Мария Жукова-Гладкова

Завещание Мадонны

Автор предупреждает, что все герои этого произведения являются вымышленными, а сходство с реальными лицами может оказаться лишь случайным. Художник Ярослав Морозов и картина Леонардо да Винчи «Мадонна на лугу» являются плодом воображения автора.

Глава 1

Проснулась я поздно, то есть дело близилось к полудню. Хотя если учесть, что мы с оператором Пашкой до утра снимали репортаж из притона, который уничтожали наши блистательные органы… Ну не могу же я работать двадцать четыре часа в сутки? Мы с Пашкой трудимся в одном известном холдинге, включающем множество печатных изданий и один телеканал, вещание которого постоянно расширяется, в частности благодаря нашим репортажам. Я – ведущая «Криминальной хроники», которая ежедневно выходит в эфир в будние дни, также я веду страницу в еженедельнике «Невские новости», на которой рассказываю о событиях, не попадающих в эфир, и более подробно о попадающих. Я люблю свою работу, не мыслю себя без нее и еще люблю в ней то, что мне не требуется вставать рано утром. Спасибо криминалу, который работает по вечерам и ночам. Моего присутствия в холдинге никто не требует (какой офис, если снимаем мы совсем в других местах, или только пока?), главное – в срок сдать репортаж.

Съемку мы вчера закинули в холдинг, работающий круглосуточно. Если в городе случится что-то по нашей теме, достойное демонстрации в эфире, мне позвонят – или кто-нибудь с работы, или ребята из Управления, с которыми мы с Пашкой дружим много лет.

Первой в тот день позвонила наш главный редактор Виктория Семеновна, которая относится ко мне как к дочери (и я по возрасту подхожу на эту роль). Виктория Семеновна – классная тетка, и о такой начальнице можно только мечтать. Ее вид, правда, у не подготовленных заранее начинающих авторов и вообще потенциальных сотрудников вызывает тихий ужас. Росту в ней метр восемьдесят, плечи широченные, ноги здоровенные, размер одежды шестидесятый, обуви – сорок третий, волосы некрашеные, маникюр не делала никогда в жизни, «Беломор» заменяет духи. Как рявкнет своим прокуренным голосом, так мебель дрожать начинает. Но тетка она веселая, смелая, никаких начальников не боится, чиновников и депутатов ненавидит лютой ненавистью, перед ними не лебезит и задницы никому не лижет. Обожаю ее!

– Выспалась? – спросила любимая начальница.

– Еще лежу, – честно призналась я. – Куда надо ехать? И как срочно?

– На аукцион, – почему-то хохотнула Виктория Семеновна. – Завтра.

– На какой еще аукцион? – не поняла я. – Какое отношение я имею к аукционам? Или что-то должны украсть? Разведка донесла? Или уже сперли?!

– Я так и думала, что ты что-то такое спросишь, – расхохоталась Виктория Семеновна и тут же серьезно добавила: – А фиг их знает.

Я ничего не понимала.

– То есть могли спереть, но пока еще неизвестно или владельцы не сообщают? Сведения поступили от наших информаторов, которые предпочитают общаться с нами, а не с органами, которые вполне могут скрыть от народа какую-нибудь жутко интересную кражу из запасников какого-нибудь слуги народа или высокопоставленного чиновника? А все нормальные люди – причем из всех сфер нашего общества – терпеть не могут чиновников и депутатов и хотят оказать посильную помощь в их разоблачении? В особенности, если у нас за кражу мешка картошки можно сесть лет этак на пять, а если украдешь завод, то вполне можно стать сенатором.

– Не гони лошадей, Юля, – сказала Виктория Семеновна. – В холдинг пришло приглашение на аукцион.

– А я-то тут при чем?! Пусть начальство отправляется с очередной блондинкой. Купит ей какое-нибудь яичко Фаберже.

– Он своих баб так не балует. И вообще в природе не существует столько яиц Фаберже, чтобы дарить всем его бабам, которые иногда меняются каждую неделю, как ты сама знаешь!

– А вещичку со специальным инвентарным номером?

– С каким еще номером? Ты о чем, Юля? Или еще не проснулась?

Я пояснила Виктории Семеновне, что примерно на пятнадцать процентов изделий фирмы Фаберже ставился специальный инвентарный номер. Эти вещи изготавливались по специальному заказу. По нему и теперь можно в архивах разыскать счет фирмы Фаберже и узнать, на имя кого он был выписан. Эту информацию я узнала в свое время в процессе работы. Все-таки хорошо быть криминальным репортером! Ведь часто воруют очень ценные вещи – а ты повышаешь свой образовательный и культурный уровень.

– Все равно он своих баб так не балует, – хмыкнула Виктория Семеновна.

Я не могу сказать, что питаю особую любовь к владельцу нашего холдинга. Но и не могу сказать, что его не люблю. Я, как уже говорила, люблю Викторию Семеновну, а по сравнению с нею всякие любители блондинок меркнут. Хотя владелец нашего холдинга – на самом деле талантливый бизнесмен, не самодур, и с ним можно работать. И он не любит брюнеток, а я как раз имею темный цвет волос и перекрашиваться не собираюсь, о чем имела честь заявить самому главному начальнику. Я знаю, что он меня уважает и ценит, а больше мне ничего не надо. Интереса начальства как к женщине мне не нужно в особенности.

– Наш начальник знает про приглашение? – уточнила я.

– Знает, но оно на твое имя. Со спутником, – Виктория Семеновна опять хохотнула. – Начальник знаешь что сказал? «Ну, пусть с Пашкой съездят».

– Он считает, что меня пригласили как криминального репортера? И мне нужно ехать на аукцион с оператором?

– Вообще-то и я так же считаю, – сказала Виктория Семеновна. – Кстати, у Пашки костюм есть?

Теперь уже хохотала я. Представить Пашку в костюме очень сложно, но мне доводилось его в нем видеть – на свадьбах наших друзей, которым мы и помогли встретиться или окончательно определиться с выбором. И на официальных мероприятиях нам с ним доводилось бывать, где Пашка тоже выглядел очень достойно. Некоторые знакомые его в первый момент не узнавали. После всех этих мероприятий я забирала костюм в свою квартиру – на всякий случай, а то потом вдруг мне самой придется тащить Пашку покупать новый. А затащить Пашку в магазин одежды, да еще примерять на него костюм… Ох, тяжелая это работа – из болота тащить бегемота… До сих пор вспоминаю, как мы с моей соседкой и лучшей подругой Татьяной готовили Пашку к первой свадьбе, на которой присутствовали совместно. И помню выражения лиц девушек-продавщиц, которые не поняли искреннего удивления Пашки, которому предложили подойти к зеркалу и взглянуть на себя в костюме.

– Зачем?! – вылупился на них тогда Пашка, страдавший без пива, так как мы с Татьяной твердо заявили, что пиво будет только после покупки костюма. – Ведь Юля с Таней рядом стоят.

В зеркало тогда Пашка так и не посмотрел. Но костюм имелся и висел у меня в квартире. А то у Пашки в квартире бывают личности, которых к любым вещам лучше не подпускать. Не потому, что сопрут, а потому, что просто решат положить под грязную голову, оставшись ночевать у Пашки на немытом полу. А потом еще и облюют.

– Когда Пашку обряжать? – спросила я у Виктории Семеновны.

– Завтра. К шести вечера. Сегодня пусть морально готовится. И ты тоже. Надень какой-нибудь парадно-деловой костюмчик. С юбкой.

Я застонала.

– Юля, твои обычные джинсы, в которых ты на трупы выезжаешь, не пройдут! И «по-телевизионному» туда тоже нельзя одеваться!

Как я уже говорила, я веду «Криминальную хронику», а следовательно, появляюсь на экране и из студии, а не только из мест совершения преступлений. В студии принято выглядеть прилично, но в большинстве телевизионных студий нужно выглядеть прилично только наполовину – верхняя часть, которая возвышается над столом, должна быть соответствующим образом «упакована», и для этой цели в холдинге в моем личном шкафчике висит нужная одежда. Иногда какие-то магазины и бутики выходят лично на меня или на кого-то из администрации холдинга и предлагают мне (и не только мне) появиться в их одежде. Если подходит по стилю, появляюсь. Чего ж не заработать лишнюю денежку? Чаще всего эту одежду мне потом оставляют. И, естественно, просят по возможности еще появиться в ней в кадре. Я всегда объясняю, где могу появиться, где не могу. А вообще я предпочитаю удобную одежду и обувь, за брендами не гонюсь, магазины терпеть не могу. И как это некоторые женщины в них отдыхают? Мне бы после моей сумасшедшей работы на кровати поваляться с котом под боком. И еще было бы хорошо, чтобы кто-то еду в постель приносил. Не кофе с утра, а еду с вечера, когда у меня нет сил что-либо готовить и хочется только вытянуть ноги… Но с Виталей мы расстались. На этот раз похоже, что навсегда. Окончательно и бесповоротно. Хотя… Никогда не говори «никогда».

– Ладно, подумаю, что надеть, и буду морально настраиваться, – вздохнула я.

– Ты лучше не морально, а почитай что-нибудь о советской живописи.

– О чем?! – переспросила я.

– На аукционе будут продавать советскую живопись. Так в приглашении написано.

– Что такое «советская живопись»? – спросила я.

– Вот сходишь на аукцион и узнаешь. И мне как раз расскажешь, – опять захохотала Виктория Семеновна.

Я спросила у начальницы, какая еще есть информация по аукциону и приглашенным на него людям. В холдинге имеется специальный отдел (и довольно большой), занимающийся сбором информации. Эти ребята мне неоднократно очень помогали.

– Почти никакой нет, – сообщила Виктория Семеновна. – Только объявление висит в Интернете на сайте Аукционного дома «Александр». Почти точно повторяет текст в приглашении. И еще художники перечислены с названиями произведений. Юля, признаюсь тебе честно: я никогда не слышала ни про одного из этих художников.

В общем, я довольно быстро собралась (утром мне никогда не хочется есть, так что на завтрак и его приготовление время я обычно не трачу, главное – кота накормить до отвала), позвонила Пашке, заехала за ним, и мы рванули в холдинг. Пока Пашка поправлял здоровье пивом, я изучала имеющуюся в Интернете информацию.

На сайте не были вывешены фотографии картин, которые собирались выставлять на аукцион, имелся только бланк заявки, который, как я поняла, мне заполнять было не нужно. От потенциальных участников же требовалось прислать заявку не позднее чем за двадцать четыре часа до начала проведения аукциона (то есть шести часов сегодняшнего вечера), внести задаток (что для меня было новостью, хотя я никогда не участвовала ни в каких аукционах), а также подписать бумагу, подтверждая, что ознакомлен с условиями проведения аукциона. В частности, вознаграждение организатора предстояло оплачивать сверх цены продажи предмета, достигнутой в ходе аукциона, а в случае отказа победителя аукциона от оплаты цены приобретения предстояло оплатить штраф в размере тридцати процентов от суммы, подлежащей оплате. Участник должен был подать о себе сведения – фамилия, имя, отчество, почтовый адрес, телефон для связи, адрес электронной почты, а также представить документ, удостоверяющий его личность.

Я задумалась. Значит, аукцион проводится официально, все участники (и, соответственно, будущие покупатели) оставляют о себе сведения в Аукционном доме. Не может предмет искусства уйти неизвестно к кому. То есть в этом Аукционном доме не может. Про подпольные аукционы мне слышать доводилось, но кто мне на них пришлет приглашение? Более того, участники подпольного аукциона, увидев меня, да еще в компании с оператором, наверняка отказались бы от участия в нем. Такие участники должны смотреть «Криминальную хронику» в силу профессиональной необходимости – или просто ради того, чтобы узнать новости про друзей и знакомых.

Еще порыскав по сайту Аукционного дома «Александр» и других аукционных домов, работающих легально, я собрала интересную информацию – то есть узнала вещи, о которых раньше не имела ни малейшего представления. По крайней мере, теперь я в курсе, что делать, если сама решу что-то продать на аукционе (было бы что).

Желающему продать ценность нужно подать заявку, его зарегистрируют и заключат договор (конечно, речь идет только о легальных аукционных домах). Потом он отдает вещь экспертам, ее исследуют и оценивают, то есть потенциальный продавец застрахован от того, что от него скроют реальную стоимость и цену, за которую ушла вещь. Данные о вещи размещаются в специальном каталоге и теперь еще, как правило, и в Интернете. Организаторы аукциона заинтересованы в том, чтобы пиарить вещь среди потенциальных покупателей.

Но был ли Аукционный дом «Александр» заинтересован в пиаре в данном случае? Пока я не могла дать точного ответа на этот вопрос.

Торги могут начинаться с заниженной цены, так как большая сумма может отпугнуть потенциальных покупателей. Есть аукционные дома, которые строго начинают торги с 60 % установленной цены лота. Продавец может заявить организаторам «резервную цену» – то есть ту, ниже которой он не хочет продавать.

После торгов деньги поступают на банковский счет продавца (максимально через пятнадцать дней). С причитающейся суммы платится комиссионный сбор. Он разный в разных странах. На «Сотбис» – это 20–25 %, в Аукционном доме «Александр» он составлял 10 %.

Ребята из информационного отдела сказали, что могут предоставить мне справки по всем указанным в списке Аукционного дома художникам, но, как и наш главный редактор, признались, что сами о них раньше никогда не слышали. Я ответила, что пока мне эта информация не требуется. Может, после аукциона почитаю – или попрошу про кого-то собрать все, что только удастся найти.

Пока я сидела за компьютером, пытаясь выудить что-то интересное для себя лично и для будущих рассказов об Аукционном доме «Александр», позвонили ребята из Управления и пригласили на очередной труп. Мы с Пашкой рванули выполнять нашу обычную работу, потом заехали в Управление, в кабинет к моему давнему консультанту и боевому товарищу Андрюше, с которым мы съели не один пуд соли.

Я рассказала про приглашение. Андрюша пожал плечами и предложил мне заглянуть в их отдел, занимающийся антиквариатом и предметами искусства. И даже сам меня туда проводил.

К моему огромному сожалению, ребята из этого отдела не смогли мне ничем помочь. По их словам, Аукционный дом «Александр», приславший мне приглашение, ни в каких темных делишках замечен не был (что, конечно, не исключает его участия в них). Но, как говорится, не пойман – не вор. Работает этот Аукционный дом уже лет пять, заработал себе неплохую репутацию, для проверки подлинности выставляемых предметов искусства они всегда приглашают высококлассных экспертов и, так сказать, гарантируют качество товара покупателям. Да и владелец вещи может считать себя застрахованным, как уже говорилось, поскольку все делается легально. То есть в любом случае лучше обращаться в легальный аукционный дом (и это касается не только «Александра»), чем в магазины, торгующие антиквариатом.

– То есть я могу предложить им продать какую-то мою вещь? – уточнила я.

– Да, – ответили мне. – Но это должен быть или предмет антиквариата, или произведение искусства. Вы оплачиваете экспертизу. Аукционный дом и за нее тоже берет себе какой-то процент.

Точных условий сделок ребята из Управления не знали. Но, вероятно, это не являлось секретной информацией, раз Аукционный дом работает легально и не первый год.

– Дело прибыльное? – уточнила я.

– Конечно, – усмехнулся парень, который меня консультировал. – Проценты с продавца, проценты с покупателя. Плюс люди платят деньги – и немалые, по нашим с вами меркам, – чтобы просто полюбопытствовать.

– Что вы имеете в виду? – не поняла я.

– Некоторым интересно посмотреть, как картины известных мастеров и какие-то предметы антиквариата меняют владельцев. Мне один профессиональный коллекционер говорил, что у него душа болит за некоторые произведения искусства. Он должен лично убедиться, что новый владелец – достойный человек и картине у него будет хорошо. Может, вам странно это слышать, но это так. Я слышал про ставки на то, кто купит то или иное произведение искусства. Часто людьми движет просто одно любопытство. По-моему, болезненное.

– В этот Аукционный дом пускают всех?

– Взнос нужно заплатить. Возможно, кому-то присылают приглашения, как вам. Но я про такое слышу впервые.

– Еще как Аукционный дом зарабатывает или может заработать деньги? Этот или любой другой?

– Возможно, они оказывают какие-то дополнительные услуги. Вполне могут сотрудничать с реставраторами и выступать посредниками, если требуется. Странно, что пригласили вас, Юля…

– Может, чего-то опасаются? – высказал предположение еще один сотрудник. – Мало ли какая информация поступила из неофициальных источников… Органы привлекать не хотят, почему бы не привлечь известного криминального репортера? У вас же сложилась вполне определенная репутация, Юля. Может, вам на аукционе поступит какое-то конкретное предложение – в зависимости от того, как он пойдет. Может, вы увидите что-то, что не могут увидеть организаторы аукциона? Или они просто хотят подстраховаться. Вы же сразу включите камеру, если произойдет что-то необычное.

– На аукционе может произойти драка или убийство?

– Теоретически они могут произойти везде, – сказали мне. – И вы об этом знаете не хуже нас. Но тут все-таки «драка» идет несколько иным образом. Люди поднимают цену. Может и сердечный приступ случиться, и удар хватить. Все может…

– Кто там должен присутствовать? Кто присутствует обычно?

– Состоятельные люди, – пожал плечами мой консультант. – Это недешевое удовольствие. Любопытных бабушек там нет. Как мы вам уже сказали, есть любопытные люди с высоким уровнем доходов. Но ведь любопытство в той или иной степени присуще всем. Кто-то хочет вложить деньги, кто-то профессионально занимается коллекционированием, есть просто любители прекрасного. Люди разные. Вероятно, увидите кого-то из знакомых.

Меня попросили позвонить после окончания аукциона. Ребятам было интересно, зачем владельцам Аукционного дома «Александр» потребовалась я.

Глава 2

Мы прибыли с Пашкой на аукцион за полчаса до назначенного времени. Я не думала, что есть смысл появляться за час. Народу-то еще явно нет. Да и заняты мы были. Нашу обычную работу никто не отменял, «Криминальную хронику» с эфира не снимал.

Аукционный зал был один и на первый взгляд мог вместить человек сто. Еще при входе в здание у меня проверили приглашение и очень вежливо сказали, куда идти. При входе непосредственно в аукционный зал тоже проверяли документы, но тут моим документом послужило лицо. Мне улыбнулись и предложили проходить. У Пашки вообще ничего не спросили, только бросили взгляд на телекамеру.

В зале уже сидели человек двадцать, среди них было всего три женщины. Одна – тетка лет сорока пяти или пятидесяти с усталым лицом. Одета была скромно и на первый взгляд дешево. Хотя кто их знает, этих коллекционеров… Ведь некоторые же на голодном пайке сидят, семью в черном теле держат, во всем себе отказывают, тратя все средства на пополнение коллекции.

Две другие женщины, похоже, являлись матерью с дочерью. Эти явно вырядились на выход. В особенности ярко была одета дочь. Ее черное с ярко-красными вставками платье сразу же притягивало взгляд. Я бы в таком на вечеринку пошла, причем на ту, на которой хотела бы закадрить мужика.

При нашем появлении все собравшиеся в зале повернули головы. На лицах матери с дочерью появилось недовольство. Дешево одетая тетка посмотрела на меня безразлично и тут же отвернулась.

– Госпожа Смирнова собственной персоной, если не ошибаюсь? – спросил солидный мужчина в годах, с седой, аккуратно подстриженной бородкой и пышной, тоже седой, шевелюрой. Одет был в хороший костюм с галстуком. На галстуке поблескивала золотая булавка. Потом я заметила дорогие часы одной известной швейцарской марки.

– Юлия Смирнова? – пораженно произнес маленький старичок и посмотрел на меня поверх очков. – Точно. Только что-то вы сильно похудели. Проблемы? Нервы?

– Камера полнит, – сообщила я. – Считается, что килограммов на восемь.

Люди, которые впервые видят меня в жизни, на самом деле часто удивляются. В жизни я – невысокая и худая, один знакомый говорит, что мне следовало бы поправиться килограммов на пятьдесят (и тогда я заинтересовала бы его как женщина, что мне совсем не нужно), но те, кто видел меня только на экране, считают, что у меня совсем другие габариты.

– Что привело вас сюда, уважаемая Юлия? – поинтересовался высокий тучный восточный мужчина, по-моему армянин. – Желаете что-то приобрести? Вообще-то здесь съемка запрещена.

Армянин бросил взгляд на Пашкину камеру, пока зачехленную. Но очень чувствительный диктофон в моем кармане уже был включен… Только никому из присутствующих об этом знать не следовало. Да и камерой Пашка сможет воспользоваться, не привлекая внимания – сумку ему делали по спецзаказу, можно открыть объектив и включить запись. Она, конечно, получится совсем не такой, как когда Пашка нормально держит камеру, но хоть что-то. Правда, пока я не видела необходимости что-либо или кого-либо снимать. Надо разобраться с происходящим, с народом познакомиться. Я не знала лично никого из присутствующих.

У меня за спиной раздалось тихое покашливание. Мы с Пашкой весь проход загораживали, а кому-то требовалось пройти в зал. Мы сделали шаг в сторону.

– О, Вальтер! – воскликнул солидный мужчина с седой бородкой. – Познакомься: перед тобой стоит одна из самых известных журналисток нашего города, специализирующаяся по криминалу.

Я резко повернулась. За моей спиной возвышался белобрысый голубоглазый мужчина с кейсом и хлопал белесыми ресницами. Говоривший тем временем оказался рядом с нами, изобразил легкий поклон (насколько я поняла, кланялся мне) и продолжил представление:

– Юлия, это Вальтер Кюнцель, немецкий предприниматель. У него в Германии целая сеть небольших, но очень интересных магазинчиков, торгующих антиквариатом.

– Скорее оригинальными вещицами, – поправил Вальтер. – Мои магазины нельзя назвать антикварными, хотя антиквариат у меня тоже есть. Здравствуйте, – Вальтер слегка склонил голову, потом извлек из кармана визитку и протянул мне.

Я тоже достала визитку. Вальтер Кюнцель очень прилично говорил по-русски. Вполне возможно, что родился в ГДР и изучал русский язык с ранних лет. Или бизнес заставил выучить русский, а бизнес и желание обогатиться – это очень мощный стимул, в особенности для немца.

– Вы часто бываете в России? – спросила я.

Кюнцель кивнул.

– Вальтер покупает у нас много товаров для своих магазинов, – пояснил солидный мужчина с бородкой.

«Советская живопись тянет на оригинальность?» – мысленно задалась я вопросом, вслух спросила, что Вальтер думает приобрести на аукционе.

– Я должен посмотреть, что тут будут предлагать.

– А заранее об этом не известно? – Я посмотрела на солидного мужчину.

К этому времени рядом с нами уже стоял армянин, который тоже вручил мне визитку. Артур Рубенович Галустьян оказался владельцем галереи «Бриз». Солидному мужчине с бородкой ничего не оставалось, как тоже вручить мне визитку. Это был директор компании, название которой мне ничего не говорило. Компания производила цемент.

– Я просто коллекционер, – пояснил он. – Мой бизнес никак не соприкасается с искусством.

– Юлия, что же все-таки привело вас сюда? – поинтересовался галерейщик.

Я извлекла из сумки приглашение, которое тут же пошло по рукам. Галустьян с бородатым быстро переглянулись. Маленький юркий старичок, неожиданно появившийся рядом, выхватил приглашение из рук галерейщика, прочитал, вручил мне и спросил:

– Вы пришли просто потому, что получили это приглашение?

– Руководство холдинга решило, что мы с оператором должны присутствовать.

– Но никогда раньше таких приглашений к вам не поступало? – уточнил солидный мужчина и в задумчивости погладил бородку.

Я покачала головой. Бородач с галерейщиком снова переглянулись. Один из стоявших рядом и прислушивавшихся к разговору мужчин двинулся к выходу. Мужчина имел внешность интеллигентного мерзавца, причем французского. По крайней мере их такими изображали во французских фильмах середины прошлого века. Я их много посмотрела в школьные годы.

– Владик, ты куда? – крикнул ему в спину Артур Рубенович.

Владик неопределенно махнул рукой и ушел. Юркому старичку стало смешно.

– Ой! – воскликнул еще один прибывший, заметив меня. – У нас что, кого-то должны убить? Или уже?

– Почему? – хлопнул своими белесыми ресницами Вальтер Кюнцель.

– Скорее украсть, – буркнул себе под нос бородач.

– Или уже, – добавил галерейщик.

Они опять переглянулись.

– Ну чего, Юль? – радостно посмотрел на меня вновь прибывший. – Украли? Убили? Только собираются? Что вас привело к нам?

Я сказала, что мне не известно ни про какую кражу и ни про какое убийство, связанные с Аукционным домом «Александр», в котором мы все находились в тот момент. В свою очередь, попросила мне объяснить, что тут собираются продавать.

– Картины советского периода, – сказал галерейщик Галустьян.

– Их посмотреть можно? Вы их уже видели?

Мне пояснили, что, как правило, перед аукционами можно заранее ознакомиться с тем, что будет выставлено на торги. Иногда можно прийти непосредственно в Аукционный дом и посмотреть на вещи или картины, иногда выпускается специальный каталог, иногда фотографии выставляются на сайте. Но бывают случаи, что люди приходят, так сказать, «вслепую». Это скорее исключение из правил, но в каждом случае есть своя причина.

В этот день планировалось продавать коллекцию картин одного старого питерского коллекционера, которого лично знали большинство присутствующих, так как вместе с ним участвовали в различных аукционах, пересекались в разных инстанциях или просто общались вне стен каких-либо учреждений. Коллекционер умер, близких родственников у него не имелось, и он решил выставить все, что накопил за долгую жизнь, на аукцион, зная, что в этом мероприятии примут участие его знакомые. Свое имущество он разбил на тематические группы, то есть вся советская живопись, которая имелась у умершего, попала в одну, другие картины – в другие, потом еще была сделана разбивка на лоты. По завещанию участники аукционов не должны видеть картины заранее, хотя некоторые видели их (или часть) дома у коллекционера. На сайте Аукционного дома или при обращении непосредственно к сотрудникам сообщались только фамилии художников и количество их картин. Многие из них не зарегистрированы ни в каких каталогах и справочниках, и даже специалисты не знают, что на них изображено.

– Сомнений в подлинности быть не может? – уточнила я.

– Нет, – покачал головой галерейщик. – Аукционный дом «Александр» очень дорожит своей репутацией.

– И наш усопший друг очень хорошо разбирался в искусстве, – добавил бородач. – Уже одно то, что картины из его коллекции, может служить гарантом подлинности.

– Куда должны пойти деньги от продажи картин? – спросила я.

– В приют для животных, – сообщил маленький старичок.

Я посмотрела на галерейщика. Тот кивнул.

– Уважаемую Юлию вполне могли пригласить в связи с завещанием, – задумчиво произнес бородач. – Душеприказчиком выступает очень солидная адвокатская контора. Конечно, они сами проследят за расходованием средств, тем более что в завещании расписано, что следует оборудовать в приюте, сколько потратить на корм, вознаграждение сотрудникам приюта… Но Юлию могли пригласить по просьбе адвокатской конторы. Хотя зачем именно, я сказать не могу.

– Вы собираетесь продавать в своих магазинах советскую живопись? – повернулась я к немцу.

– Может, выставлю пару картин. Я еще не решил окончательно. Надо посмотреть, что тут есть. Я же уже говорил вам.

– В ваших магазинах вообще продаются картины?

– Да. И, думаю, я должен попробовать представить моим покупателям и картины советского периода. Советская живопись входит в моду на Западе. Но опять же нужно посмотреть, что тут предложат. Я не могу принять окончательное решение, пока не увижу товар.

– Это на самом деле так, – кивнул галерейщик. – В смысле мода на картины советского периода. Возможно, вам трудно в это поверить, Юлия. Мне самому трудно поверить в то, что иностранцы готовы платить большие деньги за румяных колхозниц с серпами и рабочих с молотками и закопченными лицами, но платят! Я, как вы можете догадаться, хочу купить картины для перепродажи в своей галерее. И их вывозить легче. По нашим законам вывоз предметов старше ста лет и представляющих художественную ценность запрещен.

Окружающие нас мужчины хмыкнули.

– Это другой вопрос, господа! – предупредительно поднял руку Галустьян, сразу поняв, что хотели сказать остальные. – И уважаемой Юлии это объяснять не надо. Она, наверное, может привести больше примеров криминального вывоза, чем мы все, вместе взятые. Но я сейчас говорю о нашем законодательстве.

Маленький старичок захихикал.

– Господа! Господа! Я просто даю фактуру уважаемой Юлии. Как журналистке, специализирующейся по криминалу.

– Большое спасибо, – сказала я. – А что насчет произведений искусства моложе ста лет?

– Вывезти можно, но потратите много нервов, времени и денег.

– Значит, следует обращаться к профессионалам, которые на этом собаку съели, – улыбнулась я. – К нам, например.

– Вы абсолютно правы, уважаемая Юлия. Приглашаю вас как-нибудь ко мне заглянуть. В смысле в галерею.

– Что вы обычно у себя выставляете?

– Все, – сказал Галустьян.

– То есть?

– Если вы что-нибудь нарисуете на досуге, можете принести.

– И почем у вас выставление для общего обозрения художников от слова «худо»?

– У меня одна ставка для всех, – серьезно сказал Галустьян. – Тридцать тысяч долларов за две недели. Каталог отдельно, реклама отдельно, рецензии, фуршеты, приглашения – журналистов, специалистов, кого угодно. Все, что пожелает клиент.

– То есть выставиться у вас может кто угодно с чем угодно?

Галустьян кивнул.

– Вы только не думайте, что я выставляю только одних бездарей, хотя и такие есть. Бизнес. Но двоим художникам я дал путевку в жизнь. Оба сейчас живут в Германии. В советские времена не член Союза художников не мог устроить персональную выставку. Теперь эта возможность у людей есть.

– Не у всех есть тридцать тысяч долларов. Или лучше пятьдесят, если учитывать все расходы?

– Стимул работать, – пожал плечами бородач.

– И мальчики на самом деле работали! – воскликнул старичок. – Копили деньги, занимались мелким бизнесом и продолжали писать картины. Молодцы!

Я подумала, что мне нужно будет как-нибудь наведаться в галерею к Галустьяну, расспросить его подробно, вообще поближе с ним познакомиться – мало ли какие консультации потребуются для работы. Ведь наверняка он сможет посоветовать какого-то специалиста, если окажется не в состоянии ответить на мой вопрос.

– Отойдите от двери, пожалуйста, – прозвучал у нас за спинами вежливый, но твердый мужской голос.

Мы все повернулись. В зал входила дама в вечернем платье и бриллиантах в сопровождении четырех телохранителей. Говорил один из них. Дама была очень холеной, вероятно, после пластической операции (а то и не одной), потому что с близкого расстояния была видна какая-то неестественность лица, да и приходилось мне раньше видеть именно такой разрез глаз после подтяжки.

– Пойдемте, Алевтина Николаевна, – вежливо обратился один из телохранителей к охраняемой особе, и компания с дамой посередине и крепкими молодыми людьми с четырех сторон проследовала на последний ряд. Может, для того, чтобы никто не выстрелил в спину?

– Вы знаете, кто это? – спросил у меня маленький старичок.

Я покачала головой.

– Чья-то жена, – хмыкнул бородач. – Но вообще-то такие обычно гоняются за живописью девятнадцатого века или даже более ранней.

– Почему бы не вложить деньги в социалистический реализм? – подал голос теперь уже предпоследний прибывший, который сразу же меня узнал и спрашивал, что привело меня на аукцион. – Через тридцать-сорок лет он еще может взлететь в цене. Я лично пришел потому, что считаю эти картины очень перспективными.

Бородач кивнул. Насколько я поняла, никто из присутствующих не собирался вывешивать советскую живопись у себя дома. Ее рассматривали исключительно как вложение денег.

– Как вы узнали об аукционе? – Я посмотрела на бородача.

– Позвонили из адвокатской конторы, которая исполняет последнюю волю усопшего. Он оставил список тех, кого могут заинтересовать экспонаты его коллекции. По электронной почте мне прислали состав лотов и даты проведения торгов. Я подал заявку в Аукционный дом в обычном порядке.

– Мне и из адвокатской конторы звонили, и сообщение прислали из Аукционного дома как постоянному клиенту, – сказал галерейщик. – Они меня регулярно оповещают. Только никаких скидок не делают.

Старичок тоже был в списке, оставленном усопшим, предпоследний прибывший сказал, что отслеживал по Интернету появление в продаже советской живописи, в которую намерен вложить деньги. Немцу об аукционе сообщил Галустьян, с которым, как я поняла, они давно знакомы и сотрудничают, а раз Вальтер Кюнцель в это время находился в России, что ж не посетить аукцион?

На сцене тем временем появились люди – рабочие и распорядитель.

– Пора рассаживаться, – сказал Галустьян. – Вы где предпочтете, Юлия? В первом ряду? В последнем?

– В последнем, – ответила я.

– А… – бородач бросил взгляд на обвешанную бриллиантами даму. Двое телохранителей сидели по бокам, один – строго перед ней, четвертый стоял за спиной.

– С другой стороны прохода.

Мы с Пашкой оказались единственными в той части последнего ряда. Телохранители бросили в нашу сторону пару пронзительных взглядов, но не приближались и ничего не говорили. Ближе к ним сидела я, хоть как-то прикрывая Пашку с камерой, которую он поставил на колено. Пока снимать было нечего. Люди, с которыми мы только что беседовали, разошлись по местам, которые занимали ранее, или выбрали себе новые. Все сидели по отдельности, благо что место позволяло.

Несколько человек, которые ко мне не подходили, оглянулись назад, чтобы посмотреть, где я устроилась. Один спросил, будем ли мы что-то снимать. Я ответила отрицательно.

– Если кого-нибудь убьют, то будут, – хмыкнул предпоследний прибывший.

Других граждан наше с Пашкой появление не заинтересовало вообще. Мать с дочерью, правда, бросили в нашу (то есть скорее мою) сторону еще пару гневных взглядов, потом отвернулись.

Потом появилась американка. Я услышала у входа в зал английскую речь с американским акцентом. Молодая девушка что-то пыталась объяснить дежурившим у входа сотрудникам Аукционного дома. В конце концов ее пропустили. Присутствующие ее совершенно не интересовали. Она целенаправленно пошла в первый ряд и уселась на свободное место.

Наконец на сцене появился распорядитель, или руководитель, или просто представитель Аукционного дома.

* * *

Из вступительной речи я не почерпнула ничего нового – кроме фамилии, имени и отчества усопшего, картины которого были выставлены на торги. Записала их в блокнот, хотя думаю, что проблем с их выяснением у меня не возникло бы. Но все равно нужно будет поинтересоваться этим товарищем. Или господином.

Предстояло продать двенадцать картин. Распорядитель объявил, что на сцене будут вывешиваться по четыре картины. После продажи первых четырех принесут четыре следующие, потом последние четыре.

Первые четыре представляли собой как раз то, что я ожидала, – колхозница, птичница, рабочий и какая-то грандиозная новостройка.

– Сними картины, – тихо сказала я Пашке. – Как получится. И тех, кто их купит.

Я не могу сказать, что торги проходили бурно, как раз наоборот. Распорядитель (или руководитель, или аукционист) поднимал и опускал деревянный молоточек, кое-кто в зале что-то записывал, кто-то даже переговаривался. Никакого особого интереса, никаких особых эмоций. Две из картин ушли по заявленной стартовой цене, на две другие были по два претендента, но они их довольно мирно поделили. Никто из тех, с кем я разговаривала или на кого обратила внимание, фактического участия в аукционе пока не принимал.

Потом вынесли еще четыре картины. Вальтер Кюнцель купил две с изображениями лошадей. То есть там были не только лошади, а еще и красноармейцы, и тачанка с пулеметом, но они отличались от всего выставленного именно наличием этих животных. Лошади были выписаны очень хорошо и фигурировали на переднем плане. Может, считает, что продаст их у себя в магазинах из-за изображенных лошадей, если не удастся просто как советскую живопись. Птицеферма и свиноферма также не вызвали ажиотажа.

Но все изменилось после выставления последнего лота. Все четыре картины были написаны совершенно неизвестным мне художником Ярославом Морозовым. На одной был изображен Ленин с детьми, на второй – Сталин с детьми, третья называлась «Дети пролетариата», четвертая – «Праздник для детей рабочих».

И именно во время борьбы за эти картины я поняла, что такое аукцион. Только я не поняла, почему именно они так заинтересовали собравшихся. Или Ярослав Морозов – один из самых известных советских художников? Или участники считали, что тематика наиболее перспективна для перепродажи в будущем? Я не знала, что и думать.

В зале сидели несколько человек, которых эти картины совершенно не заинтересовали, и они даже бросали удивленные взгляды на участников торгов. Были в зале и те, кто даже не предпринял попытки ничего купить, например, мать с дочерью и еще один мужчина лет тридцати с ноутбуком, взгляд которого на себе я ловила несколько раз. Любопытствующие?

За картины Ярослава Морозова вели отчаянную борьбу галерейщик Артур Рубенович Галустьян, солидный мужчина с седой бородкой, старичок, дама в бриллиантах, прибывшая с четырьмя телохранителями, молодая американка, дешево одетая женщина, на которую я обратила внимание, когда только пришла.

Лица мужчин, участвовавших в аукционе, ничего не выражали, ну если только напряжение. Но прочитать по ним истинную причину интереса к творениям Ярослава Морозова было невозможно. На шее у Галустьяна пульсировала вена – вот, пожалуй, и все. С такими лицами, вероятно, играют в покер.

Все три женщины в отличие от мужчин сильно раскраснелись. Они были совершенно разными – эта молодая американка, по виду простая, дешево одетая тетка и холеная дама неопределенного возраста в бриллиантах, но они явно испытывали схожие эмоции и хотели впиться в горло соперницам. Первую из четырех выставленных на торги картин («Ленин с детьми») купил Галустьян, в борьбе за другие он только вначале принимал участие, потом быстро сходил с дистанции. В результате каждая из дам получила по одному творению Ярослава Морозова. Но каждая хотела получить все…

– Я ничего не понял, – тихо сказал мне Пашка.

– Ты их заснял? – так же тихо спросила я.

– Всех, кто тут собрался.

– Отлично, – улыбнулась я.

Глава 3

Из Аукционного дома «Александр» мы поехали в холдинг, где нас с Пашкой дожидалась Виктория Семеновна, сгоравшая от любопытства. Втроем просмотрели, что удалось заснять Пашке, Виктория Семеновна дала задание нашему информационному отделу собрать всю возможную информацию про художника Ярослава Морозова, о котором мы втроем не знали вообще ничего.

– Юля, ты скажи: мазня или нет? Вот мы бы втроем, если постараться, могли бы что-то такое нарисовать?

Я покачала головой. Меня, неспециалиста в этой области, на самом деле поразила техника исполнения, и не только у Ярослава Морозова.

– Это профессиональные художники, – высказала я свое непрофессиональное мнение. – Возможно, они были вынуждены писать то, что писали, так как им не повезло жить во вполне определенное время. Другие картины они не смогли бы нигде выставить. И еще требовалось кормить семьи, не хотелось загреметь в лагеря… А портреты ткачих, доярок и вождей пролетариата явно позволяли и выжить, и жить, возможно, весьма неплохо. Не исключено, что они тайно писали какие-то другие картины, и те картины сейчас украшают какие-то частные коллекции или западные музеи.

– Вспоминается «Арлекино» Аллы Пугачевой, который Гамлета уже который год играет для себя, – вздохнула Виктория Семеновна. – Сколько людей в нашей стране были вынуждены зарыть свой талант в землю из-за того, что родились не в то время! Жаль. Очень жаль.

– Но ведь некоторые, несмотря ни на что, все равно продолжали творить, – заметил Пашка. – Тайно, но делали то, к чему лежала душа.

– Интересно, что еще успел за свою жизнь написать Ярослав Морозов? – произнесла я вслух, не ожидая получить ответ от Виктории Семеновны или Пашки.

Но какие-то ответы дала справка, подготовленная нашим информационным отделом. Они ведь уже собрали что-то по всем художникам, представленным на сегодняшнем аукционе.

Ярослав Святославович Морозов происходил из очень богатой семьи, но всегда считался в ней белой вороной, или, как говорят англичане, черной овцой. Во-первых, он выбрал богемную профессию, наотрез отказавшись от карьеры военного инженера, причем и просто военного, и просто инженера, как все остальные мужчины предыдущих поколений и его братья. В их семье было несколько изобретателей, дед и отец женились на купеческих дочках, которые приносили в семью хорошее приданое, да и мужчины умели зарабатывать деньги и часто продавали свои изобретения. Ярослав же всегда противился любой дисциплине, конфликтовал с отцом, матерью, братьями, любил женщин, гулянки, был изгнан отцом из дома. Молодой человек быстро нашел богатую вдовушку, поселился у нее, но не забывал и про других женщин. Вдовушка его выгнала, но тут же нашлась другая женщина, которая его подобрала, и потом Ярослав неоднократно перебирался из одной постели в другую. В начале своей творческой деятельности он рисовал обнаженных женщин. Некоторые картины сохранились до наших дней.

Семья Ярослава Морозова эмигрировала из России примерно за полтора года до Великой Октябрьской социалистической революции. Отец был прозорливым человеком, старший сын после ранения вернулся с фронта, они обсудили ситуацию, возможные перспективы развития ситуации – и решили уезжать. Семье, как уже говорилось, принадлежали патенты, права на изобретения, имелись накопления, драгоценности, счета в зарубежных банках. Взять с собой дома, конечно, не представлялось возможным, но загородную усадьбу даже удалось продать. Далеко не все верили в возможную победу пролетариата. Два дома в Петербурге пришлось бросить. Но все члены семьи выжили и прекрасно устроились в разных странах Европы и США.

В России остался один Ярослав Морозов, который после известных событий 1917 года как-то быстро поумнел. Или просто семейная прозорливость сыграла роль. Он сразу же принял советскую власть, отрекся от семьи (может, тут фамилия сыграла роль? Может, среди Морозовых процент таких предателей больше, чем у носителей других фамилий?), клеймил родственников, придумывая все новые и новые истории про ущемление своих прав этими буржуями. И он сразу же изменил направление своего творчества.

Советская власть тоже приняла Ярослава Морозова. Такой типаж ей требовался – отрекшийся от родственников благородного происхождения, постоянно об этом говоривший, принявший новую власть и еще и активно изображавший ее на своих полотнах в нужном свете. Ярослав получил зеленый свет. По большому счету, в его жизни ничего не изменилось, кроме направления творчества. Теперь он вместо голых баб рисовал портреты представителей новой власти и картины с их участием, демонстрируя их, так сказать, человеческое лицо. От него осталось много картин «с детьми». Трудно сказать, была ли это идея самого Ярослава Морозова, или кто-то ему подсказал, что нужно изображать вождей пролетариата и просто государственных деятелей именно с детьми. Но Морозов специализировался именно на этом – и успешно.

Умер он в начале тридцатых годов своей смертью. В советские времена его картины выставлялись во многих музеях, по его творчеству писали диссертации, изучали в институтах, показывали подрастающему поколению. Но в последние годы, после того как советская власть прекратила свое существование, интерес к творчеству Ярослава Морозова, как и многих других художников, творивших примерно в одно время с ним, иссяк. Теперь не требовалось вывешивать репродукции картин с изображением Ленина (а уж тем более Сталина) в школах, институтах и прочих учреждениях. Статуи демонтировались, картины отправлялись в запасники, за их состоянием не следили и в случае пожара или затопления не спешили спасать, отдавая предпочтение другим. Реставрацией никто не занимался. Что-то было по дешевке продано, что-то просто исчезло в неизвестном направлении, что-то, не исключено, уже сгнило на какой-то помойке.

Судя по тому, что собрал наш информационный отдел, на сегодняшний день было известно о местонахождении тридцати двух картин Ярослава Морозова. Сюжеты некоторых повторялись, и я, ознакомившись со списком, не была уверена, того ли «Ленина с детьми» я сегодня видела или не того, который зарегистрирован официально. Фотографий к списку не прилагалось. Даже описаний не было, правда, названия говорили сами за себя.

– Почему к нему теперь проснулся такой интерес? – посмотрела на меня Виктория Семеновна.

Я включила диктофон, который у меня в кармане записал все прозвучавшие в Аукционном доме объяснения.

– Но это не объясняет интереса именно к Морозову, – заметила Виктория Семеновна. – Насчет советской живописи я все поняла. Но почему остальные картины продавались без особого ажиотажа, а как выставили Морозова, началась драка? Юль, наведайся к галерейщику.

– Думаете, скажет? Я хотела для начала узнать что-нибудь про умершего коллекционера. Или с дамами поговорить. Думаю начать с американки, а то уедет в свою Америку, и там-то ее найти будет гораздо сложнее. Даму с бриллиантами найдем. Пашка ее светлый лик, преображенный пластическими хирургами, запечатлел на камеру, имя и отчество знаем. Вот с третьей будет посложнее. Но раз на аукцион положено регистрироваться, попробую выяснить, кто такая.

– А имя американки ты знаешь?

– Кейт Боланд. Я слышала, как она себя называла сотрудникам Аукционного дома перед входом в зал. И парень к ней обращался «мисс Боланд». Иностранцы могут у нас селиться далеко не во всех гостиницах. Хотя могла разместиться в мини-отеле, тогда найти будет сложнее…

Однако судьба распорядилась иначе. Мне пришлось начать свое расследование с другого конца.

Глава 4

Позвонил Андрюша из Управления.

– Мы на кражу выезжаем, – сообщил приятель. – Присоединишься? Ребята только что звонили, сказали: не квартира, а музей. Я про тебя вспомнил. Не исключено, что хозяйка захочет, чтобы была сделана съемка, так сказать, независимой стороной.

Андрюша хохотнул. Я же подумала, что хозяйка, наоборот, может захотеть выгнать меня взашей. Но ничего, сориентируемся на месте.

В моей жизни уже неоднократно случались странные совпадения. Или мне просто помогает судьба, или высшие силы. Я начинаю заниматься какой-то темой – и сюжеты на эту тему будто валятся с неба. Появляется информация из самых неожиданных источников. Я знакомлюсь с новыми людьми, которые меня консультируют по интересующим вопросам.

Я спросила у Андрюши, что украли.

– Две картины. Больше ничего сказать не могу.

Андрюша продиктовал адрес, мы с Пашкой распрощались с Викторией Семеновной до завтра и рванули в сторону Московского проспекта, в один из «сталинских» домов.

При виде нас с Пашкой (в особенности Пашки в костюме и при галстуке) коллеги Андрюши открыли рты.

– Вы откуда? У вас все в порядке? – спросил знакомый оперативник. – Паша, где пиво?

– То, что было, выпил, – сказал Пашка. – Новую порцию еще не успел купить.

– Ребята, что случилось?! – посмотрел на нас другой коллега Андрюши.

Тут подъехал сам приятель и пояснил, что мы с Пашкой сегодня были на аукционе.

– Кстати, там все нормально прошло? – посмотрел Андрюша на меня.

Я пожала плечами.

– Тебя что-нибудь заинтересовало?

– Народ. Потом тебе покажем съемку. Может, узнаешь кого-нибудь.

– Как наших постоянных клиентов? – захохотал Андрюша.

В этот момент нас пригласили зайти в квартиру. Я увидела в коридоре большие сумки. Из одной торчали кабачки, в другой лежали огурцы, еще была корзина с грибами… Похоже, люди только что вернулись с дачи.

На кухне сидела заплаканная женщина лет сорока пяти, в спортивном костюме, в котором она, вероятно, ходит на даче. То есть это был простой спортивный костюм, в котором не следовало бы появляться на склонах Куршевеля. Никакой косметики, волосы давно следовало бы подкрасить, так как у корней уже проглядывал натуральный цвет, сильно «разбавленный» сединой. Где-то в глубине квартиры слышался голос мужчины, что-то объяснявшего по поводу картин.

Она сразу же обратила внимание на Пашкину камеру, потом узнала меня.

– Не надо снимать! Это же только новых воров привлекать! Увидят, что у нас еще есть, и заявятся! Если хотите, просто скажите, что у нас украли. Да, надо сказать! И в газете напишите, ладно? Вдруг кто-то вернет…

«Прочитав мою статью в «Невских новостях»?»

Кое-какие воры, конечно, читают мои опусы, но не думаю, что они способны кого-то подвигнуть на возвращение вещей бывшим хозяевам.

– Без вашего согласия никто снимать не будет, – сказала я вслух. – У вас остались фотографии украденного? Это поможет в поисках. И мы можем показать по телевизору только то, что украли, а не то, что у вас еще есть. И, наверное, лучше показать.

Женщина задумалась, потом закричала:

– Коля!

Мы все дернулись. Так вообще-то мужа в лесу можно кричать, если заблудилась, но не в городской квартире. Или кто-то из них плохо слышит?

Появился мужчина под пятьдесят, явно водящий дружбу с зеленым змием.

– Коля, посмотри, кто к нам приехал, – сказала женщина и кивнула на нас с Пашкой.

– Здравствуйте! – произнесла я. А что еще я могла сказать?

– Ой! – моргнул Коля, потом почесал голову.

– А вы можете приехать к нам завтра? – спросила женщина.

– Когда? – спросила я.

– Вечером.

– Это может быть поздно. У нас ненормированный рабочий день. И зависит он не от нас, а от происходящего в городе.

– Мы поздно ложимся, – сказал Коля. – У нас тоже ненормированный рабочий день, а к завтрашнему вечеру мы как раз придем в чувство. Только пообещайте, что, пока не поговорите с нами, не будете давать в эфир и прессу никакой информации.

* * *

Мы с Пашкой уехали, не забыв многозначительно переглянуться с Андрюшей. На следующий день заскочили в Управление, чтобы выяснить как можно больше о краже, на которую вчера выезжал приятель.

Андрюша сообщил, что у четы Иванихиных украли две картины девятнадцатого века. По профессии муж – реставратор, жена – искусствовед. О происхождении коллекции, как и следовало ожидать, органам ничего не рассказали. Квартира находилась на сигнализации, которую кто-то отключил. Точно знал, как это делается. Кроме картин, ничего не исчезло. То есть брали две вполне определенные.

– Одного мастера?

– Нет, двух разных.

– Что-то в них есть общее? Одна школа, сюжет, еще что-то?

– И там, и там изображены лошади, – сказал Андрюша.

Я моргнула и невольно вспомнила немца Вальтера Кюнцеля, который купил на аукционе две картины с изображением лошадей, правда, еще и красноармейцев, и тачанки с пулеметом. Но то была советская живопись, а здесь, как я поняла, – девятнадцатый век.

– Картины ценные? – уточнила я у приятеля.

– Вообще все картины девятнадцатого века ценятся больше, чем современные.

– Ты уверен? Вспомни, на каком аукционе я недавно была.

Андрюша усмехнулся и сообщил, что кое-где на Западе в моду также вошел русский сюр.

– А это еще что такое?

– Сюрреализм. Тебе, возможно, сегодня об этом подробно расскажут. Я не могу повторить все, что говорили Николай и Алла Иванихины.

– У них этот самый сюр есть?

– Нет. То есть я не видел того, что сам мог бы назвать сюрреализмом. Вроде нормальные картины. Ну, то есть я сам мог бы это у себя дома на стены повесить.

– У тебя нет таких денег, которые можно было бы потратить на картины девятнадцатого века.

– У меня вообще стиральная машина сломалась! Мать достает, чтобы я новую купил, а мне сейчас бабки не выделить. Так какие тут картины… Но ты поняла, что я хотел сказать. У них нормальная живопись, в понимании обывателя. Никакой зауми, унитазов, из которых что-то вылезает, или инсталляции из тампаксов. Понятно, что изображено. Красиво. Я как будто в музее побывал. Юля, давай как-нибудь в музей сходим. Ты когда в последний раз была в музее?

– Вот украдут что-нибудь, так и сходим. Как раз посмотрим что-нибудь на самом деле редкое и уникальное, что недоступно простым гражданам. Андрей, когда тебе и мне по музеям ходить? Ты представляешь, что у тебя и у меня на работе скажут, если узнают, что мы в музей собрались? А те, кто меня в музее узнает? А сотрудники музея? Знаешь, что у меня люди спрашивали, когда увидели на аукционе?

– Догадываюсь, – расхохотался Андрюша.

– По-моему, мы все неоднократно бывали в музеях, – заметил Пашка, оторвавшись от пива, которое его всегда интересовало больше, чем все произведения искусства, вместе взятые. – Вспомните, в какие места мы на трупы выезжали. Не дома, не квартиры, а хранилища ценностей. Не уверен, что в государственных музеях есть то, что хранится в частных коллекциях. Равное по ценности, качеству, количеству…

– Многие экспонаты из государственных музеев перекочевали в частные коллекции, и это уже никогда не доказать и их не вернуть, – вздохнул Андрюша.

Поскольку я в последнее время собирала информацию по определенной тематике, то сообщила друзьям, что – судя по тому, что я прочитала, – воруют или картины и произведения искусства стоимостью в несколько миллионов долларов, или работы определенного мастера под заказ коллекционеров или просто богатых людей, которые теперь вкладывают деньги в произведения искусства. По некоторым данным, богатые люди (из разных стран) вкладывают в произведения искусства около трети своих состояний. Примерно 31 % американских миллионеров и примерно 37 % европейских миллионеров считают искусство самым выгодным способом сохранения своих сбережений. Правда, большинство западных миллионеров заявляют, что непрозрачность и отсутствие должного регулирования на этом рынке останавливают их от более активного инвестирования в предметы искусства. Но эти причины не останавливают наших.

– Что вообще есть в доме Иванихиных? – спросила я, возвращаясь к теме нашей встречи.

– Больше всего картин. Насколько я понял, Николай Иванихин занимается реставрацией именно живописи. Откуда у них такая коллекция – без понятия. Может, все эти работы реставрировал Иванихин, и они ждут своего часа для продажи. Может, он берет работу, требующую реставрации, реставрирует, временно вывешивает у себя дома… Не знаю. Как раз спросишь у хозяев.

– Картины старых мастеров есть?

– Ты кого имеешь в виду? Рафаэля? Леонардо да Винчи?

– Если эти мастера у кого-то и есть в нашей стране, то точно не вывешены на стены для всеобщего обозрения. Для них должны быть оборудованы специальные бункеры, где поддерживается определенная температура, влажность… И не пустили бы ни вас, ни нас с Пашей в места, где мы могли бы их увидеть.

– Так кого ты имела в виду, Юля?

– Кто-нибудь из известных художников у них есть? Из тех, про которых ты слышал?

