Агата Кристи

Доколе длится свет (сборник)

Дом его грез

Это рассказ о Джоне Сегрейве – о жизни его, которая не удалась, о любви, в которой он потерпел неудачу; о его снах и о смерти – и если в последних он обрел то, в чем обделен был первыми двумя, то и жизнь его в конечном счете, можно полагать, сложилась. Как знать?

Джон Сегрейв происходил из семьи, за последнее столетие постепенно пришедшей в упадок. Его предки со времен королевы Елизаветы владели землями, но позднее распродали все до последнего клочка своих владений. Было решено, что по крайней мере одному из отпрысков рода надлежит овладеть полезным мастерством добывания денег. И по иронии судьбы ее слепому выбору суждено было пасть на Джона.

Нелепо, что этому юноше с на редкость чувственным ртом и удлиненными темно-синими глазами, придававшими ему облик какого-то лесного существа – эльфа или фавна, – нелепо, что именно ему довелось оказаться принесенным на алтарь божества Финансов. Аромат земли, вкус морской соли на губах и открытое небо над головой – вот что было дорого Джону Сегрейву и с чем ему надлежало распроститься.

В восемнадцать лет он в качестве молодого клерка поступил на работу в крупный торговый дом. Семь лет спустя он все еще пребывал клерком, хотя уже не таким молодым, но во всем остальном статус его нимало не изменился. Среди качеств, которыми наделила его природа, явно отсутствовало то, что принято называть желанием добиться места под солнцем. Он был усерден, пунктуален, трудолюбив – поистине клерк, и ничего более.

А ведь он мог бы стать… только кем? Джон и сам затруднился бы ответить на этот вопрос, но он не мог избавиться от ощущения, что где-то, в какой-то иной жизни он мог бы достичь многого. Он обладал живым умом, энергичностью – качества, которых напрочь были лишены его трудяги-сослуживцы. Те любили Джона. Он располагал к себе беспечным дружелюбием, и вряд ли кому приходило в голову, что на самом деле Джон равным отношением ко всем ограждал себя от более тесных контактов с кем-либо одним.

Греза родилась в нем внезапно. Это не было детской фантазией, взращенной и развившейся с годами. Она пришла однажды летней ночью или скорее даже утром, и он очнулся от нее ошеломленный, жадно пытаясь удержать при себе беглянку, неуловимо, как все сны, ускользавшую из его сознания.

Он отчаянно старался удержать ее. Ее нельзя было упустить – никак нельзя, – Джон должен был запомнить тот Дом. Конечно же, это был тот Дом! Дом, который он так хорошо знал. Существовал ли он в действительности или просто привиделся ему в мечтах? Джон не помнил, но он, безусловно, знал его, знал прекрасно.

Неясный, серый свет раннего утра украдкой вползал в комнату. Было поразительно тихо. Лондон, усталый Лондон в половине пятого утра вкушал краткие мгновения покоя.

Джон Сегрейв лежал тихо, окутанный радостью, чудесным очарованием и прелестью своего сна. Как он изловчился запомнить его? Обычно сны улетучивались так быстро, проносились мимо, пока пробуждающееся сознание пыталось ухватить и задержать их неловкими пальцами. Но тут он успел! Он поймал этот сон в самый миг, когда тот был готов упорхнуть.

И в самом деле сон был замечательный! В нем был Дом и… – тут мысли его пришли в смятение, поскольку, едва задумавшись о сне, он понял, что не может вспомнить ничего, кроме этого Дома. Неожиданно, испытав даже легкое разочарование, он осознал, что Дом, в сущности, был ему совсем незнаком. Прежде он не являлся Джону даже в мечтах.

Дом был белый и стоял на возвышенном месте. Кругом росли деревья, голубые холмы виднелись вдалеке, но не окружение придавало Дому его особенное очарование, поскольку (и это составляло кульминацию, самую «суть» сна) Дом был прекрасен, странно и чуждо прекрасен сам по себе. Сердце Джона забилось чаще, когда он постарался заново воссоздать в памяти небывалую красоту того Дома.

Только наружную, разумеется, потому что он не был внутри. Об этом тогда не шло и не могло идти речи.

Позже, когда в разгоравшемся свете утра стали различимы сумрачные очертания его спальни-гостиной, настала пора пробудиться от чар. В конце концов, его сон, вероятно, не был так уж чудесен – или, может, все самое чудное, все значимое в нем все-таки скрылось от Джона, подшутив над цепкой хваткой его сознания? Белый дом, стоящий на возвышенности, – было бы от чего приходить в восторг, верно? Дом, как вспомнилось ему, был довольно большим, с множеством окон, и все шторы в них опущены – не оттого, что в нем не было людей, нет, но лишь потому (он был уверен в этом), что его обитатели еще не проснулись.

Джон рассмеялся над своими нелепыми фантазиями и вспомнил, что нынче вечером ужинает с мистером Веттерманом.

Мейзи Веттерман была единственной дочерью Рудольфа Веттермана и давно привыкла непременно получать то, чего желала. Явившись однажды с визитом в контору папы, она заметила Джона Сегрейва. Он принес тогда какие-то письма, которые понадобились ее отцу. Когда Джон вышел, она справилась о нем. Веттерман с готовностью рассказал:

– Один из сыновей сэра Эдварда Сегрейва. Старое доброе семейство, но сейчас едва сводят концы с концами. Этот парень никогда не повернет Темзу вспять. Конечно, он мне нравится, но из него ничего не выйдет. Никакой напористости.

Видимо, напористость была Мейзи безразлична. Это качество более ценилось ее родителем, нежели ею самой. Так или иначе, пару недель спустя она настояла на том, чтобы отец пригласил Джона Сегрейва к ним на ужин. Ужин должен был состояться в узком кругу – она с отцом, Джон Сегрейв и одна подруга, приехавшая к ней погостить.

Подруга не преминула отпустить по этому поводу несколько замечаний:

– Хочешь снять пробу, а, Мейзи? А потом папуля велит его упаковать и принесет домой из Сити своей дорогой дочурке в подарок – оплаченный и купленный уже по всем правилам.

– Аллегра! Это уже слишком!

Аллегра Керр рассмеялась:

– Ты привыкла удовлетворять свои прихоти, Мейзи, сама знаешь. Мне нравится эта шляпка, говоришь ты, она должна у меня быть! Если со шляпками так, то почему бы не с мужьями?

– Не говори чепухи. Я с ним еще и двух слов не сказала.

– Да. Но уже все решила, – заметила та. – Что тебя так пленило, Мейзи?

– Не знаю, – медленно протянула Мейзи Веттерман. – Он… он не такой, как все.

– Не такой? Как все?

– Да. Не могу тебе объяснить. Он по-своему красив, хотя дело даже не в этом. У него такой взгляд, будто он и не видит тебя. Честно сказать, я не поручусь, что он хотя бы раз взглянул на меня тогда у папы в конторе.

Аллегра усмехнулась:

– Старый трюк. Притворяется скромником.

– Аллегра, какая ты противная, в самом деле!

– Не расстраивайся, милая. Папа непременно купит курчавого барашка своей маленькой Мейзи.

– Я не хочу, чтобы все было так.

– Значит, любовь с большой буквы. Так тебе хочется?

– Разве он не может в меня влюбиться?

– Разумеется, может. Надеюсь, он так и сделает.

Аллегра улыбнулась, окидывая взглядом подругу. Мейзи Веттерман была невысокой, слегка склонной к полноте, с темными, хорошо подстриженными и искусно завитыми волосами. И без того от природы свежие краски ее лица были подчеркнуты наимоднейшими оттенками пудры и губной помады. Хорошенький белозубый ротик, темные глаза – небольшие и с огоньком, – нижняя часть лица и подбородок несколько тяжеловаты. Одета она была изящно.

– Да, – промолвила Аллегра, завершая свой осмотр. – Я просто в этом уверена. Ты и впрямь очень эффектно выглядишь, Мейзи.

Подруга взглянула на нее с недоверием.

– Серьезно, – подтвердила Аллегра, – честное слово! Но давай предположим – просто ради интереса, – предположим, что он этого не сделает. В смысле – не влюбится. Допустим, его привязанность будет искренней, но – платонической. Что тогда?

– Может, он мне вообще не понравится, когда я узнаю его лучше.

– Пожалуй. Но, с другой стороны, он ведь может и очень сильно понравиться тебе. А в таком случае…

Мейзи пожала плечами:

– Смею надеяться, у меня достаточно гордости…

– Гордость пригодна лишь на то, чтобы скрывать свои чувства, – прервала ее Аллегра, – но она не поможет тебе избавиться от них.

– Ну, тогда, – Мейзи вспыхнула. – Не понимаю, почему, в конце-то концов, не сказать об этом прямо. Я действительно очень хорошая партия. Я хочу сказать – с его точки зрения, дочь его начальника и вообще.

– Перспектива участия в делах фирмы и тому подобное, – живо подхватила Аллегра. – Да, Мейзи. Ты поистине дочь своего отца, все правильно. Я ужасно рада. Люблю, когда мои друзья сознают, кто они есть.

Едва уловимая насмешка в ее тоне привела Мейзи в замешательство.

– Ты невыносима, Аллегра.

– Но полезна для стимула, милая. Для этого я тебе и нужна здесь. Ты же знаешь, я изучаю историю, и мне всегда было любопытно, почему придворному шуту так охотно все дозволяли? Теперь, когда мне самой довелось им стать, я вижу, в чем дело. Не такая уж плохая роль, скажу тебе, – надо же было мне к чему-то себя приспособить. Чем я была? Гордая и без гроша, как героиня романчика, из хорошей семьи и без путного образования. «Что тебе делать, девица? – Бог весть, – был ответ». Этакая бедная родственница, готовая обходиться без камина в своей комнатушке и охотно берущаяся за всякую случайную работу и поручения типа «помоги-ка кузине такой-то, милочка». Такие никому, в сущности, не нужны, разве что тем, кому не по средствам держать прислугу, и такие люди обращаются с ними как с рабами. Вот я и заделалась придворным дурачком. Можно дерзить, говорить без обиняков, слегка острить время от времени (но не слишком часто, не то будешь вынуждена продолжать в том же духе), а тем временем проницательно наблюдать человеческую природу. Людям даже нравится, когда им говорят, как ужасны они на самом деле. Именно поэтому они толпами приходят послушать популярных проповедников. И затея удалась на славу. Я всегда завалена приглашениями. Я с величайшим удобством живу за счет моих друзей и при этом могу себе позволить роскошь никого не благодарить.

– Ты неподражаема, Аллегра. Ты нимало не задумываешься над тем, что говоришь.

– Вот тут ты ошибаешься. Я очень даже задумываюсь – внимательно и серьезно по каждому поводу. Моя кажущаяся откровенность всегда рассчитана заранее. Мне приходится быть очень осторожной. Это занятие еще должно послужить мне до старости лет.

– Отчего бы не выйти замуж? Я же знаю, что масса мужчин добивались тебя.

Лицо Аллегры внезапно сделалось суровым.

– Я никогда не смогу выйти замуж.

– Из-за того, что… – Мейзи не закончила фразы, глядя на подругу.

Та коротко кивнула.

На лестнице послышались шаги. Лакей распахнул двери и доложил:

– Мистер Сегрейв.

Джон вошел, не испытывая особого энтузиазма. Он представить себе не мог, зачем старику понадобилось звать его. Если бы Джон мог отделаться от этого приглашения, он так бы и поступил. Дом подавлял его своим тяжелым великолепием и нежным ворсом ковра.

Ему навстречу вышла девушка и протянула руку для рукопожатия. Джон смутно припомнил, что видел ее однажды в конторе ее отца.

– Как поживаете, мистер Сегрейв? Мистер Сегрейв – мисс Керр.

Вот тут для него настало пробуждение. Кто она? Откуда она явилась? Вся она – от струящихся драпировок платья, окрашенных бликом огня, до крошечных крылышек Меркурия на маленькой греческой голове – казалась существом летучим и эфемерным, словно видение, застывшее среди вмиг потускневшего убранства.

Вошел Рудольф Веттерман, поскрипывая на ходу ослепительным крахмальным пластроном внушительных размеров. Без лишних церемоний они приступили к ужину.

Аллегра Керр завела разговор с хозяином дома. Джон Сегрейв был вынужден посвятить свое внимание Мейзи. Но все его мысли были заняты девушкой, сидевшей по другую от него сторону стола. Она производила восхитительное впечатление. Хотя, как он про себя заметил, оно создавалось скорее умышленно, нежели возникало само по себе. Но внутри, за всем этим, скрывалось что-то еще. Трепещущий язычок пламени – мерцающий, непостоянный, словно блуждающий огонь из сказки, который, бывало, заманивал в трясину смельчаков.

В конце концов ему представилась возможность заговорить с ней. Мейзи передавала отцу новости от каких-то приятелей, которых в тот день повстречала. У Джона же в нужный момент язык точно отнялся. Он обратил к Аллегре взгляд, полный немой мольбы.

– Обычный набор тем для бесед за ужином, – беспечно проговорила она. – Мы начнем с театральных новостей или с одного из этих бесчисленных «А как вы находите?..»?

Джон улыбнулся:

– И если обнаружим, что оба любим собак и не выносим рыжих кошек, то между нами появится, как говорят, «много общего»?

– Безусловно, – с важностью ответила Аллегра.

– Жаль было бы начинать с дежурных расспросов.

– Зато все смогут поддержать беседу.

– Верно, но это и погубит ее.

– Полезно знать правила – хотя бы для того, чтобы нарушать их.

Джон снова улыбнулся в ответ:

– Тогда, полагаю, мы с вами можем позволить себе поговорить о наших личных пристрастиях. Даже если это будет выглядеть сродни безумию.

Резким, неосторожным движением руки Аллегра задела бокал и уронила его со стола. Послышался звон разбитого стекла. Это прервало беседу Мейзи с отцом.

– Мне так жаль, мистер Веттерман. Это я роняю бокалы.

– Ничего страшного, дорогая Аллегра, ровным счетом ничего.

– Разбитый бокал. Это к несчастью. Жаль, что так получилось, – быстро проговорил Джон Сегрейв сдавленным голосом.

– Не тревожьтесь. Как это говорится? «Ты не можешь принести несчастье туда, где оно поселилось».

Аллегра вновь повернулась к Веттерману. Джон, возобновив беседу с Мейзи, силился вспомнить, откуда была цитата. Наконец ему это удалось. Это были слова, произнесенные Зиглинд в «Валькирии», когда Зигмунд предлагает покинуть дом.

«То есть она хотела сказать…» – задумался он.

Но Мейзи как раз интересовалась его мнением по поводу последней музыкальной постановки. Джон признался, что обожает музыку.

– После ужина, – пообещала Мейзи, – мы попросим Аллегру сыграть нам.

Они все вместе перешли в гостиную. Веттерман в глубине души считал такой обычай варварским. Он предпочитал весомую внушительность пущенной по кругу бутылки вина предложенной коробке сигар. Но на сей раз, возможно, оно и к лучшему, потому что он не мог себе представить, о чем бы стал говорить с Джоном Сегрейвом. Ох уж эта Мейзи с ее причудами. У парня нет даже приличной внешности – по-настоящему приличной, – и, уж конечно, он вовсе не занимателен как собеседник. Веттерман был рад, когда Мейзи попросила Аллегру что-нибудь сыграть. Так им удастся быстрее скоротать вечер. Подумать только – этот молодой олух даже в бридж не играет.

Аллегра играла хорошо, хотя и без той уверенности, которая отличает профессионала. Она исполняла современную музыку – Дебюсси, Штрауса, немного Скрябина. Затем перешла к первой части «Патетической» Бетховена – этому воплощению бескрайней печали, скорби, не имеющей предела и нескончаемой, как века, но от начала до конца проникнутой духом сопротивления. В торжественных звуках бессмертного стенания она с победным рокотом стремится к своему трагическому финалу.

Под конец Аллегра сфальшивила, пальцы взяли неверный аккорд, и она резко оборвала игру. Взглянув на Мейзи, она насмешливо улыбнулась.

– Вот видишь, – сказала она. – Они не дают мне дальше.

И, не ожидая ответа на свое загадочное замечание, Аллегра стала наигрывать какую-то странную, до навязчивости запоминающуюся мелодию, полную немыслимых созвучий и непонятных ритмов, – Сегрейв никогда прежде не слышал ничего подобного. Легкая, невесомая мелодия парила где-то высоко, словно птица, и внезапно, без всякого перехода, она превратилась в нестройное месиво звуков, и Аллегра с улыбкой поднялась из-за пианино.

Несмотря на улыбку, она выглядела растерянной, почти испуганной. Она присела рядом с Мейзи, и Джон слышал, как та вполголоса сказала ей:

– Тебе не следует этого делать. Ни в коем случае не следует.

– Что это была за вещь, которую вы исполняли последней? – с чувством спросил Джон.

– Одна из моих.

Ответ прозвучал отрывисто и резко. Веттерман заговорил на другую тему.

В ту ночь Джону Сегрейву вновь снился Дом.

Джон чувствовал себя несчастным. Никогда до сих пор его жизнь не казалась ему такой тоскливой. Прежде он терпеливо сносил ее как неприятную необходимость, которая, впрочем, не задевала его внутренней свободы. Теперь все изменилось. Внешний мир вторгся во внутренний.

Джон не пытался скрыть от себя причин такой перемены. Он влюбился с первого взгляда в Аллегру Керр. Что он мог с этим поделать?

В тот первый вечер он был слишком растерян, чтобы строить какие-то планы. Он даже не сделал попытки вновь с нею увидеться. Вскоре, когда Мейзи Веттерман пригласила его провести выходные в родительском загородном доме, он поехал с охотой, но был разочарован, увидев, что Аллегры нет.

Раз он наудачу упомянул о ней в разговоре с Мейзи, и та сообщила ему, что Аллегра гостит у кого-то в Шотландии. Этим он и удовольствовался. Он с радостью продолжил бы расспрашивать о ней, но слова точно застряли у него в горле.

В те выходные он привел Мейзи в полное недоумение. Он, казалось, вовсе не замечал, в самом деле не замечал того, что вроде бы само бросалось в глаза. Мейзи принадлежала к тем женским натурам, которые привыкли действовать со всей прямотой, но прямота никак не влияла на Джона. Он считал ее милой девушкой, но, пожалуй, немного властной.

Судьба все же оказалась сильнее Мейзи. Ей было угодно, чтобы Джон увиделся с Аллегрой снова.

Они повстречались в парке в один из воскресных дней. Он заметил ее еще издали, и сердце гулко застучало в его груди. Что, если она успела забыть его…

Оказалось, Аллегра не забыла. Она остановилась и заговорила с ним. Некоторое время они прогуливались вместе, бесцельно бродя по траве. Джон был до смешного счастлив.

Внезапно, без всякого повода, он спросил:

– Вы верите в сны?

– Я верю в кошмары.

Суровая резкость ее тона ошеломила Джона.

– Кошмары, – глуповато повторил он. – Нет, я говорил не о кошмарах.

Аллегра посмотрела на него.

– Да, – произнесла она. – У вас в жизни не было кошмаров. Это видно.

Теперь ее голос был ласковым, совершенно иным.

И Джон, слегка запинаясь, рассказал ей свой сон о белом Доме. Он уже шесть – нет, даже семь раз снился Джону. Всегда одинаковый. И красивый, такой красивый!

– Понимаете, это связано с вами каким-то образом, – продолжал Джон. – Впервые он приснился мне в ночь накануне нашего знакомства.

– Связан со мной? – она резко, коротко рассмеялась. – О нет, это невозможно. Ваш дом был прекрасен.

– Как и вы, – промолвил Джон Сегрейв.

Лицо Аллегры слегка порозовело, выразив досаду.

– Простите, я сказала глупость. Можно было подумать, что я напрашиваюсь на комплимент, верно? Но я имела в виду совсем не то. С наружностью у меня все в порядке, мне это известно.

– Я еще не видел Дома внутри, – признался Джон. – Но когда увижу – уверен, что он будет так же красив, как и снаружи.

Он говорил медленно и серьезно, с особой значительностью, которую Аллегра предпочла не заметить.

– Я хотел бы рассказать вам еще кое-что, если вы позволите.

– Позволяю, – ответила она.

– Я решил бросить службу. Мне давно следовало это сделать, но я понял это только теперь. Раньше меня вполне устраивало плыть по течению, прекрасно сознавая, впрочем, что я полный неудачник, но я не слишком об этом задумывался, просто жил сегодняшним днем. Человек не должен так поступать. Дело человека – найти для себя занятие, на которое он способен, и добиться в нем успеха. Поэтому я бросаю службу и попробую себя кое в чем другом – совершенно иного рода. Нечто вроде экспедиции в Западную Африку – подробнее я сказать не могу. Это не подлежит разглашению; но если поездка состоится, я буду богат.

– Значит, и вы тоже меряете успех деньгами?

– Деньги, – промолвил Джон Сегрейв, – означают для меня лишь одно – вас! Когда я вернусь… – Он не договорил.

Она опустила голову. Лицо ее сделалось страшно бледным.

– Не буду делать вид, что не поняла вас. Поэтому должна сказать вам теперь же, раз и навсегда: я никогда не выйду замуж.

Он помедлил, вникая в смысл сказанного, затем спросил как можно мягче:

– Вы не признаетесь мне, отчего?

– Могла бы, но менее всего на свете мне хотелось бы говорить об этом с вами.

Он снова умолк, потом внезапно поднял на нее взгляд, и его лицо фавна озарила на редкость привлекательная улыбка.

– Я понял, – проговорил он. – Значит, вы не позволите мне войти в Дом, даже на минутку заглянуть внутрь? Шторы должны оставаться опущенными?

Аллегра, наклонившись, положила руку на его запястье.

– Я могу сказать лишь одно. Вы грезите о Доме. Я – ни о чем. Мои сны – это кошмары!

На этом она оставила его одного, растерянного от неожиданности.

В ту ночь Джону снова снился сон. Не так давно он догадался, что Дом наверняка обитаем. Он уже видел руку, отводившую шторы, мог уловить взглядом мелькавшие силуэты…

Нынешней ночью Дом показался ему еще более ослепительным, чем когда-либо. Его белые стены сияли в лучах солнца. Совершенны были его красота и покой.

Внезапно биение радости сделалось еще сильнее. Кто-то подходит к окну, Джон знал это. Чья-то рука, та самая, которую он уже видел ранее, касается занавесей, отводя их в сторону. Через мгновение он, быть может, увидит…

Он очнулся, все еще содрогаясь от ужаса, от невыразимого отвращения к тому Нечто, которое выглянуло в окно Дома.

Это было Нечто совершенно ужасное, Нечто такое гадкое и отвратительное, что Джона мутило при одном воспоминании о нем. И самым невыносимым и ужасающе мерзким, как чувствовал Джон, было то, что оно пребывало в Доме – в Доме Красоты.

Ибо там, где обитало Нечто, был кошмар – ужас, все возрастающий, испепелявший покой и безмятежность, которыми Дом был проникнут от самого сотворения. Вся красота – та самая чудесная, нетленная Красота Дома – разрушалась навеки, ибо за его светлыми, священными стенами пребывала Нечистая Тень!

Сегрейв чувствовал, что, если еще когда-нибудь Дом привидится ему во сне, он тотчас проснется в испуге от того, что из-за прекрасных белых стен на него внезапно может глянуть Нечто.

На другой вечер, уйдя из конторы, он прямо направился к дому Веттермана. Он должен был увидеться с Аллегрой Керр. Мейзи, вероятно, скажет, где ее можно найти.

Джон даже не заметил радостного блеска, которым вспыхнули глаза Мейзи при его появлении. Не заметил и того, с какой живостью она поднялась ему навстречу. Сразу же, все еще сжимая протянутую ею руку, Джон с запинкой выложил свою просьбу.

– Мисс Керр. Я встретил ее вчера, но не знаю, где она остановилась.

Он не ощутил, как обмякло пожатие руки Мейзи, как разжались ее пальцы. И ее холодный тон ни о чем не сказал Джону.

– Аллегра здесь – она гостит у нас. Но, боюсь, вы не сможете ее повидать.

– Позвольте…

– Видите ли, сегодня утром умерла ее мать. Нас только что известили.

– О! – Джон был ошеломлен.

– Все это очень печально, – проговорила Мейзи. Она заколебалась на мгновение, потом продолжила: – Дело в том, что она умерла, в общем, фактически в больнице для умалишенных. Безумие у них в роду. Дед Аллегры застрелился, одна из ее теток безнадежно страдает слабоумием, а другая утопилась.

Джон Сегрейв издал горлом неопределенный звук.

– Я подумала, что следует сказать вам, – с невинным видом добавила Мейзи. – Мы же друзья, не так ли? Конечно, Аллегра весьма привлекательна. Многие мужчины предлагали ей замужество, но она, разумеется, никогда не выйдет замуж – не имеет права, вы согласны?

– Но она же не сумасшедшая, – возразил Сегрейв. – С ней же ничего худого нет.

Его голос показался ему самому хриплым и неестественным.

– Как знать, ее мать тоже была вполне нормальной в молодости. А потом сделалась… не просто, как говорят, с причудами. Она была буйнопомешанной. Безумие – это нечто страшное.

– Да, – подтвердил он, – ужасающее Нечто.

Теперь он знал, что́ глядело тогда на него из окон Дома.

Мейзи продолжала говорить о чем-то, но он резко прервал ее:

– На самом деле я пришел попрощаться и поблагодарить вас за всю вашу доброту ко мне.

– Но вы не уезжаете? – встревоженно спросила она.

Джон криво улыбнулся – неловкой усмешкой, трогательной и обворожительной.

– Да, – ответил он. – В Африку.

– В Африку! – бессмысленно повторила Мейзи. И прежде чем она успела прийти в себя, он пожал ей руку и вышел. Она так и осталась стоять на месте, судорожно прижимая локти к бокам, с гневным румянцем на щеках.

Спустившись вниз, Джон Сегрейв столкнулся в дверях с Аллегрой, возвращавшейся с улицы. Она была в черном, с лицом бледным и безжизненным. Взглянув на Джона, она провела его в маленькую гостиную для утреннего чая.

– Мейзи сказала вам, вы знаете? – спросила она.

Он кивнул.

– Но это же ничего не значит. Вы-то нормальны. Так бывает – случается, что это передается не всем в роду.

Она поглядела на него мрачным, тоскливым взглядом.

– Вы же в самом деле нормальны, – повторил он.

– Я не знаю, – почти шепотом проговорила она. – Не знаю. Я же говорила вам о том, что́ мне снится. А когда я играю, когда я сажусь за пианино – те, другие, приходят и хватают меня за руки.

Он, остолбенев, уставился на нее. В какой-то миг, пока она говорила, что-то проглянуло в ее глазах. Оно было мимолетно, как вспышка, но он узнал его. То самое Нечто, глядевшее из Дома.

Она заметила его внезапный ужас.

– Вот видите, – прошептала она, – видите? Но я жалею, что Мейзи сказала вам. Это все у вас отнимет.

– Все?

– Да. У вас не останется даже грез. Потому что отныне вы больше не осмелитесь грезить о Доме.

Западноафриканское солнце палило нещадно, и зной стоял невыносимый. Джон Сегрейв все еще стонал:

– Я не могу найти его. Не могу найти.

Английский доктор-коротышка, рыжий, с тяжелой челюстью, со свойственной ему грубоватой бесцеремонностью склонился над пациентом и отрывисто проговорил:

– Заладил одно и то же! О чем это он?

– Думаю, он говорит о доме, сударь, – с мягкой отрешенностью в голосе ответила сестра милосердия Римской католической миссии, опуская взор на сраженного недугом человека.

– О доме, а? Что ж, ему придется выкинуть его из головы, иначе нам не удастся поставить его на ноги. Слишком он запал ему в воображение. Сегрейв! Сегрейв!

Блуждающий взгляд стал осмысленным. Видно было, что Джон узнает доктора.

– Смотри, ты должен пробиться. Я вытащу тебя. Но перестань думать об этом доме. Он никуда не денется, сам знаешь. Не терзай себя и прекрати его искать.

– Ладно, – казалось, Джон покорился. – Думаю, ему некуда деться, коли его и так никогда не было.

– Ну вот, так-то лучше! – доктор ободряюще улыбнулся. – Теперь ты мигом встанешь на ноги, – заключил он с присущей ему самоуверенностью и отбыл.

Сегрейв лежал, погруженный в раздумье. Лихорадка отпустила его на мгновение, и он мог мыслить спокойно и ясно. Надо отыскать тот Дом.

Десять лет он боялся этого. Мысль о том, что он может вновь нечаянно набрести на Дом, сделалась для него величайшим кошмаром. А потом, когда страхи его, как казалось, достаточно улеглись, тот Дом однажды сам нашел его. Джон очень ясно помнил свой первый панический ужас и затем внезапное, острое ощущение облегчения. Потому что Дом наконец-то был пуст!

Пуст и объят чудесным покоем. Он был таким, каким Джон помнил его десять лет назад. Нет, он не забыл. От Дома медленно отъезжал огромный черный мебельный фургон. Ну конечно, последний съемщик съезжает вместе с вещами. Джон подошел к людям, управлявшим фургоном, и заговорил с ними. Чем-то зловещим веяло от этого фургона – он был так черен. Лошади тоже были черные, со свободно ниспадающими гривами и хвостами, и люди – в черных одеждах и в черных перчатках. Вся эта сцена что-то напоминала Джону, что-то, чего он никак не мог уловить.

Да, он был совершенно прав. Последний съемщик съезжал, так как срок его аренды истек. Теперь Дом должен пустовать до тех пор, пока не вернется из своей отлучки его настоящий владелец.

Джон проснулся, все еще преисполненный впечатлением мирной красоты опустевшего Дома.

Спустя месяц он получил письмо от Мейзи (она упорно продолжала писать ему каждые тридцать дней). В нем она сообщала, что Аллегра Керр умерла в той же больнице, что и ее мать, – как ужасающе печально, правда? Хотя, разумеется, это было для бедняжки счастливым избавлением.

Боже мой, как странно, что это случилось после возвращения к нему сна про Дом! Непонятно, просто непостижимо!

Хуже всего было то, что с этих пор Джон уже больше не мог найти Дома. Он почему-то позабыл к нему дорогу.

Лихорадка набросилась на него с новой силой. Он заметался. Ах да – как он мог забыть! – Дом же стоял на возвышенности! Ему надо вскарабкаться туда. Но до чего это тяжкая работа – взбираться по скалам в такую жару. Выше, выше, еще. Ох! Он сорвался. Придется начинать восхождение заново. Выше, выше, выше – уже минули дни, недели, может быть, целые годы прошли, откуда ему знать! Он все карабкался.

Однажды Джон услышал голос доктора. Но он не мог прервать восхождение и послушать, что тот говорит. Кроме того, доктор наверняка велит ему оставить поиски Дома. Он-то думает, что это обычный дом. Он же не знает.

Джон вспомнил внезапно, что должен быть спокойным, очень-очень спокойным. Дом нельзя найти, пока не станешь спокойным. Бесполезно искать Дом в спешке или в волнении.

Если бы он только мог успокоиться! Господи, до чего жарко! Жарко? Нет, холодно, совершенно холодно. Это же не скалы, это айсберги – острозубые ледяные глыбы.

Он так устал. Не стоит продолжать поиски, нет смысла. А! Вот аллея – все лучше, чем глыбы льда. Как приятно, как прохладно в ее зеленой тени. И деревья – они великолепны! Что-то они ему напоминают… Что? Джон не помнил. Впрочем, это не имеет значения.

А вот и цветы. Желтые, голубые! Как все прекрасно и как до странного знакомо. Конечно, он уже был здесь раньше. Вон сквозь деревья проглядывает Дом, стоящий на возвышенности. Как он красив. Зеленая тенистая аллея, цветы, деревья – все потерялось рядом с величественной, всеобъемлющей красотой Дома.

Джон заспешил. Подумать только, что он еще ни разу не был внутри! Какая невероятная глупость с его стороны – ведь все это время ключ лежал у него в кармане!

Фасад красив, но, разумеется, не идет ни в какое сравнение с тем, что ему предстоит увидеть внутри, – особенно теперь, когда владелец Дома вернулся. Джон поднялся по ступеням к массивной двери.

