Линда Лаел Миллер

Невеста принца

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Замок Сент-Джеймс, Бавия, 1895

— Какого черта она там делает? — не выдержал Рафаэль Сент-Джеймс, принц Бавии.

Высунувшись из окна своих покоев, он повис надо рвом, едва не ныряя в него вниз головой.

Стоял сумрачный майский вечер с отвратительным моросящим дождем, однако принц все отлично видел. На южной башне гибкая босоногая Анни Треваррен, надев на себя кожаные бриджи и свободную рубашку, не исключено, что из гардероба принца, обнимала за шею мокрую горгойлью.

У принца защемило в груди при виде Анни, и не только от страха за нее.

Рядом ломала руки восемнадцатилетняя сестра принца Федра.

— Анни хотела получше разглядеть озеро, — сказала она, как будто это оправдывало рисковавшую жизнью девушку. — Не сердись, Рафаэль. Она не может справиться со своим авантюризмом… Ты же знаешь семейство Треварренов. У них безрассудство в крови…

Принц чертыхнулся, проклиная мисс Анни Треваррен и ее «авантюризм», отвернулся от окна и зашагал через всю комнату к двери, которая осталась полуоткрытой после того, как к нему неожиданно ворвалась Федра. Принцесса, шелестя юбками, засеменила следом. Рафаэль бегом пересек залу и выскочил к лестнице, которая вела на южную башню.

— Анни иногда такое вытворяет… Но она всегда потом сожалеет о своих промахах… у нее вообще-то практический ум…

Рафаэль не обращал внимание на лепет сестры, выгораживавшей свою подругу, и, сосредоточив все свои мысли на Анни, старался бежать как можно быстрее.

Держись, дурочка. Держись, пожалуйста!

Одновременно с Рафаэлем возле лестницы оказался друг детства принца и его телохранитель Эдмунд Барретт. По его лицу, на котором обыкновенно ничего нельзя было прочитать, принц мгновенно догадался, что или ему кто-то сообщил о выходке мисс Треваррен, или он сам все видел.

— Позвольте мне, ваше высочество…

Барретт всегда называл его так в затруднительных обстоятельствах.

Рафаэль покачал головой и помчался мимо него вверх по винтовой лестнице. Он все еще владелец замка Сент-Джеймс, как бы ни было шатко его положение монарха, и сам должен отвечать за жизнь и смерть всех, кто находится под сенью здешних древних стен.

К тому же, родители девицы, Патрик и Шарлотта Треваррен, входят в число его самых близких друзей. Что он им скажет, если Анни разобьется до смерти? Намекнет, что у них еще четыре дочери и нечего оплакивать старшую? Проказливая девчонка гостит в его доме… И он за нее отвечает.

Дверь в конце лестницы оказалась, естественно, открытой, и Рафаэль с опаской переступил порог. Анни стояла в нескольких ярдах от него, по другую сторону дыры в парапете, и отчаянно обнимала обеими руками горгойлью. Ее рыжие, отливавшие золотом волосы рассыпались по спине, кудрявясь на сыром ветру.

— Не бойся, Анни! — крикнула Федра из-за плеча принца. — Рафаэль тебя спасет!

— Стой спокойно и не приближайся к краю, — прошипел Рафаэль, пробуя ногой прочность парапета. Пахнувший пылью дождь холодил ему щеку. — Не двигайся.

Вне всякого сомнения, несколько лет в Академии благородных девиц святой Аспазии, где Анни и Федра вместе учились приличному поведению, прошли не напрасно. Даже в таком страшном положении, а оно в самом деле было страшным, потому что под ногами у девушки была всего-навсего узкая полоска осыпающихся камней, она храбро улыбнулась и кивнула, хотя от ужаса вся дрожала. В лице у нее не осталось ни кровинки.

— Не буду, пообещала она.

Рафаэль поддался неодолимому желанию посмотреть вниз. Кирпичный двор кружился в облаках пыли. Люди стояли с факелами.

Он на мгновение закрыл глаза и, тихо помолившись Богу, который уже давно покинул его, ступил на узкую кромку.

Когда из-под его ног вниз посыпались камешки, Рафаэль прижался спиной к скользкой от сырости стене и, раскинув руки, постарался привести в порядок дыхание. Если эта девчонка опять выйдет сухой из воды, пожалуй, он все-таки ее убьет!

— Осторожнее, — сказала Анни, словно это его надо было спасать.

Рафаэль чувствовал, как краска заливает ему шею, когда он дюйм за дюймом одолевал разделявшее их расстояние.

— По-моему, это не я собирался висеть вверх ногами и ходить на руках, мисс Треваррен, — ответил он, стараясь сохранять благоразумие.

Он понимал, что не место и не время выходить из себя. Если им обоим повезет, он еще сможет позволить себе это удовольствие.

Рафаэль поклялся себе, что как только девица будет внизу, он прочитает ей такую нотацию, которую она на всю жизнь запомнит. После этого можно, например, бросить ее в подземелье или подвесить за руки…

Придумывая все новые и новые мучительные казни для непутевой девчонки, Рафаэль стал с ней рядом и обнял ее за талию.

— Все в порядке, мисс Треваррен, — спокойно проговорил он, хотя какое уж тут спокойствие. — Будьте любезны, отцепитесь от горгойльи, и мы вместе отправимся в обратный путь. Двигайтесь медленно… И, пожалуйста, никаких резких движений, иначе мы оба разобьемся о камни. Вам понятно?

Забавно, но она рассердилась.

— Поверьте, ваше высочество, — с достоинством ответила она, — вы все прекрасно объяснили.

Рафаэль собрался с духом и сделал первый шаг. Пробормотав нечто нечленораздельное, он даже сам не понял, что хотел сказать, сделал еще шаг. Камешки бесшумно летели вниз. Дождь пошел сильнее, быстро намочив одежду Анни и прибив пыль, отчего факелы стали видны лучше. Но дорожка стала совсем скользкой.

Рафаэль искоса взглянул на Анни и, заметив, что она глотает слезы, забыл о своем здравом смысле. Мисс Треваррен, несомненно, непутевая девчонка, но втайне он восхищался ее храбростью.

— Все будет хорошо, — проговорил он куда ласковее, чем прежде.

Анни шмыгнула носом. Так же как он, она прижималась спиной к стене, вытянув перед собой одну руку для равновесия. Они на несколько дюймов приблизились к спасительной двери.

— Я думала о моем новом желтом платье, — со всей серьезностью сообщила она. — Ужасно, если мне не придется его надеть. Знаете, у человека должны быть маленькие радости.

Искренне возмутившись, Рафаэль чуть в самом деле не сбросил ее вниз.

— Боюсь, не могу с вами согласиться, — пряча раздражение, но все же холодно произнес он.

Уголком глаза он видел возле двери Барретта с веревкой.

— Только потому, что у вас, верно, нет желтого платья, — парировала Анни таким тоном, что и он неожиданно углядел смысл в этой чепухе.

У Рафаэля дернулась правая щека. Веревка змеей скользнула к нему, и он ухватился за нее, едва не потеряв равновесие.

— Желтый — не мой цвет, — помолчав, проговорил он. — Вот. Этим я обвяжу вашу талию. Если вы упадете, переступая через дыру, не паникуйте и не кричите, Барретт вас удержит.

Анни широко раскрыла глаза, и Рафаэль в первый раз обратил внимание, какие они синие-синие.

— А вы?

Он позволил себе глубоко вздохнуть. Может быть, ему стоит упасть, по крайней мере, мятежникам не надо будет захватывать его, судить, а потом еще вешать, не говоря уж о долгой и кровавой гражданской войне, которая последует за этим в Бавии.

Обвязав Анни веревкой и проверив узел, Рафаэль ответил:

— В самом деле, мисс Треваррен, а я?

— Готово? — спросил Барретт, которого стало плохо видно в сгустившихся сумерках.

— Да.

Рафаэль смотрел в запрокинутое мокрое лицо Анни… Не давая себе времени подумать, он быстро поставил ее по другую сторону от себя.

Она закричала, когда из-под ноги у нее вылетел камень и она упала, судорожно цепляясь обеими руками за веревку, а потом, раскачиваясь, как маятник, повисла высоко над землей.

У Рафаэля едва сердце не выпрыгнуло из груди. Однако его положение было не лучше. Ноги у него скользили. И все-таки он думал не о себе. Его одолевали ужасные картины. Веревка рвется… Девочка Треварренов ударяется о камни… От страха у него пересохло во рту. Помутилось в голове…

Он вспомнил дворец в Моровии. Будто он снова принимает посетителей и рядом с ним его любимая Джорджиана. Это было восемнадцать месяцев назад. За несколько недель до того вечера умер его отец, последний принц Бавии, и Рафаэль возвратился в страну после двенадцатилетнего изгнания.

Одна картина в его голове быстро сменялась другой.

К Рафаэлю, еще никак не проявившему себя правителю, подходит незнакомец и, вытащив из кармана пистолет, направляет его в грудь принца.

Джорджиана наверняка все видела, потому что в это самое мгновение встала между ними, получив предназначавшуюся ему пулю.

Рафаэль вновь услышал выстрел и закрыл глаза, не в силах сдвинуться с места, но прошли всего несколько мгновений и он взял себя в руки. Как раз вовремя, потому что увидел, как Барретт втаскивает Анни в нижнюю башню.

Напряжение оставило Рафаэля, и у него задрожали колени, отчего он вновь подумал о смерти. Если загробная жизнь есть, он встретится там с Джорджианой и отцом Барретта…

Камни летели у него из-под ног, и он крепче прижался к стене, цепляясь за пробитые временем дыры.

— Она в порядке, сэр! — крикнул Барретт, боясь, что Рафаэль не услышит его за шумом дождя. — Смотрите. Я бросаю веревку.

Рафаэль увидел ее и ухватился за нее с такой силой, что тотчас забыл о преимуществах смерти. От тропинки почти ничего не осталось, пока он, обвязывая себя веревкой, в кровь царапал руки.

Он тоже упал, отчего узел сместился на самый конец веревки, но все-таки выдержал нагрузку. Из-за пыли Рафаэль почти ничего не видел, но ему это и не было нужно, потому что все свои мысли и силы он сосредоточил на веревке, любой ценой желая на ней удержаться. Барретт тянул его вверх. Время, казалось, застыло, остановилось. Ладони саднило…

Наконец его подхватило множество рук. Они втянули его внутрь — и среди этих людей были Барретт, начальник стражи и Люсиан, единокровный брат Рафаэля.

Несколько мгновений мокрый избитый Рафаэль приходил в себя, руки у него кровоточили, сердце громыхало, а в легкие словно насыпали песок.

Барретт довольно бесцеремонно поставил его на ноги.

— Как? — озабоченно спросил он.

Они с детства были привязаны друг к другу.

Рафаэль попытался рассмеяться, но у него из горла вырвались ни на что не похожие звуки.

— Где она? — просипел он.

Дрожа от холода и пережитого ужаса, Анни ждала на верхней ступеньке лестницы, горячо молясь Богу о спасении Рафаэля. Неужели затем она всю жизнь преданно любила его, чтобы стать его убийцей?

Услыхав его голос, похожий на раскаты летнего грома, и она, и Федра замерли в ожидании.

Минуту спустя принцесса схватила Анни за руку и потянула вниз.

— Быстрее! — прошипела Федра, таща за собой подругу. Лучше не попадаться ему на глаза сейчас, а то он Бог знает что сделает!

Анни живо представила себе пару вариантов, и тотчас ноги у нее налились силой. Так как юбка ее не стесняла, то она опередила Федру и, ничего не видя кругом, побежала по зале, не зная, где лучше спрятаться. Тут-то она и зацепилась за край ковра.

Анни растянулась на полу и не успела подняться сама, как мужские руки поставили ее на ноги. Подняв голову, она заглянула в лицо разгневанного принца.

— Рафаэль… — попросила Федра, хватая брата за руку.

Отодвинувшись от сестры, Рафаэль остановил сверкающий серый взгляд на Анни.

— Отведите мисс Треваррен в ее комнату и заприте дверь, — приказал он солдату, не сводя с нее глаз. — Утром я решу, что с ней делать. Сейчас я себе не доверяю…

Анни вся вымокла, ей было холодно и стыдно за свою выходку, однако она залилась румянцем от его слов и обиделась на тон, каким они были произнесены.

— Почему бы вам не заковать меня в цепи и не бросить в темницу, чтобы раз и навсегда покончить с этим? — заносчиво проговорила она.

— Великолепно, — согласился Рафаэль, не сводя с нее полыхающих глаз. — Я об этом думал. У вас есть другие предложения, мисс Треваррен? Что-нибудь еще пострашнее.

Она слегка отпрянула, поняв, что зашла слишком далеко. Потом взяла себя в руки и, судорожно глотнув, посмотрела на него не менее яростно, удивляясь, что она нашла в нем такого, и в точности зная, что именно нашла. Он был сильный, красивый, добрый, и она не могла подумать о нем, чтобы у нее не защемило сердце и не заболело в животе.

— Нет. Других нет.

Принц разжал пальцы.

Барретт ушел. За ним неохотно побрел Люсиан, бросая назад любопытные взгляды. Рафаэль не двигался с места.

Федра как верная подруга не желала оставить Анни в беде.

— И не думайте, мисс Треваррен, что я забуду, — проговорил Рафаэль, почти касаясь своим аристократическим носом вздернутого веснушчатого носа Анни. — Завтра утром.

Принц явно хотел напугать Анни, и ему это удалось, но она была слишком гордой, чтобы показать ему свою слабость. Распрямив плечи и задрав нос, она смотрела прямо ему в глаза. Анни уже давно знала из песни барда, что надо принять невинный вид, если не хочешь признаться в своем грехе.

Рафаэль покачал головой, опять пробормотал что-то непонятное и вышел вон.

Федра тотчас схватила Анни за руку.

— Ты сошла с ума?

Анни не знала, о чем говорит принцесса: то ли о ее вылазке на башню, то ли о перепалке с Рафаэлем. У нее совсем не осталось сил. Едва принц скрылся за дверью, как плечи у нее опустились и глаза наполнились слезами. О чем она думала, когда так рисковала ради красивого пейзажа?

Девушки направились в свои спальни в западном крыле дворца. Прошло довольно много времени, прежде чем Анни ответила подруге:

— Не знаю, что со мной иногда делается, — с отчаянием проговорила она. — Эти мысли… Мне во что бы то ни стало надо куда-нибудь лезть. Поначалу все кажется безобидным. Правда. Озеро оттуда ужасно красивое, синее, как ляпис-лазурь, даже под дождем. — Анни замолчала. Когда она громко чихнула, Федра потащила ее вперед. — Деревья, трубы, шпалеры, парус на корабле моего отца, — продолжала беспокойная гостья. — Я все видела. Иногда мне ужасно хочется по-новому взглянуть на мир.

Анни было девять лет, когда ей в первый раз захотелось по-новому взглянуть на мир и она залезла в гнездо вороны. На мир-то она взглянула, но с жизнью не рассталась только благодаря вовремя подоспевшему отцу. Шарлотта, которая во всем поддерживала Анни, на сей раз ничего не сказала, давая понять дочери, что не ждала от нее такой глупости. Из гордости Анни не рассказала об этом Федре.

Принцесса, сама известная своими проказами, высокомерно качала головой.

— Что из вас выйдет, Анни Треваррен? — шмыгая носом, вопрошала она. — Только посмотрите на себя. Одеты по-мальчишески. Лазаете в окна как мартышка! Вам никогда не найти мужа, если вы и дальше будете вести себя по-варварски.

Анни вздохнула с облегчением, когда они приблизились к своим дверям. Ей очень хотелось переодеться в сухое платье и согреться возле огня. Неплохо бы еще выпить хереса, хотя это не обязательно. Но сильнее всего было желание избежать нравоучения, ведь она уже сто раз слышала все это от монахинь в Академии святой Аспазии.

Уперев руки в бока, она прямо посмотрела на Федру, лицо которой уже обрело обычное озабоченное выражение.

— В жизни есть много чего, кроме мужа, — заявила ей Анни, хотя в тот момент ничего не могла припомнить.

Да и в самом деле, чем еще заниматься, если уродилась девицей и ни о чем больше не можешь думать с тех пор, как впервые увидела Рафаэля?

— Например? — спросила Федра.

Она и Анни всего неделю назад приехали из Швейцарии в Бавию на королевскую свадьбу. Замуж выходила Федра, и празднество должно было быть сказочным, как, собственно, полагается, когда замуж выходит принцесса. Естественно, занятая своим ближайшим будущим, Федра была яркой защитницей семейных радостей. Однако Анни подозревала, что ее ближайшая подруга все еще свистит на тени.

Анни опять с чувством чихнула и решила, что имеет полное право не отвечать.

— Я замерзла, — сказала она и упорхнула в свою комнату, торопливо закрыв за собой дверь.

К счастью, в камине горел огонь, и она бросилась к нему.

Удостоверившись, что Федра не думает к ней врываться, Анни стянула с себя мокрые тряпки. Руки и ноги оказались покрытыми синяками и царапинами, но, вспомнив, как у Рафаэля кровоточили ладони, она не стала себя жалеть.

Дрожа от холода, Анни вытащила из комода полотенце и растерла покрывшуюся пупырышками кожу, потом натянула через голову ночную рубашку.

И сразу же услыхала тихий стук в дверь.

Анни подумала, что горничная несет бренди, который бы ей сейчас пришелся кстати, или Федра беспокоится о ее здоровье — почему бы и нет? — и, не мешкая, крикнула:

— Входите!

У нее остановилось сердце — она так всегда потом говорила, — когда Рафаэль переступил через порог. Он не переоделся. Зато приглаженные дождем волосы были растрепаны, словно он не раз и не два в задумчивости ерошил их за те несколько минут, что они не виделись. На ладонях была хорошо видна кровь.

Огонь в камине отбрасывал на принца зловещую тень, и Анни показалось, что Рафаэль Сент-Джеймс больше похож на дьявола, чем на принца маленькой страны на задворках мира.

Она чувствовала на себе его взгляд, обжигавший ее тело, и догадалась, что, наверное, рубашка просвечивает на фоне огня. Тогда она отошла в сторонку и спряталась за креслом с высокой спинкой.

Оба ничего не говорили.

Наконец Анни стало не по силам терпеть затянувшееся молчание.

— Если вы пришли, чтобы тащить меня в тюрьму, как вы грозились, — проговорила она тонким дрожащим голосом, — то имейте в виду, я буду защищаться.

Сент-Джеймс долго смотрел на нее, ничего не понимая, а потом от души расхохотался. У него был завораживающий голос, настоящий мужской голос, густой и богатый, который всколыхнул все чувства Анни, но это было, скорее, приятно, чем страшно.

Она огляделась в поисках более удобного прикрытия, чем кресло, но ничего не нашла и осталась стоять там, где стояла.

— Мне кажется, вам нужно уйти, — с вежливой воинственностью заявила Анни.

Рафаэль перестал смеяться и демонически улыбнулся. Потом он изогнул бровь и некоторое время изучал ее, прежде чем ответить.

— Вы совершенно правы. Я должен уйти. Однако я — владелец замка Сент-Джеймс и правитель этой Богом забытой страны, поэтому могу ходить где мне нравится.

Анни судорожно проглотила слюну, но удержалась и не напомнила ему, что он почти свергнут. Это было бы грубо и неуважительно по отношению к человеку, которому она обязана жизнью. С отчаянием и страхом смотрела она на Рафаэля, которого так сильно и давно любила, что это стало частью ее естества. Если мятежники схватят его и убьют, она тоже умрет. От разбитого сердца.

— Спасибо, — сказала она. — За спасение.

Принц посмотрел на свои руки и словно в первый раз заметил на них кровь. Когда он встретился с ней взглядом, она увидела в его глазах усталую усмешку.

Рафаэль чинно наклонил голову.

— К вашим услугам, мисс Треваррен, — сказал он. — Однако если вы еще раз задумаете что-нибудь подобное, по крайней мере, пока живете под моей крышей, клянусь всеми здешними камнями и бревнами, я собственными руками выброшу вас на съедение рыбам с первого же корабля, который выйдет в море.

Анни покраснела. Совсем не о такой клятве из уст Рафаэля она мечтала целых шесть лет.

— Мой отец рассердится. Не сомневаюсь, он выпорет вас за такое оскорбление.

— Я рискну, мисс Треваррен.

У него был холодный изучающий взгляд, от которого ей вновь стало не по себе. Потом он тяжело вздохнул.

— С вами хотя бы все в порядке? Врача не позвать?

— Нет.

Анни чувствовала себя виноватой перед Рафаэлем, ведь она чуть его не убила. А он еще пришел узнать, все ли с ней в порядке.

— Мне кажется, доктор нужен вам.

— Да. — Он поглядел на свои руки. — Надо ему показаться. Спокойной ночи, мисс Треваррен.

Он пошел к двери.

— Рафаэль!

Принц остановился в ожидании, но не повернулся к ней.

— Я сожалею.

Наконец он повернулся. Его глаза опять яростно сверкали.

— Да. И завтра будете сожалеть еще больше.

С этим он ушел.

Через десять минут после беседы с мисс Треваррен принц Рафаэль морщился и ругался, так как Барретт лил на его израненные ладони виски. Принц сидел в кресле около камина, а рядом с ним стоял его телохранитель, самый близкий друг и советчик.

Они выросли вместе. Отец Барретта был лесником в Нортумберлендском поместье, где Рафаэль жил в детстве. Они были ближе друг другу, чем многие братья. После того, как последнего принца Бавии убили на дуэли, а Вильяма Сент-Джеймса, пьяницу и тирана, презирали не только в семье, но и во всей стране, Рафаэлю пришлось вернуться домой и взять бразды правления в свои руки. Барретт, опытный солдат, последовал за ним.

— Вот что получается, когда бросаешься спасать несчастных девиц, — полушутя заметил Барретт, беря чистое полотенце. — Ты всегда был слишком галантен. Смотри, как бы чего не вышло.

— А что мне было делать? — взвился Рафаэль. — Она же еще школьница, да вдобавок дочь моих хороших друзей. Я должен был оставить ее там?

— Ты должен был приказать мне спасать мисс Треваррен, — невозмутимо ответил Барретт, накручивая бинт на правую руку принца.

— Это не входит в твои обязанности.

— В мои обязанности входит оберегать тебя.

— И ты это делаешь. Ты же бросил мне веревку и втащил обратно. Кстати, спасибо тебе.

Барретт улыбнулся и стал перевязывать другую руку.

— Твоя американская мисс очень взбалмошная.

Рафаэль почувствовал раздражение, но огорчился не из-за этого, а из-за того, что придает слишком большое значение тому, что мужчины говорят об Анни Треваррен, не важно, плохо они говорят или хорошо. Даже самому близкому из всех его друзей лучше бы помолчать.

— Это наследственное, — безразлично проговорил он. — Ты бы знал ее родителей.

Закончив с перевязкой, Барретт отправился к бару и налил бренди в две рюмки. Одну он предложил принцу, который неловко поднес ее ко рту и с удовольствием выпил.

Обычно, зная Рафаэля, телохранитель держал свои мысли при себе, но сегодня англичанин разговорился.

— Здесь опасно. — Он поднял рюмку и помедлил, то ли вдыхая запах бренди, то ли о чем-то думая. Возможно, и то, и другое, потому что он был образованным человеком и ценил хорошие напитки. — Если честно, я удивился, что ты разрешил своей сестре вернуться, когда здесь так неспокойно.

Рафаэль вздохнул и закрыл глаза. У него ныли руки и колени, да еще правое плечо, ведь он здорово ударялся о стены своего замка, пока Барретт поднимал его на веревке. Какое тут может быть настроение отвечать на вопросы, когда он сам ничего не понимает.

— Вне всяких сомнений, ты также удивлен, почему в это неспокойное время я разрешил сестре привезти подругу. Барретт, ты с возрастом стал ужасно любопытным.

Телохранитель улыбнулся. Ему, как принцу, было чуть-чуть за тридцать. Оба они потеряли матерей в самом нежном возрасте. Джон Барретт, отец Эдмунда, по-доброму относился к юному изгнаннику, терпеливо обучая его верховой езде, охоте, рыбной ловле и драке, как будто он был его собственным сыном.

Сколько раз Рафаэль мечтал, чтобы так оно и было.

— Можешь сказать, что я лезу не в свои дела, — примирительно проговорил Барретт.

— Да, — не стал возражать Рафаэль. — Но ты столько раз рисковал своей жизнью, спасая меня, что заслужил откровенного разговора. — Он отпил бренди. — Семьсот лет женщины моего рода давали брачные обеты в здешней церкви. В церкви замка Сент-Джеймс.

Рафаэль замолчал. Воспоминание о грандиозном венчании с его возлюбленной Джорджианой, с его английской розой, окрасило печалью мысли Рафаэля.

Венчание происходило в Лондоне из-за взаимной неприязни Рафаэля и его отца, и Рафаэль постарался отодвинуть это воспоминание подальше, чтобы не демонстрировать свои горести даже лучшему другу.

— Я не мог отказать в этом Федре. Опасно или не опасно, но я не мог. Что же до Анни… до мисс Треваррен… то она здесь в помощь принцессе, ведь у нее много забот перед свадьбой. К тому же, эта девица из доблестного рода, как ты сам мог заметить сегодня.

Барретт хмыкнул и покачал головой, однако беспокойная тень мелькнула в его светло-карих глазах.

— Что-то жених не торопится с приездом.

Рафаэль, нахмурясь, подался вперед и едва не пролил бренди на бесценный персидский ковер своей покойной матери. Это было одно из немногих сокровищ, которые он оставил себе после возвращения в Бавию меньше двух лет назад, тогда как все остальное награбленное за много веков добро отдал в национальные хранилища. Хотя об этом мало кому было известно, но семья Сент-Джеймсов жила теперь на свои собственные доходы, не залезая в государственную казну.

Ни во сне, ни наяву Рафаэль не забывал, что его усилия опоздали и ничего хорошего не сулят ни ему, ни, похоже, стране.

— На что ты смотришь? — спросил Барретт, который почувствовал себя не в своей тарелке, когда понял, что Рафаэль пристально разглядывает его.

— Мне кажется, ты сказал кое-что важное. Тебе не все равно, приедет жених завтра, через месяц или через неделю после Страшного Суда?

У Барретта даже шея побагровела, чего Рафаэль не видел едва ли не с детства. Он было заговорил, но быстро замолчал, решив допить бренди и утопить в нем рвавшиеся с языка слова.

У Рафаэля разболелся затылок. Ему хотелось лечь где-нибудь в темной комнате и проспать все — свадьбу Федры, грядущую революцию, крах семьи, которая как-никак семь столетий правила этой маленькой европейской страной. Рафаэль мечтал о мирной жизни и понимал, что этого ему, наверное, уже не будет дано.

Он опять откинулся в кресле и закрыл глаза.

— Ты любишь принцессу, наконец произнес он. — С каких пор? Думаю, с прошлого года, когда она приезжала сюда на каникулы.

Барретт долго молчал. Когда же он заговорил, голос у него был хриплый. Он как будто защищался.

— Да.

— Ты конечно же знаешь, что это безнадежно. Федра была предназначена Чандлеру Хэзлетту через несколько дней после того, как ее крестили. Он — наш дальний родственник. — Рафаэль открыл глаза и, встретившись взглядом с Барреттом, постарался не выдать своего сочувствия. — Этот союз — дело чести. Договор нельзя расторгнуть даже ради моего самого близкого друга.

— Она его не любит.

Уверенность, с какой говорил Барретт, расстроила Рафаэля еще больше.

— Это не имеет значения, — ответил ему Рафаэль. — Такие браки редко совершаются по любви. Здесь главное — политика и собственность.

Барретт не спорил, понимая неизбежность некоторых обычаев для аристократических семейств. Оба подвели черту под неприятным разговором.

Кивнув, Барретт пересек комнату в направлении массивных дверей.

— Сегодня я тоже поставлю охрану у твоих дверей.

— Прекрасно, — ответил Рафаэль, поднимаясь с кресла и морщась при взгляде на повязки. Интересно, как ему справляться с такими руками? — А кто-нибудь присмотрит за комнатой мисс Треваррен? Насколько мне известно, она во сне лазает на башни и ходит по парапетам.

Барретт улыбнулся, хотя глаза у него оставались печальными.

— Присмотрит, если хочешь, — сказал он и ушел.

Рафаэль тотчас вскочил с кресла, развязал руки и бросил бинты в камин. Скривившись от боли, он разогнул пальцы, немного подождал и постарался отвлечься. Потом налил себе еще бренди и стал думать об Анни.

Принц улыбался. Оказывается, он не может бросить ее в темницу, потому что Патрик Треваррен его за это выпорет и будет оправдан. Все же он обещал не оставлять ее без наказания и собирался сдержать свое слово.

Это-то, по крайней мере, он может себе позволить после всех треволнений.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Одной рукой приподняв край ночной рубашки, чтобы не споткнуться, Анни поднялась на четыре ступеньки к своей кровати и скользнула под одеяло. Глядя на отблески огня и танцующие на потолке тени, она подвела итог своим несчастьям.

Намерения у нее были самые невинные, в этом она не сомневалась даже наедине с собой, но явно внушенные недоброй силой. Всего-то ей хотелось взглянуть сверху на Хрустальное озеро, расположенное далеко от замка в самой глубине леса. Вот она и решила, что с южной башни смотреть удобнее, чем откуда бы то ни было еще.

Добравшись до башни, она не обнаружила ни одного окна и очень расстроилась. А потом решилась. Вылезла наверх и обошла башню кругом, стараясь не смотреть вниз. Анни уже давно знала, что нет ничего хуже, чем смотреть вниз.

Только на обратном пути, когда она уже завернула за каменную колонну, на нее вдруг напал такой неодолимый страх, что она вцепилась обеими руками в горгойлью и не могла оторваться от нее до самого прихода Рафаэля.

Лежа в полной безопасности под теплым одеялом, Анни почувствовала, как у нее мурашки побежали по телу от этого воспоминания. Вообще-то, все было очень романтично, тем более что спас ее сам Рафаэль Сент-Джеймс.

Она повернулась на бок и стала смотреть на то место, где он совсем недавно стоял — со своими израненными руками и мокрыми растрепанными волосами. Анни любила Рафаэля с детства, но после его сегодняшнего прихода в ее чувстве к нему что-то изменилось.

Инстинкт подсказывал ей, что надо было утешить Рафаэля и перевязать ему раны, но она немного его боялась и ужасно терялась в его присутствии. До сегодняшнего дня она и не подозревала, как опасно быть рядом с ним, потому что рядом с ним вспоминаешь изрыгающих пламя драконов и ночных ангелов, шумно хлопающих крыльями.

Анни закрыла глаза, но образ принца не померк. Она ясно видела, как он стоит и с яростью смотрит на нее.

Ей стало зябко. Рафаэль дал клятву наказать ее, и Анни не сомневалась, что он сдержит клятву, ведь оба они в самом деле чуть не погибли. Вопрос только, что он придумает? В конце концов, сегодня же не мрачное средневековье и он не может приковать ее к железной раме, сжечь, отдать цыганам или поместить в монастырь.

К тому же, утешала себя Анни, она гостья в замке Сент-Джеймс, и он не посмеет неучтиво обойтись с нею.

По крайней мере, такое немыслимо для большинства людей, думала, храбрясь, Анни. Правда, принц Бавии не похож на большинство.

О политической жизни в маленькой Бавии подружка принцессы не знала почти ничего, однако ей было известно, что крестьяне боялись Рафаэля и считали его жестоким точно так же, как они боялись и считали жестоким его отца и отца его отца.

Анни беспокойно крутилась с боку на бок, но лицо Рафаэля преследовало ее наяву и вторгалось в ее сны до самого утра.

Утром Рафаэль сидел на своем обычном месте во главе стола, когда Анни впорхнула в обеденную залу. На ней было светлое желтое платье, наверняка то самое сказочное платье, и свои золотые волосы она уложила в аккуратную прическу.

Гнев Рафаэля немного утих, и, хотя он не желал в этом признаться даже самому себе, озорная мисс Треваррен произвела на него впечатление.

Принц улыбнулся, пряча губы за куском хлеба и радуясь, что в столовой пока еще никого нет. По крайней мере, несколько минут он сможет один любоваться этой немыслимой девицей. Рафаэль сам удивился своим мыслям.

Рафаэль хорошо себя знал и знал, что дай он Анни такую возможность, и она сможет вертеть им, как захочет, и делать из него дурака.

Улыбки как не бывало. После смерти Джорджианы он долго не мог прийти в себя и вот неожиданно почувствовал внутри словно весеннее половодье чувств, от которых больно закололо сердце. Рафаэль откусил ставший вдруг безвкусным хлеб, прожевал его и проглотил. К тому времени, когда Анни, наполнив тарелку, повернулась к нему, он вновь обрел безразлично-королевский вид.

Она помедлила, словно не решаясь наступить на ковер, но потом взяла себя в руки и твердо зашагала с тарелкой к столу.

Рафаэль поднялся, правда, больше по привычке, чем из особого расположения к девушке, и простоял все время, пока она церемонно не уселась по левую руку от него.

— Доброе утро, — проговорила она, не глядя на него.

Она распрямила плечи и высоко подняла подбородок.

Господи, да она храбрая малышка. Великолепно. Как она вся светится. Рафаэль превыше всего ставил храбрость, разве что честь у него всегда была на первом месте, и только следом за ними шла красота.

— Доброе утро, — усаживаясь, ответил он.

Анни откусила немножко бекона и довольно долго вилкой возила яичницу по тарелке, пока с видимым усилием не заставила себя поглядеть прямо в глаза Рафаэлю.

— Вы хотите отослать меня? — спросила она. — В наказание за вчерашнее.

По правде говоря, Рафаэль уже забыл о своей клятве. Вчерашний бренди сослужил добрую службу. Он неплохо спал, и руки, хотя еще ныли немножко, но, в общем-то почти не мешали. Главным образом его мучила постыдная тянущая боль совсем в другом месте.

Рафаэль откинулся на спинку кресла и нахмурил брови, не зная, что ей сказать. Может быть, объявить, что инцидент исчерпан и все забыто? Однако что-то мешало ему так легко ее отпустить. Ему очень нравилось наблюдать за ней, а ведь в жизни у него осталось не так много удовольствий…

— Да, — проговорил он твердо и — ему этого очень хотелось повелительно, не сводя с нее прищуренных глаз. — Целый день вы будете сегодня в поле моего зрения, если только не решите забраться еще куда-нибудь и свернуть свою шейку.

Говоря так, Рафаэль сам себя не понимал. Теперь до самого обеда эта девочка будет крутиться у него под ногами… И никуда от нее не денешься.

Ничего, дела подождут, иронизировал над собой Рафаэль. Его отец и все Сент-Джеймсы, которые правили до него, довели страну до такого состояния, что теперь уже ничего нельзя спасти, нет никакой надежды на взаимопонимание, хотя Рафаэль все еще не уставал добиваться его после своего возвращения из Англии. Он знал, что его усилия не принесут пользы, но не мог от них отказаться.

У Анни порозовели щеки, и в синих глазах зажегся огонь. Был это огонь мятежный или триумфальный, Рафаэль не понял. Впрочем, он и не старался понять.

— Это будет ужасно скучно для нас обоих, — едва заметно пожав плечами и вздохнув, заметила Анни.

Стараясь защититься от Рафаэля, она избегала его взгляда.

А Рафаэль надеялся, что его игра не очень бросается ей в глаза, ибо ему вовсе не хотелось задевать ее гордость.

— Мои гости редко лазают по осыпающимся парапетам, желая полюбоваться окрестностями. — Заметив, что она ерзает на стуле, он продолжал все так же ласково: — Если бы вчера тут был ваш отец, наверное, вы бы так легко не отделались.

Анни резко отвернулась, и Рафаэль едва не расхохотался, но все-таки сдержал себя.

Когда же она посмотрела на него своими горящими синим огнем глазами и уже хотела сказать что-то малоприятное, в залу вошел Люсиан, младший брат Рафаэля.

Люсиан был похож на своего единокровного брата, как немного уменьшенная и более утонченная копия. Ловкий и хитрый, он отлично фехтовал, но кроме этого у братьев, собственно, больше не было ничего общего. Они и знали-то друг друга едва не понаслышке, так как росли в разных концах Англии и не встречались прежде. Рафаэль, в сущности, не замечал брата, хотя время от времени или ему, или Эдмунду Барретту приходилось выручать его из беды.

Несмотря на жизнь вдалеке от дома, которая должна была бы повлиять на него, юный Сент-Джеймс вырос таким же избалованным, как Федра, не покидавшая родительского гнезда и кучу нянюшек, бонн и гувернанток, пока не настало время ехать в школу.

В то утро, когда Люсиан наполнил тарелку и подошел к столу, глаза у него хищно блестели, по крайней мере, так показалось Рафаэлю, которому это совсем не понравилось. Но вместе с тем он и не удивился тому, что юный олух кокетливо улыбается Анни. Не подавая вида, он решил серьезно поговорить с братом и даже пригрозить ему, если потребуется, потому что девушке было безопаснее находиться на южной башне, чем в пределах досягаемости очаровательного Люсиана.

Тем временем Люсиан, не обращая внимания на старшего брата, кивнул Анни и уселся напротив нее за стол.

— Очень рад, мисс Треваррен, что вчерашнее волнение никак на вас не отразилось. Вы так же прекрасны, как всегда. Наверное, даже еще прекраснее из-за радости вновь обретенной жизни.

Раздражение Рафаэля усилилось от этих слов Люсиана и еще больше усилилось, когда маленькая дурочка расцвела в солнечной улыбке.

— Спасибо.

Принц положил салфетку и с громким скрипом отодвинул стул.

— Заканчивайте, мисс Траваррен, — резко проговорил Рафаэль. — Мне некогда сидеть тут целый день и смотреть, как вы едите.

Рафаэль был доволен, когда Анни до корней волос залилась горячим румянцем. Она нарочитым жестом отодвинула от себя тарелку, хотя есть ей в общем-то не хотелось, и встала.

— Прошу меня извинить, — проговорила она твердо и в то же время как будто доверительно, исключая Рафаэля из своей беседы с Люсианом. — Принц приказал мне весь день не отходить от него ни на шаг.

Гнев вспыхнул в глазах Люсиана, но Рафаэль с видимым безразличием наблюдал, как он старательно подавляет его.

— Что это значит? — с холодной вежливостью потребовал он ответа.

Рафаэль промолчал.

— Я хочу знать.

Рафаэль вздохнул.

— Неужели? Какая жалость.

С этими словами он подхватил Анни под руку и повел ее к двери, да еще с такой быстротой, что она едва поспевала.

Естественно, Люсиан не последовал за ними, однако Рафаэль чувствовал, как его взгляд буравит ему спину. С легким сожалением принц уже в который раз подумал о том, что он и Люсиан никогда не любили друг друга. Их отчужденность причиняла ему боль, но он привык к ней.

Анни не сделала попытки вырваться, сохраняя королевскую невозмутимость, разве только поджала губы и не произнесла ни слова. Рафаэлю, правда, показалось, что ей понравилась разыгранная сцена. Немножко, но понравилась. Ну и штучка. Она была загадкой для Рафаэля так же, как его собственное отношение к ней.

Рафаэль пожалел, что не насладился местью за завтраком и вовремя не отпустил девицу. Теперь ничего не поделаешь.

Два министра уже поджидали его в просторном кабинете, откуда Рафаэль пытался управлять неуправляемым правительством.

Анни выскользнула из его рук и метнулась к камину, своим желтым платьем осветив, словно солнышком, мрачную комнату. Обстоятельно подобрав юбки, она опустилась в кресло и важно сложила на коленях руки.

Пожилые мужчины удивились, увидев даму в совещательной комнате, однако не задали ни единого вопроса. Они расположились напротив Рафаэля, по другую сторону тяжелого письменного стола, очень старого и очень разукрашенного, и сделали вид, будто ее нет.

Рафаэль кашлянул и провел больной рукой по волосам, подумав, что она еще поможет ему выказать себя дурацким тираном, подписывая никому не нужные законы.

Принцу предстояло заняться важными делами, и Анни отвлекала его, если не сказать больше.

— Что нового в Моровии? — спросил он министров громче, чем ему бы хотелось, и сам удивился, с чего бы это у него вдруг охрип голос.

Столица страны Моровия располагалась на берегу Средиземного моря недалеко от замка Сент-Джеймс. Там была официальная резиденция правящей династии, и там же работало правительство, но Рафаэль редко наезжал в обнесенный стенами город, навевавший на него приятные и неприятные воспоминания.

— Пока все спокойно, — сказал фон Фрейдлинг, министр северной провинции.

Подобно ребенку, который не в силах оторвать глаз от тарелки со сладостями, он то и дело поглядывал на тихо сидевшую в отдалении Анни.

Рафаэля не убедили его слова. «Спокойно» было и перед тем, как убили Джорджиану.

— Нигде никаких беспорядков? — недоверчиво переспросил Рафаэль.

Фон Фрейдлинг и Баттерфилд переглянулись.

— Одно небольшое происшествие в поместье мисс Ковингтон, ваше высочество, — нехотя выдавил из себя Баттерфилд.

Он тоже оглянулся на Анни.

Рафаэль подался вперед, чувствуя, как от страха у него сжимается сердце. Фелиция Ковингтон целый год после убийства Джорджианы была его любовницей, и хотя их отношения давно переросли в самую безобидную дружбу, он очень тепло к ней относился. Если с Фелицией что-нибудь случится, если ее убьют, он этого не вынесет.

— Какое происшествие? — еле слышно переспросил он, страшась узнать правду. Фон Фрейдлинг заерзал в кресле.

— Какие-то, наверное, мятежники хотели ворваться к ней. Однако их не пустили люди мистера Барретта. Мисс Ковингтон не пострадала.

Но Рафаэля это не успокоило. Если бы он как следует позаботился о безопасности Джорджианы, она бы не погибла.

— Пусть ее немедленно привезут сюда. Конечно, под соответствующей охраной.

Министры ему не возразили, однако уголком глаза он увидел, что Анни подалась вперед. Г ордой мятежницы как не бывало. Он видел перед собой испуганную и растерянную девочку.

Неожиданная мысль пришла Рафаэлю в голову, от которой ему стало не по себе.

Анни поразили выражение лица Рафаэля и его голос, когда он со своими министрами обсуждал проблемы неведомой мисс Ковингтон. Она не сомневалась, что эта женщина небезразлична принцу, по крайней мере, окончательно перестала сомневаться в этом после того, как он приказал привезти ее в замок Сент-Джеймс.

Мисс Ковингтон скоро приедет. Наверняка она красивая и умная. Судя по его страстному тону, Рафаэль был с ней в близких, может быть, самых близких отношениях, какие только возможны между мужчиной и женщиной.

Анни хотелось плакать, хотя она понимала, что удивляться нечему. Для такого мужчины, как Рафаэль, вполне естественно иметь любовницу, хорошо, если одну. В этом не было ничего особенного. Почти все мужчины ее круга имели любовниц. Одна Шарлотта Треваррен обещала своему мужу долгую и мучительную смерть, если он посмеет нарушить брачные обеты. Несомненно, муж ей поверил, потому что, насколько Анни могла судить, ее родители не огорчали друг друга.

Чтобы скрыть от Рафаэля свое лицо, если он вдруг надумает посмотреть в ее сторону, Анни встала с кресла и, повернувшись к нему спиной, принялась оглядывать комнату. Стены голые, без картин, гобеленов и золотых украшений, какие обычно висят в подобных комнатах. Да и мебели тоже, хотя комната очень большая, почти нет. Единственное чего здесь оказалось вдоволь, — это книг. Всяких книг, и очень старых с потрепанными корешками, и совсем новеньких.

Замерев возле окна, Анни стала смотреть на залитый солнцем сад. Она кусала себе губы и боролась с глупыми слезами, неожиданно подступившими к глазам из-за того, что Рафаэль заботится о мисс Ковингтон.

Какая же она дурочка, что влюбилась в него, да еще думала, будто такой мужчина может жить без женщины.

И дело не в том, что она ждала, вот она приедет в замок Сент-Джеймс и Рафаэль увидит в ней женщину, потому что как раз этого она не ждала.

Для него она была всего-навсего беспокойной подругой его сестры и самой старшей и неуправляемой дочкой четы Треварренов, и некого в этом винить, кроме себя самой, особенно после вчерашнего. Если подумать, то она поступила даже не глупо, а по-детски.

Анни вспомнила Жанну д’Арк, которую обожала, и постаралась взять себя в руки. Она знала, что ее любовь к Рафаэлю навсегда останется безответной, и приучала себя к мысли, что ей придется остаться старой девой. Единственное, о чем она мечтала, собираясь в Сент-Джеймс, — это поднакопить приятных воспоминаний, которые должны были согревать ее в долгие одинокие годы.

Тогда почему ей так больно оттого, что Рафаэль любит некую мисс Ковингтон?

Анни очень обрадовалась, когда совещание закончилось и министры удалились. Наверное, теперь Рафаэль отменит свой приказ и отпустит ее, не дожидаясь вечера. Никакого явного или тайного удовольствия она уже не испытывала.

Больше всего на свете ей хотелось остаться одной, лучше всего в одном из садов, чтобы немножко успокоиться и привести мысли в порядок.

Почувствовав на себе взгляд Рафаэля, она оглянулась и, сама того не желая, посмотрела ему прямо в глаза.

— Анни… — хрипло проговорил он.

Запустив руку в волосы, он покачал головой, по-видимому, отвечая на какие-то свои собственные вопросы…

— Мы с Люсианом хотели пофехтовать…

Анни гордо подняла голову.

— Может быть, — сказала она, набрав полную грудь воздуха, — я буду иметь удовольствие присутствовать на поединке?

Рафаэль рассмеялся, и возникшего было напряжения как не бывало.

— Может быть, — ответил он, беря ее под руку и ведя в залу. — А тем временем посмотрим на ваше поведение.

Она рассердилась.

— Вы судите меня слишком строго, ваше высочество, — проговорила она, стараясь не отставать от него. — В конце концов, я совершила всего только одну ошибку, а по-вашему получается, что у меня целый шлейф ошибок.

Рафаэль изогнул бровь и коротко усмехнулся.

— Федра часто писала мне из вашей Академии святой Аспазии, — продолжал он, не укорачивая шаг. — Как правило, она просила денег, но довольно часто писала и о вас, о, естественно, с обожанием, но писала, будто вы головная боль всех монахинь этого почтенного заведения.

Анни оставалось только надеяться, что она не заполыхала румянцем от его слов. Ничего, она еще встретится с Федрой и все ей скажет насчет тайн, которыми делятся между собой подруги, но которые негоже пересказывать чужим. Во всяком случае, в своих письмах домой Анни ни разу не обманула доверие принцессы и ни разу не написала о ее приключениях. А их тоже, если посчитать, окажется немало.

Они спустились по широкой лестнице и молча пересекли большую залу. Едва они оказались во дворе, как увидели поджидавшего их и улыбающегося Люсиана, который позаботился о рапирах. Рафаэль сказал:

— Садитесь и не двигайтесь, пока я не разрешу.

— Послушай, Рафаэль, — лениво вступился за Анни младший брат принца, ты слишком суров, ты так не думаешь? Смотри, а то еще крестьяне потащат тебя на гильотину, как бедняжку Людовика Французского!

Рафаэль сбросил сюртук и остался в одной свободной рубашке, какие очень любил отец Анни. Улыбку, которой он ответил своему брату, теплой назвать было трудно.

— Это одна из моих привилегий, — заявил он после недолгого молчания. — В конце концов, я принц Бавии, и, к счастью, моя судьба — не твоя забота.

Анни открыла было рот, но Люсиан не дал ей сказать.

Он бросил брату одну из рапир, которую тот легко поймал одной рукой и одним незаметным движением крутанул так, что она запела.

— Да здравствует принц страны, которая сама лезет в могилу, чтобы сгнить окончательно! — провозгласил Люсиан с насмешливым поклоном. — Кто же оплачет нашу когда-то прекрасную родину?

Рафаэль не ответил, но Анни заметила, что он крепко стиснул зубы.

После этого блестящие противники, как показалось Анни, переселились всеми своими мыслями в иной жестокий и предательский мир, законы которого были известны только им двоим. Наверное, никто бы не заметил, если бы она сбежала, но ее словно заколдовал злой колдун и она осталась сидеть на мраморной скамье, опустив сцепленные руки на колени и чувствуя горько-сладкую боль в сердце.

От первого звонкого удара рапир холодок пробежал по спине Анни, и она затаила дыхание, потому что с каждым мгновением и с каждым ударом ей становилось все страшнее и страшнее: От летевших во все стороны искр, казалось, даже воздух сгустился, как бы тая в себе опасность, но поединок продолжался.

Сначала верх как будто одерживал один брат, потом другой. Несмотря на свой малый рост, Люсиан ловко парировал удары и делал смелые выпады, тесня Рафаэля до тех пор, пока за его спиной не встала садовая стена.

Любой, кто видел бы этот бой, сразу заметил бы, что то, что происходит между двумя братьями, нельзя назвать обыкновенным соперничеством, и Анни это не только пугало, но и изумляло.

Ее собственные дяди, торговавшие лесом в далеком штате Вашингтон, постоянно боролись друг с другом, но это было чем-то вроде семейной игры и в их драках не было ничего страшного. Мужчины весело подначивали друг друга и громко хохотали.

У самой Анни тоже были сестры, правда, гораздо младше ее — Габриэла, Мелиссандра, Елизавета и Кристина. Она их обожала, хотя время от времени они выводили ее из себя своими приставаниями, но ей и в голову не приходило, что она не придет им на помощь в нужную минуту, а, если понадобится, не отдаст за них жизнь.

Рафаэль и Люсиан, наоборот, откровенно ненавидели друг друга.

Анни показалось, что прошла целая вечность, когда Рафаэль незаметным ударом выбил из рук Люсиана рапиру и она зазвенела по камням пересекавшей весь сад тропинки.

Принц тяжело дышал. Рубашка на нем стала мокрой от пота. Он стоял и смотрел, как побагровевший Люсиан поднимает рапиру.

Когда Люсиан выпрямился и вновь встал против брата с рапирой наготове, глаза у него яростно сверкали. Что-то произошло между двумя мужчинами, хотя они не двигались и не говорили, что-то неуловимое, но не менее опасное, чем их странный поединок.

— Отложим до другого раза, Люсиан, — сказал Рафаэль.

В его голосе звучала суровость, но Анни уловила еще глубоко спрятанную печаль.

Люсиан промолчал, но Анни отлично видела, что он едва сдерживает себя. В конце концов, не выпуская из рук рапиру, он развернулся и, не произнеся ни слова, исчез в доме.

Анни смотрела на Рафаэля, радуясь окончанию поединка и боясь, как бы он тоже не сбежал.

— Я пойду, — сказала она.

Рафаэль как будто удивился, что она все еще сидит на скамейке, но тем не менее покачал головой.

— Нет, — проговорил он таким тоном, что Анни не нашла слов для ответа. — Вы останетесь.

Анни поднялась. Ноги у нее дрожали под желтой юбкой. Еще вчера, прижимаясь к горгойлье на вершине южной башни, она боялась, что ей не придется поносить новое платье.

— Ваши руки, — сказала она. — Посмотрите. Они опять все в крови.

Она не помнила, как подбежала к нему и взяла его за левую руку, потому что в правой руке он все еще крепко сжимал рапиру.

— Кровь, — прошептала она, не отрывая взгляда от его ладони.

Когда она подняла голову, то увидела в его глазах злость и беспомощность. Она поняла, что он хочет убежать от нее, и точно так же поняла, что это не в его силах. Они оба удивились, и Анни это точно знала, когда он пальцем дотронулся до ее подбородка, наклонился к ней и поцеловал ее в губы.

Поначалу Рафаэль лишь нежно коснулся губами ее губ, но так было всего лишь одно мгновение, потому что в следующее мгновение он языком раздвинул ей губы и по-хозяйски завладел ее ртом.

С этой ослепительной минуты и сама Анни, и вся ее жизнь круто изменились. Она это поняла сразу.

В конце концов, Рафаэль нехотя оторвался от нее и тихо выругался.

— Прости меня, Анни, — сказал он, отвернулся и большими шагами пошел прочь, оставив ее стоять чуть ли не с открытым от удивления ртом.

Ее рабство закончилось и, в то же время, только начиналось. Она вся дрожала и вновь и вновь вспоминала слова Рафаэля.

Прости меня, Анни…

Когда Анни опять обрела способность двигаться, она пошла в дальний конец сада, закрывая рукой рот и тихо плача.

Кругом трепетали на легком ветерке красные розы, наполняя воздух сладким ароматом и зазывая пчел, как восточные наложницы, однако Анни было не до их бьющей в глаза красоты и не до их аромата.

Все смешалось в ее маленьком мирке после его поцелуя. Рафаэль всколыхнул в ней такие чувства, о которых она и не подозревала. Теперь она поняла, каково ей будет жить без него.

Несмотря на всю свою храбрость, Анни испугалась.

Найдя укромное местечко, где давно не подстригали траву, она бросилась на нее ничком и разрыдалась. Измученная икотой, она совсем обессилела, когда кто-то коснулся рукой ее плеча. Подняв голову, Анни увидела Люсиана.

Он поднял ее и нежно привлек к себе. Анни не сопротивлялась. В эту минуту ей было необходимо, чтобы кто-то о ней позаботился.

— Это из-за Рафаэля? — еле слышно спросил Люсиан, и в его ласковом голосе Анни уловила искреннюю заботу о себе. — Не трать понапрасну слезы, Анни, он того не стоит.

Анни прижалась лбом к плечу Люсиана, как если бы он был стеной или деревом. Хотя он уже успел сменить рубашку, от него все еще немножко пахло потом и его близость действовала на Анни успокаивающе.

Не сразу ей удалось обрести голос, но все-таки удалось, и она ответила вопросом на вопрос:

— Почему это ты думаешь, будто я плакала из-за твоего брата?

Люсиан хмыкнул и вновь обнял ее за плечи. Улыбка, правда, у него получилась жесткой, и он больше не действовал на Анни успокаивающе.

— Женщины всегда проливают из-за него слезы. Джорджиана, Фелиция и, Бог знает, сколько еще.

Анни судорожно проглотила слюну и сделала шаг назад. Имя Джорджианы сидело у нее в сердце как рыболовный крючок, но она к ней не ревновала.

— Он обожал Джорджиану, — шепотом проговорила Анни, стараясь, чтобы ее слова прозвучали твердо: — Это всем известно.

— О да, — с ненавистью произнес Люсиан. — Он и вправду обожал ее, только не думаю, чтобы он докладывал об этом своим любовницам.

Анни вывернулась из рук Люсиана. Любовь Рафаэля к Джорджиане уже стала легендой, и Анни не хотела ничего менять в этой легенде.

— Ты лжешь!

— Спроси Фелицию, — не стал спорить Люсиан. — Мисс Ковингтон скоро будет здесь… Даже и теперь она не смеет ослушаться Рафаэля.

Боль опять пронзила сердечко Анни, словно она налетела на одну из рапир, которые совсем недавно полыхали в руках Рафаэля и Люсиана.

Все же она заставила себя распрямить плечи, глубоко вдохнула воздух и высвободилась из объятий Люсиана. Глядя ему прямо в лицо, она проговорила:

— Конечно же, я ни о чем таком не буду спрашивать мисс Ковингтон. Ее отношения с принцем меня никоим образом не касаются.

Люсиан улыбался, но в его глазах ненависть сверкала, как сверкает на солнце сталь. Правда, он был настолько мил, что не напомнил Анни, как она лежала в траве и готова была выплакать себе глаза из-за Рафаэля.

— Жизнь — не сказка, Анни, — сказал он. — И мой брат, принц он или не принц, не прекрасный рыцарь на белом коне. Если ты позволишь себе любить его, то имей в виду, Анни, ты разрушишь свою жизнь.

Анни понимала, что Люсиан говорит правду, как бы жестоко это ни было, но увы, для нее это было слишком поздно. Она кивнула и отвернулась. Немного помедлив, Люсиан оставил ее одну.

Анни пересекала большую залу, торопясь умыться холодной водой и закрыться в своей комнате, пока ее опухшие и покрасневшие глаза не станут такими, как обычно, когда навстречу ей по главной лестнице сбежала Федра. Ее густые волосы летели следом, словно черный стяг.

— Он едет! — крикнула она, бросаясь обнимать подругу. — С северной башни видели его экипаж.

— Кто? — хмуро спросила Анни.

— Чандлер Хэзлетт, конечно же, — едва слышно пролепетала Федра. — Мой жених. Представляешь, он приехал из самой Америки, чтобы жениться на мне!

Анни все знала о мистере Хэзлетте, хотя ни разу его не видела. Так же как Рафаэль, он был дружен с ее родителями, к тому же, его отец был аристократом из Бавии, а мать когда-то — юной наследницей богатого состояния из Бостона. Теперь он владел сказочным богатством и ездил охотиться на тигров в Африку и на белых медведей в Арктику. На фотографии он выглядел довольно привлекательным мужчиной лет тридцати, то есть того самого возраста, когда, считается, настает пора обзаводиться собственным домом.

Анни незаметно вздохнула. Ужасно романтично!

Сколько раз в своей Академии святой Аспазии в Швейцарии девушки ночи напролет говорили о помолвке, которая случилась, когда принцесса была еще совсем малышкой, как они тогда мечтали, выдумывали, теоретизировали. Больше всего они любили говорить именно об этом, потому что свадьба казалась делом далеким и почти нереальным. Зато теперь Анни ощутила беспокойство за судьбу подруги.

В конце концов, Федра, в сущности, ни разу его не видела, если не считать самого раннего детства. А вдруг он подлец. Наверное, он играет, водится с низкими женщинами, может быть, даже пьет.

На секунду возбуждение покинуло Федру, и сомнения Анни словно отразились на ее прекрасном лице.

— А что, если я его не люблю? — прошептала Федра, хватая Анни за руки.

Анни вздохнула. Надо брать себя в руки. Кто-то из них двоих должен быть сильным.

— Если мистер Хэзлетт тебе не понравится, — рассудительно проговорила она, — тебе надо только сказать Рафаэлю, что ты не хочешь идти за него замуж. Я уверена, он немедленно сделает все, что надо.

Федра побелела, и ее карие глаза стали совсем круглыми.

— Ох, Анни, ты такая американка. Меня много-много лет назад обещали мистеру Хэзлетту. Все бумаги подписаны. Здесь же речь идет об имуществе. Дело чести… Рафаэль никогда не нарушит слово, даже если не он его давал.

Анни заставила себя улыбнуться, чтобы хоть немножко ободрить Федру.

— Не бойся, — сказала она. Этот день принес ей много разочарований, но ей все же пришлось собрать все свои силы, какие у нее еще оставались, чтобы утешить Федру. — Мистер Хэзлетт замечательный человек… Он должен быть таким. Я уверена, ты влюбишься в него с первого взгляда.

— А если нет? — со страхом переспросила Федра.

— Подумаем об этом в свое время, — рассудила Анни.

Как бы то ни было, она радовалась тому, что уж ее-то никому не обещали как дом или кусок земли, и приходила в ярость от одной мысли, что Рафаэль потребует от сестры невозможного ради своей проклятой чести.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Поздно вечером Чандлер Хэзлетт въехал в главные ворота в сопровождении наемной охраны в синей униформе. Карета мистера Хэзлетта освещалась медными лампами, а на боковой стенке сверкала монограмма жениха. Следом за первой роскошной каретой ехали еще две поменьше и поскромнее.

Анни стояла рядом с Федрой, а за ними перешептывалась и переглядывалась толпа слуг, конюхов, садовников и всех прочих, кто жил за высокими стенами замка.

Рафаэль наблюдал за процессией с балкона своего кабинета. Рядом с ним был Эдмунд Барретт.

Анни затаила дыхание. Она знала, что Федра сделала то же самое, когда конюх в ливрее слез с козел, но он не сразу открыл дверь, а сначала пошел за ступеньками и аккуратно поставил их на землю. Только после этого почетный гость явился глазам хозяев.

Анни вздохнула с облегчением, когда увидела Чандлера. Он был среднего роста, неплохо сложен, не слишком мускулист и с отличной каштановой шевелюрой. Одет он был как положено такому джентльмену, но вовсе не качество его одеяний умерило страхи Анни.

Его глаза озарились огнем, когда, обведя взглядом толпу, он остановил его на Федре. И улыбнулся он с такой нежностью, какую сыграть просто невозможно.

Анни подняла глаза на Рафаэля и увидела, как мистер Барретт резко повернулся и ушел в кабинет. Принц медлил, и, хотя потом она говорила себе, что это ей показалось, она чувствовала на себе его взгляд и знала, что он смотрит на нее, а не на будущего родственника или еще кого-нибудь в толпе.

Однако Анни не позволила себе долго стоять с задранной головой и вновь перевела взгляд на мистера Хэзлетта, обнаружив, что он уже одолел расстояние от кареты до них и с восхищением заглядывает в глаза Федре, словно она ангел, а не самая озорная принцесса в Европе.

Мистер Хэзлетт взял руку Федры и ласково поцеловал ей пальцы. Стоя совсем рядом, Анни ощутила прилив несказанной радости. А Федра неловко присела в реверансе и прошептала:

— Добро пожаловать в замок Сент-Джеймс.

— Благодарю вас, — ответил мистер Хэзлетт. У него был приятный голос, и карие глаза светились счастьем. — Для меня честь вновь видеть вас, ваше высочество.

Бледность Федры сменилась густым румянцем.

— Вы, верно, устали с дороги, — сказала она, набрав полную грудь воздуха. — Вам надо освежиться. Пожалуйста, пойдемте в дом.

Анни нахмурилась. Она ожидала, что Федра успокоится, увидев перед собой красивого джентльмена, а вместо этого она вела себя как чопорная хозяйка замка. Анни пришлось крепко держать себя в руках, чтобы не толкнуть Федру в бок локтем и не посоветовать ей оставить тон трагической королевы, которая шествует на эшафот, где ей должны отрубить голову.

— Благодарю вас, — ответил мистер Хэзлетт. Если он и был разочарован приемом, оказанным ему Федрой, то не показал вида. — Вы меня извините? Прежде я должен позаботиться о моих людях и о лошадях.

С этими словами он отвесил Федре легкий поклон, повернулся и зашагал прочь.

Федра упорхнула в дом. Анни бросилась за ней, представляя себе, как они обе смотрятся со стороны. Задрав юбки, бегут одна за другой через залу.

— Федра…

Она позвала ее совсем тихо, уже не в силах кричать, когда принцесса бежала по бесконечным петляющим коридорам, освещенным лишь случайным лучом солнца.

Принцесса не остановилась, пока не показалась простая деревянная дверь с деревянным крестом.

Анни поняла, что это какой-то неизвестный ей вход в часовню, и, когда Федра отодвинула щеколду и вошла внутрь, убедилась в своей правоте.

Часовня была довольно большой и могла вместить не только королевскую семью, но и всех, кто жил в замке Сент-Джеймс, со слугами, конюхами, садовниками и торговцами. Позади простого алтаря, но из самого дорогого дуба, были шесть огромных витражей, изображавших шесть страдающих или молящихся святых. Наверное, им уже не одна сотня лет, а краски все такие же яркие и блестящие, как когда-то.

Федра уселась в первом ряду, закрыла лицо руками и расплакалась.

Анни примостилась рядом, обняла подругу и пожалела, что не захватила с собой носового платка. Что стоило сунуть его в рукав или за корсаж, как делают все дамы.

— Федра, что с тобой? — ласково спросила она. — Мистер Хэзлетт очень красивый и как будто добрый…

— Если ты считаешь его таким расчудесным, — вспыхнула Федра и скользнула подальше от Анни, — то сама и выходи за него замуж, Анни Треваррен!

Анни вздохнула.

— Если бы ты дала бедняжке возможность показать себя, думаю…

— Нет! — крикнула Федра. — Теперь я точно знаю, что никогда не полюблю его! Никогда!

— Что же он такого сделал, что ты так разволновалась? — с искренним изумлением поинтересовалась Анни. — Ты ведешь себя так, словно он показал тебе рога или копыта.

Федра уже была почти в истерике и не могла ответить ничего разумного. Анни нашла за алтарем чашу, тщательно протерла ее подолом нижней юбки и отправилась во двор искать воду. Возле главного входа в часовню она обнаружила фонтан, наполнила чашу водой и возвратилась к принцессе.

Федра с жадностью выпила всю воду, держа чашу обеими руками, и как будто немного успокоилась.

Анни молча сидела рядом.

Наконец, пошмыгав носом и повздыхав, Федра повернулась к ней.

— Ну, конечно же он не урод и, наверное, не негодяй… — произнесла она тихим несчастным голосом. — Просто… Знаешь… Все эти годы я молилась… — Она помедлила, недовольно глядя на алтарь. — Я молилась, что когда наконец увижусь с мистером Хэзлеттом, то почувствую нечто такое… Ну, в общем, я ждала знака с небес, что мы с ним будем счастливы.

— И что? Ничего?

Анни стало обидно за подругу. Ее собственный любовный опыт, хотя у нее свет клином сошелся на Рафаэле, был богат многими чувствами.

— Да нет, — произнесла Федра. — Я почувствовала. Это было ужасно. Что-то темное и разрушительное. Я думаю, Анни, это было предупреждение.

Анни выпрямилась.

— Что ж, — решительно проговорила она. — Ты должна пойти к Рафаэлю и сказать ему, что свадьба отменяется. Наверное, ему это не понравится, но со временем он поймет.

Принцесса покачала головой, едва представив себе, как она идет к Рафаэлю…

— Ты не понимаешь. Рафаэль скорее умрет, чем нарушит свое слово.

— Но ведь ты говорила, что не он давал слово. Тогда Рафаэлю не надо брать его обратно, ведь не он его давал.

Федра сейчас выглядела маленькой, словно горе придавило ее своей тяжестью.

— Я этого не вынесу. Не вынесу, Анни.

Страх коснулся крылом сердца Анни. В голосе Федры звучало такое непритворное отчаяние, а люди, Бог знает, какие глупости творят, когда отчаяние ставится для них невыносимым…

Анни взяла Федру за руки, ласково сжала их, потом погладила.

— Если ты боишься поговорить с Рафаэлем, я поговорю. Как-нибудь заставлю его понять.

— Он не послушает, — стояла на своем Федра, однако в ее глазах Анни заметила, если, конечно, не ошиблась, проблеск надежды.

— Придется попробовать.

Она уже знала, каким упрямым и нетерпеливым может быть Рафаэль, поэтому понимала, что ее задача не из легких. Впрочем, если ничего не получится, она и Федра могут убежать на виллу Треварренов в Ницце. Мама и папа Анни наверняка придут им на помощь.

Федра задумчиво кивнула и вытерла распухшие глаза ладонью.

— Хорошо, — тихо проговорила она.

Случилось так, что до вечера у Анни не было ни одной возможности поговорить с Рафаэлем, так как не успели разгрузить экипаж мистера Хэзлетта и как следует накормить его людей и лошадей, приехала еще одна карета.

Эта тоже, как видела Анни, на сей раз с крыльца, была окружена солдатами.

Едва элегантная и изящная женщина коснулась ногой земли, как Анни поняла, что приехала, подчиняясь приказу, мисс Филиция Ковингтон.

У Анни сердце убежало в пятки, когда она заметила шедшего ей навстречу Рафаэля, который ослепительно улыбался, так что и она разглядела его улыбку с верхотуры. Анни стояла и смотрела, не в силах отвести глаза, как Рафаэль наклоняется и целует женщину в губы.

Не помня себя, она подняла руку и коснулась пальцами своих губ, заново переживая утренний поцелуй, словно он случился всего несколько минут назад.

И он, и эта женщина, мисс Ковингтон, весело смеялись, когда Анни наконец нашла в себе силы уйти.

Обед стал для Анни пыткой. Под предлогом мучительной головой боли Федра не покинула свою комнату, что мистер Хэзлетт воспринял с великолепной кротостью, выразив надежду, что не случилось ничего серьезного. Люсиан был не в духе и свое раздражение направил на сей раз против Анни, а не против Рафаэля. Все время он бросал на нее недовольные взгляды.

Хуже всего, однако, было смотреть на мисс Ковингтон, которую Рафаэль усадил по правую руку от себя. Она занимала все его внимание остроумным разговором и была, к тому же, хороша как ангел. Ее смех звенел как колокольчик, а карие глаза сияли, отражая огонь свечей, стоявших в середине стола.

Анни заставляла себя что-то жевать, зная, что иначе придется потом шарить в темной кухне в поисках чего-нибудь съедобного, а потом, едва чинно вышла из обеденной залы, помчалась что было мочи наверх. На пути ей попались всего несколько слуг.

На своем этаже она остановилась сначала возле двери в комнату Федры. Постояв несколько минут и отдышавшись, она тихонько постучала, потом позвала подругу.

Ответа не последовало, и Анни, испугавшись, вошла в комнату.

— Федра!

В темноте трудно было что-нибудь разглядеть, ведь комната освещалась только огнем в камине.

Анни поднялась по ступенькам, однако на кровати никого не было. В смятении она покинула комнату Федры и побежала к себе.