– Может, и есть, – пожал плечами Андрей. – У них картины не подписаны, как в музее. Но никаких известных сюжетов я не видел – в смысле того, что мог раньше видеть на каких-то репродукциях. Например, «Грачи прилетели» или медвежат…

Я не смогла сдержать смеха. Андрюша тоже улыбнулся.

– Еще что есть в квартире? Мебель, насколько я успела заметить, старая.

– Мебель частично довоенная. Иванихины сами сказали.

– То есть все вкладывается в картины?

– Еще посуда есть. Если честно, посуду я не рассматривал и не уверен, что она антикварная. Просто обратил внимание, что два серванта ею забиты. То есть она не выставлена напоказ, как бывает в посудных шкафах, а просто стоят стопки тарелок, одна на другой – большие, поменьше, еще поменьше. Супница есть здоровенная. Чуть ли не все наше Управление из нее супом накормить можно. Но посуды необычной много.

– А какие-нибудь фарфоровые статуэтки, чашечки из тончайшего фарфора…

Андрей покачал головой:

– Ты знаешь, я сейчас вспоминаю и думаю, что у них даже хрусталя нет. Помнишь, как в советские времена народ хрусталь собирал? А тут, пожалуй, больше всего тарелок. И супница, которая сразу же в глаза бросается. Поедешь в гости – обрати внимание.

– Если меня пустят в комнату. Скорее проведут на кухню. Кстати, она на меня впечатления не произвела. Давно пора ремонт делать.

– Во всей квартире давно пора ремонт делать. То есть квартира на самом деле напоминает наш нищий государственный музей, которому ни на что не хватает денег. Да, на стенах висит много картин, но если подумать, квартира не производит впечатление богатой. Я сказал бы, что это роскошь, доставшаяся в наследство, переходившая в семье из поколения в поколение. Или это – результаты трудов Николая Иванихина.

– Где они работают?

– Официально – нигде. Он занимается реставрационными работами под заказ. Одна из комнат переоборудована под мастерскую. Алла Иванихина сказала, что ей нет смысла работать за такие деньги, которые ей платили в музее как искусствоведу. Она лучше на даче поработает и обеспечит их с мужем овощами и грибами до следующего года. Они как раз приехали с дачи. Квартира заставлена банками – частично пустыми, частично уже заполненными.

– А зимой чем занимается?

– Наверное, домашним хозяйством, – пожал плечами Андрюша. – Вообще у меня не создалось впечатления, что они живут богато. И они точно не относятся к богеме. Довольно простые люди, выпендрежа никакого не заметил. Им было просто жаль украденные картины.

– Кстати, они застрахованы?

– Не знаю. Спроси сегодня. Но с вневедомственной охраной, вероятно, будут судиться. По крайней мере, так сказали.

– А если кто-то из ближайшего окружения? Если знали, как отключить сигнализацию?

Андрей опять пожал плечами.

– Кто есть из родственников?

– Дочь, с которой, по заявлению родителей, они отношений не поддерживают.

– Сколько лет дочери? – спросила я.

– Ну, наверное, около двадцати. Николаю – сорок семь, Алле – сорок пять. Считай сама.

– Чем провинилась дочь?

– Не сказали. Возможно, вышла замуж не за того мужчину. Прописана она в этой квартире. Это ребята проверили.

– Значит, могла…

– Родители заявили, что поменяли замки после того, как прекратили общение с Риммой Николаевной.

– Кто бывает в доме?

– Только старые проверенные друзья. Никаких новых лиц в последнее время не появлялось.

– Ну, знаешь, и старые проверенные друзья вполне могли захотеть поправить пошатнувшееся финансовое положение. Не мне тебе объяснять.

– Список друзей у нас. Будем всех проверять. Но меня больше всего интересует, почему взяли именно эти две картины? Почему больше ничего не украли?

Я сказала, что попробую прощупать почву в этом направлении. Потом, возможно, загляну к своему новому знакомому, галерейщику Артуру Рубеновичу Галустьяну. Может, даст какие-то внятные объяснения?

Глава 5

Вечером мы с Пашкой сидели на кухне у Аллы и Николая Иванихиных. Пашка прибыл с пивом, которому страшно обрадовался Николай, я – с тортиком. Но Алла предпочла пиво. То есть из всей честной компании чай пила только я. Также я пришла к выводу, что Алла с Николаем любят проводить вечера за бутылочкой. Это было видно даже по лицам.

– Юля, мы вам хотим предложить сделку, – заявил Николай Иванихин. – После отъезда полиции мы много думали… Ну, в общем, мы знаем вашу репутацию. Мы ведь вас с нашими знакомыми много раз обсуждали. Да и город у нас, как показывает практика, маленький. И видим вас часто по телевизору. Про вас много говорят. Вы ведь денег не берете?

– Нет, я беру информацией. Сюжетами.

– Хоть кто-то не берет деньгами, – улыбнулся Николай.

– Мы организуем вам сюжет, – заявила Алла, отрываясь от пива.

– Серию статей, – поправил муж. – Снять, скорее всего, не удастся. Хотя…

– Не о нас, а об одном музее, – добавила Алла. – О том, что там делается. Нас, конечно, упоминать не надо. Но мы вам дадим убойную информацию. В полицию мы с ней идти не хотим. Нам не нужны допросы, протоколы. Вообще связываться с полицией, с какими-либо официальными инстанциями нет никакого желания… Кстати, мы удивились, что такие нормальные ребята к нам приезжали.

– В полиции работает много хороших людей, – сказала я. – Вы, возможно, чаще имеете дело с ГАИ, и поэтому у вас сложилось вполне определенное мнение о наших органах. Но ребятам для расследования дела нужна информация. И скажите, что вы хотите от меня. И вообще что хотите, кроме как получить картины назад?

Алла вздохнула. И Николай вздохнул.

– Сегодня вечером информация о краже двух ваших картин будет дана в «Криминальной хронике» – без упоминания вашей фамилии. Просто попросим граждан сообщить информацию по картинам, если она у кого-то есть или появится. И предупредим, что покупать их не следует. На следующей неделе информация будет напечатана в «Невских новостях». На этой неделе выпуск уже вышел.

– Спасибо, Юля, – поблагодарили супруги.

– Картины были застрахованы?

– Нет.

– Они как-то где-то зарегистрированы? В каких-нибудь каталогах, реестрах? У вас есть документальное подтверждение покупки? Хоть что-нибудь?

– Эти картины мой дед привез из Германии, – сообщила Алла.

– То есть официально? Если он перевозил их через границу…

– Вы не поняли, Юля. Вам фамилия Иванихин ничего не говорит?

– Простите, нет.

– Мой дед был генералом, воевал с первого дня Великой Отечественной, дошел до Берлина. Конечно, он не Буденный, Жуков, Конев, но ведь было и много других генералов в Советской армии. Дед упоминается в некоторых учебниках по истории.

– То есть он привез украденные вчера из вашей квартиры картины из Германии?

– Все картины, которые висят у нас в доме, привезены дедом из Германии. Здесь мы ничего не покупали. Это была хоть какая-то компенсация за то, что пережили наши солдаты и офицеры. А если вспомнить, сколько немцы отсюда вывезли… Вы знаете, сколько объектов национальной культуры было уничтожено за четыре годы войны? Счет идет на тысячи!

– Я все поняла. Дальше объяснять не нужно.

Я почему-то подумала о Вальтере Кюнцеле. Но не он же заказал кражу двух определенных картин? Хотя мне, вероятно, стоит встретиться с этим немцем.

– Кроме картин, ваш дед что-нибудь привез из Германии?

– Посуду. Но не самую лучшую. Дед во всем этом совершенно не разбирался. В общем, взял то, что мог. И все, с кем он служил, что-то привезли. Деда очень любили подчиненные, потому что он со всеми делился. Я понятия не имею, где он взял эти картины. Скорее всего, в доме кого-то из эсэсовцев или просто богатых немцев, приближенных к властям. Не знаю!

– Украли картины каких-то известных мастеров? Признаться, я эти фамилии никогда не слышала. И вообще у вас есть картины хоть кого-то из известных художников? На самом деле хорошо известных.

Алла и Николай покачали головами.

– Я же говорю: дед в этом совершенно не разбирался. Мой отец тоже не разбирался, а меня по требованию деда отправили учиться на искусствоведа. То есть когда я начала учиться, дед уже умер, но это была его последняя воля, которую в нашей семье свято чтили. Мне с детства внушали, что я должна стать специалистом в определенной области. Я стала. Только у меня к этому никогда не лежала душа. Я агрономом хотела быть, представляете?

– Вы бы видели, как у Аллочки все растет! – Николай с любовью посмотрел на жену. – Каждый сантиметр на участке засажен. Мы же овощи вообще не покупаем. Все свое.

– Ну, в общем, при первой же возможности я ушла с нелюбимой работы, – сказала Алла.

– У нас не очень большие потребности, – добавил Николай. – У меня все время есть какие-то заказы, нам хватает. А Аллочка пусть хозяйством занимается.

– В моей искусствоведческой работе был только один положительный момент – я познакомилась с Николаем, – сказала Алла и с любовью посмотрела на мужа.

– Да, мы на самом деле познакомились в том музее, в котором работала Алла, – кивнул супруг. – Меня пригласили для выполнения реставрационных работ. Тогда я еще работал официально. Но времена были другие, требовалось где-то держать трудовую книжку, но при первой же возможности я ушел на вольные хлеба.

– Вы работаете только на частных заказчиков?

– Я предпочитаю работать на частных заказчиков. Но иногда и официально выполняю какие-то заказы от музеев. Вы же понимаете, какая жизнь у свободного художника? То густо, а то совсем пусто. Когда совсем пусто, можно и на государственный музей с вычетом налогов поработать.

– Вы смогли разобраться с тем, что из Германии привез дед? – спросила я у Аллы. – Ведь ваше образование должно было вам в этом помочь. И вы тоже, наверное, что-то смогли определить, подсказать… – я посмотрела на Николая.

– Это картины немецких, бельгийских и голландских художников девятнадцатого века, есть несколько работ восемнадцатого века. В этом и заключается вся их ценность. Нет ни одного широко известного мастера. Скорее всего – девяносто девять процентов – эти работы всегда находились в частных коллекциях.

– Чьи картины украли?

– Двух немецких художников.

Фамилии у меня были от Андрюши, чтобы дать в эфир, но я не знала, что это именно немцы.

– Мы не понимаем, почему украли именно их, – сказал Николай. – То есть в них нет ничего особенного. Почему не взяли другие? Нет, мы, конечно, рады, что не взяли другие, но что могло привлечь вора или воров именно в этих?

– Мне в Управлении сказали, что на них изображены лошади.

Алла кивнула.

– Еще у вас есть картины с изображением лошадей?

Алла покачала головой.

– Да, пожалуй, это единственная особенность, – согласился Николай. – Но на одной из картин даже не лошади. Это пони. Наши друзья не так давно ездили в Австрию и видели точно таких же пони в Альпах. Кормили их морковкой. Может, они и в Германии встречаются, я не знаю. Но по возвращении они нам сказали, что видели таких же пони, как у нас на одной из картин. А на второй на самом деле лошади. Пасутся на лугу.

– Картины висели рядом?

– Нет. Пойдемте покажу, – предложила Алла.

Мы с Аллой отправились в комнату, Пашка с Николаем остались на кухне в компании пива.

В глаза сразу же бросалось два пустых места на стене. То есть вор или воры брали вполне определенные картины. Зачем?

Я прошлась вдоль стен, посмотрела экспозицию. Квартира состояла из трех комнат и кухни, в которой Алла с Николаем принимали гостей. Одна комната представляла собой мастерскую Николая, вторая – спальню, третья, в которой и выставлялись картины, – огромный зал, вероятно, предназначенный для приема однополчан генералом. В нем и бал можно было бы устроить.

– Кто у вас есть из родственников? – спросила я у Аллы. – Родители живы?

– Колина мама и брат. Мои родители умерли.

– Какие отношения у вас со свекровью?

– Не поверите – отличные. Может, потому что живем отдельно? Но если вы думали спросить, не могли ли Колины родственники организовать кражу, то нет. Во-первых, они не смогли бы отключить сигнализацию. Ни Колина мать, ни Колин брат к нам в гости не ходят. Мы к ним ездим.

Я вопросительно посмотрела на Аллу.

– Оба аллергики. У них аллергия и на краску, и на растворители. А вы же чувствуете, как у нас в квартире пахнет? И этот запах у нас стоит постоянно, независимо от того, работает Коля или у него нет заказов. Они физически не смогли бы тут находиться. И у них в доме нет никаких картин – по той же причине. Хотя какой запах от старых картин? Возможно, у них это психологическое. И вообще у них – вероятно, из-за этой аллергии – какое-то своеобразное отношение к живописи. Они ее отторгают. Не хотят говорить на эти темы. Нет, Колиных родственников можно исключить.

– Они обеспеченные люди?

– Да. Колин брат имеет свой бизнес.

Но я еще помнила про Аллину дочь, о которой узнала от своего приятеля Андрюши.

– А дети? – спросила я.

Алла вздохнула.

– У нас с Колей есть общая дочь…

– Где она живет?

– В квартире моей матери. Мой отец – сын генерала Иванихина, и эта квартира у меня, так сказать, по линии отца. А мама с бабушкой жили в однокомнатной. Бабушка со стороны матери завещала ее мне, и та квартира до сих пор на мне. Ну а сейчас там живет Римма. Мы раньше сдавали ту квартиру, но раз отношения с дочерью разладились… В общем, мы все решили, что она переедет туда.

«Возможно, этого потребовала дочь», – подумала я, но спрашивать не стала. Зачем бередить рану матери?

– Чем занимается ваша дочь?

– Меняет любовников.

– То есть не работает? Не учится?

– Мы не виделись больше года. Но не думаю, что в ее жизни что-то изменилось. Я понятия не имею, с кем она живет сейчас.

– Она знала, как отключить сигнализацию?

– Мы поменяли и дверные замки, и способ отключения. Юля, у меня к вам большая просьба. Выясните, пожалуйста, можно ли каким-то образом подобрать код для отключения сигнализации.

– Я вам и так отвечу: можно. И сейф можно вскрыть. И уже зарегистрированы такие случаи. Простые замки всегда были надежнее, чем вроде бы хитрая электроника. Но нужно время.

Алла попросила меня пояснить поподробнее. Я рассказала, что есть приборы (и мне их доводилось видеть), которые, если говорить упрощенно, подбирают код, перебирая различные комбинации. Если повезет вору – подбирают быстро. Если удача на стороне тех, кого хотят обворовать, то потенциального вора могут взять на месте преступления.

– Но мне говорили, что я должна отключить сигнализацию в течение двух минут после того, как открою дверь квартиры!

Я пожала плечами. По-моему, в данном случае могло быть два варианта – или воры все-таки воспользовались какой-то хитрой электроникой (ведь вполне уже могло появиться что-то, полностью блокирующее сигнал, причем так, что на пульте вневедомственной охраны ни о чем не подозревают), или все-таки действовал кто-то, кто знал, как отключить сигнализацию. Я поставила бы на второй вариант.

Я вспомнила про кражу из хранилища одного известного банка. Но там игра на самом деле стоила свеч. Лазеры, датчики, теплорегуляторы, настроенные на температуру человеческого тела, инфракрасные лучи и прочие космические технологии, которые обошлись банку где-то в миллион долларов, не помогли. Хранилище обчистили. Мне было очень интересно узнать, каким образом это удалось сделать. Органы считали, что однозначно постарался кто-то из своих. С другой стороны закона мне удалось получить совершенно невероятную информацию, хотя для нашей страны не произошло ничего особенного. Один наш запойный Кулибин, выйдя из очередного двухнедельного запоя, своими золотыми руками смастерил перемычку, которая соединила кабель банка с соседним домом, в котором располагалась одна государственная служба, после чего опять ушел в запой на полученный гонорар. Я – гуманитарий и всех технических деталей не поняла и пересказать не могу. Могу сказать только о результате: оба здания оказались подключены к вневедомственной охране через систему сигнализации государственного учреждения. То есть пока воры спокойно выносили все из хранилища, им угрожала только одна опасность – вдруг кому-то придет в голову именно в этот час забраться в государственное учреждение, где не хранится никаких ценностей. Мало ли по какой надобности… Ведь в России же живем. Но ворам в тот раз повезло.

Но кто бы стал применять что-то подобное в квартире Аллы и Николая Иванихиных? Ради чего? Эх, узнать бы, зачем кому-то потребовались эти картины…

– Кстати, ваш муж взял вашу фамилию или они у вас совпали?

– У него была фамилия – Крыса.

– О господи! – воскликнула я.

– А на работе пришлось писать объяснительную.

– Не поняла.

– И это послужило еще одним аргументом в пользу того, чтобы навсегда покончить с официальной работой при первой же возможности. Юля, мы в советские времена женились! Кретинизма было – выше крыши. И желающих выслужиться. И показать, что партком работает. У Коли, правда, был очень весомый аргумент – мой героический дед, – добавила Алла. – Мы всей семьей объяснительную сочиняли. В общем, партийным начальникам не удалось потрепать нервы молодому комсомольцу.

Я предложила вернуться к дочери.

– Юля, мне нечего про нее сказать…

– Теоретически она могла украсть картины?

– Не думаю. Она всегда находила богатых мужчин. У нее не было проблем с деньгами. То есть она начала встречаться с мужчинами с четырнадцати лет.

Я удивленно посмотрела на Аллу.

– Да, я – плохая мать. Я ничего не замечала. Мы жили средне, ниже среднего. А времена-то уже начали меняться. В классе учились дети из богатых семей. Вы же понимаете, в каком районе мы живем. Здесь много квартир скупили уже в девяностые годы. Место престижное, дома хорошие. У нас планировка неудачная, а есть и удачные, и переделывают люди все. Нам-то с Колей немного нужно. А ей требовалось. Я этого не понимала. А когда поняла, было уже поздно.

– Она не делала попыток вынести картины из дома, пока была школьницей?

– Никогда. Мы с детства внушали ей гордость за деда, то есть для нее уже прадеда. Ну и… Нет, у нее и мысли не возникало что-то украсть из дома. Она не воровала деньги и даже не просила у нас с отцом деньги. Она стала зарабатывать сама. Юля, вы курите?

– Нет.

– Но выйдите со мной на балкон?

Я попросила что-нибудь накинуть на плечи. Было уже холодно. Алла вручила мне теплую шаль, сама накинула на плечи кофту. Я поняла, что она мне хочет что-то сказать – так, чтобы ни в коем случае не услышал Коля.

Она закурила и невидящими глазами посмотрела на окна дома напротив.

– Юля, это я настояла, чтобы мы пригласили вас. В общем, мы переживем потерю этих двух картин. Сейчас опять поменяем замки, сигнализацию…

– Если вы говорили, что ваша дочь никогда ничего у вас не крала, не выносила из дома… Зачем вы тогда меняли замки после ее ухода из дома?

– А ее мужики? Я уверена в дочери, хотя сейчас она могла измениться… Но кто знает мужиков, с которыми она связана? Прихватили бы ключи – и обнесли нашу квартиру. И всю информацию могли бы из Риммы выбить. Или она сама бы рассказала в пылу страсти. Нет, мы с Колей решили не рисковать. Коле я сказала, что мы попросим вас поискать картины, а сами расскажем про то, что творится в музее, где я работала и Коля выполнял кое-какие реставрационные работы. Да я вам и так расскажу, даже если вы ничего не найдете. У меня душа болит… Вы не представляете, сколько музейных экспонатов разворовано! Да из всех музеев! Но это другая история… Юля, у вас же есть знакомые, информаторы в криминальном мире? Спросите у них про наши картины! От себя. Я не верю, что органы их найдут. Да, ребята к нам приезжали хорошие, но как реально искать? Вы просто поспрашивайте. Пожалуйста. Потом вы всегда сможете обратиться к нам. Мало ли, вопросы какие-то возникнут. Мы с радостью ответим, по справочникам пороемся. Искусство – не ваша специальность, ну а мы в меру возможности… В общем, вы меня поняли.

Я кивнула.

– Юля, у меня есть еще одна дочь.

Я внимательно посмотрела на Аллу, я не ожидала такого перехода. И такого заявления.

– Вы не удивлены?

– Нет. У всех людей свои жизненные истории. Мне немало их довелось услышать за годы журналистской работы. Вы подозреваете в краже вторую дочь?

– Да. Больше некому. Но я не хочу, чтобы об этом знали органы. Я хочу решить этот вопрос по-семейному… Коля не знает про эту дочь. Я оставила ее в роддоме. Мне было шестнадцать лет, когда я ее родила. Обе бабушки встали на дыбы. Я, как вы понимаете, не могла в шестнадцать лет содержать ребенка, а никто больше не хотел. Ну и позор для семьи, шестнадцатилетняя девочка… Советские времена… Мы с Колей эти советские времена ненавидим!

– Вы как-то отслеживали судьбу этой девочки?

Алла покачала головой:

– Она сама меня нашла. Месяца четыре назад. В мае.

– И?

Алла закурила еще одну сигарету.

– Она меня ненавидит. Нашла для того, чтобы высказать все, что обо мне думает. Я пыталась ей объяснить, что не могла ничего решить, за меня решали другие, которых уже нет в живых… Она не желала слушать.

– Она приходила в эту квартиру?

– Да. Коли не было. Он работал на объекте. Он же не все дома делает. Иногда просто не разрешается выносить реставрируемые предметы. Раздался звонок в дверь. Вы представляете, что я испытала, когда услышала ответ на мой вопрос: «Кто?» Я посмотрела в глазок – девушка. Одна. Я ее впустила.

– У вас не возникло сомнений, что это ваша дочь? Знаете ли…

– Она очень похожа на мою маму… И она точно назвала дату рождения и… – У Аллы на глаза навернулись слезы. – Она меня ненавидит! – повторила она.

– Она жила в детском доме? Или ей не повезло с усыновителями?

– Наоборот, повезло. Или она так сказала. Она, по ее словам, очень рада, что я ее оставила и она поэтому попала к хорошим людям.

– Зачем она приходила?

– На меня посмотреть, – пожала плечами Алла. – Усыновленные дети часто хотят увидеть своих настоящих родителей. Я прочитала много литературы по этому поводу. Поскольку Катя уже взрослая и, как я понимаю, о своем удочерении узнала не так давно, она захотела переложить на меня часть своих отрицательных эмоций. Сбросить негатив…

– Она рассматривала картины?

– Прошлась по квартире со словами: «Ну, мамочка, покажи, как живешь». А у нас – свалка. Я – плохая хозяйка, да и Коля постоянно что-то реставрирует. А тогда мы еще на дачу собирались. Тут на самом деле свалка была. У нас сумки, банки везде стояли…

– Вспомните, как она отреагировала на картины.

– Бросила странную фразу: «А Леонардо да Винчи прадедушка из Германии не вывез?» В Германии нет ни одной картины Леонардо да Винчи.

– Картины она внимательно рассматривала?

– Ну… рассматривала.

– Что-то конкретное ее заинтересовало?

– Вроде нет.

– Вас не просила что-то подарить? Не говорила, что ей что-то причитается по праву наследства?

– Я спросила… Ну то есть не за наследством ли она пришла. Мне было очень обидно! Она так ехидно со мной разговаривала! А она опять сказала, что взяла бы Леонардо да Винчи.

– Ваш дед точно не привозил ничего из работ Леонардо да Винчи? Советская армия же не только по Германии проходила. И вроде бы от него не только картины остались, а и чертежи, наброски… Я недавно прочитала, что от него даже рисунок полового члена остался, поясняющий, как этот орган наполняется кровью, твердеет и увеличивается в размерах. Все должно стоить очень дорого. Возможно, дороже, чем все ваши картины, вместе взятые.

– Никаких чертежей, набросков не было. Все, что привез дед, – перед вами.

Алла кивнула в сторону комнаты.

– Но откуда-то она взяла, что у вас может быть Леонардо да Винчи?

– У нас не было, нет и не может быть ничего из его работ. Никаких. Точно. Я не знаю, почему Катя его упоминала. Может, не знает больше никого из художников? И еще она сказала напоследок, что мне придется заплатить за то, что я сделала… Понимаете, Юля, она могла просто сделать мне гадость. Но я не знаю…

– Как она могла раздобыть ключи? Узнать, как отключать сигнализацию?

– Ну вы же сами сегодня рассказывали про то, какие специалисты существуют. Может, с кем-то познакомилась. Юля, вы можете выяснить, Катя это или не Катя? Для меня? Не нужно только сообщать в полицию. Если найдете картины, мы полиции скажем, что нам их подбросили. Ну, в общем, придумаем что-то. Со страховой компанией нам разбираться не придется.

Я спросила у Аллы, знает ли она Катин адрес, телефон.

– Знаю только, что ее зовут Екатерина Алексеевна Ломакина и ей двадцать девять лет. Она не оставила мне своих координат. Но вы, наверное, сможете их выяснить?

Глава 6

Когда мы с Аллой вернулись на кухню, Пашка с Колей уже были лучшими друзьями. Пашка рассказывал про нашу работу, Коля про свою, и я с трудом увезла оператора, напомнив, что нам завтра работать. Нас приглашали заходить еще. Пашка обещал Коле привезти своего друга патологоанатома Василия, который тоже может рассказать много интересного.

Адрес регистрации Кати Ломакиной был у меня уже вечером, но на следующий день произошли события, которые заставили меня временно отложить визит к дочери Аллы, оставленной ею в роддоме. И в Аукционный дом заехать не получалось. А я хотела выяснить у владельца (или директора), почему мне прислали именное приглашение. И может, еще что-то интересное расскажут? И я бы спросила, удовлетворены ли в Аукционном доме исходом тех торгов, на которых присутствовала я. Но пока мне было не выкроить время.

Мы с Пашкой отправились снимать происшествие в одном из северных районов города. В своей однокомнатной квартире была убита женщина, проживавшая одна. Женщину звали Елена Георгиевна Свешникова, она работала медсестрой, в ближайшее время собиралась перебраться в США к родственникам, которые там уже давно обосновались. В Америке востребован младший медицинский персонал, и русские медсестры, имеющие соответствующий опыт и не гнушающиеся никакой грязной работы, могут неплохо устроиться. Надо только научиться общаться на английском языке – и ты реально можешь рассчитывать на шестьдесят тысяч долларов в год. Елена Георгиевна в последний год активно учила английский язык. Она посещала курсы, занималась сама. Она практически прекратила общение с подругами, проводя все время в подготовке к отъезду за рубеж. То есть она или работала в больнице, или занималась английским языком. Так сказали две соседки, которые знали Елену чуть ли не с рождения.

Раньше Елена проживала в этой квартире с матерью, мать умерла, она осталась одна. Замужем никогда не была. В США в свое время уехал ее отец с новой семьей. Елена поддерживала отношения со сводной сестрой, своей единственной родственницей. Правда, у сестры были и муж, и двое детей. Именно сводная сестра убедила Елену поменять место жительства. И Елена решилась. В России ее ждала одинокая старость и нищенская пенсия. Конечно, можно было продолжать трудиться в больнице, пока не рухнешь, – младший медицинский персонал, согласный работать за копейки, всегда требуется. В Америке же, как она сама считала (и в чем ее убеждала сводная сестра) у нее появлялся шанс на гораздо более обеспеченную старость, лучше оплачиваемую работу, востребованность – например, сиделкой, да и мужчину там можно найти и женщине за сорок.

Тревогу забили соседи. Со вчерашнего дня соседская собака садилась у двери Елены Георгиевны и начинала выть. Дверь Елена Георгиевна не открывала, на звонки соседей по телефону не отвечала. К тому же оказалось, что участковый сломал руку и находится на больничном. Поэтому дотошные соседи позвонили в городскую полицию. Таким образом, на месте оказались и мы с Пашкой.

– Очень хорошо, что вы здесь! – воскликнула одна бабка, явно регулярно смотрящая «Криминальную хронику». – Все как раз заснимете, чтобы потом к нам претензий не предъявляли.

– Кто может предъявить вам претензии? – удивилась я. – Вы все правильно сделали. Если бы все соседи были такие, как вы…

– А кто их знает, этих американских родственников? Ведь самые богатые как раз могут начать драку из-за однокомнатной квартиры. У меня вот у подруги…

Ребята, приехавшие по вызову, быстренько прервали поток воспоминаний. Все наслушались их в достатке за годы работы.

Представители МЧС, которых вызвали ребята из полиции, вскрыли дверь. Елена Георгиевна на самом деле оказалась мертва, вот только на первый взгляд было не определить, умерла ли она в результате несчастного случая или ей кто-то помог.

Судя по положению тела и окружающей мебели, она упала и ударилась виском об угол старого комода. Достаточно ли этого для мгновенного летального исхода? В принципе да. Но с чего бы ей падать-то? На полу был расстелен ковер, так что поскользнуться она не могла. С другой стороны, и следов драки в квартире не наблюдалось. Никто не выворачивал ящики, не осматривал вещи. С дверным замком тоже не «баловались». Но входная дверь не требовала поворота ключа, и убийца – если тут побывал убийца – мог ее просто захлопнуть и спокойно уйти. И профессионал знает немало способов проникновения в квартиру, не оставляя следов.

Соседи не слышали, чтобы в квартире Елены Георгиевны скандалили или говорили на повышенных тонах. В последнее время к ней вообще никто не приходил.

Внимание прибывшей на место группы и наше с Пашкой привлек холст, или правильнее будет сказать – остатки картины. На стуле, который стоял посередине кухни, лежало несколько старых газет, газетой была закрыта и спинка, а к ней прислонена рама. На кухонном столе стояли какие-то химикаты, правда, с закрученными крышками, но из помойного ведра пахло химией, и я заметила пару запачканных краской тряпок и кусочков ваты.

– Это еще что такое? – спросил знакомый парень из Управления, рассматривая бутылочки на столе. Пашка взял их крупным планом.

Позвали судмедэксперта, который занимался телом в комнате.

– Она не могла этим отравиться? – спросил следователь.

– Если приняла внутрь, то могла. Так что, ребята, не надо пробовать на вкус, – судмедэксперт, отличающийся черным юмором, как и многие представители его профессии, легко улыбнулся. – Но на отравление не похоже. Не исключаю сердечный приступ. Точно можно будет сказать после вскрытия.

Я вернулась в комнату и внимательно осмотрела мертвую женщину. Конечно, после смерти лицо меняется, да и прошел не один час, и даже, похоже, не один день… Я подошла к фотографиям, висевшим на стенах, поманила всезнающую бабку и попросила показать мне Елену Георгиевну.

– Вон она с матерью, – бабка ткнула в старый черно-белый снимок, на котором были изображены молодая женщина и девочка лет пяти.

– А более поздние фотографии?

Бабка прошлась вдоль стены.

– Нет, тут все родственники и знакомые.

Еще была группа девушек в медицинских халатах, но бабка не смогла выбрать среди них свою соседку – фотография была мелкой.

– Где может быть фотоальбом?

Бабка ткнула пальцем в ящики серванта. Там нашелся внутренний паспорт, заграничный паспорт и цветные фотографии на документы, возможно, для анкеты для получения загранпаспорта.

Я показала фотографии Пашке.

– Ты аукцион имеешь в виду? – У Пашки, как и у меня, профессиональная память.

Я кивнула.

– Надо будет посмотреть всю запись. Я же всех тогда заснял, кто там был.

Я же почти не сомневалась, что Елена Георгиевна Свешникова – это одна из женщин, купивших картины художника Ярослава Морозова. Елена Георгиевна была теткой лет сорока пяти или пятидесяти, с усталым лицом, которая оделась на аукцион скромно и на первый взгляд дешево. Я вспомнила, что тогда сразу же обратила на нее внимание.

Я открыла шкаф с одеждой и убедилась, что в нем не висит никаких фирменных или просто дорогих вещей хорошего качества. И в квартире на первый взгляд не было ничего ценного. Женщина жила бедно.

– Что она собиралась делать с квартирой после отъезда в Америку? – спросила я у всезнающей бабки.

– Сдавать. Она не хотела сжигать все мосты. Она же не знала точно, как там все сложится. А тут было куда вернуться. И медсестрой она бы всегда смогла устроиться. Или санитаркой. Вроде бы она даже уже с кем-то договорилась, счет какой-то открыла, чтобы ей деньги туда переводили. С моим внуком еще советовалась, он у меня на финансиста учится. Он ей даже кого-то посоветовал, кто будет отслеживать выплаты за определенный процент. Но вам об этом нужно с моим внуком говорить, я это все в точности повторить не могу. Но денег она еще точно не получала. Не могли ее из-за денег убить.

– Вы считаете, что это убийство? – повернулся к бабке следователь.

– Ну а с чего ей умирать-то? Ленка здоровая была, ну там голова иногда болела, но ничего серьезного.

Следователь в задумчивости бросил взгляд на продолжающего свою работу судмедэксперта.

– За что, по вашему мнению, ее могли убить? – спросил мужчина.

– Это что-то с Америкой связано. Я этой Америке никогда не доверяла. И Бушу не верила, и Обаме не верю. Вы сами посмотрите, что они устраивают? Что они себе позволяют? Этот лауреат Нобелевской премии мира насадил столько демократии по всему свету, что дурно становится. Сколько людей поубивали? И за что, спрашивается? Мне Саддама очень жалко.

– Кого? – оторвался от трупа судмедэксперт.

– Хусейна. Вот вы сами подумайте…

– Вы считаете, что Елену Георгиевну могли убить по приказу Обамы? – с ничего не выражающим лицом уточнил следователь, перебивая поток рассуждений.

– Нет, это ее родственники.

– Вы видели здесь кого-то из родственников Елены Георгиевны?

– Как я могла их здесь видеть, если они все давно в Америке? – Бабка посмотрела на следователя, как на полного идиота.

– Вы их вообще никогда не видели?

– Отца Ленкиного видела. Он хотя с матерью Ленкиной развелся, когда Ленке два года было, но про дочь никогда не забывал. Но он помер уже. В Америке в своей и помер.

– Он что, американец? – уточнил следователь.

– Какой американец в советские времена? Где бы Ленкина мать тогда американца взяла? Это ж почти пятьдесят лет назад было! А если бы и взяла, знаешь что бы ей было за связь с капиталистом? Ты еще молодой, не помнишь, в какие времена мы тогда жили! Правда, многое было гораздо лучше, чем сейчас…

– Почему ее отец уехал в Америку?

– Так еврей он, – как само собой разумеющееся сказала бабка. – Всей семьей они и уехали. То есть он уехал со второй семьей, то есть третьей, и еще с какими-то родственниками. Не помню я.

– У Елены Георгиевны чья фамилия?

– Матери. Отец сам настоял, чтобы фамилию матери давать. Ты молодой, не помнишь, что в советские времена с еврейской фамилией могли проблемы возникнуть. А у него чисто еврейская фамилия была, не помню точно, какая. Мать Ленкина тоже медсестрой была, а Ленкин отец на машине разбился. В больницу попал, где Ленкина мать работала, она его выхаживала, ну и любовь у них случилась. Ленкина-то мать красивой очень была в молодости. Вон, сами на фотографию посмотрите. А он старше был лет на пятнадцать.

– И не женат?

– Так жена его в той аварии погибла. Жена и ребенок. А Ленкина мать его к жизни вернула. И забеременела. Может, специально. Тут уж не знаю точно. Но не смогли они вместе жить. Правда, повторяю, про дочь он никогда не забывал.

– Чем в Америке занимается сестра Елены Георгиевны? – спросила я.

– Врач она. Невропатолог. В Америке диплом подтвердила, долго переучивалась. Всех деталей не помню. Ленка ею очень гордилась. Большинство-то не может их диплом получить, а ее сестра получила. Врачи у них не в пример нашим зарабатывают. И Ленку собиралась пристроить.

– У Елены Георгиевны был компьютер? – спросила я.

Меня, признаться, удивило, что его в квартире нет. Ведь если родственники в Америке, с ними нужно общаться. И Елена Георгиевна, насколько я поняла, регулярно поддерживала отношения с сестрой. А по скайпу или по крайней мере электронной почте это проще и дешевле всего.

– Не было, – сказала бабка. – Зачем Ленке компьютер?

Я пояснила.

– Сестра ей звонила регулярно. У них оттуда как-то можно дешево звонить. Не знаю точно, как, но можно, правда, в определенные часы. А Ленка по карточке звонила. Она мне объясняла, как, и карточку показывала, но я не помню. Мне-то некому звонить за границу. По телефону они общались.

Следователь спросил, где могут лежать координаты родственников, которым нужно сообщить о смерти Елены Георгиевны. Бабка предложила найти сумочку соседки, где должна быть записная книжка. Ее без труда нашли и изъяли. Я попросила дать координаты и мне.

– Вам-то зачем? – улыбнулся следователь.

– Ну, мало ли…

Судя по поведению членов группы, прибывшей на место, дело собирались представить несчастным случаем. Ничего не украдено, следов борьбы нет, судмедэксперт даже упоминал возможный сердечный приступ. Стало плохо с сердцем, упала посередине комнаты, ударилась об угол комода… А что с какого-то холста краску смывала, так мало ли чем люди в своих квартирах занимаются? Представители органов за годы работы насмотрелись на много странных на первый взгляд вещей.

Но я теперь была почти уверена (на девяносто девять процентов), что именно Елена Георгиевна Свешникова купила одну из картин Ярослава Морозова на том аукционе, на который почему-то приглашали меня. Причем она яростно за нее билась с другими претендентами – галерейщиком Артуром Галустьяном, некой молодой американкой Кейт Боланд (точно американкой, а не нашей бывшей гражданкой) и нашей богатой дамой в бриллиантах по имени Алевтина Николаевна. Вместо того чтобы отвезти картину в Америку (как можно было бы предположить, узнав о ближайших планах отъезда Свешниковой за рубеж) и там перепродать, Елена Георгиевна смыла краску с картины, оставив грязный холст.

Зачем она это сделала? Она ожидала что-то увидеть на холсте? Не увидела – и у нее случился сердечный приступ?

Судя по обстановке в квартире, у нее не могло быть лишних денег. Никаких картин в доме не имелось. На стенах висели старые фотографии. Я не заметила никаких альбомов, никаких книг по живописи. То есть она никогда раньше не интересовалась живописью. Она никогда раньше не покупала никаких картин.

Но вдруг отправилась на аукцион (вероятно, впервые в жизни) и приобрела одну картину.

Откуда взялись деньги? Зачем ей понадобилась картина Ярослава Морозова? Зачем ей понадобилось смывать с нее краску?

По-моему, ответ могли дать только американские родственники, с которыми я планировала связаться. Интересно, кто-то прилетит сюда хоронить Елену Георгиевну?

* * *

По возвращении в холдинг мы с Пашкой просмотрели сделанную им в Аукционном доме запись. На аукционе на самом деле присутствовала Елена Георгиевна Свешникова и яростно боролась за картину Ярослава Морозова, посвященную детям пролетариата.

Потом я позвонила по номеру из записной книжки Елены Георгиевны. Как и следовало ожидать, представители органов не торопились сделать международный звонок (если вообще соберутся). Я сказала, что Елена Георгиевна мертва, по предварительной версии, у нее случился сердечный приступ, тревогу забили соседи, тело увезли в морг, квартира опечатана. Про картину я, конечно, даже не упомянула.

На том конце охали и ахали, потом женщина сказала, что в ближайшее время прилетит в Россию. Но она даже не спросила, кто я, и не взяла мои координаты. Я решила, что нужно будет еще разок заглянуть в тот дом, где мы сегодня были с Пашкой, и оставить мои координаты всезнающей бабке. Пусть она мне сообщит, когда прибудут американские родственники.

Глава 7

Следующим этапом я решила встретиться с галерейщиком Артуром Галустьяном. Он же меня приглашал? Приглашал. Вот я и съезжу в гости. Правда, я предварительно позвонила. Я же деловая женщина, а Галустьян – деловой мужчина. Мало ли у него какие гости или встречи запланированы. Артур Рубенович заявил, что будет рад меня видеть. Мы договорились, что я приеду за полчаса до закрытия галереи, как раз посмотрю выставку работ, потом Галустьян ответит на мои вопросы.

Наш главный редактор Виктория Семеновна велела заснять нынешнюю выставку и галерею в целом. У нас на канале не только криминальная хроника идет и репортажи из мест чрезвычайных происшествий. Руководство найдет, куда вставить репортаж из галереи, выставляющей кого угодно и что угодно, но только за соответствующие бабки.

И еще Виктория Семеновна решила сделать передачу об искусстве с приглашением психотерапевтов для комментариев – после того как я в Интернете наткнулась на весьма любопытный сайт. Вообще-то в Интернете не всегда поймешь, на стеб ты наткнулась или на кретинизм. Прикалывался автор или на самом деле псих или идиот? Собирая информацию о живописи, я долго хохотала над трактовкой картин психотерапевтами. Известные шишкинские медвежата, как выяснилось, залезли на символ мужского члена (торчащий вверх, пусть и сломанный ствол). Медведица оказалась воинствующей феминисткой (не сгоняет детенышей со ствола – то есть ей нравится надругательство над мужским членом и, соответственно, мужчинами). Я начиталась про торжество гомосексуализма (там, где о нем даже не подозревала), призывы классиков к сексуальному разнообразию (а знали ли классики, к чему призывали?), инцесте, возможной подготовке группового изнасилования…

Я подумала, что все это писали не психотерапевты, а настоящие психи – или люди с отклонениями в определенную сторону. Виктория же Семеновна решила, что народу такие трактовки должны понравиться.

* * *

В галерее о нашем прибытии уже явно были предупреждены. Охранник вежливо поздоровался и предложил проходить, навстречу выскочил молодой парень лет двадцати пяти и предложил свои услуги гида, пока Артур Рубенович не освободится, чтобы принять нас лично. Я сказала, что мы собираемся немного поснимать, и попросила пояснить, что тут выставлено.

Галерея состояла из двух залов, и на этот раз в обоих были выставлены картины с изображением цветов. Под некоторыми уже висели таблички «Продано». Картины были разных размеров, выполнены в разных тонах, но я сказала бы, что на всех видна душевная боль…

– Это работы одного художника? – спросила я у сопровождающего.

– Да, это выставка Алисы Румянцевой. Уже вторая. Ее работы пользуются успехом. Правда, первую выставку оплачивал ее муж, а на этот раз она проводится за счет галереи.

– У вас и такое бывает? Артур Рубенович говорил мне…

– Если художник или скульптор продаваемый, то выставляется за счет галереи, и мы берем определенный процент с продаж. Если автор работ неизвестен широкой публике, работы не пользуются спросом или мы совершенно не представляем, как пойдет продажа, то выставка организуется за счет средств заказчика. Но мы, конечно, заинтересованы в том, чтобы у нас выставлялось побольше известных людей. Тогда будет больше посетителей. Не нужно специально платить критикам, журналистам. Ой, простите…

– Ничего страшного. Я вас прекрасно понимаю.

– Ну и вообще, галерее нужно имя, самой галерее, чтобы в дальнейшем привлекать все более и более известных людей. Все взаимосвязано. Но и выживать нам тоже нужно. Артур Рубенович не хочет, чтобы залы простаивали.

Я кивнула. Мне все это было понятно.

– Вы выставляете только картины и скульптуры? – спросила вслух.

– Мы выставляем все предметы искусства. И другие предметы можем. Все решается в каждом конкретном случае отдельно. Правда, для выставки посуды мы берем в аренду специальные шкафы, а это – дополнительные расходы.

– И часто выставляется посуда?

– Один раз была. Новый завод открывали, они таким образом решили представить свою продукцию. Была организована рекламная кампания, по-моему, заказчики остались довольны. Да и в самом деле хорошая посуда. Я другу на свадьбу их сервиз купил.

– А, например, за медицинское оборудование или продукты питания возьметесь?

Молодой человек покачал головой.

– И не наш профиль, то есть совершенно не наш, и места мало.

– Кто такая эта Алиса Румянцева? – спросила я, продолжая рассматривать картины и буквально чувствуя эту душевную боль, которой они были словно пропитаны.

– Талантливая художница. По профессии искусствовед. Раньше работала в музее, – молодой человек назвал тот же музей, в котором работала и Алла Иванихина, в гостях у которой недавно побывали мы с Пашкой. – Потом вышла замуж за нефтяника – в смысле человека из руководства какой-то нефтяной компании, не могу точно сказать, какой именно. Теперь у нее есть возможность писать картины.

Молодой человек пожал плечами.

Вскоре освободился Артур Рубенович, вышел в зал, пожал нам с Пашкой руки и пригласил к себе в кабинет. На краю письменного стола стопкой лежали небольшие альбомы, посвященные выставке Алисы Румянцевой.

Заметив направление моего взгляда, Галустьян вздохнул:

– Талантливая женщина, но очень несчастная.

– Почему? – спросила я.

– Вышла замуж и вынуждена жить с человеком, который ей совершенно не подходит. Они абсолютно разные люди. Алиса – утонченная натура, с тонким художественным вкусом, со своим особым видением мира, а этот – мужлан, который совершенно ничего не понимает в искусстве. У них разные интересы, взгляды на жизнь, круг общения…

– Но она должна была понимать, за кого выходит замуж! Ведь явно выходила из-за денег!

– Если быть абсолютно точными – из-за сапог.

– Из-за чего? – удивилась я.

– Был ноябрь месяц, а у Алисы в очередной раз разорвались зимние сапоги. В ремонт их не взяли – нельзя было больше ремонтировать, денег на новые не было. Алиса шла по улице и рыдала. И чуть не попала под машину своего будущего мужа. А он ехал пьяный, испугался, что чуть не задавил женщину… Она решила, что, возможно, лучше кончить все разом. В общем, в тот вечер он купил ей сапоги. Потом, насколько я понимаю, он решил, что его устраивает такая жена. Первая была по молодости, вторая – модель, а теперь он занимает высокий пост в своей компании, поднялся по социальной лестнице, и жена требуется уже другая. Модели выходят из моды, нужны умные женщины с гуманитарным образованием и знанием языков. Искусствовед Алиса со знанием французского и итальянского соответствовала всем критериям. Ее можно людям показать, в заграничную командировку с собой взять, отправить общаться с зарубежными партнерами и их женами, желающими посмотреть наши музеи. Она сама может любую экскурсию провести.

– У них большая разница в возрасте?

– Нет, то ли год, то ли два. В общем, ровесники, но это люди из разных миров. И Алисе не вырваться из золотой клетки, в которую она попала.

– А она хочет вырваться?

Галустьян вздохнул.

– Если бы у нее были деньги, постоянный доход, то она бы однозначно ушла от своего Васи. Но она родила от него дочь, которую очень любит. Она не может обречь дочь на нищету – после того, что девочка уже видела. Да и сама, конечно, попривыкла к определенному материальному достатку. Конечно, если Вася опять захочет поменять жену, то Алиса вылетит в два счета. Будет у нее выходное пособие или не будет, зависит от Васиного настроения на тот момент. Но скорее не будет.

– Я видела таблички «Продано» под несколькими картинами в залах.

Галустьян кивнул.

– У художника или густо, или совсем пусто. Знаете такую присказку? Я готов выставлять Алису Румянцеву, но я не могу гарантировать ей постоянный доход.

– А если вернуться в музей, где она раньше работала?

– Там платят копейки. Помните, из-за чего она за Васю-то вышла?

Я попросила телефон Алисы Румянцевой. Признаться, мне стало ее жаль. Но я также не исключала, что мне придется у нее проконсультироваться. Наш холдинг в состоянии оплатить консультационные услуги.

Артур Рубенович нашел в записной книжке два номера – домашний и мобильный.

– Но в советские времена у Алисы Станиславовны вообще не было бы шанса, – сказал галерейщик. – Вы знаете, что вытворяли художники перед выставками?

– Что вы имеете в виду?

Галустьян рассказал мне истории о том, как художники проникали в закрытые на многочисленные запоры помещения, но не для того, чтобы воровать, а для того, чтобы перевесить собственные картины или просто повесить еще не развешанные на более удачное место. В развешивании картин много нюансов – куда упадет взгляд посетителя, где лучше освещение и так далее. Советские художники могли бы посоревноваться с самыми опытными ворами-взломщиками, правда, вор-взломщик никогда не стал бы просто гадить конкуренту, а художники отличались и этим. Конкурента следовало перевесить на самое неудачное в галерее место, а то и просто убрать его картину – чтобы поискал.

– А теперь проникают, отключая хитрую иностранную сигнализацию?

– Может, куда-то и проникают. У нас в городе – нет. То есть того, что творилось в советские времена, точно нет. Можно выставиться за деньги, как я вам уже объяснял. Ну и фонды какие-то имеются. Творческие люди каким-то образом присасываются к иностранным грантам и благотворительным организациям, способствующим продвижению искусства. Я, признаться, сам диву даюсь, когда слышу про то, кому и на что дали грант. Я сам – понятно. Я выставлю кого угодно, да и то могу отказать… Унитазы с вылезающими из них руками мертвецов я у себя точно демонстрировать не буду. Но и у меня – признаю – бывают выставки, напоминающие день открытых дверей в сумасшедшем доме. Правда, в них участвуют иностранцы, жаждущие прорваться на наш рынок. Не только наши люди стремятся за рубеж, но и их граждане хотят показать свой товар нашим нуворишам. У меня складывается впечатление, что на Западе с каждым днем становится все больше и больше неадекватных людей.

– А у нас? – рассмеялась я.

– У нас они все-таки не лезут из всех щелей. У нас есть нормальные художники, у нас проводятся нормальные выставки, куда люди приходят, чтобы получить эстетическое удовольствие. Да Алису Румянцеву возьмите! Люди же приходят, покупают. Не миллионеры, средний класс, который хочет повесить ее картины, например, у себя в гостиной.

– Что обычно покупает немец, который присутствовал на аукционе, где мы с вами познакомились? Вальтер Кюнцель, если не ошибаюсь?

– Вообще он много покупает. Мне иногда делает конкретные заказы, я ищу то, что ему требуется, то есть его заказчикам. Он же не для себя это берет, а для своих магазинов. В последнее время его почему-то заинтересовали картины с лошадьми. У меня он интересовался немецкой и голландской живописью восемнадцатого и девятнадцатого веков. И именно с лошадьми.

Я вспомнила Аллу Иванихину и украденные картины, правда, ничего не стала говорить о них Галустьяну.

– Вы что-нибудь нашли?

– Пока нет. Вы сами видели, что он купил советские картины с лошадьми.

– А у того человека, который пожелал, чтобы оставшиеся после него картины были выставлены на аукцион, были картины восемнадцатого-девятнадцатого веков с лошадьми?

– Не помню, – сказал Галустьян. – Сходить на этот аукцион Кюнцелю посоветовал я. И, вероятно, он пойдет в Аукционный дом «Александр», когда там будут выставляться и другие лоты.

– Как вы считаете, почему было составлено именно такое завещание?

– А почему бы и нет? Коллекционер был одиноким человеком. Музеям завещать не хотел. Нашим музеям. Знал, что вполне могут разворовать для дальнейшей перепродажи. А так картины купят люди, которые в самом деле интересуются искусством, за ними будет должный уход. Дело всей его жизни не пропадет.

– То есть вас завещание не удивило?

– Нисколько. Кстати, могу дать вам адрес квартиры, где все это хранилось, душеприказчика, с которым также можете побеседовать. Но повторяю: здесь нет никакого криминала. Хотя, конечно, картины изначально могли достаться наследодателю не совсем законным путем. Но кто сейчас будет с этим разбираться?

Галустьян улыбнулся. Я записала еще несколько телефонов.

– Кстати, усопший был большим вашим поклонником.

– Правда?

– Регулярно смотрел ваши репортажи, читал статьи. Мы их с ним, помню, обсуждали.

– Насколько я поняла, он мог оставить в завещании просьбу пригласить меня на аукцион, где будут продаваться его картины.

– Мог, – кивнул Галустьян. – Но с какой именно целью, я вам не отвечу, – галерейщик развел руками.

– Вам имя Кейт Боланд ничего не говорит? – спросила я про американку, которая присутствовала на аукционе и купила картину Ярослава Морозова.

– Впервые слышу. Она художница? Скульптор? И из какой страны?

– Не знаю. А Елена Георгиевна Свешникова?

Галустьян развел руками. Я поняла, что мне пора откланяться. Возможно, в дальнейшем у меня возникнут еще какие-то вопросы, и я снова сюда приеду, но пока мне было не о чем спрашивать Галустьяна.

– Юленька, если вам потребуется оценить какую-то вещь, обращайтесь, – предложил Артур Рубенович. – Если сам не смогу, посоветую специалиста. Мало ли что вам попадется в процессе работы…

Я сказала, что вижу много интересных вещей в процессе работы, но они не мои.

– Знакомых присылайте, у которых дома стоит «всякий хлам». Знаете, сколько по-настоящему ценных вещей до сих пор хранится в коммуналках и хрущевках?

– Ну, люди оставляют их на черный день…

– Да люди часто понятия не имеют о том, что за сокровище лежит или стоит у них дома! Согласитесь, что большинство хранит предметы, доставшиеся от бабушек и прабабушек, – один, два, несколько. Человек держит какую-то статуэтку как память о бабушке, или она просто радует глаз своим внешним видом, а потом оценивается в несколько тысяч долларов. Если пришлете ко мне своих знакомых, вам – процент за посредничество, даже просто с оценки.

От Галустьяна я также узнала, что в антикварных магазинах и салонах, галереях и ломбардах нет единой системы оценки. Как правило, она делается на основании личной компетенции оценщика. Некоторые пользуются специальными каталогами и учитывают взаимосвязь многих факторов. Но настоящего специалиста трудно найти, а того, кто не воспользуется незнанием клиента, – еще труднее. Везде нужны знакомства. Россия…

Галерейщик проводил нас с Пашкой, молчавшим на протяжении всего разговора, до выхода и вернулся в свою галерею, которая уже была закрыта.

Глава 8

Не откладывая дела в долгий ящик, я набрала на мобильном номер домашнего телефона Алисы Станиславовны Румянцевой. Подошел явно пьяный мужик.

– Кто ее спрашивает?! – рявкнул он так, что у меня в ухе заложило.

Я представилась.

– Чего? – спросил мужик совсем другим тоном и гораздо тише. – Это ж я тебя по телевизору каждый вечер смотрю, а не Алиска. Или вляпалась куда? Точно, ее этот армянин куда-то втянул. Бесплатная выставка! Ха! Так я и поверил!

Я слушала, что говорит пьяный мужик, и не перебивала. С каждой минутой мне становилось все интереснее и интереснее.

– Вы проверяли господина Галустьяна по своим каналам? – вклинилась я в первую паузу.

