Клиффорд Саймак

В безумии

1

Я все время вспоминал своего старого друга и то, что он мне сказал, когда я видел его последний раз. Это случилось всего за два дня до того, как он погиб на дороге, хотя там во время аварии вовсе не было такого интенсивного движения, как в другое время суток. Его автомобиль превратился в груду искореженного металла, а следы колес показывали, как все это произошло: машина моего друга столкнулась с другой, неожиданно вывернувшей с противоположной стороны дороги. Кроме этих следов от колес, никаких других признаков встречного автомобиля не обнаружили.

Я старался изгнать его слова из своей головы и подумать о чем-нибудь другом. Но по мере того как проходили часы и передо мной разворачивалась лента бетона, пролетали мимо весенние пейзажи, я все же время от времени возвращался к этому последнему вечеру.

Друг сидел, как сморщенный гном, в большом кресле, словно пытавшемся проглотить его в своей красно-желтой обивке, перекатывая в руках стакан с бренди. Он смотрел на меня.

— Я думаю, — говорил он, — что нас навещают все те фантазии, все те верования, все те людоеды-великаны, о которых мы когда-либо слышали, о которых знают все, начиная с пещерного человека, сидевшего на корточках у огня и смотревшего в черноту ночи, что лежала за его пещерой. Он воображал, что там кто-то находится. Он, конечно, предполагал, кто там может быть: охотник, собиратель. У первобытного человека были глаза, нос и уши; все его чувства, более чем вероятно, были острее наших. Поэтому он знал, что за существа бродят там в ночи. Знал, конечно, не веря себе, не веря своим чувствам. Его маленький мозг, при всей его грубости, создавал в воображении другие формы и фигуры, другие типы жизни, другие угрозы…

— И вы думаете, что с нами происходит то же самое? — спросил я.

— Да, конечно, — ответил он, — но по-другому.

Слабый ветерок дул в открытое окно, выходящее в сад, и комната наполнилась ароматом весенних цветов и слабым светом. Доносилось отдаленное гудение самолета, кружившего над Потомаком перед посадкой на аэродром за рекой.

— По-другому, — повторил он. — Я думаю об этом. Нас окружают не таинственные людоеды, которых воображал пещерный человек. Его вымыслы были физическими, а мои — интеллектуальные.

Я чувствовал, что он собирается сказать гораздо больше об этом своем причудливом образе, но в этот момент в комнату вошел племянник Филипп Фример. Филипп, государственный служащий, рассказал одну очень забавную историю о прибытии важной особы, после чего разговор перешел на совсем другие темы, и больше о призраках мы не говорили…

Я увидел знак выезда на старую Военную дорогу, а оказавшись на ней, я поехал еще медленнее. После скорости в восемьдесят миль в час, с которой я проделал большую часть пути, теперешняя скорость в сорок миль в час казалась мне ползанием, но и эти сорок миль были слишком быстры для той дороги, на которой я оказался.

Вообще-то я совсем забыл эту дорогу. Когда-то на ней было асфальтовое покрытие. Но множество весенних оттепелей с чередующимися заморозками разломали асфальт, и поверхность ее превратилась во множество обломков, которые, в свою очередь, со временем частично превратились в порошок. Дорога была узкая, и эта узость подчеркивалась густым кустарником, почти изгородью, расположенной по обе стороны от дороги так, что автомобиль двигался будто по аллее или мелкой изогнутой траншее.

Главная магистраль тянулась по вершине холма, но старая Военная дорога быстро углублялась в холмы. Я помнил, что хотя мне и казалось, что раньше холмы по ее сторонам не были такими крутыми.

«Совсем другой мир», — так оценил я то, что видел.

Я не ожидал оказаться в этом другом мире так внезапно, просто свернув в сторону от главной магистрали. И конечно, более чем вероятно, что этот мир окажется не таким уж необычным: я говорил себе, что это просто мое воображение делает его таким, что это самообман, я просто вижу то, что я ожидал увидеть.

Неужели я действительно увижу, что Лоцман Кноб не изменился? Казалось невероятным, чтобы маленький поселок мог сменить свой облик. У него не было для этого возможностей. Он все эти годы лежал так далеко от стремительного потока жизни, он был таким нетронутым и незаметным, что не было никаких причин для его изменения. Но я вынужден был согласиться с тем, что изменился я сам.

Почему, размышлял я, человек так стремится к своему прошлому, зная в то же время, что никогда уже деревья не будут так пламенеть, как однажды осенью тридцать лет назад, что вода в ручьях не будет такой чистой и холодной, какой была во времена его детства? Ведь все эти воспоминания принадлежат десятилетнему мальчику.

Существовали сотни других мест, и гораздо более удобных, где я был бы более свободен, куда ни за что бы не дошли звонки, где не нужно было бы писать сценарии, не приближались бы неумолимые сроки исполнения работ, где не было бы важных персон, которых обязательно нужно встретить, не требовалось постоянно быть хорошо информированным и всезнающим, где не обязательно было придерживаться огромного числа обычаев и правил. Сотни других мест, где у человека есть возможность думать и писать, где ему не нужно бриться, если не хочется, где одежда может быть изношенной и никто не заметит этого, где, если хочешь, можешь лентяйничать, быть невежественным, где человеку не нужно быть умным, можно сплетничать и болтать о чем-то незначительном.

Сто других мест, и все же, если я принимаю решение сбежать, у меня даже не возникает вопрос, куда я поеду. Я, вероятно, обманывал себя, но я счастлив этим. Я бежал домой, не признаваясь самому себе в то же время, куда я бегу. И, преодолевая эти долгие мили дороги, я уже знал, что такого места никогда не было, что годы превратили его в фантазию, с помощью которой человек обманывает себя.

Когда я свернул с главной дороги, приближался вечер, петляя из одной долины в другую, я почти не заметил, как тяжелый мрак начал наползать на них.

В сгущающихся сумерках в долинах виднелись шары фруктовых деревьев, в скрытых от моего взора садах. Мне казалось, что я ощущаю запах тумана, поднимающегося с лугов, что лежали вдоль извивающегося ручья.

Я многие годы говорил себе, что знаю эту местность, по которой сейчас проезжал, что воспоминания о ней так отпечатались во мне с детства, что я мог бы безошибочно добраться до самого Лоцмана Кноба, оказавшись на дороге. Но теперь я начал подозревать, что ошибался. Ибо я не мог припомнить специфических особенностей местности: общие очертания были, конечно, такими, какими я их помнил, но не оказалось ни одной отличительной особенности, в которую я мог бы ткнуть пальцем и точно сказать, где я. Это раздражало и несколько унижало, и я спрашивал себя, буду ли я себя чувствовать так же, когда я приеду в Лоцман Кноб.

Дорога была плохой, гораздо хуже, чем я ожидал. Почему, удивлялся я, люди, ответственные за это, довели ее до такого состояния? Резкие повороты, схожие, утомляющие контуры холмов, это понятно, но нельзя объяснить выбоины, полосы пыли и грязи, узкий деревянный мостик, на котором не могли разъехаться два автомобиля. Хотя никаких других автомобилей и не было. Казалось, на дороге я совершенно один.

Темнота сгущалась, и я включил свет. А несколько раньше я еще сбросил скорость и теперь полз не более чем на двадцати милях в час. Эти змеиные повороты выскакивали слишком быстро для безопасной езды с большей скоростью.

Вместо того, чтобы улучшаться, дорога становилась все хуже. Неожиданно она стала почти непроезжей. Холмы с обеих сторон подступили к самой обочине, и там лежали груды камней, освещаемые фарами. Вечер изменился. Несколько звезд, которые раньше были видны на небе, теперь исчезли, и вдалеке я услышал раскаты грома, перекатывающиеся по холмам.

Может, в темноте я пропустил поворот? Мысленно я оглядел дорогу, но не мог припомнить место, где бы она разделялась. С тех пор, как я свернул с главной магистрали, дорога оставалась без развилок. Лишь изредка от нее отделялись проселки, но все под прямым углом или близким к нему.

Пройдя еще одни крутой поворот, я увидел справа группу строений, в одном из окон горел свет. Я убрал ногу с акселератора, решив остановиться и переночевать. Но по какой-то причине, которой я не мог понять, я тут же изменил решение и продолжал ехать. Если понадобится, я всегда смогу вернуться и расспросить о дальнейшем пути. А может, я встречу, еще одну маленькую ферму, где тоже могут ответить на вопросы.

Примерно через милю я действительно увидел такую ферму, с единственным освещенным окном, точно таким же, как и увиденное мной раньше.

На мгновение мое внимание было отвлечено от дороги. А когда я снова взглянул вперед, то увидел, что нечто движется навстречу мне по дороге, на самом конце конуса света от фар. В первое мгновение я застыл, решив, что чувства обманывают меня. Потому что это был динозавр…

Я не очень много знаю о динозаврах и не хочу узнать ничего больше. Однажды, несколько лет назад, я провел летнюю неделю в Монтане с отрядом палеонтологов, которые были несказанно счастливы, откопав то, что они назвали «залежью ископаемых». Они выкопали бог знает какие существа, жившие шестьдесят миллионов лет назад. При мне они откопали почти целый скелет трицератопса, и, хотя там было много останков трицератопсов, все археологи пришли в сильное возбуждение, потому что именно этот чем-то отличался от найденных ранее.

И вот по дороге мне навстречу, не в окаменелом виде, а во плоти, двигался трицератопс. Голова его была опущена, а два больших рога над глазами были направлены прямо на меня. За рогами располагался выпуклый щит. Трицератопс шел упрямо и уже набрал внушительную скорость. Он был так огромен, что, казалось, заполнил собой всю дорогу. Я знал, что он обладает достаточным весом и силой, чтобы превратить мой автомобиль и меня в месиво.

Я просто повернул руль, не представляя, что именно собираюсь делать, но осознав необходимость что-то предпринять. Может, я надеялся съехать с дороги и спуститься вниз, чтобы избежать столкновения, а может, думал, что останется достаточно места, чтобы развернуться и уехать.

Машина действительно развернулась и забуксовала, конус света скользнул по дороге и осветил спутанные ветви кустарника и склон холма. Я больше не видел динозавра, и в любой момент ожидал удара его большой бронированной головы.

Задние колеса, буксуя, провалились в трещину, а дорога была так узка, что передние колеса вздыбились над обочиной, так что машина наклонилась, а я откинулся на сиденье, глядя вверх через ветровое стекло. Мотор заглох. Огоньки приборной доски потускнели, и я сидел склонившись, замерев и ожидая неизбежного толчка.

Потом я передумал. Резко распахнув дверцу, я вывалился наружу и покатился по склону, ударяясь о булыжники и цепляясь за ветви. Я ожидал услышать за собой грохот, но его не последовало.

Какая-то скала задержала меня, и я упал лицом в кусты. На дороге не слышалось ни звука. Это казалось странным: трицератопс при его скорости должен был уже добраться до автомобиля.

Я вышел из кустов и сел на землю рядом с ними. Задние фары машины тускло светились на дороге. Сама же машина оказалась цела — динозавра не было. Но он мог находиться где-то поблизости, я был уверен в этом. Я видел его ясно и ошибиться не мог. Трицератопс мог уйти в темноту и сейчас подбираться ко мне, хотя мысль о том, что огромное чудище будет красться ко мне, казалась мне абсурдной. Он не создан для того, чтобы красться.

Я, дрожа, скорчился за кустом, а за мной над холмами прокатился гром, и в холодном воздухе разлился запах цветущей яблони.

Это невероятно, сказал я себе. Старая добрая психологическая защита пришла ко мне на помощь. Никакого динозавра нет и не может быть, и уж тем более в этих холмах моего детства, в двадцати милях от моей родины — Лоцмана Кноба. Я просто вообразил его себе. Увидел что-то и решил, что это динозавр.

Но действительно помогла мне старая добрая психологическая защита или нет, я чертовски хорошо знал то, что видел. Я до сих пор продолжал мысленно ощущать его огромный выпуклый щит и угольный огонь глаз: не знал, что это такое и как это объяснить. Все же трицератопс на дороге просто невозможен, ведь последний из них вымер миллионы лет назад. Но я не мог и поверить, что его вовсе не было здесь.

Я встал на ноги и осторожно пошел к автомобилю, внимательно выбирая путь среди камней, которые выскальзывали из-под ног. Гром звучал теперь яростнее, холмы на западе на несколько мгновений озарились молнией. Буря быстро приближалась. Автомобиль был зажат посреди дороги, его задние колеса по-прежнему торчали из трещины, передние всего на дюйм или два поднимались над дорогой. Я забрался в машину, погасил фары и включил мотор. Но когда я попытался двинуться вперед, машина не стронулась с места. Задние колеса вращались с воющим звуком, забрасывая крылья автомобиля градом камней и потоками грязи. Я попытался сдать назад, но и из этого ничего не получилось. Очевидно, машина прочно застряла.

Я выключил мотор, вышел и постоял немного, прислушиваясь и пытаясь в перерывах между раскатами грома уловить звуки, которые свидетельствовали бы о присутствии большого животного. Ничего не слышно. Я пошел по дороге мелкими шажками и не чувствовал себя храбрецом, я был готов при малейшем движении во гьме, при слабом звуке повернуть назад и побежать.

Вдруг впереди я увидел дом, который заметил раньше. В одном окне по-прежнему горел свет, но остальные были абсолютно темны. Вспышка молнии на мгновение озарила все голубым светом, и я увидел, что дом маленький и полуразрушенный, прижавшийся к земле, с растрескавшейся дымовой трубой, наклонившейся, словно от ветра. Выше, по холму, за домом, виднелся ветхий сарай, покосившийся и заброшенный стог сена, который высился в углу. А за сараем находился загон, выстроенный из столбов, которые в свете молнии сияли как голые полированные кости. К дому прислонилась большая поленница, а около нее стояла деревянная повозка, задняя часть которой опиралась на доску, лежащую поперек козел.

При очередной вспышке молнии, я узнал это место. Я уже видел его, не именно это место, но подобное. Потому что, когда я был маленьким, в Лоцмане Кнобе было много таких земель (их с трудом можно назвать фермами), где семьи без всякой надежды надрывали себе сердце, бесконечно, год за годом пытаясь добыть пищу для стола и одежду для тела. Такие места были в этой местности двадцать лет назад и все еще существовали здесь, и время ничего не меняло в них. Что бы ни случилось с миром, здесь люди, как я понял, жили так же, как когда-то, много лет назад.

По тропе, освещенной вспышкой молнии, я подошел к дому и остановился перед дверью. Поднявшись по неустойчивым ступеням, я постучал.

Ждать долго не пришлось. Дверь отворилась немедленно, как будто меня ждали.

Человек, открывший дверь, оказался маленьким и седым. На голове у него была шляпа. Желтые зубы крепко сжимали трубку, глаза, глядевшие из-под больших полей шляпы, были бледно-голубыми.

— Входите, — сказал он. — Не стойте здесь с разинутым ртом. Буря вот-вот разразится и вымочит вас.

Я вошел, и он закрыл за мной дверь. Я оказался на кухне. Большая женщина, с непропорционально большим по сравнению с головой телом, одетая в бесформенное платье, стояла у печи, в которой жарко горели дрова. Ее голова была обвязана куском материи. Она готовила еду. Посреди кухни виднелся стол, накрытый зеленой клеенкой. Кухня освещалась керосиновой лампой, стоявшей в центре стола.

— Мне жаль беспокоить вас, — сказал я, — но я застрял на дороге. И мне кажется, я заблудился…

— Дороги здесь запутанные, — согласился мужчина, — для того, кто к ним не привык. Они извиваются, а некоторые из них никуда не ведут. Куда вы направляетесь, незнакомец?

— В Лоцман Кноб.

Он глубокомысленно кивнул:

— Вы не туда свернули.

— Не можете ли вы вывести лошадь и помочь высвободить машину? У нее засели задние колеса. Я заплачу вам.

— Садитесь, незнакомец, — сказал он, отодвигая стул от стола. — Мы собираемся ужинать, еды достаточно для троих, приглашаю вас.

— Но машина, — напомнил я ему, — я спешу.

Он покачал головой.

— Нельзя. Не сегодня вечером. Лошади не в конюшне. Они где-то на пастбище. Вероятно, на вершине холма. И никто не может заплатить мне достаточно, чтобы я пошел их отыскивать среди дождя и гремучих змей.

— Но гремучие змеи, — отвечал я рассеянно и не очень кстати, — по вечерам не выходят…

— Позвольте мне сказать вам, сынок, никто ничего точно не знает о гремучих змеях.

— Простите, я забыл представиться. Меня зовут Хортон Смит. А то я уже устал от обращений «незнакомец» и «сынок».

Женщина отвернулась от печи, держа в руках большую вилку.

— Смит! — воскликнула она. — Это наша фамилия. Может, вы наш родственник?

— Нет, Ма, — сказал мужчина. — Смитов множество. То, что человека так зовут, не означает, что он наш родич. Но, — добавил он, — мне кажется, что это счастливое совпадение имен указывает на возможность выпивки.

Он достал из-под стола кувшин, а с полки за собой стаканы.

— Вы похожи на горожанина, — заметил он, — но я не думаю, что горожане совсем не пьют. Скорее наоборот. Конечно, это не первоклассное виски, но питье сделано из зерна и не отравит вас. Не начинайте с очень большого глотка, иначе подавитесь… Но после третьего глотка можете уже ни о чем не беспокоиться: к тому времени вы привыкнете. Говорю вам, нет ничего лучше в такую погоду, чем посидеть за кувшином самогона. Я купил его у старого Джо Хопкинса. Он его делает на острове у реки…

Он уже хотел налить мне, как вдруг лицо его исказила подозрительность, и он посмотрел на меня:

— А вы не налоговый инспектор?

— Нет, — успокоил я его.

Он продолжал наливать:

— Никогда нельзя быть уверенным. Они бродят повсюду, их никак нельзя узнать. Раньше их определяли за милю, но теперь они стали хитрее. Ничем не отличаются от обычных людей.

Он протянул мне стакан:

— Мистер Смит, мне жаль, что я ничем не могу вам помочь. По крайней мере сейчас, в эту бурю. Утром я приведу лошадей и вытащу вашу машину.

— Но она стоит поперек дороги. Движение перекрыто.

— Мистер, — сказала женщина у печи, — вас это не должно беспокоить. Эта дорога никуда не ведет. Поднимается вверх в сторону заброшенного дома и кончается.

— Говорят, — добавил мужчина, — в этом доме бывают призраки.

— Может, у вас есть телефон? Я позвоню.

— У нас нет телефона, — ответила женщина.

— Не могу понять, — заметил мужчина, — к чему людям телефоны. И люди звонят, лишь бы обругать вас. Ни одной спокойной минуты.

— Телефон стоит денег, — сказала женщина.

— Вероятно, я смогу пройти вниз по дороге, — предположил я. — Там была ферма, и они смогут…

Мужчина покачал головой.

— Берите стакан, — предложил он, — и начинайте. Если пойдете туда, это может стоить вам жизни. Я не хочу плохо говорить о соседях, но никому не следует держать свору свирепых псов. Конечно, они охраняют ферму и отгоняют всяких шалопаев, но, если человек столкнется с ними в темноте, за его жизнь никто не даст и полушки.

Я взял стакан и отпил немного. Жидкость оказалась мерзкой, но она дала мне немного тепла.

— Не нужно никуда идти, — подытожила женщина, — сейчас начнется дождь.

Я отпил еще. На этот раз пошло гораздо лучше. Стало теплее.

— Лучше посидите с нами, мистер Смит, — предложила женщина. — Я сейчас закончу готовить ужин. Па, достань тарелку и чашку.

— Но я…

— Помолчите, — прервал меня мужчина. — Вы ведь не откажетесь поесть с нами? Старуха приготовила свиные щеки с зеленью; это вовсе не плохо. — Он задумчиво посмотрел на меня. — Держу пари, что вы никогда не пробовали настоящие свиные щеки. Это не городская пища.

— Ошибаетесь, — возразил я. — Я ел их много лет назад.

Говоря по правде, я проголодался, а свиные щеки — это звучало совсем неплохо.

— Давайте, — сказал он, — приканчивайте ваш стакан.

Я выпил, а старик достал с полки тарелку и чашку, из ящика стола — нож, вилку и ложку и, разумеется, все это передо мной разместил. Женщина водрузила на стол кастрюлю.

— Теперь, мистер, придвиньтесь к столу. А ты, Па, вынь изо рта трубку, — добавила она. И обращаясь ко мне: — Достаточно того, что он не снимает шляпу, даже спит в ней, но я не стану сидеть с ним за столом, когда у него в зубах трубка.

Она тоже села.

— Накладывайте себе и приступайте, — заметила она. — Это нехитрая еда, но она чистая, и ее достаточно. Надеюсь, она вам понравится.

Еда оказалась вкусной, и ее действительно было много. Я даже подумал, что она ожидала третьего человека к столу.

В середине ужина пошел дождь, струи его забарабанили по крыше, производя такой шум, что нам приходилось в разговоре повышать голос.

— Нет ничего лучше, чем горячие свиные щеки, — сказал мужчина, — за исключением разве что опоссума. Берете опоссума, готовите его со сладкой картошкой — ничего нет вкуснее. Раньше тут водилось много опоссумов. Теперь не то. Да и для охоты на них нужна собака, а наш старый пинчер сдох. У меня не хватало решимости завести другую собаку. Я очень любил этого пса и не мог представить на его месте другого.

Женщина вытерла слезы.

— Это был лучший из всех псов, — добавила она. — Совсем как член семьи. Спал он у печки, а она была такой горячей, но он никогда не обращал на это внимания. Мне кажется, он любил жару. Может, вам кажется, что Притчер — странное имя для собаки, но он был так похож на проповедника! Такой же печальный и полный достоинства, и торжественный…

— Только не на охоте на опоссумов, — вмешался Па. — Это был настоящий ужас с хвостом, когда он гонялся за опоссумами.

— Мы не богохульники, — пояснила женщина поспешно, — но его просто нельзя было назвать иначе. Он был точь в точь как проповедник.

Мы закончили есть. Мужчина снова сунул трубку в рот и потянулся за кувшином.

— Спасибо, — сказал я, — но мне больше не нужно. Я должен идти. Если вы позволите взять пару поленьев, может, я смогу подложить их под колеса…

— Я бы не стал об этом и думать, — произнес Па. — Не во время бури. Стыдно было был отпустить вас сейчас. Здесь вы в уюте, в тепле, в сухости, можете выпить. Вы двинетесь утром. У нас нет второй кровати, но вы можете лечь на диване. Он удобный, и вам будет хорошо спать. Утром придут лошади, и мы вытащим вашу машину.

— Я и так достаточно помешал вам.

— О, нам очень приятно. Не часто приходится видеть новое лицо. Не с кем поговорить. Мы с Ма часто сидим и просто смотрим друг на друга. Нам нечего сказать. Мы так давно знаем друг друга, что уже все сказали. — Он наполнил стакан и передвинул по столу. — Выпейте и будьте благодарны, что у вас есть убежище в такую ночь. Я до утра больше ничего не хочу слышать об уходе.

Я взял стакан, сделал добрый глоток и вынужден был признать, что мысль о том, что мне не нужно выходить сейчас в бурю, явно привлекает меня.

— В конце концов, есть определенные преимущества в отсутствии пса на охоте на опоссумов, — проговорил Па, — хотя мне было очень жаль потерять Притчера. Когда у вас нет собаки, вы можете дольше посидеть в покое. Не думаю, чтобы такой молодой человек, как вы, смог понять меня. Но со временем поймете. Большинство людей все время хлопочут, куда-то бегут, им кажется, что они бегут за чем-то, но по большей части это не так.

— Думаю, что вы правы, — сказал я, подумав о себе. — Да, вы совершенно правы.

Я выпил еще, и мне так понравилось, что я еще раз наполнил свой стакан.

— Вот мы сидим, — продолжал Па, — в уюте, как клопы, и никакая проклятая забота не мешает нам сидеть здесь, выпивать и не обращать внимание на время. Время, лучший друг человека, если он правильно его использует, и худший из врагов, если человек бежит за ним. Большинство людей, живущих по часам, — жалкие создания. Но жить по Солнцу — это совсем другое дело.

Что-то в этом неладное. Я знал это. Я чувствовал какую-то неправильность. Как-будто я уже знал этих двоих, будто я встречал их много лет назад. Но как я ни рылся в памяти, ничего не мог вспомнить.

Мужчина продолжал говорить, и я осознал, что когда-то уже слышал эти его слова. Он говорил об охоте на енотов и о том, на какую наживку лучше клюет рыба, и еще о многих таких же приятных вещах, но большую часть подробностей я пропустил.

Я прикончил стакан, безо всякого приглашения протянул старику, он снова его наполнил. Мне было так хорошо и приятно — огонь бормотал в печи, громко тикали часы на полке в маленькой тесной комнатке. Утром жизнь продолжится, и я поеду в Лоцман Кноб, найдя пропущенный поворот. А сейчас, уговаривал я себя, можно посидеть, отдохнуть, можно ни о чем не думать. Я немного опьянел и знал это, но ни о чем не беспокоился. Я продолжал пить и слушать и не думал о завтрашнем дне.

— Кстати, — спросил я, — как в этом году динозавры?

— Их немного, — спокойно ответил крестьянин. — И мне кажется, что их меньше, чем должно быть…

И он продолжал говорить о пчелином рое, который нашел в прошлом году, когда кролики, наевшись острогала, стали драчливыми и прогнали гризли. Я знал, что это должно было быть где-то в другом месте: здесь не растет острогал и не водятся гризли…

В конце концов, ложась спать на диване в гостиной, я вспомнил. Старик стоял рядом со мной с фонарем в руке. Я снял пиджак и повесил его на спинку кресла, потом снял туфли и аккуратно поставил их на пол. Распустив ремень, я лег на диван, и он действительно оказался очень удобным.

— Вы хорошо выспитесь, — проговорил Па. — Барни всегда спит здесь, когда приходит нас навестить. Барни здесь, а Спарки на кухне.

И тут, услышав имена, я вспомнил. Я попытался встать.

— Теперь я знаю, кто вы, — закричал я. — Вы Снуффи Смит, герой комиксов, вместе с Барни Гуголом, Спарки Лангом и другими…

Я попытался сказать что-то еще, но не смог.

Я снова упал на диван. Снуффи Смит ушел и унес с собой фонарь, а по крыше продолжал стучать дождь.

Я заснул под звуки дождя.

И проснулся с гремучими змеями.

2

Страх спас меня, грубый леденящий страх, от которого я окаменел на несколько секунд. И эти секунды позволили моему мозгу оценить ситуацию и принять решение.

Смертоносная отвратительная голова лежала у меня на груди, нацелившись мне прямо в лицо. И в долю секунды, в такой мизерный промежуток, что только скоростная камера способна была уловить какое-либо движение, голова эта могла ударить своими ядовитыми клыками.

Если бы я двинулся, она бы поразила меня.

Но я не двинулся, потому что не смог, потому что страх, вместо того чтобы привести мое тело в движение, превратил его в камень, мышцы одеревенели, сухожилия напряглись, и гусиная кожа покрыла тело.

Голова нависла надо мной, она, казалось, была высечена из кости, маленькие глазки походили на свежедобытый неотполированный камень, а между глазами находились ямки, служившие для определения температуры. Раздвоенный язык, как молния, вылетал из пасти, пробуя, испытывая, снабжая информацией крошечный мозг, лежащий внутри черепа. Информацией о существе, на котором оказалась змея. Тело у змеи казалось тусклым, желтым, помеченным более темными полосами, которые образовывали сложный геометрический рисунок. И змея оказалась большая. А может, мне только так казалось. Мне, охваченному страхом, но все же я ощущал ее вес.

Гроталус хоррипиус — лесная гремучая змея!

Она знала, что я здесь. Зрение ее, очень слабое, все же оставляло достаточно информации. Раздвоенный язык давал еще больше. А эти ямки замеряли температуру моего тела. Змея были удивлена — насколько может быть удивлено пресмыкающееся. Она не была уверена в своих действиях. Друг или враг? Слишком велик для добычи, но, может быть, представляет угрозу? И, при первом же признаке опасности для нее, я знал, что эти смертоносные клыки ударят.

Тело мое заныло, окаменев от страха, но я осознал, что в следующий момент эта неподвижность пройдет и я попытаюсь убежать, в отчаянии попытаюсь сбросить с себя змею. Но мозг мой, все еще охваченный страхом, работал с холодной логикой отчаяния и убеждал, что я не должен двигаться и обязан оставаться неподвижным. Это для меня единственная возможность уцелеть. Любое движение будет расценено как угроза, и змея станет защищаться.

Я заставил себя как можно медленнее закрыть глаза, чтобы случайно не мигнуть, и лежал в темноте, а желчь поднималась у меня в горле, и желудок извивался в панике.

«Я не должен двигаться, — говорил я себе. — Не шевелиться, не двигать ни одной мышцей».

Труднее всего было держать глаза закрытыми, но я знал, что я должен это сделать. Даже случайное мигание может вызвать нападение змеи.

Тело мое кричало, каждая мышца, каждый нерв дрожали от напряжения, казалось, с меня сдирали кожу. Но я заставил себя лежать спокойно — я, мозг, разум, мышление. И сама собой появилась мысль, что впервые в моей жизни мозг и тело оказались в таком противоречии.

Моя кожа, казалось, подвергалась прикосновению миллионов грязных ног. Кишечник восставал, сжимаясь и ноя. Сердце билось так сильно, что я ощущал давление крови в сосудах.

Наконец, тяжесть сползла с моей груди…

Я старался определить по перемещению тела змеи, что происходит. Она просто изменила позицию? Что-то заставило ее крошечный мозг перейти к агрессивным действиям? Может, как раз сейчас ее тело приняло S-образную форму, что предвещает бросок? Или она убрала голову, намереваясь сползти с меня, успокоенная моей неподвижностью?

Если бы только я мог приоткрыть глаза и узнать! Все существо мое, казалось, больше не могло выносить неизвестную опасность. Я должен был увидеть ее, если она есть, и действовать!

Но я продолжал держать глаза закрытыми — не плотно сжатыми, но закрытыми вполне естественно: может, напряжение лицевых мускулов, необходимое для крепкого сжатия век, достаточно, чтобы вызвать нападение…

Я обнаружил, что стараюсь дышать как можно реже и ровнее, хотя я говорил себе, что змея должна была бы уже привыкнуть к ритму дыхания.

Змея двинулась.

Тело мое напряглось от этого ощущения, но я сохранил неподвижность. Змея сползла с груди и поползла по животу. Мне показалось, что она ползла необыкновенно долго. И наконец тяжесть исчезла.

Миг настал! Тело мое кричало: теперь нужно бежать. Но я оставался неподвижным и медленно открыл глаза. Так медленно, что зрение вернулось ко мне постепенно, понемногу. Вначале я едва различал свет через ресницы, затем посмотрел через узкие щелки и наконец открыл глаза.

Если раньше, сделав это, я не увидел ничего, кроме отвратительной плоской черепообразной головы, нацеленной мне в лицо, то теперь меня ожидал новый сюрприз: я увидел скалы, находящиеся в четырех футах над моей головой, чуть скошенные влево. И ощутил запах пещеры.

Я лежал не на диване, на котором уснул под шум дождя вчера вечером, а на плоском камне на полу пещеры. Поглядев налево, я узнал, что пещера не глубока, что это всего лишь горизонтальная расщелина, проделанная дождями и ветром в известняке.

«Змеиная нора, — подумал я. — И не одной змеи, а, вероятно, бесчисленного множества. Значит, я должен оставаться неподвижным по крайней мере до тех пор, пока не удостоверюсь, что других змей здесь нет».

Утренний свет пробивался в пещеру, косые лучи солнца согревали правую сторону моего тела. Повернув глаза в этом направлении, я увидал долину. Вот дорога, по которой я ехал, а вот и моя машина поперек дороги. Но никакого следа дома, в котором я был прошлой ночью. Ни дома, ни сарая, ни загона, ни поленницы. Вообще ничего. Между дорогой и тем местом, где я лежал, протянулось холмистое пастбище, испещренное кустами, зарослями черной смородины и небольшими группами деревьев.

Я бы непременно решил, что это совсем другое место, если бы не мой автомобиль на дороге. Автомобиль доказывал, что это то самое место, где я вчера остановился, если что-то и изменилось, то только все, связанное с домом. Совершенное безумие: это просто невозможно! Дом, стога сена, загоны для скота и поленницы так просто не исчезают…

В углу пещеры я услышал шорох, что-то быстро коснулось моих ног и с шуршанием зарылось в груду прошлогодних листьев.

Тело мое взбунтовалось. Страх слишком долго удерживал его. Оно инстинктивно чувствовало необходимость движения, и мозг мой был бессилен противостоять ему. Прежде чем я успел сообразить что-либо, я пулей вылетел из пещеры и помчался вниз по склону холма. Передо мной, несколько правее, по склону вниз очень быстро ползла змея. Она достигла кустов смородины, изогнулась, и шорох от ее движения затих.

Все движения, все звуки прекратились, и я стоял на склоне холма, с трудом переводя дыхание и напряженно вглядываясь и вслушиваясь в тишину.

Я быстро огляделся вокруг, потом продолжил осмотр еще внимательнее. Прежде всего я увидел на холме свой пиджак. Он был сложен так, будто его повесили на спинку стула, но никакого стула не оказалось. В шаге от него аккуратно стояли туфли. И, увидев их, я понял, что стою в одних носках.

Змей не стало видно, хотя в углу пещеры что-то продолжало шуршать, но там было слишком темно, и я ничего не смог разглядеть. Какая-то птица опустилась на старый сухой ствол и посмотрела на меня своими глазами-бусинками, а откуда-то издалека донеслось позвякивание колокольчика на шее у коровы.

