Эд. Поляновский

УРОК

Эдвин Поляновский в «Известиях» – 20 лет. Это время пришлось на самые продуктивные годы, на молодость и зрелость, когда творчество журналиста и гражданское возмужание человека шли одной колеей и в этом естественном слиянии рождалась личность публициста.

Нравственная позиция – вот что является главным для автора в работе и жизни. Пишет он о вещах, о которых очень трудно писать в газете,– о характерах и нравах, героях и неудачниках. О жизни, казалось бы, обычной и незаметной, но наполненной страстями, радостью и болью.

Об этом принято писать книги. Поляновский пишет очерки в газету. Но читатель, взявший в руки этот сборник, может убедиться, что каждый из них лишен газетной однодневности, а закрыв последнюю страницу, возможно, придет к мысли, что очерки Поляновского достойно продолжают прекрасные традиции русской журналистики – писать жизнь, как она есть.

Ответственный редактор И. Н. Голембиовский

ОТ АВТОРА

На заре туманной юности, около двадцати лет назад, когда впервые перешагнул я порог кабинета главного редактора «Известий», среди прочих вопросов был задан и этот: какие материалы больше любите писать – критические или...

Вопрос многозначный, но основной подтекст был ясен: ЧТО движет рукой начинающего журналиста?

Конечно, когда пишешь о героизме, подвижничестве, да просто о хорошем человеке, невольно удаляешься от суеты, вздора и горечи, возвышаешься над всеми нелепостями жизни. Это занятие приятное.

Писать же о дурном – неприятно, о несчастьях – тяжело. Но тут другая отрада – минует время и получаешь ответ: «меры приняты». В газете это зовется действенностью.

Правда, в последнее время научились отписываться, приспособились. Отвечают: факты подтвердились. Разрабатываются мероприятия по повышению.. улучшению... обеспечению... и т. д. А конкретно – ни слова. Или: сняли с работы. Верно – сняли, но потом устроили на более теплое место. Другого, наоборот,– на работе восстановили, как и положено, но условия создали такие, что человек потом уходит сам.

И тогда цена строкам твоим – копейка.

...Я не очень верю в тех, кого приводят в журналистику за руку. Факультет журналистики МГУ ежегодно приглашает к себе новое пополнение. Сами журналисты нередко зовут с трибун молодежь ступить следом на их тропу.

Нужно не советовать, а отговаривать идти в журналистику. Юноша говорит: «Хочу». А ему бы в ответ: не надо, это трудный хлеб. «Все равно: хочу». Но это – не всегда свет в конце тоннеля, иногда теряешь опору, чувствуешь бессилие. «А я все равно – хочу». Но это еще – трата нервов, здоровья, сил. Это, наконец, сокращение собственной жизни. «Все равно...»

Вот тогда пусть идет: может быть, он станет Журналистом. Я говорю не о ремесле, а о призвании, о том, что надо двигать жизнь вперед.

Ныне, спустя годы, вдали от той самой туманной юности, я уже не делю публикации так решительно на «положительные» и «отрицательные». Это все очень условно. Главное – несколько строки служат делу, ради чего написаны. Восторженный, но пустой очерк краснобая может принести вред (прочел недавно мысль, согласен с нею: самые высокие идеи более всего компрометировались не столько врагами, сколько вульгаризаторами). И наоборот, критический («отрицательный») материал может принести несомненную пользу, особенно если кроме «принятых мер» заставит каждого из нас оглянуться друг на друга, посмотреть со стороны на самого себя.

Если читатель близко к сердцу принял газетные строки – это тоже действенность.

УРОК

Когда-то мне казалось, что так будет всю жизнь. Всю жизнь я буду бегать на переменах по партам, влюбляться и один раз в месяц выпускать школьную стенгазету.

Я тайно мечтал, как понесу Наташкин портфель до самого ее дома. Но предложить свои услуги боялся, а поскольку жизнь казалась бесконечной, я все откладывал, откладывал...

Куда же теперь все это потерялось? Как-то неожиданно все оборвалось.

Это были странные годы, светлые и непонятные дни. На наших школьных вечерах распахивались окна, к тонкому запаху духов в зале примешивался свежий воздух с реки. Вечерний свет, блестки, музыка – и она в белом платье плывет по залу. Очень слабо соображаю, как в тумане, потому что, кроме нее, никого и ничего не вижу. А ей – все равно. И вдруг записка – мне «От Наташи С.» Боже правый, от нее. Подгибаются ноги, в груди что-то тревожно тает.

«Дорогой... я люблю тебя! Ну, полюби же и ты меня сильней, чем Отелло – Джульетту...»

Вечерний свет, музыка – все это закружило, опрокинуло и понесло куда-то. Сейчас я рухну – привет всем! Даже не заметил нелепое «Отелло – Джульетту...». Смотрю счастливый на нее, а она и не видит меня, и не смотрит, беседует с кем-то спокойно, будто ничего и не произошло. И еще вдруг вижу в дальнем углу – дружок, Миша Барабанов искоса, хитро наблюдает за мной и с трудом сдерживает смех.

Только тут дошла до меня вся гнусность подлой подделки.

– Дурак ты!

Делать на этом вечере больше нечего (необъяснимо, как будто пришел сюда за Наташкиным признанием, я ведь и не ждал его, ни на что не надеялся), мы вместе с трижды проклятым Барабановым одеваемся и уходим.

Мы уходим с выпускного вечера. С нашего последнего школьного вечера, и не понимаем этого.

Утром я проснулся и сразу понял, что мне некуда идти, нечего делать, и портфель в углу – больше не нужен. В комнате не хватало речного воздуха и запаха духов. Стало жаль, что недогулял вчерашний вечер.

Встал, медленно побрел в школу.

На каменных ступенях, подперев ладонями голову, одиноко сидел Мишка. В школе незнакомо пахло сырыми стружками, опилками и краской. Дверь в наш класс была заперта.

То время никогда ни с чем не сравнится. Вместе с Барабановым нас исключали из школы. Потом выносили благодарность за хорошую учебу. Потом – выговор, и снова благодарность.

Сейчас Мишка – Михаил Дмитриевич, толстый и серьезный. Работает инженером на одном из крупных заводов в Новгороде. Хороший, говорят, работник, толковый.

Владик Трофимов – врач. Защитил диссертацию.

Колька Яковлев – начальник лаборатории одного из научно-исследовательских институтов.

Гена Шмулев жил далеко в деревне и ходил в школу за много километров. Он окончил лесотехническую академию.

Девочки наши стали учителями, врачами...

Сейчас мне кажется, что у нас был замечательный класс. Дело не в том, что все окончили институты или техникумы. Хотя этим можно гордиться. И дело не в том, что наш класс был очень дружным. Хотя это тоже очень важно.

Дело в том, что в нашем классе не было ни одного сплетника.

В нашем классе не было ни одного ябедника.

В нашем классе не было ни одного подхалима.

...Иногда мне трудно: я чувствую тоску по нашему классу, по школе. Мне нужно посидеть за партой. Мне нужны – вот так! Деваться некуда! – все мои школьные учителя.

Иногда хочется пережить заново все сразу – и последний вечер в школе. Они меня преследуют – школьные вечера.

Еще не все потеряно, еще можно вернуть что-то. И я знаю, что мне для этого нужно Мне нужно посидеть на уроке у одной учительницы...

У нас было много учителей. Которых мы и любили, и недолюбливали, и уважали, и к которым были просто равнодушны. Почти всех наделили прозвищами – добродушными ли, ироническими, или в крайнем случае называли заглазно только по имени

Но был один человек, которого мы всегда и везде называли по имени и отчеству Хотя внешность этого человека прямо просилась на какое-нибудь прозвище. Зинаида Ивановна Чернова была рыжая в очках, с белесыми ресницами. Когда она сердилась или обижалась, то очень краснела, ее рыжие волосы становились почти красными, и она вся светилась. Обижалась она всегда так искренне (наклоняла голову набок, поджимала нижнюю губу и краснела), что ее сразу хотелось как-то утешить.

Одно время я очень тщательно изучал ее роспись в дневнике. После месяца упорных тренировок уже мог расписываться точно как она. Копия.

На переменах я открывал дневник наших круглых отличниц и с нескрываемым наслаждением ставил им двойки и даже единицы (ну нельзя же в самом деле всю жизнь получать одни пятерки, это же очень скучно). Я не видел потом ни объяснений, ни выяснений, ни слез. Только один раз случайно, при мне, одна из девочек подошла к Зинаиде Ивановне и сказала:

– Вот, опять у меня двойка..

Зинаида Ивановна внимательно посмотрела на подпись:

– Да, это расписалась я.

Она открыла классный журнал и стала сверять. Потом покраснела, наклонила голову и часто заморгала белесыми ресницами.

– Мне очень жаль,– тяжело сказала она,– да, мне очень жаль, что в нашем классе есть один бесчестный человек.

Я не сознался. Но двоек больше не ставил.

Нам было по тринадцать лет тогда. В 7 «Б» классе вместе с нами училась Маша Иванова, которой исполнилось уже девятнадцать. То ли война помешала, то ли еще что, но, в общем, училась она вместе с нами, и училась неважно.

Однажды Зинаида Ивановна вызвала ее к доске. Маша отвечала путано, сбивчиво, мучительно пытаясь «дотянуть» до спасительного звонка. Зинаида Ивановна долго ее слушала, потом сказала:

– Ну, ладно, Иванова, садись. Поставлю тебе тройку.

И сразу же зазвенел звонок. Когда учительница выходила из класса, кто-то на задней парте сказал тихо:

– А мне за такой ответ двойка была бы...

Я не понял, слышала ли эту реплику Зинаида Ивановна. Да это было и неважно. На этот маленький, наверное, неосознанный протест с задней парты никто из нас не обратил внимания. Потому что для нас, тринадцатилетних, Зинаида Ивановна была неприкосновенностью, настолько над нами, выше нас, что мы слепо верили ей, как, скажем, матери. Раз поставила тройку – значит, так надо.

Но, видно, ошиблась учительница. Видно, не сумела объяснить собственный поступок самой себе. Себе, а не нам, детям, слепо ей верящим. Потому что на второй день она вошла в класс очень взволнованная. Долго молчала. Потом сказала вдруг:

– Да, седьмой «Б», я виновата перед вами. И вы меня простите. Я зачеркиваю эту тройку.

Она извинилась перед нами, «семиклашками». Это был урок честности кристальной: ведь мы не перестали уважать ее после поставленной «тройки» и, главное, не стали уважать ее еще больше, когда эта «тройка» была зачеркнута. Не особенно осознавая все, мы и то, и другое восприняли как само собой разумеющееся и уже к следующему уроку обо всем забыли.

Уже теперь, вспоминая все это, я уверен: многому хорошему в нашем повзрослевшем потом классе мы обязаны этому человеку.

Ученики останутся благодарны своей учительнице и за то, что она верила в них. Уже позже, много лет спустя, некоторые учителя, скажем, удивлялись – как? Семенов стал главным инженером завода?

А Зинаида Ивановна не удивлялась.

Сейчас она осталась в памяти каким-то символом всей школы, вместила в себя все... Вот почему для того, чтобы пережить «школу» заново, мне нужно посидеть на уроке именно у нее.

Когда наступали приступы тоски по школе, по самым светлым дням, я все надеялся, что это еще не самое тяжелое время, не вершина «болезни», и откладывал поездку про запас, как самое дорогое лекарство, которое может помочь только один раз Берег.

Однажды тоска стала пронзительной. Я поехал. В дороге мысленно торопил поезд, уж больно медленно тащится.

А потом ступил на землю, на которой вырос.

Этот день приезда запомнился хорошо. Было 31 августа. Я обошел все – и курортный парк, и набережную, и главные улицы. Все то же, все так же, но уже без нас. Обошел все, но к главному, к нашей 2-й средней школе, подойти не решился. Завтра, завтра... Завтра я увижу Наташку, Мишку Барабанова, завтра буду играть в футбол и сажать деревья на пустыре за школой. И последний звонок будет завтра, и запахи той последней школьной весны. Все это рухнет на меня в один миг. Завтра, после стольких лет, все повторится в эта 45 минут школьного урока. Хорошо, что есть на свете Зинаида Ивановна – единственный обладатель золотого ключика, который откроет дверь в страну детства.

На берегу реки, у соборной стороны, пахнуло вечерней прохладой. Белела знакомая церковь на той стороне, неясно отражаясь в темнеющей воде. На берегу валялись опрокинутые вверх дном лодки. И тогда, много лет назад, они вот так же сохли здесь.

Кто-то окликнул меня. От соборного моста не торопясь спускалась женщина. Боже мой... Зинаида Ивановна! Неужели?! Все та же, только немного пополнела и волосы стали светлее. Зинаида Ивановна.

Взаимные расспросы – сколько лет, сколько зим! – о здоровье, о жизни.

– Зинаида Ивановна...– чувствую, как стучит сердце,– Зинаида Ивановна, я приду к вам завтра на урок – можно?

Она до боли знакомо склонила голову набок, покраснела, близоруко сощурилась и заморгала белесыми ресницами.

– Ты знаешь... а у меня ведь завтра нет уроков-то.

Странно, что в первый день занятий в школе нет уроков русского языка и литературы.

– Ну, тогда послезавтра?

Она стала внимательно рассматривать церковь на том берегу, опрокинутые лодки.

– Ты знаешь... а у меня и послезавтра уроков-то не будет. Никогда, брат, больше не будет... Я ведь теперь, брат, на пенсии...

Она вздохнула и, все так же наклонив голову и часто моргая, смотрела куда-то сквозь церковь, лодки, сквозь них, минуя их. Что-то оборвалось внутри. Опоздал. Все потерял. И просто так, чтобы хоть что-то сказать, спросил:

– Давно?

Как будго это имело какое-нибудь значение.

– ...С завтрашнего дня... Завтра я первый раз не пойду в школу...

Имело, имело значение. Дурак я, дурак, опоздал на один школьный день. Даже нет – на один урок.

На какое-то мгновение уцепился за мысль, что еще не все потеряно. Если она помнит тот свой урок (интересно, помнит ли?), то мы с ней еще можем вместе перенестись в тот добрый мир. Вспомним все, всех... Я хотел спросить ее об этом, но поймал ее выцветший близорукий взгляд и вдруг понял – не помнит. Наверное, нет.

И чтобы не оказаться одиноким, чтобы оставить хоть маленькую надежду на то, что доброе школьное время еще вернется, я не спросил ее ни о чем.

...Когда ехал обратно, успокаивал себя: а почему она должна помнить? Это мы должны помнить. Это для нас урок, нам урок, а для нее это так же, как ест, пьет, спит, проверяет тетради. Ошиблась – поправилась...

А если не помнят одноклассники... Тогда зачем была у нас в школе Зинаида Ивановна?

Каждый раз, когда мне приходится сталкиваться с пороком, с изнанкой жизни – в командировке ли, в знакомой семье, просто на улице,– я вспоминаю наш класс. В нем не было ябедников. Сплетников. Подхалимов.

Но жизнь – предлинная. Сложней. Меняются иногда взгляды, настроения, мысли, переоцениваются жизненные ценности. Нашим бывшим одноклассникам еще расти, начальники цехов станут директорами, доценты – профессорами. У каждого будут начальники и подчиненные, премии и выговоры.

Помнят ли они тот урок?!

1967 г.

ДВОЕ ВЫШЛИ ИЗ ЛЕСА

В лесу остро чувствуешь мудрую вечность природы. И в этой вечности постигаешь какой-то великий секрет и смысл жизни. И до тебя все это было – ели, березы, эти вот сосны, и после тебя, через века будет здесь та же первозданность. В лесу с немым недоумением заново открываешь давно открытое. Появляются вдруг новые крепкие связи с жизнью.

И еще в лесу чувствуешь духовное очищение, обновление. Чувствование здесь замешено на всех запахах земли, оно сильно и властно. Как это у Паустовского: леса – «величественны, как кафедральные соборы».

Впрочем, для людей, с которыми вышагиваю я по снежной лесной целине, природа – не храм, а мастерская, и они в ней – работники. Анатолий Иванович Казин – председатель районного общества охотников и рыболовов, Иван Иванович Бондарев – егерь. В районе есть и другие егеря, и охотников тут сотни, но я выбрал именно этик людей, именно их.

От Рузы до Теряева добрались мы на автобусе, перешли шоссе и вышли сюда, на воспроизводственный участок. Охота тут строжайше запрещена, зверью – вольная воля. «Только собак наганиваем, тренируем значит,– объясняет Казин,– чтоб без дела не засиделись».

Сначала шли полем, по лыжне. Шли цепочкой – Казин, я, Бондарев. Когда лыжня пропадала, уходила и сторону, шли по снежной целине, ступая валенками след в след, чтобы не расходовать силы зря. Казин вроде бы мимоходом, но цепко схватывает все вокруг.

– Вот заяц прошел. Следы видите? Беляк. Шел во-он оттуда, из оврага, к лесу. К кормушке.

Через несколько шагов Казин снова останавливается.

– А вот лисица мышь задрала. Видите?

Ничего не вижу. Казин наклоняется и поднимает маленькие, чуть видно, волоски шерсти.

– Полевая мышь вот отсюда бежала, видите – точечки на снегу, это ее следы, а сбоку еще следы, это – лиса. И вот,– Казин бросает на снег шерстинки,– все, что осталось от мыши.

Для Казина это пустое поле и этот притихший впереди лес заполнены жизнью. Он слышит все звуки и шорохи, по следам видит, кто, откуда, куда и зачем шел. И даже когда шел. Мне все это очень интересно, существует и открывается неведомая доселе вторая жизнь, и Казин – богатый должен быть человек, раз он эту вторую жизнь постиг.

Но Татаринов-то, Татаринов... Что ж они оба о нем ни слова? Я же не зря именно с ними в лес пошел. Что ж молчат о нем?

Кончилось поле, вступили в лес.

– Знаешь, Иван Иванович,– говорит Казин.– Данилин просил выделить тридцать человек на расчистку просек. Слышь?

– А где мы их возьмем,– отвечает сзади Бондарев,– пусть объявление через газету дают.

Спрошу, спрошу сам, где они его, Татаринова... А что «они его»? Оставили, бросили? Вроде не бросали.

На развилке остановились, Казин сказал вдруг:

– Здесь мы разошлись...

«Разошлись». Вроде как на равных. Но ведь Татаринов отстал.

– Да-а, он позади был. И вот сюда, влево пошел... В общем, мы-то сейчас как пойдем? По нашему маршруту или по его?

Мне интересно знать, где они его дотом нашли.

– По его, по его пути.

Петляем долго и немыслимо. Видно, Татаринов действительно плохо знал лес, да и пурга была тогда ужасная. Снова оказались на каком-то поле.

– Вот тут,– показывает Бондарев,– мы его разыскали.

Остановились – старый ивняк и четыре березы на опушке леса.

– Тут,– подтверждает Казин.– Спасибо собака помогла, так бы не нашли.

– Точно-точно,– оживляется Бондарев,– идем, значит, с поисковой партией, смотрим – какая-то собака по опушке бегает и лает, зовет. Ну, один там из наших, с фабрики, он впереди всех был, подбегает, видит – Татаринов. Лежит. «Ну, Федор Григорьевич,– кричит,– ты тут разлегся, а мы с ног сбились!»

Тут, на опушке, я еще раз вспоминаю и оцениваю то, что случилось.

15 октября, в пятницу, заседало правление общества охотников. «На воспроизводственном участке браконьеров много,– доложил один из членов правления,– я слышал там недавно выстрелы. Стал считать – семнадцать выстрелов». «Завтра же пойдем посмотрим,– сказал Казин Татаринову,– возьмем Бондарева».

Наутро, в начале седьмого, несмотря на отчаянную пургу, все трое, как и договорились, отправились в лес. Как говорит Казин, он за всю свою жизнь такой метели здесь не видел. Сквозь отчаянные завывания ветра где-то рядом, в темноте, словно хлопали ружейные выстрелы – это ломались и падали под ветром провисшие от тяжелого снега деревья. Проваливались по колено в снег, под которым лежала незамерзшая грязь.

Прошли низину. У развилки Татаринов отстал.

– Где ты? – окликнул его Бондарев.

– Тут я,– донесся откуда-то из-за ветра голос Татаринова.

Двинулись дальше. Когда через некоторое время снова окликнули Татаринова, ответа не было. Позвали еще раз – только ветер воет. Двинулись дальше. Заговорили о лицензиях. О том, что, дескать, дали вот им три лицензии на отстрел кабанов, а как делить их – недовольные будут, как всегда...

Оба – и Казин, и Бондарев – утверждают, что искали Татаринова. Прошли, как говорят, дорогу на Звенигород, высоковольтную линию, покрутились. Вышли на Валыгинское поле – нет никого. Зашли в будку комбината декоративного садоводства. Обсушились.

– А ведь Татаринов-то нездоров, Анатолий Иванович,– сказал Бондарев.– Жаловался мне, что давление опять поднялось...

– Да-а,– неопределенно ответил Казин.– Да нет, зайца, наверно, решил подстрелить. Придет.

Обсушились. Погрелись. Перекусили.

Когда возвращались домой, спросил уже Казин:

– Поищем, вернемся?

– Да он уж, поди, дома чай пьет.

Так они шли, поочередно выказывая ленивое беспокойство и тут же уговаривая себя не волноваться.

А метель свирепствовала. Казин – молодой и крепкий – обычно за день проходил и 40, и 50 километров, хоть бы что, а тут... Хотели даже, признаются сейчас, ружья побросать.

Домой вернулись к обеду. Бондарев живет рядом с Татариновым. Соседи. Вернувшись, он не зашел к Татариновым. Почувствовал вдруг тревогу? Побоялся ли, ждал ли чего-то? (Как будто можно было отсидеться до лучшей поры.) К шести вечера прибежала взволнованная жена Татаринова: где Федор? Бондарев испугался: «А что, не пришел? Да он с Казиным вроде был...» – залепетал невразумительное.

Потом Бондарев сообщил о беде в милицию. Позвонил Казину.

Утром 17 октября, это было воскресенье, к Бондареву постучалась дочь Татаринова – Анна.

– Иван Иваныч, дорогой, пойдемте в лес, покажите, где шли...

– Не могу, радикулит у меня... – и Бондарев закрыл дверь.

На поиски пошел было муж Анны, но вернулся ни с чем.

Собрался народ у дома Татариновых, хотели идти всем миром в лес. Но куда? Ни Бондарева, ни Казина нигде не нашли. (Как оба говорят теперь, в это время они вдвоем тоже искали Татаринова... в подсобном хозяйстве Дорохове, где Татаринов работал.)

Сейчас, когда уже давно все позади, я думаю, как с каждым промедленным часом, даже минутой, росла тяжесть вины этих двоих.

На третий день Татаринова действительно нашли. 18-го с утра была снаряжена поисковая группа, и где-то около часу дня нашли его у Валыгинского поля, рядом с садоводческой будкой, где отдыхали, грелись Казин с Бондаревым.

– Ну, Федор Григорьевич, ты тут разлегся, а мы с ног сбились...

Сказал тот, что был впереди, и осекся.

Светило зимнее неяркое солнце. Ослабевший за эти дни ветер ронял с берез снежную пыль. Снег падал на лицо Татаринова и не таял. Рядом с ним, виновато виляя хвостом, видно, давно уже не отходила от него незнакомая собака, застывшая в нелепой преданности.

От Валыгинского поля мы возвращаемся к дому. Казин и Бондарев по-прежнему чутко слышат все звуки и шорохи леса.

– Вот лось шел. Недавно,– показывает Бондарев на следы.– Шел слева во-он к тому ивняку подзаправиться.

– А зайцев-то больше стало. Как сено идет, Иван Иванович?

– Хорошо, зайцы его любят.

Я знаю, о чем они говорят. Охотники косят и вывозят с лесхозовских угодий сено – для косуль, зайцев. Еще они растят картофель, овес для кабанов, собирают рябину для рябчиков, тетеревов, зайцев. Для лосей и зайцев на зиму готовят солонцы: валят осину, в метре-полутора от корня рубят корыто и закладывают туда соль-лизунец. Через недельку-другую осина начинает киснуть, и тут-то подходят на подкормку лоси.

Обо всем этом рассказывал мне вчера вечером Казин. Он гордится своим хозяйством, в области оно на хорошем счету. «План по членству,– говорил Казин,– идет хорошо, 932 охотника у нас, план по вырубке ивняка сделан. Лекции? Пожалуйста. Надо было за год шесть провести, а мы – семь. Тех же солонцов вместо 223 сделали 280».

– Ах, сволочи,– Казин неожиданно останавливается.– Ну надо же, а? Иван Иванович?

Я вижу на осине большенные вырезы ножом. Кто? Хулиганы какие-то.

– Вот сволочи,– повторяет Казин,– судить за это надо.

– Послушайте,– спрашиваю я,– а из вас кто-нибудь был у Татариновых в семье после этого...

– А зачем? – ответили оба в один голос.

– Мы венок ему купили? Купили,– объяснил Бондарев.

– И ленту,– подсказал Казин.– Я вообще жалею вот о чем: зря я его, наверное, к себе в хозяйство взял. И старый он, и лес знал плохо.

Казин впереди осторожно трогает ногой снежную корку. Проверяет что-то.

– Это я смотрю, твердый ли наст,– объясняет он.– Тетерева, они же с деревьев прямо в снег сигают. Не побились бы.

Проходим мимо обелиска с красной звездой.

– Кому это? – спрашиваю.

Молчат. Переглянулись.

Я подошел к обелиску. «Лейтенант Суханов погиб в бою за Родину».

– Он вроде Рузу освобождал,– словно оправдываясь, говорит Казин.

– Но под Рузой погибли тысячи, а памятник-то поставили Суханову?

– А кто его знает...

Сколько же раз они тут проходили!

– Может, раз пятьдесят, может, сто... – отвечает Казин.

Через несколько минут они уже снова читали следы.

– Вот это беляк прошел, на поляну бежал. А во-он снегирь сидит. Снегириха, вернее: с фиолетовым брюшком, самец с красным.

...А все-таки лес, и природа, и все, что есть тут на этой земле,– не их богатство. Им вроде как одолжили всем этим попользоваться, пока они тут служат.

Войну Федор Григорьевич Татаринов прошел всю, до последнего дня. И там, где он, артиллерист, мог умереть, жив остался. В мае они с женой, Зинаидой Николаевной, собирались праздновать 40 лет совместной, вполне благополучной и доброй жизни.

Вспоминаю, что Казин и Бондарев не пошли хоронить Татаринова: людей побоялись. Бондарев только форточку приоткрыл, когда процессия шла мимо, и тут же захлопнул. И гулять с внуком на улицу он выходил долгое время только поздними вечерами, когда на улице никого не было.

Должно быть, когда человек остается один, жизнь более чем страшна – она бессмысленна.

Скрипит снег под ногами. Я иду по лесу с этими людьми. Они – впереди меня, о чем-то тихо и оживленно беседуют.

И у Казина, и у Бондарева настроение сейчас неплохое. Три месяца велось уголовное дело, и вот только вчера его закрыли, камень с плеч. В конце концов, Татаринов скончался, как установила экспертиза, «от сердечно-сосудистой недостаточности».

1972 г.

ИСТЕЦ

В соседних избах погас свет. Над самым двором повисла чистая и яркая Большая Медведица. Во дворе пахнет свежестью, пахнет деревом от новой дровяной поленницы и сосновым лесом, который начинается сразу за избой.

Хорошо жить на свете после стопки красненького. Колдуненко смотрит на звездный ковш и вспоминает почему-то, как огромный дед его Никон залезает лошади под брюхо и, натужно распрямляясь, поднимает ее от земли. А кругом – народ, собрались мужики из соседних деревень. Ох, здоров был Никон!

...То видит вдруг, как с молодой Шурочкой летят они на отцовой линейке через осеннее поле круто вниз, прямо под родительское благословение. Вспоминает без радости, что вот, мол, как все было хорошо, и без сожаления – было, да прошло. Просто вспомнилось.

Запахнувшись плотнее в длинное грязноватое пальто и скрипнув болотными резиновыми сапогами, Колдуненко зябко передергивается и через темные сени идет в избу. Писать.

Хорошо жить на свете после двух стопок красного. Большими узловатыми пальцами он разглаживает на столе тетрадный в клеточку лист. «В Ленинградский областной суд. Касационая жалоба». Чужого ему не надо, но и своего не отдаст. «Решение Лужеского народного суда об алиментах от дочек считаю неправильное. Дочки получают хорошую зарплату. Мария Николошвили живет в Ленинграде – кандидат наук получает 175 руб. и...– старик Колдуненко задумался, посмотрел на темное окно и добавил: – ...и за науку 50 процентов, а Чумаченко Людмила – мастер на фабрике».

Городские деньги к деревенским, думает он, как старые к новым, десятка к рублю. На сто семьдесят пять рублей он бы в своей-то избе, при своем-то хозяйстве жил бы, как на миллион. А тут что выходит: получил пенсию 56 рублей 22 копейки и за дрова отдал сразу 16. Пять кубометров. Метровки. Лесничество дерет по три двадцать за кубометр, а вообще-то можно купить и по рубль шестьдесят. Но тогда самому – машину искать, в лес ехать, штабеля грузить... Нет уж, накладнее выйдет. Потом, значит, он шаловским мужикам за распиловку уплатил пятерку, рубль – кубометр, у них пила хорошая, механическая – «Дружба». Да бутылку пришлось им поставить – еще два рубля.– Константин Иванович качает седой головой.– Сколько ж от пенсии осталось? За свет – рубль сорок, за репродуктор – полтинник... А газеты? «Лужскую правду» надо? «Известия» надо?.. Воровать бы надо. А? Да ведь поймают.– Старик вздыхает.– Главное, дочки грабят, подали в суд – наследство делить после смерти Шуры. Наследство... корову да свинью продал. Надо теперь уплатить каждой по 157 рублей 70 копеек. Одни минусы.

«У меня плохое положение, не имею ничево, прошу установить с Николошвили... – сколько же написать? – ...20 руб., с Чумаченки – 15 руб.».

Складывая лист вчетверо, Константин Иванович подумал, что хорошо все же, что дрова – березовые, березовых – месяца, считай, на три хватит. Ох, народила ты мне, Шура, врагов... Спасибо тебе, народила...

Дед снова вспоминает Шурочку и себя молодого – лучший гармонист в округе, с десяти лет на всех свадьбах во всех деревнях – свой, званый. В Борщах, Романове, Заозерье, Грибнах. Как-то в Демидовом хуторе, в четырех километрах от его деревни Арлеи, увидел новенькую. Узнал – из Ленинграда, отца-большевика замучили в царской тюрьме, мать умерла уже здесь, на хуторе, и она, сирота, осталась тут у родственников. Первый гармонист и красавица, каких свет не видал не могли не повстречаться. Против воли крутого отца решил жениться. «Уйду из дому»,– пригрозил. Не захотел отец терять кузнеца в доме: «Вези, будем глядеть». Запряг скорехонько лучшую отцову лошадь... Летели – в одной руке вожжи, другой – Шуру к себе прижал... Этому без малого пятьдесят лет. Пять-де-сят! Была осень, уже убрали лен, была грязь и был дождь. И она сидела с ним рядом в самотканом полотняном платье.

...Нет, не отдаст он дочкам ни одного метра в избе. Сам ее срубил. Отсудили теперь у него дочки кухню, кладовую... Вырастил, выучил на свою голову. Нахлебницы, иждивенки...

Дед устало прикрывает глаза и видит, как длинный товарный поезд – весь из ленинградцев – подъезжает к Финляндскому. Поезд – в плакатах, в цветах, на вокзале оркестры. Это встречают победителей, и он, танкист-механик Колдуненко, тоже – победитель. Кругом – веселье, и он – с гармонью: все как на деревенской свадьбе.

Константин Иванович лезет в комод и достает из нижнего ящика желтое письмо. «6.07.1945 г. Дорогой старшина, Колдуненко Константин Иванович! Спасибо Вам за верную службу Родине. Уехав к своей родной любимой семье...» Была семья, да вся вышла. Колдуненко пропускает абзац. «Не забывайте о своей части, поддерживайте с нами постоянную связь, рассказывайте детям и внукам о боевых делах Вашей части, воспитывайте их на ее боевых традициях...» Как же, как же, воспитал... «До свидания, боевой товарищ! Счастливого пути!!! Командир в/ч полковник Ураган».

Хорошее письмо, старик его всем знакомым и гостям показывает, потому что оно ему вроде как медаль. Он еще раз читает: «Не забывайте... поддерживайте связь». Слова эти он понимает как «можно бы и пожаловаться...» Но куда писать? Живы ли, померли те, кто воевал с ним? И где сейчас тот полковник Ураган? Колдуненко задумчиво смотрит на свежие газеты на столе и вдруг догадывается.

«В газету «Известия». Прошу...»

Он переписывает все, что написал в областной суд, и добавляет главное. Про Шурочку, жену. «Мать, конечно, нигде не работала, была на моем иждивении». Все. Точка.

...За тонкой стеной покойно, сыто спит, не шевельнется Клава, молодая его новая жена.

Неприятно то уже, что после жалобы отца в газету ей, дочери, приходится объясняться, вроде как оправдываться. В чем?

«Уважаемая редакция!..»

Мария Константиновна не знает, как чужим, незнакомым людям объяснять свою жизнь. Мама была сирота, отец из богатой семьи – наверное, с этого надо начать. «...Маму взяли в семью вроде как из милости, как батрачку. Отец, получается, вроде как купил ее красоту и всю жизнь потом попрекал: «голытьба»... Отец даже по имени маму редко звал. Все – «эй, ты!». «Эй, ты, я – «в гости» или «на свадьбу». Гармонь в руки и пошел. И никогда маму с собой не брал. «Меня звали, не тебя». Однажды вот так ушел и вернулся через четыре года. И потом всю жизнь гулял, но не так затяжно. Воевал отец честно, тут что правда, то правда. «Страх за жизнь, общие лишения (мы с мамой оказались в оккупации, сестру угнали в Германию) вроде бы примирили маму с отцом. В 1945-м стали строить дом, работали все: отец, мама, сестра. Сами пилили лес, сами таскали, укладывали по веицу в неделю...»

Мама-то за всю жизнь с ним ни разу, кажется, не улыбнулась. Отец считал себя и хозяином семьи, и кормильцем. Но ведь и мама всю жизнь работала и на лесозаводе, и посудомойкой, и в прачечной.

Про себя, про подснежную клюкву писать ли?.. Каждый год в мае, еще не сходит вода, мама уже отправляется в лес. С мая начинается подснежная клюква. Потом до июля собирает чернику. Брусника хоть и осыпается, но держится до августа, пока не сожжет ее солнце. А в сентябре приходит черед осенней клюквы. Каждый день с малых лет уходила она в лес, двенадцать километров туда, двенадцать – обратно. Да обратно-то тащила по пуду ягод... Да возвращалась-то огородами, задами шла, стеснялась соседей до слез. Как будто на продажу, значит, ворованное. А ведь и вся деревня лесом кормилась. Однажды мама с ней пошла, снег еще не сошел, обе в ботиночках по болоту хлюпают, продрогли, промерзли. Мама домой стала звать, плохо себя почувствовала, а Мария о себе подумала: а как же я, такая маленькая и каждый день хожу. И никто меня не пожалеет. Вернулись, у мамы – радикулит. Слегла. И в тот вечер стыдно Марии стало, и до сих пор стыд этот не прошел, что тогда на болоте она себя, не мамулю, пожалела...

Марии Константиновне очень хочется написать обо всем этом, но – зачем? Прочитает письмо чужой человек, который, наверное, не знает даже, что есть такая подснежная клюква, вкуснее и слаще осенней. Лучше – по делу: «У нас с сестрой уже давно свои семьи,– пишет она вместо всего этого,– а мы почти ни разу не были в отпуске. Каждый раз приезжали к отцу косить сено. И в субботу приезжали, и в воскресенье. С утра до вечера косили – темно в глазах».

А все-таки сломалась мама из-за этих ягод. С весны и до заморозков они зарабатывали больше, чем отец на инкубаторной станции. Каждые три дня мама складывала в корзину 50 килограммов ягод и везла в Ленинград на продажу. До станции – далеко, и отец ни разу не поднес ей корзину...

«Скорая помощь» стояла у дома. Мама, мама... Две медсестры несли ее, грузную, в машину, а отец даже на крыльцо не вышел.

«...Наша мама умерла, все мы думали, от повторного инфаркта, а вскрытие показало – от шестого.. Когда шли за гробом, отец тихо пересчитывал деревенских вдов... Насчитал пятьдесят две. И на поминках, выпив, показывал женщинам комнаты, гардероб, мопед в сенях и говорил: за меня сейчас любая пойдет, у меня одних продуктов в подвале – на пять лет. Мы с сестрой просили: погоди, папа, хотя бы с год не женись. Нашли женщину, которая ему стирала готовила... Мы с сестрой памятник маме поставили, все как у людей: уральский гранит, сусальное золото. Отец ни рубля не дал. Цветов на полтинник не купил...»

Мария Константиновна вспомнила, как, поступив в институт вопреки воле отца (она, в конце концов, сама себя кормила: ягоды, стипендия), после первой стипендии искала себе материал на платье. Увидела – крепдешин, красивый, в рубчик. Но – дорого. И купила... маме на платье.

Теперь вот, через полтора месяца после смерти мамы, Клава, новая молодая жена приехала... В магазине сельском и водку берут, и красное каждый день. И уже к соседям понесли продавать мамины платья. Соседи пристыдили, так они с Клавой все платья – в корзину и в соседнюю деревню, в Ситенку. «А ведь отец при жизни мамы ни одного ей платья не подарил... Он каждый месяц отдавал маме половину денег, и если они у него кончались, она ему покупала водку, сколько потребует. Но если у мамы кончались деньги на хлеб, он ей давал только в долг и потом с нее высчитывал...» Все, что было нажито, проживают с молодой. Корову продали, свинью, продукты в подвале кончились... Последняя мамина память осталась – изба... И ее пропьют.

«Мы отцу все прощали. Потому что была жива мама, которая терпеливо ждала, что отец постареет и остепенится. Теперь мамы не стало, и только мы, дочери, можем и должны защитить ее память. Мы смогли доказать при помощи советского закона равноправие своей матери, добиться уважения к ее труду, ко всей ее жизни. Это он получает от нее долю, а не она, «голытьба», жила за его счет... Да, мы с отцом все одинаковые и равноправные ее наследники».

Кончено трудное письмо. Еще раз заново пережила все. Сколько раз ей так казалось – пережила и хватит об этом. Да, видно, никогда не оборвется в ней все прожитое. На базаре, увидев ягоды, она не торгуется: или берет как есть, или не берет. А когда проезжает летом на поезде и вдруг видит за окном нетронутые заливные луга, сердце начинает щемить. Становится странно, что вот косить уже ей больше никогда не надо, некому... И становится еще грустно, как будто это растет ни для кого. Пропадет.

Пока я до избы Коддуненко добрался, людей послушать успел, Соседка Ольга Ильинична Иванова 30 лет Колдуненко знает.

– Худой Костя, честно скажу, худой. После смерти Шуры сидел тут у нас на крыльце: «Жениться, говорит, надо». «Костя ты Костя дурак ты большеносый,– это я ему говорю,– как же это ты, девять дней ведь еще не прошло?»... Болела Шура, в Луге была, в больнице. Костя один только раз пришел: ну что ты тут? Чего тебе надо? Она на него посмотрела и заплакала: ничего мне не надо. Все хорошо. На самом-то деле надо было ей гребешок купить. Для головы. Но подумала-подумала – лучше я медсестру попрошу. Это ведь пятьдесят лет вместе: не надо, говорит, мне ничего.

Еще я нянечку больничную встретил, Евгению Константиновну Асанову. Она рассказывала другим нянечкам и сестрам, а я слушал:

– Был ли он у нас, в больнице? А-а, был. Пришел, когда умерла. Он вроде заплакал. Главврач и разрешил, поди, говорит мне, покажи ее, пусть, говорит, посмотрит ее, простится. Можно было смотреть-то, можно: она хорошая осталась, покойница,– чистая, красивая. Он. это... вроде как собрался заплакать, я ему крикнула: нечего, говорю, притворяться. Да матом еще, матом!.. Ну, у меня язык-то! Надо было, говорю, плакать, когда она, красавица, живая была, а ты к Маруське ходил. Полгода у нее жил... Выпивает новая-то. А чего ей – молодая. Я иду, он, старик, во дворе дрова колет, а она, молодая-то, сидит на крылечке, курит.

– Да курит ли?

– Дымит вовсю. По две пачки в день.

– Эх, девки, какого мужа я упустила!..

Смеются.

– А что, я в молодости была – ничего...

В этот вечер Колдуненко играл мне на баяне. Семьдесят лет почти ему, а меха раздвигает сильно, широко. Хороший у него баян. Только вместо одной перламутровой кнопки пуговица приделана: то ли от брюк, то ли от рубашки.

– С десяти лет на свадьбах. Я и в городе могу играть.

– Хорошо он у меня играет,– это подает голос Клава. Голос у нее низкий и хриплый.

– Вообще, я сейчас не играю,– спохватывается он,– траур у нас с женой по моей бывшей жене и по Клавиному мужу. У нее то же года еще не прошло.

Клава выжидательно смотрит на меня, знаю ли я что о ней? Знаю ли, что она уехала в отпуск, а мужа оставила в Ленинграде одного, больного. Вернулась, а он уже несколько дней как умер. Так и лежал один в пустой квартире. Знаю ли, что она, цветущая, розовощекая женщина, уволилась с фабрики, где сколачивала ящики, и сказала подругам, что будто бы в Москву к сестрам едет, сдала квартиру студенткам за 50 рублей и приехала в деревню к старику. И вот все лето играет он звонко на гармони, а она громко, во весь голос поет. Гуляют.

– Тут про меня разное болтают,– говорит она хрипловато,– что, мол, платья его бывшей продаю. Проживаем, мол. Да что продавать-то? Вот они... – она открывает комод и выбрасывает по одному.– Ситчик, за пятьдесят три копейки метр. А у меня в Ленинграде дома – нейлон, шелк, приемник, телевизор, ванная из кафеля. Я сама – самостоятельная.– И уже к старику Колдуненко: – Что же твоя бывшая-то платья себе хорошего не справила? Ситчик...

– Какая ни есть, а мануфактура,– бормочет он, вспомнив, что и за это деньги плачены.

– Тоже раскрасавица... Не могла дочку уберечь, в Германию отдала,– зло бросает Клава и выходит. А я прошу показать фотографию Шуры. Он долго роется в ящиках, находит.

– Да-а, красота-то в самом деле редкостная!.. – говорю я,– Давно со стены-то сняли?

Из-за двери старика зовет Клава, видно, стояла тут, под дверью. «Завтра же изорву все твои фотографии,– слышу я ее свистящий шепот,– завтра же...»

Он возвращается, жалуется на жизнь, на дочек, на районный и областной суды, на Шуру.

– Она от полноты своей погибла. Что она, измученная была? Нет, шесть пудов весила. А я? Вот,– он втянул щеки,– шестьдесят килограмм, и все живу.

– Красавица была,– снова вспоминаю я.

– За таким-то мужем можно быть красивой. Барствовала...

И красоту ее неписаную, природную обернул себе же в достоинство. Вернулась Клава:

– Мы в паспорте расписаны, все честно, но я, наверное, с год тут отдохну в деревне и обратно вернусь в Ленинград.

Сказала откровенно, старика не стесняясь.

К вечеру второго дня я уезжал. Решил заехать еще в Лугу на кладбище к Александре Александровне. К Шуре. «И я с вами,– попросился Колдуненко.– Один-то я ехать не могу...»

Мы стоим вместе у могилы. Вот он, памятник Шурочке: «Любимой матери, человеку большой души и горячего сердца». И подпись внизу: «Дети, внуки».

Вот ведь как: дети, внуки. А его – мужа и отца – и нет, вроде как и не жил с ними. Вот почему стыдно ему ходить сюда, люди же со стороны скажут: а это-то кто? Кто он ей? А сейчас Константину Ивановичу со мной удобно, он вроде как экскурсовод, вроде как при деле.

Рядом, на воинском кладбище, стоит еще памятник. Павшим. Колдуненко как-то подсчитал, сколько на него в войну враг металла выпустил. Килограммы переводил в пуды, пуды в центнеры, центнеры в тонны. Три тонны получилось. Вполне бы он мог погибнуть, как многие, в тех же синявинских болотах. И тогда бы и к нему на этом воинском памятнике относились слова о светлой памяти, которая вечно жива. И фамилия бы его тут значилась. И цветы бы ему круглый год носили. Все честь по чести. А жив остался – как будто и не было этих пятидесяти лет, с Шурой прожитых, как будто совсем тебя никогда и нигде не было.

Он зябко передергивается, потом быстро отходит, успокаивается.

Месяц уже в небе повис, тонкий и яркий, и все небо в звездах. Пора домой. Над двором его висит сейчас Большая Медведица, а во дворе пахнет березовыми дровами. На крыльце сидит Клава и курит. Пока есть еще нажитое, она будет с ним. А это значит, он не одинок.

1973 г.

ПРОКУНЯ

Усталая душа присела у порога могилы...

– Душа моя, где же твое тело?

– Тело мое все еще бродит по земле, стараясь не потерять душу, но давно уже ее потеряв.

«Ни сны, ни явь». А. Блок

Выпал снег. Черноморское побережье с его знаменитыми скалами и долинами выглядит слабым негативом привычного летнего пейзажа: белесые очертания без красок и тепла, тело без души.

Здесь, на Черноморском побережье, и происходили события. На побережье – в буквальном смысле, на диком пляже.

Вера Ивановна и Прокл Савельевич – санаторные врачи, она рентгенолог, он стоматолог. Познакомились четверть века назад. С той поры и до последних дней ничего для них не изменилось. Недавно он ездил в Москву на курсы усовершенствования врачей, был там 75 дней, и за это время она написала Прокуне 59 писем! Когда в санатории ее спрашивали, скоро ли муж вернется, она отвечала: «Осталось двенадцать дней, семь часов, восемнадцать минут».

Через несколько дней после возвращения и произошло все то, о чем Вера Ивановна написала в «Известия».

Летом, если точно, 20 июля, Прокл Савельевич, надев синюю безрукавку и серые брюки, отправился на работу. Она, как всегда, вышла на балкон проводить мужа. Он, прежде чем свернуть за угол и скрыться, обернулся и послал жене воздушный поцелуй. Как обычно, он отправился сначала на море. На часах было семь с минутами, начало работы – в восемь, а море – рядом.

Все эти дни, после Москвы, у Прокла Савельевича пошаливало сердце. В воде он, видимо, почувствовал себя плохо, поэтому лег на спину и в отличие от других утопающих стал спасать себя неподвижностью.

На берегу солдаты строительного подразделения возводили новый санаторный корпус. Увидев человека, лежащего на спине без движения, заподозрили неладное. Двое солдат вошли, не мешкая, в море.

В разгар лета, когда на море ни ветерка, ни ряби, в двадцати метрах от берега, на виду у всех, утонуть трудно даже самоубийце. Но послушайте, что было дальше.

Солдаты сделали всего шага два-три, когда последовал окрик прораба Аникина:

– Назад! Он и вас утопит!

Это был приказ, и солдаты остановились.

В восемь пятнадцать зазвонил телефон, Вера Ивановна сняла трубку. Женский голос попросил Прокла Савельевича, она узнала голос Клавы, санитарки из стоматологического кабинета. За 19 лет работы в санатории муж ни разу не опоздал.

Вера Ивановна побежала на берег.

В море, как поплавок, качалась чья-то спина, голова была в воде. На берегу лежали синяя безрукавка и серые брюки.

Она плакала, звала Прокуню, металась между прорабом Аникиным и Васько, председателем исполкома поселкового Совета, который тоже оказался здесь. Она умоляла солдат спасти мужа, но они стояли нерушимо.

Так происходили события, судя по письму Веры Ивановны в редакцию. В письме она требовала «привлечь к ответственности виновников гибели мужа». Здесь, видимо (судя опять же по письму), все были хороши. И Васько – председатель, ему еще нет тридцати. И, конечно, прораб Аникин. Он что же, пожалел солдат? Тогда почему он пожалел их, молодых и сильных, авансом, наперед, и не пожалел того, чья жизнь кончалась на его глазах? За этих он отвечал, за того, в море,– нет...

Солдаты рванулись в море, порыв – был, и если жизнь Прокла Савельевича в этот момент находилась еще в их руках, то прораб сделал молодых ребят подлецами на всю жизнь.

Все выстроилось в прямую, как струна, линию. К тому же, название этого южного местечка в переводе с греческого означает, представьте себе,– порыв. Тут и заголовок, и тема.

Заместитель главврача санатория – начмед был краток и сух.

– Нет, он не утонул. Это смерть на воде, в просторечии называется иногда «охотничья смерть». Охотник бросается за подбитой уткой в холодное озеро, смерть наступает мгновенно.

Невысокий, седой, в очках, начмед смотрит на часы и решительно обрывает разговор:

– Все. До завтра. Вы заняли у меня лишнюю минуту. Теперь я вынужден извиняться перед больными, они, вероятно, ждут приема.

Педант.

Судмедэксперты подтвердили: смерть на воде, поэтому тело не погрузилось. Спазм коронарных сосудов. Вода была в то утро холодной: 16°. Высчитали – смерть произошла почти за час до того, как тело обнаружили солдаты, пришедшие на работу.

Я разыскал солдат.

– Нас было на берегу тридцать пять, трое плавают плохо. Но если бы хоть какие-то признаки жизни были, все бы кинулись спасать, даже эти трое. От волнореза до трупа было метров пять, все ведь видно. Тут же позвонили в милицию.

Прораб добавил:

– Мы на море живем, что к чему знаем. ЧП здесь бывают, но чтобы кого-то не спасали – не помним.

Какая же правда осталась в письме в редакцию? Никакой. Не подтвердилось ни одно из обвинений.

Да, смерть всегда преждевременна, но всегда ли надо искать виновных? Оставалось объясниться с Верой Ивановной и уехать.

Но, вероятно, не бывает пустых жалоб, если ничто не подтвердилось, значит, были тому причины.

Зачем-то – еще не зная зачем? – я бродил по поселку, по санаторию, разговаривал с людьми. А вот, наверное, зачем: меня насторожило одно слово, которое Вера Ивановна добавляла, говоря о ком бы то ни было,– «некий». Милиционер, некий Стороженко, соседка, некая Власова, санаторный врач, некий Люблин.

– Вы знаете, Прокл с Верой скрытно жили. Друзей у них не было. В «Волгу» свою сядут, и покатили. По пути не подбросят.

– А уж прибеднялись-то. Вы у них дома были? Буфет видели? Вместо посудных ящиков – посылочные приспособили. Он всю жизнь в старом бостоновом костюме так и проходил.

Нелюдимы были, скупы? Но вреда-то никому не принесли.

Сравнительно недавно по поселку, словно дым, прибитый ветром, пополз слух: у Веры Ивановны в гараже, где «Волга», был клад – деньги, золото, бриллианты. Но опять же их дело – тратить или копить. И где хранить – их дело. Я все пытался примирить покойного с живущими. В конце концов, о покойном, как принято,– или хорошо, или ничего.

Прокла Савельевича, увы, не вернуть, можно лишь выразить глубокое соболезнование по поводу случившегося.

Но стало вдруг выясняться другое: спасать нужно живых, они, живые, не могут ухватиться хотя бы за соломинку.

Письмо в редакцию с требованием помочь привлечь к суду председателя исполкома поселкового Совета Васько «как участника гибели мужа» Вера Ивановна написала более четырех месяцев спустя после несчастья. И свидетельство о смерти она оформила тоже спустя эти же долгие месяцы – почему?

– Мне Сергей, брат Прокуни, посоветовал, он в городе живет, далеко: не отдавай, говорит, паспорт, оставь себе, на память.

С этого момента я поплыл уже против течения, удаляясь от того места, где умер несчастный Прокл Савельевич.

Бренная жизнь наша. Пока все хорошо, много ли мы знаем друг о друге, даже живя под одной крышей,– на работе, дома. Братья Андриенко друг друга знают теперь до мелочей не столько потому, что одна кровь, сколько потому, что смерть Прокла была уже второй.

Всего их пятеро, братьев. Три зубных врача и два зубных техника. Клан. Еще была сестра – Нина, добрая, отзывчивая. Она и умерла первой. Старший брат Савелий, любивший Прокуню, написал ему тогда письмо. Цитирую. Разъяснения в скобках – мои.

«Душа страдает, сердце плачет по усопшей нашей звезде Нинуле! Кирилл (муж умершей) сказал мне, чтобы я организовал яму. Я нашел копачей, заказал обед. Взяли венки, замечу, все пять венков покупал я, Сергей (брат) ни одного. После похорон я с моей Людой поехал забрать свои деньги, которые оставлял покойной Нине. Только приехали, я сказал, что в шифоньере под газетой лежат мои 500 рублей. Кирилл открывает шифоньер, а там пусто. Моя Люда и говорит: а где Нинины платья, шерстяные кофты, рубашки, отрезы на платья, ситец? Он говорит: не знаю. Потом говорит: ну, что-нибудь возьмите на память. Люда ответила: ладно, ничего мне не надо, дай только чернобурку. Он отвечает: а ее нет. Тогда я нашел отрез в диване и говорю: это мой. А Кирилл говорит: нет мой, на костюм. Я говорю, там не мужской рисунок, это я Нине покупал. Я отрез забрал, а ему стало стыдно. Я еще взял пальто Нины, оно подошло на Люду, и туфли, они тоже подошли, предложил Кириллу рассчитаться со мной за моги\у, за обед. Он закричал: «Вы хотите меня ограбить!» Тогда мы с Людой забрали Нинины серьги... А остатки водки после поминок я взял себе, я же за нее платил, да еще две бутылки отдал копачам... Целую тебя – Савелий».

Только Савелий и Сергей называли еще Прокла Прокуней. Сергея я дома не застал. На замке оказался не вход, а длинная наружная лестница, ведущая в его комнату на втором этаже. Лестницу эту запахнула огромная – от земли до второго, верхнего этажа – самодельная дверь на петлях, амбарный замок наглухо пристегнул ее к ступенькам. Сразу почему-то вспомнился Прокунин буфет с ящиками из-под посылок. Комната, закрытая на дальних подступах, обретала давно нежилой вид. Хозяин, однако, появился скоро.