Служанка зажигала лампы, и Анни поняла, что она меняла простыни.

Женщина робко кивнула.

— Вы не видели вечером принцессу? — спросила Анни, борясь с комком в горле и отцепляя брошь от шелкового коричневого платья, которое она надела к обеду.

Она изо всех сил старалась придумать предлог, чтобы поговорить с Рафаэлем о замужестве Федры. К несчастью, ничего не приходило ей в голову.

— Я думала, у нее болит голова, а ее нет в ее комнате.

Горничная покачала головой.

— Не знаю, мисс. Сегодня в комнате принцессы убирает Салли Дживс, а я не убираю. Спросите ее.

— Нет, — подумав, ответила Анни. — Я уверена, что все в порядке.

Она совсем ни в чем не была уверена, но не хотела поднимать шум. Неужели Федра не дождалась, пока Анни поговорит с Рафаэлем, и убежала?

Анни вздрогнула, несмотря на свой «авантюризм». В Бавии сейчас опасно, потому что страна накануне кровавой революции, и, конечно же, негоже и страшно в такое время беспомощной молодой женщине оказываться одной на улице. Особенно если эта женщина — любимая сестра принца.

Когда горничная ушла, Анни нетерпеливо сбросила платье на пол и бросилась к шкафу на поиски бриджей и рубашки, в которых она была накануне, когда лазала на южную башню. Они исчезли. Наверное, служанка унесла их стирать. И Анни расстроилась. Ей было нелегко добыть их на случай, если, например, захочется покататься на лошади, когда ни к чему путаться в нижних юбках. А если их не вернут? Только этого не хватало!

Она раздумывала, чем бы заменить штаны и рубашку, как вдруг услыхала странный шум за окном и бросилась на балкон. Как раз вовремя, чтобы застать Федру в ее штанах и рубашке, перелезающей через ограждение.

Принцесса окинула подругу насмешливым взглядом, а потом прошептала:

— Джордж, унесите лестницу. И никому не рассказывайте.

Анни взяла Федру под руку и привела в свою комнату.

— Ты сошла с ума? — не помня себя от страха, завопила она. — Ты же могла упасть и разбиться!

Федра в упор смотрела на нее.

— Умеешь ты поговорить, Анни Треваррен! Вчера вечером, насколько я помню, в это же время тебя на веревке тащили с южной башни!

Анни мгновенно растеряла все слова, но продолжала осуждающе глядеть на подругу.

— Извини за вторжение, — радостно проговорила Федра, махнув рукой на балкон. — Я, конечно же, хотела влезть в свое окно, но ошиблась.

Она в вальсе прошлась до двери, которая соединяла комнату принцессы с комнатой Анни, и исчезла, оставив Анни ворчать и хмуриться.

Через несколько минут Федра возвратилась, но уже в ночной рубашке, неся в руке аккуратно сложенные вещи Анни.

— Надеюсь, ты не очень сердишься, что я их взяла. Для приставных лестниц они просто незаменимы.

— Где ты была? — спросила Анни, не в силах сдержать любопытство.

Федра пожала плечами.

— Каталась. Мне надо было подумать, и я решила покататься.

— Одна?

Федра ответила не сразу.

— Нет. Конечно же, нет. Времена беспокойные Опасно даже в замке. Меня сопровождал один из телохранителей Рафаэля.

Анни все еще что-то мучило, хотя она не понимала, что именно.

Она подошла к Федре и взяла у нее свои вещи.

— Ты мне солгала, — проворчала она. — Ты сказала, что у тебя болит голова.

— У меня болела голова, — примирительно проговорила Федра. — Правда, удивительно, что может сделать глоток свежего воздуха? — Она зевнула. — Ладно. Спокойной ночи.

И она направилась к двери.

— А что насчет мистера Хэзлетта? — спросила ее Анни. — Рано или поздно тебе все равно придется с ним встретиться и сказать ему, что желаешь разорвать помолвку.

Федра остановилась, но не повернулась к Анни.

— Надеюсь, Рафаэль поможет мне, если ты с ним поговоришь, — сказала она.

От ее брызжущей через край радости не осталось и следа. Федра ссутулилась и в отчаянии повесила голову.

Анни стало ее ужасно жалко.

— Я пойду к нему завтра утром, — постаралась она утешить подругу.

В эту ночь Анни спала не лучше, чем в предыдущую. Она обдумывала, что ей сказать Рафаэлю и как сказать, и вновь и вновь повторяла свою просьбу, стараясь, чтобы она звучала как можно убедительнее.

Когда она проснулась утром, то сразу же вспомнила, что ей предстоит, и ощутила неимоверную усталость. Она встала, умылась, надела черную юбку для верховой езды, белую кофту с кружевами на груди и темно-синий узкий жакет. Непослушные волосы она старательно затянула в тугой узел на затылке и отправилась вон из комнаты, стараясь внушить себе уверенность, которой совсем не испытывала. Спускаясь по лестнице и пересекая залу, она повторяла про себя все то, что придумала сказать принцу.

После разговора с Рафаэлем она решила вознаградить себя поездкой на Хрустальное озеро. Для купания, правда, было еще довольно холодно, но она сможет там скинуть ботинки и походить босиком.

Погруженная в свои размышления, Анни вздрогнула от неожиданности, столкнувшись вдруг с принцем, который как будто поджидал ее во дворе.

Он опять фехтовал. Анни поняла это, потому что рубашка у него была мокрая от пота и в правой руке он держал рапиру. Следом за ним шел Эдмунд Барретт, который наверняка был его противником.

Настороженно посмотрев на нее и кивнув, Барретт скрылся за дверью, а Рафаэль остался, с любопытством вглядываясь в лицо Анни, словно она выскочила из лампы, как джинн в сказке.

— Доброе утро, ваше высочество, — наконец выдавила она из себя и покраснела.

Анни отлично помнила, зачем искала принца, и не позволила своим мыслям ни на секунду отвлечься.

В легкой усмешке он приподнял уголки губ.

— Мне кажется, Анни, мы так давно с вами знакомы, что вы могли бы звать меня по имени.

Когда его губы произнесли ее имя, она поняла, что это может грозить ей неисчислимыми бедами, потому что действовало на нее примерно так же, как его вчерашний поцелуй.

— Хорошо, — произнесла она неожиданно охрипшим голосом. — Рафаэль. Мне надо поговорить с вами об одном очень важном деле.

Он насмешливо глянул на нее своими серыми глазами, или Анни показалось, что насмешливо, но она все равно разозлилась, в основном потому, что ощущала его бесконечную власть над собой.

— В чем дело? — спросил принц.

Она огляделась. Во дворе было всего несколько слуг, и все же она ощущала неловкость, не зная, как говорить о чувствах Федры в присутствии чужих людей.

Рафаэль, по-видимому, правильно понял ее нерешительность, потому что взял ее под руку и, отдав рапиру проходившему мимо слуге, повел ее в часовню.

— Поговорим в часовне, — открывая дверь, сказал он с некоторым опозданием.

Они сели рядом в последнем ряду. Анни смотрела на свои сплетенные пальцы. Рафаэль отдыхал рядом, положив руку на спинку скамьи.

Анни не находила слов.

— Ну же?

Торопливо попросив Господа послать ей самые убедительные и дипломатичные слова, Анни, в конце концов, подняла на Рафаэля глаза.

— Я о Федре. Она очень несчастлива.

Анни растрогало внимательное выражение, сразу же появившееся на лице Рафаэля.

— В чем дело? Она заболела?

Анни поспешно замотала головой.

— Нет. Не то. Просто… Знаете, ей не нравится договор семьи Сент-Джеймс и мистера Хэзлетта.

Рафаэль сощурил свои прекрасные серые глаза, и Анни подумала, что где-то совершила ошибку. А ведь она так старалась быть рассудительной и тактичной, и вот тебе…

— Все невесты тоскуют перед свадьбой. Женихи тоже. Такова человеческая природа, — сказал Рафаэль.

Он говорил твердо, не допуская своим тоном никаких возражений.

Анни закусила нижнюю губу. Она так долго и тщательно готовила свою речь, а теперь все слова вылетели у нее из головы, словно стая вспугнутых птиц. Что ж, ничего не поделаешь. Все равно придется идти до конца.

— Это другое, — храбро возразила она. — Федра хочет выйти замуж по любви.

Рафаэль произнес нечто, не подходящее для ушей девицы, что говорило о его нарастающем гневе.

— По любви…

Хотя разговор совершенно не касался самой Анни, тем не менее, она обиделась, словно он унизил лично ее своим презрением.

— Но вы же любили Джорджиану, — проговорила она, не в силах промолчать. — Это всем известно.

Рафаэль не пошевелился, однако Анни показалось, что они теперь ужасно далеко друг от друга. С его лица исчезло снисходительное выражение. Он стиснул зубы. На виске тревожно забилась тоненькая жилка. Анни вспомнила о наветах Люсиана. Он говорил, что его брат не был верен своей жене.

Ей очень хотелось, чтобы это было неправдой, потому что она могла простить все, но только не предательство.

— Да, — наконец проговорил он. У него словно сел голос. — Я любил Джорджиану, и она любила меня. Но нам просто повезло. Мы еще детьми были предназначены друг другу и всегда знали, что в один прекрасный день поженимся. — У Рафаэля потемнели глаза, и он вскочил со скамьи. — Федра станет женой Чандлера Хэзлетта. Все остальное чепуха.

Анни не поверила своим ушам, хотя Федра говорила ей, как поведет себя Рафаэль. Неужели жестокий обычай важнее жизни человека? Анни была уверена, что ее отец не выдал бы ее замуж против воли.

— Ваше высочество…

— Аудиенция закончена, мисс Треваррен, — проговорил Рафаэль.

Он ушел, а Анни осталась сидеть в часовне наедине с витражами, алтарем и жесткими скамейками.

Она была в отчаянии, потому что ни минуты не сомневалась, что Рафаэль поймет ее и его любовь к сестре возобладает надо всем остальным. Теперь ей была известна горькая правда… Принц Бавии больше заботился о протоколе и о документах, подписанных кем-то и когда-то. Счастье Федры стояло у него на втором месте.

Анни долго сидела в часовне, глядя, как танцуют в солнечном луче пылинки.

Потом, желая оттянуть свидание с Федрой, когда, как она понимала, ей придется сказать правду, она решила покататься на лошади и пошла в конюшню.

Конюхи были заняты. Они болтали и играли в кости с солдатами, и Анни, решив им не мешать, сама выбрала себе гнедую в яблоках лошадку, накинула на нее уздечку и вывела на солнышко, стараясь как можно меньше шуметь.

— Прошу тебя, постой тут, пока я схожу за седлом, — попросила Анни лошадку, погладив ее для вящей убедительности. — Мы, женщины, должны помогать друг дружке, если нельзя положиться на мужчин.

Лошадка покивала головой, словно полностью с ней соглашаясь, и Анни вернулась в конюшню. Выбирая для себя седло, она подумала, что, наверное, не совсем честно говорить, будто на всех мужчин нельзя положиться. А ее отец? Правда, маме время от времени приходится выдерживать с ним целые бои, чтобы Патрик Треваррен не свернул с правильного пути. А дедушка Бригхам Куэйд? А дяди? На них-то всегда можно положиться, по крайней мере, насколько Анни известно.

Когда Анни вновь вышла во двор, лошадка послушно стояла точно на том месте, где она ее оставила.

Быстро и ловко Анни оседлала ее, так как научилась это делать еще прежде, чем узнала алфавит и смогла сама завязывать шнурки на своих ботинках, и вскочила в седло. Она решила отправиться к Хрустальному озеру, а для этого ей надо было объехать чуть ли не весь замок.

Федра очень много рассказывала ей о колдовском озере с тех пор, как они подружились несколько лет назад, когда почти одновременно появились в Академии святой Аспазии в Швейцарии.

Обеим было очень одиноко и страшно в школе в первые недели, а Анни еще отчаянно скучала по родителям и сестрам.

От этого печального воспоминания у нее перехватило горло.

Патрик и Шарлотта Треваррен боялись, что их старшая дочь вырастет совершенной дикаркой, и после долгих споров и переговоров решили, что ей надо пообщаться с девочками своего возраста. Потом они выбрали для нее лучшую школу.

Теперь Анни отлично понимала, что они были правы, но тогда им всем пришлось очень тяжело.

Как бы то ни было, Анни и Федра вскоре стали закадычными подругами и сумели сохранить свою озорную натуру даже в строгих стенах Академии святой Аспазии. Правда, к чести монахинь, надо сказать, им все-таки удалось слегка стесать острые углы и научить девочек приличным манерам.

Однако, вспоминая свое приключение на южной башне и Федрино вчерашнее лазание по окнам, Анни все-таки усомнилась в том, что они с большой пользой провели время в женской академии.

Миновав дома арендаторов, которые находились с внутренней стороны стены, ибо старый замок Сент-Джеймс включал в себя еще и небольшую деревушку, Анни въехала в чудесный персиковый сад.

Так как стоял ранний май, то деревья были в цвету, и от них шел божественный аромат. Анни немножко успокоилась. Она вообразила, будто находится в некоем заколдованном месте, где царит любовь.

Она совсем забылась в своих фантазиях и не слышала ничего кругом. А тем временем ее догнала другая лошадь. Рафаэль наклонился и взял в руку повод.

Его лицо закаменело от ярости.

— Как вы посмели уехать одна? — грозно вопросил он. — Как вы посмели одна выехать из конюшни? Я же строго-настрого приказал, чтобы никто — никто, мисс Треваррен, — не выезжал из замка без охраны.

Анни гордо вскинула голову и собрала все силы, чтобы не расплакаться.

— Никто, значит, ни одна женщина, насколько я понимаю, — колко возразила она.

Ей и в голову не могло прийти, что мистер Барретт или Люсиан подчинятся такому дурацкому приказу, а что уж говорить о Рафаэле, которому опасность грозит больше, чем всем им вместе взятым.

— Я не привыкла быть узницей, когда меня приглашают в гости, сэр!

Большой черный конь Рафаэля вдруг разыгрался и принялся плясать и грызть поводья, но Рафаэль мигом усмирил его, причем сделал это с такой непринужденностью, что Анни от удовольствия подпрыгнула в седле.

— Возможно, — парировал принц, — в других домах, где вы гостите, с вами меньше хлопот. Катайтесь, сколько хотите, под защитой стен, мисс Треваррен, но в будущем, имейте в виду, вас должен сопровождать телохранитель.

Анни открыла было рот, чтобы что-то сказать, и закрыла его. Без толку разговаривать с этим человеком. Когда она поможет Федре сбежать и избавиться от ненавистного брака, ей самой придется навсегда покинуть замок Сент-Джеймс. А пока надо держать рот на замке и стараться не нарушать здешние порядки. Иначе можно вызвать подозрения.

Рафаэль смягчился.

— Поехали, — сказал он, ласково улыбнувшись, словно предлагая мир. — Я покажу вам озеро.

Анни уже смирилась с разочарованием и готова была повернуть лошадь обратно, поэтому предложение Рафаэля оказалось для нее приятной неожиданностью.

— Вы там часто бываете? — спросила Анни, проезжая рядом с Рафаэлем под персиковыми деревьями, устлавшими землю нежными лепестками.

Рафаэль улыбнулся озорно, как мальчишка. Вдовец и принц, жизнь которого была в постоянной опасности, куда-то мгновенно исчезли.

— На этой стороне есть домик, и мы с Барреттом часто ловили в озере форель, когда приезжали в Бавию на каникулы, ну, и плавали, если погода позволяла.

Рафаэль менялся на глазах. Чем ближе они были к Хрустальному озеру, тем спокойнее он становился. Проезжая рядом с Анни по сосновому лесу, он, улыбаясь, рассказывал о тех временах, когда Эдмунд Барретт любил забираться слишком высоко на деревья и конюхам приходилось притаскивать ему лестницу.

Этот человек, думала Анни, живет в замке и правит целой страной. Он, несомненно, очень богат, и все же не разучился радоваться самым простым вещам. Поняв это, Анни очень обрадовалась, и ей ужасно захотелось показать Рафаэлю свои любимые голубые елки на заснеженных склонах гор. А еще хорошо бы увезти его на папин остров в Тихом океане и побегать с ним по белому берегу, научить собирать кокосы и есть их.

Но это не все, чего ей вдруг захотелось. От других мыслей она зарделась, и сердце застучало у нее в груди часто-часто. Однако она знала, что ее мечта не просто возмутительна, она неосуществима.

Рафаэль останется в Бавии и наверняка погибнет.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Домик был каменный и совсем небольшой, и стоял он на каменном берегу озера. Кровельная дранка и белые деревянные ставни придавали ему на редкость уютный вид. Все вокруг заросло травой, и Анни поняла, что здесь давно никто не бывал.

Принц спешился первым и подержал лошадь Анни. Она надела специально для верховой езды сшитую юбку и, так как никого не ожидала видеть рядом, то сидела по-мужски, а теперь ей надо было перекинуть ногу через седло, и это ее ужасно смущало.

Рафаэль понял, в чем затруднение, и улыбнулся легко и заговорщицки, как умел улыбаться только он один. Анни была бы ему очень благодарна, если бы он отвернулся, однако он, насколько она поняла, вовсе не собирался отводить от нее взгляд.

Анни посмотрела вдаль на неспокойные серые воды озера. Оно и вправду как будто заколдованное. Федра всегда ей об этом говорила. Анни совсем не удивилась бы, если бы вдруг увидела русалку, вышедшую на прибрежные камни погреться на солнышке.

То ли ей показалось, то ли в самом деле было так, но озеро стояло, вроде, посреди леса. И Анни вспомнила дом. Ей ужасно захотелось к своим в гавань Куэйдов, где все так замечательно ссорились.

— Иногда мне кажется, что это единственное мирное место на всей земле, — тихо и печально проговорил Рафаэль.

Анни не могла с ним согласиться.

— О нет! — вскричала она, чуть не хватая его за руку, но вовремя спохватываясь и останавливая себя. — Есть другие места. Их много. Например, около города, где живут мои дедушка и бабушка, в штате Вашингтон. Там огромные деревья и на лугах много цветов. А еще есть остров. Это самый настоящий рай на земле! Там очень красиво!

У Рафаэля, не сводившего глаз с девушки, ласково светились глаза, и Анни не могла поверить, что этот же самый человек постановил до конца сражаться против своего народа и не позволяет своей сестре выбрать себе мужа по собственному усмотрению.

— Тот мир ваш, Анни, — проговорил он. — А этот… — Он обвел рукой все пространство под нахмурившимся небом. — Этот мир — мой.

Анни оставила кобылу щипать вкусную сочную траву, а сама пошла к озеру. Ей опять захотелось плакать, потому что слова Рафаэля вселяли в ее душу печаль и даже отчаяние.

— Вы можете уехать, — сказала она, глядя сквозь слезы на озеро.

Не видя его, она знала, что он стоит рядом.

— Нет. Но ведь вы дочь морского капитана и все отлично понимаете.

Анни вытерла рукавом глаза, надеясь, что он этого не заметил, а потом тяжело вздохнула.

— Ну, конечно, — съязвила она, не смея глядеть на Рафаэля. — Капитан идет ко дну вместе со своим кораблем. И вы хотите погибнуть с Бавией? Мне кажется, вы сошли с ума!

Рафаэль стоял рядом, но Анни все еще не смела поднять на него глаза.

— Американцы нас редко понимают. Такова традиция, Анни. Дело чести. Хотя врагов, конечно же, у меня много, но и верных друзей тоже хватает. Я не могу взять и без борьбы предоставить моих подданных их судьбе. Придется мне быть рядом с ними.

Анни понимала его, но все же ей хотелось, чтобы он сказал иначе. Она смотрела на свои сцепленные руки.

— Мне все равно кажется, что вы сошли с ума! — стояла она на своем.

Рафаэль хмыкнул и взял ее за руку.

— Пойдем, Анни. Посмотрим, как там в доме. К тому же, начинается дождь.

Теплое прикосновение его руки всколыхнуло чувства Анни, и у нее даже закружилась голова, хотя она считала, что поступает неправильно, позволяя ему увлекать ее за собой.

Они не успели спрятаться под крышу, как разверзлись небеса и хлынул дождь, который стал мять траву и громко биться об озерную воду. Рафаэль и Анни промокли чуть ли не до нитки. Кобыла же и конь, наклонив головы, заржали, выражая свое неудовольствие.

— Бегите! — крикнул Рафаэль и подтолкнул Анни в сторону дома. — Я пока управлюсь с лошадьми.

Анни подчинилась без слов и вздохнула с видимым облегчением, когда дверь легко открылась. Комнату осветила ослепительная вспышка, потом она услыхала оглушительный удар грома и бросилась к окну. Рафаэль изо всех сил старался успокоить разбушевавшегося коня. Кобыла стрелой неслась к лесу.

Рафаэлю все же удалось привязать своего коня к дереву, после чего он побежал к дому.

Анни не хотела, чтобы он застал ее, подсматривающей за ним, поэтому она отпрянула от окна и, метнувшись к выложенному из камней камину, опустилась на колени и стала торопливо зажигать сухие ветки. Первые язычки пламени принялись лизать сухие деревяшки, когда Рафаэль распахнул дверь.

Промокнув до костей, он, не медля и не раздумывая о чувствительности Анни, стащил через голову рубашку и бросил ее на спинку стула. Кстати, в комнате почти не было мебели.

Анни вздохнула и подложила полешко в камин.

— Хорошо, что здесь было чем развести огонь, — с наигранной беззаботностью проговорила она.

Рафаэль подошел к камину, и, когда встал рядом с Анни, она перепугалась. От него шел жар посильнее, чем от разведенного ею огня.

— Здесь всегда есть поленья, — проговорил он как нечто, само собой разумеющееся. — Иногда я приезжаю сюда подумать.

Анни медленно оглядела комнату. По-видимому, других комнат в доме не было, хотя напротив камина вверх шла лестница.

Кровать, деревянный стол, два стула, еще плита и все необходимое для приготовления скромной трапезы.

Во второй раз в своей жизни Анни была наедине с мужчиной в комнате, где стояла кровать, и она подумала, что, наверное, не случайно в обоих случаях этим мужчиной был Рафаэль Сент-Джеймс.

— Вам лучше снять с себя мокрое, — проговорил он таким же тоном, каким объявил о том, что в доме всегда есть запас дров. — Думаю, вы спаслись на южной башне совсем не для того, чтобы простудиться в грозу и умереть.

Анни сняла жакет, старательно отводя взгляд от Рафаэля. Пневмония или не пневмония, больше она ничего не собиралась снимать в его присутствии. Хотя боялась не его. Анни боялась себя. В присутствии этого человека она совсем теряла разум и не могла за себя отвечать.

— Ничего со мной не случится, — решительно проговорила Анни.

— Посмотрите на меня, — приказал принц.

Ей было трудно подчиниться ему. Он же был без рубашки, а до этого дня Анни не приходилось видеть полуголых мужчин. Она знала, что краснеет, поднимая на него глаза.

— Со мной вы в полной безопасности, — только и сказал он. — У меня нет намерения насиловать вас.

У Анни стало легче на душе, но, желая быть совершенно честной с собой, она призналась, что разочарована и даже обижена.

— Вы меня вчера поцеловали.

Он улыбнулся. И совсем не по-братски, подумала Анни, вспоминая его поцелуй.

— Да, — сказал он. — Поцеловал. Правда поцеловал.

Он сделал шаг в ее сторону. Но Анни продолжала стоять, словно у нее ноги приросли к полу, не в силах двинуться с места… или не желая двигаться с места.

— Думаю, кто-нибудь из людей мистера Барретта скоро найдет нас, ведь кобыла вернулась в конюшню без меня, — сказала Анни, напоминая принцу о том, что у него мало времени, если он вдруг передумает и решит ее изнасиловать.

Странное выражение появилось на лице Рафаэля, наверное, тоже благодаря колдовству, потому что он вдруг стал нестерпимо прекрасен, даже с растрепанными и мокрыми волосами.

— Будь я проклят! — прошептал он, словно давал священную клятву.

Он подошел совсем близко к Анни и вытащил шпильки у нее из волос, отчего ее кудри рассыпались по спине и груди.

— Будь я проклят!

Что-то случилось. Что-то изменилось для них, и это почувствовала не только Анни, которая была охвачена восторженным ужасом, как тогда, когда стояла на парапете и обнимала обеими руками горгойлью.

Ей хотелось податься назад, отойти подальше от Рафаэля, но она не могла пошевелиться. Сердце у нее стучало так, что она боялась, как бы оно не разорвалось, и дышала она тихо и часто-часто.

Рафаэль положил ладонь на затылок Анни, запустив пальцы ей в волосы. Лицо у него потемнело, и он назвал ее по имени — и все, но Анни забыла обо всем на свете. Она уже не сомневалась, что во всем подчинится ему, и задрожала от этой мысли.

— Один поцелуй, — хрипло проговорил он, убеждая, скорее, себя, чем Анни. — Только один поцелуй… Я обещаю…

Она не сводила глаз с Рафаэля, веря ему, огорчаясь его словами и трепеща от сознания его власти над ней. Анни запрокинула голову, и он прижался губами к ее губам, но не так, как в первый раз, не нежно и не оценивающе, а со страстной настойчивостью. Словно утоляя жажду.

Анни сама себя перестала понимать. Она даже не предполагала, что ее тело способно на нечто подобное. Анни вся затрепетала, когда он языком раздвинул ей губы, а потом ее словно ударила молния и оглушил гром. Все тайные уголки ее тела и души открылись навстречу желавшему ее мужчине.

А он, все еще не отрывая от нее губ, положил руку ей на грудь и ласкал ее через блузку и рубашку, отчего у Анни заныли соски. Ей очень захотелось, чтобы он расстегнул корсет, и он подчинился ее безмолвной просьбе. Медленно, очень медленно он стал расстегивать пуговицы на блузке.

Анни смотрела на его лицо, когда Рафаэль, обнажив ее груди, взглянул на них с восторгом и страстью в глазах. Но вместе с тем в его взгляде было что-то похожее на почтение, и Анни еще сильнее захотелось стать одним целым с любимым.

— Ты такая невозможно…

Рафаэль не договорил.

Положив руки ей на затылок, он наклонился и взял в рот ее сосок, а Анни даже вскрикнула, изогнувшись всем телом, не веря, что это она испытывает такое счастье.

Рафаэль коснулся другого соска, потом крепко сжал его и, не выпуская, наклонился, подхватывая Анни на руки. Все так же не отводя губ, он понес ее к кровати, пока Анни, не в силах сдержать себя, тихо стонала от нового для нее наслаждения.

Рафаэль осторожно положил ее на кровать и расстегнул все пуговицы на блузке, все еще продолжая губами и языком ласкать ей груди.

Анни шептала его имя, вкладывая в него все свое желание и весь свой восторг.

— Нет, моя непослушная принцесса, — прошептал он. — Когда-нибудь ты отдашь свое сокровище другому мужчине. Оно не для меня. Но я научу тебя любовным радостям… Господи, от этого я не откажусь.

Анни чувствовала, как он поднимает подол ее промокшей юбки, и потянулась к нему, желая того, о чем не имела ни малейшего представления, и отдавая ему себя всю целиком.

Рафаэль опустился ниже, отыскивая самую чувствительную точку на ее теле, и она вздрагивала под его ладонью, ласково раздвигавшей ей ноги.

Анни опять вскрикнула, стараясь как можно крепче прижаться к нему, но он шепнул:

— Теперь скоро, радость моя. Скоро, скоро.

Анни казалось, что она в горячке. Голова стала легкой. В ней бродили какие-то безумные мысли. А тело стало необузданным в руках Рафаэля. Тихонько он нежил то место, где, как ей казалось, сосредоточилось все ее желание и все наслаждение, к которому она стремилась, и она стонала в нетерпеливом отчаянии.

— Я мог бы поцеловать тебя там.

Прикосновения Рафаэля стали сильнее и решительнее. Анни была как в огне.

— Я мог бы поцеловать там, — повторил Рафаэль, — как целовал твои груди.

От его слов и его прикосновений Анни извивалась и кричала, забыв обо всем на свете, кроме своих ощущений. Рафаэль вновь наклонился над ней и взял в губы ее сосок, когда внутри нее словно случился взрыв и ее всю залило горячей волной. Анни хрипло вскрикнула, выгибаясь всем телом, готовая идти за его рукой, куда бы она ни повела ее.

А он ласкал ее груди, и его прикосновения становились все легче и нежнее с каждой секундой, пока Анни совсем не успокоилась и конвульсии не оставили ее.

Она лежала, не совсем понимая, что же с ней было, а он гладил ей лоб и волосы.

— Шш-ш-ш.

Прошло много времени, прежде чем Анни повернулась к нему и заглянула в его глаза. Она увидела в них желание и печаль.

— Я хочу этого, — сказала она. — Я хочу того, о чем ты говорил… Поцелуй меня там.

Он тяжело вздохнул.

— Анни, любимая… Будь милосердна. Мужчина всего лишь слабый человек…

Она не знала тогда и не поняла потом, почему была такой настойчивой. Но она была. Приподнявшись, она скинула юбку, панталоны, открывая ему себя.

Рафаэль издал звук, похожий и на стон, и на проклятие. Потом снял с нее сапожки и чулки. Анни осталась лишь в расстегнутой блузке и прозрачной рубашке.

— Прости меня, Господи, — прошептал он.

Все еще стоя на полу на коленях, он повернул Анни на бок…

Неуправляемый восторженный крик сорвался с ее губ, когда он жадно прижался к ней губами…

Что же он делает?

Этот вопрос задавал себе Рафаэль, уже не раз и не два преподав Анни уроки любовного наслаждения. Какой дьявол обуял его, что он учит изысканному наслаждению совсем неопытную девицу?

— Рафаэль!

Она лежала почти обнаженной, Рафаэль только поднял ей ноги обратно на кровать и укрыл ее одеялом, которое достал из комода.

Огонь в камине почти погас, и если Барретт или его люди действительно отправились на их поиски то с ними наверняка что-то случилось…

Повернувшись спиной к Анни, он направился к камину и поворошил в нем угли. Пусть он согрешил, но все же он не воспользовался ее девственностью, хотя хотел Анни Треваррен больше, чем какую-нибудь другую женщину в своей жизни.

— Ты на меня сердишься? — тихонько спросила она, и Рафаэль чертыхнулся, не желая, чтобы она затеяла обычную женскую игру, мучая себя за то, что было вполне естественно.

Нет уж, пусть она радуется своей победной женственности, и стыдиться ей нечего.

— Нет, — ответил Рафаэль, все еще не глядя на нее. Это было выше его сил. — В этом не было ничего плохого, Анни.

Он пощупал ее одежду, которую повесил на спинку стула поближе к огню.

— Плохого? — услыхал он вместе со скрипом пружин и понял, что она села на кровати. — Конечно же, не было ничего плохого, это было прекрасно, но…

Рафаэль пробежал пальцами по своему лицу, изо всех сил желая, чтобы ей было покойно, и в то же время чувствуя, как ее голос проникает ему в душу и тревожит ее.

— Но?

Он подошел к окну, стараясь выглядеть безразличным. Его конь все так же стоял под деревом, подрагивая боками, и он пожалел его.

— Но мне кажется, тебе не понравилось… — Она оборвала себя, и он понял, даже не глядя на нее, что она краснеет. — Не верю, что ты был так же счастлив, как я.

Счастлив.

Это слово показалось Рафаэлю настолько неуместным, что он чуть не расхохотался, но сдержал себя, зная, что Анни говорит серьезно. Она была сейчас особенно уязвима, а ему не хотелось причинять ей боль.

— Все в порядке, Анни, — с трудом проговорил он, поворачиваясь к ней лицом. Она сидела на кровати, слава Богу, натянув одеяло до шеи. — Все в порядке.

Анни сверкнула глазами то ли от обиды, то ли от ярости.

— Ты пойдешь к другой женщине, — сказала она, словно обвиняя его в неверности. Наверное, к мисс Ковингтон.

Рафаэль уже давно научился быть терпеливым. Анни ведь женщина, к тому же юная женщина, и для нее такие вещи очень важны. Он должен быть нежен с нею, ведь она наверняка запомнит этот день до конца своей жизни, и ему не хотелось портить ей воспоминания.

— Я мужчина, мисс Треваррен, а не похотливое животное, и я отлично умею держать себя в узде.

Он услыхал топот копыт и понял, что пришел конец каникулам. Теперь он до смерти, вероятно, недалекой, будет помнить, как свалял дурака. Он страстно желал эту женщину, более чем страстно, чтобы забыть о своей никому не нужной чести и прочих смертных ценностях и насладиться ее прекрасным телом, словно ему в руки ненадолго попала драгоценная лютня.

Эгоистичный дурак, ругал он себя за то, что сотворил с Анни, даже если это пришлось ей по вкусу. Его преступление не в том, что он играл ее телом, а в том, что он играл ее чувствами.

Юная и неопытная, она не могла быть другой, ибо выросла в любви и заботе, которыми окружали ее с первого дня Патрик и Шарлотта, и, наверное, она ждала от него того, что он ей попросту не мог дать.

— Одевайся, — сказал он, подавая ей одежду. — Кто-то сюда едет.

Анни спрыгнула с кровати, и Рафаэль не мог отказать себе в удовольствии подсмотреть, как она принялась торопливо одеваться и застегиваться, чтобы ее не застали в компрометирующем виде.

Она даже не знает, подумал Рафаэль, когда в дверь застучали и она, едва не сорвавшись с петель, мгновенно распахнулась, что слишком поздно думать о приличиях.

— Ваше высочество, — дошел до него сквозь сумерки бас Барретта, — вы здесь? Можно войти?

Рафаэль грустно посмотрел на Анни. Она стояла одетая, правда, ее красно-золотые волосы рассыпались по плечам, а глаза сверкали отчаянной радостью, но если кому-то и этого было бы недостаточно, то ее щеки цвели ярким румянцем.

Если Барретт не ослеп после того, как Рафаэль видел его в последний раз, он сразу же поймет, в чем дело.

— Да, — отозвался Рафаэль, не в силах скрыть своего раздражения.

Несмотря на свой благородный ответ Анни, он чувствовал себя препогано и отлично знал, что это надолго.

— Я здесь, — крикнул он.

Он распахнул внутреннюю дверь и лицом к лицу столкнулся со своим другом и телохранителем.

Барретт был весь мокрый, и на лице у него он заметил необычное для него возбуждение, скорее, страх.

— Черт возьми, Рафаэль, я думал, тебя захватили или ты сломал себе шею…

Он заметил Анни и сразу все понял.

Рафаэль отступил на шаг.

— Начал бы искать раньше, — сказал он, делая вид, будто его не касается, как Барретт, у которого побагровела даже шея, старательно отводит взгляд от Анни. — Я мог бы уже быть на полпути к Франции.

Барретт начал было говорить, не смог, откашлялся и заговорил снова.

— Люсиан сказал, что вы поехали кататься и вас не будет какое-то время, — неловко объяснил он. — Я же знаю, что вы любите время от времени немного побыть… наедине с собой, поэтому не беспокоился. Дождь все не переставал, потом сумерки…

Рафаэль коснулся руки друга.

— Все в порядке, Барретт, — тихо проговорил он.

Ему пришло в голову, что Барретт взволнован какими-то своими делами и промедлил из-за них, поэтому теперь особенно смущен.

— Ты привел лошадь для мисс Треваррен?

— Мы не знали, что мисс Треваррен покинула замок, — ответил Барретт.

И Анни заговорила в первый раз после того, как Барретт вошел в дом. Ее голос звучал ясно и звонко, пожалуй, чересчур спокойно:

— Моя кобыла не вернулась в конюшню?

Барретт заставил себя поглядеть на нее.

— Если вернулась, то мне об этом ничего не известно.

— Ничего, — вмешался Рафаэль. — Я отвезу мисс Треваррен обратно.

Через несколько минут она уже сидела впереди Рафаэля на его коне, нетерпеливо бьющем копытом землю.

Для Рафаэля было сладкой и тяжкой пыткой чувствовать ее тело, вдыхать запах ее волос, едва слышный запах ее желанной плоти и свежий аромат весеннего дождя. Рафаэль знал, что вынесет все, смирится, с чем угодно, лишь бы как можно дольше дышать ее запахом и навсегда запомнить эти минуты своей жизни.

Анни же наслаждалась удивительным покоем в объятиях Рафаэля. Она знала, что скоро пожалеет о своем бесстыдном поведении, но пока еще не время. Как бы то ни было, она еще не пришла в себя после ласк Рафаэля, и все ее тело сладко трепетало. Ее груди жаждали прикосновений его рук и губ, и соски под сырой рубашкой не стали мягкими, как раньше.

Если бы она могла лечь с ним прямо в мокрую траву, чтобы он взял ее до конца, она бы ни секунды не сомневалась.

До конюшни они добрались слишком быстро, и Рафаэль, соскочив с коня, протянул к ней руки. Анни вполне могла справиться и сама, но ей хотелось хотя бы еще разочек ощутить их жаркое прикосновение, и она, не колеблясь, позволила ему помочь ей.

Дождь противно моросил, и в доме и в конюшне уже зажгли огни. Когда конюхи увели коня Рафаэля и Барретт тоже ушел с ними, принц поднял пальцем подбородок Анни.

Ей очень хотелось слышать, что он ее любит, хотя она знала наверняка, что не услышит ничего подобного. Для Рафаэля их приключение на берегу озера было передышкой, случайным развлечением, и Анни помнила об этом каждую минуту, хотя была бы не прочь забыть.

— Только не говори, что ты виноват и сожалеешь, — попросила она, не успел Рафаэль и рта открыть.

Она вовсе не собиралась это говорить и очень смутилась из-за неожиданно вырвавшихся у нее слов. Все же это было именно то, что она хотела ему сказать.

— Пожалуйста, Рафаэль, не надо портить лучший день в моей жизни.

Он привлек ее к себе, но не страстно, а словно хотел защитить от чего-то, и погладил ее спутанные волосы.

— Хорошо, — хрипло проговорил он ей на ухо. — Не буду. Только, пожалуйста, помни, что в твоей жизни будет еще множество прекрасных дней и ночей, разве что с другим мужчиной.

Нет.

«Нет», — беззвучно простонала Анни, спрятав лицо на плече принца и вздрогнув от одного только подобного предположения. Пусть он будет самым умным, самым красивым, самым благородным, она не позволит ему прикоснуться к себе. Теперь она поняла, почему так мучилась Федра при одной мысли о нелюбимом муже.

— Ну, ну, — сказал принц, когда она заплакала. — Вот уж этого не надо. Сейчас тебе необходимо принять горячую ванну, поесть и хорошенько выспаться.

Он уже вел ее к дому, а она не хотела идти, потому что не хотела с ним расставаться.

В зале они никого не встретили, а на нижней ступени лестницы они простились.

— Иди, — приказал ей Рафаэль, но хотя он изогнул губы в улыбке, она видела, что ему совсем не хочется улыбаться. — Иди в свою комнату. Я пришлю к тебе горничную.

Она помедлила еще мгновение, запоминая его лицо, отчаянно боясь, что этот день останется единственным в ее жизни, и не представляя, как она будет жить теперь, когда ей приоткрылось счастье, которое могло бы ей принадлежать. Господи, уж лучше бы ей остаться со своими девическими мечтами, не зная, какую радость могут дарить друг другу мужчина и женщина.

— Спокойной ночи, — в отчаянии проговорила она.

Потом повернулась и побежала вверх по лестнице в свою комнату.

Рафаэль сдержал слово и тотчас прислал к ней горничную, которая суетливо захлопотала вокруг нее. Анни принесли бренди и горячую еду прямо в комнату и для нее наполнили кипятком огромную ванну.

Несмотря на все эти радости, она была несчастна. Как истинный джентльмен, Рафаэль ничего не упустил из виду. Она не сомневалась, что он горько винит себя за то, что делал с ней на озере. Наверное, он уже в постели и мучается от желаний, которые не позволил себе удовлетворить с Анни.

В этот день она о многом узнала. Она еще в домике видела и чувствовала всю дорогу назад, что творилось с Рафаэлем. Лежа в пахучей ванне, она представляла, каково ей было бы, если бы Рафаэль лег на нее и взял ее до конца. У Анни быстро-быстро забилось сердце, и ей стало тяжело дышать.

Наверное, она бы умерла от неудовлетворенного желания, по крайней мере, ей так показалось, если бы к ней не ворвалась незваная Федра. Анни увидела по ее горящим глазам, что у нее на сердце есть великая тайна, которую она ни за что не доверит даже ближайшей подруге.

— В замке все только и делают, что сплетничают, — возбужденно прошептала Федра. — Все говорят, будто ты и Рафаэль были одни в доме возле озера. Еще говорят, будто у тебя, когда туда пришли люди, были растрепаны волосы, Рафаэль забыл надеть рубашку, а ты застегнула блузку не на те пуговицы. Расскажи, что там было… Впрочем, я сама могу представить!

Анни поразилась, как быстро можно запятнать репутацию, и еще подумала, что теперь ни за что не посмеет встретиться с людьми, которые знают о ней такое…

— Ничего там не было, — солгала она. — Нас застал дождь, вот и все. Дом оказался поблизости, и мы там укрылись.

— Ладно, ладно, — не стала возражать Федра. — Не говори. Рано или поздно все равно тебя будет распирать от желания рассказать, тогда все и выложишь!

Анни захотелось вдруг нырнуть под воду и утопиться, однако слишком велики были шансы, что ее спасут, ведь Федра стояла рядом, и она отказалась от этой мысли.

— Ничего не было, — повторила она, надеясь, что ангелы ее не слышат и не записывают это ее прегрешение в свои книги.

Как бы то ни было, все равно ей после смерти прямая дорога в ад в лапы к самому дьяволу.

К счастью, Федра была занята своими мыслями и своими тайнами, о которых она тоже не хотела говорить.

Неожиданно она воскликнула:

— Фелиция привезла с собой портниху. У меня будет самое красивое платье в Европе!

Анни очнулась от своих размышлений и с открытым ртом уставилась на Федру. Прошло несколько минут, прежде чем она выдавила из себя:

— Но, Федра… вчера вечером… Ты, случайно, не сошла с ума?

Принцесса расхохоталась.

— Нет, — сказала она, подавая Анни полотенце. — Я просто передумала. Свадьба, Анни, будет великолепная. Просто сказочная. Я поеду в стеклянной карете, запряженной шестеркой белых коней, а кучером…

— Федра!

Анни сначала закрывалась полотенцем, пока вылезала из воды, а потом обернула его вокруг себя и вышла из ванны. Она взяла со скамейки пеньюар, зашла за ширму, надела его и вернулась к принцессе, чтобы приложить руку к ее лбу.

Горячки как будто нет, подумала Анни, но не успокоилась на этом.

Федра схватила ее за руку.

— Не волнуйся, малышка, — серьезно проговорила Федра. — Я буду счастлива, обещаю.

Глаза у нее горели огнем, словно подтверждая ее слова.

Однако Анни, которая совсем недавно узнала, как замечательно, когда тебя ласкает любимый мужчина, более чем когда-либо, верила в брак по любви.

— Ты полюбила мистера Хэзлетта? — с надеждой спросила она.

— Похоже на то, — с некоторой долей таинственности в голосе ответила Федра.

Анни ей не поверила, однако она ничего не могла сделать и ничего не могла изменить. И она решила получше подумать над тем, что происходило в ней самой и вокруг нее. Федра не так просто изменилась. В этом Анни была уверена. Она ведь тоже изменилась.

— У нас с тобой один размер, — вдруг сказала Федра, беря Анни за руки и критически оглядывая ее. — Ну, да. Платье вполне можно примерять на тебе так же, как на мне. Никакой разницы.

Анни оторопела, хотя она привыкла к неожиданным заявлениям подруги.

— Ты не хочешь мерять свадебное платье? Федра, ты-то сама понимаешь, что говоришь?

Федра не отвела взгляд, и Анни увидела в ее глазах такую мольбу, такую отчаянную мольбу, что не смогла устоять.

— Пожалуйста, Анни. Скажи, что сделаешь это для меня. Ты же знаешь, я не выдержу. Стоять смирно несколько часов… Не знаю, что со мной будет… Я или упаду… Или у меня опять заболит голова!

Анни не стала ничего говорить по поводу головной боли, так как ее уже не раз ловили на эту приманку.

Она, конечно же, сумасшедшая, но все же Федра Сент-Джеймс — ее лучшая подруга… Все остальные такие скучные… И что-то в глубине души подсказывало ей, что просьба Федры совсем не пустячная.

— Хорошо, — грустно сказала она. — Я все сделаю.

ГЛАВА ПЯТАЯ

На другое утро Анни не пошла завтракать. Едва она открыла глаза, как почувствовала зверский голод, но от одной мысли о встрече с Рафаэлем ей сразу же стало страшно. Все чувства у нее смешались и бурлили. То она испытывала головокружительную радость, то немыслимое отчаяние. К тому же, она до сих пор не пришла в себя после ласк Рафаэля, и вся трепетала, стоило ей только вспомнить, как…

Она была абсолютно уверена, что принц, который хорошо знает жизнь и женщин, с первого взгляда догадается о ее тайных муках.

Так как ей была невыносима мысль о встрече с принцем в ближайшее время, то она быстро оделась и позволила Федре длинными коридорами увести себя в самый дальний конец замка.

— Здесь солярий, — объявила Федра, когда они оказались в просторной солнечной комнате, совершенно круглой, с каменными стенами и множеством цветов. — В старые времена дамы приходили сюда поболтать за рукоделием. Иногда их развлекали музыканты. Папа вставил в окна стекла, до этого в них ничего не было, зато были великолепные гобелены на стенах. Но они висели тут до того, как Рафаэль унаследовал корону. — Принцесса помолчала, и тень пробежала по ее обыкновенно веселому лицу — Он сказал, что они гниют здесь на свежем воздухе, и отдал их в какой-то музей в Моровии.

Анни медленно повернулась вокруг себя, восхищаясь еще не виданной ею комнатой с потолком как в церкви и балконом. Представляя, как тут все было во времена средневековья, она почти воочию видела дам Сент-Джеймс в их старинных нарядах, как они сидели тут, вышивали и болтали, как пели под звуки лютни и смеялись милым шуткам.

— Как здесь хорошо! — воскликнула Анни.

Федра показала на балкон, который располагался на высоте примерно двадцати футов над каменным полом.

— Когда-то давно одна принцесса бросилась с этого балкона и разбилась. Слуги говорят, что ее призрак до сих пор бродит по замку.

Холодок сладкого ужаса пробежал по спине Анни. Ей бы хотелось познакомиться с одним из таких существ, если бы, правда, оно было не очень уродливым и умело более или менее прилично себя вести.

— Ты помнишь, что обещала заменить меня? — шепотом спросила Федра, когда постучали в арку, служившую тут вместо двери.

Вошла невысокая пухлая женщина с седыми волосами и бородавкой возле носа, а за ней по пятам две девушки.

Одна несла много-много белого муара, а другая рабочую корзинку, до верха наполненную ленточками и кружевами. Обе выглядели усталыми и взвинченными.

Пожилая женщина уперла руки в крутые бока и, внимательно оглядев Анни и Федру своими глазками-бусинками, вопросила:

— Кто из вас будет принцесса?

У нее был такой голос, словно на этот солнечный, промытый дождем день намечалась не примерка свадебного платья, лучшего во всей Европе, а принародная казнь королевской особы.

— Я принцесса, — холодно ответила Федра, гордо поднимая голову. В ней совсем не было тщеславия, и она ужасно не любила, когда ее титуловали вне официальных церемоний. — А это моя подруга, мисс Анни Треваррен. Она примерит платье вместо меня. Анни, это мисс Августа Ренденнон.

Это и была та модная швея, которую привезла с собой мисс Ковингтон. Покраснев, она поджала губы.

Ее собственное платье не отличалось ни хорошим вкусом, ни каким-то особенным покроем, шнурованные ботинки были довольно сильно стоптаны, а чепчик, украшавший прическу, видал лучшие времена. Мисс Ренденнон во все глаза смотрела на растерявшуюся Анни.

— Хм-м…

Она явно осталась недовольна результатом осмотра.

Анни покраснела от негодования и смущения одновременно и обязательно бы ткнула Федру локтем, если бы та предусмотрительно не отошла подальше.

— Не думаю, — робко проговорила она.

— Тихо! — прикрикнула на нее швея, делая вокруг нее круги. — Мадам здесь не для того, чтобы думать. Да… да… Ну конечно же вы думаете, но, осмелюсь сказать, мне нужно снять мерку. — Она протянула руку и больно ущипнула Анни. — Полновата, но, по правде сказать, мужчинам нравится, когда кое-где мягко.

Анни зло посмотрела на Федру, хотя румянец на ее щеках был вызван не теперешним унижением, а воспоминанием о том, как накануне Рафаэль ласкал и целовал все ее, как она сказала, «мягкое» тело.

— В самом деле, если это платье предназначено принцессе, то она должна…

Федра уже была возле двери и перед тем как исчезнуть за ней, подобно лесной нимфе, прячущейся за деревьями, подмигнула Анни, словно желая напомнить ей о ее обещании, и послала прощальный воздушный поцелуй.

— Мисс Ренденнон сама все знает, — пропела она и растворилась в воздухе, как самый настоящий призрак.

У Анни заурчало в животе, и мисс Ренденнон мученически закатила глаза.

— Варвары, — пробормотала она. — Просто варвары, и ничего больше.

Одна из служанок, положив кружева на скамейку, присела перед Анни и сказала:

— Мисс, я принесу вам поесть.

— Поесть? — возмутилась мисс Ренденнон. — Я не потерплю никакой еды ближе, чем на сто саженей. Здесь же настоящие сокровища! К тому же, мне еще только не хватает, чтобы разошлись швы.

Анни вспыхнула. Возможно, она немножко полнее Федры, но мисс Ренденнон говорила так, будто она чудовищно толста и ей ничего не остается, как показывать себя за деньги в цирке.

— Госпожа Ренденнон, не думаю…

Швея не позволила ей договорить. Она хлопнула в ладоши и приказала одной из девушек расстелить на полу простыни, чтобы защитить бесценный муар от пыли и грязи, а потом стала обмеривать Анни, беспрерывно вздыхая, причмокивая и приговаривая что-то.

Когда почти весь пол скрылся под простынями, а Анни раздели до одной рубашки, то начался священный процесс примерки свадебного платья. Анни стояла, как святой Иоанн у столба. В животе у нее урчало. Она смотрела, как пылинки летают в лучах солнца и придумывала планы мести принцессе Федре, один коварнее другого.

Через какое-то время у Анни появилось странное ощущение в затылке, и она поняла, что кто-то смотрит на нее. Тогда она повернулась и с изумлением увидела принца Рафаэля на балконе, не сводившего с нее глаз. Не в силах уловить выражение его лица из-за разделявшего их расстояния, она ясно ощутила какую-то непонятную свою беззащитность перед этим мужчиной, словно ее поставили перед ним обнаженной, как любимую наложницу из гарема перед султаном.

Мисс Ренденнон подняла голову и тоже увидела принца, отчего ее манеры мгновенно стали другими. Она поклонилась и просияла.

— Доброе утро, ваше высочество.

Рафаэль, одетый в белую рубашку и черные бриджи, кивнул, но не сказал ни слова. Анни пыталась заставить себя отвести от него взгляд, но поняла, что не может пошевелиться, и продолжала стоять неподвижно, сгорая от страсти и мучаясь от унижения при воспоминании о том, какой дурой она выставила себя накануне перед этим человеком. Однако она от всей души желала только одного, чтобы ей предоставилась хотя бы еще одна возможность испытать то, что она испытала.

Принц стоял неподвижно и ничего не говорил, и Анни понимала, что мисс Августа Ренденнон, возможно, даже больше, чем она, смущена его присутствием. Что-то бормоча себе под нос и качая время от времени головой, она продолжала работать, пока в конце концов не вытащила иголки и не оставила Анни посреди комнаты в одной рубашке.

Одна из служанок, не потерявшая головы в присутствии принца, подала Анни платье, и она скользнула в него, старательно отводя взгляд от того места на балконе, где был принц, повторяя про себя, что он давно уже ушел. В конце концов, он же принц Бавии и не может попусту тратить время, наблюдая за примерками с балкона.

Однако эта спасительная мысль ненадолго застряла в ее голове, потому что она услыхала стук шагов на каменной лестнице. Скосив взгляд, она увидела приближающегося к ней расстроенного Рафаэля.

— Что вы делаете? — с раздражением спросил он.

Анни поняла, что ее осуждают, словно она поймана на мелкой краже в чужом доме, и откровенно разозлилась. Неужели Рафаэль думает, будто ей доставило удовольствие целый час простоять неподвижно как статуя, пока мисс Августа Ренденнон колола ее булавками и бормотала нечто неописуемое?

Анни присела в почти издевательском реверансе в то время, как ее глаза метали молнии.

— Наверное, у Федры сегодня нашлись более приятные занятия, чем мерить свое свадебное платье, — сказала она.

Отчаянная смелость тотчас покинула ее.

Анни потеряла дар речи, едва заметила, что Рафаэль улыбается ей, и мигнула, словно ее ослепило яркое солнце. Когда она вновь обрела способность видеть, Рафаэль уже опять принял важный вид.

— На субботу назначен бал, — произнес он таким тоном, словно говорил не о радостном событии, а о похоронах. — Бал будет в Моровии, и вам с Федрой понадобятся соответствующие туалеты.

Анни, застегивая по-весеннему легкое платье из зеленого хлопка, не могла удержаться от улыбки в предвосхищении великолепного празднества в королевском дворце.

— Бал для Федры! Как это чудесно! — радостно воскликнула она.

Рафаэль вздохнул.

— Чудесно.

Анни, склонив набок голову, с любопытством уставилась на него.

— Вы не хотите там быть?

— Не в этом дело, — ответил Рафаэль и перевел взгляд с лица Анни сначала на балкон, потом на высокий потолок. — По крайней мере, для членов семьи Сент-Джеймс, увы, Моровия — опасное место. Народ Бавии видит в этом дворце символ семисотлетних обид и унижений. — Когда Рафаэль вновь встретился с ней взглядом, Анни поняла, что он жалеет о вырвавшихся у него словах. — Не расстраивайся, Анни. Мы будем там в безопасности… Барретт и его люди присмотрят за нами.

Анни не успела заверить его в том, что ни капельки не боится, во всяком случае, если боится, то не за себя, как он поднял руку и нежно провел тыльной стороной ладони по ее щеке. На его губах вновь появилась печальная улыбка и, помолчав, он тихо проговорил:

— Я виноват перед тобой.

Анни отвела взгляд. Она трепетала от едва сдерживаемого желания крикнуть ему, что не хочет слышать о его вине, что она всегда любила его и всегда будет любить, но сердце у нее колотилось так громко, что он, наверное, тоже слышал его. И она ничего не сказала. Не посмела сказать.

Рафаэль поднял ей голову и заставил посмотреть ему прямо в глаза.

— Где-то на этой странной земле, — тихо проговорил он, глядя на нее затуманенным печалью взором, — живет такой счастливый мужчина, что ему могут позавидовать даже ангелы. В один прекрасный день он наденет на ваш пальчик, Анни Треваррен, золотое колечко и с благословения небес уведет вас в свою постель. Когда, моя милая Анни, вы отдадите себя на волю его любви, прошлое перестанет для вас существовать.

Анни уже готова была крикнуть, что для нее существует и всегда будет существовать только то время, которое она провела с Рафаэлем в домике на берегу озера, и никакого мужчины, кроме Рафаэля, никогда-никогда не будет в ее жизни, как вдруг она услыхала издевательские аплодисменты с балкона.

Анни и Рафаэль одновременно увидели высоко над собой Люсиана.

Усмехнувшись, он опустил руки.

— Великолепный спектакль, братец, — сказал он. — Очень поэтичный. И в нем чувствуется искренняя драма…

Анни перевела взгляд на Рафаэля, который крепче стиснул зубы.

— Хватит! — проговорил он, не повышая голос.

Тем не менее, Люсиан не только услышал его сверху, но и дернулся, словно в него бросили камнем.

Однако он быстро пришел в себя. Через несколько мгновений он уже вновь улыбался, как ни в чем не бывало, и так же грациозно, как Рафаэль незадолго до него, облокотился на перила.

— Значит, сплетники правы, — проговорил он с издевкой, которой надлежало не ранить, а убивать на месте. — Ты нашел для себя еще одну очаровательную спутницу и теперь открываешь ей трагическую истину — как бы ни было приятно вам вместе, это ровным счетом ничего не значит, потому что твоя судьба — умереть великой и благородной смертью. Великолепно, Рафаэль! Просто великолепно!

— Люсиан, — прохрипел Рафаэль, — я предупреждаю тебя. Остановись, пока не поздно.

Младший брат бесстрашно спустился по лестнице и оказался против Анни.

— Прекрасная Анни, вы ему верите? — спросил он тихим хитрым голосом. — Если верите, то не браните себя. Вы не первая такая.

Рафаэль ответил не сразу, однако в комнате как будто сгустился воздух и стало трудно дышать.

Анни стало по-настоящему страшно, и в то же время она разозлилась на Люсиана, потому что поняла, принц взбешен и готов на все.

А Люсиан продолжал, не обращая внимания на брата, словно он и Анни были одни в комнате:

— В будущем постарайтесь быть более осмотрительной, Анни Треваррен, или, по крайней мере, научитесь играть роль леди.

В это мгновение Рафаэль бросился на брата и сомкнул пальцы у него на шее.

Анни закричала, боясь, как бы он не убил его, но Люсиан легко освободился из рук Рафаэля. Тогда Рафаэль с такой силой ударил его кулаком в живот, что Люсиан задохнулся.

Рафаэль повалил его на пол и принялся душить, у Люсиана сверкали глаза от злобы и унижения, ведь он не ожидал ничего подобного, и щеки у него побагровели. Все же сильнее всего в нем была ненависть к брату, сильнее даже страха как будто неминуемой смерти.

Анни попыталась было оттащить Рафаэля, но он с силой отпихнул ее, и она чуть не упала. Один Бог знает, что было бы, если бы в комнату не вбежал Эдмунд Барретт, а за ним двое его людей.

Барретт оторвал Рафаэля от брата, и ему удалось оттащить его в другой конец комнаты.

Рафаэль дрался с ним, как пантера, но Барретт завел ему руки за спину и справился с ним. Его люди подняли Люсиана на ноги, и по кивку своего капитана один из них повел его, прихрамывающего, вон из комнаты.

Рафаэль недюжинным усилием вырвался из рук Эдмунда Барретта, но остался стоять на месте.

— Боже Милостивый, зачем, Рафаэль? — Барретт, по-видимому, совсем забыл об Анни, впрочем, как и принц. — Мало тебе того, что ты настаиваешь на том, чтобы оставаться в Бавии, пока мятежники не схватят и не повесят тебя! Теперь тебе еще надо принести себя в жертву! Ты хочешь, чтобы тебя повесили за убийство, совершенное под крышей твоего же дома?

Рафаэль что-то пробормотал в ответ и взглядом нашел Анни. Когда она заглянула ему в глаза, то увидела в них такую бездну страдания, что едва не упала перед ним на колени.

Он был на краю пропасти.

— Анни…

Словно хватаясь за последнюю соломинку, данную ему Богом, шептал Рафаэль ее имя.

Она сделала шаг к нему и остановилась. Рафаэль должен умереть. Анни зажала рот рукой, чтобы сдержать рвавшиеся наружу рыдания, и выбежала вон из комнаты.

На пороге она едва не столкнулась — только этого не хватало! — с мисс Фелицией Ковингтон.

Мисс Ковингтон нахмурила свой прелестный лоб, и ее темные глаза выражали искреннее беспокойство. Вблизи она была так же красива, как ангел кисти Боттичелли, и, по-видимому, так же добра.

На секунду она обхватила Анни за плечи, чтобы она не упала, а потом вошла в солярий.

Анни спряталась в тени, хотя всеми силами желала быть где-нибудь подальше отсюда, но не находила в себе мужества двинуться с места.

— Рафаэль, — крикнула мисс Ковингтон, подходя к Рафаэлю и кладя ему руки на плечи. — Что ты сделал с Люсианом?

Рафаэль дернулся, но она не отпустила его, и только теперь по этому ее жесту Анни поняла, как она близка Рафаэлю.

— Ничего, — резко ответил он. — Оставь меня, Фелиция. Пожалуйста.

Фелиция погладила его по волосам, и эта ее ласка болью отозвалась в сердце Анни. Она еще глубже ушла в тень и затаила дыхание, стараясь взять себя в руки.

Фелиция кивнула Барретту, и он неохотно пошел к выходу, не замечая Анни.

— Почему, Рафаэль? — тихо спросила Фелиция Ковингтон, обнимая его за талию. — Почему ты так ненавидишь Люсиана? Ведь он твой брат.

Рафаэль вздохнул и провел рукой по волосам. Ярость оставила его, но Анни видела, как он еще весь напряжен.

— Это не я ненавижу Люсиана, — ответил он. — Это Люсиан ненавидит меня. И иногда мне кажется, что он прав.

Фелиция улыбнулась Рафаэлю, пригладила ему волосы и, поднявшись на цыпочки, поцеловала его в щеку. Анни не могла оторвать от нее взгляд. Ей хотелось презирать эту женщину, и она не могла заставить себя.

— Ты хотел убить своего бедняжку брата? — ласково спросила Фелиция. — Или себя?

Рафаэль вздохнул и обнял Фелицию за талию. Вот уж ее мисс Августа Ренденнон не назвала бы толстой, в отчаянии подумала Анни, спрятавшись за доспехами, когда он и она подошли ближе.

— Я настоящий негодяй, — сказал Рафаэль.

Анни со слезами зависти и отчаяния на глазах смотрела, как Фелиция берет Рафаэля за руку и улыбается ему.

— Почему же, ваше высочество? — поддразнивая, спросила она его.

Они быстро удалялись по коридору, но все же Анни ясно услышала ответ принца:

— Люсиан обвинил меня в том, что я использую кое-кого, и он прав.

Это признание стало словно удар топором для Анни. Она прислонилась спиной к холодной каменной стене и глубоко вдохнула воздух в ожидании, когда пройдет боль. Немножко придя в себя, она, не сомневаясь, что принц и Фелиция на другом конце замка, отправилась к себе в комнату.

Там она сполоснула лицо, вытащила из волос шпильки, расчесала волосы, вновь уложила их и, достав принадлежности для письма, отправилась в сад. Она решила написать отцу с матерью, чтобы они скоро ждали ее в Ницце. В Бавии она больше не может оставаться, это она поняла со всей определенностью.

Ей невыносимо быть здесь, даже несмотря на такое важное событие, как свадьба Федры, ведь Рафаэль жалеет о случившемся, потому что, оказывается, в самом деле использовал ее.

Она шагала по зале, как вдруг вспомнила, что ничего не ела с утра, и отправилась в кухню. Если она не проглотит что-нибудь, то вскоре ее затрясет и опять начнется головная боль.

В кухне ее словно поджидал Люсиан, которому очень миленькая служанка смачивала холодной водой аристократический лоб. Он заметил Анни прежде, чем она успела убежать, так что бежать было поздно, этого ей никак не могла позволить ее гордость.

Холодно кивнув ему, она прошла мимо в кладовую, где взяла себе хлеб, сыр и яблоко. Когда она появилась обратно, стараясь ничего не уронить, Люсиан уже отпустил служанку и поджидал ее, закрывая ей дорогу к двери.

Вглядываясь в его красивое лицо, Анни неожиданно поняла, что Люсиан навсегда останется всего лишь карикатурой на старшего брата, и, поняв это, пожалела его.

— Позвольте мне пройти, — приказала она, задирая нос. — Мне нечего вам сказать.

— Зато мне есть, что вам сказать, — спокойно ответил Люсиан, складывая руки на груди. Он улыбался, несмотря на встряску, полученную им от Рафаэля. — Я совсем не хотел вас обидеть. Напротив, мне хотелось защитить вас.

У Анни задрожали руки, и несколько мгновений она боролась с желанием бросить все на пол. Потом она посмотрела прямо в глаза Люсиану.

— Я могу прекрасно обойтись без вашей рыцарской помощи, мистер Сент-Джеймс, — холодно проговорила она. — В дальнейшем постарайтесь себя не затруднять. Я прекрасно сама позабочусь о себе.

Он вопросительно изогнул бровь.

— Так же, как накануне?

Анни показалось, будто ее ударили по лицу, и она возненавидела Люсиана. Она в самом деле ненавидела его. С тех пор как она приехала в Бавию, ее достаточно унижали, не хватало еще, чтобы ей напоминали о том, что все знают о ее вчерашнем неблагоразумном поведении.

— Оказывается, вы сплетник, Люсиан, — сказала она. — Кроме всего прочего. Пожалуй, вам пора заняться чем-нибудь серьезным.

Он усмехнулся, однако жесткие складки, вдруг появившиеся по обе стороны его губ, испугали ее.

Люсиан отступил, но его слова заставили Анни остановиться и прислушаться к нему.

— Рафаэль опять будет вас соблазнять, несмотря на его милые слова, несмотря на всю эту чепуху о его судьбе и о вашем благородном возлюбленном, который ждет вас в будущем, он сделает вас своей любовницей, Анни. Он поселит вас в большом доме в Париже или Лондоне, Риме или Мадриде и осыпет вас нарядами и драгоценностями, которые и вполовину не будут так обольстительны, как его речи в поздней ночи, когда он будет любить вас. А когда вы дадите ему то, чего он больше всего на свете хочет, когда вы подарите ему здорового сына с храброй американской кровью в жилах, он отберет его у вас, чтобы воспитать по-своему, а вас забудет, словно какую-нибудь дрянь, попавшуюся ему ненароком на улице.

Анни медленно повернулась и встретилась глазами с Люсианом.

— Если Рафаэлю нужен наследник, правда, я не думаю, что он намеревается прожить достаточно долго, чтобы успеть его вырастить, ему не нужна любовница. Ему нужна жена, ведь ребенок должен быть законнорожденным.

Люсиан хмыкнул, и Анни похолодела в предчувствии чего-то страшного.

— Наверное, вы были бы правы, если бы речь шла о другой стране и о другом семействе. В нашей стране… — Он пожал плечами. — У нас другое дело. Рафаэль сам ублюдок, сын цыганки — любовницы моего отца. Естественно, она была одной из многих его любовниц. Но никто не сомневался, что именно он унаследует корону. Это разбило ей сердце… Нет, не цыганке, а первой жене отца, которую все считают матерью Рафаэля. Она заперлась в своих покоях, никого не хотела видеть и умерла от горя.

Анни сделала шаг по направлению к Люсиану, и яблоко, выпав у нее из рук, покатилось по полу.

— Причем тут Рафаэль? — дрожащим голосом пролепетала она. — Это не его вина.

Ничто в ее собственной жизни не могло подготовить Анни к встрече с такими интригами и таким уродством. В ее доме все любили друг друга и радовались друг другу. Любовь ее родителей всегда казалась ей прекрасной и чистой.

— Почему вы так его ненавидите, Люсиан? Что он вам сделал?

— Позаботьтесь о том, чтобы ваша судьба была не такой, как судьба матери Рафаэля, — сказал Люсиан прежде, чем ответить на ее вопрос. — Что Рафаэль мне сделал? Он родился первым. Он украл положенное мне по праву рождения и бросил это псам.

— Вы сошли с ума!

Люсиан пошел в кладовую и вернулся с другим яблоком, которое вытер о свою рубашку и отдал Анни со словами:

— Вот, красавица. Имейте в виду, даже если вы откусите от него, вы не уснете на сто лет.

Анни взяла яблоко и молча стояла, пока Люсиан обводил кончиком пальца ее губы, а потом засвистел и пошел к двери.

Ласковые и разумные слова Фелиции не могли успокоить Рафаэля. Были только два средства обрести вновь душевное равновесие — или сразиться на рапирах, или отправиться в постель к шлюхе. Поскольку шлюх поблизости не было, к тому же, он твердо знал, что ему нужна только Анни Треваррен, то Рафаэль решил поиграть рапирой. И послал за Барреттом.

— Бедняжка Эдмунд, — отозвалась на это Фелиция, глядя, как Рафаэль достает рапиры, доставшиеся ему в наследство от отца. — Он слишком прямолинеен и слишком дорожит своим местом, чтобы победить, значит, ему достается больше всех, ведь, на самом деле, ты всегда хочешь победить Люсиана.

Рафаэль усмехнулся через плечо. Никто не понимал его так, как Фелиция Ковингтон, но ее откровенность бывала подчас весьма болезненной.

— Если бы мне пришлось сейчас биться с моим братом, я бы мог его убить. Барретт, естественно, меньшее из двух зол.

Фелиция покачала головой.

— Ты не прав, Рафаэль. Барретт тут совсем ни при чем. Его несчастье в том, что он верен тебе и подчиняется твоим сумасшедшим приказам.

Хотя все рапиры были только лучшего качества, одну Рафаэль любил больше других и безошибочно узнавал. Он крепко взял ее в руку, и она серебром блеснула на солнце, стоило ему едва заметно пошевелить рукой.