Я осторожно притронулся к пиджаку. Похоже, под ним ничего не было. Я поднял его и потряс. Потом подобрал туфли и, не останавливаясь, чтобы надеть их, пошел вниз по склону холма. Двигался я очень осторожно, сдерживая стремление побежать к автомобилю со всех ног. На каждом шагу я останавливался и осматривался. Змей здесь, должно быть, множество.

Но я не увидел ни одной. Правой ногой я наступил на чертополох и вынужден был дальше двигаться лишь на кончиках пальцев, так как из моей ступни торчали колючки. Но ничего похожего на змей я больше не увидел.

«Может, — подумал я, — они так же боятся меня, как и я их?»

Но я убедил себя, что этого не может быть. Я дрожал, зубы мои стучали. У подножия холма, рядом с дорогой, я сел на траву в стороне от кустов и камней, где могли спрятаться змеи, и вытащил из ступни колючки чертополоха. Я хотел надеть туфли, но руки мои так тряслись, что я не смог этого сделать. И вот только тогда я понял, насколько испугался, и сознание этого только увеличивало мой страх.

Желудок мой взбунтовался, и я согнулся: меня вырвало и долго продолжало рвать, выворачивая наизнанку, пока в желудке ничего не осталось.

После этого, однако, мне стало легче, я вытер подбородок, надел туфли, завязал шнурки, подошел к машине и облокотился на нее.

И, стоя здесь, упираясь в металлический корпус, я увидел, что машина, в сущности, не застряла. Канава оказалась гораздо меньше, чем я ожидал.

Я забрался в машину и сел за руль. Потом извлек из кармана ключ и включил мотор. Машина без труда выбралась из траншеи. И я направился в обратную сторону.

Наступило раннее утро: солнце встало не более часа назад. Паутина на траве по краям дороги все еще блестела от росы, в небе порхали жаворонки, таща за собой обрывки своих песен. Я обнаружил поворот, и опять тут, рядом с дорогой, стоял исчезнувший дом, прямо передо мной, с покосившейся трубой, с поленницей, с повозкой, с сараем и стогом. Все так же, как я видел при вспышке молнии вчера вечером.

Для меня это было настоящим потрясением, и мозг мой стал лихорадочно искать объяснение этому. Я ошибся, наверное, считая, что, если машина стоит на дороге, значит, дом исчез. Вот он, дом, точно такой же, каким я его видел несколько часов назад. Видимо, дом все-таки все время оставался на месте, а на добрую милю передвинулся автомобиль, и я вместе с ним.

Это казалось бессмысленным, это вообще невозможно. Автомобиль не застрял в трещине на шоссе. Но я же старался сдвинуть его, и колеса вертелись, а он не двигался. И каким бы пьяным я ни был, я определенно не мог пройти милю по дороге и улечься в гнездо змей, даже не зная об этом.

Все это — сплошное безумие: нападение трицератопса, который исчез раньше, чем я смог его разглядеть; автомобиль, застрявший в шоссе; Смит Снуффи и его жена Ловузия, и даже самогон, который мы пили за кухонным столом. Но я не ощущал похмелья, хотя очень этого хотел, тогда я смог бы поверить, что был пьян вчера, что все это мне приснилось. Но человек не может выпить столько самогона и не чувствовать похмелья. Конечно, меня вырвало, но это случилось недавно. А до этого… Если я пил вчера вечером, то алкоголь давно разошелся по телу.

И однако это то самое место, в котором я нашел убежище вчера вечером. Правда, я видел его только при вспышке молнии, но все было так, как я запомнил.

Но почему трицератопс и гремучие змеи?

Динозавр, очевидно, не представлял реальной опасности. Может, это были просто галлюцинации, хотя в это трудно поверить. И гремучие змеи были вполне реальны. Слишком неприятный способ убийства, и к тому же очень сложный и ненадежный. Да и кто мог желать убить меня? И если все же кто-то хотел сделать это по причинам, которые мне не совсем ясны, он вполне мог найти более легкий и надежный способ осуществить это.

Я так пристально смотрел на дом, что машина чуть не съехала с дороги. Я едва успел вывернуть руль.

Вначале в доме не слышалось никаких признаков живых существ, но потом дом ожил. Со двора с лаем выскочили собаки и побежали к машине. Никогда в жизни я не видел столько собак, долговязых и таких тощих, что, даже когда они были далеко от меня, я смог бы пересчитать у них все ребра. Большинство собак оказались гончими, с хлопающими ушами и тонкими, похожими на хлыст, хвостами. Некоторые выбежали через ворота, другие не стали беспокоить себя такой безделицей и перемахнули прямо через изгородь.

Дверь дома отворилась, на крыльцо вышел человек и крикнул. Вся свора резко затормозила и побежала назад к дому, как стайка мальчишек, пойманных на бахче. Собаки очень хорошо знали, что не должны охотиться на машины.

Но я в этот момент не обращал на них внимания, потому что глядел на вышедшего человека. Я думал, что им окажется Снуффи Смит. Не знаю, почему я ожидал этого, может, хотел получить какое-то логическое объяснение случившемуся со мной. Но это был не Снуффи, у мужчины не было трубки и шляпы. И я вспомнил, что это не мог быть Снуффи, потому что ночью не слышал никаких собак. Это сосед Снуффи, о котором тот предупредил меня, тот самый, у которого злые собаки.

«Это может стоить вам жизни, если вы пойдете по дороге…»

Но я напомнил себе, что сам Снуффи Смит, его кухня и его самогон — тоже вполне могли стоить мне жизни.

Невероятно, чтобы тут оказался Снуффи Смит. Такой личности вообще не было, его просто не могло быть. И он сам, и его жена — только шутовские персонажи из комиксов. Но как я ни старался, я никак не мог поверить в это.

Если не считать собак и человека, кричавшего на них, место было то же самое, что и вчера. Я убеждал в этом сам себя, хотя и не мог объяснить это.

Потом я увидел нечто, что отличало сегодняшний день от вчерашнего, и почувствовал себя лучше, хотя непонятно отчего.

Повозка по-прежнему стояла у поленницы, но на четырех колесах, хотя рядом я видел и козлы, и доску, прислоненную к поленнице, как будто повозку недавно поднимали для починки. А теперь ее отремонтировали и сняли с козел.

Я уже почти проехал мимо, но автомобиль снова едва не провалился в такую же трещину, но я вовремя свернул. Когда я повернул голову, чтобы еще раз посмотреть на дом, то увидел почтовый ящик на столбе у ворот. Неровными буквами на нем было написано: «Т. УИЛЬЯМС».

3

Джордж Дункан постарел, но я узнал его сразу, в ту же минуту, как вошел в магазин. Он стал совсем седым, лицо приобрело старческое выражение, но это был тот самый человек, что часто давал мне пакетик мятных конфет. Отец покупал у него бакалейные товары и отруби, которые Джордж Дункан выносил из соседней комнаты, где он держал корм для скота.

Хозяин магазина находился за прилавком, разговаривая с женщиной, стоявшей ко мне спиной. Его серьезный голос ясно звучал в комнате.

— Те парни Уильямса, — говорил он, — доставляли всегда много беспокойства. С того момента, как он здесь появился, наша община не видела от Тома Уильямса и его семьи ничего, кроме горя. Говорю вам, мисс Адамс, это совершенно неисправимые люди, и я бы на вашем месте не стал бы о них беспокоиться. Я бы проучил их как следует и показал бы, как хулиганить. Я бы положил этому конец.

— Но, мистер Дункан, — проговорила женщина, — они вовсе не такие плохие. У них нет пороков; конечно, их манеры ужасны, но в сущности они не порочны. Они всю жизнь находятся под давлением. Вы не можете себе представить, что это такое — социальное давление.

Хозяин лавки улыбнулся ей, но в его улыбке сквозило больше угрюмости, чем веселья:

— Я знаю. Вы говорили мне это и раньше. Они отвергнутые. Мне кажется, именно так вы говорили.

— Верно. Отвергнутые другими и отвергнутые городом. Их чувство собственного достоинства уязвлено. Когда они придут, я попрошу вас присмотреть за ними.

— Вы правы, я так и сделаю. Я просто от них отвернусь.

— Это возмутительно. Они ударят вас за это.

— Не меня, я никогда им ничего плохого не сделал.

— Может быть, — согласилась она, — не вы лично. Но мы все вместе. Они чувствуют, что каждая рука поднята против них. Они знают, что их никто не любит. У них нет места в этой общине не потому, что они что-то сделали. Просто община давно уже решила, что это нехорошая семья.

— Я думаю, что это верно — плохая семья…

Я видел, что магазин лишь слегка изменился: на полках — новые товары, а многие старые отсутствовали. И полки оставались теми же самыми. Старая круглая стеклянная витрина исчезла, но старый станок для резки табака по-прежнему был привинчен к прилавку. В дальнем углу стоял холодильник для молочных продуктов, это был единственный, действительно новый предмет во всем магазине.

Потухшая печь также находилась в магазине, в центре его, и те же самые старые стулья стояли вокргу нее, отполированные от долгого сидения. В углу стояла все та же старая перегородка, отделявшая почту, а в ней окошко. Та же открытая дверь, которая вела в заднее помещение. Оттуда доносился запах корма для скота.

Все было так, как будто я видел это место только вчера и, придя утром, слегка удивился происшедшим за ночь переменам.

Я повернулся и посмотрел на улицу через грязное окно. Здесь тоже были кое-какие изменения. На углу, там где раньше находился пустой участок, теперь стояла авторемонтная мастерская, сложенная из бетонных блоков, а перед ней — единственный бензонасос с облупившейся краской. Дальше — парикмахерская — крошечное здание, которое вообще не изменилось, только стало более тусклым и еще больше требовало окраски, чем я это предполагал. Стоявшая рядом раньше лавка скобяных товаров, насколько я мог видеть, вообще не изменилась.

Разговор за моей спиной, очевидно, подошел к концу, и я повернулся. Женщина, разговаривающая с Дунканом, шла к двери. Она оказалась моложе, чем я думал, слушая ее голос. На ней была серая кофта и юбка, а ее угольно-черные волосы были стянуты в тугой узел. Она носила очки в оправе из какого-то бледного пластика, и на ее лице царило какое-то смешанное выражение беспокойства и гнева. Она шла быстрой воинственной походкой и была похожа на секретаршу какого-то большого начальника — деловая, краткая, готовая оборвать любую обращенную к ней глупость.

У двери она остановилась и спросила Дункана:

— Вы ведь придете сегодня вечером на новую программу?

Дункан улыбнулся ей:

— Еще ни одной не пропустил. За много лет. Не думаю, что пропущу и на этот раз.

Женщина открыла дверь и быстро вышла. Краем глаза я видел, как она целеустремленно двинулась по улице.

Дункан вышел из-за прилавка и направился ко мне.

— Я могу для вас что-нибудь сделать? — спросил он.

— Мое имя Хортон Смит. Я прислал свою просьбу…

— Минутку, — быстро ответил Дункан, пристально глядя на меня. — Когда начала приходить ваша корреспонденция, я узнал ваше имя, но сказал себе, что тут может быть какая-то ошибка. Я подумал, может…

— Ошибки нет, — сказал я, протягивая руку. — Здравствуйте, мистер Дункан.

Он схватил мою руку и пожал ее.

— Маленький Хортон Смит, — проговорил он. — Вы часто приходили со своим папой… — Глаза его сверкнули под тяжелыми бровями, он еще раз пожал мне руку.

«Все в порядке, — подумал я, — старый Лоцман Кноб по-прежнему существует, и я здесь не чужак. Я вернулся домой…»

— Вы тот самый, что часто выступает по телевизору и по радио? — спросил он меня.

Я подтвердил.

— Лоцман Кноб гордится вами, — проговорил Дункан. — Вначале было трудно привыкнуть слушать по радио парня из нашего города, и видеть его на экране. Но мы приспособились, и теперь большинство из нас постоянно слушает вас и обсуждает это впоследствии. Мы говорим между собой, размышляя, что Хортон сказал вчера, принимаем ваши слова на веру, как проповедь. Но, — добавил он, — зачем вы вернулись? Не в том дело, что мы не рады вас видеть…

— Я думаю остаться здесь на некоторое время. На несколько месяцев. А может быть, и на год.

— Отпуск?

— Нет. Не отпуск. Я хочу кое-что написать. Для этого мне нужно куда-нибудь уехать, где у меня было бы свободное время.

— Книгу?

— Да. Я надеюсь, что это будет книга.

— Мне кажется, у вас есть о чем написать. Вы многое можете рассказать. О всех странах, в которых бывали. Вы ведь были во многих?

— Не очень.

— А Россия? Что вы думаете о России?

— Мне нравятся русские. Они во многом похожи на нас.

— Вы хотите сказать, что они похожи на американцев? Идемте к печи, — предложил он, — посидим, поговорим немного. Я сегодня ее не топил. Решил, что не нужно. Вспоминаю ясно вашего отца, сидевшего вот здесь и разговаривающего с остальными. Он был хорошим человеком, ваш отец, я всегда говорил, что он рожден для того, чтобы стать фермером.

Мы сели на стулья.

— Ваш отец жив?

— Да. И мать тоже. Они в Калифорнии. На пенсии, и живут хорошо.

— У вас есть где остановиться?

Я покачал головой.

— Новый мотель ниже, у реки, — объяснил Дункан. — Построен год назад. Новые люди, по фамилии Стронтер, сделают вам скидку, если вы остановитесь больше чем на два дня. Я поговорю с ними об этом. Вы ведь не приезжий. Вы наш, и вы вернулись домой. Они должны это понять.

— Как рыбалка?

— Лучшее место на реке здесь. Сможете даже нанять лодку или каноэ, хотя я не могу себе представить, кто будет рисковать своей шеей в каноэ на нашей реке.

— Я надеялся как раз на такое место, — заметил я. — Боялся, что не найду.

— Все еще сходите с ума по рыбалке?

— Мне нравится это занятие.

— Помню, мальчишкой вы ловили голавлей.

— Голавли, это хорошо.

— Вы должны помнить многих наших. Все они захотят вас увидеть. Почему бы вам не принять участие в школьной программе сегодня вечером? Там будет много народа. А это была учительница, ее зовут Кэти Адамс.

— У вас все та же школа в одну комнату?

— Конечно. На нас оказывали давление, чтобы мы соединились с соседними районами, но как только дело дошло до голосования, мы это провалили. Дети получают такое же образование в нашей школе, как и в новых роскошных зданиях, а стоит это гораздо дешевле. А кто хочет идти в высшую школу, тем мы платим за обучение, хотя таких немного. Так что нам всем дешевле. Да и зачем тратить время на школу, когда тут шайка таких парней, как это отродье Уильямса…

— Простите, но когда я вошел, я случайно услышал…

— Позвольте мне сказать вам, Хортон, что Кэти Адамс отличная учительница, но она слишком мягкосердечная. Она всегда заступается за этих парней Уильямса, а я говорю, что они лишь шайка головорезов. А вы, наверное, не знаете Тома Уильямса? Он появился уже после вашего отъезда. Работал в окрестностях на ферме, но по большей части бездельник, хотя откуда-то добывал деньги. Он уже давно вышел из брачного возраста, когда женился на одной из дочерей Маленькой Отравы Картер. Ее звали Амелия. Вы помните Маленькую Отраву?

Я покачал головой.

— У нее был брат, которого мы называли Большой Отравой. Никто не помнит их настоящих имен. Вся семья эта жила внизу, на острове Мускусной Крысы. Ну, во всяком случае, когда Том женился на Амелии, он купил маленький участок в нескольких милях от Одинокой Горы и попытался построить там ферму. Ему это удалось, не знаю уж как. И с тех пор у него каждый год появляется ребенок, а миссис Уильямс не обращает на детей никакого внимания. Говорю вам, Хортон, это такие люди, без которых мы вполне можем обойтись.

Я покачал головой.

— У Амелии был брат, которого мы называли Большой Отравой, — повторил Дункан. — Никто не помнит их настоящих имен. От этого Тома Уильямса и его семьи — одни бесконечные неприятности. У них столько собак, что некуда палку ткнуть, и все эти собаки — совершенно бесполезные, как и сам старый Уильямс. Они бегают повсюду, дерутся, грызутся. Том говорит, что любит собак. Вы слышали что-нибудь подобное? Ужасная публика — и сам Том, и его собаки, и его парни — от них только и жди беды.

— Мисс Адамс, кажется, говорила, что это не только его вина, — напомнил я ему.

— Я знаю. Она твердит, что они отвергнуты и испытывают дискриминацию. Это еще одно ее любимое слово. Знаете, что такое дискриминация? Это значит, что кто-то не встречает гостеприимства. Не было бы необходимости в дискриминации, если бы все хорошо работали и имели достаточно здравого смысла. О, я знаю, что говорит по этому поводу правительство и как оно твердит, что мы должны помочь им. Но если правительство придет сюда и взглянет на этих дискриминированных, оно тут же убедится, что ошиблось.

— Когда я ехал сюда, я все думал, есть ли тут еще гремучие змеи?

— Гремучие змеи?

— Их было множество, когда я был маленьким мальчиком. Я все надеялся, что теперь их, возможно, стало меньше…

Он покачал головой:

— Но и сейчас их множество. Пойдите в холмы, и вы найдете их там достаточно. Вы ими интересуетесь?

— Не особенно.

— Приходите на вечернюю программу, — пригласил Дункан еще раз. — Там будет много народу. Некоторых вы знаете. Последний день занятий. Дети покажут что-нибудь и споют. А потом будет распродажа корзиночек. Деньги пойдут на покупку новых книг в библиотеку. Мы все еще придерживаемся старых обычаев, годы мало изменили нас. У нас свои развлечения… Сегодня продажа корзиночек, а две недели спустя будет Земляничный праздник в методистской церкви. Это прекрасная возможность увидеться с друзьями.

— Приду, если смогу, — пообещал я, — и на программу, и на праздник.

— Вам есть письма. Уже неделю или две, как приходят. Я все еще здесь почтмейстер. Почтовая контора находится в этом здании сто лет. Предлагали убрать ее отсюда, объединить с конторой в Ланкастере. Правительство никак не может оставить нас в покое. Всегда что-то хочет изменить. Улучшенное обслуживание — так оно это называет. Не вижу плохого в том, чтобы выдавать почту в Лоцмане Кнобе, как и все последние сто лет.

— Я думаю, у вас много почты для меня. Я предупреждал, чтобы ее пересылали сюда, а сам не торопился. Останавливался в разных местах…

— Хотите взглянуть на старую ферму, на которой когда-то жили? Там теперь живет семья Боллардов. У них несколько парней, почти взрослых, они пьют и дерутся.

Я кивнул:

— Вы говорите, мотель ниже по реке?

— Точно. Пройдите мимо школы и церкви до поворота дороги налево. Немного дальше увидите знак: «Мотель «Берег Реки»». Там ваши письма…

4

На большом конверте в левом углу неровным почерком был написан обратный адрес Филиппа Фримена. Я сидел в кресле у открытого окна, вертя в руках конверт и размышляя, почему Филипп решил написать мне. Я знал этого человека, конечно, и он нравился мне, но мы никогда не были близки. Единственное, что связывало нас — это восхищение и уважение к великому старику, который умер несколько недель назад в автокатастрофе.

Через окно доносилось журчание реки, негромкая беседа, которую вела она с берегами. Я сидел, слушая, и звуки этого разговора вызывали у меня воспоминания о тех временах, когда мы с отцом сидели на берегу и рыбачили. Я всегда удил рыбу только с отцом. Река была слишком опасна для девятилетнего мальчика. Меня отпускали только на ручей, если я обещал быть осторожным.

Ручей был другим, сияющим летним другом, но в реке чувствовалось какое-то волшебство. И оно сохранилось, это волшебство, связывающее детские мечты с сегодняшним временем. И вот наконец я снова здесь, тут только я понял, что все время в глубине души боялся, что волшебство исчезнет и что это будет просто еще одна река, бегущая по земле.

Было тихо и мирно. Подобные мир и тишину можно найти теперь лишь в немногих захолустных местах. Здесь для человека найдется и место и время, чтобы подумать, не опасаясь нашествия чужаков и вторжения резких голосов, сообщающих политические и коммерческие новости. Волна прогресса прошла мимо этого угла, едва затронув его. Едва затронув и оставив жить со своими старыми идеями. Это место не знает, что бог умер. В маленькой церкви, в верхнем конце поселка, проповедник по-прежнему говорит об огне и сере, и паства восхищенно внемлет ему. Это место не знает чувства социальной вины. Здесь по-прежнему верят, что человеку подобает трудиться, чтобы заслужить право на жизнь. Это место не соглашается на лишние расходы, оно старается обойтись тем, что у него уже есть.

Я осмотрел комнату, простую, маленькую, яркую и чистую, с минимумом обстановки, отделанную панелями и с ковром на полу.

«Келья монаха, — подумал я, — и так оно и должно быть. Человек не может хорошо работать там, где слишком много удобств…»

Мир и спокойствие… а как же гремучие змеи? Может, эти мир и спокойствие — лишь обманчивая поверхность, как вода пруда под мельничными колесами? Я снова представил ее — грубую черепнообразную голову, нависшую надо мной, и вспомнил, как тело мое застыло, окаменев от страха.

Кому понадобилось планировать и осуществлять такую странную попытку убийства? И кто это сделал, как, почему? Зачем нужны были эти две фермы, так похожие друг на друга, что их невозможно различить? А как же Снуффи Смит, и застрявшая машина, которая вовсе и не застряла, и трицератопс, который, спустя короткое время, исчез?

Я сдался. Ответа не было. Единственный ответ заключался в том, что ничего этого не существовало, но я был уверен, что все это все-таки было. Человек, вероятно, может вообразить многое, но он, несомненно, не может вообразить все. Я знал, что должно быть какое-то объяснение всему этому, и я просто его не знаю. Я отложил в сторону большой конверт и просмотрел остальную почту.

В ней не осталось ничего важного. Несколько записок от друзей, желавших мне хорошо устроиться на новом месте. В большинстве этих писем чувствовалась нотка фальшивой веселости, и они мне не понравились. Все, по-видимому, думали, что я слегка спятил, уехав в такое захолустье, чтобы написать никому не нужную книгу. Еще несколько счетов, которые я забыл оплатить, два журнала и какие-то приглашения.

Я снова взял большой конверт и распечатал его. Оттуда выпала стопка листков, переснятых на ксероксе. К ним Филипп прикрепил записку.

В записке значилось:

«Дорогой Хортон!

Разбирая бумаги в дядином столе, я наткнулся на это и, зная, что вы были его ближайшим другом, сделал для вас копию. Откровенно говоря, я не знаю, что с этим делать. Про любого другого человека я подумал бы, что он просто фантазер, который изложил на бумаге свои домыслы просто из каприза. Но дядя не был капризен, я думаю, вы с этим согласитесь.

Интересно, упоминал ли он об этом когда-нибудь? В таком случае, вы поймете это лучше, чем я…

Филипп».

Я отколол записку и увидел листки, исписанные неровным почерком моего друга.

Никакого заголовка не оказалось. Никаких указаний на то, что он собирался с этим сделать.

Я уселся поудобнее и начал читать…

5

«Эволюционный процесс — это феномен, который интересовал меня всю жизнь, хотя по своим профессиональным склонностям я занимался лишь частным и не самым главным аспектом этого явления. Как профессор истории, я с течением времени все более и более интересовался направлением эволюции человеческого мышления. Было бы даже неловко подсчитать, сколько раз я пытался и сколько часов потратил, надеясь начертить график, или схему, или диаграмму, показывающую развитие человеческого мышления на протяжении всей истории его существования. Объект, однако, оказался слишком обширен (а в некоторых пунктах, должен признать, и слишком противоречив), чтобы я мог представить его при помощи схемы. И все же, я уверен, что человеческое мышление эволюционирует, что основа его постоянно изменяется на протяжении всего периода человеческой истории, что сейчас мы мыслим не так, как сто лет назад, что наши мнения сильно отличаются от доминирующих тысячу лет назад. И главное не то, что у нас прибавилось знаний, на которых основывается мышление, а то, что точка зрения человечества претерпела изменения — эволюцию, если вам угодно.

Может показаться удивительным, что кто-то так поглощен процессом человеческого мышления. Но те, кто решит, что это забавно, ошибутся. Ибо именно способность к абстрактному мышлению, и ничего больше, отличает человека от всех живущих на Земле существ.

Бросим взгляд на эволюцию, не пытаясь углубиться в нее, лишь слегка коснемся тех наглядных вех, которые нам открыла палеонтология на пути прогресса от первичного океана, в котором зародились первые микроскопические жизненные формы. Не обращая внимания на все мелкие изменения, которые не являются сутью прогресса, займемся лишь главными направлениями — результатом всех этих незначительных изменений.

Первой такой вехой стала необходимость для определенных форм жизни отказаться от воды и жить на земле. Способность к перемене окружающей среды, несомненно, появилась в результате длительной, может быть, болезненной и, вероятно, весьма опасной процедуры. Но сегодня именно эта процедура представляется нам единственным событием, означающим крутой поворот в схеме эволюции. Другим таким событием было зарождение хорды, которая миллионы лет спустя превратилась в позвоночник. Следующим пунктом явилось возникновение прямохождения, хотя лично я не склонен переоценивать значение прямого стоячего положения. Когда говоришь о человеке, то выделяешь не способность к прямохождению, а способность к мышлению, к отвлечению от настоящего момента.

Эволюционный процесс представляет собой длинную цепь событий. Эволюция опробовала много направлений жизни и отбросила их. Много видов исчезло, оказалось просто неспособным выжить, будучи бесповоротно втянутым в процесс. Но всегда какой-либо мелкий фактор или скорее совокупность факторов оставалась от этих исчезнувших видов и давала начало новым направлениям эволюции. Невольно возникает мысль, что среди всех этих сложных цепочек изменений и модификаций главенствует какое-то центральное направление эволюции, стремящейся к конечной форме. На протяжении миллионов лет движение к этой конечной форме эволюции, ныне представленное человеком, заключалось в медленном росте объема мозга, который впоследствии превратился в разум.

Мне кажется любопытной и важной та особенность процесса эволюции, что никакой наблюдатель не смог бы, с точки зрения здравого смысла, предсказать какое-либо изменение до того, как оно произойдет. Никто не осмелился бы предсказать, что через несколько миллионов лет жизненные формы покинут водную среду и выйдут на сушу. В сущности, тогда это казалось наиболее невероятным событием, почти невозможным. Ибо существовавшие к тому времени формы жизни нуждались в воде и могли существовать только в воде. А земля того времени, стерильная и обнаженная, была абсолютно непригодна для жизни так же, как нам сегодня предствляется, что и в космическом пространстве жизнь исключена.

Любые формы жизни, присутствовавшие на Земле полмиллиарда лет назад, существовали лишь благодаря своим малым размерам. Это казалось таким же обязательным условием, необходимым для жизни, как и вода. Никто тогда, ни один сторонний наблюдатель не мог вообразить себе чудовищных динозавров более поздних веков или современного кита. Такие размеры форм жизни тогда сочли бы невозможными. О способности летать вообще нельзя было подумать — эта возможность оказалась бы несомненно вне внимания наблюдателя.

Итак, если мы оглянемся, то убедимся в правильности эволюционного процесса. В то же время мы увидим, что его невозможно предсказать.

Вопрос, кто сменит человека в процессе эволюции, хотя и возникал, но всегда был лишь предметом отвлеченных суждений. Я думаю, что все испытывают какое-то трудно объяснимое нежелание серьезно говорить на эту тему и думать об этом. Большинство людей считают, если вообще кто-нибудь задумывается над этим, что решение этого вопроса так далеко отодвинуто в будущее, что бессмысленно сейчас об этом думать. Приматы возникли только около восьмидесяти миллионов лет назад. Может, немного меньше существует человек, даже по самым оптимистическим подсчетам, — всего лишь два или три миллиона лет. Поэтому по сравнению с трилобитами и динозаврами у приматов впереди еще миллионы лет существования до того, как они утратят свое господство на Земле.

Существует нежелание вообще признавать, что человек может когда-то исчезнуть. Некоторые люди (может быть, и все) уже примирились с мыслью, что они должны будут умереть. Гораздо труднее представить себе Землю вообще без людей. Мы отказываемся, с каким-то внутренним страхом, даже думать о смерти целого вида. Мы знаем, если и не с помощью чувств, то разумом, что однажды мы, как члены человеческой расы, перестанем существовать, что человек — это единственный вид, который создал средства, могущие вызвать его собственное уничтожение. Но хотя мы и рассуждаем об этом, в глубине души мы в это не верим.

Никаких серьезных работ на эту тему нет. Похоже, что существует какой-то мозговой блок, запрещающий размышлять над этим. Мы никогда не думали о том, кто заменит человека, мы способны представить будущего сверхчеловека, во многих отношениях другого, но все же человека, обособленного от нас интеллектуально, но биологически все же человека. Даже в этих случаях мы упрямо считаем, что человек будет существовать всегда.

Это, конечно, неверно. Если эволюционный процесс, приведший к возникновению человека, не зашел в тупик, должно существовать что-то большее, чем человек. История предсказывает, что эволюционный процесс не зашел в тупик. Века доказали, что эволюция продолжает развиваться, всегда находит возможность произвести новые формы и новые жизненные ценности. Нет причины считать, что на человека эволюция исчерпала все свои способности.

Значит, должно быть что-то после человека, что-то другое, отличающееся от него. Не просто продолжение или модификация человека, а что-то совершенно новое. Мы спрашиваем в ужасе и недоверии: что же может сменить человека, что же может победить интеллект?

Я думаю, что знаю.

Я думаю, что те, кто сменит нас, уже существуют, и существуют много лет.

Абстрактное мышление — новое явление в мире. Ни одно существо, кроме человека, не обладает такой благодатной или такой проклятой способностью. Это отделило нас от всех других существ, благополучно осознающих только «сейчас» и «здесь». А может, даже это они осознают очень смутно. Способность к абстрактному мышлению позволила нам заглядывать в прошлое и, что гораздо хуже, смутно догадываться о будущем. Она позволила нам ощутить свое одиночество, наполнила нас надеждой, за которой стоит безнадежность, доказала, что мы одни, обнаженные и беззащитные, перед безграничностью космоса. Тот день, когда человечество осознало пространство и время, как относящиеся к себе лично, может считаться наиболее ужасным днем в истории человечества и жизни на Земле вообще.

Мы используем свой интеллект для многих практических целей, а также для теоретических исследований, которые в свою очередь дают нам другие практические возможности. И мы используем его еще для кое-чего. С его помощью мы заполняем мир множеством мифических существ — богами, дьяволами, ангелами, привидениями, нимфами, феями, домовыми и гоблинами, троллями и эльфами. Своим общественным разумом мы создаем темный противоречивый мир, где у нас есть враги и союзники. Но мы создаем и другие мифические существа, приятные для нас: Санта Клауса, пасхального кролика, Джека Форста, Шалтая-Болтая, песочного человечка, мартовского зайца и много-много других. Мы не просто мысленно создаем этих существ, мы еще и верим в них с разной степенью глубины и достоверности. Мы видим их, говорим с ними, они становятся для нас реальностью. Только из страха встретить подобные существа, средневековые крестьяне Европы с наступлением ночи закрывались в своих хижинах и отказывались выходить по утрам. Только из страха темноты, все еще охватывающего многих современных людей, они боятся ночью встретить что-либо подобное. Сегодня мы мало говорим об этом, об этих ночных существах, но старый страх еще жив. Это доказывается широким распространением в наши дни всеобщего увлечения экстрасенсорными явлениями и верой в летающие тарелки. Да, в наши дни считается детством говорить об оборотнях и привидениях, но вполне можно верить в летающие блюдца.

Что мы знаем об абстрактном мышлении? И ответ, конечно, таков — ничего. Есть возможность, я понимаю, что оно (я имею в виду мышление) электрическое по природе и что оно основано на каком-то обмене энергией. Поэтому-то ученые и говорят нам, что все процессы имеют энергетическую основу. Но что мы в сущности знаем об энергии? Что мы знаем вообще обо всем? И знаем ли мы, как действует атом и почему он действует именно так? Может ли кто-нибудь объяснить сознание самого себя и нашего окружения, то самое сознание, которое отличает жизнь от неорганической материи?

Мы думаем о мышлении, как об умственном процессе, и слушаем пустопорожнюю болтовню об обмене энергией. Но мы знаем о мыслительных процессах не больше, а, вероятно, даже меньше, чем древние греки знали об атоме. Демокрит, живший за несколько сотен лет до рождения Христа, считается человеком, основавшим атомную теорию, а это, несомненно, было тогда большим успехом мышления. Но атом Демокрита очень далек от нашего современного представления об атоме, хотя мы сами до сих пор еще не все здесь понимаем. Так вот, мы сегодня говорим о мышлении так же, как древние греки во времена Демокрита говорили об атоме, и примерно с таким же пониманием. Мы, если уж говорить правду, только произносим слово.

Мы ничего не знаем о результатах мышления. Все, чем обладает сейчас человечество, есть результат мышления. Но этот результат лишь воздействует на человека, как пар на паровоз, заставляя его двигаться.

Я думаю, что знаю ответ. Я считаю, что мысль, энергия мышления, какие бы странные формы она ни принимала, исходит из мозга миллиардов людей, накоплена на протяжении столетий и создала группу существ, которые скоро, вероятно, заметят человеческую расу.

Таким образом, следующий вид возникает из того самого механизма — разума, который сделал человека господствующим сегодня видом. Так, если я правильно проанализировал прошлое, действует эволюция.

Человек создает все своими руками, но он создает и разумом. Я считаю, что с помощью мозга он создает что-либо эффективнее и совсем по-другому.

