Вера Колочкова

Слеза Шамаханской царицы

Терпеливо делает гусеница свое дело – и превращается в бабочку с дивными крыльями.

Иван Ильин

Особенный день – тридцать первое декабря. Не хлопотный вечер, не пьяная танцующая ночь, а именно – день. Как она любила его всегда! За утреннюю торжественность предвкушения, за полотенце на вымытой голове, за телефонные звонки, из череды которых вдруг выплывет забытый голос давнего знакомого, решившего напомнить о себе ни с того ни с сего...

Вообще все казалось необычным в этот день, более выпуклым, приобретало особую окраску. Даже цвета ингредиентов для салата, сыплющихся с разделочной доски, – мелкая крошка яичного желтка, зеленые кубики авокадо, розоватая маслянистость кусочков соленой семги... Вроде продукты и продукты, праздничная еда. Смешаются с заправкой, составят салатную композицию, которая будет красоваться на столе между бутылкой шампанского и заливной рыбой. И никому не будет интересен сам процесс – тот, дневной, кухонный, самый счастливый... Да еще и происходящий под аккомпанемент привычной новогодней теленетленки – а как же без нее-то? – «...никого не будет в доме, кроме сумерек, один длинный день в сквозном проеме...». Вот интересно, мог ли Борис Пастернак, когда писал эти строчки, хоть на минуту предположить, что они станут на долгие годы гимном многих женщин, готовящих угощение к новогоднему столу?

И даже если не увлекающихся этим приятным делом, а просто дефилирующих по квартире от платяного шкафа к зеркалу? Вот как она, например, Лиза Вершинина, именно так в этот момент лениво дефилирующая и себе под нос их напевающая. Ей сегодня как раз новогодний стол накрывать не надо – так уж получилось, что пьяная танцующая ночь предполагается в кафе, куда им с Владом надо прибыть к десяти часам. Хотя было бы приятнее дома отметить, конечно... Все-таки семейный праздник. Друзей бы позвали, маму... Но ничего не поделаешь, нужно уважить традицию – уже третий год весь их дружный рабочий коллектив отмечает Новый год разухабистой вечеринкой в арендованном для этой святой цели кафе. И это, надо признаться, в самом деле дорогого стоит! Ну где еще найдешь такой коллектив, чтоб у всякого было желание даже и Новый год встретить, как говорит Влад, «рожа к роже»?

Впрочем, она этот прекрасный день употребила не зря – собралась с силами и навела идеальную чистоту в квартире. Спокойно, никуда не торопясь, плавно переходя из комнаты в комнату. И Сонечка ей не мешала – послушно проспала в детской положенные на дневной сон два часа. Потом, еще раз обойдя свои владения и насладившись собственным рукотворным уютом, уселась перед телевизором с чашкой чая – теленетленку досматривать, пришептывая вслед за артистом Мягковым: «С любимыми не расставайтесь, всей кровью прорастайте в них...» Ах, как хорошо сказано! Именно – всей кровью... «И каждый раз навек прощайтесь, когда уходите на миг!»

Что ж, вот и фильм кончился. И «моя Надя приехала», и телевизионная мама произнесла сакраментальную фразу: «Поживем – увидим». Пора бы уж и ее маме приехать, обещала же не опаздывать! В пробку попала, что ли? Хоть бы позвонила... И Максим не звонит, как они добрались с компанией до чьей-то там загородной дачи...

О, а вот и телефон откликнулся на ее беспокойство! Ага, Максимка-таки сподобился...

– Ну что, сынок, как вы там?

– Да все хорошо, мам, не волнуйся! Правда, в доме холод собачий, зуб на зуб не попадает, сейчас печку топить будем...

– А успеете к Новому году?

– Успеем! Машка тебе привет передает!

– Да, спасибо! И ты ей от меня привет передай! Вас много там собралось?

– Много.

– А кто такие, откуда?

– Ой, мам... Ну что ты опять контролера включаешь? Я тебе пацан, что ли? Все свои, институтские... Из моей группы, из Машкиной...

– Ну ладно, не сердись. И я тебя умоляю – не увлекайся спиртным! Ты же знаешь, твой организм совсем не приспособлен... И вообще...

– Да знаю, знаю! Не боись, мам! Я по другой генетической ветке карабкаюсь, мы это с тобой не раз уже обсуждали! Тоже, нашла время...

– Да, конечно. Прости, сынок...

– Ну все, мам, пока!

– Пока... Но я ночью еще позвоню, ладно? Нет, не в смысле проконтролировать, просто поздравить...

– Ага... Да я сам позвоню, не волнуйся!

Нажав на кнопку отбоя, она поморщилась от недовольства – и впрямь, чего ее понесло! Ну да, страдал Максимкин родной папаша болезненной страстью к зеленому змию, ухватил-таки, бедолага, свою долю дурной наследственности. Так крепко ухватил, что ей, восемнадцатилетней соплячке, выскочившей по большой любви замуж, мало не показалось. Бежала тогда от него с трехлетним ребенком в чем была... Ну да ладно, дело прошлое. Лишь бы из этого прошлого проклятые гены в Максимкиной природе не проклюнулись, вот в чем беда! От них ведь не застрахуешься, изгородь из упреждающих душевных разговоров не соорудишь... Но, с другой стороны, и впрямь – тьфу-тьфу! – пронесло парня. Как он и сам рассуждает – по другой генетической ветке карабкается... Да и отчим – хороший для него пример в этом смысле...

Кстати, не перехвалить бы Влада с примером-то! Пора бы уж ему и появиться, любимому мужу, отцу и отчиму! Договаривались же – чтоб дома не позже трех... Нет, все-таки плохой прецедент возник после любимого новогоднего фильма – встречаться тридцать первого декабря в бане с друзьями! Песни там замечательные, а прецедент – плохой! В Питер любимый муж, отец и отчим, конечно, не улетит, но в непотребном состоянии заявиться может! Знаем, проходили...

А стрелка часов уже аккурат к трем подбирается, скоро уже и Сонечка проснется. А в доме ни Влада, ни мамы, и от Лены звонка она так и не дождалась... Впрочем, тут случай особый, тут надо самой действовать. Лена – девушка в этом смысле странно принципиальная, сама ни за что звонить не будет. То есть в ее понимании – навязываться. В свои восемнадцать взять и переехать от матери в новую семью отца – это значит не навязываться, а позвонить, как в Киев к матери долетела, это мы гордые, это мы не можем... Что ж, ладно. С Лизиной мачехиной головы корона не свалится, сама позвонит – чуть позже. Когда уж наверняка самолет приземлится...

Нет, правда, сейчас ей с Леной легче стало, худо-бедно прижилась девочка в новой семье. А тогда, два года назад, свалилась как снег на голову, вот уж Влад растерялся так растерялся! Он же ее последние годы и не видел толком, бывшая жена не подпускала. Увезла ребенка после развода в Киев, даже адреса не оставила, только банковский счет прислала для перечисления алиментов. А тут – нате вам, здрасьте. Я ваша дочь, я буду у вас жить. То ли с матерью поссорилась, то ли новому отчиму не ко двору пришлась... Вникать же не станешь в чужие семейные страсти. Ну, приехала и приехала. Жить так жить. Принял же Влад Максимку, как родного сына, теперь, стало быть, ее очередь...

На первых порах ей с девчонкой совсем трудно было. Характерец тот еще оказался, колючий, неуживчивый. Это уж потом она поняла, что вовсе не в характере тут дело, а в болезненном подростковом одиночестве, перешедшем в стадию взрослой закомплексованной, почти аутичной настороженности. Обратишься к ней, бывало, за пустяком каким, а она вздрагивает и глядит исподлобья, будто подвоха ждет. Конечно, по большому счету, тепла и любви надо бы лить и лить на бедную Ленкину головушку полными ведрами, пока из сил не выбьешься... А где их особенно взять, сил-то этих? У нее вон еще Максимка, и Сонюшка маленькая... И потому как уж получалось с теплом, так и получалось. Сколько есть, на троих делить приходилось. А иначе как?

Поначалу, конечно, квартирный вопрос острым ребром встал. Квартира у них большая была, но, как ни крути, всего лишь трехкомнатная. Им и хватало. Гостиная, спальня, Максимкина комната... Как они радовались десять лет назад, когда съехались в эти хоромы из своих разнесчастных однушек! И поздней беременности радовались, и никаких «бывших» даже и в разговорах не упоминалось... Нет, Влад переживал, конечно, что с дочерью никакого контакта нет, но ведь сами по себе переживания – вещь нематериальная, эфемерная... А тут вдруг бац – и вот они, переживания, в живом виде на пороге стоят! Племя младое, незнакомое! И куда это восемнадцатилетнее племя селить прикажете? В одну комнату с тоже восемнадцатилетним Максимом? Или в проходную гостиную, чтоб у падчерицы обиду на плохой прием взрастить? Можно, конечно, и в спальню, а самим в гостиную с Сонечкиной кроваткой...

В общем, прикинули так и этак и затеяли срочную квартирную перестройку. И сами не ожидали, что с перепугу так все удачно получится – выкроили из трехкомнатной полнометражки аж пятикомнатную! Постарались, чтобы у каждого ребенка своя отдельная комнатка была, пусть и маленькая. Спальня да гостиная тоже, естественно, получились крохотулечки, но получились же! А размер – дело вторичное.

Так и начали жить – впятером. Знакомиться с новым членом семьи. Привыкать. Подстраиваться. Вплетали Лену в семью, тянули за уши. Максимка, надо отдать ему должное, особое рвение проявил, с ним Лена быстро общий язык нашла. А с ней – так себе, осторожничала. Да она и не лезла к ней с нежностями, понимала, что девчонке совсем не просто. И Влада все время одергивала, чтобы он не перегибал палку, не заигрывался с отцовским виноватым подобострастием. Пусть время идет, напряжение сглаживает. Девчонка-то нервная, дерганая, потому из любой маленькой оплошности гору обиды в голове наворотит...

Наверное, не надо было ее на Новый год к матери отпускать. Судя по репликам Влада, мама у нее та еще штучка... Он аж в лице меняется, когда о бывшей жене речь заходит! Нет, ничего ужасного он о ней не рассказывал, конечно, но... Да и не стал бы он ничего рассказывать, он вообще в этом смысле мужик порядочный. Однако от хорошей матери дочь никогда не сбежит! Вот и сейчас наверняка разругается с ней в пух и прах и опять сама не своя приедет... А с другой стороны – кто она такая, чтоб чужого ребенка к родной матери не отпускать? За ноги держать ее, что ли?

Но позвонить-то вредная девчонка могла бы, хотя бы из вежливости! Знает же, что она беспокоится! А может, ей, наоборот, очень нужно, чтобы Лиза беспокоилась, потому и не звонит... Ладно, если и впрямь так... Хочешь моего беспокойства – получи свою порцию беспокойства...

Отхлебнула чаю, решительно потянулась к лежащему на столике мобильному, кликнула Ленин номер.

– Да, теть Лиз, я уже прилетела, в такси еду! – тут же зазвучал в трубке нервный Ленин голосок. – Представляете, здесь и снега почти нет, ноль градусов! И лужи кругом! У нас снегу навалом, а у них – лужи!

Ага. Значит, все-таки «у нас». Вполне обнадеживающая оговорочка. Помнится, в первые полгода Ленка любила повторять к случаю и не к случаю: «А вот у нас в Киеве...» А теперь, стало быть, «у них» лужи, а «у нас» снег.

– Лен... А тебя мама встретила? – попыталась спросить легким голосом, без всяких ненужных акцентов.

– Нет, теть Лиз, не встретила... Но она позвонила, из парикмахерской... У нее там со временем что-то не получилось.

– Ну да, ну да...

– Нет, правда, теть Лиз! Что я, маленькая, чтоб меня встречать? Я и сама прекрасно доберусь! А у мамы сегодня куча гостей намечается, всякие интересные люди будут! Она говорила, даже какой-то ведущий с телевидения! Здорово, правда? А завтра я с друзьями созвонюсь, по городу гулять пойдем... Как тут классно, в Киеве, теть Лиз! Тепло, как весной!

– Да, Лен. Только я тебя очень прошу – ты без шапки все равно не ходи, ты после простуды! Такая погода бывает очень обманчивой!

– Да ладно... Ну все, теть Лиз, пока. Я уже к дому подъезжаю...

– Пока, Лен. Я потом еще позвоню.

– Ага...

Вот так, значит. Дочь полгода не видела, а встретить не удосужилась. В парикмахерской сидит. И голос у Ленки какой-то грустноватый, немного взвинченный, хоть и звучит восторгами. Вот всегда так и бывает – сначала восторгами звучит, а потом, когда домой возвращается, обидами на мать исходит. Нет, не надо было ее отпускать!

Хотя чего теперь сожалеть – дело сделано. Да и такое уж оно, это дело, – неуправляемое в принципе. Какая бы ни была мать – она мать, и этим все сказано. И неважно, что эта мать не проявляет восторга в связи с приездом дочери, Ленка в любом случае радостное оправдание для нее найдет. Конечно – у нее куча гостей в доме. Конечно – парикмахерская. И уж тем более – ведущий с телевидения... Как говорится, красиво жить не запретишь. Такая вот у Ленки мать-праздник. А она, выходит, мачеха-будни. Сделала предновогоднюю уборку в квартире, в сотый раз поглазела теленетленку, попела вместе с Аллой Пугачевой любимые песенки и сидит, радуется себе потихоньку...

Вздохнув, допила из чашки остывший чай, встала, еще раз прошлась по квартире. С удовольствием. Везде так хорошо, так чисто, елкой и мандаринами пахнет. Чудо как хорошо. Даже и не подумаешь, что в этой уютной прибранной квартире большая и шумная семья живет. И она здесь – хозяйка. Молодчина, Лиза, честная жена, хорошая мать, заботливая мачеха! Сумела-таки собрать приличную семью из осколков... Нет, отчего бы себя не похвалить, иногда можно! Вон даже психологи советуют – надо чаще себя хвалить, по голове гладить... Тем более в такой день, когда поневоле подводятся итоги прожитого кусочка жизни! В такой день и не думается, сколько в этот кусочек переживаний да нервотрепки вложено, хотя бы с этим ремонтом-перестройкой... А ничего, хорошо получилось! Уютненько, у каждого ребенка свой уголок...

И на кухне чистота и порядок. И в гостиной. Ах, как хорошо, даже уходить не хочется! Хотя, наверное, в этом и есть главная сласть – уходить оттуда, где хорошо. Праздновать на стороне Новый год и знать, как у тебя дома хорошо. Чтобы хотеть поскорее в теплый и чистый дом вернуться.

Встав посреди гостиной, она улыбнулась, потянулась слегка, раскинув руки, словно пытаясь заключить в объятия сонную уютную тишину своего дома. Вот оно, обыкновенное бабское счастье... Хоть и собранное из осколков...

И вздрогнула – дверной звонок заголосил виноватой нетерпеливостью. Слава богу, наконец-то, хоть кто-то появился! Мама? Влад?

– Здравствуй, доченька... Ой, что в городе творится, народ прямо с ума сошел! Такое столпотворение на дороге, конец света... А меня ведь еще вчера твой Владик предупреждал: вы, мол, пораньше из дома выходите, Анна Сергеевна...

Мама затопала ногами, стряхивая за дверью прилипшие к сапогам комья снега и продолжая возбужденно рассказывать:

– А я еще, как на грех, решила в супермаркет заскочить, фруктов для Сонечки взять. А там прямо сумасшедший дом, ей-богу... Народ все деликатесы с полок охапками сносит, будто это последняя еда в их жизни, завтра в стране голод начнется! Очередь в кассу – с километр...

– Мам, ну зачем ты? Вон в холодильнике всяких фруктов полно!

– А зато я свежей семги для пирога купила! Смотри, какой прелестный кусочек! – сунулась она носом в полиэтиленовый пакет.

– Ой, да заходи, мам, что ты на пороге-то... Раздевайся, иди на кухню! Сонечка еще спит.

– Ага, ну да...

Мама осторожно ступила в прихожую, передала ей в руки пакет, неловко затопталась на одном месте:

– Ой, как у тебя чисто... Порядок наводила, что ль?

– Ага... Целый день с уборкой провозилась!

– Да ну... Лучше бы собой занялась, дуреха! Домашние дела никуда не уйдут, а красоту навести сегодня сам бог велел! Взяла бы да в парикмахерскую сгоняла, наворотила бы себе на голове чего-нибудь этакое... Все-таки в люди идете!

– Ой, в люди! Да там все свои будут, наши, с работы! Они и не заметят, если я вдруг чего себе на голове наворочу!

– Да разве в людях дело, ты же и сама должна... Для себя то есть... И вообще... Я давно хотела тебе сказать, Елизавета! Совсем ты себя запустила! Килограммы лишние набрала, за лицом не следишь, одеваешься кое-как... Ну разве можно? Тебе же всего сорок, а выглядишь на сорок пять! Я в твои годы...

– Да знаю, мам, знаю! Ты в свои сорок запрыгивала на ходу в троллейбус, и работала на двух ставках, и еще при этом следить за собой успевала! Да ты у меня и сейчас красавица, мам!

– Ой, уж и красавица... – снимая перед зеркалом шапку и торопливым жестом оправляя прическу, немного кокетливо произнесла мама. – У меня уже старшему внуку двадцать лет, какая там красота...

– В каждом возрасте своя красота, мам. Ты чаю хочешь?

– Давай...

– Ага, сейчас...

Мама прошла на кухню, уселась на диванчик, вздохнула неловко, явно собираясь продолжить начатый разговор.

– Нет, и впрямь, Лизонька, ты бы хоть на диете какой посидела, что ли... Сорок лет – возраст для женской фигуры вообще критический... Располнеешь – в обратное состояние уже не вернешься. Говоришь тебе, говоришь, а ты все от подобных разговоров увиливаешь... А зря, между прочим. Кто тебе еще скажет, если не мать?

– Я не увиливаю, мам. Я с тобой совершенно согласна. А только когда мне за собой следить, при такой семьище? Прибегаю с работы – успеть бы ужин поскорее приготовить... А пока готовлю, уже нахватаюсь того-сего. Нет, мам, с такой семьей не похудеешь, этим делом специально надо заниматься, лишний раз на кухню не заходить...

– Ну, давай я буду приезжать вечерами, вместо тебя ужин готовить! А ты не будешь на кухню заходить, чтобы видом продуктов не соблазняться!

– Ой, да ну, мам... Зачем такие жертвы, не понимаю... В принципе, мне и с лишними килограммами неплохо живется.

– Да мне ж только в радость тебе помочь, Лизонька! Какая ж это жертва... Это ты, между прочим, себя в жертву семье приносишь, а я – что... Мне ты в любой ипостаси нравишься, ты ж моя дочь. А вот мужу, извини меня за прямоту, ты должна всегда молодой да свежей казаться! Иногда и в ущерб домашнему уюту! Где он, кстати?

– В баню ушел. С друзьями.

– Это что, в лучших новогодних традициях?

– Ага...

– Ну-ну... Хороший он у тебя мужик, такого и по баням отпускать не страшно. И все равно... Ты к моим советам прислушайся! Запускать себя не след!

– Ладно, мам, прислушаюсь. Зато посмотри, как у меня дома хорошо... Чисто, уютно, праздником пахнет... Вот я сейчас тебя ждала и думала – какая же я молодец! Мне судьба все время сюрпризы подкидывает, а я не уворачиваюсь, ловлю их послушно да леплю в единое целое... Может, у меня такой талант, а? Создавать целое из осколков? Помнишь, как мы с Владом первое время трудно друг к другу привыкали? Встретились – два раздрызганных одиночества... И ничего, все склеилось, и Максимку он полюбил, как родного... А потом я – его Ленку... И Сонечку родили... Ну скажи, я ведь молодец, мам?

– Ой, да сплюнь! – сердито шлепнула ладонью по столешнице мама.

– Это почему? – весело хохотнула она, удивленно подняв брови.

– Сглазишь, вот почему! Знаешь, когда у человека жизнь вдруг ни с того ни сего начинает крен давать? Когда он вот так, как ты, стоит и каркает: я молодец, я молодец...

– Да ну тебя, мам! Ну какой крен, что ты? Да мы с Владом так навеки пасынками-падчерицами да родной доченькой скованы, что эту цепь и захочешь, не разорвешь! Лучше и не пытаться, потому как хлопоты дороже самой цепи получатся... Нет, мама, на нас с Владом уже никакие сглазы не подействуют!

– Прекрати, говорю! Ей дело говорят, а она все каркает и каркает! – уже не на шутку рассердилась Анна Сергеевна. – Никогда нельзя расслабляться, слышишь, и на минуту нельзя! Как только подумаешь, что все в твоей жизни наконец-то наладилось, так она тебе по башке и треснет от души! Знаю, что говорю! На себе проверено!

– Ладно, ладно, не буду больше... – весело засмеялась Лиза. Потом подняла палец, напряглась, прислушиваясь: – Ага, вот и Сонечка проснулась, кажется... Пора бы и Владу появиться...

* * *

Он появился – через полчаса. И сильно навеселе. Почти как тот, из новогоднего фильма. Стоял в прихожей – дубленка нараспашку, шапка в руке, оттопыренной в жесте величайшего добродушия – вот он я, весь ваш, принимайте таким, как есть...

– Вла-а-ад, – не очень строго, но все же с долей неудовольствия протянула Лиза, – ну ты же обещал...

– Цыть, женщина! – продолжая счастливо улыбаться, мотнул он головой и даже притопнул слегка, одновременно пытаясь стянуть с ноги ботинок. Не удержавшись, плюхнулся на мягкий пуфик в углу прихожей, поднял на нее веселые хмельные глаза: – Цыть, говорю! Я чист перед тобою и телом, и душой, и я трезв как стекло! Ну, может, самую малость нетрезв... Сейчас чайку крепкого, полчаса подремать, и как рукой... Здрассьть, Анна Сергеевна...

– Здравствуй, Владенька, здравствуй... – ласково пропела Анна Сергеевна, выглянув из кухни. – Спасибо, родненький, что в город Санкт-Петербург не улетел...

– Ку-да? Не понял... А... зачем?

– Мама так шутит, Влад. Давай раздевайся быстрее и иди спать. Я через час тебя разбужу, – с ледком в голосе произнесла Лиза. – Видимо, с тобой бесполезно о чем-то договариваться...

– Ли-из, – капризно прохныкал Влад из своего угла, – ну не мог же я с ребятами газировкой старый год провожать... Что я, завязавший алкоголик, что ли? Я и так по чуть-чуть... Вон, Сашку Полевого вообще мешком в такси затолкали... А я сам, на своих двоих дошел...

– Ладно, и на том спасибо, что дошел. Ну же, вставай, чего ты там расселся! И марш в спальню!

– А чай? А покрепче? А с лимоном?

– А чай – потом!

– Да-а-а? – поднял он на нее хмельные дурашливые глаза.

– Да! Иди в спальню, раздевайся и ложись спать! Потом будет тебе и лимон, и какао с чаем!

– Ну, хорошо... Потом так потом... А где моя дочь Софья? Софьюшка, родненькая, ты где? Иди к папочке, солнышко, я тебя поцелую...

– Да тихо ты, мама ее на кухне кашей кормит... Не отвлекай ребенка от процесса, после поцелуешь, когда проспишься!

– Да-а-а?

– Иди, хватит придуриваться! – не удержалась она от невольного смешка, глядя в его веселые, искрящиеся хмельным добродушием глаза. – А то и впрямь рассержусь, ты меня знаешь... И хватит елозить мокрыми ботинками по линолеуму, я пол мыла!

Уложив хмельного мужа в постель, она вернулась на кухню, села за стол, стала с умилением наблюдать, как Сонечка, важно нахмурив бровки, старательно тащит в рот зажатую в пухлом кулачке ложку с рисовой кашей.

– Умница, доченька... Вкусную кашу бабушка сварила?

Соня глянула на мать исподлобья синими хитрованскими отцовскими глазами и чуть не пронесла ложку мимо рта, на миг задумавшись.

– Неть! Не хочу больше кашу! Я банан хочу!

– Да ну тебя, Лизавета! – сердито обернулась от плиты Анна Сергеевна. – Чего ты ее с панталыку сбиваешь? Я только-только ее на кашу настроила... Ест и ест ребенок, сиди, не обращай никакого внимания!

– Я банан хочу! – снова потребовала Соня, отодвигая от себя тарелку.

– А давай мы пойдем на компромисс, доченька! Смешаем банан с кашей, и очень вкусно у нас получится! Мам, дай банан...

– Ну вот, началось... Так и приучишь ее с малолетства к компромиссам!

– А что в этом плохого? Компромисс – это очень хорошая вещь, мам. Иногда просто необходимая. Куда без него, без родимого? Вот вся моя жизнь, например, – сплошной компромисс... А иначе не видать мне личного счастья!

– Да уж, нагляделась я на твои компромиссы, ничего не скажу... Один вот только что перед глазами проплыл...

– Это ты про Влада, что ли? Ну, подумаешь, выпил с друзьями...

– Да я не про то, Лиза! Я ж не про Влада, я про тебя толкую! Если ты такая покладистая да умная, зачем тогда на выпившего мужа так сурово наезжала! Он же у тебя вообще непьющий, а ты встала над ним, как солдафон...

– Ну, это я так, для профилактики...

– Смотри, не переиграй с профилактикой-то! Твой Влад – золото, а не мужик.

– Я знаю, мам. Я как вспомню своего Гену...

– Да ну тебя, и не поминай всуе... Да уж, тот еще был Гена с генами... Говорила я тебе тогда – не торопись замуж! А ты – люблю, люблю... А у него отец алкоголик был, как потом выяснилось!

– Мам, ну чего ты... Было, и прошло, и действительно, ты права, даже и вспоминать не надо...

– Мама, хочу кашу с калмамисом! – напомнила о себе Сонечка, хватательным движением ручки показывая в сторону вазы с фруктами.

– С чем кашу? – удивленно уставилась на дочь Лиза.

– С калмамисом!

– Ну, вот... Сама научила, сама же и удивляется! – насмешливо проговорила Анна Сергеевна. – Это с компромиссом, с бананом, значит!

– А, ну да... Сейчас, доченька, сейчас сделаем...

– А где он теперь, Гена твой? Слышала о нем чего? – вздохнув, тихо спросила Анна Сергеевна.

– Нет, мам... Не знаю, не слышала... Так и сгинул мой бывший где-то...

– Вспоминаешь о нем?

Лиза вздохнула, задумалась, глядя, как ложатся на разделочную доску белые кружки банановой мякоти. Подцепив несколько кружков, аккуратно переложила их в Сонину тарелку, перемешала с кашей, подвинула ближе:

– Ешь, доченька...

Маленький Максимка, помнится, тоже любил бананы. Но разве можно сравнить того трехлетнего Максимку с Сонечкой... Он другой совсем был. Осторожный, молчаливый, смотрел исподлобья. И требовать вот так, как Сонечка, не умел. Да и чего он видел хорошего в той маленькой своей жизни? Вечно хмельного отца, молодую перепуганную мать-студентку?

Конечно, она поначалу ох какой влюбленной была! Ей, восемнадцатилетней дурочке, так льстило, что на нее обратил внимание сам Геннадий Проскуров, красавец-пятикурсник, душа всех компаний, веселый прожигатель студенческой жизни, ярый последователь принципа «не имей сто рублей, а имей сто друзей...».

Да, друзей у Гены было много. Разумеется, она этим обстоятельством страшно гордилась и сама себя ощущала законной частицей этого веселого братства. И свадьба у них получилась очень веселая, хоть в материальном плане и незамысловатая – Гена договорился, снял для торжества их студенческую столовку. На столах – дешевое вино, котлеты да винегреты, а веселья – хоть отбавляй! Целый спектакль разыграли с выходом из-за печки! Комендант общежития, где Гена жил, тоже свое душевное слово сказал, а потом с пафосом выложил им на тарелочке ключи от комнаты – живите, мол, пока на законных правах, как студенты, а там видно будет.

Первые полгода прошли как во сне. Будто она на свадьбе счастья вдохнула, а потом выдохнуть испугалась. Смотрела на мужа, как на веселого бога – всегда улыбчивого, всегда хмельного... И гордилась им страшно, и свято блюла принцип относительно ста рублей и ста друзей – дверь к ним в комнату для тех друзей всегда открыта была. Даже когда токсикозом внутренности выворачивало, старалась не капризничать, а жить по тому же принципу. И ночные посиделки не раздражали, хоть и глаза слипались, и беременный организм требовал положенного для сна времени.

Так и дожили до Гениного диплома, припевая под ночную гитару: «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались...» А потом кончилась беззаботная студенческая жизнь. Однажды заявился к ним комендант, тот, что преподнес на свадьбе ключи от комнаты на тарелочке, и поставил вопрос ребром – или, мол, выметайтесь, или платите мне за нелегальное проживание. Немалые, между прочим, деньги...

Вот тут уже Генино презрение к «ста рублям» в их семейную жизнь, само собой, не вписалось. Вроде, когда Максимка родился, пришла пора веселому отцу и за ум взяться, да не тут-то было. Не отпустила веселая хмельная душа парня во взрослую жизнь. Скучно ему было с молодой женой, с пеленками, с горшками... Да если б только скучно – это бы еще полбеды. Раздражать она его начала своими уговорами: пора бы, мол, дорогой муж, и на работу устроиться. Не понимал он таких разговоров, злился. Уходил, хлопнув дверью. К друзьям уходил. В студенческом общежитии легче легкого новых друзей найти, потому как старые друзья по окончании института в трезвую и серьезную жизнь подались, чего, в общем, и следовало ожидать. А Гена все как-то не мог из образа выйти, все песни пел да разгула душе искал. И находил – в пьяной компании. Там куда как веселее! Там разговоры «за жизнь», там хриплые философские песни, там есть где непонятой душе разгуляться! И девушки там тоже свои, которые с утра пожалеют больную головушку, сами поднесут чарку, чтобы ушло досадное похмелье...

Поначалу она сильно плакала. И ждала – неизвестно чего. Вот нагуляется, возьмется за ум, на хорошую работу устроится, будет с Максимкой в зоопарк ходить... Гнала от себя безысходные мысли. Хорошо, мама под боком была, как могла, поддерживала. А потом неизвестно каким ветром к ним Генину тетку в гости из Могилева занесло. Вот она, эта тетка, и открыла им с мамой правду – не ждите, мол, от Генки ничего хорошего, у него отец потомственный алкоголик был, а Генка – весь в отца! Мама, конечно, тут же за голову схватилась, а ей все не верилось как-то... Все ей казалось, что она его сильно любит. А если любит, то и остальное должно как-то образоваться само собой. Не верилось, и все тут.

До тех пор не верилось, пока Гена однажды их с Максимкой ночью на мороз не выставил. Пришел – глаза от водки дикие, бормочет что-то гневное, несусветное. Максимка проснулся, заплакал. А Гена еще больше взъярился, что он заплакал! Вот тут ее и пришибло и разом придавило все отчаянные надежды – так стало Максимку жалко... Собралась в три минуты, подхватила сына на руки, – и к маме. Та не удивилась, увидев ночью ее на пороге. Лишь вздохнула с облегчением – ну, и слава богу, с глаз долой – из сердца вон...

Поначалу она, помнится, еще сомневалась, правильно ли поступила. Тем более Гена не раз приходил к ним с извинениями. Все визиты проходили примерно одинаково – сначала покаяние, потом переход к клятвам в вечной трезвости, и заканчивалось все страстными обвинениями в ее адрес – как ни крути, а бросила человека в беде, отдала на растерзание наследственным генам. А с другой стороны, она же не мать Тереза, она обыкновенная девчонка, ей о своем сыне больше переживать надо. Институт заканчивать нужно, на ноги становиться. В общем, проявила суровую непреклонность, не стала больше судьбу испытывать.

Потом узнавала со стороны – как он там живет, как со своей бедой в одиночку справляется. Оказалось – вовсе не в одиночку! Тут же завелась у Гены подружка, такая же генная бедоносица, и топают они вниз на дно вполне дружно и пьяно-весело. Ну, значит, так тому и быть... Только любовь жалко. Была-таки к Гене любовь-то. К тому еще Гене, веселому пятикурснику. Так и осталась зарубкой-памятью в сердце. Сумасшедшая была любовь, такая, наверное, только в юном возрасте и может случиться. Один раз в жизни. Но – что поделаешь... Зато будет что вспоминать долгими вечерами в старости...

И правда – где ты сейчас, Гена? Куда тебя занесло злой судьбой, каким песочком рассыпало по дну жизни? Хорошо хоть, не напоминаешь о себе, и на том спасибо...

С Владом, конечно, никакого подобного сумасшествия не было. На Влада она уже смотрела внимательно, все тщательно оценивающим взглядом. Поумнела к тому времени – уже восемь лет в разводе жила. Да еще и с ребенком...

Они с Владом были сотрудниками, коллегами по работе. Она в бухгалтерии трудилась, он старшим менеджером числился. Обычные у них были отношения – ровные, дружеские. А потом между сотрудниками слушок прошел – вроде как Влада жена бросила, дочку забрала и укатила в Киев на постоянное место жительства к новому мужу. Вот тут у нее в голове и щелкнуло – не прозевай... Мужик-то стоящий, а главное, серьезный, непьющий! Конечно, пока он своим горем опрокинутый ходит, лучше его не трогать, но и момент упустить нельзя – и глазом моргнуть не успеешь, как вокруг образуется куча желающих пристроиться! Тут надо осторожно действовать, обидного сочувствия ни в коем случае не демонстрировать, наоборот, веселый женский интерес в ход пустить! А потом уж и сочувствие, и горячий домашний обед, и прочие крючки-наживки...

Она и сама не ожидала, что все так скоро у них склеится. Видимо, так уж судьбе угодно было. И десятилетний Максимка принял отчима благосклонно, а потом они и вовсе хорошо подружились – неразлейвода. Уже через полгода папой его стал называть...

В общем, образовалась худо-бедно у них семья, новая ячейка общества. Правда, не обошлось поначалу без неловкостей – слишком уж они оба старались эту ячейку для себя спасением обозначить. Заискивали, суетились в реверансах, пропуская друг друга вперед, как Манилов с Чичиковым. Или как два раненных жизнью бойца, стремящихся быть друг другу поводырями. Он еще от душевного унижения не отошел, она – от бабской одинокой неустроенности... Но ничего, с годами окрепли! Да и что здесь такого – нет ничего невозможного для нормальных трезвых людей с интеллектом, было бы обоюдное стремление. А любовь... А что – любовь? И любовь у них случилась! Не сумасшедшая, конечно, а спокойная, адекватная, вполне житейская. Даже вон Сонечку умудрились родить... И Ленино появление с достоинством выдержали, приняли в семью девчонку третьим ребенком. Получилось даже сверх запланированного – многодетная семья...

– Лизок... Ты не слышишь меня, что ли?

– А? Что, мам? Прости, задумалась...

– Подарки, говорю, мне вам сегодня дарить или завтра? Я Владу рубашку купила, а Максимке...

– Давай завтра, мам. Соберемся по-семейному, свекровушку мою пригласим...

– Ну, знаешь! Уж это без меня! Смотреть не могу, как ты перед ней приплясываешь!

– Ой, да ладно тебе... – беззлобно рассмеявшись, глянула она в сердитое материнское лицо. – С каких это пор в тебе ревность проснулась, мам? Ни перед кем я не приплясываю!

– Да... А помнишь, как она тебя в невестки не хотела? Как Влада уговаривала, чтобы не торопился? Будто ты второй сорт, да еще и с ребенком...

– Да когда это было, мам! Тоже, вспомнила!

– Но ведь было же!

– Ну и что? Я ж тебе уже объясняла когда-то – его мама просто напугана бывшей невесткой... И потому ко мне теперь сквозь лупу присматривается, осторожничает.

– Ага. Десять лет все осторожничает и осторожничает!

– Ну, тут не только в ее осторожности дело... Она женщина непростая, очень властная по природе, и Влад старается свою семью по мере сил от этой властности оградить. Одним словом – обжегшись на молоке, на воду теперь дует. А я с ним особо не спорю – ему виднее, как правильно. Он лучше свою маму знает.

– Ох, и в кого ты у меня такая мудрая, спасу нет... Вроде я не такая... Я вот непременно обиделась бы...

– А я не обижаюсь, мам. Я ему верю. Ну, и приплясываю перед ней помаленьку, в этом ты права, пожалуй. Влад, как дирижер, палочкой махнет, я и приплясываю. Сейчас-то уже отношения у нас вроде наладились... Сейчас она меня уже почти любит и Влада сомнениями не донимает!

– Снискала, значит, свекровкино уважение? – обиженно-насмешливо поджала губы Анна Сергеевна.

– Ага. Снискала. Отчего бы и не снискать? Корона с головы не свалилась. Зато теперь все счастливы и довольны... Разве этого мало, мам?

* * *

Из такси выбралась неуклюже, боясь наступить на подол платья. Ох уж это платье – зачем только потратилась на эту неудобную красоту! Заявилась бы на вечеринку в нарядной блузочке, и все дела... Но на покупке платья Влад настоял, а отказать ему духу не хватило. Теперь ничего не остается, как смириться с этим «мадамским» выходом в свет – с откровенным вырезом на груди, оголенными руками, с корсетной маетой на оплывшем стане. Черт его подери – этот стан. Вроде худеть старалась, целый месяц после шести не ела... Все-таки конституцией она не в маму, а в бабушку пошла. Та тоже к сорока годам располнела.

– Осторожно, тут ступенька скользкая... – заботливо подхватил ее под руку Влад, распахивая тяжелую дверь. – Ну вот, вроде не опоздали, а ты боялась...

В маленьком холле уже толклись все свои – нарядные, возбужденные, праздничные. С диванов, где сидел молодняк, грянуло приветственное «о-о-о!» – это их с Владом увидели, стало быть. Пришлось спешно изобразить радостную улыбку на лице, направленную туда, в сердцевину приветствия. Лица-то плохо различались, от очков ей пришлось отказаться ради «мадамского» прикида – как-то не вязались очки ни с декольте, ни с голыми руками, ни с корсетом. Скинула с плеч шубу, бросила Владу на руки, повернулась нарочито изгибисто – вот она я какая сегодня, не ожидали? И снова понеслось от диванов дружное «о-о-о» – не без доли вложенной в него юной насмешливости, конечно же. Нет, совсем не обидной, чего с них возьмешь, с молодых да продвинутых! Им же всякая тетка после сорока уже древней старухой представляется!

– Елизавета Васильевна, первый танец за мной! – лихо прокукарекал Веник, двадцатилетний обалдуй из службы доставки. – И на мазурку я тоже претендую, Елизавета Васильевна!

– Ишь ты, на мазурку... – чуть повернулась она от зеркала, где неспешно поправляла выбившийся из прически локон. – Хорошие слова знаешь, молодец... Книжки читать любишь, да?

– Нет, Елизавета Васильевна, Веник у нас книг не читает... – вкрадчиво объяснил Слава, юный гений-компьютерщик. – Он полагает, что мазурку танцуют только некие подвыпившие мазурики вроде него...

Легкий смешок-шелест за спиной – шутка прошла вяло, неубедительно. Нет, вообще они хорошие мальчики, умные, в меру воспитанные. У них в фирме отродясь хамство не приветствовалось. Компьютер – машина тонкая, капризная, она вокруг себя энергии хамства терпеть не может. В спокойной обстановке работали, каждый свое дело хорошо знал. И репутация у фирмы хорошая со временем образовалась, клиент валом валил. Чем только не занимались, чтоб эту репутацию себе заработать! И не столько на продаже новых компьютеров ее заработали, сколько, как это ни странно звучит, на ремонте старых...

Вот казалось бы – сломался у тебя компьютер или устарел, допустим, так и выброси его на свалку, пойди да новый купи! Ан нет... Оказывается, не все клиенты нынче такие разухабистые. Иной бы и выбросил устаревшего друга, да на новый компьютер денег не хватает. Вот он и несет его к ним в фирму – отдает за четверть цены. Вот тут и выступают на сцену юные гении-рукодельники вроде Славика, принимают бывшего в употреблении друга в заботливые руки, новую жизнь ему дают... Не такую, как прежде, конечно, но вполне удобоваримую. И снова его, подлеца с чистой шеей, на продажу! Как говорится, берем старье, выдаем новье! Подходи, налетай, в два раза дешевле, чем в магазине, за качество отвечаем! Качество – пальчики оближешь, фирма веников не вяжет! Фирма очень уважительно относится к нуждам самых бедных слоев населения... Тем более что эти бедные слои в десятки раз толще, чем средние и хорошо обеспеченные! А принцип «в два раза дешевле» хорошую прибыль фирме приносит, и никому к тому же не обидно!

Вот ей, например, нисколько не обидно – у нее дома аж два таких компьютера было, из «подлецов с чистой шеей». Стоят собранные из кусочков агрегаты, трудятся во благо семьи, уже пять лет сбоев не дают. Правда, Ленка поначалу сморщила рожицу на доставшуюся ей «беспонтовую» модель, а потом ничего, даже похвалила. Нет, конечно же, можно было ей и новый купить... Но проклятая квартирная перестройка, ремонт столько денег из семейного бюджета унесли, что и без нового быть бы живу! Ничего, пусть привыкает девчонка к трудностям и простоте жизни. Пригодится. И без того денег на их платную вкупе с Максимкиной учебу уйма уходит...

Нет, заработки у них с Владом в родной фирме вполне приличные, нечего бога гневить. И народ подобрался замечательный, хоть и разновозрастный-разномастный, но тоже вроде как все свои, чужие здесь не приживаются. Основной костяк – мужской, конечно. Их всего четыре бабы в коллективе. Она – главный бухгалтер Елизавета Васильевна Вершинина, ее помощница Света, секретарша Олеся да офис-менеджер Ангелина Ивановна, сухопарая молодящаяся пенсионерка. И держатся все за свои места, потому как зарплатой не обижены. Хватает, хватает в фирме денег, ей ли, как главному бухгалтеру, этого не знать... Вон, и на кафе новогоднее шеф опять расщедрился, а ведь в копеечку встало – шутка ли, сорок человек всю ночь поить-кормить, да плюс аренда... И ладно бы еще своих поить-кормить – надо ж было в смету и присутствие подружек гениального молодняка заложить! Вот и получилось не тридцать человек, как по штату числится, а уже сорок... А куда ж без подружек-то? Шеф человек умный и принцип «каждой твари по паре» очень уважает. Уж гулять, так со всеми принципами, а как иначе!

Правда, с подружками какая-то ерунда получается. Третий раз они в этом кафе Новый год встречают, и подружки собираются каждый год разные. Все племя младое, незнакомое...

– Ну, все собрались? Можно начинать?

Ага, вот и шеф появился, Павел Степаныч. Выражение лица добродушное, игривое. Интересно, сколько у него этих выражений лица припасено в загашнике? Сегодня, конечно, случай особенный, сегодня он, стало быть, душа-человек, демократ и рубаха-парень. А вчера, например, было – не подступись. Такой холодной сосредоточенностью, помнится, с утра облил, что поневоле чувствовала себя перед ним козявкой без имени-отчества. Но руководитель он все равно хороший, тут уж ни прибавишь, ни убавишь.

– За стол, за стол, други мои, пора старый год проводить, избавиться от него, к чертовой матери! – провозгласил душа-человек, демократ и рубаха-парень, вскинув руку в лихом ленинском жесте. – Рассаживаемся быстренько, кто куда упадет, не стесняемся, не жеманимся!

– Лизонька, можно, я с тобой?

Быстрый шепоток в ухо, терпкий аромат французских духов «Пуазон» – здассьте, Ангелина Ивановна. Только вас и ваших духов мне в соседстве и не хватало. Но не отпихнешь же от себя это приставучее лихо! Сухая пронырливая ручка уже скользнула под локоть, потащила на тот край стола, где молодняк рассаживается... Как же, конечно! Именно туда ей и охота – разглядеть поближе новых подружек молодняка, обсудить, посплетничать!

– Влад! Владик! Иди сюда, мы здесь! – призывно помахала Ангелина и Владу, взглядом оберегая свободный с ее стороны стул. – Иди сюда, рядом с Лизой сядешь!

Спасибо, хоть это разрешила, заботливая моя. А впрочем, чего она на нее злится... Сама ее присутствие в фирме породила, самой и терпеть надо. Сколько нервов, помнится, на уговоры Пал Степаныча положила, чтоб он Ангелину не увольнял! Ну, растеряха-забываха, ну, пронырливая где не надо, ну, сплетница, это понятно... А с другой стороны – она ж одинокая совсем! Запрется в свои шестьдесят одна дома, с тоски помрет... Это с ее-то любознательным характером – дома сидеть!

– Лизонька, ты просто прелесть как хорошо сегодня выглядишь! А платьице небось брендовое, да? Дорого заплатила?

– Дорого, Ангелина Ивановна.

– А сколько, если не секрет?

– Секрет. Вопрос некорректен, с повестки дня снимается.

– Да? Ладно... Молчу, молчу, Лизонька... Но долларов триста, не меньше?

– Тихо, Ангелина Ивановна, тихо... Сейчас Павел Степанович речь будет толкать...

– Ой, да ладно! Все равно ничего новенького не скажет!

– А чего вы хотите новенького?

– Ну... Про повышение окладов, например... В качестве подарка к Новому году...

– Так всем и так в октябре зарплату повысили!

– А денег мало не бывает, Лизонька! Вдруг ему эта процедура понравилась?

– Хм...

– Тсс... Тихо... Начал уже...

Права оказалась шустрая ее собеседница – ничего нового шеф не сказал, обошелся дежурными фразами: хорошо, мол, потрудились в уходящем году, всех благодарю, всем признателен... Вздохнул и радостно опрокинул в себя рюмку с коньяком, потом поднял ее вверх, пустую, потряс слегка – следуйте, мол, моему примеру! Впрочем, с призывом к примеру он опоздал – кто и когда на новогоднем корпоративе паузу между призывом и действием соблюдает? Особенно мужская составляющая корпоратива?

– Может, побережешь уставший с утра организм, пропустишь первые тосты? – с милой улыбкой потянулась она к уху Влада. – До двенадцати еще далеко, и вся ночь впереди...

– Лиза, Лиза, не дави на мужика, я все слышу! – наклонился через стол сидящий напротив Тигран, красавец-парень, ближайший приятель Влада и друг семьи. – Не будь занудой, солнышко, Лизавета!

– Это я зануда? Это ты про меня? – вздернула брови в нарочитой кокетливости. – Ну, погоди, нарвешься, Тиграша...

Поднятая чьей-то рукой салатница закрыла от нее лицо Тиграна, и тут же вонзился в бок острый локоток Ангелины Ивановны:

– Ой, гляди, Лиз, а жена-то у Пал Степановича нынче как плохо выглядит... Гораздо хуже, чем в прошлый Новый год... Совсем захиревшая какая-то. Худеет, что ли?

– Да? А по-моему, наоборот...

– А Тиграшка-то, Тиграшка какую лахудру привел! Мог бы и получше себе присмотреть! Такой красавец, жалко даже! Нет, ты посмотри на нее, посмотри!

Да... Похоже, сегодня всем от Ангелины достанется. Какое ей дело, в конце концов, кто и кого на новогодний праздник привел? А особенно Тигран? Он вообще по статусу застарелый холостяк и бабник, ему все можно! Сколько уж они с Владом его всяких-разных подружек перевидали... Влад в этом смысле у него вообще доверенным лицом был, то есть благодарным слушателем его холостяцких рассказов. Она даже подсмеивалась над Владом слегка – мол, ты на этих рассказах по-своему «сублимируешь»... А он всегда ей отвечал лихо так, весело: да, сублимирую, а ты не ревнуй! И покатывались оба со смеху...

Вот и сейчас она, вспомнив, усмехнулась. И мельком взглянула в лицо этой самой «лахудре» – новой подружке Тиграна. Хотя все равно толком без очков лица не разглядеть... Да и чего зря напрягаться – наверняка очередная знойная блондинка...

Она потом долго вспоминала этот момент – засел в подсознании точкой отсчета. Разделил ее благополучную, хоть и собранную из осколков семейную жизнь на «до» и «после»...

– Кстати, познакомься, Лизавета! Это Эльза, моя подруга! – скользнул в ухо мягкий, с легким кавказским акцентом голос Тиграна. – Ее на самом деле Эльзой зовут, без дураков! Красивое имя, правда? Ты бы хотела, Лизавета, чтобы тебя называли Эльзой? А что, имя-то, по сути, одно и то же – Эльза – Елизавета!

– Что? – сощурилась близоруко, пытаясь-таки разглядеть лицо Эльзы. И улыбнулась запоздало: – Нет, что ты, Тигран... Совсем не одно и то же... Добрый вечер, Эльза, мне очень приятно...

Сидящая рядом с Тиграном девушка улыбнулась чуть, одними губами. Не моргнула даже. Лиза почему-то очень отчетливо это увидела, что не моргнула. Будто зрение на секунду прорезалось. И еще много чего в эту секунду увидела. Или, может, почувствовала, словно колкий холодок страха по спине пробежал...