– Выгодно,– объяснял Сергей Савельевич, открывая поваленную дверь.– И лестницу берегу от солнца и дождя, и врезной замок покупать не надо. Проходите. Ремонт, вот посмотрите, недавно сделал. Это кажется, что небольшой, а отдал... тыщу рублей. Из своего кармана – что делать, закон. Я пошел в жэк, чтоб мне, может, хоть за квартиру не платить, чтоб я отжил на эту сумму. Говорят, нельзя. Я – в горжилуправление, потом – в горком партии. Ну, нельзя, так нельзя... Я хоть и принципиальный, но справедливый. ...Та-ак, значит, сожительница Прокла жалобу вам написала? А вы хоть знаете, что они не были расписаны? Нет уж, позвольте. Она скрывала от нас, что не расписана, и паспорт Прокла не сдавала, чтобы мы не могли подать иск о дележе наследства. Паспорт не сдан – справку о смерти не дают, а без справки – иск не принимают. Она хотела полгода протянуть, потом бы все наследство – ей. Полтора месяца ей не хватило, мы с Савелием нагрянули. Она без справки о смерти ухитрилась его похоронить, в Запорожскую область увезла. А два дня, пока он здесь, в городе, в морге лежал, это рядом со мной, кстати, она к нему даже не приехала. Знаете, почему? Она сберкнижки и ценности в квартире искала. Я ведь к ней хотел подъехать, успокоить, позвонил, она говорит, хочу одна побыть. Поняли? А-а. Уже трупу увозить надо – она приезжает. Трупа? Как что? Гроб. Заявляется: я, говорит, раньше не могла, одежду Прокуньке готовила. Готовила... Ремня даже брючного не взяла. Забыла. Я свой отдал. Старый, правда, не в этом дело. А расческу она ему в нагрудный карман вложила – извините, грязная, на мусорнике такую не найдешь. Проводить человека навеки с такой расческой. Мы потом с Савелием приехали, она нам ключи от гаража не дает, мы гараж опечатали, а она сорвала. Зачем? Во-первых, в гараже задний мост еще был, скаты, покрышки, две канистры белых, мы сквозь щели-то рассмотрели. Она все это успела продать. Ну, а главное, под задним левым колесом «Волги» у брата были закопаны в банке ценности Всего – на шестьдесят тысяч. Из них тридцать пять тысяч – в деньгах. Ну, мы, когда пришли, земля уже вскопана, а от банки одни осколки. Потом мы к ней домой пошли, участковый, правда, отказался, и понятые тоже отказались. Она в ванной лампочку темно-зеленой краской обмазала, чтоб не видно было, что цемент в полу разрушила, там золото было. Ну, мы с Савелием пришли с прожектором. Попользоваться, правда, не удалось, она без понятых обыск не разрешила. Но пока мы с ней говорили, я успел потихоньку вилкой землю в цветочном горшке проткнуть, там ничего не оказалось. Она нам бросила сберкнижки на четырнадцать тысяч и облигации на одиннадцать тысяч. Ей это выгодно: откупилась. У нее-то ведь шестьдесят тысяч осталось Это все Прокуней заработано, он чаще потный ходил, чем сухой.

Несчастный человек Прокл Савельевич, он готовился к какой-то будущей жизни, когда сможет только тратить. Впрочем, у неге, может быть, были и свои радости, может быть, он оттого, что копит, получал больше удовольствия, чем те, кто тратит?

– Зин, а Зин, расскажи корреспонденту, как он Беленко позавидовал.

– А-а, да. У нас в столовой Нюра работает, уборщица. У нее муж – пенсионер, все пропивает, пропащий мужик. Прокл Савельевич его как-то встретил пьяного: «Ну что, Беленко, все пьешь?» – «Пью, Прокл Савельевич, пью». «А что, хорошо иногда».– «Ну дак, пойдемте».– «Да я, брат, и рад бы, да денег нет. Тебе-то проще, у тебя жена из столовой хоть что-то принести может». А разговор-то из-за чего завязался. Прокл Савельевич ему говорит: «Хорошо тебе, Беленко, у тебя друзья есть. Хоть и собутыльники, да друзья». Кому позавидовал, пьянице последнему.

Вера Ивановна была и обижена, и возмущена.

– Зачем вы поехал к брату, в суд? (У нее такой оборот речи: «вы поехал».) Я разве в письме просила, чтоб вы этим занимался? Да, я не отдавала паспорт! Но они-то, Сергей и Савелий, как вели себя? Я иду за гробом Прокуни, рыдаю, а они меня спрашивают: «А ты была с ним расписана?» Говорю: «Да».– «Честно?» – «Честно». Савелий и Сергей заявились в поселок потихоньку, тайно. Моя квартира на третьем этаже, дак они забрались на гору напротив и смотрели, что я в квартире делаю. А я поняла, что они в поселке, когда участковый милиционер, некий Стороженко, ко мне в квартиру стал стучаться. За паспортом Прокуни. Я не открыла. Потом председатель исполкома поселкового Совета, некий Васько, пришел, в дверь стучит: верните, говорит, паспорт, это дело противозаконное. Я и ему не открыла. Потом председатель распорядился гараж опечатать, до суда. Вот вы наслушался разговоров в поселковом Совете, а они там с братьями заодно. Паспорт я потом отдала. Но денег братья ни копейки не получат, никто, ни копейки Мы с Прокуней любили друг друга, уж двадцать пять лет как поженились.– Вера Ивановна спотыкается на слове и поправляется: «Ну, не поженились, а... обдружились». Она нашла начало и конец слов «обвенчались» и «поженились».

Стараясь успокоить Веру Ивановну, я рассматриваю нищенскую обстановку в квартире. В углу – старый громоздкий телевизор с маленьким, как почтовая открытка, экраном. Это комбайн, здесь же и приемник. Они с Прокуней покупали этот телевизор двадцать лет назад, но он и тогда уже был старый, покупали с рук, по дешевке. Сейчас идет вечерняя программа «Время», на экранчике двигаются какие-то тени, даже силуэтов не разобрать.

– А любил Прокл Савельевич передачи-то смотреть?

– О, как же! – Вера Ивановна оживляется.– Особенно хоккей, футбол. У него команда любимая была – киевское «Динамо». Когда совсем уж не видно и звук пропадает, он в санаторий бежал.

Представляю: зима, поздний глухой вечер. Прокл Савельевич, немолодой, страдающий ишемической болезнью сердца и сахарным диабетом, спешит, задыхаясь, темными улицами в санаторий смотреть хоккей. Сначала – вниз, под гору, потом, миновав пустой поселок, круто и высоко вверх. А в санатории ходит по корпусам, ищет, где дежурный врач разрешил смотреть позднюю передачу.

Но почему Вера Ивановна совсем не о том написала в письме, не о братьях? А что ж о них писать? Здесь идет борьба – по их правилам. И все посмертные события развиваются по их прижизненным законам. А тут Васько, председатель, совсем некстати, помешал ее борьбе, влез со стороны со своей законностью.

Закон тут один, как сказано у Гойи: «Все живое пожирает и пожирается». Тяжелые слова, но здесь-то еще тяжелее: прошлое продолжает пожирать настоящее. То письмо к Проклу Савелий заканчивал так: «Это все жадные звери, и я думаю о Кирилле, что смерть Нины не обошлась без его...» Потом мне говорил Сергей: «Прокл себе инсулин вводил, вы уверены, что в то утро она ему дала именно инсулин?» Сейчас объясняет Вера Ивановна: «Васько не зря в воду не полез, Прокуня кое-что знал о председателе».

Бедный Прокл Савельевич. Его тело еще долго будет качаться на волнах, видимое родственниками, одно лишь тело, без души. Вспоминая, как Сергей Савельевич провожал меня, тщательно накрывал лестницу тяжелой дверью и запирал ее на амбарный замок, я представлял, как долог и беспощаден будет суд.

Память Прокуни Вера Ивановна чтит. Носит к морю цветы, кладет их на пирс или на прибрежную гальку. Однажды принесла их в банке и поставила на большой камень в море, недалеко от берега. Солдаты-строители следили, боялись как бы случайный мальчишка не подшиб банку камнем Нет, ничего. Только через неделю волна смыла цветы, часть унесла в море, а часть выбросила на берег, и они доживали свой век там, где лежал Прокл Савельевич.

Вернемся и мы последний раз в то неподвижное, закатное утро. Вот Прокл Савельевич, послав жене воздушный поцелуй, спускается к морю. Заходит в столовую, оставляет банки для творога и сметаны. У выхода из парка встречает сотрудников санатория, перекинулись парой слов о футболе, в этот день его родное киевское «Динамо» играло с минским. Перед самым морем встречает бухгалтера Ираиду Петровну, у ее мужа рак легких. «Как дела у супруга?» – спрашивает Прокуня. «Совсем плохо»,– отвечает она. «Нy что ж,– говорит он,– всем хана будет, одному позже, другому раньше»,– и спускается к морю... Через минуту и этот берег, и тот, невидимый, за горизонтом, будут одинаково далеки от него. Солдаты отнесут его в тень и накроют простыней.

Если бы кто-то сказал ему вчера: Прокл Савельевич, ты живешь сегодня последний день, завтра тебя не будет, никогда больше не будет... Что бы он стал делать? Купил цветной, самый дорогой телевизор? Излил бы душу пьянице Беленко за самым дорогим коньяком? Ведь позавидовал же он ему, «кому позавидовал...». А может быть, делал бы что-нибудь совсем другое, суетился, ошибался. Но он бы жил. Жил.

С чем вообще больше всего жаль человеку расставаться на этой земле? Не с тем, конечно, что можно обратить в рубли. Нет. Более всего жаль, наверное, покидать облака, волны, листья, звуки узловой станции. Прокл Савельевич и Вера Ивановна все собирались в отпуск вместе – «как люди», сесть в поезд и махнуть куда-нибудь подальше, например, в Ленинград, на белые ночи.

Этого города для них больше нет.

Можно бы совсем не жалеть о прожитом, о безвозвратном, если бы потом, после смерти можно было видеть хотя бы сны – пусть самые плохие; или превратиться в прибрежный куст, и видеть только облака, и слышать только шум волн.

Чье-то чужое, читанное, воспоминание чьего-то чужого детства: кладешь на ладонь камешек и долго смотришь на него – кажется, если сейчас долго дуть на него, вдыхать в него тепло, он шевельнется, оживет и, став жуком, улетит в бесконечность.

А больше всего жаль, наверное, покидать добрых людей – родных, близких, случайных спутников. Вы знаете, в этой истории есть кого выбрать в друзья – надо лишь из узкого, душного семейного крута шагнуть в любую сторону, в любую – и сразу можно свободно вздохнуть. Вот – солдаты на берегу, врачи, тот же начмед. Вы уже, наверное, забыли о нем – седом, сухом педанте в очках. Это он, прибежав на берег и сразу же поняв, что Прокл Савельевич мертв, около часа делал ему искусственное дыхание. Зачем? Рядом была Вера Ивановна, которая никак не верила, что она – вдова. Начмед взмок от усталости, иногда его подменяли.

А однажды он отдыхал на пляже со всей семьей – рядом были мать, жена, двое детей. Где-то, далеко, у самого края горизонта, он увидел исчезающую в волнах точку, и понял, что гибнет человек. Он предупредил семью и шагнул в море. Плыл очень долго. Здесь, на побережье, морские течения и ветры сменяются вмиг, и когда начмед возвращался обратно, море заштормило, он выбился из сил, течение отнесло его далеко в сторону, и он, ослабевший, с огромным трудом выполз на пустынный берег.

Оказалось, что там, на волнах, качалась старая автомобильная шина.

1983 г.

ВСПОМНИЛ ИМЯ СВОЕ

Другой такой судьбы, наверное, нет. Подобное воскресение возможно разве что в старой сказке: «В некотором царстве, в некотором государстве...»

У нас, однако, адрес вполне конкретный и не самый дальний: Вологодская сторона, а точнее, северо-восточная земля ее – здесь, на оконечности, разместился чудный деревянный городок Никольск. И избушки, и дома – все сплошь дерево, и тротуары тоже – мосточки деревянные, так легко и вольно идти по ним, куда ни пойди – все словно под гору.

Целомудренные края здешние, заслоненные и оберегаемые густыми лесами, топкими болотами, холодными и чистыми реками и озерами, не были ни тронуты, ни потревожены вражьими набегами и нашествиями. Тишина вокруг – вековая.

Здесь, в неярком, застенчивом северном пейзаже, в особенности открывается «природы русской чистая душа». Такая отрада во всем, и такой покой, и такое ощущение жизни.

Отсюда, от Никольска то есть, если шагать не по пыльной дороге, а напрямик, через поля, перелески и овраги, четыре версты приведут в запустелую, неприбранную деревеньку Коныгино. Как раз здесь и жил-был крестьянский сын Михаил Смолин.

Как почти всякий сын в деревенской многодетной семье, работал он много, и работал в охотку – ив поле, и по дому. Как все мужчины – рыбачил и охотился. А еще – гармонист был отменный, а поскольку с гармонями в те годы было трудно, он своей тальянкой гордился.

Трижды подстерегал рок Михаила Смолина. Подростком пилил он с Борисом, братом, огромную, до небес, осину, и повалилась она против всякого закона прямо на Михаила. Просто чудо, что коснулась она соседних молодых ветвей, и он успел отскочить. В другой раз, уже после учебы в речном училище, он плавал по северным рекам, на чужой одинокой пристани его чуть не убили – почти убили – хулиганы. Три месяца лежал он в Архангельской областной психиатрической больнице, выжил, выкарабкался.

В 1936 году Михаила призвали в армию. Домой вернуться уже не довелось, задержался в Ленинграде. Отсюда перед самой войной и написал матери, что, мол, все хорошо, жив-здоров, работает на заводе. Еще написал, что собрался жениться,– Варя, коныгинская землячка, тоже здесь, в Ленинграде,– приехала учиться.

Война все спутала. Вторая мобилизация была скорой, неожиданной, он зашел к Варе, простился, оставил два костюма, новых, неношеных, и гармонь.

А все-таки повидала еще мать сына. В сорок третьем из блокадного Ленинграда исхудавшего Михаила отправили на десять дней домой на поправку. Бориса не застал – воевал старший брат. Прасковья Петровна, души не чая в младшем сыне, вздыхала, глядя на него:

– Ходить не может, так и валится. Как же жить-то будешь?

Через десять дней Михаил ушел из деревни, словно в воду канул.

Злой рок подстерег его в третий раз Прасковья Петровна получила извещение, что сын ее, Михаил Смолин, пропал без вести. Ни Красный Крест, ни другие организации, куда ей советовали обратиться, ничем не помогли ей. Она бережно хранила благодарность командира части, в которой до войны служил Михаил, вспоминала, какой был кроткий и совестливый у нее сын, и никак не могла поверить, что он убит.

Послевоенная жизнь матери была недолгой, она умерла в 1950 году. До последних дней своих получала пенсию за погибшего сына.

Неизвестный солдат давно стал символом павших, их собирательным именем. Но тут – другой случай.

В самой середине войны, после жестокой бомбежки, солдат был тяжело контужен – напрочь забыл и родство свое, и имя, и век, в который живет. В небытие, словно одушевленный предмет, он пребывал в госпиталях и больницах – месяцы, годы, десятилетия. Если точно – тридцать пять лет! Из них около тридцати живой солдат был Неизвестным.

Последние семнадцать лет он пролежал в Кувшиновской больнице, под Вологдой. Это были уже не самые худшие годы солдата, некоторые страницы истории болезни можно даже огласить. «В контакт ни с кем не вступает. Целыми днями стоит в столовой в одной позе. Мышление разорванное. На вопросы отвечает не по существу, прислушивается к чему-то, полон бредовых переживаний». «Жалуется на беспричинное чувство страха, на головные боли. Дезориентирован. Контакту мало доступен, ни с кем не общается. Сидит неподвижно, безучастен ко всему. Прислушивается к чему-то. Погружен в мир своих переживаний».

Перевернем несколько десятков страниц, пропустим полтора десятка лет жизни. «Спокоен. Бредовых идей активно не высказывал. Контакт с больными формальный». (А все-таки уже есть контакт!) «В месте пребывания и во времени ориентируется неточно». (А все-таки частично уже ориентируется!) «Контакту доступен».

Эти записи только в малой мере помогут понять, чего стоила человеку его собственная жизнь. И все эти годы рядом с ним была Раиса Геннадиевна Варакина – врач. Когда в памяти больного из глубокой темноты стали проступать наконец очертания детства, он подошел к ней:

– Я не Виктор,– сказал он,– Раиса Геннадиевна, я вспомнил. Я – Михаил. Михаил Смолин.

На дворе стояла счастливая весна счастливого 1970 года.

Вспомнив по крохам детство и юность, Михаил Смолин решил написать домой письмецо.

«Здравствуйте, мамаша Прасковья Петровна»,– диктовал он соседу по койке.

Из юноши сразу став – очнувшись – седым, Михаил Смолин, наверное, еще не совсем ясно понимал, что из его жизни была вынута огромная середина, главная ее часть. А может быть, и понимал, но как-то надеялся, что мать еще ждет его.

«Здравствуйте, мамаша Прасковья Петровна, и сестра Александра, и брат Борис,– диктовал он соседу по койке, который тверже его держал в руке карандаш.– Пишу Вам письмо. Напишите, как Вы живете, если можете, приезжайте. Здоровье хорошее, живу хорошо, но очень хочется повидаться. Жду ответа, выписки из больницы Очень хочется домой.

Пишите, жду, или приезжайте.

21 марта 1970».

Взяв у соседа карандаш, Михаил собственноручно выписал внизу три слова – буковки получились дрожащие, согнувшиеся: «Смолин Михаил Алексеевич».

Адрес на конверте был вполне конкретный: сельсовет, Смолиной Прасковье Петровне. Письмо вернулось обратно, поскольку опоздало на двадцать лет.

Но уже врач Варакина написала письмо в Коныгино, проверяя вернувшуюся память больного.

Наступил важный день, когда в больницу приехал старший брат Борис, с которым они не виделись с 1936 года. Прежде чем свести их, Варакина рассказала старшему брату о здоровье Михаила, о его заторможенном состоянии – как-никак уже килограммы лекарств принял его больной организм, тысячи инъекций. Она просила также Бориса Алексеевича не называть себя первым, оставила его в коридоре и ушла в палату.

Потекли тяжелые, мучительные минуты.

Наконец распахнулась дверь, и она вышла под руку с Михаилом.

– Кто это? – осторожно спросила она больного.

– Это брат мой, Борис,– ответил он.

Борис плакал, а заторможенный Михаил обнимал и целовал старшего брата без слез.

В этот день он узнал подробно о коныгинском житье-бытье, о своих родных, о матери, о сестре, об урожае, о погоде.

– Что у меня добренького-то пропало? – спросил младший брат старшего.

– Дак ведь что оставил у Вари, то пропало.

– А гармонь?

– У нее ведь и свое все пропало в блокаду-то.

Помолчали. Вспомнили оба, как готовили клепки для бочек, как пилили злосчастную осину. Михаил странно улыбнулся.

– Чтоб меня убило тогда, осиной-то... дак и не мучился бы.

– Ну что ты, ну что ты! – встревожился Борис.– Выжил ведь.

– Петька Леонов – где? Вместе призывались.

– Дома.

– А Колдаков Николай?

– Дома.

– А со мной еще иордановских и абатуровских было много. Живы ли Пановы-то, да Ельцыны-то?

– Не видал, не знаю.

Михаил вздохнул, жалко глянул на брата:

– Домой бы... Съездить бы домой, глянуть, да и с жизнью проститься.

– Ну что ты,– говорил, волнуясь, Борис,– ну что ты. Теперь живы остались – будем гоститься.

– Жаль, мать не знала, что жив был.

Хорошо бы где-то в этом месте поставить точку, за ней все остальные события подразумевались бы сами собой – и встреча на родной земле, и оставшиеся недолгие, но счастливые, ничем не омраченные дни многострадального человека Михаила Алексеевича Смолина.

Но, к сожалению, последующие события повернулись иначе и требуют рассказа. Михаил лежал в больнице, лечился еще долгих восемь лет. Ушла на пенсию Раиса Геннадиевна Варакина. На ее место пришла новая заведующая отделением – Фоменко. У нее с родственниками больного Смолина отношения не сложились, затеялась странная история.

Больница желала выписать Михаила Смолина и направить его к родным. Борис Алексеевич просил врачей прежде оформить младшему брату военную пенсию, запросить соответствующие военные ведомства и архивы. «И материально будет полегче,– объяснял он,– но главное, люди же сейчас подумать могут: уходил-то брат на войну, но где-то, видно, отсиделся, ни с чем вернулся».

Что говорить, хорошо бы бывший солдат выписался при полном довольствии на всю оставшуюся жизнь.

Подумалось: если бы чудом оживший солдат таким же чудом очнулся вдруг не человеком, а, скажем, редким одиноким деревом. Исключительное это дерево, средь бурь и гроз пережившее через века своих собратьев, непременно бы огородили, землю бы рядышком с ним поливали и подкармливали, и ни одному листку не дали бы упасть с его удивительных веток, от всякой малой царапины уберегали бы его многострадальный ствол.

Но был Михаил Смолин просто солдат, задержавшийся между мертвыми и живыми: и к тем двадцати миллионам погибших уже давно не принадлежал, и к дому своему все никак не мог прибиться.

Тут, видно, был еще принцип: кто должен хлопотать за инвалида войны – больница или родственники – после выписки из больницы.

Выписали неожиданно, не известив о том Бориса Алексеевича. Еще 20 января – год идет уже 1978-й – старший брат побеседовал с заведующей отделением и уехал домой, а вслед ему, через пять дней, был выписан Михаил. Второпях его даже на первую группу инвалидности не перевели, что обычно делают при выписке домой таких больных. Выписали без единой копейки денег, только бумажка в кармане – с такого-то по такой-то год лечился в Кувшиновской больнице.

Правда, до аэропорта – это недалеко – проводил его Ляликов, тоже больной, они вместе в одной палате и лежали. Михаил Давыдович Ляликов попал в Кувшиновскую больницу еще в войну и с тех пор – здесь. После контузии он надолго оглох и лишился речи, а сейчас и слышит, и разговаривает, здоровье неплохое, но, поскольку растерял он всех, ни единой родственной души у него не сохранилось, он остался в больнице. Так как Ляликов больной примерный, то – вот судьба – доверяют ему провожать к самолету тех, у кого отыскались родственники. Вроде как эвакуатор.

Михаил Давыдович человек надежный, пока самолет с его сотоварищем не поднялся в воздух, он не ушел.

В самолете Смолин волновался ужасно – как-никак не был дома тридцать пять окаянных лет.

В аэропорту он не увидел ни брата, ни сестры, ни одного знакомого лица. Поток пассажиров увлек его в автобус. Он бесплатно доехал до Никольска, вышел и сразу узнал все вокруг. Увидел первым делом магазин, вспомнил, что до войны работал здесь его земляк коныгинский, сосед Цыпашев Николай Никифорович. Смолин зашел, встал в сторонку, долго стоял в углу и ни о чем не спросил женщину за прилавком – два поколения людей родилось за это время, о чем и о ком спрашивать?

Весь день он ходил по Никольску, смотрел вокруг и с волнением узнавал свою родину – все то же, и окать не перестали.

Только на исходе дня решился двинуться в Коныгино, родную деревеньку, посреди единственной улицы которой метровые ухабы и даже в самые засушливые лета стоит в яминах зеленая вода. Если идти по большаку и, не доходя Мокрецова, спуститься по среднему угору, то будет это верст шесть-семь А если идти низиной напрямик, а он знал и помнил эту дорогу до подробностей, то будет раза в полтора ближе – так и пошел.

Он ступил за Никольск, и перед ним открылась, двинулась ему навстречу благодать – поле, лес, речка Куечиха. Все, что было спрятано под снегом, все что замерло и уснуло на зиму, он знал: шиповник и пырей, клевер и ромашки вдоль просеки, заливные луга, в которых трава по грудь, ивняк вдоль реки, из которого так хорошо плести туески и корзины, знакомые березы – а из них пестеры да лапти хороши были.

Смолин миновал два овражка – а тут летом душистые копенки сена стоят – и вышел к реке. Лежали в отдалении деревянные боны, их вынули из реки и оттащили, чтобы весной не унесло вместе со льдом. Здесь, на последнем повороте, стояла странная пара – плакучая береза рядом с елью. Отсюда и увидел Смолин свою притихшую под снегом родную деревню и ближнюю к нему собственную избу.

Борис сидел с женой на кухне, глянул в окно на зимний вечерний двор и не поверил глазам – во дворе стоял брат. Первое, почему-то, что увидел Борис,– стоял его младший брат без варежек, с голыми красными руками. Висели на нем хлопчатобумажные серые больничные брюки, фуфайка накинута. Худенькая и маленькая шапка сбилась на лоб, а поскольку завязки были оторваны, то уши под края подоткнуты. И валенки дырявые.

– Доездился в больницу,– упрекнула Бориса жена,– сам теперь и возись.

– Молчи,– сказал он,– тебе – никто, а мне – брат.– И вышел отворять дверь.

Одежду всю сожгли.

– Срамнее этой отправки нету,– вспоминал потом старший брат.

Если от тропинки Никольского погоста свернуть вправо, пройти через чужую могилку, следующая как раз и будет Прасковьи Петровны Смолиной – без надписи и фотографии, просто крест темно-синий. На второй же день и пришел сюда с таким опозданием младший сын ее, кроткий и совестливый, которого она ждала, сколько могла, и в смерть которого не хотела верить.

И хоть вернулся он не в сорок пятом, и хоть пришел не к жене, а к матери, и выпить он на могиле никак не мог по причине слабого здоровья, а все же как тут не вспомнить Исаковского:

Не осуждай меня. Прасковья,

Что я пришел к тебе такой.

И имя сошлось, такое прекрасное и редкое, и разлучница та же – война. И еще подошли слова про солдата:

...Никто его не повстречал.

Как же вы не подумали, спрашивал я Веру Степановну Фоменко, что у больного Смолина в дороге от волнения приступ мог случиться, что просто даже автобуса он 35 лет не видел, да что там автобус – под любые деревенские сани угодить мог медлительный нерасторопный инвалид.

Испугалась заведующая отделением. Но не за Смолина – о нем не спросила, где он и как он,– а за больницу, за себя.

– Мы иногда выделяем провожающих, а тут... телеграмму родственникам отправили чтоб встретили.

Подумала и поправилась:

– Кажется, отправили...

В Никольске мне очень помог председатель райисполкома Корепин. Вопрос был принципиальный, и за январь 1978 года проверены были все телеграммы, поступившие в Никольск и Коныгино, на помощь отозвали даже почтовую работницу из отпуска, благо недалеко оказалась. Никаких квитанций, никаких других следов кувшиновской телеграммы не нашли. Не было ее, не было.

Так что Михаилу Алексеевичу Смолину в конце жизни, можно сказать, еще раз повезло. Что по дороге припадка или приступа от волнения не случилось. Что память, зыбкая, не подвела его, вывела точно к дому. Да просто хорошо, что день тот зимний и вечер тот зимний оказались мягкими, неморозными.

Такая любопытная закономерность в этой истории: чем дальше от места событий оказались люди, тем деловитее и человечнее они отнеслись к судьбе Михаила Смолина.

Ведь как в воду глядел Борис Алексеевич, ему одна из работниц райсобеса, теперь уже бывшая, так и ответила по поводу военной пенсии брату: «А может, он дезертировал и его поймали». Объясняя, что Михаил Смолив не дезертировал и не с луны свалился, а ожил на этой земле, родственники, собирая справки и оформляя его на этой самой земле, обратились в «Известия». Сотрудница отдела писем Надежда Петровна Кудрявцева направила взволнованное письмо в приемную Министерства обороны СССР, запросила Центральный архив и Главное управление кадров Министерства обороны. В кратчайший срок был решен вопрос о назначении Михаилу Алексеевичу Смолину военной пенсии. При этом Министерство обороны СССР не потревожило бывшего солдата ни единым вопросом.

Текут события, текут одно за другим, и все негде поставить точку.

Уже после встречи с братом в больнице здоровье Михаила Алексеевича пошло на поправку, настроение стало другим. А уж дома и подавно чувствовал себя хорошо. Вспомнил, как лук чистят,– с удовольствием сел за работу, а еще – картошку помогал сажать, окучивать, копать. В магазин за продуктами ходил каждый день. На пенсию свою купил две пары сапог, резиновые и юхтовые, хоть и уцененные, но крепкие.

Однако жена Бориса отношения к родственнику не изменила, и жить он ушел в Никольск, к сестре. Сын сестры, тоже Михаил, только Александрович, развил вокруг вернувшегося дяди немалую деятельность: попросил единовременную помощь у райвоенкомата, там объяснили, что дядя – не офицер и поэтому надо обратиться в райсобес; райсобес помощь оказал, но племянник написал в областной военкомат, а потом и письмо в «Известия» – пожаловался на оба военкомата. Еще была попытка выселить соседей. Ссылка на дядю, однако, не помогла: семья занимает весь большой дом, не бедствует, а у соседей только маленький мезонин. А еще племянник обратился в облвоенкомат, чтобы вернувшемуся дяде выделили автомашину «Запорожец». Он попросил автомашину под чужое увечье, зная, что человеку с таким заболеванием к машине и близко подходить нельзя.

Вскоре сестра уехала в другой город, к дочери. А Михаил Смолин по первой подвернувшейся путевке отправился в дом инвалидов. Дом этот тоже в Вологодской области, но совсем в противоположной от родных мест стороне, за сотни километров: на самолете час лететь до Вологды, потом на автобусе три часа до Кириллова, потом еще на попутке ехать, так как дороги уже нет. Сюда и продукты-то на гусеничном тракторе завозят.

Но кто же написал заявление с просьбой отправить Михаила в дом инвалидов? И брат Борис, и сестра Александра, и племянник подозревают в этом друг друга, однако все отказываются от заявления и до сих пор не знают – кто.

Оказывается – я узнал недавно,– Михаил Алексеевич Смолин сам написал.

Сейчас и брат, и племянник вспоминают, какой Михаил был услужливый, тихий и стеснительный. «Есть не предложишь, так и будет сидеть,– рассказывает брат.– А если предложишь, спасибо, говорит, я два раза в день ем, и даже один раз мне хватает». А еще очень чуткий был. «Сестра болела,– вспоминает Борис Алексеевич,– так он к ней все в больницу ходил, за два километра. И я болел – аппендицит был,– полмесяца лежал, дак он ко мне каждый день приходил».

– Конечно,– размышляет сейчас племянник,– если бы у него не вторая группа была, а первая, мы бы его обратно взяли. Он бы тогда не семьдесят рублей получал, а сто. Он бы тогда эти тридцать рублей моей теще платил, а она бы за ним присматривала.

Когда все уже было изъезжено и исхожено, обо всем переговорено, встретились мы и с Раисой Геннадиевной Варакиной – исцелительницей. Она Смолина прекрасно помнит, сразу вопросы: где он, как он? Все, что знал, рассказал я ей, и про «Запорожец» в том числе, попросил, нельзя ли его в Полькино перевести, этот дом инвалидов всего в двух километрах от Коныгино, от родины.

– Можно,– сказала она.– И, конечно, первую группу инвалидности он получить должен. Это дело надо поправить!

Еще врач Варакина сказала, что все-таки лучше Полькино и всего другого для него дом родной. За тридцатку ли его возьмут или еще как, а все-таки дом есть дом. Тем более для него, не познавшего семейного счастья, домашнего уюта, для человека, из которого война вынула почти всю жизнь, оставив только маленький кусочек юности и старость.

Я не сразу с ней согласился. Прежде снова перебрал в памяти обидные события, связанные с практичным домом, но потом всплыла снова дорога на Коныгино – поля, лес, луга заливные, плакучая береза рядом с елью на повороте.

Ведь для чего-то же вспомнил солдат имя свое.

1979 г.

...И ВИЛАСЬ ВЕРЕВОЧКА

В последний день жаркого, сухого лета 1969 года Анна Доронгова собиралась в дорогу. Путь предстоял неблизкий, в село Бахбахты: там в дорожно-строительном управлении работал ее муж Александр Эйберс. Два дня назад, возвращаясь с работы, он погиб в автодорожной катастрофе. Многодетная семья потеряла кормильца, вдова решила оформлять пенсию.

За тремя малолетками она попросила присмотреть свою 63-летнюю, мать, а грудную двухмесячную дочь – делать нечего – стала пеленать, готовить к дороге Двадцать рублей припрятала в сумку подальше. Деньги одолжили соседи, сказали: «Подождем, с пенсии и отдашь».

На шоссе, пересекающем плодово-ягодный совхоз неподалеку от ее дома, стояла долго Прошел мимо какой то экспресс дальнего следования, пыльный грузовик, две легковые машины Солнце плавило под ногами асфальт. Через час с чем-то остановился переполненный автобус «Узунагач – Алма-Ата»

В разомлевшем от жары автобусе пожилой мужчина в белой шляпе уступил ей место. За окном потянулась знакомая издавна аллея пирамидальных тополей, бесконечно длинная, до самого районного центра Каскелена. Анна безучастно смотрела в окно. Проснулась и заплакала неожиданно девочка. Надо б покормить, что делать? Анна насколько можно отвернулась, склонилась над девочкой.

В Алма-Ате спустившаяся с гор туча догнала автобус, начался дождь. Она вышла на конечной станции и пересела на городской автобус, который довез ее до автовокзала Диспетчер долго объясняла ей, что баканасский автобус давно ушел, что теперь ей надо ехать до Новоилийска, а там до Бахбахты на попутной, как повезет...

Мимо нее снова поплыли тополя, выжженные еще с конца мая поля и белые саманные домики. На низких корявых карагачах над самой землей висели воробьиные гнезда. Муж рассказывал ей, как ранней весной голодные, ослабевшие после зимы воробьи тянутся в поисках еды к дороге и гибнут от встречных машин, потому что нет ни сил, ни резвости увернуться. Обогнали по дороге девушку с ведрами. Ведра полные, значит, все будет хорошо, машинально подумала она и осекла себя. Все хорошее и все плохое, все уже – мимо нее. Она снова безучастно смотрела на дорогу, и чужая жизнь за окном, словно крутили киноленту, проплывала далекой стороной. Снова заплакала дочь. Снова покормила ее.

В Новоилийск приехали часа через три. Вечерело. Вместе с другими пассажирами она долго и безуспешно искала попутную машину. Когда совсем стемнело, к ней подошли какие-то дорожные рабочие, они остановили на дороге газик и повезли Анну в соседний колхоз. Поужинала и переночевала она в незнакомой казахской мазанке, а утром те же добрые люди снова нашли ей попутную. В кабине грузовика она через два часа приехала в Бахбахты.

В отделе кадров Анна получила справку о заработке мужа, его трудовую книжку. Нужен был еще акт о несчастном случае, подтверждающий смерть Александра, но начальника управления Пака на месте не оказалось. Анна отправилась ночевать к сестре мужа. Через четыре дня наконец появился Пак. «Никаких справок больше не надо»,– сказал он.

Анна двинулась в обратный путь, такой же длинный и утомительный: туда и обратно около 500 километров...

Всего она проездила 7 дней, истратила 25 рублей.

Вернувшись домой, Анна отправилась в Каскелен. Там в райсобесе ей сказали, что нужен акт о смерти Александра. Анна телеграфировала сестре мужа: вышли акт почтой. Та ответила: не дают...

Анна снова заняла деньги, уже у других соседей («как получу пенсию, так и отдам»), снова запеленала дочку и отправилась в тот же день. Снова – душные автобусы, переполненные машины.

Пак вначале говорил спокойно, потом повысил голос: «Идите к главному инженеру Гречкину. Ко мне больше не ходите». Гречкин стал отправлять ее обратно к Паку. Она съездила к районному прокурору, потом – снова к Гречкину. Главный инженер пообещал: «Ладно, поезжайте спокойно домой, все сделаем».

Проездила 7 дней, истратила 20 рублей.

Инспектор отдела райисполкома Ануарбек Бозумов искренне сочувствовал многодетной вдове (у него самого шестеро детей), написал записку лично Паку: так, мол, и так, нужен акт о несчастном случае.

Анна в третий раз отправилась в путь. Пака не застала. Гречкин пообещал: «Приходите завтра...» Назавтра сказал: «Этот акт надо сидеть и составлять, а это долго и сложно... да он вам и не нужен». Она протянула записку инспектора. Гречкин отмахнулся: «Это нам не указ. Свыше прикажут – составим».

Проездила 3 суток. Израсходовала 15 рублей.

Дома она написала прокурору Балхашского района. Поплакав над письмом, сама повезла его. Это было уже глубокой осенью. Прокурор И. Иманбеков написал повестку на имя Пака. Для надежности Анна снова сама повезла ее начальнику ДСУ. Пак не принял: «Идите к Гречкину». «Но повестка-то – нам?» «Идите, идите...» – прикрикнул Пак. Главный инженер долго отказывался расписаться в получении повестки («Не мне повестка – Паку»).

Проездила 5 дней. Израсходовала 20 рублей.

Написала в областную прокуратуру. Через две недели получила телеграмму. Из Бахбахты. Срочную. Главбух приглашал ее для оформления акта. Анна обрадовалась, хотя и не совсем поняла: зачем ей-то снова ехать, выслали бы по почте...

Заняла у соседей деньги, закутала потеплее грудную дочку, ибо на дворе уже был декабрь, уже был мороз и снег, и в пятый раз поехала.

Гречкин на акте поставил: «Не связано с производством». «А печать?» – попросила Анна. «Не надо»,– ответил он. Заночевала она снова у родных мужа, те велели ей обязательно заверить документ печатью. Три дня просила она Гречкина об этом, тот отвечал: «Не надо. Так примут».

Проездила 6 дней. Израсходовала 20 рублей.

В райисполкоме акт без печати не приняли.

Прошу прощения у читателей за то, что излагал каждую поездку Анны Доронговой в отдельности – это длинно и утомительно, как сама дорога. Но это, во-первых, нужно для сути дела. А во-вторых, подумайте: читать утомительно, а каково же было Анне ездить.

Надо сказать, что в принципе и начальник ДСУ-49 Д. Пак, и главный инженер А. Гречкин относятся к бюрократизму как к явлению отрицательно. Ни тот, ни другой не скажет с трибуны: «Я – махровый бюрократ и горжусь этим». Они смеются, когда, скажем, Райкин высмеивает чинуш. Они «за» генеральную линию нашей жизни и хорошо знают, против чего надо бороться.

Но борьба с бюрократизмом – это не столько то, что ты об этом думаешь, сколько то, что ты для этого делаешь. Итоги деяний Пака и Гречкина таковы: женщина с грудным ребенком на руках исколесила впустую на автобусах и попутных машинах свыше двух тысяч километров. Лето сменила осень, потом пришла зима, девочка за это время стала втрое старше. И неизвестно, сколько бы нее это длилось, если бы на защиту женщины решительно не встала областная прокуратура.

Первым делом прокуратура запросила управление «Каздорстрой» и обком профсоюза, что известно им об обстоятельствах гибели Эйберса. Выяснилось, что никто ничего вообще не слышал об этом случае. А ведь руководители ДСУ обязаны были в тот же день сообщить о ЧП!

Против Пака и Гречкина было возбуждено уголовное дело по статье 145 УК Казахской ССР.

«Бездействие власти, то есть невыполнение должностным лицом служебных обязанностей,– говорится в статье,–причинившее существенный вред государству или общественным интересам, либо правам и охраняемым законом интересам граждан, а равно халатное отношение к службе, то есть неправильное или несноевременное исполнение служебных обязанностей, вследствие небрежности, недобросовестности или легкомысленного отношения к требованиям службы, повлекшее такие же последствия,– наказываются исправительными работами на срок до одного года или лишением свободы на срок до трех лет».

ДСУ залихорадило. Пак написал объяснение: «26 августа на погрузку камышитовых матов были посланы рабочие Котов В. Г. и Эйберс А. П. Закончив работу, вечером, доехав до поселка Или, выпили вдвоем пол-литра. Котов поехал сопровождать груз до центральной усадьбы ДСУ-49, а тот бросил груз...» Пересев на попутную машину, как пишет Пак, пьяный Эйберс «выпал из кузова». И далее: «Он несколько раз выходил на строительство жилых домов в пьяном виде. Неоднократное мое предупреждение не воздействовало на него, вследствие чего произошел несчастный случай...»

То же самое, почти слово в слово, написал и Гречкин. Грузчик Котов и тракторист Маковский подтвердили на следствии: да, Эйберс пил, причем был инициатором выпивки – сам бегал в магазин за водкой.

Но вот странно – медицинская экспертиза установила: Эйберс был трезв. То же самое показали и водитель попутного грузовика, на который пересел рабочий, и шофер встречной машины – виновник аварии. Следователь прокуратуры Н. Мысекеев выяснил, что на погрузку ездил еще и четвертый человек – тракторист Волков, которого никто в объяснениях не упоминал.

Никто не пил,– сказал Волков на следствии. – И разговора об этом не заводили. Кстати, возвращались мы поздно вечером, все магазины были давно закрыты. По дороге Эйберс сказал, что у него очень болит спина, ехать на тракторе еще долго, а ему на работу завтра с утра. Он попросил разрешения пересесть на попутную. Маконский, его тракторист, с удовольствием отпустил, потому что вдвоем в маленькой кабине сидеть тесно. Я и Федоров тем более не возражали...

– Подождите,– перебил следователь,– какой Федоров? С вами же ездил Котов?

– Котова с нами не было. Ездил Федоров..

Что такое, в чем же дело? Оказывается, как-то вечером к грузчику Котову пришли домой прораб Хильченко и мастер Душник. Котов удивился гостям, ибо никогда прежде начальство вниманием его не баловало. Гости справились у хозяина о здоровье, поинтересовались житьем-бытьем. Хильченко сказал, что, пожалуй, они смогут дать Котову новую квартиру – благоустроенную, и неподалеку от места работы...

Котов ушам не верил: чем обязан? «Скажи прокуратуре,– попросил прораб,– что именно ты ездил тогда на погрузку матов. Ты, а не Федоров... Дело давнее, сейчас этого уже и не помнит никто. И скажи, что Эйберс был пьян... Ты с ним пил, понимаешь?»

Тут же, под диктовку, Котов написал для прокуратуры объяснение. Прораб подмигнул мастеру, тот вынул из кармана бутылку «московской», и они обмыли соглашение.

После этого Душник съездил к Маковскому.

Когда все стало вставать на свои места, выяснилось, что и на работе-то никто никогда Эйберса пьяным не видел, кроме... руководителей ДСУ.

– У нас это где-то как-то зафиксировано? – спросил следователь у Пака.

– Нет... – ответил Пак.

– Меры принимали?

– Нет...– (Вконец растерянный руководитель хозяйства написал потом объяснение: «Случаи выпивки часто встречаются с работниками, и если всем им применять строгие меры, то они либо разбегутся, либо в выпившем состоянии могут нагрубить или вступать в пререкания»).

Последнюю ясность внес в эту историю старший инженер по охране труда и технике безопасности управления «Каздорстрой» В. Гичко: «Грузчики ездили на камышитовый завод почти за сто километров, руководство ДСУ обязано было доставить их на транспорте к месту погрузки и обратно. Ехать же в одноместной кабине трактора вдвоем с трактористом было грубым нарушением правил техники безопасности».

Вывод: несчастный случай связан с производством.

Нелишне еще раз сказать доброе слово о работниках областной прокуратуры – органа, стоящего на страже законности и порядка. Без сомнения, хлопоты Анны не были бы так тягуче длинны, если бы она догадалась обратиться в областную прокуратуру раньше. Статья 145 УК Казахской ССР, так же как и соответствующие статьи кодексов других союзных республик,– серьезная опора в борьбе с бюрократизмом. И областной прокурор Е. Есбулатов, и его заместитель В. Кругоной, и начальник следственного отдела У. Буранбаев, все, кто прямо или косвенно столкнулся с этим случаем, были едины во мнении – да, это тот случай, когда надо привлекать виновных к уголовной ответственности.

Дальше был суд.

– Знакомо ли вам,– спросил председательствующий А. Матмурадов у Пака,– «Положение о расследовании и учете несчастных случаев на производстве»?

– Положение мне знакомо,– ответил Пак.

– Почему нарушили его пункты?

– Я про них забыл...

– Вы должны были, согласно Положению, в течение 24 часов расследовать обстоятельства несчастного случая на месте.

– Я забыл посмотреть этот пункт.

– Почему не сообщили обо всем «Каздорстрою», согласно пункту 23?

– Пункт 23 я не читал.

– Почему даже в декабре не составили акт?

– Я не знал, как составлять.

– Знаете ли вы Указ Президиума Верховного Совета СССР от 12 апреля 1968 года «О порядке рассмотрения предложений, заявлений и жалоб граждан»?

– Читал, но забыл.

– Напомню. У вас должен быть журнал приема устных жалоб и заявлений.

– Заводил тетрадь, но сейчас не знаю, где она. Доронгову я в эту тетрадь не заносил...

Что же решил суд? Учитывая ходатайство общего профсоюзного собрания, приговорить Пака и Гречкина к 1,5 годам лишения свободы условно с испытательным сроком, оставив их на свободе и передав на поруки коллективу.

На первый взгляд оба пункта известной формулы – зло наказано, добродетель торжествует – соблюдены. Но это только на первый и очень беглый взгляд. Если добро действительно восторжествовало, права Анны Доронговой защищены, то достаточно ли наказан порок?

Нелепая создается ситуация, когда руководителя отдают на поруки коллективу. Причем коллективу малоуправляемому – вспомним объяснительную записку Пака. Или вот, одно только из выступлений ходатаев на том самом профсоюзном собрании. Автогрейдерист М. Боклин: «Коллектив у нас сбродный, много пьяниц, но товарищ Пак... удовлетворяет запросы трудящихся. Я предлагаю... взять их на поруки».

Да и в любом коллективе – как можно вообще, в принципе руководить – проводить совещания, планерки, отдавать распоряжения, спрашивать за нерадивость, наказывать прогульщиков, как можно делать все это, находясь на поруках? Должен же был суд учитывать это.

Нелепо также устанавливать в данном случае испытательный срок для чуткости, внимания и сердечного отношения, нельзя втискивать в рамки времени то, что должно быть постоянным, неотъемлемым качеством руководителя. Суд должен был учесть и другое. Поведение Пака и Гречкина не есть дело случая, это не ошибка. Их действия были обдуманными, заданными, а цель – оправдаться, вернее выкрутиться.

Суд никак не наказал лжесвидетелей.

Суд не вынес также частного определения в адрес «Каздорстроя» и Министерства автомобильных дорог республики. Между тем и это требовалось сделать. Вот заключение старшего инженера по охране труда и технике безопасности управления «Каздорстроя» В. Гичко: «Состояние охраны труда в ДСУ-49 находится на низком уровне, техника безопасности тоже явно находится на низком уровне, многие производственные процессы производятся в необорудованных помещениях, а подчас под открытым небом». Технический инспектор областного комитета рабочих автотранспорта и железных дорог Ю. Соловьев, говоря о причине гибели Эйберса, заключил: низкая производственная дисциплина в ДСУ-49.

Случилось так, что вне зависимости от судебного следствия Министерство автомобильного транспорта республики провело плановую ревизию в ДСУ-49. Выяснилось, что Пак и Гречкин незаконно получали надбавку за сверхурочные работы, компенсации за отпуск, содержали рабочих на фиктивных должностях. Впору заводить новое дело...

Руководитель – это не только хороший специалист, рассуждать на эту тему нет нужды. Бюрократ не может быть руководителем, как нечистый на руку человек не может работать в торговле, как не может сидеть за рулем машины человек, не знающий правил уличного движения. Бюрократизм – это профессиональная непригодность быть руководителем.

После суда прошло более года, а люди, осужденные за бюрократизм, до сих пор руководят. Пак – главный инженер ДСУ-40, Гречкин – прораб в укрупненном ДСУ-5.

1971 г.

* * *

Первый заместитель министра автомобильных дорог Казахской ССР тов. Кусяпов сообщил редакции, что статья обсуждена на коллегии министерства. Коллегия освободила Пака Д. В. от занимаемой должности главного инженера ДСУ-40 и прораба ДСУ-5 Гречкина А. И. с использованием их на рядовой инженерной работе.

ЗАЩИЩАЯ ЧЕСТЬ МУНДИРА

Перед рассветом, когда весь мир праведно спит, Людмила Исонова сидит у окна и, прислушиваясь к шороху одиноких машин, с тревогой ждет мужа. «Что-то случилось»,– каждый раз думает она.

Однажды вот так вот, в ожидании, не выдержала и написала в газету. Поступок этот объяснила предельно просто:

– Побоялась остаться вдовой.

Сказала так, будто муж ее – сапер или летчик-испытатель, инспектор уголовного розыска или работник пожарной охраны. Между тем Анатолий Скобелев – рядовой водитель автобуса на Рядовом маршруте.

Многотиражная транспортная газета «За отличный рейс» письмо Неоновой опубликовала. В нем говорилось, что муж, молодой, здоровый парень, выбивается на работе из сил. Заканчивает смену глубокой ночью, после этого частенько остается в парке до утра ремонтировать автобус. Три года назад, пишет Исонова, Анатолий работал в другом парке, там все было иначе: любая поломка или неисправность – водители оставляют слесарю заявку, и к утру машина готова. Поменяв место жительства, он перешел сюда, в 11-й парк. Здесь тоже есть слесари, сварщики, кузовщики, но водители боятся, что ремонт сделают кое-как, да что ремонт – машину могут просто «растащить». Скобелев, муж Людмилы, около года назад получил новый автобус. Однажды пришли члены экипажа в парк и, к своему изумлению, обнаружили на своем новом автобусе старые фары. Зато «Жигули» одного из работников парка, долго стоявшие неподалеку с одной фарой, неожиданно обрели «зрение». Водители не смолчали, написали заявление. Уже в следующую смену новые фары автобуса оказались на месте. «Анатолий из зарплаты, так уж повелось, 15–20 рублей оставляет себе. Не для выпивки, он не пьет. Эти деньги предназначены... слесарям, за ремонт автобуса».

Прежде чем публиковать это письмо, редактор газеты В. Лившиц позвонил в парк, выяснил у начальника 2-й колонны В. Красикова, что за шофер Анатолий Скобелев, как работает.

– Хороший водитель, добросовестный. Стал победителем конкурса за безопасность движения,– ответил начальник колонны.

После появления в газете письма у руководителей московского 11-го парка было два выхода: либо признать выступление правильным и поблагодарить автора статьи, либо опровергнуть, если письмо не соответствовало действительности.

Никакого ответа – ни «да», ни «нет» – не последовало. Последовали иные события.

26 мая, когда была опубликована статья, Анатолий Скобелев болел. 29 мая он пришел в парк получить аванс и отпускные. Кассир деньги не дала: «Пока не сходите к товарищу Крючкову, не получите».

Заместитель начальника парка встретил водителя упреками:

– Опозорил парк! Опозорил коллектив!

– Вы бы с женой поговорили,– не очень уверенно предложил водитель,– она – автор.

– Жене ответишь сам. Через газету... Никаких денег слесари у нас за ремонт не берут... Ты понял? Никаким ремонтом не занимаешься, ночуешь тут по собственной инициативе. Кстати, мы уже провели собрание слесарей... они о тебе нелестно отзываются. Даю на размышление десять минут.

Скобелев вышел из кабинета, увидел во дворе товарищей. Ты что, возмутились они, какое может быть «опровержение»! Конечно, Анатолий и не собирался писать никаких подметных опровержений, эти минуты помогли ему в другом – он, тихий, бессловесный парень, безотказный работник, ощутил поддержку товарищей.

«Регламент» истек, водитель вернулся и сказал, что предложение не принимает. «Что ж,– ответил Крючков,– тебе работать». Правда, деньги выдать разрешил.

Через день – Скобелев был уже в отпуске – к нему на дом приехал начальник колонны В. Красиков. Дома водителя не застал. Вернувшийся час спустя Анатолий узнал, что его разыскивает руководство, приказано срочно связаться. Заволновался, из ближайшего телефона-автомата позвонил.

– Послушай,– без всяких предисловий спросил его начальник колонны,– а жена ли она тебе?

– Как это? – не понял Скобелев.

– А так это. Странно что-то, ты – Скобелев, а она – Исонова?..

Анатолий возмущаться не умеет, предложил растерянно:

– Могу свидетельство о браке привезти.

На 7 июня назначили собрание для обсуждения статьи в газете. Скобелева пригласили, но предупредили: «Приходи один». 6 июня на предприятие отправилась Исонова – просить разрешения быть на собрании. Рядом с автопарком, от забора в десяти шагах, увидела, как среди бела дня рабочие группами по двое-трое пьют на пеньках водку. Подошла к двоим, представилась: «Я – депутат районного Совета...» Один из них наполнил стакан и уважительно протянул ей: «Прошу. .»

На территории она нигде никакого объявления не увидела. «А зачем? Это рабочее собрание колонны, а не парка»,– объяснил Красиков. «Но ведь я писала не о колонне, а о парке». «Ну, если так хотите...» На выходе она зашла в магазин рядом и строго запретила продавцам продавать спиртное рабочим в халатах и спецодежде.

На другой день, перед собранием, увидела, как подросток снял у дверей магазина халат и бросил его на деревянные ящики. Вышел он с бутылками водки и портвейна. Исонова взяла его за руку и с ним вместе оказалась в агрегатно-механическом цехе парка. Выяснилось, что мальчик – ученик 9-го класса, еще не получил даже паспорт, занимается в учебно-производственном комбинате, очень любит автодело и поэтому практику проходит в парке. Здесь он всего второй день. Кто послал его в магазин, сказать отказался наотрез.

Мастер цеха Иван Павлович Шалыгин с бутылками в руках шел мимо рабочих: «Это что же, путевка в жизнь?! Ты послал? Ты? – спрашивал он. Все молчали.– У вас же дома свои такие растут. Своего бы послали? Сейчас собрание будет по поводу статьи в газете, меня просили выступить. Что я теперь скажу?»

Бутылки Иван Павлович разбил, на собрание не пошел.

Оно меж тем прошло гладко, выступавшие говорили, что Исонова и Скобелев очернили коллектив. Поднялся водитель Савельев. Заявил, что может назвать фамилии тех, кто берет деньги за ремонт. Но тут председатель поспешил дать заключительное слово главному инженеру парка Ю. Туринову. Цитирую по протоколу: «Да, у нас не все еще благополучно, еще имеются недостатки... Среди коллектива есть еще недобросовестные, которые занимаются поборничеством, и вот с этим надо бороться. А вы, т. Исонова, опозорили весь коллектив... И то, что вы наш коллектив опозорили, пусть будет на вашей совести!»

Значит, недостатки, позорные недостатки, есть, но тот, кто о них сказал вслух, «опозорил коллектив».

Прописная, расхожая тема защиты мундира, о которой уже столько писано, здесь несколько выходит за обычные, традиционные рамки. Дело в том, что на защиту парка встали не только те, кто обычно делает это «по долгу службы»,– руководители предприятия. Некоторые рядовые его работники совершенно искренне считают, что газете незачем было выступать против беспорядков, поскольку они – частные. Да ведь они всегда – частные, конечно – частные. Я не знаю ни одного предприятия или учреждения, где бы пьянствовали, брали взятки и т. п. все до одного. Таких учреждений нет. Обидеться-то надо было не на Исонову и газету, а на тех, кто действительно позорит коллектив. И защищать парк надо бы не от автора критического письма в газету, а от своих нерадивых работников.

Обиделся на Исонову даже Иван Павлович Шалыгин, работник и человек честный: «Весь коллектив запятнан». Как же можно было, Иван Павлович, не заметить тех строк, которыми статья Неоновой заканчивается: «Я знаю, что в 11-м парке большинство прекрасных работников, людей, поистине влюбленных в свое дело, принципиальных, не мирящихся с недостатками. И надеюсь, что с их помощью, с помощью общественности предприятия, в котором работает мой муж Анатолий Скобелев, будет наведен порядок там, где его пока нет».

..Неоновой на собрании выступить не дали. Когда она встала и попросила слова, первые дна ряда, где сидело руководство, дружно поднялись и пошли к выходу.

Исонова направилась к начальнику парка В. Салтыкову.

– Что вы здесь делаете у нас? – спросил он.– Нам неинтересно вас слушать, потому и не дали вам слово. Мне некогда, покиньте кабинет.

– Но я – депутат, и вопрос я подняла далеко не личный, не семейный.

– Хватит,– сказал Салтыков,– мы вас наслушались, начитались.– И показал рукой на дверь.