Мысль одного человека о злобной, призрачной тени, таящейся во тьме, не вызывает реального появления на свет этой тени. Но целое племя думающих об этой тени и боящихся ее, могут вызвать ее появление. С самого начала эта тень не существует… Она появилась в мозгу одного человека, испуганно скорчившегося во тьме. Он сам не знал, чего боится, но чувствовал, что должен чего-то бояться, придать форму своему страху. И вот он вообразил себе чудовищную тень и рассказал о ней другому. И все они тоже вообразили ее. И воображали так долго и хорошо, так верили в ее существование, что сами и создали ее.

Эволюция действует многими способами. Она использует в своем развитии любую возможность. Поэтому постепенно у человека развилась способность использовать не только воображение, но и силы энергии, которые человек не понимает и, может быть, никогда не поймет.

Я считаю, что человек с помощью своего воображения, страха перед временем и пространством, перед смертью и темнотой, страха, действующего на протяжении столетий, создал другой мир существ, которые делят с нами Землю, скрыты, невидимы для нас, я уверен, что они здесь и что однажды они выйдут из укрытия и вступят в свои права.

Разбросанные в мировой литературе и в ежемесячном потоке новостей сообщения о странных событиях слишком хорошо документированы, чтобы быть просто иллюзией».

6

Рукопись оборвалась, но когда я перелистывал стопку листков, то увидел, что следующие страницы покрыты какими-то знаками, похожими на ноты. Написанные рукой моего друга, они были втиснуты в листок бумаги так, будто он был единственным и писавший старался использовать каждый миллиметр. Ноты маршировали странной фалангой, а поля были покрыты добавочными знаками. Некоторые из них оказались такими маленькими, что их трудно было разобрать.

Я посмотрел остальные страницы: они тоже были заполнены такими же знаками.

Я сложил листки и прикрепил к ним записку Филиппа.

«Позже, — сказал я себе, — я попробую прочесть последние страницы, попробую разобраться в них. Но пока я прочел достаточно, может быть, даже больше чем достаточно».

Это шутка… Нет. Это не может быть шуткой: мой друг никогда не шутил. Он не умел шутить. Вежливый и исключительно эрудированный, он всегда умел говорить интересно, захватывающе. И шутки ему были ни к чему.

Я вспомнил его таким, каким видел в последний раз: он сидит, как сморщенный гном, в большом кресле, угрожающем поглотить его. Я вспомнил, как он сказал: «Я думаю, что нас посещают призраки». Он хотел все сказать мне в тот вечер. Я убежден в этом. Но он не раскрылся потому, что в тот момент вошел Филипп, и мы заговорили о другом.

Я почувствовал уверенность, что он хотел сообщить мне то, что я сейчас прочел: нас посещают все создания, которых когда-либо воображал себе человек, человеческий разум своим воображением послужил процессу эволюции.

Он, конечно, ошибался. Но, думая об этом, в глубине души я знал, что такой человек, как он, не может просто ошибаться. Прежде чем изложить свои мысли на бумаге, вероятно, он просто хотел отделаться от них, он долго и тщательно обдумывал свое заключение. И у него должны быть доказательства. По-видимому, это его мнение стало итогом долгих наблюдений и рассуждений. Конечно, он тут мог ошибиться и, весьма вероятно, ошибался, но он основывался на очевидном и логике, и так просто его мысль нельзя было отбросить.

Друг хотел рассказать мне, проверить на мне свою версию. Но так как вошел Филипп, он переменил свое намерение… А потом было уже слишком поздно, потому что день или два спустя он погиб: жизнь его прервалась от удара встречного автомобиля, который так и не был найден.

Думая об этом, я почувствовал внезапно холодный ужас, никогда не испытываемый ранее. Ужас, наползавший из другого мира, из какого-то уголка сознания, где хранился унаследованный от предков страх: холодный, ледяной, выворачивающий наизнанку ужас человека, скорчившегося внутри пещеры и прислушивающегося к звукам, которые издают призраки во тьме.

Может ли быть, спросил я себя, что эта, созданная воображением человека сила достигла такого пика развития, что способна принимать любую форму? Может ли она стать машиной, разбившей другую машину, а после этого вернуться в мир другого измерения, в невидимый мир, откуда она пришла?

Неужели мой друг умер оттого, что догадался о тайне другого мира?

А гремучие змеи? Нет, это не то: я был уверен, что уж они реальны. Но неужели трицератопс, дом и другие строения, поднятая повозка, поленницы, Снуффи Смит и его жена — не были реальностью? Неужели это тот ответ, который я искал? Неужели все это маска мозговой силы, которая ждала меня в засаде и которая направила меня не к дивану в гостиной, а на каменный пол в пещере, полной змей?

А если так, то почему? Почему эта гипотическая мозговая сила знала о большом конверте, ожидавшем меня?

Это безумие, говорил я себе. Но таким же безумием был трицератопс, и дом там, где не было никакого дома, и гремучие змеи. Но змеи, сказал я себе, они реальны. А что вообще реально? Как можно узнать, что это реально?

Я был потрясен глубже, чем думал. Я сидел в кресле и смотрел на стену, листочки выпали у меня из рук, но я не шевельнулся, чтобы подобрать их. Если это так, то наш старый мир выбит у нас из-под ног. Гоблины и привидения не являются больше только героями сказок, а существуют во плоти, ну, может, не во плоти, но они существуют, они больше не иллюзия. Продукт воображения, говорили мы о них, даже не подозревая, что абсолютно правы… И значит, если это правда, то природа в процессе эволюции своей сделала длинный-длинный скачок вперед: от разума к абстрактному мышлению и от абстрактного мышления к форме жизни, которая теперь пытается перестать быть только тенью.

Я старался представить себе, какой может быть эта жизнь, каковы ее радости и печали, каковы ее устремления — и ничего не мог вообразить. Моя кровь, мои кости, мое тело — не позволяло сделать этого. Ибо, если существует другая форма жизни, то пропасть между нами слишком велика. Все равно что просить трилобита вообразить себе мир динозавров. Если природа продолжала поиски форм новой жизни путем постоянного отсеивания лишних видов, она наконец нашла создание (если это можно называть созданием) с фантастически высокими жизненными способностями: в физическом мире нет ничего, что могло бы повредить ему.

Я сидел, думая об этом, и мысли прыгали у меня в голове, и я ни к чему не смог прийти в своих размышлениях. Я даже не двигался по кругу. Просто мысли метались взад и вперед, как сумасшедший клоун.

Я отбросил все это безумство и тут же снова услышал журчание, смех и бормотание реки, бегущей мимо берегов.

Нужно распаковываться, внести вещи в комнату: меня ждет рыбалка, каноэ стоит у причала, а большой окунь скрывается где-то в водорослях. Я немного обживусь, и меня ждет ненаписанная книга. Да еще программа в школе и покупка корзиночек сегодня вечером. Я должен быть там…

7

Линда Бейли заметила меня, как только я появился в школе, и заторопилась навстречу, словно важничающая курица. Она была одной из немногих, кого я еще помнил, да и невозможно было не помнить ее. Она, ее муж и целый выводок грязных детей жили на соседней с нами ферме, и почти ежедневно Линда Бейли приходила к нам занять чашку сахара, немного масла или что-нибудь другое, чего у нее постоянно не оказывалось и что она неизменно забывала вернуть назад. Это была большая, костлявая, похожая на лошадь женщина, и если она и состарилась, то, как мне показалось, совсем немного.

— Хортон Смит! — затрубила она. — Маленький Хортон Смит. Я знала, что вы здесь.

Она обхватила меня, гулко шлепнула по спине, пока я, ошеломленный, пытался припомнить, какие такие узы дружбы между нашими семьями оправдывают столь бурное приветствие.

— Вот вы и вернулись! — кричала она. — Не смогли оставаться где-то. Если Лоцман Кноб у вас в крови, вы не можете не вернуться сюда. И после всех этих мест, всех языческих стран… Вы были в Риме?

— Я провел немного времени в Риме, — ответил я. — Это не языческая страна.

— Пурпурный ирис, что растет у меня около свинарника, из сада вашего папы. Но он не очень красивый, я видела гораздо лучший ирис, гораздо лучший. Я давно выкопала бы его и выбросила, но храню его исключительно из уважения к вашей семье. Не всякий, говорю я всегда, обладает ирисом из самого сада вашего папы. Не то чтобы я считалась с вашим папой и со всеми этими глупостями, но этот ирис все-таки какое-то отличие. А как вы думаете?

— Вы правы, — согласился я.

Она схватила меня за руку:

— Ради бога, идемте сядем. У нас найдется о чем поговорить.

Она подтащила меня к ряду стульев, и мы сели.

— Вы утверждаете, Рим не языческая страна, — продолжала она, — но вы были и в языческих странах. Как насчет русских? Вы провели много времени в России?

— Не знаю. Некоторые русские верят в бога, это правительство…

— Похоже, будто вам нравятся русские?

— Многие из них.

— Я слышала, что вы были в Одинокой Долине и приехали оттуда сегодня утром по дороге, бегущей мимо фермы Уильямса. Что вы там видели?

«Есть ли что-нибудь, — подумал я, — чего она не знает, чего не знает весь Лоцман Кноб?»

Быстрее, чем радио, новости разносились по общине — каждое предложение, каждая сплетня.

— Я случайно свернул с дороги, — ответил я, лишь слегка обманывая. — Мальчишкой я охотился в тех холмах на белок.

Она подозрительно посмотрела на меня:

— Может, при дневном свете там все в порядке, но я ни за какие деньги не согласилась бы остаться там в темноте. — Она наклонилась ко мне, и ее лающий голос перешел в хриплый шепот. — Там призраки. Свора собак, если их можно назвать собаками. Лают на холмах, грызутся, при этом откуда-то прилетает холодный ветер. Холод доходит до самого сердца…

— Вы слышали этих собак?

— Слышала их? Много ночей я, как сова, слушаю их вой на холмах, но никогда не была так близко к ним, чтобы почувствовать этот ветер. Петти Кембелл рассказывала мне. Вы помните Петти Кембелл?

Я покачал головой:

— Конечно, вы не можете помнить. Она была Петти Грехем до того, как вышла замуж за Энди Кембелла. Они жили в конце дороги у Одинокой Долины. Теперь их дом пуст. Они ушли оттуда. Их выгнали собаки. Может, вы его видели — дом, я имею в виду?

Я кивнул, не слишком уверенно, потому что не видел дома, только слышал о нем от Ловузии Смит прошлой ночью.

— Странные вещи происходят в тех холмах, — продолжала она. — Никто в здравом уме и не поверит. Это, наверное, потому, что там очень дикая природа. Сейчас заселено много мест, не осталось ни одного дерева, сплошные поля. Но там все еще дикое место. Думаю, что так будет всегда.

Школа начала заполняться жителями Лоцман Кноба, и я увидел Джорджа Дункана, направляющегося ко мне сквозь толпу. Я встал и протянул ему руку.

— Я слышал, что вы уже устроились, — проговорил он. — Я так и знал, что вам там понравится. Я позвонил Стронтеру и попросил его позаботиться о вас. Он сказал, что вы ушли рыбачить. Поймали что-нибудь?

— Несколько окуней. Будет лучше, когда я узнаю речку.

— Программа вот-вот начнется. Увидимся позже. Здесь немало народу хотело бы поздороваться с вами…

Программа началась. Учительница Кэти Адамс играла на старом пианино, а дети пели песни, а затем разыграли небольшую сценку, которую, как объявила Кэти Адамс, они сочинили сами.

Все это было очень забавно, и я сидел, вспоминал, как в мои школьные годы принимал участие в точно такой же программе. Я пытался вспомнить имена своих учителей и только к концу программы вспомнил лишь мисс Стейн — странную, угловатую женщину с легким характером и массой рыжих волос. Она быстро расстраивалась из-за шалостей. Я подумал, где она сейчас может находиться и как обошлась с ней жизнь. Я надеялся, что гораздо лучше, чем обходились с ней некоторые ученики, как было в то время, когда я ходил в школу.

Линда Бейли потянула меня за рукав и громко прошептала:

— Хорошие дети, верно?

Я кивнул.

— Эта мисс Адамс очень хорошая учительница, — продолжала Линда. — Боюсь, что она не останется у нас надолго. Такая маленькая школа, как у нас, не может рассчитывать на хороших учителей.

Программа кончилась, через толпу пробивался Джордж Дункан. Он потащил меня за собой и начал представлять жителям города. Некоторых из них я помнил, других нет, но все они, казалось, помнили меня. Поэтому я делал вид, что тоже помню и узнаю их.

Как раз посредине этой процедуры мисс Адамс встала на маленький помост в передней части комнаты и позвала Джорджа Дункана.

— Вы действительно забыли, — сказала она, — или только делаете вид, что забыли? Хотите избавиться? Но вы пообещали быть сегодня нашим аукционером.

Джордж возражал, но я видел, что ему приятно. Сразу стало заметно, что Джордж Дункан — важная персона в Лоцман Кнобе. Он владел магазином, был почтмейстером и членом школьного совета и мог заниматься множеством других маленьких гражданских обязанностей, подобных вот этой — быть аукционером при продаже корзиночек в пользу общины. К нему жители Лоцман Кноба обращались всегда, когда нужно было что-то сделать.

Он поднялся на помост, повернулся к столу со множеством декоративных корзиночек и шкатулок и поднял одну из них над толпой. Прежде чем начать торговать, он произнес небольшую речь.

— Вы все знаете, — сказал он, — для чего все это делается. Деньги от продажи корзиночек пойдут на покупку новых книг для школьной библиотеки, так что вы можете быть довольны, зная, что потраченные вами деньги потратят на доброе дело. Вы не просто покупаете корзинку и право пообедать с леди, чье имя найдете внутри корзинки. Вы выполняете также важную общественную обязанность. Поэтому я призываю вас раскошелиться и потратить часть денег, что осела в ваших карманах. — Он поднял корзиночку, которую держал в руке. — Вот это именно такая корзинка, какую я рад вам предложить. Говорю вам, она довольно тяжелая. В ней немало хорошей еды, и она отлично украшена. Леди, которая делала ее, уделяла внимание как содержимому, так и внешнему виду. Может, вам интересно, что я чувствую запах доброй жареной курицы… Ну, сколько же я услышу?

— Доллар… — сказал кто-то.

А кто-то немедленно дал два.

А из глубины комнаты уже слышалось:

— Два с половиной.

— Два с половиной доллара, — сказал с обиженным видом Дункан. — Неужели вы остановитесь на двух с половиной? Это же совсем дешево! Что я слышу…

Кто-то дал три доллара, и Дункан выбил еще пятьдесят центов, поднял цену до четырех семидесяти пяти и заявил, что корзинка продана.

Я смотрел на толпу. Это были дружелюбные люди, и они умели использовать свое время. Они пришли провести вечер с соседями и были довольны этим. Сейчас они покупают корзинки, потом потолкуют обо всем, о разной чепухе. Они будут говорить о всходах, о рыбалке, о новой дороге, о которой говорят уже двадцать пять лет и никак не перейдут к делу, о последнем скандале (тут всегда случаются скандалы, но, как правило, не очень серьезные), о проповеди, которую произнес в воскресенье проповедник. Они поговорят о многом и пойдут домой легким весенним вечером. У каждого из них свои маленькие заботы, свои отношения с соседями, но ни кого из них не тяготят глобальные проблемы. И это хорошо, сказал я себе.

Я почувствовал, что кто-то тянет меня за рукав. Обернувшись, увидел Линду Бейли.

— Вы должны купить вот эту корзиночку, — заметила она. — Это корзиночка дочери проповедника. Она очень хорошенькая. Вам понравится.

— Откуда вы знаете, что это ее корзиночка? — спросил я.

— Знаю. Покупайте.

Цена была три доллара.

Я сказал:

— Три с половиной.

Немедленно донеслось:

— Четыре доллара.

Я посмотрел туда и увидел трех молодых людей лет двадцати с небольшим, прислонившихся спинами к стене. Все они смотрели на меня и, как мне показалось, усмехались.

Меня снова потянули за рукав.

— Покупайте, — настаивала Линда. — Эти двое парней Болларда, а третий — Уильямс. Ужасные неучи. Нэнси тут же умрет, если кто-нибудь из них купит ее корзиночку.

— Четыре пятьдесят, — выкрикнул я, не задумываясь.

Джордж Дункан на помосте повторил:

— Четыре пятьдесят. Кто даст пять? — Он повернулся к троим, стоявшим у стены, и один из них дал пять. — Теперь мы имеем пять, — заливался Дункан. — Даст ли кто-нибудь шесть?

Он смотрел на меня, но я покачал головой, и он продал корзиночку за пять.

— Почему вы это сделали? — спросила меня Линда Бейли гневным голосом, похожим на ржание.

— Я не для того приехал в город, чтобы отбивать у парня право купить корзиночку. Может, это его девушка и она указала ему, как узнать корзиночку.

— Но Нэнси не его девушка, — отчитывала меня Линда, разочаровавшись во мне. — У нее вообще нет парня. Она очень обидится.

— Вы сказали, что это Болларды. Не те ли, что живут на нашей старой ферме?

— Они и есть. Старики у них плохие. Но эти парни! Все девушки их боятся. Ходят на танцы, сквернословят и всегда полупьяные.

Я посмотрел через комнату: трое парней по-прежнему следили за мной, и их лица светились триумфом. Они перебили у меня покупку. Я был чужаком в этом городе, и они посмеивались надо мной. Конечно, глупо, но в таких маленьких городках подобные победы и мелкие оскорбления часто преувеличиваются молвой.

«Боже, — подумал я, — зачем я встретил эту Бейли?»

Она всегда предвещала неприятности и нисколько не изменилась. Во все вмешивается, хлопочет из-за пустяков, и все это не приводит к добру.

Корзинки распродали быстро, осталось лишь несколько, когда Джордж устал, и торговля пошла вяло. Я убедил себя, что мне следует купить одну, чтобы продемонстрировать, что я не чужак, что я вернулся в Лоцман Кноб и хочу здесь остаться на время.

Я осмотрелся. Линды Бейли не видно. Более чем вероятно, что она, разочаровавшись во мне, ушла. Размышляя об этом, я ощутил слабую вспышку гнева. Какое право она имела требовать, чтобы я защищал дочь проповедника Нэнси от нескольких фермерских парней?

Оставались лишь три корзинки, и Джордж взял одну из них. Она была вдвое меньше остальных и не украшена. Подняв ее, он начал торг.

Было предложено два, потом три доллара, кто-то дал три пятьдесят, и я предложил четыре. Те же трое парней улыбались, презрительно и злобно.

— Шесть, — проговорил я.

— Семь, — бросил средний из них.

— Семь долларов, — произнес Джордж, несколько удивленный, потому что это была самая высокая цена за вечер. — Услышу ли я семь с половиной, или, может, кто-нибудь даст восемь?

Я мгновение колебался, так как был убежден, что эта троица немедленно продолжит торг. Ведь они торгуются, только если цену предлагаю я. Парни издевались надо мной, и я был уверен, что все в комнате понимают это.

— Восемь? — спросил Джордж, глядя на меня. — Я услышу восемь?

— Нет, не восемь, — ответил я. — Десять!

Джордж сглотнул слюну.

— Десять! Кто даст одиннадцать? — воскликнул он и искоса взглянул на троих у стены. Те молчали.

— Одиннадцать, — предложил Джордж. — Ну, еще доллар. Услышу ли я одиннадцать?

Никто не ответил.

Когда я заплатил и взял корзиночку, то взглянул в сторону, где стояли эти трое. Их там не оказалось.

Отойдя в сторону, я открыл корзинку. На листке было написано:

«КЭТИ АДАМС…»

8

Расцвела первая сирень и заполнила холодный влажный воздух вечера своим слабым ароматом, который спустя неделю повиснет тяжелым облаком над улицами и тротуарами маленького города. Ветер с реки раскачивал уличные фонари, смещая пятна тени и света на земле.

— Я рада, что все кончилось, — сказала Кэти Адамс. — Я имею в виду программу, да и школьный год тоже. Но я вернусь сюда в сентябре.

Я посмотрел на шедшую рядом со мной девушку, и она показалась мне совсем другой: не тем человеком, которого я видел сегодня в магазине. Она что-то сделала со своими волосами, и ее учительская внешность исчезла, когда она сняла очки.

«Защитная окраска, — подумал я. — Она специально принимала строгий вид, чтобы походить на учительницу и быть хорошо принятой общиной. Какой стыд. Ведь она хорошенькая!»

— Вы утверждаете, что вернетесь, — произнес я. — Где же вы проводите лето?

— В Геттисберге.

— В Геттисберге?

— Да. Штат Пенсильвания. Я там родилась, и моя семья все еще живет там. Я приезжаю туда каждое лето.

— Я был там несколько дней назад. Останавливался по пути сюда. Провел целых два дня, бродил по полю битвы и представлял, как все это было сто лет назад.

— Вы никогда не бывали там раньше?

— Только однажды. Много лет назад, когда отправился в Вашингтон как начинающий репортер. Совершил автобусную экскурсию. Это меня не очень удовлетворило. Я хотел бы побродить один и увидеть то, что мне захочется, заглянуть во все щели и просто постоять и посмотреть, сколько захочется.

— Значит, второе ваше посещение Геттисберга оказалось более удачным?

— Да, прожил там два с половиной дня. Старался представить, что я нахожусь там сто лет назад.

— А мы жили этим так долго, что уже привыкли. Мы гордимся этой битвой. Конечно, и интересуемся ею. Но туристы… Они приходят и видят все несколько не так, как мы, привыкшие к мысли о прошлом.

— Может, вы и правы, — сказал я, хотя на самом деле так не думал.

— Но Вашингтон…

— Я люблю этот город. Особенно Белый Дом. Он очаровывает меня. Я часами могу стоять у его большой железной ограды и просто смотреть.

— Вы и миллионы других людей.

— Там всегда стоят люди и смотрят.

— Я люблю белочек, — призналась девушка. — Этих нахальных белочек Белого Дома, что сидят наверху ограды и выпрашивают подачку, а иногда спускаются к самому тротуару и шныряют у ваших ног, потом садятся и, сложив лапки на груди, смотрят на вас своими глазками-бусинками.

Я засмеялся, вспомнив белок.

— Они имеют на это право, — сказал я.

— Вы как будто завидуете.

— Может быть, — согласился я. — У этих белок прекрасная простая жизнь, в то время как жизнь человека стала слишком уж сложной. Мы производим ужасное количество вещей. Может, наша жизнь и не хуже, чем раньше, но она не становится лучше с течением времени.

— Вы хотите этому посвятить свою книгу?

Я с удивлением взглянул на нее.

— О, — проговорила она, — все знают, что вы приехали сюда, чтобы написать книгу. Они сами догадались или вы признались кому-нибудь?

— Я говорил Джорджу.

— Этого достаточно. Все, что вам нужно было сделать, это упомянуть о книге в разговоре хотя бы с одним человеком. Через три часа все в городе будут знать, что вы произнесли. Завтра, к полудню, весь город узнает, что вы проводили меня домой и заплатили десять долларов за мою корзинку. Что заставило вас так поступить?

— Это не хвастовство. Вероятно, некоторые подумают так, а жаль. Я не сделал бы этого, если бы не три парня у стены.

Она кивнула:

— Я догадываюсь, кого вы имеете в виду. Два парня Боллардов и сын Уильямса. Но вам не следовало обращать внимание на них. Вы — подходящая мишень — новый человек. Они просто хотели показать вам…

— Ну, и я им показал и думаю, это было таким же ребячеством с моей стороны, как и с их. И меня невозможно извинить за это, потому что я образованнее.

— Долго ли вы собираетесь пробыть здесь?

Я улыбнулся:

— Еще буду, когда вы вернетесь в сентябре.

— Я не это имела в виду.

— Знаю, но книга потребует много времени. Я не собираюсь торопиться. Постараюсь написать ее как можно лучше. И займусь рыбалкой. Все эти годы я мечтал о рыбной ловле… Может, немного поохочусь. Тут, должно быть, немало уток.

— Да. Многие местные жители охотятся на них, когда начинается перелет на юг.

Я так и знал. В этом заключается соблазн и притягательная сила таких мест, как Лоцман Кноб. Успокоительное сознание того, что вы знаете, о чем думают люди, и можете присоединиться к их разговору, посидеть вокруг печи в магазине, и побеседовать о перелете птиц или о том, как клюет рыба в Инспекторском Омуте, или как полег весь овес и ячмень от ночной бури. Там, у печи, был стул моего отца. Проходя по улицам, наполненным запахом сирени, я размышлял, найдется ли там стул для меня…

— Вот мы и пришли. — Кэти свернула на тропу, ведущую к большому белому дому в два этажа, окруженному деревьями и кустами смородины.

Я остановился и посмотрел на дом, стараясь вспомнить его.

— Дом Форсайта, — сказала Кэти. — Банкира Форсайта. Я живу здесь с тех пор, как работаю учительницей. Уже три года.

— Но банкир…

— Да, он умер. Больше десяти лет назад. Здесь живет его вдова. Теперь она совсем старая, полуслепая и ходит с тростью. Говорит, что ей очень одиноко в этом большом доме, вот она и пустила меня.

— Когда вы уезжаете?

— Через день или два. Особенно торопиться некуда, все в моих руках. В прошлом году я преподавала в летней школе, но в этом году решила этого не делать.

— Мы можем еще увидеться перед вашим отъездом?

По какой-то причине, которую мне не хотелось для себя выяснять, я собирался снова с ней встретиться.

— Не знаю… Я буду занята…

— Завтра вечером, может быть, поужинаем вместе? Можем куда-нибудь прокатиться.

— Будет забавно…

— В семь часов не слишком рано?

— В самый раз. И спасибо, что проводили меня.

Это была отставка, но я колебался.

— Вы сможете войти? — спросил я глуповато. — У вас есть ключ?

Она рассмеялась:

— У меня есть ключ, но он не понадобится. Вдова ждет меня и сейчас смотрит на нас.

— Кто?

— Миссис Форсайт, конечно. Она полуслепая, но все знает и следит за мной. Пока она рядом, никто не может навредить мне.

Я почувствовал легкое раздражение. Забыл, совсем забыл, что здесь невозможно пойти куда-нибудь или что-нибудь сделать без того, чтобы за тобой не следили и не информировали об этом весь Лоцман Кноб.

— Завтра вечером, — повторил я, уже стесняясь и чувствуя на себе взгляд из-за занавески на окне.

Я стоял и смотрел, как девушка поднимается на обвитое виноградом крыльцо. Прежде чем она дошла до двери, та распахнулась и оттуда вырвалась полоса света. Кэти была права — миссис Форсайт следила за ней.

Я повернулся, прошел через калитку на улицу. Луна поднялась над большим утесом к востоку от города. Утес Лоцман Кноба служил вехой лоцманам в дни первых пароходов, что и дало городу название. Лунный свет пробивался сквозь ветви вязов, росших вдоль улицы, и образовывал сложный узор на тротуаре. Воздух пах сиренью.

Подойдя к школе, я свернул на дорогу, ведущую к реке. Здесь поселок кончался, а деревья, взбираясь на высокие склоны утеса, становились толще.

Я сделал лишь несколько шагов в их глубокой тени, когда они прыгнули на меня. Для меня это было совершенно неожиданно. Кто-то бросился мне в ноги, а как только я упал, другой ударил меня по ребрам. Я упал, покатился по земле и услышал звук шагов. Я уже поднялся, когда увидел перед собой очертания человека и почувствовал (не увидел, а именно почувствовал), что сейчас меня ударят ногой. Я увернулся, нога скользнула по руке, вместо того, чтобы ударить меня в грудь.

Я знал, что их несколько: я слышал топот ног на дороге. Если я останусь лежать, они начнут бить меня ногами, поэтому я постарался встать, хотя голова у меня немного кружилась. Я попятился, чтобы встать более устойчиво и уперся спиной во что-то твердое. Я понял, что стою спиной к дереву.

Их было трое: теней более плотных, чем ночная тьма.

Это те трое, стоявшие у стены и издевающиеся надо мной, потому что я был чужак и легкая добыча. И вот они ждали меня здесь, пока я провожал Кэти домой.

— Ладно, маленькие выродки, — проговорил я, — подходите ближе и получайте.

И они подошли. Все трое. Если бы у меня хватило ума промолчать, они бы не напали, но моя насмешка разозлила их.

В моем распоряжении был только один сильный удар: больше бы мне ударить не удалось. И я ударил кулаком в лицо среднего из них. Удар получился хорош. И звук был, как от удара топором по металлу или мерзлому дереву.

Затем со всех сторон на меня обрушились кулаки, я упал, и они пустили в ход ноги. Я покатился по земле, вернее, старался кататься, свернувшись в клубок, чтобы как можно лучше защититься от ударов. Так продолжалось некоторое время, и, может, на какой-то момент я потерял сознание…

Потом я сидел один на пустой дороге. Все тело у меня болело. Я встал и побрел, вначале слегка покачиваясь от головокружения.

Я добрался до мотеля, прошел к себе в комнату и отправился в ванную. Включив свет, я усмехнулся. Зрелище было ужасное. Один глаз распух, вокруг налился синяк. Лицо вымазано кровью, множество царапин. Я осторожно смыл кровь и осмотрел царапины: все они оказались неглубокими. Но это слабо утешало, теперь, конечно, несколько дней лицо у меня будет «красивое».

Я считал, что больше всего унизили мое достоинство. Вернуться в родной город, где тебя часто видят по телевизору и слушают по радио, и в первый же вечер быть избитому шайкой деревенских парней за то, что отторговал у них корзинку учительницы.

«Боже, — подумал я, — если только об этом узнают в Вашингтоне или Нью-Йорке».

Я ощупал себя и пришел к выводу, что еще легко отделался. Я обнаружил лишь несколько синяков. Слава богу, ничего более серьезного. День или два поболит, и все. Мне придется усиленно заниматься рыбалкой в следующие несколько дней. Стану сидеть на реке, где меня никто не увидит, пока не сойдет опухоль с глаза. Но я знал, что невозможно сохранить в тайне этот случай от добрых жителей Лоцман Кноба. Да, а как же свидание с Кэти?

Я подошел к двери, чтобы взглянуть в ночь. Луна теперь стояла высоко над утесом Лоцман Кноб. Легкий ветерок шевелил ветви деревьев, листва слабо шуршала, и неожиданно я услышал звук — лай множества собак, яростный лай.

Вначале он был очень слаб, ветерок принес его и тут же стих. Я прислушался, припоминая, что говорила мне Линда Бейли о псах-оборотнях в Одинокой Долине.

Звук повторился — дикий, леденящий душу вой своры, гонящей добычу. Ветер стих, и больше ничего не стало слышно…

9

День выдался удачным. Не из-за хорошего улова — я поймал всего лишь несколько окуней. Но было приятно находиться на реке: восстановить в памяти эту реку и вспомнить знакомые с детства приметы. Мистер Стронтер вручил мне сверток с едой, расспрашивая о синяке под глазом, но я сумел уклониться от ответа. Я сбежал на реку и оставался там весь день. Я не все время удил рыбу. Захотелось осмотреть местность, заводил каноэ в заросшие заводи, в омуты, отыскивал острова, которые тут когда-то были. Я говорил себе, что просто отыскиваю места, которые помнил с детства, но на самом деле я исследовал ту полоску воды, о которой мечтал долгие годы. Я старался органично влиться в странный мир текущей воды, лесистых островов, песчаных мелей, заросших берегов.

Теперь, когда стемнело, я направился по реке к мотелю, держась берега и стараясь бороться с течением неуклюжими ударами весел.

Я был всего в нескольких ярдах от причала, когда услышал, как кто-то окликает меня по имени. Я поднял весло и посмотрел на берег. Течение начало медленно сносить меня вниз по реке.

— Сюда… — послышался шепот.

Я разглядел у входа в небольшую заводь светлое пятно, погрузил весло в воду и погнал каноэ к берегу. Здесь, на бревне, упавшим с берега в воду, стояла Кэти Адамс. Я правил каноэ, пока оно не уткнулось носом в бревно.

— Прыгайте, — предложил я. — Покатаю вас.

Она посмотрела на меня.

— Глаз… — произнесла она.

Я улыбнулся:

— У меня была небольшая неприятность.

— Я слышала. Думаю, что и сейчас у вас неприятности.

— Они у меня есть всегда, — согласился я с ней. — Те или другие.

— На этот раз я имею в виду настоящие неприятности. Думаю, что вы убили человека.

— Я легко могу доказать…

— Джастин Боллард. Его тело нашли час назад. Вы дрались с ними прошлой ночью?

Я кивнул:

— Наверное, и с ним тоже. Я не знаю. Темень. Их было трое, и мне не удалось их рассмотреть. Я ударил одного из них. Это вполне мог быть парень Боллардов. После этого они меня одолели.

— Прошлой ночью вы дрались с Джастином Боллардом и двумя другими. Сегодня утром они болтали об этом в городе, у Джастина вспухло лицо.

— Что ж, пойду туда. Я весь день был на реке…

И тут я замолчал. Я не мог доказать это. Я не видел ни души, и, вероятно, меня тоже никто не видел.

— Не понимаю… — проговорил я.

— Они хвастались утром, что выследят вас и закончат это дело. Потом кто-то нашел мертвого Джастина, а остальные двое исчезли.

— Не думают же, что я убил всех троих?

Она покачала головой:

— Не знаю, что они размышляют об этом. Весь город потрясен. Толпа хотела отыскать вас на реке, но Джордж Дункан отговорил их. Он сказал, что нельзя устраивать самосуд. И что у них нет доказательств, что это сделали действительно вы. Но все в городе считают, что это так. Джордж позвонил в мотель и узнал, что вы ушли рыбачить. Он вызвал шерифа. Говорит, пусть этим лучше займется шериф…

— Но вы… вы пришли предупредить меня…

— Вы купили корзинку и проводили меня домой, и мы договорились о свидании. Мне кажется, я должна быть на вашей стороне. Я не хочу, чтобы они захватили вас врасплох.

