она стала плотней, Мэдлин шагнул к ней за спину и взмахнул кинжалом. С поразительной быстротой человек обернулся, и его сильные пальцы сомкнулись на запястье Мэдлина.

— Еще бы чуточку, Мэдлин, — прошипел Вотан, вырывая кинжал и отталкивая от себя седобородого волшебника. Потом вышел в коридор, посмотрел по сторонам, вернулся и закрыл дверь.

— Итак, — сказал он, — одна империя пала. Отличная работа, владыка-волшебник.

— Убей меня! — взмолился Мэдлин. — У меня больше нет сил терпеть!

Вотан захохотал.

— Не торопись! Ты отправил меня сюда две тысячи лет назад, и теперь пришла твоя очередь наслаждаться невообразимыми чудесами Пустоты': яствами без вкуса, женщинами без страсти, вином без опьянения. А если это так уж тебе приестся, ты всегда сможешь покончить со своей жизнью.

— Возьми меня назад. Я буду служить тебе.

— Это ты уже обещал. Ты говорил, что мальчишке, Кормаку, наверное, известно, где Меч. Однако он о нем ничего не знает.

— Я еще могу его отыскать. Они спасли короля, а он доверяет мне.

— От твоего короля мало что осталось.

— Прошу тебя, Молек…

— Прощай, Мэдлин. Я передам Пендаррику твои добрые пожелания.

Вотан замерцал и исчез. Мэдлин некоторое время стоял, глядя на череп, на серебряный обруч, потом взял череп и пошел с ним в залу.

Он преклонил колени перед Горойен.

— Вот, моя царица, дар дороже всех миров. Это тень-близнец черепа Молека при жизни. С его помощью ты можешь открыть путь в верхний мир, вернуть себя — и других — во плоть.

Горойен взяла череп, потом бросила его Гильгамешу.

— Уничтожь его! — приказала она.

— Но как же…

— Выполняй!

— Нет! — взвизгнул Мэдлин, но Гильгамеш уже швырнул череп на каменный пол, и он разлетелся на тысячи мелких осколочков. Сияющий серебряный обруч покатился по плитам. Мэдлин кинулся за ним, но обруч заклубился дымом и исчез. Волшебник упал на колени.

— Но почему? — закричал он.

— Потому что все кончено, Мэдлин, — ответила она. — Мы жили тысячелетия, а чего достигли? Направили человечество по пути безумия. Мне не нужна жизнь. И я больше не жажду никаких титулов. Царица-Ведьма мертва. И останется мертвой. — Она подошла к Гильгамешу и положила руки ему на плечи. — Время прощаться, мой милый. Я решила пойти по дороге дальше, чтобы увидеть, где она кончается. Но прошу у тебя еще одного.

— Все, что ты пожелаешь.

— Проводи Кормака и короля за Темную Реку.

— Исполню.

— Прощай, Гильгамеш.

— Прощай, моя мать. — Нагнувшись, он поцеловал ее в лоб, потом сошел с тронного возвышения и остановился перед Кормаком. — Попрощайся с друзьями. Ты возвращаешься домой, деревенщина.

— Мы проводим тебя, — сказал Викторин.

— Нет, — возразил Кормак, пожимая его руку. — Вам надо идти вперед, да сопутствуют вам ваши боги.

Викторин поклонился и подошел к Мэдлину.

— Пойдем с нами, — предложил он. — Быть может, Альбайн прав… и все-таки… рай существует.

— Нет! — крикнул Мэдлин, пятясь от него. — Я вернусь в мир! Вернусь!

Он повернулся и, спотыкаясь, вышел из залы в Пустоту.

Кормак склонился перед Горойен.

— Благодарю тебя, госпожа. Больше мне сказать нечего.

Она не ответила, и он, взяв Утера за руку, повел его из зала, следуя за высокой фигурой закованного в доспехи Гильгамеша.

Весь долгий путь Гильгамеш не сказал ни слова. Глаза его были устремлены вдаль, мысли оставались тайной. Страх Кормака все рос, по мере того, как монета на его ладони становилась темнее, плотнее.

Наконец они добрались до реки и увидели барку у разрушенного причала. Чудовище в ней, завидев Кормака, встало, и его красные глаза блеснули злорадным торжеством.

Гильгамеш шагнул к барке, протягивая меч перед собой. Чудовище словно бы улыбнулось и раскинуло руки, подставляя грудь. Меч погрузился в нее, и чудовище исчезло. Кормак спустил короля в утлое суденышко, потом спустился сам вместе с Гильгамешем.

— Почему он не сопротивлялся?

Гильгамеш снял шлем и бросил его в воду. Потом совлек с себя доспехи и швырнул туда же, взял шест, направил барку поперек реки и прижал ее к противоположному берегу.

Кормак помог Утеру выбраться из барки. Перед ними зиял вход в туннель, и Кормак обернулся.

— Ты пойдешь с нами?

Гильгамеш негромко засмеялся.

— Пойти с вами? Перевозчик не может покинуть свою лодку.

— Не понимаю.

— Когда-нибудь поймешь, деревенщина. На Реке всегда должен быть Перевозчик. Но мы еще встретимся.

Кормак взял короля за руку и начал подниматься по крутому склону к туннелю. Высоко над ними мерцал свет, словно отблески дальнего костра.

Кормак проснулся от ноющей боли в спине и мучительного голода. Он застонал и услышал женский голос:

— Хвала Господу!

Он лежал на чем-то твердом и при попытке пошевельнуться обнаружил, что тело словно окостенело, руки и ноги затекли. Над его головой стропила поддерживали высокую кровлю.

— Лежи-л ежи, юноша!

Он не послушался и принудил себя сесть. Женщина поддержала принца за локоть и принялась растирать ему спину. Рядом с ним лежал Кровавый король в полном вооружении. Его огненно-рыжие волосы отрасли, и у корней и на висках проглядывала седина.

— Он жив? — спросил Кормак, беря короля за руку.

— Жив. Успокойся.

— Успокоиться? Мы только что вышли из ада!

Дверь напротив него отворилась, и вошла женщина в белом одеянии. Глаза Кормака широко раскрылись: он узнал в ней мать, оставившую своего ребенка в пещере Сол Инвиктус.

СВОЮ мать.

В нем забушевали чувства, и каждое стремилось взять верх: гнев, изумление, любовь, печаль. Ее лицо все еще было прекрасным, в глазах стояли слезы. Она протянула к нему руки, и он обнял ее, притянул к себе.

— Мой сын, — прошептала она. — Мой сын. Мы поговорим немного погодя. Так много надо сказать… объяснить…

— Ничего не нужно объяснять. Я знаю, что произошло в пещере… и прежде. Мне больно, что жизнь принесла тебе столько страданий.

Кормак почувствовал, как ему в спину повеяло холодом, и услышал шаги нескольких человек. Оглянувшись, он увидел молодого рыцаря со светлыми, коротко остриженными волосами и двух стариков — высокого, чьи длинные седые волосы были заплетены в косу по обычаю южных племен, и щуплого, который шел, заметно прихрамывая. Они остановились и поклонились Кормаку.

— Добро пожаловать, — сказал старик с косой. — Я Гвалчмай, а это Прасамаккус и Урс, который называет себя Галеадом.

— Кормак Даймонссон.

Прасамаккус покачал головой.

— Ты сын Утера, верховного короля Британии. И наша надежда на будущее.

— Не возлагайте на меня надежд, — сказал он. — Когда все кончится, я вернусь в Каледонские горы. Здесь мне делать нечего.

— Но ты же рожден стать королем, — возразил Гвалчмай. — И другого наследника нет.

Кормак улыбнулся.

— Я родился в пещере, меня вырастил однорукий сакс, который знал о благородстве больше всех, кого мне довелось встретить с тех пор. Я не хочу быть наследником Кровавого короля. Я убивал людей и сражал демонов; я отправлял души во мрак и прошел через Пустоту. Этого достаточно.

— Ты должен всегда оставаться самим собой, принц Кормак. Ты упомянул Пустоту. Расскажи нам о короле, — обратился к нему Прасамаккус.

— Я привел его назад… Много вам будет от этого толку!

— О чем ты? — спросил Гвалчмай.

— Его разум…

— Довольно! — остановила их Лейта. — Король вернется. Он человек железной силы. А теперь все вы оставьте нас.

Несколько часов Лейта сидела рядом с королем, поглаживая его лоб или держа за руку.

Утер пошевелился. Вновь он прошептал два своих слова. И опять. И опять.

— Что ты хочешь сказать мне? — спросила она, но его глаза смотрели в никуда. Позади прозвучали шаги, и на лицо короля упала тень Галеада.

— Он все время повторяет «не знаю». Что это, чего он не знает, Галеад?

— Его пытали, чтобы найти Меч, и, думаю, он не знает, где он спрятан. Я видел во сне его последний бой. Он подбросил Меч высоко в воздух и выкрикнул имя.

— Чье имя?

— Твое, госпожа.

— Мое? Так где же Меч?

— Я много над этим размышлял, — сказал Галеад, — и мне кажется, я знаю ответ. Послать Меч тебе Утер не мог, он ведь думал, что ты умерла. Когда Пендаррик явился мне, он говорил загадками, но на самом деле слова его достаточно ясны. Он говорил о добре и зле, и я думал, что он подразумевал Вотана. Он сказал, что я должен распознать подлинного врага, и тогда пойму, как сражаться с ним.

— И кто же подлинный враг?

— Ненависть — вот враг. Когда я увидел сожженную сакскую деревню, я возненавидел готов. И казалось такой безделицей найти Лекки и взять ее с собой. Но я смог привезти ее сюда, и она познакомилась с тобой. Эта встреча растопила твое сердце, позволила преодолеть горечь. И теперь, как и должно, ты здесь с тем, кого любишь. И это ключ.

— Теперь и ты изъясняешься загадками Пендаррика.

— Нет, госпожа. Утер не послал Меч мертвой Лейте. Он послал его своей любви, думая, что Меч никуда не пропадет, и никакой враг его не отыщет.

— Что ты такое говоришь?

— Меч ждет, госпожа. Я не мог бы прийти к Моргане, владычице Острова, но только к женщине, которой принадлежит любовь короля.

Королева глубоко вздохнула и подняла руку, раскрыв пальцы. Их окружило пылающее сияние, словно по зале прокатилось эхо огня. Галеад заслонил глаза, потому что свет становился ослепительным, выливался из окон к двери, рвался вверх сквозь отверстие в кровле.

Прасамаккус увидел сияние через дверь своей хижины, услышал крики сестер, столпившихся перед круглым домом. Спотыкаясь, он выбрался наружу и увидел, что из дома вырываются столпы огня. Страшась за жизнь короля, он захромал туда, заслоняя локтем глаза. Его нагнали Гвалчмай и Кормак.

На дамбе в благоговейном молчании стояли ветераны Девятого, глядя, как ширится свет, затопляя золотом Остров Хрусталя.

В пятидесяти милях оттуда в Виндокладии готы тоже увидели это чудо, и сам Вотан, выйдя из шатра, стоял на безлюдном склоне холма и смотрел на пылающий свет, опаляющий небо.

А в круглой зале ослепленная блеском Лейта подняла руку и почувствовала, как ее пальцы сжали рукоять великого Меча. Медленно она опустила руку с ним, и свет померк. В дверях Прасамаккус и Гвалчмай упали на колени.

— Он послал его своей любви, — прошептала Лейта, и слезы хлынули из ее глаз, когда она положила Меч рядом с королем и сомкнула его пальцы на рукояти. — Меч у меня, — сказала она, — а теперь я должна найти своего короля. Посиди со мной, Галеад.

Голова ее поникла, глаза закрылись, и ее дух унесся в край снов с могучими деревьями и гордыми горами. На берегу озера сидел юноша с белокурыми волосами и кротким лицом.

— Туро, — сказала она. Мальчик поднял голову и улыбнулся.

— Я так надеялся, что ты придешь, — сказал он. — Тут такая красота! Я никогда отсюда не уйду.

Она села рядом с ним и взяла его за руку.

— Я люблю тебя, — сказала она. — И всегда любила.

Приподняв лицо, она поцеловала его ласково, нежно. Его руки свободно гладили ее тело. Они легли на траву и слились воедино.

— Туро! Туро! Туро! — простонала она и поцеловала его губы, а потом щеку, ощутив жесткие волосы бороды. Ее ладони гладили широкую спину мужчины, ласкали узлы мышц и бесчисленные шрамы.

— Утер!

— Я здесь, госпожа моя, — сказал он, нежно ее целуя, и вытянулся рядом с ней. — Ты нашла меня.

— Ты меня прощаешь? — спросила она.

— Да. Ты моя жена, и я люблю тебя теперь, как любил всегда.

— И ты хочешь остаться здесь?

Он грустно улыбнулся.

— А что происходит там?

— Войско Вотана приближается к Сорвиодунуму, а Меч спустился ко мне.

— К тебе? — с удивлением переспросил он. — Так это не сон? Ты жива?

— Я жива и жду тебя.

— Расскажи мне все.

Просто и без прикрас она рассказала ему, как Кулейн спас его тело и как сын Утера прошел через ад, чтобы спасти его душу. Она рассказала о жестоких победах, одержанных готами, и, наконец, о ветеранах Девятого легиона.

— Так значит, там у меня нет войска?

— Это так.

— Но у меня есть Меч, моя жена и мой сын. Этого более чем достаточно. Отведи меня домой.

Глава 18

Прасамаккус, Гвалчмай, Кормак и Галеад ждали у подножия Тора. Лейта велела им ждать пробуждения Утера, и вот уже два часа они сидели под ярким солнцем, ели хлеб и запивали его вином. К ним присоединился Северин Альбин, однако сел немного в стороне, глядя на юго-восток.

Под вечер к ним подошла Лейта.

— Он желает видеть тебя, — сказала она Кормаку.

— Наедине?

— Да. Ты и я — мы поговорим потом.

Кормак взобрался по крутому склону, не зная, что скажет своему отцу.

На вершине Тора он увидел, что Утер в доспехах сидит у круглой башни, а Меч лежит рядом с ним. Король поднял глаза и встал, а сердце Кормака забилось чаще — это не был сломленный человек, это был Кровавый король. Глаза оставались голубыми и холодными, как зимний ветер.

— Чего бы ты хотел от меня, Кормак? — спросил он, и голос его был глубоким и звучным.

— Только то, что ты всегда мне давал — ничего, — ответил Кормак.

— Почему же ты рисковал жизнью для моего спасения?

Кормак засмеялся.

— Не твоего, Утер. Я разыскивал женщину, которую люблю. Но ты был там, и, может быть, во мне заговорила кровь. Не знаю. Но мне не нужны ни ты, ни твое королевство. Мне нужна только Андуина.