Весь разговор происходил стоя.

Не мешало бы руководителю предприятия знать положения Закона СССР о статусе народных депутатов. Хотя бы вот это: «Лица, препятствующие депутату в осуществлении его полномочий или посягающие на честь и достоинство депутата как представителя государственной вмети, несут ответственность в соответствии с законом».

Вячеслав Владимирович Салтыков рассказывал мне о том, что у парка прекрасные производственные площади, великолепная техническая оснащенность. Линия диагностики, стенд для испытания двигателей Экскурсии к ним в парк идут одна за другой. Но мне хотелось говорить конкретно о конкретных фактах.

– Скажите,– говорил я начальнику парка,– вас, как руководителя, что больше интересует: степень родства Исононой и Скобелева или справедливость критики?

– Ну что вы, конечно, дело прежде всего! Но... ведь действительно странно, а? Он – Скобелев, а она почему-то Исонова.

Салтыков полез в ящик стола, достал какие-то бумаги.

– Вот, полюбуйтесь. Вот на кого опирается Исонова. Они вроде как подтверждают факты. За нее то есть. А у самих – нарушения...

Начальник парка сделал паузу, открыл ящик и достал еще документы:

– А вот вам и Скобелев... Тоже, я вам скажу, не без греха. Нарушения – видите, опоздания на линии, плохой уход за автобусом. Нет, я знаю, хвалят его, а все-таки...

– Все-таки,– говорю,– вы бы, Вячеслав Владимирович, ответ-то редакции направили бы конкретный, по фактам. Времени-то прошло сколько!

– А мы отправили...

Через два дня после нашего разговора ответ в редакцию пришел. Странный, надо сказать, ответ. Газета писала о поборах в парке, а в ответ: «В нашем парке построена линия диагностики». Газета рассказывала, как водители стерегут свои машины, чтобы их не «растащили» по деталям. А в ответе: «Для улучшения обслуживания автобусов внедрены безмоторная установка для про верки карбюраторов и стенды для испытания коробок передач и двигателей». Самое главное – отдельным абзацем: «За период работы в парке водитель Скобелев имел нарушения трудовой и линейной дисциплины, а также систематические повышенные разрывы между привезенной выручкой и оторванными билетами».

Был хорошим, стал вдруг посредственным – и, наконец, подозрение в нечистоплотности.

– Как же так, Владимир Иванович,– спросил я начальника колонны,– ведь вы, непосредственный начальник Скобелева, хвалили его редактору газеты? Назвали победителем конкурса за безопасность движения?

– Это я так... только по телефону сказал. А потом еще раз в список посмотрел – нет его среди победителей.

Случилось, однако, так, что в момент нашего разговора в диспетчерской не догадались (или не успели?) снять старый красочный плакат, где были обозначены победители соцсоревнования и победители конкурса-соревнования за безопасность движения. Черным по белому стояла фамилия Скобелева. Плакат этот я увидел. Позвонил Красикову.

Пауза была долгой.

«Где он висел?» – дважды переспросил начальник колонны. «В диспетчерской».– «В какой... диспетчерской?» – «Да в диспетчерской же».– «Та-ак».

На другой день уже он звонил мне:

– Я опять посмотрел списки. Действительно, он есть там. Победитель. И мы его обязательно наградим. Он работник-то действительно добросовестный...

Вспоминая ответ «треугольника» во главе с Салтыковым, я думал о том, насколько простой официальный документ может характеризовать его составителей.

Но как же факты, факты-то подтвердились? Признаться, претрудным это оказалось делом – добывать факты. «Какое воровство авточастей, что вы?» – говорит Крючков. Рассказываю, как, например, у того же Скобелева с напарником на рабочем ящике перепилили замок и украли зеркала, ключи.

– Но ведь мы с этим боремся.

– Например.

– Например, когда из кассовых аппаратов деньги берут, мы в милицию сообщаем. А они нам дело на товарищеский суд возвращают: меньше десяти рублей, поэтому.

– Так у вас, значит, в парке еще и кассы взламывают?..

Спохватился Крючков, молчит.

По путевым листам получается, что не так уж много Скобелев и перерабатывает, ремонта у него мало. «У нас есть книга учета механического состояния,– говорит начальник парка.– Вот она, пожалуйста».

Что – книга, предоставим слово водителям.

Александр Кондратов: «Я заявку в книгу дал, составили акт. Потом бегаю за слесарями, ищу. «У нас,– говорят,– еще другие машины». Я – к Сахарову, мастеру заявочного ремонта. Тот привел слесарей. Потом ушел – и слесаря разбежались. Я – к Александрову, начальнику колонны. Александров стоял – они работали, Александров ушел – слесаря разбежались. «У нас другие машины!» Я – к Крючкову...»

Андрей Сорокатый: «У меня был большой износ резины передних колес. Написал заявку, сделали ремонт. Два круга дал – начинает водить, смотрю – тяп-ляп сделали... Слесари, знаете, иногда и не просят, сами даем. Нам ведь деньги идут, когда колеса крутятся. Или сами возимся, ремонтируем».

Водитель В. Цветков написал письмо в ту же газету «За отличный рейс»: «С 5 по 9 февраля мой автобус находился в ожидании ремонта. 9-го я наконец загнал машину в ремонтную зону. А 12-го, придя на работу, обнаружил, что в автобусе сняты: насос гидроусилителя руля, регулятор давления воздуха, карбюратор, ремни вентилятора, шкив воздушного насоса... Я заболел, а через 6 дней после выхода на работу увидел, что к ремонту так и не приступали, а с автобуса за это время сняли еще регулятор уровня пола, теплообменник, педали акселератора и тормоза, стеклоподъемник и кран открывания дверей... Начальник колонны сказал мне, чтобы я комплектовал автобус для отправки в капитальный ремонт, то есть добывал и ставил на место то, что было снято (украдено). А за это время до комплектовки были сняты еще поручни, приборы, частично электропроводка... Скомплектован двигатель, я заболел, так как работал на морозе (в ремонтной зоне место не дали) без теплой спецодежды. 10 апреля я вышел на работу после болезни и обнаружил, что то, что мной с таким трудом было собрано, снова разграблено... Мне раньше намекали кузовщики, что если я буду платить им наличными, то машина быстро будет восстановлена, а если нет, то она простоит в ремонтной зоне не меньше двух месяцев... В итоге я подал заявление на увольнение».

Конечно, Вячеслав Владимирович Салтыков и против Кондратова, и Сорокатого, и Цветкова может найти какие-то улики. Но надо ли? Тем более что совсем недавно газета «За отличный рейс» получила письмо, которое подписали более двадцати водителей: «Статью считаем правильной и своевременной. Все изложенные недостатки действительно существуют, но так как в парке зажимается всякая критика, мы просто считаем нецелесообразным обращаться к руководству Гуменников, Нивертдинов, Демиденко» и т. д.

Сколько мы ни говорили, ни один сигнал, ни один факт врасплох начальника парка не застал, на любой вопрос ответ был готов тотчас.

– Сесть депутату не предложил? Так я ж и сам стоял. Если б я сидел, а она стояла...

– Мальчишку за водкой посылали? Так это ж, кажется, не наши послали, там у нас по договору работают... Они.

Вот и еще, говорю, одна газета вас пропечатала – «Московская правда» от 18 мая. На странице социалистического соревнования внизу отстающие предприятия указаны, среди транспортных одно, худшее, указали – ваше.

– Ну и что с того? А до этого последним был 10-й парк, а не мы...

В 11-й автобусный парк два входа. Один – главный, через который идут и въезжают официальные гости, многочисленные делегации. Здесь сразу можно увидеть и просторные производственные площади, и линию диагностики, новенькие, с иголочки «мерседесы» и «Икарусы».

А есть второй вход – с тыла. Ориентир – магазин № 53 Ленинградского райпищеторга: барачного типа здание с пристройкой для винно-водочного отдела. Отсюда в парк пройти совсем просто. Из магазина один за другим выходят люди в рабочей Одежде, за любым – пристраивайся и иди. Дорога ведет через березовый прекрасный лесок, мимо детских качалок и грибков, здесь как раз, в десяти шагах от автопаркового забора из железных прутьев, рассаживаются любители выпить.

Из парка-то все видно, но они не стесняются. Привыкли. Посидели – и на работу. Тут сразу два входа – два огромных провала в заборе, можно, не сгибаясь, сразу по двое-трое проходить.

Я думал, после нашумевшего письма в газету, после истории с мальчишкой заварят дыры. Нет.

Прошел и я тем ходом. Встретил троих. Представился. «Ну и что?» – ответил самый здоровый и самый пьяный.

– А этот здоровый, пьяница,– не наш,– говорил потом начальник парка.– Это Михаил Смоляной. Он уже два дня как уволился.

На том расстались.

Никак не захотели признать очевидных истин руководители парка. В заботах о том, чтобы на данный момент, на сию секунду выглядеть хорошо, предпочли не искоренять недостатки, а скрывать их, то есть загонять болезнь внутрь. Отписываясь, отговариваясь, занимаясь видимостью дела, сами себе создали трудности и приумножили их.

Не в этом ли причина того, что предназначенный быть «показательным» парк, действительно имеющий прекрасную производственную основу, прекрасно технически оснащенный, является одним из отстающих в управлении пассажирского транспорта.

1979 г.

ОРДЕР НА КВАРТИРУ

Молодая женщина, приехавшая в «Известия» из Киевского института «Гипрохиммаш», оказалась настойчивой – жалобу ее никуда пересылать не нужно, звонить тоже бесполезно, только ехать, причем срочно: сегодня-завтра. Женщина просила не за себя.

Суть истории такова. В «Гипрохиммаш» пришли в свое время четыре молодых специалиста: Светлана Ситникова – в 1970 году, через год – Любовь Бурба и Надежда Шиманская, и в 1973 году – Ирина Тихая. В 1974 году был сдан в эксплуатацию 108-квартирный дом гостиничного типа. Все четверо снимали углы и надеялись, согласно очередности, получить квартиры. Однако руководство института решило заселить дом семейными молодыми специалистами, а девушкам предложили подождать. Их отправили на верхние этажи нового дома, там было устроено общежитие – по трое в 12-метровых комнатах.

В январе 1979 года институт закончил строительство второго такого же дома. Очередь была уже сравнительно невелика, все четверо находились в самом начале списка. Но дирекция института снова решила заселить дом семейными.

Заметив, что «Правда Укрины» время от времени публикует юридические консультации, Ситникова и Шиманская обратились в газету за разъяснением – каковы преимущества семейных при распределении квартир?

Редакция переправила письмо в горком профсоюза рабочих тяжелого машиностроения. Оттуда и пришел ответ. В нем говорилось о трудностях с жильем. Содержался призыв «к гуманности» и даже к совести молодых специалистов. Ситникову упрекали за то, что состояла в ЖСК. (Был такой момент. Потом мама ее ушла на пенсию, и Светлана из кооператива выбыла. Кстати, многие вышли из ЖСК и получили квартиры в новом институтском доме.) И в заключение авторов письма ставят на место: «На поставленный Вами перед редакцией газеты вопрос Вы могли бы получить исчерпывающий ответ в Вашем местном комитете».

Кто же рассматривал просьбу Ситниковой и Шиманской, кто писал ответ, столь странный по тональности и с ошибками по существу? Авторы ответа пишут откровенно: «Ваше письмо в редакцию было рассмотрено представителем горкома профсоюза совместно с администрацией, местным комитетом Вашего института, в присутствии председателя жилищно-бытовой комиссии».

То есть устами горкома профсоюза отповедь дал тот самый местком «Гипрохиммаша», по вине которого все началось. Невинная по сути просьба, вернувшись на круги своя, была расценена как жалоба, критика местных институтских порядков. Жаловаться? Да еще в газету? После этого развернулись события, за которыми следил уже весь «Гипрохиммаш».

...Женщина, сидевшая передо мной, тем четверым не подруга. Никто из них даже не знал, что она отправилась в Москву «искать правду».

– Это не только им, четверым, это всему институту нужно,– говорила женщина.– Это и мне лично нужно.

Итак, люди обратились за консультацией в газету – обычное, рядовое, можно сказать, дело.

После этого Светлану Ситникову вызвал заместитель директора института Ф. Крижановский. Вопрос был поставлен прямо: «Зачем вы писали в газету?» Затем ее пригласили на заседание местного комитета, председатель которого В. Лабазов повторил вопрос дословно.

– Мне и сейчас непонятно,– объяснила Ситникова,– почему женатые, но без детей, молодые специалисты, работающие у нас меньше года, получают квартиры. Я работаю девять лет. Почему, если у меня не устроена личная жизнь, я должна оставаться без квартиры?

– Вы, наверное, думаете,– ответил Н. Третиниченко, член месткома, занимающийся как раз жилищными вопросами,– что если вы получите квартиру, то сразу выйдете замуж?

Комсомолка Надежда Шиманская в эти же дни сдавала «Комсомольский зачет» – экзамен серьезный, подводились итоги полугодовой работы. Ее, конечно, спросили о том, как она применяет НОТ на рабочем месте. Но это был третий вопрос. Спросили ее и о международном положении в Юго-Восточной Азии. Но это был второй вопрос. А первый был: «Зачем вы написали письмо в газету?»

Шиманская так растерялась, что не помнит, о чем говорила дальше; как сказали ей потом товарищи, она назвала Кампучию Камбоджей.

Ее также вызывали к себе заместитель директора и председатель месткома.

Тут как раз ей понадобилась характеристика в институт, она защищала дипломный проект. (Шиманская пришла в «Гипрохиммаш» после техникума и теперь заочно заканчивала институт.)

– А зачем тебе характеристика? – спросил подозрительно председатель месткома. Поколебавшись, подписал.

Секретарь парторганизации Н. Мясников характеристику подсократил, перепечатал, снова подсократил, потом подписал.

У директора института Н. Борисова характеристика лежала неделю, вторую... Так и не подписав, он вернул ее в отдел кадров, оттуда документ попал к А. Беляеву, начальнику отдела, в котором работала Шиманская. «Зря ты в эту историю влипла»,– сказал расстроенный начальник отдела. «Да в чем дело-то? Я – читательница, обратилась в нашу с вами советскую газету...»

В свое время именно Беляев принимал Шиманскую в «Гипрохиммаш», ценил ее как работника и, вероятно, чувствовал личную ответственность за случившееся.

– Любое обращение в прессу – это тень на коллектив,– объяснил он.– Вот что... у директора сегодня приемный день – пойди. Повинись. Скажи... тебя подговорили. Ситникова подговорила. Сейчас-то все равно квартиру не получишь, но, может, хоть весной...

Ирина Тихая никуда никаких писем не писала, она просто отправилась в городской совет профсоюзов. Ее принял и внимательно выслушал молодой работник горсовпрофа П. Богатырь. «Вам отказали в квартире незаконно,– объяснил он,– постараемся помочь».

Тихую также вызывали потом к себе заместитель директора и председатель месткома института.

В те же дни в связи с переходом на новую систему оплаты труда руководитель группы, в которой работает Тихая, подал начальнику отдела рапорт на повышение зарплаты своим сотрудникам. Всем, кто числился в списке, зарплату повысили... кроме Тихой.

Но, может быть, она работает неважно? Отнюдь. Не только в группе, но и в отделе, и даже в институте – из лучших. Ударница коммунистического труда, имеет грамоту за высокие показатели в соцсоревновании и активное участие в общественной жизни. Неоднократно выдвигалась на Доску почета института, а с Доски почета отдела ее фотография вообще не сходила.

И наконец, Любовь Бурба. У нее отношения с руководством института не сложились с самого начала. Она пришла в «Гипрохиммаш» со справкой на льготное получение жилья по состоянию здоровья. После неоднократных ее обращений и заявлений институт выделил в общежитии двенадцатиметровую комнату и счел дело сделанным. Меж тем общежитие – не квартира. Приехала мама – переночевать не разрешают, приехал брат – снова неприятности. Дважды к ней пытались подселить соседей, с трудом отбилась, комендант, сославшись на Крижанонского, предупредил: «Будете возражать – могут возникнуть осложнения при распределении квартир».

На работе Бурба показала себя с самой хорошей стороны, и несколько лет назад руководство отдела рекомендовало присвоить ей знание ударника коммунистического труда. Дирекция института ходатайство отклонила. Бурба продолжала прекрасно работать. Год спустя – новая рекомендация отдела, и снова дирекция отклоняет. Только с третьего «захода» ей присваивается высокое звание. (Ее фотография и сейчас на Доске почета отдела.)

Наконец, на всех четверых обрушилась зловещая сплетня – эта четверка отказалась и других агитировала... не голосовать на выборах. С ними беседовали, их разбирали на открытом партийном собрании института. По личному распоряжению Н. Мясникова проверили (!), оказалось, все четверо проголосовали утром одними из первых. Еще выяснилось, что трое из четверых несколько созывов были агитаторами на участках, а Шиманская и нынче была агитатором.

На кого бросили тень, кого проверяли?!

Об Ирине Тихой и Любови Бурбе мы уже рассказали.

Ситникова. Имеет четыре почетные грамоты за высокие производственные показатели в социалистическом соревновании и активную общественную работу, еще одну – как победитель конкурса на звание «Лучший молодой проектировщик», еще одну – за активное участие в охране общественного порядка... (Читаем пункт 25 постановления № 170 Киевского горисполкома и Киевского областного совета профсоюзов: «При предоставлении жилой площади по месту работы преимуществом пользуются передовики и новаторы производства. Такое же преимущество... предоставляется лучшим народным дружинникам...») Кроме шести грамот у Ситниковой знак «Победитель социалистического соревнования», ее фотография – на Доске почета отдела и института.

Шиманская. Награждена знаком «Победитель социалистического соревнования», член комсомольского прожектора, агитатор.

Все четверо – ударники коммунистического труда.

Усталые, издерганные Ситникова и Шиманская пришли в горсонпроф, теперь уже с жалобой. Они попали на прием к тому самому П. Богатырю, у которого недавно была и Тихая.

Богатырь пригласил к себе Крижановского, Лабазова и Третиниченко. Разговор длился около трех часов. Все трое говорили о том, какую заботу они проявляют о людях. Богатырь же указывал на нарушения законности в распределении жилья: «Выполняйте закон, и в этом будет лучшая забота о людях». Ссылаясь на постановление Совета Министров УССР и республиканского совета профсоюзов от 20 декабря 1974 года, он вновь и вновь разъяснял: «Первоочередным правом на жилье пользуются лишь те, кто имеет не менее трех детей. В вашем же списке сплошь и рядом бездетные, некоторые пришли к вам полгода – год назад».

Руководители института вынуждены были пересмотреть очередность. В новый список внесли не только этих четверых, но и еще 18 «одиночек», пришедших недавно.

В большом 108-квартирном доме двенадцать квартир – на первом этаже, из них четыре были не только наименьшими, но и наихудшими: окна их упирались в глухую бетонную стену.

Эти четыре мрачные комнатки и отдали Ситниковой, Шиманской, Тихой и Бурбе.

Юридически руководители «Гипрохиммаша» выполнили наконец свои обязательства перед ними как молодыми специалистами (а они за это время стали уже кадровыми работниками). А фактически – наказали. На виду всего института, в назидание другим дирекция наглядно продемонстрировала свою конечную волю и власть, показала всем бессмысленность любой критики в свой адрес: куда бы и к кому бы вы ни обращались, а в своем институте хозяева – мы. Более всего руководителей устраивало то, что они сумели остаться, как им казалось, в рамках закона.

Вероятно, они забыли, что закон предусматривает не только право на жилье, но и на справедливое распределение жилья. Когда девушки попытались объясниться, им ответил Беляев:

– Вы чего добиваетесь, жилья или справедливости?

Странный это был разговор. Крижанонский, Лабазов, Третиниченко и Тхорик (член месткома) уверяли: напрасно девушки жаловались, мы и без вмешательства профсоюзов собирались дать им квартиры (?). А список, в который они не попали, был просто предварительным.

Я попросил показать выписку из протокола заседания месткома от 24 января 1979 года. На повестке дня: рассмотрение заявлений сотрудниц т. Ситниковой С. И. и т. Шиманской Н. Н. о предоставлении им квартир... Выступали – Третиниченко: «Жилищная комиссия рассматривала ваши кандидатуры, но сегодня поселить в этот дом не представляется возможности». Крижановский: «Сегодня не представляется такой возможности...» Постановление: в просьбе отказать. Это записано в пункту «а».

А чтобы оградить себя впредь от подобных жилищных посягательств, вписали в постановление и пункт «б»: «Обратить внимание на недостаточный уровень разъяснительной работы по жилищным вопросам».

Мы с Богатырем показываем эту выписку, зачитываем вслух.

– Да мало ли чего там понаписано,– отмахивается Третиниченко.– Написать можно все...

В ответ на жалобу Бурбы, Ситниковой, Шиманской и Тихой райисполком предписал институту задержать выдачу ордеров до окончания работы специальной комиссии исполкома райсовета. Комиссия еще продолжала работу, а ордера уже спешно выдавались. Почему?

– Нет, не было этого.

Называем фамилии, имена.

– Да,– вспоминает Тхорик,– мы выдавали ордера тем, кто уезжал в командировку.

Выбираем наугад людей, получивших ордера,– одного, другого, третьего... Ни один в командировку не уезжал.

На таком уровне защищали свои позиции руководители «Гипрохиммаша». По ходу разговора мне пришлось дважды выходить в отдел, где работает Тихая, чтобы уточнить кое-какие детали. Оба раза меня окружала толпа, у всех были жалобы, недовольства по поводу распределения жилья. Несколько человек зашли вместе со мной к Крижановскому (но многие не решились, сознались честно: вы уедете, а начальство останется, нам здесь работать).

А. Постемский. В прошлом году после окончания института некоторое время был на военных сборах, соответственно попозже пришел в «Гипрохиммаш». 2 октября сдал документы для того, чтобы встать на квартирный учет. Вместе с ним сдавал документы Л. Ниченик. Заявления их до сих пор (!) не рассмотрены.

– Райисполком принимает документы раз в полгода...– объясняет Крижановский.

– Неправда,– сказал Богатырь.– Райисполком ведет прием документов каждую среду, а ставит на учет каждый месяц. По вашей вине молодые специалисты потеряли практически целый год.

М. Моисеев. У него родился ребенок, а в документах на квартиру это не отражено.

М. Таран. Подала документы для постановки на квартирный учет в 1974 году, рассмотрели только... в 1976-м.

Т. Дубровская. Ордер был выписан сначала на квартиру № 32 (16,5 м^2), ей предложили затем 75-ю квартиру (12 м^2). Она согласилась, пришла за ордером, а там стоит 24-я квартира, еще хуже той, на которую уговорили. Татьяна Викторовна сидит, на глазах слезы. У нее совсем скоро должен родиться ребенок.

– Хамство какое-то,– плачет она,– хоть бы вызвали, предупредили.

Тхорик внимательно смотрит на нее. Неожиданно:

– А мы вас приглашали, вас не было на работе.

– Работала.

– Но вы же в декретном отпуске.

– Со вчерашнего дня...

Разговор зашел о гласности. Работники института отправлялись на расширенное заседание месткома и не знали, кому что предназначено, одни шли с надеждой на квартиру и получали отказ (без всяких объяснений), другие, было и такое, приходили без всяких надежд и вдруг оказывались счастливчиками.

Петр Петрович Богатырь объяснял:

– Вам надо вывесить на стене два списка: один – общий список очередников, другой – тех, кто пользуется льготами. И всякие изменения, речь идет о гласности, вносить в эти списки для всеобщего обозрения.

– Зачем? – возражали представители института. – Льготники и так друг друга знают... Нет такого закона, чтоб два списка...

Хоть бы в чем-то признали вину! Богатырь показал пункт 15 Положения о порядке предоставления жилой площади в УССР: «.. Из числа граждан, состоящих в очереди для получения жилой площади, составляются отдельные списки лиц, которым жилая площадь предоставляется в первоочередном порядке».

Отсутствие гласности и полная неразбериха в распределении жилья настолько были связаны друг с другом, что даже трудно установить, что из них – причина, а что – следствие. С одной стороны, при подобной неразберихе ни о какой гласности не могло быть и речи, с другой – отсутствие гласности порождало бесконтрольность и беспорядок.

Как ни странно, более всего я опасался, что трудно будет доказать самое очевидное: то, что четырех молодых женщин именно наказали квартирами. В кабинете Крижановского, собственно, таков и был ответ: кто-то же должен жить в этих четырех худших квартирах, выпало – им.

Но все оказалось гораздо проще. С высоты своей силы и власти директор института Н. Борисов позволил себе откровенность, на которую не решились его помощники.

Разговор происходил в кабинете секретаря Печерского райкома партии К. Паникерского. Присутствовали руководители райисполкома, «Гипрохиммаша» (я пришел раньше других и в подробностях рассказал Паникерскому все; впрочем, как потом, позже, выяснилось, он и без того был в курсе дела, все жалобы, теперь уже достаточно многочисленные, осели здесь, у него, кроме того, все четверо были у Паникерского на приеме).

Директор Н. Борисов кратко доложил об успехах в работе предприятия, о международных связях (об успешной поездке Н. Мясникова за границу), о том, что с жильем в институте дела обстоят в общем и целом неплохо (и это правда), что вот опять сдают новый дом.

Директор говорил с достоинством – медленно, с расстановкой, очень тихо, понимая, что как бы тихо он ни говорил, его все равно услышат:

– У людей сегодня праздник, они получают ордера. Правда...– он, не поворачивая головы в нашу с Богатырем сторону, скосил глаза,– некоторые товарищи тут пытаются испортить нам этот праздник.

– Почему в самых плохих условиях,– спросил я,– оказались именно эти четверо – лучшие работники, ударники коммунистического труда?

– Да что вы все – ударники, ударники,– досадливо перебил директор.– Какие они там ударники...

– Вы что же, звания просто так раздаете?

Борисов помолчал и неожиданно жестко сказал:

– Жаловались больше всех – вот и получили!

Возникла неловкая пауза, из которой надо было как-то выходить. К. Паникарский спросил:

– А кто там у них зачинщик этой групповщины? – И, взяв бумаги, стал листать.– Так, Бурба... Одна жалоба, другая... Да я бы, честно говоря, и сам ей квартиру не дал. Вы ж смотрите: столько жалоб – и, наверное, в рабочее время ведь писала. Не дал бы, нет.

– Совершенно верно, Константин Иванович,– согласился директор.– Рано мы этим четверым дали квартиры. Мы их еще не довоспитали. Надо было довоспитать в общежитиях, понимаете. В общежитиях их довоспитать...

Борисов же и заключил разговор:

– Чтобы некоторые тут товарищи поняли, какое в коллективе отношение к этой четверке, мы соберем завтра общее собрание. Люди выскажутся.

...Вечер этого дня был самым трудным. Ясно, что собрание было задумано заранее: дать отповедь четырем «жалобщикам». Мне очень хотелось хоть как-то успокоить Ситникову, Шиманскую, Тихую, Бурбу – все четверо были растеряны. Наверное, надо было бы сказать им, что отстаивать свои жизненные позиции, свое мнение, свои интересы, что критиковать заблуждения или ошибки администрации или дирекции не только законное право каждого, но иногда – и обязанность. Ибо это и есть активная жизненная и гражданская позиции, которые всегда ценились высоко – и в подчиненных, и в руководителях, независимо от рангов и званий. И еще надо было бы сказать им, что все будет в порядке, что просто постучались мы пока не в ту дверь. Но ничего этого сказать я им не мог, потому что слова, не подкрепленные жизнью, тают в воздухе и обращаются в прах, не достигнув ни ума, ни сердца.

Расстроенным и даже виноватым выглядел Богатырь.

– Вы же понимаете,– говорил он женщинам,– профсоюзы не могут приказывать институту, кому какую квартиру давать... Я одно только вам могу обещать: впредь ничего подобного в вашем институте не повторится. Впрочем, вам-то от этого не легче, я понимаю...

– Легче,– заговорили все четверо сразу.– Легче. Не в квартирах же в конце концов дело. Люди должны знать, что правду можно и нужно отстаивать. Если подобное не повторится, нам будет легче...

Мне хотелось довести дело до конца и из-за Богатыря тоже. Молодой, недавний комсомольский работник, он близко к сердцу принял все случившееся. Отложив на время свои профсоюзные дела, он сопровождал меня всюду и каждые полчаса при этом звонил домой, волновался, как там жена, она должна вот-вот родить... У него подрастала дочь, и теперь он ждал сына.

История подошла к своему логическому концу. Удивительно, но факт: принципиальному человеку понадобилось менее получаса, чтобы разобраться во всех деталях этой затянувшейся истории, в которую оказалось втянуто уже много учреждений и организаций.

Мы сидели в кабинете заведующего промышленным отделом Киевского городского комитета партии В. Кочерги. Виталий Николаевич устало, из-под очков, посмотрел на Мясникова и Лабазова: «Так, прошу вас, в чем там у вас дело?»

Мясников начал гладко, без запинки: «Первые обязательства перед всеми четырьмя мы выполнили, они жили у нас в благоустроенном общежитии. Теперь мы им улучшили жилье, квартиры, конечно, не очень... но мы их поселяем временно...»

– Подождите-подождите,– прервал Кочерга,– насчет первых обязательств тут все, вероятно, равны? Так, значит, оставим это. Теперь – почему «временно»? Они снялись с квартирного учета? Да? Вот видите, значит, они получили постоянное жилье, это уже на всю жизнь. А те, так называемые семейные, они с квартучета сняты? Нет? А вот они, раз не сняты, они-то как раз получают «временное» жилье. Что же вы все с ног на голову ставите?

Кочерга попросил список тех, кто получает жилье в доме. Он расстелил на столе огромный лист бумаги, облокотился на стол, с карандашом в руках, цепко окинул все, словно карту генеральных сражений, и на несколько секунд погрузился в раздумья.

– Так.. Ситникова когда к вам пришла на работу? А в направлении что было указано: «жилплощадь» или «общежитие»? Жилплощадь? Значит, вы, дорогие товарищи, обязаны были дать ей квартиру еще в том доме, еще в 1974 году. А сейчас она должна стоять первой, вот здесь. У Бурбы справка о болезни есть? Так, она должнастоять вот здесь, рядом с Ситниковой.

...В один миг все четверо оказались в начале списка. Совершенно не меняя голоса, спокойно, невозмутимо Кочерга продолжал:

– Почему эти четверо оказались в самых плохих квартирах? Молчите? Хотите, я вам сам скажу, попросту, по-рабоче-крестьянски? Сегодня, сейчас возвращайтесь к себе и перетряхивайте весь список. Вечером собирайте расширенный местком и решайте вопрос заново. Но так решайте, чтобы нам к этому больше не возвращаться.

Представители института сидели ошеломленные.

– Но сегодня... уже нет времени... И главное, мы все ордера выдали.

– Меня это не волнует. Сами заварили это дело, а теперь тут условия ставите.

– Но у нас сегодня открытое собрание.

– По какому поводу?

– По этому самому. Пусть народ решает, мы хотели как... демократичнее, что ли.

– Демократичнее надо было, когда квартиры распределяли, а сейчас люди в зал придут с ордерами на руках, многим завтра путевки просить, те же квартиры, премии получать, что же, они критиковать вас будут, что ли? Никакого собрания, хотите самосуд четверым устроить? Расширенный местком, все.

Кочерга повернулся ко мне:

– Правильно, как считаете?

– Правильно,– сказал я,– вчера, когда девушки узнали о собрании, с Тихой обморок случился,– упала, лицо разбила.

А все-таки собрание было проведено. Дирекция решила не упускать свой шанс, все готово было к собранию, и даже подключен был скрытый от глаз магнитофон.

Первым вышел к микрофону Ю. Шевченко, начальник архитектурно-строительного отдела № 2:

– Мы должны быть благодарны дирекции, парторганизации и местному комитету за то, что жилья получаем много и все вопросы решаются оперативно и справедливо. Но вот находятся у нас такие, которые всем недовольны. Бурба больна? А обивать пороги, жаловаться у нее здоровья хватает? Я согласен с решением местного комитета.

Готов я был к подобному собранию, и все-таки стало не по себе, страшновато стало за этих четверых. Я оглянулся, они сидели в середине зала бледные и спокойные.

Н. Марушевский, старший инженер:

– А вот я обратился к товарищу Борисову... к товарищу директору, так он меня выслушал, и я не верю, что он с этими четверыми поступил неправильно.

В. Мелесик (совсем юный, можно сказать, инженер, пришел в «Гипрохиммаш» несколько месяцев назад. Перед собранием он попросил показать, кто эти четверо, «хоть в лицо их увидеть»):

– Тут говорили о их наградах, о том, что они ударники. А может быть, им эти звания не стоило давать? Надо еще разобраться, заслужили они их или нет.

В. Беляев, начальник отдела:

– Они ослеплены своим эгоцентризмом...

Сценарий нарушился неожиданно.

На трибуну вышла женщина в красненьком платочке, в длинной юбке. Она подошла к микрофону, посмотрела в зал и вдруг... разрыдалась. Собрание было несколько растеряно, Лабазов попытался ее успокоить.

– Моя фамилия Кришталь,– сказала наконец она сквозь слезы.– Надежда Кришталь. Я не умею так красиво говорить, как товарищ Шевченко. Я о себе скажу. У меня на руках был грудной, месячный ребенок, и я в течение трех недель каждый день ходила в институт, чтобы встать на квартирный учет. Каждый раз руководители пересылали меня друг к другу. Только когда обратилась в горсовпроф, меня наконец поставили на учет, оформили это в институте задним числом. Вот так у нас решают вопросы.

После мертвой тишины зал вдруг громко загудел. А на трибуну уже шла старший инженер Л. Ганичева:

– Товарищи, ведь вы здесь все сочувствуете девочкам, а сидите, молчите, потому что знаете: все равно ничего они не добьются. И еще – боитесь вы: знаете, что повышения вам завтра уже не будет, путевки – тоже, и из квартирных списков могут убрать... Я считаю, местный комитет, наше руководство должны признать свою ошибку и исправить ее.

Зал взорвался аплодисментами.

– Вот это дело, уже можно поговорить,– это с места добродушно сказал своим соседям Адам Микитюк, здоровый, плотный парень, инженер. Он поднялся и не спеша направился к микрофону:

– Тут хотели суд устроить над девочками, я так понял. Нехорошо. Нельзя. Я так думаю: кто в очереди впереди – имеет право выбора. Кто стоит дальше – выбирает из оставшихся квартир, а если не нравится – могут отказаться и подождать. Эти четверо должны быть впереди.

Снова аплодисменты.

...Мясников, сидевший рядом, тихо зашептал мне: «Ну что, может, одну Ситникову переселим? Она действительно и работает хорошо, и все такое. На одну Ситникову согласны?»

Несколько раз Лабазов пытался направить собрание в «нужное» русло. Тщетно.

А. Кузьмина, старший инженер:

– Я неоднократно присутствовала на расширенных заседаниях местного комитета по постановке на квартирный учет, и я была поражена атмосферой этих заседаний. Списки всегда готовы заранее, и пробить что-то нет никакой возможности. Причем человеку, которого не хотят почему-либо поставить на квартирный учет, откажут в самой грубой форме. С девочками, конечно, поступили несправедливо, и даже некоторые члены месткома приходили к нам в отдел и говорили, что их наказали, но ничего нельзя было сделать. И еще один вопрос, может быть, важнее, чем квартиры. Кто ответит за все то, что творилось вокруг этих четырех? Ведь их травили. Чего стоят одни разговоры о их якобы нежелании голосовать? Клевета эта была высказана с трибуны партийного собрания института. Кто же дал вам,– Кузьмина окинула взглядом первый ряд, где сидел директор, его заместитель,– кто дал вам право усомниться в их гражданственности? Я считаю, что партбюро должно выяснить, кем была пущена эта клевета, и призвать этого человека к ответу.

...Каждому выступлению теперь уже аплодировали. Последним взял слово Д. Супрун, главный инженер проектов:

– Такого собрания, как сегодня, я ждал много лет... Пора, товарищи, жить и работать по-новому, если это еще возможно при нынешнем руководстве института.

У Супруна, между прочим, своя история, во многом схожая. Как-то он заметил директору, что тому надо бы поглубже вникать в проектные работы. После этого Супруна трижды понижали в должности. Он обратился в партийные органы, его восстановили, оплатили разницу в зарплате за пять месяцев. После этого его... уволили. На второй день после приказа он пришел в институт оформлять обходной лист, но его уже не пустили, хотя пропуск у него еще оставался и он не был снят с партийного учета. Больше всего фронтовику Супруну было неудобно перед собственными детьми. Каждый день он уходил «на работу», сидел на скамейке в парке. Потом делал вид, что он в отпуске. Через 23 дня суд восстановил его на работе.

Окончательно растерянный к концу собрания председательствующий Лабазов прения прекратил и зачитал постановление: «Обратить внимание руководства института на недостатки в распределении жилой площади». – «Конкретнее!» – потребовали из зала. «Обратить внимание заместителя директора Крижановского и месткома»,– поправился председательствующий.– «И второе,– сказал он,– переселить товарища Ситникову».– «А остальные?» – «Для остальных такой возможности нет».

Встала Ситникова:

– Я благодарю вас – сказала она,– но я не смогу жить в хороших условиях, если больная Бурба останется внизу, где нельзя открыть окно, где нельзя проветрить комнату.

...В опустевшем зале остались члены месткома. Директор был озабочен: «Собрание показало, что любое мероприятие надо тщательно готовить... Мы плохо работаем с молодежью. Надо воспитывать людей. Эти нездоровые аплодисменты...»

Подразумевая под воспитанием прямолинейные призывы и назидания, он не понял того, что воспитывает человека не только слово, но и дело. Воспитывает – поступок, и в особенности поступок руководителя. Его напугали аплодисменты. Но главное ведь –вокруг чего объединились люди.

Собрание как раз показало зрелость и принципиальность коллектива, подтвердило, что отсутствие гласности, а значит, и бесконтрольность создали благодатную почву для тех нарушений, которые были обнаружены в распределении жилья. Именно отсутствие гласности и породило нездоровую атмосферу замкнутости и беспокойства. Человек будет терпеливо стоять в очереди хоть тысячным, говорили мне в институте, если он уверен, что 999 стоящих впереди действительно больше его нуждаются в жилье. Но этот же человек никогда не согласится быть даже вторым, если узнает, что первым оказался кто-то менее достойный.

Всем – Ситниковой, Шиманской, Тихой и Бурбе – были выписаны и вручены ордера на новые квартиры.

Последний мой визит в Киеве был снова в городской комитет партии, к Виталию Николаевичу Кочерге. Я передал ему слова благодарности четырех женщин.

– Будете писать об этом? – спросил Виталий Николаевич, и сам же ответил: – Что ж, вы очень нам поможете.

Он имел в виду все ту же исцеляющую гласность.

1979 г.

* * *

Редакции ответили:

Киевский горком Компартия Украины

Бюро Киевского горкома Компартии Украины рассмотрело вопросы, поднятые газетой «Известия» в статье «Ордер на квартиру», и признало критику недостатков, имевших место в институте «Гипрохиммаш», справедливой.

Бюро горкома отметило, что за проявление бюрократизма, допущенные нарушения в распределении жилой площади, предвзятое отношение к сотрудникам института тт. С. Ситниковой, Л. Бурбе, Н. Шиманской, И. Тихой при выделении жилья директор института «Гипрохиммаш» т. Н. Борисов заслуживает самого строгого партийного наказания.

Учитывая, что в институте уже приняты меры по наведению порядка и т. Борисов правильно оценивает допущенные ошибки, бюро горкома партии объявило ему выговор с занесением в учетную карточку.

За отсутствие контроля со стороны партийного бюро института за работой администрации и местного комитета профсоюза по учету и распределению жилой площади секретарю партийного бюро т. Н. Мясникову объявлен выговор.

Бюро Печерского райкома партии г. Киева указано на недостаточный контроль за работой администрации и общественных организаций по созданию здорового климата в институте, обеспечению гласности в работе по распределению жилой площади.

Бюро горкома партии обязало Печерский райком партии привлечь к партийной ответственности работников института, виновных в нарушении порядка учета и распределения жилой площади в институте.

Райкомам партии города Киева и отраслевым горкомам профсоюза поручено провести обсуждение постановления бюро горкома партии и статьи «Ордер на квартиру» в коллективах всех предприятий и организаций города, имеющих квартирный учет, обратив особое внимание на необходимость улучшения работы по приему и рассмотрению заявлений трудящихся, исключения на рушений в порядке распределения жилья.

Украинский республиканский совет профсоюзов

Статья «Ордер на квартиру» обсуждена на секретариате Укрсовпрофа.

Секретариат отметил, что все факты, изложенные в корреспонденции, подтвердились. Директор института т. Н. Борисов, заместитель директора по общим вопросам т. Ф. Крижановский, председатель местного комитета профсоюза т. В. Лабазов при распределении жилой площади необоснованно отказывали в предоставлении квартир молодым специалистам.

Кроме того, дополнительная проверка показала, что администрация и местный комитет профсоюза института не обеспечили строгое соблюдение Положения о порядке предоставления жилой площади в республике.

Президиум горсовпрофа, обсудив статью и выявленные недостатки, потребовал от Министерства химического и нефтяного машиностроения СССР освободить от занимаемой должности за волокиту и нарушение жилищных прав трудящихся заместителя директора института по общим вопросам т. Ф. Крижановского по ст. 45 КЗоТ УССР. Президиум освободил от обязанностей председателя местного комитета профсоюза т. В. Лабазова.

МЕДВЕЖИЙ УГОЛ

Там, где сейчас стоит город нефтехимиков Кириши, еще в 1960 году было большое, открытое всем ветрам поле, тракторы и бульдозеры бороздили рыхлую кочковатую землю. Город вырос – ни одного деревянного дома, да что там деревянного, стоят восьми-девятиэтажные красавцы.

Кириши настолько симпатичны и свежи, что больше похожи не на реальный город, а на один из макетов города будущего, из тех макетов, к которым мы относимся как к привлекательному товару на выставке, которого в продаже нет и когда будет – неизвестно. Но вот они, Кириши,– наяву, яркое создание, вырастающее неожиданно за лесами и полями через три с небольшим часа автобусной езды от Ленинграда.

Все новости из газет киришане узнают в одно время с ленинградцами. Лучшие ансамбли страны – частые гости в местном Дворце культуры. Девушки носят юбки и платья ни на миллиметр не длиннее, чем модницы на Невском или улице Горького. Но и не короче, потому что тогда это будет тоже – «периферия».

В общем, куда ни кинь – Центр.

Правда, это все лишь внешние признаки жития. С внутренним же, духовным бытием сложнее. Городу с будущим нужны рабочие руки. И едет сюда народ разный: и из соседних земель – Новгородской, Псковской, и из дальних – с Севера, из Сибири. Рассказывают, как в одном доме женщина прямо на паркетном полу рубила дрова.

Здесь же, в самом центре Киришей, в своей новой квартире бульдозерист Баранов избивал до полусмерти маленького сына. Баранов отбывал наказание на Крайнем Севере, потом в Сибири, а потом, подавшись сюда, привез с собой свою собственную дремучую, как тайга, мораль. И оборудовал в самом центре нового сверкающего города свой медвежий угол, обставил его телевизором, стереофоническим приемником, современной мебелью.

– Бью сына, ну и что? – степенно спрашивал он.– Сын-то мой.

Бил он его зверски.

Баранов – мужчина и высоченный, и кряжистый. Дерется крепко. Однажды, когда жил еще в рабочем общежитии, парни – соседи по комнате – за какую-то обиду решили рассчитаться с ним. Вечером, только он появился на пороге – в черном пальто, шапке-ушанке и светлых бурках,– они впятером кинулись на него. Он их всех избил, а потом за дверь вышвырнул. Те пошли жаловаться в милицию.

Этими же пудовыми кулаками он бил и детей своих. Одному из них, Толе, девять лет, старшему, Диме,– десять. Бил кулаками, ремнем, деревянной палкой, резиновым шлангом от стиральной машины. Бил в одежде и голыми. И днем, и, случалось, ночью. Дети бежали было из дому, но, проголодавшись, вернулись. Поняв, что выхода нет, младший, Толя, решил хитрить – стал ласкаться к отцу, даже когда хотелось плакать. Дмитрий же плана не изменил.

7 декабря Дима прихватил с собой единственный документ – школьный дневник и без копейки денег отправился на вокзал. Сел в рабочий поезд. Дима помнил, что везли его в Кириши этой дорогой, и сейчас думал добраться до станции Тальцы Новгородской области к бабушке своей Лукерье, а там – дальше, к матери в Сибирь. В Тюмень.

К девяти-десяти годам детей еще переводят за руку через дорогу, а Дима один поехал в Сибирь. Под колесами бежала назад, к Киришам, стылая, неуютная земля. В вагоне было холодно. На остановках входили разные люди, и чем шумнее становился вагон, тем более одиноко было ему.

Когда за окном, окутанным паровозным дымом, показалась маленькая, как будка стрелочника, станция Тальцы, Дима вышел. Бабушки Лукерьи дома не оказалось – уехала в Ленинград. Мальчик беспомощно ткнулся в закрытую дверь, потом пошел бродить по замороженному, застывшему в снегу поселку. Зашел в магазин.

Женщины обратили внимание на малыша. Поинтересовались: чей ты, откуда? Он заплакал:

– Убежал из дому. К маме в Сибирь еду,– и стал рассказывать сразу всем: – Я уже пять раз убегал. Но как проголодаюсь, домой прихожу. Один раз три дня терпел. Пришел, а отец с нашей тетей пластинки играют. Увидели меня – засмеялись: «А мы в милицию и не заявляли». Потом бить стал.

Женщины поохали, повздыхали, поплакали даже. Кто-то дал ребенку булку, кто-то помазал ее вареньем, стали собирать деньги на дорогу. Собрали что-то рублей около двенадцати, но потом решили – все равно не доберется до матери. Надо отправлять его обратно. Дима задрожал:

– Не поеду, меня папка убьет.

К ночи он отправился на станцию. Дежурная Прасковья Ивановна Короткова пустила его в маленькое служебное помещение. Рабочая станции Александра Максимовна Тимофеева принесла ему поесть – вечером, утром. В общем, заботились. Но ночевать к себе домой не взял никто. Помнили здесь Баранова, когда приезжал он к матери, и боялись: а вдруг объявится сам, взгляд у него нечеловеческий, тяжелый. Вдали от Киришей они ухаживали за Димой тайком. Мальчик ночевал в холодной дежурке, сидя в углу на стуле. Раза два-три пытался уехать, но ни на один поезд его не взяли. Тогда он сел за стол дежурного и стал писать письмо:

«Дорогая мама прошу приедь замной. Меня здесь бьют палками кострюлями и шлангами чем попало вруки. Дорогая мама если ты мне мать то прошу приедь замной. Если мама прийдет письмо то если не приеду через 3 дня. Еть за мной я буду в Маске. Я уеду 9 декабря в 12 часов. Я сечас в Тальцах на станции. Сегодня я уеду в 12 часов на Масковском поезди. Я поеду без Толи мама передай Любе и Кати что я добюсь ктебе.

И знай что я Катю и Любу бабушку и тебя люблю. Дорогая мама жди я приеду.

Тасвиданье дорогая мама и Катя, Люба, бабатаня и бабушка».

Письмо запечатал и попросил работников станции:

– Тетеньки, вы отправьте это письмо маме. Обязательно.

Председатель исполкома Талецкого сельского Совета Иван Арсентьевич Артемьев, узнав обо всей этой истории, позвонил в Кириши, в милицию. Милиция сообщила о Диме отцу. Тот сказал:

– Я его не прогонял. Сам уехал, сам и вернется.

Два дня в Тальцах встречали все поезда со стороны Киришей. Но так никого и не дождались. И тогда печник с Хвойной, возвращавшийся домой, взял парня с собой. По пути. «У нас хоть милиция есть, сдам его»,– сказал он.

Председатель исполкома сельсовета отправил Димино письмо в «Известия». И добавил к нему еще свое. «Как же так можно?» – спрашивал он, имея в виду не только отца ребенка.

Теперь уже, словно спохватившись, школа кивает на милицию, которая после побегов Димы каждый раз возвращала ребенка отцу, возвращала слепо, как почтовую посылку. Милиция же винит учителей: зачем сообщали отцу о двойках(?).

Попробуем разобраться.

В детстве Баранов ходил в школу босиком. Ботинки носил за плечами. Обувал их только в школе. С тех пор он твердо усвоил: деньги – всему голова.

Самого Баранова в детстве били нещадно. Однажды мать обходила огород, ткнула пальцем в сухую землю – не полит один кочан капусты. И она избила сына тяжелым коромыслом. Била она всех шестерых детей своих. С тех детских пор Баранов усвоил и это: бить детей можно, даже нужно.

...Я ехал в Кириши под субботу: приеду, думаю, как раз, застану отца пьяным, застану на взлете его жестокой откровенности. А он открыл дверь спокойный и трезвый. Не пьет. Ни по субботам, ни по воскресеньям, ни в получку, ни в праздники (пьет только раза два-три в год, по настроению). И детей своих истязает трезвым, степенно и деловито, так же, как ест, работает, включает телевизор по вечерам.

– Это вы из-за такой ерунды приехали? – спросил он.– Когда по делу надо было, я в редакцию жаловался, что разряд мне понизили, так никто не явился. А тут из-за ерунды... Мои ведь дети-то.

И чтобы окончательно сломить меня, добавил:

– А вас что – не били в детстве?

Этот вопрос он задает всем: начальнику милиции, инспекторам детской комнаты, школьным учителям, следователю прокуратуры. И когда ему говорят «нет», он упрямо и искренне не верит. И сокрушить это неверие нельзя.

– Я ведь зря не бил. Зря чего бить. Вон кошка на диване лежит, я ведь ее просто так не трону. Ну, а нагадит...

И Баранов сжал огромный кулак.

– А за что бил? За разное. Вот они три ручки сломали. Это – рупь пятьдесят. Тетрадей школьных испортили на рупь восемьдесят.. И за двойки, и за тройки тоже бил, хотел, чтобы грамотными были. Надо же воспитывать?!

Когда они с женой разошлись, дети остались у нее, в Тюмени. В конце лета прошлого года жена неожиданно объявилась в Киришах, оставила прямо у него на работе обоих ребятишек – полуголодными, полураздетыми – и тут же укатила. Отец их откармливал, по две смены работал, чтобы одеть и обуть малышей. Первое время ходил даже в школу, узнавал, как они там учатся.

Баранов не врал: и обул, и одел – все так и было.

– Вы думаете, мне-то сейчас легко? – говорил он.– Несколько дней назад жена снова приехала – следователь ее пригласил, забрала детей обратно в Тюмень. Меня на эти три дня, пока она здесь была, в КПЗ посадили, чтобы я ее и детей не побил. Как отсидел, вернулся, дома – пусто. Никого нет, и детей нет. Я взял водки. Напился, и вот тут на полу у дивана лежал и ревел. Кто мне поверит, что я ревел? Никто.

Я поверил. Видел, как во время рассказа под полотняной рубашкой дрожало, колотилось его могучее тело. И мне было жаль. Баранова. И я ненавидел его.

– ...Но если бы мне их снова вернули, детей моих,– закончил он,– я бы лупил их так же...

Когда Толя и Дима первый раз появились в милиции (они так и пришли – взявшись за руки) и стали говорить, что отец бьет их, Баранова вызвали.

В милиции с ним поговорили и отпустили.

Через некоторое время в школе на уроке физкультуры Дима отказался раздеваться. Когда его раздели, ахнули – все тело было иссиня-черное. Снова вызвали Баранова в милицию. Снова выяснили: отец не пьяница, работает отлично и не из хулиганских побуждений, конечно, бьет детей. Начальник милиции майор П. Криворотое вынул из сейфа и открыл книгу Макаренко. Но Баранов из этой книги не понял ни одной буквы, будто иероглифами писана. Тогда начальник пригрозил: «Судить будем...»

На время притих. Потом – снова за свое.

Насколько же был чужероден Баранов. И не то беда, что он объявился, а то, что терпели его. Живые люди окружали его со всех сторон – и на работе, и соседи в доме. Конечно, сыграла свою роль ветхая, но не износившаяся еще, к сожалению, психология. На работе слыл мужчиной степенным, самостоятельным, а детей побить – кому не приходится. Обывательский взгляд еще крепок – «мой ребенок, что хочу, то и делаю». Как будто ребенок – личная собственность. В лучшем случае – сочувствовали.

Государственные учреждения, призванные оберегать покой и добро каждого, а детей прежде всего, были в десятках метров от берлоги Баранова. Но и в школе, и в милиции, и в прокуратуре привыкли иметь дело с явлениями типичными. Вырвет кто-то для себя неповторимую страницу из книги, сразу тревога – вандализм, преступление, хотя оно даже уголовно и ненаказуемо. В школе за пятерку хвалят, за двойку корят, а из-за двух двоек могут устроить целый переполох, родителей вызвать и им по первое число выдать. А тут случай оказался настолько уникальным по своей дикости, что в школе не нашли ничего лучшего, как завести для Толи Баранова... отдельные тетради, которые он домой не носил, хранил двойки в школе. Потом, чтобы мальчика не выделять, и для всего класса узаконили такие же внутриклассные тетрадки.

В милиции тоже привыкли иметь дело с безобразиями типичными. Если бьет кто кого, то не иначе как из хулиганских побуждений или по пьяному делу. И застань милиция Баранова хоть раз пьяным, несдобровать бы ему.

И даже прокуратура, когда дошло до нее, не очень энергично взялась было за дело. После того как Диму привез тогда из Хвойной милиционер, отец избил его так, что мальчика было не узнать. Учителя, забыв о всяком приличии и педагогике, плакали прямо при ребенке. И тогда начальник милиции предложил возбудить уголовное дело. За истязание – по этой статье Уголовного кодекса решили судить Баранова. И хоть статья 113 УК РСФСР прямо говорит: «Систематическое нанесение побоев» наказуемо, следователи Киришской прокуратуры, возбудив уголовное дело против Баранова, не то чтобы растерялись, а вроде бы удивились собственной решимости.

– Понимаете,– говорила следователь Татьяна Михайловна Малюковская,– сколько я работаю, на моей памяти не было подобных дел. Больно уж редкая статья.

Да, действительно, редкий случай. Но разве беда маленьких Барановых от этого становится меньше? И можно ли вообще мерить обычной мерой человеческое горе: типично – нетипично. Мы каждого взрослого стараемся не дать в обиду, а тут калечили, уродовали на корню.

Из Киришей я отправился в Ленинград, в судебно-медицинскую экспертизу, чтобы познакомиться там с уголовным делом.

«Один раз папа избил Сережу еще на старой квартире кастрюлей с горячей картошкой, даже вся картошка от ударов в кастрюле размялась...» (Из показаний в деле девятилетнего Толи.)

Уезжал я с тяжелым чувством. Дима Баранов еще не знает, как пишется слово «Москва», делает в нем две ошибки (помните его письмо к матери: «я буду в Маске...»), но уже знает другое.

– Папа получает сто восемьдесят рублей, а мама – шестьдесят,– объяснял он в милиции.– И мама еще должна платить ему алименты за нас – девятнадцать рублей? Ну, вы сами подумайте, как ей жить?..

Это отец и мать посвятили малышей во все свои жизненные расчеты и просчеты, по их вине могут не зарубцеваться раны – не те, что снаружи, на теле, а те, что внутри. Это они, мать и отец, виноваты в том, что еще, по сути дела, не начавшие жить дети испытали то, что иному не увидеть за всю взрослую жизнь.