Жестокие, сильные руки тянут его назад! Они цепляются за него, оттаскивают в сторону.

Доктор тряс Джона, крича в самое его ухо: «Держись, парень, ты сможешь. Не уходи! Не смей!» Его глаза полыхали яростью, точно он боролся с врагом. Сегрейву даже стало любопытно, кто такой был этот Враг. Монахиня в черном молилась. Это тоже было странно.

А он хотел лишь одного – чтобы его оставили в покое. Хотел вернуться к Дому. С каждой минутой Дом становился все более неотчетливым.

Конечно, все из-за того, что доктор слишком силен. У Джона нет столько сил, чтобы бороться с доктором. Если бы он был в силах!

Но стоп! Есть же другой выход – тот самый, по которому в миг пробуждения сбегают сны. Их не способна остановить никакая сила – они попросту улетучиваются. Руки доктора не удержат его, если он попробует ускользнуть – вот так взять и ускользнуть!

Да, это был выход! Белые стены вновь обрели очертания, голос доктора отдалился, хватка уже едва ощутима. Теперь он знает, как веселятся сны, когда им удается улизнуть!

Джон стоял у дверей Дома. Ничто не нарушало чудесную тишину. Он вложил ключ в скважину и повернул его.

Помедлил с минуту, чтобы до конца ощутить наивысшую, несказанную, всецелую полноту радости.

И шагнул через Порог.

Актриса

Потертого вида господин, сидевший в дальнем ряду за креслами партера, подался вперед и с недоверчивой миной уставился на сцену. Его хитрые глазки чуть заметно сузились.

– Нэнси Тейлор! – прошептал он. – Клянусь Богом, малышка Нэнси Тейлор!

Его взгляд скользнул по зажатой в руке программке. Одно имя в ней было напечатано несколько крупнее всех остальных.

– Ольга Стормер! Вот, значит, как она назвалась. Строишь из себя звезду, а, моя милочка? И небось еще неплохие деньжонки загребаешь? Похоже, и думать забыла, что тебя когда-то звали Нэнси Тейлор, смею заметить. Интересно, интересно знать, что ты скажешь, если Джейк Левитт напомнит тебе об этой маленькой подробности?

Занавес упал, возвещая конец первого акта. Зал наполнился горячими аплодисментами. Ольга Стормер, прекрасная драматическая актриса, чье имя всего лишь за несколько лет стало известно каждому, добавила ныне еще один триумф к немалому списку успешных выступлений в роли Коры в «Ангеле-Мстителе».

Джейк Левитт не присоединился к аплодисментам, но довольная усмешка медленно расплылась на его лице. Господи! Вот это удача! И так кстати – как раз когда он оказался почти на мели. Она попытается выкрутиться, как он подозревал, но с ним у нее этот номер не пройдет. Если взяться за дело с умом, оно станет настоящей золотой жилой!

Первые признаки старательских усилий Джейка Левитта обнаружились уже на следующее утро. Ольга Стормер, сидя в своей гостиной, сочетавшей в убранстве темные драпировки и красный лак, несколько раз внимательно перечитала письмо. Ее бледное лицо с тонкими, живыми чертами казалось слегка застывшим, и взгляд серо-зеленых глаз под ровной линией бровей то и дело замирал на полпути к странице, словно она раздумывала не столько над самим текстом, сколько над серьезностью связанной с ним проблемы.

Наконец ее чудесный голос, способный наполняться трепетом чувств или звучать чеканно, как стук клавиш под пальцами машинистки, нарушил тишину. Ольга позвала:

– Мисс Джоунс!

Молодая женщина в строгом костюме, в очках поспешно появилась из смежной комнаты с карандашом и стенографическим блокнотом в руках.

– Будьте добры, позвоните мистеру Денахану и попросите его заехать, немедленно.

Сид Денахан, импресарио Ольги Стормер, вошел в комнату с видом одолеваемого мрачными предчувствиями человека, вынужденного всю жизнь терпеть и разбираться с капризами артистических натур женского пола. Умение уговаривать, улещивать, грозить – причем все это сразу или поочередно, – вот что входило в круг его повседневных обязанностей. К вящему его облегчению, Ольга выглядела спокойной и сосредоточенной, лишь бросила ему через стол записку.

– Прочтите вот это.

Безграмотное письмо было нацарапано на дешевой почтовой бумаге.

«Уважаемая сударыня, мне очень понравился ваш выход в «Ангеле-Мстителе» прошлым вечером. Похоже, у нас с вами есть одна общая знакомая, мисс Нэнси Тейлор, в прошлом – из Чикаго. Вскорости про нее может появиться кое-что в газетке. Ежели пожелаете обсудить это, могу к вам заглянуть в любое удобное для вас время.

Со всем нашим уважением,

Джейк Левитт».

Денахан выглядел слегка озадаченным.

– Я не вполне понимаю. Кто такая Нэнси Тейлор?

– Девушка, которой было бы лучше пребывать в небытии. – В ее голосе прозвучали горечь и нотки усталости – единственное, что могло выдать в ней женщину тридцати четырех лет. – Девушка, которая и пребывала в нем до тех пор, пока этот черный ворон не вызвал ее к жизни.

– О! Так, значит…

– Я, Денни, это я.

– Это, несомненно, означает шантаж?

Она кивнула:

– Несомненно, причем человеком, который изучил это ремесло досконально.

Денахан нахмурился в раздумье. Ольга, подперев щеку узкой, длинной ладонью, устремила на него бездонный взгляд.

– Что, если повести свою игру? Все отрицать. Как он может быть уверен, что не обознался из-за случайного сходства?

Ольга покачала головой:

– Левитт зарабатывает себе на жизнь тем, что шантажирует женщин. Он достаточно уверен в себе.

– Полиция? – с сомнением предложил Денахан.

Слабая ироническая улыбка Ольги послужила ясным ответом. Благодаря ее внешнему самообладанию он не догадывался о нетерпении, с которым она ждала, пока его более медлительный рассудок мучительно проделает тот путь, который сама она одолела в мгновение ока.

– Вы не считаете… э-э… что было бы разумным с вашей стороны… м-м-м… самой рассказать кое о чем сэру Ричарду? Это в какой-то мере лишит оружия того типа.

О помолвке актрисы с сэром Ричардом Эверардом, членом парламента, было объявлено несколько недель назад.

– Я обо всем рассказала Ричарду, когда он предложил мне выйти за него.

– Право слово, вы поступили весьма предусмотрительно! – восхищенно проговорил Денахан.

Ольга слабо усмехнулась:

– Это было сделано мною не из предусмотрительности, Денни, милый. Впрочем, вам этого не понять. Так или иначе, если этот человек, Левитт, выполнит свою угрозу, то я погибла, и, между прочим, парламентской карьере Ричарда тоже наступит конец. Нет, насколько я понимаю, здесь можно сделать только две вещи.

– Какие же?

– Заплатить, но тогда, разумеется, история затянется до бесконечности! Или исчезнуть, начать все заново.

Вновь в ее голосе ясно послышались нотки усталости.

– Дело даже не в том, что я совершила нечто такое, о чем могла бы жалеть. Я была полуголодным, бесприютным существом, Денни, и всеми силами стремилась к тому, чтобы не скатиться на самое дно. Я застрелила человека, грязное животное, который вполне того заслужил. Обстоятельства, при которых я убила его, были таковы, что ни один суд на свете не вынес бы мне обвинения. Теперь я это понимаю, но тогда я была лишь перепуганной девчонкой – и сбежала.

Денахан кивнул.

– Полагаю, – неуверенно проговорил он, – на этого Левитта нет ничего, за что мы могли бы уцепиться?

Ольга покачала головой.

– Очень маловероятно. Он слишком большой трус, чтобы впутываться в преступления. – Казалось, ее собственные слова поразили ее. – Трус! Интересно, нельзя ли нам как-то сыграть на этом?

– Если сэр Ричард возьмется встретиться с ним и припугнет… – предложил Денахан.

– Ричард против него – слишком изысканное средство. Такого типа в перчатках не ухватишь.

– Тогда позвольте мне повидаться с ним.

– Простите меня, Денни, но я не думаю, что у вас хватит на это ловкости. Нам нужно нечто среднее между перчатками и голым кулаком. Скажем, митенки! Что подразумевает женщину! Да, полагаю, справиться с ним скорее всего сможет именно женщина. Такая, которая обладает долей утонченности, но при этом на своем горьком опыте познала низменную сторону жизни. Ольга Стормер, к примеру! Погодите, не отвлекайте меня разговорами – у меня зреет план.

Опустив голову, она прикрыла лицо рукой. Потом внезапно выпрямилась.

– Как зовут ту девушку, которая хотела быть моей дублершей? Маргарет Райен, если не ошибаюсь? У которой такие же волосы, как у меня?

– Волосы у нее замечательные, – неохотно согласился Денахан, устремив взгляд на золотисто-бронзовую массу завитков, обрамлявших лицо Ольги. – Они действительно совсем как у вас, вы правы. Но в остальном она никуда не годится. Я собирался ее уволить на будущей неделе.

– Если все пойдет как надо, вам, вероятно, придется дать ей разок заменить меня в роли Коры. – Взмахом руки она прервала его протестующий возглас. – Денни, ответьте мне честно на один вопрос. Вы считаете, я могу играть? По-настоящему играть, я имею в виду. Или я не более чем обольстительная женщина, разгуливающая по сцене в миленьких платьицах?

– Играть? Бог мой! Ольга, такой актрисы не было со времен Дузе!

– Значит, если Левитт в самом деле трус, как я предполагаю, то моя затея удастся. Нет, я не стану посвящать в нее вас. Я хочу, чтобы вы занялись той девушкой, Райен. Скажите ей, что я ею заинтересовалась и приглашаю к себе поужинать завтра. На ужин она не замедлит прибежать.

– Уж конечно, смею заметить!

– Еще мне нужно быстродействующее сильное снотворное, такое, чтобы человек отключился часика на два, но без дурных последствий.

Денахан усмехнулся:

– Не могу поручиться, что наш приятель встанет без головной боли, но существенного вреда не будет.

– Прекрасно! Теперь бегите, Денни, и предоставьте остальное мне. – Она повысила голос. – Мисс Джоунс!

Молодая женщина в очках с обычной поспешностью появилась в дверях.

– Запишите, пожалуйста.

Медленно прохаживаясь по комнате, Ольга надиктовала дневную корреспонденцию. Но одно письмо она написала собственноручно.

Джейк Левитт ухмылялся в своей грязной комнатенке, надрывая вожделенный конверт.

«Уважаемый сэр,

не смогла припомнить даму, о которой вы говорите. Я вижусь с такой массой людей, что память поневоле мне изменяет. Я всегда рада оказать поддержку любой из моих коллег-актрис, и если вы пожелаете зайти, буду дома сегодня вечером в девять.

Искренне ваша,

Ольга Стормер».

Левитт понимающе кивнул. Ловкий ход! Она ничем не выдает себя. И тем не менее готова обсудить дело. Он нашел свою золотую жилу!

Ровно в девять часов вечера Левитт стоял перед дверью квартиры и жал на кнопку звонка. Никто не отозвался, и он собрался позвонить снова, как вдруг заметил, что дверь не заперта. Джейк толкнул ее и вошел в прихожую. Распахнутая дверь справа вела в ярко освещенную комнату в алых и черных тонах. На столе под лампой был оставлен листок бумаги, на котором значилось:

«Пожалуйста, дождитесь моего возвращения.

О. Стормер».

Левитт уселся и принялся ждать. Странное тревожное ощущение помимо его воли начало подкрадываться к нему. Больно уж тихо в квартире. В этой тишине было что-то жутковатое.

Ерунда какая-то. Что тут может быть неладно? Но в комнате – такая мертвящая тишина, а между тем Левиттом овладевало нелепое, неуютное чувство, будто он здесь не один. Вот чепуха! Он вытер со лба испарину. И все же ощущение, что он не один, постепенно усиливалось. Слабо пробормотав ругательство, он вскочил на ноги и принялся шагать из угла в угол. Через пару минут хозяйка вернется, и тогда…

Со сдавленным воплем он застыл на месте. Из-под черных бархатных штор, закрывавших окно, торчала рука! Он нагнулся и дотронулся до нее. Холодная, ужасающе холодная – рука мертвеца!

Он с криком откинул шторы. Там лежала женщина – одна рука безвольно откинута, другая придавлена телом, лежавшим лицом вниз, золотисто-бронзовые волосы спутанными прядями рассыпались по шее.

Ольга Стормер! Левитт дрожащими пальцами потянулся к ледяному запястью и пощупал пульс. Пульса нет, как он и думал. Мертвая. Значит, решила ускользнуть от него, избрав самый простой выход.

Неожиданно взгляд его остановился на красном шнуре с причудливыми кисточками на концах, середина которого терялась под массой волос. Он с опаской потрогал его; голова качнулась, и взгляду Джейка открылось на миг ужасное багровое лицо. Он отскочил с воплем, все смешалось у него в голове. Творилось что-то непонятное. Лицо, мелькнувшее у него перед глазами, даже искаженное смертью, не оставляло сомнений. Это не был суицид – это было убийство. Женщину удавили, и это была не Ольга Стормер!

А! Что это? Какой-то звук позади. Левитт резко обернулся, и взгляд его уперся прямо в расширенные от испуга глаза молоденькой горничной, цеплявшейся за стену. Ее лицо казалось белее косынки и фартука, надетых на ней, но Джейк не сразу понял выражение ее застывших от ужаса глаз. Лишь ее истерический вскрик объяснил ему всю рискованность его положения.

– Господи боже! Вы ее убили!

Даже теперь Левитт не осознал всего до конца.

– Нет, нет, я нашел ее уже мертвой, – возразил он.

– Я видела, как вы это сделали! Вы затянули шнур и удавили ее. Я слышала ее хрип.

Вот тут Джейка уже всерьез прошиб пот. Его рассудок лихорадочно перебирал все то, что он делал за последние несколько минут. Должно быть, она вошла как раз в тот момент, когда он взял в руки концы шнура; она видела, как качнулась голова, и приняла его собственный крик за вопль жертвы. Он беспомощно уставился на нее. Вряд ли можно было ошибиться в том, что читалось в ее лице – ужас и глупость. Она сообщит полиции, что видела, как произошло преступление, и никакой перекрестный допрос не пошатнет ее уверенности – это было ему очевидно. Она станет присягать против него с несокрушимой убежденностью, считая, что говорит правду.

Что за жуткое, случайное стечение обстоятельств! Стоп, случайное ли? Нет ли здесь чьего-то умысла? Охваченный внезапным подозрением, он спросил, вперив в нее прищуренный взгляд:

– Это не твоя хозяйка?

Ответ, произнесенный ею механически, пролил некоторый свет на дело.

– Да, это ее подруга-актриса – если, конечно, их можно назвать подругами, когда они цапались, как кошка с собакой. Как раз сегодня вечером опять повздорили.

Ловушка! Теперь ему стало ясно.

– Где твоя хозяйка?

– Ушла минут десять назад.

Ловушка! И он попался в нее как баран. Хитрая бестия эта Ольга Стормер; она избавилась от соперницы, а отвечать за все дельце ему! Убийство! Боже правый, людей за это вешают! А он не виноват – не виноват!

Чуть слышный шорох вернул его к действительности. Малышка горничная бочком пробиралась к двери. К ней начала возвращаться способность мыслить трезво. Взгляд ее метнулся к телефону, затем опять к дверям. Любой ценой он должен заставить ее молчать. Выход был один. Все равно что попасть в петлю за реальное убийство, что за поддельное. Оружия у нее нет, у него тоже. Но руки-то у него есть! Тут сердце его стукнуло. Позади нее, на столике, почти под ее рукой, лежал маленький, украшенный инкрустацией револьвер. Как бы добраться до него первым…

То ли инстинкт, то ли выражение его глаз послужили ей предупреждением. Она схватила револьвер, едва он рванулся с места, и нацелила ему в грудь. При всей ее неловкости палец ее оказался на курке, а с такого расстояния промахнуться трудно. Он застыл на месте. Револьвер такой дамочки, как Ольга Стормер, уж наверняка окажется заряженным.

Джейку повезло в одном – девушка больше не маячила между ним и дверью. До тех пор пока он не нападает, у нее может не хватить духу выстрелить. Как бы то ни было, он должен рискнуть. Стараясь обходить ее подальше, он бросился к дверям, потом через прихожую – к входной двери и захлопнул ее за собой. До него донесся слабый, дрожащий вопль: «Полиция! Убийство!» Ей следовало бы звать погромче, чтобы ее хоть кто-то услыхал. Во всяком случае, у него есть преимущество. Сбежав по лестнице, Джейк выскочил на улицу, затем, перейдя на шаг, с видом заблудившегося пешехода завернул за угол. У него имелся план, заготовленный заранее. Сейчас как можно скорее в Грейвсенд. Одно судно отплывает оттуда вечером в самую отдаленную часть света. Левитт знал капитана – за деньги он не станет задавать вопросов. Попав на борт и выйдя в море, он будет в безопасности.

В одиннадцать вечера у Денахана зазвонил телефон. В трубке звучал голос Ольги:

– Подготовьте контракт для мисс Райен, ладно? Она выйдет вместо меня в роли Коры. Не надо возражений – они абсолютно бесполезны. Я в долгу перед ней после всего того, что проделала с нею сегодня вечером! Что? Да, полагаю, я избавилась от своих неприятностей. Кстати, если завтра она скажет вам, что я ревностная сторонница спиритизма и накануне вечером ввела ее в транс, – не выражайте так уж явно своего недоверия. Каким образом? Снотворные капли в кофе, затем умелые пассы! После этого я раскрасила ей лицо гримом в багровые тона и наложила жгут на левую руку! Озадачены? Ладно, вам суждено оставаться в этом состоянии до завтра. Сейчас у меня нет времени объяснять. Мне надо снять фартук и косынку, прежде чем моя верная Мод возвратится из кино. По ее словам, сегодня на вечернем сеансе дают «красивую драму». Но самую замечательную из всех драм она пропустила. Сегодня вечером я сыграла лучшую из моих ролей, Денни. Митенки выиграли! Джейк Левитт действительно трус хоть куда, а я – о, Денни, Денни, – я – актриса!

На краю

Клэр Холивелл шла по дорожке, ведущей от дверей ее домика к калитке, держа на согнутом локте корзинку, где помещались банка с супом, баночка домашнего желе и кисть винограда. В местечке Даймерз-Энд бедняков имелось не так уж много, но каждый из них был усердно опекаем, а Клэр по праву считалась одной из самых активных деятельниц прихода.

Клэр Холивелл была девушкой тридцати двух лет от роду. Она держалась прямо и имела здоровый цвет лица и милые карие глаза. Ее нельзя было назвать красивой, но она обладала типично английской, приятной и свежей наружностью. В местечке ее любили и считали славной. С тех пор как два года назад умерла ее мать, она жила одна в своем коттедже, вместе с псом по кличке Роувер. Она разводила кур, любила животных и полагала, что длинные прогулки – залог здоровья.

Когда она отпирала калитку, мимо промчался двухместный автомобиль, и сидевшая за рулем женщина в ярко-красной шляпке приветственно помахала рукой. Клэр ответила тем же, но на мгновение губы ее плотно сжались. Точно острая боль пронзила ее, как бывало всякий раз при виде этой Вивьен. Жены Джеральда Ли!

Семейство Ли на протяжении многих поколений владело фермой Меденхем, располагавшейся в миле от деревни. Сэр Джеральд Ли, нынешний владелец фермы, выглядел старше своих лет и слыл человеком чопорного склада. На самом деле за внешней скованностью он пытался скрывать свою робость. Детьми они с Клэр играли вместе. Позднее их связала дружба, и многие, включая, надо заметить, даже саму Клэр, втайне прочили им еще более близкие и нежные узы. К чему спешить, разумеется, но однажды… Так она и приняла это про себя. Однажды.

А вслед за тем, год назад, деревню потрясло известие о женитьбе сэра Джеральда на мисс Харпер – девушке, о которой никто и слыхом не слыхал!

Новая леди Ли не пользовалась популярностью в деревне. Она не проявляла ни малейшего интереса к приходским делам и не увлекалась охотой. Ее тяготила деревенская жизнь, и она не испытывала ни малейшей склонности к пешим прогулкам. Многие из деревенских умников только качали головами и не ожидали ничего путного от этого брака. Внезапный любовный недуг сэра Джеральда имел весьма простое объяснение – Вивьен была настоящей красавицей. Вся она, с головы до пят, составляла полную противоположность Клэр Холивелл – миниатюрная, как эльф, изящная, с золотисто-рыжей копной волос, очаровательными завитками, спадавшими на ее нежные ушки, и с большими фиалковыми глазами, словно от природы награжденными умением бросать завлекательные взгляды.

Джеральд Ли по своей мужской простоте делал все возможное, чтобы Клэр с его женой сделались добрыми подругами. Клэр часто получала приглашения поужинать на ферме, и Вивьен всякий раз не упускала случая изобразить самое сердечное, дружеское расположение к ней. Взять хотя бы, к примеру, радостное приветствие нынешним утром.

Клэр между тем отправилась дальше выполнить свою миссию доброй самаритянки. Викарий также зашел навестить их престарелую подопечную, а после прогулялся немного вместе с Клэр, прежде чем пути их разошлись. Перед тем как расстаться, они простояли минуту-другую, обсуждая приходские дела.

– Боюсь, Джоунс опять сорвался, – пожаловался викарий. – А я было так надеялся, когда он сам, по собственной воле, решил заречься от спиртного.

– Как отвратительно, мерзко, – произнесла Клэр.

– Да, так это выглядит на наш взгляд, – вздохнул мистер Уилмот, – но не следует забывать, что нам очень трудно поставить себя на его место и прочувствовать силу его искушения. Тяга к выпивке нам чужда, но понять его все-таки можно, ибо соблазны есть у каждого.

– Полагаю, что так и есть, – неуверенно ответила Клэр.

Викарий взглянул на нее.

– Некоторых благая судьба хранит от серьезных искушений, – мягко проговорил он. – Но и для таких людей настанет свой час. Бодрствуй, бди и молись, помни, что не должно впадать в соблазн.

И, простившись с ней, он энергично зашагал прочь. Клэр в задумчивости пошла дальше и через пару шагов едва не столкнулась с сэром Джеральдом Ли.

– Здравствуй, Клэр. Я шел, надеясь повстречать тебя. Чудесно выглядишь. Смотри-ка – румянец во всю щеку!

Минуту назад румянца не было и в помине. Ли между тем продолжал:

– Так я вот говорю, что надеялся повстречать тебя. Вивьен на уик-энд придется уехать в Борнемут. Ее матушка нездорова. Ты не согласилась бы прийти к нам на ужин во вторник вместо сегодняшнего вечера?

– О, разумеется! Вторник мне тоже вполне подходит.

– Тогда все в порядке. Замечательно. Ну, я побежал.

Клэр вернулась домой и застала свою верную прислугу стоящей в ожидании ее на крыльце.

– Наконец-то вы, мисс. Такая беда. Роувера принесли домой. Утром он выбежал по своим делам, и его сбила машина.

Клэр кинулась осматривать пса. Она обожала животных, а Роувер был ее любимцем. Она ощупала одну за другой его лапы и провела рукой по спине и бокам. Пару раз пес начинал скулить и лизал ее руку.

– Если и есть какие-то серьезные повреждения, то внутренние, – сказала она наконец. – Кажется, ни одна кость не сломана.

– Не позвать ли ветеринара, мисс?

Клэр покачала головой. Она не очень-то доверяла местному ветеринару.

– Подождем до завтра. Похоже, у него нет сильных болей, и десны нормального цвета, так что сильного внутреннего кровоизлияния быть не должно. Завтра, если вид его мне не понравится, я на машине отвезу его в Скиппингтон, и пусть тогда Ривз на него взглянет. Он врач куда лучше здешнего.

На другой день Роувер заметно ослабел, и Клэр не медля привела в исполнение свой план. Городок Скиппингтон был расположен в сорока милях от деревни – путь неблизкий, – но Ривз, тамошний ветеринар, славился на много миль вокруг.

Он нашел некоторые внутренние повреждения, но твердо заверил, что есть все основания ожидать выздоровления, и Клэр вышла от него вполне успокоенная, оставив Роувера на его попечение.

В Скиппингтоне имелся лишь один мало-мальски приличный отель «Герб Графства». В нем останавливались большей частью коммивояжеры, поскольку вблизи Скиппингтона не было хороших охотничьих угодий и сам городок далеко отстоял от крупных автомобильных трасс.

Ланч здесь не подавали до часу дня, и, поскольку оставалось еще несколько минут до означенного времени, Клэр развлеклась тем, что стала просматривать раскрытую книгу постояльцев.

Внезапно у нее вырвался слабый возглас. Ей, несомненно, был знаком этот почерк с характерными росчерками, петлями и завитками! Она всегда безошибочно его узнавала. Даже теперь она могла бы поклясться – но нет, разумеется, это просто невозможно! Ведь Вивьен Ли находилась в Борнемуте. Да и сама запись свидетельствовала совершенно об ином: мистер и миссис Сирил Браун, Лондон.

Но взгляд Клэр помимо ее воли вновь и вновь возвращался к причудливо написанной строчке, и, повинуясь внезапному порыву, она неожиданно для себя обратилась к женщине, сидевшей за конторкой:

– Миссис Сирил Браун? Интересно знать, не моя ли это знакомая?

– А, маленькая хрупкая леди? С рыжеватыми волосами? Очень милая. Она приехала на красном двухместном автомобиле, мэм. Кажется, «Пежо».

Так и есть! Слишком много совпадений для простой случайности. Как сквозь сон, до Клэр доносился голос служащей:

– Они приезжали сюда на выходные всего около месяца назад, и им так здесь понравилось, что они заехали снова. Молодожены, надо полагать.

Клэр услышала собственный голос, прозвучавший в ответ:

– Благодарю вас. Видимо, это не моя подруга.

Голос звучал странно, точно принадлежал кому-то другому.

Через минуту она сидела в обеденном зале, мирно жуя холодный ростбиф, и в голове ее царил сумбур противоречивых мыслей и чувств.

У нее не оставалось сомнений. Она прекрасно раскусила Вивьен при первой же их встрече. Вивьен – как раз из таких. Клэр невольно захотелось узнать, что за мужчина был с нею. Некто, с кем Вивьен была знакома еще до замужества? Похоже, что так, но разве это важно? Важно совсем другое – Джеральд.

И как теперь ей, Клэр, повести себя с Джеральдом? Его следует поставить в известность, разумеется, он должен знать. Очевидно, что ее прямой долг – рассказать ему. Тайна Вивьен открылась ей случайно, но она просто обязана не медля открыть глаза Джеральду. Ее друг Джеральд, а вовсе не Вивьен.

И все же ее не оставляло чувство неловкости. Ее совесть была неспокойна. На первый взгляд ее доводы выглядели вполне достойно, но то, что Клэр считала своим долгом, как-то подозрительно совпало с ее личными интересами. Да, если быть честной до конца, то следует признать, что она невзлюбила Вивьен. И еще: если Джеральд Ли разведется, а Клэр не сомневалась, что он поступит именно так, – в вопросах, касающихся собственной чести, он был до фанатизма щепетилен, – тогда, что ж, тогда дорога к ней будет ему снова открыта. Взглянув на свои намерения в таком свете, она брезгливо отшатнулась. Все задуманное предстало перед ней в неприкрытом и гадком виде.

Слишком сильно все это затрагивает ее личные интересы. Она не может быть уверенной в своих побуждениях. Клэр считала себя совестливым и великодушным человеком. Теперь она искренне пыталась понять, в чем же состоит ее долг. Ей, как и всегда, хотелось поступить правильно. Но что будет справедливым в подобной ситуации?

Простая случайность дала ей в руки факты, жизненно важные для человека, которого она любила, и для женщины, к которой испытывала неприязнь и – если уж быть до конца откровенной – к которой она жестоко его ревновала. Клэр имела возможность погубить эту женщину. Мог ли найти оправдание такой поступок?

Клэр всегда старалась держаться в стороне от пересудов и скандальных сплетен, неизбежно составлявших часть деревенской жизни. Ей было невыносимо сознавать, что сейчас она уподобилась тем упырям в человеческом обличье, которых она всегда открыто презирала.

Внезапно в ее памяти вспыхнули слова, произнесенные в то утро викарием:

«Но и для таких людей настанет свой час».

Быть может, ее час настал? Это и есть то самое искушение для нее? И оно коварным образом приняло перед ней облик долга? Что ж, она, Клэр Холивелл, христианка, должна быть исполнена любви и милосердия ко всем людям – и к женщинам в том числе. Прежде чем сообщать о чем-либо Джеральду, она должна быть вполне уверена в том, что ею движут не личные побуждения. Так что пока ей не следует говорить ни слова.

Клэр расплатилась за ланч и поехала назад в деревню, ощущая несказанную просветленность в душе. Она и в самом деле впервые за долгое время чувствовала себя по-настоящему счастливой. Клэр радовалась, что у нее хватило сил преодолеть искушение, не совершить ничего дурного и недостойного. Лишь на миг ее пронзила мысль о том, что душевный подъем в ней мог быть вызван горделивым сознанием собственной власти, но она тотчас сочла эту мысль нелепой.

Во вторник к вечеру решимость ее окрепла. Нет, не ее дело устраивать разоблачения. Она должна хранить молчание. Из-за своей тайной любви к Джеральду она не имела права ничего предпринимать. Может даже, она слишком далеко заходит в своем благородном бескорыстии? Но что поделаешь – в ее ситуации это единственный приемлемый вариант.

Клэр приехала на ферму на собственном маленьком автомобиле. Шофер сэра Джеральда поджидал ее у центрального входа, чтобы отвести ее машину в гараж, поскольку вечер оказался дождливым. Едва он отъехал, Клэр спохватилась, что забыла в машине книги, которые накануне брала почитать и сегодня привезла с собой, чтобы вернуть. Она окликнула шофера, но тот не услышал. Дворецкий бросился догонять автомобиль.

Клэр на пару минут осталась в холле одна, остановившись у дверей гостиной, которые дворецкий успел лишь приоткрыть, собираясь доложить о ней. Однако те, кто находился в гостиной, не подозревали о ее приезде. Из-за двери отчетливо и ясно доносился пронзительный – и не очень-то подобающий леди – голос Вивьен.

– О, мы ждем только Клэр Холивелл. Вы, должно быть, знаете ее – она из деревни, считается местной красоткой, но на самом деле – совершенная дурнушка. Из кожи вон лезла, чтобы заполучить Джеральда, но его такие не интересуют.

Именно так, дорогой, – это уже в ответ на невнятное возражение ее мужа. – Может, ты и не заметил, но она добивалась тебя изо всех сил. Бедняжка Клэр! Она славная, но такая колода!

Лицо Клэр сделалось смертельно бледным, и пальцы ее сжались в кулаки от гнева, какого она не ведала ранее. В тот момент она готова была убить Вивьен Ли. Лишь совершив над собой неимоверное физическое усилие, она смогла взять себя в руки. Впрочем, ее поддержало безотчетное сознание того, что она в силах отомстить Вивьен за ее жестокие слова.

Вернулся дворецкий с книгами. Он раскрыл двери, доложил о Клэр, и в следующую секунду она в своей обычной милой манере раскланивалась со всеми присутствующими в гостиной.

Вивьен, в изящном платье цвета темного рубина, подчеркивавшем белизну ее кожи, встретила ее с особой сердечностью и радушием. Надо бы им почаще видеться, говорила хозяйка. Она, Вивьен, хочет научиться играть в гольф, и Клэр непременно должна составить ей компанию.

Джеральд был очень мил и внимателен. Хотя у него и в мыслях не было, что Клэр могла слышать обидные слова его жены, он словно бы ощущал потребность их загладить. Он очень любил Клэр, и ему было неприятно, что его жена так о ней говорила. Они с Клэр всегда были друзьями – ничего более, и если у Джеральда в глубине души все же таилось неловкое подозрение о том, что в последнем отношении он, возможно, чуть лукавит, то он тут же его отбросил.