— Боюсь, что наше свидание придется отложить. Мне очень жаль.

— Что вы собираетесь делать?

— Не знаю. Должен подумать.

— У вас не очень-то много времени.

— Да. Думаю, что мне осталось одно — приплыть, сесть и спокойно ждать.

— Но они могут обойтись и без шерифа, — предупредила девушка.

Я покачал головой:

— Мне нужно кое-что взять у себя в номере. Во всем этом есть нечто странное.

Да, нечто странное. Сначала — гремучие змеи, а теперь мертвый парень. На самом ли деле он мертв? И всего-то прошло часов двадцать между этими событиями.

— Вы не можете пойти сейчас туда, — сказала Кэти. — Вы должны дождаться шерифа на реке. Поэтому я и пришла предупредить вас. Могу я взять в вашем номере что-нибудь для вас?

— Нет.

— В мотеле есть задняя дверь, выходящая на реку. Вы не знаете, она закрыта?

— Мне кажется, нет.

— Я смогла бы войти и взять…

— Кэти, вы понимаете, я не могу…

— Вам нельзя идти. Во всяком случае, сейчас.

— Вы думаете, что могли бы войти в номер?

— Уверена.

— Большой конверт, на нем вашингтонский штемпель и пачка листов внутри. Возьмите конверт и уходите. Держитесь в стороне от этого дела.

— Что в конверте?

— Ничего преступного, — успокоил я ее. — Ничего незаконного. Просто информация, которую никто не должен знать.

— Это важно?

— Полагаю, что да. Но я не хочу втягивать вас.

— Я уже втянута. Я предупредила вас. Не думаю, чтобы это было очень заметно, но я не могла бы им позволить захватить вас. Уплывайте на реку и оставайтесь там…

— Кэти, я собираюсь сказать вам кое-что. Если вы хотите взять этот конверт. Если вы в этом уверены…

— Я сделаю это. Если вы попробуете это сделать сами, вас могут увидеть. На меня же, если кто и заметит, никто не обратит внимания.

— Хорошо, — сказал я, презирая себя за то, что позволил ей сделать эту грязную работу, — я не просто уплыву на реку, я собираюсь бежать, и побыстрее. Не потому, что я убил человека, нет. Есть другая причина. Вероятно, самое честное было бы сдаться, но, к сожалению, я обнаруживаю в себе задатки труса. Позже, может быть, я и сдамся.

Она испуганно посмотрела на меня. И может быть, с меньшим уважением, чем раньше. Я не могу упрекнуть ее в этом.

— Если вы хотите бежать, вам лучше это сделать прямо сейчас.

— Еще одна..

— Да?

— Взяв конверт, не заглядывайте в него. Не читайте того, что внутри.

— Ничего не понимаю.

— А я не понимаю, почему вы предупредили меня.

— Я уже сказала вам. Можете по крайней мере сказать «спасибо»…

— Конечно.

Она начала выбираться на берег.

— Счастливого пути, — проговорила она. — Я пошла за вашим конвертом…

10

Спустилась ночь, я больше не должен был держаться вдоль берега и направил каноэ на середину реки, где течение быстро понесло меня. Ниже по реке на другой стороне находились два города, и я видел их огни над широкими полосами тумана, протянувшимися над водным зеркалом.

Я беспокоился о Кэти. Я не имел права просить ее помощи и чувствовал себя подлецом из-за того, что позволил ей вмешаться в это дело. Но она пришла предупредить меня и стала моим союзником. Она единственная, кому я мог верить. Я говорил себе, что она успешно справится с заданием, что конверт не попадет в руки тем, кто может опубликовать его содержимое.

Как можно быстрее нужно связываться с Филиппом и сообщить ему обо всем. Вдвоем мы могли бы решить, что лучше предпринять. Нужно уплыть как можно дальше от Лоцман Кноба и найти телефон — достаточно далеко, чтобы мой звонок не вызывал подозрений. Я увеличивал расстояние между собой и Лоцман Кнобом — течение было быстрым, а я еще помогал ему, работая веслом.

Гребя, я продолжал размышлять о прошлой ночи и убийстве Джастина Болларда. И чем больше я думал об этом, тем больше убеждался, что Джастин Боллард не мертв. Мне казалось несомненным, что трое, напавшие на меня ночью, были те же, что и стояли у стены. Она хвастали, что побили меня, а потом исчезли. Но как и куда они исчезли? Как бы то ни было, пока их нет, мне лучше не связываться с законом — могут, чего доброго, и линчевать. И если права Кэти Адамс, то именно это намеревалась сделать толпа, пока ее не остановил Джордж Дункан. Если какое-то вещество или энергия могли стать домом, повозкой, ужином на столе, кувшином пшеничного виски, то они могли, следовательно, стать чем угодно. Стать мертвым окоченевшим телом — сущий пустяк. И к тому же эта энергия может проявить свою способность и спрятать всех троих, пока это необходимо. Конечно, это сложный и безумный путь, но не более сложный и безумный, чем тот, каким жертву направили в змеиное логово…

Я надеялся вскоре добраться до города, где смогу найти телефон-автомат и позвонить. Слух об убийстве мог уже распространиться и в приречные города, хотя шерифу вряд ли придет в голову мысль, что я буду спускаться вниз по течению. Конечно, если не задержали Кэти. Я старался отделаться от этой мысли, но она все время возвращалась ко мне.

И все же, даже если в городах меня ждут, я сумею позвонить. А что потом? Сдаться полиции. Это можно решить позже. Я подумал, что все же можно сначала прийти в участок, а потом уже позвонить Филиппу, но в этом случае разговор услышат полицейские, и все станет известно.

Я не был удовлетворен тем, как разворачивались события, и испытывал чувство вины, но не видел другой альтернативы.

Наступила ночь, но на реке было чуть светлее. С берега доносились слабые звуки: мычание коров, лай собак. Вокруг меня вода продолжала свой вечный разговор, временами выпрыгивала рыба, оставляя после себя расходившиеся круги. Я, казалось, двигался по большой равнине: темные, поросшие деревьями берега и отдаленные холмы были только тенями, лежавшими на краю этой равнины. Это королевство воды и теней — глубоко мирное место. Странно, но на реке я чувствовал себя в безопасности. Обособленность — вот наиболее подходящее слово для моего состояния. Я был один в центре крошечной Вселенной: журчание воды и мычание коров, лай собак — все эти слабые звуки скорее подчеркивали, чем разрушали, чувство обособленности.

Вдруг эта обособленность кончилась. Неожиданно вода передо мной поднялась горбом, и я начал яростно грести, чтобы обойти его. Из глубины начала подниматься чернота — ярды и ярды черноты.

Масса черноты поднялась в воздух — большая, длинная, мускулистая шея с кошмарной головой. Грациозной аркой она изогнулась во тьме так, что голова повисла надо мной. Я как заколдованный смотрел в красные глаза, отражавшие слабый свет, шедший от поверхности воды. Раздвоенный язык качнулся в воздухе, раскрылась пасть, и я увидел клыки.

Я погрузил весло в воду и отчаянным усилием погнал каноэ. На своей шее я ощущал горячее дыхание. Нацелившаяся на меня голова промахнулась всего на несколько дюймов.

Оглянувшись через плечо, я увидел, что голова вновь охотится за мной и готова к удару. Я знал, что на этот раз мне почти невозможно будет увернуться. Один раз я обманул это существо. Сомнительно, чтобы это удалось мне вторично. Берег слишком далеко, и мне оставалось только уворачиваться и бежать. Лишь мгновение я колебался, собираясь остановить каноэ и спасаться вплавь. Но я не очень хороший пловец и понял, что водяное чудовище легко поймает меня.

Я резко повернул каноэ. На этот раз чудовище не промахнется. Ему не нужно спешить. Оно знало, что я не уйду. Вода бурлила, и ужасная шея двигалась за мной.

Я резко повернул в надежде сбить чудище с толку и заставить готовиться к новой попытке.

При резком повороте что-то покатилось по дну каноэ. Услышав этот звук, я понял, что мне нужно делать. Конечно, это было нелогично, чистейшая глупость, но я — в безвыходном положении, и выбора у меня нет. У меня не осталось надежды, что я сумею сделать то, что собирался. Это был не план, а скорее рефлексорная попытка, и я не знал, что буду делать после этого. Но должен был это сделать. Это — единственное, что я смог придумать.

Ударом весла я повернул каноэ так, чтобы оказаться лицом к существу. Схватив удочку, я встал. В каноэ не очень удобно стоять, но мое оказалось удивительно устойчивым, да и сегодня днем я достаточно попрактиковался в управлении им.

У меня оказалась специальная снасть для рыбной ловли, вероятно, слишком тяжелая, с тремя рядами крючков.

Голова чудовища была теперь совсем рядом, пасть по-прежнему широко раскрыта. Я размахнулся, прицелился и бросил снасть.

Словно зачарованный, я смотрел, как сверкнул металл. Я попал в раскрытую пасть чудовища, подождал долю секунды и дернул удочку изо всех сил, продолжая тянуть назад, чтобы крючки впились в пасть. Я чувствовал, как они ушли глубоко в тело. Я поймал его на крючок.

Я не размышлял, что будет дальше, не рассчитывал, что буду делать после того, как поймаю чудовище. Видимо, потому что не надеялся на удачу.

Я снова дернул удочку, чтобы крючки вошли еще глубже, и неожиданно передо мной поднялась большая волна. Могучее тело вытянулось из воды и продолжало вытягиваться, а мне казалось, что ему никогда не будет конца. Голова на долговязой шее дергалась взад и вперед, удочка дрожала в моих руках, я повис на ней, не отдавая себе в этом отчета. Я лишь твердо знал, что мне не нужна рыба, которую я выловил…

Каноэ прыгало на волнах, поднятых движением чудовища, и я скорчился в нем, упираясь локтями, стараясь удержать центр тяжести как можно ниже, чтобы не дать лодке перевернуться. И вот каноэ начало двигаться все быстрее и быстрее вниз по реке: его тащило за собой бегущее существо.

Я продолжал висеть на удочке. Я мог бы выпустить ее и позволить чудовищу убежать, но я держался за нее и кричал, опьяненный своей удачей. Это существо охотилось за мной, но я сам его поймал, и вот оно бежит в боли и панике.

Существо продолжало нестись вниз по реке, натянутая леска удерживала каноэ, которое дергалось, как ковбой на спине брыкающейся лошади. На мгновение я забыл, что происходит. Эта дикая погоня через ночь по речному миру! Передо мной мчалось и изгибалось существо, иногда из волы поднималась зубчатая гряда плавников на горбатой спине.

Неожиданно леска ослабла, существо исчезло. Я был один на реке, скорчившись в каноэ, которое плясало на волнах, поднятых огромным телом. Когда вода успокоилась, я сел и принялся сматывать леску. Мне пришлось поработать, и, наконец, через борт перевалились крючки. Я очень удивился, увидев их. Я думал, что леска порвалась, и поэтому чудовище сбежало. Но теперь стало ясно, что существо просто исчезло. Крючки глубоко впились в его тело и освободиться сами по себе они не могли.

Каноэ теперь спокойно плыло по реке. Я нагнулся и подобрал весло. Взошла луна, и река засверкала, как дорога из струящегося серебра. Я сидел с веслом в руках и думал, что же теперь делать. Инстинкт требовал, чтобы я ушел с реки, прежде чем из-под воды появится новое чудовище. Но я почему-то был уверен, что второго такого не будет — его появление было одним из запасов всей этой череды малопонятных событий, связанных со змеиным логовом и смертью Джастина Болларда. Другой мир, открытый моим старым другом, испробовал новый ход, а я был уверен, что он не станет повторять неудавшуюся комбинацию. Если это так, то сейчас река для меня самое безопасное место.

Резкий пронзительный писк нарушил ход моих мыслей, и, повернув голову, чтобы определить, откуда он исходит, я заметил маленькое страшилище, которое сидело скорчившись на корме недалеко от меня. Это была пародия на человека, существо было покрыто густыми волосами и цеплялось за каноэ парой лап, напоминавших совиные. Голова у него была заострена вверх, волосы росли из этого острия и падали во все стороны, образуя нечто вроде шляпы, которые носят туземцы в некоторых азиатских странах. По обе стороны от головы торчали кувшинообразные уши. Из-под нависших волос красным светом горели глаза.

Писк его начал приобретать некоторый смысл.

— Три — волшебное число, — пролепетало оно весело своим высоким голосом. — Три — волшебное число! Три — волшебное число!

Комок застрял у меня в горле, я взмахнул веслом. Весло плашмя ударило маленькое чудовище, подбросило его высоко в воздух, и оно полетело, как будто его ударили бейсбольной битой. Писк перешел в слабый визг, и я с каким-то очарованием глядел, как оно пролетело над водой и устремилось вниз. На полпути к воде существо мигнуло, как взорвавшийся мыльный пузырь, и исчезло.

Я снова взялся за весло. Больше невозможно обманывать себя. Чем скорее я доберусь до телефона и позвоню Филиппу, тем лучше. Мой старый друг мог быть и не совсем прав, но все происходящее было чертовски непонятным…

11

Городок оказался маленьким, и я не смог найти телефонную будку. Я вообще не был уверен, что это город, хотя, если память мне не изменяла, это Вудмен. Я старался представить себе карту местности, но и город, и вся округа являлись для меня далеким прошлым, и я не мог быть ни в чем уверен. Но как называется этот городок — неважно, — говорил я себе, — важно найти телефон и позвонить. Филипп в Вашингтоне, и он решит, что делать. Даже если он не знает, как поступить, все же он должен быть в курсе всего… Я в долгу у него за то, что он прислал мне копию записок дяди. Хотя, если бы он их не прислал, то я, вероятно, не попал бы в эту историю.

Во всем деловом районе оказался лишь один открытый бар. Теплый тусклый свет пробивался сквозь его грязные окна. Легкий ветерок со скрипом раскачивал вывеску с нарисованной на ней кружкой пива. Вывеска была укреплена на железном кронштейне.

Я стоял на улице, стараясь набраться храбрости, чтобы войти. Конечно, нет никакой гарантии, что там есть телефон. Я знал, что, переступая порог бара, я подвергаю себя определенному риску. Может, шериф уже поднял тревогу и меня разыскивают. Хотя, может, вести еще не дошли до этого места.

Каноэ находилось на реке, привязанное к столбу, и я мог в любой момент сесть в него и оттолкнуться от берега. Ничего не было бы разумнее этого, потому что меня никто пока не видел. За исключением этого бара через улицу, весь город вымер.

Но я должен позвонить. Нужно предупредить Филиппа, если уже не поздно. Только тогда он сможет что-либо предпринять. Теперь мне ясно, что тот, кто прочтет записки моего друга, окажется перед опасностью, описанной в них.

Я стоял в нерешительности и, наконец, едва сознавая, что делаю, пошел через улицу. Дойдя до тротуара, я взглянул на скрипящую вывеску, и скрип ее словно разбудил меня.

Поднявшись по ступеням, я распахнул дверь. В дальнем конце комнаты, у прилавка, скорчился человек. Бармен облокотился о стойку, глядя на дверь и как бы ожидая ночных посетителей. В помещении больше никого не было, и все стулья были прислонены к столам.

Бармен не двигался. Он как будто не видел меня. Я закрыл за собой дверь и подошел к стойке.

— Что желаете, мистер? — спросил бармен.

— Бурбон, — ответил я. Я не спросил льда: похоже, в этом заведении не полагается просить лед. — И мелочи… если у вас есть телефон.

Бармен ткнул пальцем в угол комнаты:

— Там.

Я взглянул: в углу стояла телефонная будка.

— Ну и глаз у вас! — заметил он.

— Да уж.

Он поставил стакан на стойку и начал наливать.

— Поздно путешествуете, — пробурчал он.

— Вроде бы.

Взглянув на наручные часы, я увидел, что уже половина двенадцатого.

— Не слышал вашей машины…

— Я оставил ее дальше по улице. Решил, что в городе все закрыто. Потом увидел у вас свет…

Не очень-то правдоподобная история, но он более не расспрашивал. Ему все равно. Он просто разговаривал.

— Я тоже закрываю, — сказал он. — Закрою в полночь. Вечером никого нет, кроме старого Джо. Он всегда здесь. Каждый вечер до самого закрытия, пока я его не выставлю. Совсем как кошка.

Напиток был не очень хорош, но я чертовски нуждался в нем. Стало теплее внутри, и страх несколько отступил. Я протянул ему банкноту.

— Хотите мелочь на всю сдачу?

— Если можно.

— Пожалуйста. Куда вы хотите звонить?

— В Вашингтон.

Я не видел причины, почему бы не ответить ему.

Он дал мне мелочь, я пошел к телефону и сделал заказ. Я не знал номера Филиппа, и выполнение заказа заняло какое-то время. Потом кто-то ответил.

— Мистера Филиппа Фримена, пожалуйста, — сказала телефонистка. — Междугородный разговор.

Послышался короткий вздох на другом конце провода, потом молчание. Наконец ответили:

— Его нет.

— Вы не знаете, где он? — спросила телефонистка.

— Его вообще нет, — ответил голос. — Это что, шутка? Филипп Фримен мертв…

— Заказ не может быть выполнен, — сказали в трубку. — Мне сообщили…

— Неважно, — буркнул я. — Я буду говорить с тем, кто на линии.

— Пожалуйста, добавьте полтора доллара.

Я порылся в кармане и извлек пригоршню мелочи. Опуская монеты в щель, часть я уронил на пол. Рука моя так дрожала, что я не мог попасть монетой в щель автомата.

Филипп Фримен мертв!..

Наконец-то мне удалось справиться с монетами.

— Говорите, — сказала телефонистка.

— Вы все еще там? — спросил я.

— Да, — ответил призрачный, дрожащий голос.

— Простите, я ничего не знал. Я Хортон Смит, старый друг Филиппа.

— Я слышала о вас, он часто вас вспоминал. Я его сестра.

— Маржи?

— Да, Маржи.

— Когда это случилось?

— Сегодня вечером. Филис должна была прийти к нему. Он стоял на тротуаре, ожидая ее, и вдруг упал.

— Сердечный приступ?

Наступило долгое молчание, потом Маржи сказала:

— Мы так думаем. Так думает Филис, но…

— Как Филис?

— Спит. Доктор дал ей что-то.

— Не могу выразить, как мне жаль. Вы говорите, сегодня вечером?

— Всего несколько часов назад. И, мистер Смит, я не знаю… может, мне не следует говорить этого. Но вы были другом Филиппа…

— Много лет, — подтвердил я.

— Здесь что-то странное. Те, кто видел, как он упал, говорят, что он был застрелен стрелой — стрелой в сердце. Но никакой стрелы не оказалось. Некоторые свидетели рассказали в полиции…

Голос ее прервался, послышались всхлипывания. Потом она продолжала:

— Вы знали Филиппа и знали дядю.

— Да, обоих.

— Это кажется невозможным. Оба так быстро…

— Да, кажется невозможным.

— Вы спрашивали Филиппа, что-нибудь еще нужно?

— Уже ничего. Я возвращаюсь в Вашингтон.

— Похороны в пятницу.

— Спасибо. Простите, что я так ворвался…

— Вы же не знали. И я скажу Филис, что вы звонили.

— Если хотите. Никакой разницы. Она меня не помнит. Я лишь один или два раза видел жену Филиппа.

Мы попрощались, и я сидел, ошеломленный, в будке. Филипп мертв. Застрелен стрелой. Стрелы не используют в наши дни, чтобы избавиться от человека. Так же, впрочем, как и змеи.

Я наклонился и принялся разыскивать упавшие монеты.

Кто-то постучал в дверь кабинки, и я выглянул. Бармен смотрел на меня. Он прекратил стучать и махнул мне рукой. Я выпрямился и открыл дверь.

— Что с вами? — спросил он. — Заболели?

— Нет. Уронил несколько монет.

— Если хотите еще выпить, заказывайте. Я закрываю.

— Мне нужно еще позвонить.

— Тогда побыстрее.

На полке у телефона я нашел справочник.

— Где индекс Лоцман Кноба?

— В справочнике. Раздел «Лоцман Кноб — Вудмен».

— Это Вудмен?

— Это Вудмен, конечно, — сказал он, недоверчиво посмотрев на меня. — Вы пропустили надпись у въезда?

— Наверное…

Я закрыл дверь и отыскал в справочнике нужную строку. Вот она — миссис Джанет Форсайт. В книге оказалась только одна фамилия Форсайт. Иначе я не знал бы, куда звонить. Я никогда не знал или забыл имя жены старого дока Форсайта.

Я снял трубку и заколебался. Я зашел слишком далеко. Нужно ли использовать еще одну возможность? Но вряд ли кто-нибудь засечет мой звонок.

Я опустил монету и набрал номер. Подождал немного. Наконец кто-то ответил мне. Мне показалось, что я узнал голос, но не был в этом уверен.

— Мисс Адамс?

— Да. Миссис Форсайт спит и…

— Кэти.

— Кто это?

— Хортон Смит.

— Ох! — проговорила она и больше ничего не добавила.

— Кэти…

— Я рада, что вы позвонили. Это все было ошибкой. Парни Болларда вернулись. Все трое. Теперь все в порядке…

— Подождите минуточку, пожалуйста. Если парень Болларда вернулся, что же случилось с телом?

— С телом? О, вы имеете в виду…

— Да, тело Джастина Болларда.

— Хортон, это самое удивительное. Тело исчезло.

— Как исчезло?

— Я думаю, что знаю, в чем дело, но хотел быть абсолютно уверен.

— Его нашли на краю леса к западу от города и оставили сторожить двух человек — один из них был Том Уильямс. Не знаю, кто был второй. Эти двое отвернулись на минуту, а когда вновь посмотрели на тело, его уже не было. Никто не мог украсть его. Оно попросту исчезло. Весь город в смятении…

— А вы? Вы взяли конверт?

— Да. И едва успела добраться до дома, как узнала, что тело исчезло.

— Значит, теперь все в порядке?

— Конечно. Вы можете вернуться.

— Скажите мне, Кэти, вы заглядывали в конверт?

Она начала говорить, но заколебалась.

— Кэти, это очень важно. Вы заглядывали в конверт?

— Только взглянула и…

— Черт возьми! Перестаньте уклоняться от ответа. Вы читали?

— Да. Думаю, что человек, написавший его…

— Оставьте этого человека! Сколько вы прочли? Все?

— Первые несколько страниц, до неразборчивых надписей. Хортон, вы хотите поговорить со мной об этом? Но это глупость. Конечно, этого не может быть. Я ничего не знаю об эволюции, но даже я вижу тут много слабых мест.

— Что заставило вас прочесть?

— Ну, думаю, потому что вы не велели… Когда вы еще предупредили меня, я не смогла удержаться. Это ваша вина. А что тут плохого?

Конечно, она говорила правду, хотя я не подумал об этом вовремя. Я предупредил ее потому, что не желал, чтобы она ввязывалась в это дело. И хуже всего то, что ей нельзя было ввязываться. Тело Джастина Болларда исчезло, и я после этого исчезновения вне подозрений. Если бы этого не случилось, шериф обыскал бы мою комнату, нашел конверт, и тут начался бы ад.

— Вы в опасности, — сказал я. — Вы…

— Хортон Смит! — выпалила она. — Не угрожайте мне!

— Я не угрожаю. Мне жаль…

— Жаль чего?

— Кэти, — попросил я, — выслушайте меня и не спорьте. Вы можете выехать немедленно? Вы ведь хотели вернуться в Пенсильванию? Сейчас вы готовы уехать?

— Да, у меня все упаковано, но при чем тут это?

— Кэти… — начал я и остановился. Это ее испугает, а я не хотел стращать ее. Но иного пути я не видел. — Человек, написавший это, убит. Кэти, человек, приславший мне этот пакет, убит несколько часов назад…

Она сглотнула:

— Вы думаете, что…

— Не изображайте дурочку. Всякий, прочитавший записки в конверте, находится в опасности.

— И вы? Это дело с телом Джастина Болларда…

— Да.

— Но что это? — Она не испугалась, скорее не поверила.

— Вы можете сесть в машину и подобрать меня на шоссе. Возьмите с собой конверт, чтобы никто не заглядывал в него.

— Подобрать вас? А потом?

— А потом мы уедем в Вашингтон. Там разберутся.

— Кто разберется? Может, ФБР?

— Нет! — крикнул я. — Никто не поверит. У них бывает много звонков от сумасшедших.

— И вы думаете, что сможете убедить их?

— Может, и нет. Очевидно, я вас не убедил?

— Не знаю. Я должна подумать.

— Думать некогда, — предупредил я. — Либо вы едете, либо нет. Может, вдвоем путешествовать будет безопаснее, хотя никакой гарантии нет. Вы ведь в любом случае собирались ехать на восток и…

— Где вы теперь?

— В Вудмене. Город, ниже по реке.

— Знаю. Забрать ваши вещи из мотеля? Будем вести машину по очереди. Останавливаться только для заправки и еды. Где я вас найду?

— Поезжайте медленно по главной дороге, она здесь единственная. На центральной улице я буду ждать вас. Тут не должно быть ночью других машин.

— Я чувствую себя глупой, это так…

— Мелодраматично, — предположил я.

— Вероятно, можно сказать и так. Но вы правы, я и так собиралась ехать на восток.

— Я жду вас.

— Буду через полчаса. Или, может быть, немного позже.

Выходя из будки, я обнаружил, что у меня затекли мышцы ног от того, что я долго сидел скорчившись.

— Вы задержались, — сердито произнес бармен. — Я уже проводил Джо. Вот ваше питье, не медлите.

Я взял стакан и попросил:

— Я был бы рад, если бы вы присоединились ко мне. Как?

Он покачал головой:

— Вы хотите, чтобы я выпил с вами?

Я кивнул. Он покачал головой:

— Я не пью.

Я выпил, заплатил за виски и вышел. Огни позади меня погасли, а спустя мгновение вышел бармен и закрыл дверь заведения. Ступив на тротуар, он споткнулся обо что-то, нагнулся и поднял бейсбольную биту.

— Проклятые мальчишки играют здесь все время. Кто-то из них и забыл это. — Раздраженный, он бросил биту на скамью, стоявшую у двери. — Я не вижу вашего автомобиля.

— У меня нет автомобиля.

— Но вы сказали…

— Помню. Если бы я сказал вам, что у меня нет машины, потребовалось бы долгое объяснение, а мне необходимо было позвонить.

Он поглядел на меня, качая головой: на человека, возникшего ниоткуда и не имевшего машины.

— Я приплыл на каноэ, — оправдывался я. — Привязал его к причалу.

— И что же вы собираетесь теперь делать?

— Оставаться здесь. Я жду друга.

— Вы ему звонили?

— Да.

— Ну, доброй ночи. Надеюсь, вам не придется ждать слишком долго.

Он пошел по улице, направляясь домой, но несколько раз замедлил шаг, оглядываясь на меня…

12

Где-то в лесу у реки ворчливо бормотала сова. Ночной ветер обжигал лицо, и я поднял воротник, чтобы сохранить немного тепла. Бродячая кошка брела по улице. Увидев меня, она остановилась, затем перешла на противоположную сторону и исчезла в темноте между двумя зданиями.

С исчезновением бармена Вудмен приобрел вид покинутого поселка. Раньше я не успел разглядеть его, но теперь делать мне было нечего, и я осмотрелся вокруг. Стало ясно, что поселок запущен, что он один из городов, обреченных на забвение. Тротуары расколоты, в щелях росла трава. Дома, давно не крашенные, нуждались в ремонте. Их фасады несли на себе отпечаток времени, а архитектура зданий, если только к ним можно было применить этот термин, была столетней давности. Когда-то город был молод и полон сил. Вероятно, существовала какая-то ясная причина для его возникновения, расцвета. Я знал эту причину: река когда-то еще служила торговой артерией и продукция ферм и фабрик этого поселка отвозилась на пристани и грузилась на пароходы. Те же пароходы привозили сюда все необходимое. Но река давно утратила свое значение, и город стал захолустным. Железные дороги и скоростные магистрали, летавшие в воздухе самолеты, отобрали у реки ее значимость. Она выполняла теперь только те функции, которыми наградила ее природа.

И теперь Вудмен стал настоящей провинцией, как и множество других подобных городков в стороне от биения жизни. Когда-то многообещающий, а может быть, и важный, когда-то процветающий, но теперь нищий город упорно цеплялся за точку на карте (хотя и не на каждой карте), как поселок людей, не имеющих никакого соприкосновения с внешним миром. Мир продолжал идти вперед, но маленькие умирающие городки, как этот, не шли с ним в ногу. Они спали и не заботились ни о своем внешнем виде, ни о своих людях. Они создавали свой мир, который принадлежал им, как они принадлежали ему.

Здесь, в таких маленьких городках, люди по-прежнему слышат вой собак-оборотней, тогда как весь мир прислушивается к другому, более отвратительному звуку, который может предвещать атомную смерть. И мне показалось, что слушать лай оборотней гораздо опасней, ибо, если провинциализм таких маленьких городков был безумием, то это было мягкое, даже приятное безумие, в то время как безумие внешнего мира жестоко.

Скоро приедет Кэти — я надеялся, что она приедет. Если она не появится, это будет вполне объяснимо. Она сказала, что приедет, но, возможно, она решит, что поступит как-то иначе. Я сам очень сомневался в том, что написал мой друг, хотя у меня было гораздо больше оснований верить ему, чем у Кэти.

Если она не появится, что мне делать? Вернуться в Лоцман Кноб? Собрать все вещи и направиться в Вашингтон? Хотя я не знал, куда мне обратиться, в ФБР, а может, в ЦРУ? Кто выслушает меня? Кто обратит на мой рассказ внимание и не подумает, что это бред безумца.

Я стоял, прислонившись к зданию, в котором помещался бар, глядя на улицу и надеясь, что скоро появится Кэти. Вдруг я заметил на улице волка. Существует в человеке какой-то инстинкт: глубокий, пришедший из далекого прошлого, который заставляет его при виде волка испытывать смертельный ужас. Волк — это неумолимый враг, убийца, такой же ужасный и безжалостный, как сам человек. В этом убийце нет ничего благородного. Он хитер, коварен, неумолим. Между ним и человеком не может быть компромиссов.

Глядя на появившегося из тьмы волка, я почувствовал, как у меня встают дыбом волосы.

Волк двигался самоуверенно, по походке не чувствовалось скрытности или осторожности. Он шел по делу и не терпел глупостей. Волк был большой и черный, или он по крайней мере выглядел черным. В то же время он был очень истощен и голоден.

Я сделал шаг от здания и краем глаза уловил предмет, который мог помочь мне обороняться. На скамье лежала бейсбольная бита, брошенная барменом. Я нагнулся и поднял ее. Она оказалась довольно тяжелой.

Когда я снова взглянул на улицу, там был уже не один волк, а три. Все они двигались с раздражающей самоуверенностью.

Я стоял на тротуаре, сжимая в руке биту. Вот первый волк поравнялся со мной и повернул ко мне морду.

Вероятно, я мог бы позвать на помощь. Но мысль закричать даже не пришла мне в голову. Это дело касалось только меня и этих троих волков. Нет, не троих, из тьмы на улицу появлялись все новые и новые…

Я знал, что это не волки, не настоящие волки, не честные волки, родившиеся и выросшие на этой честной Земле. Они были не более реальными, чем морской змей. Это были те самые оборотни, о которых мне говорила Линда Бейли, может, те самые, вой которых я слышал ночью. Линда Бейли рассказывала о собаках, но это были не собаки. Это — тот самый первобытный страх, проложивший себе дорогу через бесчисленные столетия и ставший материальным.

Как хорошо обученные солдаты, волки совершили сложный маневр: они поравнялись с первым, повернулись ко мне мордой и сели. И вот они, равняя ряд в строгом порядке, сидят прямо и уверенно. Языки свисали из их пастей, они негромко дышали. Все они смотрели только на меня.

Я насчитал двенадцать волков.

Я схватил биту поудобнее, но знал, что у меня никакой надежды на спасение нет. Если они нападут на меня, то уже все сразу. Бейсбольная бита, если она точно нацелена, — смертоносное оружие, но я знал, что смогу прикончить только нескольких, но не всех. Может, подскочить и уцепиться за кронштейн, на котором болтается вывеска? Но я сомневался, что она выдержит мой вес. Кронштейн и так накренился, и, вероятно, удерживающие его болты вылетят от моей тяжести из гнилого дерева.

Остается только одно — стоять на месте.

Я только отвел глаза, чтобы взглянуть на кронштейн, а когда снова посмотрел на волков, то обнаружил перед собой еще и маленькое чудовище с заостренной головой.

— Мне следовало бы напустить их на вас, — запищал он. — Там, на реке, вы не должны были ударять меня веслом.

— Если только попробуешь, я ударю тебя этой битой.

Он в гневе подпрыгнул.

— Какая неблагодарность! — пропищал он. — Это вы, люди, установили, что…

И тут до меня дошло!

— Ты имееешь в виду, что ТРИ — волшебное число?

— К несчастью, — проскрипел он, — это так.

— Если ваши шуты три раза потерпят неудачу, значит, я сорвался с крючка?

— Да.

Я посмотрел на волков. Они сидели, свесив языки, и улыбались мне. Я чувствовал, что им все равно — броситься на меня или бежать дальше по улице.

— Но есть кое-что еще, — проговорило существо с заостренной головой.

— Что именно?

— Ну, это дело честных рыцарей.

Я удивился: причем тут рыцари? И не стал спорить. Я знал, что он все равно не скажет. Он помнил удар веслом и хотел подразнить меня.

Существо смотрело на меня из-под копны волос и ждало. Волки сидели и улыбались.

