Макоули Пол Дж.

Гамильтон Питер

Желязны Роджер

Иган Грег

Кресс Нэнси

Караваев Дмитрий

Кудрявцев Сергей

Харитонов Евгений

Чан Тед

Геворкян Эдуард

Войников Виктор

Дивов Олег

Володихин Дмитрий

«Если», 2000 № 02

«Если», 2000 № 02

Пол Макоули

ЗАНОВО РОЖДЕННЫЕ

Нарьян, архивариус Сенша, неукоснительно придерживается своих привычек, невзирая на все, что случилось после появления в городе женщины, назвавшейся Ангелицей и прибывшей с далеких звезд. Нарьян верен своему собственному ритуалу так давно, что изменить в нем что-либо очень нелегко. Поэтому в день прибытия корабля за Ангелицей, в день, когда будет положен конец всем потрясениям — а такое обещание получили от Ангелицы ее последователи, — вернее, на закате этого дня, когда Ближний край Слияния показывается из-за диска своей звезды, а Око Хранителей начинает взирать из-за гряды Дальних гор, Нарьян пересекает площадь на окраине города и направляется к Великой реке.

Из-под его ног вырываются, струясь по тяжело дышащему мрамору, серебряные и золотые завитки, над головой снуют, вонзаясь в тающие сумерки, бесчисленные механизмы. Площадь кончается широкими ступенями, ведущими вниз по бурому склону, к реке. Голые ребятишки, резвящиеся на мелководье, оборачиваются на Нарьяна — толстого старика, тяжело опирающегося на посох. Прохромав мимо них, он спускается по уходящим в воду ступеням. Над водой остается только его лысая голова. Он делает глубокий вдох, втягивает ноздри, опускает морщинистые веки-мембраны и уходит под воду. Рев водопада на краю Вселенной повергает его сердце в привычную дрожь. Он выныривает, отчаянно отплевываясь. Ребятишки покатываются со смеху. Он снова ныряет, снова выныривает. Ребятишки шарахаются, задыхаясь от веселья. Нарьян смеется вместе с ними и поднимается по ступенькам, чтобы мгновенно обсохнуть под жарким солнцем.

Неподалеку погребальная процессия пускает по течению глиняные фонарики. Мужчины, зайдя по пояс в воду, провожают взглядами хромающего мимо Нарьяна и стучат себя костяшками пальцев по широким лбам. Их мокрые тела горят в огне заката, превратившего реку в ослепительный пожар. Нарьян благоговейно преклоняет колена, чувствуя жгучий стыд. Женщина скончалась, не поведав ему своей истории. За последние дни так происходило уже не раз. Провал за провалом.

Теперь Нарьян сомневается, удастся ли ему услышать конец истории Ангелицы. Ведь она обещала предать город огню, и Нарьян, в отличие от Дрина, верит ей.

На ступеньках сидит, скрестив ноги, старый нищий в лохмотьях, но с гордо выпрямленной спиной. Кажется, что он любуется закатом. Он бодрствует, но ничего не видит, что является максимальным приближением жителей Сенша, Заново Рожденных, к состоянию сна. На его широко раскрытые глаза наворачиваются слезы, они стекают одна за другой по жестким щекам. В уголке его левого глаза уселась полакомиться солью маленькая серебряная мошка.

Нарьян бросает в миску нищего горсть жареного арахиса, который специально носит с собой для этой цели, и идет дальше. Только дойдя до края огромной площади, где кончаются ступени и начинаются причалы, он понимает, что густая темная масса впереди — это людская толпа. Темнеющий воздух наполнен гудением сотен крохотных механизмов. Толпу сдерживает шеренга магистратов, стоящих плечо к плечу и пощелкивающих плетьми, словно отгоняя мух. Стальные наконечники плетей сверкают, алые плащи магистратов пламенеют в последних лучах заката.

Люди недовольно шумят. Взгляды их обращены вверх по течению реки. Нарьян с замиранием сердца понимает, к чему прикованы их взгляды.

На горизонте к северу от города, где широкие ленты реки и земли, сузившись, сливаются в одну точку, разгорается огонек. Это баржа с кораблем Ангелицы, которая возвращается из далекого путешествия вниз по реке, в заброшенный город. Там она нашла пристанище, а потом заставила Нарьяна внимать ее истории.

Впервые Нарьян услышал о ней от Дрина, администратора Сенша. Тот лично нанес ему визит, чтобы сообщить новость. Появление Дрина на узких улочках квартала и собрало толпу, окружившую его и не отпускавшую на всем пути до дома, где жил Нарьян.

Дрин был живым (может, несколько чрезмерно) человечком, прислушавшимся к зову совести и согласившимся занять церемониальный пост администратора в этом затерянном городе, давно покинутом его предками. Маленький, шустрый, с одной разноцветной прядью на бритой голове и с пергаментным личиком, он походил в возбужденной толпе на цветок в водовороте Великой реки. Тыл администратора прикрывали двое магистратов и робот — зеркальный боб, двигающийся в воздухе рывками, как выдавленный арбуз, подгоняемый чьими-то пинками. Над толпой барражировали механизмы помельче. Они не очень-то доверяли горожанам, и не без оснований. Слияние переживало перемены: одна раса Заново Рожденных за другой из общего числа в десяток тысяч лишалась изначального целомудрия.

Нарьян, предупрежденный нарастающим шумом, ждал появления Дрина на балконе. До его слуха долетел безупречно учтивый вопрос Дрина, усиленный механизмом, повисшим у его рта: Дрин осведомлялся, можно ли ему подняться. Толпа притихла, и его слова эхом разнеслись по узкой улице. Нарьян ответил, что всегда рад принять гостя, и Дрин сначала церемонно преклонил колена, а потом легко взобрался наверх прямо по полуразрушенной лепнине, украшающей фасад. Перемахнув через чугунные перила балкона, он уселся в кресло из железного дерева, которое обычно занимал сам Нарьян, принимая учеников. Пока Нарьян усаживался на табуретку (больше на балконе было не на чем сидеть), Дрин успел жизнерадостно признаться, что больше года не преодолевал такой большой путь, пользуясь лишь своими силами. Приняв чай и леденцы у жены Нарьяна, напуганной его появлением, Дрин добавил:

— Было бы гораздо удобнее, если бы ты занимал резиденцию, более соответствующую твоему статусу.

В распоряжении самого Дрина был просторный дворец, возвышавшийся над южными кварталами города, хотя сам Дрин проживал в резиденции посреди висячих садов, парящих над башнями дворца.

— Мое призвание требует, чтобы я жил в гуще людей. Как иначе понимать их рассказы? И как они сами находили бы меня?

— Способов много. Ты мог бы, например, размножиться в таком количестве, чтобы у любого из этих прохвостов оказалось по собственному архивариусу. Можно воспользоваться особой техникой… Прости, я забыл: ты следуешь весьма строгим правилам. Поэтому я здесь. Иначе как донести до тебя весть?

Резкость Дрина была напускной. Как и Нарьян, прекрасно читавший у него в душе, он находился здесь, чтобы служить, а не повелевать.

Нарьян признался, что не слышал ничего необычного, чем вызвал возглас Дрина:

— К нам прибывает космоплавательница! Ее корабль опустился в прошлом году на Исе. Помнится, я тебе об этом говорил.

— Однажды, еще в молодости, я наблюдал, как на Ис опускается межзвездный корабль. Тогда я еще не принял сан.

— Разумеется, — подхватил Дрин нетерпеливо, — в порту все еще швартуются сторожевые суда и торговые караваны. Но тут другое… Она утверждает, что прибыла из незапамятного прошлого. Из очень далекого прошлого, еще до Хранителей!

— Будет любопытно ее выслушать…

Дрин шлепнул себя ладонью по худой ляжке.

— Могу себе представить! Человек, миллионы лет путешествовавший за пределами галактики! Но не только… Она сбежала с корабля. Там поднялся страшный переполох. Команда требует, чтобы женщина вернулась.

— Значит, она невольница?

— Судя по всему, она подчиняется экипажу — подобно тому, как ты пребываешь в зависимости от своего сана.

— Так верни ее! Тебе известно, где она находится?

Дрин бросил в рот леденец и яростно раскусил его ровными плоскими зубами.

— Знаю, знаю!.. Речь не об этом. Речь о том, лгут ли ее спутники и она сама. Видимо, дело в культурном шоке: надо же столько времени носиться в пустоте! Пять миллионов лет, если они не привирают. Конечно, большую часть времени они были неживыми, но срок все равно впечатляет.

— Ты им веришь? — поинтересовался Нарьян.

— Какая разница? Главное — спокойствие в городе. Представляешь, какую смуту все это может посеять?

— Да, если ее рассказ правдив.

— Вот-вот, в этом все дело! Поговори с ней, выведай правду. Ведь именно этого требует твой сан.

Нарьян не стал указывать Дрину на его заблуждение.

— Толпа растет, — предупредил он.

Дрин широко улыбнулся и взмыл в воздух, скрестив руки и положив ладони себе на плечи. Зеркальный робот последовал за ним. Нарьян закричал, чтобы перекрыть рев восхищенной толпы:

— Как мне быть?

— Скажите ей, что она может рассчитывать на мою помощь! — крикнул в ответ Дрин, продолжая набирать высоту.

Дальнейших слов Нарьяна он не расслышал, потому что уже несся над беспорядочным скоплением городских крыш, желая быстрее возвратиться в свое воздушное убежище. Робот преследовал его по пятам, аппараты поменьше тоже поднажали, чтобы не отстать.

На следующий день, когда Нарьян остановился купить арахис, чтобы раздать его детям и нищим, торговец сообщил, что час назад видел странную женщину. У нее не было ни гроша, но торговец все равно вручил ей кулек соленого арахиса.

— Я верно поступил, учитель? — спросил торговец, тревожно глядя из-под мохнатых бровей.

Нарьян знал, что предкам его собеседника были привиты искусственные гены, отвечающие за то, чтобы у всего потомства в тысячах колен возникла потребность оказать помощь любому человеку, который о ней попросит. Поэтому он заверил ученика, что поступок заслуживает всяческого одобрения, и протянул ритуальную монетку в оплату за кулек горячих масляных орешков, но торговец, подчиняясь собственному ритуалу, монетку не взял.

— Если вы увидите ее, учитель, то передайте, что во всем городе она не найдет арахиса вкуснее моего! Пусть берет, сколько хочет!

Весь день Нарьян обходил чайные, слушал рассказы о женщине, обрекшей себя на смерть, и ждал появления невиданной узкоглазой незнакомки. То же ожидание не оставляло его и вечером, когда сын магистрата сбивчиво читал отрывки из пураны[1] среди дыма, поднимающегося к черному небу от уличных жаровен. Город внезапно стал для Нарьяна незнакомым; чешуйчатое лицо сына магистрата с широкими бровями показалось страшной маской. Нарьян затосковал по собственной юности и после ухода ученика больше часа стоял под душем, впитывая воду всеми складками тучного безволосого тела и не обращая внимания на голос жены, задающей тревожные вопросы.

Женщина не появилась ни в этот день, ни на следующий. Она вообще не стремилась с ним встретиться. Их встреча произошла по чистой случайности.

Она сидела в углу чайной, в глубокой тени отягощенного кистями навеса. Чайная находилась на углу верблюжьего рынка, где торговцы, сидя со скрещенными ногами перед низкими входами в свои лавки-пещеры, оживленно спорили о достоинствах и недостатках животных и упряжи. Нарьян прошел бы мимо чайной, если бы владелец не выбежал из-под навеса и не пригласил его зайти, объяснив, что к нему пожаловала женщина без гроша и что он поит ее бесплатно; так правильно ли он поступает?

Нарьян уселся рядом с женщиной и заказал чай, после чего надолго умолк. Он сгорал от любопытства, слабел от волнения и страха. Когда он присел за стол, положив посох поперек колен, она мельком глянула на него, но абсолютно равнодушно.

Высокая и стройная, она сидела у стойки, широко расставив худые локти. Подобно всем жителям Сенша, она была одета в свободный холщовый хитон. Ее волосы, черные и прямые, как у всех вокруг, были стянуты сеткой на уровне плеч, черты лица были мелкие и острые. Ее внимание привлекало все, что происходило вокруг: бронзовый механизм, пролетающий в пыльном воздухе над навесом, — продавец гранатового сока, созывающий желающих утолить жажду, стайка смешливых женщин, прошмыгнувшая мимо, тележка со спелыми грушами. Впрочем, всякий раз сосредоточенность ее длилась лишь короткое мгновение. Она держала чашку с чаем обеими руками, неуверенно отпивая по глоточку, целую минуту держала во рту каждый глоток и осторожно сплевывала чаинки в медное блюдечко.

Нарьян чувствовал: лучше хранить молчание и позволить ей заговорить первой. Ее присутствие нарушило его душевный покой: у него были свои правила обихода и свои привычки, и новая ответственность вызывала страх. Он не сомневался, что Дрин наблюдает за ним с помощью какого-нибудь из маленьких аппаратов, снующих над залитой солнцем, белой, как соль, площадью. Впрочем, в наблюдении не было необходимости: встретившись с этой женщиной, он уже не мог уйти.

Наконец хозяин кофейни, подлив ей еще чаю, тихо сказал Ангелице:

— Перед тобой наш архивариус.

Женщина вздрогнула, расплескав чай.

— Я не вернусь! — воскликнула она. — Я больше не хочу служить им.

— Здесь нет слова «принуждение», — ответил Нарьян, чувствуя, что обязан ее успокоить. — Это самое главное. Меня зовут Нарьян, и я имею честь, как сказал уважаемый хозяин, быть архивариусом Сенша.

Женщина облегченно улыбнулась и сообщила, что ее зовут Ангелица. Правда, настоящее имя можно перевести как «Обезьяна», но она не желает его вспоминать.

— Вы не такой, как другие, — сказала она, словно это только что бросилось ей в глаза. — Я видела подобных вам в портовом городе. По реке меня вез лодочник, ну точно как вы, — но только до границы гражданской войны. Потом появились города, в каждом из которых живет одна раса, не похожая на других.

— Верно, от нашего города до других далеко, — согласился Нарьян.

До его слуха донеслась барабанная дробь: приближалась процессия.

Была середина дня, солнце остановилось в зените, словно раздумывая, что же делать дальше.

Женщина тоже услыхала барабаны и встревожено вытянула шею. Процессия показалась из-за деревьев на противоположной стороне площади. Ежедневно в один и тот же час «посвященные» появлялись в этой части города. Предводителем был мужчина с голым торсом, лупивший в барабан с золотой бахромой. Барабанный рокот сотрясал всю площадь. Позади то семенили, то подпрыгивали два-три десятка нагих женщин и мужчин. Волосы у всех были длинные, грязные, ногти желтые и заскорузлые, больше похожие на копыта.

Процессия, следуя за барабанщиком, пересекла площадь и побрела прочь по извилистой улочке. Женщина по имени Ангелица облегченно перевела дух.

— Какое странное место! Они безумны?

— Они не сами утратили разум, его отобрали, — объяснил Нарьян.

— Некоторым вернут разум через год: они лишены его в наказание. Другие отказались от самих себя на всю жизнь. Таково их религиозное призвание. Но все они — и святые, и преступники — были прежде так же разумны, как ты или я.

— Не сравнивай меня со своим народом, — сказала она, вздрогнув.

— У меня нет ничего общего ни с этими сумасшедшими, ни с тобой.

Нарьян поманил хозяина и заказал еще две чашки.

— Насколько я понимаю, ты прибыла издалека.

Несмотря на страх, который она ему внушала, он не сомневался, что сможет вызвать ее на откровенность. Но она вместо ответа только усмехнулась.

— Я не хотел тебя оскорбить, — молвил Нарьян.

— Вы одеваетесь, как здешние жители. Это тоже требование религии?

— Это моя профессия. Я местный архивариус.

— Здесь все такие разные! В каждом городе живет отдельная раса. В прошлую экспедицию здесь не было ни одного разумного существа. А теперь вдоль одной длинной-предлинной реки обитают тысячи не похожих друг на друга разумных созданий! Они отнеслись ко мне, как к богине…

— Хранителей уже давно не стало. Мы на пороге конца времен.

Она снисходительно улыбнулась.

— Всегда есть люди, воображающие, будто истории пришел конец. Мы тоже думали, что переживаем конец истории: ведь на карту были нанесены все звезды в галактике. А все планеты, пригодные для освоения, были уже заселены…

Нарьян замер, решив, что сейчас услышит, где она побывала, но она сказала о другом:

— Мне говорили, что Хранители — наверное, мои потомки — создали множество рас, но все здешние существа называют себя людьми, даже те, кто нисколько на людей не похож…

— Заново Рожденные называют себя людьми, ибо для их теперешнего состояния нет другого названия, независимо от того, пали они или остаются невинными. Ведь до того, как их создали, у них вообще не было имен. Жители Сенша пока что сохраняют целомудрие. Мы несем за них ответственность.

Он не хотел говорить с ней умоляющим тоном, но ничего не мог с собой поделать.

— У вас это плохо получается… — И после этих слов она взялась рассказывать о Войне, бушующей выше по реке и приближающейся к этому городу в самом центре Вселенной.

Повесть ее была длинной и запутанной, к тому же она то и дело прерывалась, чтобы задавать вопросы, а Нарьян, при своем знании пураны, далеко не на все имел ответ. Она говорила, он заносил ее слова в блокнот. Она сказала, что удобнее прибегнуть к записывающему устройству, но он воспроизвел по памяти длинный отрывок ее рассказа, доказав свое умение не упустить ни слова.

— Скоропись — лишь помощник, — сказал он.

— Вы запоминаете чужие рассказы?

— Рассказы — это очень важно. В конце концов, только они и нетленны, только их и оставляет нам история. Они вечны. — Он боролся с желанием спросить ее, понимает ли она то, что так ясно для него, — свою собственную судьбу, если останется в городе.

— Слишком долго я существовала вне истории, — сказала она, обдумав его слова. — Не уверена, что хочу снова стать ее участницей. — Она резко встала, опрокинув стул, и вышла из чайной.

Нарьян счел за благо не удерживать ее. Вечером, когда он наслаждался у себя на балконе сигаретой под мрачным Оком Хранителей, к нему явился робот, и лицо Дрина, материализовавшееся над его серебряным пультом, сообщило, что спутники женщины знают, где она находится, и скоро ее заберут.

Корабль приближается. Нарьян пытается понять, какой он формы. Это огромный черный клин, собранный, как детская пирамидка, из пластин, каждая из которых больше, чем самое высокое здание в городе. Внутри корабля перемигиваются красные огоньки. Нарьян, смахивая с голых рук комаров, наблюдает за черной громадиной, скользящей под черным небом, где, кроме нее, нет ничего, одно лишь Око да горстка мелких звезд. Здесь, в самом центре Вселенной, родную галактику не будет видно до самой зимы.

Толпа с каждой минутой беспокоится все сильнее. По ней пробегают осязаемые волны тревоги. Нарьян чувствует волнение горожан, но плохо понимает, что их тревожит, хотя он и прожил среди них невесть сколько времени.

Горожане с привычным почтением пропускают его сквозь толпу, и вот он стоит почти под самым роем механизмов, защищающих причал, в двух десятках шагов от магистратов, нервно теребящих свои хлысты. Резкий запах, издаваемый плотной людской массой, вызывает у него тошноту, гомон толпы — то общий низкий гул, то чей-то отчаянный вскрик — пробирает до костей. Механизмы полосуют стоящих в первых рядах ослепительными лучами света, и глаза людей загораются, как зловещие оранжевые огоньки.

Наконец корабль оставляет позади храмовый комплекс на северном краю города; храмы выглядят образцом хрупкой изысканности, по сравнению с этой зловещей, бездушной махиной. Баржа пятится назад, к ступеням, уходящим в воду, и шум волн заглушает стрекот механизмов в воздухе.

Толпа дружно вскрикивает, рвется вперед, к самому рубежу, охраняемому механизмами, увлекая за собой Нарьяна. Горожане взволнованно просят прощения за то, что чуть не повалили с ног, пытаются не касаться его — так улитки отползают от комка соли. Механизмы жужжат на разные лады, магистраты заносят хлысты и дружно выкрикивают всего одно слово, теряющееся в общем шуме. Люди в передних рядах валятся на колени, трут глаза и громко воют: машины на время ослепили их.

Нарьяна машины щадят, как только что его щадила толпа.

Теперь ему хорошо видно, что собой представляет корабль. Он остановился довольно далеко, у самого края причала, но все равно приходится высоко запрокидывать голову, чтобы увидеть, где кончаются ярусы пластин. Кажется, что к городу подплыла огромная гора. В гуле толпы появляются новые ноты, как бывает при сильном порыве ветра над полем. Нарьян оборачивается и видит в лучах прожекторов, насколько разрослась толпа. Она заполнила всю огромную площадь над рекой; и на крышах домов тоже стоят люди. Бесчисленные глаза горят, как нездешние звезды. Все смотрят на корабль, к нему спускается летающая платформа. На платформе стоит Дрин, готовый приветствовать экипаж.

Нарьян закладывает за уши проволочные дужки очков. Теперь он может различить выстроившуюся на одной из плоскостей команду корабля.

Весь экипаж — полтора десятка человек. Пришельцы столь же велики ростом, как и Ангелица. По сравнению с ними, беспрерывно жестикулирующий Дрин выглядит карликом. Нарьян чувствует волнение Дрина. Тому очень хочется, чтобы путешественники забрали Ангелицу с собой, ибо это лучший способ восстановить порядок. Он им расскажет, где ее искать.

Нарьяна охватывает гнев. Он протискивается сквозь толпу. В тот момент, когда он достигает волнистого края людского моря, окружающие задирают головы. Платформа Дрина взмывает в воздух вместе с командой корабля и переносит их в безопасное место — в летающую резиденцию над дворцом из розового песчаника. Толпа в едином порыве подается вперед. С неба на нее сыплются все до одного механизмы.

Один падает рядом с Нарьяном и разваливается, окутанный дымом. Какая-то старуха хватает его и кидает в Нарьяна. Он чувствует запах ее обожженной плоти.

Нарьян так поражен, что не пытается увернуться, но старуха, на его счастье, промахивается. Он наблюдает потасовку, вспыхнувшую между горожанами и магистратами. Кое-кто из последних обращается в бегство, трепеща на ветру красными плащами, другие бросают хлысты и показывают пустые ладони. Но толпа сминает их. Нарьян хромает прочь с рекордной для себя скоростью, его сердце готово выскочить из груди. Посреди широкого проспекта, ведущего в город, он видит плотную группу людей, собравшуюся вокруг высокой фигуры.

Это Ангелица.

Нарьян пересказал ей слова Дрина о предстоящем на следующий день прибытии корабля в город. Разговор состоялся в той же чайной. Она ничуть не удивилась.

— Я им нужна, — сказала она. — Сколько им потребуется времени?

— Они не могут нагрянуть прямо сюда. Система жизнеобеспечения допускает корабли только в особые доки. Ближайший пункт расположен в двух тысячах километров отсюда. Дальше корабль придется буксировать вниз по реке. Это довольно долго. Как вы поступите?

Женщина ответила не задумываясь:

— Мне здесь понравилось. Я хочу остаться.

Она поселилась в семье богатого торговца. Нарьян побывал там. Двухэтажный домик у реки, внутренний дворик, тень от раскидистого дерева… Люди сновали взад-вперед, волоча ковры и мебель. Трое увлеченно красили в розовый и синий цвета деревянные перила круговой веранды второго этажа, развлекая себя радостным пением. Ангелица радовалась этой суете и встретила смехом предостережение Нарьяна:

— Им нравится мне помогать! Что в этом дурного?

Нарьян предпочел не объяснять ей про гены рефлекторного альтруизма, имплантированные всем расам Заново Рожденных. Служанка вынесла им чаю и горку оладий с медом, двое мужчин принесли легкие кресла. Пришелица села и предложила присесть Нарьяну. Она уже полностью освоилась и радовалась каждому новому подарку.

Нарьян заранее знал, какой испуг охватит Дрина. Незваная гостья была варваром из прошлого и не имела ни малейшего понятия о тончайшем равновесии, которое необходимо соблюдать, живя рядом с невинными, не претерпевшими грехопадения людьми. С другой стороны, ее человеческое естество нельзя было отрицать, а значит, она обладала полной свободой выбора. Дрину ничего не оставалось, кроме как попытаться отправить ее на корабль.

Однако непосредственность и веселье Ангелицы оказались заразительными. Вскоре Нарьян принялся хохотать вместе с ней, радуясь россыпи безделушек. Приходящие с дарами делали это от чистого сердца и могли себе позволить щедрость. Бедняками в Сенше были только попрошайки в лохмотьях, сознательно отказавшиеся от материальных благ.

Он пил чай, лакомился приторными оладьями и внимал ее безумным историям о плавании по реке, ежеминутно убеждаясь в том, как слабо она разбирается в системе управления в Слиянии. Например, она ошибочно считала, что Заново Рожденных не допускают до новейших технологий, и не могла взять в толк, почему в Сенше отсутствует правительство. Получается, что Дрин — абсолютный властитель? По какому праву?

— Дрин всего лишь администратор. Властью его наделяют сами горожане, и проявить себя он может только по особым случаям — например, на парадах, которые он обожает. Более серьезными возможностями обладают магистраты: они разбирают споры между соседями и назначают наказания. Жители Сенша, чуть что, затевают спор, и это приводит порой к неприятным результатам…

— Вы имеете в виду убийства? В таком случае люди здесь не так невинны, как вы утверждаете. — Она что-то схватила над столом. — А это что? По какому праву действуют эти маленькие шпионы?

Она держала в пальцах бронзовый летательный аппарат, который отчаянно пытался освободиться.

— Это часть системы жизнедеятельности Слияния.

— Дрин тоже ими пользуется? Пожалуйста, расскажите все, что знаете.

В результате Нарьян рассказал ей больше, чем собирался. Однако сама она отказалась поведать ему о межзвездном путешествии и о причинах своего бегства с корабля. День за днем он вежливо, но настойчиво побуждал ее приоткрыть завесу тайны. Он даже побывал в храме и запросил сведения о ее путешествии, но все они оказались давно похороненными под завалами происшедших за миллионы лет событий разной степени важности. Когда Нарьян проявил настойчивость, система закапризничала, как ребенок, и без предупреждения прервала контакт.

Нарьян не удивился. Ведь путешествие началось пять миллионов лет назад или даже раньше, иначе корабль не успел бы побывать в соседней галактике и вернуться обратно…

Впрочем, он выяснил, что, едва прилетев, экипаж предпринял попытку продать свои открытия, как поступает купец, приплывший с заморскими диковинами. Возможно, Ангелице захотелось заработать на своих знаниях; возможно, именно поэтому спутники стремились вернуть ее на корабль, хотя на Слиянии все равно не существовало агентства, которое помогло бы заключить подобную сделку. Знания имели строго ограниченное хождение.

И все же у Ангелицы появились почитатели, подобные последователям блаженных, которые, заявляя о своем родстве с Хранителями, скитались по бесконечному побережью Слияния. Сторонники Ангелицы не покидали ее ни на минуту. Все они были молодыми мужчинами, и это обстоятельство представлялось Нарьяну зловещим. Все они повязали головы белыми лентами с начертанными Ангелицей архаичными письменами, превосходящими древностью все расы Заново Рожденных. Смысл этих надписей она отказывалась объяснить.

По мнению жены Нарьяна, сам он тоже не избежал чар. Ее не устраивал сам факт появления Ангелицы, поэтому она называла ее призраком и считала крайне опасной. Возможно, она была недалека от истины. Она была мудрой и волевой женщиной, и Нарьян привык доверять ее советам.

Нарьян верил в свою способность улавливать малейшие сбои в ритме города. Он выслушал старика, умиравшего от катара внутренних органов — напасти, поражавшей большинство горожан на четвертой сотне лет. Умирающий принадлежал к тем немногим, кто путешествовал за пределами города: ему довелось побывать на севере, где на болотистых берегах существовал подземный город, построенный другой, заносчивой расой. Рассказ его длился целый день. Весь этот день Нарьян терпел духоту в комнате, обложенной пыльными коврами и освещенной единственной тусклой лампой. Под конец старик вдруг заявил, что не совершал никаких путешествий, что ничего замечательного в жизни не видел, и Нарьян не смог его утешить. На следующий день родились два младенца — редчайшее событие, ставшее поводом для общегородского праздника. Однако под тонкой тканью праздника ощущалось напряжение, какого Нарьян прежде не знал: ему казалось, что среди веселящихся неизменно присутствуют последователи Ангелицы.

Перемену почуял и Дрин.

— Произошло несколько неприятных случаев, — признался он Нарьяну, удивив того небывалой откровенностью. — Пока что ничего особенного. Один из храмов был осквернен странными письменами, наподобие тех, что начертаны на лентах ее последователей. Компания молодежи разгромила рынок, перевернув прилавки. Я попросил магистратов не наказывать провинившихся, чтобы не превращать их в мучеников. Пусть пострадавшие сами судят своих обидчиков, если пожелают… А еще она произносит речи. Хочешь послушать?

— Это обязательно?

Дрин небрежно отбросил стакан, зная, что дежурный механизм все равно его подхватит, не дав разбиться. Они сидели на балконе воздушного жилища Дрина, взирали на Великую реку и на ближнюю оконечность мира. На горизонте виднелась длинная двойная линия — там клубились белые водопады. Был полдень, и залитый солнцем город выглядел безмятежным.

— Ты уже наслушался ее болтовни, так что тебе она не опасна, — проговорил Дрин. — Вообще-то это не проповедь, а сплошной туман; судьба, пренебрежение обстоятельствами, самосовершенствование, возможность воспарить, схватившись руками за собственные ступни…

Дрин презрительно махнул рукой. Его собственные ступни были, как всегда, босы, длинные пальцы ног обхватывали перила, на которые он присел.

— Вдруг она захочет стать правителем города?.. Если ей это нравится, пусть попробует. Пока здесь не окажется корабль… Тебе известно, где она сейчас?

— Я был занят… — ответил Нарьян неопределенно и подумал с любопытством: «А ведь жена права!»

— Я знаю историю, которую ты выслушал последней. Раньше я думал, что этот человек, вернувшись, принесет в наш город войну. — Хохот Дрина был похож на птичий клекот. — Женщина там, на краю света. Она уплыла вчера на лодке.

— Уверен, что она вернется, — проговорил Нарьян. — Иного не дано.

— Полагаюсь на твою мудрость. Ждешь от нее любопытного рассказа? Выпей еще. Не торопись, побалуй себя.

С этими словами Дрин взмыл в воздух и исчез среди огненных ветвей дерева, простершихся над балконом.

По мнению Нарьяна, Дрин совершал ошибку, не усматривая опасности в деяниях Ангелицы. При этом Нарьян понимал истоки его безразличия. Деяния эти выходили за пределы житейского опыта; Ангелица вообще находилась за пределами опыта всего Слияния. Войны за Перемены, бушевавшие там и сям по всей протяженности Слияния, имели не идейный, а эсхатологический характер. Их порождало социальное напряжение, возникавшее из-за несовместимости природных и привитых генов, и расы Заново Рожденных начинали совершенно по-другому воспринимать все сущее. Однако то, что творила пришелица, коренилось в эпохах, предшествовавших Хранителям, их программе по созданию новых рас и завершению человеческой истории. Нарьян только начинал понимать все это, когда услышал от Ангелицы, что поманило ее на край света…

Вернувшись с края света, женщина по имени Ангелица первым делом поспешила к Нарьяну. Был теплый вечер, тот послезакатный час, когда улицы заполняются дружелюбными голосами, соседскими приветствиями, криками торговцев фруктовым соком, жареной кукурузой, всевозможными сластями.

Нарьян слушал ученика, сына магистрата, зачитывавшего отрывок из пураны, в котором Хранители заселяют галактику своими творениями. Паренек был рослый, неуклюжий и хмурый: он не оправдывал ожиданий своего папаши, не проявлял вдумчивости и предпочел бы коротать время с дружками за пивом, вместо чтения древних сказаний на давно умершем языке. Он горбился над книгой, водил пальцем по строчкам, с грехом пополам переводил хриплым голосом неподатливый текст. Нарьян слушал его в пол-уха, прерывая только для того, чтобы исправить особенно неуклюжую фразу. В кухне на противоположном конце квартиры жена монотонно подпевала радио.

Женщина бойко взбежала по винтовой лестнице, оставив внизу уличный шум. Нарьян понял, кто к нему пожаловал, еще до того, как она появилась у него на балконе. Для сына магистрата это, наоборот, стало такой неожиданностью, что он выронил книгу. Нарьян отпустил его, и он с облегчением убежал, чтобы, встретившись с дружками в сияющей неоном пивной, поведать им о приключившемся с ним чуде.

— Я побывала на краю света, — уведомила гостья Нарьяна, равнодушно приняв у его жены чашку чая и не обратив внимания на переглядывание супругов. Нарьян поспешно отвернулся, ибо понял, что жена была права, а он проявил непозволительную наивность. Как же жестоки были Хранители! Вылепив новые создания, они внушили им бездумное послушание.

— Ты не удивлен? — спросила Ангелица.

— Я говорил с Дрином. Рад твоему благополучному возвращению. Без тебя было скучно. — Он понял, что уже наговорил лишнего: зачем посвящать ее в свои сокровенные мысли?

— Дрин знает обо всех событиях в городе?

— Не обо всех, а только о тех, о которых ему нужно знать.

— Я плавала на лодке, — продолжила Ангелица. — Стоило мне попросить, и лодочник посадил меня, не задавая вопросов. Теперь я думаю, что лодку лучше было бы украсть: так проще. Я устала от этой лавины благодушия.

Казалось, она читает его мысли. Впервые Нарьяну стало страшно: он ощутил дрожь, как при рокоте барабанов, аккомпанировавших бурным танцам его юности.

Женщина села на табурет, на котором прежде ерзал ученик, и откинулась, опершись спиной об ограждение балкона. Она коротко остригла свои черные волосы и повязала лоб белой лентой с надписью на древнем нечитаемом языке. Одета она была в обыкновенный свободный хитон белого цвета, зато драгоценностей на ней было не счесть: кольца на каждом пальце, причем на некоторых по несколько, браслеты на руках, золотые и серебряные цепочки на шее и на груди. Она была привлекательна и страшна одновременно — не ведающий жалости зверь, вылезший из далекого прошлого, чтобы завладеть настоящим.

— Ты что, не хочешь слушать мой рассказ? — спросила она насмешливо. — Забыл о своем призвании?

— Я выслушаю все, что ты пожелаешь мне рассказать, — смиренно молвил Нарьян.

— Мир — прямая линия. Ты слыхал про либрацию[2]?

Нарьян отрицательно покачал головой.

Рука Ангелицы вытянулась, ладонь разрезала воздух.

— Это — мир. Жизнь сосредоточена на обратной стороне длинной пластины, вращающейся вокруг солнца. Пластина качается на длинной оси, поэтому солнце появляется из-за края и движется назад. Я достигла края мира, места, где река низвергается в пустоту. Наверное, вода собирается и используется снова, но выглядит это так, словно она исчезает без следа.

— Река беспрерывно возобновляется, — сказал Нарьян. — Водопад — это место, куда прибывали и откуда отбывали корабли. Просто город уже много лет не служит портом.

— Мне это только на руку, иначе мои спутники уже добрались бы сюда. За рекой тоже есть узкая полоска суши, но там нет никакой жизни, даже насекомых. Ни почвы, ни камней. Воздух дрожит от шума водопада, клубящийся туман горит на солнце. Там в грохоте и водяной пыли стоят святилища. Из одного ко мне обратился голос…

Нарьян знал про эти святилища, хотя не посещал их много лет. Он помнил, что разные расы Заново Рожденных возводили на краю света молельни, перетаскивая через реку камень за камнем и поднимая на башнях флаги. Давным-давно основатели города Сенш, предки Дрина, переплывали реку и молились аватарам[3], воплощениям Хранителей, считая воды широкой реки очистительной купелью. Потом их не стало, и новые горожане, отстроившие новый каменный город на пепелище старого, стали попросту окунаться в бассейны с горячей, насыщенной солями водой под стенами святилищ, прежде чем обратиться к Хранителям с очередной просьбой. Нарьян боялся, что горделивые флаги на башнях давно превратились в рваные тряпки, выцветшие на безжалостном солнце и съеденные влагой. Вряд ли молельни по-прежнему прикрыты защитными экранами…

Увидев, как усмехается женщина, Нарьян вздрогнул, опасаясь удара, но услышал всего лишь:

— Вам хочется узнать, что сказал Голос? Это часть моего рассказа.

— А вам хочется этим поделиться?

Она провела рукой по волосам. Нарьян услышал сухой шорох.

— Кажется, нет. Еще нет.

Позже, после длительного молчания, уже перед уходом, она все-та-ки заговорила:

— После того, как корабль разбудил нас и доставил сюда, он показал, что представляет собой черная дыра, которую вы называете Оком Хранителей. Мы увидели это в ускоренной записи, потому что корабль перемещался с такой скоростью, что время вокруг него растягивалось. Сначала в самом центре Большого Магелланова Облака появилось яркое светлое пятно. Оно походило на Сверхновую, но было в тысячи раз крупнее любой известной Сверхновой. Свет долго затмевал все вокруг; потом, когда он померк, оставшиеся звезды стали вращаться вокруг места вспышки. Ближайшие к центру звезды удлинялись и рассыпались, их место занимали другие, возникала толкучка и, наконец, не осталось ничего, кроме мерцающих облаков аккреационного диска[4].

— Все это записано в пуране.

— А записано ли там, почему Слияние было размещено вокруг кольцевой звезды между родной галактикой и Оком Хранителей?

— Конечно. Это было сделано для того, чтобы все мы могли прославлять Хранителей. Их Око наблюдает за нами, — сказал Нарьян.

— Я так им и сказала.

После ее ухода Нарьян нацепил очки и прошел через весь город, к причалам. Бодрствующие горожане прогуливались по нагретым за день темным улицам, сидели на корточках в дверях домов, переговаривались из окон с соседями с противоположной стороны улицы. В отличие от них, ленивых и благодушных, молодые последователи Ангелицы двигались стремительно и целеустремленно — то парами, то группами по два десятка человек и даже больше. Их лозунги уже красовались почти на каждой стене. У причалов они остановили Нарьяна, взяли его в кольцо, пустились вокруг него в пляс, а потом, когда он замахнулся на них посохом, с хохотом бросились врассыпную.

— Хулиганы! Дурачье!

— Счастливо оставаться! — крикнули они.

Нарьян не смог разыскать того, кто одолжил женщине лодку, но история ее плавания уже распространилась среди рыбаков. Они твердили, что Хранители говорили с ней, но она отвергла их посулы. Многие уже деловито торговались с горожанами, желающими переправиться через реку и своими глазами увидеть место, где произошло чудо.

Старик с глазами, замутненными катарактой, — рыбаки часто переправлялись через реку, подвергаясь сильному облучению, — спросил Нарьяна, наступает ли конец времен, не ждать ли возвращения Хранителей? Нарьян ответил отрицательно: любой, имевший дело с материальными воплощениями божеств, знает, что это — единственные их фрагменты, сохранившиеся во Вселенной. Тогда старик пожал плечами и молвил:

— Говорят, она — Хранительница.

Нарьян глядел на черную неспокойную реку, шарил взглядом там, где терялся в ночи горизонт, щурился при виде снующих неподалеку огоньков — рыбацких яликов. Он знал, что конец пути Ангелицы уже недалек. Горожане нашли ему применение. Неуклонно, шаг за шагом она врастала в их историю.

В следующий раз Нарьян увидел Ангелицу только в ту ночь, когда в город прибыл корабль. Дрин собирался вступить с ней в переговоры, но застрял далеко от ее дома, который стал центром огромной толпы. Стоя на крыше, женщина обращалась к толпе с проповедью.

Дрин рассказал Нарьяну, что сущность ее философии — надежда, порождаемая отчаянием.

— Она твердит, что всякая жизнь проистекает из разрушения и смерти. Ты уверен, что не хочешь сам послушать ее речи?

— Это необязательно.

Дрин сидел на ограждении, глядя на реку. Разговор происходил в его летающей резиденции, в увитой ветвями беседке.

— Теперь через реку ежедневно переправляется больше тысячи человек.

— Экран снова говорит?

— Я постоянно слежу за этим. Пока что молчок.

— Он говорил с ней.

— Возможно, возможно… — Дрин внезапно занервничал, заходил взад-вперед по узким перилам, задевая низкие ветви деревьев и распугивая белых голубок, прикорнувших среди глянцевой листвы. Птицы от неожиданности били крыльями и с криком взмывали в пустое небо. — Механизмы, наблюдавшие за ней, больше не работают: она сумела вывести их из строя. Я получаю изображения, снимаемые издалека, но от них мало толку. Трудно сказать, действительно ли она посетила святилище.

— Я ей верю, — проговорил Нарьян.

— Я обращался к аватарам, — признался Дрин, — но они, конечно, не сообщают, состоялся ли разговор.

Это признание насторожило Нарьяна: Дрин не отличался религиозностью.

— Что теперь?

— Ничего. Я мог бы послать за ней магистратов, но ее последователи усмотрели бы в этом арест, даже если бы она пошла добровольно. Не помню, когда я в последний раз кого-то арестовывал… Это только прибавит ей могущества, а мне все равно придется ее отпустить. Ты, наверное, скажешь, что я должен подчиниться судьбе…

— Подобное уже случалось. Даже здесь, с твоими соплеменниками. Ведь это они построили святилища…

— Построили, но потом разочаровались и разрушили город. Нет, люди к этому не готовы.

Нарьян уловил в голосе Дрина мольбу и почувствовал, как он любит свой город, свой народ.

Дрин отвернулся, словно устыдившись, и снова прирос взглядом к реке, к бесчисленным парусам, устремляющимся к противоположному берегу и возвращающимся назад. Великое паломничество стало главным в жизни города. Почти все рынки обезлюдели: торговцы переместились к причалам, где скапливались тысячи паломников.

— Они твердят, что аватара пытался предстать перед ней в облике живого божества, но она все равно не соблазнилась.

— Как глупо! Хранителей давно нет в живых. Они известны нам только по образу, навеки запечатленному на горизонте событий, тогда как сами исчезли в незапамятные времена…

— Это еще не все, — не унимался Дрин. — Говорят, она принудила аватара признать гибель Хранителей. Теперь она сама считается аватарой чего-то еще более могущественного, чем Хранители, хотя из ее проповеди это не следует. Она уверяет, что Вселенная — это то, что вокруг нас, а судьба каждого зависит от его воли. Я прихожу в отчаяние от того, с какой легкостью люди поверили подобным бредням!

Нарьяну стало зябко в тени.

— Она намекала мне, что узнала все это очень далеко, за пределами родной галактики.

— Скоро корабль будет здесь, — заключил Дрин. — Может быть, ее спутники сумеют с ней справиться.

В гибельную для города ночь Нарьян оказывается не по своей воле перед дворцом из розового песчаника. Над башнями дворца парит резиденция Дрина — черное облако, загораживающее красное недреманное Око Хранителей. Из высоких окон дворца уже валит белый дым, подбирающийся к недосягаемой пока что резиденции, в недрах здания бушует пламя. Но вот среди башен дворца — Нарьян и не знал, что дворец ощетинился таким количеством башен! — в небо взмывает какой-то предмет, врезающийся в резиденцию и откалывающий от нее большой фрагмент.

Толпа приветствует попадание, хватает Нарьяна за руки, тащит вверх по широким ступеням, в высокие ворота, во внутренний двор. Двор завален мебелью и коврами, выброшенными из несчетных окон, но Нарьяна ведут по расчищенной тропинке, ставят на узкую винтовую лесенку. Он долго карабкается вверх, ощущая толчки в спину, и, наконец, вываливается на крышу дворца.

Не меньше пяти сотен последователей Ангелицы усеивают шпили, сломанные верхушки деревьев, вывороченные куски дымоходов и карнизов. На многих нет никакой одежды, но головы у всех повязаны лентами с надписью на лбу. Повсюду дымятся и плюются искрами факелы. В самом центре толпы виден главный дворцовый трон: сидя на нем, Дрин открывал шествия и маскарады, приветствовал жрецов, торговцев, лицедеев. Сейчас трон озарен пылающими механизмами. На нем изящно восседает пленительная и устрашающая женщина, имя которой — Ангелица.

Нарьяна проводят сквозь расступающуюся толпу и ставят перед троном. Женщина манит его к себе, ее уста растянуты в торжествующей и одновременно испуганной улыбке. Нарьян чувствует, как его ужас смешивается с ее страхом.

— Как мне поступить с твоим городом теперь, когда я отняла его у тебя? — спрашивает она.

— Ты не закончила свой рассказ. — Все, что он собирался сказать, вылетело у него из головы, стоило им встретиться глазами. Он разоружен ее грубой, плохо сдерживаемой энергией, чувствует себя слабым, никчемным стариком, его тело отягощено годами, потерями, жиром. — Я бы хотел выслушать его до конца, — говорит он тихо и осторожно.

Он сомневается, что ей самой известен конец истории. Возможно, ее необузданная радость вызвана не торжеством, а ощущением неминуемой гибели. Может быть, она всерьез верит в пустоту и торопится в нее провалиться…

— Ты услышишь его от моих людей. Дрин прячется наверху, но ему осталось недолго.

Она указывает пальцем вверх. Нарьян видит летающую платформу, содрогающуюся, как живая, в попытках сориентироваться в гравитационном поле и превратиться в ракету, способную достичь резиденции. Края резиденции обколоты, словно ее трепали зубами, к ней на глазах тянутся быстрорастущие деревья, беспрерывно поливаемые восставшими.

— Я придумала, как преодолеть антигравитационную защиту платформ, — хвастается Ангелица. — Они реагируют на поле, генерирующее гравитацию для этого искусственного мира. Запас инерции поля сообщает им высокую кинетическую энергию, поэтому они становятся высокоэффективными ракетами. Мы разнесем эту летающую крепость на куски или доберемся до нее по быстрорастущим деревьям и возьмем остатки штурмом. Впрочем, я ожидаю, что крепость скоро сдастся сама.

— Дрин не правит этим городом, — напоминает Нарьян и мысленно добавляет: «И ты тоже». Говорить это вслух он считает небезопасным.

— Да, он перестал быть правителем, — соглашается женщина.

Нарьян осмеливается подойти ближе, чтобы спросить:

— Что ты там узнала, что тебя так возмутило?

Ангелица снисходительно усмехается.

— Вы либо забыли, либо никогда не знали, что ярость — это и двигатель эволюции, и ее конечная, цель. — Она берет у восторженного последователя кубок с вином, выпивает его до дна и отбрасывает в сторону. Она излучает энергию, которая уже не принадлежит ей. — Мы очень долго пребывали в пути. Но не были мертвыми, даже не спали. Мы были всего лишь потенциалом. Корабль мчался так быстро, что наматывал на себя время, но и в его замедленном исчислении полет занял не одно тысячелетие. В конце этого нескончаемого пути мы не проснулись, а родились. Вернее, родились другие, похожие на нас, хотя у меня остались воспоминания, словно я пережила все это сама. Тогда они и поняли, что Вселенная создана не для удобства людей. Они оказались в уничтоженной, мертвой галактике.

Она стискивает Нарьяну руку, говорит тихо и убедительно, заглядывая ему в глаза.

— Миллиард лет назад галактика, соседствовавшая с нашей, столкнулась с другой, гораздо меньшего размера. В результате столкновения звезды, принадлежавшие обеим галактикам, разлетелись в разные стороны, потом образовали большое кольцо. Остальные собрались воедино, но все это было уже космическим мусором, не считая прежних плотных образований, переживших катастрофу благодаря своей мощной гравитации. Мы так и не нашли обитаемых миров. Во мне сидит память о планете, разорванной пополам колоссальной приливной силой, с такой эксцентрической орбитой, что в самой дальней точке ее сковывал холод, как на Плутоне, а в самой ближней — обдавало жаром, как на Меркурии. И о другом мире, состоящем из метана, холодном и темном, как сама Вселенная, и скитающемся среди звезд… По космосу носятся миллионы подобных миров. Я помню небесное тело, разбитое на тысячи осколков, которые разбросаны по орбите без малейшей надежды на воссоединение. И таких миров тоже миллионы. Помню и вывернутые наизнанку газовые гиганты — космические смерчи, и планеты, опаленные взрывами своих звезд, обугленные, как головешки. Жизни нет нигде.

Знаете ли вы, сколько галактик прошло через такие столкновения? Едва ли не все. С точки зрения статистики, жизнь — извращение. Похоже, только у звезд нашей галактики остались планеты, иначе в других уголках бескрайней Вселенной обязательно появились бы иные цивилизации. Почти не подлежит сомнению, что мы совершенно одиноки и вольны сделать с собой все, что нам заблагорассудится. Нам незачем прятаться, как это сделали ваши Хранители. Наоборот, надо развернуться, и наподдать Вселенной с помощью тех средств, которые позволили Хранителям просто скрыться из виду.

Она вцепилась Нарьяну в руку, причиняя ему боль, но он терпит.

— Ты не сможешь стать Хранительницей, — говорит он с грустью.

— Это никому не под силу. И напрасно ты обманываешь этих невинных людей.

— Мне никого не надо обманывать! Они вняли моему рассказу и превратили его в свой собственный. Теперь они знают, что могут унаследовать, если им хватит духу. Это будет крестовый поход! — И она спрашивает гораздо тише: — Ведь вы все это запомните?

И тут Нарьяну становится ясно, что она знает, чем все закончится. У него сжимается сердце. Ему бы взмолиться не взваливать на него такой груз, но мольба не может сорваться с его уст. Он прикован к этой женщине, он ее свидетель.

Толпа восхищенным криком провожает платформу, устремляющуюся к летающей резиденции. Платформа откалывает от нее еще один фрагмент. На крышу дворца валятся деревья, барабанят камни и земля. На краю резиденции появляются фигурки, и вниз, на крышу дворца, падает в свете факелов маленькая трубка. Кто-то из толпы подбирает ее, подбегает к Ангелице, кидается ей в ноги. Он принадлежит к низшей категории Заново Рожденных: на его коже отчетливо видны чешуйки с темной каймой, похожие на чешуйки сосновой шишки, жесткие черные волосы падают на глаза, горящие, как угли.

Ангелица хватает трубку, встряхивает ее. Трубка разворачивается и превращается в гибкий лист, на котором появляется лицо Дрина. Губы Дрина приходят в движение, раздается тихий металлический голос. Ангелица внимательно слушает, потом кивает и произносит одно слово:

-Да.

Потом она встает и поднимает руки над головой. Затаившая дыхание толпа на крыше на сводит с нее горящих глаз.

— Они согласны сдаться. Не мешайте им спуститься.

Мгновение — и от резиденции отделяется платформа; сверкающая в свете усеивающих крышу факелов. Последователи Ангелицы кричат и прыгают от радости, из темноты вылетают снаряды — горящий факел, камень, ветка. Но ни один не долетает до платформы: их пожирает белый огонь. Команда корабля сумела защититься, изменив поле платформы.

Все они похожи на Ангелицу: такие же гладкие головы, та же долговязость, те же резкие движения. Рядом с ними Дрин кажется карликом. Нарьян не сразу начинает отличать мужчин от женщин; провести более тонкие различия тем более невозможно. На' всех длинные белые рубахи, но руки и ноги не прикрыты. Все Подпоясайы ремнями, унизанными какими-то приборами. Они взывают к Ангелице, скандируя пронзительные слова:

— Возвращайся к нам…

— …здесь нам не место…

— …это не наш народ…

— …мы вернемся…

— …мы найдем свой дом…

— …мы зовем тебя с собой!

Дрин видит Нарьяна и кричит ему:

— Они хотят ее забрать!

Он совершает отважный поступок, какого Нарьян от него не ожидал: спрыгивает с платформы и прорывается сквозь толпу.

— Весь экипаж, все они — один и тот же человек или вариации одного человека, — говорит он, задыхаясь. — Корабль синтезирует себе команду, пользуясь единым шаблоном. Ангелица — отклонение, сбой программы, ошибка!

Женщина встречает слова Дрина смехом.

— Ты смешон, карлик! Это я настоящая, а они — копии.

— Вернись к нам…

— …вернись и помоги…

— …помоги найти дом!

Ангелица кричит им в ответ:

— Нет никакого дома, искать нечего! Вот глупцы! Перед вами все, что есть в целом свете.

— Я пытался им это объяснить, — говорит Дрин Нарьяну, — но они не пожелали слушать.

— Они не могут подвергать сомнению пурану, — говорит Нарьян.

— Лучше отдайте мне корабль! — кричит Ангелица.

— Он никогда не был твоим…

— …ты не могла им владеть…

— …а могла лишь служить!

— Нет! Я отказываюсь служить! — Ангелица запрыгивает с ногами на трон и делает рубящее движение рукой.

Сотни тонких серебряных нитей вылетают из темноты и устремляются к платформе и ее экипажу. Достигнув края модифицированного поля, они чуть отклоняются, но потом выправляют траекторию и низвергаются на экипаж, лишившийся щита.

Толпа снова начинает обстреливать платформу подручными средствами, но женщина дает сигнал прекратить.

— У меня единственная действующая платформа, — объясняет она.

— Я ее усовершенствовала и заберу с собой. Сопровождайте меня, — предлагает она Нарьяну. — Увидите, чем завершится мой рассказ.

Толпа вокруг Ангелицы поражена. Нарьян оборачивается и видит шествующего к ней члена экипажа. Он так же высок и строен, как она, его маленькое лицо с высокими скулами так похоже на лицо Ангелицы в мужском варианте, что Нарьян жмурится, не веря своим глазам. Камень, брошенный кем-то из толпы, ударяет мужчину в плечо. Он вздрагивает, но продолжает путь, не замечая, судя по всему, что юл па сомкнулась у него за спиной, взяв его, Ангелицу и Нарьяна в кольцо.

— Я тебя не боюсь, — произносит женщина.

— Конечно, сестра, — говорит он и берет ее за запястья.

Нарьян падает на колени. Вокруг него завывает свирепый ветер, раздаются испуганные крики. Глаза делаются незрячими после ослепительной вспышки. Он не видит, кто помогает ему подняться, миновать потрясенную толпу и добраться до платформы.

Когда платформа начинает подъем, Нарьян снова падает на колени.

— Все кончено, — шепчет Дрин ему на ухо.

— Нет, — отвечает Нарьян, отчаянно моргая и не утирая бегущих по щекам слез.

Человек взял женщину за запястья…

Дрин что-то втолковывает Нарьяну, но тот упрямо трясет головой. Нет, это не конец.

Платформа движется вдоль корабля, потом проваливается в огромный люк. У Нарьяна восстанавливается зрение. Он стоит на коленях перед открытым люком. Внизу раскинулся город. От Великой реки разбегаются объятые пламенем улицы, теплый ночной воздух отдает гарью.

Дрин восхищенно переводит взгляд с одного иллюминатора колоссального корабля на другой. Заметив, что Нарьян продолжает лить слезы, он пытается его утешить, но делает это слишком неуклюже. Он считает, что Нарьян оплакивает свою жену, оставшуюся в умирающем городе.

— Она была славной женщиной… — произносит Нарьян, сумев снова обрести дар речи, хотя горюет он не по ней или не по ней одной. Он оплакивает всех жителей Сенша. Их несет неумолимым вихрем перемен, им уже не стать прежними. Его жена, торговец орехами, владельцы маленьких чайных на всех углах, дети, попрошайки и остальные — все они изменятся, и некоторые погибнут в процессе перемен. Там, внизу, рождается что-то совершенно новое, на руинах города созидается будущее.

— Они заберут нас отсюда! — говорит Дрин восторженно. — Они будут искать место, откуда началось их путешествие. Сейчас одни прочесывают город в поисках новых помощников, другие готовят корабль к отлету. Они заберут нас за край света, в великую даль!

— Неужто им невдомек, что искомого им не найти? Пурана…

— Старые байки, дружище, старые страхи. Они заберут нас домой.

Нарьян с трудом выпрямляется. Он понимает, что Дрин попал к экипажу в рабство. Он принадлежит им, подобно тому, как Нарьян навечно принадлежит Ангелице.

— Те времена прошли, — говорит он. — Внизу, в городе, зарождается новизна, чудесное, неведомое… — Ему самому странно, что он не может выразиться яснее. Вера подсказывает ему одно: остановки не будет. Это не конец, а начало, это искра, свет от которой прольется на все Слияние, на безгрешных и изменившихся. — Это не конец, — бормочет он слабым голосом.

Большие глаза Дрина отражают пожары, пожирающие город.

— Я вижу одно — Войну за Перемены. В этом нет ничего нового. Люди возведут новый город, который будет отвечать их новому облику, — если не здесь, то где-нибудь еще по течению Великой реки. Так уже бывало раньше, на этом самом месте, с этим самым народом — моим народом. Мы пережили все, и они переживут. А мы покинем этот злосчастный край и устремимся туда, где все началось, на родину Хранителей. Ты только взгляни!

Нарьян позволяет Дрину увлечь его на другую сторону зала, настолько огромного, что в нем легко поместилась бы летающая резиденция. Из иллюминатора на противоположной стороне открывается вид за плоскость орбиты Слияния. Само Слияние выглядит как сияющая лента, как стрела, устремившаяся в пустоту. Позади точки, где исчезает стрела, лежат упорядоченные, замороженные спирали родной галактики, сияющие скопления и узоры звезд, созданные в последние дни величия Хранителей, предшествовавшие их исчезновению в черной дыре.

Нарьян глубоко дышит, пополняя содержание кислорода в крови.

— Видишь?! — восклицает Дрин трепетно, озаряемый серебряным сиянием, исходящим от Слияния.

— Да, вижу, — отвечает ему Нарьян. — Это конец истории. Напрасно ты пренебрегал пураной, Дрин. Созданное Хранителями не содержит будущего. Это лишь мертвое прошлое. Мне туда не надо.

Он разворачивается и бросается сквозь фальшивый свет из иллюминаторов к открытому люку. Дрин ловит его за руку, но Нарьян отталкивает его.

От неожиданности Дрин опрокидывается на спину, потом вскакивает и пытается преградить Нарьяну путь.

— Старый дурень! — кричит он. — Они могут ее вернуть!

— Не надо. — С этими словами Нарьян отталкивает Дрина и выпрыгивает из люка.

Он разрезает черный воздух, как тяжелая комета. Вода взрывается, вбирая его в себя, рвет ему одежду. Его ноздри втягиваются, глазные яблоки плотно задраиваются веками-мембранами. Он уходит все дальше в глубину, окруженный кипением пузырьков, пока рев в ушах не прекращает быть биением его собственной крови и не становится просто гулом реки, падающей с края мира.

Илистые водовороты несут его к краю. Он поворачивается и пытается отплыть от края, от корабля, от горящего города. Он уже исполнил свой долг, самостоятельно определив свою судьбу, а жители города перестали нуждаться в архивариусе.

Нарьяну становится все легче плыть. Быстрая холодная вода кладет конец его сухопутным привычкам, пробуждает могучие мышцы спины и плеч. Послание Ангелицы, ярко горящее в мозгу, превращает в угли старые истории. Он скользит и скользит в черной воде, борясь с течением Великой реки. С каждым гребком нарастает радость в его душе. Он посланник, свидетель деяний Ангелицы. Он опередит армии крестового похода, который начнется, как только изменятся все обитатели Сенша. Путешествие будет долгим и трудным, но он не сомневается, что в конце пути судьба приготовила ему и всему Слиянию будущее. Будущее, заповеданное Ангелицей.

Перевел с английского Аркадий КАБАЛКИН

Питер Гамильтон

СКВОЗЬ ГОРИЗОНТ СОБЫТИЙ

Марк Калверт никогда не видывал на астероидах таких дыр. Пещера на Соноре была в диковинку даже для человека, прослужившего 30 лет капитаном космического корабля. В центре гигантской скалы высверлена цилиндрическая дыра в двенадцать километров длиной и в пять шириной. Обычно дно такого «колодца» засыпали землей и засаживали фруктовыми деревьями и травой. Однако на Соноре колодец попросту затопили. Получилось небольшое пресноводное море, окруженное отвесными горами.

Серая водная гладь была усеяна паромами, на которых стояли отели, бары, рестораны. Между паромами и двумя причалами у вертикальных стен искусственной долины сновали водные такси.

Марк и двое членов его экипажа примчались на катере-такси к бару «Ломас». Бар располагался на пароме, похожем на помесь китайского дракона и колесного парохода с Миссисипи.

— Куда мы отправимся теперь, капитан? — спросила Кэтрин Мад-докс, астронавигатор «Леди Макбет».

— Этого наш агент не уточнил, — признался Марк. — Сказал только, что клиент — частное лицо, а не корпорация.

— Надеюсь, нам не придется ни от кого отстреливаться? — спросила Кэтрин с нотками недовольства в голосе. Ей было около пятидесяти лет; в ее семье, как и в семье Калвертов, потомство издавна подвергали генетическому усовершенствованию. «Усовершенствованные» легко переносили и свободное падение, и высокое ускорение. У них была более толстая кожа, более прочные кости. Ее никогда не тошнило в невесомости, лицо не раздувалось. «Усовершенствованные» всегда выглядели невозмутимыми. Кэтрин не была исключением.

— Если запахнет пальбой, мы откажемся, — успокоил ее Марк.

Кэтрин переглянулась с Романом Зукером, инженером бортового ядерного реактора, и откинулась в кресле.

В действительности Марк не исключал варианта боевых действий. «Леди Макбет» была хорошо вооружена, а астероид Сонора принадлежал планете, стремящейся к автономии. Беспокойное сочетание… Однако капитан отметил два месяца назад свой 67-й день рождения и искренне надеялся, что впредь избежит опасных переделок.

— Наверное, это они, — предупредил Роман, глядя, как еще один катер-такси приближается к парому. В красных кожаных креслах катера сидели двое пассажиров.

Марк наблюдал, как они покидают катер и поднимаются на паром. Открыв свежую ячейку памяти, он записал обоих в визуальный файл.

Первым с достоинством выступал длиннолицый и широконосый мужчина лет тридцати пяти в богатой одежде.

Его спутница выглядела скромнее. Ей можно было дать около тридцати лет; судя по виду, она тоже относилась к когорте «усовершенствованных». Восточные черты лица хорошо гармонировали с туго стянутыми белокурыми волосами.

Они сразу подошли к столику Марка и представились. Мужчину звали Антонио Рибейро, женщину — Виктория Клиф. Антонио подозвал щелчком пальцев официантку и заказал бутылку «Норфолкских слез».

— Предлагаю тост: за успех нашей сделки, друзья! В любом случае насладимся прекрасным деньком и волшебным напитком. Вы не согласны?

Марк сразу испытал к нему недоверие. Даже если бы от Антонио не так разило фальшью, Марк прислушался бы к голосу интуиции, а она никогда не дремала. Друзья в шутку называли это паранойей, однако его интуиция ошибалась крайне редко. Это было наследственным качеством, подобно любви к странствиям, одолеть которую было не под силу даже самой изощренной генной инженерии.

— Агент предупредил, что вы собираетесь предложить нам рейс, — возразил Марк. — О сделке он ничего не сообщил.

— Простите мою осведомленность, капитан Калверт, но вы прибыли сюда порожняком. Такое может себе позволить только очень богатый человек.

— Просто обстоятельства вынудили нас покинуть Аяхо раньше намеченного времени.

— Ага, — буркнула Кэтрин. — Нечего путаться с чужими дамами.

Марк ничего другого не ждал и снисходительно улыбнулся. На протяжении всего обратного пути команда только тем и занималась, что перемывала ему кости.

Антонио принял у официантки поднос с драгоценной бутылочкой в форме груши и жестом отказался от сдачи.

— Прошу извинить мою дерзость, капитан, но, насколько я знаю, ваши финансы находятся в данный момент не в самом благоприятном состоянии, — витиевато заявил Антонио.

— Бывало хуже, бывало и лучше…

Антонио сделал первый глоток «Норфолкских слез» и блаженно улыбнулся.

— Лично я с самого рождения недоволен своим материальным положением. Мне всегда хотелось его поправить.

— Господин Рибейро, я наслышан о схемах быстрого обогащения.

У них есть одно общее свойство: они не работают. В противном случае я бы тут с вами не прохлаждался.

— Одобряю вашу осторожность, капитан. Я тоже не сразу принял предложение, но потом понял, что вариант практически беспроигрышный. Если вы наберетесь терпения и выслушаете меня, то сами в этом убедитесь. В худшем случае у вас просто появится повод посудачить с коллегами-капитанами.

— Так уж беспроигрышный?

— Абсолютно! Причем безо всяких затрат с вашей стороны. У вас есть корабль, и этого достаточно. А прибыль поделим пополам.

— Пожалуй, я уделю вам пять минут. Вы ведь поставили выпивку, и ее надо прикончить.

— Благодарю вас, капитан. Мы с коллегами хотим отправиться в исследовательскую экспедицию.

— Искать планеты? — спросил Роман.

— Нет. Как ни печально, даже обнаружение планет, похожих на Землю, не гарантирует прибыли. За права поселенцев можно выручить всего парочку миллионов, да и то только после благоприятного заключения о биологических параметрах среды, а на это уходит много лет. Мы же рассчитываем на быстрый результат. Ведь вы только что вернулись с Дорад?

— Точно, — подтвердил Марк.

Эта система, открытая шесть лет назад, состояла из красного карлика и кольца из мелких камней вокруг него. Камни покрупнее оказались кусками чистого металла. Неудивительно, что система получила название по аналогии с легендарным Эльдорадо: тот, кто сумел бы найти применение такому богатству, оказался бы обладателем колоссальных ресурсов. Дальнейшее нетрудно было предвидеть: власти Омуты и Гариссы бросились оспаривать друг у друга права на разработку Дорад.

Победила Гарисса, которой Ассамблея Конфедерации предоставила права поселения. Правда, после жесточайших схваток с использованием антиматерии победителей осталось немного.

— Вы тоже мечтаете найти горсть металлических астероидов?

— Не совсем, — молвил Антонио. — После открытия Дорад компании устремились на поиски аналогичных кольцевых систем, но успеха не имели… Виктория, дорогая, будь так добра, расскажи нашим друзьям подробности.

Женщина кивнула и поставила бокал на столик.

— По образованию я астрофизик. Раньше работала в «Форрестер-Кортни» — компании, сейчас производящей приборы наблюдения для космических кораблей, хотя их специализация — исследовательские станции. До самого последнего времени отрасль росла, как на дрожжах. Консорциумы рассылали экспедиции во все кольцевые системы Конфедерации. Однако, как сказал Антонио, никто не нашел ничего, даже отдаленно похожего на Дорады. Меня это не удивляет: я знала, что от станций «Форрестер-Кортни» не будет никакого толку. Их приборы проводят только спектральный анализ. Нет, если кто и найдет новые Дорады, то разве только эдениты: их корабли создают мощное поле искажения, обнаруживающее массу. Кусок металла с поперечником в пятьдесят километров они заметят на расстоянии в полмиллиона километров — по его плотности. Чтобы с ними конкурировать, нужны еще более мощные датчики.

— И вы их создали? — поинтересовался Марк.

— Не совсем. Я просто предложила продолжить работу с детекторами магнитной аномалии. Это очень старая технология, появившаяся на Земле еще в XX веке. Тогда военные самолеты оснащали магнитоскопами, засекавшими подводные лодки. «Форрестер-Кортни» оборудует схожими приборами низкоорбитальные спутники для составления карт природных ресурсов и получает неплохие результаты. К сожалению, они отвергли мое предложение под тем предлогом, что при расширении масштаба магнитоскоп даст худшие результаты, чем спектрограф. К тому же спектрограф работает быстрее.

— Пусть «Форрестер-Кортни» останется с носом, — сказал Антонио со свирепым выражением лица. — Виктория пришла ко мне с предложением и поделилась одним нехитрым наблюдением…

— …Спектрографы могут обнаруживать только относительно крупные куски металла. Корабль, пролетающий на расстоянии пятидесяти миллионов километров от кольца, легко засекает кусок металла диаметром в пятьдесят километров. Но чем меньше кусок, тем больше должно быть разрешение или меньше расстояние. Это ясно, как день. Зато мой детектор магнитной аномалии может обнаруживать гораздо более мелкие куски металла, чем в Дорадах.