После ужина зашел разговор о собаках, и Клэр рассказала о происшествии с Роувером. Она намеренно выждала паузу в общей беседе, чтобы произнести:

– …и тогда я в субботу отвезла его в Скиппингтон.

Она слышала, как звякнула о блюдце чашка Вивьен Ли, но не взглянула на нее – пока что.

– Вы ездили к этому доктору Ривзу?

– Да. Надеюсь, все будет благополучно. Потом я зашла позавтракать в «Герб Графства». Довольно приличное заведение. – Теперь она обратилась к Вивьен. – Вы там ни разу не останавливались?

Если у Клэр и оставались какие-то сомнения, то они были полностью отметены. Ответ Вивьен прозвучал быстро, слишком быстро.

– Я? О, н-нет, нет, – произнесла она с запинкой.

В ее взгляде читался страх. Потемневшие и расширенные глаза ее встретились с глазами Клэр. Но взгляд Клэр не выразил ничего. Он был спокойным и изучающим. Никто и представить себе не мог, какое жгучее наслаждение скрывал он. В эту секунду Клэр почти простила Вивьен те слова, которые услышала сегодня из-за двери. Она на мгновение вкусила головокружительное ощущение полноты власти: Вивьен Ли была у нее в руках!

На следующий день она получила от той записку. Не желает ли Клэр зайти к ней нынче днем – они мило бы посидели за чашкой чая. Клэр отказалась.

Затем сама Вивьен наведалась к ней. Она дважды заходила в те часы, когда Клэр почти наверняка должна была находиться дома. В первый раз Клэр в самом деле отсутствовала, в другой – едва успела выскользнуть через заднюю дверь, завидев Вивьен на садовой дорожке.

«Она не может понять, известно мне что-то или нет, – думала про себя Клэр. – И хочет выяснить, не раскрывая себя. Но ей это не удастся – до тех пор, пока я не буду готова».

Клэр и сама не знала, чего она ждет. Она решила молчать – это было единственной надежной и достойной линией поведения.

Вдобавок ощущение собственной добродетели особенно горячо согревало ее, когда она вспоминала, какому подверглась испытанию. Клэр сознавала: будь она более слабой натурой, она утратила бы все свои благие намерения, услышав ненароком, как Вивьен отзывается о ней за глаза.

В воскресенье она дважды сходила в церковь. Сперва на рассвете – к причастию, после которого ощутила в себе силы и душевный подъем. Никакие личные чувства не должны довлеть над нею – ничего мелкого и низменного. Она пришла снова на утреннюю службу. Темой проповеди мистера Уилмота была на этот раз знаменитая молитва Фарисея. Он вкратце поведал о жизни этого человека, весьма добродетельного, столпа церкви. И затем ярко описал, как медленно, исподволь разъедал его душу порок душевной гордыни, исказивший и запятнавший собой все его существо.

Клэр слушала не очень внимательно. За перилами, отделявшими в церкви обширное место, принадлежавшее семейству Ли, сидела Вивьен, и Клэр инстинктивно чувствовала, что та намерена перехватить ее после службы.

Так и вышло. Вивьен навязалась Клэр в попутчицы, прошла с нею до самого дома и попросила позволения зайти. Разумеется, Клэр согласилась. Они расположились в маленькой гостиной Клэр. Масса цветов и веселенький старомодный ситчик обивки придавали этой комнате особенно уютный вид. Замечания Вивьен были отрывисты и бессвязны.

– Знаете, в прошлые выходные я была в Борнемуте, – неожиданно сообщила она.

– Джеральд мне так и сказал, – ответила Клэр.

Они посмотрели друг на друга. Вивьен выглядела сегодня почти некрасивой. В осунувшемся лице ее проступало что-то хищное, лисье, и это во многом лишало его прежнего очарования.

– Когда вы были в Скиппингтоне… – начала Вивьен.

– Когда я была в Скиппингтоне? – учтиво переспросила Клэр.

– Вы упоминали о маленьком отеле в тех местах.

– «Герб Графства». Да. Вы сказали, что не знаете его?

– Я… я была в нем однажды.

– А!

Ей требовалось лишь сохранять спокойствие и ждать. Вивьен была совершенно неспособна выдержать какое бы то ни было напряжение. Она уже вот-вот готова сломаться. Внезапно Вивьен подалась вперед и с жаром заговорила:

– Вы не любите меня. Сразу невзлюбили. Вы всегда ненавидели меня. А теперь забавляетесь, играя со мной, как кошка с мышкой. Вы жестокая, жестокая. Вот почему я боюсь вас, потому что в глубине души вы жестоки.

– Право же, Вивьен! – сухо возразила Клэр.

– Вы же знаете, не так ли? Вижу, что знаете. И в тот вечер знали, когда заговорили о Скиппингтоне. Вам как-то стало известно. Что ж, хотелось бы знать, что вы собираетесь предпринять? Как поступите?

С минуту Клэр медлила с ответом, и Вивьен вскочила, не в силах усидеть.

– Что вы сделаете? Я должна знать. Вы же не станете отрицать, что вам все известно?

– Я не намерена ничего отрицать, – холодно ответила Клэр.

– Вы меня видели там в тот день?

– Нет. Я видела запись в книге, сделанную вашим почерком, – «мистер и миссис Сирил Браун».

Лицо Вивьен залилось краской.

– После этого, – спокойно продолжала Клэр, – я навела некоторые справки. Я узнала, что в те выходные вас не было в Борнемуте. Ваша мать и не думала посылать за вами. В точности то же самое произошло месяца полтора назад.

Вивьен вновь рухнула на диван. Ее сотрясали безудержные рыдания – детские испуганные всхлипы вырывались из ее груди.

– Что вы собираетесь сделать? – задыхаясь, проговорила она. – Вы хотите сказать Джеральду?

– Еще не знаю, – промолвила Клэр.

Она ощущала себя спокойной, всесильной. Вивьен выпрямилась и откинула со лба рыжие кудряшки.

– Хотите, я сама вам все расскажу?

– Полагаю, это было бы уместно.

Вивьен выложила все, без малейшей утайки. Сирил Браун был на самом деле Сирилом Хевилендом, молодым инженером, с которым она раньше была помолвлена. У него возникли неприятности со здоровьем, и он потерял работу, после чего срочно бросил не имевшую ни гроша за душой Вивьен и женился на богатой вдовушке, на много лет старше себя. Вскоре после этого Вивьен вышла за Джеральда Ли.

Она вновь повстречала Сирила чисто случайно. Но за первой их встречей последовали все новые и новые. Сирил, располагавший деньгами жены, начал преуспевать в карьере и сделался заметной фигурой. История была самая пошлая – история тайных свиданий, бесконечной лжи и лицемерия.

– Я так люблю его, – с надрывом твердила Вивьен, и всякий раз ее слова доставляли Клэр почти физическую муку.

В конце концов ее сбивчивый рассказ подошел к концу.

– Так что же вы скажете мне? – смущенно выдавила из себя Вивьен.

– Как я собираюсь поступить? – переспросила Клэр. – Не могу вам ответить. Мне нужно время, чтобы подумать.

– Вы не выдадите меня Джеральду?

– Возможно, именно в этом мой долг.

– Нет, нет! – Голос Вивьен сорвался на истерический крик. – Джеральд разведется со мной. Он не станет ничего слушать. Он наведет справки в отеле и втянет в дело Сирила. А тогда его жена разведется с ним. Все пойдет прахом – его карьера, здоровье, он вновь останется без средств. Сирил никогда не простит мне этого, никогда.

– Извините, конечно, за откровенность, – произнесла Клэр, – но меня не слишком заботит этот ваш Сирил.

Вивьен словно не слышала ее.

– Говорю же вам, он возненавидит меня, возненавидит! Я не вынесу этого. Не говорите Джеральду. Я сделаю все, что вы захотите, только не говорите ему.

– Мне нужно время, чтобы все решить, – веско произнесла Клэр. – Просто так я не могу ничего обещать. А пока что вы с Сирилом не должны больше встречаться.

– Нет, нет, мы не будем. Клянусь вам.

– Когда я буду знать, как поступить правильно, я извещу вас, – закончила Клэр.

Она поднялась. Вивьен вышла из дома будто крадучись, воровато оглядываясь назад через плечо.

Клэр с отвращением поморщилась. Гадкая история. Сдержит ли Вивьен обещание больше не видеться с Сирилом? Скорее всего, нет. Слаба и испорчена до мозга костей.

Днем Клэр отправилась в дальнюю прогулку. От деревни, огибая холмы, вилась тропинка. Слева зеленые склоны мягко сбегали вниз, к далекому морю, тропа же уходила вверх. Этот путь получил среди местных название «Дороги по краю». Сам по себе достаточно надежный, если не сходить с тропы, путь сей становился опасен, стоило от него отклониться. Коварные мягкие склоны таили в себе угрозу. Однажды у Клэр погибла здесь собака. Пес понесся по густой траве, прибавив скорость, не сумел вовремя затормозить и сорвался с обрыва, разбившись внизу об острые скалы.

День был красивый и ясный. Снизу издалека долетал умиротворяющий ропот моря. Клэр опустилась на мягкий зеленый дерн и устремила взгляд в морскую даль. Она должна разобраться в себе окончательно. Как же она все-таки намерена себя повести?

Клэр с оттенком отвращения вспомнила Вивьен. Как та вся съежилась, как жалко спасовала перед ней! Клэр все более преисполнялась к ней презрением. У нее нет ни воли, ни намека на мужество.

Тем не менее, как бы ни была ей Вивьен неприятна, Клэр решила пока пощадить ее. Вернувшись домой, она написала ей записку, сообщив, что пока решила хранить молчание, хотя не может дать никаких твердых гарантий на будущее.

Жизнь в Даймерз-Энде текла далее почти так же, как прежде. По местным наблюдениям, леди Ли стала выглядеть куда как хуже прежнего. Зато Клэр Холивелл расцвела. Ее глаза блестели ярче, она стала выше держать голову, и в манере ее появилась новая, особая уверенность и значительность. Они с леди Ли часто виделись, и было замечено, что всякий раз та, что помоложе, с подобострастным вниманием ловила каждое слово старшей.

Временами мисс Холивелл позволяла себе замечания, которые могли показаться двусмысленными и не совсем уместными. Так, она могла неожиданно заявить, что в последнее время изменила свое мнение по поводу многих вещей или что просто удивительно, как, казалось бы, незначительный пустяк способен полностью переменить взгляд человека. Или насчет того, что жалость иной раз может быть пагубной.

Произнося такого рода вещи, она обычно с особенным выражением глядела на леди Ли, а та, как правило, сильно бледнела, и у нее делался испуганный вид.

Однако год шел своим чередом, и эти тонкости перестали кого-либо занимать. Клэр продолжала отпускать замечания в том же духе, но леди Ли они, казалось, больше не тревожили. Она вновь похорошела и обрела былую жизнерадостность. К ней стало возвращаться хорошее расположение духа.

Как-то утром, выйдя погулять с собакой, Клэр встретила в проулке Джеральда. Пока его спаниель братски общался с Роувером, он остановился поговорить с Клэр.

– Слышала наши новости? – жизнерадостно спросил он. – Думаю, Вивьен тебе уже проболталась.

– Какие новости? Вивьен не упоминала ни о чем особенном.

– Мы уезжаем за границу – на год, а может, и больше. Вивьен наскучили эти места. Ты же знаешь, она никогда не испытывала к ним большой привязанности. – Он вздохнул. На какой-то миг вид у него стал удрученным. Джеральд Ли очень гордился своим домом. – Как бы то ни было, я обещал ей, что мы сменим обстановку. Я снял виллу в окрестностях Алжира. Место замечательное во всех отношениях. Настоящий второй медовый месяц, а? – закончил он с неловкой улыбкой.

Минуту или две Клэр не могла вымолвить ни слова. Точно какой-то удушающий комок застрял у нее в горле. Она будто воочию увидела белые стены виллы, апельсиновые деревья, ощутила ароматное дыхание юга. Второй медовый месяц!

Значит, они собрались сбежать. Вивьен перестала верить в ее угрозы. Она уезжала – беззаботная, веселая, счастливая…

Клэр услышала собственный, чуть охрипший голос, произносивший обычные любезности. Как это чудесно! Она завидует им!

К счастью, в этот момент спаниель с Роувером решили повздорить. Последовавшая затем драка заставила их хозяев отвлечься от темы.

В тот же день пополудни Клэр села писать записку Вивьен. Она предлагала той встретиться с нею завтра на «Краю», поскольку имела сообщить ей нечто важное.

Утро следующего дня было ярким и безоблачным. Клэр с легким сердцем прогуливалась по извилистой тропе вдоль «Края». Какой замечательный день! Она была рада, что избрала для разговора ясное место под открытым небом, а не свою маленькую душную гостиную. Ей было жалко Вивьен, искренне жалко, но пора было со всем этим покончить.

Клэр заметила желтую точку вдалеке, будто бы желтый цветок на высоком придорожном склоне. Когда она подошла ближе, тот принял очертания Вивьен в желтом вязаном платье. Она сидела на траве, обхватив колени руками.

– Доброе утро, – сказала Клэр. – Замечательная погода, правда?

– Разве? – откликнулась Вивьен. – Я не заметила. О чем же вы хотели со мной говорить?

Клэр опустилась рядом с ней на траву.

– Я немного запыхалась, – примирительным тоном произнесла она. – Тут такой крутой склон.

– Будьте вы прокляты! – пронзительно взвизгнула Вивьен. – Вы, подлая лицемерка, почему вы не можете сразу сказать, вместо того чтобы мучить меня?

Вид у Клэр был возмущенный, и Вивьен поспешно отступила:

– Я сама не знаю, что говорю. Извините, Клэр, пожалуйста, простите меня! Просто я и так вся на нервах, а вы сидите тут и болтаете о погоде – вот я и не сдержалась.

– У вас случится нервный срыв, если вы не будете осторожнее, – холодно произнесла Клэр.

Вивьен коротко усмехнулась:

– Ходить по краю? Не сорвусь, не дождетесь. Я не псих и никогда им не стану. Скажите же теперь – в чем дело?

Клэр помолчала с минуту, затем заговорила, не глядя на Вивьен и устремив неподвижный взгляд в морской простор:

– Я лишь сочла, что будет честнее предупредить вас: я не могу больше молчать о том, что произошло год назад.

– Вы хотите сказать – вы сообщите обо всем Джеральду?

– Если вы не расскажете ему сами. Так было бы несравненно лучше.

Вивьен резко рассмеялась:

– Вы прекрасно знаете, что я на это не решусь.

Клэр не стала спорить. Она уже давно имела случай убедиться в крайнем малодушии Вивьен.

– Так было бы несравненно лучше, – повторила она.

Снова у Вивьен вырвался этот вульгарный короткий смешок.

– Полагаю, ваша драгоценная совесть заставляет вас так поступать? – едко осведомилась она.

– Вам это может показаться странным, смею предположить, – спокойно произнесла Клэр. – Но, честно сказать, это именно так.

Вивьен обратила к ней бледное, застывшее лицо.

– О боже! – проговорила она. – Я уверена, что вы так и думаете. Вы в самом деле верите, что это ваш долг.

– Это действительно мой долг.

– Нет, вовсе нет. Если бы все было так, вы сделали бы это раньше – давным-давно. Почему вы медлили? Нет, не отвечайте. Я сама вам скажу. Вам доставляло больше удовольствия терзать меня вечным страхом – вот почему. Вам нравилось держать меня на крючке, заставлять меня корчиться и страдать. Вы изводили меня намеками, дьявольскими намеками, просто чтобы помучить и не дать мне расслабиться. Что ж, вам даже удавалось это – до тех пор, пока я не привыкла к ним.

– И вы почувствовали себя в безопасности, – вставила Клэр.

– Вы это заметили, верно? Но и тогда вы еще сдерживались, наслаждались сознанием своей власти. А теперь мы собрались уехать, сбежать от вас, может, даже стать счастливыми – вот этого вы не могли допустить ни за что на свете. Тут-то и изволила проснуться ваша услужливая совесть!

Она умолкла задыхаясь.

– Я не могу помешать вам болтать весь этот вздор, – все так же спокойно произнесла Клэр. – Но уверяю вас, вы не правы.

Вивьен неожиданно повернулась и схватила ее за руку.

– Клэр, ради бога! Я вела себя честно – я выполнила ваши требования. Я больше не виделась с Сирилом, клянусь вам.

– Это не имеет никакого значения.

– Клэр, есть ли в вас хоть капля жалости, хоть капля милосердия? Хотите, я встану на колени перед вами.

– Скажите Джеральду сами. Если вы сами признаетесь, он может простить вас.

Вивьен усмехнулась:

– Вы знаете Джеральда лучше меня. Он придет в бешенство – пожелает отомстить. Он заставит страдать меня, заставит страдать Сирила. Этого я не смогу вынести. Клэр, поймите, он сейчас так преуспевает. Он что-то изобрел – какую-то машину, я в этом совсем не разбираюсь, но успех может быть потрясающий. Он сейчас над ней работает – на деньги своей жены, разумеется. Но она такая подозрительная, ревнивая. Если она узнает – а она узнает, когда Джеральд начнет бракоразводный процесс, – она бросит Сирила, его работа, все пойдет прахом. Сирил останется ни с чем.

– Меня не заботит Сирил, – отрезала Клэр. – Меня заботит Джеральд. Почему бы вам тоже не подумать о нем хоть немного?

– Джеральд! Мне нет дела, – она судорожно хрустнула пальцами, – до Джеральда. Нет и не было. Сейчас мне ни к чему прикидываться, сейчас можно говорить начистоту. Но я боюсь за Сирила. Признаю, я дрянь, да и он не лучше меня. Но мое чувство к нему – не подделка, оно настоящее. Я бы умерла за него, вы слышите? Хоть сейчас!

– Легко говорить, – насмешливо произнесла Клэр.

– Вы думаете, я говорю не всерьез? Так слушайте – если вы продолжите это грязное дело, я убью себя. Я сделаю это прежде, чем Сирила втянут в него и он будет погублен.

Это также не произвело на Клэр впечатления.

– Вы мне не верите? – задыхаясь, проговорила Вивьен.

– Для самоубийства нужно иметь много смелости.

Вивьен поникла, как от удара.

– Вот вы меня и поймали. Да, во мне ни капли смелости. Если был бы какой-нибудь простой способ…

– Простой способ прямо перед вами, – отозвалась Клэр. – Надо лишь сбежать прямо вниз по зеленому склону. Все будет кончено за пару минут. Помните того ребенка в прошлом году?

– Да, – задумчиво произнесла Вивьен, – наверно, это просто, достаточно просто, если и вправду захочешь…

Клэр рассмеялась.

Вивьен обернулась к ней.

– Давайте еще раз все обсудим. Неужели вы не понимаете, что после того как вы столько времени молчали, вы не имеете никакого права возвращаться сейчас к этой истории? Я больше не стану встречаться с Сирилом. Я постараюсь стать Джеральду хорошей женой – клянусь, я все сделаю. А может, мне исчезнуть из его жизни вообще? Только скажите – я готова. Клэр…

Клэр встала.

– Советую вам, – сказала она, – рассказать все мужу самой… в противном случае это сделаю я.

– Я поняла, – тихо проговорила Вивьен. – Что ж, я не могу допустить, чтобы Сирил страдал…

Она поднялась, минуту постояла, будто собираясь с духом, потом легко сбежала вниз к дорожке, но, вместо того чтобы остановиться, пересекла ее и кинулась вниз по склону. В какой-то момент она слегка повернула голову и весело помахала Клэр, потом радостно, живо, как ребенок, побежала дальше, исчезла из виду…

Клэр стояла, точно окаменев. До ее слуха неожиданно долетели крики, возгласы, гомон голосов. Вслед за этим – тишина.

Ступая негнущимися ногами, она сошла на тропу. Взбиравшаяся по ней небольшая группа людей остановилась в сотне ярдов ниже. Они все смотрели и указывали куда-то. Клэр подбежала к ним.

– Мисс, кто-то упал на скалы. Двое уже побежали посмотреть.

Она осталась ждать. Прошел ли час, или целая вечность, или всего несколько минут?

По круче с трудом взбирался мужчина. Это был викарий, в одной рубашке, без сюртука. Его сюртуком накрыли то, что нашли внизу.

– Ужасно, – проговорил он с побелевшим лицом. – К счастью, смерть, по-видимому, была мгновенной.

Он увидел Клэр и подошел к ней.

– Для вас это, должно быть, страшное потрясение. Вы ведь гуляли вместе, как я понял?

Клэр механически отвечала, удивляясь звуку собственного голоса. Да. Они только что расстались. Нет, леди Ли держалась вполне нормально. Один из толпившихся вокруг людей вмешался, сообщив, что леди Ли смеялась и махала рукой. Ужасное опасное место – следовало бы оградить тропу перилами.

Вновь прозвучал голос викария:

– Несчастный случай – да, очевидный несчастный случай.

И тут Клэр внезапно расхохоталась – хриплым, грубым смехом, эхом отозвавшимся в скалах.

– Это поганая ложь, – проговорила она. – Я убила ее.

Она почувствовала, как кто-то похлопал ее по плечу, чей-то голос произнес успокаивающе:

– Ну, будет, будет. Ничего. Вскоре вы придете в себя.

Но Клэр не пришла в себя вскоре. Она уже вовсе не пришла в себя. Она продолжала твердить в помрачении – разумеется, в помрачении, когда нашлось по крайней мере восемь свидетелей, наблюдавших эту сцену, – что она убила Вивьен Ли.

Она была очень несчастна до тех пор, пока за нее не взялась сиделка Лауристон. Сиделка Лауристон отлично умела справляться с душевнобольными.

– К ним, бедняжкам, надо уметь приноровиться, – приговаривала она сочувственным тоном.

Сиделка сказала Клэр, что она тюремщица Пентонвилльской тюрьмы. Приговор Клэр, – сообщила она, – был заменен на пожизненные каторжные работы.

Одну из комнат оборудовали под тюремную камеру.

– А теперь, полагаю, мы будем довольны и счастливы, – заявила Лауристон доктору. – Если вам угодно, давайте ей ножи с тупым лезвием, доктор, но думаю, можно не опасаться суицида. Она не того типа. Слишком сосредоточена на себе. Любопытно, что именно такие часто не видят, где край, и срываются.

Приключение на рождество

В широком камине весело потрескивали большие поленья, их треск почти тонул в гомоне шести без устали галдящих голосов. Собравшаяся в доме молодежь вовсю веселилась в предвкушении рождественского торжества.

Старая мисс Эндикотт, большинству собравшихся известная как тетушка Эмили, улыбалась со снисходительным терпением, прислушиваясь к общему гвалту.

– А спорим, ты не сможешь съесть сразу шесть пирожков, Джейн.

– Смогу.

– Нет, не сможешь.

– Если сможешь, получишь дольку апельсина из бисквита.

– Да, и еще три порции бисквита и две порции пудинга с изюмом.

– Надеюсь, пудинг окажется удачным, – с некоторым опасением произнесла мисс Эндикотт. – Его готовили всего три дня назад. Рождественские пудинги следует делать задолго до Рождества. Помнится, в детстве я почему-то считала, что последняя молитва перед рождественским постом, «Поспеши, о Господь…», каким-то образом связана с приготовлением рождественского пудинга!

Пока мисс Эндикотт держала свою речь, все вежливо умолкли. Не то чтобы младшее поколение хотя бы мало-мальски интересовали ее воспоминания о минувших днях, но хорошие манеры предписывали все же уделять внимание хозяйке дома. Едва она закончила, прежний галдеж возобновился. Мисс Эндикотт вздохнула и, словно ища сочувствия, устремила взгляд на единственного из всей компании человека, чей возраст был более или менее под стать ее годам, – невысокого роста мужчину с забавной, яйцевидной формы, головой и свирепо торчащими усами. Не та пошла молодежь, размышляла про себя мисс Эндикотт. В прежние времена сидели бы тихо, почтительно, с замиранием сердца внимая перлам мудрости, оброненным старшими. А теперь что – сплошная бестолковая болтовня, вдобавок большей частью абсолютно невразумительная. Впрочем, и ладно – все они очень милые! Ее взгляд потеплел, переходя с одного на другого, – длинная веснушчатая Джейн, маленькая Нэнси Корделл, покоряющая своей смуглой цыганистой красотой, двое младших мальчиков, приехавших домой на школьные каникулы, – Джонни и Эрик, а также их приятель Чарли Пиз и светловолосая очаровательная Эвелин Хоуворт… При мысли о последней брови ее слегка сдвинулись и взгляд скользнул к тому месту, где угрюмо молчаливый, безучастный к общему веселью сидел ее старший племянник Роджер, не сводивший с лица девушки глаз, завороженный ее тонкой северной красотой.

– Снег потрясный, правда? – воскликнул Джонни, подходя к окну. – Настоящая рождественская погода. Слушайте, пошли играть в снежки. До обеда еще уйма времени, да, тетя Эмили?

– Да, милый. Он будет в два часа. Кстати, пойду-ка я лучше присмотрю, как накрывают стол.

Она торопливо вышла из комнаты.

– Вот что мы сделаем. Мы вылепим снеговика! – крикнула Джейн.

– Да, вот здорово! Придумал, мы слепим фигуру мсье Пуаро. Слышите, мсье Пуаро? Великий детектив Эркюль Пуаро, исполненный из снега шестью прославленными ваятелями!

В глазах невысокого господина в кресле загорелись веселые огоньки, и он слегка поклонился, выражая свою признательность.

– Вылепите его красавцем, дети мои, – потребовал он. – Я настаиваю.

– Еще бы!

Вся компания вихрем унеслась прочь, налетев в дверях на величавого дворецкого, входившего с запиской на подносе. Оправившись от неожиданности, дворецкий прошествовал к Пуаро.

Тот взял записку и развернул ее. Дворецкий удалился. Пуаро дважды прочел написанное от начала до конца, затем сложил листок и сунул его в карман. Ни единый мускул не дрогнул на его лице, хотя содержание записки было весьма странным. Неумелым почерком там было нацарапано: «Не ешьте никакого пудинга с изюмом».

– Очень интересно, – пробормотал про себя мсье Пуаро. – И весьма неожиданно.

Он поглядел в сторону камина. Эвелин Хоуворт не ушла вместе с остальными. Она сидела, глядя на огонь, погруженная в собственные мысли, и нервно крутила кольцо на среднем пальце левой руки.

– Вы замечтались, мадемуазель, – произнес наконец маленький господин. – И мечты ваши не самые веселые, а?

Она вздрогнула и нерешительно взглянула на него. Пуаро ободряюще кивнул.

– Такая у меня работа – видеть, что к чему. Я и вижу, что вы невеселы. Сам я тоже не слишком весел. Может, поведаем друг другу, что у каждого из нас на душе? Я, например, в печали оттого, что мой друг, давний друг, уехал за океан в Южную Америку. Иногда, когда мы бывали вместе, он выводил меня из терпения, меня бесила его глупость, но теперь мы расстались, и на память мне приходят одни лишь его достоинства. Так устроена жизнь, не правда ли? Ну а что тревожит вас, мадемуазель? Вы не похожи на меня, старого и одинокого человека, – вы молоды и красивы; и тот, кого вы любите, – любит вас; о да, именно так: я наблюдал за ним все последние полчаса.

Девушка покраснела:

– Вы говорите о Роджере Эндикотте? Только вы ошиблись; я помолвлена вовсе не с Роджером.

– Да, вы помолвлены с мистером Оскаром Леверингом. Мне это прекрасно известно. Но отчего вы с ним помолвлены, если любите другого человека?

Девушка, казалось, ничуть не была задета его вопросом; в самом деле, в манере этого человека имелось нечто такое, от чего на него невозможно было сердиться. Немыслимо было устоять против мягкой доброжелательности и силы, звучавших в его голосе.

– Расскажите мне все, – ласково предложил Пуаро и повторил уже произнесенную перед тем фразу, которая подействовала на девушку удивительно успокаивающе: – Такая у меня работа – видеть, что к чему.

– Я так несчастна, мсье Пуаро, так ужасно несчастна. Видите ли, раньше моя семья считалась вполне обеспеченной. Мне предстояло стать богатой наследницей, а Роджер был всего лишь младшим сыном и… я знаю, что была ему небезразлична, хотя он ни разу не сказал мне об этом. А потом взял и уехал в Австралию.

– Все-таки забавно, как у вас принято устраивать браки, – вставил мсье Пуаро. – Никакого порядка. Никакой системы. Все пущено на волю случая.

– А потом мы внезапно все потеряли, – продолжала Эвелин. – Моя мать и я остались почти без средств. Мы переехали в совсем небольшой домик, и нам едва удавалось сводить концы с концами. Но тут моя матушка серьезно заболела. У нее оставался единственный шанс – трудная операция и затем – поездка за границу, в теплый климат. Но у нас не хватало денег, мсье Пуаро, у нас не было денег! Это означало, что моей матери суждено было умереть. Мистер Леверинг уже раз или два делал мне предложение. Он снова предложил мне выйти за него и пообещал, что сделает все возможное для моей матери. Я согласилась – что мне еще оставалось? Он сдержал свое слово. Операцию провел самый лучший в наше время специалист, и на зиму мы уехали в Египет. Это было год назад. Мама выздоровела и окрепла, а я – я после Рождества должна выйти за мистера Леверинга.

– Понимаю, – произнес мсье Пуаро, – а за это время умер старший брат мистера Роджера, и он вернулся домой, где ему суждено было узнать, что все его мечты разбились в прах. И все-таки, мадемуазель, вы еще не замужем.

– Хоуворты не нарушают обещаний, мсье Пуаро, – с достоинством ответила девушка.

Она едва успела договорить, как дверь раскрылась, и крупный мужчина с румяным лицом, узкими, хитрыми глазками и лысой макушкой показался на пороге.

– Что вы киснете тут, Эвелин? Выйдем прогуляться.

– Хорошо, Оскар.

Она послушно поднялась. Пуаро также встал и вежливо осведомился:

– Как мадемуазель Леверинг, все еще нездорова?

– Да, к несчастью, сестра все еще в постели. Как неприятно расхвораться на самое Рождество.

– Поистине так, – учтиво согласился детектив.

Прошла пара минут, пока Эвелин надела свои зимние ботинки и закуталась в шаль, затем вышла вместе с женихом в заснеженный сад. День выдался самый что ни на есть рождественский – солнечный и бодрящий. Вся прочая молодежь была увлечена возведением снеговика. Леверинг с Эвелин задержались, чтобы посмотреть на них.

– Любовь – это сказочный сон! – выпалил Джонни и с воинственным кличем запустил в них снежком.

– Ну как он тебе, Эвелин? – крикнула Джейн. – Мсье Эркюль Пуаро, великий детектив!

– Вот подождите, мы еще приделаем ему усы, – вмешался Эрик. – Нэнси обещала отстричь для них прядь своих волос. Vivent les braves Belges![1] Пум, пум!

– Настоящий живой сыщик в доме – это здорово! – восхитился Чарли. – Хорошо бы еще и какое-нибудь убийство.

– Да-да, да! – воскликнула Джейн, приплясывая вокруг снеговика. – У меня идея. Давайте разыграем убийство – понарошку, конечно. Но так, чтобы он поверил. Правда же, давайте – вот будет потеха!

Пять голосов загалдели разом:

– А как мы это сделаем?

– Вопли в доме?

– Да нет, глупый, лучше прямо здесь.

– И следы на снегу!

– Джейн в ночной рубашке…

– Берется красная краска…

– На ладонь, а потом прижимаешь ее к голове.

– Слушайте, вот бы у нас был револьвер.

– Отец и тетушка Эм ничего не услышат, говорю вам! Их комнаты – в другом крыле дома.

– Нет, он обидится, он ужасно славный.

– Ладно, а какую взять краску? Эмалевую?

– Можно достать в деревне.

– Не в Рождество же, олух!

– Тогда акварель. Темно-красный краплак.

– Жертвой может быть Джейн.

– Ничего, не замерзнешь. Это же ненадолго.

– Нет, пусть будет Нэнси, у Нэнси такие шикарные пижамы.