Наконец, он не выдержал:

— Вы выдержали три раза. Но есть еще кое-кто, неиспытанный.

Он поймал меня и знал это, и его счастье, что он находился вне пределов досягаемости биты.

— Вы имеете в виду мисс Адамс? — спросил я как можно спокойнее.

— Быстро соображаете. Возьмете ли вы, как истинный рыцарь, опасность на себя? Если бы не вы, она не участвовала бы в этом. Я думаю, что вы у нее в долгу.

— Согласен.

— Вы согласны? — радостно воскликнул он.

— Да.

— Вы принимаете на себя…

Я прервал его:

— Кончайте болтать. Я сказал: «да».

Может, я должен был тянуть время, но в таком случае мое достоинство упало бы в его глазах, а я чувствовал, что в подобном случае это недопустимо.

Волки встали, задышали чаще и больше не смеялись.

Мозг мой лихорадочно искал выхода, но я ничего не мог придумать.

Волки медленно двинулись вперед, целеустремленно и деловито. Им предстояла работа, и они хотели побыстрее сделать ее. Я попятился, прижавшись спиной к зданию. Так я могу лучше обороняться. Я взмахнул битой. Они на мгновение остановились, но затем снова двинулись вперед. Почувствовав спиной стену, я остановился.

На противоположную сторону улицы на одно из зданий упал луч света и начал двигаться по улице, приближаясь к нам. Дома, освещенные лучом, выступали из тьмы. Взвыл мотор, протестуя против резкого торможения, послышался громкий скрип покрышек.

Волки, пойманные лучом света, повернулись и бросились бежать, но некоторые оказались слишком медлительными. Послышался звук ударяющихся друг о друга тел, и волки исчезли, как и существо с заостренной головой.

Машина остановилась, и я как можно скорее побежал к ней. Опасности больше не было, но я знал, что почувствую себя спокойно только внутри автомобиля.

Я открыл дверцу, сел и захлопнул ее за собой.

— Долой один — остается два, — сказал я.

Голос Кэти дрожал.

— Долой один? — спросила она. — Что это значит? — Она старалась говорить небрежно, но это ей не удавалось.

Я прижал ее к себе, она ухватилась за меня, все вокруг нас было окутано тьмой и древним страхом.

— Что это было? — спросила она дрожащим голосом. — Они прижали вас к стене. Похожи на волков…

— Они и есть. Только особые волки.

— Особые?

— Оборотни. По крайней мере, я так считаю.

— Но, Хортон…

— Вы прочли записки. А не должны были. Теперь вы знаете…

Она отодвинулась от меня.

— Но этого не может быть, — сказала она сухим тоном учительницы. — Никаких оборотней, гоблинов и всего такого не может быть.

Я рассмеялся. Не то чтобы мне было весело, просто меня позабавил ее яростный протест.

— Их и не было, — сказал я, — пока не появился маленький примат и не выдумал их.

Она сидела, глядя на меня.

— Но они были здесь, — сказала она.

Я кивнул:

— Они покончили бы со мной, если бы не вы.

— Я ехала слишком быстро. Слишком быстро для такой дороги. Бранила себя за то, но продолжала гнать. Теперь я рада этому.

— И я тоже.

— Что же нам теперь делать?

— Поедем. Не будем терять ни минуты, не будем останавливаться.

— В Геттисберг?

— Ведь вы хотели ехать туда?

— Да, конечно, но вы говорили о Вашингтоне.

— Мне нужно в Вашингтон. И побыстрее. И было бы, возможно, лучше…

— Если бы я поехала с вами в Вашингтон?

— Если хотите, так будет безопаснее.

Я сам удивился своим словам. Как я мог гарантировать ей безопасность?

— Может, поедем сразу? Путь далекий. Вы поведете машину.

— Конечно, — сказал я, открывая дверцу.

— Не нужно, не выходите.

— Я обойду.

— Поменяемся сиденьями не выходя.

Я засмеялся. Я чувствовал себя ужасно храбрым.

— Я в безопасности с этой бейсбольной битой. К тому же, уже никого нет.

Но я ошибся. Кое-что карабкалось на машину, и когда я вышел, уже взобралось наверх, повернулось и посмотрело на меня, гневно подпрыгивая. Его заостренная голова дрожала, уши хлопали, а копна волос поднималась и опускалась.

— Я — Судья, — кричало существо. — Вы очень хитры. Я опротестую вашу победу.

Я обеими руками взмахнул битой. Для одной ночи с меня было достаточно.

Существо не стало ждать. Знало, что его ожидает. Сверкнуло и исчезло, прежде чем бита со свистом разрезала воздух…

13

Я откинулся на сиденье и попытался уснуть, но не смог. Тело мое требовало сна, но мозг сопротивлялся. Я скользил по краю сна, но не способен был окунуться в него. Через мой разум без конца проходила вереница видений. Это не было настоящим видением или мышлением, я слишком устал, чтобы думать. Слишком долго сидел я за рулем — всю ночь, пока утром мы не остановились для заправки возле Чикаго. И затем я вел машину при восходящем солнце, пока Кэти не отняла у меня руль. Тогда я немного уснул, но совсем не отдохнул. И теперь опять никак не мог уснуть.

Снова в моем мозгу появились волки столь же страшные, какими они были на улице. Они окружили меня, я пятился к зданию, и, хотя все время ждал, Кэти не появлялась. Они окружили меня, и я сражался с ними, а Судья сидел на кронштейне и объявлял своим писклявым голосом, что он опротестовывает результат. Ноги и руки у меня отяжелели, я с трудом двигал ими, все тело болело, я вспотел от отчаянных усилий заставить мои конечности двигаться. Я наносил слабые удары, хотя вкладывал в них всю свою силу, и никак не мог понять, почему это происходит, потом понял, что вместо бейсбольной биты держу в руках гремучую змею.

Сразу после этого волки и Вудмен исчезли, я снова разговаривал со своим старым другом, сидевшим в кресле. Он указал на дверь, выходившую во двор, и я увидел там прекрасный ландшафт со старым изогнутым дубом, замок, поднимающий свои белоснежные башенки и шпили высоко в воздух, а по извивающейся дороге к замку двигалась пестрая толпа рыцарей и чудовищ. Я вспомнил, что говорил мой друг о призраках, и в этот момент стрела со свистом пролетела мимо меня и вонзилась в его грудь. Из-за кулис, как будто я находился на сцене, чей-то красивый голос начал декламировать: «Кто застрелил пастуха Робина?..» Я ответил: «Воробей». И, посмотрев внимательно, я убедился, что мой друг превратился в воробья. Я удивился, кто же его застрелил? Другой воробей? И я сказал маленькому чудовищу с заостренной головой, сидевшему на камине, что он Судья и должен опротестовывать это, потому что моего друга нельзя убивать. Хотя я не был уверен, что он убит, потому что друг по-прежнему сидел, погрузившись в кресло, улыбался, и в том месте, откуда торчала стрела, не было крови.

Затем, как и волки в Вудмене, мой старый друг и его кабинет исчезли, и на мгновение доска моего мозга снова стала чистой. Я обрадовался, но почти сразу же выяснилось, что я бегу по улице и перед собой вижу здание. Я его узнал. Я изо всех сил старался добежать до него, потому что это было очень важно. И наконец добежал. За дверью у стола сидел один из агентов ФБР. Я знал, что это агент, так как у него были квадратные плечи, прямоугольный подбородок, а на голове — мягкая черная шляпа. Я начал шептать ему на ухо ужасную тайну, которую никому нельзя рассказывать, потому что все, кто узнает ее, должны умереть. Он слушал меня, не меняя выражения лица, а когда я кончил, он начал звонить.

— Вы член шайки, — сказал он мне, — я узнаю их повсюду.

И тогда я увидел, что ошибся: он не агент ФБР, а сверхчеловек. Его место было немедленно занято другим человеком в другом месте — высоким человеком, стоявшим напряженно и как-то отчужденно, с тщательно причесанными светлыми волосами, подстриженными щетинистым ежиком. Я немедленно узнал в нем агента ЦРУ и, поднявшись на цыпочки, зашептал ему на ухо, стараясь говорить как можно понятнее. Я рассказал ему то, что говорил ранее агенту ФБР. Высокий человек, стоя, выслушал меня и взялся за телефон.

— Вы шпион, — сказал я, — я всюду узнаю их…

Я понял, что выдумал все это — и ФБР, и ЦРУ — и никакого здания нет, а я нахожусь на серой темной равнине, которая тянется во всех направлениях до самого горизонта, тоже серого, так что мне трудно было определить, где кончается равнина и начинается небо.

— Вы должны постараться уснуть, — сказала Кэти. — Хотите таблетку?

— Не нужно, — пробормотал я. — У меня не болит голова.

То, что у меня было, гораздо хуже головной боли. Это не сон — я наполовину бодрствовал. Я все время знал, что эти видения существуют лишь в моем мозгу, знал, что нахожусь в машине и машина движется. Я отдавал себе отчет во всем: видел пейзаж, бегущий мимо, замечал деревья и холмы, поля и далекие деревни, встречные машины на дороге, звуки мотора и трения покрышек об асфальт. Но это было тусклое и смутное сознание: два ряда образов — реальных и воображаемых — не соприкасались.

Я снова был на равнине и увидел, что это лишенное всяких отличительных черт, одинокое и вечное место, что ровная поверхность не нарушалась ни холмом, ни деревом, ни оврагом. И эта равнина уходила в своем однообразии в бесконечность, а небо, подобно равнине, тоже было лишено всяких отличительных черт, без облаков, солнца и звезд. И трудно было сказать, что сейчас — день или вечер: для дня было слишком темно, а для ночи — слишком светло. Нависли густые сумерки, и я думал, везде ли царят эти сумерки, никогда не переходящие в ночь. Находясь на равнине, я услышал лай. То был тот самый звук, который я слышал ночью, когда вышел подышать перед сном: крик волчьей стаи в Одинокой Долине. Испугавшись этого звука, я немедленно повернулся, стараясь определить направление, откуда приходит этот звук, и я увидел, что на горизонте возник силуэт существа. Он резко выделялся на фоне серого неба. Я безошибочно узнал эту длинную мускулистую шею, кончавшуюся отвратительной, ищущей головой, и зубчатые плавники на спине.

Я побежал, хотя бежать было некуда и негде было спрятаться. И я узнал, что это место существовало всегда и всегда будет существовать, что здесь ничего не может случиться и не случается. Послышался другой звук, который можно было услышать в перерывах между воем волков: шуршание, временами переходящее в резкое гудение. Ко мне направлялось множество гремучих змей. Я повернулся и побежал, хотя знал, что бежать не нужно. Ведь здесь ничего не может случиться, это самое безопасное место в мире. Я знал, что бегу только от своего страха. Я слышал волчий вой, но не приближался и не удалялся, и шорох тоже оставался постоянным.

Силы мои подошли к концу, я упал, потом встал и снова побежал, и снова упал. Я упал и больше не вставал, не заботясь о том, что может случиться, хотя ничего и не случится. Я не пытался встать. Я просто лежал, и позволил безнадежности, тщетности и черноте сомкнуться надо мной.

Но неожиданно я почувствовал, что что-то неправильно. Не слышалось гула мотора, не шуршала резина об асфальт, не чувствовалось движение. Наоборот, доносился шум ветра и запах множества цветов.

— Проснитесь, Хортон, — испуганно проговорила Кэти. — Что-то случилось, очень и очень странное.

Я открыл глаза и тут же сел. Обоими кулаками я стал тереть глаза.

Машина стояла, и не было больше никакой магистрали. Мы находились на проселочной дороге со следами колес, эта дорога извивалась по холму, огибая валуны, деревья и ярко цветущие кусты. Между колесами росла трава, и над всем висело чувство дикости и молчания.

Казалось, мы находимся на вершине горы или хребта. Нижние склоны заросли глухим лесом, но здесь, на вершине, деревья росли реже, хотя они и были очень большими. По большей части это были дубы с широко раскинувшимися переплетенными ветвями. Стволы их поросли густым слоем мха.

— Я ехала не очень быстро, — объяснила Кэти, — не больше пятидесяти миль в час. И вдруг оказалась здесь. И хотя я не тормозила, машина стояла, она просто стояла, а мотор не работал. Это невозможно. Этого просто не может быть.

Я все еще не проснулся по-настоящему. Я снова потер глаза, не потому, что хотел отогнать сон — что-то в этом месте было неправильно.

— Никакого торможения не было, — снова сказала Кэти. — Никакого толчка. И куда делась дорога?

Я где-то уже видел эти дубы и старался вспомнить, где я их мог видеть, не те же самые, конечно, но такие же.

— Кэти, где мы?

— Должны находиться на вершине Южной горы. Только что проехали Чемберсберг.

— Да — сказал я, вспомнив, что скоро Геттисберг. Хотя я думал совсем не об этом.

— Вы не понимаете, что случилось, Хортон? Мы оба должны быть убиты?

Я покачал головой:

— Нет, не здесь.

— Что вы имеете в виду? — раздраженно спросила она.

— Эти дубы. Где вы раньше видели эти дубы?

— Я никогда не видела…

— Видели. Должны были видеть. Когда были ребенком. В книге о короле Артуре или, может быть, о Робин Гуде.

Она схватила меня за руку.

— Это старые романтические пасторальные рисунки.

— Верно, — согласился я. — Все дубы здесь, на этой земле, точно такие же, как в сказке. Все тополя высоки и стройны, а сосны трехгранны, как на картинке или книге.

Она крепче сжала мою руку.

— Это другая земля. Место, о котором ваш друг…

— Возможно. Возможно…

И хотя я знал, что иначе не может быть, что, если бы это было реально, мы были бы мертвы, понять все это было трудно.

— Но я думала, что этот мир полон духов, гоблинов и других ужасных привидений.

— Да, — подтвердил я, — и, думаю, что вы найдете их здесь. Но, вероятно, здесь есть и добрые духи тоже.

Если это то самое место, которое гипотетически построил мой друг, то оно должно заключать в себе все легенды и мифы, все волшебные сказки, которые придумали люди.

Я открыл дверцу машины и вышел.

Небо стало синим — может быть, чересчур синим и в то же время мягким и голубым. Трава была зеленее, чем обычно, и все же в этой чрезвычайной зелени сквозила какая-то радость. Вероятно, ее так воспринимают восьмилетние мальчишки, бегущие босиком.

Я стоял и смотрел вокруг. Все было так, как на картинке в книге. Это была не Земля, это место было слишком совершенно для того, чтобы быть частью нашей доброй и старой планеты. Все это походило на цветную иллюстрацию в книге.

Кэти обошла машину и остановилась рядом со мной:

— Здесь так мирно. Невозможно поверить…

По холму к нам приближался пес. Он не бежал рысцой, как обычные собаки, а просто шел. Пес этот выглядел необычно. Уши у него были длинные, и он старался держать их прямо, но они складывались посредине, а верхние кончики их загибались. Пес был большой и неуклюжий, а хвост его, похожий на хлыст, торчал, как автомобильная антенна. У него оказалась гладкая шкура, большие лапы, но он был невероятно тощ. Прямоугольная голова пса была высоко поднята, и он улыбался, обнажая клыки. Самое удивительное заключалось в том, что зубы у него были человеческие, а не собачьи.

Он приблизился к нам и, вытянув передние лапы, положил морду на одну из них. Зад он слегка приподнял, а хвост его совершал круговые движения. Он был очень рад нам.

Внизу кто-то резко и торопливо свистнул. Пес вскочил и повернулся в том направлении, откуда доносился свист. Свист повторился. Виновато оглянувшись на нас, эта карикатура на собаку побежала вниз по холму. Пес бежал неуклюже, здание лапы его опережали передние, а хвост, поднятый под углом в сорок пять градусов, яростно крутился.

— Я где-то видел этого пса, — сказал я. — Я знаю, что видел его где-то.

Кэти удивилась тому, что я не узнал его.

— Ведь это же Плуто, пес Микки Мауса.

Я рассердился на себя за свою глупость. Я должен был немедленно узнать этого пса. Но, когда ожидаешь увидеть гоблина или фею, не сразу узнаешь героя детской книжки.

Все эти герои должны были быть здесь: Док Ян, Гарольд Тим, Дэгауд и вся армия фантастических героев Диснея.

Плуто выбежал нам навстречу, Микки Маус своим свистом позвал его. А мы восприняли все это, как обычный факт. Если же обычный человек посмотрит на эту историю со стороны, посмотрит логическим человеческим глазом, он никогда не примет этот мир.

— Хортон, что нам делать? Сможет ли машина двигаться на этой дороге?

— Попробуем потихоньку…

Она снова села за руль, взялась за ключ зажигания и повернула его. Абсолютно ничего не случилось. Она снова повернула ключ — не было слышно ни звука, не было даже щелчка упрямого стартера.

Я поднял капот. Не знаю, зачем я это сделал, я не механик. Если что-то вышло из строя, я все равно ничего не смог бы починить. Я перегнулся через радиатор и осмотрел мотор. Мне показалось, что он в порядке. Впрочем, половина могла исчезнуть, и я все равно решил бы, что все в порядке.

Кто-то справа толкнул меня, и я ударился головой об капот.

— Хортон! — воскликнула Кэти.

Она сидела рядом с дорогой. Лицо ее было искажено от боли.

— Моя нога, — сказала она.

Я увидел, что ее нога попала в узкую колею.

— Я вышла из машины, — объяснила она, — и ступила, не глядя.

Я наклонился и как можно осторожнее освободил ее ногу, оставив туфлю в колее. Лодыжка покраснела и опухла.

— Какая глупость, — вздохнула она.

— Больно?

— Очень. Наверное, растянула связки.

Что же делать с такой лодыжкой, в этом месте? Конечно, здесь нет никаких докторов. Я помнил, что при растяжении нужно делать эластичную повязку, но из чего?

— Снимите чулок, — приказал я. — Нога начинает опухать…

Она растегнула чулок, я помог ей осторожно снять его, и теперь уже не осталось сомнений, что лодыжка у нее в плохом состоянии. Она пухла и краснела прямо на глазах.

— Кэти, не знаю, что делать. Если у вас есть идея…

— С ногой, вероятно, не так уж плохо, хотя мне и больно. Через день или два станет лучше. У нас есть убежище в машине. Если даже будет опасно двигаться, мы сможем в ней отсидеться.

— Кто-нибудь тут должен нам помочь. Не знаю, что делать. Если бы у нас была повязка… Я могу разорвать пиджак, но повязка должна быть эластичной.

— Помочь? В таком месте?

— Нужно попытаться. Не все же здесь привидения и гоблины. Их не так уж и много. Они ведь не современны. Должны быть и другие…

Она кивнула:

— Может, вы и правы. Машина, как убежище, ничего не даст. Нам нужна еда, да и вода тоже. Может, мы слишком рано испугались. Может, я смогу идти.

— Кто испугался?

— Не старайтесь обмануть меня, — проговорила она резко. — Мы знаем, что в трудном положении. Мы ничего не знаем об этом месте. Мы чужаки здесь. У нас нет права находиться тут.

— Мы не просились сюда.

— Никакой разницы, Хортон.

Она права. Кто-то, очевидно, хотел, чтобы мы оказались здесь. Кто-то перенес нас сюда.

Думая об этом, я похолодел. Но боялся я, во всяком случае, не за себя. Я думал не о себе. Черт возьми, я могу взглянуть в лицо кому угодно. После гремучих змей, морского чудовища и оборотней ничто не могло меня напугать. Но вот Кэти не стоило ввязываться…

— Послушайте, — сказал я, — если вы сядете в машину и закроетесь, я смогу пройти немного вперед и осмотреться.

Она кивнула:

— Если поможете.

Я помог ей. Я просто взял ее на руки и отнес в машину. Посадил на сиденье и захлопнул дверцу.

— Поднимите стекло, — сказал я ей, — и закройте дверь на замок. Крикнете, если кто-нибудь покажется, я не уйду далеко.

Она начала поднимать стекло, потом снова опустила его, нагнулась и протянула мне через окно биту.

— Возьмите, — подсказала она.

Я чувствовал себя глупо, идя по тропе с битой в руке. Но все же она придавала мне уверенности.

Там, где тропа огибала большой дуб, я остановился. Кэти посмотрела на меня через ветровое стекло. Я помахал ей рукой и пошел дальше, спускаясь с холма.

Вокруг меня сомкнулся густой и влажный лес. Не было ни ветерка, и деревья стояли неподвижно, зеленые листья сверкали в лучах послеполуденного солнца.

Я продолжал спуск, там, где тропа огибала еще одно дерево, обнаружил указатель. Он был старый, потрескавшийся от непогоды, но надпись была еще четкой. «К ГОСТИНИЦЕ» — было написано на указателе, а внизу нарисована стрела.

Я вернулся к машине и сказал Кэти:

— Не знаю, что это за гостиница, но это все же лучше, чем просто сидеть здесь. Мы хотим узнать и узнаем, что происходит и чего нам ожидать.

Мысль о гостинице понравилась ей не больше, чем мне. Мы не могли сидеть просто на колее и ждать, чем все это кончится. Поэтому я вынес ее и посадил на капот машины, потом закрыл машину и положил ключ в карман. Взяв ее на руки, я пошел вниз по холму.

— Вы забыли биту, — сказала она.

— Я не могу нести ее.

— Понесу я.

— Вероятнее всего, она нам не понадобится, — поразмыслил я и пошел дальше, выбирая путь как можно тщательнее, чтобы не споткнуться.

Как раз за указателем дорога снова поворачивала, и тут же на отдаленном холме мы увидели замок. Я замер, потрясенный неожиданностью этого зрелища.

Вспомните все прекрасное, фантастическое и романтические цветные рисунки замков, которые вы когда-нибудь видели. Смешайте их в своем мозгу и выберите лучший. Забудьте все, что вы читали о замках, как о грязных и вонючих, антисанитарных, тесных жилищах, и поставьте на их место замок из волшебной сказки Уолта Диснея. Сделайте все это, и вы получите хоть какое-то представление о том, на что был похож этот замок.

Он был из сна, этот старый романтический и рыцарский замок, прошедший через годы. Он стоял на отдельной вершине холма в сверкающей белизне, и многоцветные вымпелы, развевающиеся на его шпилях и башнях, расцвечивали небо. Это было такое совершенство, что инстинктивно я начал чувствовать: другого такого не может быть.

— Хортон, — проговорила Кэти, — отпустите меня. Я хочу посидеть и просто посмотреть на него. Вы все время знали, что он здесь, и не сказали мне ни слова…

— Я не знал. Я вернулся, увидев указатель.

— Может, нам пойти в замок? Не в гостиницу.

— Попробуем. Должна быть дорога.

Я посадил ее и сел рядом с ней.

— Кажется, лодыжке лучше, — заметила она. — Может, я даже смогла бы идти.

Я посмотрел на ее ногу и покачал головой. Лодыжка оставалась все такой же красной и заметно припухла.

— Когда я была маленькой девочкой, я думала, что замки — это сверкающие романтические постройки. Потом я изучила курс средневековой истории и узнала правду о них. И вот он — сверкающий замок с развевающимися вымпелами…

— Это именно такой замок, каким вы его себе представляли, его создали миллионы романтически настроенных маленьких девочек.

И не только замок, напомнил я себе. В этой земле царили все те фантазии, которые создавались человеком на протяжении столетий. Где-то здесь плывет на плоту, по нескончаемой реке, Гекльберри Финн. Где-то в этом мире пробирается по лесной просеке Красная Шапочка. Где-то мистер Магу продолжает серию своих невероятных приключений.

Какова же цель всего этого, если она вообще есть? Эволюция действует слепо: и сначала кажется, что у нее нет никакой цели. И люди, видимо, вообще не могут понять эту цель: они слишком человечны, чтобы понять существование, совсем не похожее на их собственное. Точно так же динозавры не смогли бы воспринять идею человеческого интеллекта, который придет им на смену.

Но ведь этот мир, говорил себе я, часть человеческого разума. Все предметы, все существа, все идеи этого мира или этого измерения являются продуктом человеческого разума. Это место, где человеческие мысли приобрели реальность, где они используются как сырой материал, из которого создается новый мир и новый эволюционный процесс.

— Я могла бы сидеть здесь целый день, — сказала Кэти, — и смотреть на замок. Но, наверное, нужно идти, если мы хотим туда добраться. Вы можете меня нести?

— Однажды в Корее, во время отступления, моего оператора ранило в ногу, и я нес его. Мы слишком отстали, и…

Она засмеялась.

— Он был гораздо тяжелее, — пояснил я, — и не такой красивый. Он был грязен и все время сквернословил. И он не выказывал никакой благодарности…

— Обещаю вам свою благодарность. Это так удивительно.

— Удивительно? С больной ногой и в таком месте…

— Но замок! Никогда не думала, что увижу такой замок.

— Еще одно. Скажу сейчас и больше не буду. Мне жаль, Кэти.

— Жаль? Моей лодыжки?

— Нет, мне жаль, что мы вообще оказались вместе. Я не должен был впутывать вас в это дело. Не нужно было просить вас взять конверт. Не нужно было звонить вам из этого маленького городка — из Вудмеча.

Она сморщила лицо:

— Но вам ничего не оставалось делать. К тому времени, как вы позвонили, я уже взяла конверт и прочла записки. Поэтому вы и позвонили.

— Они могли бы и не тронуть вас, а теперь, когда вы оказались на дороге в Вашингтон…

— Хортон, поднимите меня. Пойдемте. Если мы поздно подойдем к замку, нас могут не впустить.

— Хорошо. В замок.

Я встал и наклонился, чтобы поднять ее, но в это время что-то зашуршало и на дорогу вышел медведь. Он шел на задних лапах, на нем были красные шорты в белый горошек, поддерживаемые подтяжкой через плечо. На другом плече он нес дубинку и обаятельно улыбался, глядя на нас Кэти прижалась ко мне, но не закричала, хотя имела на это право. Потому что медведь, несмотря на свою улыбку, выглядел весьма зловеще.

За медведем из зарослей вышел волк, у него не было дубинки, и он тоже старался нам улыбаться. Его улыбка была менее обаятельная и более зловещая. За волком шел лис. Все трое выстроились в ряд, улыбались и как будто радовались встрече.

— Мистер Медведь, — сказал я, — мистер Волк и братец Лис, как поживаете?

Я старался говорить непринужденно и весело, но мало преуспел в этом, потому что эти трое мне не понравились. Теперь я жалел, что не захватил биту.

Мистер Медведь слегка поклонился:

— Мы благодарим, что вы нас узнали. Это очень счастливая встреча. Мне кажется, что вы двое здесь недавно.

— Только что прибыли, — ответила Кэти.

— Ну тогда тем более хорошо, что мы встретились, — проговорил мистер Медведь. — Мы ищем напарников для доброго дела.

— Тут неподалеку курятник, — сказал братец Лис деловито, — и мы хотим заглянуть в него.

— Мне очень жаль, — ответил я, — может быть, позже. Мисс Адамс повредила лодыжку, и я должен доставить ее туда, где ей окажут помощь.

— Как неудачно, — вымолвил Медведь, стараясь выглядеть любезным. — Это, должно быть, очень больно. И особенно для миледи, которая так прекрасна.

— А как же курятник? — спросил братец Лис. — Когда придет вечер…

Мистер Медведь заревел на него:

— Братец Лис, у тебя нет души. У тебя только вечно пустой желудок, курятник, видите ли, — сказал он, обращаясь ко мне, — примыкает к замку, и нам троим нечего и думать забраться туда. Какой позор! Ведь куры так растолстели и стали так приятны на вкус. И мы подумали, что если привлечь человека, то мы сможем выработать план, гарантирующий успех. Мы уже обращались ко многим, но все они оказались трусами. Гарольд Тин, Дэгвуд и множество других, все они не помощники. У нас роскошная берлога недалеко отсюда, мы могли бы поговорить там. Есть у нас и удобный соломенный тюфяк для миледи, а кто-нибудь из нас сходит за старой Маг и ее лекарствами.

— Нет, спасибо, — сказала Кэти, — мы идем в замок.

— Вы можете опоздать, — заметил братец Лис. — Они очень щепетильны и запирают двери очень аккуратно.

— Тогда нам нужно торопиться, — сказала Кэти.

Я наклонился, чтобы поднять ее, но мистер Медведь протянул лапу и остановил меня.

— Но ведь вы не откажетесь так просто от мысли о курах? — спросил он. — Вы ведь любите курятину?

— Конечно, — проговорил до сих пор молчащий братец Волк. — Человек, такой же хищник, как и любой из нас.

— Но разборчивый, — добавил братец Лис.

— Разборчивый! — оскорбленно воскликнул мистер Медведь. — Это лучшие из виденных мною кур! Пальчики оближешь! Никто не может пройти мимо равнодушно.

— В другой раз, — предложил я. — Я выслушал ваше предложение с захватывающим интересом, но в данный момент мы вынуждены отказаться.

— В другой раз… — уныло повторил мистер Медведь.

— Да, в другой раз, — повторил я. — Пожалуйста, разыщите меня.

— Когда вы проголодаетесь? — предположил братец Волк.

Я согласился, что это верно, поднял Кэти на руки и пошел. Я был не уверен, что они пропустят нас, но они расступились, и я начал спускаться по тропе.

Кэти вздрогнула.

— Какие ужасные существа, — сказала она. — Стоят и улыбаются нам. Думают, что мы с ними пойдем воровать кур.

Мне хотелось обернуться, чтобы быть уверенным, что они стоят на месте, а не крадутся за нами. Но я не осмелился: они могли подумать, что я их боюсь. Я их действительно боялся, но нельзя было показывать это.

Кэти схватила меня руками за шею и положила голову на плечо. Гораздо приятнее, сказал я себе, нести ее, чем этого невежественного сквернослова-оператора. К тому же она сама была гораздо лучше.

Тропа теперь шла густым лесом, и лишь изредка между деревьями виднелся замок. Солнце опустилось к западному краю горизонта, и глубина леса наполнилась туманными сумерками. Мне показалось, что в тени что-то шевелится.

Тропа раздвоилась. Указатель с двумя стрелками указывал направление к замку и к гостинице. Через несколько ярдов тропа, ведущая к замку, упиралась в массивные железные ворота. По обе стороны от ворот тянулась высокая изгородь из прочной металлической сетки с колючей проволокой наверху. Пестрая полосатая будочка стояла у ворот за изгородью. К ней прислонился человек в латах, небрежно держащий алебарду.

Я подошел к воротам и пнул их, чтобы привлечь внимание охранника.

— Опоздали, — проворчал тот. — Ворота закрываются на закате солнца, и драконы свободно бродят по лесу. Эта прогулка может стоить вам жизни.

Он подошел к воротам и принялся рассматривать нас.

— С вами дама? Что с ней?

— Не может идти, — ответил я, — подвернула лодыжку.

Он хихикнул:

— Следовало бы выделить охрану для дамы.

— Для нас обоих, — резко сказала Кэти.

Он насмешливо покачал головой:

— Я уж позабочусь о ней. Но только о ней одной.

— Когда-нибудь мы с тобой еще встретимся… — пообещал я.

— Убирайтесь! — гневно закричал он. — Убирайся и уводи свою девку! Можете идти в гостиницу, там колдунья пробормочет свои заклинания над ее лодыжкой.

— Пойдем отсюда, — испуганно предложила Кэти.

— Все-таки, друг мой, — обратился я к стражнику, — когда я буду посвободнее, мы еще поговорим.

— Пожалуйста, — просила Кэти, — ну пожалуйста, уйдемте отсюда.

Я повернулся и пошел. За нами стражник выкрикивал угрозы и стучал по ограде алебардой. Я брел по тропе, ведущей к гостинице. На одном из изгибов тропы снова показался замок. Я опустил Кэти на траву и сам сел рядом.

Она заплакала, и мне показалось, что она плачет от гнева, а не от страха.

— Никто и никогда не называл меня девкой!

Я не сказал ей, что такие манеры и такой язык неразрывно связаны со средневековьем.

Она повернула ко мне лицо:

— Если бы не я, вы бы избили его.

— Это все разговоры, ведь между нами были ворота.

— Он уверен, что в гостинице есть колдунья.

Я поцеловал ее в щеку.

— Вы хотите, чтобы я не думала о колдунье?

— Почему же? Она может помочь.

— А эта ограда? Проволочное заграждение. Кто слышал о проволочном заграждении вокруг замка? Ведь тогда не была даже изобретена проволока.

— Темнеет. Нам лучше идти к гостинице.

— Но колдунья!

Я рассмеялся, хотя мне было совсем не весело.

— Большинство колдуний — просто старые эксцентричные женщины, которых никто не понимает.

— Может, вы и правы.

Я встал и взял ее на руки.

Она подняла лицо, и я поцеловал ее в губы. Она крепко обхватила меня за шею, а я прижал ее к себе, чувствуя тепло и слабость ее тела. И долго в пустой Вселенной не было никого, кроме нас двоих. Но постепенно я снова стал осознавать темнеющий вокруг лес и шевелящиеся в нем тени.

Пройдя немного по дороге, я увидел слабый прямоугольник света — гостиницу.

— Мы уже почти на месте, — объяснил я.

— Я не буду больше бояться, Хортон, — пообещала Кэти. — Что бы ни случилось, я не заплачу.

— Конечно, — успокоил я ее. — Мы оба выберемся отсюда. Не знаю точно как, но выберемся.

Гостиница, едва видимая в сумерках, оказалась древним покосившимся строением, вокруг которого росли старые изогнутые дубы. Из трубы в центре крыши поднимался дым, а через окна пробивался слабый свет. Двор гостиницы оказался пуст, и вокруг, казалось, никого не было. И это очень хорошо, сказал я себе.

Я уже почти подошел к двери, когда в ней показалась согнутая фигура — черное, лишенное заметных особенностей тело, контуры которого вырисовывались при слабом свете, идущем из здания.

