Ева Львова

Вердикт: невиновен!

Утро субботнего дня выдалось на славу. Слегка приоткрыв глаза, я наблюдала, как к кровати ползёт солнечный луч, разрезая комнату надвое. Луч брал начало у занавески, пересекал кожаное кресло, тянулся по паркету, медленно преодолевая препятствие в виде раскрытой книги, лежащей на полу. Это был Эдогава Рампо, классик японского детектива, произведение которого я начала читать перед сном.

Взглянув на часы, я уютно завернулась в одеяло и зажмурила глаза. Сегодня выходной, и можно спать сколько хочешь! Не нужно никуда спешить, валяйся себе на диване и смотри фильмы. Не знаю, как вы, а я обожаю кино с неожиданным финалом, так называемые эндинг-твисты, да и книги предпочитаю с закрученным сюжетом. Наверное, поэтому я и стала адвокатом – в глубине души надеюсь распутать какое-нибудь кошмарное преступление. Кроме того, имя тоже способствует – только ленивый, знакомясь со мной, не проходится на тему привязанности моих родителей к детективному жанру.

Взбив подушку и устроившись поудобнее в кровати, я подняла с пола книгу и с головой погрузилась в чтение. Я решила: дочитаю «Чудовище во мраке» и поеду на вернисаж полюбопытствовать, что сегодня принесли на продажу старорежимные старушки и суровые немногословные перекупщики. В Измайлово я повадилась ездить каждые выходные. Забавная штука – собирательство. Я и сама не заметила, как стала завсегдатаем московских барахолок, выискивая среди предлагаемого старья фигурки зверей и птиц. Экспонатов в моей коллекции скопилось так много, что некоторые книги из шкафа пришлось перевезти на дачу к деду, и верхние полки теперь заставлены оленями, пандами, драконами и прочей миниатюрной живностью, которая греет душу коллекционера.

Перспектива удачной покупки лишила меня покоя. Какой может быть Рампо, когда в этот самый момент кто-то уводит у меня из-под носа бронзового фламинго на длинной ноге или славного бегемота из оникса? Дочитать можно и потом, тем более что я уже смотрела фильм, снятый по книге, и знаю, кто главный злодей. Отложив детектив, я вскочила с кровати и, шлёпая тапками по паркету, отправилась в ванную. Прохладная вода смыла остатки сна и вселила в меня ощущение, что сегодня будет необыкновенно удачный день. Из зеркала на меня смотрела улыбчивая девица с непослушными медными волосами и твёрдой уверенностью, что всё у неё получится, во взгляде.

Телефонный звонок разрушил очарование субботнего утра. Я решила ни за что не брать трубку, однако мой непосредственный начальник, адвокат Устинович, продолжал трезвонить, уверенный на сто процентов, что я непременно отвечу. Делать было нечего, пришлось уступить.

– Приветствую вас, Агата Львовна, – деловито пробасил в трубку глава фирмы.

Я работаю у Устиновича второй год, и с первого дня нашего знакомства Эд Георгиевич называет меня, однокурсницу своего младшего сына, только по имени-отчеству. Впрочем, как и остальных сотрудников, не исключая собственных сыновей.

– Простите, что побеспокоил в такую рань, – озабоченно продолжал шеф. – Мария Ильинична приболела, а сегодня как раз её дежурство. Будьте любезны, подмените её в офисе.

Маша Ветрова служит рекламной вывеской нашей адвокатской конторы. Высокая яркая брюнетка слегка за тридцать ни разу на моей памяти не утрудила себя субботним дежурством. Эта почётная обязанность чаще всего выпадает на долю старшего из сыновей Устиновича Леонида, хотя иногда возлагается и на младшего – Бориса. Теперь очередь дошла и до меня. Конечно, можно отказаться от незапланированной трудовой повинности, но тогда велика вероятность, что меня попросят со службы, а этого я никак не могу допустить. Дело в том, что в конторе я каждый день вижусь с Леонидом. А иногда даже говорю с ним. Но и сдаваться так просто в мои планы не входило. В арсенале ловкого адвоката имеется куча способов выкрутиться из неприятной ситуации.

– Эд Георгиевич, боюсь, ничего не получится, – с деланой печалью в голосе вздохнула я. – Я бы и рада, но меня нет в Москве. Мы с друзьями ещё вчера вечером уехали на Селигер, сплавляться на байдарках…

– Не врите, Рудь, – оборвал вдохновенный полёт моей фантазии глава фирмы. – Я изучил вас вдоль и поперёк и поэтому стою перед вашим домом и не спускаю глаз с силуэта, который маячит во втором окне справа на третьем этаже. Агата Львовна, вы сильно рискуете, разгуливая перед незашторенными окнами в нижнем белье. Ладно, я за вами наблюдаю, а если увидит маньяк?

– Это не я разгуливаю, это моя подруга, – выпалила я, метнувшись от окна в глубину комнаты и в панике опрокинув торшер. – Я дала ей ключи от квартиры.

– И как же подруга узнала, что я на неё смотрю? Или это всё-таки вы, Агата Львовна, отпрыгнули от окна? – ехидно осведомился Устинович.

Врать дальше не имело смысла, пришлось согласиться, что от окна отскочила именно я.

– Как говорил Эвклид: «Quod erat demonstrandum», что, как известно, означает «что и требовалось доказать», – удовлетворённо хмыкнул начальник. – Через час чтобы были на работе.

– Конечно, Эд Георгиевич, – нехотя промямлила я и отправилась к шкафу, выбирать рабочий костюм.

Прекрасное настроение было безнадёжно испорчено. Обычно такие проделки мне мастерски удаются, однако стоит признать, что на этот раз соперник попался достойный. Немного отпустило только в машине, когда я лихо неслась по пустынному центру в сторону Маросейки. Машинка у меня что надо. Свой красно-жёлтый «Мини-Купер» я ценю за маневренность и резвость, ухитряясь парковаться даже там, где другие не в состоянии втиснуть велосипед.

Контора «Устинович и сыновья» располагалась в доме номер пять по Кривоколенному переулку. Крутанув руль «Купера» и припарковав машину на пустынной стоянке неподалёку от красного «Пежо», я вынула смартфон и набрала номер деда.

– Привет, дед, – бодро приветствовала я родственника. – Обедать меня не ждите, Георгиевич барщину заставил отрабатывать. Так что освобожусь не раньше пяти и приеду сразу к ужину. Скажи бабушке, чтобы особо не изощрялась. Мне и макарон с сосисками хватит.

– Выдумаешь тоже – макароны, – недовольно буркнул дед. – Есть надо овощи и рыбу, тогда проживёшь до ста лет.

Деду я верила. За всю жизнь, сколько себя помню, я ни разу не видела, чтобы Владлен Генрихович жаловался на недомогание. Дед был высок и крепок, хотя не бегал по утрам трусцой и не изнурял себя упражнениями на свежем воздухе. Напротив, дед безвылазно торчал в кабинете, не выпускал изо рта трубку и выходил на свежий воздух только для того, чтобы накопать червей для рыбалки на утренней зорьке, которую неизменно просыпал. Выбравшись из салона авто, я достала ключи от конторы и, поднявшись на крыльцо, неторопливо отперла входную дверь.

– Простите, вы уже работаете? – неожиданно прозвучал за спиной высокий девичий голос.

Я обернулась, так и не успев войти в помещение, и увидела заплаканную светловолосую девушку в стильном клетчатом плаще и изящных сапожках. В руках её поблёскивали ключи от машины, и это навело меня на мысль, что девушка стерегла сотрудников адвокатской конторы в том самом «Пежо», рядом с которым присоседился мой «Купер».

– Конечно, работаем, – вежливо откликнулась я, пропуская клиентку. – Проходите, пожалуйста.

Улыбнувшись сквозь слёзы, блондинка зябко передёрнула плечами и перешагнула порог.

– Я точно знаю, что Вовка не убивал! – горячо заговорила ранняя посетительница, опускаясь на краешек стула. Сумку, которую до этого держала на плече, девушка поставила на колени и сжала кожаную ручку так сильно, что побелели костяшки пальцев. – Это какой-то ужас. Его только что забрали из университета!

– Ваш молодой человек в СИЗО? – догадалась я, снимая пальто и пристраивая его на вешалку в шкафу. – Вы раздевайтесь, присаживайтесь к столу, я сейчас чайник поставлю. Вы завтракали? Лично я не успела. Будем пить кофе, а заодно расскажете, за что задержали вашего друга. Вас как зовут?

– Юля, – смутилась девушка, неловко расстёгивая плащ. – Юля Щеглова, мы с Вовой вместе учимся в Столичном гуманитарном университете на историческом факультете.

– А я адвокат Агата Львовна Рудь, – солидно представилась я.

На лице клиентки отразились некоторые сомнения, и она протянула:

– Я думала, вы помощник, адвоката я представляла себе как-то не так…

Постояв секунду в растерянности, Юля решительно тряхнула головой, в её глазах промелькнуло удалое «Эх, была не была!», и девушка продолжила расстёгивать плащ. Пока клиентка раздевалась, я проворно накрыла на стол – расставила на журнальном столике чашки, насыпала в них растворимого кофе и теперь разливала кипяток, стараясь, чтобы вода попадала прямо на кофейную кучку. При этом получается ажурная светлая пенка, которую так вкусно слизывать с чайной ложки. Можете попробовать, если не верите.

– Агата Львовна, – начала Юля, но я её тут же перебила:

– Можно просто Агата.

– Представляете, Агата, – грея руки над паром, срывающимся голосом начала свой рассказ Юля. – Сегодня случилось ужасное происшествие. Арестовали Вовку Мызина.

– Это я уже слышала, – мягко улыбнулась я. – Нельзя ли перейти непосредственно к делу? Вы не стесняйтесь, берите бутерброды, они только с виду не очень, зато вкусные. Никогда не умела резать колбасу, вот и получились кривобокие.

– Спасибо, что-то не хочется, – смущённо откликнулась клиентка.

– А я, с вашего позволения, съем, – извинилась я, выбирая из четырёх бутербродов наиболее корявый. Те, что поприличнее, я решила оставить посетительнице – это сейчас она отказывается, а ну как начнёт рассказывать о своих проблемах и на нервной почве захочет перекусить?

– Первой лекцией должна была быть история, – сбивчиво начала Щеглова. – Читает её наш декан, профессор Черненко, но он не пришёл. Мы сначала обрадовались, думали, пораньше сбежим. Потом у нас по расписанию физкультура, предмет необязательный, на него можно не ходить. Только мы с Вовой собрались по-тихому уйти и поехать в Коломенское, как ректор приводит строгого такого дядечку и говорит, что это следователь Седых, он выясняет обстоятельства смерти Петра Михайловича. Вроде бы профессор Черненко убит, и работники прокуратуры будут допрашивать каждого, выясняя, что нам известно по этому поводу.

Юля замолчала, рассматривая портрет Плевако, вставленный в рамку из его собственных цитат. Портрет великого российского адвоката таким оригинальным способом оформил и собственноручно прибил над стойкой секретаря хозяин нашего бюро. Ниже в стеклянном футляре висела серебряная медаль имени Плевако за вклад в дело отечественной юриспруденции. Этой награды адвокатская контора в Кривоколенном переулке удостоилась два года назад, и мы ею очень гордимся. Я перехватила рассеянный взгляд Юли, блуждающий по стенам, и решила уточнить:

– Насколько я понимаю, Владимир что-то знает об убийстве преподавателя, раз его забрали в СИЗО?

– Ну да, он знает. И я знаю, – чуть слышно пробормотала Юля, опуская глаза.

Клиентка сидела на краю стула для посетителей, подавшись вперёд и обхватив ладонями чашку с горячим напитком, и было видно, что девушка напряжена до предела.

– Я и Вова были в квартире Петра Михайловича незадолго до убийства, – сдавленным голосом продолжала Щеглова, не поднимая глаз.

– Что вы там делали? – вскинула я бровь.

Это движение мимических мышц лица я переняла у одной телеведущей и отрабатывала перед зеркалом по двадцать минут в день. Ведущую вскинутая бровь делала значительной и умной, и мне казалось, что таким нехитрым способом я тоже вырастаю в глазах клиентов.

– Прямо не знаю, как начать, – окончательно смутилась девушка, теперь уже растерянно глядя на мой лоб.

Чтобы не сбивать Юлю с мысли, я вернула лицу прежнее выражение и участливо подсказала:

– Начинайте по порядку.

Юля согласно тряхнула кудряшками и, поставив на стол чашку, из которой так и не сделала ни одного глотка, заговорила:

– Понимаете, я учусь на бюджетном отделении, поэтому для меня очень важно, чтобы не было троек. По всем предметам я успеваю нормально, только у Черненко постоянно получаю «удочки». У меня есть подруга, Лиза Исаева, она с Петром Михайловичем хорошо ладит. Вернее, теперь уже, получается, ладила. Вот. Исаева посоветовала прийти к профессору домой, вроде бы на консультацию, и затащить его в постель. Лиза говорит, что сама так делала. Ну, я и пошла. Пришла, в дверь позвонила, Пётр Михайлович меня в кабинет провёл и на диван усадил, а сам пошёл в кухню чайник ставить. Я сижу, не знаю, что мне делать. Самой раздеваться вроде неловко, но надо же Черненко как-то намекнуть, что я собираюсь ему отдаться взамен на пятёрку по истории. Я расстегнула блузку, сняла юбку, и тут в дверь позвонили. Я перепугалась, стала одеваться и вдруг услышала голоса. Даже не просто голоса, а крики.

Клиентка взяла со стола чашку и сделала большой глоток. Обожглась, поперхнулась, закашлялась и, морщась, поставила её обратно. Начало было интригующим.

– Кто же пришёл к профессору? – заинтересовалась я.

Прокашлявшись и восстановив дыхание, Юля вытерла тыльной стороной ладони набежавшие на глаза слёзы и проговорила:

– Пришёл наш однокурсник Гарик Миносян. Он принёс Черненко деньги. И очень рассердился, когда декан отказался их взять. Миносян даже кинул пачку купюр в лицо Петру Михайловичу, так, что они разлетелись по всей прихожей.

Я попыталась представить картину происшествия, и у меня тут же возник следующий вопрос:

– Юля, а вы не знаете, за что Миносян хотел заплатить профессору?

– Насколько я слышала, – быстро проговорила клиентка, – Гарик кричал, что Черненко сам не знает, чего хочет. То ему неси деньги, то не надо. Что он, Гарик, продал машину, чтобы профессор не выгонял его из института за неуспеваемость. Парень заявил, что, наверное, он Петру Михайловичу просто мало даёт, вот декан и строит из себя непонятно кого. Должно быть, другие студенты приносят взятки побольше, но ему, Гарику, негде взять ещё денег, он не позволит делать из себя дурака и найдёт способ остаться в институте. А потом он кинул деньги Черненко в лицо.

Юля замолчала, прикусила губу и остановившимся взглядом смотрела в окно, словно не зная, продолжать ей или нет.

– И что было дальше? – вкрадчиво спросила я, опасаясь спугнуть рассказчицу неосторожным вопросом.

Юля оторвалась от окна, перевела взгляд на меня и на одном дыхании выпалила:

– Потом Гарик выскочил за дверь, а профессор к деньгам даже не притронулся. Пётр Михайлович вернулся в кухню и продолжил готовить чай. Только я снова собралась раздеваться, как в квартиру ворвался Вовка Мызин и ударил профессора по лицу. Я выбежала из кабинета, взяла в прихожей плащ и поехала в общежитие.

– А Володя?

– Он остался у декана. Но вы, Агата, не подумайте ничего плохого, я его знаю, Мызин ни за что не стал бы убивать Петра Михайловича. Вовка всегда боится, как бы чего не вышло, а тут вдруг – убийство. И всё из-за меня! Господи, какая же я дура! Зачем я только Лизку послушалась!

Рассказывая о позорном эпизоде из своей жизни, Юля раскраснелась и выглядела смущённой, но это её не портило. Я невольно залюбовалась яркими серыми глазами девушки, её изящным вздёрнутым носиком, ямочками на щеках и, признаться, подумала, что нет ничего удивительного в том, что студент Мызин приревновал такую красотку к респектабельному декану факультета. Ведь студентки сплошь и рядом влюбляются в своих преподавателей, впрочем, так же как и преподаватели в студенток.

Я оставила при себе размышления на отвлечённые темы и вслух поинтересовалась:

– Как убили вашего профессора?

– Следователь Седых не говорил, – растерялась собеседница. – Он только нас расспрашивал, а сам не рассказал про убийство.

– Ну да, конечно, – спохватилась я. Действительно, что я такое говорю? Откуда девчонка может знать о деталях преступления? – Про орудие я посмотрю в материалах дела, – зарабатывая авторитет, солидно добавила я. – А что, Черненко жил один? Ни семьи, ни детей – никого? Ведь он, наверное, был уже не молод, раз он профессор…

– Лет пятьдесят ему было, – пожала плечами Юля, убирая за ухо пышную светлую прядь.

Спохватившись, что ничего не записываю, я вытащила из стола блокнот и, занеся над чистой страницей ручку, деловито осведомилась:

– У вас с Владимиром серьёзные отношения?

Для себя я уже решила, что возьмусь защищать ревнивого студента.

– Мы собираемся пожениться на Рождество, – тихо ответила Юля.

– И как вы объяснили будущему мужу своё присутствие в доме профессора в столь поздний час?

Клиентка залилась пунцовым румянцем и, окончательно смутившись, чуть слышно прошептала:

– Я сказала Вовке, что Черненко пригласил меня на консультацию как научный руководитель.

Юля помолчала, кусая губы, затем вскинула голову и, набравшись решимости, выпалила:

– Мы всю ночь выясняли отношения, и я убедила его, что не виновата и это не то, что он подумал. В общем, Володя меня простил.

– Владимир точно не мог убить профессора? – вкрадчиво спросила я, вкладывая в свой вопрос определённый подтекст.

На месте незадачливого жениха я, например, не могла бы на сто процентов поручиться, что дело обойдётся без кровопролития.

В принципе я не отличаюсь взрывным характером. Напротив, друзья и знакомые считают меня девушкой довольно уравновешенной, находя несомненное сходство как во внешности, так и по характеру с Алисой Селезнёвой из детского советского фильма «Гостья из будущего». Но время от времени я ловлю себя на мысли, что при определённых обстоятельствах вполне смогла бы убить человека. Наверное, это ужасно, но что есть, то есть.

– Да говорю же вам, точно не мог! – запальчиво выкрикнула Юля. – Стал бы Вовка полночи требовать от меня, чтобы я перевелась к другому научному руководителю, если бы знал, что Черненко мёртв? Вовка сказал, что всего лишь стукнул декана по физиономии, чтобы неповадно было использовать служебное положение в личных целях, и сразу же поехал в общагу выяснять, как я могла с ним так поступить. Правда, перед этим он остановился у магазина, купил и выпил бутылку водки.

– Почему задержали именно Володю? Он в чём-то признался? – пыталась разобраться я в сложившейся ситуации.

– Да нет, ни в чём он не признавался, – отмахнулась Юля. – Понимаете, Агата, Вовка просто сказал следователю, что около двадцати одного часа был у профессора и подрался с ним.

– И всё? – обрадовалась я. – Тогда мы мигом освободим его под подписку о невыезде.

Ха, все козыри у нас на руках! Разве драка может служить основанием для обвинения? Вот если бы у Мызина нашли неопровержимые улики, такие как орудие убийства или пятна крови потерпевшего на одежде, тогда всё, пиши пропало.

– Ну да, и всё. Правда, у Вовки в сумке нашли кинжал, а куртка оказалась вымазана кровью… – словно читая мои мысли, всхлипнула Юля.

Я мигом утратила энтузиазм и вяло протянула, попутно раздумывая, не будет ли хамством с моей стороны съесть последний бутерброд, сиротливо лежавший на опустевшей тарелке:

– Тогда не имеет смысла даже связываться с подпиской.

– А может, получится? – попросила Юля, не спуская с меня умоляющих глаз.

Во время нашей беседы Щеглова встала со стула и подошла к окну. На офисном подоконнике буйным цветом цвёл гибискус. Девушка вынула из горшка обломившийся цветок, подержала его в руках и начала обрывать листья, роняя их на пол. Глядя на клиентку, я отметила про себя, что руки Юли подрагивают, и отнесла это на счёт переживаний о близком человеке.

– Ну ладно, я попробую, – без особой уверенности в голосе пообещала я, протягивая руку к бутерброду и сгребая его с тарелки. Воспитанная клиентка сделала вид, что ничего не заметила.

– Спасибо вам! – расцвела улыбкой Юля.

– А Гарик Миносян упомянул в беседе со следователем, что он тоже посещал Петра Михайловича незадолго до его гибели? – проникаясь невольной симпатией к посетительнице, уточнила я.

– Ага. Говорил, – кивнула Щеглова. – Но следователь Седых на это внимания не обратил. Ведь Гарик ушёл от Черненко, оставив профессора живым и здоровым, и только потом в квартиру ворвался Вова. Следователь и ухватился за этот факт. Ему нужно было кого-то арестовать, тут и подвернулся Мызин.

Я снова взяла ручку, которую отложила на время трапезы, перевернула разрисованную рожицами страницу блокнота и задала следующий вопрос, собираясь делать пометки:

– Во сколько вы вернулись в общежитие?

– Около десяти, – что-то прикинув в уме, ответила Юля. – Я ехала на метро, а от Сокола до Лефортово добираться около часа.

– А когда приехал Володя? – записывая её ответы, поинтересовалась я.

– Часов в одиннадцать, – чуть помедлив, проговорила Щеглова. – Ну да, точно, в одиннадцать. Известно, что Черненко убили между девятью и десятью часами вечера, поэтому следователь и думает, что это сделал Вовка, – звенящим от напряжения голосом добавила она. – Но это не так. Вовка сначала заехал в магазин и купил бутылку водки, которую тут же и выпил с Гариком Миносяном. А уже потом отправился ко мне.

Зафиксировав на бумаге временной интервал, я встала из-за стола и, заложив руки за спину, принялась расхаживать по офису, пытаясь представить себе, как было дело. В рассказе Юли что-то определённо не сходилось, но что именно, я не могла уловить.

– Я не понимаю, – задумчиво проговорила я. – От профессора Миносян добирался своим ходом. Как же так получилось, что Володя пил с ним водку?

– Они у круглосуточного магазина встретились, – жалобно улыбнулась Юля. – Агата, вы только не подумайте, Вовка не алкоголик, просто он очень расстроился. А Гарик, должно быть, обмывал потерю машины и денег.

– Кто-нибудь может подтвердить, что Владимир был в общежитии именно в то самое время, о котором вы говорите? – выясняла я круг возможных свидетелей.

– Конечно, может, – оживилась студентка. – Его видела моя соседка по комнате Лиза Исаева.

Вдруг Юля понизила голос и, многозначительно глядя на меня, безапелляционным тоном заявила:

– Знаете, Агата, я на сто процентов уверена, что это Гарик вернулся к Черненко и свёл с ним счёты. Ведь только Пётр Михайлович, как декан нашего факультета, мог решить вопрос с академической неуспеваемостью положительно, иначе Миносяна выгнали бы из института и ему светила армия.

– Отлично, – ободряюще улыбнулась я. – Сейчас мы подпишем бумаги, и я подъеду в СИЗО, переговорю с Владимиром Мызиным.

Вкратце обрисовав клиентке план дальнейших действий, я захлопнула блокнот и направилась к своему столу, где рядом с монитором пылились фигурки животных. Как видите, моя любовь к собирательству зверюшек отразилась и на рабочем месте. Когда я проходила мимо девушки, меня вдруг посетила дельная мысль.

– Ещё один вопрос, – остановилась я рядом со Щегловой. – А что, Владимир – сирота? Отчего судьба вашего жениха не волнует его родителей?

Лицо Юли передёрнула страдальческая гримаса, и девушка неохотно ответила:

– Да нет, Вова не сирота. Просто Лидия Сергеевна занята исключительно работой, ей не до Володи. Она руководит культурным центром и не вылезает оттуда целыми неделями. Так что у Вовки, получается, кроме меня, никого нет. Если вы беспокоитесь насчёт денег, то не волнуйтесь, у нас отложена на свадьбу приличная сумма, и ваши услуги мы оплатим как полагается. Главное, докажите, что Вова не убийца.

Стараясь казаться солидной, я кивнула головой и достала из стола типовой договор на оказание адвокатских услуг.

Чего уж там скрывать, в первый раз за всю адвокатскую практику мне предстояло защищать подозреваемого в убийстве. До этого попадались скучные бракоразводные дела и иски о признании наследственных завещаний недействительными. Правда, было одно дело об угоне подержанного «КамАЗа», но оно не шло ни в какое сравнение с настоящим обвинением в убийстве. А в том, что Владимиру Александровичу Мызину не сегодня завтра предъявят обвинение в убийстве профессора Черненко, я не сомневалась.

Поэтому после ухода клиентки я несколько раз перечитала договор, не до конца веря своим глазам, и, убедившись, что адвокат Агата Рудь и в самом деле представляет интересы Владимира Мызина, углубилась в Интернет. Я надеялась найти как можно больше информации о Столичном гуманитарном университете, между студентами и преподавателем которого разыгрались драматические события. С головой погрузившись в хвалебные заметки и статьи, я не услышала, как скрипнула дверь. И только когда в приёмной раздались шаги, я, оторвавшись от своего занятия, подняла голову и поняла, что пришло моё спасение.

Сгибаясь под тяжестью сумок, в контору вошла бодрая старушка в старомодном драповом пальто и аккуратной фетровой шляпке на гладко зачёсанных волосах. Секретарь фирмы Кира Ивановна Пермская не мыслила себя без работы. Она жила по соседству, на Маросейке, и даже в выходные дни считала своим долгом наведываться в офис, чтобы полить цветы и подкормить персонал. Адвокатская контора в Кривоколенном переулке имела свои традиции, и секретарша Пермская, работавшая в ней ещё с советских времён, была одной из них. Кира Ивановна пришла работать секретарём в конце шестидесятых и застала адвокатов старой формации, начинавших трудиться на поприще адвокатуры ещё при НЭПе. Обладая сметливым умом, секретарша помнила все дела, которые когда-либо проходили через руки здешних защитников, и господин Устинович очень дорожил столь ценным сотрудником. А лично я сейчас возлагала на Киру Ивановну большие надежды: я знала, что сердобольная старушка обязательно вызовется посидеть вместо меня в офисе, отправив несчастную коллегу, несправедливо вызванную на работу в выходной день, домой.

– Здравствуй, дитя моё, – низким голосом пророкотала Кира Ивановна, опуская на пол сумки со съестным. – Прости мою назойливость, но, по-моему, ты дежурила в прошлый раз.

– Ага, дежурила, – кротко согласилась я. – И опять дежурю.

Я вскинула на Киру Ивановну исполненные страдания глаза и втянула носом воздух. С появлением секретарши в офисе явственно запахло домашней выпечкой.

– Только не говори, что тебе так понравились мои чебуреки, что ты готова безвылазно торчать на работе все субботы подряд, – погрозила пальцем секретарша.

– Не скажу, хотя чебуреки у вас – высший класс, – льстиво улыбнулась я. – Мне Устинович-старший с утра позвонил, просил вместо Маши выйти.

– А я всем говорю, что сегодня работает Ветрова, – огорчилась Кира Ивановна, разливая по чашкам чай, раскладывая на тарелке пирожки, водружая всё это на поднос и направляясь с угощением к моему столу. – Учись, Агата, у Ветровой, как извлекать пользу из дружбы с начальством. А что это ты читаешь?

Я как раз штудировала сайт университета, пытаясь определить, какое место декан факультета истории профессор Черненко занимал в жизни вуза.

– О, надо же, знакомая организация! – заметив название странички, оживилась Кира Ивановна. – Как же, отлично помню Столичный гуманитарный университет. В январе девяносто первого года у меня как раз был роман с Пашей Грачёвым, который защищал лаборантку из этого вуза. Статья сто одиннадцатая, умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, как сейчас помню. И дали ей по тем временам совсем немного – каких-то три года – Паша постарался. Тогда, знаешь ли, в моде были заказные убийства, каждый день взрывались «Мерседесы» кооператоров и расстреливались бандитские «БМВ», и лаборантка на общем фоне выглядела кроткой овечкой.

– А что так? – заинтересовалась я. – Три года и правда довольно небольшой срок за причинение тяжкого вреда здоровью. По сто одиннадцатой статье от двух до восьми лет дают. Может быть, были смягчающие обстоятельства?

Секретарша задумалась, припоминая, и, пожав плечами, неуверенно произнесла:

– Видимо, были, раз дали почти по минимуму.

– Тогда понятно, – с уважением кивнула я. Если Кира Ивановна говорит, что смягчающие обстоятельства были, значит, так оно и есть. – А у меня дело про любовь. Жених застал невесту в квартире преподавателя в неурочное время и в слегка разоблачённом виде. Как водится, приревновал, после чего профессора нашли убитым. Крутился там ещё один фигурант, он взятку принёс.

– И как фамилия профессора? – спросила Кира Ивановна, прихлёбывая чай и заедая его конфеткой.

Я откусила пирожок, стараясь, чтобы крошки не сыпались на клавиатуру, и, тщательно прожевав, ответила:

– Черненко, Пётр Михайлович.

– Черненко, – задумчиво повторила Кира Ивановна. – Черненко. Знакомая фамилия. Фигурировал в том деле аспирант Черненко, это точно. А подсудимая – лаборантка Глаголева. Я ещё запомнила – как актриса Верочка Глаголева, я её просто обожаю. Помнишь тот фильм, где она Рыбникова щипала? Там, где Проскурин за ней сумку носил? Неужели не помнишь? – Кира Ивановна даже разволновалась, негодуя на мою забывчивость. – Называется «Выйти замуж за капитана», – пыталась она пробудить мои воспоминания подсказками, но, убедившись, что из этого ничего не выйдет, оставила свою затею.

– Нет, не помню я такого фильма, – виновато призналась я.

– А у меня феноменальная память, – похвасталась старушка. – Особенно на фамилии. Этот аспирант Черненко изнасиловал подсудимую Глаголеву, а она в отместку ударила его ножом в живот. Аспиранту удалили селезёнку, и он стал инвалидом. Вот тебе и тяжкий вред здоровью.

– Почему же не подали встречный иск об изнасиловании? – удивилась я.

– По-моему, – собрала лоб складками Кира Ивановна, – иск подавали, только дело не выгорело.

– А почему же?

– Дорогая моя, ты слишком много от меня хочешь, – улыбнулась секретарша. – Всё-таки двадцать лет прошло…

Прекрасно отдавая себе отчёт в том, что грубо льщу, я восхитилась, делая пометки в блокноте:

– У вас не голова, а Большая Советская Энциклопедия! И как вы, Кира Ивановна, всё запоминаете?

– Работа такая, – зарделась старушка, заглотив наживку. – Ты, Агата, допивай чай и отправляйся домой. Я всё равно цветы сначала опрыскивать буду, потом подкормку подсыпать, так что проторчу здесь часов до шести. Если придут клиенты, свяжусь с тобой по телефону.

– Вот спасибо, Кира Ивановна, – обрадовалась я, легко получив желаемое.

Напрасно я считала себя великим манипулятором, Кира Ивановна не осталась в долгу.

– Спасибо в карман не положишь, – пробормотала старейшая сотрудница конторы. – С тебя, моя дорогая, рецепт бабушкиного штруделя.

По дороге на дачу я заехала в супермаркет и купила баночку мидий и пару грейпфрутов. Мидии предназначались для бабушки, грейпфруты – деду. Честно говоря, обожаю своих стариков и всякий раз, когда их навещаю, стараюсь приехать не с пустыми руками. Каждую осень, следуя этой дорогой, я собираюсь купить хорошую камеру и заняться пейзажной съёмкой. Если бы вы увидели чарующие левитановские пейзажи, которыми так богаты наши дачные места, вы бы тоже загорелись этой идеей. Но осень проходит за осенью, клёны и липы год за годом желтеют, краснеют и облетают, а фотокамера до сих пор пылится на полке магазина. Всегда находятся неотложные дела, которые отодвигают творческие планы на потом, делая их несбыточной мечтой.

Путь до дачи я проделала за каких-нибудь сорок минут, любуясь красотами осеннего леса и давая себе клятвенное обещание, что уж в этом году я непременно воплощу свои идеи в жизнь. Миновав лес, я въехала в посёлок. Хотя Снегири были застроены в середине тридцатых годов, добротные бревенчатые дома до сей поры смотрели на окружавший их сосновый бор чисто вымытыми эркерными окнами и удивляли прохожих резными мезонинами. Я неторопливо ехала по посёлку, минуя участки соседей, где в субботний день за невысокими заборами уютно светились веранды. Во многих домах в этот час хозяева пили чай. Звенели о блюдца чашки, звякали, помешивая сахар, ложечки, из открытых окон пахло ватрушками и яблоками с корицей.

Подъехав к даче деда, я загнала машину в гараж и, размахивая пакетом с гостинцами, вбежала в дом. Первым делом отправилась в гостиную, поздороваться с дедом. Двигаясь по коридору, я прислушивалась к доносящимся оркестровым звукам и наперёд знала, что увижу. Остановившись в дверях, я обвела взглядом знакомый интерьер, и сердце сжалось от нестерпимой любви и нежности – годы идут, я расту, взрослею, становлюсь вполне самостоятельной личностью, а у моих обожаемых стариков ничего не меняется. Хорошо, когда есть островок постоянства в бурном море житейских перемен. С тех пор как я себя помню, Владлен Генрихович в это время суток неизменно сидит в кресле-качалке у камина и кованой кочергой помешивает угольки. В свободной руке дед обычно держит раскрытую книгу – на этот раз это томик Бальзака, ноги деда укрывает шерстяной плед, а из старой радиолы «Грюндиг» льётся негромкая музыка.

Сегодня дед слушал Вагнера. Обложка от винилового диска покоилась на столе, между початой бутылкой армянского коньяка и большой пузатой чашкой, из которой дед любит пить чай. Пьёт он его так: заваривает крепкий чай и добавляет в него капельку коньяку; отпивает несколько глотков и подливает коньяку побольше; снова пьёт и на освободившееся место льёт коньяк. Вскоре изначальные пропорции чая и коньяка меняются местами, и Владлен Генрихович, умиротворённый и расслабленный, отправляется по спиральной лестнице на второй этаж спать. Заглянув в гостиную, я застала тот момент, когда приоритетное место в чашке занимал ещё чай.

– Привет-привет, кому грейпфрут? – игриво осведомилась я, потрясая пакетом с гостинцами.

– Здравствуй, Агата, – степенно ответил дед, продолжая помешивать угли и не оборачиваясь на мой голос. – Спасибо, положи на стол.

Я знала эту особенность деда – никогда не бросать начатого дела – и поэтому не обижалась на него. Если уж он взялся мешать угли, то не остановится до тех пор, пока не сотрёт в порошок.

– Ты не поверишь, дед! – гордо сообщила я широкой спине в велюровой домашней куртке. – Я буду защищать ревнивого студента!

Дед всё-таки обернулся и смерил меня насмешливым взглядом.

– Ну и чему ты радуешься? – сварливо осведомился он, откладывая кочергу.

Я дёрнула плечом и сердито произнесла:

– Дед, ты даёшь! Это моё первое серьёзное дело, как ты не понимаешь?

– Ну-ну, госпожа Перри Мейсон, – усмехнулся Владлен Генрихович. – Не сомневаюсь – с твоим напором и прытью ты обязательно разоблачишь настоящего злодея. И что, позволь узнать, твой студент натворил?

– Так, ничего особенного. Убил профессора Черненко, – вырвалось у меня, но я тут же поправилась: – Вернее, не убил, а только подозревается в этом.

– Серьёзное обвинение, – покачал головой дед, направляясь к радиоле и бережно снимая иглу с диска. В тот же момент музыка оборвалась, и я спросила:

– Сегодня у нас «Полёт валькирий»? Что, собираетесь с бабушкой в ресторан или планируется вылазка в кино?

Зная пристрастия деда, нетрудно было выявить определённую закономерность. Владлен Генрихович предпочитает слушать классику перед тем, как собирается наведаться в город. Вертинский хорошо идёт в минуты раздумья и одиночества, выдающийся гитарист Пако де Лусия бодрит деда аккордами и переборами перед приездом гостей, а вот Высоцкий отлично завершает полный цикл чая с коньяком.

– Я действительно после обеда думал проехаться с бабушкой в «Леруа Мерлен», посмотреть садовые ножницы, – удивлённо ответил дед, снова устраиваясь в кресле. – А как ты догадалась?

– Есть один способ, – уклончиво ответила я. Пусть думает, что я обладаю не банальной наблюдательностью, а некими сверхъестественными способностями типа ясновидения.

– Ну, хорошо, не хочешь говорить – не надо. Тогда расскажи, почему ты так рано? – осведомился дед.

– Меня Кира Ивановна отпустила, – втягивая носом волшебный аромат борща, долетавший из кухни, пояснила я. – Между прочим, наша секретарша припомнила, что двадцать лет назад в Столичном университете было совершено покушение на убийство. Некая лаборантка Глаголева чуть не убила аспиранта Черненко. Прошло двадцать лет, аспирант стал профессором, и именно его теперь убил ревнивый студент, которого я защищаю. Символично, не правда ли? И в самом деле, от судьбы не убежишь.

– Знаешь что, душа моя, – вкрадчиво проговорил дед. – Я бы на твоём месте покопался в архиве по поводу того давнего дела. Никогда не знаешь, что может пригодиться в работе, поэтому надо учитывать каждый имеющийся факт. Ты со мной согласна?

– Ну да, конечно, – вяло промямлила я, в корне не согласная с замечанием деда.

Генерал Рудь отдал службе в госбезопасности почти пятьдесят лет, и я частенько пользовалась советом компетентного в юриспруденции родственника. Но на этот раз я сочла, что дед перестраховывается. Кому в двадцать первом веке нужен дремучий архив с пыльными томами приговоров, подшитых в наряды по годам? Вот Интернет – это да, там можно найти любую информацию по интересующему тебя вопросу. Ну и, конечно же, в нашем деле здорово помогают адвокатские запросы, только ответа приходится ждать долго. Зато выручают приятели Владлена Генриховича, ухитряющиеся добывать такие сведения, за которые другой адвокат отдал бы полжизни. Размышляя о пользе Интернета и нужных знакомств, я добралась до кухни.

Кухня на даче являлась предметом особой гордости бабушки. Здесь стояла настоящая русская печь, в которой Ида Глебовна обычно топила натуральное коровье молоко, а на белёных кухонных стенах висели медные тазы для варенья, чередуясь с надраенными до зеркального блеска кастрюлями, воссоздавая средиземноморский стиль. Я сунула в холодильник банку мидий и плюхнулась на стул, всем своим видом давая понять, что к обеду готова. В центре кухни, на покрытом вышитой скатертью столе, дымились тарелки с борщом, стояли мисочки с греческим салатом и тарелки с соленьями. При виде этого великолепия сразу понимаешь, что Ида Глебовна любит и умеет готовить. Недаром её штрудели и птифуры, которые я частенько приношу на работу, имеют большой успех среди коллег. Вон даже секретарша Пермская, эксперт по части выпечки, и та заинтересовалась бабушкиными рецептами.

– Ух ты, малосольные огурчики! – обрадовалась я, заметив в центре стола тарелку с разносолами. Зная, что бабуля не любит, когда хватают со стола, я всё же не удержалась – подцепила пальцами с тарелки самый маленький пупырчатый корнишон и отправила его в рот.

– Вчера засолила, знала, что ты приедешь, – добродушно откликнулась бабушка, вытирая руки о передник.

Поднявшись из-за стола, я обхватила бабушку за худенькие плечи и благодарно чмокнула в щёку, отметив про себя, что для своих шестидесяти восьми лет Ида Глебовна выглядит на удивление хорошо. Невысокая фигура её в домашнем платье была по-спортивному подтянута, стриженные в форме каре волосы тщательно окрашены в цвет молочного шоколада, лицо гладкое, почти без морщин. И пронзительные, как льдинки, голубые глаза. На фоне деда, хотя и крепкого физически, но покрытого старческими мешочками и складочками, Ида Глебовна смотрелась почти девочкой.

– Ну, дорогие мои, – окинув семью весёлым взглядом, выдохнул Владлен Генрихович, заходя в кухню и потирая руки. – Все в сборе. Пора садиться за стол.

Я вернулась на прежнее место, склонилась над тарелкой и, прежде чем приступить к еде, подумала, что сидеть вот так в кругу любимых людей – и есть счастье.

Следователь по особо важным делам Седых продержал меня в коридоре до обеда. Должно быть, это была тонко выверенная психологическая атака, направленная на то, чтобы лишить адвоката подозреваемого Мызина присутствия духа и выбить из колеи, но следователь не учёл одного – я пришла не одна. Тоскливое ожидание среди серых казённых стен скрашивал Борис Устинович, увязавшийся за мной в прокуратуру. Бывший однокурсник гостил у нас на даче с воскресенья, играя в шахматы с дедом и расхваливая бабушкину стряпню. Обожаю это удивительное чувство – просыпаться в запахе хвои и тёплой земли. И сосновый аромат, похоже, притягивает не только меня, ибо гостевой домик, пристроенный рядом с большим домом, пустует крайне редко. К деду частенько приезжают на несколько дней бывшие сослуживцы и просто знакомые с работы, и Владлен Генрихович подолгу запирается с ними в кабинете. Бабушка в такие дни не вылезает с кухни – наступает её звёздный час.

Один раз приехали Устиновичи – Леонид и Боря. Честно говоря, я не люблю об этом вспоминать, потому что следом за Леонидом примчалась Маша Ветрова и всё испортила. В первую же минуту своего пребывания в гостях Леонид известил нас как о чём-то само собой разумеющемся, что приедет Мария Ильинична, даже не спросив, нужна ли она здесь. Приглашая Устиновичей, я представляла себе, как прогуляюсь с Леонидом к озеру, как он возьмёт меня за руку и поможет забраться в лодку, а сам сядет на вёсла, и мы поплывём по зеркальной глади. На самой середине озера Лёня отбросит деликатность и станет меня целовать, потом лодка перевернётся, и я притворюсь, что не умею плавать. Кавалер меня, конечно же, спасёт, и я смогу с чистой совестью всем рассказывать, что люблю Устиновича-среднего, и в этом не будет ничего особенного, ведь спасённые часто влюбляются в своих героев. Но всё получилось совсем не так, как мечталось. Вместо меня с Леонидом по озеру каталась Ветрова. Пришла вся мокрая, счастливая и долго смеялась, рассказывая, как Лёня был неловок и перевернул лодку. Больше я сослуживцев на дачу не зову. Но Борька – Устинович-младший, прозванный в семье Джуниор, – на правах старого друга является к нам без приглашения. Вот и в эти выходные он заявился в Снегири как к себе домой и принялся строить из себя клоуна, развлекая уважаемую публику. А в понедельник, вместо того чтобы отправляться в адвокатскую контору, потащился со мной к следователю Седых.

– У тебя дед – сказочник Бажов, – делился приятель, сидя на стуле в коридоре прокуратуры. – Плёл кому-то вчера по телефону про специальный отдел «Сигма», занимающийся изучением мозга. Типа как любят писать разные там умники в этих их Интернетах: «Бойтесь, люди! Придёт великий Ктулху и высосет ваш моск!»

Беда Джуниора заключается в том, что он считает себя жутко остроумным и постоянно пытается шутить. Являясь фанатом широко известного в узких кругах сайта «Луркоморье», коллега непрестанно сыпет остротами, почерпнутыми на этом сомнительном ресурсе, испытывая терпение окружающих и сильно рискуя нарваться на грубость.

– Дед никогда ничего не плетёт, – оборвала я, смерив коллегу суровым взглядом.