Она была странной, эта Эльза. С виду, конечно, ничего особенного – худое востроносенькое лицо, волосы чуть рыжеватые, торчащие модным смешным беспорядком – тут хохолок, там прядочка. Нет, ничего особенного – вот только глаза... Большие, грустные, взгляд внимательно-настороженный и в то же время немного наивный. Глаза испуганного, но знающего себе цену эльфа. И платье на ней не нарядное, а будто сиротское, с чужого плеча. Не платье, а серый трикотажный мешок с огромной прорезью для головы. Такой огромной, что тонкая ткань с плеча свалилась, обнажив хрупкое белое плечико. Наверное, вся фишка в этом и заключается, чтобы оно с плеча сваливалось? Посмотрите, мол, какая я вся – хрупкая нимфетка, тонкая белая лилия. Обратите внимание. Зайдитесь трогательным сердцебиением. А ведь и впрямь – взгляд оторвать невозможно, так и хочется это белое плечико рукой прикрыть. Опасное плечико...

Тигран, будто почуяв что-то недоброе для себя во взгляде Лизы, поерзал на стуле, потом осторожно возложил руку на это опасное плечико, улыбнулся ободряюще, поведя подбородком в ее сторону:

– А это наша Лиза, познакомься, Эльза! Она хорошая, она меня борщами и пирогами кормит! И тебя накормит, малыш! Правда, Лиза?

Она послушно кивнула, изо всех сил стараясь сотворить на лице выражение мудрой доброй тетушки, которая только и делает, что всех подряд стремится накормить борщами да пирогами. Наверное, неестественно получилось, пафосно слишком. А впрочем, обращение «малыш» по отношению к Эльзе тоже звучит несколько неестественно. Она не малыш, она именно – Эльза. Ей это очень подходит. Ускользающее имя, ускользающая наружность. Опасно ускользающая...

Еще раз мило улыбнулась, отвела взгляд. А колокольчик тревоги в душе остался, позванивал нотками плохого предчувствия – «Эльза, Эльза, Эльза...». Нет, с чего бы ему названивать? Никакого же повода нет... Подумаешь, очередная Тигранова пассия. Правда, странновата немного для привычного эталона, не блондинка с голубыми глазами, но, с другой стороны, может, надоели ему блондинки? И вообще – при чем тут ее личные предчувствия и очередная подруга Тиграна по имени Эльза? Пришла, и пусть сидит...

– Ну? Что я тебе говорила? – присунулись к уху жаркие губы Ангелины Ивановны. – Правда, лахудра?

Господи, да что эта старая сплетница привязалась со своими оценками! Чужой молодости завидует, что ли? Рыжим вихоркам-прядочкам, белому хрупкому плечику в дыре платья? Так вдруг захотелось рассердиться, осадить ее грубым словом...

Не успела. Тост отвлек – за наших милых дам, здесь присутствующих. И за тех, которых давно знаем, и за тех, с кем сегодня приятно знакомимся. Вполне дежурный тост. Потянула к губам бокал с шампанским, но вдруг увидела, как старательно, через весь стол тянется бокал Влада к бокалу Эльзы. Мелькнуло, резануло по глазам худое жесткое запястье в безупречно белой полоске манжеты рубашки, выглядывающей из рукава. И дрогнула рука, и пролилось шампанское в тарелку. И душа тоже дрогнула в безотчетном порыве – захотелось протянуть свою руку наперерез, перехватить... Боже мой, что это? Все кругом радостно тянутся друг к другу с бокалами, ничего сверхъестественного не происходит! Что еще за порывы-движения собственного испуганного организма? Нет, надо себя в руки взять... И выпить по-хорошему шампанского! Полный бокал, до дна! И еще... Ну, и еще... Утопить в хмельном шуме крови звон глупого колокольца...

И впрямь – легче стало. И весело! Новый год, в конце концов, волшебный праздник! И лисья рожица Ангелины вкупе с ее комментариями уже не раздражает. Вполне приемлемая рожица, вполне беззлобные комментарии – вон еще чью-то девицу «лахудрой» обозвала... Может, у нее вообще это слово в обиходе самое для молодых девиц ласковое?

В сторону Эльзы она старалась не смотреть вовсе – больше смотреть, что ли, не на кого? Вон, кругом все свои, родные лица... И время неумолимо к двенадцати приближается... О, у них же по программе еще и фейерверк предусмотрен! Под окнами кафе капсулы заложены, охранник должен ровно в двенадцать зажечь... Не пугайтесь, господа, сюрпри-и-из!

Ура, ура, ура... Звон бокалов, хмельные возбужденные лица, отсветы фейерверка в глазах. И – музыка! Разухабистая, танцевальная, под шум отодвигаемых стульев, на фоне светящейся огнями большой искусственной елки. Танцуют все, господа! Хоровод! В лесу родилась елочка! Дружно позовем Деда Мороза со Снегурочкой! Погодите, тамада, потом конкурсы, сначала – хоровод...

Ладонь попала в чью-то горячую руку, замельтешило, поволокло куда-то в общем веселье. А музыка нарастает, бьется неугомонным пульсом, заставляя тело поневоле следовать ее ритму, и выскакивают из короткого света бенгальских огней знакомые лица, такие неестественные – то зеленые, то фиолетовые, то подернутые рябью мелких крупинок иллюминации. Вот наконец и медленная мелодия... Где же Влад? Хоть бы на танец жену позвал...

Кто-то подхватил под локоток ласково, потянул в темноту, к танцующим парам. Повернула голову – Пал Степаныч...

– Пойдем, Лизонька, спляшем, что ли! Когда еще случай представится родную бухгалтерию в руках подержать? Ну, ничего вроде получилось, да? Хорошо, что мы с тобой не забыли фейерверк в смету включить...

– Да. Все замечательно, Павел Степанович...

– Что?

– Все замечательно, говорю!

– Да, да... Я давно хотел тебе сказать, Лизавета... Ты замечательный бухгалтер, я тобой очень доволен! Это сейчас такая редкость – хорошего главного бухгалтера найти, да чтоб на долгие годы с ним сработаться...

– Спасибо, Павел Степанович. Я тоже рада, что работаю с вами.

– И Владик твой тоже ничего, толковый... Как у тебя с ним, все нормально срослось? Ну, раз ребеночка себе завели, я думаю, что нормально, можешь не отвечать... Молодец, Лизавета, классная ты баба!

Так. А вот это уже из области недозволенного – про «классную бабу». Лучше на этот сомнительный комплимент не реагировать. Даже странно, откуда это хамоватое панибратство из шефа вылезло, из каких замороченных глубин подсознания... Такой всегда сдержанный, такой строгий, такой занудный сухарь. Лишку выпил, наверное... Нет, но где же Влад? Среди танцующих его не видно... Пойти поискать, что ли, когда медленный танец закончится?

А впрочем, не будет она его искать. Смешно, в самом деле! Тоже нашлась, ревнивая клуша! Сроду ни себя, ни его контролем не унижала, а теперь, на людях, вдруг искать кинется! Сам найдется, не маленький. Да долго бы и искать не пришлось – вон они, в холле на диванах сидят, курят. Влад, Тигран и его девушка со странным именем Эльза. Спорят о чем-то, смеются. А ей там делать нечего – она ж не курит. Лишняя, значит...

А она будет веселиться, вот! Пить шампанское, хохотать, танцевать до упаду! Новый год все-таки! И платье у нее новое, дорогое... Зря, что ли, покупала?

– А пойдем с тобой чего-нибудь выпьем, Лизавета! – потянул за руку к столу Павел Степанович, когда медленная музыка сменилась грохочущим танцевальным ритмом. – На брудершафт!

– А давайте! Чего мы, не люди, что ли? Напьемся, обнимемся и будем неприличные песни орать! Вы знаете неприличные песни, Павел Степанович?

– Да сколько угодно... А ты молодец, боевая! Тебе чего, коньяку?

– Давайте коньяку!

Дружно сдвинули рюмки, лихо опрокинули в себя, поглядели друг на друга задумчиво, рассмеялись.

– Ну что, еще по одной?

– Давайте...

А вот еще по одной как раз и не успели. Полился над головами бархатистый женский голосок, легли на плечи Павла Степаныча две белых руки, нежные крылышки:

– Паша... Па-ша... Тебе много нельзя, у тебя давление... Мы с тобой договаривались, Паша... Извините, Лиза, ему нельзя...

Павел Степанович расплылся в благодушной улыбке, снял с плеча белую ладонь-крылышко, приложил к своей щеке.

– Нет, ну что у меня за жена, Елизавета? Опять весь кайф поломала! Следит, понимаешь ли, за моим здоровьем, притворяется заботливой женушкой! А я, как дурак, ведусь... Ну разве с ней отметишь праздник как следует? Хоть ты ей скажи, Елизавета!

– А Лиза меня очень даже хорошо понимает... – улыбнулась ей ласково жена шефа, симпатичная блондинка Юля. – Правда, Лиза? Как говорится, больной шеф – плохой шеф...

– Да, Павел Степанович. Жену надо слушать, жена плохого не посоветует! – мило переглянулась она с Юлей. – Заботливая жена плохой не бывает...

– А пойдемте лучше танцевать! – весело предложила Юля. – Паша, Лиза, пойдемте! Сейчас всякие конкурсы начнутся!

– Пойдем, солнышко, пойдем... – нехотя поднялся со стула Павел Степанович.

Встала, поплелась за ними в сердцевину грохочущей музыки. Глянула в холл – а эти трое так и сидят на диванах... Ну и пусть! А у нее сейчас выпитый коньяк доберется до уровня бесшабашности, сметет по пути невесть откуда взявшуюся тревогу, и будет все равно, все равно... То есть весело будет ужасно...

Наверное, ей и впрямь было весело. И все равно. И тело исправно исполняло свое танцевальное задание, и горло надрывалось от смеха, когда тамада изгалялся над народом с нелепыми конкурсами, и даже сама лихо норовила принять в них участие... Только зрение сделалось будто фасеточным, вытягивало из общей сути веселья то одну странную картинку, то другую...

Вот раскачиваются, обнялись в медленном танце Тигран с Эльзой. Взгляд у Тиграна грустный, направлен куда-то вверх. Даже не грустный, а немного злой. И острое белое плечико Эльзы торчит из выреза дурацкого платья словно виновато, словно извиняется в чем.

А вот уже другая картинка – Влад с Эльзой. Танцуют. Боже, какое у него лицо... сосредоточенное. Старается, зубы сжал. Кажется, и не дышит вовсе. А главное, трезвый как стекло. Или остекленел от старания... И смотрит – будто в никуда... Да он ли это, ее веселый серьезный муж, страстный любитель выплеснуть излишек серьезности на таких вот корпоративных вечеринках? Всегда наплясывался, придуривался, в конкурсах участвовал до упаду... Нет, лучше не смотреть, лучше зажмуриться, оттолкнуть от себя выпуклую картинку... Пусть она исчезнет...

Открыла глаза – и впрямь исчезла. Но появилась другая – того тошнее. Стоят поодаль Тигран с Владом, ощетинились, смотрят друг другу в глаза, спорят о чем-то. Тигран рубанул воздух ладонью, потом с силой покрутил пальцем у виска. А Влад... Влад молчит. Плохо молчит, уперто, гневно. Поискала глазами Эльзу – нет Эльзы... Что происходит, в самом деле?

Все, хватит. Хватит с нее... демократии. Надо подойти, выяснить, в чем там дело. Сделала шаг и... передумала. Страх вдруг охватил, противный, тошнотный, и голова закружилась, и впрямь двинулось что-то к горлу...

– Лиза, ты чего? Тебе плохо? Позеленела вся... – сунулась под руку с заботливостью верная Ангелина. – Проводить тебя в туалет?

– Нет... Нет, не надо, я сама...

Кое-как добрела до туалета, плеснула в лицо холодной воды из-под крана. Вздохнула. Еще раз. Еще... Ну, вот уже и полегче. А только тревога все равно никуда не делась, наоборот, распирает изнутри, душит. Кажется, даже платье слишком тесным стало. Тесным и некрасиво обтягивающим...

Заставила себя распрямиться, шагнула к большому туалетному зеркалу, оглядела себя всю, целиком, с головы до ног. Вот тебе и еще одна картинка. Там, в зеркале, ты – старая корова... Полная грудь в декольте, голые белые руки, мощные плечи. С такими плечами можно поле пахать, впрягшись в лямку плуга... Или мешок с картошкой тащить. И локон из прически вон распрямился, висит надо лбом жалкой прядкой. Сдула ее, усмехнулась, вздернула вверх подбородок...

Нет, взбредет же такое в голову – саму себя уничижать да подробно рассматривать! Это ж и так понятно, что не будет у тебя уже никогда ни хрупкого плечика, ни трогательных вихорков... Да и не надо, подумаешь! Нашла о чем горевать! Посмотрите на нее, разнылась – «и я была девушкой юной, сама не припомню, когда»! Глупо, глупо...

А платье – красивое. И нисколько не тесное. И обтягивает вполне прилично. В каждой форме свое достоинство присутствует, между прочим. И в хрупкой, и в объемной. Даже странно, что приходится саму себя в таких простых вещах убеждать!

Гордо потом шла через холл, выстукивая каблуками по скользким плитам. В зале поискала глазами Влада – не нашла. Тигран сидел за столом в одиночестве, хмурый. Подсела к нему, тронула за руку:

– Эй... Что случилось? Мне показалось, вы с Владом о чем-то поспорили? А Эльза где?

– Она... ушла.

– Что, совсем?

– Ну да...

– А... Влад? – ёкнуло в груди сердце.

– Да вон он, в холле курит, у окна, за колонной... Все нормально, Лиз, не переживай.

– Да я и не переживаю! С чего бы?

– Правильно! Совершенно не с чего! И это... С Новым годом тебя!

– И тебя тоже, Тигранчик... Ну, я пойду?

– Ага, иди. Там он, за колонной...

Ну, вот и все, и слава богу! И не было никакой Эльзы! Ушла и ушла вместе со своим хрупким плечиком, и правильно сделала! Умная девочка! И хорошо, что она, Лиза, не стала к Владу с глупыми ревнивыми претензиями навязываться! Подумаешь, плечико... Да фиг с ним! И да здравствует мудрая семейная демократия!

Подошла к Владу со спины – он даже не обернулся. Встала рядом, обвила руками локоть, припала головой к плечу. Привычные движения, привычный жест. И вдруг плеснуло в грудь, в лицо – отчуждением...

Нет, внешне он отреагировал вполне обычно. Прижался щекой к макушке, провел рукой по предплечью, спросил вполне заботливо:

– Устала?

Но все равно – было, было. Шестое чувство пропустило через себя отчуждение, фальшивую нотку заботливости в голосе. Будь оно неладно, это шестое чувство! Может, его вообще нет, может, оно женскими страхами из небытия выужено? Да и вообще, говорят же умные люди – нельзя слишком уж доверять чувствам... Блажь все это, из жизни избалованных. Надо уметь нормальной женщиной жить, а не испуганным камертоном! В конце концов, их с Владом жизнь совсем не похожа на аристократическую, чтоб требовалось в ней такое чувственно безупречное звучание. Жизнь как жизнь. Трое детей, семья, хоть и собранная из осколков. Быт, кухня, овсянка по утрам... Какие уж тут камертоны, к чертовой матери?

– Может, домой поедем, Лизок?

– А ты хочешь домой?

– Да, что-то я вдруг устал... И спать хочу смертельно.

– Тогда давай по-английски смоемся, ни с кем не прощаясь.

– Давай...

* * *

На улице резвился морозец – легкий, приятно-жгучий. Встали на крыльце, вдохнули в унисон полной грудью, выдохнули одинаковые клубы пара. Влад огляделся по сторонам озабоченно, потом выудил из кармана мобильник:

– Погоди, сейчас такси вызову...

– Ой, да какое такси! Пока будем такси ждать, в два ледяных столба превратимся! Давай лучше пешком пройдемся, по морозцу! До дома не так уж и далеко!

– Ну что ж, давай...

– Ага! До Воздвиженского проспекта дойдем, а там дворами...

– Не боишься – дворами?

– Нет... Я с тобой ничего не боюсь. Да и кому мы нужны? Грабители тоже небось вовсю Новый год празднуют! Дай-ка я тебе шарф поправлю... А перчатки где?

– Да здесь, здесь... Ну, пошли, что ли...

Он привычно оттопырил локоть, приглашая подхватить под руку, и споро зашагали в сторону полыхающего новогодней иллюминацией проспекта. Ать-два, в ногу. Бок о бок. Дружно. Как единое целое. Они и есть единое целое, они давно уже так идут... И живут... Да кто бы в этом сомневаться посмел хоть минуту?

Свернули с Воздвиженского в темные переулки, а там не то чтобы испугаться, там вовсю новогодняя ночь ключом бьет! Вот компания вывалила из подъезда, с гармошкой, с плясками, вот подвыпивший мужичок с двумя пацанятами копошатся в сугробе – наверное, фейерверк затеяли.

– Пашка, Колька, отойдите подальше, ну! Счас рванет!

И впрямь – рвануло! Несколько залпов враз улетели со свистом, разорвали темное небо в клочья, рассыпались куполами звезд – красиво... Короткая вспышка зарева выхватила из темноты испуганное женское лицо – бледное, несчастное, даже будто немного заплаканное. Ладонь – к щеке, в глазах – паника, и следом потерянный зовущий голосок:

– Берта! Берта, ты где? Ко мне, Берта... Что ж ты испугалась, глупая... – и совсем уж печально-трагически, словно взвывая: – Бер-та-а-а...

Прибежала лохматая кроха, поскуливая, закружилась у ног хозяйки, просясь на руки. Женщина подхватила, прижала к себе, как ребенка, торопливо засеменила в сторону подъездов, тихо приговаривая:

– Испугалась, испугалась, маленькая... Ах они, противные, со своими пошлыми развлечениями... Пойдем домой, у нас там телевизор, чай с лимоном...

– Пойдем, Лиза! Чего ты встала? Пойдем, холодно... – нетерпеливо переступил на месте Влад, потянув ее за локоть.

– Да, конечно. Слушай, а жалко ее...

– Кого?

– Да вот эту женщину! Ты видел, сколько одиночества у нее на лице? Все-таки Новый год в этом смысле – ужасный праздник... Как некий водораздел среди счастливых и несчастных. Кому-то лишь подкидывает дровишки счастья в костерок, а кому-то выпучивает одиночество до боли, до отчаяния... Что-то есть в этом жестоко несправедливое, правда?

Молчание. Идет, думает о чем-то своем. Не ответил даже. Разозлилась вдруг, дернула его за руку:

– Ты почему молчишь? Я же тебя спрашиваю!

– Да? Извини... Извини, я не расслышал... Так о чем ты спросила?

– Да ерунда, ни о чем... Неважно, в общем. Шарф повыше натяни, простынешь.

Дальше так и пошли – молча. Она вдруг поймала себя на мысли, что всю дорогу идет и сама по себе трещит без умолку, боится замолчать хоть на минуту. Паузы боится. Выползет эта молчаливая змея-пауза и обовьет их случившимся нечаянным отчуждением. Или... она уже выползла, несмотря на ее бодрую трескотню? Хорошо, хоть до дома всего ничего осталось... А дома – там спасение придет. В родном доме и стены помогают. Сейчас спать завалятся, крепко уснут... Говорят, с любой неприятностью переспать надо. А утром она вроде как меньше становится. Вот и они – переспят с народившимся отчуждением, а утром встанут как ни в чем не бывало две здоровые веселые головушки, муж с женой и трижды родители, хоть и склеенные из осколков!

Открыли дверь, вошли тихо, на цыпочках, чтоб не разбудить маму с Сонечкой. В прихожей спросила шепотом:

– Чай будешь?

– Нет. Я спать пойду. Устал.

– Что ж, иди...

Включила свет на кухне – ах, как здесь хорошо. Чисто, уютно, прибрано. Штора новая на окне, кипень белых легкомысленных кружев. Давно купила, специально к Новому году берегла, чтоб знак обновления домашней жизни присутствовал. Чайник закипел тихо, деликатно, от чашки с чайным пакетиком терпко пахнуло мятой... Как хорошо горячего попить, с морозца-то! И вообще – жить хорошо. Несмотря на мелкие недоразумения. Да есть ли они на самом-то деле? Может, и не было никаких недоразумений, а так, показалось сослепу? Вот ведь – организовала себе близорукость ради красивого платья! Черт с ним, с платьем, лучше бы очки надела...

Допив чай, тихо прокралась в спальню, в который раз ругнувшись на отсветы уличного рекламного щита в окне. Нет, и правда, развели кругом иллюминацию! Может, с улицы и впрямь красиво, а в комнате полная фантасмагория от полыхающего синего-зеленого получается. О, а вот и оранжевый добавился для полноты ночной навязчивой колористики...

Бесшумно потянула штору, закрывая окно, нащупала под рукой кнопку настольной лампы на своей тумбочке. Ну вот, жить можно. Сейчас переодеться, потом в душ – и спать, спать...

Сна не было. Закрывала глаза, усилием расслабляла тело, гнала из головы тревожные мысли – все равно не было. Влад тихо посапывал рядом, потом вдруг застонал, задышал тяжело, перевернулся на другой бок. Интересно, что ему снится? Лучше бы что-нибудь семейное, заботливое, на злобу дня... Например, как бы так извернуться, чтобы летом всем семейством на море поехать... В Турцию или в Египет. А что, вполне возможный вариант, если уже сейчас толково начать экономить... Хотя нет, не снится ему ничего такого, семейного, на злобу дня. От таких снов тяжко не стонут и нервно под одеялом не переворачиваются.

А на море и впрямь хочется! Такая картинка славная в голове рисуется – вот идут они по кромке воды, умиляются на крошечные отпечатки Сонечкиных ножек на песке... А сзади Максим с Ленкой плетутся. Или нет, не плетутся, они в море плавают. Далеко, лишь головы в волнах видны. И кричат им оттуда веселыми голосами – эгей, родители, мы здесь! А она им пальцем грозит – не заплывайте далеко, мы ж с отцом волнуемся... И неважно им в этот момент, кто есть кто по признаку кровного родства, потому что давно и бесповоротно стерты все признаки, а есть только единый и цельный организм, который семьей называется. Хоть и трудной, но семьей. Плывите, плывите к берегу, окаянные, мы ж с отцом и впрямь волнуемся...

Нет, что ни говори, а ощущение семьи – главная составляющая любого счастья. Многие идут к этому ощущению через годы, через ошибки, представляя собственное счастье совсем в других ипостасях, как им кажется, более высоких... Кто-то все силы кладет на алтарь пресловутой известности своего драгоценного имени, кто-то, наоборот, видит смысл в принципиально осознанном затворничестве и презрении к славе, кто-то все годы яростно несет в себе неразделенную любовь, наслаждаясь высоким страданием. А есть и такие, кто пытается создать из своей семьи красивую глянцевую обложку, чтоб на зависть всем – посмотрите, как у нас все замечательно-благополучно! Ты сними, сними меня, фотограф! Чтоб никто и не подумал, чтоб никто и не поверил...

Она усмехнулась своим философским мыслям, перевернулась на другой бок. Хотя – отчего бы и не пофилософствовать, если сна нет? Так о чем бишь она... Да, о семейном счастье... Вернее, об ощущении семьи как составляющей любого человеческого счастья...

Так вот, господа мысленные мои оппоненты, что я хочу вам сказать... Чтобы прийти к этой счастливой составляющей, надо порой ой как наступить на горло собственной песне! И такие чудеса коммуникативного таланта из себя вытащить, перед которыми все остальные таланты на колени становятся. Если не верите, то попробуйте сами создать единый счастливый организм из ничего, из пустоты, по сути... Счастливая семья – это вам не написанная картина или книга! Это все вместе – и картина, и книга, божьим благословением отмеченная. А божье благословение – это ж продукт глазами невидимый, людской оценке неподвластный, его поглазеть-полистать нельзя...

Стоп, стоп! Это что ж получается – опять она себя нахваливает, что ли? Не надо, не надо... Как давеча мама сказала? Только, мол, подумаешь, что все в твоей жизни наконец-то наладилось, так она тебе по башке сразу и треснет! Тем более сегодня явно что-то разладилось в их семейном королевстве... Ладно, спишем досадный разлад на плюс-минус, как лишний стрессовый килограмм у модельной девицы. Одна-другая неделя диеты – и нет никакого килограмма... Все пройдет, все вернется на круги своя... Надо спать, спать, а то Сонечка утром рано встанет и обязательно разбудит, и голова весь день будет болеть...

Кажется, только уплыла в крепкий сон, а уж слышится явное дочкино хныканье, скребутся в дверь спальни маленькие ладошки. И мамино сердитое, осторожным шепотком:

– Тихо, тихо, малышка... Пойдем, где твои игрушки, пусть мама с папой еще поспят...

Ой, да разве она понимает эти порывы бабкиной заботливости? Мала еще... Хочешь не хочешь, а надо продирать глаза, надо выходить да обозначать свое обязательное материнское присутствие. Ладно, она встанет. Зато хоть Влад по-человечески выспится. Может, и настроение у него другим будет...

– Ну вот, разбудила-таки, непоседа! – виновато-радостно проговорила мама, встречая ее в дверях кухни. – С Новым годом, дочка! Как погуляли, хорошо?

– Хорошо, мам... Спасибо, что с Сонечкой осталась. Опять мы тебя новогодней компании лишили...

– Ой, да какие мне компании, скажешь тоже! Для меня счастье – вам хоть в чем-то полезной оказаться. В мои годы очень важно чувствовать себя кому-то нужной.

– Да ты и без того мне всегда нужна, мам, чего ты вдруг?

– Да ладно, это я так... А за меня не волнуйся, я и сегодня хорошо попраздную! Сейчас соберусь, к подругам поеду. Меня уж Маша с утра звала... И к Асе надо вечерком зайти...

– Мам! Мы ж хотели сегодня дома, в семейном кругу!

– Это ты про свою свекровку драгоценную, что ли? Так не старайся, не зови, на даче она. Вчера, как только вы уехали, звонила. Просила Влада к ней туда сегодня подъехать... Вот ведь какая, а? Так и сказала: «Пусть Владик ко мне приедет!» А про тебя – ни слова...

– Ой, мам! Ну, она просто так это сказала... Конечно, она имела в виду, чтоб мы все вместе...

– Ладно, сами разбирайтесь, кто там и что имел в виду. А только ты себя уж не роняла бы так откровенно под ноги.

– Я не роняю, мам. И все, не будем больше об этом.

– Ну, не будем так не будем. Да, еще Максимка ночью звонил, меня с Новым годом поздравил. И Лена твоя тоже звонила. Только знаешь, мне ее голос совсем не понравился.

– А что такое? Какой у нее был голос?

– Не знаю... Грустный какой-то. Странно, правда? Вроде наоборот должно быть, все-таки к родной мамке поехала. Ой, намаешься ты с ней, доченька, как обратно заявится... Зря ты ее отпустила.

– А как было не отпустить, мам? Что я могла сделать?

– Да ничего, конечно. Сколько волка ни корми, а он все равно в лес смотрит. Так и Ленка твоя – сколько добра ей ни делай, а все равно ты для нее чужой теткой останешься. А мать – матерью. Ох, неблагодарное это дело, доченька...

– Ладно, мам, как-нибудь разберемся. Не впервой. Пусть сначала домой живой-здоровой вернется.

– Ну да, ну да... И лишь бы Владик понимал, как тебе трудно. И ценил.

– Он ценит, мам.

– Ну что ж... Дай бог, если так... Ладно, пойду я, меня Маша ждет... Сонечку я с утра творогом накормила, а обед уж сама придумывай. Ну все, пока...

– Пока, мам. Спасибо.

– Да не за что... А Владик что, спит?

– Ну да...

– Ты не забудь, передай ему, что свекровь звонила!

– Хорошо, не забуду...

Закрыла за мамой дверь, подхватила Сонечку на руки, с удовольствием приложилась губами к румяной, пахнущей сладкой свежестью щечке.

– Ну что, помощница моя, пойдем обед готовить?

– Да! – с готовностью дрыгнула плотным тельцем Сонечка.

– А что мы будем готовить? Может, борща наварим? А еще – пирог испечем! Папа проснется, а у нас пирог...

– С ягодками?

– Ну, давай с ягодками, если хочешь... Но папа вообще-то с рыбой пирог любит. Давай лучше с рыбой? Бабушка вчера вкусную рыбку в магазине купила... Красивая, розовенькая такая, «семга» называется. Сейчас мы ее из холодильника достанем... А папа проснется – обрадуется! Пирог-то – с семгой!

Сонечка задумалась на секунду, обдумывая сложившуюся альтернативу, потом важно кивнула белобрысой головенкой, соглашаясь. Уступила, значит, в пользу мужских предпочтений. Настоящая женщина растет, не эгоистка, слава богу.

– А зато папа, когда пирожка с рыбкой покушает, потом со мной погуляет! Ты ж ему расскажешь, что мы вместо ягодок в пирог рыбку положили? Да, мам?

Опа! Вот тебе и не эгоистка! Тут же от своей уступчивости дивиденды состригла! Ну что ж, тоже не самый большой женский грех...

– Нет, Сонечка. Мы гулять не пойдем. После обеда ты поспишь, а когда проснешься, мы все вместе поедем к бабушке Кате. Хочешь на дачу к бабушке? Там красиво, снежок на деревьях лежит и воздух вкусный.

– Как это – воздух вкусный? Разве воздух едят?

– Ну, это просто так говорится... Если воздух свежий, значит, и вкусный... Ну что, будешь мне помогать тесто раскатывать?

– Буду, буду!

– Тогда пойдем с тобой фартуки наденем, как две хозяюшки... Тебе фартук, и мне фартук...

Время за привычными хлопотами пролетело незаметно и славно. Ах, какое хорошее время – под аккомпанемент милого Сонечкиного, немного картавого мурлыканья да на фоне зимнего окна, спеленутого снегопадом, да если прибавить к этой идиллической картинке запах поднимающейся в духовке душистой румяной корочки...

– А папа скоро проснется? Мы уже все сделали, а он спит...

– Скоро, Сонечка, скоро. Ты иди пока, поиграй в своей комнате. Я тебя позову. Папу не буди, ладно?

– Ладно, не буду... Я тихо играть буду.

– М-м-м... Умница ты моя...

Встала у окна, скрестив по-бабьи руки под грудью. А снег все идет... Куда ж его столько валит, всю дорогу в дачные Коптяки заметет! Пораньше бы выехать...

Хотя, если честно, не любила она свекровкину дачу. Да и дачей в полном смысле слова нельзя было назвать то, что у других людей под этим понятием разумелось. Дача – это отдых на природе, это расслабление от суетной городской жизни, это гамак меж деревьями, самовар на террасе, дымок от шашлыка... Ну и другие всякие прелести райского отдохновения, сдобренные небольшими и необязательными трудами на грядках. В том смысле слова – необязательными, если к ним особенно душа не лежит. Поработал с утра в охотку – и расслабляйся себе в удовольствие, вкушай прелести дачной праздности. Можно по берегу реки прогуляться, можно по лесу, можно просто в траве полежать, на облака посмотреть...

Уважаемая свекровь Екатерина Дмитриевна о своем дачном участке, можно сказать, всю жизнь мечтала. Но мечты эти были как раз того свойства – по части обязательных трудов на грядках. Никаких гамаков, променадов по лесам и берегам в этих мечтах вовсе не было, а были заранее припасенные, вырезанные из журналов и аккуратно вшитые в папочку-скоросшиватель многочисленные рецепты домашних заготовок, и ждала эта папочка своего законного вдохновенного часа, и дождалась наконец... Три года уже эта папочка весенне-летнюю жизнь их семейства определяет, трубит общий сбор на полевые работы.

Место под дачу Екатерина Дмитриевна выбирала с большим пристрастием и по одному только принципу – чтоб земля на участке плодородной была. Остальные критерии ее мало интересовали, как бедный Влад ни старался обратить ее внимание на подъездные пути, на качество прилагаемого к участку строения... Кончилось тем, что под дачу был куплен дом-развалюха в деревне Коптяки, за сто километров от города по плохой дороге. Зато земля там, как выражалась свекровь, – хоть на хлеб вместо масла намазывай...

С того времени и началась их летняя сельскохозяйственная жизнь, забирающая все законные выходные. Какой там променад, какие купания да гуляния! Так с утра на грядках умаешься, что к вечеру каждая мышца болит... Нет, конечно, можно было и отмахнуться, силой никто не заставлял. Да только как отмахнешься, когда рядом с тобой такая истовость? Даже странно, откуда в свекрови, городской, в общем, жительнице, столько взялось истовости к земельным трудам... Может, гены к старости проявились? Зрели, зрели всю жизнь и вырвались на свободу...

Особенное действо на даче разворачивалось в августе, когда приходила пора заготовок. Как Влад его называл – священнодействие с овощами. Каждый детеныш выращенного урожая был обласкан руками свекрови, каждому предназначалась своя заготовочная судьба. Заготовок было столько, что каждый раз Лиза легкомысленно, не думая о последствиях, поднимала в изумлении брови: «Екатерина Дмитриевна, пропадет же, мы не съедим...» Свекровь тоже поднимала бровь, но не в изумлении, а в обиде. И проговаривала насмешливо, сквозь эту обиду: «Посмотрю еще, что вы голодной зимой запоете...» Они с Владом лишь переглядывались понимающе. Он делал смешные умоляющие глаза, поднимал брови домиком – не лезь к ней, пусть себе развлекается...

А она и не лезла, в общем. Наоборот, старалась даже подыгрывать восхищением. Если очередная банка-заготовка откупоривалась в присутствии свекрови, пробовала продукт и закатывала глаза, демонстрируя страшное удовольствие. В конце концов, жалко, что ли? От нее не убудет. Наверное, каждый человек по-своему обозначает себя в бездеятельном пенсионном пространстве. Кто-то истово внуками занимается, кто-то так же истово – овощными заготовками... В конце концов, подоплека-то этих заготовок тоже почти благородная – чтоб семья сына «голодной» зимой не страдала...

Да и не так уж Лиза сильно перетруждалась на летних грядках. Влад ее в этом смысле берег, часто на дачу один ездил. И от крутого свекровкиного нрава тоже берег. Помнится, первые годы совместной жизни вообще свел их общение к нулю, и она долго не подозревала, что свекровь в принципе против новой невестки настроена. Это уж потом выяснилось, со временем, когда крутым нравом уже ничего и порушить было нельзя... Молодец он все-таки. Права мама – не мужик, а золото.

– Доброе утро... – послышалось за спиной хриплое, с долгим зевком. – Чем это у тебя пахнет?

– Ага! Проснулся наконец! – живо обернулась она от окна. – И как раз к пирогу! Иди умывайся, сейчас обедать будем!

– Мне мучного нельзя, ты же знаешь... У меня от мучного изжога.

Раз – и будто толкнуло в грудь ноткой обидного посыла. Хотя вроде ничего глобально обидного и не сказал... Ну да, и впрямь нельзя, и впрямь изжога... А все равно – толкнуло. Опять оно, его чертово величество, вчерашнее потаенное раздражение! Никуда не делось, долгим сном не отоспалось! Непривычное для слуха и сердца, чужое, бьющее наотмашь. Вон, даже прибежавшая на их голоса из детской Сонечка таращится на отца исподлобья, как испуганный зайчонок.

– Чего ты на меня так смотришь? Я что-то обидное сказал, да? Ну, извини... Извини, Лизонька.

Подошел, виновато и торопливо клюнул поцелуем в щеку, тут же подхватил на руки Сонечку, встряхнул слегка.

– Доброе утро, доченька! Ну, обними папу! Вот так, вот так... Ах ты, моя умница...

– Вчера твоя мама звонила, Влад. Просила на дачу приехать.

– Да? Ну, что ж... Сейчас пообедаю да поеду.

– А мы? И мы с тобой...

– Нет... Нет, Лиза, не стоит. Ты же знаешь, там в доме печь плохая, к утру ужасно остывает, мы Сонечку простудим! Нет, я один поеду.

– Но...

– Я поеду один, Лиза. Я же сказал.

– Но почему?

– Потому.

Сказал как отрезал. Будто грубое «отстань» бросил. Подняла на него глаза, спросила тихо, обиженно, придавая вопросу особый провокационный смысл – не нарочно, конечно, просто на волне обиды так получилось:

– Тебе очень хочется побыть одному, да?

– Да при чем здесь?!

И опять – потаенное раздражение в голосе. Господи, да что происходит, в самом деле? Сколько же можно... терпеть? Так же раздраженно ему ответить, что ли? Хотя нет, не при Сонечке...

– Ну, хорошо... Поезжай один, если хочешь. А когда тебя обратно ждать?

– Не знаю. Денька через три, наверное.

– Через три?!

– Ну да... А что такого? Каникулы, длинные выходные... Тем более там работы много. Я давно матери обещал... Надо новые полки в погребе сделать...

– Ладно. Как скажешь. Три так три. Иди, умывайся, обедать будем.

– Пап, а гулять? – тихо, со слезой в голосе прохныкала Сонечка. – Я хочу с горки на санках...

– Так мама тебя прокатит с горки на санках! Правда, мама?

– Конечно, Сонечка... Пообедаем, поспим и пойдем кататься!

И – улыбнулась бодренько, как те, с глянцевой картинки семейного благополучия. Которые – «ты сними, сними меня, фотограф...».

Влад съел свой обед молча и быстро, потом так же молча и по-деловому собрался, махнул от двери ладонью – пока. И ушел. Нет, не ушел, а сбежал. Дверь лязгнула английским замком, будто выставила ее бодренькую улыбку на посмешище. Чего, мол, стоишь, дурища, скалишься радостно, хватит из себя благополучную счастливую женушку строить. Лучше вздохни, да задумайся, да очередной сакраментальный вопрос сама себе задай – что ж это такое, мол, происходит...

А лучше – не задавай никаких вопросов. Просто – живи. Дочку спать уложи, посуду помой, полезными делами займись. Или на диване полежи, книжечку про любовь почитай. Может, чего-нибудь новенькое про эту самую любовь узнаешь. Впереди – долгие каникулы...

И потянулись они чередой – долгие каникулярные дни, одинаково праздные. Завтрак, обед, ужин, Сонечкина горка с санками, нытье беспокойства по поводу поздних возвращений Максима – то он с друзьями в «клубаке завис», то девушку Машу до дома провожает...

Ох, уж эта девушка Маша, одно от нее беспокойство! Нет, сама по себе она замечательная, конечно... Классическая «хорошая девушка», мечта любой потенциальной свекрови. Воспитанная, опрятная, улыбчивая. В глаза смотрит, будто в душу вместе со своей воспитанностью и порядочностью влезть норовит. Очень старается понравиться, порой назойливо, до занудства. И чего старается? Замуж, что ли, хочет? Так пусть пока не мечтает – рано еще... Не созрел Максимка для серьезных шагов, одни «клубаки» на уме...

Ночью разбудил короткий дверной звонок – соскочила, бросилась в прихожую, кто там? Оказалось – Лена вернулась. И чуть не сказанула ей в лоб спросонья – чего, мол, так рано? Собиралась же все каникулы у матери прогостить... Хорошо, вовремя опомнилась. Обняла, расцеловала в холодные щеки, проговорила с искренним укором:

– Ты почему не позвонила, я бы встретила! Ночь на дворе, страшно же одной!

– Да ну, я на такси... Чего меня встречать, невелика персона!

Так. Понятно. Голосок сердитый, сама взвинченная. Что ж, пойдем ночные чаи пить, обиды на мать выслушивать...

– Вы представляете, теть Лиз, она в общей сложности и трех часов со мной не провела... И зачем я поехала, дура такая? Гости в Новый год пришли, она перед ними расстилается и так и сяк, а меня будто нет... Еще и очередную подтяжку себе сделала! Чего она все время рожу свою тянет? Там уж и тянуть больше некуда!

– Не надо так о маме говорить, Лена. Не злись. Ты уже большая девочка, сама, можно сказать, невеста. А у нее своя жизнь...

– Ну да. Вернее будет сказать – свое понятие о жизни. И я в это понятие не вписываюсь. Не нужна я ей. Мешаю. Возраст своим присутствием выдаю. Она ведь меня даже гостям не представила, теть Лиз... Гостей полный дом, а я хожу среди них как неприкаянная... Всем я мешаю, никому не нужна! Вообще никому...

Подтянула косолапо ступни, скукожилась на кухонном диванчике, обнимая себя за колени, опасно задрожала губами. Сглотнула в себя первую слезу, шмыгнула носом, глянула на Лизу коротко. Чего молчишь, мол? Не слышала разве, что я сказала? Никому не нужна, мол... А ты молчишь почему-то...

Милая, дорогая моя падчерица, кокетка ты моя, провокаторша! Конечно, знаешь, что я тебе сейчас говорить буду! Конечно, мол, нужна, еще как нужна, просто до слез необходима! И получишь-таки поток любви по полной программе, и поплачешь на моем плече сладко. В чем нуждаешься, то и получишь. Мне не жалко. У меня этого добра пока хватает...

– Ну, ну, что ты, маленькая, не говори глупостей... Ты очень нужна, тебя здесь все любят... Мы же одна семья, что ты! И в горе, и в радости! Да ты и сама все понимаешь, что я тебе говорю! Ну, иди ко мне...

Ткнулась в плечо с готовностью, расплакалась надрывно, извергая из себя накопленную за новогоднюю поездку обиду. И вот так все время – каждый раз одни и те же грабли... Ну в самом деле, трудно, что ли, той «подтянутой» лицом матерешке дочку раз в полгода приласкать? Чудны дела твои, господи...

– Вы... Вы не думайте, тетя Лиза, я все понимаю... Вы просто ради отца...

– Что? Что ты такое говоришь, Леночка?

– А то... Вы сейчас меня жалеете, а сами... Ради отца стараетесь... Хотите хорошей для него быть...

– Лена... Я понимаю, конечно, как тебе сейчас плохо, как больно... Я даже не обижаюсь... Но поверь мне, пожалуйста...

– Да ладно вам, тетя Лиза! Я давно уже никому не верю! И вы не старайтесь особо, он и так от вас никуда не денется. И без меня... И не говорите мне больше ничего, пожалуйста! И про вашу любовь, и про вашу семью! Все равно я знаю, что никому не нужна! И не говорите мне ничего!

Всхлипнула, расплакалась еще горше. Да, совсем плохи дела с девчонкой. Лучше и впрямь пока с душевными разговорами не приставать. Потом уж, на свежую голову...

– Ладно, не буду ничего говорить, Леночка. Завтра поговорим. Ты просто устала с дороги, я понимаю. Пойдем, я тебя в ванную провожу... Умоешься, под горячим душем постоишь... А я пока тебе постель постелю... Чаю еще хочешь?

– Не-ет...

– Ну и ладно, ну и не надо. Пойдем, солнышко... На, тапочки мои надень... А утром поспишь подольше, все и образуется...

Полночи потом таращилась в потолок, вздыхала тяжко, изо всех сил тащила мудрость на чашу весов, чтоб не заболеть, не дай бог, обидою. Надо же понимать – это всего лишь эгоизм юности, ни больше ни меньше. Мое, мол, горе горше всех, и все в этом виноваты. Умеет юность-эгоистка больно сделать, походя, что ж поделаешь. Ударила и дальше пошла. Но не отвечать же ударом на удар, в самом деле...

А утром проспала. Очнулась от прикосновения Сонечкиной ладошки к щеке, открыла глаза, уставилась удивленно на перепачканную шоколадом дочкину мордашку. Ничего себе, мамаша...

– Сонечка, ты где конфету взяла? Тебе же нельзя!

– Можно, можно! Я на стульчик забралась, а там конфетки...

– А почему ты в пижамке и неумытая? Где Лена, где Максим?

– Нету, нету никого... – повертела Сонечка перед лицом растопыренными шоколадными ладошками. – Макся гулять пошел, а Лена говорит: «Я с тобой пойду...» Я не спала, я слышала... Дверь хлопнула, а потом я на стульчик забралась, а там конфетки...

– Да. Про конфетки я уже поняла, – качнула головой виновато. – Значит, к вечеру диатезных пятнышек нам не миновать. Надо же, как это я так проспала... И вазу с конфетами забыла со стола убрать после ночного чаепития... Что ж делать, сама виновата. Ладно, пойдем умываться...

К обеду приехала мама. Села на кухне, раскрасневшаяся от мороза, возбужденно потерла руки:

– Дай-ка чаю горячего, дочка. Ты чего грустная такая? А где твои? Что-то тихо в доме...

– Мои разбежались кто куда.

– И Лена приехала?

– И Лена.

– Ну, и как на этот раз? Без истерик обошлось?

– Мам... Давай не будем это комментировать, ладно? Приехала, и слава богу. А остальное как-нибудь выправится.

– Понятно, понятно... А вы, значит, одни с Сонечкой кукуете?

– Выходит, что так.

– Ну, и ты куда-нибудь сходи! Я с Сонечкой посижу, а ты сходи, развейся!

– Куда?

– Да хоть к Светке! Позвони да напросись в гости! Посидите, по-бабьи потолкуете. Подружки вы или кто? Если со мной не хочешь... комментировать, так хоть подружке наболевшее нутро вывернешь. Есть ведь оно, наболевшее?

– Нет у меня ничего наболевшего, мам. А вот к Светке я бы и впрямь сходила, давно не виделись.

– Ну так в чем же дело? Давай звони...

Светка приняла ее предложение с восторгом. Правда, через этот восторг упорно пробивалось хныканье шестимесячного Степки – наверняка его на руках держала, пока с ней по телефону разговаривала.

– Давай, давай, Лизка, конечно! Пока ты едешь, и Степка уснет... Я как раз его кормить собралась... И моего Романова дома нет, он в автосервис к мужикам уехал, а это надолго! Давай, жду!

Засобиралась, засуетилась с удовольствием – и впрямь хорошо мама придумала, к Светке в гости... Надо бы по пути еще в супермаркет заскочить, сухого вина купить, хотя бы так, для своего гостевого обозначения. И торт. Вино Светка, как кормящая мать, пить не будет, конечно, а от орехового тортика не откажется – та еще сладкоежка. И ведь, главное, сколько бы она этих тортиков ни поглощала, все равно тонкой-звонкой остается, вот ведь повезло с конституцией! И с характером повезло – такой же тонкий-звонкий, как веселый разухабистый колокольчик. Никому от него вреда нет, а одно сплошное веселье-отдохновение. Бывают такие люди. Все на их звон душой тянутся. Вот и она – потянулась, приросла...

Светка образовалась в ее жизни лет десять назад, совершенно случайно. В доме отдыха познакомились. Они тогда с Владом решили отметить годовщину совместной жизни в доме отдыха, и Светку с Романовым туда же судьбой занесло. Позвали к себе за столик – ради компании...

Помнится, поначалу ей Светка не понравилась. Слишком живая, слишком вертлявая. И эта привычка ее дурная – весело-пристально в глаза собеседнику всматриваться, просверливать потихоньку дырочку в чужую душу. Вот и ей – просверлила. Не дырочку, а дырищу. Как-то само собой получилось, переросло в женскую дружбу их нечаянное общение, так растет в цветочном горшке случайно брошенное наудачу семечко. Глядишь – росток проклюнулся. Потом окреп. А затем вверх-вширь пошел, цветочки к весне образовались. Так и Светка для нее стала цветочком-колокольчиком, незаметно оттеснив из поля зрения старых подруг. Нет, подруги никуда не делись, конечно, просто градус потребности в общении вдруг резко снизился. А к Светке тянет общаться, и все тут.

– Т-с-с!

Светка открыла на звонок дверь, приставила палец к губам, распахнула красивые зеленые глазищи:

– Давай, Лизка, заходи, только тихо... Степка, лиходей, так чутко спать стал, мы с Романовым ходим вокруг него на цыпочках... Проходи на кухню, посидим, пока возможность есть...

– Молодец, хорошо выглядишь! – сев за стол, похвалила снующую по кухне Светку. – Похудела, помолодела...

– Ну, с комплиментом насчет «помолодела» ты уж того... Не перестарайся. Я и так вроде нестарая, мне тридцать три всего!

– Да, тридцать три... Тридцать три – это еще соплячество совсем, тут я с тобой согласна. Зато мне уже сорок, представляешь?

– Так... Что-то чует мой дух неизбывную тоску в твоем голосе. Давай-ка, выкладывай, и желательно конспективно, а то не успеешь, Степка проснется.

– Да нет у меня никакой тоски!

– Чесслово?

– Да правда, нет! Так, маленькие страшилки. Да и то – самой придуманные.

– И что за страшилки?

– Да сама не знаю... Вернее, не знаю, какое им название дать...

– Что, Владик загулял, да?

– Ой, что ты, бог с тобой! Скажешь тоже! Откуси пол-языка, как говорит моя мама! Он сроду в таких безобразиях замечен не был!

– Ну, если не загулял, значит, около того... Значит, покушается. Иначе бы ты сейчас на стуле так не подпрыгнула.

– Нет, Светка, нет...

– Да ладно! Сама-то себя не обманывай. И тем более меня не обманывай. Меня в этих делах обмануть трудно, ты же знаешь, какую я в них собаку съела. Романов у этой собаки фамилия. Сволочь и собака Романов...