— Жестокие слова, мой сын. Но я не стану оспаривать твое решение. Пожмешь ли ты мне руку, как мужчина мужчине, и примешь ли мою благодарность?

— Это — да, — сказал Кормак.

Кормак спускался с Тора с более легким сердцем, чем восходил.

Следующей была очередь Гвалчмая и Прасамаккуса, а затем Северина Альбина.

Он поклонился королю и сказал с укором:

— А я уж надеялся удалиться на покой! Однако жизнь без тебя была скучной.

Утер кивнул, они улыбнулись друг другу и пожали руки.

— Что теперь, Утер? Гриста моих стариков охраняют дамбу. Последние из пришедших сообщили, что готов более двенадцати тысяч. Мы атакуем их? Будем ждать?

— Мы пойдем на них с мечом и огнем.

— Прекрасно. Это откроет еще одну блестящую страницу в истории.

Утер рассмеялся.

— Жизнь — большая игра, Альбин, и на нее надо смотреть только так. — Улыбка сошла с его лица, смех в глазах погас. — Но я дал обещания, о которых, возможно, пожалеют другие люди.

Альбин пожал плечами.

— Что бы ты ни сделал, я с тобой.

Последним был позван Галеад. Солнце уже заходило, когда он поднялся к королю.

— Ты изменился, Урс. Хочешь получить свое прежнее лицо?

— Нет, государь. Это напугает Лекки.

— Ты нашел Меч. Как я могу отблагодарить тебя?

Галеад улыбнулся:

— Я не ищу награды.

— Я заметил, что ты теперь не носишь оружия, — сказал Утер.

— Да. Я больше никогда не буду носить оружие. Я надеялся найти участок земли и разводить лошадей. У Лекки был бы пони. Но… — Он развел руками.

— Не отказывайся от этой надежды, Галеад. У нас еще есть силы.

— Где ты соберешь войско?

— Отправься со мной и узнаешь.

— Меня больше не влекут кровь и смерть. У меня нет ненависти к готам, и я не хотел бы смотреть, как их убивают.

— Ты нужен мне, Галеад. И оставь свой меч здесь. В назначенный час его заменит другой.

Потом к нему на вершину пришла Лейта, и они стояли рука об руку и смотрели на Спящих Великанов, залитых ярким лунным светом.

— Обещай мне, что вернешься, — прошептала она.

— Я вернусь.

— Ты употребил Меч, чтобы познать силу Вотана?

— Да. И увидел грядущее. Там не все плохо, хотя предстоят беды. Чем бы ни завершился завтрашний день, королевству пришел конец. Мы отчаянно боролись, чтобы оно жило — точно свеча на ветру. Но ни одна свеча не горит вечно.

— А ты, Утер? Куда пойдешь ты?

— Я буду с тобой. Всегда. Завтра я вернусь на Остров. Ты будешь стоять на склоне холма и увидишь мою лодку. И с этого мгновения мы никогда не расстанемся, пусть мир погибнет в огне, а от звезд не останется и воспоминания.

— Я буду ждать тебя, — пообещала она и попыталась улыбнуться.

Но слезы все равно хлынули.

Вотан возглавлял свое войско — двести тысяч бойцов, знавших лишь вкус победы с тех пор, как он призвал их под свои знамена. Ночью саксы ушли. Но теперь он в них не нуждался. Впереди лежал Великий Круг Сорвиодунума, а Вотан помнил дни его сотворения и Таинство, заложенное в нем.

— Я иду к тебе, Пендаррик, — прошептал он ветру, и радость переполнила его.

Войско медленно двигалось через равнину.

Внезапно из Круга вырвался пылающий свет, и Вотан придержал коня. Солнечные лучи заиграли на доспехах, и он увидел, что несколько сот римских легионеров кольцом окружили Стоячие Камни. Затем из Круга вышел высокий воин. На нем был крылатый шлем, а в руке он держал Меч Кунобелина. Воин встал перед готами.

Вотан тронул коня и легкой рысью подъехал к нему.

— Ты оказался сильнее, чем я думал, — сказал он. — Поздравляю!

— Его белесые глаза скользнули по легионерам. — Я всегда считал, что при осаде никто не сравнится опытом и стойкостью с ветеранами. Но это?.. Это почти смешно.

— Посмотри направо, спесивый сын потаскухи, — пророкотал Утер, поднимая Меч Кунобелина и указывая острием на север. Над самым высоким холмом зазмеилась белая молния, воздух вокруг замерцал. Из ниоткуда выступил Геминий Катон во главе своего легиона, за стройными рядами которого тысячи бригантов ехали на боевых колесницах из бронзы и железа.

— И налево! — загремел король, и Вотан повернулся в седле. Вновь воздух замерцал, раздвинулся и тридцать тысяч сакских воинов во главе с Астой построились в боевой порядок. Угрюмые мужчины, вооруженные топорами, они стояли молча, ожидая только приказа своего вождя, чтобы отомстить готам.

— Что же ты не улыбаешься? — спросил Кровавый король.

Обнаружив, что враги вшестеро превосходят их численностью, готы отступили и построились огромным кольцом, сомкнув щиты, но Вотан пожал плечами.

— Ты думаешь, ты выиграл? Воображаешь, что я полагаюсь только на этих людей?

Он снял шлем, и Утер увидел, как под кожей на его лбу появилась полоса пульсирующего алого света, словно отблеск невидимой короны.

Небо потемнело, и в клубящихся тучах король увидел орду демонов — они кружили и устремлялись вниз, словно пытаясь страшными когтями взломать невидимую преграду.

Внезапно конь Вотана взбрыкнул, на его боках появилась чешуя, голова вытянулась, сузилась, из пасти вырвался огонь. Чудовище вздыбилось, но Утер уже взмахнул Мечом, отбив струю огня, который только опалил траву у его ног. Лезвие со свистом перерубило чешуйчатую шею, и обезглавленное чудовище забилось в судорогах. Вотан успел спрыгнуть, обеими руками схватив свой меч, змеей выползший из ножен.

— Как и подобает, — сказал он, — два короля в поединке решают судьбы мира.

Их мечи скрестились. Вотан был воином невероятной силы и уверенности в себе — со дня своего воскрешения он не потерпел ни единой неудачи в бою. Но и Утер был могуч, и его наставником был Кулейн лак Фераг, величайший из воинов. Бились они на равных. Их мечи свистели, пели, и все, кто видел их, дивились искусству противников. Время не имело значения, потому что ни тот, ни другой не знали усталости. Бой продолжался, и по-прежнему они выглядели равными. А демоны кружили и кружили, тщась прорваться сквозь невидимую стену.

Лезвие Утера вонзилось в бок Вотана, но свирепый ответный удар рассек бедро короля. Утер пошатнулся, и меч Вотана вошел между его ребрами. На миг глаза Вотана зажглись торжеством, но король откинулся и великий Меч Кунобелина описал крутую беспощадную дугу. Вотан, чей меч застрял в теле Утера, мог только закричать, когда лезвие размозжило его череп, пройдя под короной из Сипстрасси. Во все стороны брызнули окровавленные осколки.

Король готов зашатался, взывая к магии Сипстрасси, но Утер перекатился на колени, и Меч вошел в живот Вотана снизу вверх, рассекая сердце пополам. Вотан упал, его тело задергалось, а Утер одним ударом отделил голову от туловища. Но Сипстрасси еще светились в черепе, и демоны грозили разорвать преграду. Утер попытался вновь взмахнуть Мечом, но силы ему изменили.

Он поник, упав в траву на колени. На него легла зловещая тень.

— Вручи мне твой Меч, король, — воззвал Галеад.

Утер отдал ему Меч и упал рядом со своим врагом, а Галеад поднял лезвие вверх.

— Прочь! — воскликнул он, и ураганный ветер согнал тучи в одну, небо расколола раздвоенная молния, из Меча вырвался луч света, рассекая тучи.

Демоны исчезли.

Высоко в небе появилось сверкающее пятно, словно катилась серебряная монета, увлекая огненный шлейф. Галеад увидел, что Камень, вставленный в рукоять Меча, померк и начал терять цвет. Комета, о которой говорил Пендаррик, летящая звезда, способная вбирать магию Сипстрасси… И Галеад понял, чего он должен пожелать.

— Забери ее всю! — отчаянно закричал он. — ВСЮ!

Небо раздвинулось, точно занавес, а комета словно раздулась. Ближе и ближе надвигалась она, огромная и круглая. Воины попадали в траву, закрывая головы руками. Галеад почувствовал, как притяжение кометы высасывает силу из меча, извлекает магию из Камня и забирает жизнь из его тела. Его сковала страшная слабость, руки стали худыми и костлявыми, колени подогнулись, и он упал, но по-прежнему держал Меч высоко над головой.

Столь же внезапно, как и появилась, комета исчезла, и воцарилась глубокая тишина. Кормак и Прасамаккус подбежали к королю, даже не взглянув на дряхлого испитого старика, который лежал в траве, все еще сжимая в костлявых пальцах Меч Кунобелина.

В Великом Круге блеснула вспышка, и оттуда вышел Пендаррик. Опустившись на колени рядом с Галеадом, он прикоснулся Сипстрасси к его лбу, и юность вновь вернулась в его тело.

— Ты нашел Слова Силы, — сказал Пендаррик.

— Зло исчезло?

— На вашей планете больше не осталось Сипстрасси. Быть может, где-нибудь на дне океана, но ни одного, который люди могли бы отыскать и за тысячу лет. Ты совершил это, Галеад. Ты уничтожил царство магии.

— Но у тебя ведь есть один.

— Я явился сюда из Ферага, мой друг. Комета там не показывалась.

— Король! — прошептал Галеад, пытаясь приподняться.

— Погоди! Сначала соберись с силами. — Пендаррик подошел к Утеру. Раны короля были страшными, он терял кровь. Прасамаккус старался, как мог, остановить ее. Гвалчмай и Северин Альбин поддерживали раненого, а Кормак стоял рядом.

Пендаррик встал на колени рядом с королем и хотел прижать Сипстрасси к его боку.

— Нет! — прошептал Утер. — Это конец. Приведи ко мне вождей готов и саксов, Прасамаккус. Поторопись!

— Я могу исцелить тебя, Утер, — сказал Пендаррик.

— Зачем? — Борода короля побагровела от крови, а лицо было смертельно бледным. — Я не могу стать меньше, чем я есть. Я не могу жить на покое. Я люблю ее, Пендаррик, и всегда любил. Но я не могу стать просто человеком. Ты понимаешь? Если я останусь, то только затем, чтобы сражаться с саксами, и бригантами, и ютами — пытаясь, чтобы свеча продолжала гореть немного дольше.

— Я знаю это, — печально произнес Пендаррик.

Прасамаккус вернулся с высоким светловолосым готом, который опустился перед королем на колени.

— Твое имя?

— Аларих.

— Ты хочешь жить, Аларих?

— Конечно, — выпалил воин.

— Тогда вы сложите оружие, и я обещаю: вам позволят вернуться на ваши корабли.

— Почему ты нас щадишь?

— Я устал от крови и смерти. Твой выбор, Аларих — жить или умереть. Сделай его сейчас.

— Мы будем жить.

— Хороший выбор. Северин, проследи, чтобы мой приказ был исполнен. Где Аста?

— Я здесь, Кровавый король, — сказал Аста, нагнувшись над умирающим королем.

— Я сдержу обещание, которое дал тебе вчера. Отдаю тебе край южных саксов во владение и управление.

— Как вассалу?

— Нет, как королю, отвечающему только перед своим народом.

— Принимаю. Но это не обязательно положит конец войнам между моим народом и твоим.

— Нет такого человека, который мог бы покончить с войной, — сказал Утер. — Пригляди, чтобы готы добрались до своих кораблей.

— Это приказ, Кровавый король?

— Это просьба, с какой один король может обратиться к другому.

Утер поднял обагренную кровью руку, и Аста пожал ее.

— Отвезите меня на Остров, — приказал Утер. — Меня там ждут.

С величайшей осторожностью они подняли короля и отнесли внутрь великого Круга, где положили его на алтарный камень. Пендаррик стал рядом, но король подозвал Кормака.

— У нас не было времени узнать друг друга, мой сын. Но не думай обо мне с горечью. Все люди совершают ошибки, и большинство дорого платит за них.

— Без горечи, Утер. Только с гордостью… и сожалением.

Король улыбнулся.

— Галеад, — прошептал он слабеющим голосом.

— Я здесь, мой король.

— Когда мы пройдем врата, ты увидишь лодку. Отнеси меня в нее и греби к Острову. Там будет ждать женщина, которая знает, что я солгал. Скажи ей, что мои последние мысли были о ней. — Утер поник на камне.

Пендаррик быстро шагнул к нему, поднимая руку, и король с Галеадом исчезли.

Прасамаккус испустил страдальческий крик и, шатаясь, побрел прочь. Глаза Гвалчмая оставались сухими, лицо окаменело.

— Он вернется. Я знаю… когда для нас настанет тяжелый час.

Все молчали. Потом Северин Альбин положил ладонь на плечо Гвалчмая.

— Я не знаю всех ваших кельтских поверий, — сказал он, — но я тоже верю, что для таких людей, как Утер, есть особое место, и что он не умрет.

Кормак стоял в стороне, его сердце налилось свинцовой тяжестью. Он не знал Утера, но в его жилах текла кровь короля, и он гордился этим. Оглянувшись, он увидел, что по лугу бежит молодая девушка, и ветер играет ее длинными волосами.

— Андуина! — вскричал он. — Андуина!

И она его услышала.

Эпилог

Горойен сняла серебряный шлем и положила на трон рядом с серебряными рукавицами и нагрудником. Мечи остались при ней. Потом прошла через залу между безмолвными рядами чудовищ-теней и вышла на равнину перед Башней.

Ей была видна серая лента дороги, которая вилась, исчезая в неизмеримой дали. Там стоял мужчина в плаще с низко опущенным капюшоном. И она пошла к нему, держа руку на серебряном мече.

— Ты слуга Молека? — спросила она.

— Я ничей слуга, Горойен, только, возможно, твой.

Он откинул капюшон, и она ахнула, пряча лицо в ладонях.

— Не смотри на меня, Кулейн! Ты увидишь только тление и прах.

Он нежно отвел ее руки и увидел лицо совершенной красоты.

— Ни тления, ни праха. Ты прекрасна, как в тот день, когда я в первый раз увидел тебя.

— Ты можешь любить меня после того, что я сделала с тобой? — спросила она.

Он улыбнулся и поднес ее руку к губам.

— Никто не знает, куда ведет эта дорога, — сказала она. — Ты думаешь, там может быть рай?