— Входи, дорогой, — зашептало это изогнутое существо. — Не стой разинув рот. Здесь тебе никто не причинит вреда. Да и миледи тоже.

— Миледи подвернула лодыжку, — сказал я в ответ. — Мы надеялись…

— Конечно. Вы пришли в самое подходящее место. Старая Маг сейчас размешает варево и вылечит миледи.

Теперь я увидел ее яснее, и у меня не осталось сомнений, что это и есть та самая колдунья, о которой говорил стражник. Ее волосы тонкими неровными прядями свисали вокруг ее лица. Нос у нее был длинный и тонкий, и почти касался подбородка. Она тяжело опиралась на деревянный посох.

Старуха отступила назад, и я вошел в дверь. В очаге дымно горел огонь, слегка разгоняя тьму помещения. Запах древесного дыма смешивался с другими неопределенными запахами.

— Сюда, — сказала колдунья Маг, тыча своей палкой. — На скамью у огня. Она сделана из доброго дерева и очень удобна. И миледи там будет очень хорошо.

Я усадил Кэти.

— Хорошо? — спросил я.

Она посмотрела на меня, глаза ее мягко светились в темноте.

— Хорошо, — ответила она, и голос у нее казался счастливым.

— Мы на полпути домой, — объяснил я.

Колдунья пробрела мимо нас, стуча палкой по полу и что-то бормоча себе под нос. Скорчившись у огня, она начала мешать дымящуюся жидкость в котле, стоящем на углях. Огонь освещал ее безобразие: невероятно длинный нос, огромную бородавку на одной щеке, из которой, как паучьи лапы, торчали волосы.

Теперь, когда глаза мои привыкли к полутьме, я разглядел отдельные детали внутреннего убранства комнаты. Три грубых дощатых стола стояли вдоль передней стены, и незажженные светильники, стоявшие на них, были похожи на бледных подвыпивших привидений. В одном углу большого шкафа слабо отражали свет огня кружки и бутылки.

— Теперь, — сказал колдунья, — немного размельченной жабы, щепотка кладбищенской земли, и варево будет готово. А вылечив лодыжку миледи, мы поедим. Да, поедим.

Она хрипло засмеялась, как будто сказала что-то веселое.

Откуда-то издалека послышались голоса. Другие путники, бредущие к гостинице?

Голоса становились все громче, и я вышел из двери, чтобы посмотреть, кто это. Вверх по тропе, идущей на холм, поднималась толпа, у некоторых были в руках факелы. За толпой, верхом на лошадях, ехали два человека, и спустя какое-то время я понял, что второй из них, едущий немного сзади, сидит не на лошади, а на осле, а ноги почти цепляются за землю. Но все мое внимание приковывал человек, едущий впереди. Он был очень высок, худ и одет в латы. На одной его руке висел щит, в другой он держал длинное копье. Лошадь его была так же худа, как и сам всадник. Когда процессия приблизилась, я в свете факелов увидел, что лошадь похожа на мешок с костями.

Процессия остановилась, толпа расступилась. И высокое пугало в латах проехало вперед. Отделившись от толпы, оно остановилось и сидело, понурив голову. И я не удивился бы, если бы оно в любой момент упало бы.

Всадник сидел неподвижно. Толпа выжидающе смотрела на него, а я глядел и гадал, что все это может значить. В таком месте, как это, все может кончиться чем угодно. И меня нисколько не утешала мысль, что это все основано на обычаях и верованиях прошлого, а моя оценка, человека двадцатого века, здесь не имеет силы.

Лошадь медленно подняла голову. Толпа зашевелилась, факелы трещали. Рыцарь с видимым усилием выпрямился в седле и опустил копье. Я стоял во дворе, как любопытный зритель, и не подозревал, чем все это кончится.

Неожиданно рыцарь крикнул что-то, и, хотя голос его прозвучал в ночной тишине громко и ясно, потребовалось некоторое время, чтобы я понял смысл сказанного. Копье уперлось в бедро рыцаря, выровнялось. Лошадь поскакала галопом, прежде чем смысл сказанного дошел до меня.

— Колдун! — закричал он. — Грязный язычник, защищайся!

Я понял, что он имеет в виду меня. Его лошадь скакала прямо на меня, а у меня, видит бог, не было охоты защищаться.

Если бы у меня было время, я бы убежал. Но у меня его не оказалось. Более того, я застыл на месте, пораженный безумием происходящего.

В течение нескольких секунд, показавшихся мне часами, я стоял как зачарованный, смотрел, как ко мне приближается блестящее острое копье. Лошадь больше не шаталась, она скакала с неожиданной скоростью, а рыцарь скрежетал своими латами, словно локомотив.

Копье было в нескольких футах от меня, и я наконец обрел способность двигаться. Я отпрыгнул в сторону. Копье пролетело мимо. Вероятно, рыцарь утратил контроль над ним или лошадь споткнулась, но, во всяком случае, копье подлетело ко мне, а я резко оттолкнул его в сторону.

Острие воткнулось в землю. А рыцарь неожиданно упал с седла, зацепившись о рукоять копья. Лошадь резко остановилась, а копье, распрямившись, подбросило беспомощного рыцаря. Он описал в воздухе дугу и грохнулся вниз лицом в дальнем углу двора. Послышался гулкий железный лязг.

Толпа корчилась от хохота. Некоторые согнулись пополам, прижав руки к животу, другие катались по земле, обессилев от смеха.

А по тропе тащился вислоухий осел, на котором сидел оборванный человек, чьи ноги едва доставали до земли — бедный терпеливый Санчо Панса снова спешил выручить своего хозяина Дон Кихота Ламанчского.

А те, кто продолжал веселиться, я знал это, пришли, чтобы поиздеваться, полюбоваться на это пугало, хорошо зная, что его бесконечные приключения дадут им прекрасную возможность позабавиться.

Я обернулся к гостинице: никакой гостиницы не было.

— Кэти! — закричал я. — Кэти!

Ответа не было. На дороге веселящаяся компания все еще каталась от хохота. В дальнем углу бывшего двора гостиницы Санчо Панса слез с осла и мужественно, хотя и безуспешно, пытался перевернуть Дон Кихота на спину.

Гостиница исчезла, не было следа ни Кэти, ни гостиницы.

Откуда-то из леса, ниже по склону холма, послышался резкий смех колдуньи. Я подождал, хихиканье повторилось. На этот раз я определил направление и побежал по склону. Пробежав несколько ярдов по расчищенному пространству, которое служило двором гостиницы, я очутился в лесу. Корни цеплялись мне за ноги, ветви царапали лицо. Но я продолжал бежать, вытянув руки, чтобы раздвинуть ветви в сторону. Передо мной продолжало раздаваться хихиканье.

Если только я поймаю ее, обещал я себе, я сверну ее тонкую шею, или она скажет мне, где Кэти. Но в то же время я знал, что у меня мало шансов догнать ее. Я споткнулся о булыжник, упал, вскочил и продолжал бежать. А передо мной, не приближаясь и не удаляясь, звучало хихиканье колдуньи. Я налетел на дерево: вытянутые руки спасли меня.

Я мог бы разбить себе череп, но почувствовал, что ушиб руки.

Наконец зацепившись за какой-то корень, я полетел по воздуху, но приземлился мягко на краю мелкого болота. Я упал на спину, с головой погрузился в тину, сел, откашлялся, отплевываясь, потому что наглатался гнилой болотной воды.

Я сидел не двигаясь, зная, что потерпел поражение. Я мог бы гнаться за этим хихиканьем по лесу миллионы лет и все же не догнал бы колдунью. Ибо мир этот таков, с ним не может совладать ни один человек. Здесь человек общается с миром фантазий, и никакая логика ему не поможет.

Я сидел по пояс в грязи и воде. Над головой у меня раскачивался рогоз, слева раздался какой-то шум… Мне показалось, что это лягушка прошлепала по тине. Потоя я разглядел слева от меня, меж деревьев, свет и медленно встал. Грязь стекала у меня с брюк и гулко шлепалась в воду. Даже стоя, я не мог ясно разглядеть свет, так как стоял по колено в грязи, а рогоз был выше моей головы.

С некоторым трудом я направился в сторону света. Идти оказалось нелегко, грязь была глубокой и вязкой, а стебли рогоза и других болотных растений еще больше замедляли мое продвижение. Я медленно брел вперед, с трудом прокладывая путь среди густой растительности.

Грязь и вода стали мельче, стебли рогоза тоньше. Я увидел, что свет идет откуда-то сверху. Я попытался вскарабкаться на берег, но он оказался очень скользким. Чуть-чуть приподнявшись, я стал скользить назад, и в этот момент как бы ниоткуда появилась большая коричневая рука. Я ухватился за нее и осознал, что пальцы ее крепко сжали мое запястье.

Посмотрев вверх, я увидел того, кому принадлежала эта рука. Рога были на месте и торчали изо лба. Тяжелое, грубое лицо хранило хитрое выражение. Белые зубы сверкали в улыбке, и в первый раз я понял, что испугался.

И это еще не все. Рядом, на кромке берега, сидело остроголовое существо. Увидев меня, оно в гневе начало подпрыгивать и заверещало:

— Нет! Нет! Не два! Только один! Дон Кихот не в счет!

Дьявол рывком вытащил меня на землю и поставил на ноги. Я увидел на земле лампу, и при ее свете мне удалось разглядеть, что Дьявол коренаст, чуть ниже меня, но широк и несколько толстоват. На нем не было никакой одежды, кроме грязной набедренной повязки, над которой нависал толстый живот.

Судья продолжал визжать:

— Неправильно! Этот Дон Кихот глупец! Он никогда и ничего не делает правильно. Сражение с Дон Кихотом — это не настоящая опасность…

Дьявол повернулся и взмахнул ногой. Раздвоенное копыто сверкнуло в блеске лампы. Пинок прервал Судью в середине фразы и отбросил его в сторону. Его вопль закончился громким всплеском.

— Теперь у нас есть немного свободного времени, — сказал Дьявол, обращаясь ко мне, — хотя этот паразит очень навязчив и, конечно, скоро снова будет тут. Мне кажется, — добавил он, быстро переключаясь на другую тему, — что вы немного испугались.

— Я окаменел, — признался я.

— Довольно сложная проблема, — объяснил Дьявол, размахивая хвостом с кисточкой, чтобы подчеркнуть свое затруднение, — в каком виде появляться, когда имеешь дело с человеком. Вы, люди, придали мне столько обликов, что никто теперь не может сказать, какой из них наиболее эффективен. Я могу принять любой вид из приписываемых мне, если вы предпочитаете что-нибудь другое. Хотя должен признать, что облик, в котором вы меня сейчас видите, наиболее мне удобен.

— Мне все равно, — проговорил я. — Поступайте так, как вам угодно и удобно.

Я немного осмелел. Хотя по-прежнему чувствовал себя потрясенным. Не каждый день приходится разговаривать с Дьяволом…

— Вы хотели сказать, что не очень думали обо мне?

— Верно.

— Так я и знал, — меланхолически заявил он. — Таковы потери, понесенные мною за последние десятилетия. Люди почти не думают обо мне, а когда думают, то не боятся. Чувствуют некоторую неуверенность, может быть, но не боятся. Это трудно перенести. Совсем недавно весь христианский мир боялся меня.

— Еще и сейчас некоторые боятся, — заметил я, стараясь его утешить. — Где-нибудь в захолустье…

Я тут же пожалел о сказанном, потому что увидел, что это не только не обрадовало его, а еще больше огорчило.

Судья выбрался на берег. Он был весь в грязи, с его волос текла вода, но, едва добравшись до нас, он исполнил воинственный танец, свидетельствующий о его гневе.

— Я не допущу этого, — закричал он на Дьявола, — неважно, что вы скажете. Он должен выдержать еще два раза. Оборотней нельзя отрицать, но Дон Кихот — это не настоящий противник. Говорю вам: правило превратится в ничто…

Дьявол покорно вздохнул и взял меня за руку:

— Пойдемте куда-нибудь в другое место, где мы сможем посидеть и потолковать.

Вспышка, раскат грома, запах серы в воздухе, и мы тут же оказались на холме над долиной. Рядом росли деревья, а поблизости громоздились камни. Из долины снизу доносилось счастливое весеннее квакание лягушек, и слабый ветерок шелестел листвой. Конечно, это было более приятное место, чем берег болота.

Колени подогнулись подо мной, но Дьявол поддержал меня и отвел к камням, на один из которых усадил меня. Потом сел рядом со мной, скрестив ноги и обернув их хвостом.

— Теперь, — сказал он, — мы можем поговорить без помех. Судья, конечно, выследит нас, но ему на это потребуется какое-то время. Я горжусь своим умением переноситься куда угодно.

— Прежде чем мы начнем беседу, — откликнулся я, — хочу кое-что спросить. Со мной была женщина. Она исчезла. Она была в гостинице, и…

— Знаю, — с усмешкой ответил Дьявол, — ее зовут Кэти Адамс. Не волнуйтесь, она вернулась на человеческую Землю. И это хорошо, потому что она не нужна нам. Нам пришлось взять ее, так как она была с вами.

— Не нужна?

— Конечно. Нам нужны только вы.

— Послушайте… — начал я.

Но он прервал меня взмахом своей маленькой руки:

— Вы нам нужны, как посредник. Мы искали кого-нибудь, кто мог бы стать наши агентом, а тут появились вы…

— Если вы этого хотели, то своего добились довольно странным путем. Ваша банда сделала все, чтобы убить меня, и только удача…

Он с хихиканьем прервал меня:

— Не удача. Обостренный инстинкт самосохранения, подобного которому я не видел уже много лет. А что касается этих попыток, то могу заверить вас, что кое-кто уже поплатился за свою неповоротливость. У них слишком много воображения, и в то же время не хватает гибкости, чтобы повернуть вовремя. Я был слишком долго занят другими делами, как вы можете себе представить, и вначале даже не знал, что происходит.

— Вы хотите сказать, что правило о трех попытках может…

Он печально покачал головой:

— Нет, к сожалению, этого я никак не могу изменить. Закон есть закон, вы сами знаете. И в конце концов, именно вы, люди, придумали его вместе с сотней других правил.

— Но ведь это в сущности не законы.

— Я знаю. Но поскольку люди в них верят, мы связаны ими.

— Значит, мне предстоит еще одно испытание? Или вы согласны с Судьей, что Дон Кихот…

— Нет, не согласен, — проворчал он. — Дон Кихот считается. Я согласен с Судьей, что человек, старше пяти лет, легко справится с этими испытаниями. Но я хочу, чтобы вы поскорее выбрались. И не понимаю, что за рыцарство заставило вас вступить во второй раунд. Избавившись от морского змея, вы уже были в безопасности, но тут вы позволили этому Судье втянуть вас снова…

— Я задолжал Кэти, заманил ее в эту историю.

— Знаю, — согласился он. — Знаю, но все равно я не понимаю вас, людей. Большую часть времени вы стремитесь перегрызть друг другу глотки или воткнуть нож в спину товарищу, стараетесь взобраться по телам других, а потом вдруг становитесь такими благородными, жалостливыми, что можно заболеть.

— Но, если я вам нужен, зачем пытаться убить меня? Почему бы просто не взять и не поговорить со мной?

Он вздохнул при виде моего невежества:

— Мы должны стараться убить вас. Это тоже закон. К чему все эти хитрости, трюки? Вместо того, чтобы просто убить, такие сложности! Это, конечно, ваша вина — вина людей. Вы, люди, поступаете так же… Ваши писатели, артисты, ваши сценаристы, все, кто выдумывает эти невозможные ситуации и безумные характеры. А мы связаны с вами. Кстати, вот мы и подошли к предложению, которое я хочу вам сделать.

— Давайте. У меня был трудный день, и я уже двадцать часов не спал. Можно ли здесь где-нибудь поспать?

— Вон там, между камнями, толстый слой листьев. Лежат там с прошлогодней осени. Можете вздремнуть.

— И проснуться со змеями?

— За кого вы меня принимаете? — гневно спросил Дьявол. — Думаете, у меня нет чести? Клянусь, ничто не повредит вам, пока вы не проснетесь.

— А после этого?

— После этого придется вам пройти еще одно испытание, чтобы выполнить правило ТРЕХ. Можете отдыхать спокойно, и знайте, что я болею за вас всей душой.

— Хорошо, — согласился я. — Поскольку я уже никак не могу избавиться от этого, вы, может быть, замолвите словечко за меня? Я очень устал. Не думаю, что сейчас я смог бы справиться с морским змеем.

— Могу пообещать вам, что это будет не змей. А теперь перейдем к делу.

— Ладно. Что там у вас?

— Дело в тех давних фантазиях, которыми вы питаете нас, — сказал раздраженно Дьявол. — Можно ли ожидать какой-нибудь стабильной жизни при всем этом вздоре, неясности? Как можем мы добиться постоянства, спрашиваю я вас? Сначала вы дали нам прочное и солидное обоснование, покоящееся на непоколебимой вере и уверенности. Но сейчас все это разбилось. Вы создаете образы, а они очень слабы. И это заставляет нас удваивать наши усилия.

— Вы хотите сказать, что для вас было бы полезно, если бы мы продолжали верить в Дьявола, привидений, гоблинов и тому подобное?

— Очень полезно, если только вера будет искренней. Теперь же вы сделали из нас шутов…

— Не шутов. Вы должны понимать, что человечество и не подозревает о том, что вы — реальные существа. И откуда ему знать, если вы убиваете тех, кто начинает подозревать о существовании вашего мира.

— Именно это вы и называете прогрессом, — горько сказал Дьявол. — Вы можете делать все, что хотите, а хотите вы все больше и больше. И в то же время наполняете себе головы безрассудными ожиданиями, а не полезными размышлениями. Например, о собственной кратковременности. В вас нет страха и нет понимания.

— Есть и страх, и достаточно понимания. Разница в том, чего мы боимся.

— Вы правы! Атомные бомбы и НЛО. Есть чего бояться — безумные летающие тарелки!

— Все же они лучше, чем Дьявол, — напомнил я ему. — И с НЛО у человека есть возможность взаимопонимания, а с Дьяволом — никогда. Вы слишком коварны.

— Таков признак времени, — пожаловался он. — Механика вместо метафизики. Можете мне поверить, в нашем мире встречается множество НЛО, куча отвратительных приспособлений, населенных ужасными чужаками. Но в них нет того честного страха, который, например, есть во мне. Хитрые существа, но без всякого смысла.

— Наверное, это для вас плохо, — согласился я, — и я могу понять вашу точку зрения. Но не знаю, что тут можно сделать. За исключением жителей многочисленных захолустий, теперь встречается мало людей, которые искренне верят в вас. О, конечно, о вас иногда говорят. Ну, например: «Дьявольская работа» или «К черту!». Но при этом о вас даже не думают. Вы превратились в бранное слово. В нем нет веры. Не думаю, чтобы можно было изменить это отношение. Вы не сумеете остановить прогресс человечества. Вам просто придется ждать. Может, в будущем что-нибудь и поможет вам.

— Думаю, мы можем кое-что сделать, — не согласился Дьявол, — и мы не собираемся ждать. Мы слишком долго ждали.

— Не могу себе представить, что вы сделаете. Вы не сумеете…

— Не собираюсь открывать вам свои планы. Вы слишком хитры и проницательны. Говорю вам все это только для того, чтобы вы впоследствии поняли. Только вы должны проявить желание сотрудничать с нами.

Сказав это, он исчез в облаке серного дыма, а я остался один на вершине холма. И этот дым плыл на запад по ветру. Я вздрогнул, хотя на самом деле холодно не было. Холод проистекал от только что исчезнувшего собеседника.

Земля была пуста. Она слабо освещалась луной — голая, молчаливая и зловещая.

Дьявол сказал, что между камнями есть подстилка из листьев. Я поискал и нашел ее. Внимательно осмотревшись, я не обнаружил поблизости змей. Я не думал, что найду их. Дьявол не был похож на дешевого обманщика. Я заполз в убежище и как можно удобнее улегся на листьях.

Лежа во тьме и слушая стон ветра, я с благодарностью думал о том, что Кэти находится дома и в безопасности. Хотя и безо всяких усилий с моей стороны, но это конечно же не имело значения. Это было дело рук Дьявола, и, хотя им двигало не сочувствие, я думал о нем с некоторой благодарностью.

Я видел лицо Кэти, обращенное ко мне, и старался представить себе счастливое выражение этого лица. И, пытаясь сделать это, я уснул.

И проснулся в Геттисберге…

14

Что-то толкнуло меня, я проснулся и так резко сел, что ударился о камень. Сквозь искры, вспыхнувшие в глазах, я увидел согнувшегося человека, который старался разглядеть меня. В руках у него было ружье, направленное в мою сторону. Мне показалось, что на самом деле он не целится в меня. Вероятно, он использовал его как палку, чтобы разбудить меня.

У человека на голове была фуражка, сидевшая криво. И человек этот давно не стригся. На синем мундире блестели медные пуговицы.

— Завидую тем, кто может спать где угодно, — дружелюбно сказал он.

Повернув голову, он выплюнул разжеванный табак на камень.

— Как дела? — спросил я.

— Мятежники подвезли пушки. Все утро занимались этим. Должно быть, целую тысячу привезли. Поставили их ствол к стволу.

Я покачал головой:

— Не тысячу. Скорее — двести.

— Может, вы и правы, — согласился он. — У мятежников не может быть тысячи пушек.

— Это, должно быть, Геттисберг?

— Конечно, Геттисберг, — с отвращением согласился он. — Не говорите мне, что вы не знаете. Вы не можете находиться здесь и не знать этого. Дело скоро начнется, и я не ошибусь, если скажу, что мы, северяне, скоро окажемся в аду.

Конечно, это был Геттисберг. Я понял, потому что местность сразу показалась мне знакомой, когда это произошло еще прошлым вечером — действительно ли это было прошлым вечером, или за сто лет до этого? В этом мире время также не имело смысла, как и все остальное.

Я постарался собраться с мыслями. Прошлым вечером — роща и груда камней, а утром — Геттисберг?

Нагнув голову, я выполз из-под камней и уселся на корточках. Человек передвинул табачную жвачку из одного угла рта в другой и осмотрел меня внимательней.

— Что это у вас за мундир? — подозрительно спросил он. — Не могу его припомнить…

Если бы я был настороже, возможно, я сумел бы найти ответ, но мозг был еще затуманен сном, а голова болела от удара о камень. Я знал, что должен ответить, но ответа у меня не было, поэтому я просто покачал головой.

На вершине холма выстроились пушки. Рядом с ними в напряжении стояли артиллеристы, глядя на раскинувшуюся перед ними долину. Полевой офицер неподвижно сидел на лошади, нервно переступавшей с ноги на ногу. Впереди пушек длинной неровной линией лежали пехотинцы. Некоторые из них прятались в укрытиях, другие просто лежали на земле. И все смотрели на долину.

— Мне это не нравится, — сказал нашедший меня солдат. — Если вы из города, у вас тут не должно быть дел…

Издалека донесся протяжный, хриплый, но не очень громкий гул. Услышав его, я поднялся и посмотрел на долину. Я увидел только облако дыма, поднимающееся с противоположного холма. Вдалеке возле деревьев блеснула вспышка, будто кто-то открыл дверцу горящей печи и немедленно закрыл ее.

— Ложись! — крикнул солдат. — Ложись, придурок!

Остальные его слова были заглушены близким грохотом и скрежетом.

Я увидел, что он лежит на земле, как и все остальные, и упал тоже. Снова послышался еще один удар, и, приподняв голову, я увидел множество открывающихся печных дверей на противоположном холме. Над головой послышался шум и свист от каких-то быстро летящих предметов. Затем весь мир взлетел на воздух.

И продолжал взлетать…

Земля дрожала от канонады. Гром стал оглушительным, его невозможно было выдержать. Дым плыл над землей, а к тяжелому грохоту добавился скрежет обломков и осколков. Неожиданно ясно осознал, что вокруг меня повсюду лежат обломки металла. Чувство страха, испытываемого мною, достигло пика.

Прижавшись к земле, я чуть-чуть повернул голову и увидел вершину холма. К моему удивлению, смотреть особенно было не на что. Толстый слой пыли и дыма закрывал всю вершину, поднимаясь более чем на три фута над землей. В этом трехфутовом пространстве виднелись ноги артиллеристов, словно наполовину усеченные люди стреляли из наполовину обрубленных пушек: виднелась только нижняя часть лафетов, все остальное скрывал слоистый дым. Из дыма, как ни странно, вылетал огонь, когда скрытые завесой пыли орудия вели ответную стрельбу по долине. При каждом залпе я чувствовал толчок горячего воздуха. Но звук выстрелов из стоящих рядом орудий доносился до меня как бы издалека.

В дымном воздухе пахло порохом. В облаке дыма рвались снаряды. Но разрывы, скрываемые дымом, казались не быстрыми, яркими вспышками света, как можно было ожидать, а мигающими красно-оранжевыми огоньками, которые пробегали по вершине холма, как неоновая реклама. Вдруг сильный взрыв блеснул сквозь дым, поднялся мощный столб черного дыма. Вероятно, снаряд попал в зарядный ящик.

Я теснее прижался к земле, стараясь зарыться в нее. Я вспомнил, что нахожусь в одном из самых безопасных мест на этом кладбищенском холме, потому что в этот день, свыше ста лет назад, артиллеристы конфедератов стреляли выше, чем требовалось, и в результате основной удар пришелся не на вершину, а на противоположный склон холма.

Снова повернув голову, я поглядел на долину над Семинарским холмом и увидел другое облако дыма, кипящее над вершинами деревьев. Крошечные огоньки мелькали у основания холма, выдавая нахождение орудий конфедератов. Солдату, разбудившему меня, я сказал, что у них две сотни пушек. А теперь вспомнил, что у них было сто восемьдесят. И на вершине же надо мной находилось восемьдесят пушек. Я подсчитал, что сейчас, вероятно, около часа дня, потому что канонада началась в это время и продолжалась без малого два часа.

Где-то там сидел на Путнике генерал Ли и смотрел на поле битвы. Где-то там, за грубой изгородью, угрюмо сидел Лонгстрит, обдумывая заявление о том, что его атака необходима.

«Нет, — сказал я себе, — здесь нет ни Ли, ни Лонгстрита. Битва на этой земле происходила более ста лет назад и не может повториться. А это шутовское сражение отнюдь не точная копия происходившего здесь когда-то, а то, что мы представляем об этом, опираясь на традицию и на позднейшие сведения».

Кусок металла вонзился в землю рядом со мной, разрывая дерн. Я осторожно протянул руку, но тут же отдернул ее: металл оказался горячим. Я был уверен, что, если бы этот осколок попал в меня, я был бы наверняка убит, как и в настоящей битве.

Справа от меня находилась роща. Там атака конфедератов достигла наивысшего накала, но потом откатилась назад, вниз по склону, к закрытым пушечным дымом большим кладбищенским воротам. Я был уверен, что местность выглядит так же, как и сто лет назад, и что представление будет идти по точному расписанию, включая передвижение отдельных воинских частей и отрядов, хотя, конечно, многие детали утратились в позднейшее время, и следующие поколения о них не знали.

Здесь Гражданская война будет такой, какой ее представляют люди, беседующие о ней за обедом сто лет спустя, а не такой, какой она была на самом деле.

Кромешный ад продолжался: грохот, рев, звон, пыль и пламя. Я продолжал прижиматься к земле, которая, казалось, нагрелась подо мной. Я ничего не слышал, и мне начинало казаться, что я оглох навсегда, что вообще нет такой вещи, как слух, не было никогда, что я просто выдумал его…

С обеих сторон передо мной одетые в голубые мундиры люди тоже прижимались к земле, прячась за камнями, втискиваясь в мелкие ямы, опустив головы и сжимая ружья, нацеленные в сторону долины. Они ждали, когда кончится канонада и на холме появится длинная линия марширующих, словно на параде, войск.

Сколько это будет еще продолжаться?

Я поднес руку к лицу. Было 11.30. Конечно, это не верно: ведь канонада началась в час дня или, скорее, несколькими минутами раньше. В первый раз, оказавшись в таком нелепом мире, я догадался взглянуть на часы, и теперь у меня не было возможности сравнить теперешнее время, если, конечно, в таком месте вообще существует время, со временем на Земле.

Я решил, что прошло не более 15–20 минут с начала канонады. Впрочем, если это и так, то мне они показались часами, что вполне естественно. Во всяком случае, я был уверен, что просто ждать прекращения огня — нудное занятие. Поэтому я еще больше сжался, чтобы представлять собой как можно меньшую цель. Поступив так, я начал думать, что же я буду делать, когда линия конфедератов начнет подниматься по холму, красные флаги повстанцев заалеют на ветру, а солнце засверкает на штыках и стволах ружей. Что я буду делать, когда придется бежать, если здесь есть куда бежать. Конечно, тут объявится немало бегущих, но на той стороне холма стоят солдаты и офицеры в голубых мундирах, и бегущих с поля битвы они встретят не очень радостно. Возможности защищаться у меня нет. Даже если бы в мои руки попало это неуклюжее ружье, то я не знаю, как с ним обращаться. Похоже, что все вооружены гладкоствольными ружьями, а я о них ничего не знал.

Дым битвы становился гуще и закрывал солнце. По всей долине низко плыли клубы дыма, почти над головами людей, скорчившихся на склоне перед батареей северян.

Внизу, на склоне, что-то шевельнулось. Не человек, а нечто меньшее, чем человек. Собака, подумал я, оказавшаяся между сражающимися войсками. Но слишком уж это существо, коричневое, пушистое, не похожее на собаку. Куропатка? И я подумал про себя: «Куропатка, на твоем месте я забрался бы в нору и сидел там…» Куропатка продолжала шевелиться, потом двинулась ко мне по траве.

Облако дыма закрыло ее от меня, потом батарея продолжила обстрел. Время от времени рядом со мной, как капли тяжелого дождя, падали осколки. Дым рассеялся. «Куропатка» была сейчас гораздо ближе ко мне, и я увидел, что это совсем не куропатка.

Как я мог сразу не узнать эту заостренную голову с копной волос, кувшинообразные уши! Теперь я понял, что это не куропатка и не собака, а Судья…

Он смотрел прямо на меня, бросая мне вызов, как воинственный петух. Осознав, что я смотрю на него, он поднял руку, приложил большой палец своей плоской руки к носу, а остальные растопырил и пошевелил ими в воздухе. Он «натянул мне нос»!

Не раздумывая, я побежал к нему. Я сделал лишь один шаг, как что-то ударило меня. Дальше я мало что помнил: горячее прикосновение к голове, неожиданное головокружение, ощущение падения — больше я ничего не чувствовал…

15

Мне показалось, что я бесконечно долго карабкался по какой-то заброшенной земле в кромешной тьме. Мои глаза были закрыты, и я не знал, существовала ли тьма на самом деле. Я чувствовал эту тьму черепом. Потом я решил, что это глупость, и если я открою глаза, то увижу послеполуденное солнце. Но я не открывал их. По какой-то причине я знал, что должен держать их закрытыми, будто то, что меня окружало, не позволено видеть никому из смертных. У меня не было никаких оснований думать так. Может, самое ужасное заключалось в том, что я не мог найти никакого подтверждения тому, что я ползу через пустоту — не просто через пустоту, а через такое место, где совсем недавно царила жизнь, а теперь все опустело. Все это было чистейшей фантазией.

Я продолжал медленно и болезненно выбираться куда-то, не зная, куда и зачем я карабкаюсь. И мне показалось, что, делая это, я вполне удовлетворен — не потому, что мне хотелось карабкаться, а потому что оставаться на месте было невозможно. Я не знал, кто я, кем был раньше, как оказался здесь. Не знал, когда я начал карабкаться, мне казалось, что я всегда поднимался во тьме по бесконечному склону.

Но вот наконец я начал ощущать траву и землю под ногами, ладонями; боль от камня под коленом, прохладное прикосновение ветра к лицу; услышал звук — шум ветра, шелестящего листвой где-то над моей головой. Я подумал, что этот темный мир снова ожил. Я перестал ползти и прижался к земле, чувствуя, как она отдает мне тепло летнего дня. Теперь я слышал не только шелест ветра, но и топот ног, отдаленные голоса.

Я открыл глаза. Было темно, но не так, как я себе представлял. Совсем рядом со мной находилась небольшая рощица, а за ней, на фоне звездного неба, виднелась наклонившаяся пушка с одним колесом и стволом, задранным вверх.

Увидев ее, я вспомнил Геттисберг и понял, что никуда не полз. Я был на том же месте, что и в полдень, когда вскочил на ноги при виде показывающего мне нос Судьи. Все это ползание — лихорадочный бред.

Я поднес руку к голове и нащупал большую рану. Моя рука сразу стала липкой. Я поднялся на колени и постоял так немного, борясь с головокружением. Голова у меня болела, но рассуждал я ясно. Силы постепенно возвращались ко мне. Видимо, осколок лишь скользнул по черепу, разорвав кожу и выдрав клок волос.

Я понял, что Судья едва не добился своей цели, и лишь ничтожная часть дюйма спасла меня. Неужели вся эта битва была разыграна только для меня? Или она периодически повторяется, пока люди моего мира интересуются событиями Геттисберга?

Я встал на ноги и держался на них довольно прочно, хотя и ощущал какое-то странное беспокойство. Подумав немного, я понял, что это просто голод. Последний раз я ел накануне, когда мы с Кэти остановились позавтракать на Пенсильванской дороге. Конечно, «накануне» — это только для меня. Я не знал, как течет время в этом мире. Я вспомнил, что канонада началась почти на два часа раньше, чем ей было положено, хотя у историков не существовало единого мнения на этот счет. Но во всяком случае, это не имеет никакого значения в данной ситуации. В этом искаженном мире занавес может подняться в любой момент, когда захочет режиссер.