— Подумаешь! Чем они мельче, тем меньше цена, — вмешалась Кэтрин. — Ценность Дорад — в их величине. Я видела, чем занимаются гариссианцы. У них достаточно металла, чтобы снабжать промышленные станции сплавами на протяжении двух тысяч лет! Мелочь никуда не годится.

— Не обязательно, — возразил Марк. То ли интуитивно, то ли благодаря логике он улавливал ход мыслей Виктории Клиф. — Смотря какая мелочь.

Антонио вежливо похлопал в ладоши.

— Браво, капитан! Я так и думал, что вы нам подойдете.

— Почем вы знаете, что удастся что-нибудь отыскать? — спросил Марк.

— Доказательство — само существование Дорад, — ответила Виктория. — Кольца вокруг звезд могут образовываться из материала двух типов. Первый тип — аккреционный. Это газ и пыль, оставшиеся после образования звезды. Нам это ни к чему, потому что здесь, в основном, легкие элементы: чаще всего карбонуклеиды с небольшими вкраплениями алюминия, и то если повезет. Второй тип — осколки, возникшие в результате столкновений. Мы считаем, что именно так образовались Дорады: это фрагменты планетоподобных образований с ядрами из расплавленного металла. Образования разваливались, ядра охлаждались и сливались в эти лакомые для нас куски.

— Железоникелевая руда будет не единственной, — подхватил Марк, радуясь, что угадывает ход мыслей собеседницы. — Там найдутся и другие лакомые кусочки.

— Именно так, капитан, — довольно сказал Антонио. — Теоретически там может быть представлена вся периодическая таблица. Плыви над кольцом и выуживай необходимые в данный момент элементы — вот и вся задачка. Прощай, трудоемкий и дорогостоящий процесс извлечения металлов из руды! Они будут нас ждать в чистом виде: золото, серебро, платина, иридий. У вас еще не потекли слюнки?

«Леди Макбет» находилась у причала в космопорту Соноры. Она представляла собой гладкую серую сферу диаметром 57 метров. Все космические корабли адамитов имели одинаковую форму, диктуемую параметрами пространственного прыжка. Этот прыжок требовал безупречной симметрии. В центре сферы располагались четыре отдельных обитаемых отсека, собранные в пирамиду; имелся также цилиндрический ангар для космолета, ангар поменьше для многоцелевого летательного аппарата, пять главных грузовых отсеков. Весь остальной внутренний объем сферы был занят механизмами и техническими емкостями. Силовой блок представлял собой три термоядерных двигателя, способных сообщить кораблю ускорение в 11 g, и трубу для инжекции антивещества, позволявшую увеличить ускорение во много раз. Одно это делало корабль пригодным к бою. Непоследовательность в законодательстве Конфедерации вела к тому, что двигатель, работающий на антиматерии, считался законным, тогда как обладание самим антивеществом квалифицировалось как тяжкое преступление.

По трубам, уходящим в чрево корабля, шло его заполнение всем необходимым для полета. Марк с удовольствием обошелся бы без этих

расходов, пробивших в его финансах еще одну брешь. Но до старта оставалось все меньше времени. Судьба уже распорядилась кораблем. Интуиция подсказывала капитану, что схема Антонио Рибейро отнюдь не столь безупречна, но он никак не мог подыскать нужных аргументов.

Он терпеливо ждал, пока экипаж разместится в салоне жилого отсека. Вай Чо, пилот многоцелевого летательного аппарата, проникла в салон через люк в потолке и защелкнула на ногах «капканы», удерживающие человека на месте в невесомости. Ее хитрая улыбка, адресованная Марку, граничила с насмешкой. За последние пять лет она неоднократно посещала его каюту. Ничего серьезного в этом не было, но Марк любил на досуге вспомнить былой пыл. Неудивительно, что она относилась к капитану терпимее, чем остальные.

Полной противоположностью был Карл Джордан, наладчик систем корабля, главный в экипаже энтузиаст и скандалист, при этом самый серьезный человек из всех. Последнее определялось его возрастом: 25 лет. Служба на «Леди Макбет» была лишь вторым назначением в его космической карьере.

Что касается Шуца, космоника корабля, то о его чувствах нетрудно было догадаться, хотя он их никак не проявлял. В отличие от Марка, он не был генетически приспособлен для космических полетов; после десятилетий работы на кораблях и в космопортах в его костях осталось совсем мало кальция, мышцы атрофировались, сердечно-сосудистая система тоже. На каждом астероиде были сотни таких, как он: все они постепенно заменяли свои отказавшие органы искусственными. Некоторые даже внешне переставали походить на людей. Шуц в свои 63 года еще сохранял человеческий облик, хотя органики в нем оставалось от силы 20 процентов. Но, в принципе, это мало беспокоило капитана: главное — Шуц был превосходным инженером.

— Нам предложили долю в прибыли, — обратился Марк ко всем, после чего объяснил теорию Виктории о кольцевых системах и методе обнаружения магнитной аномалии. — Рибейро обеспечит нас расходными веществами и полной криогенной загрузкой. От нас требуется одно: долететь на «Леди Макбет» до какой-нибудь кольцевой системы и обнаружить золото.

— Здесь, должно быть, кроется какой-то подвох, — сказала Вай. — Не верю я в золотые горы, плавающие в космосе и ждущие, чтобы их заарканили.

— Напрасно сомневаешься, — возразил Роман. — Ты сама видела Дорады. Почему бы и другим элементам не существовать в том же виде?

— Не знаю. Просто не верю в простые способы разбогатеть.

— Потому что ты пессимистка.

— А что ты сам об этом думаешь, Марк? — обратилась она к капитану. — Что подсказывает твоя хваленая интуиция?

— Насчет экспедиции — ничего. Меня больше тревожит Антонио Рибейро.

— Действительно, очень подозрительный тип, — согласилась Кэтрин.

— Зато Виктория Клиф производит впечатление здравомыслящего человека, — сказал капитан.

— Странное сочетание… — пробормотал Марк. — Плейбой и астрофизик. Не представляю, как они спелись.

— Оба — уроженцы Соноры, — подсказала Кэтрин. — Я просмотрела местные базы данных и получила подтверждение: оба родились здесь. Земляки, так сказать.

— А как у них насчет конфликтов с законом? — поинтересовалась Вай.

— Никак. Антонио за последние семь лет трижды судился, все по поводу налогов, и каждый раз расплачивался.

— Терпеть не могу платить налоги! — подал голос Роман.

— Тяжбы с налоговым ведомством — обычное занятие богачей, — заметила Вай.

— Он не так уж богат, — возразила Кэтрин. — Я ознакомилась со списком почетных граждан Соноры. Рибейро-старший нажился на разведении рыбы: приобрел у корпорации по развитию астероида лицензию на заселение вод. В 21 год Антонио получил 15 процентов акций фирмы, которые тут же продал за 800 тысяч долларов. Папаша продажу не одобрил, скандал выплеснулся в прессу.

— Выходит, он тот, за кого себя выдает: середнячок с запросами миллионера, — подытожил Роман.

— В таком случае непонятно, как он может оплачивать магнитные детекторы, которые мы должны развернуть, — сказала Вай. — А если он смоется, повесив на нас неоплаченный счет?

— Детекторы уже доставлены и ждут погрузки, — сообщил Марк.

— У Антонио несколько партнеров. Все они такие же середняки, и все не прочь рискнуть.

Вай покачала головой, так и не избавившись от своих сомнений.

— И все же что-то здесь не так…

— Они согласились потратить на детекторы собственные деньги. Какие тебе еще нужны гарантии?

— Кстати, о каких суммах речь? — спросил Карл. — Каким богатством мы могли бы набить корабль?

— В грузовых отсеках «Леди Макбет» поместится примерно пять тысяч тонн золота, — ответил Марк. — Это резко снизит маневренность, но управление корабль не потеряет.

— Для справки… — Роман улыбнулся Карлу. — Нынешняя цена золота — три с половиной тысячи за килограмм.

Карл уставился в пространство, производя мысленный подсчет.

— Это же семнадцать миллиардов долларов!

— За один рейс.

— Как Рибейро предлагает делить выручку? — спросил Шуц.

— Мы получаем одну треть, — ответил Марк. — Это примерно пять и восемь десятых миллиарда. Тридцать процентов от этой суммы мои, остальное делится поровну между всеми вами, как предусмотрено нашим контрактом.

— Здорово… — прошептал Карл. — Когда старт, капитан?

— Еще есть возражения? — спросил Марк, пристально глядя на Вай.

— Поступай, как знаешь, — уступила она. — Только помни: отсутствие трещин на поверхности еще не говорит об отсутствии усталости металла.

Подъемная ферма вознесла «Леди Макбет» над кратером космопорта. Тут же развернулись световые батареи, выдвинулись во все стороны длинные штанги с гроздьями приборов. Бортовой компьютер принял визуальную и радарную информацию и передал ее непосредственно на нейроны капитана. Тот лежал на ускорительной койке посередине капитанской рубки с закрытыми глазами и видел мысленным взором россыпи звезд за оболочкой корабля. Одна иконка открывалась за другой, разноцветные таблицы с телеметрией молниеносно сменяли друг друга.

«Леди Макбет» окуталась оранжевым дымом и, влекомая химическими вспомогательными двигателями, покинула подъемник. Цепочка оранжевых точек — вектор курса — потянулась в сторону газового гиганта. Марк включил более мощные ионные двигатели, и корабль обогнал оранжевые точки.

Газовый гигант Закатека и его спутник Лазаро имели тот же видимый размер, что «Леди Макбет», которая уносилась прочь от космопорта. Сонора была одним из 15 астероидов, удерживаемых в точке Лагранжа — зоне равновесия их гравитационных полей. Лазаро выглядел сейчас, как серый полумесяц, усеянный оспинами белых кратеров. Учитывая малые для газового гиганта размеры Закатеки — всего 40 тысяч километров в диаметре, наличие у него естественного спутника не могло не удивлять. Лазаро имел диаметр девять тысяч километров и внешнюю ледяную корку толщиной 50 километров. Этот лед и привлек первоначально интерес банков и межзвездного финансового консорциума. Астероиды были идеальными источниками металла и минералов для индустриальных станций, однако на них не хватало легких элементов, необходимых для поддержания жизни. Близость астероидного архипелага и неисчерпаемых запасов льда сулила заманчивые перспективы.

Радар «Леди Макбет» показывал Марку цепочку из однотонных ледяных кубиков, которая тянулась от экватора Лазаро в точку Лагранжа. Именно таким способом на Соноре появилось ее непревзойденное море.

Лед использовался на всех астероидах архипелага и был одним из источников их успешного экономического развития. Такой успех неизбежно приводит к недовольству местного населения, жаждущего независимости — в данном случае от власти компаний-разработчиков. Близость поселений друг к другу создавала у жителей чувство общности и распаляла гнев. Стремление архипелага к автономии стало особенно ощутимым в последние годы. Ситуацию еще больше обостряли насильственные действия и акты диверсий, предпринимавшиеся против администрации консорциума.

Во внешних слоях атмосферы газового гиганта бушевали янтарные и изумрудные штормы — результат приливных сил, порождаемых спутником. По экватору Закатеки стремительно бежал приливной вихрь размером с океан. По его краям сверкали молнии — зигзаги длиной в сотни километров, вонзавшиеся в циклонические вихри из аммония и метана.

Корабль разогнался уже до 2 g. Из всех трех сопел вырывалась радужная плазма. Корабль огибал гигантскую планету. Вектор курса медленно отклонялся, устремляясь к звезде на расстоянии 38 световых лет, где Антонио наметил произвести разведку. Информации об этой звезде было крайне мало: известно лишь, что это звезда класса С с кольцом.

Через семь тысяч километров после перигея Марк выключил термоядерные двигатели. Световые панели и штанги с приборами ушли в углубления на корпусе, и корабль опять превратился в безупречную сферу. Генераторы приступили к зарядке энергетических узлов.

Горизонт событий[5] поглотил корабль. Спустя пять миллисекунд он превратился в ничто.

— А что ты скажешь вот на это? — не унималась Кэтрин. — Почему золото или другие минералы должны слипаться в такие огромные куски? Наличие планетоида с раскаленным ядром еще не приводит к появлению металлического эквивалента фракционной дистилляции. Этого не происходит на планетах, не произойдет и здесь. Если там и есть золото, платина и все то, что вы нафантазировали, то только в составе руды, как это бывает всегда.

— Значит, Антонио преувеличил, посулив сокровище в чистом виде, — сказал Карл. — Будем искать в кольце самые насыщенные куски. Если мы получим только пятьдесят процентов от намеченного, это все равно очень много. Мы и этого не сумеем потратить.

Марк не прерывал их споры. С момента старта с Соноры пять дней назад это была единственная занимавшая всех тема. Кэтрин присвоила себе роль главного скептика. Иногда к ней присоединялись Шуц и Вай. Остальные пытались их опровергнуть. Марк знал, в чем состоит главная проблема: никто ничего толком не знал и не мог привести достаточно авторитетных доводов. Одно его радовало: прекратились пересуды о причинах внезапного отлета с Аяхо.

— Если планетоиды действительно породили руду, то она должна была рассыпаться при столкновении, которое привело к образованию кольца, — гнула свое Кэтрин. — Так что никаких кусков размером с гору, одни камешки!

— Ты давно любовалась кольцом? — спросил Роман. — Кажется, крупных частиц в нем хватает с избытком.

Услышав эти слова, Марк не удержался от улыбки. Материал кольца вызвал его беспокойство еще два дня назад, когда они оказались в окрестностях звезды. «Леди Макбет» проникла в глубь системы и вынырнула в трех миллионах километров над эклиптикой. Лучшей точки для наблюдения нельзя было придумать. В центре кольца диаметром в 160 миллионов километров горела маленькая оранжевая звезда. Отдельных полос, как в кольцах вокруг газовых гигантов, заметно не было: сплошная однородная пелена, затмевавшая половину Вселенной. Но непосредственно рядом со звездой было пусто: частицы, находившиеся там когда-то, давно испарились, оставив бездну шириной в три миллиона километров вокруг светила.

«Леди Макбет» удалялась от звезды с 0,05 g, находясь на попятной орбите. Именно при таком векторе движения магнитоскопы могли эффективнее всего прощупать кольцо. При этом резко возрастала опасность столкновения. Пока что радар засекал только стандартные сгустки межпланетной пыли, однако Марк распорядился, чтобы за пространством вокруг корабля непрерывно наблюдала смена из двух членов экипажа.

— Время очередного запуска, — объявил он.

Вай проводила с помощью бортового компьютера диагностику всех систем.

— Опять Йорг куда-то подевался, — пожаловалась она. — Не пойму, где его носит.

Йорг Леон был вторым спутником Антонио Рибейро, отправившимся вместе с ним в экспедицию. Его представили экипажу как высококлассного специалиста, руководившего сборкой зондов. В отличие от общительного Антонио, он был «вещью в себе» и пока что не проявлял к своим зондам ни малейшего интереса. Обязанность знакомить экипаж с разворачиваемыми системами взяла на себя Виктория Клиф.

— Надо бы просветить его нашим медицинским сканером, — предложил Карл со смехом. — Интересно, что у него внутри. Как бы не целый арсенал боевых имплантантов.

— Отличная идея! — подхватил Роман. — Только ты сам ему это предложи.

— Ты вот что мне объясни, Кэтрин, — продолжил Карл прерванный спор. — Если в диске нет золота, зачем им брать с собой наемного убийцу, которому поручено не допустить, чтобы мы смылись со своей долей?

— Уймись, Карл! — не выдержал Марк. — Довольно! — Он указал глазами на открытый люк в полу. — Подготовьте зонд к запуску.

Карл покраснел и приступил к состыковке коммуникационных систем корабля и зонда.

— Системы зонда в полной готовности, — доложила Вай.

Марк дал бортовому компьютеру команду выпустить зонд. Тот, свободный от держателей, отделился от оболочки корабля. Ионные ускорители понесли его к неровной абрикосовой поверхности кольца.

Виктория отладила зонды так, чтобы они проносились на высоте пяти тысяч километров над кочующими частицами кольца. По достижении заданной высоты они распускали параллельно кольцу сеть тончайших оптических волокон. Длина одной волоконной нити, покрытой отражающей магниточувствительной пленкой, составляла 150 километров.

Колебания частицы, находящейся в магнитосфере кольца, улавливались пленкой, у которой от этого изменялась отражательная способность. Фиксируя их с помощью лазера, можно было составить картину хаотического движения магнитных волн в кольце. Далее специальные программы должны были определить происхождение каждой волны.

На «Леди Макбет» поступал колоссальный объем информации.

Один зонд выбрасывал сеть, покрывавшую площадь в 250 тысяч квадратных километров. Антонио Рибейро убедил Движение за автономию Соноры раскошелиться на 15 таких зондов. Риск был огромный, ответственность лежала на нем одном. Еще не прошло и двух суток после запуска первого зонда, а напряжение, вызванное ответственностью, уже начало сказываться. Антонио больше не смыкал глаз. Он бодрствовал в каюте, отведенной ему Марком, где были установлены бесчисленные приборы. Сорок часов подряд в его голове мелькали малопонятные таблицы. Сорок часов он теребил серебряное распятие на груди и твердил молитвы.

Медицинские приборы сообщали об избыточном количестве токсинов утомления в его крови и предупреждали об опасности обезвоживания. Пока что он не обращал на это внимания, убеждая себя, что открытие произойдет с минуты на минуту.

И вот ему, кажется, повезло: появилось сообщение об обнаружении седьмым зондом трехкилометровой частицы. Началось ее подробное зондирование.

— Что это? — спросил Антонио, открыв глаза и косясь на Викторию, расположившуюся рядом.

— Уже интересно… — пробормотала она. — Как будто оловянная руда. В планетоидах определенно содержалось олово.

— Черт! — Он ударил кулаком по ручке кресла. Ремни впились ему в грудь, не дав покинуть кресло. — Плевать мне на олово! Мы прилетели совсем за другим!

— Знаю, — сдержанно ответила она.

— Извини, — сказал он. — Пресвятая Богоматерь, мы ведь уже должны были обнаружить…

— Осторожно! — предупредила она по нейронной связи. — Не забывай, этот проклятый корабль усеян внутренними сенсорами.

— Я отлично помню про элементарные требования секретности, — ответил он тем же способом.

— Ты устал. В этом состоянии легко наделать ошибок.

— Дело не в усталости. Просто я ждал результатов, хоть каких-то результатов, а тут…

— Какие-то результаты уже есть, Антонио. Зонды обнаружили три отдельных куска урановой руды.

— Всего по сто килограммов! Нам нужно значительно больше.

— Да пойми ты, мы уже доказали, что он есть! Это само по себе потрясающее открытие! Найти больше — дело времени.

— Это ты пойми: речь не о теоретической астрологии, а мы не в университете, из которого тебя вышвырнули! Мы выполняем важное

задание и не можем вернуться с пустыми руками. Уяснила? Не можем!

— Астрофизика.

— Что?!

— Астрология — занятие гадалок, а не ученых.

— Неужели? Хочешь, я угадаю, долго ли ты протянешь, если мы не найдем то, ради чего прилетели?

— Ради Бога, Антонио! — сказала она громко. — Шел бы ты спать!

— И пойду. — Он почесал затылок и поморщился: волосы стали жирными. Надо бы в душ… — Я вызову Йорга, пусть он поможет тебе.

— Хорошо. — Она закрыла глаза.

Антонио отключил ремни, удерживавшие его на месте. За время полета он, как и все остальные, почти не видел Йорга, тот не выходил из своей каюты. Совет Движения отправил его в эту экспедицию с заданием привести экипаж корабля в чувство, когда станет ясно, что никакого золота им не видать. Эту предосторожность подсказал сам Антонио, но его тревожило, какие инструкции Йорг получил в отношении его самого на случай экстренной ситуации.

— Погоди! — окликнула его Виктория. — Гляди, какая странная штуковина!

Антонио зацепился ногами за ручку кресла и удержался на месте. В голове снова появилась картинка. Зонд номер одиннадцать обнаружил частицу с невероятным соотношением массы и плотности; кроме того, у частицы было собственное магнитное поле, причем очень сложное.

— Пресвятая Богоматерь, что это? Чужой корабль?

— Нет, для корабля великовато. Скорее, космическая станция. Только что ей понадобилось там, в кольце?

— Обогащение руды? — насмешливо предположил Антонио.

— Сомневаюсь.

— Тогда не будем обращать на нее внимания.

— Ты шутишь?

— Вовсе нет. Забудем, если это не представляет для нас опасности.

— Господи, Антонио! Если бы я не знала, что ты родился богатым, то испугалась бы твоей глупости.

— Где твоя осторожность, Виктория?

— Послушай, есть всего два варианта. Первый: мы засекли коммерческие разработки. Они наверняка нелегальны, потому что никто еще не регистрировал прав на промышленное использование этой системы. — Она многозначительно покосилась на Антонио.

— Думаешь, они добывают уран? — спросил он по нейронной связи.

— Что же еще? Если это пришло в голову нам, то почему то же самое не мог сообразить какой-нибудь из «черных» синдикатов? До магнитоскопов они не додумались, вот и действуют по старинке. И во-вторых, — продолжила она громко, — это может оказаться секретная военная станция. Если так, то они следят за нами с момента нашего появления. В любом случае, за нами наблюдают. Необходимо узнать, кто перед нами, прежде чем двигаться дальше.

— Станция? — переспросил Марк. — Здесь?

— Выходит, так, — хмуро подтвердил Антонио.

— Вы хотите узнать, кто это такие?

— Полагаю, этого требует осторожность, — ответила Виктория, — учитывая то, чем мы здесь занимаемся.

— Хорошо, — сказал Марк. — Карл, сориентируйте на них коммуникационный диск и передайте наш код. Посмотрим, ответят ли они.

— Будет исполнено, сэр, — отчеканил Карл.

— Пока мы ждем, ответьте на один вопрос, Антонио, — сказала Кэтрин, не обращая внимания на предостерегающий взгляд Марка.

На лице Антонио появилась его обычная притворная улыбка.

— С радостью отвечу, если только смогу.

— Дороговизна золота объясняется его редкостью, правильно?

— Конечно.

— А мы тем временем собираемся набить грузовые отсеки «Леди Макбет» пятью тысячами тонн этого редкого металла! Более того, вы придумали способ, с помощью которого люди смогут добывать золото миллионами тонн. Если мы попытаемся продать свою добычу посреднику или банку, то как долго, по-вашему, мы будем оставаться в роли миллиардеров? По моим прикидкам, от силы недели две.

— Золото никогда не было такой уж редкостью! — ответил Антонио со смехом. — Его цена вздута искусственно. Самые большие запасы золота у эденитов. Точная цифра неизвестна, потому что банк «Джовиан» ее не сообщает. Однако они контролируют рынок и поддерживают цену, влияя на сбыт. Мы сыграем в ту же игру. Наше золото будет продаваться, небольшими партиями в различных планетарных системах на протяжении нескольких лет. Что касается разведки с помощью магнитоскопов, то, мягко говоря, мы не станем пропагандировать эту технологию.

— Прими мои соболезнования, Кэтрин, — усмехнулся Роман. — Придется тебе довольствоваться доходом всего в сто миллионов в год.

Она показала ему средний палец и оскалила зубы.

— Ответа нет, — доложил Карл. — Полное молчание.

— Продолжай запрашивать, — приказал Марк. — Что вы собираетесь предпринять теперь, Антонио?

— Надо обязательно разобраться, кто это такие, — сказала Виктория. — Антонио уже объяснил, почему мы не можем допустить, чтобы за нами подсматривали.

— А меня больше беспокоит, чем здесь занимаются они сами, — сказал Марк, хотя его интуиция, как ни странно, безмолвствовала, не посылая на сей счет никаких сигналов тревоги.

— По-моему, непосредственный контакт — единственное, что нам остается, — сказал Антонио.

— Мы находимся на попятной орбите, на расстоянии 32 миллионов километров, и все время удаляемся. Пришлось бы сжечь слишком много горючего, чтобы до них добраться.

— Разве горючее оплачено не мной?

— Хорошо, встреча так встреча.

— А вдруг им не понравится, что мы здесь появились? — вмешался Шуц.

— Если мы засечем запуск боевой ракеты, то немедленно выскочим из этой системы, — сказал Марк. — Гравитационное поле кольца не так велико, чтобы помешать «Леди Макбет» сделать это. Мы сможем убраться отсюда, когда захотим.

На завершающем отрезке сближения Марк привел корабль в боевую готовность. Обратный прыжок мог быть совершен в любое мгновение. Панели батарей были убраны, приборы прощупывали пустоту в поисках приближающихся ракет.

— Они не могут не знать о нашем приближении, — сказала Вай, когда до неизвестного объекта оставалось всего восемь тысяч километров. — Почему они не выходят на связь?

— Спроси у них, — грубо отрезал Марк. «Леди Макбет» неуклонно снижала скорость, но не поддерживала постоянного курса, чтобы было невозможно рассчитать ее траекторию и выставить мины. Маневрирование требовало от капитана максимальной сосредоточенности.

— Полное отсутствие электромагнитного излучения во всех спектрах, — доложил Карл. — Они не отслеживают нас активными сенсорами.

— Наши сенсоры определили их температурный режим, — доложил Шуц. — Средняя температура — 36 градусов Цельсия.

— Это с нагретой стороны, — заметила Кэтрин. — Может быть, у них барахлит система климата.

— Причем тут связь? — вставил Карл.

— Посмотрите, какую картинку дают радары, капитан, — посоветовал Шуц.

Марк приказал бортовому компьютеру передать ему по нейронной связи изображение и увидел мысленным взором тонкую алую сеть, а под ней — станцию, прикрепившуюся к крупной частице кольца. Таких станций Марк никогда не видывал. Это была изящно изогнутая клинообразная конструкция длиной 400 метров, шириной максимум 300 и минимум 150. Частица кольца представляла собой сплющенный железорудный эллипсоид с осью в 8 километров. Кончик этой скалы был спилен, чтобы станция могла пристыковаться к плоской поверхности диаметром в один километр. Остальные изменения, которые претерпела скала, были куда значительнее. С одной стороны в ней был пробурен гладкостенный кратер с поперечником в 4 километра. Из середины кратера торчала антенна-башня высотой в 900 метров, увенчанная целым пучком зазубренных наконечников.

— Боже… — прошептал Марк со смесью страха и восторга. — Что вы на это скажете? — спросил он, неуверенно улыбаясь.

— На это я как-то не рассчитывала… — пролепетала Виктория.

Антонио оглядел всех собравшихся в командирской рубке. Его красивый лоб перерезала глубокая морщина. Все были ошеломлены, одна Виктория светилась от энтузиазма.

— Наверное, это радиоастрономическая станция? — предположил Антонио.

— Похоже, — сказал Марк. — Только не наша: мы таких не строим. Это инопланетяне.

«Леди Макбет» зависла в километре над инопланетной станцией. Отсюда кольцо выглядело особенно зловеще. Самая мелкая его частица весила не меньше миллиона тонн. Все до одной частицы пребывали в непрерывном беспорядочном движении; те, что находились ближе к внешней поверхности кольца, были подсвечены янтарным заревом, а дальше, в глубине, ворочались призрачные силуэты, затмевающие свет окрестных звезд.

— Это не станция, — уточнил Роман. — Это корабль, потерпевший аварию.

Марку пришлось согласиться с ним: теперь камеры передавали на мониторы прекрасное изображение. Нижняя и верхняя поверхности инопланетного корабля были выполнены из какого-то серебристо-белого материала. Больше всего это походило на оболочку фюзеляжа. Бока клиновидной конструкции были бурыми, через них проглядывал каркас. Все вместе напоминало кусок, выдранный из какой-то еще более крупной конструкции. Марк попытался представить себе, какой она была изначально, и увидел мысленным взором изящный дельтовидный летательный аппарат. Космические корабли такими быть никак не могли…

Он поправил себя: это люди строили космические корабли по совсем другому принципу. Что значит рассекать межзвездное пространство в аппарате, похожем на те, что создаются для полетов в плотных атмосферных слоях, со скоростью в сотни световых скоростей? Наверное, это захватывающее приключение!

— Бессмыслица какая-то! — воскликнула Кэтрин. — Если катастрофа произошла при посещении телескопа, зачем им было пристыковываться к астероиду? Можно просто перейти в помещения при телескопе.

— Можно было бы, если б таковые имелись, — сказал Шуц. — У нас почти все научные станции работают в автоматическом режиме. А они, судя по тому, что мы видим, сильно обогнали нас в области технологии.

— Если они такие развитые, зачем было строить такой огромный радиотелескоп? — возразила Виктория. — Это крайне непрактично. Люди уже много столетий используют комплексный подход. Пять небольших тарелок на расстоянии миллиона километров друг от друга обеспечивают несравненно лучший прием. И потом, зачем размещать радиотелескоп именно здесь? Во-первых, частицы, составляющие кольцо, постоянно сталкиваются. Вы сами видите кратеры, а вот этот угол, по-моему, отломан в результате столкновения. Во-вторых, кольцо загораживает добрую половину Вселенной. Очень неудачная точка для наблюдения! Нет, радиоастрономией здесь даже не пахнет.

— А что, если они прилетели сюда только для того, чтобы построить «тарелку»? — предположила Вай. — А затем отбуксировали бы ее на какую-нибудь дальнюю исследовательскую станцию. Но произошла катастрофа, помешавшая осуществить задуманное.

— Это все равно не объясняет, зачем им понадобилась именно эта система. Любая звезда лучше этой.

— По-моему, Вай права в том, что они прилетели издалека, — сказал Марк. — Если бы поблизости от Конфедерации существовала такая развитая инопланетная цивилизация, мы бы про нее знали. Они бы сами установили с нами контакт.

— Может, это кинты? — подсказал Карл.

— Не исключено, — сказал Марк.

Кинты, загадочная инопланетная раса, по уровню технического развития далеко обогнавшая Конфедерацию. При этом они были крайне скрытны. Что касается межзвездных путешествий, то они утверждали, что давным-давно перестали осваивать космос.

— Если это их корабль, то очень древний.

— Но все равно действующий! — подхватил Роман. — Вы только представьте, чем он набит! Его внутренности обогатят нас гораздо больше, чем золото. — Он улыбнулся Антонио, но тот был так мрачен, что его ничто не могло приободрить.

— Непонятно, зачем кинтам строить здесь радиотелескоп, — буркнула Виктория.

— Какая разница? — воскликнул Карл. — Коли нужны добровольцы, чтобы туда сунуться, я первый, капитан!

Марк не обратил на него внимания. Он настроил объективы камер так, чтобы хорошенько рассмотреть антенну, потом место на скале, к которому крепились останки инопланетного корабля. Его интуиция ускоренно перебрасывала логические мостики между самыми смелыми предположениями.

— По-моему, это не радиотелескоп, — пробормотал он. — Скорее, маяк, передававший сигналы бедствия.

— Маяк с поперечником в четыре километра? — недоверчиво вскричала Кэтрин.

— Почему бы и нет, если они прилетели с другого края галактики? Межзвездный газ и пыль мешают разглядеть отсюда даже ее центр. Чтобы сигнал дошел, нужно нечто колоссальное.

— А что, очень может быть, — проговорила Виктория. — Значит, вы считаете, что они просили своих о помощи?

— Да. Предположим, от родного созвездия их отделяют три-четыре тысячи световых лет, а то и больше. Они прилетели сюда с научно-исследовательскими целями и потерпели аварию, лишились трех четвертей корабля, в том числе силовой установки. Их технология не позволяет вернуться обратно, зато дает возможность расширить существующий на астероиде кратер, что они и делают. Получается «тарелка», с помощью которой передатчик способен послать сигнал бедствия на громадное расстояние. Команда могла продержаться в оставшемся обломке корабля до прибытия спасателей. Кстати, даже люди со своим уровнем технологического развития могли бы осуществить нечто подобное.

— Согласна, — сказала Вай и подмигнула Марку.

— А я нет, — возразила Кэтрин. — Попав в беду, они должны были бы обратиться к сверхсветовому источнику связи. Вы только приглядитесь к этому кораблю: пройдут века, прежде чем мы достигнем примерно такого же уровня.

— Почему, корабли эденитов для дальнего космоса очень неплохи, — напомнил Марк. — Просто у нас более скромные масштабы. Конечно, технологии у этих инопланетян на более высоком уровне, но законы физики едины для всей Вселенной. Мы достаточно хорошо разби-

раемся в квантовой относительности, чтобы строить сверхсветовые межзвездные корабли, но даже четырех с половиной столетий не хватило, чтобы придумать метод сверхсветовой связи. А все потому, что такого попросту не существует.

— Если экспедиция не возвратилась в срок, соплеменники должны были отправить за ними спасательную команду, — сказал Шуц.

— Для этого нужно в точности знать курс корабля, — сказала Вай.

— Если спасатели имели возможность их найти, зачем было строить маяк?

Марк ничего не ответил. Он знал, что прав. Остальные рано или поздно согласятся с его сценарием, как бывало всегда.

— Предлагаю прекратить спор о том, что с ними случилось и зачем они построили свою «тарелку», — сказал Карл. — Когда мы отправимся, капитан?

— А про золото вы забыли? — не выдержал Антонио. — Мы прилетели сюда за ним, так давайте же его искать! А корабль подождет.

— Вы с ума сошли! Этот корабль стоит в сто раз больше вашего золота.

— Сильно в этом сомневаюсь. Это всего лишь древний, брошенный командой корабль. Я терпеливо вас слушал, но теперь вынужден напомнить о главной цели экспедиции.

Марк встрепенулся. Антонио вызывал у него уже не неприязнь, а сильную тревогу. Любой, кто хотя бы немного разбирался в финансах и законах рынка, знал, что можно получить за подобную находку. А ведь Антонио родился в семье богачей и должен был разбираться в подобных вещах.

— Виктория, — произнес Марк, не сводя взгляд с Антонио, — данные от магнитоскопов продолжают поступать?

— Конечно. — Она дотронулась до руки Антонио. — Капитан прав. Мы можем продолжать зондирование и одновременно обследовать инопланетный корабль.

— Вам светит двойной барыш, — напомнила Кэтрин с невинным выражением лица.

Антонио сжал челюсти.

— Отлично, Виктория. — Сказал он. — Действуйте, капитан.

В нерабочем состоянии скафандр SII представлял собой широкий сенсорный воротник с торчащей из него респираторной трубкой и черный шар программируемого силикона размером с футбольный мяч. Марк продел голову в воротник, засунул в рот трубку и отдал по нейронной связи приказ активации. Силиконовый шар начал менять форму и разлился по всему его телу и голове, как масляная пленка. Сенсоры из воротника заменили глаза и стали передавать визуальные образы непосредственно по нейронной связи.

Вместе с Марком в шлюзе находились трое: Шуц, способный выходить в открытый космос без всякого скафандра, Антонио и Йорг Леон. Желание этой парочки обследовать корабль стало для Марка сюрпризом, но он не подал виду, что удивлен. С другой стороны, оставлять их на «Леди Макбет» было опасно, тем более, что Вай тоже покинула корабль: она пилотировала многоцелевой летательный аппарат.

Полностью запечатавшись в силиконовую оболочку, Марк залез в бронированную капсулу с газовым двигателем. Прокола силикона можно было не опасаться, но оболочка капсулы должна была уберечь от удара метеорита.

Люк шлюза открылся, и Марк увидел в 15 метрах многоцелевой аппарат. Отдав по нейронной связи приказ силовой установке капсулы, он подлетел к маленькому яйцеобразному летательному аппарату. Вай приветствовала его всеми тремя руками-манипуляторами.

Дождавшись, чтобы четверо пассажиров уселись в многоцелевой аппарат, Вай устремилась к кольцу. Астероид, цель их полета, не столько вращался вокруг своей оси, сколько кувыркался, полностью оборачиваясь за 120 часов. При приближении аппарата на освещенной стороне как раз появлялась его плоская грань с «тарелкой». Это была причудливая заря: на серо-бурой поверхности лежали резкие черные тени, «тарелка» походила на черное озеро с торчащим из него шестом — зазубренной антенной. Инопланетный корабль уже был залит янтарным светом и отбрасывал на гладкую скалу густую ровную тень. В скале было столько рудных и минеральных вкраплений, что Вай показалось, будто она пролетает над горой отполированного оникса. Если верить теории Виктории, это могло оказаться не иллюзией, а действительностью.

— Летим к узкой части клина, — приказал Марк по нейронной связи. — Там любопытные темные прямоугольнички.

— Хорошо, — ответила Вай, и многоцелевой аппарат послушно устремился в нужном направлении.

— Видите разницу в окраске корпуса ближе к рваному краю? — спросил Шуц. — Можно подумать, что обломок подвержен гниению.

— Наверное, они используют что-то вроде наших генераторов молекулярного сцепления, чтобы не допустить вакуумного испарения, — ответил Марк. — Потому, наверное, главная часть корабля осталась целой.

— В таком случае она могла пробыть здесь невесть сколько времени.

— Могла. Ответ дадут образцы вещества, которые Вай возьмет на антенне.

Прямоугольников, привлекших внимание капитана, оказалось пять, длиной в полтора метра и шириной в метр каждый. Они были расположены цепочкой, к каждому вели маленькие углубления в корпусе.

— Прямо как лестницы! — удивился Антонио. — Неужели это люки?

— Не могу поверить, что все так просто, — откликнулся Шуц.

— Почему бы и нет? — возразил Марк, пользуясь, как и все, нейронной связью. — Корабль такого размера должен быть оборудован несколькими шлюзами.

— Сразу пятью в одном месте?

— Аварийная предосторожность.

— При такой продвинутой технологии?

— Это мы так рассуждаем. Корабль-то все равно взорвался.

Вай зависла в 50 метрах от корпуса корабля.

— Радар ничего не видит, — доложила она. — Оболочка — отличный электромагнитный рефлектор, поэтому невозможно определить, что находится под ней. Когда вы туда залезете, нам будет трудно поддерживать связь.

Марк вынул башмаки из держателей и включил двигатели своей капсулы. Оболочка корабля оказалась скользкой, как лед, на ней было невозможно удержаться даже при помощи магнитных подошв.

— Повышенная химическая валентность, — определил Шуц, паривший над корпусом и прижимавший к груди сенсорный блок. — Гораздо более сильное поле, чем у «Леди Макбет». Сложный химический состав: резонансный сканер определяет присутствие в оболочке титана, кремния, бора, никеля, серебра и различных полимеров.

— Серебра я не ожидал, — отозвался Марк. — Но раз там есть никель, наши магнитные подошвы должны действовать.

Он приблизился к одному из прямоугольников, который находился в 5-сантиметровом углублении, однако швов между прямоугольником и поверхностью корпуса было невозможно обнаружить. Марк нашел на прямоугольнике две десятисантиметровые лунки и заключил, что это клавиши управления, если перед ним действительно люк. У людей такие приспособления отличались простотой. Марк не ожидал от инопланетян ничего другого.

Он прикоснулся пальцем к одной из лунок, и та загорелась ярким синим светом.

— Выброс энергии! — передал Шуц по нейронной связи. — Несколько сетей высокого напряжения под оболочкой. Как вы этого добились, Марк?

— Просто попытался открыть люк.

Материал прямоугольника растекся к краям, изнутри хлынул интенсивный белый свет.

— Остроумно! — прокомментировал Шуц.

— То же самое, что наш программируемый силикон, — небрежно вставил Антонио.

— Мы не используем программируемый силикон в оболочках космических аппаратов.

— Одно мы, по крайней мере, выяснили, — передал Марк. — Это не кинты. Сами видите, какого размера шлюз.

— Действительно. Что дальше?

— Будем учиться проходить через шлюз. Я попытаюсь управлять им изнутри. Если он не откроется через десять минут, попробуйте надавить на лунку. Не добьетесь результата — разрежьте оболочку лучом.

Внутренняя камера шлюза оказалась, к счастью, просторнее, чем сам люк: это была пятиугольная труба шириной в два метра и длиной в 15 метров. Четыре стенки трубы ярко светились, пятая оставалась темно-коричневой. Марк немного поплавал в трубе, потом сделал кувырок и оказался лицом к люку. Рядом с люком он увидел четыре лунки.

— Первая! — передал он и прикоснулся к одной из лунок. Ничего не произошло. — Вторая!

Лунка засветилась, люк закрылся. Марк врезался левым плечом в темную полосу внутри трубы. Сила удара была такова, что респираторная трубка вылетела у него изо рта. Он застонал от боли. Нейронная система заблокировала болевые рецепторы, и он облегченно перевел дух.

Господи! На корабле оказалась искусственная гравитация. Он лежал на спине: капсула и маневровый двигатель весили слишком много. С какой бы планеты ни прилетели хозяева корабля, тяготение на ней было в полтора раза сильнее земного. Марк расстегнул зажимы, выбрался из капсулы и с трудом встал на ноги. На «Леди Макбет» он привык к более высоким перегрузкам. Однако там они длились совсем недолго.

Он снова прикоснулся к первой лунке. Гравитация исчезла, люк опять открылся.

— Поздравляю, мы стали миллиардерами, — передал он и испытал остальные две лунки. Третья по счету «запечатывала», четвертая открывала шлюзовую камеру.

Атмосфера, которой дышали инопланетяне, представляла собой, в основном, смесь кислорода и азота; помимо этих газов, в ней присутствовал один процент аргона и шесть процентов углекислого газа. Влажность была ужасающей, давление низким, температура высокой: 43 градуса по Цельсию.

— В этой жаре без скафандров не обойтись, — передал Марк. — Содержание углекислого газа тоже убийственное. При возвращении на «Леди Макбет» нам надо будет пройти обеззараживание.

Они стояли вчетвером в дальнем конце шлюзовой камеры. Капсульные оболочки остались лежать на полу. Марк передал Вай и остальному экипажу, что первая вылазка займет час.

— Вы предлагаете проникнуть в корабль без оружия? — удивленно спросил Йорг.

Марк перевел взгляд на человека, выдававшего себя за техника.

— Надеюсь, среди нас нет параноиков. При первом контакте оружие не используется, даже не демонстрируется. Таков закон. Ассамблея бдительно следит за его соблюдением. Да и вообще, вам не кажется, что если на этом корабле остались выжившие, то они будут рады компании? Тем более компании существ, умеющих перемещаться в космическом пространстве.

— Боюсь, ваши рассуждения наивны, капитан. Вы твердите, что этот корабль свидетельствует о высочайшем уровне технологического развития его создателей, тем не менее он потерпел катастрофу. Повреждения так велики, что трудно предположить простую случайность. Разве не логичнее объяснить их боевыми действиями?

Марку с самого начала не давала покоя та же мысль. Трудно представить, что подобный корабль оказался выведен из строя в результате тривиальной аварии. Однако закон Мэрфи действовал во всей Вселенной, как и законы физики. Капитан так отважно проник в шлюз, потому что интуиция подсказывала, что лично ему здесь ничего не угрожает. Но такого человека, как Йорг, подобная аргументация не могла убедить.

— Если перед нами боевой корабль, то он оснащен системами предупреждения. Пожелай команда или бортовой компьютер нас уничтожить, мы бы уже были покойниками. «Леди Макбет», конечно, великолепное судно, но относится к другому классу. Так что если они притаились за шлюзовой камерой и собираются на нас наброситься, то каким бы оружием мы с вами ни увешались, оно бы нас не спасло.

— Что ж, действуйте, как считаете нужным.

Марк дотронулся до одной из лунок у дальнего люка. Лунка посинела.

Нельзя сказать, что инопланетный корабль сильно разочаровал Марка, однако в нем росло чувство неудовлетворенности. Искусственная гравитация вызывала восхищение, атмосфера была чуждой человеческому организму, план помещений и обстановка поражали своей экзотичностью. Однако во всем остальном это был корабль как корабль, построенный с соблюдением универсальных правил инженерной логики. Было бы куда интереснее повстречаться с самими инопланетянами — неизвестными существами с собственной историей и культурой. Однако они исчезли, и Марк ощущал себя не исследователем, а археологом.

Сначала они обследовали первую палубу, состоявшую из крупных помещений и широких переходов. Внутренние перегородки были бледно-нефритового цвета, чуть шероховатые на ощупь, как змеиная кожа. Все поверхности изгибались, углы отсутствовали. С потолков струился яркий белый свет. Все арочные проходы оказались открытыми, хотя при нажатии на неизменные лунки они заплывали. Непонятным оставалось разве что предназначение линзообразных пузырей диаметром в полметра, которыми были покрыты без всякой системы и пол, и потолок.

Четверка отчаянно спорила о том, что представляют собой сами инопланетяне. Не вызывали разногласий только их рост (ниже среднего человеческого) и наличие нижних конечностей, поскольку на корабле были винтовые лестницы, правда, с очень широкими ступенями, по которым было трудно подниматься двуногим. В салонах стояли длинные столы с широкими круглыми табуретами на четырех опорах.

Первых пятнадцати минут хватило, чтобы убедиться: с корабля забрали все, что можно было забрать. Шкафы со стандартными оплывающими дверцами оказались пусты. Повсюду остались только предметы обстановки, ничего более.

На второй палубе крупных отсеков не оказалось, одни длинные коридоры с рядами серых кругов по центру стен. Антонио дотронулся до лунки рядом с таким кругом, и тот превратился в дверь, ведущую в сферическую каюту диаметром примерно три метра. За полупрозрачными стенами каюты было заметно мельтешение цветов.

— Спальные места? — предположил Шуц. — Не многовато ли?

— Возможно, — сказал Марк, пожимая плечами.

Ему не терпелось опуститься на следующую палубу. Но вскоре он замедлил шаг — их преследовали три полусферических пузыря: два скользили по стене, один по полу. Когда капитан остановился, замерли и они. Он подошел к ближнему и поводил перед ним сенсорным блоком.

— Высокое напряжение, сложная электронная схема.

Остальные трое встали с ним рядом.

— Их «производят» стены или это автономные устройства? — спросил Шуц.

— Не знаю, — ответил Марк, изучая показания датчиков на блоке.

— Не нахожу ни малейшей границы между этим пузырем и стеной. Впрочем, при их владении материалами это не удивляет.

— А вот еще пять, — сказал Йорг. Теперь по стене ползли три пузыря, по полу — два. Не приближаясь к людям, они замерли.

— Кто-то или что-то знает о нашем присутствии, — заметил Антонио.

Марк нашел в своей нейронной памяти универсальную систему общения с инопланетянами. Он загрузил ее много лет назад: все профессиональные космоплаватели были обязаны обладать этими файлами, как и миллионами других, столь же мало применимых. Раз пузыри реагируют на их присутствие, значит, они оснащены какими-то устройствами для приема электромагнитных колебаний. Блок связи переключился на лазерный, потом на магнитный режим.

— Бесполезно, — резюмировал Марк.

— Может быть, их центральному компьютеру надо больше времени, чтобы расшифровать наш код? — предположил Шуц.

— С этим справился бы любой компьютер, а не только центральный.

— В таком случае их компьютеру не о чем с нами разговаривать.

— Тогда зачем высылать за нами соглядатаев?

— Вдруг они действуют самостоятельно?

Марк снова проверил пузырь, но показания приборов остались прежними. Он выпрямился, сморщившись от боли в спине, вызванной перегрузкой.

— Скоро час, как мы здесь находимся. Давайте вернемся на «Леди Макбет». Там и решим, что делать дальше.

Пузыри проводили их до лестницы, по которой гости спускались на вторую палубу. В широком центральном переходе верхней палубы пузырей прибавилось: они выползали из других коридоров и соседних отсеков и следовали за пришельцами по пятам.

Внутренний люк шлюзовой камеры был по-прежнему открыт, зато капсульные оболочки исчезли.

— Черт! — передал Антонио. — Держу пари, эти проклятые инопланетяне притаились где-то поблизости.

Марк прикоснулся к лунке и облегченно перевел дух, когда люк заплыл, оставив их внутри камеры. После герметизации открылся внешний люк.

— Вай! — позвал Марк. — Забирай нас, и побыстрее.

— Сейчас, Марк.

— Что за странный способ общения? — удивился Шуц. — Зачем забирать оболочки? Если они хотели оставить нас на своем корабле, то могли бы просто отключить управление люками.

Из-за края фюзеляжа появился летательный аппарат. Пламя его дюз отразилось в обшивке.

— Действительно, глупо, — согласился Марк. — Но ничего, разберемся.

Мнения разделились: команда хотела продолжить изучение инопланетного аппарата, Антонио и его спутники не желали лезть на рожон.

— Итак, «тарелка» — это просто скала с алюминиевым покрытием, — начала Кэтрин. — Алюминия, впрочем, осталось совсем мало, почти весь он изъеден вакуумом. Башня-антенна — это бор-кремниевое напыление на титановом стержне. Образцы, взятые Вай, оказались очень хрупкими.

— Как насчет радиоуглеродного анализа? — спросила Виктория.

— А вот это уже любопытнее. — Кэтрин обвела слушателей многозначительным взглядом. — Нашей находке примерно тринадцать тысяч лет.

Марк присвистнул.

— Значит, одно из двух: либо их спасли, либо они давно истлели, — сказал Роман. — Неудивительно, что внутри пусто.

— Куда же тогда подевались наши капсульные оболочки? — угрюмо осведомился Антонио.

— Не знаю. Но согласитесь: существа, построившие такой грандиозный корабль, не стали бы заниматься мелким воровством. Нет, здесь что-то другое…

— Кое-кто пожелал нас задержать.

— Зачем? Какой смысл?

— Это боевой корабль, он побывал в сражении. Выжившие не знают, кто мы, не принадлежим ли к числу их старых врагов. Если бы они сумели нас задержать, то, изучив, получили бы ответы на свои вопросы.

— По прошествии тринадцати тысяч лет война могла бы завершиться: и потом, с чего вы взяли, что это боевой корабль?

— Логика подсказывает, — тихо вставил Йорг.

— А если оболочки подобрал какой-нибудь самодвижущийся механизм? — обратился Роман к Марку. — Загляни вы в их шкафчики, наверняка нашли бы оболочки в каком-нибудь из них — аккуратно сложенными.

— Автоматы, видимо, по-прежнему функционируют, — поддержал Романа, Шуц. — С пузырями мы уже познакомились. Возможно, в них все дело.

— Но ведь это-то и удивительно! — подхватил Марк. — Мы знаем возраст антенны. Зато внутренности корабля выглядят совершенно новенькими: ни пыли, ни каких-либо признаков износа. Освещение работает безупречно, гравитация тоже, влажность никак не повлияла на сохранность интерьера. Разве не поразительно? Как будто все пребывает в «нулевом тау». А ведь генераторы молекулярного связывания защищают только оболочку. Внутри, во всяком случае на тех палубах, где мы побывали, они не работают.

— И тем не менее факт налицо: корабль выглядит как новенький. Представляете, сколько для этого нужно энергии? Не говоря уж о гравитации, поддержании состава атмосферы и так далее… И при том — перед нами древняя реликвия.

— Прямой переход массы в энергию, — предположила Кэтрин. — Или прямое использование энергии звезды. А мы-то воображали, что монополия на это чудо принадлежит эденитам!

— В общем, нам придется туда вернуться, — подытожил Марк.

— Нет! — крикнул Антонио. — Сперва надо найти золото. Потом можете возвращаться на корабль сами. А я не позволю менять задачи экспедиции.

— Очень жаль, что на обломке корабля вам довелось пережить неприятные минуты, — сказала Кэтрин спокойно. — Но источник энергии, проработавший бесперебойно тринадцать тысяч лет, это гораздо более ценная добыча, чем груз золота, которое к тому же придется сбывать «из-под полы».

— Корабль зафрахтовал я! Вы обязаны мне подчиняться. Наша цель — золото.

— У нас партнерские отношения. Мне будет уплачено за полет только в том случае, если мы наткнемся на жилу. Вот мы на нее и наткнулись. Только не на золото, а на инопланетный корабль. Есть ли разница, каким способом разбогатеть? Мне казалось, что цель экспедиции — прибыль.

Антонио негодующе фыркнул и, оттолкнувшись, провалился в люк, громко ударившись по пути локтем о край.

— Виктория! — произнес Марк, нарушив неловкое молчание. — Ваши зонды уже обнаружили в диске вкрапления тяжелых металлов?

— Следы золота и платины имеются, но не такие значительные, чтобы заниматься разработкой.

— В таком случае мы приступим к подробному изучению инопланетного корабля. — Марк перевел взгляд на Йорга. — Ваше мнение?

— Разумное решение. Вы уверены, что одновременно мы сможем продолжать зондирование диска?

— Уверен.

— Отлично! Можете на меня рассчитывать.

— Спасибо. Вы, Виктория?

Ее смутил, даже испугал ответ Йорга, однако и она утвердительно кивнула.

— Вы, Карл, лучше остальных разбираетесь в компьютерных сетях. Вам тоже придется там побывать, чтобы установить контакт с действующей системой.

— Установлю, не сомневайтесь.

— Разобьемся на смены по четыре человека. Давайте установим сенсоры для непрерывного наблюдения за люками и подумаем о способе связи со сменой, работающей внутри инопланетного корабля. Вай, наша с тобой задача — опуститься в «Леди Макбет» прямо на обшивку корабля. За дело!

Как и следовало ожидать, на обшивке не действовало ни одно из обычно применяемых в космосе вакуумных связующих веществ. Пришлось пришвартоваться, обмотав весь инопланетный обломок прочными фалами.

Пробыв внутри три часа, Карл вызвал Марка.

Из корпуса «Леди Макбет» выдвинулся герметический рукав. Пристыковать его к люку на обшивке инопланетного корабля не удалось, но так по крайней мере можно было обойтись без многоцелевого аппарата и капсул. В люк опустили оптический кабель. Материал «крышки» не перерезал его, а плотно обхватил.

Марк нашел Карла в шлюзе: он сидел на полу, обложившись процессорами, в окружении восьми медленно перемещающихся пузырей; на стенке красовались еще два неподвижных пузыря.

— Роман оказался почти прав, — передал Карл по нейронной связи, как только перед ним предстал Марк. — Ваши оболочки действительно прибрали. Только механический дворецкий здесь ни при чем. Смотрите!

Он бросил на пол пустую коробочку из-под кассеты. Один из пузырей двинулся к ней. Зеленый пол между коробочкой и пузырем стал мягким, потом жидким. Пузырь втянул в себя коробочку вместе с жидкостью.

— Я назвал их кибермышами, — передал Карл. — Они всюду ползают, наводят чистоту. Своих капсульных оболочек вы больше не увидите: они их сожрали, как пожирают все, что не является элементом корабля. На нас они не покушаются только потому, что мы слишком большие и активные; возможно, они принимают нас за гостей. По сути, они правы. Но ночевать здесь мне бы не хотелось.

— Значит, мы не сможем оставить здесь свои приборы?

— Пока нет. Я насилу отбил у них блок связи с оптическим кабелем.

— Как вам это удалось?

Карл указал на два неподвижных пузыря на стене.

— Я их отключил.

— Значит, вы подсоединились к системе управления?

— Нет. Мы с Шуцем просветили одну из мышек и выяснили ее электросхему. Осталось только запустить стандартные программы дешифровки. Как эти штуковины действуют, я пока что объяснить не могу, но некоторые базовые команды управления нашел. Существует код отключения, который можно передавать по нейронной связи. Есть также код повторного включения и некоторые другие. Могу вас обрадовать: у инопланетян простой язык программирования. Вот, например, код отключения. — Потолок вокруг блока связи мигом потемнел.

— Пока что я овладел только локальным доступом. Надо будет прощупать всю сеть, чтобы найти порты.

— А снова включить можно?

— Пожалуйста! — Темный участок потолка опять засветился. — С помощью кодов можно управлять и дверями. Поднесите свой приборный блок к лункам — и дверь откроется.

— Ускоренная процедура пользования лунками…

— Да, пока что все.

— Это не упрек, Карл, начало блестящее! Каков будет следующий шаг?

— Хочу пробраться на другой уровень программной архитектуры кибермыши. Тогда можно будет научить их узнавать и не трогать приборы. Но это займет гораздо больше времени: на «Леди Макбет» нет аппаратуры, предназначенной для решения подобной задачи. Зато когда мы с ней совладаем, то получим более полное представление обо всех их системах. Я уже сейчас могу заключить, что главное в конструкции кибермыши — молекулярный синтезатор.

Он включил резак. Появилось бледно-желтое лезвие, потом — оплавленный надрез в полу. Одна из кибермышей немедленно поползла к надрезу. Пол размяк, обугленные гранулы исчезли в пузыре. Непорядок был полностью устранен.

— Никаких изменений в молекулярной структуре, — передал Карл.

— Вот вам и ответ, почему корабль выглядит изнутри как новенький и почему все работает, как часы, уже тринадцать тысяч лет. Кибермыши все регенерируют. При наличии энергии и массы этот корабль попросту вечен.

— Почти как аппараты фон Неймана!

— Почти. Все-таки у такого маленького синтезатора должны быть ограничения. Если бы можно было воспроизвести что угодно, они построили бы себе новый корабль. Но принцип ясен, капитан. Вы только представьте, какой толчок это даст нашей промышленности!

Марк был рад, что силиконовый скафандр не передает мимику. Технология репликации вызвала бы в человеческом обществе подлинную революцию. Как у адамитов и эденитов.

Увы, старикам революции противопоказаны. Он прилетел за деньгами, а не для того, чтобы взорвать устоявшийся образ жизни на восьмистах звездных системах.

— Отлично, Карл! Где остальные?

— На третьей палубе. После того, как нашлось решение загадки исчезнувших оболочек, они решили, что могут спокойно продолжить обход корабля.

— Разумно. Я их разыщу.

— Не могу поверить, что ты согласился им помогать! — бушевал Антонио. — Кому, как не тебе, знать, что успех нашего дела зависит от преданности!

Улыбку Йорга было невозможно расшифровать. Они теснились вдвоем в его спальной ячейке — единственном месте на корабле, где их не могли подслушать приборы: Йорг специально захватил в экспедицию блок глушения.

— Вспомни, — заметил Йорг. — Каждый из зондов обошелся нам в полтора миллиона. Большая часть этих денег происходит из источников, которые потребуют компенсации независимо от исхода нашей борьбы.

— Зонды несравненно дешевле антиматерии.

— Согласен. Но в них есть смысл только в том случае, если отыскать уран.

— Обязательно отыщем! Виктория докладывает о многочисленных следах. Надо только набраться терпения — и успех обеспечен.

— Возможно. Не спорю, Антонио, замысел хорош. Новоиспеченной политической организации с ограниченным финансированием трудно раздобыть компоненты водородной бомбы. Одна-единственная ошибка — и контрразведка нас разгромила бы. Нет, старая добрая атомная бомба — разумная альтернатива. Даже если бы мы не сумели произвести обогащение урана, необходимое для создания оружия, можно было бы угрожать смертельным радиоактивным заражением. Ты правильно говоришь, что мы обречены на победу. Сонора добьется независимости, и мы образуем первое правительство с полным доступом к казне. Все, внесшие вклад в освобождение, будут щедро вознаграждены.

— Вот видишь! Зачем же нам отвлекаться на какую-то груду инопланетного лома? Йорг, ты обязан поддержать меня! Калверт послушается, если мы надавим на него вдвоем.

— Видишь ли, Антонио, появление этой груды инопланетного лома привело к полному изменению правил игры. Точнее, мы с тобой теперь играем в разные игры. Искусственная гравитация, неисчерпаемый источник энергии, молекулярный синтез… Если Карл полностью овладеет системой, то мы сумеем разобраться даже в их принципах передвижения и создать нечто подобное. Ты только представь, какие радикальные перемены благодаря этому произойдут в Конфедерации. Крах целых отраслей! Экономический спад, какого не бывало со времен изобретения современных способов передвижения в глубоком космосе! Человечеству потребуются десятилетия, чтобы вернуться к сегодняшней стабильности. Мы, конечно, станем богаче и сильнее, но когда? Кто в таких условиях станет финансировать переоборудование наших промышленных станций?

— Об этом я как-то не подумал…

— Этим ты не отличаешься от экипажа «Леди Макбет». Исключение — один Калверт. Понаблюдай за ним, Антонио. Он все предвидит, все знает наперед: его капитанскому статусу и свободе придет конец. У остальных же просто кружится голова от предвкушения безумного богатства.

— Что же нам делать?

Йорг положил руку Антонио на плечо.

— Нам улыбнулась удача. Наша экспедиция зарегистрирована как совместный полет. Неважно, что именно мы ищем. По закону определенная часть инопланетных технологий принадлежит нам. Так что, дружище, мы, считай, уже миллиардеры. Вернувшись, мы сможем КУПИТЬ Сонору. Да что там Сонору — весь архипелаг Лагранжа!

Антонио выдавил улыбку, хотя по его лбу стекал пот.

— Ладно, Йорг, ты меня убедил. Нам действительно больше ни о чем не придется беспокоиться. Вот только…

— Что еще?

— Я понимаю, что за зонды мы сможем расплатиться. Но как быть с Советом? Вдруг он…

— Здесь тоже не о чем тревожиться. Совет будет ходить перед нами на цыпочках. Инопланетный корабль погубила не авария. Это был боевой корабль, Антонио. Сам знаешь, что это означает. Где-то на борту должно оставаться оружие. Их оружие!

Вай уже в третий раз приближалась в многоцелевом летательном аппарате к инопланетному кораблю. Максимальное время, которое каждый мог провести на его борту, не превышало двух ^асов. От гравитационного поля ломило мышцы, а два часа были равны по нагрузке суточному марш-броску.

Шуц и Карл никуда не ушли от шлюзовой камеры: они по-прежнему прозванивали кибермышей и расшифровывали их программы. Это было самое многообещающее направление работы: овладев языком программирования инопланетян, они смогли бы получить ответ на любой вопрос, касающийся корабля. В том случае, конечно, если существовала общая сеть управления… Но Вай не сомневалась в этом. Слишком много систем было задействовано: атмосфера, энергия, гравитация.

Тем временем остальные обходили корабль. Его схема уже была записана в мозгу Вай и дополнялась всякий раз, когда кто-либо из спутников возвращался. В узкой части клиновидного обломка могло насчитываться до сорока палуб, поэтому до дна было еще очень далеко. В некоторые зоны было невозможно проникнуть: там, видимо, располагалось оборудование. Марк руководил поиском генератора, исследуя главные силовые линии корабля магнитными сенсорами.

Вай брела за Романом, двигавшимся вдоль трассы кабеля в коридоре восьмой палубы.

— Тут столько ответвлений! Прямо рыбья кость какая-то! — пожаловался Роман, остановившись в том месте, где от главного кабеля ответвлялись пять второстепенных. Он провел по стене сенсорным блоком. — Сюда!

Роман свернул в другой коридор.

— Впереди лестница номер пять, — предупредила она, мысленно сверившись со схемой.

На восьмой палубе кибермышей оказалось больше, чем на других: за Романом и Вай следовало больше 30 штук, создавая сильную рябь на полу и стенах. Вай заметила, что чем глубже они опускаются во чрево корабля, тем больше становится мышей. Впрочем, уже после второго посещения она перестала обращать на них внимание. Секции по бокам коридоров ее тоже не интересовали — все они были пусты.

Роман остановился на первой ступеньке винтовой лестницы.

— Лестница ведет вниз, — передал он.

Спускаться тоже нелегко. Гравитационный спуск облегчил бы задачу, но ничего подобного на корабле не было.

— По-моему, Марк прав: «тарелка» — это действительно аварийный маяк, — передала Вай. — Сколько ни размышляю, не могу найти другой причины, чтобы затевать такую грандиозную стройку.

— Марк всегда прав. Это, конечно, тяжело выносить. С другой стороны, поэтому я с ним и летаю.

— Я не могла с ним согласиться, потому что меня поразила степень их веры.

— Объясни.

— То, как свято эти инопланетяне верили в себя. Прямо дрожь пробирает. Люди совсем не такие. Ты только представь: даже если до их родной звезды всего две тысячи световых лет, то как раз столько времени и будет добираться туда сигнал маяка. И тем не менее они послали его, убежденные, что найдется кому принять сигнал и прийти на помощь. А как бы поступили мы, если бы «Леди Макбет» потерпела аварию на расстоянии тысячи световых лет? Как ты думаешь, был бы смысл посылать Конфедерации сигнал бедствия и уходить в «нулевое время», чтобы дождаться помощи?

— Если их технология настолько долговечна, то и цивилизация может протянуть столько же.

— В нашей технике я не сомневаюсь, но цивилизация крайне неустойчива. По-моему, Конфедерация не проживет и тысячи лет.

— Эдениты, например, никуда не денутся, все планеты тоже, по крайней мере в физическом смысле. Некоторые общества достигнут, вероятно, уровня развития кинтов, другие, наоборот, вернутся к варварству. Но принять сигнал и прийти на выручку кто-нибудь да сможет.

— Ты неисправимый оптимист!

Спустившись на девятую палубу, они наткнулись на глухую стену.

— Что за чепуха? — возмутился Роман. — Если дальше ничего нет, зачем здесь лестничная площадка?

— Это изменение, появившееся после аварии.

— Возможно. Но зачем изолировать целый отсек?

— Понятия не имею. Хочешь продолжать спуск?

— Обязательно. Ты сама назвала меня оптимистом. Меня не пугают призраки, населяющие подвал. Тем более, что обычно они живут на чердаках.

— Лучше бы ты не упоминал призраков.

Десятая палуба тоже оказалась изолирована.

— Еще одна палуба — и у меня отвалятся ноги, — передала Вай. — Ладно, последняя — и назад.

На одиннадцатой палубе обнаружилась дверь — единственная закрытая. Вай дотронулась до лунки, и дверь исчезла. Вай сделала шаг вперед, сфокусировала окуляры.

— Вот это да!.. — задохнулась она.

Девятая и десятая палубы были разобраны, чтобы получить свободное пространство, по размерам подобное громадному собору. В центре помещался «алтарь» — непонятная крупная конструкция из матового материала диаметром восемь метров и с отверстием диаметром пять метров. Больше всего это походило на гигантский пончик. Воздух вокруг был полон непонятного сиреневого сияния. «Пончик» возлежал на пяти изогнутых подпорках в четыре метра высотой.

— Думаю, ключевую роль здесь играет расположение, — передала Вай. — Недаром они построили все это в самом центре уцелевшего обломка. Скорее всего, из соображений максимальной безопасности.

— Наверное, — согласилась Кэтрин. — Это определенно что-то очень для них важное. После такой серьезной аварии можно расходовать ресурсы только на то, что помогает выжить.

— Что бы это ни было, оно потребляет огромное количество энергии, — передал Шуц. Он обходил сооружение на почтительном расстоянии, работая сенсорным блоком. — К каждой опоре подведен силовой кабель.

— Каков спектр излучения? — спросил Марк.

— Только видимый, плюс ультрафиолет. Это все. Но энергия должна куда-то уходить.

— Должна-то она должна…

Марк подошел к одной из опор и сфокусировал окуляры на отверстии в «пончике». Оно было затянуто серым туманом. Попытался сделать еще один шаг — и с его вестибулярным аппаратом произошло что-то странное: ноги поехали вперед, оторвались от пола. Он откинулся и чуть не упал. Йорг и Карл успели его подхватить.

— Под этой штукой отсутствует искусственная гравитация, — передал Марк по нейронной связи. — Зато вокруг сильное гравитационное поле. — Он помолчал. — Правильнее сказать, я испытал толчок…

— Толчок? — тревожно переспросила Кэтрин.

— Да.

— Господи!

— Ты понимаешь, что это такое?

— Может быть. Держи меня за руку, Шуц.

Шуц крепко стиснул руку Кэтрин. Та попробовала поднести сенсорный блок к самому «пончику», но ей помешала могучая отталкивающая сила, словно она пыталась сблизить два однополюсных магнита. Сантиметров двадцать — минимальная дистанция, на которую «пончик» подпускал к себе. Но и на этом расстоянии была возможность определить его молекулярную структуру.

Взглянув на дисплей, Кэтрин попятилась.

— Ну? — не выдержал Марк, когда молчание затянулось.

— Не знаю, можно ли назвать этот предмет твердым в общепринятом смысле. Видимость поверхности может создаваться граничным эффектом. Спектроскопия нулевая, прибор не обнаруживает ни атомной структуры, ни химической валентности.

— То есть перед нами энергетическое кольцо?

— Я этого не говорила. Вдруг это какая-то экзотическая материя?

— В каком смысле «экзотическая»? — спросил Йорг.

— У нее отрицательная плотность энергии. Сразу упреждаю ваш вопрос: это не антигравитация. Экзотическая материя — буду называть ее так — имеет единственное применение: держать открытой червоточину.