– Пошли, спросим у Грейвза, где какая-нибудь краска.

Вся ватага кинулась к дому.

– Мрачные мысли, Эндикотт? – неприятно улыбнувшись, спросил Леверинг.

Роджер очнулся, вздрогнув. Он почти не слышал того, что творилось кругом.

– Я просто задумался, – тихо произнес он.

– Задумались? О чем же?

– Да о том, что вообще здесь делает мсье Пуаро.

Его слова, казалось, ошеломили Леверинга, но в этот момент прозвучал большой гонг, и все отправились к рождественскому столу. В столовой были подняты шторы, и лучи солнца лились в окна, освещая длинный стол, уставленный печеньем и прочей праздничной мишурой. Был устроен настоящий старомодный рождественский обед. За одним концом стола восседал сам сквайр, веселый и румяный, за другим, напротив него, – сестра. Мсье Пуаро по такому торжественному случаю облачился в красный жилет и всей своей пухлой фигурой да вдобавок манерой склонять голову набок удивительно напоминал снегиря.

Сквайр с привычной быстротой разделал порции, и все с аппетитом приступили к индюшке. Затем останки двух индюшек унесли, и за столом воцарилась тишина. Торжественно появился дворецкий Грейвз, высоко неся изюмовый пудинг – гигантское кулинарное сооружение, полыхающее огнями. Поднялся веселый гвалт.

– Скорее! Ой, на моем куске огонь гаснет! Живее, Грейвз, пока еще горит, а то не сбудется мое желание!

Никто в этой суматохе не обратил внимания на странное выражение лица Пуаро, когда тот обследовал порцию на своей тарелке. Никто не заметил острого взгляда, которым он окинул сидящих за столом. Слегка сдвинув озадаченно брови, он принялся есть пудинг. Все уже приступили к угощенью, и шум стих. Неожиданно сквайр издал странный возглас. Лицо его побагровело, и он схватился рукой за щеку.

– Свинство какое, Эмили! – рявкнул он. – Как ты позволила поварихе класть в пудинг стекло?

– Стекло? – в полном изумлении воскликнула мисс Эндикотт.

Сквайр извлек изо рта возмутивший его предмет.

– Я мог сломать зуб, – проворчал он. – Или проглотить, и у меня случился бы аппендицит.

Перед каждым из приборов на столе стояла маленькая чашка с водой, предназначенная для шестипенсовых монеток и прочих мелочей, которые полагалось находить в бисквите. Мистер Эндикотт опустил в нее стекляшку, ополоснул и вынул на свет.

– Господи помилуй! – воскликнул он. – Это красный камешек от украшения на печенье.

– Вы позволите? – Мсье Пуаро с ловкостью вынул находку из его пальцев и принялся внимательно осматривать. Как и сказал сквайр, это был крупный камешек рубинового цвета. Когда Пуаро вертел его, свет играл на его гранях.

– Ух ты! – крикнул Эрик. – А вдруг он настоящий?!

– Глупыш! – насмешливо проговорила Джейн. – Рубин такого размера стоил бы целые тысячи – много-много тысяч, правда, мсье Пуаро?

– Просто не верится, как чудесно теперь научились делать эти безделушки для крекеров, – пробормотала мисс Эндикотт. – Но каким образом он попал в пудинг?

Безусловно, это был самый злободневный вопрос. Были выдвинуты все возможные предположения. Один только мсье Пуаро не произнес ни слова, но рассеянно, будто бы задумавшись об ином, опустил камешек к себе в карман.

После обеда он нанес визит на кухню.

Повариха взволновалась не на шутку. До шуток ли, когда тебя расспрашивает один из гостей, к тому же иностранный господин! Однако она постаралась наилучшим образом ответить на все вопросы. Пудинги готовили три дня назад – «в день вашего приезда, сэр». Каждый заходил на кухню, чтобы принять участие в замесе и загадать желание. Такой старинный обычай – возможно, за границей так не делают? Потом пудинги вскипятили и поставили рядком в кладовую, на верхнюю полку. Пометили ли этот пудинг особо, чтобы отличить его от остальных? Нет, вряд ли. Разве что он стоял в алюминиевой посуде, а остальные – в фарфоровых формах. Был ли именно он предназначен к рождественскому столу? Интересно, что вы про это спрашиваете. Вообще-то нет. Рождественский пудинг всегда варили в большой фарфоровой форме с рельефным узором из листьев падуба. Но как раз в то утро (тут лицо поварихи приняло возмущенное выражение) Глэдис, служанка, которую послали достать посуду для окончательной варки, умудрилась уронить ее и расколоть. «И конечно, я не отправила ее на стол, зная, что в ней могут остаться осколки, а вместо этой формы взяла большую алюминиевую».

Мсье Пуаро поблагодарил ее за все разъяснения. Он вышел из кухни, тихонько улыбаясь про себя, словно был весьма удовлетворен полученными сведениями. Его пальцы поигрывали каким-то предметом в правом кармане.

На другой день рано утром он был разбужен криком Джонни:

– Мсье Пуаро! Мсье Пуаро! Проснитесь же! Произошло нечто ужасное!

Пуаро сел в постели. Он спал в ночном колпаке. Контраст между его солидной внешностью и лихо съехавшим набок колпаком, конечно, мог хоть кому показаться забавным, но на Джонни он произвел даже чрезмерное впечатление. Если бы не его слова, можно было бы подумать, что мальчик с трудом сдерживает смех. Странные звуки, подозрительно напоминающие неисправный сифон для содовой, доносились и из-за двери.

– Пожалуйста, спускайтесь скорей, – продолжал Джонни слегка заикающимся голосом. – Кого-то убили, – выговорил он, пряча глаза.

– Ага, вот это серьезно! – произнес мсье Пуаро.

Он поднялся и без излишней поспешности привел себя в порядок. Затем он последовал за Джонни вниз по лестнице. Собравшаяся молодежь толпилась у дверей, ведущих в сад. Лица у всех выражали крайнее возбуждение. При виде Пуаро Эриком овладел жестокий приступ удушья.

Джейн выступила вперед и положила руку на рукав мсье Пуаро.

– Взгляните! – сказала она, трагическим жестом указывая в распахнутую дверь.

– Mon Dieu![2] – воскликнул мсье Пуаро. – Прямо как в спектакле!

Его замечание нельзя было счесть неуместным. За ночь навалило еще больше снега, в слабых лучах раннего рассвета весь мир казался призрачным и белым. Нетронутую белизну снежного покрова нарушало лишь какое-то ярко-алое пятно посередине.

На снегу недвижно лежала Нэнси Корделл. На ней была лишь пижама из алого шелка, маленькие ноги были босы, руки широко раскинуты. Голова ее была повернута вбок, и лицо скрывала масса черных прядей волос. Из левого бока безжизненно распростертого тела торчала рукоятка кинжала, и под ней на снегу расплывалась темно-красная лужица.

Пуаро ступил в снег. Он не пошел к телу, а двинулся по дорожке. К тому месту, где свершилась трагедия, вели два ряда следов – отпечатки ног мужчины и женщины. В обратную сторону вели только мужские следы. Пуаро остановился на дорожке, задумчиво поглаживая подбородок.

Неожиданно из дома выбежал Оскар Леверинг.

– Боже милостивый! – крикнул он. – Что это?

Его возбужденный вид казался странным на фоне спокойствия остальных.

– Похоже, – глубокомысленно произнес мсье Пуаро, – на убийство.

Эрик вновь испытал жестокий приступ кашля.

– Надо же что-то делать! – воскликнул Леверинг. – Что?

– Единственное, что следует делать, – заметил Пуаро, – это известить полицию.

– О-о! – протянули все разом.

Мсье Пуаро оглядел молодежь испытующим взглядом.

– Безусловно, – подтвердил он. – Это единственное, что надлежит сделать. Кто сходит?

Возникла некоторая пауза, затем вперед выступил Джонни.

– Развлеклись, и хватит, – объявил он. – Я надеюсь, вы не очень на нас рассердитесь, мсье Пуаро. Это все шутка, понимаете, мы ее разыграли, просто чтобы заморочить вам голову. Нэнси притворяется.

Пуаро глянул на него без всякого выражения, и лишь в глазах его на мгновение сверкнул огонек.

– Значит, вы надо мной потешаетесь? – безмятежно осведомился он.

– Ну да, я же говорю, мне в самом деле ужасно жаль. Нам не следовало так делать. Я прошу прощения, правда.

– Тебе нет нужды извиняться, – произнес Пуаро каким-то странно-значительным тоном.

Джонни повернулся.

– Слышишь, Нэнси, вставай! – крикнул он. – Не собираешься же ты лежать тут весь день?

Но фигурка на снегу не шевельнулась.

– Вставай же! – снова крикнул Джонни.

Нэнси все не двигалась, и внезапно чувство безотчетного страха овладело мальчиком. Он обернулся к Пуаро.

– В чем… в чем дело? Почему она не встает?

– Пойдем со мной, – сухо распорядился Пуаро.

Он зашагал по снегу. Махнув рукой остальным, чтобы те оставались позади, он старательно обошел место, где отпечатались чужие следы. Мальчик испуганно и недоверчиво следовал за ним. Пуаро опустился на колени рядом с телом девочки, затем знаком подозвал Джонни.

– Потрогай ее руки, прощупай пульс.

Мальчик нагнулся, проверяя пульс, и отпрянул с криком. Рука была холодна и не гнулась, и он не ощутил никаких признаков пульса.

– Она мертва! – задыхаясь, проговорил он. – Но как же так? Почему?

Мсье Пуаро оставил первую часть без ответа.

– Почему? – задумчиво пробормотал он. – Это и в самом деле интересно.

Внезапно он перегнулся через тело девочки и вытащил из-под него другую ее руку, судорожно сжимавшую какой-то предмет. У обоих одновременно вырвался возглас. В ладони Нэнси замерцал, отбрасывая огненные блики, красный камешек.

– Ага! – воскликнул Пуаро. Его рука с быстротой молнии скользнула в карман сюртука, но в кармане оказалось пусто.

– Рубиновый камешек из печенья, – изумленно проговорил Джонни. Тем временем его спутник нагнулся, осматривая кинжал и красное пятно на снегу, и Джонни вновь обрел голос: – Это точно не кровь, мсье Пуаро. Это краска. Просто краска! – крикнул он.

Пуаро выпрямился.

– Да, – спокойно подтвердил он. – Ты прав. Это просто краска.

– Но тогда как же… – мальчик осекся.

Пуаро закончил за него фразу:

– Как же она была убита? Это нам и надлежит выяснить. Она что-нибудь пила или ела сегодня утром? – спросил он уже на ходу, возвращаясь по своим следам к тому месту, где ожидали остальные.

Джонни последовал точно за ним.

– Она выпила чашку чая, – ответил он. – Ее приготовил мистер Леверинг. У него в комнате есть спиртовка.

Голос Джонни прозвучал отчетливо и звонко. Леверинг услышал его слова.

– Я всегда вожу с собой спиртовку, – пояснил он. – Удобнейшая вещь, знаете ли. Моей сестре она весьма пригодилась в этой поездке – сами понимаете, не хочется беспокоить слуг каждую минуту.

Мсье Пуаро потупился, словно желая смягчить неловкость, и взгляд его упал на ноги мистера Леверинга, обутые в ковровые тапочки.

– Вижу, вы уже успели сменить обувь, – тихонько проговорил он.

Леверинг впился в него глазами.

– Но, мсье Пуаро, – взмолилась Джейн, – что же нам делать?

– Надлежит сделать лишь одно, как я сказал только что, мадемуазель. Вызвать полицию.

– Я схожу! – крикнул Леверинг. – Мне и минуты не надо, чтобы обуться. А вы бы лучше не стояли тут на холоде раздетые.

Он скрылся в доме.

– До чего же он заботливый, этот мистер Леверинг, – мягко проворчал Пуаро. – Ну что, последуем его совету?

– Может, разбудить отца и… и всех остальных?

– Нет, – быстро отозвался мсье Пуаро. – Это совершенно ни к чему. До тех пор, пока не явится полиция, здесь ничего нельзя трогать, так что пойдем-ка в дом. В библиотеку! Есть одна маленькая история, которую я хочу рассказать, чтобы немного отвлечь вас от этих печальных событий.

Он двинулся в дом, и все последовали за ним.

– Это история о рубине, – начал мсье Пуаро, удобно устроившись в мягком кресле. – Об очень знаменитом рубине, который принадлежал одному весьма знаменитому человеку. Я не назову вам его имени, но он – один из величайших людей на земле. Eh bien[3], этот великий человек однажды прибыл инкогнито в Лондон. Но хотя он и являлся важной персоной, он был молод и безрассуден и завел интрижку с одной очаровательной молодой леди. Сию очаровательную особу вовсе не интересовал этот человек, зато весьма интересовали его богатства – причем настолько, что однажды она исчезла вместе с прославленным рубином, который на протяжении многих поколений принадлежал его семье. Несчастный молодой человек – он попал в затруднительное положение. Вскоре должна была состояться его свадьба с принцессой королевской крови, и он не желал скандала. Поэтому в полицию он не заявил, а обратился ко мне, Эркюлю Пуаро. «Найдите мой рубин», – попросил он. Eh bien, мне кое-что известно об этой молодой леди. У нее есть брат, и вместе они осуществили весьма ловкое дельце. Я случайно узнал, где они собрались провести Рождество. И вот благодаря любезности мистера Эндикотта, с которым я, по счастью, знаком, мне тоже удалось попасть в число гостей. Однако когда молодая леди узнала о моем приезде, она чрезвычайно встревожилась. Она умна и поняла, что я охочусь за рубином. Ей требовалось немедленно спрятать его в надежном месте, а теперь догадайтесь – куда она его спрятала? Вот именно – в пудинг с изюмом! Она, как и все, принимала участие в замесе пудингов и опустила камень в ту форму, которая отличалась от остальных, – в форму из алюминия. По странной случайности именно этот пудинг подали к столу на Рождество.

Все уставились на него, раскрыв рты, позабыв на мгновение о трагическом происшествии.

– Вслед за тем, – продолжал маленький господин, – она сказалась больной. – Он вынул свои часы и взглянул на них. – Домочадцы уже на ногах. Что-то долго мистер Леверинг ходит за полицией, а? Полагаю, и сестра его отправилась вместе с ним.

Эвелин вскочила с криком, глядя на Пуаро во все глаза.

– А еще я полагаю, что они больше не вернутся. Оскару Леверингу долго удавалось выходить сухим из воды, теперь этому конец. Возможно, еще какое-то время они с сестрой продолжат свою деятельность за границей, сменив имена, разумеется. Я и ввел его в соблазн, и в то же время напугал нынешним утром. Отбросив всякое притворство, он мог бы завладеть рубином и скрыться, пока мы находились в доме, а он якобы бегал за полицией. Но тем самым он сжег бы все мосты. Его побег и так показался бы более чем подозрительным, если бы на него завели дело об убийстве.

– Так это он убил Нэнси? – прошептала Джейн.

Пуаро встал.

– А не сходить ли нам еще раз на место преступления? – предложил он.

Молодежь последовала за ним. Однако стоило им выйти за дверь, и все в один голос ахнули. От былой трагедии не осталось и следа – повсюду лежал мягкий нетронутый снег.

– Вот это да! – проговорил Эрик, медленно опускаясь на ступеньку. – Приснилось нам все, что ли?

– Поистине необыкновенно, – отозвался мсье Пуаро. – Тайна Исчезнувшего Тела. – В его глазах вспыхнули озорные огоньки.

Джейн, охваченная внезапным подозрением, подступила к нему.

– Мсье Пуаро, вы же не… у вас же… так, значит, вы дурачили нас все это время? О, я уверена, что это вы!

– Верно, дети мои. Видите ли, мне стал известен ваш маленький заговор, и я в ответ устроил собственную маленькую инсценировку. А, вот и мадемуазель Нэнси – надеюсь, цела и невредима после своего блестящего выхода в этой комедии.

И вправду – то была сама Нэнси во плоти, с сияющими глазами, бодрая и в полном здравии.

– Ну как, не простыла? Ты выпила отвар, который я прислал тебе в комнату? – грозно спросил Пуаро.

– Я сделала глоток – и достаточно. Все в порядке. Я хорошо все исполнила, мсье Пуаро? Ох, вся рука ноет после этого жгута!

– Ты была великолепна, petite[4]. Но не пора ли нам объяснить нашу затею всем остальным? Они до сих пор в недоумении, как я вижу. Так вот, mes enfants[5], я пришел к мадемуазель Нэнси, сообщил ей, что раскрыл ваш маленький complot[6], и спросил у нее, не согласится ли она исполнить роль в моей постановке.

Она проделала все очень ловко. Вначале по ее просьбе мистер Леверинг приготовил ей чашку чая, затем она устроила так, чтобы именно он оставил следы на снегу. Так что, когда он решил в результате, что по какой-то роковой случайности Нэнси в самом деле умерла, мне уже было чем его напугать. Что произошло, когда мы вернулись в дом, мадемуазель?

– Он спустился вместе с сестрой, выхватил рубин из моей руки, и оба они пустились бежать со всех ног.

– Но, послушайте, мсье Пуаро, а как же рубин? – воскликнул Эрик. – Вы хотите сказать, что позволили им уйти с ним?

У Пуаро вытянулось лицо, он виновато улыбнулся под укоризненными взглядами окружающих.

– Я еще успею его найти, – попробовал он возразить, однако он видел, что много потерял в их глазах.

– Да уж, конечно! – запальчиво начал Джонни. – Дать им уйти с рубином…

Но Джейн оказалась проницательнее.

– Он опять нас разыгрывает! – воскликнула она. – Так ведь, мсье Пуаро?

– Пошарьте в моем левом кармане, мадемуазель.

Джейн нетерпеливо запустила руку к нему в карман и вытащила ее с победным криком, подняв высоко над головой великолепный темно-красный рубин.

– Видите ли, – пояснил Пуаро, – тот, другой, рубин был просто стразом – копией, которую я привез с собой из Лондона.

– Ну разве не хитрец? – в восторге воскликнула Джейн.

– Вы нам не сказали об одном, – внезапно вмешался Джонни. – Как вы узнали о нашем розыгрыше? Это Нэнси вам проболталась?

Пуаро отрицательно покачал головой.

– Тогда как же?

– Такая у меня работа – видеть, что к чему, – произнес мсье Пуаро, глядя с легкой улыбкой на Эвелин Хоуворт и Роджера Эндикотта, вместе удалявшихся по дорожке.

– Да, но все-таки скажите. Ну пожалуйста! Милый мсье Пуаро, прошу вас, скажите нам!

Его со всех сторон окружили любопытные, нетерпеливые лица.

– Вы в самом деле хотите, чтобы я раскрыл для вас эту тайну?

– Да.

– Боюсь, что не смогу.

– Но почему?

– Ma foi[7], вы будете слишком разочарованы.

– О, ну скажите! Откуда вы узнали?

– Ну, видите ли, я сидел в библиотеке…

– И что?

– А вы обсуждали свой план как раз под ее окном – оно было настежь открыто.

– И все? – возмутился Эрик. – Так просто!

– Не правда ли? – с улыбкой отозвался Пуаро.

– Во всяком случае, теперь нам известно все, – удовлетворенно заключила Джейн.

– В самом деле? – пробормотал про себя Пуаро, направляясь к дому. – Мне, к примеру, нет, хотя именно моя работа – видеть, что к чему.

И, вероятно, уже в двадцатый раз он вытащил из кармана замусоленный клочок бумаги. «Не ешьте никакого пудинга с изюмом…» Мсье Пуаро с недоумением покачал головой. В этот момент у самых своих ног он услышал странное пыхтение. Глянув вниз, он обнаружил юное созданье в цветном ситцевом платьице. В левой руке у нее был совок, а в правой – щетка.

– А вы кем будете, mon enfant?[8] – поинтересовался он.

– Энни Хикс, с вашего позволения, сэр. Младшая прислуга.

Тут мсье Пуаро осенило. Он протянул ей записку.

– Это вы написали, Энни?

– Я не хотела ничего плохого, сэр.

Он улыбнулся ей:

– Разумеется, нет. Может, вы мне обо всем расскажете?

– Это те двое, сэр, – мистер Леверинг и его сестра. Мы их все терпеть не можем, а она вовсе даже не захворала – вам кто угодно скажет. Вот я и подумала – что-то неладное, и, честно вам признаюсь, сэр, стала подслушивать у двери и услышала, как он ей так прямо и говорит: «Этого Пуаро надо как можно быстрее убрать с дороги». А потом этак со значением у нее спрашивает: «Куда ты его положила?» А она говорит: «В пудинг». Я и подумала, что они хотят вас отравить рождественским пудингом, и не знала, что делать. Повариха такую, как я, и слушать бы не стала. И тогда я решила написать вам предупреждение в записке и положить ее в прихожей на подносе для писем, чтобы мистер Грейвз отнес ее вам.

Энни остановилась, переводя дух. Пуаро серьезно разглядывал ее пару минут.

– Вы читаете слишком много дешевых книжек, Энни, – произнес он наконец. – Но у вас доброе сердце и светлая головка. Когда я вернусь в Лондон, то пошлю вам превосходную книгу по 1е menage[9], а также «Жития святых» и еще один труд, касающийся экономического положения женщины.

Предоставив Энни дальше пыхтеть над своим занятием, он повернулся и пошел через прихожую. Пуаро намеревался зайти в библиотеку, но сквозь приоткрытую дверь заметил две склонившихся близко головы – белокурую и темную. Это заставило его помедлить. Внезапно чьи-то руки обвили его шею.

– Если будете стоять под омелой! – послышался голос Джейн.

– И я тоже, – заявила Нэнси.

Мсье Пуаро был рад – глубоко, по-настоящему рад.

Одинокий божок

Он стоял на полке в Британском музее, одинокий и забытый посреди толпы явно и несравненно более значительных божеств. Эти более важные персонажи, выставленные вдоль стенок по всему периметру витрины, всем своим видом, казалось, назначены были являть собственное подавляющее превосходство. На постаменте каждого из них в табличке должным образом указывалась страна и народ, некогда имевший честь обладать означенным идолом. Так что не возникало никаких сомнений в их истинном положении: все они были божествами значительными и в качестве таковых всеобще признанными.

Один лишь этот маленький божок в углу выглядел посторонним и чуждым их обществу. Грубо вырубленный из серого камня, с почти стертыми временем и непогодой чертами, он сидел здесь в полном забвении – локти его были уперты в колени, ладони поддерживали голову – маленький одинокий божок в чужой стране.

На нем не имелось таблички, сообщавшей, из какой он прибыл земли. Никому в самом деле не нужный, безвестный и бесславный, просто маленькая жалкая фигурка, очутившаяся далеко от родного дома. Никто не замечал его, никто не останавливался на него посмотреть. Да и с чего бы? Простой неприметный обрубок серого камня в углу. По обе стороны от него, отполированные временем, возвышались два мексиканских божества – бесстрастные идолы со сложенными руками, чьи рты, искривленные жестокой усмешкой, ясно свидетельствовали об их полном презрении к человеческому роду. Стоял здесь также маленький и пузатый божок, полный неистовой жажды самоутверждения, со стиснутой в кулачок рукой, явно мучимый распирающим его чувством собственной значимости, но посетители порой останавливались взглянуть на него, пусть даже лишь затем, чтобы позабавить себя видом его глупой напыщенности, нелепой на фоне бесстрастия его мексиканских соседей.

А маленький позабытый божок сидел среди них в полной безнадежности, подперев руками голову, и так из года в год, до тех пор, пока не случилось нечто невероятное и он не обрел себе почитателя.

– Нет ли для меня писем?

Швейцар извлек из ящика стола пачку писем, проглядел их и деревянным голосом доложил:

– Для вас ничего, сэр.

Фрэнк Оливер вздохнул, выходя из клуба обратно на улицу. Собственно, у него не было особых причин ожидать корреспонденции на свое имя. Ему писало мало людей. С тех пор как он весной возвратился из Бирмы, он все сильнее ощущал свое растущее одиночество.

Фрэнку Оливеру едва перевалило за сорок, и последние восемнадцать лет своей жизни он провел в самых разнообразных частях земного шара, бывая в Англии лишь краткими наездами во время отпусков. Теперь, когда он вышел в отставку и окончательно вернулся домой, он впервые в жизни ощутил, насколько одинок в этом мире.

Нет, конечно, у него была сестра Грета, замужем за йоркширским священником, чрезвычайно озабоченная приходскими делами и воспитанием своих детишек. Само собой, Грета очень любила единственного брата, но, также само собою, могла уделять ему крайне мало времени. Далее, у него был старый друг Том Харли, женатый на милой, веселой и жизнерадостной женщине весьма энергичного и практического склада, которую Фрэнк втайне немного побаивался. Она бодро заявляла Фрэнку, что ему не следует оставаться нудным старым холостяком, и беспрерывно подыскивала для него «славных девушек». Тот всякий раз обнаруживал, что ему совершенно не о чем с ними разговаривать, и «славные девушки», промаявшись с ним некоторое время, в конце концов отступались от него, как от полностью безнадежного.

При всем том он вовсе не был необщителен. Он горячо желал дружбы и взаимопонимания и с тех самых пор, как возвратился в Англию, все сильнее ощущал душевную неудовлетворенность. Он отсутствовал слишком долго и теперь никак не мог попасть в лад со временем. Он проводил целые дни, бесцельно и долго блуждая по улицам и размышляя над тем, что́ же ему в конце концов делать с собою дальше.

Как раз в один из таких дней он забрел в Британский музей. Он всегда питал интерес к различным азиатским диковинам, а тут случилось так, что на глаза ему попался одинокий божок. Фрэнка сразу же покорило его очарование. Нечто неуловимо родственное почудилось в нем Фрэнку – тут тоже томился некто заблудший и потерянный в чужой для него земле. У него вошло в привычку частенько захаживать в музей только для того, чтобы взглянуть на маленькое изваяние из серого камня, примостившееся в темном углу на верхней полке.

«Тоскливая судьба выпала парню, – думал Фрэнк про себя. – Ведь когда-то, наверное, он был окружен вниманием и заботой, его осыпали дарами, кланялись ему до земли…»

Он настолько привязался к своему маленькому другу, что начал смотреть на него чуть ли не как на свою личную собственность, и потому был определенно возмущен, обнаружив, что маленький идол завоевал себе еще одного приверженца. Ведь не кто иной, как он, Фрэнк, открыл его первым; никто больше не имел права вмешиваться в их союз.

Но после первой вспышки негодования он сам посмеялся над своей ревностью. Ибо этим вторым почитателем оказалась какая-то пигалица – потешное и вызывавшее жалость существо в потертом черном пиджачке и поношенной юбке. Девушка была молоденькой, немногим старше двадцати, насколько он мог судить, с белокурыми волосами, голубыми глазами и тоскливо опущенными уголками рта.

Ее шляпка особенно взывала к состраданию. Девушка, очевидно, сама пыталась ее отделать, и ее отчаянная попытка хоть немного принарядиться выглядела трогательной в своей безуспешности. Она, несомненно, была не из простых, хотя и пребывала в явно бедственном положении, и Фрэнк тотчас решил про себя, что она, должно быть, гувернантка и совершенно одинока в этом мире.

Вскоре он обнаружил, что она посещает божка по вторникам и по пятницам и всегда приходит в десять утра, к самому открытию музея. Вначале ее посягательство не пришлось по душе Фрэнку, но затем мало-помалу в нем пробудился интерес к ней, сделавшийся чуть ли не главным в его монотонной жизни. И в самом деле, новая поклонница божка вскоре начала вытеснять в душе Фрэнка самый объект поклонения. Те дни, когда он не видел Маленькую Одинокую Леди, как он сам окрестил ее про себя, казались ему пустыми.

Возможно, и он интересовал ее не меньше, хотя она усердно старалась скрыть это под напускным равнодушием. Однако постепенно между ними стало возникать некое родственное чувство, хотя они не обменялись еще ни единым словом. Сказать по правде, все дело было в нем самом – он был безмерно застенчив! Фрэнк пытался себя урезонить тем, что она, скорее всего, даже его не заметила (хотя внутреннее чутье тотчас подсказывало ему, что это не так), что сочла бы его обращение к ней величайшей дерзостью и что сам он, наконец, не имел ни малейшего представления, о чем с нею заговорить.

Но Судьба, или скорее маленький идол, оказалась милостива и послала ему вдохновение – так, во всяком случае, ему представилось. Безмерно довольный собственной изобретательностью, Фрэнк приобрел женский носовой платок – маленькую воздушную вещицу из батиста и кружев, к которой ему было даже страшно притронуться. Вооруженный таким образом, он двинулся вслед за Одинокой Леди, когда та собралась уходить, и остановил ее в Египетском зале.

– Простите, это не ваш? – Он пытался задать свой вопрос с беспечным равнодушием, и ему это блестяще не удалось.

Одинокая Леди взяла платок, сделав вид, что осматривает его с крайним вниманием.

– Нет, не мой. – Она вернула платок Фрэнку и добавила, взглянув на него, как ему виновато почудилось, с легким подозрением: – Он совсем новый. На нем даже ярлычок остался.

Но Фрэнк не пожелал признать своего поражения. Он разразился потоком каких-то сверхправдоподобных объяснений.

– Видите ли, я поднял его под той большой витриной. Он лежал как раз у задней ножки. – Выложив все эти подробности, Фрэнк ощутил немалое облегчение. – А поскольку вы там стояли, то я и подумал, что он, должно быть, ваш, и пошел следом за вами.

– Нет, это не мой, – повторила она и, словно бы испытывая неловкость, добавила: – Благодарю вас.

Наступила неловкая пауза. Девушка стояла перед ним, порозовев от смущения, и явно не знала, как удалиться, не нарушив правил хорошего тона.

Он сделал отчаянную попытку воспользоваться представившимся ему случаем.

– Я… до тех пор, пока вы не появились, я и подумать не мог, что кому-то еще в Лондоне может понравиться наш одинокий божок.

Она отреагировала с живостью, позабыв о былой сдержанности:

– И вы его так называете?

Даже если она обратила внимание на употребленное им местоимение «наш», то явно не рассердилась. Она уже прониклась к нему доверием, и его тихое «конечно!» прозвучало для нее как самый естественный в мире ответ.

Снова наступило молчание, но теперь оно уже рождено было взаимопониманием.

Молчание нарушила Одинокая Леди, внезапно вспомнив об условностях.

Она чопорно выпрямилась и с холодным достоинством, почти забавным для такой миниатюрной особы, произнесла:

– Мне пора уходить. Всего доброго. – И, строго кивнув ему, она удалилась с высоко поднятой головой.

По всем существующим понятиям Фрэнку Оливеру надлежало бы признать свое полное поражение, и только как прискорбный знак его стремительного морального падения можно было расценивать тот факт, что он всего лишь прошептал себе под нос: «Милая крошка!»

Вскоре, однако, ему пришлось пожалеть о своей дерзости. Ибо в течение десяти дней его Маленькая Леди не показывалась в музее. Фрэнк был в отчаянии! Он спугнул ее! Теперь она, должно быть, никогда уже не придет! Грубиян, чудовище! Он никогда ее больше не увидит!

Мучимый такими сомнениями, он целые дни подкарауливал ее в Британском музее. Может быть, она просто решила приходить в другое время? Фрэнк уже знал на память все прилегающие залы и вдобавок приобрел стойкое отвращение к мумиям. Полицейский-охранник наблюдал за ним с большим подозрением, когда он три часа подряд провел, сосредоточенно уставившись в ассирийские иероглифы, а созерцание бесконечных рядов ваз всех эпох чуть не заставило его сойти с ума от скуки.

Но однажды его терпение было вознаграждено. Она появилась вновь, чуть более порозовевшая, чем обычно, с трудом стараясь сохранять внешнюю невозмутимость.

Он приветствовал ее дружелюбно и радостно:

– Доброе утро. Вас не было здесь уже целую вечность.

– Доброе утро.

Она бросила свое приветствие с ледяным безразличием и холодно пропустила мимо его последнее замечание.

Но Фрэнк решился на отчаянный шаг.