– И давно он у тебя сволочью-собакой стал? Вроде всегда любила...

– А я и сейчас люблю. Так люблю, что за саму себя страшно. Но сейчас уже по-другому люблю... Сейчас я уже законные цветы терпения срываю, нюхаю, наслаждаюсь...

– Хм! Интересно... Цветы терпения, значит... Очень, очень интересно...

– Да что тут интересного-то, Лиз? Как будто сама не знаешь, как мы с Романовым жили... Не знаешь, какой он бабник, как со своей свободой носился, как жениться на мне не хотел, ребенка не хотел... Да другая бы и дня не выдержала с Романовым жить! А я, дура, влюбилась... Я ж еще девчонкой-соплюхой была, когда в него влюбилась! Соплюха соплюхой, а как-то сразу поняла – или Романов, или вообще никто никогда... Ну, вот крест у меня такой, а что делать? Потому и приходилось терпеть... Десять лет – все терпеть и терпеть...

– А не противно было, Светк? Терпеть-то?

– Противно, конечно. Так на то они и есть, цветы терпения, они обязаны когда-нибудь прорасти.

– И что, проросли?

– А как же! Теперь я вся в цветах, деваться от них некуда! Романов меня, можно сказать, на руках носит...

– И ты счастлива?

– А то! Конечно, счастлива, по самую макушку! И свадьбу наконец сыграли, и Степку в любви родили, и живем в любви... Цветы терпения, Лизонька, цветы терпения! Когда знаешь, ради чего терпишь, обязательно цветы прорастут!

– Не знаю, не знаю... Я бы не смогла, наверное. Да как это – жить с человеком, который тебя ни во что не ставит? Терпеть его измены, явное пренебрежение... Нет, я бы не смогла!

– Ну да, ну да... Вот так многие бабы цветы гордыни в букетик и собирают. Они ж яркими такими, роскошными поначалу кажутся! Правда, живут недолго, быстро подсыхают... А потом так и остаются сухим букетиком на всю оставшуюся жизнь. Можно поставить его в вазу, любоваться в одиночестве... Ах, какая я гордая, когда-то унизить себя не позволила! Тут, понимаешь ли, милая Лизонька, каждому свое... Я вот, например, цветы терпения выбрала. Мужики, они же как младенцы, им долго все вниз головой видится. Тем более если ты этого младенца любишь без ума...

– Да. Все ты хорошо говоришь, Светка. Правильно говоришь, не спорю. Но ведь не каждая женщина со своей гордостью совладать может!

– Конечно, не каждая. Всем с детства внушают: надо быть гордой, надо быть гордой, не позволять об себя ноги вытирать... А только это разные вещи, Лизк, – гордость и гордыня. Гордость – это для сильных и умных, а гордыня – для самолюбивых и слабых. Гордость – это тихая штука, о себе криком не кричит, а гордыня – та, наоборот, все норовит наружу выпятиться. Когда гордыня в любви присутствует, она ее на корню губит. Особенно гордыня женская. Говорю же тебе – мужики, они ж как младенцы, все наоборот видят! Ударь по этому «наоборот» гордыней, и все, и конец отношениям пришел! Вот скажи, ты своего Влада любишь?

– Да при чем тут Влад? И он вовсе не младенец, который все наоборот видит, как ты говоришь... Нет, он для такой аллегории не пример. Да, собственно, и повода у меня никакого... Нет, Светка, все равно твоя философия у меня в голове не укладывается. Тебе не кажется, что ты просто пыталась облагородить свое унижение, называя его терпением?

– Нет. Не кажется. Унижение – это когда не любишь. А когда любишь – это терпение.

– Да, опять же очень красиво и убедительно звучит... А главное – очень удобно...

– Ну, зачем ты так, Лиз?

– Прости, я не хотела тебя обидеть.

– Да я и не обижаюсь, еще чего! Только вот скажи мне... Если бы, к примеру, твой Владка загулял, ты что, его бы сразу из дома выгнала? Развелась? Горшок об горшок – и до свидания?

– Я... Я не знаю... Не знаю, честное слово...

– Вот то-то и оно, что не знаешь. Потому что любишь. Ведь любишь?

Не дав ей ответить, Светка выставила вперед указательный палец, вытянула шею, вслушиваясь в наступившую тишину, которую в следующую секунду вспорол требовательный Степкин призыв.

– Чего он так рано проснулся-то? – сорвалась она с места, убегая. – Ты посиди, Лиз, я сейчас...

Ох, как вовремя ты убежала, дорогая подруга. Вопрос-то твой врасплох застал...

Откинулась на спинку стула, опустила плечи, вздохнула, как самой показалось, с облегчением. Взгляд споткнулся о бокал с вином, и невольно потянулась, ухватила пальцами тонкую ножку. А ручонка-то дрожит, надо же... Нервничаешь, матушка, не нравится тебе этот разговор... И последний Светкин вопрос ой как тебя напугал...

Нет, а ведь и правда они с Владом никогда не говорили о любви. Старательно избегали этого слова, будто существовала между ними молчаливая договоренность. Собственно, поначалу их семейное строительство с некой договоренности и началось – попробуем, мол, поживем, а там посмотрим, что получится... И честно старались, чтоб получилось. Сходились на общем ложе со своими стараниями, демонстрировали друг другу чудеса нежности, заботливости и отсутствия какого бы то ни было эгоизма. Особенно Влад с «чудесами» старался, надо отдать ему должное. И она тоже не отставала, на лету подхватывая его старания, пытаясь доказать, как по-настоящему, по-женски их оценила...

А потом, со временем, то ли привыкли, то ли просто перестали стараться. Ушло неловкое ощущение старания, что-то большее появилось... Легкость какая-то, потребность в присутствии, в прикосновении, в объятии со смешком-шепотком на ухо, в утренней взаимной улыбке... Может, это и есть любовь? Может, она сама к ним пришла с благодарностью, а они не поняли, не заметили, как должное ее приняли, потому не пришло им голову словами ее обозначить? Да ведь и впрямь – как-то потребности не было... Даже когда Сонечкой забеременела, Влад просто обрадовался, как радуется всякий мужчина подобному известию от любимой жены. А тут еще и Ленка в их жизни образовалась, и забот прибавилось, и всякой бытовой беготни...

Да, есть у них любовь. Безусловно. И Влад ее любит, и она его. Просто у них... Как бы это сказать... Все от обратного пошло. У других любовь перетекает в привычку, а у них выработанная с годами привычка перетекла в любовь. А если уже перетекла, зачем ее лишний раз словами обозначать? И так все понятно, без слов...

Вздрогнула от дверного звонка, обернулась – Светка уже неслась из комнаты в прихожую со Степкой на руках, повизгивая радостно:

– А вот и папочка наш пришел, Степка! Сейчас, сейчас мы папочке дверку откроем...

Романов ввалился в прихожую большой, радостный, возбужденный, притянул к себе Светку за загривок, и снова она взвизгнула, кокетливо из-под его руки выворачиваясь:

– Ой, какой ты холодный, Романов! Сначала руки согрей, а потом уже лезь обниматься! Иди вон лучше на кухню, с Лизой поздоровайся...

– О, так у нас гости? – заглянул улыбающийся Романов на кухню, стаскивая с себя дубленку. – Привет, привет, давно не виделись...

– Здравствуй, Романов. Вот, к подружке на огонек заскочила.

– И правильно сделала, что заскочила! А каков у меня сын, видела? Заметила, как на меня похож?

– Да не успела еще... Я пришла, он спал.

– Светка! Светка, иди сюда! И Степку тащи! – радостно крикнул он в комнату, придвигая себе стул и одновременно пытаясь разглядеть этикетку на бутылке вина. – Чем это вы тут балуетесь? Сухое французское, чисто дамское?

– А вот и мы! – нарисовалась в дверях кухни Светка с малышом на руках. – Вот какие красавцы писаные, покормленные, выспавшиеся! И в новом костюмчике!

Костюмчик на Степке и впрямь был презабавнейший – белый комбинезон с капюшоном, а на капюшоне заячьи ушки лихо торчат в стороны. Лиза так и покатилась умильно со смеху, прижав руки к щекам:

– Ой, какой хорошенький...

– Ну, и зачем ты из моего сына зайца сделала? – строго-шутливо прогрохотал Романов, старательно грея-разминая ладони. – Он у меня не заяц, он мужик! Да, Степан?

Малыш беспокойно завертел головой, радостно откликаясь на звук отцовского голоса, затрепетал тельцем в Светкиных руках. Лиза интуитивно потянула к нему руки:

– Дай подержу маленько... Ой, прелесть какая... Тяжеленький...

– Да, мы большие будем, в папу! – торжественно объявила Светка, отступая на шаг и не отрывая взгляда от сына. – Осторожно, за спинку придерживай.

– Ладно, не учи... Знаю, не забыла еще...

Тут же маленькая Степкина ручонка, каким-то образом изловчившись, цапнула ее за очки, ухватилась довольно крепко и размахнулась вместе с ними в сторону – подскочившая Светка едва успела поймать их на лету:

– Оп-па... Да, тетька Лизка, вот такие мы проказники, а ты не зевай, иначе без очков останешься! Сейчас еще и написаем на тебя от полноты души, хочешь? – И, обращаясь уже к Романову, спросила строго: – Ты руки мыл или нет? Чего ты к ребенку тянешься?

– Мыл! – выставил Романов перед ее лицом огромные ладони. – И мыл, и грел, и все как надо! Ну, отдайте же мне сына, девки, страсть как соскучился...

Встав перед Лизой, он осторожно потянул у нее из рук ребенка, приборматывая что-то свое, смешно сюсюкающее. Приложился губами к щечке, к нежному темечку, не забыв обласкать торопливым поцелуем и Светку. Так и толклась у нее перед глазами эта троица, связанная нежным взаимным трепетом, хлопала крылышками за спиной – гуль-гуль-гуль...

Она вдруг почувствовала себя лишней в этом пространстве, как заплатка на ярком кафтане. Показалось – уйди она сейчас, они и не заметят...

– Ладно, ребята, пойду я. У меня еще дел полно, – решительно встала со стула, оправляя юбку.

– Да погоди, Лиз... Мы же не договорили! – вынырнула из своего трепетного скафандра Светка, с досадой разведя руки в стороны. Впрочем, не с такой уж и сильной досадой, скорее с вежливостью.

– Да успеем еще... поговорим. В другой раз. Романов, пока!

– Пока, пока... Владу привет передавай. Как он там, кстати?

– Да нормально все.

– Ну и ладно. Приходите как-нибудь, посидим...

– Придем, конечно. Или вы к нам.

– Ага...

В прихожей Светка вдруг глянула на нее пристально, спросила в лоб:

– Лиз, а у тебя точно все в порядке? Какая-то нынче ты невеселая...

– Да нет, все хорошо!

– Правда? А то мне показалось...

– Правда, правда. Просто у тебя самой личное счастье через край плещется, вот тебе и кажется, в сравнении с другим... Я очень рада за тебя, Свет!

– Спасибо... Я и сама за себя рада. Ну, ты заходи!

– Зайду, конечно! Пока!

– Пока, Лиз...

* * *

– Теть Лиза, а папа не звонил?

Ленка основательно пристроилась на кухонном диванчике, за обе щеки уплетая свой поздний ужин. Лиза вздрогнула, глянула на нее чуть испуганно, улыбнулась – вопрос, конечно, хороший ты задала, девочка. Будто мысли мои тревожные прочитала...

– Нет, Ленусь, не звонил. Там, на даче в Коптяках, сотовой связи нет, надо на пару километров отъехать, тогда, может, мобильник сигнал возьмет...

– Ну, так и отъехал бы! Что ему, трудно? Мы ж волнуемся!

– Ну, может, некогда ему... Какие-то там полки бабушка просила сделать. В погребе, что ли.

– А что, это так долго – полки в погребе делать?

– Не знаю, Лен... Наверное, завтра утром появится. Или позвонит...

– Все-таки странно, теть Лиз. Раньше всегда звонил, когда задерживался. Может, случилось чего?

– Да ничего не случилось, не волнуйся. Посуду помоешь, ладно? Я спать пойду.

– Ага, идите. А то у вас и правда лицо уставшее. И мы с Максом тоже хороши – гуляем целыми днями, а вы тут одна с Сонечкой, целый день у плиты... Хотите, я завтра обед приготовлю? Хотя нет... Завтра же мы с утра на каток собрались...

– Да ничего страшного, Лен, отдыхай на здоровье. И вообще... Я не устала. Подумаешь, обычные женские дела. Спокойной ночи, Лен.

– Спокойной ночи, теть Лиз...

Телефон зазвонил, как только вошла в спальню. Увидела долгожданное имя на дисплее – наконец-то! Вспомнил, что у него семья есть, отъехал-таки на пару километров!

– Ну, как вы там? Все в порядке?

– Да, все как обычно, Влад...

– Лена приехала?

– Приехала, третьего дня еще. А ты когда появишься? Ты же говорил – на три дня...

– Не знаю, Лиза. Мама просила еще доски на чердаке разобрать, ворчит, что летом не успел.

– Да, я понимаю. Конечно, Влад... Доски и все такое... Но мне на работу надо пораньше выйти, у меня отчет, ты же знаешь!

– Ну, пусть Анна Сергеевна с Сонечкой посидит... До конца каникул всего три дня осталось!

– Да она-то посидит, просто неудобно ее на целый день напрягать...

– А ребята что, не могут?

– Не знаю. Могут, наверное. Ладно, делай свои полки, разбирай чердак, мы уж тут как-нибудь сами справимся! – проговорила сердито, сама испугавшись ноток явного раздражения в голосе.

– Лиз, ну что ты сердишься?

– Нет, вовсе не сержусь...

– Ну, хорошо, я завтра к вечеру приеду... Брошу все и приеду. Договорились? Ты только не сердись! Успеешь, сделаешь свой отчет! А с утра с Сонечкой пусть Анна Сергеевна останется, или Ленку с Максом озадачь. В конце концов, совесть иметь надо! Здоровые лбы, сели к отцу с матерью на шею, запрягли и поехали...

Она лишь усмехнулась грустно – надо же, как заговорил... Еще и Ленка в это «запрягли и поехали» попала. Обычно он о ней слово лишнее боится сказать, чтоб обидой, не дай бог, не прозвучало. Хороводится вокруг нее ласково – все Леночка да Леночка. А тут вдруг – Ленка... Да еще и озадачь...

– Ладно, Влад, кого-нибудь озадачу. Значит, ты к вечеру появишься?

– Постараюсь, по крайней мере.

– Хорошо. Давай, жду...

Гудки отключения заверещали в трубке так истошно, будто дождаться не могли, когда завершится их разговор. А может, связь оборвалась? Даже не попрощались толком, привычного «целую» не успели сказать...

Ладно, проживем и без мобильных поцелуев. Надо маме позвонить, пригласить ее в няньки-хозяйки на завтра, да спать поскорее ложиться. Отчет – дело не шуточное. И без того со сроками затянула...

* * *

Гулкие коридоры офисного здания, где приютилось несколько кабинетов их фирмы, встретили сонно-проснувшейся неприязнью – чего, мол, в неурочное время приперлась? Слушай теперь, как отдается эхом стук твоих каблуков по каменным плитам... О, а дверь в мастерскую открыта! Значит, не одна она здесь такая, озабоченная делами птаха утренняя... Потянула на себя дверь, осторожно просунула голову, огляделась.

– О, Тигранчик, привет! А ты чего тут делаешь? У меня, понятно, отчет, а тебя чем длинные каникулы обидели?

– Привет, Лизок... Заходи, кофе со мной выпьешь.

– С удовольствием... Так все-таки – чего приперся-то?

– Да у меня тут кое-какая халтура наклюнулась... В общем, решил на левом заказе подработать, а тут и тебя черти принесли. Надеюсь, не настучишь?

– А то! Настучу, конечно. Вот сразу и положу на стол заявление Пал Степанычу – так, мол, и так, довожу до вашего сведения... Или эта бумага не заявлением называется? Погоди, а как же? Доносом, что ли? Ну, тогда будет – доношу до вашего сведения...

– Ладно, кончай резвиться, Лизавета, давай кофе пить.

– Давай...

Она с удовольствием плюхнулась на крутящийся стул за соседним столом, взяла в ладони горячую чашку с кофе. Отхлебнула, улыбнулась и вдруг спросила ни с того ни сего, сама от себя не ожидая:

– Как там Эльза поживает, Тиграша?

– Эльза? Какая Эльза? – уставился он на нее немного испуганно.

– Здрассьте, какая! Девушка твоя! Новогодняя!

– А... Да никак, в общем... То есть не знаю. Пришла, ушла, подумаешь... Не было никакой Эльзы, Лиза. Забудь. Не бы-ло. Поняла?

– Хм... Ладно, как скажешь, конечно... И когда ты только за ум возьмешься, Тиграша? Тридцать три года парню, а все нагуляться не может! Нет, надо срочно тебя женить, иначе так и состаришься холостяком! Вот я вчера одного такого уже наблюдала, но ему в отличие от тебя с подругой жизни повезло... Это Петька Романов, муж моей подруги. Да ты его видел, они у меня со Светкой на дне рождения были! Тоже все никак жениться не хотел... Зато из него знаешь какой замечательный муж и отец получился? Пальчики оближешь, вот какой!

– Ну что же, бог в помощь, как говорится... – чуть улыбнулся Тигран, глядя на нее очень пристально, будто изучая.

– Нет, я тебе серьезно говорю! Еще годок-другой проходишь в холостяках, потом вообще не женишься! Будешь в женщинах одни недостатки видеть... А у них, у сердешных, все недостатки в том и заключаются, что достоинства невостребованными пропадают. Да многие женщины самые красивые ухаживания готовы променять на семейную жизнь, Тиграш, уж поверь мне! Так что ты подумай об этом на досуге!

Она трещала и трещала без умолку, легкомысленно вертясь на стуле, будто выстреливала из души неловкое обманное облегчение. А в голове стучало и стучало тревожным рефреном Тиграново строгое, жестко-металлическое, как молотком по шляпке гвоздя: «Забудь. Не было. Не бы-ло. Поняла?» Слишком строгое, слишком жестко-металлическое...

– Ладно, я работать пойду, Тиграш. Отчет за меня никто не сделает, – вдруг резко сорвалась с места, оставив на столе недопитую чашку кофе. – А ты еще долго здесь халтурить будешь?

– Нет, работы всего на часок осталось. Я тихо уйду, тебя отвлекать не буду.

– Тогда пока?

– Пока, Лизонька... Погоди, не уходи!

– Что? – обернулась она уже в дверях.

– Да ничего... Просто я хотел сказать, что ты лучшая женщина из тех, кого я когда-либо знал. И я вас обоих очень люблю. И тебя, и Влада.

– И я тебя тоже очень люблю, Тиграш... Приходи к нам на Рождество, я тебе твой любимый пирог с сыром сделаю!

– Ладно, посмотрим...

Села за свой стол, включила компьютер, тут же с головой ушла в работу. Вот чем бухгалтерская работа хороша – так цифрами-показателями мозги забить можно, что на остальное уже и местечка не останется! Да и вообще – есть ли оно, это непонятное «остальное»? Может, она с перепугу его просто выдумала? И впрямь же – не было ничего. Не бы-ло. Поняла?

Да. Поняла. Только в том ряде еще одно жестко-металлическое словцо присутствовало – «забудь». Интересно, как это можно «забыть» то, чего «не было»? Но хватит, хватит! Иначе можно с ума сойти.

Вечером заявился Влад. Приволок на кухню пузатый рюкзак, начал деловито выгружать, ставить на стол банки с дачными заготовками – соленые огурчики-помидорчики, вишневый компот, салаты-маринады всяких мастей и неожиданных овощных композиций. Все-таки молодец Екатерина Дмитриевна, дорогая свекровушка, преуспела в любимом занятии. Нет предела совершенству – умудрилась даже варенье из облепихи с лущеными тыквенными семечками сварить... Вот это затейница, вот это выдумщица! Такая красотища на столе получилась – хоть натюрморт пиши.

– Ой, теть Лиз, а можно, я вот это открою? – плотоядно пошевелила пальцами Ленка, нацеливаясь на банку с солеными помидорами.

– Да конечно, зачем спрашиваешь... – обернулась от плиты Лиза, пожав плечами.

Ленка в два счета сняла крышку с заветной баночки, выудила тугой красный помидор, надкусила, с удовольствием втянула в себя соленую мякоть.

– М-м-м... Как вкусно, теть Лиз, попробуйте...

– Конечно, вкусно, нисколько не сомневаюсь. А ты скажи-ка мне лучше, дорогуша, когда у тебя следующий экзамен? Что-то я не замечала, чтоб ты в эти дни хоть в один конспект заглянула...

– Экжамен пошлежавтра, теть Лиж, – прошепелявила набитым красной помидорной мякотью ртом Ленка, – да я шдам, вы не волнуйтесь. Так вкусно, сейчас всю банку съем...

– Э, мне-то дай попробовать! – плюхнулся рядом с ней на кухонную скамейку Макс, придвигая к себе банку. – И вообще, чего это тебя вдруг на солененькое потянуло?

– Щас как дам в лоб, помидором подавишься! – рассмеялась Ленка, просовывая худенькую ладошку в банку. – Погоди, не лезь... Еще один помидорчик себе достану и отдам...

– Ой, да что вы как с голодного края, Лена, Максим! – сердито вклинилась Лиза в их возню. – Нельзя сразу столько соленого, желудок заболит!

– Не заболит, мам. Нам, беременным, все можно, – уклоняясь от Ленкиного локотка, со смехом произнес Макс.

– Ты мне лучше скажи, беременный, когда у тебя экзамен? – глядя на них и невольно улыбаясь, спросила Лиза.

– В понедельник... И не экзамен, а зачет... Мам, чего она в меня своим локтем тычет?

– А заниматься когда будешь? Я серьезно, Макс, хватит придуриваться!

– Ой, да ладно, мам, не переживай... Что у нас, первая сессия, что ли? Мы с Ленкой умные, все на лету схватываем, хоть и беременные. Правда, сеструха? – приобняв, бодро потряс он Ленкино плечо.

– Да уж, умные... Вот прямо сейчас идите и садитесь за учебники, хватит уже, нагулялись! Идите, идите, нечего тут с банками обниматься! Я серьезно говорю, ребята! И чтоб ни одного завала мне не было, понятно?

– Чего вы тут? – заглянул в кухню Влад, обвел всех настороженным взглядом.

– Да ничего, пап! – радостно вскинулась ему навстречу Ленка. – Просто тетя Лиза нас повоспитывать маленько решила!

– Да уж, не помешает... – дрогнул уголком рта Влад, довольно-таки равнодушно. И, обращаясь к Лизе, так же тускло-равнодушно произнес: – Я, пожалуй, спать пойду...

– Так рано? – удивленно вскинула она на него глаза. – Посмотри на часы – еще и девяти нет...

– Я устал, Лиза. Я очень спать хочу. Могу я, в конце концов, просто пораньше лечь спать? Или должен у тебя разрешения спрашивать?

Сказал – и оторвался от дверного косяка, и ушел, оставив после себя серое облачко раздражения. Ребята притихли, сидели на кухонной скамье плечом к плечу, смотрели на нее настороженно.

– Чего это он, мам? – тихо спросил Максим.

– Да ничего... Устал человек, сами же слышали. Ну, чего расселись? Идите и впрямь позанимайтесь немного...

Остаток вечера прошел кое-как – все у нее валилось из рук. И на сердце такая вдруг оторопь несусветная образовалась – пришлось даже валерьянки себе накапать. В одиннадцать часов зашла на цыпочках в спальню, постояла, прислушиваясь к сонному дыханию Влада... Хорошее дыхание, ровное, спокойное. Ну, рано завалился спать, что тут особенного? Может, и впрямь устал. Или жизненные биоритмы в другую сторону повернули. А может, с мамой поссорился. У Екатерины Дмитриевны характерец далеко не сахар, она и сама это понимает. Да мало ли отчего у человека может испортиться всегда веселое настроение? Всякое в семейной жизни бывает...

Спи, дорогой муж, спи. Я люблю тебя, я верю тебе. И ты меня любишь, я знаю. Скоро пролетят праздные новогодние каникулы, все закрутится как обычно, жизнь пойдет своим чередом...

* * *

Не пошла после каникул жизнь своим чередом. Сразу не пошла, будто кто невидимый провел черту, перечеркнул прежний уклад, образовал в нем явные прорехи. Взять хотя бы их милую, сложившуюся с годами привычку – всегда вместе с работы уходить... Вместе садиться в машину, вместе в магазин за продуктами заезжать, потом подруливать на машине к Сонечкиному садику...

В первый день она, конечно, удивилась, когда обнаружила, что Влад уехал с работы на полчаса раньше, ее не дождавшись. Мог бы и предупредить, если уехать по делам надо, она бы поняла! Даже звонить не стала, обиделась. Так и принесла свою обиду домой в надежде на его извинения-объяснения, да только так и осталась в тот вечер ее обида невостребованной. Ушла, растворилась в долгом и беспокойном ожидании, когда телефон Влада вдруг упорно начал талдычить про недоступность вызываемого абонента...

Нет, он пришел в тот вечер домой, конечно же. Именно такой и пришел – недоступный. Вяло пробормотал извинения, еще что-то про неотложные дела... И сразу ушел спать, будто отгородившись. А утром в глаза не смотрел, все отводил их куда-то, и маялся своей же виноватостью, и злился! И ей тоже – ох как не хотелось вникать в эту его злость-виноватость! Очень уж хотелось спрятать голову под крыло, скукожиться и оттолкнуть от себя... Что, что, собственно, оттолкнуть-то? Правду? Догадку? Недоразумение?

Наверное, в таких ситуациях многие женщины сначала робеют. И не верят. И не хотят верить. Так не хотят, что на прямые вопросы-ответы ни сил, ни смелости не остается. Парализует ситуация организм, заставляет натянуть на себя панцирь прежних привычек, цепляться за них, как за соломинку. Все ведь идет как идет, и слава богу? Вот утро, вот завтрак, вот на работу вместе поехали... А на работе куча бумаг, и суета, и с отчетом не успеваешь, а с утра в налоговую ехать надо, этот самый отчет сдавать! И хватаешься за телефон, привычно кликаешь нужный номер...

– Влад, ты где сейчас? Забери Сонечку из садика, мне часа на два задержаться надо, с отчетом не успеваю!

– Я... Я никак не могу, Лиз... Извини...

Голос тихий, издалека, виноватый. И опять – черт побери! – будто припылен злой досадой. Да что такое происходит, в самом деле? Речь же о ребенке идет!

– Почему не можешь, Влад?! Я же тебе объясняю – у меня отчет...

– Не могу, я же сказал. Позвони Анне Сергеевне, она заберет. Или Максиму с Леной...

– Но маме же с другого конца города надо ехать! А у ребят сессия, они наверняка в институтах! И что у тебя за обстоятельства такие, что ты не можешь?!

– Все, Лиза, я не могу говорить... Извини...

Показалось, короткие злые гудки прошлись дробью по сердцу, и без того измученному растерянностью. Когда мамин телефон набирала, руки тряслись.

– Да, конечно, конечно, я Сонечку заберу, чего ты... Что стряслось-то, доченька? Говоришь, будто плачешь...

– Ничего не стряслось, мам. Устала, работы много.

– А Влад где?

– Он... Он занят.

– Что ж, понятно...

– Что тебе понятно, мам?! Ну вот что, что тебе понятно, ты можешь мне объяснить?!

– Господи, да что с тобой... Ну, занят и занят, и хорошо, что занят... Чего ты так нервничаешь?

– Извини, мам... Я... Я сама не знаю... Извини. Ладно, все, пока. Спасибо, мам...

Нажала на кнопку отбоя, уставилась в окно с полосками жалюзи, рассекающими зимнюю темень. Потом перевела взгляд на Свету, сидящую за своим компьютером тихо, как мышка. Не надо было, наверное, при ней с Владом говорить... И так наверняка по фирме слухи ползут – не все, мол, хорошо и благополучно, как раньше, в семье Вершининых. А что делать – от родного коллектива не скроешься. Все свои, все давно друг друга знают и, вероятно, почуяли идущие от нее флюиды унизительного беспокойства. Нет, никто ничего прямо не спрашивает, но эти взгляды – короткие, противно сочувствующие...

А может, она себе все эти страхи надумала с перепугу? Недаром же говорят – какой беды боишься, ту и притягиваешь. Ну вот с чего она вдруг переполошилась? Подумаешь, не так посмотрели... Да и откуда кому знать, что у них в семье происходит? И что там происходит особенного? Ну, не приехали вместе на работу, как обычно... Ну, не смог вечером ребенка забрать...

– Елизавета Васильевна... – высунулась из-за своего монитора Света, глянула на нее, как показалось, с тем самым явным сочувствием. – Если хотите, идите домой, а я останусь, сама все доделаю...

Нет, ничего ей не показалось. Точно, носится в воздухе унизительное сочувствие. Чтоб Света когда-нибудь сама вызвалась после работы задержаться... Сроду такого не было.

Распрямила спину, улыбнулась, вложила в голос побольше удивленной насмешливости:

– Чего это вдруг, Свет? Откуда такое рвение к работе взялось? Обычно тебя в шесть часов как ветром сдувает...

– Ну... Я не знаю, Елизавета Васильевна... Я просто хотела...

– Ладно, не нужно ничего. Иди домой. Я останусь и все сама сделаю. А за предложение спасибо, конечно.

– Да вы не расстраивайтесь, Елизавета Васильевна! Всякое в жизни бывает... Ну, я тогда пойду?

– Иди, Света.

Еле дождалась, когда за ней закроется дверь. Откинулась на спинку стула, уставилась в потолок, залитый ярким люминесцентным светом. Значит, всякое в жизни бывает, говоришь... Значит, все-таки есть повод для сочувствия, да?

Господи, как же противно... Противно не знать всей правды. А еще хуже – страстно не хотеть ее знать и в то же время очень хотеть... И плавать в мороси хотения-не-хотения, и отвергать с досадою очевидное... Что за маета собственной гордыни, честное слово! Наверное, надо было припереть Свету к стенке и четко обозначить всю подоплеку сочувствия? Хотя – зачем... Разве только в сочувствии коллектива тут дело... Да плевала она на сочувствие, если уж на то пошло.

И все равно – противно. Вот и Тигран сегодня весь изошел на комплименты. Даже захотелось его осадить – слишком уж много в этих комплиментах бодрой нарочитости. Как он не понимает, что в данной ситуации лишние и старательные комплименты только во вред – сразу чувствуешь за ними унизительное к себе сострадание. А может, осмелиться да в лоб у него спросить – давай, мол, открывай правду-матку? Если назвался другом семьи, то и будь этим другом до конца? А что – это мысль, между прочим. Конечно, и Свету к стенке припереть можно, но лучше у друга семьи спросить. Подойти завтра и спросить, застать врасплох, если уж с Владом не хватает смелости поговорить...

Эта мысль не давала ей покоя, засела в голове решительным намерением. Влад вечером пришел домой поздно, встретила его в прихожей, глянула смело, пронзительно – ну, погоди, мол, завтра обо всем дознаюсь... А ему, похоже, все ее пронзительные взоры вообще до лампочки. Смотрит, будто не видит, глаза снова равнодушной пленкой подернуты... И вопросы задает равнодушно, как автомат, – что, мол, ребята, как сессия... Добрый вечер, Анна Сергеевна, как поживаете, как ваш радикулит... А Сонечка где, ах да, она давно спит, конечно...

– Лиза, я завтра тебя не смогу на работу отвезти, мне с договорами в Заречье надо ехать. Сама доберешься?

– Ну, куда же я денусь... Сама так сама.

– Понимаешь, они нам некомплект поставили, разбираться нужно...

– Да. Я понимаю. Езжай.

– Я к одиннадцати уже на работе буду!

– Да хоть к двенадцати. Мне-то что.

Глянул – будто слегка удивился ее тихо-раздраженному тону. А в следующую секунду опять глаза равнодушной пленкой прикрыл, улыбнулся потерянно, виновато. И закивал головой, как китайский болванчик, часто, убито. И зевнул нервно – спать, мол, хочу. Ну что ж, иди, засыпай скорее, если так для тебя удобнее.

Еле дождалась утра, помчалась в налоговую с отчетом. Приехала на работу – сразу на совещание к Пал Степанычу вызвали... Черт бы побрал эту любовь к утренним совещаниям – столько времени и сил отнимают! Пока сидела, невольно проигрывала в голове предстоящий с Тиграном разговор... Главное – ему опомниться не дать! Зайти – и сразу в лоб!

После совещания решительно процокала каблуками в его кабинет. Дернула за ручку двери, вошла – никого... Экран монитора мерцает, кружка с кофе стоит на столе. Дотронулась пальцами – теплая. Значит, где-то здесь. Скоро придет. Так даже и лучше. Забежит, удивится – о, мол, Лиза, привет! А она ему – сразу в лоб...

Оттолкнувшись каблуками, повернулась на стуле, ненароком смахнула какую-то круглую пластмассовую штуковину, и она, тренькнув, укатилась под стол. Нагнулась – где она, не видать. Да что ж такое! Придется лезть под стол, надо найти, вдруг эта штуковина необходимая деталь какая...

Нет, нужно худеть. Подумаешь – эка невидаль, под стол залезть, а располневшее тело уже с трудом слушается, ни туда, ни сюда его не развернешь... Где ж эта зараза пластмассовая? Ага, вот она, в самый угол закатилась. Так, теперь надо выползать осторожно... Придется задом из-под стола пятиться, а в коридоре уже и голос Тиграна слышен... Вот будет картина – зайдет в кабинет, а из-под стола ее зад выползает! Боже, да он, похоже, не один идет... Слышно, как ругается с кем-то. Распахнул дверь, впихнул этого «кого-то» в кабинет...

– ...А я тебе говорю, сукин сын, ты меня сейчас выслушаешь! Я тебе все скажу, юный любовничек, павиан хренов! Голову он потерял, отец наш многодетный, посмотрите на него! А совесть ты свою отцовскую не потерял?

– Да пусти ты... Чего орешь, мне и без тебя тошно...

Она так и застыла там, под столом, в неудобной раскоряченной позе, сжимая в ладони добытую штуковину. Как странно сюда долетают голоса, узнать трудно... Никогда она не слышала в голосе Влада таких жалобных, почти плачущих интонаций...

– Ты понимаешь, я и не думал, Тиграш... Я будто сам себе принадлежать перестал! Больше думать ни о чем не могу, нормально работать не могу, да я жить не могу, в конце концов! Только и могу, что о ней думать... Это ж ненормально, наверное, это уже на душевную болезнь смахивает... Что мне делать-то, а, Тигран?

– А я тебе что, психиатр? Если болеешь, в психушку попросись, там тебя с распростертыми объятиями примут! Потому что ты и есть больной, иначе не назовешь! Да кто, кто она вообще, эта Эльза, распахни глаза-то?! Соплюха-малолетка, таких вон, выйди на улицу, в базарный день за рубль ведро... А Лиза, Лиза твоя! Да она ж святая, честное слово! Она ж твою взрослую дочь, как родную... Ты думаешь, легко ей это далось? Да где ты еще такую бабу найдешь, псих несчастный, придурок!

– Ой, заткнись, прошу тебя, не бей по больному... Я и сам знаю, что она святая. Только мне от этого не легче, поверь... Иду домой каждый вечер, как на казнь, в глаза ей глянуть боюсь.

– Ну, допустим, ты сам себе эту казнь организовал!

– Да не организовал я! Ты же знаешь, я не бабник! Объясняю же тебе – от меня уже ничего не зависело! Пропал я, Тиграш, совсем пропал, с головой накрыло. Я даже и не знал, что так бывает... Не могу без нее, хоть убей. Это даже не любовь, это вообще черт знает что...

– А сколько тебе годков, ты не забыл? И ей сколько?

– Да при чем тут...

– Да при том. На хрена ты ей сдался, старый козел? Ну, поиграется, потешит самолюбие, а дальше что? Ты думаешь, она твою Ленку удочерять кинется? Хороша будет мачеха-одногодка! Ты хоть думаешь, во что лезешь?

– Если б я мог нормально думать, Тиграш... Не знаю я, что делать... Как по лезвию ножа иду. Что, что мне делать, скажи?

– Да что я тебе должен сказать? Ты взрослый мужик, не мне тебя учить... Только я бы в твоем положении в первую очередь о долге перед семьей думал. По крайней мере, не торопись, не сигай дурной головой в омут. Погоди, поостынь, может, все само разрешится...

– То есть ты предлагаешь жить, как раньше? Ходить, маяться, Лизе врать?

– Да. Маяться и врать. Говорю же – со временем рассосется... Хотя, знаешь – врезать бы тебе сейчас как следует, прямо рука чешется, как хочется...

– Ну, врежь. Может, я спасибо скажу.

– Ладно. Подумаю. У тебя курить есть?

– Есть. Погоди, ты ж вроде бросил!

– Бросишь тут с вами... Ладно, пошли в курилку, псих-мазохист недоделанный... Не ожидал от тебя, честное слово...

– Ты думаешь, я сам от себя ожидал, что ли? – послышалось уже из-за дверей Владово жалкое, раздраженное. – Да если б мне раньше кто про такое сказал...

Она так и сидела там, под столом. Ноги затекли в неловкой позе, сердце бухало сильными частыми толчками, отдавалось болью в боку. И жар пошел по всему телу, обморочный, будто температурный. Наконец, ухватившись за сиденье стула, выползла из своего нечаянного укрытия, раскрыла ладонь, долго смотрела на красные вмятины, оставшиеся от дурацкой штуковины. Потом закрыла глаза, медленно набрала полную грудь воздуху...

А выдыхать оказалось – страшно. Вместе с выдохом надо начинать жить, с только что озвученным обстоятельством. Там, под столом, дышать как-то не так страшно было. Больно, но не страшно.

Ну, все, выдохнула. Живи теперь... Что, хотела получить правду в лоб? На, получи, вот она, правда. Но что теперь с этой правдой делать? Действительно – как жить?

Так. Так... Во-первых, надо уйти отсюда поскорее, они ж сейчас из курилки вернутся, придется им в глаза глядеть. Давай, давай... Вон дверь, нужно идти. Шажок, еще шажок... Черт, как нога затекла...

– Лизонька, вот ты где, а я тебя везде ищу! – сразу наткнулась в коридоре на вездесущую Ангелину. – Что, на обед в кафе идем или просто чаем с бутербродами обойдемся? Пойдем в кафе, Лизонька, чего мы который день всухомятку!

– Да... Да, конечно... То есть нет...

– Не поняла... Что – да или нет? Да что с тобой, Лизонька? И почему хромаешь?

– Но... Ногу подвернула.

– У-у-у... Ну, тогда точно в кафе не пойдем! Я пошла чайник включать! Давай у меня в кабинете, там уютнее!

– Идите, Ангелина Ивановна. Я потом приду, чуть позже.

– Ой, да ты бледная какая! Заболела, что ли? Вообще-то сегодня магнитную бурю обещали... У меня тоже давление с утра подскочило, пришлось таблетку пить. Хочешь, я тебе тоже таблеточку дам, Лизонька?

– Нет, не надо ничего. Наверное, я устала просто. Знаете, я лучше домой отпрошусь...

– Что, даже чаю не попьешь?

– Нет... Нет, потом как-нибудь...

– Да что случилось-то, Лизонька? На тебе же прямо лица нет!

– Есть у меня лицо. Все у меня есть, не волнуйтесь. Дайте мне пройти, наконец...

* * *

Дома было тихо, пусто. Оставшиеся от завтрака невымытые тарелки в раковине, Сонечкина игрушка на полу в прихожей. Хмурый зимний день в кухонном окне. Тоска. Оторопь. Непривычное состояние одиночества. Не стоило, наверное, с работы уходить.

Надо заставить себя заняться чем-нибудь, не сидеть сиднем. Тоска тоской, а ужин в большом семействе никто не отменял. Может, во время готовки и мысли в голову придут какие-нибудь оптимистические, пробьют брешь в образовавшейся скорлупе оторопи. Хотя откуда им взяться – оптимистическим? О, ключ в замке зашуршал, наверное, кто-то из ребят с занятий вернулся! Выглянула в прихожую – Максим...

– А ты чего дома, мам? Случилось что?

– Нет, сынок, нет... Голова заболела, с работы отпроситься пришлось.

– А почему голос дрожит? Ты что, плакала?

– Да с чего ты взял!

– И лицо у тебя такое...

– Да какое, вполне нормальное лицо. Говорю же, голова болит!

– Тогда, может, пойдешь полежишь? А я тебе чаю с лимоном принесу, хочешь?

– Спасибо, сынок... Ничего, мне уже легче. Сейчас ужин буду готовить.

– Ну, тогда я вечером за Сонечкой в сад схожу, хочешь?

– Хочу... А в магазин зайдешь?

– Конечно, как скажешь!

– Ага, ладно... Спасибо тебе за заботу, Максимушка...

Ох, как бы и впрямь не расплакаться. Сглотнула слезный комок, повернулась, ушла на кухню, деловито загремела кастрюлями. Все, хватит, надо тайм-аут взять. Нельзя, нельзя сеять вокруг себя панику. Потом, все мысли потом... Как там незабвенная Скарлетт говорила – я потом об этом подумаю?

Остаток дня прокатился своим чередом, в больших и малых семейных заботах. Максим привел Сонечку, прибежала из института Ленка, насквозь вся промерзшая.

– Лен! Я ж тебе говорила, надо было длинный пуховичок покупать! А ты – не замерзну, не замерзну... Вся задница морозу открыта, тебе ж рожать еще!

– Ну прям – рожать... Скажете тоже...

– А что, ты не думай... Знаешь, как быстро время пробежит? Когда-нибудь и замуж выскочишь, и рожать придется... Надо здоровье смолоду беречь, Лен! Легкомыслие в таких делах всегда боком выходит!

– Ой, ну чего вы все ворчите, ворчите, теть Лиз... Тем более – когда все это еще будет! Что, теперь я, как тетка старая, в длинном пуховике должна ходить?

– Надо беречься, Лен... Слушай, чего тебе говорят, не спорь. Завтра же пойдем и купим тебе длинный пуховичок, зима долго еще будет.

– Да не стану я длинный носить! Короткий моднее, теть Лиз!

– А я говорю, купим! Не спорь!

– Ой, ну ладно... Вот вы какая – ничего в современной моде не понимаете! Ну, прямо не знаю...

Сделала недовольное лицо, плюхнулась на кухонный диванчик, хныкнула капризно, по-ребячьи. Однако услышалось в этом хныканье и что-то другое, похожее на кокетство избалованного родительской любовью ребенка – вот, мол, надоели уже со своей заботой, до печенок достали... Что ж, посиди, похнычь, пококетничай вволю, жалко, что ли. Это ж понятно, как тебе подобного «доставания» хочется... А пуховик все равно купим, куда ты денешься!

– Ой, а чем это так вкусно пахнет, теть Лиз? Есть хочу, умираю...

– Давай мой руки быстрее, и за стол. И Максима с Соней зови, они в гостиной игрушки с елки снимают.

– Уже? А как же старый Новый год? Что, разве не будем отмечать? Помните, как в прошлом году, всей семьей?

– Не знаю, Лен... Может, и будем...

– А папа где?

– На работе задерживается. Ну, давайте, давайте же ужинать! Соня! Максим! Ужинать!

Вот и угомонились наконец. Сонечка заснула, Максим с Леной разбрелись по своим уголкам, уставились в мониторы компьютеров. Значит, и ее время пришло, для него, для «потом подумаю». Надо спокойно сесть, спокойно осознать... Хотя чего уж самой-то себе врать – давно уж все в картинку сложилось, еще с тех первых каникулярных дней... Просто не обозначено было так явно, давало возможность голову под крылом держать. А теперь – все. Теперь голова есть, а крыла больше нет. Хочешь не хочешь, а какое-то решение принимать надо.

Легко сказать – надо! Ну вот какое, какое тут может быть решение? Развод, разъезд, горшок об горшок и девичья фамилия? А как же Ленка, как Сонечка? Как им все объяснишь? Большая семья, а теперь что, на осколки ее разобрать? А с любовью что делать, как это ни грустно в сложившейся ситуации звучит? Ведь была любовь-то, иначе бы и семья не получилась! Хотя почему – была? Она и сейчас есть. Надо же – столько лет бок о бок жила и не подозревала, как сильно любит своего потерявшего в одночасье голову мужа...

Нет, но ведь и жить так больше нельзя, простите! Как жить в этом унижении, изо дня в день? И каждый день ждать, когда он сам начнет решительный разговор? И что она ему... Про Ленку, про Сонечку? Просить-умолять будет, что ли? В ногах валяться? Про свою любовь рассказывать? Ну уж нет... Нужно самой раз и навсегда все узлы разрубить... С предательством жить нельзя, надо что-то делать, надо рубить по нему, одним махом рубить, к чертовой матери! Иначе предательство душу обовьет, узлами ее свяжет, и сама не заметишь, как из женщины в полное ничтожество превратишься! Лучше уж первой рубить!

Внутри будто разряд прошел от гордой отчаянной мысли. Вздохнула, и застопорилось ноющей болью в солнечном сплетении – да, наверное, так будет правильно. Топором, топором по ним, по узлам!

Да... Топором. По узлам. А заодно – по Ленке, по Сонечке, по Максиму. Господи, да как же больно об этом... даже на секунду подумать! Нет, лучше уж топором на свою гордость замахнуться, пусть уймется, помолчит немного... Или от страха пусть унижением-змеей обернется. Змея, она гибкая, так тихо вползет, не заметишь... Ничего, с унижением тоже можно прожить. Вон, та же Светка, столько лет с этой змеей внутри прожила, и ничего. Как она там разглагольствовала? Унижение – это когда не любишь? А когда любишь – это, стало быть, и не унижение вовсе, а святое терпение? Терпишь, терпишь, терпишь... И будет тебе в конце концов счастье? Обернется терпение долгим временем, потом на его месте цветы прорастут?

Да уж, вполне удобоваримая философия для обиженных жен, для обманщиков-мужей. Трусливая философия. Унизительная. Как с ней вообще жить-то?

А только другого выхода у нее, похоже, и нет. Надо терпеть. Терпеть и умом, и сердцем. Противная, конечно, песня, но тут, главное, ни одной нотой сфальшивить нельзя. Нужно всю себя отдать в терпение, как талантливая актриса отдает себя в образ. Если терпеть надрывно, сжав зубы и до крови расцарапывая гордыню, толку уже не будет, из такого терпения цветы не растут...

Конечно, трудно будет. Она ж не актриса, она сроду ханжеским лицедейством не занималась. Жила вся на виду, такая, какая есть... Не наградила природа талантом притворства, теперь придумывай его себе как хочешь. А если не получится, тогда что?

А тогда – ничего. То есть тогда будет плохо. Всем – плохо. И поэтому надо, чтоб получилось. Как говорит уважаемая свекровь Екатерина Дмитриевна, душой в пружинку свернись, а хорошее дело сделай. Хотя она свои высокие урожаи, конечно, имеет в виду...

Ну, все, решено, значит. Вздохнули, начали. Я терплю. Отныне я светлая дурочка с переулочка, наивная любительница цветов семейного счастья. Ни о чем не догадываюсь. Ничего не знаю. И как в той песенке – ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу. Разве на такую дурочку рука у Влада поднимется... топором по узлам рубить?

Вздохнула тяжело, будто прощаясь с собой, прежней. И тут же потянуло в сон, быстро разделась, легла... Уже засыпая, услышала, как тихо открылась дверь, как ступил в темноту спальни блудный муж, прокрался на цыпочках, юркнул на свою половину кровати. Вздохнул осторожно, затих. Наверное, утром опять рано слиняет. Интересно, у них с Эльзой свидания по утрам случаются, что ли? А по вечерам тогда что?

Нет, нет, прочь ревниво-тоскливые мысли, она ж ничего такого не знает... Она же дурочка с переулочка, она же ни сном ни духом! Хотя, если со стороны посмотреть, – ну полная бредятина происходит. Сроду она в подобных дурочках не ходила...

* * *

– Лизонька, у меня к тебе разговор есть... Очень деликатного свойства. Такого деликатного, что я прямо изволновалась вся, не знала, как к тебе с этим разговором подойти...

Ангелина стояла над ее столом загадочная, блестела нетерпеливыми глазами. Казалось, даже ногами перебирала в волнении, как лошадь перед забегом. Внутри что-то екнуло нехорошо, покатилось испугом, но она быстро взяла себя в руки, глянула на нее равнодушно.

– Ох, Ангелина Ивановна, как вы не вовремя... У меня сейчас работы очень много, Павлу Степановичу срочно справка о доходах нужна. А что, до обеденного перерыва ваша деликатность никак не подождет?

– Ну, не знаю... Может, и подождет, конечно. Только я подумала, что чем ты быстрее узнаешь... Тут такое дело, Лизонька...

Быстро присев на край стула и воровато оглянувшись на дверь, она зашептала скороговоркой, судорожно прихлебывая горлом:

– Ой, Лизонька, даже не знаю, как сказать... Я ведь всю ночь не спала, переживала! Хотела даже позвонить тебе вечером, а потом, думаю, лучше уж утром, на свежую голову...