— Тебя вот не обвинишь в покорности, — сказал он Фелиции, старательно избегая ее взгляда. — Будь ты покорной, тебя бы уже давно не было в этой проклятой стране. Фелиция, ты красивая женщина. Зачем тебе зря терять тут время?

Фелиция вздохнула и, прошелестев юбками, уселась в кресло. Она очень похудела с тех пор, как он видел ее в последний раз. К тому же, черные круги под глазами. Ему стало беспокойно.

— Я уже говорила тебе, Рафаэль. Когда ты уедешь из Бавии, тогда и я.

— Что ж, — беззаботно ответил Рафаэль, пряча свое отчаяние, — если ты не боишься сыграть в ящик вместе со мной…

У Фелиции слезы выступили на глазах, и она вскочила с кресла.

— Черт бы тебя побрал, Рафаэль! — крикнула она. — Как ты можешь шутить со своей смертью?

Рафаэль опустил рапиру и принялся смотреть, как Фелиция шагает по дорожке сначала в одну сторону, потом в другую, давая выход своему возбуждению.

— Я только так и могу, — сказал он. — Ради Бога, Фелиция, тебе не надо тут оставаться. Уезжай из Бавии сразу после свадьбы, если не хочешь раньше. И не думай, что ты можешь спасти меня от моей судьбы. Никому это не под силу.

— Никому, кроме тебя самого? — заплакала Фелиция. — Но ты слишком упрям и слишком глуп, чтобы что-нибудь предпринять.

С этими словами она убежала, едва не налетев на Эдмунда Барретта.

— Сегодня уже вторая дама убегает от тебя вся в слезах, — заметил Барретт. — Или еще были другие, о которых мне неизвестно?

— Заткнись и держи рапиру, — ответил ему Рафаэль, доставая для него рапиру и бросая ее прямо ему в руки.

Барретт пожал плечами, и они отправились на боковую тропинку в саду, где было довольно места для поединка на рапирах.

— Должен заметить, что мисс Ковингтон считает, — сказал Рафаэль, пока Эдмунд Барретт разминал руку, — что все эти годы ты уступал мне из какого-то дурацкого чувства долга. Это правда?

Телохранитель улыбнулся.

— Ты самый лучший фехтовальщик, какого мне когда-нибудь приходилось встречать, — сказал он. — Но пару раз… Она права… пару раз я мог бы у тебя выиграть.

Рафаэлю понравилась откровенность Эдмунда, но все же он почувствовал себя задетым.

— Возможно, и сейчас тоже…

Рафаэль поднял рапиру, и она засверкала на ярком полуденном солнце.

— Возможно, — коротко согласился Барретт, поворачиваясь лицом к своему противнику.

Они соединили рапиры и услышали мелодичный металлический звон.

— Давай, — ухмыльнулся Рафаэль. — Посмотрим, на что ты способен.

Барретт рассмеялся и сильным ударом едва не выбил рапиру из руки Рафаэля.

— Вы ведь не хотите, чтобы бой закончился слишком быстро, не правда ли, ваше высочество? — спросил он.

Несколько минут они сосредоточенно обменивались ударами.

— Я так и думал, — сказал Барретт, без слов поняв ответ Рафаэля.

Бой продолжался. И чем он становился напряженнее, тем лучше чувствовал себя Рафаэль. Он бился, пока не перестал чувствовать свою руку, пока у него не заболела грудь и ему не стало трудно дышать, пока рубашка у него на спине и груди не взмокла от пота.

Но он преодолел боль и преодолел усталость, впрочем, как и Барретт, который тоже давно превзошел самого себя.

В конце концов, когда Рафаэль уже потерял счет времени, Барретт сделал неверное движение, и ему удалось его разоружить. Рапира телохранителя со стуком покатилась по каменной тропинке, а Рафаэль развернулся и пошел прочь, недовольный своей победой.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Анни спряталась ото всех в дальнем уголке сада возле покрытой мхом и осыпающейся статуи Пана и уселась на такую же древнюю скамейку. Посидев несколько минут неподвижно и придя в себя после разговора с Люсианом, когда она дрожала от ярости и других чувств которым не находила названия, Анни взглянула на деревянную шкатулку у нее на коленях.

Еда, которую она взяла в кладовке, куда-то исчезла, наверное, выпала у нее из рук, когда она торопилась убежать подальше ото всех. Все же, несмотря на все волнения, Анни чувствовала голод.

Вздохнув, она дрожащей рукой погладила крышку шкатулки из вишневого дерева. Потом откинула ее, и перед ней возник как будто маленький столик с чернильницей и специальным местом для ручек и карандашей. Внутри она нашла даже несколько швейцарских марок, совершенно бесполезных в Бавии.

Анни улыбнулась. Шкатулку-столик ей подарили сестры на Новый год. Они все вместе отыскали ее в каком-то магазинчике в Париже, по крайней мере, так они сказали, и обошлись без помощи мамы или гувернантки. На самом деле, это была не совсем правда, потому что без гувернантки Габриэла, Мелиссанда, Елизавета и Шарлотта Треваррен и шагу ступить не смели.

Патрик и Шарлотта Треваррен не были строгими родителями в обычном понимании, но они всерьез заботились о своих дочерях и все делали ради их безопасности.

От одного воспоминания о родных Анни стало намного легче. Она достала пузырек с чернилами, свою любимую ручку и несколько листочков бумаги.

Потом с удовольствием написала «Замок Сент-Джеймс» и число в правом верхнем углу. «Мои самые любимые мама, папа и сестрички…» На этом она остановилась, поняв, что вдохновение покинуло ее.

Шорох в кустах рядом испугал ее, и она уронила бумагу… Потом на землю полетели шкатулка, чернила, словом, все, что у нее было в руках.

Ей совсем не хотелось видеть Люсиана и, кстати сказать, Федру и Рафаэля тоже.

Она узнала Чандлера Хэзлетта и вздохнула с облегчением. У него было доброе и веселое лицо, не омраченное никакими трагедиями, и он показался Анни на редкость прямодушным и уравновешенным.

Анни подивилась, возвращая ему приветливую улыбку, почему судьба заставила ее полюбить такого невозможного человека, как Рафаэль. Все было бы намного проще, если бы она могла отдать свое сердце тому, кто по достоинству оценил бы ее привязанность и отплатить ей тем же.

— Надеюсь, я вас не очень потревожил, — сказал, вылезая из кустов, Хэзлетт.

Анни обратила внимание, что он держит в руках что-то, завернутое в салфетку, и тяжело вздыхает, хотя глаза у него смеются.

— Рафаэлю неплохо было бы приструнить своих садовников. Я уж было подумал, что опять попал в джунгли. Вот уж совсем не удивился бы, если бы мне навстречу вышел тигр, а то и выбежали бы обезьяны.

Анни рассмеялась и подвинулась на скамейке, освобождая ему место. Благодарный мистер Хэзлетт уселся рядом, по-доброму глядя на нее, и протянул ей сверток.

Анни приняла подношение, думая только о том, что у нее опухшие глаза и красный нос.

— Что это?..

Не дожидаясь, когда она договорит, мистер Хэзлетт с удовольствием объяснил:

— Должен признаться, мисс Треваррен, я видел, как вы недавно бежали по дому, теряя кое-что на ходу. Я понял, что вы расстроены, но решил, что вы все-таки не откажетесь поесть.

Его доброта совершенно обезоружила Анни. Она шмыгнула носом, и пальчики у нее дрожали, когда она развязывала узелки.

— Вы такой заботливый, мистер Хэзлетт, — тихо проговорила она.

— Пожалуйста, называйте меня Чандлер, — попросил он. Ведь мы теперь друзья, правда?

У него был ласковый голос, и Анни едва удержалась, чтобы не броситься ему на шею и не выплакать у него на груди все свои горести. Она бы именно это сделала, будь рядом с ней ее добрый отец.

Бог знает, каким усилием воли она приняла гордый вид.

— Благодарю вас.

Она сказала это совсем тихо, но Чандлер все равно услышал.

Забыв о письменных принадлежностях, Анни откусила большой кусок сыра. Мистер Хэзлетт терпеливо ждал, пока она расправится с яблоком и с хлебом.

— Ну вот, — проговорил он потом, беря ее за руку. — Хотите теперь поговорить? Уверяю вас, мне можно довериться, и, возможно, я даже покажусь вам милым.

Анни почувствовала себя гораздо сильнее, хотя торопливо проглоченная еда вряд ли еще успела добраться до желудка. Она пока не решила, оставаться ей в Бавии или немедленно уезжать из замка Сент-Джеймс, поэтому ей очень хотелось хоть немножко облегчить сердце.

— Боюсь, я не смогу остаться на свадьбу, мистер Хэз… Чандлер, — тихо проговорила она, стряхивая с коленей крошки сыра и хлеба.

Огрызок яблока она забросила подальше в траву, где его уже дожидались крошечные жители сада.

Лицо Чандлера приняло озабоченное выражение.

— Думаю, принцесса будет очень огорчена. Я тоже огорчусь. Вас кто-нибудь обидел тут?

— Обидел…

Анни помолчала, обдумывая свой ответ, а тем временем вытряхнула салфетку, в которую была завернута еда, сложила ее и вернула Чандлеру.

— Не совсем так, — ответила она.

Наверное, нечестно будет, если она назовет обидой то чудесное, что случилось между нею и Рафаэлем, какими бы мыслями и чувствами ни руководствовался Рафаэль. К тому же, она не собиралась пересказывать то, что узнала от Люсиана, когда была с ним в кухне. Она знала, что лучше не лезть в семейные дебри, потому что они похожи на кусты колючей ежевики с перепутанными и глубокими корнями.

— Что-то же случилось, — стоял на своем Чандлер. — Это связано с Рафаэлем?

Философическое настроение мгновенно покинуло Анни. У нее запылали щеки. Она совсем забыла, что практически все в замке Сент-Джеймс знали о ее неприличном поведении на озере. Наверное, она убежала бы в кусты, если бы Чандлер не схватил ее за руку и не повернул лицом к себе.

— Я люблю Рафаэля, — выпалила Анни, хотя совершенно не собиралась это говорить. — Я его люблю.

Чандлер отпустил ее.

— Вижу, — сказал он. — Давно вы его любите?

Анни залилась слезами. Господи, она не плакала так много со времени своих первых одиноких ночей в Академии святой Аспазии, когда всем сердцем поверила, мама и папа решили навсегда сбыть ее с рук.

— С двенадцати лет, — сказала она, заставляя себя держаться храбро, но голос у нее все равно предательски дрожал. — Папа и мама давно дружат с Рафаэлем, хотя, скажу вам, они совсем не были в восторге от его отца, и наверное, они были правы. Он довольно часто приезжал к нам во Францию, иногда с отцом, иногда один. Я всегда его обожала, а в том году почувствовала, что мои чувства к нему никогда не переменятся.

— Девочка превратилась в женщину, — сказал Чандлер.

Наверное, скажи это другой человек, Анни бы с ним не согласилась, но Чандлер не имел в виду ничего плохого. Он не хотел ее обидеть. И ой был прав.

— Да.

Он радостно улыбнулся.

— Наверное, это прекрасно, когда вот так влюбляешься.

Анни на мгновение прикусила губу, а потом покачала головой.

— Не прекрасно, — печально проговорила она. — Ужасно. Рафаэль привез с собой леди Джорджиану и сделал ей предложение в нашем саду. Они были помолвлены с детства, поэтому предложение было простой формальностью, но я все равно пережила это как самый страшный удар в моей жизни.

Чандлер взял ее руку в свои и погладил. На его лице она читала самое искреннее сочувствие.

— Бедняжка Анни. Вы подслушивали.

Анни неожиданно для себя рассмеялась, удивляя этим и себя, и Чандлера, ведь слезы все еще текли у нее по щекам.

— Точно. Я сидела на дереве и, знаете, прежде чем Джорджиана сказала «да» или «нет», свалилась прямо им на головы. Ну, не на головы, а в ноги. Мне было ужасно себя жалко.

Чандлер коротко хохотнул, представив эту картину. Но, тем не менее, он не забыл подать Анни ту самую салфетку, которую она несколько минут назад аккуратно сложила.

— Вы ушиблись?

Анни вытерла глаза, тяжело вздохнула и, улыбаясь, взглянула на своего нового друга.

— О да. Не представляете, что было с моей гордостью, а уж с сердцем — и говорить нечего.

Он изогнул бровь, всматриваясь в нее с доброй усмешкой и таким пониманием, которого она от него не ожидала, хотя с первой встречи признала в нем умного человека.

— Но кости-то остались целы?

— Все до единой.

— Рафаэль знает, что он разбил вам сердце?

Анни покачала головой.

— Не думаю. А вот Джорджиана знала. Никогда не забуду, какой она была со мной ласковой и доброй. Мамы и папы в тот день не было дома, так что пришлось леди Джорджиане повозиться с моими ушибами и царапинами. Она сказала мне, что когда я вырасту, я тоже найду своего возлюбленного.

Чандлер вздохнул.

— Ах, Джорджиана. Замечательная женщина и очень хорошая… слишком хорошая для нашего мира, я думаю. В нашем кругу было так трогательно встретить искреннюю любовь.

Наступил удобный момент для Анни развеять кое-какие сомнения, и она решила его использовать.

— Они редко случаются? Я имею в виду браки по любви.

По светло-карим глазам Чандлера нетрудно было понять, что Анни не очень искусно скрыла свое беспокойство. Он улыбнулся ей, но выражение его лица было печальным.

— Вы хотите знать, Анни Треваррен, люблю ли я принцессу Федру?

Анни выпрямилась, стараясь делать вид, будто не у нее пылают щеки.

— Да, хочу. Вы любите?

Чандлер потер глаза и вздохнул.

— По какому праву вы задаете мне этот вопрос? — с любопытством переспросил он, но не рассердился.

— Федра — моя лучшая подруга. Мы всем с ней делимся.

Не всем, услышала она голос в своей голове. Ты не сказала Федре, что на самом деле случилось между тобой и Рафаэлем, да и у нее появилась от тебя тайна. Ты сама видела, как вчера сверкали ее глаза. Помнишь?

— Понятно. Что ж, вы мне рассказали о своем падении с дерева после того, как Рафаэль сделал предложение Джорджиане, и будет только честно, если я отвечу вам так же искренне. Нет, мисс Треваррен, я не люблю Федру в том смысле, который вы имеете в виду. У меня не было ни времени, ни возможности развить в себе такое чувство.

Анни была разочарована.

— Но вы так смотрели на нее, когда вышли тогда из кареты… Так целовали ей руку…

Чандлер хмыкнул и запустил руку в волосы.

— Ах, Анни, какая же вы фантазерка! Впрочем, возможно, я так на нее смотрел. В конце концов, Федра… Федра на редкость прелестна. Наши семьи уже много столетий…

— И все? — крикнула Анни, вскакивая на ноги.

Чандлер тоже встал и теперь смотрел на нее с искренним сожалением.

— Нет, — сказал он. — Когда я увидел взрослую Федру, я подумал, что в один прекрасный день, если мы оба постараемся, то, возможно, полюбим друг друга. И я был счастлив тогда.

Анни открыла было рот, чтобы что-то сказать, но поняла, что сказать ей, в сущности, нечего, и она закрыла его.

Чандлер легко положил руки ей на плечи, наверное, так сделал бы брат, если бы он был у Анни.

— На самом деле лет ничего удивительного в вашем представлении о любви, — хрипло проговорил он. — В конце концов, вы совсем молодая девушка и всю жизнь прожили под крылышком… Откуда вам знать, что такое счастье очень редко случается? Но, увы, мне придется вас разочаровать горькой правдой. — Он набрал полную грудь воздуха. — Анни, прелестная Анни, большинство из нас ни разу в жизни не встречается ни с чем подобным. Нам приходится довольствоваться менее высокими чувствами, которые, кстати, тоже вполне могут осчастливить человека.

Анни гордо подняла голову.

— Как я рада, — сказала она, — что я не вы.

Он опустил руки.

— Господи, будь милостив ко всем нам, — прошептал он. — Вы ведь говорили мне о своей любви к Рафаэлю, правда?

Анни еще раз вздернула подбородок.

— Сначала — да. Но если вы не испытываете ничего подобного к Федре, а она к вам, то свадьбы не должно быть, по крайней мере, пока.

Чандлер в волнении отвернулся от нее и запустил руку в волосы, потом опять посмотрел на Анни.

— Забудьте на минуту о Федре и обо мне. Анни, вы не должны разрешать себе любить Рафаэля Сент-Джеймса. — Анни хотела было возразить, но он поднял руки, останавливая ее. — Нет, нет, я не говорю, что он плохой человек. Может быть, он самый лучший из всех, кого я знаю. Но он обречен, Анни, так же, как этот осыпающийся замок и эта проклятая страна. Если вы отдадите ему свое сердце, то он, скорее всего, унесет его с собой в могилу.

Анни отпрянула от него и закрыла глаза, всего на одно мгновение, словно защищая себя от жестоких слов.

— Значит, так тому и быть.

— Господи Иисусе, — побледнев, прошептал Чандлер. — Этого не может быть, Анни. Вы такая молодая, такая красивая… Вы родились на этот свет, чтобы выйти замуж, чтобы свести с ума какого-нибудь дурака, который будет Богу молиться от счастья, чтобы рожать детей и мечтать… — Он замолчал, не отрывая от нее печального взгляда. — Бегите отсюда, Анни. Бегите отсюда и уносите подальше ваше доброе глупенькое сердечко.

Еще не прошло часа, как Анни приняла точно такое решение. Однако, стоя сейчас напротив Чандлера, она ясно поняла, что по своей воле ни за что не покинет замок Сент-Джеймс, будь то до или после свадьбы Федры, если только Рафаэль не откажется быть с ней рядом. И она покачала головой.

— Я остаюсь, — сказала она, словно принося священную клятву.

Чандлер вздохнул и, невразумительно распрощавшись, ушел, оставив Анни одну. Она смотрела ему вслед и не винила его за то, что он сомневается в мудрости ее решения, поскольку все его доводы насчет Рафаэля были в высшей степени разумными. Однако, зная долгую любовь своих родителей, Анни знала, что любовь совершенно не обязательно должна быть разумной.

Рафаэль из окна замка наблюдал за Анни и Чандлером и злился. Какого черта они там беседуют наедине? И о чем им вообще разговаривать? Что Хэзлетт о себе думает? С какой стати он нежничает с Анни, словно она, а не Федра, его невеста?

А потом он совсем растерялся… Почему они так внезапно разошлись в разные стороны?

Это его больше всего обеспокоило, даже больше, чем их разговор наедине и их прикосновения друг к другу.

Возмущенный Чандлером, Анни, больше всего самим собой, Рафаэль отвернулся от окна и пошел по коридору к боковой лестнице.

Дурак он был, когда накануне помчался за уехавшей из замка Анни, и еще больший дурак, когда поцеловал ее, желая преподать ей первые уроки плотского наслаждения. И вот теперь, после того, когда он столь благородно отверг удовлетворение, которое она с охотой, даже весьма настойчиво, предлагала ему, он не может выкинуть из головы эту девчушку. Сначала он чуть было не задушил собственного брата, а теперь подглядывает в окно, как какая-нибудь старая сплетница, воображая интриги и предательства.

Проклиная все на свете, Рафаэль сбежал по старой ненадежной лестнице и бросился в отдаленную часть сада. Анни ушла, и остался только Пан со своей разбитой дудочкой и ехидной улыбкой на губах.

Рафаэль усмехнулся в ответ и отправился обратно в дом с твердым намерением взять себя в руки и заняться каким-нибудь неотложным делом в преддверии неизбежного апокалипсиса в Бавии.

По странной случайности он чуть ли не нос к носу столкнулся с Чандлером, который в глубокой задумчивости стоял на выбранной Рафаэлем тропинке, прислонившись спиной к каменной стене и опустив голову на грудь.

— Вы…

Чандлер нахмурился, словно увидел перед собой самого дьявола, который явился к своему избраннику.

Рафаэль кивнул. Его странно позабавила реакция Чандлера, но в то же время ему от всей души захотелось побить старого друга за то, что он посмел прикоснуться к Анни Треваррен.

Чандлер выпрямился, поправил рукава, ибо всегда был на редкость аккуратным, и встал лицом к лицу с Рафаэлем.

— Вы должны отослать отсюда дочь Треварренов, — сказал он. — Немедленно.

Еще никогда Рафаэль не чувствовал себя таким подлецом, как в эту минуту.

— Да? — переспросил он, не повышая голоса. — А почему вы об этом просите? Неужели мадемуазель так соблазнительна?

Чандлер побагровел и стиснул зубы, стараясь сдержать охватившую его ярость. Он сжал руки в кулаки, а его глаза метали стрелы справедливого негодования, чего не мог не признать Рафаэль.

— «Соблазнительна»? О чем вы, Рафаэль? Неужели вы думаете, что я посмею предать вашу сестру в ее же доме? Или вас, моего брата и давнего друга?

Рафаэль не мог вымолвить ни слова. Ему хотелось подраться с этим чистюлей и в то же время он понимал, что правда не на его стороне. Он попытался заговорить, но из этого ничего не вышло.

Чандлер немного успокоился и положил руку Рафаэлю на плечо.

— Рафаэль, сейчас не время спорить, — сказал ой. — Вы должны знать, что я человек слова, даже если вам хочется думать обо мне иначе.

Теперь Рафаэль прислонился к стене, стараясь взять себя в руки.

— Что вы говорили Анни? — спросил он, с трудом двигая губами. — Зачем трогали ее?

Чандлер рассмеялся, но смех у него был невеселый.

— Так вот в чем вы меня подозреваете! Вы видели меня с Анни!

Рафаэль кивнул. К нему вернулось прежнее напряжение, и он едва удерживался, чтобы не схватить Чандлера за горло и не выдавить из него признание.

— Анни сказала мне, что любит вас, — безжалостно парировал Чандлер.

— Нет.

Рафаэлю было бы гораздо легче, если бы Чандлер ударил его мечом или дубинкой, которой выколачивают пыль.

— Боже Милостивый, нет. Анни же совсем девочка. Только что закончила школу. Она лишь думает, будто…

Чандлер покачал головой.

— Нет, Рафаэль, — совершенно серьезно проговорил он. — Вы неправы. Анни Треваррен отлично знает, что чувствует, я в этом убежден. Более того, если слухи, которые бродят тут со вчерашнего дня, справедливы, то вы дали юной даме повод думать, будь вы прокляты, что тоже питаете к ней нечто.

— Черт побери, Рафаэль, — продолжал он, — вы должны или отпустить это прелестное создание домой, или вести себя достойно. Подумайте о ее репутации и о ее жизни!

Рафаэль не ответил, видит Бог, он был не в силах. Чандлер говорил все правильно, даже очень правильно, каждым словом раня его в самое сердце.

Рафаэль должен был сам знать, что Анни думает и чувствует, особенно после того, как она отдавалась ему накануне, подчиняясь его рукам, его губам, его уговорам.

Он должен был знать… И он не знал. Джорджиана любила его всем своим сердцем, его бесценная, покинувшая его Джорджиана, и ни один мужчина не может быть дважды благословлен такой любовью. Тем более он, Рафаэль Сент-Джеймс, сын цыганки, узурпатор.

— Отошлите ее отсюда, — требовал Чандлер.

Рафаэль не видел и не слышал своего друга, весь поглощенный воспоминаниями о нежном ненасытном теле, которому он дарил наслаждение в уединенном доме. Что он наделал? Господи, что он наделал?

Поздно ночью Анни отыскала Рафаэля в часовне. Он лежал ничком, как мертвый, на первой скамейке и был бы похож на кающегося святого, если бы от него не несло виски.

Анни беспокойно посмотрела на алтарь.

— Ему было очень тяжело, — прошептала она Тому, Кто мог бы ее услышать. — Пожалуйста, если Тебе не очень трудно, помоги ему немножко.

Принц дернулся, потом застонал. Анни ужасно боялась, как бы его не вырвало прямо в часовне, потому что он был пьян сверх всякой меры. У Рафаэля и так хватает бед, не надо бы ему еще обижать Господа.

Она осторожно коснулась его плеча.

— Прочь!

Анни глубоко вздохнула, набираясь сил.

— Я никуда не пойду без вас, Рафаэль Сент-Джеймс.

Она не только отказывалась покинуть часовню, она отказывалась покинуть замок и Бавию, но не стала сейчас уточнять, потому что Рафаэль все равно был не в состоянии правильно воспринять ее слова.

— Рафаэль, — шепотом звала она. — Вставай. Еще не хватало, чтобы ты богохульствовал.

Он рассмеялся, потом перевернулся на спину, чуть не свалившись на каменный пол.

— А… — криво усмехнулся он. — Ангел. Наверное, я уже умер.

— Ты совершенно живой, — сказала Анни, беря его за плечи и усаживая на скамье. — И это хорошо. Нельзя же являться к Богу в таком состоянии.

— Нельзя, — повторил Рафаэль, откидываясь на спинку скамьи.

Когда Анни плавала на корабле отца, она видела много пьяных, хотя родители всячески старались отгородить ее от них, и она ни за что не спутала бы настоящего пьяницу с любителем. Рафаэль Сент-Джеймс не был настоящим пьяницей.

— Поднимайся, — приказала она, безуспешно стараясь поставить принца на ноги. — Пока тебя не ударило молнией или чем-нибудь еще. Хотя если по правде, ты это заслужил.

— Тебе никто не говорил, что нельзя ругать пьяного? — запинаясь, спросил Рафаэль. — Это глупо. И от этого может быть только хуже.

— Правильно, — согласилась Анни. Она тяжело дышала, не в силах оторвать Рафаэля от скамьи. — Как только ты покинешь часовню, делай что хочешь!

Он откинул назад голову и расхохотался.

— Ты, правда, думаешь, что Господь покарает меня Своей десницей?

Наконец Анни удалось поднять Рафаэля, и она потащила его к двери.

— Покарает, покарает.

Они вышли во двор, освещенный луной и несколькими фонарями на стене.

— Я должен покаяться, — сказал Рафаэль.

— Об этом надо было думать раньше, пока мы были в часовне, — ответила Анни.

Они были возле каменной скамейки рядом с фонтаном, когда Анни поняла, что ее силы истощились. Еще два шага, уговаривала она себя, еще один шаг.

Рафаэль набрал полную грудь воздуха и вдруг икнул.

— Я хочу покаяться, — стоял он на своем.

Они приближались к скамейке, и Анни, сосредоточенная на ней, ничего не сказала.

— Анни, я тебя использовал.

— Знаю, — ответила Анни.

Напрягая последние силы, она толкнула Рафаэля Сент-Джеймса, принца Бавии, в фонтан.

Раздался громкий всплеск, потом он вынырнул, крутя головой и проклиная все на свете. Ярости его не было границ, однако он уже встал на путь протрезвления.

— Ты был прав, — ласково проговорила Анни. — Нечего возиться с пьяным.

Она быстро пошла прочь, но успела сделать всего несколько шагов, как Рафаэль схватил ее за руку и развернул лицом к себе.

Наверное, кого-нибудь другого Анни испугалась бы, будь он в таком состоянии, но перед ней был Рафаэль, принц душой и принц Бавии.

Он долго всматривался в ее лицо сверкающим взглядом. Его грудь тяжело вздымалась, волосы висели мокрыми прядями, в свинцовом взгляде она читала ярость. Однако, когда он заговорил, то, как ни странно, она услышала не крики, не вопли, а почти отчаянное рыдание.

— Не люби меня, — молил он ее. — Я не тот человек.

Анни коснулась ладошкой его бледной щеки.

— Рафаэль, не в твоей власти разрешать мне это или запрещать, — ответила она. — Поверь, если бы у меня был выбор, я бы ни за что не отдала свое сердце тебе. Ни за что.

Рафаэль взял ее руку, лежавшую на его щеке, и поцеловал ее, прежде чем отпустить.

— А кого бы ты выбрала?

Анни вздернула подбородок.

— Не тебя.

Она вновь отвернулась от него с намерением уйти, но он удержал ее за руку, да еще так дернул, что она прижалась всем телом к его мокрой одежде.

— Кого?

Анни стала быстро соображать.

— Кого-нибудь благородного и храброго, как Чандлер Хэзлетт или Эдмунд Барретт. Если бы кто-то из них соблазнил даму, то знал бы, как себя с ней вести.

У Рафаэля напряглось лицо, потом опять разгладилось. Спектакль был интересный, и Анни наслаждалась им.

— Ты хочешь сказать, что я тебя соблазнил?

— А как еще это называется? — ответила вопросом на вопрос Анни. — Ну, ты, в общем-то, не… Правильно… Ты не лишил меня… девственности… Но ты позволил себе лишнее. И теперь, как ты думаешь, какая у меня репутация?

Он открыл рот, потом закрыл его, со злостью откинул назад волосы одним движением руки. Анни пошла прочь, и Рафаэль не стал ее останавливать, но и не отставал ни на шаг.

Они уже были на середине большой залы, которая, к счастью, оказалась пустой, когда он наконец обрел способность говорить.

— Чего ты хочешь от меня?

Анни искоса поглядела на своего принца.

— Я хочу, чтобы ты женился на мне, — сказала она, собрав всю свою храбрость.

— Что?

Анни вздохнула.

— Если по правде, — призналась она, подходя к лестнице, то мне понравилось то, что мы делали. И я хочу опять делать это… как твоя жена.

— Анни!

Рафаэль был в таком ужасе, что она не могла не улыбнуться ему.

— Если ты не женишься на мне, — заявила она, особенно нажимая на преимущество именного этого шага, — то придется мне соблазнить тебя. Другого выхода у меня нет. Ваша невинность в большой опасности, сэр.

Рафаэль, протрезвев окончательно, заступил ей дорогу и посмотрел в ее глаза.

— Господи! Ты понимаешь, что говоришь, женщина?

— Конечно, понимаю. Ты единственный мужчина, которого я любила и люблю, и, наверное, единственный, которого я буду любить. Поэтому, если ты настаиваешь на том, чтобы остаться в Бавии и позволить себя убить, мне надо получше использовать отпущенное мне время. Разве я не права?

С этими словами она оставила Рафаэля, который застыл на месте, не умея справиться со своими чувствами.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Анни уже поднялась по лестнице и скрылась в своей комнате, когда Рафаэль очнулся от изумления.

Кожа у него зудела под мокрой одеждой, в животе творилось что-то ужасное, ведь он не привык пить в таких количествах, да и зала ходила ходуном перед его глазами. Тем не менее, больше всего ему досаждали не голова и не желудок, а его мужской орган, который приобрел крепость дуба и больно терся о грубую ткань бриджей.

Рафаэль отнес это на счет того невероятного, что Анни заявила ему после того, как толкнула его в фонтан. Она его хочет. Она прямо ему об этом сказала, не смущаясь и не отводя стыдливо взгляда.

Ох уж эти американки. Даже Джорджиана не была такой храброй, хотя тоже за словом в карман не лезла.

Не желая никого видеть, Рафаэль пошел кругом, выбирая боковые лесенки и коридоры, которые знал, как никто. Неделю назад он, устав мучиться, все же послал за какой-то женщиной, однако сейчас это было невозможно. Странным образом, хотя у него не было ни малейшего намерения жениться на малышке, он принадлежал Анни Треваррен, как когда-то принадлежал Джорджиане.

Проходя мимо комнаты Анни, которая была в стороне от его собственной (и ему поэтому пришлось сделать небольшой крюк), Рафаэль подумал было постучать, войти и согреть себя теплом, называемым Анни.

Его остановила гордость, да еще он боялся, что его вырвет в самый неподходящий момент.

В его собственных апартаментах полыхал огонь. Рафаэль снял с себя все мокрое и пару минут постоял голый, понемногу согреваясь. Желудок к этому времени немного успокоился, но все остальное…

Рафаэль чувствовал себя ужасно несчастным, потому что всеми силами желал Анни и в то же время боялся, что потом не сможет сам себе посмотреть в глаза.

Он вздохнул, задул лампы и улегся в постель. Глядя в потолок, он думал о Джорджиане, но, сколько ни старался, никак не мог вспомнить ее лицо. Обыкновенно, стоило ему только напрячь воображение, и Джорджиана появлялась перед ним словно живая, но сейчас она ускользала от него, и Рафаэль устыдился и испугался.

Наконец ему удалось вообразить милый облик жены, но удержать его надолго он не сумел.

И тотчас ему явилось лицо Анни.

На глазах Рафаэля вскипели слезы.

— Джорджиана, — прошептал он, стараясь вернуть ее обратно, умоляя ее не покидать его память, его сны, его сердце.

Но он уже знал, что просит о невозможном. Джорджиана ушла от него навсегда вместе с ребенком, которого она носила.

Благодаря Анни Треваррен, Рафаэль вновь вернулся к жизни, и теперь он уже не мог притворяться, что его жена ненадолго отлучилась в гости или за покупками, будь то в Лондон или в Париж.

Она больше не вернется.

В первый раз после смерти Джорджианы, когда весь бренди Европы не мог бы унять его тоску, Рафаэль от всей души заплакал по своей жене и по той части себя, которая с ней вместе обратилась в прах.

Так он еще не горевал и не знал, что способен на такое. Его страдание было жгучим и тяжелым. Оно накрыло его с головой, а потом приняло облик черного ангела, не покидавшего его всю ночь. Вновь и вновь он разбивал себе сердце, сотни раз опускался на самое дно отчаяния. Его душа была истерзана, и временами он думал, что разум больше не в силах терпеть такую боль. Но как бы то ни было, страдание очистило его. Он ощутил, что в него влились новые силы, и вспомнил, что в огне металл становится еще крепче.

Утро он встретил другим человеком, и, когда злые драконы подняли головы, он быстро сокрушил их. Весь израненный, он не щадил себя в борьбе, поэтому сумел победить.

Если говорить проще, Рафаэль вытащил себя из могилы Джорджианы и выкарабкался на поверхность. Тогда к нему вернулась всепоглощающая жажда жизни.

На рассвете Рафаэль встал, вымыл прохладной водой свое потное тело и надел чистое платье. Потом, позавтракав на кухне и тем самым приведя в ужас повариху и ее хихикавших помощниц, он пошел в конюшню и оседлал своего любимого коня.

Могила Джорджианы находилась на самом высоком месте среди других могил, принадлежавших семье Сент-Джеймсов, под стражей высокого дуба и мраморных ангелов. С этого священного для него места Рафаэль мог видеть широкие дали за стенами замка и даже сверкавшее на солнце море.

Он наклонился и положил руку на могильный мрамор, но ничего не сказал, потому что уже распрощался с Джорджианой и смирился с ее смертью.

Сегодня, в это прекрасное солнечное утро, он приехал на ее могилу, чтобы отдать должное их общей жизни и обещать ей быть сильным, ибо этого она хотела больше всего на свете. Ему предстояло еще многое сделать, прежде чем принести покаяние за грехи всех Сент-Джеймсов.

Наверное, не раньше, чем через час, Рафаэль возвратился в конюшню, бросил поводья слуге и направился в кабинет.

Через несколько минут явился необычно взъерошенный Барретт, и хотя Рафаэль заметил, что его друг чем-то обеспокоен, он тотчас забыл об этом, так как у него были более неотложные и важные дела.

— Я хочу, чтобы ты выделил небольшой отряд своих людей, — объявил Рафаэль. — Хочу поехать и сам посмотреть, что творится кругом. Давно я этого не делал.

Барретт побелел и, едва не расплескав кофе, поставил чашку на стол. Он посмотрел в лицо Рафаэлю.

— Ты совсем сошел с ума? — не выдержал он. — Там люди, которые хотят вас убить, ваше высочество, причем совсем не быстрым и милосердным способом!

Рафаэль уселся поудобнее в кресле и поднял брови.

— Бавия — все еще моя страна, — спокойно возразил он. — Я все еще здешний правитель.

Барретт, обхватив себя обеими руками, наклонился над столом и горящими глазами уставился на принца. Жилка подрагивала у него на виске, да в глазах была видна усталость.

— Не желаю смотреть, как ты собираешься совершить самоубийство!

Рафаэль вздохнул и вновь взялся за ручку, которую отложил, когда вошел Барретт. Он работал над документом, который его личный гонец привез ночью из столицы.

— Твоя забота о моей безопасности достойна всяческих похвал, — сказал он, — но если ты не хочешь лишиться своей работы, придется тебе подчиняться моим приказам вне зависимости от того, что ты о них думаешь. Понятно?

Барретт не двинулся с места.

— Нет, черт возьми, не понятно! Можешь подавиться своими проклятыми приказами и своей королевской стражей, и…

Рафаэль встретил яростный взгляд Барретта.

— Чего ты от меня хочешь? — спросил он. — Чтобы я бежал? Сидел под столом и хныкал, как побитый пес? Бросил мой народ? Ну же? Ты ведь меня знаешь лучше кого бы то ни было!

Судорога боли исказила обыкновенно спокойное лицо Барретта. Он отошел от стола и на мгновение повернулся к Рафаэлю спиной, борясь с бурей внутри себя. Когда он вновь посмотрел в глаза Рафаэлю, он уже был такой, как всегда.

— Я хорошо тебя знаю, ты ведь мой друг, — сказал Барретт. — Но быть осторожным не то же самое, что бежать и бросать все, что тебе дорого. Я всего лишь прошу…

— Ты просишь меня оставаться в замке, пока его не возьмут мятежники. Точно так же я могу лежать в гробу и там ждать их прихода. Неужели ты не понимаешь, Барретт? Я хочу собственными глазами видеть моих людей и собственными ушами слышать, что они говорят. Мне мало того, что мне доносит фон Фрейдлинг и другие…

— Рафаэль…

— Займись своим делом, — холодно перебил его Рафаэль, — или освободи свое место. Выбор не так уж сложен и остается за тобой.

Барретт взял свою чашку и запустил ею в камин. Она как будто расплылась сначала в огне, а потом лопнула, взорвавшись множеством осколков. Старинную деревянную дверь толщиной в несколько дюймов Барретт захлопнул за собой с такой силой, что она еще долго дрожала на петлях.

Рафаэль спокойно взялся за ручку и продолжил работу. Несколько минут он не поднимал головы, пока в кабинет не ворвался второй посетитель.

Это был Люсиан, все еще не пришедший в себя после стычки с братом накануне, но улыбавшийся со своей обычной дерзостью.

— По-моему, Барретт в плохом настроении, — весело заметил он. — Насколько я понимаю, он против твоего грандиозного плана явить себя твоему народу.

Рафаэль нахмурился.

— Опять подслушиваешь? Мне это начинает надоедать, Люсиан.

— Для младшего сына такая привычка жизненно важна.

Несмотря на ранний час, Люсиан направился к бару и налил себе бренди. Рафаэль почувствовал тошноту.

— А, знаешь, Барретт прав. Сейчас тебе никак нельзя покидать замок. Глупо. Это и вправду самоубийство.

Рафаэль перестал делать вид, что работает, и сложил руки на груди.

— Уверен, ты не переживешь, если со мной что-нибудь случится.

Люсиан рассмеялся и прижал правую ладонь к груди.

— Я буду в отчаянии.

Рафаэль почувствовал, как у него сжимается сердце, но он уже чуть было не задушил своего брата один раз и не желал вновь давать волю инстинктам. Он тяжело вздохнул, на мгновение закрыл глаза и сказал:

— Люсиан, у меня нет времени. Займись своими делами, если они у тебя есть, и оставь меня в покое.

Люсиан насмешливо салютовал ему рюмкой.

— Жду ваших поздравлений, ваше высочество. Я решил жениться.

Несмотря на пылавшую внутри ненависть, Рафаэль почувствовал облегчение. Он знал, что Люсиан не разделял его преданности народу Бавии, и может быть, если дать ему достаточно денег, он поселится где-нибудь подальше со своей молодой женой. Да и Рафаэль будет спать спокойнее, если Люсиан и Федра уедут из Бавии.

Он вновь склонился над столом, не желая, чтобы Люсиан видел, как он доволен его решением.

— Ты должен представить меня своей невесте, — сказал Рафаэль, изображая недовольство. — А тем временем…

— Ты ее знаешь, — с издевкой проговорил Люсиан. — Я хочу жениться на Анни Треваррен.

Рафаэль будто заранее знал, чье имя назовет его брат, однако ему все равно не удалось сдержать вспыхнувшую в нем отвратительную ярость.

— Прошу прощения, что вынужден напоминать тебе, — сказал он после недолгих раздумий, — но мисс Треваррен ясно дала понять, что презирает тебя.

— Я заставлю ее изменить свое мнение, — таинственно проговорил Люсиан. — Сначала я попрошу прощения за все то плохое, что успел совершить. Потом покажу ей, какой я благородный. Дам ей понять, что, хотя мой брат поиграл с ее девственностью, а потом отверг ее чувства, я, Люсиан Сент-Джеймс, желаю загладить семейную вину и взять ее в жены, — Услыхав стон Рафаэля, он широко улыбнулся и наклонился над столом в точно такой позе, в какой только что стоял Барретт. — Ты мне не веришь, правда? Ну, что ж, ваше высочество. Когда вы погибнете от рук мятежников, Анни понадобится утешение. Она будет благодарна мне за мою нежность, а ведь мы оба знаем, да-да, Рафаэль, как легко принять благодарность за любовь.

Ужасные картины вставали перед мысленным взором Рафаэля. Вот его могила. Нет, не рядом с Джорджианой, а где-то на краю политого кровью поля боя. Он видел оплакивавшую его Анни и рядом с ней Люсиана, который, как хищная птица, ждал удобной минуты, чтобы схватить добычу. Он знал, что если сейчас что-то скажет Люсиану, тот лишь сильнее утвердится в желании сделать по-своему.

Рафаэль молчал.

Люсиан пересек комнату, налил еще одну рюмку, вернулся и поставил ее перед Рафаэлем.

— Выпьешь за мое счастье, брат?

Каким-то чудом Рафаэль сдержался. Он не сбросил рюмку со стола и не выплеснул ее содержимое в лицо Люсиану. Вместо этого он холодно проговорил:

— Не позже, чем через час, найди Барретта. Он даст тебе коня и все необходимое в дорогу.

Люсиан перестал улыбаться.

— О чем ты говоришь?

— Я подписал приказ о твоем назначении, — ответил Рафаэль. — Отныне ты — солдат армии Бавии.

— Ублюдок, — выдохнул Люсиан. Кровь отхлынула от его лица, и он побелел до корней волос. — Проклятый цыган! Ублюдок! Ты не имеешь права!

— Имею, — сказал Рафаэль. — Назначение подписано. Теперь отправляйся к своему командиру, иначе, клянусь всеми святыми, я засажу тебя в тюрьму.

— Ты знаешь, что из меня не получится солдата. Меня убьют…

Рафаэль наклонил голову и крикнул:

— Стража!

Дверь тотчас распахнулась, и на пороге выросла фигура одного из силачей Барретта. Он переступил порог, поклонился и стал ждать приказа.

— Ну? — Рафаэль не сводил глаз с лица брата. — Ну, покажи же, что ты храбрый человек! Или ты трус?

Люсиан был весь серый и мокрый от пота. Рафаэль непременно пожалел бы его, если бы не его похвальба насчет Анни Треваррен.

— Рафаэль, ради Бога…

— Выбирай…

Люсиан на несколько мгновений закрыл глаза, а когда вновь открыл их, они горели такой ненавистью, какой Рафаэль еще не видел.

— Я буду служить в твоей проклятой армии, — прошептал Люсиан. — А вы, ваше высочество, не забывайте защищать свою спину, потому что отомщу вам.

Рафаэль обратился к стражнику.

— Мой брат хочет защищать свою страну, — бесстрастно произнес он, не сводя глаз с лица Люсиана. — Присмотри, чтобы он получил все, что положено солдату.

Едва Люсиан и стражник скрылись за дверью, как Рафаэль откинулся в кресле и стал смотреть на янтарный напиток в рюмке, оставшейся стоять на столе после того, как Люсиан с таким торжеством предложил ее своему царственному брату. Размышляя о том, не слишком ли он перегнул палку, Рафаэль, тем не менее, не мог не улыбнуться, представляя избалованного Люсиана в солдатской форме или спящим на земле.

Анни мучилась на второй примерке свадебного платья Федры. Только в третий раз посмотрев на балкон, она увидела Рафаэля.

У Анни быстро-быстро забилось сердце, словно птичка замахала крыльями, спеша улететь подальше. Первым ее желанием было опустить глаза, однако из природного упрямства она этого не сделала. Она не отрекалась ни от одного своего слова, сказанного ею Рафаэлю после того, как она толкнула его в фонтан, и она подумала, что глупо делать вид, будто ничего не произошло.

Рафаэль молча ждал, держась в тени, пока мисс Ренденнон, не зная о его присутствии, бесконечно колола, крутила, вертела Анни, ни на минуту не закрывая рта. Даже когда она ушла, Рафаэль еще долго оставался наверху и ничего не говорил.

Стоя в одной рубашке и в чулках, Анни болезненно ощущала пристальный взгляд Рафаэля, и все же торжествовала, даже на таком расстоянии чувствуя его страстное желание.

Медленно, очень медленно, с трудом подавляя естественную девичью стыдливость, Анни надела розовую блузку и черную атласную юбку.

Рафаэль все не спускался, и тогда Анни, с громко бьющимся сердцем и разгоревшимися щеками, сама поднялась к нему и встала рядом, глядя ему прямо в лицо.

Он продолжал смотреть вниз, и Анни почувствовала, что он напряжен и расстроен. Она видела, как он крепко стискивает зубы.

Анни подождала-подождала, потом подошла поближе и положила руку ему на плечо. Через рубашку она почувствовала, как он напрягся, ощутив ее прикосновение. Он хотел было отодвинуться, но раздумал и наконец-то повернулся к Анни.

Она увидела гнев и печаль в его глазах.

Им обоим так хотелось быть рядом друг с другом, что воздух между ними раскалился и стал как солнечный мираж.

— Я пришел сказать «до свидания».

Анни ожидала всего, что угодно, от Рафаэля, скандала, упреков, яростных обвинений, но только не такого бесстрастного прощания. Ее рука соскользнула с его плеча. Она не произнесла ни Слова.

Рафаэль протянул руку и коснулся ее волос, но он словно сам не получил удовольствия от этого прикосновения и убрал руку.

— Меня не будет неделю, дней десять, — сказал он. — Стражники проводят тебя, Федру и Фелицию в Моровию, чтобы вы успели подготовиться к балу. А тем временем я прошу вас выкинуть из головы все ваши глупые фантазии на мой счет.

Закусив губу и вздернув подбородок, Анни старалась что-нибудь придумать, что угодно, лишь бы не расплакаться.

— Вы любите мисс Ковингтон?

Только это могло заставить ее свернуть с пути. Если Рафаэль отдал свое сердце другой женщине, она не станет им мешать.

Он медлил с ответом, и медлил довольно долго, а когда на мгновение отвел от нее свои прекрасные серебристые глаза, Анни знала ответ.

— А если люблю?

Анни улыбнулась.

— Хорошо, — твердо проговорил Рафаэль. — Я ее люблю! Теперь вы довольны?

— Я просто в восторге, — ответила Анни. — А вы бессовестно лжете.

Выругавшись, он довольно грубо схватил ее за подбородок и наклонился к ней. Поначалу его губы едва коснулись ее губ, но мгновением позже он терзал ее в жадном, ненасытном поцелуе.

Анни потеряла голову. Она была околдована и напугана силой его страсти, и, когда Рафаэль оторвался от нее, сама привалилась к его плечу, не в силах устоять на собственных ногах.

Он чертыхался, обнимая и поддерживая ее, но все же продолжал обнимать, и она улыбалась в его теплое и твердое плечо. Рафаэль не принадлежал ни Фелиции, ни какой бы то ни было другой женщине. Она поняла это по его глазам, когда он попытался обмануть ее, и почувствовала по его поцелую. Он желал ее, Анни, и как бы он ни был упрям, рано или поздно ему станет невозможно сопротивляться своему желанию.

Словно разгадав ее мысли, Рафаэль взял Анни за плечи и отодвинул от себя, чтобы заглянуть ей в лицо. Он слегка встряхнул ее, но Анни знала, что он куда больше сердится на самого себя.

— Черт! — прошипел он. — Надо бы тебя в самом деле затащить в постель и показать, что значит по-настоящему спать с мужчиной!

Анни округлила глаза.

— Я как будто знаю…

Ничего она не знала, хотя один раз видела картинку в эротической книжке, которую удалось тайком пронести в Академию святой Аспазии.

Рафаэль рассмеялся, но в его смехе не было веселья. Хриплые лающие звуки если что-то и выражали, то лишь гнев и отчаяние.

— Ты знаешь?

Он взял ее руку и прижал к чему-то большому и твердому в низу своего живота.

— Вот так, Анни, — сказал он. — А теперь представь это внутри себя… очень глубоко внутри…

Анни бросило в жар, и ей очень хотелось вырваться и убежать, но она не могла сдвинуться с места. Она пришла в ужас от такого прикосновения к Рафаэлю, но и еще больше возжелала его.

Немного помедлив, она, не повышая голоса, храбро заявила:

— Ты представь это внутри меня. Только представь, Рафаэль…

Он с негодованием отбросил ее руку и повернулся к ней спиной, а она как завороженная с радостью и осознанием своей власти смотрела на его борьбу со страстью, о которой она могла только догадываться.

Анни положила руки ему на плечи и почувствовала, как он вздрогнул, словно она обожгла его своим прикосновением.

— Я не боюсь, — тихо проговорила она.

Рафаэль дернул головой, но не повернулся Анни.

— Я боюсь, — хрипло ответил он и зашагал прочь.

Анни, не двигаясь с места, смотрела ему вслед.

Прошло несколько минут, прежде чем Анни очнулась и бросилась бежать в противоположном направлении. Она не жалела ни о чем из того, что сказала или сделала, однако незнакомые ей ощущения оказались слишком сильными и бушевали внутри нее как сладкая, но нестерпимая буря. Аши сбежала вниз по лестнице и остановилась, только захлопнув за собой дверь своей комнаты.

Она сорвала с себя платье и нижние юбки и натянула свои любимые бриджи и мужскую рубашку. Надев сапоги, она через дверь в кухне вышла из дома и направилась в сторону, противоположную конюшне, где заметила необычную суету множества людей.

Ей казалось, что если она хоть на секунду остановится, хоть на секунду перестанет двигаться, то скопившаяся в ней энергия после того, как Рафаэль поцеловал ее, и после того, как прижал ее руку к себе, разорвет ее на части.

Главное — она должна была что-то делать, но только не стоять на месте и не думать.

Из кухни она выскочила в огород, из огорода — в курятник. Анни держала путь к стене, огораживавшей территорию замка. Рядом не росли деревья, которые безжалостно выкорчевывали по понятным причинам, и Анни, как ни искала, не нашла в ней ни одной дыры, через которую могла бы вырваться на волю.

Она шла и шла и примерно через милю отыскала-таки в зарослях ивы железную калитку.

Та совсем заржавела, и Анни пришлось с ней порядком повозиться. Только когда она совсем выбилась из сил, а рубашка промокла чуть не до нитки, ее усилия были вознаграждены, и ей удалось отодвинуть преграду.

Петли тоже проржавели, поэтому Анни не стала особенно нажимать, а освободила ровно столько места, сколько было необходимо, чтобы ей проскользнуть внутрь.

Поначалу Анни ждало разочарование. Она-то ожидала выйти на простор и даже увидеть вдали море, а вместо этого увидела темную пыльную комнату, похожую на пещеру и всю в паутине и пауках. Убедившись, что дверь за ней не закроется и она не похоронит себя в этой холодной каменной гробнице, Анни сделала несколько шагов в глубь комнаты.

Она совсем ничего не видела, но по мере того, как любопытство заводило ее все дальше и дальше, становилось светлее от проникавших внутрь лучей солнца. Эту пещеру не использовали, наверное, несколько десятков лет, но то тут, то там Анни находила следы пребывания в ней людей.

В одном углу она нашла горшки, в другом — старое порванное седло. На противоположной стороне была еще одна калитка, но эту, сколько Анни ни старалась, она открыть не смогла.

Когда же мимо пробежала, задев Анни, крыса величиной с домашнюю кошку, ее любопытство сменилось страхом. Она бросилась обратно и с радостью выскочила вновь из темноты на солнышко. Анни еще долго стояла и смотрела на свое открытие, размышляя, знает ли Рафаэль или кто другой в замке Сент-Джеймс об этом убежище.

Ей хотелось, чтобы никто не знал.

Тщательно закрыв калитку и расправив ветки ивы так, чтобы вход опять не был виден, Анни пошла обратно к дому.

По крайней мере, пятьдесят всадников на лошадях собрались во дворе. Ворота стояли открытыми настежь. Анни спряталась за покрытой мхом статуей и затаила дыхание, увидев Рафаэля на великолепном черном коне. Рядом с ним, как всегда, был Эдмунд Барретт.

Несмотря на то, что Рафаэль сообщил Анне о своем отъезде, он застиг ее врасплох, и она не могла справиться с отчаянием, глядя, как Рафаэль и мистер Барретт направляются впереди отряда к воротам.

Кони стучали копытами по деревянному мосту, но Анни не двинулась с места, пока последний всадник не исчез с глаз. Потом она заплакала.

Закрыв глаза, Анни горячо помолилась Богу, прося Его защитить Рафаэля и побыстрее вернуть обратно. Едва она вышла из-за статуи, чтобы идти домой, как нос к носу столкнулась с Чандлером Хэзлеттом.

Анни никого не хотела видеть, но с Чандлером, по крайней мере, ей не надо было, притворяться. Он отлично знал, что она чувствует, ведь она всего день назад призналась ему в своей любви к Рафаэлю.

Чандлер обвел взглядом ее взлохмаченные волосы, бриджи и мужскую рубашку и, улыбнувшись, покачал головой.

— Ну и сорванец вы, Анни Треваррен, — ласково проговорил он. — Я почти завидую Рафаэлю.

Анни не сразу его поняла. Несколько мгновений она была уверена, что он стал свидетелем ее разговора с Рафаэлем на балконе, и залилась жарким румянцем. Но тотчас поняла, что ничего такого быть не могло, и, застенчиво улыбнувшись, принялась отряхивать штаны.

— Это комплимент или оскорбление?

Чандлер разразился хохотом и, взяв ее за руку, потащил к дому.

— Конечно же первое. — Он еще раз взглянул на нее. — Господи Боже, чем это вы занимались? Лазали по деревьям? Или забирались в крысиные норы?

Анни никому, кроме Рафаэля, не хотела рассказывать о найденной ею за ивовыми зарослями калитке и заброшенной странной комнате, хотя, в общем-то, сама не понимала почему. И она заговорила о другом.

— Куда Рафаэль и мистер Барретт повели солдат? — спросила она.

Чандлер вздохнул. По обычному выражению аристократического красивого лица мистера Хэзлетта нетрудно было понять, что он боится за Рафаэля, и Анни прониклась к нему еще большей симпатией.

— Насколько я понимаю, мой будущий родственник решил сам поговорить со своим народом.

Анни стало холодно, словно на нее вылили ушат ледяной воды, и она остановилась.

— Но это же опасно… У Рафаэля столько врагов!

Чандлер Хэзлетт кивнул и опять ласково потянул Анни за собой.

— Да, — подтвердил он. — Еще вчера я решил бы, что он поехал искать свою смерть. Я говорил с ним перед отъездом и понял, что он изменился.

Они вошли в большую залу, но сначала Анни оглянулась и несколько мгновений смотрела на большие ворота, за которыми скрылся Рафаэль.

— Как изменился? — спросила она, и ей показалось, будто солнце своим теплым лучом согрело ей сердце.

Чандлер не сводил с нее глаз.

— Не хочу ничего домысливать, — сказал он. — Давайте я провожу вас в вашу комнату. Вам надо переодеться и собрать вещи. — Он опять рассмеялся, заметив ее искренне изумление, и поспешил успокоить ее. — Нет, нет, дорогая, вас не выгоняют из замка, если вы подумали об этом. В конце недели в Моровии состоится бал. Как вы могли забыть? Вы, Федра и я едем туда. С нами едет еще мисс Ковингтон… в качестве компаньонки. Так что пора собираться.

Анни вспомнила, что Рафаэль тоже говорил об этом. Но какой может быть бал без принца!

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Анни все еще в бриджах и мужской рубашке стояла на балконе своей спальни и смотрела, как отряд Рафаэля движется по дороге вдоль моря. Горло у нее пересохло и глаза горели, и прошло довольно много времени, прежде чем она услыхала приглушенные рыдания, доносившиеся до нее из соседней комнаты. Анни нахмурилась и обернулась, тотчас заметив, что дверь открыта и занавеска шевелится.

— Федра!

Рыдания прекратились. Принцесса вышла на балкон. У нее были распущены волосы, глаза стали совсем круглыми, а лицо — белым, как лилии в лунную ночь. Несмотря на то, что уже наступил полдень, Федра все еще не переодела свою белую, до пола ночную рубашку, придававшую ей в высшей степени трагический вид.

Анни подошла к решетке.

— Ради Бога, Федра, — прошептала она, — что с тобой случилось?

Федра не отрывала глаз от удалявшегося отряда, крепко сжав на груди руки.

— Представляешь, если его убьют? — прошептала она.

Анни сама умирала от страха, но сочла себя обязанной подбодрить принцессу и помочь ей взглянуть на происходящее более оптимистично.

— Рафаэль отлично владеет шпагой, да и во всей Бавии никто лучше него не управляется с конем. Будем надеяться на его мужество и мастерство и, конечно же, будем молиться, чтобы Господь не оставил его…

Федра повернулась и, ничего не понимая, посмотрела на Анни.

— Рафаэль? — прошептала она, словно в первый раз в жизни слышала имя своего брата. — При чем тут Рафаэль? Я не о нем думала, — очнувшись, нетерпеливо проговорила Федра.

Анни смутилась, но совсем не рассердилась.

— Тогда о ком?

Федра выпрямилась, вздернула подбородок, но стоило ей опять посмотреть вслед удалявшемуся отряду, как кровь бросилась ей в лицо. Когда Федра повернулась к Анни, глаза у нее сверкали, но Анни не поняла почему.

— Люсиан, — с горечью проговорила она. — Ты не слышала? Рафаэль послал его служить в армию. Он теперь простой солдат. Ты представляешь?

Анни ни на секунду не поверила, что Федра проливала слезы по Люсиану. Она никогда не была с ним близка. Тем не менее, Анни понимала, что не стоит давить на подругу, когда она в таком состоянии, поэтому приняла веселый вид и спросила:

— Ты уже начала собирать вещи? Или забыла, что мы едем в Моровию?

Федра задумчиво покачала головой, бросила последний взгляд вдаль на дорогу и, ни слова не говоря, ушла в свою комнату.

В тот же день они выехали в столицу в просторной и удобной карете Чандлера Хэзлетта, в которой, кроме него, были три пассажирки — Анни, мисс Фелиция Ковингтон и молчаливая расстроенная Федра. Позади ехала еще одна карета с сундуками и баулами. И две дюжины солдат сопровождали высоких персон до дворца в Моровии.

Несмотря на то, что Анни ужасно тосковала без Рафаэля и беспокоилась за него, ее веселило предстоявшее приключение. Оставаться в замке Сент-Джеймс и целую неделю только и делать, что ждать возвращения принца, было немыслимо. Ее не особенно привлекал предстоящий бал, но все же она предвкушала удовольствие от осмотра Моровии и дворца.

Федра невидящими глазами смотрела в окно, пока Чандлер и мисс Ковингтон сплетничали об общих знакомых в Англии. Анни немного послушала их, потом ей стало скучно, и она засмотрелась на сине-зеленое сверкающее море. Через открытое окно она вдыхала его соленый запах, оно увлажняло ей лицо, и Анни ужасно захотелось оказаться в тиши и покое родительского острова в Южных морях.

Переезд из замка Сент-Джеймс в укрепленную Моровию был коротким, и не прошло двух часов, как они уже приближались к массивным воротам главного города Бавии. Федра оставалась безучастной, даже когда колеса кареты застучали по старинной брусчатке, знавшей еще доблестных рыцарей и знаменитых трубадуров.

Анни видела, что от Чандлера не укрылось грустное настроение его невесты и он помрачнел. Фелиция тоже была большую часть времени задумчивой, хотя в уголках ее губ играла едва различимая улыбка.

У Анни уже не осталось сомнений насчет Рафаэля и мисс Ковингтон. Они не любовники, хотя их связывают прочные узы. Но Анни не спешила вычеркнуть ее из списка соперниц, так как к этому времени отлично знала, что среди европейской аристократии браки по любви заключаются очень редко.

Словно поняв ее мысли, мисс Ковингтон повернулась к ней и улыбнулась. Ее карие глаза светились добродушным любопытством и непонятным Анни удовольствием.

Застигнутая врасплох, Анни покраснела и отвернулась. Мысленно ругая себя на чем свет стоит, Анни стала всматриваться в узкие улочки Моровии, небольшие каменные дома с балкончиками и черепичными крышами, фонтаны и памятники на площадях. Хозяйки и торговцы, дети и старухи прильнули к окнам и встали на пороге, чтобы посмотреть на процессию. Они были молчаливы и печальны. И Анни не ощущала себя в безопасности даже со стражниками мистера Барретта со всех сторон.

Когда улицы стали шире, а дома просторнее, Анни заключила, что они приближаются к дворцу. Однако без приключений не обошлось. Неожиданно камень или кирпич ударился в стенку кареты, и солдаты растерялись. Поднялся страшный шум, а потом в них полетел град камней.

Анни испугалась так, как еще никогда не боялась в своей жизни, но любопытство оказалось все-таки сильнее, и она потянулась к окну посмотреть на тех, кто на них напал, однако Чандлер Хэзлетт без всяких церемоний толкнул ее обратно. Он уже уложил на пол кареты дрожавшую Федру и Фелицию.

— Ради Бога, Анни, — прохрипел он, когда раздался оружейный выстрел, а вслед за ним послышались гневные крики, — быстро на пол!

Анни не подчинилась ему не из упрямства, она просто не понимала, что ему от нее нужно. Чертыхнувшись, Чандлер своими руками уложил ее ничком на сидение напротив. Потом он попытался как-то прикрыть дам собственным телом, отчего Анни прониклась к нему еще большим уважением. Теперь она знала, что обожает его и будет обожать всегда.

Послышался клацающий звук, потом шум стал стихать. Анни не удержалась и, приподняв голову, посмотрела в окно из-за локтя Чандлера. Она увидела солдата, который заглядывал внутрь.

— Все в порядке, — сказал он.

Чандлер встал и молча вышел из кареты. Анни — за ним. Федра и Фелиция, потихоньку приходя в себя, поднимались с пола.

Анни быстро сообразила, что они в дворцовом дворе в плотном окружении коней и солдат. Массивные железные ворота, футов двенадцати в высоту, были заперты, и возле них стояла стража. Солдаты ходили и вдоль толстых кирпичных стен. Из-за них доносились крики и угрозы разбушевавшейся толпы.

Фелиция подошла к Анни и, взяв ее за руку, повела к входу во дворец, очень большому зданию из белого камня с кварцевыми вкраплениями. Анни оглянулась через плечо и усидела, что Федра падает в обморок. К счастью, рядом стоял Чандлер. Он не дал ей упасть на землю и поднял на руки.

— Быстрее, — приговаривала Фелиция, таща Анни между колоннами и вверх по мраморным ступенькам. — У них, наверное, есть ружья.

Федра понемногу приходила в себя на руках у Чандлера, однако щеки у нее все еще были цвета молока и глаза — вдвое больше, чем обычно.

Позвав слугу, Чандлер, крепко стиснул зубы и пошел на второй этаж.

Анни последовала было за ним, но остановилась в нерешительности.

— Как вы думаете, Федра справится? — спросила она Фелицию.

В ответе Фелиции не прозвучало ни тени сомнения.

— Конечно. Сент-Джеймсов не так-то легко сломить. Одной революции для этого, пожалуй, маловато.

Повернувшись, Анни увидела, что Фелиция с помощью служанки уже сняла пальто и теперь снимает перчатки.

Даже во дворце, когда закрыли двери и слуги бросились на помощь Чандлеру, Анни слышала шум борьбы между солдатами и жителями города. В первый раз она осознала, насколько серьезно положение и какая опасность угрожает жизни Рафаэля, и сердце у нее сжалось от ужаса.

В эту минуту она отдала бы все на свете, лишь бы быть рядом с Рафаэлем. Ей хватало ума понять, что она никак не может ни от чего его оградить, но, по крайней мере, она бы знала, что с ним.

Одна из девушек терпеливо ждала, когда Анни и мисс Ковингтон соблаговолят направиться в свои комнаты. Анни заметила, что девушка порядочно напугана, и подумала, неужели такое творится каждый раз, когда кто-нибудь приезжает во дворец или уезжает из дворца. Она решила, что спросит об этом позже, тем более что у нее уже накопилось довольно много вопросов.

Комната оказалась очень милой и просторной, с балконом над небольшим розовым садом. Посреди бил фонтан. Вокруг него располагались каменные скамейки. На одной из них спала на спине огромная рыжая кошка, подставив живот ласковому весеннему солнышку. Уличный шум нисколько ее не потревожил.

Улыбнувшись, Анни вернулась в комнату. Пришла другая служанка с простым деревянным подносом в руках. Она молча поставила чашку и тарелку с печеньем на маленький столик возле окна, после чего также молча удалилась.

Только потом Анни догадалась поглядеть на стены и полы и заметила, что на них нет никаких украшений. Точно также было в замке Сент-Джеймс.

Потом в комнату скользнула первая служанка, открыла сундук и выложила все платья Анни, одно за другим, на большую кровать.

Анни села за стол, налила себе чаю, намазала хлеб маслом и джемом. Она чувствовала себя несчастной в эту минуту, не в силах обрести хотя бы крохотную надежду на будущее, но она была уверена, что стоит ей поесть и все тотчас переменится.

— Как вас зовут? — спросила она служанку, которая непонимающе подняла на нее глаза и залилась горячим румянцем.

— Кэтлин, мадам, — ответила она, присев в глубоком поклоне.

Анни почувствовала раздражение.

— Не зовите меня «мадам» и не кланяйтесь, когда я с вами разговариваю, Кэтлин. Я вовсе не аристократка.

Кэтлин внимательно поглядела на нее и красными распухшими от работы руками расправила юбки нового желтого платья Анни.

— Слушаюсь, мадам, — проговорила она, приглаживая волосы. — Как скажете.

Вздохнув, Анни взялась за чашку.

— Как вам тут живется? спросила она, прежде сделав несколько обжигающих глотков. — Неужели такое всегда случается, когда вы идете в магазины или еще куда-нибудь?

Служанка достала еще одно платье и аккуратно разложила его. В ее движениях, в том, как она касалась дорогой материи, было что-то от священнодействия.

— Нет, мисс, — ответила она. — У нас обычно спокойно, пока не приезжает кто-то из королевского семейства. — Она искоса поглядела на Анни и опять покраснела. — Прошу прощения, мисс.

Анни допила чай и без обычного удовольствия доела вкусное печенье.

— Они ненавидят Рафаэля… принца? Да? — с грустью спросила Анни.

Кэтлин уже вешала платья Анни в красивый резной шкаф старинной работы.

— Да, мисс, — недовольно ответила она.

Анни поняла, что она предпочла бы не вести разговоры со странной гостьей.

Отодвинув кресло, Анни встала и подошла к окну. Она смотрела вдаль, на крыши домов и на деревья далеко за стенами дворца.

— Никто из тех, кто знает принца, не может его ненавидеть.

— Да, мисс, — с готовностью согласилась с ней Кэтлин.

Анни вздохнула.

Рафаэль, мысленно молила она, будь осторожен.

Деревушка была маленькой, всего в несколько хижин, теснившихся рядом на краю большого луга. Несколько овец с жалобным блеяньем ходили неподалеку. Почти во всех дворах кудахтали куры и пищали цыплята.

Рафаэль и Барретт во главе отряда солдат въехали в деревню.

По дороге им не попалась ни одна женщина, они не увидели ни одного ребенка. Вероятно, когда их заметили, все попрятались подальше, и только мужчины вышли навстречу принцу. Все они вооружились, чем могли: ножами, камнями, факелами, и Рафаэль смотрел на них с искренним сожалением.

С горечью он подумал, что у них есть причины бояться, ведь его отец и дед, а до них другие бесчисленные Сент-Джеймсы, частенько совершали набеги на своих подданных, насиловали женщин, пугали ребятишек и затаптывали посевы копытами коней, резали и жарили лучших коров и овец.

— Скажите, что мы не причиним им зла, — попросил Рафаэль солдата, который ехал слева от него.

Барретт, как всегда, расположился по правую руку от принца.

Солдат кивнул и спешился.

Все жители Бавии говорили по-английски уже не одну сотню лет из-за тесных связей с Объединенным королевством, но Рафаэль все равно не посмел приблизиться к селянам, не послав вперед посредника. Он бы серьезно нарушил обычай, обратившись к своим подданным без предварительного представления.

Пока солдат что-то говорил, селяне обменивались тихими короткими фразами и бросали на Рафаэля подозрительные взгляды.

Барретт ерзал в седле.