Сейчас детям у матери лучше, чем у отца. Но хорошо ли?

И еще думаю о Баранове. Что бродит в его дремучей, непробудившейся душе теперь?

Уже в Ленинграде, в судебно-медицинской экспертизе, я в дверях лицом к лицу столкнулся с Барановым. Он шел, опустив голову.

– Пусть судят. Мне только в тюрьме за это стыдно сидеть. Перед другими стыдно. Другие крали, убивали. А я за что? За собственных детей...

Баранов уже сидел раньше за хулиганство – три года. И за воровство: один раз семь лет дали, другой – десять. И там ему все понятно было. А тут – и не понимает ничего. И стыдно ему, что «порядочный» уголовник в тюрьме может не подать руки.

1970 г.

ДРАМА В БЕЧЕВИНКЕ

На северо-западе Вологодской области расположился уютно Белозерск. На Белом озере. Отсюда до придорожной деревушки Бечевинка – сорок семь километров.

Здесь убили председателя колхоза. В собственном доме.

Случись это более полувека назад, каждый школьник объяснил бы – коллективизация, враги... А теперь?

Первый раз Николая Шипунова судили за драку – пустил в ход нож. Не Николай еще даже, а Коля – было ему тогда пятнадцать, и жил он в Череповце. Срок свой – пять лет – отбыл день в день. На свободе, всего через полтора месяца, снова пьяный, ударил ножом человека. При задержании оказал сопротивление работнику милиции. Восемь лет отсидел снова – день в день. Вернулся уже в Бечевинку, к матери.

Отпущен он был под строгий административный надзор Белозерской районной милиции. Все просто, система далеко не новая, в былые века даже при негласном надзоре знали о подопечном все: когда просыпается, что читает, с кем и какую ведет переписку. А уж о гласном надзоре и говорить нечего – знали, какие сны видит.

Надзор за Шипуновым был возложен на участкового милиционера Васюкова – тоже Николая, к нему на регистрацию поднадзорный обязан был являться каждый понедельник. Шипунов только глянул на своего тезку, улыбнулся девчатам:

– Я вашего Анискина в снег закопаю.

И правда, Васюков ничто перед Шипуновым, хоть и молодой, но рыхлый какой-то. А Шипунов – ас.

Участковый Васюков ездить в Бечевинку на мотоцикле за двадцать километров от дома – отмечать по понедельникам поднадзорного Шипунова – посчитал обузой: исполком сельского Совета присмотрит.

После долгого заключения трудно привыкать к свободе. Случается, освободившийся рецидивист просится обратно в колонию. Там он все знает, там – все понятно, здесь – все позабыл, от всего отвык. Едет домой – с мешков не слезает, кругом чемоданы на вокзале, хозяев не видно – ему странно: никто не ворует. Один такой побродил день по городу, пришел к начальнику милиции: «Отправьте обратно в колонию, я здесь не могу». Начальник отвечает: «И я не могу: не за что». Начальник ему: «товарищ», а тот в ответ: «гражданин». Утром рано разбил витрину в универмаге: «Теперь можете?»

Николай Шипунов пробыл в заключении с пятнадцати до двадцати восьми лет, то есть вся жизнь – колонии и тюрьмы. Ушел мальчишкой, вернулся уставший, злой, заматерелый.

– Ты уж, Колюня, больше туда не попадай,– сказала ему мать.

– Не бойся.

В Бечевинке начал честно привыкать к свободе. Не пил, одевался подчеркнуто аккуратно. Мать почувствовала поддержку – Коля починил обе электроплитки, чайник, патефон. Заготовил на зиму дрова. Наметил крылечко сделать, навес к нему, крышу починить, забор поставить. Характера, правда, не хватало, не мог долго на одном месте, поколет-поколет те же дрова, не закончит – убежит. А если что не получается – вовсе бросает.

Вроде как все, но – нет, выдавал себя: дерганый был, настороженный, любой шорох, чужой звук – он резко, хищно разворачивался, незнакомый человек на дороге – он уходил в сторону. Сны-то ему, видно, снились старые.

А надзора никакого и не было: участковый Васюков его вниманием не удосужил, а отмечаться в сельсовете по понедельникам нетрудно. Пришел во вторник – тоже отметили. Уехал в Череповец к друзьям раз, другой – вовсе не отмечался, и тоже тихо. А однажды пришел в сельсовет пьяненький, расписался – ни звука.

И при эдакой-то свободе Николай Шипунов еще держался, еще устроился на работу в Белозерский лесопункт – валил лес. Поработал две с половиной недели (и неплохо, втянулся, с азартом), потом бросил. И никто не спросил: что, почему? То ли действительно заболел, то ли надоело. На работу снова собрался через две недели. Рано утром уже в автобусе Шипунова встретил бригадир Саша Хоменко: «Ты что, Коля, на работу? Не допущу, пиши объяснительную начальству». Шипунов покорно вышел.

Председателя колхоза Степанова он попросил отправить его на курсы шоферов. «Шофера нам не нужны, а вот трактор тебе дадим, но сначала поработай разнорабочим». На том и сошлись.

И в это время на Шипунова свалились с неба деньги, для деревни – большие, больше тысячи рублей: в Череповце продали их старый дом.

Я пытаюсь поразмыслить: для человека со столь изломанной судьбой не слишком ли велико искушение, испытание свободой, когда полно денег, можно пить и не работать?

Короче, продержавшись два месяца, он сломался, стал пить. События развивались в прискорбной последовательности. На автобусной остановке посреди деревни Шипунов ударил пенсионера – просто так, словом не обмолвились. Ударил колхозного газосварщика. Остановилось попутное такси, он и на шофера кинулся. Дрался лихо: в прыжке бил в грудь двумя ногами – сбивал, как срезал. Зверь. Ходил всегда в перчатках, нигде их не снимал: в правой перчатке всегда носил нож – узкий, заточенный с двух сторон. Как-то вечером у выхода из клуба приставил нож к груди заведующему мастерскими. Тот в темноте узнал Шипунова: «Коля, мы ведь когда то работали вместе». Шипунов вынул второй нож, покрутил. Убрал оба. «Ладно, дядя Петя, тебя не трону».

Деревенька маленькая – семьдесят шесть дворов, он быстро стал хозяином. «Потерпевших» пройдет потом по делу более десятка, кого не тронул – того запугал. В магазине водку ему давали без очереди – вначале продавщица отказала было, но он пригрозил: «Голову сверну, назад смотреть будешь». Из столовой работницы уходили домой, только когда его не было поблизости. Терроризировал всю деревню.

В Доме культуры Шипунов познакомился с молоденькой заведующей больницей Галиной Силиной, попросил у нее таблеток. Она отказала. Вместе с подружкой, фельдшером Мариной Шаховой, Галя занимала комнатенку в двухэтажном деревянном доме при больнице, Шипунов стал заявляться к ним вечером, за полночь. Садился, руки в перчатках – на стол, молчал.

– Раздевайся, Коля, чаю хочешь? – старались быть приветливы.

Он молчал по-прежнему. Когда бывал в хорошем настроении, шутил: Галя сидела, работала, а он подставлял к ее спине нож и ладонью похлопывал по рукоятке, делал вид, что вколачивает.

– Меня на зоне все боялись,– говорил с улыбкой.

Иногда сидел до утра, и они шли в больницу без сна.

Пытались запирать надежно обе двери – наружную, с улицы, и свою, на втором этаже, однако все замки, крюки, засовы он отпирал, снимал играючи.

Галя пробовала ночевать в больнице. Он заявлялся туда хозяином, проверял кабинеты, заходил в палаты, приводя больных в трепет – пьяный, короткая стрижка, глаза безумные. Когда бывал лют, чернел на глазах. Однажды забаррикадировали входную дверь, успокоились, и вдруг поздно вечером в коридоре – Шипунов! Раму оконную выставил, опять вставил – и никаких следов.

– Вы лучше не запирайтесь,– посоветовал угрюмо.

Девятнадцатилетнюю девочку деревня оставила с ним один на один. Соседи ее, муж и жена Рыбасы, пьянствовали вместе с Шипуновым и часто сами отпирали ему наружную дверь. Надежда Рыбас (ее уволили с работы за пьянство) следила, куда ушли девочки, и сообщала об этом Шипунову. Может быть, что-то недопонимала? Да нет, вот ее показания на следствии: «Я не раз слышала из-за стенки, когда Галя в комнате кричала: «Ну, режь, режь!» – я думаю, что он угрожал ей ножом».

Однажды, не выдержав, Галя решилась дать отпор, влепила Шипунову пощечину и получила в ответ тяжелейший удар.

Дело шло к развязке.

Вас, читатель, конечно же волнует: куда смотрели исполком, колхозные дружинники, куда исчез на эти три с половиной месяца участковый милиционер Васюков? А меня еще и другое волнует: куда подевались обыкновенные деревенские мужики? В любой уважающей себя деревне они всегда, испокон веков, сами наводили порядок.

Шипунов понял: Васюков с ним связываться не хочет, сельский Совет – тоже, значит, и здесь, на свободе, закон – для слабых, а сильный всегда прав. Когда газосварщик Петр Семенов (он занимался в армии борьбой) дал Шипунову отпор, Шипунов первый же протянул ему руку. Нет, не испугался – Шипунов не боялся никого, Семенова он мог подкараулить с ножом в любой вечер, просто он уважал силу!

Жаль, конечно, что только за себя решился постоять колхозный газосварщик.

Председатель исполкома сельского Совета Татьяна Иванова – молодая женщина с милой улыбкой (это ей лично Васюков вопреки закону перепоручил надзор за Шипуновым). Ну, хорошо, пусть бы не надзор, пусть бы хоть один раз, единственный поговорила с Шипуновым, пригласила его в сельский Совет, не помогло бы – обратилась в райотдел милиции. Хоть бы один раз!

– Я... не знала, что он так себя ведет.

События происходят не просто на территории сельсовета, не просто в одной деревне. Дом Шипунова как раз напротив исполкома – окна в окна. А мать Шипунова работает – где бы вы думали? – в исполкоме же, уборщицей.

Что там говорить, Ивановой лично столько жаловались на Шипунова. Медсестра больницы Люба Касаткина дважды к ней ходила. Несколько раз предупреждала Иванову и Антонина Васильевна Смирнова – конюх и завхоз больницы:

– Смотрите, не опоздайте, он мелочиться не будет, с головы начнет.

Когда Смирнова предупреждала председателя исполкома, то думала не только об односельчанах, она думала и о Шипунове. Они познакомились неожиданно. Антонина Васильевна принесла в дом, где жили Галя с Мариной, новые выкованные крюки и скобы – запирать от Шипунова дверь. Пришла, ругается: «Окаянный!..» Видит вдруг: Рыбас Надежда смотрит с ужасом в угол, мимо нее. Оглянулась – коротко стриженный парень. «А вы кто ж будете?» «Коля»,– ответил мирно. «С Горки?» – «Нет, бечевинский». «Таких я не видала». – «Я Шипунов». – «Что ж, очень приятно познакомиться». Когда она встречала его потом в деревне, каждый раз спрашивала: «Что, Коля, как дела?» – «Учиться, тетя Тоня, наверное, пойду на шофера». – «Что ж, хорошее дело». В другой раз сказала: «Жениться бы тебе надо, Коля». – «Да не на ком». Подумал, добавил: «Успею, все впереди».

Антонину Васильевну я встретил на конюшне. Темнело, она запрягала мерина, торопилась домой:

– Мне долго ехать, он же старый, мериненко! Воды еще дома навозить, дров набрать, печку затопить. Я ведь не здесь, в Малютино живу. Там народ другой, тот край хороший – Стюнино, Филяево, Коровино. Мне когда что-то здесь надо для больницы – трубу прочистить или еще что, я к тем обращаюсь, тут без бутылки не допросишься. По дороге подвезут и то за бутылку. Там и пьют поменьше.

Вспомнив Шипунова, сказала:

– Почему все так? Раньше с поля поздно домой придешь, усталая, хлеба поесть едва успеешь, платьице штапельное стряхнула на ветру, и только за ворота вышла – справа гармонь, слева гармонь. А теперь?

– Что же, гармонистов не осталось, в город уехали?

– Да есть, только гармонь на бутылку сменяли. Вот так ходим, аукаемся, а людей-то нет. Шипунов-то чужой всем был. Иначе, как бандитом, и не называли. «Этот-то бандит опять девчонок гонял». А ведь он тоже наш сын...

До убийства оставались сутки. Вечность, если иметь в виду возможности остановить руку с ножом.

19 января утром Галя приехала в Белозерск и сразу после пятиминутки зашла в кабинет главврача центральной районной больницы Даниленко. Расплакалась, сказала, что хочет уезжать из Бечевинки. Даниленко тут же пошел с ней к начальнику райотдела милиции. Когда поднимались по лестнице, она (шла сзади) вдруг оттолкнула Даниленко и кинулась наверх: «Он здесь». Главврач обернулся и увидел мужчину в синей болоньевой куртке, тот зловеще подмигнул Даниленко. Цитирую далее показания главврача на следствии:

«Как только мы зашли в кабинет начальника милиции Сысоева, я ему сказал, что Шипунов находится в райотделе и его необходимо срочно взять. Сысоев сразу же позвонил дежурному по райотделу капитану Васильеву и сказал ему, чтобы тот задержал Шипунова. Я спустился вниз и попросил дополнительно какого-то участкового, чтобы помогли взять Шипунова. Васильев вышел на крыльцо, а я ему стал показывать на Шипунова, который стоял с каким-то парнем. Шипунов не спеша стал уходить, а Васильев вернулся в дежурную часть. Тогда я снова поднялся к Сысоеву и сказал, что Шипунова не забирают. Сысоев посмотрел в окно и увидел, что действительно Шипунов удаляется от райотдела в сторону аптеки. Тогда Сысоев вновь позвонил дежурному и уже довольно грубо приказал, чтобы он выполнил его приказание немедленно. Тогда Васильев вышел вновь и медленно пошел в сторону аптеки. Примерно через пять минут он возвратился один...

Затем Сысоев попросил Силину написать заявление. Он позвонил в Бечевинку председателю колхоза Степанову, тот ответил: Шипунов не работает, ходит с ножом, его уже давно надо забрать. Перед тем как уехать, Сысоев подходил к следователю капитану Сметанникову и сказал, что необходимо выехать в Бечевинку и забрать там Шипунова. Сметанников ответил, что не видит в этом необходимости, и не поехал».

В этот день начальник райотдела милиции дал еще задание и Васюкову – задержать своего подшефного. Тот не пошевелил пальцем.

Галя осталась ночевать в Белозерске. Пожалуй, это спасло ее. На второй день, роковое 20 января, Шипунов, уже поостывший, но все еще черный, пришел к ней на работу: «Заявление на меня написала? Ну что ж, в шесть вечера я приду».

Пришел, не опоздал, приставил к горлу нож: «Одевайся». В лабораторию вошла Люба Касаткина, пыталась помочь: «Галя, пойдем дай лекарства». Он кинулся к ней, она загородилась, он попал ножом в руку. Больничка маленькая, на 15 больных, из медперсонала – один мужчина, молодой врач Вячеслав Лазурин, он-то и испугался больше всех. В коридоре стоял телефон, нужно было снять трубку и срочно позвонить в милицию, но все – и сотрудники, и больные – были словно парализованы: под ножом – заведующая, а к телефону ноги не идут. Текли долгие минуты.

В палате лежал колхозный бригадир Анатолий Дмитриевич Уханов. Он уже почти не ходил, он умирал – у него был рак, но тут поднялся, держась за стенку, добрался до телефона и позвонил в Белозерск, в районную милицию. Дежурный капитан Аралов, видимо, задавал лишние вопросы, потому что Уханов занервничал: «Да хотя бы и любовница, какое это имеет значение». Сил на выяснение у него уже не оставалось. Отдохнув, позвонил председателю колхоза Степанову: «Заведующую сейчас убьют, если уже не убили».

Приехала «скорая», Люба от всякой помощи отказалась (руку ей зашили позже) до тех пор, пока не выяснится, что с заведующей. Цепочка медперсонала осторожно двинулась к лаборатории, единственный мужчина Лазурин взял в руки топор и пристроился последним. Ни Гали, ни Шипунова в лаборатории уже давно не было. Он увел ее к себе домой.

Шипунов вел ее через всю деревню – под ножом, вел как заложницу («Если приедет милиция, я тебя убиваю»). Неужели никто не попался им навстречу? Попались, они встретили по дороге – вот уж действительно ирония судьбы – председателя и секретаря исполкома сельсовета. Допускаю, что ни Иванова, ни Яскунова ножа не заметили, все равно – странная пара: она впереди с обреченным видом, и чуть сзади – он.

До трагедии оставалось еще целых два с половиной часа,

Конечно, жаль, что Лазурин, молодой парень, так повел себя. Даже не знаю, можно ли требовать от него смелости? Но дальше пойдет речь о людях, от которых смелости требовать должно.

После долгих (и лишних) телефонных переговоров Белозерский райотдел милиции снарядил наконец в Бечевинку оперативную группу. Поначалу собрался ехать зам. начальника капитан Шилов, но внизу его уже ждал знакомый, укорил: «За каждым пьяным сам будешь гоняться?» Шилов ушел, а в Бечевинку отправили вместе с шофером Тимофеевым двух молодых милиционеров Жихаря и Комелькова, оба не прошли даже первоначальную подготовку и поэтому оружия не имели. Оперативная милицейская машина стояла у подъезда незаправленная, они еще завернули на бензоколонку. Далее, как и велено было, заехали на полпути за Васюковым. Тот был дома, изрядно выпивши, за оружием возвращаться в райотдел не захотел. Так и поехали...

Шипунов сидел дома с приятелем, пил (Галя с его матерью была в соседней комнате). Когда распахнулась дверь и вошли трое милиционеров, от одного из которых разило водкой, Шипунов метнулся в комнату за ножом, а Галя, оттолкнув милиционеров, кинулась из избы. На выходе ей подставил ножку Комельков (думал, что это Шипунов), и она упала. Милиционеры, увидев нож, тоже кинулись бежать, опрокидывая друг друга.

В деревне десятки охотников, могли бы взять ружье да просто дрык бы в заборе вырвали. Или хоть позвонили бы из любого телефона в райотдел – нет, не догадались. Вскочили в машину, уехали.

Вот теперь Шипунов, распаленный, почувствовал себя единственным хозяином в деревне. Кто еще, если не он? Ах, да – Степанов! Всю жизнь в деревне – вокруг него. Враг. Это он, Степанов, не доверяет ему, Шипунову, ни автомашину, ни трактор направил в разнорабочие.

О жертве обычно принято вспоминать самое доброе. Как будто человека злого можно лишать жизни, как будто Степанова, будь он посредственным председателем колхоза, было бы не жаль. Но Степанов действительно был одним из лучших в области руководителей колхозов, авторитетнейшим человеком, добрым и любимым всеми (к нему за советом ходили домой в любой час). Я пишу об этом, чтобы подчеркнуть, что в данном случае силе противостояла сила. Когда Степанов в 1967 году возглавил колхоз «Авангард», хозяйство было одним из отстающих в районе, он вывел его в передовые, при нем выросли ясли, школа, ферма, Дом культуры, появилась целая новая улица с каменными жилыми домами (при жизни председателя ее прозвали улицей Степанова). Короче, Шипунов выбор сделал не случайный. С ножом в одной руке и с топором в другой он – в одном свитере, без пальто, в середине суровой вологодской зимы – шел к председательскому дому.

Когда около девяти вечера раздался стук в дверь, Нина Ивановна успела крикнуть мужу, вышедшему в сени: «Не открывай, спроси кто!»

Открыл. Прямо на пороге, у входа в сени, Шипунов ударил председателя ножом в грудь, как в дерево. Попал в сердце. Жена, услышав стон, выскочила, увидела, как муж закрывает дверь, а кто-то снаружи пытается ее открыть. Она помогла ему, вместе привязали дверь за ручку веревкой, и он улыбнулся, порадовался, что все так удачно обошлось. Дома он встал посреди комнаты и не знал, что делать. Пошел в кухню, вернулся обратно – к зеркалу, лицо стало серым. Она потом поняла, почему муж молчал: он уже начинал сознавать, что произошло, но боялся ее напугать. «Позови «скорую»...» Под рубашкой она увидела лишь маленькую, без единой капли крови, царапинку, но тоже все поняла: долго работала в больнице санитарным фельдшером – умирающих повидала всяких. «Это ерунда, Женя, царапина, все сделаем».

Сейчас ей кажется, что он жил полчаса, на самом деле – минуты две-три.

Шипунов от Степановых пошел в Дом культуры, по дороге встретил механика Бориса Погодина, сказал, что только что убил председателя, вытер о его плечо кровь с ножа. Из Дома культуры он позвонил дежурному райотдела милиции. Уже мчались из Вологды и Череповца навстречу друг другу – к Бечевинке наряды машин, вооруженные автоматами, с овчарками, уже собирались ловить его в окрестных лесах, и вдруг–звонок:

– Это Шипунов! Что же мало людей прислали? Я сажусь в машину и уезжаю.

Дежурный от такой лихости потерял дар речи.

Таня Титова, художественный руководитель Дома культуры: «Я сижу в кинозале, у входа, смотрю фильм. Распахиваетси дверь, и в освещенном проеме – Шипунов с топором и ножом. Приказывает мне: «Вставай, веди к себе».

Он взял новую заложницу.

Обычно преступника обнаруживает старший по званию в плохих фильмах и книгах. Но тут так и было. Шипунова, может быть, долго бы еще искали, но в Бечевинку выехал начальник УВД Вологодской области. Именно он и определил местонахождение Шипунова.

В шесть утра его взяли.

Выездное судебное заседание открылось в Бечевинке ровно через полгода после преступления – 20 июля 1983 года.

Молодой врач Лазурин, проходивший в Бечевинке преддипломную практику, уже вернулся в Ярославль, ему слали повестки, но он еще раз струсил, не приехал. Милиционер Васюков не явился по неизвестной причине, дружок Шипунова – пьяница Лебедев – уже лечился в ЛТП. Газосварщика Семенова и в первый, а во второй день удаляли из зала – был пьян. Не явилась Н. Рыбас, соседка Силиной и Шаховой, немало помогавшая Шипунову.

Это все «пострадавшие» или «свидетели». Но и без них суд состоялся. Те, кто был в зале,– униженная, запуганная, забитая (в прямом смысле) Бечевинка,– все дружно требовали высшей меры. Особенно хорошо говорила председатель исполкома сельского Совета Иванова. Она говорила складно, блоками. Блок о Конституции: «Каждый советский гражданин живет по законам. Основным Законом нашей жизни является Конституция СССР. Конституция СССР берет под защиту каждого советского человека, дает право на труд, на отдых, на социальное обеспечение. Для подавляющего большинства советских людей Конституция стала действительно Основным Законом. Но...» Далее блок – о Шипунове: «Среди вас нашелся один, для которого не существовало Закона Советской Конституции,– это Шипунов... Отбывая наказание, Шипунов не исправился... Он без причины не ходит на работу... в пьяном виде нарушает правила советского общежития. И в конце концов он совершает пьяное преступление. Я от себя лично и от избирателей сельсовета прошу судейскую коллегию (цитирую дословно – «судейскую») о применении к Шипунову исключительной меры наказания».

И общественный обвинитель, и прокурор требовали этой меры – и зал дружно аплодировал. Председательствующий вынужден был сделать замечание: «Это не концерт!» И все-таки, когда объявили приговор – к расстрелу! – зал снова дружно зааплодировал.

Только конюх Антонина Васильевна Смирнова не аплодировала. «А мы разве не виноваты. Аукаемся, а людей-то нет».

Двое детей председателя колхоза Степанова остались сиротами: Тане – десять лет, Ире – пять. Накануне похорон к ним в дом шел народ, и Ира сказала: «Если так много людей – неужели папа умрет?»

Аукаемся..

Нина Ивановна и сама не сразу осознала, что произошло. Она отнесла паспорт мужа, потом военный билет. А когда понесла сдавать партийный билет, поняла вдруг: Жени больше нет.

Похоронили Степанова хорошо. Могила его – у самого входа на кладбище, на виду. На могиле – букет хлебных колосьев, первые колосья первой, без него, августовской жатвы. И рядом – гроздья яркой красной калины, не потерявшей цвет.

Рядом – еще свежий холм. Здесь, по соседству, лежит колхозный бригадир Уханов, скончавшийся от рака. Он только на три месяца и пережил своего друга, председателя.

Ругать милицию сейчас уже не время, меры, как говорят в таких случаях, приняты. Через день после ЧП состоялось внеочередное заседание коллегии УВД облисполкома. Начальнику Белозерского райотдела милиции подполковнику Сысоеву оставалось «до выслуги» всего несколько месяцев, однако, несмотря на все его просьбы, обещания, заверения, из органов внутренних дел он был уволен. Освобождены от занимаемых должностей, привлечены к строгой дисциплинарной ответственности ряд сотрудников райотдела и УВД облисполкома. Васюкова судили: за преступную халатность он был приговорен к году исправительных работ.

Белозерский райотдел возглавил капитан милиции А. Бакланов – молодой, энергичный. С его приходом подскочили показатели преступности, правонарушений – это понятно: ни один факт правонарушения не остается без внимания. По любому поводу к начальнику можно зайти и получить поддержку. «Главное, надо сейчас вернуть милиции авторитет»,– так он считает.

Новый начальник повел решительную борьбу с пьянством. Сейчас надо уже не ругать милицию, а помочь ей. Но как?

Мне удалось познакомиться с уникальной перепиской райотдела милиции с райисполкомом. Вот райисполком шлет распоряжение:

«В связи с нереализованными товарными запасами водочных изделий разрешить их продажу с 16 по 30 июня в магазине № 21 во улице Свобода. Зам. пред. райисполкома Н. Попов». В ответ, на второй день, милиция шлет в райисполком суточную информацию: «Доставлены в дежурную часть РОВД 1. Шершнев Н. Н. – пьяный находился у магазина на улице Свобода. Наложен штраф 15 руб. 2. Никифоров В. Б.– пьяный находился в гост. «Русь». Предупрежден. 3. Карпуничев В. И.– пьяный оправлялся по-легкому в кафе...» И так далее, список большой. Следующее распоряжение райисполкома: «В связи с нереализованными товарными запасами водочных изделий разрешить...» В ответ, этим же числом, милиция шлет суточную информацию: «1. Занин Д. И. – пьяный учинил мелкое хулиганство. 2. Романов Г. С. – пьяный управлял автомашиной. 3. Казаков Г. А. – пьяный был на земснаряде...» И т. д. и т. п.

Истоки распоряжений просты. «В связи с тем, что по отделению ОРСа недовыполнение общего плана товарооборота за 9 месяцев составило 80 тыс. рублей, разрешить в магазине № 21 продажу водки до 31 декабря...» Отдельным распоряжением заместитель председателя райисполкома обязывает магазины продать в майские праздники 250 «залежавшихся», нереализованных ящиков водки. Люди говорят – не надо, не хотим. Зампред говорит – надо, план горит. Человек говорит – я выпил, мне хватит, а зампред говорит – пей еще. В Белозерске – где-то около 3500 семей. Получалось, за два дня праздников они должны были выпить 5000 бутылок водки!

Эти цифры и факты относятся к месяцам, предшествующим трагедии в Белозерском районе. Спустя несколько недель после убийства в Бечевнике райисполком принимает уже масштабное решение: «Разрешить повсеместно на территории района торговлю всеми видами алкогольных напитков в понедельник с 11 до 19 часов (раньше это было запрещено.– Э. П.). Торговлю вином виноградным, плодово-ягодным (в просторечии – бормотуха, или плодово-выгодная.– Э. П.), шампанским, коньяком проводить с 11 до 21 часа (раньше было – до 19.– Э. П.) во все дни недели. Разрешить общепиту продажу сухих виноградных вин в пивном баре по Ул. Комсомольская. Предложить райпотребсоюзу определить дополнительный павильон по продаже виноградных, плодово-ягодных, шампанских вин и коньяка во все дни недели с 11 до 21 часа. Пред. райисполкома Грузинский М. Ф.».

Неужели председатель сам, лично принимает такие отчаянные решения? Нет, конечно: «Во исполнение решения облисполкома № 181 от 28.03.83 года». С решением № 181 я тоже, естественно, ознакомился, все то же, только масштабнее – «повсеместно на территории области». Против этого решения были заместитель председателя облисполкома, возглавляющий комиссию по борьбе с пьянством, заведующий облоно и, конечно, начальник УВД (он даже письменно объяснил свое категорическое возражение). Не помогло.

...15 февраля 1984 года в Доме культуры Бечевинки проходило колхозное собрание – подводились итоги прошедшего года. А в начале февраля облисполком, идя навстречу пожеланиям тружеников, принял решение переименовать колхоз «Авангард» в колхоз имени Степанова. Был, безусловно был на собрании повод поговорить – помимо всего прочего – и о пьянстве, о том, к каким трагедиям оно может привести и приводит.

Но что это? Магазин (он как раз напротив Дома культуры), обычно дающий дневную выручку 300 рублей, в день собрания выручил 701 рубль 40 копеек! Плохо, когда пьют, еще хуже, когда опохмеляются,– 16, 17 и 18 февраля выручка соответственно составила уже 1002, 1002 и 1100 рублей.

Кстати, имя Степанова на том собрании даже не упомянули. Оказывается, о решении облисполкома ни в районе, ни тем более в Бечевинке не знали. Директивы области о расширении продажи водки подхватываются на местах моментально, а о переименовании колхоза Нине Ивановне Степановой сообщили – первой в деревне – лишь спустя более половины месяца. Ей позвонил председатель... соседнего колхоза, который соревнуется с «Авангардом».

Но надо назвать, наверное, секретаря парткома колхоза, в котором опохмелялись после собрания три дня. Иванова Татьяна Павловна – бывший председатель исполкома сельского Совета, которая так правильно умеет говорить. После гибели Степанова ее повысили, прежде получала 140 рублей, теперь 220.

Человек хуже зверя, когда он – зверь. Шипунову оправдания нет, но я пытаюсь хоть как-то понять, объяснить самому себе, как все это могло случиться. Как могло случиться, что сильное, могучее государство отказалось от перевоспитания этого человека. Зверь? Но ведь он не родился зверем, ведь в утробе матери он не был зверем? Он мог родиться глупым или умным, сильным или слабым, больным или здоровым, мог родиться жадным, пусть – злым, пусть был предрасположен к чему-то. Но он был маленьким, невинным человеком и потом, дальше жил среди нас. И если человек уходит от нас в расцвете сил и здоровья, разве и мы не имеем отношения к этому? Мы и зверя, хищника с вековыми инстинктами, научились ставить на задние лапы, он берет корм из наших рук.

Если сегодня, сейчас мы не возьмем часть вины на себя, не разберемся до конца – как все это могло случиться,– завтра в другой деревне, другой Шипунов появится и станет хозяином.

В Бечевинке меня спрашивал чуть не каждый:

– А его точно расстреляют?

– А убежать он не сможет?

– Где справедливость, Степанова уже больше года как нет, а убийца жив?

И правда, тень его еще витает здесь, и дом его многие обходят. Я в этом доме сидел долго. Спросил мать Шипунова – тоже Нина Ивановна,– как ей в селе, как относятся хоть к ней-то.

– Поодиночке-то – хорошо, а как все вместе-то – плохо.

Досталось ей в жизни. «Три девки у меня, всех надо было отдать. Всех и отдала, запасов-то никаких. А Коля...»

Николай был младший в семье, единственный заступник – за бабушку, за мать, за всех сестер. Отец пил по-черному, бил нещадно всех. Однажды он стал душить мать, и Николай, схватив топор, ударил отца по плечу – выше не достал. Было ему тогда двенадцать лет. В другой раз вступился за бабушку – ударил отца поленом по ногам. Один раз отец запер их всех, а дом поджег, они разбили окна, Коля вылез последним (сестра порезалась, крови натекло целый валенок). В тот страшный день он побежал за помощью... в милицию.

Я рассматриваю его детские фотографии – вот он на крыше дома, с одноклассниками, на детском велосипеде – всюду улыбается. А вот повзрослев – забрался на дерево, вот еще взрослее. Я всматриваюсь в лицо, пытаюсь мысленно вставить в его руку нож – нет, никак не сходится, нож выпадает.

– Он маленький-то был, дак больше всего уколов боялся. Болел много, врачи придут, дак он под кровать спрячется.

Отец в конце концов покончил с собой – пьяный. Теперь у последней черты – сын. На наших глазах происходит вырождение семьи.

...Я возвращался от Нины Ивановны Шипуновой в час ночи. Неуютно в деревне. Темнота – как чернила. На небе видно все, до мелкой звездной пыли. Прямо над головой, вытянувшись как раз вдоль деревенской улицы, висела Большая Медведица. По этой улице вел Шипунов под ножом Галину.

– Скажите, Колюни-то больше нет? – Нина Ивановна плакала.– Раз чужой человек в деревне и ко мне зашел, дак уж нет, наверное, его?

Жив, пока жив...– Я не обманывал мать. Тогда, недавно, так и было. Что сейчас – не знаю.

Июль, 1984 г.

ПОСЛЕ «ДРАМЫ В БЕЧЕВИНКЕ»

Писать о дурном неприятно, о несчастьях – тяжело. Единственная отрада – минует время, и получаешь ответ: «Меры приняты».

После публикации очерка «Драма в Бечевинке» заместитель министра внутренних дел СССР В. Лежепеков сообщил редакции о том, что упомянутые в статье и оставшиеся без наказания работники милиции привлечены к ответственности. В частности, дежурному РОВД Ф. Васильеву «за непринятие мер» к Шипунову объявлен строгий выговор, а Н. Тимофеев, член опергруппы, из органов внутренних дел уволен.

Появились имена и новых виновных, мне, автору очерка, прежде не известные. Так, заместитель прокурора РСФСР Н. Трубин сообщил «Известиям», что «статья «Драма в Бечевинке» рассмотрена (разрядка моя.– Э. П.) и что прокурор Белозерского района В. Потемкин от занимаемой должности освобожден (разрядка моя.– Э. П.). Он наказан также в партийном порядке».

Ответы редакция, разумеется, опубликовала.

Пришло множество гневных писем от читателей. Массовое читательское неравнодушие я не переоцениваю: от праведного гнева до гражданской активности, тем более личной смелости, порой далеко, иногда – пропасть. Запуганные жители Бечевинки тоже ведь кляли Шипунова.

В огромной почте оказалось письмо и от бывшего районного прокурора Потемкина. Он откликнулся на сообщение о принятых мерах неожиданно: с работы его якобы никто не снимал, ушел сам задолго до публикации «Драмы в Бечевинке».

«По моему личному заявлению приказом прокурора РСФСР № 292-к в связи с истечением конституционного срока полномочий и уходом на пенсию я был освобожден от занимаемой должности 26 апреля 1983 года. Копии приказов прилагаю».

Правда – вот они, копии. Что за наваждение? Возможно ли?

И вот опять я в Белозерске.

Гостиничная дверь распахивается, выбрасывая вперед негнущуюся ногу, входит инвалид.

Потемкин.

Сразу к делу, как и договорились, принес все документы. Работал в Белозерской районной прокуратуре тридцать лет, вначале – следователем, потом без отрыва от работы закончил Ленинградский университет, потом здесь же, в Белозерске,– районным прокурором.

Я листаю документы, но невольно смотрю на его вытянутую прямую ногу. Сидит, а нога вперед.

– Давно?

– Давно.

В трудовой книжке две вкладки исписаны благодарностями, поощрениями. Я насчитал тридцать девять. Почетные грамоты бюро Вологодского обкома партии и облисполкома, Президиума Верховного Совета РСФСР, ЦК профсоюза госучреждений, Прокуратуры РСФСР, Генерального прокурора СССР Р. Руденко. Правительственная телеграмма, которую по поручению коллегии подписал в свое время прокурор РСФСР Б. Кравцов:

«Дорогой Виталий Васильевич, Указом Президиума Верховного Совета РСФСР Вам присвоено почетное звание заслуженного юриста РСФСР, горячо поздравляем Вас...»

Все классные чины присваивались Потемкину в порядке поощрения досрочно. С 1961 года и до ухода на пенсию, то есть более двадцати лет, избирался депутатом районного Совета, членом райкома и членом бюро РК КПСС.

Прокурора обычно назначают на один, максимум два конституционных срока полномочий – десять лет. Далее, если он показал себя хорошо, его переводят в другой район во избежание «сживаемости» (есть такой термин) с земляками. В Вологодской области есть единственный прокурор, проработавший в одном районе три срока. Да и во всей РСФСР, я выяснил позже, с тремя сроками – очень и очень мало.

А Потемкина впору в «Красную книгу» заносить – служил верно и непорочно в своем Белозерском районе четыре конституционных срока! Двадцать лет! И независимость сохранил, и принципиальность.

После убийства Степанова 20 января 1983 года Потемкин написал соответствующее в таких случаях представление, в котором часть вины взял и на себя: ослабил надзор за милицией. Потом «летели головы», кого-то снимали с работы, кого-то исключали из партии, наказывали беспощадно, но справедливо, а Потемкину бюро Райкома постановило «строго указать».

Коллегия областной прокуратуры сочла это взыскание (его даже в личное дело не заносили) вполне достаточным, и по своей линии Потемкин не получил ни малейшего порицания.

В апреле прокуратура РСФСР издала два приказа. За № 292-к от 26.04.83 г. «Старшего советника юстиции Потемкина Виталия Васильевича освободить от должности прокурора Белозерского района Вологодской области в связи с истечением конституционного срока полномочий». И за № 90 от 27.04.83 г. «За долголетнюю, добросовестную работу в органах прокуратуры т. Потемкина В. В. И в связи с уходом на пенсию... объявить благодарность и наградить ценным подарком».

Оба приказа подписаны и. о. прокурора РСФСР, государственным советником юстиции 2-го класса М. Сергеевым.

Но и по истечении четвертого срока Потемкин еще продолжал работать, пока не вышло новое положение о пенсиях для работников прокуратуры.

Провожали его в августе. Хорошо провожали, не казенно. Партийные и советские руководители, новый начальник милиции, да и все, кто хорошо знал прокурора, выехали на озеро. Была уха, тосты. Вот теперь наконец, в первый раз, прокурор мог не опасаться «сживаемости». Приехавший из Вологды старший помощник областного прокурора по кадрам Швецов зачитал теплый «адрес» – искренние строки, душевные.

Когда я разговаривал с областным прокурором Л. Сермягиным, о письме Потемкина в «Известия» ему уже было известно. Он, конечно, понимал, что ругать сейчас Потемкина дело бесполезное, но и «реабилитировать» целиком его имя через газету тоже не желал. Разговор начался с того, что областной прокурор, вынув из сейфа личное дело Потемкина, сказал: «Вот, мы давали ему выговор. В 1978 году не приехал в Вологду на совещание горрайпрокуроров. Сослался на бюро райкома партии. Ну, мы выговор ему скоро сняли. Больше, правда, за тридцать лет ничего не нашли».

А зачем искали-то?..

Еще, сказал областной прокурор, за последние два года Потемкин ослабил надзор за деятельностью милиции (не плохо работал, нет, тогда ведь и с областной прокуратуры спрос,– ослабил, правда, опять же никаких порицаний, указаний «усилить» ему не было).

Чтобы окончательно снять вопрос о возможной тривиальной ситуации, когда человека вроде бы действительно могли снять работы – заслуживал, «о, учитывая предпенсионный возраст и заслуги, пожалели, я спросил в упор:

– А если бы Потемкину было сорок лет и заслуг было втрое меньше, сняли бы?

– Нет, – честно ответил собеседник.– Какое-то взыскание вынесли бы. А снять? Нет.

– Верно ли, что его и сейчас просят вернуться в прокуратуру, помочь разобраться в следственных делах?

– Когда Потемкин еще работал, его несколько раз приглашали в Вологду – на повышение, в частности на должность старшего помощника прокурора. Он не захотел уезжать из Белозерска. А сейчас? Да, он работник опытный и сейчас мог бы помочь.

Но где возник обман, как?

Как все это вообще могло случиться?

После выступления «Известий» Прокуратура РСФСР 16 июля 1984 года запросила областную прокуратуру:

«...О результатах проверки, мерах, принятых к виновным должностным лицам... подробно информируйте Прокуратуру РСФСР до 25 июля 1984 г.».

Областной прокурор Л. Серягин ответил как есть: рассказал подробно о преступной халатности работников райотдела милиции, о том, кто и как из них наказан. И по поводу районного прокурора отвечено было тоже как есть. Что он освобожден «в связи с выходом на пенсию».

Ответ областного прокурора (а там шла речь только о том, что было сделано до публикации очерка) и лег в основу ответа «Известиям». Что же из этого получилось? Я разберу этот ответ, подписанный заместителем прокурора РСФСР Н. Трубиным полностью, досконально, как разбирают в школе предложения по частям речи.

«Опубликованная в газете «Известия» статья «Драма в Бечевинке» рассмотрена.

Проверкой выявлены серьезные нарушения законности в Белозерском РОВД – при регистрации и разрешении заявлений о преступлениях, в связи с чем начальнику УВД Вологодского облисполкома внесено представление, которое рассмотрено на расширенном заседании коллегии УВД».

И проверка, и представление прокуратуры были весной, сразу после отъезда журналиста, собиравшего материал для очерка «Драма в Бечевинке». То есть незадолго ДО публикации.

«Начальнику Белозерского РОВД А. Бакланову объявлен строгий выговор».

Бакланов никакого отношения к событиям в Бечевинке не имел, поскольку работал тогда в Череповце, а Белозерский райотдел милиции возглавлял Сысоев, который был снят с работы ДО публикации очерка.

«Участковый инспектор Белозерского РОВД Васюков за халатное отношение к исполнению служебных обязанностей по осуществлению контроля за поведением Шипунова, находившегося под административным надзором, привлечен к уголовной ответственности и осужден к 1 году исправительных работ».

Эти факты были не просто ДО публикации, они легли в основу публикации «Драмы в Бечевинке». И о халатности Васюкова, и o том, что его судили,– обо всем подробно рассказывалось в очерке,

«Ответственный дежурный этого РОВД Аралов за неумелые действия по организации задержания Шипунова перед убийством от занимаемой должности освобожден, исключен из членов КПСС».

Эти наказания дежурный райотдела получил сразу после трагедии в Бечевинке, то есть более чем за год ДО публикации в «Известиях». Фамилию Аралова я не называл в очерке, он вошел в число «ряда других», подвергнутых наказанию. Передо мной сидел тогда подавленный, больной (после сердечных приступов) человек, все осознавший.

Итак, Прокуратура РСФСР «рассмотрела» очерк «Драма в Бечевинке» ДО его публикации. Это – во-первых. Во-вторых, прокуратура сообщает при этом пока лишь о мерах, которые приняла милиция в отношении своих работников. А как же с сотрудниками самой прокуратуры? Вспомнили – есть Потемкин: ему все равно, он на пенсии. И вот она, точка:

«Прокурор Белозерского района В. Потемкин от занимаемой должности освобожден».

Даже не точка – восклицательный знак.

Не рассчитали: не учли самой малости – человеческого достоинства.

Первое, что сказал мне при встрече заместитель прокурора РСФСР Николай Семенович Трубин, автор ответа в редакцию:

– А что, какая разница, как освобожден? Все равно ведь не работает.

Потом:

– Хорошо, а что теперь делать? Давайте нам его письмо, мы разберемся.

Ославили, значит, на всю страну, а «разбираться» один на один?

Снова побывал я в Бечевинке. Зашел в дом покойного председателя колхоза. Нину Ивановну, жену, не застал: в Череповец переехала с детьми. Дверь открыла старушка, чья-то мать.

– Ее? – спросил я.

Его,– сказала она и заплакала.

Живет одна, но ей помогают, и дрова, и газ в баллонах – все есть. Соседи у нее замечательные. Я о Бечевинке мнения не изменил, но соседи правда хорошие – новый председатель колхоза Семенов с семьей. Те три месяца, когда все шло к развязке, он, к сожалению, был в отъезде – на курсах. Нина Ивановна позвонила Семенову старшему, отцу: Женю ранили (она еще не знала, что убили), Шипунов под окном. И Иван Васильевич, ему за шестьдесят, бывший фронтовик, разведчик, кинулся к дому Степановых. Все следующие ночи, их много было, Нине Ивановне с девочками страшно было одним в доме, и Иван Васильевич оставался у них ночевать.

Надежные люди всюду есть.

Здесь, в Бечевинке, яснее, чем прежде, думалось о несчастьях и бедах, которые случаются чаще не потому, что кто-то ненадежен, или неспособен, или просто дурен, а потому, что мы не знаем об этом. Человек выдает себя не за того, кто он есть. Иногда ничего праведного, ни заинтересованности, ни желания – все видимость. Вместо дела – видимость дела, вместо цели – видимость цели. Ведь знай мы заранее, чего стоил ленивый и трусливый участковый милиционер Васюков со всей своей опергруппой захвата,– жив, жив был бы председатель колхоза...

Побыл я вновь и на могиле Степанова. Ухоженная, опять сноп хлебных колосьев, уже нынешнего, недавнего урожая, памятник аккуратный.

...Ах, какой был бы памятник ему от нас, от всех, самый прочный и светлый, если бы сейчас, после его гибели, мы не лгали друг другу.

И главное – зачем? В очерке ни словом не упоминалась прокуратура, и редакция не ждала от нее никакого ответа. Показать, что прокуратура не в стороне от этой шумной истории? Но мы знаем: прокуратура стоит на страже законности у последней черты, и авторитет ее в нашем обществе столь велик, что не нуждается в искусственной поддержке.

Как же нужно не уважать орган печати, чтобы составлять такую классическую отписку – от первого абзаца до последнего. Но ладно, газета – пусть, тут не до ведомственных обид, как же нужно не уважать само дело, которому ты служишь. Честь и достоинство человеческой личности, на страже которой всегда стояла прокуратура, от прокуратуры же, точнее от некоторых ее работников, приходится защищать.

Самое настораживающее – в том, что сделано все было с легкостью, без всякой нужды. В таком случае, может быть, и лучше, что дело коснулось имени, а не судьбы.

Кого обманываем мы, создавая видимость работы вместо работы, видимость цели – вместо цели?

Кого обманываем мы?

Себя.

Что понравилось мне в письме Потемкина – простосердечие: «Прошу Вас изыскать возможность и публичной реабилитации, если не в вашей, то и областной газете «Красный Север» или районной «Новый путь».

Ему и перед местными журналистами неудобно, он, Потемкин, ведет в газете внештатный юридический отдел. Еще руководит секцией в районном Совете ветеранов войны. Еще он – заместитель секретаря первичной парторганизации нарсуда и прокуратуры. Перед ними, коллегами, тоже как-то неловко. Еще Потемкин – депутат райсовета.

Да просто перед соседями неудобно.

Мы идем с Потемкиным по вечернему Белозерску, он мне рассказывает, а я все смотрю на его левую ногу. От ходьбы она к концу дня опухает. Все эти десятилетия.

Виталий Васильевич – инвалид войны.

Начались зимние школьные каникулы 1943 года, когда он, десятиклассник, пришел в военкомат. Было ему тогда семнадцать.

А всего из Белозерска уходило их в тот день тридцать шесть человек. Тридцать шесть мальчиков. Уходили почти безвозвратно.

Юный Потемкин еще учился на курсах в пехотном училище, когда старший брат его Николай, десантник, погиб. Отец, получив похоронку, умер. Остались мать и пятеро сестер.

Курсы были ускоренные, он вышел рядовым и все звания получал в боях. Первые бои – под Харьковом, на третий день он, пулеметчик, был ранен осколком мины в левый локоть. Это было в августе сорок третьего. После медсанбата – снова бои, форсировал Днепр. И снова в августе, сорок четвертого, под Бухарестом, его опять ранило. Он, уже лейтенант, командовал ротой. Брали высоту, и пулеметной очередью ему пробило левое колено, плечо и правую руку. Солдаты тащили его на плащ-палатке под огнем пять километров.

Медсанбат в Румынии, госпиталь в Бельцах. Ему хотели ампутировать ногу, но он не дал.

Домой приковылял: в правой руке костыль, в левой палочка. Единственный мужчина в доме. Раны еще долго открывались.

– Когда было тяжелее всего?

– А когда по пути к дому лежал на Ярославском вокзале, в Москве, в комнате отдыха. Лежу пластом, только головой могу вертеть. А тут по репродуктору передают вдруг: наша дивизия взяла город – и Москва ей салютует. Вот тогда я заплакал.

...Тридцать шесть мальчиков уходили тогда зимой на войну.

Тридцать из них погибли. Шестеро вернулись.

Все шестеро вернулись инвалидами.

Что ни говорите, как бы он даже ни работал те два своих последних года – пусть даже сдал немного, но тот день, когда уходил,– и грамоты, и цветы, и речи, и все-все это было итогом не этих двух лет, а всей его жизни, прожитой не напрасно.

Мы идем с Потемкиным по вечернему Белозерску, хрустит снег под ногами, первый снег. И я от имени газеты прошу прощения у бывшего прокурора.

Декабрь, 1984 г.

ПОЕДИНОК

Операция готовилась почти год. Было предусмотрено все, чтобы избежать провала. Из осторожности преступники не решились даже трогать сберкассу, присматривали что-нибудь поскромнее. Между тем добычу себе определили не мелочась: чтобы никак не меньше ста тысяч рублей!

Объездив почти все вузы Москвы, они выбрали и конце концов институт химического машиностроения. Касса показалась доступнее прочих, к тому же один из преступников В. Мичурин, работал здесь же, в одной из лабораторий, старшим мастером, это тоже облегчало дело.

Было изучено все – расписание учебных занятий, работа кассы, входы и выходы из института, ближайшие остановки городского транспорта. Мичурин изготовил пистолет. Провели испытание, оружие действовало безотказно. За день до операции Мичурин украдкой показал сообщникам кассира: она!

Судьи говорили потом, что не припомнят другого такого случая, когда бы злодейство готовилось столь долго и хладнокровно.

В назначенный день, около одиннадцати часов, когда отзвенел звонок на очередную лекцию, когда опустели коридоры, мимо равнодушного, безучастного вахтера в институт вошли двое – инженер. Руководитель группы «Аэропроекта» В. Власов и его подопечный, техник В. Петраков. В руках Власова был портфель. Для ста тысяч.

Любопытная деталь: они прошли в гардероб и разделись. То есть они не собирались отсюда убегать, спасаться бегством, как убийцы и воры, они собирались неспешно, с достоинством выйти, один – по-прежнему инженером, другой – техником «Аэропроекта».

Поднявшись на второй этаж, они затем с разных сторон спустились к кассе. Власов остался у дверей снаружи, а Петраков вошел. И увидел совсем рядом, в полутора метрах, склонившуюся над столом женщину, она писала что-то.

– Антонина Семеновна,– сказал он. Все было рассчитано: женщина, увидев его, удивится или испугается. Что угодно, лишь бы отвлеклась и не успела позвать на помощь. И тогда он выстрелит.

Однако нет таких преступлений, в которых можно было бы предусмотреть все.

Антонина Семеновна подняла голову и спросила тихо:

– Вы что, вор?

В секундном замешательстве Петракову показалось, что план рухнул. И все-таки он выстрелил. Экспертиза заключила потом: повреждены легкие, печень, сердце... И сердце тоже. Выстрел был смертельным. Но произошло необыкновенное.

Женщина поднялась со стула и двинулась на Петракова. Он в страхе кинулся прочь, распахнув дверь, оттолкнул, чуть не сбил с ног Власова.

Может быть, Антонина Семеновна двинулась вперед уже бессознательно? Могла бы точно так же и загородиться, отступить? Не отступила. Сделав несколько шагов к порогу и падая, она еще успела крикнуть в коридор: «Держите вора!»

Так кассир Антонина Семеновна Павлова распорядилась последними секундами своей жизни.

Я много слов перебрал, чтобы найти верное, чтобы не звучало оно слишком громко, чтобы отразило суть. И, передумав, перепробовав, другого слова для поступка Антонины Семеновны не нашел – подвиг. То, что она совершила,– подвиг, ни больше ни меньше. Без оружия, уже без сил она обратила в бегство двух вооруженных бандитов. Она не отдала им ни одной копейки народных денег.

В подобных историях принято размышлять о том, что сопутствовало преступлению. Не могло же все возникнуть на пустом месте?

Мичурин изготовил оружие вполне, можно сказать, легально, в своем собственном институте, в мастерской своей кафедры. В его распоряжении находилось все необходимое оборудование – токарное, сверлильное, слесарное. Полная бесконтрольность на работе старшего мастера Мичурина удивительна тем более, что он состоял на учете в районном психоневрологическом диспансере.

Власов четырежды преступал закон – четырежды к попадался (трижды причем связан был с огнестрельным оружием). После отбытия последнего наказания (осужден был за подделку документов и хранение огнестрельного оружия) Власова восстановили в институте «Аэропроект», сначала – инженером, а затем, как и прежде, руководителем группы.

Власов с Мичуриным план ограбления кассы вынашивали давно, подыскивали непосредственного исполнителя. С марта 1976 года в «Аэропроект» пришел молодой техник Петраков, через месяц он был переведен в группу Власова, который быстро расположил к себе новичка: отпускал его днем на все тренировки, соревнования. Рабочего строгого времени не существовало для Петракова, как, впрочем, и для самого Власова,– факт полной бесконтрольности, беспорядка в «Аэропроекте».

Сейчас я думаю: если бы каждый на своем месте ежедневно «от» и «до» исполнял добросовестно свои рядовые дела. Тогда бы и новое, приспособленное для кассы помещение выделили бы в МИХМе своевременно, а не теперь, когда суд вынес в адрес института частное определение. Тогда бы и второго кассира дали в помощь Павловой, об этом тоже давно шла речь. Тогда бы просто-напросто в роковой означенный день в разгар работы не смогли уйти сразу двое из маленькой группы «Аэропроекта» (в адрес которого, кстати, суд тоже вынес частное определение).

Если бы каждый на своем месте – от ректора до вахтера...

Тогда бы ничьего героизма не надо.

Преступники, как принято говорить, получили по заслугам. В. Власов и Л. Петраков приговорены Московским городским судом к исключительной мере наказания – смертной казни. В. Мичурина судебно-психиатрическая экспертиза признала невменяемым, он направлен на принудительное лечение.

Вера Ивановна – мать Петракова написала в Президиум Верховного Совета РСФСР ходатайство о помиловании сына. Не ходатайство – мольба.

Надо сказать, что Вера Ивановна одна, без пьяницы мужа воспитывала четверых парней. Тремя из них и сейчас всякая мать могла бы гордиться – не курят, не пьют, уважительны, работящи. Высокие, статные. Четвертый дался ей нелегко. Она и родила его не как других – возвращалась ранней весной домой, в свою Апрелевку, и, не дойдя, упала в темный сугроб. Она и звала его иногда – «подснежник».

Ничем от прочих братьев Виктор, пожалуй, не отличался, разве тем только, что все ему, младшему, давалось в жизни легче, он сумел даже достичь кое-каких высот в спорте. Легкость, беззаботность, отсутствие всяких обязанностей выработали в нем потребительское отношение к жизни. Кроме прыжков в высоту и западной легкой музыки, интересов у Виктора не было, а уж достойных целей – и тем более: понятия эти были для него слишком громки и абстрактны. Жизнь без цели и без всяких обязанностей не могла оставаться чистой.