— Так это ворота червоточины? — вскричал Марк.

— Скорее всего.

— Куда же она может вести?

— Точных космических координат назвать не могу, но догадываюсь, где открывается противоположный конец. Инопланетяне не вызывали спасательный корабль. Они создали червоточину с экзотической материей, чтобы придать ей прочность, и таким образом спаслись. Это вход в тоннель, ведущий прямиком к ним домой.

Шуц нашел Марка в пассажирском отсеке: Марк парил над креслами, не включая свет. Шуц зацепился носками ботинок за скобу, чтобы удержаться на месте.

— Ты не очень-то любишь ошибаться.

— Не люблю, но дело не в этом. — Марк включил освещение и изобразил улыбку. — Я все еще считаю, что не ошибся насчет «тарелки», вот только не могу сообразить, как это доказать.

— Разве ворота червоточины — не исчерпывающее доказательство?

— Это вообще не доказательство. Если они могли протянуть червоточину прямо до своей родной звезды, зачем было строить тарелку? Кэтрин права в другом: при аварии такого масштаба надо посвятить все силы выживанию. Одно из двух: либо взывать о помощи, либо возвращаться через червоточину. Делать то и другое совершенно бессмысленно.

— А если антенна не их, если они прилетели, чтобы ее обследовать?

— Сразу две неведомые инопланетные расы с высочайшим технологическим развитием? Маловероятно. Нет, нам никуда не уйти от первого вопроса: если антенна с «тарелкой» — не аварийный маяк, тогда что это, черт побери?

— Уверен, рано или поздно ответ появится.

— Знаю, мы всего лишь экипаж коммерческого рейса с ограниченными исследовательскими возможностями. Однако ничто не мешает нам ставить фундаментальные вопросы. Например, зачем держать открытой червоточину на протяжении стольких тысяч лет?

— Это в русле их технологии. Им подобное не кажется странным.

— Меня удивляет не то, что она столько проработала, а то, что им понадобилось оставлять действующим канал доступа к никчемному обломку.

— С позиций нормальной логики такой «ход» действительно выглядит нелепо. Ответ, наверное, кроется в сфере их психологии.

— Отговорки! Нельзя записывать в чуждое все, чего не понимаешь. Но у меня припасен последний, самый сногсшибательный вопрос: если они умеют с такой ювелирной точностью открывать червоточины на расстоянии Бог знает какого количества световых лет, то зачем им вообще космический корабль? По-твоему, опять психология?

— Хорошо, Марк, ты уложил меня на лопатки. Так зачем же им это?

— Не могу себе представить! Я просмотрел все файлы, связанные с червоточинами, пытаясь уловить в происходящем смысл, но все без толку. Неразрешимый парадокс!

— Значит, остается один-единственный выход…

Марк уставился на огромного космоника.

— Какой?

— Пройти сквозь червоточину и спросить их самих.

— Возможно, я так и сделаю. Кто-то все равно должен на это решиться. А что говорит на сей счет Кэтрин? В каком виде мы должны туда сунуться? Облитыми силиконом?

— Она все еще полагается на приборы. Серый туман в отверстии не преграда. Она уже просунула туда трубку с проводкой. Это что-то вроде мембраны, не пропускающей внутрь атмосферу корабля.

— Еще одна игрушка ценой в миллиард! — вздохнул Марк. — Господи, что делать с таким богатством? Придется выработать шкалу приоритетов.

Очередной приказ, отданный по нейронной связи, предписывал всем собраться в командном отсеке.

Последним появился Карл. Молодой инженер выглядел утомленным. При виде Марка он нахмурился.

— Я думал, вы все еще на инопланетном обломке.

— Уже нет.

— Но ведь вы… — Он потер пальцами виски. — Ладно, неважно.

— Как успехи? — спросил его Марк.

— Относительные. Молекулярный синтезатор и вся его сеть заключены в одной кристаллической решетке. Это как если бы мышца работала по совместительству мозгом.

— Смотри, не зайди со своими аналогиями слишком далеко, — предостерег Роман.

Карл даже не улыбнулся. Взяв из раздатчика тюбик с шоколадом, он принялся высасывать содержимое.

Марк повернулся к Кэтрин.

— Мне удалось ввести в червоточину визуально-спектральный датчик. Света там маловато, только тот, что просачивается сквозь мембрану. Изнутри червоточина представляет собой прямой тоннель. Предполагаю, что инопланетяне специально отключили под воротами искусственную гравитацию. Теперь мне хотелось бы снять с нашего многоцелевого аппарата лазерный радар и применить его в тоннеле.

— Если в червоточине присутствует экзотическая материя, это может помешать тебе вернуться.

— Возможно. Зато мы смогли бы добраться до противоположного конца…

— И что дальше?

Все заговорили одновременно, Кэтрин громче всех. Марк поднял руку, призывая спорщиков к молчанию.

— Прошу внимания! Согласно законам Конфедерации, если лицо, назначенное командиром корабля либо контролирующее механизм космического аппарата или свободно перемещающуюся космическую структуру, прерывает свои функции на год и один день, то его права считаются утраченными. С точки зрения закона, этот инопланетный корабль является брошенным, и мы вправе как первооткрыватели подать на него заявку.

— А как же контролирующая сеть? — спросил Карл.

— Это второстепенная система, — возразил Марк. — Закон не допускает двойного толкования: если у корабля вышел из строя бортовой компьютер, то процессоры, управляющие работой все еще функционирующих водородных двигателей, не считаются контролирующими механизмами. Нашу заявку никто не сможет оспорить.

— А сами инопланетяне? — спросила Вай.

— Давайте не нагромождать проблемы. В данный момент мы в юридически выигрышной ситуации. Появление инопланетян нам попросту невыгодно.

Кэтрин понимающе кивнула.

— Ты хочешь сказать, что, начав исследовать червоточину, мы спровоцируем их возвращение?

— Такая возможность не исключена. Лично мне было бы очень интересно с ними познакомиться. Но, скажи честно, Кэтрин, ты действительно надеешься выяснить, как создавать экзотическую материю и открывать червоточины, пользуясь человеческой технологией?

— Ты сам знаешь, что это невозможно, Марк.

— Правильно. Точно так же немыслимо узнать принцип искусственной гравитации и разгадать другие чудеса, которых на этом корабле полно. Давайте поставим перед собой выполнимую задачу: перечислим и опишем все, что сможем, и определим участки, требующие дальнейшего изучения. Потом вернемся сюда со специалистами, которым будем платить солидные деньги за их профессионализм. Неужели никто из вас еще не понял главного? Найдя этот корабль, мы перестали быть командой космического корабля и превратились в самых состоятельных корпоративных менеджеров в галактике. Мы уже не первопроходцы, а хозяева. Нам осталось нанести на схему недостающие палубы, проследить силовые кабели и найти установки, которые они снабжают энергией. После этого мы стартуем.

— Я уверен, что сумею расшифровать их язык программирования, — сказал Карл. — Тогда мы смогли бы управлять кораблем.

Марк расслышал в его тоне уязвленную гордость.

— Карл, я рад за тебя и за нас. Мы обязательно захватим с собой кибермышь, а может, и не одну. Этот молекулярный синтезатор послужит убедительным доказательством того, какое сокровище попало нам в руки. Надо показать банкам что-то вещественное.

— Не знаю, что произойдет, если попытаться оторвать мышь от пола или от стены, — ответил Карл. — Пока что они нас не трогают, но если система решит, что мы представляем опасность для корабля…

— Думаю, мы способны на большее, чем просто оторвать кибермышь от пола. Будем надеяться, что ты сможешь войти в сеть и отдать команду воспроизвести для нас молекулярный синтезатор. На корабле должно быть место, где они производятся.

— Скорее всего. Если только эти кибермыши не «размножаются» самостоятельно.

— Представляю, какое это зрелище: одна кибермышь лезет на другую… — радостно подхватил Роман. — Бр-р-р!

Нейронные часы подсказали Карлу, что он проспал девять часов. Выбравшись из спального мешка, он приплыл в салон и набрал в кубрике пакетиков с едой. Корабль еще спал, поэтому Карл сначала не торопясь позавтракал и только потом обратил внимание на показания бортового компьютера.

После этого он нырнул в люк в полу и оказался в рубке, где дежурила Кэтрин.

— Кто здесь? — спросил он, задыхаясь. — Кто еще находится на корабле?

— Только Роман. Все остальные перешли на инопланетный корабль. А что?

— Дьявол!

— Да в чем дело?

— У тебя есть доступ к бортовому компьютеру?

— Я дежурная. Конечно, у меня есть доступ.

— Я имею в виду не телеметрию нашего корабля, а данные по зондам Виктории.

Кэтрин недоверчиво улыбнулась.

— Ты хочешь сказать, что они нашли золото?

— Какое золото! Зонд номер семь передал, что обнаружил три часа назад искомое. Я вошел непосредственно в сеть зондирования, чтобы запросить параметры поиска. И что же я вижу? Оказывается, эти мерзавцы ищут не золото, а уран!

— Уран? — Кэтрин пришлось загрузить программу поиска и отыскать в нейронной энциклопедии соответствующую позицию. — Господи, вот что им понадобилось…

— Представляешь? Его нельзя добыть ни на одной планете без ведома местных властей, потому что разработчиков живо засечет спутник. На астероидах залежей урановой руды нет! Зато на планетоидах они имеются. Здесь никто не разнюхает их затею.

— Я знала! Просто чуяла, что басня про золотые горы высосана из пальца.

— Вот и гадай теперь, кто они такие: террористы, сумасшедшие борцы за независимость Соноры, посланцы черного синдиката… Надо предостеречь остальных: эту троицу нельзя пускать на «Леди Макбет»!

— Погоди, Карл. Кем бы они ни были, мы не можем бросить людей на инопланетном обломке. Если ты готов обречь их на смерть, это еще не значит, что капитан примет такое же решение.

— Как ты не понимаешь: если они вернутся, то ни ты, ни я, ни капитан уже не сможем принимать никаких решений! Ведь они знали, что мы догадаемся про уран, когда повстречаем рудный астероид, знали, что мы не захотим добровольно брать его на борт. Значит, они готовы на все. У них есть оружие или боевые имплантанты. Йорга я давно разгадал: это наемный убийца. Нет, Кэтрин, их нельзя пускать на наш корабль.

— Господи… — Она схватилась за ручки кресла. К такой тяжелейшей ответственности она не готовилась.

— Мы сможем уведомить капитана по нейронной связи? — спросил Карл.

— Не знаю. Теперь, когда кибермыши отключены, на лестницах инопланетного корабля установлены наши реле связи, но они не очень надежны: этот обломок ужасно искажает сигналы.

— Кто с капитаном в паре?

— Виктория. Вай работает с Шуцем, Антонио — с Йоргом.

— Свяжись с Вай и Шуцем. Пусть они вернутся первыми. Потом вызови капитана.

— Хорошо. Ступай вместе с Романом в шлюзовую камеру. Я возьму мазерные карабины… Черт!

— Что случилось?

— Ничего не выйдет. Командные коды доступа к оружию есть только у Марка. Без него мы бессильны.

Четырнадцатая палуба ничем не отличалась от других, где Марк и Виктория уже успели побывать.

— Около шестидесяти процентов площадей недоступны, — передал Марк. — Наверное, это главный инженерный уровень.

— Да, здесь столько кабелей, что мне трудно вносить их в каталог. — Она медленно водила из стороны в сторону магнитным сенсором.

Блок связи капитана зафиксировал кодированный сигнал с «Леди Макбет». От удивления он замедлил шаг и нашел в нейронной библиотеке код расшифровки.

— Капитан!

— В чем дело, Кэтрин?

— Вам необходимо вернуться на корабль. Немедленно, капитан! Причем без Виктории.

— Почему?

— На связи Карл. Зонды ищут не золото и не платину, а уран. Антонио и его дружки — террористы. Они мечтают об атомном арсенале.

Марк перевел взгляд на Викторию, дожидавшуюся его чуть поодаль.

— Где Шуц и Вай?

— Они уже возвращаются, — передала Кэтрин. — Мы ждем их через пять минут.

— Меня вам придется ждать не меньше получаса. — Не хотелось думать о четырнадцати этажах подъема при такой гравитации. — Готовьте корабль к старту.

— Капитан, Карл считает, что они вооружены.

И тут блок связи Марка зафиксировал еще один сигнал по нейронной линии.

— Карл совершенно прав, капитан, — передал Йорг. — Мы не только во всеоружии, но также располагаем великолепными программами дешифровки. Промашка, капитан: ваш код устарел еще три года назад.

Видя, что Виктория направляется к нему, Марк спросил:

— Что скажете про урановую руду?

— Согласен, она была бы нам полезна, — ответил Йорг. — Но находка инопланетного корабля изменит Конфедерацию до неузнаваемости. Ведь так, капитан?

— Возможно.

— Не возможно, а совершенно точно. Теперь нам уран ни к чему.

— Какая резкая смена ориентиров!

— Призываю вас к серьезности, капитан. Мы не отключили зонды только потому, что не хотели вызвать у вас подозрений.

— Спасибо за заботу.

— Капитан! — вмешалась Кэтрин. — Шуц и Вай уже в шлюзовой камере.

— Надеюсь, вы не надумали улететь без нас? — спросил Йорг. — Это было бы в высшей степени неразумно.

— Вы собирались нас убить! — вмешался Карл.

— Прекратите истерику! С ваших голов не упало бы ни единого волоса.

— Допускаю, но только при условии, если бы мы вам повиновались и помогли убить тысячи людей.

Марк предпочел бы, чтобы Карл не был столь категоричен. Ситуация осложнялась с каждой секундой.

— Что скажете, капитан? — обратился к нему Йорг. — «Леди Макбет» приспособлена к ведению боевых действий. Не будете же вы утверждать, что никогда никого не убивали?

— Нам приходилось вступать в бой, но только с другими кораблями.

— Тогда не выставляйте себя моралистом, капитан! Война есть война, неважно, какими средствами и с кем она ведется.

— Только когда солдаты сражаются с солдатами. В противном случае это не война, а террор.

— Послушайте, капитан, сейчас это не имеет значения. Глупо ссориться. Слишком велик выигрыш, который нас ждет, если мы будем заодно.

Йорг и Антонио обследовали палубы 12 и 13. Добраться до шлюза раньше них было невозможно. К тому же они были вооружены. С другой стороны, пустить их теперь на «Леди Макбет» было бы верхом безрассудства.

— Они идут, капитан, — передала Кэтрин. — Их засек блок связи на лестнице.

— Виктория, приведи капитана в шлюз, — распорядился Йорг. — Всем сохранять спокойствие. Гарантирую жизнь. И, конечно, долю в прибыли.

Марк представил себе варианты самообороны без оружия. Черная безликая фигура перед ним не шевелилась.

— Ну? — поддразнил Марк Викторию. Программа тактического анализа подсказывала, что выбор у его противницы невелик. Из приказа Йорга можно было сделать вывод, что она вооружена, однако на поясе у Виктории не было ничего, кроме ядерного резака. Если она попытается достать спрятанное оружие, у него будет мгновение, чтобы напасть первым. В противном случае он просто сбежит. Она была гораздо моложе его, у нее лучше реакция, но генетические усовершенствования должны были при повышенной гравитации дать ему кое-какую фору.

Виктория отбросила свой сенсорный блок и потянулась рукой к поясу.

Марк врезался в нее, используя свою массу как таран. Она покачнулась, а дальнейшее сделала гравитация: Виктория тяжело рухнула на пол. Марк выбил у нее из руки оружие, но оно не улетело далеко — помешала та же гравитация.

Виктория почувствовала резкую боль. Нейронная медицинская программа сообщила о переломе ключицы, но боль была тут же почти полностью заблокирована. Подчиняясь программе и не сознавая, что делает, Виктория увернулась от новых ударов, перекатилась по полу, шаря вокруг в поисках оружия. Марк бросился в конец коридора. Виктория выстрелила вдогонку, даже не успев прицелиться.

— Йорг! — передала она. — Я его упустила.

— Быстрее за ним!

Сенсоры сообщили Марку о зажигательных капсулах, отлетевших от стены в метре от него.

— Кэтрин! — передал он. — Немедленно убрать герметический рукав «Леди Макбет»! Закрыть внешний люк на кодовый замок. Они не должны попасть на корабль.

— Слушаюсь. Но как вернетесь вы сами?

— Действительно, капитан? — вставил Йорг.

— Пусть Вай будет наготове. Она мне понадобится.

— Надеетесь разрезать оболочку изнутри, капитан? У вас всего-на-всего ядерный резак, а эту оболочку «охраняет» генератор молекулярного сцепления.

— Попробуй только напасть на капитана! — предостерег Карл. — Мы мигом вас изжарим. «Леди Макбет» вооружена лазерными пушками.

— А как насчет командных кодов? Сомневаюсь, что они у вас есть. Что скажете, капитан?

— Тишина в эфире! — приказал Марк. — Я выйду на связь, когда потребуется.

Усовершенствованные мышцы позволяли Йоргу подниматься по лестнице втрое быстрее Антонио. Вскоре тот безнадежно отстал. Йорг знал: главное — достичь шлюза. Поднимаясь, он свинчивал грозное оружие из внешне невинных предметов, висевших у него на поясе.

— Виктория! Ты его перехватила?

— Нет. Он сломал мне плечо. Не знаю, куда он исчез.

— Двигайся к ближайшей лестнице. Уверен, он бросился туда. Антонио, вернись к Виктории. Ищите его вместе.

— Ты шутишь? — возмутился Антонио. — Мало ли, где он мог спрятаться…

— У него нет выбора. Он поднимается к шлюзу.

— Да, но…

— Хватит спорить! Не убивайте его, когда найдете: он понадобится нам живым. Капитан — наш пропуск наружу, понятно?

— Да, Йорг.

Добравшись до шлюза, Йорг задраил и загерметизировал внутренний люк, после чего открыл внешний. В 15 метрах он увидел фюзеляж «Леди Макбет». Переходной рукав уже был убран.

— Так мы ни к чему не придем, капитан, — передал он. — Поднимитесь в шлюзовую камеру. Вам придется договариваться со мной, другого выхода нет. Мы втроем оставим на инопланетном корабле свое оружие и вернемся вместе с вами на «Леди Макбет». После возвращения в любой из космопортов никто из нас не упомянет о нашей размолвке. Разумное предложение?

Едва Шуц добрался до капитанской рубки, как поступило нейронное сообщение от Йорга.

— Дьявол! Он отсоединил наш кабель от блока связи, — сказал Карл. — Мы не можем связаться с капитаном.

Шуц мягко опустился на ускорительную кушетку и закрепил себя ремнями.

— Что теперь? — спросил Роман. — Без командных кодов мы совершенно беспомощны.

— Можно взломать оружейные шкафы и без кодов, — откликнулся Шуц. — Капитана им все равно не поймать. Мы отправимся туда с карабинами и выследим всю троицу.

— Этого я позволить не могу, — ответила Кэтрин. — Кто знает, чем они вооружены.

— Тогда голосуем.

— Я дежурная и несу полную ответственность за происходящее. Никакого голосования! Последний приказ капитана: ждать!

Она запросила у бортового компьютера канал связи с многоцелевым летательным аппаратом.

— Доложи готовность, Вай.

— Идет зарядка. Буду готова к полету через две минуты.

— Спасибо.

— Надо что-то делать! — не выдержал Карл.

— Для начала успокойся, — посоветовала ему Кэтрин. — Спешкой мы только навредим Марку. Он приказал Вай быть наготове, а значит, имел план.

Тут дверь капитанской каюты открылась, и в салон влетел Марк собственной персоной. Вся четверка изумленно вытаращила глаза.

— Если честно, никакого плана у меня не было.

— Как вам удалось вернуться? — спросил Роман.

Марк покосился на Кэтрин и криво усмехнулся.

— Мне помогла уверенность в своей правоте. «Тарелка» — это все-таки аварийный маяк.

— Ну и что? — непонимающе пролепетала Кэтрин.

Марк подплыл к своей ускорительной койке и надел ремни.

— А то, что червоточина не ведет на родину инопланетян.

— Вы догадались, как ей пользоваться! — воскликнул Карл. — Вы проникли в нее и вышли уже в «Леди Макбет»…

— Нет. Выхода из червоточины не существует. Инопланетяне действительно создали ее, чтобы спастись. Это их путь к спасению — здесь вы правы. Но не в пространстве, а во времени.

Интуиция привела Марка в зал с воротами. Как-никак, инопланетяне искали спасения именно здесь. Марк полагал даже, хотя не особенно стремился развивать эту мысль, что оказаться на родине инопланетян было бы для него предпочтительнее, чем быть пойманным Йоргом.

Он медленно обошел ворота. Бледно-сиреневое сияние, разлившееся в воздухе, не позволяло толком рассмотреть отверстие. Только это сияние и неясный гул свидетельствовали об огромном потреблении энергии объектом. Его тысячелетняя неизменность была насмешкой, бросала вызов здравому смыслу.

Вопреки всякой логике Марк остался при убеждении, что Кэтрин ошибалась. Зачем строить гигантский маяк, когда есть ЭТО? И другой вопрос: зачем поддерживать ЭТО в рабочем состоянии?

Видимо, хозяева придавали кораблю большое значение. Они построили червоточину в самом его центре и позаботились, чтобы ей ничто не угрожало. Им требовалась надежность на многие тысячелетия. Но зачем спасательной установке одноразового пользования действовать 13 тысяч лет? Причина должна была существовать. Единственная причина, отвечающая элементарным требованиям логики, состояла в том, что они рассчитывали когда-нибудь вернуться…

Силиконовый костюм не позволил Марку улыбнуться, но ничто не могло помешать его конечностям похолодеть. Догадка была проста и невероятна.

— Мы с вами решили, что инопланетяне должны были перейти в «нулевое время» и дожидаться спасателей, — объяснял Марк в рубке «Леди Макбет». — Люди поступили бы именно так. Однако уровень развития позволяет им решать проблемы принципиально иначе.

— Червоточина ведет в будущее! — проговорил Роман в восхищении.

— Вообще-то она никуда не ведет, потому что ее внутренняя протяженность исчисляется в единицах времени, а не пространства. Пока существуют ворота, остается возможность путешествия. Инопланетяне построили свою «тарелку», тут же вошли в червоточину и вышли из нее, когда к ним прибыл спасательный корабль. Вот почему они постарались, чтобы ворота продержались так долго: ведь они должны были перенести их через огромный временной промежуток.

— Каким же образом червоточина помогла вам попасть сюда? — спросила Кэтрин. — Ведь вы оказались в инопланетном корабле сейчас, а не когда-то в прошлом.

— Червоточина существует до тех пор, пока существуют ворота. Это труба, открытая в любую секунду целого периода существования. Вы можете путешествовать по ней в любую сторону.

Марк приблизился к одной из черных изогнутых опор. Непосредственно под «пончиком» искусственная гравитация не действовала, чтобы инопланетяне могли в него забраться.

Он начал штурмовать опору. Сначала это было очень трудно: обхватив опору, он подтягивался на руках, что при такой сильной гравитации было крайне тяжело. Наконец он прополз по всей изогнутой опоре и оказался над червоточиной. Марк балансировал на узкой перекладине, сознавая, что падение может стоить ему жизни.

Отсюда «пончик» имел тот же вид: кольцо вокруг серой мембраны. Марк перенес одну ногу через край экзотической материи и прыгнул.

Мембрана не оказалась препятствием. Внутри червоточины гравитация отсутствовала, но двигаться было очень трудно. Казалось, конечности обволокло какой-то жидкостью, хотя сенсоры регистрировали абсолютный вакуум.

Стенки червоточины казались неплотными, их вообще было нелегко разглядеть в слабом свете, просачивающемся сквозь мембрану. Потом на равном расстоянии от внутренней поверхности появилось пять узких желтых полосок света. Они протянулись от края мембраны к точке в невообразимой дали.

Марка притянуло к стенке, его ладонь прилипла к ней. Он отодрал ладонь, вернулся к мембране, просунул сквозь нее руку, а затем с опаской и голову.

В зале не было заметно каких-либо перемен. Марк включил блок связи в поисках сигнала и нащупал волну реле, установленного на лестнице. Провала во времени не произошло.

Он вернулся в червоточину. Он не мог себе представить, что инопланетянам приходилось проползать ее насквозь: ведь противоположный конец отстоял от мембраны на 13 тысяч лет! Марк нашел в нейронной библиотеке инопланетный код активации и запустил его. Полосы света из желтых стали синими.

Он поспешно отключил код, и полосы снова пожелтели. Марк выбрался из червоточины. На сей раз блок связи не принимал никаких сигналов.

— Это было десять часов назад, — объяснил Марк своей команде.

— Я вылез из люка и прошел по рукаву в корабль. По пути я миновал тебя, Карл.

— Вот черт! — прошептал Роман. — Машина времени…

— Сколько вы были в червоточине? — спросила Кэтрин.

— Какую-то пару секунд.

— Десять часов за две секунды. — Она помолчала, производя вычисления. — Год за полчаса. Черепаший шаг! Как же они умудрились перенестись в будущее на две тысячи лет?

— Возможно, время идет быстрее по мере погружения, — предположил Шуц. — Еще вероятнее, что для изменения скорости требуются специальные коды доступа.

— Может быть, — согласился Марк, после чего подключился к бортовому компьютеру и отсоединил крепления, удерживавшие «Леди Макбет» на инопланетном корабле. — Прошу определить готовность к старту.

— А как же Йорг и остальные? — спросил Карл.

— Мы допустим их на борт только на своих условиях, — ответил Марк. — Они должны явиться к нам безоружными и сразу перейти в «нулевое время». Дома, на Транкилити, мы передадим их Службе безопасности.

В его мозгу возник багровый вектор курса. Он включил маневровые двигатели. «Леди Макбет» поднялась над оболочкой инопланетного корабля.

Йорг увидел «фонтанчики». Это был отстрел креплений. Он прощупал окулярами всю окружность и обнаружил фалы — узенькие серые змейки на фоне оранжевых частиц кольца. Потом по окружности корабля заработали маневровые двигатели, выбрасывая янтарные языки раскаленного газа.

— Что вы затеяли, Кэтрин? — встревоженно спросил Йорг.

— Она выполняет мои приказания, — ответил за нее Марк. — Идет подготовка корабля к пространственному прыжку.

Йорг наблюдал, как поднимается корабль. Несмотря на свои колоссальные размеры, он двигался необыкновенно грациозно. Йоргу показалось, что в его дыхательную трубку перестал поступать кислород, все мышцы словно парализовало.

— Калверт… Но как?!

— Как-нибудь потом расскажу. А сейчас ты должен согласиться на ряд условий. Только в этом случае я впущу тебя и твоих друзей на борт.

Йорга охватила лютая злоба, он машинально потянулся за оружием. Калверт обвел его вокруг пальца!

— Немедленно назад!

— Ты не в том положении, чтобы диктовать условия.

«Леди Макбет» поднялась уже на 200 метров. Йорг прицелился. В его мозгу появилась зеленая прицельная таблица. Мишенью был один из водородных двигателей. Он отдал по нейронной связи приказ лазеру открыть огонь.

— Падение давления в третьем водородном двигателе! — крикнул Роман.

— Пробита обшивка нижнего отражательного кольца. Он попал в нас, Марк! Господи, он открыл огонь из лазера!

— Откуда у него подобное оружие? — прошептал Карл.

— Неважно. Главное, у него не хватит энергии на много выстрелов, — сказал Шуц.

— Позвольте мне дать по нему залп! — взмолился Роман. — От него мокрого места не останется!

— Марк! — крикнула Кэтрин. — Теперь он угодил в узел пространственного прыжка. Останови его!

Марк увидел мысленным взором комплексную схему всех систем корабля, потом схему каждой системы в отдельности. Он знал все их параметры наизусть. Боевые системы уже приводились в действие, мазерные пушки напитывались энергией. Через семь секунд прицеливание, потом — залп.

Но семь секунд — недопустимо долго. Существовал один-единственный агрегат, способный на более стремительный отклик.

— Держитесь! — крикнул Марк.

Через две секунды после включения ожили водородные двигатели, предназначенные для боевого маневрирования. Два пера раскаленной плазмы прожгли сначала оболочку инопланетного обломка, потом стали прожигать одну его палубу за другой. Шлюз, в котором засел Йорг, находился далеко от мест, в которые били огненные струи, но его судьба все равно была незавидной: на таком малом расстоянии силиконовый скафандр не мог уцелеть.

От чудовищного нагрева все, что могло взорваться на инопланетном корабле, разом взорвалось. Астероид озарило ослепительным светом и сотрясло могучей взрывной волной. Огромные куски породы разлетелись в разные стороны. Башня-антенна сломалась у основания и канула во тьму.

Потом процесс уничтожения как будто пошел вспять. Световой шар съежился и потух, словно задутый нечеловеческим дыханием.

На протяжении финального этапа катастрофы инопланетного корабля экипаж «Леди Макбет» терпел ускорение в 5 g. В мозгу Марка появились сигналы навигационной системы.

— Возвращаемся, — передал он по нейронной связи. При этом ускорении было невероятно трудно произносить слова. — Господи, даже при такой тяге нас тащит обратно…

Огненный шар за бортом становился сиреневым, астероид пошел чудовищными черными трещинами и окончательно раскололся на куски.

Капитан приказал бортовому компьютеру включить системы пространственного прыжка.

— Не подведи, старушка! — С этой мыслью Марк отдал команду совершить прыжок.

Горизонт событий поглотил фюзеляж «Леди Макбет».

Позади, в сердце новорожденной микрозвезды, разрушалась под действием гравитационного поля червоточина. Вскоре на том месте не осталось ничего, кроме распадающегося на глазах комочка углей.

На расстоянии трех прыжков от Транкилити Кэтрин заглянула в каюту Марка. «Леди Макбет» неслась к координатной точке следующего прыжка. Марк сидел в черном пенокерамическом кресле. Впервые Кэтрин заметила, что капитан уже не молод.

— Я пришла, чтобы попросить прощения, — сказала она. — Напрасно я в тебе усомнилась.

Он слабо махнул рукой.

— «Леди Макбет» создана для сражений. Она может вынести нас из самых мощных гравитационных полей. С другой стороны, у меня не было выбора. Не беда: мы лишились всего трех двигателей, считая тот, в который попал бедняга Йорг.

— Корабль непревзойденный, а ты отличный капитан. Я остаюсь с тобой, Марк.

— Спасибо. Только я не уверен, как все сложится дальше. Замена трех двигателей — дорогое удовольствие. Я снова сильно задолжаю банкам.

Она показала на ряд прозрачных пузырей с древними электронными платами.

— Ты можешь и дальше торговать навигационными компьютерами из отделяемых аппаратов серии «Аполлон».

— По-моему, это барахло уже мало кому нужно. Ничего, я знаком с одним капитаном на Транкилити, который купит у меня еще несколько штук. Так я по крайней мере смогу расплатиться с вами за полет.

— Брось, Марк, вся индустрия астронавтики по уши в долгах. Никогда не понимала экономических основ космоплавания!

Он закрыл глаза и утомленно улыбнулся.

— Еще немного, и мы бы стали спасителями всей человеческой экономики.

— Да, не хватило совсем чуть-чуть.

— С помощью червоточины я бы изменил прошлое. Технология инопланетян изменила бы будущее. Мы могли бы переписать историю.

— По-моему, это не такая уж блестящая идея. Но как вышло, что ты не предупредил нас о Йорге, когда вылез из червоточины?

— Наверное, от испуга. Я слишком плохо разбираюсь в теории временных перемещений, чтобы проверять рискованные парадоксы. Более того, я не уверен даже, что остался тем самым Марком Калвертом, который причалил на «Леди Макбет» к обломку инопланетного корабля. Представь, что путешествие во времени невозможно, зато существуют параллельные реальности. В таком случае я не сбежал в прошлое, а просто сместился чуть в сторону.

— По-моему, вид и голос у тебя совершенно такие же, какие были раньше.

— Могу сказать то же самое о тебе. И все же: вдруг мой экипаж по-прежнему томится в обломке, дожидаясь результатов моих переговоров с Йоргом?

— Прекрати, — сказала она тихо. — Ты Марк Калверт, и находишься ты там, где должен находиться — на своем корабле «Леди Макбет».

— Конечно.

— Инопланетяне не создали бы червоточину, если б не были уверены, что попадут с ее помощью на свою планету, а не куда-нибудь еще. Они — народ толковый.

— Да, они действовали безошибочно.

— Интересно все-таки, откуда они прилетели?

— Теперь мы никогда этого не узнаем. — Марк поднял голову и попытался разогнать свою меланхолию иронической улыбкой. — Надеюсь, что они благополучно вернулись домой.

Перевел с английского Аркадий КАБАЛКИН

ФАКТЫ

Положил глаз на небо.

«Ведь небо-то движется, хотя на самом деле вращается Земля, — объясняет электроинженер и дизайнер измерительных приборов Том Дроудж, полжизни проработавший в Лаборатории Ферми. — И если направить на небо линзу, поместив под ней микрочип с зарядовой связью, то, в принципе, это все равно что пропускать через факс листок бумаги… Такая техника называется дрейфующим сканированием, и для получения картинки вовсе не требуется каких-либо движущихся деталей».

О том, чем бы полезно заняться, выйдя на пенсию, Том задумался еще в 1994-м, увлеченно наблюдая, как комета Шумейкера-Леви стремится к роковому рандеву с гигантом Юпитером. Решив, что неплохо бы заняться поиском комет, он приобрел факсовый чип, набор оптических линз по $19 за штуку, связался через Internet кое с какими известными астрономами… И совет специалистов был таков: а не лучше ли приглядеться к переменным звездам? Ведь никому еще не удалось запечатлеть последние дни цефеиды перед превращением в яростную новую!

Вот так Том Дроудж построил свою первую факс-машину, а затем назначил себя главой самодеятельного поискового проекта TASS (The Amateur Sky Survey). Работа была начата совместно с дюжиной найденных через ту же Internet энтузиастов, нынче же с Томом сотрудничают более двухсот человек из 14 стран. Отслеживание пульсирующих переменных идет по всему небосводу с помощью факс-машин Дроуджа: визуальная информация собирается регулируемыми вручную объективами, записывается на факсовые чипы и обрабатывается компьютерами с помощью особого программного пакета, созданного участниками TASS.

Сам Дроудж поначалу устанавливал следящие камеры на заднем дворе, но недавно пристроил к дому двухэтажное крыло с плоской крышей и оборудовал его для нужд проекта. «Я всю жизнь неплохо зарабатывал и удачно вложил свои деньги, — замечает 67-летний ветеран, который по-прежнему работает в Фермилабе, но уже на полставки. — Так что у меня есть возможность финансировать этот поиск до конца собственной жизни… И вообще, наш TASS — лучший вид сотрудничества: ни структуры, ни иерархии, ни заседаний, ни начальства!»

Как использовать мощь мирового океана?

Сия колоссальная жидкая масса представляет собой гигантский резервуар энергии, где аккумулируется тепло солнечного излучения, сила волнующих ветров, гравитационная энергия Земли и Луны, порождающая вечные приливы и отливы… Наибольшее количество энергии запасено в разогретых поверхностных водах океана, однако инженерам пока не удается повысить КПД термоэлектрического метода (около 15 %). Так что на нынешний день существует лишь опытная 100-киловаттная установка на Гавайях. Итак, тупик? А может быть, и нет! Недавно нидерландские ученые предложили устремиться не в глубину, а в высоту…

Согласно дерзкому проекту Megapower, плавучая башня электростанции взметнется над океаном минимум на — сколько бы вы думали? — 7,5 км: на этой высоте температура воздуха намного ниже нуля. Закачанный в башню газ — бутан или аммиак — нагревается от теплого слоя воды и устремляется вверх, а там при отрицательных температурах сжижается: обрушиваясь вниз, потоки жидкости попутно вращают турбины. Согласно расчетам Нидерландского ведомства энергетики и экологии (NOVEM), одна 7,5-километровая башня могла бы вырабатывать не менее 7000 МВт. Загвоздка единственно в том, что при возведении сего футуристического небоскреба придется многократно переплюнуть все ныне существующие мировые рекорды строительства.

Роджер Желязны

ТРИ ПОПЫТКИ ДЖЕРЕМИ БЕЙКЕРА

Джереми Бейкер оказался единственным, кто уцелел, когда двигатели Вартон-Пурга вынесли «Ворона» в окрестности черной дыры, и ее приливные силы незамедлительно сделали свое дело. Тяжко застонав, корпус корабля пошел крупными трещинами, а все индикаторы на его борту истошно завопили об опасности, лихорадочно перечисляя десятки возникших проблем. Джереми повезло лишь потому, что в момент катастрофы он был облачен в сверхпрочный спасательный скафандр, проверкой которого занялся от скуки, и успел напялить шлем, который держал в руках.

Он опрометью бросился к командной рубке в надежде снова запустить вартон-пурговский привод и вновь нырнуть в гиперпространство, хотя в данных обстоятельствах это, скорее всего, привело бы к взрыву корабля. Но «Ворон» так или иначе собирался взорваться, и попробовать стоило.

Впрочем, добежать он все равно не успел.

Корабль развалился на части буквально под его ногами. Джереми показалось, что среди кружащейся сумятицы гигантской мусорной тучи мелькнула на секунду фигура в легком форменном комбинезоне, но сказать наверняка он не мог. Куски «Ворона» как-то уж слишком быстро разлетелись в разные стороны, и Джереми очутился один в пустоте. Глотнув воды из аварийного запаса, он вяло подумал о том, когда же наконец почувствует невыносимую тяжесть в ногах, затягиваемых в гравитационный колодец быстрее, чем прочие части тела. Или это будет голова? Кажется, он полностью потерял ориентацию.

Все еще наполовину в шоке, Джереми огляделся в поисках непроглядной, беззвездной черноты. Да, вот и она. Значит, все начнется с правой руки?.. Что ж, по крайней мере, нестандартный способ распрощаться с жизнью. Сколько бы баек ни рассказывали на сей счет, на деле очень и очень немногим привелось испытать подобное приключение.

Через какое-то время Джереми показалось, что он слишком долго дрейфует в направлении черной дыры, не испытывая никаких особых ощущений. Если не считать, конечно, неясного пятнышка света, то и дело мелькающего рядом с ним; о причинах этой галлюцинации он мог лишь догадываться. В конце концов на Джереми навалилась неодолимая дремота, и он заснул.

— Ну вот, — удовлетворенно произнес чей-то голос. — Так-то лучше.

— Что?.. Как?.. Кто это?!

— Я флип, — ответил голос. — Тот самый мерцающий огонек, о котором ты недавно думал.

— Ты здесь живешь? — спросил Джереми.

— Конечно, с незапамятных времен. Для энергетического существа, владеющего психосилой, это вовсе не проблема.

— И твоя психосила помогает нам общаться?

— Да, Джереми. Покуда ты спал, я встроил в твой мозг телепатическую функцию.

— А почему меня все еще не растянуло в тысячемильную макаронину?

— О, я поставил антигравитационное поле между черной дырой и тобой. Это поле аннулирует ее тяготение.

— Зачем ты мне помогаешь?

— Всегда приятно поболтать с кем-нибудь совсем новеньким. Признаюсь, мои соплеменники по большей части ужасные зануды.

— Выходит, вас тут целая колония?

— Разумеется. Это превосходное место для изучения физики, а мы любим заниматься научными исследованиями.

— Я всегда полагал, что в подобных условиях не может развиться жизнь.

— Ты прав. Когда-то мы были материальными существами и прошли долгий путь эволюции, прежде чем наше солнце собралось сделаться суперновой. Тогда мы предпочли трансформацию бегству и остались здесь, чтобы изучить это природное явление вблизи и во всех подробностях. Думаю, ты уже догадался, что черная дыра и есть наша прежняя звезда. Лучшая лаборатория во Вселенной! Сейчас я все тебе покажу… Теперь ты сможешь уловить гораздо больше, ведь я немного поработал над твоими органами чувств, чтобы расширить их диапазон. Видишь ли ты ореол радиации Хокинга над горизонтом событий?

— Прекрасно вижу. Лавандовый, фиолетовый, пурпурный… Очень красиво. Просто великолепно. Скажи-ка, если я спущусь еще ниже и пересеку горизонт событий, мое изображение и впрямь останется там навечно? Смогу я потом вернуться и поглядеть на себя?

— И да, и нет. Плененные гравитацией световые лучи действительно запечатлеют твой образ на горизонте событий. Но ты не сможешь вернуться и увидеть себя ныряющим в дыру. Уж что попадет туда, обратно точно не возвратится.

— Прости, я неудачно выразился. Скажи-ка… Если вас, флипов, так много, должны ведь быть какие-то имена.

— Зови меня Ником, — сказал флип.

— Отлично, Ник. А теперь скажи, что это за гигантские темные массы, которые я вижу, и тучи светящихся точек вокруг них?

— Это мои сородичи, занятые текущим экспериментом. Я несу тебя мимо них на очень высокой скорости.

— Да, я заметил, что дыра занимает уже большую часть неба. А в чем суть эксперимента?

— Эти темные массы не что иное, как останки десятков тысяч звезд и планет, транспортированных нами сюда. Сейчас ты видишь лишь те, что находятся в обычном пространстве. Мы вытаскиваем их из высших измерений по мере надобности и отправляем в путешествие сквозь дыру.

— Но зачем?

— Чтобы увеличить скорость ее ротации.

— Это понятно. Но какова конечная цель?

— Создание закрытых петель квазивремени. Тогда мы, флипы, сможем вернуться назад в прошлое.

— Надо же… И как, есть успехи?

— Да, некоторые уже есть.

— Послушай, Ник… Вы можете устроить так, чтобы я очутился на «Вороне» до того, как он взорвался?

— Боюсь, ты торопишь события. Однако интересно проверить.

Они уровняли скорость с мерцающей конгрегацией флипов. Ник подлетел к самому большому огоньку и вступил с ним в беседу, протекавшую в виде сверкающих разрядов молний.

— Вик говорит, что есть одна петля, которая, возможно, способна сделать это, — обратился он к Джереми через какое-то время.

— Тогда позволь мне воспользоваться ею! Пожалуйста.

— Однако твой разум должен обладать достаточной мощью, чтобы изменять скорость передвижения посредством одной лишь чистой мысли, — назидательно заметил Ник. — Нам сюда.

Джереми последовал за ним исключительно силой собственной воли. Внезапно он увидел перед собой массу переплетенных линий, которые более всего смахивали на трехмерную схему компьютера, сгенерированную в пустом пространстве.

— Я сотворил этот чертеж для твоего удобства, — пояснил Ник. — Войди в трапецоид, который по левую руку.

— Если эта штука сработает, мы можем больше не увидеться. Пока еще не поздно, от всей души благодарю тебя за то, что ты для меня сделал.

— Удовольствие было обоюдным. Честно говоря, я предпочел бы оставить тебя здесь, чтобы продолжить наши приятные беседы, но хорошо понимаю твое желание. Прощай!

Джереми вступил в трапецоид, и тут же все кругом переменилось.

Он снова был на борту «Ворона» в спасательном скафандре и с тяжелым шлемом в руках. Не потеряв ни секунды, Джереми бросился к командному посту, напяливая шлем на бегу, и ощутил знакомый толчок, символизирующий выход в обычное пространство. Приливные силы черной дыры немедля взялись за работу, громоздкий корпус корабля угрожающе застонал и затрещал.

На сей раз он успел добежать и даже протянул руку к тумблерам вартон-пурговского привода, когда злополучный «Ворон» рассыпался на куски у него под ногами. Джереми отшвырнуло в сторону, он ясно увидел фигуру в светлом комбинезоне, отчаянно кувыркавшуюся в туче обломков.

Позднее в своем падении он встретил Ника, который не помнил Джереми Бейкера, но очень быстро разобрался в ситуации после его торопливых объяснений.

— Я все еще в закрытой петле квазивремени?

— Да, конечно. Я не знаю ни единого способа покинуть ЗПКВ, покуда она разворачивается, — ответил Ник. — Теория гласит, что это возможно, однако выпавший из нее объект автоматически оказывается в черной дыре.

— Что ж, значит, все должно идти своим чередом. Но послушай, Ник… На этот раз было немного не так, как в первый!

— Что тут удивительного? Ваша классическая физика, конечно, насквозь детерминистична, но здесь ее законы не работают.

— Я почти дотянулся до контрольной панели «Ворона». Хотелось бы знать…

— Что именно, Джереми?

— Ты удачно снабдил мой мозг телепатической функцией. А можешь ли научить меня чему-нибудь вроде телекинеза? Я имею в виду нечто такое, что позволит мне минуту или две удерживать вокруг себя воздушный пузырь. Ведь не хватило всего лишь доли секунды — и все потому, что я замедлил бег, надевая шлем.

— Посмотрим, что можно сделать. Постарайся уснуть.

Проснувшись, Джереми проверил свою новую способность управлять небольшими объектами: заставил пассатижи, ключи и отвертки покружиться вокруг своей головы, рук и ног, а затем аккуратно уложил их на место, и все это исключительно силой мысли.

— Спасибо, Ник, все в полном порядке.

— Ты чрезвычайно интересный объект для изучения, Джереми.

На этот раз, вступив в трапецоид, он напряг разум и ухитрился сформировать воздушный пузырь на бегу к контрольной панели гиперпривода. Добежав, он увидел ровно светящиеся индикаторы и быстро протянул руку к ряду тумблеров, чтобы вновь врубить их, как только огоньки погаснут. Они погасли после знакомого толчка, но

Джереми в мгновение ока заставил их засветиться вновь.

И одновременно с жалобным скрежетом корпуса, попавшего во власть приливных сил черной дыры, в кормовой части корабля раздался мощный взрыв. Составители инструкций по эксплуатации гиперпривода были абсолютно правы: реактивация двигателей Вартон-Пурга сразу же после остановки воистину губительна для здоровья! Джереми успел напялить шлем до того, как ему в лицо кинулся широкий язык пламени, а изолирующая подкладка скафандра уберегла его от опасного перегрева, когда «Ворон» в огне и дыму печально разваливался на части.

Однако на сей раз Джереми так и не увидел фигуры человека в комбинезоне.

Он снова дрейфовал в сторону черной дыры.

Когда появился Ник, чтобы спасти его, Джереми заново рассказал ему всю историю.

— Получается, что в любом случае я все равно проигрываю, — заключил он.

— Похоже на то, — согласился Ник.

Когда ЗПКВ донесла их до конгрегации флипов, и Ник в очередной раз отправился посоветоваться с Виком, Джереми обратил свое модифицированное восприятие на горизонт событий.

Теперь он ясно видел антигравитационное поле, поставленное Ником, и даже мог манипулировать им посредством собственного разума. Он ощутил, что способен сохранить достаточный контроль над своей защитой, чтобы не размазаться в сверхтонкий блин и не вытянуться в супердлинную макаронину. Ну ладно, на худой конец его сил вполне хватит до нижней границы того фиолетового слоя…

— Какого черта, — пробормотал он, тщетно пытаясь представить вечное изображение, которое останется от Джереми Бейкера в этом бренном мире.

Он падал и падал прямо в центр всепожирающей сферы, притом очень быстро, и вскоре вокруг него развернулись гигантские шелковые занавеси Aurora Borealis[6]. Какое-то время спустя Джереми показалось, что Ник зовет его, однако он не был вполне уверен. Впрочем, в любом случае это уже не имело значения.

В самом деле, что там оставалось от жизни… Запасы кислорода, воды и пищи в скафандре вскоре подойдут к концу, а шансы на то, что кто-нибудь возьмет и явится на выручку, остаются нулевыми. Так не лучше ли погибнуть во славе, увидев то, что не дано узреть человеку, оставив вдобавок свою крошечную сигнатуру на краю огромной Вселенной?..

Разноцветные волны высоко поднялись со всех сторон, чтобы навсегда заключить его в объятия, но ослепительное сияние вдруг потускнело, потом померкло и совсем погасло. Джереми был один в непроглядной черноте, полностью лишенный сенсорных ощущений. «Неужто я на самом деле прошел сквозь черную дыру и выжил? — подумал он. — Или это моя последняя мысль, зацикленная в темпоральном кольце?»

— Первое, — сказал голос Ника откуда-то рядом.

— Ник?! Ты здесь, со мной?..

— Точно. Я решил присоединиться к тебе и попытаться помочь.

— Послушай, когда ты входил в дыру… Какое изображение я оставил на горизонте событий?

— Извини, я не поглядел.

— Где мы сейчас? В сингулярности?

— Возможно. Сам не знаю. Я ведь никогда здесь не был. А может быть, мы в процессе бесконечного падения.

— Но я думал, что вся информация разрушается, как только попадает в черную дыру.

— Видишь ли, есть разные школы научной мысли. Информация необходимым образом связана с энергией, и одна из гипотез гласит, что в черной дыре она может остаться когерентной, хотя и будет абсолютно не доступной для внешнего мира. Ценность данного рассуждения в том, что оно опирается на всеобщий закон сохранения энергии.

— Похоже, так оно и есть?

— С другой стороны, когда твое тело разрушилось при входе в дыру, я успел быстренько прогнать тебя через тот процесс, который сделал меня бессмертным энергетическим существом. Я подумал, ты будешь не против.

— Бессмертие?.. Черт побери! Ты хочешь сказать, что мне светит провести все оставшееся время Вселенной в качестве падающего неизвестно куда бесплотного сознания? Не думаю, что смогу такое вынести.

— О, ты потеряешь рассудок гораздо раньше, так что незачем беспокоиться.

— Да уж. Вот это дерьмо так дерьмо, — буркнул Джереми.

Последовало долгое молчание. Потом Ник тихонечко хихикнул.

— Кажется, я вспомнил, что это такое, — сказал он наконец.

— И мы в нем завязли по самые уши, — мрачно добавил Джереми Бейкер.

— В нашей ситуации следует учесть еще один фактор, — сказал Ник по истечении бесконечности или нескольких минут, как кому нравится.

— Это какой же? — осведомился Джереми.

— Когда я беседовал с Виком, тот заметил: мы так долго и упорно возились с этой черной дырой, что вполне могли спровоцировать необычную ситуацию.

— И что это должно означать?

— С теоретической точки зрения, черная дыра может взорваться, и Вик пришел к выводу, что наша уже довольно близка к этому. Чтобы увидеть столь редкое событие, сказал он, не жалко и жизни.

— А что получается после взрыва?

— Я не знаю, и Вик тоже. Но мне кажется, что к нашей ситуации наиболее применима гипотеза корнукопиона, или рога изобилия.

— Ага! Вот с этого места поподробней, пожалуйста. Хватит с меня сюрпризов.

— Как скажешь. Гипотеза корнукопиона гласит, что после взрыва от черной дыры остается крошечный остаток в форме рога, размером менее атома и весом примерно в стотысячную долю грамма. Зато объем его не ограничен и способен вместить всю информацию, которая когда-либо попадала в черную дыру. В том числе, конечно, и нас.

— А что, из этого рога выбраться легче, чем из черной дыры?

— Да. Но только не здесь.

— Что значит «не здесь»?

— Если уж информация покинула нашу Вселенную, то это навсегда.

— Ты хочешь сказать, что в роге есть ход, ведущий в какое-то другое место?

— Ну, если корнукопион пройдет через Большой Крах, а затем через следующий Большой Взрыв и окажется в новой Вселенной, то его содержание, в принципе, может стать доступным. Мы знаем наверняка лишь то, что в нашей Вселенной добраться до его внутренней информации невозможно.

— Сдается мне, что ждать придется долго.

— Не скажи. Никому не известно, как ведет себя время в том месте. Или в этом.

— Справедливости ради замечу, Ник, с тобой всегда интересно общаться.

— С тобой тоже, Джереми. Однако я в некоторой растерянности. Уж не знаю, посоветовать ли тебе как можно шире открыть все сенсорные каналы или наоборот, полностью захлопнуть их.

— Да? А в чем дело?

— Я чувствую приближение Взрыва.

И тут же последовала интенсивная вспышка ослепительно белого света, которая все длилась, длилась и длилась, пока Джереми не ощутил, что уплывает куда-то, и принялся яростно бороться за свою когерентность.

Постепенно он осознал, что находится в огромной библиотеке с убегающими в туманную даль параллельными рядами полок, периодически пересекаемых поперечными коридорами.

— Где мы?

— Мне удалось создать адекватную метаформу, которая поможет тебе ориентироваться в ситуации, — объяснил Ник. — Это, разумеется, корнукопион со всем своим запасом информации. Мы с тобой тоже обитаем на книжной полке. Я снабдил тебя превосходным переплетом из синей тисненой кожи с позолоченным корешком.

— Большое спасибо. И что мы теперь будем делать? Просто убивать время?

— Я полагаю, что нам следует установить контакт с другими книгами. Мы можем начать их читать.

— Можно попробовать. Надеюсь, они интересны. Но как узнать, в новой мы Вселенной или нет? И есть ли надежда на свободу?

— Всегда есть надежда, что кто-нибудь забредет сюда и пожелает нас прочитать.

Джереми обратил свое сознание к симпатичному красному томику на противоположной полке.

— Привет! Вы кто?

— История. А вы?

— Автобиография, — представился он. — Думаю, нам нужно срочно составить каталог. А заодно Обязательный Список Рекомендованной Литературы.

— Правда? А что это такое?

— О, не беспокойтесь, — небрежно сказал Джереми, — я составлю его сам. Приятно было познакомиться!

Перевела с английского Людмила ЩЕКОТОВА

Грег Иган

КОВРЫ ВАНА

Паоло Венетти приходил в себя. Он лежал в любимой церемониальной ванне, шестиугольном бассейне на внутреннем дворике — черного мрамора с золотыми блестками — и ждал клонирования: его должны были скопировать тысячу раз и раскидать по пространству в десять миллионов кубических световых лет. Он облачился в традиционное тело, достаточно неуютное одеяние, но теплые струи, обтекающие спину и плечи, понемногу нагоняли приятную апатию. Паоло мог достичь такого состояния мгновенно, отдав себе приказ, но ситуация требовала полного ритуала: изысканной, вручную сотворенной имитации физических причин и следствий.

В тот самый момент, когда эмигранты достигли цели, прибежала, постукивая коготками по мрамору, маленькая серая ящерица. Остановилась на дальнем конце бассейна, и Паоло с восхищением смотрел на ее пульсирующее горлышко, следил, как она наблюдала за ним, а затем повернулась и скрылась в винограднике, окружающем дворик. Вокруг было полно птиц и насекомых, грызунов и мелких рептилий; они были прекрасны сами по себе, но служили и более абстрактной эстетике — смягчали неприятную лучевую гармонию одинокого наблюдателя, закрепляли имитацию, воспринимая ее с разных сторон. Правда, ящериц не спрашивали, хотят ли они клонирования. Зверьки участвовали в игре не по своей воле.

Небо над внутренним двориком было теплое и синее, безоблачное и бессолнечное — изотропное. Паоло спокойно ждал, приготовившись встретить любую из полдюжины возможных судеб.

Тихо ударил незримый колокол — три раза. Паоло удовлетворенно рассмеялся.

Один удар означал бы, что он остался на Земле; отнюдь не достижение, конечно, однако здесь были бы и свои преимущества. Все, кого он по-настоящему ценит, живут в полисе Картер-Циммерман, и далеко не каждый решил участвовать в эмиграции на каком-то уровне; его земное «я» никого бы не потеряло. Помочь тысяче кораблей безопасно достичь места также было бы приятно. А оставаться членом обширного земного сообщества, контактирующего со всей мировой культурой в реальном времени — это само по себе неплохо.

Два удара означали бы, что клон из Картер-Циммермана достиг безжизненной планетной системы. Паоло построил научную — но не ортодоксальную — модель такой ситуации, прежде чем решился принимать ее в расчет. Было бы очень полезно обследовать несколько неизведанных планет, хотя бы пустынных, не прибегая к хитроумным предосторожностям, необходимым, если рядом есть чужая жизнь. Популяция К-Ц уменьшилась бы наполовину, и не осталось бы многих из его близких друзей, но он наверняка соорудил бы себе новых.

Четыре удара означали бы, что найдены разумные существа. Пять — техническая цивилизация. Шесть — космические путешественники.

Три удара давали знать, что разведчики обнаружили несомненные признаки живых существ, и этого уже было достаточно для торжества. До самого начала предстартового клонирования — вплоть до субъективного момента перед звоном колокола — сообщений о внеземной жизни не было. И не было никакой уверенности, что эмигранты ее найдут.

Паоло приказал библиотеке полиса дать информацию; библиотека сейчас же сообщила непроцедурной памяти его смоделированного традиционного мозга все нужные сведения. Клон из К-Ц достиг Веги, второй ближайшей звезды из тысячи намеченных, в 27 световых годах от Земли. Паоло закрыл глаза, увидел изображение звездной карты с тысячью линий, протянутых от Солнца, затем — крупным планом — траекторию своего путешествия. Понадобилось три столетия, чтобы достичь Веги, однако почти все обитатели двадцатитысячного полиса запрограммировали свои внешние «я» так, чтобы их будили только если они прибудут в желательное место, не иначе. Девяносто два гражданина выбрали противоположное решение: испытать на себе любые путешествия с начала и до конца, пусть даже с риском гибели. Паоло теперь знал, что корабль, летевший к Фомальгауту, ближайшей к Земле цели, столкнулся с каким-то обломком и аннигилировал. Немного взгрустнул, думая об этих людях. Он не был близок ни с кем из них, предшественников клонирования, и история сверхлюдей, два века назад погибших в межзвездном пространстве, казалась ему такой же далекой, как древние бедствия телесной эпохи.

Паоло обследовал новое обиталище с помощью камер одного из зондов-разведчиков — сквозь непривычные фильтры своей наследственной системы зрения. В традиционных цветах Вега выглядела неистово сияющим бело-голубым диском, украшенным протуберанцами. Масса — три солнечных; диаметр и жар — вдвое, а яркость в шесть раз больше солнечной. Стремительно сжигается водород; Вега уже истратила половину из отпущенных ей пятисот миллионов лет жизни в главной звездной последовательности[7].

Единственная планета Веги, Орфей, казалась бесформенной кляксой даже сквозь лучшие лунные интерферометры; теперь Паоло смотрел на ее сине-зеленый полумесяц, висящий в десяти тысячах километрах от Картер-Циммермана. Орфей — твердая планета, хотя и покрытая почти целиком жидкой водой; состав — никель, железо, силикаты; несколько больше Земли и несколько теплее; до пылающей Веги миллиард километров. Торопясь увидеть всю планетную поверхность, Паоло замедлил ход своего времени в тысячу раз, и К-Ц теперь облетал Орфей за двадцать субъективных секунд. На каждом витке дневной свет обнажал новую широкую панораму. Два узких, цвета охры континента с горными хребтами выступают над океаном; сверкающие ледяные шапки на полюсах — очень большая на северном, ее белые полуострова отсвечивают в темноте арктической ночи.

Атмосфера состоит в основном из азота; его в шесть раз больше, чем на Земле — возможно, он выделился из природного аммиака под воздействием ультрафиолета. Следы водяных паров и двуокиси углерода; того и другого недостаточно для парникового эффекта. Высокое атмосферное давление препятствует испарению — Паоло не увидел ни намека на облака; обширные теплые океаны связывают углекислоту и возвращают ее в кору планеты.

По сравнению с Солнечной системой, Вега и планета были молоды, но при большей массе Веги и более густом протозвездном облаке[8] период родовых травм мог быть короче: ядерная вспышка и колебания яркости звезды на первом этапе, сгущение планеты из пыли и период бомбардировок — все могло пройти быстро. Библиотека доложила, что на Орфее относительно стабильный климат, и там не было серьезных потрясений по крайней мере сто миллионов лет.

Достаточный срок для появления примитивной жизни.

…Чья-то рука схватила его за лодыжку, погрузила в воду. Он не сопротивлялся и позволил картине планеты уйти в сторону. Только два человека в К-Ц имели свободный доступ к Паоло, но его отец не станет шутить с сыном, которому исполнилось две тысячи лет.

Элена дотащила его до дна, отпустила лодыжку и повисла над ним — темный силуэт на фоне сверкающей водяной поверхности. Она была в облике предков, но явно жульничала: говорила совершенно отчетливо и не пускала пузырей.

— Соня! Я ждала тебя семь недель!

Паоло изобразил равнодушие, хотя уже начал задыхаться. Велел внутреннему «я» преобразовать тело в двоякодышащий вариант человека — биологически и исторически достоверный, пусть не совсем соответствующий наследственному фенотипу[9]. Вода хлынула в его модифицированные легкие, и модифицированный мозг принял это с готовностью.

— Зачем мне без пользы маяться в сознании и ждать, пока зонды закончат осмотр? — спросил он. — Я проснулся, когда появилась полная информация.

Элена забарабанила кулаками по его груди; он потянул ее вниз, инстинктивно снизив свою плавучесть, и они, целуясь, покатились по дну бассейна. Она проговорила:

— Ты знаешь, что мы прибыли первыми из всех К-Ц? Летевшие на Фомальгаут погибли. Так что там осталась только одна пара нас с тобой. Там, на Земле.

— Вот как? — спросил он и вспомнил: Элена решила не просыпаться, если любая из других ее версий обретет жизнь. Какая бы судьба не ждала оставшиеся корабли, другим версиям Паоло придется жить без Элены. Он грустно кивнул и еще раз поцеловал ее. — Так что я хотел сказать? Что теперь ты в тысячу раз для меня драгоценней?

— Да.

— Эй, а как насчет тебя-меня на Земле? В пятьсот раз; так будет точнее.

— Пятьсот? Это непоэтично.

— Не сдавайся так легко. Перекоммутируй свои языковые центры.

Элена провела ладонями от его груди до бедер. Они творили любовь своими почти традиционными телами; Паоло изумился, когда тело вышло из повиновения, но вспомнил, что надо отключить сознание и капитулировать перед этим странным ощущением. Это не было похоже на цивилизованную любовь: уровень обмена информацией между ними был ничтожным с самого начала — но была примитивная основательность большинства наследственных удовольствий.

Потом они всплыли на поверхность, лежали на воде под сияющим бессолнечным небом. Паоло думал: «Я мгновенно пролетел двадцать семь световых лет. Обращаюсь вокруг первой планеты, на которой оказалась иная жизнь. И ничем не пожертвовал — не оставил позади ничего по-настоящему ценного. Это слишком хорошо… слишком хорошо». Уколола жалость к другим его «я» — было трудно представить их жизнь без Элены, без Орфея, но с этим пока ничего нельзя было поделать. Хотя до прибытия других кораблей оставалось время, чтобы посоветоваться с Землей, он уже решил — в основном ради клонирования, — что по велению сердца нельзя изменять ход своего многообразного будущего. Что бы ни думало его земное «я», оба они не могут изменить условия пробуждения. Больше нет «я», имеющего право принимать решения за тысячу других «я».

Ничего, ничего, подумал Паоло. Они еще отыщут — или соорудят — свои поводы для счастья. И не исключено, что один из них еще услышит четыре удара колокола…

Элена сказала:

— Если бы ты спал еще дольше, пропустил бы голосование.

Голосование? Разведчики на низкой орбите уже собрали всю информацию, какую могли, о биологии Орфея. Чтобы двигаться дальше, необходимо послать в океан микрозонды — развитие контакта, которое потребует участия двух третей полиса. Нет причин думать, что несколько миллионов крошечных роботов могут причинить хоть какой-то вред: все вместе они оставят в воде лишь несколько килоджоулей тепловой энергии. Однако начались разногласия, и это мнение надо отстаивать. Граждане Картер-Циммермана говорят, что готовы продолжать наблюдение еще десять лет — или тысячу, — обдумывать результаты и гипотезы, прежде чем начать вторжение… а тот, кто не согласен, может проспать все это время или найти себе другое занятие.

Паоло стал копаться в новой информации от библиотеки — насчет «ковров», единственной формы жизни, найденной пока что на Орфее. Свободно плавающие существа, живущие в океанских глубинах у экватора; очевидно, ультрафиолет их убивает, если они поднимаются слишком близко к поверхности. Вырастают до сотни метров, затем делятся на десятки частей, которые продолжают расти. Напрашивается вывод, что ковры — колонии одноклеточных организмов, но серьезных доказательств этому пока нет. Разведывательным зондам трудно наблюдать за поведением ковров через километровую толщу воды даже при мощном нейтринном потоке Веги, облегчающем задачу; нечего думать о дистанционных наблюдениях на микроскопическом уровне и тем более о биохимическом анализе. Спектроскопия показывает, что верхний слой воды полон очень интересных обломков молекул, но установить их связь с живыми коврами так же трудно, как воссоздать биохимию человека по его пеплу.

Паоло повернулся к Элене и спросил:

— Что ты об этом думаешь?

Она театрально зевнула — должно быть, тема бесконечно обсуждалась, пока он спал.

— Микрозонды не принесут вреда. Они могут доложить, из чего состоят ковры, не потревожив ни единой молекулы. В чем здесь риск? Пресловутый культурный шок?

Паоло плеснул водой ей в лицо — ласково; казалось, причиной этого импульсивного жеста было его двоякодышащее тело.

— Но ты не можешь быть уверена, что они лишены разума.

— А ты знаешь, кто жил на Земле спустя двести миллионов лет после того, как она сформировалась?

— Может быть, микроорганизмы. Или вообще никто. Но ведь Орфей — не Земля.

— Верно… И все-таки, если даже предположить, что ковры разумны, то как они заметят присутствие таких крошечных роботов? А если они единые организмы, им незачем реагировать на окружение: там нет хищников, не надо добывать пищу, они просто дрейфуют по течению, так что у них вообще не может быть развитых органов чувств, тем более с микронным разрешением. А если это колонии одноклеточных существ, то повстречайся подобная колония с микрозондом и почувствуй своими рецепторами его присутствие… какой от этого вред?

— Понятия не имею. Но мое невежество не гарантирует безопасности.

Теперь Элена плеснула водой в Паоло.

— Раз ты сам говоришь о своем невежестве, поступи просто — отдай голос за_ то, чтобы послали микрозонды. Согласна, мы должны быть осмотрительны, но непонятно, зачем мы здесь, если нельзя узнать, что происходит в океане. И узнать немедленно! Не желаю ждать, пока на этой планете разовьется что-то настолько смышленое, чтобы посылать в космос информацию о своей биохимии. Если мы не решимся на пустяковый риск, Вега превратится в «красного гиганта»[10] прежде, чем мы узнаем хоть самую малость.

Это было сказано просто так, мимоходом, однако Паоло попробовал представить себе такую картину. Пройдут двести миллионов лет; будут ли и тогда граждане К-Ц спорить, насколько этично вторгаться на Орфей, либо потеряют к этому всякий интерес и двинутся к другим звездам, либо модифицируют себя в некие существа, абсолютно лишенные ностальгического сочувствия к органическим формам жизни?

Грандиозная картина — даже для того, кто прожил двадцать столетий. Фомальгаутский клон был уничтожен единственным крошечным метеоритом. В окрестностях Веги куда больше мусора, чем в межзвездном пространстве; даже в окружении защитников, столь же бесчисленных, как разведывательные зонды, веганский К-Ц нельзя считать неуязвимым. Элена права: надо ловить момент, иначе можно замкнуться на своих планетах и забыть, что когда-то мы были искателями. Он вспомнил чистосердечное удивление своего приятеля из Эштон-Лаваля, тот говорил: «Ради чего искать инопланетян? В нашем полисе тысяча вариантов природной среды, биллионы связанных между собой видов. Что вы надеетесь найти там, далеко, такого, чего не можете вырастить у себя дома?».

Что он надеялся найти? Всего лишь ответы на несколько простых вопросов. Единственно ли человеческое сознание; охватывает ли оно все сущее в пространстве-времени с тем, чтобы объяснить самое себя? Или же когда-то была равнодушная Правселенная, породившая миллионы разновидностей сознательной жизни, страдающих той же манией величия, что и мы? Большинство полисов исповедует антропокосмологию; они замкнулись в себе; их позиция такова: физическая Вселенная создана человеческой мыслью, и потому не имеет особого статуса, возвышающего ее над виртуальной реальностью. Она могла появиться раньше — но ведь любая виртуальная реальность нуждается в компьютерном аппарате, подчиненном физическим законам, и это не ставит ее в привилегированное положение, когда речь идет о «действительности», противоположной «иллюзии». Если граждане Э-Л правы, то нисколько не честнее ставить физическую вселенную выше новой искусственной реальности, чем оставаться не в виде программы, а во плоти и крови — иди не в человеческом облике, а в обезьяньем, или в форме бактерии.