– Послушайте! – Он стал перед девушкой, подняв на нее умоляющий взгляд, всем видом своим напоминая ей большого преданного пса. – Вы не против, если мы станем друзьями? Я в Лондоне так одинок, один в целом свете, и вы, мне кажется, тоже. Нам следует стать друзьями. К тому же наш маленький божок уже представил нас друг другу.

Она поглядела на него неуверенно, но в углах ее губ затрепетала робкая улыбка.

– В самом деле?

– Конечно!

Снова, говоря с ней, он употребил это в высшей степени утвердительное выражение, и оно, как и в первый раз, подействовало на девушку обезоруживающе. Помолчав с минуту, она произнесла с присущей ей величественной интонацией:

– Прекрасно.

– Вот и замечательно, – хрипловато откликнулся Фрэнк, но что-то в его голосе заставило девушку бросить на него быстрый, сочувственный взгляд.

Так завязалась эта странная дружба. Дважды в неделю они встречались у обители маленького языческого идола. Первоначально все их беседы сосредоточивались исключительно на нем. Божок был отчасти оправданием, отчасти поводом для их встреч. Вопрос о его происхождении подвергся широкому обсуждению. Фрэнк склонен был наделять его самыми кровожадными чертами. Он описывал его как грозного бога, наводившего страх и ужас в родной земле, алчущего человеческих жертв, пред которым в боязливом трепете склонялся его народ. По мнению Фрэнка, весь пафос ситуации заключался в разительном контрасте между его былым величием и нынешним жалким положением.

Одинокая Леди никак не могла согласиться с такой теорией. По всей своей сути он был добрым маленьким божеством, настаивала она. Она сомневалась в том, что он некогда был могущественным. Если бы это было так, возражала она, он не был бы теперь таким забытым и одиноким, и вообще он просто милый маленький божок, и она любит его, и ей невыносимо видеть, как он сидит тут, изо дня в день, а вокруг эти ужасные надменные изваяния насмехаются над ним, потому что вы только посмотрите на них!

После такой неистовой вспышки Юная Леди даже задохнулась.

Когда эта тема была исчерпана, они, разумеется, начали говорить о самих себе. Фрэнк выяснил, что его догадка была верной. Она действительно служила гувернанткой при детях в семействе, жившем в Хэмпстеде. Фрэнк тотчас невзлюбил этих детей – пятилетнего Теда, который на самом деле не был гадким, а просто озорным, двоих близнецов, и вправду капризных, и Молли, которая никогда не слушалась того, что ей говорят, но такая душка, что сердиться на нее просто невозможно!

– Эти дети вас изводят, – мрачно и укоризненно заметил он ей.

– Вовсе нет, – с живостью возразила она. – Я держу их в строгости.

– Так я вам и поверил! – Он рассмеялся.

И она заставила его просить прощения за свой сарказм.

Она сказала также, что осталась сиротой и теперь совсем одна.

Постепенно и он рассказал ей кое-что о своей жизни: о работе, в которой он был усерден и добился кое-какого успеха, о своем досуге, который проводил, попусту марая холсты.

– Конечно, я ничего в этом не понимаю, – признался он. – Но всегда чувствовал, что однажды смогу написать что-нибудь настоящее. Я вполне прилично делаю эскизы, но хотел бы написать настоящую картину. Один парень, который в этом разбирается, сказал как-то, что у меня неплохая техника.

Она заинтересовалась, просила рассказать подробнее.

– Уверена, у вас должно получаться замечательно.

Он покачал головой:

– Нет, в последнее время я начал несколько вещей, потом отчаялся и бросил. Я всегда думал, что, когда у меня появится время, все пойдет как по маслу. Я годами вынашивал эту надежду, но теперь, похоже, опоздал с этим, как и со всем остальным.

– Ничего не поздно никогда, – с юношеской страстной убежденностью возразила Маленькая Леди.

Он посмотрел на нее с улыбкой:

– Вы так думаете, дитя? Для меня кое-что уже слишком поздно.

И она засмеялась над ним и даже назвала его Мафусаилом.

Они уже начали чувствовать себя как дома в Британском музее. Солидный полисмен, патрулировавший галереи, был человеком тактичным и, едва завидев эту парочку, как правило, делал вид, что его нелегкий долг охранника срочно требует его присутствия в соседнем, Ассирийском зале.

Однажды Фрэнк решился на более смелый шаг. Он пригласил ее в кафе выпить чаю.

Вначале она заколебалась:

– У меня нет времени. Я не бываю свободна. Я могу приходить лишь иногда по утрам, когда у детей уроки французского.

– Чепуха, – возразил Фрэнк. – Вы можете выкроить себе хотя бы день. Придумайте что-нибудь, пусть у вас умрет тетушка или двоюродная кузина – сочините все равно что, но только придите. Мы пойдем в маленький магазинчик «Эй-Би-Си», тут неподалеку, и закажем к чаю сдобных булочек! Уверен, вам нравятся сдобные булочки!

– Да, те, что за один пенни, с коринкой!

– И с чудесной глазурью сверху…

– Они такие пышные, просто прелесть…

– В сдобной булочке, – торжественно заключил Фрэнк Оливер, – есть что-то бесконечно уютное!

Таким образом они условились, и маленькая гувернантка в честь такого события явилась, приколов к поясу довольно дорогую оранжерейную розу.

Он уже заметил, что в последнее время в ее глазах появилось какое-то тревожное, напряженное выражение, и в тот день, когда она разливала чай, сидя за маленьким столиком с мраморной столешницей, оно стало особенно заметным.

– Вас допекают дети? – заботливо осведомился он.

Девушка покачала головой. Как ни странно, она в последнее время, казалось, избегала говорить о детях.

– С ними все в порядке. Они меня вовсе не заботят.

– В самом деле?

Его участливый тон каким-то непонятным образом расстроил ее еще больше.

– О нет. Дети тут ни при чем. Но… но я действительно чувствовала себя очень одинокой. Это правда! – Ее голос стал почти умоляющим.

– Я понимаю, дитя мое, – тронутый ее словами, быстро проговорил он. – Я знаю, знаю.

После минутной паузы он весело заметил:

– Кстати, вы даже еще не спросили, как мое имя.

Она протестующе подняла руку:

– Не нужно! Я не хочу его знать. И не спрашивайте моего. Давайте останемся просто двумя одинокими людьми, которым довелось встретиться и которые стали друзьями. Так гораздо чудеснее… и… и по-особенному.

– Ладно, – тихо, задумчиво проговорил он. – Просто два существа, обретшие друг друга в одиноком мире.

В его устах сказанное ею приобрело несколько иной смысл, и девушка смущенно умолкла. Ее голова склонялась все ниже над тарелкой, пока Фрэнку не сделалась видна одна лишь тулья ее шляпки.

– Довольно милая шляпка, – ободряюще заметил Фрэнк.

– Я сама ее отделала, – с гордостью сообщила она.

– Я так и подумал, едва увидел ее, – с радостным простодушием ответил он.

– Боюсь, она вышла не такой модной, как я ее задумала!

– Прекрасная, милая шляпка, как я считаю, – заверил он.

Вновь между ними повисло неловкое молчание. Фрэнк Оливер храбро прервал его:

– Маленькая Леди, я не думал еще говорить вам об этом, но ничего не могу с собой поделать. Я люблю вас. Вы нужны мне. Я полюбил вас с того самого момента, как увидел вас в музее в вашем черном костюмчике. Чудесно, когда двое одиноких людей встретятся – разве нет? – ведь они не будут больше одиноки. И я стану работать. О, как я стану работать! Я напишу ваш портрет. Я смогу, я знаю – у меня получится. Девочка моя, я не могу жить без вас. В самом деле не могу…

Маленькая Леди смотрела на него очень пристально. Однако он ожидал чего угодно, но только не того, что она сказала в следующий момент. Очень медленно и раздельно она произнесла:

– Тот платок вы купили сами!

Он поразился ее женской проницательности, но еще более его потрясло то, что она до сих пор помнила этот щекотливый для него эпизод. За такое время она вполне бы уж могла простить его.

– Да, купил, – виновато признался он. – Мне нужен был предлог, чтобы заговорить с вами. Вы очень на меня сердиты? – Он умолк, покорно ожидая ее приговора.

– Мне кажется, вы поступили так мило! – с жаром воскликнула Маленькая Леди. – Ужасно мило! – Она неуверенно запнулась.

– Скажите мне, дитя мое, неужели мое желание не исполнимо? – слегка охрипшим голосом продолжал свою речь Фрэнк Оливер. – Я знаю, я старый, неотесанный зануда…

Но Одинокая Леди прервала его:

– Нет, вы не такой! И никакого другого мне не нужно. Я люблю вас таким, какой вы есть, понимаете? И вовсе не потому, что жалею вас, не потому, что очень одинока и мне нужен кто-то, кто любил и заботился бы обо мне, но потому, что вы – это просто вы. Вы понимаете меня?

– Это правда? – почти прошептал он.

И она ответила твердо:

– Да, это правда…

Счастье переполнило их.

– Значит, мы попали на небеса, родная! – произнес он наконец.

– В магазинчике «Эй-Би-Си», – откликнулась она дрожащим голосом, в котором слышались и смех, и слезы.

Но земной рай недолговечен. Маленькая Леди вдруг спохватилась.

– Я не думала, что уже так поздно! Мне надо немедленно идти! – воскликнула она.

– Я провожу вас до дому.

– Нет, нет – нет!

Он был вынужден уступить и прошелся с ней лишь до станции метро.

– Прощай, мой милый. – Она стиснула его руку в горячем пожатии, о котором он так часто вспоминал после.

– Всего лишь до свидания, до завтра, – радостно отозвался он. – В десять, как обычно, и мы скажем друг другу свои имена и все-все остальное – постараемся стать практичными и прозаичными до безобразия.

– Тогда до свидания на небесах, – прошептала она.

– Они навсегда с нами, любимая!

Она улыбнулась ему на прощание все с той же печальной мольбой, которая была ему непонятна и вселяла чувство смутной тревоги. Затем неумолимая лента эскалатора увлекла ее вниз, и она скрылась из виду.

Фрэнк был странно встревожен ее последними словами, но решительно заставил себя забыть о них и предался лучезарным мечтам, предвкушая завтрашний день.

В десять часов он уже стоял на обычном месте. В этот раз Фрэнк впервые заметил, как злорадно взирают на него все прочие идолы. Могло даже показаться, будто они таращатся на него, упиваясь знанием какой-то нависшей над ним зловещей тайны. Ему стало не по себе, он явственно ощущал их неприязнь.

Маленькая Леди опаздывала. Почему ее еще нет? Вся обстановка в этом месте действовала на него удручающе. Никогда еще его маленький друг (их божок) не казался ему столь жалким. Что он в самом-то деле может, этот несуразный булыжник, замкнувшийся в своем горе?!

Размышления Фрэнка были прерваны мальчишкой с плутоватой физиономией, который подошел к нему и принялся старательно его рассматривать с ног до головы. Явно удовлетворенный результатами своего осмотра, он наконец протянул Фрэнку письмо.

– Это мне?

Письмо было не надписано. Фрэнк взял его, и мальчишка удрал с невероятной быстротой.

Фрэнк Оливер медленно, не веря своим глазам, стал читать написанное. Письмо было коротким:

«Любимый!

Я никогда не смогу выйти за вас замуж. Прошу вас, забудьте вовсе о том, что я была в вашей жизни, и постарайтесь простить меня, если я ранила ваше сердце. Не пытайтесь меня разыскивать, это не приведет ни к чему. Я действительно прощаюсь с вами навсегда.

Одинокая Леди».

Внизу стояла приписка, явно сделанная в последний момент:

«Я люблю вас. Это правда».

И в этой маленькой, добавленной в порыве чувств приписке он находил для себя единственное утешение все последующие недели. Не нужно и говорить, что он не внял ее просьбе «не пытаться ее искать», но все было напрасно. Она исчезла бесследно, и Фрэнк не имел никакой зацепки, чтобы ее найти. В отчаянии он рассылал в газеты объявления, в завуалированных выражениях умоляя ее хотя бы объяснить свое таинственное исчезновение, но ответом на все его усилия было полное молчание. Она ушла и никогда уже не вернется.

А вслед за тем в первый раз за свою жизнь Фрэнк начал писать по-настоящему. У него всегда была неплохая техника. Теперь же мастерство рука об руку воссоединилось с вдохновением.

Картина, написанная им, принесла ему признание и славу. Она была принята и выставлена в Академии, ее признали картиной года не только в силу изысканной трактовки темы, но в не меньшей степени – за ее мастерское исполнение и технику письма. Некоторый налет загадочности, в свою очередь, делал ее еще более привлекательной для широкой публики.

Источник его вдохновения был довольно-таки случаен – его воображением завладела одна сказка, напечатанная в журнале.

Это был рассказ о некой счастливой Принцессе, которая никогда ни в чем не знала отказа. Ей было угодно высказать пожелание? Оно тотчас бывало исполнено. Прихоть? Разумеется, ее удовлетворяли немедленно. У Принцессы были любящие отец и мать, прекрасные наряды и драгоценности, рабы, только и ждавшие, чтобы исполнить малейший ее каприз; ее окружали улыбчивые девушки, всегда готовые украсить ее досуг, – все, что только могло быть угодно душе. Самые богатые и красивейшие из принцев ухаживали за нею и безуспешно добивались ее руки, готовые убить сколь угодно драконов лишь затем, чтобы доказать ей свою преданность. И при всем этом одиночество Принцессы было горше, чем у самого убогого нищего в ее стране.

Фрэнк не стал читать дальше. Дальнейшая судьба Принцессы нисколько его не интересовала. Перед его внутренним взором встал образ этой обремененной радостями жизни Принцессы с печальной, одинокой душой, пресытившейся удовольствиями, задыхающейся от роскоши, мучимой жаждой в этом Чертоге Изобилия.

Он с неистовым рвением принялся писать. Им овладела пылкая радость творчества.

Фрэнк изобразил Принцессу в окружении ее двора, полулежащей на диване. Буйство красок Востока переполняло картину. На Принцессе было чудесное платье с вышивкой причудливых тонов; по плечам рассыпались золотистые волосы, а голову ее украшал богато отделанный драгоценными камнями венец. Ее окружали девушки, и принцы склонялись к ее ногам с богатыми подарками. Вся сцена дышала богатством и роскошью.

Но лицо Принцессы было обращено в сторону, она словно позабыла о веселье и радости, царящих вокруг. Взгляд ее был устремлен в темный, скрытый тенью угол, где стоял, как казалось, довольно неуместный предмет: маленький идол из серого камня, с необычайным, безысходно потерянным видом сидевший, подперев руками голову.

Так ли уж случайно стоял он здесь? Глаза юной Принцессы остановились на нем с выражением странного душевного сочувствия, словно возникшее в ней ощущение собственного одиночества неодолимо приковало к нему ее взгляд. Что-то родственное чувствовалось в них обоих. Весь мир лежал у ее ног – и все же она была одна: Одинокая Принцесса, глядящая на маленького одинокого божка.

О картине заговорил весь Лондон, и Грета спешно отписала несколько слов с поздравлениями из Йоркшира, а жена Тома Харли упрашивала Фрэнка Оливера «приехать на выходные, познакомиться с просто очаровательной девушкой, большой поклонницей твоего творчества». Фрэнк Оливер мрачно и саркастически усмехнулся и бросил письмо в огонь. Успех пришел – но на что он ему? Он желал лишь одного – ту Маленькую Одинокую Леди, которая исчезла из его жизни.

В день начала знаменитых конных соревнований на Кубок Эскота полицейский, дежуривший в одном из отделов Британского музея, принялся вдруг протирать глаза, решив, что грезит, ибо вряд ли кто мог ожидать здесь появления эскотского видения в кружевном платье и чудесной шляпке – подлинного воплощения нимфы, какой рисует ее себе пылкое воображение парижан. Полицейский уставился на нее в невыразимом восхищении.

Одинокий божок не был, вероятно, так уж изумлен. Возможно, он все же обладал немалым могуществом; во всяком случае, он сумел вернуть себе одного из почитателей.

Маленькая Одинокая Леди, не отрываясь, глядела на него, и губы ее двигались, быстро шепча с мольбой:

– Милый маленький божок, дорогой божок, прошу тебя, помоги мне! Пожалуйста, помоги!

Быть может, маленький идол был польщен. Возможно, если он и вправду был свирепым, неумолимым божеством, каким представлялся когда-то Фрэнку, то изнурительно долгие годы и развитие цивилизации смягчили его холодное каменное сердце. А может быть, Одинокая Леди во всем оказалась права и он в самом деле был добрым маленьким божком. Впрочем, могло произойти и случайное совпадение. Так или иначе, именно в тот самый момент Фрэнк Оливер медленно и уныло выходил из дверей Ассирийского зала.

Он поднял голову и увидел парижскую нимфу.

В следующий миг он уже обвил ее руками, а она бормотала сбивчиво и быстро:

– Я была так одинока – вы же теперь знаете – должно быть, вы прочли тот рассказик, который я сочинила; иначе вы не могли бы написать той картины, если бы не прочли и не поняли. Принцесса – это я; у меня было все, но я оставалась невыразимо одинокой. Однажды я пошла к гадалке и одолжила костюм у своей служанки. По дороге я зашла сюда и увидела, как вы смотрите на маленького божка. Так это все и началось. Я притворилась – о, как это было гадко с моей стороны, – продолжала притворяться бедной гувернанткой, а впоследствии не посмела признаться, что так ужасно вам солгала. Я думала, вы будете возмущены моим обманом. Если бы вы раскрыли меня, я бы этого не вынесла и потому бежала. Потом я сочинила эту историю, а вчера увидела вашу картину. Ведь это же вы написали ее?

Только богам воистину ведомо, что означает слово «неблагодарность». Следует полагать, что одинокий маленький божок сполна познал черную неблагодарность, свойственную человеческой натуре. Он, будучи божеством, имел самые уникальные возможности наблюдать это явление, и все же он, взиравший ранее на приносимые ему несметные жертвы, в час испытания сам принес жертву в свой черед. Он пожертвовал двумя единственными почитателями, которые были у него в этой чуждой земле, и воочию дал этим знать, что по природе своей был великим маленьким божеством, ибо пожертвовал всем, что имел.

Сквозь скрывавшие его лицо пальцы он смотрел, как они уходят рука об руку, не оглянувшись ни разу, – двое счастливых людей, обретших свой рай и потому ни в ком более не нуждавшихся.

В конце концов, кто он был такой – всего-навсего очень одинокий божок в чужой земле.

Золото Мэнкса

Предисловие

«Золото Мэнкса» – не обычный детективный рассказ; вероятно, он в самом деле является уникальным. Герои этого рассказа, выступающие в роли детективов, действительно сталкиваются с убийством. Однако основной их целью является не установление личности убийцы, а поиски сокровища, местонахождение которого можно обнаружить, только раскрыв серию намеков, содержащихся в загадочном письме. Позволим себе дать некоторые пояснения…

Зимой 1929 года у члена городского управления Артура Б. Крукэлла возник некий оригинальный замысел. Крукэлл являлся председателем «Джун Эффорт», комитета, отвечавшего за поддержание туризма на острове Мэн, и задумал устроить здесь охоту за сокровищами – на такую мысль его навели многочисленные легенды о контрабандистах Мэнкса и о затерянных кладах награбленного ими добра. «Сокровище» должно было быть настоящим, спрятанным где-то на острове, и «ключи» к его местоположению предполагалось в скрытом виде включить в сюжет детективного рассказа. Вначале некоторые члены комитета выразили недоверие к предложению Крукэлла, но в конце концов оно было принято. Комитет сошелся на том, что «Программа поисков клада на острове Мэн» должна быть приурочена к началу сезона отпусков, одновременно с мотоциклетными гонками на Международный приз по туризму, которым в то время исполнилось уже 24 года, и с другими сезонными мероприятиями, такими, как «коронация Королевы Роз» и полуночное состязание яхтсменов.

Однако Крукэллу было необходимо найти автора, согласившегося бы написать рассказ, на основе которого должны были производиться поиски. Кто бы мог сделать это лучше Агаты Кристи? Как это ни удивительно, Агата Кристи согласилась – и к тому же всего за 60 фунтов стерлингов – написать такой рассказ. Она побывала на острове Мэн в конце апреля 1930 г., остановившись в качестве гостьи у губернатора этой провинции, и затем вернулась в Девон, где заболела ее дочь. Кристи и Крукэлл провели вместе немало времени, обсуждая предстоящую охоту за сокровищами, и посетили многие места на острове, дабы решить, где спрятать клады и каким образом составить подсказки для их отыскания.

Получившийся в результате рассказ «Золото Мэнкса» был в конце мая опубликован в пяти частях в «Daily Dispatch». «Dispatch» издавался в Манчестере и был избран комитетом в качестве наиболее подходящего периодического издания, поскольку эта газета скорее других могла попасться на глаза предполагаемым посетителям острова Мэн. «Золото Мэнкса» было переиздано также в виде буклета, и четверть миллиона его экземпляров были разосланы в постоялые дома и гостиницы по всему острову. Пять «ключей» были опубликованы также отдельно (в тексте они помечены значком *), и перед тем как настал день появления первого из них на страницах «Dispatch», комитет «Джун Эффорт» обратился ко всем с призывом «к сотрудничеству, с тем чтобы добиться как можно бо́льшей рекламы» поискам. Наплыв туристов означал бы повышение доходов с туризма, поэтому к «охоте» постарались привлечь внимание и нескольких сотен «возвращенцев» – людей, эмигрировавших с острова в Соединенные Штаты, которые в качестве почетных гостей должны были прибыть в июне. Как писали в выпущенной в то время рекламе, это была «возможность для всех детективов-любителей проверить свое искусство»! Чтобы потягаться с Джуэном и Фенеллой, всем участникам, как и им, предлагалось обзавестись «несколькими превосходными картами, разнообразными справочниками-описаниями острова, книгой по фольклору и трудом по истории острова». В конце рассказа мы приводим отгадки к ключам.

Жил старик Майлехэрейн в горах, где скала,

Где спускается Джерби с отрога, —

Его дочка красавицей знатной слыла,

А земля – золотою от дрока.

«Ах, отец, говорят, что, от мира тая,

Где-то ты схоронил груды злата.

Его отблеск на дроке лишь видела я,

О, скажи, его спрятал куда ты?»

«Запер злато в дубовый сундук я давно,

Потопил его в водах залива, —

Там лежит, словно якорь надежд, встав на дно,

И укрыто надежно на диво».

– Мне нравится эта песня, – с чувством заметил я, когда Фенелла закончила петь.

– Иначе и быть не может, – отозвалась та. – Она ведь о нашем общем предке, твоем и моем. О деде дядюшки Майлза. Он нажил себе богатство, занимаясь контрабандой, и где-то его запрятал – никто так и не знает где.

Семейная история – это конек Фенеллы. Ей интересно все, что касается ее предков. Я же определенно склонен жить настоящим. Нынешние трудности и неопределенность в будущем поглощают все мои силы. Хотя я люблю слушать, как Фенелла поет старые баллады Мэнкса.

Фенелла – очаровательная девушка. Мы с ней двоюродные брат и сестра, и вдобавок время от времени ей случается быть моей невестой. В порыве финансового оптимизма мы с ней объявляем о помолвке. Затем, когда нас накрывает откатной волной пессимизма, мы сознаем, что по крайней мере еще десять лет не сможем пожениться, и разрываем помолвку.

– Неужели никто не пытался найти сокровища? – поинтересовался я.

– Еще как пытались. Но ничего не выходило.

– Должно быть, они не пробовали подойти научно.

– Однажды сам дядюшка Майлз предпринял замечательную попытку, – сообщила Фенелла. – Он говорил, что любой смышленый человек должен суметь разгадать задачку наподобие этой.

Это показалось мне очень похожим на нашего дядюшку Майлза, эксцентричного, чудаковатого старого джентльмена, который жил на острове Мэн и питал склонность к наставительным сентенциям.

В этот самый момент нам принесли почту и вместе с ней то письмо!

– Святые небеса! – воскликнула Фенелла. – Будто нас черт за язык дернул, я хочу сказать, ангел – дядюшка Майлз скончался!

Оба мы всего лишь пару раз видели при жизни нашего чудаковатого родственника, так что ни мне, ни Фенелле не стоило изображать очень уж глубокое горе. Письмо пришло из нотариальной конторы в Дугласе, и в нем сообщалось, что, согласно завещанию мистера Майлза Майлехэрейна, ныне покойного, Фенелла и я сообща являемся наследниками его недвижимого имущества, каковое состоит из дома, расположенного в окрестностях Дугласа, и незначительного дохода. К письму был приложен запечатанный конверт, который мистер Майлехэрейн распорядился переслать Фенелле в случае его смерти. Конверт был нами вскрыт, и мы ознакомились с удивительным содержанием послания. Я привожу его текст полностью, поскольку это поистине примечательный документ.

«Дорогие Фенелла и Джуэн (поскольку уверен, что вы где-то вместе, где один, там и другой! Так уж мне сорока наболтала)! Может быть, вы припомните мои слова о том, что всякий мало-мальски наделенный смекалкой человек мог бы с легкостью найти сокровища, сокрытые моим любезным мошенником-дедом. Я проявил такую смекалку, и наградой мне были четыре сундука чистого золота в слитках. Прямо как в сказке – не находите?

Из всех моих родных в живых сейчас лишь четверо – вы двое, мой племянник Ивен Корджиг, который, как говорят, чистейший прохвост, и кузен, доктор Фейлл, о котором я мало наслышан, но и то немногое, что я знаю, большой симпатии не вызывает.

Свое недвижимое имущество я оставляю вам с Фенеллой, но чувствую на себе некоторую ответственность в отношении тех «сокровищ», которые достались мне исключительно благодаря моей личной находчивости. Полагаю, мой любезный предок не был бы мною доволен, если бы я тривиально передал их по наследству. Поэтому и я, в свою очередь, составил для вас задачку.

В ней все так же речь идет о четырех «сундуках» с сокровищами (хотя и в более современной форме, нежели золотые монеты или слитки) и о четверых претендентах на них в лице моих ныне здравствующих родственников. Честнее всего с моей стороны было бы предназначить каждому по «сундуку», но в этом мире нет честности, дети мои. В гонке побеждает самый быстрый и зачастую самый беспринципный!

Впрочем, кто я такой, чтобы спорить с самой Природой? Вам придется объединить свои усилия в борьбе против двух других. Боюсь, что у вас окажется совсем мало шансов. Простодушие и доброта редко бывают вознаграждены в этом мире. Я ощущаю это так сильно, что даже решился схитрить (снова нечестность, заметьте!). Это письмо придет к вам на двадцать четыре часа раньше, чем получат свои письма двое других. Таким образом, у вас есть отличный шанс обеспечить себе первое из «сокровищ» – преимущества в целые сутки будет вполне достаточно, если ваши мозги чего-нибудь стоят.

Ключи к этому кладу вы найдете в моем доме в Дугласе. Ключ ко второму будет передан вам не ранее, чем окажется найденным первый. Поэтому к поискам второго и последующих кладов все приступят в равных условиях. Свои добрые пожелания успеха предпочитаю адресовать вам и ничему не был бы так рад, как тому, если бы вам достались все четыре «сундука», однако по указанным мною причинам считаю это маловероятным. Помните, что нашего дражайшего Ивена никакие угрызения совести не остановят. Доверять ему в каком-либо отношении было бы для вас ошибкой. Что касается доктора Ричарда Фейлла, то о нем я знаю мало, склонен полагать, однако, что он – темная лошадка.

Удачи вам обоим, хотя и с малыми надеждами на ваш успех!

Любящий дядюшка

Майлз Майлехэрейн».

Едва мы дошли до подписи, как Фенелла метнулась куда-то в сторону.

– В чем дело? – вскрикнул я.

Фенелла торопливо листала страницы справочника.

– Нам нужно как можно быстрее добраться до острова Мэн, – ответила она. – Как он только смеет считать нас наивными дурачками? Я ему докажу! Джуэн, мы отыщем все четыре его «сундука» и поженимся, и станем жить долго и счастливо, у нас будут «Роллс-Ройсы», и лакеи, и ванны из мрамора. Но мы должны немедленно попасть на остров Мэн.

Через двадцать четыре часа, переговорив в Дугласе с нотариусами, мы уже были в Молд-Хаусе. Здесь мы имели честь лицезреть миссис Скилликорн, экономку нашего покойного дядюшки, даму весьма внушительную и строгую, которая под напором Фенеллы несколько оттаяла.

– Все бы ему чудить, – промолвила она. – Всякого любил поставить в тупик и заставить призадуматься.

– Но есть же ключи, – взмолилась Фенелла. – Где они?

С решимостью, сопровождавшей все ее действия, миссис Скилликорн покинула комнату. Она отсутствовала несколько минут и, возвратившись, протянула нам сложенный листок бумаги.

Мы нетерпеливо развернули его. В нем содержался довольно нескладный стих, писанный неразборчивым дядюшкиным почерком:

Четыре у компаса румба – вокруг

Запад и север, восток и юг.

Восточные ветры приносят недуг, —

Да не лежит на восток ваш путь,

Но только – на север, на запад, на юг.

– О! – озадаченно произнесла Фенелла.

– О! – произнес я с похожей интонацией.

Миссис Скилликорн улыбнулась с печальным удовлетворением.

– Не так уж много в этом смысла, верно? – сочувственно проговорила она.

– Тут… я даже не знаю, с чего начать, – пожаловалась Фенелла.

– Начать, – заметил я с воодушевлением, которого вовсе не испытывал, – всегда самое трудное. Но стоит только сдвинуться с места…

Улыбка миссис Скилликорн сделалась ее печальнее. Она была дамой, склонной к унынию.

– Вы не можете помочь нам? – умоляюще спросила Фенелла.

– Я ничего не знаю об этой глупой затее. Не очень-то он мне доверял, этот ваш дядюшка. Я ему говорила, чтобы положил деньги в банк, и без глупостей. Я и знать не знала, что он там затевает.

– Он никогда не выносил отсюда сундуков или чего-нибудь в этом роде?

– Вот уж нет.

– А вы не знаете, когда он все это спрятал – давно или не очень?

Миссис Скилликорн отрицательно покачала головой.

– Ладно, – сказал я, стараясь не расслабляться. – Существуют две возможности. Либо клад сокрыт здесь, на данной территории, либо спрятан где-нибудь на острове. Это зависит от его объема, разумеется.

Фенеллу внезапно осенило.

– Вы не заметили, может, здесь чего-нибудь недостает? – спросила она. – Я имею в виду из дядюшкиных вещей?

– А, ну как же, странно, что вы про это спросили…

– Значит, заметили?

– Я и говорю, странное дело. Его табакерки – их было по крайней мере четыре, я нигде не могу их отыскать.

– Четыре! – воскликнула Фенелла. – Вот оно! Должно быть, мы напали на след. Пошли посмотрим в саду.

– Там ничего нет, – заявила миссис Скилликорн. – Иначе я бы знала. Ваш дядюшка не мог ничего закопать в саду так, чтобы я не заметила.

– В записке говорится о делениях компаса, – заметил я. – Первое, что нам нужно, – это карта острова.

– На том столе есть какая-то карта, – сказала миссис Скилликорн.

Фенелла нетерпеливо развернула ее. При этом на пол упала небольшая бумажка. Я подхватил ее.

– Вот те на, – проговорил я. – Похоже, дальнейшая подсказка.

Мы оба поспешно склонились над ней.

Более всего она походила на грубо нарисованную карту. На ней были обозначены крест, круг и стрелка-указатель, а также приблизительно отмечены стороны света, но она вряд ли могла что-либо прояснить. Мы молча рассматривали листок.

– Не очень-то проливает свет на дело, что скажешь? – заметила наконец Фенелла.

– Само собой, над ней надо поломать голову, – ответил я. – Не стоит надеяться, что указание тотчас бросится нам в глаза.

Миссис Скилликорн прервала наши раздумья, предложив ужин, за что мы ей были весьма благодарны.

– Вы не принесете нам кофе? – попросила Фенелла. – Побольше и покрепче.

Миссис Скилликорн потчевала нас превосходно, а после ужина на столе появился внушительных размеров кувшин с кофе.