«Я не преступника растила. Его вовлекли...– пишет Вера Ивановна.– И его обманули: он думал только усыпить кассира выстрелом и все».

Мать понять можно. Но кроме матери еще 105 граждан подмосковной Апрелевки направили в Президиум Верховного Совета РСФСР ходатайство о помиловании. Те же доводы: молодого парня вовлекли, жаль и его, и мать.

Насчет вовлекли: на двадцать первом году жизни человек должен сам отвечать за свои поступки.

Что касается жалости – не самое это плохое качество в человеке. Непредосудительное, скажем так. Но жалость к убийце – разве не оборачивается она жестокостью к жертве?

Власов, матерый преступник, не зря остановил свой выбор именно на Петракове. Он узнал, что молодой парень занимается спекуляцией грампластинками. Как-то в ГУМе Петраков отнял пластинки у таких же, как он, спекулянтов и кинулся к выходу. Милиция задержала его и направила затем в «Аэропроект» соответствующее уведомление. Петраков бумагу эту перехватил и сам же, подделав подпись начальника, отправил в милицию ответ: «Обсудили... меры приняты».

Власов, узнав об этом случае, пожурил подчиненного за то, что мелочится. Денежные интересы их в итоге совпали. Короче говоря, не Власов его нашел и «обработал», а, скорее, они нашли друг друга. Характерно, что когда из-за болезни Власова план ограбления кассы был отодвинут, Петраков первым поинтересовался у выздоровевшего начальника: «Когда?»

А насчет того, что «не знал, хотел усыпить», то Петраков сам, лично испытывал оружие, и, как записано в следственном протоколе, «оружие ему понравилось».

«Сын пришел с повинной сам»,– пишет Вера Ивановна.

И это не так.

На путях отступления преступников, хочу заранее это подчеркнуть, оказались самые разные люди, и ни один из них не струсил, даже не растерялся – ни один.

Услышав крик Павловой, двое – доцент института Жилинский и аспирант Абдрахманов – кинулись в погоню за высоким спортивным парнем, но скоро потеряли его (они думали – вора, а на самом деле – убийцу) из виду. В дверях столовой Петраков случайно с кем-то столкнулся. Через кухню выскочил во двор, сел в кабину буксовавшего в снегу «газика», попросил шофера подвезти, потом, заметив преследователей, начал лихорадочно помогать рабочим вытаскивать машину, а когда работа была окончена, отвлекая внимание все тех же преследователей, повторил громко вслед за бригадиром: «Да, ребята, хватит, пошли!» А возвращаться-то пришлось в институт, здесь его и поймали – Юрий Колосков, молодой преподаватель, и Дмитрий Иванов, начальник отдела охраны труда.

Оперативно действовали институтские дружинники: командир Владимир Бабаевский, начальник штаба Анатолий Кирик (оба – начальники смен вычислительной лаборатории). В первые же секунды были перекрыты все ходы и выходы, больше часа безуспешно искал Петраков пути к бегству.

Власов меж тем, не найди также выхода, перемахнул через институтский забор и тут же был остановлен двумя работниками милиции Провоториным и Щербининым. Первый направился дальше, в институт, а Щербинин повел преступника. Конечно, милиционеры допустили просчет: не обыскали. Преступник неожиданно выхватил оружие и, крикнув: «Прощайся с жизнью», выстрелил. Немного-таки уклонился Щербинин, пуля прошла в бедро. Раненый милиционер схватил бандита, и, борясь, не отпуская его, крикнул прохожим: «Помогите! Я из уголовного розыска!» Трое людей, шедших каждый своей дорогой, кинулись на помощь – А. Мордвинцев, П. Рожко. В. Гречко. Власова обезоружили и доставили в милицию.

В трудные минуты, повторюсь, не спасовал никто.

Я спросил Павла Яковлевича Крайнего, он председательствовал в судебных заседаниях, хорошо изучил обоих преступников:

– Если бы в ту минуту, когда Петраков выскочил из кассы, путь ему преградил кто-то...

– Он бы выстрелил не задумываясь.

Этим «кем-то» мог оказаться любой из тех ста пяти жителей Апрелевки.

Что мы обычно знаем о кассирах? Почти ничего. Регулярно, каждый месяц встречаемся с ними и даже двумя словами не обмолвимся. Такая должность – даже не улыбнешься на работе.

Но Антонину Семеновну Павлову знали в институте хорошо. Общительная была, жизнерадостней, спеть, сплясать на вечере – она. Туристских поездок почти не пропускала. А еще – добрая была, отзывчивая. Как-то показали ей девочку в институте, из деревни приехала, из большой семьи, одета скромненько, всех сторонится. Антонина Семеновна ее пригрела, та и жила у нее некоторое время.

А кассиром она была полтора десятка лет безупречным. Много, много хорошего узнал я о скромной труженице, кассире Павловой. И Таня, дочь, в этом смысле помогла. Но она, конечно, не о кассире Рассказывала, о маме.

– Я не удивилась, что она так поступила. Как-то в подъезде ее хулиган остановил, сумочку потребовал, она ему: «Пошел прочь!» И двинулась дальше, даже не оглянулась. Мама на работе строгая была, когда у нее деньги – она даже мне дверь не открывала. А в этот раз так вышло... Она ведь деньги-то в этот день в банке не получила... Были там мелкие, немного. Как мама погибла, так тут же и папа умер, и дедушка – мама у него единственной дочерью была.

Таня боялась идти на суд, боялась увидеть Петракова. И в первую же минуту там, на суде, взгляды их встретились. Петраков смотрел на Таню, и в пустых глазах его она не увидела ничего – ни страха, ни раскаяния.

Он не понял, что произошло по его вине в чужой семье. И того даже не понял, что произошло с ним самим, на что употребил, на что потратил и во что превратил он единственную свою жизнь. А ведь у него появились иные, новые связи с жизнью: после преступления, почти тут же, родилась дочь.

Надо сказать, что многоопытный Власов в первые дни судебного следствия был обеспокоен и замкнут, а к концу спокоен и красноречив: не он убивал, не он.

– Прошу понять мои чувства,– говорила на суде Вера Ивановна Петракова,– сын для меня – самый родной человек... И я одна у него. Для него дороже матери нет ничего на свете...

Потерпевший Щербинин взял за руку потерпевшую Таню:

– Ты эти слова запомни, Танюша, и повтори их. Так и скажи: дороже матери нет ничего...

Подошло к концу повествование. Щербинин, пролежав три месяца в больнице, по-прежнему несет службу. Он награжден орденом Красной Звезды. Вручены медали «За отличную службу по охране общественного порядка» Колоскову и Иванову. Ценные подарки, благодарности МВД СССР получили все, кто помогал обезвредить преступников.

Один только человек остался в стороне, как бы в тени. Кассир Антонина Семеновна Павлова. Руководители института вначале хотели ходатайствовать о награде ей, и она в списках отличившихся намечалась первой. Но потом передумали. Почему? В парткоме института сослались на указание милиции: дескать, столько нарушений допустили. Чье конкретно указание, да и было ли вообще оно, выяснить не удалось. Так или иначе, а в окончательной редакции фамилию кассира решили в ходатайстве не упоминать.

Что еще добавить. Изменены здесь две фамилии – преступников. У Власова остались трое несовершеннолетних детей. У Петракова – мать, жена, братья. И дочь, которую он так и не увидел.

1978 г.

И БЫЛЬЕМ ПОРАСТАЕТ

Хорошо в Тюмени на закате лета. Улицы – зеленые, причесанные. Дома – высокие, светлые. Идут навстречу парни, девчата – черные от загара. Вот тебе и Сибирь – загар-то не хуже сочинского!

«Любит – не любит». «От щедрости сердца»... Это зовут афиши. Приехал Иркутский драматический театр.

Областная спартакиада, футбол. В городском саду концерты, игры, танцы...

Идет девочка навстречу. «Алгебра» под мышкой. «Танцы под духовой оркестр», «Встречи с интересными людьми»... Афиши ведут от яркого солнечного центра на тихие, зеленые, как в южных приморских городках, улочки. «Танцы в городском саду». На пустынном задворке парень в голубой рубашке крепко держит в ладонях руки девушки.

– Честное слово, вот увидишь...

Она весело смотрит на него.

В этот момент я и спросил:

– А где здесь тюрьма?..

Девчонка испугалась, даже вопрос не поняла:

– Как это... какая тюрьма?

Я разыскивал их ровесников.

У каждого человека наступает ответственный момент в жизни – ломается голос, меняется походка, формируется характер, взгляд на жизнь, человек становится вдруг (чаще всего «вдруг», как бы он ни готовился к этому) самостоятельным: вчерашний школьник – рабочим, солдатом, студентом.

Рождается личность

Из Курского училища приехали в Тюмень двадцать два человека. Мальчики. Никто из них еще ни разу не брился. Приехали наслышанные о героике, о романтике, о трудовых подвигах, Сибири. Кровати им дали – одну на двоих, и старые простыни. Десять дней проболтались ребята без дела, потом будущих связистов-монтажников разбросали далеко друг от друга, по деревням и селам.

Селезнев, Каплун и на их беду Перемычкин оказались в одной бригаде. Началось для них непонятное, неожиданное. Кочевали.

В деревне Скрепкине: Всю работу закончили, но уехать не смогли, не было транспорта. 10 дней сидели без денег и без работы.

В Коневе: Прораб привез подростков на новое место и тут же уехал. Сказал, через два дня деньги будут. Ждали денег 12 дней.

В Ермаках: Из четырех месяцев почти полтора сидели без работы, не было столбов, ставить нечего.

В Тошнолобове: На работу ходили пешком за 20 километров, не было транспорта.

Юноши ехали в Сибирь, наслышанные не только о романтике. Знали, не манна небесная ждет их, и к трудностям готовы были. Но это оказались не трудности. Это оказались мытарства. Трудности – когда иначе нельзя. И тут – хоть в две смены, хоть в три пота. Чем труднее, тем приятнее победа. А двадцать километров топать просто так, за здорово живешь... Топали и, между прочим, знали, что в совхозе, для которого тянули связь, есть машины, но просто руководство СМУ не договорилось с совхозом.

В каждой деревне ребята устраивались на жилье сами. С трудом находили хозяйку, которая брала к себе постояльцев. Чтобы заработать. Устраивались почти везде на полу, на грязных тюфяках.

Я уверен, мытарства эти не для каждого взрослого посильные, для подростков еще и вдвойне обидны. К трудностям они были готовы, но к равнодушию – нет. Ребята работали и жили одни – сами себе хозяева. Единственный взрослый человек навещал их – прораб Пятилетов. Но бывал он раз в месяц, не чаще: бригад много, а он один.

Сейчас уже трудно найти следы первых шагов к преступлению. Может быть, все началось с того, что Перемычкин и Каплун выпили и пошли воровать кур у хозяйки? Может быть. Селезнев – «тихоня» потом долго укорял их.

А может быть, все завязалось еще тогда, когда Перемычкин украл и спрятал деньги. Селезнев нашел эти деньги и вернул пострадавшему.

Даже и неважно, в какой момент началось падение. Важно, что оно все время встречало сопротивление в собственной же среде. И если бы в это время к ним наведался и разобрался во всем кто-нибудь старший (не обязательно из руководства СМУ, просто старший по возрасту, по опыту), Селезнев бы победил.

Случилось так, что сами обстоятельства толкнули руководителей управления помочь ребятам. В середине лета в Конево приехали долгожданные взрослые люди, ответственные за судьбу ребят. У всех выпускников Курского училища связи заканчивался срок практики, после которой они должны были остаться работать здесь же, в Тюменской области, и комиссия приехала в Конево принимать государственные экзамены. Прибыли главный инженер СМУ-507 В. Дениченко, секретарь парторганизации СМУ Л. Рогозин, мастер из Курского училища, представитель Тюменского профтехучилища. На эти экзамены Каплун пришел прямо из-под ареста – только что отсидел шесть суток за то, что угнал колхозную машину («покататься»). Пришел он наголо остриженный, осунувшийся. На торжествах выглядел, как дыра на праздничной скатерти,– нельзя не заметить.

Парадные гости экзамен приняли, отзывы о ребятах дали хорошие, парни-де грамотные, работать могут. Потом быстро свернули бумаги, сели в машину.

А жить? Правильно жить могут? Об этом некогда было узнавать представительной комиссии. Спешили, начинался дождь...

6 марта Каплун, Селезнев и Владимирский приехали в Тюмень за зарплатой. Бухгалтер сказал: нет денег. А Волик, начальник СМУ, и разговаривать с ними не стал. В рабочем общежитии, куда ребята вернулись ни с чем, встретили Перемычкина. Тот моментально достал где-то водки. Потом предложил:

– Сегодня на улице пьяных много. Пойдем, обкрадем кого-нибудь, добудем денег...

Селезнев отказался.

– Нет, нет, я не пойду.

– Потому что ты трус! Трус!

Около десятка парней валяются на кроватях. Слушают. Молчат. Хоть бы кто-нибудь схватил их за руку. И по шее не грех бы дать. Но молчат.

...Ушли.

Дальше все было просто. Попался пьяный. Перемычкин его ударил. Каплун и Владимирский торопливо обыскали. Селезнев непосредственного участия не принимал, он стоял в стороне, оберегал друзей от милиции. Не уберег.

Ни в коем случае я не хочу оправдывать людей, ставших преступниками. И при более сложных обстоятельствах далеко не каждый способен скатиться до этого. Но для того чтобы уяснить, насколько прикоснулись к этому преступлению другие люди, какова и их вина во всем случившемся, я решаюсь привести слова народного судьи, строго осудившего ребят. Он сказал вдруг:

– А вы знаете, они ведь в общем не плохие. Кроме одного.

Это значит, будь хоть трижды силен созревший хулиган Перемычкин, за ним никто бы не пошел, он бы оказался бессильным, случись при всем при том другие обстоятельства.

– Закономерный исход. Я раньше по командировкам много мотался, повидал, как живут ребята. Бездомные.– Это говорит бывший старший инженер планового отдела СМУ А. Кверин.

– Бегут из нашего управления связи. Любыми путями. Справки о болезни родителей достают. Не помогает – бросают и трудовую книжку, и другие документы... Комсомольцы по году-два взносы не платят.– Это сетует заместитель секретаря комсомольской организации СМУ Мария Лушникова.

– Разбросанность. Специфика... – оправдывается начальник СМУ-507 Н. Волик.– А в общем, конечно, маху дали, упустили.

Упустили. «Со спецификой», как выяснилось, можно было бы сладить. Жилье, транспорт для выезда на работу, строительные материалы – все это мог обеспечить заказчик – совхозы, а оборудование и инструмент – областное управление связи. Могли бы, если бы подрядчик – СМУ-507 требовал, строго контролировал все и везде. В управлении работает немногим больше сотни человек. А по деревням кочует и того меньше. Неужели трудно приготовить для них раз в десять дней смену чистого постельного белья? Неужто так трудно зарплату в дальние районы отправлять в первую очередь?

– Можно, конечно. Упустили, недосмотрели. Сейчас мы все поняли. Народный суд обязал нас обсудить все это. Местком у нас заседал. Парторг беседу провел. Поняли...

Поняли? Ребята одни здесь, отцы и матери их за тысячи километров. Был кто-нибудь в колонии за эти месяцы, навестили их?

– Не догадались...

Все равно Волику – будут ли потом эти ребята работать или учиться, или снова воровать пойдут. Откуда же такое равнодушие, ваши ведь люди. Ваши.

Вот откуда. Газ-то все равно далеко на запад пойдет. И нефти от этого не убудет – качать ее не перекачать. Если бы газ этот остановился где-нибудь на полпути. Что случилось?! Да вот... неувязка: трех парней не уберегли. Если бы нефть вдруг не пошла. Из-за этих же ребят. Тогда бы любой начальник, и не такой, как Волик, за сотни километров пошел пешком, нет, побежал бы к ребятам. Ну, как вы гут? В чем нуждаетесь? Все вам будет. Все, все сделаем!

Но потекут по-прежнему и газ, и нефть. И знает Волик, годовой план они должны выполнить за 11 месяцев и сколько-нибудь дней. За это с него в тресте спросят. Это все дела государственные. А за ребят никто не спросит, были – не были.

С каких же это пор воспитание трудового человека считается государственным делом?! Большая жизнь кипит в Сибири. Открываются и эксплуатируются новые месторождения нефти и газа, вводятся в действие мощные предприятия, лесопромышленные комплексы, линии электропередачи, железных и шоссейных дорог. Руки рабочие здесь очень нужны. Нужны трактористы, плотники, врачи, шоферы, геологи, учителя, инженеры... Только за один год в Тюменскую область приехало по оргнабору и комсомольским путевкам больше 10 тысяч (!) юношей и девушек. Разве не государственнейшее это дело – сделать их своими в Сибири.

Ехали эти ребята в незнакомые им края, ехали послышанные о романтике, о трудовых подвигах. Обо всем, о чем мечталось, к чему стремились. Но жизнь повернулась к ним изнанкой. И вот теперь во всем разочаровавшиеся, напуганные ребята, как только отбудут срок наказания, сразу же бросятся вон отсюда, куда-нибудь подальше от Сибири. И сами больше не вернутся и приятелям своим не посоветуют сюда ехать. Так я думал. И на эту тему заговорил с Селезневым. Он ответил:

– Что вы? Я отбуду срок наказания и обязательно в Сибири останусь. Буду здесь работать. Сибирь мне понравилась. Ну, а что так случилось, тут не Сибирь виновата...

Итак, четыре парня отняли у человека деньги.

Они отняли у него всего несколько рублей. И оказались за решеткой. Все верно. Ограбили человека. Окажись у него миллион, взяли бы миллион. Просто «не повезло».

Все верно. Все правильно. Но вот я был у них в колонии. Встал передо мною огромный верзила. Шрам через лицо. Кричит:

– Гражданин начальник!

Это он ко мне. Его бы расстрелять могли, человека убил. А он здесь оказался, повезло, крошечные смягчающие обстоятельства отыскались! Стоит он, считай, воскресший и уже нового смягчения требует, кулаки сжимает.

– Гражданин начальник!

А рядом с ним – маленький, щуплый арестантик Селезнев. Он за свою жизнь мухи не обидел. Стоит, пальцы ломает. Какие же они разные. А оказались рядом. Оказались.

...Все верно. Получили по заслугам. Преступники. Но вот мать Каплуна пишет в «Известия»:

«Я ведь своего сына не грабить посылала. Когда он находился дома, в Курске, он был честным и справедливым, и мое материнское сердце радовалось за него... Я неоднократно обращалась к тов. Волику с просьбой сообщить мне о жизни и поведении Саши. Он у меня один, а я тяжелобольная, мне хотелось знать все о его жизни в Сибири, чтобы в нужный момент подсказать, помочь ему своим материнским советом...»

– Неправда. Мы писали матери Каплуна.– Это говорит заместитель секретаря комсомольской организации СМУ-507 Мария Лушникова.– Я хорошо помню, мы писали ей.

– Когда?

– Когда его посадили.

1966 г.

НЕ ТОЛЬКО В ПАМЯТИ ХРАНИТЬ

Разглядываю двадцатилетней давности фотографию Инны. Красавица? Да. Но не в этом только дело. Что-то есть в ней глубже и неискушеннее самой красоты. Москвичка по духу и рождению, сколько же, наверное, было вокруг нее ярких натур. Просто сильных и добрых парней. А она увидела среди всех – его, ничем не приметного крестьянского сына, студента, кумыка Таймасхана Салаватова. Видно, разгадала в нем что-то ей одной открывшееся и дорогое. И оставила она – выпускница полиграфического института – и дом свой столичный, и родителей, и друзей, и уехала с ним на его родину – в Хасавюрт, городишко до того пыльный, что, подъезжая к нему, видишь издали сначала пыль, а потом уж сквозь желтое облако проступают домишки.

Она приехала сюда за ним, с ним, к нему, она ему доверилась, он это понял и почувствовал за нее двойную ответственность – мужа и мужчины.

За дело молодой следователь Таймасхан Салаватов сразу взялся крепко. Потом, уже будучи помощником районного прокурора, он заочно с отличием окончил сельскохозяйственный институт, получил второе высшее образование – агронома-экономиста: считал что ему, юристу, это для работы необходимо.

Наверное, он был бы плохим прокурорским работником, если бы не имел недругов. Ими стали и некоторые бывшие друзья, знакомые, которые так или иначе попадали к нему по разным делам. Случалось, не раз и не два критиковал он в республиканской газете местную милицию, вплоть до начальника горотдела, критиковал и председателя горисполкома Магомедова. Выступления Салаватова в «Дагестанской правде» признавались правильными, по ним бюро горкома партии принимало специальные решения. В общем, работником Салаватов оказался дельным, но для многих – беспокойным.

Инна работала в школе, вела черчение и рисование. Была счастлива? Да. Любила Таймасхана за ум, принципиальность, решительность. Еще за то, что он научил ее тогда, в юности, удивляться. Зеленой кроткой траве, пробившейся из-под асфальта, огромной и странно близкой луне, повисшей над новостройками, утренней росе в поле, дыму из деревенской трубы.

Салаватов бродил по своей родной дагестанской земле, видел города и деревни, высокогорные аулы, знакомился со множеством разных людей. Бродил не скуки ради. Была у него цель: собрать историю родного края, создать в Хасавюрте на общественных началах музей.

Мимо него не проходило ничто. Сносили в Хасавюрте старый дом, рушили потолок, стены, ничего особенного, даже любопытных возле не было. Но ходил тут же рядом странный человек, измерял фундамент, подбирал кирпичи, черепицу и уносил домой. На кирпичах-то, между прочим, стояли инициалы промышленников, и было тем кирпичам более века. В те годы строили здесь кустарные кирпичные заводики, так как Хасавюрт был крепостью, форпостом. За простым кирпичом – история, легенда.

Однажды в селе Аксай, одном из древнейших в Дагестане, увидел он огромный, в полтонны камень. Каток, понял он, для обмолачивания зерновых. Вернулся домой, в тот же вечер взял помощников, и они привезли находку во двор Салаватовых.

Кое-что Салаватов покупал сам, за свои деньги, но многое отдавали ему жители сел так, даром: знали – для музея. Несли ему в дом кто что имел. Однажды принесли нарукавную повязку с буквами «X. Л. О.». Это была повязка Аджиева, члена Хасавюртовского Летучего Отряда, защищавшего в семнадцатом году Дагестан от контрреволюции.

А в другой раз было так. Увидел у ребятишек старинное ядро, попросил. Те сказали: отвези нас на воскресенье в Махачкалу, к морю, тогда... Сами же написали за Салаватова шуточную расписку: «Обязуюсь в первое же воскресенье отвезти вас в Махачкалу и купить по 3 бутылки лимонада за то, что мы, ребята Шурик, Зайка, Вовка, Александр, нашли и отдали музею старинное пушечное ядро». Таймасхан, улыбнувшись, расписался и в первое же воскресенье действительно повез всех четверых к морю. Вообще-то, если ребятишки что-то приносили ему, он благодарил и брал даже то, что ему и не нужно было: чтобы не обижать.

Таймасхан купил сыну магнитофон, тот стал записывать на пленку выступления стариков дагестанцев, первых комсомольцев, борцов за Советскую власть, героев войны... Уже вырисовывалась четко главная тема Таймасхана: историческая дружба кумыкского и русского народов, борьба за установление Советской власти в Дагестане. Объемистые ящики письменного стола были забиты книгами, брошюрами, рукописями, фотографиями.

То, что было нужно мужу, то было нужно и ей, Инне. Тем более что Таймасхан занимался краеведением на таком уровне, что, можно сказать, объединил его с искусством. А искусство впрямую влекло Инну, она в Доме пионеров вела кружок рисования. В качестве натуры она приносила кружковцам редкие экспонаты из домашнего музея и учила детей восхищаться не только внешней красотой предмета, но и проникать в суть его, потому что иначе художником не станешь. Если Инна приносила на урок, например, древний кинжал, рог, женский пояс с монетами и подвесками, юные художники видели в нем не только резьбу, позолоту, украшения. Они видели войны Шамиля, встречались с лермонтовской Бэлой (родина Бэлы в двух десятках километров от Хасавюрта), с Хаджи-Муратом (здесь Лев Толстой собирал материалы для «Казаков» и «Хаджи-Мурата»).

Когда число экспонатов достигло двух с половиной тысяч, Салаватов обратился в горисполком с просьбой выделить для музея помещение. Он сказал, что все им собранное отдает горожанам Об этом известила жителей местная газета «Дружба».

Председатель горисполкома Магомедов от услуг Салаватова отказался, помещения не выделил... Но Салаватов нашел-таки подходящее здание – пустующую мусульманскую мечеть. Он сказал, что вместе с друзьями приведет ее в порядок, они сами оформят музей. Магомедов и тут отказал.

Между тем о домашнем музее стали писать газеты – районная, республиканские, центральные, о нем говорили по радио, музей снимала кинохроника, телевидение... Двери дома Салаватовых не закрывались – туристы из разных городов и сел ехали смотреть редкие коллекции. Учителя приводили сюда целые классы.

Кто-то видел в музее Салаватовых легенды, предания, народную многовековую мудрость, бессмертную красоту подвигов, характеры предков, их ум, а иногда безумие.

Кто-то видел в доме Салаватовых просто собрание вещей. И это еще было полбеды.

Но вот кто-то увидел здесь накопительство, и это уже была беда. Полетела на имя Генерального прокурора СССР жалоба: Салаватов, работая помощником прокурора, грабил население, отбирал у людей драгоценные вещи, сабли, оружие, а сейчас, мол, собирается все это продать за тридцать пять тысяч.

Тут как раз и обнаружили в Доме пионеров, в рабочем шкафу Инны, два пистолета. Один, как потом выяснилось, вообще не пригоден к стрельбе, а другой – самодельный, местный дагестанских мастеров, еще времен гражданской войны. Вот этот второй, старинный, оказался еще «пригодным к производству выстрелов». Так же, впрочем, пригодным, как, скажем, и московская царь-пушка, если ее зарядить.

Дальше было так. К Салаватову (а он в это время работал адвокатом) пришли с обыском работники милиции и прокуратуры. Дома у него в этот день были гости – завуч средней школы Шихмурдин Гаджиев и учитель Боранбий Салаватов, оба раньше приводили свои классы сюда, в музей.

Милиционеры снимали со стены экспонаты, ворошили записи, дневники, фотографии. После обыска пригласили в милицию двух учителей, провели их под конвоем по городу. Потом доставили в милицию Таймасхана, Инну. Ее, ни разу за свою жизнь никого не обидевшую ни поступком, ни словом...

Уголовное дело, которое возбудили против Салаватова, в конце концов было прекращено за отсутствием состава преступления. Ивна заболела, бросила все, вернулась в Москву.

Случилось это три года назад, а точки над «и» так и не поставлены. Правда, за самочинные обыски прокуратура Дагестана «строго указала» хасавюртовскому межрайонному прокурору Ю Каландарову и «предупредила его, что в случае...» и т. д. Помощнику прокурора А. Мажидову объявили строгий выговор и перевели его... в столицу Дагестана.

Но если прокуратура так или иначе наказала своих работников, то сотрудники милиции вовсе остались в стороне. Прокурор ДагАССР М. Ибрагимов написал представление министру внутренних дел Дагестана В. Свистунову «О фактах нарушения законности работниками Хасавюртовского ГОВД». Там ограничились обсуждением.

На жалобу одного из жителей прокуратура РСФСР ответила: «...Названные работники милиции могли быть привлечены к более строгой ответственности. Однако, учитывая давность совершенных ими нарушений законности, ставить вопрос о пересмотре принятого в отношении их решения в настоящее время нецелесообразно»

С последним согласиться трудно, ведь должной ответственности виновные не понесли. Конечно, главное все-таки сделано: доброе имя Салаватова восстановлено. Время решиться и основному вопросу – как же он все-таки, музей?

Приезжал в Хасавюрт представитель Министерства культуры Дагестана, сказал: да, музей нужен. Директор Дагестанского краеведческого музея Д. Кажлаев тоже одобряет идею создания музея и готов помочь Салаватову. В общем, сочувствия много, а дело стоит. Дело, которому Салаватов отдал почти двадцать лет жизни. Граждански важное дело.

Горисполком и его председатель т. Магомедов тоже наконец-то вроде бы все поняли и согласились: нужен музей. Магомедов даже пообещал выделить помещение. Пообещал, но... не выделил, вторично говорил он об этом не где-нибудь, а во всеуслышание, выступая по дагестанскому радио.

Прошло больше года, перемен никаких.

– Упустили, упустили из виду,– говорит мне Магомедов так, будто ошибся с этим делом впервые.

...Название этого очерка, признаюсь, пришло в голову не мне. Сначала под таким названием написал статью в местную газету «Дружба» Таймасхан Салаватов. Потом, почти полтора года назад, была помещена под таким же заголовком корреспонденция в «Комсомольской правде». В ней также ставился вопрос о предоставлении музею помещений (местные органы власти, кстати, даже не сочли нужным ответить газете). Теперь, уже в третий раз, под тем же заголовком, на ту же тему приходится выступать «Известиям».

1975 г.

* * *

Секретарь Дагестанского обкома КПСС тов. М. Умаханов сообщил «Известиям», что бюро обкома КПСС обсудило выступление газеты. За грубое нарушение законности начальник Хасавюртовского городского отдела внутренних дел А. Абуталибов снят с занимаемой должности и наказан в партийном порядке.

«Известиям» ответили также заместитель Председателя Совета Министров Дагестанской АССР А. Коршунов и министр культуры ДагАССР А. Гаджиев, они сообщили о том, что музей наконец открыт.

Более чем через год редакция получила сообщение из прокуратуры Дагестанской АССР – от зам. начальника следственного отдела С. Кехлерова. «За систематическое распространение в отношении Т. Салаватова заведомо ложных измышлений,– писал С. Кехлеров,– против граждан Абукова, Шабатукаева и других возбуждено уголовное дело по признакам преступления, предусмотренного ст. 130 ч. 3 УК РСФСР».

Органам прокуратуры пришлось потратить на расследование девять месяцев. Суд заседал три месяца, для дачи показаний было вызвано около двухсот свидетелей. После двадцати дней совещания суд вынес приговор, который занял 80 страниц. Как видим, органы юстиции работали кропотливо, скрупулезно, пришлось поднимать со дна факты, события двадцатилетней давности. Именно в этих событиях, в предыстории – начало конфликта.

В 1955 году Салаватов, окончив юридический факультет Ленинградского университета, вернулся в Дагестан и стал работать следователем в прокуратуре Хасавюртовского района.

В зоне обслуживания его оказался и Батаюрт – родное село, там хорошо знали Салаватова, и некоторые земляки надеялись на снисхождение и покровительство. В 1957 году воровская шайка украла в Батаюрте сельсоветский сейф, ограбила универмаг, воровала колхозный скот. Салаватов принял меры, преступники предстали перед судом, руководителя – Шабатуку Шабатукаева приговорили к семи годам лишения свободы. За халатное отношение к своим обязанностям был осужден врач Б. Каирбеков – следствие вел Салаватов. Затем следователь прокуратуры обнаружил злоупотребления председателя колхоза М. Абукова. В конце концов преступники решили отомстить следователю – стали писать порочащие его анонимные письма, терроризировать семью. Республиканская прокуратура возбудила было уголовное дело против клеветников, однако тогда не удалось установить авторов анонимных жалоб и заявлений, следствие пришлось прекратить.

Это прибавило сил недругам Салаватова. Они уже забыли о своей работе (между прочим, среди них – два учителя, врач, инспектор отдела кадров в колхозе, бригадир ПМК, заведующий складом, шофер и т. д.), за отдельные месяцы эти люди отправляли в различные инстанции до 350 страниц заявлений и жалоб. Иногда, бросив работу, они направлялись в Махачкалу, в Москву. Некоторые сигналы брались под особый контроль, их проверяли следователи прокуратуры Дагестана, РСФСР, СССР, партийные и советские органы.

Трудно подсчитать тот моральный и материальный ущерб, который принесли клеветники: половина жителей села перессорилась, перестала разговаривать друг с другом. Надо ли говорить, что все это отразилось и на общем состоянии колхозных дел.

В итоге Кизлярским районным судом М. Абуков за клевету приговорен к пяти годам лишения свободы (освобожден от наказания по амнистии как участник Великой Отечественной войны), М. Албасханов, Ш. Шабатукаев и Ш. Атакаев – к четырем годам, Э. Арсланмурзаев и X. Басханов – к трем годам, С. Шабатукаев – к двум годам и шести месяцам, Б. Каирбеков – к двум годам лишения свободы.

КОГДА ЦВЕЛА ВИШНЯ

В 1959 году Надя Тимашук окончила сельскохозяйственный техникум и приехала работать в совхоз под Херсон. Чужие люди, чужое село. Только поздней осенью решилась пойти в клуб. Там и познакомилась с местным комбайнером Степаном Бойченко. Оба удивились тогда, что у них одинаковое, к тому же не такое уж частое отчество. Улыбнулись друг другу – уж не родственнички ли – и приняли это как некое знамение. 7 ноября 1959 году они впервые проводил ее домой, а 7 ноября 1960 года они поженились. 2 мая 1963 года (все события – в праздники) родилась Наташа – на радость крупная, крепкая, около пяти килограммов весом.

Сейчас и Надежда Трофимовна и Степан Трофимович считают, что все несчастья начались с пожара в сарае. Во дворе баловались соседские ребятишки и подожгли сарай. Наташа, которой тогда исполнилось семь лет, перепугалась, после этого стала чахнуть. Ничего не ела, все время хотела спать. И заметили еще родители – пошли у девочки по всему телу синие пятна: дотронешься до нее пальцем – синяк, и не сходит.

«Подострая гипопластическая анемия» – установили врачи. Иначе говоря – малокровие. Угнетенный костный мозг перестал вырабатывать необходимое количество клеток крови.

К тому времени, когда Надежда Трофимовна привезла Наташу в Херсон, девочка была совсем плоха.

Сорок дней пролежала Наташа на станции переливания крови. Десять раз вводили ей донорскую кровь, вводили преднизолон – препарат, стимулирующий кроветворение.

За это время, выбрав момент, когда девочке стало чуть лучше, родители свозили ее в Киев в институт гематологии и переливания крови. Там диагноз подтвердили, сказали, что лечат ее правильно, и предложили оставить у себя. Но девочка расплакалась, и они, все трое, вернулись в Херсон, к «Наташиным» врачам.

Выписавшись и лишь две недели побыв в родительском доме, она снова оказалась в больнице. Основные показатели крови ухудшились. На этот раз пролежала шестьдесят дней. Почти все время жила тут же, в палате, Надежда Трофимовна. Наташе сделали двадцать переливаний крови. Каждого заряда хватало на два-три дня. Она бегала, смеялась, протягивала врачам руки с синяками и уверяла: «Новых нэма...»

Но проходили два-три дня, и она снова бледнела, теряла силы ноги ее заплетались. Медсестры дежурили возле нее чуть не сутками, снова – уколы, переливания. В такие минуты была она тиха и терпелива: «Я тэрплю, тэрплю.. »

В этот раз ей перелили пять литров крови. Выписалась с небольшим улучшением.

Через месяц снова, в третий раз, она вернулась в больницу. Показатели были почти безнадежными. Пролежала на этот раз семьдесят семь дней. Ей ввели 4,5 литра крови и 750 грамм плазмы. От преднизолона – вся опухла. Надежда Трофимовна по-прежнему не отходила от Наташиной постели. Кто еще, кроме матери мог облегчить дочери тяжелые, вероятно, последние ее дни. В один из дней, когда Наташа была уже как привидение, Надежда Трофимовна позвонила в совхоз мужу: «В доме прибери, приготовься...» Он заплакал я повесил трубку.

Врачи, судя по всему, тоже решили, что костный мозг уже полностью подавлен, что нет больше островков его, способных творить кровь. Продолжая, однако, бороться, решились на последнее средство – пересадить Наташе чужой костный мозг.

Подобрать донора в таких случаях – дело сложное и тонкое. Проверили постоянных доноров областной станции – ни один не подошел.

Заведующая Вера Николаевна Бурмак позвонила на студию телевидения.

– Погибает девочка... Когда разрешите дать объявление?

– В любое время,– ответили на телевидении,– прервем любую передачу...

На другое же утро пришли двенадцать человек. Проверили: не подходят.

Позвонили в совхоз, приехал Степан Трофимович. Он сам давний донор, у него даже есть донорская медаль за то, что вот уже много лет он раз в год бесплатно сдает кровь. Но и он не подошел.

Оставалась еще Надежда Трофимовна. Мать, которую до этого берегли. Только она одна. Взяли анализы: сошлось! К счастью, к великому счастью, все подошло до тонкостей. Матери, родившей дитя, не отходившей все дни от постели больной девочки, выпала справедливая и счастливая участь спасти свою дочь. Вечером Надежда Трофимовна и Степан Трофимович допоздна шептались в больничном коридоре. Утром ее ждали врачи: заведующая гематологическим отделением Алла Саввична Пелипас, заведующий отделом консервации Леонид Петрович Макаренко, анестезиолог из областной больницы и две медсестры. Все было готово. Томительно ждали. Вошла Надежда Трофимовна. Поздоровалась, остановилась у порога:

– Вин (муж.– Э. П.) сказав, чи поможет Наташи, чи ни, а у нас ще малэнька.

Врачи не сразу поняли: ну так что?

– Нэ буду, нэ дам... Боюсь. Вин нэ разрешив...

Напрасно уверяли ее врачи, что операция эта хоть и болезненная, но совершенно для здоровья безвредная. Она стояла жалкая, тихая, но непреклонная.

Художник-оформитель Херсонского судостроительного завода Анатолий Полторацкий зашел на станцию переливания крови по своим донорским делам – дело не срочное, мог прийти, а мог и не прийти: случайность. Его вдруг спросили: а может ли он дать свой костный мозг погибающей девочке? Анатолий, не задумываясь, ответил: «Да».

Вернувшись в общежитие, он, после душа, пораньше лег спать. Утром, ровно в девять, пришел. Надел больничное белье – темно-синюю куртку с такими же брюками и тапки с мятыми стоптанными задниками. Через стеклянную дверь он видел, как в соседней комнате о чем-то говорили пятеро в белых халатах в масках, вокруг подвешены были пробирки, шланги.

– Пожалуйста, донор,– пригласила сестра.

Анатолий лег на высокий, крытый белым стол. Анестезиолог сделал укол в левую руку. Игла не хотела держаться, кто-то подошел, ввел ее глубже и закрепил лейкопластырем. Открыли краник слева, и из коробочки потекла, разливаясь по телу, горячая, жгучая жидкость. Показалось, будто стискивают жгутом. Ему закрыли глаза. Чей-то голос: «Можно начинать». Дали кислородную маску. Послышалось неприятное жужжание, словно заработала бормашина. Прикоснулась к груди игла... Он хотел попросить не так часто перекрывать кислород, чтобы сделать глубокий вдох и приготовиться к боли, но не было сил. Попробовал пошевелить пальцем и не смог. В голове мелькнуло: а вдруг из этого состояния он никогда не выйдет?

– Реже отключайте кислород,– попросил мужской голос.

После первого прокола кто-то сказал разочарованно:

– Боже, только десять кубиков!..

Он знал, что нужно 170. И подумал, сколько же еще терпеть...

Через несколько минут врач открыл ему один глаз и сказал: «А он ведь все слышит, все понимает...»

...Когда сделали последний, двенадцатый прокол, анестезиолог предупредил:

– Держите руки и ноги, сейчас у него будут судороги.

Весь день после операции он проспал. Сестра предупредила всех в палате: тише, ему нужен покой. К вечеру, проснувшись, почувствовал приятную мышечную боль, давно знакомую по велосипедным тренировкам в днепропетровском «Спартаке». Вечером он еще не мог держать ложку. В открытую дверь палаты заглянула Наташа – кудрявая, застенчивая, с большим белым бантом. Анатолий подмигнул ей, она улыбнулась и исчезла.

Наутро его навестила Наташина мама. Положила на тумбочку цветы, яблоки, мандарины.

Я попросил Аллу Саввичну Пелипас:

– Перечислите всех, кто причастен к Наташиному выздоровлению, всех – врачей, сестер, нянь.

– Много их,– улыбнулась она,– двадцать девять человек.

Быстро назвала, будто заранее подсчитала.

– А сколько человек работает в отделении?

– Двадцать девять...

После трансплантации девочке надо было сделать еще одну сложную операцию. Надежда Трофимовна, повидавшая дочь вроде как и на том свете, и на этом, звонила мужу: плохо дело.

А в это время главный хирург области Виталий Иванович Гордеев, снимая халат, устало говорил:

– Если не выживет, я ухожу из хирургии...

Все поняли: должна жить.

Ни одной другой науке в мире, кроме медицины, не достается столько горьких упреков и столько горячих благодарностей. Иногда наука эта бессильна, иногда – всемогуща. Иногда думаешь – как отстает она от времени. Иногда счастливо веришь – как хорошо, что она поспевает за ним. Еще десяток лет назад Наташу не вылечил бы никто.

Сейчас об ее исцелении можно рассказывать, не волнуясь за судьбу девочки. Я смотрел школьный дневник второклассницы Наташи Бойченко. Природоведение – 5, рисование – 4, чтение – 3. Читает она пока неважно, плохо читает. А вот по физкультуре у нее – 4. Честно говоря, если бы была даже двойка, я бы порадовался за Наташу: раз имеет оценку по этому предмету, значит, можно ей заниматься физкультурой! И еще графа – «число пропущенных дней»: в трех четвертях – один. Просто слегка простудилась.

...Можно сделать услугу, добро, можно совершить подвиг, зная, что ты – единственный на рубеже, только ты, и рядом – никого. Но вот недавно узнал Анатолий, что на тот высокий белый стол могла лечь Надежда Трофимовна...

– Если бы знали вы тогда, что мать Наташи отказалась, подставили бы свою грудь под иглу?

– Тем более бы не задумался. Тем более.

Светлый человек – Анатолий Полторацкий. С судьбой необыкновенной. В этой судьбе – истоки его доброты и человеческой надежности.

Ни фамилии своей настоящей, ни отчества он не знает. Хоть до боли напрягай память – не восстановить даже крупицу родства. Знает только – родился в 1940 году.

Помнит дом с двумя крыльцами и двумя хозяйками в нем. На соседнее крыльцо выходит молодая женщина с распущенными волосами и потягивается на солнце. Ее звали Галя.

Еще помнит налет фашистских самолетов, его закутали, повели в землянку, там горел фитиль. А утром досыта накормили хлебом с вареньем, и какая-то женщина сказала: «Пойдем». Шли косогором, внизу текла река. Привели его в деревянный сарай, сказали: подожди. И ушли. Он ждал почти целый день, потом одному стало страшно, и к вечеру он, малыш, вышел, засеменил наугад. Попалась навстречу девочка, она прижимала двумя руками к груди кусок хлеба с довеском. Довесок протянула ему.

Дальше рваные воспоминания ведут в детский дом. Колесили они с детдомом по всей стране, спасались от войны. Помнит, как прятался от бомб в шифоньере (там темно, и никто его не найдет и не достанет).

Первый город, который помнит,– Днепропетровск. Какие-то солдаты возле их детского дома расстелили плащ-палатку, достали белый хлеб и созвали всех ребятишек. Подойти первым он постеснялся, и ему достались крошки.

На весь детский дом была одна машина с педалями. С утра до вечера – куча-мала на ней, не подойти. По ночам, когда все спали, Толя выходил на веранду и катался, катался.

Однажды был странный, особенный день: он увидел, что машина стоит на веранде одна и никто на ней не ездит. Сел, проехал два круга. Подошла няня, взяла его за руку: «Пойдем». Пришли в комнату. Смотрит, сидит женщина в зеленом пальто, в платке, и вокруг нее – вся группа. У каждого в руке – то игрушка, то конфета. Женщина протянула Толе самодельный длинный леденец в золотистой обертке.

– Вот,– сказала она воспитательнице,– его...

Молодая воспитательница взяла Толю на руки:

– Сейчас ты поедешь домой. Будешь есть – что захочешь.

Его закутали, и он поехал на машине, уже настоящей. Это был брезентовый фургон с маленькими окошечками. Ехали долго. Остановились на засыпанной снегом площади, вышли – большая церковь перед ними. Повели его «домой», в крохотную времянку.

В тот вечер он ел суп. В детском доме была гречневая похлебка и картошка. А тут – суп!

– Еще хочешь?– спрашивала женщина и все кормила, кормила. Ночью ему было плохо.

Утром он стоял на кровати у стены. Во дворе заскрипели сани. Вошел невысокий, худощавый, небритый мужчина, сбросил у порога вязанку дров и, не снимая фуражку не снимая ватника, в снегу и опилках, подошел к нему:

– Сынок!..

Так Марфа Алексеевна стала ему матерью, а Евтихий Арсентьевич – отцом. Так Анатолий стал Полторацким.

...Насколько счастливее даже те, кто потерял родителей в раннем детстве и хоть минуту, мгновенье помнят их. Они – мать с отцом – могут хотя бы присниться.

В 1960 году Евтихий Арсентьевич умер. Через несколько недель, не пережив горя, скончалась Марфа Алексеевна.

Анатолий ловил рыбу в Находке, служил в армии, а с 1967 года работает художником-оформителем на Херсонском судостроительном заводе.

Испытав судьбу Анатолия, нетрудно стать замкнутым и тяжелым. Полторацкий же, изведав лиха, не хочет, чтобы кто-то хоть в чем-то повторил его долю. Поэтому он добр и открыт безмерно, особенно к детям.

По природе своей, считает Анатолий, люди добры. Вспоминает при этом девочку, отдавшую хлебный довесок, воспитателей детдома, приемных родителей.

– А были ли случаи, которые могли бы поколебать вас в этом?

– Были. Наверное, были.

Стал вспоминать и не вспомнил.

А вспомнилось вдруг совсем другое. Под старой Збурьевкой Анатолий работал в пионерском отряде физруком. Какая-то незнакомая девочка, не из отряда, поплыла за лилиями. Дно было илистое, неровное, то бугры, то ямы – она стала тонуть. Тонет, а сорванные лилии не отпускает. Он, в чем был, кинулся в воду. Она потянула его за собой на дно, ударила, выбила зуб.

Выплыл с трудом. Она долго лежала на берегу без сознания, так и не выпуская из рук лилий.

Мы проходим по больничным коридорам с Аллой Саввичной. Поговорили уже обо всем. И о том, что зима в этом году в Херсоне была странная – были заморозки, морозы, а снега так ни крошки и не выпало. Какой-то нынче выдастся год? Поговорили об авторе письма в «Известия» А. Мозгове, благодаря которому теперь эту историю узнали читатели. О том, что Наташа хочет стать врачом. Возможно, когда-нибудь придется ей присягать на верность долгу клятвой Гиппократа: «Чисто и непорочно буду я проводить свою жизнь и свое искусство».

...Вот девятая палата. Здесь она лежала За окном больничный сад, пока еще пустой, сиротливый. Еще середина апреля. Вишни зацветут, как обычно, в начале мая, яблони, сливы еще позже.

В последние дни перед выпиской каждое утро ставили Наташе в вазу ветки вишни Пять белых пушистых лепестков раскрывались у нее на глазах.

Ее провожала вся больница. Было еще только 9 апреля, а вишня цвела уже вовсю. Весна в тот год, когда уходила Наташа, была ранняя.

1972 г.

МАЛЕНЬКИЙ БОЛЬШОЙ ФУТБОЛ, ИЛИ ВОСПИТАНИЕ ЧУВСТВ

На матчи футбольных мастеров я уже давно не хожу, сами же мастера и отучили – искренности мало в игре.

Зато какое удовольствие ходить на заштатные маленькие стадионы, спрятавшиеся за деревянным забором где-нибудь в парке, или у пруда, или за новостройками рядом с пустырем; провинциальные стадионы в черте Москвы – зеленое или гаревое поле, с одной стороны – деревянные скамейки, с другой и вовсе ничего; перегнувшись через низенький забор, стоят болельщики под деревьями...

Но главное – футбол от чистого сердца, особенно когда играют мальчишки: страсти кипят истинные, неподдельные.

Они, дети, конечно, играют для себя, для удовольствия. Но и для зрителей, которые тут друг друга знают.

Казенная, пресная игра по телевидению меня уже не очень удручала, я знал: все равно футбол жив, не спешите заносить его в Красную книгу, впереди воскресенье, маленький стадион!

В конце концов что такое игра? «Исполнение», «сверкание» и, наконец, «развлечение» – так сказано в словаре, и маленький стадион все это подтверждал.

Но даже маленький футбол – это работа. Даже за детский футбол можно получить премию или выговор, могут повысить в должности или уволить со службы.

С некоторых пор не без грусти я стал замечать – исчезает игра и с маленьких стадионов. Вот уже судья с трудом отодвигает стенку на девять метров, вот уже после его свистка мяч отбрасывается далеко в сторону, вот уже и майки навыпуск, уже громко, на все поле, нецензурная брань. Сначала не веришь, а потом, привыкнув, забываешь, что им по 12–13 лет. Взрослые дети. Теперь они все меньше играют и все больше занимаются добычей очков для клуба, для тренеров, для тех, кого могут наказать или наградить.

В словаре я нашел еще одно толкование понятию игра – «козни».

Очередное московское воскресенье. Четырнадцатилетние футболисты «Спартака-2» выигрывают на своем поле у сверстников из «Москвича». После забитого гола весь второй тайм хозяева демонстративно выбивают мяч далеко в аут, благо деревья вокруг густые – мяч не сразу сыщешь; когда дети из «Москвича» ставят мяч для штрафного удара, дети из «Спартака» отбивают его в сторону, вратарь и защитники «тянут время». Они много раз видели, как играют мастера. Заимствовать у них технику еще трудно, а вот козни – в самый раз.

И вот уже мамы и папы кричат: «Судить будешь?» (а судья и в самом деле давно уже потерял нить игры). И вот уже тренер проигрывающей команды, сам еще юноша, кричит тринадцатому номеру «Спартака»: «Ты еще приедешь к нам на «Москвич»... А тринадцатый номер, самый рослый из всех, столкнулся с самым маленьким из «Москвича», тот ему чуть не по пояс. Игровой эпизод промелькнул и исчез, мяч был уже на другой стороне поля. Но большой и здоровый подошел к малышу и, размахнувшись, что было сил ударил его бутсой по ногам. Малыш попробовал ступить. Присел, скорчился, на поле выбежал один из тренеров «Москвича» и, схватив его в охапку, понес с поля.

Тяжелое было зрелище: мальчик на руках у взрослого плакал от испуга, от боли, от обиды.

Но не это было самое печальное. Стояли вокруг зрители – местные. «А что? Футбол не балет...» «Правильно сделал, что врезал,– молодец!» – подтвердил светловолосый мужчина средних лет.

Перед следующей игрой светловолосый вышел на поле и стал обновлять стершуюся белую разметку к следующей игре. Оказывается, он здесь, на стадионе, работает, то есть он здесь – хозяин. А мальчик, которого унесли, был у него в гостях.

Потом играли другие команды, судили уже другие арбитры. Держась двумя руками за перила, покачивался какой-то пьяница в очках. Полтора часа он громко, на весь стадион, беспрерывно и смачно матерился в адрес бокового арбитра. Видимо, завсегдатай, его здесь знали, слушая, улыбались. Оскорбляемый, оскверняемый им судья... тоже улыбался – жалко, заискивающе. Он тоже был в гостях здесь, у этого пьяницы.

Если бы все происходило в нескольких метрах отсюда, там. где кончается стадион и начинается обычная улица, там бы за десятую, сотую долю сказанного пьяницу забрали бы в милицию, его бы судили. Там, в одном метре от ворот стадиона, по ту сторону его, ударь сильный слабого по ногам, он был бы единодушно назван хулиганом.

Футбол – часть нашей жизни. Но если он так меняет наши привычные жизненные понятия о чести и достоинстве, о низости и жестокости, если любовь превращает в животную слепую страсть, тогда зачем, скажите, нужна такая игра?

Вы что же, будете об этом мальчике писать? Ну ударил. Да рядовой же случай, в каждой игре... Именно потому и буду, что рядовой. Не о футболе речь, совсем не о футболе.

Играет один из лидеров – «Подшипник» и аутсайдер – «Искра». Если аутсайдер крупно выиграет, то попадет в высшую группу за счет другого аутсайдера. Маловероятно? Представьте себе, выигрывает, как раз с нужным счетом – 13:3. На этой же неделе клубы проводят вторую встречу на том же стадионе – уже обе в ранге команд высшей группы, недавний результат значения уже не имеет, и теперь «Подшипник» «берет реванш» – 14:2.

Ладно, мы – взрослые. Мы как-нибудь разберемся, виновных накажут, пусть с опозданием. Но как быть с детьми? В сговоре, в сделке участвовали дети. Они теперь уже знают: есть две правды, две морали, два закона. То, что нельзя в школе, дома, на улице, здесь – на стадионе можно. Здесь за подножку, толчок, любой недозволенный прием его, ребенка, могут даже поощрить, если собственные ворота при этом будут спасены.

Кажется, у Януша Корчака прочел я эту мысль: горький опыт, да еще приобретенный в юном возрасте, да еще полученный от воспитателя, помнится долго, может быть, всю жизнь. Математические заблуждения дадут о себе знать сами, и об орфографических ошибках справиться нетрудно. Но вот усвоенные в юности жизненные принципы могут пустить корни глубокие, тем более что они, эти принципы, помогают извлекать доход. Дети видят: взрослые, цитируя жизненные правила о порядочности и честности, сами живут и действуют иначе.

...И не надо успокаивать себя: это сегодня – на стадионе, а завтра бросит футбол, и все пройдет.

Нельзя назначить себе быть честным с завтрашнего дня.

Итак, мальчика унесли в раздевалку «Москвича». Медсестра осмотрела его ногу, заморозила больное место раз, потом еще раз.

– Как дела? – поинтересовался я чуть позже.

– Трещины, кажется, нет,– ответила она,– но ушиб сильный. Я подошел к арбитру матча, судье республиканской категории Тюльпакову. Он не был смущен ничем.

– А что, я парня с поля удалил.

Он был убежден в правоте и даже вышел снова в центр поля судить следующий матч, но его отозвали, заменили – и вовремя, так как обстановка была накалена.

Но этого могло не быть, больше половины матча длился антифутбол. Предупреди их Тюльпаков, покажи детям одну-две предупредительные желтые карточки – все бы вошло в свое русло: судья для детей – фигура особенная. В данном случае именно он, судья, распустил детей.

– У нас запрещено показывать детям карточки...– ответил арбитр.

Но разве закон не один для всех? Разве можно на оживленной магистрали убрать для детей желтый свет, оставив лишь красный?

Судья – по сути своей воспитатель, педагог – не знал ни буквы, ни духа закона. Потому что официального запрета, как выяснилось, и не было. Была – рекомендация... чтобы не травмировать детей. Рекомендацию восприняли как закон, и тут все увидели – дети распоясываются на глазах. «Судья просит отойти мальчика на девять метров при штрафном, а он встал рядом с мячом и не уходит,– рассказывает председатель московской городской коллегии судей родин «Ты правила знаешь?» – «Знаю». И опять стоит, не уходит. «Я тебя удалю с поля».– «Нет, не удалите».

Странную рекомендацию давно отменили, но Тюльпаков не знал и этого.

