Анна Малышева

Конкистадоры

Конкистадоры

1

Война окончилась, и Каталина Монтехо перестала ждать своего мужа, так и оставшегося лежать завернутым в сорванную портьеру в захваченном баронском доме, далеко, в Германии, в Эбервальде. Его друзья ушли в очередную атаку, и на тело чужака молча смотрели разгромленные буфеты – смотрели детскими глазами крестильных чашечек, расписанных сиренью. В разбитое окно тянуло смрадом из вольера, где лежали трупы немецких овчарок, отравленных бежавшими хозяевами. Муж Каталины не погиб в бою – его зарубили во сне за два дня до конца войны шашкой, на серебряном эфесе которой было вытравлено имя «Эннегрет». Хозяин шашки Эннегрет пах гарью и смертью, как сожженный дом, как вся окраина городка, где уже угасало пламя шестилетней войны. Он незамеченным взобрался по загаженной и окровавленной мраморной лестнице, между разбитых статуй, спящих солдат и поющих патефонов, один из которых исполнял «Лили Марлен», а другой – увертюру к «Тангейзеру». Прошел по анфиладам комнат, среди призраков своего детства, и остановился у кресла, где спал человек с чувственным, резко очерченным ртом. Медленно, со страстной осторожностью ненависти поднял тяжелую шашку и ударил два раза. Через полминуты он сам был убит в спину длинной очередью из автомата.

2

Известие о смерти мужа привез Каталине Монтехо друг семьи, Филипп Кастеллано – он и убил сумасшедшего барона в Эбервальде. Он горевал едва ли не больше вдовы, оставшейся с четырьмя детьми на руках, – Филипп был не только дальним родственником ее мужа, но и его неразлучным другом с детства. Вместе они росли в Гранаде, вместе учились в Резиденции, вместе выступили против Франко и были вынуждены бежать из Испании в октябре тридцать восьмого года, когда оставаться там стало невозможно. Каталина против своей воли с мельчайшей отчетливостью помнила тот страшный осенний полдень в порту Картахены, который безостановочно бомбили франкистские самолеты. Причал, где шла посадка, за считанные мгновения обратился в кромешный ад, в месиво из чемоданов, разорванных осколками, окровавленных человеческих тел, уже неподвижных и еще извивающихся. У женщины до сих пор немели ноги, когда она вспоминала, как муж толкал ее, оцепеневшую от ужаса, на трап, уже перекрытый ранеными и трупами, и как она решилась наконец ступить на чье-то бьющееся в агонии тело. Она и сейчас не могла понять, каким чудом не потеряла в этом чудовищном хаосе из крови и паники никого из детей, не помнила, как они оказались на палубе, а затем – в трюме, как отчалил корабль, навсегда увозящий их от берегов родины. На этом корабле Испанию покидал и другой, безмолвный и неподвластный смерти, пассажир. То было легендарное золото конкистадоров, шестьсот тонн слитков и ювелирных изделий, как оригинальных, индейских, так и перекованных некогда из религиозно-эстетических соображений. Наспех сбитые ящики тесными угрюмыми рядами стояли в трюмах. Их не успели расположить так, чтобы сбалансировать бортовую и килевую качку, и когда начинало штормить, волны с усиленной яростью набрасывались на судно, пробирающееся между валов жуткими скачками и с запинками, будто пьяница, готовый вот-вот потерять равновесие. Всю дорогу Каталину одолевала смертельная дурнота. Она неподвижно сидела на чемодане, поджав под себя ноги в разорванных чулках и оперевшись спиной о ящик с золотом, призрачно-бледная, равнодушная ко всему, вновь и вновь переживая ужас затихшей вдали бомбежки. У женщины смутно осталась в памяти Одесса, тенью мелькнула Москва, сном показался душный грязный поезд, увозящий семью все дальше на восток. Очнулась она только в Алма-Ате. Ее пробудил безмятежный шум арыков, таящий в себе нечто знакомое. И то же странное чувство пронзило Каталину, когда она взглянула на пирамидальные тополя, темными рядами стоявшие вдоль длинных, истомленных жарой улиц, на синие горы, замыкавшие горизонт повсюду, куда бы она ни обернулась. Это было лишь смутно похоже на покинутую Гранаду, и все же здесь женщина решилась вздохнуть полной грудью, взять в руки иглу с ниткой, чтобы привести в порядок одежду детей, прислушаться к звукам незнакомого языка, который ей еще предстояло выучить.

Филипп Кастеллано тоже сумел сесть на тот корабль, уцелела и его единственная дочь, красивая молчаливая девочка, точная копия рано умершей жены. Прибыв в Алма-Ату, испанские семьи получили жилье, Кастеллано – отдельно стоящий флигель, Монтехо – целый одноэтажный дом, просторный, но запущенный. Муж Каталины немедленно взялся его достраивать и переделывать и к началу войны привел в такой вид, что женщине все чаще начинало казаться, будто она никуда и не уезжала из Гранады. Дом был почти точной копией того, который пришлось оставить, – белый, квадратной планировки, с четырьмя внутренними двориками. Изнутри он представлял собой непрерывную анфиладу сообщающихся комнат. По мнению соседей, дом построили неудобно и нерасчетливо, но для Каталины он был единственно возможен, как для пчелы единственно возможна шестиугольная ячейка в улье. Достроив дом, муж Каталины вскоре ушел на фронт добровольцем, как всегда, вместе с другом, который был его верной неразлучной тенью. Женщина долго не могла осознать, что Филипп Кастеллано вернулся один.

3

Как и до войны, как и в Испании, он приходил каждый вечер на чашку кофе, и как всегда, о его появлении Каталина узнавала прежде, чем слышала стук в дверь, даже если находилась на другом краю дома. Стоило ему поставить на ступеньку крыльца узкую маленькую, совершенно девичью ногу, как ее сердце сразу делало несколько лишних ударов. Она бы умерла от стыда, если бы он когда-нибудь узнал об этом, от стыда, смешанного с блаженством, – Каталина глотала эту пьянящую смесь, пока гость пил свой кофе. Все было, как в тот необычайно холодный майский вечер, в Гранаде, много лет назад, когда отец привел в гости будущего мужа Каталины и его неразлучного друга, и она угощала их, занимала разговором, обращаясь только к жениху и не смея взглянуть на другого гостя. Она помнила тот вечер, как помнят драгоценные минуты жизни, помнила лучше, чем свою свадьбу и первые слова детей. Большой старинный дом медленно тонул в сумерках, они уже наполнили все четыре внутренних дворика, в одном из которых находился колодец; казалось, из него они и выползали к ночи, чтобы затопить комнаты. Кладбищенские кипарисы, стоявшие вдоль улицы, стали черными на фоне бледного неба, сонно лепетала вода в арыках, прорытых еще арабскими властителями Альхамбры. Закат лежал на гористом горизонте, как груда битого стекла – зеленого и розового. Один осколок был у нее в груди, под сердцем, Каталина чувствовала его всякий раз, когда делала глубокий вдох, с того момента, как увидела того, кто не предназначался ей в мужья – худого, белокурого, с плаксивой линией рта, всегда одетого в черное. Она любила его, не смея встретить тяжелого взгляда бесцветных глаз, любила беспричинно, и тем более непоправимо. И вот он вернулся с войны и, давно уже вдовец, приходил по вечерам на чашку кофе к ней, уже вдове, и сказать ему о своей любви было еще невозможней, чем когда-либо.

4

«Эта девочка – единственный свет моих глаз», – сказал ей Филипп Кастеллано перед самой войной, приведя в дом Изабеллу-Клару-Эухению, тоненькую девушку, почти подростка, одетую в тот вечер в золотистое парчовое платье своей покойной матери, под которым терялась детская грудь. Она стояла неподвижно, преувеличенно серьезная и нелепо нарядная, в старомодной шапочке с пером, обшитой жемчугом, с брильянтовой брошкой на груди, – девочка, невозмутимо согласившаяся стать женой Хорхе, любимого сына Каталины, не выказав при этом ни радости, ни страха. Так же невозмутимо и необъяснимо покорно она увяла в первый же год супружества, превратившись в безмолвную тень, одну из тех, что населяли дом Каталины.

На второй год войны невестка родила девочку, которую назвали в честь покойного деда – Берналь, и Каталина наконец вздохнула спокойно. Все это время она еще чаще, чем обычно, вспоминала о своем проклятии, которое находилось совсем рядом, в беленой пустой комнате, где из мебели стояло только большое продавленное кресло. Чужаку, который заглянул бы туда случайно, показалось бы сперва, что в кресле сидит деревянная раскрашенная статуя с глазами, инкрустированными черной и белой эмалью. Однако это был брат-близнец Хорхе, мужа Изабеллы. Каталина еще в Испании показывала Диего десятку врачей, слышала туманные рассуждения о том, что один из близнецов часто страдает от нехватки кислорода и рождается слабее другого, и тут же – их заверения в том, что молодой человек может прожить еще хоть сто лет. Он и в самом деле никогда ничем не болел, тогда как его брат, Хорхе, каждую неделю раздевался в холодном белом кабинете доктора, вздрагивая и задыхаясь от прикосновений пальцев к своей впалой голой груди. Берналь росла совершенно здоровой, несмотря на голодные военные годы, а ее отец чувствовал себя все хуже. Наконец он попросил перенести свою кушетку из супружеской спальни в комнату брата, где и умер в один из послеполуденных часов долгого летнего дня, когда вся семья слушала в столовой по радио очередные сводки с фронтов; умер, глядя в угол, где с великолепной осанкой египетской статуи сидел его брат, хотя и отвечающий всем канонам о вместилище души своего оригинала, но не оживший после его смерти, как не ожила ни одна из статуй в Долине царей.

5

После войны время замерло в сумеречном доме, который выстроили так, что туда не заглядывало солнце, какой бы жаркий день не стоял на дворе. Здесь, среди незаметно растущих внуков, Каталина не считала прожитых лет, здесь легко, будто козочка, носилась по комнатам Берналь, отвлекая от занятий кузена, внука Каталины от старшего сына. Франсиско-младший твердо решил поступить в университет, чем очень льстил тщеславию бабушки. Каталина так и не смирилась с тем, что его отец, ее первенец Франсиско-старший, на которого она возлагала столько надежд, когда-то бросил учебу и служил теперь в городской типографии чернорабочим. Он огрубел, понемногу приучился выпивать, домой возвращался за полночь, засиживаясь после смены в грязной закусочной. Его жена, кроткая и болезненная женщина, несколькими годами старше мужа, не решалась даже упрекнуть его, так боялась – не то звука своего голоса, не то сурового взгляда свекрови. Когда-то, сразу после приезда в Алма-Ату, Каталина не одобрила этот брак, хотя Микаэла тоже была испанкой, вдовой эмигранта, погибшего в порту Картахены. Каталина считала, что ее сын мог бы выбрать супругу красивее, моложе и совсем необязательно испанку – здесь ее взгляды не отличались узостью. Но муж приказал ей не путаться не в свое дело, сын настоял на своем, и она смирилась, хотя даже спустя многие годы продолжала игнорировать и затирать в черную работу старшую невестку, подчеркнуто балуя младшую, Изабеллу. Каталина невольно перенесла на нее свои чувства к человеку, о котором думала не переставая, начиная с того зачарованного вечера далекого мая, когда Гранада тонула в розовых сумерках, за белой оградой кладбища жутко стонали влюбленные совы, и ее руки предательски вздрагивали в то время, когда она передавала визитерам чашки с кофе.

Во флигель, где в одиночестве жил отец Изабеллы, Каталина впервые вошла только поздней осенью спустя десять лет после войны. Под окнами стлался дым от сжигаемых повсюду листьев, на веранде через два дома трофейный патефон играл увертюру из «Тангейзера». Следя, как Микаэла расставляет вдоль стены стулья для бдения, а Франсиско-старший бережно усаживает у изголовья постели безмолвную Изабеллу-Клару-Эухению, она даже не сразу узнала покойного, испытав что-то вроде разочарования при виде его старого черного костюма, вялых прикрытых век и плаксивого впалого рта, будто прилипшего изнутри к зубам. Ее руки больше не дрожали, и она не слышала легких шагов, что не давали ей покоя всю жизнь. И все же перед нею на постели лежал единственный мужчина, которого она любила, и Каталина впервые в жизни поцеловала его желтый высокий лоб, при всех, ничем не рискуя, и села на стул у самой двери спальни, храня на сомкнутых губах ощущение его кожи – липкой, словно смазанной маслом. Она поклялась себе больше никого не целовать до самой смерти – ни мужчину, ни женщину, ни ребенка. Патефон на веранде через два дома играл уже «Лили Марлен». То, что песня была о вечной любви, смутно волновало Каталину, и она знала, что сдержит слово.

6

Женщины собирались вечерами в одном из внутренних двориков, где в землю были вкопаны стол и две скамьи, а вдоль стен цвели розы Каталины. Они чинили одежду, чистили ягоды для варенья или вязали – Микаэла умудрялась немного этим подрабатывать. Газетами они не интересовались, книг в доме не водилось, если Каталина что-то и читала, то это были письма от дочери Александры, вышедшей после войны замуж и уехавшей на север. Каталина читала эти письма вслух, и невестки слушали, отмахиваясь от назойливых мух руками, сладко пахнущими одеколоном. Им они, по совету доктора, сообща протирали на ночь парализованного брата Хорхе, чтобы у того не появились пролежни. Каталина в его туалете участия не принимала. Ущербного сына она не любила, втайне стыдилась, как стыдятся невольного греха или промаха, и даже избегала называть по имени. Он был «брат Хорхе» – и только, как будто лишь связь с давно умершим человеком делала его бесцельное существование допустимым. Внуки, с ее подачи, не знали, как зовут дядю, по простоте душевной полагая, что имя ему ни к чему, и относились к нему, как к предмету обстановки. Но для невесток эти походы в дальнюю белую комнату, где, кроме кресла, стояла теперь еще и клеенчатая кушетка, были чем-то вроде игры в театр. Каталина случайно узнала, что они создали целый ритуал вечернего туалета, разыгрывая фрейлин, умывающих и переодевающих короля. Слабоумный паралитик сносил более чем часовую церемонию со своей обычной невозмутимостью, не проявляя ни удовольствия, ни раздражения. Более того, однажды, когда Изабелла-Клара-Эухения перевязывала ему старый черный галстук (одевали его в костюмы покойного брата), он даже чуть-чуть улыбнулся ей, но из такого далека, что она сама себе не поверила. Какие дворцы он созерцал в своем вечном безмолвии, какие видения проходили перед ним на фоне монастырски белых стен – так и осталось тайной.

По привычке, привезенной с родины, Каталина проводила вечера во дворике вплоть до поздней осени. Она куталась в толстую вязаную шаль, когда воздух становился резче и холоднее, а промерзшие до железной твердости лужи напоминали мозаичные окна, куда были впаяны мертвые жуки, бронзовые воробьиные перья и лохмотья розовых лепестков. Письма от дочери приходили с неизменной точностью, раз в две недели, и, как все повторяющееся, наконец потеряли для нее всякий смысл. Чтение вслух одних и тех же новостей уже не доставляло ей удовольствия, а слушательницам – интереса. Забывшись на полуслове, Каталина обрывала сама себя и долго сидела, сложив руки на коленях, глядя из-под опущенных ресниц, как в мутных аквариумных сумерках расплываются силуэты невесток. Вместо письма дочери она видела кусты сирени и голубые ели, окружившие дом, из которого в модном красном пальто выходила утром Александра и шла по песчаной дорожке к калитке. За оградой в машине ждал муж, чтобы ехать с ней на службу. Каталина слышала хруст зеленоватого утреннего льда под торопливыми каблуками Александры и бормотание забытого радио на кухне ее дома, видела, как в чашках на столе подергивается пленкой остывшее, недопитое какао. И когда однажды Каталине вместо письма принесли телеграмму, она не сразу решилась ее прочесть, а сперва отложила в сторону со смешанным чувством страха и недоумения.

Это было, как если бы на старой, давно знакомой фотографии, годами висевшей на стене, она вдруг увидела разбитый автомобиль, искореженную туфлю на высоком каблуке или похоронную процессию.

7

Изабеллу-Клару-Эухению уложили в простой сосновый гроб, забили в крышку несколько гвоздей и отвезли за город в кузове грузовика. Каталина не отпустила Берналь на кладбище, опасаясь, что любимая внучка заболеет от зрелища похорон, и девушка весь день провела в бывшей спальне матери, уронив белокурую голову на ее подушку и заливая слезами альбом с фотографиями. Каталина тоже осталась дома, она никак не могла прийти в себя после того, как невестка в одночасье скончалась от сердечного приступа, внезапно рухнув со скамьи, на которой сидела с вышиванием. Каталина не успела подскочить и подхватить разом обмякшее тело, а когда опустилась рядом на колени, наступила агония. Уже ничего не сознавая, туго дыша сквозь стиснутые зубы, Изабелла била и била маленьким сжатым кулаком по начатой вышивке, попадая по вонзенной в ткань иголке, и лиловые фиалки на глазах бурели, пропитываясь ее кровью. Этот клочок ткани Каталина спрятала в свой комод, как реликвию, и в тот миг, когда задвигала ящик, не удержалась и коснулась губами вышивки, на которой засохла кровь Филиппа Кастеллано.

Мужчины и сопровождавшая их Микаэла вернулись с кладбища, и та, отведя свекровь в сторону, принялась обстоятельно докладывать, как она помогала найти сторожа, раздавала подаяние нищим и украшала могилу и как на обратном пути заставила мужчин заехать в старый госпиталь, куда никак не могла попасть все последние пятнадцать лет. В этом госпитале обе невестки вместе со свекровью работали во время войны; там у Микаэлы, особы хозяйственной и запасливой, осталось небольшое, но важное дело. Она беспрепятственно прошла к хозяйственным корпусам, отыскала заброшенную кладовую и отперла ее своим ключом, который когда-то утаила и не сдала кастелянше. В углу ее ждал целый узел постельного белья, почти совсем нового, лишь слегка тронутого плесенью. На счастье, никто его так и не обнаружил. Когда-то главный врач приказал ей, санитарке, сжечь белье на заднем дворе, а она сочла это безумием и расточительностью и спрятала весь ворох в старую кладовую, куда никто не заглядывал.

Слушая рассказ невестки, Каталина вскоре заметила, что Микаэла странно присвистывает на вдохе, словно ей не хватает воздуха, а ее полное белое лицо покрыто испариной, несмотря на прохладный день. Еще не успев понять, в чем дело, Каталина почувствовала, как у нее на затылке шевельнулись волосы.

Последний раз она слышала такую прерывистую свистящую речь в госпитале, в самом начале войны, когда особая форма легочной чумы распространялась с невероятной быстротой из-за того, что никто не знал, как с нею бороться. Даже белье из-под умерших сначала не сжигали, а попросту кипятили, гладили и снова пускали в ход. Каталина металась по душной переполненной палате, среди десятков людей, целыми связками обрывающихся с меловых гор своего бреда. Ей казалось, что она находится в паровозном депо, переполненном почти зримым, белым паром, горячими свистящими струйками вырывающимся из сжатых зубов, – в депо, откуда все поезда уходили только в одну страну.

Чуме и на этот раз хватило нескольких часов, чтобы сломить свою первую жертву. Сперва Каталина заперла в спальне бессильно упиравшуюся Микаэлу, внезапно сделавшуюся строптивой, потом ее мужа и, наконец, их сына, своего внука Франсиско-младшего.

Единственная не заразившаяся, Берналь спасалась в дальнем дворике с колодцем, рядом с непрерывно горящим костром, который ее бабушка зажгла сразу же, как началась эпидемия.

Через неделю болезнь ушла с их улицы, убив всех, кого было возможно, и теперь гуляла в городе, в котором объявили карантин. Из всей семьи уцелели лишь Берналь и Каталина, да еще Франсиско-младший никак не мог расстаться с жизнью. Измученный до предела, с отекшими легкими и страшным сиплым дыханием, он все еще жил, бредил, отгонял от себя бабушку, которая представлялась ему зеленым огненным пятном, ворочался и бился в зыбучих песках своего жара. Каталина обтирала тело внука уксусом, вливала в его потрескавшиеся губы капли лимонной воды и ловила обрывки его бессвязных речей. Теперь, перед смертью, он говорил только по-испански, на языке родины, воздухом которой никогда не дышал. В его бреду мелькали названия колоний – Чиапаса, Табаско, Гватемала и Гондурас, образ некоего человека, которого он называл государем, и имя его отца. Он бредил у Каталины на руках и становился ей с каждой секундой все роднее, становился не только внуком, но и кем-то, кому приходилась внучкой она сама. Она видела, как необратимо изменилось лицо юноши за недолгое время болезни, как его изглодали смертные тени, и, слушая его страстные выкрики, уже созерцала вместе с ним то серое страшное море, из-за которого людям, мучимым зудящими язвами, мокнущими под черными сукнами их дублетов, показалась сияющая земля Эльдорадо. Франсиско заговорил со своим отцом, которого называл теперь не иначе как «отец моего сердца», испрашивая у него позволения отправиться колонизировать Чичен-Ицу. Внук уходил от Каталины все дальше и дальше, и она уже не различала его в синих сумерках Юкатана. Он был теперь в северных провинциях и ожидал вестей от своего отряда в Ах-Кануле, где сражался его друг Берналь Диас, пока Берналь читала «Дон Кихота», взятого в школьной библиотеке, сидя под навесом в дальнем дворике, где заброшенные розы качались под дождем, бурно шумящим в синей летней ночи. Костер погас. Каталина слушала уже почти незнакомый надтреснутый голос, торжественно читающий сообщение, адресованное могущественному испанскому монарху, сыну Филиппа Красивого и Хуаны Безумной, и смотрела, как исчезает в сумерках пустой белой комнаты лицо ее внука Франсиско.

Она ни на миг не потеряла чувства реальности и мысленно уже подсчитывала, сколько надо заплатить за гроб, сколько за похороны. Она понимала, что только агония распечатала сердце этого молчаливого мальчика, сердце, исполненное гордыни, с которого скатились последние камни, наваленные временем. И Каталина понимала теперь, что за все эти годы, на протяжении которых внук ее ни разу не поцеловал, в его сердце звучало только послание к государю, повествующее о прекрасном и верноподданническом городе, основанном во славу Божью и на посрамление порождений дьявола, населяющих новые земли на востоке. Гроза уходила, в комнате пахло свежестью. Каталина склонилась над постелью и увидела, что Франсиско открыл глаза и посмотрел на нее. И еще прежде чем он в последний раз шевельнул губами, она угадала его слова и поняла, что Франсиско де Монтехо-младший достиг своего Эльдорадо.

8

Третий год после эпидемии стояли небывалые в этих землях холода. Снег выпадал теперь в самом начале осени и не таял до лета. После захода солнца на город опускалась тяжелая ледяная тьма, звеневшая на окраинах до рассвета, как железная ограда, по которой водят палкой. Дом Каталины опустел, садик погиб. Комнаты промерзли, в углах появилась плесень. Свои почти ничем не заполненные дни Каталина теперь проводила в спальне, поставив ноги на крошечную печурку, набитую тлеющим углем, дуя на пальцы и следя за тем, как сумерки, высветляясь, превращаются в апатичный полдень и вновь сгущаются, расползаясь по заброшенным комнатам. Она заметно сдала, ослабела, потеряла интерес к хозяйству и ловила себя на том, что стала хуже видеть. Глядя в окно, Каталина никак не могла различить синих гор в конце улицы, их будто затянуло серой пеленой.

Она еще наводила порой чистоту, через день готовила скудный обед, но это было все, на что хватало сил, и женщина ужасалась тому, что так одряхлела в свои шестьдесят с небольшим. Продукты приносила внучка, которая где-то мыла полы после занятий в техникуме. Мизерной пенсией бабушки распоряжалась она же. У Каталины все выпадало из рук, она оставила за собой лишь право повелевать и запрещать, благо Берналь беспрекословно ей подчинялась. Девушке недавно исполнилось двадцать лет, и Каталина спрашивала себя, какая судьба ждет ее, нищую, одинокую, если она вдруг останется совсем одна. Однако вскоре ее страхи сменились другими, тем более мучительными, что их приходилось держать в тайне.

В один из вечеров, вытирая пыль в спальне Изабеллы-Клары-Эухении, где всегда стоял лиловатый, как ее глаза, пахнущий душицей полумрак, Каталина вдруг увидела в углу два силуэта. Сначала ей показалось, что там, обнявшись с незнакомым мужчиной, прячется Берналь, но тут же она убедилась, что все сходство с внучкой заключалось в белокурых завитках на затылке женщины. Та обернулась на окрик, и Каталина увидела серьезное, еще детское лицо, над которым качалось белое перо, венчавшее старомодную шапочку. А мужчину она узнала по тому, как задрожали у нее руки, той дрожью, что преследовала ее когда-то. Он по-прежнему был одет в черное, так же были изогнуты над бесцветными глазами тонкие русые брови, такой же плаксивой и надменной осталась линия его рта. Каталина, оцепенев с пыльной тряпкой в поднятой для защиты руке, увидела, как призраки развернулись и пошли прямо на нее – медленно, неторопливо, глядя ей в глаза.

Она сбежала в свою спальню, малодушно заперлась и молилась до рассвета за упокой душ умерших. Внучке ни в чем не призналась, но приказала, чтобы та больше не входила в комнату Изабеллы-Клары-Эухении, откуда, начиная с того вечера, стали слышаться приглушенные голоса и легкий скрип рассохшихся половиц.

Визиты призраков этим не ограничились. Прошло всего несколько дней, и в одно холодное румяное утро за стол, с которого Каталина убирала остатки завтрака, уселся высокий тонкий мальчик. Он вошел в столовую как ни в чем не бывало, по-прежнему бледный, по-прежнему замкнутый, лишь одетый по-новому – в черный дублет конкистадора, подбитый железными планками и ватой. Каталина, не подав вида, что испугалась, ласково заговорила с ним и спросила, как поживают его мать и отец. Сперва Франсиско-младший как будто стеснялся и сдержанно отвечал, что живут они хорошо, но, подчиняясь настойчивым расспросам Каталины, постепенно разговорился, не спуская с нее печального и пристального взгляда. «Мы стараемся, бабушка, стараемся, чтобы все было, как прежде», – заключил он. Он рассказал о жизни в новом доме, очень похожем на этот, вымерший, и Каталина узнала, что розы, которые пыталась там вырастить Микаэла, так и не зацвели. Обмолвился он и о том, что от Александры снова начали приходить письма, которые не читают, а складывают в стопку, в ожидании бабушки – Каталина содрогнулась, услышав это простодушное признание. Отец его снова работал в типографии, правда, газета, которую там печатали, называлась иначе.

Самой волнующей новостью оказалось то, что из Германии приехал наконец муж Каталины. Правда, добираться домой ему пришлось из той Германии, из которой он только и мог вернуться, начиная с той ночи, как его убили. На это понадобилось почти двадцать лет, так как Германия мертвых оказалась гораздо обширней. Он очень устал, ослаб, ненадолго лег в больницу, чтобы подлечиться, и все равно заходил иногда домой, даже выкрасил все веранды во внутренних двориках в синий цвет. Но чаще, чем дома, муж Каталины бывал в гостях у своего друга, Филиппа Кастеллано, который по-прежнему жил через два дома от них, во флигеле, окруженном трепещущими тополями, уже начинавшими сбрасывать листву в преддверии близкой зимы.

9

Из-за визитов призрачной родни, все более частых, и вернувшихся вместе с бывшими членами семьи хлопот Каталина почти забыла о Берналь, которая одна из всех не требовала у нее внимания. Девушка училась в техникуме, на последнем курсе, после занятий работала и, возвращаясь поздно вечером домой, сразу ложилась спать. Рано узнав нужду и заботы, она сделалась хмурой и нелюдимой, перестала разговаривать с бабушкой, от усталости даже не замечала призраков, которые теперь дневали и ночевали в доме, и жила, казалось, какой-то своей, трудной и не очень счастливой жизнью. Как-то Каталина столкнулась с внучкой ранним утром, в конце октября, когда в доме все еще спали. Каталина, по обыкновению, поднялась первой, чтобы приготовить завтрак. В столовой мерцал смутный розоватый свет, из приоткрытых дверей спален несло кисловатым сонным теплом, и все окна изнутри запотели. Но на кухне оказалось холодно и свежо. У плиты стояла Берналь и варила себе кофе. Она была в невообразимо старомодном, тяжелом, закрытом до подбородка и запястий черном платье, бесследно поглотившем ее юную грудь и мальчишескую линию бедер. В ее прозрачных, давно уже освободившихся от сонного отроческого выражения глазах Каталина увидела то, чего никогда раньше не замечала, – тяжелый груз тревог и страстей.

В то утро Каталина ни о чем ее не спросила и только в начале зимы вспомнила, что не встречала внучку вот уже целый месяц. С помощью Франсиско-младшего она взломала дверь ее комнаты и, пока тот бегал к отцу в типографию – позвонить врачу, Каталина, задыхаясь от смрада, повернувшись спиной к постели, торопливо листала у открытого окна дневник девушки. В нем велся точный счет розовым пятнам на груди Берналь и надеждам на их исчезновение, и ночам, когда она до рассвета лежала без сна в своей холодной спальне, оцепенев от ужаса и тоски. С самой весны она скрывала расползавшиеся по всему телу зудящие, мокнущие язвы, нося все более плотные и закрытые платья, сродни тем дублетам, в которых конкистадоры пересекли Восточное море. Лежа в предутренней тьме с круглым зеркальцем в потной руке, она замирала, слушая далекий свист поездов на товарной станции и крик лягушек на болотах, и биение собственного сердца, такого близкого за тонкими ребрами.

Врач пришел быстро и был Каталине знаком – он умер десять лет назад, и она даже присутствовала на похоронах. Каталина помогла ему перевернуть внучку, сама расстегнула прилипшее к ее груди платье и воочию увидела завоевания испанской парши, изъевшей светлое полудетское тело, – парши, которую конкистадоры привезли своим женам и сестрам вместе с низкопробным золотом, найденным в покинутых индейских городах. Эту болезнь первые поколения заразившихся почитали Божьей карой или языческим проклятием. Но чем бы она ни была, парша, некогда жестоко опустошившая четверть Европы, так и не оставила в покое более цивилизованных потомков конкистадоров, бродя где-то глубоко в их крови, чтобы спустя десятилетия и столетия вновь нападать, слепо поражая как грешных, так и невинных. Каталина не спрашивала врача о причине смерти. Бегло просмотрев дневник, она и сама ее знала. Берналь убила вовсе не болезнь, с которой она могла бы жить многие годы, как жили ее давние предки в ту пору, когда сифилис еще не лечили. Она не покончила с собой, как не покончил с собой ни один ее богобоязненный предок, чья кровь текла в ее венах. Девушка уморила себя голодом, умерла от стыда и страха перед больницей, перед бабушкой, перед собственным телом, и тем самым избежала унизительных расспросов, тягостных подозрений и бесконечных процедур. Каталина не могла не признать, что для болезненно гордой Берналь это был самый лучший выход.

10

Муж навестил Каталину перед Рождеством. К тому времени призрачные гости уже никогда не покидали ее дома, совершенно освоившись в своих прежних комнатах. Целыми днями Каталина бродила по спальням, вытирая пыль и перестилая белье, сгоняя домочадцев с насиженных мест и довольно отчетливо ворча. Ей уступали дорогу без возражений и предлагали помочь, но Каталина отказывалась, из последних сил пытаясь везде успеть. Ее приводило в отчаяние то, что призраки, как оказалось, едят не меньше живых людей и точно так же рвут и пачкают вещи. Как-то утром она повела в сад жену Франсиско-старшего, чтобы показать той, как следует укрывать на зиму такие нежные цветы, как розы, если она и вправду хочет вырастить их на новом месте. Однако, оказавшись во дворе, Каталина обнаружила, что похвалиться ей нечем – розарий давно погиб от поздних весенних заморозков, о чем она начисто забыла. Каталина скорбно рассматривала торчавшие из-под тонкой снежной пелены почерневшие стебли, проклиная свою сдающую память, и внезапно услышала с веранды голос мужа.

Они встретились впервые, до сих пор он один из всей родни отчего-то ее избегал. Супруги устроились в столовой, Микаэла принесла кофе. Каталина расспрашивала мужа о войне, но он помнил лишь чью-то тень в лунном квадрате на полу в ту ледяную майскую ночь за два дня до победы, а потом – долгую дорогу домой через яблоневые сады Германии всех времен года. Каталина пробовала пожаловаться на то, как трудно ей стало управляться в одиночку с таким многолюдным домом, но заметила, что ее слова не вызывают в муже сочувствия. Он пожал плечами и закурил. Микаэла, накрывавшая на стол, выразительно вздохнула. После смерти она стала заметно меньше бояться свекрови.

С того дня Каталина, дав волю возмущению, перестала вытирать в комнатах пыль. Мебель оставалась чистой. Присмотревшись, она заметила, что пыль вытирает Микаэла. Воду, за которой Каталина другой день собиралась к колодцу, она находила уже налитой в умывальники, как делал и при жизни Франсиско-младший. На кухне ее опережали Изабелла-Клара-Эухения и приехавшая погостить Александра. Покупки на рынке делала все та же Микаэла. Деньги в семью, как и встарь, приносили ее сыновья, Франсиско-старший и Хорхе. Каталине было совершенно нечего делать, словно брату Хорхе, иссохшему бессмысленному истукану, сидевшему в дальней пустой комнате, о котором она не знала даже, жив он или давно мертв.

Возмущенная посягательствами на свои права, Каталина, не глядя на то что давно выпал снег, решила покрасить облупившиеся перила веранды. Выйдя из дома с банкой и кисточкой, она обнаружила, что перила покрыты слоем свежей синей краски. В дверях столовой стоял ее муж и курил папиросу, провожая Каталину странным, настороженным и сочувственным взглядом. Из-за его плеча показалась Берналь, худая и побледневшая, но улыбающаяся и живая.

– Я стала так скверно видеть, – надтреснутым голосом обратилась к ней Каталина. – В глазах туман, не различаю даже гор в конце улицы. Но это ведь ты, милая?

– Никаких гор больше нет, – шагнула к ней внучка. – Там низины с болотами, туман поднимается оттуда. Это давно уже другой город, бабушка, на севере. Дом тот же, а город другой – ты и не поняла?

– Скажи, когда я умерла? – потрясенно прошептала Каталина. – Я не заметила!

– Три года назад, бабушка, – ласково ответила та. – Во время эпидемии. Тогда в живых осталась я одна.

– А до этого – в порту Картахены, где мы пытались сесть на корабль, – неожиданно заговорил муж. – Я внес тебя на палубу мертвую, и с тех пор с нами жил твой призрак, а после я сам стал призраком, как и наши дети… И до бомбежки ты умирала много раз, как и я – уже не помню точно, когда и где… Но мы всегда были вместе и ничто нас не разлучало. – Муж протянул Каталине руку, и она, сделав нетвердый шаг, вложила пальцы в его горячую ладонь. – Пройдет время, и кто-то из нас снова перейдет черту, которую называют смертью, за ним потянутся другие, но это значит только то, что мы снова соберемся вместе. Все опять повторится, как повторялось всегда, с тех пор как мы отправились искать это проклятое золото.

И он повел жену в столовую, где уже собралась вся семья. Каталина ясным, внезапно очистившимся от пелены взглядом обвела их всех, заново узнавая Изабеллу-Клару-Эухению, дочь Филиппа I V, и ее венценосного отца, знаменитых де Монтехо – Франсиско-старшего и Франсиско-младшего, подаривших своему государю огромные колонии в неведомых дотоле землях на Востоке. Был здесь и Хорхе де Ланда, прославленный своей жестокостью конкистадор, яростно уничтожавший как самих майя, так и их нечестивые библиотеки, и его брат, монах Диего де Ланда, под конец жизни осознавший ужас преступлений, которые он благословлял, посвятивший себя спасению уцелевших рукописей майя и окончивший дни, дав обет молчания и неподвижности. Здесь были тени Берналя Диаса, завоевателя Ах-Кануля, и Александра Фарнезе, покорителя Антверпена, и Микаэлы Алайо, босоногой монахини, наперсницы Хуаны Безумной… И сама Каталина, и ее муж, всегда предпочитавший любви войну, – все они вновь собрались здесь, в миниатюрном подобии Эскориала, сурового дворца с четырьмя внутренними дворами, непримиримо глядящего в лицо вечности.

Очнувшись от оцепенения, Каталина первой уселась за накрытый к обеду стол. Вслед за ней стали садиться остальные, и шум отодвигаемых стульев смешался с мягким звоном напольных часов, отбивавших очередной полдень, один из сотен тысяч в бесконечной череде.

Дневник дракона

Запредельный ужас, бывает, милосердно отнимает память…

Г.Ф. Лавкрафт. Крысы в стенах

Или свет угасает, или я с каждым днем вижу все хуже. Небо в маленькой, высоко пробитой отдушине – белое, облака – серые, стены моей темницы – черные. Зеркала у меня нет, и себя самого я не видел никогда, но чувствую, что стар, очень стар. Я уже с трудом выцарапываю этот дневник рыбьей костью на полях пергаментных листов со своими любимыми сказками. Этим сказкам я обязан всем – умением читать и писать (о принципе письменности догадался сам, никто меня не учил), знанием мира (и своего места в нем), плохим зрением (ведь я читал, даже когда смеркалось). Я сам оттуда, из сказок. Позвольте представиться, я – Дракон Амвросий, Император. Долгие годы сижу в каменном мешке, никого не вижу, ни с кем не говорю. Но насколько я одинок, настолько же и неуязвим. Я – Амвросий, символ величия и бессмертия Империи. Сперва я этого не понимал, но когда перечитываешь одни и те же сказки раз за разом, на ум невольно приходят некие мысли. Я напрасно ощупываю свое лицо (или морду), пытаясь понять, какая у меня внешность. Натыкаюсь на ржавый железный намордник, через погнутые прутья которого едва-едва могу схватить с влажного заплесневевшего пола куски протухшей еды. Пытаюсь заговорить на языке, который выучил по книгам, а слышу хриплый рев. Какой у меня голос? Сколько мне лет? Откуда я? Как меня зовут? Имя – Амвросий – я выбрал сам, когда впервые в этой тьме осознал себя КЕМ-ТО и мне стало жутко обходиться без имени. Может быть, прежде у меня было другое… А это упоминалось в одной сказке, моей любимой, так напоминающей мою судьбу, про двух братьев-принцев, один из которых заточил другого в подземелье, чтобы незаконно завладеть троном. Я перечитывал эту сказку до тех пор, пока кусок пергамента не сгнил. Там не было ни начала, ни конца, как нет их и в моей жизни. Прошлое я почти забыл, будущего не знаю. Настоящее – это я сам.

Они – там, снаружи, наверное, догадываются, что я умею и люблю читать. Сбрасывают вниз вместе с едой новые книги. Точнее куски, обрывки страниц, никому не нужные, разрозненные. Иные клочки пергамента отлетают слишком далеко, и я напрасно натягиваю цепь, которой прикован к стене, пытаясь до них дотянуться. И в такие минуты меня мучает не грубый железный ошейник, который надели на меня, как на дикого зверя, нет… Ужасно то, что эти сказки, которые лежат так близко, навеки останутся недоступными и медленно сгниют, как гниет здесь все, как гнию и я. Воды мне не опускают, ее и так предостаточно. Я утоляю жажду, облизывая влажный мох во впадинах своего подземелья, и снова принимаюсь за книги. В эти часы я забываю о наморднике, скрывшем морду (лицо?). Возможно, я единственный Дракон, который научился читать. У меня нет впечатлений, нет друзей, время для меня – условность. Единственная реальность – намордник (за долгие годы так и не сумел его сорвать), еда и еще сказки. И еще – пятно яркого света, разрывающее высшую точку моей каменной темницы, когда бросают еду и рваные листы пергамента. В этом пятне моим слабым глазам ничего не разглядеть, но кажется, там человек. Я могу догадаться об этом по иллюстрациям к сказкам. Он никогда со мной не говорит, а жаль. Если бы я мог услышать человеческую речь! Одно дело – знать, другое – слышать. Мне хочется поговорить, но делаю я это только с самим собой.

Когда так мало впечатлений, невольно делаешь скоропостижные выводы или совершаешь глупости. Но я не таков. Читали балладу о леди из Шелота? Она умерла, потому что устала жить в заточении и не могла больше видеть теней. Смерть красивая, но для женщины, не для меня. Разница между красавицами и драконами в том, что одни находятся под замком, а другие их стерегут. Я нахожусь под замком, но я не красавица. Я никого не стерегу, но я Дракон. Это моя собственная, новая сказка, и я записываю ее очень медленно – руки (или лапы) часто болят от сырости. В очень плохие дни (можно выбирать между плохими и очень плохими), когда пальцы (клешни) не слушаются, ем с пола, через прутья намордника, а чтобы пролистать страницы сказок, сильно дую на них.

Полагаю, что власть моя велика (так во всех сказках), но я ею не пользуюсь. Мне стоит сказать Слово, и стены падут, и меня коронуют, но я молчу. Я жду своего младшего брата, принца, который заточил меня в подземелье, чтобы незаконно завладеть престолом. О, мне не нужна моя власть, но я хотел бы отречься добровольно, а не корчиться в этом сыром аду. Почему меня не убили сразу, как только я стал кому-то мешать? Что это – милость или медленная пытка, или чей-то дальний расчет? Знает ли мой брат, что я еще жив? Кто-то ведь кормит меня, значит, я нужен. Но пока я жив, настоящий Император – я. Иногда из последних сил приподнимаюсь и выглядываю в отдушину. Вижу круглые серые башни, обступившие двор, белый гербовый флаг, стрекочущий на ветру у караульни. Мир для меня двухцветен.

Тюрьма избавляет меня от впечатлений, которые могли бы мучить и угнетать. В известном смысле я не движусь к смерти, лишь созерцаю ее движение вокруг меня, ко мне. Я, как все драконы, наверное, волшебник (догадываюсь, но не проверял).

Затворничество тягостно, но я не рад тому, что иногда приходится принимать гостей. Я написал, что меня никто не посещает, но кое о чем умолчал. Они приходят. Начиная с детства, с юности, если у меня было что-то похожее на детство и юность. Я пугался, но не отступал. Во дворе раздавалось щелканье копыт и ноющие, ясные звуки, непохожие на пение ветра. После из книг я узнал, так трубят в рог. Тогда надо было ждать гостя. Его спускали ко мне на длинной цепи из того же отверстия, откуда бросали еду.

Конечно, я вовсе не обязан никого принимать, как не обязан править, находиться в темнице – для Императора не существует обязанностей. Но этикет есть этикет. Во время этих бессмысленных визитов я и понял, что являюсь Драконом, потому что эти прекрасные рыцари нападали на меня, пытаясь убить. Убивал их я. Вот еще одно доказательство того, что я Дракон. Они слабели от ужаса при одном взгляде на меня, а я, даже прикованный, даже в наморднике, умудрялся сделать бросок и сдавить, а после прокусить им горло – все они были без лат и дрожали от страха. Правда, иногда кто-то успевал метнуть копье или послать стрелу из арбалета. Почти вслепую – они-то в моем каменном мешке с непривычки терялись. Несколько обломков наконечников торчат в моем теле и поныне. Я пытался их удалить, но не смог. Моя огрубевшая кожа давно стала похожей на чешую. А ведь было время (я смутно помню), когда она ничем не отличалась от кожи людей, и такие раны убили бы меня. Трупы рыцарей вытаскивали наверх длинными крючьями. Никто из них не сказал со мной ни слова, даже не выкрикнул девиза, а ведь по законам турниров, вызывая противника, так полагалось! Речь, человеческая речь! Услышу ли я когда-нибудь ее?

Может быть, меня заколдовали? Такие сказки я тоже очень люблю. Кто мне спускает вместе с едой эти листки? Зачем? Что это – милосердие или издевка? Известно ли точно кому-нибудь, что я выучился читать? Если известно, то это милосердие. Но… И издевка тоже. Жестоко показывать мне мир, которого я никогда не увижу. А если увижу, люди отшатнутся от меня с воплями ужаса, увидев изуродованное намордником лицо, за годы превратившееся в морду, услышав беспомощные хриплые звуки.