– Да что случилось, Ангелина Ивановна? У вас опять по канцелярским товарам перерасход?

– Ой, да какой перерасход! Черт бы с ним, с перерасходом! Тут такое... Представляешь, иду я вечером домой мимо парка, по Красноармейской... А на углу у нас там такой скверик небольшой... Смотрю, а у скверика знакомая машина стоит! То есть Владика твоего машина... Ну, я еще удивилась, думаю – откуда? Подошла, глянула в окно... А там, Лизонька... Не поверишь, он там целуется! С той самой лахудрой, которую Тиграша на Новый год приводил! Представляешь?!

Ангелина застыла в испуганном изнеможении, глядела на нее, будто присосавшись яростным горящим взглядом. Пришлось выдержать этот взгляд, приказать себе строго – так, Елизавета, соберись. Ты же теперь кто, Елизавета, не забыла? Ты теперь лицедейка, актриса талантливая, и зрительный зал с нетерпением ждет твоего выхода... Вот он, первый акт, сцена первая. Соберись, Елизавета, вперед...

– Да что вы? – довольно уверенно рассмеявшись, откинулась она на спинку стула. – Ну и воображение у вас, Ангелина Ивановна! Любовных сериалов насмотрелись, что ли?

– Да вот те крест, не вру, честное слово! – истово перекрестилась Ангелина сухим дрожащим перстом. – Ей-богу, целовались!

– Ангелина Ивановна, а вы последний раз у врача-окулиста когда были? Может, вам зрение проверить надо?

– Да он это был, Лизонька, он! И лахудра была та самая, я ее сразу узнала!

– Ну, насчет лахудры не знаю, утверждать не могу, конечно... А насчет Влада вы точно обознались, дорогая. Влад вчера весь вечер дома был, даже ужин сам приготовил. Макароны сварил, котлет нажарил. Ничего, вполне съедобно получилось. Правда, котлеты немного пересолил... Я же вчера приболела немного, вы знаете. Весь вечер пришлось в постели проваляться.

– Да не может быть! – обиженно уставилась на нее Ангелина, распахнув горящие неутоленной жаждой глаза. – А во сколько он домой приехал?

– Да в пять часов где-то... А вы, судя по всему, домой уже после шести шли.

– Ну да, после шести... Но этого же не может быть, Лизонька!

– Может, Ангелина Ивановна, может. А к окулисту вы все же сходите, я вам искренне советую. А то мало ли... Так, обознавшись, и впросак можно попасть. Вы ведь с утра наверняка уже кому-нибудь рассказали про это, правда? Признайтесь, не утерпели?

– Ну да... То есть нет... Нет, конечно, Лизонька, что ты! Как ты могла про меня такое подумать... Обидно даже!

Ишь, как поспешно глаза в сторону отвела. Конечно, всем уже рассказала, сплетница старая. Еще и мину оскорбленную себе на лице соорудила.

– Ладно, не обижайтесь, Ангелина Ивановна. Если даже посплетничали немного, не беда. Говорят, не утоленное рассказом знание плохо влияет на женское здоровье.

– Нет, но как же это я... Надо же, как неловко получилось...

– Ничего, бывает. Вы извините, Ангелина Ивановна, мне работать нужно.

– Да-да, конечно... Нет, но как же это я... Оскандалилась, выходит...

Лиза даже некоторое удовольствие получила, глядя в удаляющуюся Ангелинину пристыженную спину. Правда, немного жаль бедную женщину стало. Человек как лучше хотел, ночь не спал, маялся преступным знанием. Нет, а она-то как вошла в образ, надо же! Настоящая актриса, Сара Бернар, Вера Комиссаржевская! И рассмеялась, главное, так убедительно... Молодец, дурочка с переулочка, хорошо у тебя получается, вот и продолжай в том же духе. Лиха беда начало.

А вечером снова пришлось натягивать на себя хламиду презренного образа, и даже дважды пришлось. Будто проклятая хламида устроила ей испытание – а сможешь ли еще, и еще...

Только успела раздеть Сонечку – звонок в дверь, свекровь заявилась. Она даже свое удивление не смогла скрыть – обычно в гости не зазовешь, а тут сама, без упредительного звонка... Не спеша разделась в прихожей, сдержанно приласкала Сонечку, сунув ей скромный подарок – розового пластикового пупса в хрустящей целлофановой упаковке. Копеечный пупс-то, нахального китайского производства. Наверное, в киоске на автобусной остановке купила, на большее не расщедрилась. А впрочем... Не ее невесткино дело свекровь судить, надо бы эти противные мыслишки выбросить из головы, чтоб и не пищали даже. Вот же, как раздраженно подумалось – не расщедрилась, главное... Раньше, например, никогда таких противных мыслей в голову не приходило. И не думалось даже, отчего Екатерина Дмитриевна к внукам довольно сдержанно относится, особой прыти не проявляет. Ну, не проявляет, и ладно, может, у нее природа такая... На материнство природы хватило, а на любовь к внукам – уже нет. Вся любовь на огородные грядки ушла. Бывает...

– Ну, что тут у вас? – по-хозяйски уселась свекровь на кухне, сложив натруженные ладони на столе. – Смотрю, занавески на окне новые повесила... А чего такие маркие, Лизавета? Кто ж белые занавески на кухне использует?

Ну, вот... Не успела за стол сесть, а уже в недовольного комментатора превратилась. Господи, как же не вовремя ее принесло... Надо улыбнуться пошире, чтоб не заметила ее нервного состояния. А улыбаться – ой, как нелегко. В прошлой жизни было легко, а в этой, в нынешней...

– Да пусть висят, ничего страшного! Сквозь них зима красивей кажется, через белые-то!

– Ишь ты... Ну ладно, коли так. Тебе, как хозяйке, виднее, спорить не буду. А вообще как живете?

– Да хорошо живем, Екатерина Дмитриевна! Спасибо вам за гостинцы, те, что Влад привез, все съели с удовольствием! Помидоры у вас в этом году особенно удались... Наверное, по особому рецепту солили, да?

– Да нет, обычным способом солила... Тут ведь главное дело не в рецептах, а в душевном старании. Знаешь, как моя бабка раньше говорила? Та мучка, да не те ручки... Если с душой да со старанием к делу подходить, все и без рецептов получится.

– Да, Екатерина Дмитриевна, в этом вы правы... Ужинать с нами будете?

– Нет, некогда мне до ужина рассиживаться. Чаем напоишь, и ладно. Я ведь с дачи еду, дома еще не была. Прямо с электрички – к вам... А Владик где?

– А он сегодня поздно придет. Если бы вы предупредили, что к нам заедете...

– Да ладно. Он мне, собственно, не шибко и нужен. Я с тобой хотела поговорить, Елизавета.

– Да? А что такое?

– Да ничего особенного, в общем... Так, душа беспокойством мается. Ты мне скажи – он не заболел ли часом? А то, может, скрываете чего от меня...

– Нет, он вполне здоров...

– Хм... Ладно, это хорошо, что здоров. Тогда скажи мне – почему он такой опрокинутый ко мне заявился? Поссорились, что ли? Неладно что-то у вас?

– Да все у нас хорошо, Екатерина Дмитриевна... Вам показалось, наверное.

– Ну, я еще не совсем из ума выжила, чтоб мне казалось всякое... Уж я-то своего сыночка хорошо знаю! Я уж давно его таким не видела!

– Каким – таким?

– Да шибко невеселым, вот каким.

– Ну, человек не может быть всегда веселым...

– Э, нет, не скажи. Когда у мужика все в семье хорошо, по нему сразу видно. Где-то ты проштрафилась, видно, Лизавета. У хорошей бабы в хозяйстве мужик всегда веселый ходит, а не молчит часами, глядя в окно. И не срывается в ночь-полночь, не едет незнамо куда... Спрашиваю его – куда ночью ездил-то? А он мне – так, мол, прокатиться решил, скуку развеять... Как ты это допустила, Лизавета?

– То есть... Что я допустила? – испуганно обернулась она от стола, где спешно нарезала сыр и колбасу для бутербродов.

– Ну, что он заскучал вдруг... С хорошей женой мужик сроду не заскучает! И почему сама в праздники ко мне не приехала? Лень было задницу от дома оторвать, да? Разве можно мужа от себя так надолго отпускать? Куда иголка, туда и нитка! А ты... Я думала, ты в этом плане баба умная, Лизавета... Вот я своего Колю ни на шаг от себя не отпускала! Помнится, ему на заводе путевку в пансионат выделили, так я все бросила да за ним, как нитка за иголкой! Он, значит, в пансионате на казенных харчах подъедается, а я у сторожей комнатку сняла, перебиваюсь тем, что он мне из столовки украдкой принесет. А как же иначе... Мужика от себя и на шаг нельзя отпускать... Я ж видела, как местные бабы его голодными глазами высматривают...

Трогательные воспоминания о супружеской привязанности поплыли над ухом надоедливо, Лиза в них уже не вслушивалась. Надо было себя в руки взять, сконцентрироваться на добродушном спокойствии. А на самом деле ох как хотелось обиду выплеснуть, правду-матку в лицо бросить! Не виноватая я, мол, это сынок ваш во всем виноватый! Глупо, конечно, но очень хотелось... Прямо раздирало внутри все обидою на такую свекровкину несправедливость. Умом понимала, что глупо на бедную женщину обижаться, а образовавшееся внутри раздражение требовало выхода... Пришлось даже повернуться неуклюже, столкнуть со стола чайную чашку, чтобы она разбилась вдребезги. Жалко чашку, хорошая была, удобная...

– Ох, ты неповоротливая какая! – с досадою проговорила свекровь, отвлекаясь-таки на ее нехитрый маневр.

– Посуда бьется к счастью, Екатерина Дмитриевна! Погодите, сейчас осколки замету.

– Ну, дай-то бог, чтоб на счастье. Я ведь против тебя, Лизавета, в общем, ничего не имею, хорошая ты баба. Тем более если с моей бывшей невесткой сравнивать... Той вообще нельзя было слова сказать, сразу ерепениться начинала. Ох, гордая была, задиристая, уж попила она из Владика моего кровушки... С ней-то он точно белого света не видел, все время опрокинутый ходил. А с тобой вроде ничего, повеселее стал. Вот я и подумала вдруг, на него глядя, – что-то не заладилось у вас... Дай, думаю, заеду, упрежу тебя...

– Спасибо, Екатерина Дмитриевна. Упредили.

– Да ладно... Ты ж понимать должна – у матери всегда за сына душа болит. Уж не обижайся на меня, Лизавета.

– Да я и не обижаюсь.

– А Ленка-то как, не шибко тебе досаждает? Она ведь у нас вредная, вся в мать.

– Нет, она не вредная, Екатерина Дмитриевна. Мы с ней хорошо ладим.

– Ну-ну... Видишь, как оно все получается... С родной матерью не заладилось, а у тебя, значит, пригрелась. Хорошая ты баба, Лизавета... Это ж редкий случай, чтобы все так срослось...

– Ну почему же редкий, Екатерина Дмитриевна? Влад, например, тоже к моему Максиму всей душой привязался.

– Ну, сравнила... Твой Максим вон спокойный да добрый, как телок. Небось тебе с ним никаких хлопот нет. А Ленка – она же на месте дыру вертит... Ты построже, построже с ней, Лизавета. Чтоб знала свое место, лишний раз с вредностью не высовывалась. А если что, сразу пугай: мол, чемодан соберу да к матери в Киев отправлю.

– Да не буду я ее пугать, Екатерина Дмитриевна... Она и так нервная, еще и я пугать ее буду! Ничего, все образуется...

– Ну, дай-то бог. Ладно, пойду я... Спасибо за чай, за угощение. Соленья-то мои, говоришь, хорошо употребили?

– Еще как употребили, спасибо!

– Ну, значит, не зазря трудами живу... Погоди, я вот по весне курочек себе заведу, еще лучше будет! У вас семья большая, ртов много, как не помочь? Ну, давай, что ли, провожай меня...

Уже в дверях она вдруг обернулась, посмотрела из-под насупленных бровей, произнесла почти заговорщицки:

– А Владке-то не рассказывай, о чем мы тут с тобой толковали... Себе на заметку возьми, а у него ничего не спрашивай, не надо. Поняла, Лизавета? Задумайся о себе, сделай выводы...

– Хорошо, Екатерина Дмитриевна, я задумаюсь.

– Вот-вот, задумайся... В любой семье от бабы все зависит. Если баба толковая, то и в семье все ладится. Ну, пошла я... А белые занавески на кухне сыми, не дело это, на кухне такую нарядность разводить! Маркие больно, непрактичные!

– До свидания, Екатерина Дмитриевна. Спасибо вам за советы. Всего доброго...

Закрыв за ней дверь, усмехнулась грустно. Значит, на заметку мужнино перевернутое настроение нужно взять. И выводы о своей в нем виноватости сделать, как толковой бабе. Что ж, вполне нормальная бытовая философия – аккурат для дурочки с переулочка. Главное, в разговоре порывом обиды не взъярилась, все стерпела, везде поддакнула. Браво, хорошая невестка Лизавета. Аплодисменты тебе. Продолжай в том же духе. Сара ты моя Бернар, Вера Комиссаржевская.

Не успела опомниться, как через полчаса прибежавший домой Максим тут же с подозрительными вопросами в душу полез, не лучше свекровкиных:

– Мам, я все у тебя спросить хочу... Что с отцом происходит?

– А что такое с ним происходит, Максимушка?

– Да он какой-то странный стал... Молчит все время, домой поздно приходит... Вы ничего от нас не скрываете, мам?

– Да бог с тобой, сынок... Чего нам от вас скрывать?

– Ну, может, он болен...

Посмотрела на него удивленно, усмехнулась – надо же, как у всех мысли в одном направлении работают!

– Чего ты усмехаешься, мам? Я же тебя серьезно спрашиваю! Что, правда с ним что-то не так?

– Да ладно тебе, сынок! Откуси пол-языка-то, как бабушка говорит, ничем он не болен! Просто так совпало, понимаешь... Работы много навалилось, да плюс усталость, депрессия... Так бывает, сынок. Переждать надо, и все наладится. И ты тоже – старайся не лезть к нему со всякой ерундой попусту. И Ленке скажи, чтоб не лезла.

– Да мы-то как раз и не лезем... Но честно тебе скажу, мы с Ленкой давно уже какой-то напряг чувствуем. И все время ждем, что вот-вот какую-нибудь гадость нам объявите!

– Нет, Максимушка, не будет никаких ни объявлений, ни гадостей, успокойся. И Ленку тоже успокой, она и без того любит по каждому поводу поднапрячься. Все будет хорошо, Максимушка...

– Правда?

– Правда.

– А он что, сегодня опять поздно придет?

– Ну, может, и поздно... Говорю же – работы у него много... Он же у нас ответственный, большую семью кормить должен!

Пожала плечами, улыбнулась беззаботно, даже хотела рассмеяться, да вовремя спохватилась – не перестараться бы. С Ангелиной да со свекровью в этом смысле как-то легче все получилось...

Перед тем как лечь в постель, выудила из шкафа давно подаренный Владом пеньюар – облако тончайшего шелка, рюшечки, красота сексуально-неописуемая. Облачилась, подошла к зеркалу, томно откинула плечи назад, вытянула губы трубочкой, как для поцелуя. Довольно неказисто получилось – глаза-то все равно отчаянно грустные. Да и не то, не то все это. Смешно выглядит, пошловато даже. Сопротивляется обиженная душа наигранной сексуальности. И пеньюар этот... Хотя при чем тут красивая одежка, она ж ни в чем не виновата. Ладно, пусть будет. А вот с лицом что-то делать надо. Придать ему выражение благостного спокойствия, не замутненного обидным знанием. Ты же сейчас кто? Ты – дурочка с переулочка, и все у тебя тихо-благополучно. Дети дома, ужином накормлены, дорогой супруг по важным делам где-то задерживается. А ты, как верная добрая жена, ему во всем доверяешь. И тебе вполне уютно в этом доверии, и глаза должны быть тоже доверчивые... Вот так, вот так! Наподдай-ка взгляду поболе наивной благости! Понимаю, что трудно, а ты постарайся! Вот, во-о-т... Уже лучше... И духами, духами прыснуться не забудь...

Ага! Пришел, кажется... Быстро в постель! И книжку, книжку какую-нибудь в руки возьми, что ли! Будто легкомысленно читаешь на сон грядущий. Так зачиталась, что и не слышала, как муж пришел... И дела тебе нету, в котором часу пришел...

– Ой... А я думал, ты спишь...

Голос виноватый, настороженный. Встал изваянием посреди спальни, втянул испуганно голову в плечи, как нашкодивший пятиклассник перед завучем.

– Не-а, не сплю еще... – Зевнула, расслабленно потянула шею, ерзая затылком по шелку подушки. – Такой детектив интересный попался...

И снова взглядом – в книжку. Вот черт – не заметила, вверх ногами схватила. Тем более, на поверку оказалось, что это всего лишь русские народные сказки – наверное, Сонечка вечером притащила. Хорошо, в свете ночника не видно.

Краем глаза наблюдала, как Влад раздевается. Неуклюже, торопливо, будто в чужой спальне. Осторожно поднял край своего одеяла, так же осторожно лег, боясь совершить лишнее телодвижение, повернулся спиной. Боже, а спина-то какая напряженная, будто удара ножа ждет. Может, спросить у него чего-нибудь... такое, наивно-бестолковое, обыденное, домашнее, протянуть легкий мосток из натужной неловкости?

– Слушай, Влад...

– Что?! – резко поднял голову от подушки, повернулся вполоборота.

– Я тут решила новую куртку Ленке купить... В этой она совсем замерзает. Говорила я ей – длинную надо брать... Но разве ее переубедишь, заладила свое: не модно, не модно... А зима вон какая холодная выдалась!

– И... что?

– Ну, так я и говорю – другую куртку купить надо... Ты что об этом думаешь?

– Я? Да ничего... А что я должен думать? – Кашлянул хрипло в кулак, снова положил голову на подушку. – Конечно, купи, зачем спрашиваешь...

Кивнула утвердительно, будто он мог ее кивок видеть. Перевернула книжку, бездумно побежала глазами по строчкам: «...жил-был старик со старухой, детей у них не было. Старуха и говорит старику...»

Зря с ним про Ленкину куртку заговорила, не протянулся мосток. Наверное, вся она сейчас у него жуткое раздражение вызывает, вместе с пеньюаром, с книжкой, с домашними обыденными вопросами. Раздражение и внутреннюю неприязнь. О господи, как же на все это взъяриться хочется, честное слово, дать русскими народными сказками по башке, вытащить из постели, выставить из дома вон! Ах как хочется...

Нельзя. Терпи, Лиза, терпи, милая дурочка с переулочка. Вон, сказку читай. Жил был старик со старухой, детей у них не было. Старуха и говорит старику...

* * *

Тигран не вошел, а вломился в ее маленький кабинет, закрыл дверь, решительно шагнул к столу.

– Лиза, я должен... Я обязан поговорить с тобой, Лиза! Да оторвись ты от компьютера, в конце концов! У меня действительно серьезный разговор, Лиза!

Она медленно отвела взгляд от монитора, глянула с досадой – да что ж такое, сговорились они все, что ли, мучить ее?

– Давай потом, Тиграш... Мне сейчас некогда.

– Нет, сейчас! Именно – сейчас!

– Что, так приспичило?

– Да, именно так! Именно приспичило, дальше уже некуда!

– Ну что ж, говори...

– Да, да... Погоди, с духом соберусь...

Уселся на стул, подтянул одна к другой ступни, просунул меж колен ладони, качнулся взад-вперед корпусом. Волнуется, бедный.

– Лиза, я, наверное, виноват перед тобой...

– О чем ты, Тиграш?

– О чем, о чем... Помнишь ту козявку, которую я на Новый год приволок?

– Эльзу, что ли?

– Ну да, Эльзу... Черт меня тогда дернул, если б я только знал, чем все это закончится! До сих пор не пойму, чем она его зацепила! Но ты не пугайся, Лизок, ладно? Отнесись ко всему философски... Ты умеешь, я знаю. Ты вообще очень умная, Лиз... Я всегда знал, что ты очень умная женщина!

– Спасибо за комплимент, Тиграша. Мне очень приятно.

– Ну да... Вообще-то я не о том... То есть я не хотел...

– Что? Комплимент не хотел говорить?

– Ой, да ну тебя! Послушай меня серьезно, Лизок, я ведь не шучу!

– Да говори, говори, я слушаю. Главное, не волнуйся.

– Ну, в общем, так уж получилось... Понимаешь, Лизок, он несет какую-то чушь, прямо как мозгами сдвинулся в одночасье... Говорит, как увидел, сразу будто ударило изнутри, перевернуло... Ну, и еще всякую прочую ерунду...

– Это ты о Владе, что ли?

– Ну да... В общем, тут такое дело, Лизок. Я думал, он поколобродит дней пять и за ум возьмется. Но ситуация совсем в плохую сторону развернулась, Лизок... Понимаешь, влюбился твой Влад. Вот так раз – и влюбился. Ты прости меня, что я без подготовки, сразу тебе в лоб...

– А я все знаю, Тиграша. Не извиняйся.

– Знаешь?!

– Ну да.

– Он что, сам тебе сказал? Вот идиот...

– Нет, ничего он мне не говорил. Просто знаю, и все.

– А... Вот так, значит... Интересно, очень интересно... Значит, все знаешь и молчишь, да?

– А что, я обязана про это на весь белый свет кричать? Ну, влюбился, и что? Сегодня влюбился, завтра разлюбился. И вообще... Что я должна, по-твоему, в этой ситуации делать? Разводиться, что ли? У нас дети, Тигран, и все не так с этими детьми просто. Да зачем я тебе объясняю – ты сам знаешь, какая у нас в этом смысле хрупкая ситуация...

– Знаю, Лизонька, знаю. Потому с этим разговором и пришел. Значит, решила просто перетерпеть?

– Да, Тиграша, решила. Ничего, я стерплю. Когда любишь, терпеть можно, это унижением не считается. И поэтому не надо меня жалеть, пожалуйста. Я сама так решила.

– Лиза, Лиза... Да разве тут в одном твоем терпении дело? Его же спасать нужно, как ты этого не понимаешь? Тут решительно действовать надо!

– В смысле – действовать?

– Ну, в общем... На вот, я тебе принес... – закопошился он на своем стуле, доставая из брючного кармана какую-то бумажку. – Тут адрес Эльзы, тебе нужно к ней сходить и поговорить.

– Сходить?! Поговорить? Да ты что, Тигран, совсем рехнулся? Никуда я не пойду, и не суй мне никаких адресов!

– Нет, пойдешь!

– Ага, этого еще не хватало! Убери, убери, не надо мне этого!

– Дура! Дура ты, Лиза! Говорю же, его спасать нужно!

– Не ори... Еще и дура... А только что говорил – умная...

– Ладно, не сбивай меня с толку! Ты, видно, не понимаешь всей серьезности положения... А ну, как он из семьи уйти надумает, тогда что? Он же сейчас вообще ненормальный, он собой не владеет, отчета поступкам не отдает!

– Никуда он не уйдет, Тигран. Не посмеет.

– Да говорю же тебе – у него совсем крыша съехала! Запросто может дел наворотить! Таких дел, что и сам потом не расхлебает... А главное, он ведь и не нужен этой козявке, если уж так, по большому счету... Поиграется с ним и выбросит. А прежнего уже не склеишь. Вы и без того большими взаимными трудами склеенные, разве не так?

– Да так, Тиграша, так...

– Ну, вот и хорошо! Значит, собирайся, поехали!

– Куда?!

– К Эльзе, куда. Собирайся, я тебя сам отвезу.

– Нет, нет! Ну как я... Нет, я не смогу, ни за что...

– Надо, Лиза. Поверь, я знаю, что говорю. Она девка не глупая, она все правильно поймет.

– Да что я ей скажу?!

– А то и скажешь – все как есть. Что семья у вас не простая, что не такой уж твой Влад драгоценный подарок... Ничего, ничего! Если уж решила терпеть, то иди до конца. Это хорошо, что ты так решила. Но, понимаешь, тут одного терпения маловато будет. Тут еще и действовать надо. По́шло, по-бабски, но действовать.

– Да откуда ты знаешь, как там по-бабски... Хотя это неважно, я все равно не смогу. Ни по́шло, ни по-бабски.

– Сможешь! Давай вставай, чего расселась? Силой мне тебя со стула поднимать, что ли? Где твоя шуба? Ага, вот она... Вставай, вставай, пошли...

Она и сама не могла понять, отчего вдруг его послушалась. Встала из-за стола, разрешила надеть на себя шубу, и он действительно почти силой поволок ее по коридору, крепко уцепившись за предплечье. Так в старых фильмах белогвардейцы вели на допрос юных подпольщиц – с каменным выражением лица. И полы ее шубы разлетались от ходьбы, как рваные истерзанные края юбки... Встретившаяся им на пути Ангелина лишь открыла рот и порскнула испуганно к стеночке, пропуская. Даже не спросила ничего. Испугалась зверского Тигранова лица, наверное.

– Тигран, я никуда не поеду! – предприняла она еще одну попытку к сопротивлению, когда он распахнул дверцу машины. – Как я буду с ней говорить? Я не готова, Тигран!

– Ничего. Пока едем, приготовишься. Хотя здесь недалеко... Ну же, садись!

Плюхнулся рядом на водительское сиденье, включил дворники, и тонкая пленка снега на ветровом стекле со скрипом сдвинулась, обнажив в просвет знакомый участок улицы. Машина тронулась с места, она вздохнула, вжалась в спинку сиденья – ладно, будь что будет... Тигран прав – само по себе терпение, наверное, не такой уж и подвиг, придется еще и унижения хлебнуть... Хотя не один ли это черт в данной ситуации, а? Может, хватит уже? Может, просто взъяриться по-женски, по-человечески, махнуть саблей и...

– Все, приехали. Выходи. Второй этаж, первая дверь налево. Домофон сломан, в подъезд без проблем попадешь.

– Я не пойду, Тигран.

– О господи... Ну что тебя, опять силой волочь? Иди, Лиза. И убери с лица это прибитое выражение, ты ни в чем перед этой девчонкой не виновата! Это она перед тобой виновата, слышишь? Запомни – ты жена, ты права качать идешь! Вспомни о детях, Лиза!

– Да что, что я ей скажу?!

– Так о детях и скажешь.

– Слушай, Тигран... А может, ты?

– Чего – я?

– Ну... Ты к ней пойдешь и скажешь... Все-таки она твоей подругой была...

– Да какой подругой! Мы и познакомились-то всего за два дня до Нового года... Нет, Лиза, нет. Когда проблема обозначена от имени жены и матери, она точно через эйфорию эгоизма пробьется. А Эльза девчонка далеко не глупая, она поймет. Да иди, не бойся, чего ты трясешься, как целка в первую брачную ночь!

– Фу, не груби мне.

– Да больно надо. Иди.

– И пойду!

– Иди...

Выскочила из машины, рванула на себя дверь подъезда, одним духом взлетела на второй этаж, остановилась, перевела дыхание. Оглянулась воровато назад – может, переждать тут, на лестничной площадке? А Тиграну сказать – никого, мол, дома нет...

Сверху хлопнула дверь, зацокали по лестнице дробью чьи-то тонкие каблуки, и она безотчетно шагнула к двери, нажала на кнопку звонка. И сникла, ухватившись рукой за косяк, сглотнула судорожно. Хоть бы и впрямь этой Эльзы дома не оказалось... Ага, вроде тишина за дверью...

Нет, идет кто-то. Легкие торопливые шаги, скрежет замка. Отступила на шаг, выпрямила спину, чуть вскинула вверх подбородок. Интересно, Эльза ее в лицо узнает или объясняться придется, кто она есть такая?

Дверь подалась внутрь, звякнув цепочкой. За цепочкой – женское лицо, незнакомое, явно не Эльзино, глаза в обрамлении едва намечающихся морщин глядят настороженно, с легкой досадой.

– Вам кого, женщина?

– Здравствуйте... Я с Эльзой хочу поговорить...

– Ее дома нет, она в институте. А вы кто, собственно?

– Я? Я... Ну как вам сказать... Это в двух словах не объяснишь...

Женщина за дверью хмыкнула, окинула ее с ног до головы заинтересованным взглядом, задумалась на секунду, потом решительно произнесла:

– Погодите, сейчас открою!

Дверь на секунду захлопнулась, звякнула отпущенная на свободу цепочка, и распахнулась во всю ширь, явив успевшую отступить в глубь прихожей хозяйку.

– Ну, что же вы? Заходите! Раздевайтесь, шубу вот сюда можно пристроить... Выходит, вам со мной придется поговорить, раз уж Эльзы дома не оказалось. Я ее мама, меня зовут Маргарита Исидоровна. Да, не удивляйтесь, пожалуйста, именно так – И-си-до-ров-на. Такое вот редкое отчество досталось, что ж поделаешь. А вас как зовут?

– Елизавета... Васильевна. Правда, я как-то не люблю, когда меня по отчеству называют...

– И зря, между прочим! В нашем с вами погранично-тревожном возрасте надо приучать окружающих к отчеству, иначе есть опасность утруски личности к старости... Знаете, термин такой раньше в торговле был – усушка-утруска? Да вы проходите, проходите в комнату, не будем же мы в прихожей говорить! Вот сюда, пожалуйста...

Лиза несмело шагнула за ней, повторяя про себя – Исидоровна, Исидоровна... Как бы не забыть, в самом деле, если уж эта Исидоровна так утруски личности боится! Ой, а имя-то, похоже, забыла... Вроде Маргаритой назвалась? Ну да, точно, Маргаритой...

Кстати, имя ей очень идет. Маргарита, Марго, подтянутая брюнетка с острым пронзительным взглядом. Вон как пошла – залюбуешься. Спина прямая, балетная, шея гордая лебединая, царственный поворот головы... Исидоровна, одним словом. Такую к старости не усушишь и не утрясешь, и уж точно не обесценишь. Зря боится. А Эльза-то совсем, совсем на мать не похожа...

– Прошу! – зайдя в комнату, указала «Исидоровна» царственным жестом на кресло, придвинутое к журнальному столику. Сев напротив, красиво закинула ногу на ногу, глянула требовательно: – Рассказывайте, зачем вам моя дочь понадобилась!

– Да, конечно... Дело в том, Маргарита Исидоровна...

– Хм... Надо же, с первого раза мое имя выговорили... Ну, ну...

– Дело в том, что... Даже не знаю, как сказать...

– Ну же, смелее!

– Хорошо, я буду смелой, раз уж пришла. Дело в том, что ваша дочь встречается с моим мужем, Маргарита Исидоровна. И мне бы очень хотелось на эту тему с ней побеседовать.

– О-па... Уж не собрались ли вы ей волосенки повыдергать, следуя пошлой классике жанра?

– А я что, похожа на женщину...

– Да ладно, не обижайтесь. Конечно, не похожи. Постойте, постойте... А вашего мужа Владом зовут, кажется?

– А вы что, уже с ним знакомы? Он к вам в дом... вхож?

– Да нет... Вчера случайно столкнулись на улице – я к дому подходила, а они у подъезда прощались. Вот Эльзе и пришлось мне его представить. Ничего, интересный мужчина... Для своих лет хорошо выглядит, очень ухоженный. Извините, что так фривольно о вашем муже говорю, но он действительно интересный, даже на мой взгляд. А мне редко когда мужчина с первого раза нравится.

– Да. Но у этого интересного мужчины в активе трое детей, между прочим.

– Что вы говорите? Серьезно? – насмешливо подняла она брови вверх, исподволь ее разглядывая. – Надо же... А вы совсем, совсем на многодетную мать не похожи! Надо же, трое детей... Ну, Эльза, ну, выдала номер! Нет, я знаю, конечно, от моей дочери чего угодно можно ожидать... Она девочка сложная, психофизика тонкая, как папиросная бумага. Жаль, жаль, конечно, что ее потянуло к такому проблемному мужчине... Трое детей, надо же! А с другой стороны – все так предсказуемо...

– В смысле – предсказуемо? – неприятно поразилась она ее словам. – Что вы хотите этим сказать?

– Да что тут непонятного? Ваш муж – наверняка хороший отец?

– Ну, в общем... Да...

– Ну, вот... А у моей дочери в этой энергетической составляющей, представьте, дыра... Огромная такая дырища, которую она подсознательно стремится законопатить. Эльзин отец предал нас самым подлейшим образом, то есть, как теперь модно говорить, кинул. Ой, да не смотрите на меня так, будто я какая-нибудь обиженная брошенка, тут речь действительно о подлости идет, самой что ни на есть подлейшей подлости!

– Что вы, я и не смотрю...

– Да смотрите, смотрите! – вдруг раздраженно махнула рукой «Исидоровна», вмиг растеряв прежнюю уверенность. – И не перебивайте меня, пожалуйста! Должна же я вам объяснить... Извините, я закурю!

Она нервно подтянула к себе лежащую на столике пачку, ловко ковырнула из нее сигарету, прикурила, щурясь на огонек пламени. Вдохнула дым, бросила на стол зажигалку и заговорила на выдохе быстро, болезненно проглатывая окончания слов:

– Эльзин отец родом из приволжских немцев... Его родители всю жизнь в России прожили, никто из них даже и не пытался никаких родственников в Германии искать! Жили себе и жили, и ничего... Мы с ним вроде как по большой любви сошлись, и дочь тоже в любви родили... Это уж потом ему в голову вдруг втемяшилось – на историческую родину потянуло. Ну какая, скажите, к чертовой матери, родина, если ты здесь, в России, родился да крестился? Нет, засуетился вдруг, веточки генеалогические начал разрисовывать, запросы посылать... Ну, и дорисовался, конечно, отыскались родственники в Дрездене, седьмая вода на киселе. Да еще и сами немцы эту великую программу затеяли – по приему переселенцев, все один к одному совпало... Снялись мы с места, поехали, Эльзе тогда семь лет исполнилось. Нет, нас там хорошо приняли, конечно, и родственники помогли... Да, первое время все было хорошо... А потом... А потом он вдруг заявил, что хочет обратно в Россию вернуться. Причем срочно захотел, засобирался, будто его вожжой под зад хлестнули! Нет, как я тогда не догадалась, что стоит за этой срочной надобностью? Я же такой подлости с его стороны и предположить не могла!

Откинувшись на спинку кресла, она нервно затянулась, выпустила тугую струю, махнула рукой, разгоняя дым. И в следующую секунду резко согнулась в корпусе, ухватившись свободной от сигареты рукой за подлокотник, уставилась на Лизу с прищуром, проговорила зло, сквозь зубы, будто изнемогая:

– На самом деле все просто, все очень даже просто оказалось! Он там, видите ли, интрижку с какой-то богатой кузиной завел, мы с Эльзой помехой на пути к счастью оказались! Да, вот так все просто и пошло... Представляете?

Она лишь пожала плечами, не зная, что ей ответить. Ну что тут ответишь – ничего и не ответишь. Можно только слегка головой кивнуть, выражая свое сочувствие.

– Ой, да что там говорить... – махнула рукой Маргарита Исидоровна, видимо, раздражаясь на ее молчаливое сочувствие. – Вам все равно не понять, это пережить надо... В общем, он выносил в голове довольно зверский план, как от нас избавиться, и довольно ловко его осуществил... Вы знаете, что он придумал? Он решил нас обратно в Россию увезти! Обманом! Вроде того – надоело ему в Германии, ожидания не оправдались, то да се... Давай, мол, обратно в Россию уедем... А я же – ни сном ни духом! Я же ему поверила! Ну, приехали мы сюда, в этот город, квартиру купили... Экономный, подлец, мог бы и в Москве квартиру купить! А через три месяца он на развод подал... Вроде как разлюбил, прости-прощай, на жилплощадь я не претендую. Уехал, только мы его и видели. Эльзе тогда всего десять лет было... Представляете, что с психикой ребенка произошло?

– А вы ей что, рассказали? Ну, про его подлость, я имею в виду... Что он это специально придумал...

– Конечно, рассказала! А кому мне было еще рассказывать? Город незнакомый, ни родственников, ни подруг... Хотя потом пожалела, конечно.

– Да. Не надо было.

– Да сама знаю, что не надо. Но сделанного не воротишь... Да и не обо мне сейчас речь. Я, собственно, к тому вам все это рассказала, чтоб вы поняли...

– Да, Маргарита Исидоровна, я поняла. Только мне от этого понимания нисколько не легче. Вы что мне сейчас предлагаете, прослезиться и благословить?

– Да нет... Я думаю, до благословения дело не дойдет, что вы... Ну, поиграет она в любовь с мужчиной-отцом, потом, я думаю, ей надоест...

– А если не надоест? Тогда что?

– Да что вы меня пытаете! Откуда я знаю! Моя дочь вообще очень сложный, запутанный отклонениями от нормальной психики организм... Там, знаете, всего намешано понемногу: и легкие признаки аутизма, и природная низкая самооценка, с которой она борется какими-то своими методами... И эти крайности, эти жуткие переходы из одного состояния в другое! То она замкнута, то взвинчена до предела, то, наоборот, мудро уравновешена... А как она этих мужиков меняет – я уж и со счету сбилась, сколько их у нее перебывало. Есть, есть в ней что-то такое, знаете... Притягивающее сплетение энергий. Что-то ускользающее, за которое непременно надо ухватиться. Да, в нее мужики влюбляются, что есть, то есть. Хотя внешностью девочка и не особо удалась – вы-то сами ее видели?

– Да. Видела.

– А где, если не секрет?

– Эльза была на новогодней вечеринке нашей фирмы, мы там вместе с мужем работаем.

– А, понятно... Значит, ваш муж там ее и увидел?

– Ну да...

– Увидел – и сразу повелся? Ну, что я вам говорю! Не он первый, не он последний! Так что особенно не переживайте – я думаю, она в него не влюбится. Знаете, мне иногда кажется, что она вообще любить не умеет. Она получает любовь от других и... Будто разглядывает со стороны, изучает, что ли... Как слепая, пальцами нащупывает. Очень, очень странная девочка... Иногда бывает забавно за ней наблюдать...

Лиза вдруг поежилась, и отчего-то захотелось автоматически пересесть, отодвинуться подальше от этой женщины, как отодвигаются от опасного простудного сквозняка. Где-то там, внутри, рождалось ненужное и не к месту недоумение: чего ж она, эта «Исидоровна», так о дочери-то?.. Ишь, разошлась с оценками, прямо как заправский психоаналитик! Разве может любящая мать так свое дитя по косточкам разложить? Ну, если допустить даже, что все, что она говорит, правда... Может, психоаналитику эта ледяная правда и впрямь нужна для поправки чужой психики, а родной матери-то зачем? Она ж мать, она просто любить должна, а не холодно анализировать...

А впрочем, это не ее дело, она в этот дом за другой надобностью заявилась. И, похоже, зря заявилась, зря этот разговор затеяла. Видно, «Исидоровна» тоже ее настроение почувствовала, проговорила вдруг мягко, почти душевно:

– Так что не переживайте, Елизавета Васильевна, за своего драгоценного мужа! Думаю, он Эльзе быстро надоест. Но я все равно с ней обязательно поговорю...

– Нет! Прошу вас, не надо с ней ни о чем говорить! И вообще... Не говорите ей, что я здесь была... Пожалуйста.

– Почему? – пожала плечами «Исидоровна», потянувшись за очередной сигаретой.

– Я... Я не знаю. Просто не говорите, и все.

– Хм... Ну что ж, как хотите... А зачем тогда приходили?

– Да так... На эмоциях, наверное.

– Странная вы, однако...

– Я пойду, извините.

– Ну что ж... Пойдемте, я вас провожу...

В прихожей заторопилась, путаясь в рукавах шубы. Маргарита Исидоровна стояла, скрестив руки на груди, улыбалась непонятно – то ли с досадой, то ли с холодной жалостью. Неловко попрощавшись, выскочила за дверь, будто на свободу вырвалась. Подальше от этой холодной улыбки...

На улице шел снег – основательный, несуетливый, мохнатый. Толстые хлопья летели к земле по-хозяйски вальяжно, цеплялись за волосы, за ресницы, лезли за шиворот. Постоишь так минуту – и в белое изваяние превратишься. Но все равно – так хорошо, так чудесно-красиво... И жить хочется. Несмотря ни на что, даже на Исидоровну.

Тигран сидел в машине, ритмично подергивал головой в такт льющейся из динамиков сладкой восточной мелодии. Увидев ее, резко убрал звук, потянулся, распахнул дверцу.

– Ну что, поговорила?

– Да. Поговорила... – плюхнулась на сиденье, отряхиваясь. – Только не с Эльзой, а с ее мамой.

– Ну что ж, и то хлеб... Может, оно даже и лучше... Пусть знает, что ее дочка вытворяет, съездит ей по ушам пару раз! Хотя что я говорю – у вас менталитет совсем другой... Вот если бы в моей семье...

– Поехали, Тигран! По дороге поговорим! Что-то мне не хочется здесь, около дома...

– Ладно, поехали. Черт, какой снег пошел... Сейчас наверняка еще и в пробку попадем, так что время для разговора будет.

Выехали со двора, миновали тихий переулок, и точно – с трудом вписались в поток машин, медленно ползущих по проспекту, утопающему в снежной разнузданности.

– Ты знаешь, а мне ее жалко, Тигран...

– Кого, мамашу?

– Да нет, Эльзу! Представляешь, эта мамаша так сейчас дочку свою на кресте распяла, что у меня мороз по коже пошел!

– Ну, так и правильно! Да за такие дела...

– Нет, я не о том... То есть вообще не про дела... Понимаешь, она сейчас мне, чужому, в сущности, человеку, вдруг принялась рисовать психологический портрет своей дочери, абсолютно холодный в своей объективности... Прямо вивисектор и инквизитор в одном флаконе, а не родная мать! Такое чувство, что она совсем, совсем ее не любит!

– Да ну... Это тебе, наверное, со страху показалось.

– Нет, нет! Какое там со страху! Такая, знаешь, холодная оценка, совсем не материнская... Даже как-то жутковато стало.

– Так любая оценка всегда бывает объективной, иначе это уже не оценка, а эмоция. А ты что, сама разве своих детей никогда не оцениваешь?

– Да оцениваю, конечно... Но по-другому как-то. Через сердце оцениваю, через любовь, через материнские страхи... К Максиму, например, все время приглядываюсь и оцениваю, потому что у него родной отец алкоголиком был... И Ленку оцениваю с той мыслью, что зажатая она, нервная, и как бы мне умудриться эту зажатость разжать... А Сонечка – та вообще по природе упертая! Если уж задумает что, будет стоять на своем до конца. Конечно, оцениваю, Тигран, и анализ провожу, а как же иначе? Только это анализ особого рода, знаешь... Он материнский, с посылом любви в добрый синтез...

– А у нее, выходит, без посыла, да?

– Да, именно так. Совсем без посыла. Она будто хвасталась передо мною способностью к психоанализу, так холодно все раскроила! Не представляю, как Эльза в этом холоде живет... Бедная девочка... Ходит по свету и ворует чужую любовь в качестве компенсации, но ведь ворованной любовью не насытишься...

– Ну-у-у... Развела тут, понимаешь, еще один сопливый психоанализ! Ты что?! Нашла, кого жалеть! У тебя мужика из-под носа уводят, а ты жалеешь! Нельзя быть такой размазней, Лизок!

– Я не размазня, Тигран. И вообще – почему ты меня сегодня весь день обзываешь? Сам бы туда сходил, побеседовал с этой Исидоровной...

– С кем?

– Да мать Эльзину так зовут – Маргарита Исидоровна.

– Ну, понятно... Уже по имени можно судить, что за женщина. Какая мать, такая и дочь.

– А вот тут ты не прав, совсем не прав! Эльза совсем на нее не похожа! Нет, мне ее и впрямь жалко... Бедная, бедная девочка! Просто ничего с собой поделать не могу – так жалко...

– Ой, прекрати, Лизок! – сердито поморщился Тигран, скривил лицо, как от зубной боли. – Прекрати, я больше не могу этого слышать... Прости, но жалость в твоем положении звучит нелепостью, даже кощунством, если хочешь!

– Почему? По-моему, жалость – она и есть жалость...

– Ага... Пожалела козочка волка – копытца неловко есть, в горле застревают...

– Это Эльза, что ли, волк? А я – козочка?

– А как ты хотела? В твоей ситуации именно так: она – волк, а ты – козочка. И вообще, я не понимаю... Кто она тебе, эта Эльза? Подруга, сестра, племянница? Или, может, вы вместе детей крестили? Да никто она тебе, вообще никто! Она, если хочешь, тебе на этот момент заклятый враг, вот кто! Микроб, способный разрушить семью! И хорошую семью, между прочим!

– Да, да, я все понимаю, Тиграш... Конечно же, ты прав. Извини, больше не буду.

– Да ладно, чего уж... Соображать надо немного... Возишься тут с вами, а вы, как два придурка – что один, что другой...

– Ну не сердись, пожалуйста! Ты не думай, что я какая-нибудь там дурочка неблагодарная... Я очень твою заботу ценю! И вообще – ты настоящий друг... Друг нашей семьи...

– Ладно, не распинайся в благодарностях. Когда все уладится, тогда и благодарить будешь. Да и не за что, собственно. Для меня семья – дело святое.

– Ага, святое! Потому и не женишься никак, да? А кстати, почему, Тиграш? – повернулась она к нему всем корпусом.

– Да женюсь, куда денусь... Просто такую, как ты, пока не нашел.

– Какую – такую? Нелепую терпеливую размазню?

– Ну да, размазню... Нынче они в редкости, размазни-то, днем с огнем не сыщешь. Ну, наконец-то зеленый коридор пошел! Давайте, братцы, давайте, нам еще на работу надо...

* * *

– ...И подошла Хаврошечка, и веточки приклонились, и яблочки опустились. Барин на ней женился, и стали они в добре поживать, лиха не знать...

Понизила голос до монотонного шепотка, и Сонечкины веки сомкнулись аккурат на последних сказочных аккордах. Молодец, добрая Хаврошечка, живи и дальше с мужем-барином в добре, не знай лиха. Тем более ребенок под сострадание к тебе так хорошо засыпает. Вот интересно, почему из множества сказочных героинь именно сирота Хаврошечка так Сонечке полюбилась? Лучше бы побойчее кого выбрала – Марью-искусницу, например, или Царевну-лягушку...

Закрыла книжку, вздохнула, тихо вышла из комнаты, плотно притворив дверь.

– Что, уснула? – выглянул из своего закутка Максим, когда она на цыпочках пробиралась на кухню.

– Ага, только что... Пойдем, сынок, чаю попьем?

– Иду, мам. Погоди, программу закрою...

За кухонным окном снова валил снег. Подсвеченные фонарем хлопья летели вниз, образуя в конусе света обманчивую спираль, бесконечную, зазывающую... Если долго глядеть, голова может закружиться. Или грустные мысли тоже по спирали поднимутся, обовьют горло спазмом...

– Мам, ты чего?

Очнулась от сыновнего голоса, повернулась от окна с улыбкой:

– А что я? Стою, жду тебя... Вон, и чайник уже вскипел. А Лена где? Что-то она припозднилась сегодня.

– Да только что звонила – с подругой в кино намылилась.

– Так поздно? А потом одна темными дворами пойдет?

– Да я встречу, мы договорились. Или отец встретит... Ну, то есть... Если вернется к тому времени...

Последняя фраза скользнула неловкостью, и оба замолчали, с преувеличенным вниманием занявшись хлопотами совместного чаепития, будто в этот момент и не было ничего важнее, как залить кипятком опущенный в чашку пакетик, придерживая его за ниточку-ярлычок.

– С вареньем будешь? – постаралась придать голосу как можно больше обыденности, да, видно, поздно было стараться, все равно неуклюже получилось.

– Нет, не хочу... Мам, а можно тебя... спросить?

– Ну, тогда с булочкой! Я, знаешь, сегодня в супермаркете такие замечательные булочки купила, Сонечка аж две за ужином уплела! – сделала она неловкую попытку увильнуть от потенциальных сыновних вопросов. Будто внутри догадливая сирена завыла, предупреждая, о чем эти вопросы будут. Нет, не надо ей никаких вопросов, хватит с нее на сегодня...

– Мам, послушай меня!

– А с маслом давай булочку! Знаешь, как вкусно с маслом! Погоди, я сейчас из холодильника масленку достану... И варенье, твое любимое, малиновое...

– Да не хочу я ни с маслом, ни без масла! Я просто спросить хочу... Мам, а что, отец у нас все-таки загулял, да?

– Да как... Да с чего ты... Что за дурацкие предположения, Максим! И что значит – загулял? Ты думай, чего говоришь...

– Да ладно, знаю я все. Весь день с этой проблемой в голове хожу и думаю: спросить тебя, не спросить?..

– Что ты знаешь? Откуда ты...

– Да оттуда! Я вчера Мишку Колесниченко встретил, помнишь, увалень такой, в параллельном классе учился... Он сейчас в архитектурном, Мишка-то. Ну, вот он мне и рассказал, что каждое утро около института отца видит, он на машине какую-то рыжую телку привозит... И вечером ее тоже встречает... Мишка говорил, ее Эльзой зовут, она на факультете дизайна учится, на втором курсе.