Арбитру легче воспитывать ребенка, чем иному учителю в школе. В школе ребенку говорят: надо, а сюда, на стадион, он бежит сам. Умный судья поймет – за неправильно выполненный технический прием, даже опасный для соперника, ребенку в отличие от взрослого действительно не нужно давать желтую карточку: это еще от неумения. А вот за умышленную грубость надо наказывать, может быть, даже строже, чем взрослого. Умный судья поймет, что и он может иногда ошибиться, но если он извинится перед игроком, авторитет его только возрастет. Даже если этот игрок – ребенок.

«Одна из грубейших ошибок – считать, что педагогика является наукой о ребенке, а не о человеке. Вспыльчивый ребенок, не помня себя, ударил; взрослый, не помня себя, убил. У простодушного ребенка выманили игрушку; у взрослого – подпись на векселе. Легкомысленный ребенок на десятку, данную ему на тетрадь, купил конфет; взрослый проиграл в карты все свое состояние. Детей нет – есть люди, но с иным масштабом понятий, иным запасом опыта, иными влечениями, иной игрой чувств».

Я еще раз вспомнил, теперь уже дословно, поляка Януша Корчака – детского врача, педагога и писателя Книга, из которой я выписал эти строки, называется «Как любить детей».

Когда арбитр – педагог, он не только к рекомендации он и к закону относится творчески Иван Лукьянов судил как-то игру детских команд. Ребенок неправильно вбросил мяч из аута. Теперь по всем правилам мяч надо вернуть сопернику. Но Лукьянов разрешил перебросить мяч этому же мальчику, мало того, судья подошел и показал, как это делать правильно. Для малыша игра оказалась и уроком. И хотя встреча была официальная – тоже первенство Москвы,– потом, после игры, молодые тренеры обеих команд благодарили судью.

Мальчик сидел в раздевалке «Москвича» вместе с другими. Боль проходила. В раздевалку привели, буквально за руки, того самого тринадцатого номера «Спартака». Взрослые тренеры, их было немало здесь, требовали извиниться, после препирательств он выдавил:

– Ну ладно, извините, кого тут я из вас...

Он ничего не осознал, спартаковец – восьмиклассник московской школы.

Тут, конечно, напрашивается назвать фамилию тренера, но я не могу это сделать. Потому что он переживал случившееся искренне, остро. Он, тренер, и привел сюда парня для извинений, и его, тренера, было жаль, как бывает жаль человека, у которого случилось несчастье.

Я знаю, убежден, если мальчика не накажут,– он утвердится во мнении: если нельзя, но очень хочется, то можно. И завтра пострадавшим может быть сам судья.

«Оскорблял нецензурной бранью, плевал...», «грозил судье физической расправой...» Откуда это, из томов уголовного дела? Нет, из судейских рапортов после игр одной и той же футбольной команды.

Совсем недавно в Москву съехались сильнейшие – лучшие из лучших – футбольные коллективы детско-юношеских спортивных школ страны. Это был последний турнир в их жизни, все они – выпускники. В заключительной игре ереванские футболисты встречались с юношами из Запорожья. Игра – последняя для ереванских футболистов не только на турнире, но и в юношестве, больше они уже не соберутся все вместе, разъедутся по командам мастеров, по клубам. Прощальный бал – именины сердца.

Сначала получает предупреждение Абрамян («за удар по ногам»), затем – Кюрклян («за удар по ногам сзади»). Потом изгоняется с поля Меграбян («за нецензурную брань и оскорбление судьи»). Потом был удален Абрамян. Он взял в руки мяч и с руки, как выбивает вратарь, ударил мячом соперника. Прямо в лицо. Удаленный с поля, сел было к товарищам на скамью, но потом, площадно ругаясь, стал рваться в бой против бокового судьи. Товарищи его удерживали, но он нашел выход: как только судья к нему приближался (а куда ему деваться, судье, он ходит вдоль боковой линии), Абрамян стал плевать в него. Когда боковой судья повернулся к главному арбитру турнира Рудневу, тот увидел, что судейская рубашка его коллеги заплевана, игру прекратил и удалил с поля всю ереванскую команду.

Впрочем, к этому времени на поле уже шла, говоря «высокопрофессиональным» языком – почешиха. Вы не знаете, что это такое? Поясню изящнее – игра в кость. Как, вы и этого не знаете? Снова поясню – это когда мяч уже никого не интересует, игроки охотятся друг за другом и бьют по ногам.

За пять игр финала армянские футболисты получили восемь предупреждений, трое удалены с поля (лишь на одно удаление, больше было во всех матчах высшей лиги за весь год).

Да, чуть не забыл: «оскорблял судью нецензурной бранью, грозил физической расправой» – это в рапорте арбитра говорится о Бегларяне – тренере юных армянских футболистов.

Позвольте еще цитату – из статьи 206 Уголовного кодекса РСФСР: «Хулиганство, то есть умышленные действия, грубо нарушающие общественный порядок и выражающие явное неуважение к обществу,– наказывается лишением свободы на срок до одного года». Разве это не про того пьяного сквернослова, помните, на спартаковском стадионе? «Злостное хулиганство, то есть те же действия, отличающиеся по своему содержанию исключительным цинизмом или особой дерзостью... наказывается лишением свободы на срок от одного года до пяти лет». Разве это не про хулигана Абрамяна?

Мы все время боремся за чистоту, но никак не хотим подметать.

Не исключено, что когда-то, давно, у этого футболиста, еще маленького ребенка, все началось с того, что он просто отбросил мяч в сторону после свистка судьи или отбил его в аут, судья не поднял вовремя желтую карточку, и этот футболист понял – можно...

А где же наш мальчик? Он уже выздоровел, уже бегает. Теперь уже говорившие со мной спортивные руководители (тоже педагоги) утвердятся во мнении: рядовой случай. Уже зажили раны, заметены следы – судья матча даже не внес в протокол факт удаления с поля – скрыл.

На том злополучном воскресном матче со мной рядом на скамейке сидел Сережа Казарин, недавний выпускник спортклуба «Москвич», он уже успел вдали от дома поиграть за команду мастеров во второй лиге, потом ушел. Тренер, который его пригласил (кстати, маститый), брал по утрам шланг и сам поливал зеленое поле. Тренер, который его сменил и от которого Сергей ушел (выпускник высшей школы тренеров), давал установки на тренировку и, отвернувшись, читал на трибуне газету.

Я давно знаю Сергея, еще худеньким подростком. Сейчас он вымахал, раздался в плечах. Мне очень хочется, чтобы у него все было хорошо. Если он научится забивать мячи с ходу и без обработки, если он когда-нибудь войдет в знаменитый «Клуб Федотова», я буду рад за него: это будет его личное достижение. Но если он, выросший и окрепший на футбольном поле, вступится за слабого – на улице, в трамвае, на работе, у себя в подъезде,– тогда сильнее станем все мы, наше общество, на одного человека сильнее.

1983 г.

ЧУБИНЫ, СЕМЕЙНАЯ ХРОНИКА

Событий в семье было много, Николай Иванович всего уже не помнит, а что помнит, то по простоте своей сваливает в одно – большое и мелкое, о большом иногда поминает скороговоркой, а то и вовсе пропускает, а чем-нибудь пустячным по-ребячьи гордится. В первые же минуты знакомства он стал вдруг показывать фокусы, и наивные, и занятные. Спичечная коробка на его ладони сама по себе открывается, встает на попа, появляются в руках и исчезают разные предметы; потом связал туго платки – дал попробовать, крепко ли? – и, чуть прикрыв узел, легко разъединил их. Ловкость рук... И ловкость ума: Чубин гордится тем, что, увидев все это еще в довоенном цирке, сам все понял и разгадал.

Прост Чубин, да не прост. Потом, позже, узнав его жизнь, я понял, что ничего в ней не было лишнего или пустячного, ничего даром не пропадало. Под Ленинградом, например, он эти же фокусы показывал в своей теплушке, а потом весь эшелон с хохотом рвал платки. Более высокой трибуны для выступлений у Чубина не было, год шел 1943-й, и эшелон уходил на запад.

Под Пятигорском их понтонный батальон никак не мог одолеть гору. Жара, воды нет, моторы выдыхаются, и на крутом подъеме машины опрокидываются вниз. Николай Иванович вез главное хозяйство – автоэлектростанцию, все в его машине: токарный станок, электросварочный и автогенный аппараты, электромотор. Перед вершиной горы огромная тяжесть легла на задний мост, и, когда передние колеса уже поднимались от земли, он вдруг развернул машину и включил задний ход, мощность стала другой, центр тяжести переместился. Одолел-таки гору, за ним – другие. Глубоко внизу увидели маленький Пятигорск.

А вниз спускаться было совсем сложно и страшно. Тут Чубин придумал спускаться зигзагами...

Вот вам и фокусы.

А еще Николай Иванович играл мне на гитаре, балалайке, мандолине, баяне – все эти инструменты у него дома есть. Железный кругляшок взял, по струнам провел – гавайская гитара. Достал расческу, приложил бумагу и, прижавшись к гитаре щекой, играет и на расческе, и на гитаре вместе (это еще на финском фронте приглядел).

Профессионал, глядя на самодеятельность Чубина, улыбнется снисходительно. Однако:

Солдатам голову кружа.

Трехрядна под накатом бревен

Выла нужней для блиндажа,

Чем для Германии Бетховен.

– Ах, если бы вы слышали всех нас, братьев, вместе,– сокрушается Николай Иванович,– вот оркестр!.. И лучше всех – Гриша. На скрипке – ох, здорово играет!

Действительно, хорошо. Вполне возможно, был лучшим скрипачом среди фронтовых шоферов. Или: среди скрипачей – лучшим фронтовым шофером.

Вообще шоферы Чубины – все классные. Семь братьев, из них шестеро – шоферы.

У Прасковьи Константиновны и Ивана Варфоломеевича было вначале двенадцать детей – пять дочерей и семь сыновей. С сыновьями так: Николай и Филипп – младшие, близнецы, ровесники Октября. Старшему, Евгению, в 1917-м было уже шестнадцать. Ну, и между ними еще Владимир, Григорий, Павел, Леонид.

Было свое хозяйство небольшое, кузница во дворе. Младшие сыновья гоняли в степь чужой скот – хоть и небольшой, но заработок; старшие – с отцом в кузнице, в три молота ковали.

Поставить на ноги двенадцать детей – дело не рядовое и по нынешним дням, а в ту пору, на стыке двух рубежей – и голод, и разруха, и неразбериха – люди и поопытнее, и пограмотнее, чем Чубины, терялись, не могли определить себя в жизни.

Через село их, Вершацы, шли красные, шли белые. Иван Варфоломеевич ковал лошадей и тем, и другим. Когда в 1918 году старший сын Евгений засобирался вдруг в Красную гвардию, отец выпорол его. Через несколько дней, однако, парень выскользнул за дверь и задами, через соседний двор ушел.

Объявился он в 1924-м. За эти шесть лет повидал и испытал немало. С бойцами 1-го Знаменского красногвардейского отряда пулеметчик Евгений Чубин пробивался на защиту Царицына. С одной стороны их теснили немецкие интервенты, с другой – контрреволюционная донская казачья конница. Под Царицыном тяжело после госпиталя – снова бои, освобождал Северный Кавказ и Закавказье. Подавлял мятежи дашнаков, потом добровольцем ушел на Туркестанский фронт и под Бухарой бился с басмачами.

Иван Варфоломеевич как встретил сына сдержанно, так и рассказы его принимал молча, не очень привыкая к новому, незнакомому сыну.

Полсела пришло посмотреть на Евгения. Малыши-близнецы Николай и Филипп примеряли его буденовку и жаловались друг на друга:

– Дядько Евгений, он вашу шапку одив.

Эти шесть лет Евгения определили личную и гражданскую судьбу всех Чубиных. Случилось так, что семью Чубиных по чьему-то глупому приказу решили... раскулачить. В тот день, когда арестованного Ивана Варфоломеевича уже собрались было отправлять в ссылку, на выручку к отцу прибежала младшая дочь: «Тату,– кричала она,– бумага для вас». Она хотела подсунуть «бумагу» под забор, но отец цыкнул и прогнал ее прочь. Девочка, однако, сумела передать документы конвойным, те – дальше. Ивана Варфоломеевича отпустили без промедления. В том важном документе шла речь о Евгении.

Велик был авторитет старшего сына. Когда он в тридцатых годах переехал в Херсон и позвал к себе братьев, все шестеро, не задумываясь, приехали. Стал Евгений для них как бы вторым отцом, а жена его Евгения Павловна – второй матерью. С женитьбой любопытно получилось. Работал Евгений в Херсонском порту. В кабинете начальника порта увидел фотографию девушки. «Кто?» – «Женя, племянница».– «Познакомь».– «Нет ее здесь. В Харькове».

Дядя вскоре позвал племянницу к себе. На работе ее не отпускали, она взяла и приписала в заявлении: «...в связи с замужеством». Пошутила. Дядя встретил ее, улыбается: «Симпатичный тут один... забрал у меня в кабинете твою фотографию и не отдает».– «Да ладно,– отмахнулась,– у меня своих хватает».

Познакомились: «Евгений» – «Евгения».

– Он мне сразу-то не понравился,– вспоминает сейчас Евгения Павловна и смеется.– Я на второй день хотела обратно в Харьков уезжать. А он не пустил. Потом-то все очень хорошо у нас было. Братьям, пока они устраивались, мы помогали, некоторые у нас вначале и жили. В 1941 году я ребеночка ждала. Мы все думали, как назвать. Евгений решил, если девочка, то – Маргарита. У тебя, говорю, наверное, какая-нибудь Маргарита в Средней Азии была? Ревную... Ну вот, и тут – 22 июня.

Очень важно знать: к этому дню у кого из братьев были уже жены, дети. Евгения Павловна вспоминает:

– Только Филипп женат не был... И у всех, у всех дети. Ну, я, правда, только ждала еще – «Маргариту»... 22 июня Евгений говорит: «Шей мешок».– «Какой, зачем?» – «Чтоб за плечи повесить можно». Так как-то сразу и очень просто.

Евгений собрал всех братьев, они написали коллективное заявление в военкомат: просим... добровольцами... хорошо водим машины, будем водить танки. Просим всех семерых – в одну танковую часть.

Заявление и клятву семи братьев «биться до последней капли крови» напечатала тогда «Надднипрянська правда». Эту газету Николай, младший, хранил при себе всю войну.

Ушли воевать, даже с матерью и отцом не успели повидаться, написали им письмо. Для Прасковьи Константиновны, может, и лучше, что сыновья решили идти на фронт вместе. Один раз выплакаться – не семь.

Не повезло братьям в том смысле, что не удалось им воевать вместе. Евгений стал политруком стрелковой роты, в этом же полку оказались и Григорий с Павлом – оба были шоферами, возили боеприпасы, горючее, Филиппа определили оружейным мастером на аэродром, в авиачасть попал и Леонид. Николай, как мы уже знаем, был шофером в понтонном батальоне. Владимиру пришлось задержаться дома: занимался демонтажем и эвакуацией фабрики. Он обивал пороги, просил, требовал («Шесть братьев воюют, а я?»), в конце концов отправили на фронт и его.

Было бы заманчиво описать героизм или подвиги братьев, рассказать о многих роковых случайностях, которые сопровождали всякого, кто воевал.

– Было такое? – спросил я Николая Ивановича.

– Да нет,– улыбается.– Переправы наводили под бомбами, и днем, и ночью. Макеты ставили: ложные сооружения для немецких летчиков. И горючее под бомбами возили, да не в цистернах, а в бочках. Я упросил все-таки, меня на танк перевели. Танк-амфибию дали, в разведку ходил на нем, под Белой Калитвой снаряд в гусеницу угодил. И я обратно – на машину.

А у Леонида и вовсе прозаично получилось: он обслуживал аэродромы. Как-то, несколько лет назад, пионеры на встрече в школе спросили его, сколько фашистов он убил. Ответил: ни одного.

Как видим, все было проще, будничнее, что ли. Чубины в большинстве были на фронте работяги. Честные, сильные, смекалистые, смелые, когда надо, отчаянные – работяги.

Но проще – это еще не легче. Рисковали Чубины, как все, а часто и больше других: что такое, например, беззащитная полуторка с боеприпасами или горючим под немецкими истребителями?

Конечно, можно отыскать лихие случаи и факты и у Чубиных. Николай Иванович и теперь удивляется: «Как Павел выжил? Никто из нас не знает. Ну силен был, ну ухарь! Из разведки, идет, еще и «языка» ведет, а тот еще и бочонок вина перед собой катит...»

И все-таки главное на фронте, чтобы каждый знал и делал свое дело – прочно и надежно. Надежность – вот, пожалуй, главное понятие. Без надежности нет подвига. Первый идет вперед, когда знает, за ним поднимется второй, за ним – все спокойно, все в порядке.

А надежность эта в том, например, что у Николая Ивановича не было за войну случая, чтобы он растерялся, машина его была исправна всегда, сам варил, клепал, стыковал и даже, когда полетел однажды задний мост, он на ходу, в перерыве между тяжелыми боями, приспособил вместо него другой – то ли из «форда», то ли из «виллиса», уже и не помнит, из какой-то брошенной иностранной машины. В том, например, надежность, что он показал всем, как штурмовать горы под Пятигорском.

И в том надежность Чубиных, что Григорий даже в санчасть не пошел, когда его ранило при бомбежке: боялся оказаться в госпитале и потерять свою машину. Больше недели ходил в прилипшей к спине гимнастерке.

Ранило, между прочим, и Леонида – в ногу под Выборгом. Контузило Николая. Тяжело ранило, а потом еще и контузило Евгения. У него еще и старая рана, под Царицыном, давала себя знать. К тому же после перехода через Сиваш заболел он туберкулезом... И все-таки до последних дней войны воевал.

Надежность человеческая в ту пору стояла рядом с подвигом, была сродни подвигу. Само понятие это – надежность – уже включало в себя готовность к подвигу, постоянную, в любой момент, готовность отдать за Родину жизнь.

Николай Иванович, можно сказать, в рубашке родился. Не потому только, что, пройдя Сталинград, Ленинград, всю Прибалтику, остался жив. А и потому еще, что где-то под Грозным, в мае, когда было кругом зелено и тепло, он ехал на бензовозе за горючим и в огромной колонне застрявших машин увидел вдруг за рулем «эмки» Григория. Фантастическая встреча, к тому же Григорий уже через несколько часов свел его и с Евгением. А еще через несколько дней у станицы Варениковской Николай Иванович встретил и Леонида.

Уже под Ленинградом он, сам того не ведая, сражался рядом с Владимиром. Рок снова поманил было Чубина-младшего и тут же отвернулся. Братья не встретились, хотя эта именно встреча была важнее тех трех. Здесь же, под Ленинградом, Владимир и погиб.

И сейчас еще ведется много разговоров на Западе об источниках нашей победы, о тех или иных просчетах фашистов. И при всем этом далеко не всегда добираются до главного просчета: недоучли враги, что семеро братьев Чубиных решат защищать родину в первые же часы войны, не ожидая призыва. Что в тылу жена старшего Чубина, Евгения Павловна, украинка, будет спасать из-под расстрела еврейского мальчика.

Впрочем, я забежал вперед.

О Чубиных в тылу тоже сказать нужно. В Вершацы пришли немцы. Они заявились в кузницу к Ивану Варфоломеевичу, привели лошадей, велели подковать. Угрюмый старик сослался на возраст и нездоровье и добавил вдруг – зло и коротко: «У меня семь сыновей воюют». Ивана Варфоломеевича и пороли, и в чулан темный запирали.

О том, что происходило меж тем в Херсоне, рассказывает Евгения Павловна:

– Сшила мешок Евгению, проводила – не то слово: бежала за ним. Через несколько дней фашисты вели по городу пленных моряков. Чуть живые идут. И я все бегу рядом, кричу: «Чубиных нет? Чубиных нет?» Знаю, что не может их здесь быть, а все кричу. К осени родила. «Маргарита» наша мальчиком оказалась. А родила – в яме.. вроде бомбоубежища. Родила – не знала, живой ли. Николаем назвала.

А как жили? Элеватор выпустил всю пшеницу в Днепр, а часть в амбарах сгорела. Мы ее, пшеницу-то, черпали сачками из воды. И горелую тоже брали. Еще рыбу ловили на реке. Потом я отрез бостона продала, патефон продала, да, в общем, все, что было, продала. Крупы купила, хлебушек. Кормились. У нас же еще один мальчик был...

Я жила у тети Груни, не у себя. Ну вот, она как-то идет с вязанкой дров мимо тюрьмы. Знаете, видели тюрьму – это здесь, рядом, по Перекопской улице? Смотрит, у ворот – толпа. Оказывается, детей из тюрьмы разрешили взять. В тюрьме-то были евреи, но детей разрешили отпустить, не всех, правда, а тех, у кого кто-нибудь из родителей – мать или отец – не еврей. Русский там, украинец.

Груня подошла, полицай ей: «Вам кого?» А у тети Груни два сына до войны еще умерли. Она и говорит. «Мальчика бы». Женщина какая-то вышла, плачет и за руку держит мальчика лет шести, в другой руке чемоданчик. Его вещи. Мать. Отдала она тете Груне этот чемоданчик, адрес оставила... Вы сейчас от меня поедете по Перекопской, обратите внимание, там такая арка тюремная, она и сейчас сохранилась. Это – вход. Ну вот, Алик мальчик-то, как из ворот с тетей Груней вышел на свободу и вдруг как кинется бежать, испугался: мама в тюрьме осталась, бабушка в тюрьме, он один... И побежал по Перекопской – и не к городу, а в обратную сторону. Остановился уже... знаете, где конфетная фабрика? Остановился и за столб спрятался. Выглядывает из-за столба, не догоняют ли немцы. Тетя Груня осторожно подходит и тихо так зовет: «Алик... Алик...» Так у нас двое стало. Коля и Алик. А в тюрьму похлебку носили. Раз принесли, два, а на третий не взяли: «Не надо»,– говорят. Мы от Алика все скрывали, как и что, но кто-то, видно, из мальчишек рассказал. Он домой приходит и говорит мне: «Мама...– он уже привык к нам-то...– Мама,– говорит,– мою маму расстреляли...»

После этого сразу слух пошел: тому, кто брал детей из тюрьмы,– тоже расстрел. Мы Алика прятали.

Друг друга держались, когда можно. Я Инну, жену Леонида, вместе с малятами к себе забрала, потом квартиру ей нашли. А как наши подходить уже стали, мы не выдержали – сами к ним навстречу пошли. И все пошли. Впряглись, помню, в телеги, коляски, тачки, в фаэтоны впрягались, даже катафалк шел среди нас, и все это – к линии фронта, чтобы скорее нас освободили. У Инны один из близняшек потерялся в дороге. Уже в Николаеве нашли. Я брела и думала, погиб мой Евгений: их автоколонну в Дарьевке у Днепра разбомбило.

Когда встретила Евгения – стыдно было, что я такая худая да страшная. Сына своего он, наконец, увидел. «Маргариту»... Коленька сначала его испугался, отец ему сахару кусочек дает, а он не берет, боится, у меня спрашивает: «А что это?» Он же сахар-то никогда не видел.

Ну, а с Аликом знаете как? Еще война не кончилась, зашел в дом какой-то мужчина. «Я,– говорит,– дядя Алика». И просит его у меня. Ну, я сказала: «Жизнь я ему сохранила, а образование дать – условий пока нет. Если вы сможете...»

Вот так вот... Евгения Ивановича уже нет. Коля мой сейчас в Одессе – инженер радиоэлектроники. С Аликом они и сейчас как два брата. Дружат. Алик в Москве. В гости друг к другу каждый год ездят. Дети уже у обоих. У Коли – два мальчика, у Алика – две девочки.

А сюда, в Херсон, Алик приехал не сразу, только в шестидесятых годах где-то, уж двадцать лет, как война кончилась. Тетя Груня пироги дома пекла, а я встречать его поехала. Стою в аэропорту, волнуюсь – не могу, вдруг не узнаю, двадцать лет все-таки... Смотрю – идет... С женой вместе...

Подошла к нему:

– Алик!

– Ой, тетя Женя!..

На автобусе домой едем. Они с женой сидят, разговаривают. По Перекопской улице едем, и... тюрьма эта, представляете, по дороге. Я смотрю, Алик вдруг голову вот так вот руками закрыл... и от окна отвернулся.

Можно сказать, повезло Чубиным. Когда после войны собрались они вместе, не было с ними только Владимира – последним ушел и не вернулся.

Прочитав как-то в телевизионной программе – «Наша биография. Год 1941-й», я решил собрать братьев и с ними вместе посмотреть кинодокументы тех лет.

Собрать их сейчас дело немудреное: зашли с Николаем Ивановичем в две избы, и все дела: сначала к Григорию, потом к Леониду. Трое их и осталось.

Николай Иванович – самый младший, работает в областном управлении внутренних дел. А шофером был 38 лет.

Григорию Ивановичу семьдесят. По-прежнему водит машину. Его стаж – 46 лет.

Леониду Ивановичу – 67, тоже 46 лет за рулем. Сейчас работает шофером в плодоовощном совхозе. «Здорово Чубин работает,– рассказывал заведующий совхозным гаражом Николай Федорович Старюк.– Мы списываем машину, когда она пройдет триста шестьдесят тысяч. Ну, бывает, когда уж под четыреста тысяч. А Леонид Иванович Чубин знаете сколько наездил на своей? Шестьсот тридцать тысяч километров! План он выполняет процентов на сто сорок, но не в процентах дело. Он безотказный».

– Надежный, значит?

Сидим мы вечером с двумя Чубиными, ждем третьего, Леонида Ивановича. Вошел, я его впервые увидел, здоровущий, румяный – «добрый молодец». Спокойный, улыбается, рука моя в его ладони утонула. Какие там шестьдесят семь? Пятьдесят лет от силы.

– Никто и не верит,– смеется он.

Сидят. Руки у всех на коленях. Не мигая смотрят на экран. Фашистские полчища все идут, идут – несметно. Пехота, самолеты, танки. И как-то спокойно-устало удивляются Чубины: «От шли! От шли!» – «Это ж надо, гады! Такую войну придумать!»– «Звери, звери».– «Чего, там тоже люди были».– «Были. Не хотели воевать».– «А вон наши полуторки, полуторки Вот на таких мы всю войну и прошли».

Показали Виктора Талалихина, его встречу с матерью после первого воздушного тарана. Это была их последняя встреча. Удивительное лицо – и озорство мальчишеское, и вдохновение, и красота.

Я сказал об этом – о красоте – немного позже Евгении Павловне, она фильм тоже видела.

– Тогда все красивые были,– сказала она. Она имела в виду всех, кто защищал Родину.

– Чубины, знаете, какие в молодости были! – И, помолчав, вдумавшись, вернула слову первоначальный смысл.– А все-таки самый красивый из них был Евгений!.. Что вы улыбаетесь, это правда.

Прекрасный был вечер у Николая Ивановича. Братья вспоминали детство. Как катались на самодельных коньках – каждый сам себе в кузнице коньки делал, веревками прикручивали, полы фуфаек расставят и – по ветру, вниз по реке. Вспоминали молодость. Пели Николай Иванович достал баян свой, мандолину, балалайку, гитары. Жена его Надежда Иосифовна играла. Толя, сын играл. И все три брата – последние. Играли «Коробейники», «Огонек», «Синенький скромный платочек». Надежда Иосифовна всплакнула.

– Ах, какой у нас до войны струнный оркестр был! Все семеро братьев играли...

Время – не снаряд и не пуля, его не обмануть. Однако если бы не война, то и время было бы снисходительнее к братьям. Того же Евгения взять, старшего,– два тяжелых ранения в двух тяжелых войнах, туберкулез после Сиваша, инфаркт...

– А вообще род наш крепкий,– говорит Николай Иванович,– мать наша ни одного лекарства в жизни не пробовала, болела за все время только пять дней, и то – перед самой смертью. Было ей тогда уже сто два года!..

Братья объяснили долгожительство матери и свою собственную крепость: «У нас в селе сады – как лес. Воздух! Орехи, вишня, черешня. Молоко парное, мать корову подоит – мы сразу пьем».

В этом есть правда. Но есть и еще, я так думаю, объяснение долгожительства матери: ни один из семерых никогда ничем не огорчил ее – даже в самые трудные минуты.

1979 г.

ДОМАШНИЙ ДОКТОР

Вот какое письмо получил я из Ужгорода.

«В ноябре 1969 года моего мужа Детыненко А. С. с диагнозом «болезнь Боткина» поместили в инфекционное отделение области больницы. Лечащим врачом была Сердюк Прасковья Ефимовна. Это не просто хороший врач. Это какой-то особый душевный человек. Мужа затем перевели в терапевтическое отделение, и Прасковья Ефимовна часто приходила в палату к мужу, что совсем не входило в ее обязанности.

Мне очень тяжело писать...

Я никогда не забуду внимания врачей, их отзывчивости. Кстати, в больнице муж вел дневник, который я храню...

С уважением Егорова-Детыненко».

Многим благодарностям я был свидетель. Читал слова признания в грамотах, в газетах, в частных письмах, телеграммах, на подарочных сувенирах, в книгах жалоб и предложений, в ведомоственных приказах. Но столь сердечные признания в адрес людей, не сумевших спасти близкого человека, прочел впервые.

Есть многотрудные и подчас неблагодарные профессии. Представьте на секунду, что пожарным с опозданием сообщили о несчастье. Благодарность погорельцев выглядела бы нелепой. Так же невероятно дождаться благодарности и врачу, не сумевшему спасти больного. Пусть не врач тут виновен, а наука, вселенская наука медицина, которая во многом еще бессильна, но, поди ж ты, родным и близким от этого не легче.

Каково же было подвижничество ужгородского врача, каким запасом доброты и ума надо было обладать этому человеку, чтобы при печальном исходе заслужить такую благодарность!

Уже больше года, как Галина Ивановна овдовела, а дневник мужа так и не прочла до конца: тяжело. Там, в дневнике, Александр Сергеевич еще живой: говорит, советуется, спорит, волнуется. Там он иногда возвращается на субботние и воскресные дни домой, ложится на диван:

– Ну, вот я и дома.

Там он поливает в саду цветы, помогает ей по хозяйству. Там все его привычки, жесты, улыбка. Живой до боли.

В понедельник он забирает с собой букеты цветов для врачей, медсестер и возвращается в больницу. Снова укладывается на койку и начинает заново считать дни, проведенные в больнице не со времени поступления, а с очередного понедельника: становится вроде легче.

Детыненко родился в Полтавской губернии в семье крестьянина-батрака. С восьми лет батрачил и учился. От рядового милиционера дошел до начальника уголовного розыска Киргизской ССР.

Правительство наградило его орденами. Заслужил он именное боевое оружие. Отважен был. И крепок, и здоров был.

В середине 50-х годов Александр Сергеевич приехал с женой в Закарпатье. Как приехал пенсионером, так и остался им до конца дней, и о былых заслугах его никто ничего не знал.

О начале неожиданного недуга Александр Сергеевич так пишет в своем дневнике:

«Разболелась правая нога с 24 металлическими осколками в ней, еще – крестец, в котором застряла обросшая жировым пояском пуля, и живот, через который прошла автоматная очередь...» Все это, между прочим, раны довоенных еще лет.

Когда выяснилось, что поражена печень, Детыненко положили в инфекционное отделение областной больницы. Там он заносит в дневник первые впечатления: «Есть врачи, которые ищут каждый день, каждый час, ночами не спят, ищут и находят иногда непроторенные пути к организму, следят за каждой минутой жизни больного. Такая Прасковья Ефимовна».

Когда установили, что желтуха не инфекционная, Детыненко перевели в терапевтическое отделение. «Прасковья Ефимовна не покидает меня, следит за лечением моей болезни, дает советы лечащему врачу организовывает консультации специалистов...»

В конце декабря Детыненко почувствовал себя хорошо и за четыре дня до Нового года из больницы выписался. «За два месяца пребывания в больнице я не нашел ни единого человека – санитарок до врачей, кто бы относился ко мне недобросовестно. А когда выздоравливал, радовались все».

После того как врач расстается со своим подопечным, он уж не врач для него. Оба – и врач и больной – становятся друг друга «бывшими».

Минул Новый год. Кончался январь. Как-то вечером Александр Сергеевич и Галина Ивановна услышали осторожный стук в калитку: что за поздний гость? Прасковья Ефимовна... – Зашла проведать. Как дела?

«Снова – лежу: отравился... И хотя в терапевтическом отделении лечащий врач мой – Евгения Никитична Винничук, Прасковья Ефимовна продолжает осматривать меня, прощупывает. Сердюк-И врач не по профессии, а по призванию. Скольких она тут выходила – сотни, тысячи..»

Пусть не сложится у читателей впечатление, что вся жизнь Детыненко в больнице состояла из одних восторгов. Было и такое: «Сквозняки, грохот дверями... Не дают отдохнуть». Или: что-то нет в больнице, трубы неисправны».

Подобных записей немного, хотя на очень многие вещи смотрел Детыненко взглядом наблюдательным, цепким и критическим. Во всем он усматривал одну, главную закономерность: на всякий яд должно быть противоядие. Есть очаг – надо его погасить. И никак не мог смириться с бессилием медицины, старающейся поставить его на ноги.

«Дежурила ночная палатная медсестра Татьяна Сергеевна Сальник. За ночь не приляжет, обходит «тяжелых», спят – не спят. Послушает дыханье...»

Самые счастливые дни Детыненко – те нечастые субботы и воскресенья, когда разрешали ему побыть дома. «Встречал нас с женой веселым лаем десятимесячный Барс, провожал нас на речку, в лес... Когда возвращаюсь в больницу, он провожает меня каждый раз до самых ворот».

«Суббота, 4 сентября. Как мне не везет. Прошли весна и лето, а я так и не порыбачил. То дожди и вода мутная, большая, то вода падает и только начнет очищаться – снова дождь, грязь и та же вода. Только и рыбацкого удовольствия, что подготовка к рыбалке: ремонт удочек, изготовление новых лесок и поводков, отливка грузиков, выправление крючков...»

В конце этой записи, как всегда, стоит: «Продолжение следует». Но дальше страницы – пусты...

Детыненко вел этот дневник во многом потому, что не мог сидеть без дела. «Человек должен чем-то заниматься,– писал он,– что-то производить, планировать на завтра. А если у него ничего нет, это смерть».

Вот запись о том, как давались ему строки: «Это – труд. И тяжелый. Во-первых, потому, что мне не только неудобно, но и больно писать. А во-вторых, у меня нередко руки схватывает судорога, и я иногда по полчаса выправляю пальцы, чтобы снова писать». И ни разу Детыненко не облегчил свою рабочую участь, ни разу не написал в дневнике «П. Е.». Везде – Прасковья Ефимовна.

...На столе – дневник, неоконченные рукописи, газеты давних дней. Все как при нем. За окном, в гулком дворе, лай овчарки, могучий, раскатистый, как взрывы. Это – его Барс.

Прасковью Ефимовну я в больнице не застал.

– Рабочий день кончился,– объяснила сестричка в приемном покое.– Сердюк в магазин пошла, будет там – 15 минут, на почту зайдет – еще 10 минут, заглянет в больницу и – домой.

К чему эта аптечная точность, расчет? Оказалось, Сердюк по своей доброй воле дежурит всю эту неделю после работы, и каждый ее шаг должен быть на виду. Не одна она это делает. Штатным расписанием дежурный врач-инфекционист не предусмотрен. Между тем их отделение – единственное инфекционное учреждение в Ужгороде и потому обслуживает всех – и городскую больницу, и диспансер, и роддом, и детскую больницу, и так далее. Дежурят пять врачей-инфекционистов по очереди круглые сутки, на общественных началах.

Мы разговаривали с Прасковьей Ефимовной допоздна. Впрочем, этот вечерний, после работы, отдых ей не в отдых и разговор обрывается, путается... Она вздрагивает при малейшем шуме проходящих за окном машин: не «скорая» ли, не за ней ли?.. Вот раньше был рядом сын и было спокойнее: Женя научился точно различать шум мотора «скорой помощи» на улице. Он ей говорил: «Спи, если что,– я разбужу». Сейчас сын во Львове, учится.

– Дежурства дежурствами,– говорит она,– но тут у меня вся улица и весь район. У нас, знаете, живут и чехи, и словаки, и венгры, и цыгане, и евреи, и русские, и украинцы. Приходят знакомые, знакомые знакомых, тех, кого 15–20 лет назад лечила, их дети, внуки... Ева Ильинична Иванова, учительница, болела когда-то. Потом Таню и Тамару – детей ее лечила, теперь уже за внучатами смотрю... Привыкли – вроде как домашний доктор. Голова болит или аппендицит – все ко мне идут. Тут нет дома, в котором бы не была. Впрочем, все взаимно, все взаимно – так наша жизнь устроена. Когда мы с Иваном Петровичем – это муж мой, техником станции переливания крови работает – когда мы с ним по командировкам разъезжали, сына нашего соседи воспитывали: Ольга Свида с мужем – Василием Ивановичем...

Вспомнила вдруг о Детыненко.

– У меня в жизни второй случай такой. Сельский учитель из Тячевского района сына привез. Три годика. Цирроз печени. Когда людей лечишь, они уже становятся своими, близкими. Да, так вот, возвращалась я с работы домой, вижу – мальчика хоронят... Не могу.. свернула в сторону. Отца боялась встретить. А он сам потом в больницу пришел и в книгу отзывов – благодарность мне... Давно это было, я еще молодой была.

Трудно. Но было еще трудней. Трое их росло без отца. В войну девчонкой ушла на фронт. Лейтенант медицинской службы, старшая операционная сестра и комсорг госпиталя. Выносили раненых из вагонов и барж на Волге, мыли и кормили их, писали письма матерям и женам раненых, пилили дрова в лесу, чтобы обогреть палаты.

После войны комиссар госпиталя, майор Савченко, ее и еще четверых фронтовичек сам повез в Ужгород, в университет, на медицинский факультет. Взял для каждой по матрацу, одеялу и тумбочке – все госпитальное, списанное, повез как приданое.

Все пятеро поступили. Шинели зеленые девушки покрасили в черный цвет, так и ходили в университет – в черных «пальто» с зелеными разводами и кирзовых сапогах.

На третьем курсе получили от Савченко последнее письмо: «Девочки, милые,– писал он из Рыбинска,– у меня саркома. Вот если бы вы успели выучиться, уж вы-то меня бы вылечили...»

Ее выпуск был первым советским выпуском закарпатских медиков. Сложное время. Жили ныне рядом недавние батраки и кулаки. Люди разных национальностей, взглядов, характеров, вероисповеданий. Она исповедовала – подвижничество. Подвижничество – суть творения любой науки, искусства, медицины особенно, так она считала.

Привыкшие к частным врачам, закарпатские жители не понимали, почему Сердюк не берет денег. «Чи вы поганый ликар, чи не хочетэ менэ лечиты». Как-то, сама была уже в декретном отпуске, выхаживала соседского парнишку. В последний визит, когда она отказалась от денег, растерянный и благодарный отец не знал, что делать. Она увидела в окне густую сирень: «Вот, букет нарвите».

– Да я вам сейчас это дерево с корнем... К вам пересажу.

Однажды попросили ее выступить 8 Марта на городском активе. Она говорила о войне, госпиталях, раненых, о майоре Савченко. Сказала главное: «В каждом больном мы видим мать, отца, сестру, мужа, брата. Свое дитя».

После выступления подошел к ней первый секретарь Закарпатского обкома партии.

– Ну, доктор, здорово выступили!

– Ой, не говорите. Волновалась, ужас!

– Все правильно. Того, кто говорит без волнения, к трибуне пускать нельзя.

Многое зависит от времени, от обстоятельств, от внутреннего состояния. Один раз и слабый, напрягшись, может стать сильным, а злой – добрым. Даже накопленное десятилетиями равнодушие, переполнившись, может выплеснуться участием. Но то, что делает Сердюк, это не всплески доброты, участия – один, два, сто...– это ее будни, это жизнь. Просыпаться от шума проходящих машин, выходить на все сигналы «SOS», слышать среди ночи чужое дыхание.

За двадцать лет работы считанные разы пришла она домой вовремя. (К Ивановым зайти надо? Надо: Николай заболел. К Свиде? Обязательно...) Собралась в отпуск – передумала: где-то открылся очаг инфекции.

– Так дальше жить нельзя,– сокрушался когда-то Иван Петрович.

– Что, будем разводиться? – улыбалась Прасковья Ефимовна.

Чем эти разговоры кончались – догадаться нетрудно. В тот раз, когда нужно было обязательно уговорить Детыненко вторично лечь в больницу, вечером они вдвоем с мужем сели в автобус и отправились к нему домой, на окраину города.

Жизнь – это долг, хотя б она была мгновением. Так сказал Гёте.

Сердюк свое назначение понимает глубоко: быть человеком – ответственно, быть врачом – ответственно вдвойне. Правительство наградило Прасковью Ефимовну орденом Трудового Красного Знамени. Из Киева получила она телеграмму за подписью Министра здравоохранения Украины: «...Поздравляем Вас с высокой правительственной наградой за достигнутые успехи на поприще охраны здоровья и развития медицинской науки. Желаем Вам успехов в благородном деле...»

Приятно было получить эту телеграмму, что говорить. А еще приятно было, что в этот день позвонила и поздравила ее Нетунахина, та Нетунахина, которую она кормила с ложечки, буквально выходила.

Сотни, тысячи спасенных ею людей – разве это не высшая награда и не высшая благодарность за прожитое?!

1972 г.

В НЕБО, НА РАБОТУ

Гражданская авиация воспета достаточно. Конечно, есть во всем этом праздничность – лететь между звезд, парадный, с иголочки одетый экипаж, и пассажиры им под стать – в тепле, уюте. К услугам пилотов богатейшие наземные службы – инженеры, диспетчеры, связисты. В дальний путь по прямой лететь все равно, что по железной дороге ехать.

Но есть еще другая авиация, тоже гражданская. По отношению к ней всякие высокие и звонкие эпитеты – «серебристые лайнеры», «стальные птицы» и т. д.– звучат смешно. Летают эти тихоходные машины низко над землей, не летают – ползают, садятся каждые полчаса, а то и чаще. Пассажиры заходят в сапогах, валенках, рабочих комбинезонах, заходят усталые, небритые, грязные, промокшие под дождем и снегом. Летают «визуально», ориентируясь по местности. А вместо аквариумных аэропортов с ресторанами, горячим чаем их встречают проселочные дороги, коварные заболоченные мари.

Пилоты этих машин тоже «покоряют пространство и время», но это уже их личные, узковедомственные проблемы, и песня писана не про них.

Она так и называется, эта авиация,– малая. А ее пилотов зовут «пахарями неба». За нелегкий, сродни крестьянскому труд.

Знаете, что может малая авиация? В вертолете можно установить распылители для химической обработки сельхозугодий. Грузовая лебедка превращает вертолет в подъемный кран. Геологи пользуются им для магнитной разведки подземных кладов. Воздушные патрули ГАИ поддерживают порядок на дорогах. Вертолет может помочь обнаружить преступников. Самолеты малой авиации и вертолеты применяются на прокладке газо- и нефтепроводов и высоковольтных линий электропередач, в картографировании территории, в охране лесных богатств...

Сегодняшняя урожайность на полях тоже во многом зависит от нее. Только что не сеет и не пашет малая авиация. Впрочем, она пробует и... собирать урожай. В одной из социалистических стран проводятся эксперименты по сбору орехов, которые срывают с веток потоки воздуха от винтов вертолета.

Более ста (!) видов работ в народном хозяйстве выполняет малая авиация. Вот вам и малая.

Когда Григорий Иванович Захаров закончил Сасовское летное училище гражданской авиации, а было это в конце пятидесятых годов, ему, как отличнику учебы, предложили право выбора: любое управление, в том числе и московское. Он выбрал Камчатку.

Выпускался Захаров пилотом на пассажирском самолете ЯК-12. Выяснилось, однако, что в условиях Камчатки возможности вертолета неизмеримо выше, и Захаров освоил вертолет МИ-1. Понадобились летчики на МИ-4, овладел и этой техникой. Когда на Камчатке только-только появился нынешний красавец МИ-8, в числе первых изучил и его.

Сейчас у Григория Ивановича все виды допусков, ко всем полетам – и с грузом на внешней подвеске, и при низкой облачности, и на самые разные уровни высоты (хоть на вершину вулкана); ко всем работам – лесопатрульным, съемочным, монтажным и так далее.

Григорий Иванович – командир звена, в котором шесть экипажей. А возглавляет летное подразделение вертолетов МИ-8, о пилотах которого пойдет речь, Анатолий Александрович Стещенко, более 15 000 летных часов безаварийно отработавший в небе Дальнего Востока. Они чем-то схожи – Захаров и Стещенко,– оба подтянутые, моложавые и с совершенно седыми шевелюрами. Люди скромные. Стещенко даже застенчив.

У здешних вертолетчиков-асов есть общая черта – каждый имеет учеников. У Захарова чуть не половина всего летного подразделения – его воспитанники. Среди них Константин Горбачев, экипаж которого был признан в 1980 году лучшим в управлении ПАНХ (применение авиации в народном хозяйстве) Министерства гражданской авиации. Самый молодой член этого экипажа, коренной камчадал, второй пилот Владимир Гаркуша стал командиром вертолета. Он – ученик уже Горбачева. Это значит, у Захарова появились «внуки».

Чтобы стать командиром, надо налетать не менее тысячи часов вторым пилотом. Налетывают их за год-полтора, а вот командирами становятся далеко не все. Мало технической готовности нужна еще способность самостоятельно принимать решения в самых неожиданных ситуациях. Но и этого мало. Григорий Иванович Захаров на одно из первых мест ставит моральные качества, нравственность.

– У нас ведь соблазнов много: левый груз перевезти, баранов пострелять. Заказчики-то ведь всякие бывают.

– Не подводили вас воспитанники?

Григорий Иванович ответил не сразу, вспоминал.

– Не помню. Нет, пожалуй. Нет.

Все, о чем он был в юности наслышан, все сбылось на Камчатке. Работы невпроворот, работа интересная. Только вертолет может забросить в тайгу или на сопку специалистов-изыскателей, буровые установки, походные электростанции, продукты. От Захарова и его товарищей зависит работа (а иногда и жизнь) геологов, оленеводов, нефтяников, рыбаков, вулканологов, охотников. Вместе с агитбригадой ездит в гости к чукчам, алеутам, эвенам, ительменам, корякам. Только у пилотов малой авиации могут быть такие неожиданные «пассажиры» – канадские бобры, лоси, лошади, собаки, цыплята.

Все сбылось, однако жене, Антонине Ивановне, не позавидуешь: мужа дома почти не видит.

Пилот Юрий Андреевич Кудрин на эту тему привел свой пример: «Когда летал на самолетах, дочерей до седьмого класса сам воспитывал. А как пересел на вертолет, совсем их не вижу, жена детьми занимается».

Все сбылось, но меня почему-то не покидала мысль: с таким-то классом мог бы пересесть и на современный реактивный самолет. Да те же вертолеты испытывая, мог бы устанавливать шумные именные рекорды на скорость, грузоподъемность, высоту полетов, фамилия его вошла бы в местную летопись, в краеведческом музее отвели бы видное место.

Но Захаров – пахарь, своей судьбой доволен и ни на какую другую не променяет.

Мы с Захаровым летели в Усть-Камчатск, летели вдоль побережья Тихого океана, и я пытался запомнить все – каждую черточку уникальной красоты. Это оказалось невозможным, каждую минуту пейзаж совершенно менялся, каждый был неповторим Знаменитые рекламные виды Крыма и Кавказа казались слабыми копиями с дальневосточного оригинала. Проплывали под облаками живописные полуострова, будто острова, соединенные с берегом пунктирной полосой. А вдоль берега на всем пути, как жалкие родственницы могучего океана, вились по земле узкие речушки, застыли маленькие синие озера, и залетали сюда, жаловали их сытые океанские чайки.

...Однажды открылось зрелище – сверху, с высоты: едва касаясь копытами земли, под нами летели кони – по зеленому лугу, их было четверо – рыжий, дымчатый, черный и белый. Они мчались – каждый последующий левее собрата,– и ветер вздымал их гривы. Они мчались веером по полукругу – невероятный танец, стремительный хоровод.

Справа – океан, слева – десять тысяч километров. Куда мчались они вольным галопом в окружении багряного леса...

Потом ушли от берега и летели над самыми вершинами сопок, которые обрывались крутыми, как стена, глубокими каньонами. И ни одна сопка не была похожа на другую. А вокруг – всюду, до горизонта – стоял в предсмертном желто-красном наряде осенний бесконечный лес. Не стоял – горел.

Не полюбить Камчатку нельзя – сказать об этом считает своим долгом каждый, кто побывал здесь.

Однако легко любить без обязательств. Проездом. Две недели. Не заботясь притом, чтобы и здешняя природа тебя полюбила, и люди ответили тебе взаимностью.

Между тем у красоты характер коварный. То, что вызывает у заезжего туристическое наслаждение и даже восторг, для Захарова и его товарищей таит немалую опасность. Попробуй посадить вертолет на заманчивый ярко-зеленый ковер тундры, который так хорошо смотрится сверху,– можно погибнуть вместе с машиной: болото. Даже на сопках и горах до трех километров есть болота. А как приземлиться на живописные скалы, тем более если геологов или вулканологов нужно доставить как можно ближе к месту событий?

Чтобы такая природа ответила на твою любовь взаимностью, надо быть преданным этому краю – годы, десятилетия. Как, скажем, Захаров, Стещенко, Самарский, Наумов. Их знает, без преувеличения, вся Камчатка – от северного села Аянки до южного мыса Лопатки. На склонах гор, в ущельях, в океане на рыболовецких судах – всюду вертолетчики. самые желанные гости. По снежному насту, по лесной просеке, по песчаному берегу залива навстречу вертолету бегут бегом, словно могут опоздать, и взрослые, и дети. Это понять нетрудно. Представьте, какое-то глухое, отрезанное от мира оленье пастбище, запасы продовольствия на исходе. И сюда пробивается, наконец, в непогоду долгожданный вертолет. А если матери привозят письмо от сына, который служит в армии где-то за тысячи километров? Разве не праздник? Я уж не говорю – доставляют Стещенко или Наумов врача к тяжелобольному...

Их считают родными.

После стольких лет верности Камчатке и здешняя коварная природа полюбила их, она теперь с ними заодно.

Как, например, определить при посадке направление ветра? Тополь подскажет. У него листья легкие, сверху зеленые, а подошва белая. Если даже ветерок метра три-четыре в секунду, они трепещут, опрокидываются. Значит, зеленые листья – с подветренной стороны, а с наветренной – светлые. Это крайне важно: лететь лучше при попутном ветре, но садиться, как и взлетать, нужно непременно против ветра, иначе опрокинешь машину.

И силу ветра тоже определить можно: 7–10 метров в секунду – верхушки березок загибаются, до 15 метров – уже кедрач волнуется.

Вот, скажем, ольха растет, а в стороне – береза. Куда вертолет посадить? Березка направляет: сюда, возле меня. Потому что там, где ольха, там сыро. Ну, а в тундре трава подскажет: надо садиться там, где трава порыжее, там сухо. Это и есть – визуальное наблюдение.

– Я по Камчатке куда угодно лечу, как по железной дороге еду,– сказал Захаров.– Каждую ложбинку, каждую сопку, каждый выступ знаю. За двадцать-то лет...

Это, наверное, счастье: знать, что в ответ на твою верность и тебя все вокруг понимают и верны тебе – и природа, и люди, все.

Мы садились и в дождь, и в ветер – на голые скалы, в ущелья, в долины рек...

Камчатка – край огромных, еще не до конца изведанных месторождений, потенциал ее велик. Но не только перспективой богата она. Камчатка сегодняшняя – это большой научный и промышленно-хозяйственный комплекс. Достаточно сказать, что она дает в среднем 10 процентов всей рыбы, добываемой в стране, 15 процентов всех консервов. А знаменитая пушнина? Велико ныне и строительство – жилищное, промышленно-хозяйственное, по сути дела весь полуостров – огромная строительная площадка.

Как же выполняет свой план малая авиация, от которой в такой зависимости вся жизнь Камчатки? План ее разнообразен и велик – перевозка народнохозяйственных грузов (ежегодно – тысячи тонн), почты (сотни тонн), пассажирские перевозки (десятки тысяч человек), отдельный план применения авиации в сельском хозяйстве (на десятках тысяч гектаров). При всем этом не забыты, конечно, рентабельность, экономия горючего и так далее.

С экипажем Владимира Петровича Самарского (второй пилот Валентин Тихонов, бортмеханик Алексей Дивнич) мы приземлились на живописную ярко-красную брусничную поляну в окружении буйной травы. Вертолет, извергая рев и ветер, завис в полуметре от земли, Дивнич мигом спрыгнул, попробовал ногами землю и показал большой палец: нормально. Самарский посадил вертолет.

– Сорок пять секунд вам! – крикнул он геологам и сам кинулся помогать им Летели в машину какие-то тюки, узлы, железо, мешки, кровати. Вскочив в багажный отсек, командир принимал тяжелые ящики с горными породами – пробой, распихивал, растаскивал их по углам. Командир этим заниматься не должен, но он экономил секунды. И когда последний ящик был заброшен, Самарский, заглушая рев мотора, молодецки-пронзительно свистнул и свел ладони лодочкой, показывая Дивничу: закрывай задние створки, поехали. Все это уже на ходу, когда он стремительно шел к штурвалу,– лихой у Самарского был вид: белоснежная рубашка взмокла, волосы прилипли ко лбу, но – при галстучке.

Самарский, конечно, ас – куда там! В безлесных горах или зимой трудно определять направление и силу ветра, пилоты запускают ракету, дым стелется и все становится ясно. Так вот Самарский, говорили мне, ракетницей никогда в жизни не пользовался: по поведению вертолета определяет все. На него идут персональные заявки из геологических партий: «Пока Самарский в Мильково, вышлите его для вывозки проб из труднодоступных районов».

Вся операция на поляне от посадки до взлета заняла сорок секунд. В собственном жестком, крутом графике было выиграно пять секунд.

Когда вертолет поднялся в воздух, Дивнич кивнул на ящики:

– Возим, возим эти камни! Уже горы меньше стали.

А после обеда перевозили лошадей. Перед самым входом в вертолет они вдруг заупрямились, не пошли. Самарский с ребятами вместе похлопывал их ободряюще по спинам, подталкивал, заманивал, шептал каждой на ухо ласковые слова.

Прошло два часа, пока лошади вошли наконец в багажный салон. Два часа!

Согласитесь, выполнять в таких условиях план – большое искусство.

Заместитель начальника Халатырского аэропорта по движению Николай Иванович Недвига и замполит Анатолий Александрович Сердюков не без гордости рассказывали, что планы свои малая авиация хоть и с большим напряжением сил, но каждый год выполняет.

Надо учесть еще, что климат на Камчатке капризный. С одной стороны океан, с другой – море. А кроме того, хребты, горные массивы. Влажный ветер с моря, неожиданные потоки воздуха в горах. Циклоны, антициклоны. Из Петропавловска вылетел – солнце, через пятьдесят километров – проливной дождь, а еще рядом – туман, облака стелются по земле. Здесь столько местных явлений, действующих на погоду, что предсказать ее бесчисленные капризы не могут порой ни синоптики, ни старожилы.

План целого квартала зависит иногда от одного погожего дня. Поэтому и работают от восхода и до захода солнца берегут минуты.

А ведь есть еще аварийно-спасательные работы, санитарные рейсы, там всякий график и экономия времени зачастую противопоказаны.