— Я думаю, мы уже нашли его. □

Перевела с английского Ирина ГУРОВА

Журнальный вариант. Публикуется с разрешения издательства ACT.

Вл. Гаков

КРУГЛЫЙ СТОЛ, ИЗРУБЛЕННЫЙ МЕЧАМИ

Для целых поколений наших читателей знакомство с циклом о короле Артуре начиналось, ввиду отсутствия первоисточников на русском, с Марка Твена. Который, если говорить честно, от всего этого рыцарского «облико морале» камня на камне не оставил!

Долог путь до Камелота

В середине 1960-х годов об Артуре, а точнее, о злобном старикашке Мерлине бегло напомнили братья Стругацкие своим «Понедельником…». Многие поклонники фантастики наизусть помнят строки: «Итак, председатель райсовета и Мерлин отправились в путь и приехали к пасечнику Герою Труда сэру Отшельниченко… И они доехали до большого озера, и видит Артур: из озера поднялась рука, мозолистая и своя…» Все это было весело, остроумно, но нам хотелось и первоисточника, каковым, полагаю, для благородных донов Стругацких в ту пору оставался все тот же великий насмешник Марк Твен.

И только в 1974 году вышел наконец толстенный (почти в 900 страниц) том в серии «Литпамятников» — академическое издание «Смерти Артура» Томаса Мэлори. Далее все пошло куда живее: сначала сокращенный перевод книги английского литературоведа и писателя Роджера Ланселина Грина (краткий пересказ Мэлори для ленивых), а там поспели и первые переводы «артуровских» романов Мэри Стюарт… Словом, со временем приобщились к одному из знаменитых сюжетов мировой литературы и мы.

И многие, думаю, испытали недоумение, если не разочарование. С одной стороны, истинная артуриана оказалась куда скучнее марк-твеновской версии; с другой — намного глубже и серьезнее всевозможных адаптированных пересказов для детей.

Лично у меня с первого же чтения романа американского сатирика возникло подозрение, что в основе своей история, над которой он так усердно поиздевался, была все же несколько иной. Более красивой, что ли, сказочной и романтичной… Ведь даже те, кто вообще ни строчки не прочитал о короле Артуре и его рыцарях, от-куда-то же вбили себе в голову, что последние — это почти недостижимый идеал благородства, бескорыстия, взаимовыручки! Рыцарства, одним словом.

И уже позже, одолев пудовый том Мэлори, я понял, что главное, как ни странно, язвительный Марк Твен ухватил верно. Сама идея усадить за Круглый Стол алчных и неотесанных убийц, бандитов и рабовладельцев, пусть и разодетых в сверкающие латы и произносящих благородные речи, была изначально фальшивой, недолговечной и обреченной на бесславный конец. Круглый Стол, ставший именем нарицательным, не устоял перед жаждой власти, честолюбием, предательством. Не помогли ни победы над драконами, ни поиски священного Грааля… Впрочем, и вдумчивое чтение первоисточников оставляет двойственное впечатление от всей этой рыцарской идиллии, которую древние агиографы пересказывали с пиететом, действительно более подобающим житию святых.

Но, с другой стороны, мало ли рухнувших утопий произошло на нашем веку! И все равно это не отменяет нашей вековой, почти инстинктивной тяги к мечте о лучшем мире. То, что строить его прямо сейчас, засучив рукава, не обязательно, а чаще всего и чревато, сегодня ясно даже ребенку. Но если отказаться от самой идеи о том, что может существовать мир более совершенный, чем наш, тогда что останется: унылые будни в непрекращающейся драке за хлеб насущный? Поэтому кто только не отправлялся «пограалить» (как сказал бы герой Марка Твена) по легендарной артуровской Англии! «Прозаики-реалисты, романтики, фантасты, мистики, мифотворцы, тонкие мистификаторы, записные ёрники…

Как все это было

Вообще-то ничего определенного про самого знаменитого английского монарха нам не известно. Был ли такой король у древних кельтов или нет — вопрос темный. Точнее, некий вождь и полководец по имени Артур, победивший саксов в битве при Бадоне (495 г.), в исторических хрониках упоминается. Жил он, скорее всего, в конце V — начале VI веков, владения его располагались где-то на севере Уэльса, ближе к границе Шотландии; и погиб он также в битве — при Камланне, в 537-м. Так записано в «Валлийских анналах» (X в.), основанных на устном фольклоре. Одним словом, все это вилами по воде писано.

Зато уверенно можно утверждать другое: к древнему королю-воину, даже если это фигура не легендарная, а историческая, знаменитый герой литературных памятников, фантастических романов и фильмов никакого отношения не имел. Перефразируя гоголевского Хлестакова, «это другой король Артур»!

Зато (продолжая гоголевскую лексику) «кто первый пустил, что он король Артур» — известно доподлинно. Гальфрид Монмутский, автор «Истории бриттов» (1136). Именно сей автор придумал совершенно фантастическую историю про Камелот и рыцарей Круглого Стола, выдав ее, правда, за исторические хроники. Что же касается родоначальника артурианской беллетристики, то им с полным основанием может быть назван упомянутый Мэлори, собравший воедино и обработавший многочисленные легенды и предания.

От Мэлори берет начало Канон о короле Артуре — странная и притягательная мешанина из рыцарских баек (весьма напоминавших пресловутые рыбацкие), мистической истории колдуна Мерлина и зловредной сестрички Артура Феи Морганы, «героической фэнтези» на тему поисков христианской реликвии — чаши Святого Грааля (по одним преданиям, она хранила кровь распятого Христа, по другим — служила для причащения во время Тайной вечери), а также всяческой средневековой небывальщины о драконах, феях, заколдованных замках и тому подобном.

Историческая трансформация легендарного цикла от Мэлори до XX века заметна даже невооруженным глазом. Сказка о мудром и справедливом правителе, охранявшем страну от вторжений врагов, упадка и разрушения, а также о его куртуазных, чистых помыслом рыцарях Круглого Стола (за которым восседали достойнейшие и равнейшие среди равных) не могла не подвергнуться коррективам — и начался этот процесс уже в позднем Средневековье. Подправленный реальной историей Артур из фигуры героической совершил значительный дрейф в стан персонажей трагических, жертв Рока, тотального предательства и происков «внутреннего врага». А его утопия насчет Круглого Стола — в сторону исторически более закономерной антиутопии: о том, что на самом деле представляло собой рыцарство, в начале нашего столетия исчерпывающе рассказал Марк Твен… Вкратце Канон повествует о следующем.

С помощью колдовских чар Мерлина, стремившегося контролировать не только властителей, но и сам ход истории, король Утер Пендрагон, вожделея по Игрейне, супруге своего вассала, добился-таки цели, приняв обличье ее мужа, отправившегося в поход. В результате на свет появился мальчик Артур, на которого у Мерлина были большие виды. Мальчик, не ведавший о своем происхождении, провел детство в замке усыновившего его рыцаря, а когда пришло время, то по наущению Мерлина властно заявил свои претензии на трон: Артур единственный справился с «контрольным испытанием» — смог извлечь меч из наковальни (в более поздних пересказах она превратилась в простой «камень»). Начало правления нового короля было неспокойным: восстания непокорных вассалов, козни Мерлина… К тому же жена одного из противников Артура (а на самом деле его сводная сестра, дочь Игрейны), посланная шпионить за ним, соблазнила молодого короля, не ведавшего о свершившемся кровосмешении. В результате на свет явилось настоящее исчадие ада по имени Мордред, которому на роду было написано стать источником всех несчастий Артура. Гадкий отпрыск, наущиваемый Мерлином и другой сестрой Артура Феей Морганой, мало того, что выступил против отца — так еще и соблазнил его жену, королеву Джиневру! А закончил жизненный путь и вовсе отцеубийцей… «Вот-вот, а я что говорил?» — не преминул бы заметить дедушка Фрейд.

Как бы то ни было, с течением времени Артуру удалось, говоря современным канцеляритом, «консолидировать нацию». Он женился на красавице Джиневре и в столице королевства Камелоте основал рыцарское братство Круглого Стола, этакую модель общественного согласия, живым символом коего стал рыцарь Идеального Образа — Ланселот… Все бы ничего, да народ в ту пору был суеверен — почти как сейчас. Молодому королю явилось тревожное видение Бесплодной Земли и Зверя Рыкающего (страшной львицы со змеиной головой, родившейся в результате совокупления смертной женщины с Дьяволом). Более чем прозрачный намек на скорый конец утопии, убедительность коему добавили и открывшиеся Артуру тайны двух рождений — собственного и его отпрыска Мордреда.

Свеженькая, однако, мысль — о том, что самое могучее государство может погубить одна-единственная Семья. Особенно, ежели она августейшая. Что и произошло в случае с артуровской Англией. Сначала измена Ланселота, ставшего любовником Джиневры, затем восстание Мордреда, вторичная измена Джиневры… Короче, закончилась мнимая идиллия тотальным свинством, исторически как раз вполне достоверным: кровавой междоусобицей, всеобщим предательством, ожесточенной сварой за корону, страданиями народа и полным упадком государства.

Не спасли ни волшебный меч Экскалибур, подаренный королю некоей Девой Озера, ни объявленный им священный поход рыцарей за чашей Грааля. Подтвердилась еще одна вековая мудрость: царству, разделившемуся внутри себя самого, долго не выстоять.

Финал Канона печален, помпезен и величав, как оперы Вагнера — тот, кстати, и не скрывал, откуда почерпнул свои сюжеты о Лоэнгрине, Парсифале и Тристане с Изольдой! С гаденышем Мордредом Артур все-таки разобрался, подав пример через века Тарасу Бульбе, но в финальном бою и сам получил смертельную рану. После чего, поручив верному рыцарю забросить Экскалибур обратно в озеро, дабы чудо-меч не стал добычей алчных «верных учеников», Артур отправился в свое последнее путешествие на Остров Мертвых — Авалон.

Однако финал Канона оставляет лазейку для одного из самых устойчивых мифов в сознании англичан. Лишь косвенные свидетельства смерти Артура (люди видели свежую могилу, но никто не присутствовал на обряде похорон) породили веру в то, что «король однажды и вовек»[11] не умер, а просто заснул долгим сном. Но в случае нужды он вернется на трон и спасет нацию от внутренних раздоров и прочих напастей. Остается только ждать…

Вот и ждут терпеливо — добрую тысячу лет. А иначе как объяснить популярность цикла об Артуре, не ослабевавшую все эти столетия, как у читателей, так и у сотен писателей!

Круглый стол фантазеров

В этом бездонном колодце версий и интерпретаций утонуть — проще простого. Достаточно сказать, что в гигантском томе «Энциклопедии фэнтези» Джона Клюта теме «Артур» посвящено почти шесть страниц убористого, информационно предельно емкого текста с упоминанием более двух сотен книг! Поэтому единственное, что остается — постараться хотя бы пунктирно наметить основные вехи.

Первый неожиданный поворот литературная артуриана испытала еще в раннем Средневековье, когда устные сказания кельтов неожиданно пустили крепкие корни в литературе их завоевателей, французской и германской. Завоеватели-норманны пуще разбитых наголову и поставленных на колени саксов боялись, как выясняется, «партизанящих» валлийских кельтов. А потому задача перелицовки кельтских легенд, превращения тамошних героев в своих становилась политической.

Поэтому неудивительно, что широкую популярность Артур и его рыцари приобрели благодаря французам и немцам. Например, Кретьен де Труа превратил преимущественно батальный цикл в куртуазный роман (фигуру Ланселота ввел в Канон именно прованский трубадур). А немецкие авторы во главе с Вольфрамом фон Эшенбахом сделали всю «черновую» литературную работу для Вагнера.

В XV веке, как уже было сказано, все эти разрозненные ручейки слились воедино в полноводный Канон, составленный Томасом Мэлори. А позже, во второй половине прошлого века, когда литературную и художественную моду задавали так называемые «прерафаэлиты», выражавшие общую ностальгию по. мифическому рыцарскому прошлому, начался новый этап грандиозной «раскрутки» цикла об Артуре. Она не ослабевает и по сей день.

Я перечислю только самые знаменитые имена англоязычных прозаиков и поэтов. Томас Лав Пикок, Альфред Теннисон, Уильям Моррис, Алжернон Суинберн, Томас Элиот, Джон Каупер Повис, Мэри Стюарт, Клайв Стэплз Льюис… При желании откровенно артуровские мотивы можно найти и в эпопее Толкина (что неудивительно, если вспомнить, что автор «Властелина Колец» был блестящим знатоком как раз такой литературы). Ну и, разумеется, Марк Твен, положивший начало новому витку фантазий о короле Артуре и его рыцарях.

Как только ни трактовали цикл! Пересказывали в виде сладенькой христианской сказочки для детей; при этом нежелательные обстоятельства зачатия и рождения Артура благоразумно опускались, как и связь Ланселота и Джиневры, зато всемерно превозносились верность рыцарей идее Круглого Стола и их благородная миссия поисков священной христианской реликвии. Создавали мелодраматические любовные романы, где фантастический и вообще всякий «темный» элемент цикла опускался, а упор делался на платоническом служении Прекрасной Даме. Всячески использовали цикл об Артуре для сатирических нападок на современные общественные институты. Мрачными красками разрабатывали преимущественно апокалиптические мотивы цикла, удивительным образом совпадавшие с общественными настроениями на перепаде веков (пророчество о Бесплодных Землях и Звере Рыкающем).

Пытались как можно точнее восстановить, реставрировать историческую правду о древнем короле кельтов, свободную от более поздних тенденциозных исторических «нагрузок». Разрабатывали линии отдельных персонажей — Мерлина, Джиневры, Феи Морганы, Ланселота, Галахада, Гристана (Тристрама)…

Или просто создавали свои циклы о короле Артуре, лишь слабым образом связанные с Каноном либо вообще никак не связанные.

Начало этой во всех отношениях созидательной деятельности положил английский писатель Теренс Уайт — романом «Меч в камне» (1938). Позже он объединил свои романы в один толстый том, который многие не без оснований называют «определяющим в артуриане XX века» — «Король однажды и вовек» (1958, в русском переводе).

После Уайта эстафету подхватили современные авторы научной фантастики и фэнтези.

«Героическая фэнтези», в которой страна Артура представала в той же степени исторической Англией, что и в книгах Толкина. Миры, в которых магия работала, и другие, где она прекращала свое действие вместе со смертью Артура. Миры, где Артуру наследовал Мерлин (его авторы фантастической литературы сразу же признали за своего героя — не чета виктимному смертному королю!). Всевозможные «альтернативные истории», в которых мы встречаем самые причудливые реинкарнации артуровского цикла. Миры, где царство, объединенное мистической идеей Круглого Стола, простиралось уже за пределы Земли. Миры традиционного доминирования рыцарей-мужчин — и те, где реальная власть была сосредоточена в руках их подруг.