Я пошел по холму и, не пройдя и трех шагов, споткнулся и упал, вытянув руки, чтобы не удариться лицом. Руки испачкались в земле, но это было не самое худшее: я ужаснулся, когда понял, обо что споткнулся. Я увидел вокруг себя множество тел, лежавших неводвижно там, где столкнулись шеренги сражавшихся. А теперь все мирно лежали во тьме, и ветер слегка шевелил их мундиры, чтобы напомнить, что совсем недавно они были живыми людьми.

«Люди, — подумал я, — нет, не люди. О них нечего горевать. Лучше лишний раз вспомнить тех, кто погиб действительно, а не в этом глупом шоу…»

Существует другая форма жизни, утверждал мой старый друг. Это новый, более высокий тип эволюционного процесса. Сила мысли, может быть. Субстанция абстрактной мысли приобретает возможность жить и умирать (или делать вид, что умирает), а затем снова становится силой, рожденной мыслью, принимает форму и снова оживает в ней.

Это нелогично, сказал я себе, но тут все нелогично. Огонь был не нужен, пока неизвестный человек не приручил его. Колесо было бессмыслицей, пока кто-то не выдумал его. Атомы был нереальными, пока пытливые умы не придумали их и не доказали их существование, хотя я и не понимаю их сущности. Атомная энергия была бессмысленна, пока в Чикагском университете не зажегся этот странный огонь, а позже, в пустынном мире, не поднялся гигантский яростный гриб.

Если эволюция в своем развитии стремится создать такую форму жизни, которая полностью овладела бы всем окружающим ее, то здесь, в этой гибкой, податливой жизни, ей, по-видимому, удалось достичь своей высшей цели. Ибо эта жизнь могла принимать любую форму, автоматически приспосабливаться к любому окружению, приноравливаться к любой экологии.

Но в чем смысл этого, спрашивал я себя, лежа на поле у Геттисберга среди мертвецов. Хотя, может, слишком рано отыскивать цель. Если бы какое-нибудь разумное существо могло бы наблюдать хищников, населявших Африку два миллиона лет назад, вряд ли оно стало бы пытаться предугадать их будущее.

Я снова поднялся и пошел вверх по склону. Пройдя мимо деревьев и пушек, я увидел, что здесь много разбитых пушек, наконец достиг вершины и смог заглянуть на противоположный склон.

Я увидел, что представление продолжается. Внизу виднелись лагерные костры, откуда-то доносился звон упряжки и шум телег. Может, это передвигалась артиллерия. Где-то закричал мул. Над всем этим висел великолепный полог летних звезд, и в этом заключалась ошибка сценариста: я помнил, что после битвы пошел сильный дождь и многие раненые, не имевшие сил двигаться, утонули в потоках воды. Это была так называемая «артиллеристская погода».

Так часто за сражением следовали бури, что многие поверили в то, что сильная артиллеристская стрельба вызывает дождь.

Вблизи весь склон был усеян темными фигурами мертвых людей и лошадей. Казалось, что среди них не было раненых: не было стонов, криков о помощи, которые можно услышать после каждой битвы. Конечно, сказал я себе, всех раненых не могли отыскать и унести. А были ли тут вообще раненые? Может, отредактированный сценарий битвы исключает такую возможность?

Глядя на эти смутные фигурки, скорчившиеся на земле, я ощутил спокойствие и мир. Ведь в этом и есть могущество смерти. Не было разорванных на куски, все лежали в привычных позах, словно уснули. Не было видно следов агонии и боли. Даже лошади казались спящими. Ни одно тело не раздулось, ни одна нога не торчала. Все поле битвы выглядело аккуратным, приличным и слегка романтичным. Конечно, сценарий отредактировали. Именно так большинство людей, живущих в мое время, представляют себе битву под Геттисбергом. Многие поколения забыли о жестокости, грубости и ужасе войны и набрасывали на нее рыцарскую мантию, создавая скорее сагу, чем отчет о боевых действиях.

Я знал, что это неверно. Я знал, что, стоя здесь, я почти забыл, что это спектакль, и ощутил волнение, чувство гордости и славы. И меланхолию.

Мул перестал кричать, у одного из костров запели. За спиной шелестела листва деревьев.

«Геттисберг, — подумал я. — Я был здесь в другое время, в другом мире и стоял на этом — самом месте, и старался вообразить, как все это выглядело…»

Теперь я видел по крайней мере часть поля битвы.

Я пошел вниз по склону и тут услышал, как кто-то позвал меня по имени:

— Хортон Смит!

Я повернулся. Вначале я не понял, кто меня позвал, но потом заметил его, сидевшего на колесе разбитой пушки. Я разглядел его силуэт, заостренную голову с копной волос, кувшинообразные уши. Но он не подпрыгивал гневно, как раньше. А просто сидел, как на насесте.

— Вы опять тут, — сказал я.

— Вам помог Дьявол, — заявил Судья. — Это неправильно. Стычка с Дон Кихотом не должна приниматься в счет, а без помощи Дьявола вы не пережили бы канонаду.

— Ладно. Значит, мне помог Дьявол… Ну и что?

— Вы признаете это? — оживляясь, воскликнул он. — Вы признаете, что вам помогли?

— Вовсе нет. Это вы так говорите, а я этого не знаю. Дьявол ничего не говорил мне о помощи…

Удрученный, он тяжело опустился на землю.

— Тогда ничего нельзя сделать. ТРИ — волшебное число. Таков закон, и я не могу его исправить, хотя, — резко добавил он, — мне этого очень хочется. Вы мне не нравитесь, мистер Смит. Совсем не нравитесь.

— Я испытываю к вам те же чувства.

— Шесть раз! — взвыл он. — Это безнравственно. Это невозможно. Никто никогда не выдерживал и трех раз.

Я подошел ближе к опушке, на которой сидело существо, и пристально взглянул на него:

— Если вас это утешит, я ни о чем не договаривался с Дьяволом. Я просто просил замолвить за меня словечко, но он ответил, что не может этого сделать. Дьявол сказал, что закон есть закон и он бессилен.

— «Утешит»! — заверещал страшилище Судья, подпрыгивая от гнева. — Почему вы хотите меня утешить? Это еще одна хитрость, еще один грязный человеческий трюк?

Я резко повернулся.

— Убирайся! — прокричал я. — Что толку пытаться быть вежливым с таким ничтожеством…

— Мистер Смит! — крикнул он мне вслед. — Мистер Смит!

Я не обратил на это внимания и продолжал идти, спускаясь по склону.

Слева от себя, за забором из штакетника, я увидел смутные очертания белого фермерского домика. Часть забора оказалась разрушена. В окнах горел свет, и во дворе топтались привязанные лошади. Это, вероятно, был штаб генерала Мида, и сам генерал находился здесь. Если бы я захотел, я мог бы взглянуть на него, но я не хотел. Я продолжал спускаться по склону, ибо этот Мид не был настоящим Мидом, а разбитая пушка — настоящей пушкой.

Вокруг меня слышались голоса, изредка я смутно улавливал человеческие фигуры, торопящиеся по холму, то ли с поручениями, то ли по своим делам.

Тропинка у меня под ногами стала резко опускаться, и я увидел, что она заканчивается узким оврагом, края которого поросли деревьями. В овраге горел костер. Я попытался свернуть, потому что не хотел ни с кем встречаться, но я уже зашел слишком далеко. Из-под моих ног покатились камни, и я услышал резкий окрик.

Я остановился.

— Кто здесь? — повторил тот же голос.

— Друг, — ответил я, не зная, что еще сказать.

Возле костра кляцнуло ружье.

— Джэд, не волнуйся, — послышался другой голос с характерным произношением и протяжными интонациями. — Тут не может быть мятежников. И даже если бы они были, теперь они мирно настроены.

— Я просто хотел проверить, — ответил Джэд.

— Спокойнее, — сказал я, подходя к костру, — я не мятежник.

Оказавшись на свету, я остановился, давая им возможность осмотреть меня. Их было трое: двое сидели у костра, третий, с поднятым ружьем, стоял.

— Но вы не из наших, — сказал стоящий в стороне. По-видимому, это был Джэд. — Кто же вы, мистер?

— Меня зовут Хортон Смит — я репортер.

Человек с протяжным произношением сказал:

— Подсаживайтесь к огню, если у вас есть время.

— Есть, — ответил я.

— Мы можем вам рассказать, — проговорил молчавший до сих пор человек. — Были в самой гуще. Вон у той рощицы.

— Минуточку, — попросил человек с протяжным произношением. — Нет надобности рассказывать ему. Я видел этого джентльмена раньше. Он был с нами. Может, все время. Я видел его. Потом стало горячо, и мне некогда было обращать внимание на других.

Я подошел к костру. Джэд прислонил ружье к дереву и вернулся на свое место у огня.

— Мы поджарили свиные потроха, — сказал он. — Если вы голодны, можем поделиться с вами.

— Да, голоден, — сознался я, усаживаясь. Рядом со сковородкой стоял кофейник. Я принюхался к запаху кофе. — Похоже, что я пропустил обед и завтрак тоже.

— Тогда вы справитесь с этим, — сказал Джэд. — У нас есть несколько лишних сухарей. Я сделаю вам сандвичи.

— Нужно поколотить сухари о что-нибудь, чтобы стряхнуть насекомых, — предложил человек с протяжным голосом. — Если вы только не хотите есть их в качестве мяса.

— Послушайте, мистер, — бросил третий, — вам, похоже, досталось по голове.

Я поднес руку к черепу. Пальцы снова стали липкими.

— Оглушило, — ответил я. — Пришел в себя совсем недавно. Должно быть, осколок снаряда.

— Майк, — проговорил Джэд, обращаясь к человеку с протяжным голосом, — почему бы тебе и Эйсе не промыть ему рану и не посмотреть, насколько она опасна? А я тем временем налью ему кофе.

— Все в порядке, — успокоил я его, — всего лишь царапина.

— Лучше взглянуть, — настаивал Майк. — Идите по Тайтаунской дороге. Немного к югу отсюда найдете лекарей. Вам чем-нибудь смажут рану, чтобы не было заражения.

Джэд протянул мне чашку. Кофе оказался крепким и горячим. Я глотнул и обжег язык. Майк тем временем колдовал над моей раной, очищая ее смоченным в воде платком.

— Царапина, — сказал он, — нужно только перевязать. Но я бы на вашем месте все же показался бы врачу.

— Ладно, покажусь, — согласился я.

Самое любопытное заключалось в том, что эти солдаты Северной армии действительно верили в это. Они не играли. Они были именно тем, кем им надлежало быть. Возможно, они могли быть кем угодно, но когда мысленная сила обретала форму какого-то существа, она по всем статьям, признакам, целям и желаниям становилась этим существом. Может быть, спустя немного времени, эти формы растают, сила вернется в прежнее состояние и будет готова принять новый вид, но пока это были настоящие солдаты-северяне, только что выдержавшие битву на изуродованном снарядами холме.

— Это все, что я могу сделать, — объяснил Майк, садясь. — У меня нет даже чистой тряпки, чтобы перевязать вам голову. Но найдите доктора, и он сделает вам все, что нужно.

— Вот и сандвич, — сказал Джэд, протягивая его мне. — Я постарался убрать насекомых. Думаю, что очистил почти всех.

Сухарь выглядел очень неаппетитно и был невероятно тверд. Я сильно проголодался, а это была пища, и я с жадностью принялся за него. Джэд раздал сандвичи и остальным, и мы молча занялись жеванием: требовалась полнейшая сосредоточенность, чтобы справиться с такой едой. Кофе остыл настолько, что я смог его пить, и он помог мне одолеть сухарь.

Наконец, мы закончили есть, и Джэд налил нам еще по чашечке кофе. Майк достал старую трубку, порылся в карманах, пока не наскреб там немного табака, которым набил трубку. Он зажег ее ветвью, извлеченной из костра.

— Газетчик? — сказал он. — Из Нью-Йорка, должно быть?

Я покачал головой. Нью-Йорк был слишком близко. Один из них мог знать какого-нибудь газетчика из Нью-Йорка.

— Лондон, — сказал я. — «Таймс».

— Вы говорите не так, как англичане, — заметил Эйса. — У них забавный акцент.

— Я не был в Англии много лет, — ответил я. — Привык к здешнему. Конечно, это не объясняло, почему человек утратил английский акцент, но на первое время выручило.

— В армии Ли есть англичане, — сказал Джэд. — Фриманталь, например? Вы его знаете?

— Слышал, — ответил я, — но никогда с ним не встречался.

Они становились слишком любопытными. Существовало слишком много тем, на которые им хотелось поговорить.

— Когда будете писать статьи? — спросил Майк. — И что вы напишите о Миде?

— Не знаю, еще не думал. Он здесь выиграл, конечно, блестящую битву. Подпустил южан поближе и сыграл свою игру до конца. Сильная оборона и…

Джэд сплюнул:

— Может, и так, но у него нет тактики. Вот у Майка — другое дело…

— Тактика, конечно, очень важна, — сказал Эйса, — но уж очень он не жалеет солдат. Впрочем, хорошо быть победителем. — Он посмотрел на меня через огонь. — Ведь мы выиграли?

— Я в этом не уверен, — ответил я. — Ли утром отступит. Может, он уже начал отступать.

— Не все так думают, — произнес Майк. — Я говорил кое с кем из Миннесотского отряда. Они считают, что эти сумасшедшие мятежники сделают еще одну попытку.

— Не думаю, — ответил Джэд. — Сегодня мы перебили их хребет. Они шли по холму, как на параде. Шли прямо на нас, прямо на стволы пушек. А мы стреляли по ним, как в тире. Я слышал, что этот Ли храбрый генерал, но говорю вам: это не храбрость, посылать людей прямо на пушки.

— Бернсайд поступил так же под Риксбургом, — добавил Эйса. Джэд плюнул:

— Бернсайд не был храбрым. Никто не говорил этого.

Я кончил пить кофе, взболтнул гущу и выплеснул в костер. Джэд потянулся за кофейником.

— Нет, спасибо, — сказал я. — Мне пора идти.

Я не хотел уходить. Мне необходимо остаться и посидеть часок у костра. Костер приятно грел, а в глубине оврага было так уютно.

Но в душе я понимал, что мне лучше скорее уйти. Уйти от этих людей и с поля битвы до того, как еще что-нибудь случится. Теоретически я, конечно, находился в безопасности, но я не доверял ни этому миру, ни Судье. Чем быстрее уйду, тем лучше.

Я встал:

— Спасибо за еду и кофе. Это было именно то, в чем я нуждался.

— Куда вы теперь?

— Вначале поищу доктора.

Джэд кивнул:

— На вашем месте я бы так и сделал.

Я повернулся и пошел, ожидая, что меня вот-вот окликнут. Но они не окликнули меня. Я выбрался из оврага и, спотыкаясь, пошел во тьму.

Я попытался восстановить в голове полузабытую картину местности, и, шагая, я раздумывал, куда же мне пойти. Не на Тайтаунскую дорогу — это слишком близко от поля битвы. Я пересеку эту дорогу и пойду на восток, пока не дойду до Балтиморской дороги, а по ней проследую на юг. Хотя, о чем я беспокоился, я не знал. Любое место в этом странном мире было для меня, вероятно, так же хорошо, как и только что покинутый овраг. Я никуда не шел, а просто двигался по кругу. Дьявол сказал, что Кэти в безопасности, что она в нормальном мире, но он даже не намекнул, как человек может вернуться в свой мир. К тому же я не совсем был уверен, что Дьявол сказал правду относительно Кэти. Он был слишком коварен, и доверять ему не следовало.

Я добрался до конца долины. Передо мною лежала Тайтаунская дорога. По пути мне встретилось несколько костров, но я обходил их.

Но вот я споткнулся обо что-то. Это что-то оказалось теплым телом, поросшим волосами, и оно фыркнуло на меня. Я в испуге попятился, но тут же понял, что это лошадь, привязанная к сохранившейся части изгороди.

Лошадь мягко фыркнула. Вероятно, стояла она здесь долго и была основательно напугана, во всяком случае, я чувствовал, что она обрадовалась появлению человека. Она была под седлом и привязана к изгороди уздечкой.

— Что, лошадка, соскучилась? — спросил я.

Она дышала мне в лицо, и я погладил ее по шее. Поблизости никого не было видно. Я развязал узду, перебросил ее через голову лошади, потом неуклюже взобрался в седло.

На Тайтаунской дороге стояло множество телег, но я миновал их, никем не замеченный, и направил лошадь на юго-восток. Изредка мне встречались небольшие группы людей, но я обходил их. Постепенно движение становилось все реже, и наконец моя лошадь поскакала по Балтиморской дороге прочь от Геттисберга…

16

Через несколько миль дорога кончилась. Я это уже должен был знать. Ведь исчезла дорога, по которой мы ехали с Кэти. Передо мной вилась только тропа. Тайтаунская, Балтиморская и все остальные дороги, а может, и сам Геттисберг, являлись лишь декорациями для сцены, изображавшей битву, и как только я покинул сцену, отпала и необходимость в дорогах.

Дорога кончилась. Я перестал обращать внимание на местность и позволил лошади самой выбирать путь. У меня не было определенной цели: я не собирался никуда добираться, а просто позволил лошади бежать иноходью вперед. Мне казалось, что неплохо уехать как можно дальше.

И вот во время этой поездки сквозь теплую летнюю ночь у меня появилась первая возможность спокойно подумать. Я припомнил, что случилось с тех пор, как я свернул с магистрали на дорогу, ведущую в Лоцман Кноб, и задал себе множество вопросов, но ответов не получил. Когда это стало ясно, я осознал, что ищу ответы, чтобы спасти свою человеческую логику, но я уже убедился, что это бесполезные поиски. Перед лицом всего того, что случилось, мне пришлось признать, что человеческая логика не может дать этому никакого объяснения, что единственное возможное объяснение заключается в записях моего друга.

Итак, существует место, и я нахожусь в нем, где сила субстанции воображения (что за неуклюжий термин!) становится базой, на которой формируется новая материя или концепция. Я некоторое время размышлял над объяснением всей сложившейся ситуации, отвечая на все «может быть» и «если», но это была безнадежная работа. Наконец, в качестве рабочей гипотезы, я назвал этот мир — Миром Воображения и прекратил размышления. Конечно, это было трусливое отступление, но, может, позже кто-нибудь выработает более точное определение.

Итак, существовал мир, спрессовавший фантазии и верования из всех волшебных сказок и народных легенд, преданий и поверий человеческой расы. И в этом мире существуют ситуации, которые созданы умом вечно занятого важными делами человека. Здесь (каждую ночь или только в канун Рождества) Санта Клаус разъезжает на своих санях, в которые запряжены олени. Где-то рядом с ним Иакбод Крейн пришпоривает свою клячу на скалистой дороге в отчаянной попытке достичь волшебного мостика раньше, чем Всадник без головы сможет швырнуть в него тыкву, висящую у седла. Здесь Даниель Бунн бродит по лугам Кентукки с длинным ружьем в руках. Здесь живет песочный человек, а отвратительные существа пляшут на столе джигу. Здесь происходит битва под Геттисбергом (вновь и вновь или в особых случаях), но не та битва, что была в действительности, а рыцарское, вежливое, славное и почти бескровное представление, каким оно кажется большинству людей. А может, тут разворачиваются и все другие славные битвы, вошедшие в человеческую историю: Ватерлоо и Марафон, Мост Согласия и Аустерлиц, а в будущем, если понадобится, то кому-нибудь покажут и античеловечные сражения первой и второй мировых войн, битвы во Вьетнаме и Корее.

А со временем частью этого мира станут (если уже не стали) и знаменитые «ревущие двадцатые», с енотовыми шубами, плоскими фляжками, с «сухим» законом и гангстерами с автоматами, удобно уложенными в скрипичные футляры.

Все это, все, о чем думал и что вообразил себе человек, — все его безумие и вся его мудрость, все шутовство и злобность, весь свет и вся печаль людей во все века, от пещер до наших дней, — все это находилось в этом мире.

Конечно, в холодном свете человеческой логики — это полное безумие. Но вот оно вокруг меня. Я ехал по местности, которая не существует на Земле. Это была волшебная местность, замороженная звездным светом, а созвездия, я видел это, были совсем не такие, какими они представляются человеческому глазу. Земля — и рядом невозможный мир, где пустые домыслы становятся законами, где не может быть такой вещи, как человеческая логика, мир, построенный на воображении, не подчиняющемся логике.

Лошадь продолжала бежать, переходя на шаг там, где местность была неровной. Я приложил руку к голове, и пальцы мои вновь немного увлажнились, но я почувствовал, что царапина начала засыхать, и было похоже, что все обойдется. Во всяком случае, я чувствовал себя неплохо.

В любой момент я ожидал встретить кого-нибудь из странных жителей этого фантастического мира, но никто не показывался. Лошадь наконец нашла хорошую дорогу и поскакала быстрее. Мили оставались позади, а воздух становился холоднее. Иногда вдали я видел жилища, которые было трудно разглядеть, хотя одно из них казалось очень похожим на форт за высоким бревенчатым забором — в таких крепостях селились пионеры Кентукки. Временами в отдалении мелькали огоньки, но не было возможности определить, что они означают.

Неожиданно лошадь резко остановилась, и я лишь по счастливой случайности не перелетел через ее голову. Лошадь дрожала, ее ноздри раздувались, как будто она учуяла нечто во тьме впереди. Затем она в ужасе заржала, свернула с тропы и галопом понеслась прямо по лесу. Я усидел на ее спине только потому, что успел схватиться за шею.

Я прижался к лошади — и хорошо сделал — потому что ветви деревьев разбили бы мне голову, если бы я продолжал сидеть прямо в седле.

Очевидно, что обоняние лошади значительно лучше моего, потому-то я только в лесу услышал мяукающий звук, окончившийся рычанием и кашлем. Я уловил тяжелый запах падали. Вдруг послышались треск и шум, будто огромное, неуклюжее, ужасное тело быстро двигалось по моим следам.

Отчаянно цепляясь за лошадиную гриву, я украдкой оглянулся и краем глаза увидел ядовито-зеленую фигуру, идущую по нашим следам.

И в тот же момент, так быстро, что я понял это только тогда, когда все кончилось, лошадь подо мной исчезла. Она исчезла, как будто ее никогда и не было. Я упал на ноги, а потом покатился. Я прокатился футов двенадцать, зацепился за что-то на краю откоса, но продолжал катиться дальше, пока не упал на дно оврага. Я был потрясен и исцарапан, но не мог встать на ноги и посмотреть в ту сторону, откуда приближалось зеленое чудовище.

Я точно знал, что произошло. Я знал, что произойдет, и должен, был готовиться к этому, но на лошади было так удобно и привычно скакать, что я как-то и думать забыл о том, что в любой момент Геттисбергское представление может кончиться. И вот оно кончилось, и все эти люди, и раскиданные по полю тела, разбитые пушки, неистраченные снаряды, боевые флаги и все другие предметы, все, что было создано и собрано для битвы, перестало существовать. А поскольку лошадь, на которой я ехал, была частью этой игры, она тоже исчезла.

Я остался один в неглубоком овраге, плавно переходящем в долину. Один перед страшной зеленой фигурой с отвратительным запахом падали. Теперь это существо мяукало все яростнее. А между мяуканьем раздавались рев и рычание. И я наконец вспомнил, что это придуманный Левкрафтом грабитель мира, пришедший из древних мифов. Изгнанный когда-то с Земли, а теперь он вернулся назад, подгоняемый дьявольски отвратительным голодом. Тварь эта способна рвать мясо с костей своих жертв.

Я ощутил ужас, волосы у меня поднялись дыбом, желудок протестующе сжался. Я почувствовал тошноту и страх, лишавший меня всего человеческого. Но в то же время я успел разозлиться. Уверен, что именно эта злость сохранила мне разум. Этот проклятый Судья, подумал я, этот маленький грязный коварный лжец! Конечно, он ненавидит меня, он имеет на это право, ибо я побил его, и не один раз, а дважды. Я повернулся к нему спиной и ушел, когда он, усевшись на колесо разбитой пушки, пытался подозвать меня к себе. Я соблюдал закон, выполнил все его правила. И теперь должен был находиться вне опасности.

Зеленоватый свет стал ярче — смертоносная болезненная зелень надвигалась, но я все еще не сумел определить форму существа, преследовавшего меня. Кладбищенский запах усилился, он забил мне горло и ноздри. Я старался сдержать тошноту, но безуспешно.

И совершенно неожиданно я увидел это существо, приближающееся ко мне между деревьями. Серые и черные стволы частично закрывали его, и я увидел то одну, то другую часть его туловища. Но я рассмотрел достаточно, чтобы запомнить это зрелище до конца своих дней. Представьте чудовищно раздутую жабу, добавьте немного от змеи, прибавьте кое-что от плюющейся ящерицы, и вы получите весьма отдаленное представление о том, что я увидел. Существо оказалось гораздо более отвратительным, его невозможно даже описать.

Я повернулся, чтобы побежать, но тут же земля ушла из-под ног, и я упал. Приземлился я на какой-то твердой поверхности, исцарапанный, с ушибленной челюстью.

Но запах, исходивший от чудища, исчез. Стало гораздо светлее. Немного придя в себя, я понял, что нахожусь не в лесу.

Подо мной был бетон. Меня снова охватил ужас. Взлетная дорожка? Магистраль?

Я стоял потрясенный, глядя на длинную бетонную линию.

Я находился в центре автомагистрали. Опасности не было. Ни одна машина не угрожала мне. Машины, конечно, были, но они не двигались, они просто стояли на дороге…

17

Вначале я не понял, что случилось, очень испугался, подумав, что нахожусь на той самой магистрали, где погиб мой друг. Магистраль я узнал немедленно — широкие полосы бетона, поросшая травой разделительная линия, тяжелая стальная изгородь, идущая справа от магистрали и закрывающая боковые дороги. Потом я увидел стоявшие автомобили, и это оказалось сильной встряской.

Увидеть одну машину, стоявшую на обочине, не на проезжей части с поднятым капотом, не так уж и необычно. Но увидеть десятки машин в таком положении — это уже совсем другое дело. Людей в автомобилях не было. Просто машины, у некоторых подняты капоты, и это все. Как будто все автомобили внезапно вышли из строя и остановились. И они стояли не только рядом со мной, но вдоль всей дороги, насколько я мог видеть. Вдали автомашины становились похожими на черные точки, сливающиеся в бесконечные линии на обочинах.

И только тогда, когда я немного привык к виду стоящих автомобилей, я понял то, что должен был понять сразу.

Я снова был в человеческом мире! Я ушел из странного мира Дон Кихота и Дьявола!

Если бы меня так не поразили остановившиеся автомобили, вероятно, я бы чувствовал себя счастливым. Но машины очень меня беспокоили.

Я подошел к ближайшей из них и осмотрел ее. На переднем сиденье лежала карта автодорог и несколько путеводителей, а в углу заднего сиденья я увидел пустую бутылку и свитер. В пепельнице лежала трубка, ключей в замке зажигания не оказалось.

Я осмотрел и другие машины. В некоторых оставался багаж, как будто люди отправились за помощью и рассчитывали скоро вернуться.

Солнце поднялось уже высоко над горизонтом. Становилось жарко.

Вдали виднелся мостик-переход, дугой перекинувшийся через магистраль. Там, вероятно, я смогу сойти с дороги. Я направился туда. Несколько птиц перелетали с ветки на ветку за изгородью, но они не пели и не щебетали.

«Итак, — подумал я, — я снова дома, и Кэти тоже, если верить Дьяволу. Где же она? Вероятно, в Геттисберге, у родителей».

Я пообещал себе, что, как только доберусь до телефона, позвоню ей.

Я прошел мимо множества стоящих машин, не обращая на них внимания. Самое главное сойти с магистрали и отыскать кого-нибудь, кто объяснит мне, что происходит. И вскоре я увидел дорожный знак с надписью: «700». И тут я понял, где нахожусь: где-то в Мериленде, между Фредериком и Вашингтоном. Я понял, что лошадь за ночь проскакала большое расстояние, если, конечно, география у того мира была такая же, как у нас.

На указателе возле дороги я прочел название города, о котором никогда не слышал. Тут же недалеко находилась станция обслуживания, но двери ее были закрыты, и она казалась покинутой. Пройдя немного вперед по проселочной дороге, я оказался на окраине небольшой деревни. У обочины стояли машины, но никакого движения не было. Я завернул в первый же дом. Это было маленькое кафе, построенное из бетонных блоков и выкрашенное желтой краской.

Посетителей в кафе не оказалось, но откуда-то изнутри доносился звон посуды. За прилавком горел огонь в спиртовке под кофейником, и все помещение наполнял запах гари и кофе.

Я сел на табурет, и почти немедленно из заднего помещения вышла безвкусно одетая женщина.

— Доброе утро, сэр, — сказала она. — Раненько встаете. — Взяв чашку, она налила в нее кофе и поставила передо мной. — Что еще?

— Яичницу с ветчиной, и, если дадите мелочи, я пока позвоню.

— Мелочи я вам дам, но что в ней толку? Телефон все равно не работает.

— Испортился? Может, где-нибудь рядом…

— Нет, я не это имела в виду. Они все не работают. Уже два дня. С тех пор, как машины остановились…

— Я видел автомобили.

— Ничего не работает, — продолжала женщина. — Не знаю, что с нами произойдет. Ни радио, ни телевидения, ни машин, ни телефонов. Что мы будем делать, когда кончатся припасы? Яйца и цыплят я могу брать у окрестных фермеров: пока каникулы, сын может объезжать их на велосипеде. Но что станет, когда кончатся кофе, сахар, мука и многое другое? Никаких грузовиков. Они остановились, как и легковые автомашины.

— Вы уверены? Относительно машин, я хочу сказать. Вы уверены, что они остановились повсюду?

— Я ни в чем не уверена. Я знаю, что за последние два дня я не видела ни одного автомобиля.

— Но вы в этом уверены?

— Уверена. Пойду, поджарю вам яичницу…

Неужели это имел в виду Дьявол, говоря о своем плане? На Кладбищенском холме он утверждал, будто готов план и согласно ему уже начали действовать. Может, все началось как раз в тот момент, когда автомобиль Кэти перенесся в теневой мир человеческого воображения. Остальные машины на магистрали остановились, а машина Кэти оказалась на проселочной дороге на холме. Я вспомнил, что Кэти никак не могла завести мотор.

Но как можно было сделать это? Как можно остановить автомобиль?

«Колдовство, — сказал я себе, — скорее всего колдовство». Но и эта мысль показалась мне нелепой.

Нелепой в этом мире, где я сидел за прилавком, ожидая завтрак. Но вероятно, она не являлась таковой в мире Дьявола, где колдовство служит прочным фундаментом всего сущего, как законы физики и химии в моем мире. Ибо колдовство было принципом, на котором, основывались старые сказки, древний фольклор, длинная цепь историй, продолжающаяся до наших дней. Люди верили в него в течение многих-многих лет, и даже сейчас некоторые из нас не желают отказываться от старых верований.

Сколько человек отступят в сторону, чтобы не проходить под лестницей? Сколько не почувствуют невольный страх, когда им перебежит дорогу черный кот? Сколько еще втайне носят кроличью лапку или какой-нибудь другой амулет? Сколько человек по-прежнему ищут четырехлепестковый клевер? Никто не верит во все это серьезно, все как-то лишь шутят. Но все же за этими человеческими действиями скрывается глубокий смысл, попытка побороть древний страх, идущий из пещер, вечное человеческое желание защититься от несчастья, от черной магии, от злого глаза или от любой другой формы колдовства.

Дьявол объяснил, что простые бессмысленные человеческие приметы доставляют немало неприятностей его миру. Он вынужден принимать их как закон. Ведь там простая вера в волшебное число ТРИ становится незыблемым законом; стало быть, и колдовство имеет право на существование.

Но, если оно действует в мире Дьявола, то как оно может проникнуть в наш мир, где принципы физики не допускают колдовства? Хотя колдовство тоже обязано своим возникновением человеку. Человек выдумал его и переместил в тот теневой мир, и если тот мир вернул его человеку, значит, человек это вполне заслужил.

Казалось бы, это все не имеет никакого значения в реальном мире, с точки зрения человеческой логики, но стоящие на магистрали машины, бездействующие телефоны и молчащие радиоприемники и телевизоры — все это достаточно сильное доказательство. Люди могут сомневаться в действенности колдовства, но вокруг меня — достаточно доказательств его существования.

Я сказал себе, что нужно как можно скорее понять происходившее. И если машины не движутся, поезда не бегут по рельсам, если все коммуникации прерваны, то страна через несколько дней окажется на краю гибели. Экономика страны внезапно умрет. В городах вскоре кончатся запасы еды, люди станут голодать, и голодные толпы ринутся из городов на поиски пищи.

Я знал, что уже сейчас могла начаться паника. Перед лицом неизвестного, с прекращением потока информации возникнут всякие слухи. Еще день-два, и под влиянием этих слухов начнется настоящая свалка.

Мир человека получил удар, от которого, возможно, он не сумеет оправиться. Наше общество представляет собой чрезвычайно сложную структуру, основанную главным образом на быстром сообщении и дальней связи. Выбейте эти две точки опоры, и весь хрупкий дом цивилизации рухнет. Через тридцать дней гордая структура человеческого общества исчезнет, человек вновь окажется на стадии варварства. И банды грабитилей станут бродить повсюду.

У меня был ответ, ибо я знал, что происходит, но я не мог ничего предпринять. И, думая об этом, я сознавал, что мой совет даже бесполезен. Никто не поверит мне: более чем вероятно, что никто даже не дослушает меня до конца. Ситуация вызвала много сумасшедших объяснений, и мое будет лишь одним из них.

Женщина высунула голову из кухни:

— Я не видела вас раньше. Вы приезжий?

Я кивнул.