– Ну, теперь, – заявила Фенелла, – приступим к кладу.

– В первую очередь, – сказал я, – направление. Похоже, стрелка указывает точно на северо-восток острова.

– Похоже на то. Взглянем на карту.

Мы внимательно изучили карту.

– Все зависит от того, как понимать значки, – заметила Фенелла. – Указывает ли крест на сокровище? Или им обозначено что-то иное, например церковь? Должны же быть какие-то правила!

– Так было бы слишком просто.

– Полагаю, что да. Почему с одной стороны круга нарисованы какие-то маленькие черточки, а с другой нет?

– Не знаю.

– Есть тут хотя бы еще какие-нибудь карты?

Мы расположились в библиотеке. Здесь имелось несколько превосходных карт. Мы нашли также разнообразные справочники-описания острова. Среди них были даже книга по фольклору и труд по истории острова Мэн. Мы просмотрели их все.

Наконец у нас сложилась некая версия.

– Кажется, все сходится, – согласилась в конце концов Фенелла. – Я хочу сказать, только вот здесь по двум пунктам все совпадает полностью, больше нигде.

– Так или иначе, стоит попробовать, – заключил я. – Думаю, сегодня мы вряд ли сумеем продвинуться дальше. Завтра первым делом мы возьмем напрокат машину, отправимся туда и попытаем счастья.

– Кстати, завтра уже наступило, – заметила она. – Половина третьего! Только представь себе!

Раннее утро застало нас в дороге. Мы взяли на неделю машину, договорившись, что будем вести ее сами. Пока мы милю за милей проносились по превосходному шоссе, Фенелла пришла в отличное расположение духа.

– Если бы только не было тех двоих, я считала бы наши поиски прекрасным развлечением, – сказала она. – Это ведь здесь первоначально устраивались скачки дерби? До того, как их перенесли в Эпсом? Сейчас даже странно подумать!

Я привлек ее внимание к фермерскому дому.

– Должно быть, про это место было сказано, что здесь имеется потайной ход, проходящий под морем вон к тому острову.

– Вот здорово! Обожаю потайные ходы, а ты? О, Джуэн, мы уже довольно близко. Я ужасно волнуюсь. Только бы мы оказались правы!

Спустя пять минут мы оставили машину.

– Все как на плане, – дрожащим голосом проговорила Фенелла.

Мы двинулись дальше пешком.

– Правильно, их шесть. Теперь сюда, между этими двумя. У тебя есть компас?

Через пять минут мы уже стояли, радостно глядя друг на друга, все еще не веря до конца в свою удачу, – на моей вытянутой ладони лежала старинная табакерка.

У нас все получилось!

В Молд-Хаусе миссис Скилликорн встретила нас известием о том, что прибыли два джентльмена. Один из них уже успел уйти, а второй сидит в библиотеке.

Когда мы вошли туда, навстречу нам с улыбкой поднялся с кресла высокий светловолосый, краснолицый мужчина.

– Мистер Фэрекер и мисс Майлехэрейн? Счастлив познакомиться. Я ваш дальний родственник, доктор Фейлл. Забавное это дельце, не так ли?

Он держался безукоризненно вежливо, но я тотчас невзлюбил его. Я чувствовал, что этот человек каким-то образом может оказаться опасен. Его приятная манера держать себя казалась нарочито приятной, и он избегал смотреть прямо в глаза.

– Боюсь, мы вас неприятно удивим, – произнес я. – Первый «клад» мы с мисс Майлехэрейн уже отыскали.

Он принял это стойко.

– Что ж, это прискорбно – да, да. Похоже, здешняя почта работает как-то странно. Мы с Барфордом выехали тотчас.

Мы не посмели выдать ему вероломную уловку дядюшки Майлза.

– Так или иначе, второй раунд поисков мы начинаем в равных условиях, – сказала Фенелла.

– Великолепно. Тогда не сто́ит ли нам прямо сейчас перейти ко вторым ключам? Полагаю, он у вашей замечательной миссис… э-э… Скилликорн?

– Так будет нечестно по отношению к мистеру Корджигу, – быстро возразила Фенелла. – Нам следует его подождать.

– Верно, верно, я и забыл. Надо связаться с ним как можно скорее. Я займусь этим сам – вы оба, должно быть, очень устали и нуждаетесь в отдыхе.

С этими словами он отбыл. По-видимому, найти Ивена Корджига оказалось неожиданно трудно, поскольку доктор Фейлл позвонил нам снова лишь около одиннадцати вечера. По его предложению было решено, что он вместе с Ивеном явится в Молд-хаус на следующее утро к десяти часам, дабы миссис Скилликорн могла вручить нам всем второй ключ.

– Замечательно, – заключила Фенелла. – Завтра в десять.

Усталые, но счастливые мы отправились спать.

На другое утро мы были разбужены миссис Скилликорн, потрясенной и явно утратившей всю свою пессимистическую невозмутимость.

– Что бы вы думали? – задыхаясь, проговорила она. – Кто-то вломился в дом.

– Грабители? – недоверчиво воскликнул я. – Они что-нибудь унесли?

– Ни единой вещи – и это самое странное! Несомненно, им было нужно серебро, но дверь запирается с другой стороны, и никуда дальше они проникнуть не смогли.

Мы с Фенеллой отправились вместе с ней к месту преступления, которое, как оказалось, совершено было в ее собственной гостиной. Окно, несомненно, подверглось взлому, хотя ни одной вещи, по-видимому, не пропало. Дело принимало любопытный оборот.

– Не понимаю, чего они могли тут искать? – изумилась Фенелла.

– Не сундук же с сокровищами! – досадливо воскликнул я. Внезапно меня пронзила одна мысль. Я обернулся к миссис Скилликорн. – А ключ, второй ключ, который вы должны были передать нам сегодня утром?

– Откуда мне знать – они должны быть здесь, в верхнем ящике. – Она прошествовала к комоду. – Ну вот, должна вам доложить – в нем ничего нет! Ключи исчезли!

– Это не грабители, – заключил я. – Это наши уважаемые родственнички! – Мне сразу пришло на память предостережение дядюшки Майлза касательно беспринципных методов. Он явно знал, о чем говорил. Грязный трюк!

– Тише, – произнесла внезапно Фенелла, подняв палец. – Что это было?

Наконец и наш слух уловил почудившийся ей звук. Это был стон, и он доносился со двора. Мы ринулись к окну и высунулись наружу. Эта сторона дома была обсажена кустарником, и мы не могли ничего разглядеть, но стон послышался снова, и кусты вокруг оказались поломаны и примяты.

Мы поспешили спуститься и обогнули дом. Первое, что попалось нам на глаза, была упавшая приставная лестница, ясно указывавшая на то, каким образом воры добрались до окна. Еще через пару шагов мы наткнулись на лежащего человека.

Это был молодой мужчина с темными волосами, явно серьезно раненный, поскольку голова его тонула в луже крови. Я опустился рядом с ним на колени.

– Надо немедленно вызвать врача. Боюсь, он умирает.

За врачом был срочно отправлен садовник. Тем временем я сунул руку в нагрудный карман раненого и извлек оттуда записную книжку. На ней значились инициалы И. К.

– Ивен Корджиг, – догадалась Фенелла.

Мужчина открыл глаза.

– Упал с лестницы… – слабо проговорил он и вновь потерял сознание.

У самой его головы валялся большой острый камень со следами крови.

– Все вполне ясно, – заключил я. – Лестница соскользнула, и он упал, ударившись головой о камень. Боюсь, для бедняги все кончено.

– Значит, думаешь, так оно и было? – с особым выражением в голосе спросила Фенелла.

Но в этот момент появился врач. Он не выразил особых надежд на благополучный исход. Ивена Корджига перенесли в дом и послали за сиделкой для присмотра за ним. Врач объявил, что сделать ничего уже нельзя и через пару часов он наверняка скончается.

Нас позвали к нему, и мы подошли к его постели. Веки его поднялись и затрепетали.

– Мы ваши кузены, Джуэн и Фенелла, – произнес я. – Мы можем что-нибудь для вас сделать?

Он едва заметно отрицательно качнул головой. С его губ сорвался шепот. Я наклонился, чтобы разобрать слова.

– Вам нужны ключи? Со мной кончено. Не дайте Фейллу обойти вас.

– Да, – ответила Фенелла. – Скажите мне.

Нечто вроде усмешки появилось на его лице.

– D’ye ken…[10] – начал он.

Голова его бессильно склонилась набок, и он умер.

– Мне это не нравится, – внезапно заявила Фенелла.

– Что тебе не нравится?

– Послушай, Джуэн. Ивен украл подсказку – он сам признался, что упал с лестницы. Но где же она в таком случае? Мы осмотрели все содержимое его карманов. По словам миссис Скилликорн, должно было быть три запечатанных конверта. Их нет.

– Что же ты думаешь?

– Я думаю, там был кто-то еще, кто-то толкнул лестницу так, что она упала. А тот камень – Ивен и не думал об него ударяться. Камень был принесен. Я нашла место, где он лежал. Кто-то умышленно ударил его по голове камнем.

– Но, Фенелла, это же убийство!

– Да, – признала Фенелла, сильно побледнев. – Это убийство. Вспомни, доктор Фейлл так и не вернулся сюда сегодня утром, в десять часов. Где же он?

– Ты считаешь, убийца – он?

– Да. Пойми, Джуэн, дядюшкин клад – это ведь куча денег.

– И мы даже не представляем, где этого Фейлла искать, – сказал я. – Жаль, что Корджиг не успел договорить того, что собирался.

– Вот единственное, что нам может помочь. Это было зажато в его руке.

Она протянула мне обрывок фотографии.

– Допустим, это один из ключей. Убийца выхватил его, не заметив, что краешек остался в руке жертвы. Если мы хотим найти другую половину…

– То для этого, – заметил я, – нам надо отыскать второй клад. Давай посмотрим, что́ там.

– Гм-м, – протянул я спустя некоторое время. – Не так-то много нам это дает. Похоже на башню в середине круга, но ее очень трудно будет опознать.

Фенелла кивнула:

– У доктора Фейлла осталась важная половинка. Он знает, где искать. Нам придется найти его, Джуэн, и проследить за ним. Разумеется, мы не подадим виду, что подозреваем его.

– Интересно, в какой точке острова он находится в эту минуту. Если б мы только знали…

Мои мысли вновь обратились к умершему. Внезапно охватившее возбуждение заставило меня резко выпрямиться.

– Фенелла, – спросил я, – Корджиг ведь не был шотландцем?

– Нет, нет, конечно.

– Так ты не понимаешь? В смысле – что он хотел сказать?

– Нет?

Я наспех написал несколько слов на клочке бумаги и протянул ей.

– Что это?

– Название фирмы, которая могла бы нам помочь.

– Беллман и Тру. Кто они? Юристы?

– Нет, они еще более по нашей части – они частные ищейки.

И я принялся объяснять.

– К вам доктор Фейлл, – доложила миссис Скилликорн.

Мы переглянулись. Прошли уже целые сутки. Мы не так давно вернулись, и наши поиски вновь увенчались успехом. Не желая привлекать к себе внимание, мы воспользовались для поездки шарабаном, ходившим к Снэфеллу.

– Интересно, знает ли он, что мы издалека видели его? – прошептала Фенелла.

– Удивительно. Если бы не намек на этом клочке фотографии…

– Тише и будь осторожен, Джуэн. Он, должно быть, просто в ярости, что мы перехитрили его несмотря ни на что.

Однако на манерах доктора это никак не сказалось. Он вошел в комнату как ни в чем не бывало – обаятельный и любезный, и я почувствовал, что моя вера в теорию Фенеллы поколебалась.

– Какая ужасающая трагедия! – воскликнул он. – Бедняга Корджиг. Полагаю, однако же, он пытался нас опередить. Возмездие не заставило себя ждать. Да, да, бедняга, мы и не знали его толком. Должно быть, вас удивило, что я не вернулся сегодня утром, как было условлено. Я получил поддельное послание – вероятно, дело рук Корджига – и отправился через весь остров в погоне за химерой. А тем временем вы оба опять обошли меня. Как вам это удается?

От меня не ускользнула нотка жадного любопытства, прозвучавшая в его голосе.

– К счастью, кузен Ивен был еще в состоянии говорить перед смертью, – сказала Фенелла.

Я наблюдал за ним и мог бы поклясться, что при этих словах в его взгляде промелькнула тревога.

– Э-э… ну и? Что же? – выдавил он.

– Просто он успел подсказать нам приблизительное местонахождение клада, – пояснила Фенелла.

– О! Понимаю, понимаю. А я был в полном неведении, хотя, ведь как любопытно, я и сам находился в той части острова. Вы не видели, как я разгуливал там?

– Мы были так заняты, – извиняющимся тоном произнесла Фенелла.

– Ну, разумеется, конечно. Должно быть, вы набрели на клад довольно-таки случайно. Везучая молодежь, верно? Ладно, какова наша дальнейшая программа? Надеюсь, миссис Скилликорн любезно снабдит нас новыми подсказками?

Но третий набор подсказок, как выяснилось, хранился у нотариусов, и мы все втроем отправились в их контору, где нам были вручены запечатанные конверты.

Содержимое их оказалось довольно простым. Карта с отмеченными на ней районами и при ней – листок с указаниями…

«В 85-м году это место вошло в историю.

Десять шагов от ориентира

к востоку, затем таких же десять шагов

на северо-запад. Встаньте там, обратившись

на восток. Два дерева находятся в поле зрения.

Одно священного имени удостоено на этом острове. Пять футов – радиус круга, который надо очертить вокруг того места, где высится испанская разновидность каштана. И – пусть опущена будет ваша голова – пройдите по нему. Смотрите хорошенько. И найдете».

– Похоже на то, что сегодня нам придется наступать друг другу на пятки, – прокомментировал доктор.

Верный своему решению внешне сохранять дружелюбие, я предложил ему вернуться в нашей машине, на что он согласился. Мы остановились на ланч в Порт-Эрине, после чего приступили к поискам.

Я обдумывал про себя причины, которые могли побудить моего дядюшку отправить этот набор подсказок на хранение своему нотариусу. Предвидел ли он возможность кражи? Не заботился ли о том, чтобы в руках вора мог оказаться лишь один набор «ключей»?

Наша сегодняшняя охота за кладом была в чем-то даже забавна. Район поисков был ограничен, и мы постоянно находились на виду друг у друга. Мы с подозрением приглядывались друг к дружке, пытаясь определить, насколько каждый из нас сумел продвинуться в поиске и не осенила ли соперника счастливая мысль.

– Все это часть плана дядюшки Майлза, – заметила Фенелла. – Он хотел, чтобы мы имели возможность наблюдать друг за другом и изведать все муки подозрений, думая, что соперник находится на верном пути.

– Иди сюда, – сказал я. – Давай подойдем к делу научно. У нас есть одна определенная подсказка, с которой можно начать. «В 85-м году это место вошло в историю». Посмотри в справочнике, который мы захватили с собой, и проверь, не можем ли мы отсюда напасть на след. Поскольку мы знаем, что…

– Он ищет в той живой изгороди, – прервала меня Фенелла. – О! Я не могу этого вынести. Если он нашел его…

– Следи лучше за мной, – твердо сказал я ей. – Есть только один реальный способ разобраться с этим – верный способ.

– На этом острове так мало деревьев, что будет гораздо проще поискать каштан! – возразила Фенелла.

Я не стану описывать следующий наш час. Нас все более охватывали горячка и чувство разочарования – и все это время мы мучились опасениями, что Фейлл, быть может, добился успеха, а мы проиграли.

– Помню, я читал в одном детективе, – сказал я, – как один малый опустил листок с написанным текстом в сосуд с кислотой и на нем проступили всякие другие слова.

– Ты думаешь… Но у нас нет сосуда с кислотой!

– Я не думаю, что дядюшка Майлз мог бы ожидать от нас познаний специалистов в области химии. Но здесь растет обыкновенный, или садовый, вереск…

Мы зашли за угол изгороди, и через пару минут мне удалось зажечь несколько прутьев. Я поднес листок с указаниями как можно ближе к пламени. И почти тотчас был вознагражден: на нижнем краешке листа стали проступать буквы. Там стояло всего два слова.

– «Станция Киркхилл», – вслух прочла Фенелла.

Как раз в этот момент из-за угла ограды показался Фейлл. Мы не могли понять, слышал он нас или нет. Его вид ни о чем не говорил.

– Но, Джуэн, – сказала Фенелла, когда он удалился, – здесь нет станции Киркхилл! – С этими словами она протянула мне карту.

– Нет, – согласился я, разглядывая местность на карте, – но взгляни сюда.

И я карандашом провел линию.

– Конечно! И где-то на этой линии…

– Верно.

– Плохо то, что мы не знаем точного места.

Тут меня второй раз осенило.

– Мы знаем! – воскликнул я, вновь хватая карандаш. – Смотри!

У Фенеллы вырвался возглас.

– Как это по-идиотски! – воскликнула она. – И как удивительно! Вот так трюк! Все-таки дядюшка Майлз был весьма бесхитростным старым джентльменом!

Настало время получить последний «ключ». Как нам сообщили в конторе, этот «ключ» хранился не у них. Последняя подсказка должна быть выслана нам по получении ее хранителем открытки от нотариуса. Он не мог сообщить никакой другой информации.

Однако в то утро, когда мы должны были получить «ключ», почты для нас не было, и мы с Фенеллой прошли через все муки, будучи уверены, что Фейллу как-то удалось перехватить письмо. На другой день тем не менее наши страхи рассеялись и тайна была разъяснена, когда мы получили следующую безграмотно нацарапанную записку:

«Уважаемые сэр или мэм,

Извените за задержку но у нас тут все с шестого на седьмое перескакивает но теперь я делаю как мистер Майлехэрейн меня прасил и шлю вам то песьмо каторое много лет лижало у моей семьи а почему он это хател я не знаю.

Благодарю вас

Мэри Керрьюиш».

– Почтовый штемпель – Брайд, – заметил я. – Ну а теперь займемся «песьмом каторое лижало у моей семьи»!..

«Спеша, рыскайте в скалах – и вы увидите знак.

О, скажите мне, что обозначим мы с

Вами им? Ладно, это первое (А). Рядом

Блеснет неожиданно, словно спасительный луч того маяка для вас, то,

Что вы ищете. Затем (Б). Здание, у

Него соломенная кровля, и у него стена.

Рядом с ним извилистая тропа. Это все».

– Очень нечестно начинать подсказку со скал, – заявила Фенелла. – Здесь скалы повсюду. Кто может сказать, на которой из них стоит знак?

– Если бы мы поселились в этом округе, – добавил я, – должно быть, отыскать скалу было бы довольно легко. Наверное, на ней имеется отметка, указывающая определенное направление, и если поискать в том направлении, там должно быть спрятано нечто, что прольет луч света на местонахождение сокровища.

– Думаю, ты прав, – согласилась Фенелла.

– Это А. Новый ключ даст нам подсказку, где искать Б, здание. Сам клад спрятан на тропе, проходящей вдоль этого сооружения. Но очевидно, что сначала требуется найти то, что обозначено А.

Из-за трудности начального этапа последняя задачка дядюшки Майлза оказалась настоящей загвоздкой. Честь разрешить ее выпала Фенелле, но и у нее на это ушла почти целая неделя. Обыскивая скалы, мы то и дело натыкались на Фейлла, хотя территория поисков была довольно обширна.

Наступил уже довольно поздний вечер, когда мы наконец сделали свое открытие. На мой взгляд, отправляться к указанному месту было слишком поздно. Фенелла стала возражать.

– Предположим, Фейлл его тоже найдет, – сказала она. – И мы будем ждать до завтра, а он начнет поиски сегодня вечером. Потом мы себе этого не простим!

Неожиданно мне в голову пришла замечательная идея.

– Фенелла, – спросил я, – ты все еще уверена, что Фейлл убил Ивена Корджига?

– Уверена.

– Тогда, полагаю, у нас есть шанс уличить его в преступлении.

– От этого человека меня бросает в дрожь. Он негодяй, каких мало. Так что ты надумал?

– Объявим о том, что разобрались с пунктом А. Затем отправимся на поиски. Десять против одного, что он будет нас выслеживать. Там пустынное место – как раз на такое он и рассчитывает. Сделаем вид, что нашли клад, тут-то он и покажет свое истинное лицо.

– И что тогда?

– А тогда, – сказал я, – его ждет маленький сюрприз.

Близилась полночь. Мы оставили машину поодаль и крадучись пробирались по тропе вдоль стены. У Фенеллы имелся мощный фонарик. Сам я держал наготове револьвер. Я не хотел рисковать.

Внезапно Фенелла приглушенно вскрикнула и остановилась.

– Смотри, Джуэн! – крикнула она. – Мы нашли! Наконец-то.

На мгновение я утратил бдительность. Секунду спустя я инстинктивно обернулся, но слишком поздно. Фейлл стоял в шести шагах от нас, и его револьвер был нацелен на нас обоих.

– Добрый вечер, – произнес он. – А это уже мой трюк. Теперь, если вас не затруднит, отдайте мне клад.

– Не хотите ли вы, чтобы я передал вам еще кое-что? – осведомился я. – Половинку фотографии, вырванной из руки умирающего человека, к примеру? Полагаю, у вас найдется вторая ее половина.

Его рука дрогнула.

– О чем вы толкуете? – прорычал он.

– Правда всплыла, – ответил я. – Вы с Корджигом явились вместе. Вы толкнули лестницу и размозжили ему голову камнем. Полиция умнее, чем вы воображаете, доктор Фейлл.

– Им это известно? Тогда, черт возьми, не все ли равно, за что меня повесят – за одно убийство или за все три!

– Ложись, Фенелла! – крикнул я.

И в тот же миг громыхнул выстрел.

Мы оба бросились в вереск, и, прежде чем он успел снова выстрелить, несколько мужчин в форме выскочили из-за стены, за которой они прятались. Минуту спустя Фейллу уже надели наручники и увели.

Я заключил Фенеллу в объятия.

– Я знала, что была права, – дрожащим голосом проговорила она.

– Дорогая! – воскликнул я. – Это было слишком рискованно. Он мог убить тебя.

– Но не убил, – ответила Фенелла. – И мы знаем, где сокровище.

– Разве?

– Я знаю. Смотри. – Она нацарапала одно слово. – Мы поищем его завтра. Не так уж тут много мест, где можно что-то спрятать, смею заметить.

На следующий день ровно в полдень.

– Эврика! – негромко произнесла Фенелла. – Четвертая табакерка. Мы нашли их все. Дядюшка Майлз был бы доволен. А теперь…

– Теперь, – подхватил я, – мы можем пожениться и жить счастливо до конца наших дней.

– Мы будем жить на острове Мэн, – сказала она.

– На золоте Мэнкса, – добавил я и счастливо рассмеялся.

Послесловие

Джуэн и Фенелла – двоюродные брат и сестра, и типажи их во многом созданы по образцу Томми и Таппенс Бересфорд – детективов в новелле «Партнеры по преступлениям» (1929) и в нескольких более поздних рассказах. Их образы также обнаруживают тесную связь с юными «ищейками», появляющимися в ранних триллерах Кристи, таких, как «Тайна каминных труб» (1925) и «Почему они не спросили Ивэнса?» (1934).

В реальности, как указано в рассказе, «сокровища» имели форму четырех табакерок, каждая размером с коробок спичек. В каждой из табакерок находилась монета острова Мэнкс восемнадцатого века достоинством в полпенни, с отверстием, через которое была пропущена и завязана бантом пестрая ленточка. В каждой табакерке имелся также аккуратно сложенный документ, написанный с множеством росчерков и завитушек и подписанный членом городского управления Крукэллом, в котором нашедшего просили незамедлительно обратиться к начальнику канцелярии Ратуши в Дугласе, столице острова Мэн. Требовалось также, чтобы предъявитель имел при себе табакерку и ее содержимое, с тем чтобы он мог заявить свои права на награду в 100 фунтов стерлингов (что равняется приблизительно нынешним 3000 фунтов стерлингов). Ему также было необходимо принести с собой удостоверяющие личность документы, поскольку только приезжим разрешалось искать этот клад; жители Мэнкса не были допущены к участию в поисках.

«Немного смекалки достаточно, чтобы легко найти клад».

Единственным назначением первого «ключа» в «Золоте Мэнкса» – стиха, начинающегося словами «Четыре у компаса румба – вокруг…» и опубликованного в «Daily Dispatch» в субботу, 31 мая, – было пояснить, что все четыре клада следует искать на севере, юге и западе острова, но не на востоке. «Ключом» к местоположению первой табакерки на деле служила вторая подсказка – это была карта, опубликованная 7 июня. Однако первая табакерка к тому времени была уже найдена, поскольку в рассказе содержалось достаточно «ключей». Нашел ее портной из Ивернесса Уильям Шоу, который сообщил в местных газетах, что от радости носился по кругу как сумасшедший, размахивая в воздухе табакеркой, «тогда как его дражайшая половина вообще потеряла от волнения дар речи»!

Наиболее важной подсказкой явилось для него замечание Фенеллы о том, что тайник находится вблизи тех мест, где «первоначально устраивались скачки дерби… До того, как их перенесли в Эпсом». Это ссылка на знаменитые английские скачки, которые впервые были устроены в Дербихевене на юго-востоке острова Мэн. В «том острове», расположенном довольно близко и к которому, по преданию, вел из фермерского дома «потайной ход», легко было опознать остров Св. Михаила, на котором вдобавок к собору Св. Михаила двенадцатого века имеется круглая каменная башня, известная под названием Форт Дерби и давшая острову его второе имя, Форт Дерби. (Вспомним слова Фенеллы: «…только вот здесь по двум пунктам все совпадает полностью, больше нигде».) Форт был обозначен на карте кружком с шестью черточками с одной его стороны, представляющими шесть исторических пушек («их шесть») форта; собор был указан крестом.

Маленькая оловянная табакерка была спрятана на скалистом уступе, тянувшемся в северо-восточном направлении, если глядеть, встав между двумя средними пушками («…между этими двумя. У тебя есть компас?»), тогда как первоначальное предположение Джуэна о том, что этот ключ «указывает на северо-восток острова», служило для того, чтобы сбить с толку.

«Слишком просто»

Вторая табакерка, очевидно, сделанная из рога, была обнаружена 9 июня Ричардом Хайтоном, строителем из Ланкашира. Как Фенелла пояснила кровожадному доктору Фейллу, предсмертные слова Ивена Корджига «D’ye ken…» являлись «ключом», указывавшим на примерное местоположение клада. На самом деле это начальные слова народной английской песни «Джон Пил» о кембрейском охотнике, и, когда Джуэн предположил, что «Беллман и Тру» было «названием фирмы, которая могла бы нам помочь», его слова относились не к «фирме нотариусов в Дугласе», упомянутой в начале рассказа. Он имел в виду двух гончих Джона Пила, как они поименованы в песне. С такими подсказками «обрывок фотографии», который был опубликован в качестве третьего «ключа» 9 июня, вряд ли было «очень трудно опознать»; это были развалины замка Пил четырнадцатого века на островке Св. Патрика; извивающиеся полосы вдоль левого края фотографии намекали на орнамент в виде завитков на подлокотнике скамьи на холме Пил, с которой открывается вид на замок и под которой была спрятана табакерка. Поездка на шарабане к Снэфеллу, высочайшему пику острова Мэн, упомянута для отвода глаз.

«Довольно-таки случайно»

Третье «сокровище» было найдено мистером Гербертом Эллиотом, корабельным инженером, уроженцем Мэнкса, живущим в Ливерпуле. Мистер Эллиот заявил впоследствии, что не читал «Золото Мэнкса» и даже не имел возможности изучить «ключи», но попросту выбрал для поисков подходящий район, где рано утром 8 июля ему посчастливилось наткнуться на табакерку, спрятанную в лощине.

Основная подсказка касательно местоположения клада содержалась в четвертом «ключе», опубликованном 14 июня (стих, начинающийся словами «В 85-м году это место вошло в историю…»), в котором каждое второе слово каждой строки вместе составляют сообщение:

«85 шагов востоку северо-восток священного круга Испанская голова».

«Священный круг» – это круг Мийлл на холме Малл, мегалитический памятник, расположенный примерно в миле от Испанской головы – самой южной точки острова. Указания на важное историческое событие в 85-м и на Испанский каштан, которые, по имеющимся в настоящее время данным, более всего отвлекли на себя внимание искавших, были ложными подсказками. Что касается «станции Киркхилл» – «ключа», обнаруженного Джуэном, – Фенелла совершенно верно заметила, что такого места нет. Существует деревня Киркхилл, а рядом – железнодорожная станция Порт-Эрин, где Джуэн и Фенелла останавливались на ланч перед началом поисков. Если провести линию по карте от Киркхилла до Порт-Эрина и продолжить ее на юг, она в конечном счете пересечет круг Мийлл, то самое «точное место», которое определил Джуэн.

«Настоящая загвоздка»

К сожалению, как это получилось и в случае с «ключами» к тайнику, скрывавшему третью табакерку, подсказка к местоположению четвертой так и не была никем расшифрована. Пятый и последний «ключ» – стих, начинающийся словами «Спеша рыскайте в скалах – и вы увидите знак…», был напечатан 21 июня, но 10 июля, к концу продленного срока, отведенного для поисков, окончание которого первоначально было установлено на конец июня, последнее сокровище было «изъято» мэром Дугласа. Спустя два дня «Daily Dispatch» в качестве «продолжения» к рассказу опубликовала фото, запечатлевшее это событие, и пояснения Кристи к последнему «ключу»:

«Эта последняя подсказка вызывает у меня улыбку, когда я вспоминаю, сколько времени мы потратили в поисках скал с каким-либо знаком. Настоящий «ключ» был так прост – он содержался в словах «все с шестого на седьмое» в сопроводительном письме.

Возьмите шестые и седьмые слова каждой строки, и вы получите: «Вы увидите. Мыс (А). Рядом того маяка здание, у него стена». Слова «мыс (А)» были расшифрованы нами, как мыс Айр. Мы некоторое время разыскивали подходящую стену. Самого клада под ней не оказалось, но вместо того мы обнаружили нацарапанные на камне цифры – 2, 5, 6 и 9.

Если из первой строки «стиха» взять обозначенные этими цифрами буквы, то получится слово «парк». На острове Мэн есть лишь один настоящий парк – в Рамси. Мы обыскали парк и нашли наконец то, что искали.

Строение с соломенной кровлей, о котором шла речь, оказалось маленьким киоском для прохладительных напитков, а проходившая мимо него тропа вела к увитой плющом стене, в которой и помещался тайник с ненайденной табакеркой. Тот факт, что письмо было отправлено из Брайда, служил дополнительной подсказкой, поскольку эта деревня расположена недалеко от маяка на мысе Айр, самой северной оконечности острова.

Мы не можем судить, насколько успешно «золото Мэнкса» способствовало развитию туризма на острове Мэн. Безусловно, в 1930 году здесь побывало больше приезжих, чем в предыдущие годы, но остается неясным, в какой мере этот наплыв может быть отнесен на счет «охоты за сокровищем». Нынешние сообщения в прессе показывают, что очень многие сомневались в том, что оно обладает настоящей ценностью, и на большом обеде, данном в честь окончания поисков, член городского правления Крукэлл в своей речи, произнесенной в ответ на многочисленные благодарственные выступления, гневно обрушился на тех, кто не проявил достаточной заинтересованности, назвав их «бездельниками и ворчунами, которых хватило лишь на то, чтобы выступать с критикой».

Тот факт, что жителям острова не позволяли принять участие в поисках, возможно, стал причиной равнодушного отношения к этой акции местного населения, даже несмотря на то, что «Daily Dispatch» обещал любому жителю Мэнкса, у которого остановился один из нашедших клад, приз в пять гиней, что равняется нынешним 150 фунтам стерлингов. Этой же причиной можно объяснить и различные мелкие акции «саботажа», вроде подкладывания фальшивых табакерок и обманных подсказок, в том числе и слова «подними», выведенного на одной из скал, под которой не оказалось ничего интересного – всего-навсего выброшенные очистки.