Всем этим занимались хорошо знакомые любителям фантастики Марион Зиммер Брэдли, Дэвид Дрейк, Парк Годвин, Наоми Митчинсон, Дэвид Геммел, Диана Паксон, А.А.Аттаназио, Роджер Желязны, Саймон Хоук, Лоуренс Уотт-Эванс, Сьюзен Купер, Джон Браннер, Майкл Коуни, Эндрю Нортон, Дэвид Эддингс, не говоря о десятках других, меньшего масштаба.

Ясно, что подробный анализ всего ими написанного — тема отдельного исследования. Тем более, что нельзя хотя бы вкратце не коснуться еще одной увлекательной посмертной жизни кельтского короля — на сей раз на экране.

Кино при дворе короля Артура

Кинематограф стал эксплуатировать артуриану чуть ли не с самого своего рождения. По крайней мере, самый ранний немой фильм на эту тему, который удалось разыскать в справочниках, датирован аж 1910 годом! А всего таких картин набирается более трех десятков. Не буду подробно останавливаться на лентах, снятых по мотивам романа Марка Твена, по сути, резко «анти-артуровского» (об этом уже шла речь в одном из обзоров, напечатанном в «Если» № 3 за 1998 г. — «Эксперименты с реальностью»). Разве что упомяну одну из них — нашу, отечественную.

В картине Виктора Греся «Новые приключения янки при дворе короля Артура»[12] (1989) присутствует то, чего начисто лишены многие картины вроде бы на тот же сюжет. Совершенно фантастическая страна, существующая, как и положено фэнтези, в координатах «нигде и никогда» (можете называть ее «артуровской Англией», если так привычнее). Фантастичные же рыцари во главе с Ланселотом, сыгранным неподражаемым Кайдановским. Фантастичные Мерлин и Фея Моргана, фантастические ритуалы, костюмы, антураж… Короче, в фильме, безусловно, присутствует фантастика — пусть и тяготеющая к «героической фэнтези». Поразительно, но именно фантазии-то при всем желании не доискаться в десятках других картин, снятых якобы по мотивам артуровского цикла! Рыцари в сверкающих латах, замки, турниры да еще любовные страсти, накал коих определялся тем, что в те или иные времена считалось допустимым на экране, — все на месте. А вот фантастики — увы.

Такова, за редким исключением, вся голливудская и британская кинопродукция 1950 — 60-х годов, от «Приключений сэра Галахада» (1949) до «Осады саксов» (1964). И эта тенденция — превращение фантастического, по сути, цикла в обычную историческую (или квазиисторическую) мелодраму — заново возрождается на наших глазах, о чем свидетельствует хотя бы дорогой постановочный блокбастер «Первый рыцарь» (1995) с Ричардом Гиром и Шоном Коннери. Практически отсутствует фантастика и в картинах для детей — полнометражных, телевизионных, сериалах и мультфильмах. Дело порой доходило до парадокса: даже экранизации романа Марка Твена отдельные режиссеры умудрялись снимать так, что единственным фантастическим элементом в них оставался сам факт перемещения героя в прошлое! При этом героем может стать и диснеевский кролик Роджер, и твеновский янки-прагматик, и более политкорректная чернокожая специалистка по компьютерам со своим ноутбуком (в исполнении Вупи Голдберг), и даже школьница младших классов из недавнего сериала, показанного по нашему телевидению…[13]

Более серьезное прочтение и осмысление цикла предприняли в начале 1970-х годов французы («Тристан и Изольда» Ивена Лагранжа и «Ланселот Озерный» Эрика Ромера). А в корне переломил тенденцию режиссер Джон Бурмен, чей «Экскалибур» (1981), на мой субъективный вкус, «самый артуровский» из всех поставленных до сих пор фильмов.

Бурмен предпринял попытку, с одной стороны, максимально близко к тексту пересказать Канон — без отсебятины и «лакировки» Круглого Стола. А с другой, постарался наполнить старые меха новым вином — мыслями и образами, которые принес XX век. Кровавая бойня брутальных феодалов в прологе идет под музыкальную тему знаменитого траурного марша из вагнеровской «Гибели богов», и музыка немецкого романтика сопровождает зрителя весь фильм, рождая разнообразные аллюзии. Как и запоминающаяся сцена (она идет под музыку из «Кармины Бураны» Карла Орфа), когда кавалькада рыцарей отправляется на поиски Грааля, а природа оживает им навстречу — снежные хлопья на глазах превращаются в яблоневый цвет!

В этом богатом постановочном кинематографическом эпосе, длящемся два с половиной часа, всего немного чересчур. Крови, блеска доспехов, мистики, почти религиозного пафоса, возвышенной, почти неземной любви — и грубого, под стать временам, секса… Но оказывается, что именно так, сознательным перебором, и достигается ощущение той невзаправдашней, сказочной, фэнтезийной, горней Англии, о которой, видимо, и грезили все эти долгие века читатели, а затем и зрители.

А на другом конце спектра — безудержный стеб известной «банды» интеллектуальных хулиганов во главе с Терри Гиллиамом: фильм-пародия «Монти Питон и Священный Грааль» (1975). И в этой картине камертон зрительского восприятия настраивается в самом прологе: мы видим, как из-за гряды сначала появляются древки копий, затем шлемы, потом торсы разодетых в латы рыцарей, и под конец… деревянные палки-лошадки», на которых рыцари вприпрыжку отправляются «граалить»!

И в заключение — еще одна культовая картина, где основные сюжетные линии артуровского эпоса смело перенесены в современность. «Рыцари на колесах» (1981) режиссера Джорджа Ромеро — это еще один честный пересказ истории о братстве Круглого Стола, только на сей раз рыцарями-утопистами выступают современные американские байкеры, мечтающие о превращении своей страны, погрязшей в практицизме Бесплодной Земли, в цветущий сад!

Нет, воистину легенда не кончается. И пусть сам символ мира и согласия на поверку оказался во многих отношениях «угловатым» да еще и изрядно порубленным в разгоравшихся за ним драках, сама потребность в подобном символе, видимо, сегодня не менее актуальна, чем тысячу лет назад. Как и поиски Грааля: для каждого рыцаря — своего… □

Владимир Михайлов

ВЕК УХОДЯЩИЙ

2000 год — последний год двадцатого века и второго тысячелетия от Рождества Христова. Многие увлечены подведением итогов прошедших времен. Но мы решили подвести итоги… грядущего столетия! И потому обратились к нашим фантастам с просьбой взглянуть на будущий век с точки зрения историка. Месяц за месяцем они широкими мазками нарисуют картину прекрасного или ужасного нового мира. Первым в роли пророка выступит ветеран фантастического цеха России, один из самых уважаемых российских прозаиков.

«ЧЕМ ТЫ ИНТЕРЕСНЕЙ ДЛЯ ИСТОРИКА…»

Каким же был минувший двадцать первый?

Нелегким. Еще более противоречивым и взрывоопасным.

Почему?

Потому, что за уходящее столетие планета еще более обеднела. Выпустила в трубу значительно больше богатств, чем за двадцатый век. Он в этом смысле был всего лишь временем разбега, и к концу его цивилизация вошла, как говорится, во вкус мотовства. О катастрофических последствиях господства современной энергетики предупреждали давно, однако реальных шагов к сокращению хотя бы тепловых выбросов сделано не было. Предотвратить потепление климата человечество в двадцать первом веке не успело. В борьбе за экологию были, конечно, достигнуты некоторые успехи: отравлять атмосферу и воду промышленность научилась в меньшей степени — но достижения эти так и не приобрели планетарного характера.

Достигнуть глобальных улучшений помешало, надо полагать, продолжение и усиление социального разлада в мировом, как любили говорить в свое время, масштабе. Разлада в политике и экономике.

Прогнозируемое увеличение населения Земли до 9 миллиардов человек было достигнуто в основном за счет Юга и Востока. В то время как четыре пятых мировых благ оставались в собственности и пользовании Запада. Его помощь голодающим и больным — не людям, но народам — так и не вышла за рамки благотворительности. Иной метод потребовал бы прежде всего перехода на иные идеологические позиции. Но это для Запада было и остается табу.

ЧЕЛОВЕК ПРОСТОЙ ИЛИ СЕТЕВОЙ?

Противостояние усилилось и обострилось, потому что людям Запада XXI века — с их имплантированными с детства биокомпьютерами, уже вошедшим в практику продлением жизни на столетие и более в результате генетической революции, с переходом на сетевое образование и сетевые же методы работы, с максимальной автоматизацией и роботизацией производства, практически уже стопроцентной — все еще противостояли те, кто и в двадцатом веке жил на уровне средневековья (если говорить о питании, образовании, здравоохранении, характере труда и достатке). Уходящий XXI век не принес им практически ничего хорошего. При этом 90 % населения благополучного Запада все более исповедовало изоляционизм — по принципу «Всех не пожалеешь». Могло ли улучшиться взаимопонимание между одними и другими? Сомнения в этом были еще в конце века двадцатого и, к сожалению, оправдались.

«МЫ — МИРНЫЕ ЛЮДИ, но…»

Единственное, в чем «остальной мир» не уступил Западу — вооружение. Первоначально его приобретали для решения местных конфликтов, но перенацелить его всегда было делом простым. Говоря о вооружении, я имею в виду и средства массового поражения, которые в первой половине века стали массовыми и по распространенности. Численно же Запад в 2100-м относится к остальному миру, как 1:7–1:10. Приходится сделать невеселый вывод: первое столетие третьего тысячелетия не очень-то смахивает на эпоху всеобщего мира и братства. И еще менее — всеобщего благоденствия.

Неотвратимо нараставший в глобальном масштабе антиамериканизм (о его происхождении говорено уже предостаточно) достиг своего пика где-то в начале второй четверти двадцать первого века. К тому же к 50-м годам XXI века главенство США в мире сошло на нет — не в последнюю очередь в результате политических и экономических неурядиц в самой стране. Не стоит также забывать о том, что к этому времени окончательно созрело общее представление о христианстве как о религии сытых и благополучных; роль же веры бедных и обиженных стал играть ислам — в особенности после того, как внутри этого вероучения мумины, продолжая исламскую реформацию, одержали верх над вооруженными фанатиками и просто бандитами. Исламское миссионерство на Западе многократно усилилось, и Америка ощутила это раньше остальных.

ЧТО ПОЧЕМ?

Экономический кризис перепроизводства, с одной стороны, и обнищание мирового потребительского рынка — с другой, выдвинул в середине века перед богатым меньшинством множество новых проблем. Одна из них заключалась в том, что наиболее высокооплачиваемыми в этом обществе по-прежнему являлись профессии, не делающие ни малейшего вклада в материальный — да и духовный тоже — потенциал (шоу-бизнес, профессиональный спорт). При возникновении первых же признаков экономической неустойчивости сторонники равенства (ведь идеи социализма, вопреки печальному опыту некоторых реально существовавших его моделей, не умерли, но завоевывали, пусть и не быстро, все больше новых сторонников) не смогли пройти мимо этого противоречия, выпячивая на подобных примерах социальную несправедливость.

КТО ЖЕ В ДОМЕ ХОЗЯИН?

Обстановка на Западе еще более осложнялась тем, что произошло достаточно хорошо просматривавшееся и ранее разделение власти (и ее распределение) между национальными администрациями и транснациональными компаниями. Экономическая география все менее согласовывалась с политической, подобно тому, как политическая лишь в редких случаях считается с физической. Изоляционизм правительств противоречил деятельности компаний, заинтересованных не только в территориальном расширении рынков, но и — чем дальше, тем больше — в повышении его платежеспособности, особенно после уже упомянутого мирового экономического кризиса, подобного американской Великой депрессии, но куда более сильного. Это сделало неизбежными некоторые экономические впрыскивания со стороны транснациональных корпораций в экономику бедных стран — не столько в форме кредитов, сколько — строительства, например, сборочных предприятий для увеличения занятости и платежеспособности населения. Прибыль от работы этих предприятий получали, естественно, компании — а у национальных правительств чем дальше, тем больше возникало стремлений к переделу собственности; еще одна бочка масла, подлитого в огонь.

Обстановка складывается таким образом, что опыт Октябрьской революции в России будет, возможно, еще востребован — с учетом допущенных после нее ошибок.

ПОЧЕМ ЗА БИТ?

Борьба ведущих держав мира с терроризмом привела не к его уничтожению, но к мутации. Рыцарей «Калашникова» и взрывчатки сменили террористы-хакеры. Мировые банки, да и конторы поменьше, все чаще сотрясались от компьютерных ограблений. Защита денег совершенствовалась; но нападение всегда опережает защиту.

Двадцать первый век прошел в войнах. Танки, самолеты и ракеты применялись ограниченно, не были востребованы и ядерные боеголовки. Это были войны транснациональных корпораций. Битвы экономических разведок. Штурмы компьютерных цитаделей. Самым дорогим товаром на планете стала информация, и возникли могущественные фирмы, добывающие ее и торгующие ею.

ВЛАСТЬ НОМЕР ТРИ

Я имею в виду организованную преступность. За двадцать первый век справиться с нею не удалось, поскольку уровень ее организации выше, чем когда-либо сможет добиться демократия, а средствами она в целом обладает вряд ли меньшими, чем транснациональные корпорации. Как и терроризм, она рекрутируется из наиболее активной и чуждой моральных предрассудков части молодежи. Помнится, какое-то время даже всерьез дебатировался вопрос об официальном признании преступных картелей — в первую очередь наркоторговцев, при условии «разумного ограничения» их деятельности. Впрочем, мировой экономический кризис середины века нанес изрядный урон могуществу и криминальных структур.

ТРОПИНКИ ДАЛЕКИХ ПЛАНЕТ

В первой четверти века была предпринята экспедиция на Марс, интернациональная по форме, но профинансированная в основном США. Ее результаты не потрясли общественное мнение, и было много разговоров о том, что итоги предприятия не оправдывают вложенных средств. Тем не менее была начата подготовка к следующему космическому рейду. Однако после кризиса космическую программу отложили «в долгий ящик» и до конца века о ней всерьез более не рассуждали.

Открытые на Луне две научные станции по тем же причинам пришлось эвакуировать и законсервировать до лучших времен. Однако оставленные там исследовательские аппараты продолжают деятельность в автоматическом режиме и по сей день.

РОССИЯ ВСЕ ЖЕ МОЛОДАЯ

Положение и роль России в XXI веке оказались весьма сложными и противоречивыми. Велико, конечно, было искушение еще в конце двадцатого века предсказать, что самая трудная для нас пора настанет где-то на подходе к 2012 году (экстраполируя 1612-й и 1812-й). Но, так или иначе, были потери и были достижения. Хотя многие явления трудно определить однозначно.