Заслышав стальные нотки в моём голосе, развеселившийся Борис тут же притих, виновато опустив долу шальные серые глаза, опушенные мохнатыми ресницами. Я всегда завидовала его роскошным ресницам, теперь же его телячий взгляд вызывал у меня раздражение.

– Дед не врёт, а рассказывает как было, – сухо продолжала я, с трудом сдерживаясь, чтобы не наорать на балагура. – С дедом часто консультируются нынешние силовики. Мне другое интересно, – решила я от греха подальше сменить тему. – Когда господин Седых удостоит меня аудиенции?

– Следователи вообще не любят адвокатов, – подбодрил меня друг. – Мы можем проторчать здесь до вечера, а он тебя так и не примет.

Вопреки прогнозам Бориса, буквально через минуту дверь кабинета открылась и меня пригласили войти. Следователь мне сразу не понравился. Сидя за столом, он что-то строчил на листе бумаги, вложенном в картонную папку, и даже не повернул большую лысую голову в мою сторону. Наконец он закончил писать и обратил ко мне щекастое лицо. Равнодушно выслушав просьбу позволить ознакомиться с делом Мызина, работник прокуратуры окинул меня холодным взглядом и проговорил, протягивая папку с материалами дела:

– Завтра планирую предъявлять обвинение. Не вижу здесь особых проблем. Дело предельно ясное – парень разнервничался, не совладал с эмоциями, что привело к плачевным последствиям. Склоняйте его к признанию – меньше дадут.

– Учту ваши пожелания, – парировала я. И тут же решила поставить Седых на место. – На мой взгляд, всё не так очевидно. Может оказаться, что Мызин невиновен.

– Да что вы говорите? – усмехнулся следователь, тряхнув щеками. – Такого виноватого ещё поискать. Пока я опрашивал других студентов, подозреваемый заперся в туалете и замывал кровь на куртке. А в его сумке был обнаружен кинжал со следами крови, предположительно, потерпевшего. Правда, без отпечатков пальцев, но теперь все стали грамотные, знают, как не оставить на орудии убийства своих следов.

Слушая его разглагольствования, я сосредоточенно пожевала кончик ручки, думая, что бы ему такого ответить, пригладила рыжие вихры и не нашла ничего лучшего, чем произнести банальность:

– Вы не думаете, что парня подставили?

– Начитались палп фикшн, Агата Львовна, – почти ласково проговорил Седых. – Вам мама вашу тёзку вместо сказок читала на ночь?

Он засмеялся своей шутке дребезжащим смехом, а отсмеявшись, продолжил совершенно другим тоном, не предвещающим ничего хорошего:

– Владимир Мызин – не опальный олигарх и не бандитский авторитет, чтобы его подставляли. Вы слишком молоды и романтичны, вот вам и мерещатся всякие глупости. Уж поверьте моему опыту, Мызин и есть убийца.

– А как же принцип «ищи, кому выгодно»? Вы проверяли наследников профессора? – не унималась я.

Следователь довольно хмыкнул и откинулся на спинку стула. В его лысой, как бильярдный шар, голове отражались лампы дневного света, и я, дерзко смотревшая прямо в лицо своему оппоненту, нет-нет да и поглядывала на муху, задумчиво блуждавшую среди нестерпимо ярких бликов.

– Прямая наследница Петра Михайловича Черненко – его родная сестра, разведённая бездетная женщина, – довольным тоном сообщил Седых, покачивая головой из стороны в сторону. При этом отражения ламп скользили по его лысине, как софиты по сцене, по очереди наползая на любопытное насекомое. – И у неё есть железное алиби – дамочка была в театре, никуда не отлучалась с первого до последнего акта, и подтвердить это берутся порядка четырёх человек, сидевших на соседних местах. Других близких родственников, заинтересованных в смерти Черненко, не имеется.

– Я всё равно выясню, кто на самом деле убил профессора, – пригрозила я, не спуская глаз с артистичной мухи. – Нельзя же сажать невиновного человека.

– Это у вас по молодости, – снисходительно улыбнулся следователь и, проследив за моим взглядом, с силой тряхнул головой. Неугомонное насекомое покинуло эстрадную площадку и устремилось к потолку. – У нас как у врачей – сначала каждого пациента через себя пропускаешь, а потом относишься к ним как к рабочему материалу. С возрастом пройдёт. А Мызин виновен, это я вам говорю как сотрудник прокуратуры с десятилетним стажем. Я таких «невиновных» перевидал видимо-невидимо. Так что успокойтесь, госпожа адвокат, и не мешайте мне работать.

– А может, отпустите моего подзащитного под подписку о невыезде? – с надеждой глядя на следователя, на всякий случай спросила я, хотя прекрасно знала, что он мне ответит.

– Об этом не может быть и речи, – отрезал Седых. – Парень наглым образом уничтожает улики, а вы хотите, чтобы я его отпустил? Лучше объясните Мызину, что чистосердечное признание пойдёт ему на пользу.

– Мы ещё посмотрим, что ему пойдёт на пользу, расселись тут, работать не хотят, думают, что дело само собой раскроется, – забирая из рук следователя папку с делом и направляясь к принтеру, бурчала я под нос, в душе рассчитывая, что собеседник меня слышит.

Сделав ксерокопии имеющихся документов, я вышла от следователя, прогнала Бориса на работу и отправилась знакомиться с подзащитным.

В следственный изолятор я поехала не одна, сопровождать меня вызвалась Юля Щеглова. На этот раз невеста подзащитного была без машины и всю дорогу расспрашивала меня о перспективах дела, недоумевая, почему Володю до сих пор не выпустили под подписку.

– Ну как же они не понимают, что Вова никого не убивал! – вытирая текущие по щекам слёзы, расстраивалась клиентка.

В светлом шерстяном пальто и с собранными в хвостик волосами Щеглова казалась хрупкой школьницей. Искоса поглядывая на пассажирку, я от души жалела бедную девочку, и больше всего в этот момент мне хотелось встать грудью на её защиту, только бы не видеть слёз на милом Юлином лице.

– Но факты говорят об обратном, – осторожно возразила я, опасаясь своими словами расстроить бедняжку ещё больше. – Откуда-то ведь взялся кинжал в сумке вашего жениха. Да и испачканную кровью куртку Володя зачем-то пытался замыть.

– Где он умудрился испачкать куртку? – всхлипывала Юля, сокрушённо качая головой. – И этот кинжал! Откуда он у Вовки? Как вы думаете, Агата, может, кинжал ему подкинули?

– А знаете, Юля, вы можете оказаться правы, – задумчиво протянула я, почёсывая лоб.

Я и сама об этом думала. А вдруг и правда улики подкинули? Мызина я не знала, но, глядя на то, с какой трогательной решимостью отстаивает невиновность друга его девушка, искренне хотела верить, что это именно так.

– Орудие убийства имел возможность подложить в сумку тот же Гарик Миносян, с которым в ту ночь пил в машине водку ваш жених, – рассуждала я. – Миносян вполне мог дождаться, когда от дома профессора уедет Володя, вернуться и убить несговорчивого преподавателя, после чего отправиться к магазину, увидеть там Мызина, воспользоваться случайностью и во время совместного распития водки подбросить кинжал ему в сумку, попутно испачкав куртку Володи кровью убитого.

– Я вам говорю, Гарик пойдёт на что угодно, лишь бы в армию не идти! – тряхнула кудряшками Юля.

– С другой стороны, я не понимаю, – продолжала я, паркуя машину возле СИЗО, – какой в этом смысл? Не будет Черненко – назначат другого декана. И новый декан точно так же сможет отчислить Гарика из университета.

– Да нет, что вы! – горячо возразила Юля. – Кроме Черненко, принципиальных преподавателей у нас больше нет. Сегодня говорили, что место декана займёт доцент Смирнов. Ему уж точно всё до лампочки. Вон Лидия Сергеевна подъехала, – забеспокоилась девушка, наблюдая, как из кроссовера «БМВ» пятой модели выбирается роскошная блондинка в кожаных брюках и лисьем жилете.

Женщина тоже заметила Юлю, выходившую из машины. Цокая по асфальту шпильками лаковых сапог, Лидия Сергеевна торопливо устремилась в нашу сторону. Я выбралась из-за руля и приготовилась к знакомству с матерью подзащитного.

– Здравствуй, Юленька, – приветливо поздоровалась Лидия Сергеевна, кидая на меня недоверчивые взгляды. – Это твоя подружка? А где же адвокат? Ты говорила, что привезёшь адвоката…

– Я адвокат Агата Львовна Рудь, буду защищать Владимира Мызина, – по всей форме представилась я, не ожидая ничего хорошего от этой дамы.

– Как это вы – адвокат? – словно почувствовав моё настроение, повысила она голос. – Вы что же, думаете, что сможете спасти Володю от тюрьмы? – с истеричными нотками продолжала женщина.

– Вас что-то смущает? – вскинула я бровь, стараясь придать лицу деловое выражение.

– Да это же смешно! – горько произнесла мать Володи. – Юля, кого ты привезла? А впрочем, с кем я разговариваю? Кому я доверила серьёзное дело? Лимитчице из подмосковной деревни!

К чести Юли, она спокойно выдержала град оскорблений, обрушившихся на неё, я даже позавидовала самообладанию клиентки.

– Вова не вас, а меня попросил помочь, – кротко улыбнулась девушка. – И я это делаю так, как считаю нужным. Я наводила справки. Адвокатское бюро «Устинович и сыновья» считается одним из лучших в Москве.

– Ни копейки от меня не получите на такого адвоката! – возмущалась Лидия Сергеевна, отступая к авто. – Так Володе и передай – ни копейки!

Сочтя, что знакомство с роднёй доверителя состоялось и продолжать дальнейшее общение – только терять время, я подбросила на ладони ключи от машины, перекинула через плечо сумку и под ругань Лидии Сергеевны вошла в здание СИЗО.

Подзащитный оказался смазливым юнцом с повадками неудачника и нервными руками скрипача. А может быть, вора-карманника, ведь тонкие артистичные пальцы – отличительная особенность обоих специальностей. Подбородок Владимира зарос рыжеватой щетиной и в сочетании со стильной чёлкой мог бы делать парня эдаким брутальным мачо, если бы не глаза. Ещё с порога я отметила, что глаза Володи Мызина выражают такую безудержную тоску, что даже мне, не склонной к сентиментальности, захотелось его усыновить. Подобный взгляд бывает у ребёнка, ждущего у окна маму, которая никогда не придёт. Знакомство с Лидией Сергеевной наводило на мысль, что Владимир и впрямь всё детство проторчал у окошка в ожидании ветреной мамаши, днями и ночами раскатывающей на дорогой машине по важным делам. Безобразная сцена перед СИЗО непроизвольно всплывала в памяти при взгляде на губы парня, которые то и дело кривились, как у обиженного ребёнка.

– Здравствуйте, Владимир, я ваш адвокат, – приветливо поздоровалась я, умело пряча нахлынувшие эмоции. – Зовут меня Агата Рудь, по просьбе Юли Щегловой я буду вас защищать.

– Не надо меня защищать, – буркнул Мызин, дёрнув уголком рта. – Так и передайте Юле. Мне предложили государственного адвоката, он меня вполне устраивает. Пусть Юля деньги не тратит. Может, меня вообще на пожизненное упекут, как она тогда жить будет?

– Почему вы думаете, что вас посадят, ведь вы же не убивали декана? – удивилась я. – Или всё-таки убили?

– Я этого не делал! – испугался подзащитный, некрасиво морща лицо. – Но кто мне поверит? Получается, я был последним, кто видел профессора Черненко. Причём общался с ним не самым мирным образом. А на следующий день в сумке, которая всю ночь была в машине, я нашёл кинжал из квартиры Петра Михайловича, а на моей куртке откуда-то взялись кровавые следы.

Из материалов дела я знала, что мёртвое тело обнаружила сестра убитого, приходившая два раза в неделю к одинокому брату, чтобы навести порядок в его холостяцкой берлоге. Заботливая родственница и застала профессора Черненко в бурой липкой луже на полу ванной комнаты. В спине профессора темнела запёкшейся кровью дыра от удара колюще-режущим предметом, предположительно кинжалом. Прилагалось подробное фото коллекции холодного оружия, развешенной на стене гостиной. В центре экспозиции зияло пустое место от предполагаемого орудия убийства. Отпечатки пальцев на ручке входной двери были видны невооружённым глазом. Как показала экспертиза, принадлежали они подозреваемому. Но не это меня беспокоило.

– Скажите, Володя, а как вы узнали, что ваша невеста у Черненко? Кто вам об этом сказал?

– Гарик и сказал, – бесхитростно ответил подзащитный. – Гарик Миносян. В тот день я помогал ему с продажей машины. Знаете, наверное, одному продавать транспортное средство опасно. Грабят, убивают, деньги отбирают. Сначала мы поехали в Южный порт, пристроили по дешёвке машину. А после продажи я повёз Гарика к Черненко, чтобы он передал профессору деньги. Пётр Михайлович, упырь, вымогал у Гарика взятку, грозился отчислить за неуспеваемость. А кому охота идти в армию?

Парень достал из кармана пачку сигарет, закурил и, нервно теребя в руках зажигалку, продолжал:

– Гарик поднялся к Черненко с деньгами, а я ждал его в салоне автомобиля. Минут через десять Миносян выбежал из подъезда злой как чёрт, орёт, что эта сволочь Черненко отказался брать деньги, намекает, что мало принёс. Я, говорит, в суд на него подам за вымогательство, а Юлька свидетельницей будет. В первый момент я не понял – что он несёт? Какая Юлька? А Гарик гнусно так улыбается – не веришь, говорит, сходи, посмотри, там твоя Юлечка у профессора сидит. В колготках и лифчике. Я, говорит, сам её в приоткрытую дверь кабинета видел.

Я передвинула диктофон поближе к подзащитному и поинтересовалась:

– Какие у вас отношения с Миносяном?

– Да никаких, – поморщился парень, затягиваясь едким дымом и роняя столбик пепла на дорогой кашемировый полувер. – Раньше Юлька встречалась с Гариком, а теперь встречается со мной. А до этого мы с Миносяном, можно сказать, дружили. Гарик в день убийства попросил его по старой дружбе по делам свозить. Сначала в Южный порт, затем на Сокол, к декану. Ну, я и свозил. В общем, Миносян, когда вышел от профессора, психанул и не стал садиться в машину, а пешком пошёл к метро. А я не удержался и поднялся посмотреть, правду ли говорит Гарик. Там бабка какая-то как раз в домофоне код набирала, за ней я и прошёл. Поднялся на этаж профессора, смотрю – дверь не заперта. Я потихоньку заглянул в квартиру, вижу – точно, Юлька. В колготках, и блузка на ней расстёгнута. Я Черненко по роже съездил и поехал в магазин за водкой. Потом напился и ничего не помню.

– Нет, вы уж припомните, с кем вы в ту ночь выпивали? – потребовала я.

– Хорошо вам говорить «припомни», а как это сделать, когда всё из головы вылетело? – жалобно спросил Володя. И, закатив глаза к потолку, начал вспоминать: – Пили мы, кажется, с Гариком. Прямо в машине. Включили «Дорожное радио» и так, без закуски, уговорили литровую бутылку «Пять озёр». А потом Гарик пошёл домой, он живёт недалеко от университета, на Красноказарменной, а я поднялся к Юльке в общагу, сказать, кто она есть после этого.

Я сделала в блокноте пометку «Миносян», выделив вопросительными знаками фамилию собутыльника подзащитного, после чего двинулась дальше.

– Когда вы ударили профессора по лицу, кровь была? – поинтересовалась я, припомнив протокол задержания, в котором говорилось, что на верхней одежде Мызина обнаружены следы крови.

– Какая там кровь, – усмехнулся парень, доставая из пачки новую сигарету. – Вы бы видели Черненко! Он же здоровый был, как лось. Да у него под центнер весу, а у меня семьдесят два килограмма вместе с ботинками. Я его так, слегка ладонью задел. Мне же тоже обидно! Юля что, она слабая женщина. Этот гад отлично понимал, что делает.

Я закончила рисовать в блокноте чёртиков и подняла глаза на подзащитного.

– Всё понятно, Владимир Александрович, – официальным тоном проговорила я. – Сейчас я перечислю случайные совпадения, которые мне отнюдь таковыми не кажутся, а вы после этого решите, хотите ли довериться вечно занятому общественному адвокату или всё-таки прибегните к моим услугам. Итак, начнём с того, что Гарик Миносян, Юля Щеглова и вы каким-то загадочным образом оказались в одно и то же время в квартире профессора Черненко, где практически при вас было совершено убийство декана. Это первое. Второе – кровь. На вашей куртке обнаружены следы крови, и следствие на сто процентов уверено, что это кровь потерпевшего. Вы же уверяете, что лицо профессору до крови не разбивали, и окровавленного трупа в ванной комнате не видели, и уж тем более к нему не прикасались. Более того, вы говорите, что покинули квартиру потерпевшего, когда он ещё не был трупом. Затем, отпечатки пальцев на ручке входной двери, которые принадлежат вам, Владимир Александрович. Ну и, наконец, кинжал. Где, вы говорите, его нашли? В вашей сумке? Нельзя ли узнать, где вы обычно её храните?

Мызин обхватил голову руками и сидел, уперев локти в стол. Затем он выпростал из ладоней усталое лицо, заложил чёлку за ухо, трясущимися руками достал из пачки «Винстона» очередную сигарету, закурил и, выпустив дым через ноздри, безжизненным голосом заговорил:

– Обычно я храню сумку в машине. И в этот раз она лежала там с пятницы. Я как положил её после занятий на заднее сиденье, так и не трогал. В субботу приехал в институт, взял сумку и пошёл на историю. Немного опоздал – тяжело было вставать с похмелья – поэтому не стал стоять в очереди в раздевалку, а поднялся на этаж прямо в куртке. И уже в аудитории, расстегнув на сумке «молнию», обнаружил в отсеке с ручками окровавленный кинжал. Сначала я не понял, что это такое, просто мелькнула мысль, что я где-то совсем недавно видел эту вещь. Даже порадовался, что такая красивая штука попала ко мне.

Мызин невесело усмехнулся и, прикурив от окурка старой сигареты новую, продолжал:

– Я, как дурак, подумал, что кто-то по ошибке мне его сунул. А когда пришёл следователь и рассказал про Черненко, меня точно током ударило – вот оно, орудие убийства! Я тут же вспомнил, что видел кинжал на стене в квартире профессора. Он висел между другими подобными и выделялся среди экспонатов коллекции богато украшенной ручкой. Понимая, что всё говорит против меня, я вышел из аудитории и пошёл в туалет, чтобы смыть с кинжала кровь и отпечатки пальцев. И уже там заметил пятна крови на рукаве куртки. Я разделся и начал её замывать. А что мне было делать? Тут меня и взяли.

Всё, что говорил Мызин, походило на детский лепет. Как это взрослый человек ходил со вчерашнего вечера перемазанный кровью и не замечал этого? Хоть бы посмотрел перед институтом, что за одежду надевает! Но, с другой стороны, рассказ Володи может доказывать, что парень невиновен, если он спокойно отправляется учиться, ни сном ни духом не ведая, что за вещица у него в сумке и что за пятна на куртке. В таком случае он либо блаженный, либо великий хитрец. А что, если Мызин всё-таки убийца, всё просчитал и пришёл к тому же выводу, что и я, решив прикинуться белым и пушистым? Не зная, что и подумать, я недоверчиво посмотрела на подзащитного и осторожно спросила:

– Слушайте, Володя, а вы не сочиняете? Может, вы действительно сгоряча ткнули профессора ножичком в спину?

– Да говорю же, я не вру! – раздражённо тряхнув чёлкой, вспылил парень, отбрасывая недокуренную сигарету в угол выкрашенного в казённый синий цвет помещения с решёткой на окне. – Я же лучше знаю, убивал я его или нет! Знаете что, Агата Львовна? Не хотите мне верить – не надо! В конце концов, я вас сюда не звал!

Чтобы подавить приступ внезапного гнева, охвативший подзащитного, я успокаивающе дотронулась до его руки и невозмутимо заметила:

– Отлично, примем как аксиому, что вы говорите правду. Если вам интересно моё мнение, то вас, говоря обывательским языком, кто-то подставляет. Мне кажется, я могла бы вам помочь.

Некоторое время лицо парня выражало нерешительность, граничащую с отчаянием, но под моим пристальным взглядом он сдался.

– Ну ладно, если всё так хреново, защищайте, – махнул рукой Мызин. – Только на заоблачный гонорар можете не рассчитывать – я у Лиды из принципа денег не беру. Юлин отец хорошо зарабатывает, но у него одалживаться я тоже не собираюсь.

– Кстати, Володя, почему вы называете свою мать Лидой? – заинтересовалась я, убирая диктофон в сумку.

– Лида мне не мать, а тётка.

– Вы живёте с тёткой? – Я попыталась дружескими интонациями смягчить недоверие, прозвучавшее в голосе. – А где ваша мать?

– Мать я никогда не видел, да и не очень-то хотелось, – хмыкнул подзащитный. – Не знаю, может, её уже и на свете нет.

– И что же, вы ни разу маму найти не пытались? – снова не поверила я.

– Ни разу, – в первый раз за всю встречу твёрдо глянул на меня Мызин. – Лида рассказывала, что мать меня в годик ей подбросила, отдала, как ненужную вещь. Зачем я буду искать эту женщину? У меня есть Юля. На Рождество мы поженимся, Юля родит мне много детишек, у нас будет настоящая семья, не такая, как у Лиды. И вообще, хватит об этом. Я устал. Скажите конвою, пусть меня отведут в камеру.

За воротами СИЗО меня поджидала Юля Щеглова.

– Ну что, Агата? Как там Вовка? – нетерпеливо спросила она.

– Очень даже ничего, вполне симпатичный, – одобрила я выбор клиентки.

– Знаю, что симпатичный, – улыбнулась Юля. – Скажите, когда мне разрешат его увидеть? Завтра можно? Я бы приехала…

– Можно и завтра, – великодушно разрешила я. – На вывеске указаны приёмные часы изолятора.

– Я их уже записала, – похвасталась невеста обвиняемого.

– Вот и отлично, – улыбнулась я.

И тут же подумала, что раз уж я взялась защищать ревнивого студента, то было бы неплохо определиться с линией защиты. А для этого нужно провести небольшое расследование.

– Кстати, Юля, вы не проводите меня в институт? – обратилась я к клиентке. – Вы, кажется, хотели успеть ко второй паре? Заодно покажете мне Гарика Миносяна. Похоже, пришло время познакомиться с этим молодым человеком.

Столичный гуманитарный университет возвышался белоснежным лайнером на фоне Лефортовского лесопарка, походившего на изумрудную морскую гладь. Рассматривая старинные колонны и портики главного корпуса, я вспоминала почерпнутые из Интернета сведения. Учебное заведение было основано в Лефортовском особняке графа Уварова сразу же после революции и с тех пор выпустило немало классных специалистов разных гуманитарных наук. Дипломы университета пользовались уважением в России и за рубежом, поэтому учиться в вузе было не только престижно, но и недёшево.

Мы с Юлей быстрым шагом шли по центральной аллее университетского парка, когда у главного корпуса учебного заведения заметили машину телевизионщиков. Оператор с телекамерой поводил объективом из стороны в сторону, снимая панораму, а напротив него прохаживалась похожая на мальчика женщина с микрофоном в руке и, захлёбываясь словами, говорила:

– Убийство декана факультета истории Столичного гуманитарного университета профессора Черненко потрясло студентов и преподавательский состав…

– Знай они, что мимо них проходит адвокат подозреваемого и его невеста, нам бы наверняка пришлось давать интервью, – шепнула Щеглова. – Агата, вы как насчёт этого?

– Как-то не расположена, – отозвалась я.

– А может, перейдём на «ты»? – предложила Юля, пропуская меня вперёд и неспешно поднимаясь следом по ступенькам крыльца. – А то «вы», да «вы», даже неудобно, мы ведь почти ровесницы.

– Давай, – легко согласилась я и, с усилием потянув массивную дверь первого корпуса, шагнула через порог.

В просторном мраморном холле стояла гулкая тишина – пара только что началась. На доске объявлений, рядом с гардеробом, в траурной рамке висела фотография плотного мужчины в очках. Под портретом покоились две гвоздички, перевитые чёрной лентой. Пространный некролог сообщал, что декан факультета истории профессор Черненко трудился в этом учебном заведении всю жизнь, он здесь учился, нарабатывал опыт преподавания и практику научной работы. Далее говорилось, что перу покойного принадлежат монографии по истории древних поселений в Сибири и на Дальнем Востоке. Кроме того, имеются обширные научные исследования по результатам этнографической экспедиции в Пермь. Завершался некролог соболезнованиями родственникам погибшего и заверениями в том, что общественность университета скорбит об утрате.

Пока я топталась в холле, изучая некролог, Юля успела подняться в аудиторию. Я хотела было двинуться за ней, но не решилась врываться на лекцию и вытаскивать с занятий Миносяна. Коротая время до перемены, неспешно поднялась на третий этаж. Пользуясь свободной минуткой, я намеревалась побеседовать с сотрудниками деканата и узнать у них как можно больше о профессоре Черненко.

В деканате полная неприветливая женщина сосредоточенно стучала по клавишам компьютера, заполняя таблицы.

– Добрый день, – учтиво поздоровалась я. – С кем я могу поговорить по поводу успеваемости Гарика Миносяна?

Женщина оторвалась от работы и одарила меня хмурым взглядом.

– Вы что, издеваетесь? – тихо начала она. По мере того как сотрудница деканата продолжала говорить, голос её крепчал и наливался силой: – Я всё объяснила! Я же сказала – мы не собираемся выгонять вашего Гарика! Так своим родственникам и передайте!

– Я адвокат Владимира Мызина, – делая руками успокаивающие жесты, миролюбиво представилась я, понимая, что меня приняли за кого-то другого. – Я вовсе не родственница Миносяна. Меня интересует, стоит ли вопрос об отчислении Гарика.

– И вы туда же! – снова вспылила собеседница. – Я же сказала, ни о каком отчислении речь не идёт. У Миносяна всего две задолженности – по истории и античной литературе. У нашего университета другая политика. Студенты платного отделения оплачивают пересдачу экзамена и могут пересдавать столько раз, на сколько хватит денег.

– А Миносян уверяет, что покойный профессор Черненко вымогал у него взятку, угрожая отчислить за неуспеваемость, – невинно заметила я, наблюдая за реакцией собеседницы.

– И родственники Миносяна то же самое заявили, – фыркнула женщина. – Нам, говорят, перед роднёй будет стыдно, если мальчика выгонят. Родственники скажут – Миносяны денег пожалели. А мы, говорят, даже машину Гарику разрешили продать, чтобы он декану взятку дал, и тот его не выгонял из университета. А теперь профессора нет, может, кому ещё денег дать? Адрес вот оставили, чтобы я передала кому надо.

Дама в сердцах скомкала лежащую на столе бумажку и швырнула в мусорную корзину. Но, поскольку корзина стояла по другую сторону стола, женщина промахнулась, и бумажный комок упал в непосредственной близости от моей ноги. Упускать такой шанс было глупо, я нагнулась и подняла бумажку с пола, припомнив слова деда о том, что в деле может пригодиться самая неожиданная информация. Расправившись с адресом докучливых посетителей, собеседница возмущённо передёрнула плечами и виновато улыбнулась.

– Вывели из себя эти Миносяны, – словно оправдываясь, проговорила она. – Я знала Петра Михайловича не один десяток лет. Никогда Черненко не стал бы брать у студента деньги.

– А склонять к интимной близости приглянувшуюся студентку? – срезала я тётку каверзным вопросом.

Опыт общения с самыми разными людьми подсказывал, что верный способ услышать правду – это застать собеседника врасплох. Поэтому я частенько применяла коварный приёмчик, ставя оппонента в тупик и добиваясь желаемого. Правда, иногда уловка не срабатывала, и на меня бросались с кулаками. Тогда приходилось вспоминать, что в школе я имела первый юношеский разряд по лёгкой атлетике, и прилагать все усилия, чтобы уйти от негодующих преследователей. Но в этот раз испытанный метод не дал осечки.

Женщина вздрогнула и сердито уточнила:

– Это вы про Лизу Исаеву?

– Допустим, – не стала спорить я.

Толстушка тут всех знает, и ей виднее, с кем был близок покойный профессор.

– Тут ещё надо разобраться, кто кого склонял, – многозначительно прищурилась сотрудница вуза. – Я в буфете своими глазами видела, как Исаева вешалась на шею Петру Михайловичу и целовала его. Может, конечно, у современных девиц так принято здороваться, но, на мой взгляд, Лиза явно заигрывала с профессором Черненко.

Наблюдая возмущение собеседницы и её праведный гнев, я сделала вывод: коллега убитого декана сама была неравнодушна к профессору и поэтому решила, что словам её целиком и полностью доверять нельзя.

– Если вопросов больше нет, разрешите мне вернуться к работе, – церемонно проговорила моя собеседница, поворачиваясь к компьютеру.

– Ещё минуту, – взмолилась я.

Нельзя же упускать возможность навести справки о деле двадцатилетней давности, раз уж представился случай поболтать со старожилкой университета!

– Вы случайно не помните такую Глаголеву? – спросила я уверенно и твёрдо, как будто и в самом деле имела представление, о чём веду речь. – В девяносто первом году она работала лаборанткой в университете. С Глаголевой связана неприятная история, коснувшаяся Петра Михайловича…

– Не помню, – отрезала та и с головой погрузилась в электронные таблицы.

Я вышла из деканата и побрела по коридору, перебирая в голове полученные сведения. Получается, что Гарика из университета никто не выгонял и взятку не вымогал, он продал машину и понёс деньги профессору. Возможно, дело тут вовсе не в отчислении, и Миносян пытался заплатить покойному за что-то другое. А может, профессор в самом деле не знал ни о каких деньгах, и Гарик затеял продажу машины только для того, чтобы показать друзьям, что и у него есть повод заявиться в дом к Черненко? Предположений в голове крутилось великое множество, и каждое из них имело право на существование.

До конца второй пары оставалось сорок минут, и я подумала, что было бы неплохо ознакомиться с печатными трудами покойного профессора. Бывает, что разгадка преступления кроется в работе убитого, хотя, похоже, это не тот случай. Пройдя до конца по коридору, я упёрлась в дубовую дверь с золочёной надписью «Библиотека». Стараясь не шуметь, открыла тяжёлую створку и зашла внутрь. В читальном зале было сумрачно и прохладно. Пахло старыми газетами и книжной пылью. Сидя за столами, студенты трудолюбиво штудировали брошюры, журналы, принтерные распечатки и прочие дидактические материалы, которыми богат каждый институт. Я приблизилась к молоденькой девушке за стойкой библиотекаря, предъявила адвокатское удостоверение и осведомилась:

– Скажите, могу я посмотреть монографии и статьи профессора Черненко?

– Сейчас принесу, – ответила библиотекарша, скрываясь за высокими полками, заставленными литературой.

Получив нужные книги, я выбрала укромное местечко у окна и удобно расположилась за столом. Монографии изобиловали всевозможными научными терминами и, на мой взгляд, особого интереса не представляли. Вяло листая отчёт об экспедиции в Пермь, я разглядывала снимки украшений и черепков из древних раскопок, с нетерпением посматривая на часы и ожидая конца второй пары. Честно говоря, история Перми меня никогда не увлекала. Вот если бы Черненко был преподавателем литературы и специализировался на творчестве отца детектива Эдгара По, дело пошло бы веселее. Но нам, адвокатам, выбирать не приходится, нужно работать с тем, что есть. Прозвенел звонок, который я восприняла как избавление от тяжкой повинности, сдала книги и, с облегчением вздохнув, отправилась искать Гарика Миносяна.

Студент обнаружился в буфете. Вернее, сначала моё внимание привлекла светлая Юлина головка. Невеста Мызина сидела в компании ребят за угловым столиком, пила кофе и ела булочки. Едва приблизившись к клиентке, я поняла, что крепкий парень с широкими скулами, расположившийся на соседнем с Юлей стуле, и есть Гарик Миносян.

– Знакомьтесь, это адвокат нашего Вовки Агата Рудь, – представила меня Юля. – А это Лиза, Виталик и Гарик. Гарик, ответь, пожалуйста, Агате Львовне на пару вопросов.

– Я уже следователю всё рассказал, – неприветливо буркнул скуластый студент.

– И всё же я бы хотела с вами поговорить, – настойчиво произнесла я, демонстрируя, что тоже умею делать недовольное лицо. – Давайте пересядем за соседний стол, чтобы не мешать вашим друзьям.

Миносян хмыкнул, морща курносый нос, подхватил недопитую чашку и недоеденный бутерброд и, всем своим видом выражая презрение, направился к дальнему столику. Я подмигнула Юле, давая понять, что всё под контролем, и двинулась за ним. Устроившись за столом напротив собеседника, я приступила к опросу.

– Гарик, расскажите, пожалуйста, почему вы решили дать взятку профессору Черненко? Он вам намекал? Лично просил денег? – рисуя в блокноте поющую черепашку, осведомилась я.

– Пётр Михайлович не просил, а вот Исаева кое-что говорила, – пробормотал Гарик, впиваясь зубами в хлеб с колбасой.

– И что именно? – допытывалась я.

– Вы, может быть, не в курсе, – ехидно начал Миносян, демонстративно пережёвывая пищу, – а у нас все знают, что Лиза спала с деканом. Кому же, как не ей, исполнять деликатные поручения профессора?

– Про отношения с профессором вам тоже Исаева рассказала? – подколола я сплетника.

– Зачем рассказывать? – не понял намёка студент, продолжая уплетать бутерброд. – У меня глаза есть. Исаева же от Петра Михайловича не отходила, так к нему и липла.

– А что декан?

– Профессор давал понять, что у них ничего нет, – терпеливо объяснял непонятливой адвокатессе осведомлённый Миносян. – Черненко ведь нельзя путаться со студентками, он декан. Но довольную физиономию от людей не скроешь. Он так и сиял, как тульский пряник. Было видно, что влюбился.

– Почему вы попросили помочь с продажей машины именно Мызина, а не кого-то другого? – не отставала я. – И к профессору поехали именно к девяти часам вечера, а не к восьми и не к одиннадцати?

– Почему попросил помочь Мызина? – переспросил доевший бутерброд Гарик, всё больше раздражаясь. – У Вовика есть связи в Южном порту, вот почему. А к девяти мы поехали, так как мне лично позвонил профессор Черненко и сказал, что ждёт меня именно к девяти, а не к восьми и не к одиннадцати. Я понятно говорю?

Одним глотком однокурсник подозреваемого допил кофе, пустую чашку отставил на середину стола и теперь сидел, развалясь на стуле и ожидая дальнейших вопросов.

– В самом деле? Вы ничего не придумываете? Вам позвонил профессор? – ехидничала я. – В таком случае в журнале вызовов вашего телефона должен был сохраниться номер Петра Михайловича. Не могли бы вы мне его продиктовать?

– Да запросто, – усмехнулся парень, просматривая список входящих звонков. – Вот, пожалуйста. Записывайте.

И Миносян назвал мне цифры. Чтобы подловить парня, я тут же перезвонила по номеру, желая убедиться, что трубку не снимет один из приятелей Гарика, однако вызываемый абонент был вне зоны действия сети. Это могло означать как то, что парень не соврал и названный им номер мобильного телефона действительно принадлежит убитому профессору, как и то, что кто-то из знакомых Гарика, может быть, даже он сам, давно не пользуется сим-картой с этим номером и её за ненадобностью заблокировали. Решив в самое ближайшее время проверить полученные сведения, я спрятала ехидство за нарочитой деловитостью и задала следующий вопрос:

– Скажите, Гарик, когда вы пили водку в машине Мызина, вы видели на заднем сиденье сумку с учебниками?

– Что за чушь вы говорите? Я не пил водку с Мызиным, – округлил он глаза, переставая играть телефоном.

– Значит, вы ушли из квартиры профессора и больше туда не возвращались? – поинтересовалась я, вынимая из сумки полиэтиленовый пакет и осторожно беря им общепитовскую чашку, из которой пил Миносян.

– Да говорю же, нет! – наблюдая за моими манипуляциями, мотнул головой студент. – Что вы делаете? Зачем это?

Я бережно убрала трофей в сумку и, улыбнувшись акульей улыбкой, проговорила:

– Экспертиза установит, есть ли отпечатки ваших пальцев на бегунке «молнии» сумки моего подзащитного посредством этой чашки. Вы же не будете отрицать, что брали её в руки?

– Проверяйте, если не верите, – скрипнул зубами мой собеседник, рывком поднимаясь со стула и вразвалку направляясь к выходу из буфета.

Оставшись за столом одна, я удовлетворённо улыбнулась. Вызвать в рядах противника панику и заставить его совершить ошибку – вот результат, которого я добивалась. Без ложной скромности скажу, что ещё в студенческие годы, решая задачи по специальности, я поражала преподавателей дерзостью мысли и нетривиальным подходом. Я злорадно проводила взглядом спину врага до дверей буфета, оглядела многолюдный зал и стала думать, в каком направлении мне двигаться дальше.

Жизнь в институтской кафешке бурлила вовсю. За соседними столами молодые люди что-то горячо обсуждали, показывая друг другу записи в конспектах, делились впечатлениями и флиртовали. Задержавшись взглядом на столике Юли и её друзей, я решила получше присмотреться к Лизе Исаевой. Именно о Лизе упоминала сотрудница деканата, уверяя, что Исаева не даёт проходу профессору Черненко. И вот теперь имя Лизы снова всплыло в связи с убитым деканом. Я неторопливо поднялась из-за стола, купила в буфете чашку кофе и подсела к ребятам.

– Ну как, Агата? Ты поговорила с Миносяном? Что он сказал? – по-детски распахнув глаза, с любопытством спросила Юля.

Кудрявую прядь волос она накручивала на указательный палец, а это был верный признак того, что девушка волнуется.

– Гарик сказал, что не пил спиртного в машине Володи, – пытаясь разобраться в чувствах клиентки, откликнулась я.

– Врёт, – выдохнула сидевшая рядом с Юлей худощавая девица с густо подведёнными глазами. Чёрные как смоль волосы, достающие до пояса, и злое выражение лица делали её похожей на пиковую даму.

– Лиз, откуда ты-то знаешь? – удивилась Юля, перестав крутить волосы.

Я отметила про себя, что пиковая дама и есть Лиза Исаева, а та сверкнула злыми глазищами и проговорила:

– Да потому, что видела Миносяна в авто Вовки. Ходила ночью в магазин за пепси-колой и заметила «Мазду» Мызина, а рядом с ним на переднем сиденье развалился Гарик и пил водку. А когда я вышла из магазина, в машине был уже один только Вовка. Я, между прочим, Вовочку твоего до общаги довела, а дальше уже он сам пошёл, своими ножками, чтобы ты, Юль, не очень ругалась.

В голосе девушки явственно прозвучала затаённая ревность, но Лиза быстро взяла себя в руки и, справившись с нахлынувшими эмоциями, миролюбиво заметила:

– Даже после того, как застукал тебя у профессора, Вовка всё равно не хотел тебя расстраивать.

Обличив Миносяна во лжи, Исаева сделала презрительное лицо и поправила длинную чёлку, заколотую набок многочисленными невидимками с алыми стразами.

– Ну ладно, вы тут болтайте, а я пошла, – поднимаясь с места, сухо проговорила она. Ярко-жёлтая вязаная шапка с ушками, заканчивающимися шерстяными косами, упала ей под ноги. Лиза подняла шапку с пола, отряхнула и глубоко натянула на голову.

– Лиз, ты что, уходишь? – забеспокоилась Юля.

– Пойду в общагу, – буркнула её подруга.

– А как же философия?

– Без меня, голова что-то разболелась, – отмахнулась Лиза. – Виталик, ты идёшь?

Смуглый лопоухий паренёк, сидевший рядом с пиковой дамой, залпом выпил кофе и, чмокнув Юлю в щёку, пустился догонять Исаеву. Я проводила глазами худую девичью фигуру в жёлтой шапке, на голову возвышавшуюся над щуплым Виталиком, и повернулась к клиентке.

– Юль, дай мне номер телефона Гарика, – попросила я. – Хочу одну вещь проверить.

– Конечно, записывай, – живо отозвалась Щеглова.

Студентка достала из рюкзачка мобильник, пробежалась по телефонной книжке и продиктовала номер однокурсника.

– Слушай, Юль, а Лиза – твоя близкая подруга? – между делом осведомилась я, записывая в блокнот цифры.

– Я Лизку знаю как себя, – убирая мобильный в специальный кармашек рюкзака, улыбнулась Юля. – Мы с ней с первого курса в одной комнате живём. Знаешь, Агат, ведь Лиза тоже бюджетница. Её по квоте как сироту из детского дома в институт приняли. Ты не представляешь, как я ей завидовала во время вступительных экзаменов! Ещё бы! Исаевой сдавать один предмет, а всем остальным – целых пять!

– И за прошлый год вы ни разу не поссорились? – не поверила я.

Не знаю, как вы, а я твёрдо уверена, что нет на свете такой девушки, которая безропотно сносила бы какое угодно соседство, будь это даже самая лучшая подруга. Всё равно нет-нет да и вспыхнет ссора из-за того, что кто-то грыз за столом орехи и не убрал скорлупу, или бросил на подоконник бюстгальтер, или из-за любой другой очаровательной ерунды, которая здорово отравляет жизнь.

– Ссорились, конечно, – махнула рукой Юля. И, улыбнувшись так, что появились ямочки на щеках, кокетливо добавила: – Кстати, из-за Вовки. Ведь сначала Вова с Лизой дружил и только потом за мной стал ухаживать. Лизка тогда чуть не умерла от обиды. Дулась на меня целый месяц, даже в другую комнату жить переехала. А сейчас ничего, в Виталика влюбилась и вернулась. Теперь мы снова соседки по комнате и лучшие подруги.

– Понятно, – протянула я, глядя в лучистые глаза собеседницы. – Номер вашей комнаты мне не подскажешь?

– Двести вторая, – ответила Юля. – Заходи в гости.

– Обязательно. Слушай, Юль, я всё спросить хочу – почему ты в общежитии живёшь?

– Мотаться из пригорода далековато, – простодушно ответила девушка. – Я же в Пряжске зарегистрирована. Родители мне даже машину подарили, «Пежо-308», чтобы удобнее было до института добираться. Но мне всё равно больше нравится жить в общаге, чем с утра до вечера торчать в пробках.

– Так, конечно, удобнее, – согласилась я, закрывая блокнот.

Посчитав, что вытянуть из собеседницы больше ничего не удастся, я встала из-за стола и закинула на плечо объёмную кожаную сумку.

– Пойду, по территории пройдусь, – я дружески улыбнулась клиентке. – Посмотрю на ваше общежитие. Пока, Юль. Буду держать тебя в курсе.

– Спасибо, Агата, – крикнула мне вдогонку невеста подзащитного.

Уже в дверях я невзначай обернулась и увидела, как Юля поднялась из-за стола и собирает на поднос грязную посуду, оставленную однокурсниками, намереваясь отнести её на стол у мойки. Юлин поступок говорил о многом. Нет в этой девочке ничего показного, решила я и вышла из кафетерия.

Стоя на ступеньках главного корпуса Столичного гуманитарного университета, я полной грудью вдохнула чистый воздух лесопарковой зоны и полезла в сумку за смартфоном. Заявление Миносяна о том, что декан факультета истории лично позвонил ему на мобильный и назначил аудиенцию на девять часов вечера, вызывало у меня серьёзные сомнения. Если, как утверждает сотрудница деканата, профессор не брал взяток, с чего бы он стал приглашать к себе студента в столь поздний час? Да ещё такого неуравновешенного, как Миносян? Скорее всего, Гарик врёт, чтобы выкрутиться. В любом случае слова Миносяна стоит проверить. Чтобы найти ответ на этот вопрос, я принялась звонить Борису.