– А то! Слушай, ты сейчас где?

Я сказала, что готова заглянуть в гости к мужу художницы, но только с оператором. Оператор пьет исключительно пиво и будет рад составить компанию хозяину.

– Отлично! – сказал хозяин. – Мне сегодня как раз привезли два ящика пива.

И продиктовал адрес. Пашка тоже был рад.

Нас встретил огромный мужик – рост около метра девяносто, а вес… Ну, наверное, центнера полтора в нем было. Если не два. Мужик расплылся в широкой улыбке при виде нас, пожал руки обоим и предложил проходить в гостиную. Как я поняла, он был дома один. Интересно, где Алиса Станиславовна?

В гостиной сразу же становилось понятно, что хозяин – заядлый охотник. На всех стенах висели головы различных животных, по углам стояли чучела, на полу лежали шкуры.

– Это все ваши личные трофеи? – уточнила я.

– А то! – воскликнул Вася.

Я спросила, можно ли нам это снять. Мало ли куда потребуется вставить… Мы используем любые возможности для пополнения архива.

– Валяйте, – махнул рукой Вася.

Хозяин квартиры плюхнулся в огромное кресло, тоже обтянутое какой-то шкурой (названия части животных я просто не знала или не могла соотнести шкуру или голову с, так сказать, оригиналом).

Пашка принялся за работу, Вася посмотрел на меня и попросил:

– Будь другом, притащи пиво из холодильника, ну и себе чего-нибудь. Там сок есть. Если жрать хотите, берите что найдете. Для меня еще рано. Я обычно ужинаю в полночь.

– У вас нет прислуги? – удивилась я.

– На фига, если у меня три жены? – удивленно посмотрел на меня Вася. – Бабы хозяйством занимаются, а я деньги зарабатываю.

– А где ваши жены сейчас? – спросила я.

– На женской половине, где им и положено быть, – опять удивился Вася. – Тут я живу, а они с детьми у себя.

«Как интересно», – подумала я.

– А как они между собой ладят?

– У меня не забалуешь, – сказал Вася. – Я быстро порядок навожу.

– Снять женскую половину можно будет? – спросила я нейтральным тоном.

– Валяйте. Только вначале выпьем. Ты не пьешь, журналистка?

– За рулем никогда. И вообще очень мало и очень редко. В любой же момент может возникнуть необходимость сорваться на труп. Я не хочу стать еще одним. Насмотрелась за годы работы криминальным репортером, что случается с людьми, пьяными садящимися за руль.

Вася расхохотался, но быстро разлил пиво по стаканам – Пашке и себе. Они выпили, я пока к соку не притронулась – он был холодный, а мне горло беречь надо.

Я спросила про Артура Рубеновича Галустьяна.

– Проходимец, – махнул рукой Вася.

– Но галерея-то процветает. И, как я понимаю, сам Галустьян тоже.

Вася хмыкнул.

– Вы можете рассказать, что вам удалось выяснить? Как я понимаю, вы не могли позволить своей жене выставляться неизвестно где.

– А то! Службу безопасности направлял на это дело. Если захочешь, потом можешь с ребятами встретиться. Наверное, у них отчет в компьютерах сохранился.

– А если вкратце? Криминал есть?

– А то! Галустьян приторговывает краденым. Но не наглеет. Правильно. Так дольше проживет и на свободе дольше останется.

– Каким образом он торгует краденым?

– Под заказ. Конечно, занимается только картинами и предметами искусства – тем, в чем сам разбирается. Это правильно. То есть ему что-то заказывают – он ищет. У него есть определенные связи в криминальном мире. На него постоянно работают трое воров.

– Как именно?

– Залезают в квартиру и воруют то, что заказано, – спокойно сообщил Вася. – Опять же Галустьян и старший в этой троице – а воры вроде бы все состоят в каком-то родстве, я точно не помню – следят за тем, чтобы брать только заказанное. Порядочные! – Вася расхохотался, потом быстро снова стал серьезным: – Но они все правильно делают. О большинстве краж пострадавшие никуда не сообщали. Наверное, у всех были свои соображения, но кое-кто мог и не заметить, что у них что-то сперли. Ребята действуют очень аккуратно, не оставляют никаких следов. Берут одну вещь – и все. В квартире разгром не устраивают, ящики не выворачивают, книги на пол не сбрасывают. А если вещичка не очень большая и стояла не на самом видном месте…

– А откуда Галустьян узнает, где находится вещь?

– А ты у него спроси, – предложил Вася и расхохотался, потом серьезно добавил: – Узнает. Ты же тоже узнаешь то, что тебе нужно, по своим каналам? А у него свои источники – вполне определенные. Ведь многие вещи официально покупались на аукционах или фигурируют в легально опубликованных каталогах. Откуда сами заказчики о них узнали бы? Или кто-то где-то прихвастнет по пьянке, а еще кому-то вдруг страшно захочется заполучить Перова, Серова или Петрова-Водкина.

– Воруют на самом деле дорогие вещи? Раз нет искушения еще что-то прихватить?

– Юль, это постоянная работа, – усмехнулся Вася. – А сейчас в стране с работой не очень. И даже на криминальном поприще рабочие места занимают гастарбайтеры. Правда, криминал с ними не церемонится в отличие от официальных властей. Тут все четко: если есть свои претенденты на район, сферу деятельности, конкретный бизнес, дом или дело – то извини-подвинься. И гастарбайтеры это тоже секут. А Галустьян, насколько я понял, хорошо платит и не кидает. Заказал конкретную вещь – обещал заплатить конкретную сумму. Принесли вещь – получите обещанное. Чего же не работать? Юль, он на самом деле деловой человек. Насколько я понял, с ним можно иметь дело. Обещал – сделал. Так должно быть. То, что он приторговывает из-под полы левым товаром, так ему жить надо. У него семья большая. Здесь трое детей, жена и больная теща и в Армении куча родственников, которым помощь требуется. Он их потихонечку сюда перетаскивает, работу находит. Я все понимаю. Бедных он не обирает, последнего куска хлеба никого не лишает. Не наглеет. Сам живет и другим дает. А то, что к кому-то его воры залетают, так те сами виноваты. Ставь новые запоры, сигнализацию, собаку, в конце концов, заведи. Богатых лохов кидает – так они сами виноваты. Нужно у нескольких экспертов консультироваться.

Вася еще отхлебнул пива.

– И еще он оплачивает образование одному талантливому парню. Русскому. Не родственнику.

– Какое образование? – не поняла я.

– Точно я тебе название специальности назвать не могу. Я тебе объясню, в чем суть дела, – так, как я сам понял.

Вася сказал, что Галустьян, по всей вероятности, готовит своего специалиста для проведения каких-то реставрационных работ в будущем. Обычная реставрация – это медленный и трудоемкий процесс. На некоторые объекты уходят годы.

– На картины?!

– И на картины тоже. Но тут дело в зданиях.

– Зачем Галустьяну здания?!

– Спроси у него. Может, собирается особняки какие-то оформлять. Или офисы. Ну, например, купят люди старое здание, а в нем сохранились фрагменты старинной настенной росписи, фресок, в общем – былых шедевров. И люди хотят восполнить эти «невосполнимые утраты». Наша компания, например, может себе прикупить такой особнячок… Мы с ребятами уже, кстати, думали на эту тему. Выучится парень – мы ему работу дадим. Галустьян, насколько я понял, просто так деньги тратить не будет. Вложение должно окупиться.

Вася объяснил, что при восстановлении вручную требуется делать по нескольку эскизов на каждый фрагмент. При использовании компьютерной графики и специально разработанной «реставрационной» методики все значительно упрощается и очень существенно сокращается время. Естественно, в компьютер вводятся имеющиеся данные – все, что сохранилось до наших дней (сохранившиеся элементы фотографируются). Потом вводятся данные, полученные в результате работы с документами. Ведь есть архивы, чертежи, старые фотографии, исторические справки. Используется все, что удастся раздобыть. В результате можно создать трехмерную модель объекта, воссоздать утраченную роспись. Полученные изображения – не исключено, что даже стопроцентно соответствующие оригиналу, но стопроцентной гарантии не дает никто, – можно переносить и на холсты, и на стены.

– Так это делается в нашей стране или нет? – не поняла я.

– Нет!!! – заорал Вася. – Это запрещено законом. Ты что, журналистка, не знаешь, какие у нас дурацкие законы?

– То есть, насколько я поняла, есть методика восстановления утраченной живописи, росписи, фресок…

– Кстати, разработанная в нашем городе, – вставил Вася и опять отхлебнул пива.

– …но ее нельзя реально применить на практике? Что за бред?

– На сегодняшний день росписи можно выставить как самостоятельные произведения.

– Где?!

– На объекте. Уже есть один пример. – И Вася назвал конкретный адрес. – То есть теоретически объект когда-нибудь может быть восстановлен – вручную, но, как ты понимаешь, на это деньги вряд ли найдутся. И сколько лет на это уйдет? Но внутри объекта уже выставили трехмерную модель и росписи на холстах, чтобы граждане, так сказать, могли посмотреть, как все выглядело в старые добрые времена. Вот этим компьютерным технологиям и обучается протеже Галустьяна. Что конкретно он будет делать, спрашивать надо у Галустьяна. Но думаю, что протеже Галустьяна будет все-таки восстанавливать сами стены. Или картины. Я не знаю. Но не исключаю, что в будущем использую парня. Частным образом.

Я в очередной раз подумала, что журналистская работа позволяет значительно повысить свой образовательный уровень. Сколько новых вещей узнаешь в процессе… И как все-таки далеко шагнул прогресс!

– В общем, я решил, что бабу мою можно доверить этому армянину, – заявил Вася, врываясь в поток моих мыслей.

– Но когда я вам позвонила, вы сказали, что Галустьян куда-то втянул вашу жену. Вы не поверили, что он может устроить ей бесплатную выставку.

– Ее картины продаются?

– Да.

– А ей сколько с этого?

– Не знаю.

– Вот и я о том же. Да, за первую выставку я отстегнул тридцать тысяч долларов. Это только за саму выставку. Ну и еще двадцатка ушла на то на се. Не отбил я их. Но Алиска счастлива была. Картины стали продаваться, у нее интервью брали. В общем, довольна и реветь перестала. А то все влагу разводила. Но Галустьян не может работать себе в убыток. Значит, с Алиски взял драконовский процент. Я не проследил за этим. Она мне чего-то вякнула про то, что у нее будет вторая выставка. Я сказал: больше ни доллара, ни рубля не дам. А она мне выдала, что ее так выставляют. Я над этим «так» посмеялся. А значит, выставил ее армяшка. Ну, в общем, пусть между собой разбираются. Я не собираюсь помогать Алиске вытрясать из Артура деньги. Обещанное он ей отдаст. А то, что она переговоры вести не умеет, так ее проблемы.

– Я могу с ней поговорить?

– Валяй. А мы с Пашей пока еще выпьем.

Вася махнул в нужную сторону, объяснив, где находится дверь, ведущая на женскую половину.

Глава 9

Я прихватила камеру и отправилась в нужном направлении. С Васиной стороны в замок был вставлен ключ. Значит, с женской половины сюда без Васиного разрешения не попасть?

Я повернула ключ – и дернулась. Я никогда не слышала, чтобы замок так скрежетал. Неужели не смазать?

– Мама, быстро! – раздался крик с другой стороны. Потом послышался топот ног, приглушенные голоса – и все стихло.

Что же там такое происходит? На всякий случай я включила камеру.

Я распахнула дверь и моргнула. Напротив, выстроившись в ряд, по стойке «смирно» стояли женщины и дети. Я не могла не заснять это зрелище для потомков. И для нашего архива.

– Добрый вечер! – сказала я. – Юлия Смирнова. «Криминальная хроника».

Женщины и дети моргали и, по-моему, не знали, как себя вести. Однако строй никто не нарушил, «вольно» не встал, вопросов не задал. Женщин было пять. Вроде бы Вася говорил про трех жен? Или две – наложницы? Алису Станиславовну я узнала сразу же. Во-первых, она в жизни соответствовала своей фотографии. Во-вторых, она единственная не соответствовала стандартам модельного роста и комплекции. Все остальные женщины (в количестве четырех) были и моложе ее, и значительно выше ростом, и стройнее. Все, за исключением Алисы Станиславовны, были очень умело накрашены и явно регулярно посещали парикмахерскую. Алисе, похоже, было плевать на свою внешность. Или она не желала участвовать в борьбе за внимание Васи? Наоборот, хотела, чтобы он поменьше ей его уделял?

– Вольно, – отдала я команду приказным тоном. – Кто проведет экскурсию по гарему? – спросила я.

– Васю убили? – спросила самая высокая модель.

– А Василий Витальевич разрешил? – робко спросила вторая девушка.

– Что именно вам разрешил Василий Витальевич? – спросила третья.

– Мы не можем без разрешения Василия Витальевича, – пискнула четвертая.

Алиса Станиславовна молчала.

Из комнаты, где расположились Вася и Пашка, до нас донесся раскат смеха.

– Ваш супруг сейчас расслабляется с моим оператором, а мне работать надо. Так, двинулись. Алиса Станиславовна, может, вы расскажете про ваш быт?

– Откуда вы меня знаете? – спросила художница, внимательно меня рассматривая.

– Точно она, – сказала одна модель другой и повернулась ко мне: – А мы вас каждый вечер по телевизору смотрим. Чего наш учудил-то?

– Я вашего мужа сегодня увидела впервые в жизни – и только сегодня узнала о его существовании.

– А тогда почему вы к нам приехали? – спросили меня.

– Живописью заинтересовалась.

Все четыре модели и дети, которые уже расслабились и внимательно меня разглядывали, повернулись к Алисе.

– В профессиональном плане? – с подленькой улыбочкой спросила одна из моделей – та, которая смотрит меня по телевизору каждый вечер.

– В моем профессиональном. А вообще, признаться, я Леонардо да Винчи от Рафаэля не отличу.

– Ну, вы тогда – наш человек, – улыбнулась та же модель. – Пойдемте, я проведу вам экскурсию. Но Вася точно не будет возражать?

– Пойдите и уточните.

– Нет! – замахала на меня руками модель. – Мы заходим только по приглашению.

– Вася сказал мне, что у него три жены, а вас пять, – сказала я, когда мы с Лизой (так представилась девушка) вошли в первую комнату. За нами следовала еще одна модель, вероятно, ближайшая Лизина подружка.

– Он сейчас официально женат на Алиске, до этого был на Светке. Видели ее, в черном кимоно? А еще на два месяца женился на Кате, – она кивнула на сопровождавшую нас девушку. – Чтобы сыновья в законном браке родились. Катя близнецов родила. А Вася хотел, чтобы сыновья были законные.

– Он меня женой не считает, – сказала Катя нейтральным тоном. По-моему, она находилась под действием какого-то транквилизатора.

– У него еще была жена в молодости, но она с нами не живет. И вообще здесь никогда не была.

«Может, Вася ошибся в подсчетах? Или просто не помнит, сколько у него женщин?»

– Там дети есть? – спросила я вслух.

– Они не считаются, – сказала Лиза.

– Это почему же? – удивилась я. – Если дети рождены в законном браке, то являются законными наследниками. Теперь еще можно провести генетическую экспертизу, причем и после смерти тоже.

– Там девочки, – пояснила Лиза.

– И что из того? У нас в стране равные права у мужчин и женщин. У нас Конституция есть.

– Так то в стране, – сказала Лиза. – А здесь законы устанавливает и отменяет Вася.

– А вы здесь кто, Лиза?

– Наложница. Но наложниц же всегда любили больше, чем жен?

Лиза улыбнулась.

– Вас все устраивает?

– Я не вижу для себя лучшего варианта, – сказала девушка.

У каждой жительницы Васиного гарема было по своей комнате, еще имелись две детские – для мальчиков и для девочек. Больше всего меня поразила комната с домашним бассейном и фонтаном… Если вспомнить, что находились мы на двенадцатом этаже… А если трубы прорвет? А если еще что-нибудь сломается? Или я мыслю категориями своей «брежневки», квартира в которой мне досталась от тетки?

– Сауна в квартире у Васи, – сообщила Лиза. Я отметила про себя, что мне нужно будет и туда заглянуть.

Среди всех комнат выделялась комната Алисы Станиславовны. Там сразу же становилось понятно, чем занимается ее обитательница. К тому же пахло краской и еще какими-то химикатами. Когда мы зашли туда с девушками, Алиса уже сидела перед начатым холстом и о чем-то думала. Она даже не повернула головы, когда мы зашли. Принимает антидепрессанты? Еще какую-то дрянь?

– Вы согласитесь ответить на несколько вопросов? – спросила я.

– Нет, – ответила Алиса, даже не повернув головы.

– Ты слышала, что сказал Василий Витальевич? – рявкнула Лиза.

– Нет, – опять кратко ответила Алиса.

– Пойдемте отсюда, – посмотрела я на Лизу.

– Как скажете.

Мы закрыли дверь в комнату Алисы, и я поинтересовалась, могут ли женщины выходить из дома.

– Конечно, – удивилась Лиза. – Вася же днем на работе. А мы продукты закупаем, готовим. Квартиру его, правда, убираем только в его присутствии, чтобы не сдвинуть какие-то его вещи. Он порядок во всем любит.

– Алиса Станиславовна часто выходит?

– Она все больше по своим выставкам да музеям. Мы с ней не ходим. Вася как-то велел кому-то из нас ходить с ней – может, хотел, чтобы проверили. Но мы все взвыли. Знаете, как у меня ноги болели после похода с Алиской? А она хоть бы хны! И ей явно интересно было. А я думала, что сдохну от скуки. И другие девочки не смогли. Теперь она одна ходит. Или с подругой своей. Есть у нее одна подруга. А чего она натворила-то?

У Лизы загорелись глаза.

– Меня интересует галерея, где она выставляет свои картины, – обтекаемо сказала я.

– Чего-то сперли?

– Пока нет.

– Ну, вообще-то Алиска навряд ли что-то сопрет. Она не от мира сего. Наоборот, она перед нами тут такие гневные речи произносила про разграбление страны и национального достояния. Сами, наверное, знаете, сколько из наших музеев всего сперли. Алиску это очень возмущает.

– Подруги к вам сюда приходят? – поинтересовалась я.

– К нам с девочками – нет. Я сама предпочитаю где-нибудь в кафешке посидеть после шопинга. Вася – не жмот. Он денег в достатке дает. Мама ко мне один раз приезжала.

– Ну и как? – Мне было просто любопытно.

– Сказала, что лучше так, чем такой, как мой отец-алкоголик, который то нечисть в приступе белой горячки гонял, то с топором за матерью бегал, а потом повесился в сарае. Вероятно, тоже от кого-то спасался. И денег в доме никогда не было. А Вася нас всех содержит на достойном уровне.

– К Алиске одна подруга музейная приходит, – вставила молчавшая Катя. – Я так поняла, что они раньше работали вместе. Теперь пьют и ревут вместе. Дуры. У подруги вообще уже испитое лицо.

– Да, – кивнула Лиза. – Знаете, наверное, что у женщин это быстро на лице отражается. Вот у этой Алискиной подруги уже отразилось. Одутловатость пьющей женщины. Не знаю, сколько ей лет. Но тетка точно распустилась, за собой не следит. Как так можно?!

– Ну, не все смогли сделать карьеру или найти богатого мужа, – заметила я.

– Но это же не повод, чтобы спиваться!

Я пожала плечами. Я не знала, что ответить. Две мои одноклассницы спиваются на моих глазах. Не устроена личная жизнь, работают в женских коллективах без каких-либо перспектив. Работа не приносит ни радости, ни удовлетворения, ни достойных денег. Подъем утром – каторга (но не потому, что просто не проснуться, как мне после очередного сумасшедшего предыдущего дня, а то и ночи). Уже ни о чем не мечтают, ни к чему не стремятся. Мужчину встретить негде. В жизни не происходит ничего. У одной жива мама, у второй родители уже умерли. Перспектив никаких, никаких перемен не намечается, и как им помочь, я не представляю.

Внезапно у меня зазвонил один из мобильных телефонов. Теперь у меня их три – жизненная необходимость.

Звонил Андрюша из Управления.

– Ты сейчас где? – спросил приятель.

– А где надо быть?

– На Марата.

Андрюша назвал адрес небольшой частной гостиницы.

– Американка Кейт Боланд скрутила нашего вора. Ты же меня вроде бы про нее спрашивала? Я как услышал сообщение, сразу же тебя вспомнил. Но там, наверное, и ФСБ будет. В общем, дуй на место, а там сама разберешься.

– Спасибо, Андрюша!

– С тебя, как всегда, бутылка.

Глава 10

Я быстро распрощалась с девушками, закрыла и заперла дверь, ведущую из квартиры Васи в гарем. Как я поняла, Вася купил по две квартиры на этаже в двух разных подъездах и сделал из них то, что хотел. Вероятно, Васе следовало бы родиться в другой стране и в другое время. Или он как раз родился там и тогда, где и когда нужно? Этакий герой нашего времени из нефтегазового сектора…

Вася с Пашкой уже храпели на диване, отвалившись в разные стороны, но я знаю, как быстро приводить оператора в чувство. Да и Пашка прекрасно работает в полубессознательном состоянии, только нужно его вывести из совсем бессознательного и привести в полубессознательное, что я и сделала в рекордные сроки. Вася даже не проснулся.

Я всучила камеру Пашке, сама прыгнула за руль и понеслась по указанному Андрюшей адресу. Там уже стояла пара машин, на которых приехали представители органов. Первым я увидела Олега из ФСБ, с которым меня неоднократно сталкивала жизнь[1].

– Какие люди и без охраны! – Олег раскрыл объятия, и мы расцеловались. – От тебя никакую новость не скрыть.

– У журналиста везде должны быть информаторы. Что случилось-то?

– А то ты не знаешь, – хитро посмотрел на меня Олег.

– Только в общих чертах.

– Пошли во двор, – позвал Олег, потом бросил взгляд на камеру. – Вам, наверное, сюда придется завтра приехать – когда светло будет. Освещения там почти никакого, ночь на дворе… А при свете дня снимите трубу. Сейчас всю просто не взять на камеру. Ну, чтобы граждане получили полное представление о талантах некоторых других граждан, проживающих в нашем городе и страстно желающих приобщиться к искусству необычным образом.

– Вор что, по сливной трубе лез?

– Ага, – кивнул Олег. – И говорит, что, как художник, имеет такой опыт. Под психа, наверное, косит.

– Совсем нет, – покачала головой я и повторила часть того, что мне сегодня в галерее рассказал Артур Галустьян. – Художники в советские времена на самом деле по трубам в окна залезали, чтобы свои картины повесить на лучшие места. И через люки канализационные проникали, и вообще использовали такие способы проникновения внутрь галерей, какие не могли прийти в головы профессиональным ворам.

– Этот лез, чтобы украсть. Бьет себя в грудь и представляется поклонником творчества Ярослава Морозова. Он, видишь ли, не мог допустить, чтобы наше национальное достояние уплыло за рубеж. На интервью тебе явно согласится. Ну и мы послушаем. Или «сырую» запись потом посмотрим.

Я кивнула.

– А американка?

– Ее голыми руками не возьмешь. Владеет какими-то восточными единоборствами, имеет лицензию на управление небольшими самолетами. Очень ловко скрутила вора, вызвала полицию, ребята нам позвонили, так как иностранка. Подследственность ФСБ.

– Какая подследственность?! Не она же воровала! Или вор тоже гражданин какой-то другой страны?

– Нет, нашей. Но в деле замешана гражданка США. Во-первых, это всегда головная боль. Во-вторых, она на самом деле купила картину.

– Легально.

– Ну, Юля… Ребята хотели подстраховаться, и я их прекрасно понимаю. А если легально купила одну, а вторую – нет? Или легально купила одну, а за рубеж повезет другую? И вообще она нанесла тяжкие телесные повреждения гражданину нашей страны.

– Это ж вроде самооборона была, – моргнула я.

– Смотря как дело повернуть, – хитро улыбнулся Олег. – По нашим законам вполне может сойти за превышение необходимой самообороны.

– А есть повод, чтобы так поворачивать? – теперь уже хитро улыбнулась я.

– Так вот мы и приехали сюда, чтобы с этим делом разобраться. И ты, как давний и верный друг органов, нам в этом поможешь. Не безвозмездно, конечно. За разрешение съемки. Возьмешь интервью у американки. Ты же говоришь по-английски? Вот и поговоришь. Оставим вас вдвоем, то есть втроем. – Олег бросил взгляд на Пашку, уже явно опять мечтающего о пиве. – Поднимайтесь на последний этаж.

Почему-то немало мини-отелей в центре нашего города оказались расположены на последних этажах старых домов без лифта. Его там установить просто негде. Иностранцы выражают недовольство, но все равно селятся, так как это значительно дешевле, чем останавливаться в крупных отелях. И опять же – центр города, а не окраина, с которой им сложно выбраться, не зная русского языка. Да и не во всех наших отелях селят иностранцев.

Скрученный американкой вор узнал меня сразу же (явно смотрел «Криминальную хронику» в силу профессиональной необходимости, ну и чтобы узнать новости о друзьях и знакомых) и заорал, что хочет сделать заявление для СМИ. Это был невысокий крепенький мужичок неопределенного возраста – от тридцати пяти до пятидесяти пяти, скорее даже от сорока до пятидесяти. Лицо было обветренным, руки явно рабочими. Я подумала, что мужику стоило бы податься в какую-нибудь политическую партию. Речи он толкал просто зажигательные – про разграбление национального достояния у него очень хорошо получалось.

– Вот вы, Юлия, что думаете про вывоз произведений искусства за рубеж? Про вывоз работ наших мастеров?

– Прекращать надо это дело.

– Правильно, – кивнул мужик с руками в наручниках. – Вы лично что для этого делаете?

– Репортажи, – сказала я. А что еще я могла сказать?

– А органы наши что по этому поводу думают и делают? – Мужик обвел собравшихся гневным взором. – Я хотел оставить картину Ярослава Морозова, нашего русского художника, у нас в стране, а меня тут скрутили, как какого-то преступника! Меня, русского человека, какая-то американская баба!

– Гражданка США Кейт Боланд официально купила картину Ярослава Морозова на аукционе, который проводился в известном Аукционном доме «Александр», – сообщил представитель органов, пролистывая какие-то бумаги. – Все документы в порядке. Она может законно вывезти купленную ею картину за рубеж. Мы не имеем права чинить ей препятствий.

– И картина навсегда уплывает из России! Вам что, не жалко? Вам все равно? Сегодня – одна картина, завтра – другая. А сколько уже вывезли?! Скоро ничего не останется! Грабят и грабят, грабят и грабят, а меня, спасителя русского искусства, в наручники! Я требую адвоката! И только патриота. Русского и православного, не равнодушного к нашему национальному достоянию.

– Будет вам адвокат, – сказал еще один представитель наших органов.

– А сейчас я сделаю официальное заявление для прессы и телевидения! – воскликнул дядька. – И прошу мне не мешать и меня не перебивать! Журналисты готовы?

Я кивнула. Пашка направил камеру строго на мужика.

У меня сложилось впечатление, что он специально заранее репетировал эту речь. Зачем? Сложный вопрос. Он не исключал, что его возьмут на месте преступления? Или, может, специально хотел попасться и попасть в кадр? Опять же зачем? Чтобы картины Ярослава Морозова не уходили за рубеж?

Но я хорошо помнила, что с купленной ею картиной сделала теперь уже покойная медсестра Елена Георгиевна Свешникова. Мне очень хотелось посмотреть на картину, купленную Кейт Боланд. И узнать, зачем американке понадобился Ярослав Морозов.

Когда мужичок в наручниках наконец выдохся, я спросила у представителей органов, где американка.

– Дает показания в одном из свободных номеров, – сообщил Олег. – Ждали представителя консульства. До его прибытия ее не могли допрашивать официально. Сейчас схожу туда, спрошу, не желает ли сделать заявление для прессы.

Но Кейт Боланд категорически отказалась разговаривать с кем-либо из журналистов, как российских, так и американских и европейских. Она не желала, чтобы кто-либо вторгался в ее частную жизнь. Она выполнила свой гражданский долг, к тому же задержала преступника, а теперь желала, чтобы ее оставили в покое.

Показать картину Ярослава Морозова Кейт Боланд отказалась. Документы – пожалуйста. Органам предложила обратиться в Аукционный дом «Александр», если у них возникнут вопросы по поводу законности приобретения ею картины.

В результате незадачливого вора увезли из гостиницы за государственный счет, чтобы он в дальнейшем также за государственный счет провел несколько годков непутевой жизни. Представили органов и я гостиницу покинули.

– Что ты думаешь по этому поводу? – спросила я у Олега, который в задумчивости закурил у машины. Пашка отправился в ближайший круглосуточный магазин затариться пивом.

– Жажде спасения национального достояния я не очень верю, хотя мне доводилось встречать граждан, которые на самом деле за это борются. Вот ты как относишься к людям, выступающим за спасение Петербурга?

– С огромным уважением, – честно сказала я.

Я лично знакома с одной очень интеллигентной пожилой женщиной, которая всей душой болеет за спасение нашего города от разрушения и строительства новых «монстров». Она ходит на все митинги, стоит в строю у тех мест, на которые уже покусились строители (и явно продали чиновники). После смерти мужа она была очень одинока, а тут нашла много друзей и единомышленников. И они ведь в самом деле добиваются результатов! Пусть не все удается спасти, ведь более ста исторических зданий Петербурга уже или разрушены полностью, или изуродованы, но что-то отстоять удалось. И в этом немалая заслуга таких защитников нашего города. В эту группу патриотов входят люди самого разного возраста и разных национальностей, что, признаться, меня удивило.

– Но этот-то воришка, скорее всего, спасал картину для перепродажи здесь, – продолжал Олег. – Ребята из МВД его, конечно, проверят по своим данным. Ты, соответственно, у своих знакомых в Управлении узнаешь, как он в прошлом куролесил. Если удастся выяснить, что работал под конкретный заказ, можно будет потянуть за эту ниточку.

– Считаешь, что под заказ?

– Ну не у себя же он собрался этого Ярослава Морозова в гостиной вешать?! По-моему, может быть только два варианта: или воровал под конкретный заказ, или воровал, так сказать, сам, чтобы в дальнейшем уже предлагать тем, кто потенциально может заинтересоваться картиной.

Я кивнула. По пути в холдинг, где мы с Пашкой собирались оставить записи, я решила, что все-таки мужик, скорее всего, воровал под заказ. Откуда он мог узнать про Кейт Боланд, про аукцион, про то, что американка приобрела одну из картин? На аукционе мужичка точно не было. В, так сказать, широком доступе вся эта информация не появлялась. Выяснить все это можно только по определенным каналам. Или это мог знать тот, кто на аукционе присутствовал.

Но там было слишком много народу, чтобы я могла вычислить заказчика. Да и кто признается-то?

Глава 11

В холдинге ребята быстро сделали для меня копии съемок (то, что меня интересует или может понадобиться в дальнейшем, я прошу дублировать), я отвезла Пашку домой и поехала к себе. Дома накормила кота и рухнула в постель.

Меня в очередной раз разбудил телефонный звонок Виктории Семеновны, нашего главного редактора.

– Юля, как ты довела мужика до такого состояния? – спросила любимая начальница.

Я подумала, не сплю ли еще. О чем это говорит Виктория Семеновна? Какого мужика?! С Виталей мы расстались, больше ни с кем отношения пока не сложились. Да и некогда мне заниматься личной жизнью, хотя мужиков вокруг полно. Хотя если бы между мною и кем-то пробежала искра, то время бы нашлось. Просто душа ни к кому не лежит. Со всеми мужчинами, с которыми пересекаюсь по работе, знакома давно, смотрю на них как на друзей, и меня часто не воспринимают как женщину. На меня смотрят как на своего парня, и я сама в этом виновата. Хотя почему виновата? Я сама этого хотела и хочу. Для меня всегда было важнее, чтобы меня уважали, чем чтобы меня любили. Ну, в общем, я это и получила. Но должна же я наконец встретить человека, с которым буду делить свою жизнь?! То есть, конечно, жизнь вне работы…

И слава богу, что у меня есть работа, которую я люблю и которая не дает мне скучать…

– Вы о чем, Виктория Семеновна? – спросила начальницу, так до сих пор еще окончательно и не проснувшись.

– Ты знаешь, что тут твой поклонник с утра пораньше устроил?

– Перед холдингом, что ли? Опять какой-то псих?

Вообще-то психи перед дверьми нашего холдинга – не новость, причем разного пола и возраста. И с чем только к нам не прибегают… И из-за моих репортажей и статей прибегали, и не только психи. Но, по-моему, наша охрана вполне способна с ними справиться.

– Юля, его наши мужики вчетвером с трудом скрутили, – хохотнула начальница. – Так он жаждал твоего тела. А потом выжрал у меня в кабинете бутылку коллекционного коньяка, который я держу для дорогих гостей. Я ему решила немного налить для успокоения нервной системы, а он – хвать бутылку из моих рук и давай хлебать из горла. Юля! Из горла коллекционный коньяк, который смакуют в коньячном бокале, согревая в руках и вдыхая аромат…

– Виктория Семеновна, не мучьте!

– Ты до сих пор не догадалась, кто это? С кем из мужчин ты встречалась вчера вечером?

Я быстро прокрутила в мозгу всех. Я не знала, кого могло принести к холдингу, хотя коньяк из горла вполне могли бы выпить несколько. Но с утра…

– Это вор, что ли, неудавшийся? Его отпустили? Так задержите его, я сейчас быстро соберусь. У меня к нему есть вопросы, которые хочу задать без маячащих поблизости представителей органов.

– Нет, это второе лицо из нефтяной компании.

– Вася?!

– О-о! Ты его вспомнила?

– Еще бы… Но они с Пашкой общались, а я гарем осматривала. Кстати, можете посмотреть, что я там наснимала.

– Уже посмотрела. Вместе с Васей. Очень хорошо, что ты там съемку вела, хотя бы вначале.

– Что случилось? – серьезным тоном спросила я.

– Его законная жена Алиса сегодня ночью пыталась покончить жизнь самоубийством.

– И он решил, что это я довела ее до самоубийства?

– В общем, да. Кстати, за тебя вступилась какая-то другая его жена. И твоя запись подтвердила, что Алиса с тобой наотрез отказалась разговаривать.

Я задумалась. А не мог ли мой приход послужить толчком к самоубийству? Но почему? Алиса решила, что я стану еще одной женой? Или на мысль о самоубийстве ее навело появление криминального репортера?

Значит…

Нет, это еще ничего не значит. Я не могу знать, в каких делах замешана Алиса и замешана ли вообще. Я ее вообще не знаю. Я видела ее один раз в жизни и видела ее картины, с которых просто кричит душа, которой больно… Может, ее просто все достало? Но ведь у нее есть ребенок! Или она таким образом хотела привлечь внимание законного мужа? Не исключено, он так редко занимается с ней сексом, что эту связь можно назвать случайной. А она-то – законная жена! Не Лиза, не Катя и не две другие наложницы!

– Она записку оставила? – спросила я у Виктории Семеновны.

– Нет. На ее счастье, их в гареме много, а она, когда вешалась, прыгнула со стула – и он с грохотом свалился на пол. Кто-то из детей тут же прибежал, потом другие жены. В общем, даже врача не вызывали. Сами откачали. Вася утром пришел на инспекцию гарема, ну ему и доложили о происшествии. Вася решил принять меры.

– Сейчас он где?

– На работу поехал. Тебя решил не дожидаться. К тебе у него вопросы отпали после просмотра записи. Но, Юлька, на всех наших он произвел большое впечатление…

– Неужели? – поразилась я.

За годы существования холдинга и Виктория Семеновна, и все коллеги должны были уже насмотреться и наслушаться таких Вась. И «свиньей» телохранители на наш холдинг ходили (вместе с патроном, очень серьезным человеком), и просто хотели «урыть на хрен», потом стали в суд подавать. Но у нас для этого есть высококлассные юристы.

– Мужик-то видный, – тем временем продолжала начальница. – Готовься к вопросам.

Виктория Семеновна хохотнула.

– Его засняли перед холдингом? – уточнила я, хотя понимала, что спрашиваю глупость. У нас несколько камер висит, причем и для таких случаев тоже…

– И в холдинге, – «успокоила» меня начальница. – Мало ли, еще адвокатов пришлет. А мы им видеодоказательства неадекватного поведения Васи. Наши юристы уже и статьи какие-то для него подыскали – на тот случай, если снова прибежит тебя в чем-то обвинять. Может, в данном случае стоит и медиков для консультации пригласить. Юлька, а у него в самом деле гарем? Это не было специально подготовленным для тебя шоу?

– В самом деле. И я туда не хочу. И вообще ни в какой гарем не хочу. Я должна быть единственной.

– Ладно, единственная, давай дуй на работу.

– Мы вначале поедем с Пашкой трубу при дневном свете снимать, – сказала я. – И вдруг удастся с американкой поговорить.

– Ну, давайте, дети мои. Если еще что-то будет интересное, я позвоню. И ты периодически отзванивайся. В общем, как обычно.

* * *

Я заехала за Пашкой, мы засняли трубу, я сказала на ее фоне несколько слов, пальцем показала на окно, которое Пашка взял крупным планом, потом мы поднялись на нужный этаж.

Сегодня дежурила уже другая администратор, но, естественно, про происшествие знала.

– Если можно, не указывайте адрес, – попросила она меня. – Нам не нужна такая реклама.

– По одной трубе, которую мы собираемся показывать, место в нашем городе не вычислишь. У нас сотни дворов-колодцев. Американка на месте?

– Нет. Она уходит рано утром и приходит поздно вечером. Чем занимается в нашем городе, сказать не могу. Но одета по-спортивному, ходит с небольшим рюкзачком, в кроссовках. Никаких дамских сумочек, туфелек или сапожек. Никаких платьев, юбок.

– Кто-то к ней сюда приходил? Кто-то ее спрашивал?

Женщина покачала головой.

– Я могу поговорить с горничной, которая убирает номер американки?

– Мы не можем пустить вас в ее номер.

– Я не прошу пускать меня в ее номер, тем более я там вчера была, и он у нас заснят. Сегодня вечером покажем в «Криминальной хронике» – если в городе за день не произойдет чего-то, что перекроет новость о захвате русского вора американкой. Интервью-то он зажигательное дал о спасении русского национального достояния… Меня интересует мусор.

– Что? – странно посмотрела на меня администратор.

– Не выбрасывала ли американка какие-то химикаты? Грязные тряпки, запачканные краской? Не пахло ли у нее в номере какой-то химией?

Женщина моргнула.

– Это как-то связано с картиной?

– Да.

Администратор набрала какой-то номер. Когда на другом конце ответили, попросила некую Иру подойти к ней. Минуты через две появилась женщина лет сорока пяти в форме горничной.

– Здравствуйте, – сказала она нам с Пашкой, потом посмотрела на меня более внимательно.

Я представилась.

– А-а, я сразу не сообразила.

Я повторила свои вопросы.

– Все было, – сообщила Ира. – В мусорной корзине валялась какая-то старая холщовая тряпка, испачканная краской. Я еще думала, откуда она ее взяла. И пара пузырьков, от которых сильно воняло. Я еще задумалась, чем эта гостья у нас тут занималась. Не устроила бы пожар. А то кто их знает, этих иностранцев. Поднесет спичку и…

Я сообщила женщинам новость, которую мне, в свою очередь, сообщила одна моя знакомая, недавно вернувшаяся из США. Она в нескольких местах увидела предупреждающую надпись – в случае пожара граждан просили покинуть помещения до того, как они сообщат о нем в Твиттере. Двадцать первый век, понимаешь…

– Еще что-то было странное? – спросила я у горничной.

Та покачала головой и добавила, что такой мусор был только один раз. Главное – пахло сильно. Это и привлекло ее внимание.

– Вы холст не разворачивали?

– Ну вот еще, мне какую-то гадость в руки брать!

Я поблагодарила горничную и администратора, и мы с Пашкой отправились в Управление, чтобы собирать информацию там.

* * *

Оказалось, что скрученный боевой американкой дядька за свою жизнь два раза побывал в местах не столь отдаленных, но довольно давно. В последние годы внимания органов не привлекал или был очень осторожен. Оба раза жил за государственный счет из-за совершенных им краж. В последние годы обитал в загородном доме, с сожительницей. Официально нигде не работал, но возделывал огород (пятнадцать соток), ходил на охоту, на рыбалку, собирал грибы и ягоды. Утверждает, что кормился исключительно дарами природы и овощами, выращенными на собственном огороде. Доказать иное возможности не представлялось.

– Как он узнал о картине Ярослава Морозова и о том, что ее купила американка?

– Утверждает, что в пивном баре, – усмехнулся мой приятель Андрюша. – Опять же недоказуемо. «Люди говорили».

– И «люди» точно окно показали, в которое нужно залезть, чтобы картина осталась на Родине?

Андрюша развел руками.

– А по медсестре Свешниковой его проверяли?

– Его отпечатков пальцев в квартире убитой нет. При упоминании ее фамилии удивился. Заявляет, что никогда про такую не слышал. Покажем фотографии соседям. Кто-то еще из иностранцев на том аукционе картины покупал?

Я напомнила про немца Вальтера Кюнцеля и подумала, что неплохо было бы к нему наведаться. Немец снимал квартиру, хотя мог уже отбыть в Германию. Но я могу об этом узнать у галерейщика Артура Галустьяна.

Выйдя из Управления, я позвонила Артуру Рубеновичу и попросила продиктовать мне адрес квартиры, которую снимает немец.

– Адрес не знаю, но у меня есть городской телефон. И номер питерского мобильного. Он же тут SIM-карту каждый раз покупает. В визитке, которую вам оставил немец, только немецкие номера?

– И адрес электронной почты. Питерских номеров нет.

– Записывайте. Только он навряд ли днем дома. Он же приехал не в квартире сидеть. Он тут рыскает по магазинам, по выставкам. В квартиру звоните вечером. Сейчас попробуйте на мобильный, но он далеко не всегда отвечает. Признаться, у меня всегда возникают проблемы с отлавливанием этого немца.

– Да, вчера забыла спросить. Что вы собираетесь делать с картиной Ярослава Морозова, которую купили на аукционе?

– У меня на нее уже есть покупатель. Перепродам.

– Я могу заехать на нее посмотреть? Завтра или послезавтра?

– Да, пожалуйста. Если меня не будет на месте, вам ее покажут. Я предупрежу.

– Сколько времени она еще будет у вас?

– Точно не могу сказать. Неделю. Две. Мне нужно договориться об отправке заказчику.

– Картина уйдет за границу?

– Да.

– В США?

– А почему вы решили, что в США?

– Я выяснила, что там много поклонников творчества Ярослава Морозова, – брякнула я первое, что пришло в голову.

– Вы правы. Но заказчики – наши люди, то есть бывшие наши. У меня вообще-то много заказчиков в США. И все – бывшие наши, – рассмеялся Галустьян. – Правда, у всех разные интересы.

Распрощавшись с Галустьяном, я задумалась. Убитая медсестра Елена Георгиевна Свешникова собиралась эмигрировать в США. Она отправилась на аукцион, вероятно, впервые в жизни, и купила там картину Ярослава Морозова. Свешникова никогда не интересовалась живописью, свободных денег для участия в аукционных торгах не имела. Но картину купила, потом ее испортила.

Гражданка США Кейт Боланд приехала в Россию впервые (как мне сообщили знакомые из органов), отправилась на аукцион, тоже купила картину Ярослава Морозова и тоже ее испортила.

Галерейщик Артур Галустьян купил картину Ярослава Морозова по заказу каких-то наших бывших граждан, теперь проживающих в США. Если он предлагает мне приехать посмотреть на картину, то это значит, что он с нее краску не снимал. Интересно, как бы он отреагировал, если бы узнал, что это сделали Елена Свешникова и Кейт Боланд?

И еще картину Ярослава Морозова купила некая холеная дама по имени Алевтина Николаевна, прибывшая на аукцион с телохранителями.

Все эти люди купили картины из третьего, последнего лота. Два предыдущих лота не вызвали никакого ажиотажа, правда, в них не было картин Ярослава Морозова.

Немец Вальтер Кюнцель Ярослава Морозова не покупал, даже не участвовал в борьбе за его картины. Он купил две картины с лошадьми.

Еще две картины с лошадьми украли из квартиры четы Иванихиных. А я давно собиралась съездить к старшей дочери Аллы Иванихиной, Кате, которую мать оставила в роддоме.

Или начать с немца?

Глава 12

Но я решила, что мне давно пора наведаться в Аукционный дом «Александр», не так давно приславший мне персональное приглашение на аукцион. Я уже не первый день туда собираюсь заглянуть, да все времени не было. Надо все-таки выяснить, зачем я им тогда понадобилась и какие цели они преследуют сейчас.

Владелец и генеральный директор любезно принял нас с оператором у себя в кабинете. Звали его Александр Георгиевич, и свое детище он назвал своим именем. Не он один у нас такой. Некоторые издатели называют издательства своими фамилиями, а уж всяких-разных фирм и магазинов у нас сколько в честь Елены, Марины, Натали…

Почему-то у ряда граждан возникает желание увековечить собственное имя, но проявляется оно по-разному. Кто-то пишет свое имя на горе, достопримечательности, памятнике, причем как на родине, так и за рубежом. Бывают граффити монументальные, а бывают не очень. «Я прошу вас покорнейше… скажите всем там вельможам разным… вот, ваше сиятельство, живет в таком-то городе Петр Иванович Бобчинский. Так и скажите: живет Петр Иванович Бобчинский». Гениально подмечено, не правда ли? И со времен Гоголя, по-моему, все только усугубилось.

– Чем могу быть полезен? – улыбнулся импозантный мужчина с благородной сединой на висках.

Я спросила, что меня интересует.

– Это было одно из условий завещания, – пояснил Александр Георгиевич. – Вы же в курсе, что на аукцион была выставлена коллекция одного почившего коллекционера?

Я кивнула.

– Насколько я понял, он был большим вашим поклонником. Опять же узнавал из ваших передач и статей новости о своих знакомых. И вы же всегда оперативно сообщаете о крупных кражах, громких убийствах. Насколько я понял, вы ему – сама не зная об этом – чем-то помогали в профессиональном плане. И, возможно, он хотел просто поразвлечься, глядя на нас на всех с облачка.

– Каким образом поразвлечься?! Я что, массовик-затейник?

– Только при одном вашем появлении кое-кто сразу же покинул аукционный зал. Ведь так?

Я была вынуждена согласиться.

– Теперь вы каким-то образом занимаетесь искусством, или предметами искусства, или еще чем-то, связанным с нашим миром. Иначе вы не пришли бы сюда. Я прав?

Я кивнула.

– Кстати, сколько уже трупов?

– Два.

– Ого! И кто?

Я пояснила. Александр Георгиевич, как выяснилось, знал про генерала Иванихина, но как про героя Великой Отечественной войны. С другой стороны, его совсем не удивило, что генерал привез с собой из Германии внушительную коллекцию картин и посуды.

– Через меня проходили вывезенные из Германии картины, и немало. Потомки продают. Вы же знаете, какие изменения произошли и происходят в нашей стране…

– Вы видели среди этих картин что-нибудь на самом деле ценное? На уровне мировых шедевров?

Александр Георгиевич покачал головой.

– Но что-то такое могло быть вывезено нашими из Германии?

– Конечно. Никто ж не знает точно, что именно вывезли наши. Наши люди не имеют дурной привычки сообщать о таких делах властям. Хотя у немцев вполне может быть составлен какой-то каталог украденных ценностей – с их-то пунктуальностью.

– А каталог украденного ими у нас?

Александр Георгиевич только хмыкнул.

– Как вы считаете, вернуть какие-то наши ценности с Запада реально?

– Нет. Причем ни вывезенные во время войны, ни вывезенные в последние годы. Что ушло, то ушло. А теперь еще церковь хочет кое-что себе вернуть из музеев. Да даже не «кое-что», а многое. И, думаю, вернет. Ну а по ходу дела еще какие-нибудь спонсоры получат то, на что давно глаз положили. Но давайте не будем о грустном… В особенности, раз мы ничего не можем с этим поделать.

Я спросила, можно ли точно воспроизвести фразу из завещания почившего коллекционера, касающуюся меня.

– Сейчас позвоним в адвокатскую контору, – пожал плечами Александр Георгиевич. – Без проблем.

Однако, поговорив с кем-то из этой конторы, владелец Аукционного дома нахмурился.

– Что-нибудь не так? – тихо спросила я.

– Я отправил вам приглашение по их указанию… То есть я, конечно, связывался не только с вами… Но они мне тогда не сказали всего… Я бы обратил внимание.

– Не томите.

– Вас следовало приглашать на торги именно советской живописью, а если конкретно – то на Ярослава Морозова. Если вдруг мы будем выставлять его отдельно от других советских художников…

– У вас есть какие-нибудь соображения по этому поводу? – спросила я.

– Вы уже знаете биографию Ярослава Морозова? – ответил вопросом на вопрос Александр Георгиевич.

Я кивнула.

– Вот вам его кардинальное отличие от других советских художников, которые были выставлены на торги.

– Умерший коллекционер мог приобрести его картины… незаконным путем?

– Мог. И не только его. И, скорее всего, именно так и было. Но я не могу сказать ничего конкретного. Я просто не знаю. Думать вам. И искать вам, – Александр Георгиевич улыбнулся. – Возможно, именно этого и хотел усопший. Он же вас заинтриговал?

Перед тем как откланяться, я спросила, нет ли у Александра Георгиевича координат некой Алевтины Николаевны, купившей одну из картин Ярослава Морозова и появлявшейся на аукционе в сопровождении телохранителей. Ведь вроде бы участники аукциона должны вносить какой-то взнос? Он же не анонимно вносится?

Александр Георгиевич пощелкал мышкой и сказал, что может сообщить мне только телефон для связи и фамилию дамы. Этого мне было достаточно.

Мы распрощались, обменявшись личными номерами мобильных телефонов. Мало ли когда сможем быть друг другу полезны…

Глава 13

Выйдя из Аукционного дома «Александр», я набрала номер мобильного Вальтера Кюнцеля, который мне продиктовал Артур Рубенович Галустьян. Аппарат был выключен или находился вне зоны действия Сети. Я набрала номер квартиры, которую снимал немец. Трубку никто не снял.

Я предложила Пашке съездить к соседям немца. Адрес по номеру телефона нам сейчас быстренько «пробьют» в холдинге.

– Как скажешь, – пожал плечами Пашка и предложил для начала съездить к соседям убитой Елены Свешниковой. А ну как родственники из Америки на похороны пожаловали? Или драку устраивать за бедняцкую однокомнатную квартирку?

Я позвонила в холдинг, Виктория Семеновна одобрила наш план действий, минут через десять мы уже знали адрес немца, но начали с Елены Георгиевны.

Дверь ее квартиры, с которой были сняты печати, открыла ухоженная женщина, возраст которой мне было трудно определить. Вероятно, она делала пластическую операцию, но почему-то подтягивала кожу только на лице, а на шее, которая и выдает возраст женщины… Хотя шею можно прикрывать шарфиками.

Я представилась. Женщина пригласила нас с Пашкой в квартиру и сказала, что она – сестра Елены и приехала, чтобы похоронить ее по-человечески и решить кое-какие другие вопросы.

– Мы снимали репортаж, так сказать, по горячим следам, – сказала я. – У вас есть какие-то версии гибели вашей сестры?

Женщина покачала головой.

– Вы знаете, что она незадолго перед смертью купила на аукционе картину?

– А где эта картина? – посмотрела на меня женщина.

Я пожала плечами. Интересно, что она сделала с холстом? Выбросила, как грязную тряпку?

– Картину украли? – продолжала задавать вопросы женщина.

– В квартире не было картины, когда сюда приехала полиция.

«Интересно, она разыгрывает передо мной спектакль или нет?»

– Неужели из-за картины?! – всплеснула руками Евгения – так представилась женщина.

– Зачем вашей сестре было покупать картину?

– Наверное, чтобы вложить деньги, – пожала плечами Евгения. – Проще вывезти картину, чем наличные.

– Наличные можно перевести на банковский счет. Это несложно.

– Смотря для кого, – жестко сказала Евгения.

– Вам знакома Кейт Боланд? – наудачу спросила я.

Евгения резко дернулась.

– Она сейчас находится в Петербурге, – продолжала я голосом змеи-искусительницы.

– О господи! – тихо произнесла Евгения и закрыла лицо руками.

– И Кейт Боланд тоже купила картину Ярослава Морозова на том же аукционе, что и ваша сестра.

Я замолчала, ожидая, что мне скажет Евгения. Она явно что-то знает – или о чем-то догадалась после того, как я упомянула американку.

– Вы знаете, кто еще купил картины Морозова? – подняла на меня глаза Евгения.

– Знаю. Но информация – в обмен на информацию. Возможно, я помогу вам найти убийцу сестры.

– Да зачем он мне? Что мне с ним делать?! Ленку-то не вернешь.

– Кто такая Кейт Боланд? Только не надо мне рассказывать, где она училась, стажировалась…

– Да я этого и не знаю, – перебила меня Евгения. – Я – врач. В Америке начинала сиделкой у богатых стариков. Мое медицинское образование и опыт это позволяют. То есть предпочитают брать женщин с медицинским образованием. Но сейчас у меня уже есть американский медицинский диплом. Меня часто вызывают наши бывшие граждане. То есть я по большей части с ними работаю, а не с американцами. Но и мне так проще… Я – невропатолог. Кейт Боланд – внучка одного из тех богатых стариков, которых я лечила.

– И что?

– Тот старик умер. Кейт стала одной из наследниц. То есть я думаю, что стала. Я не читала завещания, и мне его содержание никто не сообщал. С какой стати? Я им и ему – никто. Меня он в завещании не упомянул, хотя двое моих пациентов вспомнили. Было очень приятно.

– То есть вы с ней знакомы?

– Ну, я узнаю ее, если встречу на улице, а она, вероятно, узнает меня. Она часто бывала у деда. То есть вроде бы даже какое-то время жила у него. Я не знаю всех деталей взаимоотношений в их семье.

– Вы долго лечили того старика?

– Больше двух лет. И приглашали меня к нему довольно часто.

– Дед был какой национальности?

– Да кто ж его знает, сколько кровей в нем было намешано? Предки жили в России. Бежали в начале двадцатого века, даже скорее не бежали, а вовремя уехали. Он уже родился не в России, но и не в США. Он мне называл несколько мест. Да у него с головой уже было не очень. Он часто заговаривался, говорил то на русском, то на английском, то вроде даже на польском.