Иногда на картинках в сказках я обнаруживаю фигуры, чем-то мне знакомые. Такое ощущение, что я видел их когда-то давно, в младенчестве или во сне. Я напрягаю зрение, и тогда на краткий миг мне удается различить цвета. Отчего, взглянув на стройную женщину в белом головном покрывале и лазурном платье, мне хочется сказать: «Матушка!»? А вот суровый бородатый мужчина на сером в яблоках коне, увешанный раззолоченным оружием. Мне хочется сказать: «Отец!» Отчего? Ведь я Дракон. Ведь я и людей никогда не видел, не считая безликих рыцарей, которые пытались меня убить. Я их даже не успевал разглядеть, называя прекрасными только по куртуазному обычаю. И еще меньше я знал о темном пятне, которое было человеком, сбрасывавшим в подземелье сказки и еду.

Что это?! Как сердце бьется! Не могу опомниться после того, что было вчера… Я видел своего брата, самовольно занявшего престол. Я так взволновался, когда понял, что увижу его, что почти ослеп. Тюрьму открыли. Там, в дальнем углу, куда я никогда не мог доползти на цепи, оказалась дверь! Вошедшие люди в латах разбили кувалдой звено моей цепи и на ее обрывке грубо выволокли меня в круглый внутренний двор замка. На башнях трещали длинные узкие флаги, тоскливо и ясно ныли трубы где-то за стеной, крохотное холодное солнце стояло в зените. Я поднял тяжелую голову в наморднике и увидел брата.

Сначала он показался мне пронзительно яркой точкой на фоне траурных драпировок балкона, потом, справившись с собой, я различил лицо. Гладкое, меловое, лишенное теней, словно освещенное слишком сильным, неживым светом. Пустые, сощуренные в две темные щели глаза, детский рот, искривленный, будто изуродованный. И, встретив его неподвижный взгляд, я понял, что он жесток сердцем и что для меня нет надежды. Меня дернули за цепь, утащили обратно в темницу, снова заковали. Дверь замкнулась, мрак ослепил меня. Я упал на липкий каменный пол. Свет и воздух словно отравили мою душу. В этот миг я перестал мечтать о солнце, о примирении с братом и желал одного, чтобы все осталось, как есть. Куски заплесневевшей еды, которые я с трудом обгладываю шатающимися зубами, спертый воздух, обрывки слов на гниющем пергаменте, и я сам, в своем сыром и темном мире, где и маленькие радости и большие горести – все принадлежит только мне. Почему бы не оставить меня в покое? Ведь я не бунтую! Я смирился…

Проснулся оттого, что ухом, прижатым к каменному полу, уловил далекое журчание там, глубоко под камнями. Я выслушивал его, передвигаясь по вогнутым плитам и наконец нашел место, где оно слышалось всего отчетливее. На самом дне моей темницы оказалось маленькое отверстие. Оно было так мало, что раньше я его и не замечал. Но сейчас я нашел бы его и без журчания, потому что уловил странный, тяжелый и густой аромат, поднимающийся оттуда, из глубины. Я вдохнул его, и мне вдруг пригрезился светлый буковый лес, и между широко отстоящих друг от друга деревьев, в низкой траве – колокольчики тех цветов, что одни только пахнут так тяжело и сладко… И в этом лесу я увидел стройную женщину в лазоревом платье, и бородатого мужчину, и многих еще… А когда поднял голову, то обнаружил, что в каменном мешке светло.

Там, наверху, в самой высокой точке темницы, открылось громадное круглое окно, и сияющая колонна дневного света опустилась прямо на меня. Проморгавшись, я увидел балкончики. Они шли по окружности, высоко под куполом; на их перилах были вывешены имперские флаги, за ними виднелись дамы и кавалеры, точно такие, как в книжках. А я-то думал, что знаю свою тюрьму! Ее монолит оказался изъеден отверстиями, устроенными для… Очередного издевательства? Для убийства? Или… Для коронации?!

О, я понимаю. Наступил решительный момент. Я должен явить свою власть. Я готов. Теперь понимаю, для чего мне показали брата. Или меня показали брату? Все равно. Я или он, иначе не будет. Теперь он видел меня, я – его, теперь мы враги, и он не сможет утверждать, что не знал, как я гнил долгие годы в каменном мешке. Есть свидетели!

А если… Если он захочет провозгласить меня безумцем, неспособным править?! Нет, нет! Я умею читать и писать, и я могу, я должен, наконец, заговорить, чтобы оправдаться! Ведь я намного умнее и способнее, чем он! Его-то всему учили, он не жил во тьме, в наморднике, на цепи, среди плесени и крыс, не слыша ни единого человеческого слова! Вон он, наверху, в бархате и кружевах, в жемчуге и парче, такой нежный и хрупкий, что не вынес бы и одной ночи в моем каменном сыром логове! О!

И я попытался выкрикнуть, сказать все это, но услышал лишь безумное рычание, вырывавшееся сквозь прутья моего намордника. Они смеялись надо мной! Смеялись, прикрывая рты расшитыми тяжелыми рукавами! Никто не вымолвил ни слова! О, если бы хоть слово, я бы понял, чему должен подражать, как должна звучать моя речь! Ни слова! Ничего!

Движение на балкончиках. За стенами зарыдали и смолкли трубы. Качнулись зубчатые флаги в ложе Императора. Он стоит неподвижно. Тишина.

Внезапно я замечаю, что стою в луже. Это из отверстия в полу начала бить прозрачная, маслянистая влага, зеркально сияющая в солнечном столбе. Запах становится все сильней. На какое-то мгновение я снова увидел колокольчики между буковых стволов… Этот запах… Эти взгляды… Расширенные зрачки моего брата… Его немые темные глаза, немые и темные, как моя тюрьма… Он слеп, теперь я понимаю! Он попросту меня не видит!

Запах все густеет, он, верно, уже достиг балкончиков. Там происходит шевеление, слышится легкий подавленный стон, вынуты платки. Кто-то из дам падает в обморок. Брат смотрит… Не на меня, нет… Я вдруг понимаю, что он, незрячий, видит тот же лес.

Я-то вижу лес все яснее, а вот фигуры и флаги на балконах влажно мерцают и расплываются вдали, словно уносимые быстрым течением. Брат плавно поворачивается и уходит с балкона. Его почтительно поддерживает под локоть старый придворный в орденской ленте, с крысиным лицом. Траурные драпировки смыкаются за ними. Балкончики разом пустеют, и лишь отверстие в куполе никто не закрывает.

Уровень влаги остановился. Я стою в ней по колено, она почти не плещется. Я стою в зеркале. Смотрю на пустую ложу, где стоял мой брат, подняв ослепительное застывшее лицо, кривя губы, будто смазанные ядом, последний, самый прекрасный из нашей династии.

И он тоже обречен! И его убьют, если еще не убили! Он был вял и бледен, как медленно отравляемый! Это сделал или вскоре сделает тот, кто долгие годы держал меня в каменном мешке, усадив на трон слепого мальчика. Меня до сих пор щадили вовсе не из милости, а из жестокого расчета. А вдруг пригожусь после смерти брата, если понадобится кем-то на несколько дней занять престол? Итак, сегодня мне вынесен приговор. Я еще жив, но уже отравлен. Долго ли смогу простоять на ногах? Как только они онемеют, я вынужден буду лечь в лужу смертельного яда. Стоять? Ждать? Чего?

Как светло! Никогда не было так светло. Ко мне по одуряюще пахучей влаге подплывает кусок пергамента, один из тех, до которых я не мог дотянуться. Совсем маленький кусок, обрывок неизвестной сказки. Я поднимаю его и прочитываю. Даже смерть бывает в чем-то милосердна.

Отбрасываю клочок пергамента и смотрю в зеркало. Призрачный лес все плотнее обступает меня, там, оказывается, стоит жара, самый яркий, самый душный день лета, там в траве маленькими колокольчиками благовестит ядовитая белладонна… Из сказок я знаю, что это будет легкая смерть, а настойка очень дорогая. Что ж, для меня ничего не пожалели. Драконов так просто не убивают, принцев тем более, пусть они и провели всю жизнь (а сколько мне лет?!) в наморднике и на цепи.

Матушка… Отец… Брат… Все, все вы отражаетесь сейчас в этом смертоносном, сонном зеркале, и почти уже ничего не видя, я рвусь с цепи, чтобы обнять хотя бы ваши призраки. Трубят охотничьи рога, мечется на опушке загнанная лань, заходятся в лае поджарые собаки… И цвета все такие яркие, живые – о, счастье! Это уже не картинки к сказкам, это было. И я – был. Не уродом в наморднике, склонившимся над зеркалом своей смерти, не изгоем, заточенным в подземелье, не чудовищем, с которым никто не говорил ни слова, которого, забавы ради, травили рыцарями, идущими на верную смерть ради ничтожной награды или из-за чьего-то доноса…

Я был человеком.

Желтый дракон

Белый свет лился сквозь щелистые ставни в духоту, вытесняя мрак – единственную иллюзию прохлады. Ночью, лежа с открытыми глазами, мальчик еще мог представить себе воздух, подменить его отсутствие присутствием темноты. Днем же, взвешенный посреди комнаты кипящим светом и жарой, медленно поднося чужие, тяжелые руки к влажному лицу, он даже забывал дышать. В эти последние дни лета, умирающего в сетях тягучего горячего безветрия, он совсем перестал спускаться вниз. Родственники, собиравшиеся утром в столовой, походили на больных. Их лица осунулись и побледнели, плечи ссутулились. Вяло, превозмогая усталость после тяжелого полусна на мокрых, свалявшихся простынях, позвякивали они ложечками о стенки чайных стаканов. В эти дни мальчик заметил, как пожелтели вокруг него вещи. Беленые стены, страница раскрытого учебника латыни, стенки стеклянного графина, откуда испарялась желтая вода, его собственное лицо в глубоком зеркале старого трюмо.

В эти дни он начал делать желтого дракона.

Ему понадобилась вся его вера, чтобы сделать из тонких лучинок подобие распятия, все знание прекрасного мертвого языка, чтобы вычертить на вощеной бумаге хищный, лаконичный изгиб зубчатых крыльев, вся его нежность, чтобы выстроить и огладить тугую горбатую грудь своей химеры.

В это утро, праздничное утро, когда ожидался приезд епископа из метрополии, желтый дракон был готов. Мальчик открыл окно в распаленное безветрие. Дракон не шевельнулся. Слепой, он уставился острой злой мордой в молочное сияние крыш, в серое плавкое марево, дрожащее на горизонте в конце улицы. На соборной звоннице ударили в колокола. Дракон содрогнулся. Далеко, на площади, остановилось шествие со статуей Девы Марии, подаренной городскому храму молодым епископом, начинавшим свою блестящую карьеру в этой глухой провинции. Колокола тяжело ворочали бронзовыми языками, перекатывая на толстых рокочущих боках масляные блики солнца. Дракон качнул крыльями. Внизу кто-то с шумом отодвинул стул и пошел за мальчиком наверх. Дракон улетел.

К мальчику заглянули и, увидев, что он спит, снова прикрыли дверь.

На площади колыхалось и пело разноцветное шествие. В темном храме низко стлалось желтое марево сотен свечей, вздыхающих в лад хору маленьких певчих, одетых в белое и тщательно причесанных матерями. Из врат торжественной вереницей выходили служки, становясь вдоль красной ковровой дорожки. Женщины, туго повязанные воскресными шалями, пробирались вперед, чтобы взглянуть на епископа, стоявшего на верхней ступени соборной лестницы, такого прекрасного, такого молодого, словно голубь, парящего над толпой. А с другого конца площади, вровень с ним, над головами оглушительно кричащих прихожан плыла Она, в звездном атласном покрывале, с восковым девичьим лицом, слегка отекшим от жары, глядя прозрачными светлыми глазами прямо на солнце. Хор смолк. Пламя свечей дрогнуло, вытянулось и застыло. Епископ шагнул Ей навстречу. Покачнулся, прикрыл глаза рукой. Вновь посмотрел на Нее, потом еще выше. Из-под сияющей ризы вверх по его шее и лицу поползла темная желтизна. Он упал, словно подтаявшая сахарная фигурка.

Толпа вскрикнула, волной накатилась на ступени храма. Толпу накрыла зубастая желтая тень. Над городом реял гигантский Желтый Дракон. Его крылья заслонили солнце, бросив мертвенный отсвет на завороженно воздетые лица прихожан.

Орган смолк. Дева Мария угрожающе качнулась и исчезла в толпе. Благовест утих. В горячем, плотном, лишенном ветра воздухе, словно в масле, расплавились и растворились все звуки. Дракон качнулся, чуть спустился. Тихо-тихо, но так, что услышали все, кто-то сказал: «Желтая Чума».

Какая тишина, какой покой стояли в тот долгий день! Белым полотном затянули все окна и двери. Наслышанные с детства о Желтой Чуме, горожане легли в постели, положив ладони на открытые глаза. Спали и не спали, и видели сны о том, как в желтых цветущих полях под горячим бледным небом желтоволосые девушки разжигали костры, один за другим, среди звона ос и кузнечиков, среди густого ядовитого запаха цветущих трав… Все, как встарь, все, как было когда-то, все, как будет всегда…

А уже к вечеру подул восточный ветер с далекого моря, первый ветер, преодолевший за последние недели выжженные равнины. Дракон лег на крыло, медленно описал круг над площадью, проплыл над храмом, над ратушей, над пустыми улицами, над мертвым городом. Повернул на запад, где садилось крохотное злое солнце, качнул клювом и исчез в сиянии иссохших соляных озер.

На площади лежали люди, словно сморенные жарой, прилегли они отдохнуть с открытыми глазами. Тысячи Желтых Драконов плыли над пустыми площадями их зрачков, и ветер не мог их согнать. В своих домах, в своих постелях лежали люди, и Желтые Драконы задевали острыми крыльями ладони, опущенные на открытые глаза. На верхней ступени храма лежал молодой епископ из метрополии, и в черных безднах его глаз плыл громадный, расширенный от боли Желтый Дракон. И лишь глаза Девы Марии остались чисты и прозрачны. В них было небо, только небо.

Мальчик очнулся от обморока в сумерках. Он не шевелился, никого не звал. То, что появилось рядом с ним, то, что принесло ему возможность дышать, пусть редко, пусть неглубоко, было так легко вспугнуть. В распахнутое окно тихонько струился холодный, солоноватый свежий ветер. В сумерках на подоконнике что-то изредка шевелилось. Мальчик сел на постели, затем встал на дрогнувшие, едва удержавшие его ноги, медленно, с остановками подошел к окну и обнял за хрустнувшую шею желтого дракона, за которым было небо, только небо.

Коррида

– Человека, к которому вы идете, там уже нет.

Женщина испуганно отшатнулась. В эти августовские дни, в Гранаде тридцать шестого года, она боялась всего. И потом, прохожего она не знала. Доверять нельзя никому, а то донесут, ведь сейчас расстреливают и служанок. Она прикрыла концом черной шали корзинку с передачей. Немного лепешек, табак, курительная бумага…

– Его там уже нет, – повторил незнакомый сеньор.

– Так, может, его в тюрьму перевели? – набравшись духу, прошептала она.

Мужчина резко развернулся и скрылся за углом. Женщина робко огляделась по сторонам. Вроде никто их не подслушивал. Рядом терлась только ее тень, темно-синяя, полуденная, совсем короткая.

«Я все-таки пойду туда, в управление. Хотя и вчера ходила, и позавчера, а он так ничего и не поел, да и как можно есть, если рядом стоят эти… С винтовками наперевес! Омлет ему испекла, так они весь разломали, смотрели, нет ли чего внутри. Дышать боюсь. Последние времена пришли!»

– Его здесь больше нет.

– Сеньор, – она подняла испуганные глаза, – сеньор, я женщина простая и никого в Гранаде не знаю. Вы мне поможете? Ведь он был тут. Вот – я принесла ему передачу. Его матушка велела.

– Да нет его тут, – повторил утомленный полуденной жарой жандарм, охранявший вход в управление. Он крутил папироску и с интересом посматривал на корзинку с продуктами, которую женщина продолжала прикрывать шалью. – Не веришь, что ли? Так зайди, сама взгляни.

– Я… – окончательно растерялась она, – я…

Тот сплюнул на песок и отворил дверь. Уже через несколько минут женщина вышла из здания управления гражданского губернатора. Жандарм удовлетворенно кивнул, снова увидев ее.

– Чего, убедилась? – он заговорил фамильярно, как старый знакомый. – Нету его. А что это у тебя в корзинке?

– Пустяки, – чуть не плача, ответила она. – Лепешки и немного табаку…

– Табаку? – оживился мужчина. – А ну, отсыпь!

Она торопливо протянула ему горсть душистого табака, такого, как любил Федерико. «Чтоб он тебе впрок не пошел, собака! Куда ж вы его дели, скоты?! Нету! А что я сеньоре скажу?!»

– И больше сюда не ходи, – добродушно продолжал жандарм, скручивая папироску. Облизал кончики бумаги, заклеил, закурил. Прикрыл глаза. – Хорош. Не ходи, говорю. Уж кто сюда попал… Лорка, говоришь? Федерико Гарсиа?

– Д-да…

– Ну, так я тебе скажу что-то, тетка, – он снова сплюнул, попал на собственную тень, тут же суеверно растер плевок подошвой сапога и мелко перекрестился. – А ты ступай себе домой и помалкивай. В Фуэнте-Гранде он.

– Это… где?

– Чего уж тут… Нигде.

Служанка побежала прочь и даже не смела оглядываться. Ей чудилось, что за ней гонится отряд жандармерии. Заплакала она только дома.

«“А если меня убьют, вы очень будете плакать?” Так вот он все и спрашивал, будто чуял!» Она обнимала крышку рояля, за которым они с Федерико вместе прятались во время бомбежек. «Да неужто… Неужто! Хоть бы узнать, где могилка-то…»

Она узнала об этом в 1966 году, когда ей было уже восемьдесят лет, но так и не собралась туда сходить. Страх тех далеких дней был так силен, что старуха побоялась даже переступить порог. Ей рассказали, что там растут две оливы, сосны и что рядом с сеньором Федерико похоронено еще три человека. Школьный учитель и два бандерильеро. Она молилась за них всех, слабо шевеля пересохшими, сморщенными губами, но видела одного Федерико – его смуглое, нежное лицо, ясные громадные глаза, глаза раненой лани, не человека. Его улыбку – то робкую, то задорную. «Вот он умер, а я все еще жива. Почему, зачем? Чего господь еще от меня хочет? Еще одной молитвы? Еще одного дня? А кому он нужен? Что я такого могу сделать? А Федерико убили. И никто не заступился! Прости меня, Господи, но я ропщу! Взял бы ты тогда меня вместо него! Ну вот, видишь, не ропщу больше, молюсь, видишь, молюсь… Что же мне еще делать!» Истертые четки замирали в пальцах, скрюченных ревматизмом, голова склонялась на впалую грудь. Старушка дремала.

…– Бедро! Бык ударил его рогом в бедро! Артерия задета!

Вокруг раненого тореро Игнасьо Санчеса Мехиаса толпилась взбудораженная свита. Все суетились, и никто ничего не мог толком сделать. Этот день 11 августа 1934 года был жарким, по смуглым лицам струился пот, а на песок, раскаленный полуденным солнцем, зловещим ручейком змеилась кровь. На трибунах слышались крики. Публику уже с трудом удавалось сдерживать, на арену пытались прорваться впавшие в истерику фанаты. Ранен народный любимец, гордость Андалузии, звезда корриды!

– Хлороформ!

– Стойте, ваты… Бинты…

– Он… Он… Умер…

И все, окружавшие нарядное, как жертва для заклания, тело тореро, расступились, словно давая смерти пройти к нему, по ее законному праву. Тот уже не дышал, и только когда на колокольне ближайшей церкви зазвонили к вечерне, слегка вздрогнул, будто услышал звон. Но то была смертная судорога.

– Это хорошая смерть, – почтительно произнес кто-то. – Господь призвал его к себе.

Он плохо видел и был тугодумом, как все быки. Но все же его начинали утомлять темнота и теснота хлева, в котором его заперли. Шел уже шестой день, а его ни разу не выпустили на пастбище, а ведь он был смирным быком и пасся один, без пастуха. Там, на предгорном лугу, так хорошо! Трава высокая, сладкая, рядом ручей, пей, сколько хочешь, пока не занемеют губы… Что же он такого натворил, почему его заперли?

Бык неохотно жевал свежее сено и пытался размышлять. В голову ничего не приходило, кроме… Ну да, вот это и было не так, как всегда, так, может, в этом причина? Он кое-что видел. Бык поднял голову от кормушки и глубоко задумался. Ну да. Наверное, дело в этом. Это все Агдистис, их богиня. Она живет в горах, разъезжает на колеснице, запряженной львами и пантерами, и только иногда спускается на землю, чтобы встретиться со своим возлюбленным. А он земной человек и живет в их селении. Зовут его Аттис. На днях он женился на соседке, а когда богиня узнала, то приехала на своей упряжке в село и наслала на людей безумие. Все передрались, было много жертв. Потом никто не мог понять, что случилось. А Аттиса она убила. Отрезала ему кое-что, без чего не женятся, и он истек кровью.

Бык коротко всхрапнул. Ну, все так, и стоило наказать изменника. Но его-то за что запирать? Только за то, что они резвились на его предгорной лужайке? Всю траву перемяли… Потому что он все видел? Да он и не смотрел, ему было неинтересно и даже стыдно.

Открылась дверь, и бык зажмурился, ослепленный хлынувшим в хлев солнцем. Его ласково поманил человек в белом хитоне из крученого виссона. На голове у него красовалась тяжелая шапка, сплошь обшитая золотыми бляшками. Бык поморгал и с недоверием взглянул на него. Это был не хозяин, даже не сосед. Это был местный священник. Сперва бык не хотел за ним идти, но уж очень соскучился по свету, по траве и быстрой, ледяной воде горного ручья.

Не успел он выйти, как его схватили, опутали веревками, связали ноги. Он ревел, вырывался, уже сообразив, что готовится нечто подлое, ужасное, то, чего он не заслужил! А его уже тащили по пыльной площади к высокому глиняному постаменту. Десять молодых обнаженных мужчин взвалили его бьющееся тело на плечи и швырнули на постамент. Бык был так ошеломлен, что затих. Он увидел Агдистис. Она стояла на своей колеснице, а львы и пантеры лежали в рыжей пыли, лениво догладывая длинные кости, на которых еще оставалось немного мяса. Чьи кости?

Бык снова всхрапнул. Хотя по натуре он был смирным, но вид и запах крови выводили его из себя. На постамент поднялся священник. Он торжественно надел быку на шею венок, сплетенный из луговых трав. Бык окончательно растерялся. Он взглянул на Агдистис, ища ответа. Та смотрела в сторону.

На краю площадки он заметил круглую ямку. Бык стал думать, зачем она, и думал, пока не устал. Сперва вокруг него долго пели песни, затем священник с поклоном поднес Агдистис пустую чашу. Та равнодушно ее взяла и подошла к постаменту.

В этот день случилось уже столько всего необычного, что бык решил ни о чем не думать, все равно не сообразит, что к чему. Он кротко посмотрел на Агдистис, надеясь, что она-то, добрая вавилонская богиня плодородия, не причинит ему никакого зла.

Она и в самом деле ничего плохого ему не сделала. Просто стояла, выпрямившись во весь рост (а он у нее был немалый), закутанная в синие и золотые одежды, увешанная тяжелыми украшениями, умащенная благовониями. И держала чашу. А удар ножом в сонную артерию нанес ему священник, которого бык даже не успел заметить. Он всхрапнул, взметнулся, но веревки крепко натянули со всех сторон. Через минуту он утих. В подставленную чашу быстро бежала его кровь, горячая, почти черная. Священник наполнил чашу и поднес ее Агдистис, согнувшись чуть не до земли. Та взяла, пригубила и подала обратно. Вскочила на свою колесницу и через мгновение исчезла в облаке пыли.

Быка сняли с постамента и понесли жарить. Возбужденные жители селения переговаривались, обсуждая предстоящий пир.

– Хватит еще и на завтра. Давно мясца не ел! Если бы не эта свадебка…

– Тс-с! – перебивал сосед. – Не поминай! Аттиса видел? Агдистис ему все начисто отрезала!

– Говорят, теперь в этот день всегда будут так делать – быков убивать, – вмешался древний старик, который и есть-то мясо не смог бы из-за полного отсутствия зубов, но все же примешался к толпе. – Богиня повелела.

– Неужто?! – встревожился местный богач, владелец большого стада. – У кого же их будут брать?

– Не знаю, – старик хитро покосился на него. – А только говорят, убивать будут самых лучших.

Богач закатил черные выпуклые глаза и принялся делать молитвенные жесты. Он явно собирался призвать богов – Ану, Ананда и Этеменанки, но промолчал. Проглотил свое горе и свою скупость и молча пошел на пир. Хоть какая-то выгода, можно наесться до отвала, бык-то чужой.

– Самых лучших… – язвительно тянул ему на ухо старик, перебирая хромыми, отощавшими ногами в рваных сандалиях из плетеной кожи. – Только самых лучших будут убивать. Так она повелела. Всегда ведь убивают самых лучших. Иначе жертва богам неугодна.

Богач косился на него с ненавистью и мысленно прикидывал, большой ли урон понесет его стадо в будущем году и нельзя ли этого убытка избежать? Кормить быков похуже? Перегнать на другой склон горы и сказать всем, что стадо потерялось?

– Самых лучших, – хрипло повторял старик, облизывая губы в предвкушении трапезы. Мяса ему не доводилось есть уже давно. – В жертву приносят только самых лучших!

Мардук

– Вот!

И на стол, заваленный бумагами, легла книга. В пепельнице источала прерывистую струйку дыма недобитая сигарета. Профессор разрешил визитерше курить, но она сделала всего две затяжки, а потом, задохнувшись то ли от слез, то ли от дыма, принялась тушить огонек.

– И таких книг еще шесть! Он выбросил бешеные деньги на переплеты, а ведь при этом нам есть было нечего! За квартиру два месяца заплатить не соберусь! После этого вы говорите, что он не сумасшедший?! Вы просто не желаете его принять, уж не знаю почему… А я вам говорю, он с ума сошел, он…

Женщина растянула рот в слезной гримасе. Профессор наблюдал за ней с привычной невозмутимостью. В его кабинете часто плакали.

– Вы обязаны помочь, – бормотала она, выуживая из сумки мокрый комок ткани, который уже с трудом можно было принять за носовой платок. – Если он нормален, если это норма, кто же тогда я?! Кто тогда мы все?! Сами сумасшедшие?! Взгляните!

Она резко выбросила из сумки на стол еще несколько книг. Профессор машинально отшатнулся. Он однозначно реагировал на подобные движения. В него часто чем-то швыряли. «Глаза у нее опухли, но от слез, не от алкоголя. Мужа я видел. Внешность заурядная. Человек толпы. Ни у нас, ни в наркодиспансере не наблюдался. Была нормальная семья. Десять лет в браке, двое детей, стабильный доход. Жена – бухгалтер в маленькой фирме, муж – водитель такси. Все было хорошо. Но вдруг…»

– Вот они все, проклятые! – Женщина с ненавистью сложила книги в аккуратную стопку. – Посмотрите на них! Семь книжек, каждая из которых посвящена специализации одного из факультетов Мардукского университета.

«Она сильно возбуждена, а вот муж в полном порядке, немного подавлен, и только. Я уже беседовал с ним и не вижу ни одной причины его здесь держать. Полностью адекватен. Единственный припадок, но зато весьма буйный, случился, когда дети перепутали книги. Вот эти самые. Он напал на детей, потом набросился на жену, которая хотела их защитить. Затем мужчина попытался покончить с собой. Он всегда складывал книги в определенном порядке, именно эти семь. Если бы перепутали другие книги, она сказала, он бы и пальцем не двинул. Он вообще ничего, кроме газет, не читал, и совершенно неясно, почему этот пустяковый случай привел его в бешенство. Общаясь с ним, я не смог поставить диагноз. Даже тени диагноза!»

– Что такое «Мардукский университет»? – осведомился профессор. Прозвучавшее название ничего ему не сказало, но отчего-то задело – как что-то, давно слышанное и давно забытое.

– Вы не знаете? – почти издевательски переспросила женщина. Слезы высохли, она держалась прямо, но голос дрожал. – Мардук – это верховный бог Вавилона. Ну хотя бы, что такое Вавилон, знаете?!

Она вдруг расхохоталась, зажимая рот мокрой тряпкой, в которую превратился заплаканный платок. Профессор попытался припомнить, в каком из ящиков стола лежат легкие успокоительные таблетки, но женщина осеклась и добавила:

– А что такое Вавилонская башня?

– Разумеется, я знаю, что такое Вавилонская башня, – спокойно ответил он. – Не желаете воды?

– А… Вы знаете… – она бессвязно пробормотала что-то в платок. – А я толком не знала. Так, слышала что-то. И он не знал. Уверена, муж понятия не имел об этой башне! Он этим не интересовался! Я могла бы все понять, если бы у него было такое хобби, но у него никакого хобби не было!

– Так что такое «Мардукский университет»? – вкрадчиво спросил профессор.

– Это университет. Учебное заведение, – визитерша взглянула на него пристально, как сам он часто смотрел на пациентов, которые несли дичь. – Что такое университет, понимаете?

– Примерно. По крайней мере, я его когда-то окончил.

– Хорошо, – она глубоко вздохнула и откинулась на спинку расшатанного кресла. В кабинете давно полагалось сменить мебель, но очередь угрожала затянуться до следующего года. Интриги… Его кафедру особо не жаловали, потому что он порой был резок с начальством и не умел никому льстить. – Тогда просмотрите книги. Это серия. Семь книг. Я правильно их сложила. Это уже привычка, потому что он не выносил, когда их складывали неправильно. Дети копались на полке и перепутали… И вот… – Женщина нервно сглотнула. – Началось пару лет назад. Точнее сказать не смогу, не заметила, замоталась. Он вдруг начал работать в долг. Понимаете, раньше нам хватало на жизнь, но вдруг он начал бить машину, а за ремонт водитель платит сам, так что… И каждый раз говорил, что задумался. «О чем задумался?!» Да, я орала на него, я, может, вела себя неверно, но я же не понимала, что это связано с книгами! Я думала, у него появилась любовница или он начал пить! А ни того ни другого!

Она отдышалась в платок, с отвращением взглянула на него, будто впервые видела, и швырнула в мусорную корзину.

– И вот он приносит домой книгу! Он впервые купил книгу! У него же нет никакого образования, кроме школы, а там по литературе были только тройки, и то их ставили из жалости, потому что парень хороший! И заговорил он вдруг странно. Не как всегда… Он сказал, что эта книга переплетена в соответствии со старинными канонами. Он до этого не знал слова «канон»! – застонала женщина. – Я сама его узнала из энциклопедии, когда захотела понять, о чем речь… Это был первый раз, когда я поняла, что с ним что-то не так! И знаете, – она подалась вперед, – чему была посвящена книга?! Языкознанию! А переплетена в белый сафьян.

Она выдержала паузу, ожидая реакции слушателя, но так как профессор молчал, вздохнула и продолжала:

– Он так и сказал – «сафьян». Что это такое, я тоже узнала из энциклопедии. Потом показала знающим людям. Настоящий… – у женщины дрогнул голос. – Обошлось в бешеные деньги. И я абсолютно уверена, что он эту книгу не читал. После этого муж совсем перестал приносить домой зарплату. Говорил, что постоянно попадает в аварии, но однажды у меня хватило ума позвонить диспетчеру его компании, и та мне сказала, что мой муж лучший таксист и его даже пересаживают на новую машину. Никаких аварий не было. И тогда я поняла, на что идут деньги. В доме появилось еще несколько книг. Все – научные. Он их тоже не читал. Даже в руки не брал. Только следил, чтобы они были правильно расставлены на полке. Книгу о медицине переплел в черную бычью кожу с золотым тиснением, о литературе – в красный шелк, о мифологии – в синий бархат, историческую – в коричневый атлас, о математике и астрономии – в серебряную и золотую парчу. Качество переплетов, – она с яростью постучала по столу, – высочайшее! И сложены были эти семь книжек строго по размеру в стопку – начиная с нижнего, самого большого белого томика и кончая верхним, крохотным золотым. И когда дети все перепутали, муж кричал, что он профессор Мардукского университета, что-то еще про Этеменанки и что все это написал он сам! У меня был шок, наверное, поэтому я все так ясно помню. Помню даже слова, которые он стал произносить напоследок, когда мне удалось его связать и я стала звонить в «скорую». Это были непонятные, ни на что непохожие слова… Я даже могла бы их повторить, но они же ничего не значат…

Она всхлипнула и стиснула дрожащие руки.

– Я не могу так больше! Он уже не тот человек, за которого я выходила замуж! Мне не нужна Вавилонская башня! Не нужен какой-то там зиккурат, который он вдруг стал имитировать своими книжками! Семь ступеней зиккурата, разных по размеру и цвету! Как его книги! Я притаскиваюсь домой после работы, чуть не ползком, думаю о том, как успеть приготовить ужин и постирать, и застаю мужа за тем, что он пытается задушить ребенка! Только потому, что он переплел никчемные книжки в безумно дорогие переплеты и стоять они на полке должны вот только так, никак иначе! Потому что все это он сам написал и открыл!

Она уткнулась мокрым лицом в рукав блузки. Профессор тем временем бегло просматривал книги, и на его лице все явственнее обозначалась улыбка.

– Вот что я хочу спросить, – он отложил в сторону последнюю книгу об астрономии, в золотой парче, украшенной полудрагоценными камнями. – Ваш супруг никогда не страдал от того, что не получил высшего образования?

Женщина с недоумением подняла глаза.

– Нет…

– Ни одна из этих книг не вышла из типографии и вряд ли была куплена в магазине. Все они рукописные, разве вы не обратили внимания?! – Наткнувшись на ошеломленный взгляд собеседницы, профессор снисходительно пояснил: – Они написаны от руки, одним и тем же человеком. Это почерк вашего мужа?

Та заглянула в раскрытую книгу и с тихим стоном закивала:

– Его… Я никогда к ним не притрагивалась, я их ненавидела… Если бы я знала, что он их правда сам написал, я бы давно обратилась к вам!

– Он не написал их, а переписал. Эти книги уже написаны, причем давно. Он явно пользовался публичной библиотекой для работы.

– Библиотекой? Он и дороги туда не знал! – Она хватала и раскрывала одну книгу за другой, с запинкой прочитывая вслух титульные листы: – Авиценна… Коперник… Лобачевский… Ювенал… Абеляр… Фома Аквинский… Абдулла Ал Хазред… Я не знаю их, хотя училась в институте, а он-то!

– Он их переписал, – подавшись вперед, профессор грузно и азартно оперся обеими руками о заваленный бумагами стол, – переписал то, чего, судя по вашим словам, даже не понимал! Переписал и переплел. И конечно, ни в какие аварии не попадал, если не считать той, что случилась с ним самим, невидимо для окружающих, даже для вас. С какого-то момента одну половину своего рабочего времени ваш супруг тратил на переписку книг, а вторую – на то, чтобы окупить переплеты. Вы можете идти! – Он выпрямился, его голос зазвучал почти весело. – Мы примем его, безусловно.

Женщина вскочила. На ее заплаканном лице был написан испуг, не радость, хотя только что ей обещали то, чего она добивалась.

– Значит, это так серьезно?

– Это интересно. Я лично буду им заниматься.

Покачнувшись, словно оглушенная, посетительница повернулась и, не попрощавшись, вышла из кабинета. Профессор с шумом отодвинул кресло, подошел к окну, постоял, оглядывая больничный двор, так мало похожий на…

На пять внутренних дворов Мардукского университета. «Пять? Откуда я знаю, что их было пять? Я ведь никогда ничего не читал о Вавилоне!» Он сморгнул. Мир был прежним, но… Где-то на его задворках трепетало, требовало ответа то, что к этому миру не принадлежало. Здесь – благостная прохладная осень, тихие, одурманенные лекарствами пациенты, угрожающе спокойные санитары, медсестры, снующие по двору в топорщащихся от крахмала халатах, как белые куры, которым бросили горсть проса…. И нет здесь желтой колоннады с голубыми завитками капителей, нет Вавилонской башни. «Откуда я знаю, что колоннада была желтая, а капители голубыми?! Когда я говорил с этим таксистом, об этом не было ни слова! Но я знаю. Я… Больше, чем знаю. Я это видел!»

Он повернулся к столу, аккуратно сложил в стопку семь великолепно переплетенных книжек, посвященных новейшим исследованиям Мардукского университета. Белая, черная, красная, синяя, коричневая, серебряная, золотая – снизу вверх, от большой к маленькой. «Отнесу ему, побеседуем. Таксист. Не любил читать. Переписал такую махину! Сатанинский труд! Откуда он вообще узнал эти имена?! Почему выбрал этих авторов?! Почему решил имитировать переплетами количество ступеней зиккурата и их цвета?! А когда книги перепутали, попытался убить детей!»

Профессор поднял сложенные книги до уровня глаз и на миг узрел чудесное видение – семицветную башню зиккурата, ступенями поднявшуюся из храма Мардука к звонкому небу Вавилона.

– Если сощурить глаза, – прошептал он, – она в самом деле есть. Есть, все еще. Но только если сощурить глаза.

Осторожно опустил стопку на стол и звонком вызвал медсестру. Был час, когда большинство персонала обедало, отсюда и такая сутолока во дворе. Сестра медлила. Она за это получит. Это обойдется ей куда дороже пирожка, который она в данный момент уминает в столовой. Все сильнее раздражаясь, профессор подошел к окну и увидел…

Громадный храм без окон. Желтые колонны с голубыми капителями. Циклопические ступени. Яркие изразцы. «Я открою окно, выгляну, и все исчезнет!» Он открыл окно, но видение не изменилось. Более того, теперь профессор отчетливо слышал слабый шелест воды в глубоких каменных каналах, обрамлявших храм… Он отшатнулся, закрыв глаза, отдышался. Осторожно поднял судорожно трепетавшие веки. Храм не исчез. Он был.

«Вавилон! Я ничего не знал о нем, никогда не знал. Но… И он ведь не знал. Но вот! – вот! – зиккурат! И там, на улицах, под террасой, с которой я гляжу вниз, толчется народ. И там говорят на языке, который я кажется, кажется… Начинаю понимать».

В кабинет торопливо вбежала пожилая медсестра, что-то прожевывая на ходу. Профессор резко обернулся, стараясь загородить оконный проем, чтобы она не увидела дивного храма:

– В чем дело?!

– Вы звали! – та проглотила последний кусок.

– Вечно вы… – начал он и вдруг словно подавился этими словами. Они переставали быть ему знакомы. Зато он все отчетливее понимал то, что кричали за окном. А кричали все громче. Медсестра могла услышать голоса, даже стоя у двери, но казалось, не слышала ничего. Она продолжала смотреть на профессора с выражением животной преданности, ожидая приказаний. «Внизу базар, восточный базар, оттого такой крик. А над ним… Зиккурат».

– Я, – с трудом выговорил профессор, – нездоров. Сегодня такая жара. Не буду делать обход. Устройте нового больного, который думает, что видит древний Вавилон. И отнесите ему эти книги. Все семь. Но только, – он сурово погрозил ей пальцем, – не вздумайте их перепутать!

– Что?!

– Этеменанки… – пробормотал профессор и вышел.

Медсестра, облизывая сальные губы, недоуменно смотрела ему вслед.

«Этеме… И никакой жары нет, сегодня прохладно. Для сентября даже слишком. Какие книги?»

Она подошла к столу и, внимательно осмотрев все, что там находилось, пришла в отчаяние.

«Ни одной книги, а он сказал – семь! Так что я должна отнести и кому?! К нам сегодня никто не поступал, и уж точно не было никого насчет древнего Вавилона! Опять он на меня наорет, скажет, что ничего не поняла!»

А профессор, чуть не вприпрыжку сбежав по лестнице, уже шел через шумный восточный базар, натыкаясь на корзины с пряностями, пахнущими так оглушительно, что можно было потерять сознание. Его хватали за полы белого халата, зазывали, расхваливая товар. Он вежливо отвечал на том же языке, извинялся, вырывался из смуглых, жадных, пропитанных благовонным маслом рук и ни на миг не терял из вида Вавилонскую башню.

«Кажется, что близко, но она далеко. Но я дойду. Должен дойти. Она слишком огромная, и потому кажется ближе, чем есть. Как горы, когда смотришь на них издалека. Масштаб сместился. Этеменанки…»

Когда профессора догнали и остановили, он отчаянно сопротивлялся. Брызгая слюной, выкрикивал фразы на незнакомом языке. В руках он держал стопку книг. Когда их вежливо попытались взять, профессор зарычал и укусил санитара. К счастью, его странное поведение насторожило коллег прежде, чем он миновал проходную больницы. Окажись он в таком состоянии в городе, последствия могли быть самыми печальными. После, когда с помощью уколов его немного привели в себя, профессор настойчиво потребовал, чтобы к нему пропустили женщину, которая сегодня утром была у него на приеме.

– К вам никто сегодня не приходил. Никто вообще! – внушали ему.

– Покажите журнал посещений!

Журнал ему показали, но едва раскрыв его, тот судорожно закинул голову и медленно, со странными безударными придыханиями проговорил, что разучился читать. «Читать так!» Его речь за считанные минуты изменилась до неузнаваемости, он объяснялся на родном языке, как иностранец, изучавший лишь грамматику, пренебрегая произношением. К груди профессор по-прежнему прижимал стопку книг. Их удалось отнять, лишь связав его. Он вырывался, изрыгая проклятия на выдуманном им самим языке.

После, когда стало ясно, что профессор нуждается в серьезном продолжительном лечении, когда его жена рыдала в кабинете у главного врача, а весь персонал больницы шептался по углам, про книги вспомнили. Их нашли с большим трудом, в суматохе они были забыты и засунуты в дальний шкаф, между старыми историями болезней. И когда великолепно переплетенные томики просмотрели, надеясь отыскать в них причину загадочного безумия, поразившего профессора, обнаружили, что все страницы оказались чистыми.

Последний фараон

Но я остался жив и знаю, что это был всего лишь сон.

Г.Ф. Лавкрафт. Погребенный с фараонами

Говорят, моя бабка позировала самому Гогену и сильно его разозлила своими капризами. Она была женщина темная и считала, что все художники люди развратные. Бабка, видите ли, боялась, что он заставит ее снять чепчик, не говоря уж обо всем остальном. Но может, это только слухи. Спрашиваете-то вы меня о другом?

У нас в Бретани, в городке Понт-Авен в самом деле был такой дом. Построили его на краю города, и никто там не жил. Кто построил – неизвестно. Двери стояли нараспашку, бери что хочешь, только брать было нечего, да и люди у нас честные. Иногда туда заходили соседи, если думали, что их курица тайком снесла в этом логове яйцо. Так они говорили, но ходили-то из любопытства. Я и сам в юности там побывал однажды, не буду врать, не из-за яйца. Помню, все помню, хотя мне уже девяносто. Были там беленые стены, грубая мебель, глиняная посуда. Можно бы и жить, да только никто там не жил. Как-то раз, давным-давно, туда приехали какие-то люди, будто из полиции. С виду странные, и по бретонски никто не говорил. А ведь это только сейчас, кроме нескольких стариков, никто не помнит бретонский. Один из них взломал запертую дверь в полуподвале. Сыщики заглянули вовнутрь и замерли у входа, не решившись сразу войти. Я отирался сзади и все видал. В комнате, низкой, со скошенными стенами, в открытом гробу из белого камня лежала статуя с золотой маской на лице, закутанная в саван. Меня аж дрожь пробрала, когда я ее увидел. Они разбили статую, схватили золотую маску и исчезли, неведомо куда. Желтолицые, тощие, будто больные. И видно было, что злоба их душит, а неволя – гонит. Это случилось давно, когда я еще в море не ходил, а больше – что сказать?