— Мы не можем валяться здесь до бесконечности; банда тебя ждет, — сказала Элена.

— Где ждет?

Паоло ощутил укол ностальгии. На Земле его друзья собирались на изображении — в реальном времени — кратера Маунт-Пинатуго, снятом непосредственно с обзорных спутников. Запись изображения не даст такого эффекта.

— Сейчас покажу.

Она взяла его за руку. Бассейн, небо, дворик исчезли; Паоло снова смотрел на Орфей… ночная сторона, но вовсе не темная, окрашенная во все цвета его ментальной палитры — от длинных радиоволн до изотопных гамма-лучей и рассеянного космического излучения; все это перекодировано. Теперь половина абстрактных знаний, внедренных в Паоло библиотекой, лежала перед ним, как на ладони. Ровный термический отблеск океана говорил о трехстах градусах по Кельвину, и то же нашептывало инфракрасное свечение атмосферы.

Он стоял на длинной, металлической по виду балке у края огромной геодезической сферы, висящей над космическим пространством. Взглянул вверх и увидел полную звезд ленту Млечного Пути, идущую вокруг него от зенита до надира; он различал отсвет каждого газового облака, мог выделить каждую линию поглощения и излучения[11], почти ощущал рассекающую его плоскость симметрии галактического диска. Некоторые созвездия виделись искаженными, но общая картина была скорее знакомой, чем чужой. Паоло распознал по цвету большинство старых вех. Теперь он знал свое местоположение. В двадцати градусах от Сириуса, к югу в земной системе отсчета слабо, но отчетливо светило Солнце.

Элена стояла рядом; внешне она совсем не изменилась, хотя оба стряхнули с себя биологические путы. И Паоло, и она казались реальными макрообъектами, свободно падающими в вакууме[12], не будучи притом моделями, построенными химическим путем — и тем более из плоти и крови. Они имели человеческий облик, но без тонкой микроструктуры, причем их разум вообще не был связан ни с чем телесным, а напрямую работал от сети процессоров.

Паоло радовался возвращению к норме. Церемониальный переход к древнему облику был освященной веками традицией К-Ц, на время появлялось чувство самоутверждения, однако каждый раз, выходя из этого состояния, он ощущал себя так, словно освободился от кандалов, выкованных миллион лет назад. На Земле были полисы, в которых его теперешняя структура считалась бы почти такой же архаичной: сенсорная чувствительность доминирует над сознанием, иллюзия телесной формы, координаты единого времени. Последний человек во плоти умер еще до того, как изготовили Паоло, и полис К-Ц был консервативен почти настолько, насколько это доступно социуму, состоящему из сверхлюдей — если не сравнивать его с сообществами роботов Глайснера. Правда, глайснеры, упрямо сохранявшие телесный облик, первыми достигли звезд, но эмигранты из К-Ц скоро их опередят, считал Паоло.

Вокруг собирались друзья, без малейших усилий проделывая акробатические трюки в невесомости; здоровались с Паоло и сетовали, что он не выходил из гибернации до последней минуты. Подлетел Герман — химерическая гроздь руконог и сенсорных органов.

— Нравится тебе новое место встречи? — спросил он, паря над плечом Паоло. — Мы его назвали «спутником Пинатуго». Согласен, здесь диковато, но не хотелось изображать спуск на Орфей — это вызвало бы подозрения.

Паоло ментальным взором посмотрел на картинку, показанную зондом-разведчиком: типический кусок твердой почвы, выветренный красный камень. Проговорил:

— Внизу совсем неприютно, мне кажется. — Хотелось прикоснуться к грунту, чтобы тактильное ощущение сопровождало зрительное. Однако он воздержался, потому что этикет запрещал перемещаться куда-то во время разговора.

В вакууме они говорили, пользуясь модулированными инфракрасными лучами.

— Не слушай Германа, — вмешалась Лайсла. — Герман хочет затопить Орфей нашей чужеродной машинерией, не думая, к каким последствиям это приведет.

Лайсла выглядела как бирюзовая бабочка со стилизованными золотыми изображениями человеческого лица на каждом крыле.

Паоло был удивлен — из слов Элены он вывел, что друзья пришли к согласию насчет запуска микрозондов, и только он, все проспавший, может поднять эту тему.

— О каких последствиях речь? Ковры…

— Забудь о коврах! Даже если они так просты, как кажется, мы не знаем, что там есть кроме них. — Крылья Лайслы вибрировали, и блестящие человеческие лица на крыльях, казалось, одобрительно поглядывали друг на друга. — На нейтринных изображениях мы едва достигаем разрешающей способности в метрах и отсчета времени в секундах. И ничего не знаем о малых формах жизни.

— И не узнаем, если тебя послушаемся, — объявил Карпал, бывший глайснер, как всегда, имевший облик человека. Когда Паоло бодрствовал в прошлый раз, Карпал был возлюбленным Лайслы.

— Но мы здесь пробыли только малую часть орфеанского года! Остается еще масса информации, которую можно собрать без вторжения! На берега могут быть выброшены редкие формы океанской жизни.

Элена сухо возразила:

— Точно, редкие… На Орфее ничтожные приливы, низкие волны и очень мало штормов. На берегу все поджарит ультрафиолет, прежде чем мы увидим что-то более полезное, чем в воде.

— Вовсе не обязательно. Ковры кажутся уязвимыми, но другие виды могут быть защищены много лучше, если они обитают у поверхности. Кроме того, Орфей сейсмически активен; по крайней мере, надо обождать, чтобы цунами выплеснул несколько кубических километров воды на берег, и посмотреть, что тогда объявится.

Паоло улыбнулся — о цунами он не подумал. Может быть, стоит и подождать.

— Что мы потеряем, обождав несколько сотен местных лет? — стояла на своем Лайсла. — И уж самое малое, соберем базисные данные о сезонных изменениях климата, сумеем пронаблюдать аномалии, бури и землетрясения — вдруг обнаружится что-то замечательное…

Несколько сотен местных лет? То есть несколько земных тысячелетий?! Паоло перестал сомневаться. Если бы ему захотелось обитать в геологическом времени, он мог перейти в полис Лоханд, где «Орден умозрительных наблюдателей» изучал эрозию земных гор за субъективные секунды. А Орфей висел внизу — прекрасная головоломка, ждущая разрешения. И Паоло ответил:

— Но если там нет ничего «замечательного»? Мы не знаем, насколько редка жизнь — во времени или в пространстве. Эта планета драгоценна, а время уходит сквозь пальцы. Неизвестно, как быстро эволюционирует жизнь на Орфее, целые виды могут появиться и исчезнуть, пока мы размышляем: стоит ли собирать информацию. Ковры могут вымереть прежде, чем мы узнаем о них хоть самую малость. Вот это будет потеря!

Но Лайсла стояла на своем:

— А если мы навредим экологии Орфея. Или его культуре. Это будет уже не потеря. Это будет трагедия.

Прежде чем ответить, Паоло ассимилировал все хранилище передач от своего земного «я» — почти за триста лет. Ранние передачи содержали подробные мысленные привои, и теперь было приятно ощутить предстартовое волнение эмигрантов, видеть тысячи высеченных из астероидов микроскопических кораблей, уходящих в пламенных вспышках с орбиты вокруг Марса. Потом начались обычные прозаические дела: Элена, банда, бесстыдные сплетни, текущие исследовательские проекты Картер-Циммермана, слухи о разногласиях между полисами, не вполне циклические перемены в искусствах (перцептуальная эстетика[13] вновь одерживает победу над эмоциональной… хотя полисы Валладас и Кониши берутся соединить обе системы).

После первых пятидесяти лет его земное «я» начало сворачивать сообщения; ко времени гибели фомальгаутского клона послания превратились в простые аудио-видеомонологи. Паоло не был удивлен. Все правильно: они разделились, а чужим людям мысленные привои не посылают.

Большинство передач адресовалось всем кораблям без исключения. Однако 43 года назад его земное «я» отправило особое послание клону, летящему к Веге.

«Новый лунный спектроскоп, построенный в прошлом году, только что уловил четкие признаки воды на Орфее. Если модели верны, там вас ждут обширные океаны умеренного пояса. Итак, удачи».

Видеоряд показал куполы спектроскопа, вздымающиеся над скалами обратной стороны Луны; спектральные диаграммы Орфея; набор моделей планеты. Затем — основной текст:

«Возможно, это покажется странным: столько трудов, чтобы разглядеть тень того, что вы увидите воочию, и очень скоро. Это трудно объяснить. По-моему, причиной здесь не ревность и даже не беспокойство. Просто потребность в независимости.

Возобновился старый спор: нужно ли нам перестроить свои сознания, чтобы справляться с межзвездными расстояниями? Одно-единственное «я» охватывает тысячи звезд — без клонирования. Между ментальными событиями проходят тысячелетия. Локальные сообщества работают над бессознательными системами».

К этому прилагались доводы «про» и «контра»; Паоло прочел резюме:

«Не думаю, однако, что эта идея получит особую поддержку — новые астрономические проекты служат ей противоядием. Надо смириться с фактом: мы отстали… и потому цепляемся за Землю — смотрим во Вселенную, но крепко вросли в свою почву.

И все-таки я продолжаю спрашивать себя: куда мы двинемся? История не может нас вести. Устав К-Ц говорит: «Понимай и уважай Вселенную» — но какую? В каком масштабе? С помощью каких чувств и какого разума? Мы можем стать кем угодно — будущими галактическими гномами, например. Можем ли мы пойти на это, не потеряв себя? Телесные люди сочиняли фантазии насчет инопланетян, прибывающих, чтобы завоевать Землю, украсть наши «бесценные» ресурсы, вывезти их, чтобы не было «соперничества»… словно у рас, способных на такие путешествия, не достанет возможностей, или мудрости, или воображения на то, чтобы отвергнуть животные побуждения. «Завоевание галактики» — вот чем занялись бы бактерии, заполучив космические корабли; ничего лучшего они бы не знали, и не имели бы иного выбора.

У нас прямо противоположное состояние: огромная возможность выбора. Поэтому — а не только для того, чтобы снять с себя заклятье антропокосмизма — нам надо найти иную жизнь. Найти инопланетян, перед которыми стояли те же решения, найти иных, которые поняли, как надо жить, в кого превращаться. Нам надо понять, что это значит — жить во Вселенной».

Паоло разглядывал скверные нейтринные изображения ковров, продвигающиеся мелкими судорожными движениями вокруг его двенадцатигранной комнаты. Над ним плыли неровные, лохматые прямоугольники — «детеныши» большого лохматого прямоугольника, минуту назад разделившегося на двадцать четыре части. Моделирование показывало, что под воздействием океанских течений ковры могут разрываться, достигнув критического размера. В таком чисто механическом создании колоний — если гипотеза верна — было мало общего с жизненным циклом настоящих организмов. Огорчительная картина. Паоло привык получать поток сведений обо всем, что его интересовало, и вот эмигранты совершили великое открытие, но он видел только призрачные монохромные изображения. Невыносимо!

Он взглянул на схему нейтринных детекторов, стоявших на зондах; здесь не было возможностей для усовершенствования. Атомные ядра детекторов приведены в нестабильное высокоэнергетичное состояние и удерживаются в нем гамма-лучами прецезионных лазеров. Изменений нейтринного потока на одну десятую — пятнадцатую долю достаточно, чтобы поднять уровень энергии и нарушить баланс. Но ковры отбрасывают такую слабую тень, что едва заметны при максимальном разрешении.

— …Ты проснулся, — проговорил Орландо Венетти.

Паоло повернулся. Отец стоял рядом; он выглядел как пышно оде--тый человек неопределенного возраста. Орландо был существенно старше Паоло и не упускал случая поиграть в патриарха даже теперь, когда разница в возрасте была меньше двадцати пяти процентов.

Паоло выдворил ковры из комнаты во внешнее пространство за пятиугольным окном и принял отцовскую руку. Та область сознания Орландо, что была сцеплена с сознанием Паоло, выражала радость по поводу его выхода из гибернации; она любовно вспоминала общие переживания и надеялась, что гармония между отцом и сыном сохранится на будущее. Приветствие Паоло было таким же: заботливо выстроенное «разоблачение» его эмоционального состояния. Больше ритуал, чем акт общения, но Паоло возводил такие барьеры даже перед Эленой. Никто не открывается полностью перед другой личностью — разве что оба хотят слиться навсегда.

Орландо кивком показал на ковры и заметил:

— Надеюсь, ты усвоил, как это важно.

— Ты же знаешь, что усвоил, — сказал Паоло, хотя и не включил этого в свое приветствие. — Первая инопланетная жизнь!

«К-Ц опередили роботов Глайснера — наконец-то!» — наверное, так отец воспринимает эту ситуацию. Роботы первыми достигли Альфа Центавра и планет вне Солнечной системы.

— Вот такой крючок и нужен, чтоб изловить граждан маргинальных полисов, — сказал Орландо. — Тех, кто не совсем впал в солипсизм[14]. Это их встряхнет. А как думаешь ты?

Паоло пожал плечами. Земляне-сверхлюди вольны заниматься всякой чепухой, если им нравится; это не мешает Картер-Циммерману исследовать физическую вселенную. Но Орландо было мало посрамить глайснеров, он со страстью ждал времени, когда культура К-Ц станет основной на Земле. Любой полис может увеличить свое население за микросекунду в миллиард раз, если пожелает сомнительной чести — превзойти числом все остальные. Привлечь других граждан к миграции труднее, а подбить их на переделку своих местных уставов еще сложнее. У Орландо была миссионерская жилка, он хотел, чтобы все полисы разобрались в своих ошибках и вместе с К-Ц двинулись к звездам.

— Эштон-Лаваль вывел разумных существ. Я не слишком уверен, что известие о гигантских водорослях вызовет на Земле бурю восторга, — ответил Паоло.

Его отец ядовито возразил:

— Эштон-Лаваль столько раз принимался за свое так называемое «эволюционное» моделирование, что мог сотворить любые чудеса за последние шесть дней. Они там захотели говорящих рептилий, и — оп-ля! — получили говорящих ящериц. Но и в нашем полисе есть сверхлюди, сами себя модифицировавшие, и они дальше от нас, чем творения Эштон-Лаваля.

Паоло улыбнулся.

— Очень хорошо. Забудь об Эштон-Лавале. Но забудь и о маргинальных полисах. Наше решение — ценить физическую Вселенную. Именно такой выбор нас характеризует, и он столь же случаен, как любой другой выбор ценностей. Почему ты не хочешь это признать? У нас — не Единственный Верный Путь, по которому следует подгонять инакомыслящих.

Он понимал, что спорит отчасти ради самого спора — сам он отчаянно хотел бы доказать несостоятельность антропокосмистов, но всегда втягивался в споры с Орландо. Почему? От страха оказаться всего лишь клоновой копией отца и ничем более? Вопреки полному отсутствию унаследованной памяти о событиях, вероятностному вкладу отца в его онтогенез[15] и совсем другим алгоритмам, на которых построено его сознание?

Орландо сделал приглашающий жест — половина изображений ковров вернулась в комнату — и спросил:

— Ты проголосуешь за микрозонды?

— Конечно.

— Теперь все зависит от этого. Неплохо начинать с дразнящей картинки, но если мы вскоре не покажем детали, интерес к этому на Земле в два счета пропадет.

— Пропадет интерес? Да ведь только через пятьдесят четыре года мы узнаем, обратили ли на это хоть немного внимания.

Орландо разочарованно и покорно смотрел на сына.

— Если ты не заботишься о других полисах, подумай о К-Ц, — буркнул он. — Это поможет нам, укрепит нас. Мы обязаны извлечь из этого максимум возможного.

Паоло был ошеломлен.

— Но у нас есть устав! Зачем нам укрепляться? Ты говоришь так, будто полису что-то угрожает.

— Как по-твоему, что будет, если мы найдем тысячу безжизненных планет? Думаешь, устав не изменится?

Паоло не продумывал такой сценарий будущего и ответил не сразу.

— Возможно, изменится. Но из всех К-Ц, где переделывали устав, некоторые граждане уходили и основывали новые полисы на прежний лад. Для начала есть мы с тобой. Можем назвать свой полис Венетти-Венетти.

— После того, как половина твоих друзей отвернется от физического мира? И Картер-Циммерман после двух тысяч лет ударится в солипсизм? И при этом ты будешь счастлив?

Паоло рассмеялся.

— Но… пока таких бедствий не предвидится, верно? Мы нашли жизнь. Очень хорошо, я согласен: это укрепит К-Ц. Эмигранты могли «сгинуть»… но, к счастью, все удалось. Я рад, я горд. Ты это хотел услышать?

— Ты слишком многое принимаешь на веру, — кисло произнес Орландо.

— А ты слишком заботишься о том, что я думаю. Я — не твой… наследник.

Орландо принадлежал к первому поколению, сканированному с живых тел, и долго не мог воспринять простой факт: само понятие поколения потеряло свой древний смысл.

— Ты не нуждаешься в том, чтобы я от твоего имени защищал будущее К-Ц, — отрезал Паоло. — Или будущее сверхчеловечества. Ты сам на это способен.

Орландо выглядел уязвленным — сознательно надетая маска, однако под ней все еще что-то крылось. Паоло ощутил укол жалости, но гордость не позволяла взять эти слова обратно. Отец подвернул обшлага красно-золотых одежд и повторил, исчезая из комнаты:

— Ты слишком многое принимаешь на веру.

За стартом микрозондов наблюдала вся банда, явилась даже Лайсла — правда, она надела траур, приняв вид гигантской темной птицы. Карпал нервно ерошил ее перья. Герман явился в виде членистой гусеницы на шести человеческих ногах с локтями вместо коленей; временами он сворачивался в диск и катался по балкам спутника Пинатубо. Паоло и Элена все еще говорили в унисон — они только что занимались любовью. Герман перевел спутник на низкую орбиту, прямо под один из зондов-разведчиков, и изменил масштабность всего окружения, так что нижняя поверхность зонда, утыканная аналитическими модулями и корректирующими двигателями, казалась замысловатым планетным ландшафтом, закрывающим половину неба. Атмосферные капсулы — керамические, каплевидные, по три сантиметра в длину — выстреливались из стартовых труб, проносились мимо, подобно камушкам, и исчезали во тьме, не пролетев и десяти метров. Все происходило аккуратно и точно, хотя отчасти было изображением действий в реальном времени, а отчасти — экстраполяцией. Паоло думал: «Мы вполне могли бы устроить чистую имитацию… и притвориться, что падаем вместе с капсулами». Элена взглянула на него виновато-предостерегающе и мысленно возразила: «Ага, но зачем тогда вообще их отправлять? Почему бы просто не изобразить океан Орфея, набитый разными формами жизни? И не изобразить заодно всех эмигрантов?». В К-Ц еретичество не считалось преступлением, никого еще не изгоняли за нарушение устава. Однако временами пытались классифицировать все акты имитации, и это ощущалось, как ходьба над пропастью по канату: акты, которые способствуют пониманию физической вселенной (хорошо); акты, которые попросту удобны, дают отдохновение, эстетичны (приемлемо); и те, что служат основой для отказа от реальности (пора подумать об эмиграции).

Голосование о запуске микрозондов закончилось: 72 процента «за», то есть перекрыто требуемое большинство в три четверти; пять процентов не голосовали. (Дело в том, что граждане, созданные после прибытия на Вегу, не допускались к голосованию… в Картер-Циммермане никто и помыслить не мог о подтасовке — Боже упаси!) Паоло удивил такой малый перевес: он слышал только одно правдоподобное объяснение того, как микрозонды могут причинить вред. Интересно, нет ли у проголосовавших против другой, скрытой причины, не имеющей отношения к экологии или гипотетической культуре Орфея? Например, желания и впредь наслаждаться неразрешимостью загадок планеты. Он с некоторой симпатией относился к таким порывам, но куда выше ценил предстоящее удовольствие наблюдения за жизнью Орфея, за ее эволюцией.

Лайсла сказала несчастным голосом:

— Моделирование эрозии береговой линии показывает, что на северо-запад Лямбды в среднем каждые девяносто орфеанских лет накатываются цунами. — Она продемонстрировала данные; расчеты казались достоверными, но теперь в них был только академический интерес. — Мы могли бы и подождать, — настойчиво повторила она.

Герман помахал ей своими глазами-стебельками и спросил:

— Берега, покрытые органическими остатками, да?

— Нет, но условия едва ли…

— Никаких оправданий! — Герман всем телом обвился вокруг балки и радостно задрыгал ножками.

Он принадлежал к первому поколению и был даже старше Орландо — его сканировали в конце XXI века, до того, как образовался Картер-Циммерман. Но за столетия Герман вымел из себя почти все конкретные воспоминания и десятки раз перестроил свое «я». Однажды он сказал Паоло: «Понимаешь, я думаю о себе, как о собственном пра-правнуке. Смерть не так уж плоха, если наращивать ее постепенно. Точная копия бессмертия…».

— Все пытаюсь вообразить, что будет, если другой клон К-Ц натолкнется на что-нибудь поинтересней — вроде существ, роющих ходы в земле, как черви, — пока мы изучаем эти плоты из водорослей, — сказала Элена. Сегодня она облеклась в тело более стилизованное, чем всегда: человеческое, но бесполое, безволосое и гладкое, с невыразительным лицом гермафродита.

— Если они роют ходы в земле, то где они были последние две тысячи лет? — спросил кто-то.

Паоло ответил со смехом:

— Вот именно! Но я знаю, о чем ты думаешь: нашли первую инопланетную жизнь, а она, похоже, разумна не более, чем водоросль. Но заклятье все-таки снято. Находим водоросли каждые двадцать семь световых лет. Может, нервная система найдется через пятьдесят? А разум — через сто?

Он умолк, внезапно осознав, что чувствует Элена: лучше бы не просыпаться, если первая инопланетная жизнь оказалась не тем, чего бы хотелось. Он предложил ей мысленный привой, выражающий приязнь и поддержку — она отказалась и проговорила вслух:

— Мне нужно войти в четкие границы, прямо сейчас. Хочу сама этим заняться.

— Понимаю.

Он разрешил неполной модели Элены, созданной, когда они занимались любовью, исчезнуть из его сознания. Модель не имела разума и уже не была связана с прототипом, но сохранять ее теперь, когда Элена пожелала самостоятельности, было бы в некотором роде проступком. Паоло серьезно относился к близости с женщинами. Его прежняя любовница попросила, чтобы он удалил из себя все, что о ней знал, и Паоло это сделал. Теперь он помнил о ней только одно: она попросила ее забыть.

— Падают на планету! — объявил Герман.

Паоло взглянул на панораму, демонстрируемую разведчиком; там были видны первые капсулы, раскрывающиеся над океаном и выпускающие микрозонды. Специальные крошечные устройства превращали керамические оболочки зондов (а затем и себя) в двуокись углерода и несколько простых веществ — только тех, что содержались в дожде микрометеоритов, непрерывно падающем на поверхность Орфея. Зонды не должны ничего передавать: закончив сбор информации, они будут всплывать на поверхность и модулированно менять свой коэффициент отражения в ультрафиолете. А зонды-разведчики должны будут их отыскивать и считывать послания — прежде, чем микрозонды уничтожат себя так же основательно, как это делали капсулы.

— Это надо отпраздновать! — воскликнул Герман. — Я отправляюсь к Сердцу. Кто со мной?

Паоло взглянул на Элену. Она покачала головой и ответила:

— Иди с ним.

— Не передумаешь?

— Нет. Уходи. — Ее кожа приобрела зеркальный блеск, на застывшем лице отражалась поверхность планеты. — Я в порядке. Просто нужно время, чтобы все продумать. В одиночестве.

Герман обвился вокруг балок спутника, растягивая свое змеевидное тело, поигрывая ножками и крича:

— Двинули, двинули! Карпал! Лайсла! Давайте праздновать!

Элена исчезла. Лайсла иронически фыркнула и тоже удалилась, хлопая крыльями в космической пустоте — в насмешку. Паоло и Кар-пал смотрели, как Герман становится все больше и движется все быстрее — рывок, он весь вытянулся и обмотался вокруг рамы спутника. Паоло сделал свои ступни немагнитными и отлетел в сторону. Карпал последовал за ним. Тогда Герман сжался, как удав, и разломал спутник.

Некоторое время они парили в пустоте: две человекоподобные машины и гигантская гусеница, окруженные тучей вращающихся обломков — нелепый набор воображенных предметов, сияющих в свете настоящих звезд.

В Сердце, как всегда, была толпа; оно стало больше с тех пор, как Паоло был здесь в последний раз, хотя Герман и сжался до своих исходных размеров. Компания принялась искать подходящее место, чтобы впитать в себя здешнюю атмосферу. Огромная мускульная камера вверху сходилась куполом, влажно отблескивала, пульсируя в такт музыке. На Земле Паоло навещал искусственные среды других полисов; чаще всего они создавались только как обрамления, для восприятия людей со сходными эмоциями. Он не понимал, в чем привлекательность общения с большими группами чужаков. Древняя социальная иерархия могла быть в чем-то неправильной — нелепо пытаться создавать добродетель из ограничений, навязывать их умам, прикованным к плоти, — но сама идея массовой телепатии как формы отказа от себя казалась Паоло нелепой… даже в некотором роде архаичной. Несомненно, людям пошла бы на пользу хорошая порция внутренней жизни других людей, это мешало бы им порабощать друг друга, но любой цивилизованный сверхчеловек может уважать и ценить своих сограждан, не становясь ими в буквальном смысле слова.

Они отыскали подходящее место и сделали себе мебель, стол и два стула — Герман решил стоять, и пол раздвинулся, освобождая ему пространство. Паоло оглядывался, выкрикивал приветствия тем, кого узнавал по виду, но не стал идентифицировать излучение остальных присутствующих. Здесь можно было встретить кого угодно, однако не хотелось тратить время на обмен любезностями со случайными знакомыми.

— Я ознакомился с информацией от самых достойных обсерваторий; это мое противоядие от помешательства на Веге, — сказал Герман. — Странные вещи творятся вокруг Сириуса. Мы видели гамма-лучи от электронно-позитронной аннигиляции, гравитационные волны… непонятные горячие пятна на самом Сириусе… — Он повернулся к Карпалу и невинным голосом спросил: — Как по-твоему, что собираются делать эти самые роботы? Ходят слухи, что они хотят стащить с орбиты «белого карлика»[16] и использовать его как часть гигантского корабля.

— Никогда не слушаю болтовню, — отрезал Карпал.

Паоло знал, что он неизменно выступает как верная репродукция своего человекоподобного глайснеровского тела, а его разум всегда сохраняет форму психологического прототипа, хотя и отделился от тела пять поколений назад. Чтобы оставить своих и примкнуть к К-Ц, требовалась изрядная отвага; роботы ни разу не пригласили его обратно.

— Имеет ли значение, что они делают, куда направляются и как туда попали? — спросил Паоло. — Места более чем достаточно для всех. Даже если они затмят наших эмигрантов, даже явятся на Вегу, мы можем изучать Орфей вместе, разве не так?

На карикатурном лице Германа-гусеницы появилось потешное выражение тревоги: глаза расширились и разъехались в стороны. Он объявил:

— А если они утащат «белого карлика»! А потом еще вздумают строить сферу Дайсона[17]! — Он наклонился к Карпалу. — Тебя ведь уже не тянет к звездной инженерии, а?

— К-Ц использовал несколько мегатонн астероидного материала Веги. Результат неудовлетворительный, — сухо отозвался Карпал.

Паоло попытался сменить тему разговора.

— Кто-нибудь слышал что-то с Земли за последнее время? У меня ощущение, что я отключен.

Последнее послание, которое он получил, было просто-таки древнее.

— Ты мало потерял: со времени новых наблюдений, когда нашли признаки воды, все толкуют насчет Орфея, — ответил Карпал. — Там больше волнуются из-за гипотетической жизни, чем мы, знающие, что жизнь есть. Но они полны надежд.

Паоло засмеялся.

— Верно. Мое земное «я» как будто надеется, что эмигранты найдут развитую цивилизацию, полную ответов на все вопросы бытия сверхчеловечества. Смешно: мудрые вселенские советы от водорослей…

— А вы знаете, что после старта поднялась волна эмиграции из К-Ц?

Эмиграция и самоубийства, — сказал Герман. Он перестал крутиться и вертеться, стоял почти спокойно (редкий признак серьезности). — Подозреваю, это поставило на первое место астрономическую программу. Она вроде бы пресекла панику, по крайней мере, на некоторое время. Земной К-Ц обнаружил воду раньше всех эмигрантских клонов, и когда там узнают, что мы нашли жизнь, то почувствуют себя участниками открытия.

Паоло ощутил беспокойство. Эмиграция и самоубийства… Не из-за этого ли Орландо был столь мрачен? Неужто разыгрались надежды после трехсот лет ожидания?

Взволнованное жужжание растеклось по залу, тон разговоров внезапно поднялся. Герман благоговейно прошептал:

— Всплыли первые микрозонды. Уже пошла информация.

Сердце не было мудрецом, но у него хватало ума на то, чтобы ловить желания хозяев. Хотя все могли самостоятельно подключиться к библиотеке, музыка оборвалась и под потолком появилось гигантское табло с резюмирующей информацией. Паоло пришлось вытянуть шею, чтобы ее рассмотреть — неизведанное ощущение.

Микрозонды с высоким разрешением зарисовали один из ковров. Как и ожидалось: неровный прямоугольник, несколько сотен метров в длину, однако нейтринная томограмма двух-трехметрового участка показала изысканное, сложного строения полотнище, тонкое, как слой эпидермиса, но покрытое замысловатыми пространственными завитками. Паоло обратился к общей информации: весь ковер совершенно ровный, хотя и выглядит неаккуратным. Ни разрывов, ни соединений, просто его полотнище изгибается так, что кажется в десять тысяч раз более толстым, чем на самом деле.

Отдельная картина показывала микроструктуру, начиная с края ковра; зонд медленно двигался к середине. Паоло несколько секунд рассматривал молекулярную диаграмму, прежде чем смог понять ее смысл.

Ковер не был колонией одноклеточных существ. Не был и многоклеточным организмом. Он оказался одной молекулой, двухмерной, весом в 25 000 000 килограммов. Гигантское полотнище полисахарида, сложной смеси из связанных сахаров — пентозы и гексозы — с боковыми цепочками алкилов и амидов[18]. Немного похоже на оболочку растительной клетки — только этот полимер много прочнее целлюлозы, а поверхность на двадцать порядков больше.

— Надеюсь, капсулы были безупречно стерильными, — заметил Карпал. — Земные бактерии сожрали бы это с восторгом. Огромный углеводный пирог, притом беззащитный.

Герман обдумал это и проговорил:

— Возможно… Если только в бактериях есть ферменты, способные отгрызть кусочек — в чем я сомневаюсь. Но вряд ли мы об этом узнаем: если даже на поясе астероидов остались споры от прошлых экспедиций, все корабли эмигрантов в пути были дважды проверены на стерильность. Мы не завезли оспу в эту Америку.

Паоло все еще изумлялся:

— Но как эта штука создается? Как она… растет?

Герман, успевший посоветоваться с библиотекой, ответил:

— Края ковра катализируют его рост. Полимер апериодический, нет ни одного компонента, который бы регулярно повторялся. Но как будто есть примерно двадцать тысяч базисных структурных групп, различных полисахаридов, составляющих кирпичики…

Паоло видел их: длинные связки переплетенных цепочек, пронизывающих ковер по всей его толщине — двести микронов; в каждой были кубические образования, сцепленные тысячами связей с четырьмя соседними группами.

— …Даже на такой глубине океан полон радикалов[19], созданных ультрафиолетовым излучением. Каждая структурная группа превращает их в полисахариды и строит очередную структурную группу.

Паоло снова заглянул в библиотеку — посмотреть на модель этого процесса. Центры катализа, разбросанные по поверхности групп, удерживали радикалы достаточно долго для образования связей между ними. Некоторые простые сахара сразу включались в полимер; другим позволялось плавать в растворе одну-две микросекунды — пока не понадобятся. На этом уровне использовалось лишь несколько основных химических ходов, но молекулярная эволюция и должна была начать свой путь от нескольких случайных точек автокатализа, чтобы дойти до двадцати тысяч самовоспроизводящихся структур. Пока «структурные группы» плавали з океане подобно свободным молекулам, «живых форм», в которые они входили, практически нельзя было увидеть. Но соединившись, они стали двадцатью тысячами цветных кусочков гигантской мозаики.

Она поражала воображение. Паоло надеялся, что Элена, где бы она ни была, подключилась к библиотеке. Колония земных водорослей могла быть более «развитой», но в этом первобытном чудище содержалось несравнимо больше информации о вероятности создания жизни. В нем все биохимические роли исполняли углеводы, они были транспортировщиками информации, энзимами, источниками энергии, структурным материалом. На Земле ничто подобное не могло бы выжить, поскольку там есть организмы, питающиеся углеводами, и если бы имелись разумные орфеанцы, они вряд ли отыскали какую-то свою связь с такими странными предшественниками.

Карпал таинственно улыбнулся, и Паоло спросил:

— Что такое?

— Черепицы Вана. Ковры сделаны из черепиц Вана.

Герман снова обскакал Паоло с библиотекой.

— «Ван» — телесный математик XX века. Хао Ван, — сообщил он.

— «Черепицы» — любой набор форм, способный покрыть плоскость. «Черепицы Вана» — четырехугольники с краями разных очертаний, сопрягающимися с краями прилегающих четырехугольников. Можно покрыть плоскость черепицами Вана, если при каждом шаге выбирать правильную черепицу. В случае с коврами — если вырастить правильную.

Карпал кивнул и промолвил:

— Нам надо бы назвать их «коврами Вана» в честь этого математика. Его уравнения обрели жизнь через двадцать три столетия.

Паоло идея понравилась, но он выразил сомнение:

— Будет трудновато получить большинство в две трети. Это малость невразумительное название.

Герман возразил со смехом:

— Да кому нужно твое большинство? Если мы желаем называть их коврами Вана, то и будем называть. В К-Ц используются девяносто семь языков, и половину ввели после основания полиса. Вряд ли нас изгонят, если мы создадим новое наименование.

Паоло согласился, хотя и был слегка обескуражен. По правде говоря, он совсем забыл, что Герман и Карпал фактически не пользуются модернизированной латынью. Все трое распорядились, чтобы их внешние «я» усвоили это наименование и впредь воспринимали слово «ковер» как «ковер Вана», но если они сами будут произносить наименование в разговоре с другими, пусть делают обратный перевод.

Паоло выпил в честь гигантского инопланетного существа — первой формы жизни, встреченной людьми и сверхлюдьми, которая не была с ними в биологическом родстве. По крайней мере, настал конец мысли о том, что земная жизнь уникальна.

Тем не менее пока они не совсем опровергли идеи антропокосмистов. Не до конца. Те утверждают, что человеческое сознание было посевным материалом, из которого выкристаллизовалось пространст-во-время; иными словами, что Вселенная — всего-навсего воплощение человеческих мыслей. Но в этом случае и не нужно находить никаких инопланетян. Антропокосмистов не смутят ковры Вана: они будут настаивать, что эти объекты — наши физические, если не биологические двоюродные братья, неизбежный побочный продукт антропогенеза, физических законов, позволяющих создать жизнь.

Окончательная проверка состоится тогда, когда эмигранты — или роботы Глайснера — найдут абсолютно не родственных людям разумных существ, живущих во Вселенной, созданной якобы человеческой мыслью. Антропокосмисты в большинстве своем считают такую встречу невозможной и заявляют, что иной разум, в отличие от заурядной инопланетной жизни, должен создаваться внутри иной вселенной — поскольку шанс на то, что две неродственные формы мыслящих существ построят одну и ту же физику (и космологию), практически равен нулю, а любая иная биосфера ни в коем случае не породит разума эволюционным путем.

Паоло посмотрел не карту эмиграции и приободрился. Иная жизнь уже открыта, хотя поиск едва начался: еще предстояло обследовать 998 звездных систем. И если результаты окажутся не более доказательными, чем на Орфее — что же, он готов и дальше посылать клоны, готов ждать. Земля ожидала появления разума много дольше, чем четверть миллиарда лет, остающихся до схода Веги с главной последовательности… Но Орфей — не Земля.

Орландо праздновал открытие, совершенное микрозондами, вполне в обычаях первого поколения. Искусственное окружение — сад, залитый солнцем и уставленный столами с яствами, а в приглашениях вежливо рекомендовался полный человеческий вид. Паоло имитировал эту оболочку, надев тело-куклу с большей частью физиологических функций, но разум оставил нескованным.

Орландо представил ему свою новую любовницу Кэтрин; она имела облик высокой темнокожей женщины. Паоло не узнал ее и проверил идентификационный код, который она излучала. Полис К-Ц невелик; оказалось, что однажды Паоло встречался с Кэтрин, но тогда она была мужчиной по имени Сэмюэл, физиком при главном термоядерном устройстве, запускающем все корабли с эмигрантами. Паоло с удивлением понял, что многие гости прибывают к отцу в женском обличье. У основной части граждан К-Ц была принята условная принадлежность к полу; эта манера появилась еще в XXIII веке, и Орландо так старательно навязывал ее сыну, что Паоло не желал ее придерживаться.

«Интересно, — подумал он, — как долго еще просуществует этот обычай».

Они с отцом были одного пола, и потому он видел в отцовской любовнице женщину — вопреки тому, что Кэтрин на самом деле мужчина. Орландо появился в обличье гетеросексуального мужчины, каким его тело и было создано. Сэмюэл тоже сознавал себя мужчиной, и оба могли видеть друг друга как гетеросексуальных женщин. Это был типичный для К-Ц компромисс: никто не вправе отвергнуть старый порядок и полностью отказаться от пола (как принято в большинстве других полисов), но никто не может противиться тому, чтобы в бестелесном виде пол изменялся.

Паоло блуждал от стола к столу, для вида пробовал пищу и скучал по Элене. О коврах Вана разговаривали мало, гости попросту праздновали победу над противниками микрозондов и радовались их унижению — ведь стало ясно, что «вторжение» не нанесло вреда. Страхи Лайслы были напрасны, в океане не оказалось другой жизни, кроме ковров разных размеров. Но Паоло не мог отделаться от мысли, что она и ей подобные боялись не зря.

«Там могло быть все, что угодно, — думал он. — Неизвестные твари, слабые и беззащитные, причем настолько, что мы не смогли бы их сохранить. Нам просто повезло».

Он оказался наедине с Орландо почти случайно — оба спасались от гостей, уйдя в сторонку, на газон.

Паоло спросил:

— Как, на твой взгляд, это воспримут дома?

— Ну, все-таки впервые нашли жизнь, верно? Пусть примитивную. По крайней мере, это поднимет интерес к эмигрантам до того времени, когда отыщется новая инопланетная биосфера. — Орландо, казалось, смирился с тем, что на Земле жаждут каких-то потрясающих результатов и не смогут должным образом оценить открытие. — И химизм совершенно неизвестный. Если бы оказалось, что он основан на ДНК и протеине, то половина земного К-Ц вымерла бы от скуки. Посмотрим в глаза правде: возможности ДНК смоделированы до конца.

Еретическая мысль. Паоло улыбнулся и спросил:

— Полагаешь, если бы природа не придумала чего-то оригинального, у наших людей пошатнулась бы преданность уставу? Иными словами, если бы солипсистские полисы оказались изобретательней, чем Вселенная?

— Именно так.

Некоторое время они шли в молчании, затем Орландо повернулся к сыну.

— Давно хотел тебе сообщить, — сказал он. — Мое земное «я» умерло.

— Почему? Почему он решился?..

Смерть — это самоубийство, другой причины быть не могло, разве что Солнце превратилось бы в «красного гиганта» и выжгло все вплоть до орбиты Марса.

— Почему — не знаю. Либо из-за голосования о доверии к эмигрантам, либо он потерял надежду получить от нас добрые вести, не мог больше выносить ожидания и боялся дурных новостей. О причинах не сообщил. Просто велел внешнему «я» послать сообщение, что это сделано.

Паоло был потрясен. Если клоновая часть самого Орландо погибла от пессимизма, то каковы же настроения у остальных членов земного К-Ц?

— Когда это произошло?

— Примерно через пятьдесят лет после старта.

— Мое земное «я» ничего не сообщило.

— Должен был сказать я, а не он.

— Я так не думаю.

— И ошибаешься.

Паоло смущенно умолк. Как выразить свое горе из-за гибели далекого «я» Орландо — рядом с тем Орландо, которого он считал подлинным? Смерть частички клона была странной полусмертью, событием, которое трудно понять. Земное «я» Паоло потеряло отца; сам отец потерял земное «я». Что это значило для отца? Главной его заботой всегда был земной К-Ц, подумал Паоло и заговорил, выбирая слова:

— Герман сказал, что там поднялась волна эмиграции и самоубийств… когда спектроскопы нашли воду на Орфее. Но если они узнают, что нашли нечто большее, чем воду…

Орландо осадил его:

— Нечего мне объяснять, как и что! Мне самоубийство не угрожает.

Они стояли посреди газона, глядя друг на друга в упор. Паоло перебрал десяток возможных тональностей общения, но ни одна не показалась верной. Можно ручаться: отец отлично знает обо всем, что он чувствует, но к чему это знание может привести? В окончательном виде либо к единству, либо к разрыву. Никаких промежуточных решений.

Но тут Орландо воскликнул:

— Чтобы я убил себя и оставил судьбу сверхчеловечества в твоих руках? Да ты рехнулся, черт тебя побери!

Они захохотали и рука об руку пошли дальше.

Похоже было, что Карпал никак не соберется с мыслями и потому молчит. Паоло хотелось предложить ему мысленный привой спокойствия и собранности, но он был уверен, что друг этого не примет, и спросил:

— Почему бы тебе не выложить все напрямик? Я тебя одерну, если будешь нести чушь.

Карпал недоверчиво оглядел белый додекаэдр и осведомился:

— Ты в этом живешь?

— По временам.

— И это твое основное окружение? Без деревьев, без неба? Без мебели?

Паоло удержался, не повторил одну из наивных, как у робота, шуток Германа.

— Добавлю, когда захочу. Это как… как музыка. Да не расстраивайся ты из-за моего дурного вкуса!

Карпал сделал кресло, грузно уселся и заговорил.

— Хао Ван двадцать три века назад создал сильное уравнение. Рассмотрим последовательность черепиц Вана как информационную ленту машины Тьюринга[20]…

Паоло запросил в библиотеке расшифровку этого термина: «Концептуальный прототип вычислительного устройства в наиболее общем виде, воображаемая машина, пропускающая через себя в обе стороны бесконечную одномерную ленту с информацией, считывающая и вписывающая символы по заданному набору правил».

— …При верном исходном наборе черепиц следующий их ряд будет выглядеть как лента машины Тьюринга после того, как машина выполнила первый шаг вычислений. Очередной ряд — как лента после второго шага и так далее. Для любой машины Тьюринга есть набор черепиц Вана, имитирующий данную машину.

Паоло дружелюбно покивал. Он не слышал о таких оригинальных выводах, но они не были неожиданными.

— Ковры должны ежесекундно проделывать миллиарды вычислений… но то же делают и молекулы воды вокруг них, — сказал он. — Нет физических процессов, при которых не проделывались бы какие-то расчеты.

— Верно. Однако в коврах процессы не совсем такие, как при беспорядочных движениях молекул.

— Может быть, — сказал Паоло. Карпал улыбнулся и не ответил.

— А что? Ты обнаружил схему? Только не говори, что набору из двадцати тысяч полисахаридов в черепицах как раз удалось сложиться в машину Тьюринга для расчета величины «пи».

— И не скажу. То, что они составляют, и есть универсальная машина Тьюринга. Они могут вычислять все, что угодно, в зависимости от информации, с которой начнут. Каждый дочерний фрагмент сходен с программой, вводимой в химический компьютер. Он же исполняет программу.

Дело становилось все любопытней, но Паоло с трудом удавалось себе представить, где у этой гипотетической машины Тьюринга читающая-пишущая «головка». Он хмыкнул и спросил:

— Иными словами, ты говоришь, что любые два ряда отличаются друг от друга только одной черепицей — там, где «машина» делает отметку на «ленте»?

Мозаики, которые он видел, были очень сложными, и между рядами не было ничего общего — даже отдаленно.

— Нет-нет. Для простоты Ван дал примерную схему, в точности похожую на классическую машину Тьюринга… но ковры больше похожи на произвольный набор различных компьютеров с частично совпадающей информацией, причем все работают параллельно. Это же биологическая, а не сконструированная машина, она беспорядочна и фантастична, как, скажем… как геном млекопитающего. На деле там есть математическое сходство с упорядоченностью гена: на каждом уровне я обнаружил сети Кауфмана, и вся система удерживается на гиперадаптивном уровне между пассивным и хаотическим поведениями.

С помощью библиотеки Паоло воспринял и это. По-видимому ковры, подобно земным формам жизни, эволюционно пришли к сочетанию устойчивости и гибкости, которое максимизировало их участие в естественном отборе. Вскоре после формирования Орфея должны были образоваться тысячи химических систем с автокатализом, однако в драматический первый период существования системы Веги химизм и климат изменились, произошел отбор этих систем, и результатом его были ковры. Теперь, после ста миллионов лет относительной стабильности, при отсутствии хищников и соперников, их сложность представляется избыточной, но устойчивость сохранилась.

— Итак, если ковры стали универсальными компьютерами… и им не надо реагировать на сигналы среды… что они делают со всей своей компьютерной мощью?

— Сейчас увидишь, — торжественно ответил Карпал.

Они попали в новую среду и поплыли над схемой ковра, его картой, протянувшейся вдаль, испещренной складками, подобно настоящему ковру Вана, но в то же время сильно стилизованной. Составляющие его «кирпичики» полисахаридов выглядели как квадратные черепицы; с каждого края они были другого цвета. Соприкасающиеся края квадратов имели дополнительные цвета — чтобы было видно комплементарное взаимодействие[21] границ блоков. Карпал пояснил:

— Одной группе микрозондов все-таки удалось проанализировать целый дочерний фрагмент — правда, состав краев, инициирующих жизнь, в основном предположительный, поскольку эта штука росла, пока мы составляли карту.

Он нетерпеливо взмахнул рукой, все лишние детали изображения исчезли, разгладились морщинки и складки. Передвинувшись к рваному краю ковра, Карпал запустил имитацию процесса роста. Паоло смотрел, как мозаика наращивает себя, точно следуя правилам укладки черепицы: без случайных столкновений радикалов, содержащих центры катализа, без неподходящих краев у двух соседних новорожденных «черепиц» — такие ошибки привели бы к дезинтеграции обоих блоков. Все эти случайные, беспорядочные перемещения давали безупречно точные результаты. Затем Карпал повел Паоло вверх, туда, где можно было видеть тонкие структуры — как они сплетаются, перекрывают сложные частицы, подплывающие к растущему краю ковра, как те встречаются, иногда взаимодействуя, иногда проходя сквозь ткань. Подвижные псевдомагниты, квазистабильные волновые образования в одномерном мире… Второе измерение ковра больше походило на время, чем на пространство.

Карпал словно читал мысли Паоло.

— Одно измерение, — сказал он. — Хуже, чем «страна двумерия». Ни математической связности, ни сложности. Какие события возможны в такой системе? Ничего интересного, верно? — Он хлопнул в ладоши, и окружение словно взорвалось. В сенсорном аппарате Паоло мелькнули цветные полосы, сплелись, превратились в светящийся дым. — Скверно. Все происходит в многомерном частотном пространстве. Я ввел уравнения Фурье, разложил край ковра больше чем на тысячу составляющих, и обо всех информация независимая. Здесь мы имеем узкий срез, пласт всего шестнадцати измерений — но приспособленный для демонстрации важнейших компонентов и максимума деталей.

Паоло совершенно растерялся, не понимал, где он; его обвила дымка непонятного цвета. Воскликнул:

— Ты настоящий глайснеровский робот! «Всего шестнадцать измерений»! Как тебе это удалось?

Карпал обиженно ответил:

— Почему, на твой взгляд, я присоединился к К-Ц? Думал, что вы, люди, более гибки.

— То, что ты делаешь… — заговорил Паоло и осекся. Как это назвать? Ересью? Но такого понятия нет. Официально нет. — Ты показывал это еще кому-нибудь?

— Конечно, не показывал. О ком ты подумал? О Лайсле… или даже о Германе?

— Хорошо. Я умею молчать. — Паоло вызвал свое внешнее «я» и переместился в додекаэдр. Заговорил, обращаясь к пустому помещению: — Как мне к этому относиться? Физический мир имеет три пространственных измерения плюс время. Граждане Картер-Циммермана обитают в физическом мире. Игры со многими измерениями — занятие солипсистов.

Уже когда он произносил эти слова, то понял, как напыщенно они звучат. Чистое доктринерство, а не следование моральному принципу. Но ведь с этой доктриной он прожил двадцать столетий…

Карпал был скорее изумлен, нежели обижен.

— Я предложил единственный способ разобраться, в чем дело. Разумный путь постижения. Разве ты не хочешь узнать, что такое эти ковры в действительности?

И Паоло поддался на соблазн. Подумал: пойти на то, чтобы оказаться в пласте шестнадцати измерений?! Но ведь пойти не для того, чтобы получить новые впечатления, а чтобы разобраться в реальной физической системе! И никто не будет знать…

Он просмотрел свою упрощенную — не разумную — модель само-предсказания. Вероятность 93 процента, что после мучительных пятнадцати субъективных минут сомнений он согласится. Не стоит заставлять Карпала ждать так долго.

— Ты должен одолжить мне мыслеобразующий алгоритм, — сказал Паоло. — Мое внешнее «я» не разберется, где надо начинать.

Когда это было сделано, он собрался с духом и переместился в окружение Карпала. Секунду там не было ничего, кроме непонятной дымки, такой же, как раньше. Затем все внезапно сформировалось.

Вокруг них поплыли какие-то существа, ветвистые трубочки, похожие на подвижные кораллы. Они были ярко окрашены во все цвета ментальной палитры Паоло — кажется, Карпал попытался впихнуть в модель добавочную информацию, которой и в шестнадцати измерениях не видно… Паоло взглянул на свое тело — все на месте, но вокруг, в тринадцати измерениях, его тело выглядело, как булавочная головка; он поскорее отвел глаза. Его измененной системе восприятия «коралл» представлялся куда более естественным — деревце занимало все шестнадцатимерное пространство, и на нем проступали неясные знаки того, что оно занимает и другие пространства. Не было сомнений, что оно «живое»; во всяком случае, оно казалось куда более живым, чем ковер.

Карпал заговорил:

— Каждая точка этого пространства кодирует некоторый вид квазипериодической модели черепиц. Каждое измерение представляет какую-то ее характеристику, наподобие длины волны, хотя аналогия не точная. Позиция внутри измерения отражает другие качества модели. Таким образом, локализованные системы вокруг нас являются наборами из нескольких миллиардов моделей с широким набором сходных признаков.

Они переместились к стайке формаций, похожих на медуз: вялые гиперсферы с тонкими усиками (более телесными, чем Паоло). Между ними метались крошечные создания, сверкающие, как драгоценные камни. Паоло только теперь заметил, что здесь ничто не выглядит твердым объектом, плывущим в нормальном пространстве: при движении на гиперповерхностях[22] шли мерцающие деформации — видимые процессы распада и восстановления.

Карпал вел его дальше через этот тайный океан. Здесь были спиральные формации, несметные их количества скручивались воедино, затем каждая группа распадалась на десятки осколков и вновь соединялась — не всегда из прежних частей. Были ослепительно многоцветные цветы без стеблей, замысловатые гиперконусы из паутинных пятнадцатимерных лепестков, испещренных гипнотизирующе сложными лабиринтами капилляров. Были когтистые чудища, они корчились, свивая в узлы членистые ножки — это походило на схватку безголовых скорпионов.

Паоло нерешительно предложил:

— Можно дать людям увидеть это в трех измерениях. Достаточно, чтобы понять: здесь есть жизнь. Хотя они и будут сильно потрясены.

Жизнь — но встроенная в случайные расчеты ковров Вана и никак не связанная с внешним миром. Это противоречило всей философии Картер-Циммермана. Если природа создает «организмы» столь же отгороженные от реальности, как обитатели погруженных в себя полисов, то где же привилегированный статус физической Вселенной, где четкое различие между правдой и иллюзией? От эмигрантов ждут добрых новостей триста лет — но как отнесутся на Земле к такому открытию?

— Есть еще одна вещь, которую я должен тебе показать, — проговорил Карпал.

Он называл этих тварей кальмарами — понятно, почему. «Может быть, они — дальние родичи медуз? — подумал Паоло. — Трогают друг друга щупальцами так, что это выглядит вполне чувственно». Но Карпал пояснил:

— Здесь нет никакого подобия света. Мы наблюдаем это в специально созданной системе, не имеющей ничего общего со здешней физикой. Существа получают информацию друг от друга только путем прикосновений; на деле — прекрасный способ обмена сведениями при таком количестве измерений. То, что ты видишь, есть тактильный обмен сведениями.

— О чем?

— Полагаю, просто болтовня. Социальное общение.

Паоло разглядывал клубок щупальцев; они подергивались.

— Думаешь, они разумны?

Карпал широко, удовлетворенно ухмыльнулся.

— В них есть управляющая структура с гораздо большим числом связей, чем в человеческом мозге. Она коррелирует сведения, полученные от оболочки. Я составил ее схему и начал анализировать функции.

Он повел Паоло в другое окружение, демонстрирующее информационную структуру «мозга» так называемого кальмара. К счастью, она была трехмерная и существенно стилизованная — состояла из полупрозрачных цветных блоков с ярлычками, обозначающими мысленные связи. Паоло видел подобные диаграммы сверхчеловеческих сознаний; эта была далеко не такой сложной, но тем не менее пугающе знакомой.

Карпал показал ему другую схему и объяснил:

— Так они ощущают свое окружение. Множество тел кальмаров и туманные сведения о последних положениях нескольких мелких созданий. Обрати внимание, что символы активизируются в присутствии других кальмаров и контактируют с их изображениями. — Он провел пальцем вдоль линии контакта. — Такова упрощенная деталь вот этой полной структурной схемы.

«Полная структурная схема» была набором изображений с ярлычками, указывающими на поиск данных памяти, простые тропизмы[23], ближайшие цели. На главные задачи бытия и поведения.

— У кальмара есть схемы, причем не только тел других кальмаров, но и их мыслей. С успехом или без, но он явно пытается узнать, о чем думают другие. Это не все. — Карпал продвинул палец к другой группе связей, идущих к менее грубой схеме мыслей кальмара. — Он также думает о своих собственных мыслях. Я бы назвал это сознанием, а ты?

Паоло едва смог спросить:

— И ты держал это при себе? Узнал так много и слова никому не сказал?!

Карпал сильно смутился и забормотал:

— Понимаю, я был эгоистом, но расшифровав взаимодействие между элементами черепиц, не смог заставить себя надолго отвлечься, ведь быстро такое не расскажешь, правда? И пришел к тебе потому, что хотел твоего совета — как лучше всего сообщить новости.

Паоло горько рассмеялся.

— Как лучше всего сообщить, что первое инопланетное сознание запрятано в глубинах биокомпьютера? И все, что эмигранты пытались найти, оказалось вот этим? Как лучше всего объяснить гражданам К-Ц, что вместо трехсотлетнего путешествия они могли оставаться на Земле и строить имитационные системы, так мало соотносящиеся с физической Вселенной, как только возможно?

Карпал воспринял его вспышку добродушно.

— Я в основном раздумывал, как им объяснить, что если бы мы не добрались до Орфея и не открыли ковры Вана, у нас не было бы случая сказать солипсистам из Эштон-Лаваля, что все их детально разработанные формы жизни, все экзотические воображаемые вселенные меркнут рядом с тем, что есть здесь, в реальности. И найти это смогли только эмигранты Картер-Циммермана.

Паоло и Элена стояли на краю спутника Пинатубо и наблюдали, как зонд-разведчик нацеливает свой мазер на отдаленную точку пространства. Паоло показалось, что он видит слабое рассеяние микроволн на железистой метеорной пыли. «Неужели разум Элены дифрагирует по всему космосу? — подумал он. — Лучше не думать об этом».

— Когда повстречаешься с моими «я», не побывавшими у Орфея, — сказал он, — ты, надеюсь, дашь им мысленные привои, чтобы они не завидовали.

Она передернула плечами.

— А! Кто знает… Не могу я возиться с моделированием. Но думаю, что сумею. Надо было попросить об этом прежде, чем я себя склонировала. Впрочем, пусть не завидуют. Еще будут планеты куда более странные, чем Орфей.

— Сомневаюсь. Ты серьезно так думаешь?

— Я бы не клонировалась, если бы в это не верила.

Элена не могла изменить судьбу замороженных клонов своего предыдущего «я», но все они имели право на эмиграцию. Паоло взял ее за руку. Луч мазера почти достиг Регулуса, сверкающего ультрафиолетом, но Паоло смотрел на холодный желтый свет Солнца.

В окрестностях Веги эмигранты К-Ц пока что восприняли известие о кальмарах удивительно спокойно. Карпал подал информацию так, что удар удалось смягчить: открытие было сделано только благодаря далекому путешествию сквозь реальную физическую Вселенную. Удивительно, но даже самые консервативные граждане дали себя уговорить. До старта самой неприятной перспективой казалась встреча с «инопланетными солипсистами» — ни с чем более отвратительным эмигранты не могли бы соприкоснуться. Но теперь, столкнувшись со странным фактом, они нашли способ увидеть его в благоприятном свете. Орландо даже объявил: «На такое должны «клюнуть» даже граждане маргинальных полисов. Подумайте только: путешествие сквозь реальное пространство для того, чтобы обнаружить настоящую виртуальную реальность на иной планете! Мы можем пропагандировать это как синтез воззрений двух миров».

Паоло все еще беспокоился из-за Земли, на которой его земное «я» и другие граждане с надеждой ждали подробной информации с Орфея. Смогут ли они, восприняв сообщение о коврах Вана, вернуться в свои искусственные миры, безразличные к физической реальности? Он думал также, будут ли побеждены антропокосмисты. Наверное, нет. Обнаружено иное сознание, но это сознание замкнуто в своем микрокосме, его восприятие себя и окружающего мира не подтверждает нашу трактовку реальности и не противоречит ей. Тысячелетия пройдут, прежде чем К-Ц распутает этические проблемы, связанные с первым контактом… если только ковры Вана и наследственные наборы информации «кальмаров» проживут до тех пор.

Он посмотрел вокруг, увидел величественное сияние галактики, почувствовал, как галактический диск приблизился к нему и пролетел сквозь него. И подумал: может ли эта странная случайная красота быть всего лишь оправданием для тех, кто узрел ее существование? Всего лишь суммой всех ответов на все вопросы, заданные Вселенной людьми и сверхлюдьми — ответов, созданных самими вопросами?

Паоло не мог в это поверить, но вопрос остался без ответа.

До времени.

Перевел с английского Александр МИРЕР

Нэнси Кресс

ЧИСЛО ФАЙГЕНБАУМА

Смотри! Вот существа человеческие, живущие в логове под землей… Подобно нам, они видят только свои или других людей тени, кои огонь костра отбрасывает на стены пещеры.

Платон. «Республика».

Я поднялся с кровати. Дайана растянулась поперек скомканной простыни — улыбка во все лицо, губная помада размазана, толстый живот блестит от пота. Она промурлыкала:

— Здо-орово…

— Это с тобой здорово, — сказал я и повернулся к зеркалу. За моей спиной с кровати призрачно поднялась другая женщина и, улыбаясь, подошла к окну.

— Иди в постельку, Джек, — позвала Дайана.

— Не могу. Надо ехать. Встреча со студентом.

— Вот так новость…

В зеркале я видел, что глаза у нее сузились, рот поджался. Другая женщина засмеялась, отвернулась от окна и тонкой рукой грациозно откинула со лба русый завиток.

Дайана сгребла с лица каштановые волосы и спросила:

— Джек, это не будет дерзостью, если я попрошу, чтобы ты хоть раз после всего этого не убегал от меня? Хоть разочек? — Я промолчал. — Как я должна себя чувствовать, по-твоему? Раз-раз-спасибо, мадам! У нас серьезные отношения, мы вместе почти три месяца, и разве это чересчур — попросить, чтобы после любви ты сразу не…

Я не прерывал ее. Не мог. Дурнота на этот раз была сильная; скоро начнет тошнить. Это из-за секса. Между тем Дайана встала на колени и говорила, говорила… Ее тело красовалось в обрамлении мятых бордовых занавесок, между которыми за окном виднелся облупленный каркасный домик соседа и заросший сорняками двор. Другая женщина стояла в обрамлении розовых шелковых штор, сквозь которые был виден сад с буйно цветущими розами. Она весело послала мне воздушный поцелуй. В ее глазах таилось понимание.

Началась тошнота.

— Ты совсем не понимаешь, что я чувствую, когда со мной обходятся, как…

Пришлось ухватиться за обшарпанный туалетный столик, который здесь был комодиком из полированного вишневого дерева. Передо мной маячило два флакона с парфюмерией: желтый пластиковый со спреем и элегантный, дутого стекла с дорогими духами. Я изо всех сил зажмурился. Призрачная Дайана легкими шагами проплыла к ванной и исчезла.

— Даже не смотришь на меня по-настоящему, когда мы занимаемся любовью и когда…

С закрытыми глазами я побрел к выходу из спальни.

— Дже-ек!

Успел захлопнуть обе двери, внутреннюю и наружную, прежде чем Дайана сообразила метнуться за мной. Так она и осталась в кровати — со своим слезливым гневом и мощными телесами.

На свежем воздухе мне полегчало. Я вел свой старенький «форд эскорт» к университетскому городку, но мерцающая обивка совсем другой, скоростной и великолепно сработанной машины с заглаженными линиями радовала глаз. Голова теперь не кружилась. В общем-то я никогда не обращал особого внимания на окружающих и за долгие годы привык выносить раздвоение всего, что не было особо существенным. Остального избегал. В основном.

Коробка факультетского «Корпуса Эрона Филдинга» торчит над широкой автостоянкой; три его этажа стоят на невысоком холме: ряды деревьев повторяются в горизонтальных полосах кирпича и стекла. Гулкий вестибюль полон студентов, спешащих к своим измученным наставникам, а наверху, на мраморной галерее, школяры напористо обсуждают природу человеческого разума.

Я двинулся по коридору к своей аудитории, одной из тех, что выделены преподающим ассистентам и научным сотрудникам.

Однако дверь в кабинет доктора Фрэнсис Шредер была открыта, и я не смог устоять.

Фрэн сидела перед экраном и работала; я постучал по дверному косяку — исцарапанный металл и призрачный элегантный молдинг. Она подняла глаза и улыбнулась.

— А, Джек! Зайди и посмотри на это!

Я вошел, да так радостно, что даже в глазах защипало. Настоящие, выдающие ее возраст пальцы летали по клавиатуре; гладкие пальцы идеальной Фрэн повторяли их движения. У другой Фрэн белокурые волосы пышнее, но не светлее, чем у реальной. И у той, и у другой они подстрижены одинаково просто, короткой шапочкой. Здесь Фрэн носит очки, однако ярко-голубые, немного запавшие глаза обеих одинаково светятся умом и спокойствием.

Она единственный известный мне человек, который почти таков, каким ему следует быть.

— Это последнее семейство фазовых пространственных диаграмм[24], — сказала она. — Компьютер их только что отработал, я даже не успела сделать распечатку.

Я примостился рядом с ней, взглянул на изображение и заметил:

— По-моему, это выглядит не более беспорядочным, чем предыдущее семейство.

— Добавь — к несчастью. Все то же, все одно и то же.

Она рассмеялась шутке: в теории хаоса не бывает ничего повторяющегося. Фазовые диаграммы были чрезвычайно сложными и всегда иными, если не вмешиваться в процесс. Но не абсолютно хаотичными. Какая-то регулярность все же проглядывалась, только мы ее пока не могли выявить с нашим математическим аппаратом. Не могли найти ключ. Пока не могли.

Идеал, которого никто не видел.

— Мне все кажется, твоя молодая голова может обнаружить то, что я упустила, — сказала Фрэн. — Дам тебе распечатку. Кстати, Питер Соленски опубликовал в Берлине новую работу; тебе стоит ознакомиться. Я нашла ее в Сети и переслала тебе по электронной почте.

Я молча кивнул. Впервые за этот день душа моя наполнилась покоем.

Спокойствие,

Упорядоченность.

Числа.

Фрэн посвятила свою жизнь чистой математике. Ее работы были безукоризненны, но славы не принесли, прошли незамеченными. Последние годы она работала со мной, своим бывшим студентом. Мы погрузились в суровый и строгий мир теории итерированных функций, где результат решения заданного уравнения используется для последующего решения того же уравнения. При таких действиях результат предсказуем: последовательности сводятся к определенному набору чисел. Неважно, какое исходное значение введено в уравнение — при достаточном количестве итераций вы приходите к одному и тому же выражению, называемому аттрактором. Каждое уравнение дает набор аттракторов, которые по мере итерирования сходятся воедино, примерно как домашние голуби слетаются к своей голубятне.

Но только до тех пор, пока вводимое значение не превысит величины, называемой «числом Файгенбаума». Тогда полученные вами последовательности теряют всякую упорядоченность. Нет никакого общего рисунка. Аттракторы исчезают. Поведение самых простых уравнений становится хаотическим. Голуби разлетаются в разные стороны, наугад, слепые и заблудшие.

Или все-таки не слепые?

Фрэнсис (а вместе с ней еще с десяток теоретиков во всем мире) пыталась анализировать этот хаос, классифицировала его. И в какой-то миг ей показалось, что в «полете голубей» и впрямь есть намек на упорядоченность. Хаотический порядок, управляемая беспорядочность. Мы рассмотрели нелинейные дифференциальные уравнения и их аттракторы, где при итерировании значения не сходятся, а расходятся.

Выражения, которые исходно различались на бесконечно малые величины, расходятся все больше, больше и еще больше, продвигаясь к скрытым значениям, вполне уместно именуемым странными аттракторами. Голубей из одной голубятни несет сквозь кажущийся хаос к месту, которое мы можем идентифицировать, но не в состоянии проверить, существует ли оно.

Фрэнсис и я вывели гипотетический набор уравнений для этих идеализированных мест.

Но — только гипотетический.

Что-то было не так. Мы упустили нечто важное, не сумели увидеть его. Оно было, я это твердо знал, но мы не разглядели. Если мы его найдем, будет доказано, что любая физическая система, весьма сильно зависящая от исходных условий, должна иметь странный аттрактор, запрятанный в каком-то месте ее структуры. Необычайно важное открытие для математики хаоса, а отсюда и новые перспективы в гидродинамике, управлении погодой.

И для меня.

Мне нравились поиски этого уравнения. Иногда казалось, что вот оно — мелькнуло перед глазами, спрятанное за текущей работой, почти различимое. Но так бывало нечасто. А правда, о которой я не говорил Фрэн — просто не мог сказать, — была в том, что мне не нужно находить уравнение. А ей это необходимо. Интеллектуальный голод чистой воды, вот что подгоняет ее, истинного ученого.

Я просто хотел мирно и спокойно смотреть вокруг. Жить в том же спокойствии, что годами находил в простых занятиях алгеброй, исчислениях, Булевой логике. В числах, которые не были дублированными структурами, за которыми не лежали другие множества целых чисел, или констант, или дробных размерностей — множества более полные и завершенные, чем они. В математике есть своевольная надменность, но нет теней на стенах пещеры.

Поэтому я просидел рядом с Фрэн перед монитором так долго, сколько потребовалось для распечатки семейства пространственных фазовых диаграмм, потратил время и на их разглядывание, снова заглянул в нашу статью, прочел статью Питера Соленски, и больше у меня не было достойных поводов для того, чтобы оттянуть момент возвращения в материальный мир.

Едва я двинулся к аудитории, к «Введению в теорию множеств», снова подступила тошнота.

Середина октября. Еще два месяца работы с этой группой — дважды в неделю по 90 минут. Иначе не удастся сохранить место ассистента. Не знаю, смогу ли дотянуть. Но лишившись работы, я перестану встречаться с Фрэн.