Условия работы определяет и регулирует «Наставление по производству полетов». Оно – закон для пилотов. Этот закон, в частности разрешает полеты при облачности не ниже 400 метров. Однако закон – не догма. Когда нужно спасать человека, командир может взять на себя ответственность и при согласии экипажа лететь в самое ненастье. Это называется – полеты «по личному минимуму командира». Исходное здесь – его опыт, талант. Четверка асов, все те же Стещенко, Захаров, Самарский, Наумов, вылетают при облачности чуть ли не втрое ниже допустимой нормы. Летают между сопок и гор – низко, как по лабиринту. Риск? Да, но в пределах разумного. «Пытаться спасти одного,– говорит Захаров,– и загубить при этом троих и технику – никому не нужно».

Захаров и Самарский – прямо противоположны У Самарского впереди – чувство, у Захарова – рассудок. Для Захарова главное – самодисциплина. «Иначе куда-нибудь да залезешь»,– говорит он. Захаров – классик и по подходу к делу, и по манере работы.

Когда в бухте Лаврова возле мыса Опасный выбросило на камни танкер и девятнадцать человек экипажа оказались в беде, послали туда именно Захарова. Ситуация была хуже некуда: с одной стороны камни, и никакие суда подойти не могут, с другой впритык, огромная – 150 метров – отвесная скала, вертолету с его лопастями не подступиться. Военные вертолеты прилетели было, покрутились-покрутились и ушли ни с чем. А гражданский пилот Захаров на своем стареньком тогда еще МИ-4 развернулся носом к скале – до нее метров пять оставалось, не больше – и завис над палубой: ветер здоровенный, мачты на уровне его кабины раскачиваются, винтом зацепишь – смерть. Трос с сиденьем выбросил, несколько человек поднял и – на берег. Вернулся, снова завис... Так с пяти заходов снял всех. Это была ювелирная работа.

Ладно, когда по санзаданию и на аварийно-спасательные работы летишь по вызову – заранее можно взять все необходимое. Сложнее, если о ЧП узнаешь в полете. Сам ли командир обнаружил человека в беде, или ему сообщили по рации, он обязан оказать срочную помощь. Когда нет спасательного сиденья, вяжи страховочную петлю. Однажды, это было давно, экипаж Захарова спасал людей, на борту не было даже лебедки. Сбросили трос, и вместо лебедки поднимал людей наверх... могучий бортмеханик.

А еще было так. Он обслуживал геологов, неожиданно ему сообщили, что в море на БМРТ (большой морозильно-рыболовный траулер) серьезно заболел матрос, нужна срочная операция. Узнав широту, долготу, Захаров прилетел. Судно – все в мачтах, антеннах, надстройках (бывало, в таких случаях мачты срубали), даже одно колесо на пагубу не поставишь. И лебедка с тросом не годится для тяжелобольного. Тогда Захаров умудрился зависнуть с кормы над самым морем, над волнами, да так, что дверь от кормы – сантиметрах в двадцати. Непросто это – вертолет в одной точке держать. Больного, как лежал, так и принесли в вертолет. А на берегу тут же сделали операцию, диагноз оказался более чем опасный: перфоративный аппендицит.

Самарский однажды спасал шоферов, которых засыпало снегом вместе с машинами.

Я все – об асах, но в принципе на Камчатке плохих пилотов нет, таковы здесь условия: либо ты пилот стоящий, либо никакой. Случаев, подобных описанным, было достаточно у каждого, кто летает на Камчатке не один год. В сильный ветер, при низкой облачности вылетел в поселок Озерновский экипаж МИ-8 под командованием Н. Протасени. Тяжелобольную девочку сумели срочно доставить в больницу. В районе Больших Банных источников бушевал южный циклон, и там заблудилась группа старшеклассников из Петропавловска. Вертолет под командованием Думченко приземлился среди сугробов, дети были доставлены домой.

Скольким спасла жизнь малая авиация – не счесть. И ни в какие квартальные планы это не впишешь.

Вот какое письмо пришло однажды в аэропорт: «Советский Союз, Петропавловск-на-Камчатке, Горисполком. От Всеяпонского союза моряков Японской конфедерации труда.

Гражданам Домарову, Еремину, Дикову и другим.

Мы выражаем нашу глубочайшую благодарность по поводу смелых действий вышеупомянутых вертолетчиков и других лиц, принимавших участие в спасении японских рыбаков, потерпевших бедствие у берегов недалеко от Петропавловска.

Этот благородный факт говорит сам за себя. Мы уверены, что характерной чертой ваших людей является любовь к человеку и что это послужит укреплению добрососедских отношений между Советским Союзом и Японией.

От имени восемнадцати спасенных рыбаков и от семей трех погибших мы посылаем вам бронзовую вазу для цветов в знак нашей благодарности.

С самыми лучшими братскими пожеланиями.

Рио Комисава, секретарь международного отдела».

Ваза эта хранится в краеведческом музее.

Не в такие ли моменты выясняется, что твой ученик тебя достоин? Захаров снял больного матроса с траулера в том же году, когда его ученик Горбачев в нелегких условиях спас трех рыболовов, двое из них – школьники. Их уносило на льдине в открытое море. Порадовался ли учитель за ученика?

– Рядовое дело, сделал и хорошо,– ответил Захаров.– Вы знаете, не эти минуты в жизни запоминаются, не эти. А те, когда идешь на обычное задание, а в пути попадаешь вдруг в ненастье и пробиваешься через облака, туман с таким трудом... Чуть не касаешься колесами сопок. У меня такие минуты были!. Но о тех минутах не пишут, о них и не знает никто, только я один. Один я.

...Детей родившихся в море, нарекают именем капитана судна. Это давняя уважительная традиция. Морская.

Командир вертолета Валерий Шутов выполнил очередное санитарное задание – выручил из беды жительницу далекого камчатского поселка. Спасенная молодая мать назвала своего первенца Валерием.

1981 г.

БИБЛИОТЕКАРЬ

Умение читать хорошие книги вовсе не равносильно знанию грамоты

К. Ушинский

Выбирать книги для своего и чужого чтения – не только наука, но и искусство

Н. Рубакин

Когда в 1967 году на базе Киевской городской библиотеки создали республиканскую, работало в ней всего семь человек. Несколько лет спустя Надежда Степановна стала хлопотать о новом помещении. Киевский горисполком стройку разрешил (за счет средств Министерства культуры республики на кооперативных началах). Не стройку, а точнее, пристройку к одному из жилых домов. На дальней городской окраине. Место Надежде Степановне понравилось. Правда, к будущей работе езды от дома не меньше часа и с двумя пересадками – долго и неудобно, но зато она прикинула: во всех других районах города, особенно ближе к центру, у детей обязательно что-то есть – у одних городской Дворец пионеров, у других под боком республиканский стадион с игровыми площадками и беговыми дорожками, в третьем районе прекрасный Дворец культуры. А на этой окраине – ничего. Начинать с нуля здесь было удобно.

Художники, строители приносили ей планы, она их браковала. Здание выглядело не хуже тех, что она видела вокруг, но и не лучше – обычное. «Вы не поняли, – говорила Кобзаренко,– это же для детей». «Но вы на сметную стоимость посмотрите,– возражали ей,– копейки!» «Об этом пока не думайте,– отвечала она,– помните только, что это – для детей».

Они поссорились, потом помирились. Наконец, на бумаге появился храм – сказка!

Шефом стал соседний завод. По инициативе директора Анатолия Дмитриевича Донца были выделены заводские рабочие, техники, инженеры – каждый день в помощь строителям не меньше двадцати человек. Устраивали, кроме того, субботники, воскресники. Помогала, можно сказать, вся республика. По доступной смете подобрали рисунок, и деревообрабатывающий комбинат Волынской области изготовил художественный паркет. В Ивано-Франковской области была сделана мебель. Из Житомирской области прислали стеллажи для хранения книг. Из Черкасс – ящики для каталогов.

Республиканская детская библиотека стали детищем не только Украины. Ташкент прислал мрамор для полов в вестибюлях. Из Еревана прибыли красивые оконные витражи...

Почему же все были так безотказны к просьбам, заявлениям, требованиям Надежды Степановны Кобзаренко? Умела убедить? Безусловно. Но это уже следствие. Она просто очень точно знала, чего хотела. Своему делу она посвятила жизнь.

Почти у каждого человека остаются в памяти любимые учителя. Мы помним до подробностей все, что связано с ними. Лучшие из них, которые дали нам гораздо больше, чем просто знания, остаются для нас родными. Так ведь и принято считать: главные наставники для ребенка – мать, отец, школьный учитель.

А все ли помнят библиотекаря?

Пожалуй, чаще всего библиотекарей нет ни любимых, ни нелюбимых. Взяли книгу – вернули, взяли – вернули.

Это не читателю укор. Речь о другом. Библиотечное дело, профессию библиотекаря, особенно детского, надо поднимать до просветительского искусства, до науки. Нетрудно предположить, каких огромных знаний потребует XXI век! Каких морально нравственных качеств! Надо готовить детей к стремительному, сложному времени, надо научить детей чувствовать, мыслить, действовать.

Библиотекарь по сути своей тот же просветитель, тот же наставник, тот же учитель, только на более долгую жизнь чем школьная. Здесь нельзя выучить последнюю теорему и спокойно вздохнуть.

После окончания Харьковского института культуры Надежда Степановна уехала в деревню. Ни музея, пусть хоть на общественных началах, ни театра, пусть хоть народного, ни Дома культуры. Маленькая сельская библиотека – единственный очаг культуры, здесь она и работала. Здесь узнала близко детей чутких к природе, приученных к раннему груду, а значит, любящих свою землю не созерцательна и не праздно. Но, к сожалению, менее образованных» чем городские.

Именно здесь и были заложены основы всей ее будущей работы. Она уже твердо знала, что нужно делать, когда работала потом инспектором районного отдела культуры, а затем и Министерства культуры республики.

В министерстве Кобзаренко стала курировать именно детские библиотеки. Прежде чем ехать в командировку, изучала промышленность и сельское хозяйство области. Какие профессии характерны для данных мест, каково направление профориентации детей. Она ехала в село и задавала детям, на первый взгляд, странные для библиотечного инспектора вопросы: «Кто последний летал в космос?», «Какую оперу современного композитора вы знаете?», «Что вам известно о событиях в Юго-Восточной Азии?», «Кто, за какую книгу (спектакль, фильм) удостоен премии имени Ленинского комсомола?»

Изучив, насколько образованы местные дети, к чему они тянутся, она выясняла затем, как формируются и используются книжные фонды в области. «У вас негодное помещение для библиотеки,– говорила она.– Плохая материальная база. Мало книг». Подсказывала, сколько и какие именно книги следует приобрести. «На какие средства?» – пробовали ей возражать. «На средства культфондов колхозов»,– объясняла она. Советовала отчислять деньги на книги из прибылей колхозов. Если не помогал разговор в сельском Совете, шла в райисполком, не помогало и это – шла в облисполком. Показывала выкладки, сколько и на что расходует колхоз средства культфондов – на инструменты для оркестра, костюмы для художественной самодеятельности, на комсомольские свадьбы, на ремонт Дома культуры. Да, конечно, все это нужно. Но книги для детей – разве не важно?

Колхозы выделяли и по тысяче, и по две, и по три тысячи рублей. Уже в 1977 году благодаря ее стараниям 5013 колхозов и совхозов выделили один миллион 96 тысяч рублей на книги, четверть из них – на детские. В следующем году деньги отчислили уже 5195 колхозов и совхозов. Свыше восьми тысяч библиотек в республике (чуть не половина) получили ассигнования на дополнительную литературу – детскую и взрослую.

И все это время Кобзаренко продолжала хлопотать о создании в Киеве детской республиканской библиотеки. По замыслу она должна была стать не только храмом для детей, но и республиканским методическим и культурно-просветительским центром.

Храм вырос на диво. Стоит в виде раскрытой книги. У входа скульптурная группа в бронзе – барельефы великих писателей начиная от Гомера. На первом этаже нотно-музыкальный отдел, вход сюда в виде арфы. Столы с проигрывателями, дети надевают наушники – звучит музыка Скрябина, Чайковского, Бетховена. Можно заказать и легкую музыку, песни, сказки – на русском, украинском, английском, немецком, французском языках. У библиотекаря, получающего заказы, автоматический пульт управления.

Есть свои помещения у ребят, занимающихся научно-техническим творчеством.

Если по двум мостикам через бассейн, а затем по двум мраморным лестницам пройти на второй этаж попадешь в комнату сказок. Круглое керамическое панно – комната в комнате, внутри панно сказочники ведут свои рассказы (в разных углах разный акустический эффект, здесь легко воспроизвести и грохот грома, и шум дождя, и лай собаки). А снаружи изображены сказочные герои.

– Вот Иван Царевич,– рассказывает Надежда Степановна,– отыскал свою прекрасную невесту, она еще лягушка, но ее улыбка, ее глаза говорят, что она вот-вот станет Еленой Прекрасной... А вот дворец, и разбушевавшееся море, и золотая рыбка. Через минуту не будет ни этого дворца, ничего не будет, останутся дед и баба у разбитого корыта... А вот тридцать три богатыря...

Все тут продумано до мелочей. Под потолком люстры, как космические межпланетные корабли. В большом читальном зале столики, как маленькие кафедры, обращены к красочному гобелену: смотрят на него дети – расслабляются, если устали. Внутренний дворик, окруженный кованой решеткой. Посреди двора – дуб, которому 120 лет. Дуб мешал стройке, его хотели снести, но Кобзаренко наотрез отказалась. Достали большой кран с длинной стрелой, и дуб удалось не только сохранить, но и как бы вписать в общую композицию.

В нижней части решетку у земли, изображены рыбы, медузы, а выше – птицы, бабочки.

– Таких решеток не куют у нас уже 60 лет, – говорит Кобзаренко,– но мы разыскали специалистов.

На двери решетки, ведущей во внутренний дворик, изображен черный кот, отсюда, с террасы, они видятся рядом – сохраненный старый дуб и кот. Вот вам и литературная завязка: «У лукоморья дуб зеленый...»

Итак, ребенок перешагивает порог библиотеки. На него заводится многостраничный формуляр, среди других вопросов и такие: в каких еще библиотеках он читает, любимые предметы в школе, про что любит читать, в каких кружках занимается, любимые увлечения. В формуляр записываются сведения об успеваемости, род занятий родителей. Записи ведутся с первого и до восьмого класса. Если что-то неясно, работники библиотеки звонят в школу, домой, в другие библиотеки, которыми пользовался юный читатель.

Круг интересов ясен. Вот ребенок, который любит читать про индейцев, остальное его мало волнует. Как расширить кругозор? Ольга Петровна Бобрик решает: про индейцев – значит про людей мужественных, свободолюбивых. Предложила книгу о пионерах-героях. Прочитал – понравилось, но пересказать не смог. К тому же стеснялся. Попросила еще раз прочесть и написать, что понравилось. «Нам твой отзыв очень важен для нашего семинара. И в стенгазете опубликуем, если не возражаешь». Примитивно, но изложил, уже хорошо.

А как развить вообще восприятие? Дают книгу, где всего один-два героя, потом – книгу посложнее, просят усвоить в ней главное.

Ребенок не любит читать о природе, равнодушен к животному миру, что делать? В библиотеке проводятся утренники «Защита читательского интереса» (темы на любой вкус – для любителей точных наук, истории, географии, музыки). Один из утренников назывался «Знакомые незнакомцы». Дети узнали, что лягушки, которых они не любят, очищают озера – поедают мошкару, комаров, едят ряску в прудах. Муравьи – санитары леса, без них деревья могут погибнуть.

А потом Надежда Степановна пригласила в библиотеку работников зоопарка. Те пришли не одни, а прихватили с собой медведя, обезьяну, зайца, петуха, ежа, дворняжку, кошку вместе с крысой...

Гости показали фильм о животных, рассказали об их повадках, объяснили, почему животных надо беречь, дети узнали, что такое «Красная книга».

Они учили детей не только наблюдать, но и осмысливать увиденное. Вот смотрите, показывали они, это – кошка-крысолов. У нее погибли дети, и к ней прижилась маленькая беспомощная крыса. Кошка ее кормила, воспитывала... Пока шел рассказ, дети смотрели, как крыса ласкается к кошке. Кошка бегала по комнате, а крыса – за ней, играли...

– А вот собака... Есть собаки пограничные, ищейки, собаки-подрывники. А вы знаете, что собакам ставят памятники?! Перед вами – дворняжка. Все почему-то любят породистых собак, но мало кто знает, что простая дворняжка несет в себе лучшие качества всех собачьих пород. Если хотите взять в дом собаку, то как друга, а не как игрушку...

После такой встречи трудно остаться равнодушным к животным. Вот уже и определяется прямая непреложная связь между словом и чувством, чувством и будущим поступком.

Одно из занятий называлось «Весна». Детям показывали слайды, диафильмы, они увидели, как раскрывается почка, как трепещут первые весенние листы. Приглашенные на утренник поэты прочли стихи о весне, художники – иллюстраторы книг показали свои рисунки. А в заключение все вместе перешли в нотно-музыкальный отдел, и композиторы исполняли для детей весенние этюды.

Ненавязчиво, незаметно, исподволь учат здесь ребенка постигать все богатство мира. От слова – к музыке, живописи.

В литературном клубе «Ключик» детей учили читать и понимать стихи, наглядно объясняли значение рифм, восклицательных знаков, многоточий, неоконченных фраз, учили читать и понимать даже то, что не написано. Занятия перенесли на страницы республиканской пионерской газеты «Юный ленинец». Объявили литературный конкурс, победители – 27 ребят со всей Украины – получили путевки в пионерский лагерь.

Что говорить о детях, когда сами библиотечные работники, а точнее, воспитатели получают от работы огромное удовольствие и пользу. Одна из них, Наталья Кухарчук, сказала:

– Я никогда в жизни нигде не видела столько интересных людей – писателей, ученых, поэтов!

Кроме библиотечных работников, здесь есть педагоги, психологи, все в большинстве молодые, с высшим образованием. Всего работает в библиотеке 145 (!) человек. Помните, было когда-то семеро?

Много ли у ребенка взрослых друзей? Ну, скажем, порезал он парту. В школе накажут, дома накажут. Что делать библиотеке?

– Проводим занятие «Сколько стоит парта»,– рассказывает Надежда Степановна.– Что получается: лес растили, пилили, вывозили, обрабатывали, столяры в мастерской делали эти парты, потом красили, развозили по школам. А лес вырастить – сколько трудов: надо удобрять, ухаживать за деревьями, а сосна и дуб растут медленно... А вывозили-то лес машинами (сколько людей делают машины!), потом пароходами, по железной дороге. Трудом вот скольких людей вы пренебрегли! Задумываются. Дети с нами откровенны, это важно, ведь у нас есть и трудные подростки из неблагополучных семей.

27 тысяч детей обслуживает библиотека, из них 10 тысяч летом – в пионерских лагерях.

Работники библиотеки держат связь со школами, семьями, органами милиции. Здесь анализируется воспитательная работа во всей республике, затем разрабатывается методика воспитания – трудового, эстетического, интернационального, патриотического, которая рассылается библиотекам всей Украины. Здесь же проходят стажировку периферийные работники, проводятся семинары, конференции. Киевляне ездят затем по республике, проверяют, как внедряются на местах их предложения.

Сейчас уже в Николаеве, Хмельницком, Черкассах, Донецке, Ворошиловграде, других областных центрах Украины созданы детские библиотеки по образу и подобию Киевской республиканской. Это очень важно, что есть последователи. «Современный человек,– говорил советский физик Сергей Вавилов,– находится перед Гималаями библиотек в положении золотоискателя, которому надо отыскать крупинки золота в массе песка».

Очень заманчиво было бы привести конкретный пример того, как именно эта библиотека или книга, взятая отсюда, изменила к лучшему чью-то судьбу. Но нет таких фактов, я их пока не знаю. Библиотека создана недавно, к тому же воспитание, душевные сдвиги – дело тонкое, миру часто не видимое.

Один пока факт – из будущего – могу удостоверить. Дети, перешагнувшие порог этого храма, будут с благодарностью вспоминать имена своих библиотекарей, как вспоминают они имена любимых школьных учителей.

«Как собирают книгу? Не по главам... По зорям собирают и по травам, по птицам, что распахивают окна, по утренним лесным тропинкам мокрым, по рекам, что смывают берег зыбкий.. По горестным потерям и ошибкам...»

В строке бьется чужое сердце, переливается чья-то кровь. Человек погибает, умирает, исчезает, но слово, им созданное, остается.

Здесь, в этом доме, живет все человечество. Я завидую тем, кто впервые перешагивает волшебный порог.

1983 г.

НЕПОВТОРИМАЯ ОДЕССА

Если вам очень крупно повезет и вы попадете в Одессу где то в середине мая, подстерегите момент, подстерегите мгновение – всего несколько дней в году, и вы увидите Одессу в подвенечном уборе: каштаны уже отцветают, но не отцвели еще, тяжелые белые свечи еще держатся – белое видение, излучающее вечерами призрачный свет и тепло. И тут как раз – еще видение: подошла, расцвела акация, знаменитая одесская белая акация. В такие теплые, белые вечера, кажется, полное, до краев, несбыточное счастье – где-то рядом, в загустевшем воздухе, и его можно даже потрогать, стоит лишь протянуть руку.

Летом разомлевшие от жары полные мамы кормят полных детей. Дети лежат – их кормят, дети играют – их кормят. Дети купаются и плескаются у берега – мамы все кормят их.

А одесские дворы летом? Прямо с улицы Пушкинской, можно с Дерибасовской – как вам угодно, вы попадаете в гулкий каменный двор. Одна хозяйка стирает белье, другая громко рассказывает, как она рожала, третья кричит через балкон, что ее сын Тосик лучше всех играет на скрипке. На веревках висят ковры, одеяла, шубы. Летом здесь всегда пахнет рыбой.

Музей характеров, нравов, обычаев – Одессу, как Париж, можно познать на одном квадратном метре. Не надо никуда спешить, просто присесть на ограждение тротуара на Дерибасовской, и смотреть, и слушать.

– Шо вы такой сэрьезный? А, вы приезжий! Надо улыбаться: солнце светит, птички поют.

И, весь распахнутый, с буйной шевелюрой и лукавыми глазами, парень показал куда-то неопределенно вверх, в пустоту, туда, где должны быть птички.

Прямо посреди тротуара стоит маленький седой старичок и с огромным достоинством что-то ест. Он высоко поднял голову и с умудренной снисходительностью смотрит на прохожих. Он смотрит так, будто знает обо всех и обо всем что-то такое, чего не знает никто, будто он открыл неведомые другим законы веселой и безоблачной жизни, как будто он открыл Одессу, и теперь ему осталось только доесть эти вареные рачки. Вокруг него вращается его частная вселенная:

– Мужчина, сдвиньтесь с места. (То есть – разрешите пройти.)

– Ну, куда ж ты бежишь, микроб? (Ребенку).

– К Приморскому бульвару – направо или налево?

– Лучше налево...

А воздух теплый, густой, дурманный.

Впрочем, про море, солнце и пьянящий воздух, из которых сотворена Одесса, уже писано-переписано. Но, между прочим, Одесса в любое время – Одесса. И осень здесь тоже хороша, как всякая южная осень. А вы заметили, как смотрится оперный театр сквозь осиротевшие ветви платанов и лип зимой?

Одесса каждый день кого-нибудь встречает и провожает. Провожает китобойную флотилию, встречает прибывшие с визитом французские военные корабли. Провожает на гастроли оперный театр, встречает итальянскую спортивную делегацию. Здесь, в Одессе,– база крупнейшего в стране Черноморского пароходства с его сухогрузным и пассажирским флотом, десятью портами, судоремонтными заводами. Огромное хозяйство, свыше 70 тысяч человек, снабжено передовой техникой, компьютерами, способными в любой момент выдать информацию: где, с каким грузом, куда идут суда. Одесса каждый день отправляет в дальние страны автомашины, тракторы, нефть. Принимает из-за рубежа сырье, промышленное оборудование.

Когда-то здесь был поселок. Этого не помнят даже самые старые одесситы, которые помнят все. Потому что это было почти два века назад.

Именно тогда, в конце XVIII века, поселение Хаджибей становится городом Одессой. Почему – Одессой? В свое время гадали-думали, как быть с пресной водой в новом городе. Assez d'eau («ассе до») – легкомысленно заявляли некоторые спецы, что в переводе с модного тогда при дворе французского языка значило «воды достаточно». Оказалось – ошиблись. И тогда какой-то придворный остряк прочел фразу «ассе до» наоборот – справо налево.

Эта легенда правдива, как всякая легенда, которую нельзя опровергнуть. Но поскольку и подтвердить ее нельзя, сомневающимся можно предложить – на выбор – еще одну: неподалеку находилась древнегреческая колония Одессос, и Екатерина II на одном из придворных балов пожелала:

– Пусть Хаджибей носит это эллинское имя, но... в женском роде.

Много воды (и морской, и пресной) утекло с тех пор. Одесса стала важным центром революционного движения на юге России. Здесь возникла первая в стране политическая организация пролетариата – «Южно-российский союз рабочих». Через Одессу шли пути ленинской «Искры» в Россию. Революция, гражданская война. Каждая улица Одессы явила свой характер и назначение. Вспомните «Зеленый фургон» А. Козачинского: «Война вливалась в русла улиц. Каждая улица имела свое стратегическое лицо... Были улицы мирной жизни, улицы мелких стычек и улицы больших сражений – улицы-ветераны. Наступать от вокзала к думе было принято по Пушкинской, между тем как параллельная ей, Ришельевская, пустовала. По Пушкинской же было принято отступать от думы к вокзалу. Никто не воевал на тихой Ремесленной, а на соседней Канатной не осталось ни одной непрострелянной афишной тумбы. Карантинная не видела боев – она видела только бегство. Это была улица эвакуации, панического бега к морю, к трапам отходящих судов».

И поныне все здесь несет печать времени – одесские форштадты, ряды и слободки, балки, спуски и лестницы; одесские фонтаны и станции, мельницы и заставы, скверы и проспекты, набережные и бульвары.

Улицы и переулки Одессы, как барометр времени, иногда они отторгали отжившие, ставшие инородными, названия. Был когда-то, а теперь исчез «Сахалинчик», где в грязи обитали воры и босяки. До 60-х годов продержался Шалашный переулок, тот самый, о котором фельетонист из «Одесской почты» писал: «Дайте мне перо Гоголя! Дайте мне кисть Рафаэля! Дайте мне талант Рубинштейна! Я хочу описать, нарисовать, воспеть Шалашный переулок...»

Не всякое прошлое, однако, следует забывать. Пример тому – главная улица Одессы. Дерибасовскую переименовывали дважды. Сначала в Лассаля.

– Как пройти на Лассаля? – спрашивали приезжие.

– Вам на Дерибасовскую? – отвечали одесситы.

Название вернули.

Потом, перед войной, ее снова переименовали. Но одесситы во всех письмах и телеграммах, личных и служебных, по-прежнему писали: «Дерибасовская». Почтальоны и связисты путались. Название снова вернули.

Конечно, новое время рождает новых героев. Однако, резонно замечают одесситы, немало строится и новых улиц, целых районов. Почему должен пострадать именно Дон Иозе де Рибас, сын известного барселонца и ирландской дворянки, участник штурма Хаджибея, первый градоправитель Одессы? Улицы – это еще и страницы истории, визитная карточка времени. Дело в конце концов не в старом имени, а в новом содержании.

Кстати, о новом содержании. В Одессе дети и внуки ходят по своим же фамильным улицам: живая связь времен. Сразу от вокзала, например, уходит улица Томаса. Михаил Дмитриевич Томас – рабочий-большевик, участник трех революций, он когда-то доставлял уголь восставшему броненосцу «Потемкин». На этой улице ныне можно повстречать другого Томаса – Олега Константиновича. Внук долгое время возглавлял Черноморское морское пароходство.

Город Бунина и Куприна, Багрицкого и Катаева, Бабеля и Паустовского. Город Мечникова и Сеченова, Ковалевского и Гамалеи, Богомольца и Филатова. Одесса помнит Пушкина, Чайковского, Шаляпина.

Город рабочих и моряков, писателей и музыкантов, ученых и студентов. Город – труженик и острослов. Что выделить главное в его характере? Юмор? Вероятно. Средняя продолжительность жизни в Одессе выше, чем в среднем по стране на целых два года. Так, по крайней мере вполне серьезно, уверяли меня в горисполкоме. Но юмор – это следствие. А главное в характере города – добрый нрав и обескураживающая всякого новичка общительность: ты здесь – свой, и тебе здесь все – свои.

Мы сидели в «Гамбринусе», знаменитом «Гамбринусе» на Дерибасовской, где и поныне жив дух тех еще купринских времен. Заказали пива.

– Рыбы не надо, рыба есть,– и попутчик мой кивнул на середину тяжелого деревянного стола. С нами рядом сидели, уже, видимо, давно, какие-то парни, это их рыба лежала на середине стола. Их, а значит, и наша тоже, потому что мы оказались рядом.

Старик скрипач играл вечные песни Одессы, которые уже не имеют ни возраста, ни авторства. Стоял предбанный гул и дым. Какая-то компания в углу горячо спорила. Спорили, до хрипоты, о том, какая улица лучше: Невский проспект или Дерибасовская. Конца этому спору не было, и поджарый чернобровый, явно местный, парень вдруг резко поднялся из-за стола.

– Выйдем на улицу,– сказал он соседу, видимо, приезжему.– Пойдем по улице и будем у всех спрашивать за Невский и Дерибасовскую.

– Не у всех,– поправил тот,– а у приезжих.

– Годится.

Ватага шумно вывалила на улицу.

Как досадовал я потом, что не догадался выйти вместе с ними. Где, когда, в каком еще городе увижу подобное зрелище: «Вы приезжий? Какая улица лучше?..»

Я знаю киевлян, которые больше любят Москву, знаю москвичей, которые больше любят Ленинград. Я даже встречал ленинградцев, которые больше любят другой город. Но я не встречал еще одессита, который бы любил какой-либо другой город больше Одессы.

Но ведь любовь к своему городу, не знающая степени,– это часть любви к Родине. И за этим парнем из «Гамбринуса» можно увидеть, если всмотреться, очень много. Например, 113 Героев Советского Союза, 22 кавалера орденов Славы трех степеней Или 151 Героя Социалистического Труда Лауреатов премий, профессоров, народных артистов, всех знаменитостей, которых дала Одесса! И дела, и цели, и счастье, и прогресс на земле – все в прямой зависимости от любви к этой своей земле. Эта любовь родила могучую волю и державную мощь, которые помогли одесситам в самые трудные годы. Сейчас уже весь мир знает, что такое одесские катакомбы, что такое героическая оборона Одессы.

Людмила Павличенко работала сотрудником научной библиотеки, когда началась война. Ушла на фронт добровольцем, стала снайпером. Под Одессой и Севастополем уничтожила 309 фашистов. В 1942 году в составе делегации советской молодежи она посетила Англию и США. В Детройте ее попросили выступить на митинге дружбы, дали время – две минуты. Она говорила несколько секунд. Вышла – молодая, красивая. Обратилась в зал так, словно была у себя в Одессе: не «дамы и господа», не «леди и джентльмены».

– Мужчины,– сказала она (в Одессе, как известно, все взрослое население делится на «мужчин» и «женщин»),– американские мужчины,– повторила она,– до каких пор вы будете держаться за юбки американских женщин? Пора открывать второй фронт.

Ей долго аплодировали.

Сейчас у памятника Неизвестному матросу находится комсомольско-пионерский штаб поста № 1. Здесь, в небольшом музее,– вымпелы Вьетнама, земля с Плайя-Хирон... Здесь, у памятника Неизвестному матросу, с автоматами в руках несут почетный караул пионеры Одессы – в любую погоду: в мороз, в жару, в ливень. Особенно трудно 9 Мая. С утра вся Одесса несет сюда цветы, и уже к десяти–одиннадцати смене караула не выбраться: цветов – по грудь...

Лучший наряд из 60-й средней школы ездил в Болгарию, там стоял в карауле у памятника советским воинам. Приезжал в Одессу и почетный караул болгарских школьников.

Взлеты отваги, воли, ума, таланта – все это рождается любовью к своей земле. Об этом я думал, когда шел по овеянному славой городу-герою и когда совершенно неожиданно увидел вдруг чернобрового поджарого парня: он... тот самый, из «Гамбринусе»... Я остановил его, объяснил, что неделю назад оказался свидетелем спора в «Гамбринусе».

– Кто тогда выиграл пари?

Парень погрустнел, махнул рукой.

– Я проиграл. 31:30. Но это нечестно. Нам попадалось много ленинградцев.

– Это что же, вы остановили шестьдесят одного человека?

– Послушайте,– парень с надеждой глянул на меня.– Ну, вот вы – приезжий. Я вижу – вы скажете честно: Дерибасовская лучше или Невский? Я же вижу, вы скажете правду.

Сразу после Одессы трудно привыкнуть к другому городу, сразу после дружелюбной общительности одесситов пусто даже в многолюдном метро, где каждый сам по себе. Эскалатор поднимает на выход густой поток пассажиров. Какая-то девушка стоит рядом, приклонилась к парню.

– А у нас сегодня юбилей свадьбы,– совершенно неожиданно говорит она мне,– три года...

Странно прозвучало это чужое откровение. И вдруг я понимаю, что эскалатор метро выносит меня сейчас... к морю, к белым акациям.

– Вы из Одессы?

Зачем я спросил. И без того понятно.

– Нет, из Саратова.

Пауза, неловкая заминка. Обидно.

– Но мы... учились в Одессе. Целых пять лет.

Конечно, конечно. С ясностью, близкой к галлюцинации, я чувствую, как метро выносит меня на Дерибасовскую, на Приморский бульвар. Я ясно вижу разливы электрических огней на одесском рейде.

1977 г.

РАДУГА

Под навесом стояли люди, прячась от уже стихающего дождя. Они с удивлением смотрели на седого человека в очках, на ребят вокруг него, которые вышли из-под навеса на дождь.

– Что они там увидели? – спросил кто-то в глубине навеса.

– Радугу,– ответил другой.

– Вот чудики...– сказал первый.

– Это не чудики. Это ученики Осташинского,– сказал кто-то третий...

Тема урока была «Зима». Художница нарисовала девочку. Стройная до неправдоподобия, снежно-белое платье ее растекается широким веером. Похоже, будто не платье стекает вниз до бесконечности, а она, это хрупкое существо, вырастает из светлого веера.

Руки ее подняты вверх, взметнулась дирижерская палочка. Там, наверху, куда упирается конец палочки, куда устремлен взгляд девочки,– там начинается музыка: оттуда льются круги, вначале маленький белый, потом светло-голубой, зеленый, серый, синий, черный. Музыкальные круги ширятся, растут, захватывают все пространство.

И там же, далеко наверху, начинается... снегопад.

Девочка дирижирует снегопадом. На обороте картины подпись автора – Наташа Борисюк, 11 лет.

...Попав в студию, где висит эта картина, и увидев рисунки детей, я в первую секунду засомневался: дети ли создали их, по крайней мере только ли дети? Но сомнения длились всего секунду. Потому что вместе с совершенством линий и красок бросалось в глаза такое богатство фантазии, которое несвойственно трезвому опыту взрослого. Я увидел салют над Кремлем. Только высоко в небе рассыпались не гирлянды огней, а цветы киевских каштанов. Увидел, как в космосе цветут яркие маки. Как легкий Пегас несет на своих крыльях снежную королеву.

– Натюрморты вам не нужны. Рисуйте по памяти,– говорит руководитель студии Осташинский самым младшим из учеников.– Запоминайте все, что видите на улице, дома, в лесу. Запоминайте...

Осташинский проводит занятия так. В комнате, где сидят дети, выключается свет. В темноте светится только аквариум. Учитель ставит пластинку «голоса рыб». Не дыша, разглядывают ребятишки подводный мир.

Потом зажигается свет. Осташинский категорически запрещает делать даже малейшие наброски. Он включает проигрыватель, звучит «Океан – море синее» Римского-Корсакова. Дети закрывают глаза (обязательно закрывают). Когда смолкают последние аккорды, учитель тихо спрашивает:

– Еще раз?

Не открывая глаз, также тихо, чтобы не «разбудить» себя, дети просят:

– Да.

Потом Осташинский называет тему – подводный мир. Нарисуйте все, что видели за это время.

И дети рисуют. Вольные в своей фантазии, верные тому, что видели.

У Осташинского богатая коллекция пластинок: Бетховен, Шопен, Лист, Рахманинов, Моцарт, Кабалевский. Песни революции, гражданской и Отечественной войн, русские и украинские песни, записи народных сказок. Светлов читает своих «Живых героев», «Гренаду»... Дети слушают, рисуют тачанки, иванов-царевичей, космос.

Как рисуют? Была все та же тема – зима, с которой мы начали рассказ. Шестнадцатилетняя Валя Турыкина нарисовала девичье лицо, обрамленное вихрями снега. Прямой тонкий нос, брови вразлет, длиннющие, как крылья, ресницы и пронзительные глаза, в которых такая боль, что, если долго смотреть в них, они могут сжечь.

Журнал «Украина» напечатал эту картину, эти глаза во всю обложку. Студенты Львовского института прикладных искусств скупили несколько сотен номеров журнала, вырезали обложки и заклеили ими все стены одной из комнат общежития. Потом, оказавшись в Киеве, они отправились искать автора...

Как рисуют! Не будем поминать многие республиканские и всесоюзные конкурсы, победителями которых были ученики Н. О. Осташинского. В 120 (!) странах мира побывали на выставках рисунки детей этой студии. И везде завоевывали они почетные дипломы. Словом, побед не счесть. Сочтем другое...

Многие из учеников студии получили высшее художественное образование. Некоторые учатся в Суриковском институте, в Строгановке, в архитектурном, учатся в Москве, Киеве, Львове... Ученики Осташинского работают художниками в редакциях газет, журналов, в издательствах, на киностудиях.

Ну, хорошо, талант есть талант Но как же все-таки с теми, кто не станет художниками? Таких ведь немало, наверное.

Да, немало. И это, конечно, очень важно: знать, чем стала студия для тех, остальных.

Однажды услышал я такой разговор:

– Пусть наш сын занимается в художественной студии,– говорила мужу жена.– Не могу понять, почему ты против?

– Я тебе повторяю, это несерьезно,– отвечал он.– Художником можно быть только или талантливым или никаким. Пусть он займется делом: станет физиком, математиком или, как я, инженером-конструктором.

Позиция отца не из редких, скажем прямо. Тем более, важно знать чем была студия для тех, кто не стал художником?

Если взять любой (я не преувеличиваю – любой) рисунок ученика студии, даже очень несовершенный, можно увидеть; учитель учит детей образно мыслить. Не самое ли это главное в педагогике Осташинского? Вспомним аквариум в темноте, через который иногда преломляется пучок света, чтобы у рыб была радуга, вспомним «Океан – море синее», детей с закрытыми глазами.

После одного из таких уроков шестилетний мальчик сказал дома:

– Мама, у тебя брови, как стая волков...

Ну и что, скажет, вероятно, тот отец. И его, быть может, поддержит какой-нибудь практичный читатель: так ли уж это необходимо – воображение, фантазия?

Необходимо. Ученики Осташинского хорошо знают: настоящее искусство перестает существовать там, где кончается воображение, творческая фантазия. Искусство музыки, живописи, поэзии. Искусство медицины, инженерной мысли. Воображение не дает мысли дремать, бережет ее от застоя.

– Вы, может быть, видели,– говорил мне Осташинский,– у нас в студии скульптуру Маяковского? Так вот ее лепил Аркадий Ершов. Между прочим, кандидат технических наук... Валерий Лабковский, тоже наш художник, занимается у академика Колмогорова. Будучи студентом-первокурсником, он уже преподавал в школе для одаренных математиков. Недавно встретил на Крещатике Олега Маншило, его скульптуры были известны на многих выставках. Сейчас – слесарь, говорят, очень дельный. Руку мне подал, и я сразу вспомнил его пальцы, крупные, сильные... Рая Воробчук защитила диссертацию по архитектуре. Другой наш архитектор, Виталий Пашков, показывал мне недавно свой проект пионерского лагеря – загляденье.... Толя Лапутин – кандидат биологических наук[1]. И знаете, что приятно? Он подготовил к печати книгу по биологии со своими же рисунками. Биолог должен любить природу и любовью художника...

Долго рассказывал мне Осташинский о своих учениках – художниках, физиках, математиках, химиках. Время от времени он снимал очки, устало щурился, давая, видимо, отдохнуть глазам. Потом снова надевал очки и говорил, говорил... И мне все яснее открывался смысл слов, сказанных однажды известным авиаконструктором А. Яковлевым: «Чайковский – наш соавтор».

Я подумал тогда: если ученица Осташинского станет техническим секретарем, машинисткой, администратором, и тогда я отличу ее от многих. Не смогу не отличить. Потому что Осташинский не только растит художников, но главным образом формирует Личность.

Я вспоминаю иногда один краснодарский трамвай. Он шел вечером, близко к полуночи, позванивая и грохоча на стыках, по окраине города. Сирень свешивалась прямо в окна. В вагоне было очень тихо и скучно. Вдруг в вагон вошли двое: она – в белом подвенечном платье и он – в черном вечернем костюме. Перед одной из остановок молодые проплыли к передней площадке. Прежде чем открыть дверцу, водитель – смуглый, небритый парень – протянул руку и сорвал две ветки сирени. Потом он высунулся из своей водительской кабины, сказал что-то невесте, подмигнул жениху и протянул им цветы.

Все это случилось задолго до моего знакомства со студией, но сейчас я ясно увидел в том парне – водителе трамвая ученика Осташинского. Человека, обученного замечать прекрасное и в искусстве, и в жизни.

В книге отзывов детской студии я нашел запись японской делегации: «Дети, которых так хорошо воспитывают в вашей стране, станут замечательными людьми».

Я подумал, слово «воспитывает» как нельзя лучше подходит к методам обучения Осташинского. Судите сами. Один ребенок любил рисовать только на бумаге большого формата – размашисто, аляповато, с помарками, кляксами, Осташинский стал вырезать для него маленькие, как наклейки спичечных коробков листики и заставлял малыша выводить тончайшие узоры, да так, чтобы каждая черточка, каждая точечка были видны.

– Я не знаю, будет ли он художником,– сказал мне Осташинский,– но я хочу, чтобы, когда он вырастет, у него в квартире было чисто.

Инна М., занимаясь в студии писала стихи. Их печатали в «Пионерской правде», читал по радио большой друг студийцев композитор Дмитрий Кабалевский. Она писала о том, как хочет подняться на вершину бесконечной горы, взять в руки солнце и принести его людям. Я намеренно пересказываю стихи прозой, потому что главное в них не рифма, не стихотворные находки, а то, что писались они светлые и оптимистичные, в то время, когда она не могла двигаться: тяжело болела полиомиелитом. Ученики возили ее на занятия в студию больше года.

Тот кто не оставил ее в беде, уже понял многое, если не главное в жизни. И разве это не важнее того, кем он потом будет – художником ли, бухгалтером.

Когда-то мальчишкой копал Осташинский окопы под Киевом, под Сталинградом. Потом – школа ФЗО, завод, где был комсоргом, художественный институт. Весной 1949 года открыл студию прямо в одном из дворов под открытым небом. Потом дали помещение но ставки руководителя все не было. Работал бесплатно. Осташинский привел в студию ребят обожженных войной отбившихся от рук. И до сих пор берет он к себе немало «трудных» подростков, двоечников. Я рассказал о случае с Инной еще и потому, что среди друзей ее были очень разные в прошлом люди.

Много «трудных» ребят берет к себе Осташинский. Зато потом гордится победами, которые для него дороже тех, что достаются на международных конкурсах. Я видел фотографию в студии: мать бывшего ученика Толи Куща сфотографировалась вместе с сыном. На обороте надпись (заметьте, она пишет всем студийцам, а не только Осташинскому): «Дорогие мои, спасибо за Толю. Теперь верю, будет он человеком»[2].

Виталия Пашкова, безнадежного двоечника, исключали из школы за хулиганство. Однажды его чуть не судили. Потом он попал в студию. Сейчас Осташинский хранит письмо архитектора Пашкова того самого, который сделал проект пионерского лагеря, в нем есть такие слова:

«Спасибо Вам за все. Вы были для меня не только учителем но и отцом».

Наташа Борисюк сейчас архитектор. Она подарила мне свою «Зиму» – девочку, дирижирующую снегопадом.

Поздно вечером, когда мы с Осташинским уже уходили из студии, он взял «Зиму», этот небольшой лист бумаги, обернул его пергаментом, газетами – одной, другой, третьей, потом закрыл рисунок картоном, снова газетами, осторожно, но крепко перевязал, и мы вышли не улицу. Дул сильный ветер с густым мокрым снегом и дождем. Осташинский, не доверяя мне, сам нес спеленутый им рисунок. Он подставлял изменчивым мокрым порывам то левый бок то правый то сутулился и закрывал собой рисунок сверху. Мы пересекли парк Шевченко, вышли на Владимирскую, остался позади университет с красными колоннами, Академия наук, оперный театр... Снег слепил глаза. Осташинский то и дело останавливался и протирал мокрые очки, не выпуская из рук рисунка.

1969 г.

ТАЛАНТ

Как-то поздно вечером в московский троллейбус вошли двое: старый режиссер-педагог и его ученик,– молодой, начинающий, но уже популярный актер. Жизнь в троллейбусе остановилась, кондуктор (тогда еще были кондукторы) перестала продавать билеты: все с обожанием разглядывали живую знаменитость.

И никто не уступил места старику режиссеру.

Павлова, Павлова, Павлова!.. Аристократы, балетные гурманы, законодатели всех мод, дамы и господа, уважаемые товарищи и просто счастливчики, попавшие в Большой театр в июне 1973 года, на разных языках повторяли одно и то же имя.

Сахарову же если и поминали потом, позже – то в скобках, вроде как пьедестал для знаменитой ученицы.

Летел я в Пермь, летел к Сахаровой. Еще из Москвы позвонил ей.

– На репетиции я вас не пущу. Беседовать с вами мне некогда. И вообще у меня может оказаться плохое настроение: экзамены...

Я положил трубку в раздумье: характерец...

Что такое талант вообще? Каждый, кто брался ответить на этот вопрос, отламывал от истины лишь по кусочку. И никто никогда не мог, и никто никогда не сможет постичь природу таланта до дна Иного исхода нет, к счастью. Ибо тогда оказалась бы раскрытой, а значит, навсегда исчезла бы для нас тайна таланта, одна из самых прекрасных тайн на земле.

Смягчается времен суровость,

Теряют новизну слова.

Талант – единственная новость,

Которая всегда нова.

Помню, как поразили меня когда-то рисунки юной Нади Рушевой, не дожившей до своего совершеннолетия. Поразили, но осознать ее гениальность в готовых уже работах я не мог, как не могу постичь расстояния от Земли до Луны.

Но вот нет ее парадно вывешенных картин в торжественных залах, нет музейных степенных смотрительниц-дам. Нет чинности, обстоятельности. Просто на моих глазах – помните кадр из фильма? – девочка Надя Рушева берет прутик и рисует на снегу. Священнодействие. Прутик как прутик и снег как снег, весь город им завален. И в простоте этой рождается чудо – появляется необыкновенный поэтический профиль.

Именно в этом зыбком, мимолетном, на несколько минут, рисунке, родившемся на моих глазах, я увидел вдруг гениальность ребенка.

Там, в Перми, вдали от суетного света, надеялся я разглядеть талант сахаровских учениц, а это значит – талант и ее собственный. Разглядеть не через театральный бинокль, а вблизи.

– Но рисунок на снегу и наши репетиции – это не одно и то же,– сказала сухо Сахарова.– Там девочка делала то, что умела, мои будут делать то, что не умеют.

– И-и – раз, и-и – два, и-и пошли, пошли!.. Оля, ты же первая поняла, что это такое, а сейчас стоишь? Выгоню! А ты там что? Я говорю, ногу поворачивай, а не тело. Тело-то зачем? Меня не интересует, получается или не получается, меня интересует, правильно ты делаешь или неправильно!.. Кузьмичева, если я тебя убью, то меня оправдают: потому что я объясню на суде, что ты даже наклона делать не можешь и у тебя совсем нет адажио!.. Вы, девицы, кто – солдаты в армии или балерины? Что вы все топаете?! А ты, Павлова, а вы, Надежда Васильевна, чем тут занимаетесь? Прима,– ты что же, не видишь, что у тебя левая нога косолапая и ты вперед совсем не прыгаешь? Вперед надо! вперед! Кузьмичева, покажи ей, как это делается. Смотри, Павлова, на нее. И-и – раз...

Расплакалась одна девочка, потом другая.

– Со слезами – уйди! Уйди – не делай!..– Голос у Сахаровой резкий, металлический.

После занятий – короткий перерыв и снова два часа урока с этим же классом. Потом отпустила всех и оставила одну Павлову, занималась с ней минут сорок.

Поздно вечером пришел Марат Даукаев (граф Альберт), и они стали репетировать с Надей завтрашнюю «Жизель». Уже спокойно, поскольку спектакль готов.

– Так, Надя, так. Ну, поиграй, поиграй с ним, пококетничай: поцеловать? Вас? Ах, нет. Вот так, вот-вот. Ну? И улыбка. И руки. И пошла, и пошла... А тут в этом месте – альт. Альт помнишь? Не спеши, Иван Григорьевич это место медленно ведет.

И так – еще два часа пота. «А ведь это считается, готовый спектакль!..» – со вздохом сказала Сахарова. «Но так можно улучшать до бесконечности?» – спросил я. «В этом вся прелесть»,– ответила она.

– Если завтра в этом месте будут вызывать, выйди, но не из-за кулис кланяйся, а на сцену выходи, на середину. И не вздумай улыбнуться. А то как в прошлый раз – ты что? Кланяйся так, будто продолжаешь тему спектакля. Тебя уже нет – это тень твоя, Жизель. Призрак. И зрители должны это видеть даже в поклоне.

Надя в этот день, накануне спектакля, занималась больше восьми часов. А Сахарова – тринадцать. У нее еще и другой класс, экспериментальный.

Так что же такое талант?..

– Я убежден,– говорил я Сахаровой,– те, кто не сбежал от вас, будут верны вашему ремеслу душой и телом! Но...– вспомнил я слезы,– чисто по-человечески, как и чем помянут они вас лет через десять – двадцать?

– Думаю, поймут. В лучшем случае – поблагодарят, в худшем – простят, но поймут. Хотите случай? Приехали мы как-то на гастроли в один столичный город. А там одна моя давняя ученица танцует, много лет назад выпустилась. Звонит вдруг в гостиницу: «Людмила Павловна, как я рада, очень хочу вас видеть...» – «Давай, говорю, Марина, приезжай».– «Хорошо!» Жду – нет. На второй день опять от нее звонок: «Хочу видеть».– «Приезжай же, жду». И опять – никто не едет. На третий день встречаю ее подругу, та говорит: «Марина курить недавно стала. А сейчас узнала: Сахарова приехала! И три дня нигде не показывается, жует дома лавровый лист...»

Один из принципов работы Сахаровой: дети должны любить сам процесс работы, а не итог его. Возможно ли, любовь при такой жестокости?

– А вы разве не заметили, что расплакались те девочки, на которых я перестала обращать внимание. Для них это – самая большая обида. Когда вдруг кричу, они неистовствуют внутри себя, напрягаются и – делают все, как надо...

– А что произошло у вас с Олей, не понял?

– С Ченчиковой? А когда я Регине Кузьмичевой вдалбливала одно и то же, у Оли промелькнуло в голове: чего же тут не понять-то? Нет-нет, внешне это ни в чем не выразилось, но я-то чувствую. Класс по составу разный, поэтому работать сложно. С той же Региной уж я раньше возилась-возилась, а ведь время-то на нее трачу – за счет всего класса, остальные стоят, ждут. Зато потом, когда Регинка моя станцевала «Коппелию» в учебном спектакле, как вы думаете, кто мне первый цветы принес? Регина? Нет, нет, она еще из гримерной не успела выйти. Девчонки мои, весь класс, смотрю, бегут ко мне, цветы тащат... Друг к другу они относятся, как надо...

Знать принципы и воплощать их – этого еще мало. Надо прежде всего знать своих детей. Она не просто знает, она их всех до кончика ногтей чувствует, всех одиннадцать. «Я знаю, например, кто что может сказать директору училища или вахтеру утром при встрече или прощаясь вечером. И, между прочим, если кто-то из них окажется вдруг резок со мной или с директором училища, я еще могу понять, в этом может быть прямота, еще что-то. Но если кто-то будет неучтив с вахтером – не прощу. Потому что вахтер безответен, безвластен».

Теперь я понимаю, почему вселенская слава, так шумно пронесшаяся над детской Надиной головой, не уронила с нее ни одного волоска. Когда у меня сейчас спрашивают не зазналась еще? – я улыбаюсь: вы не знаете Сахаровой. Даже если отбросить естественную скромность Нади – пусть это была бы совсем другая девочка, не она, все равно я бы не смог представить ученицу Сахаровой – иной.

– Что было – забудь,– говорит Сахарова Наде о конкурсе.– Это еще даже не начало, это еще очень дальние подступы к мастерству. И, кстати, мастеру со временем работать становится не легче, а труднее, потому что у мастерства нет границ А раз так –всю жизнь ты, Надежда Павлова, должна быть не только мастером, но и ученицей.

– А ведь с одного только этого конкурсного «Щелкунчика» сколько лет можно было бы сливки снимать,– говорит мне Людмила Павловна.– Но если ты уже начинаешь тратить приобретенное, значит, перестаешь расти, значит, перестаешь быть ученицей. Это – гибель.

Так что же, талант – это выжимки неистового труда? И рабство, и владычество, которые Людмила Павловна Сахарова сумела мудро уравновесить в своих ученицах: рабство у труда и владычество над зрителем.

Владычество было на второй день. Шла «Жизель». Как вчера, на репетиции, я временами просто не переносил Сахарову, так теперь боготворил ее в Наде.

Она танцевала, как будто верила еще в Деда-Мороза, в волшебную Фею, во все на свете чудеса доброты и любви. И поворот головы, и взгляд – словно увидела падающую звезду и успела загадать желанное. А потом просыпался целый звездный дождь.

И я, несколько раз видевший эту сцену на репетиции, чувствую, как меня поднимает с места: «Марат, ты ослеп! Она же тебя взаправду любит!»

И сцена сумасшествия – это надо видеть, писать – пустое дело. Драматическая актриса была на уровне балетной.

А потом был тот самый момент, когда после бурных восторгов зала уже не Жизель, а призрак ее вышел на сцену. На самую середину, как просила Сахарова. И все было, как и быть положено, потусторонне и зыбко. Но тут кто-то из зрителей протянул Наде цветы, и она... улыбнулась.

Но и улыбка вышла нездешней, неземной. И не разрушила невинных чар Жизели.

...Поздно вечером в гостиничном ресторане «Прикамье» оркестр упоительно играл «Мясоедовскую», гостиничные гости вдохновенно втаптывали себя в пол.

А за окном висел снег.

Что со мной? И со мной ли это было все? Снег висит вокруг и, мягко шевеля плавниками, опускается на дома, на поля, на леса, на весь мир. На общежитие Нади Павловой...

И если подлинно поется,

И полной грудью, наконец.

Все исчезает. Остается –

Пространство, звезды и певец!

Я брожу где-то вне времени и пространства. И город застыл, заснеженный и ненаселенный.