Он совершенно не хотел отправляться в это путешествие, о чем сразу же предупредил принца, и не переставал ворчать все время с тех пор, как они выехали за ворота замка. Не глядя на Рафаэля, он пробурчал:

— Ну вот, ваше высочество. Вот ваши верные подданные.

Рафаэль ответил ему печальной усмешкой. Солдаты за его спиной продолжали держать строй, однако он не мог не чувствовать их беспокойства. Мальчики, привыкшие к относительной безопасности в замке, они ведь не видели настоящей драки. Ну, стояли на своих постах. Ну, тренировались на шпагах. Это все. Барретт — не Барретт, а если что случится, от них не будет никакого толка.

Переговоры продолжались уже в повышенных тонах. Наконец солдат возвратился и сказал, обращаясь почему-то к Барретту, а не к Рафаэлю:

— Они боятся нас, сэр. И они голодные.

Рафаэль ответил раньше, чем Барретт нашел нужные слова.

— Скажите им, что мы поделимся с ними нашими запасами.

Его слова возмутили солдат, однако Рафаэль успокоил их одним взглядом. Заметив бледного злого Люсиана, он насмешливо приветствовал его, прежде чем опять повернулся к Барретту.

К своей радости он увидел одобрение в глазах друга. Барретт наклонил голову, потом привстал в стременах и поехал к повозке с провизией.

Горох, картошка, репа, мука перекочевали вперед и были переданы селянам, которые быстро поделили их между собой и торопливо понесли в свои хижины.

Тем временем Барретт приказал своим людям устраиваться на привал на ближайшем лугу, и, пока солнце еще освещало своими лучами темневшее на глазах море, солдаты разожгли костры и поставили палатки.

— Можно спросить, чего ты хотел добиться? — не удержался Барретт от вопроса, едва убедился, что его солдаты устроились возле костров и занялись едой, болтовней и игрой в кости.

Они сидели на земле, получив на ужин вареную репу и черствый хлеб.

— То, что ты дал этим несчастным, не поможет им забыть о семи столетиях притеснений и несправедливостей. Ты это понимаешь?

Рафаэль отставил тарелку.

— Я хотел только одного, — мрачно ответил он. Я хотел, чтобы у них хотя бы пару дней не урчало в животах от голода.

Барретт потянулся за вторым куском хлеба, и огонь осветил его лицо.

— Мне кажется, ты опоздал на несколько столетий. — Он повернулся к своему другу. — Ты опоздал. Сейчас уже ничего нельзя изменить в Бавии. Даже если ты погибнешь здесь.

Рафаэль вспомнил Анни Треваррен, и у него заныло сердце. С самого утра, когда они разговаривали на балконе, она почти не покидала его мыслей. Он не мог забыть, с какой храбростью она ответила на его вызов, и даже не отвела от него своих прекрасных глаз. Ты представь это внутри меня, Рафаэль. Прямо так и сказала.

Рафаэль никак не мог прийти в себя с того мгновения.

— Я не хочу умирать, — сказал он наконец Барретту, — хотя я знаю, что ты именно так думаешь.

— Именно так думаю, — хмуро проговорил Барретт, взяв палку и помешивая ею угли. — Ты хочешь принести себя в жертву, чтобы заплатить за грехи отцов. Тоже мне, жертвенный барашек. Если бы не так, ты бы давно запер свой замок, да и дворец тоже, и уехал бы куда-нибудь подальше от Бавии. Господи, у тебя хватит денег, чтобы начать новую жизнь. Или ты их тоже собираешься отдать?

Рафаэль горько усмехнулся. У него и вправду был свой капитал. То, что осталось от приданого его бабки, кстати, удачно вложенного… Но Бавия — его дом. Несмотря на все грехи его предков, а их был предостаточно, он любил маленькую прекрасную страну, расположившуюся между Францией и Испанией на берегу сверкающего, как бриллиант, Средиземного моря.

Он обожал рыбачьи деревушки, средневековые церкви, разбитые дороги, построенные еще римлянами, замки и дома. Но больше всего он любил народ Бавии, простых трудолюбивых людей с возвышенными душами.

А они ненавидели его.

— Это мой дом, — сказал он после долгого молчания.

Барретт уселся поудобнее и облокотился на седло.

— Дом — это необязательно страна или замок, Рафаэль, — проговорил он. — Иногда это — человек.

Необычные слова Барретта, не очень-то увлекавшегося поэзией, встревожили Рафаэля. Он даже чуть не спросил, не вспомнил ли он о своем дурацком увлечении Федрой, но промолчал. Барретт не идиот. Он видит, что приготовления к свадьбе идут вовсю, да и Чандлера Хэзлетта он не мог не встретить. Наверняка он взял себя в руки и уже давно крутит роман с какой-нибудь горничной или дочкой торговца.

— Кто-нибудь вроде Анни Треваррен, — сказал Барретт и взял в руки металлическую кружку с кофе, от которой шел малоприятный запах.

Рафаэль удивился, хотя мог бы, наверное, и не удивляться. После того, как он и Анни побывали вместе в уединенном домике на берегу, слухи распространились стремительно, впрочем, не кто иной, как Барретт, и нашел их там.

— Что ты хочешь сказать? — прикидываясь безразличным, переспросил Рафаэль и, взяв свою кружку, стал смотреть на огонь.

Он отхлебнул кофе и выплюнул его прежде, чем Барретт успел ответить.

Телохранитель рассмеялся, но в его смехе не было веселья.

— Мы старые друзья, — сказал Барретт после недолгого молчания. — Но есть вещи, о которых даже мы не говорим.

— О да, — мрачно подтвердил Рафаэль. — Есть.

— Однако очаровательная мисс Треваррен — другое дело, — позволил себе заметить Барретт. — Иногда мне кажется, что она не смертная женщина, а ангел, явившийся с небес, чтобы вытащить тебя из этих Богом забытых мест.

Рафаэль тихо застонал.

— Анни? Ангел? Ты забыл, Барретт, как она чуть не убилась по собственной глупости всего несколько дней назад? — Чем больше он вдумывался в слова Барретта, тем более нелепыми они ему казались. — Ангел, — пробурчал он, вспомнив, как она откровенно соблазняла его, и не один раз, а потом сделала вид, будто хочет ему помочь, а сама толкнула его в фонтан во дворе замка Сент-Джеймс. — Скорее уж дьявол, — не удержался он.

Барретт хмыкнул.

— Или замечательное соединение обоих, — вслух подумал он и потер себе подбородок. Его лицо было в тени, когда он повернулся к Рафаэлю. — Не будь дураком, — сказал он, и по его голосу Рафаэль понял, что он говорил совершенно серьезно. — Анни красива и умна, и она тебя любит. Увези ее во Францию или в Америку… Господи, Рафаэль, увези ее куда хочешь, но подальше отсюда! Женись на ней, и пусть она нарожает тебе целый дом детишек…

— Нет! — отрезал Рафаэль, глядя в черное небо, покрытое серебристыми звездами, однако он знал, что ему не скоро удастся забыть слова друга.

Выругавшись с неожиданным остервенением, Барретт вскочил на ноги.

— Пойду к своим людям, ваше высочество, — с убийственной вежливостью проговорил он. — Отдыхайте. Утром мы продолжим наше дурацкое и бесполезное путешествие.

Ни от кого на свете Рафаэль не снес бы такой наглости, но Барретт был его ближайшим другом, к тому же он понимал его чувства, поэтому ничего не сказал в ответ. Разложив постель, Рафаэль пошел проверить своего коня, наравне с остальными щипавшего траву на участке, огороженном веревкой, которую солдаты привязали к деревьям.

Кивнув стражникам, он свистнул коню, и тот торопливо приблизился к нему, готовый скакать, куда бы ни направил его хозяин.

Рафаэль погладил своего любимца и дал ему кусочек сахара, который захватил с собой специально для этой цели.

— Он тебя слушается, — услыхал Рафаэль чей-то голос за своей спиной.

Ему не надо было оборачиваться, чтобы узнать Люсиана, и он продолжал гладить своего коня.

— Да. Тебе бы у него поучиться.

Люсиан желал быть в центре внимания, поэтому, не ожидая приглашения, подошел и встал рядом с Рафаэлем. В солдатской форме, синей тужурке, бриджах, грубых ботинках и серой рубашке, он выглядел совсем по-другому.

— Ты выиграл, Рафаэль, — хрипло проговорил Люсиан. — С меня хватит приказов от людей, которые еще вчера опускали глаза, разговаривая со мной.

Рафаэль вздохнул. Он сам собирался забрать Люсиана из армии до начала революции, но сейчас он думал, что немного дисциплины ему не повредит. Может быть, он станет посильнее для той жизни, которая наступит после того, как ему придется покинуть страну.

— Еще не время, Люсиан.

Не справившись со своими чувствами, Люсиан схватил Рафаэля за руку, однако заметил, что к нему приближается один из телохранителей Рафаэля, и отпустил его.

— Что значит «еще не время»? — переспросил он. — Хочешь, чтобы меня убили? Хочешь, чтобы я тебя просил? Хочешь, чтобы я унижался?

— Нет, — ответил Рафаэль, неохотно отворачиваясь от своего верного коня. — Твое унижение будет бессмысленным, потому что я не отменю свое решение. Люсиан, ты — солдат армии Бавии. Прими это с честью.

Люсиан почти не скрывал своего отчаяния.

— Рафаэль, я боюсь.

Услышав эти слова, Рафаэль остановился и, положив брату руки на плечи, заглянул ему в глаза. Когда он вновь заговорил, в его голосе звучала искренняя любовь, которую он питал к маленькому Люсиану и тому мужчине, каким он мог бы стать, если бы сделал правильный выбор.

— Я тоже боюсь. Все боятся.

От злости и отчаяния, охвативших Люсиана, на его глазах выступили слезы, но он больше ничего не сказал. Он высвободился из рук Рафаэля и большими шагами зашагал к лагерю.

Рафаэль помедлил немного, а потом повернул к своему костру, сбросил ботинки и лег спать. Однако он постарался как можно дольше отгонять от себя сон, боясь ночных кошмаров после всего, что ему пришлось пережить за день.

Тем не менее, усталость взяла свое, и Рафаэль вскоре задремал. Кошмары не мучили его. Все было как раз наоборот. Он видел во сне улыбающееся лицо Анни Треваррен, примерявшей в солярии великолепное свадебное платье.

После драматического переезда в королевский дворец в Моровии дни потекли спокойно, и Анни почувствовала себя разочарованной, в отличие от всех остальных, наслаждавшихся миром и тишиной за толстыми крепостными стенами старинной резиденции правителей Бавии.

Федра скоро оправилась от своего нездоровья, чем бы оно ни было вызвано, хотя Анни частенько заставала ее возле окна напряженно всматривающейся вдаль.

Мисс Августа Ренденнон, не боясь никаких мятежников, последовала за ними в столицу и, привезя с собой недошитый наряд Федры, потребовала возобновить бесконечные примерки. Однако стоило ей объявить о «пытке», как Федра исчезала, и никто не мог ее найти.

После очередной примерки, когда мисс Ренденнон села в карету и уехала в свою мастерскую, Анни удалось отыскать Федру в библиотеке и припереть ее к стене.

— Мне надоело примерять платье, которое шьется не для меня, — выпалила она, даже не поздоровавшись с Федрой, даже не кивнув ей головой. Однако она тотчас вязал себя в руки. — Федра Сент-Джеймс, вы ведете себя глупо! Что вы собираетесь делать, если в день свадьбы наденете платье, а оно вам не подойдет? Соблаговолите мне ответить! Что ты собираешься делать?

Федра рассмеялась.

— Анни, тебя подводит твое воображение? — сказала она, беря с полки книгу в кожаном переплете и задумчиво водя пальчиком по корешку. — Платье подойдет… Мы же с тобой почти одинаковые. Не помнишь, сколько раз мы менялись платьями?

Анни немножко успокоилась, однако она все еще была раздражена.

— Все же странно, — стояла она на своем. — Любая невеста ждет не дождется…

Мечтательное, но и трагичное выражение затуманило глаза Федры, правда, всего на одно мгновение.

— Ах, Анни, пожалуйста, не изображай из себя классную даму. Я радуюсь… Мистер Хэзлетт очень хороший и добрый человек… Просто мне ужасно не хочется целыми часами стоять неподвижно…

Анни вздохнула.

— Это-то я понимаю, — ворчливо согласилась она.

Однако улыбка уже коснулась ее губ, потому что перед ней вновь была Федра, которую она знала и любила, а ведь она думала, будто навсегда потеряла ее.

— Пора нам поразвлечься, — прошептала Федра, оглядывая библиотеку и убеждаясь, что никого больше нет и их никто не подслушивает. — Я думаю, самое время.

Анни в предвкушении чего-то необыкновенного даже затрепетала от сладкого ужаса и тоже оглядела библиотеку.

— Рассказывай!

Федра подошла поближе. Теперь ее лоб почти касался лба Анни. И она прошептала:

— Мы пойдем по магазинам.

Анни любила такие прогулки не меньше, чем любая молодая женщина, может быть, даже больше, но воспоминание о встретившей их возле дворца злобной толпе, бросавшей камни в карету, еще не выветрилось из ее головы.

— Ты же не хочешь предложить мне покинуть дворец…

Федра кивнула.

— Я не предлагаю, а повелеваю, Анни Треваррен. Это королевский приказ.

— Но мятежники…

Принцесса сжала кулачки и топнула ножкой.

— Ради Бога, Анни, я же не предлагаю тебе ехать в королевской карете. Мы оденемся как служанки в самые простые платья и возьмем корзинки…

Идея была не лучшей с точки зрения Анни, но ее авантюризм не мог упустить возможность участвовать в приключении, которое обещало быть почище любой из всех вылазок, предпринятых подругами за годы их пребывания в Академии святой Аспазии. Будет о чем вспоминать в старости!

Хорошо бы, правда, не случилось ничего непредвиденного, а то…

Анни вспомнила, как юная служанка Кэтлин рассказывала ей, что слуги безбоязненно выходят в город и возвращаются обратно.

— Но мы же не сможем ничего купить! Правильно? В платьях служанок!

Федра уже направилась к двери.

— Мы посмотрим на витрины, — нетерпеливо ответила она Анни. — Если увидим что-нибудь стоящее, пошлем потом слуг. Потом, еще ведь есть рынок.

Через полчаса Федра и Анни уже поднимались по крутой лестнице на верхний этаж дворца, где жили служанки. Там никого не было, потому что все служанки находились внизу в этот час и занимались своими делами.

Анни помедлила у порога, пораженная спартанской обстановкой, в которой жили девушки. На одной из кроватей она увидела сидевшую на подушке простую тряпичную куклу с черной пуговичкой вместо глаза и нарисованным ртом. Платья, а у девушек, насколько поняла Анни, было всего по одному лишнему платью, аккуратно висели на плечиках.

— Федра, но это же все, что у них есть! — воскликнула она.

Федра схватила ее за руку.

— Не трусь! Мы же не украдем у них платья. Просто возьмем на время…

Принцесса уже сняла одно серое платье с плечиков и приложила его к себе. Потом посмотрела на Анни.

— Да не волнуйся так. Мы оставим им деньги. — Она сияла, словно держала в руках наряд из драгоценного шелка, а не почти лохмотья, Бог знает сколько раз стираные и глаженые. — Ну, что ты думаешь?

Анни решила вести себя дипломатично и не стала отвечать.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Минут через пятнадцать Анни и Федра уже стояли, не похожие на себя, в «позаимствованных» нарядах служанок. Под прихваченными заодно шарфами они спрятали волосы и ими же прикрыли лица. Оставалось только не забыть опустить глаза долу, когда они подойдут к воротам за конюшнями, которыми обычно пользовались торговцы.

На страже стоял молодой солдат, весь в веснушках и с унылым ртом, словно он считал для себя недостойным заниматься слугами, посыльными и мальчиками на побегушках. Переодетую принцессу и ее подругу он пропустил одним небрежным взмахом руки.

Анни, с одной стороны, порадовалась, что приключению не был положен конец, когда оно еще не успело начаться, а, с другой стороны, огорчилась, поняв, как легко можно проникнуть во дворец и покинуть его. Вне всяких сомнений, если умный человек захочет войти, это не составит для него особого труда.

Федра взяла Анни под руку и подтолкнула ее на узкую боковую улочку.

— Не зевай! — прошептала она. — Если мы обхитрили одного дурачка, это еще ничего не значит. Стоит Чандлеру или Фелиции увидеть нас в окно, и пиши пропало, подружка. Кстати, поверь мне, лучше уж нам быть схваченными мятежниками, чем Рафаэлю узнать о нашем побеге!

Анни осторожно поглядела через плечо на узкие окна дворца, за которыми жили слуги. Ей не меньше Федры хотелось побродить не узнанной по улицам города, но Рафаэля Сент-Джеймса она совсем, ни капельки не боялась. Ей даже хотелось опять поспорить с ним, лишь бы еще раз увидеть его, прикоснуться к нему, узнать, что он жив и здоров.

Как бы то ни было, при мысли о комнате на последнем этаже, в которой женщины изо всех сил берегли свои скудные пожитки, ей становилось совестно. У Анни никогда ни в чем не было недостатка, но ее с самого раннего детства научили с уважением и сочувствием относиться к тем людям, которым повезло меньше.

Правда, Федра сказала, что они вернут и платья и шарфы, да еще заплатят бедным женщинам, так что те не останутся внакладе.

Дай-то Бог.

Стараясь выбирать боковые безлюдные улочки и избегать улиц с модными магазинами, по которым не ходят служанки, девушки в конце концов вышли на рыночную площадь.

Анни тотчас встрепенулась, и сердце у нее радостно замерло, едва она услыхала шум толпы, ощутила вкусные запахи, увидела яркое разноцветье тканей. Она улыбнулась, вспомнив рассказ матери о таком же базаре в королевстве Риц, который назывался сук, и о том, что с ней там случилось.

Федра толкнула ее в бок.

— Опусти глаза, — шепнула она. — Служанки так себя не держат.

Анни неохотно повиновалась, однако не перестала шнырять глазами во все стороны. Проходя между лавками, она восхищалась всем подряд — от привозных заморских фруктов до ярких лент. На одном из прилавков она углядела прелестную куколку с лицом китаянки, в розовом платье и такой же шляпке и, несмотря на шипение Федры, купила ее. Торговец был счастлив получить несколько монет и ничего не заподозрил. Но все же, чтобы задобрить Федру, Анни сунула куколку в корзину и прикрыла ее салфеткой.

Федра тоже купила полдюжины больших солнечных апельсинов, но и не подумала их прятать. В конце концов служанки всякую еду покупают для своих хозяев.

Недалеко от рыночной площади была другая площадь с модными дорогими магазинами. Федра и Анни липли к каждой витрине, восторгаясь платьями, шляпками, ботинками, зонтиками, книжками и картинами. Несмотря на смутное время в Бавии, торговцы как будто неплохо устраивали свои дела.

Две искательницы приключений уже повернули обратно во дворец и шли мимо рынка, когда их внимание привлек юноша, вскарабкавшийся на ящик перед фонтаном. Он с жаром что-то внушал горстке слушателей. Потом стал кричать о преступлениях правителей против народа. У Анни от его слов сжалось сердце.

Ему хотелось не только лишить Рафаэля власти, но и повесить его. Устроить публичную казнь.

Забыв о том, что надо изображать служанку, Анни направилась к нему, чтобы переубедить его и всех остальных насчет истинного характера принца, но Федра схватила ее за руку и потащила прочь. Анни не успела не то что вырваться, даже ойкнуть, как послышался стук копыт о камни мостовой и всадники заполонили площадь.

Это были солдаты под командованием красивого офицера со светлыми волосами и пронзительными карими глазами. Даже в мгновенно возникшей неразберихе Анни обратила внимание на то, что его лицо почему-то кажется ей знакомым, а ведь она никогда раньше не видела ни его, ни его солдат, от которых люди бежали в ужасе. Торговцы попрятались в своих лавках, а те, которые стояли с краю, тотчас оказались запертыми на замки.

Только юноша, ставший причиной волнений, никуда не бежал и, все также стоя на ящике возле фонтана, кричал, что было мочи:

— Вот они, солдаты принца! Эти сволочи, которые топчут вас копытами и убивают мечами, верно служат принцу Рафаэлю Сент-Джеймсу, правителю Бавии!

— Нет, — прошептала Анни.

Федра изо всех сил пыталась увести ее с площади, а она не уходила, по форме, надетой на солдат, поняв, что да, все так и есть, это солдаты принца, и они верно служат короне. Она видела, как один из них прицелился из ружья и выстрелил прямо в сердце юноше.

Он упал в фонтан, и вода вокруг мгновенно стала красной. Анни в ужасе закричала.

— Стойте! Стойте! — кричала она, бросаясь к ближайшему всаднику, тому самому блондину, который резко выкрикивал команды.

Она схватилась за его седло, за его ногу и кричала-кричала, не помня себя…

Он рассмеялся и ударил ее ботинком в грудь. Анни, не удержавшись на ногах, упала на камни. Федра бросилась на колени рядом с ней, стараясь защитить подругу от солдат и в то же время не давая ей подняться и дикой кошкой вцепиться в офицера.

— Нет, Анни, — молила Федра прерываемым рыданиями шепотом. — Он тебя убьет.

Разозлившиеся всадники принялись переворачивать прилавки и телеги и пускать лошадей прямо на дорогие фрукты и овощи. Торговцы и селяне тяжело опускались на колени, горько оплакивая свои труды, и Анни слышали кругом крики боли и страха.

Анни и Федра с мокрыми от слез лицами стояли, тесно прижавшись друг к другу посреди всего этого ужаса, пока Анни наконец не опомнилась и не утащила Федру под каменную скамейку.

Там они оставались, пока солдаты Рафаэля не устали от своих забав и не ускакали. Судя по часам на ближайшей башне, не прошло и часа, однако для Анни Треваррен весь мир перевернулся. Она не перестала любить Рафаэля Сент-Джеймса, она даже не стала любить его меньше, но ее симпатии были на стороне его народа.

Медленно, не говоря ни слова и все так же сжимая в руках корзинки, Анни и Федра возвращались во дворец. Только один раз принцесса остановилась. Ее вырвало.

Когда они подошли к воротам, юный страж внимательно посмотрел на них, сомневаясь, стоит ли их пускать.

Анни не успела глазом моргнуть, как Федра сорвала с себя шарф и гордо подняла голову.

— Немедленно пропустите нас, — приказала она.

Юный солдатик тотчас ее узнал, покраснел до корней волос и принялся торопливо открывать ворота.

— Конечно, ваше высочество, — бормотал он. — Я ведь не знал… Правда, откуда мне было знать?..

Бледная и дрожащая всем телом Федра преобразилась на глазах. По-королевски величественно она прошествовала в ворота. Анни шла за ней, не в силах забыть мертвого юношу в фонтане. Ее детские романтические иллюзии уступили место жестокой реальности, разбившей ей сердце.

Рафаэль не был сказочным принцем, как она всегда думала. Он был деспотом, главарем армии разбойников. Но самое ужасное заключалось в том, и Анни трудно было поверить в это самой, что, несмотря ни на что, несмотря на известную ей теперь правду, она все равно продолжала его любить. Это могло значить только, что она сумасшедшая! Или — такое же чудовище, как он!

Федра и Анни были уже возле одной из боковых лестниц дворца, как навстречу им вышел разгневанный Чандлер Хэзлетт.

— Где вы были?

Анни очень удивилась, и Чандлер тоже, когда Федра бросила корзинку с апельсинами на пол и в отчаянии прижалась к его груди.

— Нас чуть не убили!

Чандлер медлил, не зная, что ему делать со своими руками, но, встретившись взглядом с Анни, несмело обнял свою невесту.

— Что случилось?

Анни наклонилась, собрала апельсины, и сложила их в корзинку. После того хаоса, в котором она побывала, ей хотелось хоть какого-то порядка, пусть даже в такой мелочи…

— Там были волнения, — сказала она. — Мы ходили на рыночную площадь.

Чандлер крепко взял Федру за плечи и отодвинул ее от себя.

— Что с вами?

Анни поняла, что вопрос обносится к ним обеим.

— Ничего. С нами-то ничего, — печально проговорила вмиг повзрослевшая Анни.

С двумя корзинками она стала подниматься по лестнице, оставив принцессу рыдать на плече ее будущего мужа.

Анни прямиком направилась наверх в комнаты служанок. Там было пусто.

Она достала из корзинки куколку, которую купила на рынке — каким-то чудом она не разбилась, — и положила ее рядом с тряпичной куклой. Потом положила по апельсину на каждую из кроватей и пошла вон.

Добравшись наконец до своей комнаты, она сняла чужое платье и аккуратно сложила его на сундуке, который стоял в ногах кровати. Оставшись в одной рубашке, Анни залезла под одеяло, укрылась с головой и зарыдала. Она плакала, пока не выплакала все слезы.

Она не пошла обедать и не стала есть завтрак, который Кэтлин принесла ей в комнату на другое утро.

Служанка собрала вещи, которые Анни надевала накануне, и прижала их к груди.

— Мисс, вы были так добры, что положили там куклу, — сказала она. — Малышка Нэнси уверена, что ее принесли ангелы. Ее мама умерла в прошлом году от простуды, и она много думает об этом.

Анни сидела в постели, обхватив колени руками, и от этих слов на мгновение закрыла глаза. У нее перехватило в горле.

— Вы когда-нибудь хотели стать кем-то еще… Ну, перестать быть собой и жить другой жизнью?

Кэтлин удивилась.

— Нет, мисс. Глупо думать о таких вещах, ведь это невозможно… Правда? — Она помолчала, потом посмотрела на стол, на который поставила поднос — Мисс, поешьте, пожалуйста. Не следует ходить голодной.

От одного взгляда на еду Анни чуть не вырвало. Воспоминания о пролитой накануне крови все еще были слишком свежи. Ее сердце разбилось на мелкие кусочки, которые больно кололись, как кусочки стекла.

Она покачала головой, и Кэтлин нехотя ушла, унося с собой «заимствованное» платье.

На другое утро было официально объявлено, что бал в честь помолвки принцессы откладывается на неделю. Анни с некоторым цинизмом подумала о том, как это отзовется на торговцах. Или на друзьях и родственниках юного бунтаря, столь бесславно закончившего свои дни в фонтане.

В первый раз с тех пор, как они девочками встретились в Академии святой Аспазии, Анни и Федра поняли, что им нечего сказать друг другу. Федра не выходила из своей комнаты, бесконечно раскладывая пасьянсы и, судя по словам Кэтлин, отказывалась кого бы то ни было видеть. Анни же гуляла в саду под своим окном, стараясь привести в порядок свои мысли и чувства и подружиться с желтой кошкой.

Она была в саду, когда услышала стук копыт и поняла, что приехал со своим отрядом принц Бавии.

Сначала она вскочила на ноги, потом села обратно на каменную скамью, потом опять вскочила. Ей хотелось немедленно видеть Рафаэля и не хотелось видеть его никогда до конца своих дней. Ей хотелось броситься ему на шею и хотелось долго и жестоко мучить его.

Анни слышала скрип петель и стук копыт множества лошадей. Она ходила взад и вперед по дорожке, то проклиная, то благословляя его.

Минут пятнадцать она пребывала в этом смятении чувств, пока в сад не пришел принц, небритый, со спутанными волосами и в пропыленной одежде. В его серых глазах она увидела усталость, страсть и злобу.

Не в силах сдержать рвущееся из груди сердце, Анни шагнула ему навстречу… и остановилась. Подобно всем черным ангелам, Рафаэль был немыслимо прекрасен.

— Как ты узнал, что я здесь? — спросила она, хотя это ее совсем не интересовало.

Рафаэль недоуменно изогнул бровь и потер подбородок. Едва отросшая бородка очень красила его, но Анни он больше нравился чисто выбритым.

— Начальник дворцовой стражи сказал мне. — Он говорил тихо, спокойно, но Анни поняла, что он разгневан. Начальник стражи наверняка сообщил ему еще кое о чем. — Анни, это правда, что ты и Федра под видом служанок ходили на рыночную площадь?

Анни выпрямилась, вздернула подбородок и подалась назад. Ее чувства были в полном беспорядке. Она радовалась тому, что Рафаэль вернулся целым и невредимым. Она трепетала, потому что она и Федра совершили опасный и дурацкий поступок, за который он с полным основанием мог наказать их обеих. И она желала его. Рафаэль был то ли жестоким, то ли слабым правителем, то ли тем и другим вместе, и невинные люди страдали из-за него, но Анни все равно его любила.

— Да, — спокойно ответила она. — Это правда.

У Рафаэля забилась жилка на правом виске, и Анни почувствовала, как в нем поднимается ярость, хотя он не двинулся с места.

— Ради Бога, что заставило тебя, даже тебя, поступить так по-дурацки?

Анни почувствовала, что ее тошнит, стоило ей вспомнить пережитый в тот день ужас. Она вновь увидела кровь, окрашивавшую воду в фонтане в розовый цвет, потом — в ярко-красный.

— Уверяю вас, ваше высочество… в моем полном и искреннем сожалении по поводу порыва, приведшего меня на вашу ужасную рыночную площадь.

Она, не поворачиваясь, сделала несколько шагов назад и села на прохладную каменную скамью. Несмотря на слабость, охватившую ее при воспоминании о том, что она видела, Анни храбро встретила его взгляд.

— Ваш народ правильно восстает против вас, — продолжала она. — Вы, Рафаэль Сент-Джеймс, — тиран. В вас нет ни капли сочувствия к гражданам вашей страны.

Несмотря на дорожную пыль и бороду, Анни видела, как он побелел, и поняла, что больно ударила его. Рафаэль сжал правую руку в кулак и хотел было что-то сказать, но не смог. Помедлив, он подошел к скамейке и сел рядом с Анни.

— Расскажи, что там случилось, — попросил он. — Расскажи, что ты видела.

Анни несколько мгновений сидела отвернувшись, стараясь сдержать слезы гнева, обиды, разочарования, страха. У нее сжало горло, и она не сразу смогла обрести голос.

— Мы с Федрой были маленькими девочками, когда отправились на рыночную площадь, — грустно проговорила она. — Мы были девочками в чужих платьях, которые искали приключений. По дороге мы кое-что купили, а потом отправились на площадь поглазеть на витрины. Когда мы опять шли через рынок, мы увидели мужчину… совсем мальчика, наверное, студента… Он взобрался на ящик возле фонтана и что-то говорил. — Она помолчала. Щеки у нее покраснели, но она не позволила себе отвести взгляд от Рафаэля. — Он был против тебя. Он еще говорил, когда появились солдаты. Они приехали на лошадях, и их было очень много… Они вели себя так… словно сошли с ума.

Рафаэль закрыл глаза, но взял себя в руки, когда Анни заговорила вновь:

— Один из них выстрелил в студента, и он, обливаясь кровью, упал в фонтан. — Она опять замолчала, стараясь проглотить комок, застрявший у нее в горле, и крепко стискивая руки, лежавшие на коленях. — Твои солдаты разнесли все лавки, все прилавки, перевернули телеги, потоптали все, что только могли. Они всех испугали. Уверена, они еще кого-нибудь убили или ранили, не только этого одного студента.

Воцарилась гнетущая тишина. Когда Рафаэль наконец заговорил, голос у него был хриплый:

— Ты думаешь, что это я приказал стрелять?

Анни внимательно посмотрела на него, и ей стало легко, потому что она поняла, как ему тяжело было ее слушать.

— Нет, — ласково проговорила она. — Я так не думаю. Но, Рафаэль, там были твои люди. На них была твоя форма, они сидели на твоих лошадях держали в руках твои мечи и ружья. Ты несешь за них полную ответственность, и ты не можешь это отрицать.

Рафаэль вскочил со скамьи и повернулся к Анни спиной, но по его опущенным плечам она видела, как ему плохо. Ей хотелось успокоить его, но она не могла… никак не могла высказать ему свою поддержку.

— Я не отрицаю, — после долгого молчания сказал он, повернувшись к ней лицом. — Правда, сейчас я уже ничего не могу изменить, но я обещаю. Я обещаю, что все виноватые будут наказаны. Они будут отстранены от своих обязанностей и преданы суду.

Анни кивнула.

Однако выражение лица Рафаэля не изменилось. Он погрозил ей пальцем.

— Но, Анни Треваррен, вы ответите мне за ваши дела. Видит Бог, как мне хочется выпороть вас за то, что вы подвергли себя и мою сестру такой опасности, но я воздержусь от этого. Я напишу вашим родителям. Думаю, Патрику будет интересно узнать, как поживает его старшая дочь в Бавии.

Анни вздохнула, но ни слова не сказала о том, что в эту авантюру не она втравила Федру, а Федра — ее.

Она сразу представила какую громкую и долгую лекцию ей придется выслушать, если родители узнают о грозивших ей опасностях, которым она подвергала себя из простого любопытства. Вне всякого сомнения, ее вольной жизни придет конец, и хорошо еще, если ее не запрут дома в Ницце. Хотя Шарлотта и Патрик Треваррен никогда не усердствовали, доказывая свои родительские права, и были весьма терпимы в мелочах, например, когда она забиралась на деревья или на каменные стены, но они не воспитывали в своих дочерях и не поощряли безрассудство.

То, что натворила Анни, положит конец их терпению.

Рафаэль еще несколько мгновений не отрывал глаз от Анни, но понять что-нибудь по его лицу было невозможно, потом он повернулся и ушел из сада.

— Барретт! — было последнее, что услышала Анни.

Черт знает что с этим возвращением, думал Рафаэль примерно через час, когда лежал в принесенной в его комнату и поставленной возле камина ванне, отогреваясь чуть ли не в кипятке. Все вокруг него рушилось. Рушилась его жизнь. А он всю неделю и в седле, и на привале думал только об Анни Треваррен.

Рафаэль потянулся за кисточкой и бритвой, которые так же, как бутылка бренди, находились на столике рядом. Он взялся за бритье. Мечтательница мисс Треваррен, похоже, избавилась от своих иллюзий, грубовато, правда, но теперь она о многом думает не так, как раньше.

Взять, например, ее мнение о некоем Рафаэле Сент-Джеймсе, принце Бавии… Рафаэль усмехнулся и, взяв в одну руку зеркало, другой стал тщательно выбривать себе горло. Она наверняка пересмотрела свое романтическое отношение к нему и больше не будет требовать, чтобы он с ней спал.

Рафаэль встряхнул бритву и стал сбривать бороду со щеки. Надо же, он должен был бы почувствовать облегчение, избавившись от навязчивой девицы, а он разочарован. За это время, пока Анни была недосягаема, она как будто еще больше похорошела, а его решение держаться от нее подальше, вроде претерпело некоторое изменение. Ему было больно узнать, что она считает его тираном, который заслужил, чтобы его свергли, но когда она рассказала ему о побоище, устроенном его солдатами, он пришел в отчаяние.

Анни права. Даже то, что он не знал о происшедшем, не избавляет его от ответственности. Пусть он не давал приказ стрелять, но это его армия и он отвечает за нее. У него стало противно на душе, едва он подумал о том, какие еще преступления творились и творятся его именем в других городах и деревнях Бавии.

Ничего удивительного, что люди не верят ему, как бы он ни старался расположить их к себе.

Рафаэль покончил с бритьем, отложил бритву и зеркало и потянулся за бренди. Около двухсот солдат находятся в Моровии, и он уже приказал Барретту собрать их всех перед дворцом на рассвете. Рафаэль даст возможность участникам избиения на рыночной площади самим признать свою вину, хотя он очень сомневался в успехе. Анни и Федра выйдут на балкон, естественно, их никто не увидит, и они попробуют отыскать тех, кого, может быть, запомнили.

Одним глотком он опорожнил рюмку, поставил ее на стол и стал мыться.

Беда не ходит одна, Сент-Джеймс, с явной неохотой вынужден был признать Рафаэль. Нет, пока займемся этой бедой.

Через час, не успев лишь постричься, Рафаэль спустился по парадной лестнице, однако за обеденным столом его ждали только Чандлер Хэзлетт и Фелиция Ковингтон. Сильным разочарованием стало для него отсутствие Анни Треваррен. Федры тоже не было, но Рафаэль вынужден был признать, что это к лучшему. Ему еще надо немного времени, чтобы успокоиться, а пока лучше не говорить с сестрой.

У Чандлера был озабоченный вид, хотя он старался держать себя в руках, зато Фелиция разволновалась не на шутку.

— Барретт мне сказал, что вы утром собираете тут всех солдат, которые служат в Моровии, — заметила она Рафаэлю, когда разлили суп. — Думаете, это разумно? Похоже, вы надумали наказать…

Рафаэль в задумчивости посмотрел на Чандлера.

— Барретт стал много говорить. Придется мне его приструнить.

Фелиция побледнела, и в ее прекрасных карих глазах появилось беспокойство. Она взяла ложку, но рука у нее так дрожала, что она была вынуждена положить ее обратно.

— Еще не хватало, чтобы вы наказывали Эдмунда, — прошептала она, словно не желая, чтобы Чандлер ее слышал, но добилась обратного результата. Чандлеру стало любопытно узнать, что так волнует Фелицию. — Он знает, что может мне доверять, и вам бы тоже не мешало это знать!

Рафаэль довольно долго прожил на скудном солдатском пайке, изредка добавляя к нему зайца, так что сейчас получал особое удовольствие от прекрасно приготовленных блюд. Отпив вина, он спросил:

— Уж не о своем ли брате вы беспокоитесь?

Единственный брат Фелиции, Джереми Ковингтон, служил лейтенантом в Моровии.

Брат и сестра очень дружили, но Джереми был ровесником Люсиана, поэтому Рафаэль едва ли перекинулся с ним парой слов.

— Да, — с необычной страстностью проговорила Фелиция. — Я не хочу, чтобы мятежники убили моего Джереми. Не хватало еще, чтобы вы стали наказывать солдат Моровии за то, что они вас защищают.

Уголком глаза Рафаэль видел, что Чандлер Хэзлетт напряженно вслушивается в их разговор и даже подался вперед, не скрывая своего интереса.

— Меня защищают? — с горечью переспросил Рафаэль. — А вы, Фелиция, знаете, что они делали на рыночной площади?

Она покраснела.

— Конечно же, знаю. Но зачем подставлять всех за вину одного-двух?

Рафаэль поднес к губам бокал и сделал еще глоток, правда, теперь он даже не почувствовал вкуса вина.

— Не сомневаюсь, что себя они вполне в силах защитить, — спокойно проговорил он. — Особенно Джереми, ведь он довольно быстро продвинулся в чинах. Правильно?

— Вы могли бы сделать исключение…

Одним легким наклоном головы Рафаэль приказал ей замолчать, и Фелиция, бросив на стол салфетку, с грохотом отодвинула стул и выскочила из столовой.

Чандлер привстал, то ли желая защитить Фелицию, то ли из привычки, но когда он посмотрел на принца, его лицо было хмурым.

— Рафаэль, вы могли бы позвать Джереми отдельно, — предложил он.

— Нет, — ответил Рафаэль. — Все будут вызваны одинаково, даже мой брат Люсиан.

На этом обсуждение закончилось, однако Рафаэль видел по лицу Чандлера, что он недоволен.

— Ну, рассказывайте… Как тут Федра?

Ранним утром Анни и Федра вышли на балкон по приказу Рафаэля, где с ними были Барретт и сам принц, полускрытые деревьями от стоявших на придворцовой улице солдат, которых им предстояло опознавать. Анни не узнала ни одного из тех, кто был на рыночной площади. У некоторых волосы были точно такие же, как у офицера, который ее ударил, но чтобы сказать наверняка, ей надо было заглянуть им в лица.

— Может быть, если бы поближе… — Анни крепко держалась за железные перила балкона. — На таком расстоянии…

Рафаэль помедлил, потом повернулся к сестре.

— Федра!

Принцесса покачала головой, и Анни показалось, что она льнет к мистеру Барретту. Федра вся дрожала и была пугающе бледна.

— Нет, Рафаэль… Они все похожи…

Рафаэль и мистер Барретт обменялись быстрыми взглядами.

— Ничего, — сказал мистер Барретт принцу. — Я найду виновных.

Рафаэль опять перевел взгляд на построенных перед дворцом солдат.

— Смотри. А пока я бы хотел сам с ними поговорить.

Анни заметила, что Барретт стиснул зубы, и поняла, что он изо всех сил сдерживает себя, не желая при них спорить с Рафаэлем. Для Анни не было никаких преград.

— Это опасно, ваше высочество, — сказала она. — И глупо.

Он повернул к ней голову и посмотрел на нее тяжелым свинцовым взглядом.

— Ну, вы — известный знаток и того, и другого. Правильно?

Анни покраснела.

Рафаэль поклонился.

— Позвольте мне, мисс Треваррен, распоряжаться моей армией по моему усмотрению, — сказал он. — А пока вы и моя сестра можете занять себя приготовлениями к сегодняшнему балу.

Как он ни старался облечь свое замечание в вежливую форму, оно больно задело Анни, впрочем, так и было задумано принцем. Анни подавила желание стукнуть его высочество. Вместо этого она присела в глубоком реверансе.

— Как прикажете, сир, — проговорила она, особенно выделяя последнее слово. — Не смею ослушаться вас.

Принц выругался, правда, вполголоса, а Анни поднялась и величественно поплыла в комнату. Федра последовала за ней.

Во дворце творилось Бог знает что, и не только из-за двухсот солдат, построенных на улице возле главных ворот. На кухне варили, парили, жарили, пекли. Садовники, музыканты, горничные украшали огромную залу на первом этаже.

И Анни, и Федра очень расстроилась, но у обеих впереди было много дел, и они разошлись в разные стороны. Анни отправилась на очередную примерку свадебного платья, а Федра — примерять платья, присланные из модного магазина мисс Ренденнон.

Когда с примеркой было покончено, Анни вернулась в свою комнату и обрадовалась, обнаружив там несколько платьев для себя.

Она выбрала сверкающее платье из желтого шелка, украшенное золотыми кружевами. Так как оно неплохо сидело на Анни, то потребовались лишь мелкие переделки, с которыми легко справилась помощница мисс Ренденнон.

Через несколько часов, когда во дворе застучали копыта лошадей и послышался скрип колес, Анни вышла из своей комнаты и стала спускаться по лестнице. Она решила от всей души насладиться балом, хотя ее сердце было разбито, а от милых иллюзий не осталось и следа.

Внизу она сразу же отыскала глазами принца, который разговаривал с каким-то мужчиной, и приготовилась хранить холодно-официальный вид, пока будет проходить мимо.

Когда Рафаэль поднял голову, почувствовав ее присутствие, другой мужчина тоже повернулся, и Анни с ужасом поняла, что смотрит прямо в лицо тому человеку, который командовал солдатами на рыночной площади.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Мужчина со светлыми волосами смотрел прямо в глаза Анни, и легкая усмешка кривила его великолепно очерченный рот, словно он вызывал ее на поединок. Страх сжал ее сердце. От страха она не могла шелохнуться и только изо всех сил хваталась за перила. Она, как мышка, увидевшая кобру, замерла на месте, не имея духу ни бежать вниз к людям, ни бежать наверх в свою комнату.

— Анни!

Откуда-то издалека сквозь ужас и отчаяние до нее донесся голос Рафаэля. Она смотрела на него, словно сквозь пелену, а он бежал к ней по лестнице.

— Ради Бога, что случилось? — Он обнял ее за талию, не давая ей упасть. — Ты заболела?

Анни повернула к нему лицо и несколько мгновений смотрела на него, потом перевела взгляд дальше. Мужчина все еще стоял на том же самом месте, и в его взгляде она прочитала угрозу, в то время как его лицо оставалось безмятежно спокойным.

Анни вновь почувствовала его сапог на своей груди, услышала выстрел, крики. Все опять ожило в ее памяти.

Страх уступил место холодной ярости.

Она показала на него рукой.

— Он был там. Он был на рыночной площади, — громко сказала она. — Он отдавал приказы.

Рафаэль все еще поддерживал ее, и она была ему благодарна за это, потому что, несмотря на всю ярость, вряд ли устояла бы на своих ослабевших ногах.

— Ковингтон? Ты уверена?

Ковингтон посерел, но от страха или от злости, Анни не поняла.

— Рафаэль, послушайте, — наконец заговорил он. — Эта девушка лжет.

— Он меня ударил, — сказала Анни. — Я ему кричала, чтобы он остановил побоище, а он ударил меня сапогом. Я упала на камни. Вы мне не верите?

— Верю, конечно, — с раздражением пробурчал Рафаэль, и Анни поняла, что его гнев направлен не на нее, а на аристократа со светлыми волосами, стоявшего внизу лестницы. — Немедленно позовите мистера Барретта, — приказал он слуге, проходившему мимо с подносом, уставленным хрустальными бокалами.

Лицо Ковингтона покрылось потом. Он крепко стиснул зубы. Потом он провел изящной рукой по блестящим волосам, и Анни подумала, что этому человеку совсем не идет быть солдатом. Так же, как Люсиан, он больше походил на поэта или музыканта, чем на воина. И еще Анни подумала о том, как обманчива бывает внешность, потому что не может быть ни музыки, ни поэзии в такой злой душе.

— Я этого не потерплю, Рафаэль, — прошипел он, ослабляя воротник отлично сшитой рубашки. — Это немыслимо…

Глаза Ковингтона вспыхнули ненавистью, когда он перевел их с Рафаэля на Анни.

— Меня объявляют виновным без суда? Только по слову этой девчонки?

Принц не ответил. В залу торопливо вошел мистер Барретт, необычно нарядный в своих бальных одеждах. Он взглянул на Ковингтона, потом на Анни и сосредоточил все свое внимание на Рафаэле.

— Что случилось? — спросил он.

Рафаэль рукой указал на лейтенанта, не двигавшегося с места.

— Немедленно арестуйте этого человека. Анни… Мисс Треваррен узнала в нем офицера, командовавшего солдатами на рыночной площади.

Побледнев и пробормотав что-то малоприличное, Барретт положил руку на плечо лейтенанту. Ковингтон сбросил его руку, оправил мундир и вновь застегнул воротничок. Он отлично контролировал свои действия, но Анни знала, что он кипит от злости. Она даже подумала, что, будь они одни, он бы убил ее голыми руками.

— Не трогайте меня, — сказал он Барретту, который был куда выше его чином, так, словно перед ним стоял самый ничтожный из слуг. Потом он опять перевел взгляд на Анни. — Вы заплатите за свою ложь, мисс, — сказал он, прежде чем его увели прочь. — И ваша связь с принцем вас не спасет.

— Хватит! — крикнул Рафаэль и повернулся к Барретту. — Хорошенько присмотрите за ним. Завтра утром я займусь этим делом.

Барретт кивнул и повел лейтенанта Ковингтона из дворца через главный вход. Только после их ухода Анни обратила внимание на собравшуюся возле лестницы толпу. Слуги теснились около стен. В танцевальной зале почти никого не осталось.

Рафаэль махнул рукой, и, словно по волшебству, все разом исчезли. Он и Анни остались одни. Тогда Рафаэль, который успел спуститься по лестнице во время переговоров с Барреттом, протянул ей руку, и Анни боязливо пошла вниз.

— Побоище на рыночной площади не останется безнаказанным, — тихо пообещал он, когда Анни приняла его руку. — Правосудие свершится.

Анни поверила ему. Она еще никогда не любила его больше, чем теперь, но несколько даже справедливых слов не могли вернуть к жизни студента или возвратить торговцам их добро. Детское представление Анни о жизни осталось в прошлом. Она похоронила и оплакала его. Анни ничего не сказала принцу, но она не сомневалась, что он все понял по ее глазам.

— Пойдем, — ласково проговорил он и потянул ее в сторону танцевальной залы. — За все, через что я прошел по вашей воле, Анни Треваррен, вы просто обязаны вознаградить меня танцем.

Анни воспряла сердцем. Она не хотела любить Рафаэля Сент-Джеймса, однако решение, видимо, было принято в более высоких сферах, и она никак не могла его изменить.

Она все еще дрожала, и страх никак не хотел отпускать ее.

— Вы мне поверили.

И они пошли к дверям танцевальной залы навстречу аристократам из Бавии, Франции, Испании, собравшимся тут, чтобы, несмотря на политическую бурю, как полагается, отпраздновать свадьбу принцессы.

Рафаэль едва заметно поднял брови.

— Вы слишком благородны, чтобы лгать о таких важных вещах, — сказал он. — Ковингтон и остальные… Не сомневаюсь, что он их назовет… Так вот, Ковингтон и остальные понесут заслуженное наказание. Тот, кто застрелил студента, будет судим за убийство.

Анни судорожно вздохнула и кивнула головой. Ковингтон и те, кто были с ним, должны ответить за свое преступление, и это справедливо, но реальная жизнь не стала казаться ей менее уродливой и трагической.

— А лейтенант имеет отношение к Фелиции? — спросила она, едва они переступили порог бальной залы.

Она была освещена множеством свечей, которые, удваиваясь в числе зеркалами на стенах, ярко освещали счастливых танцоров. Зрелище было завораживающим, и Анни собиралась стать его частью на несколько часов. Она хотела сказки, волшебства, и они случились, когда Рафаэль обнял ее и закружил в своих объятиях по зале.

Но ему явно было не по себе.

— Да, — напряженным голосом ответил принц, в тревоге обводя взглядом бальную толпу. — Лейтенант Ковингтон — ее брат.

Анни уже поняла, что в зале стало известно о происшедшем. Необычное волнение ощущалось за обычным звоном хрусталя, негромким разговором, звуками музыки.

Она не успела ничего ответить принцу, как в дальнем конце залы танцующие пары смешались и навстречу им выбежала Фелиция Ковингтон.

Она была ужасающе бледна, когда встала напротив них с горящими от страха и ярости глазами. Рафаэль и Анни тоже вынуждены были остановиться. Фелиция даже не посмотрела на Анни, которая все еще держалась за руку принца.

— Рафаэль, это правда? — громко спросила Фелиция. — Ты арестовал Джереми, как простого воришку?

Тем временем к ней подошел Чандлер Хэзлетт и встал за ее спиной.

Рафаэль вздохнул.

— Не здесь, Фелиция, — тихо проговорил он. — Пожалуйста, не сейчас.

Фелиция плохо держалась на ногах, хотя трудно было сказать, то ли она переволновалась, то ли выпила слишком много шампанского. Анни было ее очень жалко, и ей даже захотелось утешить Фелицию, но она понимала, что Фелиция не примет утешения от обвинительницы ее брата.

— Ты всегда его ненавидел, — выкрикнула она. — Так же, как своего Люсиана!

Рафаэль на мгновение закрыл глаза. Он сочувствовал Фелиции, но не считал себя виноватым, и ему нечего было сказать в ответ на истерику своей бывшей возлюбленной.

— Чандлер, — только и проговорил он.

Но Чандлер Хэзлетт отлично все понял и, нежно обняв Фелицию за плечи, хотел увести ее прочь.

Фелиция не далась ему. Она посмотрела на Анни точно так же, как незадолго до этого на нее смотрел Джереми Ковингтон.

— Это вы, — прошептала она. — Это вы оболгали моего единственного брата!

Анни молчала. Ей было тяжело, потому что Фелиция Ковингтон нравилась ей, и она надеялась когда-нибудь подружиться с ней. Теперь об этом не могло быть и речи. Двери закрывались, ломались жизни, разваливались страны…

— Дорогая, пойдемте со мной, — тихо попросил Чандлер измученную страданием Фелицию и ласково, но настойчиво повел ее к выходу, вызывая у Анни восхищение.

Анни высоко ценила его дружбу и его уважение и надеялась, что он не откажет ей ни в том, ни в другом после сегодняшнего вечера. Ей с избытком хватило ненависти, сначала излитой на нее Джереми Ковингтоном, потом его сестрой.

Рафаэль долго смотрел им вслед, потом нежно погладил руку Анни.

— Пожалуй, мне надо самому присмотреть за Фелицией. Мисс Треваррен, не забудьте записать меня на какой-нибудь танец.

Анни не могла ничего возразить, хотя ей очень не хотелось отпускать его, и она даже ощутила укол зависти по отношению к сопернице. Но это был рыцарский поступок, а ведь именно за рыцарское великодушие она и полюбила Рафаэля. Она кивнула, и они разошлись в разные стороны. Рафаэль отправился вслед за Чандлером и Фелицией, а Анни присоединилась к толпе незнакомцев.

На другой стороне залы она отыскала глазами Федру, которая выглядела настоящей принцессой в газовом платье цвета апрельского неба. Федра пила шампанское из хрустального бокала, похожего на цветок, и ее волосы сверкали, отражая свет множества свечей.

Анни показалось, что Федра непростительно безразлична к тому, что произошло. Возможно, до нее не дошли слухи об аресте лейтенанта Ковингтона, хотя трудно поверить в это, наблюдая переполошившихся гостей. Как бы то ни было, она не могла пропустить мимо ушей вопли Фелиции. Даже оркестр смолк, когда она кричала на Рафаэля.

Анни приблизилась к принцессе и крепко ухватил ее за руку.

— Пожалуйста, нам надо поговорить наедине, — с наигранной веселостью проговорила она.

Федра открыла было рот, чтобы возразить, но подумала и, извинившись, покинула кружок собравшихся вокруг нее обожателей.

Анни встала против Федры.

— Лейтенанта Ковингтона арестовали несколько минут назад, — сказала она, стараясь не повышать голос и с трудом добиваясь этого.

Федра пожала плечами.

— Эту противную ящерицу? — переспросила она с искренним безразличием. — Что ж, он заслужил.

Анни почувствовала, как ее заливает горячая волна бессильной ярости.

— Я согласна с тобой, Федра, но дело не в этом. Ты же была знакома с Джереми Ковингтоном до того, как мы увидели его на рыночной площади. Ты не могла его не узнать. И все же, когда ты стояла на балконе сегодня утром, ты сказала мне, Рафаэлю и мистеру Барретту, что не видишь никого из тех, кто был там. — Анни помолчала несколько секунд, чтобы не дать выход своим чувствам. — Федра, почему ты ничего не сказала? Ты защищала лейтенанта Ковингтона?

— Защищала его? Анни, что на тебя нашло? Неужели ты задаешь мне этот вопрос? Я испугалась тогда… Я была в ужасе. Разве ты не помнишь? Разве ты не испугалась? Я не сказала о лейтенанте Ковингтоне, потому что не видела его!

Анни закусила губу, стараясь держать себя в руках. Она размышляла о том, что случившееся было похоже на ночной кошмар и Федра наверняка говорит правду. Зачем ей лгать? Если Анни запомнила лейтенанта, а ведь она тоже здорово перепугалась, то только потому, что смотрела прямо ему в лицо, когда он ее ударил.

Она приложила ладонь ко лбу и вздохнула. Федра подошла поближе.

— Ужасное время для всех нас, — ласково проговорила принцесса, касаясь плеча Анни. — Все возбуждены. Но, Анни, забудь о своих печалях. Мы должны танцевать, пока можем, и будем надеяться на лучшее.

Анни вытерла пальчиком в перчатке скатившуюся слезу и усилием воли заставила себя улыбнуться.

— Ты права. К тому же, это твой бал. И скоро твоя свадьба.

— Да, — печально отозвалась Федра, и выражение ее лица тоже изменилось. Она смотрела куда-то вдаль, словно хотела быть сейчас за тридевять земель от королевского дворца. — Скоро моя свадьба.

Когда Анни возвратилась в бальную залу, Рафаэля там еще не было, однако ее сразу же пригласили танцевать, и она танцевала без перерыва до самого появления принца, который пришел, когда ее ножки уже оттоптали офицеры, члены кабинета министров и аристократы всех возрастов.

Гости, приглашенные на свадебные торжества, рвались поговорить с Рафаэлем, поэтому его то и дело останавливали и отводили в сторону, едва он направлялся к Анни. Она уже испугалась, что он так и не доберется до нее. Прошло много времени, прежде чем он взял ее за руку и приветливо наклонил голову. Несмотря на улыбку, он глядел печально.

— Надеюсь, вы оставили для меня один танец? — спросил принц.

Анни была переполнена любовью, поэтому, глядя на него во все глаза, смогла только кивнуть головой. Как скоро, подумала она, едва он обнял ее и закружил в вальсе, как скоро все закончится и ей придется покинуть Бавию. Естественно, ей придется покинуть и Рафаэля.

На мгновение, стараясь восстановить равновесие, Анни прижалась лбом к его плечу и, подняв ей подбородок, он заглянул в ее глаза.

— Анни, ты хочешь уйти отсюда? — спросил он. — У тебя был трудный день.

От его сочувствия Анни стало себя жалко и слезы потекли у нее из глаз. Что она ни делала, она никак не могла их унять.

— Может быть… Наверное… мне надо попрощаться, — прошептала она.

Рафаэль уверенно повел ее мимо танцующих пар, потом в сад, где она разговаривала с Федрой. Однако он не остановился, а пошел дальше мимо кустов и статуй и целовавшихся пар.

В конце концов они оказались совсем одни среди кустов роз, и Рафаэль привлек Анни к себе. Он смотрел в ее заплаканные глаза, а она видела, как одно чувство сменяется другим на его лице.

— Я хотел тебя забыть, Анни, выкинуть из головы, но у меня ничего не получилось. Я не имею права ни о чем просить тебя, и все же… Ты мне нужна, Анни… Я хочу тебя. Если ты еще не передумала…

Анни не стала спрашивать, что он даст ей взамен, потому что знала ответ. Если Рафаэль будет любить ее, а потом, после свадьбы Федры, отошлет ее прочь, как он наверняка и сделает, у Анни останутся воспоминания о волшебных минутах наедине с возлюбленным.

Она вздернула подбородок и, хотя в ушах у нее шумело и она, словно глупая школьница, боялась, как бы ей не упасть у его ног, твердо проговорила:

— Нет. Я хочу, чтобы ты взял меня.

Застонав, Рафаэль схватил ее и жадными губами прижался к ее губам, властно раздвигая их языком.

Анни с радостью покорилась ему.

Она выросла независимой, и это решение тоже принадлежало ей, ей одной, и она никого никогда не будет винить за него. Скоро она познает счастье, а потом придет время познать горе. Что ж, ничего не поделаешь.

Рафаэль оторвался от ее губ и, тяжело дыша, отстранил ее от себя.

— Господи, — прошептал он, словно моля о помощи, о поддержке. Но, главное, об утешении.

Анни хотелось погладить его по щеке, однако он крепко держал ее и не пускал ближе.

— Нет, Анни, — хрипло проговорил он, — не трогай меня теперь, а то, клянусь, я возьму тебя прямо здесь. А я так не хочу.

На мгновение Анни пришло в голову, что он предложил ей стать его женой, но она тотчас одернула себя. Этого никогда не будет, что бы между ними ни случилось. Для него время скоро должно остановиться, потому что грядет конец света. У Рафаэля Сент-Джеймса нет завтра.

— Как же это будет? — с усилием спросила Анни.

Она бы не возражала отдаться Рафаэлю в саду, на траве, под луной. Если Рафаэлю хочется так, пусть будет так. И Анни не было стыдно за свою податливость.

Рафаэль поднял руку погладить ей лицо. Он провел пальцем по ее губам, потом наклонился и легко коснулся их своими губами.

— Когда бал закончится, я отнесу тебя в мою комнату, и все будет, как полагается.

— Думаю, не совсем, как полагается, — не успев подумать, возразила ему Анни.

Рафаэль хмыкнул и покачал головой.

— Ты загадка для меня, — с удивлением произнес он. — Даю голову на отсечение, что ты еще девственница, а говоришь ты, как шлюха. — Свет погас в его глазах. — Милостивый Боже, как же я буду презирать себя за эту ночь!

Анни шагнула к нему и коснулась рукой его рта.

— Не надо, Рафаэль, — прошептала она. — Не надо ничего портить. Пожалуйста. Наверное, это все, что у меня когда-нибудь будет в жизни, и я хочу, чтобы это было чудесно.

Он потемнел лицом, но прижал ее ладонь к своим губам и поцеловал ее, прежде чем прижать ее к груди. Анни тотчас услышала, как громко бьется его сердце.

— Почему «все»? Ты такая юная, Анни, такая красивая… сотни мужчин будут желать тебя. Тебе останется только выбирать среди них.

Анни вслушивалась в то, как бьется его сердце, потом, как бьются в унисон их сердца. Она покачала головой.

— Нет, Рафаэль. У меня может быть только один возлюбленный. И это ты.

Он все еще не выпускал ее руки, потом поднял ее и поцеловал. У него было теплое дыхание, всколыхнувшее в Анни неведомые желания.

— Анни, иди назад, — сказал он, и его голос был скрипучим, словно он набрал полон рот камешков, которые мешали ему говорить.

Она испугалась, что он передумает и откажется от того, что обещал ей.

— Рафаэль…

Он наклонился и поцеловал ее.

— Иди…

Спорить было бесполезно.

Анни возвратилась в бальную залу. Она танцевала, пила шампанское и внимательно следила за Рафаэлем весь остаток вечера. Она знала, что глупо так мечтать о потере невинности, особенно, если вспомнить о том, что уже пережито, и подумать о том, что еще предстоит пережить. Но чем ближе был конец бала, тем сильнее становилось желание.

В полночь гости образовали большой круг, и Федра с Чандлером закружились в вальсе. Федра улыбалась, и на ее щеках горел румянец. Она была возбуждена и, наверное, выпила слишком много шампанского. Ее жених, наоборот, был очень серьезен и то и дело посматривал на дверь.

Когда музыка стихла, гости зааплодировали. Анни поискала глазами Рафаэля, но наткнулась на Эдмунда Барретта. Начальник дворцовой стражи стоял, прислонившись к зеркальной стене и сложив на груди сильные руки. Как все, он смотрел на Федру, но только один из всех был печален. Анни видела, как он оторвался от стены и пошел вон из бальной залы.

Пожелав принцессе спокойной ночи, как того требуют приличия, она твердо прошла мимо желавших с ней танцевать мужчин и, закрыв за собой дверь залы, скинула туфли. Подхватив их с пола, она стала подниматься по лестнице наверх в свою комнату.

Все время после того, как Анни рассталась в саду с принцем, она не переставала думать, придет Рафаэль за ней или не придет, сдержит он свое обещание или не сдержит. Если он не придет, решила в конце концов Анни, она сама отправится к нему.

Добравшись до своей комнаты, Анни разделась с помощью Кэтлин и уселась возле камина, пока Кэтлин наливала шоколад в чашку.

— Вы, верно, вовсе не чувствуете ног, мисс, так наплясались, — весело заметила ей Кэтлин.

Анни кивнула, хмуро глядя на чашку.

— Как здесь уживаются роскошь и нищета, — проговорила она, имея в виду дворец. — Вот эта чашка. Она вся в трещинах. И на стенах нет ни ковров, ни картин. Полы тоже голые. Я нигде не видела никаких украшений. Зато мы пили шампанское из великолепных бокалов, настоящих бриллиантов, так они сверкали на свету…

— Сент-Джеймсы всегда очень заботились о бальной зале, — перебила ее Кэтлин, и в голосе ее прозвучала нотка нежности. — Они всегда в ней веселятся. У нас здесь бывали герцоги и герцогини из Англии, даже короли и королевы из стран поменьше. Надо же было где-то их принимать, правда?

Анни улыбнулась.

— Правда. Конечно правда.

Кэтлин вздохнула и пошла к кровати.

— Повариха сказала, это последний бал. Все катится в тартарары. Ничего не будет.

— Может быть, это к лучшему, — отозвалась Анни, отставляя чашку. — Разве можно в этом сомневаться после того, что случилось на рыночной площади? И все же грустно. Без принцев и принцесс, без королей и королев, без дворцов и замков, какие могут быть сказки?

Кэтлин перестала взбивать подушку и посмотрела на нее.

— Что вы, мисс? Какие теперь сказки? Разве только в книжках.

Анни вновь ощутила страстное желание забыться в слезах, но подумала и плакать не стала. Довольно она наплакалась, да и она еще не потеряла надежду провести волшебную ночь с Рафаэлем.

— Все-таки мне нравится думать, что в мире еще есть немного волшебства.

Кэтлин посмотрела на нее с лаской и жалостью пожелала спокойной ночи и ушла.

Анни долго сидела у камина, вспоминая все события сегодняшнего вечера. Он так плохо начался. Арест лейтенанта Ковингтона. Истерика Фелиции. Зато потом она от души натанцевалась. И Рафаэль поцеловал ее в саду…

Анни поудобнее устроилась в кресле, вздохнула и закрыла глаза, оживляя в памяти страстное прикосновение Рафаэля, мысленно крутя его из стороны в сторону, словно памятный цветок, засушенный между страниц книги. Она задремала, и ей снилась сказочная жизнь с музыкой, шампанским и свечами.

Анни проснулась и вздрогнула.

Огонь потух. В комнате было темно, разве только луна освещала балкон. Рафаэль не пришел… Или он приходил, но ему никто не ответил…

Анни встала с кресла. Ноги у нее затекли, и она с трудом поковыляла к кровати. Когда она поднималась по лестнице, то хвастливо поклялась себе, что сама пойдет к Рафаэлю, но теперь от ее храбрости не осталось и следа. С другой стороны, она видела, в каком состоянии страна. И не только на рыночной площади. Она помнила и тот первый день, когда они приехали в Моровию и их встретили камнями. Положение трудное. Все ненавидят Рафаэля. Возможно, это могла бы быть их единственная ночь.

Анни решительно забралась в постель и закрылась одеялом. Потом вскочила. Она боялась, что Рафаэль постучит в дверь, и еще больше боялась, что он не постучит. Анни призналась себе, что совершенно теряет разум, стоит ей подумать о принце.

Почти все девицы из приличных семейств боялись расстаться со своей девственностью, или «драгоценной чистотой», как называли ее монахини из Академии святой Аспазии, по крайней мере, до тех пор пока предполагаемый избранник не должен был сегодня-завтра стать законным мужем. Анни не сомневалась в том, что она не уступает этим девицам ни в чем. Она добра, честна, энергична. Но когда она думает о Рафаэле, здравый смысл покидает ее.

Она все еще размышляла о странностях человеческой природы, когда услыхала легкий стук в дверь.

Анни застыла на месте, перестала думать и даже перестала дышать.

В дверь опять постучали, на сей раз тише, потом еще раз — настойчивее, — и дверь открылась. На пороге стоял Рафаэль. Он снял, галстук, но был в той же белой рубашке, что и на балу, только теперь она была расстегнута. Анни не отрывала глаз от темных завитков у него на груди.

Принц, к счастью… или к несчастью… не стал дожидаться ответа. Он перешагнул через порог и закрыл за собой дверь.

Долго, очень долго он смотрел на нее, сверкая глазами и прилагая все усилия, чтобы изобразить легкомысленную улыбку.

— Анни Треваррен, вы передумали? — тихо спросил он. — Или вы сдержите обещание и разделите со мной мое ложе?

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Анни Треваррен, вы передумали? Или вы сдержите свое обещание и разделите со мной мое ложе?

Анни, боясь пошевелиться, смотрела во все глаза на Рафаэля. В комнате, освещенной всего одной лампой на столе, было бы совсем темно, если бы не луна за окном, но Анни ни на мгновение не забывала о теплой, мягкой кровати за спиной.

Рафаэль, скрестив руки на груди, ждал. Анни знала, что решать должна она. Как бы это ни было безрассудно, что бы ни ждало их впереди, Анни знала: эта единственная ночь с Рафаэлем неизбежна, как дыхание. Она ничего не могла поделать.

— Я не передумала, — ответила Анни, как только обрела дар речи.

Рафаэль протянул ей руку, и Анни крепко сжала ее. Их пальцы тесно переплелись, и она доверчиво подняла к нему лицо.

Рафаэль поднес руку Анни к губам, нежно поцеловал ее и, закрыв глаза, произнес имя возлюбленной.

Анни уткнулась лбом в его плечо, опьяняясь запахом его кожи и дорожа каждой бесценной минутой.

— Мой любимый, — прошептала она.

Ее тихий голос был едва, слышен через ткань рубашки, нагретой его крепким телом.

Рафаэль провел пальцем по ее губам, и это простое прикосновение опалило ее, как огнем. Он наклонил голову, нежно поцеловал Анни, потом, глядя на нее восторженными сияющими глазами, поднял ее на руки.

— Как ты прекрасна! — восхитился он. — Мне горько думать, что ты будешь меня презирать за то, что сегодня свершится.

Анни напряглась в его объятиях и хотела было сказать, что она никогда не будет презирать его, но он вновь легко коснулся ее губ, как будто обжег ей душу, и не дал ей произнести ни слова.

— Да, да, моя любовь, — стоял он на своем, — когда-нибудь, возможно, даже завтра, ты будешь меня проклинать. И правильно.

Анни чуть не заплакала.

— Никогда, — поклялась она.

Рафаэль вздохнул и прикоснулся губами к ее лбу. Потом он подошел к кровати и бережно опустил Анни на полотняную простыню. Несколько мгновений он постоял, любуясь ею, как ожившей картиной великого художника, потом быстро пересек комнату и запер дверь. Вернувшись к Анни, он прикрутил фитиль лампы. Свет погас.