Например, практически неизбежное заселение дальневосточных земель выходцами из сопредельного Китая (кое-где и Кореи): потеря это или выигрыш? Ответ с самого начала зависел от того, как будет воспринято, юридически оформлено и использовано это проникновение. К счастью, удалось прийти к разумному решению, расселяя мигрантов на пустующих землях, направляя туда представителей иных регионов, чтобы не возникали этнически однородные анклавы.

Исламский коридор от Поволжья и Урала — на юг, к Кавказу и Казахстану: повлиял ли он как-то на равновесие внутри России? Сейчас по этому поводу нет единого мнения, как и в вопросе: каким образом относиться к двойственной политике двух закавказских стран, особенно проявившейся после краха турецкой нефтяной авантюры.

Экономика далеко не сразу перестала быть напряженной. И прежде всего, на мой взгляд, потому что промышленность вновь начала прирастать за счет «оборонки» — а это всегда вначале обходится дорого, хотя затем дает большие прибыли. Но от этого нам было не уйти. Россия может жить и работать нормально и даже хорошо только при одном условии: при ощущении себя великой державой — и не в последнюю очередь в военном отношении. В осознании того, что весь мир это понимает и учитывает. Это единственная общенациональная идея, которая после тяжелого и в какой-то мере драматического финала XX века смогла «работать». Хорошо это или плохо — повод для размышлений моралистов XXII века. А в завершающемся столетии, когда стала наконец реализовываться пресловутая многополярность, сочли очень нужным и уместным показать, что мы все-таки чуть более «полярны», чем другие. Может быть, столетия на это и не хватило, но основную работу удалось все же проделать в 2001–2100 годах.

И еще — со второй четверти века началось возвращение блудных сынов и дочерей. Выяснилось, что сказки про равные права на Западе касаются не всех, и даже дети и внуки уехавших остаются людьми далеко не первого сорта. Отчий дом встретил их спокойно — без укоризны, но и без восторга. Желающим строить новую жизнь на старой родине дали возможность начать все сначала, но на определенных условиях.

От автора.

Может статься, именно так будет выглядеть ближайшее прошлое из 2100 года, а может быть, совершенно иначе… Но в любом случае подавляющее большинство, миллиарды людей на земном шаре, будут жить в целом так же, как и сейчас: своими повседневными семейными, рабочими заботами и интересами, будут есть и пить то, что Бог послал, гадать о будущем, болеть за футбол или бейсбол, рожать и растить детей. И выезжать на природу, и смотреть какой-нибудь головизор, чтобы узнать новости или увидеть новый фильм… И, как всегда, с переменным успехом, воевать с тараканами. Возможно, к четвертому тысячелетию мы с ними наконец разберемся. Или они с нами. □

Дмитрий Володихин

«ОЧЕЙ ОЧАРОВАНЬЕ…»

Умные, красивые, сильные, отважные… Но как они выглядят — героини фантастических произведений? Умеют ли наши авторы изображать женщин так, как они того заслуживают? — задумался московский критик.

В 1998 году вышла остроумная статья Елены Первушиной «Война полов в современной фантастике». Она оканчивается печальным вердиктом: «Персонажи фантастики научились, путешествовать по параллельным пространствам и альтернативным временам, погружаться в киберспейс и Огранду без ущерба для собственной личности. Но (за редчайшим исключением) так и не научились любить и быть любимыми». Это означает: из романа в роман кочует несколько простейших амплуа, их достаточно обозначить парой фраз, и читатель моментально узнает любимцев.

Бывают начитанные фантасты, которые заменяют слово «амплуа» на более ученое слово «архетип». Я могу согласиться с ними — Пьеро и Арлекин, конечно, архетипы. Читатели утонченные знают, что существует фантастика массолитная и элитарная. Для массолитной вроде бы и не нужно особенно «прорисовывать» персонажей, поскольку на «среднего» читателя воздействуют гораздо более грубыми и сильными средствами.

Не стану спорить: существуют законы жанра. Действительно, не стоит корпеть над диалектикой души или заставлять героев задумываться о каких-нибудь монадах посреди боевика. Мозги по асфальту, девушку монстры лапают, танк в щепы, родину гады продали… Не до философии тут и не до психологии.

Массовая литература — не хуже элитарной, она другая и для других. Элитарная отличается от нее настолько же, насколько учебник по физике — от радиопередачи о вкусной и здоровой пище. Но даже в самой гуще массолита остается понятие ремесла, ремесленных навыков. Даже какой-нибудь незамысловатый видеоужастик.

«Трупы едят живых» надо еще уметь сделать так, чтобы он вызвал желанные эмоции сладкого замирания, панического ужаса, трепета перед вратами мрачной тайны. Для этого стоит научиться ряду простейших, но необходимых приемов, заполучить приличного оператора, изготовить убедительные «трупы», у которых носки не выглядывают из-под когтей на ногах, а застарелые кровавые потеки ничуть не напоминают брусничное варенье… Кстати, и в той же передаче о вкусной и здоровой пище нельзя обойтись без хронометража, сценарной основы, «поставленного» голоса ведущего.

В фантастике 90-х можно обойтись… безо всего. Уровень ремесла до такой степени упал, что открытия Первушиной представляются запоздавшими лет на семь. Любовь ей, видите ли, как следует показать! Психологию! В современном среднестатистическом произведении массолита один абзац на описание главного героя — много. Две фразы на второстепенное лицо — предел тонкости и «психологизьма». Супертандем Он и Она не «прописывается» и даже не «набрасывается» в самом очерковом виде. Автор выкликает несколько ключевых слов, подсказывая читателю, что именно должен тот припомнить из длинной череды предыдущих аналогов: «крутой», «амазонка», «молодой маг», «принцесса», «сладострастная развратница»… Пол в большинстве случаев сохранил только одно значение: заставлять любить друг друга лучше разнополых существ, поскольку мода на гомосексуальные эпизоды в отечественном массолите пока еще не прижилась. Особи обоих полов с равным успехом ворочают боевыми топорами, лупят из бластеров и сокрушают плохих в кулачном бою. Они думают, говорят и действуют совершенно одинаково.

Так я против равенства полов? Нет, я против их идентичности. Ужасно скучно, когда «квест» совершает банда андрогинов с мужскими и женскими именами… Процесс «падения ремесла» происходит по очень многим позициям. Если это так называемая «социальная фантастика», то в огромном большинстве случаев чрезвычайно беден исторический антураж виртуального общества, внутри которого происходит действие. Если это фэнтези, то рисунок какого-нибудь «фэндо» (боевого эпизода), как правило, несказанно примитивен и убог.

В качестве одного из подобных примеров я попытаюсь продемонстрировать, на каком уровне пребывает простейший «описательный» навык. Не психология и не философия, не умение строить сюжет, а… ну скажем, способность обрисовать внешний вид, облик главной героини. То, что в литературоведении называется «портретной характеристикой героя».

Вот несколько примеров из романов не последнего разбора. Из середины, из гущи.

«Огромные голубые глаза, опушенные длинными ресницами, смотрели тревожно в расстилавшуюся перед ней гладь озера. Ветер, дувший ей навстречу, прижимал тонкий, затейливо украшенный жемчугами сарафан к ее стройной фигурке, а расшитый кроваво-красными рубинами клобук отбрасывал на ее лицо мрачные световые блики (курсив мой — Д.М.)»… Через полсотни страниц она же, но чуть подробнее: «Прямо перед ним стояла босая девушка с распущенной косой, окутавшей ее до самых пят светлым облаком волос. Толстая холщовая рубашка, такая же длинная, как ее волосы, полностью скрывала фигуру» (Бронислава. Роман «Красное смещение» Е. Гуляковского). Клобук — это монашеский головной убор, «высокий цилиндр без полей с покрывалом» (БЭС), бывает он черным или белым. А тут такой нарядный, весь в красных рубинах… И, кроме того, никогда я не видел рубашки «до пят». Это такая древнерусская рубашка, надо полагать. «В гневе она еще красивее… Каштановые волосы, зеленоватые глаза…» (Коллаис. Роман «Осень прежнего мира» К. Бояндина). На шести сотнях страниц о лице главной героини больше ничего не сказано.

Вообще, у женщины заметнее всего волосы и глаза. Вот, пожалуйста:

«Волосы Джейаны растрепались, зеленые глазищи горели яростью…» (Джейана. Роман «Разрешенное волшебство» Н. Перумова). 460 страниц. О лице — только эта фраза. Там же, сверхъестественное существо ламия Ольтея: «Представшая ему ламия была невысокой… рыженькой… с задорными зелеными глазами». Надо признаться, довольно ограниченная информация.

О Норе, одной из главных героинь романа «Ветры империи» С.Иванова, известно только то, что она «огнегрива». Остальное — тело.

Первую роль в романе «Охота на дикие грузовики» В.Васильева, девушку Иней, исполняет некая «большеглазая» особа, о которой также сообщается, что она «худенькая и грудастая»; другие приметы отсутствуют.

У А.Бессонова в «Ледяном бастионе» — целая россыпь героинь и героинек: Кэтрин Раш. «Темноволосая». Глаза «глубокие серые». Через двадцать страниц читателя из-вещают, что вокруг глаз — «первые морщинки тридцатилетней женщины». Еще через тридцать — темные волосы расшифровываются как явственно каштановые («ароматная грива каштановых волос»). Это почти образцовая обстоятельность. У женщины обнаруживается «негромкий мелодичный голос», в котором вызов грассирует «лукавыми обертонами». Она способна «воркующе смеяться», и это, надо признаться, предельный градус изобразительных средств. Другим повезло намного меньше.

Леди Коринна. Зеленые глаза и «золотисто-рыжая грива». Значительно позднее узнаешь, что у нее «хорошенький носик». Молодец Бессонов, нос заметил! А рот, какой был рот тогда?

Леди Ивонна. «…высокая, с шикарной гривой мягких каштановых волос, с кожей скорей загорелой, нежели смуглой… черные как смоль большие влажные глаза». Мне не удалось отыскать хотя бы одну кареглазую женщину. Кареглазость не ценится фантастами. Если выстраивать «глазоцветный» рейтинг, то по высшему баллу идут зеленые очи, чуть похуже — голубые (синие) и серые. И единственный уникум-черноглазка — леди Ивонна.

Иногда с женскими глазами проделывают совершенно необыкновенные аттракционы. У дамы-адмирала из романа А. Громова «Ватерлиния» — «…хирургически увеличенные глаза» (разрез глаз? глазное яблоко? зрачок?), которые «…выдают одновременно пресыщенность и неудовлетворенность». Я ради интереса попросил собственную супругу изобразить глазами одновременно «пресыщенность и неудовлетворенность». Из восьми попыток ни одной успешной! Хотелось бы только сделать оговорку: подобные странности для прозы А. Громова нехарактерны. Но бывает и на старуху проруха. Блондиночек напрочь нет. Славяне мы, а не кавказцы.

Нам, следовательно, по душе рыженькие и каштановогривые. Впрочем, те мы еще славяне — русоволосых тоже не нашлось.

В пятнадцати просмотренных мною романах я обнаружил только четыре вида женских причесок: «коса», «водопад», «копна» и «грива». Точно известно, что у женщин имеются головы. На головах растут волосы. Волосы бывают причесаны. Но как?

С фигурой, к слову сказать, хорошо сочетаются тоже только четыре эпитета: «стройная», «легкая», «ловкая» и «соблазнительная». Перумов на полкорпуса обошел всех прочих — в его художественном арсенале нашлось сравнение «тонкая, точно речной тростник». Остальным стоило бы позавидовать. У них и этого нет.

Призываю ли я к тому, чтобы лица сюжетных примадонн получали энциклопедические характеристики? В. Рыбакову, кстати, такое удавалось. Если бы вручали особые призы в номинации «женское лицо», то быть ему на первом месте с колоссальным отрывом по итогам лицеописания Аси в романе «Человек напротив». Но я все-таки не призываю к этому. Есть варианты попроще, однако на два порядка состоятельнее всех тех, которые перечислены мною. Вот хороший пример: Яна в романе А. Плеханова «Бессмертный». О ней с первых страниц наверняка известно только одно: белобрысая. Вероятно, стрижена под мальчика. По ходу действия незамысловатый «юнисекс» расцветает: «Девушка была удивительно хороша собой — приятный славянский овал лица, аккуратный нос, большие голубые глаза и неожиданно чувственный красивый рот. Она загорела, веснушки на носу придавали ей очаровательную непосредственность». Ведь всего в пять строк Плеханов уложился! Надо полагать, он со своей героиней хорошо знаком, а остальные лишь издалека и мельком видели «копны», «гривы», «водопады»…

А может, лучше отдать предпочтение более радикальному выходу: выбросить всех женщин из сюжета? Только путаются под ногами со своей лирикой, губами, прическами, семьей и всей жизнью… За амазонок и эфебы сойдут. Может, от этих баб все-таки избавиться раз и навсегда? А, мужики? □

ФАНТАРИУМ

С этого месяца в выходных данных «Если» появилась новая информация: «Редакция вступает в переписку только на страницах журнала». К этому сообщению можно отнестись двояко. Можно взгрустнуть: теперь на отправленное письмо ответа не получить; а можно, напротив, возрадоваться: с моим мнением познакомятся все читатели журнала! И это действительно так — мы будем публиковать выдержки из тех писем, которые могут заинтересовать не только редакцию, но и многих поклонников фантастики. И не забывайте: вне зависимости от результата каждое ваше письмо будет внимательно проанализировано и каждое мнение учтено.

Администрация «Фантариума» предполагает открывать его для всеобщего обозрения по мере накопления интересных сообщений, наблюдений и вопросов. Так что все зависит от вас, уважаемые посетители!

ЧИТАТЕЛИ СПОРЯТ

Рекордсменом по откликам за последнее полугодие стал литературный обзор Александра Ройфе «В тупике» (№ 8, 1999). Среди обиженных оказались не только писатели, посчитавшие, что критик недооценил их творчество или поставил «не в тот ряд», но и читатели, полагающие, что взгляд автора на состояние отечественной фантастики, мягко говоря, чересчур пессимистичен. Суть претензий последних наиболее полно выразил Е.Лаврушкин из С.-Петербурга (и кстати, высказал любопытное наблюдение, которое оказалось неожиданным для самой редакции).

«Уважаемый Александр Ройфе!