— Их много сейчас в городе, — сказала она. — Пришли с магистрали. Некоторые оказались далеко от дома и не могут вернуться.

— Может, железные дороги все же действуют? — предположил я.

Она покачала головой:

— Не думаю. Ближайшая в двадцати милях, и я слышала, кто-то говорил, что она не действует.

— А как добраться до столицы?

Она подозрительно посмотрела на меня:

— Похоже, вы мало что знаете?

Я ей не ответил.

Она наконец произнесла:

— Вашингтон в тридцати милях по дороге.

— Спасибо.

— Не близко, особенно по такому пути. День будет жарким. Вы хотите идти пешком до самого Вашингтона?

— Думаю, придется.

Она отправилась назад на кухню.

«Вашингтон в тридцати милях. В таком случае Геттисберг в шестидесяти. И никакой уверенности, что Кэти там», — напомнил я себе.

Я подумал об этом — Вашингтон или Геттисберг?

В Вашингтоне есть люди, которые должны знать, обязаны узнать то, что знаю я, хотя, вероятно, они не станут меня слушать. Многие занимающие там высокие посты — мои друзья или хорошие знакомые, но выслушает ли кто-нибудь меня? Я мысленно перебрал дюжину из них и пришел к выводу, что ни один из них не воспримет мой рассказ всерьез. Я был убежден, что не добьюсь в Вашингтоне ничего, только разобью голову, пытаясь пробить каменную стену недоверия.

Я знал, что должен как можно скорее отыскать Кэти. Если мир идет к тому, чтобы вылететь в трубу, то мы должны быть вместе. Она, единственная из всех людей, знала то же, что и я. Она, единственная в мире, понимала мою муку. Единственная, кто стал бы слушать меня и попытался бы помочь.

Мои мысли о ней — это не просто симпатия и не только надежда на помощь и понимание. Это и воспоминание о тепле ее тела и счастливом выражении лица, которое было у нее, когда она смотрела на меня при свете огня колдуньи. После многих лет, после многих других женщин в этом странном мире я нашел Кэти. Я вернулся в мир своего детства, не зная, что я найду там, а нашел Кэти…

Пришла женщина с тарелкой, и я начал есть.

И тут нелогическая мысль появилась у меня в мозгу и закрепилась в нем. Я старался отогнать ее, потому что она была совершенно бессмысленной. Но чем больше я старался это сделать, тем больше во мне крепло убеждение, что я найду Кэти не в Геттисберге, а в Вашингтоне, перед оградой Белого Дома, где она будет кормить белок.

Я вспомнил, что мы говорили о белках, когда я провожал ее домой, и старался припомнить, почему мы заговорили о них. Но ничего в том разговоре, я был уверен, не давало мне оснований думать, что Кэти окажется возле Белого Дома. И несмотря на это, во мне крепло глубокое убеждение, что я найду Кэти именно там. И я понял, что необходимо поторопиться. Я должен попасть в Вашингтон, иначе я потеряю ее.

— Мистер, — сказала женщина за прилавком, — где вы расцарапали лицо?

— Упал.

— У вас на голове большая шишка. Может попасть инфекция. Покажитесь доктору.

— У меня нет времени.

— Старый док Бейтс живет ниже по улице. У него не слишком много практики, и вам не придется ждать. Он смажет вам царапину.

— Не могу, — повторил я. — Я должен как можно быстрее быть в Вашингтоне.

— У меня на кухне есть йод. Могу найти и чистую тряпку. Вы не можете идти с открытой раной. — Женщина смотрела, как я ем, потом проговорила: — Я знаю, как это делать, мистер. Я была когда-то медсестрой.

— Вы сказали, что у вашего сына есть велосипед. Не продадите ли мне его?

— Ну, не знаю… Он старый и почти ничего не стоит, но он нам нужен для доставки яиц.

— Я хорошо заплачу.

Она поколебалась, затем согласилась:

— Спрошу его. Но пойду поговорить об этом на кухню. И поищу йод. Не могу позволить, чтобы вы ушли с такой раной…

18

Женщина сказала, что день будет жарким, и он оправдал ее ожидания. Волны зноя плыли над тротуаром, обдавая меня жаром, как из сталеплавильной печи. Небо казалось медной чашей, ни малейшего дуновения ветерка не чувствовалось в застойном, знойном воздухе. Вначале велосипед не очень слушался меня, но через несколько миль мое тело восстановило навыки, приобретенные в детстве, и я поехал, чувствуя себя вполне уверенно. Однако ехать мне было нелегко, хотя, конечно, и лучше, чем просто идти.

Я сказал женщине, что хорошо заплачу, и она поймала меня на слове. Сто долларов составляли почти всю мою наличность. Сто долларов за древнюю конструкцию, скрепленную проволокой и болтами и стоившую не более десяти. Но нужно было заплатить или идти пешком, а я торопился. «И если положение останется прежним, — сказал я себе, — может, я не так уж и переплатил за велосипед». Если бы у меня сохранилась лошадь, я владел бы самым ценным средством передвижения. Будущее могло принадлежать лошадям и велосипедам.

Магистраль была забита стоящими легковыми автомобилями и грузовиками. Тут и там встречались автобусы, но все без людей. Пассажиры уже успели убедиться, что транспорт окончательно встал, и убрались с дороги. Это зрелище меня угнетало, будто машины были живыми существами, убитыми и оставленными лежать на месте. Ведь раньше и сама магистраль была живой, полной звуков и движения, а теперь она должна лежать мертвой.

Я продолжал нажимать на педали, стирая пот с глаз рукавом и мечтая о глотке воды, когда увидел, что нахожусь в пригороде Вашингтона.

На улицах я увидел людей, но не было транспорта. Встречались велосипедисты, и несколько раз я заметил кого-то на роликовых коньках. Нет ничего более нелепого в мире, чем человек в деловом костюме, с портфелем, старающийся сохранить невозмутимость, проезжая на роликовых коньках. Большинство людей молча сидело на обочинах или газонах.

Я увидел небольшой парк, типичный вашингтонский парк со статуей в центре, с фонтаном, скамьями, старой леди, кормящей голубей. Именно фонтан привлек меня. Часы езды под солнцем превратили мой язык в комок шерсти, заполнившей рот.

Я не потратил много времени. Напившись и слегка отдохнув на скамейке, я снова сел на велосипед и отправился дальше.

Приблизившись к Белому Дому, я увидел стоящую полукругом молчаливую толпу, смотревшую на что-то у ограды.

«Кэти…» — подумал я.

Именно в этом месте у изгороди я и ожидал ее увидеть. Но почему они на нее смотрят? Что происходит?

Я яростно поднажал на педали и, доехав до толпы, соскочил с велосипеда. Он упал на тротуар, а я стал пробираться через толпу. Люди гневно ворчали, но я продолжал пробираться сквозь них и наконец оказался на краю людского полукруга.

Тут стоял ОН, а не Кэти, хотя именно его мне и следовало ожидать. Его Сатанинское Величество, Дьявол…

Он был одет так же, как и тогда, когда я видел его. Его отвратительный живот свисал на грязный кусок материала, позволивший ему сохранить минимум приличия. Хвост он держал в правой руке и использовал его кончик как зубочистку, ковыряя в своих мощных клыках. Он бесстрастно прислонился к изгороди, раздвоенное копыто его упиралось в трещину на асфальте, и он явно наслаждался всем этим, насмехаясь над толпой. Но, увидев меня, он выпустил хвост. Направившись ко мне, Дьявол приветствовал меня как старого друга, которого ждал с нетерпением.

— Привет герою, явившемуся домой! — протрубил он, быстро идя мне навстречу с распростертыми объятиями. — Вернулись из Геттисберга? Вижу, вы ранены. Кто вам так прелестно перевязал голову?

Он хотел обнять меня, но я отшатнулся, раздраженный тем, что увидел его, а не Кэти.

— Где Кэти? — спросил я. — Я надеялся на встречу с ней.

— A-а, маленькая самка. Успокойтесь, она в безопасности. В Большом замке на холме. Я думаю, вы увидите ее.

— Вы солгали мне, — яростно прокричал я. — Вы говорили…

— Солгал, — согласился он, разведя руками, чтобы показать, что ничего не скрывает. — Это один из моих маленьких недостатков. Что значит маленькая ложь среди добрых людей? Кэти в безопасности, пока мы с вами сотрудничаем.

— Сотрудничаем с вами? — завопил я с отвращением.

— Вы хотите, чтобы машины шли, чтобы радио болтало, чтобы телефоны звонили…

Толпа завешелилась. Люди приблизились. Они не понимали, что происходит, но навострили уши, услышав сказанное Дьяволом об автомобилях.

Но Дьявол не обращал на них внимания.

— Вы можете стать настоящим героем, — проговорил он с пафосом. — Можете сыграть великую роль: вернуть все назад.

Я не хотел быть героем. К тому же я чувствовал, что толпа становится опасной.

— Мы пойдем побеседуем с теми индюками, — обронил Дьявол, ткнув пальцем через плечо в направлении Белого Дома.

— Мы не можем туда войти, — возразил я. — Это не так просто.

— У вас ведь есть пресс-карточка Белого Дома?

— Конечно, есть. Но это не значит, что я могу приходить туда, когда мне заблагорассудится. Особенно на буксире с такой птицей, как вы.

— Значит, войти нельзя? Послушайте, — обратился он ко мне почти умоляюще, — вы должны поговорить с ними. Вы умеете разговаривать и знаете протокол. Я сам ничего не могу поделать. Они не станут меня слушать.

Я покачал головой.

Несколько охранников оставили ворота и шли к нам по тротуару. Дьявол увидал, что я смотрю на них.

— Осложнения?

— Думаю, что да. Охрана позвонила в полицию. Нет, не позвонила. Они просто послали сказать полицейским, что здесь что-то происходит.

Дьявол продвинулся ко мне ближе и заговорил, едва раскрывая рот:

— Мне не нужны неприятности с полицией…

Повернув голову, он взглянул на охранников. Они приближались. Дьявол схватил меня за руку:

— Пошли!

Земля с грохотом ушла у меня из-под ног, вместо нее была тьма и шум от тяжелых крыльев. Затем мы оказались в большой комнате, с длинными столами в центре. За ними сидело несколько человек во главе с президентом. Дым поднимался от сожженного места на ковре, где мы теперь стояли с Дьяволом, а воздух был полон запаха серы и горящей ткани. Кто-то яростно барабанил в дверь, ведущую в комнату.

— Скажи им, что никто не сможет выйти, — заявил Дьявол, — двери заговорены.

Встал человек со звездами в петлицах. Его гневный рев заполнил комнату:

— Что это все значит?

— Генерал, — проговорил Дьявол, — садитесь и докажите, что вы не только офицер, но и джентльмен. Никто не пострадает. — Он яростно взмахнул хвостом, чтобы подчеркнуть свои слова.

Я быстро посмотрел по сторонам, чтобы уточнить свое первое впечатление, и увидел, что оно было правильным. Мы находились в зале совещаний. Здесь были директор ФБР, глава ЦРУ, несколько высших военных и еще люди с серьезными лицами, которых я не узнал. Вдоль стен стояли ряды кресел, в которых сидели очень торжественные и, очевидно, очень ученые люди.

— Хортон, — произнес Государственный секретарь очень медленно, вежливо и не волнуясь (он никогда не волновался), — что ВЫ здесь делаете? Я думал, вы уехали.

— Я уезжал, — ответил я, — кажется, это было так давно…

— Вы, конечно, слышали о Филиппе?

— Да, слышал.

Генерал снова вскочил. В отличие от Государственного секретаря он был очень вспыльчивым человеком.

— Если Государственный секретарь объяснит мне, — взревел он, — что происходит…

Стук в дверь продолжался, он становился все громче. Похоже, парни из секретной службы пустили в ход столы и стулья, пытаясь открыть ее.

— Это не совсем обычно, — спокойно сказал президент, — но, поскольку джентльмены уже здесь, я полагаю, что у них есть для этого какая-то причина. Думаю, нам следует выслушать их, а потом вернуться к своим делам.

Конечно, все это было нелепо, и мной овладело такое чувство, будто я не покидал Землю Воображения, будто я все еще там и что этот кабинет с президентом и другими людьми — не более чем сцена из представления.

— Вероятно, вы — мистер Хортон Смит, — обратился ко мне президент, — хотя вначале я не узнал вас.

— Я уезжал рыбачить, мистер президент, — объяснил я, — и мне некогда было даже переодеться.

— О, мы здесь не очень придерживаемся церемоний, — ободрил президент. — Но я не знаю вашего друга….

— Не уверен, сэр, что он мой друг. Он утверждает, что он — Дьявол.

Президент серьезно кивнул:

— Я так и думал, хотя это кажется невероятным. Но что ему здесь нужно?

— Я пришел, чтобы поговорить о деле, — пробасил Дьявол.

Министр торговли спросил:

— Об этих неполадках с машинами?..

— Но это недоразумение! — возразил министр здравоохранения, образования и социального обеспечения. — Я сижу здесь, вижу все и говорю себе, что это невозможно. Даже если Дьявол бы и существовал в действительности… — Он повернулся ко мне. — Знаете ли, мистер Смит, так нельзя.

— Я знаю, — согласился я.

— Я согласен, что все это происшествие очень необычно, — заявил министр торговли, — но мы находимся в необычной ситуации. Если у мистера Смита и его верного друга есть какая-то информация, мы обязаны их выслушать. Мы выслушали уже множество людей, включая каких-то друзей-ученых, — он жестом указал на сидящих вдоль стены. — И все, что мы услышали, сводилось к тому, что происходящее совершенно невозможно. Научная общественность заверила нас, что все это нарушает законы и что ученые сбиты с толку. А инженеры утверждают…

— Но Дьявол! — взревел звездный генерал.

— Если он Дьявол, — уточнил министр внутренних дел.

— Друзья, — устало прервал их президент, — некогда глава государства во время войны, когда его упрекнули, что он ведет переговоры с иностранцами, ответил: «Если понадобится, я буду иметь дело с Дьяволом». А сейчас другой президент не откажется от разговора с Дьяволом, если это поможет решить проблему. — Президент взглянул на меня: — Мистер Смит, можете ли вы объяснить, что происходит?

— Мистер президент, — возразил министр здравоохранения, — это просто трата нашего времени. Если пресса узнает хоть что-нибудь о том, что происходит здесь…

Государственный секретарь фыркнул:

— Им от этого будет мало толку. Что они могут сделать? Все коммуникации прерваны. И во всяком случае, мистер Смит — представитель прессы, и если он захочет, нам удастся сохранить тайну.

— Напрасно тратим время, — оборвал его генерал.

— Мы все утро напрасно тратим время, — согласился министр торговли.

— Я потратил его больше, — уточнил я. — И могу объяснить, что происходит, но вы не поверите ни одному моему слову.

— Мистер Смит, — вступил в разговор президент, — мне не хотелось бы вас упрашивать…

— Меня и не нужно упрашивать, сэр! — выпалил я.

— Тогда, может быть, вы и ваш друг присядете к столу и расскажете нам, для чего вы пришли сюда?

Я прошел через комнату к столу.

Дьявол, возбужденно размахивая хвостом, побрел за мной. Стук в дверь прекратился.

Шествуя к столу, я чувствовал, что в спине у меня скоро появятся дыры от испепеляющих взглядов сидящих за столом.

«Боже, — подумал я, — что за положение — оказаться в комнате вместе с президентом, его кабинетом, боссами из Пентагона, многочисленными учеными и советниками…»

Раньше я думал, как мне отыскать в Белом Доме человека, который согласился бы выслушать меня. И вот они все согласны внимать мне — не один человек, а полная комната, — я испугался до смерти. Министр здравоохранения и генерал уже высказали свое отношение, остальные пока молчали, но я был уверен, что вскоре и они присоединятся к ним.

Я придвинул к столу стул, и президент попросил:

— Расскажите нам все, что знаете. Я видел вас несколько раз по телевидению и думаю, что вы сумеете сделать ясное и, несомненно, интересное сообщение.

Я колебался, не зная, с чего начать, как в кратчайшее время рассказать им о том, что случилось со мной за последние дни? И вдруг неожиданно понял — мне нужно представить себе, что я стою перед микрофоном, перед камерой и что занимаюсь тем же, чем занимался последние годы. Да и так мне придется нелегко. В студии у меня всегда было время приготовиться, а в трудных случаях мне бы помог сценарий. Здесь же я предоставлен себе, и мне это не понравилось. Но ничего не оставалось делать.

Все смотрели на меня, и я знал, что большинство из них очень разгневаны. Многие раздражены, а некоторые испуганы.

— Кое-что из моего рассказа, — начал я, — можно доказать и проверить. — Я взглянул на Государственного секретаря. — Например, смерть Филиппа. — Я увидел, что Госсекретарь не удивился, но, не давая ему возможности что-либо произнести, я продолжил: — Однако большую часть моего рассказа проверить нельзя. Я расскажу вам правду. А уж вы решите, верить мне или нет…

Теперь, когда я уже начал, продолжать стало легко. Я представил, что нахожусь не в кабинете президента, а в студии и что, когда я закончу рассказ, аппаратуру выключат — и я освобожусь.

Все сидели и слушали, хотя иногда начинали беспокойно ерзать на стульях, будто собирались прервать меня. Но президент поднимал руку, успокаивал их, и я продолжал говорить. Я не следил за временем, но думаю, что мой доклад занял не более пятнадцати минут. Я излагал самую суть, отбросив все, кроме основного.

Когда я закончил, некоторое время все молчали, а я следил за ними глазами.

Наконец зашевелился директор ФБР:

— Очень интересно…

— Да уж, — ядовито согласился генерал.

— Я понял, что ваш друг протестует против того, — сказал министр торговли, — что мы ввели в его мифический мир множество помех. Эти помехи помешают им устанавливать стабильное правление.

— Не правление, — быстро, возразил я, пораженный тем, что даже в данном случае можно мыслить привычными категориями. — Вероятно, это следует назвать образом жизни или цели его жизни. Похоже, в их мире нет такой цели. Каждый идет своим сумбурным путем. Нет никакого руководства. Вы понимаете, конечно, что я провел там всего несколько часов и…

Министр финансов бросил испуганный взгляд на министра торговли:

— Неужели вы сколько-нибудь верите в это… в эту сказку… в эту…

— Не знаю, верю ли я, — проворчал министр торговли. — У нас есть достойный доверия свидетель.

— Он одурачен! — воскликнул министр финансов.

— Или хочет разрекламировать себя, — заявил министр здравоохранения.

— Если джентльмены позволят, — прервал их Государственный секретарь, — одно утверждение чрезвычайно поразило меня. Хортон объявил, что Филипп Фримен умер от сердечного приступа. Но толковали, что он убит стрелой, а стрелял человек, одетый в древний костюм. Но, конечно, никто не поверил в это. Слишком невероятно. Но рассказ, который мы сейчас выслушали, тоже невероятен, и…

— Вы верите в этот рассказ? — спросил министр здравоохранения.

— В него трудно поверить, — согласился Государственный секретарь, — но я не думаю, что мы просто можем отбросить его. По крайней мере, сначала нужно обсудить…

— Может быть, помогут ученые, — предложил генерал, — выскажут свое мнение.

Медленно встал один из сидевших у стены. Это был нервный худой старик не очень внушительного вида. Он говорил, осторожно подбирая слова и сопровождая их характерной жестикуляцией.

— Я не мог посоветоваться со своими коллегами, они поправят все наши представления о законах природы. Я утверждаю, что это невозможно.

Он сел так же тихо, как и встал, крепко ухватившись руками за ручки кресла.

Молчание наполнило кабинет. Один или двое ученых кивнули, но остальные не шевельнулись.

— Эти старые глупцы не верят нам, — прошептал мне Дьявол.

В комнате стояла тишина, и поэтому все его услышали. Вероятно, эти ученые раньше вели себя как старые глупцы, но впервые в жизни им сказали об этом прямо.

Я хихикнул, потом упрекнул Дьявола за грубость, но всем своим видом показал, что согласен. Я знал, что ученые не осмелятся поверить: всякий поверивший рисковал стать всеобщим посмешищем.

Дьявол вскочил и стукнул волосатым кулаком по столу. Маленькие струйки дыма вырвались у него из ушей:

— Своим маленьким грязным мозгом, своим тупым мозгом, своим неуверенным, всего боящимся мозгом вы создали нас и наш мир. Вы сделали это, не зная, что творите, и я имею право обвинять вас в этом. Но теперь вы знаете все, и это знание брошено вам в лицо, а вы обязаны принять меры, чтобы улучшить условия нашего существования. Вы можете…

Президент тоже вскочил и, подобно Дьяволу, ударил кулаком по столу — впрочем, эффект от этого был меньшим, так как у него из ушей дым не пошел.

— Мистер Дьявол, — воскликнул он, — я хочу получить от вас ответы на некоторые вопросы. Если вы остановили машины, радио…

— Вы чертовски правы, я остановил их, — взревел Дьявол. — Я застопорил движение повсюду, но это только предупреждение. Я гуманен. Машины плавно затормозили, и ни одна душа не пострадала. Самолетам я позволил приземлиться, прежде чем их двигатели перестали работать. Заводам я позволил пока работать, чтобы производились товары…

— Но без транспорта мы погибнем, — завопил министр сельского хозяйства. — Если продукты нельзя будет транспортировать, мы умрем, умрет весь бизнес.

— Наши армии! — закричал генерал. — Без самолетов, без бронетранспортеров. Все коммуникации прерваны!..

— Это еще что! — веселился Дьявол. — В следующий раз не повернется ни одно колесо. Ни заводы, ни велосипеды, ни роликовые коньки, ни…

— Пожалуйста, мистер Дьявол, — попросил президент, — не можете ли вы говорить потише? Пусть все успокоятся. Мы ничего не выиграем от ссоры. Я задал вопрос и получил ответ. Вы утверждаете, что это сделали вы?

— Ну, я… — Дьявол начал запинаться. — Я очень просто сделал все. Я сказал, чтобы это произошло, и оно произошло. Я всегда поступаю так. Вы вложили в меня эту способность, вы выдумали ее. Дьявол может сделать все. Конечно, если это дурное дело. Сомневаюсь, чтобы я столь же преуспел в добрых делах.

— Колдовство, джентльмены, — объяснил я. — Это единственный ответ. И не упрекайте в этом Дьявола: вы сами его придумали.

Старик ученый вскочил на ноги. Он поднял над головой сжатые кулаки.

— Колдовство! — завизжал он. — Никакого колдовства нет. Законы науки…

Он хотел продолжать, но голос его прервался. Он постоял немного, пытаясь снова заговорить, и в конце концов сел.

— Может, и нет, — согласился Дьявол, — может, законы науки не позволяют, но какое нам дело до науки! Следующий этап — колесо! Потом электричество и, вероятно, огонь. Хотя так далеко я еще не загадывал. А когда это будет сделано — назад к феодализму, назад к старым добрым временам. Темным временем, когда множество прекрасных мыслей о нас бродили в головах людей…

— Еще один вопрос, сэр, — сказал президент, — если вы закончили угрожать нам.

— Благородный сэр, — ответил Дьявол, изо всех сил стараясь быть вежливым, — я вовсе не угрожаю. Я только пытался разъяснить, что может быть сделано, что должно быть сделано.

— Но почему? — спросил президент. — Чем вы недовольны?

— Недоволен? — возразил Дьявол, в гневе забывая о вежливости. — Вы спрашиваете, чем я недоволен. Хортон Смит, раненный при Геттисберге, сражавшийся голыми руками с Дон Кихотом, преследуемый в лесу страшным чудовищем, выразил это достаточно ясно. — В знак своих честных намерений Дьявол перешел с рева на простой крик. — Некогда наша Земля была заселена стойким народом. Мы были или добрыми, или злыми, но честными и порядочными. Я не обманываю вас, мои друзья, я сам принадлежал и принадлежу к злым существам. Но у нас была цель, и мы жили между добром и злом, между черным и белым, между чертями и феями. Но к чему мы пришли теперь? К Ли Абнеру, Чарли Брауну и Пого. К маленькой сиротке Энни, близнецам Бобси, Горацио Олжер, мистеру Магу, Тинкербеллу, Микки Маусу, Холди Дуди…

Президент махнул рукой:

— Думаю, мы уловили точку вашего зрения.

— У них нет характеров, — сказал Дьявол. — Нет ни вкусов, ни стиля. Они совершенно безликие существа. Среди них нет ни честного зла, ни настоящего добра — от их добродетели выворачивает желудок. Я вас спрашиваю: можно ли построить настоящую цивилизацию с такими обитателями?

— Не только у этого джентльмена выворачивается желудок, — сказал министр здравоохранения. — Я поражен тем, что мы сидим и слушаем эту абракадабру.

— Немного терпения, — возразил президент. — Я стараюсь уловить в этом хоть какую-то здравую мысль.

— Я полагаю, — пояснил Дьявол, — что сейчас вы думаете, что же можно предпринять.

— Совершенно верно, — обрадовался президент.

— Вы можете положить конец всем этим глупостям. Можете остановить Ли Абнера и Микки Мауса. Можете вернуться к честной фантазии и думать о честных существах, добрых и злых, верить в них…

Встал министр сельского хозяйства.

— В жизни своей, — закричал он, — я не слышал более позорного предложения. Он предлагает контроль над мыслями. Он будет диктовать нам, о чем думать. Он хочет задушить литературу и театр. И даже если мы согласимся с ним, как нам все это осуществить? Законов и указов окажется не достаточно, нужно будет начать тайную компанию, и я уверен, что ее невозможно будет сохранить в тайне больше трех дней. И даже в таком случае потребуются усилия многих лет и миллиарды долларов, и я не уверен, что что-нибудь получится. У нас не темные века, которыми так восхищается этот джентльмен. И мы не можем заставить свой народ и народы всего мира поверить в дьяволов, чертей и ангелов, Я предлагаю завершить обсуждение.

— Мой друг воспринимает этот случай слишком серьезно, — сказал министр финансов. — Ни я, ни большинство сидящих в этом зале не относятся к этому так же. Мне кажется, что в нашей невероятной ситуации все же возможен какой-то невероятный выход.

— Слушайте! Слушайте! — воскликнул Дьявол.

— Хватит с нас ваших подозрений, — закричал директор ФБР. — Не в традициях американской демократии позволять какой-то абсурдной личности оскорблять свое правительство.

— Абсурдной личности! — рассердился Дьявол. — Я тебе покажу, идиот! Ни одно колесо не повернется, исчезнет электричество… Вот тогда я вернусь сюда, и у нас, может быть, станет больше оснований для переговоров. — Сказав это, он схватил меня за руку. — Пошли!

Мы исчезли, несомненно, в облаке дыма и с запахом серы. Во всяком случае, мир снова исчез для меня. Наступила чернота, вой крыльев. Когда тьма разошлась, мы вновь стояли у ограды Белого Дома.

— Ну, — триумфально проговорил Дьявол, — думаю, что я все объяснил им. Согнал спесь. Вы видели их лица, когда я назвал их идиотами?

— Да, вы хорошо это сделали, — согласился я с отвращением. — С грацией настоящего грубияна.

Он потер руки:

— Ну, а теперь колеса.

— Отложите это, — предупредил я его. — Вы уничтожите этот мир, а что тогда будет с вашим собственным?

Но Дьявол меня не слушал. Он глядел на улицу через мое плечо, а на лице у него застыло странное выражение.

Толпа, окружившая Дьявола в момент его появления, исчезла, но в парке, на противоположной стороне, осталось полно людей. И все они возбужденно что-то выкрикивали.

Я тоже обернулся, чтобы посмотреть.

В полуквартале, ниже по улице, показался Дон Кихот на бегущем мешке с костями, который служил ему лошадью. Он с удивительной быстротой приближался к нам. Забрало на его голове было опущено, в руке он держал щит. Копье блестело на солнце. За ним двигался Санчо Панса, с энтузиазмом погоняя хлыстом своего осла. Одной рукой он размахивал хлыстом, а другой прижимал к себе ведро. В ведре была какая-то жидкость, она выплескивалась, когда осел пытался догнать бегущего коня. За ослом скакал единорог, ослепительно белый в солнечном свете, со стройным серебряным рогом. Он двигался грациозно и легко, а на нем, в дамском седле, сидела Кэти Адамс.

Дьявол протянул мне руку, но я отбросил ее и ухитрился ухватить его за талию. В то же время я попытался просунуть ногу между железными прутьями ограды. Я и не думал о том, что делаю. Но очевидно, нечто подсознательно подсказало мне единственно возможный путь. Если я смогу помешать Дьяволу убраться отсюда, если я его задержу хотя бы на несколько секунд, Дон Кихот скоро будет здесь, а в том, на кого направлено его копье, я не сомневался. И кроме того, я хотел прочнее закрепиться на этом месте. И еще что-то напомнило мне о влиянии железа на Дьявола. Вероятно, поэтому я и просунул ногу через ограду парка.

Дьявол пытался вырваться, но я висел на нем, обхватив его руками. Кожа его отвратительно пахла и вся была покрыта зловонным потом. Дьявол сыпал ужасные проклятья, бил меня кулаками, но краем глаза я все время следил за приближающимся копьем Дон Кихота. Топот копыт звучал все ближе. С глухим звуком ударило копье, и Дьявол упал. Я выпустил его и тоже упал, а моя нога по-прежнему была зажата в ограде парка.

Я повернулся и увидел, что копье попало Дьяволу в плечо. Он кричал, выл и размахивал руками. Из уголков его рта бежала пена.

Дон Кихот пытался поднять забрало. Оно не поддавалось. Он дернул его с такой силой, что сорвал с головы весь шлем, и тот покатился по тротуару.

— Мошенник! — воскликнул Дон Кихот. — Сдавайтесь и поклянитесь, что больше не станете вмешиваться в дела человеческого мира…

— Убирайся в ад! — разгневанно орал Дьявол. — Я не сдамся бездельнику, который делает только добрые дела и устраивает сумасбродные Крестовые походы. Нет никого другого хуже тебя, Дон Кихот! Ты чувствуешь злые дела за миллион миль и готов тут же явиться. Я тебе не сдамся!

Санчо Панса соскочил с седла и бежал с ведром к Дьяволу. Подскочив к нему, он остановился и плеснул в него жидкость из ведра. Жидкость зашипела, испаряясь, а Дьявол скорчился.

— Вода! — радосто закричал Санчо Панса. — Святая вода, благословенная добрым Святым Петром.

Он выплеснул на Дьявола еще воды. Тот, извиваясь, завопил.

— Сдавайся! — крикнул Дон Кихот.

— Сдаюсь, сдаюсь… и даю обет!

— И еще поклянись, — угрюмо проговорил Дон Кихот, — что все причиненное тобой зло кончится, и немедленно.

— Нет! — завизжал Дьявол. — Я не намерен работать впустую. Санчо Панса поднял ведро, собираясь выплеснуть все его содержимое на Дьявола.

— Стой! — крикнул Дьявол. — Убери эту проклятую воду! Я сдаюсь и обещаю все, что вам нужно…

— Тогда наша миссия здесь завершена, — церемонно проговорил Дон Кихот.

Я не почувствовал, как они исчезли. Не увидел даже вспышки. Их просто не стало. Не стало ни Дьявола, ни Дон Кихота, ни Санчо Панса, ни единорога. Ко мне бежала Кэти, и я подумал, как это она может бежать с поврежденной ногой. Я пытался выдернуть свою ногу из прутьев ограды, чтобы встретить Кэти, но не смог: нога застряла прочно.

Кэти опустилась рядом со мной на колени.

— Мы снова дома? — воскликнула она. — Мы дома, Хортон!

Она поцеловала меня, и толпа на другой стороне улицы загоготала.

— У меня застряла нога, — объяснил я.

— Так освободи ее, — счастливо улыбаясь, сквозь слезы ответила она. Я старался освободить ногу и не мог. Нога начала болеть. Кэти встала, подошла к изгороди и попробовала вытащить мою ногу. Но тоже безрезультатно.

— Мне кажется, у вас распухла нога, — сказала она, садясь со смехом на тротуар. — Мы оба… — Она смеялась и плакала. — У нас что-то с лодыжками. Сначала у меня, потом — у вас…

— Ваша в порядке?

— Мне помогла магия. Удивительный старый волшебник в замке с длинной бородой и таким остроконечным колпачком, усеянным звездами. Это такое приятное место. Там все любезны и вежливы. Я могла бы остаться там навсегда, если бы вы были со мной. И единорог. Он такой хороший. Вы видели единорога?

— Видел.

— Хортон, кто эти люди на лужайке?

Я был так рад ее появлению, что не глядел на лужайку. Посмотрев туда, я увидел их. Впереди бежал президент, а за ним все остальные, присутствовавшие в его кабинете.

Президент прибежал к ограде и остановился. Он не очень дружелюбно посмотрел на меня.

— Хортон, какого дьявола вы здесь делаете?

— У меня застряла нога.

— К черту вашу ногу. Готов поклясться, я видел здесь рыцаря и единорога…

Подошли остальные. Охранник крикнул от ворот:

— Эй! Смотрите! Автомобиль!

По улице действительно ехала машина.

— Но что с его ногой? — возмущенно спросила Кэти. — Мы не можем освободить ее, и лодыжка распухла.

— Надо позвать доктора, — произнес Государственный секретарь. — Если пошли машины, может, и телефон работает? Как вы себя чувствуете, Хортон?

— Все в порядке.

— И пусть придет кто-нибудь с пилой, — сказал президент. — Надо освободить его ногу.

Я остался на тротуаре, ожидая доктора и человека с пилой. Кэти сидела рядом со мной. Не обращая внимания на толпу, белочки спустились на землю, заинтересованные происходящим. Они элегантно прижимали лапки к груди, выпрашивая подачку.

А по улице шло все больше и больше машин…

Content

Клиффорд Саймак
В безумии

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18