Его почти не было видно в темноте, и Анни не могла встретиться с ним взглядом, но она чувствовала, как ее тело становится мягким и податливым под его взглядом. В молчаливом призыве она протянула к нему руки.

Рафаэль что-то пробормотал, нежно пожал ей пальцы, но отверг призыв.

— Нет, пока еще нет, — сказал он, хотя его голос дрожал от страстного желания.

Он отпустил руки Анни и стал расстегивать свою рубашку.

Анни едва сдерживалась, чтобы не броситься ему на шею. Она так восхищалась его красивым мужским телом, освещенным одной луной, что не могла говорить.

Он расстегнул рубашку, снял ее и отшвырнул прочь. Потом с нежностью взялся за подол ночной рубашки Анни и поднял его выше колен.

Анни тихо ахнула.

— Скорее, Рафаэль, — прошептала она.

Принц ласково хмыкнул.

— О нет, — возразил он, на секунду переставая поглаживать влажные золотистые завитки у нее между ног. — Сегодня мы не будем торопиться. Любовь — это очень долго, если все делать как следует. Может быть, уже наступит утро, когда я возьму тебя.

Анни застонала и немножко шире раздвинула ноги, чтобы Рафаэлю было удобно ласкать ее.

— Утро? — жалобно переспросила она. — А если нас кто-нибудь услышит?''

Рафаэль медленно наклонился и поцеловал ее обнаженный трепещущий живот.

— Ты можешь кричать и вопить сколько угодно, хоть ночью, хоть утром, — сказал он и кончиком языка нарисовал влажные круги на ее животе. — Можешь быть уверена, любовь моя, стены этого старого дворца очень толстые. Никто нас не услышит.

Он еще немного помучил ее легкими, как перышко, поцелуями, заставляя ее выгибать спину и стонать от нетерпения; прежде чем еще выше поднял рубашку и обнажил полные крепкие груди. Соски уже давно стали твердыми и ныли в ожидании прикосновений его рук и губ.

Рафаэль глубоко вздохнул, любуясь отданной ему красотой, и, взяв одну грудь в руку, погладил сосок большим пальцем.

— Анни, Анни! Как ты прекрасна!

Наслаждаясь его лаской, Анни бездумно закинула обе руки за голову, как будто сдавалась ему на милость. Рафаэль схватил ее за запястья.

Легкий трепет волнами прокатывался по гибкому телу Анни.

— О Рафаэль, — прошептала она, и в ее голосе он услышал и обещание и мольбу.

— Ты как заморский плод, — прошептал Рафаэль, дыханием согревая ей грудь, и это было похоже на тропический бриз, вечно навевавший Анни непонятные желания. — Ты сладкая, горячая, и ты уже созрела… совсем созрела.

Анни и в самом деле едва не сходила с ума от охватившего ее страстного желания.

— О Боже! Рафаэль, пожалуйста… пожалуйста!

Рафаэль будто не слушал ее. Он взял ее окаменевший сосок в рот и стал теребить его кончиком языка, не забывая время от времени крепко его целовать.

Желание жгло Анни огнем. Она мучилась, не в силах дать себе волю, так как ее руки все еще были в сладком плену крепких пальцев Рафаэля. Испарина выступила у нее на животе, над верхней губой, на спине между узкими плечами и под коленями.

Рафаэль жадно терзал то одну, то другую грудь.

— Это только начало, Анни, моя любовь, — шептал он, берясь то за один, то за другой сосок и начиная все сначала.

Анни тихо всхлипнула. Потом еще раз. Счастье переполняло ее. Как она могла жить без Рафаэля и без любовных ласк, которые он сейчас ей дарил?

— Пожалуйста, — попросила она.

Все еще держа ее в желанном плену, все еще не отрываясь от ее груди, к которой прильнул с голодной яростью, он опустил одну руку и, раздвинув Анни ноги, легко нашел то место, которое было средоточием сжигавшего Анни желания, после чего принялся нежно гладить его… Очень нежно.

Анни сама не знала, о чем молила его, а в ответ он еще глубже погружал ее в неистовый пожар первобытной страсти. Она отлично помнила, что делал с ней Рафаэль в доме на берегу озера, и ждала чуда.

С каждым мгновением мучительного ожидания она, казалось, подходила все ближе к вершине наслаждения, но вдруг Рафаэль замедлил темп и, чуть успокоив стонавшую и забывшую обо всем на свете, кроме своего желания, Анни, вновь погрузил ее в адскую муку ожидания.

Она не заметила, когда он снял с нее ночную рубашку и отбросил ее прочь. Но она совсем обезумела от страсти, когда он разделся и голый улегся на кровать рядом с ней.

Сейчас, подумала она со сладким ужасом, сейчас. Наконец-то.

Но опять ей пришлось ждать. Рафаэль обнял ее, прижимаясь к ней всем телом и, прикоснувшись губами к ее уху, прошептал:

— Потерпи немножко. Еще рано.

Рафаэль крепко держал Анни, и она чувствовала, как вместе с желанием в ней поднимается отчаяние.

— Ты хочешь, чтобы я мучилась, — обвинила она его.

Рафаэль усмехнулся и поцеловал ее в висок.

— О нет, — ответил он. — Я хочу подарить тебе радость, моя любимая, но только подарить такую радость, чтобы ты простила меня… Когда-нибудь…

Анни вспомнила самую стыдную картинку в книжке, от которой она с подружками не могла оторваться в Академии святой Аспазии. Набравшись смелости, она опустила руку, и восхитительное чувство власти наполнило ее бешено стучавшее сердце, когда он вскрикнул от неожиданности и удовольствия. Тогда Анни принялась делать то же, что он делал с ее грудями, и от прочерчиваемых ею кругов его член становился больше и тяжелее — или ей это казалось?

— Анни! — выдохнул он.

Она наклонилась к Рафаэлю, поцеловала его, нашла его соски, покрытые завитками темных волос, и нежно потрогала их, и один, и другой, кончиком языка.

Он повторял ее имя, словно останавливая ее, но даже не пытаясь оттолкнуть.

Поцелуи Анни становились более страстными, она опускалась все ниже и ниже, пока не легла щекой на самый низ его живота, совсем рядом с его членом. Она уже хотела повернуть голову и… как он схватил ее за плечи и быстро опрокинул на спину так, что у нее на мгновение даже перехватило дыхание.

Рафаэль вновь взял ее за руки и, прижимая их к подушке возле ее головы, пристально посмотрел ей в глаза. Дыхание у него было частым и прерывистым, в точности как у Анни, но, хотя она видела, как он сжимает зубы, боялась она его не больше, чем тигрица боится своего супруга.

— Я хочу тебя, — прошептала она.

— Тебе придется еще долго ждать, — немедленно отозвался Рафаэль, — прежде чем ты получишь то, что хочешь.

Он говорил правду. Все оказалось совсем не так просто, как думала Анни Треваррен. Она прошла долгий и мучительный путь, прежде чем рассталась со своей девственностью. Рафаэль бесконечно дразнил ее, то гладя, то целуя и шепча ей на ухо самые замечательные слова, какие только мог придумать. Наконец он поднялся над ней и вновь прижал ее руки к подушке. Она почувствовала, как его член ищет дорогу у нее между ног и постаралась повернуться поудобнее.

Вся мокрая от пота и полубезумная от желания, Анни не знала, чего ей ждать — боли или наслаждения. Она хотела только одного — соединиться с Рафаэлем душой и телом.

Он возвышался над ней и держал ее на расстоянии, что делало ожидание еще более нестерпимым и лишало Анни остатков самообладания. Она бешено рванулась, освобождаясь от его рук, державших ее как клещи, и наконец, схватившись за его крепкие ягодицы, заставила его войти в нее.

Несмотря на пронзившую ее острую боль, и тело, и душа Анни наполнились ощущением счастья, какого она еще не знала и даже не могла вообразить. А когда она поняла, что Рафаэль тоже потерял контроль над собой, счастью ее не было границ.

Вначале он двигался медленно, осторожно. Но когда Анни поднялась повыше и заставила его войти еще глубже в себя, он хрипло вскрикнул и стал неистовым в своем неуемном желании овладеть ею.

Наконец Анни поняла, что не может больше ждать, и тут ее сотрясла такая конвульсия, что она едва не перепугалась. Не только их тела, но и их души соединились в едином пламенном порыве…

Анни лежала опустошенная и еще долго вздрагивала, приходя в себя после пережитого. Рафаэль не шевелился и не отодвигался. Он долго неподвижно лежал рядом, уткнувшись лицом ей в шею, а она мысленно благодарила его за то наслаждение, которое он ей подарил.

Анни не знала, сколько прошло времени, прежде чем Рафаэль повернул голову и посмотрел ей в глаза. Хотя в комнате было темно, она увидела смущение на его лице и что-то еще, чего она не поняла. Он молчал. И она не стала ничего говорить. Слова были лишними. Их соединение совершилось.

Когда первые розовые отблески зари загорелись в окне, Рафаэль встал с постели. Он взял штаны, рубашку, натянул их на себя и, держа туфли в руке, наклонился и поцеловал ее в губы, лишь коснувшись их своими губами. Он как бы прощался с ней.

Он хотел что-то сказать, но Анни приложила палец к его губам.

— Не надо, — тихо попросила она. — Только не говори, что ты виноват, Рафаэль. Не делай мне больно.

У Рафаэля на мгновение вспыхнули глаза. Он ласково погладил Анни по щеке и чуть грубовато ответил:

— По правилам, я должен был бы чувствовать себя виноватым, но я не чувствую.

Анни тяжело дышала и, хотя ее тело все еще трепетало от радости, которую она познала в объятиях Рафаэля, ее сердце было разбито.

— Что теперь?

Он вздохнул.

— Теперь мы должны все забыть. Я — потому, что между нами ничего больше не должно быть, а ты — потому, что скоро встретишь кого-нибудь, куда более достойного, чем я.

Она не стала его уверять, что никогда не полюбит другого, хотя знала это, но закрыла глаза и кивнула, молча соглашаясь на расставание. В эту ночь она отдала свое сердце и свою душу человеку, которого любила. И она не жалела об этом.

Рафаэль вышел, тихо закрыв за собой дверь, а Анни лежала в темноте, со слезами на глазах перебирая в памяти каждую минуту познанного ею наслаждения.

На другой день она проснулась поздно и увидела в своей комнате гремевшую посудой Кэтлин, которая что-то мурлыкала себе под нос.

— Доброе утро, мисс, — сказала она, когда Анни села в кровати.

Глаза Анни горели страстью, и, хотя ее сердце было разбито, тело предательски ликовало.

— Доброе утро, — прошептала Анни в ответ.

Она знала, что стала совсем другой из-за того, что случилось ночью, и не сомневалась в том, что Кэтлин все поймет с первого взгляда, но Кэтлин вела себя, как всегда.

— На кухне говорят, вы сегодня возвращаетесь в замок Сент-Джеймс, — сообщила служанка. — Бал закончился. Какой смысл оставаться? Опасно тут.

Анни посмотрела на тарелку и увидела яйца, сосиску и под ними ломтик поджаренного хлеба, и тотчас поняла, что, хотя ее сердце разбито, аппетит от этого ничуть не пострадал. Она взялась за вилку и постаралась произнести с полным безразличием:

— Ты уже видела принца?

Кэтлин подошла к туалетному столику и достала гребенку, щетку и ручное зеркало.

— Да, мисс. Он давно уехал вместе с мистером Барреттом. Они поехали в парламент, чтобы поговорить о брате мисс Ковингтон.

Анни положила вилку. Она молча смотрела, как Кэтлин открывает дверцу шкафа и задумчиво разглядывает платья.

— Вы сегодня наденете голубое платье, мисс? Оно так идет к вашим глазам.

Анни вдруг почувствовала раздражение, но постаралась не показать вида.

— Я предпочитаю мои собственные платья, Кэтлин, — спокойно проговорила она. — Будь добра, убери поднос и принеси мне горячей воды. Надо же мне умыться. И узнай, если сможешь, все ли в порядке у мисс Ковингтон.

Кэтлин кивнула и забрала поднос.

— Хорошо, мисс, — сказала она и вышла.

Вскоре Анни принесли теплую воду в маленьком медном тазу. У нее болело все тело от ночных утех, и вода успокоила эту боль, но не смогла облегчить душевные муки. Анни знала, что никогда не будет жалеть о том, что отдала себя Рафаэлю. Ей все еще казалось, что она побывала в раю, и поэтому еще труднее было свыкнуться с мыслью, что его врата закрылись перед ней на веки вечные. Она подумала, что понимает теперь, каково было Еве, когда она покидала сады Эдема.

Анни вытерлась и надела васильковое платье. Она расчесала спутанные волосы и собрала их в одну толстую косу. Тут вернулась Кэтлин с двумя помощниками. Они сразу же вынесли таз с водой, а служанка задержалась снять простыни и заменить их чистыми. Анни ничего не сказала, но ее щеки пылали, когда она выскочила из комнаты и отправилась разыскивать Федру. Кэтлин наверняка поймет, что случилось с Анни прошлой ночью. Если она пока ничего не знает, то теперь, складывая простыни, сама обо всем догадается.

Принцессы не было ни в ее комнате, ни в столовой, ни в большой гостиной, ни в саду.

Пространствовав некоторое время по дворцу, Анни подошла к шести распахнутым резным дверям бальной залы.

Здесь все было полно хлопотливой суетой, хотя слуги уже давно убрали бокалы для шампанского и чаши для пунша, цветы и бумажные украшения. Теперь они полировали мраморные полы и зеркала на трех стенах.

Анни задержалась на несколько минут, вспоминая, как она круг за кругом вальсировала в объятиях Рафаэля и млела в танце, как никогда раньше.

Повернувшись, она напрочь забыла о своем счастье и несчастье, едва увидела Фелицию.

Фелиция стояла прямо перед ней. Она выглядела бледной, подавленной, и черные тени у нее под глазами напоминали страшные синяки. Слезы градом катились из-под темных ресниц, и, хотя она пыталась что-то произнести, голос ей не повиновался.

Анни всем сердцем потянулась к Фелиции, но она не знала, что ей сказать. Ей было ее до боли жалко, но она не раскаивалась, что опознала Джереми Ковингтона, который командовал стрельбой на рыночной площади, когда убили юного мятежника.

— Ты… Ты уверена, что это был Джереми? — еле слышно прошептала Фелиция.

— Да, — твердо ответила Анни.

Фелиция закусила нижнюю губу, переживая ответ Анни почти так же, как если бы она ее ударила, и наконец в смятении кивнула.

— Джереми всегда доставлял нам много хлопот, еще когда был мальчишкой, — сказала она. — Папа думал, в армии из него сделают человека.

Фелиция замолчала, но почти сейчас же у нее из груди вырвался то ли истерический смешок, то ли сдавленный стон.

— А она его убьет.

Анни прикусила язычок, понимая, что сейчас не время говорить о возможном исправлении Джереми Ковингтона. Он и там делал что хотел.

Фелиция, казалось, не понимала, Анни перед ней или кто-то другой. Анни не узнавала прекрасные карие глаза Фелиции, растерянно вглядывающиеся в нее, нахмуренные брови, прозрачную кожу, через которую просвечивали тонкие голубые жилки.

— Рафаэль принесет Джереми в жертву. Он бросит его на растерзание волкам.

Крепко схватив Фелицию за руку, Анни подвела ее к ближайшей скамье и усадила на нее.

— Ты слишком взволнована, — заметила она. — Позволь, я принесу тебе воды.

— Нет.

Фелиция тряхнула головой, потом поймала руку Анни и в неистовом порыве притянула ее к себе. Анни пришлось сесть рядом.

— Ты можешь сделать так, чтобы Рафаэль передумал, — сказала Фелиция. — Анни, он любит тебя. Если ты попросишь, он может выслать Джереми из Бавии, вместо того чтобы отдавать его под суд.

Анни прикрыла глаза и вновь услышала громкое ржание лошадей, стук подков по булыжнику рыночной площади, крики солдат и ужасные вопли торговцев. И еще она услышала выстрел, оборвавший жизнь студента.

Она заставила себя взглянуть в понурое лицо Фелиции.

— У меня нет власти над принцем — проговорила она, стараясь не сорваться.

Фелиция было запротестовала, но ей пришлось замолчать, так как позади них раздался мужской голос:

— Мисс Треваррен права, Фелиция, — сказал Рафаэль.

Мисс Треваррен? Анни подумала с обидой, что, даже принимая во внимание их решение забыть о прошлой ночи, он мог бы говорить не с такой ледяной вежливостью.

Его глаза были цвета холодной стали, когда он посмотрел на нее.

— Вы правильно заметили. Я оказал внимание нашей американской гостье, — промолвил он, — но это не значит, что я буду советоваться с ней о государственных делах.

Анни опустила глаза. Он говорил то, что должен был сказать. Он был благоразумен. Но почему ей кажется, что он ее ударил? А как же прошлая ночь, когда Рафаэль стонал в ее объятиях и хрипло вскрикивал от наслаждения? Теперь он показался ей совсем чужим.

Рафаэль взял Фелицию за руки и крепко сжал их. Анни увидела страдание в его глазах.

— Лейтенант Ковингтон опознан его людьми, — спокойно проговорил он. — Они все изменили своему долгу и заключены в тюрьму в ожидании суда.

Фелиция застонала.

— Рафаэль, нет… О Боже… Не делай этого, я прошу тебя…

Принц привлек Фелицию к себе, шепча ей слова утешения и сочувствия, но все время глядя поверх ее головы на Анни. Его самообладание было просто удивительным.

Анни молча поднялась со скамейки и торопливо возвратилась во дворец, где вскоре присоединилась к одной из девушек, с трудом одолевавшей скользкий пол бальной залы.

После полудня по приказу Рафаэля карета с Федрой и Анни в сопровождении солдат отправилась обратно в замок Сент-Джеймс. Мистер Хэзлетт остался в Моровии так же, как и Фелиция, которая не нашла в себе сил для путешествия.

Федра тихо сидела в карете против Анни, погрузившись в тонкий томик стихов, и вовсе не выглядела расстроенной неожиданной разлукой со своим нареченным супругом. Принцесса часто закрывала книгу и задумчиво разглядывала просторы за окном.

Взволнованная Анни нуждалась во внимании подруги. Ей хотелось хотя бы услышать ее голос, поэтому она завела светский разговор.

— Прекрасный бал, — проговорила она, надеясь на пространный ответ.

Федра отвернулась от окна и посмотрела на Анни так, как будто только что заметила ее присутствие в карете.

— Да, — отозвалась она. — Ты много танцевала с Рафаэлем. Об этом говорили больше, чем следует, ну, ты знаешь.

Поджав губы и на мгновение отведя взгляд, Анни ответила прямо:

— Я никогда не делала тайны из моих чувств к нему, особенно от тебя.

Принцесса вздохнула, сняла черную дорожную шляпу со складками на полях, обвязанную белой лентой, и села рядом с Анни.

— Ты сегодня совсем другая, Анни, — заметила она, откровенно изучая подругу. — Ты как будто стала мягче, но в твоем поведении появилось и что-то вызывающее. Надеюсь, ты не сглупила и не поддалась неотразимому обаянию моего брата.

У Анни запылали щеки. Ее чувства рвались наружу, и их трудно было скрыть даже от незнакомого человека, не то что от ближайшей подруги.

— Это мое дело, Федра Сент-Джеймс, а не твое.

Федра печально посмотрела на нее.

— Ох, Анни, — прошептала она, — Рафаэль никогда на тебе не женится. Он не может, пока погибает Бавия.

Рафаэль говорил Анни то же самое, теми же словами, и она верила ему. Слова Федры не стали для нее неожиданностью, и все-таки Анни было больно их слышать и больно осознавать, что она права.

С трудом удержавшись от того, чтобы не заплакать, она промолчала.

Федра никогда не отличалась тактичностью.

— Даже если не будет войны, а от нее Рафаэль ни за что не убежит, он все равно должен жениться на ком-нибудь с титулом. — Она расправила лайковые перчатки. — Впрочем, он мог бы сделать тебя своей любовницей, если не погибнет, и поселить в хорошем доме.

Анни достаточно много принесла в жертву, чтобы разделить одну ночь с Рафаэлем, но она ни на мгновение не почувствовала себя ниже его, и никогда не чувствовала. Более того, хотя ее любовь была вечной, без начала и без конца, она не собиралась провести свою жизнь в золотой клетке.

— Федра, — начала она, когда сумела заставить себя успокоиться. — Сейчас такое время, что я могу выбросить тебя из окна за подобное предложение. Я люблю Рафаэля, в самом деле люблю. Обожаю. Но я не стану ни его любовницей, ни кого-нибудь другого.

Федра слегка покраснела и ослабила напор.

— Что же ты теперь будешь делать? — после долгого и неловкого молчания спросила она тихим голосом.

У Анни опять на глаза навернулись слезы.

— Не знаю, — ответила она, справившись с ними. — С одной стороны, я хотела бы больше никогда не слышать о Рафаэле и о Бавии. С другой стороны, я не поменяла бы то, что случилось прошлой ночью, на райские врата.

Принцесса не ответила и опять уткнулась в свою книжку стихов.

До замка Сент-Джеймс они добрались довольно скоро. Колеса экипажа и подковы коней глухо простучали по старому деревянному мосту. Решетка поднялась и опустилась с душераздирающим визгом.

Анни отдыхала целый день. Она гуляла по саду, читала в своей комнате, ела в кухне со слугами.

После захода солнца она стояла возле одной из оград, глядя в сторону Моровии, когда заметила смутное малиновое зарево, мерцающее в ночном небе. Другие, должно быть, тоже увидели его, потому что поднялась тревога, все закричали и забегали в главной башне.

Анни остановила одного из солдат, схватив его за рукав.

— Что это? — требовательно спросила она. — Что случилось?

Коротко стриженный юноша почтительно остановился и ответил:

— Кажется, атакуют столицу, мисс, — и помчался дальше по своим делам.

Моровия… Дворец… Рафаэль… Анни прислонилась к стене, почти не дыша от страха. Она едва не падала в обморок. Это случилось. Война, которой так боялся Рафаэль, в конце концов началась. Она крепко зажмурилась, чтобы не видеть ужасных кровавых картин, возникавших в ее воображении, но ей не удавалось их отогнать.

Бавия — в войне, верная армия — в хаосе, и сам Рафаэль — главная мишень врагов.

Анни удалось удержаться от обморока, но желудок грозил вывернуться наизнанку, и она так сильно дрожала, что была вынуждена держаться одной рукой за стенку, пока шла по прогулочной дорожке к ближайшей лестнице. Она очень жалела, что уехала из Моровии, хотя и понимала, что была бы Рафаэлю обузой. Ей представился оседланный конь. Она вскакивает на него и мчится в столицу… Ничего этого не будет. Нельзя. Глупо.

Внизу у каменной лестницы она увидела в свете факелов множество солдат, мечущихся туда-сюда и таскающих ружья и арбалеты. Они готовились защищать замок. Постояв еще немного, словно желая до конца осознать происходящее, Анни бросилась в дом и в свою комнату.

Здесь она рывком открыла сундук (ее одежда была в основном уже распакована) и стала бросать в разные стороны нижние юбки и платья, чулки и ночные рубашки. Наконец она нашла то, что искала — бриджи и рубашку. Она надела их, считая, что эта одежда сейчас ей больше подходит, и уже взялась за ботинки, как в комнату ворвалась Федра. Ее большие серые глаза стали как будто еще больше.

— Кончено! — крикнула принцесса. — Нас убьют!

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Оранжевые и багровые языки пламени метались в темноте, поглощая нищету и роскошь, мечты и кошмары, верных и повстанцев. Хаос царил в ночи, и, когда Рафаэль смотрел на пылающий город из высокого окна парламента, его чувства были самые противоречивые.

Естественно, он был в отчаянии, потому что мир, который он знал и — несмотря на все его недостатки — искренне любил, мучился и умирал. В то же время он радовался тому, что Анни сейчас в безопасности за старинными стенами замка Сент-Джеймс. Его душу разрывали страдания и мятежников, и патриотов Бавии.

Но вместе с тем Рафаэль был счастлив. Анни Треваррен отдалась ему, и ее тело подарило ему восторг, какого он никогда прежде не испытывал. Анни опустошила его, исчерпала все потайные резервы его страсти, взяла все, что он только мог ей дать. Но, доведя его едва ли не до полного разрушения, она воскресила его.

На мгновение Рафаэль закрыл глаза и погрузился в сладостно-мучительные воспоминания о том счастье, которое он нашел в объятиях Анни, однако жестокое настоящее мешало ему предаваться приятным размышлениям и не оставляло его надолго.

На этот раз подошел невесть откуда взявшийся Барретт.

— Армия ждет твоего приказа — защищать Моровию или спасаться бегством, — торжественно произнес Эдмунд Барретт. — Ты принял решение?

Рафаэль молча прощался с родной страной, которую он знал и которая, возможно, всегда существовала только в его воображении — необозримые зеленые луга возле моря, где в ярко раскрашенных повозках странствуют ремесленники и пасутся среди холмов овцы. Решение уйти вызывало боль, как рана от копья.

— Конечно, — ответил он, переведя взгляд на бледное, встревоженное лицо Барретта. — Прошу тебя собрать отряд для защиты крестьян и мелких землевладельцев от мародерствующих мятежников. Я хочу вернуться в замок Сент-Джеймс. Надо обвенчать Федру, а потом ты, Барретт, проводишь мою сестру и ее мужа до границы Франции.

Барретт помрачнел. Тень разочарования или злости мелькнула в его глазах. Рафаэль толком не разобрал.

— А потом?

— Потом ты можешь идти на все четыре стороны. Распустишь своих людей и поедешь, куда хочешь. Ну, например, в Америку или в Австралию. На твое имя открыт счет в лондонском банке, там хватит на первое время.

Несколько минут Барретт молчал. Он смотрел в окно на горящий город. Наконец, все еще не поворачиваясь к Рафаэлю, он спросил:

— А что ты?

Рафаэль вздохнул, изо всех сил сохраняя спокойствие.

— Мы это уже обсуждали. Я останусь в Бавии.

— До тех пор, когда тут все разрушат, а тебя со связанными руками приведут в главный двор и повесят? — спросил Барретт.

Он не повысил голос, но его слова прозвучали язвительно.

Рафаэль сжал зубы, однако заставил себя расслабиться.

— Как мелодраматично, Барретт, — проговорил он. — Почему бы тебе не попробовать себя в писании пьес?

— Послушай, черт побери! — проскрежетал Барретт. — Я не уеду из этой проклятой страны без тебя. Если для этого мне придется избить тебя до потери сознания и увезти отсюда в мешке из-под ячменя, я это сделаю. — Задохнувшись от ярости, он остановился. — Боже мой, — продолжал он, — неужели ты, Рафаэль, думаешь, что я смогу жить спокойно, бросив в беде лучшего друга?

Ненадолго отвернувшись от окна, в котором плясало адское пламя, Рафаэль мягко проговорил:

— Твоя ответственность за меня закончится, Барретт, как только ты проскачешь по подъемному мосту замка Сент-Джеймс. Возможно, было бы лучше — и добрее — если бы ты оставил свои заботы уже сейчас.

На лице Барретта отразилась нешуточная внутренняя борьба.

— Мы дружим больше двадцати лет, — заметил он, едва сдерживая рвущийся наружу гнев. — При чем тут ответственность, Рафаэль? На мосту или сейчас — это конец, правда?

Рафаэль был на пределе: он всей душой боялся разрыва с Барреттом. Только прощание с Анни было страшнее этого. Но он считал необходимым подвести черту, чтобы ничто больше не связывало его и не мешало ему. Вот почему он старался говорить резко, большими шагами меряя комнату от окна к двери и обратно.

— Ради Бога, Барретт, ты бушуешь как женщина, которую только что бросил любовник. Успокойся и держи свои чувства при себе или уходи в отставку — либо одно, либо другое. У меня нет ни времени, ни желания выслушивать твои чувствительные откровения.

Барретт вскипел. Рафаэль чувствовал, что от него пышет жаром, как от раскаленной печи, но ничего больше не сказал до тех пор, пока они не спустились по широкой лестнице в огромный зал с мраморным полом. Здесь, вытянувшись по-военному, Барретт холодно, с официальной отчужденностью обратился к принцу:

— Я хочу посоветовать вам, сир, как можно скорее уехать из Моровии, — проговорил он, безразлично глядя куда-то мимо левого уха Рафаэля. — Эскорт будет готов через пятнадцать минут. Я думаю, к этому времени вы решите, что делать с арестованными: Ковингтоном и остальными.

У Рафаэля затвердела шея и тотчас разболелась голова. Он не мог отдать этих людей мятежникам, но и их освобождение, особенно во время революции, было бы воспринято как пародия на справедливость.

— Пусть сидят под стражей до суда, — ответил он.

Барретт ничего не сказал, лишь холодно кивнул и пошел к лейтенанту, который стоял неподалеку в ожидании приказаний.

Через четверть часа, в точности как и говорил Барретт, большой отряд ждал их на улице позади неосвещенного здания парламента. Примерно человек пятьдесят, подумал Рафаэль. Лошади оседланы… Ковингтон и его отщепенцы вышли из военной тюрьмы, в которой провели предыдущую ночь. Они все, со скованными за спиной руками, разместились в двух тюремных фургонах.

Рафаэль с бесстрастным видом наблюдал за арестованными, не в силах забыть измученную Фелицию, ее неистовые мольбы, ее дрожавшие руки. Чем он мог ее утешить? Как ни тяжело было ему отказывать ей, но юноша убит, несколько торговцев ранены, не счесть убытков. Он поступил бы несправедливо, если бы освободил Ковингтона и остальных.

Рафаэль уже вскочил на коня, когда к нему подъехал Люсиан и насмешливо отдал честь.

— Уделите мне минуту вашего времени, сир, — сказал он.

Его возбужденный гнедой перебирал ногами и стучал копытами по каменной мостовой.

Рафаэль не обратил внимания на сарказм в тоне и манерах Люсиана и ответил ему, как ответил бы любому солдату.

— В чем дело?

Люсиан подъехал ближе и таинственно прошептал:

— Наверно, было бы справедливо, мой высокомерный незаконный брат, если бы я оставил при себе сведения и позволил вам мчаться прямо в ожидающую вас засаду. Только ради Федры и, конечно же, Анни, я не поддамся соблазну!

Рафаэль, сам того не ожидая, с силой толкнул брата в спину, так что Люсиан чуть не вывалился из седла. Юноша неожиданно быстро пришел в себя, вытер кровь в углу рта и посмотрел на Рафаэля с неприкрытой ненавистью.

— Мне много раз хотелось, — яростно выдохнул Рафаэль, — сделать то, что я сделал. Оставь меня в покое, Люсиан, иначе — клянусь всем, что мне дорого — я сброшу тебя с лошади и изобью до бесчувствия.

Люсиан немного отступил для безопасности, и когда вновь заговорил, в его голосе звучало вежливое сожаление.

— Мятежники хотят Ковингтона и его бандитов, — сообщил он, кивая в сторону тюремных фургонов. — Ты можешь спасти многие жизни и свою собственную тоже, если отдашь их сейчас.

Рафаэль положил ладонь на луку седла и настороженно прищурился, когда спросил брата:

— Откуда ты знаешь?

Молодой солдат улыбался, хотя его слова звучали жестко и пренебрежительно.

— Я слышу много важных разговоров теперь, когда меня выгнали из королевского дома.

Рафаэль приостановился, пропуская вперед Барретта.

— Скажи своим приятелям, кто бы они ни были, что этих солдат будут судить в замке Сент-Джеймс, и их судьбу решат присяжные из простых людей, из крестьян или фермеров… Но не толпа.

Люсиан нагло отсалютовал, сопроводив приветствие быстрой злобной усмешкой, и направил коня прочь.

Барретт по-прежнему держался на расстоянии, и Рафаэль подумал, что, пожалуй, его старый друг правильно делает, не выставляя напоказ свою боль.

— Вы готовы, ваше величество?

Рафаэль многое мог бы ему сказать, но ответил лишь:

— Да.

Отряд выехал из Моровии через западные ворота и, к удивлению Рафаэля, их никто не преследовал. Мятежники, с печалью подумал он, вероятно, слишком заняты добычей в городе.

На приморской дороге было много мужчин, женщин и детей, спасавшихся бегством из Моровии. Дорога была забита ими, и они молили о помощи, стеная в ночной темноте, как заблудшие души.

Вопреки совету Барретта принц отпустил солдат двадцать из своей охраны, чтобы они охраняли беженцев.

Удача, казалось, сопутствовала принцу. Несмотря на уменьшившийся эскорт и наличие двух старых тюремных фургонов, замедлявших движение, отряд добрался до подъемного моста замка Сент-Джеймс без осложнений. Зато здесь его долго держала стража, выспрашивая о том и об этом, чтобы удостовериться, не водит ли их за нос банда наглых мятежников. Наконец, вволю наговорившись, охранники открыли массивные ворота и подняли решетку.

Усталый, Рафаэль въехал на главную площадь, слез с коня и отдал поводья конюху. Вокруг него было сущее столпотворение. Только что прибывшие люди рассказывали о столичных новостях тем, кто не выезжал из замка Сент-Джеймс.

Тюремные фургоны вызвали, естественно, большое любопытство, а когда стало известно, что арестованных посадят в подземную тюрьму, которую почти не использовали более пятидесяти лет, это вызвало еще большее возбуждение.

Внутренне опустошенный, Рафаэль стоял посреди дворца и, снимая перчатки, мечтал о бутылке прекрасного ликера в кабинете и о чистой пуховой кровати в своей спальне. Едва он отпустил охрану, как тонкая, стройная фигурка выскользнула из тени и преградила ему дорогу. Он уже хотел было выхватить меч, но тут узнал Анни.

Он улыбнулся, обратив внимание на ее мальчишеское одеяние. Он желал ее и желал так же сильно, как раньше… Нет, даже сильнее, ведь теперь он знал, какое наслаждение она может подарить. Но ему показалось нечестным признаться в этом даже самому себе.

— Уже поздно, мисс Треваррен, — заговорил он. — Вам пора быть в постели.

Свет от луны и огонь факелов причудливо отражались в ее рыжих волосах, и толстая коса, спадавшая с правого плеча, была похожа на язык пламени. Она выпрямилась и дерзко задрала свой прямой носик.

— К счастью, то время, когда мне напоминали, что пора спать, давно миновало, — холодно заметила она.

Но не выдержала принятого тона и в следующее мгновение бросилась ему на шею и уткнулась лицом в его плечо. Ее желанное тело вздрагивало в рыданиях и, хотя Рафаэль твердо знал, что небесные ангелы ждут, когда он отошлет ее от себя, он ничего не мог с собой поделать. Помедлив, он прижал ее к своей груди.

— Анни…

Больше он ничего не мог сказать, да и это она вряд ли услышала.

— Я думала, тебя убили! — всхлипывала она, обливая слезами его рубашку. — Я была уверена, что больше никогда тебя не увижу!

Мимо них прошел Барретт. Его взгляд на мгновение задержался на Рафаэле, но он ничего не сказал и не остановился.

— Чепуха, — успокаивал ее Рафаэль, раскрывая объятия.

Потом он взял в ладони милое личико и заставил ее посмотреть ему в глаза.

— Я живой и здоровый. А ты должна быть сильной, любимая. Никогда не делай меня слабее своими слезами.

Она кивнула и фыркнула с милым кокетством. Рафаэль обнял ее за плечи. Вместе они вошли в замок и уже приближались к главной лестнице, когда Анни с возмутительным простодушием заявила:

— Мне нужен меч, — потребовала она.

Рафаэль, который мечтал унести Анни в свою постель и понимал, что это невозможно, утешал себя перспективой стаканчика бренди, горячей ванны, вкусной еды и спокойного сна. Он уставился на нее в уверенности, что ослышался.

— Что? — по-дурацки переспросил он.

— Мне нужен меч. — Анни кивком головы показала на его саблю. — Не могу же я без оружия, ты понимаешь, я…

Рафаэль поднял руку, призывая ее к молчанию. Едва он вообразил Анни с пистолетом, луком, стрелами, с мечом или возле пушки, у него кровь застыла в жилах.

— Мисс Треваррен, — произнес он подчеркнуто ровным тоном. — В этом замке воюют только мужчины. Если вы действительно хотите мне помочь, постарайтесь поменьше доставлять хлопот, пока мы не вернем вас во Францию вашей семье.

Анни смотрела на него так, как будто он ударил ее. Рафаэль подавил острое желание схватить ее в объятия, зная, что если он это сделает, то забудет обо всем на свете, и плевать ему, будет правильно это или неправильно, честно или нечестно. Он совсем неплохо знал себя и знал, что может с ним сделать Анни Треваррен, но не мог допустить, чтобы страсть зачеркнула его собственные добрые намерения.

Анни презрительно фыркнула.

— Я понимаю, — сказала она.

— Хорошо.

Рафаэль вздохнул. Видит Бог, у него больше нет сил. Вопреки своим лучшим намерениям и здравому смыслу, он страстно желал найти успокоение в объятиях Анни, излить себя в ее теплую глубину. А если еще в одну прекрасную ночь создать с ней сына или дочь, которые будут жить после него… Это желание было таким острым и таким безнадежным, что он чуть не зарыдал от отчаяния.

— Оставь меня, — прошептал он. — Пожалуйста.

Анни пристально посмотрела на него, и он увидел в ее синих глазах разочарование, потом нежность, потом печаль. Поднявшись на одну ступеньку и стоя теперь вровень с Рафаэлем, она подалась вперед и поцеловала его в лоб.

— Я знаю, у тебя добрые намерения, — мягко проговорила она, хотя ее поцелуй обжег его, как перст огненного ангела, — но я нужна тебе, Рафаэль. Тебе нужна моя любовь и моя помощь. Позволь мне стоять рядом с тобой. Я рождена для этого.

Он прикрыл глаза, вспоминая свою прекрасную храбрую жену. Она занимала свое место рядом с ним и верила от всего сердца, что создана для того, чтобы быть частью его жизни. Она стояла рядом с ним, когда пуля наемного убийцы пронзила ее грудь и разорвала сердце.

— Нет! — воскликнул он громко, отвечая скорее своей памяти, чем Анни.

Отчаяние волной накатило на Рафаэля. Ему нетрудно было представить Анни, умирающую так же, как Джорджиана.

— О Боже, нет!

Анни ласково провела прохладной ладошкой по его лицу.

— Я люблю тебя.

Она говорила эти слова и раньше, но теперь Рафаэль понял, что она имеет в виду, и пришел в ужас. Он пытался предотвратить катастрофу, отвергнуть ее любовь и заботу, но… было уже поздно.

Рафаэль холодно заговорил, боясь посмотреть Анни Треваррен в лицо или назвать ее по имени.

— Вы не первая юная женщина, которая обманывает себя, — сказал он. — Дело в том, что я не могу ответить на ваше чувство. Вчера мне нужна была женщина. Вы были рядом, свободная и неопытная, вот я вами и воспользовался.

Анни побледнела, и Рафаэль, удерживаясь от желания взять свои лживые слова обратно, скрипнул зубами. Защищая свою честь, она ударила его по щеке с такой силой, что он еле устоял на ногах. Слезы выступили у нее на глазах, когда она заметила, что он потрогал лицо, но он тотчас понял, что это не слезы раскаяния. Это были слезы праведного гнева.

— Рафаэль Сент-Джеймс, вы можете лгать мне сколько хотите о ваших чувствах ко мне, — прошипела Анни, — только все равно поздно, потому что прошлой ночью ваше тело сказало мне всю правду.

Рафаэль прикрыл глаза, собираясь с силами.

— Нет, Анни, — повторил он. — Ты ошибаешься. Прошлой ночью ты поверила тому, чему ты хотела поверить. Ты так наивна, что приняла ложь за правду.

Она пристально смотрела на него. Ее глаза сверкали, ее щеки, до того мертвенно бледные, покрылись красными пятнами.

— Ты притворяешься, — теряя присутствие духа, упрекнула она его. — Ты хочешь отдалить меня, остановить меня, чтобы мне не было больно. Увы, Рафаэль, поздно. Бог видит, ты это не заслужил, но я уже давно отдала тебе мое сердце, и этого не вернуть.

Анни побежала наверх, предоставив Рафаэлю смотреть ей вслед и удивляться тому, как он выпустил власть из рук.

Если, с горечью подумал он, у него вообще когда-нибудь была власть.

На что же она надеялась, спрашивала себя Анни. На благодарность? На предложение руки и сердца? Она ходила по комнате, сжав руки в кулаки. Рафаэль загнан в угол и борется за жизнь. Он был честен с ней. Разве он заранее не предупредил, что не сможет дать ей ничего, кроме удовольствия? Почему она подумала, будто что-то изменилось?

Анни ладонью смахнула слезы со щеки. Когда она увидела, как Рафаэль идет по двору замка, ее охватила такая радость, что она потеряла голову. Ведь она ужасно боялась, как бы его, не дай Бог, не убили.

Теперь ничего не остается, как пойти к нему и извиниться.

Анни приблизилась к умывальнику и умыла заплаканное лицо теплой водой. Потом она постояла несколько минут перед зеркалом, решая, надо ли ей переодеть бриджи и рубашку. В конце концов она осталась в чем была, вышла за дверь и бросилась к кабинету Рафаэля.

Ее порыв оказался напрасным. Комната была темной. Не горели ни свечи, ни лампы. Принц сюда не приходил.

Это значило, что Рафаэль либо в спальне, либо на кухне. Вполне возможно, он проголодался после своего путешествия и не захотел тревожить спящих слуг. Но также возможно, что он лег и уже заснул. На что же решиться? В таком случае ему вряд ли понравится ее вторжение, и не важно, какие у нее высокие мотивы.

Анни спустилась вниз по лестнице в кухню. Там было пусто, и только серый кот спал на плите.

Она подумала было отложить извинения до утра, хотя ее разочарованию не было предела. Но она знала, что угрызения совести все равно не дадут ей заснуть, кроме того, Рафаэль мог пораньше с утра уехать из замка по делам или запереться со своими советниками еще прежде, чем она спустится к завтраку.

Так может пройти много дней, а он не будет знать, как она жалеет о своей бестактности. Анни не хотелось даже и думать об этом.

В итоге она решительно направилась дальше по темным коридорам, освещая себе дорогу снятой со стены свечой. В конце концов она остановилась у двери в спальню Рафаэля.

Из-под двери пробивалась золотистая полоска света. Анни колебалась только одно мгновение, после чего осторожно постучала в массивную деревянную дверь.

Внутри послышалось приглушенное бормотание. Решив, что оно означает разрешение войти, она повернула тяжелую медную ручку.

Рафаэль, закутанный в полотенце, стоял возле камина. Его влажные волосы сверкали, и на плечах поблескивали капли воды. В руке он держал рюмку с янтарным бренди.

Увидев Анни, Рафаэль чуть не выронил рюмку.

— Мне показалось, ты разрешил, — сказала она, закрывая за собой дверь, но не отходя от нее, чтобы он не подумал ничего лишнего.

На лице Рафаэля появилось угрюмое выражение.

— Не иначе, как сам дьявол прислал тебя, Анни Треваррен, — проговорил он. — Как еще может быть?

Анни вспыхнула, поняв, о чем подумал Рафаэль. Конечно, она бы не возражала броситься в его объятия, но когда она шла к нему, у нее были совсем другие намерения, и она почувствовала себя оскорбленной.

— Я пришла не для того, чтобы тебя соблазнять, — торопливо возразила она. — Я хотела извиниться, хотя теперь, честно говоря, думаю, это будет пустой тратой времени.

Он отвел свои удивительные серебристые глаза и пробормотал что-то вроде мольбы о терпении.

— И что, скажи, пожалуйста, вдохновило тебя на столь благородный поступок?

Анни с большим трудом сдержала себя.

— Наверное, вам следовало бы самому поучиться в Академии святой Аспазии вместо того, чтобы посылать туда Федру. Монахини наверняка объяснили бы вам, что надо быть милосердным к тому, кто хочет стать лучше.

Рафаэль поставил рюмку и скрылся за ширмой. Когда он вышел оттуда, то сначала завязал пояс на темно-зеленом халате, и только потом ответил на замечание Анни.

— А ваши замечательные монахини не говорили вам, мисс Треваррен, что более чем неприлично для юной девушки входить в спальню мужчины?

Анни судорожно глотнула.

— Нет, — ответила она не сразу, — не говорили.

— Тогда будем считать, — заметил Рафаэль, опять взявшись за бренди и торжественно глядя на Анни поверх бокала, — что это несчастливое для вас упущение.

Анни стерпела и это.

— Вы позволите мне принести вам извинение или нет? — огрызнулась она.

Ей показалось, что озорной огонек сверкнул в глазах Рафаэля, но это мог быть и отблеск горящей свечи.

— О, ради Бога, мисс Треваррен. Рассказывайте о ваших многочисленных грехах.

— Если вам нравится быть грубым, ничего не поделаешь, — парировала Анни. — Я пришла выразить свое сожаление о том, что бросилась вам на шею во дворе. Меня обрадовало, что вы не умерли.

Рафаэль, не торопясь, отпил бренди. После долгого и многозначительного молчания он наконец ответил:

— Благодарю вас за это. За то, что вы обрадовались.

Анни резко вздернула подбородок.

— Если вы настаиваете на таком поведении, сир, я, может быть, изменю свое мнение.

Он рассмеялся и поднял бокал, как бы одобряя ее выпад, но тотчас опять посерьезнел.

— Я все-таки не понимаю, почему вам кажется, будто вы должны просить у меня прощения, — сказал он.

У нее неожиданно пересохло во рту, и она кончиком языка облизала губы.

— Я забыла наш уговор, — объяснила она.

Рафаэль удивленно поднял брови.

— Наш уговор?

Она кивнула, все еще тяжело упираясь в дверь обеими руками.

— Ты говорил мне до нашего свидания, что мы должны потом все забыть и вести себя так, как будто ничего не изменилось. Я приняла твои условия, но сегодня… — Анни слегка замялась, торопливо отводя глаза, чтобы не встретиться с ним взглядом. — Сегодня я попросила, чтобы ты позволил мне любить тебя. Я сказала, что рождена для того, чтобы быть рядом с тобой. Я не должна была говорить ничего подобного. Но я твердо знаю, это правда.

Рафаэль долго молчал, потом с отчаянием простонал:

— О Боже! Анни! Неужели ты не понимаешь, что ты делаешь со мной и с собой? Не представляю, как ты можешь быть такой глупой… или такой жестокой!

Анни удивленно округлила глаза, но не шелохнулась и ничего не сказала. Даже тогда, когда он поставил свой стакан на поднос, пересек комнату и подошел так близко, что она могла видеть его исказившееся от мучительной боли лицо, она промолчала.

— Все, что я говорил прошлой ночью, правда, — напряженно прошептал он, крепко сжав пальцами ее подбородок. — Я ничего не могу тебе дать — ничего, кроме горя!

Она понимала, как это глупо, но не удержалась и обняла его, прижавшись к его груди.

— Неправда, — нежно прошептала она, — ты уже дал мне столько счастья!

Он отпустил ее подбородок, и она, встав на цыпочки, коснулась губами его губ.

— Не надо сожалеть о том, чего ты не можешь мне дать, Рафаэль. Подумай о том, что я могу дать тебе.

Он закрыл глаза и прижался к ее лбу.

— О Анни, — взмолился он. — Нет. Пожалуйста, нет. Ради тебя и меня, ради нас…

— Ради нас, — мягко поддразнила его Анни и, прижав ладони к его щекам, стала гладить пальцами его подбородок, изо всех сил запоминая свои ощущения. — Мы знаем только, что можем умереть завтра или на следующей неделе. Тогда вся твоя знатность и твое самоотречение будут ни к чему. Рафаэль, ведь может так быть, что все исчезнет, как утренний туман или ночной светлячок. Есть только миг, и другого не будет. Если мы нашли свое счастье, то почему бы нам не схватиться за него, как бы скоротечно оно не было? Почему бы нам не удерживать его в руках и в сердцах столько, сколько возможно?

— Анни, — с отчаянием произнес он.

Она вновь поцеловала его.

— Спокойной ночи, любовь моя, — прошептала Анни, прежде чем уйти.

Когда она взялась за ручку двери, Рафаэль обнял ее.

— Останься, — прошептал он.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Останься.

Анни повернулась и поглядела в глаза Рафаэлю, которые обычно были серебристыми, а сейчас потемнели и стали, как свинцовые тучи.

— Ты, правда, этого хочешь? — спросила она.

У Рафаэля пересохло в горле. Он стоял так близко к Анни, что она могла чувствовать жар, исходивший от его сильного тела.

— Да поможет мне Бог, — ответил он глухо, и его голос показался Анни похожим на сухой пористый камень, — но это так.

— А как же твоя честь?

— К черту мою проклятую честь! — прохрипел он. — Разве ты не понимаешь, что это сильнее меня. Ты нужна мне больше всего на свете.

— Но ты не любишь меня, — сказала она.

— Моя любовь — проклятие, — мрачнея, проговорил Рафаэль. Его губы были так близко, что Анни затрепетала в ожидании поцелуя. Он прижал ладони к двери над ее головой. — Намного лучше — и безопаснее — считаться моим врагом…

Анни с тяжелым вздохом прижалась спиной к старой двери, когда Рафаэль для начала поцеловал ее в губы. Она пришла к Рафаэлю в спальню вовсе не для того, чтобы соблазнить его, но все же она откровенно обрадовалась, сломив его сопротивление.

Поцелуй длился бесконечно, и Анни показалось, что у нее размягчаются кости. Груди набухли, затвердевшие соски коснулись хлопковой блузки, и сладкое мучительное желание охватило Анни.

Наконец Рафаэль оторвался от нее и взглянул ей в глаза. Анни все еще была в плену его сильных рук и совсем не хотела высвобождаться.

— Теперь уходи, если боишься, потому что, если ты останешься, я за себя не отвечаю. И я не пожалею времени… как вчера.

Дрожь пробежала по телу Анни. То, что она ощущала в объятиях Рафаэля, было ошеломительным, иногда страшным, но приятным. И тогда и теперь ее страсть была так сильна, что Анни казалось, будто душа в экстазе отделяется от тела и может не вернуться обратно. Рафаэль умел пробуждать в ней страстные желания, и она понимала, что он намекал на то, как она мучилась сладкими страданиями, прежде чем он позволил ей насладиться немыслимым счастьем.

Анни начала расстегивать блузку.

— Когда это я боялась? — спросила она.

Рафаэль сдавленно застонал и завершил раздевание, пока Анни стояла, все так же прислонившись к двери его спальни.

Когда ее ботинки, бриджи и рубашка были отброшены в сторону (она натянула их прямо на голое тело), он долго смотрел на нее, любуясь ее красотой.

Наконец он распустил ей волосы и запустил в них пальцы. Анни была обнажена и полностью во власти Рафаэля, но и физически и эмоционально она ощущала себя богиней. Она знала, что даже в высший момент желания, когда она будет мечтать об удовлетворении, которое ей мог дать только Рафаэль, когда его власть над ней станет как будто абсолютной, все равно это он будет с обожанием служить ей своим телом.

Рафаэль снова поцеловал ее, приникая к ней, как голодный к пище, а она распахнула на нем халат и прижалась к нему, обхватив его крепкую спину и ощущая под ладонями милое сильное тело. Рафаэль, снова застонав, раздвинул языком ей губы и вступил в борьбу с ее языком.

Рафаэль поднял Анни на руки и отнес ее через всю комнату на кровать, которая стояла на возвышении, но он легко поднялся по ступенькам и опустил Анни на простыни.

Анни знала, что Рафаэль отчасти мстит ей за то, что она заставила его отчаянно ее желать. Даря ей радость, он заодно наказывает ее. Но она все равно мечтала ласкать Рафаэля и чувствовать его внутри себя.

Она протянула к нему руки, и он, сбросив халат, вытянулся подле нее на громадной кровати.

Они вновь приникли друг к другу в долгом поцелуе. Это была прелюдия яростной, страстной борьбы, заставившей их метаться из стороны в сторону.

Где-то вдалеке пробили часы. Когда Анни вновь услышала их сквозь все забивающую волну безумного желания, Рафаэль все еще разжигал ее страсть. Она знала, пройдет много времени, прежде чем он удовлетворит ее; он хотел, чтобы она стремилась к этому и умоляла его подарить ей высшее блаженство.

Как бы священнодействуя, он снова и снова ласкал ее и доводил почти до безумия. Сначала он целовал и нежил ее ступни, потом подъем ноги, с изощренной неторопливостью продвигаясь выше — к икрам, впадинам под коленями, бедрам, грудям, все дальше — к рукам, шее и до мочек ушей. А потом, когда она уже стонала, не в силах больше ждать, он отправлялся в обратный путь, добираясь до влажного, болезненно ноющего лобка.

Так он играл с ней много раз, пока наконец не приник к ней, лаская ее языком и слегка посасывая. Но едва он чувствовал, что она близка к оргазму, он отрывался от нее, оставляя Анни дрожавшей и обезумевшей от желания.

Их страстная борьба длилась, судя по бою часов, долго, пока Рафаэль наконец не приподнял Анни.

Все ее тело было влажным от пота, волосы прилипли к щекам, вискам и затылку, но она радовалась, зная, что и он хочет ее не меньше, чем она — его.

Она ощущала трепет его влажного тела и знала, каким нечеловеческим усилием он сдерживает себя.

— Анни, — прошептал Рафаэль.

С ее именем на губах он вошел в нее, но, каким бы мощным ни было его движение, заставившее Анни содрогнуться в ожидании, он остановился на полпути, словно ничего больше и не желал.

Анни была близка к потере рассудка. Она приникла к Рафаэлю и хотела схватиться за него обеими руками, как сделала это прошлой ночью. Но он ждал, и его мускулы напряглись так, что он даже не пошевелился под ее напором. Тогда она слегка выгнулась, подняв к нему поблескивающие груди, без слов умоляя войти глубже и утолить ее животную, неистовую страсть.

Рафаэль не двигался. Обещая ей счастье, он пока лишь длил муку.

Анни застонала. Тогда Рафаэль, не погружаясь в нее и не покидая ее, нагнул голову и стал целовать одну ее грудь. Мускулы на его руках и груди заметно напряглись, словно он боролся с самим собой, но он не торопился и такое же удовольствие доставил другой груди.

Рассудок Анни затуманился, ее тело изгибалось и корчилось, а Рафаэль все не брал ее.

Наконец, в отчаянии она стала, задыхаясь, произносить слова, которые показались бессмысленными. Она рисовала картину, где их роли поменялись и Рафаэль был в ее власти, и рассказывала ему обо всех самых невероятных вещах, какие ей хотелось бы с ним сделать.

Наконец его самообладание рухнуло. Он погрузился в нее и закричал, как разъяренный воин, а она приподнялась и радостно встретила его. Она, как могла, отвечала на каждое его движение, но и требовала своего, пока они не слились телом и душой в едином порыве. Их охватило разрушительное и созидающее пламя, у которого много названий и нет названия.

Когда ураган отбушевал, они прижались друг к другу и заснули.

На рассвете Рафаэль, проснувшись, увидел Анни, мирно спавшую в его объятиях. И, как всегда, его чувства были противоречивы. Не желая лгать самому себе, он не стал притворяться, будто не получил наслаждения от обладания ею. Лицемером он тоже быть не желал, поэтому даже не подумал снова заговорить про честь. Он не мог больше сопротивляться своим чувствам к Анни, как не мог не дышать.

И поэтому Рафаэль жалел, что она услышала его имя, что она произнесла его, что она приехала в Бавию и принесла в жертву ему свое сердце и свое тело.

Все это безнадежно и, будь оно проклято, бессмысленно.

Пока он так размышлял, Анни проснулась, приподнялась на локте и заглянула ему в лицо. Кончиком указательного пальца она нежно провела по его нижней губе, у него мгновенно вскипела кровь.

Он не мог сдержать желания и с тихим стоном навис над ней. Анни довольно замурлыкала и пошевелилась, раздвигая ноги, чтобы принять его.

Рафаэль сжал зубы и вошел в нее… И они оба сразу забыли обо всем на свете. Спустя долгое время, когда ногти Анни впились ему в спину, когда она перестала проклинать, угрожать и, наконец, взмолилась о пощаде, он взял ее до конца. В этой неистовой схватке Рафаэль был одновременно и захватчиком, и пленником.

Когда все закончилось, Анни, умиротворенная, заснула, но Рафаэль не мог позволить себе такую роскошь. Он встал, хорошенько вымылся теплой водой и оделся.

Когда он вышел из маленькой гардеробной, где одевался, то застыл от изумления, а потом пришел в ярость, потому что увидел, как Люсиан из дверей разглядывает спящую Анни.

Люсиан храбро встретил гневный взгляд Рафаэля и улыбнулся.

— Похоже, ты готов убить меня прямо сейчас, — тихо проговорил он, — но не хочешь пачкать руки. Ты даже не можешь повысить на меня голос потому что боишься напугать свою милую маленькую подружку.

— Убирайся, — сдержанно произнес Рафаэль.

Люсиан смиренно вздохнул. Анни, что-то пробормотав, повернулась во сне.

— Полагаю, что буду благодарен тебе за обучение Анни любовным утехам, — доверительно произнес он. — Ведь ей понадобится любовник, когда тебя не будет. И все же, как только представлю ее в твоей постели, у меня все переворачивается внутри.

Рафаэль сдержался. Люсиан вошел без приглашения в его комнату, преследуя лишь одну цель — желая заставить старшего брата совершить какой-нибудь опрометчивый и глупый поступок.

— Ты преступил грань, — сказал принц, скрестив руки на груди. — Но я не буду играть по-твоему. Не обманывай себя, Люсиан: сейчас, правда, я не могу выдрать тебя в присутствии Анни, не могу зайти так далеко. И пока ты здесь, в этой комнате, считай себя в относительной безопасности, но в замке Сент-Джеймс есть и другие комнаты, и у меня будет достаточно времени, чтобы тебе отомстить.

Люсиан бросил грустный взгляд в сторону кровати, где все еще спала Анни, и проговорил уже не так храбро:

— Мне надо тебе сказать, Рафаэль. Это не имеет никакого отношения ни к Анни, ни к моему отвращению к службе.

Рафаэль еще никогда не видел Люсиана таким. Он был искренним. Тогда принц жестом указал на дверь и, когда Люсиан вышел, Рафаэль последовал за ним в коридор.

— Ну?

Люсиан оглянулся по сторонам.

— Заговор, — сообщил он. — Мятежники собираются проникнуть в замок и увезти Ковингтона и его людей обратно в Моровию. Они хотят казнить их на рыночной площади. — Он замолчал и вздохнул. — Не спрашивай меня, как я узнал, Рафаэль, я не скажу.

Рафаэль нахмурился и скрестил руки на груди. Он имел все основания сомневаться в правдивости брата. Люсиан любил приврать. Однако его заинтересовало сообщение.

— И как же мятежники собираются одолеть наши ворота? — спросил он.

Взгляд Люсиана был правдивым. Рафаэль не находил в нем ни хитрости, ни желания произвести впечатление.

— Ответ, Рафаэль, стар, как мир. У тебя есть враги внутри их стен. Люди, которым ты веришь, даже сейчас хотят обмануть и уничтожить тебя.

— Кто эти люди?

Люсиан грустно улыбнулся.

— Ах, — сказал он. — Как говорится, здесь-то и зарыта собака.

Рафаэль и без него догадывался, что враги пробрались в замок, не так уж он наивен, чтобы полагать, будто все тут желают ему добра. Но это его не волновало.

Всерьез Рафаэля тревожило другое. Приближающаяся свадьба. Самые разные люди будут ездить туда-сюда по меньшей мере в течение недели. Мятежникам даже не понадобится троянский конь. Они смогут проникнуть внутрь с повозками торговцев и экипажами гостей. У некоторых, возможно, даже будут официальные приглашения.

— Вижу, ты задумался, — сказал Люсиан и, осмелев, положив руку на плечо Рафаэлю. — Есть еще одно, на что мне хотелось бы обратить твое внимание.

Рафаэль ничего не сказал, ожидая продолжения.

— Если ты найдешь эту информацию полезной, — продолжал Люсиан, — возможно, ты освободишь меня от своей проклятой армии.

Рафаэль уже толком не слушал его. Он решил, что поговорит с Чандлером и Федрой и предложит им тайное венчание. Если они согласятся, можно будет отменить официальное бракосочетание, раз и навсегда выслать Анни из Бавии и взять все дела в свои руки.

— …Спит с Барреттом.

Последние слова Люсиана прервали размышления Рафаэля.

— Что?

— Я говорю, Федра встречается с Барреттом в домике на озере и в других местах. — Он бросил выразительный взгляд на закрытую дверь в спальню Рафаэля. — Похоже, наступил сезон срывать цветы девственности.

Рафаэль обеими руками сгреб брата за рубашку и прижал к противоположной стене.

— Барретт и Федра? переспросил он, сильно встряхнув Люсиана. — Подумай хорошенько, прежде чем врать мне, братец.

— Я говорю правду, — прошипел Люсиан, безуспешно пытаясь высвободиться. — Спроси у своего друга, если мне не веришь!

Рафаэль презрительным жестом отпустил Люсиана, но где-то в глубине души он чувствовал, что Люсиан не врет. Разве Барретт не говорил ему когда-то, что ему нравится Федра? Рафаэль предостерег его, и, не имея причин думать, что его сестра отвечает на любовь Барретта, он выкинул это дело из головы.

— Черт! — прошептал он, проводя рукой по волосам.

Барретт в последнее время ходил мрачнее тучи, но Рафаэль приписывал это своим проблемам. Теперь он понял.

Люсиан отступил на несколько шагов, прежде чем заговорить вновь.

— Итак? — спросил он, протягивая к Рафаэлю руки. — Я свободен от армии? Могу я снова спать в своих покоях и носить свою одежду?

— Да, — думая о другом, ответил Рафаэль, отпуская его жестом. — Но не сжигай свою форму. После свадьбы я решу, насколько окончательно твое освобождение от службы.

Бывший солдат не заставил себя ждать и мгновенно скрылся за углом в направлении своей комнаты.

Рафаэль не успел вернуться в свою комнату и разбудить Анни, чтобы отправить ее к себе, как появилась горничная с чистыми простынями в руках.

— Доброе утро, ваше величество, — проговорила она с привычной учтивостью.

Рафаэль кивнул.

— Доброе утро, Эвелин.

Он остановил ее, отвел подальше от своей двери и отправил ее обратно.

— Приди попозже, — попросил он, показывая на простыни и полотенца.

Эвелин залилась краской — не в первый раз ей давали от ворот поворот с утра пораньше.

— Да, сир, — сказала она. — Я пока приберу в другой комнате. Сегодня приезжают знатные гости.

Приезжают, молча согласился с ней Рафаэль. Если он не возьмется за ум, то не старые друзья займут кровати замка, а готовые к мятежу предатели. Рафаэль представил, как Анни станет добычей победителей и вновь почувствовал прилив отчаяния.

Ничего не видя кругом, он шел по коридору, погруженный в свои мысли.

Клянусь Богом, если Барретт и вправду спит с Федрой, думал он, а задушу подлеца голыми руками.

Мысль об этом лицемерии Барретта не покинула Рафаэля, даже когда он вспомнил об Анни, обнаженной, теплой Анни в своей постели. Все-таки Анни не давала обещания другому и она, черт возьми, не сестра друга.

Рафаэль пробыл в своем кабинете менее пяти минут и едва сорвал со стены рапиру, как появился Барретт. Рафаэль приставил ее к горлу своего друга, потом опустил ее.

— Такого я от тебя не ожидал, — сказал он.

Глаза Барретта сказали ему правду раньше, чем его губы.

— Я люблю Федру. И готов умереть за нее. Если ты желаешь держаться своего дурацкого кодекса чести, прогони меня и покончим с этим. — Он замолчал, задумавшись, его лицо исказилось страданием. — Даже мучиться от любви к этой необыкновенной женщине и то счастье.

Рафаэль мог бы кое-что рассказать своему другу о любовных муках, но не стал это делать. Во-первых, он не хотел обсуждать свою неблагоразумную страсть к Анни Треваррен, а во-вторых, не в том была суть дела.

— Какой дьявол вас попутал? Федра обещана другому, ты это прекрасно знаешь, и, видит Бог, она выйдет за него, если он согласится.

Барретт вынул из кармана яблоко и принялся чистить его маленьким ножиком с перламутровой рукояткой. В ожидании ответа Рафаэль подцепил фрукт на острие рапиры, потом снял его и вытер лезвие о рубашку.

— Не беспокойся, — проговорил Барретт с не меньшей усталостью, чем Рафаэль. — Федра собирается венчаться. Я ведь попроще, не забывай. Хорош для любовника, но не гожусь в мужья.

Рафаэль почувствовал облегчение, но вовсе не потому, что считал Барретта недостойным стать супругом Федры. Его сестре еще расти и расти, прежде чем она сумеет оценить, тем более стать достойной такого человека. Он положил рапиру и откусил отобранное яблоко.

— Она действительно это сказала? — спросил он, жуя.

Барретт застыл в кресле, глядя в окно позади Рафаэля. На улице было довольно сумрачно, хотя утро наступило давно, но небо заволокло тучами, и это обещало дождь.

— Она не должна, — сказал Барретт, потирая большим и указательным пальцами виски и меланхолично вздыхая. — Теперь убей меня и прекрати мои страдания.

Рафаэль перестал жевать яблоко и с отвращением пробормотал:

— Боже, Барретт, ты просто осел. Столица в развалинах, нам, возможно, придется стрелять в мятежников прежде, чем наступит ночь, а ты хнычешь из-за того, что твой добрый ангел спас тебя от жизни с моей сестрой!

Барретт не уходил. В его глазах сверкал огонь откровенного неповиновения, пока он с тоской смотрел, как Рафаэль доедает яблоко.

— Хочешь знать самое худшее? — спросил он.

— Нет, — ответил Рафаэль, — но, боюсь, ты все же расскажешь.

— Я поделился с Хазлеттом тем, что происходит между мной и Федрой, причем с некоторыми подробностями.

Рафаэль уронил огрызок яблока и не побеспокоился нагнуться за ним.

— Что?

Барретт хрипло и невесело рассмеялся.

— Я думал, он оставит Федру в покое или вызовет меня на дуэль, или еще что-нибудь. А он всего лишь похлопал меня по плечу и заявил, что подобное случается и в конце концов это не имеет особого значения.

— Великий Боже! — изумился Рафаэль.

— Забавно, правда? спросил Барретт, От мысли, что Федра выходит за другого, я готов выпрыгнуть из окна башни, а Хазлетт говорит мне, якобы ему не важно, что его будущая жена и я, едва подворачивается возможность, срывали друг с друга одежду!

Рафаэль закрыл глаза, уходя от нежелательных образов.

— Зевс-Олимпиец, Барретт, ведь мы говорим о моей сестре! Если ты не будешь немного тактичнее, тебе не придется прыгать из окна, я сам тебя выкину.

— Извини, — равнодушно произнес Барретт. — Ну, хорошо. Каков будет королевский указ, ваше величество?

Когда оба они были мальчиками, с улыбкой вспоминал Рафаэль, Барретт часто обращался к нему «Ваше Осличество».

— Меня отправляют в отставку и изгонят из замка, или меня сажают в темницу вместе с бандой Ковингтона?

Все еще слегка улыбаясь, Рафаэль вздохнул.

— Ничего похожего, — сказал он. — Еще никогда мне не были до такой степени нужны твои помощь и совет. Скажи мне только одно: имеет смысл говорить тебе, чтобы ты держался подальше от моей сестры?

— А мне имеет смысл говорить тебе, чтобы ты держался подальше от Анни Треваррен? — ответил вопросом на вопрос Барретт, поднимаясь наконец с кресла.

— Нет, — признал Рафаэль.

— Значит, так.

— Возможно, у меня есть претензии к моей сестре.

— Возможно, у тебя есть претензии и к мисс Треваррен. Или к воротам замка.

Рафаэль уступал в бою, ведь это не на рапирах биться.

— Ты попал в точку, — признал он. — Теперь об арестованных. У нас есть две недели до свадьбы, и я хочу разобраться с ними до этого.

Божье наказание, подумала Анни, увидев только что прибывшую мисс Ренденнон. Моровия еще пылала в огне, когда портниха уезжала оттуда, и ей было что порассказать страже у городских ворот. По дороге в замок Сент-Джеймс она встречала беглецов, совсем потерявших голову, сообщила женщина, кинув взгляд на солдата, который был не слишком молодцеват с виду, и этим морально поддержала его, пока ее кучер возился со сломанным колесом. Она не сомневалась, что если успеет до завтрака, то Анни сможет постоять немного на примерке.

— Но платье ведь не на меня, — жалобно заметила Анни.

Она бы не возражала, с горечью подумала она, иметь такое платье. К тому же, возможно, она никогда не будет невестой.

Эта мрачная мысль, как Божия весть, громом поразила ее. Анни вздрогнула.

— Похоже, канонада, — заметила мисс Ренденнон, зажимая в губах булавки. — Нам повезет, скажу я вам, если мы увидим, как принцесса выходит замуж, прежде чем анархисты захватят страну!