Подъехал грузовик. Кто-то в кабине громко выругался.

«Как не стыдно снегу падать в этот переулок...»

Там, где слава, там – легенды. И одна из них, о Наде,– нелепа: дичок...

А я вспоминаю, как после спектакля, поздно вечером, по пустому уже коридору шла маленькая крестьянская девушка Жизель. Пережившая все муки любви и вновь воскресшая. Подошла к автомату с газированной водой, нажала кнопку. Проходили мимо рабочие сцены.

– Погоди,– сказал один другому,– дай хоть на Павлову вблизи посмотреть.

Она улыбнулась доверчиво, ибо в искренности и наивности они были ей под стать.

– Да-а, Павлова,– сердито протянул другой,– я тут, в этом театре, вкалываю, вкалываю, двадцать лет уже вкалываю, а билет теще и жене не могу достать.

– А что я, виновата, что ли? – сквозь улыбку обиделась Надя. И в улыбке этой, и в обиде этой обнажился ребенок.

– Виновата – виновата,– быстро и серьезно вставил я.– Надо хуже танцевать, тогда и билеты будут.

Снова расплылась было, но... тут же споткнулась на полуулыбке: чужой. Шутник тоже. Сейчас небось вынет авторучку, блокнот и с умным видом спросит: «А какой ваш любимый цвет?»

Эти вопросы довели ее до слез, когда ей не было еще шестнадцати. Те, кто задавал их, надеялись на блистательные ответы. А их не было, потому что она была как все. Во всем, кроме балета. И она сама понимала свою наивность, но других ответов не знала. Она сама себе еще не все хочет и может объяснять, а тут – чужим. Как нераспустившийся бутон, ее силились раскрыть искусственно, чтобы все-таки заглянуть, а что там, внутри. И она закрывалась еще более.

Где-то в середине – в конце нашего знакомства Сахарова сама предложила, посоветовала мне поговорить с Надей. Я отказался. И за все одиннадцать дней не спросил ее ни о чем. Это единственное, что я мог сделать для Нади в Перми как журналист.

Девочка и педагог – они совершенно различны, но в характере Нади отражается и характер Сахаровой. Это ведь она говорит своим ученицам: человек может быть замкнутым или общительным, спокойным или горячим – не в этом суть. Он всегда должен быть искренним. Это принцип Сахаровой – и житейский, и сценический.

Подумалось вот о чем. Надя всего трижды танцевала «Жизель», и каждый раз это стоило хлопот, нервов. Вначале ее пригласили на концерт в соседний Свердловск (был юбилей города), потом – в Чувашию (республике вручали орден), потом – в Киев... И каждый раз она попадала к себе на «Жизель» с трапа самолета. А в самой Перми, в области – как юбилей завода, так Павлову на сцену. И это – бесконечно. Даже перед государственными экзаменами пришла настоятельная просьба из Москвы – концерт.

И если уж Сахарова, с ее железной волей, хваткой и силой, разводит руками: что делать? – значит, надо, пока еще не поздно, задуматься – Надя ведь еще ребенок.

С Людмилой Павловной так уж у нас сложились отношения, что я бывал у нее на всех репетициях и уроках, и каждый буквально вечер мы бродили по городу. И уже по-другому относился я теперь к ее резким словам. Потому что есть слова и есть – поступки, и я их увидел. Как-то Надя простудилась. Сахарова забрала ее из общежития к себе домой. Уложила, ставила компрессы, грелки....

А когда после конкурса в Москве Наде предложили поехать в Америку вместе с труппой Большого театра, Людмила Павловна пришла в министерство:

– Мы не поедем. Наде надо отдохнуть.

С трудом уговорили Сахарову: и там вы сможете ее поберечь. Командовать ею будете только вы.

Поехали, но... Сахарова увидела вдруг, что Надя все-таки устала, и хотя им предлагали там великолепные условия для отдыха, она, Сахарова, до окончания гастролей увезла Надю из Нью-Йорка. В Сочи.

Это я узнал от других. Сама-то Людмила Павловна иначе об этом рассказывала.

– ...А после конкурса в Москве я со своим ребенком в Америку махнула.

Рядом идет дочь Сахаровой Ира, и я киваю на нее:

– А что, она тоже с вами ездила.

– Нет, я имею в виду Надьку мою. А потом мы с детьми в отпуск уехали...

– С какими детьми,– окончательно путаюсь я,– с вашими или училищными?

– И с теми, и с другими. Надя с Олей Ченчиковой поехали, и Иру с Сашей я прихватила.

Надя – избранница Сахаровой? Не знаю. Все, что она делает для нее,– не в ущерб другим ученицам. И задания, и спрос одинаковы. Поехала с ними двумя отдыхать на юг? «Но они же обе устали от конкурса, а остальные девочки все лето отдыхали».

Любовь Сахаровой к Наде сродни материнской. Но мудрее материнской, потому что эта любовь ни на секунду не бывает слепой. И в этом тоже грань таланта педагога. Поясню. Бесплодных земель не бывает – это известно. Однако известно и то, что, родившись в далеких землях, юные таланты спешили на воспитание в Москву, как в балетную Мекку. Когда же Наде предложили закончить училище в Москве, а Сахаровой – вести курс учеников, они не поехали. Сахарова настаивает: Надя должна на год-два остаться в Перми. Почувствовать себя, утвердиться.

О последних зарубежных поездках в скобках не расскажешь. Тем более, что перекрестились там пути двух балетных однофамилиц.

Незабвенная, светлой памяти Анна Павлова. Ее «Умирающий лебедь» вошел в историю как символ творчества балерины. Изнуренная кабальными контрактами, не имела она ни сна, ни отдыха. В отпуск? Что вы, отвечала она друзьям, это немыслимо, я разорюсь. Если я не имею времени жить, то уж умирать я должна только на ходу, на ногах...

В Гааге случился легкий насморк, он стремительно перешел в воспаление легких. В три дня Анны Павловой не стало.

В этот январский день 1931 года в другом конце Европы, в Лондоне, в театре «Аполлон» начался обычный балетный спектакль. Когда пришло печальное известие, на сцену вышел дирижер и неожиданно объявил: «Сейчас оркестр исполнит «Умирающего лебедя»... В память Анны Павловой». И весь зал встал. И поднялся занавес. И на темной сцене под музыку задвигалось световое пятно прожектора, в точности повторяя движения балерины. Зал стоял и молчал, пока не затих последний такт.

Летом 1973 года другая Павлова приехала в Голландию. Импресарио потребовал жесткий контракт. «Надя устала,– ответила Сахарова,– она еще ребенок».– «Но наша фирма понесет убытки от простоя».– «А если с девочкой что-нибудь случится?!»

Тем же летом нашу труппу встречал в Америке знаменитый Сол Юрок – «импресарио № 1». Это он когда-то впервые вывез за океан Шаляпина, это он когда-то организовал гастроли русского балета в Америке и впервые показал заокеанскому зрителю Анну Павлову. И вот теперь встречал – Надю. Как человек, знающий цену великому искусству, он не делал никаких сравнений. Он лишь сказал Сахаровой перед прощанием:

– Я уже все в жизни видел. Все! Теперь мне нужно только одно... еще раз увидеть Надю.

До второй встречи он не дожил.

О последних днях великой Анны Павловой я рассказал еще вот к чему. Родиться балериной легче, чем умереть балериной.

Сейчас уже невозможно представить себе учениц Сахаровой без Нади Павловой. Но еще труднее представить их одной только Павловой. Для такого педагога, как Сахарова, было бы обидным и недостойным остаться в искусстве воспитателем одной, пусть очень талантливой, балерины. Воспитанницы Людмилы Павловны и раньше побеждали на международных конкурсах, но сейчас речь не о них. Еще по телефону она настаивала: «Если уж приедете, то тогда к седьмому апреля. Оля танцует в «Лебедином»...» В голосе звучала ревность за Ченчикову.

После легких Олиных фуэте я видел, как часть завороженных зрителей смотрела не на сцену, а... в ложу, где сидела Сахарова: «Браво! Браво Людмиле Павловне!» Она засмеялась и ушла из ложи. Она вообще там оказалась случайно. Обычно сидит в партере, рядом с проходом, чтобы в любой момент выскочить за кулисы. Однажды Надя танцевала «Жизель», все шло прекрасно, но Сахарова вскочила вдруг, выбежала... «Что случилось, Надя?» Оказывается, Надя ожидала услышать аплодисменты в паузе и не услышала. Думала, провалилась – и разволновалась.

– Да вы-то откуда догадались, Людмила Павловиа?

– Что вы! У нее кончик носа побелел...

Как она все это чувствует! Мы с Сахаровой сидели на одном из спектаклей. В зале выключили свет, темно. «Вон, Надежда моя пошла». Где? Темнота, ни звука, ни шороха. «Да вон, между рядами, а вот – села, слева, в восьмом ряду». Окончился спектакль, смотрю, действительно – Надя. Тут пяти обыкновенных органов человеческих чувств мало. А может быть, и это тоже одна из граней сахаровского таланта? Не в том же только дело, чтобы что-то объяснить и показать девочке лучше, чем другой педагог, и найти те микроошибки, которые другой может и не заметить.

Когда никому не известную девочку Олю Ченчикову Сахарова стала готовить к международному конкурсу, даже друзья ее искренне советовали: «Зачем раздваиваться? Тем более что «Гран-при» у вашей Нади почти в кармане». Надя Павлова должна была ехать в Москву сразу ко второму туру, а Оля – раньше, к первому. «Пусть Оля едет в Москву одна,– советовали Сахаровой,– а вы останьтесь заниматься с Надей и потом подъедете».– «Но как я потом смогу посмотреть в глаза своим девочкам?» Сахарова служит делу, а не имени, и потому отправилась в Москву с Олей, договорившись с Надей, что будет ждать ее в Москве.

Они ехали в Москву вместе – педагог и ученица, обе в свое время не признанные избалованной, видавшей театральные виды столицей. Сахарова когда-то после окончания московского училища без особого успеха и надежд танцевала в Большом. А подмосковную девочку из города Электростали Олю Ченчикову восемь лет назад даже не приняли в московское хореографическое училище: категорическое «нет данных». Девятилетняя девочка пропустила год и отправилась затем в далекий уральский город Там ее увидела Людмила Павловна и взяла прямо на второй курс

И сейчас они возвращались в Москву. Первый тур. Прошла. Второй тур. Прошла. Третий тур!.. «Гран-при» был только один, и потому он достался другой ученице Сахаровой. Но Оля была второй.

– А после этого конкурса, уже вот за этот год буквально, как девочка выросла! Если бы сейчас, сегодня, был конкурс, я не знаю, кто из них был бы первой.– Это сказала Сахарова.

«Классическая балерина, которая хорошо танцует «Лебединое озеро», может танцевать все. «Лебединое озеро» – это паспорт на профессионализм»,– так сказала Майя Плисецкая.

Наше балетное искусство и все мы еще не раз скажем спасибо за характер той девятилетней девочке Оле Ченчиковой.

...Вечером после ослепительного Олиного «Лебединого озера» в стороне от служебного входа одиноко маячила маленькая фигурка. Надя. «Разведчица,– усмехнулась Сахарова,– меня ждет». Надя робко глянула на Сахарову – как настроение у педагога, как сегодня станцевала Оля? – и тихонько, почти неслышно заикнулась: «А тут – Оля за дверью стоит».– «Ну так что? – сделала вид, что не поняла Сахарова.– Одевается, что ли?» – «Да нет, оделась уже давно».– «Ну так что прячется? Пусть выходит». Надя побежала за дверь: «Можно...»

Примы-балерины. Дети.

Итак, есть Надя, есть Оля. А уже где-то вровень с Олей стоит Регина Кузьмичева. А с ней рядом... Впрочем, я обязан назвать весь блистательный сахаровский курс: две Оли – Ченчикова и Лукина, две Нади – Павлова и Емшанова, две Лены – Шихова и Дурновцева, две Людмилы – Залманова и Солотникова, еще – Вера Абашева, Регина Кузьмичева и Нина Занина. Последнее имя я ставлю в один ряд со всеми с особым удовольствием. Еще совсем недавно, два года назад, Нина была у другого педагога, девочку собирались отчислить за непригодность. И... ее взяла к себе Людмила Павловна.

Во время войны в Пермь был эвакуирован Ленинградский театр оперы и балета вместе с хореографическим училищем (это, кстати, и послужило толчком для открытия в Перми своего училища). Тогда же, в 1941 году, приехала в Пермь и семнадцатилетняя балерина Инна Зубковская. С тех пор, как в старой доброй сказке, прошло ровно 30 лет и 3 года. За все это время она не была там. И вот сейчас педагог Ленинградского хореографического училища имени Вагановой, народная артистка РСФСР Инна Борисовна Зубковская снова приехала в Пермь – принимать экзамен классического танца у сахаровских учениц, приехала как председатель экзаменационной комиссии.

Сахарова волновалась ужасно. «Бросьте вы,– говорили ей,– уж для вас-то экзамены – формальность. Ну что, Павлова двойку, что ли, получит? Анекдот...».– «Глупости,– резко оборвала Сахарова.– Оценки меня никогда в жизни не волновали. Я своих детей не для оценок вырастила. Мне надо, чтобы на экзамене они смогли показать все, чему я учила их восемь лет».

Народу набилось в зал! Стояли даже на подоконниках. Такого экзамена не помнит никто. Это был спектакль. И когда он закончился, все долго аплодировали.

Потом заседала комиссия. Выступала Зубковская.

– У вас сегодня праздник,– сказала она.– Когда я два года назад впервые увидела Надю, я тогда позавидовала Сахаровой: как повезло этому педагогу. А сегодня я увидела весь класс, всех учениц Сахаровой, и теперь могу сказать: это еще неизвестно, кому из них двоих больше посчастливилось. В ваших стенах есть педагог, которым вы можете гордиться.

А Надя осталась на экзамене сама собой. Она делала то же, что и все,– и не то, так же – и не так. И, как всякий талант, это осталось необъяснимо, это осталось тайной. Такой же тайной, как тридцать три буквы алфавита. Каждый волен распорядиться ими по своему. Но кто-то один эти же буквы переставит вдруг иначе – эти же буквы!– и открывает бессмертное:

Я помню чудное мгновенье...

Но как выделить Надю, если другие девочки получили пятерку? Ей поставили... пятерку с плюсом. Такой отметки в принципе нет. И в дипломе потом все равно будет просто пятерка. Зато через много-много лет, когда многое забудется, в старых училищных архивах останется как засушенный цветок – пятерка с плюсом.

...Явление природы. Для Перми она как для Ленинграда белые ночи. Если бы вдруг в один миг перенеслись эти белые ночи в другой край, далеко-далеко... И вот я представляю: наступит срок, и Наде придется расставаться с Пермью, придется ей расставаться с Сахаровой...

Хотел представить и не смог. Середина мая, пятнадцатое число. Прекрасный Надин день, единственная пора: позади – училище, впереди – выпуск, впереди – все. Ее можно поздравить со всем тем, что она заслужим, со всеми теми, кто рядом с ней. Когда все нынешнее станет прошлым, если не забудет она свой областной театр, маленькую улочку влево от него и два дома один против другого – училище и общежитие,– тогда, через много лет, я подарю ей билет от Второго международного конкурса, который сохраню.

А что пожелать ей в этот день? Счастья? Но человек должен сам определить, что является счастьем именно для него.

Желаю – остаться ученицей. Всю жизнь – ученицей.

1974 г.

СПЕЦИАЛЬНЫЙ КОРРЕСПОНДЕНТ

Четверть века Анатолий Абрамович Аграновский проработал в «Известиях». Его перу принадлежит более двадцати книг, несколько повестей и киносценариев, по которым были сняты художественные фильмы. И все-таки читателю он ближе всего как очеркист. Аграновский и сам ценил в себе более всего – газетчика.

Книг или фильмов могло быть больше или меньше, не количество определяет величину, масштаб автора. Мастерство, дар – вот что оставил он нам в наследство.

Москва, Пушкинская площадь, 5, «Известия». Прежде чем переступить порог этого дома, я примеривался к нему со стороны. Вот из подъезда выходят седые, уверенные в себе люди, они ни в чем не сомневаются. Это они изо дня в день, уже много лет, учат меня, читателя, жить.

Они знают, видимо, что-то главное, чего не знаю я.

Через несколько недель и мне выпало стать их коллегой. Через старый коридор пятого этажа я шел к соседям – в экономический отдел, большая комната окнами на площадь была полна – разноголосица, гул; в сторонке, у стены, руководитель отдела убеждал собеседника:

– Ну, может быть, попробуете все-таки? А?

– Да нет. Нет, не получается.

Собеседник отвечал как-то застенчиво, мягко, растягивая слова. Ему объясняли, как можно повернуть материал, тут, кажется, и практикант мог понять.

– Не-ет,– снова виновато отвечал собеседник,– не-ет. Для «Недели», может быть, и вытяну, а для вас – нет!

Это меня и успокоило. И здесь не все всё умеют. К тому же непонятливый автор был постарше раза, может, в полтора.

– Кто это? – спросил я тихо у ребят.

– Аграновский!

Этому без малого двадцать лет...

Да, была середина шестидесятых годов, счастливейших в его жизни, и талант, и силы, и жизнь казались бесконечны. Уже написаны были «Письма из Казанского университета», «Столкновение», «Официант», уже прогремело только что «Открытие доктора Федорова!». Впереди были «Письма из Венгрии», «Вишневый сад», впереди было – «Бессмертие»... Бесконечность.

«Не получается» – первое слово, которое я услышал от него. В лучшую пору, в звездный час.

Сегодня, сейчас, когда Аграновского не стало, мы говорим – преждевременно. Это так. Даже если бы ему было не шестьдесят два, а много больше – да сколько бы ни было, все равно мы бы сказали – преждевременно. Потому что заменить его некем.

Вот строки из его последней законченной работы, совсем небольшой, эта миниатюра предназначалась для будущего известинского музея:

«Отец мой А. Д. Аграновский родился в 1896 году. Из гимназии пошел вольноопределяющимся на фронт, был в кавалерии, ранен, хромал потом всю жизнь. В гражданскую войну – комиссар госпиталей Южного фронта. Слышал от В. Регниина историю о том, как вовлекли отца из медицины в журналистику.

– Мы тогда,– рассказывал Василий Николаевич,– ехали из Москвы в Николаев на судебный процесс. Ну, в Харькове занемог Демьян Бедный, наш салон-вагон отцепили, вызвали врача, и пришел с саквояжиком молодой человек. Дал порошки, разговорились. Оказалось, пробует писать. Демьяну очень пришелся по душе: «Махнем с нами!» Он сбегал позвонить жене, чтоб не волновалась с малышом. С вами, значит».

Их часто путали В том далеком 1951 году, когда не стало Аграновского-отца, вышла первая книга Аграновского-сына. В одной из рецензий написали: «Автор книги – недавно умерший талантливый советский журналист».

Последний раз их перепутали десять лет спустя.

Зимой 1928 года Абрам Аграновский приехал в глухую алтайскую деревушку. Здесь, на краю света, старики и молодые, собираясь вечерами в клубе, читали вслух Пушкина, Есенина, Мольера Ибсена, Метерлинка. «Белинские в лаптях»,– назвал их журналист. Местный учитель Андриан Топоров не только устраивал читки, он организовал народный театр, два оркестра. Сам Топоров вместе с сельским жителем Степаном Титовым играли дуэтом на скрипках Чайковского, Бетховена, Глинку.

Журналист приехал заступиться: учителя травили. Как раз в день приезда местная газета писала о Топорове: «Барин, который не может забыть старого. Хитрый классовый враг...».

Фельетон Абрама Аграновского был опубликован в «Известиях» в годовщину революции – 7 ноября 1928 года.

«Творить революцию в окружении головотяпов чертовски трудно,– писал журналист,– потому что героев окружают завистники, потому что невежество и бюрократизм не терпят ничего смелого, революционного, живого».

Треть века спустя взлетел наш второй космонавт – Герман Степанович Титов, и уже Аграновский-младший отправился к Степану Титову, отцу космонавта, который играл когда-то с Топоровым дуэтом на скрипках. Встретился Анатолий и с клеветником Старик был удивлен, что Топоров еще жив. «Статейкой вашей вы, товарищ Аграновский, нам, старым борцам, плюнули в душу».

Очерк, который достался ему как бы в наследство, Аграновский-сын закончил так: «Меня часто путали с отцом, который был мне учителем и самым большим другом, но никогда еще, пожалуй, я не ощущал с такой ясностью, что стал продолжателем дела отца!»

А с Топоровым они подружились. Анатолий Абрамович больше полугода редактировал его рукопись, помог издать книгу «Я – учитель».

Много минуло времени. Читатели давно уже не путают Аграновских. Они знают, помнят, чтят и отца, и сына. Когда скончался Аграновский-младший, в «Известия» пришло множество писем и телеграмм:

«Мне кажется, что это от меня лично ушел из жизни родной, очень близкий человек. Он прожил прекрасную жизнь, эстафету, взятую из рук отца, пронес блистательно, честно. Если доживу до зимы, то будет ровно 60 лет, как я читаю «Известия». В. Клименкова, г. Киев». «Потрясен вестью о кончине виднейшего писателя, моего неизменного друга, мудрого наставника, благодетеля Анатолия Абрамовича, неутешно скорблю».

Кто же назвал его «мудрым наставником»? Андриан Топоров, который был старше, чем старший Аграновский.

Старый просветитель, может быть, и не знает, что Аграновский-старший, уберегший его от худшей участи, себя от той же клеветы не уберег. В 1937-м пятнадцатилетний Толя остался вдвоем с младшим братом. В 1942 году Абрам Давыдович Аграновский был полностью реабилитирован и восстановлен в партии.

Журналистика – не чистописание. Я говорю, конечно, о честном таланте.

В 1960 году, в мае, Анатолий Аграновский опубликовал в «Известиях» свои первые очерки – «Письма из Казанского университета». В ответ получил письмо от провинциального доктора Федорова из Чебоксар: тот сделал уникальную операцию – вживил искусственный хрусталик в глаз девочки, вернул ей зрение, и врача после этого... затравили. Ситуация, не правда ли, схожая с той, что была у Аграновского-старшего с Топоровым, только здесь человека еще уволили с работы. Вмешиваться в это специалисты Аграновскому не советовали: надо ждать отдаленных результатов операции. Сколько? Пять лет. Журналист соглашается. Но еще задолго до первой строки он борется за Федорова, ведет с министерством переговоры. Врача восстанавливают на работе.

Аграновский писал о Федорове дважды. Собирался вернуться к нему в третий раз. Он ведь писал не просто о человеке, он двигал дело.

О своих героях он говорил: «Незаменимые». И расшифровывал: «Незаменимые – это всегда люди долга».

Они ему родня – его незаменимые.

Зарабатывать свой хлеб Аграновский начал с пятнадцати лет. Даже когда учился в педагогическом институте (по образованию он – историк, военная специальность – авиационный штурман), даже когда учился – работал: художником-мультипликатором на киностудии, помощником кинооператора, ретушером в издательстве. Б 1947 году пришел в одну из центральных газет – репортер, литсотрудник, зам. завотделом.

В начале 1951 года по отделу прошла ошибка, виноват оказался один из старейших журналистов газеты. Молодой Аграновский берет вину на себя, не часть, не долю – всю целиком. В его трудовой книжке появляется запись: «Освобожден от работы в редакции... за обывательское отношение к своим обязанностям».

Через три года газета приглашает его обратно. Подбирали коллектив не только по профессиональным качествам, но и по человеческим. Шел 1954 год. В это время начался творческий взлет Аграновского. Он получает премию Союза журналистов СССР, вступает в Союз писателей.

И вдруг!

В коллектив пришел новый руководитель. Против фамилий тех, кто имел собственное мнение, сразу же поставил галочки. Не забыл и тех, кто прежде выступал против его собственных литературных сочинений. Было проставлено сорок галочек.

Аграновский, будучи дежурным критиком, сказал, что газета изменилась к худшему. Ему дал отпор заместитель главного редактора, которого прежде все любили и который любил Толю.

Когда увольнения неугодных стали повальными, на очередной летучке снова встал Аграновский и обратился к главному редактору.

– Что вы делаете?! Этот коллектив собирали до вас, собирали по крупицам, по бриллианту, как ожерелье! Это стоило таких трудов! Что же вы делаете?! Как вы можете?..

Он не смог договорить, выскочил из комнаты. На другой же день подал заявление об увольнении.

Против его фамилии галочка не стояла. Уже тогда его бы не посмели тронуть.

Вот вам и спокойный Аграновский.

Что ни говорите, а поступки, конкретные, практические, порою выше самой светлой мысли и самой умной строки. Самая передовая мысль, самая светлая строка завянет без поступков, без действия

Не надо тешить себя мыслью, что для публициста изреченная острая мысль уже есть – поступок, который освобождает его от личного вмешательства в действительность, а иногда и от личной веры в то, что изрек. Это, мол, для других, а сам-то я понимаю...

Страшнее нет талантливых иезуитов. Они обратят читателя, слушателя, преемника в любую веру. Обращали не раз, есть тому вековые свидетельства.

Аграновский верил в то, к чему звал, хотел верить.

Вот принципы публицистики, которые он вывел.

«Лучшие выступления рождаются, когда писатель мог бы воскликнуть: «Не могу молчать!» Худшие – когда: «Могу молчать». Я верю автору, если чувствую: его волнует то, о чем он пишет. ...Мы подчас не убеждаем, а декларируем, не доказываем, а утверждаем. Особенно в очерках, воспевающих наши достижения».

Отчего истины, самые верные, самые нужные, звучат иногда как показные, парадные, повисают в воздухе и растворяются, не оставив следа ни уму, ни сердцу? Еще хуже, вызывают порой раздражение. Мешает стертость слов, употребление их не по поводу.

Посмотрите, как ведет Аграновский читателя от простого к сложному! «Пустырь». Обыкновенный пустырь перед домом. Сколько людей прошло мимо – тысячи, сотни тысяч? А журналист остановился. «Что тут у вас будет?» – спросил он Едоковых, с балкона которых как раз открывался вид на пустырь. «Дом будут строить. Для начальства».– «Точно знаете?» – «Говорят».

Проверил, оказалось – нет. Тут будет зеленая зона.

Жители дома знают, что происходит во Вьетнаме, что творится на Ближнем Востоке. А что перед домом – не знают. Почему? Нужна гласность. И тогда, когда строятся планы, и обязательно тогда, когда что-то сорвалось, не удалось.

«Нужна обыкновенная информация о жизни. Она должна быть всеобъемлющей, потому что глупо таить от людей то, чего скрыть все равно невозможно. Она должна быть своевременной, потому что грош цена информации, если она ковыляет позади событий, если обнародована, когда уж, как говорится, подопрет. ...Вы понимаете, конечно, что разговор у нас давно уже не только и не просто о налаживании информации. Речь вдет о развитии демократизма, об истинном унижении к людям, о необходимости знать их запросы, прислушиваться к ним, учитывать их».

Истина – расхожая, но журналист привел к ней читателя свободно, не под руки.

Воздействовать на ум труднее, чем на чувство. Это он умел.

Станислав Кондратов, политический обозреватель «Известий»:

«Аграновский зорко всматривался, чутко вслушивался – и глубоко вдумывался – в жизнь. У него было непревзойденное умение (искусство! талант!) в отдельном человеке и его судьбе, в обстоятельствах, в которые человек поставлен, увидеть срез общества, подлинную серьезную проблему. В этом и было его предназначение: вдумываясь в жизнь, идти впереди, словом своим указывая и доказывая, чему жить и чему пора уходить с общественной сцены. Славный и нелегкий жребий».

Марк Галлай, летчик-испытатель. Герой Советского Союза:

«Смелость бывает разная. И, я думаю, одна из высших ее форм – смелость мысли. Умение безбоязненно доводить свои размышления до конца, не пугаясь, что они заводят куда-то «не туда», приводят к чему-то, что «не полагается». Подобные тормоза на него не действовали. И эта – повторяю, высшая – смелость вознаграждалась теми самыми новыми, свежими, нестандартными результатами. Новая инициатива, новый почин – мы так привыкли, что это хорошо. Оказывается – не всегда («Несостоявшийся почин»). Красная доска – всякое, казалось бы, дело, что на ней лучшие работники. Оказывается – не совсем, полезно еще посмотреть ведомость на зарплату («С чего начинается качество»). Обслуживающие обслуживают – обслуживаемые обслуживаются, вроде бы аксиома. Аграновский отыскивает официанта, который высказывает мнение (а журналист не пропускает его мимо), что «все мы друг другу служим» («Официант»)».

Л. Н. Толкунов, Председатель Совета Союза Верховного Совета СССР, бывший главный редактор «Известий»:

«С ним было интересно работать. Он стремился докопаться до сути самой сложной сейчас проблемы развития и управления экономикой. Он был вровень с любым, самым крупным хозяйственником, с любым специалистом, с которым беседовал. Он заставлял читателя размышлять вместе с ним и вместе с ним делать выводы – это высший класс публицистики».

Талант – дар обременительный. Что нужно, чтобы талант расцвел или хотя бы не завял? Многое. Но главное: талантливому журналисту нужен хороший редактор. Легко ли в газете главному редактору со спецкором Аграновским? Судите сами. Ему дают задание писать о том, что недопустимо руководить кафедрами людям без ученых степеней. А он вдруг, сойдясь с героем, пишет об истинном ученом, которому нет времени формально защищать свои отличия («Тема блистательно лопнула»). Пьяный тракторист разворотил рельсы, машинист поезда героически спас пятьсот душ, а сам погиб Задание Аграновскому сформулировали конкретно, как новичку: вы должны написать такой очерк, чтобы во всех депо повесили портрет героя-машиниста. Такой очерк в итоге появился, но автором его был не Аграновский (машинист увидел развороченные рельсы, перед его мысленным взором промелькнула собственная жизнь, и он не мог допустить, чтобы... и т. д. То есть сознательно пошел на смерть, спасая людей).

А что же Аграновский? Он на паровозе проехал тот же перегон, засек время секундомером, и чудом уцелевший помощник подтвердил ему, что выпрыгнуть машинист все равно бы «не управился». «И если бы я написал: «Перед его мысленным взором...» – я обманул бы дантистов, домашних хозяек, колхозников, но тех путейцев, которые должны были в каждом депо повесить портрет машиниста,– нет, не обманул бы».

Но все-таки был ли подвиг? Был. «Всей своей жизнью машинист был подготовлен к подвигу в высшем понимании этого слова: человек делает то, что он должен делать, несмотря ни на что. Ему не надо было размышлять, взвешивать – он выполнял свой долг».

Обычно журналист чувствует себя именинником, когда удачная статья напечатана. Он чувствовал себя именинником, когда еще только появлялась идея. Мысль, главное – есть мысль, он уже предчувствовал итог. Приезжал в редакцию, обходил кабинеты:

– Как думаешь, а если?..

Строки давались ему до изнурения трудно. Он вынашивал, выхаживал, холил тему неделями, иногда месяцами. Талант – дар обременительный прежде всего для самого себя: редакция уже жила ожиданием праздника, хотя не написано было еще ни единой строки.

Любой его приход в редакцию был как маленький праздник. Встречается в коридоре – улыбка милейшая, глаза добрые: «Здра-а-вствуйте, негодяи». Он сразу же обрастал компанией. Все говорят, а он сидит, слушает, мягко улыбается, и каждый чувствует его гипнотическую власть!

С ним было интересно, даже когда он молчал.

При всем своем обаянии он не был всеобщим любимцем. Этого просто не могло быть. Нравиться всем – занятие весьма подозрительное. Люди разные, есть и завистники, есть и приспособленцы, да просто дураки, разве мало? Нравиться еще и им – последнее дело.

...Часто, очень часто улыбается, а глаза такие грустные, почти виноватые.

С талантом Аграновского можно сравнить разве что личное обаяние и простоту. Я говорю уже не о журналистском таланте: он и человек был талантливый. Прекрасно рисовал, иллюстрировал ну из своих книг. Замечательно фотографировал. Его устные рассказы украсили бы любую вечернюю телепередачу. Он сочинял романсы на слова Бориса Пастернака, Марины Цветаевой, Давида Самойлова. Пел. Собственные романсы под собственный аккомпанемент! Константин Ваншенкин посвятил ему стихотворение, которое так и назвал – «Певец»:

Он пел негромко, сипловато

И струны трогал наугад.

Действительно – «трогал»: тихо, едва слышно смахивал аккорды. Режиссеры уговаривали его спеть в художественных Фильмах. На телевидении предлагали ему передачу.– «Спасибо, нет».

Может быть, он опасался слов «однолюба», своего же героя: «Я думал, вы серьезный человек, а вы на гармошке играете».

Первым ценителем и советчиком была Галина Федоровна, жена. Собственный дом вообще был кладезем многих мудростей. Все, это с малых лет удачно замечали дети, он не пропускал. Я листаю его старые блокнотные записи.

«Антон: не буду я с этим Алешкой соревноваться, он слитком быстро соревнуется». (В размышления о соцсоревновании он вставил это, но сам же и убрал – до времени: не «стыковалось».)

«Алеша (из сочинения): елку поставили на стол, и она доставала до потолка, но не потому, что елка была высокая, а потому, что потолок был низким» (вполне вероятно, он выписал это для будущих размышлений об истинном масштабе – таланта, благосостояния, правды. Или об относительности сущего).

Время... Как быстро выросли дети. Статья Аграновского «Сокращение аппарата» осталась незавершенной, и жена не решалась отдать ее редакции, но дети сказали:

– Это принадлежит уже не нам.

Последние, оборванные строки опубликованы недавно. В них дышит, пульсирует прежняя могучая мысль. К живым словам его просится эпиграфом поэтическая строка: «Держу пари, что я еще не умер».

А жизнь продолжается. Суетная. Беспощадная. Единственная. Другой не будет. Задумываешься сейчас о самом простом – о вечности, о памяти, о предназначении. Теперь опять, снова спрашиваешь себя: тем ли занят? Тем ли? Так ли жизнь сложилась? А может быть, просто коротаешь оставшееся время. Еще думаешь о том, что друзей надо беречь. А с циниками быть еще откровеннее. Друзей? Я загибаю пальцы на руке, свободной от пера. Да, конечно, одной руки вполне достаточно. Друзей, наверное, и не должно быть много, иначе они превращаются в хороших знакомых.

Жизнь продолжается. Пошли в набор чьи-то новые гранки, цветут вовсю деревья в подмосковной Пахре, где он умер. Восходит ясное, сильное солнце, погода – чудо. Как говорил один из героев Аграновского, летчик-испытатель:

– В такую погоду хорошо быть живым.

Солнце поднимается все выше, и свет его падает уже на других.

Еще из старого блокнота:

Шестилетний Алеша кричит из детской:

«Мама, иди скорее, я тебе что-то покажу!» Мама: «Неси сюда!».

Алеша:

– Это нельзя принести, это – солнечный луч!

1984 г.

ПРАПАМЯТЬ

Странно стариться, очень странно.

Недоступно то, что желанно.

Но зато бесплотное весомо –

Мысль, любовь и дальний отзвук грома.

Д. Самойлов

Рассказ

Так что же я все-таки помню? Почти ничего. Ехали откуда-то с севера. Ехали куда-то на юг. И на пути была станция – Ленинград. В сорок шестом это было. Или в сорок седьмом? Помню огромные, во всю витрину, бублики. Не настоящие, конечно. И я возле них – растерянный.

Те два дня жили мы на Старо-Невском у Малышевых. Они нам дальние родственники. Помню бесконечный темный коридор, дверей – не сосчитать. Соседку помню. Молодая. Черненькая. Кажется, учительница. Такая красивая, что я боялся на нее смотреть. Особенно стыдился встретить ее в коридоре: мне казалось, сейчас откроется какая-нибудь из бесконечных дверей, оттуда высунется рыжий ушастик, крикнет мне: «пОмОр» и высунет длинный язык. И тогда она будет смотреть на мои валенки.

Однажды все наши куда-то ушли, ключа на месте не оказалось, она повела меня к себе: «Дочка, встречай гостя, ухаживай». Откуда-то из угла появилась крохотная девочка: топ-топ-топ-топ – она протянула мне кукольную ручонку, коснулась моих рукавиц, которые я не успел снять, и повела в комнату. Топ-топ-топ – кукла подошла к маленькой голубенькой скамейке и потащила ее ко мне. Соседка улыбнулась: «Садитесь, молодой человек». Топ-топ-топ-топ – включила на всю громкость радио и уселась рядышком.

Наверное, мне надо было как-то развлечь ее.

Она была такая игрушечная, что хотелось ее потрогать. Но, так и не сняв рукавиц, я спрятал руки под колени, а ноги – под стул. И за все время не сказал ни слова. ПОмОр.

До сих пор Ленинград остался для меня самым большим городом в мире. И когда я приезжаю туда, теряюсь.

Вот и все. И ничего больше о тех двух транзитных днях не помню. А может, я запомнил как раз очень много? Может, я запомнил главное в моей жизни?

Недавно совсем приехала ненадолго в Москву Валя Малышева. Тетя Клава умерла, дядя Саша умер, она одна осталась. Это для меня – тетя Клава и дядя Саша, а для нее – мама и папа.

Дядя Саша умирал долго и беспокойно. Он еще вполне хорошо двигался, но часто забывался, терял память и плутал по незнакомым улицам и переулкам. Иногда пропадал по два-три дня, и его приводила милиция. Однажды в каком-то подъезде хулиганы для смеха вывернули ему обе руки. Беспомощные врачи говорили потом, что только фашисты могли так сделать. Дядя Саша часто и много плакал. Это продолжалось года три или четыре.

Теперь Валя одна в комнате. И весь длинный коридор полупустой.

– Многие в кооператив вступили.

Мы уже попрощались, когда я спросил:

– А соседка ваша, ну... такая?

– Да-да, южного типа! Точно, учительница. Запомнил ведь, надо же... Лесной человек – интеллигентных людей до сих пор, небось, боишься. Тоже переехала. С мужем. В трехкомнатную.

– Да, вот еще...

Я вдруг усмехнулся: спрашивать, нет ли.

– Девочка у нее была... помнишь – крохотная?..

– А-а-а-а! – Валя расплылась.– Леночка-то? Э-эк ты. Упустил невесту. Упустил. Выросла давно. Балетное училище окончила. В Кировском сейчас. На главных ролях – вот тебе! В фильме снялась. Красавица! В мать. Помню, прибежит к нам, платьице коротюленькое – вот такое, трусишки беленькие видны. Отец мой прищурится: не длинновато ли платье-то? А она ему – реверанс с полупоклоном: нет, говорит, не длинновато. И так это, знаешь, попку выставит.

– Сколько ей лет-то уже было?

– Десять. А ты думал?

– Семнадцать.

– Дурак ты.

– Значит, говоришь, замуж вышла?

– Вышла!

– За кого же?

– Инженер какой-то. Мать с отцом его не любят, в комнате курить не разрешают. Я заеду иногда, мне, кивают, кури, а ему, моргают в его сторону, нельзя.

– Да, дела. Реверанс, значит. С полупоклоном. Ну ладно...

– Ну ладно.

– А симпатичная?

– Говорю же, очень. Не чета твоей-то.

– Какой это – моей?

– Да днем-то у тебя сидела.

– А-а. Эт-так... Так что ж делать-то будем, надо разбивать семью-то? Выхода-то нет. Познакомь?

– Не. Не буду. Не могу. Она – чистая. Неиспорченная.

– Дак ведь замужняя же?

– Эх вы, мужики.

Сколько мы с ней от нечего делать проболтали? Минут десять? Может быть, их надо добавить к тем двум детским дням? А может быть, это все уже отдельно?

А может быть, я зря приехал в Ленинград? Я чего-то боюсь. Иду какими-то переулками, натыкаюсь на тупики, это потому, наверное, что Ленинград для меня по-прежнему велик. И я все время помню: мне надо позвонить. Темно, хотя сейчас, кажется, должен быть день. А может быть, это белые ночи? Какая-то комната с телефоном – и я в ней. Это, наверное, гостиница, и я тут живу. А фамилию-то я и забыл. Помню: Лена. А фамилия, фамилия... Вот если бы мне назвали всех, кто там танцует, я бы ее сразу вспомнил.

Набираю телефон театра лихорадочно, но перед последней цифрой останавливаюсь: чего-то очень боюсь. Надо вот что, надо говорить сдержанно, сухо, вроде как по служебному делу.

Я повернул последнюю цифру. Вместо гудков – звуки рояля. Потом девичий голос – тихо:

– Да...

– Вы. Не могли бы. Зачитать. Мне. Список. Сотрудников. Вашего. Учреждения.

– Хотите, я буду играть для вас на рояле?

Но я же по делу...

– Вынемоглибызачитатьмнесписоксотрудниковвашегоучреждения?

Она улыбнулась, я это почувствовал.

– Хотите, я буду играть на рояле – для вас?

– Да, конечно.

– А вы будете слушать?

– Да...

Звуки полились полуцерковные.

– Вам в самом деле понравилось? – спросила она через несколько минут.

– Конечно же.

– Приходите к нам в театр, вы найдете здесь все, что вам нужно.

Она подчеркнула – «все»: все, что мне нужно.

И опять белая ночь среди дня. И я бегу. А в театре долго плутаю в полутьме и полусвете. Высоко под потолком погашены все юпитеры, а свет появляется неожиданно, непонятно откуда, и так же неожиданно исчезает. Дверей – множество, а выбрать нужно одну. Стучусь. Медленно, как в замке, открывается тяжелая дверь, и выходит... балерина! Белое атласное платье с воланами. Я боюсь смотреть на нее. Она делает легкий реверанс с полупоклоном:

– Добрый вам день.

Неожиданно для себя я церемонно кланяюсь:

– День вам добрый.

В таинственном полумраке от нее исходит светлая танцующая тень, что-то вроде старого медленного вальса. Наверное, где-то над ней, над ней одной, тихо кружит слабое незаходящее солнце.

Она смотрит на меня, я отвожу глаза.

– Извините, видите ли... я забыл фамилию.

– Вы Глеб?

Я вздрагиваю:

– Да. Но откуда вы меня знаете?

– А я – Лена.

– И я вас нашел?

– И вы меня нашли!

– Простите, это вы играли на рояле?

– Для вас.

– А до нашего телефонного разговора? Когда – вместо гудков?

– Я ждала тебя и играла. Я ждала тебя.

Ждала... А где же все это время был я? Почему все эти годы, всю жизнь был без нее? Сказать ли, как я виноват перед ней? В том, что я не развлекал, не забавлял ее, когда она сидела рядом со мной на маленькой голубой скамейке. Ведь она же первая протянула мне руку, такая маленькая, и мне – руку. А я не понял, и уже влюбился когда-то давно – не в нее, и берег себя потом – не для нее, и перестал беречься – без нее. А она все это время – была, была. Я хотел объяснить ей, что когда-то давно, в первый раз, не я обманул – меня обманули. Но вместо этого сказал:

– Прости ты меня.

Она подошла совсем близко:

– Ничего. Ты не виноват.

А может быть, никогда и не было той годовалой девочки и меня – рядом? То крохотное ручное существо было ближе к природе, листьям и траве, чем к людям! Она тогда, наверное, привиделась мне, а правда лишь то, что мы сейчас впервые вместе. Очень незаметно, тихо Лена берет меня под руку, и мы плывем. Мы ступаем по чему-то мягкому, как олений мох, и дышится глубоко и счастливо.

– А я думал, что уже все. Что никогда ничего больше не будет.

– Ну что ты, Глебушка, успокойся. Ты ни в чем не виноват.

Она касается меня легкой рукой. Это блаженство, наверное, назначено было на всю жизнь, от рождения и до конца, маленькими дозами, а выпало разом, с глубоким запозданием, и я ослабел от него. Никогда и ничего мне уже больше не надо, просто вот так вот плыть, плыть. Но я слабею, и где-то на дне уже шевельнулась тревога: если все так счастливо и прекрасно, значит, это ненадолго.

– Что ты, Глебушка? – шепчет она.– Это навсегда.

Значит, бывает и навсегда? Почему же тогда никто об этом не знает?

Мы плывем, и тревога нарастает.

– Пойдем сейчас к нам. Хочешь? Удобно-удобно.

У зеркальной стены я вижу: воздушные, бесплотно-юные балерины. А в центре зала – главный режиссер, а может быть, главный балетмейстер. Кто-то главный.

– Пожалуйста, пожалуйста,– приглашает нас главный.– Мы очень рады вас видеть. Вы ведь по линии Министерства культуры? Да-да-да.

Лихорадочно соображаю: надо подать себя, мне повезло, и другого такого случая никогда не будет.

– А за границей вы бывали? – спрашиваю с ленивой озабоченностью: если не бывали, то, пожалуй, я смогу им помочь. Конечно, если будет у меня время и желание этим заниматься. Девочки шепчутся, покачивая белыми крыльями.

– Спасибо. Были. Спасибо, спасибо.

– Где? – спрашиваю я устало.

– Ну, на островах Взаимности, например.

– Что вы говорите! – без всякого удивления отвечаю я.– А как же мы с вами разминулись? Ах, вы – в прошлом, а я – в позапрошлом.

– Девочки, девочки,– это он уже балеринам,– наш гость тоже был на островах... На целый год раньше нас.

– И сколько же дней вы там были? – это я – режиссеру.

– Шестнадцать.

– А я,– тут я выдерживаю паузу,– семнадцать.

– Что вы говорите! Девочки, вы слышите, на целый день больше, чем мы.

Я слышу шелест крыльев. Все с обожанием смотрят на меня. Лена тоже, и я начинаю говорить, говорить, говорить... О том, что Бог создал вначале остров Взаимности, где есть море, солнце и дневные звезды, а уже потом по его образу и подобию создал рай. Я упиваюсь, исхожу словами. И я чувствую, что имею право так долго говорить, потому что я был там больше их на целый день.

Как-то вдруг, совсем неожиданно мы с Леной снова оказываемся вдвоем. Звонит телефон, и я слышу в трубке озабоченный голос главного режиссера:

– Извините, пожалуйста. Пожалуйста, извините. По какому все-таки поводу вы нас навестили? Какая-нибудь жалоба?

– Нет-нет,– отвечаю я,– не волнуйтесь. Продолжайте работать.

Режиссер облегченно вздохнул и, не прощаясь, повесил трубку. И я с ужасом вижу, что Лены в огромной комнате больше нет. Где она? Куда ушла? Почему исчезла? Но ведь я же теперь знаю, где она работает, я ее все равно найду. Я найду ее.

– Ле-на-а!!

Все плывет. Дневной свет гаснет, надвигаются сумерки, и высоко под потолком исчезает крик: «Лена, где ты?» Там же, под потолком, красновато тлеют юпитеры. Света от них нет, и в комнате темно. «Я же тебя все равно найду!» Стены и потолок отодвигаются и исчезают в темноте, и я стою на полу, как на плоту: со всех темных сторон открыт, и меня покачивает.

– Ну вот, опять туалет засорился, и из ванны течет! – Чей же это раздраженный голос из глубины? – Сколько можно мучиться! Опять слесарей вызывать.

А где же Лена? Зачем скрылась, я ведь ее все равно найду. А при чем тут слесари? Ах, да, они, кажется, вчера приходили.

– Ты вставать будешь или нет? Всю жизнь проспишь.

Это говорят мне. Голос матери. Открываю чуть-чуть один глаз. «Где я? Сколько мне лет? С кем я? Один? Не может быть, была же Лена». Снова закрываю глаза, зарываюсь в подушку, но опять вспоминаю, что вчера приезжали слесари.

– Мне на работу пора, проспишь – завтрак сам будешь разогревать. Слышишь?

– Слышу,– отвечаю с закрытыми глазами.– Дай доспать, дай доспать... Понимаешь... М-м... Помнишь после войны соседскую девочку в Ленинграде? Леночку, малышку?

– Чего ты вдруг? Я и то плохо помню, а ты вообще их семью не знал.

В самом деле, с чего вдруг началось это наваждение? Я еще не совсем проснулся. Ах, да.

– Да, Валя же Малышева здесь. Вчера два раза была, не застала тебя. Ну, мы с ней посидели, поболтали – так, ни о чем. И представляешь, Леночка эта мне приснилась. Взрослая. Она и я. Мы вдвоем, и я ее потерял. Обожди, не улыбайся. У меня таких чувств, как в этом сне, никогда не было, да таких и не бывает. Один то ли ученый, то ли философ сказал: это еще не известно, где человек – живет, а где – существует. Может, это и есть настоящая жизнь – во сне. А все остальное – суета.

Про сон и про жизнь я знаю все. Однажды приснилось: сижу на берегу, удочку забросил. На зорьке. И все утренние лесные и речные запахи – чувствую. Ни одной рыбешки нет, но ожидание такое острое. Проснулся и подумал – сколько лет зря прожил, потерял, ни разу рыбу не удил. Потом как-то, позже, в командировке, директор одного рыбного хозяйства решил сделать приятное, пригласил удить из водоема рыбопитомника. Зеркальный карп, амур... – руками лови, они за нашими крючками в очереди стояли. Директор эту рыбу в кучу сваливает – трепыхаются на жаре, задыхаются, серебряная чешуя в песке, в грязи. И мне кричит: «Тяни!» А я не могу: противно. Но тянул...

Дверь за матерью уже закрылась, сон оборван. Но я снова зарываюсь в подушку.

Однако этот запах из коммунального коридора... Я встаю очень тихо, чтобы окончательно не растрясти сон, шлепаю босиком к окну, забитому решеткой (это еще старые жильцы, до нас, забили: первый этаж, мало ли), и открываю форточку. Оттуда – зима, снег... Ложусь как раз между форточкой и дверью в коридор. Что мне доснится теперь?

Полудрема. Лену не нахожу. Кто-то незнакомый показывает мне ее фотокарточки: лицо чужое, я не узнаю ее, подурнела. Но я помню, что она должна быть красивой, поэтому по-прежнему не могу без нее. В этой дремоте я не против хотя бы такого полупродолжения сна. Ведь и это может исчезнуть.

Но я часто просыпаюсь. Наверное, потому, что невольно жду звонка: должны прийти слесари. Вчера они уже приезжали на большой крытой машине с надписью «Аварийная» и высыпали из нее, как десантники. Их было много. Я подсчитал – семеро. Все семеро вошли в комнату – молодые, с ног до головы грязные, в высоких сапогах. Двое возились в туалете и в ванной, пятеро стояли, смотрели на них. Потом все семеро вышли во двор, проверили колодец – не замусорен ли? Нет, хорошо. Потом через маленький полутемный коридор протянули с улицы большой металлический трос. Что-то отвинчивали, привинчивали. В коридор и даже в комнату хлынула грязная вода, ходить можно было действительно только в сапогах.

Потом они ушли, а один задержался в дверях.

– Ну, мы вам тут все сделали.

– Спасибо.

– Все хорошо, течь не будет.

– Спасибо.

Я прошел на кухню, распахнул окно. Когда возвращался, слесарь еще стоял у порога.

– Так мы вам почистили.

– Спасибо-спасибо.

– Слушай, хозяин... На пивко не дашь?

Я протянул ему два рубля.

Через несколько секунд вернулся другой десантник с резиновой прокачкой в руках. Протопал в ванную, что-то качнул раза два, вышел, остановился возле меня и тихо сказал:

– Ну, хозяин, все у тебя будет в порядке.

– Спасибо.

– И течь больше не будет.

– Я знаю. Спасибо.

– Слушай, хозяин. Как там на пивко бы, а?

Интересно, сегодня эти же семеро приедут или другие?

Что-то со мной случилось. Уже несколько дней после сна я хожу блаженный. Кровь тепло разливается по жилам, дышится глубоко, широко. Странно, но я чувствую, что окреп физически, мышцы налились, как после хорошей нагрузки, я чувствую их упругость и силу. Вероятно, возрожденный для чувств мозг возродил ясную и сильную нервную систему, мышцы и так далее.

Я очень хочу еще раз увидеть этот сон, чтобы укрепить воскресшие вдруг силы. На каком же боку я спал тогда, на левом или на правом? Беспокойно ворочаюсь, вспоминаю. Может быть, я случайно нажал тогда на какую-нибудь артерию, как на клавишу музыкального инструмента? Он где-то рядом, этот сон, который оказался длиннее, чем ночь.

...Мне, наверное, надо просто сесть в поезд и ехать в Ленинград. Конечно, мне нужно срочно ехать сейчас в Ленинград.

Я спускаюсь в метро. До вокзала – рядом: «Белорусская», «Новослободская»... Что-то мне нехорошо, щемит. Что это – сердце?..

Никуда я не поеду. Просто выйду на платформу и посмотрю на поезд, который идет в Ленинград.

«Новослободская», «Проспект Мира». Значит, все эти годы там, глубоко в подкорке, что-то еще теплилось, как трава под снегом.

«Проспект Мира», «Комсомольская»... Сейчас вокзал... Я только взгляну на поезд и вернусь домой. А если случайно зайду в вагон, случайно не выйду где-нибудь по дороге – в Калинине или Малой Вишере, если совершенно случайно окажусь вдруг в Ленинграде... никого я искать не буду. Ведь все это уже было, было.

– Хотите, я буду играть для вас на рояле?

...

...

...

Нет времени – остановиться, нет сил – вздохнуть.

Калинин, Бологое, Малая Вишера... Я расскажу ей про сон. Она посмотрит внимательно:

– Понимаю вас. Понимаю. Все знакомятся примитивно: девушка, я вас где-то видел. А вот вы мне – про сон. Оригинально.

Ах, как будет неудобно. Стыд-то какой. Как будто в длинном коридоре открывается одна из бесконечных дверей, высовывается рыжий ушастик, кричит мне: «пОмОр» и показывает длинный язык.

А рядом стоит красивая мама Лены и смотрит на мои залатанные валенки.

1980 г.

1

С момента появления очерка в газете прошло уже немало времени. Сейчас Анатолий Лапутин – доктор наук, профессор.

2

Толя Кущ стал скульптором. Через несколько лет после публикации этого очерка он получил звание заслуженного художника Украинской ССР и лауреата республиканской премии Ленинского комсомола имени Николая Островского.

Content

Эд. Поляновский
УРОК

ОТ АВТОРА

УРОК

ДВОЕ ВЫШЛИ ИЗ ЛЕСА

ИСТЕЦ

ПРОКУНЯ

ВСПОМНИЛ ИМЯ СВОЕ

...И ВИЛАСЬ ВЕРЕВОЧКА

ЗАЩИЩАЯ ЧЕСТЬ МУНДИРА

ОРДЕР НА КВАРТИРУ

МЕДВЕЖИЙ УГОЛ

ДРАМА В БЕЧЕВИНКЕ

ПОСЛЕ «ДРАМЫ В БЕЧЕВИНКЕ»

ПОЕДИНОК

И БЫЛЬЕМ ПОРАСТАЕТ

НЕ ТОЛЬКО В ПАМЯТИ ХРАНИТЬ

КОГДА ЦВЕЛА ВИШНЯ

МАЛЕНЬКИЙ БОЛЬШОЙ ФУТБОЛ, ИЛИ ВОСПИТАНИЕ ЧУВСТВ

ЧУБИНЫ, СЕМЕЙНАЯ ХРОНИКА

ДОМАШНИЙ ДОКТОР

В НЕБО, НА РАБОТУ

БИБЛИОТЕКАРЬ

НЕПОВТОРИМАЯ ОДЕССА

РАДУГА

ТАЛАНТ

СПЕЦИАЛЬНЫЙ КОРРЕСПОНДЕНТ

ПРАПАМЯТЬ

1