– Внимательно, – ответил друг одним прилагательным, проигнорировав существительное в идиотском стиле интернет-суржика, на который он перешёл в последнее время.

Меня безумно бесят все эти «неиллюзорно доставляет» вместо привычного «нравится» и прочие глупости, которыми так богата Всемирная паутина. Раздражает подобный лексикон не меня одну, злит он и Эда Георгиевича. Глава адвокатской конторы даже припугнул младшего сына увольнением, если он не перестанет коверкать русский язык. Борис пытается искоренить дурацкую привычку, но у него нет-нет да и проскакивают диковатые выражения.

– Слушай, Борь, – просительным тоном начала я. – Отправь, пожалуйста, адвокатский запрос в МТС, пусть пришлют распечатку звонков Гарика Миносяна. И заодно проверь мобильный профессора Черненко. Номера я скину эсэмэской.

– Слушаю и повинуюсь, моя госпожа! – пропел в трубке глумливый голос Джуниора.

Ничего другого от приятеля я и не ожидала. Сплошные шуточки, никакой ответственности даже во время рабочего процесса.

– Хватит резвиться, я, кажется, напала на след, – плотно прижав к уху мобильник, тихо проговорила я, направляясь к приземистым корпусам общежития. – У Лизы и Гарика есть объективные причины желать неприятностей влюблённой парочке. Гарик встречался раньше с Юлей, А Лиза – с Володей. Между прочим, Юля души не чает в своей подруге. Неужели бывают такие доверчивые девушки? Представляешь, Борь, невеста Мызина наивно полагает, что Лиза её простила!

– Брошенная женщина – это оружие страшной убойной силы, – с неожиданной серьёзностью в голосе подхватил Борис. – Помнится, как-то в далёкой юности я променял одну девицу на самосвал, так она меня хватила совком по голове и отобрала все формочки. Потом воспитательница нас долго в песочницу играть не пускала.

– Болтун, – фыркнула я.

– Начальство интересуется, – зашептал Борис, – скоро ли изволишь явиться в контору.

– Скажи своему папеньке, что я провожу адвокатское расследование.

– И оно тебе неиллюзорно доставляет, – хрюкнул в трубку коллега и дал отбой.

Я уселась на лавочку и, любуясь осенними клёнами, отправила Борису эсэмэс-сообщение с интересующими меня номерами телефонов, затем сунула в карман коммуникатор и продолжила свой путь. Миновав аллею, я упёрлась в кирпичное жёлтое здание и поднялась по ступенькам на крыльцо общежития.

Общежитие Столичного гуманитарного университета по всем приметам носило отпечаток советской действительности, однако, вопреки ожиданиям, вахтёр на входе не сидел. Студенты свободно сновали туда и обратно без учёта и контроля со стороны администрации. Я прошла через многолюдный холл и, ориентируясь по цифрам на дверях, поднялась на второй этаж. Двести вторая комната находилась в конце коридора. Чем ближе я подходила к искомому номеру, тем громче орала тяжёлая, леденящая душу музыка. Приблизившись к нужной двери, я окончательно убедилась, что любители хард-рока живут именно здесь. Постучавшись, дёрнула ручку, обнаружила, что не заперто, толкнула дверь и вошла в помещение.

С порога бросалось в глаза, что студенческий быт подруги, проживающие в двести второй комнате, представляют себе совершенно по-разному. Одна кровать была аккуратно застелена новым покрывалом с изображением бабочек. Поверх покрывала лежали уютные разноцветные подушки, обшитые рюшами, перед кроватью лежал пушистый зелёный коврик, напоминающий газонную траву, на тумбочке стояла прозрачная вазочка с сухими ароматными лепестками, и вообще, было заметно, что обитательница этой половины комнаты часто посещает «Икею» и оставляет в шведском магазине немало денег.

На второй кровати, не застилавшейся, похоже, никогда, лежала Лиза Исаева и слушала музыку. Она не сняла ни куртку, не ботинки и валялась на скомканном одеяле прямо так, в верхней одежде. Лишь жёлтая шапка аккуратно лежала на тумбочке, над которой красовался плакат с изображением Мерлина Менсона. Рядом с шапкой стояла двухлитровая бутыль пепси и были рассыпаны крошки чипсов, пустой пакет от которых валялся под кроватью.

– Можно войти? – спросила я, перекрикивая музыку.

– Какого чёрта? – недовольно дёрнулась Лиза. – Чего припёрлась? Допрашивать будешь? И до меня очередь дошла?

– Ещё раз здравствуйте! Ведь вы Лиза, я ничего не путаю? Хочу задать вам несколько вопросов.

Я говорила с Исаевой кротко и ласково, как врач с больным ребёнком, но все старания пропали даром, ибо голос мой потонул в зашкаливающих децибелах и, судя по всему, так и не достиг адресата. Лиза продолжала смотреть в потолок, словно не замечая меня.

– Нельзя ли сделать музыку потише? – не выдержала я.

Подруга Юли приподнялась на локте и смерила меня уничижительным взглядом, одновременно с этим выуживая из кармана куртки пачку сигарет.

– Нельзя, – доставая сигарету, отрезала Лиза. – Я всегда дома слушаю музыку. Всегда, понятно? Это моё право. Если хочешь, спрашивай так.

Если я и питала какие-то иллюзии относительно этой беседы, в этот момент мне стало понятно, что договариваться с Исаевой будет непросто. Прекрасно знаю таких ущербных девиц, страдающих всевозможными комплексами и поэтому злых на весь мир и закрытых для общения. Мысленно сосчитав до десяти, чтобы успокоиться и не наговорить лишнего, я прошла на середину комнаты, плотно прикрыв за собой дверь, и начала разговор.

– Скажите, Лиза, какие у вас были отношения с профессором Черненко? – стараясь говорить как можно громче, но в то же время не переходя на крик, поинтересовалась я, наблюдая, как собеседница прикуривает сигарету. Исаева выпустила в мою сторону струю дыма и, откинув за плечи волосы, резко ответила:

– Тебя это не касается.

Скорее всего, подруга Щегловой рассчитывала, что её вызывающее поведение заставит меня развернуться и уйти, но не на такую напала.

– Юля говорит, что вы ей рассказывали, будто приходили к профессору и вступали с ним в интимную близость за хорошие оценки. Это правда? – кротко спросила я, прибегая к излюбленному методу провокации. Собеседница на секунду замялась, но быстро взяла себя в руки.

– Я наврала, – с вызовом проговорила Исаева, пуская дым колечками.

– Зачем? – сделала я невинные глаза.

– Просто так. Наврала – и всё, – усмехнулась девица.

Во время нашей беседы Лиза продолжала валяться на кровати, и о том, что вопросы ей не нравятся, давали понять её длинные тонкие ноги, нервно барабанящие по спинке кровати подошвами ботинок. Несмотря на открытую враждебность со стороны Исаевой, я предпринимала попытки выяснить обстоятельства дела.

– Миносян утверждает, что вы передали ему предложение заплатить профессору деньги за то, чтобы Гарика не отчисляли из института. Кто вам поручил это сделать?

– Кто надо, тот и поручил, – грубила лучшая подруга Юли. – Я вообще не понимаю, почему должна перед тобой отчитываться. Кому нужны твои идиотские вопросы?

– Вы же хотите, чтобы нашли настоящего убийцу профессора? – перешла я на увещевательный тон.

– С чего ты взяла, что я этого хочу? – удивилась Лиза. – Мне вообще всё до лампочки!

– Но Володя сидит в СИЗО… – начала было я, но тут же горько об этом пожалела. При упоминании имени Мызина Лиза дёрнулась на кровати, как будто её ударили, и истерично закричала:

– Пошла ты к чёрту со своим Володей! Мне нет дела, где он сидит! Пусть хоть вообще сдохнет, мне плевать!

И неожиданно Лиза разрыдалась. Я сделала шаг по направлению к кровати, собираясь присесть на краешек и попытаться её успокоить, но в этот момент дверь в комнату распахнулась, и на пороге появилась разъярённая блондинка в велюровом спортивном костюме.

– Исаева, выруби музон! Иди, убирай за собой в ванной! Я видела, ты какую-то банку вчера там мыла, кровищей пол закапала! Всё намертво засохло! Я что, нанималась за тобой убирать?

Лиза шумно всхлипнула, выругалась, вскочила с кровати, сделала зверское лицо и, швырнув окурком в соседку по общежитию, хриплым голосом заорала:

– Закрой дверь с той стороны, уродка! Что вы ко мне все пристали, гады паршивые!

Блондинка еле успела увернуться от летящей сигареты, проворно захлопнув дверь. Лиза всхлипнула и, игнорируя меня, точно я была пустым местом, рухнула на кровать и зарылась головой в подушку. Длинные чёрные волосы разметались по узкой спине с выпирающими лопатками, безудержные рыдания сотрясали худенькое тело. Некоторое время я постояла рядом с кроватью, окликая девушку по имени. Так и не дождавшись ответной реакции, вышла из комнаты, плотно прикрыв дверь, чтобы музыка не слишком раздражала живущих на этаже студентов.

Нельзя сказать, чтобы я ничего не вынесла из беседы с Исаевой. Вывод, который напрашивался после разговора с подругой Юли, был следующий: Лизавета что-то старательно скрывает. Следуя по коридору к лестничному пролёту, я проходила мимо санузла и, поправив сумку на плече, решила, что неплохо было бы взглянуть на пятна, оставленные Исаевой на полу уборной. Я заглянула в уборную и увидела ту самую блондинку в велюровом костюме. Соседка Лизы по этажу, ухватив тряпку, проворно вытирала пол перед рукомойником.

– Исаева совсем с приветом, – бормотала она себе под нос. – Не понимаю, зачем мыть банку, если всё равно её потом выкинешь?

В углу стояла пластиковая мусорная корзина, в ней белела небольшая банка из-под крема для рук. Понимая, что следователь Седых пошлёт меня с этой банкой куда подальше, я всё-таки нагнулась и, подцепив улику целлофановым пакетом, вынула из мусора и сунула в сумку по соседству с уже имеющейся там чашкой из университетского буфета. Хорошо, когда у адвоката есть возможность припугнуть уликами несговорчивого свидетеля, который пытается увести следствие по ложному следу.

В машине я пила чай из термоса, привезённого Борисом, и крутила в руках маленькую чёрную заколочку. Просматривая материалы дела, я наткнулась на фотографию с довольно чётким изображением чёрной невидимки с красными стразами, очень похожей на те, которые носила Исаева. Изображённая на снимке заколка была обнаружена рядом с кроватью убитого профессора и, хотя преступление произошло в ванной комнате, на всякий случай приобщена к материалам дела. Беседуя с Исаевой, я заметила, что точно такие же невидимки валяются на тумбочке Лизы между орущим магнитофоном и крошками чипсов. Одну из них я прибрала к рукам, а теперь показывала Борису.

– И что это за хрень? – без особого любопытства осведомился Джуниор.

Его массивное тело заняло собой всё небольшое пространство салона «Мини-Купера», и я старалась лишний раз не поворачиваться, чтобы не задевать щекой за широкое плечо приятеля.

– Это не хрень, а невидимка, которую я собираюсь предъявить для опознания сестре покойного профессора, – пояснила я.

Передав другу пустую чашку, чтобы он плеснул ещё чайку, я забрала у Бориса из рук вещественное доказательство, спрятала в сумку и задумчиво проговорила:

– Знаешь, Борь, я всё думаю, как к Мызину попал злополучный кинжал?

– Подсунули лютые недруги – вот как, – пожал плечами приятель.

– Понятно, что подсунули, но кто? Лиза говорит, что после убийства видела Миносяна в машине Володи, парни вместе пили водку. Гарик же утверждает, что такого не было. Интересно, кто из них врёт?

– Кто врёт, тот и подсунул, – глубокомысленно изрёк мой друг, разворачивая пакет с пирожками.

– Это я и сама понимаю, – согласилась я, сражённая наповал железной логикой приятеля. – Ладно, разберёмся. А пока попробуем пообщаться с единственной наследницей Черненко.

Я вернула Боре пустую чашку, набрала номер сестры покойного, обнаруженный в уголовном деле, и услышала в трубке тихий немолодой голос:

– Я вас слушаю.

– Ольга Михайловна, примите мои соболезнования. Я адвокат Агата Рудь, защищаю Владимира Мызина, – солидно представилась я.

– Как можно защищать такую мразь? – с досадой обронила невидимая собеседница.

– Давайте воздержимся от определений, – сурово оборвала я. – Сначала надо доказать, что мой подзащитный – убийца. Но даже если он совершил преступление, Мызин всё равно имеет право на защиту. Мы можем встретиться и поговорить?

– Подъезжайте сейчас на квартиру к Пете, я еду туда выбирать, в чём его хоронить. Только не задерживайтесь, ждать не буду.

– Борь, а Борь, – откусив от горячего хачапури большой кусок, с набитым ртом проговорила я. – Может, съездишь со мной к сестре Черненко?

Кудрявый друг комично сморщил нос и печально протянул:

– Не могу. Меня в офисе ждут.

– А что там, в офисе? – запивая лепёшку с сыром сладким чаем, прочавкала я.

– Там Лёня бесится, – понизив голос, пояснил Джуниор. – Там аццкий холивар! Машка Ветрова строит глазки нашему папке, а папка и рад. Леонид лютует. Конфликт достиг былинного размаха. Того и гляди отец и сын вцепятся друг другу в глотки. Кира Ивановна выступает буферной зоной, а я иду ей на подмогу.

Всё это я отлично знала и без весёлого трёпа Устиновича-младшего, но от этого мне было не легче. Борис был другом, а Лёня – несбыточной мечтой. Несбыточной – потому что по сравнению с роскошной Машей Ветровой я выглядела словно крестьянская девчонка в отличие от королевской особы. А какой же мужчина откажется от королевы в пользу простолюдинки? Я подозревала, что Борька догадывается о моих чувствах к его старшему брату и специально при каждом удобном случае сыплет мне соль на раны.

– Ну и ладно, не хочешь со мной ехать – не надо, – насупилась я. – Тогда вылезай из машины.

– Эй, термос отдай! – заволновался Джуниор, растерянно моргая мохнатыми ресницами.

– А то мамка заругает? – подколола я приятеля, невинно улыбаясь.

Метод провокации и здесь дал блестящий результат. Теперь уже обиделся Борис, чего, собственно, я и добивалась. Мама братьев Устиновичей была темой запретной, которая не обсуждается. Она жила с детьми отдельно от преуспевающего мужа и всю себя отдавала воспитанию сыновей. За это Фиру Самойловну боготворили все трое мужчин, однако преклонение перед супругой не мешало господину Устиновичу иметь романы на стороне. У них в семье считалось, что работа Эда Георгиевича носит столь напряжённый характер, что посторонние раздражители вроде жены и детей будут мешать знаменитому адвокату восстанавливать силы перед рабочим днём. Поэтому никто не лез в его личную жизнь. Даже жена.

Сердито сопя носом, Борис забрал термос, сгрёб с передней панели остатки хачапури и под моим презрительным взглядом выбрался из машины.

– После разговора с сестрой Черненко приезжай в офис, остроумная ты наша, – покидая салон авто, сухо проговорил он, из вредности оставляя распахнутой дверь «Мини-Купера».

– Зачем это я понадобилась? – удивилась я.

– Есть к тебе одно дельце. Неиллюзорно доставит.

Я не стала дожидаться, пока разобиженный друг неспешно усядется в свой старенький «Форд». Перегнувшись через сиденье, я захлопнула пассажирскую дверцу и резво двинулась в сторону центра.

Профессор Черненко жил на Соколе в доме сталинской постройки с лепниной на фасаде и роскошным внутренним двориком, где так славно гулять с детьми и домашними питомцами. Паркуясь у подъезда, я заметила благообразную старушку в стёганом синем пальто, выгуливающую карликового щпица. Похожий на цыплёнка, щенок весело гонялся за воронами, а старушка бдительно следила, чтобы грозные птицы не унесли шалуна в клюве.

Понаблюдав за собачкой, я приблизилась к двери парадного и стала звонить. Снова и снова набирала я на панели домофона номер профессорской квартиры, но никто не отзывался. Я уже достала мобильник, чтобы звонить Ольге Михайловне, когда за моей спиной послышалось задорное тявканье, а затем раздался старческий голос:

– Позвольте, я открою!

Обернувшись, я нос к носу столкнулась с лисьей мордочкой шпица, уютно устроившегося на руках старушки.

– Вы в какую квартиру? – полюбопытствовала жительница престижного дома.

– В сорок вторую, – отозвалась я. – У меня там встреча назначена.

– А Ольга уже ушла, – окидывая меня пристальным взглядом, откликнулась собеседница. – Пробыла в квартире пять минут и уехала. Мы с Лулу её видели, пока во дворе гуляли.

– Надо же, – я даже не пыталась скрыть расстройства. – Очень жаль, что я опоздала.

– Вы из погребальной конторы? – понизив голос, деликатно осведомилась хозяйка Лулу. – Насчёт похорон Петра Михайловича?

– Да нет, ну что вы, – отшатнулась я. И тут же добавила, чтобы внести ясность: – Вообще-то, я адвокат Агата Рудь, защищаю подозреваемого в убийстве студента.

– Здорового такого, скуластого?

– Да нет, мой подзащитный скорее худой и рыжий, – возразила я собеседнице.

Щенок на руках хозяйки завозился, выражая желание погулять ещё.

– Лулу, малышка, ты не всё сделала? – ласково проговорила старушка, разворачиваясь к площадке. И, обращаясь ко мне, обронила: – Лулу собирается доделать свои дела. Пойду, ещё пройдусь, а то напрудит в квартире, придётся убирать.

И разговорчивая женщина направилась к покрытой листвой лавочке. Я на некотором расстоянии двинулась за ней, надеясь побольше разузнать об образе жизни покойного профессора. В принципе я умею производить хорошее впечатление на людей. Стоит только погасить дерзкий блеск в глазах и натянуть маску благовоспитанной добродетели, как такие вот старушки проникаются ко мне доверием, начинают называть внученькой и готовы поделиться всей известной им информацией.

– Скажите, вы хорошо знали Петра Михайловича? – издалека начала я, делая кроткое лицо.

– Пожалуй, что не очень, – задумалась хозяйка шпица. – Так, здоровались по-соседски, не более того.

– Давно Черненко здесь живёт?

– Дайте подумать… – сосредоточенно нахмурилась старушка. – Чтобы не соврать, Пётр переехал сюда примерно пять лет назад, а раньше в квартире подо мной жила Вера Семёновна, их с Ольгой бабушка. Вот её я знала хорошо. Она преподавала в школе английский язык. Приличная женщина, ничего не могу сказать.

– Часто у профессора бывали гости?

– Студенты приходили, а больше я никого не видела, – ответила женщина.

– А девушки бывали?

– Бывали, – не стала отпираться собеседница.

– Припомните, пожалуйста, в пятницу двадцать первого кто-нибудь к нему приходил? – гнула я свою линию. – Может, вы случайно кого-то увидели, когда гуляли с собакой?

– Двадцать первое – это день убийства? – догадалась соседка покойного профессора. – Конечно, приходили. В тот день ребята и девчонки так и сновали туда-сюда. А вашего подзащитного мне ужасно жалко. Он не виноват. Непонятно, за что его задержали?

Вот тебе раз! Как же непонятно, когда на Мызина улик столько, что на несколько убийств хватит! Я удивлённо взглянула на собеседницу и с сожалением произнесла:

– Было за что, вы уж мне поверьте. У моего подзащитного был мотив ненавидеть профессора, и он буквально завален уликами, указывающими на его причастность к смерти Черненко. Кроме всего прочего, Володя Мызин последним выходил от профессора. Следователю этого достаточно.

– С чего ваш следователь взял, что Мызин выходил последним? – сварливо проговорила старушка. – Я видела, что после рыженького мальчика, как вы его называете? Мызин, да? Так вот, после него от профессора выходила девушка, а потом ещё и здоровый бугай.

В деле об убийстве декана это было что-то новенькое, и я тут же сделала стойку, как спаниель на дичь.

– Не могли бы вы с этого места рассказать подробнее? – умоляющим голосом попросила я, нашаривая в кармане диктофон и нажимая кнопку записи.

– Пожалуйста, – охотно откликнулась пожилая женщина, не спуская глаз со щенка. – Двадцать первое число я запомнила очень хорошо. Накануне сын подарил мне девочку карликового шпица – чтобы я не скучала. Я назвала её Лулу. И ещё Полкило Счастья, потому что весит моя малютка всего-то пятьсот граммов. Ночь мы провели спокойно, а утром у Лулу расстроился желудок, и Полкило Счастья превратилось в тонну проблем. Сначала я пробовала обойтись своими силами, но это не помогло. К вечеру вызвала ветеринара. До этого три раза бегала в аптеку за лекарством. Всё перепробовала, то «Смекту» ей дам, то «Энтеросгель». В последний раз пошла в магазин в десятом часу вечера. Когда возвращалась домой, за мной в подъезд вошёл рыженький мальчик. Я хорошо его запомнила, вид у него был очень расстроенный. Он сел со мной в лифт и доехал до этажа, на котором находится квартира профессора Черненко. Ветеринара всё не было, и я ждала его у окна. Вижу, из подъезда вышел этот рыжий паренек. А минуты через две вошла девочка в жёлтой шапке.

– Прямо так вот взяла и вошла? – не поверила я. – Никто ей дверь не открывал? Как же ей это удалось? У вас ведь стоит домофон.

– Мне показалось, что у неё был ключ, – с сомнением в голосе проговорила старушка.

– Как вы догадались, что девочка в жёлтой шапке идёт именно к Черненко? – задавала я уточняющие вопросы.

– Раньше я видела её с Петром Михайловичем, – пожала плечами свидетельница. – Они частенько на его машине к дому подъезжали.

– Через сколько времени девушка вышла из подъезда? – до конца не веря в удачу, продолжала расспрашивать я.

– Этого я не видела, – с сожалением произнесла общительная старушка. – Подъехал ветеринар, и я закрутилась с Лулу. А когда провожала врача, слышала, как хлопнула у Черненко дверь, и мужской голос внизу пробормотал матерное ругательство. Я перегнулась через перила, выглянула в лестничный пролёт и увидела, что у лифта стоит плотный такой скуластый детина и что есть силы жмёт кнопку вызова. Он даже ногой по двери лифта от нетерпения стукнул, но так и не дождался, побежал вниз пешком.

– Сколько у вас пробыл врач? – фиксируя в блокноте цифры, поинтересовалась я.

– Минут десять, не больше. Сделал собачке инъекцию и выписал рецепт, – сообщила соседка покойного профессора.

И тут я спохватилась, что до сих пор не знаю, с кем разговариваю.

– Простите, как вас зовут?

– Валерия Дмитриевна Шевцова, – представилась свидетельница.

– Валерия Дмитриевна, что же вы всё это следователю не рассказали? – спросила я, стараясь скрыть упрёк.

– Когда опрашивали жителей подъезда, нас с Лулу дома не было. Я уезжала в гости к сыну и только сегодня вернулась, – пояснила старушка, любившая поговорить.

– Вы можете повторить то, что мне только что рассказали, на суде?

Задавая вопрос, я чувствовала, как замирает сердце. От ответа собеседницы зависело очень многое, может быть, даже дальнейшая судьба Володи Мызина, и я, как адвокат, не могла этого не понимать.

– Конечно, могу, – пожала плечами разговорчивая старушка. – Особенно если это поможет рыженькому мальчику.

– Поможет, не сомневайтесь! – уверенно кивнула я, плотнее запахивая полы пальто, раздуваемые ветром. – Спасибо вам огромное, Валерия Дмитриевна!

Нагнувшись, я потрепала по канареечной головке весёлую Лулу и, благодарно улыбнувшись собеседнице, направилась к машине.

В адвокатское бюро я попала за час до окончания рабочего дня. Борис сидел, насупившись, и делал вид, что работает с бумагами. Кудрявая голова приятеля низко склонилась над столом, но сквозь пушистые ресницы поблескивали серые глаза, которыми он тайком косил в мою сторону.

– Борь, представляешь, я только что узнала, что к профессору Черненко после Володи заходила Исаева. А после неё, похоже, приходил Миносян, – усевшись рядом с приятелем на стул, принялась рассказывать я.

– Мне твоя былинная лажа не доставляет, – подняв от бумаг обиженное лицо, сердито отрезал Джуниор. – У меня бракоразводное дело на подходе, а ты мне Исаевой с Миносяном выносишь моск.

– Ну ладно, Борь, не злись, – подлизывалась я. – Хочешь, сегодня сходим на каток?

– На каток я всегда готов, – сменил гнев на милость мой друг. – А на будущее: думай, что говоришь. Надо мной глумись сколько хочешь, а маму не трогай.

– Прости, если сможешь, – я покаянно свесила голову на грудь и шмыгнула носом.

Маша Ветрова перестала красить губы перед ростовым зеркалом в золочёной раме, кинула ироничный взгляд на Бориса и бархатным голосом спросила закрытую дверь уборной:

– Лёнчик, ты идёшь?

– Куда это вы собрались? – ревниво осведомилась я, направляясь к рабочему столу.

– В ресторан, – последовал невозмутимый ответ. – У нас сегодня годовщина знакомства, нельзя же не отметить такой день.

– А Эд Георгиевич знает? – поддела я соперницу.

– Эдику необязательно это знать, – приподняла в ироничной улыбке уголки красивого рта Ветрова. – Наш папочка в командировке. Час назад улетел. Зачем ему волноваться? Пусть спокойно делает свои дела.

– Занимаетесь самоуправством за спиной начальства? – умирая от ревности, злилась я. – Не боишься, что Георгиевич узнает о ваших похождениях?

– Ты, что ли, расскажешь? – насмешливо спросила Мария, щуря васильковые глаза. – Ну-ну, посмотрим, кто кого.

Из туалетной комнаты вышел Леонид, и мне захотелось застрелиться. Старший сын владельца адвокатской конторы был красив как бог, и я отлично понимала, что эта красота не имеет ко мне никакого отношения. Лёня направился к шкафу и снял с вешалки пальто Ветровой, терпеливо ожидая, когда Маша подойдёт и наденет его. Ветрова продолжала поправлять макияж, делая вид, что не замечает ухаживаний кавалера. Настроение окончательно испортилось, и я повернулась к Борису.

– Ну и зачем я должна была обязательно приезжать на работу? – раздражённо спросила я. – Тем более если Эд Георгиевич в отъезде?

– Надо, – загадочно буркнул приятель.

Я проводила взглядом нарядную парочку, скрывшуюся за дверью, и, пиная по дороге стулья, отправилась ставить чайник. В кухонном отсеке Кира Ивановна наводила красоту.

– Вы тоже собираетесь на празднование годовщины знакомства? – угрюмо осведомилась я.

– Ну что ты, детка, какая там годовщина, – пробасила секретарша. – С этим человеком я знакома более двадцати лет.

Только теперь я увидела на столе блюдо со штруделем и тарелку с бутербродами, щедро намазанными икрой. Заметив мой заинтересованный взгляд, Кира Ивановна горделиво приосанилась и сказала, указывая на штрудель:

– По рецепту твоей бабушки пекла! Надеюсь, получилось не хуже, чем у Иды Глебовны.

И только я взяла с блюда кусок, чтобы попробовать и определить, хуже или не хуже, чем у бабушки, получился пирог, как в приёмной звякнул колокольчик, и секретарша, в последний раз посмотревшись в зеркало, отправилась открывать. Жуя на ходу, я тоже пошла взглянуть, кто пришёл. Рядом со стойкой секретаря стоял благообразный пожилой господин и целовал Кире Ивановне руки. Джуниор оторвался от бумаг и с интересом рассматривал гостя.

– Вот, дети, познакомьтесь – знаменитый московский адвокат Павел Арсеньевич Грачёв, – краснея от удовольствия, представила гостя Кира Ивановна.

Я даже присела от неожиданности. Такой удачи я не ожидала. Неужели это тот самый адвокат, который в девяносто первом году вёл дело лаборантки Глаголевой? Интересно, что его подтолкнуло в нужный для дела момент заглянуть в гости на старое место работы?

Взглянув на довольное лицо Бориса, я догадалась, кто устроил этот сюрприз.

– Так уж и знаменитый, – самодовольно усмехнулся гость.

Несмотря на малый рост и скромную комплекцию, голос у адвоката Грачёва был густой и зычный, как у Шаляпина. Как только я его услышала, мне в голову пришла мысль, что подобный голос – залог успеха хорошей защиты. Какую чушь таким голосом не говори, всё равно получится солидно.

– Подумать только, – обходя помещения конторы, рокотал Павел Арсеньевич, – здесь пронеслись лучшие годы моей жизни! За этим самым столом!

Гость приблизился к рабочему месту Бориса и опёрся о стол двумя руками. На мизинце одной руки адвоката Грачёва сверкнул бриллиантовый перстень, на запястье другой звякнули золотые часы. Джуниор захлопнул папку с материалами бракоразводного дела и поднялся со стула, протягивая руку, чтобы поздороваться.

– Я штрудель испекла, – похвасталась Кира Ивановна. – По рецепту моей мамы.

«Вот врушка-то!» – с восхищением глядя на женщину, подумала я, доедая кусок пирога, который и в самом деле был ничуть не хуже бабушкиного.

– Кира, дорогая, я помню твою маму, – отбил подачу Грачёв. – Чудесная была женщина! А как готовила!

– К столу, прошу всех к столу! – подхватила Кира Ивановна, понимая намёк.

Все переместились на кухню, и секретарша принялась хлопотать. Кира Ивановна разлила по чашкам чай и каждому положила на тарелку по внушительному куску выпечки. За чаем потекли разговоры о былых временах и зазвучали ностальгические возгласы «а помнишь»? Вспоминались дела и фигуранты. Я ловила каждое слово, опасаясь пропустить что-нибудь важное по делу Глаголевой. И, наконец, дождалась. Вернее, Борис, видя моё нетерпение, решил прийти на помощь.

– А помните дело лаборантки, покушавшейся на аспиранта? – вклинился Устинович-младший в разговор старожилов адвокатского бюро.

– Конечно, помню, – оживился гость. – Так себе мордашка была у лаборантки, ничего особенного. Зато имя красивое – Эмма.

Сидевший напротив меня человечек поставил на стол чашку, стукнув ею о блюдце, вытянул губы и мечтательно закатил глаза, должно быть, припоминая лаборантку по имени Эмма.

– А кто вас тогда нанял? Вы же адвокат дорогой… – поинтересовалась я, изо всех сил стараясь не рассмеяться.

– Пал Арсеньич не из дешёвых, это точно, – заулыбалась Кира Ивановна.

– Кто нанял? – переспросил адвокат Грачёв, возвращаясь из мира грёз в контору в Кривоколенном переулке. – Матушка Эммы и наняла. Она обратилась ко мне с просьбой помочь дочери. Такая милая дама, просто прелесть. Жили Глаголевы в Рязани, а работала Ниночка в театре костюмером. Помню, приезжал к ней пару раз.

Глаза Киры Ивановны сузились и полыхнули недобрым огнём.

– По делу, Кирочка, исключительно по делу, – миролюбиво пробасил Грачёв. – Жила Нина в прелестном флигельке прямо за театром. Приметный такой домик из красного кирпича. И подруга у неё, помню, была выдающаяся, красавица актриса. Я подписал договор на оказание адвокатских услуг и взялся защищать Эмму. Бедняжка! Аспирант, это животное, изнасиловал её, девочка была в состоянии аффекта, не понимала, что делает, пырнула насильника ножом и попала в селезёнку. Ранение оказалось серьёзное, селезёнку пришлось удалить – вот вам и тяжкий вред здоровью.

– А почему провалился встречный иск? – уточнила я.

– Конечно, он провалился, – сварливо пробормотал Павел Арсеньевич, налегая на бутерброды. – Он и не мог не провалиться. Меня подвёл главный свидетель защиты. Можете себе представить: этот сукин кот не явился на слушание дела. Он должен был рассказать, что Эмма сразу же после изнасилования и расправы над обидчиком была невменяема и собиралась утопиться. А свидетель заболел, понимаете ли. Наш встречный иск и развалился как карточный домик. Дали Эмме три года колонии, и я, как опытный юрист, посоветовал ей рожать.

– В каком смысле – рожать? – не понял Борис.

– В самом что ни на есть прямом, – с досадой дёрнул плечом гость. – Девочка была беременна от этого, как бишь его? – Павел Арсеньевич вопросительно посмотрел на секретаршу.

– Черненко, – услужливо подсказала Кира Ивановна.

– Ну да, от Черненко. Интересная штука – память. Совершенно не запоминаю мужчин, в голове остаются только дамы.

Адвокат Грачёв протянул опустевшую чашку старой приятельнице, и дама снова наполнила её чаем, не забыв кинуть три куска сахара.

– Так вот, – помешивая ложечкой содержимое чашки, проговорил Павел Арсентьевич. – Эмма была беременна от Черненко. Сначала, конечно, девочка мечтала избавиться от этого ребёнка. Но я отговорил её делать глупость. Женщинам с детьми на зоне жить значительно легче, чем без детей.

– Вы случайно не помните, в какой зоне отбывала наказание Глаголева? – надеясь на чудо, спросила я. Но чуда не произошло.

– Ну что ты, дитя моё, больше двадцати лет минуло, – покачал головой гость. – Если тебя это интересует, обратись в архив Басманного суда. Там имеется приговор, а в нём – все подробности.

Кира Ивановна не сводила обожающего взгляда с гостя, и это был верный сигнал к тому, что нам пора и честь знать. В принципе я выяснила всё, что хотела, и теперь могла смело откланяться. Кинув многозначительный взгляд на Бориса, я засобиралась домой.

– Тебя проводить? – на улице спросил Устинович-младший. – Или, может, куда-нибудь сходим?

– Не хочу я никуда, – угрюмо ответила я, вспомнив про годовщину знакомства, которую в этот самый момент праздновали Леонид и Ветрова.

– Не хочешь – как хочешь, – насупился Джуниор, рассчитывавший на более тёплое прощание в свете организованной встречи с Грачёвым.

Он повернулся и, ссутулив плечи, пошёл к своей машине.

– Ну и пожалуйста, ну и иди, – окончательно расстроилась я, усаживаясь за руль.

– А как же обсудить полученную информацию? – останавливаясь у своего «Форда», вкрадчиво спросил Боря.

Я знаю Устиновича-младшего с первого курса института. Вместе с Борей мы проходили практику в конторе его отца, и кому, как не мне, знать, что подобным тоном Джуниор говорит тогда, когда собирается обидеться всерьёз и надолго? Один раз приятель разобиделся так, что не разговаривал со мной полгода, и после этого я больше не искушаю судьбу. Стоит мне только заслышать нехорошие нотки в голосе приятеля, я сразу же даю задний ход.

– Ладно, залезай ко мне, поехали на каток. Там и поговорим.

Заперев машину на замок, Борис победоносно глянул на меня и полез в «Мини-Купер».

Вечер опустился на Москву. Низкие звёзды мерцали над спорткомплексом «Олимпийский», к которому мы подъехали. Борис выбрался из салона авто и пошёл брать в аренду спортивный инвентарь. Кудрявый друг лучше меня разбирается в коньках, и я целиком и полностью доверяю ему эту сложную задачу. Переобувшись на специально оборудованной для этого скамье, мы вышли на лёд. Играла негромкая музыка, мимо проносились катающиеся пары и скользили одинокие любители ледовых развлечений.

– Давай озвучим, что мы имеем в активе? – деловито осведомился Борис, беря меня под локоток и устремляясь к центру ледовой площадки.

– Только, чур, говорить мы будем на нормальном русском языке, безо всяких там «былинных лаж» и «аццких холиваров».

– Ну ладно, уговорила, чертовка речистая, – усмехнулся Джуниор. – На сегодняшний момент мы имеем убийство декана Черненко, который двадцать лет назад изнасиловал Эмму Глаголеву. Лаборантку осудили на три года, и в колонии девушка родила ребёнка от насильника. Это факты старого дела, которое вёл адвокат Грачёв.

– Теперь то, что касается дела Мызина, – подхватила я. – В вечер убийства в квартире профессора побывали четыре человека: мой подзащитный Володя Мызин, его невеста Юля Щеглова, их однокурсник Гарик Миносян и Юлина подруга Лиза Исаева, которая для чего-то обхаживала профессора. Юлю мы сразу же отметаем – после того как она ушла от профессора, с Черненко виделись остальные члены подозрительной троицы. Правда, в квартиру к профессору возвращалась какая-то девушка, но это, скорее всего, Лиза Исаева. Свидетельница со шпицем заметила на девице жёлтую шапку необычного фасона. У Лизы есть похожая шапка. Но и юношей исключать не стоит. У каждого из них была возможность убить декана, но вот мотив…

– Если ты про ревность, то это унылая фигня, – уверенно заявил Борис. – Не верю я, что твой подзащитный такой Отелло, что кинулся с кинжалом на безобидного в принципе мужика.

– Особенно если учесть, что декан не тащил Юлю к себе в спальню, она сама к нему заявилась с пикантным предложением, – согласилась я с приятелем. – Значит, мотив ревности ставим под сомнение и ищем другой. Знаешь, Боренька, что объединяет Володю Мызина и Лизу Исаеву?

– Они френды Юлии Щегловой, – на секунду задумавшись, выпалил Джуниор.

– Не только это, – я сделала лихой разворот, подняв в воздух облако льдистой крошки, и отрицательно махнула головой. – Володю растила тётка, Лиза воспитывалась в детском доме. Значит, эти двое выросли без матерей. А вот у Юли с папой и мамой всё в порядке, имеются состоятельные родители.

– Это годная инфа? – скептически осведомился Борис. – Ты наводила справки?

– Да ну, какие справки! – отмахнулась я. – Учись читать между строк! Думаешь, не видно, что Юля воспитывалась в обеспеченной семье? И потом, Володя говорил, что не хочет одалживаться у ее отца, чтобы оплатить мои услуги. Кроме того, родители подарили Юле машину.

– Значит, следуя твоей логике, либо Лиза, либо Володя реально могут быть тем самым ребёнком, которого в колонии родила Эмма Глаголева, – стараясь сохранять ровное дыхание, проговорил Борис.

– На мой взгляд, могут. Тогда у Исаевой или Мызина имеется мотив – отомстить аспиранту-насильнику за поломанную жизнь матери, – согласилась я с другом.

– Значит, имеет смысл съездить к тётке Мызина и в детский дом Исаевой и постараться выяснить, не Эмма ли Глаголева родила кого-то из этих детей, – подвёл черту под нашими логическими построениями Борис. – А про Миносяна что известно?

– Про Гарика Миносяна я знаю, что его родители приходили в деканат и предлагали взятку, – сообщила я.

– Взятка! – вдруг воскликнул Борис, с хрустом разрезая лёд и разворачивая меня так резко, что я чуть не упала.

– Борька, ты что? С ума сошёл? – с трудом сохранив равновесие, возмутилась я, но друг меня не слушал.

– А ну-ка, припомни, в материалах дела упоминаются деньги, которые принёс Миносян? – возбуждённо продолжал он. – Помнишь, ты говорила, что Гарик швырнул купюры в лицо декана и выбежал из квартиры, а профессор их даже не собрал, а пошёл в кухню и продолжил заваривать чай?

Как же я упустила из виду деньги? Ведь это тоже возможный мотив!

– В деле про эти деньги нет ни слова, – выпалила я. – И соседка Черненко, которая живёт в квартире над деканом, вспоминала, что уже после ухода Мызина слышала хлопок профессорской двери и видела парня, который на этаже убитого профессора матерился и ждал лифт. Думаю, это был Гарик, вернувшийся за деньгами.

– А ведь я получил ответ на запрос в МТС, – помолчав, проговорил Борис. – И знаешь, Агата, что нам ответили простые российские операторы сотовой связи?

– Борька, злодей, не томи, – принялась я теребить друга.

– Это нереальная фигня, но профессор Черненко действительно звонил Гарику Миносяну накануне убийства. Не знаю, о чём они разговаривали, но беседа была не слишком-то продолжительной – всего две минуты.

– Как странно, – протянула я, не ожидая такого поворота. Ведь я была на сто процентов уверена, что Миносян мне врёт про звонок декана. – Слушай, Борь, а вдруг профессор действительно взяточник, что тогда?

– Тогда получается, что горбатого могила исправит, – пожал плечами приятель, стараясь сохранить равновесие. – Будучи аспирантом, насиловал лаборанток, стал профессором – переквалифицировался во взяточника. Но это вопрос десятый. Меня сейчас больше интересует, кто тиснул деньги из его квартиры.

– Если рассуждать логически, это могли сделать два человека, – я принялась на ходу загибать пальцы. – Во-первых, сам взяткодатель Миносян. Сначала кинул деньги в профессора, затем одумался и вернулся, чтобы их забрать. Возможно, Черненко был уже мёртв. А может, его только убивали, и Гарик видел, кто это делает. Вариант второй – деньги нашла сестра покойного, обнаружившая тело профессора. Ольга Михайловна собрала купюры и припрятала в надёжном месте, даже не упомянув при следователе Седых об их существовании. Вот, пожалуй, и всё.

– Существует ещё третий и четвёртый варианты, о которых ты реально не помышляешь, – разобравшись с равновесием и степенно катясь по льду, заметил Борис. – Деньги мог прикарманить Мызин после того, как замочил профессора. Не из ревности, конечно, это смешно. А, к примеру, потому, что узнал, что декан и есть подонок, изнасиловавший его мать. Или Лиза Исаева, заглянувшая к декану после Вовы и убившая декана, как виновника своего сирого и убогого детдомовского детства.

– Вот про Мызина ты и выяснишь, – ухватилась я за рассуждения приятеля. – А я поеду к Миносянам и в детский дом Лизы Исаевой.

– А у Миносянов ты что забыла? – удивился Борис. – Всерьёз полагаешь, Гарик на раз расколется, что возвращался в квартиру профессора за деньгами?

– Борька, следи за речью! – не выдержала я. – Что это за подростковый сленг? Ты же солидный адвокат из преуспевающей конторы!

– Исправлюсь, моя госпожа! – пообещал Джуниор. – Итак, что там у нас с Миносяном?

– Есть у меня одна мыслишка, – задумчиво протянула я. – Родители Миносяна не знали, кому вручить взятку вместо декана Черненко, хотя Гарик и говорил, что больше у него денег нет. Значит, откуда-то еще появились деньги. Вот я и хочу взглянуть на эти банкноты. Отчего-то мне кажется, что при внимательном рассмотрении на них можно будет узреть следы крови убиенного Петра Михайловича.

– Гениально! – выдохнул Борис. – Холмс, признайтесь, как вы это делаете?

– В отличие от вас думаю головой, дорогой Ватсон!

Схватив меня за руки, Борис закружился по катку, приговаривая: «Ах, вот, значит, как? Это мне в благодарность за доброту и отзывчивость?» Опасаясь, что друг собирается раскрутить меня, словно Илья Муромец пращу, и метнуть в белый свет, как в копеечку, я закричала благим матом:

– Пошёл ты к чёрту, Борька!

При этом я брыкалась и лягалась, пытаясь вырваться из цепких объятий приятеля.

– За доброту и отзывчивость обещаю присутствовать на бракоразводном процессе, к которому ты не можешь подготовиться вот уже полгода! – чтобы отделаться от Джуниора, пообещала я.

– А что я могу поделать, если Хомяковы никак не придут к взаимоприемлемому решению по разделу алюминиевых вилок и общепитовских тарелок? – страдальческим голосом воскликнул Устинович-младший и, не удержавшись на ногах, шлёпнулся на крепкий зад.