– Ой, Максим, да мало ли... Может, он обознался...

– Да как он после пятого раза обознается, мам! Нет, это точно, точно он! Да и сама посуди... Раньше вы и на работу, и с работы вместе, а теперь... Мишка еще говорил, они в машине обнимаются, мам! И он ее по голове гладит, как ребенка... Мам, мам... Ты куда?

Что она могла ему сказать? Да ничего, только махнула от двери рукой, убегая. Слишком уж больно слезы по голове ударили. Ничего, ничего, сейчас... Нужно выпустить их наружу, самые первые, самые больные, унять противную дрожь, холодной водой умыться... Ну, вот, уже лучше. Надо идти, надо продолжать горькую задушевную беседу. Вот, решила с сыночком чайком побаловаться...

Максим сидел за кухонным столом вялый, пришибленный собственным неуклюжим откровением. Увидев ее, дрогнул виновато губами:

– Прости, мам, дурак я. Не нужно мне было...

– Да все нормально, сынок. Ну, сказал и сказал, подумаешь. Было бы хуже, если б в себе носил да маялся.

– А ты... знала?

– Да, сынок, знала.

– А почему молчишь? Почему ты ему... Ну, я не знаю... Скандал не закатишь?

– Так надо, сынок. И ты тоже молчи, никому не говори ничего.

– Да почему?!

– Тихо, не кричи, пожалуйста, там Сонечка спит... Надо так, понимаешь? Надо просто перетерпеть, понять... Ну, накрыло вдруг нашего отца, так бывает, всякое в мужской жизни бывает! Он не виноват, сынок... Нужно понять и простить как бы... заранее. Ну, авансом, что ли.

– Простить?!

– Ну да, простить... Когда любишь, Максим, прощать не стыдно. Стыдно не прощать, понимаешь?

– Ну... Ну я не знаю... Как-то это все... Фигово слишком. Не понимаю я... Нет, ну а ты-то как? Ты сама? Нельзя же совсем себя не уважать, мам!

– А я себя уважаю, Максим. Стараюсь, по крайней мере. Не каждая может то, что случилось, терпеть с достоинством, понимаешь? А я попробую. Терпеть сложнее и труднее, чем не терпеть.

– Ой, вот ненавижу всякую такую философию, мам! Это философия унижения, философия слабости!

– Пусть. Пусть будет так. Но я эту философию для себя сама выбрала, имею право. Согласен?

– Ну, в общем... Твое дело, конечно...

– Вот именно – мое дело. И уважай мой выбор, пожалуйста. И я тебя прошу – пусть все остается как всегда... Помоги мне, Максим. Просто помоги, и все. Ведь поможешь, правда?

– Ну, если так надо... Только все равно не понимаю: зачем?..

– Зачем, зачем... А ты, к примеру, о Ленке в этой ситуации подумал? Что с ней будет? Она только привыкать начала, ежиться перестала, а мы ей – скандал за скандалом... Как она себя в такой обстановке чувствовать будет, ты подумал? Она и без того вон какая нервная!

– Ну да... Да, в общем...

– А Сонечка? Она тоже должна в такой обстановке детскую психику надрывать? Нет уж... Пусть все идет как идет...

– Да понял я, понял. Хорошо, мам. Наверное, ты права. Только все равно у меня в голове не укладывается... Вот если б я узнал, к примеру, что Машка мне изменяет... Да я бы ни на секунду... Да я бы... Какое там терпение, блин!

Он вдруг с силой сжал в кулаки лежащие на столе ладони, задумался на секунду, но тут же будто и обмяк, глянул на нее с грустной усмешкой:

– Хотя чего я – про Машку... У нас ни детей, ни тем более нервных падчериц в загашнике не имеется... Ладно, мам, я буду молчать. Наверное, ты права...

– Главное – Ленке ни слова, я тебя умоляю!

– Ну сказал же...

– Спасибо, сынок. Я всегда знала, что ты способен поддержать меня в трудную минуту.

– Да какая это поддержка, мам? Это, по сути, издевательство, а не поддержка... Вот если б я и в самом деле мог тебе хоть как-то помочь...

– А ты мне уже помог! Пониманием, добрым словом! Я очень, очень тебя люблю, Максимушка!

– И я тебя люблю, мам. Очень люблю. Теперь даже еще больше, наверное. И еще – мне тебя так в этой дурацкой ситуации жалко... И так за тебя обидно...

Снова сжав кулаки, он резко отвернулся к окну, дернул кадыком, сглотнул нервно, втянул с трудом воздух через нос. Она потянулась было к нему с жалостливым объятием, но тут же себя и одернула – еще чего не хватало! Нет, не надо ему от нее сейчас жалости... Жалость на жалость – уже перебор получится, кисельно-слезливое разгильдяйство. Ну что они, сядут в обнимку рыдать, что ли? Нет уж... Достоинство нужно включать, самой же ею провозглашенное достоинство терпения!

– Ну все, сынок, все! – произнесла бодро, даже слегка насмешливо. – Все, сынок, давай к этой теме больше не будем возвращаться, хорошо? Давай-ка лучше снова чайник поставим, в моей кружке, например, давно уже чай остыл!

– Да...вай... – кивнул, не поворачиваясь, с силой тряхнул головой, смахивая слезу.

– А булочку с маслом будешь?

– Бу... Буду, мам, буду...

– И с вареньем?

– И с вареньем...

Потом, позже, когда смотрела в окно, как он бежит по заснеженному двору в сторону трамвайной остановки, чтобы встретить припозднившуюся Ленку, дала волю слезам. Может, зря она его во все это вовлекла? Хотя как не вовлечь – других вариантов не было... Нет, черт бы побрал одноклассника Мишку Колесниченко, который в архитектурном учится. Ишь, какой востроглазый сплетник нашелся! Не мог, что ли, этот словоохотливый да востроглазый увалень в другой институт поступить?!

* * *

Какой длинный, какой маетный нынче январь... Днем – беспросветное серое небо над головой, вечером – стылые неуютные сумерки. И на душе так же – беспросветно, стыло и неуютно. И квартира встречает по вечерам их с Сонечкой гулкой тишиной, замешанной на испуганном беспокойстве – где ж твои домочадцы, Лиза, почему домой не спешат? Хватаешься за телефон, кликаешь родные имена – Лена, Максим, где вы? Ах, ну да, у подружки, да помню, предупреждала... Да, Максимушка, да, батарея садится, что ж, понимаю...

Что-то уж слишком часто стал пропадать Максим вечерами. Нет, оно и понятно, дело молодое – девушка Маша, друзья-приятели... Да и легче ему так, наверное, – меньше дома бывать. Что ж, пусть. Зато завтра выходной наконец. Может, хоть завтра все дома соберутся, надо бы с утра пироги затеять... Проснутся – на всю квартиру пирогами пахнет! Пусть, как говорится, все смешалось в семье Вершининых, но запах пирогов по субботам никто отменить не вправе! Как бы там ни было, а надо раздувать блеклые угольки семейного очага, хоть и дыхания порой не хватает...

А только в выходной, как ни странно, дислокация присутствующих домочадцев неожиданно поменялась. Так и не дождавшись обещанных пирогов, сбежали с утра из дома Лена с Максимом. А Влад... Влад никуда не сбежал. Ни в придуманные дела, ни в срочную поездку в автосервис, ни к Екатерине Дмитриевне, которая якобы требовала срочного его присутствия в предыдущие выходные. Главное, он сам наперед все эти обстоятельства придумывал, не дожидаясь ее вопросов – куда, зачем... Она послушно кивала головой, соглашаясь, – что ж, мол, надо так надо. Хоть бы задумался в одночасье – отчего она такая покладистая. А впрочем, наверное, не до того ему. То есть не до анализа ее поведения. Спасибо, хоть с легендами своего отсутствия приличия блюдет...

Вышел с утра из спальни, заглянул к ней на кухню, да так и остался стоять в проеме дверей, будто ожидая от нее чего-то.

– Доброе утро... – произнесла она осторожно-приветливо, едва успев натянуть на лицо беззаботно-счастливое выражение.

– Доброе утро, Лизонька.

Надо же, Лизонька! Голос теплый, как раньше, но разве ее обманешь этой нарочитой теплотой, пробивающейся через явную виноватость? А глаза... Ох, лучше и не смотреть в эти глаза, быстрее к плите отвернуться – слишком уж там тоски много плавает. Наверное, очень трудно ему это теплое утреннее общение дается. Так же трудно, как ей – терпеливая роль дурочки с переулочка. Хорошая пьеса, ничего не скажешь. Актеры бьются в конвульсиях, а режиссер упорно твердит свое «не верю, ребята». Но что делать – надо играть, если ввязались...

– А Максим с Леной где?

– По своим делам убежали... Ленке сегодня с утра в институт нужно, а Максим... Максим не знаю куда пошел. Наверное, с Машей время проводит.

– Да? Ну, что ж... А мы с тобой чем сегодня займемся, Лизонька? Какие у нас на сегодня планы?

О, даже вот так – «мы с тобой» и «у нас»! Не знаешь, что и ответить на такое щедрое предложение!

– Да я, в общем, ничего особенного не планировала... Так, стирка-уборка, с Сонечкой погулять... Правда, сегодня особо не нагуляешься – минус двадцать пять за окном!

– Да, холодно сегодня... Очень холодно...

– Ты завтракать будешь, Влад?

Стоит, задумался вдруг, уставился в морозное окно, будто улетел мыслями в это «очень холодно». Только что здесь был, и нет его. Так бы и стоял, наверное, если б не вылетевшая из своей комнаты Сонечка – вскрикнула радостно, подбежала, обхватила за ноги:

– Папа, папочка!

Вздрогнул, словно на землю вернулся. И расплылся в отцовской улыбке, подхватил дочку на руки, прижал к себе, ткнулся носом в кудрявый затылок. И то – давно не виделись... Утром исчезает – она еще спит, вечером появляется – уже спит...

– А мне мама вчера новую куклу купила, она песенку петь умеет!

– Правда?

– Да, пойдем, я тебе покажу! Ей надо на животик нажать, и она песенку поет, только там слова непонятные!

– Какие – непонятные, доченька?

– Да, наша покупка почему-то по-английски поет... – любуясь на Сонечкин восторг, подсказала она, тихо вздохнув.

– Ну что ж, пойдем, послушаем, что она там исполняет... А вдруг непотребное что-то?

– А как это – непотребное, пап? Ругательное, что ли?

– Вла-а-ад... – протянула она, обернувшись от плиты и глянув на мужа с легкой укоризной. – Ты уж, пожалуйста, выбирай выражения... Она ж потом в садике ляпнет не к месту...

– А что, вполне нормальное слово! Непотребное – значит, не годное к потреблению! Правда, дочь?

– Правда, папочка! Пойдем послушаем, как она поет непорт... непоб... – тут же запуталась Сонечка в трудном слове.

– Пойдем, пойдем, доченька... Не будем мамочке мешать...

Ушли, воркуя, в Сонечкину детскую, и будто вздохнулось с облегчением – в бездарном спектакле короткий антракт объявлен. Провела рукой по лицу, без сил опустилась на кухонный диванчик. Так, надо собраться с мыслями, оценить обстановку... Интересно, что это с ним сегодня, почему к Эльзе не сбежал? Совесть замучила, решил семье толику внимания уделить? Или вдруг выздоровел от сумасшедшей влюбленности? Хотя нет, не вылечился, глаза тоскливые выдают, и эта провальная задумчивость среди разговора... А вдруг... Вдруг Эльза ему от ворот поворот дала? А что... Вполне вероятно... Как там холодная Исидоровна про свою дочь рассуждала? Не он первый, не он последний? Временная компенсация неполученной отцовской привязанности, любопытное изучение чужой любви и нащупывание ее пальцами? Что ж, может, уже достаточно нащупала, изучила... И выбросила за ненадобностью. Вполне, вполне вероятно! Только ей-то теперь что со всем этим делать? Любоваться на его смятенное страдание? И сколько любоваться? Месяц, год, два? Или, может, до конца жизни, так и не дождавшись цветов терпения?

Хотя к чему все эти торопливые предположения... Ишь, запаниковала, побежала впереди паровоза! Нет уж, пусть паровоз катится по своим рельсам, все равно рано или поздно куда-нибудь привезет. Вот только куда?

И снова напало отчаяние, странное состояние, сродни равнодушной усталости. Как же все это глупо, смешно... И роль чужая смешна, будто в нелепое платье обрядилась. Наверное, зря она с этим дурацким терпением затеялась, не по духу ей эта роль, не по характеру... Хотя – вон как счастливо в своей комнате Сонечка смеется, и слышно, как вплетается в этот смех голос Влада, умильный, немного сюсюкающий...

Встала с диванчика, двинулась навстречу этому смеху сомнамбулой. Даже руки вперед протянула, словно намереваясь подхватить его на лету. Заглянула в комнату, привалившись плечом к косяку... Сидят оба на ковре, с куклой развлекаются. У Влада улыбка до ушей – не натужная, настоящая, искренняя, будто из той жизни взятая. Глянул на нее, стоящую в дверях, и словно невидимым ветром всю счастливую искренность сдуло. А улыбка осталась, как маска приклеенная, и желваки на скулах от напряжения дрогнули, и промельк досады в глазах – зачем пришла, нам так без тебя замечательно было...

Как хорошо, как удачно в комнате телефон зазвонил! Повернулась, постыдно заторопилась на его зов, обругав себя неуклюже – что ж ты, бедолага, так суетишься в своей неприкаянности... Если взвалила на себя крест, уж неси до конца, не заглядывай на обочину! Да, горько, а ты не пестуй шестое чувство, не обостряй звучание камертона, не анализируй происходящее так уж болезненно! Да, горько... Но не смертельно же, в конце концов!

Схватила трубку, повалилась в кресло, отозвалась, запыхавшись:

– Да, слушаю...

– За тобой там гонятся, что ли? – полился в ухо веселый спасительный Светкин голос.

– Да нет. Просто пока добежишь...

– Ну да, ну да! По вашему квартирному лабиринту пока добежишь, точно запыхаешься! Понастроили себе клетушек, многодетные вы наши... Привет, Лизок!

– Привет... Рада слышать, подруга...

– Ну вот и замечательно! Если слышать рада, то, значит, и увидеть рада будешь! Давайте, ребята, к нам, у нас тут праздник небольшой намечается! Сегодня с Романовым проснулись и вдруг вспомнили, что именно в этот день он мне счастливое предложение руки и сердца сделал! Ну как это событие не отметить, а?

– Ой, не знаю, Свет... Если честно, ты меня врасплох застала.

– Да ладно – врасплох! Ты же знаешь, когда мы вот так спонтанно собираемся, всегда хорошо сидим! Давай бери своего Вершинина в охапку и дуй к нам!

– Да он вроде занят сегодня, у него дела... Не сможет, наверное...

– Ну, тогда одна приходи!

– Нет, Светка, что-то у меня настроения нет. Извини, не могу я. Вы уж как-нибудь сами свой праздник празднуйте, тем более он такой интимный... Зачем вам свидетели?

– Как это – зачем? Если зовем, значит, нужны свидетели. Чтоб счастье зафиксировать, как во Дворце бракосочетания. Ну, Лизка, прошу тебя, приходи, оторви задницу от домашних дел!

– Не знаю, Свет... Давай я тебе чуть позже перезвоню, у меня в духовке пирог подгорает...

Быстро нажала на кнопку отбоя, поднялась с дивана и впрямь зачем-то отправилась на кухню, будто устыдилась вранья относительно подгорающего в духовке пирога. Обиделась, наверное, Светка. А с другой стороны – действительно не хочется быть в роли свидетеля чужого счастья – именно сейчас... Какой из нее свидетель, если душа собственным переживанием сморщена? Окуни ее сейчас в чужое счастье – совсем загнется... Нет, не от зависти, а от горечи невольного сравнения. По принципу – чем больше плюс, тем больше минус. К тому же Светка – натура ушлая, сразу по ее виду обо всем догадается, расспрашивать начнет...

Да, чужое счастье свидетельствовать – процедура чудесная, конечно. А вот обратная процедура... Нет, не нужны свидетели тому терпению, которому до цветов еще семь верст киселя хлебать. Даже и такие свидетели, которые в собственном терпении когда-то взахлеб наплавались. Эгоистично звучит, но уж прости, Светка, мне сейчас не до высокого альтруизма...

Проходя мимо ванной комнаты, застыла на секунду, услышав из-за двери глухо доносящийся голос Влада. И, к своему стыду, не смогла сдвинуться с места, так и стояла, прислушиваясь.

– ...Я помню, помню, Эльза, сегодня никак не можешь... Да просто так звоню – вдруг что-то изменилось... А завтра? Что, и завтра? Но как же... Ну не сердись, пожалуйста, я просто не могу не звонить... Нет, не говори так, Эльза, прошу тебя... Я вообще не понимаю, что происходит, объясни...

От звука разлившегося по квартире дверного звонка вздрогнула, порскнула от ванной, как смешная коммунальная сплетница из старых советских фильмов. Господи, до чего докатилась... Так скоро и сама себя не узнаешь!

Под загнанное буханье сердца открыла дверь, уставилась на вбежавшую в прихожую Ленку, заставила себя улыбнуться. Хорошо, она ей в лицо не смотрит, разматывает шарф на шее, тарахтит весело, звонко:

– Ой, теть Лиз, какой мороз на улице! А я, как всегда, ключи забыла! Бегу и боюсь – вдруг никого дома нет, а на телефоне у меня деньги кончились! А вы, конечно же, дома! Что, и папа дома, да?

– Да, Лен, он дома...

– С этим телефоном – ну прямо беда, теть Лиз! Жрет и жрет деньги, как ненасытный! Вот когда вы мне деньги на счет скидывали, и трех дней не прошло, правда? И вот, пожалте, уже кончились! Вроде я не так уж много по нему и болтаю...

Ленка трещала без умолку, топоча, как слон, по прихожей, одновременно пытаясь стянуть с ног ботинки и расстегнуть молнию на куртке. Увидев показавшегося в узком коридорчике отца, расплылась в улыбке:

– Ой, папа, привет! Пап, у меня деньги на телефоне кончились, представляешь?

– И что? – холодно уставился на нее Влад. – Мне надо сбегать до автомата и положить тебе деньги на счет?

– Нет... Почему сбегать, я сама... Ты что, пап?

– А что я? – снова холодно пожал плечами Влад, глядя на нее с раздражением. – Ну что – я?

– Не знаю... Ты злой какой-то... Что я такого особенного сказала... – растерянно залепетала Ленка, переводя взгляд с лица Лизы на отцовское. – Пап, теть Лиз... Вы что, поссорились, что ли?

Влад молча развернулся, ушел, оставив в прихожей колкий холодок злого недоумения. Что ж, надо его убирать как-то, заметать добрым словом, как мусор веником... Нет, и в самом деле – чего вдруг напал на девчонку? Взял и походя плеснул досадой, оставшейся от телефонного разговора... Совсем уже разум потерял от своей влюбленности, если на родную дочь нападает, в руках себя держать не может? Ей-то, допустим, понятна его досада, а Ленке как объяснишь?

– Чего это с ним, теть Лиз? – обиженно захныкала Ленка, окончательно освободившись от ботинок и куртки. – Главное, ни с того ни с сего...

– Ничего, не обращай внимания. Пойдем на кухню, я тебя пирогами кормить буду. И деньги на телефон потом с моей карточки на счет положу...

– Спасибо, теть Лиз... Нет, но я же и правда ничего такого не сказала! – плюхнувшись на кухонный диванчик, затребовала Ленка дополнительной сатисфакции. – Я ведь и обидеться могу!

– Не надо на отца обижаться, Леночка. Знаешь, на него в последнее время столько всего навалилось – работа, неприятности...

– А я тут при чем? Что, на мне свои неприятности срывать надо? Так бы и сказал, что я ему не нужна, чтоб сваливала обратно в Киев!

– Ну зачем ты так... Ты же знаешь, как он тебя любит, как рад, что ты с нами... То есть что мы все вместе... Не обижайся на него, пожалуйста. Тебе пирога с капустой или с мясом положить?

– Да не знаю я, теть Лиз... Нет, все-таки зря вы его оправдываете! Какая-то вы прям... бесхарактерная. Моя бы мама точно такого отношения не стерпела! Так бы ему ответила – мало бы не показалось! Конечно, очень легко свои неприятности на семью вываливать... А мне теперь каково? Вон даже есть расхотелось...

Ленка вздохнула, торопливо придвинула к себе чашку с чаем, обхватила ее красными с мороза ладонями. Подумав немного и еще повздыхав, вытянула шею, проговорила слезно-капризно:

– Так с чем, вы говорите, у вас пироги, теть Лиз?

– Один с капустой, другой с мясом. Еще горячие, между прочим.

– Да? Ну, ладно... Я, пожалуй, и того и другого попробую... А варенье есть?

– Есть, Леночка, есть. Возьми сама в холодильнике, в гостиной телефон звонит, я отвечу...

Идя к телефону, испуганно подумала про себя: а вдруг снова Светка звонит? Надо же ей ответ давать – идет она в гости свидетелем счастья или нет...

Звонила не Светка. Она даже и не узнала сразу этот мяукающий голосок – Машенька, Максимова девушка. Интересно, зачем на стационарный телефон звонит... Неужели и у Максима на мобильном счете тоже деньги кончились?

– Здравствуйте, Елизавета Васильевна... Как вы себя чувствуете?

– Здравствуй, Машенька. Спасибо, прекрасно себя чувствую... А почему ты спрашиваешь?

– Ну как – почему? Мне Макс сказал, вы болеете...

– Да? Что ж, очень интересно... А где Максим? Он с тобой?

– Нет, почему же со мной... Если б он был со мной, я бы вам не звонила. Просто он сказал, что вы очень больны, что он должен около вас быть!

– Хм... Странно как...

– Так я не поняла, Елизавета Васильевна... Он не дома, что ли?

– Нет, Машенька, он не дома.

– А где тогда? В аптеку ушел? Или в магазин?

– Нет... Не знаю... А скажи-ка мне, Машенька, давно я... болею?

– Давно, дня три уже... Ну да, три дня мы не виделись... Это что же, он меня обманывает, выходит? Ничего себе... Говорит, мама болеет...

– Ну, вообще-то, знаешь, у меня действительно третьего дня температура была, вроде как грипп начинался... Может, он и впрямь хотел... Да не расстраивайся так, Машенька, что ты! Мало ли какие у него дела?

– Да я и не расстраиваюсь, подумаешь! – сердито фыркнула в трубку Машенька. – Непонятно только, зачем врать... Ладно, Елизавета Васильевна, до свидания! Извините, что побеспокоила!

Бац – и бросила трубку. Короткие телефонные гудки заверещали в ухе, будто старались перефразировать Машенькино извинение в более четком варианте – если так, то тьфу на вас вместе с вашим обманщиком-сыном! Гордая я и без вас проживу!

Пожала плечами, пристроила трубку обратно в гнездо. Нет, что они все напрыгивают на нее сегодня со своей сверхтребовательностью? И перед всеми надо извернуться, в книксене присесть, как благородная барышня... Вообще-то, если уж на то пошло, дурочки с переулочка в книксенах не приседают и чужие обиды не причесывают, им на это ума не хватает! Им бы со своим любезным простодушием как-то разобраться!

– Кто звонил? – заглянул в гостиную Влад, держа на руках Сонечку. – Не меня спрашивали?

– Нет, не тебя. Это Маша звонила, девушка Максима.

– А чего ей надо было?

– Да ничего... Просто Максима из поля зрения потеряла, вот и звонит...

– А где он, кстати?

– Не знаю. Может, на лекциях в институте.

– Сегодня же выходной... Ты сама говорила, что у него сегодня занятий нет.

– Да не знаю я, Влад! Он уже взрослый парень, что я, контролировать его буду? Сам разберется!

– Ну да... Сам, конечно...

– Влад, а еще Светка час назад звонила... В гости зовет. У них сегодня с Романовым какой-то праздник семейный, что ли...

– Ну что ж. Я рад и за Светку, и за Романова. Передай им мои искренние поздравления и пожелания счастья в семейной жизни.

Надо же – и здесь от малой толики злого ерничества не удержался. Бедный, бедный. Что ж ты маешься так, на людей накидываешься... Ну, не захотела тебя сегодня Эльза видеть, переживи как-нибудь... Сегодня не захотела, а завтра, может, все и образуется. Уж подожди до завтра, крепись...

Она вдруг почувствовала, как злая лихорадка пробежала по спине, по всему организму – холодная, нестерпимая. Такая нестерпимая, что пришлось вжаться спиной в кресло, стиснуть зубы, прикрыть глаза. Сейчас эта лихорадка доберется до сердца, сдавит его ледяной рукой, плеснет раздражением в голову... И – все! И разлетится в осколки ее терпение, и дурочка с переулочка выйдет из образа, и поднимется из кресла уже другая женщина – гордая, разъяренная...

Вот, на вдохе сейчас и случится. Надо остановить этот вдох, задержать в себе – хотя бы на секунду. А еще – нужно что-то такое сделать, успеть сделать... Для себя самой непредсказуемое.

– Влад! А давай и впрямь пойдем к Романовым в гости!

Она сама не поняла, отчего именно это из нее выскочило. Громко, звонко, весело прозвучало. Глянула на него вопросительно, улыбнулась, подняла брови вверх – а что, мол, такого, подумаешь, в гости к друзьям сходить! И – отхлынула лихорадка, и дурочка с переулочка засуетилась внутри, отошла от испуга, оправила на себе перышки. Молодец, дурочка с переулочка, умеешь собраться, когда надо. Молодец, пятерка тебе.

– Пойдем, Влад... – прозвучало уже менее весело, на выдохе.

Он глянул озадаченно и вдруг согласился сразу, не раздумывая, даже обрадовался будто:

– А что, пойдем! Чего целый день тут сидеть – в четырех стенах...

– Что, правда? – подняла она на него удивленные глаза. С примесью должной радости, конечно же.

– Ну да... Сама же предложила...

– Ага... Да, конечно... Я тогда Ленку сейчас попрошу, чтоб с Сонечкой посидела, не тащить же ее с собой по морозу...

Вытянула себя из кресла, пошла на кухню. Ноги дрожали слегка, будто рысью бежала полкилометра. Торопливым жестом отерла со лба испарину, сглотнула нервно – надо же, чуть не сорвалась... Как хорошо, что не сорвалась. Напугала бы и Ленку, и Сонечку...

Ленка, с комфортом расположившись на диванчике, млела над пирогом с капустой. Жуя, повернула к ней разгоряченное чаем лицо:

– Вы чего такая взбудораженная, теть Лиз?

– Да мы в гости с отцом решили пойти... Посидишь с Сонечкой, выручишь?

– Ладно уж, идите... Посижу, конечно. И покормлю, и спать уложу. Она меня хорошо слушается.

– Ага... Да мы ненадолго, наверное!

– Да сидите в гостях сколько хотите! Мне сегодня все равно никуда не надо.

– Спасибо, Лен... Ну, тогда я одеваться пошла?

– Ага...

Уже выходя из кухни, вдруг застопорилась в дверях, обернулась, спросила как бы между прочим:

– Лен... А ты случайно не знаешь, где Максим сегодня пропадает?

– Сегодня – не знаю. А вчера вроде в архитектурный институт к кому-то намыливался, – проговорила с набитым ртом, любовно глядя на кусок пирога в руке.

– В архитектурный? Зачем – в архитектурный? – сделала шаг назад, уставилась на нее удивленно. Впрочем, было в этом удивлении еще что-то – она и сама не поняла, что. Смутная тревога какая-то...

– Не знаю, теть Лиз. Просто я слышала, что он по телефону кому-то говорил – надо, мол, после занятий еще к архитектурному успеть...

– Ну да, в архитектурный, понятно... У него же там приятель учится, как его... Мишка Колесниченко из параллельного класса...

– Какие вкусные с капустой получились, теть Лиз! У вас всегда с капустой лучше других удаются!

– Ну-ну... Ешь на здоровье... Для Сонечки там творог приготовлен, не забудь...

– Ладно, не забуду, идите. Время теряете.

Диспетчер такси пообещала машину через полчаса – она едва успела одеться и кое-как привести себя в порядок. Пока стояла в ванной перед зеркалом, торопливо подкрашивая ресницы, и потом, пока ехали в такси, все не покидала странная в своей тревожности мысль – зачем Максиму в архитектурный понадобилось? Не был ему близким другом Мишка Колесниченко, да еще и Маше зачем-то наврал... И способ, главное, для вранья какой подлый придумал – мать больной объявил! Нет, надо будет поговорить с ним, все выяснить...

Конечно, Светка тут же заподозрила неладное, разве ее обманешь! Открыла им дверь, глянула в лица, чуть округлила глаза, чуть вздернула вверх подбородок – что, мол, такое с вами? Пришлось мотнуть головой незаметно – потом, все потом...

– А, заявились-таки, многодетные! – вышел из комнаты Романов со Степкой на руках. – А мы уж думали, не дождемся! Влад, ты чего такой хмурый? Что, Лиза тебя пинком из дома в гости выгнала?

– Невиноватая я, он сам пришел, – торопливо отшутилась она, снимая шубу и охорашиваясь перед зеркалом. – Не злись, Романов, дай лучше Степку в руках подержать...

– Нет, Лиз, не стоит его разгуливать, а то не заснет и нам не даст посидеть. Он и так сегодня из режима выбился.

Степка, словно в подтверждение отцовских слов, бултыхнулся у него в руках, лихо потянул к ней руки.

– Тихо, тихо, сынок... Потом к тете Лизе на ручки пойдешь, потом... – прижал к себе ребенка Романов, похлопывая огромной ладонью по верткой спинке. Вытянув шею, ворчливо бросил в сторону кухни: – Свет, ну чего ты там возишься... Надо его спать укладывать...

– Да, ребята, вы тут начинайте потихоньку, а у нас со Степкой свои дела... – ловко подхватывая из его рук ребенка, скомандовала Светка. – Романов, не стой столбом, усаживай гостей за стол! Я минут через пятнадцать к вам присоединюсь...

– Ну что, Влад, по коньяку вдарим? – ласково обхватил за горлышко красивую бутылку Романов, когда расселись вокруг заставленного закусками длинного журнального столика. – Смотри, какой коньяк, настоящий, армянский, мне приятель недавно из Еревана привез! Забытый вкус, лучше всяких французских! Пять звездочек!

– Да хоть шесть... Чего спрашиваешь, наливай... – подвинул к нему пузатый фужер Влад, и Романов глянул на него слегка удивленно, свинчивая пробку с горлышка.

Она лишь грустно усмехнулась, глядя на бедного Романова. Да уж, неудачного собутыльника ты к себе нынче в гости позвал, дружок... Неудачного и своими грустными мыслями озабоченного – уж прости, что так получилось. Ничего, сейчас твоего замечательного напитка отхватит, может, и расслабится немного.

– Ну, ребята, за наш маленький семейный праздник! – поднял свой бокал Романов, любуясь на томное колыхание влаги за выпуклостью стекла. – Погодите, как там говорится... Не верьте, что женатому мужику живется хорошо! Это неправда – женатому мужику живется очень хорошо!

– Да, за ваш праздник! – радостно потянулась она к нему бокалом. – Вы оба это заслужили, и ты, и Светка... И это прекрасно, что у вас так все замечательно сложилось!

Дежурные вроде слова, дежурные поздравления, а Романова вдруг повело, расплылся в счастливой детской улыбке, глянул ей в глаза, поддал еще пафоса:

– И пусть наш праздник, Лиз, так и продолжается всю жизнь, правда? И никогда не закончится. Ведь бывает же, что люди живут вместе и счастливы всю жизнь, до самого конца?

– М-м-м... Они жили долго и счастливо и умерли в один день... – тихо-насмешливо пробурчал Влад. Так тихо, что только она одна и услышала. И почувствовала, как непроизвольно дернулся уголок рта, как ожгло внутри досадой на эту насмешливость. И произнесла нарочито громко, глядя в счастливые романовские глаза:

– Да, так и будет, Петь! Именно так и будет – на всю оставшуюся жизнь! А иначе – никак нельзя! Если уж быть счастливым – только так, и не иначе...

И расчувствовалась вдруг, в одно мгновение. Глотнула чуть из бокала и тут же голову опустила, пытаясь проглотить незваную скороспелую слезу. Нет, все-таки в любом случае хорошее это дело – быть свидетелем на чужом празднике счастья... И даже несмотря на сидящее рядом и что-то невразумительное бурчащее собственное несчастье.

– Лиз, что это с тобой? – весело уставился на нее Романов.

– А что такое?

– Да ты сроду меня по имени не называла... Я думал, ты и не знаешь, какое у меня по паспорту имя – все Романов да Романов...

Она глянула на него озадаченно, пожала плечами. А ведь он прав, Романов-то. Пожалуй, впервые за время знакомства она его по имени назвала. А что – прекрасное, между прочим, имя!

– А хочешь, я теперь всегда тебя буду Петей звать?

– Хочу... А лучше – Петром.

– Все, договорились! А положи-ка мне, Петр, вон того салатика на тарелочку! Да, да, вот этого, с авокадо! Спасибо, Петр!

Влад глядел на них исподлобья, почти равнодушно. Потом молча опрокинул в себя коньяк, одним жадным глотком, со стуком поставил бокал на стол. Втянул носом воздух, откинулся спиной в кресло, чуть прикрыл глаза веками, нервно провел туда-сюда ладонями по подлокотникам. Романов глянул на нее коротко, плеснул вопросом из глаз – чего это с ним такое? Она смешливо свела брови к переносью, улыбнулась, едва заметно пожала плечами – не обращай, мол, внимания. Бывает. И показала глазами на бутылку – лучше еще налей...

– Ну что, Влад, повторим? – с радостной готовностью подмигнул ей Романов. – Как там говорится? Первая – колом, вторая – соколом, а третья – мелкими пташечками?

– Что ж, давай... – нехотя подался вперед Влад, улыбаясь немного виновато. – Будь здоров и счастлив, Романыч. Давай, за тебя и за Светку... Рад за вас, искренне рад...

С появлением Светки застолье покатилось уже бойчее, будто влилась в него дополнительная энергия романовского семейного благополучия. И сразу все счастливо завертелось, закувыркалось рассказами про гениального младенца Степку, про этого «идиота» Романова, который лезет с предложениями сразу, не раздумывая, второго рожать, а потом, представьте, и третьего... И будто это вот так, раз плюнуть, а сначала сам бы попробовал...

Романов отшучивался, взглядом приглашая и Влада поучаствовать в диалоге, раскачивал его потихоньку, проявляя чудеса деликатности. На секунду ей показалось – и впрямь раскачал, и мелькнуло в глазах грустного мужа прежнее выражение – бесшабашное, веселое, озорное... Понятно, что запахом коньяка отдающее, но все равно – мелькнуло же!

Потом, как это бывает обычно, разбрелись по разным углам – Влад с Романовым остались за накрытым в комнате столом, тихо бубукая про футбольную премьер-лигу, они же со Светкой переместились на кухню, болтая о том о сем, незначительном, стараясь избегать витающей над головами больной темы. Хорошо в этом смысле Владу с Романовым – они не были близкими друзьями, поэтому не вывертывали дружескую душу наизнанку...

– Лиз... А Вершинин твой все-таки загулял, да? – тихо спросила наконец Светка, перебив ее на полуслове.

– А что, заметно?

– Ну да... А ты как хотела? Ты только вошла, я сразу увидела, что из тебя тайное страдание так наружу и прет, так и прет!

– Ну почему же страдание... Это не страдание, Свет, это терпение.

– А что, это не одно и то же, по-твоему?

– Нет... Ты ж сама в прошлый раз мне про терпение толковала, помнишь? Ну, что надо терпеть и понимать, если любишь... Понимать, и терпеть, и цветов ждать...

– Ну да... Говорила. Да я и сейчас могу повторить то же самое. А только... Хватит ли у тебя сил цветов-то дождаться? Тут, главное, свои силы не переоценить... Между терпением и цветами еще не раз мордой в кипяток окунешься, уж поверь мне, знаю, что говорю!

– Свет, не пугай меня. Да и все равно мне деваться некуда, ты же знаешь.

– Э-э-э, нет, дорогая! Ты в этот процесс безысходность не примешивай! Это все равно что в тесто протухшее яйцо замешать!

– Да знаю я, знаю! И ничего я не примешиваю! Нет, конечно, я не могу не думать о детях, это само собой... Но дело не только в них. Дело во мне – в моем к нему отношении... Знаешь, самой иногда и горько, и смешно. Вот он сидит, своей влюбленностью мучается, а я, дура, его муками мучаюсь... Люблю я его, понимаешь, Свет? Люблю, ничего не могу с собой поделать...

Вздохнула, и слезы навалились, не спросясь, раздрызгали и без того хрупкое состояние грустного равновесия. Видимо, много их накопилось уже, слез-то. Надо было раньше помаленьку выплакивать, что ли?

Светка вскочила, двинула ногой кухонный стул, уселась рядом, обняла молча. Хорошо, что словами не успокаивает. Прижалась всем телом, дышит в ухо... И как хорошо, как спокойно от нее счастьем пахнет... И молоком грудным. Наверное, так они и пахнут – цветы терпения. Наверное, ранее пережитое и счастливо потом забытое им особенный аромат придает...

Сквозь слезное отчаяние вспомнилось вдруг, как они с Владом кружили над принесенной из роддома Сонечкой. От Лизы тогда тоже вот так грудным молоком пахло. А когда она Сонечку кормить брала, Влад всегда рядом присаживался, смотрел, смотрел завороженно... Ведь было все это, было! И каким теперь со стороны объемно счастливым кажется! И в то же время – обесцененным будто...

– Ну все, Лиз, поплакала, и будет. Хватит, не трать резервы, Лиз. Ты хоть и сильная женщина, но все равно – не трать. Все ты правильно решила, и все у тебя получится, мудрость и любовь глупую гордыню всегда одолеют.

– Да ну... Какая там му... мудрость... – всхлипнула, вяло махнув ладонью. – Я вот сегодня, между прочим, чуть не сорвалась... Не знаю, каким чудом удержалась. А ты говоришь – мудрость... Это мудрость дурочки с переулочка, Свет...

– Ладно, дурочка с переулочка, иди лучше в ванную, рожу холодной водой умой. Там, на полочке, моя косметичка стоит, приведи себя в порядок. Вернешься – пойдем мужиков чаем-кофе поить, Романов торт какой-то необыкновенный приволок. Знаешь, как называется?

– Как?

– «Цветы желания»! Представляешь, какая подлянка? Бабам, значит, одни цветы терпения достаются, а мужикам цветы желания подавай! Иди, умывайся скоренько, а я пока по этим желаниям ножом пройдусь, расчленю их на аппетитные кусочки!

Вскочив со стула, она схватила кухонный нож, кровожадно покрутила им в воздухе, заставив ее улыбнуться. А после улыбки уже и вздохнулось легче, и навязчивая слезная волна отступила, прошелестев последним всхлипом на выдохе. Как же хорошо, что у нее подруга Светка есть...

Домой ехали в такси молча. Влад на переднем сиденье, рядом с водителем, она на заднем – в холодном одиночестве. За всю дорогу не проронили ни слова, будто так и надо, будто такое их поведение было давно сложившейся привычкою. Так же молча поднялись на свой этаж, открыли дверь, ступили в темную прихожую. Скинув шубу и стянув с ног сапоги, она на цыпочках прокралась в Сонечкину комнату, поправила сползшее с крошечных ступней одеяло. Заглянула и к Ленке – тоже спит. Комната Максима оказалась пустой...

Когда вошла в спальню, Влад уже лежал под своим одеялом. Встала у него за спиной, медленно стянула платье, колготки, машинально нащупала висящий на стуле купальный халат. Надо принять душ и спать... Нет, даже и в душ идти не хочется, устала...

Повернулась, чтобы откинуть покрывало со своей половины кровати. И – встретилась в свете ночника с его взглядом. И замерла, неловко прикрывая грудь, будто взгляд этот был чужой, незнакомый, до непристойности вожделенный. Отшатнулась в испуге...

– Иди сюда! – требовательно протянул он к ней руки. – Ну же, что ты стоишь!

Она двинулась навстречу приказу как завороженная. Легла, и навалился сразу, тяжко дыша перебродившим коньячным духом, и воровато-торопливо проник в плоть, как тот, чужой, незнакомый, который только что рассматривал до непристойности вожделенным хмельным взглядом... Закрыла глаза, сжала зубы, изо всех сил уговаривая себя не расплакаться. Наверное, и это надо перетерпеть. Хмельное насилие. Как там Светка сказала – еще не раз мордой в кипяток окунуться придется? Нет, Светка, ты не права. Мордой в кипяток – это гораздо легче, наверное...

Ну, вот и все. Простонал раненым зверем, ткнулся лицом в предплечье, выдохнул тяжело:

– Прости, Лиза. Прости, я не хотел...

– Пусти, Влад. Пожалуйста.

Сама не узнала своего голоса – сухой, тусклый, шелестящий, как бумага. Встала с постели, пошла к двери, волоча за собой купальный халат. Где-то внутри недоверчиво, исподволь набухали спасительные слезы. Вот и ладно, и хорошо – сейчас встанет под душ, наплачется вволю...

* * *

Никогда еще утренний сон не держал ее так цепко в своих объятиях – будто окружил коконом-скорлупой, не давая пробиться наружу. Вроде и сознание проснулось и диктовало свое, обыденное: надо вставать, надо исполнять утренние обязанности – умываться-одеваться, завтрак готовить, Сонечку в садик собирать... Выходные закончились, надо работу работать. Нет, проклятая тяжелая дрема не отпускала, не давала и пальцем пошевелить. Замкнуло что-то в цепочке физиологии, оборвалось звено, передающее нужные импульсы. В какой-то момент даже страшно стало – а вдруг вообще не сможет подняться?

А подниматься надо. Вон Сонечкин проснувшийся голосок за дверьми слышен. Вон Максим что-то проговорил смешливое, торопливое, Ленка ему так же ответила. И Влад... И его голос тоже издалека слышен...

– ...Не нужно, пусть поспит еще немного. Что, сами позавтракать не сумеете, масла себе на хлеб не намажете? Привыкли, чтоб вам все под нос подсовывали!

Это он про нее, что ли, – пусть поспит немного? Ничего себе, какая нежная заботливость... Откуда она вдруг взялась? Из чувства вины проросла, пробилась через дурман влюбленности? Хотя какая, собственно, разница, что и откуда растет... Не до того сейчас. Как говорится, быть бы живу, продраться бы через вязкое болото дремы, сделать последнее усилие, ну же...

Оторвала бетонную голову от подушки, приоткрыла глаза, с осторожностью впуская в себя зыбкий свет ночника. Попробовала сесть – ничего, получилось, хоть и голова пошла кругом так, что пришлось ухватиться за спинку кровати. Что это с ней – заболела, что ли? А может, лишку вчера поплакала и организм такого стресса не простил, сбился с ритма?

Странно... А говорят, наоборот, слезы душу облегчают. Наверное, просто не ее случай, когда облегчают. Она женщина сильная, а слезы – удел слабых. По крайней мере, хотелось надеяться, что сильная... Вот и Светка давеча так сказала...

Тихо скрипнула дверь, просунулась голова Влада. Глаз в темноте не видно, но голос точно – виноватый.

– Я там всех завтраком накормил, Лиз... Вставай, уже почти восемь. Пойду машину погрею, ты спускайся, я у подъезда тебя буду ждать.

– Да, Влад, я быстро соберусь...

Голос прозвучал хрипло, болезненно. Подумалось вдруг с насмешливой горечью – если б ты знал, как для меня оскорбительна эта твоя заботливость... Ну неужели ты и впрямь не догадываешься, отчего я так покладиста в последнее время, отчего делаю вид, будто не замечаю ничего? А впрочем... Он ведь и правда – не догадывается. Нет в его влюбленном организме файла, куда все догадки складываются. Завис организм, один только файл живым и остался – Эльза ему имя. Да и тот временно не открывается...

День прошел плохо, все валилось из рук. Опоздала на утреннюю планерку, села, поежилась под недовольным взглядом Павла Степановича. Потом долго искала папку с договорами, и страшно обозлилась на себя, когда обнаружила ее лежащей на столе перед самым носом. Зачем-то еще в этот момент Ангелину в кабинет принесло – нахамила ей, бедной... А к концу дня обнаружилось, что Влад исчез. Ну что ж, этого и следовало ожидать, кто бы сомневался.

– Лиза, я тебя подвезу! – подсуетился, как обычно, с добрым намерением Тигран, и это обстоятельство почему-то особенно разозлило, хотя внешне и виду не подала.

– Ну что, как дела? – спросил озабоченно, как только отъехали от офисного крыльца.

– Какие дела, Тигран?

– Сама знаешь, какие... Я так понял, вы с Владом в выходной в гости ходили?

– Откуда ты знаешь?

– Да он сам рассказывал... Говорит, напился как свинья...

– Ничего он не напился. Наговаривает на себя. И вообще, Тигран... Ты извини, я сегодня не в настроении...

– Да я уж понял. Какое тут настроение, когда семья рушится. А как думаешь, Лизок, Эльзина мамаша прочистила ей мозги или нет? Не хочешь еще разок ее навестить?

– Нет. Совсем не хочу. И очень жалею, что в прошлый раз поддалась на твои уговоры. Чего-то у меня уже перебор со всей этой... возней. Устала, сил нет. Что дальше будет – не знаю... Будь что будет...

– Значит, решила плыть по течению, весла сушишь?

– Когда весла сухие – тоже неплохо.

– Ну да, неплохо. Хуже, когда лодка о пороги разбивается.

– Тигран... Ну что ты лезешь ко мне с такими разговорами? И вообще... Тебе не кажется, что ты слишком увлекся чужой проблемой? Спасибо тебе, конечно, но...

– У-у-у... Ладно, все, Лизок, ты и впрямь сегодня не в настроении. Да мы и приехали, слава богу. Вылезай, а то еще чего-нибудь наговоришь, потом жалеть будешь... Пока, Лизок! Сонечке от дядьки Тиграна привет передавай!

Выскочила, хлопнув дверью. Прошла несколько шагов, обернулась... Тигран сидел, сложив крупные смуглые руки на руле, смотрел сквозь ветровое стекло с грустной нежностью. Интересно, чего он с ней возится, кого она ему напоминает? Мать? Сестру? Странный, странный парень. Ни к одной подружке надолго привязаться не может, а к ней вдруг прилип с дружбой, как банный лист.

Улыбнулась, помахала ему рукой – все хорошо, мол, уезжай. Хороший ты банный лист, у всех бы друзья такими банными листами были. А за хамство свое завтра извинюсь обязательно...

– Теть Лиз, папа звонил, – встретила ее в дверях Ленка. – Спросил у меня, не знаю ли я, где Максим...

– Ну, и где он?

– А я знаю? Он вообще в последнее время какой-то скрытный стал...

– Ладно, разберемся, Лен. Ты за Сонечкой в сад не сходишь? Что-то я устала сегодня...

– Так ее же Анна Сергеевна забрала! Она звонила, я забыла вам сказать... Говорит, соскучилась, совсем внучку не видит... Она ее завтра утром сама в сад отведет.

– Ну ладно, что ж...

– Давайте я за хлебом схожу, теть Лиз! В доме хлеба ни крошки нет!

– Ага, давай... Что бы я без тебя делала, помощница ты моя?

– Ой, да ну прям... – расплылась благодарной улыбкой Ленка, резво сдергивая с вешалки свою куртку. Подумалось вдруг: как мало девчонке надо для счастья – всего лишь пару брошенных невзначай слов, произнесенных с искренней интонацией... Так мало и так много. И не нужно никаких старательных монологов наворачивать. Видимо, в этом «невзначай» вся собака и зарыта!

Пошло, закрутилось обычным чередом домашнее вечернее время – пришла из магазина разгоряченная морозцем Ленка, самую малость подгорели котлеты на сковороде, криком выплеснулись в кухонное пространство людские телевизионные страсти из программы «Пусть говорят».

Именно в разгар этих страстей и влетел на кухню Влад – она вздрогнула, не ожидая его появления.

– Лиза, где Макс? – бросил в лицо вопросом.

Пожала плечами, уставилась на него удивленно – слишком уж интонация вопроса была странной, почти угрожающей. И глаза... Никогда она у него таких глаз не видела. Плавало в них что-то неуправляемое, гневное, едва сдерживаемое.

– Не знаю... А что?

– Где он, я спрашиваю?

– Так в институте, наверное... А может, с Машей гуляет... Да что случилось, Влад?

– Ничего... Ничего не случилось. Просто... я с ним поговорить хотел. Извини, Лиза.

– Ты ужинать будешь?

– Нет... Не знаю. Потом...

Разделся в прихожей, ушел в спальню, плотно прикрыв за собой дверь. Вскоре на кухню приплыл едва уловимый запах табачного дыма, принюхалась, пошла на него, как собака-ищейка – еще чего не хватало, в доме курить! Давно ведь договорились – пока Сонечка растет, чтоб и духу табачного в доме не было! Открыла дверь, заглянула в спальню... Точно, стоит под открытой форточкой, курит.