Конечно, Ваше дело, как и что оценивать. Но только в том случае, если ко всем Вы подходите с одной «линейкой». У Вас же (да и почти у всех рецензентов «Если») этих линеек, как минимум, две. Одна, коротенькая, прикладывается к зарубежным фантастам: тут все вы снисходительно похлопаете автора по плечу, отметив крепкий сюжет, лихое действие и даже порекомендуете прочесть, если, мол, читатель желает «просто развлечься». А как только завидите нашего, то сразу бросаетесь на него с длиннющей линейкой и требуете невесть чего. Тут вам подавай психологию, философию; и финала у него, бедного, нет, и произведения его — «клоны», и герои на одно лицо… Откуда такая двойная мораль?»

Читатель подметил реально существующую коллизию: действительно, и в журнале «Если», и в газете «Книжное обозрение» (два издания, в которых публикуется львиная доля рецензий на фантастическую литературу) переводные произведения, как правило, оцениваются достаточно снисходительно, в то время как сочинения отечественных авторов подвергаются беспощадному анализу. Но ведь это естественно! Подавляющее большинство западных авторов мало интересуются тем, что о них думают рецензенты из России (хотя есть и исключения — к примеру, Орсон Скотт Кард). Тамошние издатели тоже не следят за российской прессой. Так что наши критики вправе ограничиться единственной задачей — известить отечественных читателей, о чем и как написана та или иная книга.

Другое дело — российская фантастика. Тут все — и писатели, и издатели, и читатели — не спускают глаз с рецензента, не позволяют ему расслабиться, заставляют быть доказательным. Да и сами критики, реально участвуя в литературном процессе, реально влияя на качество издаваемых книг, кровно заинтересованы в разговоре начистоту, в суждениях «по гамбургскому счету». Иной подход, основанный на представлении о «врожденной убогости» фантастического жанра, категорически неприемлем, поскольку автоматически ставит фантастику в положение литературы второго сорта. А это не соответствует действительности.

Александр Ройфе

«Внимательно изучаю творчество Е.Лукина. Очень нравится. К сожалению, в некоторых своих публикациях он позволяет себе выпады против истины. Так, например, совершенно неприемлема его концепция плоской Земли. Известно, что Земля имеет форму куба, который с восьми вершин придерживают пальцами восемь одноглазых архатов. А что касается его декрета об отмене истории («Если» № 1, 1998 г. — прим. ред.), так он весьма несвоевременен — к сакральной тайне о невозможности любой истории человечество еще не подготовлено».

П.Калмыков, по Интернету.

Вы совершенно правы: концепция плоской Земли неприемлема, как, впрочем, и любая другая концепция. Больше скажу: будь моя власть, я бы всех, у кого при обыске обнаружится концепция, отправлял прямиком в концептуальный лагерь на десять лет без права переписки. Брал бы вот так прямо и спрашивал: «Концепция есть?.. Ах, есть… А вяжи его, хлопцы-молодцы!» И вся недолга.

Что же касается разглашения сакральной тайны об отсутствии истории как таковой… Неужели Вы и впрямь полагаете, что я рискнул бы разгласить сей служебный секрет без прямого приказа свыше?

С сакральным приветом,

Евгений Лукин

…ТРЕБУЮТ

«Перестаньте печатать романы! Они все равно когда-нибудь выйдут отдельной книгой. А повести и рассказы нигде, кроме «Если», не прочесть».

Р.Кульчицкий, Москва.

«За прошлый год вы напечатали всего два романа. Вспомните свое прошлое: роман (или большая повесть) и несколько рассказов. Это было идеальное сочетание».

Т.Распопов, Томск.

«С удовольствием читаю литературные портреты в исполнении Гакова. Однако все это — зарубежные писатели. Из наших был только один Крапивин, о котором написал Борисов».

С.Вилюгин, Самара.

…СПРАШИВАЮТ

«Почему журнал не обращает внимания на такую тему, как фантастика в Интернете?»

Андрей, по Интернету.

Время от времени мы обращаемся к фантастике в Сети (см., например, статью «Фантастический самиздат — электронная версия» в № 11–12, 1998. В будущем надеемся вести постоянное обозрение фантастических сайтов в Интернете.

«Очень понравились воспоминания Бориса Стругацкого и Кира Булычева. Будут ли еще чьи-то мемуары?»

Н.Петренко, С.-Петербург.

Сейчас для нас заканчивает свои записки Владимир Михайлов. А потом — посмотрим… Следите за номерами журнала!

«Уже три раза посылал рассказы на конкурс «Альтернативная реальность» — и ни ответа, ни привета… Вы все время пишете, что не рецензируете присланные рукописи, так скажите, кто же этим все-таки занимается? И где может опубликоваться начинающий фантаст?»

С.Коростылев, по Интернету.

Подобных писем в нашей почте немало. Попытаемся дать ответ в следующем номере, где мы планируем подвести итоги очередного этапа конкурса «Альтернативная реальность».

…ПРЕДЛАГАЮТ

«Я даю журнал читать своим друзьям. Но с тех пор, как изменили формат «Если», он стал менее прочным, рассыпается после пятого или шестого прочтения. Может, вернуться к прежнему виду?»

А.Чернов, Волгоград.

Уважаемый Алексей! Ваши друзья очень неплохо устроились. Посоветуйте им тоже выписывать журнал, и тогда не будет проблем с рассыпающимися страницами. Прочность экземпляра не зависит от формата. А шестое прочтение не выдержит ни один журнал, разве что печатать его на титановых пластинах.

…ЗАМЕЧАЮТ

«Не разделяю оптимизма издателей, у которых вы брали интервью. Читателей фантастики с каждым годом становится все меньше и меньше, да и качество ее становится хуже. Мои однокурсники часто просят у меня чего-нибудь почитать из фантастики, так нередко даже ничего стоящего не могу предложить!»

В.Горенко, Москва.

И все же: «меньше становится читателей» или «часто просят почитать»?

В нашей почте немало писем, посвященных анализу конкретных произведений или всему творчеству писателей. Есть и письма-раз-мышления по проблемам НФ-прозы. Судя по всему, многие поклонники фантастики желают испытать себя в жанре критики — самой неблагодарной из всех ипостасей журналистики. Ну что ж: дорогу отважным! Мы начинаем новый конкурс — назовем его «Братья по разуму». Редакция предлагает темы для обсуждения и публикует лучшую статью на эту тему, либо, если таковой не оказалось, дает обзор мнений — естественно, с упоминанием имен участников дискуссии.

Выносим на обсуждение следующую тему: «Виртуальная реальность — союзник или могильщик фантастики?» Просим учесть, что это конкурс для критиков, и следовательно, в качестве инструмента анализа необходимо привлекать литературный материал. Предложенную тему можно рассматривать шире, чем она поставлена, подняв те вопросы, которые пока не видят редакция и ее авторы. Подобное мы только приветствуем. Главное, чтобы суждения были доказательны. И еще одно условие: объем статьи не должен превышать шести стандартных страниц. Понимаем, условие жесткое для таких необъятных тем, но пусть словам будет тесно, а мыслям просторно.

Редакция

РЕЦЕНЗИИ

Евгений АВДЕЕВ

ЦЕНА ЧЕСТИ

Москва: Центрполиграф, 1999. — 488 с.

(Серия «Загадочная Русь»). 12 000 экз. (п)

Дмитрий ЯНКОВСКИЙ

ГОЛОС БУЛАТА

Москва: Центрполиграф, 1999. — 475 с.

(Серия «Загадочная Русь»). 10 000 экз. (п)

===================================================================================

Обе книги имеет смысл рассматривать вместе. Как бы ни называлась новая серия — «Загадочная Русь», «Княжеский пир» или «Фантастика меча и колдовства» (на форзаце книг обозначены все три подзаголовка), — она представляет собой излюбленное ныне издателями сочинение на заданную тему. Или, как ныне модно говорить, Проект — с одними и теми же квазиисторическими реалиями (как, например, берестяные грамоты, которые царапает киммериец дед Зарян, владеющий айкидо) и полумифическими персонажами времен условной Киевской Руси. Тут и Владимир Красное Солнышко — наш, российский аналог короля Артура, — и бравый корабельщик Садко, и Илья Муромец с Алешей Поповичем, и Велес со Стрибогом, и Руслан с Людмилой. А заодно поиски волшебного атрибута, меч, наделенный разумом, дева, способная оборачиваться птицей, волки-оборотни и колдуны-отшельники — весь джентльменский набор посттолкиновской фэнтези, приправленный нравоучительными патриотическими откровениями: «А ведь русичи добрее. Грубые, пьют крепко, бивают не только чужих, но и своим достается. Но в трудный день всегда подадут руку соседу, детям малым лучший кусок. А немчура по щелям, каждый сам за себя. Их клич — мой дом, моя крепость. Так и живут» («Голос булата»).

Древнерусский свод легенд и преданий, дошедший до нас, небогат — былины да сказки в обработке Афанасьева. Казалось бы, это должно открывать дополнительный простор для фантазии, но в результате избыток степеней свободы сыграл с авторами злую шутку. И если Мэри Стюарт создавала свою трилогию о Мерлине, интерпретируя (впрочем, весьма вольно) исторические хроники, а Пол Андерсон в амбициозном по размаху романе «Дети морского царя» опирался на сложное взаимодействие северных, западных и восточно-славянских мифологических сюжетов, то создатели «Княжеского пира» черпают вдохновение все в том же неиссякаемом источнике, который есть Наше Все — в пушкинских «Руслане и Людмиле» и его же сказках. У Янковского герою, пустившемуся на поиски утерянной невесты, ветер рассказывает, что она в полуночных горах серебряной цепью прикована; у Авдеева из вод выходят 33 богатыря, чтобы прийти на подмогу в трудную минуту — точь-в-точь рыцари Круглого Стола, спящие в ожидании черных дней Британии.

А отсюда — и вторичность, узнаваемость сюжетных ходов. Если уж увязался за героем всеми гонимый деревенский дурачок, то, понятное дело, окажется он великим поэтом; если попадет сирота-пацаненок к деду-травнику, то хилый дед обернется уж таким сэнсэем-каратистом; а если пересечет путь воина златовласая атаманша, то дело окончится свадьбой. Недостоверность, аморфность ситуации тянет за собой стилистическую и языковую чересполосицу — Авдеев заставляет своих героев то и дело хохмить, поминая время от времени всем известные ковбойские анекдоты, а Янковский развлекает читателя добротным казарменным юмором.

Порою комический эффект возникает помимо воли автора, как, скажем, в «Цене чести», где герои то, как и положено былинным богатырям, восклицают «исполать», то вполне могут сойти за ироничных и грубоватых персонажей старины Хэма. Порою речь их становится и вовсе запредельной: «Значит так… Скоро всех покличут на пир в честь нашего прибытия. Из казармы выходить организованно, бдительности не терять, пить в меру, под столами больше двух не собираться. Теперь о тех, кому посчастливится сегодня остаться трезвыми».

Злодей-князь дружинников, понятное дело, отравил, но это уже другой разговор.

Мария Галина

ФАНТАСТИКА ОТ А ДО Я

(краткий энциклопедический справочник)

Москва: ДОГРАФ, 1999. — 352 с.

5000 экз. (п)

===================================================================================

Автор книги «Фантастика от А до Я» критик Александр Осипов занимается исследованием научной и ненаучной фантастики вот уже 35 лет. Судя по аннотации, перед нами труд, обобщающий сотни предшествующих ему публикаций.

Скрупулезное и последовательное изучение необъятного материала вызывает уважение. Энциклопедия начинается с австралийской фантастики и заканчивается японской. А посередине… Посередине есть все или почти все: и кинофантастика, и фантастический театр, и музыка, и телевидение, и радио, и опера, и архитектура, и даже балет. Не говоря уже о литературной фантастике, которой, собственно, и посвящен этот труд. Отдельные очерки касаются истории клубного движения «фэнов», издательской деятельности, редактированию фантастики, ее пропаганде, различным направлениям внутри жанра и, наконец, проблеме национального и интернационального в фантастике. Последнее особенно любопытно, ибо лет двадцать назад эту тему горячо отстаивали одни и не менее горячо оспаривали другие. «Фантастику от А до Я» можно условно разделить на две части. Первая — собственно справочник, из которого желающий может почерпнуть массу полезной информации. Вторая — позиция автора, его суждения о проблемах, многие из которых из разряда актуальных за последние годы незаметно перешли в разряд «ретро». Возможно, и даже скорее всего, книга эта слишком долго ждала своего часа. Лет десять назад она вызвала бы массу восторгов и бурю негодования. Ибо прав автор, говоря о групповых интересах тех или иных профессиональных объединений, издающих фантастику, устраивающих симпозиумы и раздающих премии, Но разве это имеет место только в фантастике? Когда группа людей учреждает (кстати, на добытые ею же деньги) некую премию за лучшее произведение года, она вправе вручать сей презент по любому принципу и в том числе по принципу «лучшего друга года». И взывать к справедливости или объективности бессмысленно.

Несколько устарело и разделение исследуемого материала по принципу «фантастика народов СССР». Или СНГ — что не меняет дела. Отдавая дань обширнейшим познаниям автора в этой области, заметим, однако, что миграция бывших советских граждан, в том числе и русскоязычных фантастов, сильно изменила литературный пейзаж.

Одни перестали писать, другие устремились туда, где издательства еще функционируют. Следовательно, эти писатели давно уже не представляют казахскую, украинскую или белорусскую фантастику. А многие известные современные авторы и вовсе не упомянуты в книге. Впрочем, это уже дело личных пристрастий.

Руслан Сагабалян

ЛЕГЕНДЫ

Москва: ACT, 1999. — 720 с.

Пер. с англ.

(Серия «Золотая библиотека фэнтези»). 10 000 экз. (п)

===================================================================================

Эту книгу приятно даже в руках подержать — увесистый том сулит долгое и приятное чтение, а уж имена авторов, вынесенные на обложку, говорят сами за себя: Орсон Скотт Кард, Урсула Ле Гуин, Джордж Мартин, Стивен Кинг, Энн Маккеффри, Роберт Джордан… Притом перечислена всего лишь половина звездного состава проекта, осуществленного Робертом Силвербергом.

Идея вполне в духе времени. Самые знаменитые и «раскрученные» фантасты специально для этого сборника написали новые повести и рассказы: действие происходит с героями известных романов или же в мирах, хорошо знакомых читателям.

Вот опять Кинг отправляет стрелка Роланда сражаться с силами Зла в бесконечных поисках «Темной Башни». В повести «Смиренные сестры Элурии» отважный стрелок с большим трудом вырывается из дьявольской ловушки алчных… Впрочем, не будем пересказывать сюжет!