– Что он говорил про Ярослава Морозова?

– Он был его родственником. Не спрашивайте – не могу объяснить, каким. Не знаю. Объяснений деда не поняла. Но Морозов остался в России, а остальная семья уехала. Дед – из семьи тех, вовремя уехавших.

– И Кейт Боланд, получается, тоже является потомком Ярослава Морозова? Ну то есть не совсем потомком, но родственные связи при желании проследить можно?

Евгения кивнула.

– Зачем вам понадобилась картина Ярослава Морозова? Евгения, я – не органы. И докладывать в органы я ни о чем не побегу. У нас с вами частная беседа.

– Какой у вас тут интерес?

– В холдинг, где я работаю, пришло именное приглашение на меня на этот самый аукцион, где выставлялись картины Ярослава Морозова. Из-за них была драка – конечно, не в буквальном смысле, но ни за какие другие картины участники аукциона не бились так, как за эти четыре. В торгах принимали участие вполне определенные люди. Ваша сестра, купившая одну картину, мертва. К Кейт Боланд, рискуя жизнью, по водосточной трубе залез вор. Правда, Кейт его скрутила. Еще один человек купил картину по заказу каких-то граждан США, бывших наших.

– Скорее всего, родственников деда, – кивнула Евгения.

– Понимаете, меня никогда раньше не приглашали ни на какие аукционы. Но меня подобным образом приглашали в другие места – и после этого появлялись трупы, шла какая-то борьба, что-то у кого-то крали. То есть меня приглашали для того, чтобы я заинтересовалась делом и провела свое расследование. Без ложной скромности скажу, что я – человек в городе известный. У меня есть связи и в органах, и в криминальном мире. И я занимаюсь журналистскими расследованиями, но только тогда, когда мне это интересно. В данном случае мне стало интересно. Люди, которые меня пригласили, вероятнее всего, хотели как-то подстраховаться. Не знаю, как и почему. Может, просто хотели напакостить конкурентам. Или хотели сорвать какую-то сделку. Да, в конце концов, остановить вывоз нашего национального достояния за рубеж! Не могут это сделать никаким другим образом – решили отправить приглашение в наш холдинг. В общем, кому-то захотелось, чтобы я сунула нос в это дело. Но я до сих пор не могу сказать, что это за дело!

Евгения молча и напряженно думала.

– Я не претендую на картины Ярослава Морозова. Я вообще ни на какие картины не претендую. Но почему за них идет такая борьба? – спросила я.

– Ну, этот художник пользуется спросом на Западе.

– Но ведь это не Леонардо да Винчи! Не Рафаэль! Не Айвазовский! Не Левитан!

– Кстати, о Леонардо да Винчи, – вдруг посмотрела на меня Евгения. – Вы знаете, кто такой Роберт Нистелрой?

– Понятия не имею.

– Техасский миллионер, скорее даже миллиардер. Очень крупный коллекционер. В США хорошо известен. Иногда выставляет свою коллекцию для широкой публики. У него идея фикс – приобрести картину Леонардо да Винчи. Любую.

– А он-то тут с какого боку?! Какое отношение он имеет к Ярославу Морозову? Он собирает и его работы? Или советскую живопись?

– Я летела с ним в одном самолете.

– Миллионер, желающий приобрести картину Леонардо да Винчи, летает обычными рейсовыми самолетами?

– Не судите по вашим миллионерам. Американские как раз обычно так и летают. Для них это нормально. Его сопровождал один телохранитель, переводчик и очередная жена. Мисс Цинциннати, если не ошибаюсь. Или какого-то другого штата.

– И что? – спросила я. – Какое мне-то дело до Роберта Нистелроя?

– Это я так говорю, вам к сведению. Раз вы заинтересовались живописью.

Мне невольно вспомнилась Алла Иванихина, у которой украли две картины с лошадьми, и ее рассказ про дочь Катю, которая почему-то спрашивала, нет ли у матери, оставившей ее в роддоме, картин Леонардо да Винчи…

Но у Аллы Иванихиной, насколько я поняла, не было ни Леонардо да Винчи, ни Ярослава Морозова. Ее дед, генерал Иванихин, просто не мог привезти их из Германии!

Но а если они каким-то образом попали к ее мужу-реставратору?

– Если не ошибаюсь, у нас в Эрмитаже две картины Леонардо да Винчи. Вроде бы больше в Петербурге его работ нет, – сказала я вслух. – Хотя как знать… В России может оказаться все, что угодно. Этот самый Роберт Нистелрой может заказать выкрасть картины из Эрмитажа?

– А это возможно? – Евгения удивленно вскинула брови.

– Теоретически в России возможно все. И картины из Эрмитажа уже воровали. Может, слышали историю про «Бассейн в гареме»?

– Но таким образом украсть Леонардо да Винчи…

– Так, давайте пока оставим в стороне техническую сторону, – сказала я.

– Но…

– «Мону Лизу» из Лувра выкрадывали, так и у нас могут.

– То есть как?! Когда?

– В тысяча девятьсот одиннадцатом году, – блеснула я своими знаниями. – Это считается одним из самых известных преступлений двадцатого века.

– И что? Она же сейчас опять там. Или копия?!

Я пояснила, что антикварщик, которому вор предложил купить «Мону Лизу», сообщил в полицию. Вором оказался маляр, работавший в Лувре…

– Господи, чего же только в мире не крадут?! – воскликнула Евгения.

Я пожала плечами. Меня удивило, что в официальном розыске числится свыше пятидесяти пяти тысяч предметов искусства из России. Я не думала, что так много. Украденное после начала перестройки (то есть официально зарегистрированные кражи, а есть еще и то, про что неизвестно или просто бывшие владельцы молчат) оценивается примерно в миллиард долларов.

– У этого Нистелроя полотна приобретены законным образом? – вернулась я к техасскому миллионеру.

– А я-то откуда знаю? – Евгения на мгновение задумалась. – Вообще-то если он устраивает выставки в США, то должны быть законно.

– То, что он на них выставляет.

– Да, вы правы. У него могут быть и какие-то картины, выкраденные из музеев или частных коллекций. Ему вполне мог кто-то предложить что-то из работ Леонардо да Винчи – зная про его страстное желание заиметь хоть одну картину. Но ведь ее же еще вывезти надо!

Я усмехнулась.

– И ввезти в США!

– Я не сомневаюсь, что ввезти в США что-то противозаконное гораздо труднее, чем вывезти из России. Но при наличии денег возможно все.

«Но откуда же все-таки в деле взялся Леонардо да Винчи?!»

– Ярослав Морозов был как-то связан с Леонардо да Винчи? – спросила я.

– Вы в своем уме? – странно посмотрела на меня Евгения. – Вы хотя бы примерно представляете, в каком веке жил итальянец?

– Примерно представляю. Не считайте меня полной дурой, хотя я признаю, что в живописи – профан. Ярослав Морозов мог быть обладателем картин Леонардо да Винчи или хотя бы одного рисунка?

– В России все возможно, – пожала плечами Евгения. – Вы же сами совсем недавно пытались донести до меня эту мысль.

– Да или нет?

– Да.

– Каким образом?

– Вы думаете, о чем меня спрашиваете?

– Да. Или, может, вы лучше поговорите с представителями наших органов? Я им подкину идейку насчет направления допроса. Уверена, что они очень заинтересуются тематикой.

– Вы себе хотите картину Леонардо да Винчи?!

– Да зачем она мне сдалась? На стену повесить в моей «брежневке»? Да я и не пойму, что это его работа, если увижу! Я просто хочу разобраться с тем, что происходит!

– Что-то из работ Леонардо да Винчи могло быть в семье Морозовых. Хотя это маловероятно. То есть я не так выразилась, – Евгения прикусила губу. – То есть я думаю, что если у них что-то такое имелось до отъезда из России, то они бы уж точно взяли эту картину с собой. Они не сбегали в последний момент, спасаясь от большевиков. Они уехали, когда это можно было сделать без особых проблем. Вы вообще в курсе биографии Ярослава Морозова?

– В общих чертах. Без деталей.

– Значит, знаете, что он принял революцию, стал писать нужные портреты. Я считаю, что он мог где-то увидеть работу Леонардо. И уж он-то бы понял, что это шедевр. А его друзья и покровители из партии большевиков явно были полными профанами в этом деле. Как Геринг, например.

– Вы имеете в виду?..

– Того самого Геринга. У него была большая личная коллекция, в которую перекочевали многие трофеи. Иногда он менял одну картину на другую. Например, поменял Рафаэля на картину Антуана Ватто. Вы представляете, какой кретинизм? Стоимость этих двух работ несоизмерима. А он этого не понимал. И большевики не понимали. Солдаты, рабочие и крестьяне.

Евгения многозначительно посмотрела на меня.

– То есть Ярослав Морозов теоретически мог где-то прихватить что-то из работ Леонардо? А также Рафаэля, Тициана и наших знаменитых художников. В разграбляемых особняках, в музеях… Обменять…

Евгения кивнула.

– И что дальше? – спросила я.

– Он оставил зашифрованное послание о месте нахождения какого-то шедевра.

– Где?!

– На одной из своих картин.

Я моргнула.

– То есть под слоем краски?! – наконец дошло до меня.

– Ну не поверх же.

– И… что?

– Померший дед считал, что речь шла о картине Леонардо да Винчи. То есть я так поняла из его бредовых высказываний. Нет, они не всегда были бредовыми… Он иногда говорил очень здраво.

«Она мне это говорит, потому что не нашла картину Ярослава Морозова в квартире сестры?»

– Когда и где дед встречался с Ярославом Морозовым? Морозов же остался в России, а остальные уехали!

– Дед не встречался. Но кто-то из семьи встречался. Морозов выезжал за границу с какой-то делегацией. Это вам нужно по архивам поискать, может, и выясните, когда и куда. Куда-то в Европу. Вот там и встречался. И сказал, что оставит послание на картине с детьми. Родственникам нужно будет только смыть краску.

– Может, у него тогда еще не было Леонардо? – задумчиво произнесла я. – И он только предполагал его прихватить? Или еще не успел как следует спрятать?

Евгения кивнула.

– Как вы собирались вывозить картину Леонардо да Винчи – пусть и неизвестную – из России? Я вас правильно поняла? Мне просто любопытно.

– Мы об этом пока не думали… Ленка должна была купить на аукционе картину Морозова с детьми. Это было первым этапом. Я ей деньги выслала. Она собиралась свои сбережения на это потратить. То, что откладывала для Америки. – Евгения вздохнула. – Вы знаете, чем все закончилось.

– Да уж…

– Возможно, вам поэтому и прислали именное приглашение на аукцион. Вероятно, кто-то предполагал, что не сможет получить все картины Ярослава Морозова, чтобы их проверить. И ведь и выставлялись не все. Но можно было предположить, что вы, заинтересовавшись этим делом, докопаетесь до сути… Судьба распорядилась так, что вы получили информацию от меня. Наверное, нам с Ленкой было глупо на что-то рассчитывать. В общем, раз не досталось нам… Если можно, сообщите мне, если что-то выясните. Я вам оставлю свой электронный адрес.

У меня в голове проносились разные мысли… Теперь меня совсем не удивляла гибель Елены Свешниковой, попытка ограбления Кейт Боланд, которая принеслась в Россию на аукцион… Артур Галустьян, скорее всего, не знает про тайное послание на одной из картин. Если оно вообще есть… И, кстати, что там за послание? План? Текст? Я не представляла технологии подобного сокрытия информация – в смысле как сделать так, чтобы не испортить нижний слой верхним. Как смывать верхний так, чтобы не испортить нижний. Но я знала, что такие технологии существуют, слышала, что таким образом картины вывозились за рубеж. Делаются такие вещи не только у нас. Елена Свешникова и Кейт Боланд должны были выяснить, как все сделать правильно, – если уж на кону стоит полотно Леонардо.

Кстати, а что знают Алевтина Николаевна с телохранителями?

Я спросила у Евгении, знакома ли та с некой Алевтиной Николаевной, и, как могла, описала даму. Евгения покачала головой.

– Я сделала глупость, – вздохнула женщина. – Но… Жаль Ленку. Я косвенно виновата в ее смерти. Но сами понимаете… Полотно Леонардо… Оно бы обеспечило всю нашу семью.

У нее на глазах выступили слезы. Я поняла, что пора откланяться. Пожалуй, Евгения сказала мне все, что знала. Да и сказала-то потому, что они с Ленкой не добрались до того, о чем мечтали, и у Евгении не осталось ни одного шанса добраться до полотна Леонардо да Винчи. Я же в очередной раз в своей жизни увидела, к чему приводит жажда наживы.

Глава 14

Из машины я опять позвонила Вальтеру Кюнцелю. Результат оказался тот же: телефон в квартире не отвечал, мобильный был выключен. И где же носит немца-то?

Значит, можно съездить к Кате Ломакиной, дочери Аллы Иванихиной, которую та оставила в роддоме.

Но сразу же с Катей я не поговорила, хотя и увидела ее – не могла не узнать, так как Алла Иванихина показала мне фотографию Катиной бабушки в молодости, на которую Катя оказалась очень похожа. И выходила она из подъезда, в котором должна была жить. Мы с Пашкой сидели в моей машине и еще не успели из нее выйти. Я только что нашла место для парковки.

Но выходила Катя не одна, а с еще одним участником злосчастного аукциона, то есть не участником, а просто присутствовавшим на нем зрителем.

Это был мужчина лет тридцати, который сидел на аукционе с ноутбуком (больше там никого с ноутбуками, по крайней мере включенными, не было). Мужчина, насколько я помнила, неоднократно бросал на меня взгляды. Я сама его раньше никогда не видела. Но меня-то он, конечно, мог видеть по телевизору, да и я сразу же привлекла внимание большого количества участников.

Мужчина даже не пытался купить ни одну картину. Что же он делал на аукционе?

Я решила, что по возвращении домой мне нужно будет еще раз внимательно просмотреть все, что удалось заснять Пашке.

– Мы куда-нибудь пойдем? – спросил оператор. – Надо бы пивком еще затариться. А то у меня скоро закончится.

«Скоро закончится» – это четыре бутылки. Некоторым на один вечер много. Интересно было бы как-нибудь посчитать, сколько Пашка выпивает пива в месяц. Один известный питерский пивной завод, продукцию которого предпочитает оператор, должен был бы ему уже вручить какой-нибудь знак типа «Почетный любитель пива».

Парочка тем временем села в машину (Катя – за руль), и машина отъехала от бровки. Я решила проследить за ними.

– Мы что делаем? – через некоторое время в удивлении посмотрел на меня оператор.

– Следим вон за той машиной, – я назвала номер.

– Снимать надо?

– Пока нет, а дальше видно будет. Смотря куда они направляются.

Пашка даже не поинтересовался, кто эти люди, зачем их снимать. Я иногда задумываюсь о том, что творится в голове у Пашки. Мы знакомы много лет, мы через многое прошли вместе, я знаю, что всегда могу на него положиться, но в последнее время он, как мне кажется, большую часть суток пребывает в нирване. Он четко выполняет все мои указания, он делает прекрасные съемки, но ему вообще все стало до лампочки.

К сожалению, я знаю немало мужчин, которым на все плевать. Они плывут по течению, но у них нет никакого интереса в жизни. Большинство женщин все-таки к чему-то стремятся, занимаются собой. Хотя бы пытаются найти мужа. А мужикам лень.

Пашке точно лень. Он знает, что я разбужу, когда нужно на работу. Я и помогу протрезветь. У других это делают жены. Пашка много лет живет один, женат никогда не был и не стремится к этому. Все его друзья (читай: собутыльники) живут одни или с мамами – у кого мамы еще живы. Питаются чем придется, одеваются как попало. Все очень неприхотливы. Пашке не придет в голову покупать себе новую одежду, холодильник у него забит пельменями и яйцами. Ну и, конечно, пивом. Правда, эти товары хранятся в разных отсеках и друг другу не мешают. Иначе предпочтение было бы отдано пиву.

Совершенно неприхотливый мужик (который ест все и не требует отпаривать ему брюки и гладить рубашки) – прекрасный кандидат на роль мужа. Но я не могу представить в этой роли кого-то из своих очень неприхотливых друзей, которых искренне люблю. Как друзей. Но чтобы Пашка, патологоанатом Василий или Андрюша из Управления каждый день обретались у меня дома… Упаси боже!

Но с личной жизнью все-таки надо что-то делать! Нельзя только работать!

Однако пока я была на работе. Правда, занималась не своим делом. Слежка – все-таки не мое амплуа. Правда, парочка в машине впереди даже не подозревала, что за ними кто-то наблюдает. Вероятно, и предположить не могли, что кого-то заинтересуют.

А мне сегодня вечером нужно будет заехать в холдинг, попросить ребят распечатать светлый лик пока неизвестного мне мужчины, чтобы я его предъявила галерейщику Галустьяну. Может, он знает, кто это такой.

Катя Ломакина со спутником ехали на Юго-Запад. Я плохо знаю тот район, по работе чаще оказываюсь в Центральном, Петроградском или Московском районе. Хотя это неудивительно… Самые интересные – с точки зрения криминального репортера – квартиры расположены именно там. Там живут и самые богатые люди нашего города, и остается множество коммуналок. Там много ресторанов, ночных клубов. В общем, нас с Пашкой в основном вызывают туда. Хотя, конечно, мы бываем и в других частях нашего огромного города. Но я не ориентируюсь на Юго-Западе так, как ориентируюсь в центре.

Машина, за которой я следила, заехала в один из дворов на улице Доблести. Где-то я недавно слышала про эту улицу. Кто-то мне про нее говорил…

– Паша, включи камеру!

Я припарковалась при въезде во двор, вышла из машины и, немного пригнувшись (маленький рост удобен для слежки), увидела, как Катя со спутником выходят из машины и направляются в один из подъездов девятиэтажного дома.

Они вошли в подъезд, я вернулась в машину. И тут я вспомнила про адрес… Быстро достала записную книжку, проверила – и поняла, что оказалась права. По этому адресу проживала Римма Иванихина – дочь Аллы и Николая, рожденная в законном браке, но в последнее время не общавшаяся с родителями.

Значит, сестры общаются? С родителями не желают видеться, а друг с другом нашли общий язык? Не может же быть таких совпадений! Чтобы в тот же дом, в тот же подъезд… Хотя чего только в жизни не случается…

Но маловероятно, что это случайное совпадение. Значит, Катя все-таки пожаловала к сестре Римме.

Зачем?

Могли сестры объединиться против матери? Почему бы и нет? Что хотят? Явно наследство, вывезенное генералом Иванихиным из Германии. Пусть не Леонардо да Винчи, но на кругленькую сумму потянет.

Но имеет ли Катя право на наследство? Если только мать оставит завещание. Катя наследует за усыновителями, а не за родной матерью, которая от нее отказалась. Или может и за матерью? С хорошим адвокатом, конечно, можно все.

Но с какой стати Алле умирать?

Пашка сказал, что хочет размять ноги.

– Лучше скажи: магазин поискать.

– Чего его искать? Вон «Пятерочка» слева маячит.

– Там могут быть очереди в кассу. А мы не знаем, насколько тут задержимся.

– Юля, чего ты добиваешься? Зачем тебе эти двое?

– Ну…

«Эти двое» как раз в эту минуту вылетели из подъезда.

За что люблю Пашку, так это за способность мгновенно действовать. Камеру он всегда держит в руках и еще ни разу не потерял – независимо от того, до какого состояния напивался. В общем, он успел заснять безумное лицо Кати Ломакиной и очень обеспокоенное – ее спутника. И то, как машина срывалась с места. Потом уже я крикнула Пашке, чтобы быстро садился, – и понеслась за парочкой.

Пашка снимал из машины. Парочка о чем-то спорила. Катя вела автомобиль очень неровно, пару раз чуть не стала причиной аварии. Мужчина у нее на переднем сиденье размахивал руками, что-то явно доказывая.

Интересно, что же все-таки случилось в квартире Риммы Иванихиной? И куда теперь направится парочка?

Катя поехала в центр, к гранд-отелю «Европа». Спутник вышел из машины и скрылся внутри здания, Катя поехала домой. Я «проводила» ее на машине.

Мужчина может быть иностранцем? Не иностранным иностранцем, а, например, нашим человеком, отбывшим за рубеж на постоянное место жительства? Он не смотрелся как иностранец. У меня даже не появилось такой мысли, когда я его видела на аукционе и вместе с Катей.

Или у него в гранд-отеле «Европа» назначена какая-то встреча? С настоящим иностранцем?

То есть этот мужчина каким-то образом вышел на Катю, старшую, оставленную в роддоме дочь Аллы Иванихиной, через Катю – на Римму. Они о чем-то договорились.

Но сегодня что-то явно пошло не так.

Подняться к Кате? Распечатать фотографию мужчины и попытаться выяснить, кто он? Или наведаться к Римме?

Я решила вернуться к Римме.

Глава 15

– Только остановись где-нибудь, чтобы я пива купил! – взмолился Пашка.

Я вышла из машины вместе с ним, углядев рядом с павильончиком небольшую пекарню, где купила пакет еще горячих пирожков. Пашка появился из павильона с пивом для себя и соком для меня. Перекусывали по пути.

Позвонила Виктория Семеновна, поинтересовалась, где мы. Я сказала и как раз попросила сделать распечатку с аукциона, объяснив, какой мужчина меня заинтересовал. И еще попросила фотографии двух парадно одетых дам, по всей вероятности – матери и дочери. Предъявлю Галустьяну.

– Сейчас позвоню ребятам, – сказала начальница. – Сегодня вечером заедешь и заберешь. Ты ведь заедешь?

Но я и предположить не могла, в какое время мне удастся добраться до холдинга…

Мы с Пашкой поднялись на последний, девятый этаж, где располагалась квартира Риммы Иванихиной, то есть, конечно, не ее, а та, в которой она проживала. Часть лестничной площадки была отделена железной дверью, остальные четыре квартиры оставались, так сказать, в свободном доступе. Квартира Риммы находилась в углу. Лампочки не горели. Но это в наших домах – обычное дело. Мы с соседями, например, вкручиваем по очереди. На ЖЭК (или управляющую компанию, или кто там из них должен менять лампочки) надежды нет.

Я позвонила в дверь. Никакой реакции. Никаких звуков в квартире.

Я толкнула ногой дверь. Когда та легко открылась, я напряглась. Пашка снимал, уже когда я только подняла ногу…

Я вошла в квартиру, Пашка двигался рядом и все фиксировал. Не для потомков, для органов. Нет, нас с ним, конечно, не заподозрят ни в чем предосудительном (и даже ругать не будут за то, что зашли в чужую квартиру), но все-таки…

Женщину мы нашли в комнате. Она повесилась на ручке двери. Или ей помогли. Я не могла сказать при беглом осмотре. То есть она сидела на полу, а на шее у нее была петля, и крепилась веревка в ручке двери, ведущей в комнату… Я могла точно сказать, что мертва она не первый день. Уж в этом-то за годы работы криминальным репортером я научилась разбираться. На лице были какие-то следы, скорее всего от ударов. Но чем? Точно не кулаком. Следы были мелкие. То есть мелкие гематомы. Я даже не могла предположить, от чего они. Ну не пальцем же девчонку в лицо тыкали?! И это ж какой должен быть палец?! Железный.

Пока Пашка снимал квартиру (ребята потом смонтируют), я звонила куда требовалось.

Услышав меня, Андрюша из Управления только застона:

– Какого лешего ты туда полезла?

– Если бы не мы с Пашей, девушку могли бы еще долго не найти. То есть не сообщить вам.

Я рассказала про Катю Ломакину со спутником.

Вскоре приехала опергруппа. Нас с Пашкой допросили под протокол, быстро просмотрели на экранчике Пашкиной камеры выбегание из подъезда предыдущих посетителей. Я пояснила, кто такая Катя Ломакина. Но я не могла точно сказать, является ли мертвая женщина Риммой Иванихиной или нет. Я никогда не видела ее живой.

Представители органов стали звонить к соседям.

Вообще в квартире был сделан хороший ремонт, стояли новая сантехника, большой плоский телевизор, музыкальный центр. Но квартира явно предназначалась для любви… Большую часть комнаты занимало огромное ложе, по форме наиболее близкое к овалу. По нему были разбросаны многочисленные подушки разных размеров, украшенные вышивками. На ложе также лежал ноутбук розового цвета. Признаться, мне никогда бы не пришло в голову покупать розовый… Но гламурной девочке он, вероятно, подходил лучше всего. Стационарный компьютер отсутствовал. Шкафы ломились от разнообразной одежды, в основном вещи были фирменными.

– Дня три уже мертва, – сообщил судмедэксперт.

– Сама или нет? – спросил дежурный следователь.

Все, кто находился в комнате, повернулись, ожидая ответа. Судмедэксперт покачал головой.

– На шейку взгляните, – предложил он. – Следы пальцев видны невооруженным глазом. То есть ее вначале задушили, потом имитировали самоубийство. Кретинизм.

– А вообще можно повеситься на ручке двери? – спросила я.

– Теоретически на чем угодно можно – было бы желание, – хмыкнул следователь.

– На этой – не думаю, – покачал головой судмедэксперт. – Слабенькая ручка. Но люстры-то тут нет!

Люстра в традиционном месте под потолком на самом деле отсутствовала, зато имелись торшер круглой формы, излучающий странный, бликующий свет, и два небольших бра на противоположных стенах.

– Да тут зайчика можно словить, – заметил один из парней из опергруппы.

Я никогда не видела, чтобы какой-то источник света светил именно таким образом. Он чем-то напоминал светошоу в ночных клубах, но там свет мелькает, мигает, освещается то одна часть зала, то другая, ярче, слабее. Здесь дело, вероятно, было в самом материале, из которого изготовили шарообразный верх торшера. Ничего подобного в квартире Аллы Иванихиной я представить не могла. Вообще не могла представить ни одной из вещей отсюда в той квартире.

Правда, здесь не было ни одной картины…

– А что за следы на лице? – поинтересовалась я для общего развития (криминального репортера).

– Трудно сказать, – задумчиво произнес судмедэксперт и обвел взглядом комнату. – Даже предположить не могу, чем их нанесли.

Другие члены опергруппы тоже заинтересовались, привлеченные моим вопросом, и стали рассуждать, чем девушку могли бить. А в этом все присутствующие не сомневались.

Появилась соседка, которую привел кто-то из опергруппы, и тут же схватилась за сердце. Соседка оказалась крашеной блондинкой неопределенного возраста, со следами былой красоты и нынешней явно тесной дружбы с зеленым змием на лице. Одета была в махровый халат розового цвета и розовые тапочки с помпончиками.

– Риммочка!.. – выдохнула соседка. – Ох, богатые мужики до добра не доводят… Вообще мужики до добра не доводят… Такая девочка была! Такая хорошая девочка! А мужики сгубили. Точно, мужики. Ну разве молодая девочка еще по какой причине может в петлю полезть? Только из-за несчастной любви. Всех нас, баб, любовь губит. Отдаем всех себя мужикам, а они не ценят. Как где поманили – и бежит кобель за сладеньким и свеженьким.

Членам опергруппы быстро надоело слушать рассуждения соседки, и ее направили в нужное русло – на официальное опознание.

В квартире на самом деле находился труп Риммы Николаевны Иванихиной, дочери Аллы и Николая.

– Ты с родителями лично знакома? – спросил меня парень из опергруппы.

Я кивнула. Следователь многозначительно посмотрел на меня. Явно хотел переложить на меня неприятную работу. Кому ж охота сообщать родителям о смерти дочери? Даже циничные и зачерствевшие на работе сотрудники органов пытаются свалить это неприятное дело на кого-то другого, если возможно.

– Может, мать с отцом сюда пригласить? – предложила я.

– Приглашайте, – кивнул следователь и обратил взор на соседку в розовом.

Чтобы ничего не пропустить, я быстро набрала номер Аллы Иванихиной и попросила срочно приехать в квартиру ее дочери Риммы.

– Юля, что случилось? – выдохнула Алла.

– Алла, приезжайте поскорее, пожалуйста. Не телефонный разговор.

– Вы там, Юля?

– Да, я вас жду.

– Я слышу, что там еще какие-то люди. Юля, Римму посадят?!

– Нет.

– Точно не посадят?

– Точно не посадят, – со стопроцентной уверенностью ответила я. – Вы только приезжайте поскорее.

Соседка в розовом тем временем говорила на свою любимую тему – о мужиках.

– Это точно из-за Римминых хахалей.

– Вы с кем-то из них лично знакомы? – уточнил следователь.

– Ну кто же другую бабу со своими мужиками знакомит? – Соседка посмотрела на следователя как на полного идиота. – Уведут же сразу же!

Я сомневалась, что одни и те же мужчины реагировали на молоденькую Римму и на дебелую бабу, годящуюся ей в матери и явно злоупотребляющую спиртным. Если бы наоборот, то да. От соседки к Римме уйти могли, но не от Риммы к этой соседке!

– Вы кого-то из них опознать сможете? – немного изменил вопрос следователь.

– Немца смогу, – кивнула соседка. – Очень вежливый мужчина и по-русски хорошо говорит. Мы с ним в лифте ехали.

Я сделала стойку боевого пса, только не стала демонстрировать свой интерес представителям органов. Хотя, конечно, в деле мог быть совсем другой немец.

– Юлия Владиславовна, вы с какими-нибудь немцами знакомы? – тем не менее повернул ко мне голову следователь.

– Да я даже замужем успела побывать за немецким бароном[2], – хмыкнула я. – Но его сейчас в Петербурге точно нет.

– Ой! – Соседка положила руку на свою пышную грудь и захлопала глазами, глупо улыбаясь. Теперь ее взгляд был устремлен исключительно на меня. – Кому расскажу – не поверят!

– А вы не рассказывайте, – предложила я. – Мы все равно развелись.

– А почему? Я бы с бароном ни за что не развелась! А у него есть родовой замок? И что вы получили при разводе?

Меня решил спасти следователь. Да ему в любом случае нужно было работать, протоколы писать. А моя личная жизнь для них никак не подходила. Требовалось выяснить про личную жизнь Риммы Иванихиной.

– Немца как звали? – спросил следователь у соседки.

– Мы с ним не знакомились, – вздохнула женщина и опять повернулась ко мне: – А вашего?

Я сказала.

– Вы фамилию меняли?

– Нет.

Представляю, что бы подумали зрители, если бы я с телеэкрана представилась баронессой фон Винклер-Линзенхофф… Или статью какую-нибудь о криминальной обстановке в Петербурге, а еще лучше – о драке на коммунальной кухне подписала так же мудрено…

– Немец здесь часто бывал? – вклинился следователь.

– Я его два раза видела.

– Ночевал?

– Нет.

– Когда он здесь бывал?

Женщина попросила календарик. Ей предложили пройти на кухню. Там висел французский календарь на ткани с изображением Эйфелевой башни и текстом на французском языке. Мои знакомые привозили подобные календари из туристических поездок.

Оказалось, что немец дважды посетил Римму на прошлой неделе.

– Ругались? – спросил следователь.

– Нет, спокойно разговаривали, – покачала головой соседка. – Посуду не были, в стены ничем не кидались.

«А ты что, банку к стене приставляла?» – хотелось спросить мне, но я сдержалась, только многозначительно переглянулась с одним парнем из опергруппы. Он, вероятно, подумал то же самое. Пашка все снимал, не привлекая к себе внимания. Тело пока не увозили. Ждали приезда матери. Римму только достали из петли, уложили на пол и прикрыли простыней с розовенькими цветочками. Простой белой в этом доме не нашлось. Правда, никто особо и не искал. Но, судя по тому, что лежало в комоде, в этой квартире не держали простого белья.

– А с кем-то Римма Николаевна скандалила? Била посуду?

– Да со всеми своими предыдущими! Тут у нас такой сериал разворачивался многосерийный, вы себе даже представить не можете! А как она рыдала, когда ее этот наш американский еврей бросил!

– Кто-кто? – прищурился следователь.

– Ну наш еврей, которого родители ребенком в Америку вывезли. А теперь сюда приехал деньги делать. Они все раньше бежали отсюда, а теперь возвращаются, потому что понимают – деньги надо здесь делать, – поясняла нам соседка.

– Она что, предпочитала иностранцев? – уточнил следователь.

– Нет, раньше все наши были. Иностранец только один – немец. И разве этого Алекса можно считать иностранцем? Мало ли что он гражданин Америки.

– Вы точно знаете?

– Так Римма у меня на плече рыдала после того, как он от нее к другой бабе ушел. Та баба ее сапогом избила! Вы представляете? Я никогда раньше не слышала, чтобы кто-то кого-то сапогом бил. Римма сказала, правда, что ей клок волос вырвала.

– А мужик-то стоит того, чтобы за него драться? – поинтересовалась я нейтральным тоном.

– Ну, я не знаю, стали бы драться вы…

– Я бы ни за кого не стала, но речь не обо мне.

– А почему? – искренне удивилась дама в розовом. – Вы никогда не дрались за мужчину?

– Вообще-то мужчины должны драться за женщин и дрались во все века, – заметил судмедэксперт.

– Это в прошлые века, а теперь мужчин мало, всем не хватает. Нужно действовать быстро и решительно, пока другая не увела!

Следователю опять пришлось прерывать рассуждения дамы в розовом. Он попросил описать мужчину, за которого Римма дралась с соперницей.

По словам соседки, ему было лет тридцать, он был красив, явно следил за собой, одевался опрятно, пьяным она его не видела. Я сомневалась, что по этому описанию можно кого-либо найти в нашем городе. Хотя известно имя, гражданство… Да он вполне уже мог вернуться в Америку!

Или?..

– Он внешне похож на иностранца? – спросила я. – Как я понимаю, при виде немца вы сразу же поняли, что это иностранец. А при виде этого любовника Риммы?

Соседка покачала головой.

– Выглядит он, как наш молодой бизнесмен. Менеджер. Правда, говорит не совсем, как мы…

– В смысле?

– Вроде слова все правильные, но что-то не так. Не могу объяснить. Но если вы услышите, как он говорит, то поймете, что я имею в виду. То есть если вы на него смотрите, то и не подумаете, что иностранец, а как заговорит, понятно, что не наш, ну то есть не полностью наш.

– Фамилию не помните?

– Так я и не знала ее никогда. Зовут Алекс. Гражданин США. Но родился у нас.

А не этого ли Алекса мы с Пашкой сегодня видели с Катей Ломакиной? Хотя зачем ему было сюда приезжать с Катей? С другой стороны, она высадила его у гранд-отеля «Европа»…

– Паш, покажи даме того типа, которого ты сегодня заснял. У «Европы», – уточнила я.

Пашка быстро нашел нужное место и продемонстрировал даме в розовом типа, за которым мы сегодня следили. Конечно, изображение было мелким, но соседка Алекса узнала.

– Он, – кивнула она. – Точно он. И Римма говорила, что он в гостинице живет. Богатый, значит, раз в таком отеле поселился.

– Вы сказали, что соперница избила девушку сапогом? – уточнил судмедэксперт, снова разглядывавший лицо покойницы.

– Ну да. Римму это очень оскорбило. Она к ней разбираться поехала, а та схватила первый попавшийся сапог и давай ее охаживать! Риммочка потом к лицу примочки прикладывала.

Судмедэксперт встретился взглядом со следователем и кивнул. Непонятные следы на лице получили свое объяснение. Если каблучок был острый, шпилька, например…

– Это давно случилось? – спросил следователь у соседки в розовом.

– Три дня назад. Ой, а я ведь Риммочку все эти дни не видела! Тогда вечером зашла к ней, потом я два дня в день работала, сегодня у меня выходной. Я бы к ней сегодня вечером зашла. И тогда я долго засиживаться не могла. Я по двенадцать часов работаю, мне вставать рано. Ой, надо было остаться! Она же из-за этого подонка в петлю полезла! Из-за того, что он к той бабе с сапогом ушел!

– Почему вы решили, что он к ней ушел? То, что она с сапогом набросилась на Римму…

– Так он же у той бабы был! Римма их выследила! И пошла разбираться! А он ей сказал, чтобы не бегала за ним. Что все кончено.

– Этот Алекс здесь ночевал? – спросил следователь.

– Да. И не один раз.

– А еще кто-то?

– Да у Риммы полно было мужиков, – как само собой разумеющееся сказала соседка. – Она же жила за счет них, никогда не работала.

– Она занималась проституцией?

– Нет, что вы! Она просто была содержанкой. А в Алекса она влюбилась. Нельзя влюбляться, если ты содержанка, но разве сердцу прикажешь? Вот и довела ее любовь…

– Кого еще из мужчин Риммы вы знаете?

– Так всех знаю, – удивленно посмотрела на следователя соседка. – У нее не было разовых вариантов. У нее два постоянных любовника. Оба – женатые. Давно к ней ходят. По графику.

– Кто составляет график? – с ничего не выражающим лицом уточнил следователь.

– Так никто. Это Римма так говорила. Но у нее накладок никогда не бывало. Не знаю я, какую лапшу она им на уши вешала. Но они у нее никогда не пересекались.

– Вы что-то говорили про скандалы…

– Она со всеми скандалила, – кивнула соседка. – Ну а как еще из мужика деньги выбить? По-хорошему же не понимают. А как вазу об голову разобьешь – доходит. Один-то у нее депутат, у меня рядом с работой за сохранение зеленых насаждений боролся. Он-то Римме спасибо должен был сказать за свою разбитую голову. Свалил все на неизвестных, которые на него напали темной ночью, чтобы не мешал сквер вырубать и на его месте многоквартирный дом строить. Сама слышала, как брехал перед телекамерами и голову разбитую демонстрировал. Может, вы тоже видели по телевизору? – Соседка назвала фамилию депутата. – А на самом деле это Римма ему по голове приложила. Я теперь, когда вижу чиновника или депутата с подбитым глазом или разбитой головой, всегда думаю, что это кто-то из их баб. Ну кому они на самом деле-то нужны? Станут строители их темной ночью подкарауливать? И можно подумать, они где-то ходят темной ночью. По ночам они дома сидят, под зорким оком жены. У каждого шофер, телохранитель. Как им морду-то набить, даже если очень хочется?

Следователь записал фамилию депутата, вторым любовником Риммы был бизнесмен, про которого соседка тоже много знала. По крайней мере точно описала местонахождение фирмы и машину, на которой ездит Риммин любовник. Она знала его имя и отчество, точный возраст и о наличии двух детей, мальчиков-близняшек восьми лет. Думаю, что у органов с таким количеством данных не возникнет проблем с поиском любовника Риммы.

Но зачем депутату и бизнесмену было убивать Римму?

Стал бы ее убивать немец? Или гражданин Америки Алекс? Последний, как я считала, ее точно не убивал. Иначе не поехал бы сегодня в эту квартиру вместе с Катей Ломакиной. Не сбегал бы отсюда с перекошенным лицом.

Мог ли немец быть Вальтером Кюнцелем, до которого я не могу дозвониться? Почему бы и нет? Кюнцеля интересует живопись, у родителей Риммы – большая коллекция. Его вполне может интересовать и посуда. Но как бы мне добраться до немца?!

Или он сейчас скрывается после убийства Риммы? Или уже уехал из нашей страны, не поставив в известность никого из партнеров? Хотя кого он должен был ставить в известность?

Конечно, я не могла звонить ему в присутствии опергруппы. Зачем давать людям лишнюю информацию и подставлять немца? Во-первых, это мог быть и не он. Во-вторых, я лучше его сама припугну и получу побольше информации…

В это мгновение в дверях квартиры появилась Алла Иванихина вместе с мужем Николаем.

– Что случилось? – спросила женщина, обводя нас всех взглядом и останавливая его на мне.

Алле потребовалась медицинская помощь.

Глава 16

От госпитализации Алла Иванихина отказалась, и муж с каменным лицом через некоторое время повез ее домой. Они безоговорочно опознали дочь. Следователь прекрасно понимал, что сегодня родителей допрашивать нельзя. Они не смогут сообщить ничего ценного для следствия, да и я уже успела рассказать, что они в последнее время с дочерью не общались.

Но сегодня можно было пообщаться с Катей Ломакиной, так сказать, ковать железо, пока горячо. Нам с Пашкой предложили составить компанию одному из сотрудников органов, что мы с радостью и сделали. Тело Риммы увезли, соседка в розовом, качая головой, отправилась к себе. Следователь попросил участкового, также вызванного на место, на следующий день провести поквартирный обход. Наверняка найдется какая-то любопытная бабка или даже несколько, которые не могли пропустить разворачивающуюся перед их глазами личную жизнь юной девушки, проживавшей в одиночестве и периодически это одиночество скрашивавшей. Я не исключала, что и мы с Пашкой подъедем на место. Дверь опечатали.

Опер, представившийся Петром, сел ко мне в машину, так как я знала адрес Кати Ломакиной и уже успела сегодня побывать у ее дома, и даже целых два раза. Не зря говорят, что бог троицу любит. Правда, я предложила Петру заскочить к нам в холдинг (полчаса погоды не делают) и получить там фотографии Алекса. Нельзя исключать, что их предъявление поможет нам всем сегодня и завтра. Также мы хотели сдать сегодняшние съемки.

Виктория Семеновна все еще оставалась на рабочем месте и объявила, что никого из холдинга не выпустит, пока мы не съедим хотя бы по бутерброду. Сотрудник органов Петя очень этому обрадовался. Он был голоден, как все сотрудники органов, с которыми я знакома лично. Они, как и журналисты, которых ноги кормят, обычно не успевают поесть. Я нормально питаюсь раз в день – поздно вечером. Утром мне хочется только спать, днем чаще всего некогда… Расслабиться можно только по окончании рабочего дня. Хотя, как я уже говорила, было бы лучше, если бы кто-то приносил еду мне в постель.

Уминая бутерброды, мы рассказали Виктории Семеновне о развитии последних событий.

– Скорее всего, ее какая-то баба пришлепнула, – высказала свое мнение наш главный редактор.

– Ее вначале задушили руками! – напомнил Петр. – Как это могла сделать женщина?!

– На меня посмотри, – предложила молодому человеку Виктория Семеновна, в которой метр восемьдесят росту, а вес… Ну, полагаю, что хорошо за девяносто, но ни о каких диетах она даже не думает, считая их блажью мающихся от безделья дамочек.

– Ну да, – потупился Петр и впился зубами в очередной бутерброд.

– И вообще она ведь могла спать… Вдруг чья-то законная жена – или депутата, или бизнесмена – прихватила у них ключи от квартиры Риммы? Ведь могли быть у них ключи? – рассуждала вслух я. – И еще Римма могла находиться под действием снотворного или успокоительного – после избивания сапогом.

– Ну, насчет приема препаратов мы выясним, – заявил Петя. – Ведь обязательно будет вскрытие. И я еще ребятам скажу, чтобы проверили, какие лекарства Римма Иванихина принимала перед смертью – если вообще принимала.

– Если у бабы несколько мужиков одновременно, это до добра никогда не доводит, – многозначительно молвила наш главный редактор.

– Вы только что сказали… – открыл рот Петр. – Вы же считаете, что убила женщина?

– А на каждого обеспеченного мужика обязательно претендует несколько баб, – невозмутимо продолжала Виктория Семеновна. – Двое точно женаты. Немец навряд ли убил. Наш американский еврей, как его назвала эта дамочка в розовом, тоже. И сестрица сводная навряд ли… Значит, был еще один мужик. А у него должны быть бабы. И сам мужик мог прихлопнуть – если достала своими желаниями. Может, слишком много денег требовала. Или очень замуж хотела. Или беременностью шантажировала. Ищите…

Петр сказал, что завтра займется телефоном убитой Риммы Иванихиной и ноутбуком, который сотрудники органов также изъяли в качестве вещественного доказательства. Теперь же по телефону и компьютеру можно многое узнать о человеке, по крайней мере получить список контактов.

Я отлучилась как бы в дамскую комнату (и на самом деле туда заглянула), но также позвонила и немцу. Должен же он когда-нибудь ответить хоть по одному из телефонов? Но Вальтер Кюнцель упорно не желал ни с кем общаться.

Кстати, а жив ли он? Я уже не знала, что думать. Завтра, если будет время, заедем по адресу его проживания в Петербурге.

Позвонил мой приятель Андрюша из Управления, поинтересовался нашими делами и дальнейшими планами.

– А я уже дома, – похвастался он.

– Еще не вечер, – заметила я.

– Типун тебе на язык, – пожелал приятель.

Я вернулась в кабинет Виктории Семеновны, где уже не осталось бутербродов, и вскоре мы с Пашкой и Петей отправились в направлении дома Екатерины Ломакиной. Я не исключала, что нас с Пашкой в дом не пустят. И ведь Петю тоже могут не пустить…

Но нас пустили. У Кати были красные заплаканные глаза. Мне кажется, что она не очень удивилась при виде Петиного удостоверения и моей физиономии.

– На съемку согласитесь? – спросила я.

– Мне все равно. Пойдемте на кухню. Только потише, пожалуйста. Маме опять плохо.

Я спросила, что у нее с матерью. Насколько я поняла, речь шла о приемной, которую она явно воспринимала как родную.

Катя махнула рукой.

– Ничего хорошего. Нужна операция, а у меня нет денег… А моя родная мамочка не готова пожертвовать мне хотя бы пару картин. Вы уже в курсе? В смысле насчет того, как я появилась на свет? – Она посмотрела на меня. Я кивнула. – Я ей позвонила, а она тут же спросила, не я ли украла у нее картины. Кстати, только две сперли?

Я опять кивнула.

– Откуда вы узнали о краже картин из квартиры родной матери? – уточнил Петя.

– Из «Криминальной хроники». Юля же освещала это дело. Признаюсь: позлорадствовала. Мне пожалела, хотя мне на доброе дело требуется! Мне нужно спасать мать, которая меня вырастила! А та, которая бросила в роддоме, которая совершенно не принимала участия в моей судьбе, опять показала свое истинное лицо…

– Вы давно знакомы со своей сводной сестрой? – спросил Петя.

– Я не могу сказать, что я с ней знакома.

Мы все вопросительно посмотрели на Катю.

– Я видела ее один раз в жизни. Она не представилась – в смысле, что она моя сводная сестра. Она приехала сюда забирать мужчину. – Катя хмыкнула. – Это она так выразилась.

– И вы побили ее сапогом? – уточнила я.

– После того, как она решила побить у меня посуду. В моей квартире мою посуду! Вы представляете? Она ненормальная. И вроде не пьяная была… открыла холодильник – тот, который в коридоре, достала тарелку со студнем и засадила ею в стену. Пятно осталось. Можете сходить и полюбоваться. Жаль, вас тогда не было с камерой.

Катя посмотрела на меня, потом на Пашку.

– И что было дальше? – спросил Петя.

– Да ничего особенного. Выгнала я ее. Она успела мне клок волос вырвать. Потом я учинила допрос Алексу. С пристрастием.

– Тоже с сапогом? – спросила я.

Катя рассмеялась.

– Без сапога.

– Вы вообще не знали, что у вашей родной матери есть еще одна дочь?

– Знала. Только я не была с ней знакома! Где я с ней могла встретиться? Я мамашу-то видела один раз в жизни. Сходила познакомиться. Посмотрела на квартиру-музей. И больше не горю таким желанием. Я и подумать не могла, что девица, которая принеслась сюда отбивать у меня Алекса, и есть моя сестрица.

– Алекс признался в том, что крутил роман с вашей сводной сестрой?

Катя кивнула.

– У вас не возникло никаких подозрений, когда вы об этом услышали? – спросила я.

– Вы меня за идиотку считаете? Конечно, возникли! Только слишком поздно…

– Как вы познакомились?

– Он спросил у меня дорогу, завязал разговор… Теперь я уверена, что не случайно.

– Что ему было от вас нужно? – Петя внимательно посмотрел на женщину.

– Это вам придется у него спрашивать. Я не смогла получить честного ответа. Но у меня после появления здесь Риммы сразу же раскрылись глаза. Ему нужны какие-то картины. Какие точно, я не знаю. И знать не хочу! Красть их у родной матери я не собираюсь. Вообще ни у кого ничего красть не собираюсь. Понимаете, Алекс подловил меня в тяжелый жизненный период… Умер отец, плохо с матерью… Мужа нет, детей нет. В общем, я развесила уши. Дура. Ну и поплатилась за это.

Катя посмотрела на сотрудника органов.

– Я готова дать любые показания против этого проходимца. Боюсь, правда, что очень мало про него знаю… И мои показания к делу не пришьешь. То есть его по ним не посадишь. Я ничего не знаю. И прямо он ничего не говорил. Только намеками. Прощупывал почву. Это я сейчас понимаю. А тогда…

– Он живет в гранд-отеле «Европа»? – уточнила я.

Катя кивнула.

– Вы случайно не в курсе, кто оплачивает номер? Он сам или кто-то за него? Чем он вообще занимается?

– Журналист.

– Кто? – спросили мы хором.

Катя усмехнулась и кивнула.

– Газета «Supernews», известная далеко за пределами США. Есть обычная, есть интернет-версия. Я проверила: на самом деле есть такая, и Алекс Циммерман поставляет статьи чуть ли не в каждый номер.

– То есть он здесь по заданию своей газеты? – спросил Петя, потом посмотрел на меня. – Юля, ты можешь себе представить, чтобы командированному журналисту оплачивали отель типа «Европы»?

– Американскому – могу, но все равно надо бы выяснить уровень этого Циммермана и его газеты. Если бы он еще приехал сюда освещать какой-нибудь международный форум, участники которого живут как раз в том отеле, или конференцию, проводимую как раз в отеле… Катя, о чем он пишет?

– О политике и об искусстве.

– Странное сочетание, – тут же сказала я.

Катя пожала плечами.

– Какими языками он владеет? – поинтересовался Петя.

– Английский, русский, немецкий. У него есть русские, украинские, австрийские корни. Кто-то из родственников уехал в США из Одессы, еще есть мощная австрийская ветвь… То есть вроде бы в Австрии была большая семья, я не все поняла насчет Австрии. Он очень интересуется своей родословной. Я точно знаю, что он провел много времени в австрийских архивах. Одну ветвь почти всю уничтожили в концентрационных лагерях. Выжил кто-то один, кто потом перебрался в Америку. А теперь он нашел еще родственников. Но это вам лучше у него самого спрашивать. Я не могу все это повторить. Мне во всех этих родственных хитросплетениях не разобраться. Но ему это на самом деле интересно. И насколько я поняла, для него это важно. Он меня убеждал, что я должна разобраться со своими корнями. То есть ему-то мои корни и кровные родственники были нужны для его дел… Но он все равно считает исключительно важным знать всех своих предков.

– А вы не хотите? – удивленно посмотрела я на Катю. – Ведь ваш прадедушка – известный военачальник, который прошел всю войну, от первого до последнего дня, дослужился до генерала…

– Но считал мое рождение позором для семьи, – горько сказала Катя. – Зачем мне этот дедушка? У меня другой был, отец моего приемного отца. Вот он меня по-настоящему любил, занимался мною. Я помню, как он гулял со мной в детстве и учил читать по магазинным вывескам. Буквы показывал. – Катя печально улыбнулась. – А теперь осталась одна мама.

– Вы не хотите знаться с семьей Иванихиных? – уточнил Петр.

Катя покачала головой.

– Они могут захотеть, – заметила я. – Они потеряли дочь.

Катя молчала.

– Почему вы не вызвали милицию?

Катя повернулась к сотруднику органов.

– Катя, мы следили за вами и Алексом, – сказала я. – Ваше выбегание из подъезда заснято.

Катя резко вдохнула воздух.

– Я прекрасно понимаю, почему вы не позвонили в милицию, – мягко продолжала я. – Мы все понимаем. Не хотели лишних проблем себе на голову. У вас их и так достаточно.

Катя кивнула. Петя сказал, что никакой протокол не ведет. Камера тоже не работала. Правда, у меня, как всегда, в кармане работал диктофон… А насчет официального интервью с Катей я еще подумаю… После того как мы тут выясним все, что только можно, посмотрим, что записать для демонстрации народу. Может, что-то про Иванихиных? Или про Алекса Циммермана?

– Почему вы поехали к Римме? Почему с Алексом? Чья была идея?

– Моя. Мне все-таки захотелось познакомиться с сестрой. В особенности, раз она не общается с родителями. Мне об этом сказал Алекс.

– Зачем вы потащили с собой Алекса?

– Чтобы поставить все точки над «i». Я хотела разобраться, а если нам с сестрой все-таки удастся как-то наладить отношения, отправить Алекса восвояси. Но я хотела ей сказать, что у меня с ним все кончено. Он сам не хотел восстанавливать с ней отношений.

– Почему?

– Она хотела только денег и секса.

– Это не так плохо, – заметил Петя. – Содержанки обычно хотят только денег.

– По словам Алекса, Римма была маньячкой… Но вам лучше говорить об этом с самим Алексом. А я подумала, что у меня на самом деле не остается никого… Аллу Иванихину я видеть больше не хочу. Я узнала, что Римма порвала с ней отношения и уже около года живет одна. Поэтому я и захотела с ней встретиться. Я подумала, что если между нами не будет стоять Алекс, то мы сможем найти общий язык. Может быть…

– Дверь в квартиру была открыта? – уточнил Петя.

– Не заперта. Но закрыта. Я позвонила, а Алекс захотел прикрыть ладонью глазок – и чуть не ввалился внутрь. Мне сразу же стало не по себе… Мы вошли, а там… Алекс сказал, что это Римма. Я смотреть не могла. Сразу же выбежала. Ну а потом… Я отвезла его в гостиницу, сама поехала домой.

– Алекс задавал вам какие-то конкретные вопросы по картинам? – спросила я.

– Моей родной матери? Да я от него узнала про коллекцию, которую мой прадед привез из Германии.

– Вы и раньше знали, что вы удочеренная? – уточнил Петя.

Ломакина кивнула.

– Родители сказали мне об этом в пятнадцать лет, после смерти моего любимого деда. Решили, что я должна знать. Это не изменило моего отношения к ним. Я их любила и люблю.

– У вас тогда не возникло желания найти ваших биологических родителей?

Катя хмыкнула.

– Я заочно возненавидела мою биологическую мать. Я повторяю: я виделась с ней всего один раз.

– Вас убедил с ней встретиться Алекс? – уточнила я.

Катя кивнула.

– Посмотреть коллекцию? – спросил Петя.

Катя улыбнулась и опять кивнула.

– Она вам без проблем ее показала? – удивился сотрудник органов.

– Наоборот, хвасталась. Рассказывала, какой у меня был героический прадед. Ограбил какие-то немецкие семьи или музеи – и герой.