– Влад... Ты что, договорились же...

– Да, да, извини... – оглянулся нервно, держа в пальцах сигарету. – Все, больше не буду.

А пальцы-то дрожат... Что это с ним? Натянут весь как пружина, и глаза по-прежнему блестят сумасшествием...

В прихожей хлопнула дверь, будто подхлестнула ее удивленно-тревожное состояние.

– Влад... Там вроде Максим пришел. Иди встречай, ты же хотел с ним о чем-то поговорить!

– Да. Я поговорю. Потом, потом, Лиза... Иди, у тебя на кухне что-то горит...

Ничего у нее на кухне не горело. Но все равно развернулась, послушно отправилась на кухню, бросив уже раздевшемуся в прихожей Максиму:

– Ужинать будешь, сынок?

– Нет, мам, я в кафе поужинал...

– Там отец рвется поговорить с тобой о чем-то.

– Да? Ну что ж... Если рвется, то поговорим, конечно...

И опять будто кольнуло холодком в солнечное сплетение – что-то услышалось в голосе Максима чужое, насмешливое, похожее на злую строптивость. Хотя – чему тут удивляться? Видно, так и не сумел простить обиды за мать... Интересно, а родному отцу простил бы? Нет, все-таки несправедливо устроены человеческие отношения – уж как старался Влад все эти годы парню отцом быть... И ведь был, точно был, ни разу меж ними черная кошка не пробежала! Даже в опасный подростковый период Влад запросто мог подобрать к парню ключик...

Отдавшись своим грустным мыслям, она не сразу поняла, отчего так резанул по сердцу шум голосов, доносящихся из комнаты Максима. Нет, голоса мужа и сына не были громкими, они были... слишком уж напряженными, отдающими тревогой близкого скандала. Так, с удивленной болью в сердце, и побежала рысью туда, к этим голосам, и, прежде чем рвануть на себя дверь, услышала обрывок брошенной Максимом злой фразы:

– Да, встречаюсь, и что? Права не имею, да? Это мои личные дела, понял? С кем хочу, с тем и встречаюсь!

Они стояли друг против друга, слишком близко, глаза в глаза. И замолчали оба на полуслове, глянув на нее со злой досадой. Именно эта досада и всплеснулась у нее в голове горестным осознанием – как-то сразу, вдруг поняла, о каких сыновних личных делах идет речь... Все вдруг связалось в мозгу быстрыми узелками-догадками, и моментально вплелось в них это коварно перекатывающееся мягким знаком имя – Эльза...

– Ты... Да ты... Как же ты мог, Максим? Ты это... сам так придумал, да? – видимо, не отдавая себе отчета в двусмысленности положения, яростно прошипел Влад, хватая Максима за грудки.

Наверное, ей надо было сказать что-то, остановить как-то эту дурную в своей оглушительной ярости мизансцену, да только напало вдруг странное онемение – ничего тело не чувствовало, провалилось в паралич изумления. И очнулось, когда послышался за плечом дрожащий Ленкин голосок:

– Папа, Макс... Вы что... Вы что делаете?!

– Влад, прекрати сейчас же! Очнись, Влад, отпусти его, ты что творишь? – проговорила хрипло, шагнув к Владу и хватая его за плечо.

Оно тряслось мелкой горячей судорогой, тряслось болью, потерей сознания, тряслось сумасшествием, да бог еще знает чем трясется весь организм в минуту нахлынувшей ярости. Слепой ярости, неуправляемой, неосознанной.

– Пусти... Пусти меня, слышишь? – коротко скосив на нее глаз, почти спокойно проговорил Максим. – Успокойся, ну... Говорю же – это мое личное дело... Ну хочешь, я уйду сейчас?

– Куда, куда ты уйдешь? Максим! – смешно взмахнула она руками, как курица. – Что значит – уйдешь? Куда это ты уйдешь?

– Да не бойся, мам... Ничего, пойду погуляю немного, не волнуйся.

Влад, словно услышав наконец их голоса, быстро разжал руки и будто встряхнулся, сбрасывая с себя остатки ярости, глянул сквозь нее пустыми глазами. Еще раз тряхнул головой, словно вспоминая – что ж это с ним было сейчас...

И быстро повернулся, шагнул к двери, задев плечом прижавшуюся к косяку Ленку. Было слышно, как старательно закрылась за ним дверь спальни. Не с размаху, нет, слишком старательно, с деликатным щелчком английского замка.

Максим тоже быстро прошел в прихожую, начал торопливо натягивать на себя куртку.

– Сынок, прошу тебя, не уходи... Объясни мне, что происходит...

– Не сейчас, мама. Потом. Извини, все потом...

Схватив с полочки шапку и перчатки, выскочил за дверь, будто за ним гнались, затопотал ботинками вниз по лестнице. Она так и осталась стоять в прихожей, опустив плетьми руки вниз. Подошла Ленка, тронула горячей ладошкой за предплечье:

– Теть Лиз, а что это было, я так и не поняла... Почему они поссорились? Макс что-то ужасное натворил, да?

– Нет, Леночка, ничего он не натворил. Просто папа... его не так понял, наверное. Они сами разберутся, ничего...

– А почему он у него спрашивал – как ты мог, как ты мог? Что он такое мог-то?

– Ты вот что, Леночка... Ступай-ка спать и ни о чем не волнуйся. Как поссорились, так и помирятся, ничего... Иди, иди, Леночка, тебе завтра рано вставать...

– Ну да. У меня завтра первая пара.

– Ну, вот видишь. Все будет хорошо, не бойся. В большой семье всякое бывает. Иди, мне с папой поговорить надо.

– А... Ну тогда ладно, так бы сразу и сказали. Все, исчезаю...

Втянув голову в плечи, она почему-то на цыпочках пробежала в свою комнату, плотно прикрыла за собой дверь. И тут же открылась дверь спальни, выпуская в узкий коридорчик Влада, одетого в старые джинсы и грубой шерстяной вязки толстый свитер.

– Я к маме на дачу поеду, Лиза, – проговорил быстро, деловито всовывая ногу в ботинок. – Завтра шефу скажешь, что меня целый день не будет, что я заболел...

– Погоди, Влад! Ты можешь мне по-человечески объяснить, что происходит?

Он молча наклонился, долго и старательно завязывал шнурки на ботинках. Распрямившись и не глядя в глаза, произнес тихо, убито:

– Нет, Лиза, не могу... Прости, но правда не могу. По крайней мере сейчас... Язык не повернется. Не могу, прости...

– Тогда езжай осторожно, ладно? Не гони, у тебя резина плохая...

Видимо, эта ее «резина плохая» совсем уж некстати пульнула заботливостью в открытую рану, и он снова дернул головой, поморщился, как от зубной боли. Нахлобучивая шапку, торопливо открыл дверной замок, шагнул за дверь не оглянувшись.

Она автоматически протянула руку, накинула цепочку, постояла немного, будто вспоминая – надо немедленно что-то сделать... Такая в голове образовалась пустота от ужаса происходящего, как после обморока! Ах, да, нужно же Максиму позвонить...

Он ответил сразу, будто ждал ее звонка. Проговорил торопливо в трубку:

– Мам, ну не волнуйся, правда! Со мной все в порядке, я живой и здоровый, чего ты...

– Приходи домой, Максим. Отец уехал до завтра, приходи. Поздно уже, прошу тебя.

– Ладно, мам... Иду...

– Прямо сейчас иди!

– Да, буду через пятнадцать минут.

Что ж, пятнадцать минут тоже время, чтобы прийти в себя. Можно валерьянки накапать, можно у окна постоять, вглядываясь в холодную темноту. Можно себе приказ отдать – веди себя через пятнадцать минут спокойно, не набрасывайся на сына...

И конечно же, сразу набросилась. Не помогли никакие приказы. В конце концов, она просто издерганная обстоятельствами баба, а не английская железная леди!

– Максим, ну как ты мог?! Как тебе вообще... Как тебе такое в голову могло прийти?

– Мам... Давай завтра обо всем поговорим, хорошо?

Глянул исподлобья, медленно потянул вниз молнию на куртке. Ее же это «завтра» еще больше раззадорило, задохнулась от возбуждения:

– Да какое там завтра! Нет уж, мы с тобой сейчас поговорим, и ты мне все расскажешь, все объяснишь как миленький! Раздевайся быстрее, идем на кухню! И не шуми, Лена спит!

– Я и не шумлю, это ты шумишь... – пробурчал недовольно, садясь на кухонный диван. Потянувшись к вазочке, вложил в большую ладонь сушку, сжал изо всех сил. И долго смотрел на мелкие осколки-сухарики, будто удивляясь, откуда они попали в его ладонь. Она молчала, смотрела ему в лицо. Ждала.

– Мам, прости... Понимаешь, я как лучше хотел. Подумал вдруг: а не слабо, если эта Эльза в меня возьмет и влюбится? И само собой, пошлет отца куда подальше... Не мог я больше смотреть, как ты... Ну, сама понимаешь...

– О боже, Максим... Да ты хоть немного отдаешь себе отчет в том, что натворил? Ты вообще думаешь, кого... Я повторяю – кого! – ты определил себе в соперники? Причем намеренно определил? Он же тебе родной человек, он тебя с десяти лет как родного сына воспитывал! Получается, воспитал на свою голову, да?

– А чего ты его защищаешь? Он же... Он же предал тебя, мам! Он всех нас предал! И Ленку, и Сонечку, и меня!

– Нет, Максим, никого он не предавал. Он... просто влюбился, как бы это сказать... непреднамеренно. Накрыло его с головой, очень сильно накрыло, так бывает, редко, но бывает... Ведь мы же с тобой уже говорили об этом, и ты мне обещал!

– Да что я тебе обещал, мам?

– Ну, я не знаю... Молчать обещал, терпеть...

– А если я не могу терпеть? Я же вижу, как ты измучилась вся! А он... Он вообще на твои мучения плюет, мам... Как будто ничего не замечает...

– Да, он и впрямь сейчас ничего не замечает. Он ослеп, оглох, он все прежние ориентиры потерял. И поверь, что ему сейчас в тысячу раз хуже, чем нам всем, вместе взятым. Он сейчас сам себе не принадлежит, а это довольно страшная штука, когда человек сам себе не принадлежит... Нельзя в такого человека камнями кидать, понимаешь? Тем более в родного человека...

– Да, мам, наверное, ты права. Ты у нас, выходит, святая, а я последней сволочью оказался, плохим сыном, неблагодарным пасынком...

– Не юродствуй, сынок, не надо.

– Да я не юродствую! Наоборот... Я только теперь понимаю, как здорово накосячил... Но дело уже сделано, все равно обратно уже ничего не повернешь. Все, поезд ушел, мама.

– То есть ты хочешь сказать... Эта Эльза в тебя влюбилась, что ли? Ты так хорошо расстарался сыграть роль соблазнителя, что она в тебя влюбилась?

– Ну, в общем...

– А тебе не кажется, что это подло, Максим? Я уж не говорю про Влада... Но и по отношению к девушке – подло?

– Ой, мам... Давай вот без этого, с девушкой я уж сам как-нибудь разберусь, ладно? Да и нелепо, если честно, от тебя это слышать... Перебор альтруизма, мам, всегда самоуничижением попахивает. Тем более я для тебя старался.

– Спасибо, сынок. Не знала, что когда-нибудь так буду огорчена твоими стараниями. И за перебор альтруизма тоже спасибо.

– Прости, мам, но я правда как лучше хотел...

– А как же Маша, Максим? Ты не забыл, что у тебя девушка Маша есть? Выходит, ее ты своими благими намерениями тоже обманывал?

– Да при чем здесь Маша...

– Здрасьте, причем! Она же любит тебя, верит, переживает... А ты ей врешь, что должен вечерами у постели больной матери время проводить!

– А что я ей должен был сказать? Прости, мне тут с Эльзой погулять надо? Ой, не нужно, мам, я и так уже во всем этом запутался...

– Хм... А чего тебе путаться? – холодно усмехнулась она, глядя в темное окно. – Теперь, значит, Эльзу бросай, раз дело сделано, да к Маше благополучно возвращайся...

– Мам, я сам разберусь, кого мне бросать, а кого не бросать, – так же холодно, в тон ей, ответил Максим.

– Ну, ну... Что ж это за Эльза такая, прямо роковуха необъяснимая, на ходу веревки из моих мужчин вьет... Ну вот скажи, что в ней такого особенного, а, сынок?

– Да ничего в ней такого... Ладно, мам, замяли тему, не буду я ее обсуждать... в таком ключе. Никакая она не роковуха, вполне нормальная девчонка.

– Да где уж, нормальная! – вяло махнула она рукой, слегка обидевшись. – И вовсе не собираюсь я ее обсуждать... Ни в хорошем ключе, ни в плохом...

– Ну, вот и договорились. А за отца ты не переживай, мам. Перемелется, мука будет... Нет, я правда не хотел ему ничего плохого... Просто получилось так. Я завтра поговорю с ним, повинюсь... Да все хорошо будет, не переживай!

– Ой, не знаю, сынок, не знаю... Ладно, иди спать, тебе же завтра вставать рано...

Максим будто только и ждал этого – с удовольствием вскочил с диванчика, потянулся прощальным поцелуем к ее щеке. И вдруг замер на полпути, прислушиваясь. Из коридора и впрямь донесся легчайший шорох, скрипнула дверь в Ленкину комнату...

Они переглянулись в испуге – подслушивала?!

* * *

А утром она проснулась больной. Подумалось поначалу, опять не хочет ее выпускать из объятий та самая тяжкая дрема, что случилась вчерашним утром, и, лишь открыв глаза, поняла – не только в дремотной тяжести дело. Глаза не хотели смотреть на мир совсем, будто в них горячего песку насыпали. Встала с кровати, содрогнулась от пробежавшего по телу болезненного озноба, с трудом натянула халат, превозмогая огромное желание снова нырнуть под спасительное тепло одеяла. Даже застонала тихо, чтобы легче было превозмогать. И локти к бокам прижала, и сжатыми в кулаки ладонями потрясла – не помогло... Тело снова зашлось лихорадкой, и подумалось вдруг – да и надо ли? Может она, в конце концов, позволить себе слабинку – поваляться один денек в постели, если доведенный до отчаяния организм того требует? Тем более никаких звуков за дверьми спальни не слышно, значит, Ленка с Максимом не стали ее будить, по своим делам разбежались. И Сонечку в садик мама сама отведет. А часы показывают половину девятого! Это значит, и впрямь особо превозмогать себя смысла нет – на работу все равно опоздала...

Скинула халат, нырнула с головой под одеяло, потряслась там немного, отдаваясь приступу мелкой знобкой лихорадки. Потом вынырнула, озабоченно пошарила ладонью по прикроватной тумбочке, отыскивая телефон.

– Павел Степанович, доброе утро... – проскрипела в трубку в изнеможении. – Извините, я тут приболела немного, сегодня не смогу на работу прийти... – И, спохватившись, добавила торопливо: – То есть не я, а мы... Мы с Владом оба заболели, извините...

– Ну что ж, оно и понятно, что оба... – сочувствующе вздохнул на том конце провода Павел Степанович. – Муж да жена одна сатана... Врача из поликлиники хоть вызвали?

– Да нет... Я думаю, мы без врача обойдемся. Тем более у меня явных признаков простуды нет... Ой, то есть у нас нет. У меня температура поднялась, а у Влада... У него, по-моему, давление подскочило... Мы денек отлежимся, Павел Степанович, а завтра на работу придем.

– Ну что ж, отлеживайтесь. А ты липового цвету себе завари – как рукой лихорадку снимет. Меня жена всегда в таких случаях липовым цветом отпаивает.

– Хорошо, Павел Степанович, заварю. Спасибо.

– Ну, до завтра, Елизавета. Смотри, обещала... Муж твой пусть болеет, сколько ему понадобится, а ты уж давай не подведи. Сама знаешь – я без тебя как без рук.

– Да, Павел Степанович. Обещаю. Завтра как штык приду вовремя.

Положила трубку, сунулась было головой в теплое логово подушки, но потом снова потянулась к телефону – надо еще маме позвонить...

– Мам, это я... Пожалуйста, забери сегодня еще раз вечером Сонечку, приведи домой... Что-то я разболелась, знобит всю, температура поднялась...

– Как – температура? Что – грипп? Тогда зачем Сонечку к вам вести? Хочешь, чтобы ребенок заразился?

– Да нет у меня никакого гриппа, мам.

– А что у тебя? Отчего тогда температура?

– Не знаю...

– Может, на работе перенервничала? Говорят, от сильного стресса такое бывает. Или дома чего?

– Нет, нет. Дома все в порядке!

– Ой, что-то не нравится мне твой голос, Лизонька... Ладно, я вечером приду, сама посмотрю, что там с тобой приключилось! У тебя какое-нибудь успокоительное дома есть? Персен, афобазол, ново-пассит?

Лиза лишь усмехнулась грустно – надо же, как быстро мама в себе медсестру включила. Впрочем, чему тут удивляться – она ведь таковой и была до пенсии, сорок лет медицинского стажа из натуры не выкинешь...

– Я бы и сейчас к тебе прибежала, Лизонька, но, понимаешь, Ася заболела, а это надо на другой конец города ехать! А она, сама знаешь какая, даже в аптеку не пойдет! Будет сидеть дома, болеть в одиночестве да в окно глядеть. Ну как ребенок, ты же ее знаешь...

– Да ладно, мам. Конечно, езжай к тете Асе. Привет ей от меня передай. А я лучше посплю, очень спать хочу...

– Как проснешься, пустырника себе завари! У тебя есть пустырник?

– Есть, мам, есть... Пока... До вечера...

Все-таки интересно, каким странным способом проявляется в людских душах забота о близком – непременно надо присоветовать какую-нибудь целебную травку заварить... У нее и самой частенько этот совет первым делом из души выскакивает – недавно вот Светке советовала полынь для Романова заварить, когда у него гастрит разыгрался. Откуда она взяла про эту полынь, и сама не знала, выплыло вдруг из подсознания. Потом порылась в справочнике – и впрямь при гастрите настой полыни помогает... Может, это как-то чем-то связано? Природа, трава, добрый посыл души...

Начала засыпать, увязая в этих простых мыслях, тем самым будто отгораживаясь от мыслей других, более насущных и злободневных. Но не успела-таки – заныл-заверещал на тумбочке телефон, словно извиняясь за причиненное беспокойство.

– Да, слушаю... – почти простонала в трубку, неудобно извернувшись телом.

– Здравствуйте, Елизавета Васильевна, это Маша... А Максим дома?

– Нет, Машенька, он на занятиях... Всего доброго, Машенька...

Уже потянулась рукой, чтобы положить трубку на тумбочку, но она вдруг запищала торопливым Машиным голосом:

– Ой, так это хорошо, что на занятиях! Вы не кладите трубку, пожалуйста! Я потому и звоню, чтобы проверить... Я к вам сейчас приду, Елизавета Васильевна! Как хорошо, что вы дома!

Бац – и положила трубку, и ничего не дала даже в ответ сказать. Хоть бы спросила – почему это она в разгар рабочего дня дома оказалась... И зачем, собственно, ей прийти понадобилось?

Ох, как не хочется выбираться из постели... А что делать – надо. От Машиного дома до них десять минут ходьбы... Успеть бы умыться да причесаться, и не судьба, видно, один денек поболеть как человек...

А лицо в зеркале ванной – совсем больное. Глаза провалились, блестят лихорадочно. Усмехнулась своему отражению: ну что, довела себя до ручки, дурочка с переулочка? И кому, скажи, хорошо сделала? Вон как все завертелось кругом, концов не найти... Теперь еще и с Машей придется объясняться, что да как. Можно, конечно, и не объясняться, пусть Максим сам ситуацию разруливает, но, с другой стороны, жалко Машу. Она ведь любит его, и вообще... Не позавидуешь Маше в сложившейся ситуации. Ага, вот и пришла, надо идти дверь открывать...

Маша бочком вошла в прихожую, сдернула с головы модную норковую шапку с кисточками, суетливо принялась разматывать шарф, приговаривая тихим, немного дрожащим от волнения голосом:

– Извините меня за наглость, Елизавета Васильевна... Я ведь даже не спросила, отчего вы дома... Вы, наверное, болеете, да? Еще раз меня извините...

– Да ничего, Машенька. Раздевайся, проходи на кухню, сейчас будем чай пить.

– Ой, не беспокойтесь, что вы! Я ненадолго, я просто поговорить хотела... Вернее, спросить... Потому что я так больше не могу, Елизавета Васильевна, не могу...

Зайдя вслед за ней на кухню, Маша плюхнулась на диванчик, всхлипнула, закрыла лицо руками, глухо повторяя свое слезное «не могу, не могу...». Потом резко отняла ладони от лица, заговорила, икая и нервно проглатывая окончания слов:

– Полтора года, Елизавета Васильевна, полтора года... Мы же все время вместе были, уже как единое целое... И родители мои Макса очень полюбили, папа вон даже недавно сказал – выходи замуж, отличный парень, из хорошей семьи, не пьет, не курит... А я, говорит, вам квартиру сразу куплю! Однокомнатную! Представляете, Елизавета Васильевна?

– Не знаю, Маш... По-моему, вам рановато еще...

– Да нет, что вы! А чего ходить вокруг да около, если можно уже... Если квартира своя будет, почему нет? Ведь у Максима нет своей квартиры?

– Да откуда...

– Вот я и говорю! И папа сказал – хороший парень... А я его и правда люблю, Елизавета Васильевна! Я же только с ним эти полтора года, ни на кого ни разу не посмотрела! Вы думаете, ко мне никто не клеился, что ли? Ха, еще как! Да у нас в институте полно таких парней, которые из периферийных городков понаехали, которые бы за прописку, за квартиру, знаете... Всю жизнь в ногах бы валялись! А я все – Максим, только Максим... Я ж не такая...

– Да я верю тебе, верю, Машенька...

– Я его очень, очень люблю, Елизавета Васильевна! Я думала, что это теперь уже навсегда... И свадьба будет, и квартира, папа сказал... А сейчас я уже вообще ничего не понимаю! Звоню ему на мобильный, он сбрасывает... Хоть бы объяснил толком, я бы поняла, не тупая! А так... Нет, не могу, не понимаю, я уже извелась вся...

Выговорившись, она длинно всхлипнула, провела дрожащими кончиками пальцев по нижним векам, заляпанным потекшей с ресниц тушью.

– У вас салфетки не найдется, Елизавета Васильевна? Глаза потекли...

– Да, Машенька, конечно... – пугливо засуетилась она по кухонным шкафам, отыскивая салфетки. – Ага, вот... Возьми, Машенька...

– Хоть бы сказал, в чем я перед ним провинилась... – нервно разворачивая салфетку, снова расквасилась Маша, – что я ему сделала, что? Хоть бы сказал...

Конечно, ей было жалко бедную Машу. Присовокупилось к этой жалости еще и чувство неловкости – как там ни крути, а ее вина в этом разладе отношений тоже есть, хоть и косвенная. А жалость и вина, как известно, гремучая смесь, безголовая и бездумная, может любой язык развязать в порыве ненужной откровенности...

– Успокойся, Машенька, прошу тебя, ты ни в чем не провинилась. Конечно, смешно звучит, но в вашем разладе я виновата, Машенька...

Икнув, Маша застыла с развернутой в руках белым флагом салфеткой, уставилась на нее настороженно.

– Не поняла, Елизавета Васильевна... В каком это смысле? Это вы ему не позволили со мной встречаться, что ли?

– Да бог с тобой, Машенька. Нет, не в этом дело. То есть не в этом смысле...

– А в каком тогда смысле?

– Да в самом прямом, Машенька. Не хочется тебе всю подноготную выкладывать, но если уж начала...

Конечно, в душе у нее все корчилось и корежилось, когда выворачивала перед обалдевшей Машей семейные внутренности. И чем больше саму ее от собственного рассказа корчило и корежило, тем более веселела Маша, загораясь любопытством в глазах и румянцем на бледных щечках, покрытых черными разводами туши. А потом еще и выдохнула почти восторженно:

– Ни-че-го себе, какой тут у вас бразильский сериал... – откинулась на спинку диванчика, комкая несчастную салфетку в пальцах. – А что, она... Ну, эта, как ее... Она и вправду поверила, что Макс в нее влюбился?

– Не знаю, Маша. Как ты сама понимаешь, мне вся эта история глубоко неприятна. И тем более неприятна в ней роль Максима... Все это чудовищно, согласись! Но это произошло, и ничего уже не изменишь, назад не повернешь... Так что прошу тебя, не будем обсуждать подробности, договорились? Теперь ты знаешь правду, и будет с меня...

– Да, да, конечно, Елизавета Васильевна, теперь мне все понятно... Хотя нет... Извините меня, конечно, но я вас как женщину хоть убей не понимаю! Ну, узнали вы про мужа, про эту девчонку... А почему сразу ему скандал не закатили?

– Маша, Маша... Мы же договорились. Я больше не хочу это обсуждать.

– Ой, извините, Елизавета Васильевна... Просто я знаю, какую корриду моя мама по любому поводу обычно устраивает... А папа ей все равно втихую изменяет, я знаю! Ой, вы бы видели, как это все смешно у них происходит! Сначала мама папин чемодан собирает и выставляет его за дверь, а потом сутками по городу за ним бегает, умоляет вернуться... А однажды даже на улице за его любовницей погналась, я сама видела! Отмутузила ее, только перья летели... Я думала, так у всех бывает! Нет, но согласитесь, это же лучше, чем молчать... Или вы испугались, что он с вами разводиться начнет? Да не, Елизавета Васильевна, не начнет... Мужики, они же все такие – им лишь бы налево сходить, чтоб никто не узнал...

– Маш, Маша, уймись!

– Хотя, наверное, вы и правы в чем-то... – будто не слыша ее отчаяния, задумчиво, будто сама себе, проговорила Маша. – Бог его знает, что у них иногда бывает на уме... Тем более она, эта... Как ее... Она ж, сволочь, молодая да резвая... Сейчас, знаете, очень модно стало, чтоб у молодой девчонки солидный приятель был. И желательно, чтоб небедный. Но вот я, например, не такая! Я хочу, чтоб у меня все путем было – чтоб любовь настоящая, а не с козлом каким... Ой, извините меня за козла...

– Извиняю, Маш.

– Нет, правда, я не такая!

– Да я верю, верю. Это замечательно, что ты не такая. И давай прекратим дальнейшие рассуждения на эту тему, а то я уже жалею, что невольно ее спровоцировала.

– Ага, давайте... Ой, Елизавета Васильевна, а вдруг он и впрямь с разводом затеется? Да уж, в такой ситуации лучше перетерпеть... А то, знаете, горшок об горшок, размен квартиры, все дела... Да, я вас понимаю, Елизавета Васильевна...

– Спасибо, Маша, за понимание. Пей чай, Маша. Он у тебя уже остыл.

– Вы хотите, чтобы я поскорее ушла, да?

– О господи... Да неужели ты не понимаешь, как мне тяжело все это с тобой обсуждать? Если бы не Максим...

– А что – Максим? С Максимом теперь все ясно! Если такие дела, то и я тоже перетерплю, подумаешь! А как вы думаете, долго еще он будет эту девицу в себя влюблять? Или уже влюбил? А если уже влюбил, то скоро и бросит, ведь так? Надо же, не ожидала от него такой продуманной движухи... Даже еще больше зауважала, честное слово...

– Маш... А тебе не кажется, что эта движуха, как ты говоришь, большой непорядочностью попахивает?

– Да вы что, какой непорядочностью?! Еще чего! Вот она, та самая девица, и есть в этом смысле абсолютно непорядочная, и так ей и надо, пусть потом страдает, когда Макс ее бросит! За все в этой жизни надо отвечать, Елизавета Васильевна! А со стороны Максима – какая непорядочность, вы что?!

Ей вдруг стало неприятно смотреть в Машино сияющее праведным торжеством лицо. Даже показалось, будто выглянула сквозь его нежнорумяность другая Маша, совсем не та, что всего лишь полчаса назад сидела перед ней, уливаясь отчаянными слезами. И Машина невольная приобщенность, выразившаяся в этом «я тоже перетерплю», стала вдруг неприятна. И отчего-то некстати вспомнились глаза Эльзы, те, за праздничным столом... Внимательные, грустные, ускользающие в свое болезненно-трепетное нутро...

И тут же вздрогнула, стряхнула с себя наваждение – чур меня, чур! Какие еще глаза, при чем тут Эльзины глаза... Не стоит будить лихо, пока оно тихо. Ни в коем случае нельзя про эти вражеские марсианские глаза вспоминать, лучше уж в Машины очи глядеть, злоправедные. Они хоть и злые, зато свои, понятные, приземленные. Хотя было бы лучше, если б она ушла сейчас...

– Ты извини, Машенька, я очень устала, и голова просто нестерпимо разболелась...

– Да, да, я понимаю, Елизавета Васильевна, я пойду! Если б вы знали, как я вам благодарна! Прямо груз с души... А то я даже два экзамена завалила с этими переживаниями! Теперь со спокойной душой к пересдаче готовиться буду. Ну, я пошла, выздоравливайте...

Уже в прихожей, застегивая молнию на модных высоких сапогах, вдруг подняла к ней лицо, улыбнулась заговорщицки:

– Нет, а какой скрытный Максим-то оказался, а? Мог бы мне все рассказать, я бы поняла...

– Что бы ты поняла, Маш? Неужели благословила бы своего парня на эту, как ты сказала... на продуманную движуху?

– А чего тут такого? Если для хорошего дела надо... Хм... Подумаешь, чего тут такого...

Ушла, слава богу. А в больной голове так и осталось звучать неприятным рефреном: «Чего тут такого, подумаешь...»

Легла в постель, устроилась нелепым зародышем под одеялом, решила, уснет сейчас как убитая. Нет, как бы не так... Все крутилась внутри досада от разговора, вырастая в большое недовольство собой, в до конца неосознанное раздражение. И билась, билась внутри жилка дурного послевкусия – что-то она не то сделала, не туда употребила свою откровенность. Да и саму откровенность стало жаль, будто она была живой энергией, ощутимой, обидчивой. Вот, обиделась, и болит, и мается...

Нет, надо вылезать из-под одеяла, чем-нибудь полезным да рукотворным заняться. Когда что-то руками делаешь, всегда плохие мысли из головы отступают. Тем более и озноб уже куда-то пропал... Может, ковер в гостиной пропылесосить?

Гудение пылесоса и впрямь отвлекло, и организм расшевелился потихоньку привычным занятием. Сменив насадку, принялась водить ею по корешкам книг, стоящих плотными рядами на полках стеллажа. Но вдруг повернулась неловко, задела щеткой глиняную хреновину, примостившуюся в подпорках на одной из полок. Ойкнула испуганно, протянула руку, пытаясь удержать... Пальцы скользнули мимо, и хреновина с грохотом слетела-таки на пол, развалившись на несколько частей-осколков. Ох, как жалко! Вроде и непригодная в хозяйстве вещь – блюдо не блюдо, ваза не ваза, обыкновенная расписная глиняная плошка, – а все равно жалко! Они с Владом эту плошку из Самарканда привезли, из первого совместного отпуска...

Почему-то захотелось им тогда именно в Самарканд. Поехали на поезде, и было это в ноябре, кажется... Да, точно, в ноябре. Холодно было, сыро. А в Самарканде – жара! Солнце азиатское щедрое, город древний, незнакомый, интересный. Сразу отправились старый город смотреть – и заблудились в улочках между Регистаном и Афрасиабом. Забрели в какую-то чайхану, заказали лагман, плов... Вежливый официант-узбек им целую лекцию прочел, что и где в городе надо посмотреть, потом расставались как добрые знакомые.

Да, город впечатлил, конечно. Удивительный город. Все, что о нем сказано – зеркало мира, сад души, жемчужина Востока, лик земли, – все правда. Блеск и великолепие монументальности. А какие краски, узоры какие! А восточный базар у мавзолея Биби-Ханым! Идешь по нему, и кажется, что во времена Чингисхана или Тимура попал... Даже старинные ремесла сохранились, сидят в лавочках мастера резьбы по дереву, чеканщики, ювелиры, жестянщики... И все это на фоне одуряющих фруктовых и пряных запахов, арбузных и дынных гор, и не знаешь, куда бросить глаз, и жарко, и шумно, и голова кругом! И вдруг откуда-то снизу, с приступочки базарной лавчонки, нежная гитарная мелодия, а за ней тихая трогательная припевка... Совсем не восточная, до боли пронзительная:

Губы окаянныя, думы потаенныя,

Бестолковая любовь, головка забубенная...

Сидит парнишечка длинноволосый, в белой рубахе и драных джинсах, поет, будто сам себе. Они остановились как вкопанные, даже дышать перестали. А он голову поднял, улыбнулся, подмигнул, и дальше:

Все вы, губы, помнитя,

Все вы, думы, знаетя,

Ох, до чего ж вы мое сердце

Этим огорчаетя...

Как будто специально для них пел. Наверное, именно в этот момент у них одинаково и сдвинулось что-то внутри, обозначилось пониманием. Вот так, среди шумного восточного базара, накрыло счастливым откровением – они самые что ни на есть настоящие муж и жена, а не просто друг другу поводыри в жизненной испуганной неустроенности... Муж и жена – в общей постели, в общей любви, в горе и в радости, до конца дней своих. Дослушали песню, молча пошли дальше, держась за руки и неся в себе одно на двоих счастливое хрупкое знание. Кое-как донесли его до гостиничного номера... Так вот и получилось нечаянно – оставшиеся дни в Самарканде обернулись днями медовыми, уплыли круговертью жарких ночных страстей, утренней беззаботной неги и долгих дневных прогулок рука об руку... Правда, о любви они тогда так и не заговорили. А чего было говорить – и без того все понятно было. А может, и зря не заговорили, не обозначились красивыми словами. Может, и повторяли бы их по сей день, и попривыкли бы к ним, и веяло бы от них тем самым свалившимся вдруг самаркандским откровением...

А хреновину эту они уже в последний день купили. И так старательно, помнится, ее в чемодан упаковывали, берегли, как символ счастливой поездки... Нет, красивая была штука, конечно. Немного кривенько сработанная, с тем самым обаятельно аляповатым орнаментом – синяя роспись по теплому охряному полю, – она так хорошо вписалась в скромный интерьер гостиной, стояла себе среди книг долгие годы... И вот нате, разбилась. Может, как-то склеить можно?

Села на ковер, взяла в руки самые большие осколки, покачала в ладонях. Нет, слишком тяжелые. Не склеить. Не удержать. Хотя можно и попытаться – склеить да удержать... Только зачем? Осколки, они и есть осколки...

И заплакала вдруг, захлебнулась в коварно подкатившей волне отчаяния. Плакать почему-то было хорошо, и рыдание выходило не горьким, а детским каким-то. И отчаяние тоже было не горьким, а будто слегка подхваливающим – давай, давай, рыдай шибче... Выплакивай из себя все, за последние дни накопившееся, – маету придуманного терпения, головную боль, стрессовую температуру, ненужную энергию только что вернувшегося в память откровения... Давай, еще шибче рыдай!

Даже и не поняла поначалу, откуда вплелись в ее плач посторонние звуки. Потом догадалась – телефон... Подползла на коленях к журнальному столику, потянулась, ковырнула трубку из гнезда, ответила сдавленно, пытаясь упрятать слезный прононс:

– Да, слушаю...

– Здравствуйте. Это Татьяна, мать Лены. Могу я с... с женой Влада поговорить?

Опа... Надо же, соизволила наконец объявиться! А каким надменным холодком от интонации веет, аж через трубку чувствуется! С женой Влада, главное... Будто не знает, как у Влада жену зовут!

– Да. Можете, конечно. Я вас внимательно слушаю, Татьяна. Меня, как вы знаете, Лизой зовут.

– Ну да, конечно... Так вот, Лиза, я сразу к делу! Объясните-ка мне, уважаемая Лиза, что у вас там происходит?

– А что у нас происходит? – выгнула она в напряженном недоумении спину.

– А я не знаю, что! Мне пять минут назад Лена звонила, плакала в трубку! Я, конечно, ничего толком из ее сумбура не поняла, но, знаете ли... Если уж взяли к себе ребенка, то умейте отвечать за его психику, уж будьте добры! А то что же у нас с вами получается, уважаемая Лиза? Мне ее обратно забирать, что ли? Или как вы предполагаете? Она же не вещь, чтобы ее туда-сюда перепихивать! Если б я знала, что все так будет, ни за что бы ее к вам не отправила! Чтоб вы над моим ребенком издевались!

Голос Ленкиной матери нарастал в трубке гневливой спиралью – казалось, еще немного, и доберется до самой высокой визгливой точки. Она вдруг обнаружила, что слушает ее на выдохе, а со вздохом почему-то никак не получается... Будто замкнуло что-то внутри. Сейчас, сейчас... Втянула в себя воздух, и вместе с ним вспыхнуло в голове что-то, похожее и не на возмущение даже, а на бешеную ярость. Даже сама испугалась – такая она была терпкая, нестерпимая...

– Так... Остановитесь-ка, Татьяна, на минуточку... – заговорила тихо, с нотками скандального бабьего гудения, благо что заложенный слезами нос этим ноткам вполне способствовал, – значит, я правильно вас поняла – вы решили Лену к себе забрать?

– А вы, значит, именно так обозначаете проблему? Вот так просто, да? И у вас хватает совести это произносить? – еще звучал на крайнем витке спирали гневливый голос из трубки. Но уже не так убедительно звучал, уже с испуганной настороженностью.

– Да при чем здесь моя совесть, уважаемая Татьяна? Вы мать, вам виднее! А мне какое дело, в конце концов? Ваша дочь, вы и решайте! Хоть сегодня к себе забирайте, я возражать не стану! Пожалуйста!

Гундосила в трубку довольно мерзко, сама себе удивляясь – эка, как нагло умеет, оказывается... А рядом с удивлением еще и билась-колыхалась, забегала наперед брошенной ярости совестливая извинительная мыслишка: прости, прости меня, Ленка, это я так, ты ж понимаешь, я вовсе этого не хочу... Не хочу, чтобы эта гневливая тебя к себе забирала... Да и не отдам! Просто так надо сейчас, ты уж потерпи, милая...

– ...Ну, так что мы с вами решили, Татьяна? Я иду Лене билет до Киева покупать и вещи в чемодан складывать? Я вас правильно поняла? – наддала еще немного, почти добравшись до той самой пресловуто высокой визгливой точки.

Немного не добралась – выдохлась, осторожно вслушиваясь в тишину телефонной трубки. И тишина вдруг прорезалась слабеньким, довольно вежливым голоском, где-то даже немного заискивающим:

– Но... Но погодите... Почему так сразу – чемодан собирать? Я же не это имела в виду...

– А что вы имели в виду? Вы сказали, что я издеваюсь над вашим ребенком! Что ваша материнская душа страшно возмущена! Разве не так?

– Да... То есть нет, конечно... Лиза, вы меня совершенно неправильно поняли! Дело в том, что я никак не могу... Мой муж и Лена... Они так и не нашли общего языка, она девочка сложная, нервная... И я очень, очень прошу вас, Лиза...

– О чем вы меня просите?

– Ну, вы же сами понимаете, наверное...

– Нет, вы уж, пожалуйста, внятно сформулируйте, о чем вы меня просите! Чтобы у нас потом разногласий не было!

– Да? Ну да, конечно... Пожалуйста, Лиза, пусть Лена живет у вас...

– Так вы разрешаете или просите?

– Я... Конечно же прошу, Лиза... Войдите в мое положение...

Наверное, с такой предельной настойчивостью был явный перебор – краем сознания Лиза это понимала, разумеется. Но, в конце концов, не она этот разговор начала, да и спровоцированную чужим хамством ярость имела право до капельки в это самое хамство выплеснуть! И потому произнесла уже спокойнее:

– Хорошо, Татьяна, я войду в ваше положение. Только и вы, пожалуйста, в другой раз, когда станете звонить, не отчитывайте меня, как девочку! По крайней мере, с хамства не начинайте!

– Да, да... Простите меня, Лиза...

– Бог простит! Лучше бы спросили, как ваша дочь учится, с кем дружит, чему радуется да чему огорчается! А вы... Ладно, не хочу больше с вами разговаривать, до свидания...

Нажала на кнопку отбоя, сердито взгромоздила трубку в гнездо, будто конечную точку поставила. И усмехнулась нервно – надо же, как неуклюже выместила на Ленкиной матери накопившуюся в душе чернуху... Сейчас еще и законное чувство вины от вынужденного хамства нагрянет, как кислое послевкусие. Ничего, ничего, пусть нагрянет, это нормальная реакция организма...

А организм вместо законного кислого послевкусия вдруг срочно еды затребовал. Наверное, отсутствие калорий для него страшнее, чем чувство вины. А может, и не положены все эти тонкости для дурочек с переулочка... В ярость пришла, хамством на хамство ответила, чаем с бутербродом утешилась! А что? Если уж перевоплощаться, так до конца!

Только устроилась с перекусом на кухне, и зашуршал ключ во входной двери. Тихо зашуршал, виновато. Выглянула в прихожую – Ленка пришла... Вздрогнула, увидев ее:

– Ой, теть Лиз, а вы почему дома?

– Да я что-то приболела сегодня, Лен... Вот, с работы на один день отпросилась.

– А... Понятно...

Ленка глянула исподлобья, шмыгнула носом, опустила глаза, начала нервно дергать собачку молнии на куртке. Нет, все-таки замерзает она в этой куртке, надо тащить за шиворот в магазин, что-то основательное покупать! Мода модой, а здоровье здоровьем... Может, прямо сейчас и собраться?

– Лен! Давай-ка мы с тобой чаю попьем да в магазин за новой одежкой сходим! – крикнула уже из кухни, откусывая от бутерброда с колбасой. – Иди сюда, поговорим!

Ленка зашла на кухню тихо, как мышка, присела за стол, обхватила себя руками, снова шмыгнула носом. И вдруг произнесла несчастным дрожащим голосом:

– Теть Лиз... Вы это... Если вдруг моя мама вам позвонит...

– Да звонила мне уже твоя мама, десять минут назад и звонила... – проговорила с набитым ртом, будто заедая досаду. Впрочем, получилось вполне даже ничего, без явных эмоций. Еще и добавила вполне обыденно, не меняя спокойного тона: – Ты чай с чем будешь? С медом, с вареньем? Или ты сильно голодная? В холодильнике вчерашний борщ есть...

– Значит, звонила... – упавшим голосом произнесла Ленка, слезно сглотнув. – Нет, ну зачем она так, я же просила...

– Лен, успокойся. Все хорошо, Лен. Смотри, я тебе чаю налила, зеленого, как ты любишь!

– Теть Лиз, я не хотела, чтоб она вам звонила, честное слово! Я ей просто хотела рассказать... Ну, типа посоветоваться... А она вдруг взяла и взбеленилась, начала орать на меня, вас с папой всяко-разно обзывать... Ой, как мне стыдно, теть Лиз, какая же я дура... Но я же просто хотела поговорить, я не хотела, чтобы она... Чтобы вы...

Сказала – и зарыдала отчаянно, расквасившись бледным несчастным личиком. И слезы покатились по щекам блестящими горошинами, одна за другой. Дитя и дитя, честное слово... Сонечка, когда разобидится, так же заливисто-горько плачет...

Села рядом, обхватила несчастное дитя за плечи, с силой прижала к себе, и Ленка тут же подалась в объятие, сунула ей в шею мокрое горячее лицо. Щекоча кожу губами, талдычила через икоту одно и то же:

– Я не хотела, не хотела... Зачем она так, теть Лиз, ну зачем?!

– Тихо, тихо, моя девочка... Что ты? Ничего не случилось, подумаешь, поговорили с твоей мамой... Очень даже хорошо поговорили...

– Да врете вы все... Не могла она с вами хорошо говорить, она так орала в трубку и всяко вас с отцом обзывала... Что теперь будет, теть Ли-из...

– Да ничего не будет, Леночка. Как жили, так и будем жить. Все уладится, все будет хорошо...

– Ага, хорошо... Я же никому, никому не нужна... Я маме не нужна, а вам только мешаю! Я же все понимаю, не думайте!

– Что ты понимаешь, Лен?

– Ну, что вы... Что вы с отцом... Вы с ним разведетесь, да?

Отлепившись лицом от ее шеи, глянула через дрожащую пелену слез, повторила, нервно содрогнувшись:

– Разведетесь? А меня куда, теть Лиз?

– Да бог с тобой, что ты говоришь, дурочка! – провела ладонью по ее лицу, смахивая слезы. – Даже и слов таких больше не произноси, поняла? Еще чего – разведемся... Как тебе такое в голову пришло? Я очень люблю твоего отца, и он меня любит, и всех своих детей любит... Поверь, ничего ужасного не происходит, со временем все уладится!

– Вы... и впрямь так считаете, теть Лиз?

– Я не считаю, я знаю. И мужа своего я никому не отдам, и тебя никому не отдам... Ну все, все, хватит плакать, всю девчачью красоту выплачешь. А нам с отцом тебя еще замуж отдавать...

Ленка хмыкнула, потом чуть растянула губы в дрожащей улыбке, вздохнула глубоко. Отлепившись от ее бока, провела ладонями по щекам.

– Я пойду умоюсь, теть Лиз...

– Ага, давай. Так я не поняла – за новой одежкой в магазин пойдем или нет?

– Ой, а давайте лучше завтра... Я очень спать хочу, я всю ночь не спала, все думала, думала... Так мне страшно было...

– Подслушала наш с Максимом разговор, да?

– Ага, подслушала... Извините меня, так получилось. Правда, я толком не поняла ничего... Решила, что вы с папой разводиться будете.

– Ой, ну какая же ты дурочка, Лен...

– А вы правда не разводитесь?

– Правда, сколько раз тебе повторять нужно!

– И за маму не сердитесь?

– Да делать мне больше нечего, что ли? Сейчас все брошу и сердиться начну!

– Ой, как хорошо, теть Лиз... Прямо гора с плеч...

– Ладно, иди поспи, и не думай ни о чем, поняла? И ничего не бойся. Все будет хорошо, я тебе обещаю! А ты мне обещай, что завтра в магазин за длинной курткой пойдем!

– Ага... И еще, я это... В общем, давно хотела вам сказать... Я вас очень люблю, теть Лиз!

– Спасибо, Леночка... И я тебя тоже очень, очень...

– Ой! А вы что, плачете?!

– Да? – испуганно схватилась она за щеки, ощутив под пальцами горячую влагу. Надо же, и не заметила, как слезы выскочили. Какой сегодня день заполошный – слезы сами по себе льются, и уследить за ними не успеваешь. Зато и событием этот день отмечен – Ленка любовью обласкала, это ли не событие? Жаль, Влад не слышал...

– А в гостиной, по-моему, телефон надрывается... – проговорила Ленка, задумчиво глядя на нее. – Я пойду возьму трубку, теть Лиз?

– Нет, не надо, я сама... Это, наверное, с работы...

Звонила Светка. Услышав ее голос, проговорила испуганно:

– Ты чего носом хлюпаешь? Мне в твоей фирме сказали, ты заболела... Эй, ты и впрямь ревешь, что ли?

– Ага. Я весь день сегодня реву, Светка. У меня тут такое... – испуганно покосилась она на дверь. – Я тебе потом расскажу...

– И что ты с таким-сяким делаешь? Сидишь и оплакиваешь, да?

– Нет, не оплакиваю. Можно сказать, вообще ничего не делаю, потому как ума не приложу, что делать. Плыву по течению, сушу весла. Теперь уж куда волной вынесет...

– Да ничего, куда-нибудь вынесет! Может, потрясет на порогах маленько, но вынесет. Лиз, ты прости, но я Романову про твоего Влада все рассказала... А он знаешь что мне в ответ выдал?

– Что?

– Сказал, что таких, как ты, еще поискать...

– В смысле – таких дурочек?

– Да нет, наоборот, комплиментами рассыпался! Ну, я тебе не буду сейчас повторять все дословно... В общем, он в тебе исключительно замечательный талант обнаружил – достоинство мудрого унижения. Вот же сказанул, да? Не всем, говорит, это дано, для этого, говорит, особая природная вкладка нужна. А я сидела, с умным видом головой кивала, представляешь? Как будто я про такие женские таланты впервые слышу... А про Влада твоего сказал, что он обыкновенный честный кретин...

– В каком смысле – кретин? Идиот, что ли?

– Да что ты все в крайности ударяешься! Себя дурочкой обозвала, Влада идиотом... Он в том смысле кретин, что по его поведению всю подноготную видно. То есть в хорошем смысле кретин. Другие мужики, которые похитрее, обычно как себя ведут, если их вдруг желание на стороне гульнуть-повлюбляться накроет? Они ж изо всех сил пыжиться будут, а свою подноготную под страхом смерти не обнародуют, а будут прыгать и прыгать вокруг жены счастливым зайчиком! А этот сидит, все страдания на лице написаны... Глядишь на него, и лишний раз убеждаешься, что мы, бабы, гораздо умнее мужиков! Уж по нашим-то лицам фиг чего прочитаешь!