* * *

Да не удивляюсь я вашим вопросам! Мы уж ко всему привыкли. Помним и ночные расправы в лесу, революцию, то, как священники стреляли из пулеметов с крыши собора. Я ни на чьей стороне тогда не был, и до сих пор ни на чьей. Была вот гражданская война, был Франко, а внук мой – гомосексуалист, и знаете, это нравится мне куда больше. Живет себе, никого не убивает. Говорят, один из наших односельчан водил грузовик театра «Ла Баррака», того, где Лорка ставил свои пьесы. «Донья Росита, девица, или Язык цветов» – это моя любимая, хотя со мной немногие согласятся. Но спрашиваете-то вы не об этом?

Да, это было у нас, в Испании, в нищем селенье близ Кордовы, где родились мои дедушка и бабушка, где я увидел в местной лавке мои первые лакричные леденцы и потом, из-под полы, за поминутную плату – порнографические открытки. Жандармов, о которых вы спросили, помню, как сейчас. Как у Лорки было:

Их кони черным-черны,

И черен шаг их печатный,

На крыльях плащей чернильных

Блестят восковые пятна…[1]

Эти жандармы – из какой преисподней они явились, такие желтые, тощие? – влетели на главную улицу селения на запаленных лошадях, спешились у дверей беленького домика, неизвестно чьего… Да, никто не знал хозяина, он через посредника купил клочок земли, пришлая артель выстроила дом, и все. Жандармы выломали зеленую низкую дверь и никого внутри, понятно, не нашли. Соседи отказывались давать любые показания, ведь тогда неизвестно было, кого предашь, друга или врага? Мы молчали. У домика имелся южный полукруглый двор, а в подвале, в гробу без крышки, лежала спеленутая широкими бинтами статуя с золотой маской на лице. Это кто-то в щелочку видел, меня при этом не было.

А вот жандармов вижу, как сейчас:

И ночь была задушевной,

Как тихий стон голубиный,

Когда патруль полупьяный

Вбежал, сорвав карабины…[2]

Только пьяными они, кажется, не были. Изможденными, измученными, это да, и как будто… Только не смейтесь! Будто мертвыми, вставшими из могил по чьему-то приказу. Хотя, кому и быть на побегушках у смерти, как не им, свиньям! Мне, поверьте, есть, что порассказать об их делах, хотя спрашиваете-то вы не об этом.

* * *

Моя младшая дочь – танцовщица в одном из каирских отелей, старается для туристов. Сын продает в магазине поддельные статуэтки древних богов. Особенно хорошо идут фигурки Бубастис, кто же не любит кошек? Неплохо продаются также Осирис и Изида. Внучка говорит, это барахло, хотя и ходит со мной в коптскую церковь. Не арабы мы. Гордиться я этим не горжусь, а все-таки правду сказать надо. Внучка грамотная, не как я, твердит, что, когда арабы завоевали Египет, аристократы приняли ислам в каких-то своих целях, а вот простолюдины долго сохраняли старую веру. Потом вроде как присмотрелись и в христианство перешли. Правда, когда монахи-францисканцы явились через пару веков после крещения Египта, церквей они не узнали. Вместо креста был «анх» – то же, да с петлей наверху, «жизнь», значит. Вместо Христа – Осирис, вместо Богоматери – Изида. И век за веком убивали все друг друга, потому как договориться все не могли, что правильно, что нет. А мы живем хорошо. С соседями в дружбе, говорят ведь, не купи дом, купи соседа. И зять у меня – араб, вон за углом, сидит в кофейне. Нет, он ничего не знает про тот дом, молод, вы меня спрашивайте, я все помню. Дом на самой окраине, дверь с петель сорвана, все настежь, а никто там не селится и никто туда не ходит – нехорошее место. На его крышу и птицы не садятся, так-то! Когда я еще девочкой была и сдуру туда забежала, видела в подвале пустой саркофаг. А до моего рождения еще наведывались туда воры, искали что-то. Говорят, золотую маску нашли. Болтают, что в том доме мертвец жил, призрак, поэтому никто хозяина и не видел. Сувениры купить у моего сына не желаете? Тут недалеко, поддержите торговлю!

* * *

Я уже двадцать лет живу в штате Флорида, на берегу океана, близ Майами. А родилась в Болгарии, зовут меня Дора. Ухаживаю за полоумной богатой старухой. Посылаю домой красивые открытки. Детей у меня нет. Когда-то была замужем, около года мы прожили вместе. Он был представителем строительной фирмы и говорил только о работе. Может, у нас бы что-то и сложилось, если бы он не был таким занудой. Как-то муж сказал, что его фирма выполняет заказ на постройку дома, хотя никогда не имела личных контактов с клиентом. Заранее оплаченный заказ, согласно условиям договора, полагалось исполнить именно в этом году, ни раньше ни позже. А был он получен более полувека назад одной из строительных контор, при слиянии которых впоследствии образовалась фирма. Странный заказ – простой домик без отделки, при нем южный полукруглый двор, без фонтана, без бассейна, и еще подвал. А в подвале было велено построить что-то вроде каменного гроба, только без крышки. Потом, когда уж мы с ним давно расстались, я видела ночью (у меня бессонница) в новостях сюжет о том, что неизвестные смуглые люди, странно выглядевшие, проникли в это самое частное владение и украли там ценную золотую вещь. Наверное, арабы. Все зло в Америке от них.

Помню, я тогда вышла на крылечко, постояла, подышала. Мне словно стало чего-то жаль, вспомнилась молодость, наш нелепый брак, вся моя жизнь, утекшая в никуда, зря, как вода из треснувшего кувшина… И еще я вдруг почувствовала страх, сама не знаю почему. Воздух тут чистый, почти как у нас, в Варне… Только не в ту ночь. Тогда в нем носилось что-то гнилое, мертвое… Тошнотворное, так вернее. Будто где-то канализацию прорвало. А был тот обворованный дом совсем близко от меня, но я туда никогда не ходила, зачем? Я и не знала даже, кто там жил, и жил ли кто-то. Вот на родине знала бы. Точно.

* * *

Это раньше так про нас говорили – кладбище для бедных. Да оно тогда, лет сто назад, было и вовсе за городской чертой. Свозили трупы, сбрасывали в ямы, засыпали известью, и дело с концом. А сейчас оно в городе, хотя Копенгаген, надо сказать, не так уж разросся с тех пор. Я-то? Давно тут. У деда была цветочная лавка рядом, отец изготовлял памятники, а я, видите, просто сторож. Не потому, что не хотел учиться, просто как-то не задалось. Сперва нашел подружку в Христиании, в коммуне хиппи, а там поехало… Само собой, наркотики. Конечно, я лечился, теперь чист. Отец перед смертью за меня похлопотал, я устроился сюда. Наверное, тут меня и закопают, так что я часто думаю, к чему было мучиться в реабилитационном центре, если все сводится к одному? Да уж ладно. Кстати, моя девушка умерла по дороге в Катманду. Где похоронена, не помню, из того времени в моей памяти вообще уцелело немногое. Вот кафе-кондитерская в Стамбуле, где мы с ребятами ждали автобуса, чтобы тронуться дальше на восток, вот Мари с ее хрустальным смехом и глазами цвета ледяной шуги, хрустящей в январе вдоль линии прибоя, с серо-зелеными глазами… И вот ее уже нет, нет нигде, и мне легче представить, что она ошиблась автобусом, и уехала в другую сторону или все еще ждет меня в том кафе, чем поверить, что она мертва. Хоть я и кладбищенский сторож, а все никак не пойму, что такое смерть?

А случай, о котором вы говорите, помню отлично, во всех подробностях. Как-то ночью у нас разрыли могилу, с южной стороны кладбища, был скандал, полиция приезжала. Конечно, меня сразу за жабры, потому что была парочка судимостей, еще прежней поры. Кража из супермаркета, потом чужой велосипед… Это что! Из могилы-то, как выяснилось, украли золото. И зачем хоронят людей с золотыми украшениями, будто им они понадобятся? Ну, я все выложил – где был, с кем виделся, и меня больше не трогали. Только что я вам скажу, не поверите! Могила-то была пустая! Трупа не оказалось, а кому, скажите, нужно красть труп? И гроб странный, не помню, чтобы такие видел, – белый, каменный. Большие деньги кто-то заплатил. А вы говорите, кладбище для бедных!

И еще было кое-что, но полиции я тогда не сказал, а теперь думаю – зря. Накануне, перед тем как запереть ворота, чтобы никто ночью не шлялся, я встретил на аллее у церкви трех мужчин. С виду иностранцы, но я же привык, они все ищут могилу Андерсена, хотя Андерсен совсем не у нас. Тощие, как скелеты, и кожа желтая, сухая, думаю, если на ощупь – жесткая. Но каждый выглядит как может, я сам после ломки был не краше. Насторожило меня другое… И даже не запах, зловоние вскрытого старого гроба, вдруг повисшее в воздухе… Эти трое словно явились мне в дурном сне или во время глюка, вы не поймете, если не кололись… Они тащились, будто их в спины что толкало, невидимый кнут погонял. Как покойники у Ромеро в «Ночи живых мертвецов», помните тот фильм? Нет? Мари его любила. Плелись как покойники. И знаете, если бы я все еще сидел на игле и думал, что вижу глюк, тут же со страху завязал бы. Безо всяких врачей!

* * *

Я – царь Верхнего и Нижнего Египта, фараон Мена. Меня короновали в десятилетнем возрасте. Попирая непокорных и награждая верных, я двадцать пять лет правил своей страной мудро, законно и справедливо. Внезапно мой сводный брат, женившись на принцессе, заявил о своих правах на престол. Он был поддержан царедворцами, ожидавшими себе благ и привилегий после переворота, и близок к тому, чтобы самовольно завладеть короной фараона. Меня пытались убить, но я успел бежать. Прислушавшись к мнениям своих советников, брат отложил коронацию на время, чтобы сперва устранить меня и не выглядеть самозванцем в глазах народа, год от года все менее почитавшего власть фараона.

Был послан отряд сыщиков, чтобы разыскать меня и освободить престол для нового фараона. Прошло пять лет, прежде чем они впервые напали на мой след. Я, как законный фараон, справил тридцатилетие своего правления. И пусть произошло это в изгнании, в маленьком приморском городке на севере Римской империи, зато с соблюдением всех обрядов хеб-седа. Пока есть южный полукруглый двор, по которому я в ритуальном убранстве совершаю пробег, пока есть ложная мумия с золотой маской на лице, пока обряд, свершенный раз, повторяется каждые три года, моя власть безмерна, а я бессмертен. И брат это знал.

Прошло три года. В Египте бесновался некоронованный царь, проклиная себя за то, что послушался советников. Отряд сыщиков был увеличен и получил новые государственные дотации. Хеб-седная маска была расплавлена. Я же строго следовал традиции, аккуратно справив на чужбине второй хеб-сед через три года после первого.

Вторую найденную в Европе маску брат швырнул через весь тронный зал, где он так и не удосужился сесть на трон. Сыщики были отозваны в Египет, казнены и немедленно заменены новыми, натасканными на меня и уже осведомленными о том, чем чревата для них неудача.

Они не решились вернуться в Египет. Я справил свой третий хеб-сед и не был ими обнаружен. Узнав об этом, брат пришел в ярость, но не смог предпринять ничего лучшего, чем послать на поиски очередной отряд убийц. Чтобы исключить возможность их предательства или бегства, придворные маги написали надлежащие амулеты и заставили сыщиков разжевать их и проглотить. Отныне те были обречены искать меня, как искала Исида тело Осириса, как сердце богини Маат ищет справедливости и правды у порога смерти и за ее порогом, и если потребуется, вечно.

Уходя, сыщики присягнули не дать мне справить четвертый хеб-сед и дожить до сорока девяти лет.

Попирая непокорных и награждая верных, после изгнания я правил страной еще восемнадцать веков, мудро, законно и справедливо. Справил еще почти шестьсот хеб-седов, оставив по себе пятьсот девяносто семь зданий с ритуальными полукруглыми дворами, построенных в разных частях света. Когда было окончено последнее здание, брат был давно мертв, мертвы были мои дети, так и не наследовавшие престола, мертвы приближенные, так и не узревшие царя, скрыто правившего страною. Я, фараон Мена, правивший много веков подряд, дал своим недругам наконец основание полагать, что прекращение празднования хеб-седов свидетельствует о моей действительной смерти. Я оставил по себе множество ложных гробниц и ни одной настоящей, ни в Египте, ни в какой-либо другой части света. Отыскать мое место погребения невозможно, поскольку я, всегда добровольно наводивший на свой след сыщиков, на сей раз не пожелал объявиться.

Я, фараон Мена, не был жалким образом погребен на кладбище для бедных под Копенгагеном, как думают все они. Я вообще бывал далеко не в каждой стране из числа тех, где находили кенотафы. После побега из Египта я жаждал мести и вскоре нашел способ ее осуществить с величием, каковое и должно быть присуще фараону. Распределив все деньги, которые удалось выручить за вывезенные с собой сокровища, между строительными подрядчиками в тех частях света, которые я посетил, скитаясь, я дал им одинаковые заказы на строго последовательную постройку домов с южными дворами и подвальными гробницами. Оплатил я также устройство саркофагов, погребальных статуй и позолоченных посмертных масок. Увы, маски из чистого золота урезали бы продолжительность моей мести и к тому же ввели бы многих исполнителей работ в ненужное искушение. Отныне мне лишь оставалось надеяться на честность людей, которых я нанял, и еще больше на честность их преемников, ибо основная часть заказов должна была исполняться в такие дальние сроки, каких ни единый смертный, будь он хоть первым любимцем богов, достигнуть еще не мог. А умер я, раздав все свои деньги, в нищете, в возрасте тридцати девяти лет, в надежде на сладкое отмщение, которое растянется на века. Уже не помню где.

И теперь нахожусь в белой комнате со скошенными стенами, с золотой маской на лице. Окна в ней нет. Моя страна давно уже не такова, какой я ее покинул. Истинные боги забыты, над Египтом воцарился полумесяц, анх стал крестом, в священных гробницах гуляет пыль, блудят собаки и бродят чужаки, все повержено. Но Нил жив.

О, идущий из мрака свет!

О, пастух тучнеющих стад!

Нил – создатель всего, что есть,

Без него все исчезнет.

* * *

Я наблюдаю за ним уже третий год. Его нашли на улице в бессознательном состоянии, в лохмотьях, он говорил на непонятном наречии. Сперва провел несколько суток в полиции, потом, когда стало ясно, что бродяга не в себе, его отправили к нам. Никаких признаков агрессии. Лицо ярко выраженного восточного типа. Истощение и бессонница. Спит, только если вколоть большую дозу снотворного. Ест, но с видимым отвращением. Постепенно научился говорить по-английски, готов общаться, спокоен и вежлив.

Считает, что его зовут Мена, он фараон, царь Верхнего и Нижнего Египта. Можно было бы сказать, что это типичная мания величия, но он говорит, что умер в возрасте тридцати девяти лет и при этом почему-то самодовольно смеется. Ни один мой пациент, вообразивший себя царем, не уверял при этом, что царь этот мертв. Иногда впадает в тревогу, прислушивается, будто чего-то ждет. При обходах традиционно интересуется, не спрашивал ли кто о нем. Уточняет, на юг ли выходит его одиночная палата. Ничего не делает для себя сам, от трудовой терапии со своей вечной улыбкой отказывается. Рядом с ним может стоять стакан воды, но если его не поднесут с низким поклоном, будет страдать от жажды. Сестры ему потакают. Дружелюбен, но замкнут. В течение ближайшего года пробудет на строгом режиме, хотя, повторяю, признаков агрессии никаких.

* * *

Не знаю, почему я к нему привязалась. Он странный какой-то, потерянный, чужой. Никогда ни на что не жалуется, ни о чем не просит. Умудряется посмотреть так выразительно, что я сама для него все делаю. Я на больных никогда не сержусь, что с них взять, но он особый. Некоторые прикидываются сумасшедшими, а он настоящий, весь – там. Где-то у себя. Тихий. На губах застыла улыбка, а лицо непроницаемое. Иногда оно мне снится, но немного иначе, в окружении золота, драгоценных камней, и во сне я чувствую запах, смесь чего-то подгнившего и сладкого, как от персика, перележавшего на прилавке. Когда просыпаюсь, немножко кружится голова, а в ушах стоит звон. Говорю вам, он настоящий, и я не зря получаю большую зарплату за то, что с ним вожусь. Недолго ведь и самой рехнуться.

Говорит он со мной редко, и всегда об одном и том же. Спрашивает, не приходил ли кто к нему? Мне его тогда особенно жаль. Кто к нему придет, к больному, потерявшему память эмигранту? Да и не пустят к нему никого, нельзя.

Потому я и не сказала «Мена», что о нем уже спрашивали. Вчера вечером, когда я выходила из госпиталя, ко мне в сумерках приблизились трое мужчин. И вдруг я перепугалась, а когда они спросили, не здесь ли «Мена», совсем уж собралась бежать. Хотя у меня при себе всегда газовый баллончик, я владею джиу-джитсу и точно не растеряюсь, если на меня нападут, не зря же десятый год работаю в психиатрическом отделении интенсивной терапии.

Я попросила их очень спокойным, мягким и фальшивым голосом, каким говорю с пациентами, дать пройти. Они сразу расступились. Я прошла к нашей автостоянке, чувствуя, как леденеет спина. Не потому, что было темно, я одна, а их трое. Не потому.

Однажды пациент попытался проколоть мне зрачок разогнутой скрепкой, которую украл у психиатра. Однажды меня так укусили в правую грудь, что после в хирургическом наложили девять швов. Женщина из палаты для буйных вцепилась мне в горло, когда я меняла ей памперс и на миг ослабила завязки на рубахе. Пальцы у нее были, как сталь, и разжали их только через две минуты. Родственник одного из пациентов подкараулил меня в подъезде и после краткой истерики – требовал свидания с больным – попытался убить. Хлебным ножом. Потом оказался у нас же, и я с улыбкой сказала ему утром: «Привет! Будем умываться, а потом кушать!»

Я никогда не теряла самообладания. Но эти трое… Я плохо их разглядела, но даже при скудном освещении нашей неоновой вывески «Счастливая Долина» (вот идиотизм!) успела заметить, что они чем-то похожи на «Мена». Что ж, это ведь не мои проблемы, верно? Я вовсе не обязана была им отвечать.

Я и не смогла бы.

Если это родственники, пусть попробуют к нему попасть.

Но мне почему-то не хотелось, чтобы они к нему попали. Чтобы «настигли» – это слово явилось из ниоткуда, когда я уже села за руль и больница осталась позади, как и три тощих, почти бесплотных силуэта, терпеливо застывших на фоне освещенных дверей ночного приемного покоя. Стояли они так смирно, будто у них для свидания с «Мена» были в запасе еще десятки тысяч лет.

Историческая справка

Ложная гробница была нужна для фиктивного погребения царя после его ритуального убийства, во время праздника хеб-сед. Корни праздника уходят в глубокую древность, когда в долине Нила жили первобытные племена. У египетских племен, как и у многих первобытных народов, существовал обычай убивать вождя, когда он становился старым и дряхлым. Взамен выбирали другого, молодого и сильного. Убийство сопровождалось торжественными обрядами. Представление о связи вождя и судьбы племени после было перенесено и на царя. В Египте верили, что от силы и здоровья фараона зависит благополучие всего государства. Впоследствии настоящее убийство было заменено обрядом, которым его инсценировали. Через тридцать лет после вступления фараона на престол он становился уже старым и празднование хеб-седа с магическими обрядами должно было служить обновлению его жизненной силы. Первый раз хебсед справляли в день тридцатилетия вступления фараона на трон. После хеб-сед повторяли через каждые три года. Фараон во время хеб-седа совершал ритуальный пробег по двору, имевшему форму полукруга, в честь бога Ра. После инсценировки совершался обряд, смысл которого заключался в новом рождении фараона. «Рождение твое – в повторении хеб-седов, – говорилось в одном тексте. – По мере того, как ты будешь стареть, Ра даст тебе миллион хеб-седов». Обряд производили над статуей, закутанной в погребальные пелены, с золотой маской на лице статую хоронили. Бывало, что кенотаф не доделывали, если царь умирал раньше тридцатилетия своего правления.

Монте

Зал остался нетронутым во всех своих частях, шлифовка его стен вполне совершенна. Здесь, как и во всех галереях и проходах, ни следа трещин или оседания. И это тем более удивительно, что этот покой испытывает давление каменной массы высотой более ста метров.

Из мемуаров Жомара, участника экспедиции Наполеона, первым из европейцев увидевшего пирамиду Хеопса постройки Хемиуна

Он приехал дождливой ночью и, едва выйдя из вокзала, сразу назвал подскочившему таксисту точный адрес «Гранд-отеля». Впрочем, отель был в маленьком городке единственным и носил приставку «гранд» лишь потому, что другого, меньшего, не имелось. Монте сделал это из опасения, что шофер, приняв его за неопытного туриста, поедет дальней дорогой, а ему очень хотелось спать. В отеле он нетерпеливо дождался выхода сонного портье, очень отчетливо, во избежание недоразумений, назвал свое имя – Анри Монте. Он выговорил его чуть не по буквам, слишком отчетливо для француза, приехавшего во французский отель, словно долгое время его имя было для окружающих невероятно трудным. Пока портье педантично заполнял журнал, Монте едва удерживал в отекшей от резкой перемены климата руке тяжелый чемодан. Он почему-то не поставил его на пол, будто каждую минуту готовился выбежать из отеля, под дождь, который усилился к полуночи, с навязчивым шелестом пересчитывая пластинки закрытых ставен. Наконец портье поставил точку, выдал ключ, пожелал спокойной ночи. Монте помедлил у стойки, словно ожидая вопроса или желая спросить о чем-то сам. Но промолчал.

В номере Монте поставил чемодан у изголовья кровати, запер дверь, снял дорожный серый плащ. Несколько раз ночью он просыпался весь в слезах и привычно опускал руку на пол, нащупывая папиросы, которые имел обыкновение бросать где попало. Под утро, часам к пяти, Монте встал, умылся в крохотной ванной комнате, сел за стол у окна и стал ждать, когда можно будет спросить кофе. «Ну, ничего, – еле слышно проговорил он в молочной тьме. – Ничего. Выдержу».

А двумя часами позже он сидел за столиком в ресторане, чашку за чашкой пил крепкий кофе, и ему уже не казалось невозможным войти в дверь по давно заученному адресу и сказать: «Добрый день, я хотел бы…»

Молодая женщина в форменном платье взяла у него заполненный бланк и быстро прочитала его.

– Вы позволите уточнить, господин Монте, каким временем мы располагаем для уборки?

– Я уезжал в Египет на пять лет, и, конечно, дом нуждается в основательной чистке… Однако надеюсь, все это займет никак не более пяти дней.

– Мы можем уложиться и в более короткие сроки…

– Нет, – неожиданно резко возразил Монте. – Пять дней.

Женщина внимательнее посмотрела на отекшего, серого от бессонной ночи господина, который тоже смотрел на нее измученными, странно умоляющими глазами.

– Как скажете, господин Монте. Будете ли вы присутствовать при уборке? Вы или госпожа Монте?

– Я вдовец.

– О, мои извинения. Итак?

– В моем доме пять комнат и подвал, – Монте хрипло откашлялся. – Я буду каждый день, ближе к вечеру, заходить сюда и передавать вам ключ от очередной комнаты. Убирать нужно будет по одной комнате в день. Так удобнее. Я сам буду проверять.

– Так удобнее, – любезно подтвердила женщина.

– Я запишу, что ваши служащие должны делать и в какой последовательности. Постарайтесь точно исполнить мои указания. Мне хочется найти дом именно в том состоянии, в каком я его оставил. Если уборщики сочтут нужным что-нибудь выбросить, пусть выбрасывают. Со мною советоваться не надо.

Через пять минут Монте сложил вдвое мелко и четко исписанный лист, присоединил к нему ключ и все это опустил в чистый конверт. Отдал женщине. За ним аккуратно прикрылась тяжелая дверь. Женщина открыла конверт, прочитала под пунктом № 1: «Рабочий кабинет. Привести в порядок личные вещи и книги. Соблюдать осторожность с препаратами». Подбросила на ладони ключ и сняла телефонную трубку.

– Так вы считаете, им можно доверять? – спрашивал вечером Монте у случайного знакомого, с которым час назад разговорился в уличном кафе.

– Вполне, – отвечал тот, с интересом разглядывая черного агатового скарабея на опухшей руке собеседника. – Мы с женой однажды обращались туда по поводу уборки. Уезжали на полгода, теща заболела, а горничную рассчитали… Вам не надо беспокоиться. У вас свой дом?

– Небольшой. Пять комнат, подвал… – Монте говорил все медленней по мере того, как выпивал очередную рюмку коньяка. – Вот с этим было плохо, – неожиданно показал он собеседнику на опустевшую низкую бутылку. – Ислам, знаете ли. Сухой закон! Выпивка только из-под полы, по диким ценам, и такая, что в рот взять невозможно!

– Долго вы там пробыли?

– Пять лет. Ровно пять, – произнес Монте с выражением странной, обращенной внутрь себя иронии. – Я мог бы вернуться и раньше, но пять… Пять лет – это было необходимо.

– О! – впечатлился его тучный сосед. – Наверное, много повидали?

– Нет. Немного. Видеть там было особенно нечего, зато раскопки… Я жил в Гизе.

– В…?

– Это небольшой город, вернее, большое село. Удушающая жара, и в то же время эти гнилостные испарения Нила… Неизвестно, что там тяжелее, день или ночь. Просто идеальная среда для астмы и артрита. Видите, каким инвалидом я вернулся?

Он судорожно взмахнул в воздухе отечной немеющей рукой.

Собеседник, седеющий общительный уроженец Монлюсона, никогда не покидавший пределов родного департамента, с уважительным ужасом вздохнул. Он и о поездке в Париж («А надо ведь хоть раз в жизни съездить!») думал с трепетом, а уж загадочная Гиза напугала его до крайности («Скажите, пожалуйста, чего только нет на земле!»).

Позже, в номере, засыпая и проваливаясь в давно забытый темный хмель, Монте вдруг неожиданно и коротко рассмеялся.

Второй ключ был от спальни. Монте отдал его вечером, после того как опасливо вошел в собственный дом и осмотрел прибранный кабинет.

– Вы довольны?

– Все отлично. А вот в спальне много пыли. Замечаете?

Служащая следовала за ним по пятам и кивала, во всем соглашаясь с чудаковатым худым господином, который (как она уже узнала из газет) был знаменитым археологом.

– Вот на полу дамские вещи, – указал Монте. – Их нужно убрать в шкаф.

– Да, но… Похоже, такие фасоны лет пять уже не носят, – авторитетно заметила служащая. – Даже непонятно, что с ними делать.

– Уберите в шкаф! – резко обернулся Монте.

– Как скажете, – стушевалась она и сделала пометку в блокноте.

– Да, насчет гостиной, – Монте закурил и обвел взглядом стены. – Особого беспорядка там, насколько я помню, нет, но когда мы собирались в дорогу, жена разбила флакон духов. Возможно, пол нуждается в лакировке. Духи были на спирту. Кстати, возьмите и ключ от гостиной. Это – третий.

Женщина взяла ключ и любезно улыбнулась. «Чудак! Педант! Настоящий ученый! В газетах пишут, что он – гордость Монлюсона!»

– Показались бы врачу, – посоветовал Монте его случайный знакомый.

– Не стоит, – сказал Монте, перехватывая ближе к лезвию фруктовый ножичек, слишком мелкий для его утерявших гибкость, опухших рук. – Видали бы вы меня в Гизе! А ведь печатал на машинке, уже на раскопках. Ко всему нужно просто привыкнуть.

– Да, но пять лет в Египте… И никаких развлечений? Мой брат служил в Алжире и говаривал, что тамошние девицы…

– Сколько угодно развлечений. Только я тут совершенно ни при чем, – сухо ответил Монте.

Обед был продолжен в молчании.

На другой вечер, проверив работу, Монте протянул служащей четвертый ключ – от столовой.

– На столе был неубранный завтрак на две персоны. Понимаете, мы с женой уехали в такой спешке, что даже не успели допить кофе. Такси прислали так быстро… Мы все бросили. Посуду из-под завтрака можно выбросить, если не удастся отмыть.

– Не удастся?! – со сдержанной обидой повторила женщина.

– Я в этом ничего не понимаю, – поспешил поправиться Монте, – но не буду в претензии. А вот напольную вазу не трогать, ни в коем случае!

– О, они не разбили ни одной чашки, – делился воспоминаниями его случайный знакомый. – Фирма надежная! Это был тещин китайский сервиз! Выкарабкайся старуха после удара, она бы снова померла, если бы хоть чашечка треснула! Этот сервиз жена получила в приданое, и он мне полжизни отравил! Мы его доставали из ящика с ватой, только когда приезжала теща, и поверите ли, я лишался аппетита! Разве можно спокойно пить чай, когда думаешь только о чашке?!

– Наверное, надо было сказать, чтобы они даже пыль с вазы не вытирали? – продолжал расспрашивать неожиданно разговорившийся Монте. – Однажды жена стерла-таки. И так грубо, недопустимо небрежно, мокрой тряпкой с моющим средством… Ее эта ваза раздражала, казалась уродливой, неуместной… Собственно, это была не ваза, а канопа – сосуд для внутренностей, вынутых при мумификации тела. Я, знаете, узкий специалист по канопам, вот меня и пригласили в эту экспедицию…

Монте закашлялся и жадно закурил.

– Крышка той канопы имела вид головы Кебехсенуфа – сокола, одного из четырех сыновей бога Хора. Я сам ее реставрировал, а после той варварской уборки пришлось все делать заново. А в свой кабинет я ее забрать не мог, места уже не было. Пытался договориться, чтобы канопу не трогали, но разве объяснишь!

– Да-да! – понимающе кивал его собеседник. – Разве ИМ можно что-нибудь объяснить! Женщины! Так вы говорите, сосуд для внутренностей? Удивительно… Знаете, я вам завидую. Вы путешествовали, делали великие открытия, а вот я вечно сижу на одном месте, порчу себе кровь из-за пустяков… Я служу в страховой компании «Вечность», а так как после войны страхование жизни пошло на убыль…

– Не завидуйте! – резко остановил его Монте, по всей вероятности, только одну фразу и уловивший. – А что касается сосудов… Знаете ли вы, что во время последних раскопок мы обнаружили мумифицированное… Что, как полагаете? – Он перегнулся через столик и глухим шепотом закончил: – Ничто! Абсолютное ничто! – И, удовлетворенный изумлением слушателя, откинулся на спинку стула. – Мы предположили, что это были ложные мумии, приманки для грабителей гробниц. Но это могли быть и символические мумии бесследно исчезнувших людей…

Монте поперхнулся горячим кофе и отодвинул чашку.

– Печально, – продолжал он, вытирая навернувшиеся слезы, – но эти находки кое-что мне напомнили. Скажите, не приходилось ли вам жить рядом с человеком, который уже ничего для вас не значит? С мумифицированным ничто? С оболочкой, внутри которой ничего нет, как в пустом орехе? Которую остается только достойно похоронить?

Собеседник переждал повисшую вдруг паузу и счел возможным в свою очередь задать вопрос.

– А супруга ваша осталась довольна Гизой?

– Нет, – сказал Монте, сложив вилку и нож крест-накрест, словно окончив обед. – Она умерла. Здесь, в Монлюсоне.

– О… Мои соболезнования. И тогда вы уехали в Гизу…

– Нет, – серьезно, но без лишней печали проговорил Монте, словно продолжая давние размышления, так и не приведшие его к результату. – Она умерла, наверное, дней через десять после моего отъезда.

– Простите?

– Точнее сказать не могу. Более определенных сведений мне до сих пор никто не сообщил. Но в первых числах октября, это точно.

Расстроенный сосед по столику спросил еще вина и угостил Монте. Пили молча. Страховой агент предполагал, что они поминают усопшую, и хранил молчание из деликатности. За что пил и о чем вспоминал Монте, было неизвестно, потому что он тоже молчал, опустив в бокал остановившиеся черные глаза, похожие на высеченных из агата скарабеев.

На другой вечер он, проверив сданную работу, отдал последний, пятый ключ.

– Этот – от зимнего сада. Жена часто там сидела, а вот я никогда не бывал, так что можете выбросить все, что сочтете нужным. Пригласите монтера. Перед отъездом проводка была повреждена. Да, позовите еще кого-нибудь из телефонной компании. Телефонные провода я тоже перерезал.

– Но… – Женщина вскинула на него почтительно удивленный взгляд: – Зачем?

– Чтобы не возиться с отключением, – бросил Монте. – Там было много цветов, но они, конечно, засохли. Горшки мне не нужны. Пусть их возьмет, кто хочет.

Он уже было отвернулся и направился к двери, когда его остановил робкий оклик.

– Ну что? – почти грубо спросил Монте, оглянувшись через плечо. – Я же отдал ключ! От подвала получите завтра!

– Я не затем, господин Монте. – Женщина не знала, куда девать глаза, и протягивала дрожащей рукой листок местной газеты. – Я… хотела бы ваш автограф. Тут статья о вас, только подумать, вы сделали такие открытия, прославившие Францию…

– А, – Монте достал из жилетного кармана автоматическую ручку и порывисто расписался. – Все?

– Да, – оторопело ответила она, провожая взглядом щуплую, прихрамывавшую фигурку. «Ученый! Разве можно на него сердиться? Он весь в науке. Фараоны, мумии – подумать только!»

– Пять комнат, вы сказали? Небольшой дом! – сказал его недавний приятель, удовлетворенно спрятав газетный лист с полученным автографом. – Но наверняка уютный.

– Наверняка. – Монте сосредоточенно ел. – Я в этом не разбираюсь. Пять комнат и подвал. Ключ от подвала я отдам завтра. Когда там приберут, все действительно будет кончено.

– И отлично! – порадовался собеседник. – Отель у нас неплохой, но разве он может заменить родное гнездо?! Значит, я почти могу поздравить вас с новосельем?

Монте поднял сумрачные, блестящие глаза от тарелки:

– В самом деле, мне придется переселиться! Закажу-ка бутылку бренди. Сегодня я угощаю.

А после второй рюмки, обменявшись с собутыльником обычными застольными пожеланиями и любезностями, он вдруг коротко хохотнул:

– А веселая была бы шутка, если бы я застраховал жизнь в вашей компании!

Уязвленный собеседник заметил, что его фирма с двухсотлетней историей подходит к делу страхования жизни очень серьезно и ничего смешного в этом быть не может. В ответ на это заявление Монте должен был извиниться и заверить, что не сомневается в солидных гарантиях, которые «Вечность» предоставляет своим клиентам.

Утро пятого дня Монте провел за сбором чемодана. Он сходил в прачечную и забрал отданное в стирку белье. Зашел в ближайший магазин и купил десять пачек дешевых крепких папирос. Хотел купить еще, но передумал. Уложил в чемодан постоянно читаемую им книгу, обернутую в газету с арабскими буквами. Проходя мимо полосатых тентов уличного ресторана, слегка поклонился оживившемуся было приятелю. В комнате задумчиво осмотрел серый плащ, но решил не отдавать его горничной для чистки. Заказал обед в номер. После, приняв ванну, чисто выбритый и одетый в отглаженный, старомодный темный костюм, лежавший в чемодане со дня отъезда из Монлюсона, сел к столу и открыл вечернюю газету. В пять часов ему подали чай. Он к нему не прикоснулся.

В восемь Монте спустился, сообщил вечно сонному портье, что освободит номер завтра утром, и вышел в теплые синие сумерки, где уже меланхолично загорались редкие фонари.

Женщина в форменном платье запирала застекленный шкаф с бумагами, готовясь уходить. Обернувшись на звук открывшейся двери, машинально сказала: «Закрыто», но, увидев Монте, восхищенно улыбнулась.

– Вы могли бы въехать в дом хоть вчера, – говорила она, роясь в ящиках стола. – Что там осталось-то? Один подвал, дела на пару часов! Вы принесли ключ? Спасибо. А остальные ключи можете забрать. Если понадобится опытная горничная с отличными рекомендациями, вспомните о нас…

– Благодарю, – пробормотал Монте, принимая бурый конверт из оберточной бумаги со связкой ключей. Он не торопился уйти, а неотступно и напряженно глядел на женщину.

– Что-нибудь не так? – обеспокоилась она. – Мне казалось, ключи все. От входной двери, от рабочего кабинета, от спальни, гостиной, столовой, зимнего сада…

– Да, – опустил руку с конвертом Монте.

– Мы точно исполнили все ваши указания. – Женщина вместе с ним вышла из конторы, заперла дверь и принялась спускаться по лестнице, останавливаясь на каждой ступеньке, любезно приноравливаясь к спотыкающейся походке спутника. – Пол в спальне действительно пришлось подкрасить. Чайный сервиз наша служащая отмыла… Даже и сомневаться не стоило!

– Вы очень любезны, – автоматически, с видом лунатика ответил Монте.

– Вазу мы не трогали. Это древность, да?

– Вообще-то это не ваза, а канопа. – Внезапно очнувшись от оцепенения, Монте старомодно поклонился.

Женщина кокетливо улыбнулась ему:

– Вы теперь домой или в отель? Могу вас проводить, я всегда прогуливаюсь перед сном, а одной так скучно!

Монте неуклюже отрицательно качнул головой.

– Как хотите, – с оттенком грусти произнесла женщина. Этот тихий, погруженный в себя вдовец, прославивший их маленький городок в тех краях, о которых и думать-то было удивительно, очень ей нравился. – Спасибо за автограф.

Ему не пришлось отпирать дверь в потемках, как он много раз себе представлял. Над лужайкой ярко горел фонарь. Белый голландский фасад дома, окруженного разросшимися липами, глядел на вернувшегося хозяина приветливо, будто улыбаясь. Блестящие, отполированные оконные стекла придавали ему вид игрушки. Монте постоял на крыльце, в нерешительности позвенел ключами, от которых давно отвыкла рука, и наконец, решил войти через зимний сад. Переступив порог, он поторопился включить свет, а когда вспыхнула свежая, непривычно яркая лампочка, вздрогнул, как застигнутый на месте преступления вор. Отметил опустевшие вазоны. Цветов здесь больше никто сажать не будет. В столовой осмотрел терракотовую канопу. Поймал себя на мысли, что прикидывает, куда ее переставит, и криво улыбнулся.

В спальне и смежной с ней кремовой гостиной все еще слабо пахло духами – или ему так показалось. Он вошел к себе в кабинет, увидел застекленный, аптекарского типа шкаф, сияющий, чистый. Таким он не был со дня своего водворения в дом. Монте внезапно почувствовал страшную усталость, всю разом за пять лет, в течение которых он не позволял ей себя одолеть.

Он выключил везде свет, запер дом, вышел на улицу и побрел в сторону гранд-отеля. На соседней улице мимо него неторопливо проехало свободное такси, но у Монте не хватило сил поднять руку и остановить машину. Добравшись до отеля, он тут же заперся в номере, разделся и лег. Лежа в темноте, нежно разбавляемой огоньком папиросы, он улыбался загадочной улыбкой человека, которому снится хороший сон. К часу уснул.

…Монте проснулся в млечный рассветный час, около пяти. Напился теплой воды из графина, снова лег, но спать уже не хотелось.

– Первая ночь, – сказал он вслух. – Без этого сна. В первых числах октября будет ровно пять лет, как я вижу этот сон.

Он уселся в кресло, зажег лампу под зеленым шелковым абажуром, открыл чемодан и достал книгу, заботливо обернутую в газету. Открыл ее, улыбнулся, как всегда, увидев эти строки, обнадеживавшие его в часы ночного удушья. А как он задыхался в Гизе, просыпаясь после кошмаров, как страшно билось сердце под сорочкой, прилипшей к влажной груди… И черные ночные бабочки с омерзительным вкрадчивым шелестом ползали по опущенному пологу палатки – будто чьи-то трепетные пальцы вслепую ощупывали ткань, пытаясь найти щель… А снилось ему одно и то же, каждую ночь. Ее лицо, бледное от света лампочки, резко отраженного от глухих стен подвала.

И ее голос: «Что ты делаешь, Анри?» Тогда, во сне, ему казалось, что он не успел повернуть ключ в замке тяжелой, обитой железом двери, и она всем телом налегает изнутри, не давая ему эту дверь захлопнуть. И как остро ощущал он во сне через дверь это тонкое, яростное, змеиное тело и слышал шелковый скрип алого платья, и ее голос, визгливо бьющийся в запертой комнате, как огромная муха между двойных рам закрытого на зиму окна.

На самом деле она ничего сразу не поняла. Он мелкой, хромающей рысцой обегал все комнаты, собирая вещи в дорогу, роняя то стул, то флакон духов, то телефон, тут же развалившийся на куски, с отчаянием запечатлевая в памяти все, что вскоре стало обстановкой его кошмаров. Пять комнат уютного дома бездетной пары, завтрак на двоих в солнечной столовой, перевернутую лейку в зимнем саду, медленно темнеющую от воды огненную сердцевину ковра… А она все это время не стучала и не кричала, как накануне, что никогда не похоронит себя на пять лет в глуши ради никому не нужных раскопок. И даже когда он, наконец, схватил собранный чемодан и нашел письмо, приглашающее его в экспедицию, в заманчивую, прежде недостижимую Гизу, – она все еще не стучала. Глухой стук раздался, только когда Монте, выходя, перерезал в холле проводку, и свет во всем доме потух. А после – пять лет в Гизе и каждый день ожидание ареста, и каждый вечер – спасение, потому что ЗДЕСЬ все думали, что жена поехала с ним, а ТАМ – что осталась дома. И он бы не выдержал этой пытки, сдался властям, но ТАМ была пирамида, единственная жена и родина, которую он желал и любил, которая имела силу и губить, и воскрешать.

Откинув голову на истертую спинку кресла, Монте незаметно для себя уснул крепким утренним сном, уронив загорелую руку, украшенную перстнем со скарабеем, на раскрытую страницу записок Жомара. Художник, сопровождавший Наполеона во время египетского похода и получивший возможность осмотреть пирамиду Хеопса, писал: «Хемиун предусмотрел сильное давление каменной массы. Над камерой было сделано пять небольших комнат, совершенно пустых и расположенных одна над другой. Благодаря этому сила тяжести пирамиды рассеивалась и не давила полностью на потолок погребального покоя. Зал остался нетронутым во всех своих частях…»

Монте проспал все утро и спал бы весь день до вечера, если бы в номер не ворвалась полиция. Он не был испуган и даже улыбался.

Спокойно признался в том, что действительно пять лет назад запер в подвале жену, которая не пускала его на раскопки, и это именно ее тело там только что нашли. Что он ясно сознавал, какая ужасная участь ждет похороненную заживо женщину, но…

– Спорить я с нею не мог. Спорить я вообще не люблю. Мне понятны только факты, – говорил он, рассеянно пристегивая подтяжки и закуривая. – А факты были таковы, что не поехать я не мог. Автограф? Да, пожалуйста. Где? Не думал, что стану знаменитостью. О, так это не автограф? Ну, пусть будет подпись под чистосердечным признанием. Вы как-то слишком торопитесь, господин комиссар… Я ведь не собираюсь отказываться от своей вины. Даже купил папиросы и запасся чистым бельем, не забудьте мой чемоданчик. До свидания с Матушкой-Гильотиной не хватит, конечно, но я ведь не могу все точно рассчитать. Где-то тут лежал мой пиджак…

В комиссариате, утомленный затянувшимся до полуночи допросом, он был уже не так невозмутим, перестал шутить и начал нервничать.

– Да, сколько можно повторять, да! Я все сделал сознательно. Причин было две. Она испортила канопу и не разрешала мне ехать на раскопки, где я мог найти другие.

А спорить я не умею. Да, я запер ее в подвале. И ни о чем не жалею, повторяю, ни о чем! Я жил, как хотел, пусть всего пять лет, а вы? Вы?! И вернулся, хотя мог не возвращаться, и дал себя взять, хотя мог спрятаться! А от чего прячетесь вы?! Вы?! В своих домиках на один лад, со своими женами на один лад, со своей моралью – одной на всех! Но вам никогда, никогда не увидеть того, что удостоился видеть я, убийца! В одной из каноп, которую я нашел, вынутые из великой царицы легкие все еще вдыхали и выдыхали воздух! Смерти нет!