– Ну, вообще-то немцы от нас тоже много чего вывезли, – заметила я.

– Давайте не будем об этом, – предупредительно подняла руку Катя. – Это бесконечная тема, у каждого своя правда.

– Вы не одобряете своего прадеда или гордитесь им? – спросил Петя.

– Генерала Иванихина? Да плевать я на него хотела с высокой колокольни, – зло сказала Катя. – Все, хватит. Давайте сменим тему. Вы же про Алекса хотите узнать? Генерал Иванихин давно в аду. И лично с ним я знакома не была. Спрашивайте про Алекса. Расскажу что могу. Из мелкой женской мести. Терпеть не могу, когда меня используют.

– Что конкретно он хотел? – спросил Петя. – Что-то конкретное он вам говорил или нет? Вспомните, пожалуйста.

– Не знаю. И не могу догадаться. Я же уже вам объясняла: он ходил вокруг да около. И окучивал одновременно меня и Римму!

– Его интересовали картины Ярослава Морозова? – задала вопрос я.

– Кого? Я про такого даже не слышала. Что это за художник?

Я вкратце пояснила, естественно, не упоминая аукцион и тайное послание, возможно, скрытое на одной из картин. Алекс вполне мог не знать про Ярослава Морозова и его тайны. Хотя он был на том аукционе… Но ничего не купил. И даже не пытался. Он следил за происходящим? За тем, кто что купит? Зачем? Чтобы потом перекупить или… Нет, я не должна плохо думать о человеке, с которым незнакома лично. Хотя моя профессия вынуждает думать именно так.

– Циммерман однозначно ни разу не упоминал при мне Ярослава Морозова, – уверенно сказала Катя.

– Каких-то художников он упоминал? Фамилии? Кто его больше всего интересует? Может, не конкретные художники, а представители какой-то страны? Школы? Направления?

– Леонардо да Винчи, – хмыкнула Катя.

– В каком смысле его интересует Леонардо да Винчи? – удивленно посмотрел на Ломакину Петя.

– По-моему, во всех. Он ходил в Эрмитаж смотреть на его картины. Он очень много знает про Леонардо, причем такие детали, о которых я никогда не слышала. Насколько я поняла, он специально занимался изучением его биографии.

– И что? – спросил Петя.

Катя пожала плечами.

– Он хочет приобрести что-то из картин Леонардо да Винчи? – поинтересовалась я.

Катя покрутила пальцем у виска.

– Вы думаете, их где-нибудь выставляют на продажу? – с улыбкой посмотрела она на меня.

– Я не знаю, – честно сказала я. – Но ведь нельзя этого исключать.

– Вы можете поверить в то, что Эрмитаж выставит одну из двух имеющихся там работ?! Бред.

– Спереть могут, – со вздохом сказал сотрудник органов и тут же добавил: – Теоретически. Подменить на копию. Я тут недавно обалдел, узнав, сколько существует копий картин Караваджо. Он не удосуживался их подписывать! Поэтому их в дальнейшем и копировали с таким усердием. До сих пор неизвестно, где оригинал картины «Поцелуй Иуды». Их вроде бы десять штук! Вы уверены, что у нас в Эрмитаже висят одни оригиналы? Я лично – нет. И вообще в нашей стране все возможно. Могут легально забрать. Уже были прецеденты… Иконы-то точно теперь из музеев будут забирать.

– Вы о чем? – удивленно посмотрела на него Катя.

Я тоже вначале не поняла, о чем речь. Оказалось – о Торопецкой иконе, которую в 2009 году перевезли из Русского музея в поселок под названием Княжье озеро. Тогда директор Русского музея говорил, что на полгода. Они давно миновали, и похоже, что с Торопецкой иконой и Русскому музею, и нашему городу следует попрощаться навсегда. Хотя некоторые люди об этом предупреждали с самого начала, несмотря на заверения высокопоставленных лиц (как светских, так и церковных) о том, что икона к нам обязательно вернется. Но потом вдруг начались разговоры об отсрочке, о возвращении иконы в Торопецкий храм, где она находилась изначально. В храме – как утверждают – ведутся работы по реконструкции для создания идеальных условий для хранения иконы. Пока она находится в одной из подмосковных церквей. В деле замешан один известный бизнесмен, вкладывающий личные средства в «хранение святыни». Именно он заказал проект реконструкции храма.

Если трезво посмотреть на ситуацию, то получается, что общенациональное достояние отдается в частные руки. Очень похоже на приватизацию произведений искусства. Да, возможно, условия хранения в заказанной двойной климатической капсуле будут идеальными, броня защитит от вандалов. Но в крупном музее, расположенном в одном из центров мировой культуры, икона была доступна для обозрения широких масс, разных национальностей, разных вероисповеданий, но ценящих живопись. А в России создан прецедент: человек с большими деньгами может поступить как один спонсор и бизнесмен, возжелавший «опекать» Торопецкую икону.

– Но Леонардо да Винчи… – ошалело произнесла Ломакина.

Петя пожал плечами. Я тоже пожала плечами. Петя работает в органах, я веду «Криминальную хронику». Мы многого насмотрелись и наслушались за годы своей работы. Я на самом деле не очень удивлюсь, если у одной из картин Леонардо да Винчи или кого-то еще из известных мастеров найдется «спонсор». Интересно только, какую версию предложит этот самый «спонсор». И если «вдруг» обнаружится, что какая-то известная картина уже давно отсутствует в Эрмитаже или Русском музее и вместо нее висит хорошая копия, я тоже не особо удивлюсь. Я живу в России в начале двадцать первого века, когда продается все…

– Вы спрашивали у вашей родной матери про Леонардо да Винчи? – задала вопрос я, вспоминая, что мне говорила Алла Иванихина.

Катя хмыкнула:

– Я, по-моему, перечислила всех знаменитых художников. Уточняла, нет ли у мамочки Рафаэля, Дали, Шишкина с Левитаном… Еще кого-то называла. Может, и Леонардо да Винчи, раз он у меня в голове крутился после рассказов Алекса.

– Все-таки что его интересовало? – спросил Петя. – Вспоминайте.

– Его не интересовали конкретные художники – ну, кроме патологического интереса к Леонардо. Ой, да! Его интересовали картины с лошадьми.

Мы быстро переглянулись с Пашкой.

– И что? – спросил Петя. Он-то в квартиру Иванихиных после кражи не выезжал – другой район. Он явно не знал, что украли у родной матери Кати.

– Я увидела две, – пожала плечами Катя.

– У вашей родной матери? – уточнил Петя.

Ломакина кивнула.

– Что за картины? – невинно спросила я.

Катя их довольно точно описала – то есть фактически повторила описания, которые я слышала от Аллы Иванихиной.

– И что дальше? – поинтересовался Петя.

– Я описала их Алексу. Ах да, его еще их размер интересовал. Но я, как вы понимаете, их не мерила. Могла только примерно сказать. Художников уже не помню. Алла Иванихина мне их назвала, я Алексу передала и из головы выкинула. Я про таких раньше никогда не слышала.

– Их украли, – спокойно сказала я, наблюдая за реакцией Кати.

– Кого? – не поняла она.

– Две картины с лошадьми. Вы же смотрели «Криминальную хронику».

Катя хлопнула глазами. Петя молчал, но явно очень заинтересовался.

– Но вы же… Я не поняла, что именно их.

– Картины мы в «Криминальной хронике» показать не могли, – сказала я очевидную вещь. – У Иванихиных не осталось фотографий. Картин нет. В каталогах их тоже нет.

– Вообще странно… – задумчиво произнесла Катя.

– Что именно? – тут же напрягся Петя.

– Так там же, в квартире, как в сейфе… У них же запоров… Неужели Алекс?!

Я пожала плечами. Катя о чем-то напряженно думала, потом посмотрела прямо на меня.

– У меня будут большие неприятности? Вы понимаете, что без меня моя мать умрет?

– В случае сотрудничества со следствием не будет, – ответил Петя.

– Давайте запишем интервью, – сказала я. – Где вы все свалите на Алекса Циммермана. Ведь вы же в самом деле не воровали картины?

– Да зачем они мне? Я вообще не поняла, почему его картины с лошадьми интересуют! У Леонардо да Винчи есть что-нибудь с лошадьми?

И картины с лошадьми почему-то интересуют немца Вальтера Кюнцеля, до которого я так пока и не смогла дозвониться.

Глава 17

Когда я, полумертвая от усталости, подъехала к родному подъезду, то чуть не совершила преступление сама. Вот бы коллеги с других каналов посмеялись… И ребята из органов.

Хорошо, что я ехала уже на очень малой скорости, выглядывая свободное место, чтобы поставить машину. Все соседи, похоже, уже были дома.

Откуда ни возьмись, мне под колеса бросилось нечто с цветами. То есть какая-то огромная масса с огромным веником, как оказалось – роз. Это еще что за псих мне тут посреди ночи под колеса бросается?!

Я успела нажать на тормоз, но покрылась холодным липким потом… Я ни разу в жизни не попадала в аварии. Я езжу аккуратно, скорость не превышаю, правила соблюдаю. Я насмотрелась на жертвы ДТП. Но ведь никто не застрахован от таких психов и пьяниц, которые сами валятся под колеса!

Я приоткрыла дверцу со своей стороны и сбросила напряжение витиеватой фразой. Нехорошо, конечно, ругаться матом, в особенности женщине, но, говорят, это помогает. Правда, если человек нецензурно выражается постоянно, облегчения в экстремальной ситуации он не получит. Мат, как выяснила группа ученых, – это словесное обезболивающее. Высвобождаются агрессия и злость, в кровь поступает адреналин, а он способствует защите от стресса. К тому же активизируются определенные зоны мозга в правом полушарии – там же, где зарождается боль.

И, как я поняла на практике, мат очень помогает, если тебе кто-то бросился под колеса машины, пусть и с огромным букетом роз. По крайней мере, руки у меня дрожать перестали.

Тем временем нечто с розами поднялось во весь свой почти двухметровый рост.

– Вася, ты что, пьян? – устало спросила я.

Под колеса мне бросился хозяин гарема, наш местный султан Василий Витальевич, представитель нефтегазовой отрасли, который сегодня утром вначале дебоширил перед дверьми нашего холдинга, желая добраться до моего горла, а потом хлестал у нашего главного редактора коллекционный коньяк из горла.

– Ну, выпил немножко, пока тебя ждал, – признался Вася. – У меня бабы в такое время давно дома сидят.

– Я не из твоего гарема и вообще ни в какой гарем не хочу, – напомнила я. – Я работаю, и мне нравится работать и быть независимой. И я не исключаю, что сегодня ночью меня поднимут снова. Вася, что случилось?

– Я вот тебе цветы приехал подарить.

– Спасибо, – сказала я, не зная, как обхватить букет.

Вася предложил донести букет до квартиры.

А дальше что? Зачем он мне в квартире? Я же с ним не справлюсь! И что ему надо-то?

– Юль, ты паркуйся. Я пока цветы подержу.

Я поставила машину, щелкнула пультом сигнализации.

– Вася, что случилось?! Почему ты меня ждешь?

«И откуда он узнал мой адрес?» Хотя это явно не проблема для Васиной службы безопасности… Может, я у них вообще в базе данных. Только вот интересно, в какой? Ребята из Управления как-то сообщили мне, что в одной фирме я оказалась в папке «Не связываться».

– Про Алиску знаешь, конечно? Вот идиотка. А я завелся. Я вообще эмоциональный.

– Это я уже поняла.

– Ну, в общем, я сегодня зря дебоширил у вашего холдинга. Надо было Алиске морду набить.

– Ты разобрался, почему она в петлю полезла? Ты врача ей вызвал?

– Еще не хватало! После попытки самоубийства ее же в психушку могут забрать! Оно мне надо, чтобы мне так репутацию портить? Чтоб про меня говорили, что я на сумасшедшей женился? Решу – сам отправлю. Но только в закрытую частную клинику и не у нас в стране. Чтоб все молчали, никого из журналистов и близко не подпускали.

– Она тебе что-нибудь сказала?

– Пока нет. Но скажет. Куда денется-то? У меня не забалуешь! Знаешь, как я своих баб и детей воспитываю?

– Ты точно знаешь, сколько у тебя детей?

– Мальчиков я всех признал, – с гордостью объявил Вася. – Юль, чего мы тут на улице стоим? Напои меня крепким кофе, чтобы я за руль мог сесть.

– Ты еще за руль собираешься? Вызови шофера!

– Не хочу. Я всегда сам домой возвращаюсь. На своих ногах. Иногда еще и руках. Но своих. И телохранителей у меня нет. В наше время с охраной ходить по меньшей мере неприлично. Раз тебя нужно охранять, следовательно, сделал кому-то пакость. Значит, или дурак, или подлец. А мне нужен такой имидж? В общем, пои кофе – или так за руль сяду. А тебя потом совесть будет мучить.

Пришлось вести Васю в квартиру, где его тезка – мой кот Василий – был страшно недоволен гостем. Он со мной общаться хотел, а не с каким-то незнакомым дядькой.

У меня создалось впечатление, что Вася занял всю мою кухню.

– Юль, чего мне с Алиской делать? – спросил Вася, выпив две большие кружки крепкого кофе без молока, но с большим количеством сахара.

– Вообще-то это твоя жена, – заметила я.

– Вот и будет с ней то, что я решу! – рявкнул Вася. – А чего надо-то?

Я предложила спросить у Алисы, чего она сама хочет.

– Так я им всем бабок достаточно даю, – удивленно посмотрел на меня Вася. – И на карточку перевожу, и наличными – когда просят наличные. Я никому из своих баб ни в чем не отказываю – конечно, если особо не наглеют. Но они у меня все свое место знают. А этой-то чего не хватает? Сыта, одета, обута… Но не бегает по салонам красоты, как все остальные. Ты видела, что у меня бабы всегда при полном параде? Вообще баба, которая хочет иметь мужика, должна всегда быть при полном параде, а у меня еще и конкуренция. А Алиска прекратила за собой следить. Я же вижу.

– Она – творческая натура, Вася, – сказала я. – Поговори с ней по-хорошему. Без присутствия остальных жен. И не подскакивай до потолка, если услышишь… что-то странное для тебя. – Я не знала, как лучше выразиться. – Сделай то, что она попросит.

Вася почесал голову и, на мое счастье, вскоре мою квартиру покинул.

Честно говоря, я опасалась, что он сделает попытку остаться.

Глава 18

После ухода Васи позвонила Олегу из ФСБ. Он сам мне неоднократно повторял, что несет службу двадцать четыре часа в сутки и вообще поздно ложится. И еще звонки женским голосом в позднее время очень полезны для периодически появляющихся у него дам, почему-то обожающих хватать трубку в чужой квартире.

У Олега опять была такая же дама.

– А кто его спрашивает? – задала она мне вопрос тоном строгой учительницы.

– Юлия Смирнова. «Криминальная хроника». Если Олег сейчас не может подойти, пусть перезвонит мне в любое время.

– Ой! – сказали на том конце провода, но обещали передать, что я звонила. Возможно, не хотели попадать в сюжеты «Криминальной хроники».

Олег перезвонил мне меньше чем через пять минут.

– Ну? – спросил старый знакомый.

– Ты случайно ничего не знаешь про некоего Алекса Циммермана, гражданина США, вывезенного из России, или, скорее, СССР, еще ребенком? Сейчас находится в Петербурге, проживает в гранд-отеле «Европа».

– Наша служба знает все и про всех, – ответил Олег. – Что тебя конкретно интересует?

– Все, что есть.

Олег хмыкнул.

– К тебе по его поводу могут обратиться еще и ребята из Управления, – предупредила я.

– Чего натворил этот Циммерман?

– Пока затрудняюсь сказать.

– Юля! Если уж ты им заинтересовалась, значит, что-то натворил. Выкладывай, что знаешь.

Я выложила. Естественно, несколько отредактированную для ФСБ версию.

– Значит, крутил любовь с двумя сводными сестрами, мать которых владеет определенной коллекцией живописи… Интересуется Леонардо да Винчи и картинами с лошадьми. И из коллекции Иванихиных пропали две картины и именно с лошадьми… ФСБ вообще-то не занимается живостью.

– Но занимается иностранцами, если я ничего не путаю. Или у вас теперь появились какие-то новые направления деятельности?

– Появились, – вздохнул Олег. – Времена-то изменились. Не в Союзе живем, хотя мне иногда бывает жаль те времена… И многим моим друзьям жаль… Про Циммермана я тебе выясню все, что смогу. Сам я про него никогда не слышал. Кстати, ты думаешь, что это он украл картины из квартиры Иванихиной?

– Не думаю. Но ведь мог кого-то нанять. Хотя кто их знает, этих наших бывших граждан…

Олег посоветовал наведаться к галерейщику Галустьяну и расспросить про гражданина США, интересующегося живописью.

Я именно это и сделала. Тем более что я хотела посмотреть картину Ярослава Морозова, пока никем не испорченную.

* * *

При появлении нас с Пашкой в дверях галереи к нам тут же подскочил молодой человек, с которым мы познакомились в прошлый раз, и сказал, что Артур Рубенович сейчас занят, но насчет нас оставлены конкретные указания. Нас проводили в небольшую комнатку для персонала, предложили кофе, от которого мы оба отказались.

Молодой человек удалился, но вскоре вернулся с упакованной картиной, при нас ее распаковал и представил нашим взорам.

– Снять можно? – спросила я.

– Конечно.

Я кивнула Пашке.

С этой картины никто даже не думал снимать краску. Или только пока.

– Артур Рубенович скоро освободится?

– Минут через пятнадцать. Я сообщил ему о вашем приезде. Будете ждать?

– Да.

Я извлекла из сумки фотографии Алекса Циммермана и продемонстрировала молодому человеку.

– Вы знаете, кто этот человек? Он бывал в галерее?

– Никогда его раньше не видел.

Тогда я продемонстрировала фотографию двух женщин, которых видела один раз в жизни – на аукционе, по всей вероятности – мать и дочь. Молодой человек не видел и их.

Вскоре нас с Пашкой проводили в кабинет к Артуру Рубеновичу, он пожал нам руки и спросил, чем может быть полезен на этот раз.

– Про Алису Румянцеву слышали? – начала я с другой темы.

– Слышал. Самоубийство очень хорошо для пиара.

– Что?! – открыла рот я, потом добавила: – Но она же не звезда эстрады. Если бы кто-то из наших «звезд» что-то такое учудил, это было бы понятно, но она же – художница!

– Я думаю отправить Алисочку в США. С ее картинами. И Морозова как раз свезет моим заказчикам. А на Западе любят самоубийц. То есть самоубийц и психов.

– Там что, все идиоты?

– А вы не знали?

Я рассмеялась.

– Не все, конечно, – серьезно сказал Галустьян. – Но я знаю, как правильно провести рекламную кампанию. Художницу-самоубийцу, пусть и не удавшуюся, продать легче, чем абсолютно нормальную и ничего такого не вытворявшую. Знаете, я тут недавно про Шумана книгу прочитал.

– Вы имеете в виду немецкого композитора? – уточнила я.

– Его самого, – кивнул Галустьян. – Он якобы видел звуки. То есть он это утверждал.

– А вы полностью это исключаете? Ведь есть же невидимый глазу спектр. И есть экстрасенсы – и просто люди с какими-то необычными способностями. И вообще, наверное, каждый звук ассоциируется с каким-то цветом.

– А я хочу представить, что Алиса слышит цвет. Надо только все хорошо продумать, чтобы не путаться. Или еще что-то в этом роде. Если у вас какая-то идейка на этот счет появится, позвоните, пожалуйста. Вам же, наверное, в процессе работы с разными психами приходилось сталкиваться.

Мне почему-то вспомнился Ван Гог, с которым я, естественно, сталкиваться не могла. Но я находилась в художественной галерее, говорили мы про художницу Алису Румянцеву… Но не предлагать же Алисе отрезать левое ухо! И вообще она цветы рисует, а не автопортреты…

– Вообще-то он краски ел, – в задумчивости произнес Галустьян. – В некоторых источниках есть такая информация. Из тюбиков.

– Почему Алиса все-таки полезла в петлю? – спросила я. – Вы с ней после этого встречались? Или хотя бы по телефону разговаривали?

– Вообще-то именно ваше появление стало последней каплей.

– Вы хотите меня под статью подвести? Доведение до самоубийства?

– Ну что вы, Юленька! – замахал руками Галустьян. – Упаси боже! Зачем мне вас-то под статью подводить, если я сам в будущем намерен к вам обращаться на тот случай, если кто-то попытается под статью подвести меня?

Мне стало смешно.

– А если серьезно? – спросила я.

– А если серьезно, то Алиса при вашем появлении подумала, что наконец у драгоценного супруга начались проблемы. И есть шанс освободиться от брачных оков. У нее появилась надежда – и очень быстро разбилась…

Я постаралась точно вспомнить, как появилась в гареме, что говорила… Или у этой Алисы на самом деле с головой не все в порядке?

Я выложила перед Галустьяном фотографии Алекса Циммермана.

– Вы знаете, кто это?

– Сашка Американец. Это мы его так зовем. В определенных кругах.

– Он – Александр?

Галустьян кивнул.

– Почему он пишет о политике и об искусстве? По-моему, очень разные темы, – заметила я, одновременно показывая, что кое-что знаю о Циммермане.

– В политике он находит клиентов, а на искусстве делает деньги.

Я попросила объяснить поподробнее.

По словам Галустьяна, Алекс (как обычно представлялся Александр), как и наш галерейщик, занимался перепродажей произведений искусства. Никакой своей галереи, выставочного зала или магазина не имел. Обычно работал под конкретный заказ. Среди его заказчиков много известных на Западе людей, владельцев частных коллекций. О Сашке Американце ходят разные слухи, но что в них правда, а что ложь, сказать нельзя. Сам он ничего не подтверждает и ничего не опровергает. Но можно сказать, что Циммерман – человек с международной репутацией.

– Как журналист или как агент? – уточнила я.

– И то и другое. Я, кстати, периодически почитываю его аналитические статейки. Он знает, о чем пишет. Он определенно не дурак и на самом деле много работает в архивах. То есть он разбирается и в политике, и в искусстве. Пожалуй, искусство ему интересно. А политикой он занимается по мере необходимости. Но пишет профессионально! Вы знаете английский?

– Да.

– Почитайте его статьи на сайте газеты. За этот год, за прошлый. Любые. Вы же сами – профессиональная журналистка, так что сможете составить представление о человеке по его статьям.

– Вы имели с ним какие-то дела?

Галустьян покачал головой.

– Вынужден признать, что у нас с ним разный уровень. Его, то есть его клиентов, интересуют шедевры, а меня и тех, с кем я работаю, – что попроще.

– Циммермана могут интересовать работы Леонардо да Винчи?

– Могут, – кивнул Галустьян, нисколько не удивившись вопросу.

– Он может их искать в России?

– Почему бы и нет?

– Как вы считаете, это реально?

– Найти работы Леонардо у нас? Вы, конечно, не имеете в виду те, которые выставлены в Эрмитаже?

Я улыбнулась.

– По-моему, в России может обнаружиться все – в частных коллекциях. Я не думаю, что все, исчезнувшее из музеев и запасников, вывезено за рубеж. Люди и здесь живут, и украшают свои дома, и устраивают частные музеи для удовлетворения исключительно своих собственных эстетических потребностей. И для получения удовольствия от осознания того, что теперь произведениями искусства мирового масштаба могут наслаждаться только они одни. Крупные коллекционеры часто ведут скромную жизнь, не привлекают к себе внимания.

– Алекс может знать таких людей?

Галустьян кивнул.

– Но если у кого-то из них и есть Леонардо да Винчи, они не согласятся его продать, – заметила я.

– Есть разные способы получить то, что хочется. Например, обмен. В каждом случае надо предлагать свое. Ну или немного припугнуть человека. Кстати, Алекс Циммерман имеет великолепную спортивную подготовку, владеет боевыми искусствами.

– Он случайно не связан с МОССАДом?

– Не думаю. Предки Алекса так натерпелись от всяких спецслужб, что, думаю, он сам держится подальше и от ЦРУ, и от ФСБ, и от всех остальных.

– Вы знаете, кто такой Роберт Нистелрой?

Галустьян пожал плечами. Я пересказала, что услышала от сестры умершей Елены Свешниковой.

– Если так, то Циммерман вполне может сейчас работать на этого техасского миллионера, – высказал свое мнение Галустьян.

– Где бы вы стали искать работы Леонардо да Винчи, если бы вам поступил такой заказ?

Галерейщик долго смеялся.

– Юленька, мне такого заказа не поступит. Точно. И я за него не возьмусь. Мне заказали приобрести Ярослава Морозова – я приобрел.

– Еще думаете Морозова приобретать?

– Думаю. Не подскажете, где?

– Вам лучше знать.

– Если бы знал – приобрел. И у меня, как всегда, ограниченный бюджет. Заказчики – люди прижимистые. Все и всегда.

– А все-таки где теоретически у нас в городе может быть Леонардо?

– Вы что, сами решили поискать? Головы можете лишиться, Юленька. За картины Леонардо убьют. Да вы это и без меня должны понимать.

– Картины Леонардо могли попасть в Россию?

– Опять вы за свое! Могли.

– Когда?

– Во времена Петра Первого. Во времена Екатерины Великой. Знаете, в России в старые добрые времена можно было купить картину, которая теперь стоит миллионы долларов, за червонец. Конечно, дореволюционный, но все равно червонец. На рынке!

– А в советские времена?

– Нет. И в наши времена тоже нет. В наши никто не стал бы их сюда ввозить. Если бы ввезли в советские, то они оказались бы в каком-то крупном музее. Об этом бы трубили все газеты.

– В семье Ярослава Морозова могла оказаться какая-то работа Леонардо?

– Теоретически да. Но скорее рисунок. От него же не только картины остались. И было много незаконченных работ. Часть работ не сохранилась из-за того, что он использовал какие-то необычные техники. Он же был известным экспериментатором.

Галустьян замолчал и о чем-то задумался.

– Знаете что, Юленька? Если человек интересуется Леонардо да Винчи, то он вполне может интересоваться не его живописью, а техническими изобретениями. Вы ведь, наверное, знаете, что Леонардо оставил после себя многочисленные технические изобретения?

– Слышала.

– Его интересовали совершенно разные области, – продолжал галерейщик. – Он же был и математиком, и механиком, и инженером. Он изобрел ряд механических приспособлений и физических приборов, работал над конструкциями летательных аппаратов. Идея парашюта принадлежит ему. Ему же приписывают изобретение велосипеда, танка, прожектора, двухлинзового телескопа. Так что, если кто-то у нас ищет что-то из работ Леонардо, то это, скорее всего, не художественное произведение. Кстати, в основном от него остались не холсты. Основная форма его художественных произведений – это масло на панели. «Джоконда», например, на тополиной.

Я удивленно посмотрела на Галустьяна.

– Да-да, вы просто этим никогда не интересовались. Не холсты, панели!

– То есть вывозить нужно деревяшку? – уточнила я.

– Я бы не стал говорить так грубо… Но да.

– И ее не свернешь в рулон… И ее точно просветит «телевизор» на таможне…

– Юля, я не думаю, что что-то такое сейчас есть в России – в смысле то, что можно купить или украсть. И даже рисунков нет. Это техническое изобретение. То есть это может быть рисунок, но не зарисовка к картине, а чертеж. Вы меня понимаете?

Я кивнула.

– Если познакомитесь лично с Алексом Циммерманом, выскажите мне потом о нем свое мнение. Мне будет интересно его послушать.

Я пообещала это сделать и продемонстрировала Галустьяну фотографии двух дам.

– Мамаша с дочкой. Ходят на аукционы, на которых в торгах участвуют богатые мужики.

– Зачем?

– Мама хочет дочку замуж выдать. И дочка замуж хочет. Вот и демонстрируют товар лицом. И телом.

Я моргнула.

– Вам такое никогда не приходило в голову?

– Себя демонстрировать? Так я каждый будний день в ящике. И еще иногда по выходным. Желающие могут посмотреть. И в Интернете могут посмотреть. И еще моя фотография печатается над моими статьями в «Невских новостях». Признаться, в последнее время мне результаты этих демонстраций мешают жить.

Галустьян расхохотался.

– Многие девушки и их мамы используют все доступные способы, чтобы найти достойного мужа и зятя.

– Шиза, – сказала я. – Неужели они в самом деле думают с кем-то познакомиться на аукционе?

– Для вас это ненормально. А вообще, Юля, забудьте о них. Они никогда ничего не покупают. Сомневаюсь, что эти мама с дочкой каким-то образом связаны с криминалом. Они обе нигде не работают. Они только заняты поиском мужа и зятя. Не думаю, что они могут вас как-то заинтересовать. Тематика не ваша.

– Но ведь вроде все должны платить взнос за присутствие на аукционе?

– От папы денежки остались. Пока остались. А сейчас ищут нового мужика, чтобы, когда папины деньги закончатся, было на что жить.

Я вздохнула, и мы с Пашкой наконец галерею покинули.

Глава 19

– Когда поедем к Алевтине Николаевне? – спросил Паша у меня в машине. – Мы вроде бы к ней давно собираемся. Уже у всех были, а дама в бриллиантах остается не охваченной нашим вниманием. И как поедем? Без предупреждения? Или все-таки будешь звонить?

– Для начала попрошу ребят выяснить адрес. К сожалению, телефон у нас только мобильный, но теперь мы знаем имя, фамилию и отчество, а это уже немало. Хотя узнаем только адрес официальной регистрации…

Алевтина Николаевна оказалась женой крупного бизнесмена, имеющего многочисленные деловые интересы, главным из которых оказалось золото. Также бизнесмен любил баскетбол и уже успел прикупить одну американскую команду, что в нашей прессе почти не освещалось. Наших людей как-то больше футбол интересует и те деньги, которые крутятся в нем и около него. Ну как объяснишь иностранцу, что нашим футбольным агентам выгоднее продать нашего футболиста из одной нашей, совершенно неизвестной в Европе команды в другую такую же, чем в европейский топ-клуб? А нашему человеку понятно.

Дочь Алевтины Николаевны, как и ее муж в свое время, играла в баскетбол, и в настоящее время обучалась в одном из американских колледжей и играла за команду колледжа. Сын был еще школьником, пока учился в России и играл в баскетбол здесь. Сама Алевтина Николаевна уже много лет не работала, но в коллекционировании предметов искусства замечена не была никогда. Она предпочитала коллекционировать ювелирные украшения, лучше старинные, с историей.

На мой звонок на мобильный телефон, номер которого мне предоставил владелец Аукционного дома Александр Георгиевич, ответил мужчина. Я представилась и сказала, что хотела бы побеседовать с Алевтиной Николаевной. У меня вежливо спросили телефон, по которому можно перезвонить, перезвонили минут через пятнадцать и вежливо отказали в аудиенции.

Так…

Но я не успела продумать план своих дальнейших действий. Позвонил Андрюша из Управления:

– Юлька, ты не поверишь!

– Ты уверен, что есть то, во что я не могу поверить?

– Помнишь вора, который к американке по трубе залез, чтобы спасать наше национальное достояние?

– Кстати, чем занимается Кейт Боланд? – перебила я.

– Убралась в свою Америку. И скатертью дорога.

– А ей не требовалось у нас задерживаться?

– Баба с возу – кобыле легче, – сказал приятель. – Я ведь тебе как раз в связи с этим делом звоню. Мужик исчез.

– Который?

– Который наше национальное достояние спасал! За него внесли залог. Официально – его сожительница, с которой он проживает в загородном доме. Не в особняке, Юля, заметь. В простом деревянном доме, утепленном его же руками. Ни он, ни его сожительница нигде не работают. Но сожительница внесла триста тысяч, пусть и рублей. Содержание под стражей вредило его здоровью, там очень мудреные названия болезней, я не могу тебе их все повторить. Но сейчас на это обращают внимание – после прогремевших дел в связи со смертью в СИЗО и шумихи на Западе. Он сейчас под подпиской о невыезде. Но его нет. Сожительница в запое. В доме невероятное количество спиртного. Сожительница не может сказать ничего вразумительного. Туда местный участковый заходил.

– Диктуй адрес.

– Поедешь? Признаться, я на это надеялся. У нас сейчас никто не может съездить.

– А ты сомневался?

Я позвонила Виктории Семеновне и сообщила, куда мы с Пашкой направляемся.

– Ну с богом, дети мои, – сказала главный редактор. – В компании празднующих алкашей всегда что-то можно заснять для народа.

– Почему вы решили, что мы увидим празднующих алкашей?

– А ты так не думаешь? – спросила Виктория Семеновна.

И как в воду глядела…

Насколько я поняла, в компании был выставлен дозорный, и при приближении участкового народ попрятался, оставив хозяйку дома принимать на себя удар. Она и приняла. Хотя что ей мог сделать участковый? Ему же не она требовалась. А женщина еще и явно хорошо изобразила полное непонимание после вливания внутрь огненной воды.

Но меня знали в лицо. В смысле были знакомы со мной по телевизору. Участкового-то тоже знали, но не по телевизору.

– Игорюху ищешь, да? – спросила у меня хозяйка дома. – Не найдешь. Ушел от меня Игорюха. Вон отступные оставил.

Женщина сделала широкий жест рукой, обводя весьма внушительные запасы спиртного.

– А у нас теперь конкурс «Мистер…», – подмигнул мне один пьяненький мужик неопределенного возраста, со щербатым ртом. – Какой у нас «Мистер…»? – гаркнул он товарищам.

– Люськин новый муж, – подал голос хмурый дядька с граненым стаканом и густыми черными бровями, казалось, нависавшими над этим самым стаканом.

– Он точно не вернется? – спросила я.

– Да кто ж его знает-то? – развел руками щербатый. – Но баба-то одна не может. В доме мужские руки нужны.

По-моему, все присутствовавшие на тот момент в доме мужские руки были трясущимися. И я, признаться, была не уверена, способны ли они забить гвоздь без членовредительства (собственного организма).

Но меня интересовал Игорюха, который не так давно влез по водосточной трубе к американке Кейт Боланд, а теперь исчез в неизвестном направлении.

– Так Игорюха к другой бабе ушел или за границу уехал? – спросила я, обращаясь к хозяйке дома.

– А какая разница? – посмотрела она на меня на самом деле осоловевшим взглядом.

– Вообще-то разница есть. Если от тебя мужик уходит к другой женщине – одно дело, если мужик отправляется в эмиграцию искать лучшей доли, чтобы в дальнейшем вызвать тебя к себе, – совсем другое.

Пьяная тетка подперла щеку кулаком, задумалась, потом посмотрела на меня более осмысленно.

– Игорюха точно что-то про Америку говорил, – кивнула она. – Я как-то мимо ушей пропустила. Но где Америка и где мы?

– У него есть загранпаспорт?

– Чего? – Хозяйка дома хлопнула глазами. – Я не уверена, что у него и такой-то есть, ну в смысле обычный.

– Чем занимался ваш муж? – вежливо спросила я.

Тетка внимательно посмотрела на меня (трезвым взглядом!), потом вдруг сразу же стала изображать упившуюся вдрызг.

«Как интересно», – подумала я.

Поняв, что больше я здесь никакой информации не получу (по крайней мере пока), я кивнула Пашке, и мы дом покинули.

Однако пока мы шли к моей машине, оставленной на некотором удалении от дома, из кустов выпрыгнула странная личность мужского пола – патлатая, бородатая, одетая не по погоде. Это был мужичок маленького роста и опять же неопределенного возраста, как и другие гости в доме Игорюхи и Люськи. На нем было старое пальто, порванное в нескольких местах, с воротником из искусственного меха, хотя для такого пальто было еще рановато. Из-под пальто торчали старые треники, когда-то розовый свитер с Микки-Маусом, на ногах были раздолбанные ботинки без шнурков, явно большего размера, чем нужно, но мужичок приспособился в них ловко передвигаться. А как от него пахло… Всеми городскими помойками, вместе взятыми, и давно не мытым телом в придачу.

Он поманил меня пальцем.

– Что? – спросила я, останавливаясь на дороге.

– Они меня не должны видеть, – он мотнул головой в сторону дома, который мы с Пашкой только что покинули. – У меня с ними война. Иди сюда за куст. Кое-что тебе расскажу.

Стараясь не показывать, что у меня поднимается тошнота (зачем обижать информаторов?), я все-таки зашла за куст. Пашка включил камеру. К моему большому удивлению, мы с оператором увидели некое подобие шалаша, из которого, как оказалось, наш информатор вел наблюдение. Не знаю уж, откуда тут взялся стог сена, возможно, мужичонка его сам сюда и перетащил. В стоге было проделано углубление, откуда торчало грязное ватное одеяло, из одеяла, в свою очередь, торчала грязная вата. Да тут сплошные наблюдатели, как я посмотрю!

– Ну? – спросила я, быстро оглядевшись.

– Пятьсот рублей дашь?

– Смотря на сколько наговоришь.

– В общем, так. Игорюха – вор. Мастер.

– В смысле – вор высокого класса?

Мужичонка кивнул.

– Он работает только под заказ. У него есть хозяин. То есть хозяину что-то нужно – он вызывает Игорюху. Игорюха много лет не попадался, но и на старуху бывает проруха. Сама понимаешь.

– Его выкупил хозяин? – уточнила я.

– Ну не Люська же! Люська – пьянь, хотя хозяйка хорошая. Игорюха деревенский. Они с Люськой на самом деле много чего сажают, поросят держат. Не всякая женщина сейчас согласится в деревне жить. Все в город хотят, в цивилизацию! А Люське тут хорошо. И Игорюхе тут хорошо. Они оба не хотят в городе жить. В общем, люди нашли друг друга.

– А теперь где Игорюха?

Мужичонка развел руками.

– Но хоть жив?

– А кто ж такого мастера убивать будет? Хозяин у него хороший. Явно его где-то поселил, чтобы бурю пересидеть.

– Сюда кто приезжал? Кто привез спиртное?

– Мужик приезжал.

Ну вообще-то я догадывалась, что не женщина…

– Один?

Мужичонка кивнул.

– Машина какая?

– Наши «Жигули». Старые. Я смотрел, как они с Люськой сумки с бутылками в дом таскали. Я понять не мог зачем? Что там такое намечается?

– Игорюха не приезжал?

– Не видел я.

– Вы здесь постоянно дежурите?

– В последние дни. Я вообще – свободный человек. Сегодня здесь живу, завтра – там. И все свое ношу с собой.

Я попросила описать мужика, который привез бутылки. По словам моего собеседника, тот был коротко стрижен, но с маленькой бородкой, одет опрятно, но в простые брюки и кожаную куртку. Полноват. Ничего примечательного. Роста высокого, где-то к метру восьмидесяти.

Высокий, полноватый, даже скорее тучный мужчина мне вспомнился всего один – Артур Рубенович Галустьян. Бородку, правда, он не носил, но могла быть накладная – на всякий случай. Но стал бы он приезжать сюда? И неужели он ездит на «Жигулях»? Хотя это может быть запасная машина как раз для таких вот выездов… И внешне Галустьян не очень-то похож на типичного армянина… Возможно, у него есть и русские корни. И вообще он может быть полукровкой.

– Во внешности есть что-то восточное?

Мужичонка задумался.

– Пожалуй, да, – сказал он наконец.

– Пойдемте к моей машине, – позвала я мужичонку. Я хотела показать ему фотографию Галустьяна. Занимаясь каким-то делом, я обычно вожу с собой снимки фигурантов. Мало ли кому предъявить понадобится.

Мужичонка долго вертел снимок в руке.

– Не знаю, – сказал он наконец. – Может, он, а может, и не он. Врать не буду. Но этот вроде бы старше. Тот моложе был. Или мне так показалось.

– Раньше вы этого человека когда-нибудь видели?

Мужичонка покачал головой.

– Вы знаете, что воровал Игорюха?

– Что закажут.

– В дом он что-то приносил? Вы что-то из украденного видели?

– Не-а…

– А почему вы дежурите перед домом?

– Меня не пригласили. А я решил кому-нибудь продать то, что увижу.

И мужичонка хитро посмотрел на меня. Я вручила ему пятьсот рублей.

– Долго думаете еще оставаться на боевом посту?

– Пока они все там в доме и дожди не начались – посижу. Мало ли еще кто-то приедет… И вы приезжайте. Что-то новое будет – расскажу.

Глава 20

– Как ты думаешь, этого мужичка тут кто-то специально посадил или он все-таки по своей инициативе? – спросил Пашка, когда мы немного отъехали от поселка.

– Трудно сказать… Он может быть обижен – раз его не позвали на пир – и поэтому мстит. Но может быть и так, что все это – маскарадный костюм наблюдателя.

В этот момент зазвонил телефон. Взглянув на дисплей, я немного удивилась, хотя чему удивляться-то? С моей работой и моей жизнью нужно давно прекратить это дело.

Звонил Иван Захарович Сухоруков[3]. Иван Захарович – личность в нашем городе известная, да и не только в городе. В наше время в нашей стране трудно работать, не имея покровителя – по крайней мере в тех сферах, в которых тружусь я. И моим покровителем является именно Сухоруков, старый вор в законе, который хочет память о себе на века оставить. Денег он заработал на много поколений вперед (хотя, несмотря на солидный возраст, никогда не был женат, и детей у него нет, но женщин любит, и только женщин), все в жизни перепробовал, включая не одну пятилетку в строгой изоляции, добился всего, чего хотел и о чем в молодые годы даже помыслить не мог. У него несколько официальных предприятий, а сам представляется банкиром. Банк на самом деле есть. И вообще много чего есть. Но Ивану Захаровичу скучно, поэтому он регулярно выступает с какими-то инициативами, причем самыми необычными. И я его развлекаю – как он говорит. По его словам, жизнь без меня и моих выходок была бы гораздо скучнее… Поэтому он меня и любит.

Мне повезло – я не интересую Ивана Захаровича как женщина. Вот если бы я поправилась килограммов на пятьдесят… Я невысокого роста, худая, совсем не во вкусе известного мецената! Я не могу сказать, что он относится ко мне как к дочери, которой у него никогда не было. Мне вообще сложно определить его точное отношение ко мне. Но он объявил меня своим пресс-атташе, и я уже который год освещаю его инициативы. Народу они страшно нравятся, и передачи об Иване Захаровиче и его инициативах имеют бешеный рейтинг, тираж «Невских новостей» растет. Мне Иван Захарович обеспечивает немало фактуры для статей и репортажей. Где бы еще я взяла такой материал?!

Но… Я точно знаю, о чем говорить нельзя. И знаю, как нужно представить очередную инициативу. И вообще знаю, что нельзя выходить за определенные рамки, иначе…

Интересно, что известный меценат придумал на этот раз?

– Добрый день, Иван Захарович! – бодрым голосом сказала я в трубку. Пашка изобразил на лице немой вопрос. Я кивнула.

Но звонил не сам Иван Захарович, а мой бывший сожитель Виталя, правая рука Ивана Захаровича. В общем, у меня тесные связи с этим коллективом, или как там их следовало бы называть. Но остановимся на «коллективе», а то еще не понравится людям… Тем более у нас теперь «русской мафии» вроде бы больше нет. Девяностые годы закончились. Я сама, работая криминальным репортером, иногда затрудняюсь с определениями того, что теперь есть. Правда, со всей определенностью могу сказать: в девяностые годы были более понятные и более честные правила игры. Хотя и трупов было значительно больше. Но чиновников меньше.

– Ты где? – без сантиментов и комплиментов спросил Виталя.

Я назвала шоссе, по которому ехала.

– Из города или в город?

– Возвращаюсь в холдинг.

– Тебе туда обязательно или к нам заедешь?

Виталя постоянно проживал в огромном загородном особняке Ивана Захаровича, хотя оба имели городские квартиры. Возможно, не по одной на брата. Точно не знаю. Никогда не спрашивала. Не мое дело.

– А есть смысл?

– Ну, давно не виделись. Мы тебя вкусно накормим, как всегда. Ты же знаешь, какой хлебосольный хозяин Иван Захарович, а ты небось сегодня только какой-нибудь бутерброд съела, если вообще съела. Ты нам расскажешь, где побывала в последнее время…

– Что именно вас интересует из тех мест, которые я посетила в последнее время? – спросила я вкрадчиво.

Я на сто процентов была уверена, что Виталя звонит по делу. Мы с ним рассчитались. Мы оба поняли, что не можем жить вместе. Наверное, нам следовало с самого начала только просто встречаться… Но время не повернуть вспять.

Интересно, а хозяин гарема Вася еще ко мне в гости наведается?

– Нас интересуют твои связи с иностранцами, – брякнул бывший любовник.

– Что?! – откровенно удивилась я и даже руль чуть из рук не выпустила.

Пашка удивленно повернул голову. Вероятно, он тоже слышал, что сказал Виталя.

– Ты что, хочешь сказать, что не общалась с иностранцами в последнее время? – усмехнулся Виталя.

Я повернулась к Пашке.

– Паша, мы с какими-нибудь иностранцами в последнее время общались? – спросила я у оператора.

Пашка удивленно покачал головой.

– Иностранцы интересуются не Пашей, а тобой, Юля, – заявил бывший возлюбленный.

– Ну так а я-то тут при чем?! И вообще мало ли кто мной интересуется. Если ты уже забыл, то я – молодая, симпатичная и известная женщина, – заявила я бывшему любовнику без ложной скромности. Ему вообще все нужно в лоб говорить, намеки он всегда плохо понимал.

– Куда ты опять влезла?!

– Да никуда я не влезала! И вообще, что ты на меня орешь?

– Ты сама орешь! – завелся Виталя.

Вот так и протекал наш последний период совместный жизни, то есть не только последний. Никто никому не хотел уступать. Каждый отстаивал свою точку зрения. У каждого имелось свое мнение, к которому не удавалось склонить вторую половину.

А владелец гарема Вася, наверное, еще хуже… Ну почему на моем жизненном пути не встречаются покладистые мужики, которые со всем согласны?

Правда, я тут же бросила взгляд вправо – на любимого оператора. Вот Пашка со мной всегда во всем соглашается – было бы пиво.

– Так, быстро развернулась и поехала к нам! – рявкнул бывший возлюбленный так, что у меня ухо заложило. – Опять неизвестно какую кашу заварила, а нам расхлебывать!

Виталя отключил связь.

– Ты знаешь, наверное, лучше поехать, – спокойно сказал Пашка, отхлебывая пиво. – Просто интересно, что у них еще случилось.

Я хмыкнула и позвонила Виктории Семеновне. Они большие друзья с Иваном Захаровичем и всячески защищают непутевую дочь, то есть меня. И вообще они люди одного поколения, имеют много общих взглядов, им интересно общаться, что они и делают время от времени.

Я попросила Викторию Семеновну позвонить Ивану Захаровичу и выяснить, зачем я так срочно понадобилась этой компании. Мне следовало хоть как-то подготовиться к встрече. Я на самом деле не знала, что думать…

Виктория Семеновна расхохоталась, вскоре перезвонила и серьезным тоном сообщила, что моей персоной в последнее время на самом деле интересуются иностранцы. Несколько иностранцев, и все, насколько удалось выяснить людям Ивана Захаровича, – не законопослушные граждане. Интересуются они обо мне как раз в кругах, близких к Ивану Захаровичу. И представители этих кругов, естественно, больше симпатизирующие старому русскому вору в законе и его протеже (то есть мне), с которой они знакомы, по крайней мере по телевизору, а то и лично, решили донести до сведения помощников Сухорукова о проявленном ко мне интересе.

– Что за иностранцы? Что они хотели обо мне выяснить?

– Юля, тебе все расскажет сам Иван Захарович. Но один из этих иностранцев – американский миллиардер из Техаса.

– Это Роберт Нистелрой, что ли? – тут же вспомнила я про коллекционера, который вроде бы сейчас проживает в гранд-отеле «Европа».

– Юля, ты знакома с американским миллиардером? И молчала? – показно удивилась Виктория Семеновна.

– Пока незнакома, но собираюсь познакомиться.

– Зачем?! Хотя замужем за немецким бароном ты уже была, можно было бы для коллекции сходить за американского миллиардера.

Я знала, что Виктория Семеновна так шутит.

Я рассказала, что мне было уже известно про Роберта Нистелроя, на которого работает Алекс Циммерман.

– Они что, решили, что ты им можешь помочь найти у нас что-то из работ Леонардо да Винчи, если они им интересуются?

– А я откуда знаю, что они решили? Ко мне напрямую они не обращались!

– И Алекс Циммерман на тебя еще не выходил?

– Нет. Он дочерей Аллы Иванихиной окучивал. В результате одна мертва, вторая не желает его видеть, а у Аллы Иванихиной из закрытой и поставленной на сигнализацию квартиры пропали две картины. Но не Леонардо. У нее Леонардо отродясь не бывало.

Виктория Семеновна попросила позвонить ей, когда поеду от Ивана Захаровича. Ей тоже было интересно.

Встретили нас с Пашкой у Сухорукова как дорогих гостей. Иван Захарович лично вышел в холл и облобызал меня в русских традициях, без малейшего намека на интим. Пашке пожал руку и похлопал по плечу. Виталя поцеловал меня в щечку.

– Вначале – за стол! – объявил Иван Захарович и лично распахнул передо мной дверь зала, где обычно принимал гостей.

Я застыла на пороге. За огромным столом, за которым мне самой неоднократно доводилось пировать, сидел человек, которого я меньше всего ожидала здесь увидеть, – немец Вальтер Кюнцель, которому я сама пыталась дозвониться уже несколько дней.

Он-то тут откуда взялся?!

– Здравствуйте, Юлия! – расплылся в радостной улыбке немец. – Я очень рад вас видеть!

И, похоже, на самом деле был рад. В особенности если в этот дом его доставили по принуждению, не спрашивая о желании сходить в гости.

Иван Захарович тем временем легонько придал мне ускорение своей огромной лапищей – чтобы двигалась к столу.

– Как я вижу, вы знакомы? – спросил Сухоруков вкрадчиво. – Представления не требуются?

– Мы даже обменялись визитными карточками, – сказала я.

– Мы в курсе, – кивнул Виталя, усаживаясь на свое обычное место.

Что здесь делает этот немец?! Правда, я не стала сразу же задавать этот вопрос вслух. Сами расскажут. Для этой цели и пригласили.

Но тогда почему Виктория Семеновна говорила про Роберта Нистелроя? Почему Сухоруков ей про него сказал? Или он тоже тут и скоро появится? Так, может, подчиненные Ивана Захаровича и Алекса Циммермана заодно прихватили? И не стоило мне Олегу из ФСБ звонить? Алекс Ивану Захаровичу о себе сам все расскажет? Даже то, о чем ФСБ и не подозревает.

Наконец все расселись за столом. Пашке принесли пиво, мне, как обычно, грейпфрутовый сок, остальные пили какое-то французское вино из погребов Ивана Захаровича. За трапезой Иван Захарович обычно дела не решает. Он гостей вначале просто кормит. Беседа шла об искусстве. То есть говорил в основном немец и, надо ему отдать должное, рассказал много интересного. Я поняла, что он – хорошо образованный человек, причем это образование получал сам, читая книги и рыская в Интернете. Его работа была для него еще и хобби. Вообще это здорово, когда то, на чем ты делаешь деньги, тебе еще и интересно, и увлекает, и тебе хочется повышать свой образовательный уровень.

Уже за чаем Иван Захарович хитро посмотрел на меня и спросил:

– Как ты думаешь, Юленька, где мы нашли нашего гостя Вальтера?

Этого я не могла сказать даже примерно.

– Его нашел Виталя, – продолжал Иван Захарович.

– Где? – посмотрела я на бывшего сожителя.

Оказалось, что Виталя не так давно ездил по каким-то делам в Приозерск. Возвращался он рано утром, не спав ночь, поэтому решил, что у него галлюцинации, когда фары джипа высветили выползающего из лесу человека. Правда, Виталя быстро решил, что это не галлюцинации, поскольку в окрестностях нашего города и вообще в Ленинградской области ничему подобному удивляться не следует.

Виталя захотел выяснить, что же случилось с ближним. Зная Виталю, я не думала, что он решил сразу же броситься на помощь ближнему. Виталя явно подумал, что получит от этого ближнего какую-то информацию, которая – не исключено – поможет решить какие-то проблемы или получить прибыль и ему лично, и Ивану Захаровичу. Информация – самый дорогой товар.

Виталя остановил джип на пустынном шоссе в предрассветный час, вышел, приблизился к прекратившему продвижение вперед человеку и осветил того фонариком. Во-первых, Виталя был очень удивлен тому, что на открытых частях тела неизвестного ему мужчины не обнаружилось никаких повреждений. В дальнейшем выяснилось, что телесных повреждений не было вообще – как тяжких, так и легких. Виталя поразился еще сильнее, когда мужчина заговорил с ним по-немецки. Выползающий из леса вроде трезвый немец Виталю заинтересовал еще больше, он его подхватил, загрузил в джип, отвез в особняк Ивана Захаровича и еще вызвал по мобильному врача, который обслуживает Ивана Захаровича и приближенных к нему лиц и является настоящим специалистом своего дела.

В крови у немца обнаружили следы наркоза, которым пользуются ветеринары, но который не вкалывают людям, в кармане лежала моя визитка. Деньги и документы отсутствовали. Чьи-либо еще визитки тоже отсутствовали.

– И что мы должны были подумать, Юленька? – спросил у меня Иван Захарович.

– Вы должны были поговорить с Вальтером, – как само собой разумеющееся сказала я. – Он же говорит по-русски. Неужели вы подумали, что это я вколола предназначенный для животных препарат гостю нашей страны? Или вы ничего не помните, Вальтер?

– Помню, но не все, – заявил Кюнцель.

Немец рассказал, что отправился в гости (без приглашения) к Алле и Николаю Иванихиным с целью приобретения у них картин. Но вместо картин получил укол ветеринарного наркоза и был вывезен в лес, где, к счастью, очнулся и выполз на автомобильную трассу, по которой, опять же на его счастье, проезжал Виталя.

– Вы помните, как вас вывозили в лес? – спросила я.

– Это твой первый вопрос, Юленька? – Ивану Захаровичу стало смешно.

– Нет, – покачал головой Вальтер Кюнцель. – Но как я еще мог там оказаться, если бы меня не вывезли туда Алла Иванихина с супругом? Укол я помню – я его почувствовал. Очнулся я в овраге.

– Ты овраг проверил? – спросила я у Витали.

– Ну а как же?!

– Из вещей Вальтера ничего не нашлось?

– Если труп считать вещью Вальтера…

Немец поморщился.

– Вы что, не один ходили к Иванихиным?!