– Ты можешь оставить на время Хомяковых с их посудой в покое и отправиться домой к Володе Мызину, чтобы поговорить с его тёткой, – помогая приятелю подняться, подлизывалась я. – А то Лидия Сергеевна меня за адвоката не признаёт. А ты у нас мужчина солидный, и фамилия у тебя Устинович – сразу видно, что продолжатель династии великого отца.

– Приятно слышать льстивые речи, – расплылся в улыбке кудрявый друг, поднимаясь на ноги. – Так уж и быть. Давай адрес своего Мызина.

Распрощавшись с Борисом, я поехала на дачу к деду, чтобы не морочить себе голову с ужином. Владлен Генрихович копался в саду – выискивал червей для утренней рыбалки.

– Привет мадемуазель Перри Мейсон, – прокричал он из глубины сада.

– Здравствуй, дед! – откликнулась я.

– Как дела? Была в архиве? – поинтересовался Владлен Генрихович.

Хватка у деда бульдожья, и если он вцепится в какую-то идею, так просто не отступит. Но я знаю способ противостоять его напору.

– Ты не поверишь, дед, – взволнованно заговорила я, и заинтригованный родственник отложил лопатку. – На меня сегодня свалилось столько информации, что в Басманный суд я просто не успела. Ты представляешь, к нам в контору пришёл адвокат Грачёв, в чьём производстве находилось дело Глаголевой, и рассказал, что подсудимая родила от насильника ребёнка. Но ты не думай, я помню об архиве и завтра непременно туда заеду.

– Как знаешь, – затылок деда налился свекольным цветом. – Больше ко мне не обращайся – всё равно ты делаешь по-своему.

Он снова взялся за лопатку, собираясь продолжить прерванное занятие, но я порывисто обняла родственника за плечи, зарылась головой в седой пушок волос и виновато захныкала:

– Дед, вот честное слово, завтра же поеду в архив и ознакомлюсь с делом Глаголевой.

– Ладно, ладно, подхалимка, – усмехнулся Владлен Генрихович. – Ты уже взрослая, сама решай, что тебе делать.

Помирившись с дедом, я отправилась здороваться с бабушкой. Ида Глебовна варила варенье из черноплодки с лимоном – дед любил его есть с жареными тостами.

– Вот и славно, что ты приехала, – обрадовалась бабушка. – Мы как знали, без тебя не ужинали.

Ужин был, конечно, важен, но меня сейчас занимал другой вопрос. Я чмокнула бабушку в щёку и пошла мыть руки, обдумывая, с чего бы начать разговор.

– Бабушка, где вы с дедом познакомились? – поинтересовалась я, выходя из ванной.

– Работали вместе, – лаконично ответила бабушка, помешивая деревянной ложкой с длинной ручкой кипящее на плите антрацитовое варево.

– А поподробнее? – допытывалась я. – Давай, бабуля, не темни, рассказывай всё как было.

Много раз я пыталась выяснить историю любви моих стариков, но получала только расплывчатые отговорки вроде нынешней. Что это за ответ – работали вместе? Ну, работали, а дальше что? Может, я не просто так интересуюсь, а с дальним прицелом. Романы на работе – вещь тонкая, деликатная, таит в себе множество подводных камней, и, чтобы не попасть в глупое положение, лучше заранее проконсультироваться у людей, имеющих в этом опыт. Ведь чаще всего неудачные служебные романы заканчиваются увольнением одного из флиртующей парочки, а мне покидать контору жутко не хочется. Как человек здравомыслящий, я прекрасно понимаю, что господин Устинович отпустит Лёню в самом крайнем случае, следовательно, уйти придётся мне.

– Да нечего рассказывать, – отмахнулась Ида Глебовна. – Сначала познакомились с твоим дедом, потом поженились, вот и всё.

– Вот ты, бабуля, не рассказываешь мне правду, а может, я хочу поучиться у тебя обольщать мужчин именно на работе и женить на себе Леонида Устиновича, – сделав вид, что шучу, горько вздохнула я. – А ты не хочешь с внучкой опытом делиться.

Бабушка поставила передо мной полную тарелку сациви и лукаво погрозила пальцем.

– Если тебя интересует моё мнение, то мне больше нравится Борис, – заметила она, продолжая сервировать стол к ужину. – Он хозяйственный и прекрасно подготовлен для жизни. За таким мужем будешь как за каменной стеной.

– А мне больше нравится Лёня, – призналась я, сходя с ума от дивных запахов, но в одиночку не решаясь приступать к еде.

– Ты – маленькая глупышка, – нежно сказала родственница и потрепала меня по щеке. – Привлекательная окраска самца не всегда говорит о его несравненных мужских качествах.

Поделившись со мной жизненным опытом, Ида Глебовна отправилась в сад, звать к столу деда. А я, обдумывая услышанное, вдруг жутко разобиделась за Леонида, которого обозвали «самцом», да ещё заподозрили во второсортности, быстро смолотила сациви и ушла в кабинет. Я всегда забираюсь к деду, когда наваливается тоска. Там я открываю шкаф с альбомами и перебираю фотографии, на которых дед и бабушка молодые и весёлые. Дед в основном снимался в штатской одежде, а бабуля на большинстве снимков позировала в форме военного медика. Вот и теперь я рассматривала старые фотографии, рассказывавшие историю счастливой семьи, вглядывалась в весёлые лица юной бабушки, молодого деда и маленького мальчика с серьёзными глазами, каким когда-то был мой отец, и думала, как же мне его не хватает.

Биолог Лев Рудь подписал контракт с институтом экспериментальной биофизики и на пять лет уехал в Анголу. Затем он продлевал контракт ещё четыре раза, не желая возвращаться в Россию, где всё напоминало о моей маме, погибшей в автомобильной катастрофе. Она разбилась на горном серпантине в Абхазии, и я до сих пор помню плач маминых подруг, запах мокрой земли и закрытый гроб, усыпанный цветами, в котором хоронили её останки. После похорон отец улетел за границу, а я перебралась в квартиру на Басманной, где жили Владлен Генрихович и Ида Глебовна. Дед много работал, мной в основном занималась бабушка. Она рано вышла на пенсию и уделяла моему развитию всё свободное время. В пять лет под руководством бабушки я прочитала Драгунского, Носова и Алана Милна, причём забавные истории про медвежонка Винни Пуха и его друзей одолела на языке автора. Затем были братья Гримм, Шарль Перро, Джанни Родари и Астрид Линдгрен. И все эти книги я штудировала на тех языках, на которых их создали детские писатели. Во дворе я удивляла товарищей по играм, легко перемножая в уме трёхзначные числа и так же непринуждённо проделывая обратную операцию деления. А в тринадцать лет мне попались книги о приключениях женщины-адвоката Софи Мозель. Блистательная парижанка при любых обстоятельствах спасала невиновного обвиняемого от несправедливого приговора. Я запоем прочитала всего Луи Фуга, автора этих увлекательных историй, и поклялась себе, что стану таким же ловким защитником униженных и оскорблённых.

На лето мы дружно выезжали в Снегири, и длилось это до тех пор, пока я не выросла. Затем старики осели на даче, предоставив в моё полное распоряжение городскую квартиру. Дед и бабушка заменили мне родителей, но встречи с отцом я ждала так, как не ждала ничего в своей жизни. Папа должен был вернуться в Москву в конце года, и я тайком ото всех зачёркивала в карманном календарике дни, оставшиеся до его приезда, и продолжала собирать те самые фигурки животных, которые мне в детстве начал дарить отец. Я рассматривала фото юной красивой женщины в свадебном платье и коротенькой фате и никак не могла определить, какие чувства вызывает во мне мать. Маму я помнила как смутный образ, как что-то тёплое и доброе, которое исчезло без следа и больше никогда не вернётся. Утерев слёзы, я подняла глаза на дверь кабинета, в которую входил дед. В руке он нёс большую кружку дымящегося чая. Кинув на меня проницательный взгляд, Владлен Генрихович сделал первый глоток, поставил чашку на стол, достал из шкафа новую бутылку коньяка, отработанным движением вскрыл ее, плеснул немного в чашку с чаем и протянул мне.

– Глотни – полегчает, – собирая разложенные на столе снимки обратно в альбомы, приказал он.

Я хлебнула терпкого кипятка, шибавшего в нос спиртом, и закашлялась. Пока я утирала заплаканные глаза, дед, направившись к радиоле, достал из обложки и поставил на вертушку диск Вертинского. Раздался характерный треск, из старого проигрывателя полилась негромкая музыка, и высокий картавый голос запел про пальцы, которые пахнут ладаном.

– Дед, скажи хоть ты, где вы познакомились с бабушкой? – взмолилась я, готовая завыть от тоски.

– Я так понимаю, что ответ «на работе» тебя не устраивает? – усмехнулся Владлен Генрихович, подливая в ополовиненную чашку добрую порцию коньяка.

– Ты правильно понимаешь, – не стала спорить я.

Неторопливо усевшись в кресло, дед закинул ногу на ногу, раскурил трубку и задумчиво проговорил:

– Если тебе так важно это знать, слушай. После академии генштаба я был распределён в пятое подразделение и попал в специальный отдел «Сигма», который работал над проектом «Мемориал». Твоя бабушка представляла в этой научной программе медицину, я – силовые структуры. Ей было двадцать три года, мне двадцать семь. А теперь скажи, дорогая моя девочка, могут ли два молодых человека находиться в обществе друг друга восемнадцать часов в сутки и оставаться равнодушными?

Ха, если бы меня запирали на весь день в кабинете с Лёнечкой, не допуская к нам посторонних девиц вроде Ветровой, я бы в два счёта выскочила за него замуж! Но как обосновать перед начальством суровую необходимость торчать нам двоим в изолированном от общества помещении сутки напролёт, вот в чём вопрос!

– А что вы там делали, на этом проекте? – невинно поинтересовалась я, ожидая, что дед сдаст мне пароли и явки.

– Много будешь знать – плохо станешь спать, – осадил меня Владлен Генрихович. – Кстати, иди-ка ты, дорогая Агата, спать. Я и так слишком много сказал.

По опыту зная, что от деда просто так не отвертишься, я решила выполнить данное ему обещание, прямо с утра заехать в Басманный суд и ознакомиться с приговором по делу Глаголевой. Табличка рядом с входом в двенадцатую комнату, где располагался архив, извещала посетителей, что часы работы кабинета по понедельникам, средам и пятницам начинаются в пятнадцать и заканчиваются в семнадцать часов, зато по вторникам и четвергам архивариус принимает население с восьми до десяти утра.

– Интересно, кто придумал такие неудобные часы работы? – недовольно проворчала я, хмуро осматривая запертую дверь.

Так и не получив ответа на свой риторический вопрос, я вышла на улицу, уселась в машину и поехала в СИЗО. С момента предъявления обвинения я наведывалась к подзащитному ещё пару раз, и Мызин встречал меня без особой радости. Не стал исключением и этот визит к подзащитному.

– Есть что-нибудь новое? – угрюмо осведомился Владимир.

По сравнению с тем, когда я увидела парня в первый раз и подумала, что он довольно симпатичный, Володя сильно изменился. Должно быть, с момента заключения под стражу обвиняемый не то что не мылся, а даже не умывался и не причёсывался. Рыжая щетина покрывала его землистое лицо, горькая складка залегла между бровями, а губы продолжала кривить страдальческая усмешка. Несвежий свитер висел мешком на сутулых плечах, обутые в шлёпанцы ноги не скрывали дырявые носки, из которых сиротливо выглядывали большие пальцы ног.

– В общем-то, да, есть кое-что новенькое, – чтобы подбодрить подзащитного, соврала я. – Скажите, Володя, когда вы пришли к декану, вы видели на полу деньги?

– Ну да, валялись в коридоре пятитысячные купюры, такие же, как Гарик получил за машину, – вяло отозвался Мызин, разминая в пальцах сигарету.

– Послушайте, может, вам нужно что-то из одежды? – не удержалась я, с состраданием глядя на тонкую кадыкастую шею, выглядывающую из растянутого ворота пуловера. – Хотите, я скажу Юле, и она принесёт вам необходимое?

– Ничего не надо говорить, – повысил голос Мызин. – Я Юле запретил сюда приходить. Нечего ей здесь делать. Моя невеста не должна мыкаться по тюрьмам.

Честно говоря, я не ожидала от Мызина такой щепетильности. Скажите, какие мы гордые! Прямо король в изгнании! А как же известная свадебная клятва насчёт того, чтобы всегда быть вместе, в горе и в радости? По-моему, очень верное замечание. Но это моя точка зрения, а подзащитный, нравится мне это или нет, имеет право на мнение, отличное от моего.

– Хорошо, не надо так не надо, – нехотя согласилась я. – Давайте тогда по существу. Володя, вы мне сказали, что в ночь убийства пили в машине с Миносяном. Это так?

– Откуда я знаю? – нахохлился парень. – Может, с Миносяном, а может, с кем-то ещё.

– Но в первую нашу встречу вы сказали, что пили именно с Гариком, – ледяным тоном напомнила я.

Сегодня Мызин скажет, что пил с Гариком, завтра – что не пил, и как мне прикажете работать? Адвокат не может зависеть от настроения своего подзащитного, он должен получать достоверную информацию хотя бы от него. И так все свидетели по этому делу врут, как в сериале «Обмани меня», ещё и Володя будет меня дурачить!

– Ничего я не знаю, – буркнул Мызин. – Меня Исаева привела с улицы в общежитие, она и сказала Юле, что забрала меня из машины, где я выпивал с Миносяном.

– А сами вы ничего не помните? – допытывалась я.

– Да какое имеет значение, пил я с Миносяном или с папой римским? – вскипел обвиняемый.

– Представьте себе, имеет, – заорала я в ответ. Но тут же взяла себя в руки и уже спокойно пояснила: – Я должна понять, кто из ваших друзей врёт – Гарик или Лиза. Кто-то из этих двоих имел возможность подкинуть вам в сумку орудие убийства, и мне бы хотелось знать, кто именно. Если Гарик действительно не сидел в вашей машине, значит, кинжал подложила в сумку Исаева и пытается всё свалить на Миносяна.

– А мне уже ничего знать не хочется. Скорее бы всё закончилось, – устало проговорил парень, тоскливо глядя в стену за моей спиной.

– Володя, вы только не отчаивайтесь! – на прощание улыбнулась я, понимая, что мои слова не достигают цели.

Даже далёкому от психиатрии человеку было понятно, что, погружённый в тяжкие думы, обвиняемый находится на грани нервного срыва.

– Завтра я принесу вам сигарет, – уже стоя в дверях переговорной, попыталась я вселить в Мызина оптимизм. – Вы же «Винстон» курите?

Не дождавшись ответа, я вышла из изолятора предварительного заключения и, бормоча себе под нос: «Этот парень не боец. Только бы не повесился до суда», – села в машину. Честно говоря, было бы обидно проделать титаническую работу по опросу свидетелей, сопоставлению фактов, сбору документов, бумаг и выписок, разгрести завалы лжи и перед самым судом узнать, что подзащитный покончил с собой и твой триумф оценить некому. Расправив листок с адресом Миносянов, я забила название улицы и номер дома в навигатор и отправилась на Планерную.

Панельная многоэтажка, где проживала семья Гарика Миносяна, стояла у самой МКАД. Её окружали такие же дома-близнецы из серых панелей, и хотя я двигалась по навигатору, всё равно не сразу сообразила, как подъехать к нужному дому. Когда я всё же разобралась, то остановилась у крайнего подъезда и, набрав на пульте домофона номер квартиры, некоторое время слушала длинные гудки, наблюдая, как пожилая женщина моет затоптанное крыльцо. Когда мокрая тряпка коснулась моих сапог, уборщица выпрямилась и вопросительно взглянула мне в лицо.

– Я в сто сорок первую квартиру, к Миносянам, – пояснила я. – Вы не подскажете, они дома?

– Можете не звонить, – вытирая со лба пот, ответила женщина. – Мужчины на работе, а Гаянэ гуляет с детьми. Вон, видите, у качелей женщина в сером пальто? Это Гаянэ Миносян.

Я повернула голову туда, куда указывала собеседница, и увидела облепленные малышнёй качели, а рядом с ними полную смуглую женщину в длинном драповом пальто.

– У Миносянов так много детей? – не поверила я своим глазам.

– Да нет, что вы! – рассмеялась уборщица. – У них только Гарик, он уже студент. А малыши это наши, из подъезда, их мамочки выводят к Гаянэ на прогулку. Она сама просит, чтобы разрешили ей погулять с ребятами. Причём не берёт за это ни копейки, просто очень любит детей.

– Ничего себе! – восхитилась я альтруизмом родительницы Гарика и направилась к качелям.

Я прошла мимо высокой пластиковой горки, миновала лесенку с кольцами наверху и, поравнявшись с качелями, окликнула моложавую даму в сером, раскачивавшую на качелях двух маленьких девочек.

– Гаянэ, можно вас на минутку?

Женщина обернулась и удивленно посмотрела на меня большими тёмными глазами, под которыми залегли чёрные круги.

– Вы меня? – недоверчиво спросила она.

– Если вы Гаянэ Миносян, то вас, – подтвердила я.

– Ребятки, играйте сами, я отойду на минутку, – проговорила Гаянэ, обращаясь к малышам.

Дети загалдели, цепляясь за серое пальто, но женщина строго посмотрела на них, и озорники побежали к горке.

– Я вас слушаю, – приветливо склонила набок голову мама Гарика, приближаясь ко мне.

– Добрый день, я из Столичного гуманитарного университета. Мне в деканате дали ваш адрес…

– Ой, здравствуйте! – с сильным акцентом проговорила моя собеседница. Должно быть, волнение усиливало эту особенность её речи. – Вы можете посодействовать, чтобы Гарика не выгоняли из института?

– Могу, – слукавила я. – За этим я и пришла.

– Давайте поднимемся наверх, дома поговорим, – волновалась Гаянэ, направляясь за детьми. – Саша! Миша! Марина! Галочка! Быстро пойдёмте, я отведу вас к мамам, у тёти Гаянэ дела!

Дети покорно двинулись в сторону подъезда, и женщина, тревожно поглядывая в мою сторону, последовала за ними. В считаные минуты Гаянэ развезла по домам детвору и поднялась на последний этаж. Отперев дверь, любезно пригласила меня войти в квартиру. В чисто убранной прихожей не было ни пылинки. Ровно стояли начищенные до блеска ботинки, а следующим рядом выстроились тапочки.

– Проходите на кухню, там почище, – смущённо пригласила хозяйка, и, следуя за ней, я направилась через всю квартиру к кухне.

Я шла и недоумевала, что так смутило Гаянэ, ведь и в гостиной, и в спальне царил идеальный порядок. Не успела я присесть на табуретку, любезно предложенную хозяйкой, как хлопнула входная дверь, и мужской голос прокричал:

– Гаянэ, любовь моя, я пришёл!

В этом возгласе не было ничего особенного – многие мужья, возвращаясь домой, похожим образом приветствуют жён, – если бы не один нюанс. Неожиданно для себя я вдруг осознала, что мужчина говорит на армянском языке, и я, Агата Рудь, понимаю его слова так же хорошо, как если бы они были сказаны на моём родном русском. А я и не догадывалась, что знаю этот древний язык!

– Фрунзик, у нас женщина из института Гарика! – на том же наречии откликнулась хозяйка, и снова до меня дошёл смысл каждого слова. – Муж с работы вернулся, – видя мою растерянность, пояснила Гаянэ по-русски.

На кухню заглянул плотный приземистый мужчина и, приветливо кивнув мне, по-армянски спросил супругу:

– Нести деньги?

– Неси, только убери из пачки те, что забрызганы кровью, – на этом же языке ответила она.

Через минуту передо мной появилась пачка банкнот, туго перетянутая зелёной резинкой. Я взяла деньги в руки и стала пристально рассматривать верхние купюры.

– Вы не подумайте, девушка, – видя мои сомнения, горячо заговорила Гаянэ, – деньги не фальшивые. Берите все, только помогите нашему Гарику!

– Вы знаете, что дача взятки преследуется по закону? – через силу выдавила я, потому что запугивать эту славную женщину мне совершенно не хотелось. Однако слова про кровь на банкнотах давали понять, что Гарик всё-таки был в квартире профессора уже после убийства.

– Какая же это взятка? – искренне удивилась мама Миносяна. – Это благодарность за помощь.

– Думаю, вы знаете, что после того, как Гарик отблагодарил этими деньгами декана Черненко, профессора нашли убитым в ванной комнате, – строго глядя на собеседницу, сообщила я. – Но мне бы хотелось выяснить другой момент – как эти деньги снова оказались у вас? Гарик возвращался за ними в квартиру Петра Михайловича? Не вздумайте лукавить, я слышала, как вы только что просили мужа убрать купюры, испачканные кровью.

Некоторое время Гаянэ молча смотрела на меня, и её огромные глаза стали от ужаса ещё больше.

– Девушка, миленькая, – наконец заговорила она, умоляюще прижимая ладони к груди. – Гарик не убивал профессора! Знаете, как получилось? Сын сначала пожадничал и оставил часть денег себе, а когда профессор не взял их, Гарик подумал, что мало дал, вернулся, чтобы отдать оставшиеся, а профессор уже был мёртв. Гарик собрал с пола банкноты и ушёл, вот честное слово!

– Когда в ту ночь вернулся ваш сын? – спросила я свидетельницу.

– Он приехал домой на такси в два часа ночи и рассказал, что случилось с профессором.

Так и не обнаружив видимых улик, я перестала перебирать банкноты в поисках следов крови, отложила пачку денег на стол, достала из сумки завёрнутую в пакет чашку и поставила её перед матерью Миносяна.

– Выходит, что Гарик после убийства ещё часов пять отсутствовал дома. Я адвокат Агата Рудь, защищаю Володю Мызина, и у меня есть сведения, что ваш сын пил водку в машине моего подзащитного. Володя задержан по подозрению в убийстве декана. В его сумке, находившейся в машине, нашли орудие убийства, на котором не обнаружено никаких отпечатков пальцев. Следователь уверен, что Мызин хитёр и изворотлив, поэтому и стёр «пальчики», но не успел избавиться от кинжала. В общем, многие улики указывают на Володю. Но мне кажется, не всё так просто. Я склоняюсь к версии, что убить Петра Михайловича мог и другой человек. На этой чашке отпечатки пальцев вашего сына. Сейчас устанавливается, есть ли такие же «пальчики» на бегунке «молнии», запирающей сумку Мызина. У Гарика была прекрасная возможность подбросить моему подзащитному тот самый коллекционный кинжал, которым убили профессора. В ваших интересах сказать правду, был ли Гарик пьян, когда в ночь на двадцать второе вернулся домой?

– Да нет, что вы, девушка, Гарик не имеет отношения к этому убийству! – заволновалась Гаянэ, ловко избегая ответа на поставленный вопрос. – Я знаю это совершенно точно, потому что Гарик видел убийцу. Я слышала, как он вчера говорил об этом по телефону.

– А с кем он разговаривал, вы случайно не слышали?

– С какой-то девочкой, – торопливо произнесла мать Миносяна. – Он так ей и сказал: «Имей в виду, дорогая, я видел, кто убил профессора Черненко. Даю два дня на раздумье, потом иду к следователю».

– И вы не спросили у Гарика насчёт убийцы? – не поверила я.

– Нет, что вы! – отпрянула от меня Гаянэ. – Он не говорит со мной на такие темы!

– А о чём ваш сын договаривался с этой девушкой, вы случайно не знаете? На что отпустил ей два дня?

– Я пыталась узнать, но Гарик так цыкнул на меня, что я теперь и подходить к нему с вопросами боюсь, – оправдывалась несчастная мать.

Я молчала, сосредоточенно обдумывая услышанное. Пока я размышляла, Гаянэ не сводила с меня испуганных глаз. С кем из девушек мог разговаривать об убийстве Миносян, угрожая открыть правду следователю? Либо с Юлей Щегловой, либо с Лизой Исаевой. Других девушек, замешанных в эту историю, поблизости не наблюдалось. Но как узнать, кого из них шантажировал Гарик? И тут меня осенила замечательная мысль. Чтобы её реализовать, нужно было срочно сделать один звонок, но просто так от расстроенной женщины я уйти не могла.

– Гаянэ, послушайте меня внимательно, – голосом психотерапевта, дающего установку, заговорила я. – Спрячьте деньги и никому их больше не предлагайте. Вы напрасно волнуетесь, Гарику не угрожает отчисление из института. Его кто-то глупо разыграл. И я обязательно выясню, кто и с какой целью это сделал. А сейчас я побежала, у меня дела.

Мама Гарика всплеснула руками и встала с табуретки.

– А что же я вас кофе не угостила? – спохватилась она. – Может, выпьем по чашке?

– Спасибо, как-нибудь в другой раз, – вежливо улыбнулась я.

– Скажите честно, ведь вы армянка? – подалась вперёд Гаянэ, заглядывая мне в глаза. – Мы с мужем говорили по-армянски, и вы нас поняли.

– Не говорите Гарику, что я заходила, хорошо? – увильнула я от ответа. – А то он может наделать глупостей.

Получив заверение, что хозяйка будет нема как рыба, я спустилась во двор, уселась в машину и вынула из сумки смартфон. Набрала номер и, дождавшись, когда мне ответили, проговорила:

– Юль, привет, это Агата Рудь. У меня появилась идея, как вывести Миносяна на чистую воду. Ты можешь устроить в общежитии вечеринку?

– Могу, а зачем? – заинтересовалась Щеглова.

– Так надо, – не вдаваясь в подробности, отрезала я. – Мне нужно, чтобы на ней обязательно присутствовали Гарик и Лиза. И ещё один мой коллега, тоже адвокат. Я бы сама понаблюдала за Миносяном, но Гарик меня знает и будет остерегаться сболтнуть лишнего. Представь моего коллегу как брата или дальнего родственника, который проездом оказался в Москве и заглянул к тебе повидаться. И как будто ты пригласишь друзей, чтобы было веселее. Ну как, организуешь?

– Конечно, не вопрос, – проговорила клиентка. И вдруг тихо спросила: – Агата, скоро отпустят Вовку? Я не могу больше! За что его так мучают?

– Юль, прости, у меня вторая линия. Я тебе потом перезвоню, – невнятно промямлила я, радуясь, что можно не отвечать на вопрос, на который я не знаю ответа.

По второй линии звонил Борис, горя желанием поведать мне о визите к Лидии Сергеевне, но я не дала ему и рта раскрыть. Что там какая-то Лидия Сергевна, когда у меня обнаружился удивительный дар!

– Борька, ты не поверишь, я понимаю армянский язык! – взволнованно сообщила я. – Вот скажи что-нибудь, я переведу!

– Окстись, Агата, – растерялся кудрявый друг. – Откуда я знаю армянский язык? У меня со школы с языками трудности. Я знаю по-грузински «гамарджоба» и по-немецки «хэнде хох». Английским владею со словарём. И вообще, что ты ко мне пристаёшь со всякой лютой хренью, когда я собираюсь рассказать тебе интереснейшие вещи? Ты будешь меня слушать или нет?

Мне ничего не оставалось, как отложить до вечера выяснение лингвистического феномена, который я собиралась обсудить с бабушкой и дедом, и снова окунуться в серые будни. В отличие от меня Устинович-младший с первой же минуты понравился Лидии Сергеевне. Его упитанная фигура и умное лицо внушили ей полное доверие.

– Мне очень важно, чтобы племянник вышел на свободу, – горячо говорила родственница Мызина Борису. – А что может эта девочка, которую наняла Юля? Сегодня я вела переговоры с Генрихом Падвой, но он заломил такую цену, что бюджет нашего фонда затрещал бы по швам.

– А что у вас за фонд? – проявил заинтересованность адвокат, окидывая взглядом шикарный интерьер квартиры, где до задержания проживал Володя Мызин.

Дом в арбатском переулке, в котором обитали его родственники, пережил революцию, Великую Отечественную войну и недавнюю перепланировку. Причём последнее событие отразилось на строении гораздо сильнее, чем военные действия. Особняк в стиле модерн начала двадцатого века молдавские рабочие перестроили в двухуровневую квартиру, в которой и проживали Лидия Сергеевна с мужем Аркадием и племянником Володей. Первый этаж жилища был отведён под гостиную, кухню, две гостевые спальни и рабочий кабинет. Второй этаж представлял собой хозяйские апартаменты, в которые Борису заглянуть так и не удалось, хотя он и пытался. Лидия Сергеевна принимала адвоката в кабинете, на стенах которого в большом количестве висели мрачные горные пейзажи, переворачивающие душу своей безысходностью.

– Я возглавляю Культурный центр Бажена Соло, – с достоинством ответила Лидия Сергеевна. – Здесь, в кабинете, музей великого философа.

– Это его картины? – кивнул на закат в горах Борис.

– Да, это работы Учителя, – согласилась Лидия Сергеевна. – Они составляют основной капитал нашего общества. А фонд поддержки культурного центра возглавляет мой муж Аркадий. Мы очень любим Володю и многое готовы отдать за его освобождение, но таких денег, какие запросил Падва, мы выделить не сможем. Нас просто не поймут члены общества. Поэтому я искренне рада, что за дело взялись вы, господин Устинович. Куда запропастилась Лариса?

Домработницу Ларису отправили варить кофе сразу же, как в дом заглянул гость. Но нерасторопная девица отчего-то тянула с угощением, и хозяйка отправилась на кухню сама. Борис тем временем похвалил себя за сообразительность и почти перестал жалеть тысячу рублей, сунутых прислуге в коридоре одновременно с тихой просьбой подольше не приносить напитки. Зато теперь он имел прекрасную возможность в тишине и одиночестве осмотреть кабинет. Приятель старался не зря – в одном из ящиков шкафа он обнаружил стопку свеженьких, только что отпечатанных в типографии приглашений на сегодняшний вечер в центр Бажена Соло. В них содержался анонс культурной программы, в которую входили квартет скрипачей Большого театра, а также встреча с преподобной Моной Роз. Борис предусмотрительно стянул из пачки два приглашения, прикрыл дверцы шкафа и с нетерпением стал дожидаться возвращения хозяйки, чтобы задать ей вопрос, который не давал ему покоя.

– Скажите, а что случилось с матерью Володи? – невинно осведомился Борис, как только Лидия Сергеевна внесла в кабинет поднос с кофейными чашками. После вопроса о матери Мызина мнение об Устиновиче-младшем в корне изменилось.

– Агата, реально, мне указали на дверь, – возмущённо пропыхтел в трубку приятель. – Лидия Сергеевна заявила: «Кажется, господин Устинович, я в вас ошиблась. Убирайтесь прочь и не смейте совать нос не в своё дело».

– Ого, прямо так и сказала? – подыграла я приятелю.

– Ну да. Именно так. Теперь я из принципа выясню, где матушка твоего подзащитного. У меня есть скрипка, и, в общем-то, я мог бы сойти за скрипача Большого театра, – горделиво заявил кудрявый друг, – но, думаю, что спокойнее будет нам с тобой заявиться на приём под видом обычных гостей и инкогнито побродить в этом центре.

– Я где-то слышала о Бажене Соло, – задумчиво протянула я, выуживая из глубин памяти ассоциации, которые при упоминании этого имени всплывали на поверхность сознания. – По-моему, это художник-мистик, он путешествовал по Гималаям и Индии, общался с Махатмами Востока, основал общество Ищущих просветления и Орден имени самого себя. Называл себя Посланником Шамбалы, Великим Посвящённым и как-то там ещё.

– Ну да, я тоже об этом вроде читал, – согласился Борис. – Как раз с Баженом Соло мне всё понятно. Непонятно только, каким боком к любителям изотерики прислонился твой Мызин.

– Действительно, интересно. Где находится резиденция заслуженного мистика?

– Так, сейчас прочитаю, – откликнулся Борис. – Ярославское шоссе, владение сто пятнадцать, культурный центр Бажена Соло.

– Прямо сейчас и поедем? – обрадовалась я, запуская пятерню в непослушные вихры и искренне считая, что таким образом поправляю причёску.

– Чего тянуть-то? Встречаемся на заправке «BP», а ты в дороге выйди в Сеть и выясни, что пишут об этом центре.

Я нажала на клавишу отбоя и, повинуясь указаниям Бориса, ткнула пальцем в значок Интернета на мониторе «Самсунга Гэлакси». Люблю я свой коммуникатор. Аппарат практически ничем не отличается от хвалёного «Айфона», только не имеет на себе клейма в виде надкусанного яблочка, так почитаемого офисным планктоном, и это здорово. Я забила в поисковике «Гугла» запрос «Бажен Соло» и принялась ждать. Ответ, не замедливший появиться на экране, меня поразил. «Бажен Соло (Мызин Александр Николаевич, 1900–1993 гг.) русский мыслитель, создавший собственную художественную школу и основавший новое направление в теософии. До настоящего времени пользуется популярностью, по всему миру насчитывается более миллиона адептов его учения».

Прочитав выложенную в Сети информацию, я прошептала «ого!» и двинулась навстречу Борису. Приятель подъехал минут через двадцать после того, как я запарковалась на заправке. Истомившись под гнётом новых знаний, я распахнула пассажирскую дверь и без предисловий выдохнула:

– Борька, угадай, кто такой Володя Мызин?

– Судя по твоему голосу, потомок Льва Толстого, – усмехнулся Джуниор, неуклюже устраиваясь на переднем сиденье.

– А вот и нет! – предвкушая удивление собеседника, заявила я. – Не Льва Толстого, а Бажена Соло! Между прочим, фамилия этого Соло когда-то была Мызин. Из-за неблагозвучности он её, должно быть, и сменил.

– Действительно, чему может научить гуру Мызин? – хмыкнул мой друг. – Куда лучше учиться мудрости у Бажена Соло!

– Теперь я тем более хочу сходить на их междусобойчик и послушать, о чём говорят последователи этого мыслителя, – рассуждала я. – Может, Володя – наследник огромного состояния и опекуны мечтают избавиться от племянника, упрятав его пожизненно в тюрьму? Слушай, Борь, почему нам до сих пор не пришло это в голову?

– Хорошая рабочая версия, – одобрил Борис. – Требует тщательной проверки.

– Отлично. Сейчас этим и займемся.

Я дождалась, пока Устинович-младший пересядет в свою машину, решительно закусила губу и завела двигатель.

До Культурного центра мы добрались довольно быстро. Предъявив на входе пригласительные билеты, прошли внутрь просторного, недавно построенного здания из красного кирпича, отделанного изнутри гранитом и мрамором. Разделись в гардеробе и принялись прогуливаться по фойе, прислушиваясь к разговорам публики. В большинстве своём публика была представлена немолодыми женщинами, живо обсуждавшими возможность приобщиться к святыне – посмотреть на Мону Роз, которую, как можно было понять из бесед окружающих, привезут откуда-то из Гималаев. Мучимый голодом, Борис не слушал бабьих сплетен, а красноречиво посматривал в сторону буфета.

– Ну ладно, так уж и быть, – сжалилась я над другом. – Пошли, съедим что-нибудь.

Я развернулась в сторону буфета и застыла как вкопанная. Прямо на нас, шурша длинными белыми одеждами, шла поразительно похожая на Володю женщина. Со всех сторон слышалось: «Мона Роз, Мона Роз!» За женщиной в белом вышагивала Лидия Сергеевна в длинном алом платье, и я, поражённая внешним сходством моего подзащитного и Моны Роз, её не сразу заметила. Зато тётушка Мызина сразу приметила нас. Отстав от величественной фигуры в развевающихся одеждах, она приблизилась к оторопевшему Борису и не терпящим возражения тоном проговорила:

– Добрый вечер, следуйте за мной!

Борис взял меня за руку и сделал было попытку повернуться и уйти, но два дюжих охранника преградили нам дорогу. Ничего не оставалось, как двинуться следом за Лидией Сергеевной.

– Лидия Сергеевна, – на ходу заговорила я, – хочу спросить, куда и зачем вы нас ведёте?

– В мой кабинет, – не оборачиваясь, откликнулась женщина. – Собираюсь рассказать вам, молодые люди, о родителях Володи.

И, продолжая быстро шагать по коридору, добавила:

– Делаю я это для того, чтобы не давать вам повода для расследования биографии Владимира, которое может завести всех в тупик.

Кабинет директора Культурного центра располагался в самом конце коридора, богато украшенного картинами с горными хребтами. Лидия Сергеевна распахнула дверь и вошла в помещение. Борис, ещё не разобравшись в ситуации, опасливо оглядел его, но, увидев, что, кроме хозяйки, там никого нет, проследовал за Лидией Сергеевной. Я вошла последней и прикрыла за собой дверь.

– Присаживайтесь, – сухо указала хозяйка на два кресла для гостей.

Сама она опустилась за письменный стол и, сложив унизанные кольцами пальцы в замок, молча смотрела, как мы с приятелем устраиваемся на предложенных местах.

– Лидия Сергеевна, – первой нарушила я тишину. – Скажите честно: Володя сын – Моны Роз?

– Да, он сын Моны Роз и Бажена Соло, вы довольны ответом? – надменно проговорила директор Культурного центра.

– Но это невозможно! – растерялся Борис. – Бажену, насколько я понимаю, двадцать лет назад было под девяносто.

– И что с того? – вскинула брови Лидия Сергеевна. – Умер Бажен Соло в девяносто три года, но перед смертью успел подарить нам наследника, которого все мы нежно любим. Володя – божественный ребёнок. Он родился пятимесячным, однако выжил и стал красивым и крепким, чего не скажешь о многих доношенных детях.

– А Володя знает, чей он сын? – осторожно осведомилась я. – Почему вы не скажете ему правду?

– До двадцати пяти лет он не должен быть посвящён в тайну своего рождения. А потом он станет преемником Моны.

– А как настоящее имя Володиной мамы? – поинтересовался Борис.

– Мона Роз, – пожала плечами Лидия Сергеевна.

И, глядя на наши удивлённые лица, насмешливо предложила:

– Если не верите, я покажу её документы.

Женщина протянула руку к сейфу, повернула ключ и, открыв тяжёлую дверцу, взяла с верхней полки обычный, ничем не примечательный паспорт и передала его в руки Бориса. Когда младший Устинович открыл удостоверение личности, лицо его вытянулось, а глаза стали круглыми, как два блюдца.

– Мона Роз, – вслух прочёл он. – Место рождения – Гималаи. Дата – 428 год до нашей эры.

– И это паспорт гражданки России? – пересохшими губами уточнила я. Мне стало как-то душно и захотелось пить.

– Мона Роз не гражданка России, – обиделась Лидия Сергеевна. – Она Великая Мать всех народов.

– И сколько же стоило выправить этот документ? – выдавила из себя я, прикидывая в голове приблизительную стоимость настоящего паспорта с подобными записями.

Лидия Сергеевна неприветливо взглянула на меня и ледяным тоном заметила:

– А вы, девушка, не хамите, я не обязана перед вами отчитываться. И то, что я с вами сейчас разговариваю, – исключительно моя добрая воля.

– Скажите, а где Бажен Соло познакомился с Моной? – опасаясь неловким вопросом окончательно загубить дело, робко спросил Борис.

– Мона сама пришла к Учителю и сказала, что готова родить ему сына.

– Понял. Вопросов больше не имею, – возвращая хозяйке кабинета удивительный паспорт, поднимаясь с кресла, подвёл итог беседе Борис.

– Одну минуту, – сделала останавливающий жест рукой Лидия Сергеевна. – Чтобы расставить все точки над «и», я хочу ознакомить вас с копией завещания преподобного Бажена.

Из того же сейфа Лидия Сергеевна извлекла пластиковую папку и снова протянула её Борису. Меня она демонстративно не замечала. Борис достал из папки ксерокопию завещания и с выражением зачитал:

– Я, Бажен Соло, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, в присутствии двух свидетелей завещаю движимое и недвижимое имущество сыну своему Мызину Владимиру Александровичу. Опекунами над сыном назначаю Иванову Лидию Сергеевну и Иванова Аркадия Всеволодовича. В случае если с моим сыном, Мызиным Владимиром Александровичем, случится несчастье – он погибнет, заболеет, окажется недееспособным или сядет в тюрьму, – всё моё движимое и недвижимое имущество переходит государству. Дата, нотариально заверенные подписи завещателя и двух свидетелей.

– Надеюсь, вам понятно, что мы с Аркадием не собираемся сажать мальчика в тюрьму? – забирая у Бориса копию документа и возвращая её в сейф, спросила Лидия Сергеевна.

– А почему Бажен назначил именно вас опекунами Владимира? – подала я голос.

– Я внучатая племянница Просветлённого, тридцать лет жизни посвятила изучению его доктрины, Бажен мог положиться на меня как на самого себя, – важно проговорила директор Культурного центра, поднимаясь из-за стола.

Я правильно истолковала это движение и собралась уходить. Встала со своего места, сосредоточенно потерла ладонью нос, собираясь с мыслями, и пристально взглянула на опекуншу Мызина.

– Спасибо за разъяснение, – с чувством проговорила я, нисколько не лукавя. – Нам в самом деле стало всё более-менее ясно.

– Лично против вас я ничего не имею, – пошла на мировую Лидия Сергеевна. – Если вы сможете защитить Володю, фонд будет вам очень признателен. Мы с мужем за ценой не постоим. Но, как вы, наверное, поняли, основное условие нашего сотрудничества – строгая конфиденциальность. Ни одна живая душа не должна знать, что сын самого Бажена Соло обвиняется в убийстве. Мы, собственно, и Падву поэтому не наняли. Он слишком публичная фигура, всё время на виду, и эта неприятная история может просочиться в массмедиа. А сейчас, думаю, вам лучше уйти.

Я послушно уцепилась за руку Бориса, и наша бедовая парочка покинула Культурный центр на Ярославском шоссе.

– Слушай, Борь, я даже представить себе не могла, что забитый Мызин – наследный принц империи Бажена Соло! – направляясь к машине, дивилась я. – Ты видел их Культурный центр? Это же фабрика по промыванию мозгов. Одних только развалов с трудами преподобного я насчитала пять штук. И возле каждого толпится народ и покупает эту так называемую духовную литературу. Знаешь, сколько у Бажена последователей по всему миру! В Интернете пишут, что в каждом крупном городе есть культурные центры его имени, а это огромные деньги!

– Агата, дурочка, чему ты радуешься? Мы не можем исключить Мызина из числа благородных мстителей за поруганную честь Эммы Глаголевой, – оборвал мои восторженные реплики Борис. – Мало того, мы до сих пор не знаем настоящего имени Моны Роз. Где гарантии, что цветущая тётка в белом платье, спустившаяся с Гималаев, и бедная замарашка из лаборантской Столичного гуманитарного университета не одно и то же лицо?

– А вот это мы сейчас и узнаем, – оживилась я.

Достав коммуникатор, я забила в поисковике запрос на Мону Роз. Всемирная паутина тут же вывалила огромное количество ссылок на сайты центров Бажена Соло, а вот про настоящее имя Великой Матери всех народов не было ни слова. Тогда я пошла другим путём. Ввела в поисковик имя Эммы Глаголевой – и мигом оказалась в базе жителей Российской Федерации, где Эмм Глаголевых было никак не меньше пятисот человек.

– Ну, Боря, что я тебе хочу сказать, – тоскливо проматывая пестреющие Глаголевыми страницы, промямлила я. – Похоже, так мы лаборантку не найдём. Хотя есть у меня ещё одна база, эмвэдэшная, я у деда скачала.

– Дай-ка сюда, – забрал у меня «Самсунг» Борис. – Сейчас мы пробьём эмвэдэшную базу и выясним, где наша Глаголева. Какой у неё примерно год рождения?

– Ага, хитренький какой! – возмутилась я, пытаясь вырвать у приятеля коммуникатор. – С годом рождения любой дурак кого угодно найдёт, а ты так попробуй!