Суд присяжных приговорил его к гильотинированию 17 марта 1928 года. Мнения при голосовании разделились почти поровну. Если бы Монте слушался своего адвоката (чьи услуги оплатили ошеломленные коллеги по экспедиции), ему удалось бы добиться помилования. Но он показывал против себя, говорил мало, неохотно, будто скучая, и никого не пытался разжалобить. Спасение было возможно, даже учитывая то, каким ужасным способом он убил свою жену. Ведь Монте только что представили к премии Французского археологического института в Каире за выдающиеся открытия в области египтологии. Эта премия висела над решением суда как дамоклов меч. Осудить знаменитого ученого? Да, но и убийцу?

– Что вы делаете?! – судорожно метался по камере смертников адвокат. Притихший, еще более исхудавший Монте сидел на краю застланной койки, упорно разглядывая носки своих потрепанных ночных туфель. – Мы можем еще добиться помилования! Город за вас! Вы – его гордость! Немного усилий, еще одна отсрочка, апелляция, письмо к президенту… О, его подпишут такие люди! Зачем вы твердите, будто сознавали все, что делали?! Немыслимое упрямство… Давайте договоримся – отныне вы молчите, а я добьюсь повторного слушания и еще раз изложу дело. Надавлю на жалость, упомяну премию. Присяжные по большей части – мужчины. Вас оправдают! Итак, ваша супруга внезапно переменила решение ехать с вами в Египет и устроила оскорбительную сцену. Вы потеряли голову. Ссора, драки не было. На ее мумифицированном от голода и обезвоживания теле не нашли никаких следов насилия. Вы даже не помните, что сделали это, и все пять лет не помнили. Иначе, – его голос патетически зазвенел, как будто он уже выступал перед судом присяжных, – зачем вы отдали ключ от подвала?! Да затем, что вы не сознавали, что там найдут тело!

Монте поднял серое, изможденное лицо и сощурил глаза:

– Отдайте это кольцо со скарабеем человеку, который сидел со мной в кафе, а потом вызывался свидетелем. На память. А помилования мне не нужно.

– Но почему?! – в ярости воскликнул адвокат, на чьей репутации эта казнь отразилась бы самым губительным образом. Проиграть такое дело!

– Смерти нет.

Муравей

Он дал мне свой адрес в самый последний день раскопок, в деревне Матание. Это на шестьдесят километров южнее Каира. Наша группа перекусывала в кузове грузовика, под натянутым на каркас тентом. Деревенские жители, привыкшие к набегам археологов, едва обращали внимание на нашу шумную компанию. Они успели усвоить, что здесь поживиться нечем. Под облупленной белой стеной арабской кофейни сидела тощая черная кошка. Казалось, она одна интересовалась нами. Зверек то и дело отрывался от умывания, вытягивая вперед мокрую костлявую лапку, и вопросительно смотрел в нашу сторону. Ральф кинул в пыль окурок, кошка сорвалась с места, подбежала к колесам грузовика, обнюхала то, что посчитала подачкой… Я бросил ей кусок овечьего сыра.

Солнце светило мне прямо в глаза, сухой неподвижный воздух забивал горло – тот самый воздух, который когда-то высушивал мумии, найденные нами в песчаных ямах, неподалеку от пирамиды. Глаза Ральфа казались сделанными из зеленого бутылочного стекла. Мы пили на прощание теплое пиво, недурное пиво местной марки, если, конечно, к нему привыкнуть… Многие из нас возвращались домой, иные, в их числе и Ральф, собирались в Мазгуну, где по плану раскопок присоединялись к основной группе. Ральф отставил в сторону бутылку, открыл планшет, где у него хранились блокноты и карандашные огрызки, и, рисуя мне план, попутно давал объяснения. «Если не разберетесь, – сказал он мне, – то, как въедете в область, сразу спрашивайте. В ноябре я буду дома». Я обещал приехать. Зимой он жил в деревне, под Кутной Горой, и я решил отправиться к нему из Праги своим ходом, на машине.

Мы возвращались домой. Наступал мертвый сезон, когда египтологи сидят в своих кабинетах, описывают находки, составляют каталоги, посылают статьи в научные журналы. Нет больше риска подцепить какую-нибудь местную заразу, ленточных червей, например, или лихорадку. И все же это похоже на похмелье. Чистые руки, гладко выбритое лицо, голос жены или матери, которые спрашивают, что приготовить на ужин… И… тоска.

Я не мог представить себе Ральфа в такой обстановке, в домашних туфлях, глаженых брюках, возможно, в халате… На раскопках он не менял выгоревшую на спине рубашку по три дня. В обычных условиях это равняется месяцу. Я как сейчас вижу – сидя в сумерках возле нашей палатки, он прополаскивает горло пивом, кашляет, сплевывая в сторону каменную пыль, которой мы дышали в подземных переходах пирамиды. Вижу его тяжелые солдатские ботинки, испачканные желтой глиной, – он столько возился, отчищая найденную нами царскую статую, что на собственную обувь у него сил не оставалось. Ральф в цивильном костюме, при галстуке? Не могу себе это вообразить и сразу вспоминаю, как одна из подземных камер пирамиды оказалась затопленной, и Ральф первым спустился в это густое, остро пахнущее месиво. Его обвязали веревкой, на голову надели шахтерскую каску с фонарем. Перед спуском Ральф пошутил, что с детства боялся провалиться в нужник. Он пропадал в расщелине минут двадцать, а нам казалось, что прошло несколько часов. Мы спустили ему на веревках две сильные лампы, железный щуп и фотоаппарат. Из трещины поднимался острый, аммиачный дух – Ральф не зря упомянул о сортире. Когда мы его наконец достали, он оказался мокрым до подмышек и, фыркая, заявил: «А ведь бабка меня пугала – не будешь учиться, золотарем станешь!» Обследовать камеру оказалось невозможно, Ральфу не удалось достать до дна. Помещение было затоплено очень давно, вода поступала из Нила по невидимой трещине в подземной скале. Позже, уже в палатке, Ральф сознался мне, что вода неожиданно оказалась ледяной. Ночью я просыпался оттого, что он глухо кашлял и что-то бормотал во сне. Однако обошлось, он не заболел. Во всяком случае, тогда. Мы занялись описаниями наземной части пирамиды и оставались там, пока не кончился сезон.

В конце ноября я позвонил Ральфу. Сперва к телефону подошла какая-то девочка, я подумал – дочка. Немного удивился, Ральф не упоминал, что у него есть ребенок. Но когда я говорил с ним, где-то на заднем плане послышался тот же детский голос, и Ральф сказал: «Приезжайте, не сомневайтесь, тут жена говорит, что будет рада». Голос у него был какой-то непривычный. Усталый? Напряженный? Я почему-то вспомнил, как мы склонялись над расщелиной, куда спустился на веревке Ральф. Когда он заговорил с нами, мне тоже показалось, что голос принадлежит не ему, что на другом конце веревки вовсе не Ральф, кто-то другой – как теперь, на другом конце телефонного провода. Но я обещал приехать.

Я выехал сразу после обеда, рассчитывая добраться до Кутной Горы, пока не стемнеет. Но к двум часам начал подниматься туман, и мне пришлось снизить скорость. В половине третьего я видел вдали черный сырой лес, а к трем, когда поравнялся с ним, едва разглядел деревья на опушке – их затянуло серой погребальной пеленой. Я еще раз сбавил скорость – впереди маячили габаритные огни тяжелого грузовика. Теперь было ясно, что до деревни, где жил Ральф, мне предстоит добраться поздним вечером. Я закурил, слегка опустил стекло, и моего лица будто коснулись холодные влажные руки. Стемнело раньше, чем я думал, голова стала тяжелой, в висках пульсировала кровь. Не выношу сырости, ненавижу эти глухие темные вечера. И тут на миг, очень короткий миг, меня снова опалило солнцем – я увидел покатый, осыпающийся бок кирпичной пирамиды Сенусерта III – сигарета, дотлевшая до фильтра, обожгла мне нижнюю губу – я вскрикнул – и пропустил поворот.

За оградой из железной сетки смутно белел двухэтажный дом. Обзор закрывали старые, разросшиеся плодовые деревья, но я различил между ветвями несколько светящихся окон. Остановил машину у ворот, посигналил, ожидая, что мне откроют. Никто не вышел, даже собака не забрехала, хотя мне показалось, что я вижу во дворе конуру. Калитка была слегка приоткрыта. Я запер машину и пошел к дому. Мне смутно подумалось, что меня не ждут. Звонка на двери не оказалось, но может, я его просто не заметил. Зато дверь, стоило нажать на ручку, неожиданно приоткрылась. Я вошел в дом вместе с клочьями тумана, который к этому часу стал таким густым, что, казалось, прилипал к одежде.

Большая деревенская кухня оказалась пустой, но дома кто-то был – от высокой печки с голубыми изразцами тянуло жаром. Я жадно прислонил к ее боку ладони. Крепко и пряно пахло смолотым кофе, на широком, чисто выскобленном столе стояла стопка мокрой, только что вымытой посуды, рядом лежал ситцевый передник. Под потолком висели длинные ожерелья из багрового лука и перламутрового чеснока, пучки поблекших душистых трав, какие-то лоскутные мешочки. На окнах – вышитые занавески, без единого пятнышка. И это дом бродяги Ральфа? Изразцы уже обжигали мне руки, но я не отнимал их от печки. Какую-то секунду я думал, что ошибся, зашел не в тот дом, пока, обводя кухню взглядом, не увидел на стене старинные фарфоровые часы, увенчанные крохотными, очень живыми фигурками плачущей пастушки и веселого пастуха. Пастух то и дело лукаво кивал, будто намекая на некую приятную тайну, а пастушка покачивала ножкой в коротком красном чулке, точно в такт движению маятника, украшенного фарфоровым цветочным венком. Я знал, что Ральф собирает редкие часы.

На втором этаже, прямо у меня над головой, раздался глухой стук – что-то уронили или откормленный кот спрыгнул с лежанки. От усталости и от жары на кухне начинали слипаться глаза. Деревенские дома всегда наводили на меня сонную одурь. Я снова подумал – странно, что Ральф живет в таком месте. Но вот где-то в глубине дома послышались быстрые шаги, затем скрипнула верхняя ступенька лестницы, и через перила перегнулся Ральф. Прежний Ральф – растрепанный, небритый, с покрасневшими глазами, в обесцвеченной солнцем рубашке хаки. Увидев меня, он коротко охнул и начал спускаться. Ботинки, конечно, были чистые, но те же самые – мне ли их не узнать! Сперва мы хотели обняться, но потом кто-то из нас передумал, я не успел понять, кто именно. Секундная заминка – и мы пожали друг другу руки.

– Рената! – крикнул он, запрокинув голову. – Что ж ты, ничего не слышишь?! Накрывай на стол!

Знакомя меня с женой, Ральф сказал: «Мой лучший друг». А я, принимаясь за тушеные свиные ребрышки, подумал, что он, наверное, довольно одинокий человек, если считает меня лучшим другом. Я бы это так не назвал – просто, когда пришлось делить на двоих тесную палатку, мы с ним научились не мешать друг другу. Вечерами, забравшись в палатку и застегнув полог, мы лениво болтали перед сном. Сперва о находках, сделанных или не сделанных за день, или о том, кто сломал домкрат. Это были ни к чему не обязывающие разговоры. Настоящее сближение началось, когда я мимоходом упомянул о своей библиотеке, сказал, что теперь, слава богу, слишком устаю, чтобы лежать в постели с книгой, и заметил, что чтение для меня – это вредная привычка, сродни алкоголизму. Никогда не забуду, как в детстве, оказавшись в харцерском лагере, я вдруг остался без единой книги. Лето было отравлено, я мучился, скучал, возненавидел своих родителей, которые привезли мне только персики и черешню, а о книгах забыли. Подозреваю теперь, что это было подстроено нарочно, ради моего же блага, но даже годы спустя это воспоминание ужасно.

Оказалось, что с Ральфом в детстве произошел точно такой же случай. Он читал все без разбору, с маниакальной жадностью. Его родители, как и мои, проморгали момент, когда обычная любовь к чтению переросла в слепую похоть, иначе и не назовешь. Он читал за едой, на ходу, в постели, в туалете, читал любую книгу – с начала, с конца, с любого места, несколько раз подряд, был бы перед глазами текст, прочее не так уж важно. Разбираться в том, что он читает, Ральф, конечно, начал позднее. И нам, как двум маньякам, встретившимся в больничной палате, было о чем поговорить. Впрочем, у Ральфа была еще одна страсть: он собирал старинные часы и говорил о своей коллекции с настоящей нежностью.

Ральф ел без аппетита. Я думал, что он уже успел поужинать, но потом заметил, как тревожно поглядывает жена на его полную тарелку. Он вертел в руке вилку, брал и тут же откладывал хлеб и с сонной улыбкой смотрел на меня. Выглядел он неважно, как гриппозный больной. Вялый взгляд, тени под глазами, слегка заторможенная речь. Я спросил о раскопках, но он отделался двумя-тремя общими фразами. Рената торопливо поменяла мне тарелку и поставила на стол теплый пирог. Она в самом деле была немного похожа на девочку – маленького роста, очень худая, с какими-то испуганными глазами. Растянутая синяя кофта доходила ей до колен, на ногах были простые бумажные чулки, как у деревенской бабы. Она ни разу не улыбнулась, ни мне, ни мужу. А Ральф как будто ее не замечал. Разговор не клеился, и я снова подумал, что приехал напрасно. И ведь раньше рассвета отсюда не двинешься – я слишком устал, темно, да и туман.

Чтобы как-то оживить разговор, я восхитился фарфоровыми часами. Ральф отодвинул свою тарелку – он так и не поел, только выпил водки – и повел меня наверх. Там оказалась обычная городская комната – паркет, телевизор, полированная мебель. Он отпер бюро, поднял крышку, и я увидел в застекленной витрине бархатную доску с гнездами, в которых мерцали потертые или совсем новые на вид часы. Здесь были часы луковицей и медальоном, и наручные. Часы с гравировкой, с филигранью, с масонскими брелоками, с венецианскими цепочками, с эмалью, с перламутровой инкрустацией. Были часы с музыкой – Ральф нежно тыкал в стекло кончиком обглоданного карандаша (он всегда грыз карандаш, за день съедал чуть не половину). Были часы с узорными стрелками и совсем без них; иногда попадалось только часовое стекло с алмазной гранью, лежащее отдельно, порой – изумительно украшенный циферблат без механизма.

– Похоже на коллекцию насекомых, – пошутил я. – Не хватает только булавок.

И вздрогнул – Ральф переменился в лице и резко захлопнул крышку. Правда, он тут же извинился: крышка-де выскользнула у него из рук. Включил телевизор, крикнул в кухню, чтобы Рената принесла наверх пирог и водку. И мы, все трое, просидели остаток вечера перед телевизором, смотрели старый фильм Хичкока «Леди исчезает». Вряд ли бы я запомнил этот фильм, тем более что устал и почти не следил за действием. Но, начиная с того вечера, я помню все. Это мешает мне уснуть, и я лежу, перебирая в памяти день за днем, слово за словом, год за годом – все эти годы, превратившиеся в бесконечную погоню, которая, я знаю, ничем не увенчается.

Ральф отвел мне комнату напротив библиотеки, где, судя по его словам, он разбирал книги. Я спросил, не могу ли завтра чем-нибудь помочь, и Ральф ответил, что, отчего же, могу.

Я лег в очень мягкую, по-деревенски пышную постель, погасил лампу. Сначала мне показалось, что я засыпаю, потом глаза привыкли к темноте, и под дверью пролегла полоска света. А потом, когда мой слух обострился в этой невероятной для горожанина захолустной тишине, я услышал, как напротив, в библиотеке, Ральф шелестел и шелестел страницами. Он листал книгу так быстро, словно искал что-то спрятанное и забытое – засушенную в детстве бабочку, растение, или, что всего вероятнее, чей-нибудь адрес или банкноту. Я проснулся в пять утра, выпил воды и увидел, что щель под дверью все еще не померкла. Потом медленно, сквозь туман, рассвело, но шелест все не смолкал.

Я выкурил сперва одну сигарету, потом другую. И понял, что уже не усну. Меня все больше тревожил этот притаившийся в тумане дом, в глубине которого упорно и бессонно, будто жук-точильщик, копался в книгах Ральф… Я встал, босиком подошел к окну, толкнул разбухшую форточку. Утро было серое, смазанное, будто по влажной акварели провели губкой и наполовину стерли рисунок. За оградой по гравиевой дороге кто-то шел. Я слышал громкий хруст шагов, но даже не смог рассмотреть, баба это или мужик. Темная тень, больше ничего. На соседнем дворе неожиданно закричали гуси. Я оделся и, выйдя в коридор, постучал в дверь библиотеки.

– Это вы? – негромко ответил Ральф. – Заходите.

Я открыл дверь, собрался было поздороваться, но замер на пороге. Библиотека Ральфа оказалась не намного обширнее моей, и зрелище десятка тысяч книг меня потрясти не могло. Но дело было в том, что все тома, все до единого, громоздились друг на друга развернутыми. Звучит это далеко не так удивительно, как выглядит.

– Уберите книги со стула, – вместо приветствия сказал Ральф. – Присаживайтесь. Рената через полчаса принесет сюда кофе.

– Составляете каталог? – спросил я. Ничего другого мне в голову просто не пришло. – Ну и развернулись же вы. Чем могу помочь?

– Ничем, наверное, – поколебавшись, вымолвил он. – Я подумал и решил, что незачем вам этим заниматься. Довольно того, что я сам иногда в отчаянии. Но надежда у меня все-таки есть… Да, есть.

Он вернулся с раскопок в конце октября, никуда не заезжая по дороге, так что никаких сомнений относительно происхождения этого насекомого у него не оставалось. Ральф обнаружил его приблизительно через неделю после приезда – тогда он еще не записывал точное время его появлений. Как-то Ральф лег в постель с томиком Клавдиана. Он читал «Хрусталь, внутри которого вода» и, кажется, задремал. Проснулся оттого, что голова резко качнулась вниз, к открытой книге. Хотел погасить свет, но что-то ему помешало. Ральф понял, что причина тому в странице, на которую он минуту назад смотрел. Он пригляделся и вдруг увидел, что одна из букв несколько выше и шире, чем другие. Ее очертания были слегка искажены. Теперь это просто бросалось в глаза. Он уже не мог смотреть на что-нибудь, кроме этой буквы (он не вспомнил после, какой именно), но вдруг потерял ее из виду. Теперь все буквы на странице выглядели совершенно обычно. Ральф должен был признать, что стал жертвой оптического обмана или иной иллюзии. Только что дефект царапал взгляд, но теперь его не было. Вновь увидеть его Ральфу довелось спустя несколько дней.

Это снова оказался злополучный Клавдиан. Ральф читал книгу вторую «Против Руфина» и, дойдя до своего излюбленного «Альпы одолены, спасены гесперийские царства…» на странице сто семнадцать вдруг остановился. Что-то цепко и неотступно держало взгляд, будто приколов его булавкой к концу строки. И он снова увидел тот странный дефект. Ральф признался мне, что испытал в тот миг нечто вроде смутного страха, как ни малодушно это звучит. Он был человеком храбрым, но глубоко рассудочным, и потому любое вмешательство в его жизнь чего-то необъяснимого производило на него такое же роковое воздействие, как щепотка песка, брошенного в точный механизм часов. Борясь с желанием захлопнуть книгу, он поднял ее к свету. На мелованной бумаге появилась четкая тень – ее отбросило «утолщение». Тень муравья, потому что утолщение и было муравьем. Ральф хотел сдуть насекомое, но оно с оскорбительным спокойствием проигнорировало эту попытку. Он провел ногтем по черному хитиновому хребту и ничуть не потревожил муравья. Тогда Ральф вернулся на сорок страниц назад и нашел строку, где видел его впервые. Там ничего не было. Через некоторое время опустела и страница сто семнадцать.

Ральф показал мне блокнот, куда вот уже почти месяц заносил дату, время и место каждого его появления. Сначала он убеждал себя, что при всей странности насекомого особенно беспокоиться не стоит. Бумага ли привлекала муравья или типографская краска – так или иначе, книг он не портил. После его исчезновения буквы оставались прежними, Ральф исследовал их под сильнейшей лупой. Даже мельчайшие ворсинки на бумаге оказывались несмятыми, неповрежденными. Ральф твердил про себя, что с раскопок вполне можно было привезти «пассажира» и похуже… Но его все больше тревожила цепкость этого создания, которое казалось одновременно и живым, и мертвым. И еще пугала способность муравья мгновенно исчезать, словно проваливаясь сквозь толщу страниц, чтобы через некоторое время обнаружиться снова, на сей раз в другой книге. Потом ему пришла в голову забавная мысль, что муравей не иначе как читает, потому что больше ему делать в книгах было категорически нечего. Однажды Ральф принес с кухни сахарницу и поставил ее рядом с открытой книгой, где обнаружил муравья в очередной раз. Он наблюдал за ним три минуты. На четвертой минуте муравей пропал, не обратив на сахар никакого внимания. Тогда-то Ральф впервые сделал отметку у себя в блокноте.

Сначала он полагал, что муравей отмечает целые слова. Потом вполне резонно отказался от этой версии и пришел к выводу, что тот указывает лишь на отдельные буквы и знаки, застывая на них с поразительной точностью и каким-то мертвым упорством. На пробеле или на чистом поле страницы муравей не появился ни разу. Буквы эти Ральф стал записывать не сразу. Судя по записям, самое продолжительное наблюдение за насекомым длилось тридцать пять с половиной минут, самое короткое – двадцать секунд или чуть меньше. Само собой, Ральф отмечал вовсе не время его появления (самого появления он никогда не видел), а время своего появления над страницей, на которой в данный момент находился муравей.

Я взял блокнот и просмотрел колонки, в которые заносились все параметры этого необычного наблюдения. Особенно меня заинтересовала та, где значились буквы, облюбованные насекомым. Я прочитал их и пожал плечами. Ральф нервным движением забрал у меня блокнот.

– Да, в этом нет никакого смысла, – торопливо согласился он. – Вообще не имеет смысла этим заниматься. Во всяком случае, не так.

Он обвел взглядом развернутые тома, и я впервые признался себе, что это был взгляд безумца – лихорадочный, беспокойный, пустой. Ральф между тем спросил, видел ли я фотографии, сделанные им в той расщелине, куда его спускали на веревке?

– Ну конечно, – ответил я. – Они ведь вошли в отчет экспедиции.

Он засмеялся коротко и невесело и будто сам испугался этого звука.

– Вы ведь помните, – продолжал он, – что стены камеры были покрыты иероглифическими надписями? Помните, конечно. Из-за этих надписей мы и поняли, что нашли вовсе не погребальную камеру. Там не было ничего, что обычно написано в этих местах – ни ритуальных формул, ни магических заклинаний, ни обращений к богам. А ведь они везде неизменны, меняется только имя царя.

Я поддержал его:

– Верно, надписи были довольно странные, я бы даже сказал…

– Бессмысленные! – резко оборвал меня Ральф. – Я сразу это понял, я ведь занимаюсь этим почти всю жизнь! В них не было никакого смысла. Мы пытались читать их и слева направо, и справа налево, и сверху вниз. Неизменно получалась абракадабра, хотя все знаки были нам известны. Ни единого связного предложения. Кроме одного, на потолке.

Я помнил этот снимок, сделанный в расщелине. На отполированном, слегка потускневшем песчанике высечено всего два-три десятка иероглифов. Они были расшифрованы первыми, а дальше дело не пошло.

– Помните, мы с вами чуть не каждый вечер спорили, каково назначение этой камеры? – в голосе Ральфа слышалась горькая насмешка. – Понятно, никто не требовал и не ждал, что мы решим это с места в карьер… И я никак не мог догадаться, пока…

В руке у него все это время был блокнот. Теперь, будто проснувшись, Ральф уставился на него и неожиданно с силой швырнул на пол.

– Пока это не случилось со мной! Это библиотека, вы понимаете? Библиотека, архив, всемирный гороскоп – и то, что мы искали, и то, чего даже не думали найти! Помните надпись на потолке, о том, что каждому, кто спросит, будет дан ответ, и каждый, кто захочет знать, – узнает? И два иероглифа – я их перевел как «ключ», хотя вернее будет сказать – «указка».

Он умолк, внезапно насторожившись, и взглянул на неплотно прикрытую дверь. Мне тоже показалось, что в коридоре скрипнула половица. Рената явно нас подслушивала, об этом говорил и запах свежесваренного кофе, проникший в комнату через щель.

– Ральф, – тихо сказал я, с трудом вынося его взгляд. – Не волнуйтесь, пожалуйста. Я все это очень хорошо помню, однако…

– Вы решили, что я сумасшедший? – визгливо спросил он.

– Я только думаю, что вы устали, – начал я, но он меня оборвал:

– Разумеется, устал! Да вот только этот ключ, или указка, если хотите – теперь у меня. Я не знаю, почему муравей выбрал меня, почему на меня спрыгнул – а я уверен, что он спрыгнул с потолка, когда я осматривал стены. Может, понял, что это его последний шанс что-то рассказать, ведь до нас туда никто не проникал, там не было даже следов грабителей! Камера давно начала оседать, и вода, наверное, поднималась век за веком… У него оставалось все меньше иероглифов, уже не семьсот, намного меньше. Большая часть уже скрылась под водой, прошли тысячелетия, а он все еще ничего не рассказал! А теперь… Теперь – смотрите!

Ральф дрожащими руками поднял с пола блокнот, развернул его и торжествующе указал на разграфленные страницы:

– Он работает! Он мне рассказывает! Но я до сих пор не понимаю, что именно!

Ральф умолк, дико посмотрел на меня, ожидая ответа. Я попытался улыбнуться. Чтобы собраться с духом, выглянул за дверь, ожидая, что увижу там Ренату. На полу стоял большой поднос с кофейником и корзинкой печенья. Ральф от кофе отказался. Он снова начал перелистывать книги, хотя его шатало от усталости, и я был вовсе не уверен, заметит ли он там хоть что-то, не говоря уже о муравье.

Он листал книги, отбрасывая их одну за другой, без всякой системы, и не переставая говорил. Он уже не пытался убедить меня в чем-то, просто объяснял ужас своего положения. Ведь Ральф не знал, указывает ли ему муравей буквы латинского алфавита или его действия потеряли всякий смысл. Ведь изменился не только алфавит, тут была другая система письменности, совершенно иной способ чтения. Ральф не мог вычислить скорость этих передвижений, поскольку для этого надо было хоть раз наблюдать появление муравья. То есть пришлось бы выбрать одну-единственную страницу в книге, в одной из десяти тысяч, и, не отрывая взгляда, ждать, когда на одной из строк возникнет черное хитиновое утолщение. Ждать, сознавая себя окруженным громадным лабиринтом, таящим бесчисленные возможности для передвижений крохотного чудовища с рогатой головой, которое указывает на странице двести сорок одну из букв в диалоге героя с револьвером, в то время как Ральф наблюдает за страницей шестьдесят пять, где герой еще не знаком с женщиной, из-за которой покончит с собой. Муравей замирает на знаке в оглавлении «Путешествия в Россию», в то время как Ральф до боли в глазах вглядывается в гравюру «Девять добродетелей», которая тоже идет в счет, поскольку в ее коричневых облаках вьется лента с готической надписью. Ральф переворачивает страницу и совсем не уверен в том, что муравей не появится на ней в тот момент, когда он смотрит на оборотную сторону листа. Ральф возвращается и проверяет, прекрасно отдавая себе отчет, что, возможно, тем самым дает муравью время исчезнуть с того листа, до которого Ральф мог бы добраться, не потеряй он этих двух секунд.

– Но послушайте, – сказал я, в конце концов невольно захваченный его рассказом. Мне в голову пришло очень простое решение. – Почему вы не восстановите первоначальные условия? Почему не пересадить его хотя бы на азбуку? Он получит набор букв, и вам будет куда легче!

Ральф опустил голову. Он стоял спиной ко мне, у окна. Туман к тому времени растаял, и над деревьями появилось голубое пятно неба.

– Уже пробовал, – будто нехотя вымолвил Ральф. Я не видел его лица, но голос звучал ровно. – Пробовал. Он не желает. С места его не сдвинешь – ни пальцем, ни ножом, ни щипцами. Я все пробовал, когда хотел его заставить, даже говорил с ним. Он не понимает. Не чувствует. Он ни живой и ни мертвый. Сперва я возненавидел его, а потом… Потом я понял – он не видит смысла упрощать задачу, на его взгляд, и так предельно простую. Он знает, что такое знак, но не знает, что такое книга. Он не видит различия… Вы же сами знаете, как располагаются тексты на стенах погребальных камер. Один фрагмент в левом углу, его продолжение в правом. С нашей точки зрения, это хаос, как будто разодрали книгу и оклеили страницами стены как бог на душу положит. Но ведь и не предполагалось, что эти тексты будут читать живые! А мертвые… У них, видно, своя система чтения. Как у этого муравья. Он делает то, чему раз и навсегда обучен: указывает знак, выжидает, указывает другой. Ему безразлично где, ведь предполагалось, что это будет безразлично и читателю.

Ральф снова замолчал и принялся бороться с оконной рамой. Наконец ему удалось открыть окно, и воздух, влажной струей полившийся в комнату из сада, показался мне резким, как глоток спирта. Деревня давно проснулась, я слышал множество звуков: за оградой громко разговаривали женщины, потом тренькнул велосипедный звонок, где-то завизжал поросенок. На яблоню под окном спикировала мокрая ворона и, поежившись, зябко прочистила горло.

– Хотелось бы увидеть этого муравья, – сказал я. При этом я думал, как, в какой форме нужно сообщить коллегам, что случилось с Ральфом. Или, может быть, не коллегам, а врачам… Во всяком случае, эта обязанность лежит на мне. Мне было горько и, сознаюсь, страшно. Ральф стал «пирамидиотом» – одним из худших врагов египтологии. Тем, кто извращает факты, пускается в нелепые домыслы и публикует их в желтой прессе. Неужели Ральф докатится и до этого? Как он меня назвал, «мой лучший друг»?

– Я тоже хотел бы его увидеть как можно скорее, – откликнулся он, все еще не оборачиваясь, стряхивая на мокрый жестяной карниз пепел сигареты. – У меня почти получилось одно слово… Но об этом еще рано говорить.

Я отметил про себя, что он до сих пор пытается мыслить как ученый, не делая поспешных выводов. Какой ужас, какая жалость… И какой ровный голос был у Ральфа, когда он продолжал:

– Когда-нибудь… Конечно, это возможно! Письма Ван Гога, потом народная индийская сказка, потом норвежская новелла – и я прочту начало слова. А может быть, середину или конец. Или конец одного слова и начало другого.

Он обернулся, и я увидел на его сером лице улыбку.

– У меня, знаете, появилась еще одна идея, как облегчить себе задачу, – почти застенчиво сказал он. – Пересадить его на азбуку я, конечно, не могу… Но могу создать условия, при которых ему придется туда пересесть. Инстинкт самосохранения у него есть, я в этом уже убедился, – ведь сбежал он из затопленной камеры.

И Ральф поведал мне, что в случае крайней необходимости сожжет во дворе всю свою библиотеку. И не только ее – вообще все тексты, которые найдутся в доме, от записных книжек до рецептов Ренаты. Оставит только форзац из азбуки, и уж тогда… В этот миг я окончательно понял, что он безумен. Не знаю, какое у меня было лицо, когда я ответил, что это чересчур радикальная мера. И добавил, что в Праге меня ждут неотложные дела.

Я уехал после обеда. Рената буквально заставила меня задержаться и приготовила индейку. В машине обнаружился сверток с печеньем. Когда она успела собрать гостинец, я и не заметил. Погода установилась прекрасная, и к пяти часам я уже был дома.

В течение вечера я несколько раз подходил к телефону, чтобы набрать номер кого-нибудь из коллег, и каждый раз отменял решение. Может быть, Ральф одумается. Опомнится. Может быть, я просто не понял шутки, ведь это, конечно, был розыгрыш, он просто решил напугать меня, испытать мою впечатлительность. Если и нужно кому-то звонить, то это ему. И он засмеется, скажет, что дешево меня купил. Но прежде всего мне нужно немного поспать, выпить стопочку и поспать.

Я выпил водки, натянул пижаму и лег в постель. Рядом с кроватью стояла дорожная сумка, и я достал оттуда монографию о Гогене, которую всегда возил с собой. Эту книгу я мог читать с любого места, впрочем, как и любую другую. Глаза у меня уже слипались и, чтобы не утомляться, я стал рассматривать план столицы Таити 1890 года. № 13 – овощной и мясной рынок, № 14 – ресторан «Ренвойе», № 15 – дом лейтенанта Жено…

Я выронил книгу, она скатилась по животу и захлопнулась. Ощущение было такое, будто я получил две звонкие пощечины одновременно. Мне в тот миг хотелось только одного – снова оказаться за рулем и гнать, гнать машину, словно еще можно было убежать… Муравей спасся у меня в книге от пожара, как спасся в блокноте Ральфа от наводнения. А от чего мог спастись я?

…Секундомер, блокнот, карандаш, книга – любая. Чашка кофе. Я так и не позвонил Ральфу. Не вижу в этом необходимости. Ни за что не отдам муравья. Ральф мне тоже не звонит и не позвонит до тех пор, пока не догадается… Или пока не сожжет свою библиотеку. А может быть, он уже сжег ее в том деревенском дворе, под старыми яблонями, не слушая уговоров Ренаты, не обращая внимания на соседей, столпившихся за оградой… Но если он ее не сжег, как не сжег и я свою, его лабиринт, как и мой, бесконечен. Я не сожгу и не выброшу ни единой книги, я даже думать об этом боюсь, ведь тогда муравей найдет способ от меня сбежать.

Вечером я запираю квартиру, спускаюсь на улицу, сажусь в пивной напротив. Я там постоянный клиент. Барменша не спрашивает, какого пива налить, она знает сама. Со мной никогда никто не заговаривает. Наверное, я выгляжу странно – старый плащ, трясущиеся руки, пустой взгляд. Ничего, мне все равно. Я выпиваю свое пиво, смотрю в окно, вижу, что на улице сгущается туман. Ноябрь, сумерки, сырой воздух, размывающий огни фонарей. В моей квартире, в доме напротив, меня ждет муравей. И я к нему возвращаюсь, и открываю книгу за книгой.

Брат и сестра запирают дверь за дверью, роняя по дороге изумрудные клубки шерсти и французские романы, и мальчишка рыдает, швырнув в стену каюты дорогой трубкой, и сэр Джозеф Чемберлен говорит последнюю речь в Глазго, и его воротничок – словно крахмальный ангел, убитый запонкой; и Агата Рансибл невпопад взмахивает синим флажком гоночной машине № 13, и Гуттен через дверь пререкается с Лихорадкой, и раненый мужчина, лежа на спине, смотрит в небо, и директор галереи Буссо и Валладон снова отвечает Гогену «нет». Человек бросает в воды фьорда стальное кольцо, женщина раздевается в грязной каюте волжского парохода, и девочка с чахоточной грудью, перетянутой багряной шнуровкой, садится на маленького ослика, и толпа в Париже снова бьет газовые фонари. В Сан-Сусси читают Энциклопедию, рубят голову Доу Э, и к месту казни уже крадется человек с пончиком за пазухой. И наступает утро, и в осажденную Пизу входит женщина в черном плаще, ведя за руку Принчивалле с забинтованным лицом.

Я смотрю сквозь парады и похороны, крытые патио и гостиные, палубы пароходов, бильярдные и кладбища, морги и спальни, я слышу шелест страниц – тот же шелест, к которому совсем неподалеку от Праги, в деревне, прислушивается женщина, растапливающая на кухне кафельную печку. Женщина, к которой на полчаса зайдет Ральф, и темнота спальни задрожит от слез, которые не облегчают, и слов, которые не способны никого утешить. А потом он снова услышит шелест страниц, тот же, что слышу и я при свете лампы и при свете неба, при свете, который, я знаю, угаснет прежде, чем я закрою, наконец, книгу.

Господин де К. и ночной маскарад

Один день казнили, и улицы пахли парной кровью, голубой кровью, черневшей к вечеру. Старухи мочили в ней серые холщовые платки, чтобы потом исцелять чахотку у грудных младенцев.

Второй день возили, и мостовые прогибались под тяжестью мокрых телег, груженных нежными руками со следами от сорванных колец, слипшимися кружевами и париками – с головами или без.

Третий день украшали улицы и расклеивали афиши.

На четвертый день начался маскарад.

Господин де К. и первый, и второй, и третий день сидел у себя в комнате и ждал, когда за ним придут. На четвертый день он открыл окно, увидел женщин и детей, наряженных в награбленное тряпье, услышал музыку и изумленно посмотрел на небо. Он не мог поверить, что его оставили в покое. Но солнечный кошмар продолжался. Прямо напротив его окна, на фонарной цепи, медленно вращался повешенный с очень знакомым лицом.

Господин де К. выбрал свой лучший камзол, выправил тонкие кружевные манжеты, натянул нежные шелковые чулки. Он нарочно не желал рядиться в тряпье своего бежавшего слуги и долго прихорашивался перед зеркалом, будто готовясь к выходу короля.

Улица была полна народа. На него не обращали внимания. На любом прохожем красовались предметы роскоши. Одна дебелая девица напялила на свои красные ручищи коровницы кружевные перчатки и теперь несла руки немного впереди себя, опасаясь ими пошевелить, чтобы дорогая вещь не лопнула. Это были перчатки младшей дочери старого господина де Д., обезглавленного со всей семьей в первый же день. Они еще пахли старинной полированной мебелью семьи де Д., пылью с редких книг и немножко – клубничным соком на мизинчике. Другая, видимо, хватала, что под руку подвернется, и наконец стала похожа на тачку старьевщика, тем более что туалеты пожилой мадам де М. никогда не отличались особенным изяществом. Господина де К. то и дело мутило от запаха дорогих духов, мешавшихся со зловонием не переваренного лука и винной отрыжки. Внезапно впереди мелькнула спина его лучшего друга, господина де О. Тот пробирался сквозь толпу к дверям переполненного кабака. Сердце господина де К. неловко и сильно повернулось в груди. Он рванулся следом.

– Рене!

Спина медленно повернулась. На господина де К. глядела круглая красная рожа, налитая вином и желанием разрушать.

– А, тонконогий! – радостно взревел он. Толпа замедлила свое вихревое движение. Тысячи глаз устремились на господина де К. Только теперь всем стало заметно, как разительно отличается он, худой, постаревший, узколицый, от них – победителей.

– Бей! – без особой злобы сказал кто-то рядом.

Несколько рук нерешительно потянулось к нему. Но опасности уже не было. Попадись он в день первый или даже в третий, никто бы не помедлил растерзать его. Но теперь настал праздник, все были сыты кровью, всем хотелось вина. Его не тронули.

Господин де К. снова двинулся в путь. Он шел знакомыми улицами, не узнавая их. Проходил под окнами своих друзей, и его высокие красные каблуки скользили на битом стекле, усыпавшем мостовую. Подобрал шелковую розовую куклу маленькой де Б., попытался собрать затоптанные ноты под балконом монсеньора Д., у которого он исповедывался. Глянул на титул. Это был Моцарт. Тот нежный, мотыльковый, пахнущий пудрой Моцарт, которого умел вызывать с этих желтых листов монсеньор Д. Но господин де К. вспомнил почему-то не монсеньора Д. и не Моцарта, а ту пьяную рожу над камзолом господина де О. В голове у него было пусто, как в разоренном доме, а на месте сердца словно хрустело битое стекло.

Так он пробродил до вечера и оказался на Гревской площади, в страшном месте, где в считанные дни погибли тысячи аристократов. Сейчас она была безлюдна, как театр после представления. Только несколько облезлых худых собак старательно вылизывали испачканные засохшей кровью камни мостовой. На стене одного из домов было написано мелом «МАСКАРАД» и нарисована стрелка-указатель, направленная в сторону площади Сент-Оноре.

Господин де К. доверился стрелке. Он чувствовал себя безвольной тенью, сопровождающей какого-то незнакомого человека. Он чернел и удлинялся от желтого света уцелевших фонарей, он терялся в огромной тени пустых домов, он искажался, преломляясь на битых стеклах. Он был пуст, черен и слеп, как тень.

Впереди раздавалась развеселая дикарская музыка, истерически хохотала скрипка. На мертвых фасадах особняков мерцали отблески огней. Становилось все светлее, в лицо ему пахнуло гарью и смрадом дымящихся жаровен. Господин де К. вышел на площадь.

В центре ее возвышались подмостки из свежего необструганного дерева, еще влажного – точная копия эшафота на Гревской площади. На подмостках стояли нарядные дамы и изящные кавалеры. Стояла, опершись на трость, маркиза де Л., господин де О. невозмутимо нюхал табак из табакерки господина де У. Мадам де В., чья прелестная головка была убрана светлыми тяжелыми розами, как у новобрачной, зябко поводила обнаженными плечами, отрешенно и задумчиво глядя на танцующую толпу. Все улыбались друг другу. Никого не смущала близость убийц. Господин де К. не увидел ни одного испуганного или заплаканного лица. Мадам де В. приложила руку к глазам, загородившись от света, вгляделась в него и закричала:

– Жиль, ах, Жиль, где ж ты был, бродяга! Пришлось играть без тебя!

Ему замахали шляпами и перчатками, его звали, ему улыбались знакомые счастливые лица, к нему тянулись тонкие холеные руки… Господин де К. сделал шаг, другой… Толпа веселилась, его безропотно пропускали вперед и даже не сердились, когда он толкал кого-нибудь. Он споткнулся и едва не покалечил маленькую девушку с милым детским лицом, но она лишь ласково взяла его за рукав и заглянула ему в глаза. Девушка была отдаленно похожа на его невесту, госпожу де Л.

– Я люблю актеров… – лепетала она, ластясь и пьяно улыбаясь. – Потанцуем? Ты же все равно опоздал.

Господин де К. оттолкнул ее и, завороженно, неотступно глядя на подмостки, пошел вперед. С каждым шагом он яснее различал фальшивые локоны, испитые, замазанные грошовым гримом лица, бледные от цинковых белил, жеваные кружева, дряблые женские шеи. У мадам де В. из слишком просторного корсажа выглядывала грудь, цветом и формой напоминающая дохлого котенка. Актеры тоже смотрели на него с все возрастающим изумлением.

– Да это не он… – протянула старуха, наряженная мадам де В.

Потрясение было слишком велико. Господин де К. еще не успел превратиться в тень настолько, чтобы не чувствовать боли. Но и плакать он больше не мог. Маскарад жарко дышал ему в глаза, веселье горячило кровь, как вино, странные, привлекательные своей нереальностью девушки звали его, гладили по голове, утешали, не спрашивая о причине горя. Но все это лишь мешало ему стать тенью. Тень не чувствует ни страха, ни любви, не дрожит от боли и тоски. Тень всегда остается жива. Она переживает своего хозяина.

Рядом повеяло тонким, пугливым ароматом. Господин де К. не мог поднять головы. Кто-то остановился возле него, тихо зашелестев шелковым платьем. Господин де К. не мог отодвинуться. Кто-то осторожно склонился к его уху.

– Посмотрите на меня!..

Господин де К. через силу повернулся. На этот раз рядом стояла почти точная копия госпожи де Л. В неверном свете карнавала на ее раскрашенном лице множились уродливые тени. Оно плыло и дрожало, это лицо, оно лгало и притворялось.

Господин де К. спокойно взял ее грубую короткопалую руку в перчатке не по размеру.

– Что ж, пойдем, – коротко сказал он.

Он шел сквозь маски, как нож сквозь масло, как тень сквозь свет. Она отставала. Ее хватали, дергали за юбку, ее облили вином.

– Подождите, ради бога… – задыхаясь, прокричала оглушенная женщина.

Но господин де К. не остановился. Он втащил ее в темный разбитый подъезд, резко бросил к стене и еще на лету ударил кулаком в висок. Она упала, и ее пышное платье опять что-то пугливо прошептало. Господин де К. с омерзением отбросил ее грубую руку в замшевой перчатке. Перчатка свалилась, и на колени господина де К. упала тонкая прозрачная рука, пахнущая стареньким клавесином и девичьими духами.