Тридцать два лица покачивались передо мной; за ними — 32 призрачно мерцающих двойника. Других. Совсем других. Джим Малкахи — угрюмый сутулый парень 18-ти лет с угреватым лицом и смертельной обидой в глазах: его отчисляют. А за ним маячит спокойный, уверенный Джим, ничем не искалеченный, без следов ужасной обиды, из-за которой он не слушал меня и не учился по книгам. Джессика Харрис — типичная отличница, худое личико искажено волнением, переходящим в панику всякий раз, когда она не может чего-то сразу понять. За ней — самоуверенная Джессика, которая в состоянии минуту подождать, разобраться в логике и получить удовольствие от очередного успеха. Шестьдесят четыре лица и 64 предмета обстановки в двух аудиториях, и временами, когда я отворачиваюсь от них к двум грифельным доскам (на идеальной поверхности у меня твердый почерк, а на пыльной и исцарапанной — неровный, кривой), это не приносит облегчения.

«Студенты жалуются, что вы на них не смотрите, когда говорите, — отчитывал меня декан. — Кроме того, не выделяете времени после занятий, чтобы обсудить их трудности».

Он мерцал за своей собственной спиной: мудрый руководитель позади сверх меры загруженного бюрократа.

Никто не задал ни одного вопроса. Никто не остался после занятий. Никто из первых 32-х студентов ничего не сказал о бесконечных множествах, а другие 32 были вне моей досягаемости. Я вышел из аудитории со свирепой головной болью и в коридоре едва не столкнулся со студенткой.

Вдоль стены (здесь грязная штукатурка — там узорная веселая лепнина) стояли кресла для студентов, ожидающих преподавателей, друг друга или дополнительных занятий. Одно кресло на добрую треть перекрывало мою дверь; очевидно, его выдвинула девушка, которая сейчас сидела, наклонив голову, и что-то писала в блокноте. Головная боль у меня была такая, что глаза лезли на лоб. Я ударился коленом об угол кресла (дешевая сосна, растрескавшийся лак — мореный дуб, ручная работа). В глазах прояснилось, но от боли в колене я чуть не взвыл.

— Не хотите ли освободить проход, мисс?

— Извините.

Она даже не подняла голову, продолжая записывать.

— Отодвиньте чертово кресло!

Она рывком передвинулась, не поднимая глаз от блокнота. Кресло грохнуло, звук отозвался болью в черепе. Сидящая рядом с ней другая девушка мило улыбнулась и, словно извиняясь, развела руками.

Я с трудом выдавил:

— Вы ждете меня? Хотите поговорить о занятиях?

— Нет, — буркнула девушка, не подняв головы.

Она так и не посмотрела на меня. Странно, это чересчур грубо даже для самых безнадежных студентов. Пожав плечами, я двинулся вперед, мельком взглянув на лист ее блокнота.

Бумага сплошь исписана числами: таблица биномиального распределения вероятностей при подбрасывании монеты, где переменная «х» соответствовала вероятности «n» выпадений орла, поделенной на вероятность одинакового числа выпадений орла и решки. Колонки аккуратно озаглавлены. Девушка вписывала числа так быстро, как успевала рука у собеседницы, до семи знаков после запятой. Феноменальная память или невероятная способность к быстрому счету?

— Большинству людей это не по силам! — не сдержался я.

— Наблюдение, оскорбление или комплимент?

Я мог видеть только затылки обеих девушек: светлые, прямые и грязные волосы у собеседницы, пушистые золотые волны у другой. Не дождавшись ответа, она сказала:

— Если это все-таки наблюдение, то мой ответ: сама знаю.

Головокружение началось снова.

— Если оскорбление, ответ другой: я не «большинство»!

Мне пришлось упереться рукой в стену, чтобы удержать равновесие.

— А если комплимент, то спасибо.

Коридор пульсировал. Студенты накатывались на меня, все 64, но я должен учить только половину, именно тех, которых я не хотел учить. Ибо они — извращенные и деформированные версии того, чем им следовало быть, и я не могу их учить, потому что презираю их. За то, что они не такие, какими следовало быть. За то, что они лишают меня внутреннего равновесия, тонкого метафизического слуха, сопрягающего реальный мир с идеальным. И уводят от числа Файгенбаума к своим версиям, в которых прекрасное вытесняется буйством хаоса… Я тяжело оперся о стену, глотая воздух. Девушка взглянула на меня, вскочила:

— Эй! Вы в порядке?

У нее было тощее костлявое лицо, слишком широкий рот — и тонкое личико с розовыми благородными губами. Но в основном я видел глаза. Они смотрели с вежливым участием, затем взгляд перешел на стену за моей спиной, вернулся, и тогда по мне, подобно бензиновому пламени, прокатилась судорога. Девушка протянула руку, чтобы поддержать меня, но взгляд ее снова уперся во что-то там, позади — так всегда уходил и мой взгляд, если только я не смотрел в зеркало. Ее неудержимо влекло к тому, чего я никогда не видел: к другому Джеку, мерцающему на фоне стены, к идеальной личности, до которой мне было бесконечно далеко.

— Это действует на тебя как-то иначе, — говорила Майя, сидя за чашкой кофе в студенческой столовой. Вот у меня не бывает тошноты или головокружения. Я просто впадаю в ярость. Так все это дерьмо выматывает!..

Я согласился пойти в столовую только потому, что сейчас здесь не было почти никого. Она сидела напротив меня, а за ней — другая Майя, с прекрасным лицом и зелеными глазами, полными надежды на то, что мы сумеем разделить нашу судьбу, что я, возможно, смогу покончить с ее одиночеством. Но у реальной Майи как будто не было надежды. Она казалась яростной, именно такой, как о себе говорила.

— Джек, в восьми случаях из десяти люди могут перейти в свое идеальное «я» или подойти много ближе, если хоть попробуют, черт их побрал! Они просто слишком ленивые или зачуханные — силы воли этим козлам не хватает!

Я отвел глаза и нерешительно ответил:

— Для меня главное, что это нечестно — такая ноша. Кажется, так. Я вижу идеальное, и это во вред всему, что я всю жизнь хотел сделать.

Кроме математики.

Майя прищурилась и возразила:

— Нечестно? Почему? Плюй на все это, не бери в голову!

— Думаю, это несколько сложнее, чем…

— Нет. Все очень просто. Делай то, что хочешь делать. И не скули!

— Я не…

— Скулишь. Вот что: не позволяй двойному зрению тебе мешать делать все, что захочется. Я не позволяю, и все в порядке!

Взгляд ее излучал свирепую воинственность, но за ее спиной другая Майя смотрела на меня с сочувствием.

— Майя, но я и пытаюсь заниматься тем, чем хочу. Математикой. Диссертацией. Преподаванием.

Не особо-то я хочу этим заниматься, честно говоря…

— Хорошо, — фыркнула она и взглянула поверх моей головы. — Двойное зрение не должно брать над нами верх, если мы против этого.

— Ты встречала еще кого-нибудь вроде нас? — поинтересовался я, спрашивая себя, как выглядит мой двойник, какие качества она может в нем разглядеть.

— Ты первый. Я думала, иных нет.

— Но если нас двое, то могут быть и еще. Предположим…

— Джек, черт побери, хоть взгляни на меня, когда беседуешь!

Я медленно перевел взгляд на ее лицо. На реальное лицо. Рот гневно приоткрыт, вместо глаз — уродливые щелки…

— Прекрати это, дерьмо такое! Прекрати немедленно!

— Не надо браниться, Майя.

— Перестань меня учить! Ты такой же, как…

— Зачем мне смотреть на тебя, если я могу смотреть на нее? — спросил я.

Она вскочила так резко, что опрокинула стул. И ушла. Я закрыл глаза руками, заслоняясь от видимого мира. От всего, что в нем есть.

— Как выглядела эта система до того, как начала расходиться? — спросила Фрэн.

Она держала в руках пространственную фазовую диаграмму, которую я прежде не видел. Глаза Фрэн сверкали. Но что-то нехорошее рисовалось вокруг рта, такое, чего не было у другой, и я настолько удивился, что некоторое время не мог сосредоточиться на диаграмме. Идеальная Фрэн тоже выглядела не так, как вчера. Кожа на ее лице светилась изнутри, словно под бледной мелкопористой поверхностью горел фонарик.

— Не удивляйся вопросу, Джек. Я знаю, какая была система — вот уравнения на столе. Но это выглядит по-иному. Смотри… вот здесь…

Она объяснила, о чем речь. Нелинейные системы с точками, расположенными очень близко друг к другу, имеют свойство расходиться, вплоть до хаотического состояния. Но в этих диаграммах было нечто странное: они были хаотичны, как всегда при странном аттракторе, но с такой бесструктурностью, какой я раньше не встречал. Полностью уловить различие не удавалось. Я спросил:

— Где эти исходные уравнения?

— Вон там. На этом листе… нет, вот они.

— Ты использовала константу Арнфельзера! Зачем?

— Взгляни на уравнения еще раз.

На этот раз я в них разобрался, хотя и не силен в физике элементарных частиц. Джеймс Арнфельзер два года назад получил Нобелевскую премию за работу о поведении электронно-позитронных пар в первые 30 секунд жизни Вселенной. Фрэн всегда интересовалась хаосом мироздания. Я снова посмотрел на диаграммы.

— Ты почти видишь это, правда? Почти видишь…

— Фрэн!

— Ничего страшного, Джек. Просто несварение желудка вдобавок к мышечному напряжению и бессонной ночи. Всю ночь провела над этими уравнениями.

— Сядь, пожалуйста.

— Я в порядке. Честное слово.

Она улыбнулась, и кожа вокруг глаз, изрезанная морщинками, натянулась еще сильней. Но другая Фрэн — за ее спиной — не улыбалась. Ни тени улыбки. Она смотрела на меня, и в моей голове мелькнула сумасшедшая мысль, что сегодня она меня увидела.

— Фрэн, тебе надо к врачу.

— Спасибо, ты очень заботлив, но я здорова. Посмотри, на этой диаграмме…

Они обе, реальная и идеальная, не могли оторваться от чисел. Как наркоманы. А я, то ли из трусости, то ли по доверчивости, оставил их в покое.

— …Ни хрена не понимаю в этом чертовом предмете.

Голос был мужской, тихий, слова ясно различимы, но говорящего нельзя было узнать. Я перестал писать уравнения и обернулся. Тридцать два — шестьдесят четыре лица плавали перед глазами.

— У кого-то есть вопрос?

Молчание. Несколько девушек изучали тетради. Остальные студенты уставились на меня с каменными лицами. Я повернулся к доске и написал вторую часть уравнения.

— …Тупой идиот, он и собаку лаять не научит.

Другой голос. Рука, сжимающая мел, затряслась, но я продолжал писать.

— …Таких нельзя подпускать к кафедре.

На этот раз говорила девушка. Я снова обернулся. Живот свела судорога. Студенты упорно смотрели на меня. Они все в этом участвовали — по меньшей мере молчаливо. Дрожащим голосом я выговорил:

— Если есть жалобы на то, как проводятся занятия, вам рекомендовано сообщать их декану или изложить на официальном разборе курса в конце семестра. А пока что мы должны продолжать работу.

Сказал и поднес мел к доске.

— …Чертов болван ничего не может толком объяснить.

Рука застыла посреди интеграла. Нельзя было заставить ее двигаться. Как я ни напрягался, не мог дописать число до конца.

Хватит. Я медленно повернулся к группе.

Они сидели — кто пригнувшись, кто глупо улыбаясь, кто бессмысленно ухмыляясь. Пустые лица. Тупые лица. Несколько смущенных. Третьеразрядные умишки, думающие только о том, чтобы сдать экзамен, уродливые пустые утробы, которые мы обязаны набивать блистательными работами Максвелла, Больцмана, фон Неймана, Рассела, Арнфельзера. Чтобы они это прожевали и отхаркнули на пол.

И позади них… позади них…

— Убирайтесь, — сказал я.

Сто двадцать восемь глаз широко открылись.

— Слышали, что сказано!

Я понял, что ору во весь голос.

— Вон из аудитории! Вон из университета! Вам здесь не место, это преступление, что вы здесь, вам всем цена пять центов! Пошли вон!

Несколько парней резво двинулись к двери. Девушка в заднем ряду заплакала. Тогда некоторые начали вопить на меня, визжать, но визжали не здесь, вой шел из коридора, из вестибюля — сирена, колокол, за окном была машина скорой помощи, и там несли Фрэн, ее рука с длинными пальцами свисала с носилок и вяло покачивалась, и никто не станет слушать моих объяснений, ведь самое ужасное не то, что она недвижима, а то, что на носилках тихо лежит только одна Фрэн, а не две, как должно быть. Только одна.

На похороны я не поехал.

Забрал последний набор диаграмм, скопировал файлы с компьютера Фрэн и уложил сумку. Прежде чем перебраться в мотель «Утренняя сторона» на 64-м шоссе, оставил послания на автоответчиках Дайаны, декана и хозяйки квартиры.

«Больше не хочу тебя видеть. Это не твоя вина, но так нужно. Прости меня».

«Я отказываюсь от преподавания и научной работы в вашем университете».

«За квартиру заплачено до конца месяца. Возвращаться не собираюсь. Прошу запаковать мои вещи и отправить наложенным платежом моей сестре по указанному адресу. Благодарю вас».

В мотеле я запер дверь на цепочку, достал из пакета две бутылки «Джека Дэниэлса» и поднял стакан, глядя в зеркало. Но тоста не получилось. За него? За того, кто посчитал бы смерть Фрэн случайной и горевал по ней с достоинством и тактом? И считал, что справляться со своими трудностями лучше всего, опираясь на здравый смысл и спокойное понимание того, что с ними никогда и ни за что не совладать? Будь я проклят, если стану за него пить!

— За Фрэн, — сказал я и залпом выпил стакан.

Я лил в себя виски до тех пор, пока не перестал различать другую комнату, маячившую за реальной.

Даже пьяным можно видеть сны.

Я не знал этого. Ждал похмелья, рвоты и благословенного забытья. Пьяной истерики. Боли в сердце, тупой и сверлящей. Но раньше я никогда не пил четыре дня подряд. Думал, во сне боль уйдет, отпустит. И не знал, что будут сны.

Снились числа.

Они плыли под веками, и подпрыгивали, и гнались за мной по темным непонятным равнинам. Преследовали меня с ножами, ружьями, пальбой. Ранили. Среди ночи я встал, мокрый от пота, и потащился в туалет. Меня вывернуло, а числа плавали вокруг, сновали по качающемуся двойному полу. Числа не исчезли. Как и то, что я пытался изгнать из себя пьянством. Сколько ни пил, двойное видение оставалось. Целиком — но я не видел уравнений, и это ранило меня больше, чем гладкий пол, которого я не мог коснуться, тонкие простыни, которых я не чувствовал, авторитетный, уверенный в себе Джек, которым я не был. Возможно, уравнения задели меня сильнее, чем я думал. Уравнения Фрэн.

Возьми константу Арнфельзера. Введи в систему уравнений, описывающих нелинейную динамическую систему…

Фазовые диаграммы. Расходятся, расходятся, разошлись. Небольшие различия между исходными множествами, но получаешь совсем разные множества, получаешь хаос…

Возьми константу Арнфельзера. Используй ее как «r». Пусть теперь «х» равняется…

Небольшие различия между исходными множествами. Две Фрэн, которые различались совсем ненамного, два Джека, которые…

Возьми уравнение Арнфельзера…

Я почти видел это. Но не совсем. Я недостаточно хорош, чтобы видеть. А он… он хорош.

Выпьем-ка еще.

Меня разбудил стук в дверь. Колотили, как отбойным молотком.

— Уходите! — крикнул я. — Мне не нужна горничная!..

От крика отбойный молоток перебрался мне в голову, но стучать в дверь перестали. Зато начали ковыряться в замке.

Я лежал на кровати и ждал, постепенно приходя в ярость. Дверь была на цепочке. Замок поддался, дверь приоткрылась на длину цепочки, и в щель просунулась рука с кусачками. С двумя парами кусачек — реальной и идеальной. Две руки. Я не пошевелился. Если владелец мотеля желает меня заполучить, на здоровье. Или грабитель. Я достиг последнего знака после запятой, плевать мне на все.

Дешевая тонкая цепочка лопнула, дверь распахнулась. Вошла Майя.

— О Господи… Видел бы ты себя, Джек!

Джек валялся поперек кровати, а обе Майи, принюхиваясь, морщили носы.

Я сказал, имея в виду совсем другое:

— Как ты сюда попала, черт побери?

— А ты разве не видел, как я сюда попала?

Она подошла вплотную, все еще рассматривая меня. Что-то шевельнулось в ее лице.

— Майя, уходи.

— Когда захочу, тогда и уйду. Господи, взгляни на себя!

Я попробовал сесть, не смог и закрыл глаза.

— Не думала, что ты на такое способен, — сказала она.

Тон у нее был дурацкий — смесь неведения и тупой женской идеализации этих придурков, «лихих мужчин», — и я снова открыл глаза. Она улыбалась.

— Уйди… отсюда… сейчас же!

— Не уйду, пока не расскажешь, в чем дело. Это из-за доктора Шредер? Я слышала, вы дружили.

Фрэн… Боль возникла снова. И числа.

— Это верно, Джек? Она была твоим другом, а не только руководителем…

Я смог выговорить:

— Она была единственным человеком… кого я знал… таким, каким ему полагалось быть.

— Да? Тогда я тебе сочувствую. Я не такая, какой мне полагается быть, знаю. И ты не такой. Хотя, понимаешь… сейчас ты больше похож на него, чем в университете. Более… настоящий.

Я не мог выставить ее за дверь или заставить умолкнуть; не мог пошевелиться, зная, что от малейшего движения меня вывернет наизнанку. Медленно, очень медленно я поднял руку и закрыл глаза ладонью.

— Джек, не плачь. Пожалуйста, не плачь.

— Я не…

— Не слушай меня, лучше зареви. Почему бы нет, к чертям собачьим? У тебя умер друг. Давай, плачь, если хочется.

И она встала на колени рядом со мной, хоть от меня несло, как от помойки, обвила меня руками, а я плакал, ненавидя себя за это. Потом оттолкнул ее, собрался в кулак, выдрал свое тело из постели и погнал в ванную. Живот пучило, обе комнаты ходили ходуном. К душу я пробрался, упираясь руками в стену.

Вода обрушилась на меня — твердая, холодная, жалящая. Я стоял под душем, пока не началась дрожь, и только тогда понял, что не снял трусы. Согнулся, чтобы их снять, — сущая пытка. Зубная щетка обдирала рот, царапала нервы где-то в голове. Голышом приковылял в комнату; мне было плевать, что Майя еще там. Она вдруг сказала:

— Тело у тебя больше похоже на него, чем лицо.

— Убирайся отсюда.

— Уйду, когда пожелаю. Джек, таких, как мы, больше нет. Во всяком случае, я их не видела. И ты не видел.

Я полез в дорожную сумку, к которой не прикасался четверо суток. За чистым бельем. Майя казалась иной, чем тогда, в столовой: более мягкой, менее колючей… Мне было все равно.

— Мы нужны друг другу, — сказала Майя, и теперь в ее голосе звучала нотка растерянности.

Я не обернулся.

— Джек, ну хоть выслушай меня. Посмотри на меня!

— Вижу я тебя… Вижу. Уходи.

Я натянул одежду; сжав зубы, надел ботинки — завязать не сумел. Заставил себя подойти к Майе.

Она стояла точно в центре комнаты, беспомощно опустив руки, с уродливо перекошенным лицом. За ней грациозно стояла другая Майя, ее поникшее тело выражало глубокую печаль. Но смотрела на меня только одна — реальная.

Я замер.

Раньше они обе смотрели на меня. Со всеми так было: с Дайаной, Майей, Фрэн, деканом, моими студентами. Куда смотрит человек, туда смотрит и его идеальное отражение. Иначе не бывало.

Майя смиренно заговорила; раньше у нее не было такого тона:

— Пожалуйста, не оставляй меня наедине с этим Джеком. Мне… мне нужен ты.

Та, другая, смотрела в сторону, не на меня и не на него. Так на кого же?!

При мало различающихся исходных множествах после повторных итераций получаем резко различающиеся множества. Расхождение, расхождение, хаос… и где-то внутри — странный аттрактор. Способ придать всему этому смысл…

Я увидел пространственные фазовые диаграммы. И уравнения.

— Джек, что с тобой? Джек!

— Погоди, я только… запишу…

Но забыть их я никак не мог. Они были здесь, внятные, отчетливые и совершенные — именно те, что мы с Фрэн отыскивали.

Майя плакала и повторяла:

— Ты не можешь взять и уйти! Нас только двое на всем свете!

Я написал все уравнения и выпрямился. Голова раскалывалась, из желудка поднималась рвота, кишечник сводили спазмы. Глаза так распухли, что я почти ничего не мог рассмотреть. Но видел Майю — она смотрела на меня с испугом и показной отвагой, и видел другую — та на меня вовсе не смотрела. Майя была права: нас только двое на всем свете, соединенных в собственную хаотическую систему. И уравнения, которые я мог видеть, расходились.

— Нет. Не двое, — выдавил я из себя по пути в ванную. — Скоро… из вас двоих останется одна.

Она таращилась на меня, как на сумасшедшего. А что делал другой Джек, один Бог знает. Мне было все равно.

Я пока не публиковал уравнения.

Конечно, в будущем опубликую. Они слишком важны, их нельзя прятать — они подтверждают, что любая физическая система, демонстрирующая весьма сильную зависимость от исходных данных, должна иметь странный аттрактор, скрытый в ее структуре. Эти уравнения позволяют разобраться в хаосе. Но опубликовать такое открытие нелегко, если ты больше не работаешь в приличном университете. Даже если имя Фрэн будет стоять первым.

Можно попросту ввести это в Интернет. Без предисловия коллеги, без охраны авторских прав и комментариев. Ввести в бесструктурную, разбухающую реальность Сети. В конце концов, мне не нужно формального признания. В самом деле, я его не хочу.

Я получил то, чего желал: освобождение. Облики людей, комнат, домов и садов, эти вторые облики оставили меня. Ловлю уголком глаза намеки на них — уменьшенных в размере, на расстоянии, и они постоянно становятся все меньше. Расходятся в направлении своих странных аттракторов.

Майя видит мир по-другому. Когда в мотеле «Утренняя сторона» она говорила, что я, небритый и опухший, больше похож на идеального Джека, это не было комплиментом. Для нее пространственные фазовые диаграммы сходятся. Теперь она едва ли может отличить идеальный образ от реального, так близки эти состояния. И всем улыбается. Людей она притягивает, как магнит, и относится к ним, будто их реальные «я» равны идеальным.

На сегодняшний день.

Ведь ключевая характеристика хаотических систем — то, что они изменяются непредсказуемо. Не так непредсказуемо, как в «уравнениях Шредер», но вполне заметно. Если вы достигаете области над числом Файгенбаума, множества сходятся или расходятся хаотически. Возможно, завтра Майя увидит что-то иное. Или я увижу.

Представления не имею, на что тогда глядела идеальная Майя — в мотеле, когда она смотрела в сторону, не на меня и не на идеального Джека. Если ты не тень на стене пещеры, а подлинный идеал, то каким будет твое следующее состояние?

Не хочу этого знать. Впрочем, неважно, хочу я или нет. Если эта форма жизни обретает бытие, она живет, и мы можем только гнаться за ней по хаосу логовищ, лабиринтов и пещер, пытаясь на миг запечатлеть ее числами, пока наши сегодняшние состояния удаляются от того, что мы знаем, уходят в неизвестность, которой я не могу себе представить — да и не хочу.

Впрочем, конечно, и это может измениться.

Перевел с английского Александр МИРЕР

ВИДЕОДРОМ

ИЗОБРЕТЕНИЯ ПО ЧУЖИМ ПАТЕНТАМ?

На примерах литературной фантастики любят показывать, как научные и технические идеи, рожденные воображением писателя, превращаются в реальность. Лавры провидцев увенчивают не только седые головы Жюля Верна и Уэллса, но и чело наших современников, работающих в жанре «твердой» НФ. Ну а можно ли сказать что-то подобное о деятелях кино? Ведь вспоминая фильмы, посвященные научным открытиям, мы, по сути дела, воздаем должное эвристическим находкам все тех же писателей, чьи идеи были перенесены на экран…

«ОРУЖИЯ ЛЮБИМЕЙШЕГО РОД»

Сюжеты с фантастическими изобретениями и героями-учеными — от потешных чудаков до зловещих маньяков — появились в фильмах еще на заре немого кино. Кстати, журнал эту тему уже рассматривал, делая попытки классификации «безумных профессоров» («Если», № 8, 1997) и изобретенных ими человекоподобных созданий (№ 8, 1999). Посему не будем лишний раз поминать профессоров Ротванга и Франкенштейна, оставим в покое всех роботов и андроидов — от Голема до Робокопа. Не станем касаться и тех «изобретений», порой очень остроумных и оригинальных, которые во все времена и в разных жанрах, от немых комедий Бестера Китона до «бондианы», были разбросаны по периферии сюжета, не являясь главным узлом сюжетной интриги (например, в фильме «Секрет субмарины», 1916 г., герои предлагали создать подлодку, получающую кислород прямо из океанской воды, но на этом все и заканчивалось). Наконец, проведя черту (признаться, очень условную) между «изобретением» и «открытием», вынесем за скобки всякого рода макро- и микромиры, вирусы, полтергейсты, паранормальные явления и катаклизмы, то есть все то, что якобы существует помимо господ ученых и благодаря их открытиям лишь доводится до сведения почтенной публики. В изобретении важен момент трансформации реальности, созидания, моделирования, выдумывания нового. Причем масштабы этих выдумок могут быть очень разными — от регенерации пузырьков в пиве до создания райского благоденствия на целой планете.

Если говорить о последнем, то мне на память приходит разве что таинственное и, конечно, по сути сказочное устройство «Генезис», с помощью которого герои космической миссии из фильма «Звездный путь-2» (1982) собираются сотворить чудеса в заброшенном космическом мире, где обитает суровый и жестокий отшельник Хан.

В общем, найти технический рецепт всеобщего благоденствия было непосильной задачей даже для фантастов. Но если этот мир нельзя облагодетельствовать, его можно завоевать или, на худой конец, просто уничтожить. В отношении типов и технологий глобального оружия фантазия изобретателей и в жизни, и в искусстве работала намного продуктивнее. Тут, однако, надо признать, что в своих разработках «чудо-оружия» мировой кинематограф не забегал вперед, а шел по следам научной практики и все той же научно-фантастической литературы. Главную роль в «раскрутке» этой идеи сыграли два открытия — рентгеновских лучей и оружия массового поражения (боевых отравляющих веществ), на основе чего в 1925 году появился наш «Луч смерти» Л. Кулешова, а в 30-е годы — американские «Волшебник Чанду» У.-К. Мензиеса (1932) и «Невидимый луч» Л. Хиллиера (1936). В фильме Мензиеса некий диктатор Роксор похищал изобретение доктора Регента, с помощью которого целые армии можно было превращать в «бездумных скотов». Герой же «Невидимого луча» соединял в себе ученого и злодея. Он находил в джунглях метеорит с суперэлементом «радием-Х» и вводил его себе в организм, после чего его прикосновение и взгляд начинали обладать разрушительными свойствами. Маньяк с рентгеновским взглядом (его сыграл Борис Карлофф), наверное, извел бы все человечество, если бы его старушка-мать не разбила склянку с лекарством-антидотом, которым он пользовался для нейтрализации «проглоченного» суперэлемента. В конце фильма герой выпрыгнул из окна и взорвался, как бомба.

С большей изобретательностью свойства рентгеновского излучения обыгрывались в детективе «Призрачный патруль» (1936), где с его помощью удавалось глушить двигатели внутреннего сгорания (прообраз современных противоугонных систем). В комедии 1937 года «Разъезжая в воздухе» изобретатель использовал направленный с земли луч (но уже радио-волновой природы) для управления летящим самолетом.

Упомянутый выше кулешовский «Луч смерти» во многом опирался на идею опубликованного незадолго до того романа Алексея Толстого. Сильно политизировав сюжет своей приключенческой ленты, Кулешов весьма пренебрежительно отнесся к ее научно-фантастическим компонентам (в отличие, скажем, от Протазанова, экранизировавшего примерно в то же время «Аэлиту»). Снятая в 1965 году экранизация «Гиперболоида инженера Гарина» (режиссер А. Гинцбург) сделала гиперболоид — прообраз лазерного оружия — центральным звеном сюжета, но, к сожалению, картина ставилась на студии имени Горького, была ориентирована на юного зрителя и поэтому утратила многие мотивы серьезного романа А. Толстого. Более поздняя телеверсия «Гиперболоида» с О. Борисовым в главной роли пыталась восполнить этот недостаток, но, во многом пожертвовав проработкой научно-фантастической атрибутики, не слишком преуспела в воссоздании социально-психологических коллизий книги.

В романе А. Толстого идея «сверхоружия» сочеталась с не менее увлекательным проектом разработки оливинового пояса, то есть того слоя земной коры, который целиком и полностью образован «кипящими драгметаллами», прежде всего золотом. В кино идея получения доступа к грандиозным золотым запасам становится особенно популярной после мирового экономического кризиса 1929 года. Так, героем немецкого фильма «Золото» (1934) стал ученый, который в некотором соответствии с законами физики нашел способ превращения свинца в золото. Планам новоявленного алхимика, среди которых (так же, как и у Гарина) была дестабилизация мировой экономики, препятствовал молодой гуманистически (или прокапиталистически) мыслящий ученый-атомщик. Можно добавить, что в разработке декораций подводной лаборатории и комбинированных съемках принимали участие создатели знаменитого «Метрополиса» — О. Хюнте и Г. Риттау, а по своей стоимости «Золото» превзошло шедевр Ф. Ланга.

В послевоенном кино идеи «золотой монополии» и обладания сверхоружием легли в основу доброй сотни фильмов (вспомним опять же «бондиану»), но либо они лежали на периферии сюжета, либо не привязывались к факту эпохального научного изобретения. В основном речь шла об обычных ядерных боеголовках. Если же в каком-нибудь малобюджетном боевике и появлялся очередной «луч смерти» («Смертельное оружие», реж. Майкл Майнер, 1989), то в эпоху лазеров и программы СОИ он выглядел жалким анахронизмом.

В тщетных поисках «патентов» для сюжетов о будущем кинематограф прибегал к уловке: слегка модифицировав современную техническую разработку, перебрасывал ее в прошлое. В фильме «Ракетчик» (реж. Д. Джонстон, 1991) в роли секретного оружия выступал реактивный ранец, с помощью которого герой мог преодолевать огромные расстояния по воздуху. Отодвинув действие в 30-е годы нашего века, создатели фильма включили в борьбу за обладание этим «секретным оружием» разведку гитлеровского рейха. С помощью оснащенных ранцами десантников немцы надеялись пересечь Атлантику (правда, как резонно заметил американский критик Р. Эберт, никто не подумал о физическом состоянии десантников после такого перелета). В общем, зрителей позабавили борьбой героя с фашистами, и не более того.

ВЕЧНЫЙ АТТРАКЦИОН

Не менее утопично, но, с поправкой на свое время, более интересно выглядел фантастический проект пересечения Атлантики в немецком фильме «Туннель» 1933 года (режиссер К. Бернхардт). В отличие от немой французской постановки 1907 года, его герои не стали размениваться на Ла-Манш и взяли курс прямо на Америку. Масштабные декорации, в которых изображалась прокладка этого трансатлантического метро, позволили с должным реализмом воспроизвести вторжение океанских вод и извержение вулкана. Чтобы лучше оценить степень этого реализма, можно напомнить, что во время съемок под обломками искусственного туннеля погиб один из продюсеров картины.

Все же, надо признать, и эта масштабная постановка была всего лишь экранизацией романа Х. Келлермана. Оригинальный проект пересечения Атлантики был запатентован немецким кино в фильме «FP-1 не отвечает» (реж. К. Хартль, 1933). Там речь шла о создании цепи плавучих платформ. Процесс постройки этих платформ и кадры приземления на них больших трехмоторных авиалайнеров были с высокой степенью реализма запечатлены мастерами комбинированных съемок студии UFA Риттау и Шуфтаном.

Что же касается самого длинного в истории кино туннеля, то он был построен в 1988 году в новозеландском фильме «Навигатор: средневековая одиссея» (реж. В. Уорд). Действие фильма развивается в одной из деревень средневековой Англии. Спасаясь от эпидемии чумы, жители деревни начинают копать подземный ход. На его создание уходят десятилетия, и в итоге рожденные под землей потомки английских крестьян выбираются на поверхность в Австралии XX века.

По сути дела, такой сюжет предлагал и одну из немногих нетривиальных технологий «путешествия во времени». Добрая дюжина других картин с большим или меньшим успехом использовала эффект «машины времени» Уэллса, не слишком заботясь о научной (квазинаучной) подоплеке временного скачка. Кроме буквальных переложений уэллсовского сюжета («Машина времени», 1960, 1978), это относится и к знаменитой трилогии Земекиса, и к фильму «Время от времени» (1979), где фигурирует сам Уэллс в компании с Джеком Потрошителем, и к «Путешественникам во времени» (1976), и ко многим другим фильмам и сериалам. Зрителя особенно не утруждают объяснениями, за счет чего прерывается временной континуум (обычно это некий выброс энергии, электромагнитный импульс, создание энергетического поля и т. д.), зато щедро потчуют забавными ситуациями и подробностями «конфликта эпох». Поднабившим оскомину «бродячим сюжетом» на эту тему стала засылка агента из будущего в прошлое для предотвращения пандемии или какой-то иной вселенской катастрофы («Путешественники во времени», «Киборг 2087», «Двенадцать обезьян», «Человек из завтрашнего дня» и т. д.). К числу немногих известных мне исключений можно отнести несколько архаичные, но тем не менее не лишенные логики фильмы о космических полетах — например, «Мир без конца» (реж. Э. Берндс, 1956), герои которого, вернувшись из экспедиции на Марс, попадают на Землю XXVI столетия, или «Странный новый мир» Р. Батлера (1975), где временной скачок составляет «какие-то» 180 лет.

Другим столь же слабо мотивированным изобретением, относящимся к «протосюжетам» Уэллса, стало появление на экране чело-века-невидимки. Благодаря тому, что возможности комбинированной съемки да и просто выразительная актерская игра (без видимого партнера) позволяли создать «вечный аттракцион», на экране вновь и вновь появлялись «человек-невидимка» (1933, 1940, 1944, 1951, 1975, 1992), «женщина-невидимка» (1941, 1983), «ребенок-невидимка» (1957, 1988) и даже боровшийся с фашистами «агент-невидимка» (1942)! Наиболее доступной технологией для достижения светопроницаемости кинематограф считал некий химический раствор, но в фильме Д. Карпентера 1992 года («Воспоминания человека-невидимки») пригодным оказалось все то же действие электромагнитного импульса. Правда, к чести авторов этой комедии, они сумели любопытно обыграть феномен «непрозрачности» тех материальных веществ (например, табачного дыма), которые попадают в прозрачные внутренности невидимки.

Вообще же человеческий организм — порой чужой, порой свой собственный — был в кинофантастике не менее обширным полигоном для экспериментов и изобретений, чем весь окружающий мир. Благодаря «контраграву» («Воздух», 1933) или ботинкам на подошве из «флаббера» («Рассеянный профессор», 1962, «Флаббер», 1997) герой преодолевал силу гравитации. Один из культовых персонажей американского кино — доктор Сэйвиор, «Спаситель» («Доктор «X», 1932) изобретал особый состав, по виду похожий на овсяную кашу, который при нанесении на человеческое тело образовывал искусственную кожу с удивительными свойствами. В другом почти забытом сегодня американском фильме «Железный человек» (1966) герой — инвалид вьетнамской войны заключал свое поврежденное сердце в стальную «клетку», сочетавшую в себе функции электростимулятора и защитного панциря, что и делало его неуязвимым для коммунистических шпионов. Кстати, примерно в то же время (1968) на экраны США вышла и принципиально-контрастная по смыслу картина — реалистическая экранизация рассказа и пьесы Д. Кейерса «Чарли», где ученые не только наделяли интеллектом компьютера умственно-отсталого подонка, но и боролись за его нравственное возрождение.

Опыты по «миниатюризации» самого изобретателя и членов его семьи («Дорогая, я уменьшил детей!» Д. Джонстона, 1989; было и увеличение детей — в фильме 1992 г., а сейчас выходит сиквел «Дорогая, я уменьшил нас самих!») в основном были рассчитаны на комический эффект, но в некоторых случаях они показывали, что подстерегает уменьшенного человека в микромире («Доктор Циклоп» Э. Седзака, 1933). А в фильмах «Фантастическое путешествие» (1966) и «Внутреннее пространство» (1987) превращали героев в путешественников по лабиринтам человеческого организма. При всех натяжках и несообразностях этих сюжетов «изобретение» микро-батискафа, способного двигаться в тканях легкого, или капсулы размером с кровяную клетку по праву было отмечено «Оскарами» и интересом серьезных поклонников жанра, оценивших, что вдохновителем этих фантазий был прогресс реальной медицинской науки и техники.

Приметой нашего времени стали эксперименты с моделируемой памятью («Вспомнить все») и мнемоническими курьерами («Джонни-мнемоник»), хотя пальма первенства во внедрении этих и подобных изобретений, безусловно, осталась за писателями-фантастами.

К особой группе изобретений относятся «рецепты бессмертия». Они могут иметь в своей основе чисто сказочные, мифологические мотивы: например, «Асфикс» П. Ньюбрука (1973), где герой-ученый подкарауливает и даже снимает на фотопленку «духа смерти», появляющегося возле человека в экстремальной ситуации, или «Хро-нос» мексиканского режиссера Г. Дель Торо, где антикварный прибор дает своему обладателю бессмертие, но превращает его при этом в вампира. А вот в снятой за несколько десятилетий до этого экранизации романа Гертруды Атертон «Черный скот» (1923) секрет вечной молодости формулировался во вполне научных категориях: для этого требовалось воздействие все того же рентгена и пересадка желез внутренней секреции. К подобному способу бессмертия склонялся и ученый из фильма «Человек с Халфмун-стрит» (1945), добывавший трансплантанты из трупов своих жертв. Были, впрочем, и более благородные жрецы науки, оживлявшие мертвецов с помощью тока высокого напряжения, ядерной реакции («Существо с атомным мозгом», 1955) или продлевавших жизнь неизлечимо больным пациентам — к числу последних относится сравнительно недавняя экранизация рассказа Д. Дюморье «Жизненная сила», где душа больного раком человека удерживается в специально сконструированном гигантском конденсаторе.

КИНО КАК ДВИГАТЕЛЬ ТОРГОВЛИ

В истории кино были примеры и таких оригинальных изобретений как, например, синтетическое молоко (английский фильм «Чудеса случаются», 1940) или вечная одежда («Человек в белом костюме», 1951, также Великобритания). Герой последней картины, молодой ученый из Кембриджа (актер Алек Гиннес) изобретал синтетическое волокно, на которое не действовали ни химические, ни механические факторы, шил из него белый костюм — и становился объектом преследования текстильных магнатов. Правда, фильм был всего лишь переложением известной пьесы и отзывался на разработки новых типов синтетического волокна (капрон и т. д.), которые стали символом эпохи 50-х годов. В похожий конфликт с воротилами автомобильного бизнеса вступал изобретатель из американского фильма «Водяной двигатель» (1992). В «Цепной реакции» (1997) яблоком раздора становился рецепт дешевого водородного топлива, который пыталась монополизировать мафия.

Понятно, что если герой фильма на атомном уровне решает проблему регенерации пузырьков в пиве («Юный Эйнштейн», 1988) или находит способ внедряться в действие фильма, показываемого по домашнему видео («Die Einstiger», условный перевод — «Проникающий», 1985) — то это прежде всего благодатная почва для комедийных гэгов. Однако от темы последнего фильма перекидывается мостик к изобретениям в сфере «виртуального мира», которая, наряду с клонированием, захватывает безоговорочное лидерство в кинофантастике конца 90-х.

Кино начало разрабатывать тему виртуального мира еще в начале 80-х. Многим, наверное, запомнился фильм «Мозговой штурм» Д. Трамбалла (1983) — того самого Трамбалла, который руководил комбинированными съемками в «2001; космической одиссее» и «Близких контактах третьего вида». Пара ученых из этого фильма (актеры Кристофер Уокен и Луиза Флетчер) создавали устройство, внешне напоминающее наушники, с помощью которого можно было пережить чужой жизненный опыт. Более того, этот опыт можно было на расстоянии телепортировать. Аналог современной компьютерной игры грозил трагическим исходом, когда содержанием опыта становилась зафиксированная в памяти устройства смерть героини…

Тема виртуального опыта и виртуального мира была достойно продолжена в фильмах Пола Верхуве-на («Вспомнить все») и Анджелы Бигелоу («Странные дни»), ее с большим или меньшим успехом эксплуатировали «Нирвана», «Киберджек», «Пещерные врата», «Темный город», «Виртуальная сексуальность» (в последнем фильме, 1999 года, героиня создает себе виртуального возлюбленного, и он, по всем законам жанра, не может не перешагнуть в реальный мир).

Вершиной изобретений виртуальной реальности в кино на сегодня стала, без сомнения, Матрица из одноименного фильма братьев Вачовски. В отличие от «Темного города», где в виртуальную беспросветность жителей Земли погружают деградирующие пришельцы, Матрица — это изобретение без изобретателя, программный продукт самой программы. «Мессия киберпанка» Нео (К. Ривз) вступает с дьявольской программой в борьбу, ставкой в которой становятся миллиарды человеческих душ. Вот только, как замечает в рецензии на фильм все тот же скептик Эберт, «что произойдет, если миллиарды землян будут отсоединены от Матрицы? Будет ли у них работа? Дом? Собственная индивидуальность? Парадокс в том, что мир Матрицы неотличим от той реальности, которая существовала до нее».

Фильму, ставшему одним из пиков жанрового кино на пороге нового века, надо бы поаплодировать хотя бы за то, что в его основе лежит оригинальный киносценарий. Другими словами, перед нами патентованное изобретение самого кинематографа. И все же у триумфа братьев Вачовски есть своя закулисная сторона. Интерес кинофантастики к изобретениям в сфере виртуального мира стимулируется весьма прозаическими механизмами: маркетинговой стратегией компьютерных и сетевых гигантов, бумом в освоении «вселенной Интернет» — на фоне разочаровывающих неудач в освоении реального космоса. Напоминать о неудачах неинтересно и коммер-4eqi<n невыгодно. Правда, тут на память приходит сюжет весьма среднего голливудского фильма «Человек из завтрашнего дня», где уцелевшие на Земле после глобальной катастрофы андроиды посылают гонца в прошлое — чтобы предотвратить роковую ошибку землян и заставить их строить космические корабли.

Дмитрий КАРАВАЕВ

Рецензии

ПОСЛЕДНИЙ РУБЕЖ

(THE LAST LINE OF DEFENCE)

Производство компании Unifield Film, 1999.

Режиссер Филип Рот.

В ролях: Оливье Грюнер, Гленн Пламмер, Энджел Борис, Брэд Дурифф.

1 ч. 28 мин.

===================================================================================

Финансовые итоги прошлого года вызвали чуть ли не панику в американской империи кинематографа. Продюсеры забили в набат: больше половины лент, снятых в преддверии нового тысячелетия, себя не окупили. Убыточными оказались даже «малобюджетники», которые раньше худо-бедно, но перекрывали расходы… Оргвыводы последовали незамедлительно и по лексике совсем в духе советских времен: «Народ устал от фантастики». Подобный вывод решительно говорит в пользу американского народа. А наш давно уже все понял.

На человечество в лице жителей мексиканской деревушки на границе со Штатами свалилось НЛО. Семь лет пришелец не подает признаков жизни, а потом, проснувшись в раздраженном состоянии духа, уничтожает сразу три американских боевых самолета, патрулирующих окрестности. Спецслужбы простить подобного не могут и отправляют в Мексику группу командос («Для нас не существует границ, когда речь идет о безопасности Америки»). Бойцы прибывают на место, где пылают ковбойские страсти («Ты мне не нравишься, парень!»), и наводят порядок с помощью каратэ и автоматов. Тут бы и завершить фильм на мажорной ноте, однако карты путает поганый пришелец («Он может принимать и органическую, и энергетическую формы!»).

Да нет, вы не беспокойтесь, главный герой разберется и с чужаком. Худшее, что грозит лидеру отряда, это пара дамских пощечин в финале.

Пожалуй, американское фантастическое кино — тот случай, когда наши народы готовы вновь встретиться на Эльбе, обняться и дружно послать таких продюсеров и такую фантастику туда, откуда они прибыли. Вы понимаете, что рецензент имеет в виду исключительно далекие просторы галактики.

Валентин ШАХОВ

ПРИШЕЛЬЦЫ НА ДИКОМ, ДИКОМ ЗАПАДЕ

(ALIENS IN THE WILD, WILD WEST)

Производство компании Kushner-Locke Company, США, 1999.

Режиссер Джордж Эрхбамер.

В ролях: Тэйлор Локе, Карли Поуп, Варна Мориц, Маркус Парило, Глория Слэйд.

1 ч. 30 мин.

===================================================================================

Этот фильм — фантастическая низкобюджетная комедия для всех возрастов. Сюжет неприхотлив: американская семья с «редкой» фамилией Джонсон отправляется на отдых. Постоянно проблемы. Все у них ссорятся. В основном родители с детьми, коих в семье двое — тринадцатилетний пацан и его семнадцатилетняя сестра. Впрочем, дети друг с другом тоже не в лучших отношениях. Даже не очень проницательный зритель сразу понимает, что в финале мы увидим полное единение и взаимопонимание в скандальной семейке. И будет прав.

Итак, недружная семейка приезжает в заброшенный со времен Дикого Запада маленький городок. Детишки находят странную штуковину, прикоснувшись к которой, немедленно проваливаются в прошлое. На настоящий Дикий Запад. Дальнейшие их приключения в прошлом напоминают жалкую пародию на третью часть эпопеи «Назад в будущее». Впрочем, темпоральных скачков создателям фильма показалось мало. Ко всему еще в прошлом над ними оказывается случайно пролетавший рядом НЛО. С инопланетянами, сильно напоминающими больших плюшевых Винни-Пухов. Пришельцам из будущего приходится долго и нудно спасать добрых и наивных Чужих от злобных «ковбойцев». При помощи «ковбойцев» добрых. Не волнуйтесь — спасут. Чуть-чуть постреляют, вспомнив навыки игры в Doom, поскачут на лошадях и спасут. И домой к папе-маме отправятся.

Для кого же снят этот фильм? Да, конечно, его могут посмотреть и дети, и взрослые «вечером трудного дня». Для расслабления мозгов, если они, конечно, есть. Но зачем, спрашивается, снимать такую поделку? Однако после внимательного прочтения титров все стало ясно. Дело в том, что фамилия мальчика, исполнившего роль главного героя фильма (Тэйлор Локе), подозрительным образом совпадает с частью названия компании, фильм снимавшей. Скорее всего, какой-нибудь богатый американец просто-напросто сделал своему сыну подарок. На день рождения или в связи с успешным окончанием шестого класса — нам неведомо. Но мальчику дали сняться в настоящем приключенческом кино (кстати, играет он весьма неплохо). А нам это приходится смотреть…

Тимофей ОЗЕРОВ

БЫТЬ ДЖОНОМ МАЛКОВИЧЕМ

(BEING JOHN MALKOVICH)

Производство компании Gramercy Pictures, 1999.

Режиссер Спайк Джоунз.

В ролях: Джон Кьюсак, Камерон Диас, Кэтрин Кинер, Джон Малкович.

1 ч. 52 мин.

===================================================================================

Доводилось ли вам когда-либо испытывать ощущение, будто ваши поступки необъяснимы для вас самих, словно кто-то руководит всеми вашими действиями? Если да, то, возможно, для подозрений есть все основания и вы уже перестали контролировать собственное сознание. Теперь вам придется потесниться, уступая законное место «царя в голове» кому-то еще, кто хочет использовать вашу личность в своих целях. И если это случится, вам вряд ли удастся расслабиться и получить удовольствие.

Дело в том, что, управляя чужим телом, особенно когда личность, его населяющая, обладает высоким положением в обществе, можно решить множество своих проблем. Так и поступает талантливый кукольник (Джон Кьюсак), вынужденный работать простым клерком. Он случайно открывает в своем офисе на седьмом с половиной этаже (именно так!) дверцу, за которой находится проход, ведущий в мозг знаменитого и удачливого актера (Джон Малкович в роли самого себя). Оценив всю привлекательность возможности оказаться, пусть и на время, в голове Малковича, он даже начинает торговать своим открытием — до той поры, пока не понимает, что перед ним открываются блистательные перспективы. Теперь он не остановится ни перед чем, используя преимущества своего положения, а поскольку о тоннеле становится известно и другим людям, у которых, разумеется, есть собственные интересы, то вскоре начинается ожесточенная борьба за право быть Джоном Малковичем. Самое забавное, что в этой борьбе пытается принять участие и сам актер.

Фильм выделяется своей нетривиальностью из плотной когорты фантастических лент. Причем, производит сильное впечатление не за счет визуальных спецэффектов, а благодаря интересной интриге, отличной актерской игре и обращению к серьезным, в общем-то, вещам через призму иронии и сарказма. Картину по праву можно отнести к разряду фильмов, заметных и запоминающих одновременно — сочетание довольно редкое, а потому достойное внимания.

Сергей ШИКАРЕВ

АНТИХРИСТ ОПТОМ И В РОЗНИЦУ

Буквально этот фильм называется «Конец дней». Казалось бы, какая разница? Но все дело в том, что с течением веков мы подзабыли этимологию понятия «конец света» — мир отнюдь не кончится, а просто перейдет во власть Тьмы.

И «конец дней» тоже определяет, что на смену дням придут ночи — и Князь Тьмы воцарится на Земле на исходе второго тысячелетия. Вернее, в Нью-Йорке в последние дни 1999 года (три «девятки» — это перевернутые три «шестерки»).

Простодушие американских кинодеятелей не знает границ. Мало того, что они, не будучи в ладах с элементарной арифметикой, отмечают переход от одного тысячелетия к другому почему-то на год раньше срока. Они не стесняются уже в который раз не только выдавать свою страну за центр мироздания, но и за поле битвы с самим Сатаной, а отважных и решительных соотечественников — за единственно возможных спасителей всего мира от прихода Антихриста и погружения света (в обоих значениях этого слова) в бездну тотального мрака. Правда, действие начинается в Риме, а именно в Ватикане, оплоте католической церкви, где в 1979 году (а почему не в 1966-м?) священники, расшифровав библейские тексты, предсказывают рождение девочки, которой предстоит спустя 20 лет стать матерью Антихриста. Но потом повествование все равно переносится в Нью-Йорк. Как раз там в «считанные дни» (так назвали эту картину в Италии) до наступления 2000 года Сатана, вселившись в тело одного из крупных бизнесменов с Уолл-стрит, должен найти меченную особым знаком девушку и успеть посеять в нее свое дьявольское семя.

Интересно, что религиозные лидеры Америки, все-таки вмешавшись в создание фильма «Конец света» и заставив изменить финал сценария ради придания ему необходимой духовной значимости (иначе получалось, что «славный Арни» побеждал Сатану только при помощи сильных кулаков и огнестрельного оружия), упустили из виду куда более важные вещи. Чуть ли не все церковники, включая Римского папу, выглядят жалкими и беспомощными, лишь вознося молитвы Господу. Впрочем, они готовы к убийству ради благой цели, предпринимая усилия для устранения не причины, а следствия, то есть пытаясь раньше Сатаны найти будущую мать Антихриста и уничтожить ее.

Но, как и положено в Голливуде (и в чем мало кто из зрителей сомневался), за несколько секунд до рокового момента герой Шварценеггера с библейским именем Иерихон, преодолевая в себе борьбу добра со злом, сопротивляясь из последних сил проникновению дьявольского в собственное тело, спасает девушку от Сатаны, жертвуя собой. Однако это «новшество» в американской сюжетной схеме (точно так же, как и стремление очеловечить автоматизированного персонажа Арнольда Шварценеггера, заставив его пить горькую, страдать от потери жены и дочери, еще в начале ленты думать о самоубийстве, что ему удалось намного эффектнее обставить под занавес) все равно не может избавить от недоумения.

Например, трилогия «Предзнаменование», несмотря на растущую от серии к серии несообразность действия, была куда логичнее в изначальном посыле, что рожденному, согласно предсказаниям в Апокалипсисе, младенцу, связанному с числом 66, предстоит сразиться в финальном поединке за род человеческий отнюдь не с каким-то смертным — пусть он очень крутой и сотни раз заслуженный, как «непобедимый Шварц»! Наоборот, этот самый Антихрист должен предотвратить Второе Пришествие и не допустить рождения нового Христа в канун XXI века и третьего тысячелетия. Но за последние 20 лет американские кинематографисты настолько потеряли голову от собственной мании величия, что их уже вовсе не заботит хоть самое примитивное оправдание сюжетных наворотов очередного боевика, которому по моде на тревожные ожидания конца света наспех приписаны мистико-религиозные мотивы.

Тем не менее даже в Америке лента «Конец света» не произвела особого эффекта, а критики были на редкость единодушны в своих уничижительных, презрительных отзывах. «На редкость глупая картина» (Entertainment Weekly). «Бесконечно раздутый фильм без единой оригинальной идеи» (Chicago Tribune). «Фильм настолько плох, что первое желание после просмотра — набить физиономию Шварценеггеру» (Dallas Morning News). «Это скучное кино не блещет ни умом, ни оригинальностью, ни знанием предлагаемой темы» (Daily News Los Angeles).

Одна из немногих более или менее положительных рецензий гласит: «Если не особо задумываться над происходящим, то можно получить удовольствие» (Seattle Post Intelligencer). Как говорится, комментарии излишни.

Сергей КУДРЯВЦЕВ

ЧЕРЕЗ ТЕРНИИ — К ФАНТАСТИКЕ

Известно, что отечественный фантастический кинематограф небогат жанровыми режиссерами. Это естественно — фантастика в нашей киноиндустрии всегда занимала положение аутсайдера. Режиссеров, рискнувших обратиться к научной фантастике, Ричард Викторов иронично называл чудаками.

Такие смельчаки и впрямь многим рисковали, и в первую очередь — репутацией. На это состояние дел не раз сетовал герой нашего очерка: «Чтобы выполнить точные производственные задания, необходим опыт и доскональное знание, овладение спецификой той области, в которой трудишься. А научно-фантастические фильмы снимаются крайне редко, и опыта у студий здесь нет. Вот потому каждый раз приходится начинать с нулевой отметки. И иначе не получается».

Имя Ричарда Викторова в зрительском восприятии прочно связано с кинофантастикой. Хотя в его творческой биографии насчитывается всего четыре фантастических фильма (для нашего кино — внушительная цифра) из 12 снятых. Но, войдя в мир фантастического кинематографа в начале 1970-х, он остался в нем до конца жизни, прочно связав свою творческую судьбу и имя с любимым жанром. Недаром Кир Булычев в своих воспоминаниях, опубликованных в «Если», назвал Викторова «главным по части фантастики» в нашем кино.

Рано ушедший из жизни режиссер выступал как неутомимый пропагандист и защитник жанра. «Действительность обгоняет экран со скоростями поистине космическими. Космос уже обжит международным экипажем, а мы все еще топчемся на крохотном «кинопятачке» и никак не решимся подняться над своими частными кинопроблемами. А зритель ждет. Нет, не ждет, требует: снимайте научно-фантастические фильмы!»

Ричард Николаевич Викторов родился в день двенадцатой годовщины Октябрьской революции — 7 ноября 1929 года на берегу Черного моря в теплом городе Туапсе. Подростком сбежал на фронт и прошел всю Великую Отечественную. Будучи человеком с ярко выраженным гуманитарным складом мышления, сразу же после войны он поступил на филологический факультет Львовского государственного университета, который и закончил в 1952 году. Вскоре молодой человек осознал, что «важнейшее из искусств» его влечет куда сильнее филологии, и снова взялся за учебу — на этот раз на режиссерском факультете ВГИКа, в мастерской С. Юткевича.

Со временем он перебирается в Одессу.

Нужно сказать, что Ричард Викторов слыл человеком редкостного упорства и пробивной силы, поэтому нет ничего удивительного в том, что уже в 1957 году несостоявшийся филолог, студент ВГИКА получил должность режиссера Одесской киностудии, одной из лучших и престижных студий в те годы. И уже в 1958 году совместно с режиссером И. Шишовым снял свой первый фильм — «На зеленой земле моей», ставший одновременно дипломной работой будущего кинофантаста.

В 1959 году, окончив ВГИК, Ричард Викторов попал по распределению на киностудию «Беларусь-фильм». Здесь он снял картины, сделавшие его имя известным: «Впереди — крутой поворот» (1960), экранизацию повести одного из своих любимых писателей Василя Быкова «Третья ракета» (1963) и документальную ленту «Дорогами отцов» (1964).

Молодого режиссера заметили и пригласили в Москву — на Центральную киностудию детских и юношеских фильмов им. М. Горького, которой он оставался верен до конца жизни. Здесь он экранизировал повесть Николая Погодина «Янтарное ожерелье» (фильм «Любимая», 1965) и повесть В. Киселева «Девочка и птицелет» (фильм «Переходный возраст», 1968), там же он снял и фильм «Переступи порог» (1970).

А потом, как нечаянная любовь, нагрянула фантастика. Уже в 1971 году он приступил к работе над одной из самых популярных и удачных фантастических лент отечественного кинематографа.

Обращение Викторова к научной фантастике не было случайным. Фантастику он любил и снять фантастическое кино мечтал давно. Кроме того, Ричард Николаевич был искренне убежден, что отечественный кинематограф перед зрителем «в большом долгу».

Первая же научно-фантастическая лента Викторова «Москва — Кассиопея» (1973) имела колоссальный успех. Вряд ли погрешу против истины, если скажу, что фильм во многом был новаторским для нашего кино. Начать хотя бы с того, что это первая научно-фантастическая картина, адресованная непосредственно подростковой аудитории.

В основе сюжета — звездная экспедиция к одной из планет в созвездии Кассиопеи. Экспедиция не совсем обычна, потому что экипаж звездолета составляют подростки не старше 14 лет. Да и сам корабль спроектирован 13-летним мальчишкой. Вызывающей нарочитости в этом нет, ведь к моменту достижения цели юным космонавтам должно исполниться по 40 лет. Такой ход нес известные педагогические функции: подросток, активно участвующий во «взрослой жизни», есть полноправный член общества. Да и сам юный зритель попадал под обаяние героев-ровесников, людей увлеченных, творящих.

Но главное — это еще и первый по-настоящему честный НФ-фильм, сделанный со знанием специфики жанра, с учетом не только художественных, но и технических нюансов. Вспомните, сколь достоверно и «вкусно» был смоделирован интерьер звездолета «Заря» (заслуга блестящего художника-декоратора Э. Леонтьева), а эффект невесомости — просто выше всяких похвал. В те годы даже Голливуд не всегда справлялся с такими сложными задачами.

Фильм содержал немалое количество действительно любопытных НФ-разработок. Наиболее интересная — установленная на звездолете система «Сюрприз», позволяющая моделировать не только любое помещение, но и целые земные ландшафты.

Есть еще одно важное достоинство этой ленты. Прежде (да и после) наши фантастические картины страдали не только технической убогостью. Куда больше бросался в глаза мрачный пафос, с которым зрителю подавался НФ-сюжет.

Несмотря на серьезность фантастического посыла, фильм Р. Викторова подчеркнуто ироничен. Более того, ему присуще эдакое обаятельное плутовство. Граница между «взаправдашностью» происходящего и игрой-недомолвкой размыта, а присутствие в Нф-фильме откровенно ненаучного, сказочного персонажа ИОО (И. Смоктуновский) лишь подчеркивает игровой элемент, усиливает комедийное начало картины.

Успеху фильма во многом способствовал, конечно же, добротный сценарий, изобилующий яркими, колоритными языковыми находками. Авторы его — Авенир Григорьевич Зак (1919–1974) и Исай Константинович Кузнецов (р. 1916) — не новички в кинодраматургии. Они давно зарекомендовали себя как создатели беспроигрышных кинохитов. На их счету такие известные ленты, как «Достояние республики», дилогия «Пропавшая экспедиция» и «Золотая речка», «Похищение Савойи», «Верните бабушку» и др.

«Москва — Кассиопея» оказалась настолько удачной, что, когда годом позже вышла на экраны вторая часть дилогии — «Отроки во Вселенной» (1974), повествующая о комических приключениях экипажа «Зари» на планете, захваченной роботами, — у касс кинотеатров выстроились огромные очереди. Фильм хотели посмотреть не только дети, но и родители.

Стоит заметить, что в «Отроках во Вселенной» при усилившемся комедийном звучании Р. Викторов ввел и ненавязчивый элемент антиутопии.

Дилогия имела большой успех не только в СССР, но и за рубежом. А по количеству полученных призов и премий в отечественной кинофантастике с ней может соперничать разве что «Солярис». Первая часть дилогии «Москва — Кассиопея» получила премию VII ВКФ в Баку (1974) за лучший фильм для детей, Специальную премию жюри XIII МКФ НФ-фильмов в Триесте (Италия, 1975), «Платеро» — премию XIII МКФ для детей и юношества в Хихоне (Испания, 1975), Серебряный приз IX МКФ в Москве (1975) на конкурсе детских фильмов, Диплом X Международного технического конкурса фильмов, проведенного в рамках XII конгресса УНИАТЕК в Москве (1976).

Премиальный «фонд» «Отроков во Вселенной» победнее: премия VIII ВКФ в Кишиневе (1975) за лучший фильм для детей и юношества и «Серебряный астероид» — специальная премия жюри XIV МКФ Нф-фильмов в Триесте (Италия, 1976).

Наконец, сам создатель кинодилогии стал лауреатом Государственной премии РСФСР им. бр. Васильевых (1977) и получил звание Заслуженного деятеля искусств (1974).

Очень скоро появились откровенные подражания. На волне популярности викторовской дилогии на той же киностудии им. М. Горького в 1975 году вышел слабый фильм по пьесе Сергея Михалкова «Большое космическое путешествие» (реж. В. Селиванов), эксплуатирующий тему «дети в космосе». Кстати, эта лента снималась в тех же «космических» декорациях, что и дилогия Р. Викторова. Однако фильм В. Селиванова запомнился только благодаря чудесной музыке Алексея Рыбникова (песенка «Я тебе, конечно, верю…»).

На какое-то время Ричард Викторов решил сделать паузу и снял очень сильный реалистический фильм по повести Василя Быкова «Обелиск» (1976). Но расстаться с фантастикой было невозможно. «Эта сила так велика, что всякий раз заставляет надеяться на лучшее», — признавался режиссер. Вынужденная пауза отчасти была связана и со смертью А. Зака. Увы, драматург-фантаст и по сей день — ниша не восполненная, о чем с горечью констатировал Викторов: «Если, говоря о сегодняшних писателях-фантастах, мы можем сразу назвать десяток имен, то о кино-драматургах-фантастах нам сказать вообще нечего, ибо их нет как таковых… Но если таковой по великой случайности и появится, то он, пройдя «огонь, воду и медные трубы» со своим сценарием, испивает всю чашу трудностей производства научно-фантастического фильма, и больше его в кино никакими калачами не заманить».

Такой «чудак», однако, нашелся. Соавтором сценария нового фантастического фильма стал отчаянный романтик Кир Булычев. И в 1978 году Ричард Викторов приступил к работе над фильмом «Через тернии к звездам», который вышел на экраны в конце 1980 года.

Это своеобразная космическая эпопея, первая часть которой посвящена теме Контакта, а вторая затрагивает актуальную проблему экологической катастрофы. Важно отметить, что тема важности бережного отношения к Природе прозвучала в фильме искренне, но не назидательно. Ну а уж ирония и юмор присутствуют во всех фантастических лентах Викторова.

Фильм получился несколько затянутым, но зато изобиловал немалым количеством интересных находок. Начать с того, что здесь мы видим едва ли не первый в отечественной кинофантастике убедительный образ инопланетянки. В экзотической внешности непрофессиональной актрисы Елены Метелкиной, исполнившей роль искусственно выведенного человека, Нийи, есть что-то неуловимо инопланетное. Очень удачной и оригинальной получилась сцена встречи земной экспедиции на гибнущей планете Десса, да и сам инопланетный ландшафт выглядел достоверно. Необходимо сказать о саундтреке: музыка Алексея Рыбникова, прозвучавшая в фильме, годом позже стала основой знаменитой рок-оперы «Юнона и Авось».

«Через тернии к звездам» в большей степени был адресован взрослой аудитории. На это указывает и введение в сюжет элементов легкой, сверхцеломудренной, но все-таки эротики. Но в целом фильм повторил успех предыдущих картин, хотя и не снискал такого количества премий, получив зато Госпремию за сценарий. Фильм был принят аудиторией; в одном лишь 81 году его посмотрели 20,5 млн зрителей.

К сожалению, почти незамеченным прошел фильм Ричарда Викторова «Комета» (1983), сценаристом которого опять же выступил Кир Булычев, написав историю о том, как в курортном городке вспыхнула паника, когда люди узнали, что на Землю вот-вот должна упасть комета. В своих воспоминаниях Кир Булычев подробно рассказал о работе над этим фильмом.

С формальной точки зрения, чистой фантастики в «Комете» в общем-то нет, она присутствует «закадрово». Фантастика здесь не во внешних проявлениях, а в контексте. Ведь фильм повествует о самом процессе мифотворчества, о легкости, с какой люди окружают себя мифами, чтобы потом всецело им подчиниться. Жанр картины можно определить как «условно-метафорическая сатира».

У Ричарда Викторова были планы дальнейшей работы в кинофантастике. Но «Комета» стала последней работой режиссера в кино. Спустя полгода после завершения работы над фильмом, 8 сентября 1983 года Ричард Николаевич Викторов умер. А его фильмы мы по-прежнему с удовольствием смотрим и поем под гитару душевнейшую песню из «Отроков во Вселенной» — «Ночь прошла» — песню, давно ставшую любимой в отечественном фэндоме.

Евгений ХАРИТОНОВ

===================================================================================

Ричард ВИКТОРОВ (1929–1983)

фильмография фантастических картин

1973 — «Москва — Кассиопея»

1974 — «Отроки во Вселенной»

1980 — «Через тернии к звездам»

1983 — «Комета»

Тед Чан

ИСТОРИЯ ТВОЕЙ ЖИЗНИ

Твой отец собирается задать мне вопрос. Это самый важный момент в нашей жизни, и я хочу запомнить все до малейшей детали. Уже за полночь, но мы только что вернулись домой после ужина в ресторане и веселого шоу и сразу выходим в патио полюбоваться полной луной. Хочу танцевать! — объявляю я, и твой отец подтрунивает надо мной, но мы начинаем скользить в медленном танце; нам по тридцать лет, но мы романтично кружимся в лунном свете, словно юная пара. Я совсем не ощущаю ночной прохлады. И тогда твой отец задает мне вопрос:

— Ты хочешь ребенка?

К этому моменту мы женаты почти два года и живем на Эллис-авеню; когда мы съедем оттуда, ты будешь еще слишком мала, чтобы за-помнить дом, но мы с твоим отцом станем рассказывать тебе о нем разные истории и показывать фотографии. Мне бы очень хотелось по-ведать тебе о ночи, когда ты была зачата, но самый подходящий повод для подобного рассказа возникает, когда девушка задумывается о собственных детях, а на это у нас с тобой нет шансов, абсолютно никаких.

Попытайся я рассказать о той ночи раньше, все пропало бы втуне: ты не удосужилась бы даже посидеть спокойно, чтобы выслушать столь романтическое (слюнявое, как ты бы выразилась) повествование. Я помню гипотезу о твоем происхождении, которую ты выдвинешь в свои двенадцать лет.

— Вы родили меня лишь для того, чтобы обзавестись бесплатной прислугой! — горько заявишь ты, выволакивая из кладовки пылесос.

— Ты права, — соглашусь я. — Еще тринадцать лет назад я знала, что сегодня надо будет вычистить ковры. И решила, что самый лучший и дешевый способ выполнить эту работу — родить ребенка. Поэтому принимайся за дело и не медли.

— Жаль, что ты моя мать, а то бы тебя привлекли за эксплуатацию детского труда, — сердито пробурчишь ты, разматывая шнур и вставляя вилку в розетку.