– Я ходил один. Но еще один человек ходил до меня, по моей просьбе.

– Мелкий воришка, от услуг которого отказались постоянные напарники, – пояснил Иван Захарович.

По словам старого вора в законе, компания воров состояла из трех человек – двух братьев, Игоря и Степана, и ныне покойного (почившего в овраге или до доставления туда) Леонида. Вся компания, можно сказать, имела постоянную работу, или, правильнее, постоянного заказчика, известного мне галерейщика Артура Рубеновича Галустьяна.

– Ты же с ним знакома, Юленька? – усмехнулся Иван Захарович. – Ты не могла не выяснить, что представляет собой Артур Рубенович.

– Очень галантный и образованный мужчина, – заметила я.

– Среди мошенников и проходимцев очень много галантных мужчин с прекрасными манерами, – наставительно сказал Иван Захарович. – А родившиеся в советские времена воры – не все, конечно – часто отличаются хорошей образованностью. По крайней мере начитанны, не в пример современной молодежи.

Об этом я знала. Мне несколько разных людей рассказывали о библиотеках в местах лишения свободы, которые были очень хорошо укомплектованы в советские времена. Там встречались книги, которые иногда нельзя было найти в обычной городской или районной и даже изъятые из них! О некоторых тюремных и лагерных библиотеках ходили легенды (в советские времена). К сожалению, практически во всех книгах отсутствовали страницы (использовались на самокрутки). И люди читали. Это были люди, которых приучали читать с детства, и, попав в тюрьму или на зону, они обнаруживали, что у них есть масса свободного времени, которого не было на свободе. Конечно, не все заполняли его чтением. Но немало людей значительно повысили свой образовательный уровень за колючей проволокой.

Но сейчас речь была не об этом. Речь шла о Галустьяне и его помощниках. Про Артура Рубеновича мне уже рассказал господин Румянцев, супруг художницы Алисы. Он собирал о нем сведения.

– То есть эти трое – два брата и покойный Леонид – работали по заданиям Артура Рубеновича, а тот, в свою очередь, работает под заказ, удовлетворяя запросы заказчиков. Так?

– Так, Юленька, – кивнул Иван Захарович.

Немец молчал и улыбался.

– И что было дальше? – спросила я.

– Братья поругались с напарником. Вообще он у них был на подхвате. И он не понимал, почему они, залезая в какие-то квартиры, берут только определенные вещи, но не берут ничего другого, что плохо лежит!

Про подобное положение вещей я уже слышала от Васи.

– Галустьян – человек очень осторожный. И два братца, не раз побывав в местах не столь отдаленных, не имеют желания туда попадать снова. В принципе они согласны с политикой их постоянного работодателя. Если пропадет одна вещь, хозяева это могут не сразу заметить. Могут вообще долго не замечать! А когда заметят – поезд уже ушел. Или самолет улетел – в другую страну. И из-за одной вещи – пусть и дорогой – могут не побежать в полицию, тем более если в квартире все сделано аккуратно. Братья стараются не оставлять следов своего пребывания в квартире. Никаких. Вроде была вещица – и испарилась. Может, хозяева сами забыли, куда переставили. Или родной сынок-балбес тайно продал, чтобы хватило на дозу. Или доченька – чтобы купить очередной наряд.

– А что этот Леонид?

– Леонид обычно ждал в машине. Иногда страховал – если лезли по веревке с помощью альпинистского крюка. В квартиры его брали редко. Но тут один из братьев сломал лодыжку… Теперь, конечно, времена изменились, и медицина сделала большой шаг вперед. Теперь с переломанной лодыжкой и ходить можно, и машину водить, и плавать на курорте – если есть деньги на соответствующие приспособления. Но очередной заказ поступил на второй день после перелома. Тогда один брат – со сломанной и опухшей ногой – еще не мог пойти на дело. А Леонид мало того что разбил какую-то вазу, так еще и ковш какой-то старинный прихватил, который никто не заказывал. В результате от его услуг решили отказаться.

– Его избили, – вставил Вальтер Кюнцель. – Я же вам говорил.

– Да из тебя чуть ли не клещами пришлось информацию вытягивать! – рявкнул Виталя. – Мы его спасли, а он тут рот раскрывать не желал! Мы бы и без тебя все выяснили, с тобой просто быстрее и проще.

– Вы ходили в гости к Римме Иванихиной, дочери Аллы и Николая? – прямо спросила я.

– Что?! – хором взревели Иван Захарович и Виталя.

Немец… покраснел.

– Ну-ка, ну-ка, что там с дочерью? – Иван Захарович посмотрел на меня.

– Вальтер… – посмотрела я на несчастного немца.

– Это было моей ошибкой, – вздохнул немец.

– Что именно? – вкрадчиво спросил Иван Захарович.

– Я решил обратиться к дочери Иванихиных… Но…

– Она вам отказала? – спросила я.

– Это я не знал, как ей отказать! Она потребовала, чтобы я на ней женился! Я не могу ни на ком жениться ни из-за каких картин и коллекций! Но она сказала, что если я на ней женюсь, то получу всю коллекцию, которую ее прадед вывез из Германии. Так и только так, но никак иначе. Или женитьба и коллекция – или ничего. Она ненормальная!

– Ты хоть с ней переспал? – спокойно спросил Виталя у немца, который был на грани истерики.

– Она меня изнасиловала, – потупил глаза Кюнцель.

– Два раза? – уточнила я. – Или больше?

Вальтер опять покраснел.

– Так, Вальтер, что ты делал у дочери Иванихиных? – суровым тоном спросил Иван Захарович и хлопнул ладонью по столу. Вся остававшаяся на нем посуда подпрыгнула.

– Я хотел с ней договориться… Я выяснил про отношения в их семье…

– У кого? – тут же спросила я.

– У соседей Иванихиных. Я знаю, что в России можно поговорить с соседями – и вам многое расскажут. У нас в Германии…

– Оставим Германию, – резко перебил Иван Захарович.

– Соседи не любят Иванихиных. И генерала не любили. А когда я сказал, что он в свое время ограбил мою семью…

– Вообще-то вы могли нарваться на тех, кто не любит немцев, – заметила я. – Тех, у кого дедушка погиб в войну или…

– Война была давно, – заметил Виталя. – От того поколения народу мало осталось. А Иванихины сейчас живут рядом. Давай дальше, Вальтер.

– Я поехал знакомиться к дочери, – пожал плечами Кюнцель. – Не стоило этого делать. Я не получил картин.

– Но получил секс. Много секса, – расхохотался Иван Захарович. – Сколько раз ты к ней ездил?

– Два.

– Сэкономил на проститутках, – спокойно заметил Виталя. – Можешь еще раз съездить – чтобы было что вспомнить в Германии. Юль, как ты считаешь, мне стоит наведаться к этой девушке? Она хоть симпатичная? Ты-то ведь способна оценить любую женщину объективно, – повернулся Виталя ко мне с подленькой улыбкой.

Мстит? Ну так я ему отвечу!

– Ты вроде некрофилией никогда не страдал, – заметила я.

– Это… – открыл рот немец.

Я сказала, где сейчас находится девушка. Немец моргнул. Но он, по идее, никак не мог ее убить в связи с тем, что на момент убийства, скорее всего, находился в овраге – или уже у Ивана Захаровича.

– Вальтер, что вы сейчас хотите? – спросила я, глядя на немца. Мне его было жалко. Попал как кур во щи.

– Домой, – сказал немец.

Иван Захарович хрюкнул.

– У нас не понравилось? – изобразил на лице удивление Виталя.

– Я вам очень благодарен за свое спасение и лечение, – сказал Вальтер Кюнцель. – Но когда я смогу вернуться в квартиру, которую снимаю? Мне же еще нужно документы восстанавливать. Я должен обратиться в консульство…

– Я еще не решил, к кому из официальных органов ты будешь вначале обращаться, – заявил Иван Захарович. – Когда решу, органы сами сюда приедут, тебя заберут и отвезут в консульство. Или депортируют без права въезда в Россию.

– Но…

– Ты как себя со мной вел, а? Ты как на мои вопросы отвечал? Ты мне сколько врал?

– Но я же не мог сказать вам всю правду!

– Мне – мог!

– Но я же не знал, кто вы!

– Должен был выяснить, раз занимаешься тем, чем занимаешься! Причем давно должен был выяснить, а не в этот приезд!

– Он что, нелегально тут что-то приобретал? – встряла я.

– До этой поездки он вел себя как должен себя вести законопослушный немец! Но тут его бес попутал!

– Не бес, а моя покойная тетушка, – поправил Вальтер Кюнцель. – Я же вам объяснил.

– Она вам что, во сне явилась, Вальтер? – повернулась я к немцу.

– Нет, она завещала Вальтеру все свое имущество и дневники. Вальтер дневников и начитался. Тетушка, кстати, померла в сумасшедшем доме.

– Но дневники она вела гораздо раньше! – закричал Вальтер. – И теперь я думаю, что она совсем не была сумасшедшей. Она была странноватой. А может, и нет… Но она все очень четко описала в дневниках!

Вальтер сообщил, что его отец, дед и прадед коллекционировали живопись. Часть коллекции удалось сохранить, спрятав перед приходом советских войск, но, к сожалению немцев, советские солдаты умели искать припрятанные сокровища. С другой стороны, отец и дед Вальтера были умными людьми и не клали все яйца в одну корзину. Но часть богатств семьи Кюнцелей была вывезена в Россию.

– Генералом Иванихиным? – догадалась я.

– И его подчиненными, – добавил Иван Захарович. – Иванихин делился с подчиненными, за что его и любили. И кляуз на него никто никогда не писал. Люди не хотели иметь другого командира. Но это другой вопрос. Мы говорим о том, что генерал Иванихин и его подчиненные вывезли из Германии много добра. Конечно, не они одни. Но среди вывезенного Иванихиным – или его подчиненными – оказалась то, что принадлежало семье известного нам Вальтера.

Кюнцель кивнул.

– Об этом говорится в дневниках вашей тетушки? – посмотрела я на немца.

– Там перечисляется, что пропало, – кивнул Вальтер.

– А это не может послужить доказательством в суде? – Я обвела взглядом собравшихся за столом.

– Если бы я был еврей, то точно послужило бы, – печально произнес Вальтер Кюнцель. – И у меня был бы очень большой шанс вернуть то, что принадлежало моей семье. Правда, я не знаю про случаи возвращения украденного из России…

– Вы о чем? Вы хотите сказать, что евреям возвращают, а немцам нет?

Вальтер кивнул.

– Я восхищаюсь евреями, – искренне сказал Иван Захарович. – Сколько они уже компенсаций получили, а теперь возвращают украденное! Правильно делают, кстати. Но почему наши-то не вытрясают деньги?!

– Из кого? – спросила я.

– Из американцев, – как само собой разумеющееся сказал Иван Захарович. – Когда они к нам присоединились в борьбе против фашизма? Да когда уже все ясно стало, а не на самом первом, самом тяжелом для нас этапе войны. Все выжидали, смотрели, как война в Европе будет разворачиваться.

– Американцы что-то выплатили евреям? – Я была искренне поражена.

Иван Захарович рассказал про судебные процессы и против американского правительства, и против всемирно известных американских корпораций – «Дженерал Электрик», «IBM» и одного банка, теперь сменившего название. Основание – соучастие в действиях или, наоборот, бездействие во время Второй мировой войны.

– Почему бы нашему правительству, нашей стране не предъявить претензии на тех же основаниях? Тем более прецедент есть. Американское и английское высшее командование не обеспечило уничтожение железных дорог, ведущих к концентрационным лагерям. Бомбили Германию? Бомбили. А тут сплоховали. Платите. «IBM» калькуляторы поставляла в лагеря смерти.

– Прямо в концентрационные лагеря? Американская компания?

– Нет, они просто продавали калькуляторы, а те использовались при управлении концентрационными лагерями. И германский бизнес в военное время использовал рабский труд.

– Если я правильно помню историю, там трудились не только евреи.

– Не только, – согласился Иван Захарович. – Но кто придумал, как бабки срубить? Ты понимаешь, Юленька, почему я всегда обращаюсь к юристам-евреям? Это ж какие головы надо иметь, чтобы все это придумать?!

– У вас вообще-то тоже неплохо голова работает, – сделала я комплимент старому русскому вору в законе. Такие схемы, какие в ней выстраивались, мне самой никогда не пришли бы в голову.

– Я вот сейчас сижу и думаю, с кого бы мне что получить… – мечтательно сказал Иван Захарович.

Я поинтересовалась, какие немецкие компании выплатили упомянутые компенсации. Оказалось, правительство и деловые круги разделили сумму пополам (она равнялась 5,2 миллиарда долларов). Эта сумма послужила для урегулирования претензий к «Сименсу», «BASF» и одному автомобилестроительному концерну. Это произошло в 1999 году, а в 2000 году уже австрийское правительство создало фонд для выплат по подобным искам. Те, кому предъявляются подобные иски, предпочитают лучше заплатить. Иначе – негативная реклама как минимум.

– Юля, полвека прошло, даже больше! А платят!

– А картины-то тут с какого боку? Мы вроде бы с живописи начинали? – Я посмотрела на Сухорукова, потом на Вальтера Кюнцеля.

– Наш друг Вальтер может привести тебе несколько показательных примеров, чтобы ты поняла, о чем идет речь. Давай, Вальтер, расскажи представителям массмедиа то, что ты тут нам объяснял.

Кюнцель спросил меня, слышала ли я когда-нибудь про галерею в западной части Лондона, именуемую «Уэст Лондон Галери». Я не слышала. Я вообще в Лондоне не была ни разу. Конечно, про самые известные английские достопримечательности не слышать не могла. Но, насколько я поняла, упомянутая галерея к ним не относится. Да и вообще многие, по словам Вальтера Кюнцеля, узнали про эту галерею в связи с тем, что там произошло.

Один венецианский музей отправил кое-какие свои картины на выставку художественных произведений эпохи Возрождения, которая проходила в лондонской галерее. В частности, на выставку из Венеции прибыла одна из картин Боттичелли. Но обратно не вернулась. Оказалось, что эта картина была украдена нацистами в Париже в 1942 году из дома одной французско-еврейской семьи.

– И что? – спросила я.

– Они представили убедительные доказательства того, что картина принадлежала дедушке, – пожал плечами немец.

– То есть можно заплатить миллион баксов за картину, потом выяснится, что она была украдена более шестидесяти лет назад, и ее придется вернуть?!

Немец кивнул.

– И бабки ты назад не получишь, – вставил Иван Захарович. – Правда, доказательства должны быть очень веские.

– Один потомок австрийских евреев, например, представил доказательства покупки картины, на которую претендовал, его прадедушкой. Покупка была осуществлена в мае тысяча девятьсот тридцать первого года у австрийского графа. Посредником выступала одна из галерей Вены. А нацисты конфисковали картину в тысяча девятьсот тридцатом девятом году. Понимаете, Юлия, мы, немцы, очень педантичны, как и австрийцы. В наших архивах можно найти все. И потомок владельца картины нашел то, что хотел: подтверждение покупки и подтверждение конфискации. Немцы не просто реквизировали картины и другие предметы искусства. Все фиксировалось.

– В отличие от нас, – вставил Иван Захарович.

– В том случае в архиве еще нашлась и черно-белая фотография картины…

– И картину вернули?

Вальтер Кюнцель кивнул.

– А после этих случаев количество выставок и просто экспозиций в музеях не сократилось? – спросила я.

– Знаете, Юлия, во всем есть свои положительные и отрицательные стороны, – сказал Вальтер. – Теперь и музеи, и всякого рода дилеры стали работать гораздо тщательнее. Все проверяют историю проходящих через них предметов – именно с той точки зрения, о которой мы только что говорили. Если есть хоть какие-то сомнения, что картина была украдена или реквизирована во время Второй мировой войны, то в Европе за нее точно никто не возьмется.

– Что вы хотите? – спросила я у Кюнцеля. – Кроме вашего желания попасть домой? Вернуть то, что генерал Иванихин забрал у вашей семьи?

Кюнцель кивнул.

– Я все-таки не понял, возвращают только евреям? – впервые подал голос Пашка. – И Вальтер не может себе вернуть коллекцию, потому что он – немец?

– Евреи до этого додумались, – пояснил Иван Захарович. – И картины реквизировали в богатых еврейских домах, как правило, немцы, а владельцев потом или отправляли в концентрационные лагеря, или сразу расстреливали. Вы что, историю не знаете? То есть те случаи в Европе, про которые рассказал Вальтер, подведены под определенный шаблон. Хотя «шаблон» в данном случае, возможно, и не самое лучшее слово. Нацисты, которые потом проиграли войну, изымали имущество других лиц. Но мы-то вроде были воинами-освободителями.

– Хотя реквизировали не меньше и не только у евреев, – заметил мой бывший сожитель Виталя. – По-моему, наших вообще никогда не интересовала национальность тех, у кого что-то отбирали.

– Но подводка к делу получается другая, – заметил Иван Захарович. – Однако наш друг Вальтер решил попробовать получить назад то, что принадлежало его семье. Правильно решил. Доказательств, конечно, маловато.

– Только дневники тетушки, умершей в сумасшедшем доме? – посмотрела я на Кюнцеля.

– Акты купли-продажи, подписанные продавцом и покупателем. Но не на все картины.

– Описания картин в дневниках есть? Подробные?

– Не всех. Список с названиями и художниками есть. Там все картины. Написан еще моим дедом. Он лежал в одном из дневников.

– Вы уверены, что картины прихватил именно Иванихин?

– Или он, или кто-то из его свиты. Те, с кем он вместе вошел в Германию. Но мне уже в России удалось выяснить, что у потомков генерала Иванихина есть большая коллекция живописи.

– И законопослушный немец Вальтер Кюнцель решил нанять русского вора для фотографирования коллекции. Юля, ты можешь себе это представить?! – расхохотался Иван Захарович. – Ты можешь себе представить, что подумал ныне покойный русский вор Леня?

Я моргнула и посмотрела на несчастного немца.

– Как вы познакомились с Леней?

– Я видел, как его избил напарник.

– А до этого видел, как они лезли в окно чужой квартиры, – вставил Виталя. – И не вызвал полицию.

– Ну вы же понимаете, что мне требовались такие люди? – обиженно посмотрел на него Вальтер. – Мне нужно было как-то их найти. А тут судьба предоставила мне такой шанс.

– В общем, наш Вальтер подобрал избитого Леню, привез к себе на съемную квартиру, оказал первую медицинскую помощь, выяснил, кто он, и попросил оказать ему услугу по незаконному проникновению в чужую квартиру.

– Чтобы сфотографировать картины! Чтобы мне точно знать, что там есть! Я не просил его ничего воровать!

«А Леня-то теперь ничего сказать не может, – подумала я. – Ни подтвердить, ни опровергнуть».

– Леня спер две картины? – спросила я у Ивана Захаровича.

– Не знаю.

Я посмотрела на Вальтера.

– Он не вернулся из квартиры. Я решил, что он меня обманул.

– А о том, что он мог договориться с хозяевами, не подумали?

Вальтер удивленно посмотрел на меня.

– Нет, Юля, тут ты не права, – сказал Иван Захарович. – Леня должен был бы ограбить квартиру – чтобы потом продать картины тому же Вальтеру или еще кому-то. Или еще что-то украсть. Не стал бы он просто все фотографировать. Не тот человек. Хотя мог и сфотографировать, и украсть.

– В следующий раз я увидел его мертвым в овраге, – вставил Вальтер.

– Почему вы сами пошли к Иванихиным?

– А что мне оставалось делать? – удивленно посмотрел на меня Вальтер. – Мне требовалось посмотреть на картины. Хотя бы посмотреть! Ленин телефон был выключен. Я решил, что он меня кинул, как говорят у вас в России. Римма Иванихина… Ну, вы уже все знаете про Римму…

– Вы застали Иванихиных дома? Они же вроде бы должны были быть на даче.

«Я ничего не перепутала?»

– Застал. Меня пригласили в квартиру.

– Все картины были на месте?

– Откуда мне знать? – удивился Вальтер.

Я, как могла, описала места, откуда пропали картины, даже нарисовала примерное их расположение. К сожалению, у нас с Пашкой не было сделано нужной съемки.

– Нет, все места на стенах были заняты, – сказал Вальтер после того, как выслушал меня.

– Что вы сказали Иванихиным? Что картины украдены у вашей семьи?

– Ну я же не идиот! – воскликнул Вальтер. – Я представился, вручил свою визитку, сказал, что хотел бы купить несколько картин для дальнейшей перепродажи.

– Иванихины не спросили у вас, откуда вы узнали про их коллекцию?

– Спросили. Я сказал, что не разглашаю своих источников. Они между собой стали обсуждать, кто это мог быть. Потом они спросили, интересует ли меня что-то конкретное. Я сказал, что у нас в Германии сейчас хорошо продаются картины с лошадьми, и я бы купил с лошадьми, а вообще готов и другие картины посмотреть и сказать, сколько могу за них заплатить.

– Вам показали все картины?

– Все или нет, я не знаю. Но показали помещение, где на всех стенах висят картины. Я увидел картины с лошадьми, рассмотрел и сказал, что хотел бы купить именно их.

– И что потом?

– Мужчина куда-то ушел, вскоре вернулся. Я сидел спиной ко входу. Мы уже снова были на кухне. А он явно вошел со шприцем, потому что я помню укол… Потом я очнулся в овраге. Я не знаю, сколько времени был без сознания. Часы у меня украли. Все украли. Оставили только вашу визитку, Юлия. Я не знаю, почему.

– Не исключали, что Юля приедет на место обнаружения трупов – если вас вообще обнаружат.

– Значит, Иванихины не думали, что вы очнетесь… – задумчиво произнесла я.

– Мы тут проконсультировались по этому вопросу, – вставил Виталя. – Его могли принять за труп под воздействием того наркоза, который вкололи. Его дают, например, коровам.

– Покойному Лене давали что-то другое?

– А кто его знает? Мы никаких анализов не делали и патологоанатомического исследования не было, как ты понимаешь. Он все еще в овраге. Но навряд ли у Иванихиных наготове разнообразные препараты.

– Но почему…

– Организмы разные. Что тебе объяснять? Да и Иванихины не специалисты, чтобы труп от живого человека, но впавшего в своеобразную кому, отличить.

– Что вы думаете делать дальше? – посмотрела я на Вальтера.

– Думаю я, – сказал свое веское слово Иван Захарович.

Я вопросительно посмотрела на Сухорукова.

– Но я еще не принял окончательного решения. А пока вы с Пашей снимете интервью с Вальтером. Он знает, что можно говорить, а что нельзя. Вальтер, ты все помнишь? Сколько вы сегодня раз с Виталей репетировали?

– Четыре, – сказал Вальтер и посмотрел на меня взглядом больной лошади.

Интересно, что он обо мне думает?

И что думали Иванихины, когда везли Леонида и Вальтера в овраг?!

И украли ли у них картины?

И в чем на самом деле заключается ценность этих картин с изображением лошадей?

В интервью мне Вальтер обвинил семью Иванихиных, которые покушались на его жизнь, сказал, что сейчас он живет у друзей, оказавших ему всестороннюю помощь, но пока боится, так сказать, выйти в свет. Он очень подробно рассказал про свой визит к Иванихиным, Леню не упоминал, но про картины, украденные Иванихиным у его семьи, сказал, и сказал, что намерен добиваться их возвращения, так как у него имеется список украденного и другие доказательства принадлежности картин именно его семье.

Когда Пашка выключил камеру, я посмотрела на Вальтера.

– Вы будете нанимать русского адвоката? – спросила я у немца.

– Адвоката я уже нанял, – вставил Иван Захарович. – Старого еврея, к которому обращаюсь много лет. И с Вальтером мы уже обо всем договорились. Правда, Вальтер?

Я не знала, плакать мне или смеяться. Как я догадывалась, часть картин, принадлежавших семье Кюнцелей и в дальнейшем вывезенная генералом Иванихиным в Россию, вскоре займет свои места в особняке Ивана Захаровича. Или в его городской квартире. Или картины будут кому-то подарены в качестве взяток.

Глава 21

Виктория Семеновна несколько прибалдела, просмотрев интервью с Вальтером Кюнцелем.

– Юля, что из этого правда? – посмотрела на меня наш главный редактор.

Я пожала плечами.

– Его в самом деле нашли в овраге?

– У меня нет оснований в этом сомневаться. То есть его не нашли, он сам выполз на дорогу. Чуть ли не под колеса Витале. Стал бы Виталя шастать по каким-то оврагам в Приозерском направлении?

– А кто его знает? – подал голос Пашка, оторвавшись от очередной бутылки пива.

Виктория Семеновна хмыкнула.

– Мне интересно, где сейчас те две картины, – призналась я. – Неужели Иванихины их спрятали?

– Если я правильно помню, никаких следов взлома следственная бригада не обнаружила?

Я кивнула.

– Но как же тот вор, Леонид?

– Мог нарваться на хозяев. То есть точно нарвался, раз оказался в овраге. Потом пришел немец. Иванихины сложили кое-что в уме…

– Они совершили попытку убийства двух человек, Юля! Двух! Они же не рецидивисты какие-то! Я сомневаюсь, что Николай даже в армии служил. Это не люди, для которых убийство – привычное дело. Они, думаю, вообще никого никогда не убивали. А тут… То есть они поняли, что картины представляют ценность. Серьезную ценность. Немец не сказал, чем именно они ценны?

Я покачала головой.

– Юля, в них должно быть что-то особенное. И Иванихины это поняли после прихода Леонида. Наверное, посмотрели на них повнимательнее. Мы бы с тобой, наверное, не поняли, а они-то – специалисты.

– Но это точно не Леонардо да Винчи, – хмыкнула я.

– А кто про него говорит-то?

– В последнее время мне неоднократно приходилось слышать упоминание его имени – в разной связи.

– Кроме Леонардо да Винчи, есть и другие мастера, картины которых оцениваются в миллионы долларов.

Я неопределенно пожала плечами.

– Юль, а этого Леонида так и собираются оставить в овраге? – продолжала Виктория Семеновна. – Человек же все-таки. Ну-ка позвони Ивану Захаровичу. Немец же точно не говорит про овраг, в котором оказался? Даже примерных координат не указывает? Надо ребятам из Управления сообщить.

– Это область.

– Пусть с областью разбираются! Сейчас я сама Ивану Захаровичу позвоню!

Они долго ругались (в чем не было ничего нового), но потом Виталя все-таки сообщил мне почти точные (насколько мог) координаты места.

– Скажешь, что позвонил неизвестный, – дал указания бывший возлюбленный. – Вам же регулярно звонят в холдинг. – Виталя хмыкнул.

– Думаешь, ребята сорвутся? – на этот раз хмыкнула я.

– Юля, чего вы хотите с Викторией Семеновной? Сообщишь в Управление, что был такой звонок, и скажешь, что сама поедешь на место. Предложишь составить тебе компанию. Насколько я знаю того же Андрюшу, твоего большого друга, ребята откажутся и предложат тебе самой проверить поступившую информацию. Ты и проверишь. Полазай завтра с утра по оврагу. Может, энергии немного выпустишь. Воздухом подышишь. Для здоровья полезно. Труп все-таки на природе, а не в подвале вонючем. Поезжай.

– Виталя, ты труп осматривал?

– Делать мне больше нечего!

– Там были хоть какие-то заметные повреждения?

– Были! Тебе же Вальтер говорил, что Леонида недавно дружки избили! У него морда вся оплывшая!

– Может, раздутая? Знаешь, в случае…

– Знаю!!! Но ты представь, что Иванихины подумали, когда к ним такая рожа заявилась! И еще с фотоаппаратом!

– Но ножевого, пулевого…

– Не знаю!!!

Виталя бухнул трубку на рычаг.

– Высочайшая санкция получена, – улыбнулась Виктория Семеновна. – Нам, журналистам, нужно поддерживать хорошие отношения с представителями всех слоев общества и всех профессий. Звони Андрюше, Юля.

– Может, вначале Галустьяну? Это же его бывший работник.

Виктория Семеновна в задумчивости почесала щеку.

– Лучше бы, конечно, с ним встретиться лично, – сказала начальница. – Поезжайте-ка сейчас к Галустьяну. Андрюше позвонишь завтра.

– Галерея уже давно закрыта, – напомнил Пашка.

– А Юля на мобильный позвонит и скажет, что нужно срочно встретиться. Да, Юль?

Я позвонила. Судя по звукам, Галустьян сидел в ресторане с цыганским хором.

– Мне нужно с вами встретиться, – сказала я.

– А завтра, Юленька? – Галустьян явно выпил.

– Завтра с утра я буду звонить уже в Управление.

– Что случилось?! – Часть градусов будто по мановению волшебной палочки выветрилась из Артура Рубеновича.

– На улицу покурить выйти сможете?

– Смогу, – сказал Галустьян и продиктовал адрес.

Я сказала, что мы с Пашкой будем на месте минут через двадцать пять. Пробок вроде бы уже быть не должно.

Когда я подъехала, Артур Рубенович в расстегнутой куртке нервно прогуливался по тротуару. При виде моей машины двинулся навстречу и быстро запрыгнул на заднее сиденье.

Я не стала тратить время зря.

– Вы в курсе, где сейчас находится некий Леонид, который вместе с двумя братьями, Степаном и Игорем, выполнял ваши поручения?

– Э-э-э… – промычал Галустьян.

– Артур Рубенович, вы помните, что я – криминальный репортер? Можете догадаться, что у меня есть связи и информаторы в разных местах? Я не собираюсь закладывать вас органам. Я никого никому не закладываю. По возможности я стараюсь сохранить нейтралитет. Да и, наверное, органы или их определенные представители в курсе ваших мелких грешков и просто закрывают на них глаза. Вероятно, за определенные услуги, например информацию.

Галустьян очень внимательно посмотрел на меня. Казалось, он полностью протрезвел.

– Что вы хотите, Юля?

– Ко мне поступила информация, что Леонид мертв, и о примерном местонахождении трупа.

– Я никогда никого не убивал, Юля. И никогда никому не давал таких заданий. Клянусь. Наоборот, я стараюсь – по возможности – оставаться в рамках закона.

– Например, не брать лишнего, – нейтральным тоном заметила я.

– Например, – согласился Артур Рубенович. – Я сейчас позвоню Степану. Секундочку.

Человек, которому звонил Галустьян, ответил сразу же. Галустьян пересказал, что я ему только что сообщила, потом передал трубку мне. На другом конце со мной общался довольно низкий мужской голос:

– Мы с братом отказались от помощи Леонида.

– Это я знаю и даже знаю, почему.

Степан хмыкнул.

– Ну, приложил я ему от души, но от этого не умирают. Причина смерти должна быть другая. Вероятно, он опять попытался взять то, что брать не следовало?

– Вероятно. Кстати, я случайно не с вашим братом познакомилась лично в одной небольшой гостинице в центре города?

– С ним, – хмыкнул Степан. – Но он сейчас в отъезде. В ближайшее время в городе не появится. Мне его очень не хватает! Но могу передать ему привет от вас.

– Передайте. Завтра я буду вынуждена сообщить в Управление о возможном трупе. О проведенном вами с Леонидом воспитательном процессе кто-нибудь знал?

– Я занимался им под открытым небом. Если только какой-нибудь бабуле не спалось… Но маловероятно, что органы что-то раскопают. Подумаешь – мужики во дворе дрались. То есть один другому морду чистил.

Я попросила назвать примерный адрес воспитательного процесса.

– Зачем вам?

– Для меня лично. Я обещаю вам, что не сообщу его органам.

Степан назвал дом, у которого проходил воспитательный процесс. Я тут же вспомнила, что совсем недавно слышала этот адрес, только придется напрячь память и подумать, в связи с чем.

Я поблагодарила Степана, он, в свою очередь, поблагодарил меня и попросил ни в какой связи не упоминать его органам.

– Да мы с вами ведь и незнакомы лично, – сказала я на прощание.

Я передала трубку Галустьяну.

– Что Ленька натворил? – устало спросил он.

– Похоже, хотел украсть картины. Может, и украл. Вы знаете, где он жил?

– Комната в коммуналке, оставшаяся от матери. Но туда он бы не стал ничего приносить. Он бы сразу же принес картины мне. Значит, не успел… Ой, дурак, жизнь свою загубил по глупости… Юль, спасибо за информацию. Я – ваш должник. Наверное, вам не нужно говорить, чтобы вы не упоминали…

– Я при жизни никогда не видела этого Леонида. И с вами я его тем более видеть не могла. И Степана я не видела. Только Игоря. Кстати, вы за него залог внесли?

– Я, конечно. Я своих людей не бросаю. Но Степан обещает отработать. Но главное – репутация. Вы же сами это знаете. Больше людей захочет на меня работать.

– Вы ездили к его сожительнице? На старых «Жигулях»?

– Нет, мой двоюродный брат. Вы и об этом знаете?

– Я много чего знаю.

– Но кто же убил Леньку-то?!

– Пока я не могу ответить вам на этот вопрос.

Мы расстались с Галустьяном, я спросила Пашку, не помнит ли он названный Степаном адрес. Пашка, конечно, не слышал, что тот говорил мне в трубку, так что адрес знал только от меня.

– Мы там не были, – сказал оператор.

Я позвонила Виктории Семеновне.

– Подумаю, – проговорила Виктория Семеновна.

И наша главный редактор вспомнила – или скорее проверила по бумагам или в компьютере. Это был адрес фактического проживания Алевтины Николаевны, богатой дамы с телохранителями, купившей одну из картин Ярослава Морозова на аукционе. Обалдеть!

* * *

Но события в тот вечер еще не закончились…

При подъезде к моему обычному месту парковки в своем дворе я опять чуть не задавила огромную личность с розами, на этот раз – белыми. Вася что, теперь регулярно будет мне под колеса бросаться? У него такой фирменный способ ухаживания?

Я выскочила из машины и заорала. Обещала в следующий раз не давить на тормоз, а давить Васю.

– Тебе что, жить надоело? – устало спросила я, наоравшись.

– Нет, мне просто скучно, – сказал Вася. – И корпоративов давно не было.

– А корпоратив-то тут при чем? – не поняла я. Какое отношение я имею к Васиным корпоративам?! Он меня ни с кем не перепутал?

– Ну как же? У нас в компании на корпоративе можно все – и тебе за это ничего не будет. У нас такая политика в компании. Чтобы народ мог полностью расслабиться, оторваться – и потом с новыми силами и в хорошем настроении приступать к работе. Знаешь, мы даже специальные столы заказали, чтобы все могли на них плясать.

– Ты тоже пляшешь на столе?! – в ужасе посмотрела я на эту тушу.

– Да, – с гордостью кивнул Вася, обнимая охапку белых роз. – Я специально краковяк разучил. Преподавателя танцев приглашал. Хотел коллег удивить. Только я почему-то всегда поскальзываюсь на салатах, – печально признался Вася. – Юль, давай я тебе покажу, как я танцую?

– У меня нет столов, которые тебя выдержат!

– Так я на полу.

В общем, Вася опять оказался у меня в квартире, правда, от танцев я его отговорила, подумав о соседях снизу. Вася сказал, что он еще и спеть может, правда, для этого ему нужно много выпить. Я не стала уточнять, что Вася имеет в виду под словом «много». И еще оказалось, что Вася любит, когда женщины слизывают оливье у него с ресниц. Это опять же практикуется у них на корпоративах. Женщины так будят мужчин, когда им не с кем танцевать.

Я спросила, с чего Вася начинал трудовую деятельность. Оказалось – с торговли швейными машинками, естественно, нелегальной, в советские времена.

– Ты знаешь, Юль, теперь никакой шопинг не может рождать у потребителя такие мощные чувства, как стояние в пятичасовой очереди в советские времена…

– Ты за машинками стоял в пятичасовых очередях?

– Нет, – покачал головой Вася. – Я и машинками-то занялся не столько из-за денег, сколько ради возможности натурального обмена. Но стоял. Мама меня с собой брала, чтобы товар получить на двоих, а не на одного. Юль, ты помнишь времена, когда в магазине могло быть всего три вида товара? Мне сейчас в это трудно поверить. Но мне теперь неинтересно ходить в магазины. Во всякие «Ленты», «Океи», «Пятерочки»…

– А ты что, ходишь? – поразилась я. – У тебя баб сколько?

– Нет, сейчас не хожу. Бабы ходят. Им нравится этот шопинг, а мне тот, советский, нравился, хотя он назывался словом «достать». Вот тогда было интересно! И было чем похвастаться перед друзьями и знакомыми. От покупки было ощущение мультиоргазма, понимаешь? А теперь от какой покупки я могу его получить?

– Но твои женщины…

– Они не знают, что такое «достать» бананы к празднику. Мне скучно в этих новых магазинах, понимаешь? Сейчас неспортивно.

– Ты еще скажи, что наш народ в советские времена получал облегчение через страдание в очередях. И теперь был страшно рад пострадать хоть в какой-то очереди. Я имею в виду к Поясу Богородицы.

– Так ведь так и есть, – пожал плечами Вася. – Есть страдание. Есть грех. Искупаешь грех. Получаешь облегчение и на самом деле испытываешь радость! А мне сейчас даже подраться по-человечески не с кем. Мы поэтому и придумали такие корпоративы, что всем скучно! Как ты думаешь, почему столько людей у нас на митинги теперь ходят?

Я не знала ответа на этот вопрос. Признаться, считала, что от нечего делать. Вася считал, что от скуки и желания выпустить пар и что стране нужен настоящий русский бунт, бессмысленный и беспощадный. Он уже собрался перейти к вопросам политики, но я предложила сменить тему. Еще разговоров о политике на ночь глядя мне не хватало! Отдать должное, ни один из моих мужчин ею не интересовался, что меня очень устраивало.

– И я еще наукой успел позаниматься, – заявил Вася.

«В виде подопытного животного?» – так и подмывало спросить меня, но я сдержалась.

Оказалось, что Вася поступил в аспирантуру в советские времена (сам), но диссертацию недописал – времена изменились. Вася ушел в бизнес, а бизнесу девяностых не требовались люди со степенью. Однако они стали нужны (из-за престижа) в последние годы. И кандидатская, а тем более докторская степени стали считаться престижными. Народ ринулся делать себе диссертации. Больше всего кандидатов оказалось среди депутатов. То есть люди вначале становились депутатами, а потом быстренько кандидатами (а не наоборот), а то и докторами, в особенности если шли на второй депутатский срок. С другой стороны, у наших нищих ученых появилась возможность приработка.

Вася честно признался, что нанимал человека – доработать то, что у него самого было сделано. И он ведь в самом деле учился в аспирантуре (пусть и недоучился) в отличие от своих коллег.

– Юль, а тебе говорили, что у тебя грудь красивая? – без перехода спросил Вася. – Хотя что это я? Конечно, говорили. Но я тоже скажу. Ты же не американка какая-нибудь, чтобы на меня за комплимент в суд подавать. Как хорошо, что у нас можно женщин где хочешь рассматривать! Ты знаешь, как интересно теперь стало за иностранными мужиками за границей наблюдать? Они в лифте, в холле, в ресторане, у бассейна глаза долу опускают, потому что их бабы их потом могут засудить за сексуальные домогательства. А у нас мужика импотентом могут посчитать, если не домогается. Я это судье одному американскому объяснял. Хорошо, что мужик попался и явно из пострадавших. Или из друзей его кто-то пострадал от их ненормальных баб.

– Что ты делал в американском суде?!

– Ну… Одна американская дура подала на меня в суд. Но ты не думай – все хорошо закончилось. Я кучу свидетельниц нашел. Наших теток. И бывших наших. Они и объяснили американскому суду, что наш мужик обязательно должен женщину домогаться – всегда и везде. Кому надо, чтобы его импотентом считали, даже если это на самом деле так?

– Чем закончился суд? – Меня разбирал истерический смех.

– Я оплатил судебные издержки. Американка ничего не получила. А могла бы получить секс со мной! Но, конечно, только когда я ее рассматривал. Она мне в первый момент приглянулась, но после того, как показала свое гнилое нутро… Пусть дальше сидит в старых девах. А свидетельницы мои остались довольны.

Вася многозначительно улыбнулся.

Мне не очень нравился поворот нашей беседы. Я сказала Васе, что ни в коем случае не считаю его импотентом, но ему на самом деле пора домой.

– Юля…

– Нет. И я имею в виду именно «нет».

Вася все-таки уехал. Я вздохнула с облегчением. Я не была уверена, что мне удастся от него отделаться.

Глава 22

Утром, еще из дома, набрала номер Андрюши в Управлении.

– Нам позвонили в холдинг и специально передали, что в овраге, в Приозерском направлении, лежит труп.

– Что граждане, звонившие вам в холдинг, делали в овраге?! – застонал приятель.

– Наверное, останавливались отлить. Но видеть твоих областных коллег желания у них не было, тратить время на дачу показаний тоже. Ну а стать козлом отпущения тем более никому не хочется. Но ведь и такой вариант исключать нельзя, правда, Андрюша? Поэтому граждане звонят представителям СМИ. И ведь это не первый случай.

Андрюша опять застонал, потом вдруг резко оживился:

– Так ведь это область! Как-то я сразу же сообразил! Юленька, я сейчас переадресую информацию. Тебе перезвонят. Ты на место поедешь? Сегодня трупов еще нет? Тебе нужно что-то заснять для вечерней программы?

На место мы с Пашкой поехали. А пока ехали в Приозерский район, труп нашли без нас. Но нам дали его заснять. Зрелище, скажу я вам, было не самое приятное…

На первый взгляд причиной смерти послужил удар каким-то тяжелым тупым предметом по голове. Так сказал судмедэксперт. И он же определил (несмотря на явную несвежесть трупа), что повреждения телу покойного (явно при жизни) наносились и другими предметами… Документов при покойнике не оказалось. Я, естественно, сказала, что знать не знаю, кто это такой. И я на самом деле не знала фамилию! Но органы прокатают пальчики и быстро выяснят это по своей базе данных. Пальчики Леонида в ней точно должны быть.

Не могу сказать, что мы с Пашкой надолго задержались в Приозерском районе. Мне пришлось подписать протокол, потом мы поехали назад в город.

Перед зданием нашего холдинга прогуливался Алекс Циммерман.

И явно ждал меня. И знал, на какой машине я езжу.

То есть как только я припарковалась, он двинулся в направлении моей машины.

– Здравствуйте! – слегка склонил голову гражданин Америки. – Мы можем с вами побеседовать?

– Можем, – кивнула я. – Прямо сейчас?

– Как вам будет удобно. Вы, наверное, еще не обедали?

– Юля, я записи сдам Виктории Семеновне, – встрял Пашка. – Позвонишь мне потом.

Пашка явно понял, что Циммерман скажет больше, если мы будем с ним вдвоем. В окрестностях холдинга я знала немало мест, где можно тихо посидеть (и во всех этих местах меня прекрасно знали), поэтому сама назвала Алексу ресторанчик, а там прошла к самому дальнему столику, над которым царил полумрак.

– Что посоветуете брать? – спросил у меня Алекс.

– Здесь великолепное мясо с грибами, – сказала я. – А вообще у них все вкусно.

Мы сделали заказ. Алекс взял себе пиво, я пила сок, так как мне еще предстояло сегодня сесть за руль.

– Мне нужно вам представляться? – с легкой улыбкой спросил Циммерман. Он говорил на прекрасном русском, хотя какой-то акцент все равно слышался. Или это у меня такое чувствительное ухо? Хотя меня же предупреждали, что говорит он не совсем так, как мы. И он на самом деле иногда строил фразы непривычным для меня образом.

– Я знаю, где вы работаете, – ответила я.

«Сегодня обязательно нужно связаться с Олегом из ФСБ и получить досье на этого Алекса! Почему я этого до сих пор не сделала? Или Олег еще не успел все собрать? Да, наверное. Иначе бы сам позвонил».

– Юлия, мне нужна ваша помощь, – сказал Циммерман. – Естественно, я вам за нее заплачу.

– Вы или Роберт Нистелрой? – невинно спросила я.

– Это будут деньги Нистелроя, но получите вы их от меня, – невозмутимо ответил Алекс.

Я вопросительно посмотрела на красивого мужчину, сидевшего напротив меня.

– Поскольку вы знаете, чем я занимаюсь, мне будет проще вам все объяснить, – снова заговорил Циммерман. – Я ищу картину «Мадонна на лугу». У меня есть основания считать, что она находится в России.

– Чья это картина?

– Леонардо да Винчи, – как само собой разумеющееся ответил Алекс.

– Вроде бы…

– В официальном списке работ Леонардо вы ее не найдете. Но кто знает, сколько на самом деле работ он оставил после себя? Точно известно про семнадцать художественных произведений – и их местонахождение.

– Но эти картины нельзя приобрести, – заметила я.

– Их нельзя заполучить никаким образом – ни из Лувра, ни из Эрмитажа, ни из галереи Уффици. Но время от времени всплывают рисунки Леонардо…

– А это точно его рисунки?

– Сейчас есть возможность проверить. Есть специалисты, техника… Но я говорю не о рисунках, а именно о холсте. Эта картина принадлежала моей семье. И я собрал доказательства.

– Ее у ваших предков реквизировали немцы?

– Да, – Алекс посмотрел на меня с некоторым удивлением.

– У вас есть неопровержимые доказательства принадлежности картины вашей семье?

– Да, – кивнул Циммерман. – Я много времени провел в австрийских архивах. Я консультировался с юристами. Доказательств достаточно, чтобы картина была возвращена мне.

– Если вам удастся найти, где она находится.

– Вот поэтому я сейчас и разговариваю с вами, – улыбнулся Алекс.

– С какого боку тут техасский миллиардер Роберт Нистелрой?

– Я собираюсь продать ему картину, – спокойно ответил Алекс. – Мне негде ее держать. У меня есть квартира в Нью-Йорке. Но не повесишь же Леонардо там на стену? И условия не те, и вообще… От русских воров не спасают никакие стены и запоры. Нет, я не собираюсь держать Леонардо у себя. Вообще никого из старых мастеров. Но раз у меня есть шанс вернуть картину, почему бы этого не сделать?

– Если бы дело было в Европе… – многозначительно произнесла я.

– Я понимаю. В России будет сложнее. Но я все равно постараюсь. Но мне для начала нужно выяснить, где она сейчас находится.

– Если картину из дома ваших предков реквизировали немцы, то почему вы ищете ее в России? – спросила я.

– Я проследил путь картины, – спокойно сказал Алекс. – Весьма любопытный.

Циммерман рассказал, что в семнадцатом веке картина принадлежала одному римскому кардиналу. Каким путем она попала к нему, выяснить не удалось. Но известно, что кардинал отправился в Вену с дипломатической миссией. Там за оказанные услуги (какие – опять неизвестно, возможно, не вписывающиеся в нормы законодательства или морали) кардинал подарил картину австрийскому графу. Двести с лишним лет она находилась в семье графа. Потом потомок графа официально продал ее предку Алекса. Остался документ, подтверждающий сделку.

Известно, что в 1938 году тайная полиция Гитлера унижала (в лучшем случае), арестовывала и фактически грабила евреев в Вене. Ненависть Гитлера к Австрии, возможно, объясняется тем, что он дважды пытался поступить в Венскую Академию изящных искусств (у него была мечта стать художником), но провалился на экзаменах. После конфискации картин и других произведений искусства в Австрии Гитлер приказал оставить все в этой стране для создания нового Музея фюрера в городе Линце. Однако картина попала к Герингу, который собрал огромную коллекцию произведений искусства – картины, гравюры, скульптуры (из музеев и частных коллекций оккупированных стран). Все это он разместил на роскошной вилле «Каринхалле».

– Про Геринга я слышала, – вставила я, вспоминая разговор с Евгенией, сестрой погибшей Елены Свешниковой.

– Факты свидетельствуют о том, что Геринг дарил картины своим советникам и доверенным людям, похоже, не осознавая их истинной ценности. Таким образом моя картина попала к высокопоставленному немецкому офицеру Дитриху фон Ризенбаху.

Вскоре Дитриха фон Ризенбаха перевели во Францию, где он присмотрел себе шале, принадлежавшее старому французскому роду. Сам Ризенбах и его подчиненные опустошали запасы вин из погреба, спали на старинной мебели, ели из старинной посуды. Правда, относились к ней бережно. Ризенбах повесил «Мадонну на лугу» у себя в спальне. Не держать же ее в чемодане? Нахождение картины в спальне подтвердили женщины, тогда еще юные девушки, вынужденные ублажать немца за еду и саму жизнь.

Потом пришли англичане. Ризенбах был убит, его подчиненные или тоже погибли, или позорно бежали. Никто не успел прихватить картину – или даже не подумал об этом. Маловероятно, что подчиненные знали, какой шедевр держал в спальне их командир.

Картина попала к молодому английскому капралу, который просто свернул холст трубочкой и убрал в вещевой мешок. Он хотел сделать подарок маме по возвращении в Англию.

Но он не довез картину до Англии, так как надолго застрял в Берлине, а там проиграл ее в карты, так и не узнав, что за шедевр был у него в руках!

– Кому он проиграл ее в карты? – спросила я. – Какому-то русскому?

– Кому-то из подчиненных генерала Иванихина. Мне не удалось выяснить точно, кому. Конечно, он не мог играть с самим генералом Иванихиным – не тот уровень. И я не уверен, что Иванихин резался в карты на трофеи… Подчиненные – типа денщика – точно резались.

– Наши с англичанами? Но…

Циммерман кивнул.

– И именно на трофеи, украденные у немцев. И русские, и англичане не гнушались мародерством. Они же были победителями. Ну что вам объяснять? А вечерами часто было нечего делать.

– Но вроде бы Берлин был разделен на зоны…

– Вы хотите сказать, что вашим было запрещено общаться с представителями других национальностей? Юленька, кто сейчас может точно сказать, кто там чем занимался? У меня есть информация – от англичан, – что они резались в карты с русскими на немецкие трофеи. Наверное, это не было массовым явлением. Но было. Например, по какой-то причине устраивалось совещание представителей командования разных стран. Иванихин не мог прибыть на такое совещание в одиночестве. Его должны были сопровождать подчиненные. И у английских высокопоставленных офицеров были подчиненные.

– Я сомневаюсь, что наши солдаты говорили по-английски, а англичане – по-русски. Конечно, были переводчики…

– А нужно было говорить? Вполне могли объясниться жестами. И тот молодой английский капрал, забравший «Мадонну на лугу» из французского шале, в котором жил немец фон Ризенбах, проиграл картину какому-то русскому из окружения генерала Иванихина, а тот, соответственно вывез ее в Россию.

– Картина может быть у Иванихиных?

– Может, – кивнул Циммерман.

Я задумалась. Я не видела в квартире Аллы и Николая ничего, что подошло бы под это название…

– Что изображено на картине? – спросила я у Алекса.

– Девушка с лошадьми на лугу.

«Что на самом деле ищет Вальтер Кюнцель?!»

– От меня вы что хотите?

– Список ближайшего окружения генерала Иванихина. Я, как иностранец, не могу его получить. Где живут потомки? Если вы поговорите с потомками…

– С потомками будете разговаривать уже вы сами, – перебила я. – Я в это не полезу.

– За ваши услуги…

– Вы дадите мне эксклюзивное интервью. Я не беру деньгами.

– Это я слышал, – усмехнулся Алекс.

– И желательно, чтобы Роберт Нистелрой тоже дал интервью.

– Вот этого обещать не могу, но поговорю с ним. Лично я могу вам рассказать про художников, работы которых воруют чаще всего или больше всего. Я специально занимался этим вопросом. Есть даже такой рейтинг! На первом «печальном» месте Пабло Пикассо. В десятку «лидеров» из известных даже обывателям имен входят, например, Рембрандт и Сальвадор Дали.

– А из русских художников кто-то входит в этот рейтинг?

– В первую десятку нет. Но самый похищаемый из русских – Айвазовский. В мире ежегодно совершаются кражи предметов искусства на несколько миллиардов долларов.

– Так это же сопоставимо с торговлей оружием и наркотиками! – воскликнула я.

Алекс кивнул и улыбнулся.

– Алекс, вы думаете, что вам – или Нистелрою – позволят вывезти картину Леонардо да Винчи из России? – спросила я.

– Юлия, я знаю, как запустить волну по всему миру, – усмехнулся Циммерман. – Картина – моя. По международным законам. Ваша страна пытается создать определенный имидж. Я получу картину – если она находится в России и до сих пор цела.

Я не стала ничего больше говорить Циммерману, но у меня были очень большие сомнения в том, что он довезет ее до границы. Не потому, что наши официальные власти будут сопротивляться вывозу шедевра за рубеж, а потому, что найдется много желающих здесь иметь эту картину у себя. И кто-то из них ее получит.

Глава 23

Я вернулась в холдинг и тут же позвонила Олегу из ФСБ:

– Ты что-нибудь накопал на Циммермана?

– Много накопал. У него, например, есть очень интересная бабушка.

– При чем здесь бабушка?!

– Я тебе сейчас кое-что скину по электронке, почитай, поймешь, что я имею в виду.

В досье на Александра Циммермана, гражданина США, в частности, говорилось про бабу Цилю родом из Одессы, которая обучала русскому языку будущих американских шпионов в школе ЦРУ.

Баба Циля с дедом Мотей выезжали из Советского Союза с одним чемоданом на брата (сестру), но что это были за чемоданы… Уголки и мыльницы были сделаны из чистого золота, только покрашены специальной краской в мерзкий серый цвет. В Советском Союзе были ювелиры, которые отливали из золота эти самые уголки и мыльницы. А что было в животе у деда Моти… В те годы еще не имелось возможности «просветить» человека насквозь.

Дед Мотя всегда был под каблуком у бабы Цили. В Америке – стране возможностей – он не смог найти себя, страдал по родной Одессе и работал таксистом, причем нелегально. То есть никакой официальной пенсии он в США не заработал. Правда, государство Америка выплачивало ему нечто типа социального пособия по старости, при получении которого требуется одиннадцать месяцев в году проживать в одном месте. За этим, как и за расходами, строго следят соответствующие службы. Но есть и плюсы – треть дома оплачивает государство, в этом доме нет счетчиков воды и электричества, дворник моет лестницу с шампунем, а еще можно покупать дешевые билеты в «Метрополитен-опера». Правда, деда Мотю и бабу Цилю «Метрополитен-опера» интересовала мало. Но их соседи, приехавшие в США из Москвы и Ленинграда, с большим удовольствием ходили туда за двадцать долларов вместо двухсот двадцати. Наши люди, которые привыкли стоять в очереди за билетами в филармонию, приезжают за этими билетами со своими бутербродами, термосами и складными стульчиками и благодарят ту даму, которая завещала двадцать пять миллионов долларов на билеты для бедных. Почти все они – выходцы из бывшего СССР. Правда, баба Циля делала свой небольшой бизнес и на этих билетах.