Маккеффри, как всегда, порадовала новой историей о жителях планеты Перн. Правда, гордые рыцари, всадники драконов, волею переводчика почему-то стали заурядными «погонщиками», но это не так важно, в «Скороходах Перна» речь идет о другой профессии. Дело происходит в сложные времена противостояния двух групп всадников из разных времен. Знатоки творчества Маккеффри вспомнят, о чем идет речь, а тем, кто ознакомится с ним впервые, достаточно будет прочитать краткое предисловие составителя.

Силверберг верен своему Маджипуру. Понтифик Валентин решает очередную трудную проблему, связанную с непростыми взаимоотношениями между людьми и аборигенами. «Седьмое святилище» — неплохой фантастический детектив с финалом, несколько притянутым за уши. Однако уважение к составителю сборника не позволяет рецензенту метать в него критические стрелы.

«Ящерка» Урсулы Ле Гуин — новая история о Земноморье. Маги, старые и молодые, склоки, странные судьбы, неожиданная развязка — мастерство Ле Гуин по-прежнему на высоте. Только не вполне понятно, почему «Стрекоза» (Dragonfly) превратилась в «Ящерку»? Очевидно, переводчику так показалось благозвучнее.

Весьма неплохи вещи Раймонда Фейста, Теда Уильямса, очень симпатична вещица Терри Пратчета «Море и рыбки» из цикла «Плоскомирье». Да что там говорить, слабых вещей в сборнике практически нет. Разве что Терри Гудкайнд вызывает некоторое удивление. «Долги предков» из цикла «Меч Истины» — приквел к «Первому Правилу Волшебника». Эта повесть — словно жирное пятно на роскошной ткани сборника. Наверное, добрый дядя Силверберг не смог проявить характер.

«Легенда», несомненно, стоит того, чтобы иметь ее в своей библиотеке. Ко всему еще это неплохой пример для наших авторов и издателей. Время от времени полезно перебивать монотонное поступление романов на рынок такими вот проектами.

Олег Добров

Уильям БАРРОУЗ

МЯГКАЯ МАШИНА

Санкт-Петербург: Амфора — Азбука, 1999. — 544 с.

Пер. с англ. В. Когана —

(Серия «Коллекция»). 10 000 экз. (п)

===================================================================================

У каждого времени свое будущее. Будущее «бурных» шестидесятых нарочито, даже вызывающе эпатажно и в то же время свободно. Свободно прежде всего в выражении собственных мыслей и чувств, не знающих более цензурных рамок или ограничений, накладываемых обывательской моралью.

Именно такое будущее предстает перед нами в произведениях Уильяма Барроуза, автора нашумевшего «Голого завтрака», известного писателя-модерниста, ставшего для многих своеобразным литературным гуру и просто культовой фигурой своего времени.

Для его прозы характерна насыщенность яркими, причудливыми и зачастую неприличными картинами (Барроуз, кстати, не рекомендован для прочтения несовершеннолетним), напоминающими сновидения, парадоксальное осмысление проблем человека и общества и обращение к масс-культуре через использование скрытых и явных отсылок к ее произведениям, в том числе и фантастическим.

Книга, включающая в себя романы «Мягкая машина», «Билет, который лопнул» и «Экспресс «Сверхновая», написана в соответствии со всеми канонами фантастического жанра, автором весьма любимого. Здесь есть и машины, порабощающие сознание, и космический заговор, целью которого является уничтожение нашей планеты, и противостояние Банды и Полиции Сверхновой, чьи агенты с легкостью сменяют времена, пространства и даже собственные тела ради спасения мира, реальность которого рвется на части, словно кинопленка.

При этом читать текст, считающийся классикой экспериментальной прозы, нелегко. Он выписан в своеобразной, стилистически усложненной — и весьма впечатляющей — манере, подтверждающей старую истину о том, что чтение — все-таки труд, требующий определенных навыков и интеллектуальных усилий. Большим любителям галактических войн и сражений, а также героического лязга мечей читать книгу не рекомендуется во избежание разочарования, а вот желающим прикоснуться к источнику, из которого черпала и продолжает черпать научная фантастика, познакомиться с Барроузом, конечно, стоит.

Сергей Шикарев

Марина и Сергей ДЯЧЕНКО

КАЗНЬ

Москва — СПб.: ACT — Terra Fantastica, 1999. — 480 с.

(Серия «Звездный лабиринт»). 11 000 экз. (п)

===================================================================================

Гуманная интеллектуалка Ирена проходит через целую обойму виртуальных реальностей, созданных ее бывшим супругом — ученым-демиургом. Вот, собственно, и весь несложный рисунок фабулы. Фантастический антураж очень прозрачен: сквозь него просвечивает философский диалог между человеком и творцом мира. Создатель, спрашивает человек, почему так несовершенно устроен мир? Почему так трудно в нем прожить спокойную и счастливую жизнь? А творец молчит или изредка посылает странные подсказки-ребусы. Структура романа очень точно соответствует ритму реплик в этом диалоге: одна и та же ситуация при относительном многообразии реквизита повторяется в разных реальностях, как самая настоящая «вечная проблема» всех времен и цивилизаций. Всякий раз главную героиню окружает море боли, а в качестве некоторой компенсации ей достается совсем немного любви и уклончивые полунамеки в ответ на прямые вопросы.

Сюжет заставляет Ирену, представляющую весь мир, всех любящих и страдающих людей, играть роль подопытного кролика в лаборатории экспериментальной социологии. Создатель, быть может, шутит. Или гневается. Или ставит новый эксперимент с непременным участием Ирены и всех нас. Пути его неисповедимы. Страницы книги пылают столь яростным желанием заставить того, кто поместил в мир-лабораторию всех нас, спуститься с небес, мучиться и любить простым, понятным способом, не быть выше людей, что верующий человек, надо полагать, нашел бы в этом соблазн гордыни. Интеллектуал же отыщет своего рода философский крик.

Несколько разочаровывает, правда, концовка: затянутая, статичная, избыточно, пожалуй, пафосная. Философская феерия в конце повествования переходит на уровень диалога о странностях любви между мужчиной и женщиной. Мужчина, конечно же, оказывается эгоистичен — да и вообще не прав. Возможно, авторы имели в виду, что именно вывихи таких диалогов составляют главную суть жизни человечества, а все остальное — разнообразные необязательные наросты. Но в любом случае сомнительно, стоило ли тянуть с этим нехитрым поворотом до самого конца?

Дмитрий Володихин

Уильям ДИТЦ

ПРОКЛЯТЫЙ ЛЕГИОН

Москва: ACT, 1999. — 464 с. Пер. с англ. Ю.Кряклиной —

(Серия «Координаты чудес»). 11 000 экз. (п)

===================================================================================

Уильям Дитц хорошо известен российским читателям необоримым желанием его героев расчленить, взрезать, снести голову и распылить на атомы все, что находится в пределах визуального наблюдения. Не стали исключением и новые персонажи плодовитого автора. Тем более, что им это «на роду написано» — они преемники знаменитого французского Иностранного легиона, пронесшего через века доблесть и славу древних сражений. Правда, выглядят легионеры куда более зловеще: это кводы — боевые машины на четырех конечностях-опорах, нашпигованные всевозможным оружием; киборги с меньшим, но тоже внушительным арсеналом; и «биотела» — обученные убийцы, готовые на все.

В созданной воображением автора космической империи (естественно, с полубезумным Императором) легиону отведено малопочетное место козлов отпущения. Их дело убивать и быть убитыми — или просто битыми в силу политических интриг.

Но кто же выдержит подобное надругательство? Только не легион, готовый защищать себя и «краевые» миры от посягательств враждебной расы, жаждущей уничтожить все человечество. Причем, никаких переговоров они не желают. Игра, как водится у Дитца, ведется без всяких полутонов: либо они нас под корень, либо мы их без всякого изъятия. Собственно, на этом можно и остановиться, дабы не лишать поклонников боевой фантастики удовольствия считать потери с той и другой стороны, ставя галочки и крестики. Можно лишь добавить, что книга не лишена претензий на военно-патриотический психологизм и старания обрисовать характеры главных действующих лиц. А обилие цитат по поводу реальной и мифической истории Иностранного легиона придает роману даже некий культурологический подтекст. Словом, автор честно пишет, как может, — не стреляйте в автора. Не уподобляйтесь его героям.

Сергей Питиримов

Олег ДИВОВ

ВЫБРАКОВКА

Москва: ЭКСМО, 1999. — 384 с.

(Серия «Абсолютное оружие»). 15 000 экз. (п)

===================================================================================

2007 год. На улицах Москвы — шерифы. Отважные, сильные, благородные. Защищают слабых, мстят за обиженных, карают мерзавцев. Им дано право «браковать» людей: арестовывать и после психотропного допроса решать вопрос об их виновности. Невинным компенсируют моральный ущерб. Виновных отправляют на каторгу, в концлагеря, где их ожидает смерть или самое жалкое существование. Сфера компетенции «вы-браковщиков» огромна: уголовные преступления, коррупция, взяточничество, наркомания, проституция. Агентство социальной безопасности (контора «выбраковщиков») фактически дает им «лицензию на убийство». Подозреваемый имеет право сопротивляться аресту, а «выбраковщик» имеет право прикончить его. Страна очищена от воров и бандитов, олигархи перебиты, торговцы наркотиками боятся лишний раз вылезти из своих тайных убежищ. Славянский Союз (Россия плюс Белоруссия) вошел в полосу стабильного экономического процветания.

Но какова цена? «Очищение от уродов» выкосило каждого пятнадцатого. В их число попали и совершенно невинные люди, например, дети с отклонениями в психике или физическом развитии. Через несколько лет работы «на маршруте» любой «выбраковщик» рискует превратиться в кровавое чудовище. Даже главный герой книги, рыцарь-шериф Павел Гусев, буквально балансирует на грани безумия: в одном эпизоде он кормит попавшегося мелкого воришку металлическими деньгами. Издержки «педагогики». Правосудие стало молниеносным, наказание неотвратимым. Тем не менее люди почувствовали: существует сила, способная их защитить от уголовников, бюрократов да просто от безжалостного молодого хулиганья. Российскую столицу можно глубоко за полночь пройти из конца в конец, ничего не опасаясь. Зло, насилие, кровопролитие способствовало торжеству добра и справедливости. Герои романа помнят «неприятное ощущение, когда в московском воздухе тяжелым удушливым смогом висела ненависть». Это 90-е. В 2007-м ненависти нет. Зачистка всей страны удалась.

На протяжении всего романа Дивов решает вопрос: стоит ли столь страшное очищение тех издержек, которые непременно ему сопутствуют? Автор, по всем признакам, склоняется к мысли о том, что без «осмысленной жестокости» не обойтись. Тот же вопрос обращает он к каждому читателю. Готовы ли мы впустить в свой дом судью скорого, жестокого, но справедливого? Я не знаю. А вы?

Дмитрий Володихин

ДИКТАТУРА МУДРЕЦОВ

Парадоксально, но факт: лучшие российские писатели-фантасты активно пытаются найти счастье «на стороне» — где-то в непосредственной близости от литературного «мейнстрима». Минимален фантастический элемент в последних вещах Рыбакова, Лукина, Лазарчука и Успенского. Андрей Столяров и вовсе написал чисто социальный роман («Жаворонок»). Словом, возникало ощущение, будто жанр фантастики сдан в бессрочную аренду литераторам средней руки, а немногим оставшимся талантам уже не удастся облагородить складывающуюся картину…

К счастью, это впечатление оказалось неверным. И для того, чтобы рассеять ложные страхи, хватило одной-единственной книги — романа Эдуарда Геворкяна «Темная гора», вышедшего в издательстве ACT. Читая произведение, явственно осознаешь две вещи: во-первых, это подлинная литература, а во-вторых, подлинная фантастика, не забывающая о лучших традициях жанра. В наши дни сочинить такой роман способен лишь стоик — человек, заранее готовый к тому, что его книгу не заметит элитарная критика и не оценят простые читатели. С другой стороны, именно такого романа и стоило ждать от его автора, который пишет крайне мало, но всякий раз попадает «в десятку».

Нет, право, жаль, если и впрямь «Темная гора» станет достоянием ограниченного круга ценителей: литературные достоинства произведения высоки. Прежде всего надо отметить редкостную сюжетную изощренность — сочинителям попроще использованного в книге материала хватило бы для создания целой библиотеки. Пересказать роман, естественно, нельзя; попытаемся, однако, дать представление об его архитектонике. В «Темной горе» две сюжетные линии; первая посвящена приключениям легендарного Одиссея, который, оказывается, не задержался на Итаке, но вернулся к своей Калипсо.

По причинам, которые станут понятны читателю после знакомства с рецензией, я полагал необходимым рассмотреть книгу Геворкяна в рубрике «Крупный план». Однако сам писатель высказался против — по этическим соображениями. В этой борьбе интересов главный редактор принял сторону критика. (Прим. авт.)

Здесь обыгрывается немало известных мифов; выясняется, в частности, что войну между троянцами и ахейцами инспирировали коварные гадириты — могущественное племя с претензией на мировое господство.

Вторая цепочка событий имеет место через несколько тысячелетий после первой, то есть во временном «пласте», альтернативном нашему. В ее центре — Таркос, механик звездных машин, способных мгновенно перемещаться с планеты на планету. Замыслы гадиритов все же сбылись, ими построена могущественная империя, а на вершине власти — менторы, гигантские разумные жуки, некогда прибывшие на Землю из космоса и подарившие человечеству «соратников», специально выведенных рабочих и боевых насекомых… Волей автора цепочки событий «запараллелены»; и в той, и в другой появляется по загадочному персонажу — пришельцу из будущего, намеренному изменить ход истории. На деле, впрочем, выходит еще хуже: поступки упомянутых персонажей ведут к тому, что весь описанный мир «схлопнется», перестанет существовать…

Обладатель богатейшей фантазии, Эдуард Геворкян неистощим на колоритные детали, мастерски владеет искусством вставной новеллы. Не все, разумеется, у него безупречно: писатель не любит углубляться в психологию придуманных им героев, которые намертво привязаны к своему первоначальному амплуа; сомнителен эксперимент с использованием гекзаметра в главах об Одиссее. Зато книге не откажешь в глубоком и оригинальном философском содержании. «А может ли знание нести зло?» — спрашивает автор себя и читателей и, умудренный опытом XX века, отвечает: да, может. В империи гадиритов, по сути, установлена диктатура хранителей знания. Им известны секреты межзвездных путешествий, тайна искусственного деторождения… Мир гадиритов красив — но страшен, тоталитарен по своей сути. И человек в нем несчастлив… Тот, кто читал роман Эдуарда Геворкяна «Времена негодяев», помнит: сбережение знаний от наступающего хаоса всегда казалось автору благороднейшей задачей. Почему же сейчас его оценки изменились? Не потому ли, что гадириты приобщились ЧУЖОЙ, нечеловеческой мудрости, которая работает вовсе не на них, а на менторов. Вот так сегодня и Россия с Западом… Впрочем, сугубо политическая трактовка «Темной горы» была бы явно некорректной.