Это произойдет в нашем доме на Белмонт-стрит. Я увижу, как чужие люди поселятся в обоих домах — и в том, где ты была зачата, и в том, где ты выросла. Первый мы с твоим отцом продадим через пару лет, второй я продам гораздо позже. К тому времени мы с Нелсоном уже переедем на нашу загородную ферму, а твой отец будет жить с этой… как ее там.

Я знаю, чем кончается моя история; я много думаю об этом. Я также много думаю о том, как она началась, сколько-то лет тому назад, когда на орбите появились чужие корабли, а на земных лужайках — неземные артефакты. Наш Госдеп не давал своему народу почти никакой информации, зато желтая пресса сообщала все, что только можно было вообразить.

И вот тогда раздался телефонный звонок, и меня попросили о встрече.

Они дожидались меня в коридоре, под дверью моего кабинета. Довольно странная пара. Один — стриженый ежиком и в военной форме — имел при себе алюминиевый чемоданчик и, как мне показалось, взирал на окружающий мир критическим взглядом. Во втором я никак не могла ошибиться: хрестоматийный ученый с пышной бородкой и усами, в вельветовом пиджаке; он развлекался, разглядывая густо наклеенные друг на друга листочки на доске объявлений.

— Полковник Вебер? — Я пожала руку солдату. — Луиза Бэнкс.

— Доктор Бэнкс! Спасибо, что согласились уделить нам немного времени.

— Не стоит благодарности. Хороший повод, чтобы прогулять факультетское собрание.

Полковник Вебер указал на своего спутника.

— Это доктор Гэри Доннел и, тот самый физик, о котором я уже говорил вам по телефону.

— Просто Гэри, — откликнулся тот, и мы пожали друг другу руки.

— С нетерпением жду, что вы скажете, ваше мнение для нас очень ценно.

Мы вошли в кабинет, я поспешно сняла стопки книг со стульев и предложила гостям присесть.

— Я поняла так, полковник, что должна прослушать какую-то запись. Полагаю, она имеет отношение к пришельцам?

— Могу сказать лишь то, что запись со мной.

— Что ж, давайте послушаем.

Полковник Вебер достал из своего чемоданчика портативный магнитофон и нажал кнопку. Воспроизведенные звуки наводили на мысль о промокшей насквозь собаке, энергично отряхивающей шерсть.

— Что вы об этом думаете? — спросил он.

Я не стала говорить о мокрой собаке.

— Каков контекст записанного высказывания?

— Не могу вам сказать.

— Знание контекста может помочь мне в понимании этих звуков. Вы видели чужака, когда записывали его речь? Что он делал в это время?

— Я уполномочен предложить вам только запись.

— Вы не откроете никакой тайны, полковник, если сознаетесь, что видели пришельцев. Вся общественность и так в этом уверена.

Но полковник Вебер был непробиваем, как скала.

— Что вы можете сказать о лингвистических свойствах этого… гм… речевого образца? — спросил он.

— Ну что ж. Совершенно ясно, что их голосовой тракт значительно отличается от человеческого. Должно быть, они не гуманоиды, верно?

Полковник промолчал, но Гэри Доннели спросил с живейшим интересом:

— А вы способны выдвинуть какую-то гипотезу на основании этой записи?

— Вряд ли. Судя по звучанию, я довольно уверенно могу утверждать, что звуки производятся не в гортани, но это ничего не говорит мне о внешнем виде пришельцев.

— Понятно. Что еще? Гм… Не можете ли вы сказать нам еще что-нибудь, доктор Бэнкс? — Полковник Вебер, как я отметила, явно не привык консультироваться с гражданскими лицами.

— Только одно. Достичь взаимопонимания с этими существами будет чрезвычайно трудно из-за значительных анатомических различий. Они почти наверняка используют звуки, которые наш голосовой аппарат не способен воспроизвести. И вполне вероятно, у них есть такие звуки, которые человеческое ухо не воспринимает.

— Инфра- и ультразвук? — спросил Гэри Доннели.

— Не обязательно. Ведь наша слуховая система отнюдь не идеальный акустический инструмент, она «создана» для различения именно тех звуков, которые может издавать человеческая гортань. Если человеческому уху придется иметь дело с нечеловеческой голосовой системой, ни за что нельзя поручиться. — Я пожала плечами. — Может быть, мы и научимся со временем, при большой практике, улавливать различия между чужими фонемами… Но скорее всего, наши уши просто не смогут опознавать те сущностные признаки, которые значимы для их языка. В такой ситуации нам понадобится сонограф[25], чтобы понять речь чужака.

— Предположим, я дам вам часовую запись, — сказал полковник

Вебер. — Сколько времени вам потребуется, чтобы определить, нужен этот ваш сонограф или нет?

— Я ничего не могу сказать только по записи. Сколько бы времени вы мне ни дали. Тут требуется непосредственное общение с чужаками.

Полковник покачал головой.

— Исключено.

Я постаралась вразумить его.

— Это ваше дело, разумеется. Однако единственный способ изучить неизвестный язык состоит в общении с его носителями. То есть ты задаешь вопросы, анализируешь ответы, пытаешься поддержать беседу и прочее в том же духе. Без подобной процедуры задача попросту неразрешима. И если вы действительно хотите изучить язык пришельцев, специалисту в области полевой лингвистики[26] — мне или кому-то другому — придется общаться с чужаками. Одни лишь записи ничего нам не дадут.

Полковник Вебер нахмурился.

— Означает ли это, что ни один инопланетянин не сможет выучить какой-нибудь из наших языков, записывая земные радиопередачи?

— Скажем так, я очень сильно сомневаюсь, что это возможно. В принципе, необходима специально разработанная для конкретной нечеловеческой расы методика обучения человеческому языку. Или, как я уже сказала, интерактивное общение с людьми. Если у чужаков есть либо та, либо другая возможность, они смогут почерпнуть много информации из наших телепередач. В противном случае им не на что будет опереться.

Полковник явно заинтересовался; его жизненная философия, совершенно очевидно, базировалась на постулате: ЧЕМ МЕНЬШЕ ОНИ УЗНАЮТ О НАС, ТЕМ ЛУЧШЕ. Гэри Доннели прочел выражение его лица и картинно закатил глаза. Я подавила усмешку.

Немного поразмыслив, полковник Вебер задал вопрос:

— Допустим, вы занимаетесь изучением чужого языка, беседуя с его носителями. Можно ли добиться успеха, не обучая их английскому?

— Зависит от того, в какой мере они склонны к сотрудничеству. Если я хочу выучить их язык, а они готовы меня обучать, то все пойдет нормально. Конечно, они усвоят кое-что из английского, кусочек здесь, кусочек там, но совсем немного. Если же чужаки больше настроены на изучение нашего языка, а не на преподавание собственного… задача сильно осложнится.

Полковник кивнул.

— Благодарю вас, доктор Бэнкс. Думаю, мы с вами еще поговорим на эту тему.

Звонок полковника Вебера с просьбой о лингвистической консультации был, вероятно, вторым из самых памятных телефонных звонков в моей жизни. Первым, конечно же, станет звонок из горноспасательной службы. К тому времени мы с твоим отцом будем разговаривать друг с другом раз в год по обещанию, и то в лучшем случае, но после этого памятного звонка я сразу позвоню ему.

Мы вместе поедем на опознание, и это будет очень длинное и очень молчаливое автомобильное путешествие. Я помню морг, весь в кафеле и нержавеющей стали, урчание холодильной установки и резкий запах антисептика. Санитар аккуратно отогнет простыню и покажет твое лицо. Твое лицо будет выглядеть как-то неправильно, но я всегда тебя узнаю.

— Да, это она, — скажу я. — Это моя дочь.

Тебе будет тогда двадцать пять лет.

Дежурный из военной полиции проверил мой пропуск, сделал пометку в планшете, отворил ворота, и я въехала на своем джипе во временный лагерь: кучка палаток, натыканных армейцами на выжженном солнцем фермерском пастбище. В центре лагеря находилось одно из инопланетных устройств, в обиходе именуемых Зеркалами.

Согласно данным, полученным мной на предварительном инструктаже, на территории США пребывали девять таких устройств, а по всей планете их насчитывалось сто двенадцать. Зеркала работали как двухсторонние средства связи — предположительно с кораблями, висящими на геостационарной орбите. Никто не знал, почему пришельцы не пожелали вступить с человечеством в непосредственный контакт; возможно, из опасения подхватить чужеродные микроорганизмы. По всей Земле к коммуникаторам чужаков были приставлены группы ученых, непременно включающие физика и лингвиста. В нашей компании такими были Гэри Доннели и я.

Гэри уже маячил, дожидаясь, на парковке. Нам пришлось преодолеть кольцевой лабиринт бетонных баррикад, прежде чем мы приблизились к большому полотняному шатру, скрывающему Зеркало. Перед шатром стояла тележка с аппаратурой, позаимствованной из фонологической лаборатории: оборудование я прислала загодя, чтобы армейцы успели его обнюхать.

Снаружи шатра были установлены также три видеокамеры на треногах: их объективы глядели внутрь через специально прорезанные в материи окошки. Бесчисленные глаза, включая недреманное око военной разведки, станут следить за всем, что мы с Гэри будем делать перед Зеркалом. Кроме того, нам обоим вменялись в обязанность ежедневные письменные рапорты; мои в непременном порядке должны были содержать оценку степени понимания английского языка, продемонстрированную чужаками.

Гэри откинул прикрывающую вход занавесь и любезным жестом предложил войти.

— Заходите, не стесняйтесь! — провозгласил он тоном циркового зазывалы. — Не упустите счастливого случая узреть диковинных тварей, каковых еще не носила наша зеленая матушка-Земля!

— И все за какой-то жалкий медяк, — пробормотала я, переступая порог.

Коммуникатор, как я увидела, не был активирован и действительно напоминал полукруглое зеркало десяти футов в высоту и двадцати в поперечнике. Перед ним на пожухлой бурой траве обычной краской из баллончика была нарисована белая дуга, отмечающая зону активации. На данный момент в этой зоне присутствовали лишь стол, пара складных стульев и щиток электропитания со шнуром, уходящим к внешнему генератору. Деловитое жужжание флюоресцентных ламп, подвешенных на шестах по бокам помещения, сливалось с ленивым жужжанием одуревших от жары мух.

Мы с Гэри переглянулись и покатили нашу тележку к столу. Как только мы пересекли белую линию, Зеркало стало приобретать прозрачность, словно некто неспешно увеличивал силу света за тонким, чуть тонированным стеклом. Иллюзия объема была сверхъестественной; казалось, можно просто шагнуть в эту невероятную глубину. Когда освещенность Зеркала достигла максимума, перед нами предстала диорама полукруглой комнаты в натуральную величину. В комнате наличествовало несколько крупных объектов, которые могли бы сойти за мебель, но живых существ там не было. На изогнутой дальней стене виднелась обычная дверь.

Мы принялись подключать доставленное оборудование — микрофон, сонограф, портативный компьютер и акустические колонки. Пока мы занимались этим, я то и дело поглядывала на Зеркало, готовясь увидеть чужаков, и все-таки буквально подпрыгнула, когда появился первый.

Это выглядело, как бочка, подвешенная на пересечении семи длинных конечностей. Существо обладало радиальной симметрией, и каждая из его конечностей могла служить и ногой, и рукой. Чужак, которого я увидела первым, расхаживал по комнате на четырех ногах, а три остальные конечности были свернуты и поджаты к туловищу. Гэри сказал мне, что окрестил пришельцев «гептаподами».

Мне, разумеется, уже показывали видеозаписи, и все-таки я окаменела, разинув рот. Конечности гептапода не имеют внешне различимых суставов; анатомы выдвинули предположение, что их поддерживают аналоги нашего позвоночного столба. Каково бы ни было их внутреннее устройство, движутся они в раздражающе текучей манере, и притом в полном согласии друг с другом: торс чужака плыл ко мне на струящихся, изгибающихся ногах так же ровно, как авто на воздушной подушке плывет над землей.

Семь лишенных век глаз кольцом окружали верхушку телесной бочки. Чужак пошел назад к двери, из которой появился, издал короткий невнятный звук и вернулся в центр комнаты в сопровождении другого гептапода, и все это без малейшего поворота тела вокруг собственной оси. Жутковато, но вполне логично: если у тебя глаза глядят во все стороны, любое направление может быть обозначено как ВПЕРЕД.

Гэри молча наблюдал за моей реакцией.

— Ты готова? — спросил он наконец.

Я набрала полную грудь воздуха и медленно выдохнула.

— Вполне.

У меня солидный опыт полевой работы на Амазонке, но там я всегда проводила двуязычную процедуру: либо мои информанты немного знали португальский, который я могу использовать, либо у меня были кое-какие предварительные сведения о языке, полученные от местных миссионеров. Теперь мне предстояла первая в жизни попытка провести чисто монолингвистическую[27] процедуру дешифровки неизвестного языка; впрочем, в теории она разработана достаточно подробно.

Я приблизилась к Зеркалу, и гептапод с другой стороны сделал то же самое. Изображение было столь реалистично, что у меня по всему телу поползли мурашки. Я могла подробно разглядеть даже текстуру серой кожи чужака, напоминающую рубчики вельвета, закрученные в петли и завитки. От Зеркала абсолютно ничем не пахло. Не знаю почему, но данное обстоятельство делало ситуацию еще более невероятной.

Я указала на себя и медленно произнесла: «Человек». Потом показала на Гэри и повторила: «Человек». Затем я по очереди указала на обоих гептаподов и спросила: «Кто вы?»

Никакой реакции.

Я попробовала еще раз. И еще.

Один из гептаподов указал на себя рукой со сжатыми вместе четырьмя конечными отростками. Это была большая удача. В некоторых культурах личность указывает на себя подбородком, и не используй чужак одну из своих конечностей, мне пришлось бы теряться в догадках по поводу равнозначного жеста. Раздался короткий переливчатый звук, и я увидела на верхушке его тела складчатое вибрирующее отверстие: гептапод заговорил. Указав на компаньона, он повторил звук.

Я поспешила к компьютеру: на мониторе появились две практически идентичные сонограммы — визуальное представление произнесенных звуков. Я отметила образец для воспроизведения и вновь указала на себя и Гэри, повторяя: «Человек». Потом я указала пальцем на гептапода и проиграла через динамик записанный звук.

Гептапод сказал что-то еще. Заключительная часть новой сонограммы выглядела повторением первой: обозначив первое высказывание [трель1], я получила последовательность [трель2 трель1].

— Что это? — снова спросила я, указывая на предмет обстановки, который мог бы быть, к примеру, аналогом стула.

После паузы чужак указал на «стул» и произвел очередной звук. Его сонограмма значительно отличалась от предыдущих [трельЗ]. Я тут же проиграла [трельЗ], указывая на тот же предмет.

Чужак ответил; судя по сонограмме, его высказывание представляло собой последовательность [трельЗ трель2]. Оптимистическая интерпретация: информант подтверждает правильность моих высказываний, вследствие чего я могу предположить, что дискурсивные модели[28] в наших языках по крайней мере сравнимы. Пессимистическая интерпретация: чужак страдает навязчивым кашлем…

Вернувшись к компьютеру, я разграничила полученные сонограммы на сегменты и напечатала под ними ориентировочное толкование: «гептапод» — для [трель!], «да» — для [трель2], «стул» — для [трельЗ]. Сверху я напечатала заголовок: ЯЗЫК ГЕПТАПОДА (А).

Гэри, стоя за моей спиной, смотрел, как я печатаю.

— Что означает «язык А»? — спросил он.

— Ничего особенного. Просто чтобы отличить этот язык от других, которыми могут пользоваться гептаподы, — объяснила я, и Гэри кивнул.

— Ну вот, теперь попробуем поговорить. Просто ради смеха!

Я указала на обоих чужаков и, как могла, постаралась воспроизвести [трель1]. После долгой паузы первый гептапод что-то сказал, а затем второй сказал что-то еще, и ни одна из этих новых сонограмм ничем не напоминала предыдущие. Я даже не знала (по причине полного отсутствия лиц), со мной они говорят или друг с другом. Я попыталась еще раз произнести [трель1], но никакой реакции не последовало.

— И близко не лежало, — буркнула я.

— Я опечален, — сказал Гэри. — Представить не мог, что ты умеешь издавать такие звуки.

— Тогда тебе стоит послушать мой мышиный зов. Обращает всю популяцию в паническое бегство.

После нескольких попыток я сдалась, не услышав в ответ ничего, что смогла бы распознать. И только заново проиграв запись [трель1], я получила от гептапода подтверждение «да»: [трель2].

— Нам придется использовать записи? — спросил Гэри, внимательно наблюдавший за процедурой. Я кивнула.

— По крайней мере на первых порах.

— И что теперь?

— Теперь мы должны убедиться: что гептапод сказал именно то, что мы поняли, а не «ах, какие они милашки!», или «ты только погляди, что они там выделывают!», или что-нибудь вроде того. Потом мы посмотрим, удастся ли нам распознать те же слова в произношении другого гептапода… Ты бы лучше присел, Гэри, — заметила я, указывая на стул. — Такие вещи быстро не делаются.

В 1770 году корабль капитана Кука «Индевр» причалил к берегу Куинсленда, Австралия. Пока часть команды чинила судно, Кук сотоварищи отправился исследовать местность и наткнулся на племя аборигенов. Один из матросов указал на животных, которые резво скакали вокруг с детенышами, выглядывающими из живота, и спросил аборигена, как эти звери называются. «Кенгуру», — ответил спрошенный, и с тех пор Кук и его команда только так их и называли. И лишь гораздо позже они узнали наконец — это означает: «Что ты говоришь?»

Я рассказываю о Куке и кенгуру каждый год в своей вводной лекции. Почти наверняка данный исторический факт — чистейшей воды выдумка, что я впоследствии и объясняю, но это классический анекдот. Конечно, мои ученики на самом деле мечтают услышать анекдоты о гептаподах, и я обречена отвечать на вопросы о них до конца своей преподавательской карьеры. Многие студенты только поэтому и будут записываться на мой курс. И я стану показывать им старые видеозаписи моих мучений перед Зеркалом, а также пленки с записями работы других лингвистов; все это будет изумительно полезно, если нас когда-нибудь удосужатся навестить другие чужаки, но только занимательных историй из данных записей никак не извлечешь.

Если уж говорить об анекдотах, связанных с изучением языков, то для меня любимый источник подобных историй, конечно же, дети, осваивающие родную речь. Я помню тот день. Тебе пять лет и ты вернулась домой из детского сада. Ты будешь раскрашивать картинки цветными карандашами, а я проставлять оценки на студенческих работах.

— Мамочка, — промолвишь ты, используя тот специфически небрежный тон, каким всегда требуешь одолжения. — Можно, я тебя о чем-то спрошу?

— Конечно, дорогая.

— Могу я стать почтенной особой?

Я оторву глаза от студенческой работы и уставлюсь на тебя.

— Что ты имеешь в виду?

— В садике Шарон сказала, что ей оказали почтение.

— Вот как? А она не объяснила, по какому поводу?

— Это было, когда ее старшая сестра женилась. Шарон сказала, что на свадьбе только одна юная особа может получить, ну, почетную роль, и это была она.

— Кажется, я поняла. Ты хочешь сказать, что Шарон была подружкой невесты?

— Ну да. Так я могу получить особые почести?

Мы с Гэри вошли в сборно-щитовой барак, где разместился оперативный центр по контактам. Внутри все выглядело так, словно здесь в большой спешке планируется вторжение или, напротив, тотальная эвакуация: стриженые вояки носились взад-вперед, некоторые из них работали с огромной картой близлежащих окрестностей, другие сидели перед внушительной электронной аппаратурой, что-то наговаривая в микрофоны. Нас провели в дальнюю комнату, служившую полковнику Веберу кабинетом; там жужжал кондиционер, и наконец-то повеяло желанной прохладой.

Мы вкратце рассказали ему о результатах первого дня.

— Не похоже, чтобы вы заметно продвинулись, — заметил полковник.

— У меня есть идея, которая могла бы ускорить процесс, — сказала я.

— Но вам придется одобрить применение дополнительного оборудования.

— Что вам еще нужно?

— Мне нужна цифровая видеокамера и большой видеоэкран. — Я показала ему эскиз придуманной мною системы. — Идея в том, чтобы подключить письменность к процедуре лингвистической дешифровки. Я буду демонстрировать слова на экране и с помощью камеры зафиксирую их письменные ответы. Полагаю, гептаподы быстро поймут, чего мы от них хотим.

Вебер с сомнением поглядел на рисунок.

— Почему вы думаете, что так будет лучше?

— Я начала работать по стандартной процедуре, как это делается при общении с носителями бесписьменного языка. Но потом мне пришло в голову, что у них наверняка есть письмо, просто не может не быть.

— И что это дает?

— Если у них существует механический способ воспроизведения письменных текстов, то знаки письма должны быть достаточно стандартными и маловариативными. А значит, нам будет гораздо проще идентифицировать графемы вместо фонем. Представьте, что вы разбираете по буквам напечатанное предложение вместо того, чтобы пытаться выделить те же буквы, когда его произносят вслух.

— Я понял вашу мысль, — признал Вебер. — А как вы намерены им отвечать? Будете показывать слова, которые они сами вам продемонстрировали?

— В основном. Если в письме гептаподов предусмотрены пробелы между словами, то любое письменное предложение, которое мы составим, будет для них намного понятнее, чем звуковой вариант, склеенный из кусочков различных сонограмм.

Полковник откинулся в кресле.

— Вам, конечно, известно, что мы намерены показать им как можно меньше наших технологических достижений?

— Это я понимаю. Но мы все равно уже используем технические устройства в качестве посредников коммуникации. И если нам удастся склонить гептаподов к письменному способу общения, то дело пойдет гораздо быстрее.

Полковник повернулся к Гэри.

— Что вы скажете на это?

— Отличная идея, на мой взгляд. Но я опасаюсь, что у гептаподов могут возникнуть затруднения при чтении с монитора… Технологически Зеркала не имеют ничего общего с нашими видеоэкранами. Насколько мы могли понять, там нет ни пикселей, ни строчной развертки, и картинка обновляется не на базе фреймов.

— Вы думаете, строчная развертка помешает им воспринять изображение?

— Такая возможность существует, — кивнул Гэри. — Но надо попробовать, и мы все узнаем.

Вебер глубоко задумался. Для меня это вообще была не проблема, но с его точки зрения — еще какая; впрочем, будучи превосходным солдатом, он быстро принял решение.

— Ваша просьба удовлетворена. Обратитесь к сержанту, он доставит вам необходимое оборудование. К завтрашнему дню все должно быть готово.

Я помню один летний день, когда тебе будет шестнадцать. На сей раз девицей, ожидающей кавалера, стану я. Конечно, обуреваемая любопытством, ты будешь дожидаться вместе со мной, сгорая от нетерпения разглядеть его как следует. С тобой будет твоя подружка, смешливое белокурое создание с дурацким именем Рокси.

— У вас может появиться желание немедленно обменяться комментариями, — скажу я, оглядывая себя в большом зеркале прихожей. — Будьте добры, придержите языки, пока мы не уйдем.

— Не беспокойся, мама, — усмехнешься ты. — Мы сделаем так, что он ничего не поймет. Рокси, ты спросишь меня, какая погода ожидается сегодня ночью. И тогда я скажу тебе, что думаю о мамином ухажере.

— Заметано, — согласится Рокси.

— Ни в коем случае! — буду протестовать я.

— Не возникай, мама, он ни за что не догадается.

— Спасибо, это воистину великое утешение.

Немного погодя Нелсон зайдет за мной, я представлю его юным леди, и все мы немного поболтаем самым светским образом на крыльце перед входной дверью. Нелсон красив грубоватой мужской красотой, и ты явно одобряешь мой выбор. И как раз перед тем, как мы готовы уйти, Рокси спросит тебя, словно между прочим:

— Какая, по-твоему, сегодня ночью будет погода?

— Жуткая жара, это точно, — ответишь ты, и Рокси одобрительно хихикнет.

— Правда? — удивится Нелсон. — А я слышал, что обещали похолодание.

— У меня особое чутье на такие вещи, — произнесешь ты с непроницаемо невинным лицом. — Хорошо, что ты легко оделась, мама.

Я пристально посмотрю тебе в глаза и пожелаю доброй ночи.

Когда мы с Нелсоном подойдем к его машине, он скажет озабоченно:

— По-моему, я чего-то не понял?

— Да так, пустяки, — небрежно откликнусь я, — семейная шутка. Слишком долго объяснять, и не проси.

На следующий день мы повторили перед Зеркалом предыдущую процедуру, однако теперь я не только называла слово, но и показывала его напечатанным на экране: произносила «человек» и демонстрировала ЧЕЛОВЕК, и так далее. В конце концов, уразумев, что от них требуется, гептаподы установили на небольшом пьедестале круглый плоский экран. Один из чужаков что-то сказал, а затем сунул конечность в углубление пьедестала: на экране возникла надпись в виде слегка наклонных каракулей, смахивающих на рукописные.

Мы быстро втянулись в рутину, и вскоре я набрала два параллельных массива: один — из устных высказываний, другой — из соответствующих им письменных образцов. По первому впечатлению письмо гептаподов более всего напоминало логографическое[29], что было изрядным разочарованием; в глубине души я надеялась на алфавитное, которое помогло бы нам освоить их устную речь. Логограммы, разумеется, также могут содержать некую фонетическую информацию, но извлечь ее будет неизмеримо труднее.

Подойдя вплотную к Зеркалу, я стала указывать на различные части тела своего визави (конечности, пальцы, глаза…) и таким образом получила от чужаков соответствующие термины. В нижней части тела у гептаподов обнаружилось отверстие, обрамленное костными выступами; возможно, оно используется для питания, в то время как отверстие на верхушке тела — для дыхания и речи. Никаких других отверстий на телах гептаподов я не заметила, так что рот, вполне вероятно, мог исполнять и функцию анального отверстия, однако вопросы подобного рода вполне могли подождать.

Я также попыталась узнать у своих информантов термины индивидуального обращения; личные имена, если таковые имеются. Ответы были совершенно не произносимы, поэтому для нашего с Гэри удобства я окрестила наших гептаподов Трещоткой и Скрипуном, понадеявшись, что со временем смогу их безошибочно различать.

На следующий день, прежде чем мы вошли в шатер с Зеркалом, я сказала Гэри:

— На этом сеансе мне понадобится помощь. Ты не против?

— Разумеется, нет. Что надо сделать?

— Нам нужны глаголы, и удобнее всего получить их в форме третьего лица. Ты способен изобразить несколько действий, пока я буду печатать слова на компьютере? Если нам повезет, гептаподы ответят таким же действием. Я приготовила кое-какой реквизит, который ты сможешь использовать.

— Никаких проблем, — заверил он, потирая руки. — В любой момент, как только прикажешь.

Мы начали с простых глаголов: ХОДИТЬ, ПРЫГАТЬ, ГОВОРИТЬ, ПИСАТЬ и так далее. Гэри исполнял свою роль с очаровательным отсутствием застенчивости; бдительные видеокамеры ничуть его не угнетали. После демонстрации очередного действия я каждый раз спрашивала у гептаподов: «Как вы это называете?». Через какое-то время они подхватили нашу игру: Скрипун принялся имитировать движения Гэри или, на худой конец, делал что-то отдаленно похожее, в то время как Трещотка работал с тамошним компьютером, показывая на экране надпись и одновременно высказываясь вслух.

В сонограммах устных высказываний я опознала слово, переведенное нами как «гептапод»; остальная часть сонограммы, по-видимому, представляла собой глагольную форму. Похоже было, что в их языке наличествуют аналоги наших имен существительных и глаголов, благодарение небесам.

На письме, однако, все оказалось гораздо сложнее. Прежде всего, для описания действия гептаподы изображали одну логограмму, а не две последовательных, и поначалу я решила, что пишется нечто вроде ИДЕТ, а субъект лишь подразумевается. Но отчего же Трещотка говорит при этом «гептапод идет»? Почему устное и письменное высказывание не тождественны?

Потом я заметила, что некоторые логограммы действий очень похожи на логограмму ГЕПТАПОД с добавленными к ней с той или иной стороны дополнительными штрихами. Вполне вероятно, что их глаголы могут изображаться на письме как аффиксы[30] к имени существительному. Но если это так, возникает иной вопрос: почему Трещотка в одних случаях записывает существительное, обозначающее субъект действия, и не делает этого в других?

Я решила попробовать исключительно переходные глаголы: заменяя слова, обозначающие объект действия, можно многое прояснить. В числе наглядных пособий, которые я принесла с собой, были яблоко и кусок хлеба.

— Ну ладно, — сказала я Гэри. — Покажи им еду, а потом откуси. Сначала яблоко, потом хлеб.

Гэри указал на краснобокий «джонатан» и с хрустом отхватил добрую его половину, пока я печатала на компьютере: «Как вы это называете?». Потом мы повторили процедуру с горбушкой.

Скрипун вышел из комнаты и вернулся с чем-то вроде тыквы (или гигантского ореха?) и желатинообразным эллипсоидом. Он указал на тыкву, Трещотка произнес слово и продемонстрировал логограмму. Тогда Скрипун засунул тыкву между ног: раздался хрустящий звук, и она вновь появилась, но уже без изрядного куска. Трещотка высказался на сей счет и выдал нам большую логограмму.

Сонограмма «тыквы» изменилась, когда это слово заняло место в предложении; очевидно, здесь имело место что-то вроде падежной формы. Большая логограмма выглядела странно. Приглядевшись как следует, я смогла различить графические элементы, напоминающие индивидуальные логограммы для «тыквы» и «гептапода», но словно сплавленные вместе, а посреди всей этой путаницы — несколько дополнительных штрихов, каковые предположительно должны обозначать глагол «есть». Неужто мультисловная лигатура[31]?!

На следующем этапе мы получили от гептаподов звуковое и письменное названия желатинового яйца вкупе с описанием акта его поедания. Сонограмма высказывания «гептапод ест желатиновое яйцо» без труда поддалась анализу: «желатиновое яйцо» обзавелось падежным маркером, как я и ожидала, хотя порядок слов в этом предложении отлйчался от предыдущего. Но его письменная форма — вторая большая логограмма — с первого взгляда вообще ни на что не походила, и ее анализ занял у меня значительно больше времени. Индивидуальные логограммы, как в итоге оказалось, были не только сплавлены друг с другом, но также иначе сориентированы: ГЕПТАПОД лежал на боку, а ЖЕЛАТИНОВОЕ ЯЙЦО взгромоздилось на него сверху, причем вверх тормашками.

Однако… Я вернулась к логограммам простых фраз, включающих существительное и непереходный глагол. Прежде эти логограммы казались мне неполными, но теперь я увидела, что ГЕПТАПОД на самом деле присутствует в каждой из них, скомбинированный с графемами глаголов в иначе ориентированном и/или сильно искаженном виде. О-хо-хо!

— Да вы, ребятки, большие шутники, — пробормотала я.

— Что-то не так? — сразу спросил Гэри.

— Их письмо не разделяется на отдельные слова, — сказала я. — Предложение записывают путем соединения логограмм составляющих его слов, при этом логограммы могут быть иначе повернуты и модифицированы. Взгляни-ка! — Я показала ему, как вращается одна и та же логограмма в различных предложениях.

— Выходит, они с легкостью читают слово независимо от его ориентации, — заметил Гэри и с уважением взглянул на чужаков. — Я бы предположил, что это следствие радиальной симметрии их тел. Если для гептаподов нет специального направления ВПЕРЕД, с какой стати оно должно присутствовать в их письменности? Да, чрезвычайно клево.

Я не могла поверить своим ушам: оказывается, я работаю с человеком, который ничтоже сумняшеся снабжает словечко «клево» эпитетом «чрезвычайно»!

— Действительно интересно, — сказала я. — Но это означает также, что нам будет очень и очень не просто записывать наши собственные высказывания на языке гептаподов. Невозможно просто разрезать их предложения на отдельные слова и скомбинировать из них новые. Придется найти правила, которым подчиняется их письмо, прежде чем нам удастся изобразить хоть что-нибудь читабельное. Короче говоря, здесь мы столкнулись с той же проблемой непрерывности, что и на звуковых сонограммах… Но только на графическом уровне.

Я посмотрела на Зеркало, где Трещотка и Свистун терпеливо дожидались продолжения, и тяжко вздохнула.

— Кажется, вы не обещаете нам легкой жизни, ребята?

Надо отдать справедливость чужакам, они с большой готовностью сотрудничали с человечеством, упорно обучая нас своему языку и не требуя взамен никаких сведений о нашем. Покуда полковник Вебер и его подручные ломали голову над скрытыми мотивами их странного поведения, я и остальные лингвисты, работающие на Зеркалах, регулярно встречались на видеоконференциях, обмениваясь новоприобретенными знаниями о языке гептаподов. В сравнении с Зеркалами, наши примитивные видеоэкраны гроша ломаного не стоили, и коллеги казались мне куда более далекими, чем мои гептаподы. Все старое и хорошо знакомое пребывало где-то там, а странное и неизвестное — прямо здесь, на расстоянии вытянутой руки.

Было еще весьма далеко до того, чтобы расспрашивать чужаков о цели их прибытия, или вести с ними физические дискуссии, или попытаться что-то выспросить об их технологиях. Покамест мы трудились над фундаментом перспективного взаимопонимания: фонетика/графемика, словарный запас, синтаксис. К счастью, на всех Зеркалах гептаподы изъяснялись на одном и том же языке, поэтому мы создали общий банк лигвистических данных и разумно координировали наши усилия.

Главным источником трудностей и ошибок стала, разумеется, их письменность: странные пучки переплетенных графических форм, совершенно не похожие на то, что лингвисты называют «истинным письмом». Логограммы при этом не располагались ни рядами, ни по спирали, ни в любом другом линейном порядке; вместо этого Трещотка или Свистун склеивали вместе столько логограмм, сколько считали нужным, обращая «предложение» в гигантский, невероятно сложный конгломерат.

Все это ужасно напоминало примитивные знаковые системы, когда читатель может понять смысл послания лишь при условии, что заранее знает его контекст. Такие системы чересчур ограничены, чтобы успешно исполнять роль истинного письма — универсального носителя информации. И все-таки казалось совершенно невероятным, чтобы гептаподы смогли достичь подобных технологических высот, опираясь лишь на устную традицию!

Таким образом, можно было говорить о трех возможностях, и первая из них заключалась в том, что у гептаподов есть истинное письмо, но они не хотят нам его показывать (полковник Вебер подписался бы под этим пунктом обеими руками). Под вторым пунктом значилось предположение, что гептаподы — всего лишь бесписьменная раса, которая не развила своих технологий, но успешно пользуется чужими. Третий был наиболее интересен для меня: гептаподы используют нелинейную систему орфографии, которая по всем критериям соответствует истинному письму.

Я помню одно воскресное утро, когда ты только-только стала старшеклассницей. Я буду взбивать яйца для омлета, а ты расставлять на столе посуду для позднего завтрака. И ты будешь смеяться, рассказывая мне о вчерашней вечеринке с одноклассниками.

— Полный абзац! — скажешь ты. — Выходит, это не шуточки, что все зависит от массы тела. Я выпила не больше парней, а оказалась в стельку, представляешь?..

Я постараюсь сохранить милое, нейтральное выражение лица. Буду стараться изо всех сил, но ты все равно нахмуришься:

— Да ладно тебе, мама!

— О чем ты?

— Ты наверняка делала то же самое, когда была в моем возрасте.

Я не делала ничего подобного, но если признаюсь в этом, то окончательно паду в твоих глазах.

— Надеюсь, ты понимаешь, что нельзя садиться за руль, если…

— Господи, я знаю это, мама, само собой! Ты думаешь, твоя дочь идиотка?

— Нет, конечно же, нет.

Я думаю, что ты невероятно, безумно не похожа на меня. Ты снова напоминаешь мне, что никогда не будешь моим «клоном». Ты можешь быть удивительной, очаровательной, истинной радостью сердец, но ты никогда не станешь той, которую я хотела бы создать для себя.

Солдаты поставили у палатки с Зеркалом трейлер, где для нас были оборудованы рабочие кабинеты. Увидев, что Гэри направляется к трейлеру, я нагнала его бегом.

— Это семасиографическая система письма, представляешь? — выпалила я, ухватив его за рукав.

— Чего-чего? — изумился он.

— Пойдем, я тебе все объясню.

Я привела его в свой кабинет, взяла кусок мела и начертила на доске круг, пересеченный косой чертой.

— Что это значит?

— Остановка запрещена?

— Верно. — Я написала на доске ОСТАНОВКА ЗАПРЕЩЕНА. — И эта строчка означает то же самое. Но только одна из двух записей выражена в речи.

— Это понятно, — кивнул Гэри.

— Лингвисты называют этот вид письма, — я указала на буквенную запись, — глоттографическим, так как оно представляет речь. Все письменные формы человеческих языков подпадают под эту категорию. А вот этот символ, — я указала на перечеркнутый круг, — есть не что иное, как семасиографическое письмо, представляющее значение безотносительно к речи. Между символом и звуками, с помощью которых ты «расшифровываешь» символ, нет абсолютно никакой связи.

— И ты думаешь, что письмо гептаподов устроено именно таким образом?

— Да — учитывая все, что я знаю на сегодняшний день. Это не пиктографическое[32] письмо, оно намного сложнее. Здесь есть своя система правил для создания предложений, нечто вроде визуального синтаксиса, не совпадающего с синтаксическими правилами устной речи.

— Визуальный синтаксис?.. И ты можешь показать мне на примерах?

— Конечно.

Я села за компьютер, открыла фрейм из вчерашней беседы со Свистуном и повернула монитор так, чтобы Гэри было удобно смотреть.

— В их разговорном языке существительное имеет падежный маркер, который указывает, субъект это или объект. А в их письменном языке существительное определяется как субъект либо объект по положению его логограммы относительно логограммы глагола. Взгляни сюда, — я указала на одну из фигур. — Если ГЕПТАПОД объединяется с глаголом СЛЫШАТЬ посредством вот таких параллельных штрихов, то это означает: ГЕПТАПОД СЛЫШИТ. А когда они объединены вот так, — я указала на другую фигуру, — с помощью вертикальных штрихов, получается: ГЕПТАПОДА СЛЫШАТ. Эта модель применяется к нескольким глаголам… А вот и другой пример, — я вызвала очередной фрейм. — Приблизительное значение этой логограммы — СЛЫШАТЬ ЛЕГКО/ЯСНО. Видишь здесь общие элементы с логограммой СЛЫШАТЬ? Хорошо. Ты можешь присоединить эту новую логограмму к логограмме ГЕПТАПОД двумя способами, которые я тебе показала, и получить высказывания ГЕПТАПОД ЯСНО СЛЫШИТ и ГЕПТАПОДА ЯСНО СЛЫШАТ. Но вот что интересно: чем, по-тво-ему, отличается логограмма СЛЫШАТЬ ЯСНО от просто СЛЫШАТЬ?

Гэри внимательно вгляделся и кивнул.

— Похоже, они выражают идею «ясности» изменением изгиба вон тех штрихов в середине.

— Совершенно верно. И эта модуляция применяется к множеству глаголов: видеть, читать, писать и так далее. Однако изменение кривизны завитков не имеет параллели в их речи! В разговорном языке идея «ясности» выражается глагольным префиксом, то есть приставкой, и эти префиксы у «слышать», «видеть» и «читать» различны. Есть еще примеры, но думаю, ты уже ухватил идею. Это несомненно двумерная визуальная грамматика.

Гэри принялся задумчиво расхаживать по кабинету.

— Скажи-ка… Существует ли что-либо подобное в человеческих системах письма?

— А как же! Математические уравнения, например. Системы нотации[33] для музыки и танцев. Есть и другие, но все они узко специализированы, мы не смогли бы записать с их помощью нашу беседу. А вот письмо гептаподов, подозреваю, позволяет это сделать… Если бы мы знали его лучше! Словом, я считаю, что мы имеем дело с великолепно развитым универсальным графическим языком.

Гэри нахмурился.

— Ты хочешь сказать, что письменная система гептаподов — самостоятельный язык, отличный, от разговорного?

— Именно так! Для точности назовем его Гептаподом Б — в отличие от звукового Гептапода А.

— Погоди, не торопись. К чему два языка, когда достаточно одного? И зачем писать не то, что слышишь? Это лишь затрудняет обучение.

— Ты намекаешь на английскую орфографию[34]? — невинно осведомилась я. — Боюсь, простота обучения не является главной движущей силой языковой эволюции. Что касается гептаподов, то у них письмо и речь могут играть настолько различные роли в культуре или познании, что иметь два разных языка намного проще и разумнее, чем использовать два специальных варианта одного-единственного.

Гэри обдумал мои слова.

— Кажется, понимаю. Должно быть, гептаподы считают нашу письменную речь избыточной, поскольку она лишь повторение первой, разговорной, и мы таким образом теряем второй коммуникационный канал.

— Да, это весьма вероятно. Если мы выясним, для чего они используют письменный язык, то многое о них узнаем.

— Я понимаю так, что письмо гептаподов не поможет нам выучить их разговорный язык?

Я вздохнула.

— Очевидно. Но я не думаю, что следовало бы игнорировать язык А или Б, нам нужен общий подход. Кстати, — я указала на экран монитора. — Могу поклясться, что изучение двумерной грамматики окажет тебе неоценимую помощь, когда дело дойдет до их математической нотации.

— Да, полагаю, ты права. А что, мы уже готовы побеседовать на математические темы?

— Пока еще нет. Сперва мы должны разобраться в их системе письма, а уж потом перейдем к другим проблемам.

На лице Гэри изобразилось такое разочарование, что я невольно улыбнулась.

— Терпение, мой добрый сэр, терпение! Не есть ли это наивысшая из добродетелей?

Тебе будет шесть лет, когда твой отец поедет на научную конференцию на Гаваях и возьмет нас с собой. Вне себя от восторга, ты начнешь готовиться к путешествию за много дней, задавая мне кучу вопросов о вулканах, кокосах и серфинге, и будешь тщательно репетировать перед зеркалом восхитительный танец хула-хула. Ты набьешь свой чемоданчик платьями и игрушками, которые пожелаешь взять с собой, а потом начнешь таскать чемодан по дому, выясняя, как далеко сможешь его унести. Наконец ты спросишь у меня, не положу ли я твою любимую настольную игру в свою сумку, потому что в чемодане уже нет места, а без нее ты просто никак не можешь.

— Ты набрала слишком много вещей, — скажу я. — Там будет столько интересного, что тебе не хватит времени на игры.

Ты глубоко задумаешься, на твоем нахмуренном лбу возникнут две ямочки, прямо над бровями. В конце концов ты согласишься выгрузить из чемодана часть игрушек, но нетерпение твое только возрастет, и ты капризно захнычешь:

— Я хочу поехать на Гаваи прямо сейчас!

— Иногда очень полезно подождать, — скажу я. — Тем больше удовольствия можно получить потом.

Но ты лишь сердито надуешь губы.

В своем очередном рапорте я сообщила полковнику Веберу о неадекватности изначального термина «логограмма», который по определению предполагает, что каждое графическое изображение соответствует звучащему слову, в то время как на деле графемы гептаподов не имеют ничего общего с нашим понятием о словах. Мне не хотелось использовать термин «идеограмма» по причине неоднозначного употребления в прошлом, и вместо него я предложила термин «сема-грамма».[35]

Как выяснилось, семаграмма отдаленно соответствовала письменному слову в человеческих языках: она имела собственное значение и в комбинации с другими семаграммами могла участвовать в формировании высказываний неограниченной длины. Мы не смогли дать ей абсолютно точное определение; впрочем, никому еще не удалось удовлетворительно определить хорошо знакомое человеческое слово.

На уровне предложений все оказалось еще сложней и запутанней. Неречевой язык Гептапод Б не имел аналога нашей пунктуации: синтаксис его выражался различными способами комбинирования семаграмм, и не было никакой нужды выделять речевые синтагмы[36] по причине их отсутствия. Так что предложением, по сути, являлся любой конгломерат из такого количества семаграмм, какое гептапод пожелает соединить; провести разграничение между «предложением», «абзацем» или «страницей» можно было разве что по их величине.

Когда предложение на Гептаподе Б достигало внушительного размера, оно производило замечательное в своем роде визуальное впечатление. Я видела перед собой множество причудливых, выписанных в курсивном стиле эмблем, изящно прилегающих друг к другу в разнообразных положениях, чтобы в итоге сформировать прихотливую, но прекрасно уравновешенную кружевную решетку. Самые большие предложения, какие мне приходилось видеть, оказывали на меня тот же необъяснимый эффект, что и психоделические видеоклипы — почти гипнотический.

Я помню снимок, сделанный в тот день, когда ты получила диплом колледжа. Фотограф запечатлел тебя в залихватской позе: академическая шапочка кокетливо сбита набок, одна рука поправляет черные очки, другая картинно упирается в бедро, придерживая специально распахнутую мантию, чтобы показать, что под ней на тебе нет ничего, кроме старых шортов и узенького топа.

Я помню твой выпускной вечер. Меня будет слегка раздражать одновременное присутствие Нелсона, твоего отца и как-ее-там, но это не столь важно. Все время, пока ты представляешь меня своим соученикам и беспрестанно с ними обнимаешься, я буду пребывать в немом изумлении, не в силах уразуметь, каким чудом эта взрослая женщина, выше меня ростом и такая красивая, что захватывает дух, может быть той малышкой, которую я поднимала повыше, чтобы она могла дотянуться до питьевого фонтанчика. Той самой маленькой девочкой, которая вываливалась из моей спальни в сползающей шляпке, волочащемся по полу платье и четырех пестрых шелковых шарфах, позаимствованных в моем гардеробе.

После колледжа ты выберешь работу финансового аналитика. Я никогда не пойму, чем ты занимаешься на службе, я даже не смогу понять, отчего деньги так чаруют тебя. Я, конечно, предпочла бы, чтобы ты выбрала себе дело по душе, а не по материальному вознаграждению, но я не скажу тебе ни слова. Моя собственная мать никогда не могла понять, отчего я не могу попросту преподавать английский в старших классах. Ты будешь счастлива, занимаясь тем, что выбрала сама, и этого мне вполне достаточно.

И вот, наконец, настало время, когда ученые на всех Зеркалах приступили к извлечению из гептаподов терминологии по элементарной математике и физике. Лингвисты и физики работали попарно: один общался (если это можно было назвать общением), другой осмысливал полученную информацию. Физики показали мне и моим коллегам уже существующие системы коммуникации с инопланетным разумом; в основе этих систем лежала математика, изначально они предназначались для радиотелескопов. Мы переработали их применительно к непосредственному речевому общению с чужаками.

С арифметикой мы добились полного успеха, но дело сразу застопорилось, как только мы перешли к алгебре и геометрии. В конце концов мы попробовали заменить ортогональную систему координат сферической, полагая, что та покажется гептаподам более естественной, учитывая их анатомию; но и этот подход оказался ничуть не более плодотворным. Все это выглядело так, словно чужаки просто не могут понять, чего же мы от них хотим.

Беседы о физических материях тоже шли ни шатко, ни валко. Только с самыми конкретными понятиями, вроде химических элементов, не возникло особых затруднений; после нескольких попыток представить периодическую таблицу Менделеева гептаподы усвоили ее идею. Но если речь заходила о более абстрактных идеях, с таким же успехом можно было пересказывать им детские считалки.

Мы попытались продемонстрировать гептаподам основные понятия физики — массу и ускорение, чтобы получить от них соответствующие термины, но чужаки неизменно отвечали стандартной просьбой об уточнении. Предположив возможность ошибок восприятия, связанных, например, со средой обитания, мы дополнили демонстрацию физических опытов штриховыми рисунками, фотоснимками и анимационными видеороликами. Без всякой пользы. День за днем не приносил никакого прогресса, счет уже пошел на недели, и физики начали впадать в уныние.

Лингвисты, напротив, уверенно продвигались вперед. Мы достигли значительных успехов в дешифровке грамматики разговорного Гептапода А. Она не совпадала со структурными моделями человеческих языков, как мы и ожидали: совершенно свободный порядок слов, засилье многоуровневых рамочных конструкций, когда одно придаточное предложение вставляется в другое, как матрешка; человеческий мозг обычно теряет нить разговора уже на второй-третьей вставной конструкции. В условных высказываниях нет специфического соотношения глагольных форм главного и придаточного предложений, а ведь для человеческих языков это один из универсальных законов. Непривычно, даже странно; но вполне доступно пониманию специалиста.

Гораздо более интересными оказались новооткрытые морфологические и грамматические процессы Гептапода Б, разворачивающиеся в двух измерениях. В зависимости от типа семаграммы ее варианты выражались изменениями либо кривизны определенного штриха, либо его толщины, либо волнистости; а также варьированием относительной величины двух радикалов и/или их относительного удаления от третьего радикала, либо изменением их ориентации; а также различными другими способами. Это были супрасегментные[37] графемы, которые нельзя изолировать от всей остальной семаграммы. Не являлись они также и характеристиками каллиграфического стиля, как это бывает в человеческих языках, поскольку их значение однозначно определялось логически последовательной и недвусмысленной грамматикой.

Мы регулярно спрашивали у гептаподов, зачем они к нам прилетели. И каждый раз чужаки отвечали «посмотреть» или «наблюдать». Действительно, временами они предпочитали молча наблюдать за нами, игнорируя наши вопросы. Возможно, они были учеными. Или туристами. Согласно инструкции Госдепа всем нам вменялось в обязанность давать пришельцам как можно меньше информации о человечестве, однако следовать этой инструкции не составляло труда: гептаподы ни о чем не спрашивали. Кем бы ни были чужаки на самом деле, они представляли собой чудовищно нелюбопытную компанию.

Я помню, что однажды мы поедем в торговый центр, чтобы купить тебе новые наряды. Тебе тогда будет тринадцать лет. Ты развалишься на сиденье машины, как малое дитя, но в следующий момент, пружинно выпрямившись, откинешь прядь со лба с хорошо рассчитанной небрежностью, скопированной у знаменитых топ-моделей.

Пока я буду парковать машину, ты деловито снабдишь меня инструкциями.

— Ну ладно, мама, дай мне какую-нибудь кредитную карточку, и мы встретимся у входа через два часа.

— И не надейся, — расхохочусь я. — Все мои кредитные карты останутся при мне.

Твое лицо запылает благородным негодованием. Мы выйдем из машины, и я решительно зашагаю к главному входу. Убедившись, что я и впрямь не намерена уступать, ты мгновенно пересмотришь свои планы.

— Ну хорошо, мама, хорошо. Ты можешь пойти со мной, но только на несколько шагов позади, чтобы никто не подумал, что мы вместе. Если я увижу своих друзей, то остановлюсь поболтать, а ты иди дальше, ладно? Я потом тебя догоню.

Я замру как вкопанная.

— Прошу прощения? Кажется, я тебе не прислуга и не какой-нибудь родственник-мутант, которого ты стыдишься.

— Но, мама! Я не могу допустить, чтобы кто-то увидел меня с тобой.

— О чем ты говоришь? Я уже знакома со всеми твоими друзьями, они бывали в нашем доме.

— Но это же совсем другое дело! — скажешь ты, поражаясь, что мне надо объяснять подобные вещи. — Это дом, а тут магазин.

— В самом деле?

И тогда ты взорвешься.

— Тебе совершенно наплевать на меня! Ты и мизинцем не пошевельнешь, чтобы я чувствовала себя счастливой!

А ведь еще совсем недавно ты обожала ходить со мной за покупками, и меня всегда будет изумлять, как быстро ты вырастаешь из одной фазы, чтобы войти в другую. Жить рядом с тобой — все равно что

стрелять по движущейся мишени: ты всегда будешь дальше, чем я ожидала.

Я посмотрела на предложение, которое только что написала на Гептаподе Б обычной шариковой ручкой на обычной бумаге. Оно выглядело каким-то бесформенным, как и все предыдущие опусы моего производства, словно по его ажурной решетке сначала шарахнули кувалдой, а после безыскусно сложили вместе разлетевшиеся куски. У меня на столе накопилась уже целая стопка бумажных листов, испещренных неэлегантными семаграммами, слегка трепещущая под вентиляторной струей.

Было очень странно учить язык, не имеющий устной формы. Вместо того, чтобы практиковаться в произношении, мне приходилось закрывать глаза и пытаться нарисовать семаграммы на внутренней стороне век.

В дверь постучали, и сияющий Гэри влетел в кабинет, прежде чем я успела ответить.

— Иллинойс получил подтверждение по физике!

— Да что ты?! Замечательно. Когда это случилось?

— Несколько часов назад. Я только что узнал об этом на видеоконференции. Давай я тебе покажу?

— Можешь стереть с доски, это уже не нужно.

— Отлично.

Он взял кусок мела и изобразил схему:

— Ну вот. Это траектория светового луча, из воздуха в воду. Луч света распространяется по прямой, пока не достигнет воды, у которой иной коэффициент преломления. И тогда направление луча меняется. Ты наверняка слышала об этом раньше, не так ли?

— Школьная программа, — кивнула я.

— Так вот, траектория, по которой путешествует свет, имеет одно любопытное свойство. Это самый быстрый из всех возможных путей между точками А и В.

— Ну-ка повтори?

— Давай предположим, просто ради наглядности, что луч света пойдет по прямой. — И Гэри дополнил свой рисунок пунктирной линией.

— Эта гипотетическая траектория короче реальной. Но в воде свет распространяется медленней, чем в воздухе, а на воду теперь приходится большая, чем раньше, часть пути. Поэтому на путешествие от А до В по пунктирной траектории лучу света потребовалось бы больше времени, чем это занимает на самом деле.

— Да, это я поняла.

— А теперь предположим, что луч света пойдет вот так, — он нарисовал вторую пунктирную линию.

— Здесь на воду приходится еще меньше пути, но зато общая длина траектории увеличилась. Так что и этот гипотетический путь тоже занял бы больше времени, чем реальный.

Гэри положил мелок и назидательно ткнул в схему перепачканным указательным пальцем.

— На путешествие по любой из гипотетических траекторий всегда потребуется больше времени, чем луч света тратит в реальности. Иными словами, свет всегда выбирает самый быстрый путь! Это и есть принцип Наименьшего Времени, выдвинутый Ферма.

— Гм… Интересно. И чужаки отреагировали именно на это?

— Точно! Мурхэд на иллинойском Зеркале показал анимацию принципа Ферма, и гептаподы сразу повторили наш ролик. Теперь Мурхэд пытается получить от них символическое описание принципа. — Гэри весело ухмыльнулся. — Чрезвычайно клево, да?

— Воистину клево, — согласилась я. — Но как могло случиться, что я впервые слышу о принципе Ферма? — Я взяла со стола увесистую папку и демонстративно встряхнула: это было выданное лингвистам пособие по ликвидации физической безграмотности, включающее список тем, рекомендованных для бесед с гептаподами. — Здесь куча всякой всячины про массы Планка и тому подобное, но нет ни единого слова о преломлении света.

— Значит, мы не угадали, что окажется полезным для вас, — ответил Гэри без малейшего смущения. — На самом деле довольно странно, что первый прорыв произошел именно с принципом Ферма… Видишь ли, хотя его легко объяснить на словах, для точной математической формулировки требуется не обычная математика, а вариационное исчисление. Мы же, естественно, полагали, что прорыв, скорее всего, произойдет с какой-нибудь простой теоремой из алгебры или геометрии.

— Действительно странно. Ты думаешь, что понятия гептаподов о простоте и сложности не совпадают с нашими?

— Именно так. Вот почему я умираю от нетерпения взглянуть на их математическую формулировку принципа Ферма. — Он, как обычно, принялся мерить мой кабинет шагами. — Если для гептаподов их версия вариационного исчисления намного проще, чем их же эквивалент алгебры… Тогда понятно, почему с физикой мы топтались на месте. Похоже, вся их математическая система повернута вверх тормашками по отношению к нашей! И кстати, эти абстракты, — Гэри указал на злополучную папку, — мы обязательно пересмотрим, не волнуйся.

— Ты полагаешь, вам удастся перейти от принципа Ферма к другим областям физики?

— Почему бы и нет? В физике есть множество подобных тем.

— Вроде модного принципа наименьшей площади прикрытого тела? Физика всегда такая минималистская?

— Слово «наименьший» ввело тебя в заблуждение. Видишь ли, Ферма изложил этот принцип неполно. В действительности существуют такие ситуации, когда свет выбирает путь, занимающий больше времени, чем любой из гипотетических. Правильно будет сказать, что свет всегда выбирает ЭКСТРЕМАЛЬНЫЙ путь, то есть либо минимизирует время путешествия, либо максимизирует. Минимум и максимум имеют общие математические свойства, поэтому обе ситуации описывает одно и то же уравнение. Словом, теперь принято говорить о Вариационном принципе Ферма.

— Ты сказал, существует много аналогичных принципов?

— Во всех ветвях физики, — кивнул он, сделав такой жест, словно все эти ветви были разложены перед ним на столе. — Почти каждый физический закон можно представить в виде вариационного принципа. Единственная разница между ними будет в том, какой именно атрибут принимает экстремальные значения. В оптике это время, а в механике или электромагнетизме — что-нибудь другое, но математическое представление для всех вариационных принципов одинаково.

— Значит, когда ты получишь от гептаподов математическое описание принципа Ферма, то сумеешь понять и все остальные?

— Господи, я надеюсь на это. Кажется, мы наконец-то заглянули в щелку, откуда открывается вид на их физику… Такое дело не грех и отпраздновать. — Гэри внезапно остановился и повернулся ко мне. — Эй, Луиза, не хочешь ли отобедать? Я угощаю!

Признаюсь, он меня слегка удивил.

— Конечно, — сказала я.

Когда ты научишься ходить, я стану каждый день получать от тебя доказательства асимметрии наших отношений. Ты все время будешь куда-то убегать, и каждый раз, когда ты ударишься о косяк или разобьешь коленку, я почувствую твою боль, как свою. Будет так, словно у меня выросла блуждающая конечность, чьи сенсорные нервы исправно передают мне болезненные ощущения, но моторные совершенно не желают передавать мои команды. Но это же нечестно; этого пункта не было в контракте, когда я его подписала.

После прорыва с принципом Ферма дискуссии на научные темы стали более плодотворными. Не то чтобы физика гептаподов сразу сделалась ясной и прозрачной, но прогресс потихоньку набирал обороты. По словам Гэри, их физика действительно стояла на голове, по сравнению с нашей: физические атрибуты, которые мы определяем через интегральное исчисление, гептаподы воспринимали как элементарные. В качестве примера Гэри описал мне один из таких атрибутов, который на физическом жаргоне обозначается обманчиво простым словом «действие» и представляет собой «разницу между кинетической и потенциальной энергией, интегрированную по времени», что бы сие ни означало. Исчисление для нас; элементарное понятие для них.

Гептаподы, в свою очередь, использовали математические исчисления для определения атрибутов, которые у нас принято считать фундаментальными (например, скорость); Гэри охарактеризовал их математику как «чрезвычайно чудную». Невероятно, но ученым удалось доказать, что математика гептаподов эквивалентна нашей: обе системы, пускай основанные на диаметрально противоположных подходах, описывали одну и ту же физическую вселенную.

Я пыталась вникать в уравнения, которые мне приносили физики, но без всякого толку. Я никак не могла ухватить реального содержания таких атрибутов, как «действие», не говоря уж о том, чтобы оценить значение их трактовки в качестве элементарных. Тогда я попробовала сформулировать вопросы в более знакомых мне терминах: каким видят физический мир гептаподы, если принцип Ферма объясняет им феномен преломления света простейшим образом? Что позволяет им легко воспринимать минимумы и максимумы?

Тебе достанутся синие глаза твоего отца, а не мои скучные коричневатые. Мальчишки (и мужчины) с изумлением будут глядеть тебе в глаза, как я смотрела (и смотрю) в глаза твоего отца, и парни будут очарованы (как я была и остаюсь) их редкостным сочетанием со смоляными волосами. У тебя не будет отбоя от поклонников.

Я помню, как ты вернешься домой после выходных, проведенных в доме твоего отца. Тебе пятнадцать лет, и ты удивлена и раздосадована его настойчивыми расспросами о парне, с которым ты в те дни встречаешься. Привольно развалившись на софе, ты станешь подробно перечислять мне очевидные признаки того, что твой отец окончательно выжил из ума.

— Представляешь, что он мне сказал? Знаю я этих тинейджеров! — Ты картинно закатишь глаза и пожмешь плечами. — А то я их не знаю?!

— Не обвиняй его, — скажу я. — Он отец и ничего не может с этим поделать.

Видя, как ты общаешься со своими друзьями, я не стану беспокоиться о том, что какой-нибудь парень может воспользоваться твоей наивностью. Обратное куда более вероятно, и это меня действительно будет беспокоить.

— Он хочет, чтобы я осталась ребенком. Он не знает, как обращаться со мной с тех пор, как у меня выросла грудь.

— Да, твоего отца это несколько шокировало. Дай ему время оправиться от удара.

— Но это случилось годы назад, мама. И сколько же это может продолжаться?!

— Дорогая, я сообщу тебе первой, когда мой собственный отец смирится с тем, что я давным-давно выросла.

На одной из лингвистических видеоконференций Сиснерос с массачусетского Зеркала поставил интересный вопрос: существует ли особый порядок компоновки семаграмм при записи предложения на Гептаподе Б? Мы уже знали, что порядок слов почти ничего не значит в Гептаподе А: попроси чужака повторить свое устное высказывание — и он почти наверняка расставит слова в ином порядке, если только заранее не предупредить, что делать этого не следует. Возможно ли, что и при письме порядок слов также несуществен?

Вплоть до этого момента мы рассматривали лишь полностью сформированные предложения на Гептаподе Б. Насколько мы все понимали, никакого предпочтительного порядка при чтении семаграмм в предложении не существовало: можно было начать с любого места сложного ажурного гнезда и гулять по ветвям придаточных, покуда не прочтешь абсолютно все. С чтением мы худо-бедно разобрались; но как же обстоит дело с письмом?

На следующий день я попросила Свистуна и Трещотку записывать большие семаграммы у меня на глазах вместо того, чтобы предъявлять мне готовые, и они согласились. Позже я внимательно изучила видеозапись этого сеанса, постоянно консультируясь с компьютерной транскрипцией их устных высказываний.

Наконец я выбрала самое длинное предложение из нашей беседы. В нем Свистун сообщал, что планета гептаподов имеет две луны (причем одна значительно крупнее другой), что тремя основными газами ее атмосферы являются азот, аргон и кислород, что половина ее поверхности покрыта водой. Первые слова соответствующего устного высказывания в буквальном переводе выглядели примерно так: «неравенство-по-размеру камни-на-орбите относятся-главный-к-второстепенному».

Потом я отметила на видеопленке начало и конец записи этого предложения и прокрутила выделенный сегмент в замедленном темпе, завороженно следя за тем, как из черной шелковистой нити сплетается сложная паутина большой семаграммы. Я просмотрела этот сегмент несколько раз. В конце концов я остановила пленку в тот момент, когда первый штрих был уже завершен, а второй еще не начат: на стоп-кадре обозначалась одна-единственная волнистая линия.

Сравнивая этот начальный штрих с полностью законченным предложением, я обнаружила, что тот участвует в нескольких его частях: начинаясь в семаграмме КИСЛОРОД в качестве детерминатива, отличающего этот газ от остальных элементов, он плавно перетекал в морфему сравнения при описании размеров двух лун и под конец выгибался главным хребтом семаграммы ОКЕАН. И при всем при том я видела одну непрерывную волнистую линию, к тому же начерченную Свистуном самой первой! Что могло означать лишь одно: гептапод должен заранее знать, как расположить и увязать все семаграммы предложения, прежде чем он приступит к письму.

Прочие штрихи, как выяснилось, тоже переходили от одной части предложения к другой, связывая их таким образом, что ни одно придаточное нельзя было просто изъять, для этого следовало переписать все предложение заново. Итак, гептаподы отнюдь не записывали предложения посемаграммно, если можно так выразиться: вместо этого они конструировали его из отдельных полифункциональных штрихов безотносительно к индивидуальным семаграммам!

Мне и прежде доводилось видеть каллиграфические надписи с высочайшей степенью тонких различий, в особенности исполненные арабским алфавитом; однако это изумительное искусство зиждилось на тщательных предварительных расчетах опытных писцов-каллиграфов. Никто не может спонтанно выписывать столь сложный узор со скоростью, необходимой для поддержания беседы… По крайней мере, ни один человек.

Из уст какой-то комической актрисы я однажды услышала шутку, которая мне запомнилась, и звучала она примерно так: «Я еще не вполне уверена, что готова стать матерью. Я пошла к подруге, у нее трое детей, и задала вопрос. Послушай, сказала я ей, допустим, я рискну завести ребенка. Что, если он начнет винить меня во всех своих бедах, когда вырастет? Моя подруга долго смеялась, но все-таки ответила: почему если?»

Это моя любимая шутка.

Мы с Гэри сидели в маленьком китайском ресторанчике, служившем нам убежищем от армейских порядков полковника Вебера, и поглощали мое любимое кушанье: рисовые колобки со свининой, благоухающие кунжутным маслом. Я обмакнула колобок в соевый соус, приправленный уксусом, и спросила:

— Ну и как у тебя обстоят дела с Гептаподом Б?

Гэри задумчиво поглядел на потолок. Я попыталась поймать его взгляд, но он отвел глаза.

— По-моему, ты сдался, — констатировала я. — Ты даже не пытаешься, верно?

На лице Гэри появилось изумительно унылое выражение.

— У меня просто нет способности к языкам, — покаянно пробормотал он. — Я думал, изучение Гептапода Б будет похоже на изучение математики, но это совсем не так. Он слишком чужой для меня.

— Почаще беседуй с ними о физике, это может помочь.

— Вероятно. Но после нашего прорыва я прекрасно обхожусь несколькими фразами.

— Что ж, тут есть свой резон, — вздохнула я. — Должна признаться., я тоже поставила крест на математике.

— Так значит, мы квиты?

— Увы. — Я отпила глоток чая. — И все же мне хочется поговорить о принципе Ферма… Есть в нем нечто странное, но я никак не могу понять, что именно. На мой непросвещенный слух, он отчего-то не звучит, как закон физики.

В глазах Гэри вспыхнул огонек.

— Бьюсь об заклад, я знаю, о чем ты говоришь! — В возбуждении он принялся крошить аппетитный колобок палочками. — Мы все привыкли думать о преломлении света в каузальных[38] терминах: луч достигает поверхности воды — это причина, он меняет свое направление — это следствие. Принцип Ферма потому и кажется странным, что описывает поведение света как ориентированное на цель. Звучит, как заповедь Господня, обращенная к световому лучу! ТЕБЕ ДОЛЖЕНСТВУЕТ МИНИМИЗИРОВАТЬ ЛИБО МАКСИМАЛИЗИРОВАТЬ ВРЕМЯ, ЗАТРАЧЕННОЕ НА ПУТЬ К ТВОЕМУ ПРЕДНАЗНАЧЕНИЮ.

Я обдумала его слова.

— Продолжай.

— Это старая и больная проблема философии физики. О ней начали говорить с тех пор, как Ферма сформулировал свой принцип в 1600-х. Планк посвятил ей целые тома! Все дело в том, что общепринятые формулировки физических законов каузальны, в то время как вариационные принципы, вроде принципа Ферма, являются целеполагающими… почти телеологическими.

— Гм. Весьма интересный взгляд на мир. Дай-ка мне подумать. — Я вынула из сумки фломастер и нарисовала на бумажной салфетке копию той схемы, что Гэри изобразил на доске в моем кабинете. — Ну хорошо, — сказала я, размышляя вслух. — Допустим, что у светового луча есть цель, и состоит она в выборе самого быстрого пути. И как же свет справляется с поставленной задачей?

— Ну, если мне будет дозволено спроектировать на луч света человеческое поведение, я бы сказал, что он должен рассмотреть абсолютно все возможные пути и вычислить, сколько времени будет потрачено на каждый из них. — Он ухватил с сервировочного блюда последний колобок и задумчиво отправил в рот.

— И чтобы сделать все это, — подхватила я, — луч света обязан абсолютно точно знать, где находится место его назначения. Если место назначения будет иным, то и самый быстрый путь к нему окажется другим.

Гэри довольно кивнул.