Но и примерный год рождения, который мы вместе вычислили, исходя из имеющихся данных, не помог нам выяснить место пребывания Эммы Глаголевой. База Министерства внутренних дел располагала сведениями на пятнадцать женщин с подходящими именем и фамилией, но ни одна из них ни дня не работала лаборанткой.

– Вот так, Агата, делай выводы! – тяжело вздохнул Борис, возвращая мне «Самсунг». – Не всегда можно найти человека даже по закрытым базам.

Я досадливо фыркнула, думая, что бы такое ответить приятелю, чтобы он не слишком-то умничал, и с ходу предложила:

– Завтра с утра неплохо бы махнуть к Эмме на родину, в Рязань, и там постараться выяснить о ней как можно больше.

– Это хорошая идея, – откликнулся Джуниор. – Значит, решено – завтра с утра едем в Рязань.

Борис отправился домой, а я поехала на дачу. Что уж там скрывать, двигало мною не только желание увидеть бабушку и деда, но и необходимость выяснить, откуда я знаю армянский язык. Мне сразу бросилось в глаза, что бабушка немного растерялась, когда я ни с того ни с сего задала волновавший меня вопрос.

– В принципе ничего тут удивительного нет, – неуверенно проговорила Ида Глебовна, стараясь не отводить глаза от моего лица. – Ты несколько лет подряд в раннем детстве гостила у моего брата Ашота в Ереване. Должно быть, тогда и были заложены основы армянской лексики.

– Разве так бывает? – удивлялась я.

– Почему же нет? – пожала плечами бабушка. – Ты девочка способная, схватываешь всё на лету, отчего бы тебе не запомнить красивую певучую речь?

Объяснение не очень меня удовлетворило, но большего от Иды Глебовны добиться было невозможно, и я отправилась к деду. Владлен Генрихович на лингвистические темы беседовать отказался, сославшись на усталость. Тогда я попробовала закинуть удочку насчёт приятеля деда Артура Бойко – признанного в научном сообществе авторитета по изотерике и теософии. Я надеялась, что Артур Зиновьевич поможет с выявлением личности Моны Роз. Профессор Бойко обладал редкими познаниями во многих отраслях тайных наук, и по этой причине к нему выстраивалась очередь из сотрудников различных институтов и частных лиц, желающих получить исчерпывающую консультацию по тому или иному вопросу. Попасть к нему на приём было так же сложно, как лично повидаться с президентом Медведевым, и я решила зайти с другой стороны. Зачем обязательно ехать к учёному, если можно поговорить с ним по телефону?

Но дед категорически отказался составить мне протекцию.

– Ты в архив сходила? – сердито спросил Владлен Генрихович в ответ на мою просьбу.

По недобрым ноткам в его голосе я сразу поняла, к чему всё идёт, и у меня заныло под ложечкой.

– Завтра с утра собираюсь, – покаянно выдохнула я.

– Я тебя не понимаю, – взорвался дед. – Какой ты профессионал? Может, ты упускаешь что-то важное, и все твои построения, возведённые на почве нынешних фактов, полетят к чёртовой матери, когда ты ознакомишься с документами прошлых лет. Свидетели – это, конечно, хорошо, но только проверенные данные из архива могут дать тебе стопроцентную уверенность в обоснованности твоих выводов.

Поднявшись с дивана, дед кликнул бабушку, и они в назидание мне отправились к соседям играть в преферанс. Такой поворот событий был мне только на руку. Оставшись одна, я перетряхнула дедову записную книжку, нашла номер Артура Зиновьевича и взялась за телефон.

– Добрый вечер, Артур Зиновьевич, – учтиво поздоровалась я. – Это Агата Рудь.

– Здравствуй, Агата, рад тебя слышать! – искренне обрадовался старик. – Как там Владлен? Как Ида?

– Спасибо Артур Зиновьевич, все живы-здоровы. Вы сами как, не болеете?

– Бог миловал.

– А я к вам по делу. Вы случайно не знаете, как настоящее имя Моны Роз?

– Ты спрашиваешь про Мону Роз из секты Бажена Соло?

– Ага, про неё, – согласилась я.

– Там такая история. Достигнув своего девяностолетия, преподобный Бажен отправился в путешествие по тюрьмам и колониям, объехав в общей сложности порядка двадцати пяти исправительных учреждений. Он нёс своё учение в народ, и народ откликнулся на его призыв. Сразу же после выступления преподобного в одной из женских колоний к Бажену подошла молоденькая девушка и сказала, что после его лекции чувствует в себе зарождение новой жизни. Это, должно быть, его святое слово так подействовало. Старик расчувствовался и стал навещать юную особу, которая, надо же случиться такому чуду, и впрямь родила мальчика. Преподобный ребёнка записал на свою фамилию, а сообразительную девицу после освобождения из тюрьмы назначил Великой Матерью всех народов. Имя её установить теперь непросто, хотя если постараться и повторить весь путь, который проделал старец, то, думаю, можно разыскать паспортные данные женщины, родившей наследника Великой мудрости.

– Да нет, спасибо, пока что нет такой необходимости, – испугалась я объёму предстоящей работы. Повторить путь Бажена и объехать двадцать пять колоний я согласилась бы только в самом крайнем случае, а пока думала отделаться малой кровью. – Можно мне получить список колоний, которые объезжал преподобный?

– Само собой, – согласился дедушкин друг. – Я сброшу информацию на электронную почту Владлена.

– Спасибо вам огромное, вы очень меня выручили, – искренне поблагодарила я. – Приезжайте к нам в выходные, бабушка собирается печь расстегаи с сёмгой.

– Не могу отказаться, я не способен устоять против выпечки твоей бабушки, – рассмеялся учёный и дал отбой.

Я повесила трубку и принялась рассуждать. Получается, что имя матери Володи так и осталось невыясненным, собственно, как и личность отца. Смешно верить, что девяностолетний старец силой слова смог зачать ребёнка, который к тому же родился пятимесячным. Получается, что на момент визита в колонию Бажена Соло у будущей Моны Роз уже имелась четырёхмесячная беременность. Все эти факты не снимают, а, напротив, только усугубляют подозрения насчёт виновности Володи в убийстве профессора Черненко. Есть только одна возможность выяснить, причастен ли к преступлению мой подзащитный, – дождаться списка от Артура Зиновьевича и сравнить полученные координаты душеспасительного маршрута Бажена с адресом колонии, где отбывала наказание Эмма Глаголева.

– О чём задумалась? – окликнул меня дед, появляясь в дверях.

– А что вы так рано? – вздрогнула я.

– Преферанс отложили до лучших времён – Витюша отравился грибами, – ответил дед, имея в виду академика Сычова, нашего соседа справа.

– Слушай, дед, когда Артур Зиновьевич скинет на твою электронную почту список колоний, ты мне сразу позвони и зачитай его, ладно? – вкрадчиво попросила я, прижимаясь щекой к колючему свитеру деда.

– Чёрта с два! – хватив кулаком по столу, рявкнул Владлен Генрихович, сердито отстраняясь. – Пока не сходишь в архив, ничего я тебе зачитывать не буду!

В гостиную заглянула бабушка и весело спросила:

– Что за шум, а драки нет?

– Сейчас будет, – заверил её Владлен Генрихович. – Вот сниму штаны и надаю нашей любимой девочке по филейной части за ослиное упрямство.

– Тише, дед, не позорь невесту перед кавалером.

– Вагиз пришёл? – оживился дед. – Зови, будет с кем умным словом перемолвиться.

Я тяжело вздохнула и приготовилась давать отпор ухаживаниям соседа. Вагиз Кантария был потомственным медиком и возглавлял Институт экстренной медицины на Выхино. К своим тридцати двум годам Вагиз успел сделать довольно много: съездил на стажировку в Штаты, защитил докторскую диссертацию, женился на случайной пациентке, влюбившейся в красавца-доктора до потери памяти, и даже развелся. Но всё это время семья Вагиза деликатно намекала молодому человеку, что он напрасно не замечает живущей на соседнем участке замечательной девушки Агаты. И что неплохо было бы завязать с ней романтические отношения, а там, глядишь, и до женитьбы дело дойдёт. И вот теперь Вагиз заглядывал к нам всякий раз, когда видел перед домом мой красно-жёлтый «Мини-Купер». Бабушка ещё стояла в дверях гостиной, когда за её спиной появился высокий брюнет с горящим взором и слегка поклонился присутствующим в комнате.

– Добрый вечер, Агата, Владлен Генрихович, моё почтение, – помахал он рукой. – Хочу пригласить вашу внучку на премьеру оперы в театр на Смоленке. Вы не против?

Я окинула тоскливым взглядом хорошо тренированную фигуру соседа, через день посещавшего тренажёрный зал и бассейн в фитнес-центре посёлка, и подумала, что всем он в принципе хорош, но не орёл. Орлом, в моём понимании, был Лёня Устинович. Он был похож на манекен из дорогого бутика, и мне это сходство невероятно нравилось. Но деду и особенно бабушке очень нравился Вагиз, и старики всячески потакали его невнятным ухаживаниям.

– Конечно, идите в театр, – обрадовался дед возможности сбагрить меня на вечер и таким образом избавиться от моих приставаний и просьб.

– А что дают? – вяло поинтересовалась я, поднимаясь с дивана, и, шаркая тапками, направилась к дверям, в которых картинно застыл гость.

Вагиз полез во внутренний карман пиджака и вынул солидный кожаный бумажник, из которого, в свою очередь, извлёк два билета на оперу Леонкавалло «Паяцы». Все движения его были размеренны и неторопливы, мужчина словно специально демонстрировал присутствующим и роскошный бумажник, и его содержимое. «Позёр и выпендрёжник», – решила я про себя и без особого интереса взяла в руки билеты. Мельком осмотрела их и уже хотела отдать обратно, когда в самом низу увидела надпись, гласившую, что генеральным спонсором проекта выступает Культурный центр Бажена Соло. Вот это номер! Быстро вернув билеты Вагизу, я крикнула: «Я сейчас!» – и умчалась наверх переодеваться.

– Как Агата Леонкавалло любит, – с чувством проговорил мне вдогонку Вагиз, убирая билеты в бумажник. – Надо сделать ей приятное, взять абонемент на цикл итальянских опер.

Собравшись за считаные минуты, я бегом спустилась вниз. Вагиз окинул одобрительным взглядом мой стильный костюм и шикарные украшения, позаимствованные из бабушкиной шкатулки, помог надеть пальто и, галантно подставив локоть, вывел из дома.

В театре на Смоленке я уселась в фойе на пуфик и стала наблюдать за прибывающими зрителями. Было интересно, встречу я на премьере кого-то из опекунов Володи Мызина или нет. Вагиз стоял рядом с пуфиком и терпеливо ждал, когда я удовлетворю свой профессиональный интерес. Наконец дали первый звонок. Я поднялась с насиженного места и, подхватив кавалера под руку, увлекла его в зал. Сосед покорно следовал за мной, даже не пытаясь сопротивляться.

– Вот и я так считаю, – вдруг услышала я знакомый голос, доносившийся откуда-то сзади. – Лучшее вложение денег – это рекламные мероприятия такого плана. Всякие концерты, спектакли и цирковые представления.

Не веря своим ушам, я обернулась и с удивлением увидела Бориса, следующего рядом с Лидией Сергеевной по фойе к лестнице, ведущей на балкон. Первым порывом было подойти к приятелю и небрежно поинтересоваться, что это он здесь делает. Но здравый смысл возобладал над минутной слабостью, и я не стала себя обнаруживать. Дождавшись, когда парочка скроется из виду, я выждала минут пять и только тогда проследовала на своё место. Но вместо того, чтобы смотреть на сцену, я весь спектакль не спускала глаз с балкона для VIP-персон. Там, уединившись ото всех, сидели мой кудрявый друг и опекунша Володи Мызина. Как же я ненавидела эту моложавую ухоженную женщину! В душе всё бурлило и клокотало, а отчего – я никак не могла взять в толк. И только когда спектакль закончился, я смогла дать волю своим чувствам. Не отвечая на вопросы Вагиза, желавшего знать, что, собственно говоря, происходит, я побежала на балкон, собираясь устроить Борису грандиозную сцену, но нашла ложу запертой. Было неясно, то ли Джуниор со своей спутницей уже ушли, то ли закрылись изнутри и никого не пускают. Последнее показалось мне особенно отвратительным, и, глядя в лицо своему обескураженному кавалеру, беспрекословно следовавшему за мной, я потребовала немедленно везти меня домой.

– А как же поужинать? – растерялся Вагиз. – Мы же хотели пойти в ресторан.

– К чёрту ресторан! Дома поедим, – выпалила я.

Настроение окончательно испортилось, и ни по каким ресторанам я ходить не желала. Молодой человек покладисто кивнул головой и повёл меня к гардеробу. На дачу я не поехала – не хотелось расстраивать стариков. Начнутся расспросы, как прошёл спектакль, придётся выкручиваться, придумывая убедительные оправдания своему ужасному настроению, а этого я жуть как не люблю. Поэтому я вернулась на Разгуляй, заперлась в квартире и включила скачанный несколько дней назад из Интернета третий сезон сериала «Декстер». Но в этот раз он не доставил ожидаемого удовольствия. Как сказал бы Борис: «Сериал не доставил». Я ничего не могла с собой поделать, смотрела на экран, а в голову лезли разные гнусные мысли, связанные с Джуниором и Лидией Сергеевной, отогнать которые получилось, только провалившись в тяжёлый вязкий сон.

Проснулась я оттого, что в дверь настойчиво трезвонили. Даже не подходя к домофону, я уже знала, что это ломится Борис. Полночи проведя в борьбе с душившей меня ревностью, я проспала начало рабочего дня, и приятель примчался будить нерадивую коллегу. Открыв дверь, я уткнулась в объемистое пузо Бориса Устиновича.

– Доброе утро, соня! – жизнерадостно начал он, скидывая на ходу пальто, но, натолкнувшись на мой ледяной взгляд, мигом утратил весёлость. – Поехали в Рязань! А что ты на меня так смотришь?

– Хорошо вчера отдохнул? – изо всех сил сдерживаясь, чтобы не вцепиться приятелю в кудри, едко осведомилась я.

– Смотря что ты называешь отдыхом, – философски заметил Джуниор, протискиваясь мимо меня в прихожую.

– Твой вчерашний досуг, – я горестно вздохнула, захлопывая дверь и следуя за незваным гостем.

– Ты что, Агата, ревнуешь? – оторопел Борис, замирая посредине кухни.

– Кто, я? – разозлилась я, запуская обе руки в волосы и демонстративно переходя на «вы». – У вас, господин Устинович, мания величия! С чего бы я стала ревновать?

– Вот и я думаю – с чего бы это? – рассуждал Борис, проверяя, есть ли в чайнике вода. – Сваришь кофе?

– Ага, сейчас! – подпрыгнула я от возмущения. – Он будет запираться в театральных ложах с престарелыми дамочками, а я – ему кофе варить?

– Откуда ты знаешь про ложу? – удивился Борис. – А впрочем, это неважно, – тут же добавил он. – Знаешь – и хорошо. Проще будет объяснить, откуда у меня информация относительно Моны Роз.

– Что там у тебя, живо выкладывай, – скомандовала я, забыв, что ещё секунду назад злилась на Бориса так сильно, что даже готова была броситься на него с кулаками.

– Мона Роз, к твоему сведению, – неторопливо начал Устинович-младший, набивая себе цену, – сидела в колонии, когда с ней познакомился великий старец.

– Кто бы мог подумать, – съязвила я. И мрачно осведомилась: – Ты узнал адрес колонии?

– Кто же мне его скажет? – в свою очередь, удивился Борис. – Спасибо и на том, что мне слили инфу про колонию.

– К твоему сведению, – испепелила я приятеля яростным взглядом, – я ещё раньше тебя узнала, что Мона Роз познакомилась с Баженом Соло в заключении. Но при этом я не опускалась до того, чтобы шляться непонятно с кем по театрам!

– Шляться по театрам! Эк ты завернула, – усмехнулся Борис. – И откуда, позволь узнать, тебе стали известны столь конфиденциальные сведения?

– А ты думаешь, что только у тебя есть приятельницы, способные пролить свет на тайну рождения Володи? – ехидно прищуриваясь, прошипела я. – Мне тоже есть кому рассказать, что Мона Роз оказалась на редкость предприимчивой и нашла для своего незаконнорожденного малютки славного папочку Бажена Соло. Пятимесячным малыш родился не по мановению высших сил, а только потому, что Мона встретила Бажена, будучи на четвёртом месяце беременности.

– Агата, мы с тобой кретины! – вдруг хлопнул себя ладонью по лбу Борис. – Мы до сих пор не узнали даты рождения предполагаемых детей Эммы Глаголевой. Звони-ка в деканат и проси поднять личные дела Мызина, Исаевой, ну и на всякий случай Щегловой.

– Бориска, я ушам своим не верю! – делано восхитилась я, стараясь побольнее уесть предателя. – Ты ли это говоришь? Какой прекрасный язык! Куда подевались вульгарные словечки из Инета! Как благотворно подействовало на тебя общение с Лидией Сергеевной!

– Слушай, подруга, хватит истерик, – прикрикнул на меня Джуниор. – Я пришёл потому, что мы договорились ехать в Рязань. Не хочешь разыскивать Глаголеву – я уйду, у меня своих дел по горло.

– Да ладно, ладно, – заметив штормовые барашки в глазах приятеля, испугалась я. – Я что? Я ничего. Просто так сказала. К слову пришлось. А дату рождения Мызина я и без звонка знаю. Она имеется в уголовном деле. Мой подзащитный родился десятого июня тысяча девятьсот девяносто первого года в городе Воркуте.

– А должен был бы родиться, будь он тем, кого мы ищем, в сентябре девяносто первого, – прикинул Борис, понемногу успокаиваясь.

– Женский организм непредсказуем, – пустилась я в рассуждения, стараясь загладить вину. – И срок беременности у каждой женщины индивидуален. – Сорок недель – это некий усреднённый период, за который вызревает плод, но у кого-то роды могут начаться раньше, у кого-то позже, тут не угадаешь. Но то, что Мызин мог быть рождён Эммой Глаголевой, – это факт.

– Значит, пока мы не выяснили даты рождения девчонок, у нас получается один подозреваемый мужского пола.

– Насчёт Миносяна, насколько я понимаю, ты совершенно уверен, – подколола я друга.

– Ты же сама беседовала с его матушкой, и это была явно не Эмма Глаголева, – парировал приятель.

За разговорами я сварила кофе и теперь намазывала хлеб для тостов сыром «Виола», собираясь позавтракать и покормить бутербродами Бориса. Кудрявый друг скептически наблюдал за моими приготовлениями и наконец не выдержал.

– Ты что, всегда так питаешься? – угрюмо осведомился он.

– Дома – да, – подтвердила я. – У бабушки по утрам ем омлет с беконом.

Борис встал с высокого барного табурета – ужасно неудобного, но очень стильного, и направился к холодильнику.

– Если не секрет, что ты хочешь там найти? – с любопытством поинтересовалась я.

– Пакет молока, – не поворачиваясь, ответил гость.

– Зачем?

– Буду кашу варить, – с вызовом сообщил Борис. – Геркулес у тебя есть?

Я округлила глаза, выражая крайнее удивление.

– Откуда? Пара банок пива и пакет фисташек – вот все мои припасы. Плавленый сыр и тосты ты забраковал.

– Ладно, звони пока в деканат, выясняй даты рождения фигурантов, а я в магазин сбегаю. За молоком.

– Не буду я кашу, – заупрямилась я, разливая кофе из турки по чашкам. – Я её с детства терпеть не могу. Ты, Боречка, ешь бутерброды и не привередничай.

– Мы с гастритиком вдвоём замечательно живём, – мрачно пропел Устинович-младший и придвинул к себе тарелку с бутербродами.

Пока Борис уплетал бутерброды, я торопливо умылась, залпом выпила кофе, взяла телефонную трубку и стала звонить в деканат факультета истории Столичного гуманитарного университета. Долгое время номер был занят, и только после двадцати минут непрерывного набора мне ответил протяжный женский голос.

– Алё, – сказала невидимая собеседница.

– Доброе утро, – вежливо поздоровалась я. – Я адвокат Агата Рудь, осуществляю защиту вашего студента Владимира Мызина. Не могли бы вы скинуть по электронной почте следующую информацию: когда родились однокурсницы Мызина – Юля Щеглова и Лиза Исаева?

– Давайте адрес, – покорно согласились на том конце провода.

Продиктовав адрес своей электронной почты, я принялась названивать деду. Я очень надеялась, что письмо от Артура Зиновьевича уже пришло, а в нем – список с адресами колоний, по которым путешествовал мудрый старец. Но деда не было дома, а бабушка отказалась просматривать корреспонденцию супруга, сославшись на то, что без разрешения Владлена Генриховича в его почту не залезает. Бабуля явно выкручивалась, я это сразу поняла. Должно быть, дед ей строго-настрого запретил озвучивать информацию, полученную от профессора Бойко. Кто-кто, а Владлен Генрихович знал свою внучку, как никто другой, и был абсолютно уверен, что я до сих пор так и не наведалась в архив. Зато даты рождения Щегловой и Исаевой не заставили себя долго ждать. Юля родилась седьмого октября девяносто первого года и была зарегистрирована в городе Пряжске, а Лиза – двадцать первого августа того же года и прописана в Рязани.

Переписав в рабочий блокнот полученные данные, я принялась рассуждать. Известно, что Исаева выросла в детском доме, значит, он тоже находится в Рязани. Иначе никто не дал бы Лизе жилплощадь именно в этом городе.

– Как ты думаешь, – обратилась я к Устиновичу, – случайно ли совпадение, что Лиза Исаева прописана в Рязани? Ведь мы сейчас едем в Рязань к матушке Эммы Глаголевой.

– И что с того? – не понял Борис.

– А то, что мама Глаголевой могла забрать внучку сначала к себе, а потом по каким-то причинам отдать малышку в детдом. И эта девочка – Лиза Исаева.

– Одевайся уже, и поехали, всё выясним на месте, – распорядился приятель, приканчивая бутерброды.

– А что мы скажем начальству? – в последний момент засомневалась я, пытаясь пригладить торчащие в разные стороны вихры. Обычно я трачу на наведение порядка на голове приличное количество времени, так что умывание в авральных условиях давало о себе знать.

– Ничего не скажем, – отмахнулся Джуниор, задев рукой настольную лампу и чудом успев подхватить её на лету. – Начальству не до нас. К тому же мы не прогуливаем работу, а собираем информацию по делу.

– Тем более что нам давно пора побеседовать с матерью Глаголевой, – убеждала я себя в необходимости командировки, ибо мне очень понравилась идея хоть ненадолго вырваться из Москвы. – Пусть нам расскажут, кого родила в заключении Эмма, покажут фотографии младенца!

– Да, но у нас нет точного адреса Глаголевых, – озадаченно почесал затылок Борис. – Честно говоря, у меня имеются большие сомнения, что мы вот так вот, с ходу, найдём заповедный флигилёк, о котором говорил адвокат Грачёв.

– Да ну, ерунда всё это, – не желала расставаться я с мечтой о загородной прогулке. – Язык, как известно, до Киева доведёт. Тем более у нас есть точное описание рязанского жилища Глаголевых. Что же мы, два грамотных человека с высшим образованием, не разыщем какой-то флигелёк за театром на главной площади города? В конце концов, заглянем в театр и спросим адрес в отделе кадров.

– Ну ладно, уговорила. Я заварю в термосе чай, – поднялся с места Борис. – И пирожков в кулинарии купим, возьмём в дорожку.

– Какой же ты хозяйственный, Боречка! – хихикнула я. – Права была моя бабушка. Ты каменная стена, отлично приспособленная для жизни.

– О чём это ты? – смутился Борис.

– Да так, ни о чём. Только давай сначала заедем в офис, у меня встреча с клиенткой, – вдруг вспомнила я про Юлю Щеглову и пошла собираться.

Поехали на машине Бориса. Пока ползли в пробке от Разгуляя по Маросейке к Кривоколенному переулку, перед моим мысленным взором стоял красивый и беспечный Леонид, полная противоположность Бориса. В отличие от домовитого Бори Лёня не стал бы забивать себе голову такими мелочами, как припасы в дорогу. Леонид Устинович просто остановился бы у ближайшего придорожного кафе и там шикарно отобедал шашлыком. Правда, потом мучился бы желудком, страдал изжогой и отрыжкой, а Кира Ивановна отпаивала бы Устиновича-среднего отваром ромашки, и весь персонал адвокатской конторы страдал бы вместе с ним. Но Лёня был лёгок и поверхностен, как бабочка-махаон, и я при виде него ничего не могла с собой поделать. У меня потели ладони, учащалось дыхание, сердце выпрыгивало из груди.

Боря подобных реакций в моём организме не вызывал. Он был надёжен, как стабилизационный фонд России, и так же неромантичен. Я покосилась на практичную кофту с капюшоном, выглядывающую из-под укороченного пальто, которую Борька носит, не снимая, с первого курса института, на вязаную шапочку с козырьком, и в который раз убедилась, что за время нашего знакомства в Устиновиче-младшем ничего не изменилось. Не прибавилось в нём с годами изящества и форса старшего брата, хоть ты тресни. Если Лёня смотрелся настоящим франтом, знающим толк в хороших вещах, то Борис выглядел скорее как медведь, наряженный глумливым хозяином балагана на потеху публике. Зато рядом с Борей было тепло и уютно, а рядом с Лёней всё время казалось, что вот сейчас придёт Ветрова, возьмёт его за руку и уведёт за собой, как милиционер заблудившегося ребёнка.

Под моим изучающим взглядом Джуниор запарковался у адвокатской конторы и вылез проверить уровень масла. Выбравшись из машины, я заметила недалеко от офиса одинокую девичью фигурку. Девушка двинулась в нашу сторону, и я узнала Юлю Щеглову. Клиентка улыбалась и приветливо махала рукой. Во второй руке она держала тяжёлый пакет.

– Привет, Агата, – приблизившись, поздоровалась Щеглова. – Я сделала как ты просила. Завтра вечером мы собираемся в общежитии и устраиваем посиделки. Скажи своему парню, пусть приходит часикам к семи.

– Договорились, к семи он как раз успеет, – обрадовалась я.

Юля нерешительно потопталась на месте и, помолчав, тихо выдавила из себя:

– Я хотела спросить, скоро ли выпустят Вовку?

Глаза Щегловой выражали такую простодушную веру в моё всемогущество, что подошедший Борис даже усмехнулся.

– Понимаешь, Юля, – смущённо начала я. – Мы делаем всё, что можем, но, боюсь, что для освобождения твоего жениха этого пока маловато.

– В субботу папа приезжает из Бельгии, я думала, что смогу их познакомить, – с надеждой проговорила Юля.

– К сожалению, до субботы мы не управимся, – подал голос Борис.

– А вот и мой помощник, – небрежно обронила я, сквозь ресницы наблюдая за реакцией приятеля. – Это он завтра вечером придёт к тебе в гости.

– Кто чей помощник, – недовольно откликнулся Джуниор, усаживаясь за руль «Форда Фокуса».

– Можно мне увидеться с Вовкой? – срывающимся голосом спросила Юля, умоляюще трогая меня за рукав. – Я так соскучилась, а меня к нему не пускают.

– Давай дождёмся суда, – осторожно предложила я, не зная, что ещё сказать.

Не могла же я прямо объяснить возлюбленной подзащитного, что жених сам не хочет свиданий, опасаясь замарать чистоту невесты о грязные стены камеры.

– Тогда можно, я передам ему продукты? Я борщ сварила и котлет приготовила, а их принимать не хотят, – жаловалась Щеглова.

– Прости, Юль, ничем не могу помочь, – в моём голосе прозвучали извиняющиеся нотки. – Борщ и котлеты не возьмут в любом случае. Рядом с окном в СИЗО висит подробный список продуктов, пригодных для передачи в тюрьму. Ты извини, Юль, я должна ехать по делам. Меня коллега ждёт.

– Я понимаю, подожди секундочку!

Юля торопливо полезла в пакет и принялась там что-то искать. Наконец она достала толстый белый свитер.

– Как ты думаешь, хоть это-то у меня примут? – простодушно осведомилась она.

– Свитер примут, – обнадёжила я клиентку.

– Тогда поеду, передам, у Вовика горло болело, – грустно произнесла девушка, убирая одежду в сумку и, не заметив лужи, прямо по воде направилась к красному «Пежо».

Дорога в Рязань оказалась лёгкой и приятной. Негромко играло радио, Борис умело вёл машину, и мне даже удалось вздремнуть в пути. Поскольку точного адреса Глаголевых у нас не было, первым делом мы подъехали к зданию театра и, стоя около центрального входа, стали осматриваться в поисках флигелька, о котором так тепло отзывался адвокат Грачёв. Нужную постройку мы обнаружили прямо за забором театра. На наше счастье, флигилёк состоял из одного подъезда и двух этажей. Обойти их не составило большого труда, и уже через десять минут я вместе с Борисом сидела в уютной кухне и собиралась пить чай. Нынешний хозяин квартиры Глаголевых оказался мужчиной приветливым и разговорчивым. Работал он осветителем в театре и в настоящий момент находился на больничном. Скучая в одиночестве, мужчина встретил нас как родных и сразу же усадил за стол.

– Глаголевы переехали в Москву, – подкладывая в вазочку печенье из пакета, рассказывал осветитель, отвечая на вопрос об Эмме Глаголевой и её матери. – А я купил у них квартиру. Мне тётка наследство оставила – дом под Чеховом. Зачем мне дом под Чеховом, когда я всю жизнь прожил в Рязани? Дом я продал, эту квартиру купил. К театру близко, и центр города под боком. Уж двадцать лет здесь живу.

– У вас случайно нет адреса Глаголевых? – поинтересовалась я, наблюдая за хозяином.

Осветитель неторопливо протёр стол, расставил чашки, засыпал в каждую из них по ложке заварки из большой железной банки и залил кипятком.

– Зачем мне их адрес? – удивился хозяин, досыпая в сахарницу песок. – Я не интересовался. Вот Светлана наверняка знает.

– Это красавица-актриса, подруга Нины Глаголевой? – обнаружил знание предмета Борис, отпивая предложенный чай.

Вопрос его прозвучал так, что стало понятно – затея поговорить с мамой лаборантки с треском провалилась, и теперь приходится хвататься за любую возможность прояснить ситуацию с местом пребывания Эммы Глаголевой.

– Была красавица, пока худрук её не бросил, – хмыкнул осветитель. – Теперь на рынке носками торгует.

– Спасибо за гостеприимство. Где у вас рынок? – поднимаясь, проговорил приятель. – Вы не подскажете, как туда проехать?

– Это у станции. За театром свернёте налево, затем увидите стадион, от него пойдёте прямо и упрётесь в рынок.

Провожая нас, осветитель заволновался:

– Эй, адвокаты, а чего вы Глаголевых ищете? Они наследство, что ли, получили?

– Можно и так сказать, – уклончиво ответил кудрявый друг, помогая мне одеться.

Центральный рынок встретил нас суетливым шумом. Джуниор деловито огляделся по сторонам и направился к рядам с сухофруктами. На рыночной площади наблюдалось броуновское движение, все друг друга толкали, пихали, норовили сбить с ног.

– Интересно, почём здесь грецкие орехи? – заинтересовался Борис, обращаясь ко мне, нетерпеливо вертящей головой по сторонам.

Я высматривала прилавок с носками, надеясь обнаружить за ним красавицу-актрису, и приятель своими разговорами меня здорово отвлекал.

– Понятия не имею, – рассердилась я. – Ты что сюда, за орехами приехал? Я, Борька, больше ни за что не возьму тебя с собой. Мне уже стыдно за тебя. При чём здесь орехи? Ты адвокат или домохозяйка?

– Мама просила купить, – виновато пробормотал Борис. – Хотела к возвращению отца сделать лобио.

Я собиралась указать Джуниору на несвоевременность хозяйственных покупок, но повернула голову в сторону Бориса и замерла, потрясённая до глубины души. Прямо передо мной на прилавке выстроились рядками фигурки разномастных зверюшек. Были здесь фарфоровые тигры, стеклянные хамелеоны, бронзовые лягушки и много-много всякой другой миниатюрной живности. Но больше всего мне понравился крошечный янтарный шпиц, такой же очаровательный, как крошка Лулу – Полкило Счастья.

– Боря, Боренька, смотри, какой он милый! – не удержалась я, дёргая приятеля за рукав.

– Кто милый? – встрепенулся Борис. – Таджик за прилавком с орехами?

– Да нет же, – рассердилась я на непонятливость друга, – янтарный шпиц. Сколько он стоит? – повернулась я к продавцу.

– Две тысячи, – не сразу ответил предприимчивый парнишка в спортивной куртке.

Из-под низко надвинутой шапочки торговца блестели жуликоватые глаза, и, заглянув в них, я поняла, что своим восторгом спровоцировала спонтанное завышение цены. Но шпиц был так хорош, что я непроизвольно полезла в сумку за портмоне.

– Борь, дай взаймы пятьсот рублей, – попросила я. – У меня с собой только полторы тысячи.

– Не ройся в своей торбе, я подарю тебе эту ерунду, – великодушно заявил приятель и принялся хлопать себя по карманам в поисках бумажника.

Чем больше Борис себя обыскивал, тем мрачнее становилось его лицо. К этому моменту я уже перерыла сумку и убедилась, что портмоне в ней нет.

– Что-то не пойму, куда я сунул бумажник, – ещё не до конца осознавая, что произошло, проговорил Устинович-младший.

– Похоже, у нас подрезали кошельки, – с трудом выдавила из себя я. И, тревожно глядя на коллегу, спросила: – Где твои права? Надеюсь, не в бумажнике?

– Нет, мне мама пришила на пальто специальный карман, – смущённо признался Борис.

– Молодец твоя мама. А мне вот никто карман не пришил, – я чуть не плакала от обиды и бессилия. – Значит, буду ездить без документов, пока дед не выправит новые.

– Так вы будете брать шпица? – нетерпеливо спросил продавец, уже догадываясь, что происходит что-то неладное.

– И рады бы, да не на что, – развёл руками Борис. – В вашем милом городке у нас украли деньги.

– Тогда отходите в сторону, не загораживайте прилавок, – прикрикнул на нас парень.

– Вы очень любезны, – усмехнулась я. – Может, хотя бы скажете, где тут у вас носками торгуют?

– На носки у них деньги есть, – ревниво заметил продавец фигурок.

– Носки стоят в десять раз дешевле, чем ваши безделушки, – парировал Борис, доставая из кармана пальто три мятых десятки и предъявляя их собеседнику. – Вот всё, что у меня есть из наличности. Может, уступите шпица?

– Идите себе за носками, – поджал губы торговец. – Параллельный ряд, крайнее место с той стороны.

И парень махнул рукой в противоположную от себя сторону.

– Я считаю, что надо пойти в милицию и заявить о краже, – пробираясь между рядами в указанном направлении, говорил Борис.

– Ты хочешь проторчать в милиции остаток дня и уехать отсюда ни с чем? – не поддавалась я на уговоры. – Неужели ты веришь, что нам вернут наши деньги, адвокатские удостоверения и кредитные карточки?

– У меня не было в бумажнике удостоверения и кредиток, – пожал плечами Джуниор.

– Где же они у тебя были? – оторопела я, внутренне холодея.

– В секретном кармашке, – потупился кудрявый друг.

– Что же ты сразу не сказал? Я думала, ты не блокируешь карточки, потому что уверен, что ими не воспользуются. Постой, я свои заблокирую.

Я отошла к табачному киоску и потратила полчаса на то, чтобы дозвониться до службы клиентской поддержки банка и заблокировать кредитки. К лотку с носками мы попали ближе к обеду. Многие торговцы уже сворачивали торговлю, а рыхлая блондинка в вязаном пальто с растянутыми карманами свой чулочно-носочный ассортимент только выкладывала на прилавок.

– Если бы мне сказали, что эта медуза когда-то была красоткой и играла в театре главные роли, я бы ни за что не поверил, – чуть слышно прошептал Борис, приближаясь к нужному месту.

– Посмотрим, что с тобой через двадцать лет станет, – буркнула я. – Доставай удостоверение, покажем ей твоё. Я теперь, Боречка, без тебя как без рук. Никуда не отпущу, будешь везде со мной ездить.

Борис польщённо улыбнулся и полез в специальный потайной кармашек за адвокатским удостоверением.

Бывшая актриса Светлана долго не могла взять в толк, что от неё хотят столичные адвокаты, пока наконец не сообразила, что речь идёт не о её бедовом сыне, опасавшемся преследования со стороны полиции, а о старинной подруге по театру.

– Так вы про Нину спрашиваете, – с облегчением вздохнула она, светлея лицом. – Пойдёмте в кафе, посидим, поговорим. Или мы не русские люди?

Торопливо покидав носки обратно в коробку, женщина перетащила товар в камеру хранения и с видимым облегчением направилась к летнему шатру с пластиковыми столиками, за которыми, кутаясь в пальто, потягивали пиво утомлённые шопингом посетители и удачливые торговцы. По пути к пустующему столику Светлана перездоровалась практически со всеми, кто находился в кафе, тем самым давая понять, что она в этом заведении свой человек.

– Ну что, по пивку или сразу закажем водочки? – в предвкушении потирая руки, подмигнула она.

– Мы за рулём, – поспешно откликнулась я. – Мы будем кофе. Борь, закажи нам по чашке капучино.

– А я возьму себе пивка, – решила Светлана. – И рыбки солёной. Угощаете?

– Само собой, – с готовностью откликнулся Борис, поправляясь к барной стойке и на ходу вынимая из потайного кармашка кредитные карты.

– Кредитки принимаете? – поинтересовался мой друг у сурового кавказского мужчины, тоскующего за прилавком.

– А как же, – хмуро откликнулся тот. – Что заказывать будем?

В ожидании Бориса я выложила на стол блокнот и ручку и с интересом посмотрела на сидящую напротив меня женщину. Она восприняла этот взгляд как сигнал к началу беседы и, закурив сигарету, неспешно проговорила:

– Про Нину я вам ничего сказать не могу. Она как уехала к дочери в Москву, так больше и не приезжала.

– Когда же она уехала к дочери? – удивилась я.

Насколько я знала из рассказа адвоката Грачёва, мать Эммы на момент их знакомства жила в Рязани. Либо Светлана что-то путает, либо костюмерша Глаголева наврала лучшей подруге.

– А как продала квартиру, так сразу и уехала, – выпуская из ноздрей дым, ответила собеседница. – Сказала, что Эмма теперь в институте учится, за ней присматривать нужно, а то девочка молодая, мало ли что.

– Своего московского адреса вам Нина не оставила? – подал голос подоспевший Борис, расставляя на столе чашки с кофе, кружку с пивом и очищенную воблу на блюдце.

– Не-а, не оставила, – с удовольствием глотнув пива, проговорила свидетельница, посасывая кусочек рыбки. – Я даже удивилась. Но, – хитро прищурилась она, – я знаю, в чём тут дело. Перед самым отъездом к Нине мужчина из Москвы приезжал. Голос у него густой, как у оперного певца. Он сначала вокруг Нинки увивался, а как увидел меня – голову потерял. Думаю, Глаголева из-за него на меня обиделась, потому ничего и не сказала. Она такая чувствительная, всё близко к сердцу принимает. Когда мужик её, Василий, с учительницей Эмкиной закрутил, Нинка даже слушать его оправданий не стала, выгнала из дома. Да ещё нажаловалась директору школы, и учительнице всыпали по первое число. Мой Рома в том же классе учился, они с Эммой одногодки, так сын рассказывал, что их Людмила Викторовна на пять кило похудела, так из-за этой истории переживала. Даже к Нинке бегала извиняться. Пришла и говорит: «Простите меня, Нина Юрьевна, бес попутал. Не нужен мне Василий, пусть с вами живёт». А Нинка ни в какую – развод, и точка. Вот как обиделась.

Из сумбурного рассказа бывшей актрисы я вынесла два новых факта: узнала отчество нашей Эммы – Васильевна. И, кроме того, было похоже, что собеседница знает год её рождения.

– Какого года рождения ваш сын? – поинтересовалась я, приготовившись делать пометки.

– Мой Ромка-то? Семьдесят третьего, – охотно откликнулась Светлана. – И Нинкина Эмма семьдесят третьего. Девчонка была забавная – это что-то! Она у нас в театре с малолетства детские роли играла, я думала – артисткой будет. А Эмма пошла по научной части. Наверное, сейчас книжки умные пишет. А я вот, видите, театр бросила и на рынке торгую.

Я решила, что настал подходящий момент для того, чтобы проверить мою гипотезу насчёт Исаевой.

– Скажите, вы не помните, ваша подруга Нина Глаголева после своего отъезда ребёнка в Рязань не привозила? Может, появлялась на улицах с коляской или с малышом? – поинтересовалась я.

– Ребёнка? – удивилась Светлана. – Не привозила, это точно. Я бы знала, обязательно люди рассказали бы. Я всегда на виду, с утра до вечера общаюсь с друзьями и знакомыми – никто из них про ребёнка не упоминал.

– Значит, не знаете, где найти Глаголевых, – подвёл итог беседы Борис.

– Не знаю, – с облегчением подтвердила Светлана, опуская на стол пустую кружку.

– Скажите, где у вас паспортный стол? – внезапно осенило меня.

– Да здесь, рядышком. За угол свернёте и всё время прямо. Второй дом направо, там увидите. Вы что, уже поехали, что ли? – встрепенулась женщина, заметив, что я убираю блокнот в сумку. – А пива мне больше не возьмёте?

Борис обречённо поднялся и направился к стойке, за которой по-прежнему стоял хмурый кавказец. Торопливо попрощавшись со Светланой, я пошла к выходу. На улице подождала, пока приятель рассчитается за пиво. Как только он показался на пороге кафе, я расстроенно шмыгнула носом и тяжело вздохнула:

– У меня такое ощущение, что сегодня не мой день.

– Да брось ты, Агата, сейчас выясним, куда переехали Глаголевы, – с мажорными нотками в голосе успокоил меня кудрявый друг. – Паспортный стол – это такая организация, где всё обо всех знают. Прогуляемся пешком, а то ты у меня совсем раскисла.

– Давай, – ответила я без особой охоты и потащилась следом за Устиновичем-младшим.

Борис свернул за угол и двинулся вдоль улицы, отсчитывая дома.

– Надеюсь ты поняла, что мужчина из Москвы, который приезжал к Нине Глаголевой, – старый проныра адвокат Грачёв, который успел окрутить и Нину Юрьевну, и её подругу Светлану, – заметил Борис. – И в то же самое время напропалую кокетничал с Кирой Ивановной.

– Конечно, поняла. Не глупее некоторых, – сердито фыркнула я.

– Да ладно тебе расстраиваться! – не унимался приятель. – Зато теперь мы знаем отчество Эммы и год её рождения. Пока не поздно, позвоню Лёне, продиктую ему данные на Глаголеву. Пусть отправит во все женские колонии адвокатские запросы, не у них ли отбывала наказание с девяносто первого года наша Эмма Васильевна.

Джуниор вытащил из кармана мобильник и принялся звонить старшему брату. Успокоился он только тогда, когда Леонид снял трубку и пообещал, что прямо сейчас бросит все свои дела и отправит по факсу запросы по адресам женских колоний, имеющихся в базе.

– И на том спасибо, – попыталась улыбнуться я.

Чего уж там скрывать, мне было приятно, что моими проблемами занимается Леонид Устинович, и я немного повеселела. Паспортный стол находился через два квартала от рынка. Как это ни странно, народу в приёмной не было. Паспортистка вскинула на нас скучающий взгляд, внимательно изучила удостоверение Бориса и ввела в базу запрос на предмет нового адреса Глаголевой Нины Юрьевны. Из принтера выползла распечатка, через секунду перекочевавшая в руки Бориса.

– Москва, Кривоколенный переулок, дом пять, – глядя на компьютерный текст округлившимися от изумления глазами, прочитал он.