– Нет, Светка, не в уме и не в глупости тут дело. Наверное, я его именно за это и уважаю, что не умеет он счастливым зайчиком...

– Ну и зря. Зайчики, они более надежные, знаешь. Попрыгают-попрыгают, а потом одумаются и с любимой жены икону пишут. А кретины бог знает чего могут наворотить!

– Да не хочу я на икону, Светка. В том-то и дело, что не хочу.

– А чего ты хочешь?

– Ну... Чтоб все как раньше было... Только уже не будет как раньше...

– Да ладно, чего в панику ударилась? Мы тут с Романовым ее нахваливаем, а она – в панику!

– Ты просто всей ситуации не знаешь... У меня тут еще и Максим отличился...

– А что Максим?

– Не сейчас, Свет. Извини, не могу об этом говорить, хватит с меня на сегодня, наговорилась уже. Так наговорилась-наоткровенничалась, что самой тошно. Может, потом...

– Да что он такого натворил, твой Максим? Он же у тебя вроде парень спокойный, рассудительный...

– Да. Видимо, слишком рассудительный. Так рассудил, что дальше некуда.

– В смысле – дальше некуда? Ой, загадками говоришь... Да еще и вздыхаешь... Чего ты вздыхаешь так убито?

– Да не хочу ничего рассказывать, правда, отстань.

– Ну ладно, отстань так отстань. Уже отстала. А может, приедешь ко мне?

– Нет. Не хочу. Ничего я сейчас не хочу. Мне надо сначала самой все это как-то принять, по полочкам разложить...

– Ну, Лиз... Вот вместе бы по полочкам и разложили...

– Нет, Светка! Чего ты ко мне привязалась? Сказала же – отстань!

– Да все, все, поняла... Ну, тогда пока, Лизок?

– Пока, Свет...

Положила трубку, нервным движением пальцев потерла виски, сама себе удивляясь – чего это вдруг оборвала разговор с долей явного раздражения? Тем более направленного в сторону Светки... Уж она-то его точно не заслужила и могла бы обидеться на правах близкой подруги.

Ну да, вполне могла бы... А только не обидится. Потому и не обидится, что подруга настоящая. Поймала раздражение на лету и в себя приняла, будто отчерпнула из ее души немного чернухи. Все как по закону сохранения энергии – в одном месте убавилось, в другом прибавилось... А Светке на фоне ее семейного счастья прилетевший кусочек чужой чернухи – это ж тьфу, горстка семечек, разгрызла да сплюнула. Слава богу, обе они это понимают и не церемонятся меж собой реверансами да вежливым пустословием. На то и дружба существует... Редкий дар, бесценный. А в горестные минуты – просто необходимый.

Грустно улыбнувшись, обвела взглядом гостиную – а без расписной плошки будто не хватает чего, всегда глаза за это яркое пятно привычно цеплялись. И черепки с пола надо убрать... А это что? Еще и какая-то фотография вместе с плошкой на пол свалилась...

Да, хорошая фотография – они с Владом вдвоем на фоне какого-то застолья. Плечо к плечу, на лицах одинаковое выражение – хмельной веселостью застывшее. Когда ж это было, чей здесь праздник? Нет, не вспомнить... А лица очень уж хороши в своей счастливой беззаботности. Неужели у них когда-то были такие лица, не обремененные ни тяжестью виноватой влюбленности, ни достоинством мудрого унижения? И за что им все это, господи? Хотя, говорят, нельзя спрашивать: за что? Надо спрашивать: для чего? Но тогда... для чего, интересно? Чтобы и без того нелегкая жизнь медом не казалась, что ли? Или для того, чтобы все сложности усложнить, перессорить мать с сыном, отца с дочерью, разнести с трудом склеенную семью вдребезги? Странно даже спрашивать: для чего?.. Наверное, как-нибудь по-философски это и умно звучит, но для нормальной человеческой жизни – жестоко слишком. Уж пусть лучше будет слезливо-обиженное – за что...

Тут же с готовностью закопошились внутри слезы, и пришлось бежать от них сломя голову – хватит уже на сегодня слез. Хватит! Надо чем-то полезным заняться, от слез отвлекающим. Ужином, например. Привычным делом. Странно, почему большинство замужних женщин так любят жаловаться на время, проведенное у плиты? Оно ж, по сути, благословенно – еду для своих любимых готовить... Ей вот, например, всегда нравилось...

Рука дрогнула, и острый нож скользнул с половинки белой луковицы – отчего же она в прошедшем-то времени думает... Надо себе говорить – нравится! И сейчас нравится, и всегда будет нравиться! И дай бог, чтобы это «нравится» никогда не иссякло, не разнеслось пеплом гордыни, и надо держаться за него из последних сил, как за брошенный судьбой спасательный круг! Да, пусть она такая и есть – совсем без гордыни. Обыкновенная женщина-клуша, дурочка с переулочка. Ну и что? У каждого в жизни свой спасательный круг... А что слезы из глаз все-таки вырвались – это ничего, это не страшно. Это от лука, наверное. Ее семья любит, чтобы в котлетах много лука было...

Протянула руку, включила телевизор – отвлечься от грустных мыслей. Импозантный ведущий на экране тоже взахлеб готовил какую-то вкусную еду, одновременно пытая приглашенную девицу-звездульку о тайнах ее певческого успеха. Надо же, как нынче модно стало интервью брать – наденут на ведущего и на очередную звездульку кухонные фартучки, ложки-поварешки в руки дадут... Забавно! Звездулька жеманится, морщит носик, заглядывает в кипящую кастрюлю, одновременно нахваливая себя, талантливую, на чем свет стоит. Лиза даже увлеклась, слушая ее щебетание, и вздрогнула от звука хлопнувшей входной двери.

Выглянула в прихожую – Влад... Бледный, раздрызганный, сердито похмельный. И растерялась вдруг – не ждала, что рано придет. Хотя... Ему ж теперь не надо около архитектурного института торчать...

Так, а вот случайно-злорадные мысли нужно отбросить. Злорадство – мудрому унижению не товарищ. Тихо, Лиза, тихо... Не говори ему ничего. Улыбнись, иди дальше ужин готовить да звездульку в телевизоре слушать. Тем более котлеты на сковородке подгорают...

Через полчаса осторожно заглянула в спальню – лежит на кровати в одежде, спит. Лицо во сне хмурое, несчастное, на фоне белой наволочки отливает синевой свежей щетины. И сердце зашлось неуместной жалостью – эк тебя сильно приперло, мужик... Закрыла тихо дверь – пусть спит.

Вскоре пришли мама с Сонечкой – веселые, свежие от мороза, затолклись в прихожей с объятиями-поцелуями.

– Ну, как ты, болезная, отошла немного? – придирчиво вгляделась мама ей в лицо.

– Да, мам, все хорошо.

– А отчего глаза невеселые? Ты плакала, что ли?

– Нормальные глаза, мам!

– Да я уж вижу, какие они у тебя нормальные... Нет, меня не обманешь, доченька. Что я, первый год на свете живу? Давай выкладывай, что случилось!

– Ничего. Абсолютно ничего не случилось.

– Не ври! Я запах любой вашей неприятности всегда носом чую... Нехорошо в доме, обстановка нервная. Как заходишь, будто током бьет.

– Да не придумывай, мам. Нормальная обстановка...

– А Владик где?

– Да вон, в спальне... Устал, отдохнуть лег.

– А чего это он залег в неурочное время? Ой, темнишь ты, Елизавета, темнишь... И лицо у тебя... Признайся – ведь плакала недавно, да?

– Мам, ну не надо, прошу тебя...

Глянула почти умоляюще – и в самом деле чуть не расплакалась. Бедная мама отпрянула, замахала испуганно руками:

– Ладно, ладно, не буду... Хочешь скрытничать – твое дело. Ужином-то хоть накормишь?

– Да, конечно! Идите с Сонечкой, мойте руки! Ой, а где у нас Сонечка-то, мам?

– Так в спальню к отцу побежала! Ты же сама сказала, он в спальне, вот она туда сразу и шмыгнула!

– Да ты что? О господи, разбудит же...

Заглянула в спальню – ну да, так и есть... Влад сидит на постели в обнимку с дочерью, прижимает ее к себе, как после долгой разлуки. В глазах мука, а улыбка хорошая, почти счастливая. Что ж, и то хлеб...

– Доченька, давай хоть валенки снимем! И шубку... Вот зачем папу разбудила, скажи?

– Да я сам ее раздену, Лиза... Ничего, ты иди.

– Там мама пришла, Влад... Может, выйдешь к ужину? А то неудобно...

– Да, конечно... – кивнул, обреченно улыбнувшись. – Да, я сейчас...

На шум выползла из своей комнаты заспанная Ленка, зашла на кухню, сдержанно поздоровалась с мамой, уселась за стол. Так и собралась за ужином вся семья, только Максима не было.

– А где Максим? – тут же поинтересовалась мама, и Ленка дернулась от ее вопроса испуганно, перевела заполошный взгляд с одного лица на другое.

Влад опустил глаза, а она вдруг засуетилась, бросилась на амбразуру неловкости, заговорила быстро, с неуклюжей веселостью:

– Представляешь, мам, я сегодня умудрилась в кастрюлю с компотом луку насыпать! Варился у меня компот на плите, а по телевизору очень интересная передача была... Ну, вот... Я, значит, лук для котлетного фарша нашинковала, засмотрелась и сбросила лук в компот... Представляешь?

– И что? – уставилась на нее мама в недоумении.

– Как это – что? Пришлось целую кастрюлю компота в унитаз вылить... Абрикосовый компот с луком – слишком уж уникальная композиция, ты не находишь?

– Что ж, все с тобой ясно, Лизавета... – вздохнула мама с избытком необходимой понятливости, за которой так и проглядывало вслух несказанное – я так и знала, мол, случилось у вас что-то...

– Теть Лиз, так надо было попробовать! – агрессивно спешно вступила в этот нелепый диалог Ленка, чуть заметно ей подмигнув. И снова глянула испуганно на отца, и добавила уже совсем некстати: – Я думаю, наоборот, с луком даже вкуснее вышло...

Бедная Ленка. Никто ей ничего на вынужденную нелепость не ответил. Длинная неловкая пауза повисла, обложила пространство над кухонным столом, как грозовая туча. Тихо звякали вилки о фарфор, жевали рты, глаза плутали от тарелок куда-то поверх голов. Даже Сонечка будто скукожилась на своем высоком стульчике, тыкала неуклюже зажатой в кулачок вилкой в котлету. Первой не выдержала мама – решила, наверное, что надо спасать положение, то есть говорить о чем-нибудь, неважно о чем. Лишь бы говорить:

– Ты где гречку покупала, Лизок? Хорошая гречка, качественная.

– Так в супермаркете за углом...

– Да? Но там же дорого, насколько я знаю! У нас в районе на оптовом рынке гораздо дешевле можно купить... Хочешь, я тебе куплю?

– Купи, мам. Спасибо.

Надо было ухватиться за этот благословенный мотивчик о немыслимо дорогой гречке, поддержать и развить как-то, но на нее вдруг ступор напал. Сидела, жевала молча, глядя в свою тарелку, потом подавилась ни с того ни с сего, надсадно закашлялась... Влад приподнялся на стуле, дотянулся до ее спины, похлопал слегка, и тут же отдернул руку, будто устыдился привычного, в общем, жеста. И снова мама вступила в бой с тенью-молчанием, проговорила почти радостно:

– Ой, Владик! Я забыла тебе сказать – у меня же на кухне кран течет! Ночью вода капает, капает, по голове звоном бьет... Может, приедешь, посмотришь? А то, пока слесаря дождешься, с ума сойдешь...

– Да, Анна Сергеевна, конечно, – с готовностью распрямил спину Влад, – я завтра после работы к вам заеду, все сделаю. Там надо прокладку поменять, это и десяти минут не займет.

– Ой, спасибо тебе, Владик... Ты у нас молодец, и руки у тебя золотые! Значит, часикам к шести тебя ждать?

– Да, Анна Сергеевна. К шести.

– Ну да, ну да... А сегодня, говорят, какой-то важный футбол по телевизору будет! Я, когда в троллейбусе ехала, слышала, как сзади двое мужчин волновались. Кто играет, не знаешь? Какие-то не наши названия...

– Да. Наверное, «Челси» с «Манчестер-Сити». А какое сегодня число?

– Так девятнадцатое... Если посмотреть хочешь, иди в гостиную, мы тебе туда чай принесем! А мы тут сериал посмотрим, сегодня как раз последняя серия!

– Да, я пойду... Спасибо вам, Анна Сергеевна...

Отодвинув от себя пустую тарелку, он торопливо поднялся из-за стола, улыбнулся всем жалко, виновато. Уходя, пробормотал будто бы себе под нос, но так, чтобы все слышали:

– Действительно, как это я забыл... Точно, «Челси» с «Манчестер-Сити»...

И снова обрушилась на них неловкая тишина. Мама скользнула глазами по Ленкиному лицу, вздохнула от нетерпения, и пришлось упредить ее строгим взглядом – не надо, мол, пока никаких разговоров. Мама лишь едва заметно пожала плечами – сама понимаю, не учи...

Ей так и не удалось в этот вечер поговорить с дочерью. Ленка чудес деликатности проявлять не стала, упорно сидела с ними на кухне, пялилась в дурацкий сериал, которого, в общем, терпеть не могла. Наверное, таким образом пыталась огородить Лизу от маминых расспросов... Дурочка маленькая – зря старалась, чего уж... Разве насквозь промокший лишней капли дождя боится?

Уже в прихожей, уходя, мама глянула дочери в лицо, улыбнулась понимающе:

– Ничего, Лизонька, все обойдется. Не знаю, что у вас там приключилось... Хотя чего уж, и так догадаться можно. Но ты у меня умная, ты справишься, я в тебя верю...

– Да, мам. Спасибо тебе.

– Зато, гляжу, отношения у тебя с падчерицей в гору пошли? Говорят, худа без добра не бывает?

– Ну да... Наверное. Может, сказать Владу, чтобы тебя до остановки проводил?

– Нет, не надо! Пусть свой футбол смотрит! Футбол – самое хорошее лекарство для мужика. Ну, все, Лизонька, я пошла! Завтра позвоню...

– Пока, мам... Звони...

Ленка вызвалась помыть посуду, чего раньше с ней практически не случалось. И Сонечка на удивление покорно улеглась в постель, быстро заснула под любимую сказку. Хорошие дети, прямо самой себе позавидовать можно. И вообще... Вся семья – как с картинки писанная. Отец в гостиной футбол смотрит, мать ребенка спать укладывает, еще один ребенок посуду после семейной трапезы моет... Хорошая семья, качественная. Пусть хоть картинка такая будет. И не спрашивайте невидимого художника, куда пропал из картинки еще один персонаж... Кому какое дело, куда он пропал и с кем гуляет? Нагуляется – вернется... Простите его. А пока пусть картинка будет, хоть и хрупкая. Может, и удержится на мольберте, не разлетится на мелкие осколки.

Легла пораньше, чтобы заснуть до окончания футбольного матча. Выключила свет в спальне, даже задремала... Но окончательно заснуть все же не удалось. Вот тихо открылась дверь, зашел на цыпочках Влад, лег на свою половину кровати. Долго лежал не двигаясь, потом вздохнул тяжело, включил настольную лампу на своей прикроватной тумбочке, зашелестел газетой. Ну да, у него всегда на тумбочке «Советский спорт» лежит... А лучше бы уснуть постарался, ей-богу. Так спокойнее как-то.

Ну, вот... Жаль, не успели уснуть. Входная дверь тихо хлопнула, Максим пришел. Покопошился в прихожей, на кухню заглянул, судя по звуку всхлипнувшей дверцы холодильника. Надо бы встать, покормить его... Хотя нет, не надо. Лучше тихо лежать, притворяться спящей. Лучше не трогать картинку на мольберте. Тихо, тихо... Тихие Максимовы шаги по коридору, сначала в туалет, потом в свою комнату... Господи, пронеси...

Влад коротко вдохнул, смял газету, резко повернулся на бок, выключил лампу. И затих. Темнота обрушилась на глаза, сердце постучало тревожно и тоже затихло, успокаиваясь. С тихим шорохом свалилась с тумбочки на пол газета...

* * *

– Звали, Павел Степанович?

Шеф поднял на нее глаза, глянул из-под очков, потом указал на кресло рядом со столом:

– Чего стоишь, садись... Я вот, собственно, зачем тебя позвал... Тут муж твой в командировку просится. Даже не знаю, как к этому отнестись... Вроде не его профиль – экспедитором по поставщикам мотаться. Вот, решил с тобой посоветоваться...

Все это Павел Степанович произнес осторожно, делая паузы между фразами. Ей даже показалось, с долей интимного понимания произнес. И вроде как отстраняясь – не интересуют, мол, меня, всякие сплетни, которые по офису бродят. Вздохнула, улыбнулась ему беззаботно, даже ресничками поморгала, будто сильно удивляясь:

– А чего тут советоваться, Пал Степаныч? Раз просится, пусть едет! Жалко, что ли?

– Ну да... Не жалко, конечно... Так ведь на целых десять дней едет! А то и две недели выйдет! Понимаешь, там, на складе, с заказанным товаром напутали что-то, разбираться надо.

– Вот и пусть разбирается!

– Да? Ну ладно, коли так... А я думал, ты сопротивляться будешь. Мало ли... Одного мужика в командировку отпускать, да на целых десять дней...

– Ничего, Павел Степанович. Я не боюсь. Пусть едет. Еще ко мне вопросы есть?

– Да нет... Хотя извини, конечно... Не сочти за бесцеремонность...

– Что, Павел Степанович?

– Ну, в общем... Не хотел об этом спрашивать, да ладно. Тут по фирме слухи всякие ходят...

– И давно вы стали пользоваться слухами, Павел Степанович? – сердито перебила она его. – Раньше вроде не замечалось за вами таких слабостей!

– Да ты не психуй, Елизавета, не психуй... Плевал бы я на слухи, если б речь о другом сотруднике шла... Ты же знаешь, как я к тебе отношусь, Елизавета!

– Знаю, Павел Степанович. Спасибо. А только в мою личную жизнь все равно лезть не надо, даже и с добрыми намерениями.

– А я разве лезу? Я ж наоборот, я просто помочь хочу...

Сняв очки, он сощурился близоруко, приложил к глазам пальцы, убито потряс головой:

– Черт, как голова к концу дня раскалывается... Давление, что ли, поднялось? Старею, наверное... А стареть-то никак нельзя, у меня жена молодая. Кстати, она тебе все время приветы передает, а я забываю...

– Ага. И вы ей тоже привет передайте, Павел Степанович. Юля у вас замечательная, и очень вас любит, так что не переживайте особенно.

– Да, любит. И я ее люблю. Только, знаешь, трудно нам далась, если честно, эта трогательная взаимность... Был период, когда еще чуть-чуть – и все бы прахом пошло. Пять лет назад это было... Хочешь, расскажу?

– Ну, если хотите...

– Да расскажу, расскажу! Никому не рассказывал, а тебе расскажу. Хоть ты у нас и сторонница принципа невмешательства в личную жизнь. Спорить не буду – принцип хороший, конечно, пришел на работу – трудись, а личное за порогом оставь. Но иногда и принципами поступиться можно. И даже нужно...

Павел Степанович деловито водрузил очки на нос, глянул сквозь стекла, вздохнул и будто подобрался весь, как перед прыжком в холодную воду. И заговорил емкими сухими фразами:

– В общем, лет пять назад загуляла моя Юля. Влюбилась в коллегу по работе – красивый такой парень, бойкий, из этих, из современных нахалов... Они ж нынче умеют красиво себя подать, чтоб все как в кино было, – в кафешку модную пригласить, рабочее место шариками украсить, сообщение романтическое на телефон послать... В общем, умеют фейерверк из пустоты устроить. Ну, она и поплыла через все это хозяйство, голову потеряла. Была рядом Юля – и не стало Юли. А я ж все вижу... В общем, хоть смейся, хоть плачь.

– И... что? Вы все знали и молчали?

– Знаешь, поначалу я даже не сообразил, как мне себя вести. Конечно, было искушение обличить, скандал устроить! Или просто уйти тихо, с достоинством. А потом, знаешь... Я как-то взял и в одночасье понял ее. Ну, влюбилась, полетела на крыльях... Такое ведь редко сейчас кому посылается – чтоб взять и полететь. Все такие прагматичные стали, продуманные...

– А сама она не хотела... Ну, с этим своим... Чтоб вместе полететь?

– В смысле – уйти от меня, что ли?

– Да!

– Нет, не хотела. Если бы захотела, я бы сразу понял, отпустил бы, ни на секунду не задумался. В том-то и дело, что нет... Да и он не шибко предлагал, наверное. Вот я и решил – пережду... Скреплю сердце и пережду, будь что будет. Я ведь ее очень сильно люблю, Юльку-то.

– И что, долго пришлось ждать?

– А ты знаешь, недолго! Крылья – они ж такая штука коварная, от полетов да от ветров перышки облетают, да и спина устает от напряжения их на себе таскать, к земле тянет... На земле как-то лучше любить, чем там, в небе. Спокойнее, уютнее.

– Ну сколько – недолго? – заинтересованно спросила она, подавшись корпусом вперед. – Полгода? Год?

– Ну, ты и загнула – год... Да какой из современных нахалов целый год в романе с женщиной-коллегой продержится? Нет, меньше, конечно. Да и случай мне помог... Она мне вдруг объявила однажды, что ее в командировку от фирмы посылают аж на три месяца, в Лондон. Ну, я сразу смекнул – что там за Лондон и с кем... Поезжай, говорю, Юленька, конечно, немного развеешься. А сам думаю – вот и хорошо, вот и правильно, на расстоянии всегда все по-другому видится и оценивается. Пауза в любых отношениях – дело полезное. В общем, уехала она. А через месяц вернулась. И знаешь – другая совсем...

– В смысле – другая? Грустная и несчастная, да?

– Да нет, наоборот! Будто... помудревшая, что ли. Бывало, смотрит, смотрит на меня, потом улыбнется так тихо, словно радуется... Или нельзя так сказать – помудревшая?

– Да не помудревшая, Пал Степаныч, а поумневшая. У вас вон за плечами фирма процветающая, дело свое, а коллега по работе – он и есть коллега по работе.

– Ты думаешь, она только меркантильными соображениями руководствовалась, что ли? Нет, Юлька не такая... Я ж ее знаю, она не такая... Она б ни за что не стала из-за меркантильной составляющей... Нет, у нас с ней другое, Елизавета. У нас с ней любовь – обычная, земная, уютная. Нам хорошо друг с другом, понимаешь?

– Понимаю, Павел Степанович. Очень даже хорошо понимаю. А вот скажите мне... Она потом так и не узнала, что вы... знали?

– Нет. Не узнала. А зачем? Что я, хвастать ей буду, что всю семейную проблему на грудь принял? Нет, зачем же...

– Ну да. Ну да. В этом вы правы, конечно. Надо же, какой вы... Я и не знала... Будто с другой стороны открылись...

– Да ладно, не хвали, а то загоржусь. В общем, я к чему это все... Может, это и хорошо, что твой Вершинин в командировку уедет? Ну, чего молчишь?

– Да я даже не знаю, что сказать...

– А давай мы его не на пару недель, а на целый месяц туда отправим!

– Нет, Павел Степаныч, не надо на месяц. Это слишком долго – на месяц. Чего он там один...

– Думаешь, один?

– Я не думаю, я знаю. Нет, не надо...

– Ну, как знаешь.

– Спасибо, Павел Степанович. И за разговор, и за понимание... За все спасибо. Я пойду, можно? У меня работы много.

– Иди... Это твой Вершинин хорошо придумал – про командировку-то!

– Да. Наверное.

– Ну, иди, иди, ладно...

Вышла за дверь, усмехнулась невесело – в командировку, значит... Что ж, это он и впрямь хорошо придумал. Бегством не назовешь, конечно, но пауза на расстоянии – тоже вариант. Расстояние – действительно штука хорошая, сквозь него многие вещи по-другому видятся. Прав, прав Павел Степаныч... И самому можно душевные перышки почистить, и на сумасшествие свое по-другому взглянуть. Более адекватно, что ли. К тому же, если этому сумасшествию вдруг неожиданным и подлым образом кислород перекрыли... Ничего, пусть едет. Ей, между прочим, тоже пауза нужна. Отдохнуть, сил набраться. Похоже, силы-то на исходе... Психический ресурс – вещь обманчивая. Сегодня кажется – он о-го-го какой, а завтра, глядишь, истерикой обернется.

– Лиза, привет!

Вздрогнула, будто очнулась. Подняла глаза – Тигран...

– Ты чего такая потерянная? От шефа перепало, да?

– Да нет, не перепало... Все у меня в порядке, Тиграш.

– Все-все? Или просто все?

– Это ты на Влада намекаешь, что ли?

– Ну да, в общем... И не намекаю, я прямо спрашиваю. С чего это он вдруг в командировку напросился?

– А ты у него и поинтересуйся – с чего... Ты ж ему приятель, вот и спроси в лоб!

– Так я и спросил...

– И что?

– Да ничего! Обозлился, послал меня куда подальше.

– Ну, значит, не спрашивай больше. Пусть себе едет.

– Лиз... А ты уверена, что он... один едет?

– Не знаю! Не знаю я ничего! И знать не хочу! И вообще, что вам всем от меня надо? Что вы все любопытные такие, как бабы? Я вам всем подробное интервью должна давать, какие события у меня в семье происходят? Всем по очереди? А может, весь коллектив собрать, пресс-конференцию сразу устроить?

Раздражение вспыхнуло, потекло наружу горячей досадой – не остановить... Бедный Тигран, ему-то за что? Или как там по-философски – для чего?.. Наверное, чтоб от излишков дружеского расположения избавился?

– Лизонька, что ты... Я же тебе... Я вам обоим помочь хочу...

– А ты прежде поинтересуйся, нужна ли твоя помощь! Да и чем ты сможешь нам помочь, сам подумай? Хватит, помог уже... До сих пор не понимаю, как это я тебе поддалась тогда... Хорошо, хоть этой девчонки дома не оказалось, и то слава богу! Да и с мамашей ее совсем не стоило беседовать...

– Ну, это ты зря, Лиза. Ситуация-то и впрямь критическая была.

– Зато сейчас она просто распрекрасная... Ладно, Тигран, все. Давай больше не будем говорить на эту тему. Как ты не понимаешь, что мне это больно и неприятно? Нет, спасибо тебе, конечно, за благие намерения... Но я и впрямь больше не могу, прости...

Махнула рукой, сглотнула слезы, быстро пошла прочь по коридору, нащупывая в кармане пиджака ключ от кабинета. Не хватало еще на работе нервного срыва!

Влад уехал в свою командировку дневным поездом. Вечером забрала Сонечку из садика, пришла домой, глянула на разбросанные в пылу сборов мужнины вещи... И вдруг почувствовала огромное облегчение, будто схлынула с плеч тяжкая ноша. Прошлась по комнатам, напевая себе под нос и уперев кулаки в бока, на кухне притопнула ногами, будто сплясать собралась. Хорошо дома. Хорошо! Главное, током больше не бьет...

И потом, когда ужин готовила, все норовила то ногами притопнуть, то подстроиться к Галкину с Пугачевой с их незамысловатым мотивчиком – «это любовь, что без денег делает тебя богатым...». Да уж, богатым! Вот у нее с любовью богатства сейчас – хоть отбавляй!

Когда из прихожей раздались позывные дверного звонка, направилась туда резво и смело – Максим пришел! Ленка-то еще с утра предупредила, что у подружки на ночь останется. А Максим недавно звонил, она его просила пораньше домой явиться. Так и протараторила в трубку на бездумной волне – приходи, мол, пораньше, отец в командировку на десять дней уехал... Покоробило, конечно, как нелепо-радостно это прозвучало, да уж бог с ним...

Распахнула дверь – с улыбкой, с половником в руке, и... застыла в недоумении. Даже моргнула, не поверив глазам. Эльза. Красная шапочка с помпоном, красный толстый шарф вокруг шеи. Да, это ее лицо, она слишком хорошо его помнила. И ничего, кроме испуганной вежливости, на этом лице написано не было. Ни стыда, ни совести. А на плечах Эльзы большие ладони Максима по-хозяйски устроились...

– Ну, что вы обе стоите как вкопанные? – весело произнес Маским, чуть подталкивая Эльзу в прихожую. – Мам, это Эльза, прошу знакомиться!

– Мы знакомы, Максим... – прошелестела тихо, отступая на шаг. – Добрый вечер, Эльза...

– Ну, еще раз познакомьтесь! Это моя Эльза, мам!

Нет, он не сделал никакого акцента на слове «моя». Просто это слово вдруг само акцентировалось бессовестным образом, толкнуло в грудь, повисло нелепостью в воздухе.

– Здравствуйте, Елизавета Васильевна...

Надо же, а голос у нее высокий, девчачий, с ноткой необходимого для случая робкого почтения. Именно так, наверное, здороваются девицы, когда их молодые люди приводят с мамой знакомиться. Нет, как совести хватает, а?

– Мам, чаем нас напоишь? Замерзли...

– Да. Конечно. Проходите на кухню, я сейчас.

Ушла вместе с поварешкой в гостиную, встала там, сильно потерла лицо ладонью. В голове было пусто и неприятно, и по телу будто звон раздраженный прошел: что теперь делать-то? Как себя вести с этой Эльзой? Нет, ну а Максим... Как он вообще... решился? Надо же такое сообразить, сюда ее привести! А главное – зачем?! Это ж ни в какие ворота уже не вписывается...

Было слышно, как по коридору протопали Сонечкины ножки, как на кухне затеялось веселое знакомство, как Сонечка среди доносящегося в гостиную общего бубуканья старательно проговаривает на свой манер это имя – Эйзя...

Что ж, нужно идти. Чего тут стоять, как овца пугливая? Сделать лицо вежливой матери и идти, чаем гостью поить. Надо полагать, ей вежливости будет достаточно?

Сонечка успела удобно устроиться на коленях у гостьи, самозабвенно перебирала звенящую серебром серьгу в ее ухе. Максим хлопотал вокруг стола, наливая чай. На плите выкипал суп, выбрызгивая наружу капли бульона.

– Мам, а к чаю у нас чего есть? – повернулся к ней Максим, возбужденно блестя глазами. Потом, вдруг спохватившись, повернулся к Эльзе: – Ой, а может, ты есть хочешь?

– Нет, нет, спасибо... Я только чай буду... – пропищала скромно, глядя на Лизу с наивной настороженностью.

Надо же, и впрямь взгляд наивный, будто за ней и не числится ничего. Действительно, чего это вы так напряглись, уважаемая Елизавета Васильевна, мама моего приятеля Максима?

– Там, в шкафу на полке, коробка конфет есть, – проговорила довольно холодно, указывая Максиму подбородком направление. – А в холодильнике – пирожные. Эклеры подойдут?

Глянула краем глаза на Эльзу – по ее тонкому, и без того бледному лицу будто тень пробежала. Ишь, бровку чуть подняла, плеснула в лицо Максиму пугливым вопросом-недоумением.

– Ну, не буду вам мешать... Пейте чай, согревайтесь... Сонечка, пойдем, милая, тебе спать пора.

Сонечка, будто уловив в ее голосе правильные для ситуации нотки, послушно сползла с Эльзиных колен, направилась к выходу из кухни. В дверях обернулась, помахала ладошкой на прощание. А Эльза все продолжала смотреть на Максима в недоумении. Не в обиженном, в грустном скорее. Ну, это уж ее дело, пусть сама со своими оттенками недоумения разбирается...

– «...Жили-были лиса да заяц. У лисицы была избенка ледяная, а у зайчика лубяная; пришла весна-красна – у лисицы растаяла, а у зайчика стоит по-старому...»

Собственный голос шелестит тихо, Сонечкины глазки затуманились сном. И то – пора уже. Третья сказка по счету идет. И ухо с тревогой прислушивается: чего там на кухне делается?.. Тишина слишком подозрительная. Нет, кажется, входная дверь хлопнула...

Закрыла книжку, на цыпочках вышла из детской. Ага, нет никого. Наверное, Максим пошел гостью проводить. Интересно, долго он ее провожать будет?

Выглянула в кухонное окно – вон они, стоят на углу, такси ловят. Значит, скоро сынок дома появится. Скорей бы уж. Иначе ей с круговертью внутреннего мучительного диалога не совладать – так и рвутся наружу возмущенные нетерпеливые вопросы для сына. Нет, как ему такое в голову-то пришло – к ней в дом эту Эльзу привести? А главное – зачем, с какой целью?!

Хотя и не надо бы на него сразу набрасываться, надо расслабиться, взять себя в руки... Спокойствие, Лиза, спокойствие! Нужно его с улыбкой встретить – легкой, насмешливой, начать разговор с чего-нибудь пустого, незначительного...

Не получилось с улыбкой. Только услышала, как в двери ключ проворачивается, сразу испарились все благие намерения, выскочила в прихожую, хлестнула кипятком накопленного возмущения:

– Сынок, ты вообще хоть немного своей головой думаешь? Ты чего такое творишь, а? Не ожидала я от тебя такого, никак не ожидала! Зачем, зачем ты сюда ее привел?

– Как это зачем, мам... Замерзла девчонка, чаю попить... Да и познакомиться поближе...

– Познакомиться?! Мне – с ней познакомиться поближе? Ты думаешь, что говоришь?

– Думаю, мама. Представь себе, думаю. И успокойся, пожалуйста. Пойдем на кухню, поговорим.

Его тихий спокойный голос только раззадорил обиду и гнев, и понеслось наружу уже неуправляемое, до крайней степени возмущенное, и нужные слова никак не подбирались, тыкались беспорядочно одно в другое, шипели раздражением:

– Да как же... Нет, я вообще не понимаю! Такая наглость, ни в какие ворота... Нет, как у нее совести хватило, ты мне объясни?! А у тебя? Как у тебя ума хватило? А если бы... Если бы отец дома был? Если бы он вдруг вернулся, на поезд опоздал?

– Ну и что? – спокойно поднял он на нее глаза. – А что такого особенного произошло? Ну, привел я свою девушку... Свою, понимаешь? Все равно я когда-нибудь бы ее в дом привел!

– Зачем?! Максим, ну что ты говоришь! Ты же неглупый у меня вроде! Не понимаю, не понимаю тебя, объясни, как так можно!

Выдохлась, зажала рот в горсть, нервно подошла к кухонному окну. Максим за ее спиной сел, сложил руки на столе, как прилежный школьник, будто ждал, когда схлынет ее первый гнев. Потом заговорил тихо:

– Она ни в чем перед тобой не виновата, мам... Нет, ты не думай, я прекрасно тебя понимаю, но все равно – она не виновата. Понимаешь, у нее же с отцом... не было ничего. Ну, в смысле... Он тебе не изменил. Он просто голову потерял, ходил за ней как приклеенный... А Эльза его жалела просто. И понимала. А того, о чем ты думаешь, не было...

– Интересно, в чем это она его понимала?

– Ну, что влюбился... Не было у них ничего, мама, успокойся.

– Да какая разница, сынок! Тоже, успокоил – не было, не было... Ты думаешь, мне от этого легче, что ли? Наоборот... Даже и хуже еще... Измена плоти – это еще полбеды, это как раз пережить можно. А вот измену души пережить нельзя. Ты хоть на минуту представь себе мое состояние, сынок! Каково мне все это, а? Зачем, зачем ты ее в дом притащил? Объясни, с какой целью? Мне больно делаешь, девчонке голову морочишь...

– Прости, мам. Конечно, я понимаю, как тебе больно. Но ведь уже случилось, и ничего с этим не поделаешь. А Эльзе я голову не морочу, я люблю ее, мам.

– Что?! – обернулась от окна с ужасом. – Что ты сказал, я не поняла?

– А что тут понимать... Ну, влюбился я. Сильно влюбился. Так получилось, извини.

– Да что ты говоришь, надо же! Влюбился он! – проскрипела противными, невесть откуда взявшимися в голосе базарными нотками. – И когда это ты успел, интересно?

– Да как увидел... Но это уже неважно, в общем. Да она хорошая, мам...

– А я знать не хочу, хорошая она или плохая! Я только знаю, что она не имела права идти в дом, где из-за нее разруха случилась! Ей не стыдно было мне в глаза смотреть? Она что, такая наивная, не понимает ничего?

– А вот тут, наверное, ты права... Да, она немного наивная. Нет, не наивная, а доверчивая скорее. Такая, знаешь, со странностями девушка... Я ж тебе объяснил – не было у них с отцом ничего! Потому она вины перед тобой и не почувствовала... Она вообще окружающий мир немного по-детски воспринимает, со страхом, ее все время от него защищать хочется. Да она хорошая, мам, честное слово! Я без нее уже ни дня не могу...

– Ну, это я уже поняла, сынок. Влюбился, значит. Что ж, поздравляю... Может, еще и жениться побежишь? – постаралась она вложить в свой вопрос как можно больше насмешливой язвительности. И сама испугалась, замерла в ожидании ответа...

– А что, может, и побегу. Я люблю ее, мам. Очень сильно люблю. Ты даже не представляешь, как...

– Ну, отчего же не представляю? Я уже имела удовольствие наблюдать одного такого влюбленного... А тебе не кажется, сынок, что для нашей многострадальной семьи наступил некий перебор с этой влюбленностью? А с отцом что мы будем делать, а? Вместе ее любить будете, да?

– Мам, прекрати... – болезненно поморщился Максим, разглядывая лежащие на столе ладони.

– А чего – прекрати! Нет уж, давай правде в глаза смотреть! Как ты вообще все это себе представляешь? Он любит, ты любишь... Давайте, устройте адову сковородку, конец света! Разбежимся на все четыре стороны – мы с отцом в развод, Сонечку без отца оставим, Ленку к чертовой матери в Киев... Ты этого хочешь, сынок?

– Да ну... Не усложняй, мам. Что ты такое несешь...

– Да ничего я не несу, сынок... Как есть, так и есть. Слушай, а тебе отца не жалко вообще? Ведь он и впрямь тебе отцом все эти годы был, самым настоящим... А меня тебе не жалко? Я ведь его тоже очень люблю... Я ради своей любви, ради семьи решилась все это перетерпеть, на своих плечах вынести... Ты же сам недавно меня жалел, сынок! Ты же все-все прекрасно понимаешь!

– Мам, не плачь, прошу тебя... Ну не надо, мам...

И опять она не поняла, что плачет. Поднесла ладони к щекам – и впрямь влажные... Удивилась, пожала плечами, слизнула горячую слезу с губы. И снова заговорила горячо, торопливо:

– Сынок, ну ты сам посуди... Это и не любовь, наверное, а так, временное какое-то помешательство... Ну зачем она тебе, такая любовь? Да и не пара она тебе... Бог знает чего от нее ждать, сам говоришь, она девушка со странностями! Ну не надо, прошу тебя...

– Мам, я люблю ее... Я не могу без нее...

– Да не нужна она тебе, не нужна! И никому не нужна! Иногда надо совершать в жизни правильные поступки, сынок, как бы это тяжело ни было! Господи, да неужели же я тебе счастья не хочу... Я твоя мать, я люблю тебя... Неужели ты хочешь, чтобы я выбирала между тобой и мужем?

– А ты хочешь, чтобы я выбирал, да? Между кем и кем, интересно? Ну как ты не можешь понять, что я уже не смогу без нее... Никогда... Что мы все равно будем вместе... Рано или поздно, но будем.

– Макс! – выкрикнула шепотом, склонившись к нему заплаканным лицом. – Что же ты говоришь, сынок?..

– Ну хочешь, я уйду? Вот встану сейчас и уйду... Ничего, мы с Эльзой как-нибудь проживем, квартиру снимем, я работать пойду...

– Куда? Куда ты уйдешь? Совсем с ума сошел? Тебе всего двадцать лет, и какая квартира, кто тебя с этой квартирой где ждет...

– Ничего. Я уже взрослый, мам. А я тебе буду звонить каждый день.

– И встречаться с тобой станем украдкой, да? Институт бросишь, да? Думай, что говоришь...

– Но что же делать, мам?

– Что делать, что делать... Не знаю, что делать...

Она вдруг испугалась – сильно, до дрожи. Подумалось вдруг: а он ведь и впрямь может встать и уйти... И будто холодной волной окатило голову, смывая гнев и отчаяние, и распрямилась спина, и в одну секунду высохли на глазах слезы. Спокойно, Лиза, спокойно... Да, пока не знаешь, что делать, но завтра придумается что-нибудь...

– Что ж, сынок... Давай пока все оставим как есть. Наговорили всего друг другу, разнервничались... Надо обоим успокоиться, потом решим на свежую голову, что нам делать.

– А отец когда из командировки приедет?

– Недели через две... Надеюсь, ты за это время не успеешь на ней жениться?

– Мам...

– Ну, прости. Это у меня так, отголоски. Пойдем спать, поздно уже...

* * *

Никакого сна, конечно же, и в помине не было. Была паника в мыслях, в сердце, в каждой нервно издерганной клетке. Пыталась охладить голову, посмотреть на всю ситуацию со стороны... Не получалось – со стороны. Какая уж тут сторона, если сын любимый, родной, и муж тоже любимый, родной... Проще всего, конечно, Максима в сыновнем эгоизме обвинить, но это опять же, если со стороны рассуждать... Им же поначалу благие намерения руководили, когда ситуацию с «роковым» вмешательством в чужие отношения заварил! Хоть и глупые, по-юношески максималистские, но все равно – благие...

Странно, но и Влада почему-то жалко. Какой-то он в этой нелепой ситуации совсем уж неприкаянный получается. Мало того, что влюбленностью как обухом по голове ударило, еще и в невестки эту «влюбленность» не хватает заполучить...

Нет, ситуация с потенциальной «невесткой» никак не допустима, конечно же. Эту ситуацию уже не вытянешь, терпением не спасешь. По крайней мере, цветов от нее точно никогда не дождешься. Это уж, простите, для любой дурочки с переулочка перебор... И что же тогда остается?

А непонятно, что остается. Ничего, в общем. Все разлетается на мелкие осколки, которые можно всю жизнь собирать и склеивать в жалкую мозаику. Как ни старайся, а дыра-прореха где-нибудь да высветится. Нет, что это за Эльза такая окаянная, маленький Джек Потрошитель в красной шапке с помпоном? А главное, еще и не виновата ни в чем, как выяснилось! Не виноватая я, он сам пришел! Прямо святая, хоть икону с нее пиши... Святая семейная разрушительница...

Нет, надо что-то делать. Нельзя лежать, смотреть в темный потолок да исходить на пустые рефлексии. Надо что-то предпринимать, спасать положение, грудью на амбразуру бросаться. Пора включать в себе хранительницу семейного очага, причем решительную хранительницу, может, где-то и жестокую даже. Видно, тут одним терпением не обойтись. Хоть и не по нутру ей все это, и никогда в роли бабы-воительницы не была...

Наутро подошла к зеркалу – сама себя испугалась. Тяжкая бессонная ночь сделала свое дело – под глазами темные провалы, лицо застыло в бледно-зеленой окаменелости, мелкие морщинки «гусиные лапки», вчера еще совсем незаметные, отвоевали себе пространство, вольно побежали из уголков глаз. Ну да, с тоскливым и в то же время отчаянно-решительным взглядом они вполне сочетаются...

Подумалось вдруг – а пусть! С таким зверским лицом аккурат хорошо на войну идти. Ведь она войну замыслила, тайный поход в стан врага? Вот и пусть... Теперь главная задача – с врагом лицом к лицу встретиться, и чтобы по возможности этой встрече никто не мешал...

На работе шмыгнула в свой кабинет, кое-как досидела до обеденного перерыва. Оделась, бросила в телефонную трубку секретарю: «Я до конца дня с отчетом в налоговой...» Хотела было Тиграна попросить до места «военных действий» довезти, но потом передумала. Правда, искать пришлось эти «места» долго – тот самый тихий дворик, где стоял Эльзин дом, лишь визуально помнила.

Ага, вот тут, кажется... Да, точно, напротив подъезда детская площадка с домиком-ракетой была. Надо присесть на скамеечку, с мыслями собраться, навострить себя на решительность. Да, и на жестокость тоже. Господи, а трудно-то как, оказывается! Одно дело – ночью в постели за решительность и жестокость мыслями хвататься, и совсем другое – перед встречей с врагом...

Нет, все-таки просто терпеть – легче. А когда то и другое на себя надеваешь – это уже многовато. Наверное, они по сути своей вещи несовместимые – терпение и жесткость в одном флаконе. Хотя для ее ситуации любая взрывная смесь подойдет... Ну, все, хватит сидеть, надо идти. Второй этаж, первая дверь налево. И домофон, насколько помнится, должен быть в нерабочем состоянии.

Дверь на звонок открыла Маргарита Исидоровна. Секунду глядела ей в лицо, подняв черную ровную бровь, потом чуть откинула голову назад, насмешливо улыбнулась:

– Ах, это вы... Здравствуйте, здравствуйте... Простите, забыла ваше имя...

– Елизавета Васильевна меня зовут. Скажите, а Эльза дома?

– Да, Эльза на сей раз дома. А вы, похоже, так и не оставили стремления поговорить с моей дочерью?

– Да. Мне очень нужно с ней поговорить, Маргарита Исидоровна. Можно, я войду?

– Ну что ж, входите, конечно... Только я не понимаю... Насколько я знаю, подоплека для разговоров должна быть исчерпана? Моя дочь, как я вам и предрекала, вашему благоверному от ворот поворот дала. У нее теперь такой хороший мальчик, славный, молоденький! Знаете, он даже мне понравился! Так что я не понимаю...

– Да, Маргарита Исидоровна, вы все правильно понимаете. Вернее, не понимаете. И тем не менее мне очень нужно поговорить с Эльзой.

– Мама, кто пришел? – послышался из комнаты звонкий, немного сердитый голосок Эльзы. – Это ко мне или к тебе?

– К тебе, дочь, к тебе... Иди сюда, сама посмотри.

В голосе Маргариты Исидоровны послышалась явная издевка, и Лиза поморщилась поначалу, но потом взяла себя в руки – не до психологических анализов теперь. Тем более в проеме двери уже нарисовалась Эльза – с банным полотенцем на голове. Совсем детское личико, бледное, удивленное.

– Ой... Елизавета Васильевна... Здравствуйте... – пролепетала, растерянно улыбнувшись. – Ой, а как вы...

– Ты хочешь спросить, как я тебя нашла? – сбрасывая с плеч шубу, спросила нарочито насмешливо. – Так я уже была здесь однажды, дорогу запомнила... Правда, я не думала, что еще раз придется, но что делать, обстоятельства заставили, уж извини!

– Какие... обстоятельства? Я что-то не понимаю...

– А я тебе сейчас все объясню. Где мы можем с тобой поговорить?

– Пойдемте в мою комнату...

– Ой, да ну зачем же в твою, Эльза! – вступила в разговор до того молча за ними наблюдавшая Маргарита Исидоровна. – У тебя же там бардак, как всегда! Прошу вас в гостиную, Елизавета Васильевна, там и поговорим!

– В гостиную? Но мне бы хотелось наедине... – коротко пожала она плечами.

– Нет, это исключено! – вдруг сердито прокаркала Эльзина мать, злобно взглянув сначала на нее, потом на дочь. – Все разговоры будут проходить в моем присутствии! Я здесь мать и хозяйка, и прошу с этим обстоятельством считаться! Так что прошу, прошу в гостиную!

Лиза видела, как передернулось Эльзино лицо, будто пробежала по нему судорога. Пробежала и сменилась выражением презрительного равнодушия, лишь плечики дернулись вверх-вниз и поднялась маленькая ладошка, махнула вяло:

– Не пугайтесь, Елизавета Васильевна, у нас так... Маме непременно надо информацией обо мне поживиться, она исключительно в этом свою материнскую роль понимает... Она информацией обо мне питается, как хлебом. Я-то уже привыкла, конечно...

Гордо откинув голову, Маргарита Исидоровна обволокла дочь насмешливым взглядом, улыбнулась снисходительно:

– Ты бы при чужих людях не позволяла себе лишнего, дорогая... Не так уж глупа твоя мать, как ты хочешь себе представить. И я думаю, наша гостья не затем сюда заявилась, чтобы полюбоваться на нашу с тобой родственную привязанность. – И, обернувшись к Лизе, неловко застывшей в узком пространстве прихожей, продолжила насмешливо: – Ведь так, Елизавета Васильевна, я права?

– Да мне, в общем, все равно... – пожала она плечами. – С вами так с вами, как скажете...

В гостиной сели вокруг журнального столика – она на диване, мать и дочь в креслах. На Эльзу было жалко смотреть – лицо такое, будто на него только что стакан холодной воды выплеснули. Казалось, горечь необходимости терпеть материнское присутствие стекает с него каплями... Но что делать – надо эту жалость проглотить как-то. В конце концов, какое ей дело до их странных семейных взаимоотношений? Не затем пришла...

– Я, собственно, вот что хочу тебе сказать, Эльза... Не буду говорить о себе... То есть о том, сколько я неприятных минут пережила, когда мой муж... Ну, да ладно, не в этом суть. Надеюсь, ты сама все понимаешь.