Хотя акции, подобные охоте за сокровищами на острове Мэн, больше никогда не проводились, Агата Кристи все же продолжала сочинять таинственные истории на подобную тему. Наиболее примечательными из них являются загадка, поставленная перед Чармианом Страудом и Эдвардом Росситером их чудаковатым дядюшкой Мэтью в «Странной шутке», и один из рассказов о мисс Марпл, впервые вышедший в свет в 1941 г. под названием «Дело о зарытом кладе» и включенный в сборник «Последние дела мисс Марпл» (1976). Перу писательницы принадлежит также новелла о Пуаро, «Причуда мертвеца» (1956), выстроенная подобным же образом, однако в ней идет речь не о поисках сокровища, а о поисках убийцы.

За стенами

Первой существование Джейн Хоуворт обнаружила миссис Ламприер. Разумеется, этого следовало ожидать. Кто-то заметил однажды, что миссис Ламприер умудрилась стать самой ненавистной для Лондона особой, но это, полагаю, преувеличение. Бесспорно, она имела удивительный талант натыкаться на ту единственную вещь, о которой вы предпочитали помалкивать. У нее это всегда выходило чисто случайно.

На сей раз она зашла выпить чаю в студию Алана Эверарда. Тот время от времени устраивал такие вечера и в продолжение их с глубоко несчастным видом жался обычно где-нибудь в уголке, облаченный в какое-то ужасное старье, и позвякивал мелочью в карманах брюк.

Теперь вряд ли кто станет оспаривать гений Эверарда. Две самые знаменитые его картины, «Цвет» и «Знаток», принадлежавшие к раннему периоду его творчества и написанные до того, как он сделался модным портретистом, были в прошлом году приобретены государством, и этот выбор в данном случае не вызвал никаких возражений.

Но в то время, о котором я повествую, Эверарду едва начинали воздавать должное, и мы вполне могли приписать себе открытие его таланта.

Вечера-чаепития были затеей его жены. Отношение Эверарда к ней отличалось своеобразием. То, что он обожал ее, было очевидно, да и трудно было бы ожидать иного. Изобел словно создана была для преклонения. Но, казалось, он всегда ощущал себя в некотором долгу перед нею. Он дозволял ей делать все, чего бы она ни пожелала, не столько даже из любви к ней, сколько по причине своей неколебимой убежденности в том, что у нее есть особое право делать все, что ей вздумается. Если подумать, то в этом нет ничего необычного.

Ибо Изобел Лоринг в самом деле была знаменитостью. Когда она появилась в свете, то стала признанной дебютанткой сезона. У нее имелось все, кроме денег, – красота, положение, изящные манеры, ум. Никто и не ожидал от Изобел, что она выйдет замуж по любви. Не из таких она была. Во втором сезоне перед ней уже открылись три возможности, три воздыхателя, – один наследник герцогского титула, один восходящий политик и один южноафриканский миллионер. И вдруг, ко всеобщему изумлению, она вышла замуж за Алана Эверарда – молодого художника, ничем не успевшего прославиться, о котором никто даже не слышал.

Полагаю, что, именно отдавая дань ее незаурядной личности, все продолжали называть ее Изобел Лоринг. Никому и в голову не приходило называть ее Изобел Эверард. Часто можно было услышать: «Видел Изобел Лоринг нынче утром. Да, с мужем, этим художником, молодым Эверардом».

Люди говорили, что Изобел «сама подписала себе приговор». Думаю, как раз наоборот: окажись на месте Алана любой другой, он был бы обречен при жизни называться просто «мужем Изобел Лоринг». Но Эверард оказался из другого теста. Талант Изобел к успеху не отказал ей и на этот раз. Алан Эверард сделал себе имя – он написал «Цвет».

Полагаю, всем известна эта картина: полоса дороги с вырытой близ нее канавой, развороченная ржаво-красная земля, блестящая поверхность крашеной коричневой канализационной трубы и великан-землекоп, опершийся для минутного отдыха на свой заступ, – геркулесова фигура в запачканных плисовых штанах и с алым платком на шее. В его глазах, глядящих на вас с холста, нет ни мысли, ни надежды, лишь немая, неосознанная мольба – это глаза великолепного бессловесного животного. Все полотно пламенеет оранжевыми и красными красками, слитыми в единую симфонию. О символизме картины, о том, что она выражает, писали много. Сам Алан Эверард утверждал, что он ничего не намеревался выразить. Ему, говорил он, до тошноты приелись эти бесконечные венецианские закаты, на которые он принужден был смотреть, и внезапно его охватило желание показать буйство красок чисто английского пейзажа.

Вслед за тем Эверард подарил миру эпическое полотно с изображением кабака под названием «Романтика»: темная улица под дождем, полуоткрытая дверь, огни, блеск стаканов, человек с лисьей физиономией, входящий в дверь, – маленький, серый, ничтожный, с жаждущим взором и алчно приоткрытыми губами, стремящийся скорее забыться.

По этим двум полотнам Эверарда окрестили живописцем «рабочего человека». Он занял свою нишу. Но не пожелал в ней остаться. Его третьей и наиболее блестящей работой явился портрет в полный рост сэра Руфуса Хершмана. Знаменитый ученый изображен на фоне лабораторных полок, тигелей и реторт. В целом картина обладала своего рода кубистическим эффектом, но линии перспективы сочетались необычным образом.

Теперь он завершил свою четвертую работу – портрет жены. Нас пригласили посмотреть ее и высказать свои замечания. Эверард хмурился и глядел в окно; Изобел Лоринг прохаживалась среди гостей и поддерживала непринужденную беседу, обмениваясь с ними точными и профессиональными, как всегда, рассуждениями о живописи.

Мы также высказались. Так было положено. Мы с восхищением отозвались о манере, в которой выписан розовый атлас. Такая трактовка, заметили мы, по правде сказать, изумительна. Никто до сих пор не писал атласа в такой манере.

Миссис Ламприер, которая, как я знал, была одним из самых толковых знатоков и критиков искусства, почти тотчас отвела меня в сторону.

– Джорджи, – произнесла она, – что он с собою сделал? Его вещь мертва. Она такая гладко-безличная. По-моему, это черт-те что!

– «Портрет леди в розовом атласе»? – осведомился я.

– Именно. Хотя техника превосходна. И какая тщательность! Той работы, что здесь проделана, хватило бы на шестнадцать картин!

– Слишком тщательная работа? – предположил я.

– Похоже на то. Если в ней что-то и было, то он это убил. Чрезвычайно красивая женщина в платье из розового атласа. Отчего было не сделать цветную фотографию?

– Действительно, отчего? – согласился я. – Полагаете, он сам это сознает?

– Разумеется, сознает, – ядовито отозвалась миссис Ламприер. – Разве вы не видите, как этот человек нервничает? Подобное, смею сказать, случается, когда начинают смешивать с делом свои чувства. Он вложил всю душу в портрет Изобел, потому что она – Изобел, и не сумел передать ее сути, потому что не хотел обижать. Он ей слишком польстил. Иногда, чтобы раскрыть душу, художнику приходится жертвовать внешней красивостью.

Я задумчиво кивнул. Эверард не преувеличил внешних достоинств сэра Руфуса Хершмана, но ему незабываемо удалось передать на холсте личность этого человека.

– А ведь Изобел – такая сильная натура, – продолжала миссис Ламприер.

– Возможно, Эверарду не удаются женские портреты, – предположил я.

– Возможно, и так, – глубокомысленно подтвердила миссис Ламприер. – Да, может быть, в этом все дело.

И как раз вслед за тем она, с присущим ей гениально верным чутьем, вытащила из груды беспорядочно составленных на полу холстов один, повернутый лицом к стене. Всего холстов было штук восемь. Лишь по чистой случайности миссис Ламприер выбрала именно этот – но, как я уже говорил, с миссис Ламприер такое происходило сплошь и рядом.

Когда она повернула холст к свету, у нее вырвалось удивленное восклицание.

Он был незакончен – просто грубый набросок. Женщина, или скорее девушка, в возрасте не более двадцати пяти – двадцати шести лет, как мне показалось, сидела, слегка подавшись вперед и подперев рукою подбородок. Меня сразу же потрясли две вещи: необыкновенная живость портрета и его поразительная жесткость. Эверард написал его с какой-то мстительной силой. Даже сама поза девушки казалась извращенной – она словно подчеркивала в ней всякий оттенок неуклюжести, грубости, всякий острый угол. Это был этюд в коричневых тонах – коричневое платье, коричневый фон, карие глаза с тоскливым, жаждущим взглядом. Жажда вообще была преобладающим настроением в картине.

Миссис Ламприер несколько минут молча разглядывала ее. Затем окликнула Эверарда.

– Алан, – позвала она. – Подите сюда. Кто это?

Эверард послушно приблизился. Я заметил, как лицо его залила краска досады, которую он не сумел вполне скрыть.

– Это всего лишь подмалевок, – промолвил он. – Не думаю, чтоб я взялся когда-нибудь довести его до конца.

– Кто она такая? – спросила миссис Ламприер.

Эверарду явно не хотелось отвечать, и его нежелание было для миссис Ламприер слаще меда, ибо она из принципа всегда была убеждена в самом худшем.

– Одна моя приятельница. Некто мисс Джейн Хоуворт.

– Я никогда не встречала ее тут, – заметила миссис Ламприер.

– Она не ходит на эти показы. – Он умолк на мгновение, потом прибавил: – Она крестная мать Винни.

Так звали его пятилетнюю дочь.

– В самом деле? – заинтересовалась миссис Ламприер. – А где она живет?

– В Бэттерси. На квартире.

– В самом деле, – повторила миссис Ламприер и осведомилась затем: – Что же она вам сделала?

– Мне?

– Вам. Что вы вдруг стали таким… беспощадным.

– Ах, это! – он рассмеялся. – Видите ли, она не красавица. Я же не мог из дружеских побуждений сделать ее красивой, верно?

– Вы сделали как раз обратное, – возразила миссис Ламприер. – Вам удалось подчеркнуть каждый дефект, преувеличить его. Вы пытались сделать ее уродливой, но вам это не удалось, мой мальчик. Этому портрету, если вы закончите его, суждена долгая жизнь.

Эверард казался раздраженным.

– Он неплох, – небрежно заметил он, – для этюда, только и всего. Но, разумеется, он ничто в сравнении с портретом Изобел. Эта вещь намного превосходит все, что я когда-либо сделал.

Последние слова он произнес с нажимом и вызывающе. Мы оба промолчали.

– Намного превосходит, – повторил Эверард.

Кое-кто из окружающих подошел к нам поближе. Им также удалось бросить взгляд на набросок.

Послышались возгласы, замечания. Атмосфера постепенно разрядилась.

Таким образом я и услышал впервые о Джейн Хоуворт. Позднее мне довелось встретиться с нею – дважды. Мне довелось также выслушать от ее ближайших друзей самый подробный рассказ о ее жизни. Многое мне суждено было узнать от самого Алана Эверарда. Теперь, когда их обоих уже нет в живых, полагаю, настала пора дать опровержение тем россказням, которые столь деятельно принялась распространять миссис Ламприер. Что-то в моей истории вы, если угодно, можете счесть домыслом и будете не так уж далеки от истины.

Когда гости разошлись, Алан Эверард вновь повернул портрет Джейн Хоуворт лицом к стене. Изобел вернулась в комнату и остановилась рядом с ним.

– Как ты считаешь, успешно? – задумчиво спросила она. – Или не очень?

– Ты о портрете? – быстро переспросил он.

– Нет, глупый, о вечере. Портрет, безусловно, снискал успех.

– Это лучшая из моих вещей, – с вызовом заявил Эверард.

– Наши дела идут на лад, – сообщила Изобел. – Леди Чармингтон хочет, чтобы ты написал ее.

– О господи! – Он нахмурился. – Я никогда не был модным портретистом, ты же знаешь.

– Так станешь. Ты доберешься до самой вершины древа.

– Не то это древо, на которое я бы хотел взобраться.

– Но, Алан, дорогой, как же нам еще добыть кучу денег?

– А кому нужна куча денег?

– Мне, например, – улыбаясь, произнесла она.

Он тотчас почувствовал себя виноватым, пристыженным. Если бы она не вышла за него замуж, у нее бы уже в достатке имелись деньги. Кому, как не ей, их желать? Только известная доля роскоши была бы достойной оправой ее красоте.

– В последнее время мы не так уж бедствуем, – тоскливо проговорил он.

– Да, верно, но счета накапливаются так быстро. Счета – вечно эти счета!

Он принялся расхаживать по комнате.

– Ах, оставь! Я не желаю писать леди Чармингтон! – выпалил он тоном обиженного ребенка.

Изобел слегка улыбнулась. Она неподвижно застыла у камина. Алан прекратил свою беспокойную беготню и приблизился к ней. Что такое было в этой женщине – в ее спокойствии, в ее инертной силе, – что притягивало его точно магнитом? Как она хороша: руки, будто выточенные из мрамора, золото волос и эти губы – алые, сочные губы…

Он поцеловал их – почувствовал, как они приникли к его губам. Что еще могло иметь значение? Что за власть таилась в Изобел, что за утешение, заставляющее забыть обо всем на свете? Она будто укутывала в пелену своей прекрасной безмятежности и умела удержать его в ней убаюканным, счастливым. Словно мак и мандрагора; и вы уплывали по темному озеру в полном забытьи.

– Я напишу леди Чармингтон, – уже соглашался он. – Что в том такого? Немного поскучаю – но, в конце концов, художникам тоже надо есть. «Вот художник мистер Потс, а вот жена художника мистера Потса и художника мистера Потса дочурка» – всем им надо на что-то жить.

– Глупый мальчишка! – отозвалась Изобел. – Кстати, о дочке – тебе следовало бы навещать хоть иногда Джейн. Она заезжала сюда вчера и сказала, что не видела тебя уже несколько месяцев.

– Джейн сюда заезжала?

– Да, повидать Винни.

Алан досадливо отмахнулся.

– Она видела твой портрет?

– Да.

– И что же она о нем думает?

– Она сказала, что он великолепен.

– Так!

Он нахмурился, погрузившись в свои мысли.

– Похоже, миссис Ламприер заподозрила тебя в преступной страсти к Джейн, – заметила Изобел. – У нее нюх на такие вещи.

– Ох уж эта женщина! – с глубоким отвращением проговорил Алан. – Эта женщина! Она на все способна. Вечно что-нибудь выдумает!

– Во всяком случае, я так не думаю, – улыбнулась Изобел. – Так что навести поскорее Джейн.

Алан посмотрел на жену. Теперь она расположилась у камина на низкой кушетке, вполоборота к нему, и губы ее все еще хранили улыбку. В этот момент он вдруг почувствовал себя обескураженным, нечто смутило его, как если бы внезапно прорвалась окружавшая его завеса тумана и неведомая страна открылась на миг его взору.

Что-то внутри говорило ему: «Отчего ей так хочется, чтобы ты навестил Джейн? На это должна быть причина». Поскольку все, что ни делала Изобел, имело причину. Для нее не существовало порыва – только расчет.

– Тебе нравится Джейн? – неожиданно спросил он.

– Она милая, – произнесла Изобел.

– Да, но тебе она и в самом деле нравится?

– Конечно. Она так привязана к Винни. Кстати, на будущей неделе она хочет увезти Винни на море. Ты ведь не против? Мы тогда сможем спокойно съездить в Шотландию.

– Для нас это было бы чрезвычайно удобно.

Действительно, именно так. Чрезвычайно удобно. Охваченный внезапным подозрением, он взглянул на Изобел. Не сама ли она попросила Джейн? Джейн так легко обвести вокруг пальца.

Изобел поднялась и вышла из комнаты, мурлыкая что-то себе под нос. Ах, впрочем, какая разница? В любом случае следует повидать Джейн.

Джейн Хоуворт жила в квартире на верхнем этаже одного из доходных домов, выходивших окнами на Бэттерси-парк. Эверард одолел четыре пролета лестницы и позвонил в звонок, ощутив в то же время прилив досады на Джейн. Почему она не могла поселиться в каком-нибудь более доступном месте? Когда, не получив ответа, он принялся еще и еще раз жать кнопку звонка, раздражение его усилилось. И отчего она не наймет себе прислугу, которая была бы в состоянии хотя бы открыть дверь? Внезапно дверь отворилась, и на пороге появилась сама Джейн. Лицо ее горело от смущения.

– Где Элис? – без всякого приветствия, с ходу спросил Эверард.

– Боюсь, что… я хочу сказать – она сегодня нездорова.

– Ты хочешь сказать, пьяна, – неумолимо перебил ее Эверард.

Ужасно, что Джейн такая неисправимая лгунья.

– Полагаю, что так, – с неохотой призналась Джейн.

– Дай-ка я на нее взгляну.

Алан шагнул в квартиру. Джейн с обезоруживающей кротостью последовала за ним. Провинившуюся Элис он нашел в кухне. Ее состояние не вызывало ни малейших сомнений. В угрюмом молчании он отправился вслед за Джейн в гостиную.

– Тебе надо избавляться от этой женщины, – заявил он. – Я уже говорил тебе.

– Знаю, говорил, Алан, но я не могу этого сделать. Ты забыл, что ее муж – в тюрьме.

– Ему там самое место, – отозвался Алан. – Сколько раз эта женщина напивалась за те три месяца, что у тебя служит?

– Не так уж много, может быть, три или четыре раза. Понимаешь, она все еще подавлена.

– Три или четыре! Девять или десять – вот это будет точнее. Как она готовит? Отвратительно. Она хоть в чем-то помогает тебе по дому, освобождает тебя от забот? Ничуть не бывало. Так, ради бога, выгони ты ее завтра же утром и найми девушку, от которой будет какой-то прок.

Джейн глядела на него с несчастным видом.

– Ты этого не сделаешь, – мрачно констатировал Эверард, откидываясь в глубоком кресле. – Такая уж у тебя невообразимо чувствительная натура. А с чего это, я слышал, ты собралась везти Винни на море? Кто это придумал – ты или Изобел?

– Конечно, я, – чересчур торопливо ответила Джейн.

– Джейн, – проговорил Эверард, – если бы ты только научилась говорить правду, я бы тебя просто обожал. Сядь и, ради всего святого, постарайся не врать хотя бы в течение десяти минут.

– Ох, Алан! – пробормотала Джейн и села.

Пару минут художник рассматривал ее критическим взглядом.

Та женщина – миссис Ламприер – в общем-то, была права. Он обошелся с Джейн немилосердно. Джейн можно было назвать почти красивой. В длинных линиях ее фигуры было нечто от древних греков. Неуклюжей ее делало лишь страстное желание обязательно нравиться. И он передал в ней именно это – даже в преувеличенном виде, сделал угловатой чуть заостренную линию ее подбородка, придал всему ее телу какую-то уродливую позу.

Но почему? Почему он не мог и пяти минут провести в одной комнате с Джейн, чтобы не ощутить в душе неистового раздражения? Что там ни говори, Джейн была милой, но выводила его из себя. Никогда он не чувствовал себя с ней спокойным и умиротворенным, как с Изобел. А ведь Джейн так старалась быть ему приятной, так готова была соглашаться со всем, что он говорил, но, увы, так явно не умела скрыть своих настоящих чувств.

Он обвел взглядом комнату. Вот она – вся Джейн. Милые безделушки, настоящие сокровища – взять хотя бы вот эти эмали из Бэттерси, и тут же рядом – кошмарная ваза, вручную расписанная розочками.

Он взял ее в руки.

– Ты очень рассердишься, Джейн, если я вышвырну ее в окно?

– О, Алан, не надо.

– На что тебе весь этот хлам? У тебя же прекрасный вкус, когда тебе хватает ума им воспользоваться. Нагромоздила тут всякой всячины!

– Знаю, Алан. Дело ведь не в том, что я не понимаю. Но люди дарят мне всякие вещицы. Вот эту вазу, например, мисс Бейтс привезла из Маргита – она ведь небогата и вынуждена на всем экономить. Для нее покупка этой вазы была серьезной тратой, понимаешь, но она так хотела сделать мне приятное. Я просто обязана была поставить ее на видное место.

Эверард промолчал. Он продолжал осматривать комнату. На стенах висела пара гравюр, в остальном их украшала целая коллекция детских фотографий. Дети, что бы там ни думали их мамаши, вовсе не всегда хороши на снимках. Каждая из подруг Джейн, едва став матерью, спешила выслать ей фотографии своих чад, ожидая, что та с умилением станет их хранить. И Джейн сохраняла их как нечто несомненно ценное.

– Это что за маленькое чудовище? – спросил Эверард, разглядывая новое, пухлое и косоглазое, добавление к прежней коллекции. – Я не видел его раньше.

– Это не он, а она, – откликнулась Джейн, – маленькая дочка Мэри Каррингтон.

– Бедная Мэри Каррингтон, – проговорил Эверард. – Кажется, ты собралась делать вид, будто тебе приятно, что это кошмарное дитя будет коситься на тебя целый день со стены?

Джейн вздернула подбородок:

– Очень даже милый ребенок. К тому же Мэри – моя давнишняя подруга.

– Преданная Джейн, – улыбнувшись ей, промолвил Эверард. – Так, значит, это Изобел решила повесить на тебя Винни?

– Ну, она просто говорила, что вы хотите съездить в Шотландию, я и ухватилась за этот шанс. Ты же позволишь мне побыть с Винни, правда? Я уже давным-давно хотела узнать, не отпустите ли вы ее погостить у меня, но мне неудобно было спрашивать.

– О, ты можешь побыть с ней, но это большое одолжение с твоей стороны.

– Тогда все в порядке, – радостно сказала Джейн.

Эверард закурил сигарету.

– Изобел показала тебе новый портрет? – бегло осведомился он.

– Да, показала.

– Что ты о нем думаешь?

Джейн поспешила ответить – даже слишком поспешила:

– Он превосходен. Просто великолепен.

Алан вскочил. Его рука с сигаретой задрожала.

– Черт возьми, Джейн, не смей мне врать!

– Но, Алан, я говорю серьезно. Он действительно превосходен.

– Неужели ты не поняла до сих пор, Джейн, я же изучил каждую твою интонацию? Ты готова врать мне, как торгаш, только бы не ранить моих чувств, как я вижу. Почему ты не хочешь быть искренней? Думаешь, мне хочется услышать от тебя, как превосходна моя вещь, когда я не хуже тебя знаю, что это не так? Эта проклятая картина мертва – мертва! В ней никакой жизни – в ней нет ничего, ничего, кроме поверхности, омерзительной гладкой поверхности. Все это время я пытался обмануть себя – да, еще даже сегодня. Я пришел к тебе, чтобы наконец разобраться. Изобел не понимает. Но ты понимаешь, ты-то понимаешь всегда. Я знал, что ты скажешь мне, что она хороша, от тебя в таких случаях честного, прямого ответа не дождешься. Но я по твоему тону всегда догадываюсь. Когда я показал тебе «Романтику», ты вообще ничего не произнесла – ты задержала дыхание и словно задохнулась.

– Алан…

Эверард не дал ей продолжить. Он прекрасно знал, как на него действует Джейн. Странно, как такое кроткое созданье могло приводить его в столь бешеную ярость.

– Может быть, ты считаешь, что на большее я не способен, – злобно проговорил он, – но это не так! Я в силах написать работу ничем не хуже «Романтики», может, даже лучше. Я еще докажу тебе, Джейн Хоуворт!

Алан ринулся вон из квартиры. Он быстрым шагом пересек парк и мост Альберта. Его все еще трясло от раздражения и едва сдерживаемого гнева. Джейн, только подумать! Да что она понимает в живописи? Кому нужно ее мнение?

Что ему за дело? И все же ему было дело. Ему хотелось написать что-нибудь такое, от чего у Джейн захватило бы дух. Ее губы слегка приоткрылись бы, а щеки вспыхнули румянцем. Вначале она посмотрела бы на картину, потом на него. Возможно, она бы даже ничего не произнесла.

Когда он был на середине моста, то увидел ту картину, которую напишет. Она явилась ему совершенно ниоткуда, внезапно. Вот она – встала перед ним, словно сотканная из воздуха, или, может, возникла у него в голове?

Маленькая, пыльная лавка антиквара, затхлая и темная. Еврей за прилавком – низенький, с хитрыми глазками. Перед ним покупатель, крупный, лощеный, упитанный мужчина – напыщенный, оплывший жиром, зобатый. На полке над ними бюст из белого мрамора. Свет падает туда, на мраморное лицо мальчика, на бессмертную красоту древнего грека, презрительную и равнодушную ко всякой мене и торгу. Еврей, богатый коллекционер, голова греческого мальчика – он видел их перед собой.

– «Знаток», вот как я назову ее, – шептал Алан Эверард, сходя с тротуара и едва не оказавшись под колесами проходившего автобуса. – Да, «Знаток». Я еще покажу Джейн.

Придя домой, он отправился прямо в мастерскую. Изобел застала его там, когда он разбирал холсты.

– Алан, не забудь, сегодня мы обедаем с Марчами…

Эверард нетерпеливо тряхнул головой:

– К черту Марчей. Я буду работать. Я кое-что ухватил, но должен удержать это – немедленно запечатлеть на холсте, пока оно не ушло. Позвони им. Скажи, что я умер.

Изобел с минуту задумчиво смотрела на него, затем вышла. Искусство жить с гением она изучила уже до тонкостей.

Сочинив какое-то благовидное оправдание, она направилась к телефону.

Позевывая, огляделась вокруг. Затем села за стол и принялась писать.

«Дорогая Джейн,

большое спасибо за сегодняшний чек. Ты так добра к своей крестнице. Сотня фунтов – это большое подспорье. На детей всегда идет такая куча денег. Думаю, нет ничего плохого в том, что я обратилась к тебе за помощью, ведь ты так привязана к Винни. Алан, как все гении, может работать лишь над тем, что ему интересно, а это не всегда приносит хлеб насущный. Надеюсь, вскоре увидимся.

Твоя Изобел».

Несколько месяцев спустя, когда «Знаток» был закончен, Алан пригласил Джейн взглянуть на картину. Вещь получилась не совсем такой, какой представилась ему вначале – на это нечего было и рассчитывать, – но вполне близкой к замыслу. Он ощущал в себе трепет творца. Он написал ее, и она была хороша.

Джейн на сей раз не сказала ему, что картина превосходна. На ее щеках проступил румянец, и губы чуть приоткрылись. Она посмотрела на Алана, и в глазах ее он прочел то, что жаждал увидеть. Джейн поняла.

Он чувствовал себя на седьмом небе! Ему удалось доказать Джейн!

Когда картина перестала занимать все его мысли, он вновь начал обращать внимание на то, что окружало его непосредственно.

Две недели, проведенные на морском берегу, чрезвычайно пошли Винни на пользу, но его поразило, в какие обноски она была одета. Он сказал об этом Изобел.

– Алан! Ты ли это – ты же никогда ничего не замечаешь! Но я предпочитаю, чтобы дети были одеты просто, ненавижу разряженных детей!

– Есть же разница между простотой и заштопанными дырками и заплатами.

Изобел ничего не ответила, но купила Винни новое платьице.

Двумя днями позже Алан бился над налоговой декларацией. Его собственная банковская книжка лежала перед ним. Он рылся в столе Изобел в поисках ее документов, когда в комнату впорхнула Винни с потрепанной куклой в руках.

– Папа, я знаю загадку. Ты можешь отгадать? «За стенами белыми, словно молоко, за тонкой пеленою, будто из шелков, в море, как в кристалле, среди прозрачных вод, золотое яблоко не тонет, не плывет». Угадай, что это?

– Твоя мама, – рассеянно ответил Алан. Он все еще пребывал в поисках.

– Папа! – Винни взвизгнула от смеха. – Это же яйцо. Почему ты думал, что это мама?

Алан тоже рассмеялся.

– Я не очень внимательно слушал, – признался он. – А слова были как будто о твоей маме.

Стены белые, словно молоко. Пелена. Кристалл. Золотое яблоко. Да, это напоминало ему Изобел. Любопытная вещь – слова.

Алан наконец-то отыскал счетную книжку. Он безапелляционно выпроводил Винни из комнаты. Спустя десять минут резкий возглас заставил его вздрогнуть и поднять глаза.

– Привет, Изобел. Я не слышал, как ты вошла. Взгляни-ка сюда, я не могу разобраться в этих пунктах в твоей банковской книжке.

– Что тебе за дело до моей банковской книжки?

Алан изумленно уставился на нее. Она была в ярости. Он еще никогда не видел ее рассерженной.

– Я и понятия не имел, что ты будешь против.

– Я против, очень даже против. Ты не должен копаться в моих вещах.

Внезапно Алан тоже вспыхнул:

– Я прошу прощения. Но поскольку я уж начал копаться в твоих вещах, то, может быть, ты объяснишь мне пару записей, которые мне непонятны. Насколько я вижу, на твой счет в этом году поступило около пяти сотен фунтов, которые я не могу проследить. Откуда они взялись?

Изобел уже удалось овладеть собой. Она опустилась в кресло.

– Тебе не стоит придавать им такое значение, Алан, – беззаботно произнесла она. – Это не плата за грех или что-нибудь в этом роде.

– Откуда эти деньги?

– От одной женщины. Твоей подруги. И они вовсе не мои. Они для Винни.

– Для Винни? Ты хочешь сказать – эти деньги от Джейн?

Изобел кивнула:

– Она обожает девочку, все хочет что-нибудь для нее сделать.

– Да, но тогда деньги, разумеется, следовало бы положить на имя Винни в банк.

– Ох! Это вовсе не то, что ты думаешь. Это деньги на текущие расходы – одежду и все прочее.

Алан не ответил. Он подумал о платьицах Винни – заплатанных, со следами штопки.

– Твой счет тоже превышен, Изобел.

– Правда? Со мной это вечно происходит.

– Да, но те пять сотен…

– Алан, дорогой, я потратила их на Винни так, как мне представлялось наилучшим. Уверяю тебя, Джейн вполне довольна.

Алан не был доволен. Но, как обычно, безмятежность Изобел подействовала на него безотказно, и он не стал продолжать. К тому же Изобел всегда проявляла беспечность в отношении денег. Она вовсе и не намеревалась потратить на себя полученные для дочки деньги. В тот же день, однако, пришел счет, по ошибке адресованный на имя мистера Эверарда. Он был от портного с Ганновер-сквер на сумму более двух сотен фунтов. Алан без единого слова отдал его Изобел. Она пробежала его взглядом и сказала с улыбкой:

– Бедненький, эта сумма, наверно, кажется тебе ужасной, но нужно же, в самом деле, хоть как-то одеваться.

На следующий день он отправился повидать Джейн.

Джейн, как всегда, была уклончива и выводила его из себя. Она сказала, что ему не следует беспокоиться. Винни ведь ее крестница. Женщины, и только женщины могут понять такие вещи, мужчины же – нет. Разумеется, она не имела в виду, что все пять сотен пойдут на платьица Винни. Не мог бы он предоставить ей с Изобел самим решать этот вопрос? Они прекрасно друг друга понимают.

Алан ушел, ощущая растущее недовольство собой. Он отчетливо сознавал, что уклонился от того единственного вопроса, который действительно желал задать. Ему хотелось спросить: «Изобел попросила у тебя денег для Винни?» Он не задал его из страха, что Джейн не сумела бы солгать так искусно, чтобы обмануть его.

Но он был встревожен. У Джейн не было лишних средств – он знал это совершенно точно. Она не должна, ни в коем случае не должна лишать себя последнего. Он решил поговорить с Изобел. Изобел была безмятежна и постаралась развеять его сомнения: разумеется, она не разрешила бы Джейн потратить больше, чем та могла себе позволить.

Месяц спустя Джейн умерла.

Ее одолел грипп, за которым последовало воспаление легких. Она назначила Алана Эверарда своим душеприказчиком и все, что имела, оставила Винни. Но у нее и было-то всего ничего.

На Алана легла задача разобрать бумаги Джейн. С ними все было ясно: это были многочисленные свидетельства об актах благотворительности, письма, содержащие просьбы, благодарственные послания.

Под конец он обнаружил ее дневник. К нему был приложен листок бумаги:

«После моей смерти передать Алану Эверарду. Он часто упрекал меня в том, что я не говорю правды. Вся правда здесь».