– Не везёт так не везёт, – махнула я рукой, разворачиваясь к выходу.

– Одну минуточку, – возмутился Борис, заглядывая в окошко паспортистки. Его вера во всемогущество государственных структур была подорвана, и он не собирался оставлять это безнаказанным. – Девушка, объясните нам, пожалуйста, как могло получиться, что человек выбыл по адресу, по которому испокон веков расположена адвокатская контора?

– А мне откуда знать? – в свою очередь, повысила голос паспортистка. – Люди выписываются, называют адрес новой регистрации, с их слов я фиксирую название улицы и номер дома в документах. Или вы думаете, что я должна ездить по всей стране, проверять достоверность адресов?

Девица негодующе дёрнула щекой и отвернулась к окну.

– Всё понятно: мать Эммы назвала единственный адрес в Москве, который знала, – проговорил Борис, следом за мной выходя на улицу. – А знала она только адрес нашей конторы, потому что нанимала там адвоката Грачёва. Следовательно, в Москве она жилья не покупала, хотя и уверяла знакомых в обратном.

Тоже мне, гений сыска! Открыл Америку через форточку!

– Это я и без тебя понимаю, – оборвала я логические выкладки приятеля.

– Но каковы масштабы профанации! – поражался мой кудрявый друг. – По всей стране каждый врёт что хочет! Вот лютый бардак!

– Что нам теперь остаётся? Поехали в детдом Исаевой.

Борис тяжело вздохнул и двинулся за мной к рыночной площади, где мы оставили машину.

Детский дом, в котором воспитывалась Лиза Исаева, находился на окраине Рязани. Это выяснилось после того, как мы объехали четыре детских дома, где ничего не знали о девушке с таким именем. Список воспитательных учреждений я скачала из Интернета, порадовавшись, что теперь получение подобной информации не составляет труда. В последнем приюте нам всё же улыбнулась удача. Оставив машину неподалёку от проходной детдома, мы представились охране и попросили проводить нас к заведующей. В первый момент, когда парень в камуфляже после тщательного изучения вернул Борису его адвокатское удостоверение, проговорив: «Елизавета Максимовна на месте, проходите в главный корпус», я не придала имени заведующей должного значения.

Миновав осенний парк, мы вошли в просторное здание, и, пройдя по коридору до кабинета заведующей, увидели на двери табличку «Исаева Елизавета Максимовна». Переглянувшись, с недоумением пожали плечами, и Боря потянул на себя дубовую дверь. Дверь оказалась заперта, и я, подхватив друга под ручку, отправилась искать заведующую. Заглянув в соседнее помещение, мы увидели в комнате группу малышей годика по три, играющих под присмотром пожилой полной женщины. Одна малышка резво вскарабкалась на подоконник, и женщина строго окликнула её:

– Лиза Исаева, немедленно слезай!

Девочка послушно спустилась на пол, и Борис, постучав для привлечения внимания в створку двери, спросил:

– Скажите, пожалуйста, где нам найти Елизавету Максимовну?

– Она на улице за домом гуляет со средней группой, – откликнулась воспитательница.

– Спасибо, – поблагодарил Джуниор, прикрывая за собой створку.

Пока мы ходили вокруг корпуса и искали среднюю группу, попутно размышляли по поводу обилия Лиз Исаевых в одном отдельно взятом детском доме.

– Должно быть, это дежурное имя, которым называют всех девочек, попавших сюда без документов, – делилась я соображениями. – Заведующая тоже когда-то была воспитанницей этого детдома, поэтому и она Лиза Исаева.

Борис не возражал, но и не соглашался – он предпочитал поговорить с заведующей, прежде чем делать какие-либо выводы. Елизавету Максимовну удалось разыскать в самой дальней части парка. Группа шестилетних ребятишек бродила между деревьями и собирала яркие опавшие листья. Руководила подготовкой к работе над гербарием немолодая женщина с добрым лицом. Приблизившись вплотную к группе ребят, Борис, приветливо улыбаясь, спросил:

– Добрый день. Не подскажете, где нам найти Елизавету Максимовну Исаеву?

Не успела женщина и рта раскрыть, как пигалица в розовой шапке с помпонами шагнула вперёд и дерзко ответила:

– Я Лизавета Максимовна Исаева. Дядя и тётя, вы меня ищете?

– Если ты руководишь детским домом, значит, тебя, – рассмеялась я.

– Лиза, сколько раз я просила тебя не лезть вперёд всех, – нестрого пожурила воспитанницу женщина, стараясь скрыть улыбку. – Я вас слушаю, – откликнулась она, поворачиваясь в нашу сторону.

– Мы представители адвокатской фирмы «Устинович и сыновья», приехали из Москвы, – начал посвящать заведующую в суть дела Борис. – Не могли бы вы уделить нам немного времени?

Женщина согласно кивнула головой и проговорила, обращаясь к ребятам:

– Собирайте листики без меня. За самый красивый победитель соревнования получает приз – двойную порцию компота.

Дети оживлённо загалдели и разбрелись, шурша осенней листвой, выполнять задание.

– Я вас слушаю, – предоставив детей самим себе, проговорила заведующая.

– У нас в производстве находится дело по обвинению в предумышленном убийстве декана факультета истории Столичного гуманитарного университета, и свидетелем по нему проходит Лиза Исаева, – начал рассказывать Борис.

– Да что вы говорите? Пётр Михайлович убит? – ахнула заведующая.

Брови мои непроизвольно поползли вверх, и я удивлённо спросила:

– Вы знали профессора Черненко?

– Знала. Какая жалость, хороший был человек, – опечалилась женщина. – Каждый год он приезжал в наш детдом и рассказывал ребятам о Столичном университете, приглашая самых одарённых детей поступать практически без экзаменов.

– То есть Лиза знала профессора Черненко до того, как поступила в университет? – уточнил Борис.

– Само собой, он охотно общался с нашими ребятами, – пожала плечами Елизавета Максимовна.

Борис кинул на меня многозначительный взгляд и с воодушевлением продолжал:

– В связи с этим у нас вопрос – можно ли нам получить данные на родителей Лизы? Кто её мать, кто отец, где она родилась и по какой причине оказалась в детском доме?

– Да что вы, родненькие мои, – очень по-домашнему всплеснула руками заведующая. – Если бы мы знали, кто родители, не стали бы называть девочку именем дежурного, обнаружившего её у дверей детского дома без документов. В тот августовский вечер я нашла Лизу в парке, поэтому девочку назвали моим именем.

– Получается, и день рождения Лизе определили на глаз? – смекнул Борис.

– В дату рождения мы вписали число, когда обнаружили Лизу в нашем парке. На вид ей было годика три, поэтому и поставили год рождения, исходя из физиологических особенностей, таких, как рост, вес и наличие молочных зубов.

– И часто вам детей подкидывают? – тусклым голосом осведомилась я.

Заведующая оглянулась, кинула внимательный взгляд на своих подопечных и только после того, как убедилась, что с детишками всё в порядке, вернулась к прерванному разговору:

– Что, простите, вы сказали? Ах да. Насчёт подкидышей. Наш парк граничит с лесной зоной, поэтому время от времени мы находим на территории детского дома малышей, которые не помнят, как их зовут и кто их родители. Такие детишки зачастую производят впечатление недоразвитых, но чаще всего они выправляются и становятся умненькими и сообразительными, вот как Лиза Исаева. Вы не смотрите, что она бывает груба и заносчива – всё это подростковая бравада. Лиза девочка очень добрая и отзывчивая, она готова на многое ради того, кого любит. К тому же она очень целеустремлённая. Вы знаете, до восьмого класса Исаева еле успевала по всем предметам, а в девятом девочку словно подменили. Она поставила перед собой задачу – поступить в университет – и успешно сдала вступительные экзамены.

Заведующая взглянула на часы и закончила свою речь словами:

– Сейчас у нас ужин, может, поедите вместе с ребятами? Вы с утра по делам ездите, проголодались, наверное?

– Спасибо, не откажемся, – обрадовался Борис, любивший поесть основательно и со вкусом.

– Ребята, строимся по парам и идём в корпус, – прокричала Елизавета Максимовна, высматривая среди берёз и клёнов яркие курточки.

Воспитанники средней группы без дополнительных напоминаний дисциплинированно построились парами и чинно двинулись к подъезду. За ними шли заведующая и мы с Борисом.

– Кадров не хватает, сама веду среднюю группу, – оправдываясь, проговорила Елизавета Максимовна. – У вас нет на примете хорошего педагога? Оклады у нас невысокие, зато проживание в отдельной квартире и бесплатное питание.

– Мы поспрашиваем у знакомых, – неуверенно пообещал Борис, придерживая дверь и помогая длинной веренице ребячьих пар войти в корпус.

Заведующая благодарно улыбнулась и, отправив детей раздеваться в группу, указала нам на столовую, в которой следовало подождать ужина.

В просторном помещении рядками стояли аккуратные столы на четыре посадочных места, а вдоль стен тянулись столы подлиннее, как видно, рассчитанные на педагогический состав детского дома. Я уселась за стол, где не было приборов, здраво рассудив, что места здесь свободны. Борис устало опустился на стул рядом со мной и подпёр кулаком подбородок.

– Какие отзывчивые люди, – проникновенно сказал он, – поесть предложили бедным адвокатам…

Не успел он договорить, как в столовую вбежала маленькая девочка с потешными рыжими косичками, торчащими в разные стороны. Приглядевшись, я узнала в ней разговорчивую малышку в розовой шапке. Девочка воровато огляделась по сторонам и, не заметив опасности, прямиком устремилась к нашему столу. Подбежала к Борису, ухватилась за спинку стула и с любопытством спросила:

– Вы от Лизы, да? Вы скоро её увидите? Можете передать Лизе подарок? Я слепила ей котёнка, Лиза мечтала о живом, но нам не разрешают заводить животных. Передадите ей, ладно? Скажете, что от Лизы-маленькой – она так меня называет.

Девочка разжала ладонь и протянула мне слегка помятую фигурку из пластилина, чем-то отдалённо напоминающую кота. Забирая подарок, я смотрела в милое детское лицо, усыпанное конопушками, и думала, что очень хотела бы иметь такую малышку от Лёни. Как было бы здорово, если бы мы всей семьёй отправлялись по выходным в парк, катались на аттракционах и крошечная рыженькая девочка называла нас папой и мамой, доверчиво заглядывала в глаза и цеплялась пухлыми ручонками за пальцы, опасаясь потеряться.

– Лиза придумала, что у нас будет тайное общество Лиз Исаевых, – внимательно глядя, как кривобокий котёнок скрывается в моей косметичке, частила малышка. – Хотите, покажу, что она мне подарила?

Не дожидаясь ответа, девочка отвернулась и, деловито приподняв платье, вынула из-за резинки спущенных колготок разделочный нож, явно похищенный из детдомовской кухни. Деревянную ручку ножа украшала самодельная резьба, при внимательном рассмотрении напоминающая инициалы «Л. И.». Показав своё сокровище московским гостям, малышка уже хотела было спрятать нож обратно, но я задержала её руку.

– Лизочка, – ласково проговорила я. – Это очень опасная игрушка. Хочешь, поменяемся на что-нибудь из моей сумки? Ты мне отдашь ножик, а я подарю тебе вот эту пудреницу.

Я полезла в косметичку и извлекла оттуда роскошную пудру от «Кристиан Диор» – купила себе к прошлому Рождеству и до сих пор извела только половину.

– Нравится? – раскрывая пудреницу и со всех сторон демонстрируя спонджик и зеркальце, соблазняла я девочку. – Бери себе. А мне отдай нож.

– Не нужно мне ваше зеркальце, – отмахнулась малышка. – Дайте мне лучше вон ту конфету.

Пухлый пальчик указал на «Сникерс», который я таскала с собой на случай внезапной вспышки голода. Вынув из сумки шоколадку, я отдала её маленькой Лизе Исаевой в обмен на нож с инициалами.

– Вы только Лизе не говорите, что я с вами поменялась, – на всякий случай предупредила девочка, пряча сладкий трофей в прежнее укромное место.

Мы переглянулись с Борисом, и я клятвенно заверила малышку, что ни за что не проболтаюсь.

– Лиза Исаева, ты, как всегда, самая первая! Что ты к людям пристаёшь? – раздался от дверей голос заведующей. – Ты мыла руки? Бери тарелку с ужином и садись на своё место.

Лиза заговорщицки подмигнула нам с Борей и, подтянув колготки, направилась к окошку раздачи.

Всю обратную дорогу до Москвы мы делились впечатлениями от поездки.

– Вот тебе и сообразительная Лиза Исаева. Вручила ребёнку тесак, как будто так и надо, – рассуждала я. – Мало ли что маленькая Лиза могла наделать этим страшным оружием.

Я сидела рядом с Борисом и периодически совала ему в свободную от руля руку чашку с чаем. Время от времени вместо нее я вкладывала в ладонь приятеля пирожок, потому что картофельное пюре с котлеткой, которыми нас накормили в детском доме, только разожгло аппетит Устиновича-младшего. Борис благодарно жевал, искоса наблюдая за моими манипуляциями с термосом и чашкой.

– Симптоматична привязанность Исаевой к холодному оружию, – с набитым ртом проговорил Джуниор. – Продемонстрируем нож на суде как иллюстрацию к психологическому портрету свидетельницы.

– По-моему, пасьянс сошёлся и можно кричать «Бинго!», – ликовала я, считая вину Исаевой практически доказанной. – Лиза и есть та самая девочка, которую родила в колонии Эмма Глаголева. Помнишь, что говорила заведующая? Что Лиза за любимого человека на что угодно пойдёт. Допустим, она узнала, что её маму обидел декан Черненко. Зная характер девушки, я, например, уверена, что она ни за что не спустила бы ему это с рук.

– Всё это хорошо, но как Лиза попала в Рязанский детский дом? – озадаченно проговорил кудрявый друг.

– Допустим, Эмма вышла из колонии и привезла дочурку с собой, – тут же принялась я развивать свою версию, – но по каким-то причинам подбросила ребёнка в приют, наверняка рассчитывая, что это временно, и она заберёт маленькую Лизу, как только появится такая возможность.

– А зачем ей ехать в Рязань, где у неё никого и ничего не осталось? – недоверчиво спросил Борис.

– Куда ей было деваться? – не сдавалась я. – Может, она не знала, что Нина Юрьевна продала квартиру, вот и вернулась в родной город. Кроме того, у Эммы могли остаться в Рязани друзья.

– Ты сама-то в это веришь? – хмыкнул Борис. – И потом, с чего ты взяла, что Эмма родила именно девочку? Может, она родила как раз таки мальчика. Того же Мызина. Ты пойми, в материалах дела есть описание раны, нанесённой профессору. Били сверху вниз. Так вот, скажу тебе как потомственный адвокат: так может ударить только человек, рост которого выше роста убитого. Исаева должна была встать на табуретку, чтобы всадить в профессора кинжал. Поэтому следователь Седых без особых сантиментов задержал именно Мызина, ведь он высокий, хоть и худой. А Миносян низенький и плотный, вот и не заинтересовал правоохранительные органы.

– Отличный повод для задержания, – усмехнулась я.

– А ты возьми и докажи следователю, что Мызин не совершал убийство, – дразнил меня Боря. – Пусть он поверит, что кое у кого были более серьёзные причины ненавидеть декана. Мызину же не надо мстить за мать?

– Откуда я знаю? – растерялась я, поставленная в тупик неожиданным вопросом. – Может, и надо. Может, Мона Роз и есть Эмма Глаголева. Получу список колоний, по которым чёсом прошёлся великий и ужасный Бажен Соло. Если к тому времени подоспеет адрес заведения, где отбывала наказание Эмма Васильевна Глаголева, тысяча девятьсот семьдесят третьего года рождения, тогда и смогу с большой долей уверенности сказать, является ли Эмма Моной. Только мне дед ни за что не покажет ответ Артура Зиновьевича, пока я не схожу в архив.

– Так в чём же дело? – сделал удивлённое лицо Борис, как будто не понимал, что теперь я без него не могу и шагу ступить.

– Как же я туда пойду, если у меня нет адвокатского удостоверения? – чуть не плача закричала я. И тут же просительно добавила: – Борь, пойдём со мной, а?

– Ты что, Агата, завтра в суде бракоразводное дело Хомяковых, – испугался приятель. – Я к нему полгода готовился.

– А ещё друг называется, – надулась я и больше с Борисом не разговаривала.

Когда приехали в Кривоколенный переулок, я вдруг вспомнила, что осталась без прав. И как я теперь до дома доеду? Первый же гаишник мигом вычислит меня среди потока водителей с правами, махнёт палкой, требуя прижаться к обочине, а мне и откупиться нечем. Пришлось проглотить обиду и умолять приятеля бросить «Форд» на стоянке, сесть за руль «Мини-Купера» и довезти меня до дачи.

– И как же я обратно доберусь? – набивал себе цену Борис.

– Зачем тебе куда-то выбираться? – соловьём заливалась я. – Заночуешь у нас. Дед и бабушка будут рады.

– А ты? – тихо спросил кудрявый друг, и так посмотрел мне в глаза, что сделалось стыдно.

– И я буду рада, – соврала я и побежала заводить «Мини-Купер».

Весь вечер дед названивал знакомым, и результатом этих звонков стали новые права, забрать которые следовало завтра во второй половине дня. А вот с адвокатским удостоверением вышла заминка – надо было подождать до послезавтра.

– Ну и хорошо, вместе поедем на развод Хомяковых, потом я подкину тебя в ГИБДД, – видя моё расстроенное лицо, пообещал Борис. – Ты не забыла, что вечером меня ждёт отвязная тусовка в общежитии Столичного гуманитарного университета?

– Да помню я, помню. Значит, в архив я не попаду, – принялась ныть я. – И не увижу список колоний, который прислал Артур Зиновьевич.

Я специально жаловалась громко, надеясь, что дед проявит сострадание и поступится принципиальностью во имя дела. Но Владлен Генрихович делал вид, что не имеет к нашему с Борисом разговору никакого отношения, продолжая демонстративно покачиваться в кресле у камина и читать Мольера.

– Да, в архив ты завтра не попадёшь, – согласился приятель. – Зато ты можешь побеседовать с сестрой профессора.

Идея была настолько хороша, что я тут же схватила трубку и принялась набирать номер Ольги Михайловны Черненко.

Родственница покойного профессора согласилась уделить мне время после пяти часов вечера. Всю первую половину дня я провела в Басманном суде, слушая бракоразводное дело, где защитником истца выступал Устинович-младший. Честно говоря, мне понравилось, как Борька защищал интересы обманутого мужа, и я даже подумала, что, доведись мне разводиться, непременно прибегну к услугам приятеля. Сразу после суда отправились за правами. Пообедать мы не успели, поэтому снова ели на ходу пирожки, запивая их чаем из термоса. А к пяти часам вечера я стояла у подъезда покойного декана Черненко и набирала на пульте домофона код профессорской квартиры. Я непроизвольно оглядывалась по сторонам в поисках весёлого жёлтого комочка, скачущего во дворе под присмотром пожилой хозяйки Валерии Дмитриевны. Но Лулу нигде не было видно. Наконец меня впустили, и я поднялась на пятый этаж.

– Раздевайтесь, надевайте тапочки, – командовала родственница профессора, пропуская меня в квартиру. – Проходите в кухню. Ничего там не трогайте – я вещи разбираю. Так о чём вы хотели со мной поговорить?

Я смерила внимательным взглядом полную румяную женщину и про себя пожалела, что у неё надёжное алиби. Хозяйский тон, которым разговаривала эта дама, выдавал в ней лицо, безусловно, заинтересованное в роскошном наследстве. Чем не мотив для убийства?

– Ольга Михайловна, – проговорила я, оглядывая распахнутые кухонные ящики и выставленные на пол кастрюли, – вспомните, пожалуйста, у вашего брата была постоянная женщина?

– Само собой, была, – без особых раздумий согласилась наследница профессора, громыхая чайным сервизом. – Он взрослый мужчина, к тому же окружённый смазливыми студентками.

– Вы её видели, эту женщину?

– Зачем мне? – удивилась собеседница. – Я в жизнь брата особенно не лезла. Наоборот, старалась приходить, когда он в университете, чтобы не смущать Петра. Убиралась и уходила домой.

– А почему вы решили, что у Петра Михайловича бывала любовница? – допытывалась я.

– Вы что, маленькая, не понимаете? – рассердилась Ольга Михайловна. – Есть определённые признаки, которые указывают на то, что в доме побывала женщина. Например, полотенце, испачканное тушью, пятна на простыне, ватные диски со следами губной помады в мусорной корзине.

– Вам попадались похожие невидимки? – вытащила я из сумочки свой козырной туз.

Сестра покойного мельком глянула на мою ладонь, где лежала невидимка Лизы Исаевой, и тут же утратила к ней всякий интерес.

– Встречались. После убийства я вымела из спальни три точно таких же заколки.

Ольга Михайловна закончила греметь посудой и перешла из кухни в комнату. Я двинулась за ней. Окинув взглядом обстановку профессорской гостиной, я отметила её изысканный стиль. Обращали на себя внимание белоснежная кожаная мебель, стенка из массива венге и шикарный ворсистый ковёр, покрывающий весь пол. А также коллекция кинжалов на стене гостиной. На диване лежали раскрытые альбомы, рядом с ними горкой высились фотографии.

– Для некролога искала подходящую карточку, – пояснила Ольга Михайловна, заметив мой любопытный взгляд.

Я взяла в руки верхнюю фотографию, на которой был изображён плотный мужчина с приятным лицом и пронзительными карими глазами.

– Ольга Михайловна, почему ваш брат так и не женился? – поинтересовалась я. – Вон он какой. Интересный, успешный, да ещё и профессор. Даже удивительно.

Польщённая отзывом о брате, сестра покойного скорбно улыбнулась и устало пожала плечами. Тон её сделался приветливее, а глаза добрее.

– Кто ж его знает? Мы с Петей особенно не откровенничали. Я на восемь лет старше. В детстве знаете, как бывает? Хочется поиграть, а заставляют сидеть с братишкой. А когда подросли, и подавно отдалились: у меня свои интересы, у Пети – свои. После школы я уехала на Север и вернулась только в девяносто пятом, на похороны матери. Да так в Москве и осталась. Вышла замуж, развелась. Стала заглядывать к Пете, прибираться – не чужие всё-таки люди.

Слушая воспоминания Ольги Михайловны, я остановилась у дивана и просматривала снимки. Сначала шли фотографии последних лет, где Пётр Михайлович был запечатлён в основном в костюме и галстуке, зато на более ранних карточках молодой Черненко снимался по большей части в футболках и джинсах, которые очень хорошо смотрелись на его спортивной фигуре. «Не понимаю, зачем Петру Черненко понадобилось насиловать лаборантку, если он с такой внешностью мог легко заполучить любую девицу из их вуза?» – перебирая снимки, ломала я голову. Вдруг моё внимание привлёк пляжный снимок Петра Михайловича, датированный двухтысячным годом. Моложавый брюнет, разоблачённый до плавок, стоял на фоне цветущей акации. Стоял один, без дамы, но не это меня смутило. На всех предыдущих фотографиях покойный предпочитал сниматься в одиночестве, в крайнем случае, в компании немолодых мужчин или не слишком юных женщин, так что о возможной любовнице речь не шла. На пляжной фотографии загорелый живот профессора пересекал небольшой белый шрам. Отложив оставшиеся в руке карточки, я направилась с заинтересовавшим меня снимком к сестре покойного.

– Ольга Михайловна, вы не знаете, откуда у профессора шрам на животе? – протягивая женщине фотографию, спросила я.

– Наверное, операцию делали, – предположила она.

– Вам ничего не известно про случай с лаборанткой? – осторожно осведомилась я.

– А что произошло с лаборанткой? – забеспокоилась Ольга Михайловна, раскладывая снимки по альбомам.

– Я всего не знаю. Слышала краем уха про какую-то некрасивую историю. Думала, вы знаете.

– Про это Петя со мной не говорил, – насторожилась родственница Черненко. – Мы вообще мало разговаривали. В основном брат просил что-нибудь приготовить и подсказывал, куда положить выглаженное бельё.

Ольга Михайловна забрала из моих рук снимок брата и пристроила его в кармашек альбома, после чего вопросительно взглянула на меня.

– Вы не поможете мне убрать альбомы обратно в шкаф? Вон туда, на верхнюю полку, достать я их кое-как смогла, а вот обратно положить будет тяжеловато.

– Конечно, давайте помогу, – оживилась я.

Взгромоздившись на стул, я стала по одному укладывать альбомы на полку. Но они, распухшие от фотографий, не умещались, и пришлось залезть поглубже. Вдруг, откуда-то сверху на меня выпала пачка писем, перевязанных бечёвкой. Я еле успела подхватить конверты до того, как они свалились на пол.

– А это что такое? – заинтересовалась Ольга Михайловна.

Я внимательно осмотрела связку и на верхнем конверте прочитала:

– Владимирская область, город Судок. Улица Большая Коммунистическая, дом пятьдесят четыре. Исправительная колония номер тринадцать УФСИН России по Московской области. Третий отряд. Глаголевой Эмме Васильевне.

– Дайте-ка сюда, – распорядилась сестра профессора, забирая у меня письма.

Дрожащими от любопытства руками женщина принялась развязывать бечёвку. Наконец Ольга Михайловна освободила письма и принялась удивлённо вертеть их в руках.

– Заказные письма от Пети. С уведомлением. Не пойму, почему они не распечатаны?

– Наверное, Эмма Глаголева отказалась их получить и письма вернулись к отправителю, – выдвинула я предположение.

Женщина вскрыла один из конвертов, и вместе с письмом на пол выпала сторублёвая бумажка старого образца. Честно говоря, я надеялась, что Ольга Михайловна станет читать письмо вслух, но не тут-то было. Сосредоточенно морща лоб, сестра Черненко пробежала глазами рукописные строки, после чего раздражённо заметила:

– Что за бред? Петя просит прощения у какой-то Эммы за то, что жизнь ей испортил.

– Можно взглянуть? – робким голосом попросила я, рассчитывая, что за помощь по хозяйству мне не откажут в такой малости. Для большей убедительности я даже скроила трогательную мину, имеющую магическую власть над пожилыми дамами, но напрасно я надеялась на доброжелательность со стороны сестры покойного. Ольга Михайловна точно очнулась и сердито глянула на меня.

– Извините, у меня ещё уйма дел, – ледяным тоном проговорила она. – Пойдёмте, я вас провожу.

– Как вы не понимаете, может, из-за Эммы Глаголевой и убили вашего брата, – не выдержала я. – Эмма работала лаборанткой в университете, и Пётр изнасиловал ее…

Я хотела продолжить историю двадцатилетней давности, но Ольга Михайловна гневно вскинула голову и царственным жестом указала мне на дверь.

– Уходите, – выдохнула она. – Петя не мог никого изнасиловать! Мой брат был не так воспитан!

– Ну да, конечно, – вспыхнула я, надевая в прихожей пальто. – Все родственники так говорят! Мой сын не мог украсть, мой брат не мог изнасиловать, мой отец не мог убить! Однако воруют, насилуют, убивают! И каждый вор, насильник, убийца чей-то сын, брат, отец!

И, закончив обличительную речь, я выплыла из квартиры, оставив сестру покойного профессора переваривать услышанное в гордом одиночестве.

Между тем Борис прибыл в Лефортово на вечеринку в свою честь. Запарковав машину так, чтобы не мешала проезду, Устинович-младший пешочком отправился через территорию университета к зданию общежития. Чтобы не обременять небогатые студенческие кошельки, кудрявый друг предусмотрительно заехал в «Ашан» и накупил там провианта на роту оголодавших солдат. Теперь он тащил тяжеленные сумки с продуктами, оттягивающие руки, ругая на чём свет стоит университетские правила, запрещающие въезд машин на территорию учебного заведения.

С трудом подняв свою ношу на второй этаж, Борис безошибочно угадал, куда ему нужно двигаться. Громкая музыка доносилась из-за двери двести второй комнаты, находящейся в самом конце коридора. Адвокат заглянул в комнату и увидел накрытый стол, вокруг которого сидели два парня и две девушки. Одну из студенток, светленькую Юлю Щеглову, Боря видел у адвокатской конторы, поэтому, кинув сумки на пол, распахнул объятия и двинулся на девушку.

– Юлечка, сестрёнка, как ты выросла, как похорошела! – радостно забасил он, устремляясь к клиентке.

Увидев на пороге комнаты так называемого двоюродного брата, девушка сначала оторопела, но в следующее мгновение пришла в себя и гостеприимно указала Борису на пустующий стул. Устинович-младший снял пальто, аккуратно повесил его на плечики, которые, в свою очередь, пристроил на прибитую к стене вешалку, ухитрившись сунуть в карман трикотажной куртки Юли крохотный микрофон. К огромному сожалению, мне удалось стащить у деда только одну шпионскую штучку, и теперь Борису приходилось выкручиваться, придумывая всевозможные комбинации для подслушивания предстоящих разговоров. Раздевшись, адвокат Устинович пригладил перед зеркалом буйные кудри и уселся за стол.

– Познакомьтесь, это мой брат…

Юля замялась, забыв имя брата, но кудрявый друг пришёл ей на помощь и сам закончил начатую фразу:

– Борис, в Москве я проездом, завтра уезжаю обратно в Мурманск.

– Брат с Севера, значит, – задумчиво проговорил скуластый парнишка, развалившийся на кровати рядом с худющей брюнеткой, сверкавшей на всех злыми глазами из-под длинной, заколотой наискосок чёлки.

– Это Гарик, – поспешно представила разговорчивого студента Юля, повышая голос, чтобы перекричать музыку.

Борис смерил взглядом белобрысого парня, на скуластом лице которого играла презрительная усмешка, и подумал, что этот Миносян какой-то нетипичный представитель своей нации. Но на размышления у Джуниора не было времени, потому что Юля продолжала называть имена своих друзей.

– Вон там сидит моя подруга Лиза, – кивнула она на чернявую девицу, худые ноги которой перегородили проход, – а напротив – её парень, Виталик. Прошу любить и жаловать.

Представляя друзей, Юля встала и принялась выкладывать нарезки и соленья на уже имеющиеся на столе тарелки.

– Жалко, Вовки нет, он так любит брауншвейгскую колбасу! – громко говорила она, раскладывая угощения. – Ой, а маринованный чеснок Вовка просто обожает.

– Достала ты уже со своим Вовкой, – вспылил скуластый Гарик, стукнув кулаком по покрывалу. – Только и слышно – Вовка да Вовка! Может, нам уйти?

Лиза вскинула голову и, испепеляя взглядом Миносяна, с вызовом выдохнула:

– Чего ты к ней пристал? Оставь Юльку в покое! Хочет – и говорит про Вовку!

Видя неудовольствие товарищей, Миносян пошёл на попятную и миролюбиво пробормотал:

– Да ладно, ладно, Лиз.

С опаской поглядывая на Исаеву, Гарик осторожно спросил:

– Слушай, Юль, ты говорила, твой отец приедет из командировки и будет машину продавать. Какая у него тачка-то?

– «Кадиллак Эскалейд», – накладывая Борису салат из огурцов и помидоров, с гордостью ответила Щеглова.

– Ого, круто! Пусть мне продаст, я давно мечтал о таком холодильнике на колёсах! – восхитился Гарик. – Я-то свою «Шкоду» спулил за копейки, чтобы упырю Черненко на взятку насобирать. А она не понадобилась, так что теперь можно снова тачку брать.

– У тебя денег столько нет, сколько стоит машина Юлькиного папы, – надменно оборвала его рассуждения Лиза, не спуская с собеседника неприязненного взгляда.

– Мне родители добавят, – не унимался Миносян. – А Юлька папашу попросит, чтобы много с меня не брал. Мы же друзья, правда, Юль?

Хрупкая блондинка покраснела и промолчала, тем самым давая понять, что вполне считает себя другом Гарика.

– Сколько же твой папа, Юль, хочет за машину? – решил принять участие в общем разговоре Борис. И тут же за это поплатился.

Гарик прищурился, отчего его скуластое лицо сделалось плоским, недобро посмотрел на гостя, которого явно невзлюбил с самой первой минуты знакомства, и въедливо поинтересовался:

– Брат с Севера, ты что, не помнишь, как зовут твоего родственника? Почему ты называешь своего дядю «твой папа»?

– А тебе какое дело? – встала на защиту засланного казачка невеста Володи Мызина, забывая, что ещё секунду назад считала Гарика своим другом. – Как ему удобнее, так и называет.

– Прекратите орать! – не выдержал молчаливый Виталик. Его смуглое лицо утратило сонное выражение, а торчащие уши стали от возмущения красными. – Мы что, сюда собачиться пришли? Наливайте горячительные напитки, а то скучно становится, аж зубы сводит.

– Не буду я с вами пить, – надулся Миносян.

Он встал из-за стола и, направляясь к дверям, на ходу обронил в сторону маленькой блондинки:

– Щеглова, пойдём выйдем, разговор есть!

Юля покорно поднялась из-за стола и двинулась за однокурсником, на ходу застёгивая куртку, в кармане которой покоился микрофон. Вставив в ухо наушник, Борис насторожился и замер, готовясь в любой момент вскочить и броситься на помощь клиентке.

Гарик вывел Юлю в коридор и, плотно прикрыв дверь, начал что-то горячо ей говорить. В наушнике раздавались невнятные звуки и отдалённое шипение, как будто дразнили змею.

– Сделайте музыку потише, – взмолился Борис, понимая, что в таком шуме не услышит ни слова из подслушиваемого разговора.

Исаева прикурила сигарету и, процедив сквозь зубы «Ага, щазз!», непримиримо мотнула иссиня-чёрными волосами, выражением лица давая понять, что убавить звук Борис сможет только через её труп. Виталик, утратив интерес к окружающим, в одиночестве пил водку. Уши его с каждой рюмкой наливались цветом, приближаясь по насыщенности к рубину. Понимая, что проваливает операцию, Борис от отчаяния тоже налил себе полный фужер водки и, плохо соображая, что делает, лихо опрокинул себе в рот. По телу тут же разлилось блаженное тепло, а в голову полезли идеи одна блистательнее другой. Больше не спрашивая разрешения, Борис потянулся к магнитофону и рванул провод из розетки, обесточивая причину шума. И в тот же миг услышал в наушнике резкий голос Миносяна:

– Имей в виду, Юленька, я видел, как твой Володя ударил профессора ножом в спину. Если ты и правду его так любишь, то сделаешь о чём прошу. Завтра же поедешь со мной, или я иду в прокуратуру.

Пока Борис при помощи шпионской аппаратуры подслушивал беседу в коридоре, Лиза сердито материлась, пытаясь дотянуться до розетки и воткнуть вилку на прежнее место. В этот момент дверь распахнулась, и в комнату вернулась Юля. Кроткое лицо её выражало сильную озабоченность. За невестой подозреваемого в помещение заглянул угрюмый Миносян и, отыскав глазами Лизу, грозно проговорил:

– Исаева, выйди. Дело есть.

– Может, перебьёшься? – хрипло осведомилась та, зажав в зубах только что прикуренную сигарету.

– Я сказал, выйди! – рявкнул Миносян и захлопнул дверь снаружи.

Переключив недюжинный запас злобы на Гарика, Исаева затушила окурок о тарелку и, ругая одногруппника на чём свет стоит, нехотя поднялась из-за стола. Как только Лиза вышла в коридор, Борис тут же подбежал к двери и приник к ней ухом. Наличие зрителей в комнате его не смущало: Юли он ни капли не стеснялся, считая за свою, а лопоухий Виталик находился в таком состоянии, в котором человеку не до чужих чудачеств. Разговор за дверью звучал довольно отчётливо, и приятель без особого труда разобрал:

– Между прочим, Исаева, я в тот вечер вернулся за деньгами и видел, как ты ударила декана ножом в спину. Или едешь завтра со мной, или я иду в прокуратуру и всё рассказываю следователю Седых.

– Чего тебе нужно-то? – презрительно процедила Лиза.

– Завтра узнаешь, – увиливал от ответа Гарик.

В первую секунду Борис растерялся, услышав из уст шантажиста два взаимоисключающих утверждения насчёт личности убийцы профессора Черненко. Но в следующий момент им овладела такая дикая ярость, что адвокат, не удержавшись, рывком распахнул дверь, выскочил в коридор и схватил Миносяна за грудки.

– Ты что же, курицын сын, людям голову морочишь! – не помня себя от злости, зашипел он Гарику в лицо. – Немедленно говори, мерзавец, кого ты видел убивающим профессора!

Оторопев от внезапности нападения и бешеного натиска противника, студент присел, закрыл голову руками и испуганно забормотал:

– Никого я не видел, я только собрал деньги в прихожей и ушёл, декан уже мёртвый был!

– Что ж ты, негодяй, девчонок дуришь? Признавайся, шантажист фигов, что тебе от них нужно?

На шум из комнаты выбежала Юля, собирая в хвост растрепавшиеся белокурые волосы, и даже Виталик, заинтригованный возгласами, собрался с силами и дошёл до дверного косяка, за который и держался, покачиваясь. Пока мужчины ругались, Лиза с индифферентным видом курила, пуская дым в лицо Миносяна, тем самым выражая своё к нему отношение. Прижатый к стене Гарик окончательно скис и, скривив лицо, точно собирался заплакать, тихо проговорил:

– Я хотел, чтобы Исаева или Щеглова стали суррогатными матерями для моей семьи. Мать перенесла в детстве тяжёлую операцию и не может иметь детей, а ей так хочется собственного ребёнка!

– Что ты несёшь, она же смогла родить тебя! – возмутился наглой ложью Борис.

– Я не родной, я приёмный сын, – чуть слышно прошептал Гарик, отрывая руки Бориса от бортов своего пиджака.

– Ха-ха-ха, как трогательно, – цинично проговорила Исаева, раскуривая новую сигарету. – Можно подумать, что здесь собрались одни подкидыши да приёмыши.

– Молчи, дура! – выкрикнул Миносян и, сорвавшись с места, пустился бежать по коридору.

Уставший, но довольный Борис вышел из общежития и направился к проходной. Сгорая от нетерпения, я дожидалась приятеля у ворот. Распахнув дверцу «Мини-Купера», Устинович-младший рухнул на переднее пассажирское сиденье и торжествующе проговорил:

– Агата, поздравляю! Миносян возвращается в список подозреваемых! Ты не поверишь, но он тоже не родной ребёнок, а усыновлённый. Так что его матерью очень даже запросто может быть Эмма Глаголева. Теперь твоя задача – выяснить, как звали настоящих родителей Гарика Миносяна. Но знаешь, что симптоматично? Лиза Исаева ни слова не возразила Миносяну, когда он обвинил её в убийстве профессора. Может, ты права, и именно Лиза убила декана?

– Не могу сказать, что ты меня обрадовал, – честно призналась я, – но всё равно ты, Борька, молодец. Я тебе очень благодарна. Давай отвезу тебя домой.

– И это всё? – разочарованно протянул приятель, капризно вытягивая губы.

– На сегодня – да, – я решительно пресекла попытку поцелуя и повернула ключ в замке зажигания.

После условной победы Бориса ехать домой не хотелось, поэтому я отправилась на дачу. На даче был дед, который мог этим же вечером по своим каналам узнать, кого родила в ИТК номер тринадцать Глаголева Эмма Васильевна. Я была уверена, что дед найдёт ходы и, несмотря на поздний вечер и пренебрежение его советами, я получу нужную информацию в течение пары часов. Письма, вернувшиеся нераспечатанными из женской колонии, не давали мне покоя. Значит, Черненко всё-таки раскаялся и даже посылал Эмме деньги, но гордая девушка отказывалась брать подачки от насильника.

На даче играли в преферанс. В гостиной за столом сидели четыре сосредоточенных мужчины и изучали зажатые в руках карты. Один из них был дед, трое других – соседи, которых я знала с детских лет. Бабушка, с комфортом устроившись в кресле, раскладывала на ломберном столике мудрёный пасьянс. Я загадала: если выиграет Олег Васильевич, я попрошу деда помочь. Если дядя Серёжа – не буду никого ни о чём просить. Смирюсь с судьбой и стану ждать завтрашнего утра, когда, быть может, придёт из колонии ответ на официальный запрос. А может, и не придёт. Или не завтра. В общем, как фишка ляжет. А если победу одержит Вагиз – я вслух порассуждаю о трудностях адвокатской судьбы, а там уж как получится. Дед был не в счёт, он выигрывал почти всегда, поэтому на него я загадывать не стала. В этот раз деду не повезло – выиграл Вагиз, и я принялась жаловаться на жизнь.

– Прямо даже не знаю, когда смогу получить сведения из женской колонии номер тринадцать, – ни к кому не обращаясь, проговорила я, наблюдая, как игроки выбираются из-за стола, чтобы размять ноги.

– Это в Судке под Владимиром? – оживился дядя Серёжа. – Знаю я эти места, у меня там друг начальником медчасти служит.

– Да что вы говорите? – обрадовалась я. – И давно?

– Да, считай, всю жизнь. Начинал с простого фельдшера, – добродушно улыбнулся сосед.

– Дядя Серёжа, миленький, позвоните своему другу, попросите поднять базу данных и узнать, кого в девяносто первом году родила Эмма Васильевна Глаголева! Девочку или мальчика? Для меня это вопрос жизни и смерти! А то прожду официального ответа две недели, а у меня подозреваемый томится в СИЗО!

Толстый дядя Серёжа снова заулыбался и, доставая пачку сигарет, проговорил:

– Иди спать, егоза. Завтра с утра узнаешь, кто родился у твоей Глаголевой.

– Балуешь ты её, Сергей, – недовольно протянул дед. – Агата – обычный адвокат. Пусть привыкает обходиться простыми адвокатскими средствами, а не включать рычаги и жать на педали. Пусть посылает запрос и ждёт ответа!

– Да ну, Владлен, брось! Почему не помочь девочке, если есть возможность? – встал на мою защиту Олег Васильевич.

– Спасибо вам, Олег Васильевич! И вам спасибо, миленький дядя Серёжечка!

Я подбежала к отзывчивому соседу, порывисто обняла его, чмокнула в щёку и умчалась в свою комнату.

– Эх, почему у меня нет друга в колонии города Судок? – завистливо вздохнул Вагиз, глядя мне в след. – Меня бы тоже красивые девушки целовали…

Оставшись одна в своей комнате, я почувствовала прилив энергии и захотела сделать ещё что-нибудь полезное. Достала блокнот, в который кропотливо заносила всю информацию по делу профессора Черненко, и извлекла из кармашка сумки коммуникатор. Телефонный номер Миносянов был записан во время моего визита на Планерную, мне продиктовала его Гаянэ. Я решила, что нужно поговорить с женщиной и убедить её рассказать правду о настоящих родителях Гарика. Нажимая нужные кнопки, я подбирала слова, которые скажу приёмной матери Миносяна, и даже нашла их, но только никто не стал меня слушать.

– Добрый вечер, Гаянэ, это адвокат Агата Рудь, – представилась я и тут же получила гневную отповедь.

– Вы бессовестная женщина, – сердито проговорила матушка Миносяна. – Как же вам не стыдно? Я вам рассказала всё как порядочному человеку, а вы натравили на моего мальчика пьяного бугая! Оправдывая своего клиента, вы готовы оказывать давление на первого попавшегося свидетеля, чтобы свалить на него вину, но с Гариком у вас ничего не получится!

– Гаянэ, послушайте, – встряла я в сердитый монолог собеседницы, но меня тут же перебили:

– И слушать не хочу! Не смейте больше сюда звонить, а то обращусь в полицию и расскажу о ваших методах работы!