Но главным достижением бабы Цили был не билетный бизнес и не тайная сдача внаем одной комнаты в социальном доме, а медицинская страховка, которую получают только американские разведчики. Приехавшая в Америку из Одессы баба Циля показала, что такая страховка достается не только тем, кто рисковал жизнью во враждебных Америке странах. Эта страховка покрывает все, что немаловажно в пожилом возрасте. Деду Моте, например, сделали операцию за сорок семь тысяч долларов…

И еще у бабы Цили остались связи в ЦРУ, хотя в свое время у нее был ужасный конфликт с директором разведшколы ЦРУ – это когда ученики бабы Цили, будущие американские шпионы, заговорили с одесским акцентом. Но баба Циля убедила шефа в том, что эти мальчики еще скажут ей спасибо. Услышав этот акцент, советские шпионы будут презрительно думать: «Этот одесский еврей даже не научился толком говорить по-русски!» И ведь в самом деле думали, и американцам сходили откровенные ляпы, которые не сошли бы, если бы не было одесского акцента.

Но та же баба Циля настояла на том, чтобы любимый внук Алекс учил английский язык и говорил на нем с нью-йоркским акцентом, учил немецкий язык как язык одной ветви своей семьи, с которой баба Циля породнилась уже в Америке, и еще учил русский и говорил или с московским, или с ленинградским акцентом, но ни в коем случае не с одесским.

А потом Алекс Циммерман попал в ЦРУ. Явно дело не обошлось без бабы Цили.

Прочитав досье, я позвонила Олегу:

– Я не поняла, где все-таки родился Алекс? В Советском Союзе или в США? У меня есть сведения, что его вывезли отсюда ребенком. Вроде лет в двенадцать. Но получается нестыковка.

– Этот Алекс родился в США.

– То есть…

– Выслушай меня! Его мать – это дочь бабы Цили и деда Моти. Его отец – сын бабушки-австриячки и американца. Эта бабушка какое-то время провела в концентрационном лагере, потом смогла добраться до США, где проживала какая-то тетушка, и встретила там дедушку. Но давай в это не будем углубляться. Понимаешь, Юля, Алекс и Александр – не такие уж редкие имена для современной Америки. И Циммерман там не один.

– Чем занимается второй? – со смехом спросила я.

– Работает в «Supernews», – сказал приятель.

– Не поняла.

– Наш Алекс вроде бы тоже там работает. Но кто их знает, кто что пишет? Ты же в курсе, что в советские времена представители нашей организации работали во всех НИИ, во всех вузах. Сидели в первых отделах. Правда, у нас туда отправляли или в предпенсионном возрасте, или по состоянию здоровья, или тех, кто оказался не способен к оперативной работе.

– Так Алекс что…

– В США несколько иной подход к делу. Но у меня нет сомнений в том, что тот Алекс, с которым ты сегодня обедала, является сотрудником ЦРУ. Может, он пишет статьи о политике, а его тезка – об искусстве. Согласись, что темы разные. Но Алексов Циммерманов два. Может, больше и точно больше. Но в данном случае путаница, по-моему, устроена специально. С какой целью он прибыл в нашу страну – вопрос другой. Что он тебе сказал?

Я пересказала.

– Список тех, кто был в подчинении у Иванихина?! Хм…

– А если он в самом деле ищет картину? – спросила я.

– Может еще и искать картину, – задумчиво произнес Олег. – Чего ж не поискать, если она сулит такие барыши? Если она на самом деле существовала, принадлежала его семье, была реквизирована немцами, потом попала к нашим… Юля, ты веришь в то, что существовала картина Леонардо да Винчи, неизвестная специалистам? Пусть и до Второй мировой войны.

– Но она же находилась в семье какого-то графа, а не в публичном музее, – заметила я. – Граф выставок не устраивал. Потом потомки, вероятно, из-за тяжелого материального положения продали картину в семью Алекса. Сделка не освещалась в прессе.

– Все равно…

– Что Циммерману может быть нужно от подчиненных Иванихина? – спросила я. – И мог ли кто-то из них дожить до наших дней? Лет-то сколько прошло после войны! Если кто-то и жив, то глубокий старик. Что он помнит? Что может рассказать?

– Юля, я должен очень хорошо подумать, – сказал Олег. – И кое с кем посоветоваться.

– Я могу получить этот список?

– Подчиненных Иванихина? Кое-кого я тебе точно назову. Не сейчас. Я сам не знаю, с кем он вместе воевал. Я тебе с ходу не смогу назвать ни подчиненных Жукова, ни подчиненных Буденного.

– Олег, они могли что-то спереть у американцев, что сейчас потребовалось ЦРУ?

– А я откуда знаю?!

– Насколько я поняла, Иванихин дошел до Берлина и какое-то время стоял в Берлине, так?

– Вроде бы.

– Может, секрет какой-нибудь бомбы?

– Да за столько лет и у них, и у нас наука знаешь куда шагнула? Зачем им старье? И техника уже устарела. Ладно, будем думать.

Глава 24

После демонстрации интервью с Вальтером Кюнцелем у меня раскалились все телефоны.

– Как я должен это понимать?! – орал Андрюша из Управления.

– Это что, правда? – более спокойно спросил Олег из ФСБ.

Я держала одну трубку у одного уха, вторую – у второго.

– Хотите, чтобы я выслала «сырую» запись? – спросила я у обоих одновременно.

– Высылай, – сказали приятели хором и тут же спросили: – А немец-то сейчас где?

Мне все-таки пришлось проехать в Управление, где шло бурное обсуждение дальнейших акций в отношении четы Иванихиных.

Но когда сотрудники органов наконец решили вызвать их на допрос (после общения с немцем, каких-то долгих согласований и совещаний), выяснилось, что Алла с Николаем исчезли в неизвестном направлении. Квартира была заперта, никакие телефоны не отвечали. Соседка сказала, что последние два дня супругов Иванихиных не видела и в квартире стояла тишина.

Но у них же совсем недавно погибла дочь! Девять дней еще не прошло! Или прошло?

Соседка высказала предположение о том, что Алла с Николаем могли уехать на дачу. Но и дача была заперта. Ребята проверили по базам данных и выяснили, что границу Иванихины не пересекали. Но ведь могли поехать, например, в Белоруссию. Или в Сибирь. Или поехать с другими паспортами – на другие фамилии. Кто их знает-то?!

Зачем они вызывали полицию в тот день, когда я увидела их впервые? У них на самом деле украли картины или они сами сняли их со стен и где-то спрятали? В чем ценность этих картин? Но ведь это явно не Леонардо да Винчи, хотя бы потому, что там не было изображено никакой Мадонны! Никакой девушки вообще не было! Я в живописи профан, но даже я могла сказать, что ни одна из картин, висевших на стенах у Иванихиных, не напоминала манеру письма Леонардо да Винчи. Я ведь посмотрела все картины Леонардо да Винчи (пусть и в Интернете). Они все выглядят по-другому. И в семье Кюнцелей, у которых генерал Иванихин с подчиненными реквизировали картины, не было ни полотен, ни панелей Леонардо да Винчи. Предки Вальтера в этом разбирались.

За что Иванихины убили мелкого русского воришку Леонида и предприняли попытку убийства гражданина Германии Вальтера Кюнцеля?!

Вальтер, кстати, написал официальное заявление в милицию. Ведь ему же требовалось еще документы восстановить.

Наши органы добились разрешения на обыск квартиры Иванихиных. На площадке в назначенный день собралось довольно много народу. Пригласили и нас с Пашкой, чтобы засняли и, так сказать, для народа, и для органов, и потом у хозяев не было претензий. Хотя какие претензии?! Я подозревала, что хозяева здесь больше не появятся никогда.

Но почему?

И неужели у них столько денег, что хватит до самой смерти?

Соседки, выступавшие в роли понятых, во все глаза осматривали квартиру. Мы с Пашкой тоже осматривали. Пашка, правда, по большей части следовал за сотрудниками органов, снимая их работу.

– Ну, что исчезло по сравнению с вашим предыдущим посещением этого места? – спросил у меня Андрюша, хотя мог и не спрашивать.

Стены, где висели картины, теперь были голыми. То есть остались рамы, а кое-где не было и рам. Куда они все это вывезли?!

И посуда отсутствовала.

Я не могла сказать, что еще исчезло из квартиры. Возможно, у Иванихиных было какое-то золото. Камни. Я понятия не имела, что тут у них могло быть!

Но ведь осталась еще и квартира. «Сталинская» квартира в хорошем месте. Стоит она несколько миллионов, пусть и рублей… И дача осталась. Пусть домик и не ахти, но земля в тех местах дорожает с каждым годом.

Что заставило Иванихиных это все бросить? Интервью с Вальтером Кюнцелем, который остался жив? Они же смотрели мои передачи. Или они уехали сразу же после попытки совершения убийства? Наверное, мне самой следовало наведаться сюда после встречи у Ивана Захаровича. Но, честно признаюсь, мне было страшновато после того, как я узнала, что Иванихины сделали с мелким воришкой Леонидом и немцем Кюнцелем…

Но обыск дал и положительные результаты – нашлись документы Вальтера Кюнцеля, бумажник (правда, освобожденный от наличных денег, но со всеми кредитками), а это подтверждало слова немца. Подозреваю, что сотрудники органов не поверили ему до конца. Я сама не поверила стопроцентно, хотя если поверил Иван Захарович, то следовало бы и мне. Но… Оставались сомнения. Как Иванихины могли так поступить? Почему?

И где их искать?

Сотрудники органов поехали по родственникам, для которых исчезновение Аллы и Николая стало новостью, а я сама отправилась к Кате Ломакиной – дочери Аллы, которую та оставила в роддоме. Хотя навряд ли настоящая мать поделилась планами с ней.

Катю разобрал истерический смех.

– Потравили немца коровьим наркозом? Умора!

– Ну, знаете…

– Простите меня, но я в очередной раз убедилась, как мне повезло в жизни. Не хотелось бы мне, чтобы меня воспитывала такая мамаша и такой отчим. Кстати, я ведь даже не знаю, кто мой биологический отец. Жив ли он? Но уж как-нибудь обойдусь без этой информации. Знакомства с мамочкой мне хватило.

Естественно, Алла не связывалась со старшей дочерью, но с Катей связывался Алекс Циммерман.

– Ему-то что опять понадобилось? – удивилась я.

– Разговор был какой-то странный… – задумчиво произнесла Катя.

– Вы с ним встречались лично?

– Нет, говорили по телефону. Он спросил, собираюсь ли я добиваться своего официального признания как потомка генерала Иванихина. То есть я теперь получаюсь последняя в роду Иванихиных, хотя я не Иванихина, ею не была и становиться не собираюсь. Мне сама постановка вопроса показалась странной. Зачем мне это официальное признание?!

У меня сразу же появились мысли по этому поводу, но я решила не объяснять их ход Кате Ломакиной. А Алекс Циммерман явно выстраивает многоходовую комбинацию. Ради полотна Леонардо да Винчи или с какой-то другой целью?

В общем, мы уехали от Кати ни с чем.

Глава 25

Я была откровенно удивлена, когда на один из моих мобильных позвонила неизвестная мне Виолетта Петровна и представилась подругой Алевтины Николаевны Леговских. Я уже не ожидала услышать Алевтину Николаевну, тем более кого-то из ее окружения. Признаться, я уже стала про нее забывать, а итальянец Леонардо да Винчи заслонил русского художника Ярослава Морозова. Хотя, может, стоит снова им заняться?

Или Алевтина Николаевна все-таки решила заслать ко мне гонца? Не молодого человека, услуги которого явно оплачивает ее муж, а свою собственную подругу. Но зачем?

– Я решила, что должна с вами поговорить, – объявила Виолетта Петровна. – Интервью я вам давать не буду. И требую меня не снимать! Но я просто обязана выполнить то, что считаю своим гражданским долгом!

– Что вы от меня хотите? – спокойно спросила я. – Вы понимаете, что у меня очень мало свободного времени, чтобы тратить его на пустые разговоры, тем более с незнакомыми людьми.

– Но вы же хотели…

– Уточнить у Алевтины Николаевны, смыла ли она уже краску с купленного ею полотна Ярослава Морозова. Теперь это не имеет значения, – сказала я, уже зная причину такого массового вандализма. Спасибо сестре погибшей Елены Георгиевны Свешниковой, которая, вместо того чтобы ехать в Америку и начинать новую жизнь, отправилась на кладбище в родном городе.

Мое показное равнодушие сработало.

– А что, кто-то уже нашел?!

– Я не уполномочена разглашать подобную информацию, – нейтральным тоном сказала я.

«Хочешь знать, не нашел ли кто-то указание на место, где спрятано полотно Леонардо да Винчи? – кричала я мысленно. – И что еще могло быть спрятано под краской?! Просто указание на клад?»

Кстати, а там изначально не мог быть Леонардо да Винчи? Ну ведь рисуют же одну картину поверх другой – например, чтобы вывезти за рубеж. Есть технологии, есть краски. Потом верхний слой снимается – и остается шедевр, вывезенный как дешевка.

Хотя какой Леонардо да Винчи? Ярослав Морозов умер до начала Второй мировой войны! А Леонардо в Россию привезли после ее окончания – если вообще привезли. И если мы говорим про ту картину Леонардо, которую ищет Алекс Циммерман. Значит, что-то другое.

– Хорошо, я к вам приеду, – сказала я Виолетте Петровне. Мало ли какую информацию удастся получить…

Вечером, оставив дневные съемки в холдинге, мы с оператором отправились в гости, правда, без подарков. Пашка остался с пивом в моей машине. Мало ли, вдруг понадобится срочно вызвать его наверх… Я была оснащена только диктофонами. Возможно, и они не понадобятся.

Дверь открыл крепкий молодой человек, но со мной только поздоровался. Никаких попыток меня обыскать не предпринял, содержимое сумки продемонстрировать не предлагал.

Виолетта Петровна, истинный возраст которой я не могла бы определить даже под дулом пистолета, встретила меня в небесно-голубом сари. Я бывала в разных домах, видела самых разных людей в самой разной обстановке, но мне еще никогда не доводилось никого видеть в сари живьем. В Индии я не была. По улицам у нас в сари не ходят. Ну а фильмы и телерепортажи… Вот по ним-то я и поняла, во что одета дама. На ногах были своеобразные туфли или тапки, золотистого цвета с красными полосами – я не знала точного названия этой обуви с загнутым кверху носом, на котором болтался колокольчик. То есть получалось два колокольчика, которые приятно позвякивали.

Но, увидев хозяйку в сари, я ожидала, что и квартира будет оформлена в индийском стиле. Ничего подобного. На стенах гостиной, в которую меня пригласили, висели охотничьи трофеи (явно добытые супругом), на полу валялась шкура белого медведя и шкура зебры. Головы на стенах тоже были из разных частей света. В живой природе все эти звери в одном месте вроде бы не встречаются. Гостиная в общем и целом напоминала гостиную владельца гарема Васи.

Столик был дубовый, скатертью не покрыт. На нем лежали пластиковые салфетки с изображением видов Парижа. Служанка (дама лет пятидесяти в белом передничке поверх темно-синего платья) принесла нам кофе и вазочку с маленькими печенюшками.

– Вы знаете, кто я? – спросила у меня в лоб Виолетта Петровна.

– Нет.

– У меня свой косметический салон. «Виолетта». Очень рекомендую. Вам было бы неплохо немного освежить лицо. Походить на массаж лица, поделать маски…

– Спасибо, но у меня нет на это времени.

– Потом будет поздно, милочка.

– Может, мы все-таки поговорим о деле? Какие отношения вас связывают с Алевтиной Николаевной? Вы давно знакомы?

– Большее количество лет, чем мне обычно дают. Знаете, сейчас пластику делают по новой технологии, на мышечном уровне. Не просто подтяжку, а…

– Виолетта Петровна!

– В общем, мы дружим с детства. Потом стали дружить семьями. То есть муж Алечки уходил ко мне, потом мой муж – кажется, второй, точно не помню, – был любовником этой разлучницы. А я после вживления бразильских растительных нитей – знаете, эффект потрясающий, но держится всего три года, и жуткие головные боли… Но после этих нитей я познакомилась с сыном Алечки… То есть я, конечно, его знала с детства, нянчила его на руках… Но после бразильских растительных нитей мы посмотрели друг на друга другими глазами…

– Так, я поняла, что с Алевтиной Николаевной вас связывают давние и тесные, почти семейные отношения, и вы знаете обо всем, что происходит в ее жизни. И она, вероятно, сказала вам, что я хотела с ней побеседовать.

– А она вам отказала. Я бы не отказала никогда! Я смотрю ваши передачи, читаю ваши статьи. Мне кажется, что я знакома с вами много лет. И вы делаете такую нужную людям работу. Откуда мы бы еще узнавали о происходящем в городе и с нашими знакомыми?

– Ну, вообще-то этим занимается весь наш холдинг и все другие СМИ.

– Но я про своих знакомых получаю наиболее полную информацию именно из ваших передач и статей.

Я не знала, плакать мне или смеяться.

– Вы собрали какую-нибудь информацию про мужа Алечки? Очень интересный мужчина. И любовник хороший. Рекомендую.

– Я знаю, чем он занимается.

– А про детей?

– Дочь в Америке…

– Этого достаточно, – оборвала меня Виолетта Петровна. – Вот она-то и вынудила Алечку свернуть с истинного пути!

– Что вы имеете в виду под этим выражением? – невозмутимо поинтересовалась я.

– Под каким?

– «Истинный путь».

– Алечка поперлась на аукцион, на которых отродясь не бывала! И все зря! Вы понимаете, что все зря! Она потратила деньги, которые муж выделил ей совсем на другое! Она могла бы потратить их в моем салоне! И вместо посещения косметологов – что Алечке в ее возрасте просто необходимо – она купила какую-то дрянь! А какой был скандал… Ах, какой был скандал…

– С кем?

– Ну, с мужем же, конечно! Мой последний муж сказал мужу Алечки, что тому тоже следовало купить Алечке какой-нибудь салон – чтобы занять ее в свободное время. Это так увлекает…

«И, наверное, собственный салон дает большую экономию на счетах от косметологов, – подумала я. – И еще отвлекает от постоянной слежки за мужем».

– Но дочь Алечки взяла вину на себя, – продолжала Виолетта Петровна. – Конечно, виновата она. Но муж сказал, что Алечка должна была думать своей головой, а не слушать ребенка. И вообще у них хватает денег. Но это мужикам хватает, а мне вечно не хватает… А кто нашел-то?

Виолетта Петровна вылупилась на меня. Глаза были по пять копеек (советских).

«Ты про что спрашиваешь?»

– Пока никто, – сказала я вслух. – Но картины испортили. И одну покупательницу уже убили. Но Алевтина Николаевна-то везде с телохранителями ходит… Они ее должны защитить.

Виолетта Петровна схватилась за сердце.

– А у Алевтины ковш украли, – вдруг сказала она через пару минут. – Если бы не я, она бы и не заметила. Я ее просила мне этот ковш на день рождения подарить, она пожалела. Есть все-таки Бог на свете!

Я моргнула. Она сумасшедшая?

– Ковш-то тут при чем?!

– Так холст украли и ковш.

– Алевтина Николаевна смыла или не смыла краску?

– Большую часть. Дальше смысла не было. И так понятно, что на ее картине ничего нет. Но холст с остатками краски сперли и ковш прихватили. А он шестнадцатого века! Стоит подороже какого-то Ярослава Морозова, о котором я отродясь не слышала!

– Но каким-то образом про него услышала Алевтина Николаевна, а вы от нее? – невозмутимо спросила я. – Иначе, наверное, Алевтина Николаевна не поехала бы на аукцион.

– Так дочь из Америки позвонила! Дура! Денег отца ей мало. Еще богатств захотелось! А ковш-то подороже будет! Куплен был за тридцать тысяч долларов! И дорожает с каждым годом, а то и месяцем! И она только сейчас обнаружила, что он пропал! То есть вчера. И мне позвонила. Я тут же к ней поехала – должна же я утешить подругу!

– Так, может, стоит где-то или лежит? – высказала предположение я.

Я не представляла размеров квартиры Алевтины Николаевны, как, впрочем, и Виолетты Петровны, – мне не проводили по ней экскурсии. Я не знала, захламлена квартира заклятой подруги или нет. Я не знала, отличается ли Алевтина Николаевна забывчивостью или нет. И я не знала размеров упомянутой вещи.

Хотя у меня имелись подозрения насчет ковша… Два братца, работавшие на галерейщика Галустьяна, отказались от помощи некоего Леонида (теперь покойного) из-за того, что он где-то взял что-то лишнее. Это вполне мог быть ковш Алевтины Николаевны – в особенности, раз воспитательный процесс проходил неподалеку от ее дома. И точно был ковш! Об этом же мне в доме Ивана Захаровича рассказали. Но тогда где он сейчас? У Галустьяна? Или братьев Степана и Игоря? Хотя мне-то какая разница? Я не собираюсь заниматься поисками ковша для возвращения его Алевтине Николаевне или даже в музей.

– Он нигде не лежит! То есть не стоит! Мы с Алечкой вместе все обыскали! Кого еще она могла пригласить в помощницы? Кому можно показать, что у тебя реально есть в доме? Знаете, я увидела столько интересных вещей… И прислуга не могла его украсть! У Алечки на выходе всех проверяют!

«Интересно, как туда зашли и вышли профессиональные воры?»

– Пусть подаст заявление в полицию, – предложила я. – Или в страховую компанию.

– Так он не был застрахован! Он же был куплен…

Виолетта Петровна замолчала.

– А если подать иск на службу охраны? Или на тех, кто ставил сигнализацию? У Алевтины Николаевны ведь есть сигнализация. Хотя нужно будет доказать проникновение в квартиру.

– Я подумаю, что предложить Алечке, – серьезно сказала Виолетта Петровна.

– От меня вы что хотите?

– Мести. То есть Алечка хочет мести, а я хочу сделать ей подарок. Знаете, ее ведь очень сложно чем-то удивить, как и меня. А хочется старой подруге сделать оригинальный подарок. Ну то есть я решила, что я эту месть организую. Я уверена, что Алечке понравится.

Я моргнула.

– Ну, вы понимаете, что раз Алечке ничего не досталось, дочери ее не досталось, она не хочет, чтобы богатства достались кому-то еще? И мне они достаться не могут. Вы понимаете?

– Понимаю, – сказала я.

– Пусть органы займутся теми, кто до них доберется. В данном случае будет действовать закон о кладах? В смысле мне будет что-то положено?

– Сомневаюсь.

«Какие клады?!»

– А если я дам официальное интервью?

– Вы имеете права на клад? Он находится на принадлежащем вам участке земли?

– Да откуда мне знать, где он, если Алечка ничего не нашла на картине?! А я ее вообще не видела!

Из всего услышанного и из уже имеющейся у меня информации я поняла, что на одной из картин Ярослава Морозова под слоем краски находится какой-то план – или описано местонахождение клада. Виолетта Петровна Леонардо да Винчи не упомянула ни разу. Вообще-то в клад верилось больше, чем в Леонардо.

– Откуда Алевтина Николаевна узнала про зашифрованное послание? – спросила я, с трудом подобрав нужное выражение.

– От дочери, – как само собой разумеющееся сказала Виолетта Петровна.

– А ее дочь?

– От своего американского хахаля.

– Хахаль – американский американец? Или наш бывший гражданин?

– Он там родился. И родители его там родились. Дедушка наш. То есть парень – полноправный гражданин Америки и даже может в один прекрасный день стать президентом, а Алечкина дочь – первой леди.

– А хахаль откуда узнал про картину? – Я уже начала уставать.

– От дедушки.

«Я ее убью».

– И все узнали от дедушки! Это я теперь поняла! Только он знал! И столько лет молчал!

– Что собой представлял этот дедушка? – спросила я.

– Да ничего особенного, – пожала плечами Виолетта Петровна.

– Откуда он знал про зашифрованное послание на картине Ярослава Морозова?

– Так он его родственник. Не помню, какая там родственная связь. Да и Алечкина дочь этого не знает. Но точно родственник.

– И что?

– Ну так Ярослав же Морозов не мог из советской России богатства вывезти! Тогда не мог! Спрятал здесь, для потомков.

– Так он вроде бы и не собирался уезжать из советской России. Он принял советскую власть… – вспомнила я то, что в последнее время удалось выяснить про ранее неизвестного мне художника.

– Ничего он не принимал!

– Но…

– На словах принял, а сердцем нет! Кто-то же из семьи должен был здесь остаться, понимаете? Не вывезти все было! А бросить жалко. Столько лет собирали! Столько поколений! Конечно, большую часть вывезли, но решили оставить человека, чтобы за остальным присмотреть. И за домами. Недвижимость-то вообще не вывезти! А Ярослав подходил лучше всего. И он остался и еще что-то хапнул вместе с большевиками. Я точно не знаю, что, но много. Он-то в таких вещах разбирался! Вы представляете, что тут делалось после революции? Все грабили, кто мог и что мог. Но солдаты с матросами плохо разбирались в искусстве. А Ярослав-то мог оценить любое произведение искусства. И знал, наверное, у кого что есть. Он же в разных домах бывал. И его родственники бывали. И он все спрятал! Но ведь тогда ни компьютеров не было, ни факсов! Телефон только и телеграф. Но не мог же он звонить родственникам за границу! Или телеграмму отбить!

– А каким образом он все-таки сообщил о месте? Или оно было обговорено заранее? Что он вообще смог сообщить и каким образом? – Мне было просто интересно.

– Он ездил с выставкой своих картин в Париж. Там и сообщил кому-то из семьи. То есть не про место, а про план – что зашифрует его на картине с детьми. То есть на картине будет кто-то – и дети. Алечка решила, что Сталин. Ну, сами понимаете… Кто бы в те годы попробовал краску со Сталина смывать? Или как-то портить картину? Ее бы хранили как зеницу ока – хотя бы для того, чтобы не отправиться в лагеря. Поэтому Алечка и боролась за Сталина. Но…

Я моргнула. Значит, Ярослав Морозов спрятал и оставшиеся в России сокровища своей семьи, и награбленное у других людей. И место, где он все спрятал, должен был сообщить через картину. Разумно. И опять же более вероятно, чем Леонардо. Но как родственники собирались добираться до этой картины?

Я задала вопрос вслух.

– А я почем знаю? – дернула плечиком Виолетта Петровна. – И дедушка… И вообще кто сейчас может сказать, что знал дедушка? Он в маразме был.

– Так…

– Но с просветлениями. Вы думаете, что медсестра просто так на аукционе появилась? Так ее сестрица у деда работала! Алечка все выяснила! То есть дала правильные указания дочери. Жаль, меня раньше не подключила. Вместе мы, возможно, и добрались бы до клада. Но эта сестрица – врач – явно что-то поняла из дедовых бредней! Она-то на чтении завещания не присутствовала! Но она много времени проводила с дедом. Может, он ей просто рассказал про Ярослава Морозова, про клад, про картины. Все-таки – врач, помогала ему… Откуда я знаю?!

Я сложила в уме имевшуюся информацию. Значит, всем просто захотелось денег. И не хотелось ни с кем делиться.

– А Кейт Боланд кто такая? Она тоже купила картину на аукционе, – добавила я.

Интересно, что скажет? А я сравню информацию с уже имеющейся.

– Внучка. Дедова внучка и, значит, какая-то дальняя родственница Ярослава Морозова. То есть в ней течет его кровь. В общем… Ну, не знаю я, кем она точно приходится Ярославу Морозову! И Алечка не знает. И какая теперь разница? Но Кейт на чтении завещания была. Может, сама решила приехать и… Откуда я знаю, что она решила? Разве нормальный человек поймет этих американцев с их американскими тараканами? И как только Алечкина дочь могла себе завести американского хахаля? Наверное, потому что дура. Я-то своих девочек правильно воспитала. Я всегда им говорила: хочешь одеваться у известных кутюрье – надо раздеваться у олигархов, лучше неизвестных широкой общественности. И обязательно наших олигархов, а не прижимистых иностранцев. В любом же случае будешь жить за границей. И сейчас одна моя девочка – в Англии, вторая – во Франции.

– Хахаль дочери Алевтины Николаевны присутствовал на чтении дедушкиного завещания?

– Присутствовал, – кивнула Виолетта Петровна. – Этой дуре все рассказал. Она тут же матери позвонила. Ну, Алечка принялась выяснять, где у нас есть картины Ярослава Морозова.

– И где?

– В музеях. Это зарегистрированные официально. Но до них не добраться. А потом Алечка узнала про аукцион. Но про аукцион вы сами все знаете.

– Американские родственники дедушки что-то предприняли? – спросила я.

– Наняли галерейщика – Артура Галустьяна. Вы его знаете?

Я кивнула.

– Галустьян и в Америке известен – нашим людям, которые там проживают. Я точно не знаю, как они на него вышли. Наследники все-таки решили приобрести картины Морозова какие только возможно. С детьми, естественно. Зачем им все? Кейт Боланд явно действовала по собственной инициативе, а остальные сюда ехать не пожелали. И дела у всех, и, может, не очень поверили.

– Вы знаете, какое точно задание дали Галустьяну?

Виолетта Петровна покачала головой.

– Думаю, про план под слоем краски ему не говорили, – высказала она свое мнение. – Это было бы глупо, согласитесь. От него, скорее всего, требовалось приобрести картины, взять свои комиссионные и переправить картины в США.

Интересно, сколько картин сумел приобрести Галустьян? Скажет ли он это мне? На аукционе он официально купил одну. Есть ли у него какие-то другие выходы на творения Ярослава Морозова? Возможно…

– Что вы хотите от меня? – опять спросила я у дамы в сари.

– Расскажите органам про план. У вас же много знакомых в органах? И про меня можете сказать, и даже про Алечку… Скажите, что мы не допустили вывоза нашего национального достояния за рубеж. Ведь украденное Ярославом Морозовым – это наше национальное достояние, не правда ли? И раз оно не досталось Алечке и мне… Ну, вы понимаете…

Но я в первую очередь была журналисткой. И мне требовался репортаж. Для меня главное – показать и рассказать что-то убойное, а не сообщать в органы полученную информацию.

Мне удалось убедить Виолетту Петровну дать мне официальное интервью. Я тут же свистнула Пашку, дожидавшегося в машине.

Просмотрев получившуюся запись, наш главный редактор Виктория Семеновна только присвистнула.

Глава 26

На следующий день позвонил Олег из ФСБ.

– Можешь записать два адреса и телефоны, – сказал приятель и дал мне координаты потомков адъютанта и политрука генерала Иванихина.

Я решила начать с политрука, хотя бы потому, что квартира находилась в пешей досягаемости от нашего холдинга. К адъютанту придется ехать через весь город. Если меня вообще согласятся принять.

Мои коллеги в холдинге проверили полученные мною адреса – на предмет официально зарегистрированных граждан. И результаты проверки тоже побудили меня направиться в квартиру политрука. Насколько я поняла, была жива его вдова. Ей стукнуло уже восемьдесят девять лет, а в таком возрасте время тянуть нельзя. Да, конечно, она уже и теперь могла пребывать в плачевном состоянии и ничего не помнить, но шанс был. Мои коллеги смогли выяснить, что у этой женщины три сына, правда, получалось, что старшего она родила в двенадцать лет. Теперь у нас и в одиннадцать рожают, а потом дают интервью всем, кто пожелает, но до Великой Отечественной войны… Тогда вообще-то замуж девственницами выходили и только по достижении совершеннолетия. Хотя, конечно, все могло быть…

Виктория Семеновна сказала, чтобы мы отправлялись в квартиру Суровцевых без звонка. Хорошо бы еще с соседями поговорить. Дом постройки девятнадцатого века, вполне могут жить потомки тех, кто знал политрука и, в свою очередь, рассказывал о нем потомкам, например, завидуя привезенному из Германии добру. С другой стороны, все жильцы могли смениться, и не один раз.

Мне повезло. В чистом небольшом дворе на скамеечке сидели две бабушки.

– Никак Юлия Смирнова? – присмотрелась ко мне одна.

– Ну-ка, кто у нас тут набедокурил? – тут же оживилась вторая.

Я села рядом с бабушками на скамеечку, Пашка извлек из кармана банку пива. Я спросила у бабушек, знают ли они семью Суровцевых.

– Еще бы! – хмыкнула одна.

– Только сейчас у них ничего интересного не происходит, – сказала вторая. – По сравнению с тем, что тут после войны творилось… – Она мечтательно закатила глаза. – Я-то тогда девчонкой была, но мама с бабушкой до самой смерти вспоминали, что бабы из-за Андрея Павловича устроили…

Андреем Павловичем, насколько я знала, звали того самого политрука, который воевал вместе с генералом Иванихиным и вместе с ним дошел до Берлина.

– Ох, какие страсти тут кипели, ох, какие страсти! – закатила глаза вторая бабушка.

Я всем своим видом показывала желание узнать, что случилось в семье Суровцевых. Бабушки, в свою очередь, были рады удовлетворить мое любопытство.

Андрей Павлович происходил из семьи потомственных военных, его супруга – из семьи ученых. Ее отец был известным советским академиком. Поэтому у семьи и была большая отдельная квартира, когда основная масса жителей Ленинграда ютилась в коммуналках. Именно в этой квартире академика и жила молодая семья. У Андрея Павловича и его супруги, порядочной женщины из приличной семьи, родились два сына. Супруга и два сына всю блокаду прожили в Ленинграде. Дед-академик работал на благо советской науки, как, впрочем, и супруга политрука. Конечно, они терпели лишения, как и все, кто находился внутри блокадного кольца, но пользовались какими-то дополнительными благами по сравнению с простыми гражданами. Правда, это не имеет никакого отношения к тому, что случилось после войны.

Андрей Павлович, оторванный от семьи не на один год, завел роман с молоденькой медсестрой. Он был не первым и не последним в истории, кто во время военного похода отдыхал в объятиях женщины, оказавшейся рядом. Но по возвращении в родную страну и в родной город он решил начать новую жизнь, то есть продолжить совместную жизнь с медсестрой, к тому времени уже ожидавшей от него ребенка.

Жена Суровцева, верно дожидавшаяся мужа с войны, конечно, не желала мириться с таким положением вещей, но… Андрей Павлович твердо решил остаться с медсестрой. Супруга вызвала неверного мужа для разговора в квартиру, на которую он не предъявлял никаких прав. Тем более ему, как герою войны, была выделена площадь, на которой он и обосновался с новой семьей. Медсестра тоже была орденоносицей.

Андрей Павлович пришел к законной жене, с которой на тот момент еще не успел развестись, и был застрелен из его же собственного именного пистолета. Потом законная жена покончила жизнь самоубийством из того же оружия.

– А дети?! – воскликнула я. – Она что, о детях не думала?

– Вероятно, нет, Юленька, – сказала мне одна из бабушек. – Она думала о том, как вернуть мужчину, – или решила, что раз он не вернулся к ней, то пусть не достается никому. И он не достался. Ее мать давно умерла, а отец-академик не смог перенести смерти дочери, да еще такого позора. Не выдержало сердце.

– А дети-то?!

– Медсестра, не будь дура, их усыновила, – сообщили мне бабушки. – Привезла из родной деревни мать, сестру… Родила ребеночка. И все досталось ей. Все, понимаете, Юленька? И то, что имелось у Суровцева, и то, что осталось от его жены и тестя-академика. А это было немало.

– Что сталось с детьми? Как она к ним относилась?

– Старший сын окончил военное училище, сделал карьеру. Он-то уже все понимал… Ему помогли друзья отца. То есть он отсюда рано съехал. Второй сын спился, нет его уже в живых, а собственный здесь живет, с семьей. И стерва эта жива. Восемьдесят девять уже, почти ослепла, а коптит небо-то! Но гадины вообще живучие. Вся семья, можно сказать, из-за нее погибла, а ей все нипочем.

– Но если старший сын жив…

– А какая у него жизнь-то была?! А какой груз висел? Он же все понимал! И все же у нас тут знали, что произошло! Хотя Андрея Павловича хоронили с воинскими почестями и какую-то официальную версию придумали, но ведь не скроешь правду-то!

– Как я могу найти этого сына? Он вообще в Петербурге живет?

К моему сожалению, бабушки не знали ответа на этот вопрос. Они могли сказать, что у приемной матери этот уже немолодой мужчина не показывался много лет, возможно, десятилетий. Он как поступил в военное училище, так и порвал связи с семьей, которая, по всей видимости, так и не стала для него родной.

Я спросила, доводилось ли бабушкам бывать в квартире, занятой медсестрой и ее потомками.

– Докторша наша бывает и почтальонша – пенсию приносит. А с соседями эта стерва не дружит. Но ремонт они не один раз делали. А что вас интересует, Юленька?

– Трофеи, – честно сказал я. – То, что Суровцев привез из Германии.

– Так продала она, наверное, все, – как само собой разумеющееся сказала одна из бабушек.

Вторая кивнула.

– Она много чего продавала, – продолжала первая бабуля. – Все-таки три парня было, а пока ребенок маленький – не работала. И мать ее с сестрой, пока живы были, где-то на фабрике трудились. Много они точно не зарабатывали. Навряд ли что-то осталось и от Суровцева, и от деда-академика. Да и как эта девка деревенская могла это оценить?!

Я поблагодарила бабушек за беседу и решила, что мне не стоит подниматься в квартиру Суровцевых. Лучше попробовать найти старшего сына Андрея Павловича и поговорить с ним.

Но знает ли он, что отец привез из Германии? Сможет ли он вспомнить картину с изображением девушки и лошадей, если ее в карты выиграл именно Суровцев?! И откуда ему знать, кому ее продала мачеха, если продала?

Глава 27

Мне повезло: Павел Андреевич проживал в Петербурге, более того, сразу же согласился со мной встретиться.

В этом уже немолодом мужчине сразу же чувствовалась военная выправка. Дома он находился один. Жена умерла, сын, невестка и внуки были или на работе, или на учебе, а он обрадовался общению, которого ему, похоже, недоставало.

Он частично повторил уже слышанную мной историю.

– Я не могу сказать, что эти три женщины – мачеха, ее мать и сестра – ко мне плохо относились, – сказал Павел Андреевич. – Но мое детство прошло совсем в другой семье, другой среде, в смысле ранее детство. Дед и мать были очень образованными людьми, а эти три женщины – недалекими, хотя и очень практичными. Они обладали житейской мудростью, но они не были приучены читать книги, к которым я благодаря деду пристрастился с самого детства. Ведь мы же в блокаду не сожгли ни одной книги! Буфет из красного дерева сожгли, а книги – нет.

Я спросила про отца Суровцева.

– Отца я не помню. Он же воевал с первого дня войны. То есть мои сознательные годы его с нами не было. Мною занимался дед. Деда помню, хотя столько лет прошло… Я отца знаю по рассказам его сослуживцев, которые здорово помогли мне в жизни. Если бы не они… Юлия, что вас конкретно интересует? Я же смотрю ваши передачи. Что там с Иванихиными?

– Вы генерала лично знали?

– Юля, сколько было лет ему и сколько мне! Но да, я его видел живьем. Он был на похоронах отца. Потом к нам домой приходил. Он же знал мою мачеху. Вместе ж до Берлина шли, – Павел Андреевич хмыкнул.

– А у Иванихина была походная жена, или как там это называется? Военно-полевой роман?

– Понятия не имею. Наверное, у них у всех за годы войны были женщины. И ведь многие женщины ехали на фронт с одной целью – найти мужчину, родить ребенка. Почему бы и нет? В особенности, если хорошо воевали, выполняли свои обязанности.

Я вкратце рассказала о своем знакомстве с внучкой генерала и ее мужем, а также про двух дочерей. В общем, я рассказала почти все – кроме упоминания о Леонардо да Винчи.

– Вы знаете, что ваш отец привез из Германии? – спросила я у Павла Андреевича.

– Картины точно были, но немного. Штук пять. Мачеха их все продала. Посуду и статуэтки оставила. Вообще больше всего было статуэток. Не знаю почему. Может, она сама приложила руку к их сбору? – Павел Андреевич усмехнулся. – Они же вместе были в Берлине, прошли по Германии. Не они первые, не они последние в истории везли с войны трофеи.

Павел Андреевич вздохнул.

– Вы думаете, я их осуждаю? – улыбнулась я. – В особенности после того, что немцы творили в нашей стране?

Павел Андреевич сказал, что недавно прочитал весьма любопытную книгу о Великой французской революции. Конечно, он и раньше знал про реквизирование предметов искусства в захваченных странах. Трофеи брали и воины древности. Но новостью для него стал соответствующий указ, подписанный в свое время французским Конвентом. Ведь Лувр – первый публичный музей Франции – открылся именно во времена Великой французской революции. Вначале там появились полотна и скульптуры, реквизированные у короля и аристократии, потом французская армия направилась в другие страны.

«Так, может, и потомки тех людей, которые пострадали от той реквизиции, теперь будут судиться за возвращение когда-то принадлежавших их семьям шедевров?» – почему-то подумала я.

– Где сейчас все то, что привезли из Германии ваш отец и мачеха? – спросила я вслух.

– Наверное, в их квартире. Но точно не знаю. Я там не был много лет и желания такого не испытываю.

– Ваш отец играл в карты? – спросила я.

Павел Андреевич удивленно посмотрел на меня.

– Почему у вас вообще возник этот вопрос?

– Один американец собирается предъявлять претензии, – обтекаемо ответила я, – что его предка обобрали наши люди. Они все в определенный момент находились в Берлине – то есть предок американца и наши военнослужащие, – и наши играли в карты значительно лучше. Или мухлевали, – я улыбнулась. Версия, конечно, не совсем соответствовала действительности… Но зачем объяснять все про Алекса Циммермана и путь картины?

– И у этого американца есть шансы теперь что-то доказать и получить?! Вы верите в этот бред?!

Я рассказала про возвращение произведений искусства прошлым владельцам, потом сказала, что американец, который хочет получить назад то, что по праву принадлежало ему – или он так считает, – прибыл в Петербург в сопровождении техасского миллионера или миллиардера, познакомился со мной лично, побывал в различных инстанциях…

– Обалдеть, – покачал головой Павел Андреевич.

– Я за годы журналистской работы видела и слышала столько невероятных вещей, что ничему не удивлюсь. Поэтому повторяю свой вопрос.

– Я не знаю, – сказал Павел Андреевич. – Может, играл. Может, нет.

– Вы были знакомы с Леонидом Черевко? – спросила я. Так звали адъютанта генерала Иванихина, которого в живых уже не было. Я надеялась пообщаться с потомками.

– Он сошел с ума, – сообщил Павел Андреевич. – Точную причину не представляю. Вам нужно говорить с родственниками. Вроде бы умер в сумасшедшем доме. Я даже не знаю, был ли он контужен. Вообще это могло быть и наследственное, и никак не связано с войной. Я просто не в курсе.

Я поблагодарила Павла Андреевича за беседу и отправилась к родственникам Леонида Черевко.

Глава 28

Поговорить удалось с дочерью, которая помнила припадки отца.

– Да белая горячка у него была, – махнула она рукой. – Он же пил по-черному. Хотя мать считала, что его свела с ума картина, которую он притащил из Германии.

– Какая картина? – тут же спросила я.

– На ней девчонка была изображена, очень симпатичная, красотка просто, и лошади.

Я сделала стойку боевого пса.

– И… что? – спросила я вслух.

Женщина усмехнулась.

– Он влюбился в эту девицу на картине, разговаривал с ней, мать даже ревновать стала, а бабушка – как сейчас помню – говорила ей, что радоваться должна. Мужик с войны живой вернулся, в общем, здоровый – его один раз только осколком царапнуло. Ну, пил. А кто не пьет-то? Все пьют. К бабам не бегал! Как напьется, садился перед картиной и с девкой этой нарисованной разговаривал. Мы так поняли, что он ее у какого-то англичанина увел.

– В смысле?

– Да кто знает-то?! И какая теперь разница? Отца в живых давно нет.

– Он был официально признан сумасшедшим?

– Был. Лечили его. Не знаю точно, от чего – от пьянства или от завихрения мозгов. В любом случае не помогло. Повесился он.

– Дома?

– Ага. В туалете. Девку свою ножом проткнул, а сам на галстуке повесился. Мать с работы пришла – и нашла его. Алкоголем от него за версту несло. Знаете, с милицией даже особых проблем не было. Все наши соседи подтвердили, что папка запойный был, в сумасшедшем доме лечился. Зря, наверное, его выпустили. И милиционеры поняли, в каком состоянии он в петлю полез. Кто знает, что ему привиделось? Записки никакой не оставил.

– А картина?

– Ее генерал Иванихин забрал. Мать сразу же ему позвонила. Они решили не говорить милиции про картину. Не знаю, почему.

Я поблагодарила женщину за беседу и поехала в холдинг. Там пересказала все услышанное Виктории Семеновне.

– О том, что картины сводят с ума, я слышала, – сказала наш главный редактор.

Мы тут же сунули носы в Интернет и прочитали различные версии подобного явления. От некоторых картин исходит своеобразная энергия. По всей вероятности, это картины, в которые их создатели вкладывают душу – или свою энергию, свои эмоции. Далее возможны варианты – или эта энергия постоянно оказывает воздействие на владельцев, смотрителей музеев, других людей, которые регулярно проводят время рядом с произведением искусства, или энергия каким-то образом хранится в картине, а потом в какой-то момент «выстреливает». Почему это происходит – неизвестно. Когда и в кого «выстрелит» – тоже сказать нельзя. Не научилась наука еще это определять. Но теперь музеи реагируют, если сотрудники начинают жаловаться на плохое самочувствие после пребывания возле какой-то картины. По таким произведениям искусства проводится специальная экспертиза, благо что современные приборы это позволяют. Может, например, оказаться, что картина источает энергию, вызывающую определенные вибрации человеческого мозга.

Исследования различных картин проводились, например, в Лувре – устанавливались приборы, которые отмечали количество времени, проведенного посетителями у различных предметов искусства, и движения людских глаз. Во многих странах исследовали холсты и краски, предполагая, что плохое самочувствие вызывают они, но эти исследования ничего не дали. Дело не в химии, дело в мистике.

Есть картины, имеющие славу поджигательниц, как бы странно это ни звучало. В зданиях, где они оказываются, обязательно следует ждать пожар, причем случалось, что горели дома, в которых висели репродукции знаменитых поджигательниц, а не оригиналы!

Известно немало случаев смерти людей, с которых определенные художники писали портреты. Так умерли, например, Мусоргский и Столыпин, портреты которых писал Илья Репин. Также ушли из жизни его друзья, послужившие моделями запорожцев на знаменитой картине.

Некоторые картины привлекают сумасшедших – и этому нет разумного объяснения. Ну, например, почему сумасшедший плеснул кислотой в «Данаю» Рембрандта, а потом нанес картине несколько ударов ножом? Почему именно этой картине, ведь в зале Рембрандта в Эрмитаже немало других полотен?

Из прочитанной информации я сделала однозначный вывод: лучше никогда никому не позволять писать свой портрет, потому что не знаешь, чем это может закончиться. Дело может быть в самом художнике, в каких-то биоэнергетических потоках, которые вытекают из тебя на твое изображение на полотне… Кто может сказать точно? Можно только констатировать факт, а оно мне надо, чтобы этот факт констатировали после моей преждевременной смерти? Нет, никому и никогда я не буду служить моделью! Это опасно для здоровья и самой жизни.

– Слушай, а где же картина? – посмотрела на меня Виктория Семеновна. – Значит, она все-таки была? Этот адъютант генерала Иванихина выиграл ее в карты у англичанина, привез в Россию и сошел с ума. Потом картину забрал генерал. Куда он ее дел?

– Раз Алла Иванихина получила специальное образование, она могла понять, что за шедевр оказался у них в доме, – сказала я. – И муж ее мог понять, раз он профессиональный реставратор. Мы не знаем, в какой степени ее испортил Леонид Черевко, когда воткнул в нее нож. Но на куски, насколько я поняла, он ее не порезал. Значит, восстановить можно. Да даже порезанная картина Леонардо да Винчи – это миллионы, и не рублей!

Виктория Семеновна в задумчивости почесала щеку.

– Они явно не выставляли ее на всеобщее обозрение, – заметила она.

– Но после того, как Катя – старшая дочь Аллы, оставленная ею в роддоме, – упомянула Леонардо да Винчи, чета Иванихиных могла забеспокоиться. И начала готовить побег. А потом появился профессиональный вор. А потом немец. И обоим требовались картины с лошадьми! Что могли подумать Иванихины?

– А немец-то откуда узнал про картину? – задумчиво произнесла я.

– Он вполне может быть родственником этого фон Ризенбаха, или как там его. И если Алекс Циммерман проследил путь картины, почему его не мог проследить Вальтер Кюнцель? Но куда же делись Иванихины?!

Вопрос остался без ответа.

Глава 29

Ночью меня разбудил телефонный звонок. Половина четвертого утра! Меня желал слышать Андрюша из Управления. Значит, точно будет сюжет для завтрашнего выпуска «Криминальной хроники».

– Спишь? – бодро спросил приятель. – А тут музеи обворовывают.

– Ты считаешь, что я должна заниматься охраной музеев? С каких это пор подобная почетная обязанность свалилась на плечи журналистов? И вообще, сколько у нас музеев? Кстати, куда ехать?

– А я-то уж подумал, что ты решила спать дальше, – усмехнулся приятель и назвал адрес музея, в котором в свое время успели поработать и Алла Иванихина, и Алиса Румянцева.

– Что там?!

– Приезжай. Тебя, кстати, тут жаждут видеть. Есть один товарищ, желающий дать интервью тебе лично.

– Что украли?!

– Вроде не успели, – вздохнул Андрюша. – Но руководство еще не приехало. Мы-то не можем сказать. Хотя бардак тут… В общем, дуй за Пашкой, пока доберетесь, и остальные прибудут. Мне самому интересно, что тут успели спереть. Не сегодня. Раньше.

«А ведь Алла и Николай Иванихины во время встречи у них дома обещали мне соответствующую фактуру… Но так и не предоставили ее. Что же исчезло из музея? Что в нем творится?»

Я быстро оделась и рванула к Пашке. Звонить ему было бессмысленно, но у меня хранятся ключи от его квартиры. Пробуждение любимого оператора проходило с трудом, но у меня в таких делах накоплен большой опыт. Пашка окончательно проснулся только у меня в машине с бутылкой пива в руках.

– Кого убили-то? – спросил оператор.

Я объяснила суть дела.

– Ну, Леонардо да Винчи там точно быть не может, – сказал Пашка. – И не могло.

Я считала, что в этом музее теоретически могло храниться что-то из произведений Ярослава Морозова. Я до сих пор не выяснила, в каких музеях в наши дни висят его полотна и висят ли вообще в каких-либо. Но неужели кто-то попробовал добраться до музейных экспонатов?! Хотя в России живем… И вообще против профессионалов (в особенности наших) никакие замки и никакая сигнализация не помогут. Тот же Артур Рубенович мог дать задание кому-то из своих постоянных сотрудников, промышляющих грабежами на заказ.

И по всей вероятности, дал.

В наручниках сидел знакомый мне Игорь, один из двух братьев, работающих на галерейщика Галустьяна. В последний раз мы виделись с ним в гостинице, где проживала Кейт Боланд, теперь уже вернувшаяся в родную Америку. И сейчас этот самый Игорь был отпущен под залог, но исчез в неизвестном направлении. И вот снова появился. Вроде бы не должен был! Я же говорила с его братом! И теперь его уже точно не выпустят под залог. И не оставят под подпиской о невыезде. И залезание по трубе в номер к Кейт Боланд – это одно дело, а в музейное хранилище – совсем другое. Не отбрешешься. И версия о защите нашего национального достояния от вывоза за рубеж здесь точно не пройдет.

– Сказал, что будет говорить только в присутствии вас и при включенной телекамере, – сообщил мне усталый дежурный следователь, которому в такое время хотелось спать, пусть и на казенном диванчике, а не выполнять профессиональные обязанности.

Как я понимала, органы это устраивало. Запись вполне может пригодиться в дальнейшем.

– Здравствуйте, Юлия Владиславовна, – склонил голову Игорь. – Вы помните, что я занимаюсь спасением нашего национального достояния?

«Так, начинается».

– Каким образом вы спасали здесь наше национальное достояние? – спросил Андрюша.

В этот момент в комнату, где мы сидели, вошла высокая женщина неопределенного возраста (скорее всего, лет пятидесяти или чуть больше), без грамма косметики на лице. Одета была в мешковатый брючный костюм синего цвета, который не помешало бы отпарить. Хотя она, вероятно, одевалась в спешке. Волосы были стянуты в хвост и, вероятно, никогда не подвергались окрашиванию. А не помешало бы – седых было уже до неприличия много. Но женщина, похоже, давно махнула рукой на свой внешний вид.

Она оказалась директором музея.

Потом в той же комнате появилась еще одна женщина, гораздо моложе первой, но тоже неухоженная. Эта была крашеной блондинкой с фингалами под обоими глазами, причем один был свежим, а второй уже вроде бы проходил. Блондинка явно злоупотребляла спиртным – лицо было лицом пьющей женщины. Такую одутловатость не может скрыть никакая косметика, да и в любом случае косметика отсутствовала. Это я не могу выйти из дома ненакрашенная – хотя бы потому, что мне появляться в кадре. Я умею очень быстро привести себя в должный вид – это одно из требований моей профессии. Но делать пластику не собираюсь. Добровольно согласиться на пять часов общего наркоза? Без крайней на то необходимости? Нет уж, увольте. Ведь неизвестно, как это может в дальнейшем сказаться.

Более того, женщина прихрамывала и держалась за бок. Похоже, ее за последнее время избили как минимум два раза.

– Боже мой, Люба! – воскликнула директор музея.

– Я его задержала, – произнесла Люба прокуренным голосом.

– А ты-то что тут делала, красотка? – подал голос Игорь.

– Я тут живу, пока не разберусь со своим мужиком! – заорала Люба. – Пока не выселю его из квартиры! Я не могу снять комнату! У меня на это нет денег! И поэтому я тут еще и выполняю функции сторожа!

– Да, Любе пока негде жить, – подтвердила директор музея. – Я разрешила ей занять комнату…

– У вас же должна быть сигнализация! Музей не может не ставиться под охрану! – воскликнул следователь.

– Все у нас ставится, – устало сказала директор. – И видеокамеры при входах висят – и при главном, и для персонала. Но Люба же не ходит по музейным помещениям по ночам!