Маскарад потух. Над площадью стояла круглая белая луна, освещающая весь веселый карнавальный хлам – маски, веера, перчатки, фальшивые носы и букли. Господин де К. при свете луны стер грубый грим с лица госпожи де Л., пригладил ее легкие светлые волосы и пошел прочь, не сторонясь темных подворотен и дворов, звонко сокрушая битые стекла и подставляя ладони желтому свету предутренних фонарей, – свободный, счастливый и неуязвимый, как тень.

На пятый день в город вошли войска генерала де Г.

Куклы

Я не назову ее имени, не напишу и своего. Они и так известны всем жителям нашего маленького городка, а если нет, их узнают завтра из газет. Ей было всего пять лет, она моя племянница со стороны сестры. Родилась с физическим недостатком. До последнего дня ходила по утрам гулять, опираясь на маленький костыль, двигаясь необычайно быстро и ловко. Несмотря на свою искривленную наподобие деревца бонсай фигурку, производила впечатление сильного ребенка. Личико у нее было прелестное, немного чумазое (умываться и вообще делать что-то по приказу она не любила). Из-за чудесных, очень выразительных, но сумрачных глаз казалась старше своих лет. Ярко красила губы дешевой помадой, пользуясь тем, что из-за своего врожденного несчастья редко выслушивала нравоучения. Хотел бы я знать, что вы сможете прибавить к сказанному. Она отличалась от других детей, ни с кем не дружила и жила по собственным правилам. Как жил и живу я сам, обходясь без помады и костыля, не встречая сочувственных улыбок прохожих, не вызывая сострадания и не нуждаясь в нем.

У девочки, кроме болезни, был и талант. Она делала кукол из всего, что попадалось под руку. Туловищем служил обструганный карандаш, головой – тщательно обглоданный до шарообразной формы кусок ластика. Письменные принадлежности я подарил ей на день рождения, год назад, но она восприняла их как поделочный материал. Ни писать, ни читать она не научилась. Не из-за того, что был испорчен набор «маленькой школьницы», – скорее, девочка понимала, что попросту не успеет воспользоваться этими навыками. Она делала куколок и придумывала им судьбы, и все они – личности, героини романов, которые никогда не будут ни написаны, ни прочитаны. Лицо каждой куклы мазалось гримом, тушью и помадой. Все это моя племянница брала у мамы с туалетного столика, именно брала, а не крала, с полным сознанием своей правоты. Мать покорно целовала ее в нахмуренный лоб и, кусая губы, слушала четкий стук удаляющегося костыля. Думаю, для нее это звучало так же, как для осужденного – удар молотка судьи перед вынесением приговора. Да вот только для моей сестры приговор зачитывался с момента рождения дочери, с того дня, когда врач сказал ей, что девочка неизлечима. Это знали все, включая малышку. «Ей осталось недолго», – повторяли вокруг. И кто мог ей что-то запретить, нарушить охраняющую ее магическую пентаграмму, очерченную болезнью? Тем более запретить такое невинное занятие – игру в куклы…

Волосы у кукол (все они женщины) были необычайно роскошными, часто раза в три длиннее, чем тела. Моя племянница часами наряжала своих питомиц в платья из кружев, бархата и газа только затем, чтобы потом их безжалостно испачкать. У всех ее кукол были вульгарные манеры – они вытирали грим подолами, обожали заголиться перед гостем и проследить глазами хозяйки за произведенным впечатлением. Стоило портить тщательно украшенное платье для того, чтобы кого-то шокировать или огорчить? Девочка думала, что стоило. Идти наперекор, совершать дикие поступки и всех огорчать – вот что стало ее девизом, после того как она поняла, как сильно отличается от других детей. Она вырезала на деревянных телах кукол все, что, по ее мнению, необходимо. Это выглядело и примитивно, и грубо точно, из чего я делаю вывод, что задвижки в ванной комнате и в спальне моей сестры были испорчены куда основательней, чем сама девочка. Племянница все видела, ничего не поняла, но все возненавидела.

Куклы погибали. Не осталось ни одной, иначе я попросил бы предъявить их суду присяжных, хотя бы для того, чтобы они поняли, как она была талантлива, создавая кукол, и как безжалостна – губя. Она показывала всем желающим их обгорелые, истерзанные останки и с отстраненным сожалением объясняла, что та спилась, та пошла по плохой дорожке, а эту пришлось сжечь потому, что она заразная. Обрывки взрослых сплетен, наполовину понятые, наполовину искаженные… При посторонних она никогда не играла с куклами, тем более не наказывала их. Чем красивее и роскошнее была наряжена кукла, тем ужаснее ждала ее казнь. Однажды я случайно увидел, как она униженно и восторженно кланялась и изгибалась в меру своих возможностей перед удивительной, наряженной в белые кружева и фальшивый жемчуг куклой с изящным тельцем и роскошными рыжими волосами. Губы маленькой племянницы горели, словно искусанные, глаза влажно сияли. Внезапно она приблизилась к неподвижной красавице, о чем-то ее спросила и, дождавшись воображаемого ответа, схватила ее за волосы и с наслаждением расплющила о стену. Я вздрогнул, как будто у меня на глазах убили живую женщину. Повторяю, куклы были поразительно красивыми и живыми. Из слабых, всегда влажных пальцев этого уродца выходили шедевры, которые она – о, я-то понимаю! – уничтожала, едва успев полюбить. Они слишком отличались от нее.

Иногда пламя, медленно пожиравшее девочку изнутри, вспыхивало и поднималось высоко, и тогда казни следовали одна за другой. Самыми популярными местами были ванная, ее комната, кухня. Однажды, заночевав в гостях у родни и собираясь принять ванну, я сунул руку в шкафчик за мылом и наткнулся на что-то круглое, мокрое и мохнатое. Это оказалась отрубленная голова одной из красавиц. Волосы были грубо обрезаны. Кстати, это непременное условие, перед казнью все куклы остригались. Девочка искренне переживала их кончину и устраивала похороны в саду. Могу показать там, в укромном местечке, за купами сирени, маленькое кладбище с аккуратными могилками – все, как на подбор, чуть длиннее карандаша. Она постоянно приносила туда свежие цветы. Кто-то будет делать это теперь?

Не я. Увы, не я, потому что вы меня не отпустите. Что для вас значит ее жалкое маленькое кладбище в дальнем углу сада? Вы закидываете меня вопросами, чтобы я потерял над собой контроль и проговорился, называете имена женщин, которых я не знал, требуете сознаться в том, чего я не делал, или в том, что сделал, вообще не понимаю, в чем?! Ведь все кончено! А начиналось (или кончалось, это как взглянуть!) – так.

Однажды, зайдя к ним, я застал в доме напряженную, пахнущую лекарствами тишину. Девочку вывела за руку мать, и даже в темной прихожей лицо моей сестры казалось чудовищно распухшим от слез. Очередная ссора с мужем, стоит ли объяснять. Говорят, что судить меня, скорее всего, будут в этом городе, а тут всем известно, что моя сестра после родов тяжело болела, а ее муж год за годом все более грубо и настойчиво требовал родить наследника. Причем НОРМАЛЬНОГО. Взяв маленькую племянницу за кривое плечико и уже открывая входную дверь, я оглянулся, и в полосе света, упавшей в коридор, увидел бескровное женское лицо. Резко стукнул костыль. Дверь захлопнулась.

Мы молча сошли с крыльца и отправились гулять по набережной. Это был наш тихий, ритуальный поход вдоль мелководной речки, совершаемый в такие дни, когда девочке не стоило рано возвращаться домой. Ссоры в их семье длились неделями. После следовали чисто истерические, с поцелуями и слезами, примирения. Для закрепления мира приглашались в гости родственники. Конечно, я тоже. Пили чай, слизывали крем с пирожных и тихо повторяли банальные фразы. «Бедная женщина, но и его стоит пожалеть!» – «Кто знал, что ребенок будет таким, а других, говорят, им ожидать нечего…» – «Мне обещали достать адрес отличного доктора по женским болезням…» – «В конце концов, может быть, виновата не она. Ведь первенец-то у них был здоров, и если бы вскоре не умер…» – «Ужасно! Задохнулся, неудачно перевернувшись в постели!»

Мальчишка был здоровенький, мне ли не знать! Он долго еще бился и кашлял после того, как я склонился над колыбелью… В тот давний день меня попросили за ним присмотреть. В доме никого не было, и никто ничего не слышал. Малышка, которая родилась годом позже, и не догадывалась, что своей жизнью обязана мне. Ведь ее слишком экономный отец хотел одного, только одного ребенка. Если бы не тот яркий майский день, не мои дрожащие руки, не переполох, который поднялся к вечеру, ее бы попросту не было. Моя сестра пошла бы к врачу, как всегда, покорившись мужу. Конечно, сперва поплакала бы, а потом пошла. Ну, и кто тут убийца?!

«Не надо загадывать наперед! У них еще, возможно, будут дети! – гудят голоса на наших семейных сборищах. – Но это урок всем, кто вступает в брак, не подумав о последствиях, ведь они друг другу троюродные брат и сестра… Иногда обходится, а иногда нет… Еще чашечку кофе, пожалуйста!»

Так, в полном молчании, мы шли вдоль реки. Внезапно ручка девочки вывернулась из моей руки. Племянница подбежала к перилам, размахнулась и кинула в воду что-то маленькое, сверкнувшее на солнце блестками и бусами. Когда я подоспел, кукла уже тонула, и только ее длинные белые волосы вились под водой, увлекаемые тяжестью тела вниз, в гущу бурых водорослей. Это длилось секунду. Девочка недоуменно взглянула на меня, потом снова на воду. Уже ничего не было видно. Когда мы отошли от перил, я заметил какое-то горькое беспокойство в ее поведении. Ритуал был явно не соблюден, кукла просто исчезла с ее глаз во всей красе, без мучений и уродств, неизменно сопровождавших такие события. Хрупкая крошечная рука дрожала в моей, когда мы шли домой.

Я довел девочку до дверей гостиной, за которыми сестра тихо плакала и жаловалась насморочным голосом на судьбу.

Через месяц я снова навестил их. За это время успел побывать в столице и возвращался в новом костюме и в чудесном настроении. Удалось провернуть несколько дел, и об одном из них я рассчитывал узнать из свежей прессы. На вокзале купил вчерашнюю газету и быстро пролистал ее. Так и есть – вот заметка, на первой странице, все, как полагается, и фотография девушки отличная. Нет ничего хуже плохих фотографий, люди решат, что у меня нет вкуса. Как всегда, я ощутил неудовлетворенность, ведь мое имя не упоминалось. Именно это всегда и мешало мне остановиться на достигнутом. Возможно, я тщеславен. Уже раздраженно дочитав газету, на последней странице я увидел фотографию другой молодой красавицы, обведенную траурной рамкой. В некрологе сообщалось, что прощание с телом моей дальней родственницы, трагически погибшей в результате несчастного случая в ночь с 12 на 13 августа, состоится в доме моей сестры. После тело будет перенесено для отпевания в церковь. Дальше говорилось, что девушка провела детство в нашем городе, после училась в столице и перед смертью приехала погостить у своих родственников. Выражались соболезнования родителям. Обо мне, как всегда, ни слова, будто я и не член семьи.

Я еще раз посмотрел на фотографию. Это было еще очень юное существо с пышной прической из длинных светлых волос, отчего лицо девушки казалось более взрослым; она была в переливчатом, расшитом блестками платье, выпускном. Только что окончила школу. Какой же она стала красивой! Жаль, что мы давно не видались. Так жаль!

В церкви оказалось людно. Здесь были все – уважаемые личности, местные газетчики, матери семейств, стайка девиц в тщательно обдуманном трауре – бывшие подруги покойной, владелец нашего пивоваренного завода… Впереди я увидел свое семейство, стоящее у гроба. Малышка была тут же. Я подошел, поздоровался, выразил соболезнования. Девочка тихонько и радостно теребила меня настойчивыми цепкими ручками.

– Ах, – сказала сестра. – Отведи ее домой, она совсем не умеет вести себя у гроба! – И сипло вздохнула.

Я сжал горячую худую ручку, и мы пошли к выходу. В дверях я еще раз оглянулся на покойную. Она была настоящей красавицей, и ее совсем не портили грубо обрезанные волосы.

Уже на улице мы с племянницей обменялись дружескими взглядами, и я шутливо спросил, выйдет ли она когда-нибудь за меня замуж?

– Конечно, – резко, без тени кокетства ответила та. – Если вы будете молчать. Догадались, что это я сделала? Я поняла по вашим глазам, что догадались!

Я ласково пригладил ее кудри, благодаря которым безобразный горб не был так заметен, и серьезно пообещал, что буду нем, как рыба.

– Значит, вы и я, – твердо заключила она, слегка откинув голову. – Остальных – к черту! Знаете, я сперва дала ей в молоке недельную дозу маминого снотворного. Потом – подушка. Я думала, что не справлюсь, но она почти не дергалась. Как кукла. А уж волосы я отрезала потом. Их так и не нашли, а ведь они зарыты на моем кладбище. Хотите, покажу где? Вы точно на мне женитесь? Не смотрите, что я больная. Я сильная!

– Договорились, – я снова коснулся ее пышных волос. – Родственники, да еще такие близкие, всегда договорятся. Я умею держать слово, куколка…

Ее зрачки испуганно расплылись, причем один показался больше другого, пухлый рот приоткрылся. Она резко рванулась – сильная, как все горбуны! Набережная была совсем рядом, ножницы у меня в жилетном кармане, как всегда, и я крепко сжимал влажную паучью лапку. Вырваться не удавалось еще никому, я тоже не слабак.

– Ты да я, как же еще. – Я тащил ее туда, где среди поросших малиновым мхом парапетов блестела река. – А точнее, один только я. Конкурентов мне не нужно. Читала сегодняшнюю газету, отдел убийств? Да я и забыл, что ты не научилась читать! А ну-ка, стой спокойно. Я был в столице и вот, гляди, привез замечательную куклу. Собственно, для себя, но поскольку у тебя скоро день рождения – держи! А вот и ножницы!

Я расстегнул жилетный карман, неловко, пальцами одной руки, боясь ее упустить.

– Отрежь ей волосы, если хочешь. Ты ведь хочешь этого? Ты всегда так делаешь?

Не прикоснувшись ни к ножницам, ни к кукле, она взглянула на меня с невыразимым презрением, выкрутила руку и шагнула на парапет набережной. Бросила костыль, и сделала еще шаг – точнее, полшага, потому что ступила в воздух. На миг она показалась мне ангелом, уродливым, горбатым ангелом, чей горб вот-вот расправится в два огромных крыла, уносящих ее от семьи, от себя самой, от меня, от всего, что она могла бы сделать еще, но не сделала. И в этот миг, глядя на ее легкую, искривленную фигурку, я вдруг понял, насколько она была смелее и честнее меня. А в соборе шла погребальная месса, отпевали красивую девушку, чьего имени я даже не помню.

Она бы никогда не стала такой, как та, и потому убила. А я никогда не мог бы обладать такой, как та, потому и находил их – красивых, стройных, любимых и влюбленных… Везде находил – на улице, в кафе, в кругу друзей. А газеты с некрологами складывал в папку. Это заменяло мне свидетельства о браке. Забыл сказать, у меня тоже горб. Я родился таким же, как моя племянница. Вся разница между нами в том, что мои куклы были живыми. Я после последнего дела (уж очень она вырывалась, и боюсь, что могли быть свидетели) решил последовать примеру племянницы и перейти на кукол. Удовольствие примерно то же, нужно только приложить немного фантазии. А малышка – уж очень та девушка была красива – не устояла перед искушением и решила взяться за живых. Так уж совпало. А я струсил, не шагнул вслед за ней в воздух, и вот почему вы сейчас читаете все это, пока я сижу в камере в ожидании приговора. Меня обвиняют в том, что я убил свою племянницу, а вот об остальном пока могут только догадываться. Но я свидетельствую: ее никто не толкал, она прыгнула в реку сама, и в этот миг из ее ужасного горба выросли сверкающие крылья, которые видел только я. Ее крошечный костыль и подаренную мной куклу причислили к вещественным доказательствам. Как вы полагаете, мне их отдадут после завершения дела? В конце концов, мы собирались пожениться, а я свои обещания всегда сдерживал. Ведь я убил первенца своей сестры, освободив ей дорогу. Кому «ей», сам тогда не знал, но она как будто звала меня из ниоткуда, из своего и моего отчаяния. Ведь я убивал и других, красивых, улыбчивых, юных, чтобы освободить ей место уже не в колыбели, а в моем сердце, которое могло полюбить кого-то – не ее. Ведь я ждал только ее, и она поняла это, потому сама убила ту, которая могла ее опередить. И продолжала бы убивать соперниц год за годом, чтобы вырасти, наконец, и дождаться меня. Истории многих преступлений часто бывают историями большой любви. И сейчас меня страшит не казнь и не пожизненное заключение, нет. Мне страшно думать, что я никогда больше не услышу резкий стук ее маленького костыля и не коснусь ее длинных, вьющихся волос, ангельским плащом покрывающих безобразный горб.

Манекены

В городе считали, что Маничино – итальянец. Во всяком случае, он прибыл из Милана еще в незапамятные времена. Его, вместе со своей многочисленной семьей, привез в общем вагоне Гаэтано, очень представительный блондин-кондитер. Гаэтано открыл кафе-кондитерскую на главной торговой площади города и сразу начал преуспевать. Здесь можно было заказать торт к празднику, купить удивительные конфеты и помадки, а также сесть за столик и попробовать свежую выпечку, запивая ее кофе или коньяком. Гаэтано вместе со старшим сыном день-деньской колдовал на кухне. За прилавком стояла его хорошенькая, затянутая в корсет дочка, за кассой сидела жена. Младшие дети разносили заказы по домам и подавали кофе на столики. И только Маничино ничего, совершенно ничего не делал.

Дни напролет он сидел в кафе, за маленьким столиком возле самого окна, и через цельное огромное стекло рассматривал прохожих. Перед ним в хрустальной вазочке всегда лежало несколько свежих пирожных, но Маничино ни разу не откусил ни кусочка. В руке он держал рюмку с коньяком и даже подносил ее к губам, но не пил ни капли. Одет он был прекрасно – голубой суконный костюм с иголочки, крахмальная рубашка, шелковый галстук, сверкающие узкие ботинки. И такими же новенькими, будто с журнальной картинки, были его светлые, слегка подвитые волосы, и голубые, юношески ясные глаза. Маничино всегда улыбался, почти неуловимо, очень легко, необыкновенно нежно, как будто знал, что все на него смотрят.

Всем запомнился день открытия кафе-кондитерской, когда у витрин собрался народ, еще не решаясь зайти вовнутрь. В первых рядах стояли легонькие девчонки в кисейных платьицах, за ними застыли дородные, пахнущие рассолом крестьянки, приехавшие на воскресную ярмарку, а также молоденькие няньки с детьми, о которых они почти забыли, так жадно рассматривали Маничино. А он встречал их ясным взглядом голубых глаз и чуть приподнимал им навстречу рюмку коньяка. «Это, наверное, брат хозяина», – сказала какая-то смышленая нянька, давно уже отпустившая ручку своего подопечного, который мигом затерялся в толпе. Ее подруга высказала мнение, что этот красавец, скорее, похож на хозяйку. Их отделяло от Маничино стекло, и они, ничуть не стесняясь, обсуждали его внешность, костюм, строили ему глазки и удивлялись, что он не прикасается к восхитительным пирожным. В кафе вошли первые посетители – нарядная дама в большой шляпе и с крохотной девочкой, горничная в кружевном переднике, посланная за конфетами, двое мужчин в котелках. Мало-помалу все столики в кондитерской были заняты. Здесь сошлись люди, давно знакомые между собой, цвет городского общества. Они непринужденно разговаривали, приветствуя друг друга, пересмеивались, но время от времени голоса утихали, и на Маничино устремлялись косые взгляды. Он все еще не сказал ни слова, не повернул ни в чью сторону головы, ни отпил ни капли коньяку, не надкусил ни одного пирожного. Из кухни появился довольный Гаэтано – он вышел поприветствовать самого городского главу. И только когда тот попросил представить ему Маничино, обнаружилась удивительная истина.

В первые минуты все были в шоке – как можно так ошибиться! Мужчины наперебой принялись отпускать шуточки в адрес Маничино. Больше всего их заинтересовало, какой механизм приводит куклу в движение. Что это – пружина, как в часах, или, может быть, какой-то хитрый балансир? Как заводится Маничино и как его остановить? Гаэтано улыбался и уклончиво отвечал, что это секрет. Дамы были уязвлены – любой рекламе есть предел, нельзя ведь ставить живых людей на одну доску с этим… Если бы столик Маничино отделяла от остальных какая-нибудь перегородка или хотя бы горшок с цветами, а то ведь он сидит среди людей, как равный! Зато дети были в восторге и украдкой подбирались к Маничино поближе, вглядываясь в его нежное лицо, пытаясь встретить его взгляд, поймать улыбку… И почти все они остались при убеждении, что Маничино живой. Иначе зачем ему на тарелку положили самые настоящие пирожные?! И он, как будто благодаря их за участие, чуть наклонял голову всегда одинаковым, но таким изящным движением!

На центральной площади, где находилось кафе, уже два года, как появились электрические фонари, а недавно зажглась первая реклама над входом в первый кинематограф, где каждый вечер на белом морщинистом экране судорожно и безмолвно умирал белокурый красавец в удивительно сшитом фраке. На зрителей наплывал крупный план – расширенные неподвижные глаза актрисы, ее черные блестящие губы… Потом неслись по экрану кресты, полосы и пятна, тапер, щурясь от дымящейся в зубах папиросы, брал последний, торжественный аккорд, и зрители, слегка ошарашенные увиденным, грустно расходились по домам. И первые женщины нового века, влюблявшиеся в первых актеров на экране, миновали витрину, где всю ночь сидел за столиком Маничино, и уносили в свои супружеские постели воспоминание о его взгляде, нежном и безразличном, и о его свежих розовых губах, никогда не открывавшихся в ответ на приветствия. А после, лежа рядом со своими храпящими мужьями, они неожиданно чувствовали неприязнь и к актеру, которого видели в кино, и к Маничино. В такие минуты им казалось, что таких существ просто не должно быть на свете. По сравнению с ними живые мужчины кажутся такими пошлыми, а ночь такой длинной…

Время шло, Маничино из новинки превратился в местную достопримечательность, а потом примелькался настолько, что его почти перестали замечать. В городе появилось несколько автомобилей, дамы сменили огромные шляпы на маленькие, а потом – подумать только! – девушка из хорошей семьи при всех закурила в кафе. Наступил день, когда городской глава вышел на балкон и сказал новобранцам речь. Началась война, но Маничино не призвали в армию, и когда мимо него по площади проходили серые колонны мальчиков, которых он часто видел вечерами возле кино, он так сочувственно приподнял в их честь рюмку, что один из новобранцев, привыкший к вечному хладнокровию Маничино, вздрогнул и оглянулся. Но тут в колонне кто-то крикнул шутовским фальцетом: «Маничино, айда с нами!» Все засмеялись, а Маничино склонил голову прежним движением.

Военные годы он пережил легче и спокойнее всех. Маничино не страдал от недоедания, не интересовался политикой и не вступал в опасные разговоры. Он пил свой коньяк, когда другие посетители кафе довольствовались желудевым и цикорным кофе. Ничего, кроме суррогатов, Гаэтано предложить уже не мог. И людям, переживавшим тяжелые времена, казалось, что Маничино просто нелеп. Он стал старомодной, ненужной деталью интерьера, неприятным напоминанием о прежних веселых временах, когда жизнь казалась замечательной новинкой, игрушкой для взрослых. За годы войны выросли дети, и теперь, собираясь на площади у дешевого дансинга, они смотрели на Маничино, как на существо другого мира, бесполезное и нежизнеспособное. Светлые нежные кудри, ясные глаза ничего не знающего о жизни ребенка, старомодная церемонность Маничино, наконец, его костюм тонкого голубого сукна – все это не вызывало у них одобрения. Больше всего их интересовал вкус коньяка в его неизменной рюмке.

Войну все реже показывали в кинохронике, игровые фильмы становились все более длинными, исчезли титры, появился звук, Гаэтано разорился и умер, его семья бесследно исчезла в трущобах на окраине, куда они не могли взять с собой Маничино, – его описали вместе с другим имуществом кондитера. И теперь он неподвижно сидел в запертом кафе, кротко ожидая, когда новый арендатор помещения распорядится его судьбой. И однажды весной наступил очень теплый, старомодно-тихий вечер, и дверь кафе открылась. В сумеречный пыльный зал вошла девушка в красном платье, с двумя ведрами и щеткой. Она росла уже после войны и была больше похожа на мальчишку-подростка – никаких нежных округлостей, ни капли той сияющей наивности, которой щеголяли женщины, когда-то впервые увидевшие Маничино. Девушка набрала на кухне воды, составила стулья в пирамиду и начала мыть пол, напевая песенку, слышанную в кино.

Темнело, но фонари на площади еще не зажигались. Девушка разогнулась, сдула с глаз растрепавшуюся челку… И вдруг у нее сжалось сердце. Ей показалось, что за столиком у окна сидит какой-то человек и кивает ей. Она вгляделась и с облегчением узнала Маничино. Девушка подошла, вытирая руки о бедра, продолжая удивляться, что забыла о нем, а ведь когда-то, в детстве…

Маничино рывком приподнял рюмку. Секретный механизм, который бездействовал долгое время, неожиданно снова начал работать, и девушка пыталась понять отчего? Быть может, под окнами проехал тяжелый грузовик, и пол содрогнулся? Или она слишком резко двигала столы и стулья? Или (с улыбкой подумала она) Маничино просто соскучился и теперь хотел ее поприветствовать? Во всяком случае, за эти годы в механизме что-то разладилось. Девушке казалось, что Маничино сидит на стуле как-то криво, будто собираясь встать, держит голову слегка набок, и уголки его розового рта непривычно опустились… Глядя Маничино прямо в глаза, девушка протянула руку и попыталась высвободить рюмку из его пальцев. Она уже предвкушала свой триумф в танцзале – сколько там было шуточек насчет содержимого этой рюмки! Маничино судорожно вздрогнул, и ей показалось, что он пытается отдернуть руку. Ощущая растущее сопротивление, девушка упорно боролась с его неподатливыми пальцами и наконец вынула из них рюмку. На этот раз она не сомневалась, с лицом Маничино что-то происходит – он как будто пытался открыть рот… По-прежнему глядя Маничино в глаза, девушка залпом выпила коньяк, и ей показалось, что она проглотила комок огня, как факир из цирка. Ее крика никто не услышал, на площадь как раз ворвался оглушительно стреляющий мотоцикл.

Позже, тем же вечером, в кафе зашел новый хозяин со страховым агентом. Они осматривали помещение, обсуждали состояние проводки, и хозяин на все лады ругал безмозглую девицу, которая бросила дверь настежь и улизнула куда-то, в кино, разумеется, или на танцы! И только включив свет, они увидели за столиком у самого окна худенькую девушку в коротком красном платье.

Она сидела, картинно положив ногу на ногу, опершись острыми локтями на стол и томно попивала из рюмки коньяк. Время от времени девушка легко наклоняла коротко остриженную голову, будто приветствуя поглядывавших в освещенную витрину прохожих. Она не отозвалась на гневный голос хозяина, который требовал ответить, куда она подевала манекен – ту старую заводную куклу, черт возьми?! И когда он, склонившись, заглянул ей в лицо, девушка ответила ему взглядом ясных карих глаз – совсем новеньких глаз, стеклянных, нежных и наивных.

Двойная звезда

Посвящается Дирку Богарду, великому актеру, который сыграл далеко не все свои роли

Теперь те, кто писал о нем, могут сделать передышку. Еще некоторое время мы будем принуждены совещаться у редакционных телефонов – все реже и реже, откладывая неспешные и уже ненужные звонки. По радио еще передают музыку к его фильмам, в газетах изредка мелькают фотографии. Преданные поклонники долго еще будут удерживать в памяти то, что осталось от славы этого актера, но и они забудут его, как забывается все. А чем все закончится? Перепутанной буквой в фамилии в заметке, которую никто и не прочтет. Полупустым кинозалом. Полным забвением. Я сижу в своем кабинете у открытого окна, смотрю на светлый осенний день, перечитываю старые газетные вырезки. Назову лишь первую букву его имени. К чему излишние подробности?

Он мало снимался и умер молодым. На его счету всего пять фильмов, включая работы в массовках и эпизодах, для которых его брали вместе с другими завсегдатаями театральной студии. Долгое время студия была для него просто забавой после занятий в технической школе, где он учился со старшим братом. Они вместе приехали в Столицу из маленького городка, который визуально знаком всем, кто смотрел «Оркестр в зелени». Обо всем этом упоминает НАШ ВЕЛИКИЙ РЕЖИССЕР в своей известной статье. О НЕМ нельзя писать иначе как большими буквами – вот заповедь любого киножурналиста и критика. Статья эта, дополненная свидетельствами, фотографиями, выдержками из других статей, лежит у меня на столе. Когда они с Д. встретились, тому было уже двадцать восемь лет, он тянул лямку в ремонтной мастерской, а после работы по-прежнему исправно посещал студию. На тот момент Д. успел сделать немного – окончил учебу, уехал с братом домой и после двухлетнего перерыва, в который они пытались обзавестись своим делом, вернулся в Столицу, на этот раз один. НАШ ГЕНИЙ увидел Д. на репетиции и сразу пригласил его к себе. Через год вышла их первая совместная работа – «Считанные ночи».

ОН замышлял создать «чувственную энциклопедию» Столицы первых дней после войны – Столицы такой, какой ОН ее запомнил в юности. Д. должен был послужить только указкой, блуждающей по карте Острова, Города и Университета. Но Д. оказал ЕМУ плохую услугу. Причина тому – крупные планы, которые в конце концов завораживают; молчание Д., его тяжеловатая голова, мелкие тени лица, при взгляде на которые хочется сморгнуть, – то необъяснимое, ничем не разрешающееся напряжение, которого не предусмотрел ОН. Весь фильм состоит из полузавершенных, мало связанных в последовательное действие картинок, которые можно перетасовать, как колоду карт. Этот метод и принес ЕМУ мировую славу, хотя, между нами, что нового ОН придумал?

Герой Д., плохо одетый бродяга, за все время фильма не произносит ни слова. Он бесцельно блуждает по городу в первые дни после победы. На бульварах солдаты союзных армий танцуют с девушками. Улыбки, цветы, высокие плечики платьев, мундиры, военные оркестры. Порой Д. проходит сквозь эпизод, иногда его кто-нибудь задевает и втягивает в движение, которое непрерывно происходит в кадре. Все вокруг постоянно изменяется, оборачиваясь то анекдотом, то воспоминаниями НАШЕГО ГЕНИЯ – о лестнице, подъезде, фонтане, то любовным треугольником, то танцами под гармошку, то одиночеством. Неизменным остается только Д., его лицо, настороженное и любопытное, его удивительная независимость от действия. Он идет вне людей, как призрак, и более того – идет вне фильма. За это НАШ РЕЖИССЕР и получил столько премий, но я-то знаю, кто на самом деле их заслужил.

Действие фильма охватывает трое суток. Вечером второго дня Д. оказывается в компании пьяных американских солдат, которые берут его с собой в бордель. Другой кадр – Д. лежит один в маленькой белой комнатке на смятой постели, на стенах догорает отраженный ветреный закат. Ну и конечно, как всегда у НАШЕГО ВЕЛИКОГО, ностальгическая музыка и толстая шлюха, которая вышла в туалет. Д. смотрит на фотографии солдат, заткнутые за циновку у изголовья – хозяйка комнаты их коллекционирует. Одну из фотографий он вынимает и прячет в карман. Третий закат застает его где-то на окраине, среди деревянных сараев и гаражей. Музыка не слышна, людей не видно. Он оказывается на пустыре. На него нападают другие бродяги, избивают, срывают одежду. Оглушенный Д. поднимается с земли уже в темноте. Идет дождь. Он сидит на корточках, голый, шарит в грязи. Поднимает что-то и уходит. Идет по ночному городу, издалека слышится музыка, на темных улицах, поливаемых дождем, пусто. Д. минует бульвары. Тело светится в темноте, светлые волосы намокли, с них льет вода. Он то ли улыбается, то ли плачет. Глаза крупным планом, в них страшно смотреть.

Гениальные кадры, но никак не по вине НАШЕГО ВЕЛИКОГО. Если я напишу подобное в своем журнале – меня выкинут и не оставят шанса устроиться еще куда-нибудь. Просто загрызут, ибо ОН – непогрешим.

Потом Д. сворачивает в крохотный дворик. Небо светлеет, воздух грязно-сер, на стене бледно светятся два окна. Ну что – это, конечно, узнаваемый почерк, разве я брошу в НЕГО камень? Д. запускает руку под мусорный бак и вытаскивает сверток. Разворачивает его, достает эсэсовский мундир, галифе, сапоги, одевается. Подносит к свету то, что подобрал на пустыре. Это фотография из борделя. На ней – один из прежних клиентов шлюхи, молодой немецкий офицер. Он с победоносным видом стоит на набережной Сены.

Солнце светит прямо ему в глаза, он щурится, светлые волосы разобраны на косой пробор. Д. приглаживает волосы, глядя на фотографию, как в зеркало. Потом бросает ее в грязь, надвигает на лоб фуражку с высокой тульей, сгоняет на спину складки мундира и выходит на улицу, где уже снова слышится оркестр. Его фигура медленно тает в подворотне. Конец, разумеется, банальный, но что-то заставляет сердце биться чаще обычного.

После ОН говорил в интервью, что рабочим названием фильма было «Пятница, суббота, воскресенье» и что три дня его действия – не что иное, как «три дня после гибели Бога – Бога-армии, Бога-государства, наместники которого погибли». Цитата точная – я не желаю оказаться на улице, переврав ЕГО слова. «А третья ночь, в которую герой, потеряв свою маскировку, обретает сначала наготу, а после, как более опасный ее вид, свою сущность, свою форму, была ночью воскрешения Бога – от блужданий по земле к легенде».

На первом же фестивале «Считанные ночи» получили три награды – за режиссуру, за музыку и за лучшую мужскую главную роль. Поговаривали, что хотели номинировать и оператора. Позже, когда я пересматривал «Ночи», я действительно оценил операторскую работу.

Помните эпизод, где Д. попадает в одно из тех кафе, которыми была славна Столица во времена «второй Мекки»? Юбки укоротились, доллар поднялся, и весь мир стекался в Европу. Кафе казалось призрачным, табачный дым уходил из дверей в окна, у стойки сидел гармонист, окруженный девушками, визжали колокольчики на браслете, который он прицепил к щиколотке. По улице пошли союзные войска, все повернулись к окнам, и Д., исчезая из кадра, вдруг наклонился к столу и написал что-то на обрывке бумаги – старательно, крупными буквами и в нарушение правды фильма – по-французски. Надо сказать, что к тому моменту фильм был так перегружен действием, что никто не заметил этого движения. Понятно, почему его не заметил и ОН – верный замыслу (а БОГ вообще понимает смысл своего творения?), ОН в тот момент обратил все камеры на танцующую парочку – старуху с набеленным лицом, в голубом шелковом платье, с папиросой в напудренных пальцах, унизанных бриллиантами, и на жиголо, нависшего над нею.

И вот тогда… Тогда мне показались странными не слова, написанные Д. (хотя и бессмысленные), а выражение его лица, всегда словно собранного из мигающих теней. Нерешительность вдруг исчезла. Лицо стало жестким и в то же время несчастным. Я не считал, сколько фильмов просмотрел за свою жизнь, но таких глаз на экране не видел никогда. Он был таким миг. Потом встал, сбросил со стола листок, вышел на улицу. Тогда у меня и появилось ощущение другого фильма, тайно снимавшегося независимо от «Ночей».

Следующей работой Д. стала экранизация нескольких модных новелл, которые тогда только что вышли в свет. НАШ ВЕЛИКИЙ снова его взял, видимо, впечатлившись предыдущим успехом. А почему бы и не взять? Работает на износ, никому не противоречит, скандалов не закатывает, живет один, как монах… Хотя нам, журналистам, это как раз и не нравилось. Не о чем писать. То есть… Долгое время было не о чем.

Действие «Оркестра в зелени» начинается с новеллы, по которой и назван фильм. Герой входит в маленький утренний город. На улицах пусто, мостовые политы водой, чувствуется, что день будет очень жарким. Медленно появляются редкие прохожие. Оператор опять работал изумительно, снимал Д. с затылка, актер ехал на платформе, а массовка шла своим шагом. Потом рваный монтаж – и все превращается в призрачный мир. Да уж, что ОН умеет, то умеет.

По сюжету (который у НЕГО вечно приходится откапывать среди картинок), герой находит свой дом, входит в комнату к сестре. При его появлении она вскакивает, прячет за занавеску стакан с водой, он делает вид, что ничего не заметил, садится. Происходит медленный, полный недомолвок, словно подводный диалог. Д. просит провести его к дяде. Сестра говорит, что дядя его вряд ли примет – у него гости. Наконец, соглашается, ведет его наверх, оставляет у дверей столовой. Выходит дядя. Он в крахмальном воротничке, в черном траурном костюме. Дядя начинает загадочный, полный двусмысленных намеков монолог, раздраженно дает Д. понять, что его присутствие в доме после всего, что произошло, просто необъяснимо и крайне невежливо. Д. тем временем смотрит в открытые двери столовой. Там за столом сидят его родные: взрослые – полностью в черном, у детей повязаны только траурные галстучки и ленты. Сквозь опущенные жалюзи пробивается стальной голубоватый свет, в нем очень хороши черные фигуры, парадный стол с преобладанием красных тонов, с разлитым кое-где вином, поблескивающий маленький рояль с фотографией Д. в военной форме (очень крупный план), цветы в горшках у дверей открытого балкона. Мимо дверей проходит служанка в черном платье, с запотевшим стеклянным кувшином, полным воды. Дядя поспешно прикрывает двери столовой и просит Д. уйти. Д. уходит.

Он бродит по городу, сидит на лавочке у фонтана, глядя на играющих детей и голубей, заходит в собор, где встречает своего духовника. Они не виделись очень давно, между ними происходит печальный неторопливый разговор. Священник уже провожает его к выходу, и тут Д. замечает, что в соборе нет святой воды. Он спрашивает, почему это произошло. Священник печально, уклончиво просит его уйти. Д. выходит на улицу, по обеим сторонам которой уже открылись маленькие летние кафе. На мостовой среди горшков с геранью играет вальсы городской оркестр (награда за музыку к фильму). К вечеру Д. оказывается на окраине города, среди заброшенных пустырей. Он идет дальше, постепенно вокруг него остается только песок. Горизонт пустынен и желт, садится солнце. Д. опускается на колени, обводит себя кругом из шерстяной нитки, обессиленно ложится и закрывает глаза. Фигурка на песке начинает отдаляться, и наконец камера взлетает так высоко, что становится видно – Д. лежит где-то в центре пустыни Гоби того часа, когда уже не бывает миражей.

Вообще, ОН с ума может свести. За что его и ценим. Это наш хлеб – о нормальных людях писать нечего.

Остальные новеллы «Оркестра» столь же похожи на сны. Некоторые ОН воспроизводит почти дословно – я потом просматривал книгу. Одной из них была маленькая масленичная тема, сделанная на крупных планах, которые так хороши у Д. «Мой дружок Пьеро» стал самой красивой частью «Оркестра» – и самой загадочной. Во всяком случае, для меня, ведь именно это название написал на клочке бумаги Д. в том призрачном кафе «Ночей».

Новеллу снимали в родном городе Д. Дом Пьеро и Арлекина – это дом, где прошло детство Д. Даже преображенный цветом, светом, музыкой, действием, дом выглядит нежилым. Он давно опустел, семья вымерла. Д. сам отпер все двери и предоставил помещения для съемок. Общая спальня Пьеро и Арлекина – бывшая спальня Д. и его брата. Странный контраст бедной обстановки, облезлых стен, многочисленных примет прожитой здесь, чуждой действию фильма жизни и чудесного весеннего сада за окном – мира, где Коломбина (приз за женскую роль второго плана) идет по дорожке, покачивая розовой юбкой, и не замечает среди цветущего жасмина нежнейшего белого атласа Пьеро. Стоя среди деревьев, Пьеро поет ей серенады; Арлекин гневается, но не может к нему незаметно подобраться – ни одно дерево в саду не цветет такими цветами, среди которых Пьеро не заметил бы его рокового трико.

Наконец Пьеро в отчаянии (его отвергли) убегает в лес. Честно говоря, ненавижу дельарте.

Но потом… Там, глубоко в лесу, у тихого темного озера Пьеро ложится на низкий холмик у воды с таким странным, застывшим, оцепеневшим в белилах лицом… В тот миг мне показалось, что ни это лицо, ни этот холм, ни эти слезы не имеют ничего общего с экранизацией модных новелл, которые критика успела изжевать до сладких слюней, а читатели – истерзать до дыр, чтобы благополучно забыть назавтра… Нет. Д. снова прорвал плоскость действия своим личным взрывом, всхлипом, он шел против течения, и как НАШ ВЕЛИКИЙ допустил, чтобы актер вел себя так, – не понимаю. Хотелось вскрикнуть: остановите его, не давайте ему так… Играть?! Но ведь это уже не игра! Нельзя было смотреть так, как смотрел Д., прямо в камеру, на тебя, в тебя, и, вот же черт, я, журналист, схватился за то место, где, как предполагается, находится сердце. Этот эпизод надо было вырезать или переснять. И что бы мне тогда встать и уйти с премьерного показа, и не знать ничего, и не пытаться узнать?

А после – сцена, удивительная по красоте, тающая в золотом мареве свечей, укрепленных вдоль рампы маленького уличного театра. Ветер раскачивает в темноте почти облетевшие от цвета яблони; звучит одинокий, печальный голос Коломбины. Она пропевает свою партию и смолкает, выжидая, когда ей ответят. Но Пьеро нет, и она снова начинает:

На дворе стемнело,

Мой дружок Пьеро,

У меня есть дело,

Дай-ка мне перо!

Кокетливый и двусмысленный жест. Пламя свечей резко клонится в сторону. Коломбина улыбается кукольно, фальшиво, заманивая Пьеро в ловушку.

Догорела свечка,

Огонек погас,

Надо мне словечко

Написать сейчас…

Пьеро прислушивается, застыв в отцветшем жасмине. Наконец он не выдерживает и выходит из укрытия, чтобы петь с Коломбиной свою партию. Подходя к сцене, он идет среди маленького струнного оркестрика, расположившегося прямо на сырой ночной траве (отличные натурные съемки!). Музыка дышит низко, влажно, глубоко, ее простые очертания часто повторяют сами себя, как у Вивальди. Пьеро взбирается на сцену и начинает петь, Коломбина вторит. В это время из кулис появляется Арлекин с палкой в руке. Он кланяется зрителям, останавливается в углу, дожидаясь конца дуэта. Последние кадры «Оркестра» – маленькая фигурка мертвого Пьеро, распластанная под картонным небом, стираемая дальним планом, как последний мазок белил.

После съемок «Оркестра» вышло в свет большое интервью с НИМ. Я сам и брал, и кажется, порядком ЕГО разозлил тем, что стремился побольше узнать о Д., который никогда интервью не давал, а не о НЕМ, любимом. А что мне о НЕМ узнавать? Я знаю ЕГО наизусть, вдоль и поперек. Немного поломавшись, ОН заявил, что работа с Д. всегда чревата неожиданностями и вдруг рассыпался в комплиментах. Ну, у НЕГО всегда так – то к черту пошлет, то к сердцу прижмет. По ЕГО словам, «исключительно благодаря выбранному Д. месту для съемок последней новеллы, благодаря аромату долгой, прожитой в этом доме жизни, „Мой дружок Пьеро“, которому вначале отводилась чисто эстетическая роль, стал главной темой фильма, превратившись в настоящий оркестр в зелени – тот оркестр воспоминаний, который зачастую вступает неожиданно для нас». Так и сказал, слово в слово. Иногда я хочу ЕГО задушить.