Одно время Анни верила, что Рафаэль действительно такой тиран, каким считали его бунтовщики, но теперь она знала его лучше. Однако будучи американкой, она не могла не испытывать симпатии к революционерам.

Их угнетали отец и дед Рафаэля, и бессчетные Сент-Джеймсы до них, и теперь они хотели свободы и справедливости. Они не могли знать, что сосредоточили свою ненависть не на том человеке, да и ненависть требовала выхода.

Глаза Анни наполнились слезами, и мисс Ренденнон больно хлопнула ее по руке.

— Прекрати! Посадишь пятно на платье!

Анни уже вытерпела все, что могла, от рук этой женщины.

— Вы знаете, что я могу сделать с вашим поганым платьем, мисс Ренденнон, и со всеми вашими булавками?

Аплодисменты заставили Анни поднять голову, в то время как мисс Ренденнон старалась не подавиться булавками. В нескольких шагах от них, хлопая в ладоши, стоял Люсиан.

Портниха наконец пришла в себя и пробормотала:

— Хорошо же!

Подхватив свои юбки, она выкатилась из комнаты. Вновь раздались аплодисменты, и Анни показалось, что пол содрогается у нее под ногами.

Она уперла руки в бока и, сощурив глаза, уставилась на Люсиана.

— Что ты тут делаешь?

Анни прочитала на его лице искреннее раскаяние, но вспомнила, каким он был негодяем при других обстоятельствах.

— Я пришел извиниться, — сказал он. — Полагаю, мое краткое пребывание в армии содействовало моему повзрослению.

Анни не верила ему.

— Чудесно, — сказала она, имея в виду его отлично сшитый костюм — жилет серебристо-серого цвета, белую рубашку и немыслимо узкие черные бриджи. — Что случилось, Люсиан? Мистер Барретт тебя выгнал?

Люсиан улыбнулся, сцепив за спиной руки и, приподнявшись на носках, покачался из стороны в сторону. Он был очень доволен собой.

— Должен сказать, что я был неплохим солдатом. Просто Рафаэль в своей безграничной милости отпустил мне грехи и вернул меня в лоно семьи. Теперь я другой человек, Анни, и рад возможности доказать, что могу быть верным и полезным другом.

— Каким образом?

Он засмеялся.

— Для начала я мог бы показать тебе замок. Обычный маршрут включает подземные темницы, но сейчас они переполнены, так что оставим это на другой раз.

У Анни были свои причины не оставаться наедине с Люсианом, особенно в уединенных частях замка, но она чувствовала усталость, скуку и смятение. Шел дождь. Рафаэль был занят своей проклятой войной. К тому же, она не была уверена, что хочет взглянуть ему в лицо после того, как ночью волчицей выла у него в руках. Анни вспыхнула и отвела глаза, теребя складки на платье.

— Если тебя тревожит, что я забуду о приличных манерах, — с усмешкой проговорил Люсиан, — то успокойся. Я только что вернулся из чистилища и, к тому же, знаю, что Рафаэль крепко тебя стережет. Мы с братом не любим друг друга, но я не настолько глуп или опрометчив, чтобы идти против него. У меня нет желания закончить жизнь в темнице, играя в карты с Джереми Ковингтоном.

Люсиан уже упоминал, что в подземных камерах есть узники, но Анни не приняла это всерьез. Теперь, однако, она с ужасом осознала, что он не шутит.

— Здесь? В замке Сент-Джеймс? — спросила она.

Люсиан нахмурился.

— Да, — ответил он, кивком подзывая девушку, которая только что вошла в солярий. — Помоги мисс Треваррен вылезти из этого необъятного платья.

Когда служанка направилась к ним, он спросил, понизив голос:

— Анни, разве Рафаэль не говорил тебе? Ковингтон и остальные будут здесь до суда.

Анни почувствовала, как к горлу подступает тошнота, едва она вспомнила жестокую сцену, свидетельницей которой стала на рыночной площади, и неизбывную ненависть, сверкнувшую во взгляде лейтенанта Ковингтона на балу у Федры, когда она рассказала Рафаэлю о том, что он натворил. И даже теперь, хотя она знала, что ее враг в темнице, ей было страшно.

— Анни! — Люсиан взял ее за руку и поддержал ее, пока служанка вертелась вокруг нее, не зная, с чего начать. — Что с тобой?

Анни закусила губу, кивнула и выдавила из себя улыбку. Не вполне убежденный, Люсиан нахмурился и не отпустил ее локоть. Так они простояли несколько минут.

— Через десять минут в большой зале, — сказал он и удалился.

С помощью служанки Анни вылезла из свадебного платья Федры и влезла в свое красное, которое надела утром после того, как прибрала постель Рафаэля и тайком прокралась в свою комнату. Дрожащими руками она расчесала волосы и, взяв себя в руки, направилась в залу.

Люсиан уже был там и флиртовал с одной из служанок. Заметив Анни, он улыбнулся ей и предложил руку, как положено джентльмену.

— Пойдем со мной, милая Анни, — сказал он, когда она взяла его под руку, — и ты увидишь удивительные, заплесневелые тайны замка Сент-Джеймс.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Люсиан, как и обещал, вел себя прилично, показывая Анни один из совсем старых уголков замка, где были крошечные комнатки с низкими потолками и сырыми стенами, построенные гораздо раньше бального зала и солярия. Они живо напомнили Анни те места в Америке, где огромные дома строились вокруг деревянных хижин.

— Раньше люди были много мельче, — заметил Люсиан, наклоняя голову, чтобы не стукнуться о балку. Он высоко держал фонарь, который освещал золотистыми лучами пыльный, затянутый паутиной коридор.

Анни пожалела, что не поменяла свое нарядное платье на мужскую рубашку и бриджи, прежде чем отправляться в это путешествие. Предполагая, что замок может быть в любую минуту захвачен мятежниками, она хотела как можно лучше изучить его на случай бегства. Вспомнив о потайной калитке в наружной стене, которую она нашла накануне поездки в Моровию, она стала размышлять, знает о ней Люсиан или не знает.

Чуть было она не спросила его об этом, но какое-то смутное чувство удержало ее от рвавшегося с губ вопроса.

— Ты не боишься? — спросила она.

— Здешних коридоров и жалких каморок? — весело отозвался он, не оборачиваясь и продолжая путь.

— Нет, — резко ответила Анни. Мысль о том, что Джереми Ковингтон и его солдаты могут находиться где-то поблизости, не давала ей покоя. Она предпочла бы встречу с привидениями. — Я о том, что происходит в Бавии и о твоей семье.

Люсиан нарочито вздохнул.

— Всем ясно, что время Сент-Джеймсов истекло. — Он остановился и ударил рукой по стене. — Разве не символично, что весь замок осыпается? Напрашивается параллель с тем, что происходит в стране и, вообще, в жизни.

Анни ощутила бесконечную печаль, хотя она, конечно же, знала, что в прежние времена было много жестокостей и несправедливостей. Но исчезнет и много прекрасного, когда падут эти стены.

Даже если Рафаэль переживет революцию, что он вовсе не собирается делать, он останется без своей страны. История его семьи на нем закончится, и думать об этом было очень невесело.

Анни не ответила, и Люсиан, повернув голову, посмотрел на нее. Он, казалось, читал ее мысли.

— Не стоит огорчаться, малышка. Совсем не стоит, — еле слышно сказал он, останавливаясь и поворачиваясь к ней. — Все, что ни делается, все к лучшему. Даже Рафаэль это подтвердит.

Анни отступила на шаг, почти ослепленная светом фонаря. Люсиан пугал ее.

— Ты прав, — сказала она, проглотив комок в горле, — но все-таки есть вещи, которых просто-напросто жалко.

— Ты меня боишься, — грустно заключил Люсиан. — Пожалуйста, Анни, не надо. Я никогда не сделаю ничего такого, что причинило бы тебе боль.

Они оба довольно долго молчали, пока Анни не заговорила вновь.

— Здесь есть тайные ходы?

Люсиан печально засмеялся.

— Следуйте за мной, дорогая, и я покажу вам тысячу путей из замка Сент-Джеймс, о которых даже Рафаэль понятия не имеет.

Анни прикусила губу. Она хотела, чтобы он показал ей тайные ходы, и теперь была близка к цели. Однако она не могла не сделать для себя очевидного вывода: если есть тысяча путей из замка, то, точно так же, есть и тысяча путей в замок. И еще, если Рафаэль действительно не знает о них, как утверждает Люсиан, значит, ей надо их запомнить.

Несмотря на пауков, слизняков, скребущихся неподалеку крыс и свои собственные смятенные мысли о будущем, Анни была довольна походом в подземелье замка Сент-Джеймс. Кроме бесчисленных ниш и каморок, в которых можно было спрятаться, здесь было несколько коридоров, ведущих вон из замка. Одни шли дальше под садами, если верить Люсиану, другие — в подвалы домов, расположенных вне замка.

— Предупреждаю, — Люсиан прервал размышления Анни, — что некоторые из этих тайных выходов относятся к позапрошлому столетию, так что деревянные настилы наверняка давно сгнили. Их ведь не заменяли на кирпич или булыжник.

Анни свернула в туннель, вход в который был в старом шкафу с вином. Ее не поразила темнота, и она даже не испугалась крыс и пауков, которых тут должно было быть очень много. Ее озаботил проход, недостаточно просторный для высокого мужчины.

Ничего, это тоже преодолимо, если возникнет острая необходимость. Точно таким же путем Шарлотта Треваррен, родная мать Анни, сбежала из подземной темницы султана.

— Здесь полно костей, — заметил Люсиан, и Анни вздрогнула.

Обхватив себя руками, она повернулась к нему, но гораздо больше она боялась мятежников и таких людей, как Джереми Ковингтон, чем черепов и скелетов.

— Думаю, мы посмотрели достаточно, — заключила она, взглянув на грязный и мокрый подол платья.

Не выпуская из рук фонарь, Люсиан достал карманные часы и, прищурившись, стал вглядываться в циферблат.

— О, уже половина первого. Надеюсь, мы не опоздаем на ленч.

Желудок Анни зашумел, едва ли не сильнее грома, который они недавно слышали.

— Я тоже надеюсь, — ответила она.

Люсиан проводил ее обратно в большой зал, откуда они начали свою «одиссею», и там они разошлись в разные стороны. Анни стала подниматься вверх по лестнице, а Люсиан вышел под дождь во двор замка.

Через пятнадцать минут Анни, успев вымыться, снять пыль и паутину с волос, причесаться и надеть чистое платье, явилась в столовую.

Люсиана не было, вопреки его заявлениям о гложущем его нестерпимом голоде, зато во главе стола сидел Рафаэль.

Положив локти на стол и сцепив пальцы, он, казалось, не замечал стоявшую перед ним тарелку с едой. Увидев Анни, он встал, чуть не опрокинув стул, потом сел обратно.

Анни встревожилась из-за его неловкости, поскольку знала, какой он отличный фехтовальщик и наездник, не говоря уж о его выдержке и умении себя вести в обществе. Скорее всего, у него голова слишком забита политическими проблемами, предстоящей свадьбой Федры, которая очень осложняла положение вещей, и непонятными отношениями с Анни.

Она взяла тарелку, положила на нее что-то из разных блюд, расставленных на столе, и присоединилась к Рафаэлю, позаботившись о том, чтобы не сесть слишком близко к нему. Она вся затрепетала, едва увидела его, мгновенно вспомнив минувшую ночь и их ласки. Не дай Бог, она совсем разомлеет, если он хотя бы случайно дотронется до нее.

У Анни чуть дрожал голос, когда она наконец осмелилась заговорить.

— Люсиан мне сказал, что вы привезли сюда Джереми Ковингтона и хотите судить его здесь.

Рафаэль перестал делать вид, будто ест, и отодвинул тарелку. Он поднял бокал с вином, после чего откинулся на спинку стула и слегка изогнул бровь, словно разглядывал Анни сквозь драгоценную жидкость.

— С каких пор вы ведете задушевные беседы с моим братом? — спросил он, и Анни ничего не поняла по его голосу.

— Мы с Люсианом зарыли в землю топор войны, — сказала она, наблюдая за Рафаэлем из-под ресниц. — Сегодня утром он показал мне разные выходы из замка. Как вы думаете, если их много лет не использовали, по ним еще можно выйти отсюда?

Рафаэль с такой силой ударил кулаком по столу, что запрыгала посуда и даже Анни подскочила на стуле.

— Черт возьми, Анни, вы что, по ночам придумываете, как получше свести меня с ума?

Анни покраснела и церемонно расправила салфетку на коленях.

— Иногда. Думаю, особенно я постаралась прошлой ночью.

Сдерживая себя, Рафаэль предпринял похвальную попытку разговаривать спокойно.

— Я прошу вас держаться подальше от Люсиана, — произнес он ровным голосом. — Мой брат не относится к числу людей, которым можно доверять, и, к тому же, его намерения в отношении вас не совсем благородны.

— О! — Анни притворилась, что ничего подобного никогда не приходило ей в голову. — Вот они, мужчины! Могу я спросить, какие именно у Люсиана намерения в отношении меня?

Рафаэль допил вино, прежде чем ответить.

— Он хочет на вас жениться, — нехотя проговорил он.

Анни удивилась, но не подала вида. Все еще шел дождь. Федры нигде не было видно. Все катакомбы она уже изучила. Беседа с Рафаэлем, похоже, единственная оставшаяся ей забава на весь оставшийся день.

— Прошу прощения, — проговорила она с ядовитой ласковостью, прикладывая салфетку к губам, — но, ваше величество, вы, кажется, все переворачиваете с ног на голову. Разве не благородно предлагать женщине замужество? Особенно, если… — Она замолчала, потом тихо покашляла и прошептала, — уже успели воспользоваться ее благосклонностью?

Рафаэль побагровел.

— Скатертью дорожка! Выходите замуж за этого мерзавца, — прошипел он. — Тогда, может быть, я наконец смогу сделать что-нибудь полезное для моей страны.

Понимая, что слишком далеко зашла, Анни отступила.

— Ваше величество, не беспокойтесь, — весело проговорила она. — Я ведь уже сказала. Если я не заполучу вас, то останусь старой девой.

После этих слов она мечтательно вздохнула и продолжала:

— Представляю, как я буду жить в старом особняке на горе, которая будет стоять на краю заросшего вереском болота. Буду писать стихи и гулять по ночам в свободных белых одеяниях. Все люди на много миль вокруг будут думать, будто я ведьма…

— Чепуха, — оборвал ее Рафаэль. — Вы вернетесь домой в Америку и выйдете замуж за кого-нибудь солидного и респектабельного… банкира или, возможно, юриста. Ваш добрый папочка проследит за этим. Лет через десять вы нарожаете шестерых детей, которые только и будут что куда-нибудь лазать. Может быть, вам к тому времени понадобится стул пошире, но все равно вы еще будете прекрасной и соблазнительной. Более того, стоит вам оставить ваши глупые романтические бредни насчет ночных прогулок по вересковым пустошам, и из вас получится великолепная жена.

Он налил в бокал вина и, подняв его, провозгласил с дьявольским злорадством:

— Нет слов, как я завидую твоему будущему мужу, кто бы он ни был, Анни; любовь моя, ведь ему неслыханно повезет — он будет каждую ночь всей вашей долгой жизни лежать с тобой рядом!

У Анни язык не поворачивался ответить Рафаэлю, который говорил ужасные вещи, но, на самом деле, вовсе не хотел обидеть ее. Или хотел? Она сидела, сцепив руки на коленях, и щеки у нее пылали.

— А пока, — продолжал Рафаэль ровным голосом, — делай, как я говорю, и держись подальше от Люсиана. Зачем тебе этот соблазнитель?

— Прелестно, — послышалось от двери.

Анни не надо было поворачиваться, она и без того узнала голос Люсиана. Но на этом он не остановился:

— Рафаэль, я уничтожен. Мне-то показалось, что мы добились кое-каких успехов, что и ты и я почувствовали себя братьями, и вот, оказывается, это — сентиментальные штучки.

Рафаэль, глухо зарычав, в мгновение ока вскочил со стула и схватил Люсиана за рукав. Казалось, он сошел с ума, когда толкнул брата прямо к Анни.

— Ты его хочешь? — крикнул он, ничего не соображая. — Так бери его!

С этими словами Рафаэль выскочил из столовой, а за окном прогрохотал гром, словно подтверждая, что принц в ярости.

Люсиан одернул рукав и посмотрел вслед брату.

— Что же, я, кажется, ждал слишком многого и слишком быстро, — пробормотал он.

Анни же не думала ни о вспышке Рафаэля, ни о его бурной реакции на появление Люсиана. Она размышляла о темницах замка Сент-Джеймс, заполненных нарушившими закон солдатами, и пыталась вообразить, что Рафаэль намерен с ними делать.

Она продолжала есть, вполуха слушая болтовню Люсиана о его солдатских приключениях — можно было подумать, что он участвовал в переходе Ганнибала через Альпы, а не прослужил в королевской гвардии меньше недели, — потом извинилась и торопливо покинула столовую.

У первой же попавшейся ей на пути служанки — молодой девушки, которая несла в столовую кофейник со свежесваренным кофе, она спросила, где ей найти принцессу Федру.

Девушка опустила глаза и почтительно наклонила коротко стриженную голову.

— Я недавно ее видела. Она собиралась принять горячую ванну, потому что ездила кататься верхом, а там дождь, и она простудилась. Я ей сказала, что она может умереть, если будет так себя вести.

Анни испугалась, но, заметив, что служанке тяжело держать кофейник, не стала ее задерживать.

Она сказала:

— Спасибо.

И побежала наверх.

Федра лежала на огромной кровати, белая как мел, куталась в синий халат и пила чай. Темные волосы еще не высохли.

— Не смей читать мне нотации о вреде верховых прогулок в дождь, — заявила Федра, едва Анни открыла рот. Ты бы сделала то же самое, если бы додумалась.

Анни засмеялась.

— Я здесь не для того, чтобы ворчать, — успокоила она ее. — Просто хотела убедиться, что с тобой все в порядке.

Федра отвела глаза.

— До моей свадьбы осталось две недели, — сказала она, встречаясь взглядом с Анни. — Конечно, если Рафаэль сможет до тех пор удержать страну от революции. Анни, как ты думаешь, гости приедут на свадьбу? Ведь на дорогах мятежники и разбойники? Моровия в руинах… А приглашения разосланы.

В Бавии действительно было страшно, но Анни заметила, что люди гораздо более охотно веселятся именно в такие трудные времена.

— У тебя будет красивое платье, — не без иронии проговорила Анни. — Ты будешь обворожительной невестой, если ни ты, ни я не потолстеем и не похудеем за две недели.

Федра попыталась улыбнуться, но неудачно.

— Бедная Анни. Это я виновата во всем, ведь я привезла тебя в Бавию. Мало того, что ты познакомилась с моими невозможными братцами, так еще нас забросали камнями, а потом на рыночной площади…

— Ну-ну.

Анни взяла Федру за руку, видя, что она готова расплакаться.

Но было поздно. Слезы уже скатывались с длинных ресниц ей на щеки.

— Я так плохо говорила с тобой в карете… ну о том, что случилось между тобой и Рафаэлем…

Анни порывисто обняла подругу.

— У тебя скоро свадьба, а тут весь мир вокруг тебя рушится. Не удивительно, что ты немножко не в себе в последние дни.

Федра вытерла щеки и шмыгнула носом.

— Хочешь чаю? Я позвоню, и тебе принесут чашку.

Анни покачала головой и беспокойно посмотрела на окно. Дождь барабанил в стекла, напоминая ей о сухих щелчках выстрелов. Она представила мокрые оранжевые кирпичи во дворе, и ей показалось, что она слышит, как шепчутся друг с другом деревья в саду. Она вызвала в воображении статуи фонтанов, гладкие и поблескивающие над танцующей поверхностью воды у их ног.

— Ты знала, что Джереми Ковингтон здесь, в подземелье?

У Анни по спине побежали мурашки, едва она вспомнила, каким взглядом ее наградил Ковингтон на балу у Федры, когда она рассказала Рафаэлю, что он сделал на рыночной площади.

Федра вздрогнула от неожиданного поворота разговора и пролила чай на безупречно чистую простыню из ирландского льна.

— Думаю, Рафаэль счел невозможным оставить их в руках мятежников. Ты представляешь, что с ними могут сделать?

Анни пожала плечами. Она об этом не подумала. Какие бы преступления ни совершили эти люди, они должны были быть преданы справедливому суду, по крайней мере, так считалось там, откуда приехала Анни.

— Ты не знаешь, где Фелиция? — тихо спросила она. — Если Рафаэль не оставил в Моровии арестованных, то, тем более, он не мог оставить мисс Ковингтон в руках мятежников.

Федре явно надоело лежать в кровати и ждать, когда она заболеет. Она отставила поднос с чаем, откинула одеяло и встала.

— Фелиция во Франции, — неохотно ответила Федра, отлично зная, какую роль сыграла Анни в этой истории. — У нее что-то вроде нервного шока, и Рафаэль отправил ее в санаторий. Не вини себя. Ты поступила правильно.

Анни потерла виски, но это совсем не облегчило внезапную головную боль.

— Я сделала, что должна была сделать, — вздохнула она. — Но это не значит, что мне не жалко Фелиции. Я не хотела причинить ей боль. Она это не заслужила. Федра, она всегда была добра ко мне.

— Полагаю, что и студент университета, и раненые торговцы не единственные, кто безвинно пострадал в тот день. — Федра выбрала в гардеробе платье и пошла за ширму. — Давай не будем больше говорить о грустном, — попросила она. — Я хочу думать о чем-нибудь хорошем. Например, нам надо решить, что приготовить к свадебному ужину и где разместить гостей…

Анни улыбнулась. Она обрадовалась, что Федре стало лучше.

Вечером Рафаэль не явился к обеду. По словам Люсиана, принц заперся с мистером Барреттом, чтобы продумать план защиты замка Сент-Джеймс. Понятно, эта задача требовала особых усилий из-за венчания.

При упоминании о предстоящей свадьбе мистер Хэзлетт кашлянул и поднял бокал с вином. Федра же изо всех сил старалась не замечать его присутствия.

А дождь все шел.

После обеда Анни отправилась в свою комнату, собираясь почитать и, если быть честной, подождать Рафаэля. Но он все не приходил, и когда огонь в лампе стал совсем тусклым, а потом погас, Анни заснула.

Рано утром она открыла глаза и ощутила необычное нетерпение. Что-то должно было случиться, и очень скоро, но что?

Дождь перестал, словно выполнив свою задачу и дочиста отмыв все кругом. Пока Анни и этого было достаточно.

Она быстро сполоснула лицо и надела юбку для верховой езды, ботинки и хлопчатобумажную рубашку. Войдя в столовую, она почувствовала себя разочарованной, так как в ней никого не было. Впрочем, возможно даже лучше, что обстоятельства складывались так, а не иначе, и не слишком часто сталкивали ее и Рафаэля.

Анни взяла яблоко из вазы, стоявшей на краю стола, в окружении блюд с яйцами, гренками, колбасой и другой едой, и поспешила во двор. Воздух был сырой и свежий. Светило солнце.

Несмотря на красоту утра, война не давала забыть о себе. Вооруженные солдаты ходили по крепостной стене, и оглушительный звон металла о металл означал, что солдаты готовятся к обороне. Нагруженные провизией телеги и повозки въезжали в ворота. Из окрестных деревень шли люди, искавшие убежище за крепкими стенами замка Сент-Джеймс.

Анни постояла несколько минут, прислушиваясь к тому, как два офицера из отряда мистера Барретта допрашивали перепуганных крестьян. Но как тут разберешь, кто из них верен принцу, а кто переодетый мятежник. Из разговоров солдат Анни поняла, что Рафаэль издал приказ, запрещавший отказывать в покровительстве всем, кто поклялся в верности принцу.

Решив, что нет смысла праздно наблюдать за происходящим, Анни пересекла двор и сад и направилась в деревню, в которой разместилась большая часть беженцев. Там она увидела еще двух людей Рафаэля. Они бестолково суетились, стараясь наладить раздачу еды и одеял. Мест в домах и сараях не хватало, а трава была еще сырой после недавнего дождя.

Анни пробралась через толпу к осажденному толпой беженцев лейтенанту. Она влезла в фургон с провиантом и похлопала в ладоши, привлекая к себе внимание людей, а потом приказала всем встать в очередь. В конце концов порядок более или менее установили, и Анни послала солдат принести еще еды и одеял и отыскать какие-нибудь тенты.

Солнце стояло уже высоко в небе, когда наконец перестали подходить новые люди. Солдаты доложили, что одеял больше нет, а крестьян уже начало лихорадить от простуды. По приказу Анни, самых слабых отправили в часовню и разместили там на скамьях.

Анни утешала плачущих детей и перепуганных старух, поила водой и успокаивала остальных. На помощь ей пришли несколько служанок из замка, но в основном работали женщины из деревни.

К концу дня Анни уже ходила со встрепанными волосами и в грязной юбке, которую она к тому же где-то умудрилась разорвать. Голодная, обессилевшая, она смотрела на несчастных людей, и у нее щемило сердце, потому что она начала понимать, что значит война и для этих людей, и для всех, кто живет в Бавии.

Она стояла возле двери в часовню, баюкая хнычущего малыша и любуясь закатом, когда ее заметил проходивший мимо Рафаэль. Он остановился и помрачнел, увидев грязное платье Анни.

— Что вы здесь делаете? — сурово спросил он.

— Пытаюсь помочь.

Его лицо было в тени, и Анни не могла разглядеть выражение его глаз.

— Мне не нужна ваша помощь.

— Возможно, вам и не нужна, — тихо ответила Анни, чтобы не потревожить больного малыша. — Но этим людям нужна.

Рафаэль вздохнул.

— Они обеспечены едой и кровом.

— Они испуганы, — возразила Анни, — и многие больны. Рафаэль, многие из них долго голодали.

Он промолчал. Это было тяжелое молчание, и Анни всем сердцем потянулась к нему, ведь ей было известно — он все сделал для жителей Бавии, но, увы, этого оказалось недостаточно. Анни хотелось прикоснуться к Рафаэлю, утешить его, но она чувствовала, что ее нежность сейчас только повредит ему.

Помолчав, Рафаэль заметил:

— Ты не сможешь никому помочь, если не будешь есть и спать… Анни!

Из часовни вышла женщина и, смущаясь, забрала своего малыша.

— Что? — спросила Анни, когда она и Рафаэль вновь остались одни.

— Спасибо, — ответил он, после чего отвернулся и пошел дальше.

Анни провожала Рафаэля взглядом, пока он не скрылся из вида, и направилась к замку. Слезы затуманивали ее глаза, когда она вошла в ярко освещенный большой зал, до отказа заполненный стоявшими и лежавшими солдатами.

Торопливо идя к лестнице, она думала о том, кто из них предатели, ведь предатели наверняка были.

Анни удивилась, увидев разжигающую огонь в камине Кэтлин, ту самую служанку, которая была во дворце в Моровии.

— Здравствуйте, мисс! — просияв, воскликнула Кэтлин. — Господи, что это с вами? Волосы растрепаны, платье грязное! Спорю, вы не ужинали… Бледная, как крыло ангела…

Мистер Хэзлетт уверял Анни, что дворцовые слуги в безопасности, так как главная мишень мятежников — члены королевской семьи, и она не волновалась о Кэтлин и о других. Все же Анни обрадовалась, что Кэтлин опять рядом.

Она уселась в кресло возле камина, подставив огню лицо и руки. Кэтлин принесла крепкий горячий чай.

— Как вы добрались сюда?

Кэтлин, казалось, была возбуждена пережитым гораздо больше, чем испугана.

— Мятежники захватили замок и выгнали нас, мисс, — начала она свой рассказ. — По дороге мы встретили верных принцу солдат. Они нас знали с тех пор, когда служили в Моровии. Посадили меня и нескольких девушек на своих лошадей. Старшая кухарка ехала на телеге с провизией.

От изнеможения и благодарности слезы вновь навернулись на глаза Анни. Она вытерла их и крепко пожала руку девушки.

— Я так рада, что ты здесь. Мне очень нужна помощь, Кэтлин, но совсем не такая, как обычно.

— В кухне есть горячая вода, — сказала Кэтлин. — Я ее принесу, и вы помоетесь, пока я соберу ужин, а потом вы мне скажете, что я должна сделать.

Через час, отмывшись и наевшись, Анни сидела у камина, укутанная в теплое одеяло, и Кэтлин расчесывала ей волосы. У Анни слипались глаза, но она все же рассказала Кэтлин о беженцах и о том, как они все испуганы и растеряны, а многие к тому же больны.

— Понятно, мисс, — сказала Кэтлин, когда Анни закончила свой печальный рассказ. — Конечно, я помогу вам. Все равно я собиралась приглядеть за вами, а то вы, не дай Бог, сами сляжете. Ведь вы из тех, прошу прощения, кто из себя все жилы вытягивает.

Анни улыбнулась. Ну что тут скажешь!

— Тебе дали кровать?

— О да, мисс, — ответила Кэтлин, поднимая расческу. — У меня очень милая кроватка и есть сундук для вещей. Не беспокойтесь обо мне, пожалуйста, потому что я похожа на вас. Я могу позаботиться о себе сама.

Анни представила, каково это — уходить из дворца, захваченного мятежниками, взяв с собой только самое необходимое, брести по улицам, где валялись перевернутые кареты, а из домов выскакивали грабители, волоча добычу, а потом по дорогам, увязая по колено в грязи.

— Ты права, Кэтлин, — подтвердила она. — Ты уж точно можешь о себе позаботиться.

Чуть позже, вскарабкавшись по ступеням, Анни без сил упала на кровать. Она так устала, что не могла даже думать. Впрочем, как она поняла со временем, это было милостью Божией.

На другое утро Анни, измученная накануне, тем не менее проснулась очень рано. Кэтлин уже зажгла лампу и ворошила угли в камине, разжигая огонь. На столе стоял поднос с горячими ароматными кушаньями.

— Быстрей! Быстрей! — приказала Кэтлин. — Даже ангелам милосердия положен завтрак, а уж существам из плоти и крови — тем более.

— Ты очень кстати напомнила об ангелах, — ответила Анни, осторожно забирая поднос. — У кофе райский аромат.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Он любит ее.

Рафаэль знал это с того самого вечера, когда выскочил на южную башню, чтобы спасти Анни от падения с двестифутовой высоты. А в тот вечер, когда он увидел ее возле часовни, с растрепанными волосами, в грязном платье, с ребенком на руках, его сопротивление было сломлено окончательно, и от его хваленого самообладания ничего не осталось.

Рафаэль сидел на каменном подоконнике в одной из башен, глядя на лунную дорожку в море, и был в полном отчаянии. Наконец-то он разобрался в своих чувствах, но от этого стало только тяжелее. И он сам, и его страна на краю гибели, но до Анни он был готов умереть, ни о чем не сожалея. Теперь все изменилось. Если он умрет, то что ждет Анни? Не дай Бог, ему еще придется своими глазами увидеть ее смерть, как это было с Джорджианой… У Рафаэля пересохло во рту, и впервые в жизни он смертельно испугался.

Услыхав голос Барретта, Рафаэль вздрогнул, так как думал, что он один.

— Уже поздно, ваше величество, — проговорил Барретт. — Вам надо отдохнуть.

Рафаэль сложил руки на груди и горько усмехнулся в темноте, наполненной шепотом моря.

— Теперь ты не только мой главнокомандующий, но еще и нянька. Все меняется, старина.

Барретт, по обыкновению, не обратил внимания на насмешку. Несмотря на случайные ошибки, он все-таки был всегда выдержанным и рассудительным человеком. В самом деле, в течение многих лет его советы удерживали Рафаэля от опрометчивых поступков.

— Ваша Анни Треваррен настоящая леди, — заметил он. — Вы знаете, что она провела весь день в деревне, наводя порядок и щедро раздавая еду?

— Да, — ответил Рафаэль. — Это опасно. Но только посадив Анни за решетку, можно заставить ее отказаться от того, что она считает своим моральным долгом. Видит Бог, Барретт, я всегда считал женщин трусливыми существами, которые только и делают, что все время ноют, страшась запачкать ручки или подол юбки. Что ж, по крайней мере, она спасется.

— Никто из нас не спасется, Рафаэль. И, возможно, к лучшему, что она занимается делом.

— Возможно, — неохотно согласился Рафаэль. Он еще раз окинул взглядом море, прежде чем слезть с подоконника. — Что слышно из Моровии?

— Там, вроде, спокойнее. Поджоги и грабежи, как будто, прекратились, во всяком случае, пока.

— Ну что же, какое-никакое утешение, — заметил Рафаэль. — Завтра соберем присяжных и начнем суд над Ковингтоном и его бандитами.

— Отвратительно заниматься этим сейчас, особенно когда такое происходит, — отозвался Барретт. — А кто будет судьей и кто вынесет приговор, если присяжные объявят их виновными?

Рафаэль остановился в дверях.

— Крестьяне выберут судью из своих представителей.

Он направился вниз по лестнице. Барретт — за ним.

— Это дело деликатное, — заметил верный советник. — Я ни в коем случае не одобряю Ковингтона и остальных, но разве отдать их на суд крестьянам справедливее, чем просто швырнуть в руки мятежников? Совершенно очевидно, что на них обрушится вся тяжесть людской злобы, и они будут расплачиваться не только за свои собственные грехи, но и за все обиды прошлых лет и даже, может быть, прошлых веков.

— Решение не самое хорошее, — согласился Рафаэль. — Если можешь предложить что-нибудь получше, я с удовольствием выслушаю.

— Арестованных можно перевезти во Францию или в Испанию, — сказал Барретт, — и судить там.

— Нет, — отрезал Рафаэль, стоя уже в самом низу лестницы. Здесь не было факелов, и их освещала только луна. — Преступление совершено в нашей стране. И поэтому долг и право народа Бавии судить его.

— Согласен, — не стал спорить Барретт. — Но, Рафаэль, если приговор будет слишком жестоким, жди неприятностей. В войсках уже брожение. Многие считают, что ты бросаешь Ковингтона и других на съедение волкам, чтобы привлечь на свою сторону простой народ.

— Даже если и так, обелить имя Сент-Джеймсов уже невозможно. Ты это знаешь.

Барретт, ничего не сказав, коротко кивнул.

Когда Анни и Кэтлин по пути в часовню вошли в большой зал, то увидели, что он был заполнен крестьянами, солдатами и слугами. Пастухи и ремесленники, земледельцы и рыбаки выстроились в длинную очередь к столу, за которым сидели Рафаэль и мистер Барретт. Они задавали каждому вопросы и что-то записывали.

Несмотря на то, что отношения у Анни с Рафаэлем были сейчас несколько натянутыми, любопытство не позволило ей пройти мимо. Она нашла конец очереди, взяла одного из мужчин за рукав и спросила, что он здесь делает.

— Мы пришли, чтобы быть судьями, — выпалил он. — Прямо здесь, в этом зале. Нас позвали быть присяжными.

Анни кивнула, у нее похолодело все внутри. Она, конечно, будет давать показания, и ничто не заставит ее отказаться от выполнения своего долга, но все же ей было страшно. Джереми Ковингтон ненавидел ее, а она очень хорошо поняла, каким он может быть жестоким и бессердечным.

В часовне было полно дел. Правда, многие пациенты оправились от недомогания, но за ночь появились новые больные. Анни и Кэтлин принесли из кухни бульон и с помощью деревенских женщин и нескольких служанок начали кормить проголодавшихся больных.

Когда уже днем Анни купала больного малыша, в часовню вошла Федра. Сначала Анни подумала, что принцесса решила помочь работавшим тут двенадцати женщинам, ведь дел в таких случаях всегда по горло. Однако испуганное выражение на лице подруги быстро разочаровало ее. Принцесса, возможно, и хотела бы приложить к чему-нибудь руки, но была для этого слишком брезглива.

— Фу! Как здесь пахнет! — с заметным раздражением воскликнула она.

Анни сдержалась, в очередной раз напомнив себе, что Федра никогда не принимала участия ни в каких благотворительных мероприятиях.

— Конечно, пахнет, — спокойно ответила она. — Эти люди серьезно больны.

Федра смущенно оглядела помещение и искренне расстроилась.

— Почему их не могли разместить в казармах или в конюшнях? — шепотом спросила она. — Через две недели я буду здесь венчаться. А что если запах не выветрится? — она взглянула на маленького мальчика, которого купала Анни. — Ты когда-нибудь видела такого жалкого ребенка? Посмотри только — одни ребра торчат.

Анни на мгновение прикрыла глаза. Терпение, терпение, повторяла она про себя.

— Федра, ты думаешь, о чем говоришь? Ты же не Мария-Антуанетта.

Принцесса вытащила белоснежный носовой платок из рукава светло-розового платья и прижала его ко рту, потому что ее вдруг стало мутить.

— Мне очень жаль, — печально промолвила она. — Ты же знаешь, я не хочу быть злой, но…

Анни смягчилась.

— Уходи, Федра, пока еще тебя не схватило. Если ты действительно хочешь помочь, то зайди на кухню и попроси, чтобы прислали побольше бульона.

Принцесса коротко кивнула и едва не убежала из часовни.

Все утро прибывали в колясках и экипажах приглашенные на свадьбу гости, но Анни не думала о предстоящей церемонии. И она, и Кэтлин работали, не разгибая спины.

Когда случайно Анни вспоминала Федру, она говорила себе, что все люди разные, и у них разные способности и силы. Отсутствие стойкости или терпения, необходимых для сиделки — не признак слабости характера. Ее бабушка, Лидия Макквайр Куэйд, ухаживала за солдатами южан во время гражданской войны в Америке. Возможно, Анни унаследовали свои способности от нее.

Уже пробил час, когда Кэтлин уговорила Анни пойти поесть.

В кухне, прежде чем сесть к столу, Анни тщательно вымыла руки, вспомнив, что бабушка Лидия постоянно говорила, как важно соблюдать чистоту, когда ухаживаешь за больными.

Мысли слуг были заняты не революцией и даже не королевской свадьбой, а судом над людьми, которые устроили побоище на рыночной площади в Моровии и застрелили юного студента.

Анни это тревожило, но и было любопытно. Кроме того, всегда лучше держать уши открытыми, чем, как страус, прятать голову в песок.

— Кто-нибудь знает, что за солдат стрелял в парня из университета? — спросила Кэтлин, проглотив кусок мяса.

И тотчас все, кто сидел за длинным столом обернулись и вопросительно уставились на Анни. Очевидно, ни для кого не было секретом, что она стала свидетельницей тех страшных событий. Но, хотя она видела, как студент упал, как брызнула и потекла ручьем кровь — конечно, этого она никогда не забудет, — она не заметила, кто именно стрелял в студента.

Закусив губу, она покачала головой, почти счастливая, что не видела убийцу. Одного выражения неприкрытой ненависти в глазах Джереми Ковингтона было достаточно, чтобы память о нем легла тяжким бременем на всю ее жизнь. Старшая кухарка, крепко сбитая женщина, своим сложением напоминавшая комод, взяла с тарелки в центре стола кусок хлеба.

— Наш принц Рафаэль уж очень переживает, — сказала она, подбирая хлебом остатки тушеного мяса. Не успев прожевать, она продолжала. — Он заслуживает быть счастливым, каким он был до смерти принцессы Джорджианы.

Анни приятно было услышать, что хотя бы кухарка считает Рафаэля хорошим человеком. Должно быть, не одна она видит его таким, какой он есть на самом деле, и не винит за грехи предков.

Анни покраснела, заметив, что, когда старшая кухарка заговорила о принце, все снова посмотрели на нее. Воцарилось неловкое молчание.

Слава Богу, Кэтлин положила этому конец.

— По-моему, нам с мисс Треваррен пора обратно к нашим больным, а то они не поймут, куда мы делись. — Она с простодушной улыбкой повернулась к двум королевским кухаркам — одна царила в дворцовой кухне в Моровии, а другая стала кухаркой в замке Сент-Джеймс еще тогда, когда отец Рафаэля был маленьким мальчиком. — Нам нужно побольше бульона и столько некрепкого чая, сколько вы сможете приготовить.

Прежде чем женщины успели отказаться, она добавила:

— Бог отблагодарит вас за вашу доброту.

Анни, ни слова не говоря, поставила пустую тарелку в раковину и с удовольствием наблюдала, как обе женщины дружно отправились зарабатывать Божью милость. Было ясно, что за бульоном и чаем, о которых просила Кэтлин, дело не станет.

Анни и Кэтлин пошли обратно в деревню, правда, на этот раз обходным путем, а не через зал. Целый день до самых сумерек они трудились в часовне и в домиках, где теперь лежали больные, и Анни устала вдвое сильнее, чем накануне.

Однако на этот раз она не могла позволить себе такую роскошь, как вымыться и упасть на кровать. После полудня прибыли гости, кузины и кузены Федры, которые, увязая в глубокой грязи, несколько дней путешествовали по опасным дорогам. Воспитание требовало от Анни появиться на официальном обеде, поэтому она быстро вымылась, надела изумрудно-зеленое платье и спустилась в столовую.

Рафаэль сидел на своем обычном месте во главе стола и, хотя выглядел озабоченным, вел себя как внимательный и радушный хозяин. Анни была как будто невидимкой, иначе она никак не могла объяснить его невнимание к ней, от которого она ужасно устала. Она дважды пыталась заговорить с ним, и от унижения ее спасли слуги, — принесшие суп, да еще Федра, стукнувшая ее локтем в бок.

Не выдержав больше, Анни извинилась, в первый раз почувствовав на себе взгляд Рафаэля, и вышла из столовой.

Она сидела в кресле возле маленького столика, и Кэтлин расчесывала ей волосы, когда раздался стук в дверь.

Анни встрепенулась. Еще до того, как Кэтлин пригласила посетителя войти, Анни знала, что это — принц.

Если Кэтлин и имела собственное мнение на этот визит, то она сохранила его при себе.

— Добрый вечер, ваше величество, — приветствовала она принца низким поклоном.

Однако, вместо того чтобы сразу уйти, она вопросительно посмотрела на Анни.

Рафаэль, как всегда, все заметил.

— Останься, пожалуйста, — сказал он девушке.

Анни не обернулась, но в стоявшем на столе зеркале увидела, что Рафаэль подходит к ней. Сердце у нее стучало, как барабан.

Наконец Рафаэль встал рядом и положил руку ей на плечо.

— Я очень благодарен вам за вашу помощь людям в деревне, — мягко проговорил он, — но боюсь, вы берете на себя слишком много. Анни, вы выглядели такой измученной сегодня вечером. Вы даже не могли сидеть прямо.

Анни очень хотелось положить руку на руку Рафаэля, но она удержалась. Слишком тесная физическая близость с этим человеком была опасна. Любое его прикосновение опаляло ей кожу и вызывало горячую волну, окатывающую ее всю с головы до ног.

— Не понимаю, как вы это увидели, когда даже ни разу не посмотрели в мою сторону.

Рафаэль засмеялся, и его пальцы легонько сжали ее плечо.

— Вы ошибаетесь, моя американская принцесса. Я почти не сводил с вас взгляда.

Анни повернулась к нему и, заглянув в его свинцовые, как тучи, глаза, увидела добрую насмешку, заботу, сострадание, огорчение, и если не любовь, то что-то очень на нее похожее.

— Я понимаю теперь, — смущенно продолжала она, — почему вы настаиваете на том, чтобы несмотря ни на что оставаться в Бавии. Я тоже, Рафаэль… я не могу бросить этих людей до тех пор, пока в состоянии хоть чем-нибудь им помочь.

Рафаэль отпустил плечо Анни и кончиками пальцев нежно погладил ей шею. Она видела, что он глубоко тронут. Прошло несколько секунд, прежде чем он снова заговорил.

— Я рад, что вы поняли, ведь я уже не надеялся, что кто-нибудь сможет понять. Но наше положение не одинаково. Я в долгу перед верными мне людьми, а вы здесь всего лишь гостья. Вы не обязаны ухаживать за больными.

— Да, это не входит в мои обязанности, — согласилась Анни, с трудом сохраняя спокойствие под прикосновениями Рафаэля. — Я знаю, что не могу спасти весь мир, но меня замучает совесть, если я ничего не сделаю, а еще помогаю потому, что сама так решила.

— Анни, опасность…

Она вздохнула.

— Ну, а что вы прикажете мне делать? — спросила она, не теряя терпения. — Сидеть в солярии и целый день играть на арфе? Рафаэль, я хочу делать что-нибудь полезное. Праздность не в моем характере.

Рафаэль сжал зубы… Анни сделала свой выбор, но она знала, как Рафаэль не любит уступать.

— По крайней мере, будьте осторожны, — попросил он ее, понизив голос. — Ты и так у меня на совести, но если с тобой что-нибудь случится, я себе этого никогда не прощу.

Анни взяла его за руку.

— Я хочу помочь тебе, Рафаэль, а не доставлять лишние хлопоты. Обещаю, что не буду рисковать без необходимости.

Рафаэль сжал ее пальцы и попытался улыбнуться.

— Полагаю, что должен этим удовлетвориться, — сказал он. Потом наклонился и нежно поцеловал Анни в макушку. — Мне лучше вернуться к гостям. Спокойной ночи, Анни.

Она кивнула.

И он ушел.

Кэтлин, не задавая вопросов, поправила одеяло на кровати, взбила подушки и стала возиться с огнем. Анни была благодарна ей за молчание. Хотя встреча с Рафаэлем промчалась, как одно мгновение, ей нужно было несколько минут, чтобы прийти в себя и успокоиться.

Все последующие дни в замок съезжались гости. Их грязные коляски грохотали по разводному мосту. А в большом зале по-прежнему продолжался отбор присяжных.

Анни работала в деревне и в часовне и старалась поменьше думать о том дне, когда ей придется давать показания против лейтенанта Ковингтона и его солдат. Однако впереди ее ждало еще более тяжкое испытание. Неумолимо приближалась свадьба Федры, и сразу после венчания Анни предстояло вернуться домой к семье.

Вполне вероятно, что она никогда больше не увидит Рафаэля.

Между тем, Анни решила не доставлять принцу лишних хлопот. Она вовремя появлялась в столовой, хотя не разбирала вкуса еды и уже через пять минут не могла припомнить, что ела. Каждый вечер она тихо просиживала в своей комнате около часа, а после ужина ровно в восемь укладывалась в кровать и моментально засыпала.

Через четыре дня начался суд, и Анни пришлось оставить все дела на Кэтлин и еще нескольких женщин, которые не пошли в переполненный зал суда поглазеть на невиданное зрелище. Лейтенанта Ковингтона и четырнадцать закованных в кандалы солдат привели из подземной тюрьмы и усадили на поставленные в ряд скамейки. Присяжных заседателей разместили напротив них, а зрители уселись посередине. Крестьяне выбрали судью из своих же крестьян. Для него поставили на временном помосте маленький столик.

Рафаэль и мистер Барретт, скрестив на груди руки, стояли с бесстрастными лицами в отдалении.

Анни заставила себя посмотреть на лейтенанта Ковингтона, так как понимала, что раньше или позже ей все равно придется это сделать. Он был бледен, в помятой одежде, но она сразу поняла, что ни его, ни других никто не морил голодом и не избивал. Как будто почувствовав взгляд Анни, он повернулся, и в его взгляде было столько ярости, что она содрогнулась.

Анни вызвали первой давать показания. Проходя вперед, к свидетельскому месту, она одновременно волновалась и радовалась, что ей не пришлось долго ждать. Так как она пришла в суд с работы, то была одета в простое коричневое платье. Волосы она заплела в косу. Так как Анни не принадлежала к аристократии, то совершенно искренне чувствовала свое родство с крестьянами.

Лейтенант Ковингтон словно хлестал ее взглядом, но Рафаэль был рядом, и она старалась держаться уверенно. Переведя дух, она сцепила пальцы и стала ждать.

Подошел мистер Барретт, подал ей Библию и попросил поклясться на ней говорить правду и одну только правду. Она произнесла слова присяги дрожащим, чистым голосом, после чего села в кресло, надеясь, что никто не заметил, как у нее подгибаются колени.

Голос мистера Барретта звучал спокойно, и Анни вслушивалась в него и шла за ним, словно вокруг нее был темный лес и только он мог ее спасти. И она повторяла и повторяла себе:

— Говори правду. Ничего большего от тебя не требуется.

Мистер Барретт попросил ее рассказать о событиях на рыночной площади, и она это сделала, хотя немного неловко, потому что ей не давала покоя нараставшая боль в животе. Судья, присяжные, подсудимые — все были как в тумане. И как она ни старалась, она не могла найти взглядом Рафаэля.

Она дала показания, и мистер Барретт, задав еще несколько коротких вопросов, отпустил ее. Анни встала, высоко подняла голову и отказалась от поданной Люсианом руки. Испытание оказалось тяжелым, но Анни решила пройти через него без чужой помощи.

Она медленно, но не колеблясь шла из большого зала, не желая и слушать показаний Федры. Во дворе она села на скамью возле фонтана и подставила лицо ослепительному солнцу.

Через несколько минут к ней подошла Кэтлин и подала холодной воды в чашке. Анни с благодарностью приняла ее и жадно выпила ее до дна. Вода воскресила ее. Перестал болеть живот, и дрожь тоже куда-то пропала.

— Вам лучше пока прилечь, мисс, — заботливо проговорила Кэтлин — Вы совсем измучились. Не так-то легко говорить при всех и вспоминать эти ужасы. — Видя, что Анни готова отказаться, Кэтлин поспешила привести еще один довод. — Вспомните, вы обещали его высочеству, что не будете доставлять ему хлопот и переутомляться.

Ветерок растрепал волосы Анни, и она махнула рукой.

— Хорошо, — согласилась она неохотно. — Но это не значит, что я больна или еще что-нибудь.

Кэтлин загадочно улыбнулась.

— Знаю, знаю, мисс, — успокоила она ее. — Не пройдет и часа, как вы вернетесь в деревню, а пока соберитесь с силами.

Они вошли в замок кружным путем, минуя большой зал. Однако Анни не пожелала в середине дня идти в свою комнату и ложиться в постель, чтобы и впрямь не почувствовать себя больной. Поэтому она отправилась в солярий. У одного из окон стояло старое расшатанное кресло, и Анни опустилась в него.

— Принести вам чаю, мисс, или чего-нибудь поесть? — спросила Кэтлин ласковым и чуть снисходительным тоном, каким обычно разговаривают с детьми.

Анни покачала головой. Кресло с вельветовой обивкой, совсем вытертой от старости, было просторным и очень удобным.

— Спасибо, Кэтлин, не надо, — ответила она, зевая. — И не смей одна возвращаться в деревню или в часовню. Ты работаешь вдвое больше меня, и тебе тоже надо отдохнуть.

Кэтлин засмеялась.

— Со мной ничего не случится, мисс, — сказала она и ушла. Анни осталась одна в просторном старинном солярии с его добродушными привидениями.

Она прикрыла глаза, поудобнее устроилась в кресле и задремала, но не заснула. Ей казалось, что она слышит тихие звуки арфы или лиры, и тихие голоса дам, обменивающихся своими тайнами.

После того как Анни и Федра рассказали, каждая по-своему, о событиях, всем без исключения обвиняемым предоставили возможность обратиться к суду. Рафаэль задержался послушать их, хотя, на самом деле, ему больше всего на свете хотелось найти Анни, обнять ее и сказать, как он гордится ею и как сильно ее любит.

Дознание было бесконечным. Один за другим обвиняемые вставали и говорили, говорили… Некоторые искренне раскаивались, другие злобствовали и бросали вызывающие взгляды на толпу и, в особенности, на Рафаэля. Хуже всех был Ковингтон, который искренне верил, что высокое происхождение давало ему право быть грубым с любым, кто попадался ему на пути. Он открыто заявил, что это не суд, а пародия на правосудие, тогда как он — жертва случая.

В большом зале было жарко, и запах пота стал почти непереносимым. В результате у Рафаэля возникло страстное желание протиснуться через толпу и задушить Ковингтона своими руками.

Лейтенант закончил свою речь, плюнул в ноги судье, мудростью и честностью которого, как понял Рафаэль, восхищались все крестьяне. Какая ирония судьбы! После целой вечности, когда его предки Бог знает что вытворяли с народом, считаясь только с правом силы, эти люди выбирали судью, способного вершить праведный суд.

Барретт сделал знак двум своим людям увести Ковингтона.

На него опять надели кандалы, но из зала выволокли с трудом. Рафаэль подумал, что Джереми должен благодарить судьбу за то, что попал в подземелье замка Сент-Джеймс в просвещенное время. Для тех, кто сидел там до него, условия были куда менее приемлемыми.

После совещания с судьей Барретт объявил, что на сегодня суд делает перерыв на один день, и присяжные заседатели пока свободны. Солдаты отвели подсудимых в камеры.

— Пить хочется, — сказал Барретт, направляясь вместе с Рафаэлем через большой зал к узкой потайной лестнице.

Уголком глаза Рафаэль заметил быстро пробежавшую мимо женщину в крестьянской одежде. Кого-то она ему напоминала, хотя он не видел ее лица. Когда же он повернул голову, она уже скрылась из вида.

Рафаэль почувствовал мгновенную досаду, но это было так незначительно по сравнению со всем остальным, что он быстро забыл о незнакомке.

— Мы до сих пор не знаем, кто убил студента, — напомнил он Барретту, поднимаясь вверх по лестнице.

Барретт вздохнул.

— Да, — с горечью подтвердил он. — Не знаем.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Все следующее утро Анни простояла в глубине большого зала, слушая показания других свидетелей. Чтобы особенно не выделяться, она надела то же платье, что и накануне, и закрутила волосы в простой узел на затылке. Она чувствовала себя несколько вялой, хотя и она, и Кэтлин оказались невосприимчивы к бушевавшей в деревне лихорадке. Болезнь поразила многих крестьянок и нескольких служанок, которые, когда могли, помогали ей, но пока никто из них не умер.

Это было чудом, благословением небес, которое никак не зависело от человеческих усилий. Система канализации в деревне оставляла желать лучшего и прежде, а теперь, из-за скопления беженцев, соблюдение чистоты превратилось в трудно решаемую проблему. В любой момент могла вспыхнуть эпидемия тифа или холеры.

Занятая своими мыслями, Анни вздрогнула, когда закованный в кандалы Джереми Ковингтон вдруг вскочил и, что-то бессвязно крича, попытался сорвать с себя оковы. Его глаза горели огнем, как у загнанного зверя, рубашка взмокла, по лицу и шее потекли ручьи то ли слез, то ли пота.

Приставленный к нему молодой солдат смотрел на своего бывшего командира, разинув рот.

Два гвардейца Барретта нехотя двинулись к Ковингтону, но он был неукротим в ярости и страхе перед грядущим. Он так отчаянно боролся, что понадобилось еще четверо здоровых мужчин, чтобы наконец справиться с ним.

Потом он рыдал, и Анни стало его жалко. Очевидно, пребывание в тюрьме и суд сломили лейтенанта Ковингтона.

Солдаты потащили было его в темницу, но Рафаэль остановил их.

— Дайте ему сказать, — потребовал принц тихим, спокойным голосом, который, тем не менее, был услышан всеми в большом зале.

Ковингтон заметно дрожал.

— Я не хочу умирать, — сказал он. — Я не хочу, чтобы меня повесили вместо другого. — Он повернул голову и вперил взгляд в одного из солдат, — Пусть он сам отвечает за то, что сделал.

Солдат побагровел, потом побледнел. Он вскочил и кинулся бы на закованного в кандалы Ковингтона, если бы его не удержали мистер Барретт и один из крестьян.

— Будь ты проклят, Ковингтон! — истошно завопил он.

Рафаэль спокойно смотрел на него.

— Твое имя, солдат?

Со своего места Анни видела, как он с трудом проглотил комок в горле.

— Питер Мэтленд, ваше высочество.

— Ты стрелял в студента, Питер Мэтленд?

Заметная дрожь пробежала по щуплому телу Мэтленда. Он в ярости посмотрел на Ковингтона и на других солдат, сидевших на скамье подсудимых. Потом повернулся к Рафаэлю.

— Да, сэр, — ответил он.

— Зачем? — спросил принц.

В большом зале наступила гробовая тишина. Все — и крестьяне и аристократы — замерли в ожидании ответа. Когда он прозвучал, то никого не оставил равнодушным.

— Я защищал вас, сэр. Он говорил, как изменник.

Рафаэль словно состарился на глазах. Он выглядел таким опустошенным и усталым, что Анни едва не бросилась к нему. Но она осталась на месте и только послала ему молчаливый призыв, вложив в него все свои чувства, и он как будто услыхал его, потому что нашел ее взглядом. В этот момент они были вместе, и словно одни во всем зале.

Когда наконец Рафаэль заговорил, в его голосе звучали отвращение и безнадежность.

— Уведите его, — сказал он. — Увидите их всех.

В зале поднялся такой шум, что, казалось, задрожали стены. Крестьянин, назначенный судьей стучал молотком, пытаясь навести порядок.

— Тише! — крикнул он, и все, от безродных крестьян до знатных гостей, приехавших в замок Сент-Джеймс на свадьбу Федры, подчинились ему.

Анни медлила, пока зрители неохотно покидали зал. В конце концов остались только судья, присяжные, Рафаэль и мистер Барретт. Ей не приходило в голову подойти к принцу, но она и не могла заставить себя уйти. Возможно, с ее стороны это было не более чем романтической выдумкой, но она не сомневалась в том, что ее присутствие поддерживает Рафаэля и придает ему сил.

Видя, что ее госпожа не собирается уходить, Кэтлин раздобыла для нее и для себя два стула. Они тихонько сидели рядом, пока судья и присяжные совещались между собой. Рафаэль и мистер Барретт, стоя в стороне, прислушались к ним, но не вмешивались в обсуждение дела.

Через час решение было принято. Хотя Анни и Кэтлин сидели слишком далеко, чтобы услышать его, но они все поняли по помрачневшему лицу Рафаэля. Он кивнул, и все разошлись.

Рафаэль направился к девушкам, и Анни поднялась со стула.

Кэтлин пожала ей руку и прошептала:

— Я буду в часовне, мисс.

И быстро вышла.

Анни проглотила комок в горле, пытаясь что-то прочитать по лицу Рафаэля. Если бы она и Федра не ослушались его и не убежали тайком на рыночную площадь, то, вполне возможно, никакого суда вообще не было бы. Анни чувствовала себя виноватой, хотя расправа на площади совершенно не зависела от их присутствия там. Но Ковингтон и остальные наверняка избежали бы наказания.

Наконец Рафаэль встал прямо перед ней. Анни хотелось прикоснуться к нему, но она удержалась и молча ждала, что он скажет.

— Ковингтон и большинство остальных будут сидеть в заключении шесть месяцев или пока мятежники не возьмут замок, если это случится раньше, — мрачно сообщил он. — Мэтленд за убийство студента приговорен к повешению.

Анни зажмурилась, чтобы прогнать возникшую в ее воображении картину, но это не помогло. Ей ясно представился раскачивающийся на виселице Мэтленд. Самое ужасное, что Рафаэля, возможно, ждала такая же участь.

Они с Рафаэлем ни разу не говорили о том, как он относится к смертной казни, но она предполагала, что он не принадлежит к числу ее сторонников.

— Вы разрешите им его повесить?

Рафаэль провел рукой по встрепанным волосам, и Анни неожиданно пришло на ум, что принцу надо бы постричься, если он собирается почтить своим присутствием свадьбу сестры.

— У меня нет выбора, — ответил он. — Так решил народ, и они доведут дело до конца.

Анни вновь захотелось прикоснуться к принцу, но теперь она не стала удерживать себя и нежно погладила ладошкой его щеку.

— Это все по моей вине, — прошептала она. — Похоже на кошмарный сон.

Он печально улыбнулся и поцеловал ее ладонь, отчего хорошо знакомый трепет промчался по телу.

— Это пройдет, Анни. — Он отступил на шаг и со странным выражением в глазах осмотрел ее простое платье. — Уверен, ты в душе крестьянка, несмотря на деньги и положение, которые сопутствуют имени Треварренов.

Анни то ли засмеялась, то ли вспыхнула в ответ. Ей хотелось броситься в его объятия, уговорить его забыть о Бавии и уехать вместе с ней. Но она знала, что он не послушает ее, сколько бы она ни просила.

— Да, — тихо проговорила она. — Полагаю, все американцы в душе крестьяне, есть у них деньги или нет.

Рафаэль взял ее за руку, и они вышли на солнечный двор, где сверкал алмазными брызгами фонтан. Они сели на знакомую скамейку, и забыли о солдатах, гостях и деловито снующих слугах.

— Я хотел бы спросить тебя о лихорадке… — сказал Рафаэль.

Анни, не дослушав, стала уверять его, что она вне опасности, но он нетерпеливо поднял руку, чтобы остановить ее.

— Я прекрасно знаю, что напрасно просить тебя держаться подальше от деревни, — довольно добродушно продолжил он. — Нет, мне надо знать, как ты оцениваешь положение.

Анни ощутила прилив гордости, зная, как редко мужчины интересуются женской «оценкой» чего-либо, и тщательно перебрала в уме все ей известное, прежде чем ответить.

— Лихорадка, мне кажется, не опасна. Люди быстро заболевают, но и быстро выздоравливают. Меня больше тревожат санитарные условия в деревне. Там открытые сточные ямы, и это может привести к более серьезной эпидемии.

Рафаэль слушал ее не менее внимательно, чем мистера Барретта или других своих советников, и Анни была глубоко этим тронута. Она верила, что он любит ее, хотя пока сам этого не понимает. И он почти всегда выказывал ей свое большое уважение, которое было больше, чем простая вежливость, и Анни от души этому радовалась.

— Пусть мужчины накидают в ямы щелока и построят временные туалеты в стороне от деревни, — посоветовал он и улыбнулся, щурясь на ярком солнце. — В старые времена, — сообщил он, — эти сооружения были за рвом.

Анни вздрогнула, но его улыбка показалась ей такой слабой и беззащитной, что она поспешила улыбнуться ему в ответ.

— Может быть, здесь еще и крокодилы охраняли замок, как в старых сказках?

Рафаэль нарочито пожал плечами.

— В такой воде? Даже морские чудовища не смогли бы в ней выжить, принцесса.

Сидеть на солнышке рядом с Рафаэлем и болтать всякие глупости было так приятно, что у Анни защемило сердце. Она знала, что навсегда сохранит память об этих минутах отдыха так же, как о минутах страсти.

На глаза ей набежали слезы, но она продолжала улыбаться.

— В этом замке кажется, будто попала в далекое прошлое или в сказку о средневековом трубадуре. То, что случилось с нами, не могло быть больше нигде на земле.

Рафаэль взял ее за руку, почти робко взял, как будто не касался этими же пальцами ее самых потаенных местечек и не приводил ее в неистовство своими ласками.

— В том-то все и дело, — печально проговорил он. — Время королей и замков закончилось. Мир меняется, Анни, и ни ты, ни я даже не представляем, что будет дальше. Для Бавии нет места в современном мире.

Анни захлестнула волна любви. Рафаэль прав — прогресс был неизбежен. И все-таки Анни не хотелось мира без замков и королей… и принцев.

— Это несправедливо, — произнесла она наконец дрожащим голосом. — Есть и драконы. И злые рыцари. Просто они теперь выглядят по-другому.

Рафаэль улыбнулся и поцеловал ее в кончик носа. Однако и от этого невинного прикосновения в Анни вновь поднялся вихрь непокорной рассудку страсти.

— Вот настоящие принцессы и вправду есть, — возразил Рафаэль. — Некоторые одеваются как служанки и ухаживает за больными крестьянами, но у них по-настоящему благородные сердца.

Увы, колдовство продолжалось недолго.

В замке послышались возбужденные крики, потом скрип колес, стук копыт по каменной мостовой, звон оружия, как на военном учении. Когда Эдмунд Барретт выскочил во двор, Рафаэль уже был на ногах.

— Что случилось?

— Батальон мятежников, ваше высочество, в открытую скачет по приморской дороге!

Рафаэль повернулся к Анни, и она вся сжалась в ожидании приказа спрятаться, не надеясь, что он спросит о ее мнении, как несколькими минутами раньше об охватившей деревню лихорадке. А он взял ее за локоть и доверительно проговорил:

— Скорее всего, будет обыкновенная стычка, если вообще что-нибудь будет. Если же получится по-другому, присмотри за Федрой, — попросил он. — Мне ведь не надо говорить тебе, что она не особенно храбрая, несмотря на все ее озорство.

У Анни защемило сердце. Она кивнула и, хотя ей очень хотелось погладить Рафаэля по щеке или только коснуться его руки, она сдержалась, боясь, что ласка расслабит его и, по этой же причине, постаралась не заплакать.

Не сказав больше ни слова, Рафаэль вместе с мистером Барреттом стремительно направился к каменной лестнице, что вела на зубчатую стену. Анни смотрела им вслед, прикрыв глаза рукой, пока они не скрылись в одной из башен.

Анни некоторое время наблюдала, как солдаты бегают туда-сюда по стене, от всей души желая увидеть то, что видели они со своей удобной позиции. Она покусала губы и взвесила свое положение.

О том, чтобы пойти вслед за Рафаэлем и мистером Барреттом, не могло быть и речи. Она бы только путалась под ногами. Тем не менее, ей хотелось посмотреть на мятежников и самой оценить опасность.

Она задержала взгляд на заброшенной башне с разрушенными краями и узкими, длинными окнами, куда она уже залезала однажды. Поскольку прибрежная дорога и озеро находились с противоположной стороны, не было необходимости рисковать и вылезать на парапет. Она могла бы все увидеть, не подвергая себя опасности.

Решившись, Анни бросилась к старой части замка, стараясь пройти незамеченной среди всеобщего смятения, и уже через пять минут была возле лестницы. Задохнувшись от спешки, она ворвалась в круглую мрачную комнату и остановилась у двери, чтобы отдышаться. Когда ее глаза привыкли к полумраку, она заметила какие-то странные предметы, хотя не сомневалась, что прежде комната была пустой.

— Кто тут? — окликнула она.

Никто не отозвался, но когда очертания предметов стали яснее, Анни увидела груду одеял, корзинку, кувшин для воды и простые деревянные миски. Она сделала еще один шаг, нагнулась и, подняв покрывавшую корзинку тряпку, не могла оторвать глаз от черного хлеба, сыра и яблок.

На какое-то время охваченная любопытством Анни забыла о мятежниках, скачущих к замку. Кто-то, очевидно, живет в этой комнате, но почему этот кто-то предпочитает такие спартанские условия, когда в замке комнат больше, чем в любом шикарном отеле?

Анни, нахмурившись, выпрямилась. Ответ был ясен. Кто-то пользовался этой комнатой потому, что хотел остаться незамеченным.

Анни тревожно посмотрела на дверь, но никого не увидела. Как она ни прислушивалась, до нее доносились лишь крики солдат Рафаэля в отдалении, да еще она слышала громыхание своего сердца. Она подошла к окну и выглянула наружу. На мгновение сверкание солнечных лучей на сине-зеленых морских волнах почти ослепило ее, и она задрожала, едва подумала, что неизвестный жилец может вернуться, пока она стоит спиной к двери.

Анни глубоко вдохнула и медленно выдохнула воздух, стараясь успокоиться. Потом, бросив короткий взгляд через плечо, она сосредоточила свое внимание на мятежниках на старинной дороге вдоль моря. Ей показалось, что их больше сотни и, хотя они совсем не походили на военный отряд ни выправкой, ни дисциплиной, все же многие были верхом. Даже издалека Анни видела, что они вооружены винтовками и саблями, и мулы тащат пушки.

Анни затошнило, и она судорожно проглотила горькую слюну. Стены замка Сент-Джеймс были очень старыми, и в них легко было найти проходы, стоило только поискать. Живое воображение быстро нарисовало Анни орудия, расставленные на холмах и бьющие в старые каменные стены до тех пор, пока они не рухнут.

Она подумала о потайной калитке и о пещере за ней. Если она, гуляя, так легко нашла вход внутрь, то какой-нибудь хитрый мятежник не замедлил сделать то же самое, но с другой стороны.

Теперь Анни точно знала, что должна была рассказать Рафаэлю о своей находке. Он бы поставил там охрану или заделал калитку. Однако она почему-то промолчала. Почему?

Анни подошла к другому окну и попыталась разглядеть калитку, которую закрывали садовые деревья. Насколько она могла видеть, на этой стороне мятежников не было, но ведь они могли подкрасться тайком, а не скакать открыто, как другие, вдоль моря.

Закусив нижнюю губу, Анни подняла голову к потолку, думая о том, сколько можно увидеть с крыши башни. Она помнила, что в стенах достаточно щелей и трещин, за которые можно уцепиться. Если она выберется на крышу и хорошенько уцепится за шпиль…

Анни тряхнула головой, отгоняя эти мысли. Недавно она уже сделала нечто подобное, и поначалу все шло хорошо, а потом она двинуться не могла от страха, и Рафаэлю пришлось спасать ее, рискуя жизнью. Сейчас ей спасителя не найти, если вдруг храбрость вновь ей изменит. Наверняка о ее глупости и знать никто не будет, пока она не свалится с башни на камни двора, как перезрелый помидор.