– Зачем мне это? – хмыкнула крашеная блондинка с подбитыми глазами. Теперь она сидела на стуле. – Чего я тут не видела?

– Вот ты как раз тут все видела и знаешь, что за сколько продать можно, – вставил Игорь.

– Уберите этого психа, или я за себя не отвечаю, – сказала Люба. – А ты не суди о людях по себе!

– Я тоже за себя не отвечаю! – рявкнул Игорь. – Набросилась на меня как дикая кошка!

– А что, мне надо было спокойно смотреть, как ты тут наш музей разграбляешь?!

– Вот что получается после того, как у нас отняли ставку сторожа! – снова заговорила, то есть закричала, директор музея. – Раньше люди работали, наши старые сотрудники, и им я доверяла больше, чем всяким новомодным сигнализациям. И практика показывает, что правильно делала! Любочка ведь этого негодяя задержала, правда? А что было бы, если бы не Любочка?

Андрюша кивнул.

– Сигнализация сработала? – продолжала допрос сотрудников органов директриса.

Дежурный следователь вздохнул.

– Вот-вот.

– Но в какой-то момент она же должна была сработать, – тихо сказала я Андрюше.

– Сработала, но поздно. После того, как эта Люба уже задержала вора. То есть сигнал на пульт охраны поступил, когда Люба открыла хранилище. А этот тип уже находился там. И на его проникновение сигнализация не сработала. Разбираться будут. То ли ее кто-то временно отключал, то ли сбой был. Я тебе этого сейчас сказать не могу. Но проникновение вора на объект прошло незамеченным. Прошел сквозь все официальные заслоны. Но сработал человеческий фактор.

Упомянутый человеческий фактор с двумя подбитыми глазами теперь орал на вжимавшегося в стул Игоря и, похоже, был готов совершить насилие.

– Слушай, заведи себе мужика, – сказал Игорь спокойным голосом. – Если бы ты меня по-человечески встретила…

– Мужика?! Завести?! – У Любы аж пена выступила в уголках рта. – Вот спасибо большое! Я от одного алкаша и дебошира не знаю как избавиться, а он мне нового предлагает! Вон, посмотри на меня! Хорошо посмотри! И подумай, нужен ли мне мужик!

– Так не все же алкаши и дебоширы! Хотя, конечно, в вашем музее навряд ли кого найдешь…

– Давайте не будем уходить от темы, – встрял дежурный следователь и повернулся к директору музея.

Его интересовало, как обычно музей ставится на охрану, кто это делал вчера вечером, где именно проживает Люба и куда она все-таки ходит.

Нам всем продемонстрировали комнату, которую теперь занимала Люба. Раньше в ней спали сторожа. Какое-то время она служила неким подобием кладовки, куда ставили свои вещи реставраторы, а также складировали различные материалы, которые вроде бы и выбросить жалко, и музею они не нужны.

Люба спала на топчанчике, в комнате имелся стол с электрическим чайником и плиткой, стояли кастрюля, кружка и тарелка. Возможно, в тумбочке имелась и другая посуда, нам ее не демонстрировали. В углу стоял старый чемодан, на гвоздике висели две вешалки с костюмами. Вероятно, в них Люба выходила из комнатки работать.

Насколько я поняла, отдельные залы не были поставлены на сигнализацию, только весь музей в целом – если так можно выразиться. А следовательно, проникнув внутрь, можно было беспрепятственно перемещаться по территории.

– Я понимаю, что это нарушение, – со вздохом сказала директор музея и печально посмотрела на Любу. – Но… Вот вы можете мне сказать, куда пойти женщине, попавшей в такую ситуацию, как Люба?

Она посмотрела на следователя.

– У нас вроде бы есть какие-то кризисные центры… – промямлил сотрудник органов и явно вспомнил о моем присутствии. – Юлия Владиславовна!

– Я могу завтра выяснить, то есть уже сегодня, – сказала я.

– Не надо кризисных центров, – заплакала Люба и тоже посмотрела на меня. – Помогите мне лучше моего ирода из квартиры выселить. Юля, его посадить можно?

У женщины внезапно загорелись глаза – явно мелькнула какая-то мысль.

– Вот вместо него, например, – она кивнула на Игоря.

У того от подобного предложения округлились глаза. Он явно не ожидал услышать ничего подобного. Но это еще было не все…

– А мы его жениться заставим, – добавила Люба.

«У нее случайно крыша не поехала?» – подумала я.

– На ком? – тихо-тихо спросил потенциальный жених.

– У нас почти все женщины с неустроенной судьбой, – продолжала быстро говорить Люба. – И они будут рады взять на поруки этого типа. А моего мужика вы посадите вместе него. Этот же тип не успел ничего вынести? А моего даже на пятнадцать суток не забирают, хотя вреда от него во сто крат больше! Он пьет, дебоширит, соседям спать не дает! А на меня сколько раз руку поднимал! Я у соседки до утра скрывалась!

– Но у вас же есть участковый! – заметил Андрюша.

– Участковый ничего не делает! Говорит: сами разбирайтесь. Семейное дело, видишь ли! А вот это – семейное дело? – Люба показала на старый фингал.

Я считала, что для начала нужно выяснить всю ситуацию. Кто в квартире зарегистрирован? В чьей она находится собственности? Нюансов много. Но слава богу, что Люба могла хотя бы временно пожить в музее. У других несчастных женщин такой возможности нет.

– Мне нечем вам заплатить! – тем временем с жаром продолжала Люба, обводя всех собравшихся полными слез глазами. – Но, пожалуйста, посадите моего мужика! Хоть за что-нибудь! За проникновение в наш музей! А этот пусть идет с богом, – она кивнула на Игоря. – Сделайте доброе дело! Можно же представить так, что он пришел меня сюда убивать! То есть не этот, а мой!

– Гражданочка, мы с вашим мужем чуть попозже разберемся, – вставил несколько прибалдевший дежурный следователь. – Вы лучше скажите, во сколько от вас уходят последние посетители.

Он посмотрел на директора музея.

– Музей закрывается в шесть, – сказала высокая дама. – Наши сотрудники иногда задерживаются. Реставраторы часто работают допоздна. Но сейчас никого нет.

– Кто остается с реставраторами?

– Зачем с ними оставаться? – удивленно посмотрела на следователя директор музея.

– Но…

– Вы на самом деле считаете, что все только и думают, как бы что-нибудь украсть? – Улыбка тронула уголки ее губ. – Хотя с вашей профессией… Простите. У нас не бывает случайных людей. Фактически у нас в музее трудятся два реставратора. Они не являются нашими штатными сотрудниками, но мы привлекаем их к работе уже много лет. И вообще они не могут пройти в залы!

Директор музея объяснила, что выставочная часть закрывается после шести часов и проверки – что ни в одном зале не осталось ни одного человека. Или она сама, или ее заместительница проходят по всем залам.

– Что там сейчас? – спросил дежурный следователь.

– Ну а я-то откуда знаю?! – воскликнула директор. – Я вас должна об этом спрашивать, а не вы меня.

Мы все вышли из кабинета, в котором беседовали, и прошли к выставочной части. Дверь оказалась закрыта! Более того, мерцал красный огонек, явно свидетельствующий о том, что работает система охраны!

Насколько я поняла, музей состоял из части, где располагалась экспозиция, кабинетов сотрудников, которые сами их запирали (и они не ставились на сигнализацию), реставрационной мастерской (в это время запертой на ключ и не подключенной к системе сигнализации, как и кабинеты) и хранилища.

Люба поймала Игоря именно в хранилище, которое находилось в подвале и было подключено к системе сигнализации. Человек, оставшийся в музее на ночь (та же Люба), в хранилище войти мог – на пульт охраны тут же должен был поступить сигнал. Но он также должен был поступить и в случае проникновения кого-то извне (по системе подвалов, канализации, еще какой-то). Но сигнализация не сработала.

Мы еще не успели спуститься в подвал, как прибыли представители руководства вневедомственной охраны, поднятые среди ночи. Они подтвердили, что в музей, по данным вневедомственной охраны, никто не проникал ни через центральный вход, ни через служебный. Они оставались подключены к системе охраны до вызова милиции сотрудницей музея Любой! Сработала сигнализация при открывании двери в хранилище Любой, но не Игорем.

Игорь каким-то образом проник в хранилище, но не через музей, и, похоже, намеревался заниматься своим черным делом именно там, не поднимаясь в залы. Но каким образом он отключил сигнализацию? Или получил схему, позволяющую обойти все датчики? Представители вневедомственной охраны отправились на осмотр хранилища, то есть скорее его границ, каким-то образом пересеченных Игорем.

Игорь упорно молчал. Люба рассказала, что услышала в хранилище шаги, потом там что-то упало. Она же жила фактически над хранилищем.

– А крысы? – спросил мой приятель Андрюша.

– Да вы что?! – возмущенно воскликнула директор музея, потом более спокойно добавила: – Травим регулярно. Профилактически.

– Подвал не затапливает? – спросила я. – Например, в прошлом году, когда было столько снега…

Женщина покачала головой и стала рассказывать про предпринятые музеем меры безопасности – в целях сохранности экспонатов, для выставки которых просто нет места.

В подвале на самом деле было много экспонатов. Мне они показались сваленными без какой-либо системы, но директор музея провела нам краткую экскурсию.

– Кто бывает в хранилище? – спросил дежурный следователь.

– Все наши сотрудники могут тут бывать. Еще ученые, преподаватели вузов, студенты. То есть люди, которые пишут какие-то статьи, работы. Но никто никогда отсюда ничего не выносил! При входе, если вы заметили, стоит рамка…

– Металлоискателя, – вставил следователь. – Металлоискатель, насколько я понимаю, не может уловить холст.

– Но днем там дежурят два охранника. Сумки у нас положено сдавать. Не было у нас краж! Ни одной! Никогда!

– У вас есть по-настоящему ценные экспонаты? – спросила я.

– Уважаемая Юлия, – холодно обратилась ко мне директор музея, – все наши экспонаты представляют ценность.

– Ценность бывает разная, – спокойно сказала я. – И разница может составлять миллионы долларов.

Игорь хмыкнул. Андрюша и дежурный следователь легко улыбнулись, но тут же придали лицам серьезное выражение.

– За чем, по вашему мнению, в ваш музей мог забраться вор? – спросила я.

– Любой наш экспонат…

– Давайте все-таки подумаем, – подключился дежурный следователь, который явно придерживался той же точки зрения, что и я. – Любовь… как, простите, по отчеству?

– Андреевна.

– Любовь Андреевна, где вы схватили вашего незваного гостя? Покажите, пожалуйста, точное место.

Люба показала в угол, где были составлены картины в рамах. Женщина сказала, что часть их упала, и она поставила их на место. Но именно падение картин заставило ее встать и отправиться проверять хранилище. Не должно там было ничего падать само по себе! Причем с таким грохотом!

Представители вневедомственной охраны тем временем обнаружили, каким образом вор проник в хранилище. Технические детали я повторить не могу, но Пашка записал объяснение на камеру. Давать их в эфир или не давать, решит Виктория Семеновна. Из объяснений я поняла одно: у Игоря была схема. Войти в хранилище наугад или полагаясь на русский авось он не мог. Значит, кто-то ему эту схему предоставил. Но это предстоит выяснять органам. Если выяснят, конечно… Кто же признается-то? И Игорь явно будет молчать. Он вообще может этого не знать. Вполне мог действовать Галустьян. Музейные работники мало получают, и еще в музеях работает много разведенных и просто одиноких женщин… Подход мог быть или денежным, или мужским, или, так сказать, комплексным.

– Просмотрите картины, пожалуйста, – попросил дежурный следователь директора музея.

– Он не успел ничего вынести! – встряла Люба.

– Вы поняли, что именно он хотел взять?

– Он просматривал картины. Освещал фонариком. Вон, кстати, его фонарик валяется, – Люба показала в угол.

Эксперт тут же направился туда и упаковал фонарик в пакет. Игоря в подвал не спускали. Он остался наверху с кем-то из сотрудников органов.

Люба, по ее словам, резко включила свет, который, естественно, ослепил преступника. Женщина быстро подскочила к нему и толкнула. Он ударился затылком, на какое-то время потерял сознание, Люба тут же связала его бечевкой, валявшейся на полу.

– Бечевка откуда?

– Я что, помню? – удивленно посмотрела на следователя Люба. – Но это наша бечевка. Не его. Может, ею раньше картины были перевязаны? – Она посмотрела на директора музея.

Та неопределенно пожала плечами. Вообще в хранилище было много всякого добра. Меня лично валявшаяся на полу бечевка нисколько не удивила.

А Люба, по ее словам, выволокла упиравшегося преступника наверх и вызвала полицию. Но тогда уже и на пульт охраны поступил сигнал.

– А мне можно будет здесь дальше жить? – спросила она у следователя. – Я не могу домой вернуться! Я же объясняла!

– Разберемся, – сказал следователь.

Директор музея тем временем просматривала картины.

– У вас есть список того, что здесь должно быть? – спросил дежурный следователь.

Женщина кивнула.

– Где он?

– У меня в кабинете.

– А Ярослава Морозова у вас тут случайно нет? – встряла я.

Женщина удивленно посмотрела на меня.

– Вы знаете Ярослава Морозова?

– Наслышана про его творчество, – уклончиво ответила я.

– Сейчас подобные картины не пользуются популярностью, – заявила директор музея. – Мы давно сняли его с выставки. В советские времена его творчеству был отведен отдельный зал.

– Вы ошибаетесь насчет популярности, – сказала я и сообщила, за какие суммы картины Ярослава Морозова ушли не недавнем аукционе, где мне довелось побывать.

Директор музея прекратила перебирать картины и пораженно уставилась на меня. Люба резко вдохнула воздух.

– Этого не может быть! – воскликнула директор музея. – Они не могут стоить столько денег!

На этот раз хмыкнули Андрюша и дежурный следователь. Не верить мне у них не было оснований. Тем более Андрюша про аукцион знал.

Директор музея тем временем что-то объясняла про меняющийся интерес публики в разные периоды времени, про тематику Ярослава Морозова, про утрату популярности изображений вождей пролетариата…

– Так есть у вас тут Ярослав Морозов или нет? – встрял дежурный следователь, которому на интерес публики было глубоко плевать. Он явно хотел домой и спать.

Директор музея кивнула.

– Показывайте. Хоть посмотрю, за что богатый народ дерется на торгах.

Следователь улыбнулся и подмигнул мне.

Директор музея вытянула из кучи одну картину в раме, подняла (картина явно была нетяжелой хотя бы из-за размера) и продемонстрировала нам.

На ней были изображены какие-то неизвестные мне мужики, склонившиеся над столом. На столе был разложен план.

– Еще есть? – спросил следователь, которого картина явно не впечатлила.

Директор музея отобрала несколько картин из кучи и поставила у стены отдельно. Сама скрестила руки на груди. Я присела на корточки, Пашка направил камеру на первое полотно и вдруг сказал:

– Юля, вот там внизу, посмотри. В правом углу. Или лучше в камеру.

Все повернулись к Пашке. Директор музея резко развернулась к картине, фактически прыгнула к ней, присела на корточки, потом подняла картину, поднесла к свету – и чуть не лишилась чувств. Картину вовремя подхватил Андрюша, и мы с ним и с дежурным следователем уставились в правый нижний угол.

Потом к нам подскочила Люба.

– И что тут делали с картиной? – вкрадчиво спросил у нее следователь.

– А… Э… Да… – мычала Люба и хлопала глазами, потом выдала: – И когда же он успел? И где краски?

Она стала осматривать пол.

– Кто-нибудь объяснит, что тут произошло? – спросил следователь. – Паша!

– Краска другая.

До меня наконец дошло, что тут делали с картиной (или картинами?) Ярослава Морозова. Сотрудники органов не знали, что находится (или может находиться) под слоем краски. Но некто (или несколько человек) не хотели привлекать излишнее внимание к картинам. Или просто им было жалко полностью уничтожать полотно. Ведь люди, которые «поработали» в музее, вполне могли иметь отношение к искусству и не хотели допускать варварства, которое совершили медсестра Елена Свешникова, американка Кейт Боланд и Алевтина Николаевна Леговских.

И ведь если бы полотна в музейном хранилище были полностью испорчены, это могло бы быстро привлечь внимание. Я не представляла, как часто тут проводится инвентаризация, насколько она тщательная и дотошная… Но одно дело – покрыть краской обнаженные для проверки холста места и совсем другое – смыть краску полностью. Когда бы кто-то заметил, что краску обновляли в нескольких местах? И ведь сделано-то все было аккуратно!

Если бы Люба не поймала Игоря, то, вероятно, еще много лет. Если бы вообще когда-то обратили на это внимание. Станут ли у нас еще когда-то выставлять полотна Ярослава Морозова в музеях? Может, их со временем вообще спишут в утиль или вынесут на помойку… Или продадут по дешевке иностранцам на каком-нибудь блошином рынке.

Глава 30

В то утро мы с Пашкой приехали в холдинг необычайно рано – для нас. Первым удивился охранник, потом секретарша Виктории Семеновны, находящаяся в постоянном поиске спутника жизни (и пока безрезультатном), потом сама Виктория Семеновна.

Мы сдали запись для монтажа и поехали отсыпаться. Пашку я взяла к себе в квартиру, чтобы не отвозить его к нему домой, а потом не забирать снова. Ведь вечером нам явно предстояла работа. Хорошо, если удастся поспать два часа.

При пробуждении мне в голову ударила любопытная мысль…

Я позвонила Васе Румянцеву, законному супругу художницы Алисы, и заявила, что хочу пообщаться с его гаремом. Вася встретил мои слова раскатом смеха. Вася, как обычно, уже принял на грудь. Или просто был в хорошем настроении.

– Почву прощупываешь? Решилась? Детали хочешь узнать?

– Я не собираюсь к тебе в гарем! И ни к кому не собираюсь!

– Юлька, когда встретимся? Юлька, развлеки меня как-нибудь, а? Скучно мне, понимаешь? Ой, да, ты в курсе, что Алиска свою мазню в Америку повезла? Армяшка подсуетился. Мне даже бабки никакие отстегивать не пришлось, представляешь? Все за счет фирмы. Я тут думаю с каким-нибудь настоящим экспертом проконсультироваться насчет того, мазня у Алиски или она новый Рембрандт. Юлька, ты каких-нибудь известных баб-художниц знаешь? Мне чего-то никто на ум не приходит.

– Зачем тебе бабы-художницы, если у тебя законная жена – художница? – спросила я.

– Ну, чтоб было с кем Алиску сравнивать. Должен же я ее как-то называть.

– У нее имя есть!

«Как можно было выйти замуж за Васю?!»

– Я люблю как-нибудь по-особенному… Но мне ни одна художница на ум не приходит! И наши, и иностранные – все мужики.

– Яблонская, Гончарова, Серебрякова, – сказала я, собравшая много информации о живописи в последнее время.

– Никогда о таких не слышал. Юль, а ты эксперта можешь мне найти?

Я сказала, что могу познакомить Васю с владельцем Аукционного дома «Александр» – если его не устраивает мнение Галустьяна. По-моему, в данном случае на Артура Рубеновича можно было полностью положиться. Он не станет торговать тем, что не принесет прибыль. Он не стал бы организовывать выставку Алисы Румянцевой в США, если бы не был уверен, что выиграет от этого.

Кстати, Алиса наверняка повезла в Америку и Ярослава Морозова… В смысле того, которого Галустьян приобрел на аукционе, на котором мы с ним познакомились. И не исключено, еще какое-то полотно Ярослава Морозова, которое каким-то образом удалось раздобыть Галустьяну. А уж должное разрешение на вывоз он явно обеспечил. С его-то связями.

И Алиса работала в том музее, в котором сегодня ночью была я.

И в нем же работала Алла Иванихина.

– Да, владелец Аукционного дома подойдет, – тем временем сказал мне Вася Румянцев. – И я еще сам найду выходы на Эрмитаж.

– Ты считаешь, что Алису могут выставить в Эрмитаже? Она, конечно, неплохая художница, но…

– Юля, сейчас за бабки кого угодно где угодно выставят. Дело в сумме.

Я посоветовала в таком случае начать с Русского музея. Все-таки в нем представлены отечественные мастера.

– Мысль хорошая, – похвалил меня Вася. – Начнем с Русского. Как из Америки вернется, так сразу туда. А ваш канал осветит должным образом. Ладно, я сейчас своим бабам позвоню и прикажу отвечать на все твои вопросы. Можешь прямо к ним ехать.

Я растолкала Пашку, и мы отправились к знакомому дому, только на этот раз заходили в другой подъезд. Знакомые девушки встречали меня с радостными улыбками. Только на этот раз их было четверо, а не пятеро.

Для начала я попросила рассказать про выставку Алисы в США – все, что им известно.

– Да фактически ничего, – пожала плечами Лиза. – Вася разрешил. Алиска собралась и поехала. И дочь взяла.

– Зачем?

– Диснейленд показать. И на нас не хотела оставлять. Нам-то только лучше. Зачем нам за ее ребенком присматривать? И Вася сказал, что Алиска с ребенком к другому мужику не убежит.

«А просто от Васи?» – подумала я, но промолчала.

– Алиса взяла с собой много работ? – спросила я у девушек.

Они переглянулись и пожали плечами.

– Вообще она отсюда все вывезла, – сказала Катя. – Вначале же все в местной галерее выставлялось.

«Но если не ошибаюсь, большую часть картин купили».

– И в последнее время она по многу часов проводила в галерее, – добавила Лиза. – Чего-то там дорабатывала. Вася проверял. То есть его охранники проверяли. Она на самом деле работала в галерее. Васю-то не обманешь. И даже пытаться не стоит.

Потом я попросила Пашку показать девушкам Любу, которую мы этой ночью много снимали в музее.

– Вы знаете эту женщину? – спросила я.

– Да, это та самая единственная подруга Алисы, которая сюда приходила и с которой Алиса встречалась! – воскликнула Лиза. – Вася ее тоже проверял. То есть его охрана. И Вася сказал, что можно общаться.

Я поблагодарила девушек, а из машины снова позвонила Васе.

– Дай мне телефон своих сотрудников, которые проверяли подругу Алисы.

– Я чего, помню, что ли, кто ее проверял? – взревел Вася. – Я дал задание, мне доложили. Это ж когда было…

– Дай телефон того человека, к кому ты, скорее всего, обращался.

– Юля, ты меня достала!

– Я работаю!

– А я что, гуляю?!

– Я от тебя не отстану, пока не получу то, что мне надо!

– Всем другими бабам от меня нужны бабки и…

– Мне не нужны твои бабки, и ты об этом прекрасно знаешь! Замуж за тебя я не хочу – и ты это тоже прекрасно знаешь. И ты мне – не исключено – еще спасибо скажешь!

В общем, Вася продиктовал мне пару телефонов, с которых следовало начинать. В результате я встретилась с человеком, который в свое время проверял Любовь Щукину. Он поднял соответствующую папку и сказал, что информация, возможно, устарела. Заданий ее освежить от Василия Витальевича не поступало.

Судя по тому, что имелось в службе безопасности Румянцева, Любовь Щукина замужем никогда не была, детей не имела, в музее начала работать еще на третьем курсе института (училась на вечернем) и так там и осталась. Вела серую жизнь, боролась за существование. Четыре года назад у нее умерла мать, отца никогда не было. Люба осталась совсем одна. Были только коллеги по работе. По-настоящему дружила с одной Алисой. С мужчинами никогда не получалось – никто не задерживался, хотя Люба очень хотела выйти замуж.

В досье имелся адрес Любы, по которому мы отправились с Пашкой.

Дверь нам никто не открыл. Я позвонила в соседнюю дверь, меня долго рассматривали в глазок. Я громко представилась. Не помогло. Открывать отказались.

Открыли этажом выше – молодая мамаша с ребенком нескольких месяцев, которой, вероятно, было просто скучно сидеть дома.

– Тетю Любу знаю, – кивнула девушка. – Можно сказать, с рождения. Я родилась в этом доме, а тетя Люба тут уже жила со своей мамой.

Мой вопрос о мужчине, занявшем Любину квартиру, девушку откровенно удивил.

– У нее никогда не было мужа, – сказала она. – И ни один мужчина тут никогда постоянно не проживал. В последнее время точно не проживал никто.

– И сейчас не живет? Дебошир и пьяница?

– Нет, – удивленно покачала головой девушка. – Может, к ней, конечно, кто-то и ходил, но постоянно точно не жил. И у нее всегда очень тихо. Я же над ней живу. Полная тишина. Она одна живет. С кем ей скандалить и ругаться? Пьет она тихо. Наверное, одна напивается и засыпает. Не поет, музыку не включает. Знаете, у нее была замечательная мама – такая милая, светлая старушка. А Люба – злая, то есть скорее не злая, а озлобленная. Понятно: личная жизнь не сложилась…

– А Любу в последнее время никто не избивал?

– Она упала у нас во дворе, – сообщила мне девушка. – Пьяная была. И на какую-то то ли палку, то ли ветку наткнулась. Мне у нас во дворе рассказали, что ее куда-то брать не хотели – в смысле в медицинское учреждение, потому что она тогда скандалила, ну и вообще… Не всюду же пьяных берут. Мне даже рассказывали, что в Новый год «Скорая» сортирует травмированных – трезвые, слегка поддатые и сильно пьяные. В зависимости от степени опьянения людей развозят по разным медицинским учреждениям.

– А в последнее время вы ее здесь видели?

Девушка задумалась:

– Да мы вообще-то не каждый день встречаемся. Не знаю, здесь она или нет. Хотя куда она денется? Она всегда здесь жила, никогда никуда не уезжала.

Я поблагодарила девушку, и мы с Пашкой отправились в музей, в котором провели сегодня часть ночи.

Нас беспрепятственно пропустили. Наоборот, охрана хотела знать детали случившегося ночью. Я предложила вечером смотреть «Криминальную хронику». Следственная бригада уже уехала. Хранилище закрыли. В комнате, где в последнее время жила Люба, никого не было.

Директор музея с серым от усталости и недосыпания лицом сидела в своем кабинете.

– Что-то еще случилось? – спросила она у меня.

– Нет, но появилась пара вопросов. Что вы собираетесь делать с испорченными картинами?

– Они уже у реставраторов. Можете с ними поговорить. Ущерб не такой уж серьезный, да и картины, как вы понимаете, не считаются особо ценными. Возможно, музей продаст несколько штук.

– Вы имеете право что-то продавать?

– Да, – слегка улыбнулась женщина. – Конечно, нужно составить кучу бумаг, но это практикуется. Государство выделяет очень мало денег на содержание музея. Поэтому мы зарабатываем так, как можем. Конечно, большую часть экспонатов продать нельзя ни при каких условиях. Но кое-какие отдельные вещи, которые пролежали в хранилище несколько лет, ни разу не были востребованы никем из тех, кто собирает у нас материалы для дипломных и научных работ… Конечно, мы будем продавать официально, потом отчитываться в расходовании полученных средств… Признаться, я не вижу перспектив в выставлении творений Ярослава Морозова в нашей стране в обозримом будущем – и вообще когда-либо. Это было творчество на злобу дня. Он удачно уловил момент, вписался в определенный период нашей истории. Но у этих картин нет будущего. И если их сейчас готовы покупать иностранцы, этим надо пользоваться. Через год и этот интерес может пропасть.

– А где Люба? – спросила я.

– Поехала в травмопункт. Ей, во-первых, нужно официально зарегистрировать все полученные повреждения, а во-вторых, на самом деле нужна медицинская помощь. Я сказала ей, чтобы не отказывалась лечь в больницу, если предложат.

Я поблагодарила директора музея, и мы с Пашкой отправились к реставраторам, чтобы получить официальные комментарии.

– Ничего не понимаю, – сказал мужчина средних лет с тощей рыжей бороденкой. – Зачем кто-то баловался с картинами?

– Что именно делали, по вашему мнению?

– Смывали краску в определенных местах, потом постарались скрыть это. То есть подбирали нужный цвет… Вообще-то все делалось аккуратно, чтобы в первый момент не привлечь внимания.

– Во всех картинах краску снимали в одних и тех же местах? В смысле на определенном расстоянии от правого края, левого края, низа, верха?

Мужчины переглянулись.

– Ну, строго это не соблюдалось… Но вообще да. Вот смотрите.

Мне продемонстрировали несколько картин с указанием точных мест повреждений. У меня создалось впечатление, что краску снимали там, где это было легче всего скрыть, хотя и в разных частях – в смысле в нескольких частях каждой картины.

Демонстрируя поврежденные картины нам с Пашкой, реставраторы замерли над одной, потом стали бурно что-то обсуждать с использованием профессионального жаргона. В первый момент я не поняла, что вызвало у них такое возбуждение.

– Объясните, что происходит, – попросила я.

– У нас тут нет нужных приборов, – вздохнул один из мужчин. – Например, мы не можем провести ультразвуковое исследование…

– Но мы оба почти уверены в том, что это, – второй мужчина кивнул на картину на столе, – не Ярослав Морозов, а новодел. Кто-то очень постарался скопировать его манеру письма, но даже невооруженным глазом видно, что… Юлия, давайте мы не будем углубляться в профессиональные термины. И пока мы не можем утверждать со стопроцентной уверенностью…

– Но зачем было подделывать Ярослава Морозова?! – воскликнул первый реставратор. – Неужели нельзя было найти кого-то еще?

У меня имелся ответ на этот вопрос, но я не собиралась произносить его вслух, по крайней мере в этом месте, в это время и при этих людях.

Глава 31

Работая криминальным репортером, я завела знакомства в разных сферах человеческой деятельности. Конечно, больше всего знакомств у меня среди представителей правоохранительных органов, но они есть и в таможне, так как мы с Пашкой снимали сюжеты и о работе таможенных органов, то есть о ее результатах.

Я позвонила знакомым и попросила выяснить количество картин, отправленных на выставку Алисы Румянцевой в США.

– С картинами что-то не так? – тут же насторожился знакомый в таможне.

– Пока не знаю, – честно ответила я. – И с картинами все может быть так, а вот с художницей…

– Ты сообщишь, как только что-то выяснится?

– Конечно! Но не хочется зря волновать людей. Ведь все еще может оказаться в порядке. Выясни, пожалуйста, неофициально.

Картин было сто двадцать четыре. И еще вместе с выставкой следовало одно полотно Ярослава Морозова, официально купленное на аукционе в Аукционном доме «Александр» галерейщиком Артуром Рубеновичем Галустьяном по заданию одной американской семьи. Все документы были в полном порядке. Художница Алиса Станиславовна Румянцева отправилась в США вместе со своими картинами. С ней поехала малолетняя дочь, разрешение на вывоз которой за границу дал отец. Выставку сопровождали еще двое людей, мужчина и женщина, фамилии которых мне ничего не говорили.

Никаких подозрений и никаких вопросов вывозимые картины в таможне не вызвали. Все документы были оформлены правильно.

* * *

Через пару дней нас с Пашкой вызвал к себе Иван Захарович Сухоруков. Я ожидала его звонка. Раз Иван Захарович влез в какое-то дело, то он доведет его до конца, причем обязательно с прибылью для себя. Не может иначе Иван Захарович! Или он просто перестанет себя уважать. А уж с его связями и деньгами можно сделать все: собрать информацию, сорганизовать нужных людей, многих использовать втемную. Меня, например. Хорошо хоть, что Иван Захарович очень любит похвастаться, но не перед всеми можно. Зачем давать людям лишнюю информацию? А перед нами с Пашкой можно.

– Где Вальтер Кюнцель? – спросила я, оказавшись за большим столом, где пировала не один раз.

– В Германии, – пожал плечами Иван Захарович.

– В Россию больше ни ногой?

– Ну почему же? – удивился Сухоруков. Мой бывший сожитель Виталя хмыкнул. – Ему у нас очень нравится. И у меня гостить понравилось. И вообще он очень сообразительный оказался. Ну, пострадал немного. Умным людям страдания только ума прибавляют.

– Что вы собираетесь с ним делать?!

– Использовать для получения чертежей Леонардо да Винчи.

Я открыла от удивления рот.

– Вроде же картина была. «Мадонна на лугу». Или «Мадонна с лошадьми»?

– И картина была, – кивнул Иван Захарович. – И есть.

– У вас?! Посмотреть можно?

– С каких это пор ты живописью заинтересовалась? – удивленно посмотрел на меня Иван Захарович. – Ты хоть на одной выставке картин за последние десять лет была? За всю свою жизнь? Добровольно, в свое свободное время, а не по работе?

Я скромно опустила глаза. Да, я бываю в музеях, только если там случается что-то криминальное. У меня нет ни времени, ни сил ходить по музеям и выставкам. В свободное время мне хочется спать и общаться с друзьями, причем общаться дома – у них или у меня, и никуда не ходить. И у всего моего окружения, которое очень напряженно работает, такие же желания. Наверное, это неправильно. Мы живем в одном из центров мировой культуры, вроде бы произведения искусства находятся рядом, и ты подсознательно знаешь, что всегда можешь пойти в Эрмитаж или съездить в Екатерининский дворец, но…

Когда-нибудь потом. Тогда, когда будет много свободного времени. Будет хотя бы два выходных в неделю. Когда не будут болеть ноги и спина. Когда в планах на воскресенье первым пунктом не будет стоять «спать».

Да и если я скажу своим друзьям, что в воскресенье была в Эрмитаже, меня тут же спросят, что там случилось, раз меня туда понесло. Мы говорим о других вещах – не об искусстве и не о культуре.

Но мне все равно хотелось бы увидеть картину Леонардо да Винчи и рассказывать потом об этом внукам! То есть увидеть не так, как в Эрмитаже, а рядом… Коснуться ее рукой.

– Картина сейчас находится в США. Вот Виталя туда завтра вылетает.

– За картиной? Возвращать назад?

– Это практически невозможно – на данном этапе развития событий. И что с ней делать-то?

– То есть как? Вы же – известный меценат.

– Но не в такой же степени, – сказал старый вор в законе.

Я хлопнула глазами.

– Да если бы вы подарили Эрмитажу – или любому другому музею – картину Леонардо да Винчи, то память о вас точно осталась бы на века, как вы всегда мечтали. Или я что-то неправильно поняла? Но вроде бы вы в каждом официальном интервью мне…

– Юля, успокойся, – Иван Захарович накрыл мою руку своей огромной лапищей.

– Скажите, что будет с картиной – и я успокоюсь.

– Найдет свое место в коллекции американского миллиардера Роберта Нистелроя. Пусть потешится. И будет мне кое-чем обязан.

Ничего себе «кое-чем»!

– Юля, ты помнишь, что случилось с этой картиной? – продолжал Иван Захарович. – Ее Леонид Черевко – адъютант генерала Иванихина – в приступе белой горячки порезал ножом. Потом она долго лежала дома у генерала Иванихина. Без специальных условий! Валялась она в каком-то чемодане на антресолях!

Я моргнула глазами.

– Потом Николай Иванихин попробовал ее отреставрировать – и у него не получилось.

– Он испортил Леонардо да Винчи?! Он-то должен был понимать…

– Он хотел денег, Юля.

– Картина может быть восстановлена?

– Понятия не имею. Пусть об этом Роберт Нистелрой думает. Но его устраивает и порезанная, и испорченная неумелой реставрацией. И вообще надо бы вначале экспертизу провести…

– Вы хотите сказать…

– Юля, ты же умная девушка, и твоя работа научила тебя никому и ничему не верить. А меня жизнь этому еще раньше научила. Официальной экспертизы не проводилось. Никакие солидные эксперты не привлекались. Понимаешь? Нистелрой с Циммерманом считают, что это Леонардо да Винчи. На здоровье. Или считает один Нистелрой. Потому что ему так очень хочется.

Иван Захарович ехидно улыбнулся. И Виталя улыбнулся.

– А рисунки откуда? – спросила я. – То есть чертежи. Или я что-то неправильно поняла? Была и картина, и чертежи?

Иван Захарович кивнул с широкой улыбкой.

– Происхождение разное, – пояснил старый вор в законе. – Картину на самом деле привез в Россию адъютант генерала Иванихина. Она проделала именно такой путь, как тебе рассказали. Алекс Циммерман на самом деле хорошо поработал. Но как картина попала к кардиналу, который отвез ее в Вену? Тайна, покрытая мраком. В Италии было много художников, Юля. А чертежи принадлежали семье Вальтера Кюнцеля. Он узнал про них из дневников тетушки, которую все считали сумасшедшей. Как они попали в их семью, тетушка не знала, ну и, соответственно, не знает Вальтер. Он не мог провести расследование, как Алекс Циммерман. Ему не от чего было оттолкнуться! И документальные подтверждения у него – дневники сумасшедшей старухи. Никаких официальных документов о приобретении, владении… В смысле рисунками. На приобретение части картин отцом, дедом и прадедом документы есть. Список с названиями и художниками есть.

– Где эти рисунки сейчас? – спросила я.

– У меня, – как само собой разумеющееся ответил Иван Захарович.

Мне следовало ожидать чего-то подобного…

– Как они к вам попали?!

– Иванихины отдали.

– Что вы имеете в виду под словом «отдали»?! – Я не знала, плакать мне или смеяться.

Иван Захарович рассказал, что чертежи были спрятаны внутри двух картин. То есть в двух картинах было два холста – на одном непосредственно написана картина, второй просто натянут в раме, чтобы образовалось место для тайника. Чертежи-то небольшого размера.

Это были картины с лошадьми – поэтому их и желал приобрести Вальтер Кюнцель. А на аукционе советской живописи он приобрел картины с лошадьми, чтобы, так сказать, не привлекать внимания к двум совершенно определенным. И Галустьяна он про картины с лошадьми спрашивал – будто его интересуют любые картины с лошадьми, потому что пользуются спросом у его постоянных клиентов в Германии. По крайней мере такую версию он представил и Галустьяну, и Иванихиным.

– Иванихины нашли чертежи после того, как увидели непонятный им интерес к двум определенным картинам?

Иван Захарович кивнул.

– И сами сняли со стены картины и спрятали?

– Да. И хотели, чтобы приехала ты с оператором и, так сказать, всему свету сообщила, что картины украдены. Чтобы больше никто к ним не совался за ними. Они вроде как не в курсе. А на самом деле они все нашли и все поняли. И остатки картины Леонардо да Винчи у них имелись – или какого-то старого итальянского мастера, жившего в одно время с Леонардо. Это, Юленька, великолепный стартовый капитал, чтобы начать новую жизнь на новом месте.

– Но вы…

– Но я объяснил, что нехорошо убивать невинных людей. Ты понимаешь, что я никого никогда не сдаю органам. Это для меня западло. И вообще с людьми нужно договариваться. Поэтому я предложил Иванихиным сделку. Чертежи – мне, остатки картины Леонардо да Винчи – Нистелрою (а он точно знает, что без меня не получил бы ничего), а Иванихины спокойно выезжают за рубеж со всеми своими картинами, мои люди тут продают их квартиру, то есть две квартиры – их и дочери, – и переводят им деньги. Ну, конечно, оставив себе определенный процент за услуги.

– Они выехали по поддельным документам?

– Конечно. Но я к этому не имею отношения. Они у них были приготовлены заранее.

– Картины Иванихиных, насколько я поняла, ушли в США вместе с работами Алисы Румянцевой.

– Правильно понимаешь. Это Галустьян организовывал – за свой немалый процент. Но я в эти дела не лезу.

– Но неужели картины прошли как творения Алисы Румянцевой?! Ведь даже я могу сказать, что там совершенно разная манера письма и…

– Так там же все или художники, или реставраторы, или искусствоведы. В смысле в этой компании. Алиса вместе с Николаем Иванихиным немного поработали над картинами. В США снова поработают – чтобы Иванихины могли их продать. Подобная предпродажная подготовка картин в России – дело налаженное. На того же Галустьяна постоянно работают художественные «негры» – студенты и нищие художники. Вопросов не задают, языком не треплют. Их интересуют только деньги – и чтобы их не кидали. А у Галустьяна в этом плане хорошая репутация. Картины, если требуется, приводятся в товарный вид, из голландских пейзажей делаются русские, или наоборот – в зависимости от спроса на данный момент, ставятся подписи художников – конечно, не самых известных, но все-таки где-то засветившихся.

Иван Захарович в качестве примера привел известный случай с одной картиной голландского художника с изображением мельницы. Вначале мельницу закрасили и продали картину как среднерусский пейзаж девятнадцатого века. Потом, при возникновении спроса на европейскую живопись, мельницу, так сказать, восстановили, и та же картина ушла как голландская (коей и являлась), в третий раз она была продана как творение кого-то из передвижников.

Как хорошо, что у меня и в мыслях никогда не было покупать живопись – ни из каких соображений.

– Что Иванихины будут делать в Америке? – спросила я.

– А я почем знаю? – искренне удивился Иван Захарович. – И какое мне до этого дело?

Я задумалась. Иванихины не остались абсолютно раздетыми. Иван Захарович никогда не отнимает все – даже если, по его мнению, человек это заслужил. Иван Захарович получил остатки картины (которые удачно «подарил» Нистелрою) и чертежи Леонардо да Винчи, получит процент с продажи квартир – и явно немалый. У Иванихиных есть картины и, наверное, кое-какие накопления…

– Что вы думаете делать с чертежами?

– Они на экспертизе. Немец получит половину от вырученной прибыли – за вычетом расходов, конечно. Но расходы мы с ним тоже делим пополам. Вальтер оказался умным малым и все прекрасно понял.

Иван Захарович раскатисто рассмеялся.

– А Алиса Румянцева? Что будет с ней? И вообще она-то зачем ввязалась в это дело?

– Точно на эти вопросы тебе ответит Виталя – после возвращения из Штатов. Пусть художница пока презентует свою выставку… Алиса хочет навсегда расстаться со своим законным супругом. Кстати, тебе, Юля, он тоже не очень подходит.

– Да я же не собираюсь за него замуж!

– И правильно. А вот Алиса сделала глупость. Но хочет ее исправить. Пусть исправляет. И подружка ее с подбитыми глазами хочет свою жизнь кардинально изменить. Пусть меняет. Люблю решительных женщин.

– Где сейчас находится Люба?

– Тоже уже в США. Здорово они в музее поработали, правда? И директрису обманули. Таким женщинам надо помогать. Но чего только не сделает женщина, чтобы устроить личную жизнь и чтобы отделаться от нелюбимого мужа?

Ивану Захаровичу опять стало смешно.

– Кто убил медсестру Елену Свешникову, которая тоже мечтала поменять свою жизнь, уехав в США?

– Вроде несчастный случай, – вздохнул Иван Захарович.

– Кто к ней залез?

– Два известных тебе братца, Юля. По заданию также известного тебе Артура Рубеновича. Он же получил заказ на картины Ярослава Морозова. Официально купить не смог, решил украсть. Галустьян вообще предпочитает действовать законным образом – если можно. Тут у него были деньги, но их не хватило. Тогда заказчики сами пожелали действовать незаконно…

– Что подумал Галустьян, узнав, что Елена Свешникова уничтожила картину? Вы же с ним беседовали?

– Беседовал. Тоже, скажу тебе, Юля, умный мужчина, как и Вальтер Кюнцель, но еще более сообразительный, чем немец. Просто на лету все схватывает. Правда, с Галустьяном мы и раньше пересекались и много слышали друг про друга. Мне не требовалось ему долго представляться.

– И что?

– Свешникову он посчитал сумасшедшей. Но когда выяснилось, что и Кейт Боланд испортила картину… Он долго мучился насчет того, что делать с картиной, которая была у него. Потом пошел тем же путем, что и Алиса Румянцева с подругой.

– А Алиса-то откуда узнала про план под слоем краски?

– Она застала Галустьяна за работой. Потом в Интернете просмотрела твои репортажи. У вас же на сайте можно посмотреть твои старые передачи. Сложила два и два. Она не знала, что может найти, но решила рискнуть. И подружка ее решила рискнуть. С подружкой Виталя побеседовал… Вот теперь будет говорить с Алисой. Ты же понимаешь, Юленька, что ее законный супруг не захочет ее отпускать? Не удастся ей от него скрыться. Без моей помощи.

– Алекс Циммерман действовал по заданию ЦРУ, МОССАДа, еще кого-то?

– В данном случае он работал исключительно на себя. Как ты понимаешь, на кону стоят большие деньги. Пусть картина и порезана, и подпорчена, но ведь все равно Леонардо да Винчи, и Алекс-то точно способен доказать, что она принадлежала его семье. И способен доказать, что это – Леонардо да Винчи, что, наверное, в данном деле самое главное, – Иван Захарович раскатисто рассмеялся.

– Кто заплатит Циммерману?

– Роберт Нистелрой. Они заранее договаривались, что Циммерман продаст ему картину. Ему самому она не нужна. Ему нужны деньги. Но цена, как ты можешь догадаться, упала – из-за состояния картины. Да и мои проценты за помощь в приобретении…

– Вы встречались с Алексом?

– А как же! Неплохо иметь своего человека в ЦРУ, тем более еврея русского происхождения. Со мной-то он скорее договорится, чем с придурковатыми американцами. До них элементарные вещи не доходят! А мы друг друга с полуслова можем понять – и немного развлечься, по ходу немного заработав.

Иван Захарович широко улыбнулся.

– А дочь Иванихиных? Законная дочь Аллы и Николая? Кто ее убил? Тоже два братца, одного из которых теперь уж точно не выпустят под залог? Кстати, зачем он полез в музей?

– За тем же, из-за чего Люба там поселилась. За картинами Ярослава Морозова. Алиса с Любой действовали отдельно от Галустьяна. Зачем им его-то было в дело посвящать? У них был свой план. А Галустьян по своим каналам выяснил, где еще могут быть картины Ярослава Морозова, – и полез за ними. То есть отправил своих постоянных сотрудников. Люба быстро сообразила, как действовать…

И доказать причастность Любы с Алисой к «работе» над картинами Ярослава Морозова нельзя… Молодцы женщины!

– Смерть Риммы Иванихиной к картинам не имеет никакого отношения, – спокойно продолжал Иван Захарович. – Там, кстати, районная прокуратура уже почти докопалась до сути. Съезди, сюжет сделаешь. И про криминал, и про личную жизнь. Что-то на тему «Советы любовницам».

– Каким любовницам?!

– Ты знаешь, что Римма Иванихина вела бурную личную жизнь? Тебе же вроде бы ее мать жаловалась.

– Ну… Но там же был Алекс Циммерман, который решил действовать через Катю Ломакину, старшую дочь Аллы Иванихиной…

– Алекс быстро понял, что Катя умнее и Кате нужны деньги – на лечение приемной матери. Римма же, со своей стороны, быстро захотела за Алекса замуж. Он же холостой в отличие от других ее любовников. Он сделал ноги. Но у Риммы были еще депутат и бизнесмен, у обоих – жены. Ты съезди в районную прокуратуру, там тебе все подробно расскажут. И к любовнику можешь съездить, к депутату, и к жене его. В милиции считают, что действовала жена. Но раз вначале руками задушили… Хотя докажут или нет – еще вопрос. Но нам-то до этого какое дело? Мы же вроде бы об искусстве говорим. О картинах…

Эпилог

Как я и предполагала, дело закончилось съемкой «для народа». Иван Захарович велел нам с Пашкой прибыть на место одной старой усадьбы в Ленинградской области. От усадьбы остался только один фундамент, поросший мхом. Вокруг уже вырос лес.

– Я – известный меценат, – начал речь перед телекамерой Иван Захарович, – и собираюсь пожертвовать родному городу сокровища, оставшиеся от русской аристократии, сбежавшей от революции семнадцатого года за рубеж.

Оказалось, что Иван Захарович уже прикупил в центре города особнячок, в котором и разместится новый музей. У меня сразу же появились подозрения насчет названия музея, но я не стала задавать соответствующих вопросов. Скоро и так узнаю.

Иван Захарович в своей речи уколол покупателя яиц Фаберже, который в свое время говорил о демонстрации коллекции народу. Но тот олигарх только говорил, а Иван Захарович музей откроет и на самом деле будет демонстрировать произведения искусства народу, а телевидение ему поможет отбиться от загребущих чиновничьих рук. Ни один чиновник и ни один депутат не получат ничего из нашего национального достояния! Все – народу!

Раскопки на месте были уже начаты, нам с Пашкой помогли спуститься в подземелье, где и хранились сокровища семьи Морозовых, не вывезенные за рубеж, а также то, что удалось прихватить Ярославу за годы советской власти. Кое-какие предметы не смогут быть выставлены никогда, так как не подлежали восстановлению из-за неподходящих условий хранения, кое-что пойдет на реставрацию, некоторые же сохранили товарный вид и по прошествии лет.

Здесь же нашлись и два чертежа Леонардо да Винчи… Как бы здесь.

После официальной части и при выключенной телекамере я спросила у Ивана Захаровича, почему он решил и чертежи Леонарда да Винчи «презентовать народу».

– Изобретение не может быть использовано. Это во-первых, а во-вторых, есть очень серьезные сомнения в авторстве. Ну не одни же подручные Галустьяна меняют подписи художников…

– Как там Алиса Румянцева? – Я посмотрела на Виталю, вернувшегося из США.

– А ты как думаешь? – спросил бывший возлюбленный.

– Думаю, что она нашла план Ярослава Морозова вместе со своей подругой Любой. Ведь одна из картин в музее – новодел. Они забрали с собой план и, думаю, теперь продали вам, Иван Захарович.

– Правильно думаешь. Сокровища им было бы не вывезти. А миллиона долларов, который я заплатил, должно хватить надолго. Пусть живут девки. На наших женщин в США большой спрос.

– Вы потратили миллион долларов и жертвуете все сокровища народу? Не верю, Иван Захарович!

– Ну, не все, – хитро улыбнулся Иван Захарович. – Да и музей моего имени чего-то стоит… Как ты считаешь, Юля?

А я вспомнила, с чего начался мой интерес к делам, связанным с живописью, – с приглашения на аукцион по завещанию старого коллекционера. Он хотел, чтобы меня пригласили на торги советской живописью, а если конкретно, то картинами Ярослава Морозова. Старый коллекционер знал про скрытое под слоем краски послание, но у него рука не поднялась портить картины? Он хотел, чтобы я их защитила? Или наоборот, нашла сокровища и не дала вывезти их за рубеж?

Кто теперь может это сказать?..

* * *

Из США пришло сообщение об аресте четы Иванихиных, проживавших там по чужим документам. Они хотели продать вывезенные ими из России картины, которые в свое время генерал Иванихин вывез из Германии.

Очень быстро объявился и собственник картин – Вальтер Кюнцель с дневниками своей тетушки, отрывки из которых с его разрешения перепечатали чуть ли не все самые известные средства массовой информации в разных странах. В России печатал наш еженедельник «Невские новости». Вальтер Кюнцель потребовал возвратить то, что по праву принадлежит ему, как наследнику коллекции своих отца, деда и прадеда.

Алекс Циммерман написал несколько статей об украденных во время войны ценностях и о результатах их поиска конкретными людьми. Алекс однозначно считал, что Иванихины должны вернуть картины Вальтеру Кюнцелю.

Я тоже высказалась на эту тему в «Невских новостях». Правда, не стала упоминать человека, который явно стоял за сценой и руководил действиями различных людей. Ну что возьмешь с этого старого кукловода? Его ж не переделать? И мне-то только польза от сотрудничества с ним.

* * *

В галерее у Галустьяна открылась новая выставка, снимать открытие которой он пригласил нас с Пашкой. На выставке демонстрировались картины и различные предметы искусства с изображением радуги.

– Щелчок по депутатским носам, – хитро улыбнулся Галустьян. – Ведь основная масса жителей Петербурга только от наших местных депутатов узнала, что радуга – это мировой символ геев. Признаться, я сам не знал.

И я не знала, и никто из моих знакомых, которым я задавала соответствующий вопрос. Спасибо Законодательному собранию за такую просветительскую работу среди населения.

– Вас не оштрафуют за рекламу однополой любви? – спросила я.

– Юля, покажите мне тут рекламу однополой любви, – Галустьян сделал широкий жест рукой. – Я лично отбирал экспонаты – чтобы они просто радовали глаз. Ведь это просто красивые картины и красивые вещи, не так ли? Кстати, если вдруг у каких-то идиотов возникнут претензии, ваш канал будет на моей стороне?

– Можете на нас рассчитывать. И экспертов найдем – хотя бы для того, чтобы содержащиеся на наши деньги депутаты делом занимались и принимали законы, на самом деле как-то облегчающие жизнь людей.

* * *

В тот вечер я возвращалась домой даже позже обычного и уставшая сверх меры. Перед подъездом прогуливался Вася Румянцев на этот раз не с «веником», а с внушительного вида кактусом, которые у меня прекрасно растут (в отличие от всех остальных цветов). В другой руке у Васи была зажата литровая бутылка виски.

– Юль, я теперь – свободный мужчина! – объявил мне Вася вместо приветствия. – Сегодня официально развелся с Алиской. Юль, выходи за меня замуж!

– Ни за что, – сказала я.

– Я гарем разгоню, – тут же пообещал Вася. – Ты у меня одна будешь. Единственная и неповторимая.

«Горбатого только могила исправит», – подумала я, а вслух произнесла:

– Давай оставим все, как есть. Я не приспособлена для семейной жизни. Я могу только с кем-то встречаться…

Я невольно вспомнила Виталю. Мысль материальна. В следующую секунду перед моим подъездом остановился Виталин джип, и бывший сожитель вылез из него с очередным кактусом и тоже с бутылкой виски. Виталя ко мне всегда с кактусами возвращался.

У Васи глаза полезли на лоб. Виталя не очень удивился.

На мое счастье, у меня зазвонила трубка. Это был Андрюша из Управления.

– Юлька, быстро ноги в руки – и в Эрмитаж! Тут такое… Ограбление, подмена… В общем, приезжайте вместе с Пашкой, на месте разберешься. Жду!

– Выпейте виски, мальчики, – мило улыбнулась я Витале и Васе и быстро рванула за Пашкой, пока на месте не оказалось представителей других СМИ. Усталость как рукой сняло. А с мужиками я как-нибудь потом разберусь…

Примечания

1

См. романы «Выйти замуж за олигарха» и «Все могут королевы». – Прим. автора.

2

О немецком бароне Отто Дитрихе фон Винклер-Линзенхоффе рассказывается в романах «Принц с опасной родословной» и «Джентльмены неудачи». – Прим. автора.

3

Об Иване Захаровиче Сухорукове рассказывается во всех предыдущих романах сериала «Следствие ведет журналистка».

Content

Мария Жукова-Гладкова
Завещание Мадонны

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Эпилог

Примечания