Александр РОЙФЕ

КУРСОР

Более 700 участников

собрал очередной, уже девятый, «Зиланткон». Этот традиционный фестиваль, посвященный фантастике, фэнтези и ролевым играм, прошел в начале ноября в Казани. Во время церемонии открытия были вручены литературные премии «Большой Зилант» и «Малый Зилант». «Большой Зилант», как и в прошлом году, вручался сразу двум авторам. Его получили присутствующий Святослав Логинов и, как обычно, отсутствующие Г.Л.Олди. «Малый Зилант» был вручен Эльвире Мингажевой. Весьма оживило процедуру открытия вручение премии «Призрак Большого Зиланта». Ее получил «призрак» неуловимого писателя Макса Фрая. Во время фестиваля действовало несколько семинаров, в основном по проблемам игрового движения. Рекордным по количеству докладов и долговременности работы стал семинар по фантастиковедению. Литературный семинар в этом году был разделен на две категории: большой общелитературный и малый — для ролевиков. Зрелищная часть фестиваля поражала воображение: любители фантастики практически в любое время могли посетить концерты, выставки и состязания на мечах. Закрылся фестиваль традиционным балом-маскарадом и вручением игровых призов.

Здоровье Рэя Брэдбери

восстанавливается после инсульта. По сообщениям западных СМИ, у легендарного фантаста после перенесенного удара оказалась парализована вся правая часть тела. Однако врачи, признавая, что состояние писателя остается тяжелым, надеются на его полное выздоровление.

Уникальный проект

задуман издательством «Центрполиграф». Уже выпущены первые книги 27-томного собрания сочинений известного детского писателя и фантаста Владислава Петровича Крапивина. Учитывая, что большую часть томов составляют фантастические произведения, это издание станет одним из самых больших собраний сочинений российского автора.

Всемитная конвенция по фэнтези

состоялась в американском городе Провиденс в ноябре. Были вручены традиционные премии по итогам 1998 года. Лауреатами стали:

Луис Элдрич за роман «Антилопа»,

Иэн Маклеод за повесть «Летние острова»,

Келли Линк за рассказ «Шляпа специалиста».

Лучшей антологией признана книга «Сны антиподов» Джека Дэнна и Джанин Уэбб, а лучшим сборником — «Черное стекло» Кэрен Фоулер. Лучшим художником в жанре фэнтези назван Чарлз Весе.

Поэзия Евгения Лукина

в полном объеме станет достоянием поклонников творчества волгоградского фантаста, да и вообще любителей хорошей поэзии. Как нам стало известно, в Волгограде подготовлен к печати сборник, названный автором «Дым отечества», в который вошли эпиграммы, лирика, сатирические строки, написанные, начиная с 1965 года, — всего около ста произведений.

Электронные версии

знаменитых американских научно-фантастических журналов Asimov’s Science Fiction и Analog появятся в сети Интернет. Сетевые «инкарнации» не будут отличаться от своих бумажных братьев практически ничем — ни содержанием, ни дополнительной ценой за скачивание номера. Однако остается неизвестным, как журналы будут поступать с пиратскими бесплатными версиями, которые мгновенно появятся на всевозможных хакерских сайтах.

Дела идут, писатели пишут…

Мы уже сообщали о том, что Сергей Лукьяненко работает над романом «Танцы на снегу». Однако это название тогда не было сохранено, и роман получил имя «Геном». Тем не менее старое название так полюбилось автору, что осенью прошлого года он приступил к новому произведению с тем же названием. Одновременно идет работа над романом «Белое утро», продолжением «Холодных берегов».

Александр Громов закончил роман о параллельных мирах — условное название: «Запретный мир». Московский автор верен твердой научной фантастике.

«Сельва умеет ждать» — так будет называться вторая часть романа «Сельва не любит чужих» фантаста Льва Вершинина. Книга, по словам автора, уже написана почти на треть. Юрий Брайдер и Николай Чадович завершили работу над мистико-фантастическим романом «Дисбат».

Владимир Михайлов работает над новым произведением. «Кольцо Уракара» — так будет называться остросюжетный роман известного московского писателя.

Владимир Покровский продолжает бесконечную работу над романом «Персональный детектив».

Жизнь продолжается…

«Игра престолов» продолжится летом.

Новая книга Джорджа Мартина о приключениях героев популярного фэнтезийного романа готовится к выходу издательством ACT в серии «Век Дракона». Как стало известно, сам Мартин активно работает над третьим томом, а также планирует создание четвертой, пятой и последующих книг.

Потянуло на фантастику

знаменитого киноартиста Дэнни Де Вито. Он собирается снять фантастический триллер Revelations («Откровения»). Это будет религиозно-мистический боевик о доблестном полицейском, которому придется вести неравную схватку с силами Зла. Что-то знакомое, не правда ли?..

«Искусственный интеллект»

все-таки будет создан Стивеном Спилбергом. Знаменитый режиссер принял окончательное решение довести до конца сценарий фильма «А.I.» («Искусственный интеллект»). Эту картину незадолго до смерти начал снимать Стэнли Кубрик. Отдавая дань памяти великого режиссера и базируясь на 80 страницах набросков, оставшихся после Кубрика, Спилберг взялся за продолжение проекта. До того Спилберг лично работал над сценарием в 1977 году — к собственному фильму «Близкие контакты третьего вида».

Новые технологии на службе фантастики.

Закадычные враги, компании Sony и Panavision, объединились для создания прототипа 24-кадровой цифровой камеры высокого разрешения, разрабатываемой по заказу Джорджа Лукаса специально для съемок очередных эпизодов «Звездных войн». В камере используются самые новые цифровые технологии. Пройдя апробацию на фильмах Лукаса, камера может произвести настоящий переворот в современной киновидеоиндустрии.

Пожалела о решении

сделать бесплатными билеты на премьеру своего нового фантастического блокбастера «Покемон: первый фильм» студия «Уорнер Бразерс». После объявления об этом факте по телевидению телефоны студии раскалились от наплыва жаждущих бесплатного зрелища. Количество звонков достигло рекордного уровня — 70 000 в минуту. Во время премьеры власти планируют перекрыть даже Голливудский бульвар, опасаясь разрушительной силы огромной толпы.

Агентство F-пресс

PERSONALIA

ГЕММЕЛ, Дэвид

(GEMMEL, David)

Английский писатель Дэвид Эндрю Геммел родился в 1948 году в Лондоне. После окончания колледжа работал на фабрике компании «Пепси-Кола», был репортером и редактором нескольких газет, а с 1986 года полностью переключился на литературную деятельность. Дебютировав романом «Легенда» (1984), открывшим многотомную сагу о «загнивающей» квазисредневековой империи Дренаи, Геммел очень быстро занял одно из ведущих мест в отряде современных мастеров фэнтези. В цикл о Дренаи входят также романы: «Король у Врат» (1985), «В поисках потерянных героев» (1990) и другие.

Кроме того, перу Геммела принадлежат две связанные между собой серии т. н. «технофэнтези», в которых исторические или мифологические события далекого прошлого тесным образом переплетены с событиями будущего. В этих книгах содержатся элементы научной фантастики: в далеком прошлом падение гигантского метеорита вызвало разрушение Атлантиды, а его фрагменты, дающие обладателю власть над людьми — бессмертие, сверхспособности и т. п. — хранят члены тайного общества посвященных. К ним принадлежит и герой по имени Метлин — иными словами, Мерлин.

Третья серия Геммела— «Македония» («Македонский лев», 1990, и «Князь Тьмы», 1991) — также представляет собой стык фэнтези и «альтернативной истории». Дело происходит в альтернативной Греции VI века до н. э., в которой Александр Македонский и его приближенные воюют против сил Хаоса.

ДРОЗД Евгений Ануфриевич

Белорусский писатель-фантаст. Родился в 1947 году в городе Потсдаме, в семье военного журналиста. С 1953 года живет в Минске. В 1970-м закончил математический факультет Белорусского госуниверситета, после чего 18 лет работал программистом. Фантастикой «заболел» в возрасте девяти лет, когда прочитал в журнале «Техника — молодежи» роман Э.Гамильтона «Сокровище Громовой Луны», а затем книгу белорусского фантаста Николая Гомолко «За великую трассу». У Гомолко особенно понравилось то, что фамилия главного героя — Дрозд.

Первая публикация — абсурдистский рассказ с элементами фантастики «Маленький Проколхармов» — появилась в газете «Знамя юности» в 1973 году. Первая журнальная публикация — в 1984-м, в журнале «Неман». Это был рассказ «Эффект присутствия», позже переделанный в повесть «Лекарство от энтропии», принесшую автору известность. Первая книга «Тень над городом» вышла в 1992 году в минском издательстве «Эридан». Отдельные рассказы переведены на немецкий язык. Повесть «Скорпион» отмечена призом журнала «Уральский следопыт» как лучшая публикация 1988 года. Творческую энергию черпает из Канта, Ницше, «Дао Дэцзин», Платона… Из «цеховых» предпочтений — А.Грин, Г.Лавкрафт, С.Лем, И.Ефремов, Дж. Баллард.

МЕДВЕДЕВ Владимир Николаевич

Безвестный критик и литературовед. Родился в 1944 году в городе Чите, с 1990 года проживает в Москве. По образованию — филолог. В настоящее время работает заведующим отделом публицистики в журнале «Дружба народов». Регулярно печататься начал с середины 60-х годов. Автор множества литературоведческих работ, очерков, эссе. Литературные предпочтения — Достоевский, Платонов, Пушкин, Гоголь. Для Медведева рассказ «Земляной ключ» — первый визит в фантастику, вызванный, по словам самого автора, «пока необъяснимой, но вполне явственной внутренней потребностью».

ФРИСНЕР, Эстер

(FRIESNER, Esther)

Творчество американской писательницы Эстер Фриснер-Стуцман (род. в 1951 г.) почти всецело принадлежит жанру фэнтези (одно из редких исключений — роман по мотивам сериала «Звездный путь», «Дитя войны», вышедший в 1994 году). Первое опубликованное произведение Фриснер — рассказ «Дело для героев» (1982). Впоследствии Фриснер написала несколько десятков рассказов, составивших два сборника, но в основном посвятила свое перо многотомным сериям. Одна из них — «Хроника двенадцати королевств» — написана по мотивам арабских сказок; другая — «Нью-Йорк» — основана на современных реалиях. Можно упомянуть также серии «Демоны» и «Гномы». В числе отдельных романов Фриснер выделяется «Кровь друида» (1988) — «альтернативная история», действие которой развертывается в викторианской Англии, а главные действующие лица — пара сыщиков, напоминающих Шерлока Холмса и доктора Ватсона.

ЧЕРРИ, Кэролин

(См. биобиблиографическую справку в № 5–6, 1994 г.) Американская писательница Кэролин Черри одинаково уверенно чувствует себя на обеих сопредельных территориях — «строгой» научной фантастики и фэнтези. Сама писательница так объясняет разницу между жанрами: «Я не моралист в строгом смысле слова, но все же верю, что книга должна заставлять задумываться. Юности присуще особое удовольствие — замахиваться не глядя: хорошо бы попробовать то-то и то-то! В фэнтези вы получаете все по первому желанию, вам это решительно ничего не стоит. Но тем, кто вынужден быть ответственным в своих желаниях, приходится тратить часы, критически осмысляя возможные последствия. Это-то и есть научная фантастика. Было бы прекрасно, если бы авторы фэнтези хоть изредка задавались подобными этическими вопросами».

Подготовил Михаил АНДРЕЕВ

Примечания

1

В знак протеста против демонстративного исключении Станислава Лема из Ассоциации американских писателей-фантастов (членом ее может стать всякий, независимо от страны проживания, кто продал на американском рынке хотя вы один рассказ), последовавшего за публикацией Лемом весьма нелицеприятных статей, посвященных «глубокому провинциализму и интеллектуальной убогости американской фантастики». (Прим. авт.)

2

В древнегреческой мифологии огненная река в подземном царстве. (Здесь и далее прим. перев.)

3

Модный курорт на юге Англии. (Здесь и далее прим. перев.)

4

Вполне историческая личность: крещен в 1705-м, казнен в 1739-м.

5

Здесь: утренний прием (фр.)

6

В сметанном соусе (фр.)

7

Oxford в буквальном смысле слова означает «бычий брод».

8

В Англии: мировой судьи на общественных началах.

9

Журнальный вариант

10

Подразумевается первый христианский мученик в Британии. (Прим. перев.)

11

Буквальный перевод фразы «опсе and future king» — король в прошлом и король в грядущем. Эти слова стали нарицательными после выхода односменного романа знаменитого современного автора фэнтези Т.К.Уайта. (Здесь и далее прим. авт.)

12

Об этом фильме также было уже написано в «Если». См. статью «Зона Кайдановского» в № 9, 1998 г.

13

В том же ряду — «нефантастической» артурианы — стоит и малоудачный мюзикл «Камелот» (1967), где роль Артура сыграл Ричард Харрис. Удивительнее всего, что снят-то фильм по мотивам уже упоминавшихся, безусловно, фантастических романов Теренса Уайта!

Content

Медведев Владимир и др «Если», 2000 № 01

«Если», 2000 № 01

Владимир Медведев ЗЕМЛЯНОЙ КЛЮЧ

Евгений Дрозд КЛИНОК ОБОРОТНЯ

ВЕРНИСАЖ ЛАНДШАФТЫ СНОВИДЕНИЙ

Кэролин Черри ПОВЕЛИТЕЛЬНИЦА ТЬМЫ

Эстер Фриснер ДАЙТЕ МУЖЧИНЕ КОНЯ

ВИДЕОДРОМ

ГЕРОЙ ЭКРАНА НАЗОВИ ИМЯ ДРАКОНА

Рецензии

СТИГМАТЫ (STIGMATA)

КОД ОМЕГА (THE OMEGA CODE)

ИНСПЕКТОР ГЭДЖЕТ (INSPECTOR GADGETT)

Сериал

Рейтинг

Дэвид Геммел ПОСЛЕДНИЙ МЕЧ СИЛЫ

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Эпилог

Вл. Гаков КРУГЛЫЙ СТОЛ, ИЗРУБЛЕННЫЙ МЕЧАМИ

Владимир Михайлов ВЕК УХОДЯЩИЙ

Дмитрий Володихин «ОЧЕЙ ОЧАРОВАНЬЕ…»

ФАНТАРИУМ

РЕЦЕНЗИИ

ДИКТАТУРА МУДРЕЦОВ

КУРСОР

PERSONALIA

Примечания