Статья была иллюстрирована фотографиями; одна из них изображала Д. рядом с братом. Д. там около десяти лет, брат года на два старше. Они очень похожи, одеты в мешковатые, на вырост сшитые куртки с оттопыренными диагоналевыми лацканами. Д. сидит на стуле, рядом, почти неотличимый от него, стоит брат. Те же серьезные глаза, тяжеловатая остриженная голова, то же ощущение от взгляда на него – соринки, попавшей под веко. Сперва щуришься, потом долго моргаешь и забыть это лицо уже не можешь. Мальчики фотографировались в комнате Пьеро и Арлекина; странно было узнавать на фотографии те детали обстановки, что не изменились за годы – железные крашеные кровати, серые одеяла, тот же вид из окна на яблони в цвету. Глядя на мальчика рядом с Д., я задумался: сильно ли он отличается от брата теперь? Странно, но мне казалось, что я могу точно определить степень их несходства, словно уже видел их где-то рядом в зрелом возрасте. Я даже помнил его лицо, но как это могло быть? Мне и с Д. никогда не удавалось встретиться, так откуда я знаю его брата?

В конце интервью НАШ ВЕЛИКИЙ упомянул о том, что подумывает об экранизации последней драмы одного из БЕССМЕРТНЫХ. (Между прочим, они в некотором родстве.) «Это фарс, основанный на архетипах в стиле Карла Юнга. В главной роли, конечно, Д. Впрочем, он сыграет даже две главные роли. Это будет нечто совершенно иное…»

Провались ТЫ! Я начал читать это чертово «Пристрастие к зеркалу» в надежде что-то предугадать. Формы без содержания, сухое русло реки в виде основного места действия, повторяющиеся типы ситуаций и фигур, приключения героев, бесконечные репрезентации, мотив вражды братьев, лето на исходе. Сезон еще не начался, так что пьесы я не видел. Да и не пошел бы – даже по контрамарке. Мы изнывали от жары в пустых редакциях; потом я заболел скарлатиной. Можете себе представить? Смешно – в моем-то возрасте! «Пристрастие к зеркалу» было дочитано в больнице. А когда я вернулся в редакцию и подошел к звонившему телефону, то услышал, что…

Что, вернувшись со съемок «Оркестра», Д. на все лето остался в городе. Вечерами его иногда видели в кафе. Как-то ему позвонили со студии и договорились о встрече для примерки костюмов к новому фильму. Наутро Д. не пришел. Его ждали до часу дня, потом за ним поехал ассистент. Ему никто не открыл. Телефонные звонки оставались без ответа. Вечером другого дня в квартире Д. выломали дверь. Хозяина нашли в спальне. Он воткнул себе под верхнее левое ребро детский перочинный ножичек с серой рукояткой и тупым поцарапанным лезвием.

Недавно состоялся траурный показ картин Д. Сначала мы смотрели подборку из его старых, эпизодических ролей, из фильмов, которые никому не известны и известны не станут. Мы никак не могли соединить для себя Д. «Ночей» с костлявым черно-белым мальчиком, слишком накрашенным, слишком освещенным, который умилял и огорчал нас своей напряженностью, напускной небрежностью, обиженным взглядом. Самое печальное было то, что в нем мы действительно узнавали Д. Последний отрывок – из некоего двухчасового детектива «Исчезновение в День Святого Валентина». Д. играет там в массовке, наполнившей закусочную где-то при дороге. Вспыхивает ссора. Д. выхватывает нож, его успокаивают. Снова пьют. По ходу действия Д. поднимается из-за стола, идет в угол, где висит старое потертое зеркало. На подоконнике, залитом солнечным светом, качается в стеклянном кувшине вода. Он останавливается у зеркала, смотрит в свои неуловимые глаза, словно что-то припоминая. Опирается руками о подзеркальник, его шатает, но глаза трезвые, взгляд застывший, изумленный. Его отражение из-за возраста зеркала, пятен на стекле, потемневшей амальгамы кажется старше своего оригинала года на два, некрасивее; кажется печальнее. В этот миг раздается выстрел.

После мы прервались, выпили, перекурили и снова погасили свет. Смотрели «Ночи», но я все никак не мог забыть этой сцены. Детектив был откровенно плох, но именно поэтому ничто не сомкнулось над тем взглядом у зеркала, и прореха в действии зияла до последнего аккорда, до титра «Конец» – до тех пор, пока я не узнал нож. Во многих газетах рядом с последней фотографией Д. дали снимок орудия самоубийства. Да уж, облизали его смерть…

На экране шли войска, пела одинокая золотая труба; мои любимые сцены. Но что-то волновало меня в этой молочной разбавленной темноте, рядом со старыми знакомыми, невнимательно глядящими на экран; что-то приближалось, и наконец я почувствовал, как призрачный сумрак кинозала трепещет, сгущаясь в некую замкнутую форму, как линия, наивно принимаемая мной за прямую, бегло дочерчивает окружность, за границы которой мне уже не вырваться. На экране снова была сцена в кафе – табачный дым, вульгарное танго, гармонист, окруженный девушками, Д., пишущий название новеллы, – из того фильма, где, как он уже знал, будет сниматься.

А по сценарию он ничего подобного делать не должен.

Кажется, никто ничего не заметил. Вполне понятно – все мы устали, были огорчены или попросту думали о другом.

Потом появился Д., лежащий в белой комнатке под циновкой с фотографиями солдат. Зная, что фильм подходит к концу, мы ободрились и с удовольствием проследили, что Д. вырывает из-за циновки именно свою фотографию (чего при первом просмотре не замечали). Но вот другую, в штатском, он оставил. Потому что – один ли я видел это? – за циновкой оказались две фотографии Д. Другая, мелькнувшая на задворках кадра, изображала долговязого парня в тужурке технической школы, стоящего под ярким солнцем на фоне какой-то железной ограды. И тут же я понял, что фотография изображала вовсе не Д., а его брата. Сходство было большим, но далеко не полным – вот отчего мне казалось, что я уже видел их рядом повзрослевшими.

Дождавшись перерыва, я ушел. «Оркестра в зелени» я бы уже не вынес, тем более что знал его наизусть. Особенно ту сцену – на холмике у озера. Идя домой по вечерней улице, я чувствовал, как лицо постепенно отходит от онемения после неподвижности, долгого сидения в темноте, моих невеселых мыслей.

Он вовремя умер. Его работы мгновенно приобрели прочную классическую славу – это уже не обсуждается, это мраморный барельеф. Фильмов с его участием всего пять: три никудышных, два… Ладно, посмотрим, кто о них вспомнит лет через двадцать.

О Д. много пишут до сих пор. Все время появляются новые звезды, но и старые – тоже верный кусок хлеба. Коллеги удивляются, почему я, его поклонник, никогда о нем не упоминаю? Я и сам думаю, а не написать ли статью о нем? Статью, которую я один могу написать, ведь никто другой ничего не понял, не заметил, хотя это идет на всех экранах мира – самая откровенная исповедь, обращенная к тем, кто сможет ее понять… Ко всем.

Начать статью с маленькой записки в призрачном кафе, отославшей меня к новелле, снятой в родном доме Д., теперь совсем пустом. Его брат бесследно исчез – я наводил справки в полиции под предлогом внезапно открытого на его имя завещания.

Поместить фотографии – два мальчика в смешных курточках, двое юношей – я переснял кинокадр «Ночей». Но… Что предъявить публике потом? Лицо бродяги в кафе, когда он торопливо пишет записку, затем лицо Пьеро на холмике у озера, лицо гангстера у зеркала… Сравнить нож «Исчезновения» с ножом, которым все началось и закончилось, с ножом никем не снятых эпизодов…

Они были слишком похожи. А Д., как я теперь понимаю, не потерпел бы второй звезды возле себя. И что мне написать в конце статьи? Что сыграть одновременно Каина и Авеля в «Пристрастии к зеркалу» Д. помешали слишком явные библейские аналогии, вот он и поставил точку? Что его брат тоже занимался в театральной студии и мечтал о кино? Что если бы он появился на экране, Д. пришлось бы всю жизнь чинить машины, потому что (я навел справки) его брат считался в студии куда более талантливым? Что надо разрыть тот холмик у озера, где плакал Пьеро?

Что ж, во всяком случае, Д. признался. Правда, только мне.

Нет, ничего я не напишу. Собирая все, что от него осталось, перекладывая с места на место снимки с кадров, фотографии, вырезки из газет, я не могу и никогда не смогу сказать, кем же был Д. Может, он избавился от чувства вины, разложив его на ряд образов? Или просто всегда был героем другого фильма? И порой я борюсь со странным чувством, словно все кончилось к лучшему, и в бессвязной, разваливающейся на глазах ленте жизни, где нет ни сюжета, ни настоящих развязок, ни выдержанных пауз, появился наконец намек на жанр. Что-то приобрело совершенную форму, замкнулось, стало новеллой, еще одним фильмом, свободным от продолжений, будущих неудач, преступлений, правосудия, некрологов и наших соболезнований.

Пусть он останется Д.

Прислуга

Выехал в свет

На рассвете лет

Рыцарь с пламенным взглядом,

Чтобы в пути

С песней найти

Дивный край Эльдорадо.

Сердцем истлел,

Весь поседел,

И никакой награды.

Язвы да вши,

Да миражи

С видами Эльдорадо.

Рыцарь упал

И увидал

Тень в капюшоне рядом.

«Давший обет,

Дай мне совет —

Как попасть в Эльдорадо?»

«Бледной Луной,

Горной страной,

Всеми кругами Ада,

Мертвый, немой,

Вместе со мной

Ты пойдешь в Эльдорадо!»

Эдгар Аллан По. Эльдорадо[3]

Получить что-то даром… Для иных это привычно, а вот для меня – чудо. Я помню темные дни моего детства, когда мы с мамой жили в крохотной квартирке на окраине большого города. Перешитая из старья одежда, скудные ужины, книги, взятые из библиотеки, редкие походы в кино… Помню маму – красивую, как скандинавская богиня, гордую, как сверженная королева. Она никогда ни на что не жаловалась. Свой белый костюмчик носила девять лет подряд, стирая его каждую неделю и не решаясь купить новый – потому что мне нужны были книги, одежда, игрушки… Этот костюмчик в конце концов стал для меня чем-то неотделимым от мамы, как ее улыбка, запах волос, голос. Помню, дедушка, у которого мы гостили в деревне каждое лето, твердил:

«Я выброшу эту линялую тряпку! Разорву и выброшу!» Но мамины зеленые, широко расставленные глаза смеялись, и конечно, белый костюмчик остался цел и невредим. В нем ее и похоронили, когда мне исполнилось шестнадцать лет и я окончил школу.

Получить что-то даром… Мама твердила мне, что даром не бывает ничего, так или иначе за все приходится платить. Тогда я не понимал, что она имеет в виду. Теперь, кажется, понимаю…

Я уже учился в университете, когда дедушка умер и завещал мне дом. Других наследников не было, потому я его и получил, иначе не видать бы мне дома, я уверен. Дедушка всегда относился ко мне с прохладцей, а почему, я тогда не знал.

Это был заброшенный маленький дом посреди сухой равнины. Он стоял вдали от деревни, на обочине проселочной дороги, которая летом дымилась от белой пыли. Зимой, в пору дождей, дорога мигом превращалась в непролазное болото. За домом находился крошечный огородик. Дедушка не в силах был обработать больший участок, хотя мог бы захватить все земли до горизонта. Здесь не было соседей, редко проезжала случайная машина, в этой невообразимой глуши не действовали законы и не употреблялись документы. Потому через несколько лет после смерти дедушки я сюда и переселился.

Наверное, это была глупость с моей стороны, но так я и поступил. В то время я как раз заканчивал работу над диссертацией, посвященной мертвым языкам, и мне нужны были тишина, покой, полное уединение. Ко всему прочему, у меня расшатались нервы. В ту пору обменивали паспорта, и я, как законопослушный гражданин, доверчиво отправился в местные органы власти… И выяснилось, что новый паспорт они выдать не могут, так как не хватает одной справки. А где ее взять? Никто не знал точно. Я стоял в очередях, вечерами принимал снотворное, чтобы избавиться от дурных мыслей, даже пытался дать взятку… Ничего не помогло, им нужно было знать имя и место рождения моего отца. Но я сам не знал о нем ничего, и мама никогда не говорила о нем, и дедушка тоже…

Прежде я не задумывался о том, кто мой отец. Среди моих друзей были такие, у которых тоже не было отцов. Кто-то делал из этого трагедию, кто-то воспринимал этот факт снисходительно, будто сквозь зубы. Я был совершенно равнодушен к истории своего рождения до тех пор, пока не пришла пора предъявить справку.

Будь мама жива, я бы спросил ее. Будь дедушка жив… Я и приехал-то в эту глушь больше для того, чтобы порыться в семейных архивах и найти хоть какое-то упоминание о своем родителе. Тщетно, ничего стоящего я не нашел. Судя по оставшимся после дедушки бумагам и письмам, было похоже, что я появился на свет вообще без участия мужчины. У меня даже отчество было дедушкино.

До чего я нервничал из-за всего этого в городе, и сказать нельзя. Однажды меня увезли прямо из кабинета чиновника на «скорой». Я думал, инфаркт, оказалось – невралгия. Серия уколов, обследования, и снова очереди, кабинеты, бесконечные кабинеты и очереди… Я понял, что больше не выдержу, и уехал. Как страус, спрятал голову в песок, окружавший доставшийся мне по наследству дом. Я решил, что не буду ничего предпринимать, пока не приду в себя и не успокоюсь.

В детстве это место не казалось мне таким безлюдным, как сейчас. И немудрено, ведь рядом всегда были мама и дедушка. Изредка проезжал почтальон на велосипеде. Иногда мимо наших окон проносилась случайная машина. Мне же казалось, что вокруг кипит жизнь, настолько буйной была в то время моя фантазия. Я завел себе воображаемых друзей и целыми днями играл с ними за домом, там, где кончалась ограда жалкого огородика. Чтобы было веселее, многих из них я выдумал странными, уродливыми, непохожими на людей… И надо сказать, к этим фантомам я привязался даже больше, чем к тем, которые были похожи на моих одноклассников. Иногда мне казалось, что они существуют во плоти и крови. Я дал им имена и скучал по ним, когда мы с мамой возвращались в город. В нашей крохотной квартирке даже для воображаемых друзей места не было. Их имена я брал из книг. В основном из сочинений Эдгара По, которые стояли на полке у дедушки.

Сейчас же я был совсем один, и странно, меня это вовсе не пугало, напротив. Когда я отпер расшатанную калитку, тут же свалившуюся с петель, пересек поросший травой двор и вступил в дом, то ощутил что-то очень похожее на счастье. Я был тут самим собой. Здесь никто не требовал от меня доказательств, что я являюсь именно тем, что есть. А это уже много! У меня сразу мелькнула крамольная мысль – никогда отсюда не уезжать, остаться тут навеки, со своим паспортом, который вскоре станет недействительным. Кому здесь его проверять? Кто мог меня видеть, кроме птиц, пересекающих жаркое бледное небо, ящериц в огороде и старой жабы, многие годы подряд живущей под крыльцом? Разве им нужны были документы, чтобы жить?

Мысль глупая, но сладкая. Я решил провести в дедушкином доме несколько недель.

Первые дни я подъедал то, что привез с собой из города в багажнике. Когда продукты кончились, съездил в ближайший поселок. Ехать пришлось больше часа, зато я накупил еды на два месяца как минимум. Продавец меня узнал, он торговал в этом магазинчике еще в пору моего детства. Волос у него стало меньше, а взгляд остался тот же – сонный и вместе с тем внимательный.

– Надолго к нам? – осведомился он, отвешивая крупу.

Каша – это единственное, что я могу приготовить по-человечески. Ну, может, еще разогрею банку консервов на водяной бане, на другие подвиги у меня смелости не хватает.

– Надолго, наверное, – ответил я, обыскивая взглядом полки. – Дайте-ка еще горошек и томаты… И сухое молоко тоже возьму…

Все это он выложил на прилавок, не сводя с меня глаз, и вдруг улыбнулся, растянув потрескавшиеся серые губы:

– Наверное, ты этого не помнишь… Ты был маленьким и ходил сюда с мамой, и однажды мне сказал, что будешь покупать только мороженое, когда вырастешь. Одно только мороженое! Я все жду, когда ты его попросишь.

– Ну и ну. – Я в это время упаковывал покупки. – Я его теперь и в рот не беру!

– Дом будешь продавать? – Старый знакомый по-прежнему обращался ко мне фамильярно, но я не возражал. Все-таки приятно сознавать, что ты не пустое место в этом мире. А мне так часто давали это понять во всяких учреждениях…

– Не буду.

Ответ оказался неожиданным для меня самого, но если рассудить, то здравого смысла в нем было немало. Как я мог продать дом? Если бы нашелся покупатель (сумасшедший, конечно) и согласился выложить ту сумму, которая была бы мне не в обиду, то я все равно не успел бы совершить сделку до окончания обмена паспортов. А уж после… У нотариуса был бы только один вопрос: а почему у вас неисправные документы? Другими словами, кто мой отец? И круг замкнулся бы.

Для того чтобы покупать продукты в этой деревенской лавке, мне не нужен был паспорт. Я понял это, и по сердцу будто провели мягкой кистью, смоченной в теплом масле. Да, компромисс. Но и свобода…

– Не буду продавать дом, – сказал я, собирая пакеты в охапку, чтобы отнести их к машине. – Сам буду там жить.

Он крикнул мне что-то вслед, но я не расслышал.

Безумное намерение – остаться тут навсегда… Но я все серьезнее обдумывал его. Почему бы нет? Дом одноэтажный, с небольшой мансардой, набитой старым хламом. Есть вся необходимая мебель, древний холодильник, который еще выполнял свои функции. Окна с целыми стеклами, дверь с исправным замком. Несколько комнат, знакомых мне с детства. Полное уединение. И огромное, очень близкое солнце над головой. Нигде и никогда я не видел такого большого и белого солнца, как тут. И еще запах пыли, горький и все-таки приятный. Как дыхание матери на твоем лице, когда она подходит к тебе пожелать спокойной ночи.

Уехав, я отрезал себя от цивилизации, от проблем, от университета, от всех унижений, которые мне пришлось перенести за последнее время… Кто мой отец? Неважно. Здесь паспортов не проверяли, они были попросту не нужны.

Я вышел в огород и огляделся. Когда-то дедушка сажал тыквы, помидоры и кукурузу. Кое-где на осевших грядках еще виднелись сухие ломкие плети стеблей. Если снова взяться за дело и расширить площадь обрабатываемой земли… У меня были кое-какие сбережения. Внезапно я понял, что хочу остаться тут надолго. Может быть, в самом деле навсегда. Уж слишком я устал.

Я успел продать городскую квартиру, пока не истек срок действия старого паспорта, и у меня на руках оказалась куча денег. Тем временем мой дом превращался в свинарник. Я умел делать все, что угодно, но только не прибирать за собой. Даже помыть посуду для меня – ужас. Как-то утром я обнаружил, что в кухне не осталось ни единой чистой миски, ни одной тарелки. Оглядел дом – он выглядел запущенным, невероятно грязным. Совсем не тем, что в былые времена. И тут мне пришла в голову абсурдная мысль. То есть абсурдная для человека, который всегда жил более чем скромно, иногда почти впроголодь.

Я могу нанять прислугу.

В самом деле могу? Я был изумлен, поняв, что это так. Здесь, в глуши, работы для женщин практически нет. Они сидят дома, рожают детей, копошатся по хозяйству, живых денег в руках почти не держат. А у меня деньги есть. Исправного паспорта скоро не будет, но деньги пока есть. Пропадать так пропадать! В глуши живут по другим законам. Здесь не думают о завтрашнем дне, пока в огороде что-то растет, а у меня уже росло. Я вышел во двор и завел машину.

– Попробуй, – дружелюбно сказал продавец, которого я знал с детства. – Можешь написать объявление и повесить его у меня в витрине. Девки тут неприкаянные, много не возьмут. Тебе чего надо-то?

– Готовить что-нибудь вроде супа и жаркого, убирать в доме, – ответил я. – Больше ничего.

– Ну и славно.

– Может, немножко помочь в огороде.

И я снова поразился его ленивому и усталому взгляду, который вместе с тем пронзал тебя насквозь. Это был взгляд человека, который уже ничему не удивляется, что странно в такой глуши, где любая мелочь – событие. Так сфинкс у пирамиды Хафра мог бы посмотреть на гида, который сообщил бы ему, что приедет еще один туристический автобус сверх расписания.

– Уже и огородом занимаешься? – уважительно произнес продавец. – Однако… Быстро ты прижился.

Прошел почти месяц, но ни одна женщина, желающая заработать деньги, ко мне не явилась. Единственная претендентка – жирная старуха, прикатившая на велике со спущенным задним колесом. Но стоило ей окинуть взглядом дом и меня, вышедшего навстречу в старых пижамных штанах и майке, как она тут же поставила ногу на педаль и, не проронив ни слова, поползла прочь. Я стал подумывать о том, что живу слишком далеко для того, чтобы мое предложение показалось выгодным. Девушки любят ходить на танцы, встречаются с молодыми людьми. У женщин есть семьи, о которых нужно заботиться. А я живу у черта на куличках…

Почтальон являлся примерно раз в неделю. Он привозил только местную газету, на которую я подписался. Я так и не смог понять, с какой периодичностью она выходит в свет. Один раз пришло письмо от женщины, которая считала себя моей невестой, в чем я ей не препятствовал. Александра никак не могла понять, почему я так внезапно покинул город. Вот что она писала между прочим: «Твои затруднения с документами только отговорка. Ты просто боишься жизни. Почему бы еще раз не сходить туда-то… Сюда-то…» Я прочитал письмо и внезапно понял, как стал далек от прежней жизни. Дело было в том, что мне вовсе не хотелось ходить туда-то и сюда-то. Я не чувствовал в этом никакой необходимости. Здесь, в глуши, в этом доме, куда даже дешевая прислуга не желала наниматься, я был человеком. А там никем.

Чтобы подстраховаться, я дал объявление в местную газету через почтальона. Просил откликнуться прислугу, уборщицу и повариху, по возможности также помощницу по огороду. Хорошее вознаграждение. Два выходных дня в неделю, отдельная комната в доме.

Вскоре после выхода номера газеты с моим объявлением приехала еще одна женщина, точнее, девушка. Она придирчиво осмотрела мое хозяйство, заносчиво переплела пышную русую косу (у местных дам это что-то вроде ритуала перед тем, как вступить в разговор) и сквозь зубы поинтересовалась, сколько я намерен платить. Ах, так? А какая работа? Ну, нет. И не успел я ее остановить, как она уже исчезла в облаке белой пыли на своем дряхлом велосипеде.

Я не знал, что и подумать. Неужели я слишком мало предлагаю? Почему обе женщины, откликнувшиеся на объявление, вели себя так, будто я их оскорбил? Здесь даже самые незначительные деньги считаются целым состоянием. Ведь больше некуда пойти…

В тот день я больше не ждал визитов, и когда почти в полночь в дверь постучали, сперва испугался, но потом решил, что это какой-то проезжий, сбившийся с дороги и увидевший свет в окне моего дома. Я долго смотрел в щелочку, пока не различил очертаний приземистой фигуры, понуро стоявшей на крыльце. Я спрашивал, кто там, но мне не отвечали. Наконец, я открыл дверь, и свет упал на стоявшую передо мной гостью.

Несчастная!

Она была горбата и одета как нищенка. От нее не пахло, но глядя на ее лохмотья, я не задумываясь подал бы ей милостыню. И собирался было подать, но тут она подняла лицо, и я отшатнулся.

Низкий, поросший черными волосами лоб. Курносый нос, задранный кончиком почти к переносице, так что через ноздри, казалось, можно было разглядеть ее мозг. Круглые черные глаза, бессмысленные и тусклые. Крохотный ротик, треугольный подбородочек, жалкая, сжавшаяся в комок фигурка… Словом, яркая иллюстрация последствий деревенского алкоголизма и кровосмешения.

– Чего тебе надо? – спросил я. – Милостыню?

Она прорычала что-то, именно прорычала, поскольку речь не походила на обычные человеческие звуки. Я увидел, что по ее подбородку стекает слюна. Существо оглядело сени и вдруг указало на стены, сделав несколько размашистых движений.

– Что? – не понял я.

Уродина улыбнулась. Лучше бы она не делала этого, улыбка вышла отвратительная. Это несчастное создание женского пола уже более точными жестами показало мне, как оно моет стены. Я начал догадываться.

– Ты хочешь тут работать? – в ужасе спросил я.

– Ы-ы-ы! – радостно заревела она в ответ.

Я не знал, что сказать. Прислуга была мне нужна, но это убожество, рядом с которым я даже не мог находиться без отвращения…

– Тебя кто-то прислал?

– А-о-о…

Она развела руки и сделала вид, что листает. Я понял:

– Объявление в газете?

– Ы-ы!

Ну что мне было с ней делать? Какой-то сердобольный односельчанин оказал ей медвежью услугу, растолковав смысл моего объявления и послав ко мне. Он, вероятно, думал, что девица вполне пригодна для услуг в моем несложном хозяйстве. Она же тупо смотрела на меня совиными глазами и продолжала рыгать или икать – в знак приветствия, очевидно.

– Ты оттуда?

Я указал в сторону поселка, но она немедленно ткнула пальцем в противоположном направлении. Однако ближайшая деревня в той стороне находилась в нескольких часах езды. Я сам никогда там не был, но в поселке так говорили… Значит, это несчастное создание шло почти сутки по выжженной равнине, чтобы попытать счастья… У меня в груди что-то дрогнуло. Как велика была наивность этой девушки, полагавшей, что ее внешность и развитие могут кого-то удовлетворить! Она была отвратительна… И доверчива до невероятности. Уродина снова указала в ту же сторону и энергично заявила:

– Эу-ее.

– Ну ладно, – решился я, вглядываясь во тьму над бескрайней равниной. – Пока заходи. Сегодня переночуешь тут.

Не мог же я ее прогнать! Я указал ей на старый матрац, валявшийся в сенях. Она недоверчиво его осмотрела, ощупала и вдруг, упав на колени, поцеловала, будто давала присягу. Через мгновение девушка уже скрючилась на нем и, судя по всему, уснула. Я содрогнулся от жалости. Это нищенское ложе показалось ей царской постелью!

На другое утро я проснулся оттого, что меня оплеснули водой. Я подскочил на постели и обнаружил, что убогая обливает стены моего дома из ведра и заливается при этом идиотским смехом.

– Дура! – заорал я спросонья. – Что ты делаешь?!

– Н-га! – рявкнула она и снова окатила стену водой. А потом послала мне очередную улыбку, от которой меня чуть не стошнило.

– Пошла вон! – Я вскочил и, схватив ее за плечи, вытолкал на крыльцо. – Туда!

И показал в ту сторону, откуда она, по ее собственному признанию, явилась. И вдруг в ней произошла перемена. Она скорчилась, будто креветка, пала на землю и тихонько зарыдала, пытаясь поцеловать мои ноги. Я отшатнулся. Эта деревенская идиотка была невыносима в своем унижении… И ужасно жалка.

– Ладно, сперва поешь. – Я вынес ей из дома кусок хлеба и ломоть копченой колбасы. – Но потом иди!

Она схватила бутерброд, впилась в него мелкими острыми зубками и вдруг отбросила с выражением крайнего отвращения. Я возмутился:

– Не нравится? Тогда пошла отсюда!

Она подняла на меня бессмысленный взгляд, встала и, шатаясь, будто балансируя горбом, направилась к калитке.

Однако вечером, выглянув в окно, я снова обнаружил ее во дворе. Она подметала пыль, высоко вздымая ее старым растрепанным веником. Увидев меня, дурочка застыла, мгновенно прикрывшись подолом, будто опасаясь удара. Но меня это уже не разжалобило. От нее просто тошнило.

– Пошла вон, – громко сказал я. – Ну, иди, иди отсюда!

– А-о-о… – заныла она в ответ.

– Ты не нужна мне тут.

Вместо ответа она снова замахала веником. Я едва успел закрыть окно и спрятаться от пыли.

Уже давно наступила ночь, а во дворе все слышались маниакально равномерные, шаркающие звуки. Она подметала утоптанную землю, эта бессловесная уродина, даже не умеющая назвать свое имя. Наконец я не выдержал и открыл дверь.

– Ты тут еще? – окликнул я темноту.

Оттуда послышался долгий стон.

– Ну ладно, переночуй еще раз. Но завтра вон отсюда, слышишь…

Я не успел договорить. Горбатая тень бросилась на крыльцо и припала к моим ногам. А потом, неожиданно легко подняв меня на руки, перенесла на постель, уложила и, произнеся несколько идиотских слов, удалилась. Я лежал в темноте, оцепенев от изумления. Эта дура обладала поистине необычайной силой и совершенно невероятной преданностью. Даже Короля-Солнце не укладывали в постель с такими почестями.

Готовить она не умеет совершенно. Дом содержится в относительной чистоте, если не считать того, что она развела мокриц, уж слишком злоупотребляет водой. Дурочка упорно старается меня накормить и только понапрасну тратит консервы, делая варварское месиво, будто для свиней. Сколько испорчено тушенки, рыбы, а уж овощей… Огород выглядит так, будто по нему прошелся слон. Каждый вечер я пытаюсь ее выставить и каждый вечер сдаюсь. Уж очень она несчастна и ведь искренне старается… Вскоре мне снова пришлось ехать в селение за продуктами.

– Пусть объявление повисит еще. У меня вроде бы есть прислуга, – сказал я продавцу. – Но она совершенно невыносима.

Тот поднял на меня усталые глаза:

– В этой глуши других баб и не найти.

– Она убирается, будто пожар тушит, и все портит. Уже по всем углам плесень. А готовит так, что есть невозможно… Мешает все в кучу, а когда ругаешь ее, только ржет. Или плачет, когда как.

– Небось, дурочка? – с всезнающим видом спросил он.

– Совершенная. Прямо выставочный образец.

Продавец хмыкнул:

– Так чему удивляться? Дура – дура и есть.

– Но она все продукты перепортила! Мне такая прислуга не по карману!

– Потерпи, – доверительно посоветовал он. – Приучится помаленьку. Тут у нас в округе половина таких, недоделанных. Они не злые, стараются… Лучше недотепа, чем стерва.

И покосился на дверь кладовки, за которой слышался визгливый голос его жены.

То, что злой моя служанка не была, я понял быстро. Как-то вечером, пытаясь съесть приготовленный ею ужин, я отшвырнул тарелку и разорался на нее, как барин на крепостную. И каков же был результат? Она распростерлась передо мной на полу, рыдала, хватала мои ноги и пыталась что-то сказать. Но конечно, при ее ограниченных возможностях ничего объяснить не смогла. Я быстро пришел в себя. Что я делаю? На кого кричу? Это несчастное существо не виновато в своем уродстве. Она кое-что понимает, во всяком случае, сразу улавливает, когда я недоволен и раскаивается в своих ошибках. Значит, она все-таки разумна, эта кошмарная гарпия с грудью зрелой девушки и сердцем забитого ребенка. Оценивает, сопоставляет, пытается делать выводы… Идиоткой ее назвать нельзя, но судьба лишила ее членораздельной речи. И что мне оставалось делать? Выгнать ее? Послать туда, откуда пришла? А что у нее там – наверняка ничего хорошего, если она так цепляется за эту работу. Оставить у себя?

Еще неделю назад я бы твердо ответил «нет». Но сейчас задумался. Она предана мне до чрезвычайности. Ближе к ночи норовит отнести меня в постель на руках, ловит каждый взгляд, каждое слово. Она покорнее собаки, но намного глупее. И как прислуга никуда не годится.

Я постепенно привыкаю к ее внешности, тем более что других людей не вижу, но меня все еще многое раздражает. Не понимаю, как к ней обращаться, не знаю даже имени.

Сегодня попытался кое-что узнать.

– Ты оттуда? – Я снова указал в ту сторону, откуда она, судя по ее собственным указаниям, пришла.

Уродина кивнула и сжалась.

– У тебя там кто?

Никакого ответа.

– Родители есть? Семья?

Она закивала, но сгорбилась так, что почти припала к земле.

– С тобой плохо обращались, да? Били?

Несчастная громко засопела.

– Как тебя зовут?

Она возбудилась, издала несколько протяжных звуков, явно пытаясь что-то мне сообщить. Прозвучало что-то вроде: «Лейяа…» При этом показывала пальцем то на меня, то на себя, и кивала, да так, что ее голова болталась на тонкой кривой шейке.

Я воспользовался дикарским методом. Несколько раз ткнул себя пальцем в грудь и назвал свое имя. Потом ткнул пальцем в нее:

– Ты?

Она расхохоталась, будто я только что продемонстрировал забавнейший фокус.

– Ну и дура же ты! – не выдержал я. – Что с тебя взять!

Она жалобно заныла. Эта тварь всегда понимает, когда я недоволен, и страшно расстраивается. Я взял себя в руки и ушел в дом.

Ужасные дни. Дом совершенно отсырел вследствие ее стараний навести чистоту, а вот огородом она, слава богу, больше не занимается. Вид грядок вызывает у нее идиотский смех, и она всегда, глядя на них, ковыряется в зубах и делает какие-то насмешливые жесты. Часто хлопает себя по животу, показывая, что ее мутит. Я злюсь:

– А меня мутит от тебя! Пошла вон!

Единственное, что она может кое-как проделать, это подмести двор. Никогда он не был таким чистым, как сейчас. Даже пыль исчезла, обнажилась каменистая почва. На кухню я ее больше не пускаю, сам вскрываю консервные банки, варю кашу. Она тоскливо наблюдает за моими действиями, изредка пытаясь вмешаться, но я ее гоню вон. Она никогда со мной не ест, питается какими-то отвратительными кусками из своего заплечного мешка, с которым сюда явилась.

Очень любит быть со мной рядом. Садится на пол, у самых ног, и смотрит мне в лицо. Я бы полюбил ее, будь она собакой, но она уродливее собаки. Пекинес по сравнению с ней показался бы королевой красоты, и прежде всего потому, что не имел бы ничего общего с человеком. Но она – жуткая пародия на человека, какое-то генетическое издевательство над всеми понятиями о человеческой красоте.

Наверное, я кажусь ей очень красивым, раз она так долго смотрит мне в лицо. Выгнать ее невозможно.

Одиночество становится все более ощутимым. Даже почтальон забыл дорогу к моему дому. Дни идут однообразно. Встаю, умываюсь, ругаю прислугу, немножко копаюсь в огороде, завтракаю из консервной банки, потом сажусь за работу. Диссертация все-таки должна быть окончена, материалы под рукой, а заняться все равно нечем. Часто я мысленно возвращаюсь в город – как там мои знакомые, как невеста… Александра больше не пишет. Вечером я зажигаю лампу, служанка немедленно усаживается у моих ног и сидит так часами, глядя, как я читаю. Жаль, что с ней невозможно поговорить. Я так разленился, что не хочу ехать в поселок. Здешняя жизнь убаюкивает нервы, никогда еще я не был так спокоен, как сейчас. И эта дурочка тоже оказывает влияние на меня. Стоит на нее посмотреть, и все беды начинают казаться пустяками. Да, я не слишком счастлив, но все-таки не обижен судьбой так, как она…

Наконец-то почтальон! Я увидел его в окно и сразу вышел навстречу. Он остановил велосипед у калитки, сполз, открыл сумку… А я, встретив его взгляд, отшатнулся.

Это был не тот рыжий парень, который бывал тут раньше! Новичок казался родным братом моей несчастной идиотки, имени которой я до сих пор не знал! То же уродливое треугольное лицо, тупые черные глаза, крохотный ротик с острыми рыбьими зубами. Я лишился дара речи, а он преспокойно извлек из сумки конверт и протянул его мне сухой рукой, похожей на птичью лапу.

– А где прежний? – с трудом вымолвил я.

Тот понял и указал в сторону поселка, потом утер мокрые губы и покачал головой.

– Уволили?

– Не-е…

По крайней мере, этот говорил. Однако вызвать его на более содержательный разговор не удалось. Он только мычал, отнекивался да еще глупо ухмылялся. Впрочем, для того чтобы развозить почту по этим диким местам, высокого интеллекта не требуется.

Письмо было от невесты. Я распечатал его и жадно прочел прямо во дворе. Александра писала, что собирается приехать. Она должна знать, что со мной, в каком состоянии мои нервы, она беспокоится…

Чтение прервал восторженный крик: моя служанка выскочила во двор и буквально повисла на шее почтальона. Они обменялись торопливыми поцелуями и вслед за этим начали бегло болтать. Я был потрясен. Она говорила! Эта идиотка, не умеющая связать двух слов, бегло разговаривала на каком-то тарабарском языке, похожем на речь двухлетнего младенца.

Идиотка? Но я же ясно улавливал, что она спрашивает, почтальон отвечает и наоборот. Идиотам такие связные разговоры недоступны. Она бормотала что-то, прижимаясь к его груди, а парень как будто утешал ее, гладя по голове и посматривая на меня тусклыми бессмысленными глазами. И странно, эти двое вовсе не казались сейчас ущербными. Это я выглядел лишним и странным перед лицом бесконечной выжженной равнины, залитой, будто кровью, лучами падающего за горизонт солнца.

Наконец почтальон сел на велосипед и укатил в сторону, противоположную поселку, туда, откуда, как говорила моя служанка, она явилась.

– Это твой брат? – спросил я ее.

Она покачала головой.

– Родственник?

Опять «нет».

– Он из твоей деревни?

Радостные кивки и утробные звуки. Я пошел готовить обед, но сегодня у меня все валилось из рук. Я не мог забыть той дикой радости, с какой бедная девушка бросилась на шею почтальону, и их невероятного разговора, из которого я не понял ни слова. Что это было такое? Возможно, земляк приноровился к ней с детства, раз умел как-то поддержать беседу на птичьем языке, которым та изъяснялась. Сам парень не был полным идиотом, иначе должность почтальона ему бы не доверили. Тем более он поддержал разговор и со мной, я услышал членораздельный ответ на свой вопрос. Но почему же в таком случае я никак не могу договориться со служанкой? Это странно… И даже обидно.

Александра прибыла ровно через неделю после своего письма. Я встречал ее у калитки, строго-настрого наказав моей дуре спрятаться на кухне. Та и спряталась, кидая на меня умоляющие взгляды и издавая горлом очень жалобные звуки. Не знаю, что она себе вообразила, если только у нее имелось воображение. Вероятно, ей казалось, что случилось несчастье.

– Господи, в какую глушь ты забрался! – воскликнула Александра, отпустив наемную машину и оглядывая пустынный горизонт. – Ты что, живешь тут совсем один?

– Совсем.

– И ни одного соседа?

В ее голосе слышался ужас горожанки, привыкшей существовать в гуще людского муравейника. Она заметно упала духом, но все-таки позволила себя поцеловать, и я привел ее в дом.

– Раньше мы с мамой проводили тут каждое лето, – объяснял я, показывая комнаты. – Не очень-то шикарно, но жить можно, есть все необходимое…

Она подозрительно оглядела серые дощатые стены, нахмурилась, увидев убогую ванную комнату, и вдруг вскрикнула, указывая на дверь кухни:

– А это! Это что?!

Конечно, моя дура не вытерпела и во всей красе предстала на пороге, заливаясь беззвучным смехом. Она была искренне обрадована приездом гостьи, вне всяких сомнений. Но Александра едва не потеряла сознание, и мне пришлось поддержать ее за локоть.

– Господи, – прошептала она наконец. – Кто это?

– Это моя служанка, точнее, она пытается здесь служить, – успокаивал я невесту, делая знаки идиотке, чтобы та сгинула с глаз.

Девица поняла и скрылась, и тут же в кухне раздался грохот посуды. Наверняка она вознамерилась перепортить все продукты в честь гостьи, но сейчас мне было не до того.

– Не бойся, она совершенно безобидна, – уговаривал я Александру. – Дура абсолютная, но предана мне до невозможности. Хотя, надо сознаться, это бывает в тягость. Она может выполнять только самую примитивную работу, а о готовке лучше забыть.

– Зачем же ты взял ее? – Александра уже немного пришла в себя, но все еще со страхом косилась в сторону кухни.

– Потому что никто другой не согласился. Знаешь, тут особенно не из чего выбирать.

Она опомнилась и деловито открыла сумку:

– Ну вот что, я сюда не на каникулы приехала. Хочу тебе кое-что показать. Я была у юриста, и он объяснил мне, каким путем нужно идти. Если ты не можешь выяснить имени и гражданства отца, можно действовать иначе. Например, заявить, что…

Она углубилась в юридические термины, но я почти не слушал, с наслаждением разглядывая ее густые рыжеватые волосы, нежное лицо, серьезные серые глаза. Господи, какой прекрасной она мне показалась! Еще прекраснее, чем прежде. Конечно, я невольно сравнивал ее с уродиной, которая, судя по звукам, сейчас разносила на части кухню, но все же… Я был влюблен как никогда. Влюблен заново.

– И ты должен вернуться со мной в город, – деловито завершила она, складывая бумаги. – Глупо прятаться от проблемы. Ее все равно нужно решать.

– Здесь не нужно, – с улыбкой ответил я, обводя взглядом стены.

– Но тут невозможно жить, – бросила Александра, закрывая сумку. – Видишь, я даже вещей с собой не взяла. Твоя машина на ходу? Быстренько собирайся, мы еще успеем к вечернему поезду.

Я был ошеломлен таким напором. В глуши, где часы и минуты никакого значения не имеют, постепенно привыкаешь к другому ритму и к другим ценностям. Сейчас, вспоминая о своей городской депрессии и о стоянии в очередях, я не мог поверить, что все это происходило со мной. То был не я, не я настоящий. Мое место оказалось здесь, и хотя такой жизни вряд ли кто-то позавидовал бы, мне тут было почти хорошо.

– Давай немного подумаем, – выдавил я наконец. – Это ведь не так срочно.

– Как раз срочно, у меня лекция завтра в полдень, – отрезала Александра. – И я не собираюсь ее отменять. Ну, собирай вещи! А эту, – она резко обернулась в сторону кухни и сделала гневный жест, – отпусти туда, откуда она явилась.

– Но я не могу так сразу!

– Тогда я уеду одна! Сегодня же вечером!

Я вышел в кухню и увидел мою дурочку, скорчившуюся на табурете перед окном. Она тяжело вздыхала, бессмысленно глядя на чисто подметенный двор.

– Ты все слышала? Поняла что-нибудь? – спросил я, останавливаясь у нее за спиной.

Кивок и новый вздох. Вздыхать она умела так выразительно, что это вполне заменяло ей речь.

– Получишь жалованье за полный месяц, и даже, – я заколебался, – еще за месяц вперед. Ведь я должен был предупредить тебя об увольнении. Вот, бери!

– А-оо… – простонала она, отворачиваясь от денег.

– Прекрати эту комедию!

Служанка упорно сидела ко мне спиной. Мне стало ее невыносимо жаль. Как видно, она была счастлива в моем доме, несмотря на все его убожество. Кто знает, что ждало ее в родной деревне? Побои, голод, унижения?

– Вечером возьмешь свой мешок и уйдешь отсюда, – повторял я. – Я уезжаю, тут никого не останется. Я уезжаю навсегда, поняла?

На пороге кухни появилась Александра.

– Да, не слишком много у тебя барахла. Я все уже собрала. Иди посмотри, может, возьмешь что-то еще?

Дурочка съежилась, услышав ее голос. Александра покачала головой, глядя на нее, и молча исчезла.

Через час мы с невестой слегка поссорились. Я попытался оказать сопротивление и уговорить ее повременить, хотя бы переночевать здесь. Дурочка слонялась по двору, то и дело закатывая глаза к небу, издавая скулящие звуки, – выла, как собака по покойнику. В ответ на мои робкие возражения Александра вспыхнула как порох, это за ней водилось:

– Я не собираюсь потакать твоим глупым фантазиям! Если ты не вернешься в город сейчас, не вернешься уже никогда!

– А может, мне и не нужно возвращаться, – я не сдавал позиций. – В городе я был болен, а тут, смотри, совершенно пришел в себя!

– Пришел в себя?! Ты так это называешь?! – возмущалась она. – Если общество этого кретинского создания тебе дороже университетских друзей и меня, тогда…

– Вовсе не дороже, просто я не могу вот так сразу…

Она махнула рукой:

– Как знаешь. Но я уеду, предупреждаю тебя! Уеду одна!