Анни вздрогнула. И вдруг, оторвавшись от окна, заметила в дверях хрупкую фигурку в плаще.

— Стой! — крикнула она и бросилась вон из пыльной комнаты.

Она услыхала тихий шорох ног, но, когда Анни добралась до выхода, таинственный посетитель исчез. Он или она могли прятаться за любой из многочисленных дверей, выходящих в этот зал, так как Анни знала, что все комнаты здесь нежилые. К тому же, ей совсем не хотелось преследовать жителя башни по затянутым паутиной коридорам, в которых полно крысиных нор.

Включив это приключение в мысленный список, о котором необходимо сообщить Рафаэлю, Анни вскоре о нем забыла. Когда она вышла во двор, там собрались все здоровые обитатели замка, не занятые на крепостной стене. По сведениям Кэтлин, которая сразу же возникла рядом с Анни, мятежники стояли у подъемного моста, который не поднимался уже две сотни лет. И теперь они нацеливали свои орудия прямо на ворота замка Сент-Джеймс.

Анни, щурясь, глядела на стены, разыскивая Рафаэля. Вскоре она нашла его. Он смотрел себе под ноги, стоя над большими деревянными воротами, и, хотя она видела только его спину, поворот его головы и движения его тела вызывали сдержанную ярость. Он кричал будущим захватчикам замка что-то совершенно неприличное на слух Анни, и предводитель мятежников громко отвечал ему тем же.

Подавив внутреннее сопротивление, о котором Анни совершенно определенно догадывалась, Рафаэль поднял руку и дал сигнал своим людям. Они направили ружья на мятежников и открыли огонь. Люди у подъемного моста, не успев сделать ни одного выстрела из пушек, были вынуждены отступить.

Анни с болью подумала о мертвых, наверняка брошенных у ворот, и у нее ослабели колени. Всегда готовая прийти на помощь Кэтлин взяла ее за руку и повела к часовне.

— Ну же, ну же, мисс, — отрывистым шепотом командовала она. — Здесь от нас никакого толка, а там люди, которым мы нужны.

Она была права. В часовне стонали измученные жаждой крестьяне, а несколько служанок, которые хотели и могли бы быть сиделками, оцепенели от страха. Все хорошо понимали, что ничего еще не кончилось, и даже больные хватали Анни за руки и за юбку и умоляли их спрятать.

Анни наклонилась над стариком, беспокойно ерзавшем на соломенном тюфяке в углу, чтобы протереть холодной водой его худое изможденное лицо.

— Тише, — мягко успокаивала его Анни. — Никто не причинит вам зла. Стены замка Сент-Джеймс и не такое выдерживали. — Она вспомнила о потайной калитке и тотчас постаралась забыть о ней, едва крестьянин вновь заговорил о своих страхах. — Здесь вы в безопасности, — повторила она.

— Нет, — тряся головой, стоял он на своем. — Они внутри… мятежники… они в стенах и под полом…

Бредит, подумала Анни и стала молча молиться, чтобы лихорадка не дала новую вспышку.

— Отдыхайте, пожалуйста, — сказала она, гладя пылающий лоб старика.

Наконец он забылся в беспокойном сне, но были и другие, напуганные не меньше его. Анни не сомневалась, что их жалобные стоны будут преследовать ее до конца жизни. Она уже падала с ног от усталости, когда Кэтлин наконец-то вытащила ее из часовни в залитый лунным светом двор…

Большой зал был освещен множеством свечей, и Анни, ахнув, закрыла рот руками, когда увидела лежавших прямо на полу раненых. Это были, скорее всего, мятежники в причудливых одеждах, вероятно, взятых в богатых домах Моровии. Все они умирали, поэтому охраняли их только молодые неопытные солдаты.

Анни было направилась в их сторону, но Кэтлин схватила ее за руку.

— Нет, мисс, — твердо проговорила она. — Их невозможно спасти, и я не позволю вам тратить попусту силы.

Слишком усталая и расстроенная, чтобы спорить, Анни кивнула и позволила Кэтлин увести себя к лестнице.

Ее не оставляла мысль повидать Рафаэля и спросить, знает он или не знает о тайном выходе, но к концу легкого ужина, который Кэтлин принесла из кухни, она совсем ослабела и заметно клевала носом. Анни кое-как добралась до кровати и как провалилась — с раскинутыми руками и открытым ртом.

Наверное, прошло несколько часов, прежде чем она очнулась от кошмаров и попробовала открыть глаза.

Сначала Анни решила, что ей кажется, будто холодное лезвие кинжала прижимается к ее горлу. Она напряглась, но широкая мужская рука зажала ей рот, не дав вырваться крику, шедшему из самой глубины ее существа. Сна как не бывало, но Анни видела лишь неясную тень и копну белокурых волос.

У нее болезненно сжалось сердце, когда она поняла, что происходит.

— Ты права, что боишься, — прохрипел Джереми Ковингтон.

Она чувствовала холод стали на своей шее, и вся покрылась холодном потом.

Ковингтон вздохнул и свободной рукой отвел с ее лица прядь волос, причем с такой откровенной лаской, как будто они были любовниками.

— Не так легко будет тебя убить, — пожаловался он. — Ты на редкость хороша, рыжая и непокорная… львица…

Анни боролась с естественным желанием сопротивляться и отбиваться. Шок прошел, и она понимала, что ее единственный шанс — лежать тихо и не делать никаких движений.

Лейтенант неожиданно вцепился пальцами в ее волосы, и Анни закрыла глаза от боли. К горлу подходила тошнота. Сердце колотилось так, словно готово было выпрыгнуть из груди.

— Проклятая сучка, — прошипел Ковингтон, нагибаясь к ней. Она учуяла запах безумия в его дыхании и поте, и ее охватил ужас, когда он вдвинул колено между ее ног. — Если бы ты держала на запоре свой маленький ротик… — Он оторвал кинжал от ее горла и провел им по ее бровям и вдоль носа. — Но нет. Ты не могла. Не хотела? А теперь, благодаря тебе, я на всю жизнь стал преступником, и все двери будут закрываться перед моим носом.

Анни боролась, но не с Джереми Ковингтоном, а с собственным страхом и, не сводя с него глаз, ждала.

Все еще зажимая ей рот рукой, Ковингтон кончиком ножа обвел сначала одну грудь, потом другую. Даже через плотную ткань ночной рубашки Анни чувствовала смертоносную остроту стали, и едва не сходила с ума от страха.

Скажи, что мне делать, молча молила она Бога. Я не хочу умирать.

Ковингтон опять приставил нож ей к горлу и почти сел на нее.

— Я сейчас ненадолго отниму руку от твоего рта, — с ужасающей рассудительностью проговорил он. — Но предупреждаю тебя, Анни. Стоит тебе закричать, и я всажу кинжал прямо в твою нежную шейку. — Он покачал головой, сочувственно цокая языком. — Какой будет удар для бедного Рафаэля, когда он найдет свою возлюбленную американочку в луже крови.

Анни собрала все свое мужество. Рафаэль, взывала она из глубины своей души. Помоги мне! Но, когда Ковингтон отодвинул руку, она не закричала.

— Не делайте этого, лейтенант, — сказала она так спокойно, что сама себе удивилась, ведь в душе она вопила что было мочи. — Будет еще хуже. Вы станете убийцей. Какие же тогда двери откроются для вас?

Анни слишком поздно поняла, что сделала ошибку, обращаясь к его разуму. Даже в темноте она увидела, как исказилось лицо Ковингтона и напряглось его тело, прижимавшееся к ней. Вцепившись обеими руками в рукоятку кинжала, он высоко поднял его и вот-вот обрушил бы его на нее, но вдруг захрипел, и Анни увидела торчащее из его груди острие рапиры.

Она в ужасе смотрела на багровое пятно, расплывающееся вокруг маленькой раны, на Ковингтона, пораженного мгновенным смертельным ударом… Кинжал выпал у него из рук, едва не задев Анни.

Пронзительно закричав, как обезумевшая от страха кошка, Анни столкнула с себя лейтенанта. Он тяжело повалился на пол. Рядом с кроватью, бессмысленно глядя перед собой, стояла Фелиция Ковингтон в простом коричневом балахоне с капюшоном. Она все еще судорожно сжимала пальцы вытянутых рук, словно держала рапиру, которая торчала теперь из спины брата.

Дверь распахнулась, и в комнату ворвалось множество людей. Анни видела Федру, Чандлера, Люсиана, но не могла ни пошевелиться, ни заговорить. Но едва на пороге появился полуодетый Рафаэль со встрепанными волосами, плотина прорвалась, и она зашлась в вопле, перешедшем в отчаянные рыдания.

Принц взлетел на возвышение и подхватил сотрясавшуюся в рыданиях Анни на руки. Она прижалась к нему, никого не стесняясь, и это быстро ее успокоило, не хуже доброго глотка виски.

Из-за плеча Рафаэля Анни видела, как Люсиан наклонился над телом Ковингтона.

— Господи Иисусе, — прохрипел он, прежде чем поднять взгляд на несчастную Фелицию, которая за все время ни разу не шелохнулась. — Она убила его.

Когда Рафаэль заговорил, Анни услышала в его голосе печаль, и поняла, что он оплакивает не Джереми Ковингтона, а его убийцу.

— Барретт, — грубовато приказал он, по-прежнему крепко прижимая к себе Анни, — отведи мисс Ковингтон в надежное место и проследи, чтобы за ней присмотрели.

Только тут Фелиция опустила руки. Она ангельски улыбнулась Рафаэлю и ни слова не сказала, когда Барретт обнял ее за талию и повел вниз по ступенькам.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

— С мисс Треваррен все в порядке? — тихо спросил Барретт, встретив Рафаэля у двери кабинета через час после событий в спальне Анни.

Рафаэль кивнул. Он отнес Анни в свои покои, где Кэтлин дала ей сильное снотворное. Только после того, как Анни уснула, он позволил себе уйти от нее, хотя часть его души осталась с ней.

— Что ты узнал? — обратился он к Барретту. — Это Фелиция освободила Джереми?

Барретт вздохнул и привалился спиной к каменной стене, скрестив руки на груди.

— Да, — подтвердил он. — Она пробралась в замок несколько дней назад, спала в одной из пустующих комнат и ела вместе с крестьянами.

Рафаэль провел рукой по волосам, вспомнив закутанного в плащ человека, которого он заметил в большом зале в день выбора присяжных. До сих пор он не сомневался, что Фелиция во Франции. Значит, она вернулась. Вполне возможно, конечно, что она и не уезжала из Бавии, а переоделась крестьянкой и вошла в замок вместе с беженцами.

— Как ей, черт возьми, удалось обвести вокруг пальца твоих людей?

— Боюсь, это было нетрудно, — печально ответил Барретт. — Она, должно быть, прошла мимо них, когда они спали, сняла ключ со стены и освободила Ковингтона. А он отпер остальные камеры.

Рафаэль на мгновение закрыл глаза.

— Остальные схвачены?

— Большинство никуда не девалось… Это они не позволили Ковингтону убить стражников.

— Большинство, — повторил Рафаэль.

— Питер Мэтленд скрылся. Мои люди ищут его.

Рафаэль выругался и нехотя взялся за ручку двери. В кабинете его ждала Фелиция.

— Надо с этим закончить, — пробормотал он.

Фелиция сидела у камина в плетеном кресле и держала в руке бокал вина. На ее милом лице была печать безумия. Увидев Рафаэля, она улыбнулась.

— Здравствуйте, ваше высочество.

В душе Рафаэлю хотелось оплакать ее, но он держал себя в руках. В какой-то степени он сам довел ее до теперешнего состояния, отказавшись помиловать ее любимого брата, и, хотя он не жалел о своем решении, он решил во что бы то ни стало облегчить ее положение.

Он подошел к ее креслу, и она протянула ему руку, будто принимая гостя к чаю. Рафаэль нагнулся и поцеловал ей руку.

— Здравствуйте, Фелиция.

Не выпуская ее руки, он склонился над ней.

— Что случилось ночью? — ласково спросил он.

Она одарила его светлой и бессмысленной улыбкой.

— Я спасла брата от виселицы. — Улыбка погасла. — Но потом я убила его. Я не могла допустить, чтобы он обидел Анни. Мы так не договаривались.

Рафаэль коснулся ее прекрасных мягких волос.

— Ну, конечно. Вы ведь не хотели причинить кому-то боль, дорогая?

Карие глаза Фелиции заблестели от слез.

— Нет. Но все получилось неправильно, Рафаэль… и так ужасно. Мне жаль, что я освободила Джереми, но он так просил меня, когда я пришла повидаться с ним. Он сказал, что вы не успокоитесь, пока не повесите его или даже не четвертуете.

Ковингтона не приговорили к повешению, а пытки всякого рода были строго-настрого запрещены, но Рафаэль ничего не сказал. Состояние Фелиции не вызывало сомнений.

Рафаэль молча погладил ее по руке, переполненный противоречивыми чувствами.

— Я очень устала, — пожаловалась Фелиция, зевая. Растрепанная и раскрасневшаяся, она скорее напоминала измученного ребенка, чем женщину, только что пронзившую рапирой любимого брата. — Вы полагаете, я могу теперь пойти поспать?

— Да, — хрипло ответил Рафаэль, выпрямляясь и помогая Фелиции подняться. — Я думаю, это хорошая мысль.

Она стояла и смотрела ему в глаза.

— Я буду сидеть в темнице, Рафаэль? — спросила она, не злясь и не хитря. — Меня повесят?

Рафаэль отвел взгляд, как всегда борясь со своими чувствами.

— Нет, — сказал он. — Что бы ни случилось, вы будете в безопасности. Я обещаю.

Он посмотрел на Барретта, который правильно понял его и, подойдя, взял Фелицию за руку.

— Пойдемте, миледи.

Барретт и Рафаэль обменялись взглядами поверх светловолосой головки и, хотя они не произнесли ни слова, многое было сказано. Рафаэль не сомневался, что Барретт позаботится о Фелиции, а потом вернется с отчетом.

Когда Анни проснулась утром, она вздрогнула, вспомнив близкое дыхание смерти прошлой ночью, и тотчас ощутила слабость от принятого снотворного. Больше всего ей хотелось накрыться с головой и ни о чем не думать, но она давно знала, что прятаться от жизни бесполезно, поэтому откинула одеяло и встала.

Кэтлин, спавшая в кресле возле камина, тоже проснулась и решительно запротестовала:

— Нет, мисс, вы не можете вести себя, будто ничего не случилось. У вас было сильное потрясение.

Анни улыбнулась, поливая себе на руки теплой водой из глиняного кувшина и ища на полочке мыло и полотенце.

— Именно поэтому я должна все делать, как всегда, — возразила она. — Все равно, как если бы я упала с лошади. Что нужно делать? Быстро вскочить обратно в седло.

Лицо Кэтлин выражало покорность, хотя в глазах горел огонь.

— Но вас чуть не убили, — стояла она на своем. — Это не то же самое, что упасть с лошади.

Анни закончила с умыванием и теперь, уперев руки в бока, оглядывала комнату, в которой провела ночь.

— Кажется, здесь нет моей одежды. Тебе не трудно, Кэтлин, принести коричневое платье и крепкие ботинки?

Кэтлин колебалась всего лишь мгновение.

— Платье в стирке, мисс, — ответила она. — На юбке было много грязи. Вспомните.

Анни поморщилась. Когда ухаживаешь за больными, хочешь — не хочешь, забудешь о платье.

— Тогда другое… Или черную габардиновую юбку и кофту с кружевными манжетами.

Кэтлин решилась не сразу.

— Хорошо, мисс, — в конце концов сказала она, тяжело вздохнув.

И тотчас исчезла.

Через полчаса, тщательно одевшись и заплетя волосы в косу, Анни, как ни в чем не бывало, спустилась в большой зал. Поскольку суд уже закончился и зал был пуст, Анни быстро пересекла его, не позволяя Кэтлин ей помочь.

Они вышли во двор и направились к часовне, когда появился Люсиан, похоже, возвращавшийся с утренней прогулки. Анни почувствовала себя неловко в его присутствии, хотя он вел себя, как всегда.

Источая радушие, Люсиан подошел к Анни и заставил ее остановиться.

— Что это? — спросил он, изогнув бровь, отчего он вдруг стал чуть-чуть похож на Рафаэля. — Леди ходит везде и всюду? И это после того как она была на волосок от смерти?

Анни, сложив руки на груди, нетерпеливо постукивала ножкой. Естественно, она не считала работу с больными развлечением, ей нужно было делать что-то полезное и одновременно отвлекающее от мыслей о лейтенанте Ковингтоне.

— Люсиан, у меня сегодня нет ни малейшего желания шутить. Пропустите меня или позвольте пригласить вас поработать с нами в часовне.

Он вздохнул и, подмелив, уступил ей.

— Боюсь, от меня будет мало толку.

Анни скользнула мимо него, Кэтлин за ней, но Люсиан последовал за ними и у дверей часовни схватил Анни за руку.

— Ради Бога, Анни, позвольте мне увезти вас отсюда, пока мы не попали в руки варваров. Неужели вы не понимаете, что происходит в стране? За стенами этого замка? Через несколько дней, может быть, через несколько часов здесь все потонет в крови!

Анни подумала, что он, вероятно, прав, но это ее почему-то не испугало. В любом случае, она не собиралась никуда уезжать из замка Сент-Джеймс одна — без Рафаэля.

— Вы знаете мой ответ, — сказала она и, выдернув руку, вошла в часовню, на ходу закатывая рукава.

Все утро Анни слышала усиливавшуюся канонаду, ожидая очередного нападения мятежников. Однако, как ни странно, на свадьбу продолжали прибывать гости.

После полудня, сидя во дворе у фонтана, Анни наконец мельком увидела Рафаэля. Он стоял на одной из крепостных стен, и Барретт, как всегда, был рядом с ним. Принц будто почувствовал ее взгляд и обернулся в ее сторону.

Слегка уязвленная тем, что он не справляется о ней, хотя был так заботлив ночью, Анни смотрела на него, не отводя глаз.

Рафаэль начал спускаться по каменной лестнице, знаком приказав Барретту остаться. Он шел к ней. Увидев его поближе, Анни заметила, какое у него дачное лицо и как он весь напряжен.

Надеясь предупредить ненужные слова, которые он мог сказать, тем более, что ее, в самом деле, беспокоила Фелиция Ковингтон, Анни выпалила:

— Что с Фелицией? Где она?

На мгновение Рафаэль еще больше помрачнел. Он провел рукой по волосам и раздраженно ответил:

— Не беспокойтесь. Я не заковываю женщин в кандалы. Она в удобной комнате, и о ней заботится служанка. Когда какой-нибудь корабль пристанет к берегу, а я очень надеюсь, что это будет один из кораблей Треваррена, Фелиция взойдет на борт и поплывет лечиться во Францию.

Щеки Анни запылали.

— Я ни секунды не думала, что вы бросили несчастную женщину в темницу, — проговорила она дрожащим от напряжения голосом. Потом она замолчала, стараясь справиться с собой. — У вас есть основания ожидать моего отца?

— Кроме того, что я писал ему несколько раз и просил приехать в Бавию за своей дочерью? — холодно спросил Рафаэль. — Нет.

Анни словно поразило громом. Она совсем забыла об угрозах Рафаэля. Трудно поверить, что перед ней тот же самый человек, который учил ее любви и страсти, и который так нежно заботился о ней после нападения лейтенанта Ковингтона.

— Мы все еще в осаде? — спокойно спросила она.

Рафаэль, как она поняла, старался держаться от нее на расстоянии и ни за что не собирался ей уступать.

— Нет, — ответил он, скрестив руки на груди.

Еще один барьер, подумала Анни.

— Пройдет несколько дней, прежде чем еще что-нибудь случится. Как вы справляетесь с лихорадкой?

Она вздохнула, вдруг ощутив невыразимую усталость.

— Мне кажется, худшее позади, — ответила она. — Хотя, видит небо, я не знаток. Некоторые из наших пациентов выздоровели и вернулись в деревню, так что в часовне теперь не так тесно.

Рафаэль обернулся на стук колес экипажа по въездному мосту и стал смотреть на еще одну группу гостей.

— Ох, когда же конец этой проклятой свадьбе? — пробормотал он, забыв об Анни. — Вы не думаете, что людям лучше сидеть дома, если где-то идет война? А вместо этого они рискуют своими толстыми глупыми шеями ради текущего рекой вина и кучи сладостей.

— Сейчас в Бавии мало радостей, мягко заметила Анни. — Возможно, им хочется праздника.

Рафаэль не сделал ни одного движения навстречу своим гостям, хотя некоторое время наблюдал, как они вылезают из запыленных экипажей и осматриваются. Он вновь повернулся к Анни.

— Ирония судьбы, — сказал он, — и казнь и свадьба — в одну неделю.

Анни внимательно посмотрела на него. Она знала, конечно, о приговоре Питеру Мэтленду, но не предполагала, что его собираются так быстро привести в исполнение.

— Но мистер Мэтленд бежал вместе с Джереми Ковингтоном. Кэтлин мне говорила…

— Его поймали, — перебил ее Рафаэль. — Теперь, если позволите, мне надо проследить, как строят виселицу.

Он было двинулся прочь, но Анни, побледнев, остановила его, схватив за руку.

— Рафаэль, сейчас не до виселицы… Вы испортите свадьбу. Подумайте, каково будет Федре.

Его улыбка была такой же холодной, как его голос. Никогда раньше Анни не видела его таким.

— Вы, очевидно, забыли, — произнес он, что я пока правлю этой Богом забытой страной. И я могу делать все, что хочу, мисс Треваррен. Боюсь, нежные чувства моей сестры сейчас не самая главная из моих проблем.

И Рафаэль Сент-Джеймс, принц Бавии, удалился в глубину большого зала.

Анни долго еще стояла на месте, приходя в себя, а потом пошла обратно в часовню.

Там она увидела Федру с толпой служанок и полудюжиной солдат, отдающую вежливые распоряжения направо и налево, и совсем растерялась.

— Пожалуйста, позаботьтесь убрать отсюда этих людей, — сказала принцесса, небрежно махнув носовым платком в сторону больных, еще оставшихся в священных стенах. — Всех до одного. А потом пусть получше отскребут и проветрят тут как следует.

Анни медленно приблизилась к ней.

— Федра?

Принцесса обернулась с холодной улыбкой на губах.

— Здравствуй, Анни. — Она нахмурилась и, коснувшись руки подруги, понизила голос до шепота. — Как ты? Боже правый, да любая бы на твоем месте после вчерашнего забилась в угол, болтала бы всякую чушь и кусала себе ногти…

— Со мной все прекрасно, Федра, — нетерпеливо перебила ее Анни. — Куда перенесут этих людей?

Ответная улыбка была слишком лучезарной и быстро исчезла. Федра была не в себе, что Анни посчитала вполне естественным, если учесть окружающий хаос.

— Куда-нибудь, — ответила Федра. — Анни, венчание будет в этой часовне и всего через пять дней. Я не могу допустить, чтобы она выглядела как чумной барак. И здесь ужасно пахнет.

Анни на мгновение закрыла глаза.

— Конечно, не можешь, — согласилась она после короткой паузы. — Но куда ты их устроишь?

Федра подозвала одного из солдат. На ее хорошеньком личике отразилось вежливое участие.

— Извините, куда мы собирались перенести этих бедных людей?

Анни, прикусив губу, ждала и с трудом удерживалась от желания топнуть ногой. Солдат вспыхнул от вопроса принцессы, но ответил на удивление сдержанно.

— Мы думали, что вы нам скажете, ваше высочество, — ответил он.

— О, дорогая, — обратилась Федра к Анни и прикладывай платок ко лбу. — Где мы будем их размещать? Это должно быть такое место, где бы они никому не мозолили глаза.

Ее щеки стали странного зеленоватого цвета.

Терпение, сказала себе Анни. Это твоя лучшая подруга, и она слишком взволнована. Да и как ты можешь сердиться на Федру Сент-Джеймс, если ты ее любишь?

— За кухней есть свободные комнаты, — сообщила Анни юному солдату. — Я думаю, там же можно разместить и раненых мятежников.

В глазах солдата мелькнул благодарный огонек. Он кивнул, и больных начали выносить из часовни. Анни внимательно следила, как их кладут на наспех сделанные носилки — из старых дверей и досок — и выносят к внутренней ограде замка.

Служанки сразу же принялись за работу, и, когда несколько окон с помощью рычагов были подняты вверх, в часовню ворвался свежий воздух. Парадную дверь распахнули настежь, и Анни ощутила досаду и раздражение, потому что сама не додумалась ни до чего подобного.

Федра взял Анни под руку.

— Мне нужно поговорить с тобой, — объявила она. — По секрету.

— Господи, помоги мне, — прошептала Анни.

Принцесса деланно рассмеялась.

— Анни, дорогая, неужели со мной вправду так трудно?

— Да, — откровенно ответила Анни.

Но все же она позволила Федре держать ее за руку и вести в глубь часовни, где они сели рядом на скамью под витражом, сразу же раскрасившим их в синий, красный, зеленый и желтый цвета.

— Платье готово, ты знаешь, — сказала Федра.

В Анни вспыхнуло раздражение при воспоминании о бесконечных примерках проклятого платья. Последние несколько дней она ходила кругом, чтобы не попадаться на глаза мисс Ренденнон и ее девушкам, которые непременно заставили бы ее терпеть бесконечные булавочные уколы и ворчание мастерицы.

— Рада это слышать, — заметила Анни, оглаживая юбку.

Федра придвинулась ближе и зашептала едва слышно.

— Я должна тебе признаться.

У Анни тревожно сжалось сердце.

— Ну что? — со злостью спросила она.

Ее терпению наступил конец.

Принцесса заговорила, и из ее больших серых глаз полились крупные слезы.

— Думаю, только ты, Анни Треваррен, будешь на моей стороне.

— Я всегда на твоей стороне, — подтвердила разъяренная Анни. — Но это не значит, что я не хочу иногда тебя убить!

— Я не могу выйти замуж за Чандлера Хэзлетта.

Из Анни словно выпустили воздух, и она в изнеможении откинулась на спинку скамьи.

— Что?

Слезы катились по щекам Федры, и ее отчаянный взгляд терзал сердце Анни.

— Я люблю другого. И собираюсь бежать с ним.

— Ты не должна это делать! — воскликнула Анни севшим голосом. — Гости едут каждый день, платье готово, Рафаэль придет в ярость…

— Свадьба будет, — сказала Федра. — Просто не я буду невестой, вот и все.

Анни от изумления открыла рот, но, придя в себя, спросила:

— Какого черта ты мне говоришь об этом?

— Глупышка, добродушно ответила Федра. — Как ты не понимаешь? Во-первых, я с самого начала не собиралась в этом участвовать. Поэтому и просила заменить меня на примерках.

Анни как будто начала что-то понимать и удивилась, как не догадалась об этом раньше.

— Ты хочешь, чтобы я стояла на венчании вместо тебя? Я этого не сделаю!

Она скрестила руки, хотя уже чувствовала, что ее решимость слабеет.

— Ты слышишь меня, Федра Сент-Джеймс? Я этого не сделаю!

Но Федру она не обманула.

— Сделаешь, — рассудительно убеждала она, — потому что ты знаешь, речь идет о всей моей жизни. Подумай, Анни… Мое счастье… Может быть, мой рассудок в твоих руках.

— Нет, — ответила Анни, но это прозвучало не слишком уверенно.

Она всегда опекала Федру, а от привычек трудно отказываться.

— Пожалуйста, — молила Федра, крепко сжимая руки Анни. — Ты моя единственная надежда.

Анни настороженно поглядела на служанок, но они были заняты уборкой и болтовней друг с другом.

— Почему бы тебе не пойти к Чандлеру и не сказать ему правду?

— Он знает о моих чувствах, — сказала принцесса, — но его это не беспокоит. Хотя сейчас положение в Бавии изменилось, мистеру Хэзлетту все равно выгодно жениться на мне. Анни, ты знаешь Рафаэля… он принесет меня в жертву, как козу, но не поступится своей драгоценной гордостью.

Анни закрыла глаза. Месяц назад она нашла бы что возразить подруге, но теперь она знала — Федра права. Для Чандлера Хэзлетта и для Рафаэля брак не был завершением любви, он был договором, выгодной сделкой, обменом собственности на собственность.

— Кто же этот таинственный человек, которого ты любишь? — спросила Анни после минутного молчания.

Федра опустила глаза и принялась разглядывать свои изящные руки на коленях.

— Пока я не могу тебе сказать, — ответила она.

— Ты мне не доверяешь?

— Ну что ты! — искренне воскликнула принцесса, и слезы опять потекли по ее щекам. — Я знаю, ты никому не скажешь даже под угрозой смерти. Это я не смею. Если кто-нибудь услышит, не дай Бог, дойдет до Рафаэля. И тогда никто не знает, что будет.

Анни как будто обиделась за Рафаэля.

— Ты действительно думаешь, что твой брат может убить этого человека?

Федра достала носовой платок и вытерла слезы.

— Ты бы меня не спрашивала, если бы Рафаэль не вскружил тебе голову, — шмыгнув носом, проговорила она. — Ты не видишь его недостатки.

Анни улыбнулась. Она неплохо знала слабости Рафаэля, но принимала их как часть его личности.

— Ты говоришь о его нестерпимом высокомерии? Или о его упрямстве? Или, может быть, о его ужасной гордыне?

Федра сбавила тон.

— Ну, помоги мне, — едва дыша, взмолилась она. — Поможешь?

— Не знаю, — ответила Анни. — Я должна подумать.

— С каких это пор ты думаешь, прежде чем что-то делаешь?

Анни, не торопясь с ответом, несколько минут наблюдала за работой девушек.

— Многое изменилось с тех пор, как я приехала в Бавию, — наконец сказала она. — Возможно, я повзрослела.

С этими словами Анни поднялась и вышла из часовни, оставив принцессу одну. Она отправилась в холодные пыльные комнаты позади кухни, куда перенесли больных. Три оправившихся от ран мятежника, которые участвовали в злополучном нападении на замок, лежали у дальней стены. Двое спали, а третий мрачно смотрел на потолок.

Анни взяла кувшин с водой, чистую кружку и подошла к нему.

— Здравствуй, — сказала она.

Солдат уставился на нее черными наглыми глазами, но она заметила непроизвольное движение его губ, когда он понял, что у нее в руках.

Анни наливала воду в кружку, и он, не сводя глаз, следил за вожделенной струей.

— Меня зовут Анни Треваррен, — сообщила она. — А тебя?

— Зачем тебе? — огрызнулся он. — Чтобы выбить мое имя на надгробном камне?

Анни улыбнулась, и прижала кружку к его губам. Он пил с жадностью, то и дело захлебываясь.

— Не думаю, что он тебе пригодится в ближайшее время, — продолжала она. — Я имею в виду надгробный камень. Хочешь есть?

Он откинулся на подушки. Его каштановые волосы спутались и взлохматились, как грива дикого пони, и кожа под слоем грязи была очень бледной.

— Нет, — ответил он, хотя в животе у него заурчало.

— Как тебя зовут? — настаивала Анни и, выпытывая эти сведения, она опять поднесла чашку к его рту, но держала ее на расстоянии. — И не ври. Нет смысла.

— Джосия, — неохотно выдавил он. — Джосия Воэн.

Анни позволила ему напиться, хотя потребовала, чтобы он не торопился. Оторвавшись от кружки, он стал совсем белым от изнеможения. На грязной повязке на правом плече проступила кровь.

Джосия отвернулся, когда Анни отодвинула бинт и заглянула под него.

Его задел осколок шрапнели, и рана сильно воспалилась. Анни подумала, что, наверное, скоро и впрямь понадобится надгробный камень.

— Надо почистить рану, — сказала она. — У нас нет ничего, кроме доброго шотландского виски, так что, боюсь, тебе придется потерпеть.

Джосия был совсем юным, лет семнадцати, не старше, и Анни заметила страх у него в глазах, хотя он старался спрятать его.

— Его высочество принц, верно, хочет привести своих пленников в приличный вид, прежде чем разрубить их на куски, как кроличьи тушки.

Анни содрогнулась, но ответила твердо.

— Господи Боже мой! Такое было запрещено уже много столетий назад. Хотя не могу поручиться, что тебя не ждут неприятности.

Она пошла за бутылкой виски и чистыми бинтами. Кто-то, наверное, Кэтлин или одна из ее практичных помощниц, разорвали старые простыни на длинные узкие полосы.

— Измена карается смертью, — Джосия сообщил Анни, едва она принесла стул и уселась возле него, положив на колени бутылку и бинты. — Меня должны расстрелять за то, что я сделал, Или повесить.

Анни размотала бинты и приготовилась заняться раной. Ее бабушка Лидия много раз говорила, что спиртом можно иногда остановить инфекцию.

— На твоем месте, — процедила она сквозь зубы, — я бы не пугала себя всякими ужасами, особенно такими мелодраматическими, как виселица или расстрел. Мне кажется, у тебя и сейчас хватает проблем. — Она вздохнула. — Теперь соберись с духом, Джосия. Будь мужчиной. Предупреждаю, такой боли ты еще не знал.

Джосия стиснул зубы и закрыл глаза.

Анни налила в рану виски.

Джосия завопил и потерял сознание.

Анни еще не успела опомниться, как раненый, лежавший по соседству, вскочил и заорал:

— Что ты с ним сделала? Что ты сделала?

К счастью, и Кэтлин и солдаты Рафаэля еще не ушли, и разъяренный мятежник был схвачен прежде, чем успел добраться до Анни.

— Осторожней! — воскликнула она, когда двое солдат швырнули его на тюфяк. — Он только хотел помочь своему другу!

Солдаты неохотно отошли, но Анни увидела ярость в их глазах и вздувшиеся мускулы на их руках, и испугалась.

Когда они ушли, Анни повернулась к Джосии и с облегчением заметила, что он приходит в себя. Тогда она подошла к соседнему тюфяку.

Человек, который на нем лежал, был средних лет и совсем не похож на Джосию — коренастый, плотный, с рыжей бородой и спутанными волосами, из которых торчали колючки и солома.

— Совсем мальчишка, — проворчал он. У него была забинтована грудь, и он тяжело дышал. — Он ни о чем не знал, когда прибился к нам.

У Анни сжалось сердце, но она знала, что жалостью не поможешь, поэтому она сдерживала себя.

— Ему нечего меня бояться, — торопливо проговорила она. — Я здесь гощу. У меня нет власти.

На мгновение он закрыл глаза, а когда заговорил снова, его голос был хриплым от нахлынувших не него чувств.

— Ты хотела помочь, — прошептал он. — А я услышал, как он кричит, и подумал…

— Ты подумал, что я мучаю твоего друга. Я не обижаюсь на тебя, и ты не обижайся.

— Том! — донесся тихий голос Джосии с соседнего тюфяка. — Не позволяй ей лить виски на твои раны.

Том собрал все силы, чтобы его голос звучал спокойно и даже весело.

— Ага! Но если она это сделает, черт возьми, будь уверен, ты не услышишь от меня ни звука, а то кричит тут…

Анни засмеялась и нагнулась взглянуть на рану Джосии. Кэтлин тем временем подошла к Тому, а одна из женщин из деревни склонилась над третьим мятежником, который только что проснулся.

Хорошо поработав с утра, Анни, чуть слышно напевая, вышла из часовни, намереваясь посидеть у фонтана и порадоваться солнышку.

Но когда она встала на пороге большого зала, звуки замерли у нее на губах. Во дворе уже строилась виселица для Питера Мэтленда, и она ясно видела деревянные столбы.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Три дня стучали молотки и визжали пилы, наполняя смертельным ужасом летние дни и сердце Анни. Однако она продолжала трудиться, умывала больных, подавала им воду и суп, меняла повязки и белье, но ничто не могло надолго отвлечь ее от того зловещего, что происходило во дворе.

— Это для нас? — к концу третьего дня спросил Джосия. — Для кого там строят виселицу?

Он был все так же худ, но после того, как Анни почистила ему рану, а Кэтлин наложила шов, он быстро шел на поправку.

Анни вылила последнюю ложку супа в его раскрытый, как у цыпленка, рот.

— Конечно же, нет, — ответила она. — Это для человека по имени Питер Мэтленд. Во время беспорядков он застрелил студента в Моровии. Его судили, вынесли смертный приговор и теперь повесят.

У Джосии округлились глаза. Он и Анни не стали друзьями, но между ними понемногу крепло доверие друг к другу, хотя он все еще держался настороженно и даже временами воинственно.

— Он мятежник? Этот Мэтленд?

— Нет, — ответила Анни, с легким стуком опуская ложку в деревянную чашку и развязывая узел фартука. — Он один из солдат принца. А мятежником был как раз убитый студент.

Джосия не смог скрыть изумления.

— Вы уверены, мисс, что правильно поняли?

Еще бы не уверена, подумала Анни. Я видела, как это было, и из-за моих показаний его осудили.

— Да, — сказала она, решив не вдаваться в подробности. — Перестань волноваться и постарайся поспать.

— Вам бы самой последовать этому совету, — заметил с соседней койки бородатый Том. Как и Джосия, он быстро поправлялся, зато третий раненый был готов отдать Богу душу. — Не верите мне, посмотрите в зеркало, какая вы бледная. И синяки у вас под глазами.

— Кто из нас сиделка? — спросила Анни, постаравшись весело улыбнуться Тому, который ей очень нравился, несмотря на грубые манеры и дикий вид. — Ты или я?

Том фыркнул, но его глаза смотрели на нее серьезно и ласково.

— Да вы настоящая Флоренс Найтингейл, мисс. Вам бы пора и о себе подумать. А вы только о нас и о нас. Вот свалитесь, помяните мое слово. Кто-то должен позаботиться о вас.

Анни уныло оглядела большую комнату. Почти все больные уже покинули ее, чтобы включиться в беспокойную жизнь замка, оставалось всего четверо. Да еще трое раненых мятежников.

— Я превосходно себя чувствую, — слукавила она.

Колени у нее подгибались, и она чувствовала, что в любую минуту может упасть, с желудком творилось такое, что она с самого утра не могла проглотить ни крошки. Шум со двора пробирал ее до костей.

— Вам его в самом деле жалко? — переспросил Том с искренней заботой. — Солдата, которого повесят?

Горечь подкатила к горлу, и Анни судорожно проглотила ее.

— Да, — ответила она. — Но мне жалко и того человека, которого он убил.

Она опять словно была на рыночной площади в Моровии, и видела совсем молоденького студента, медленно падающего в фонтан, потом алую ленту в воде.

— Она богатая, — вмешался в их разговор Джосия. — Она с ними заодно. Просто ей хочется, чтобы беднягу вздернули где-нибудь подальше, и она бы ничего не видела и не слышала.

У Анни вспыхнули щеки, и от ярости так закружилась голова, что она испугалась, как бы ей не потерять сознания. Она уже хотела возразить, но Том опередил ее.

— Ты забыл, — спросил он, сверкая глазами, — что говоришь с женщиной, которая спасла тебе жизнь?

Джосия покраснел, но его настроение не изменилось, и он скрестил руки на груди.

— Не забыл, — процедил он. — Но и не забыл, что она меня чуть не убила.

Немного успокоившись за те несколько минут, которые ей дал Том, Анни вздернула подбородок и перешла к третьей кровати. Лежавшей на ней раненый выглядел скверно — худой, со старыми шрамами, паутиной покрывавшими кожу серо-голубого цвета. У него были не такие тяжелые раны, как у его товарищей, но он никак не шел на поправку.

Внезапная тишина, воцарившаяся в комнате, насторожила Анни, и она повернулась к двери.

Вошел мистер Барретт. Не глядя на Анни, он пересек комнату и остановился между кроватями Тома и Джосии.

— Вижу, вы оба довольно окрепли, чтобы ответить за свое предательство, — заявил он. Потом посмотрел на лежавшего без сознания третьего мятежника. — Вашему товарищу везет меньше.

У Анни перехватило дыхание. Она не пошевелилась, лишь крепко сжала пальцы в кулаки.

— Мистер Барретт, — позвала она, собрав все силы, какие у нее еще оставались.

Напряжение последних недель сказалось на друге и советнике Рафаэля. Он похудел, и Анни увидела стиснутые зубы и жесткое выражение в глазах, когда он повернулся к ней.

— Покиньте нас ненадолго, мисс Треваррен. Пожалуйста, — попросил Барретт, не забывая о своей обычной вежливости.

Понимая, что она не может ничего изменить, Анни впала в отчаяние.

— Эти люди еще больны, — произнесла она дрожащим голосом. — Прошу вас, сэр, чтобы вы не причинили им вреда во время допроса.

Мистер Барретт поднял одну бровь, и его лицо исказилось в невеселой усмешке.

— Не сомневайтесь, мисс Треваррен, — ответил он, промедлив пару минут. — Я обещаю вам, что буду сдержанным, если не доброжелательным.

Анни, все еще колеблясь, поглядела на Тома, и Том, улыбнувшись, показал ей взглядом на дверь.

Оглядываясь через плечо, Анни неохотно вышла из лазарета. За ней молча последовали две крестьянки, которые помогали ей ухаживать за больными.

Стук молотков бил ей в уши. Он отталкивал Анни, но в то же время необъяснимо привлекал ее, и она пошла на него, как ребенок, привлеченный звуками дудочки. В большом зале уже начались приготовления к свадебному торжеству. Вносили длинные деревянные столы, и повсюду сновали слуги с щетками и вениками.

У Анни болезненно сжалось сердце.

Снаружи ослепительно светило солнце, воздух был прозрачным, и пахло соленым ароматом моря. Виселица, на которую Анни до сих пор успешно избегала смотреть, неясно вырисовывалась на фоне сияющего голубого неба в качестве безобразного памятника добродетелям рода человеческого.

Анни глядела на нее, прикрыв одной рукой глаза, и ее мысли путались. Она не могла не думать о завтрашней казни, но и не могла не думать о мистере Барретте, допрашивающем Тома и Джосию. Ну, просто наседка, которую оторвали от цыплят!

— Ужасная картина, да?

Анни вздрогнула, потом повернула голову и увидела Люсиана. Она вся затряслась, подумав о том, как незаметно он подкрался к ней.

— Да, — только и сумела выдавить она из себя.

Ее глаза привыкли к яркому свету, и она увидела на помосте Рафаэля и еще одного мужчину, залитых полуденным солнцем. Они стояли, нагнувшись, и проверяли крышку люка, которая должна была уйти из-под ног Питера Мэтленда. Вот тут Анни задрожала по-настоящему.

— Забавно, правда? — ласково спросил Люсиан. — Это ведь Рафаэль приказал построить ее. А он умный человек, я имею в виду моего брата, и я уверен, он думает о том, что тоже, возможно, будет стоять там с веревкой на шее.

Живо представив картину, нарисованную Люсианом, Анни в ужасе закрыла рот рукой. Ее затошнило, но она быстро справилась с собой, правда, от глаз Люсиана ничто не могло укрыться, и он горько усмехнулся.

— Это не игрушки, Анни, не прекрасная сказка. Раньше или позже, но ты перестанешь изображать сиделку и притворяться, что все кончится хорошо. Хорошо не кончится. Бавия гибнет, и Рафаэль — тоже. — Он сделал широкий жест рукой, показывая на замок, стены… — Это всего лишь иллюзия. Беги, Анни, прежде чем это рухнет.

Слезы обожгли Анни глаза.

— Не могу, — прошептала она.

— Ну и дура.

Анни шмыгнула носом и выпрямилась.

— Может быть.

— Ты так сильно любишь моего брата? Больше, чем собственную драгоценную жизнь? Больше, чем детей, которых не родишь, потому что хочешь принести себя в жертву Рафаэлю?

Анни не хотела умирать, и на секунду так остро ощутила потерю детей, словно они в самом деле уже существовали — живое воплощение ее любви к Рафаэлю.

— Я не хочу ничего объяснять, — резко возразила она. — И не буду.

— Ну что ж, — со вздохом произнес Люсиан. — Ты ведь и себе ничего не можешь объяснить.

Анни все еще смотрела на Рафаэля и ощутила знакомое возбуждение где-то глубоко внутри себя, когда он, почувствовав ее взгляд, повернул голову и посмотрел на нее. В эту минуту Анни поняла, как всем своим существом преданна этому мужчине, но эта мысль была такой великолепной и такой простой, что не стоило выражать ее словами. Поэтому она только пожала плечами и ничего не сказала Люсиану.

Рафаэль вернулся к прерванному разговору.

— Наверное, придется тебя похитить, раз ты не слушаешь разумных доводов, — сказал Люсиан.

Его слова поразили Анни как гром среди ясного неба. У нее даже перехватило дыхание.

— Что ты сказал?

— Ты слышала, — ответил Люсиан. Он стоял, как солдат, сцепив руки за спиной. — Если ты отказываешься спасаться, я буду вынужден спасать тебя насильно.

Анни охватила ярость. Она зажгла ей кровь и прояснила голову.

— Предупреждаю вас, Люсиан, — переведя дух, проговорила она, — не пытайтесь не только ничего делать, но даже думать об этом, потому что если я о чем-нибудь узнаю, то вырву вашу печень и зажарю ее на вертеле. Я совсем не так беспомощна, как вам кажется!

Люсиан рассмеялся, но в его голосе не было веселья.

— Ты? Беспомощная? Я не очень проницателен, Анни, но такого я никогда не думал.

Его взгляд вернулся к Рафаэлю, который по-прежнему стоял на помосте в ореоле солнечного сияния.

— И все же, увы, сильнейшие из нас имеют свои слабости.

От этого замечания Анни похолодела.

— Вы мне угрожаете?

Люсиан пожал плечами.

— Я предчувствую, — ответил он, уходя. — Берегись похищения.

— Береги свою печень, — бросила Анни ему вслед.

Она смотрела на Рафаэля, жалея, что он и его собеседник не за тысячу миль от замка Сент-Джеймс, потом вернулась к раненым. К тому времени, как она добралась до лазарета, мистер Барретт уже ушел оттуда. Том и Джосия были целы и невредимы.

— Он подвесил нас за пятки и избил до крови, — поддразнил ее Том, заметив радость на ее лице. — И мы выдали все наши секреты.

Красный и сердитый, Джосия лежал, откинувшись на подушки.

— Можешь смеяться, Том Уолкрик, а я не хочу двадцать лет гнить в подземелье замка Сент-Джеймс.

— Не хочешь, — подтвердил Том.

Анни предпочла воздержаться от замечаний. Если Тома и Джосию освободят мятежники, на что Том, скорее всего, надеялся, она будет за них рада. И в то же время, Анни этого боялась, потому что тогда погибнет Рафаэль.

Еще около часа она оставалась в лазарете, бесцельно слоняясь из угла в угол. Когда пришла Кэтлин и потребовала, чтобы она немедленно что-нибудь поела, Анни отправилась на кухню.

Здесь, как и в большом зале, приготовления к свадьбе шли полным ходом. Не желая вступать в разговоры и стараясь не привлекать к себе внимания, тем более, что в простом платье и с гладкой косой легко было остаться незамеченной, Анни подошла к умывальнику и старательно вымыла теплой водой с мылом руки. Потом она проскользнула в кладовую и отрезала себе ломоть черного хлеба и маленький кусочек сыра.

В центре стола она увидела закопченный чайник и налила себе крепкого чаю.

— Знаешь, утром увезли бедняжку мисс Ковингтон, — услыхала она, как одна девушка сказала другой.

Анни даже глазом не повела в сторону говоривших, но слушала их внимательно. Она нарезала твердый золотистый сыр на крошечные кусочки и стала их класть в рот одни за другим.

— Сумасшедшая, — ответила ей другая, на вид совершенная простушка, державшая в руках поднос с маленькими кексами, посыпанными сахарной пудрой.

Анни вспомнила снежные утра в Пюджет-Саунд, когда мир был так прекрасен и спокоен, что сердце замирало от счастья. Ее охватило такое сильное желание оказаться там, в безопасности и тепле, под одним из бабушкиных разноцветных стеганых одеял, что у нее даже заболел живот.

Значит, корабль пристал к берегу, как предполагал Рафаэль, и увез мисс Ковингтон. Корабль, конечно же, не ее отца, потому что Патрик Треваррен не уехал бы из Бавии без дочери. Даже если бы он согласился ее оставить, Рафаэль не позволил бы, ведь он спит и видит, как избавиться от нее.

— Что это был за корабль? — услышала Анни свой голос.

Она совсем не собиралась ни о чем спрашивать и рассердилась на себя.

— Из Англии привезли гостей на свадьбу и провизию, — ответила помощница кухарки, которую Анни часто видела на кухне, когда та приносила хлеб или наполняла кувшины свежей водой. — Наверное, корабль будет ждать, чтобы отвезти этих ненормальных обратно после торжеств.

Анни кивнула и стала доедать сыр. Ее удивляло, что друзья и родственники Сент-Джеймсов подвергали себя риску ради свадьбы, пусть даже и королевской. Тут она вспомнила, что Федра не собиралась быть главным действующим лицом на этой церемонии. Принцесса хотела представить в роли невесты Анни.

Она глухо застонала и закрыла лицо руками.

Кто-то тронул ее за плечо.

— Вам плохо, мисс? — послышался нежный голос.

Анни хорошо знали в замке, наверное из-за того, что она ухаживала за больными.

Анни подняла глаза и, узнав Эллен, одну из подружек Кэтлин, покачала головой. Надо следить за собой, а то у нее такой вид, будто она уже готова отдать Богу душу.

— Ей надо поесть сладенького, — заявила кухарка и протянула Анни маленький поблескивающий кекс. Он был таким теплым, ароматным и сладким, что мог соблазнить даже святого во власянице. — Скушайте, и я дам вам еще. Что может быть лучше для восстановления сил?

Анни сомневалась в медицинской пользе сладкого кекса, но ей было приятно, что о ней заботятся, и она проглотила кусочек. Кекс был на редкость вкусным, но не успела кухарка положить ей на тарелку еще один, как у Анни взбунтовался желудок. Она закрыла рот рукой, как ошпаренная выскочила из кухни и ее вырвало на траву возле крыльца.

Кухарка, та самая заботливая душа, которая надзирала за дворцовой кухней в Моровии, вышла следом за Анни с чашкой холодной воды и полотенцем. Пожилая женщина потрогала лоб Анни и вздохнула.

— Это не лихорадка, — заметила она, покачав головой.

Анни прополоскала рот и вытерла лицо тряпкой. Она вся покрылась потом, и у нее дрожали колени. Глаза у нее полезли на лоб, едва ей в голову пришла неожиданная мысль, и она тяжело опустилась на крыльцо.

— Когда у вас были месячные? — сочувственно спросила кухарка.

Анни не помнила. Теперь это было не важно. Она точно знала, что ждет ребенка от Рафаэля, и ее охватила радость, смешанная с отчаянием.

Все еще сидя на ступеньках, она опустила голову на колени.

— Мисс Треваррен! — позвала озабоченная кухарка. — Мне послать кого-нибудь за его высочеством?

Наверное, не осталось ни одного человека, который бы не знал о близости Анни и принца, но Анни уже не мучила себя этим.

— Нет, — ответила она, не поднимая головы. — И, пожалуйста, никому ничего не рассказывайте.

— Будьте уверены, — с некоторой обидой заявила кухарка. — Никто еще не говорил, что Элнора Найес сплетница.

Анни не знала, насколько она может доверять этой женщине. Ее мысли и чувства так причудливо переплелись, что она не могла их распутать.

— Пожалуйста, идите, — попросила она. — Я в порядке.

Кухарка неохотно возвратилась в кухню, а Анни сидела и сидела, опустив голову, до тех пор, пока ее сердце не стало биться ровнее и дыхание не успокоилось. Она не хотела ни с кем разговаривать и не хотела идти в свою комнату, поэтому поднялась, пересекла двор и пошла вдоль стены.

В голове у нее не было ни одной мысли. Теперь самое главное — просто жить.

Неожиданно Анни оказалась возле потайного хода. Он был все так же незаметен за вьющимся виноградом и ветками. Она пробралась через них, отыскала калитку и открыла ее.

Прошло несколько минут, прежде чем глаза привыкли к темноте. А когда привыкли — ее словно молнией ударило. Кто-то побывал в комнате, похожей на пещеру. На опрокинутом деревянном ящике она заметила огрызок свечи, в углу лежал матрас, на котором недавно спали.

Анни испугалась и, чтобы успокоиться, несколько раз глубоко вдохнула воздух. А ведь она до сих пор не рассказала Рафаэлю о тайнике. Не собираясь дважды совершить одну и ту же ошибку, она решила сразу пойти к принцу и исправить свою оплошность.

Тем временем она успела заметить, что дальняя дверь открыта. Анни взяла свечу с ящика, зажгла ее и пошла в глубь пещеры.

Полуотворенная дверь легко открылась, и Анни оказалась в густых зарослях кустов черной смородины. Она заметила, что кто-то начал прорубать дорогу в густой чаще, но задача еще не была выполнена до конца.

Задув свечу, Анни разглядела впереди зеленую поляну и сверкающую гладь моря. Позади послышался легкий шорох. Анни повернулась и оказалась лицом к лицу с Федрой.

— Ты нашла наш тайник, — произнесла она с такой храбростью, что сердце Анни сжалось от жалости. — Я должна была знать, что ты найдешь.

Анни подавила желание поделиться с Федрой своей новостью. Это должно было оставаться в тайне до тех пор, пока она не поговорит с Рафаэлем.

— Так это здесь ты встречаешься со своими тайным возлюбленным? — спросила она без осуждения или насмешки.

Не в Аннином положении бросать камни в ближнего.

— Да, — ответила Федра и скрестила руки на груди в знак того, что она отказывается разглашать тайну. — Не спрашивай меня, кто он, потому что я все равно не скажу.

— Я думаю, здесь можно говорить спокойно. Никто не услышит, кроме мышей.

Анни сказала это без особой надежды переубедить свою подругу. Она и принцесса были сделаны из одного материала, и упрямство было их общим свойством.

— Ты скоро узнаешь, — с легкой улыбкой сказала Федра, блеснув серыми глазами. — Все скоро узнают. Мне бы очень хотелось увидеть лицо Рафаэля, не говоря уж о Чандлере, когда мой ловкий обман откроется.

— Не будь слишком самоуверенной, — предостерегла ее Анни. — Мы примерно одного размера, это правда, и, не сомневаюсь, твое свадебное платье будет мне впору. Но что делать с волосами? Мои намного светлее твоих.

— Фата из нескольких слоев все скроет. А что до цвета волос, то его можно легко изменить. Мы тебя перекрасим.

На мгновение Анни забыла о своей беременности, о войне, о завтрашней жизни.

— Покрасим… Подожди, Федра. Я не согласна…

— Успокойся, — прервала ее Федра. — Это ненадолго. Я читала в старой заплесневелой книге… Я нашла ее в библиотеке. Нужно приготовить надой из трав. У меня уже все есть.

Анни округлила глаза.

— Слава Богу, я не намного выше тебя, а то ты бы еще отрезала мне ноги до колен ради своего проклятого плана!

Федра погрозила ей пальцем.

— Леди ни при каких обстоятельствах не выражается грубо, — наставительно произнесла она, подражая сестре Розе из Академии святой Аспазии.

— Правильно. Пока она не примет дурацкое решение поменяться с вами местами, Федра Сент-Джеймс!

Анни подобрала юбку и пошла мимо принцессы в темную пещеру. Они уже были возле противоположной стены, когда она заговорила вновь.

— Тебе хоть раз пришло в голову, пока ты строила свои планы, как на меня разозлится Рафаэль, когда узнает, что ты сбежала, а я тебе помогла?

Федра бровью не повела.

— Рафаэль обожает тебя. Он, конечно, придет в ярость, но ненадолго.

Анни вздохнула и пошла обратно к дому.

— Мне это не нравится.

— Правда? А я думаю, это восхитительно.

— Ты думаешь?

Вскоре Анни обратила внимание, что, слава Богу, стук и визг прекратились. Слезы разочарования, страха, усталости наполнили ее глаза, но она изо всех сил сдерживала их.

— Завтра казнь, — вздохнула она.

Федра ласково обняла Анни за талию.

— Да. Но тебе ведь не обязательно на нее смотреть. Я буду сидеть в доме, пока несчастного не снимут с веревки и не похоронят.

Анни вспомнила о словах Джосии в свой адрес. Просто ей хочется, чтобы беднягу вздернули где-нибудь подальше и она бы ничего не видела и не слышала.

— Рафаэль там будет, как ты думаешь? — спросила она.

— О да, — уверенно ответила принцесса. — Смею сказать, его тошнит от этого, но Рафаэль все равно настоит на исполнении того, что решил суд, избранный народом Бавии. Кроме того, его честь требует, чтобы он присутствовал до самого конца.

Анни почувствовала, что ей хочется лечь на зеленую летнюю траву и заплакать. Она ведь тоже должна присутствовать на казни Питера Мэтленда и стойко наблюдать за ней до конца. Федра права. Рафаэль не умоет руки и не станет современным Понтием Пилатом. И Анни не может его бросить. В душе она считала себя его женой и хотела быть рядом с ним в любых обстоятельствах. Кроме того, она тоже сыграла свою роль в драме. И теперь должна оставаться на сцене до закрытия занавеса или навсегда сохранить воспоминание о собственной трусости.

— Ты ужасно выглядишь, — небрежно заметила Федра, когда они добрались до одного из отдаленных садов, где сплелись виноградные лозы и стояли потрескавшиеся, заросшие мхом статуи. — У тебя все в порядке?

— Нет, — ответила Анни. — Не все в порядке. Но сейчас это не имеет значения. Это тебя не касается.

Федра встала лицом к Анни и схватила ее за руки. Ее волнение было искренним.

— Ты делаешь правильно, помогая мне сбежать из замка, Анни. Клянусь тебе! — прошептала она.

— Если бы я так не думала, — невозмутимо ответила Анни, — можешь быть уверена, я не согласилась бы исполнять главную роль.

Федра улыбнулась, еще раз пожала Анни руки, легко поцеловала ее в лоб и умчалась прочь. Она исчезла в заросшем саду, как лесная фея, так что Анни несколько секунд сомневалась, не пригрезилась ли ей неожиданная встреча.

Вечером Анни обедала вместе с Кэтлин в своей комнате. Замок был переполнен приехавшими на свадьбу гостями, и Анни не вписывалась в их общество. Ей казалось, будто это она обречена на смерть, как Анна Болейн или Кэтрин Говард.

— Думаю, вы ждете ребенка, — тихо сказала Кэтлин, когда Анни с трудом проглотила скудный ужин и отставила в сторону тарелку.

За день Анни пережила столько неожиданностей, что слова Кэтлин почти не взволновали ее.

— Да, — подтвердила она. — Тебе рассказала кухарка?

— Нет, нет, — торопливо проговорила Кэтлин. — Я догадалась сама. Если честно, я знала, что принц был в вашей комнате после бала.

Анни слишком устала, чтобы смущаться.

— Надеюсь, не все это знают, — спокойно заметила она.

Кэтлин вздохнула с облегчением.

— Конечно, нет, мисс. Это… — Румянец на щеках девушки стал темно-пунцовым. — Это только потому, что я сама меняла простыни.

Поставив локти на стол, Анни ладонями подперла голову.

— Что же делать? — пробормотала она, спрашивая себя, Кэтлин, доброго ангела, если он летал поблизости.

— Прежде всего, скажите принцу, — ответила Кэтлин. — Может быть, из-за этой новости он решит не обрекать себя на смерть.

Анни посмотрела на девушку, которую считала себе ровней. Может быть, даже мудрее себя.

— Ничего не выйдет, — проговорила она безнадежно. — Люсиан сказал сегодня, что Рафаэля повесят на той же самой виселице, как только мятежники возьмут замок. И он, вероятно, прав, будь он проклят.

На Кэтлин это не подействовало.

— Вы не знаете, как его высочество мечтал о ребенке. Его жена, принцесса Джорджиана, ждала ребенка, когда ее убили. Говорят, он в тысячу раз сильнее горевал, когда узнал, что потерял малыша вместе с женой.

Анни еще больше расстроилась, потому что потери Рафаэля уже стали ее потерями. Даже эта, хотя прежняя жизнь Рафаэля не имела к ней отношения.

Эта новость еще больше затруднит Рафаэлю жизнь, — вздохнула она. — Не говори ему о ребенке, Кэтлин. И никому не говори.

— Но…

— Я так хочу, — стояла на своем Анни. — Это наша тайна.

Кэтлин была совершенно не согласна с Анни, но закусила губу и, уступая, кивнула.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Едва первые розовые лучи солнца осветили замок Сент-Джеймс, как во дворе стала собираться толпа. Больная, закутанная в шаль, Анни искала взглядом Рафаэля и наконец увидела его на балконе кабинета. Мистер Барретт стоял рядом.

Анни не была женой Рафаэля и по закону не могла стоять рядом с ним. Но она любила его так же сильно, как жена любит мужа, и уже носила его ребенка в своем чреве, поэтому она торопливо пробежала обратно через двор в большой зал, поднялась наверх по боковой лестнице и подошла к кабинету. У двери стояли часовые и, когда Анни хотела открыть ее, гвардейцы, со свирепым видом, скрестив ружья, преградили ей путь.

Она набралась храбрости.

— Пропустите меня немедленно, — приказала она.

Гвардейцы посмотрели друг на друга, потом на Анни.

— Извините, мисс, — сказал один из них. — Приказ самого мистера Барретта. Никого не пропускать.

Анни было заспорила, но не успела она произнести и нескольких слов, как дверь кабинета открылась и появился Рафаэль. Казалось, он еще больше похудел за ночь и был бледен, как тень отца Гамлета.

Его серые прищуренные глаза блеснули, и он улыбнулся.

— Пропустите ее, — недовольно приказал он, и люди Барретта отступили.

Они вошли внутрь. Рафаэль закрыл дверь.

— Как ты догадался, что это я? — спросила Анни.

Рафаэль поднял брови и вздохнул.

— Я видел тебя во дворе и был уверен, что ты придешь. — Он остановился и небрежно провел рукой по отросшим волосам. Если его в ближайшее время не пострижет парикмахер, то скоро он станет похож на Тома Уолкрика. — Иди в свою комнату, Анни. Не стоит тебе смотреть на казнь.

Кровь бросилась Анни в лицо.

— Ты думаешь, я хочу смотреть, как вон те во дворе? — возмутилась она, проходя мимо принца к двери на балкон. — Тебе бы уж следовало понять, что это вопрос чести. Если мои показания привели к этому, то я не имею права уклониться.

Она не упомянула о другой причине своего появления, о своем желании делить с Рафаэлем горести так же, как радости.

Рафаэль удержал ее за руку прежде, чем она успела выйти на балкон. Снизу, из тишины холодного раннего утра, до них донеслись приветственные крики толпы.

Принц на мгновение прикрыл глаза, потом посмотрел на Анни, стараясь проникнуть взглядом в глубину ее души, и сказал:

— Я освобождаю тебя от ответственности. Уходи… пожалуйста.

Анни покачала головой.

— Мне очень жаль, Рафаэль, но даже ты не можешь приказывать моей совести.

— У меня нет времени для споров, — сказал он.

Приветственные крики во дворе нарастали.

Анни подумала, что, наверное, те же зеваки будут на церемонии венчания. И тогда им предстоит несказанная радость, когда на их глазах святое таинство обратится в забавную комедию. Она почувствовала укол вины за свое участие в обмане.

— У меня тоже, — твердо проговорила она. — Рафаэль, я прошу, позвольте мне быть рядом с вами. Если ты мне откажешь, я выйду на другой балкон.

Принц сжал ее руку и, пробормотав нечто совершенно невозможное, вытащил ее на балкон. Она встала немножко сзади и в стороне от Рафаэля, но их пальцы были по-прежнему тесно сплетены.

Питера Мэтленда уже вели на эшафот. 'Он встал, выпрямившись, в неярком, холодном свете — романтический герой со связанными за спиной руками. Анни смотрела, заставляя себя не закрывать глаза, как ему на голову надели капюшон. Рядом священник говорил слова, которых Анни не слышала, и крестил его.

Петлю надели на шею, и у Анни подогнулись колени. Она взглянула на Рафаэля и увидела, что он стоит точно так же, как осужденный, и его лицо, обращенное к нему, мертвенно-бледное.

Палач в балахоне с капюшоном и в маске обернулся и посмотрел на Рафаэля. Его глаза не были видны в узких прорезях капюшона.

Рафаэль больно стиснул руку Анни, но она даже не вздрогнула. Краешком глаза она видела, как принц поднял другую руку в ответ на безмолвный вопрос палача.

Палач кивнул, проверил петлю и взялся двумя руками за деревянный рычаг. Дерево пронзительно заскрипело, и стал открываться люк. Питер Мэтленд повис на натянувшейся веревке.

Может быть, это было бы не так страшно, если бы он не извивался, не дергал ногами и не хрипел, и если бы Анни не видела мокрое пятно, расползавшееся по его штанам. Она заставила себя смотреть, с трудом сохраняя ясное сознание, до тех пор, пока вздрагивавшее тело не успокоилось.

Как только труп Мэтленда перестал качаться, Анни рухнула на пол в глубоком обмороке.

Ей показалось, что прошло всего мгновение, когда она очнулась на руках Рафаэля. Он отнес ее на кушетку в кабинете, и тотчас же появился мистер Барретт с бокалом бренди.

— Пей, — мрачно приказал Рафаэль, взяв бокал из рук своего друга и прижимая его к губам Анни. — Через пару минут тебе станет лучше.

Анни отказалась от бренди, вспомнив, что спиртное может повредить ее будущему ребенку.

— Я… я прошу прощения, — извинилась она. — Я очень старалась быть сильной.

Рафаэль и мистер Барретт переглянулись. Принц кивнул, и верный солдат вышел из комнаты.

— Тебе это удалось, — проворчал Рафаэль. — Видит Бог, Анни Треваррен, ты та женщина, которую я, останься я жить, мечтал бы видеть своей женой.

Неожиданные слова воскресили Анни. Она ощутила прилив сил и храбрости. Ей трудно было решиться, но вопрос, который слетел с ее губ, был настолько важен, что она не смогла остановить его.

— Вы… вы говорите, что любите меня?

Он поцеловал ее в лоб.

— Боготворю. И со страстью, которая, несомненно, ужасна. Но это не значит, и вы это прекрасно знаете, что я женюсь на вас.

Слезы затуманили глаза Анни, но она доблестно боролась с ними, не желая слабостью или хитростью удерживать Рафаэля. По той же причине она не сказала о зачатом ими ребенке.

— Тогда я хочу остаться здесь и умру рядом с вами, — выпалила Анни.

Но, даже еще произнося эти слова, она уже знала, что не принесет в жертву своего невинного ребенка. Даже ради его отца.

— Вы должны знать, что я этого не допущу, — ответил Рафаэль. Он поцеловал ее, теперь уже в губы и с такой нежностью, которая проникла в самую глубину ее души. — Корабль ждет в порту. В субботу, после венчания, вы отплываете на нем вместе с женихом и невестой…

Когда Анни попыталась возразить, он приложил палец к ее губам и добавил:

— Мне все равно, хочешь ты этого или не хочешь. Складывай вещи, Анни. Ты поедешь во Францию.

— Лучше бы я никогда сюда не приезжала, — жалобно простонала Анни.

— Правильно, — подтвердил Рафаэль, поднимаясь и продолжая глядеть в ее измученные глаза. — Поверь мне, ты совершенно права.

С этими словами он ушел, оставив Анни одну с ее мрачным и неопределенным будущим. Всхлипывая, она встала с кушетки и вернулась в свою комнату. Умылась холодной водой. Заставила уняться дрожь в коленках.

С высоко поднятой головой она отправилась в лазарет, где ее уже ждала Кэтлин. Девушка сидела возле кровати Тома Уолкрика и расчесывала его спутанные волосы. Увидев Анни, она залилась румянцем.

Любовь, казалось, царила везде. Бог даст, эта пара будет счастлива.

— Ой, мисс!.. Вы такая бледная! воскликнула Кэтлин, вскакивая со стула, — Только не говорите, что вы видели казнь!

— Да, — подтвердила Анни. — Я была там.

Кэтлин в ужасе закрыла рот рукой, и Анни перевела взгляд на Джосию, который против обыкновения выглядел смущенным.

Том привстал на своей кровати.

— Даже жаль, что приходит конец династии Сент-Джеймсов, — сказал он. — Вы могли бы стать прекрасной хозяйкой этого дома, Анни Треваррен.

Неужели и здесь, удивилась Анни, все знают о ней и Рафаэле? Она ничего не сказала.

Джосия возмущенно фыркнул.

— Жаль, говоришь? — огрызнулся он и указал на человека, лежавшего по другую сторону от Тома. — Скажи это бедняге Гарри, на котором живого места нет. Уж он-то горевать не будет.

Анни нахмурилась.

— О чем ты?

— О том, — повысил голос Джосия, невзирая на яростный протест Тома, — что Гарри носит следы от кнута Сент-Джеймса на всем своем теле. А знаете, почему? Потому, что прежний принц сделал ребенка его дочери и утопил его в ручье, как бездомного котенка. Вина Гарри была в том, что он попытался спасти малыша, но замочил роскошные одежды его высочества.