— Совершенно верно. Само понятие «быстрейшего пути» теряет смысл, если точка прибытия не определена. А чтобы подсчитать время, потребное на прохождение конкретной траектории, лучу необходимо знать, что именно и где он повстречает по дороге. Ну, скажем, где расположена поверхность воды.

Я продолжала разглядывать схему.

— И все это луч света должен знать заранее, прежде чем отправится в путь, не правда ли?

— Да, — сказал Гэри. — Свет не может начать двигаться в приблизительном направлении, корректируя свою траекторию по ходу дела, поскольку путь, возникающий в результате такого поведения, никогда не станет быстрейшим из возможных. Получается, что свет вынужден проделать все свои вычисления еще в начальной точке пути.

ЛУЧ СВЕТА ДОЛЖЕН ЗНАТЬ, КАК ЗАКОНЧИТСЯ ЕГО ПУТЬ, подумала я, ПРЕЖДЕ ЧЕМ ОН СМОЖЕТ ВЫБРАТЬ НАПРАВЛЕНИЕ СВОЕГО ДВИЖЕНИЯ. Я поняла, что это мне напоминает, и взглянула на Гэри: — Вот что, оказывается, все время меня мучило.

Я помню тебя в четырнадцать лет, когда ты будешь трудиться над школьным докладом. Ты выйдешь из своей комнаты с размалеванным и обклеенным картинками ноутбуком в руках.

— Как это называется, мама, когда обе стороны выигрывают?

Я оторвусь от собственного компьютера и статьи, над которой корплю.

— Может быть, беспроигрышная игра?

— Нет, не то. Есть какой-то специальный математический термин. Ты помнишь, когда папа заходил к нам в прошлый раз, он рассказывал о фондовой бирже? Тогда он употребил это самое слово.

— Гм, что-то знакомое… Да, я поняла, что ты имеешь в виду, но не могу припомнить термин.

— Но мне нужно знать! Я тоже хочу использовать этот термин в своем докладе по социологии. Я даже не могу найти его в энциклопедии, ведь я не знаю, как это называется!

— Очень жаль, но я тоже не знаю. Почему бы тебе не позвонить отцу?

Судя по выражению твоего лица, этот звонок потребует от тебя гораздо больше сил, чем ты согласна потратить. На данный период между тобой и твоим отцом установились довольно напряженные отношения.

— А ты не можешь позвонить ему сама? Только не говори, что это для меня!

— Полагаю, ты и сама умеешь набирать номер?

— Господи Иисусе, мама! — вскипишь ты. — С тех пор как вы с отцом разбежались, я не могу дождаться никакой помощи в учебе!

Сколь изумительно разнообразие ситуаций, в которые ты искусно вплетаешь мой развод.

— Я всегда помогала тебе с домашними заданиями.

— Миллион лет назад, мама!

Я пропущу эти слова мимо ушей.

— Я бы помогла тебе и на сей раз, но увы, я не помню, как это называется.

Ты разгневанно направишься назад, в свою комнату.

Я практиковалась в Гептаподе Б при любом удобном случае, и самостоятельно, и с другими лингвистами. Чтение текстов на семасиографическом языке было для меня совершенно новым опытом, что делало это занятие намного более захватывающим, чем изучение Гептапода А, а мои успехи в письме начали изумлять меня саму. Предложения, которые я упорно создавала, с течением времени приобретали все более уравновешенную, экономно сцепленную форму. И наконец я так набила руку, что у меня стало получаться гораздо лучше, если я особо не задумывалась над тем, как следовало бы написать.

Вместо того, чтобы старательно компоновать в голове дизайн предложения, я могла теперь сразу набросать на бумаге начальные штрихи, и эти волнистые линии почти всегда оказывались прекрасно совместимыми с элегантной интерпретацией того, что я намеревалась сказать. Иными словами, у меня постепенно развивался тот же дар, каким в полной мере обладали гептаподы.

Но куда более интересным оказался факт, что Гептапод Б постепенно изменял мой образ мыслей.

Свойственный мне тип мышления всегда был таков: Я МЫСЛЮ — СЛЕДОВАТЕЛЬНО, ГОВОРЮ ВНУТРЕННИМ ГОЛОСОМ. Как принято выражаться в нашей профессиональной среде, мысли мои были фонологически кодированы. В норме мой внутренний голос вещал на английском, но это было не обязательно; после окончания школы, решив немедленно выучить русский, я присоединилась к программе глубокого погружения и к концу лета начала не только думать, но и видеть сны на русском языке. Но это всегда был устный русский… Иной язык — но та же мода: беззвучный голос, говорящий вслух.

Идея лингвистического и вместе с тем нефонологического способа мышления всегда меня интриговала. У меня был приятель, который родился от глухих родителей и вырос в атмосфере Американского Языка Знаков; и он признался мне, что часто думает на АЯЗе вместо английского. Я долго пыталась представить, на что могут быть похожи мануально кодированные мысли, и каково это рассуждать внутренней парой рук вместо внутреннего голоса.

С Гептаподом Б я наконец испытала совершенно чуждое ощущение: мои мысли стали обретать графическую кодировку. То и дело посреди рабочего дня со мной случалось на несколько мгновений нечто вроде транса, когда внутренний голос отказывался выражать мои мысли; вместо этого я видела внутренним взором семаграммы, прорастающие, как морозные узоры на стекле.

Когда я научилась свободно писать на Гептаподе Б, семаграфические конструкции стали появляться полностью сформированными, представляя даже самые сложные идеи. Мое мышление, однако, ничуть не ускорилось: вместо того, чтобы устремляться вперед, разум созерцательно балансировал над уравновешенной симметрией, лежащей в основе семасиографии гептаподов.

Казалось, это нечто большее, чем просто язык, а развитые семаграммы были подобны мандалам: я впадала в медитативное состояние, выбирая такой путь, где посылки и выводы становились обратимыми, легко меняясь местами. Большая семаграмма не имела никакого предпочтительного направления, в котором соединялись бы ее отдельные части, в ней не было никакого «потока мысли», бегущего по определенному маршруту; все ее компоненты были одинаково приоритетны, все они были равноправны в акте рассуждения.

Представитель Госдепа по фамилии Хосснер подрядился просветить наших ученых касательно перспективных планов США в отношении гептаподов. Мы с Гэри явились в комнату для видеоконференций, чтобы послушать его лекцию; микрофон был отключен, и мы могли обмениваться мнениями, не прерывая мистера Хосснера. Пока мы старательно внимали, я начала всерьез беспокоиться, не повредит ли Гэри своему зрению, столь часто закатывая глаза.

— У них наверняка была веская причина, чтобы проделать такой путь до самой Земли, — сказал дипломат доносящимся из динамиков жестяным голосом. — Судя по всему, это не завоевание нашей планеты, благодарение небесам! Но что же тогда? И кто они? Разведчики? Антропологи? Миссионеры? Но в любом случае у нас должно быть нечто такое, что мы можем им предложить. Возможно, это права на разработку минералов в Солнечной системе. Возможно, антропологическая информация о нас самих. Возможно, право проводить религиозные церемонии для нашего населения. Пока мы не знаем, но ведь что-то же должно быть!

Поэтому моя точка зрения такова: даже если они прибыли сюда не для торговли, это не означает, что мы не можем заключить с ними торговую сделку. Нам просто нужно выяснить, с какой целью они прилетели и что у нас есть такое, чего они желают. Как только мы получим необходимую информацию, мы сразу же вступим с ними в деловые переговоры.

И я хотел бы специально подчеркнуть, что наши отношения с гептаподами не обязательно должны быть враждебными. Перед нами не та ситуация, когда любой выигрыш с нашей стороны означает для них проигрыш, и наоборот. Если обе стороны поведут себя корректно, то и мы, и гептаподы останемся с прибылью!

— Намекаешь на игру с ненулевой суммой? — вопросил Гэри с насмешливым изумлением. — Господи, помилуй и спаси.

— Игра с ненулевой суммой.

— Что-что? — Ты обернешься на полпути к своей комнате.

— Когда обе стороны выигрывают. Я только что вспомнила, это игра с ненулевой суммой.

— Вот оно! — Ты поспешно застучишь пальцем по клавиатуре ноутбука. — Спасибо, мама!

— Оказывается, я все-таки знала это, — скажу я. — После стольких лет жизни с твоим отцом что-то же должно было запечатлеться в моих мозгах.

— А я знала, что ты знаешь, — откликнешься ты; твои волосы нежно пахнут яблоком. И вдруг ты подтолкнешь меня, чисто по-приятельски: — Ты лучше всех, мама!

— Луиза?..

— Да?.. Извини, я отвлеклась. Ты что-то сказал?

— Я спросил, что ты думаешь о нашем мистере Хосснере.

— А можно, я вообще не буду о нем думать?

— Я уже пытался проделать такой трюк. Изо всех сил игнорировал правительство в надежде, что оно уберется подальше и оставит меня в покое. Ничего не вышло.

Наглядно доказывая правоту Гэри, Хосснер продолжал бубнить:

— Перед вами поставлена необычайно важная задача. Вы должны тщательно обдумать все, что вы узнали о гептаподах, и найти любую зацепку, которая способна нам помочь. Возможно, они как-то намекнули на цель своего визита? Или упомянули то, что для них имеет ценность?

— Подумать только, нам никогда не приходило в голову взглянуть на вещи в таком аспекте, — сказала я. — Но мы немедленно займемся этим, сэр!

— Самое печальное, что нам действительно придется этим заняться, — заметил Гэри.

— У кого есть вопросы? — осведомился Хосснер.

Заговорил Бургхарт, лингвист с форт-уортского Зеркала.

— Мы спрашивали об этом гептаподов много раз. Они утверждают, что явились сюда в качестве наблюдателей и что информация для них не является значимой.

— Да, они постарались убедить нас, — сказал Хосснер. — Но подумайте сами, разве это может быть правдой? Известно, что гептаподы иногда прекращали общение на относительно краткие периоды времени. Возможно, это были тактические маневры с их стороны, и если мы с завтрашнего дня вдруг перестанем с ними разговаривать…

— Разбуди меня, если он случайно скажет что-нибудь интересное, — пробормотал Гэри.

— Я как раз хотела попросить тебя о том же самом!

В тот день, когда Гэри впервые объяснил мне принцип Ферма, он вскользь заметил, что почти любой закон физики может быть представлен в виде вариационного принципа. И тем не менее, когда люди думают о физических законах, они предпочитают их каузальную формулировку. Это мне понятно: физические атрибуты, которые для нас являются интуитивными (вроде кинетической энергии или ускорения), все как один выражают свойства объекта в некий данный момент времени. Что вполне закономерно приводит к хронологической, каузальной интерпретации событий: один момент неизбежно вытекает из другого, причины и следствия, переплетаясь, вступают в цепную реакцию, которая распространяется из прошлого в будущее.

Совсем иначе обстоят дела с теми физическими атрибутами, которые интуитивны для гептаподов (вроде «действия» и всяких прочих штучек, определяемых у нас через интегралы): они обретают значение только на временном интервале. Что столь же закономерно ведет к телеологической интерпретации событий: рассматривая полный набор происшествий, имеющих место в определенном периоде времени, наблюдатель распознает необходимое условие, которое требуется удовлетворить путем целенаправленной минимизации или максимизации. И он должен знать о начальном и конечном состоянии, чтобы правильно выбрать цель. Знать о всех следствиях прежде, чем возникнут их причины.

И это я тоже начинала понимать.

— Почему? — снова спросишь ты. Тебе будет всего три года.

— Потому что уже пора в постельку, — повторю я. К тому времени ты давно будешь выкупана и одета в чистую пижамку, но дальше мы с тобой не продвинемся ни на шаг.

— Но я не хочу спать! — заноешь ты, подбираясь к стеллажу с видеоэкраном. И разумеется, включишь его: это твоя новоизобретенная тактическая диверсия, отчаянный маневр против немедленного водворения под одеяло.

— Неважно, ты все равно должна лечь в постель.

— Но почему?

— Потому что я твоя мама и я тебе приказываю.

…Как, неужели я собираюсь произнести эти слова? Боже, пристрелите меня кто-нибудь, пожалуйста.

Я схвачу тебя в охапку и доставлю в детскую, невзирая на жалобные завывания; мое собственное раздражение гораздо важнее. Куда подевались все клятвы, которые я давала себе в детстве?.. Где обещания, что я всегда буду разумно отвечать на вопросы своего ребенка, что я стану обращаться с ним как с мыслящим, наделенным неповторимой индивидуальностью существом?.. Все напрасно; я собираюсь сделаться копией собственной матери. Я могу сражаться с собой сколько угодно, но ничто не предотвратит мое сползание по этому длинному, кошмарному склону.

Возможно ли реально знать будущее? Не просто догадываться, но знать наверняка, с абсолютной уверенностью и в мельчайших деталях? Гэри однажды сказал мне, что фундаментальные законы физики симметричны во времени, что между прошлым и будущим с физической точки зрения нет никакой разницы. Учитывая данное обстоятельство, некоторые могут сказать: «Да, теоретически возможно». Но если спросить о конкретном будущем, практически каждый человек ответит «нет», ибо в мире существует такая штука, как свобода воли.

Мне нравится представлять себе личность, стоящую перед КНИГОЙ ВЕКОВ, всеобъемлющей хроникой, где зафиксировано каждое событие, которое произошло или произойдет в прошлом и будущем. Сей том ужасающе громаден, хотя текст был скопирован с полноразмерного издания и уменьшен фотографическим способом. С многократной лупой в руке моя гипотетическая личность упорно перелистывает тончайшие, не толще папиросной бумаги, страницы, пока не обнаружит историю своей собственной жизни. Она находит абзац, где зафиксированы ее поиски в КНИГЕ ВЕКОВ, и переходит к следующей колонке, где детально описано, чем она будет заниматься в конце дня: воспользовавшись информацией, почерпнутой в КНИГЕ, отправится на бега, чтобы поставить сотню на кобылу по кличке Унесенная Дьяволом, и выиграет при выдаче двадцать к одному.

Поначалу у моей личности мелькает мысль именно так и поступить, но потом, будучи противоречивой натурой, она решает более никогда в жизни не ставить на лошадей.

В том-то и состоит весь фокус! КНИГА ВЕКОВ не может ошибаться, так как в ней записано реальное будущее, а не какое-то из возможных. Будь это греческий миф, обстоятельства непременно сложились бы так, что личность вынужденно приняла бы свою судьбу, невзирая на любые попытки избежать предначертанного. Но мифические пророчества, как известно, расплывчаты, в то время как КНИГА ВЕКОВ исключительно точна в деталях, и не существует ни единого способа вынудить эту самую личность поставить на лошадь именно предначертанным способом вопреки ее собственному желанию.

А в результате мы имеем противоречие: КНИГА ВЕКОВ должна быть права по определению, однако, что бы в ней ни говорилось, личность все равно имеет право поступить по-своему. Каким же образом можно примирить два этих факта?

Абсолютно никаким!

Существование КНИГИ ВЕКОВ логически невозможно, именно потому, что в ином случае неизбежно возникает вышеописанное противоречие. Некоторые могут попытаться смягчить данное утверждение, предположив, что КНИГА ВЕКОВ все-таки может существовать, но только до тех пор, пока не доступна читателям: скажем, если она содержится в специальной коллекции и никому не дозволено к ней прикасаться.

Существование свободы воли несовместимо со знанием будущего. А мы знаем, что свобода воли реально существует, исходя из непосредственного опыта. Волеизъявление составляет неотъемлемую часть нашего самосознания.

Или нет?

Что, если сам факт знания будущего изменяет личность? Что, если у нее возникает чувство настоятельной необходимости действовать точно так, как она знает, что должна действовать?..

Уходя, я остановилась перед кабинетом Гэри.

— На сегодня с меня хватит. Не хочешь ли чего-нибудь пожевать?

— Конечно, только подожди пару секунд. — Он выключил компьютер, сложил в аккуратную стопку бумаги и взглянул на меня.

— Эй, Луиза, а не хочешь ли пойти ко мне поужинать? Готовить буду я.

Я взглянула на него с сомнением.

— А ты умеешь готовить?

— Только одно блюдо, — признался Гэри. — Но зато очень вкусное!

— Ладно, поверю на слово, — сказала я.

— Отлично. Надо будет лишь остановиться по дороге, чтобы разжиться всем необходимым.

— Ну, если это так сложно…

— Ничуть, займет всего минуту. По пути есть неплохой магазинчик.

Мы поехали каждый на своей машине; я следовала за Гэри и чуть было его не потеряла, когда он резко свернул на парковочную площадку. Это был продовольственный магазин для гурманов, небольшой, но весьма изысканный; высокие стеклянные сосуды с импортными деликатесами соседствовали на его витрине со специальной утварью из нержавеющей стали.

Я следовала по пятам за Гэри, пока он укладывал в корзинку свежий базилик, помидоры, чеснок, еще какие-то специи и травы.

— За углом есть рыбный магазинчик. Может, купить устриц?

— Звучит заманчиво, — сказала я.

Мы прошли через секцию кухонных принадлежностей; мой взгляд рассеянно скользил по полкам — мельнички для перца, солонки, давилки для чеснока — и остановился на деревянной салатнице.

В тот день, когда тебе исполнится три года, ты сдернешь посудное полотенце с кухонного стола, и вместе с ним на тебя грохнется эта самая салатница вместе с салатом. Я попытаюсь схватить ее на лету, но промахнусь. Край салатницы рассечет тебе кожу на лбу, чуть ниже линии волос, но ранка окажется небольшой, и врач сделает всего один шов. Мы с твоим отцом будем держать тебя на руках, горько рыдающую и перепачканную майонезом, терпеливо дожидаясь своей очереди в приемном покое скорой помощи.

Я протянула руку и сняла салатницу с полки. У меня вовсе не было такого чувства, будто нечто принуждает меня сделать это движение. Напротив, оно казалось мне столь же естественным и неотложным, как и то, которым я попытаюсь поймать эту салатницу, неотвратимо падающую на тебя; инстинкт, следовать которому и правильно, и необходимо.

— По-моему, я смогу найти применение этой штуке.

Гэри поглядел на салатницу и одобрительно кивнул.

— Ну разве не удачно, что мы решили сюда зайти?

— Действительно.

Мы встали в очередь, чтобы оплатить наши покупки.

Рассмотрим предложение: КРОЛИК К ОБЕДУ ГОТОВ.

Если мы интерпретируем кролика как объект поедания, то предложение гласит, что обед вот-вот будет подан на стол. Если же мы интерпретируем кролика как субъект, готовый к поеданию пищи, то предложение обретает характер намека, сделанного маленькой девочкой, чтобы ее мать догадалась наконец открыть коробку с пиццей.

Два совершенно различных высказывания; и притом, как я подозреваю, взаимоисключающие друг друга в кругу одного семейного очага. Однако ни одну из двух интерпретаций нельзя назвать неверной, так как истинное значение предложения можно определить лишь в рамках контекста.

Рассмотрим феномен света, который касается поверхности воды под одним углом, а проходит через нее под другим. Объяснив это разницей коэффициентов преломления, вынуждающей световой луч изменить направление движения, мы увидим мир так, как его видят люди. Если же объяснить это стремлением света минимизировать время, проведенное в пути, мы увидим мир так, как видят его гептаподы. Один феномен, но две совершенно различные интерпретации.

Нашу физическую Вселенную можно рассматривать как своеобразный язык с тотально двусмысленной грамматикой. Каждое физическое явление аналогично предложению, которое можно трактовать двумя различными способами — каузальным и телеологическим; оба полученных высказывания верны, и ни одно из них нельзя опровергнуть, в каком бы сверхшироком контексте мы его ни рассматривали.

Когда у отдаленных предков человека и гептапода впервые забрезжила искра сознания, они имели дело с одной и той же физической Вселенной, но воспринимали ее в различной грамматической трактовке; в результате этого расхождения и сформировались впоследствии два совершенно не сходных взгляда на окружающий мир. Люди стали осознавать его последовательно, а гептаподы — симультанно. То есть мы воспринимаем события в определенном временном порядке и ощущаем связи между ними в терминах причины и следствия. Они же воспринимают события одновременно, пусть даже это происходит в некий период времени, и ощущают лежащую в основе целенаправленность… Цель минимизации, цель максимизации.

Мне снится один и тот же, повторяющийся до деталей сон о твоей гибели. И в этом сне на скалу карабкаюсь я… нет, ты можешь себе такое представить?., а тебе всего три года, и ты едешь на мне верхом в каком-то рюкзаке. Мы всего на несколько футов ниже карниза, где можно отдохнуть, но ты не хочешь ждать, пока я до него долезу, и начинаешь выползать из рюкзака. Я приказываю тебе сидеть смирно, но ты, как всегда, пропускаешь мои слова мимо ушей. Ты барахтаешься, перемещая свой вес то вправо, то влево, и вдруг я чувствую на плече твою левую ногу, а после и правую на другом. Я кричу на тебя ужасным голосом, но не могу схватить, ведь обе руки у меня заняты. Потом я вижу волнистый узор на подошвах твоих кроссовок, когда ты начинаешь взбираться вверх, и я вижу, как каменный выступ вдруг разваливается под твоей ногой. И ты скользишь вниз мимо меня, а я не могу пошевелить и пальцем, я могу только смотреть вниз и вижу, как ты уменьшаешься, уменьшаешься и где-то очень, очень далеко совсем пропадаешь из виду.

Потом, совершенно внезапно, я вижу себя в морге. Санитар открывает твое лицо: тебе двадцать пять лет.

— Что с тобой?

Оказывается, я проснулась и сижу на кровати; я разбудила Гэри своим резким движением.

— Все в порядке. Я просто не могла сообразить, где нахожусь.

— В следующий раз останемся у тебя, — сказал он сонным голосом.

Я поцеловала его.

— Пустяки. У тебя очень хорошо.

Мы уютно свернулись клубочком, Гэри тесно прижался к моей спине, и мы снова погрузились в сон.

Тебе три года, и когда мы станем подниматься по крутой винтовой лестнице, я буду держать тебя за руку особенно крепко. Я могу сама! — запротестуешь ты, выдергивая руку, и когда ты побежишь вперед по ступенькам, чтобы доказать мне свою правоту, я вспомню тот самый сон. Эта сцена будет повторяться не знаю сколько раз, пока ты мала. Я почти готова поверить, что ты, движимая чувством противоречия, ощутишь неодолимую тягу к альпинизму исключительно из-за моих стараний уберечь тебя от опасности. Сперва будет шведская стенка на игровой площадке для малышей, потом высокие деревья защитной полосы, отгораживающей наш квартал от скоростной магистрали, потом каменные столбы в горно-спортивном клубе и наконец могучие скалистые обрывы в национальных парках.

Я дописала последний радикал, положила мелок, вернулась к рабочему столу и уселась в кресло. Откинувшись на спинку, я с удовольствием обозрела гигантское предложение на Гептаподе Б, покрывающее всю поверхность доски в моем кабинете: включив в него дюжину очень сложных придаточных, я умудрилась интегрировать их не просто удачно, но весьма элегантно.

Глядя на подобные предложения, я очень хорошо понимала, почему у гептаподов развилась семасиографическая система письма. Для расы с симультанным восприятием устная речь — что бутылочное горлышко, последовательно пропускающее словесные капли по одной, в то время как письменные знаки на странице видны все одновременно. Разумеется, таким существам даже мысль не могла прийти о глоттографическом письме, копирующем Гептапод А: предложения на Гептаподе Б не только предлагают все свои знаки одновременно, но и в полной мере используют преимущества двумерного пространства перед линейной последовательностью морфем.

Теперь, когда Гептапод Б вплотную подвел меня к симультанному образу мышления, я постигла рациональное начало грамматики Гептапода А: то, что моему последовательному уму казалось прежде неоправданно запутанным и нелогичным, на самом деле являло собой попытку придать линейно ограниченному потоку речи дополнительную гибкость и некий намек на симультанность. В результате я стала пользоваться Гептаподом А почти свободно, и все-таки он был очень неважной заменой Гептаподу Б.

В дверь разочек стукнули, и Гэри тут же просунул голову внутрь:

— Полковник Вебер будет здесь с минуты на минуту!

Я скорчила гримасу.

— Что ж, ничего не поделаешь.

Вебер вознамерился лично побеседовать с Трещоткой и Свистуном, а мне предстояло выступить в роли переводчика; я терпеть не могла это занятие.

Гэри перешагнул порог и закрыл дверь. Потом он вытащил меня из кресла и страстно поцеловал.

— Ты хочешь подбодрить меня перед приходом Вебера? — спросила я.

— Ничего подобного! Я желаю подбодрить себя.

— Ты ведь не слишком интересовался гептаподами, правда? Признайся честно, ты влез в этот проект только для того, чтобы затащить меня в постель.

— О да! Ты видишь меня насквозь.

Я посмотрела ему в глаза.

— Лучше бы тебе поверить в это.

Когда тебе стукнет месяц, мне придется вылезать из постели в два часа пополуночи, чтобы накормить тебя строго по расписанию. В детской будет витать пресловутый младенческий запах: тальковая пудра, крем от опрелостей, тоненькая струйка аммиака из угла, где стоит ведро для подгузников. Я вытащу твое визжащее тельце из колыбели и сяду в кресло-качалку, чтобы поскорее тебя успокоить.

Слово «инфантильный» происходит от слова «инфант», а то, в свою очередь, имеет корни в латыни, где означает «неспособный говорить». Тебе, однако, совсем не нужны слова, чтобы втолковать мне ясно и недвусмысленно: Я СТРАДАЮ! Я не могу не восхититься истовостью твоего сообщения; рыдая, ты являешь собой истинное олицетворение ярости, и каждая клеточка твоего тела стремится выразить одну-единственную эмоцию.

Не странно ли, что, когда ты спокойна, ты словно излучаешь свет, и если бы кто-то решил написать твой портрет в такую минуту, я потребовала бы непременно добавить сияющий нимб. Но если ты несчастна, ты попросту клаксон, испускающий звук, и тогда твоим портретом может послужить пожарная сирена.

На данной стадии твоей жизни для тебя не будет существовать ни прошлого, ни будущего; у тебя нет памяти о былом насыщении, нет предвкушения нового, и потому ты никогда не успокоишься, пока не получишь грудь. СЕЙЧАС — единственный момент, который ты способна воспринять; ты будешь жить в грамматическом настоящем. И это во многих отношениях завидное состояние.

Гептаподы не свободны, не связаны в том смысле, как мы понимаем эти концепты; они не действуют по собственной воле, но и не являются беспомощными автоматами. Их специфический способ восприятия приводит не только к тому, что действия гептаподов совпадают с историческими событиями; гораздо важнее и интереснее, что мотивы их действий совпадают с целями истории. Действия ради порождения будущего; постановка хронологической пьесы.

Свобода отнюдь не фикция, она совершенно реальна в контексте последовательного восприятия. Но в контексте симультанного восприятия свобода бессмысленна. Правда, и принуждение тоже; это просто иной контекст, не более и не менее достоверный, чем наш собственный.

Возьмем, к примеру, знаменитую оптическую иллюзию — рисунок, на котором можно увидеть то юную даму, отвернувшуюся от зрителя, то старую каргу с вислым бородавчатым носом и крючковатым подбородком. «Правильной» интерпретации здесь заведомо не существует, обе они в равной степени достоверны, однако несовместимы: вы никогда не сможете увидеть обеих женщин одновременно.

Точно так же знание будущего несовместимо со свободой воли. То восприятие мира, которое позволяет мне делать свободный выбор, не дает мне возможности познать будущее. И наоборот, если уж я узнала будущее, то никогда не стану действовать против него и даже не расскажу другим о том, что знаю. Те, кому ведомо будущее, никогда о нем не говорят; никто из заглянувших в КНИГУ ВЕКОВ ни за что не признается в этом.

Я включила видеоплейер и поставила кассету с записью сеанса на форт-уортском Зеркале: с гептаподами беседовал представитель дипломатического корпуса, а Бургхарт исполнял роль переводчика.

Дипломат подробно описывал чужакам моральные убеждения человечества, стараясь подвести базу под концепцию альтруизма. Я знала, что гептаподам заранее известно, чем закончится эта беседа, однако они с энтузиазмом принимали в ней участие.

Поведай я об этом обычному человеку, тот наверняка спросил бы: если гептаподы уже знают все, что они когда-нибудь скажут или услышат, какой смысл вообще пользоваться языком? Это хороший вопрос. Однако язык нужен не только для коммуникации; он является также формой действия.

Согласно теории речевых актов, утверждения типа «Вы арестованы», или «Я нарекаю это судно», или «Даю в том слово» являются перформативными: говорящий может выполнить означенное действие только путем произнесения соответствующих слов. При выполнении таких действий знание того, что именно будет сказано, абсолютно ничего не меняет. Каждый человек, присутствующий при венчании, прекрасно знает, что священник произнесет слова «Объявляю вас мужем и женой», но пока они не будут сказаны во всеуслышание, церемония просто не считается завершенной. В перформативном языке сказанное эквивалентно сделанному!

Для гептаподов язык перформативен: вместо того, чтобы информировать, они актуализуют. Действительно, гептаподы заранее знают, что будет сказано в любой беседе; но чтобы это знание было истинным, беседа должна состояться.

— Сперва Златовласка попробовала кашу из большого горшка папы-медведя, но там было полно брюссельской капусты, которую она терпеть не могла.

— Нет, это неправильно! — расхохочешься ты.

Мы будем сидеть рядышком на диване, и большая книга с картинками, не слишком толстая и слишком дорогая, будет разложена у нас на коленях.

— Потом Златовласка попробовала кашу из горшка мамы-медведицы, — продолжу я. — Но в каше оказался шпинат, который ей тоже очень не нравился.

Ты сердито хлопнешь рукой по странице, чтобы остановить меня.

— Ты должна читать так, как там написано!

— Я и читаю, — скажу я, сделав невинные глаза.

— Неправда! В этой сказке говорится совсем не то.

— Но если ты уже знаешь, что говорится в этой сказке, зачем мне ее читать?

— Затем, что я хочу ее услышать!

Чистый, прохладный воздух в кабинете Вебера почти компенсировал необходимость общаться с этим человеком.

— Они согласились принять участие в своеобразном обмене, но это не торговая сделка, — объяснила я. — Мы просто даем им что-нибудь, и они дают нам что-то взамен. Ни одна сторона не сообщает другой заранее, что она намеревается дать и что хочет получить.

Брови полковника Вебера поползли вверх.

— Вы хотите сказать, что они предлагают обменяться подарками?

Я знала, что я должна сказать.

— Нам не следует думать об этом, как об акте дарения. Мы не знаем, имеет ли предложенная трансакация то же значение для гептаподов, как для нас обмен подарками.

— Но мы можем хотя бы, э-э-э… — он поискал подходящие слова, — бросить пару намеков на предпочтительную для нас категорию подарков?

— Они никогда не делают этого между собой при данном типе обмена. Я спросила у гептаподов, есть ли у нас право задать вопрос об их намерениях, и они сказали, что спросить мы можем, но это не заставит их дать ответ.

Внезапно мне пришло в голову, что «перформанс» и «перформативный» происходят от одного корня со значением «представлять», и это весьма удачно сочетается с чувством участия в диалоге с заранее известными репликами; ты просто действующее лицо в представлении пьесы, только и всего.

— Но если мы зададим вопрос с намеком… Может ли случиться так, что мы все-таки направим их намерения в нужную сторону? — спросил полковник Вебер, который не имел ни малейшего представления о сценарии, но шпарил свою роль как по писаному.

— Этого мы не знаем, — сказала я. — Но лично я сомневаюсь, учитывая их приверженность традиционным процедурам.

— Если мы вручим наш дар первыми, повлияет ли его ценность на ценность ответного подарка? — Тут полковник пустился в легкую импровизацию, но я продолжала твердо придерживаться строк, написанных для нынешнего шоу и только для него.

— Нет, — сказала я. — Насколько мы знаем, ценность предложенных объектов при данном типе обмене несущественна.

— Господи, если бы только мои родственники придерживались таких же взглядов, — пробормотал Гэри с сухой усмешкой.

Я ждала, когда Вебер обернется к нему.

— Вам удалось получить какие-нибудь новые данные в последних физических дискуссиях? — спросил полковник точно по сценарию.

— Если вас интересует новая для человечества информация, то нет, — ответил Гэри. — Гептаподы ни на волос не отклоняются от рутины. Если мы демонстрируем нечто для них понятное, они показывают нам свою формулировку принципа, и это все. Они никогда не выдают нам информацию по собственной инициативе. И никогда не отвечают на наши вопросы о границах и объеме их знаний.

Высказывание, которое является спонтанным и информативным для человеческой психологии, становится ритуальной декламацией, если рассмотреть его через призму Гептапода Б.

Вебер заметно помрачнел.

— Ну ладно, посмотрим, что скажет на это Государственный департамент. Возможно, мы сумеем организовать нечто вроде церемонии взаимного вручения подарков.

Подобно физическим событиям, которые поддаются двоякой интерпретации — каузальной и телеологической, каждое лингвистическое событие также можно трактовать двояко: как передачу информации и как реализацию плана.

— Думаю, это хорошая идея, полковник, — сказала я.

В этом высказывании скрывалась двусмысленность, недоступная для большинства. Семейная шутка; не просите меня объяснить.

Хотя я весьма искусно владею Гептаподом Б, мне хорошо известно, что я не способна воспринимать реальность точно так же, как это свойственно его носителям. Мой разум отлился по форме земных последовательных языков, и никакое, сколь угодно массивное вторжение инопланетного языка не может полностью его переформировать. Мой взгляд на мир — сплав человеческого и инопланетного.

До того, как я научилась думать на Гептаподе Б, мои воспоминания росли, словно столбик сигаретного пепла, порожденный бесконечно малым тлеющим огоньком, олицетворяющим мое сознание, которое неизменно пребывало в текущей точке настоящего. После того как я выучила Гептапод Б, мои новые воспоминания стали укладываться гигантскими блоками, каждый длительностью в годы; и хотя эти блоки прибывали в произвольном порядке и падали на произвольные места, новые воспоминания вскоре покрыли период в пять десятков лет. Особенность данного периода в том, что я уже знаю Гептапод Б достаточно хорошо, чтобы на нем думать; начало его приходится на время моих бесед со Свистуном и Трещоткой, а заканчивается он моей смертью.

Обычно Гептапод Б воздействует лишь на мою память, а мое сознание переползает изо дня в день, как и прежде: крошечная светящаяся точка упрямо ползет вперед по стреле времени, с той лишь разницей, что пепел памяти и позади нее, и впереди. И эта точка не горит… светит, но не греет.

Но бывает, что Гептапод Б берет власть в свои руки, и тогда внезапной вспышкой передо мной открывается прошлое и будущее одновременно; тусклая точка сознания обращается в раскаленный уголь протяженностью в пятьдесят лет, яростно пылающий вне времени. В таких озарениях я вижу — чувствую — воспринимаю целую эпоху как великую симультанность; она включает весь остаток моей жизни. И полностью — твою.

Я написала семаграммы высказывания «создать-конечную-точку процесс мы-участвуем», что в переводе на человеческий язык означало: давайте начнем! Свистун ответил утвердительно, и показ слайдов начался. Второй круглый экран, установленный гептаподами, стал выдавать серию изображений, составленных из семаграмм и математических уравнений, и одновременно один из наших видеоэкранов также приступил к показу.

Это был второй «обмен подарками», при котором я присутствовала, а всего восьмой по счету и — как я знала — последний. В полотняном шатре негде было ступить; Бургхарт из Форт-Уорта находился здесь, как и Гэри с одним из специалистов по ядерной физике, а также избранные биологи и антропологи, крупные военные чины и целая куча дипломатов. К счастью, кто-то все же додумался установить кондиционер, приятно охлаждавший перенасыщенную атмосферу. Пленку с записями полученных изображений предполагалось подробно изучить позднее, дабы определить, в чем же все-таки состоит «дар» гептаподов. Наш собственный представлял наскальную живопись пещеры Ласко.

Мы все сгрудились поближе к Зеркалу, пытаясь уловить основную идею быстро сменяющихся кадров.

— Предварительные соображения? — строго вопросил полковник Вебер.

— Это не возврат, — откликнулся Бургхарт.

В прошлый раз гептаподы вернули нам информацию о нас самих, что довело до белого каления руководство Госдепа. В действительности не было никакого резона считать этот факт оскорблением: он лишь доказывал, что практическая ценность «подарка» действительно не имеет значения при подобных обменах, и отнюдь не исключал гипотетической возможности получить на сей раз принципиальную схему межзвездного привода, или формулы холодного ядерного синтеза, или еще какие-нибудь захватывающие дух чудеса.

— Смахивает на неорганическую химию, — сказал физик-ядерщик, поспешно указывая на уравнение, еще не пропавшее с экрана.

Гэри кивнул.

— Возможно, технология материалов? — предположил он.

— Может быть, мы что-то и получим в конце концов, — сказал полковник Вебер.

— А я хочу много-много картинок про зверей, — пробурчала я так тихо, что только Гэри мог меня услышать, и надула губы, как дитя. Гэри улыбнулся и слегка толкнул меня в бок. Но я и на самом деле хотела, чтобы они дали нам еще одну лекцию по ксенобиологии; две мы уже получили при предыдущих обменах, и, судя по картинкам, люди были гораздо ближе к гептаподам, чем все прочие инопланетные виды, с которыми гептаподам приходилось встречаться. Я не отказалась бы от новой лекции по истории гептаподов: как и следовало ожидать, в изложении событий у них не наблюдалось никакой хронологической последовательности. Но я очень не хотела, чтобы гептаподы дали нам новую технологию; а что с ней может сделать наше правительство, я и знать не желала.

Пока шел обмен информацией, я наблюдала за Свистуном: он стоял почти неподвижно, как всегда, и я не заметила в его поведении никаких намеков на то, что вот-вот должно было произойти.

Через минуту экран гептаподов погас, а еще через минуту погас и наш. Гэри и большинство ученых бросились к крошечному видеоэкрану, где запустили повтор полученной информации; я услышала, как кто-то предложил срочно вызвать специалиста по физике твердого тела.

Полковник Вебер повернулся ко мне.

— Вы, двое, — сказал он, указывая на меня и на Бургхарта. — Узнайте время и место очередного обмена. — Он отвернулся и присоединился к группе ученых.

— Уже бегу, — пробормотала я и обратилась к Бургхарту: — Не хотите ли взять это почетное поручение на себя?

Бургхарт усмехнулся; я знала, что он не хуже меня владеет Гептаподом Б.

— Это ваше Зеркало, вам и карты в руки.

Я снова села за передающий компьютер.

— Могу поклясться, на выпускном курсе вы и предположить не могли, что сделаете карьеру армейского переводчика.

— Это уж точно, — согласился он. — Даже сейчас мне не верится, что я пал так низко.

Все слова, что мы с Бургхартом говорили друг другу, звучали для нас как заранее заученные реплики тайных агентов, вынужденных назначить явочную встречу на публике.

Я написала семаграммы высказывания «место обмен-передача разговаривать мы-участвуем» с модуляцией прожективного аспекта.

Свистун начертал свой ответ. Настал момент, когда мне надлежало нахмуриться, а Бургхарту удивленно воскликнуть:

— Что он хочет этим сказать?

Надо признать, удивился Бургхарт весьма натурально. Продолжая хмуриться, я написала просьбу об уточнении. Свистун повторил тот же ответ. Я смотрела, как он плавно скользит на четырех ногах, покидая комнату. Занавес уже готов был опуститься над этим актом нашего представления.

Полковник Вебер выступил вперед.

— В чем дело? Почему он ушел?

— Он сказал, что гептаподы покидают нас, — объяснила я. — Не только на этом Зеркале, а все сразу и навсегда.

— Верните его! Спросите, что все это значит.

— Не думаю, чтобы Свистун имел при себе пейджер, — сказала я.

Изображение комнаты исчезло так внезапно, что мне понадобилось какое-то время, дабы осознать, куда глядят мои глаза: это было заднее полотнище палатки, прикрывающей Зеркало, которое стало совсем прозрачным, как обычное стекло. Галдящие у видеоэкрана ученые мужи разом смолкли.

— Что тут происходит, дьявол их всех забери?! — прорычал полковник Вебер.

Гэри подошел к бывшему Зеркалу, поглядел, зашел с обратной стороны и потрогал: я увидела белые овалы его пальцев, соприкоснувшихся со стеклом.

— Полагаю, — заключил он, — мы только что стали свидетелями феномена дистанционной трансмутации.

Я услышала, как кто-то бежит к палатке, бухая тяжелыми ботинками по пересохшей траве. Наконец ввалился запыхавшийся солдат с чересчур большой походной рацией в руках.

— Полковник, вас срочно просит…

Вебер резко вырвал у него рацию.

Я помню, как буду наблюдать за тобой на второй день твоей жизни. Твой отец отправится перекусить в больничный кафетерий, а ты будешь лежать в своей колыбельке, и я склонюсь над тобой.

После родов я буду ощущать себя выжатым лимоном. Ты покажешься мне несоразмерно крошечной в сравнении с той обширной персоной, какой я была во время беременности; могу поклясться, там было достаточно места для куда более крупного и крепко сбитого ребенка. Ручки и ножки у тебя длинные и тонкие, еще лишенные младенческой пухлости, личико красное и сердитое, отекшие веки крепко сомкнуты: гномоподобная фаза, предшествующая херувиму.

Я проведу пальцем по твоему животику, изумляясь сверхъестественной мягкости кожи, и ты вдруг забеспокоишься, перебирая ногами. Я сразу узнаю телодвижение, которое ты проделывала внутри меня много раз; вот, значит, как это выглядит.

Я совершенно уверена, что узнала бы свое дитя посреди целого океана младенцев, даже если бы никогда не видела тебя прежде. Нет, это не она. И не она. Погодите, ну-ка покажите мне вот эту…

Да, это она. Это моя дочь.

После финального «обмена подарками» мы больше никогда не видели гептаподов. В один и тот же миг Зеркала по всему миру сделались прозрачными, а корабли чужаков покинули орбиту. Последующий анализ бывших Зеркал показал, что это всего лишь отлитые из расплавленного кварца пластины, абсолютно инертные. Информация, которую мы получили от гептаподов на последнем сеансе, описывала новый класс сверхпроводящих материалов, однако позднее выяснилось, что она дублирует результаты только что законченного в Японии исследования; ничего такого, что не было уже известно на Земле.

Мы так и не узнали, почему гептаподы отбыли столь поспешно, равно как не узнали, зачем они к нам прилетели. Мое новое сознание не могло снабдить меня этой информацией; для действий гептаподов, вероятно, существовало объяснение и в человеческом контексте, но мы его, к сожалению, не нашли.

Мне хотелось бы лучше постичь их взгляд на мир, чтобы чувствовать так, как они. Тогда, вероятно, я смогла бы полностью погрузиться в необходимость событий, а не бродить до конца своей жизни на мутном мелководье дней. Но этого никогда не случится. Я буду постоянно практиковаться в их языках, как и все прочие лингвисты, работавшие с Зеркалами, но никто из нас не продвинется дальше, чем мы успели при гептаподах.

Работа с ними изменила мою жизнь. Я встретила твоего отца и выучила Гептапод Б, и не будь этих двух событий, я бы ничего не знала о тебе, стоя здесь в патио под лунным светом. Я знаю, что через сколько-то лет после этой ночи я потеряю твоего отца, а потом и тебя. Все, что у меня останется от этого момента, будет язык гептаподов, и поэтому вся я — сплошное внимание и стараюсь запомнить навеки каждую деталь.

Я знаю свое предназначение и выбрала свой путь. Но к чему же я иду — к боли или радости? Минимизация это или максимизация?

Все эти мысли наполняют мой мозг, когда твой отец спрашивает меня: «Ты хочешь ребенка?», а я улыбаюсь и говорю: «Да», и выскальзываю из его объятий. И вот мы чинно беремся за руки и входим в дом, чтобы заняться любовью и произвести на свет тебя.

Перевела с английского Людмила ЩЕКОТОВА

Эдуард Геворкян

ПОСЛЕДНИЙ БАСТИОН

Любой разговор о состоянии дел в современной научной фантастике вызывает вспышку эмоций. Одни полагают, что всерьез рассуждать о ней не имеет смысла, поскольку НФ повсеместно вытесняется ныне в маргинальные области беллетристики, другие отвергают научность как творческую доминанту, противопоставляя ей художественность, третьи и вовсе уверены, что время истинно научной фантастики истекло, а ныне грядет торжество литературы фэнтезийной, психоделической, экспериментальной… Но так ли это? В состоянии ли мы сейчас определить, в какой фазе развития находится научная фантастика — расцветает, стагнирует или же готовится отойти в лучший мир литературных памятников, дабы найти упокоение где-то рядом с классицизмом или какими-то там одами на восхождение?..

Известно, что лучший способ достойно уйти от прямого ответа — это начать долгое и пространное размышление о категориальной сущности предмета исследования, о его природе… Так вот, о природе фантастического в литературе, искусстве и культуре вообще мы говорить не будем. Если пытливого читателя заинтересует эта проблема, то есть немало интересных публикаций — от капитальной работы Татьяны Чернышевой «Природа фантастики» (1984) до блестящего эссе Евгения Лукина «Взгляд со второй полки» («Если» № 2, 1998).

Нас же больше интересуют «чисто конкретные» вопросы — к чему пришла научная фантастика и есть ли у нее будущее. Причем речь пойдет не обо всей ее истории (корни уходят в замшелую старину), а только с момента ее становления как самостоятельного и самоценного направления в художественной словесности. Следует также учесть, что автор этих тезисов отнюдь не настаивает на их безусловной истинности. Если они станут поводом для размышлений или споров, он будет считать свою цель достигнутой.

Вряд ли кто будет оспаривать тот непреложный факт, что расцвет научной фантастики, ее востребованность вызваны исключительно явлением, которое принято называть научно-технической революцией (НТР). Минувший, XIX век, прошел именно под знаком НТР, хотя ее плоды в разных регионах были восприняты и усвоены весьма своеобразно.

НТР — процесс неодномоментный и пока еще не завершенный. Ее реализация может быть условно разбита на несколько этапов.

Первый этап — эпоха пара и электричества. Его певцом стал Жюль Верн. Герои Верна — люди предприимчивые, инициативные, полные идей и ради их воплощения часто готовые жертвовать собой и другими. Используя терминологию Льва Гумилева — это типичные пассионарии: от капитана Немо до Робура-Завоевателя. Любопытно, что, хотя со временем изменился общий интонационный строй НФ-повествования, образ неукротимого героя тем не менее вошел в плоть и кровь современной фантастики во всех ее разновидностях. Исключения редки.

Характер первого этапа НТР обладал некоей двойственностью. С одной стороны, рост и развитие промышленности и производства требовали большого количества работников, причем совершенно не обязательно, чтобы все они имели высокую техническую квалификацию. Нужны были добросовестные исполнители, а все остальное обеспечивала своеобразная «каста» инженеров. Неудивительно, что с тех пор и до недавнего времени инженеры были главными героями НФ. Что же касается ученых, то они и вовсе казались «жрецами» — в силу исключительной малочисленности и особого положения. С другой стороны, воспроизводство «касты» сдерживалось сословными предрассудками, социальными и региональными традициями и т. п. Фантастика жюль-верновского образца являлась своего рода инспиратором общественного интереса к достижениям науки и техники, она стимулировала молодое поколение, ставя новые ориентиры — как частные, так и глобальные. Успех и процветание все меньше зависели от происхождения и все больше — от личных качеств.

Но все же НФ-литература того времени не имела массового характера — большинству населения не было дела до книг вообще. И не по причине неграмотности, а просто потому, что сельское население преобладало над городским.

Второй этап НТР сформировался, как нам кажется, к 20-м годам нашего века. Именно тогда в обыденном сознании масс возникла готовность к новому технологическому рывку. То, о чем говорили и над чем трудились гениальные одиночки, стало восприниматься как вполне реализуемые проекты. Принципиальная возможность использования атомной энергии, развитие аэронавтики, восприятие космического пространства как сферы интересов человечества… Ко всему еще великие потрясения первых десятилетий привели к усилению военного аспекта научных и технических разработок. А уже одно это вызвало не только потребность в подготовке квалифицированных исполнителей, но и необходимость энергичной ориентации творчески активной части населения в соответствующем направлении.

Уже создан «Ральф 124 С 41+» Хьюго Гернсбека (1912), и скоро обратится к фантастике Александр Беляев в своем дебюте «Голова профессора Доуэля» (1925). Интерес к науке и технике стимулируется повсеместно, отношение к ученым, как к могущественным магам, укрепляется в сознании людей, образ гениального изобретателя бесконечно тиражируется.

Войны и революции перекроили карту мира, рост грамотности и увеличение численности городского населения создали благоприятную среду для потребления НФ во все более и более возрастающих количествах. Тем более что, в отличие от традиционной фабульной литературы — авантюрного романа или душещипательной сентиментальной прозы, — научная фантастика привлекала внимание своей необычностью, новизной. Возникла обратная связь. Число писателей, обратившихся к научной фантастике, росло. Количество неизбежно стало переходить в качество. К 70-м годам практически все направления в НФ были уже сформированы, однако научная фантастика к этому времени пережила свою весну и лето.

Третий, последний на сегодняшний день, этап начался приблизительно в конце 70-х годов, когда прогресс в информационных технологиях вызвал до сих пор идущие тектонические сдвиги в общественно-политическом мироустройстве.

Глобализация этих процессов имеет как своих сторонников, так и противников. Оптимисты полагают, что создание «инфосферы» благотворно повлияет на экологическую обстановку, благо ведет к сокращению ресурсоемких производств, делает более доступным образование, стирает культурные и языковые границы между различными регионами и этносами, и в итоге создаст некое единое поле деятельности человеческой цивилизации, объединенной едиными же «правилами игры». Пессимисты, напротив, пугают вытеснением сырьезатратных и экологически грязных производств в страны третьего мира, а доступность к информационным потокам всего лишь приведет к росту иллюзий о сопричастности масс к творческим элитам.

Так вызовет ли распространение компьютеров и развитие Интернета взлет потребности в бойцах научно-технического фронта? Оценить ситуацию на мировом рынке интеллектуальных услуг весьма непросто. Одно можно сказать — именно возможность использования Сети делает состав этой «армии творцов» однородным независимо от языковой, конфессиональной и культурной среды. Но тогда возникает подозрение, что НФ-3, которая вроде бы должна влиять на формирование и пополнение такой касты, тоже будет иметь характер глобальный, и кто первый застолбит участок на этой территории, того и приоритет. Разумеется, эти домыслы имеют резон в том случае, если миссия НФ-3 практически совпадает с НФ-2. А вот тут как раз и возникают новые вопросы.

Можем ли мы на них ответить? Попробуем. Но для этого придется все же сделать несколько шагов назад и вернуться к неким сущностным аспектам НФ в пору ее невинного цветения.

Сразу же привлечем внимание читателя к тому, что мы не обратились к фантастике социальной, и даже Герберт Уэллс интересует нас в первую очередь как автор ряда произведений «твердой» НФ. Оставили вне поля зрения утопии и антиутопии. Даже такие направления, как «космические оперы», «фантастические детективы», «катастрофы и посткатастрофические миры», «космические робинзонады» и т. п., отложили в сторону. Необходимо ограничить сферу нашего интереса, чтобы выяснить — имеет ли место эволюция НФ в каком-либо направлении или мы наблюдаем ее самое заурядное угасание. Разумеется, современная НФ опирается не только на естественные науки, но и на дисциплины гуманитарные. Однако выделяя «классическое» НФ-ядро так называемой «твердой» научной фантастики, мы тем самым отсекаем успехи и достижения смежных направлений, дабы узреть — крепка ли сердцевина или могучий с виду ствол уже поражен гниением.

Любопытно, что многие адепты научной фантастики не боялись признать тот факт, что человек — не главный объект ее интереса. Еще Кингсли Эмис в «Новых картах ада» (1960) рассматривал «идею как героя» современной НФ. Приблизительно в этом же смысле высказывались в те годы и Брайан Олдисс, Иван Ефремов, Станислав Лем, Кобо Абэ и др. Разумеется, речь все же шла в первую очередь о «научно-технической», «естественно-научной» или даже «инженерной» фантастике. Эта литература, в отличие от традиционной, должна была привлечь интерес не к «судьбе человека», а к «судьбе открытия». Впоследствии почти все из вышеупомянутых писателей своим творчеством блестяще доказали, что без человека нет литературы.

Аркадий и Борис Стругацкие изначально были приверженцами гуманистического содержания фантастики, определяя ее так: «…отрасль литературы, подчиняющаяся всем общелитературным законам и требованиям, рассматривая общие литературные проблемы (типа: человек и мир, человек и общество и т. д.), но характеризующаяся специфическим литературным приемом — введением элемента необычайного» (1965). Во многом именно благодаря Стругацким советская фантастика времен ее Золотого века свернула с тропинки инженерно-технической НФ на магистраль литературы традиционной. Но век тот длился недолго…

Итак, ожидание научного прорыва, вера в неизбежность материального прогресса, формирование идеологии социального оптимизма — ко всему этому приложила руку НФ второго этапа НТР (НФ-2). А что касается ее практической задачи, так о ней много лет назад проговорился Александр Казанцев, заявив, что фантастика должна готовить молодежь в «технические ВТУ-Зы» и вместе с тем она должна быть литературой «крылатой мечты». Как ни странно, оба эти тезиса не противоречат друг другу, поскольку дело касалось, в общем-то, изощренной эксплуатации юношеского энтузиазма в рамках существующей идеологии.

Вот, кажется, мы и подобрались к одному из базовых понятий НФ-2. Энтузиазм определяется как «высокая степень воодушевления, состояния подъема, восторга». И впрямь герои большинства произведений НФ-2 — сплошь и рядом энтузиасты, а попросту говоря — люди, перманентно находящиеся в состоянии аффекта.

Аффект — естественное состояние персонажей научной фантастики в эпоху ее расцвета. Причем неважно, является ли герой примером для подражания, как, например, персонажи книги «Легенды о звездных капитанах» (1961) Генриха Альтова и Валентины Журавлевой, или являют собой психопатическую личность, наподобие Гулли Фойла из романа Альфреда Бестера «Тигр! Тигр!» (1956). Следует обратить внимание на зачины множества произведений — «Это было время, когда…» Величие эпохи, апофеоз грандиозных свершений, словом, весь событийный ряд словно выдавливал незаурядную личность на авансцену, заставляя демонстрировать свои лучшие и худшие качества, созидать миры или восставать против мироздания.

Вам это ничего не напоминает?

Исключительная личность в исключительных обстоятельствах — приблизительно так в школьные годы нас учили формулировать сущность романтизма как литературного направления. Кто-то в свое время остроумно заметил, что НФ — это плод греховной любви готического романа и научно-популярного очерка. Как бы то ни было, именно романтизм первой половины XIX века раскрепостил литературные роды и, жанры, «вывел в свет» фантастическую повесть и, собственно говоря, выткал основу, которую впоследствии с удовольствием использовали фантасты для своих нужд.

Но не будем забывать, что родиной «классического» романтизма была Германия. Великолепные образцы литературы «штурма и натиска» впоследствии отрыгнулись такой «гибелью богов», что мир содрогнулся! Многие исследователи истории взлета и падения третьего рейха, обращая внимание на мистическую составляющую нацистской идеологии, игнорируют тот факт, что мироощущение ее творцов в немалой степени базировалось на научной фантастике, правда, весьма дурного пошиба. Все эти теории вечного льда, расовые фантазмы и прочий бред были сформированы в том числе под воздействием НФ того времени. Ну, а противопоставление героя толпе, или, как тогда говорилось — активной массе, пестовалось со времен романтизма. Люди были винтиками, их удел — с энтузиазмом воплощать мегаломанические проекты избранных судьбой или высшими силами героев.

Впрочем, люди-винтики, безмолвные массы, расходуемый материал, которым можно пожертвовать во имя глобальных проектов — неизбежная составляющая даже весьма достойных НФ-произведений: от романа Френсиса Карсака «Бегство Земли» (1960) до эпопеи Сергея Снегова «Люди как боги» (1966, 1982). Герои тоже готовы к самопожертвованию во имя очередной великой цели или даже ради того, чтобы просто удовлетворить свое любопытство, как это делает персонаж повести Георгия Гуревича «Инфра Дракона» (1958) или действующие лица романа Пола Андерсона «Время: ноль». Но чаще и они были безликими и даже безымянными придатками к машинам. Так, например, в повестях раннего Лема персонажи просто обозначены по своим функциям — Астогатор, Биолог, Врач… Справедливости ради повторим, что советская, а за ней и российская фантастика даже в «твердо» научно-фантастических вещах была все же литературой судьбы, а не события. «Экипаж «Меконга» Евгения Войскунского и Исая Лукодьянова (1961), «Открытие себя» Владимира Савченко (1967), «Люди Приземелья» Владимира Михайлова (1964) — вот характерные образцы НФ-литературы того времени, и кто посмеет сказать, что они устарели как художественные произведения! Как это увязывается с миссией НФ в качестве «коллективного агитатора и пропагандиста» НТР? Да очень просто: что у нас, что за пределами нашей страны в первую очередь полагалось думать о деле, о долге, о служении идеалам, а лишь потом о себе. В эпоху противостояния двух цивилизаций, которое грозило в любой момент закончиться самоистреблением рода человеческого, каждый обязан был «знать свой маневр», быть на своем посту. А поскольку битва идей в конечном итоге имела свое воплощение в металле, то и требовалось все больше и больше «оружейников».

Но и рядовые «бойцы» не остались без внимания. Для них множилась и расцветала буйным цветом другая отрасль фантастики — фэнтези.

Здесь не место рассматривать ее генезис и эволюцию. Скажем только, что и ее массовый накат на читателя пришелся на второй этап НТР. Фэнтезийная литература способствовала развитию или активизации таких личностных качеств, как способность действовать быстро, решительно и, по возможности, не раздумывая. Раз уж тебе указали, где Добро, а где Зло, руби-коли во имя долга и чести. Удар меча решает все проблемы, а в случае затруднения рядом всегда найдется добрый маг (его эквивалент в НФ — гениальный ученый), который поможет могущественным заклинанием.

Медиевальный пафос большинства фэнтезийных произведений — явление объективное и, скорее всего, не случайное. Средневеково-феодальный кодекс чести идеально подходил для формирования устойчивых стереотипов. А ко всему еще однообразие фэнтезийных сюжетов, практически однотипная атрибутика многотомных эпопей, саг и хроник неизбежно порождает определенные поведенческие модели. Исследователям ролевых игр есть где наблюдать проявления группового бессознательного.

Итак, имело место своеобразное разделение обязанностей: научная фантастика обеспечивает воспроизводство научно-технической элиты, а фэнтези — воинов грядущих битв, которые, используя разработки вышеупомянутой элиты, огнем и мечом истребят супостата. Фэнтези в нашей стране в силу идеологических причин в те годы категорически запрещалось, а когда НФ стала увядать, то компенсировать недостаток энтузиазма оказалось нечем. Справедливости ради отметим, что и на Западе научная фантастика не благоденствовала. Появление так называемой «Новой Волны» ее чуть было не утопило, а творчество таких писателей, как Филип Дик, Курт Воннегут, Урсула Ле Гуин и ряда других не менее значительных фигур грозило окончательно увести англо-американскую фантастику с дороги, которую проторили Хьюго Гернсбек, Джон Кэмпбелл, Айзек Азимов, Роберт Хайнлайн и другие…

К чему же мы пришли?

Во-первых, сейчас мы наблюдаем попытки возродить «твердую» НФ в Соединенных Штатах, Великобритании, Канаде, Японии. Весьма образованные и талантливые авторы, имена которых украшают антологии и журналы, обратились к истокам. Грегори Бенфорд, Грег Иган, Дэвид Брин, Нэнси Кресс, Грег Бир… Квантовая механика и психология, космология и генетика — круг интересов несколько сместился, но вектор остался прежним — популяризация идей, элиминация людей. Во-вторых, что было неоднократно замечено критиками и рецензентами, имеет место возвращение чуть ли не к жюль-верновским сюжетам, а романы, например, о колонизации Марса получают премии, их спешат экранизировать.

Что сей сон означает?

Неужели НФ-3 — всего лишь бледная тень НФ-2, и речь идет об очередной попытке привлечь теперь уже американскую молодежь в «технические ВТУЗы»? Вряд ли все обстоит так примитивно.

Третий этап НТР, в силу развития компьютерных технологий, выжигает рынок квалифицированной рабочей силы, а заодно ликвидирует за ненадобностью массу специальностей. Одновременно с этим исчезают и традиционные потребители современной научной фантастики, те, кого мы называем научно-технической интеллигенцией или инженерно-техническими работниками. Но и у фэнтези перспективы не блестящие. Как нам представляется, компьютерные игры в первую очередь рассчитаны на любителей фэнтезийной литературы, усиливая, с одной стороны, эскапистские тенденции, а с другой — в общем-то тоже формируя психотип бойца, который готов отстреливать все, что бежит, летит и вообще шевелится.

Новые технологии формируют новый тип элит — локально-замкнутых и вместе с тем обладающих доступом практически к любой информации. Интерактивные технологии не вызывают у них состояние аффекта, поскольку они сами являются творцами этих технологий. Возникает вопрос: что будет стимулировать творческие способности нарождающейся НТ-элиты?

Ответ кажется простым — новая волна «твердой» НФ. Пусть сейчас в ней маловато психологизма, люди в основном озвучивают авторские идеи, но рано или поздно она окрепнет, ей достанет художественности, и сделав виток спирали, она выйдет на новый, более высокий уровень.

Ответ и впрямь оказался простым, а стало быть, неверным.

Более правдоподобным может показаться иное допущение. Мне уже приходилось не раз выступать на тему о возрастающей стратификации художественной литературы. Расслоение и жесткая привязка тех или иных направлений к фиксированным группам читателей, вполне вероятно, является предвестником грядущего переформатирования цивилизации. В этом свете возвращение «твердой» НФ весьма симптоматично. Действительно, твердая научная фантастика и сейчас ориентирована на НТ-элиту, но задачи у нее другие. Она превращается в узкоцеховую литературу, потребление которой является своего рода маркером, знаком. Киберпанк не стал такой литературой, хотя он был «классово не чуждым». Однако его погубила именно избыточная художественность, многовекторность, к тому же его героями были, как правило, маргиналы. А отличительным признаком литературы цеховой, клановой, является не только сленг, но и определенные препоны для непосвященного или представителя иного цеха; возмутители спокойствия не приветствуются, восхваление своих коллег поощряется.

Свою НФ получат генетики и биологи, химики и геологи, а бравые вояки давно уже, наверное, зачитываются технотриллерами и космическими боевиками.

Вполне можно предсказать, что произведения наподобие романа Умберто Эко «Имя розы» (1980) вызовут к жизни «твердую» НФ гуманитарного направления для лингвистов, социологов, психологов, историков… Возникает подозрение, что, например, так называемые «альтернативные истории» — это провозвестники цеховых предпочтений историков, антиутопии — социологов и философов, и так далее…

Социальный заказ трансформировался в заказ профессиональный.

Что в этом плохого, может спросить читатель? Преимущество рынка в том, что каждый покупатель может найти нужный ему и только ему товар, а книги, как уже говорилось не раз, такой же товар, как и все остальное. Конечно, тиражи будут снижаться, зато каждый писатель окажется в своей экологической нише.

Не исключено, что рано или поздно автор вынужден будет как бы присягать профсоюзу своих читателей на верность, а шаг в сторону… ну и так далее…

Это пугает.

Не исключено, что третий этап научно-технической революции кончится грандиозным пшиком, интеллектуальные и сырьевые ресурсы человечества исчерпаются, и в итоге всем будет не до книг.

Это удручает.

Не исключено, что в действительности положение дел в российской научной фантастике внушает больший оптимизм, чем это следует из пафоса этих заметок. Интерес к НФ медленно, но верно растет. Сергей Лукьяненко, Александр Громов, Олег Дивов и некоторые другие известные писатели предпочитают работать именно в этом направлении, возвращая авторитет фантастике, как достойной разновидности художественной литературы. Бастион русской словесности еще не пал под натиском клишированных поделок, потрафляющих самолюбию интеллектуальных снобов. Возможно, сама природа фантастики обладает гораздо большей сопротивляемостью к давлению среды. Сколько бы ни пытались редуцировать художественность, изъять ее из НФ — все эксперименты почему-то проваливались. Элемент откровенного вымысла в любом повествовании заставляет срабатывать какие-то древние механизмы, из темных глубин сознания всплывают тени архетипов Рассказчика-у-Костра и Маленького Слушателя. В итоге очередная чудесная история, которая является, как известно, всего лишь еще одной вариацией бесконечно рассказываемой истории, находит новых благодарных слушателей.

Это радует. □

«АЛЬТЕРНАТИВНАЯ РЕАЛЬННСТЬ»

Здравствуйте, друзья!

В прошлом номере «Если» мы обещали ответить на вопросы начинающих прозаиков в рубрике «Альтернативная реальность». Месячный таймаут редакция взяла сознательно, ибо на тот момент ответ был неутешительным, Дело в том, что полгода назад мы уже пытались выяснить, какая из формальных структур (нынешних разделившихся Союзов писателей) занимается работой с начинающими авторами. По уставу, занимаются все, но реально никакой работы не ведется. Во всяком случае, ни один из Союзов не готов рецензировать рукописи, тем более посвященные фантастике. Как деликатно выразился председатель комиссии по работе с творческой молодежью одного из Союзов: «У нас нет специалистов в данном жанре». Из чего можно сделать вывод, что с советских времен отношение к фантастике в официальных структурах никак не изменилось.

Однако наши надежды были связаны с появлением в Союзе литераторов РФ (московское отделение) секции фантастики, ответственным секретарем которой является критик и библиограф Евгений Харитонов, постоянный автор нашего журнала. Члены секции — именно молодые фантасты, которым, казалось бы, близки проблемы начинающих авторов. Словом, мы сочли этот вариант беспроигрышным и обратились в секцию с просьбой оказать творческую помощь начинающим литераторам, жаждущим получить квалифицированную оценку своих произведений. Сам ответственный секретарь с пониманием отнесся к нашему предложению, но от членов получил отказ, который и передал нам — а точнее, вам, уважаемые начинающие писатели.

Так что за месяц ответ, к сожалению, не изменился. Заниматься вами никто не желает, и придется самим покорять литературные вершины. Впрочем, за столичными воротами жизнь течет несколько иначе. Попробуйте обратиться в местное отделение Союза (союзов) писателей, где, вполне возможно, продолжают работать секции для начинающих авторов. Что касается неформальных структур, то литературные студии, насколько нам известно, существуют при университетах, и зачастую туда принимают людей «со стороны». Если в вашем городе действует КЛФ, то, став его членом, вы получаете возможность оценки своего творчества членами Клуба.

Желая помочь начинающим авторам и просто поклонникам фантастики, испытывающим дефицит общения, наш журнал готов опубликовать в разделе «Фантариум» адреса и «явки» региональных клубов и литобъединений. Обращаемся к лидерам: если вы заинтересованы в расширении «электората», присыпайте нам адреса и контактные телефоны.

Что касается прагматичного вопроса: «Где можно опубликоваться?», то советуем посмотреть городские и областные газеты. У многих из них есть литературные страницы, и фантастика (миниатюры) всегда приветствуется, если вы не будете поднимать вопрос о гонораре. Обращаться в традиционные литературные журналы бессмысленно: во-первых, конкурс, подобный нашему, не проводит ни один, а во-вторых, к фантастике по-прежнему отношение, мягко говоря, настороженное.

Издательства ACT и ЭКСМО подтверждают свою готовность рассматривать произведения начинающих фантастов — но только в объеме книги. То есть это должен быть роман или две-три крупные повести.

Продолжает выходить газета «Роман-таблоид», чью рекламу вы можете найти на второй странице обложки. Редакция газеты с интересом относится к фантастике, но в данном случае начинающему автору придется заплатить за публикацию своего произведения.

Ну а теперь пора перейти к нашему конкурсу.

Постоянные читатели знают его условия, для новых, наверное, стоит их напомнить.

На конкурс принимаются рассказы или маленькие повести в жанре НФ объемом не более 30 стандартных машинописных страниц: через два интервала, первый экземпляр, печать четкая (рукописные материалы не рассматриваются). В электронном виде, по Интернету, рассказы не принимаются.

Автор действительно должен быть начинающим, то есть не иметь книжных публикаций.