Пробормотав «Эх, Боря, Боря», я рассудила, что сегодня я сделала всё возможное, и отправилась спать. Половину ночи ворочалась, гадая, что же утром скажет дядя Серёжа, но потом всё же заснула. Звонок в дверь прозвучал как гром среди ясного неба. Пока я надевала тапочки и натягивала халат, бабушка впустила соседа.

– Эй, егоза, – прозвучал в прихожей голос дяди Серёжи. – Спускайся, чего скажу.

Сбежав по ступенькам, я остановилась в ожидании рядом с бравым генералом МВД.

– Дозвонился я до Миши, он поднял выписки за девяносто первый год и выяснил, что Глаголева Эмма Васильевна родила двойню – мальчика и девочку. Ну что, помог я тебе? – подмигнул сосед.

Я пробормотала слова благодарности и, обескураженная вновь открывшимися обстоятельствами, отправилась умываться.

Съев под бдительным контролем бабушки тарелку овсянки с мёдом и запив завтрак ромашковым чаем, я отправилась к себе наверх, чтобы поразмышлять над полученной информацией. Выходило, что мстить за мать могли как Миносян и Мызин, так и Лиза Исаева. Кроме того, детишки Глаголевой, разлучённые в детстве, могли узнать друг о друге, вступить в преступный сговор и на пару расквитаться за мать с её обидчиком.

Всё утро я звонила Борису, чтобы рассказать сногсшибательную новость, но телефон приятеля не отвечал. Спустившись вниз, в гостиную, где бабушка раскладывала утренний пасьянс, я стала причитать и жаловаться на приятеля.

– Да, Агата, – вспомнила вдруг бабушка. – Звонила Фира Самойловна и просила с тобой поговорить. Она считает, что ты плохо влияешь на Борю.

– Каким это образом? – опешила я.

– Спаиваешь парня. Борис пришёл вчера домой в совершенно пьяном виде и сказал, что был на именинах Владлена Генриховича, там и набрался.

От неожиданности я села прямо на стол, где были разложены бабушкины карты, а Ида Глебовна, согнав меня с пасьянса, невозмутимо продолжала:

– Фира тут же вывела всех нас на чистую воду, заявив, что, если уж на то пошло, именины деда должны праздноваться в день рождения Ильича, двадцать второго апреля, коль он назван в честь вождя мирового пролетариата, а никак не в конце октября. По-моему, мадам Устинович на нас сильно обиделась, так что можешь Боре не звонить, всё равно он не возьмёт трубку. Мальчик так сильно любит маму, что наверняка не захочет её расстраивать. Кстати, – назидательно продолжала бабушка, – достаточно посмотреть, как мужчина относится к матери – так же он будет относиться и к жене. А более внимательного сына, чем Борис, я не знаю. Разве что Вагиз Кантария. Так что присмотрись к этим мальчикам, моя дорогая.

– Всё, ба, хватит меня сватать! – не выдержала я, выбегая из комнаты.

Махнув рукой на Борьку, я села за руль и двинула в архив Басманного суда, радуясь, что наконец-то сумею попасть в эту заколдованную организацию. Надо же было назначить приёмные часы в столь неудобное время! Должно быть, это сделали нарочно, чтобы поменьше праздношатающейся публики мешало трудиться вечно занятым архивным работникам.

Было без десяти десять, когда я отстояла очередь из пяти человек и, протянув заполненную заявку, запросила копию решения суда по делу Глаголевой Эммы Васильевны. Женщина-архивариус как-то странно посмотрела на меня и, отправляясь к полкам с архивными папками, вскользь заметила, что сегодня все как с ума посходили, только и делают, что требуют дела двадцатилетней давности.

– Поищите нужную выписку сами, а я последнего посетителя отпущу, – протягивая мне толстенный наряд за 1991 год, переплетённый в белый картон с реестровыми номерами на корешке, попросила архивариус.

Я кивнула головой и, приняв из рук женщины тяжеленный том, присела за стол перед архивной стойкой. Просматривая подшивку выписок, я с удивлением обнаружила, что приговор по делу Эммы Глаголевой отсутствует. Старательно перелистав все копии судебных решений, я подняла глаза на нетерпеливо посматривающую на часы сотрудницу архива и тихо проговорила:

– Тут нет приговора по нужному мне делу.

– Не может быть, вы просто плохо ищете, – отмахнулась та. – Приходите завтра, во второй половине дня, и спокойно, без нервотрёпки просмотрите все выписки.

В голове мелькнула мысль, но я отогнала её, посчитав бредовой. Однако на всякий случай всё же спросила:

– Вы говорили, что кто-то ещё сегодня интересовался делом двадцатилетней давности. Не вспомните, кто именно?

– Сейчас проверю по регистрационной базе, – откликнулась архивариус.

Она вернулась на рабочее место, зашла в базу посетителей, делавших запросы, и тут же воскликнула:

– Вот, пожалуйста, приговор по делу Глаголевой запрашивала адвокат Рудь Агата Львовна.

– Да нет же, адвокат Рудь – это я, – хитро улыбнулась я, заподозрив, что меня разыгрывают.

– Не знаю, та женщина тоже была Рудь, я списывала её данные с адвокатского удостоверения, – уверенно проговорила работница архива.

– У меня как раз украли удостоверение, поэтому мне очень важно знать, как выглядела та женщина, – умоляюще проговорила я, чувствуя, что разгадка близко.

– Мы уже закрыты, так что приходите завтра, тогда и разберёмся, – отрезала архивариус. И раздражённо добавила: – Я и так нарушаю должностную инструкцию, даю вам в руки наряды с выписками, а вы собираетесь поднять шумиху вокруг удостоверения!

Я страшно жалела, что не послушалась деда и не пошла в архив в первый же день после того, как получила в производство дело Мызина. С пропажей приговора по делу Глаголевой ситуация окончательно запуталась, и теперь я не знала, с какого конца браться за защиту доверителя.

Отчаявшись придумать что-нибудь дельное в одиночку, я заехала на работу, надеясь застать там Джуниора. Но на работе Бориса Устиновича не было. Зато там был Леонид, восседавший на рабочем месте чернее тучи. Маша Ветрова выглядела именинницей, расхаживая по адвокатской конторе с хозяйским видом. На столе её стоял букет алых роз, а на пальце сверкал новый перстенёк с бриллиантом. Приехавший из командировки Эд Георгиевич не выходил из своего кабинета, и я сначала не поняла, что произошло. Но Кира Ивановна прояснила ситуацию.

– Шеф разводится с женой и женится на Маше, – понизив голос до шёпота, просветила меня секретарша, увлекая за собой в кухню. – Мальчики, должно быть, в ужасе. Особенно Лёнечка. Он ведь тоже неравнодушен к Марии.

Я представила себе добрую Фиру Самойловну, одиноко коротающую долгие зимние вечера без любимого мужа, хоть на часок, но заглядывавшего к ней поесть борща, и мне захотелось плакать. На кухню зашёл Леонид, и секретарша деликатно замолчала.

– У нас есть кофе? – безжизненным голосом спросил коллега.

– Два вида, растворимый и в зёрнах, – с готовностью откликнулась Кира Ивановна. – Тебе помолоть?

– Спасибо. Я буду чай, – вяло сообщил средний Устинович.

Он потянулся за чашкой, и тут взгляд Леонида упал на меня, притихшую на стуле. Герой моих грёз посмотрел на меня так, словно в первый раз видел, и присел рядом.

– Привет, – запоздало поздоровался он.

Я не была готова к беседе с возлюбленным. От неожиданности мой язык прилип к гортани, щёки вспыхнули, на глаза навернулись слёзы, и я только и смогла, что невнятно проблеять:

– Здрасте.

– Как дела? – удивившись магическому действию, оказываемому на меня, экспериментировал Лёня.

– Спасибо, хорошо.

Признаться, я думала, что этими общими фразами наша беседа и ограничится, но Устинович-средний пошёл дальше.

– Давай сегодня сходим куда-нибудь, – неожиданно предложил Леонид.

– Куда? – дрогнувшим голосом спросила я.

– Куда угодно. Да хоть в кино, – откликнулся он.

– Давай сходим, – не веря своему счастью, выдохнула я.

– Значит, договорились. Едем прямо с работы, ужинаем в пиццерии на Покровке, а потом в «Новороссийск». Я проезжал сегодня мимо афиши, там идёт отечественный детектив. Кира Ивановна, вы помололи кофе?

Не зная что и подумать, я встала со стула и, как сомнамбула, двинулась к своему столу. До самого вечера я рисовала в блокноте танцующих эльфов и ждала, когда же закончится бесконечный рабочий день. За десять минут до его окончания приехал Борис. Сделав таинственное лицо, кудрявый друг отозвал меня в кухню и поставил на стол небольшой предмет, завёрнутый в отпечатанную на принтере бумажку. Я схватила свёрток и нетерпеливо принялась его разворачивать.

– Эй, эй, обёртку не порви, она представляет огромную ценность! – останавливал меня Борис, но я не слушала. Сорвав слой бумаги, я радостно уставилась на чудо, оказавшееся на моей ладони.

– Откуда у тебя Лулу? – только и смогла проговорить я, гладя мизинцем фигурку янтарного шпица.

– В Рязань за ней ездил, – похвастался Борис, и я поняла, что про предстоящий развод родителей он ничего не знает. – Должно же и у тебя, Агата, быть хоть сто граммов счастья.

Я сжала в ладони гладкую тёплую собачку и поднесла к губам.

– А меня поцеловать? – обиделся Борис.

Я как раз чмокала приятеля в щёку, когда на кухню заглянул Леонид.

– Ну что, ты готова? – глядя мимо Джуниора, окликнул меня Устинович-средний.

Лицо Бориса приняло растерянное выражение, и он угрюмо произнёс:

– Вы куда-то собрались? А я хотел позвать Агату на каток…

– Ты опоздал, братишка, – беспечно отозвался Леонид.

– Да, но я хотел… – перебил его Борис, но старший брат напористо продолжал: – Мало ли что ты хотел! Каждый устраивает жизнь как может, не считаясь с желаниями других. Отец разводится с матерью и женится на Маше, мы с Агатой идём в кино.

– Что ты сказал? – побледнел Боря. – Отец разводится с мамой?

– Ну да, конечно, ты, как всегда, ничего не знаешь, – усмехнулся Леонид. – Ты же считаешь ниже своего достоинства заглядывать по утрам в контору. А напрасно, у нас тут происходит много интересного. Папа вернулся из командировки и прилюдно попросил руки Ветровой.

– Мама знает? – чуть слышно обронил приятель.

– Пока нет. Вот ты ей и расскажешь. Ты всё равно сейчас домой?

– Я не смогу, – растерялся Боря. – Мама с ума сойдёт.

– Ладно, с этим мы как-нибудь разберёмся. Можно тебя на пару слов?

Борис продолжал стоять с отсутствующим видом, мне показалось, что он вообще не слышит брата. Острое чувство жалости сжало сердце, я подошла к кудрявому другу, обняла массивные плечи и прижалась головой к его похожей на бочку груди.

– Джуниор, ты идёшь? – напомнил о себе Леонид.

Боря тряхнул головой, скидывая оцепенение, отстранился от меня, и братья вышли за дверь. Прижав ладони к щекам, я усилием воли отогнала воспоминания о скорбных глазах Бориса и стала ждать возвращения своего героя. Теперь, когда мечты обретали реальные очертания, я уже не знала, хочу этих отношений или нет. Было немного страшно, словно я собираюсь войти в горный поток и не знаю, собьёт меня с ног течением и размолотит о камни, или подхватит и понесёт к волшебным берегам.

– Агата, ты готова? – прокричал из приёмной Леонид, и я, подхватив сумку, побежала на зов.

Когда я проходила мимо стола Ветровой, она саркастически хмыкнула и дёрнула плечом. Борис уткнулся в бумаги и даже не поднял голову, чтобы попрощаться.

Вечерняя Москва переливалась огнями, гудели машины, и манили увеселительные заведения. Пиццерия на Покровке, где я никогда не была, но куда всегда мечтала зайти, оказалась выдержана в средиземноморском стиле. Мне сразу же понравился маленький уютный зал и вкуснейшая брускетта с домашним итальянским вином. Леонид ел с аппетитом, отдавая должное и пицце, и вину, хотя был за рулём. Я намекала, что можно взять такси, но мой кавалер отверг эту идею.

– Не хватало, чтобы наш разговор услышал посторонний, – недовольно сказал он, подливая в свой бокал из хрустального графина.

Заинтригованная, я ждала, когда же моя любовь заговорит о чём-то таком, что не предназначено для посторонних ушей, но монолог отвергнутого коллеги вертелся в основном вокруг вероломства Маши Ветровой.

– Машка ещё пожалеет, – говорил Леонид, с аппетитом налегая на салат из морепродуктов. – Конечно, у отца имеется коттедж на Новой Риге и обширные связи в сфере юриспруденции, но и у меня со временем всё это будет. А вот с интимной стороной жизни у Машеньки возникнут большие проблемы. Папа вожделеет каждую проходящую мимо даму. Мать с этим смирилась и дала отцу полную свободу, но я очень сомневаюсь, что Машку такая ситуация устроит.

Устинович-средний замолчал, и я, привыкшая к тому, что Борис живо интересуется всеми моими делами, решила обсудить с ним свои проблемы:

– Лёнь, помнишь, ты рассылал в колонии запросы по делу Глаголевой?

– Допустим, – согласно кивнул головой Леонид.

– В тот день у меня украли адвокатское удостоверение, а сегодня в архиве какая-то дамочка по нему обратилась с запросом. Причём запрашивала нужный мне приговор. Как ты думаешь, кто бы это мог быть?

– Да брось ты работой голову забивать, – недовольно поморщился Устинович-средний. – У людей жизнь рушится, а ты из-за какого-то древнего приговора расстраиваешься. Ты лучше послушай, какая у нас сегодня история произошла. Прямо с утра заявился папочка с букетом цветов, а Машка, как обычно, пришла на работу только к одиннадцати. Так Эд Георгиевич сначала отчитал Ветрову за опоздание, а потом бухнулся на колени и давай просить её руки. Можешь себе представить, как мы с Кирой Ивановной веселились на кухне…

Вполуха слушая Леонида, я достала «Самсунг Гэлакси» и, чтобы не умереть со скуки, принялась чистить память аппарата.

– И со здоровьем у отца неважно, – не замечая моего томления, продолжал Леонид. – Мать каждый день ходила к нему готовить парные котлетки из телятины, а Машка разве будет возиться с диетой для язвенника? Отец у неё загнётся через месяц.

– Мы в кино не опоздаем? – оторвав глаза от дисплея коммуникатора, напомнила я о цели нашего свидания.

– В кино? – растерялся Леонид. – Ах да, в кино! Ну что же, пойдём, посмотрим новое творение режиссёра Мережко.

Расплатившись по счёту, мы вышли из пиццерии и пешком направились к кинотеатру. Фильм мне не понравился. Был он затянут, со слабым сюжетом и состоял из недомолвок и полунамёков. Леонид, хоть и проспал три четверти картины, устроил подробный разбор просмотренного произведения.

– Автор явно пытался снять фильм в стиле нуар, но не справился с поставленной задачей, – помогая мне надеть пальто, принялся рассуждать кавалер. – Для нуара не хватает мистической составляющей. Нужно вставить побольше многозначительных длиннот и сделать бодигарда главной героини посланцем адских сил. Тогда было бы понятно, кто этот персонаж и что он делает в картине. Пусть бы у него для большей убедительности и живости образа были на спине чёрные крылья, когда он голый мылся в душе. И вообще, непонятно, с чего это вдруг картина называется «Красная комната»?

– Действительно, непонятно, – вяло откликнулась я, застёгивая пуговицы пальто и стараясь не показывать то ужасающее раздражение, которое Устинович-средний у меня вызывал. Совершенно неожиданно я поняла, что всё это время любила вовсе не Леонида, а некий придуманный образ, ничего общего не имеющий с этим занудным напыщенным парнем. – Ну, Лёня, спасибо за прекрасный вечер, я, пожалуй, поеду.

– То есть как это «спасибо»? – удивился былой предмет моего обожания. – Ты что же, домой собралась?

– Поздно уже, – скупо улыбнулась я, даже не пытаясь скрыть разочарование, явственно звучащее в голосе.

– Подумаешь, поздно! Поедем ко мне, я мать отправил к бабушке, – заговорщически понизив голос, проговорил Устинович-средний.

– А как же Борис? – с деланым безразличием осведомилась я.

– С Джуниором я договорился. Я всё ему объяснил, и брат меня понял. Он же мужик!

Я представила себе, что сейчас творится в душе кудрявого друга, и заторопилась к машине Леонида, но вовсе не для того, чтобы ехать к нему и продолжать неудавшийся вечер.

– Где Боря? К кому пошёл ночевать? – взволнованно спрашивала я на ходу.

– Понятия не имею, – безразличным голосом отвечал Леонид, распахивая передо мной дверцу машины.

Чёрствость кавалера начала меня утомлять, и я, усевшись на переднее сиденье, капризно протянула:

– Ну ладно, поедем к тебе. Только сначала завези меня на Тверскую.

– Зачем это? – насторожился Леонид.

– Куплю себе бельё, халатик, тапочки, пену для ванны, кремы всякие – не могу же я оставаться в доме у мужчины и не иметь там своих вещей?

Леонид замялся, покрылся испариной и, не поднимая глаз от трещины в асфальте, торопливо проговорил:

– Знаешь, Агата, ничего не получится. Я вспомнил, у меня есть срочное дело.

– Как жаль, – жеманно тянула я, – а я уже подумала, что ты не случайно рассказываешь мне про Эда Георгиевича и Машу. Думала, ты хочешь сделать мне предложение, чтобы утереть Ветровой нос. Она выходит замуж за твоего отца, ты женишься на мне – разве не об этом ты говорил в пиццерии? Я что, тебя неправильно поняла?

При упоминании больной темы Леонид сжал челюсти так, что скрипнули зубы, и, с трудом сдерживаясь, чтобы не стукнуть меня по капризному лицу, выдохнул:

– Куда тебя отвезти?

– Подбрось в Кривоколенный переулок. Я у конторы свой транспорт оставила, – веселилась я.

– Желание дамы для меня закон, – с облегчением вздохнул Устинович-средний, усаживаясь за руль.

К адвокатской конторе мы подъехали за полночь. Но, несмотря на поздний час, из окон офиса пробивался свет. Заметив рядом с «Мини-Купером» запаркованный «Форд» Бориса, я выскочила из машины и побежала к крыльцу, на ходу доставая из сумочки ключи.

Борис не спал. Он сидел за компьютером и раскладывал пасьянс «косынка». Перед ним стояла нетронутая бутылка водки и чашка с остатками чая.

– Чего примчалась среди ночи? – сдержанно поинтересовался кудрявый друг.

– Борька, я тебе такое сейчас расскажу! – с фальшивым оптимизмом закричала я.

– Ты зачем, спрашиваю, пришла? Почему не поехала с Лёнчиком?

– Не захотела – и не поехала.

Тоже мне, командир нашёлся! Всё время решает за меня, что мне делать, как будто я пустое место и от моего желания ничего не зависит!

– Мне Лёня сказал, что ты ночевать у нас будешь, – не унимался Борис.

– Мало ли что тебе сказал Лёня, – начала злиться я. – Я сама знаю, куда и с кем мне ехать. Если мешаю, я уйду.

Я повернулась и сделала вид, что направляюсь к дверям.

– Да ладно, не дуйся, – испугался Борис. – Оставайся. Только двоим здесь спать негде. В приёмной один диван, и тот не раскладывается.

– Это ничего, как-нибудь устроимся, – отмахнулась я. – Хочешь узнать сенсационную новость? В колонии Эмма Глаголева родила двойню – девочку и мальчика.

– Вот это фортель она выкинула, – усмехнулся Борис. – Я же говорю, что профессора убил парень. Теперь осталось только решить, который из двоих – твой подзащитный Мызин или взяткодатель Миносян.

– Почему ты не рассматриваешь кандидатуру сестрицы, а ограничиваешься только братом? – напустилась я на Бориса. – Я, например, вполне допускаю, что они действовали в сговоре. Лиза Исаева запросто может оказаться родной сестрицей Миносяна. Тогда всё сходится: Миносян сделал вид, что ушёл, а сам вернулся и, пока Лиза отвлекала профессора, всадил ему в спину кинжал.

– С тем же успехом всадить кинжал мог и Мызин, – не соглашался Борис.

– Ты видел Мызина? – повысила я голос. – Вот именно, что не видел. Это недоразумение не то что убить, ударить толком не сможет. И вообще, почему мы до сих пор не задались вопросом: а где, собственно, сама Эмма Глаголева?

– Так наведи справки, на то ты и адвокат, – наставительно посоветовал Борис.

– Как же долго они отвечают на запросы, – открывая и просматривая почту, сокрушалась я. – Письмо из Судка ещё не прислали, хотя и обещали.

– Когда ты отправила запрос?

– Сегодня утром.

– Ну, ты даёшь! Может, тебе в режиме онлайн выдавать информацию?

– Хорошо бы. Слушай, Борь, ты был дома?

– Что я там забыл? Позвонил по телефону, и мать поехала к бабушке. Поплачут вместе, легче станет.

– И ты поплачь, – посоветовала я.

– Ещё чего! Лучше я отцу морду набью. Или Ветрову изуродую.

Борис сжал зубы так, что на скулах заходили желваки, и, рывком поднявшись с кресла, вышел из комнаты. Из туалета раздался шум воды, и я стала ждать, когда друг придёт в себя. Но вода лилась и лилась, а приятель всё не возвращался. Я вышла из кабинета и направилась по коридору в сторону санузла, пронзительно крича:

– Борь, а Борь!

Джуниор не отзывался. Дойдя до уборной, я распахнула дверь. Борис стоял, согнувшись над раковиной, подставив под струю воды голову. Созерцание этой позы натолкнуло меня на некую догадку. Стараясь ступать неслышно, я подкралась к кудрявому другу и с силой ударила его по спине. Парень дёрнулся, стукнувшись затылком о кран.

– Ты что, с ума сошла! – фыркая, как морж, закричал он. – Я чуть не захлебнулся!

– Исаева ударила профессора ножом, когда он умывался! – волнуясь и торопясь, заговорила я. – Ты понял? Вовсе не обязательно быть двухметрового роста, чтобы нанести подобный удар!

– Я понял, что ты сумасшедшая! – выдохнул мокрый Борис, сгребая меня в охапку. – И ещё я понял, что очень тебя люблю!

Неожиданно губы его оказались на удивление приятными на вкус. Гораздо приятнее, чем поцелуй Леонида, которым мы обменялись в кино. Узкий диван, на который мы переместились, создавал дополнительные трудности. Но разве трудности когда-нибудь пугали хороших адвокатов?

Раньше всех на работу пришла Кира Ивановна. Увидев заспанные лица своих молодых коллег и разбросанные по полу диванные подушки, секретарша проявила деликатность. Тактично сославшись на то, что в конторе закончился сахар, она степенно удалилась, посоветовав нам позавтракать горячими булочками, которые принесла с собой.

– Павел Артемьевич звонил, привет всем передавал, – стоя у выхода, проговорила она и закрыла за собой дверь.

Я привела в порядок диван и Бориса, после чего принялась за себя. Пока Борис варил кофе, я красила глаза. И тут мне в голову пришла замечательная идея, как дискредитировать Ветрову в глазах Эда Георгиевича.

– А что, если привлечь старинного любовника Киры Ивановны? – рисуя подводкой над ресницами тонкую линию, вслух рассуждала я. – Павел Арсеньевич – импозантный мужчина, и голос у него что надо. Будь я Ветровой, я бы перед ним не устояла.

– В качестве кого привлечь? – без особого энтузиазма откликнулся Борис.

– Скажем, в качестве нефтяного магната. Или владельца сети бензоколонок. Он как будто собирается разводиться с женой и ищет хорошего адвоката для бракоразводного процесса. Мы предложим этого клиента Ветровой, и она изменит твоему отцу. Тогда Эд Георгиевич увидит, на ком он собирается жениться, и вернётся в лоно семьи.

– И зачем он там нужен? – хмуро осведомился Борис.

– Тебе, может, и не нужен, а вот Фира Самойловна его любит.

– Ладно, посмотрим, – нехотя согласился Устинович-младший.

Но Кира Ивановна, вернувшаяся из похода по магазинам, категорически отвергла мой план воссоединения четы Устиновичей.

– Что вы, Паша такая увлекающаяся натура! – отмахиваясь сухонькой ладошкой, горячо заговорила она. – Мария в два счёта его на себе женит. А у нас только-только отношения возобновились.

Не успела секретарша договорить, как в контору вошла Ветрова. Услышав обрывок разговора, она самодовольно улыбнулась и проговорила:

– Мне косточки перемываете? Ну-ну, развлекайтесь на здоровье.

Мария красиво прошла на своё место, и Кира Ивановна, глядя ей в след, взволнованно произнесла:

– Нет-нет. Ни в коем случае. Только не Паша.

– А что, начальства сегодня не будет? – невозмутимо осведомился Борис, перебирая на столе папки.

– Начальство неважно себя чувствует, – замявшись, ответила Ветрова.

Мы с Борисом переглянулась, и невеста владельца конторы перехватила этот взгляд.

– Ты, Агата, тоже что-то плохо выглядишь. Как прошёл вечер? – насмешливо спросила она.

– Спасибо, замечательно, – искренне ответила я.

– А почему ты одна? Где Лёнчик?

– Лёнчик в девяносто втором отделении милиции. Его ещё ночью задержали за вождение в нетрезвом виде, а так как он оказывал яростное сопротивление сотрудникам ГИБДД, посадили на трое суток за хулиганство, – пояснил Борис, не отрываясь от работы. – Мне позвонили на мобильный и поставили в известность.

– Эх, Агата Рудь, не уберегла ты парня, – злорадно пропела Ветрова и занялась своими делами.

– Вот змея, – прошептала Кира Ивановна, направляясь на кухню. И, проходя мимо моего стола, повторила: – Ни в коем случае не впутывайте сюда Пашу!

Сидеть в одном помещении с невестой шефа было невмоготу, и я, громыхнув стулом, отправилась на кухню следом за секретаршей.

Кира Ивановна варила на обед макароны с сосисками и прибиралась на кухне. Она собирала в одну кучу валяющиеся тут и там бумажки и, особо не разбирая, нужные ли они, запихивала в большой пластиковый мешок для мусора. Эта ежедневная процедура не вызвала бы у меня особого интереса, если бы я не увидела на совке ту самую бумажку, в которую был завёрнут подарок Бориса – янтарный шпиц. В голове тут же прозвучали слова о ценности самой бумаги, произнесённые приятелем в тот момент, когда я разворачивала фигурку собаки. Выхватив из мусора официальный бланк, я с удивлением прочитала слово «Приговор» в верхней его части, а пробежав глазами текст, убедилась, что это именно то, что мне нужно.

– Борь! – не своим голосом закричала я. – Борь, пойди сюда!

Подоспевший на крик Борис самодовольно хмыкнул и сказал:

– Ну да, Агата! Я прямо с утра отправился в архив и сделал копию приговора по делу Глаголевой. У тебя бы всё равно до этого руки не дошли.

– Подожди, Борь, при чём здесь ты? Вчера какая-то дамочка воспользовалась в архиве моим удостоверением и уничтожила оригинал приговора, – недоумевала я.

– Эта дамочка, я так думаю, сидит в нашей конторе и делает вид, что ничего не слышит, – ехидно прокричал Борис, стараясь, чтобы его услышали в кабинете.

В дверях появилась Ветрова и, опираясь рукой о косяк, с вызовом произнесла:

– Да, я воспользовалась удостоверением на имя Рудь для похода в архив, чтобы тебе, моя дорогая Агата, жизнь мёдом не казалась. Ты первая начала против меня военные действия, угрожая вложить Эдику, и я не осталась в долгу.

– Так это ты взяла у меня удостоверение и бумажник? – не поверила я.

От Ветровой я ожидала чего угодно, но чтобы коллега опустилась до примитивного воровства?

– Вовсе нет, я только позаимствовала твои бумаги из стола Бориса, – скромно потупилась Мария. – Признаю, это нехорошо, но я в отличие от некоторых ни у кого ничего не воровала.

Джуниор подавленно молчал, искоса поглядывая на меня. Я подошла к приятелю и недоверчиво спросила:

– Боря, она говорит правду?

Не выдержав моего пристального взгляда, кудрявый друг сморщил короткий нос и с досадой проговорил:

– Ну да, да! Удостоверение, права, портмоне – всё стащил я. Тогда, помнишь, на рынке в Рязани?

Вот это номер! Я всегда считала себя непревзойдённым мастером провокации, но Борька переплюнул меня в любимом деле.

– Но зачем? – потрясённо прошептала я.

– Ты же сказала, что больше не возьмёшь меня с собой, поэтому мне ничего не оставалось, кроме как сделать так, чтобы ты не могла без меня обходиться, – тихо ответил Устинович-младший. – Ну, прости меня, Агатка, я же хотел как лучше! Ты что, не видишь, я ради тебя даже перестал гуглить «Лукоморье» и почти избавился от специфических словечек! Выражаюсь как приличный адвокат, если не сказать хуже!

– Ну, Борька, ты даёшь, – фыркнула Ветрова. – Даже не думала, что у меня под носом разгораются мексиканские страсти.

– Ты же знал, как мне трудно без документов! – кричала я, пропуская мимо ушей жалобные отговорки и в бешенстве молотя кулаками по груди Бориса.

– Именно поэтому ты по всем вопросам обращалась бы ко мне! – смиренно снося побои, согласился Борис. – Я же не могу без тебя, как ты не понимаешь!

– Уходи, видеть тебя не хочу, – сквозь зубы прошипела я и принялась читать мятую копию приговора, которую держала в руках.

Из подробно изложенной в бумаге фабулы дела следовало, что Глаголева Эмма Васильевна, 1973 года рождения, приехала из города Рязани поступать в Столичный гуманитарный университет, однако не прошла по конкурсу. Знающие люди посоветовали ей устроиться на кафедру лаборанткой, тогда путь к высшему образованию будет открыт практически на сто процентов. Эмма так и сделала. Проработав в университете два семестра, девушка подружилась с аспирантом своей кафедры Романом Зверевым, и у них завязались близкие отношения. Во время новогодней дискотеки Глаголева приревновала Зверева к студентке-старшекурснице, с которой аспирант целовался на лестнице. Проявив изощрённое коварство, Глаголева увлекла парня к себе в комнату, склонила к половой близости и, как только он заснул, отомстила, пырнув неверного друга хозяйственным ножом в живот. Испугавшись содеянного, Глаголева оставила потерпевшего истекать кровью в общежитии, а сама отправилась на Яузский мост и бросилась в незамёрзшую воду, откуда её спас случайный свидетель. Суд квалифицировал содеянное обвиняемой по статье сто одиннадцатой – причинение тяжкого вреда здоровью, ибо при ранении пострадали жизненно важные органы потерпевшего, а именно селезёнка, и после операции аспирант получил инвалидность. Принимая во внимание ходатайство руководства администрации института, суд смягчил наказание и приговорил Глаголеву Эмму Васильевну к трём годам лишения свободы в колонии общего режима.

Так, минуточку, я чего-то не понимаю. Почему потерпевший вдруг Зверев, когда должен быть Черненко? Да нет, этого не может быть! Неужели дед был прав и Кира Ивановна всё перепутала?

– Кира Ивановна, – оторвавшись от чтения, простонала я, пристально вглядываясь в приветливое лицо старушки, – вам пора принимать «Глицин».

Секретарша растерянно помолчала, не понимая, что за странные советы даёт ей юная коллега. Совок с мусором в её руке мелко задрожал, и, предчувствуя недоброе, Кира Ивановна взволнованно спросила:

– Зачем, деточка?

– Для улучшения памяти! – рявкнула я, гневно сверкая глазами. И, обращаясь к приятелю, проговорила: – Знаешь, Борька, какие мы с тобой дураки? Ты хоть читал приговор?

Понурый Борис, секунду назад отправленный в отставку, моментально ожил. Глаза его загорелись энтузиазмом, выражая немалый интерес к делу.

– Нет, а что там написано? – забирая у меня мятый листок, поинтересовался он.

– Мы думали, что Черненко насильник, а оказалось – ничего подобного! Насильника зовут Роман Зверев. Зверев так же, как и Черненко, был аспирантом Столичного гуманитарного университета. Всё вы, Кира Ивановна, перепутали!

– Ну да, Роман Зверев, – уверенно отчеканила Кира Ивановна. – А я тебе как сказала?

– Вы сказали Черненко! – пеняла я старушке.

– Да нет же, ты что-то путаешь, деточка, у меня феноменальная память на имена и лица, – упрямилась секретарша, высыпая мусор в пакет. – Я как сейчас помню, что назвала тебе имя Романа Зверева. Зачем бы я стала говорить про Черненко?

– И что ты теперь собираешься делать? – осведомился Борис, не обращая внимания на лепет секретарши.

– Хочу прокатиться до университета, мне кажется, в одной из монографий убитого профессора я встречала фамилию Зверев. Ещё не поздно, библиотека должна работать.

– Давай прогуляйся, всё лучше, чем сидеть в серпентарии с нашей Машей. Машенька, сделай одолжение, верни Агате адвокатское удостоверение, – прокричал Борис в сторону офиса.

Ветрова вплыла на кухню и надменно положила на стол мои документы.

– Ладно, до вечера, – чмокнула я в щёку Бориса.

– Ты правда сюда приедешь? – сдавленным голосом спросил он.

– Я подумаю, – кокетливо ответила я и с удивлением поняла, что готова спать на узком неудобном диванчике хоть всю жизнь.

С недавних пор я открыла для себя, что, если слушать во время дороги хорошую аудиокнигу, до места доберёшься гораздо быстрее. По пути в университет я поставила Хемингуэя и успела прослушать до конца «Прощай, оружие», но в нудных московских пробках практически не устала. В библиотеку университета я приехала за час до закрытия. На этот раз за стойкой работала пожилая женщина в очках. Предъявив документы, я попросила выдать книги профессора Черненко и получила те же издания, которые просматривала в прошлый раз. Внимательное изучение первого же сборника статей принесло плоды.

На титульном листе брошюры среди перечисленных соавторов профессора мне бросилось в глаза окаймлённое траурной рамкой имя Романа Зверева. Я взяла брошюру и направилась к стойке библиотекарши.

– Скажите, пожалуйста, вы давно работаете в университете? – поинтересовалась я.

– Не так чтобы очень, а что? – смутилась библиотекарша.

– Меня интересует Роман Зверев, – указывая пальцем на чёрную рамку, пояснила я.

– Даже не знаю, чем вам помочь, – пожала плечами сотрудница библиотеки. – Сборник издан в середине девяностых, а я здесь работаю с две тысячи восьмого года.

Женщина взяла в руки книгу и углубилась в изучение перечисленных на титульном листе фамилий. Пробежав список авторов глазами, она задержалась на одном имени и окинула читальный зал внимательным взглядом.

– За крайним столиком сидит женщина с красным атласом в руках. Это доцент Высоцкая. Зоя Даниловна участвовала в составлении этого сборника и наверняка была знакома с Романом Зверевым. Подойдите к ней, она скорее сможет вам помочь, чем я.

– Спасибо вам огромное, – с чувством сказала я и устремилась к крайнему столику.

Услышав, что я защищаю студента Мызина, женщина вскинула на меня прозрачные серые глаза и скользнула взглядом по удостоверению.

– Чем обязана? – сухо спросила она.

– Простите, вы знали Романа Зверева? – осведомилась я.

– Конечно, а в чём дело?

– А про историю с лаборанткой Глаголевой вам что-нибудь известно?

– Вы не отвечаете на мой вопрос, – сдвинула светлые брови доцент Высоцкая.

– Дело в том, – сбивчиво начала я, – что линия защиты требует дополнительного выяснения мотивов убийства профессора Черненко. Мне удалось узнать, что изнасилованная Эмма Глаголева родила в тюрьме двойню – мальчика и девочку. Я допускаю, что кто-то из повзрослевших детей Глаголевой может быть причастен к смерти профессора. Поэтому хочу как можно больше знать об этой истории.

– Петя повёл себя как герой, – печально улыбнулась женщина. – Он спас бедную девочку, когда она после всего случившегося побежала топиться. Черненко прыгнул за Эммой в ледяную воду и вытащил её из реки. Он не виноват, что подхватил двухстороннее воспаление лёгких и не смог выступить на суде. Черненко очень переживал, что Глаголеву осудили, казнил себя и думал, что это из-за него. Мне кажется, он был в неё влюблён.

– Постойте, вы говорите – бедная девочка, а в материалах дела Эмма выставлена этакой коварной ревнивицей, – удивилась я.

– Да что вы, какая там ревнивица! – покачала головой Зоя Даниловна. – Девочке очень не повезло с адвокатом, он был какой-то нервный и бестолковый. Я присутствовала на суде, и мне показалось, что адвокат Глаголевой больше озабочен тем, какое впечатление он производит на публику, чем результатом процесса. Вы же понимаете, что обвинение всё представило в самом невыгодном для Эммы свете, выставив Глаголеву чуть ли не сексуальной маньячкой. На самом деле лаборантка Глаголева заслужила в университете репутацию недотроги.

– Даже так? – не поверила я, после прочтения приговора представлявшая себе подсудимую как эдакую леди-вамп.

– Представьте себе, – подтвердила доцент Высоцкая. – Эмма не отвечала на ухаживания молодых преподавателей и аспирантов, увивавшихся вокруг неё, и это сильно раздражало наших мужчин. Молодым людям было обидно, что провинциальная девица хоть и смазливая, но всё же не звезда, ходит по вузу, задрав нос. Под Новый год в институте планировались грандиозные гулянья. В общежитии организовали дискотеку, перед которой, как водится, многие приняли изрядную дозу спиртного. Глаголева и здесь проявила высокомерие и на танцы не явилась. Тогда самый обиженный на Эмму аспирант Рома Зверев предложил отправиться к ней в комнату и выяснить – а в чём, собственно, дело? Причём не только предложил, но и воплотил свою идею в жизнь. Мы узнали подробности от Пети Черненко, которому Эмма потом уже рассказала, как всё было. Лаборантка лежала в кровати и читала книгу, когда к ней в комнату вошёл Роман и потребовал, чтобы Глаголева не пренебрегала их обществом. Парень завалился рядом с Эммой и начал её домогаться. Соседка по комнате уехала на каникулы домой, поэтому помочь девушке было некому. Глаголева стала звать на помощь, но в шуме праздника её криков никто не слышал. Незваный гость, в конце концов, изнасиловал Глаголеву, после чего повернулся на бок и захрапел. Ножом для резки хлеба Эмма пырнула спящего аспиранта, оделась и пошла топиться. Из ледяной воды девушку спас приятель насильника, тоже аспирант нашего вуза Петя Черненко. На суде он был заявлен как главный свидетель защиты, но на заседание так и не явился, оказавшись в больнице с двухсторонним воспалением лёгких. Суд счёл возможным провести слушание дела в его отсутствие. Поэтому встречный иск об изнасиловании, выдвинутый адвокатом обвиняемой Глаголевой, затрещал по швам. Друзья насильника в один голос убеждали суд, что Эмма Глаголева добровольно повела Романа к себе в комнату, и некому было рассказать, что на самом деле девушка была цинично обесчещена и собиралась из-за этого покончить с собой.

– Почему же все молчали? – возмутилась я. – Вы же не могли не знать, что происходит!

– Да нет же, мы узнали об этом после того, как Петя вышел из больницы. Хотя зачем я вру? – вдруг рассердилась женщина. – Конечно, все видели, как Рома и его компания приставали к Эмме и как она от них шарахалась и их боялась. Но нам, аспирантам, предстояло защищаться в стенах университета, и никто не хотел проблем.

Зоя Даниловна опустила глаза и сидела так некоторое время, думая о своём. Я тронула женщину за руку и задала следующий вопрос:

– А Зверев? Его потом совесть не мучила?

– Совесть? Романа? – встрепенулась Зоя Даниловна. – Ну что вы! Роману Фёдоровичу такая нравственная категория вообще не была знакома. Эмма никому ничего плохого не сделала и так жестоко поплатилась за свою молодость и свежесть, а Рома только и говорил, что об увечье, которое ему нанесли. Нет, он не раскаивался. Ему не жалко было Эмму. Я её хорошо запомнила – невысокая, застенчивая девушка с румянцем во всю щёку. Видно было, что прилично воспитана. Любила читать – всё время в лаборантской сидела с книжкой.

Я ещё долго беседовала с Зоей Даниловной, а в конце разговора, закрыв блокнот, взглянула женщине в глаза и спросила:

– Вы сможете повторить всё это на суде?

– Обязательно повторю, – устало откликнулась доцент Высоцкая.

– Спасибо, – только и смогла выговорить я, страшно устав от этого разговора. – Может быть, вам что-то известно про Эмму Глаголеву? Где она сейчас, чем занимается?

– О Глаголевой я больше ничего не слышала, – с сожалением протянула моя собеседница.

– Ещё раз спасибо, вы мне очень помогли, – поднимаясь из-за стола, сказала я и захлопнула блокнот.

Только на улице я стала понемногу приходить в себя. Вот тебе и злодей-насильник! Любимая поговорка деда, которую я слышала с самого детства, звучала в переводе с суахили как «всё не то, чем кажется». Я шла по дорожке от главного корпуса к воротам, где оставила машину, и шептала про себя эту поговорку. Смартфон зазвонил как раз в тот момент, когда я садилась за руль. Вынув из сумки аппарат, я ответила на звонок.

– Агата Львовна Рудь? – спросил незнакомый мужской голос.

– Да, я вас слушаю, – с лёгким недоумением откликнулась я.

– Вас беспокоит Михаил Степанович Копылов, главный врач Судской женской колонии. Вы просили Сергея Пузенкова навести справки насчёт Эммы Глаголевой, родившей во время отбывания наказания двойню. Дело в том, что я в то время собирал материал для диссертации по вопросу частоты заболеваний туберкулёзом среди беременных заключённых, и Эмма Глаголева попала в поле моего зрения. Она заболела открытой формой туберкулёза на позднем сроке беременности, и я наблюдал как её, так и новорожденных детей. Вчера я поднял свои бумаги и обнаружил, что и Эмма, и один из её детей – мальчик – умерли сразу же после родов.

– А девочка? – с замиранием сердца спросила я.

– Про девочку я ничего не знаю. По-моему, после смерти матери девочку забрала её бабушка. Я больше девочкой не интересовался – ребёнок был абсолютно здоровый, а меня занимали туберкулёзники.

– Всё-таки Лиза! – пробормотала я, стукая себя кулаком по коленке.

– Простите, что вы сказали? – не расслышал начальник санчасти.

– Я говорю, огромное спасибо! – Я почти кричала в трубку.

– Да ну, не стоит благодарности, – смутился собеседник и дал отбой.

Я пожевала колпачок ручки, которой записала в блокноте крупное слово «Лиза», и набрала номер Джуниора.

– Борька, ты не поверишь, но мальчик отпадает, остаётся одна девочка! – прокричала я в трубку. – Я уверена, что это Лиза.

– И откуда у нас такая уверенность? – поинтересовался кудрявый друг.

– Мне только что звонили из колонии города Судок! Теперь всё сходится! Из Дома малютки Судской колонии малышку забирает бабушка, но не справляется с воспитанием внучки и подкидывает ребёнка в детский дом! Знаешь, Борь, позвоню-ка я Юле, предупрежу, чтобы была осторожнее со своей подругой. Ты подъезжай к университету, ладно? Что-то на душе неспокойно.

Скинув вызов Бориса, я стала трясущимися от волнения руками набирать номер Юли, но телефон абонента был вне зоны доступа Сети. Тогда я выбралась из машины и побежала в сторону общежития, собираясь как можно скорее убедиться, что с Юлей всё в порядке.