– Да. Конечно, Елизавета Васильевна. Я все понимаю. Но я... Можно, я объясню...

– Что – объяснишь? Что ты не виновата ни в чем? Не надо, я же не стыдить тебя пришла. В том, что мой муж в одночасье голову потерял, твоей вины действительно нет. Наш разговор будет вовсе не о моем муже. Я просто хочу тебе разъяснить сложившуюся ситуацию... Понимаешь, Максим – мой сын. Он очень любит меня и очень за меня переживает. И когда я узнала, какой выход из этой ситуации он придумал...

– Так Максим – ваш сын? – подала голос из своего кресла Маргарита Исидоровна. – Надо же, какой интересный поворот событий... Ну-ну...

– Мам, а ты записывай, если тебе интересно, – холодно, не глядя на мать, вдруг произнесла Эльза. – Потом почитаешь, развлечешься лишний раз...

– Я, кажется, попросила тебя не хамить мне при посторонних! – отмахнулась Маргарита Исидоровна, подавшись всем корпусом вперед. И, обращаясь к Лизе, произнесла весело: – Ну же, Елизавета Васильевна, продолжайте! И какой же выход придумал ваш сын? Хотя, кажется, я догадываюсь, какой...

– Да, правильно догадываетесь, Маргарита Исидоровна. Он ничего более умного не придумал, как вызвать огонь на себя.

– Ну надо же, молодец какой! – издевательски засмеявшись, стукнула себя кулачком по коленке Маргарита Исидоровна. – Вот это я понимаю, вот это настоящий ребенок, который по-настоящему мать любит! – И, повернувшись к Эльзе, проговорила, живо блестя глазами: – Ты поняла, да? Значит, он с тобой просто поиграть решил! Поиграть, а потом бросить, чтобы отомстить за мамины переживания! Надо же, а с виду такой скромный и открытый мальчик, я и не предполагала в нем такой прыти! Я же любого человека насквозь вижу, а тут... ошиблась... Значит, отомстить решил! Молодец!

– Ну, зачем вы так... – поежилась Лиза, мельком взглянув на Эльзу. – Не хотел он никому мстить... Да и неважно это, собственно. Я это затем рассказываю, чтоб Эльза узнала всю подоплеку... То есть всю правду...

– А я и так все знаю, Елизавета Васильевна, – робко улыбнувшись, пожала плечами Эльза. – Максим давно уже мне все рассказал... Почти сразу... Мы как-то уже и забыли об этой дурацкой подоплеке, если честно. Потому что... Потому что мы очень любим друг друга! Я его очень, очень люблю, Елизавета Васильевна! Я даже не знала, что можно так любить... И не умела раньше... Я, как его увидела, сразу поняла, что это тот самый, единственный... И вы простите меня, пожалуйста! Я даже не думала, что так бывает... То есть поверила вдруг, что все будет хорошо, что все кругом должны за нас радоваться... И вы тоже... Простите, простите меня, Елизавета Васильевна! Я и правда не подумала...

– Не надо просить у меня прощения, Эльза, мне не за что тебя прощать. Но и о любви говорить тоже не надо, прошу тебя. Ну сама подумай – какая любовь? Ты не можешь любить моего сына, у тебя нет на это никакого права. Такие вот дела, Эльза. Уж извини.

– Но почему?..

– А ты что, сама не понимаешь, почему? Потому что у Максима отец есть, который... Хотя он и не родной отец, но это не имеет значения... Да как ты вообще эту ситуацию себе представляешь, скажи? Ты хоть на минуту задумывалась об этом?

– Но я же не виновата, что он...

– Да, ты не виновата. И я не виновата. И Максим тоже ни в чем не виноват. И Сонечка не виновата, и падчерица моя Ленка не виновата. Видишь, сколько невиноватых стоит за твоим «не виновата». Ты одна, а нас много. Так что уступать придется тебе. Ты понимаешь меня, Эльза?

– Да, я понимаю... Но что же делать, если я люблю... Я уже не могу без него... Нет, Елизавета Васильевна, я не могу... Не могу...

Всхлипнув, она стянула с головы полотенце на лицо, вжалась в него. Маргарита Исидоровна не шелохнулась в своем кресле, глядела на дочь внимательно, будто с интересом ждала продолжения разыгравшейся на ее глазах драмы. И разочарованно откинулась на спинку кресла, когда Эльза поднялась на ноги и молча ушла в свою комнату, ладошкой прижимая к лицу полотенце и слепо шаря по воздуху свободной рукой. Показалось, что ее даже пошатывало слегка...

– Ну зачем же вы так, Елизавета Васильевна! – с веселой укоризной обратилась она к ней, подтягивая к себе пачку сигарет. – Пришли, можно сказать, с ножом за пазухой, дочь мою убили... Вам ее не жалко, а?

– Жалко, Маргарита Исидоровна. Мне-то как раз жалко. А вам, похоже, нисколько.

– О! А вот это, позвольте, уже не ваше дело! Вы уж со своими детьми как-нибудь разберитесь. А у меня другие методы воспитания, как вы успели заметить.

– Да. Я заметила.

– Ну-ну... Не считайте себя самой умной на свете женщиной, дорогая. Таких, как вы, псевдомудрых матерей, очень много. А мудрость вовсе не в том, чтобы жалеть и сюсюкать, мудрость в том, чтобы воспитать в ребенке холодную силу противостояния, чтоб ни одно сюсюкающее обстоятельство не смогло потом жестоко ужалить... Как видите, я оказалась права. К любому обстоятельству надо относиться с холодной оценкой, надо заставить себя так ко всему относиться!

– Ну да... Вы и к дочери относитесь, как к обстоятельству – тоже с холодной оценкой. Даже не с холодной, а с убийственно-снисходительной. Извините, что так говорю, и не мое это дело, конечно... Просто мне странно наблюдать...

– А чем вам не нравится холодная снисходительная оценка? По-моему, это лучше, чем сюсюканье! Оценка – это, между прочим, основной стимул развития личности. Потребность к мотивации, так сказать. Она должна мне доказать, что достойна более высокой оценки, и потому...

– Ребенок ничего не должен доказывать родителям, Маргарита Исидоровна. Ребенка просто любить надо, а не оценивать. Хотя еще раз повторяю – я не собираюсь вас ничему учить, не затем пришла.

– Правильно, не нужно меня ничему учить. Права не имеете. Вот вы пришли, больно моей дочери сделали... И мне тоже, между прочим. Я, если честно, так радовалась, глядя на эту парочку... Я имею в виду свою дочь и вашего сына. Он так на нее смотрит! И она тоже... Вы знаете, впервые видела ее такой, по-настоящему влюбленной. Совсем, совсем другой человек... Будто и не моя дочь...

– Мне ее очень жаль, Маргарита Исидоровна. Честное слово, жаль.

– Да ладно... Вы лучше сына своего пожалейте. Знаете, он у вас хороший мальчик, мне и впрямь очень понравился. Добрый, воспитанный, открытый. А главное, чистенький такой, вкусно-сливочный. Не мальчик, а вологодское масло в горшочке, так и хочется на хлеб намазать и съесть.

– Хм... Спасибо за комплимент, конечно. Хоть и неуместно звучит, но примите и от меня – ваша Эльза мне тоже понравилась. И если б не сложившиеся обстоятельства...

– Да, конечно. А Эльза, между прочим, очень похожа на вас! Мужчины всегда выбирают себе женщин, похожих на матерей... Прекрасная бы получилась пара... Жаль, что вы решили все так, а не иначе.

– Но вы же понимаете, у меня нет выхода!

– Выход всегда есть.

– Какой? Скажите, какой тут может быть выход? Что вообще можно сделать в такой... ситуации?

– Да вы уже делаете, о чем еще говорить... Вы делаете так, как удобно вам. Вы сейчас меняете сына на мужа, таков ваш выбор.

– Я?! Я меняю сына на мужа?!

– Конечно... Разве вы сами не поняли? Сыну делаете плохо, зато мужу делаете хорошо, устраняете с пути досадную неприятность, чтобы впоследствии она не мелькала у него перед глазами, не напоминала о греховных покушениях... А заодно и себе делаете хорошо. Ведь так, согласитесь?

– Нет! Нет... Не говорите так, вы не знаете всего... Если я поступлю по-другому... Ну, то есть если она будет мелькать, как вы говорите... Мы ведь уже не сможем жить как раньше! Мы просто не сумеем! Ну, и разведемся в конечном итоге... И никому от этого лучше не станет...

– Ну, зачем же такие крайности? Есть и другой выход... Можно просто отпустить от себя сына, пусть живет как хочет.

– То есть – с Эльзой живет? И где? Тут, у вас, что ли? Чтобы вы его намазывали на хлеб, как вологодское масло? А я бы забегала тайком – посмотреть, что от него осталось? И чтобы мы с мужем жили и всегда знали, где он и с кем... Нет, это невозможно, что вы...

– Да ладно, не пугайтесь вы так. Это же вы сплеча рубите, а я просто рассуждаю, философствую... И я даже больше вам скажу! Я бы на вашем месте тоже мужа выбрала... Дети – они что, они пришли и ушли, родители для них – отработанный материал... А муж – это надолго, бывает, и на всю жизнь. Вот я, например, про свою Эльзу точно знаю – как замуж выскочит, про меня сразу забудет. Она бы и сейчас уже себя от меня изолировала, если б у нее такая возможность была. Живет со мной, будто я гора, которая неизвестно зачем к Магомету приперлась...

– Но вы же сами ее... провоцируете своей постоянной холодной оценкой!

– Да, провоцирую. И ничего с этим не могу поделать. Очень уж хочется, чтоб она меня воспринимала достойно... Чтобы поняла наконец...

Она не успела договорить – дверь в Эльзину комнату с шумом отворилась. Эльза стояла в проеме худенькая, как мальчик-подросток, туго затянутая в джинсы и черный облегающий свитерок. Непросохшие вихорки на голове торчали смешными рожками, отчего скорбное выражение лица казалось немного несуразным. С трудом сделала несколько шагов, то есть попыталась деревянно промаршировать до кресла, сложилась в него худеньким циркулем. И заговорила тихими короткими фразами, вяло выкарабкиваясь из натужных пауз:

– Я все решила, Елизавета Васильевна. Я не стану рушить вашу семью. Я брошу вашего сына. Не бойтесь, я придумаю, как. Он никогда не узнает, что вы сюда приходили. Даю вам слово. А теперь уходите, пожалуйста. Если можно, побыстрее, пожалуйста. Прошу вас.

Поднялась из кресла, обдала напоследок застывшей в глазах болью. И промаршировала к себе в комнату, аккуратно закрыв за собой дверь.

Они с Маргаритой Исидоровной сидели молча, не глядя друг на друга. Надо было подниматься с дивана, идти в прихожую, но они все сидели, будто скованные Эльзиным горем. Наконец Маргарита Исидоровна произнесла тихо, как ей показалось, с грустным самодовольством:

– Вот вам, пожалуйста, мое воспитание... Никакой истерики, всего лишь холодная решимость. А вы говорите... Ладно, пойдемте, я вас провожу.

– Да, да, конечно... – торопливо поднялась Лиза с дивана, засеменила вслед за хозяйкой в прихожую. Трусливо засеменила. Навалилась на нее вдруг пристыженность, сковала тело, потянула голову в плечи. Будто украла чего в этом доме и была поймана за руку...

– Извините за плохое гостеприимство, Елизавета Васильевна, сами все понимаете. А жаль, между прочим. При других, более благоприятных обстоятельствах, я думаю, мы бы с вами подружились... Вы славная, Елизавета Васильевна. Не обижайтесь на меня, это я только снаружи колючий ежик, а внутри... Внутри все как у всех – часто болит. Желаю вам счастья с вашим мужем. Берегите его, чтобы такой, как я, не стать...

Лиза лишь улыбнулась ей, кивнула головой на прощание, неловко выскакивая за дверь. Вышла из подъезда, быстро пошла вдоль домов, не разбирая дороги. Кажется, совсем не в ту сторону пошла... Ничего, потом разберется. Ноги дрожали слабостью, внутри ныло и переворачивалось, противная тошнота подступала к горлу. Это, наверное, Эльзина боль там у нее внутри устраивается, ищет себе местечко. Неудобная, чужеродная боль... Неужели еще и чужую боль надо выносить в себе, перемаять-перетерпеть? Неужели ей своей, собственной боли не хватает?

Да. Наверное, придется перетерпеть, перемаяться. Что сделано, то сделано...

* * *

– Соня! Вершинина! За тобой мама пришла! – крикнула воспитательница в сторону группки копошащихся около ледяной горки малышей. И, обернувшись к ней, проговорила озабоченно: – Что это с вами, Елизавета Васильевна? Вам плохо, да? У вас вид больной... Инфекцию к нам в группу не занесете?

– Нет, я не больна, не волнуйтесь... Я просто устала, работала много. Голова болит.

И улыбнулась, раскрывая объятия бегущей к ней с радостным визгом Сонечке. Подхватила на руки, прижалась губами к холодной щечке... Как же хорошо, что ты у меня есть, доченька! Спасибо тебе за эту радость, спасибо, что обнимаешь за шею крепко, крепко! И не дай мне бог когда-нибудь оказаться в твоей жизни горой, которая неизвестно зачем приперлась к Магомету... Не дай мне бог растерять себя на обиды, на гордость, на жалкие розги-провокации в попытках высечь хоть искорку твоей дочерней любви...

Хотя – чего это она вдруг? Забыть, забыть как страшный сон и не вспоминать никогда! Изгнать из себя Эльзину боль, Эльзины отчаянные глаза, Эльзину деревянную поступь до кресла... И Маргариту Исидоровну тоже – изгнать! Какое ей, Лизе, дело до них обеих, в конце концов? У каждого своя жизнь, и пусть эту несчастную Эльзу кто-нибудь другой любит, а Максиму такая головная боль не нужна! Это ж не девица, а сплошной комок душевных неурядиц... Еще неизвестно, каково бы Максиму с ней было...

Однако как себя ни уговаривала, а на сердце легче не стало. И голова болела все сильнее, плохой болью болела, маетной. Хорошо, хоть Ленка дома оказалась, вызвалась похозяйничать.

– Теть Лиз, вы идите, прилягте... А я и ужин приготовлю, и Сонечку накормлю! Макс недавно звонил, сказал, поздно придет.

– Да, скорее всего...

– Что – скорее всего?

– Ну, что поздно придет... А может, наоборот, рано... Это уж как... Как получится...

– Да что с вами, теть Лиз?

– А что со мной?

– Да я как про Макса сказала, вы прямо побледнели вся! Идите, ложитесь скорее! Я вам горячего чаю с медом принесу!

– Ага. Принеси. Принеси мне чаю, Лен.

Легла в спальне, укрылась толстым пледом. Вот бы заснуть, а? Заснуть и не думать. Обмануть маету в голове, в сердце. Но разве заснешь, когда собственная жестокость гуляет сейчас там, на воле, творит свои черные дела? И бесполезно себя уговаривать, что творит во благо... Во благо чего, собственно? Во благо проявления ее женской мудрости, что ли? Нет, жесткость, она и есть жесткость. И не надо ее себе в оправдание мудростью приукрашивать, все равно белой и пушистой не станет...

Ленка с топотом ворвалась в спальню, сунула ей под нос мобильник:

– Теть Лиз, папа звонит, а вы телефон в кармане оставили... Хорошо, что я из кухни услышала, отвечайте скорее!

– Давай...

– Лизонька! Что, что у вас там случилось? – вырвался из трубки тревожный голос Влада, как только она нажала на кнопку включения.

– Да ничего не случилось... С чего ты взял?

– Я уже полдня пытаюсь тебе дозвониться... И Ленка трубку не берет, и... и Максим...

– Да Ленка телефон потеряла вчера, оставила на столе в аудитории. Говорит, хватилась через десять минут, помчалась обратно, а его уже кто-то прихватить успел! Придется новый покупать, уже третий за год...

– Понятно. Рассеянная, как всегда. А ты почему не отвечаешь?

– А я... Я не слышала, наверное... Он в сумке был, на дне...

– А чего у тебя голос такой?

– Какой голос? Нормальный голос... А ты, Влад? Как ты там вообще? В гостинице не холодно? Питаешься нормально? Там хоть какая-то приличная столовая есть? Обязательно обедай, у тебя же гастрит...

– Да у меня все хорошо, Лиз. А как Сонечка?

– Да тоже хорошо... Вот недавно из садика забрала, домой пришли, Ленка ужин готовит... Все как обычно, Влад.

– А я тут, похоже, одной неделей не обойдусь... Надо контейнеры заказывать, товар отправлять. Наверно, моя командировка дней на десять затянется, а то и на две недели.

– Ну, на две недели так на две недели. Что ж, если надо.

– Ну да...

Разговор застопорился, и пора было произносить обычные слова прощания, чтоб возникшая пауза не получилась слишком натянутой. Раньше, помнится, у них в эту паузу и комар не мог проскочить.

– Ну, тогда пока, Влад? Когда ты еще позвонишь?

– Пока... Хотя погоди, Лиз... Поговори еще со мной...

Она чуть не спросила в трубку – о чем? О чем нам с тобой говорить, если маемся оба, боимся этой натянутой паузы? О погоде, что ли? Хотя отчего же – можно и о погоде...

– А у нас завтра оттепель обещают, и у меня, как обычно, голова разболелась.

– А здесь, представляешь, совсем снега нет. Холод собачий, а снега нет. Неуютно.

И опять – пауза. И неловкость. И вдруг...

– А я... Я соскучился, Лиз... Ты не представляешь, как я по вам по всем соскучился... Сонечку за меня поцелуй, ладно?

– Ладно... И мы тебя... И мы тебя тоже все... Целуем... Приезжай скорее...

– Да, я постараюсь... Скорее.

Было слышно, как он сглотнул с трудом. Как с шумом набрал в грудь воздуху, хотел еще что-то сказать, но вместо слов полились в ухо короткие гудки отключения. И у нее вдруг тоже перехватило горло, будто через эти гудки вошла в сердце Владова виноватая тоска. Да, была в его последних фразах, в его шумном вдохе, в этих коротких гудках именно тоска, именно виноватая! И еще что-то было, уже не тоскливое и виноватое, а совсем даже наоборот... Родное что-то, из прежней их счастливой жизни...

Упала головой в подушку, расплакалась. Плакать было хорошо, легко, как плачут от неожиданно свалившейся на голову радости. Так, в сладких слезах, и уснула, будто согрелась в них наконец. Уже улетая в дрему, поймала за хвост тихую мысль: а может, оно и впрямь так надо было – и терпение чтоб, и жестокость...

Проснулась, словно кто до плеча дотронулся. Подняла голову с подушки, огляделась – никого... В комнате темно, в окно белый серп луны заглядывает. И вдруг захлестнуло сердце тревогой – Максим...

Встала, почему-то на цыпочках пошла к двери. В коридорчике темень разбавлена светом из кухни. Заглянула – вот он, ее сынок, сидит за кухонным столом, голову опустил на руки. И спина – вздрагивает...

Бросилась к нему, протянула руки, чтобы обнять за плечи, да остановилась внезапно как вкопанная. Он поднял голову, глянул горячими, опаленными болью глазами, улыбнулся жалко, потерянно. Выставил вперед ладонь упреждающе – не надо, мам...

Она и сама поняла, что не надо. Так и стояла над ним, не зная, куда пристроить мельтешащие руки – то ли за сердце схватиться, то ли сплести по-бабьи под грудью. И вопрос задала самый несуразный, несуразнее и не придумаешь:

– Что случилось, Максим?

– Ничего не случилось, мам. Все нормально. Иди спать...

– А ты?

– И я...

Выбрался неуклюже из-за стола, ушел к себе в комнату. И горе свое унес. Темное кухонное окно отразило ее беспомощное, часто моргающее глазами лицо – ну и сволочь же ты, мать...

* * *

Субботнее утро принесло оттепель, солнце, острый запах мокрого снега в пластиковую щель открытого окна. Заодно высветило скопившийся непорядок в доме – пыль по углам, несвежие занавески на кухне, общий хозяйский неуют.

Ленка, допив кофе и отправив в рот остаток бутерброда с маслом, спросила деловито:

– Что, теть Лиз, уборкой займемся? Мне сегодня в институт не надо, я вся в вашем распоряжении. А Макс еще спит, я его будить не стала.

– И правильно, что не стала. Пусть спит. А ты лучше с Сонечкой погуляй, я уборкой сама займусь. Вон какая погода хорошая...

– Гулять! Гулять! На горку пойдем гулять! – радостно запрыгала Сонечка, тряся белыми волосенками. – Я на санках с горки поеду! Как большие ребятки!

– Лен, только смотри за ней, ладно? Она ж такая егоза...

– Ага! Пошли одеваться, егоза! Теть Лиз, на нее ботинки надеть или валенки?

– Ботинки, пожалуй...

Ушли наконец. Можно и рукава засучить, привести дом в порядок. Как бы и что бы в доме ни было, а порядок никто не отменял. Сначала белье в машину забросить, потом на кухне приятную глазу чистоту навести... И в ванной все надо отдраить, так, чтоб блестели фаянс и кафель. Говорят, физическая работа грустные мысли в себя забирает...

Оглянулась – в дверях ванной Максим стоит, заспанный, бледный, взъерошенный.

– Доброе утро, сынок... Ты умыться хочешь? А я тут уборку затеяла... Я сейчас, я закончила уже...

– Доброе утро, мам.

– Сынок, а ты на завтрак что будешь? Может, оладушки сделать? – снова сунулась к нему угодливо. – Ты же любишь оладушки со сметаной...

– Нет, мам, не надо ничего, спасибо. Я потом...

– Ага, ага. Потом так потом. Давай умывайся, я тут уже с уборкой закончила...

Вышла из ванной, прислонилась к стене, выдохнула из себя виноватый испуг. Вот так теперь, мать, суетись и подпрыгивай. Сын-то в последние дни сам не свой... Запирается в своей комнате, молчит, пялится в экран монитора. Осунулся весь, побледнел. Видно, что переживает. Сдержала-таки свое слово Эльза, будь она неладна...

Шум пылесоса перебили короткие трели дверного звонка – неужели Ленка с Сонечкой так быстро нагулялись? Открыла дверь, удивленно подняла брови – нет, это не Ленка с Соней... Это Маша пришла... Стоит, улыбается заговорщицки.

– Я без звонка, Елизавета Васильевна... А Максим дома? Он должен дома быть, я знаю.

Ступила в прихожую по-хозяйски, быстро стянула с себя шубку. Спросила шепотом:

– Он ведь там, в своей комнате?

– Ну да... А откуда ты знаешь, что он должен дома быть?

– Так у него который уже вечер в окне свет горит...

– А ты что, в его окна смотришь?

– Ну да... Каждый вечер прихожу и смотрю. Не надоедать же вам вопросами... А звонить ему как-то не решаюсь. Лучше так, живьем... Я правильно понимаю, Елизавета Васильевна? Если он каждый вечер дома, то вопрос с этой... Как ее... Ну, та, с которой ваш муж...

– Ее Эльзой зовут, Маша.

– Во-во! Значит, с Эльзой вопрос решился, да? Он ее влюбил в себя и уже бросил, да? Наше с вами терпение победило, Елизавета Васильевна?

Она уже двигалась по коридору в сторону Максимовой комнаты, нисколько не нуждаясь в ответах на свои вопросы. И даже на ее испуганное «погоди, Маш...» никак не прореагировала, лишь оглянулась у самой двери, бодро подняв кулачок вверх – «но пасаран», мол, враг не пройдет...

Отчего-то ее особенно покоробил этот поднятый вверх кулачок. И глаза Машины покоробили – сытые в своей уверенности. Какая настойчивая оказалась эта Маша, однако...

А может, оно и к лучшему? Может, и надо вот так – с настойчивостью? Под окнами караулить, выжидать, появляться на глаза в нужный момент... Тоже своего рода терпение. Только все равно неприятно смотреть на этот поднятый кулачок «но пасаран», хотя вроде и радоваться ему надо... Вроде как все по плану идет... Отчего же кошки на душе скребут, а в памяти Эльзино грустное личико под банным полотенцем всплывает?

Ладно, пусть все идет как идет – всплывет и забудется. В конце концов, кто такая эта Эльза? Всего лишь случайный фактор, как град с неба, помявший цветы на клумбе. Его кто-нибудь просил на ухоженную чужими трудами клумбу сваливаться? Нет, не просил. Цветы на клумбе в чем-то виноваты? Нет, не виноваты... Время пройдет, лепестки-листья расправятся, дальше жить будут...

Так что действуй, Маша. Хоть и неприятен мне твой кулачок, и сытая уверенность в глазах неприятна, и бесцеремонность... Все равно действуй.

Мысли под уютный шум пылесоса текли неспешно, солнце вовсю разгулялось по миниатюрной гостиной, на кухне деликатно заурчала отжимом стиральная машина... И голосов из комнаты Максима не слышно. Полная картина домашнего покоя, хоть и обманчивая. Ох, чует сердце, обманчивая...

Бах! Грохнула дверь в Максимову комнату, в проеме двери мелькнула Маша, промчалась ветром в прихожую. Что ж, похоже, не получилось у нее никакого «но пасарана». А жаль. И в то же время – черт его знает... Но, как бы там ни было, надо проводить гостью...

– Нет, что я ему, дешевка последняя, что ли? Какое он право имеет... Люблю, не люблю, какая разница... Да как он смеет со своим «не люблю»...

Машу трясло от злости, губы дрожали, руки никак не попадали в рукава шубы. Повернув к ней красное злое лицо, она сузила глаза, собрала по-старушечьи губы скобочкой, прошипела, будто плюнула:

– Ну, и чего вы на меня уставились? Идите лучше, своего тупого сыночка пожалейте! А он у вас тупой, точно, тупой! Хоть бы прикинул расклад – кто он и кто я? Ведет себя как сын олигарха... Не люблю, главное...

– При чем здесь сын олигарха, Маш? Я что-то не поняла...

– Да вы дурочку-то из себя не стройте, Елизавета Васильевна! Небось давно уже прикинули, что в хорошо обеспеченную семью сыночка можно пристроить... Да если б мы поженились, папа бы нам и квартиру купил, и машину... Да где он еще такую, как я, найдет? Еще бегала за ним, как лохушка последняя... Нет, хватит с меня...

Лиза смотрела нее и не узнавала. Вроде и Маша – и совсем не Маша. Другая какая-то девица. Надо же, какое у нее злое лицо, и острые хищные зубки, и голос, как у трамвайной кондукторши, которой пассажир на ногу наступил...

– Не обижайся, Маш. Ты себе еще лучше найдешь.

– А вы не усмехайтесь!

– Да бог с тобой, что ты...

– Сами-то небось в бараний рог ради мужика согнуться готовы! «Терпение, терпение»... – передразнила она ее, скорчив злую гримаску. – Да пошли вы со своим терпением знаете куда?

– Хорошо, Маш. Уже пошла. Извини, если что не так.

– Опять насмехаетесь? Ну, ну... Не семья у вас, а полный отстой, поняли? Одни сильно влюбленные, другие все из себя терпеливые... Вот и кувыркайтесь дальше в своем дерьме, а с меня хватит!

Она так сильно хлопнула дверью, уходя, что упала одежная щетка с полочки. Наклонилась, подняла, почему-то поводила ею по воздуху, будто очищая его от скопившейся злой энергии. И, как поздняя реакция на хамство, зашевелилась внутри обиженная слезная муть, перехватила горло...

Вот не умела она по-настоящему справляться с чужим неожидаемым хамством. Как ни старалась закрыться, а последние брызги все равно до нутра долетали. И Максим тоже хорош – так и не вышел на подмогу... В конце концов, это же его отношения, мог и сам грудью на амбразуру броситься!

Сглотнула слезный комок, поплелась в его комнату... Сидит, в экран монитора уставился. Взгляд хмурый, исподлобья, лишь крылья носа слегка подрагивают да желваки на щеках гуляют.

– Извини, мам, досталось тебе... Не обращай внимания, ладно? Она не со зла, просто понесло, не справилась...

– Ладно, я постараюсь. А тебе не жалко ее, Максим? Вы так долго встречались...

– Не знаю. Не думал. Не надо, мам... Не спрашивай больше ничего, пожалуйста...

– Хорошо, хорошо, не буду. А ты завтракать сегодня вообще собираешься?

– Нет. Я не хочу. Спасибо.

– Максим... Максимушка... Плохо тебе, да?

– Все, мам! Я же просил! Ну не могу я ни о чем разговаривать, ну пожалуйста! Оставь меня в покое...

Уже на кухне она дала волю слезам. В последние дни в привычку вошло – стоять у кухонного окна и слезы лить. Как будто других окон в квартире нет...

Пришла Ленка с улицы, закопошилась в прихожей, раздевая Сонечку. Надо бы выйти к ним, да слезным лицом пугать не хочется... Слава богу, Сонечка мимо кухни промчалась в Максимову комнату, залопотала там что-то про санки, про горку...

А Ленка сразу ее слезы учуяла. Подошла сзади, подлезла под руку, прижалась холодной щекой, спросила пискляво-испуганно:

– Вы чего плачете, теть Лиз?

– Да все, уже не плачу. Это я так...

– С Максимом поругались, да? Я к нему заглянула – он злой сидит... Он вообще в последние дни злой, как в воду опущенный. Даже разговаривать не хочет...

– А ты и не приставай к нему с разговорами, Лен. У него беда, его любимая девушка бросила.

– Кто? Машка, что ли?

– Нет, не Маша. Другая девушка.

– А, да... Поняла. Это та, которая... Вот же ненормальная, да? Такого классного парня...

– Она нормальная, Лен. Просто так получилось. Иногда влюбленным лучше расстаться, чтобы... Чтобы...

– Чтобы не испортить жизнь себе и другим?

– Да. Наверное, так. Наверное... Какая же ты у меня умница, Лен. А я, похоже, полная дура... Ты даже не представляешь себе, какая...

* * *

– Стоп, стоп, стоп... Ты чего это, Лизавета, смыться решила?

Тигран подхватил ее под руку, развернул к себе, уставился с обиженным видом. Посмотрела на него умоляюще, виновато пожала плечами:

– Тиграш... Но я же тебя уже поздравила! Нет у меня настроения на застолье, сам понимаешь...

– Ай, как нехорошо поступаешь, женщина! За мое здоровье выпить-покушать не хочешь! Обижаешь джигита, женщина!

Она и впрямь хотела незаметно смыться, не сидеть с коллегами за накрытым столом. Хотя и очень любила эти корпоративные посиделки, даже сама в свое время приложила руку к тому, чтобы ввести в фирме негласное правило – в день рождения хоть в лепешку разбейся, а родной коллектив за столом собери. Обычно часа за три до окончания рабочего дня начинали стол накрывать. И даже Павел Степанович относился к этому нарушению трудового распорядка вполне лояльно, и премию имениннику приличную выписывал, чтоб затраты на застолье по карману не ударили.

– Да ты не обижайся, Тиграш! Просто... Просто мне сегодня Соню на часик пораньше из садика забрать надо... Там у них проблемы какие-то, вот и попросили всех родителей... – тут же придумала она сносную причину для оправдания. – Ну, отпусти меня, Тиграш, а?

– А что, кроме тебя, некому Соню забрать? У тебя там забиральщиков хоть отбавляй! Погоди-ка, сейчас разберемся...

Выудив из кармана пиджака мобильник, он близоруко поднес его к глазам, быстрыми движениями коротких пальцев заиграл по кнопкам.

– Кому ты звонишь, Тигран? Лена все равно еще в институте, у нее сегодня консультация по курсовой, а Максим...

– Тихо, не мешай... – отстранился слегка, поднося к уху мобильник.

– Ты Максиму, что ли, звонишь? Тигран, не надо! Не надо его беспокоить! Нельзя! Ну, я прошу тебя...

– Что значит – беспокоить? – поднял он в удивлении брови. – Сходить за родной сестрой – это что, беспокойство, по-твоему? Ой, разбаловала ты своих домашних, Лизавета...

Она хотела уже совсем рассердиться, да не успела. Тигран вдруг заговорил в трубку быстро и радостно, сыпал словами, как горохом:

– Привет, Макс, рад тебя слышать, у меня к тебе просьба, братан! Ты где сейчас? Ага... Ну, вот и отлично... Тогда дуй в садик, забери сеструху! А мать твоя сегодня задержится, ага... У нас тут корпоративчик по случаю моего дня рождения! Спасибо, спасибо... Ну, все отлично, пока, братан...

Нажав на кнопку отбоя, он смешно поклонился, разведя руки в стороны, улыбнулся нахально:

– Ну вот, и все... Пойдем, я тебя до кабинета провожу, а то опять лыжи навостришь... Нельзя беспокоить, главное... Детей всегда нужно беспокоить, Лизавета, и чем больше, тем лучше!

– Да ты-то откуда знаешь... Роди сначала, потом и беспокой... Я вот своего сыночка так уже обеспокоила, что жить дальше не могу...

– Да что случилось, Лиз? На тебе и впрямь в последние дни лица нет... Я понимаю, конечно, ты из-за Влада...

– Да при чем тут Влад! Не в нем дело... Хотя и в нем тоже... В общем, запуталась я, Тигран, еще и натворила бог знает чего... Максим-то мой в эту девицу влюбился, представляешь?

– Погоди... В какую девицу?

– Да в Эльзу, в какую!

– Да ну... Не может быть... А... как так получилось-то, Лиз? Роковое стечение обстоятельств, что ли?

– Не спрашивай, не хочу рассказывать. Наверное, эти обстоятельства роковым образом стеклись, когда ты ее на Новый год приволок. И как это тебя угораздило, а, Тиграш?

– Да не знаю я, сам себя об этом сто раз уже спрашивал! Понимаешь, что-то есть в ней такое... Глаза у нее какие-то особенные. Пропасть, а не глаза. Глядишь в них, и поначалу одна романтика в голову лезет – ах, ах, какие загадочные, сколько там всего тайного да непознанного... А потом понимаешь – никакой особой тайны и нету. Не тайна, а обыкновенная внутренняя неустроенность, жажда хоть каплю любви стяжать. Хоть от кого. Хоть откуда. Вот и бросаешься с предложением любви на этот зов как ненормальный... Влад, бедолага, тоже на эту удочку попался. Да и Максим твой, как выяснилось... А они что, всерьез встречаются, да?

– Нет. Уже не встречаются. Но у них любовь...

– Да ну! Откуда она возьмется-то? Максим твой, может, и влюбился, а Эльза любить не умеет, у нее на любовь ресурса не хватает.

– Она любит, Тигран. Я сама видела.

– Да ну? Чудны дела твои, господи...

– Точно, любит. И я сама, вот этими руками, эту любовь задушила. Так сказать – во благо семьи... Я ведь еще раз ходила к ней, к Эльзе-то. Ну, и попросила по-человечески... Объяснила ей всю ситуацию... Глупо, правда?

– Нет, Лиза, не глупо. Ты права – зачем из своей семьи сумасшедший дом делать?

– А Максим теперь страдает!

– Ничего, он у тебя парень сильный. Ну, может, пострадает месяцок, потом перестанет.

– А если не перестанет?

– Если бы да кабы... Не накручивай, Лизавета, никто еще от любви не умирал. И Максим твой от страданий не умрет, жив останется. Может, наоборот, крепче будет. И вообще – ну ее к лешему, эту Эльзу... Все, не будем больше о ней говорить! Было, и прошло, проехали!

– Мне ее жалко, Тигран.

– Да брось. Всех недолюбленных с их странностями не обогреешь. А за мужиков своих не бойся – вылечатся со временем. Хотя, я думаю, у Влада это так, просто порыв был, зря я тебя тогда перепугал. Мужицкие порывы – штука неопасная. Поймал ветер на крыльях, взлетел, упал, отряхнулся, дальше жить начал. Как он, кстати? Недавно звонил мне из своей ссылки, голос вроде нормальный.

– Да, все хорошо. Приедет, наверное, дня через два... Звонит каждый день, говорит, соскучился...

Дверь в кабинет Лизы вдруг осторожно приоткрылась, в образовавшуюся щель просунулось незнакомое женское лицо, довольно симпатичное, с обиженно поджатыми пухлыми губками.

– Тигра-а-аш... Там уже народ собирается, а я не знаю никого... Ты почему меня одну оставил?

– Аллочка, солнце мое, прости меня! – картинно кинулся к дверям Тигран, втаскивая в кабинет полненькую блондинку в коротком ярком платьице. – Я не виноват, меня главная бухгалтерша на ковер вызвала, видишь? Она у нас жуть какая строгая! Познакомься, ее Лизой зовут!

– Здрассьти... – уставилась на нее кукольно-голубыми глазками Аллочка. – Очень приятно познакомиться... А там все уже собрались, только вас нет...

– Идем, Аллочка, идем! – улыбнулась она ей ласково, вставая из-за стола.

Уже в дверях, пропуская Аллочку вперед, придержала Тиграна за локоть, шепнула на ухо заговорщицки:

– По-моему, абсолютно твой вариантец... Надеюсь, у нее с ресурсами все в порядке? Давай женись, хватит чужими проблемами заниматься...

– Да погоди ты! Я ж еще в порыве на крыльях, дай хоть разумом на землю упасть! А там видно будет...

Домой она пришла поздно – засиделись, как всегда. Сонечка мирно спала в кроватке, Ленка на кухне мыла посуду, Максим по-прежнему сидел в своей комнате, уставившись в монитор компьютера. Глянул на нее грустными глазищами – и сердце опять оборвалось...

– Спасибо, Максимушка, что Соню из садика забрал... – проговорила тихо, немного заискивающе.

– Да ну, мам... Если хочешь, я хоть каждый день буду ее забирать, у меня времени много.

– Нет, зачем каждый день? Ты бы лучше сходил погулял.

– Куда?

– Ну, я не знаю... В кино, в клуб... Развеялся бы...

– Нет, не хочу. Кстати, отец звонил...

– И?..

– Все нормально, скоро приедет. Вроде завтра обещал. Да ты не переживай, мы нормально поговорили. Нам ссориться не из-за чего...

– Да. Глупо все получилось. Ужасно глупо.

– Ты иди спать, мам... Все будет хорошо, не волнуйся. Я очень тебя люблю.

– И я тебя тоже, сынок...

* * *

Звонок в дверь получился робким, застенчивым, будто нажимал на кнопку не отец большого семейства, а неурочный гость. Она уже ждала его в прихожей – видела в окно, как остановилось такси у подъезда. Открыла дверь...

И не сразу поняла, что у него в руках. Отступила на шаг, вдохнула в себя одуряющий запах роз... Боже, как их много. Белые раскрывшиеся бутоны, загнанные в пространство целлофановой обертки, плотно сомкнулись меж собой, образуя нежное облако-субстанцию, и казалось, они втягивают в себя ее растерянный взгляд, и даже посмеиваются над ним слегка – что, не ожидала такого роскошества? А мы вот они, ты нас дождалась наконец...

– Лизонька, это тебе... – прозвучал откуда-то, будто со стороны, голос Влада.

– Чего это ты вдруг?

Прозвучало немного насмешливо, грубовато даже. Как-то само собой так вышло, не старалась она ни с какой насмешливостью. Протянула руки, приняла в них букет, как ребенка, осторожно коснулась ладонью ровной поверхности из лепестков:

– Боже, красота какая... Ты мне таких букетов раньше никогда не дарил...

– Да. Не дарил. Потому что дурак был. Я раньше вообще многого в нашей жизни не понимал.

– А теперь, значит, понимаешь?

– Да. Теперь понимаю. Понимаю, что у меня лучшая жена на свете. Самая лучшая. Самая любимая. И я очень благодарен тебе за то, что ты... Что ты...

– Ладно, Влад, не говори ничего. Не надо. Мне и цветов достаточно. Чего ты на пороге стоишь, заходи... И цветы нужно в воду поставить... Чтоб они не завяли, мои цветы терпения...

– Как? Как ты сказала? – с удивлением оглянулся он на нее, так и не дотянувшись до плечиков, чтобы повесить куртку в платяной шкаф.

– Да знаешь, выражение такое есть – цветы терпения. Когда тебе и обидно, и тяжко, и худо, а ты все терпишь, терпишь... А потом из этого терпения цветы вырастают. Черт, у нас и вазы-то подходящей в доме нет, пожалуй...

Она развернулась, быстро прошла в гостиную, встала посередине, озабоченно озираясь по сторонам. Потом села на диван вместе с букетом, проговорила грустно:

– Да, нет подходящей вазы... Все мелочь какая-то...

– Лиза, послушай меня... – осторожно присел рядом с ней на краешек дивана Влад. – Я хочу тебе прямо сейчас все, все рассказать, чтобы не было меж нами никаких недомолвок...

– Не надо, Влад. Не будет никаких недомолвок, я уже все поняла.

– Я очень, очень люблю тебя, Лиза...

– Да. И я тебя, Влад. Я тоже очень люблю...

И замолчали оба, будто примеривая на себя эти неловкие признания, будто чувствуя их странную неуклюжесть. Пожав плечами, она улыбнулась едва заметно – а ведь и впрямь не присутствовало раньше в их жизни той милой романтики влюбленной пары, когда эти слова произносятся ежедневно, ежеминутно, почти в проброс... Звучат при встрече, звучат при расставании, звучат из телефонной трубки... Как-то не до романтики им все время было. В первое время казалось – надо привыкнуть друг другу, принять друг друга, а уж потом, может... А потом – что? Потом заботы всякие навалились, да еще случившаяся в одночасье многодетность...

– А дети где? Ты одна дома? – пресек это молчание Влад, дотронувшись ладонью до ее щеки. Внутри от его прикосновения, от простых вопросов словно перевернулось что, словно это не обыденные вопросы были, а продолжение признания в любви.

– Так Сонечка еще в садике... А у Ленки курсовая, она к рецензенту поехала. А Максим дома, в ванной моется. Слышишь, вода шумит?

– Ага, слышу... Как хорошо дома, Лизонька! Ты даже не представляешь, как хорошо! Такое счастье – быть у себя дома...

Откинувшись на спинку дивана, он распластал руки по подушкам, вздохнул с шумом, затих. Она тоже молчала, ощущая внутри невесть откуда взявшееся смятение. Откуда оно, зачем? Все же хорошо, все у нее получилось, и даже еще лучше, чем прежде... И цветы терпения – вот они, в руках, и поднимается от них волной одуряющий запах, расслабляющий, терпко-сладкий. Говорят, розы пахнут женским счастьем...

Да. Пахнут, конечно. Только счастья внутри все-таки не было. Того самого, окончательного, всепобеждающего – не было. Не было, черт побери, не было! И хоть весь дом цветами терпения завали – не было!

Уткнувшись лицом в самую сердцевину букета, она вдруг расплакалась навзрыд. Громко, отчаянно сотрясаясь плечами и краешком сознания ужасаясь, что же она такое творит... И ничего не могла с собой сделать. Что-то порвалось внутри, лопнуло. Все не то было, не так, неправильно... Чего-то главного, основного недоставало...

– Лизонька... Лизонька, прости меня! Да, я виноват... Прошу тебя, Лизонька, не надо!

Голос Влада доносился откуда-то снизу – она слышала его, чувствовала его руки, обнимающие ее колени. Остановилась на секунду, чтобы сказать, чтобы объяснить... И новая волна отчаяния накатила, сжала кольцом горло, и отпустила, выплескивая рыдания наружу.

– Мама, ты чего? Да что случилось, мам? Пап, что это с ней?

Подняла голову – Максим стоял посреди гостиной в трусах, с полотенцем на плече, смотрел с ужасом. Вдохнула в себя со всхлипом воздух... И слезы разом ушли. Странно даже – так вдруг спокойно внутри стало. Спокойно и твердо. Отхлынуло от головы, от сердца...

– Максим, я кое-что должна тебе сказать. Очень важное. Я тебе сейчас все, все расскажу, сынок...

– Да успокойся, мам... Что случилось?

– Я знаю, ты любишь эту девушку... И она тебя любит, сынок. Я знаю.

Он дернулся, выставил руку вперед в упреждающем жесте – не надо, мол, не лезь. И развернулся, чтобы уйти. Она вскочила с дивана, небрежно отбросив от себя букет, ухватила его за локоть, повернула к себе, повторила твердо, настойчиво:

– Она тебя любит, сынок! Я знаю!

– Нет, мам, не любит... – поморщился он досадливо, пытаясь высвободить из ее пальцев локоть. – И прошу тебя, мам, я сам разберусь, не надо об этом...

– Надо, Максим. Это я, я попросила ее, чтоб она... Я ходила к ней и просила... А она оказалась очень послушной и сдержала свое обещание... Что она тебе потом объяснила? Что ошибалась, да? Что разлюбила? Так вот – это все неправда, Максим, не верь ей. Это все я, я сделала...

Он молчал, смотрел на нее во все глаза. Потом отступил на шаг, сграбастал в ладонь полотенце, сильно провел им по лицу. И обмяк будто, опустил плечи, комкая в руках злосчастное полотенце.

– Ну что ты молчишь, сынок! Скажи что-нибудь!

– Что я тебе должен сказать, мам...

– И впрямь. Ничего не должен. Давай одевайся, иди быстрее.

– Куда?

– К Эльзе, куда... Иди, Максим. Скажи ей – пусть она простит меня... Ну хочешь, я с тобой пойду?

– Нет... Нет, не надо... – попятился он к двери, глядя на нее исподлобья.

– Прости меня, сынок...

Он ничего не ответил, лишь продолжал отступать к двери, глядя ей удивленно в глаза. Обиженно-удивленно. Отчаянно-удивленно. Так смотрит ребенок, не веря, что его предала мать.

– Погоди! – вдруг сорвалась она с места, подхватила букет, бросилась к нему обратно. – Погоди, Максим...

– Что, мам?

– Вот, возьми цветы, сынок! Это... Это для Эльзы. Скажи – это от меня... – протянула дрожащими руками громоздкий букет. – Они мне очень дороги, но пусть это будут ее цветы. И вот еще что... Ты приведи ее сюда, я сама с ней поговорю, ладно?

Она остановилась в шаге от него, не смея подойти ближе. Так и стояла – с протянутыми цветами. Сколько длилась эта пауза – секунду, две... Ей показалось, что она вечность длится. Пара секунд для матери и сына. Пара секунд, чтобы вернуть доверие. Или любовь. Что, по сути, одно и то же...

Он протянул руки, шагнул к ней. Принимая цветы, обнял сильно, коротко, прижался губами к виску. Она вздохнула, будто освобождаясь от тяжкой ноши. С трудом оторвалась, легонько подтолкнула его в спину – иди...

Уже сев на диван рядом с Владом, прокричала вслед обыденным, слегка ворчливым голосом:

– Волосы феном высуши, Максим, иначе простынешь! И шапку надень!

– Да ладно, мам, ничего... – откликнулся он так же обыденно.

А через пять минут уже мелькнул в дверном проеме гостиной, закопошился торопливо в прихожей, одеваясь, потом захлопнулась дверь...

– Ушел, – тихо констатировал Влад, обнимая ее за плечи. – Ушел...

– Да. Ушел. – Как эхо, повторила она за ним.

– Наверное, трудно нам будет, Лизонька. Может, не нужно было...

– Боишься, что Эльза станет мелькать у тебя перед глазами, да?

– Нет. Не боюсь. Просто это... неправильно как-то. Неудобно. Ты будешь на нее смотреть и вспоминать... И я... И мне будет неловко... Оттого, что столько горя тебе принес... Может, не надо было?

– Надо, Влад. Конечно, нам трудно будет, но мы потерпим. Я знаю, каково это, я уже научилась. Не такая уж страшная это штука – терпение. Ничего, я и тебя научу. Тем более нам будет легче, ведь мы разделим его на двоих...

Хлопнула дверь в прихожей, и они переглянулись растерянно.

– Он что, вернулся? – тихо спросил Влад с едва слышимым сожалением в голосе.

– Не знаю... – так же тихо откликнулась она. – Пойдем посмотрим...

Посреди прихожей стояла Ленка, смотрела на них виновато, со слезой в глазах.

– Пап, теть Лиз, я телефон потеряла... Мне кажется, у меня его из кармана вытащили, в автобусе такая толкучка была...

– Лен, как же так? – строго спросил Влад. – Надо внимательнее быть! Сколько можно терпеть твое ротозейство?

– Да, Лен, прямо никакого терпения уже не хватает... – сдержанно-насмешливо поддержала она его.

И переглянулись, встретились глазами, сморщили губы в улыбках. Так и стояли, глядели друг на друга и не могли оторваться.

– А чего вы улыбаетесь-то, я не поняла? – слезно-обиженно протянула Ленка. – Я без телефона осталась, а они стоят, улыбаются... Прямо не семья, а сумасшедший дом какой-то!

Об авторе

Вера Колочкова – успешный автор, чей творческий багаж насчитывает более трех десятков романов. По ее книгам снимают сериалы («Трава под снегом», 2010 год, «Кабы я была царица», 2012 год), а читатели обожают ее за то, что она, как никто другой, может открывать самые потаенные движения человеческой души. В книгах Веры Колочковой – уроки мудрости и проверенные рецепты счастья.

Content

Вера Колочкова
Слеза Шамаханской царицы

Об авторе