Жюри оценивает литературное мастерство и наличие оригинальной фантастической идеи.

Конкурсные публикации не оплачиваются.

Несколько слов о результатах. Вот что произошло, друзья. Способные авторы, компетентное жюри и взыскательный читатель сделали свое дело: планка литературного уровня конкурса была поднята весьма высоко. Нас радует, что «птенец гнезда альтернативного» Михаил Тырин стал профессиональным писателем и издает книги, что первый опыт другого призера — Виталия Яценко — был признан читателями лучшим за 1998 г. в номинации «Рассказ», а «Зеленую палочку» Игоря Лебединского до сих пор вспоминают поклонники «Если».

Однако подтягиваться до заданного уровня конкурсантам становится все труднее. Мы было даже решили отложить подведение итогов на один-два номера в ожидании «жемчужного зерна», но вспомнили о первоначальном замысле «Альтернативной реальности» — дать шанс молодым и неопытным.

Пусть так и будет: представляем вам рассказ победителя по итогам голосования жюри — Виктора Войникова «Честный стрелок».

Виктор Дмитриевич Бойко (Войников) живет в г. Ильичевске Одесской области. Родился в 1979 г., студент пятого курса Украинской Государственной Академии связи. Фантастикой увлекается с детства. Настоящая публикация — первая.

Редакция

Виктор Войников

ЧЕСТНЫЙ СТРЕЛОК

1. Honest Fighter: Playing the game (level 10)

Программист прислонился к прохладной стенке Базы Монстров, меняя обойму в автоматическом карабине. Он улыбнулся. Все-таки «Файтерс Инк.» не жалеет денег на виртуальные компьютерные игры. Словно на стекле истребителя, перед глазами Программиста слева, сверху и справа светились крупные золотистые цифры. Здоровье, патроны, очки. Этот «Честный стрелок» — просто прелесть. Можно даже вообразить, что чувствуешь запах пороха. Крутая игрушка.

Одна проблема — не понятно, как здесь можно сохраниться. Если шеф застукает за игрой на работе, то придется все начинать сначала. Будет обидно. Обидно вдвойне, потому что такой способ наверняка есть, только он в спешке пропустил его, читая инструкцию… А ведь Программист уже на финишной прямой. Если верить инструкции, где-то рядом тот самый пятидесятиметровый коридор, который ведет к Главному Компьютеру Базы. Именно ради уничтожения Компьютера и была затеяна эта катавасия.

Программист быстро и бесшумно пересек развилку туннелей. Здесь требовалось двигаться именно так. Коридоры десятого уровня были пустынны и молчаливы, но эта тихая пустота смертоноснее бестолковой беготни монстров на предыдущих уровнях.

Есть! Программист осторожно глянул за угол. Вот. Тот самый коридор. Три двери караулок — одна слева, две справа. Пока все тихо.

Программист спрятался за угол. Проверить оружие. Гранатомет? Заряжен. Граната тускло блестит в стволе. Карабин? Приготовить еще две обоймы. Ручные гранаты? Шесть штук. Револьвер? Барабан шестизарядника полон. Длинный ствол. Полтора килограмма прохладного металла, ромб на деревянной рукоятке. Патронов — под завязку… Программист внезапно понял, что снова, помимо воли, пытается что-то вспомнить. Оно занозой сидело в его мозгу, не давая покоя. Он чувствовал, что о чем-то забыл, хотя мог поклясться, что помнит абсолютно все, что происходило сегодня. Он помнил, как доехал до Центра. Предъявил охране жетон, прошел внутрь. Поговорил с пожилым охранником у внутренних дверей здания, кивнул уборщику, вытиравшему пыль с компьютеров и столов, потрепался с ребятами из ночной смены. Те, загадочно улыбаясь, вытащили его в Большой зал, где царил радостный гул и пили шампанское. Оказалось, что ночью, по подсказке Центра, авиация Альянса наконец разыскала тот самый неуловимый партизанский отряд, за которым военные охотились в течение месяца.

Центр был компьютерным мозгом штаба объединенной оперативной группировки Альянса. Сюда попадала вся информация, идущая в штаб: данные разведки, рапорты командиров, аэрофотоснимки с само-летов-разведчиков Альянса и снимки со спутников. Компьютеры и аналитики Центра пережевывали все эти данные для командования и одновременно по спутниковой связи осуществляли управление войсками оперативной группы Альянса, которые уже два месяца проводили операции в одной из центральноафриканских стран. Компьютеры Центра через спутники обеспечивали высококачественную оперативную связь с группами коммандос, охотившимися на партизан, выдавали «подсказки» командирам подразделений, экипажам танков, наводили на цель крылатые ракеты, запущенные с кораблей в Гвинейском заливе, и авиацию Альянса, которая поднималась с авианосцев в заливе.

Программист очень ясно помнил эту картину: он окружен оживленными коллегами, а у них над головами — огромный монитор, на котором штурмовики выпускают ракеты по деревне с партизанами (повторяли заснятый коммандос ночью и переданный в Центр по спутниковой связи момент уничтожения отряда авиацией Альянса). У него в руке бокал с шампанским, и он ликует вместе со всеми. Центр сильно ускорил ход операции. С его помощью кампанию можно будет закончить уже к концу текущего месяца.

Потом… Что произошло потом?

Потом он вернулся к компьютеру и разобрался с текучкой. После загрузил «Честного стрелка», и…

Программист сообразил, что в поисках ответа он уже несколько минут рассматривает противоположную стену. Баста! Все равно он сейчас ничего не вспомнит, а эти муки памяти уже стоили ему тридцати пунктов здоровья и пяти дырок в теле. Будет обидно умереть в двух шагах до финиша.

Ну что? Последний бросок? Вперед!

Туннель с высоким потолком. Гранату в первую слева дверь. Взрыв. Вторая дверь — дальше слева по коридору. Из глубины караулки выпрыгнул пятнисто-зеленый с извергающей огонь М16. Ответная очередь сметает его с дороги. Гранату в распахнутую дверь. Вперед! Взрыв. Впереди уже маячило несколько фигур, руки которых полыхали пунктирами очередей. Справа дверь! БАМ! Гранатомет Программиста дернулся, посылая гранату в толпу монстров в конце коридора. Программист нырнул в правую дверь. Сзади, в коридоре прогрохотал взрыв, спину опалила волна горячего воздуха. В караулке оказалось не меньше пяти пятнисто-зеленых с винтовками. Палец сам нажал на спуск. Карабин отстучал свое послание пятнисто-зеленым. Ответить никто не успел — Программист метнулся обратно в коридор, оставив монстрам на прощание ручную гранату. Взрыв. Отлично. Вперед! Большая комната, слева — пост. За пуленепробиваемым стеклом перегородки монстры скалят рожи. Автоматические шестистволки из нескольких точек поворачивают свои рыльца, заглядывая в лицо многоточиями стволов. Назад! Программист под аккомпанемент бесконечно длинных очередей шестиствольных пушек влетел в ближайшую караулку, изуродованную взрывом ручной гранаты. В коридоре выли шестистволки и бушевал свинцовый ураган, дробя пол и стены туннеля. Программист перевел дыхание. Он опередил смерть на доли секунды.

Гранатомет. Гранату в ствол. Не подставляя голову под снаряды, Программист высунул в коридор ствол гранатомета и нажал спусковой крючок. Толчок отдачи. Взрыв. Превосходно… После взрыва четвертой гранаты наступила тишина. Перезарядив гранатомет и карабин, Программист осторожно высунулся в коридор. Молчание. Порядок. Примерно половину пушек раскурочило взрывами, еще несколько заклинило осколками, остальные молчали по не вполне понятным причинам.

Слева, за исцарапанным осколками стеклом, суетились монстры. Программист вышиб дверь поста гранатой и беспощадно расстрелял из карабина все, что шевелилось внутри. Переступив валявшиеся на полу тела монстров, он подошел к пульту управления…

Толстая бронированная дверь, повинуясь командам Программиста, отъехала в сторону. Он вышел из-за перегородки и шагнул в помещение за дверью.

Главный Компьютер Базы Монстров. Точнее — его сердце. Блоки Главного процессорного сектора и памяти. Программист всадил в компьютер остававшиеся у него четыре гранаты, а к ним для верности добавил обойму из карабина. Главный Компьютер перестал существовать.

Программист отбросил гранатомет, кинул на пол карабин с пустой обоймой. ПОБЕДА! Он улыбнулся, не веря себе и в то же время чувствуя торжество. Он прошел! Он — лучший!..

…Что же его беспокоило? Теперь эта тревога казалась нелепой и бессмысленной. Программист пожал плечами и протянул руку к застежкам виртуального костюма… Застежек не было. У Программиста пересохло в горле. Его руки, шарящие по одежде в поисках застежек, замерли. Он не держит виртуальный костюм на работе. Это категорически запрещено правилами Центра. Эта мысль рухнула на него, как небоскреб. Он вспомнил то, что хотел.

Программист понял, что начинает задыхаться. Он провел рукой по груди и почувствовал что-то мокрое и липкое. Поднес пальцы к глазам. Кровь. Его кровь! Программиста захлестнуло волной боли. Он не смог закричать — легкие вдруг оказались наполнены расплавленным свинцом. Он оперся о стену. Ею оказалось поцарапанное стекло поста. За стеклом на пульте распластался перечеркнутый очередью из карабина морской пехотинец в пятнисто-зеленой куртке. Не монстр. Человек.

Проклятая игра! Это все происходило на самом деле! Но почему? ПОЧЕМУ?!

В памяти всплывали все новые подробности, словно исчезло какое-то жуткое наваждение, державшее их взаперти. Они бушующими потоками реки, прорвавшей плотину, захлестнули мозг.

Вся База Монстров — точная копия Центра. Нет! Это и есть Центр! Он собственноручно разрушил его.

Он услышал крадущиеся шаги в коридоре. Подкрепление. Надо сказать им. В конце туннеля, ведущего к Компьютеру, показалось несколько человек. Каски, камуфляжные костюмы (абсолютно бесполезные на фоне серо-голубых стен), побелевшие пальцы, приросшие к спусковым крючкам автоматических винтовок. Программист оторвался от стекла и развел руки, пытаясь шагнуть вперед. Надо все объяснить…

Сухой, беспощадный и знакомый треск М16 оборвал его мысли. Он почувствовал, что падает. Под барабанную дробь очередей цифры, обозначавшие здоровье, поползли вниз… 40, 30, 20, 10, 5… Когда пятерка сменилась нулем, наступила темнота.

2. Honest Fighter: Total score

Внутри здания было прохладнее, чем наверху, в жаркой и пыльной степи, забитой до отказа бронетранспортерами, танками и вертолетами. Первый, надземный этаж пострадал сравнительно мало. Остальные девять находились ниже, под землей. Они выглядели так, словно Центр в течение месяца штурмовала целая армия. Расстрелянная аппаратура, мертвый персонал, изрешеченные пулями охранники в черной форме, вспоротые пулями и осколками стены, хрустящее под ногами битое стекло, угрюмые военные, разыскивающие уцелевших. Последних оказалось очень мало.

— Полковник Макмагон, — представился морской пехотинец, отдавая честь. Два сержанта с винтовками за его спиной рывком приняли стойку «смирно».

Бригадный генерал Строу кивнул в ответ. В штабе уже успели разобраться, что внешние противники к происходящему отношения не имеют, но «Красную тревогу» еще не отменили.

— Кто ведет расследование? Надеюсь, не комиссия Конгресса? — ворчливо поинтересовался генерал.

— Армейская разведка и несколько следователей из АНБ.

— Я хочу поговорить с ними.

Лифт работал. Казалось, хаос разрушения, проносясь по Центру, замер и иссяк у самых раздвижных дверей, решив пощадить лифт.

Они нашли человека из Агентства Национальной Безопасности на самом нижнем, десятом уровне, рядом с остатками Главного Компьютера.

— Ларри Петерсен, — отрекомендовался он, сдирая с рук тонкие резиновые перчатки.

Костюм агента сильно отличался от элегантных галстуков и белых рубашек его коллег из телесериалов. Темно-синие затертые джинсы, серо-зеленая водолазка, камуфляжная полевая куртка морской пехоты, накинутая сверху, закатанный в пластик пропуск на левом кармане куртки.

— Вы разобрались в происходящем?

— Что вы имеете в виду? Если сами события, которые тут произошли, то — да. Уцелели немногие, и их показания — абсолютная бессмыслица. Мы восстанавливали события по записям видеокамер внутренней охраны, — Петерсен ткнул носком ботинка тело, разорванное пулями. — Вот этот — один из программистов со второго уровня. Имеет третью степень допуска, то есть ему разрешено перемещение только по первому и второму уровням Центра.

Агент провел военных по туннелю к штабелю безжизненных тел. Нагнувшись над одним из трупов, он вывернул карманы его формы, демонстрируя Строу и полковнику их содержимое, вернее отсутствие такового.

— Он собирал все оружие и патроны, которые ему попадались, — пояснил Петерсен. — На четвертом уровне охранники успели организовать оборону… Он обошел их по вентиляционной системе и перебил всех. Там он подобрал карабин, чуть позже отыскал гранатомет. Вот тогда и начался настоящий кошмар. На десятом уровне он столкнулся с морскими пехотинцами, охранявшими главные компьютеры сети Центра.

— Отборные ребята, — пояснил полковник генералу, — одни из лучших.

— Они держались гораздо дольше охраны, — согласился Петерсен.

— Даже сумели всадить в него три или четыре пули — в живот и грудь. На видеозаписи все хорошо видно.

— Четыре пули? Как он смог идти дальше?

— ЛСД, героин или что-нибудь из современной синтетической дряни. Однажды ФБР обложило наркоторговцев. Одному из них, уже успевшему здорово накачаться, прострелили легкие и перебили пулей позвоночник… Он поднялся по лестнице на четыре этажа и ранил двух фэбээровцев, перед тем как умер… Образцы крови уже отослали на анализ. Скоро мы узнаем, какую гадость принимал этот.

— Что произошло дальше?

— Он пробился сквозь охрану и вывел из строя блоки памяти и процессоры главных машин сети. Здесь его отыскали люди из группы быстрого реагирования — пятнадцать человек, которые всегда дежурят в отдельном бункере снаружи. Они вошли в Центр почти сразу после «Красной тревоги» и преследовали его буквально по пятам, но догнали только на десятом уровне. Разумеется, они постарались вовсю — мы насчитали на трупе минимум тридцать дырок.

После по «Красной тревоге» сюда прибыли танки и транспортеры с ближайшей военной базы, сели вертолеты морской пехоты. По-моему, аэропорт до сих пор забит «Геркулесами» с бронетехникой…

— Мы знаем, что происходило дальше, — перебил его полковник.

— Вас интересует, что нам удалось раскопать? — агент развел руками. — Вот здесь-то и загвоздка. Абсолютно никаких зацепок. Его досье стерильно, как полигон в Неваде после ядерных испытаний. Он не имеет абсолютно ничего общего с враждебными нам разведками. Он не имеет ничего общего с разведками наших союзников. Он вообще не может иметь ничего общего с разведками. Мое личное мнение: парень просто наглотался наркотиков и вообразил себя суперменом…

Затем Строу разыскал начальника проекта.

Доктора Росски оторвали от чего-то важного. Он был разозлен, ему было плевать на количество звезд на погонах собеседника.

— Вы спрашиваете, какой урон нанесен Центру?! — возмущенно заорал он в ответ на вопрос генерала. — Вы понимаете, черт подери, что Центра нет?! Этот псих с гранатометом умудрился уничтожить большую часть наших баз данных и угробить весь наш персонал. Когда мы начнем восстанавливать Центр (если это вообще возможно), нам придется начинать с каменного века, с наскальных рисунков и доисторических дубин, так как в самых светлых головах этой страны, в головах лучших аналитиков и программистов Центра сейчас сидит столько свинца, что из него можно отлить нашему Центру могильную плиту высотой со статую Свободы.

— Это значит, что нам придется уйти из Африки… — медленно, то ли спрашивая, то ли пытаясь осознать факт, произнес генерал.

— Я не ясно выразился? — доктор внезапно осел на стул, его плечи опустились, а пылающие гневом глаза погасли. — Это не может быть случайностью, — тихо, почти неслышно сказал он.

3. Honest Fighter: About the Game

Уборщик (тот самый, которого запомнил Программист) вышел из медцентра спустя четыре часа после «Красной тревоги».

Во время разгрома Центра он оказался на самом верхнем уровне и не получил ни одной царапины. Его эвакуировали из Центра одним из первых. После того, как врачи поняли, что он в порядке, его передали людям из АНБ. Те тоже не нашли ничего достойного внимания. После короткого допроса и проверки досье его отпустили на все четыре стороны.

Уборщик шел по послеполуденным улицам, и сейчас было совсем не похоже, что он в состоянии «глубокого шока». Скорее, наоборот. Он производил впечатление человека, успешно завершившего свою работу.

Военная лихорадка «Красной тревоги» уже улеглась, и бронетранспортеры исчезали с улиц, словно зрители, так и не увидевшие обещанного зрелища.

Уборщик улыбался своим мыслям. АНБ вело бы себя совсем иначе, узнай оно его настоящую профессию, тем более догадайся о содержимом его карманов. Об истинном содержимом его карманов.

Уборщик миновал сквер вдоль одной из аллей. Он наслаждался лучами закатного солнца после люминесцентных ламп и кондиционированного воздуха Центра.

У него в кармане лежал лазерный компакт-диск из персоналки Программиста с записанным на нем «Честным стрелком».

Программист начал играть в «Честного стрелка» примерно месяц назад. Две недели спустя Уборщик незаметно поменял диски, оставив Программисту свой. Сегодня, воспользовавшись паникой, он вернул на место настоящий диск.

Уборщик усмехнулся. Даже обрати АНБ внимание на этот диск, валяющийся в его кармане, ничего бы они не поняли. Заметить разницу можно было, только анализируя сотни тысяч команд программы, шаг за шагом. А так… Хорошо, допустим, они нашли диск. Допустим, они запустили его. И что? Все, вплоть до размеров программы и контрольных сумм, совпадает. Самый обычный «Стрелок», хит последних месяцев. Все в него играют. И Программист играл.

Уборщик вышел к реке. Он пошел вдоль набережной, вверх по течению реки. Набережная была пустынной — до вечернего часа «пик» оставалось еще много времени.

А ведь идея уничтожения Центра оказалась простой. Простой до идиотизма. Двадцать пятый кадр. Эффект двадцать пятого кадра. Если в кинопленку любого фильма вместо каждого двадцать пятого по счету кадра вставить рекламу «Кока-колы», зрители ничего не заметят. Кадры с рекламой будут проскакивать так быстро, что сознание не будет успевать фиксировать их. Примерно так же мы не можем заметить, что в колесе мчащегося велосипеда не хватает одной спицы.

Так что сознание ничего не заметит. Заметит подсознание. И на подсознание эти «двадцать пятые» кадры подействуют безотказно. Лучше любого гипнотизера. После такого фильма публика почувствует дикую жажду и, ничего не подозревая, ринется пить «Кока-колу». Или начнут скупать попкорн. Или охотиться на несуществующих шпионов. Или громить витрины магазинов. Все зависит от того, что записать на этих самых «двадцать пятых» кадрах. А записать можно все, что угодно. Человека можно заставить покупать нужные товары, голосовать за требуемых людей, видеть вокруг зеленых человечков… или почувствовать себя участником игры в виртуальной реальности, полной монстров вместо охранников Центра.

А почему нет? И не обязательно заставлять его смотреть фильм — компьютерная игра ничем не хуже. Надо только изменить программу так, чтобы через определенные промежутки времени она меняла картинку игры на «двадцать пятый» кадр и через сотые доли секунды снова показывала картинку игры. Можно очень точно подобрать оптимальную частоту появления «кадров», чтобы получить наибольший эффект. Никто ничего не заметит. Обыкновенная игра. Но всякий участник будет незаметно «программироваться» самой игрой. Например, ему можно внушить этакий «курс молодого террориста»: как правильно перезарядить оружие, как блокировать болевые центры мозга (человек с такой блокировкой практически перестанет чувствовать боль) и прочее. Последним будет ментальный удар большой мощи, «сбрасывающий предохранитель». Человек поверит, что он игрок в виртуальную компьютерную игру и его задача — разгромить компьютер врага.

Все получилось намного проще.

Оказалось, что заядлые думеры, квейкеры и им подобные реагируют на внушение особенно легко. Им не требуется внушать многое, ломая барьеры подсознания. Эти люди изначально запрограммированы на беспощадную войну самими играми, которые им так нравятся. Им достаточно внушить, что они играют, а остальное (монстров, например) они вообразят сами. Думера почти не надо учить воевать, он уже умеет это делать — нужно только навести его на цель и нажать гашетку.

Уборщик подошел к мосту. Он не спешил. Глядя с набережной на реку, он с удовольствием подумал о том, что работа выполнена, и через пару месяцев, когда улягутся страсти, он сможет вернуться домой.

Домой…

Он поднялся на мост. На середине он остановился и достал диск. Он вернется домой. Альянсу придется уйти из его страны.

Уборщик задумчиво повертел в руках переливающийся всеми цветами радуги компакт-диск. Внизу, между опорами моста шуршала вода. А если Альянс не уйдет? Впрочем, теперь есть надежное и опробованное средство переубеждения особенно упорных. Ведь в игры играют не только программисты…

Уборщик размахнулся… Компакт-диск описал широкую дугу и без всплеска ушел под воду. Уборщик стоял, опираясь на перила еще некоторое время, улыбаясь новой мысли.

Интересно, нравится ли пилотам бомбардировщиков играть в самолетные имитаторы?.. □

Олег Дивов

МИР БЕЗ ГЕРОЕВ

В феврале 2100 года в Сети появилась публикация анонимного автора, который весьма эмоционально оценил итоги прошедшего века. Каким образом этот текст оказался у московского писателя — сработал ли сетевой хроновирус или же провели темпоральную инфодиверсию обитатели виртуальной вселенной, — так и осталось невыясненным. Тем не менее мы предлагаем вниманию читателей очередную историю будущего.

Тысячелетиями общество выдавливает в свои первые ряды людей, характеризуемых стыдливым термином «человек своеобразный». На самом деле речь идет о явном отклонении от условной психической нормы. Хотим мы того или нет, в авангарде политики, науки и искусства всегда оказываются граждане не совсем адекватные. Собственно, на то он и авангард. Цитирую словарь: «подразделение, следующее впереди главных сил с целью не допустить нападения на них противника». Авангардом прикрывают на марше тех, кто идет сзади, и зачастую им безжалостно жертвуют. Зато ядро армии успевает грамотно перегруппироваться. Таким образом решается целый комплекс задач. Минимизация случайных потерь — раз; достижение тактического превосходства или хотя бы баланса — два; обеспечение естественной убыли неуравновешенных личностей, а говоря попросту, героев — три.

Конечно, третья проблема осознается и решается на уровне бессознательного, причем, скорее, коллективного. Сложно поверить, что она вообще есть. Но если взглянуть со стратегических высот, ответ напрашивается сам. В мире окончательно сложился механизм самозащиты человечества от выдающихся личностей, которые могут чересчур «раскачать лодку». Прелесть этого механизма в том, что он необслуживаемый. Вырастает новое поколение, внутри него происходит автоселекция — вычленение среди безобидных талантов потенциально опасных талантливых лидеров-героев. Расталкивая всех локтями, герои рвутся в бой. И вскоре оказываются на самом верху общественной пирамиды. Что, цель достигнута? Можно бросать народы на борьбу с мировым злом? Ан нет. Оказывается, над наковальней президентства завис молот общественного мнения. Стоит тебе дернуться — раздастся шлепок и полетят брызги.

Мы гордимся издержками и противовесами демократической системы власти. Три столетия понадобилось, чтобы эта штука заработала как следует. В действительности это еще и система защиты общества от героя, при которой и дурак… то есть герой сыт, и мы целы.

Увы, в XXI веке система переросла себя. Она по-прежнему не дает героям взорвать мир, но зато позволяет им валять дурака. Ей надоело опекать психов, она принялась за нас.

Здесь потребуется лирическое отступление. Некоторые помнят, наверное, что расчет критической массы героев (то есть лиц со сниженным инстинктом самосохранения) для отдельно взятых государств уже произведен. Соответствующий текст был вброшен в Сеть ровно год назад. Это сделала группа интеллектуальных хулиганов, и конечные цифры были восприняты обществом, как очередная малоприличная шутка. Хотя, если вдуматься, в самом факте публикации исследования на День Дураков отражается как внутренний испуг расчетчиков, так и их близость к клинической норме. У этих ребят с инстинктом самосохранения все нормально. Они понимают: нельзя всерьез даже заикаться о том, что в некоторых вполне уважаемых странах число ярких и харизматичных психов, выдвинутых народом на формообразующие управленческие посты, уже зашкаливает. Хорошо, не будем заикаться, попробуем сказать. Надвигается очередной припадок героизма власти, то есть масштабная беда. Еще немного времени — и что-то может произойти. Что именно? Не знаю. Но в любом случае это будет обставлено как большое хорошее дело, а в действительности останется лежать за гранью нормальной человеческой логики. Нам подсунут трагическую глупость в обертке благодеяния. Одна надежда, что обойдется без массовых жертв.

Давайте посмотрим, отчего такое случается. Примем за основу, что гениальные лидеры не совсем дураки. Однако уже с IQ 125–130 деньги на предвыборную кампанию — это деньги на ветер. Типичного лидера отличает не интеллект, а так называемая пассионарность. Ее условно можно разбить на четыре составляющие. Ощущение своей внутренней значимости; глубокое понимание того, что все кругом идиоты; готовность положить живот на алтарь; неосознаваемое желание встать с алтаря еще краше, чем был. Выражаясь обычным языком, это неукротимая жажда власти. Только до поры до времени сублимированная в невероятно мощный призыв.

Но помните, что мы говорили про молот и наковальню? Сегодня, дорвавшись до руля, «отец нации», скрипя зубами, старается удержаться в рамках действующих приличий. А геройствовать-то все равно хочется! Бор-р-роться!!! И тогда наступает время хорошо спланированных подвигов. В прошедшем веке полигоном для подвижничества все чаще выбирали не отчизну, а какой-нибудь удаленный экзотический край. Где, конечно, и так есть свой Борец-Сын, но у малыша не хватает силенок в борьбе с… ну, допустим, инфляцией. Или недоинфляцией, пе-реинфляцией, гиперинфляцией, гомоинфляцией, педоинфляцией, некроинфляцией — нужное подчеркнуть. Тут-то и придет на помощь Борец-Отец. А поскольку за его спиной проглядывает угрюмый лик Всемирной Торговой Организации в роли Борца-Духа-Святого… В общем, начинается ритуальное действо под названием «борьба борьбучая». Страна Борца-Отца счастлива, потому что призванные ритуалом громы и молнии падут на чужую территорию. Дух тоже радуется, ведь Сынуля прочувствует крепкую отцовскую руку. Ну а что делают испокон веку с Сыновьями — за общеизвестностью умолчим.

Побочный эффект создания заграничных полигонов для лидирующего героя и борца — сохранение престижа родного государства. Одна из истинно геройских тактических характеристик — неспособность подолгу оставаться в латентном состоянии. Декомпенсированная психика лидера время от времени должна отводить накопившийся пар в гудок. Ладно, пускай это будет позорище наподобие выплывшего на всемирное обозрение сексуального контакта — не там, не с тем и не так, как положено, — или спонтанного громогласного заявления не в тот адрес, не с той интонацией, да еще и с абсолютно трезвых глаз. Куда страшнее раскрутка многообещающей экономической реформы в относительно благополучной стране. Или борьба за права меньшинств там, где на эти меньшинства до того всем наплевать, что они давно живут себе, как хотят.

И на этом фоне — полное безразличие к проблемам, которые действительно нависли над миром. Вспомним, что пугало человечество в XX веке. СПИД, рак, экология, наркотики, советская угроза, исламская угроза, голод в Африке, вспышки подросткового насилия. В XXI-м — тот же самый набор, только вместо советской угрозы возникла проблема русско-китайской промышленной интеграции. Которая в будущем наверняка трансформируется в русско-китайскую угрозу. Мы все спустили на тормозах! Мы все отложили на потом! Почему?

А потому, что нами по-прежнему управляют герои. Люди, запрограммированные на яркие поступки, но не способные закладывать долговременные программы. И деваться от них совершенно некуда. Помните, что творилось в странах, переживших ужас тоталитаризма? В сталинском СССР, гитлеровской Германии или Кампучии времен Пол Пота? Вы не задавались вопросом — отчего после крушения людоедских режимов общественное сознание поощряло ко власти ничуть не лучших маниакальных честолюбцев? Может, по инерции? Или полагая, что клин вышибается только клином? Возможно. Но только через очень короткий срок раздавался дружный вопль: «Хватит с нас пассионариев и харизматиков! Есть в этой стране хоть один приличный управленец?». И кто же взбирался на пьедестал? Все тот же харизматик, только изображающий из себя управленца. Увы, профессиональный менеджер в роли национального лидера — утопия. Стране требуется лидер в роли менеджера, но не наоборот. Будучи губернатором, мэром, промышленником, он должен был проявить характерную черту героя. Совершить поступок; выражаясь буквально — через нечто переступить. И тогда его выпихнут наверх. Выпихнут, бессознательно защищаясь — а то, чего доброго, полезет туда силой. Наверху он уже будет контролируем. Но извините, а что с него проку, с контролируемого героя? Что он будет делать наверху — изменять жене, разводить демагогию и грозить ядерным кулаком таким же зарубежным бедолагам? У-упс… Обанкротилась наша система!

Это тупик. Верните мои деньги, меня надули. Мир задушил своих героев сдержками и противовесами. И остался кораблем без офицеров. Плыть в состоянии, дойти куда-нибудь — черта с два. Механизм саморегуляции, запустившийся, чтобы оградить нас от гения-злодея, превратился в глобального жандарма, не допускающего прорыва ни в одной мало-мальски значимой области. XXI век останется самым унылым веком в истории человечества. Как, разве не было достижений? Да сколько угодно. Но это строго ограниченные достижения. Мы надеялись на лекарства от СПИДа и рака? Болезни эти по-прежнему неизлечимы, зато какие у нас потрясающие иммуномодуляторы! Боялись глобальной религиозной войны? Мы ее не допустили просто за ненадобностью — ислам и без войны побеждает. Русские с китайцами? Ерунда, их экспансию можно сдерживать торговыми и энергетическими квотами. Дышать нечем? Вот и русские с китайцами пригодились — уменьшить этим косым славянам квоту на сжигание топлива, и дело с концом. Тем самым оттянем для себя тягостный момент пересадки на электромобили. Ну не хватило нам века (!) для соответствующей реструктуризации экономики, извините! Да и электромобили наши дрянь. Что там еще? Озоновая дыра над Австралией болтается? А нечего под ней жить. Африканцы голодают? Будут голодать, судьба у них такая, но все-таки программу стерилизации мы голодающим организуем. Наркотики? А вот вам безопасные психоактивные средства — никакого прямого вреда организму, одни психозы и неврозы. Детишки в школах расстрелы устраивают? Свернуть продажу оружия и ужесточить контроль над показом сцен насилия в кино. Как, все равно стреляют? Ладно, в ХXII-м веке разберемся, что еще нужно у них отнять…

А уж хуже всего замыкание в рамках узконациональных интересов. Казалось бы, единственное спасение от всех бед — внедрить каждому землянину сознание гражданина мира. Пусть он трижды исламист, дважды русский и китаец в придачу, все равно он наш. Мы все — наши. Единый мир. Общие проблемы (они ведь и так общие!!!). Ничего подобного. Все притихли, скукожились и только зыркают перископами из-за таких внешне прозрачных и безвизовых, а на самом деле твердокаменных границ. Тьфу!

Мы окончательно привыкли делать хорошую мину при плохой игре. Вот настоящее и единственное глобальное достижение XXI века. Любую пакость и глупость, всякое своеволие и недомыслие мы в состоянии аргументированно выдать за благодеяние и стратегический расчет. Основа такой политики была заложена еще сто лет назад, когда стало ясно: XXI — й будет веком катастроф. Мы не хотели, чтобы предсказание сбылось, и не дали ему сбыться. Какой ценой? Перепаснули страшные проблемы следующим поколениям, и все дела. Нам даже не очень стыдно — мы действительно не знаем, как эти проблемы снять. У нас нет лидеров, способных мобилизовать общество на их решение. Ведь наши лидеры, как и сто лет назад — прирожденные… лидеры! И мы изо всех сил держим их за ошейники.

Не став веком катастроф, XXI-й оказался эпохой всемирного торможения. Никаких принципиально новых концепций! Никаких свежих идей! Глупо утешать себя, что так проявился естественный откат после бешеного ритма ХХ-го века, поистине героического в худшем смысле этого термина. Скорее, мы впали в глобальную трусость. И до чего же иногда хочется, чтобы пришел настоящий герой, один-единственный, и сказал: вы что, господа, совсем обезумели?! А ну-ка, быстренько собрались все вместе и сели за большую стратегическую игру. Вычислим, что нас ждет через сто лет, и сразу же, немедленно, сегодня, начинаем бороться за то, чтобы этого не было. Или было. В общем, бороться, пока не поздно… «Да он ненормальный! — скажут люди. — Но до чего прав!»

Может, в этом и есть основная глобальная проблема: сумасшедших властолюбцев на планете видимо-невидимо, а для спасения человечества герой требуется всего лишь один. □

РЕЦЕНЗИИ

Вернор ВИНДЖ

ПЛАМЯ НАД БЕЗДНОЙ

Москва: ACT, 1999. — 624 с.

Пер. с англ. М. Левина —

(Серия «Золотая библиотека фантастики»). 8000 экз. (п)

===================================================================================

В своей новой книге Вернор Виндж, автор умный и незаурядный, рисует перед нами весьма впечатляющую картину мира, основанную на предположении об анизотропии Вселенной. Его вселенная разнородна по своим физическим свойствам: скорость информационных потоков и вообще передвижения, а следовательно, и уровень развития цивилизаций прямо пропорциональны удаленности от ее центра. Самое низкое положение во вселенской иерархии занимают общества, находящиеся в зоне, где невозможны перемещения на сверхсветовых скоростях, поблизости от центра Вселенной, в так называемой Безмысленной Бездне. Самое высокое — цивилизации, совершившие Переход и ставшие Силами, возможности которых практически безграничны, а интересы непостижимы.

Разумеется, в таком мире находятся сообщества, не довольные собственным статусом и предпринимающие попытки улучшить свое положение. Результатом одной из таких попыток становится пробуждение с незапамятных времен спящей Силы, стремящейся захватить и подчинить себе всю Вселенную.

Угроза для «космической оперы», в общем-то, стандартная. Но на этот раз писатель сознательно использует стилистику и приемы, характерные для типичных образчиков этого жанра, чтобы вывернуть его наизнанку и поднять на новую высоту, и это ему вполне удалось. Вселенная Винджа выписана тщательно и достоверно, а действующие в ней герои нисколько не напоминают ходящих и говорящих марионеток. Это личности, не похожие друг на друга своими характерами и поведением, но отображенные автором с неизменной и искренней симпатией, нечасто встречающейся в фантастике последнего времени. Еще менее характерен для «космической оперы» финал романа, далекий от хэппи энда: лиричный и бескомпромиссный одновременно.

Несколько портят впечатление огрехи неопрятного перевода. Типичный образчик: «он старался не попадать своими глазами в ее».

В последнее время мы стали лучше осознавать значение той информационной среды, в которой живем. Кстати, применение к нашему обществу иерархических принципов, основанных на доступе к информационным ресурсам, уже становится реальностью, и это заставляет задуматься.

Сергей Шикарев

Алексей КАЛУГИН

ПАТРУЛЬ ВЫЗЫВАЛИ?..

Москва: ЭКСМО, 1999. — 464 с.

(Серия «Наши Звезды»). 14 000 экз. (п)

===================================================================================

Новая книга Алексея Калугина предлагает читателям целую обойму небольших повестей. Каждая из них представляет собой классическую «веселую бродилку». Космический патруль следит за порядком на мирах Галактической лиги, то есть высаживается на планеты и разрешает всяческие забавные проблемы, гасит маленькие конфликты и т. п. Бойцы патруля обильно проявляют при этом чувство юмора. В книге действительно есть несколько анекдотических сюжетов, но в целом это чтиво для очень невзыскательных читателей.

Прежде всего, текст явно пошел на печатный станок, миновав редактора, хотя «в титрах» редактор назван. Повести Калугина изобилуют блистательными стилистическими шедеврами. Вот, например, пассаж из реплики патрульного аналитика: «…для существующей общественно-экономической формации наличие школ, находящихся на полном содержании у государственной казны, является несомненным показателем прогресса». Сейчас даже вузовский лектор посовестится усыплять слушателей такими заклинаниями.

Одна из повестей («Товар лицом») построена как пародия на евангельские события. Робот-коммивояжер ходит по морю, «аки по суху», превращает воду в вино, вербует апостолов из рыбаков и т. п. Полагаю, религиозное чувство многих людей может быть серьезно задето подобной клоунадой.

В некоторых случаях вроде бы автор, завершая сюжетную закрутку, ожидает, что в этом месте читателю должно быть смешно, однако для «смешно» явно требуются комментарии: получается очень длинный анекдот с размытой концовкой (повесть «Не стреляйте в каскадера!»).

С другой стороны, эта книга — товар из массы подобных. Так что, быть может, и прозвучит в какой-нибудь теплой компании оправдательный вердикт: «А чо? Пацанам нравится!»

Дмитрий Володихин

Лоуренс УОТТ-ЭВАНС

ВОЛШЕБНАЯ ДОРОГА

Москва: ACT, 1999. — 400 с.

Пер. с англ. В. Вебера —

(Серая «Век Дракона»). 11 000 экз. (п)

===================================================================================

Автор хорошо известен российскому читателю как мастер фэнтезийного жанра. Однако именно он одним из первых познакомил нашу аудиторию с технофэнтези. Коктейль, в котором в равной пропорции смешаны магия и новейшие технологии, оказался на редкость хмельным и вскружил голову не одному поклоннику фантастики. Ко всему прочему Уотт-Эванс очень неплохо гляделся в роли бармена, умело смешивая ингредиенты, изобретательно добавляя щепотку того и толику этого для крепости и вкуса и сопровождая хитроумный процесс положенными в баре прибаутками. Тем удивительнее была новая проба. Коктейлем это уже не назовешь, ибо от «техно» здесь не осталось ничего, а близкое сердцу писателя фэнтези представляет собою дешевое винцо, щедро разбавленное водой. Иные компоненты отсутствуют.

Юноша Келдер, воодушевленный купленным на медяки пророчеством, сбегает из дому, чтобы пройти по Великому Тракту. Согласно предсказанию, его ждут приключения, слава и красавица-жена. Однако приключения, которые выпадают на его долю, утомительны и однообразны, слава, по всей видимости, ходит другими дорогами, а красавица оказывается оборотнем с двухсотлетним стажем. Натужный юмор, выдаваемый автором за пародийность, не спасает унылое повествование.

Понятно, что у любого бармена бывает плохое настроение, а у любого писателя — неудачи. Но у российских издателей, в отличие от зарубежных коллег, есть уникальная возможность подобные неудачи просто не демонстрировать публике. Ставка на имя без оглядки на художественные достоинства произведения чревата серьезной опасностью: новую книгу читатели, конечно, раскупят, зато перед следующей остановятся в глубоком раздумье.

Сергей Питиримов

Дэвид ап ХЬЮ

Роберт АСПРИН

АРТУР-ПОЛКОВОДЕЦ

Москва: ACT, 1999 — 488 с.

Пер. с англ. И. Сосновской —

(Серия «Координаты чудес»). 15 000 экз. (п)

===================================================================================

Глядя на обложку, иной может усомниться — не перепутали случайно издатели серии и не книга ли из фэнтезийного «Века Дракона» оказалась в научно-фантастических «Координатах чудес»? Отнюдь, и даже напротив! Это сугубая НФ, да притом весьма недурного свойства. Питер Смит, суперменистый представитель спецслужб, должен обеспечить безопасность некоего эксперимента, поскольку подозревается, что в компанию к безалаберным ученым затесались ирландские сепаратисты. Действие разворачивается стремительно — сразу же выясняется, что эксперименты связаны с перемещением во времени (не материально, естественно, а информационно). И вот коварная террористка из ИРА посылает свою «личность» аж во времена рыцарей Круглого стола, дабы в корне уязвить Британскую империю. Смит следует за ней — и вот он при дворе короля Артура.

Это странный двор: благородные рыцари активно балуются «травкой», грибочками, предаются беспорядочным и порочащим их связям. Бардак, одним словом. А тут еще выясняется, что Смит вселился не в какого-то занюханного придворного, а в самого сэра Ланселота Озерного, опору и надежу короля Артура. Приходится соответствовать. Вот изо всех сил Смит-Ланселот и пытается спасти короля, поскольку именно его хочет убить злокозненная Селли Корвин. А тут еще беглая принцесса Анлодда, в которую, судя по всему, но не наверняка, и вселилась террористка, вступает в сложные взаимоотношения с местным бардом Корсом Кантом, который, в свою очередь, становится помощником Смита… Поединки, альковные похождения, смешные и занятные ситуации — все это читается легко и приятно, герой благополучно спасает короля, но к финалу выясняется, что это только начало…

Олег Добров

Михаил ТЫРИН

ДЕТИ РЖАВЧИНЫ

Москва: ЭКСМО, 1999. — 464 с.

(Серия «Абсолютное оружие»). 13 100 экз. (п)

===================================================================================

Вполне приличный драйв занимает девять десятых от общего объема в романе Михаила Тырина: борьба с неизвестными формами жизни, приключения в двух мирах, попытки главного героя, принадлежащего к Ведомству, которое занимается аномальными явлениями, выжить в условиях незнакомой цивилизации.

И только под самый занавес выясняется, что книга имеет серьезную философскую начинку. Вселенная представлена как сложный иерархичный механизм, в котором люди занимают одну из ниш, далеко не самую высокую. Тем, кто стоит намного выше, человеческая цивилизация представляется чем-то вроде экспериментального муравейника. Можно «подправлять», «переделывать», даже проводить «стерилизацию планеты». На муравейник попросту не обратят внимания, если он не помешает чему-нибудь глобальному, например, «строительству магистрали». Был — и нет его. Мироздание, таким образом, управляемо, «Вселенная идет в заданном направлении, и все в ней подчинено единой цели». Ну а сама цель — вечное стремление к более высокому качеству, к совершенству. Для людей, быть может, неприятна та мысль, что их могут «разводить», подобно колониям бактерий в лабораторных условиях, а могут и «прокипятить» пробирку, избавляясь от плесени… Но им дарована надежда. «С чем никогда не смирится человек? Только с абсолютной смертью. Он никогда до конца не поверит, что проживет долгие годы и все это превратится в ничто…» — вот ключевая фраза романа. Главный герой все время мучается отсутствием судьбы, отсутствием очевидного смысла жизни. Положение ступени во вселенской иерархии превращает человеческую жизнь в информацию, которая не может бесследно исчезнуть после смерти. Бесконечно долгое путешествие — от жизни к жизни — получает общий смысл, тот же, что и для всей Вселенной: к порядку и совершенству.

Переход от драйва к тонким проблемам мироздания несколько грубоват, возникает неожиданное ощущение: прыгаешь из «Терминатора» в «Зеркало». Но общее качество текста, умение дать герою достоверный психологический портрет, несомненно, заслуживает внимания.

Дмитрий Володихин

Саймон ГРИН

ОХОТНИК ЗА СМЕРТЬЮ. ВОССТАНИЕ.

Москва: ACT, 1999. — 544 с.

Пер. с англ. А. Рогулиной —

(Серии «Координаты чудес»). 11 000.экз. (п)

===================================================================================

Здравый смысл подсказывает, что часть всегда меньше целого. Саймон Грин с успехом эту истину опровергает. Его эпопею можно начинать не только с любой книги, но и с любого эпизода, постепенно понимая, что целого все равно не будет, зато каждая часть обернется минироманом, априорно отрицающим связное повествование. Главное, запомнить, кто с кем дерется: мятежники с имперскими кланами и самой императрицей… Нет, пожалуй, этого маловато, ибо мятежники конфликтуют друг с другом, кланы друг друга уничтожают, а императрица ненавидит всех поголовно. Одна экспозиция романа, не первого в сериале, занимает добрую половину страниц, причем в каждом эпизоде появляются все новые персонажи. В действии участвуют эсперы, клоны, «призрачные воины», иезуиты, фурии, супербойцы-инвестигаторы, измененные люди-хейдены, представители гуманоидных и негуманоидных цивилизаций — запомнить их невозможно, да и надо ли? Пока автор расставляет фигуры на стоклеточной доске, правила игры напрочь вылетают из головы. Стоит наконец двинуться вперед одной группе, стоит появиться слабому намеку на комбинацию, как автор тут же начинает другую — с новыми фигурами. Возможно, партию он все-таки закончит — лет эдак через двадцать. Но это будет уже другая игра.

Но вопрос, собственно, иной. По скромным прикидкам рецензента (естественно, далеко не полным), на книжном рынке сейчас бродит порядка тридцати сериалов российских и зарубежных фантастов. Для читателя, обремененного семьей и работой, этого более чем достаточно. Так, может, и не стоит печатать оригинальные произведения? Куда ж им, одиноким, среди всех этих бесконечных продолжений…

Сергей Питиримов

Владимир ИЛЬИН

ЗИМОЙ ЗМЕИ СПЯТ

Москва: ЭКСМО, 1999. - 544 с.

(Серии «Абсолютное оружие»). 11 000 экз. (п)

===================================================================================

В современной России в глубоком подполье действует некая таинственная и могущественная структура — «Ассоциация». На первый взгляд, она кажется очередным гибридом мафии и спецслужб, и хотя ее вербовщики красиво говорят о восстановлении справедливости и наказании высокопоставленных преступников, уже с первых страниц ясно, что обслуживает сия контора чьи-то олигархические интересы. И попавшийся на удочку отставной офицер Георгий Ставров, главный герой романа, довольно скоро лишается розовых очков. И вот тут-то начинается самое интересное. Оказывается, тайное правосудие — действительно всего лишь ширма, а прикрывает она не что иное, как путешествия в будущее. Ассоциация способна посылать своих агентов на пятьдесят лет вперед и получать от них информацию о жизни потомков. Информация эта якобы используется для корректировки текущих событий. Вскоре, однако, Ставрова и самого отправляют на спецзадание в будущее. И там он обнаруживает, насколько все сложнее и запутаннее. Переплетаются разные интересы — и современной нам Ассоциации, и аналогичной ей Службы XXI века, а самое главное — таинственных Наблюдателей, посланцев совсем другого мира, другой Вселенной. Как водится, много интриг, стрельбы, чисто кинематографических трюков.

Особой новизны, прямо скажем, во всем этом нет. Сразу же вспоминается «Конец вечности» Айзека Азимова. Фактически, роман Ильина и есть перенесение «Конца вечности» на российскую почву. Это, пожалуй, имело бы смысл, найди автор новый, нестандартный взгляд на известную проблему. Но, увы, все достаточно узнаваемо. Портит дело и язык романа — неживой, нехудожественный, напоминающий стиль газетного очерка. Текст несет лишь информационную нагрузку, но не эмоциональную. Нельзя сказать, что герои плакатны и аморфны — но эффекта сопереживания все же не возникает, ибо автор слишком явно и слишком извне комментирует мысли и поступки героев, отчего те становятся подобны марионеткам.

Виталий Каплан

Мерседес ЛЭКИ

ПОЛЕТ СТРЕЛЫ

СПб.: «Северо-Запад», 1999. — 464 с.

Пер. v англ. И. Брюн —

(Серия «Fantasy»). 7000 экз. (п)

===================================================================================

Эта книга — еще одна так называемая «реалистическая фэнтези». Родоначальницей этого поджанра, как известно, является Энн Маккеффри со своим Перном. В свое время я с большой нежностью относилась к этому сериалу, а потому, читая новую книгу в том же духе, не могла удержаться от сравнений — и сравнения эти вышли совсем не в пользу Мерседес Пэки.

По сути, книга не что иное, как производственный роман, рассказывающий о трудовых буднях полевого герольда и его стажера (герольд — представитель государства, обладающий определенным экстрасенсорным даром, нечто среднее между инспектором, судьей и работником службы 911). Сюжета нет, есть простая хронологическая последовательность событий, текущих, в общем, без совсем уж экстремальных происшествий. Роман не лишен определенного психологизма. Что же до оригинального мира, то тут все намного хуже. Это бледная копия Перна — цеховые организации бардов, целителей и герольдов, стоящие вне феодальной структуры общества и немного над ней; чудесные кони-Спутники, связанные с герольдами ментальной связью и сами избирающие их; демонстративное неразделение профессий на мужские и женские — и современное, т. е. рациональное и абсолютно не мистическое сознание на фоне той самой феодальной структуры.

И сразу же возникает первый вопрос: откуда вообще взялось это противоречие? Ведь жители Валдемара даже не потомки каких-нибудь колонистов из техномира. К тому же в их жизни нет постоянной опасности — главного консерванта феодальных отношений. Описания быта Коллегий и их столкновений с властными и узко мыслящими лордами вызывают устойчивое ощущение «дежа вю». А кони-Спутники выглядят просто абстрактными символами избранности — у них не только нет своих характеров (как у пернских драконов — капризной Рамот или умницы Рута), но даже их ментальное взаимодействие с герольдами прописано небрежно и скучно. В общем, кому как, но лично я этот винегрет уже один раз ела…

Наталия Мазова

СОБАЧЬИ БЕГА

Александр Громов — прежде всего талантливый «main stream»-прозаик, который входит в литературу через фантастику, поскольку этот вход еще не заперт мощными напластованиями клановых интересов. То, что попало в романы Громова из фантастических миров, чаще бывает слабым и даже вторичным. В «Ватерлинии» (1999) это Ореол: фактически вариация на тему Странников и Саркофага. В блистательном романе «Год лемминга» (1997) — неподконтрольная главному герою способность избегать смертельной опасности, которая его и губит в конце концов. Аналоги буквально рядышком. В новой книге «Шаг влево, шаг вправо» (М.: ACT, 1999) некий «объект Иванова» производит с людьми странные эксперименты по образцу происшествия в поселке Малая Пеша.

Зато в тех случаях, когда Громов обращается к событиям и людям из жизни земной, сегодняшней, он работает с необыкновенной тонкостью, продумывая мельчайшие детали. Например, истории о функционировании спецслужб в романах «Год лемминга» и «Шаг влево, шаг вправо» напоминают зарисовку с натуры, — до такой степени повествование насыщено бытовыми подробностями: иерархия, приемы маскировки, марки оружия и транспортных средств…

На уверенную манеру «бытописи» А. Громова накладывается филигранная техника психологического письма. В романе «Шаг влево, шаг вправо» космонавт настойчиво приглашает офицера нацбезопасности на рыбалку, чтобы выведать, имеет ли тот особые полномочия для предстоящего совместного полета. Полет не состоится, но здесь сюжет играет на идею романа. Фабульный тупик трансформируется в первоклассную зарисовку одного из российских мужских ритуалов: рыбалка и на ее фоне эмоциональное напряжение двух сильных людей, которым предстоит не очень приятное объяснение, переданы вещно, почти материально, каждая фраза «тянет» поток ассоциаций…

Но все-таки «визитная карточка» А. Громова — социальная философия. В последней книге философия самодержавно правит всем действием. Земляне сталкиваются с упомянутым уже «объектом Иванова», который оказывается «провалившейся» из будущего ноосферой Земли. Она овеществилась, приняла вид черного сгустка, фактически растворившего ее создателей-людей, и затеяла «перестройку» всей планеты. Сюжет наполнен эффектным драйвом, разгадка сущности «объекта Иванова» и борьба с ним дает немало драматических коллизий. Главный герой, нацбезовец Рыльский, входит в состав группы, обслуживающей тему «Монстр» (тот же «объект Иванова»). Рыльскому приходится «работать лапами», как породистой собаке на бегах. Да и сам он частенько думает о себе, как о легавой: «Апорт, Бобик!». И Бобик скачет. Весь роман. За то, чтобы уйти из второразрядного гарнизона, за сытую жизнь, за ощущение борьбы и побед.

Он нашел себе хозяина — генерала Максютова, и хозяин ведет его по общей тропе, науськивая на добычу «ради общего блага». Рыльский представлен как один из миллионов неглупых и отлично обученных бобиков, над которыми возвышается пирамида хозяев. И вот он вместе со всей земной цивилизацией сталкивается лицом к лицу с «золотым веком» — будущим той системы псов и хозяев, которая сегодня гарантирует лояльным бобикам будку, миску, беззаботное существование. Только не надо быть агрессивным. Только не надо сворачивать с общей тропы. Тише, спокойнее, вами манипулируют, расслабьтесь, это ради вашего же блага. Не сопротивляйтесь — «существуют обстоятельства, которые сильнее нас». Ноосфера будущего воспринимает в качестве полноценных людей только тихих идиотов, неагрессивных слабоумных, олигофренов, вроде дочери Рыльского…

Кто создал Монстра? Громов отвечает совершенно однозначно: все те, кто сейчас его видит, знает о его созревании. Есть ли возможность «сломать» Монстра, предотвратить его рождение? «Шаг влево, шаг вправо… Только это и надо сделать, бредя в темноте наугад и зная, что впереди только яма, — и ухитриться уцелеть… Их немного, людей, готовых свернуть в придорожные колючки с удобного тракта, их проклянут те, кто, поверив, пойдут за ними, над ними станут потешаться… но пока остается горстка таких людей, останется и надежда». Велика цена за «шаг влево…» Рыльский готов был заплатить жизнью. Впрочем, оно того стоит.

Дмитрий Володихин

КУРСОР

Возвращается в фантастику

знаменитый русский композитор Алексей Рыбников. Рыбников известен любителям фантастического кино великолепной музыкой к фильмам «Большое космическое путешествие», «Через тернии к звездам», «Шанс», «Руки вверх!», «Сказка о Звездном мальчике»… Новый масштабный проект композитора — фантастический балет «Вечные танцы любви» — это рассказ в танце о виртуальном путешествии молодой пары в прошлое и будущее. Но героям предстоит действовать в реальной действительности. В итоге Любовь, разумеется, побеждает все — и Зло, царящее в будущем, и древних языческих богов прошлого. Проект реализуется под эгидой ЮНЕСКО. Спектакль планируется показать в Москве, Лондоне и Вероне. Балетмейстером «Вечных танцев любви» стал Владимир Васильев. На сцене выступят многие звезды русского балета. Уже написаны музыкальные партии для знаменитого тенора и английского рок-гитариста, однако их имена все еще держатся в секрете.

Определялась пятерка претендентов

на приз «Аэлита». Торжественное вручение состоится во время фестиваля фантастики «Аэлита», который в этом году пройдет с 23 по 26 марта в Екатеринбурге. На «Аэлиту», вручаемую писателям за достижения в области фантастики, претендуют: москвич Александр Громов, красноярцы Андрей Лазарчук и Михаил Успенский, петербуржцы Святослав Логинов и Вадим Шефнер.

Стивен Спилберг прервал молчание

и после долгой информационной паузы поделился своими планами на будущее. Они действительно впечатляют. Следующим фильмом самого кассового режиссера в мире станет экранизация рассказа Филипа Дика «Отчет меньшинства» (Minority Report). После этого маститый режиссер собирается приступить к экранному воплощению популярного книжного сериала Дж. К. Роулинга «Гарри Поттер», рассказывающего о невероятных приключениях мальчика, обладающего магической энергией. А что касается четвертой части цикла об Индиане Джонсе, то режиссер не забывает и о ней. Вряд ли Стивен Спилберг навсегда закрыл для себя военную тематику, скорее всего, он решил отдохнуть от нее с помощью фантастики.

Оригинальный проект в Интернете

предложило любителям фантастики крупное издательство Baen Books. Теперь за скромную даже по нашим масштабам абонентную плату — 10 долларов в месяц — можно будет получать электронные версии научно-фантастических книг задолго до их печати и появления на полках книжных магазинов. Двадцатого числа каждого месяца четыре фантастические книги, чей выход на бумаге планируется только спустя квартал, будут рассылаться подписчикам. Согласие на участие в проекте уже дали Лоис Макмастер Буджолд (к великой радости фанатов бесконечной саги о Майлзе Форкосигане), Дэвид Дрейк, Эрик Флинт, Мерседес Лэки и Элизабет Мун.

«Фантастика-99»

— так будет называться сборник фантастических рассказов и повестей, который планирует выпустить издательство ACT. В сборник войдут также критические статьи и эссе. В 60-е годы сборники «Фантастика -19…» сделали имя не одному поколению фантастов. Сейчас предполагается выпускать такие сборники каждый год.

Очередные экранизации

готовят американские кинематографисты. Культовый киберпанковский роман Уильяма Гибсона «Нейромант» все еще продолжает медленное, но непреклонное движение к экрану сквозь все препоны Голливуда. А новую экранизацию классической «Машины времени» Герберта Уэллса режиссер Брэд Силберлинг («Горсд Ангелов») планирует снять уже в ближайшее время. Этот проект будет реализован в весьма оригинальной эстетической манере, с использованием творений современных футуристов. Премьера «Машины времени» планируется на июнь 2001 года.

«Человек в черном» метит в президенты!

Известный киноартист Уилл Смит («Люди в черном») всерьез намерен баллотироваться на пост президента США — лет этак через десять. Очевидно, успех фантастических фильмов, в которых он сыграл, подвигнул его на идею стать первым чернокожим лидером Соединенных Штатов.

Агентство F-пресс

ПЕРСОНАЛИИ

ГАМИЛЬТОН, Питер (HAMILTON, Peter)

Молодой английский автор Питер Гамильтон (не путать с англичанином же Питером Ф. Гамильтоном, также публиковавшим фантастику) дебютировал в жанре рассказом «Падающие камни» (1992), сразу заявив о себе как о стороннике классической «твердой» НФ. С тех пор Гамильтон напечатал ряд рассказов, некоторые из которых номинировались на премии «Хьюго», Британскую премию научной фантастики и премию журнала «Locus». Гамильтон написал близкие к «киберпанку» серии: о Греге Манделе — «Восход звезды мысли» (1992), «Квантовое убийство» (1994) и «Нано-цветок» (1994); трилогию «Начало ночи» — «Дисфункция реальности» (1996), «Нейтронный алхимик» (1997; оба первых романа выходили разбитыми на 2 тома каждый) и «Второй шанс в Эдеме» (1997). Творчество Гамильтона отличает пристальный интерес к новейшим наукам — нанотехнологии, биотехнологии (в частности, генной инженерии), а также социологии и психологии.

ЖЕЛЯЗНЫ, Роджер

(См. биобиблиографическую справку в «Если» № 9, 1993 г.)

«Научно-фантастический «выпускной класс 1962 года» не сравнить ни с чем: в тот год дебютировали Сэмюэл Дилэни, Томас Диш, Урсула Ле Гуин и — вероятно, ярче всех — Роджер Желязны. Дилэни был еще молодым и чересчур «стильным», Диш начинал раскручиваться медленно, как и Ле Гуин, а вот Желязны явился в мир научной фантастики абсолютно сформировавшимся писателем, своего рода морским богом, несущимся на какой-то раковине, как заправский серфингист. Для многих читателей лучшие его произведения — как раз те, что он опубликовал в первые год-два. Может быть, это и не так; во всяком случае это слишком жестокое резюме по отношению к автору. Но, вне всякого сомнения, его ранние работы были восхитительны».

Джон Клют. «Иллюстрированная энциклопедия научной фантастики».

ИГАН, Грег (EGAN, Greg)

Австралийский писатель Грег Иган родился в 1961 году и начал свою литературную карьеру романом фэнтези «Под необычным углом зрения» (1983); в том же жанре написаны и ранние рассказы Игана. Однако уже к концу 1980-х годов автор всецело переключился на «твердую», а, точнее, «очень твердую» научную фантастику (преимущественно связанную с темами биологии и физики), став одним из «законодателей мод» в этом жанре. На русский язык переведен его лучший роман «Карантин» (1992) — очень сложная и необычная книга.

КРЕСС, Нэнси

(См. биобиблиографическую справку в № 7, 1997 г.)

«Нэнси Кресс относится к отряду писателей, пришедших в литературу в самом конце очень долгого столетия. В этом столетии, как и во всех прочих, так и не был вскрыт хоть какой-нибудь позитивный смысл (если таковой вообще существует) фатальной неспособности человечества подняться над непрерывными склоками и сварами с себе подобными. Послание, содержащееся в романе Кресс «Чуждый свет» и состоящее в том, что эта неспособность, очевидно, заложена в наших генах, — никоим образом не может быть рассмотрено как оправдание, тем более комплимент человечеству».

Джон Клют. «Иллюстрированная энциклопедия научной фантастики».

МАКОУЛИ, Пол

(См. биобиблиографическую справку в № 5, 1999 г.)

«Богатый деталями, постоянно удивляющий читателя роман Макоули «Вечный свет», как священник, соединяет узами брака масштабные космологические построения в духе Стэплдона и Кларка и колкий, энергичный словарь киберпанка И этот союз обещает неожиданные, возбуждающие результаты. Возможно, роман Макоули со временем станет классикой 1990-х годов».

Дэвид Уингроув, автор статьи о Макоули в сборнике «Писатели-фантасты XX века».

ЧАН, Тед (CHIANG, Ted)

О молодом американском писателе Теде Чане известно немного — при том, что он успел «обзавестись», как минимум, двумя престижными премиями в жанре научной фантастики! Чан родился, очевидно, в 1960-х годах и впечатляюще дебютировал в научной фантастике рассказом «Вавилонская башня» (1990) Дебют принес автору премию «Небьюла» плюс две номинации — на «Хьюго» и на премию журнала «Локус». За следующие восемь лет писатель опубликовал всего четыре рассказа, которые также выдвигались на все высшие премии, а в итоге принесли способному автору Премию имени Джона Кэмпбелла, вручаемую самому перспективному молодому дарованию. Кроме того, по результатам читательского опроса журнала «Asimov’s», Тед Чан был признан лучшим автором 1992 года. Для четырех дебютных вещей — результат прямо-таки рекордный!

Подготовил Михаил АНДРЕЕВ

Примечания

1

Пурана — собрание мифов и преданий. (Здесь и далее прим. ред)

2

Либрация — колебания небесного тела, обусловленные неравномерностью его движении но орбите.

3

Аватара — телесное (или бестелесное) воплощение божества.

4

Аккреационный диск — газопылевые облака, концентрически сжимающиеся к центру притяжения.

5

Горизонт событий — расстояние от физического тела до черной дыры, преодолев которое, материальные объекты, вплоть до атомов, распадаются, разорванные притяжением. (Прим. ред)

6

Арктическое сияние (лат.)

7

Главная последовательность звезд — условное обозначение периода эволюции светящихся звезд, во время которого проходят термоядерные реакции превращения водорода в гелий. (Здесь и далее прим. перев)

8

Автор придерживается теории, согласно которой звезды образуются из сгущения космической пыли и газов, в котором начинается термоядерная реакция.

9

Наследственная совокупность признаков и свойств организма.

10

Одна из поздних стадий развитии звезды главной последовательности.

11

Линии, видимые в спектрах излучения атомов, молекул и др. квантовых объектов.

12

С точки зрения небесной механики, вращение по орбите есть форма свободного падения.

13

Эстетика, рассчитанная на бессознательное восприятие.

14

Здесь: мировоззрение, при котором реальностью считается лишь сознающий субъект, а асе остальное существует только в его сознании.

15

Совокупность преобразовании организма на всем протяжении жизни

16

Белые карлики — горячие звезды очень малого размера с плотностью до 1000 кг. на куб. см.

17

Проект англо-американского физика Ф. Дайсона (1923) сферическая оболочка вокруг Солнца, на внутренней поверхности которой будут жить люди.

18

Перечисляются группы углеводов и углеводородов (кроме амидов — группы производных кислот с участием азота).

19

Свободные радикалы — атомы и химические соединении с неспаренным электроном, участвуют в важных биохимических процессах.

20

Тьюринг Л. М. (1912–1954) — английский математик. Ввел понятие вычислительной функции, получившей название «машина Тьюриига»

21

Биохимическое взаимодействие, при котором соединяющиеся структуры подходят друг к другу, как ключ к замку.

22

Гиперсфера, гиперповерхность — сфера, поверхность в многомерном пространстве.

23

Тропизмы — ростовые движении органов растении, обусловленные воздействием внешних факторов (свет, тяготение и т. д.).

24

Чтобы не снабжать рассказ сносками практически на каждой странице, дадим одну общую. Научная тема рассказа — математическое моделирование сложных физических систем, иными словами — попытки предсказать их поведение. У таких систем поведение во многом определяется случайными факторами и подчас даже может быть хаотичным (тогда возникают хаотические системы, к которым приложим математический аппарат, условно называемый математикой хаоса). Эти системы исследуют с помощью особых, т. н. дифференциальных уравнений. Решением дифференциального уравнения является состояние модели системы. (Совокупность таких состояний — фазовая траектория, изображаемая на пространственной фазовой диаграмме, т. е. на диаграмме в многомерном пространстве.) Дифференциальные уравнения решаются методом последовательных принижений; каждый очередной шаг приближения называется итерацией. Если природа наложила в реальную физическую систему хаос, то от шага к шагу решения уравнений расходятся. Если расхождение по времени остается ограниченным, то состояние системы называют аттрактором. Если же появляются особо сложные, так называемые странные аттракторы, то на сегодняшнем уровне развития математики предсказать дальнейшее поведение системы нельзя. (Прим. перев.)

25

Аппарат, позволяющий разложить звук на составляющие; иначе говоря, звуковой спектрограф. (Здесь и далее прим. ред.)

26

Изучение языка в естественных для информанта условиях; например, работа диалектолога.

27

То есть без помощи каких-либо иных средств: изучении быта информанта, наблюдения за мимикой, жестами и т. п.

28

Рассудочные, основанные на предварительных суждениях.

29

Письмо, где знак соответствует слову или его основе.

30

Префиксы (приставки) и суффиксы.

31

В данном случае — один знак, передающий значение сразу нескольких слов, связанных по смыслу. В земных языках лигатура выражает сочетание букв, слог, реже слово.

32

В пиктографии знаки-рисунки служат для передачи содержания речи, а не слов или словосочетаний.

33

Букв. — запись нотами. В широком смысле обозначает систему записи символами, рассчитанными на описание какой-либо предметной области.

34

Луиза напоминает о том, что произношение и написание в английском языке нередко различаются столь существенно, что сами британцы шутят: «Произносится Манчестер, пишется Ливерпуль».

35

Идеограмма — условный знак или рисунок, который служит для передачи па письме слов или морфем. Термин «семаграмма», видимо, должен означать изображение, передающее смысл какой-то части высказывания.

36

Здесь — соотнесенные друг с другом части высказывания.

37

Супрасегментный — признак или ряд признаков, которые относятся ко всему смысловому периоду.

38

Причинных.

Content

Макоули Пол Дж. и др «Если», 2000 № 02

«Если», 2000 № 02

Пол Макоули ЗАНОВО РОЖДЕННЫЕ

Питер Гамильтон СКВОЗЬ ГОРИЗОНТ СОБЫТИЙ

ФАКТЫ

Роджер Желязны ТРИ ПОПЫТКИ ДЖЕРЕМИ БЕЙКЕРА

Грег Иган КОВРЫ ВАНА

Нэнси Кресс ЧИСЛО ФАЙГЕНБАУМА

ВИДЕОДРОМ

ИЗОБРЕТЕНИЯ ПО ЧУЖИМ ПАТЕНТАМ?

Рецензии

АНТИХРИСТ ОПТОМ И В РОЗНИЦУ

ЧЕРЕЗ ТЕРНИИ — К ФАНТАСТИКЕ

Тед Чан ИСТОРИЯ ТВОЕЙ ЖИЗНИ

Эдуард Геворкян ПОСЛЕДНИЙ БАСТИОН

«АЛЬТЕРНАТИВНАЯ РЕАЛЬННСТЬ»

Виктор Войников ЧЕСТНЫЙ СТРЕЛОК

Олег Дивов МИР БЕЗ ГЕРОЕВ

РЕЦЕНЗИИ

СОБАЧЬИ БЕГА

КУРСОР

ПЕРСОНАЛИИ

Примечания