Тогда я предложил компромисс – она уедет сегодня вечером, а я последую за ней немного погодя. Она ведь должна понять, что я не могу бросить дом на произвол судьбы. Тут нужно кое-что починить, позаботиться о сохранности вещей, продуктов, известить почтальона, чтобы больше не доставлял газету… А огород?! Несколько дней без полива, и он погибнет! Не разумнее ли будет сперва дождаться урожая и снять его, чтобы труды не пропали даром?..

Услыхав про огород, Александра пришла в бешенство. Она выкрикивала, что я сошел с ума, что меня сглазили, наговорила множество оскорбительных вещей и наконец хлопнула дверью, уединившись в ванной комнате.

Я вышел в огород и начал выдергивать сорняки, чтобы успокоиться. Теперь в доме было тихо, на переднем дворе тоже. Такой тишины мне больше нигде не найти. Я поднял глаза и увидел двух птиц, лениво пересекающих бледное жаркое небо. Хотел ли я возвращаться в город? Должен ли был? Я уже и сам не знал.

Только через два часа, приведя в порядок несколько грядок, я решился войти в дом. Моя идиотка деловито копошилась на кухне, отскребывая от нагара старую кастрюлю. Ее котомка лежала в углу наготове.

– Где она? – спросил я.

Служанка грустно посмотрела на меня и указала пальцем в сторону калитки, видной из окна.

– Ушла?!

Та закивала и снова сгорбилась над кастрюлей. Я обежал дом, затем выскочил за ворота. Александры не оказалось нигде. Правда, багажа у нее с собой не было, одна дамская сумка, но как же она должна была рассердиться, чтобы уйти пешком, в такую даль, по дикой жаре! И даже не попросила подвезти ее до станции!

Я завел машину и бросился в погоню, но до самого поселка не встретил ни одного человека. Был самый жаркий час, все как будто вымерло. В поселковом магазине, стоявшем у дороги, мне сказали, что такой женщины не видели, но за это время мимо проехало два грузовика. Возможно, она была в одном из них. Я вернулся домой с тяжелым сердцем и накричал на мою бедную дуру, которая ровным счетом ничего не соображала и только жалобно попискивала, скорчившись в углу и обняв свою нищенскую котомку. Она вылезла оттуда только вечером, когда я зажег лампу и сел читать. Мне ничто не лезло в голову, и я волей-неволей смотрел на дурочку, уютно устроившуюся на полу у моих ног. Она радостно и виновато встречала мой взгляд и, не осмеливаясь нарушить тишину, еле слышно мычала. Совсем как прежде.

– Господи боже, – вздохнул я. – Ну чему ты радуешься, чему?

Звезды в эту ночь светили ярче обычного. Я вышел перед сном во двор и едва не ослеп – созвездия, казалось, опустились ниже и изменили свои очертания. Большая Медведица вытянулась в длину и сияла, как неоновая вывеска на казино. Звезды стали разноцветными, лиловатыми, розовыми, голубыми. Атмосферное явление? Моя дура, тоже заметив это, стояла на крыльце и радовалась, как дитя, хлопая в ладоши и глядя на небо. Со зрением, во всяком случае, у нее все в порядке.

Я намеревался уехать на другой же день, но не сделал этого. Спросите почему? На рассвете, когда я еще валялся в постели, нас опять посетил новый почтальон. Его встретила служанка, переговорила с ним за калиткой и с радостным лицом вернулась в дом. Когда я наконец встал, меня ждал сюрприз. Ей в кои-то веки удалось приготовить завтрак. Кусок зачерствевшего хлеба, который я три дня назад купил в лавке, и ломоть свежайшей жареной свинины. Я ел и таял от удовольствия.

– Молодец, – похвалил я ее. – Очень вкусно.

Она восторженно замычала.

– А где ты взяла мясо? – спросил я, разделываясь уже со вторым, заботливо подсунутым ею куском.

– Эу-ее, – она указала в сторону своей деревни.

– Из дома прислали? – догадался я. – Почтальон привез?

Она застенчиво улыбнулась. Я уже настолько привык к лицу этого безобидного монстра, что научился различать на нем эмоции. Бедняжка была очень смущена и весьма польщена похвалой.

– Старайся, – сказал я, – и тогда у тебя все получится.

Долгий радостный вздох. А потом она снова припала к моим ногам. Поверите ли? Я уже и к этому привык.

Я не уехал ни в этот день, ни назавтра. Александра, возможно, говорила правду, я нездоров. Болен страхом перед большим городом, где меня заставят доказывать, кто я. Дурочка снова приготовила чудесный обед, изобрела жаркое с подливкой. Просто невозможно было поверить, что ее корявые руки способны на такое. После обеда я съездил в поселок, прикупил кое-какие продукты, поговорил с продавцом.

– Ну что, уедешь скоро? – спросил он, глядя поверх моей головы. – Я видел твою барышню, она тут сигареты купила, когда к тебе ехала. Красотка.

– Нет, остаюсь.

– И правильно, – одобрил он, укладывая продукты в пакет. – В гостях хорошо, а дома лучше.

Выйдя из магазина, я увидел молодую женщину в бесформенной старушечьей одежде, которая истово крестилась перед церковью, собираясь туда войти. Рядом стояла коляска с маленьким ребенком. Она перекрестила личико малыша, тот начал отмахиваться и заплакал. Минуя их, я бросил случайный взгляд на ребенка и вздрогнул. То была крохотная копия моей служанки! Вероятно, где-то в округе живет целая семья, пораженная генетическим недугом, и ее члены время от времени вступают в браки со здоровыми местными жителями. Невесты в такой глуши куда как менее привередливы, чем в городе.

Отличный ужин и снова удивительные звезды.

На другой день звонил в город Александре с поселковой почты. Трубку никто не снимает, отвечает автоответчик. Я продиктовал, что собираюсь с мыслями и в самое ближайшее время приеду.

Работа над диссертацией продвигается, но не так гладко, как прежде. Мне больше по душе копаться в огороде. Возможно, Александра права, я одичал. Общаюсь только с моей дурочкой и уже совсем привык к ее лицу. Она смотрит на меня, как на бога, и бормочет что-то на своем индюшачьем языке.

Ночью проснулся от кошмарного сна. Снилась Александра. Она подошла к постели и протянула руку к моим губам. Ее лицо и тело были обнажены, их покрывали темные пятна, будто следы болезни. Я вскрикнул и открыл глаза. Рядом на коленях стояла служанка и смотрела на меня с умилением. Я ее прогнал.

Новый день, новый сюрприз. Уродливый почтальон привез газету. Я открыл ее… Сперва ничего не понял, а потом расхохотался. Университетские друзья, разумеется, с подачи Александры, подшутили надо мной.

Газета явно была отпечатана на принтере и являла собой набор невероятных иероглифов. Помню, я сам как-то послал своему профессору новогоднее поздравление на древнегреческом, но на этот раз шутка зашла дальше. Чтобы прочитать текст, мне предстояло сломать шифр этого языка. Явный намек на то, что у меня слишком много свободного времени.

Были в газете и фотографии. Какой-то убогий поселок – дощатые домики, ленивые собаки, пыльные улицы. А также несколько уродливых лиц крупным планом. Интересно, когда это Александра успела сфотографировать мою служанку? Наши университетские компьютерщики поработали над ее лицом, размножив и видоизменив его, чтобы выдать девушку за нескольких разных людей. Шутники…

Перевернул последнюю страницу газетки и нахмурился. Вот и я сам, заснят в огороде, в дедовских рабочих штанах и соломенной шляпе. Текст под снимком гласил… Не знаю, что. Все было написано иероглифами.

«Если это месть, дорогая невеста, то очень неуклюжая, – подумал я. – Но мы с тобой еще потолкуем. Неужели ты считаешь, что, поселившись в глуши, я утратил свои навыки?»

Я принял вызов и позабыл обо всем остальном. Конечно, я не Франсуа Шампольон, расшифровавший некогда надпись на Розеттском камне… Да и, честно говоря, шансов у меня было меньше, чем у него, ведь там, кроме египетских иероглифов и демотического письма, красовалась еще и греческая надпись, которую мог прочесть любой и таким образом сопоставить известные знаки с неизвестными… В газете никаких подсказок не было. Но я все же двинулся путем Шампольона и прежде всего стал искать группы знаков, которые были бы как-то выделены. Я надеялся обнаружить нечто вроде египетских картушей – овалов, куда заключались имена фараонов и богов. Это сразу бы дало ключ ко всему остальному… Узнав несколько букв, узнаешь их все. Я искал картуши в статье, помещенной под моей фотографией, ведь там должно было упоминаться мое имя. Так я сразу бы определил, какую основу имеет этот способ письменности.

Никаких картушей не оказалось. Это я принял за очередную издевку. Ведь если приятели решили надо мной подшутить, они должны были использовать мой конек – древнеегипетский. Это было бы вполне естественно! А они сыграли нечисто… Я пересмотрел газету – ни одного картуша… Никаких подсказок. Сам Шампольон развел бы руками…

Так. Пойдем другим путем. Я углубился в текст, на этот раз пытаясь выделить группы знаков. Самое главное для меня понять, является ли принцип этой письменности таким же сложным, как у древних египтян. То бишь, есть ли тут группы согласных звуков, двух и трехбуквенных иероглифов, а также знаки-определители, ставящиеся в конце слова. Те, что не читаются, а служат для обозначения определения слова. Все эти шагающие ноги, корабли, птицы…

Я бился над газетой до вечера и едва заметил служанку, которая стояла рядом и жалобно подвывала, оповещая, что ужин давно готов. Я встал, наскоро съел великолепные отбивные с консервированным зеленым горошком. Мне не терпелось вернуться к газете.

Работал до поздней ночи и уснул за столом.

Первые подвижки. Может, это смешно, что я так рьяно взялся за расшифровку шуточной газеты, забросив диссертацию и более насущные вопросы, но для меня это дело чести. Я обнаружил, что метод Шампольона, на которого все мы молимся, в этом случае неприменим. Это письмо в самом деле чисто смысловое. Здесь нет ни букв, ни групп букв. Значит, стоит воспользоваться методом Гораполлона, который шестнадцать столетий назад заявил, что древнеегипетское письмо – это только рисунки, рисунки и рисунки. Что ж, вперед.

Честно говоря, я так и думал. Приятели не стали бы себя утруждать изобретением новой письменности, только чтобы посмеяться над моим затворничеством. Они просто нарисовали комиксы и поместили между ними несколько фотографий…

К вечеру расшифровал статью про себя. Приблизительно, конечно, но все же смысл понял. Известный ученый вернулся на родину, земляки им гордятся, соседи в восторге. Какие там соседи! Я здесь совершенно один. И стоило ли затевать газету ради такой примитивной заметки!

Последние часы перед закатом провел на огороде. Выпалывая сорняки, раздумывал о том, стоит ли возвращаться в город, туда, где любят так эгоистично и шутят так неумно…

Расшифрована почти вся газета. На это ушла неделя. Ну и ну! Небогатое воображение у моих прежних знакомых. Они сочинили какие-то деревенские новости, извещения о свадьбах и некрологи… Все так примитивно, так мелко… Ничего забавного в газете не оказалось. Неделя, кажется, прошла впустую.

Почтальона больше не было. Никто мне не пишет, и газету не привозят, хотя я оплатил подписку на полгода. Нужно бы съездить в поселок, поскандалить на почте, но лень… А может, они газету не выпускают, потому что новостей никаких нет?

Ужин сегодня был намного хуже. Я ел почти с отвращением, часто принюхивался к жареному мясу и наконец спросил служанку, не считает ли она, что мясо начинает тухнуть?

Она грустно развела руками. Хорошо, продолжал я, а где она его держит? В холодильнике по-прежнему ничего нет, кроме консервов. Дурочка указала на подвал. Я ужаснулся:

– Ты с ума сошла, там слишком тепло! Еще много осталось?

Она показала руками, сколько, а я покачал головой. Судя по ее знакам, там оставалось еще не меньше двадцати килограммов первосортной свинины… Но только тухлой. Какая жалость!

– Закопай мясо за оградой, – приказал я. – Сейчас же, пока мы не задохнулись от вони!

Но она ушла возиться по дому и начала копать только ночью, когда я уже ложился спать. Если эта упрямица что-то вобьет себе в голову, спорить с нею бесполезно.

Газета расшифрована полностью. Я до последнего момента надеялся наткнуться на какую-то шутку, объясняющую все, но прогадал.

На месте моих знакомых я никогда бы не убил столько времени и усилий на то, чтобы полностью воссоздать облик захолустного листка, где печатаются новости, интересные только для местных жителей. Никакого сарказма в статьях… Никаких уколов, намеков, ничего! Забавны разве что физиономии якобы местных жителей, которые они создали на основе снимка моей прислуги. Да и это не слишком остроумно.

Сам принцип письменности, который они использовали, стар, как мир, а то и еще старее. Интересно, как бы звучал этот язык, если бы кому-то вздумалось на нем заговорить? Вечный вопрос. Как бы звучал древнеегипетский из уст Аменхотепа? Древнегреческий из уст Гомера? Шумерский в устах храмового жреца из Урука?.. Мы можем только предполагать.

Питаюсь хуже прежнего. Жестянка с фасолью и банка с помидорами. Мяса больше нет. Моя дурочка ходит грустная. Вот недотепа! Положи она мясо в холодильник сразу, оно бы не протухло!

Но разве ей втолкуешь…

Снова думаю о городе. Документы… Их у меня нет. Что там говорила Александра о других возможностях их получить? Пытаюсь вспомнить и не могу. Все, что происходит за пределами ограды, постепенно теряет для меня всякий смысл.

Когда искал семейные архивы, в подвал не спускался. Да там и быть ничего не может, кроме пауков и старой рухляди. И все-таки я решил посмотреть. А вдруг? Ну а вдруг? И я вернусь в город и получу наконец новый паспорт…

Спустился в подвал, попытался включить свет. Лампочка не загорелась, да и неудивительно. После смерти дедушки тут вряд ли кто-то бывал, кроме моей служанки, а ей свет не нужен. Она, как я замечаю, свободно ориентируется в темноте.

Зажег свечу и стал оглядываться. От земляного пола исходила ужасная вонь, а проветрить помещение невозможно, отдушин нет. Разве что оставить открытым люк…

В углу мелькнуло что-то розовое. Я остановился, поднес свечу ближе. Тряпки. Склонился, поднял одну… Это оказался помятый женский пиджачок с золотыми пуговицами, весь в каких-то пятнах. Под ним виднелась серая замшевая сумка и туфли на высоком каблуке.

Пиджак Александры. Ее сумка, ее туфли. Ее юбка, чулки, белье…

В сумке – паспорт, ключи, деньги…

Я выскочил наверх как ошпаренный, схватил за шиворот служанку, копошившуюся в кухне, и принялся ее трясти. Сказать сначала ничего не мог, не хватало дыхания. Наконец выдавил:

– Почему в подвале вещи моей невесты? Где она?! Где?!

Дурочка ревела, как корова, но не пыталась сопротивляться, хотя была очень сильна. Я уже упоминал, что она с легкостью поднимала меня на руки и относила в спальню.

– Ты знаешь, где она?!

– Ы-ы-ы… – Долгий рыдающий звук. Я уже успел понять, что он означает «да».

– Где она?

Рыдания постепенно смолкали. Служанка подняла свое кошмарное лицо, робко улыбнулась и, протянув руку, погладила меня по животу.

– Что?

Еще одно поглаживание. Она коснулась моего рта, непрерывно что-то бормоча, опустила руку ниже, погладила мне горло, грудь и снова положила ладонь на живот. И засмеялась.

– Ты рехнулась? – пробормотал я, хотя никогда и не сомневался, что она не в своем уме.

Дурочка метнулась к плите, схватила сковороду, показала мне ее, сделала вид, что режет мясо большим ножом, потом взяла тарелку, поднесла ее к моему рту… И вся пантомима повторилась.

– Прекрати этот цирк… – бросил я. – Я спрашиваю, где Александра?

Она, уже с раздражением, указала сперва на мой живот, потом на свой. И тут я начал понимать.

– Ты хочешь сказать, что…

– Ы-ы-ы! – обрадовалась она.

– Ты ее… убила? – Я не чувствовал губ.

– Ы-ы-ы! – простодушно подтвердила дурочка.

– Заманила в подвал, да? – Это говорил не я, кто-то другой. Я не мог бы этого произнести. Никогда бы не смог, но тем не менее слышал свой голос, и этот голос звучал на удивление буднично. – Ты убила ее, чтобы я не уехал? Разделала, как тушу, потому в подвале такая вонь? Александра все это время… была там?

Она едва не прыгала от счастья. Наконец-то у нас получился связный разговор.

– И я… И мы с тобой… Свинина, которую ты жарила, была… ею?! Ведь почтальон ничего тебе не привозил. Я ведь не заметил у него никакого свертка…

– Ы-ы-ы!

Я очнулся и ударил ее по лицу, тут же отдернув руку, испугавшись, что кошмарные мелкие зубки прокусят мне пальцы. Но служанка приняла оплеуху как должное. Она стояла передо мной, повесив голову, и даже не плакала больше. Я мог ее бить, пока не забил бы до смерти, а она не проронила бы ни звука, не подняла бы руки в свою защиту.

Немедленно бежать отсюда! От этой людоедки, сделавшей и меня людоедом, от этого ужасного дома в глуши! Бежать к людям!

Я выскочил во двор и завел машину. Потом мне пришла в голову мысль, что нельзя оставлять преступницу одну, она сбежит. Я бросился обратно, вытащил служанку из дома, скрутил ей руки своим ремнем и повалил на заднее сиденье. Туда же бросил улики – вещи Александры. Тварь не проронила ни звука, даже глазом не моргнула. Была на удивление спокойна, будто архаическая статуя. Меня даже в этот момент ужасала власть, которую я имел над нею.

Я выжимал из своей старой машины максимальную скорость, не замечая ни дороги, ни времени. В голове вертелись ужасные мысли. Значит, я сбежал в глушь, спрятался от проблем, нанял сумасшедшую прислугу, съел с ней на пару свою невесту… Меня мучили рвотные позывы.

Через некоторое время вдали показались строения. Я еще не успел прийти в себя и потому не сразу понял, что в открывшейся мне картине чего-то недоставало. Не было церковного шпиля, не было магазина, где я покупал продукты, не было главной улицы под названием Почтовая… Не было…

Людей.

Людей тоже не было. А были на улицах чудища с такими же деформированными лицами, как у моей прислуги. Я стал кричать и кричал, оглушая себя, до тех пор, пока не нажал на тормоз и не остановил машину. Я хотел развернуться и рвануть отсюда, но в последний момент почему-то остановился. Мне показалось, что я сошел с ума, а значит, ехать куда-то бесполезно. От себя не уедешь.

Моя служанка сидела сзади и радостно визжала, приветствуя через стекло односельчан.

Я поехал не в ту сторону.

Я попал в ее деревню.

Тут все такие.

Меня привели в чувство чудовища. Они дали мне какое-то горячее соленое питье, и голова понемногу перестала кружиться. Один из них со мной говорил – долго, спокойно, ласково. Он говорил целый час, прежде чем я стал кое-что понимать из его речи.

Газета не была подделкой. Это настоящая газета, только здешняя. После того как ко мне устроилась прислуга отсюда, ей стали привозить газету из родной деревни.

А прежний почтальон… На каком-то перекрестке он встретился со здешним, и тот забрал у него письмо Александры. А что стало потом с тем рыжим парнем?..

Я просто поехал не в ту сторону.

Снова затмение, соленое питье, снова этот человек. Он принес мне какие-то бумаги. Я их прочел – все-таки здешней письменностью уже овладел, а потом опять лишился чувств.

Это было свидетельство о браке моих родителей. Теперь я знал, кто мой отец. Теперь у меня была справка. Наконец-то я ее нашел. И нашел его.

Отец рассказал мне все, когда увидел, что я в состоянии слушать и понимать. Моя мать сошлась с ним от одиночества. Дед не отпускал ее в город, а в этой глуши не из кого было выбирать. Они встретились случайно. Мать отправилась на прогулку и ушла слишком далеко от дома… И если с первого взгляда отец показался ей уродом, то в его глазах она тоже не была красавицей. И потом, они жили по соседству… Их разделяло только несколько километров выжженной солнцем земли, и с этой точки зрения они были равны. Она привыкла к нему…

Там, за их захолустной деревней, говорил он мне, простирается огромный мир. Там тоже города, пашни и заводы, войны и революции, преступления и жертвы… Законы, которые нужно соблюдать, и беззакония… Весь мой мир отражен в их мире, как в зеркале, а зеркало стоит в таком глухом углу, где никого это не интересует. В поселке на моей стороне многие все знают… Но молчат. Потому что в деревне ссориться с соседями не принято.

И на моей стороне давно привыкли к тому, что почтальон может привезти газету, напечатанную иероглифами. А сюда иногда попадают наши газеты. Их читают в основном из-за объявлений. Так можно узнать много полезного… Так ко мне попала служанка. В ее деревне работы не было.

Мой отец отсюда родом, и поэтому меня они не съедят. Они едят… Да, людей. И не видят в этом ничего ужасного. Насколько я понял, они ловят случайных путников на дорогах. Иногда, накануне своих больших праздников, промышляют в поселке. Но мясо для них деликатес, поэтому жертв немного. Да и все их праздники давно уже у нас известны, так что в определенные дни люди просто стараются оставаться дома и относятся к этому философски, как к плохой погоде. Сила привычки…

Впервые показался на улице. Сделал несколько неуверенных шагов, потом еще несколько. Отец шел рядом, поддерживая меня под локоть. Перед сельским клубом стояла молодежь. Увидел знакомое лицо. Служанка обрадовалась, кинулась ко мне, я закричал… Отец унес меня обратно в дом. Снова затмение.

Выяснилось, что моя бывшая прислуга считается местной красавицей. Она бедная, но порядочная, так сказал отец. Я уже видел других девушек – верно, они еще уродливее… Или я просто к ней привык? Она приходит иногда в гости и смотрит так умильно… Стараюсь больше спать и меньше думать. Главное, не думать.

Единственная надежда – что я безнадежно сошел с ума и теперь просто-напросто коротаю время в смирительной рубашке, напичканный наркотиками, затерянный в тумане, в кошмарных снах. Сошел с ума от стояния в бесконечных очередях и никуда не выезжал из города, и не возвращался в родительский дом, и не было ничего, не было! Когда я убеждаю себя в этом, становится легче.

Бежать? Если бы меня удерживали тут насильно, я бы бежал. Я бы отдал жизнь, чтобы сбежать. Но меня никто не держит, они считают меня своим. Я могу покинуть эту деревню в любой момент, но именно поэтому и остаюсь. Свобода может связать хуже рабства. У меня есть право выбора, и я медлю… Медлю… И куда бежать после того, что стало с Александрой? После того, как я нашел отца?

Здешняя мясная лавка…

Обращаются со мной лучше некуда. Живу в доме отца, он от меня почти не отходит. У него большая семья, но он с любовью говорит о моей матери, объясняет, что расстались они только потому, что она хотела, чтобы я родился и вырос на другой стороне. Он не смог ее отговорить и сам отвез к деду. Но зачат я был тут.

Говорю уже свободно, читаю бегло. У отца на книжной полке тоже стоит собрание сочинений Эдгара По! В здешнем переводе…

Это все равно что подойти к зеркалу и увидеть там вместо себя уродливое чудище. Но чудище повторяет твои движения и гримасы, и вот ваши пальцы соприкасаются на стекле: твои снаружи, его изнутри… И это кошмар, но это и правда, потому что зеркала не лгут. Даже кривое зеркало отражает тебя, только тебя, и спорить с этим невозможно.

Отец – это все, что у меня осталось на свете. У него на столе в кабинете стоит фотография моей матери. И еще одна: он и мать за свадебным ужином, вокруг чудовища, а на столе блюдо с жареным мясом…

Обмороки прекратились, теперь мне гораздо лучше. Новая жизнь продолжается. А чтобы вернуться в прежнюю, достаточно сесть в машину и пару часов подскакивать на сельских проселочных дорогах… Так просто, что даже смешно. Так просто, что невозможно.

Мне некуда возвращаться, не к кому. Моя семья здесь. Я уже получил новый паспорт, кстати, безо всяких проволочек, и скоро женюсь на самой красивой девушке в деревне. Правда, она бедна, зато очень порядочна, замечательно готовит и обожает меня до безумия. До такой степени, что носит на руках.

Ее зовут Лигейя.

Следующую страницу я напишу на языке, который никто из вас не поймет.

Астрономия

Он долго не решался набрать номер квартиры на табло домофона и зябко топтался на крыльце, ежась от капель дождя, которые стекали за воротник. Правильный ли адрес? Профессор узнал его с таким трудом, ведь люди, которых он искал, часто переезжали. Все, что у него было, когда он начал поиски, – это имя женщины, встреченной тридцать лет назад. А если имя вымышленное и тут нет таких жильцов?

«В семьдесят лет поздно играть в детектива, – сказал себе профессор, снова поднося палец к табло и отдергивая его, как будто истертые кнопки могли укусить. – А тем более нелепо». И все-таки позвонил. Ему ответили немедленно, и говорила женщина. Та самая – он сразу узнал голос, низкий и мелодичный.

«Повезло!»

– Пустите меня, пожалуйста, – сказал старик, нервно одергивая мокрый плащ. – Вы, конечно, меня не помните, но тридцать лет назад…

– Я, конечно, помню, – после паузы ответила женщина. – Сразу узнала. Входите.

Домофон протяжно запищал, и продрогший профессор, известный специалист по астрономии и планетологии, лауреат многих премий и автор десятков книг, вошел в сырой, пропахший крысами подъезд. Лестница оказалась крутой, перила тут и там сломанные. Он поднимался с трудом, переводя дух на каждой площадке, и, близоруко сощурившись, разглядывал номера квартир. Перед многими дверьми лежали пластиковые пакеты с мусором, стояли потрепанные, купленные из третьих рук детские коляски. Слышался шум, арабская музыка, визгливые женские голоса и плач младенцев.

«Трущоба!»

Его уже ждали – на площадке шестого этажа открылась дверь. Света за нею не было, но профессор все же заметил в глубине прихожей женский силуэт.

– Входите же, – пригласил его знакомый голос. – А то мы совсем выстудим квартиру. Я не могу бесконечно включать электрическую батарею, а что такое центральное отопление, здесь давно забыли.

Он смущенно переступил порог и окончательно ослеп.

– Захлопните дверь!

Он послушался. Женщина, услышав лязг защелки, кивнула – во всяком случае, так ему показалось.

– Идемте в комнату. Там есть лампочка.

Квартира пахла так же, как подъезд, – подгнившими овощами, сырым бельем, плесенью, крадущейся по углам. Это был запах нищеты, который невозможно спутать ни с чем. Профессор осторожно последовал за женщиной.

«Она так легко меня впустила, после того как я…»

Вспыхнул свет, и он, ослепленный, невольно прикрыл глаза. Секунду спустя, осмотревшись, увидел, что находится в маленькой комнате, заставленной разномастной ветхой мебелью. «Какая-то помойка, – подумал профессор, опасливо разглядывая продавленные красные кресла, неубранную постель, облупленный буфет, за стеклами которого красовалась единственная чашка. – Нет даже занавесок!»

– Удивляетесь, как мы живем? – спокойно спросила женщина, пряча озябшие пальцы в рукава растянутого свитера. – Не говорите, и так понимаю. Мы недавно переехали и еще не успели прибраться.

– Скажите, – он собрался с духом, – вы не удивлены, что я к вам пришел? Спустя тридцать лет после того, как я назвал вас…

– Не удивлена, – просто ответила хозяйка и вдруг улыбнулась. Ее улыбку профессор видел впервые, и женщина внезапно показалась ему красивой. Тоже впервые, несмотря на то что видел он ее молодой, а сейчас ей было далеко за пятьдесят. Черты бледного лица оживились, в углах крупного рта появились смешные ямочки. Даже черные волосы с проседью, казалось, заулыбались.

– Хотите чаю? Нет? Ну и славно, а то у нас отключили газ за неуплату.

– Неужели вы всегда так живете? – вырвалось у него.

Она остановила его жестом и указала на кресло:

– Так все тут живут. Присаживайтесь. Насколько я понимаю, вы пришли не просто так.

– Верно. – Профессор с трудом устроился на смеси из жестких пружин и порванного красного репса, которая в лучшие времена была креслом. – Я хотел бы встретиться с вашей дочерью.

Женщина подошла к окну и остановилась, склонив голову. Казалось, она внимательно слушает грохот капель, барабанящих по жестяному карнизу. На улице совсем стемнело, дождь усиливался. В комнате тоже было не слишком светло. Слабая лампочка, ввинченная в дешевую люстру, почти ничего не освещала. Впрочем, убогой комнате это шло только на пользу.

«Здесь наверняка водятся мокрицы!»

– Тридцать лет назад ОНА хотела встретиться с вами, – произнесла женщина после паузы. – Вы отказали. Назвали меня сумасшедшей. Тогда ей было пять лет, теперь она взрослая. И хотя по-прежнему нуждается в посреднике, решения принимает сама. Не знаю, чем могу помочь.

– Простите! – Профессор резко повернулся в кресле, и пружины завизжали, впиваясь в тело. Женщина раздраженно обернулась. – Простите за то, что было, но разве я тогда мог…

В самом деле, разве тогда, в 1976 году, он мог принять всерьез визит молодой дамы в свой кабинет в Британском институте сейсмологии? Дамы, не имеющей никакого отношения к науке, да еще и пришедшей некстати? Ему тогда исполнилось всего сорок. Завтра ожидался запуск двух автоматических станций «Викинг», которые должны были фиксировать сейсмическую активность Марса. Он ждал результатов с «Викингов», как молодая мать ждет первого слова ребенка. Перестал спать. Не всегда вспоминал, что нужно поесть. И пусть все делали американцы, какая разница? О том, есть ли на Красной планете землетрясения (то есть марсотрясения), узнает весь мир! И вот – эта женщина.

О ее визите доложила секретарша, нервная юная особа, на которой он впоследствии женился. Алиса умерла молодой, от рака. Детей у них не было.

– К вам посетительница, – сказала она с несколько натянутой улыбкой. – Непонятно, как сюда прорвалась. И принесла что-то странное.

– Еще кофе, – отрывисто ответил профессор, продолжая копаться в бумагах. Опомнившись, поднял глаза: – Что?

– Пришла молодая женщина, – все так же фальшиво улыбаясь, повторила Алиса. – Принесла какой-то предмет.

– Ничего не понимаю! – бросил он, отодвигая бумаги.

– Так ее впустить?

– Да что вы ко мне с пустяками пристаете! – профессор никогда не говорил с Алисой так грубо. Она была первой женщиной, которую он в принципе осознал как женщину, с которой пока не спал, но понимал, что к этому идет, а стало быть, она станет его женой, как иначе? На интрижки у него просто нет времени. – Ладно, пусть зайдет!

Алиса долго припоминала ему эту отповедь, разумеется, уже после свадьбы. Он давал ей так мало поводов для сцен, был так покладист, а вернее, рассеян, что она признавалась подружкам: «Даже не понимаю, есть у меня муж или нет?»

В кабинет вошла девушка, лет двадцати пяти. Брюнетка, очень бледная, одета небрежно, темные глаза слегка прищурены. Она остановилась посреди комнаты и предъявила профессору странный предмет – сооружение из железных изогнутых прутьев и винтиков. Все это молча.

– Ничего не понимаю, – раздраженно сказал он. – Это – что?

– Я не знаю, – низким мелодичным голосом отозвалась та. – Но вам просили передать.

– Кто?

– Моя дочь.

Профессор зажмурился, снова широко открыл глаза и уставился на посетительницу. Сонливость прошла.

– То есть?

– Моя дочь просила передать вам это, – невозмутимо продолжала посетительница. – Только здесь не все. Остальное принесу завтра. Слишком тяжело, а попросить помочь некого.

– Да кто, кто вас прислал?

На миг у него явилось странное ощущение, что он сходит или уже сошел с ума – от недосыпания, от постоянных мыслей о Марсе, мало ли от чего. А вот как раз эта женщина, которой никак не может быть больше двадцати пяти лет, странная особа с невообразимым предметом в руках, – нормальна. Профессор тряхнул головой и растерянно пригладил растрепанные рыжие волосы. Вспомнил, что нужно сходить к парикмахеру, иначе станет похож на дикобраза. Такими мелочами обычно занималась Алиса – зубной врач, билеты на самолет, визы, парикмахер, плата за свет, за газ, химчистка… В сущности, она уже почти была его женой.

– Меня прислала дочь, – повторила женщина. – И просила, нет, требовала передать вам это. Куда можно поставить? Оно тяжелое…

– Сюда, – он указал на стол, выбрав путь наименьшего сопротивления. Женщина ему не нравилась, непонятно почему. Она была настойчивой, но все же вежливой. Держалась так, будто пришла по важному делу, хоть и не спешила ничего объяснять. Больше всего профессора смущал ее странный, ушедший вовнутрь взгляд, который ему никак не удавалось поймать…

– Простите, – выговорила визитерша после краткой паузы. – Я должна была сказать сразу, что не вижу. В этой комнате я впервые и не понимаю, где тут что. Боюсь уронить.

«Какой-то бред! – подумал он, принимая у нее тяжелый металлический каркас, больше всего напоминающий средневековое орудие пытки. – Слепая? В самом деле, глаза мертвые». Резко провел пальцами прямо у нее перед носом, но женщина не вздрогнула.

– Вы сказали, что вас прислала… дочь? – Профессор осторожно установил каркас на стол. – Извините, я, может, что-то не сразу воспринимаю, в последнее время сильно устаю… Зачем вас прислали?

– Она обещала, что вы поймете. Вы, и только вы.

– Бред! – На этот раз он высказался вслух. – Что это такое? Зачем? Вы вообще уверены, что пришли по нужному адресу?

– Я слепая, но в своем уме. – Женщина смотрела мимо него и говорила ровно, но было видно, как она волнуется. – Я пришла именно к вам. Адрес и ваше имя назвала дочь.

– Откуда она меня знает? Сколько ей вообще лет? – взвился он.

– Пять. – Визитерша как будто не заметила его раздражительности. – Послушайте, я слепа. Обратиться за помощью мне не к кому. Наверное, если бы я принесла вам сразу все, вы бы задавали меньше вопросов. Давайте поговорим завтра.

Профессор просто не нашелся с ответом и оцепенело смотрел, как женщина разворачивается и очень осторожно, выставив вперед руку, идет к двери. Она слегка промахнулась, ударившись плечом о косяк, но не издала ни звука и молча скользнула в открывшуюся дверь. В кабинет заглянула сердитая Алиса.

– Я же просил кофе! – бросил он, разглядывая загадочную штуку на столе. Этот предмет смутно напоминал ему что-то, но что? Нет, не паука, как показалось впервые, и не орудие пыток. Что-то другое. Очень знакомое. Очень.

Профессор достал сигареты, и когда женщина, все еще стоявшая у окна, обернулась на звук, смутился:

– Можно курить?

– Как хотите. – Она коснулась кончиками пальцев запотевшего стекла. – Холодно сегодня. Сколько вам сейчас лет?

– Семьдесят. – Он закурил и закашлялся. – Вы сразу узнали меня по голосу… Удивительно!

– Ну, я мало с кем разговариваю. А потом, у слепых, как правило, обостряются другие органы чувств, взамен утраченного. Слуховая память у меня абсолютная.

– Вы так и не спросили, зачем я пришел.

– Догадываюсь. Пепельницу? – хозяйка безошибочно нашла ее на журнальном столике и подала профессору. – Вы кое-что поняли, так? То есть проверили. Ведь ученые ничего не принимают на веру. Вам потребовалось тридцать лет!

Последние слова прозвучали презрительно. Профессор неловко ткнул окурком в треснувшую пепельницу, обжег пальцы и коротко вскрикнул. Женщина бросила на него хмурый, тусклый взгляд.

– В чем дело?

– Простите. Тогда я совершил ошибку, но ведь все мы имеем право ошибаться! Хотя… Я и сейчас не уверен ни в чем, но только… Все эти годы я…

Он сбивался, путался в словах и никак не мог произнести того, что вертелось у него на языке уже тридцать лет. Девчонка была права!

– Все эти годы вы – что? – преувеличенно вежливо спросила женщина. – Вспоминали, как выгнали меня?

Профессор действительно вспоминал, чуть не каждый день. Даже когда умирала Алиса. Даже когда получил первые данные о сейсмической активности Ио, одного из четырех крупных спутников Юпитера. И сейчас, когда стало возможным установить на Меркурии сейсмический аппарат, он вспоминал об этом. Хотя всего-навсего выгнал из кабинета слепую помешанную. Возможно, грубо, но…

– Опять – та! – Алиса стояла на пороге и делано улыбалась. – Вы с ней поладили? Или она теперь у нас работает?

Сперва он даже не понял, о ком речь. Странная конструкция, которую ему вчера подарили, заняла место в углу кабинета. Профессор уже успел о ней забыть, тем более как раз пришли первые данные о том, что экспедиция на Марс наполовину провалилась. «Викинг-1» приземлился неудачно, устройство, охраняющее сейсмометр, не раскрылось. Аппарат остался в клетке. «Викинг-2» уже работал в северном полушарии Марса, на равнине Утопии. Он передавал информацию, но радость от этого была равна радости человека, который хотел выиграть в лотерею машину, а получил соковыжималку. Аппараты, расположенные в разных районах планеты, должны были засекать источники сейсмической активности и, получив точку пересечения, определять сейсмический центр. «Викинг-2» в одиночку с этой задачей справиться не мог.

– Снова явилась та слепая! – уже громче повторила Алиса. – Притащила какую-то котомку. Пустить?

– Что? – опомнился профессор и поднял на секретаршу опухшие от бессонницы глаза. – Все равно. Пустите.

На этот раз женщина держалась уверенней. Она явно запомнила расположение мебели в кабинете и ни на что не натолкнулась, подходя к столу. В руках у нее красовалась битком набитая хозяйственная сумка, сшитая из кричаще-ярких лоскутов. Лоскуты настолько не сочетались по цвету, что не оставалось сомнений – это ее собственное рукоделие.

– Вот остальное! – с энтузиазмом проговорила гостья, едва поздоровавшись. – Когда вы соберете конструкцию, то сразу все поймете! Только поторопитесь, потому что…

– Послушайте! – оскалился он. – Вы достаточно долго испытываете мое терпение! У нас неприятности, и я не собираюсь отгадывать загадки…

– Да, знаю, – та осторожно поставила сумку на пол. – «Викинг-1».

Профессор так и подскочил:

– Вы в курсе?!

– Я слепая, но не глухая, если вы заметили. – Женщина подрагивающими пальцами расстегивала «молнию» на сумке. – Я слушаю радио. Жаль, что так вышло.

– Об этом передавали по радио?! Уже?

Женщина выпрямилась и прикусила пухлую нижнюю губу. В ее глазах ничего не отражалось, но на лице была написана растерянность.

– Да, – вымолвила она. – В утренних новостях.

– Я сам только что узнал!

– Но это передавали. Вот, взгляните…

Она раскрыла сумку и достала оттуда горсть серых шаров, на вид глиняных. Все они были разного размера и разной формы. Некоторые испещрены бороздами и дырами, иные почти гладкие, другие чуть не расколоты надвое.

– Их нужно навинтить на арматуру. Все это сделала моя дочь.

– Зачем мне что-то и куда-то навинчивать?! Что вы вообще здесь делаете?! – он вскочил из-за стола и готов был наброситься на слепую визитершу. – Вы понимаете, что отвлекаете меня от дела?! Сумасшедшая!

Профессор нажал кнопку селектора, и мгновенно явилась Алиса. Она явно подслушивала под дверью.

– Помогите леди покинуть здание, – ледяным тоном произнес он, справившись с собой. – И никогда больше ее сюда не пускайте. Возьмите такси. Вот деньги. Я оплачу проезд!

Алиса с язвительным удовольствием взяла посетительницу под руку. Та резко освободилась. Ее темные тусклые глаза неподвижно смотрели на профессора – прямо на него.

– У меня есть деньги на такси, – сказала женщина. – И прошу ко мне не прикасаться. Сумку оставляю. Советую все-таки навинтить шарики на арматуру. Вы не ошибетесь, в каждом уникальная резьба. Ошибка тут просто невозможна. И слепой справится.

Она пошла к двери и вдруг обернулась.

– Может, чтобы узнать истину, лучше быть слепым? Вы никогда не думали об этом, профессор?

– Вы помните это?

Он закурил новую сигарету. Лампочка под потолком замигала, на миг погасла и вдруг засветилась ярче, чем прежде. «Она скоро перегорит, и мы останемся в темноте. Хотя ей это все равно».

– Помню. – Женщина безошибочно точным жестом сняла со спинки второго кресла вязаную шаль и закуталась. – У меня слишком мало воспоминаний, чтобы я могла себе позволить что-то забыть.

– Вы простили меня?

– За что прощать? – Она снова провела пальцами по мокрому стеклу. – В тех обстоятельствах я выглядела нелепо. Вы были правы, что вспылили. Но шарики все-таки навинтили, так? Иначе бы не стали меня искать через тридцать лет.

Шарики он навинтил тем же вечером, тридцать лет назад. Алиса давно ушла домой, профессор был в кабинете один, думал о потере «Викинга-1» и созванивался с коллегами. Громко работало радио, шли выпуски новостей. О катастрофе – ни слова. «Где она это слышала, слепая психопатка?»

Споткнулся о сумку и выругался сквозь зубы. Так можно и ногу сломать! Хотя плевать. Плевать на все! Сегодня он просто варварски вел себя с калекой, вышвырнул из кабинета Алису, которая хотела позвать его в кино, да еще «Викинг-1»! Позвонил Алисе. Ответила ее мать. Значит, Алиса все-таки ушла в кино. С кем? Черт! Позвонил на вахту, спросил, записано ли имя женщины, которая навещала его сегодня и вчера. Узнал ее имя и переписал в блокнот. Зачем? Если бы она оставила адрес или телефон, можно было бы извиниться, все-таки он вел себя слишком резко. Но ни адреса, ни телефона не было. По радио шли новости. Политика, шоу-бизнес, спорт, сводка погоды. О «Викинге-1» – ничего.

Домой идти не хотелось, да и можно ли это назвать домом? Две комнатки, забитые книгами и рукописями, крошечная кухня, где он варил себе кофе и делал бутерброды. Год назад профессор взял с улицы кота, но тот заскучал и сбежал. Остановившись посреди кабинета, мужчина принялся сосать палец – дурная детская привычка, от которой никак не удавалось избавиться. Его взгляд остановился на хозяйственной сумке. Уникальная резьба? Вообще-то можно посмотреть. Идти некуда, делать нечего, Алиса обиделась… Ну, так что же там?

Он навинчивал шарики на кронштейны полночи. Слепая визитерша не солгала: каждый шарик подходил только к определенному стержню из-за особой резьбы. Работа почти ювелирная. Его заинтересовали винтики, которые удерживали свободные концы кронштейнов на обруче вокруг большого серого шара. Сбоку обруча торчала ручка. Стоило ее покрутить, и шарики на кронштейнах начинали двигаться. Это было похоже на…

«На шарманку. Шариков девять. Десять, если считать шар с обручем в центре. И еще куча маленьких вокруг больших. Сатанинская работа! Это сделала девочка? Она безумна, как и ее мать!»

Наконец профессор собрал всю конструкцию и стал потихоньку вращать ручку. Кронштейны медленно пошли по кругу, неся на себе одноцветные шары.

«Это похоже на карусель».

«Маленькие вращаются вокруг больших, но не вокруг себя».

«Это похоже на вальс».

– Нет! – вдруг выкрикнул он, выпустив ручку. Шарики сделали еще пол-оборота и замерли. – Это похоже на… Да ведь это Солнечная система!

– Значит, вы поняли той же ночью? – Женщина присела в соседнее кресло. Оно слабо скрипнуло под ее худощавым телом. – Вы поняли… всё?

– Сперва мне показалось, что это Солнечная система в ее классическом отображении, но потом…

Женщина улыбнулась, но улыбка уже не украсила ее. Напротив, придала лицу язвительное выражение.

– Потом вы, конечно, обнаружили некоторые несоответствия.