Анни опять почувствовала слабость в коленях и постаралась собраться с силами.

— Прежний принц, должно быть, был ужасным человеком, — признала она. — Но Рафаэль порядочный и справедливый. Он никогда не сделает ничего подобного.

Джосия упрямо пожал плечами и проговорил:

— Грехи отцов…

Инстинктивно Анни прижала руку к своему животу. Если грехи передаются от поколения к поколению, то и хорошее тоже передается… Своему сыну или дочери Рафаэль передаст в наследство честь, гордость, храбрость.

В глазах Тома, когда он перевел взгляд с лица Анни на ее руку и обратно, промелькнуло нечто похожее на понимание, а потом на жалость.

Анни, не в силах терпеть, выскочила из лазарета. В первый раз с тех пор, как она определила себе роль сиделки, она уклонилась от выполнения своего долга.

Двор уже опустел, только зловещая виселица оставалась по-прежнему на месте.

Анни с радостью сожгла бы ее, но знала, что это ничего не решит.

Она прошла мимо виселицы, потом пересекла деревню, которая сегодня казалась вымершей, и направилась к пригорку на кладбище. Здесь, радом с другими Сент-Джеймсами, была похоронена жена Рафаэля, принцесса Джорджиана. Анни не остановилась возле ее могилы, она обогнула холм и пошла туда, где хоронили менее значительных персон.

В стороне шестеро солдат предавали земле своего мятежного товарища Питера Мэтленда. Их лица были сосредоточены и угрюмы, и Анни не поняла, переживают ли они из-за смерти этого человека. Рядом возвышался холмик сырой земли, под которым лежал Джереми Ковингтон.

Анни почувствовала легкий озноб. Так много смертей, а ведь это, скорее всего, только начало.

Один из солдат посмотрел на нее.

— Вам что-нибудь нужно, мисс? — спросил он почтительно, но не без раздражения в голосе.

Сначала Анни смутилась, но потом поняла, что она здесь чужая. Не надо было лезть, куда тебя не звали.

Она покачала головой и повернула обратно.

В субботу утром ненавистная виселица была частично разобрана и вынесена на задворки, подальше от взоров приехавших на свадьбу гостей. В общем-то, уныло подумал Рафаэль, стоя у окна своего кабинета, им наплевать на виселицу.

— Рафаэль!

Он обернулся на звук негромкого женского голоса и улыбнулся, увидев Федру, которая выглядела слишком юной для невесты. Он помнил ее с косичками и ободранными коленками, хотя виделись они редко, так как он почти всю свою жизнь прожил в Англии.

Рафаэль протянул к ней руки, и она бросилась к нему в объятия, крепко обхватив его за шею. Отчаянно вцепившись в него. Он поцеловал ее в темную макушку, и она посмотрела ему в глаза.

— Ты сегодня выходишь замуж, — зачем-то сказал он.

Весь замок гудел от приготовлений к пышному торжеству.

Чуть поколебавшись, она с неясной улыбкой подтвердила:

— Да.

Он пригладил ее прекрасные волосы.

— Я знаю о твоих сомнениях, — мягко проговорил Рафаэль, — но Чандлер хороший человек, и он позаботится о тебе.

Федра кивнула. Ее глаза лихорадочно блестели, щеки пылали.

— Я буду в безопасности и счастлива, — отведя взгляд, сказала она. Потом усилием воли вновь посмотрела на Рафаэля. — Я хотела сказать, что люблю тебя, хотя мы всегда были далеко друг от друга, и мне совсем не хочется оставлять тебя здесь.

Рафаэль улыбнулся.

— Не мучай себя, дорогая, особенно в такой замечательный день. Поверь, есть кое-что похуже, чем покорность судьбе.

Хорошенькое личико Федры исказилось от бессильной ярости.

— К черту судьбу, — взорвалась она. — Будь я посильнее, я бы стукнула тебя как следует и вытащила из этой каменной гробницы.

— Увы, — остановил ее Рафаэль.

Она поникла и стала совсем маленькой.

— Увы, — повторила она. — Я не сильная. Но ты можешь хотя бы обещать, что постараешься выжить?

— Нет, — не стал он кривить душой. — Но я могу обещать не делать глупостей. Этого достаточно?

Ее ответ прозвучал как эхо прежнего ответа Рафаэля.

— Увы, — ответила она. — Но, боюсь, на большее мне не приходится рассчитывать. — Она поднялась на цыпочки и поцеловала его в щеку. — Помни, Рафаэль, я всегда буду твоей верной подданной. И мой красивый жених.

Рафаэль нахмурился. У него с сестрой никогда не было разговора ни о чем подобном, да и с ее будущим мужем тоже. Почему же в этот радостный день она не нашла ничего лучшего, как торжественно клясться ему в верности?

Не стоит спрашивать, подумал он, улыбнувшись. Федра — женщина, а женщины — таинственные создания. У них сплошные неожиданности и секреты.

В королевской спальне стоял запах, как от свиных помоев, однако травы свое дело сделали. Золотисто-рыжие волосы Анни стали темно-каштановыми. Под свадебной фатой они ее не выдадут.

Дай Бог.

— Ужасно пахнет, — возмутилась Анни, поворачиваясь на стуле и глядя в озорные глаза Федры. — Нам повезет, если мистер Хэзлетт не отменит из-за этого венчание.

Федра рассмеялась.

— Не отменит, — успокоила она. — Чандлер рассчитывает на мое имущество. Он все стерпит, даже если от меня… от тебя будет пахнуть, как в курятнике.

Позднее мисс Ренденнон с шестью помощницами внесла в комнату Федры роскошное подвенечное платье. Притаившись за складной ширмой, Анни наблюдала, как платье аккуратно кладут на кровать принцессы, и ощутила странное возбуждение при мысли о том, что скоро она наденет его.

Однако время шло, и настроение Анни менялось… Еще этот запах от волос. Свадьба-то — не настоящая. Жених — не Рафаэль, да и она — самозванка, а не настоящая невеста.

Анни мечтала о конце рискованной авантюры, и в то же время она дорожила каждой минутой. Рафаэль сказал, что любит ее, но он исполнит свое обещание и выставит ее вон, едва все закончится. Анни не сомневалась в этом. И даже побег Федры ничего не изменит.

В час дня (Анни не смогла съесть ни кусочка ленча, который Федра великодушно разделила с ней) колокола начали радостный перезвон, который взволновал Анни, и она в одной рубашке принялась мерить шагами комнату, что-то бормоча про себя.

В половине второго Федра помогла Анни одеться, заколола ей волосы и надела на нее фату. Как они и предполагали, даже лица Анни почти нельзя было различить сквозь тонкую вуаль, а уж волосы, пусть даже немного другого оттенка, все же были достаточно темными, чтобы ввести в заблуждение любопытных.

Когда часы пробили без четверти два, Рафаэль постучал к сестре, чтобы проводить ее в часовню, и Федра быстро скользнула за ширму, а Анни встретила принца.

Он улыбнулся и хотел было приподнять вуаль, чтобы поцеловать сестру в щеку, но Анни отступила назад и покачала головой.

Рафаэль пожал плечами и предложил ей руку.

Вместе с Рафаэлем спускаясь по лестнице и проходя через большой зал, Анни одновременно и сожалела о своем участии в обмане, и упивалась им. Хотя он признался в своей любви и она его любит, им никогда не быть ближе к алтарю, чем теперь. Анни сохранит память об этих минутах на всю жизнь, какой бы длинной или короткой она ни оказалась.

Двор был заполнен крестьянами и слугами, так как семейная часовня не могла вместить всех. Анни покраснела от смущения и удовольствия, когда «подданные» встретили ее неистовыми криками и засыпали цветами.

У двери в часовню Рафаэль остановился и пожал ей руку. Чандлер был уже возле алтаря, рядом со священником и стайкой кузин Федры в розовых платьях.

Я бы никогда не выбрала розовое, подумала Анни, но, конечно, ничего не сказала, чтобы не выдать себя.

Зазвучал орган, и Рафаэль медленно повел ее между скамьями. Из-под вуали Анни внимательно разглядывала тесно сидевших людей. Кто-то, кто должен здесь находиться (кроме Федры, конечно), тоже исчез, но Анни не могла определить, кто именно. И она с трудом сдерживала истерический смешок.

Звуки свадебного марша еще несколько мгновений звучали после того, как Рафаэль передал Анни человеку, который собирался стать мужем Федры. Потом установилась тишина, и Рафаэль отошел назад, а Анни едва удержалась, чтобы не схватить его за руку и не прижаться к нему.

— Кто отдает эту женщину в жены? — спросил священник.

Анни не могла припомнить, говорил ли Божий человек что-нибудь до этого, и на мгновение ей показалось, что она и в самом деле стала невестой Чандлера Хэзлетта.

— Ее братья, — почтительно ответил Рафаэль, стоявший позади Анни.

Церемония началась.

— Возлюбленные…

Анни покачнулась, и Чандлер ловко подхватил ее под руку, помогая ей удержать равновесие, и от его внимания она ощутила себя вдвойне виноватой. В эту минуту настоящая принцесса и ее возлюбленный бежали из замка Сент-Джеймс. Добрались ли они уже до потайного выхода? Не пора ли Анни открыться и положить конец дурацкой мистификации?

Священник бесконечно бубнил о святости брака и взаимном доверии мужа и жены, и Анни крепко оперлась на руку Чандлера.

— Кто найдет добродетельную жену? — звучно спросил служитель, прежде чем ответить себе словами Библии. — Цена ее выше жемчугов, уверено в ней сердце мужа ее, и он не останется без прибытка…

Анни, не удержавшись, тихо застонала, но, похоже, никто этого не услышал.

Скорей бы все кончилось, молча молилась она. А потом, вспомнив, что ей предстоит немедленно уехать, Анни сказала про себя: «Пусть это длится бесконечно».

Неужели ни у одной невесты не разрывается перед алтарем сердце?

— Чандлер Хэзлетт, — повысил голос священник, — берешь ли ты эту женщину в законные возлюбленные жены?

Чандлер сжал ее руку.

— Да, — ответил он.

Анни постаралась ничем не выдать себя и стала ждать следующего вопроса, как осужденный ждет удара топора.

— Федра Элизабет Маделина Сент-Джеймс, принцесса Бавии, берешь ли ты этого мужчину в свои законные возлюбленные мужья?

Анни молчала.

— Ваше высочество! — окликнул ее священник, когда молчание затянулось.

Дрожащими руками Анни медленно убрала вуаль с лица.

— Нет, — ясно сказала она. — Не беру.

Чандлер не сводил с нее глаз. Он побледнел, потом побагровел. Все молчали.

— О Боже! — прохрипел Чандлер. — Что это такое?

Гости заговорили все разом, а священник растерянно смотрел себе под ноги, как будто ему больше всего на свете хотелось забраться под алтарь и спрятаться там.

Рафаэль в ярости подошел к Анни, не ожидавшей ничего подобного.

— Что это значит? — прошипел он сквозь стиснутые зубы. — Где Федра?

— Убежала, — ответила Анни и в облаке шелка и кружев опустилась на пол.

У нее не осталось больше сил.

Так же, как в день казни, Рафаэль поднял ее и понес между рядами. Гудели гости, и Чандлер громко клялся, что оскорбление не останется неотмщенным.

Анни, едва придя в себя, прислонила голову к плечу Рафаэля.

— Где Барретт? — спросил принц у кого-то невидимого, когда они пересекали двор. — Он мне нужен.

— А разве он не в часовне? — последовал неожиданный ответ.

Рафаэль остановился, посмотрел на Анни, и они одновременно сообразили, что к чему.

Федра и мистер Барретт — любовники. Как же она раньше не догадалась?

Рафаэль цветисто выругался.

— Мне следовало бы бросить тебя в фонтан, — сказал он потом, — за то, что ты сделала со своими волосами.

— Было бы грешно испортить такое красивое платье, — заметила она на редкость благоразумно. — Особенно в такие тяжелые времена.

Принц вновь двинулся широким шагом к замку. В середине большого зала появилась испуганная Кэтлин. Она наверняка решила, что принц несет Анни к столбу, где непременно будет бить ее кнутом.

— Куда вы тащите мою госпожу, сир? — не смолчала верная и решительная девушка, преграждая путь принцу.

— Я еще не решил, — язвительно ответил Рафаэль. — Во всяком случае, женщина, это мое дело.

— Кэтлин… — взмолилась Анни.

— Ну уж нет, сир, прошу прощения, — стояла на своем разрумянившаяся Кэтлин. — Мисс Треваррен и я крепко дружим, и я не позволю причинить ей боль.

— Причинить ей боль? — оскорбившись, повторил Рафаэль. — Великий Боже, женщина, почему ты думаешь, что я могу причинить боль мисс Треваррен или кому-нибудь еще?

Кэтлин вздохнула, а Анни в себя не могла прийти от ее решительности.

— Знаете, сир, мы боимся крови вашего отца. Он был подлым человеком. Вы сами посмотрите на мужчину в лазарете, какие у него шрамы, если мне не верите.

Анни чувствовала, что слова Кэтлин потрясли Рафаэля, но он и не подумал отпустить ее.

— Я верю вам, — сказал он Кэтлин, тяжело вздохнув. — Но я люблю женщину, которую держу на руках, да поможет мне Бог. Можете быть уверены, я не сделаю ей ничего более страшного, чем блестящая лекция, которую я ей прочитаю.

Кэтлин отступила, опустив глаза, и Рафаэль одолел сначала лестницу, потом длинный коридор до комнаты Анни, потом распахнул дверь и направился к кровати. Он едва не бросил на нее Анни, и платье легло вокруг нее причудливым полукругом.

Не в силах приподняться, она смотрела, как Рафаэль сбежал по ступенькам и зашагал по направлению к двери в соседнюю комнату — комнату Федры. На полпути он остановился, вспомнив, что его сестра сбежала из замка Сент-Джеймс.

И обернулся.

— Я найду ее, — заявил он. — Пусть это будет последнее, что я сделаю, но я найду их обоих, притащу сюда и потребую объяснений!

Анни испугалась. Она неуклюже сползла с кровати, проклиная громоздкое платье, и чуть не упала со ступеней.

— Неужели ты не понимаешь, — взмолилась она, — что уже поздно? Пошли им лучше свое благословение, Рафаэль!

Он взъерошил волосы.

— А ты? Как ты могла? Ты понимаешь, что натворила?

— Думаю, да, — ответила Анни. — Моя лучшая подруга попросила ей помочь. Она хотела спастись от нежеланного замужествами я ей помогла. — Она вздернула подбородок. — Более того, я не раскаиваюсь, хотя и сожалею, что из-за моего обмана у тебя и у бедного мистера Хэзлетта теперь неприятности.

Рафаэль на мгновение прикрыл глаза и стиснул зубы. Анни поняла, что он старается сдержать себя. Мысленно она пожелала ему успеха.

Наконец он заговорил:

— Укладывай вещи, Анни. Ты уезжаешь.

Его слова обрушились на Анни, как груда камней, но она изо всех сил постаралась сохранить остатки достоинства. После покушения лейтенанта Ковингтона, казни Питера Мэтленда… а тут еще беременность и фальшивое венчание… Запасы ее мужества были исчерпаны.

— Поедем со мной, — забыв о гордости, взмолилась она.

Рафаэль покачал головой, в последний раз посмотрел на нее и вышел из комнаты. Дверь с грохотом захлопнулась.

Анни как можно быстрее вылезла из злополучного платья, переоделась в рубашку и бриджи и бросилась вниз узнать, что происходит в замке.

Она ушла не дальше кухни, где слуги обменивались сплетнями о главных событиях дня. Прижавшись к двери, Анни услышала, что Рафаэль послал солдат за принцессой и ее возлюбленным, но вряд ли их найдут.

Анни закрыла глаза и вознесла молитву за удачу Федры и мистера Барретта. Они любят друг друга и принадлежат друг другу.

— Мистер Барретт теперь изменник, — важно провозгласила старшая кухарка. — Он сбежал и бросил принца в трудную минуту. Даже любовь не дает права так поступать.

Неловкая тишина повисла в кухне, но ее нарушила храбрая Кэтлин. Если она и заметила Анни, стоявшую в дверях, то не подала вида.

— Принц разумный человек, — возразила Кэтлин. — Он немного остынет и поймет, что мистер Барретт не хотел ничего плохого.

Анни очень надеялась, что это так, но она не была в этом уверена, и у нее сердце болело за Рафаэля. У него сплошные неприятности, враги у ворот замка, а теперь он потерял своего самого близкого и доверенного друга.

— Для Сент-Джеймсов настали черные дни, — сказала кухарка, покачав головой.

— Им скоро конец, — заметил кто-то. — Надо поскорее бежать отсюда, пока не началась бойня.

Слуги заговорили в один голос.

Опечаленная, Анни пошла обратно в свою комнату. Тщательно вымыв голову, она почти вернула волосам прежний цвет, потом высушила их на балконе и, покончив с этим, вытащила свои баулы и принялась укладывать в них платья.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Еще солнце не спряталось за горизонт, как Чандлер Хэзлетт в сопровождении родственников и охраны покинул замок Сент-Джеймс. Неудачливого жениха деликатно попросили взять с собой Анни Треваррен, но он ответил отказом.

Наблюдая за его отъездом, Рафаэль вздыхал. Он не мог ни в чем винить Хэзлетта, который пережил сокрушительный удар по своей гордости.

— Ничего себе денек, — прокомментировал Люсиан.

Рафаэль не ожидал увидеть брата, но и не удивился его появлению. Беда не ходит одна.

— Ты предупреждал меня о Федре и Барретте. Я должен был бы прислушаться.

Люсиан стоял рядом, упираясь ногой в амбразуру в стене.

— Полагаю, в этом тоже есть смысл, — тотчас же отозвался он. — По крайней мере, она за пределами Бавии или скоро будет. Федра в безопасности с Барреттом.

Рафаэль невесело хмыкнул.

— Ты прав, — согласился он. — Но в безопасности ли Барретт с нашей сестрой?

Люсиан вымученно усмехнулся.

— Что ты будешь делать без него?

Рафаэль не сразу ответил. С исчезновением Барретта у него появилось ощущение, будто ему отсекли правую руку. Впрочем, теперь у него было время подумать, и он понял, что с ним поступили не так уж жестоко. Барретт пытался говорить с ним о своей любви к Федре, а он не принял его всерьез. Почему-то он был совершенно уверен, — что Барретт признает, как признавал он, невозможности — союза принцессы и простого солдата.

— Возможно, даже лучше, что его нет, — ответил принц после долго молчания. — Зачем Барретту болтаться на виселице рядом со мной? Бавия — моя страна, а не его.

— Действительно, зачем? — согласился Люсиан. — А что ты будешь делать с Анни Треваррен, если ты не против моего вопроса?

Рафаэль внимательно посмотрел на единокровного брата.

— Против, — сказал он — Но я отвечу. Не знаю. Из-за своего уязвленного самолюбия Хэзлетт не позволил Анни взойти на его корабль. ТВ гавани стоит еще один, но я не могу доверить охрану никому, кроме Эдмунда Барретта или ее отца, и я не могу оставить замок.

— Головоломка, — заметил Люсиан. — Полагаю, меня ты не считаешь достойным сопровождать твою возлюбленную мисс Треваррен?

— Да я скорее доверю это вождю мятежной армии, — любезно ответил Рафаэль. — Но это не значит, что ты не можешь уехать один. Твоя нелюбовь ко мне не спасет тебя от них.

— Мне слишком поздно начать доказывать верность и братское сочувствие?

Знакомая просительная нотка в голосе Люсиана болезненно задела Рафаэля, напомнив ему о мальчугане, каким когда-то был его брат. Рафаэль и сейчас считал его ребенком, которого, как и Федру, он не слишком хорошо знал.

— Да, — ответил Рафаэль. — Поздно.

Люсиан помолчал, наблюдая, как солнечные лучи пляшут на глади моря.

— Пусть будет так, — произнес он в конце концов.

Он повернулся и пошел прочь, оставив Рафаэля на командном посту.

Анни ждала приговора в своей комнате. Баулы и сундуки были упакованы, но никто к ней не шел. В восемь часов вечера появилась Кэтлин и принесла на подносе ужин. Девушка не поднимала глаз, пока несла поднос и ставила его на маленький столик возле камина.

— Кажется, ты тоже на меня злишься, — проговорила Анни, страдая от одиночества.

Кэтлин подняла глаза.

— Злюсь? О нет, мисс. Я боюсь за вас. Мятежники больше не будут ждать, и они совсем не такие плохие солдаты, как могло показаться. Они уже в замке, и их очень много. Вы даже не поверите.

Анни без всякого аппетита смотрела на принесенную Кэтлин еду. Ей не хотелось есть, но она знала, что должна есть ради своего ребенка. Теперь ей многое придется делать не так, как хочется, а так, как надо для пользы малыша.

Она села за стол и жестом предложила Кэтлин присоединиться к ней.

— Они ждали, когда закончится свадьба? — спросила она.

Кэтлин взяла второй стул.

— Многие были в числе приглашенных, мисс, — печально ответила она. — Они называли себя друзьями принца. Его кузены. — Она замолчала. — Брат.

Анни со стуком поставила маленькую китайскую чашечку на стол.

— Ты думаешь, Люсиан?..

Кэтлин положила руку Анни на плечо, потому что она уже была готова сорваться с места.

— Не стоит беспокоить принца, — сказала она. — Его высочество давно знает правду.

— Проклятый Люсиан, — прошептала Анни, ощущая жгучую боль от его предательства, хотя оно совершалось и не по отношению к ней.

— Он в самом деле гнилое яблоко, — согласилась Кэтлин. — Но по нему вы не должны судить об остальных мятежниках. Они — обычные люди, вроде Тома Уолкрика.

При упоминании этого имени девушка залилась румянцем.

Сердце Анни встрепенулось, но тут же успокоилось. Значит, тогда, в лазарете, она была права — Кэтлин влюблена в Тома. Неужели нужны еще доказательства?

— Кэтлин, ты тоже из них?

— Нет, — последовал торопливый ответ, и Анни ей поверила. — Но они не сомневаются в победе, мисс, и их вождь назначил цену за голову принца. Они говорят, его повесят еще до конца месяца.

Перед глазами Анни возник Питер Мэтленд на эшафоте. Она опять увидела, как он проваливается в люк. Вот и Рафаэль тоже…

Анни откинулась на спинку кресла, не в состоянии даже притронуться к еде, и закрыла лицо руками.

— Ради Бога, Кэтлин, что мне делать?

Кэтлин убежденно ответила:

— Вы должны сказать принцу о ребенке, — заявила она. — Я знаю, вы хотели это сделать в подходящий момент, но такой момент может никогда не наступить.

Анни медленно встала и кивнула.

— Правильно, — пробормотала она. — Я скажу ему. Сейчас.

— Да поможет вам Бог, — ласково пожелала ей Кэтлин.

После недолгих безуспешных поисков внутри замка, Анни рискнула выйти во двор и увидела Рафаэля на крепостной стене.

Все еще в рубашке и бриджах, она торопливо поднялась по каменным ступеням и, пройдя вдоль зубчатой стены, остановилась рядом с ним.

— Мой корабль приплыл? — спросила она.

— Нет. Но я не теряю надежды, что твой пират-отец заберет тебя отсюда.

— Тебе следует больше бояться Патрика Треваррена, чем мятежников, — сказала Анни дрогнувшим голосом. — Он потребует, чтобы ты поступил с его дочерью по правилам.

Только теперь Рафаэль повернул голову и посмотрел на нее.

— Не сомневаюсь, Патрик будет взбешен, когда узнает, кому достался драгоценный цветок. Но ради твой безопасности будем надеяться, что он появится раньше моих подданных.

Анни закусила нижнюю губу и тотчас выпалила:

— Говорят, они уже здесь, в стенах замка. Мятежники, я имею в виду.

Рафаэль кивнул.

— Не сомневаюсь.

— И Люсиан…

Он поднял руку.

— Я знаю, что мой брат — Иуда. Пожалуйста, не заставляй меня еще раз выслушивать это.

Анни не могла больше молчать о том, что должна была сказать в первую очередь, но ее ужасно расстраивало, что ее замечательная новость немного напоминает дубинку. Тогда она на секунду задержала дыхание, словно пловец перед прыжком в холодную воду и…

— У меня будет ребенок.

Несколько секунд Рафаэль выглядел так, будто Анни столкнула его со стены. Он долго молчал, и для Анни перестала вертеться земля, померкли звезды, и луна с солнцем рассыпались в пыль.

— Ты ошиблась, — с трудом выговорил он.

Анни покачала головой.

— Повторяющиеся обмороки?..

Анни кивнула.

— Есть и другие признаки. Это правда, Рафаэль. Что ты теперь будешь делать?

Ответ Рафаэля ошеломил ее.

— Женюсь на тебе, — ответил он и, схватив ее за руку, потащил к лестнице.

— Отыщи священника и приведи его в часовню, — крикнул он стоявшему впереди солдату.

Неожиданно он повернулся и посмотрел Анни в глаза.

— По крайней мере, у тебя есть подходящее платье, есть вино и свадебный торт, если его не пожрала проклятая саранча.

— Рафаэль…

Он тащил ее вниз по лестнице.

— Никаких девических возражений, — бросил он через плечо. — Мой ребенок должен иметь хотя бы имя, если не отца.

Анни, похолодев, остановилась как вкопанная.

— Что значит «если не отца»?

Рафаэль потащил ее дальше.

— Мы обсудим это позже, мисс Треваррен. А сейчас давайте венчаться.

После этого началась такая спешка, что у Анни не было ни малейшей возможности сказать свое слово, ибо Рафаэль бросил ее посреди двора и скрылся в часовне. Через мгновение раздался звон колоколов, и обитатели замка высыпали наружу узнать, что случилось.

Многие, наверное, решили, что принц сошел с ума, когда он высунул голову в проем колокольни и закричал, что через час в замке Сент-Джеймс состоится королевская свадьба.

Анни хотела этой свадьбы больше всего на свете, но, надевая великолепное платье Федры и фату, она ощущала лишь пустоту в сердце. Рафаэль вел себя как сумасшедший, и, кроме того, он женился на ней из-за ребенка.

Он даже не пообещал уехать вместе с ней из замка и скрыться во Франции, и не предложил разделить с ним будущее.

Спустя полчаса Анни в великолепном подвенечном уборе проследовала по главной лестнице и через большой зал в сопровождении Кэтлин и двух гвардейцев Рафаэля. Двор и часовня были забиты людьми так же, как и на утреннем «спектакле», и у Анни возникло странное чувство, что время повернуло вспять.

Однако на этот раз все было реально. Гремел орган, Рафаэль стоял возле алтаря, рядом с ним — тот же священник. Люсиан поймал ее взгляд, когда она неуверенно помедлила у порога, и Анни увидела такую злобу на его лице, что по спине у нее побежали мурашки.

— Идите к нему, — легонько подтолкнула ее Кэтлин.

Анни робко шагнула к жениху, переполненная ужасом и восторгом. Она боялась будущего и в то же время надеялась на чудо. Рафаэль подал ей руку, и это было знаком того, что он готов поддерживать ее весь остаток пути.

Даже когда она встала рядом с Рафаэлем и ощутила его рядом, такого сильного и уверенного в себе, Анни больше всего на свете не хотела, чтобы это был сон. Если, проснувшись, она опять окажется одна в своей комнате, ей этого не вынести.

Анни вслушивалась в каждое слово, которое произносил священник, украдкой поглядывая на Рафаэля. Священник обратился к собравшимся, спрашивая, нет ли у кого-нибудь возражений против того, чтобы эти двое людей объединились в священном союзе, и Анни затаила дыхание.

Хотя на скамейках тотчас началось шушуканье, достаточно было Рафаэлю обернуться и бросить на прихожан предупреждающий взгляд, чтобы никто ничего не сказал.

Анни ответила, когда наступил ее черед, и постаралась думать только о свадебной церемонии.

Наконец священник объявил Рафаэля и Анни мужем и женой и сказал:

— Поцелуйтесь.

Рафаэль наклонился к ее губам и прошептал:

— Моя принцесса Анни.

Потом он поцеловал ее, но так сдержанно и целомудренно, что Анни широко открыла глаза и в изумлении уставилась на него.

Он рассмеялся и, взяв ее руки в свои, сказал вполголоса:

— Не беспокойся, любовь моя. Впереди у нас брачная ночь.

Отчаяние охватило душу Анни, словно ангел смерти задел ее своим крылом. Рафаэль говорил так, как будто впереди у них нет ничего, кроме этой ночи.

Это было нестерпимо для Анни. Ей всегда было тяжело думать о расставании с Рафаэлем, но теперь, когда он стал ее мужем… Она не могла представить себя отдельно от Рафаэля, и на мгновение ей показалось, что земля уходит у нее из-под ног.

После торжественной церемонии венчания был устроен импровизированный прием в замке. Рафаэль казался оживленным, даже жизнерадостным, пил кубок за кубком и пел веселые песни с друзьями и солдатами. Казалось, его не тревожило, что среди них были его враги.

Анни, со своей стороны, мечтала поскорее остаться наедине с молодым мужем. Она не хотела терять ни одного мгновения.

Все пели и пили. Анни улыбалась и принимала поздравления от людей, которые наверняка злословили на ее счет в темных уголках зала. Когда цыгане заиграли на скрипках, она пошла танцевать с Рафаэлем и танцевала без устали в своем великолепном платье.

Было уже далеко за полночь, когда Рафаэль наконец подал Анни руку и повел ее к каменной лестнице. Под шумные приветствия он подхватил ее на руки и понес на второй этаж. Анни покраснела. Она не всегда заботилась о соблюдении приличий, как того требовали монахини в монастыре святой Аспазии, но на виду у всех отправляться в брачную постель было все-таки неловко.

Рафаэль, однако, не пошел ни в свои, ни в ее покои. Вместо этого он размашистым шагом миновал коридор, и Анни с удивлением заметила, что он ни капельки не пьян. Пение, тосты и шумное веселье были данью обычаю.

— Куда ты меня несешь? — спросила она, считая такой вопрос вполне обоснованным.

Рафаэль улыбнулся.

— Подальше отсюда, — ответил он, опуская ее на ноги и шутливо хмурясь. — Ты, я чувствую, уже ешь за двоих.

Анни засмеялась.

— Грубиян! Джентльмен не должен замечать вес дамы.

Он взял ее за руку и пошел вперед, ведя ее за собой.

— Я воздержусь, — произнес он, — от очевидного ответа на это замечание.

Вскоре они вышли к одной из множества боковых лестниц замка и спустились вниз. Они попали в сад, и Анни с удовольствием почувствовала мягкое прикосновение капелек дождя к коже. После жары в переполненном зале и беспрерывных танцев, ощущение было на редкость приятным.

За садом их ждала двуколка, запряженная одной лошадью. Конюх прикоснулся к полям шляпы в знак почтения.

Рафаэль подсадил Анни и сам сел рядом с ней. Потом взял вожжи.

— Запомни, — сказал он, положив монету в крепкую руку, — ты нас не видел.

Конюх засмеялся и вновь прикоснулся к шляпе.

Карета тронулась и покатила через фруктовые сады. Впереди Анни различала очертания леса, иногда она видела блестящую гладь озера. Нетрудно было догадаться, что Рафаэль везет ее в скромный домик, где он преподал ей первый урок наслаждения.

Она положила голову ему на плечо.

В домике все было приготовлено заранее: горели лампы, простыни сияли свежестью, одеяла были откинуты, в камине пылал огонь.

Рафаэль перенес Анни через порог, как требовал обычай, и ее сердце переполнилось радостью, когда она оглядела их уединенное убежище.

— Я хотела бы остаться здесь навсегда, — вырвалось у нее.

Рафаэль, стоявший сзади, поцеловал ее обнаженное, влажное после поездки в тумане плечо.

— Навсегда — это слишком долго.

Анни вздрогнула и повернулась к нему.

— Почему ты женился на мне?

Он нагнулся и прикоснулся к ее губам.

— Не спрашивайте, принцесса. Я люблю вас, и, если эта ночь — все, что дарит нам судьба, постарайся сделать ее такой прекрасной, чтобы сохранить о ней самые нежные воспоминания.

Анни не могла говорить, ее глаза были полны слез, а сердце разрывалось от горько-сладостных чувств, которые она никогда не испытывала прежде, и которым не было названия. Она затрепетала, когда Рафаэль повернул ее к себе спиной и начал расстегивать маленькие пуговки на платье.

Справившись с задачей, он потянул тонкую ткань вниз сначала с плеч, потом с талии и бедер. Великолепное платье легло у ее ног блестящим облаком, и Анни, прежде чем переступить через него, повернулась лицом к Рафаэлю.

Она стояла в отблесках пламени, и Рафаэль пожирал ее глазами. Анни поднялась на цыпочки, поцеловала его легчайшим из поцелуев.

Он застонал, когда Анни храбро сняла с него фрак и галстук, отстегнула и отбросила прочь тугой воротничок. Когда она распахнула его рубашку, он сжал ей руки и притянул ее к своей груди.

— Анни… — хрипло проговорил он.

Она тряхнула головой.

— Не надо, Рафаэль. Не говори ничего ни о завтрашнем дне, ни о следующей неделе, ни о следующем годе.

Рафаэль прижал ее руку ко рту и поцеловал в ладонь, зажигая огонь в ее крови. Он молча прокладывал губами путь от запястья с нежной кожей до атласного углубления в локте, и Анни трепетала всем телом.

Почти неслышно она проговорила его имя.

Но он отверг быстрое соединение, о котором она умоляла его, и продолжал находить и целовать самые чувствительные и нежные местечки на ее теле. Когда он наконец положил ее на кровать, то принялся целовать ямочки под коленями, сводя ее с ума.

Рафаэль снимал с Анни последние одежды, но делал это так долго, что, когда Анни осталась без ничего, она дрожала, как в лихорадке.

Принц торопливо сорвал с себя одежды и в танцующих бликах пламени показался Анни похожим на торжествующего удачу дикаря, возвращающегося с охоты. Анни потянулась к нему, и он упал на нее, уткнувшись лицом ей в шею, как бы впитывая ее запах и запоминая нежность тела. Мгновением позже он, издав хриплый первобытный крик, скользнул ниже и приник к ее соску.

Анни вскрикнула от восторга, и ее тело выгнулось, приветствуя и приглашая его, но Рафаэль не спешил закрепить их супружество. Он медленно поглаживал ей бок, бедро, ноги, не отпуская, но ни на мгновение не выпускал из внимания ее Грудь.

Она уже только молча перекатывала голову по подушке, но Рафаэль лишь передвинулся к другому соску и начал его жадно покусывать.

Анни совсем обезумела, когда он коснулся губами ее живота. Она заметалась, как дикое существо, вырвавшееся на свободу, когда он взял ее ртом, и, вцепившись в его волосы, старалась прижать его к себе еще крепче.

Он оторвался от нее за секунду до того, как она готова была взорваться изнутри, и посмотрел на нее своими темно-серыми глазами, в которых ничего нельзя было прочитать.

— Рафаэль, — выдохнула она, изумленная, что может еще что-то сказать. — Я люблю тебя. Я очень хочу тебя.

Рафаэль поднялся над ней, и от его рта, когда он поцеловал ее, исходил запах ее плоти. Прикосновение, вначале легкое, быстро перешло в сражение, в котором не могло быть победителя.

С еле слышным стоном он опять оторвался от нее и пристально посмотрел ей в глаза. Она почувствовала, как его крепкая трепещущая плоть упирается в нее.

— Анни? — спросил Рафаэль.

— Да, — ответила она, откидывая голову и приподнимая бедра, чтобы облегчить своему мужу путь внутрь ее лона. — О да!

Рафаэль ворвался в нее с такой силой, что Анни вскрикнула и еще крепче прижалась к нему.

Завершение королевской свадьбы было великолепным и яростным, как любовная схватка молодых бархатистых пантер где-нибудь в необитаемых джунглях. Тела супругов вновь и вновь соединялись, наливаясь силой, и, наконец, они слились воедино, растворившись друг в друге.

Усталые, они заснули, не разъединяя рук и ног. Наслаждение было таким полным, что они мгновенно провалились в абсолютную темноту.

Когда они проснулись, то вновь любили друг друга с таким неистовством, будто боялись, что их вот-вот разлучат, и вновь возвращались в поглощавшую их тьму.

Ночью дождь прекратился, но на рассвете пошел снова. Рафаэль разжег огонь в камине и вернулся в постель к Анни.

Весь день они любили друг друга и спали, не вспоминая о мире за стенами их заколдованного убежища. Они разговаривали, ели то, что приготовили для них, и открывали друг другу самые потаенные глубины своих сердец.

Это тревожное волшебное время дало Анни все, что она когда-либо просила у неба.

Они спали глубокой ночью, опьяненные вином страсти, когда внезапно раздался грубый стук в дверь.

Анни уселась в постели, а Рафаэль вытащил из-под кровати пистолет.

В следующий момент деревянная доска возле ручки разлетелась в щепки, и дверь с треском распахнулась.

В лунном свете показался разгневанный Патрик Треваррен.

— Черт побери! — взревел он. — Так это правда!

Рафаэль положил пистолет и, чиркнув спичкой, зажег лампу.

— Попридержи язык, Треваррен, и не говори ничего, что может разлучить тебя с твой дочерью. Анни — моя жена.

Анни кивнула, выглядывая из-под простыни.

У нее был красивый отец, высокий, плотно сбитый, с темно-синими глазами и крепкими белыми зубами. Тронутые сединой темные волосы на затылке были стянуты тонким кожаным ремешком.

— Твоя жена? — требовательно переспросил Патрик, закрывая дверь перед своими спутниками, которые, Анни не сомневалась, ворвались бы в домик с вылезшими на лоб от любопытства глазами, если бы могли. — Это правда, Анни Треваррен? Только без твоей чепухи.

— Правда, папа, — до странности смиренно ответила Анни. — Мы с Рафаэлем позавчера обвенчались. Можешь спросить у священника в замке, если не веришь.

— Спросить у священника, — усмехнулся Патрик. — Не похоже, что я смогу это сделать. Им хватает, о чем думать в замке. Скоро там будут мятежники.

Рафаэль скатился с кровати и начал лихорадочно одеваться.

— Что случилось?

— Они идут к замку, только и всего. Похоже, утром будут на месте.

— Увези ее, Патрик, — попросил Рафаэль, заправляя рубашку в штаны и не обращая ни малейшего внимания на Анни. — Прямо сейчас.

Патрик строго взглянул на дочь и повернулся спиной к кровати.

— Надень что-нибудь, дочка. Я хочу, чтобы ты была на борту «Колдуньи» до восхода солнца.

Анни неуклюже повиновалась, не в силах справиться с охватившим ее ужасом.

— Почему никто не пришел за мной? — спросил Рафаэль то ли себя, то ли Патрика, то ли судьбу и хватаясь за пистолет, из которого чуть не застрелил своего тестя.

Патрик смутился.

— Вы были с новобрачной, — кашлянув и слегка покраснев, напомнил он принцу. — Кроме того, они, возможно, сами веселились.

Анни натянула простое платье, которое кто-то (наверное, Кэтлин) принес сюда вместе с едой и чистыми простынями. Она была совершенно спокойна, когда Рафаэль обнял ее и крепко поцеловал.

— Я люблю вас, Анни Треваррен Сент-Джеймс, — проговорил он. — Берегите моего сына.

После этого он повернулся и решительно вышел вон, а Анни хотела броситься за ним, но отец остановил ее.

Анни, рыдая, рвалась из его рук, но Патрик только крепче прижимал ее к своей груди.

— Что делать, дорогая. Я знаю, знаю. Я все знаю. Но я не могу позволить тебе броситься в пасть льву.

Анни залилась слезами и вновь попыталась высвободиться из его рук, но Патрик схватил ее в охапку и вытащил из домика. Карета стояла во дворе, но лошади уже не было. На ней ускакал Рафаэль.

В отдалении, среди деревьев, их ждали другие лошади и молчаливые люди.

— Папа, — взмолилась Анни, когда отец усадил ее в седло и сам устроился сзади, ты должен остановить Рафаэля. Пожалуйста! Они убьют его.

— Я вернусь и сделаю для него все, что смогу, — пообещал Патрик, тронув лошадь. — Но в первую очередь надо увезти тебя отсюда, и чем сильнее ты будешь сопротивляться, тем больше времени на это уйдет.

Анни затихла, потом тихо заплакала.

Отряд пробрался в замок через лаз, который нашла Анни, и убежал тем же путем, проведя лошадей по очереди через двое ворот. Спускаясь по склону холма, они встретили одинокого всадника.

Патрик быстрым движением поводьев развернул своего коня, чтобы оказаться между Анни и незнакомцем.

— Кто ты такой? — спросил он тоном, не допускающим возражений. — Назови свое имя.

— Эдмунд Барретт, — ответил знакомый голос. — Я служу принцу, и, если вы его враги, лучше убейте меня, потому что я назад не поверну.

В Анни проснулась надежда, и она торопливо проговорила:

— Мистер Барретт — самый близкий друг Рафаэля, папа. Он ему нужен.

— Тогда проезжай, — согласился Патрик, — но будь осторожен. Этой ночью в замке Сент-Джеймс тебя ждут неприятности.

— Для меня это не новость, — решительно ответил Барретт.

— Погодите, — взмолилась Анни, когда капитан дворцовой стражи собрался уже ехать дальше. — Что с принцессой? Она в безопасности? Здорова?

Анни показалось, что мистер Барретт улыбнулся, хотя из-за темноты она не была в этом вполне уверена.

— В безопасности, здорова и в ярости, — ответил муж Федры. — Моя жена в Париже с моими друзьями, учится терпению.

Анни кивнула и с удовольствием, вопреки всему, представила себе забавную картину, которую нарисовал Барретт.

— Желаю удачи, сэр, и благодарю за возвращение.

— Иначе и быть не могло, — ответил Барретт, элегантно отдал ей честь и поскакал к замку.

Анни стало спокойнее. Теперь она знала, что Рафаэль не один. Конечно, мистер Барретт мало что сможет сделать, и вполне вероятно, что он погибнет вместе с принцем вместо того, чтобы спасти его.

Сильные руки Патрика крепко держали дочь, пока лошади спускались вниз по склону холма и мчались по берегу в противоположную от Моровии сторону. Перед самым рассветом они добрались до отмели, где их ждала лодка.

Измученная и почти безразличная ко всему, Анни уже не сопротивлялась, когда ее перенесли в лодку. Приказав людям ждать и следить за лошадьми, как за самым ценным, что у них осталось, Патрик сдвинул шлюпку с песка, ловко вскочил в нее и взялся за весла.

Анни Треваррен была спасена, но в эти мучительные, отчаянные минуты она не думала о своем спасении.

— У тебя ребенок, — мягко, но твердо напомнил ей Патрик, пока они плыли по темной воде, в которой отражались звезды. — Думаю, этой причины достаточно, чтобы цепляться за жизнь сердцем, руками и даже зубами.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Даже в самых страшных снах Рафаэль не видел ничего подобного. Штурм замка начался сразу после рассвета, и нападавших было видимо-невидимо. Они карабкались на стены, пробивали их пушечными снарядами, или, как кроты, прорывали ходы под ними. Эта дьявольская армия лезла из подвалов, и, хотя солдаты принца сражались мужественно, это ничего не меняло. Прошло чуть больше часа, когда Рафаэль, понимая обессмысленность гибели людей, отдал приказ сдаваться.

Солдаты неохотно отдавали сабли и ружья и отходили от раскаленных орудий, со сложенными за спиной руками, но в их взглядах не было смирения и они не опускали их перед мятежниками.

Рафаэль гордился их упорством и преданностью, но понимал, что у него нет ни малейшей возможности отблагодарить их. Главарь мятежников, внушительного вида дикарь с севера, уже проскакал по подъемному мосту и под решеткой, которую только что с торжествующими криками подняли его люди.

Он сразу узнал Рафаэля, так же как и Рафаэль узнал его, и поехал прямо к принцу, стоявшему возле фонтана в большом дворе.

Одежда на Рафаэле была порвана и вся в крови. Четверо мятежников лежали мертвые у его ног, а он опирался на свой окровавленный меч, как на тросточку, бессознательно скрывая глубокую рану в боку.

— Рафаэль Сент-Джеймс, принц Бавии? — спросил вождь мятежников. Ему было лет тридцать пять на вид, и еще Рафаэль обратил внимание на густые золотисто-каштановые волосы и умные синие глаза.

Рафаэль наклонил голову в знак подтверждения.

— Симон Карпентер, — представился вождь мятежников, легко спрыгивая с мощного серого коня.

Одет он был в шерстяную рубашку и бриджи, а его испачканные сапоги видели лучшие времена.

Карпентер снял кожаные перчатки, засунул их за пояс и с любезной улыбкой протянул руку за окровавленной саблей.

— С вашими солдатами поступят справедливо, — пообещал он. — Они ведь, в первую очередь, солдаты Бавии, и мы не будем их судить за исполнение своего долга.

Рафаэль ничего не ответил. В горле у него стоял комок. Еще когда он был мальчишкой, он знал, что эта минута наступит. Незадолго перед отъездом в Англию он слышал, как няня говорила о близком конце Сент-Джеймсов и видел, как она плакала. Это была его судьба — искупать многочисленные и тяжкие грехи своих предков. Но теперь, когда Рафаэль встретил Анни и полюбил ее так, как никого в жизни не любил, даже Джорджиану, ему было особенно больно думать о том, что он теряет.

Замки, дворцы, власть занимали последнее место в этом списке.

— Меч, ваше высочество, — с холодной учтивостью потребовал Карпентер, все еще не убирая руки.

Рафаэль отдал оружие эфесом вперед, не боясь порезать себе пальцы.

Карпентер взял меч, не причинив Рафаэлю вреда, от чего не удержались бы многие. Мужчины не сводили друг с друга глаз, когда Карпентер заговорил вновь.

— Я сожалею, но мы должны вас повесить. Вы проявили недюжинное мужество.

— Я вообще недюжинный, — заявил Рафаэль, чувствуя, что у него начинает кружиться голова от большой потери крови.

Его качало, но он постарался удержать равновесие, одной рукой зажав глубокую рану.

— Пришлите врача, — приказал Карпентер одному из своих людей, когда у Рафаэля подогнулись колени и он провалился в темноту.

Принц пришел в себя в подземной темнице. Он лежал на зловонном соломенном тюфяке. Рану в боку ему зашили и перевязали, но боль была такая, словно под ребра ему засунули раскаленную кочергу. Его знобило. Но все же первое, что он почувствовал, очнувшись, была радость.

Анни в безопасности, и с ней Патрик. Чего еще ему было желать?

Рафаэль долго лежал неподвижно, не желая снова провалиться в черную пустоту. Наконец, с мучительным усилием, от которого все его тело покрылось липким потом, он дотянулся до решетки и встал на ноги. Позади было высокое узкое окошко, и он видел в него свет заходящего солнца, а еще он услышал ровный стук молотка.

Он вздохнул и прижался лбом к решетке. Мятежники приводили в порядок виселицу Питера Мэтленда.

Анни, подумал Рафаэль, жалея не себя, а свою прелестную, жизнелюбивую жену и их ребенка. Почему он позволил себе пойти на поводу у своих желаний? Как он посмел зачать ребенка, который никогда не увидит своего отца?

Силы покинули его, и Рафаэль сполз на колени, все еще держась за железную решетку. Он молился, чтобы корабль Патрика увез Анни как можно дальше от берегов Бавии.

Когда Патрик Треваррен устроил дочь в своей каюте, а свои вещи приказал перенести в другую, Анни была в оцепенении от охватившего ее отчаяния. Он бережно положил ее на кровать, снял с нее туфли и накрыл одеялом, потом нежно поцеловал Анни в лоб, прошептал, что все будет хорошо, и ушел.

Оставшись одна, Анни свернулась клубочком и так лежала, не в силах ни говорить, ни думать, ни плакать, ни чувствовать. Мерное покачивание корабля усыпило ее, милосердно даруя ей отдых от ужасной реальности.

Вскоре, однако, кошмары разбудили ее, и она, вся в холодном поту, села в кровати. В комнате было темно, и Анни, соскользнув на пол, отправилась на ощупь к двери.

Задержав на мгновение дыхание, она нажала на ручку двери. Дверь оказалась незапертой.

Ослабев от радости, она, вся дрожа, прислонилась к тяжелой двери. Когда Анни удалось взять себя в руки, она вернулась к кровати и зажгла на ночном столике лампу. Она стояла в маленькой, уютной каюте и с неподдельным отвращением смотрела на свое платье. Ну как в нем карабкаться наверх, плыть или ползти? А ее бриджи и рубашка в замке Сент-Джеймс.

Взгляд Анни упал на стоявший в углу сундук из палисандрового дерева, и с надеждой ее вновь охватила жажда деятельности. Шарлотта Треваррен часто плавала на «Колдунье», а она, подобно дочери, любила нетрадиционную одежду.

Анни, не теряя времени, бросилась к сундуку и открыла крышку. Платья, платья, соблазнительные ночные рубашки… О чудо! Бриджи и рубашки. Анни сбросила платье, как змея кожу…

Рубашка и бриджи матери оказались ей совершенно впору.

Анни грустно улыбнулась своему отражению в зеркале на стене. Теперь найти бы шапку, чтобы спрятать волосы…

Еще мгновение, и она, выглянув в коридор, увидела, что дверь не охраняется. Зная тяжелое состояние дочери, Патрик, видимо, решил, что караул не нужен.

Анни помимо воли улыбнулась, тихонько скользнула вниз в короткий коридор и поднялась на капитанский мостик. Корабль стоял на якоре, и, как она вскоре поняла, на нем почти никого не было. Отец, успокоившись на ее счет, вернулся в замок Сент-Джеймс, вероятнее всего, со всей командой.

Анни большую часть детства провела на корабле, так что ей не составило труда спустить на воду одну из спасательных шлюпок и спуститься в нее по канату.

Еще никто ничего не заметил, а Анни уже плыла к берегу, рассекая веслами черную звездную воду.

Несмотря на все ее умение грести, Анни понадобилось более пятнадцати минут тяжелого труда, чтобы добраться до мелководья. Но едва ли не еще труднее было найти дорогу в темноте. Время от времени Анни слышала стук копыт и пряталась во рву, боясь попасть в плен к мятежникам или, что еще хуже, встретить людей своего отца.

Уже светало, когда Анни нашла потайной вход и вошла в замок. Непреклонные и покоренные, башни замка устремлялись в небо. Обычно заметный отовсюду королевский флаг был спущен.

Анни стало страшно. Может быть, Рафаэль уже мертв, и ее отец тоже. Если же нет, то как ей спасти их?

У Анни не было никакого реального плана, но ее сердце не позволяло ей повернуть обратно, не попытавшись прийти им на помощь. Рафаэль — ее муж, отец ее ребенка, а Патрик Треваррен дал ей жизнь. Она не могла бросить ни того, ни другого.

Стараясь, чтобы ее не заметили, Анни шла к дому. Вокруг было пустынно, будто все вымерли.

Проходя по одному из запущенных садов, Анни нахмурилась, вспомнив о подземных ходах, которые ей показывал Люсиан. Она решила, что непременно найдет хотя бы один, вооружится чем-нибудь и отыщет Рафаэля.

Заметив маленькое каменное строение с другой стороны зарослей ежевики, Анни остановилась и огляделась. Колючки впивались ей в бриджи, когда она полезла через кусты.

Дверь оказалась тяжелой, и, когда она поддалась, петли глухо заскрипели. Анни скользнула внутрь. Сердце у нее бешено колотилось. И из груди вырвался хриплый стон, когда две стальные руки обхватили ее сзади. Одна рука зажала ей рот и, хотя она отчаянно сопротивлялась, ей было ясно, что вырваться не удастся.

Незнакомец свободной рукой закрыл дверь и задвинул засов, прежде чем отпустить ее. Он зажег свет, пока она приходила в себя, и Анни увидела в мерцании керосинового фонаря мрачное лицо Эдмунда Барретта.

— Вы? — изумился он. — Не могу поверить своим глазам.

У Анни закружилась голова от радости, и она не стала скрывать, зачем возвратилась в замок Сент-Джеймс. Она сложила на груди руки.

— Где Рафаэль?

— В подземелье, — ответил Барретт. — Они собираются повесить его завтра утром.

У Анни подогнулись колени. Прислонившись к стене, она старалась сохранять спокойствие.

— Вы видели моего отца?

— Нет, — сказал Барретт, — но замок большой. Он может быть где угодно.

— Откуда вы знаете, что мятежники хотят повесить Рафаэля?

— Они поставили во дворе виселицу, — ответил он, глядя в сторону. Казалось, прошла вечность, прежде чем он заговорил вновь. — Они уже казнили Люсиана.

Анни судорожно проглотила застрявший в горле комок.

— Боже мой! Почему? — в ужасе прошептала она. — Ведь он был с ними, разве нет?

— Кто любит предателей? — ответил вопросом мистер Барретт, и, хотя он говорил довольно спокойно, Анни знала, что ему жалко Люсиана.

Анни тоже не могла смотреть в глаза Барретта, поэтому, оглядывая комнату, заметила большую дыру в центре прогнившего пола.

— Подземный ход, — проговорила она, как нечто само собой разумеющееся, и почувствовала гордость оттого, что ее догадка оказалась правильной. — Он ведет в подземелье?

Барретт тяжело вздохнул и пригладил грязной рукой волосы.

— Не знаю, — признался он. — Я пробовал пройти по нему, но там слишком узко для меня.

Крысы, пауки, кроты и прочая нечисть не могли поколебать ее решимость.

Друг Рафаэля силой удержал ее.

— Нет, Анни. Рафаэль никогда не простит мне, если с вами что-нибудь случится.

Анни вырвалась, и в ее яростном шепоте прозвучало отчаяние:

— Рафаэль не доживет до того, чтобы прощать или не прощать вас, если мы не поторопимся!

Барретт еле слышно выругался.

— Будьте осторожны, — вздохнул он.

Анни прыгнула. Она стояла на четвереньках, ничего не видя в темноте, но едва не задыхаясь от резкого запаха пыли, гнилых корней и грызунов.

— Я буду ждать, Анни, — прозвучали сверху слова Барретта. — Только не делайте глупостей!

Анни уже бежала к центру замка и не ответила ему. Она бежала, потом ползла, стараясь не прислушиваться к писку в темноте, и в душе оплакивала Люсиана Сент-Джеймса. Он мог бы стать совсем другим, намного лучше, если бы не его зависть. Ему было так мало лет, и, возможно, останься он в живых, он бы осознал свои ошибки.

В конце концов Анни доползла до завала. Ей стало трудно дышать, и Анни подумала, как у нее мало шансов на успех. Не найдя выхода, она принялась разбирать завал, а потом поползла дальше.

В некоторых местах старые стены так сближались, что она боялась застрять между ними. Ей было легко вообразить, как лет через сто обнаружат ее кости и заплачут над ними.

Воспоминания о матери, которая выбиралась по такому же подземному ходу из дворца султана, придало Анни смелости. Шарлотта Треваррен все преодолела, и она тоже сможет.

В конце концов, это семейная традиция.

Прошло много времени, и вдруг Анни ударилась макушкой обо что-то металлическое. Чертыхнувшись, она подняла повыше руки и толкнула что-то, молясь про себя, чтобы по ту сторону не оказалось своры мятежников.

Это что-то, очень тяжелое, упало на каменный пол, подняв такую тучу пыли, что Анни на мгновение ослепла. Тогда она поползла, кашляя, на свет, пробивающийся из высокого окна, и поняла, что находится в пустой камере. Перед ней лежал разбитый шкаф, который она перевернула.

Она ждала, почти уверенная, что сейчас ворвется охрана и арестует ее, но никто не появился. Анни подошла к двери и прижалась к ней ухом, стараясь услышать голоса или шум шагов, но все было тихо. Она не была уверена, что находится в нужной части замка, так как подземный ход оказался извилистым и путаным, но надеялась на лучшее.

Когда Анни попыталась открыть дверь, стало ясно, что этой камерой не пользовались много лет. Она уже решила, что ей не хватит сил, но тут петли заскрипели, и она выбралась в коридор.

Здесь не было окон, в темноте Анни мечтала о свече или хотя бы о спичке. Она продолжала свой путь, цепляясь за стену и вздрагивая, когда паутина ложилась ей на плечи. Наконец она опять увидела свет и узнала место, где была с Люсианом. Теперь она знала, что тюрьма рядом.

Закусив губу, Анни смело, но с благоразумной осторожностью двинулась дальше. Она уже давно потеряла свою шапку, и волосы упали ей на спину. Она уже столько времени провела в пыли и грязи, что не могла припомнить, когда бы так мечтала о хорошей ванне. Даже во время своих прежних дурацких эскапад ей не удавалось так вымазаться.

Услышав голоса, Анни остановилась и затаила дыхание. Она ужасно боялась, как бы ее не выдало биение сердца.

— Зачем тащить его на виселицу? — спросил один мужчина. — Он все равно в лихорадке и ничего не поймет.

Анни сдержала крик ужаса.

— Это вопрос принципа, — ответил другой. — Кто-то должен заплатить за преступления Сент-Джеймсов.

Анни прижалась к стене.

Мужчины продолжали разговор, время шло, тени удлинялись, а они все не уходили.

Она не знала, сколько прошло времени, когда наконец стражники отправились перекусить. Анни тотчас же покинула свой тайник и приблизилась к камере Рафаэля. Она оказалась запертой, и ключа нигде не было.

Принц показался Анни тенью, забытой в углу.

— Рафаэль! — в отчаянии позвала она. — Где ключ?

Принц не ответил и не пошевелился.

— Рафаэль!

Он застонал, и Анни очень захотелось прикоснуться к нему, погладить его. Она просунула руку через решетку и попробовала дотянуться до него. Увы, она быстро поняла, что это невозможно.

Лихорадочно она шарила по столу охранников, но ключа не нашла. Вновь услышав голоса, она поторопилась обратно в заброшенный ход и затаилась в темноте.

Охранники сменились. Новые караульные расположились за тяжелым столом и, даже не взглянув на Рафаэля, начали играть в карты.

Анни долго ждала, но у нее больше не представилось возможности приблизиться к Рафаэлю. В конце концов она решила возвратиться к мистеру Барретту. Возможно, ей удастся найти отца и он поможет…

Но, ползя обратно, Анни отказалась от этой мысли. Если Патрик Треваррен узнает, что его дочь в замке Сент-Джеймс, он тут же забудет о Рафаэле и постарается вернуть ее на «Колдунью». А в это время мятежники затащат Рафаэля на эшафот, накинут ему петлю на шею и повесят.

— Вы там были? — спросил Барретт, как только увидел голову Анни.

Она едва справилась со своими слезами.

— Да, — ответила она. — Была. Вы правы. Рафаэль в тюрьме.

Мистер Барретт легко вытащил ее из ямы и стал ждать, когда она заговорит вновь.

— Он ранен или болен. Окликнула его, а он только чуть-чуть пошевелился.

— Я сам пойду, — сказал Барретт, направляясь к дыре в полу.

Анни остановила его.

— Вам там не пробраться. Я и то чуть не застряла.

Барретт надолго замолчал.

— Поищу другой путь. Оставайтесь здесь и не высовывайтесь. Я принесу вам еду и воду.

Анни ничего не возразила. Ей оставалось только ждать. Не обращая внимания на грязь, она села на пол и подперла голову руками.

Барретт кашлянул.

— Не думаю, что вам это так уж важно сейчас, но я должен сказать. Анни, вы самая смелая и разумная женщина, которую я когда-либо встречал.

Не поднимая головы, она улыбнулась сквозь слезы.

— Смелость города берет, — глухо проговорила она.

Барретт, не ответив, открыл дверь и исчез.

Измученная переживаниями и путешествием по подземелью, Анни провалилась в беспокойный сон и проснулась, только когда вернулся мистер Барретт. Он поставил свечу на опрокинутый ящик и сел за стол, на который поставил две оловянных тарелки и чашку.

Анни не спрашивала, где он раздобыл мясо и хлеб, которые достал их холщового мешка. Барретт пил вино из пыльной бутыли, а она простую воду из единственной чашки.

— Я видел вашего отца, — сообщил Барретт после долгого молчания.

— Где? — встрепенулась Анни. — Как он?

— Все по порядку, — усмехнувшись, проворчал Барретт. — Сейчас он похож на дикаря. Мы конечно же не разговаривали. Но он, вроде, представляется бедным крестьянином.

Анни изумилась.

— Вы уверены, что видели Патрика Треваррена? Он ведь настоящий денди. Рубашки ему специально заказывают в Париже, и ботинки — только в Италии.

Барретт рассмеялся.

— Друзья и то его бы не узнали. Думаю, я узнал его только потому, что мне известны все здешние жители.

— Интересно, что он задумал?

Мистер Барретт сразу же посерьезнел и отхлебнул вина из бутылки.

— Что бы он ни задумал, мисс Треваррен, надеюсь, Господь его не оставит. От этого может зависеть жизнь Рафаэля.

У Анни перехватило горло, но она не позволила себе сорваться.

— Да, — ответила она и стала молиться, чтобы Рафаэль не умер от лихорадки, прежде чем они спасут его.

Поев, мистер Барретт опять ушел. Анни не хотела выходить из дома, но не из боязни мятежников (хотя и это, конечно, было), а потому что не хотела встречи с отцом.

Она ждала несколько часов, все больше и больше беспокоясь. В конце концов ей пришлось выйти из дома в кусты.

После этого она опять прыгнула вниз, желая быть как можно ближе к Рафаэлю, но не прошла и полпути, как начал обрушиваться потолок.

Анни похолодела, услышав всего в нескольких шагах от нее чей-то голос:

— Проклятые ходы. Здесь все надо разрушить до основания.

Варвары, подумала Анни, стараясь не дышать.

Когда ей на голову начал сыпаться песок, она представила себя заживо погребенной в подземелье и заставила себя вернуться. В доме она легла и заснула, а когда проснулась под утро, то с тоской подумала о неизбежном.

В этот день Рафаэля должны были повесить.

Возможно, умереть не так уж и плохо, думал Рафаэль, когда его подняли на ноги и потащили из камеры. Он уже совсем близко к смерти, насколько он мог судить, и, хотя ему было ужасно жалко оставлять Анни, смерть его не страшила.

Анни. Он улыбнулся, словно пьяный, и не стал сопротивляться, когда ему завернули за спину руки и связали их. Один или два раза ему показалось, что Анни зовет его, но это, конечно же, бред, ведь она, слава Богу, сейчас далеко отсюда.

Миновав коридор, Рафаэль и стражники поднялись по лестнице и вышли во двор. Горели факелы, словно притягивая свет из-за горизонта. Зрителей было немного. Это удивило Рафаэля. Он не знал, радоваться ли ему или обижаться на судьбу.

Теперь, когда замок взят, наверное, мятежники отправились в другие замки.

С кружкой воды к нему подошла девушка, в которой он узнал бледную как мел служанку Анни, Кэтлин. Она заботливо поднесла кружку к его рту, и он сделал несколько глотков.

— Да будет с вами Бог, ваше высочество, — прошептала она, и стражники подтолкнули его к нижней ступеньке эшафота.

Виселица неясно вырисовывалась у него над головой, и Рафаэль сделал к ней первый шаг. Ему вспомнилась песенка, которую в детстве пела его няня, что-то о лестнице Иакова.

Наверху его ждал священник, но это был не тот священник, который венчал его и Анни. Рафаэль никак не мог припомнить, чтобы раньше видел этого парня. Он нахмурился и хотел спросить, как его зовут, но, встретив его предостерегающий взгляд, промолчал.

Пожав плечами, он запел. Мы все поднимаемся… по лестнице Иакова…

Внимание Рафаэля привлек стук шагов за его спиной. Рафаэль обернулся, одновременно с палачом и священником, и увидел бегущую к нему Анни, всю в грязи с головы до ног.

Он сказал себе, не верь, это галлюцинация, но она, всхлипывая, бросилась ему на шею, и он осознал ее реальность. Его единственным утешением было то, что Анни в безопасности, и вот теперь он потерял и его.

Рафаэль услышал выстрел и упал на колени, думая, что попали в него. Не успев крикнуть Анни, чтобы она бежала, он заметил разорванную веревку. Рядом происходило что-то невообразимое, и деревянные доски трещали от града выстрелов.

Он успел крикнуть Анни и, получив легкий удар кулаком по затылку, потерял сознание и упал ничком.

— Беги, идиотка! — взревел священник, взваливая бесчувственное тело Рафаэля на мощное плечо.

Узнав наконец друга своего отца, Анни повиновалась и бросилась с эшафота. Внизу она наткнулась на Джосию Воэна. Сжав зубы, он стоял прямо перед ней с мечом в руке.

Вокруг творилось Бог знает что. Несколько солдат Рафаэля с оружием в руках старались помочь спасителям принца, и Анни отлично понимала, что у них всего несколько минут для бегства.

— Давай, Джосия, — сказала она. — Бей.

Он пристально вглядывался в нее несколько долгих, томительных секунд, и священник, стоявший сзади с тяжелой ношей на плече, не мог ничем ей помочь. Наконец Джосия неохотно отступил.

Неожиданно рядом появились лошади, и кто-то забросил Анни на спину одной из них. Ошеломленная, Анни почти ничего не видела вокруг, но заметила мистера Барретта, а потом знакомый голос отца прошипел ей на ухо:

— Ты еще ответишь за это, Анни Треваррен.

Она не обратила на него внимания.

— Рафаэль! — кричала она, не видя его.

Сильные руки Патрика крепко обхватили ее, и они помчались к главным воротам, где уже подняли решетку.

— Он сзади, дорогая, — успокоил ее Патрик.

В лицо Анни дул ветер, и копыта лошадей оглушительно простучали по подъемному мосту. Слышались выстрелы, но их заглушал стук ее сердца.

Шесть шлюпок ждали их на берегу. Патрик посадил Анни в одну из них, и она увидела, как бесчувственного или мертвого Рафаэля бросили в другую, где уже сидел мистер Барретт, положив руки на весла. Перебраться к мужу ей не дали. Опытный экипаж «Колдуньи» рванулся вперед, и пули мятежников лишь поднимали фонтанчики воды у них за спиной.

Только когда они добрались до ждавшего их корабля, Анни оторвала взгляд от Рафаэля и посмотрела на замок.

Он тянулся к небу, как величественная гробница, и Анни поняла, что отныне он стал памятником навсегда ушедшей в прошлое жизни. Она заплакала, горюя и радуясь одновременно.

— Нам пора, — мягко сказал Патрик, помогая ей подняться.

Анни вновь посмотрела на Рафаэля, убедилась, что с ним все в порядке, и стала подниматься наверх.

Южная Франция, шесть недель спустя…

Рафаэль уже почти поправился после происшедшего в Бавии. Он стоял и смотрел, как закат расцвечивает виноградник всеми цветами радуги. Анни стояла рядом, держа его за руку, а позади возвышался большой кирпичный дом, который теперь был их домом. Усадьба принадлежала Рафаэлю, хотя он впервые приехал сюда месяц назад с женой.

— Тебе нравится быть виноделом? — спросила Анни, заранее зная ответ.

Он улыбнулся, сплетая ее пальцы со своими.

— А тебе нравится быть женой винодела?

— Да, — ответила Анни. — Мне нужен только винодел.

Рафаэль рассмеялся и поцеловал ее в лоб, но в его глазах все еще таилась грусть. За виноградником и низкой каменной винодельней, где стояли большие бочки и прессы, уже готовые к работе, лежала вдали разоренная и залитая кровью Бавия. Не скоро затянутся ее раны, может быть, на это потребуется не одна сотня лет, и Рафаэля печалило, что его народ страдает и будет еще долго страдать. Анни понимала, что он вспоминает о покинутой родине, и, поднеся его руку к губам, поцеловала ее.

— Может быть, мы еще вернемся туда, — сказала она, утешая его.

Он покачал головой, и когда она вновь посмотрела на него, его глаза были ясными.

— Нет, любимая. Мы можем идти только вперед. Ты это знаешь. Бавии, которую я любил, больше нет, если она вообще когда-то была.

Они повернулись и пошли рядом по недавно взрыхленной земле. Стояли сумерки, расцвеченные золотыми, малиновыми и пурпурными бликами. Анни ждала ночь, которая одарит их счастьем любви, а потом наступит утро, и еще много-много ночей и дней, освещенных их любовью.

— Я ходила сегодня в поселок, — сказала Анни, когда они подошли к дому. — Там цыганка Рифка гадает по руке. Мясник говорит, ей триста лет.

Рафаэль сделал вид, что его это очень заинтересовало.

— И что она сказала?

Анни вздохнула с видом великомученицы и нежно погладила свой округлившийся живот.

— Она сказала, что наша дочка — первая из шестерых детей.

У порога кухни Рафаэль наклонился и поцеловал Анни.

— В это мне легко поверить, — проговорил он. — А чем закончится наша прекрасная сказка, принцесса Анни?

Она рассмеялась.

— Ну, для этого цыганка не нужна, — сказала она. — Мы будем жить долго и счастливо.

Content

Линда Лаел Миллер
Невеста принца

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