На втором этаже привычно грохотала музыка. Подбежав к двери комнаты, я постучала, ожидая ответа. Музыка продолжала сотрясать стены коридора, но дверь была безнадёжно заперта. Я подёргала ручку и огляделась по сторонам. В дальнем конце коридора показалась высокая фигура в цветастом халате. Я двинулась навстречу девушке, заранее приветливо улыбаясь.

– Простите, вы не знаете, где Юля Щеглова из двести второй комнаты?

Девушка поравнялась со мной и поправила съехавшее с головы полотенце.

– Юлька ещё вчера поехала домой, у неё отец из Бельгии приезжает, – поделилась она.

– А Лиза Исаева где, не подскажете?

– Исаева с утра на кухне толкалась, а потом куда-то ушла, а музыку забыла выключить. Теперь слушаем всем этажом этот её панк-рок. А вы откуда? Из деканата?

– Я адвокат Агата Рудь, защищаю Володю Мызина, – пояснила я.

– Да, жалко парня, – сочувственно кивнула полотенцем на голове девчонка. – Передавайте Вовику привет.

Я стукнула ещё раз в дверь комнаты клиентки и, не дождавшись ответа, повернула назад. В машине я достала коммуникатор и стала звонить Борису:

– Борь, Юля не отвечает. И в общежитии её нет. Девочка с её этажа говорит, что Щеглова поехала домой, но я что-то волнуюсь. Съезжу, пожалуй, в Пряжск. А ты приезжай сюда – помнишь, двести вторая комната?

– Забудешь тут, – недовольно проворчал Джуниор. – Мать на меня до сих пор дуется.

– Помнишь – и хорошо, – не дала я втянуть себя в дискуссию. – Приезжай и стереги Исаеву. Как придёт – любыми правдами и неправдами вези её к нам в контору, будем колоть.

– Эй, подруга, ты не слишком круто взяла? – насторожился Борис. – Ты же не полиция, чтобы колоть подозреваемого.

– А я её психической атакой возьму, – пообещала я.

– А если она не поедет? – ныл Устинович-младший.

– Скажи, что знаешь про неё такое, что ей лучше не отказываться. Я к вам позже подъеду.

– Адрес Щегловой у тебя есть? – обречённо спросил приятель.

– Само собой. В договоре забит, – гордо ответила я, перебирая бумажки в поисках нужной странички.

– Если что, я на связи, – вздохнул Борис, понимая, что проще уступить, чем спорить с одержимой идеей фикс женщиной. – Освободишься – позвони.

Я сказала «ага», кинула смартфон на соседнее сиденье и включила зажигание.

Дорога до Пряжска делилась на два участка – на территории Московской области имелось вполне приличное шоссе, а вот Тверская область, как по мановению волшебной палочки, превращалась в сплошные выбоины и колдобины. До усадебного дома старой постройки, в котором жила Юля, я добиралась как по прифронтовой полосе, изрытой бомбёжками и шрапнелью. Дом Щегловых стоял в глубине участка, густо засаженного фруктовыми деревьями, серыми и голыми в это время года. Честно говоря, я совсем не так представляла себе дом своей нанимательницы. Юлины мать с отцом, не вылезавшие из Бельгии, могли бы сделать простенький ремонт или хотя бы покрасить облупившийся домишко, не говоря уже о том, чтобы поправить прохудившуюся крышу веранды. Подойдя к покосившейся калитке, я постучала в деревянную створку. Из глубины участка послышался лай собаки, и из-за дома вышла пожилая женщина в старенькой куртке. Я махнула ей рукой и крикнула:

– Здравствуйте! Могу я видеть Юлю Щеглову?

Женщина улыбнулась и пошла по дорожке, вымощенной тротуарной плиткой, к воротам. В руке она держала ведро с пожухлой травой.

– Вы к Юлечке?

Стараясь не показывать своего беспокойства за жизнь девушки, я улыбнулась и коротко кивнула:

– Да, к Юле. Хотела с ней поговорить.

– А Юли сейчас нет, она в гости пошла. У неё через два дома жених живёт, Саша Нечаев, хороший мальчик. Юлечка скоро придёт, сказала, что ненадолго. Вы подождёте?

– Если можно, – в замешательстве ответила я.

Женщина шагнула в сторону, пропуская меня на участок, и заперла за мной калитку. Вернувшись к дому, она поставила ведро у крыльца и поднялась на веранду, делая приглашающий жест.

– Пойдёмте, я вас чаем напою, – радушно сказала она.

Я вошла в дом и села на предложенный стул между столом и плитой. Признаться, я ничего не понимала. Какой ещё Саша Нечаев, когда я лично знакома с женихом Юли, и зовут его Володя Мызин! Ох уж мне эти старушки, вечно они что-то путают! Веранда Щегловых служила хозяевам кухней. Кухня была застеклена и уютно подсвечена настольной лампой, но дырка в потолке говорила о том, что в доме не хватает мужской руки. На плите закипал чайник и варилась в большой кастрюле половинка курицы. В углу на тумбе стоял пузатый ламповый телевизор. Светился экран, передавали новости. Женщина открыла старенький холодильник и выложила на стол хвостик копчёной колбасы и остатки сыра. Достала из хлебницы свежий батон и принялась его резать тонкими ломтями.

– Будете бутерброд? – вежливо поинтересовалась она. – Колбаса не очень свежая, зато хлеб горячий.

– Спасибо, – думая о своём, откликнулась я. – Вы бабушка Юли?

– Ну да, – согласилась хозяйка. – А вы из Театрального института? Насчёт стипендии?

Понимая, что кто-то из нас сумасшедший, и это точно не я, я решила поговорить с кем-нибудь из вменяемых родственников Юли и покладисто согласилась:

– Ага, из Театрального. Могу я видеть Юлиного папу?

– Нет у Юли папы и не было никогда. Зачем вам её папа? – заволновалась женщина.

Окончательно сбитая с толку, я только и смогла, что пожать плечами и выдавить через силу первое, что пришло мне в голову:

– Просто хотела познакомиться. У нас здание старое, все родители оказывают посильную помощь институту, в деканате думали, Юлины родители нам тоже помогут.

– Ну что вы, какая от меня помощь! Я уже давно на пенсии. Мой Щеглов пять лет назад умер, он был Юлечке вместо отца. Теперь я совсем одна осталась. Спасибо вашему институту, обучаете внучку бесплатно. За победу в КВН ей даже машину подарили! Я Юле говорю: уж лучше бы деньгами дали, а она смеётся – дарёному коню в зубы не смотрят.

На экране телевизора появилось здание Столичного гуманитарного университета, и похожая на мальчика журналистка начала что-то взволнованно говорить в микрофон. Увидев знакомое строение, я оживилась и попросила:

– Не могли бы вы сделать громче звук?

Женщина нашла на столе пульт и нажала на клавишу громкости. На веранде тут же зазвучал пронзительный голос журналистки:

– Профессор Черненко был убит в своей квартире. Обстоятельства его гибели выясняет следствие. По подозрению в убийстве задержан студент Столичного университета Владимир Мызин.

– Горе-то какое! – прошептала хозяйка, медленно опускаясь на стул. – Светлого ангела убили!

– Вы знали убитого? – мгновенно среагировала я, переставая чему-либо удивляться.

– Когда-то он очень помог моей дочери. Он спас Юлиной маме жизнь.

– А что с Юлиной мамой? Она жива?

– Нет, Эммочки уже нет. Моя дочь по недоразумению попала в тюрьму и там умерла от туберкулёза. Эмма не хотела, чтобы Пётр знал, что она больна. Он собирался на ней жениться. Дочка тоже любила Петра, но всё равно не отвечала на его письма, чтобы не ломать парню жизнь. И вот теперь Петю убили. У кого только рука поднялась? Мне тяжело об этом говорить. Может, чайку подлить? – Хозяйка смахнула набежавшую слезу.

Всё разом встало на свои места. Старушка – Нина Юрьевна, которая наняла адвоката Грачёва, чтобы защитить свою дочь! И не Лиза, а Юля была дочерью Эммы Глаголевой! Девица просто ловко водила меня за нос, рассказывая небылицы и прикидываясь кроткой овечкой.

– Да нет, спасибо, я, наверное, пойду, – поднялась я с места. – Если Юля у жениха, она может задержаться допоздна, а мне ещё возвращаться в Москву.

– Вы уж простите, что я ничем не могу помочь институту, – вздохнула Нина Юрьевна. – Давайте я вас провожу.

Женщина встала из-за стола и направилась в прихожую. Пока я надевала пальто, с трудом попадая в рукава, Юлина бабушка взяла с полки шкафа жёлтую вязаную шапку с двумя шерстяными косами, точно такую же, как у Лизы Исаевой, и озабоченно проговорила:

– Юля шапку порвала. Надо зашить, а то так и будет в рваной ходить. Такая уж она у меня – никогда ничего сама не сделает.

Отъехав от дома Щегловых, я схватила смартфон и принялась названивать Борису. Как только приятель ответил, я закричала не своим голосом:

– Ты где? В университете? Ты видел Исаеву?

– Ты что, Агата, я ещё в пробке на Сущёвке стою. Еле ползём. Буду в Лефортово через час, не раньше. Что-то случилось?

– Случилось! Эта маленькая дрянь Щеглова нас обманула, а мы её вообще как убийцу не рассматривали!

– Ну, у меня-то как раз были насчёт неё подозрения, – возразил кудрявый друг.

– А что же ты молчал? – кипятилась я.

– Ты же была в ней так уверена! – добивал меня Джуниор. – И как ты выяснила правду?

– Поговорила с Юлиной бабушкой, – призналась я. – Она и есть мать Эммы Глаголевой, вырастила Юлю одна, когда Эмма умерла в колонии от туберкулёза. Нина Юрьевна осела в Пряжске, вышла замуж, сменила фамилию и стала Щегловой, и муж дал Юле свою фамилию. Насколько я понимаю, Лиза Исаева в курсе дел своей подруги, поэтому Лизе грозит опасность. Боречка, умоляю, поторопись, ты всё же ближе к университету, чем я!

Но, хоть приятель и был ближе, приехали мы почти одновременно. Я запарковалась рядом с его «Фордом» и побежала к общежитию. Прыгая через две ступеньки, поднялась на второй этаж и услышала, что музыка в двести второй комнате грохочет по-прежнему. У окна коридора стоял Борис и ждал, когда я его догоню.

– Похоже, Исаева до сих пор не приходила, – с облегчением сообщил он. – Я стучался, там никого нет.

И тут я вспомнила, как Лиза с вызовом заявляла: «Я всегда, когда дома, включаю музыку на полную катушку!» Значит, девушка в комнате, только почему-то не открывает.

– Ломай дверь, быстро! – скомандовала я, пробегая мимо приятеля и держа курс на двести вторую комнату.

– Куда ты несёшься? – растерялся Борис.

– Не разговаривай, ломай! Она там! – кричала я и билась плечом в крашеный картонный прямоугольник двери.

– Отойди, я сам, – прикрикнул на меня приятель и отошёл к противоположной стене.

Разбежавшись, кудрявый друг всем телом навалился на дверь. Хрупкая створка треснула, вывернулся замок, дверь распахнулась и перед нами предстала ужасающая картина – мятая кровать Лизы Исаевой и безжизненное девичье тело на ней. Длинные чёрные волосы свесились до пола, пальцы правой руки сжимали потухший окурок сигареты. Я сразу же принялась звонить в «Скорую» и следователю Седых, Борис бросился оказывать девушке первую помощь. Затем я внимательно оглядела комнату и обнаружила на полу рядом с кроватью пустую бутылку из-под «пепси-колы». Прибывший на место происшествия Седых аккуратно запаковал находку в пластиковый пакет и обещал отдать вещдок на экспертизу.

Медики приехали на удивление быстро. Лизу забрали в больницу, промыли желудок и положили под капельницу. На следующий день Исаеву выписали из больницы, но я упросила Вагиза положить Лизавету к нему в Институт экстренной медицины и всем интересующимся отвечать, что состояние девушки тяжёлое, она находится в реанимации и никого пускать к ней нельзя. Приходилось принимать меры по защите свидетеля, ибо анализ содержимого пластиковой бутылки показал, что в шипучку подсыпали гигантскую дозу барбитуратов. Смерть Исаевой ни у кого бы не вызвала вопросов – Лиза была девушкой неуравновешенной, явно склонной к суициду. А вместе с Лизой исчезли бы основные доказательства причастности Юли Щегловой к смерти профессора Черненко.

Зал Басманного суда пестрел яркими студенческими куртками. Слушалось дело по обвинению студента Столичного гуманитарного университета Владимира Мызина в убийстве профессора того же университета Петра Михайловича Черненко. Как адвокат обвиняемого, я сидела рядом со своим подзащитным и от волнения не знала, куда девать руки. Чтобы скрыть их дрожь, пробовала по привычке рисовать в блокноте чёртиков, но из этого ничего не вышло. Черти получались колченогие и с кривыми мордами. Борис сидел в первом ряду и успокаивал Киру Ивановну, которая до сих пор не могла прийти в себя после досадной ошибки, которую она допустила, спутав имена потерпевшего и главного свидетеля защиты в деле двадцатилетней давности. Секретарша продолжала уверять Бориса, что это не она, а я что-то напутала, она-то с самого начала вела речь о Романе Звереве.

Обвиняемый держался спокойно, если не сказать безразлично по отношению к происходящему. Отвернувшись, Мызин смотрел в окно и думал о чём-то своём. В зале шумели, спорили, переговаривались до тех пор, пока секретарь суда не поднялась со своего места и не провозгласила:

– Встать, суд идёт!

Вошла пожилая судья и поверх очков строго оглядела собравшихся. Изложив суть обвинения, она перешла к слушанию сторон.

– Слово предоставляется стороне обвинения, которую представляет прокурор Тимошин Иван Васильевич.

Из-за стола поднялся молодой прокурор Тимошин и начал перечислять статьи, по которым проходит обвиняемый.

Был вызван главный свидетель обвинения Гарик Миносян, который рассказал, как принёс деньги профессору, тот его выгнал, а Миносян заметил в кабинете преподавателя свою однокурсницу Юлю Щеглову. Потом спустился вниз и рассказал об этом обвиняемому. После чего Мызин выскочил из машины и побежал разбираться с профессором. Затем прокурор перешёл к неопровержимости представленных суду доказательств и собственно к уликам.

– Итак, мы видим, что у обвиняемого Мызина был мотив желать смерти потерпевшего, – говорил прокурор. – В тот вечер к потерпевшему Черненко пришла студентка Щеглова, за которой ухаживал Мызин. Подсудимый приревновал девушку к преподавателю и нанёс ему смертельный удар коллекционным кинжалом. На одежде обвиняемого обнаружены следы крови погибшего, на дверных ручках – отпечатки его пальцев, а в находившейся в машине сумке – орудие преступления. Кроме того, Мызин не может толком объяснить, где он был в период с девяти до десяти часов вечера, когда произошло убийство Черненко. Исходя из результатов экспертизы, следствие берётся утверждать, что смертельный удар был способен нанести только человек, превосходящий по росту потерпевшего Черненко. Рост погибшего составляет метр восемьдесят пять сантиметров, рост Владимира Мызина – метр девяносто два сантиметра, поэтому инсинуации защиты на предмет того, что убийство совершила некая женщина, кажутся стороне обвинения необоснованными. Сторона обвинения считает преступление доказанным и просит суд назначить подсудимому наказание в соответствии со статьёй сто пятой пункт «б» в виде лишения свободы сроком на десять лет колонии строгого режима.

Под мерное журчание голоса прокурора я словно провалилась в плотную вату. Очнулась я только тогда, когда услышала свою фамилию.

– Слово для защиты обвиняемого предоставляется адвокату Рудь Агате Львовне.

Я встала со стула и опёрлась руками о столешницу. У меня словно открылось второе дыхание, и я заговорила:

– Прежде всего я хочу опровергнуть заявление прокурора, что убийство совершил человек, рост которого превосходит сто восемьдесят пять сантиметров. Ударить ножом профессора могла и невысокая женщина, если в этот момент мужчина согнулся над раковиной, чтобы умыться. Обратимся к листу второму уголовного дела и посмотрим, где был обнаружен труп. Труп потерпевшего лежал именно в ванной, причём не в дверях, а в глубине помещения у рукомойника, что делает моё предположение обоснованным. Прокурор уверяет, что убийца гнался за профессором, и Черненко хотел спрятаться от него в ванной, но не успел. Якобы мой подзащитный догнал свою жертву и ударил ножом в спину. Абсурдность этой гипотезы заключается в том, что каждый убегающий стремится в первую очередь закрыть за собой дверь, чтобы отгородиться от опасности. Вряд ли испуганный человек, за которым гонятся с кинжалом, станет забегать в ванную комнату и ждать, чем это закончится, даже не повернувшись к потенциальному убийце лицом. Но если бы профессор стремился закрыть за собой дверь, удар пришёлся бы вовсе не в спину, а в грудь, в плечо или в руку потерпевшего. У меня есть свидетели того, что у профессора были постоянные отношения с женщиной, которой он доверял и не ждал с её стороны опасности. Я прошу вызвать свидетеля Черненко Ольгу Михайловну. – Я подняла глаза на судью и передёрнулась, припомнив свой второй визит в квартиру покойного.

В тот же день, когда я прочитала приговор по делу Эммы Глаголевой, я почувствовала жгучий стыд и стала звонить Ольге Михайловне, чтобы извиниться за те гадости, которые наговорила ей в прошлый раз. Сестра профессора не брала трубку, должно быть, занеся мой номер в чёрный список. Тогда я на свой страх и риск поехала на квартиру убитого, где разбирала вещи обиженная мною женщина. Сначала сестра декана категорически отказывалась впускать меня, и только когда я через домофон слёзно раскаялась в нанесённом профессору оскорблении, Ольга Михайловна сменила гнев на милость. Уже в квартире я рассказала родственнице погибшего историю двадцатилетней давности, где её брат выступал героем. Растроганная Ольга Михайловна разрешила прочитать письма профессора к Эмме Глаголевой и даже принесла ажурную ночную сорочку, заметив, что это вещь не её брата, а следовательно, может помочь обличить его убийцу.

Вместе с Ольгой Михайловной мы поехали к следователю Седых и выдержали нелёгкий бой, доказывая, что сорочка тоже улика, её необходимо изъять по всем правилам следственной процедуры и приобщить к материалам дела. И вот теперь сестра погибшего стояла на трибуне перед судом и рассказывала всё, что знала, о жизни брата.

– В последнее время я обратила внимание, что у Пети бывает женщина, – сообщила Ольга Михайловна.

– Женщина? Из чего вы заключили, что профессора посещала одна женщина, а не разные дамы? – иронично осведомился прокурор.

– По следам помады на полотенце – они были всё время одинаковые, – замявшись, ответила свидетельница. – И духи. Постельное бельё пахло одними и теми же духами.

Следом за сестрой профессора отвечала на вопросы суда хозяйка Лулу. Валерия Дмитриевна очень волновалась и теребила в руках платочек:

– В тот день у меня заболел щенок, и я несколько раз бегала за лекарством. Да, я видела, как в районе девяти часов в наш дом заходил подсудимый, вот этот рыженький мальчик. Я сама впустила его в подъезд. Но Мызин был далеко не последним, кто заходил в квартиру убитого профессора, как утверждает следствие. Я стояла у окна и видела, как подсудимый вышел из подъезда, сел в машину и уехал. А потом в подъезд вошла девушка в жёлтой вязаной шапке. Я часто видела её в обществе Петра Михайловича.

– Как она попала в подъезд? – тут же уточнила я.

– Девушка открыла нашу дверь с кодовым замком так, словно у неё был ключ, – ответила свидетельница.

– Почему вы запомнили эту девушку? – недоверчиво спросил прокурор.

– У неё шапка очень приметная, – улыбнулась та. – Яркая, жёлтая, необычного фасона.

Я подошла к столу судьи и достала из пакета с вещественными доказательствами жёлтую шапку Лизы Исаевой.

– Вот эта?

– Протестую, – встрепенулся прокурор. – Откуда свидетель может знать, эта ли шапка была на гипотетической девушке или другая?

– Протест принят, – вздохнула судья. И, обращаясь ко мне, добавила: – Переформулируйте вопрос.

– Хорошо, я спрошу по-другому. Похожа ли эта шапка на ту, в которой вы видели спутницу погибшего Черненко?

– Как две капли воды, – кивнула головой старушка.

– Итак, – выдержав паузу, продолжала я, – мы убедились, что женщина в жизни декана факультета истории Столичного гуманитарного университета всё же имела место. Осталось выяснить, кто же эта особа и чем ей не угодил профессор Черненко, потому что защита считает, что именно она нанесла роковой удар в спину, повлёкший за собой смерть потерпевшего. Ваша честь, можно задать вопрос свидетелю обвинения Миносяну?

– Пожалуйста, – откликнулась судья.

За кафедру для дачи показаний вернули свидетеля Миносяна.

– Скажите, кто вам посоветовал дать взятку профессору Черненко? – спросила я.

– Лиза Исаева, – нехотя откликнулся Гарик Миносян.

– Спасибо, ваша честь.

Я слегка поклонилась судье и попросила пригласить в зал суда свидетельницу защиты Юлию Щеглову.

Юля вошла в зал взволнованная и бледная. Она встала за кафедру и улыбнулась подсудимому, слегка махнув ему рукой. Володя Мызин так и расцвёл счастливой улыбкой.

– Скажите, свидетель, – заговорила я, – почему вы в день убийства в столь поздний час отправились на квартиру к декану?

– Мне Лиза Исаева посоветовала переспать с профессором в обмен на пятёрку по истории, – смущённо ответила Юля.

– Почему Лиза решила, что это сработает? – допытывалась я.

– Она сама не раз так делала, – пожала плечами Юля. – У Лизы были постоянные отношения с профессором, и она говорила, что Черненко любит молоденьких студенток и не скрывает этого.

Я опять подошла к столу судьи и достала из пакета с вещественными доказательствами жёлтую вязаную шапку с двумя шерстяными косами.

– Скажите, свидетель, вам знаком этот головной убор?

– Конечно, это шапка моей подруги Лизы Исаевой, – не раздумывая, ответила Юля.

– И только?

– А что может быть ещё?

– У меня больше нет вопросов к свидетелю.

Юля села на первый ряд и стала подбадривать Володю улыбками и жестами. А я тем временем подошла к кафедре и, повернувшись к судье, заговорила:

– Чтобы стало понятно, кто та девушка, которая ненавидела профессора Черненко, я расскажу вам одну историю. Корни её уходят в далёкий девяносто первый год. Двадцать лет назад в Столичном гуманитарном университете произошло изнасилование лаборантки Эммы Глаголевой аспирантом кафедры истории. Лаборантка пырнула обидчика ножом, таким образом насильник оказался потерпевшей стороной. Глаголева собиралась утопиться в Яузе, но её спас другой аспирант из того же университета. Спаситель собирался дать на суде показания в пользу Глаголевой, но после купания в новогоднюю ночь оказался в тяжёлом состоянии на больничной койке. Эмму осудили на три года колонии, где лаборантка родила от насильника сына и дочь. Эмма и мальчик умерли там же, в колонии, потому что Глаголева заболела тяжёлой формой туберкулёза. Так не вовремя простудившийся герой не находил себе места и все двадцать лет винил себя в случившемся с Глаголевой несчастье. Он думал, что его показания могли бы изменить приговор и девушка не оказалась бы за решёткой. Он даже писал Эмме письма и просил в них прощения, уговаривал выйти за него замуж, но Эмма не могла ему ответить по той простой причине, что её уже не было в живых. Письма приходили обратно, и наш герой думал, что он не прощён. Новорожденную девочку забрала из Дома малютки мать умершей Нина Юрьевна Глаголева. Девочка выросла, узнала историю своего рождения и решила отомстить злодею-аспиранту за мать. Она поступила в институт, где работала Эмма, навела справки и выяснила, что профессор Черненко был аспирантом в том злополучном году, когда посадили в тюрьму её маму, и имеет шрам на животе как раз на месте селезёнки. Это убедило мстительницу в том, что Пётр Михайлович и есть насильник. Но девушка ошиблась – Эмму Глаголеву изнасиловал вовсе не он, а Роман Зверев. А Пётр Черненко, наоборот, был тем самым героем, который вытащил Глаголеву из ледяной воды Яузы и всю жизнь любил ее.

Я говорила, не сводя пристального взгляда с лица Юли. Девушка сидела, выпрямив спину, сложив на коленях ладони, и внимательно слушала мой рассказ.

– Но разве бывают такие совпадения, спросите вы, как шрамы на животе у разных мужчин практически в одном и том же месте? – задала я риторический вопрос. – Для того чтобы стало понятно, откуда у профессора Черненко шрам, я прошу пригласить в зал суда свидетельницу Зою Высоцкую. Зоя Даниловна преподаёт в Столичном гуманитарном университете, и на её глазах разыгралась эта давняя трагедия.

Новая свидетельница, появившаяся в зале суда, выглядела подтянуто и строго. Ни на кого не глядя, доцент Высоцкая направилась к кафедре и приготовилась отвечать на вопросы.

– Зоя Даниловна, расскажите суду, что вам известно о смерти Романа Зверева?

– Это неприятная история, – покачала головой Зоя Даниловна. – Но её участники уже умерли, и я могу всё рассказать. Летом девяносто третьего года профессорско-преподавательский состав нашей кафедры отправился в экспедицию по заброшенным деревням Сибири. Мы планировали написать цикл очерков о крестьянском быте. На одном из привалов Черненко со Зверевым отправились в лес за дровами. Как Пётр потом рассказывал, там на них напал медведь. Романа медведь скинул с откоса, и Зверев утонул в реке, а Петра сильно ранил когтями в бок. Нельзя сказать, чтобы мы поверили Петру Михайловичу, зная об их отношениях, но расследование никто не проводил – Сибирь есть Сибирь.

– Вы говорите – зная об их отношениях. А какие были отношения между Черненко и Зверевым? – уточнила я.

– После того как осудили Эмму Глаголеву, с Романом вообще мало кто общался, а Пётр так просто обходил его стороной. Зверева считали подлецом каких поискать, и многие думали, что Пётр справедливо наказал его за Эмму.

Я не спускала глаз с Юли и поэтому увидела, как лицо девушки перекосила гримаса недоверия, буквально на глазах превратившаяся в маску отчаяния, и Щеглова, вскочив со своего места, пронзительно закричала:

– Вы врёте! Какой Зверев? Не было никакого Зверева! Это Черненко изнасиловал маму! Я ненавижу вас! Ненавижу! Вы это специально придумали!

Судья стукнула молотком по столу, призывая зал к тишине, и, кивнув охранникам, коротко приказала:

– Восстановите порядок в зале!

И чуть тише добавила:

– У вас всё?

Вопрос относился ко мне, и, окрылённая успехом, я отрицательно покачала головой:

– Нет, не всё. Защита просит допросить не заявленную ранее свидетельницу Исаеву Елизавету Максимовну.

– Не вижу смысла! – подал реплику прокурор. – Я вообще не понимаю, к чему нам тут рассказывают старинные истории.

– Зато суд понимает, – оборвала обвинителя судья. – Пригласите в зал суда свидетельницу Исаеву.

Лиза вышла к кафедре вся в чёрном. Трагическое выражение лица девушки превосходно сочеталось с мертвенной бледностью кожи – остаточным явлением после недавнего отравления барбитуратами. Я удовлетворённо отметила про себя, что Лиза как нельзя более походит на жертву, и начала допрос:

– Свидетельница Исаева, расскажите, зачем вы посоветовали Гарику Миносяну дать взятку профессору Черненко?

– Это всё Юля придумала, – сообщила Лиза. – У неё был разработан целый план, как подставить Вовку Мызина. Раньше я с ним встречалась, потом у меня его увела Юля, а недавно Щеглова сказала, что застукала Мызина с Кривцовой. И предложила нам скооперироваться и отомстить предателю. Мы, говорит, устроим так, как будто Вовка убил профессора. Так мы поквитаемся и с Мызиным, и с Черненко. Этот Черненко был старый извращенец, проходу Юльке не давал. Щеглова мне рассказывала, что декан с ней вытворял. В общем, я должна была сделать вид, что заигрываю с профессором, а когда все поверят в наши отношения, сказать Миносяну, что профессор ждёт от него денег. Мы знали, что денег у Миносяна нет, и Юля посоветовала Гарику обратиться к Вовке за помощью в продаже машины. Юля, как обычно, пришла бы к профессору, в то же самое время Вовик вместе с Миносяном подвезли бы деньги…

– Одну минуточку! – поднял вверх руку прокурор. – Почему Миносян должен был вам поверить?

– Потому что ему позвонил лично профессор Черненко, думая, что Гарик хочет пересдать историю. Юля сама попросила Петра Михайловича позвонить Миносяну и назначить пересдачу на девять вечера. А Черненко для Юльки на что угодно был готов, только бы она позволяла вытворять с собой разные гадости. Так, во всяком случае, мне говорила Щеглова. Мы хотели, чтобы Вовка избил профессора, но он только слегка ткнул его в грудь и ушёл. Тоже мне, мужик! Мы с Юлей ждали за углом. Тогда Юлька вернулась к профессору. Он не испугался, потому что думал, что она просто так пришла. А Юля ударила его кинжалом, который висел на стене. Она сказала, что не хотела убивать, хотела просто попугать, чтобы он к ней больше не лез, но не рассчитала силу удара. Кровь профессора Юля собрала в банку из-под крема. Потом я этой кровью испачкала куртку Мызина, чтобы на него подумали. Юля велела вымыть и выкинуть банку, я всё сделала как она сказала, но адвокат всё равно нашла и запугивала меня, что на ней отпечатки моих пальцев, а внутри – следы крови профессора. Я и призналась – а куда мне было деваться? Кинжал тоже я подложила Вовику в сумку, когда он напился в машине, и я его уводила спать в общежитие.

– Прошу приобщить к материалам дела банку из-под крема со следами крови потерпевшего, – заявила я. – Заключение экспертизы прилагается. Елизавета Максимовна, расскажите суду, при каких обстоятельствах вы попали в больницу?

– Я отравилась «пепси-колой», которую купила для меня Юля, – ответила Исаева. – Выпила литровую бутылку и сразу же захотела спать. Юля поехала к родным, а я была в нашей комнате одна. Если бы адвокаты не сломали дверь и не вызвали «Скорую помощь», меня бы нашли утром мёртвой.

– К свидетелю есть вопросы? – спросила судья.

– Нет, ваша честь, – удовлетворённо откликнулась я.

– Свидетельница, вы понимали, что становитесь соучастницей преступления? – сурово глядя на Лизу, спросил прокурор.

– Юля – моя подруга, – пожала плечами Лиза. – Ближе неё у меня никого нет. А Черненко её обижал.

– Ваша честь, – оживилась я. – Прошу приобщить к материалам дела выписки из паспортного стола города Пряжска, которые свидетельствуют о том, что Глаголева Юлия Игоревна при получении паспорта взяла фамилию своей бабушки, Глаголевой Нины Юрьевны, находившейся замужем за Щегловым Игорем Николаевичем.

– Я прошу повторно допросить Щеглову Юлию Игоревну, – подал голос прокурор.

Всё это время Юля сидела на первом ряду, низко опустив голову, и сосредоточенно о чём-то думала. Теперь же она точно проснулась и огляделась по сторонам.

– Свидетель Щеглова, пройдите за кафедру, – распорядилась судья.

Юля поднялась со скамейки и, покачиваясь, двинулась к кафедре.

Прокурор дождался, когда она займёт положенное для допроса свидетелей место, и спросил:

– Как вы объясните всё, что мы сейчас услышали?

Юля дерзко тряхнула волосами и посмотрела перед собой, расправив плечи. Однако глазами с Володей Мызиным она старалась не встречаться.

– Повторяю вопрос: как вы объясните показания свидетелей? – Прокурор повысил голос.

– Да очень просто, – усмехнулась Юля. – Я всегда знала, что мама умерла, когда мне было два месяца, а отца у меня нет и никогда не было. И жила я с этой мыслью очень даже нормально. Меня это никак не трогало – мало ли как в жизни бывает. Но пять лет назад умер второй бабушкин муж, дядя Игорь Щеглов. Бабушка стала искать документы на могилу матери, чтобы там же похоронить Игоря Николаевича, и я увидела бумаги из женской колонии. Меня точно ножом резануло: моя мать – преступница! Но бабушка рассказала, что маму изнасиловал аспирант Столичного университета, где мать работала лаборанткой. Мама его ударила ножом, за что и получила срок. А я – дочь аспиранта-насильника, родилась на зоне, чтобы облегчить там маме жизнь. Но мама заболела туберкулёзом в открытой форме и так меня толком и не увидела. Как бы вы поступили на моём месте? Сделали вид, что ничего этого не было?

Юля испытующе смотрела прокурору в лицо, ожидая ответа, пока судья не прикрикнула:

– Вопросы задаёт суд, а вы, свидетель, на них отвечаете.

– Да, ваша честь, – смиренно ответила свидетельница.

– Расскажите суду, как вы спланировали и осуществили убийство Черненко Петра Михайловича? – скучным голосом осведомилась судья.

– Я не хотела убивать светлого ангела! Я не знала, что он не тот аспирант, который обесчестил мою мать! – с отчаянием в голосе выкрикнула Юля. – Это всё бабуля виновата! От неё я часто слышала, что у мамы во всей этой истории был один-единственный друг, спасший ей жизнь. Бабуля всегда называла его «светлый ангел» и «наш благодетель». Если бы она хоть раз назвала его имя!

Я тут же вспомнила замечательный фильм «Таинственный лес». Финал просто потрясающий, но я не об этом. Там есть «те, чьё имя не называют». Ходят какие-то тени, а кто это – никто толком не знает. Так же и Юля. Несчастная запуталась и вместо убийцы своей матери прикончила её единственного друга, который, кроме всего прочего, давным-давно отомстил её обидчику.

– Откуда я могла знать, что Черненко не тот, кто мне нужен, если всё указывало на него? – срывающимся голосом кричала Юля. – Бабуля же ни разу не назвала маминого друга по имени! Всё время только «светлый ангел»! Если бы я знала! Пётр Михайлович был так добр ко мне! Подарил машину, возил отдыхать на юг! У Черненко тоже был шрам, и я думала, что он и есть насильник!

Юля захлебнулась словами и замолчала, закрыв руками глаза.

– Свидетель, вы не ответили на вопрос, – окликнул Юлю прокурор.

Девушка убрала руки от лица, вытерев ладонью слёзы, глотнула из стакана воды и, немного успокоившись, продолжала:

– Прежде всего я выяснила, что в Столичном гуманитарном университете до сих пор работает преподаватель истории, который по возрасту как раз подходит под того насильника. Я стала осторожно наводить справки и узнала, что профессор Черненко действительно заканчивал аспирантуру в том же году, когда осудили мою мать. Тогда я пошла на отчаянный шаг и закрутила с профессором роман. Когда я увидела шрам на животе Петра Михайловича, у меня отпали последние сомнения. Но в мои планы не входило сидеть в тюрьме за убийство. Во время вступительных экзаменов я познакомилась с Лизой Исаевой. Лиза – сирота, воспитывалась в детском доме и ничего не знала о своих родителях. Если бы всплыла моя история, то можно было бы подумать, что именно Исаева – дочь Эммы Глаголевой. Лиза стала встречаться с Вовкой Мызиным, а вскоре он бросил Исаеву и обратил внимание на меня. Это было просто замечательно – теперь у Лизы был мотив, чтобы нас с Вовой ненавидеть. Для большей уверенности я включила в число возможных убийц ещё и Гарика Миносяна, потому что бабуля говорила, что в тюрьме моя мать родила двойню – мальчика и девочку, но выжила я одна. Вот, собственно, и всё. Остальное – дело техники. Я подарила Лизе жёлтую шапку, броскую и запоминающуюся, – я уже знала, что она обожает всё необычное. Вторую такую же купила себе и надевала её, когда приходила к профессору. Невидимки с красными камушками и ночнушку Лизы я принесла в день убийства к Черненко и оставила на видных местах. Дождавшись на улице, когда Мызин покинет квартиру профессора, я вернулась обратно, открыла дверь своим ключом, сняла со стены кинжал, прошла в ванную, где Пётр Михайлович умывал лицо, и ударила его кинжалом в спину. Вышла, не захлопывая дверь, чтобы было похоже, будто убийца в панике бежал с места преступления – у него же не могло быть ключей от квартиры профессора, и он не смог бы закрыть дверь. Кинжал я отдала Лизе Исаевой, которая позже подложила орудие убийства в сумку пьяного Мызина. Вот, собственно, и всё.

– Скажите, Юля, вам не жалко своих друзей? – задала я вопрос, который давно вертелся у меня на языке. – Лиза и Володя вас искренне любили.

– Слабость должна быть наказана, – жестко оборвала меня Щеглова. – Уважения достойны только сильные личности. Такие, как моя мать. Она не побоялась расправиться с насильником, хотя могла просто поплакать в подушку, как многие обесчещенные дуры.

Судья ударила молотком по столу и сухо сказала:

– В связи со вновь открывшимися обстоятельствами суд постановляет освободить подсудимого Мызина Владимира Александровича из-под стражи в зале суда и задержать свидетельницу Щеглову Юлию Игоревну до выяснения обстоятельств.

Высокий конвойный открыл решётчатую дверь, отделявшую скамью подсудимых от остального зала, и выпустил совершенно потерянного Владимира Мызина на волю. Бывший подсудимый тут же направился к Юле, но его остановил конвоир, переместившийся к Щегловой.

Юля мельком взглянула на бывшего жениха, потупилась и чуть слышно произнесла:

– Мне нужно в туалет.

– Конвой вас проводит, – распорядилась судья.

Щеглова вышла из-за кафедры, где только что давала показания, и в сопровождении конвоира двинулась к выходу из зала суда.

Первым ко мне устремился Борис, однако, оттолкнув с дороги кудрявого друга, его опередила Лидия Сергеевна. Опекунша подсудимого оделась для судебного процесса так ярко, что её наряд весь процесс резал мне глаза.

– Примите мои поздравления и благодарность от фонда, – протягивая руку для рукопожатия, сказала последовательница Бажена Соло. – Я очень рада, что вы, госпожа Рудь, выиграли процесс и в качестве гонорара готова предложить вам годовое членство в нашем обществе.

Борис нахально оттёр плечом мою собеседницу и безапелляционно заявил:

– Гонорары госпожа Рудь принимает исключительно наличными.

– Может быть, возьмёте картину преподобного? – не теряла надежды обойтись без финансовых затрат опекунша Мызина.

Подоспевший Володя взял тётку за руку и с досадой проговорил:

– Лида, перестань позориться! Я сам заплачу Агате!

И, повернувшись ко мне, с благодарностью в голосе проговорил:

– Ты меня здорово выручила! Ну и дурак же я был, когда связался с Юлькой! Я решил: завтра же забираю документы из университета и еду служить по контракту в Дагестан.

– Но, Володенька, – растерянно проговорила Лидия Сергеевна, взглядом ища поддержки у Бориса. – Ты не можешь так с нами поступить.

– Что вы на меня смотрите? – удивился Джуниор. – Ваш племянник принимает мужское решение, это его право. А ваша Мона Роз ещё хоть куда, проскрипит лет тридцать, за это время вы как раз подыщите ей замену.

– Я узнала этот голос! – вдруг встрепенулась Кира Ивановна, всё ещё сидевшая на первом ряду. – Я всё заседание ломала себе голову – голос Юли Щегловой сразу показался мне знакомым. И вот теперь я вспомнила – она звонила в нашу контору и спрашивала, какой адвокат у нас самый слабый. Чтобы, дескать, случайно на него не нарваться. Я сказала, что имён называть не могу из соображений профессиональной этики, но категорически не советовала приходить в субботу, имея в виду дежурство Маши Ветровой. А ты, Агата, вышла вместо Маши и сорвала планы Щегловой.

– Ну, ничего. Зато теперь мы знаем, что Агата Рудь распутает дело любой сложности, – весело произнёс Борис. – Ну что, поехали в контору отмечать твоё первое серьёзное дело?

В принципе я не имела ничего против праздника в мою честь, однако дамская комната, у двери которой переминался с ноги на ногу конвоир, не давала мне покоя.

– Слушай, Борь, сдаётся мне, неспроста Юля сказала, что слабость должна быть наказана, – чуть слышно проговорила я. – Юля проиграла, значит, она проявила слабость. Боря, быстро пойдём со мной!

Стремительно шагнув к туалету, я отстранила охранника и рванула на себя дверь. Три кабинки были распахнуты настежь, дверка четвёртой заперта на замок. Я дёрнула на себя ручку, убедилась, что дверь заперта изнутри, и вбежала в соседнюю кабинку. Встав ногами на унитаз, поднялась на цыпочки и заглянула через перегородку. Первое, что я увидела, была маленькая, скорчившаяся на полу фигурка, в которой я сразу же узнала Юлю Щеглову. Левая рука девушки была опущена в унитаз, и там, в белой фаянсовой чаше, алело что-то густое и страшное.

– Боря, ломай дверь! – закричала я.

Но на мой крик прибежал не кудрявый друг, а конвойный. Он с разбегу врезался плечом в дверь и снёс её с петель, после чего схватил рулон бумаги и оторванным куском обмотал запястье своей подопечной. Пощупав пульс на здоровой руке Щегловой, служивый оглядел собравшихся и неуверенно произнёс:

– Кажется, будет жить.

В адвокатской конторе в Кривоколенном переулке была в разгаре семейная ссора. Эд Георгиевич Устинович не находил себе места, бегая по приёмной и опрокидывая столы и стулья. Маша Ветрова тихо плакала за стойкой Киры Ивановны, чтобы не попадаться ему под горячую руку.

– Это невозможно! – кричал владелец конторы. – Как это так – моя жена и вдруг выходит замуж! Фира и какой-то дантист! С ума сойти!

– Но, котик, она теперь свободная женщина, – робко возражала Ветрова.

– Фира не свободная женщина, она мать моих детей! – спорил Устинович-старший. – Ты вообще молчи, если ничего не понимаешь.

Через час путаных объяснений Борис наконец вытянул из отца суровую правду. Оказалось, когда Фира Самойловна приехала к своей матери, чтобы рассказать ей о вероломстве мужа, мудрая женщина встретила известие на удивление спокойно.

– Вот и хорошо, что Эдик оставил тебя, – сказала она. – У меня давно есть на примете один дантист. Фира, дорогая, он просто сходит по тебе с ума.

В тот же вечер Фира Самойловна познакомилась с дантистом, они успели съездить на два дня в Прагу и теперь готовятся к свадьбе.

– Нет, вы не понимаете! – обхватив голову руками, из стороны в сторону раскачивался Эд Георгиевич. – Моя собственная жена сегодня звонила в мою же контору и просила поскорее оформить документы на развод, потому что ей не терпится выйти замуж за дантиста! Мир сошёл с ума!

– Может, это и неплохо? – пискнула из своего угла Ветрова. – Мы тоже быстрее поженимся.

– Вот уж дудки! – взорвался Устинович-старший. – Я не буду разводиться из принципа! Чтобы Фира таскалась с дантистами по Прагам? Не дождутся! Я сегодня же возвращаюсь домой! Распустились без меня!

Стараясь не шуметь, мы с Борисом и Кирой Ивановной на цыпочках вышли из офиса.

– Пойдёмте ко мне, у меня чудесная кулебяка, – чувствуя за собой вину за дырявую память, пригласила нас Кира Ивановна. – Она прекрасно сочетается с домашним вином, которое делает из черноплодки Паша. Кстати, он будет рад вас видеть.

– Так Павел Арсеньевич перебрался к вам? – обрадовался Борис.

– А вы как думали? – подмигнула мне секретарша. – Может, я чего-то и не помню, но в остальном я ещё о-го-го!

Content

Ева Львова
Вердикт: невиновен!