– Да, потому что все было сделано с ювелирной точностью, а… скажем, – волновался профессор, – совершенно иная картина кратера Аристарха и долины Шретера на Луне… Потом – Ганимед, спутник Юпитера. А каньоны на Миранде, спутнике Урана?! Тогда таких снимков не было.

– Теперь есть, – удовлетворенно кивнула женщина. – Вы использовали лупу, чтобы разглядеть такие детали?

– Стал использовать, когда понял, что борозды на шариках не случайны. И вообще ничто в этой системе не случайно. Но как ваша дочь могла предвидеть всё тридцать лет назад?

Он не выдержал и вскочил, принялся расхаживать по комнате, натыкаясь на разномастную мебель. Женщина следила за ним с ироничной улыбкой, обнажавшей мелкие неровные зубы, поворачивая голову на звук шагов, как летучая мышь, готовая взлететь.

– И как она вообще в пятилетнем возрасте могла это сделать?! – Профессор остановился перед ее креслом. – Какими инструментами пользовалась? Она предсказала все открытия в области астрономии, планетологии и сейсмологии, которые были сделаны с семьдесят шестого года!

– Она ничего не предсказала! – оборвала его женщина. – Предсказать можно то, что еще не произошло. Она РАССКАЗАЛА. И рассказала то, что случилось миллионы лет назад. Также и то, что произойдет миллионы лет спустя после того, как мы с вами закончим этот бесполезный разговор. Гибель вашего «Викинга-1» в семьдесят шестом году – глупая случайность. На ее модели Марса ясно видно, что аппарат нельзя было сажать на местность с подобным рельефом. Вы заметили?

– Да! Тогда же!

– С помощью лупы?

Женщина встала и приоткрыла створку окна. В комнату влился сырой туман. Дождь утихал, только редкие капли еще ударялись о карниз. Внизу завели тягучую восточную музыку.

– Вы так накурили… Что ж, она сделала вам хороший подарок. Все эти годы вы могли бы совершать открытия за ее счет. Если бы только захотели поверить в ее систему. И вот только теперь вы, старик, приходите ко мне, почти старухе, чтобы задать вопрос. И я знаю, о чем. Готовится экспедиция на Меркурий. Вы уже привыкли проверять на модели моей дочери все сделанные открытия. Иначе не искали бы нас все эти годы. Нам не пришлось бы так часто переезжать, прятаться и жить в подобной нищете!

Она обвела рукой сырые стены, где из-под отклеившихся обоев виднелись заплесневевшие газеты.

– Ведь это все из-за вас! После того как меня прогнали, дочь приказала больше с вами не контактировать. А теперь вы пришли просить милостыни у нас, нищих! Тогда вы не поняли ее, не захотели понять. А ведь были единственным человеком, с которым она пожелала познакомиться! За всю свою жизнь!

– Но я столько лет искал вас, чтобы извиниться! – Профессор попытался взять ее за руку, но женщина отшатнулась.

– Не трогайте меня! Не выношу! Если вы пришли, значит, с меркурианской экспедицией что-то неладно. Заметили на поверхности планеты нечто, что вам не понравилось? Все кончится куда хуже и обойдется куда дороже, чем на Марсе, в семьдесят шестом! И потому вы пришли ко мне…

– К вашей дочери.

«Во что бы то ни стало надо ее увидеть! Да, на Меркурии, на склоне одной из каменных волн, образованных смещениями коры, я разглядел через лупу… Но этого не может быть! Ближайшая планета от Солнца! Там нет воды! Нет жизни!»

– В том смысле, как здесь принято считать, – внезапно сказала женщина.

– Что?! – подскочил он.

«Она прочла мои мысли?!»

Ее дыхание горько пахло лекарствами, глаза смотрели ему в грудь – профессор был намного выше ростом. Он вспомнил Алису, ее последние дни, злые взгляды, бессмысленные жалобы. Ее ревность… А разве он хоть раз дал ей повод ревновать? Она ревновала его к спутникам Юпитера, к лунотрясениям, к сиделкам, даже к этой слепой женщине, которую вспоминала очень часто.

– На Меркурии нет жизни в том смысле, как это принято понимать здесь, – повторила женщина, открывая дверцы буфета и на ощупь доставая единственную чашку. – Моя дочь должна поужинать. Немного молока – это все, что ей нужно.

– Я мог бы… – Профессор торопливо вытащил бумажник, но женщина остановила его повелительным жестом:

– Моего пособия вполне хватает. Давайте расстанемся мирно. Договоримся, что вы больше не будете нас преследовать. Тогда мы сможем устроиться здесь поудобнее. Хотя, повторяю, в особом комфорте мы не нуждаемся. Обратите внимание, я не прогоняю вас. Не называю сумасшедшим, как когда-то вы назвали меня…

Ему показалось, что в ее темных глазах блеснул огонек. Профессор спрятал бумажник и поежился.

– Но…

Под потолком раздался негромкий хлопок и свет погас. Мгновение профессор не видел ничего, потом различил на фоне ничем не занавешенного окна смутный силуэт.

– Лампочка перегорела, – спокойно сказала женщина. – Это была последняя. Ну что ж, все равно. К нам никто не ходит, а мне и дочери свет не нужен.

– Ваша дочь… – Он внезапно понял. Эти невероятно тщательные рельефы на глиняных планетах, похожие на… Азбуку Брайля! – Тоже слепа?!

– И не только. – Женщина прикрыла створку окна и снова двинулась к буфету. – Все дождь и дождь… В такие дни у нее ломит кости, ревматизм, знаете ли… Хорошо бы переехать куда-нибудь в теплые края. Скажем, на Меркурий.

Раздался тихий смешок, а затем плеск наливаемого в чашку молока.

– Она обладает только осязанием. Зрение, слух, обоняние, вкус – все отсутствует. И тем не менее уже в три года она научилась читать по системе Брайля. Врачи от нее отказались, я учила ее сама. Она родилась случайно, я не могла себе позволить иметь ребенка, но все же сохранила ее. Мы жили на пособие. Ее отец неизвестен. Меня изнасиловали, когда я возвращалась из магазина. Я слепа от рождения, воспитывалась в приюте, там при выпуске мне подарили часы. Без циферблата – время я узнавала на ощупь, дотрагиваясь до выпуклых цифр. Меня ударили по голове, а часы украли, так что я не знаю, когда все случилось. Утром, вечером – какая, в сущности, разница? Сколько времени я была без сознания? Помню только запах мусорных баков, когда очнулась. Потом – как смогла встать и нащупать стену рядом. Потом – как добралась до человеческих голосов. До людей, которые, в самом деле, были людьми и отвезли меня в больницу.

– Простите, – прошептал профессор, – я не знал, что…

– В четыре года у нее появилось хобби – астрономия, – продолжала женщина, не слушая его. – В пять она сделала модель Солнечной системы и велела отнести ее вам. Узнала о вас из журнала для слепых. Там появилась маленькая заметка о том, что готовится первая экспедиция на Марс. Она просто хотела помочь, во всяком случае, так сказала. Иногда мне кажется, что дочка на миллиард лет старше меня. Я люблю ее, но и боюсь. Я мало о ней знаю. О чем она думает? Чего хочет, если хочет вообще чего-то? Мы почти не разговариваем, разве что когда переезжаем. То есть бежим. А теперь…

Ему показалось, что в комнате стало светлее. Или глаза привыкли к темноте? За окном ровно шумел дождь. Арабская музыка внизу стихла.

– Теперь я прошу вас уйти. Когда в квартире появляется кто-то чужой, она это чувствует и начинает волноваться. Она ощущает малейшую вибрацию. Лучше, чем ваш «Викинг-1». Он так и остался в клетке, моя дочь тоже находится в клетке. В вашем понимании. И я тоже. Ну а вы сами? Разве нет?

Ему снова послышался сдавленный смешок. По спине мужчины прошла дрожь, возможно, в этом был виноват отсыревший плащ.

– Позвольте только с ней увидеться, – еле слышно произнес он.

– Это слово для нее ничего не значит.

– Поговорить!

– У вас не получится, – хладнокровно напомнила женщина. – Она глуха.

– Как вы с ней общаетесь?

– Рисую знаки и буквы на ладони, складываю пальцы особым образом. Отстукиваю морзянку по подлокотнику ее кресла. Мы начинали учиться с горячего и холодного, с удара и поглаживания. Она все схватывала очень быстро, и ее сознание напоминало мне птицу, которая пытается вырваться на волю. Громадную сильную птицу, заточенную в крохотную клетку, где она не может даже расправить крылья.

– Ну прошу вас! – Профессор зябко запахнул на груди плащ. – Согласитесь на несколько минут выступить в роли посредника! Ведь когда-то вы сами настаивали на этом! Я хочу только спросить об…

– Экспедиции на Меркурий. – Тень снова появилась на фоне окна. – Боюсь, что это совершенно неактуально. Моя дочь давно уже работает над новой планетной системой. Прежняя система ее разочаровала, не без вашей помощи. Вы не захотели ее принять всерьез, а теперь поздно. Дверь – там.

В машине ему пришлось проглотить несколько таблеток, в последнее время сильно пошаливало сердце. Профессор включил радио и тут же убрал звук. Ужасная музыка! А что передавали тогда, в семьдесят шестом году? На какой фильм его так звала Алиса?

«Это был „Человек, который упал на Землю“ Николаса Роуга, с Дэвидом Боуи в главной роли, – вдруг вспомнил он. – А по радио постоянно крутили „Дикий ветер“ в исполнении того же Боуи. Мне было сорок, и я тогда не знал, что такое таблетки. Алисе – двадцать три. И такие глупые голубые глаза, что можно было делать ставку – проживет сто лет. Обычно дураки живут долго. Женщине, которая ко мне пришла, было двадцать пять, и у нее на лице лежала маска обреченности. А об экспедиции на Меркурий никто и не думал».

Он нажал несколько кнопок на пульте магнитолы, настроился на волну, где передавали старые песни. Ехать пока не решался, таблетки отчего-то не действовали. Сердце как будто сжимала сильная, жестокая рука.

«Мы с удовольствием выполняем заявку нашего знаменитого ученого, профессора… – он изумленно услышал в эфире свое имя. – Хит семьдесят шестого года – „Дикий ветер“ в исполнении Дэвида Боуи!»

Любовь, одна любовь подскажет мне,

что делать,

Дай мне улететь вместе с тобой…

«Но я в жизни не звонил на радио! Я никогда ничего не заказывал!»

Я пролечу сквозь твое сердце,

Как дикий ветер летит сквозь листву,

Коснись меня, и я услышу…

«Это чья-то шутка?!»

Когда ты целуешь меня, я начинаю жить,

И слышу звуки музыки,

И вся жизнь моя – дикий ветер,

Срывающий листву с твоего сердца…

Он протянул руку, чтобы сделать звук громче, и рухнул на пол машины.

В темной комнате раздались легкие шаги, послышался плеск молока в чашке. Затем стук – чашку поставили на подоконник. Тень в кресле, до сих пор казавшаяся чем-то неодушевленным, внезапно шевельнулась.

– Ты работаешь? – спросила мать. Она всегда подкрепляла словами знаки, которые писала на ладони дочери. – Почти готово?

– Готово, – быстро ответила та, схватив ее руку и сделав несколько знаковых прикосновений. – Совсем.

– Пора спать.

Еще несколько движений, порывистых, нервных. Вопрос.

– У нас никого не было. – Пожилая женщина ласково склонилась над дочерью. – Тебе показалось. Это я двигала стулья в соседней комнате. Знаешь, отключили газ, так что я не смогла подогреть молоко. Ты уверена, что новая система готова?

Дочь уверенно провела по ее ладони ледяными пальцами. Ответ.

– Что ж, значит, нам пора переезжать.

Северные кварталы

* * *

Рад познакомиться! Никогда еще не давал интервью, хоть я и мэр. А что тут странного? Городок у нас маленький, место глухое, своей газеты нет. Присаживайтесь. Чаю? Кофе? Так о чем вы хотели спросить? А… Ну, тут я вам ничем помочь не смогу. У нас никто не помнит, почему эти кварталы назвали Северными. Какая-то путаница, а вмешиваться в это не стоит, существует такая вещь, как традиция. Чем меньше городок, тем больше в нем традиций и нелепостей, замечали? Во-первых, они вовсе не на севере города. А во-вторых, само слово «север» мало что здесь значит. Была война Востока с Севером, помните? Хотя, что я спрашиваю, ведь вы оттуда. Давно к нам никто не приезжал с Севера. А у нас настоящей зимы не бывает никогда, снег только в морозильных камерах, лед – в напитках. Мы не торгуем ни с одной северной страной, не поддерживаем туристических связей. Честно говоря, у нас и посмотреть-то не на что, кроме угольных копей. И тем не менее кварталы почему-то называют Северными. Еще кофе? Ну что ж, если понадобится моя помощь, заходите. Прямо говорите секретарше, что вы ко мне. Буду рад содействовать, ведь мы уже много лет как не враги. О нас на Севере, думаю, рассказывают разные байки, и я очень рад, что там наконец узнают правду.

* * *

Здравствуйте! А я думал, что вы уже уехали. Как рассказал жене, что на нашей станции сошел журналист, да еще с Севера, она мне не поверила. У нас тут журналистов не бывает, новостей-то нет! Тихо живем, ветка тупиковая. Газеты только из столицы получаем, а поезд приходит раз в три дня, да и то почти пустой. Мне ли не знать, я на этой станции двадцать лет служу. В основном отправляем составы, уголь, знаете, уголь. Молодежи, может, и скучно, а мы привыкли. И если там, в столице, случается что, мы уж тогда узнаем, когда столичные все уладили. Так лучше, спокойнее, да и что от нас зависит, мы люди маленькие. Что? Новости по радио? Да откуда же? Приемников в частном владении давно уже иметь не полагается, они только в Северных кварталах. Там – на каждом шагу, в каждом кафе, в аптеках и кегельбанах, пожалуйста! Что? Да, радиостанция всего одна, местная. Почему вы говорите, что это ущемляет наши права? Ничего не ущемляет! Охота радио послушать, покупайте билетик (недорого) и ступайте себе за стену, в Северные кварталы. Там еще много чего найдете, не соскучитесь. И девочки, и кино, и танцы. Это я, старик, больше туда не хожу, а молодые валом валят. Вы, небось, думаете, что у нас веселиться не умеют? Умеют, да еще как!

* * *

Добрый день. Не представляйтесь, я уже знаю о вас. Городок-то у нас махонький, с каждым годом все меньше. Молодежь – в шахтах, старики – дома, на пенсии. Ни то ни другое здоровья не прибавляет. Я вот – директор краеведческого музея. Знаете, вы первый частный посетитель за последние два года. Никому ничего не нужно, не интересно. Только вот школьников приводят на экскурсии, да и те не слушают. Впрочем, я и рассказать-то особо ничего не могу. Экспонатов мало – снимки, несколько мундиров… А ведь во время войны Севера с Востоком здесь происходили события… И значительные. Через наш городок ушли последние группы противников. Впрочем, в современных учебниках об этом исходе совсем не упоминается. Война так или иначе была не совсем победоносной, что выяснилось при подсчете отторгнутых земель. А некоторые старожилы (ныне умершие) утверждали даже, что «группы противников» представляли собой обыкновенных мирных жителей – обезумевших, изнасилованных женщин, подавленных, безоружных мужчин и притихших детей с поломанными игрушками, которые они до последнего момента продолжали прижимать к груди. Единственным, что отличало этих «противников» от обитателей городка, был цвет глаз – у всех, даже у кукол, глаза были голубые. Городок послужил тогда ситом, сквозь которое последние люди с голубыми глазами ушли к вам, на Север, а кареглазые остались у нас, на Востоке. А ведь когда-то жили вместе. Сработало сито прекрасно, если не считать небольшого наследства, доставшегося городу в виде голубоглазых детей. Но спустя поколение светлый ген не устоял перед более сильным, темным. Именно тогда исход и совершился почти полностью. Почти. Горожан спрашивать об этом не стоит, они помнят лишь вчерашний день. А Северные кварталы построили в те же годы, тогда и приемники отняли. Сходите туда ночью, билет недорогой, увидите, как мы тут развлекаемся. Мороженое (в городе его не продают), шлюхи (проституция разрешена только там), кинотеатры, радио (тоже только в Северных кварталах). Ну и полиция, конечно. Полиция там на каждом шагу.

* * *

Что говорите? Ой, нет, какие там вопросы, я тороплюсь, сейчас ворота откроют! У меня абонемент, а вам советую купить билет, иначе не пустят. А… Не желаете приятно провести время? Я подожду за воротами. Интервью? Это что такое? Вы с Севера?! Точно?! Девчонки мне не поверят… А вы не думайте, что я шлюха, я днем в шахте работаю. Но есть и такие девки, которые угля и не нюхали. Если легальные шлюхи меня засекут, то побьют. Давайте войдем вместе? Тогда меня не тронут. Тут вечером открывают, а в пять утра уже пора выметаться, а днем никого нет, ворота заперты. Почему Северные? Понятия не имею! Почему стену вокруг кварталов выстроили? Ха! Вы, видно, из хорошего места приехали, раз такое спрашиваете. Да чтобы никто на дармовщинку не прорвался! Музыка – тут, кино – тут, танцы – тут, а там-то у нас, в городе, чего хорошего… Ну, пойдете со мной? Нет так нет, желаю повеселиться!

* * *

Он стоял посреди длинной улицы и озирался. В редакции ему дали рискованное задание, и он ухватился за него, даже не ради двойного гонорара. «Не думал, что попасть сюда будет так просто. Да, война давно окончена и почти забыта, но все же… Никто с Севера многие годы здесь не был. Я первый. Я вроде конкистадора, впервые увидевшего Юкатан…»

Здесь, в Северных кварталах, были прямые улицы, залитые апельсиновым светом электрических фонарей, вокруг которых метались мохнатые бабочки-бражники. Здесь в неподвижном воздухе волнами стлались табачный дым и масляная вонь подгоревших кофейных зерен. Здесь пылали бумажные розы в черных волосах шлюх, звуки радио мешались с ледяной водкой, запахи национальной кухни – с грохотом желтых кегельных шаров. Всюду раздавался горячий смех и призывный шепот теней, рядами стоящих вдоль глухих розовых стен публичных домов. Здесь продавалось все, чтобы забыть минувший день в угольной шахте и перетерпеть грядущий. «Людям нужна надежда на отдых, вот и построили эти кварталы. Но до нас дошли странные слухи…»

Он присел за столик в одном из наименее грязных кафе, попросил водки, растер ноющие виски. На него посматривали – в маленьком городе любой чужак бросается в глаза, но никто не делал попытки заговорить. И он сам, вопреки профессии, ни к кому не обращался.

«Вроде бы ничего не происходит. Пьют кофе, водку, пиво. Играют в бильярд. Снимают дешевых шлюх. Танцуют. Обычная ночь шахтерского городка. А все-таки… Население вымирает, и дело тут не в тяжелых условиях жизни. И люди пропадают, об этом давно ходят слухи. Просто исчезают, как туман на рассвете. И кто-то из здешних сумел передать на Север записку, то есть не записку в обычном смысле слова… Он написал ее мелом на вагоне с углем, который шел в сторону Севера. С нами они не торгуют, но где-то на перегоне кто-то заметил ее и переписал. А текст… „Право оно или не право, но это твое Отечество“. Эта надпись была на воротах одного из нацистских концлагерей. Намек? Призыв на помощь? Мы не имеем права вмешиваться, но имеем право информировать остальной мир о том, что здесь происходит. Тем более когда-то это была и наша страна! И моя!»

Он глотнул водки и поморщился. «Дешевка! Горло обжег. Но ведь здесь уже бывали репортеры с Севера! Правда, неофициально, они никому не представлялись, а чтобы не опознали, надевали коричневые контактные линзы. Кажется, так можно узнать куда больше, чем в открытую, но они ничего не узнали. А возвращались какие-то пришибленные, тихие… Это наши акулы-то! А почему?»

К нему за столик развязно подсела проститутка, совсем молоденькая, лет пятнадцати. Вынула сигарету, попросила прикурить и вдруг, взглянув ему в глаза, вскочила и вышла из кафе. Он усмехнулся: «Ясно, поняла, что я северянин. Голубоглазый. Испугалась».

– Послушайте!

Он вздрогнул. За его столиком теперь сидел пожилой мужчина, кареглазый, как и все здесь. Он не успел заметить, как у него появился сосед.

– Так ходить нельзя, – тихо продолжал незнакомец, помешивая ложечкой свой кофе. – Видно же… Вас убьют.

– Что? – Журналист подался вперед, трепеща от возбуждения. Вот она, сенсация! Удача! Деньги!

– Как вы дожили с такими глазами до своих лет, не представляю, – еле слышно вымолвил мужчина. – Я дам вам адрес подпольной аптеки, там продают коричневые линзы. Наденьте немедленно. Аптекарь – мой знакомый, он не выдаст.

– О чем вы? – Журналист схватил собеседника за руку, но тот отшатнулся. Испуганно поморгал и снова склонился к нему.

– Я сам голубоглазый, – теперь его голос был почти неразличим. – Вы с ума сошли! Я рискую, говоря с вами! Запоминайте адрес, это недалеко, за углом! Пароль – «Отечество».

– Мне не нужен пароль, – окончательно возбудившись, воскликнул журналист. Голоса он не понижал, даже не собирался. Здесь убивают? Что ж, пусть попробуют! Он тут официально и с удовольствием устроит международный скандал. – Я репортер, и я – с Севера!

Он осекся, вдруг кожей ощутив обращенные на себя и на своего соседа многочисленные взгляды. Незнакомец прикрыл глаза, на его лбу проступила испарина. Мужчина дышал тяжело, медленно, будто на грудь ему положили камень.

– Посмотрите в окно, – сказал он наконец.

За окном тянулась длинная, слабо освещенная улица. Северные кварталы скоро закрывались, время шло к рассвету, и фонари теперь горели через один, в целях экономии. Возле кафе стояли двое полицейских. Один был вооружен автоматом, другой – ведром, из которого торчала кисть.

– А теперь сделайте вид, что не заметили их, – продолжал собеседник. – И закажите мне водки, ладно? У меня нет денег. И купите сигарет. Нет, не пачку. Двух вполне хватит. Одну – сейчас, другую после…

Чувствуя свою вину, журналист торопливо сделал заказ. Официантка приняла и исполнила его молниеносно, с непроницаемым лицом. Радио играло, люди говорили и смеялись, из кафе под руки выводили пьяных, а ему казалось, что вокруг вакуум. Сосед залпом выпил водку, закурил и вновь сощурился.

– Значит, вы с Севера? С настоящего Севера? – Он явно захмелел. – А я тоже оттуда. То есть родители были оттуда. Надеюсь, им удалось уехать. Они меня потеряли на станции, когда бежали. – Он сделал глубокую затяжку и вдруг усмехнулся: – А знаете, меня ведь убьют. Когда я подсел к вам, то подписал себе приговор. Вон они стоят, ждут.

Журналист украдкой взглянул за окно. Полицейские будто вросли в асфальт.

– Говорите тише! – пробормотал он, ложась локтями на столик и оглядываясь. – Почему убьют? За что?

– А вот за это! – Мужчина, уже совершенно не стесняясь, достал из кармана маленький контейнер с физиологическим раствором и снял линзы. Глаза у него оказались бледно-голубыми.

– И… только за это? – Журналист был почти не в состоянии говорить. «Это ложь, ложь… А если правда, то… Это не сенсация, это безумие! Мне отсюда не выбраться после того, что я узнал! Но ведь другие возвращались… Правда, без репортажей… Я повидался перед поездкой кое с кем из них, и никто ничего не сумел мне рассказать. Все они вернулись, но…. Они все побывали здесь тайком, в линзах. Адрес подпольной аптеки… Меня он уже не спасет…»

– Вас не тронут, – собеседник словно прочел его мысли. – Скандала не захотят. Зачем вы приехали?

– Узнать, что такое Северные кварталы… – пролепетал журналист.

– А все просто, – тот докурил сигарету и раздавил окурок. Бросил взгляд за стекло. – Стоят, ждут. Понимаете, у нас тут маленький рабочий городок. И работа в шахте тяжелая. Расслабиться можно только здесь. Ну, люди и расслабляются, и делают иногда глупости. Вот и я всю жизнь держусь настороже и знаю, что не надо бы сюда идти, а не могу удержаться. А полиция наготове. Как заподозрят голубоглазого, тащат в участок проверять. Сколько лет уж чистят город, – он усмехнулся, – скоро вычистят. Но пока еще тут многие в линзах. Цепляются за эту паршивую жизнь, пока она не становится поперек горла. Тогда все.

– В-все? – слабо переспросил журналист.

– Когда голубоглазые попадаются, им достается пуля. Это недалеко, вон там, – мужчина указал пальцем за окно. – У стенки. Второй полицейский потом подкрасит штукатурку. У него в ведерке известь.

– Постойте! – Журналист вдруг вспомнил свой опыт работы в горячих точках. Рискованные репортажи, подпольные интервью. То, что помогло ему заработать имя, не сдаваться, идти напролом. – Мы прорвемся! Меня не тронут, я лицо официальное. Вы пойдете со мной. Если с вами что-то сделают, я такое устрою! А уж если на меня посягнут… Тогда будет международный конфликт. Нельзя расстреливать людей только за то, что у них голубые глаза!

– Такое проделывали много раз, и все обходилось, – невозмутимо ответил его сосед. – Я пойду с ними туда, куда должен идти.

– Но почему?! – Журналист вскочил и задел столик. Пустые стопки опрокинулись, одна упала на пол и разбилась, но в их сторону никто не посмотрел. – Как можно быть такой покорной овцой?

Тот посмотрел на него с презрением.

– Овца-то как раз – вы, – спокойно произнес он. – Забрели к волкам и трясетесь от страха. А я не дрожу. Вы там живете спокойно, а я здесь даже во сне не снимаю линзы. У меня трое детей, и младший сын – голубоглазый. Тоже ходит в линзах. Меня вычислили и после расстрела проверят всю семью. Мальчишке конец. И все из-за вас. Хотел помочь… Но…

Он встал и взял со стола сигарету.

– Право оно или не право – это твое Отечество.

Полицейские за окнами оживились, один взял автомат наизготовку. Посетители кафе, которые давно уже только делали вид, что едят и пьют, притихли. В абсолютной тишине мужчина положил взятую сигарету обратно на столик.

– Они, думаю, дадут мне закурить, – сказал он почти свысока. – Как-никак земляки. И возможно даже… Кто-то из них носит линзы.

И вышел. Журналист оцепенело наблюдал, как незнакомец подошел к полицейским, поздоровался с каждым за руку, и все трое двинулись вдоль по улице, туда, где над стеной, окружившей Северные кварталы, уже побледнело рассветное небо.

* * *

Так вы там побывали? Недурно, верно? Я-то, как мэр, туда не хожу, но, конечно, все знаю. Проституция, выпивка… А как быть? У нас тут сплошь шахтеры, работа тяжелая, нужно ведь расслабиться. Это компромисс, главное, в город заразу не пускать. Простите, о чем вы?.. Да как вы могли подумать?! У нас смертная казнь запрещена! Линзы, глаза?! Ничего не понимаю! Ну, ну, присядьте, выпейте воды! Вот так… Это все жара, к ней нужна привычка. Ну и нервные вы, северяне!

* * *

Еще не уехали? Не думал, что опять увижу вас в музее… В Северных кварталах были? Вот так у нас и живут. Радости там, работа – здесь. Что?! Расстрелы?! Позвольте заметить, о нас болтают всякое, но не всему нужно верить! Постойте-постойте! Не нужно так шуметь, или не уедете отсюда! Что? Я ничего не говорил. Вам послышалось. Не стоит шуметь, вот что я сказал. Линзы! К чему нам линзы?! У вас тепловой удар! Вам никто и не поверит!

Вы не могли узнать ничего, чего не знал бы я, директор краеведческого музея!

* * *

Ой, здравствуйте! А я на работу. Как время провели? Понравилось у нас? Нет, я бегу, уже дали третий гудок, а мне в нижний забой. Я откатчица, уголь катаю в вагонетках. Завтра пойдете к нам, в Северные кварталы? Смотрю на вас, и прямо мурашки по коже – никогда таких голубых глаз не видала. У нас их все прячут… Нет, пустите руку, ничего я такого не говорила!

* * *

Наверное, рады, что домой едете? Устали от нашей жарищи, вид у вас очень не того… Ничего, скоро уж отправим ваш состав, вот эти два товарных пропустим…. А как приедете, расскажите там, на Севере, что у нас тоже люди живут и работать умеют, как следует, и отдыхать от души… А дурного не говорите. Дурное не вечно, как пятно на стене – замазал известкой, и нет его больше. Главное, стена стоит. А вот и зеленый свет дали!

Мельница Эшера

Морису Корнелиусу Эшеру (1898–1972)

…Одолев последнюю узенькую ступеньку, Морис обрадовался, что из двух параллельных лестниц, ведущих наверх, выбрал именно эту, прижатую к глухой желтой стене первого этажа. Взобраться в контору можно было по любой, но эта, только эта его привлекла. Почему? Обе вели в одно и то же место. Одна из них явно была лишней и делала лишний поворот, удлиняя путь. «Как нелепо!» – мелькнуло у него в голове. Однако, сделав выбор, мальчик ничуть в нем не сомневался. Только эта лестница! Только эта! Морис не знал, как попал в это странное место, сочетавшее в себе водяную мельницу, торговую контору и мучной лабаз, но зато отчетливо понимал, что отсюда надо побыстрее выбраться, иначе он опоздает к ужину, и мать будет очень недовольна.

«Наверное, возвращаясь домой с прогулки, я задумался и свернул не в ту сторону. Но ничего – мне укажут дорогу. Вот и люди!»

На крыше, превращенной в широкий, чисто выметенный дворик, женщина средних лет развешивала на веревке отжатое белье. Она была одета, как деревенская прислуга, в полотняную сорочку и широкую домотканую юбку. Увидев маленького незнакомца, женщина не удивилась, а положила мокрые руки на веревку и спокойно уставилась на Мориса. Ноги ее тонули в собственной густой тени, похожей на еще один таз с бельем. Настоящий тазик, почти пустой, стоял рядом, на чистых каменных плитках двора. Стирки было немного.

– Извините, я заблудился. Никогда не знал, что в наших местах есть такая мельница. Не понимаю, где я. Не подскажете, как вернуться на шоссе? – вежливо спросил ее Морис.

Та покачала головой.

– А кто-нибудь может подсказать? – продолжал он, показывая на дверь в теневой стене второго этажа. – Там контора вашего хозяина?

Она снова покачала головой. Морис решил, что из-за скрипа мельничного колеса и грома льющейся воды служанка не расслышала его, и повторил вопрос. Тогда она кивнула и снова застыла так неподвижно, что показалась нарисованной. Морис пригнулся, пролезая под веревкой, загораживающей дверь, и мельком подумал, что нет смысла сушить белье в воздухе, где висит столько водяной пыли, что солнце не прогревает его.

За дверью оказалась пустая комната, без мебели, с единственным не занавешенным окном, сквозь пыльные стекла которого лился приглушенный свет. Это место явно не служило конторой, и прохода отсюда в другие комнаты не было. Мальчик пожал плечами, решил, что служанка глуховата, и подошел к окну.

Теперь он смотрел сверху на ту лестницу, которую вначале отверг. Она тоже поднималась, но не так высоко, как узкая, и вела на площадку, откуда можно было пройти к глубокой арке, плиты перед которой были усыпаны мукой. Арка служила амбаром и фундаментом для домика, где располагалась контора, и для огромного ребристого колеса, все перебирающего падающую с высоты воду.

И в этом странном, слишком высоком расположении колеса и плоского, змеевидно изогнутого канала, поднимающего гонимую колесом воду, чтобы дать ей низвергнуться и снова включиться в мельничный цикл, Морис почувствовал что-то неправильное. «Здесь, в Голландии, много мельниц, но такой я не видел никогда. Мой отец таких, во всяком случае, не проектировал. Если бы он был здесь! Кажется, с колесом что-то не так, но оно все-таки работает. Что бы о нем сказал отец как инженер-строитель? А… Вот об этом?» Только теперь, внизу, чуть слева, Морис заметил глухой, огороженный тонкой аркадой угловой балкончик. Балкон как балкон, но только с первого взгляда. К чему он? На него нельзя было попасть, в стене – ни двери, ни окна. Разве что спрыгнуть с крыши, где служанка развешивает белье? Нет, можно разбиться. Взобраться по гладкой стене с верхней ступеньки широкой лестницы? Невозможно, для этого нужно превратиться в муху. Балкончик был недоступен и бесполезен.

«Дверь наверняка замуровали», – подумал Морис, выходя из комнаты. Служанка, будто задремав, стояла в прежней позе, держась за веревку. Ее грубое темное лицо оцепенело. Он хотел еще раз спросить у нее дорогу, но ему вдруг стало не по себе. Женщина чем-то напомнила ему замурованный балкончик. Мальчик молча спустился и решил выбрать другой путь.

Широкая лестница привела его в амбар и, пройдя под каменными сводами, дрожавшими под ударами падающей сверху воды, он поднялся в контору.

Здесь оказалось чисто и светло. Воздух был горячий, неожиданно сухой, хотя за стеной и падала вода, и колесо отбрасывало на стекла окна и балконной двери крупные капли, не сохнущие на солнце. Пахло дешевыми синими чернилами, свежей холстиной мешков, сладким табаком из трубки хозяина, одетого в красную куртку.

Мельник, крепкий, багровый старик, сидел над толстым гроссбухом рядом со своим помощником, выставив на середину комнаты толстые ноги в аккуратно заштопанных полосатых чулках. Увидев юного посетителя и явно приняв его за рассыльного, хозяин мельницы сделал знак подождать.

Морис подошел к окну и обреченно посмотрел вниз. К ужину он уже опоздал. Смирившись с тем, что мать будет недовольна, мальчик принялся разглядывать садик под глухой стеной амбара. Это было странное место, больше похожее на подводный мир, заросший кораллами и водорослями, или на кусок мха, увеличенный до гигантских размеров. Никогда, ни в одном саду Морис не видел таких толстостенных, похожих на пустые вафли трубок, хилых деревьев, словно выросших в кромешной тьме, и завитых, точно серпантин, высоко воздетых темных лент. В сад вела ажурная калитка, но Морис вдруг почувствовал страх при мысли, что кто-то может в нее войти. Эти растения показались ему… Не совсем растениями.

«Как и все здесь – почти обыкновенное, но не совсем. Почему я раньше не видал этой мельницы? Ведь она должна быть совсем недалеко от дома. Где я свернул с шоссе?»

Оглянувшись, чтобы задать этот вопрос, он увидел, что в комнате больше никого нет. Хозяин с помощником бесшумно исчезли. Морис пошел было к выходу, но вдруг передумал и вернулся. Он заметил, что приоткрытая балконная дверь выходит на узкую, огороженную стальной оградкой площадку, поворачивающую за угол, туда, где шумела вода под колесом. Морис решил, что туда-то и направился хозяин, открыл стеклянную дверь и ступил на площадку.

Свернув, он сразу сощурился, ощутив острые прикосновения водяной пыли к глазным яблокам. От влажности было тяжело дышать. Он стоял под самым колесом, а с высоты чуть ли не прямо ему в глаза падала трескучая лента прозрачной воды. Колесо под ней казалось кипенно-белым.

Площадка провела мальчика вокруг колеса и окончилась между каменными столбами, которые поддерживали у него над головой второе колено плоского канала. Вода шумно бежала вверх по каменному руслу. Вверх?! Какая же сила должна быть у мельничного колеса, чтобы загонять воду чуть ли не в небо, а потом снова обрушивать ее на себя? Получался замкнутый цикл! Если бы это видел отец! Морис окончательно забыл об ужине, так его заинтересовал канал. Тот мельчал по мере подъема, шел уступами – начиная с крутых, кончая почти плоскими. Канал возвышался над равниной, но с первого взгляда казалось, что он, как и все каналы голландских мельниц, идет вниз. «Вверх?! Почему он идет вверх? Я должен это понять!» Морис уже не колебался. Он перешагнул ограду площадки и стал подниматься по каменному парапету канала.

У его ног бежала прозрачная вода, направляясь туда же, куда и он, – наверх. Однако через несколько шагов ему пришлось ступить вниз. Парапет был похож на лестницу с непомерно длинными ступенями, ведущими в небо, но заставляющими спускаться. Он становился все более плоским, канал все более мелким, а небо все более близким.

Дойдя до первого поворота, Морис спустился на очередную ступень и прошел под четырьмя каменными столбами, на которые опиралось сверху третье колено. Он забрался уже довольно высоко и идти приходилось с осторожностью, падение на землю означало смерть. Дойдя до второго поворота канала, Морис окончательно убедился, что канал измельчал, и потому, подойдя к третьему повороту, ступил в воду, и она дошла только до колен. Теперь мальчик не боялся упасть и поднимался быстрее, больше не глядя на панораму города, алебастровой белизной сияющего внизу под полуденным небом. Панорама открылась внезапно, и Морису хватило одного взгляда на нее, чтобы испытать едкий ужас и запомнить эти здания навсегда.

«О городе я подумаю потом, сперва канал, – уговаривал он себя, стараясь глядеть только на воду. – Невероятно, что это за город? Я попал куда-то слишком далеко. Вернусь ли я домой? Не к ужину, какой там ужин! Вернусь ли вообще?» Он прикрыл глаза, на миг остановившись, перевел дыхание, потирая похолодевшее горло. «Это не мой город. У нас во Фрисланде нет таких циклопических зданий. Они похожи на римские руины. Нет, на лунные горы! Лучше на них не смотреть. Если мельник с помощником наверху, я спрошу у них дорогу. Больше ничего. О белоснежном городе ни слова, или меня примут за сумасшедшего. Со мною что-то случилось по дороге домой, а что – не помню. Эта мельница должна быть обычной мельницей, а город обычным маленьким городком в моей провинции. Только я почему-то вижу их иными…»

Мальчик сделал еще несколько шагов и оказался на краю последнего поворота, откуда вода падала вниз, на колесо. Двигаться дальше было некуда. Хозяина наверху не оказалось. Он был совершенно один.

Отсюда Морис увидел всю мельницу. Служанку, так и не переменившую позы, круглую тень, в которой та стояла, как в тазу с бельем, параллельные лестницы, балкончик, тень от арки, страшный сад. Он чувствовал – чего-то в этой картине недоставало, и уже понимал, что причина его мучительного страха заключается именно в этом. Мальчик снова посмотрел вниз. Вода лениво текла по обтесанному серому камню, не заливая даже его ботинок. Глядя лишь под ноги, он мог бы пройти по каналу обратно, увидеть его снова, вернуться. Но, оглядывая мельницу, прослеживая в ней весь свой путь, он канала не видел.

«Это невероятно! Бессмысленно! Но в любой постройке должен быть свой принцип, так всегда говорит отец. При отсутствии принципа здание сразу рухнет. Нужно только догадаться… Где-то я уже должен был встретить подсказку. Эта мельница выстроена по единому проекту, и даже то, что выглядит бесполезным, сделано не зря… Мельница кажется невозможной, значит, нужно вспомнить что-то совершенно невозможное. Совершенно бесполезное. Тогда я все пойму».

И тут, подчиняясь наитию, Морис посмотрел вниз и влево, как будто снова глядел из окна пустой комнаты на замурованный балкончик.

И тогда он увидел канал с бегущей вверх водой, с поворотами, нависшими друг над другом, с колоннами, скрепившими чудовищное каменное сооружение, отвесно стоящее над землей.

В тот миг, когда Морис это понял, его тело, давно висевшее под прямым углом, подчинилось закону тяготения, и он упал в циклопический лунный город, белоснежным амфитеатром оковавший равнину, над которой гремела заколдованной водой невозможная мельница.

* * *

– Морис! – Мать теребила его за плечо, старалась приподнять со стула, уже всерьез сердясь. – Ужин давно на столе! Почему отец и братья должны тебя ждать? Ты же самый младший!

Мальчик испуганно вскочил и тут же упал на стул, сжав ладонями виски. Еще миг он видел белый город, слышал шум падающей воды, и ему казалось, что ботинки и брюки насквозь вымокли. Он ощупал их. Сухие… Мать тем временем осматривала стол, покачивая головой и вздыхая.

– Значит, опять писал левой рукой? Когда ты отучишься? – Она нервно перебирала скомканные листы бумаги с рисунками и тетрадки с задачками по математике. – Математика – это единственное, к чему у тебя есть склонность, ну хоть это! Однако школы ты так все равно не закончишь. Подумай об экзаменах! Ведь мы вовсе не богаты, а кроме тебя, у нас с отцом еще четверо сыновей… И что с тобой будет, Мик?

Так она называла младшего, болезненного и втайне самого любимого сына, когда остывала и упрекала его лишь для вида.

– Ну, скорее, скорее, – торопила она его, помогая привести в порядок костюмчик. – Спать вечером, на закате, куда это годится! Так поступают только лентяи, а ведь мой Мик не лентяй? Он Эшер, а Эшеры никогда не ленились! Бери пример со своего отца! Да ну же, Мик, проснись! Что с тобой?

Она тревожно заглянула ему в глаза, где застыло странное, непонятное ей выражение. Сын оглядывал стены комнаты с таким видом, будто никак не мог в них поверить. Женщина опустилась на колени, подобрав подол длинного платья, отороченного дешевыми кружевами, и тщательно одернула на мальчике домашнюю курточку. Тот все еще смотрел в стену немигающим, застывшим взглядом.

– Морис! – уже с суровым видом поднялась она. – Или ты сию минуту спускаешься в столовую, или остаешься без ужина!

– Скажи, мама, – вдруг очнулся он, – есть у нас, во Фрисланде, белый город? Тут, совсем неподалеку?

И судорожно провел пальцами по левому виску, будто что-то припоминая.

– Белый город? – растерялась она. – Неподалеку? Мик, ты же знаешь, что здесь много городков.

– Нет, это не городок, а громадный город! – упрямо повторил Морис. – И там стоит мельница. Такая мельница, мама! Если бы ты видела!

– Во Фрисланде много мельниц. Это ты знаешь. А также знаешь и то, что вот-вот останешься без ужина.

– Нет-нет, я иду…

Морис выбежал на лестничную площадку, бросился вниз и, оступившись, кубарем покатился по ступенькам, сопровождаемый испуганными криками матери. Через мгновение рядом с ним собралась вся семья. Отец, суровый человек с орлиным носом, сосредоточенно щупал Морису пульс, старшие братья ошеломленно топтались вокруг, мать утирала слезы:

– Мик, можно ли так бегать! Двадцать три ступеньки! Где у тебя болит?

– Нигде, мама. – Он с трудом приподнялся и сел, продолжая обводить родной дом изумленным взглядом, будто очутившись в нем впервые. – Я просто отвык от этой лестницы. Понимаешь, она идет вниз, просто вниз. Когда спускаешься, то и впрямь спускаешься. Никакого обмана. А там была совсем другая.

– Выражайся яснее! – потребовал отец. – Где – там? Ты сегодня никуда не выходил!

– Каждую лестницу надо понять, вот в чем дело! – впервые в жизни перебил его мальчик. – Они все разные! Здесь, когда делаешь шаг вниз, в самом деле делаешь шаг вниз. А там было иначе – я поднимался, но в то же время спускался… Там не падаешь, когда должен упасть, и падаешь, как только об этом задумываешься. Я не успел отвыкнуть от той лестницы, вот и оступился на этой.

– Там? – Женщина отняла от губ скомканный мокрый платок и настороженно переглянулась с мужем. – Где – там? Где это?

– Я… не могу показать, – задумчиво проговорил Морис Корнелиус Эшер, поднимаясь с пола без посторонней помощи и отряхивая курточку. – Кажется, это очень далеко отсюда. Я это просто когда-нибудь нарисую, и тогда вы все поймете.

Примечания

1

Романс об испанской жандармерии. Пер. А. Гелескула.

2

Сомнамбулический романс. Пер. А. Гелескула.

3

Перевод А. Малышевой.

Content

Анна Малышева
Конкистадоры

Конкистадоры

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Дневник дракона

Желтый дракон

Коррида

Мардук

Последний фараон

Монте

Муравей

Господин де К. и ночной маскарад

Куклы

Манекены

Двойная звезда

Прислуга

Астрономия

Северные кварталы

Мельница Эшера

Примечания