Так, отыскав единственного собеседника, с которым Джейн осмелилась быть искренней, он наконец понял. Это были записи, безыскусные и простые, рассказывающие о ее любви к нему.

В них не было ни малейшей сентиментальности, никаких словесных изысков. Однако же изложенное говорило само за себя.

«Я знаю, что часто раздражаю тебя, – писала она. – Иногда, кажется, все, что я делаю и говорю, приводит тебя в бешенство. Я не знаю, отчего это, ведь я так стараюсь быть тебе приятной; и все-таки я верю, что по-настоящему что-то значу для тебя. На тех, кого не принимают в расчет, так не сердятся».

В том, что Алан нашел и еще кое-что, не было вины Джейн.

Джейн не собиралась никого предавать, но аккуратностью не отличалась; ящики ее письменного стола всегда были набиты до отказа. Незадолго до смерти она позаботилась о том, чтобы сжечь письма Изобел. Но Алан нашел одно из них, застрявшее за стенкой ящика. Когда он прочел его, ему стал ясен смысл некоторых непонятных значков на корешке чековой книжки Джейн. В этом письме Изобел, нимало не стесняясь, подтверждала свою мнимую потребность в деньгах для Винни.

Алан долго сидел перед столом, невидящим взглядом уставившись в окно. Наконец он опустил чековую книжку к себе в карман и вышел из квартиры. Он пешком возвращался в Челси, чувствуя, как в нем неумолимо поднимается волна гнева.

Вернувшись, он не застал Изобел дома и в душе пожалел об этом. Он так ясно представлял себе все, что хотел сказать. Лишившись этой возможности, он поднялся в мастерскую и вытащил незаконченный портрет Джейн. Алан установил его на мольберте рядом с портретом Изобел в розовом атласе.

Эта особа, Ламприер, была права: в портрете Джейн чувствовалась жизнь. Он глядел на портрет – на жаждущие глаза, на ее красоту, которой он безуспешно пытался ее лишить. Это была Джейн – Джейн во всей ее живой неповторимости. Алан подумал, что она была самой жизнелюбивой личностью, какую ему доводилось знать, настолько живой, что даже теперь он не мог думать о ней как об умершей.

Ему вспомнились его другие картины – «Цвет», «Романтика», «Портрет сэра Руфуса Хершмана». В каждой из них по-своему ощущалось присутствие Джейн. Она послужила для каждой из них запалом – недовольный собою, он всегда убегал от нее, снедаемый жаждой показать ей, на что он способен! Что же теперь? Джейн умерла. Сможет ли он снова написать картину – настоящую картину? Он вновь взглянул на полное жизни лицо на холсте. Возможно, ему удастся это. Ведь Джейн была не так уж далеко.

Какой-то звук заставил его резко обернуться. В мастерскую вошла Изобел. Она оделась к обеду в простое белое платье, подчеркивавшее золотое сияние ее волос.

Изобел словно застыла на месте, удерживая готовые сорваться с губ слова. Затем, опасливо поглядывая на него, прошла к дивану и села. Внешне она была абсолютно спокойна.

Алан вынул из кармана чековую книжку.

– Я просматривал бумаги Джейн.

– Ну и что?

Он пытался подражать ее спокойствию, унять дрожь в голосе.

– Последние четыре года она снабжала тебя деньгами.

– Да. Для Винни.

– Нет, не для Винни! – крикнул Эверард. – Вы, вы обе делали вид, что они для Винни, но обе знали, что это не так. Ты отдаешь себе отчет в том, что Джейн продавала свои ценные бумаги, перебивалась с хлеба на воду только ради того, чтобы снабжать тебя туалетами – нарядами, в которых ты, в сущности, не нуждалась?

Изобел не отрываясь смотрела на него. Она, словно белая персидская кошка, уютно расположилась среди подушек.

– Что я могу поделать, если Джейн решила потратить больше, чем следовало, – проговорила она. – Я полагала, что она могла себе позволить такие деньги. Она всегда сходила по тебе с ума, разумеется, я это заметила. Иная бы жена давно уже подняла шум по поводу того, как ты вечно рвался вон из дому, чтобы повидать ее, и сидел у нее часами. Но не я.

– Не ты, – Алан был страшно бледен. – Ты вместо этого заставила ее платить.

– Ты говоришь оскорбительные вещи, Алан. Будь поосторожнее.

– Разве это не правда? Почему же ты считала удобным тянуть деньги из Джейн?

– Не ради ее любви ко мне, разумеется. Должно быть, из-за любви к тебе.

– Именно так и было, – просто сказал Алан. – Она платила за мою свободу – свободу писать по-своему. Потому что, пока тебе хватало денег, ты оставляла меня в покое и не изводила просьбами изобразить толпу каких-то отвратительных особ.

Изобел промолчала.

– Я прав? – гневно выкрикнул Алан. Ее невозмутимость выводила его из себя. Изобел сидела, глядя в пол. Наконец она подняла голову.

– Иди сюда, Алан, – мягко произнесла она и указала ему место рядом с собою.

Он с опаской, словно бы против воли, подошел и присел, глядя в сторону. Он чувствовал, что боится ее.

– Алан, – проговорила Изобел.

– Что?

Он был раздражен, нервозен.

– Все, что ты говоришь, может быть, и верно. Но это не имеет значения. Я такова, какая есть. Я всего этого хочу – туалетов, денег, тебя. Джейн умерла, Алан, ее больше нет.

– Что ты хочешь сказать?

– Джейн умерла. Теперь ты полностью принадлежишь мне. Никогда прежде ты не был моим – моим до конца.

Он посмотрел на нее – увидел огонь в ее глазах, укоризненных, властных, и был возмущен, но вместе с тем покорен ею.

– Теперь ты будешь принадлежать мне – и никому больше.

В этот миг он понял в Изобел все то, что ранее было скрыто от него.

– Ты хочешь, чтоб я был твоим рабом? Чтобы я писал то, что ты мне скажешь, жил, как ты велишь, хочешь, чтобы я влачился вслед за колесами твоей колесницы?

– Можешь говорить так, если тебе угодно. Что значат слова?

Ее руки – белые, гладкие, прохладные, словно мраморные стены, – обвили его шею. В его памяти всплыли слова: «За стенами белыми, словно молоко…» Стены уже окружали его. Сможет ли он еще бежать? Хочет ли он бежать?

У самого своего уха он слышал ее голос – это как мак и мандрагора. Ее слова долетали до него будто издали:

– Ради чего еще стоит жить, если не ради любви и счастья, любви и славы…

Стены смыкались вокруг него – «пелена, тонкая, будто из шелков», – эта пелена уже окутывала его, немного затрудняя его дыхание, но так мягко, так нежно! Они уже уплывали вместе, покойно, в прозрачном, как кристалл, море. Стена вздымалась теперь высоко, ограждая от всех посторонних дел – от опасных, тревожных вещей, причиняющих боль, всегда причиняющих боль. Там, в кристальном море, золотое яблоко в их ладонях.

Живой свет, озарявший портрет Джейн, померк.

Тайна багдадского сундука

Заголовок звучал броско, и я указал на него своему другу, Эркюлю Пуаро. Я ничего не знал об участниках этого дела. Мой интерес был так же беспристрастен, как взгляд прохожего на улице. Пуаро согласился со мной.

– Да, в нем чувствуется аромат Востока, аромат таинственного. Пусть бы даже сундук оказался подделкой времен короля Якова с улицы Тоттенхем-Корт; все равно, этому репортеру удачно пришло в голову назвать его «багдадским сундуком». Слово «тайна» также весьма продуманно стоит на своем месте, хотя, насколько я понимаю, таинственного в этом деле очень мало.

– Совершенно верно. Его скорее можно назвать ужасным и мрачным, но никак не таинственным.

– Ужасным и мрачным, – задумчиво повторил за мной Пуаро.

– В нем все возмутительно, – сказал я, поднявшись на ноги и прохаживаясь по комнате. – Убийца приканчивает этого человека – своего друга, запихивает его тело в сундук, а полчаса спустя уже танцует в той же самой комнате с женой своей жертвы. Только подумайте! Если бы она хоть на миг могла себе представить…

– Действительно, – задумчиво отозвался Пуаро. – Этот пресловутый дар, женская интуиция – похоже, на сей раз она не сработала.

– Кажется, вечеринка удалась на славу, – с легким содроганием заметил я. – И все это время, пока они танцевали и играли в покер, вместе с ними в комнате находился труп. Из такой идеи вышла бы целая пьеса.

– Такая пьеса уже есть, – промолвил Пуаро. – Но утешьтесь, Гастингс, – сочувственно добавил он. – Даже если тема использована однажды, нет причины не воспользоваться ею снова. Вы можете сочинять свою драму.

Я поднял газету и принялся изучать отпечатанную в ней довольно-таки смазанную фотографию.

– Должно быть, она красивая женщина, – медленно проговорил я. – Даже здесь это видно.

Под фотографией имелась подпись: «Один из последних снимков миссис Клейтон, жены убитого».

Пуаро взял у меня газету.

– Да, – согласился он. – Она красива. Бесспорно, она из тех женщин, которые будто рождены, чтоб волновать сердца мужчин.

Он со вздохом протянул газету обратно.

– Dieu merci[11], я лишен пылкого темперамента. Это избавило меня от многих затруднений в жизни. И я искренне за это благодарен.

Не помню, чтобы мы говорили что-то еще по поводу этого дела. Пуаро в то время не проявлял к нему особого интереса. Факты были столь очевидны, и так мало в них было неясного, что обсуждать их казалось пустым занятием.

Мистера и миссис Клейтон и майора Рича связывала давнишняя дружба. В тот день, о котором идет речь, десятого марта, Клейтоны приняли приглашение провести вечер у майора Рича. Однако примерно в семь тридцать Клейтон сообщил другому своему приятелю, майору Кертиссу, с которым они решили пропустить по стаканчику, что он неожиданно вызван по делу в Шотландию и намерен выехать туда восьмичасовым поездом.

– Я успею лишь заскочить к старине Джеку и предупредить его, – сказал далее Клейтон. – Маргарита, конечно, пойдет. Мне очень жаль, но Джек меня поймет.

Мистер Клейтон сделал, как и обещал. Где-то без двадцати минут восемь он явился домой к майору Ричу. Майора в этот момент дома не оказалось, но его слуга, хорошо знавший мистера Клейтона, предложил тому войти и подождать. Мистер Клейтон сказал, что у него мало времени, но он зайдет и напишет записку. Он добавил, что ему нужно поспеть на поезд.

Таким образом, слуга провел его в гостиную.

Спустя примерно пять минут майор Рич, вошедший, должно быть, сам, так что прислуга его не слышала, открыл дверь гостиной, крикнул своего слугу и велел ему выйти купить сигарет. Возвратившись, слуга принес пачку хозяину, который находился в гостиной один. Слуга, само собой, заключил, что мистер Клейтон ушел.

Вскоре прибыли гости. Их было четверо – миссис Клейтон, майор Кертисс и мистер и миссис Спенс. Вечер провели за танцами под патефон и за игрой в покер. Вскоре после полуночи гости разошлись.

На следующее утро слуга, явившийся прибрать в гостиной, был поражен, обнаружив темное пятно, проступившее на ковре из-под одного из предметов обстановки, который майор привез с Востока и который называл «багдадским сундуком».

Слуга инстинктивно приподнял крышку сундука и с ужасом увидел внутри его скорченное тело мужчины, заколотого в сердце.

Охваченный страхом, слуга выбежал из квартиры и кинулся к ближайшему полицейскому. Убитый оказался мистером Клейтоном. Вскоре последовал арест майора Рича. Понятно, вся защита майора сводилась к тому, что он упорно все отрицал: он не видел мистера Клейтона накануне вечером и впервые услышал о его отъезде в Шотландию только от миссис Клейтон.

Таковы были объективные факты по этому делу. Естественно, не обошлось и без многочисленных догадок и инсинуаций. Пресса так откровенно делала упор на дружеских отношениях майора Рича с миссис Клейтон, что только кретин не стал бы читать между строк. Мотив преступления был налицо.

Долгий жизненный опыт приучил меня всегда делать поправку на то, как легко могут возникнуть безосновательные домыслы. Предполагаемый мотив мог не существовать вовсе. Спровоцировать преступление могли какие-то совершенно иные причины. Пока же убийцей считался Рич.

Как я говорил, дело могло на том и остаться, если бы нам с Пуаро не довелось оказаться гостями на приеме, который устраивала леди Четтертон.

Хотя Пуаро всячески проклинал обязанности светского человека и заявлял о своем пристрастии к одиночеству, в действительности все эти сборища доставляли ему огромное наслаждение. Неизменная суета, поднимавшаяся вокруг его персоны, и возможность ощутить себя светским львом как нельзя более соответствовали его натуре.

Иногда нам даже случалось спорить по этому поводу.

– Но, друг мой, я же не англосакс. С чего вдруг я стану выставлять себя лицемером? Si, si[12], именно этим вы все и заняты. Летчик, совершивший трудный полет, теннисный чемпион – все они глядят себе под ноги и едва слышно бормочут, что «ничего такого» они не сделали. Но думают ли они так сами в действительности? Ничуть не бывало. Они восхищались бы подвигом, совершенным кем-то другим. Так что, будучи людьми здравомыслящими, они восхищаются и собой. Но их воспитание не позволяет им об этом заявить. Я же не таков. Таланты, которыми я наделен, я приветствовал бы и в других. Но так получается, что со мной – в моем специфическом роде деятельности – никто равняться не может. C’est dommage![13] Однако раз уж это так, то я открыто, без лицемерия признаю, что я выдающийся человек. Система, метод, психологическое чутье – все это свойственно мне в необычайной мере. Я действительно Эркюль Пуаро! С какой стати я должен краснеть, мяться и бормотать себе под нос, что на самом деле я полный идиот? Это было бы неправдой.

– Разумеется, есть лишь один Эркюль Пуаро, – соглашался я не без нотки злой иронии, которая от Пуаро, к счастью, ускользала.

Леди Четтертон была одной из наиболее пылких почитательниц Пуаро. В одном из дел Пуаро, начав с загадочного поведения пекинеса, распутал целую цепь событий, приведшую в конце концов к одному небезызвестному грабителю-взломщику. Леди Четтертон превозносила его с тех пор.

Пуаро на званом вечере являл собой великолепное зрелище. Его безукоризненный вечерний костюм, изысканно дополненный белым галстуком, идеально симметричный пробор, блеск помады на волосах и великолепие его усов, являвшее собой плод долгих мучений, – все это в сочетании призвано было составить превосходный портрет заправского денди. В такие моменты было поистине трудно принимать этого маленького человека всерьез.

Около половины двенадцатого ночи леди Четтертон, устремившись к нам, ловко извлекла Пуаро из группы восхищенных поклонников и повела куда-то – надо ли говорить, что со мною в кильватере.

– Я хочу, чтобы вы поднялись в мою маленькую комнатку наверху, – почти беззвучно проговорила леди Четтертон, едва только мы оказались вне пределов досягаемости слуха остальных гостей. – Вы знаете, где она, мсье Пуаро. Вы найдете там особу, крайне нуждающуюся в вашей помощи, и, я верю, вы поможете ей. Она одна из моих самых близких приятельниц, поэтому не отказывайте ей.

Произнося все это, леди Четтертон энергичной походкой шла впереди нас и наконец распахнула какую-то дверь.

– Маргарет, милая, я привела его, – провозгласила она с порога. – И он сделает все, что ты хочешь. Вы ведь поможете миссис Клейтон, не правда ли, мсье Пуаро?

И, нимало не усомнившись в ответе, она удалилась с той же энергичной миной, которая сопутствовала всем ее действиям.

Миссис Клейтон сидела на стуле у окна. Поднявшись, она двинулась нам навстречу. Она носила глубокий траур, и матово-черное платье выгодно оттеняло белизну ее кожи. Это была совершенно прелестная женщина, и в ней чувствовались простота и детская искренность, которые делали ее очарование неотразимым.

– Элис Четтертон была настолько добра, – сказала она, – что устроила нашу встречу. Она сказала, что вы можете помочь мне, мсье Пуаро. Конечно, я не могу быть уверенной, что вы станете мне помогать, но я очень надеюсь на это.

Она протянула руку, и Пуаро взял ее. С минуту он стоял так, не выпуская ее руки и глядя на нее испытующим взглядом. В этой его манере не было ничего нескромного. Его взгляд, ласковый, но пристальный, скользил по ее лицу с тем выражением, с каким знаменитый врач-консультант осматривает доставленного к нему нового пациента.

– Вы уверены, сударыня, – наконец произнес он, – что я смогу помочь вам?

– Элис так считает.

– Да, но я спрашиваю вас, сударыня.

Ее щеки окрасились легким румянцем.

– Я не знаю, что вы имеете в виду.

– Что вы хотите, чтобы я сделал, сударыня?

– Вы… вы знаете, кто я? – спросила она.

– Безусловно.

– Тогда вы, наверное, догадываетесь, о чем я хотела вас просить, мсье Пуаро… и капитан Гастингс. – Я был польщен тем, что ей была известна моя скромная личность. – Майор Рич не убивал моего мужа.

– Почему нет?

– Простите?

Пуаро улыбнулся ее легкой растерянности.

– Я спросил: «Почему нет?» – повторил он.

– Не уверена, что я поняла вас.

– Тем не менее все очень просто. Полиция, адвокаты – все они станут задавать один и тот же вопрос: почему майор Рич убил мистера Клейтона? Я же спрашиваю обратное. Я спрашиваю вас, сударыня, почему майор Рич не убивал мистера Клейтона?

– Вы хотите сказать – почему я так уверена в этом? Но я знаю. Я очень хорошо знаю майора Рича.

– Вы очень хорошо знаете майора Рича, – без всякого выражения повторил Пуаро.

Щеки ее вспыхнули.

– Да, вот так они все и скажут – именно так и подумают! О, я ведь знаю!

– C’est vrai[14]. Об этом они вас и спросят – насколько хорошо вы знали майора Рича? Может быть, вы скажете им правду, а может, солжете. Женщине необходимо уметь лгать, это хорошее оружие. Но трем людям, сударыня, женщине следует говорить правду: своему духовнику, своему парикмахеру и своему частному детективу, если она доверяет им. Вы доверяете мне, мадам?

Маргарита Клейтон глубоко вздохнула.

– Да, – ответила она. – Я доверяю. Мне нужно вам доверять, – немного по-детски добавила она.

– Итак, насколько хорошо вы знаете майора Рича?

С минуту она смотрела на него молча, потом решительно вздернула подбородок:

– Я отвечу на ваш вопрос. Я полюбила Джека с того самого момента, как увидела его, – два года тому назад. В последнее время мне казалось – я даже в этом уверена, – он стал испытывать ко мне те же чувства. Но он никогда не заводил об этом речи.

– Epatant![15] – воскликнул мсье Пуаро. – Вы сэкономили мне добрых четверть часа, без околичностей перейдя к делу. У вас есть здравый смысл. Теперь о вашем муже – он подозревал о ваших чувствах?

– Я не знаю, – медленно проговорила Маргарита. – В последнее время мне казалось, будто он что-то заподозрил. Он переменился… Но может быть, я просто себе это вообразила.

– Кто-нибудь еще догадывался о ваших чувствах?

– Не думаю.

– И – простите меня, сударыня, – вы ведь не любили своего мужа?

Полагаю, очень немногие женщины ответили бы на этот вопрос с той же простотой. Они пустились бы в пространные рассуждения.

Маргарита Клейтон просто сказала:

– Нет.

– Bien[16]. Теперь мы хотя бы знаем, как обстоит дело. По вашим словам, сударыня, майор Рич не убивал вашего мужа, и вместе с тем, как вы понимаете, все улики указывают на то, что это сделал он. Усматриваете ли вы лично какие-нибудь несоответствия в предъявленном ему обвинении?

– Нет. Я вообще не в курсе дела.

– Когда ваш муж известил вас о своей поездке в Шотландию?

– Сразу после ланча. Он сказал, что это ужасно скучно, но ему придется ехать. Что-то связанное с ценами на землю, по его словам.

– А потом?

– Он ушел в свой клуб, как я думаю. Я… я не видела его больше.

– Теперь что касается майора Рича – как он держался в тот вечер? Как обычно?

– Да, мне так кажется.

– Вы не уверены?

Маргарита сосредоточенно сдвинула брови.

– Он был чуть-чуть напряжен. Со мной, не с другими гостями. Но, кажется, я знаю, отчего он был таким. Понимаете? Я уверена, что его скованность, или скорее рассеянность, не имела никакого отношения к Эдварду. Он был очень удивлен, когда узнал, что Эдвард уехал в Шотландию, но не чрезмерно.

– И ничего больше необычного вы не заметили в связи с этим вечером?

Маргарита задумалась:

– Нет, ничего особенного.

– Вы обратили внимание на сундук?

Слегка вздрогнув, она покачала головой:

– Я даже его не помню, каков он был с виду. Большую часть вечера мы играли в покер.

– Кто выиграл?

– Майор Рич. Мне очень не везло, и майору Кертиссу тоже. Спенсы немного выиграли, но главный выигрыш достался майору Ричу.

– Гости стали расходиться в котором часу?

– Где-то в половине первого, полагаю. Мы вышли все вместе.

– А!

Пуаро помолчал, погруженный в свои мысли.

– Жаль, что не могу быть вам более полезной, – произнесла миссис Клейтон. – Похоже, я так мало способна вам рассказать.

– По поводу настоящего – да. А как насчет прошлого, сударыня?

– Насчет прошлого?

– Да. Не случалось ли каких-нибудь инцидентов?

Она вспыхнула:

– Вы имеете в виду того ужасного маленького человека, который в себя стрелял? В том не было моей вины, мсье Пуаро. Это правда.

– Не могу сказать, чтобы я думал именно об этом происшествии.

– Или эта нелепая дуэль? Но итальянцы всегда дерутся на дуэлях. Я была так рада, что тот человек остался жив.

– Должно быть, для вас это было большим облегчением, – серьезно согласился Пуаро.

Она смотрела на него с неуверенностью во взгляде. Пуаро поднялся и взял ее за руку.

– Я не стану драться из-за вас на дуэли, мадам, – промолвил он. – Но сделаю то, о чем вы меня просили. Я раскрою правду. И давайте надеяться, что ваш инстинкт не подвел вас, что истина поможет вам и не причинит вреда.

Первая наша беседа состоялась с майором Кертиссом. Это был мужчина лет сорока, с воинской выправкой, черными, как смоль, волосами и загорелым лицом. Он несколько лет был знаком с четой Клейтон и с майором Ричем также. Он подтвердил сообщения прессы.

Незадолго до половины восьмого они с Клейтоном вместе выпили в клубе, и именно тогда Клейтон сообщил ему о своем намерении заглянуть к майору Ричу по пути в Юстон, на вокзал.

– Как себя держал мистер Клейтон? Был ли он подавлен или весел?

Майор задумался. Этот человек не был скор на слова.

– Мне кажется, он был в хорошем настроении, – сказал он наконец.

– Не говорил ли он чего-либо о плохих отношениях с майором Ричем?

– Боже правый, нет. Они были хорошими приятелями.

– Он не высказывался против… дружбы его жены с майором Ричем?

Лицо майора налилось кровью:

– Вы начитались этих чертовых газет, полных лжи и всяких намеков. Разумеется, он ничего не имел против. Как же, он сам мне сказал: «Маргарита, конечно, пойдет».

– Понятно. Перейдем к событиям вечера – майор Рич в целом держался как всегда?

– Я не заметил ничего особенного.

– А мэм? Она тоже вела себя обычно?

– Ну, – он немного помедлил, – теперь я припоминаю, что она казалась немного притихшей. Точнее, задумчивой и рассеянной.

– Кто из гостей прибыл первым?

– Спенсы. Они уже были там, когда я пришел. По правде говоря, я пытался дозвониться до миссис Клейтон, но оказалось, что она уже выехала. Так что я прибыл чуть позже.

– А как вы там развлекались? Танцевали? Играли в карты?

– Понемногу и то и другое. Сперва танцевали.

– Вас же было пятеро?

– Да, но это и к лучшему, потому что я не танцую. Я ставил пластинки, а остальные танцевали.

– Кто с кем танцевал главным образом?

– Ну, по правде сказать, супругам Спенс нравится танцевать вместе. Они вроде как помешаны на этом – выдумывают всякие там повороты и прочее.

– Значит, миссис Клейтон танцевала большей частью с майором Ричем?

– Пожалуй, что так.

– И потом вы играли в покер?

– Да.

– А когда вы ушли?

– О, довольно рано. Едва за полночь.

– Вы уходили все вместе?

– Да. Мы, по правде сказать, все сели в одно такси. Вначале завезли миссис Клейтон, потом меня, а Спенсы поехали на нем дальше, в Кенсингтон.

Следующий наш визит был к мистеру и миссис Спенс. Дома оказалась только миссис Спенс, но ее рассказ о вечере полностью совпадал с изложением майора Кертисса, за тем небольшим исключением, что она слегка язвительно отозвалась о карточном везении майора Рича.

Незадолго до того, утром, Пуаро переговорил по телефону с инспектором Джеппом из Скотленд-Ярда. Благодаря этому мы смогли побывать на квартире майора Рича, где нас поджидал его слуга, Бергойн.

Показания слуги были вполне ясными и точными.

Мистер Клейтон явился без двадцати восемь вечера. К несчастью, майор Рич как раз в этот момент вышел. Мистер Клейтон сказал, что не может ждать, поскольку должен поспеть на поезд, но оставит записку. Соответственно он прошел для этого в гостиную. Бергойн действительно не слышал, как вернулся его хозяин, так как наполнял в это время ванну, и майор Рич, конечно, открыл дверь своим ключом. Спустя минут десять, как ему казалось, майор Рич позвал его и послал за сигаретами. Нет, он в гостиную не входил. Майор Рич окликнул его, стоя в дверях. Через пять минут он вернулся, купив сигарет, и на этот раз зашел в гостиную, в которой, кроме его хозяина, уже никого не было. Тот стоял у окна и курил. Хозяин поинтересовался, готова ли для него ванна, и, узнав, что готова, отправился ее принимать. Он, Бергойн, не упоминал о приходе мистера Клейтона, так как полагал, что хозяин еще застал его и сам проводил. Его хозяин вел себя в точности как обычно. Он принял ванну, переоделся, и вскоре вслед за тем прибыли мистер и миссис Спенс, после них майор Кертисс и миссис Клейтон.

Как пояснил Бергойн, ему не пришло в голову, что мистер Клейтон мог уйти до возвращения его хозяина. В этом случае мистеру Клейтону пришлось бы захлопнуть за собой входную дверь, и слуга был уверен, что услышал бы ее стук.

С не меньшей беспристрастностью Бергойн поведал и о том, как он обнаружил тело. Тут впервые мое внимание привлек роковой сундук. Он представлял собой довольно массивный предмет, стоявший у стены рядом с ящиком патефона. Сделан он был из какого-то темного дерева и обит множеством медных гвоздей. Крышка открывалась просто. Я заглянул внутрь и содрогнулся. Хотя стенки его были тщательно вычищены, на них еще остались зловещие пятна.

Внезапно у Пуаро вырвался возглас.

– Вон те отверстия – они любопытны. Пожалуй, сделаны недавно.

Отверстия, о которых шла речь, находились в задней стенке сундука, обращенной к стене. Их было три или четыре. Диаметр их составлял не более четверти дюйма, и, судя по виду, они в самом деле были проделаны недавно.

Пуаро нагнулся, чтобы рассмотреть их, испытующе поглядывая на слугу.

– Действительно, любопытно, сэр, – согласился тот. – Не припомню, чтобы я видел эти дырки раньше, хотя, может быть, я бы их и не заметил.

– Не имеет значения, – сказал Пуаро.

Опустив крышку сундука, он отступал от него все дальше, пока не оказался у окна. Здесь он остановился и внезапно задал вопрос.

– Скажите мне, – проговорил он. – Когда вы в тот вечер принесли вашему хозяину сигареты, все ли вещи в комнате стояли на обычных местах?

Бергойн с минуту колебался, затем с некоторой неохотой ответил:

– Странное дело, сэр. Но теперь, когда вы об этом спросили, я вспомнил. Вот эта ширма, стоящая против двери в спальню, чтобы не было сквозняка, она была немного сдвинута влево.

– Вот так?

Пуаро проворно метнулся вперед и подвинул ширму. Это была красивая вещица, обтянутая расписной кожей. Она и без того слегка заслоняла сундук, а когда Пуаро подтянул ее, то скрыла его вовсе.

– Вот так, сэр, – ответил слуга. – Так и было.

– А на следующее утро?

– Она стояла все так же. Я вспомнил. Я отодвинул ее и тогда увидел пятно. Ковер унесли в чистку, сэр. Поэтому здесь голые доски.

Пуаро кивнул.

– Понятно, – проговорил он. – Благодарю вас.

Он сунул в руку слуги хрустящую бумажку.

– Спасибо, сэр.

– Пуаро, – сказал я, когда мы вышли на улицу, – эта деталь насчет ширмы – она в пользу Рича?

– Это еще одна улика против него, – с сожалением отозвался Пуаро. – Ширма загораживала сундук. Она же скрывала и пятно на ковре. Рано или поздно кровь должна была просочиться сквозь дерево и образовать на ковре пятно. В тот момент ширма помешала его обнаружить. Да, но в этом деле есть кое-что, чего я не могу понять. Слуга, Гастингс, этот слуга.

– А что слуга? Он вроде бы вполне смышленый малый.

– Именно, как вы говорите, вполне смышленый. В таком случае мыслимо ли, чтобы майору Ричу не пришло в голову, что слуга обязательно обнаружит тело утром? Непосредственно после убийства у него не было времени что-либо сделать – это ясно. Он запихивает тело в сундук, заслоняет ширмой, и весь вечер ему остается только надеяться на лучшее. Но после того, как гости ушли? Разумеется, ему самое время избавиться от тела.

– Вероятно, он надеялся, что слуга не заметит пятна?

– Вот это, mon ami[17], полная нелепость. Пятно на ковре – это первое, что хороший слуга должен был бы заметить. А майор Рич отправляется спать, храпит себе как ни в чем не бывало и не думает ничего предпринимать. Очень уж все странно и интересно.

– А Кертисс мог видеть пятна, когда менял пластинки накануне вечером? – предположил я.

– Вряд ли. Как раз в том месте от ширмы падала бы густая тень. Нет, но я начинаю понимать. Да, смутно начинаю кое-что видеть.

– Что видеть? – нетерпеливо спросил я.

– Скажем, возможность дать другое объяснение происшедшему. Наш следующий визит может пролить свет на все дело.

Наш следующий визит был к врачу, который осматривал тело.

Его показания свелись к простому повторению того, что он уже сказал официальному следствию. Убитый был заколот в сердце тонким длинным ножом наподобие стилета. Нож остался в ране. Смерть наступила мгновенно. Нож принадлежал майору Ричу и лежал обычно на письменном столе. Доктор не обнаружил на нем никаких отпечатков пальцев. Их либо стерли, либо держали нож платком. Что касается времени – любое время от семи до девяти вечера кажется приемлемым.

– Не мог он быть убит, скажем, после полуночи? – спросил Пуаро.

– Нет. Это я могу утверждать. В десять часов самое позднее, но очевидные показания на период с семи тридцати до восьми.

– Все-таки есть вторая возможная версия, – сказал Пуаро, когда мы вернулись домой. – Интересно знать, вы ее видите, Гастингс? Я лично вижу ее вполне отчетливо, и мне не хватает лишь одной детали, чтобы дело окончательно прояснилось.

– Нечего и пытаться, – признался я. – Я сдаюсь.

– Но постарайтесь, Гастингс. Сделайте усилие.

– Ну хорошо, – начал я. – В семь сорок Клейтон еще жив и здоров. Последний, кто видел его в живых, – это Рич…

– Так мы предполагаем.

– Да, разве это не так?

– Вы забываете, mon ami, что майор Рич это отрицает. Он настаивает на том, что к его возвращению Клейтон уже ушел.

– Но слуга говорит, что слышал бы, как захлопнулась дверь, если бы Клейтон ушел. К тому же если Клейтон ушел, то когда он вернулся? Он не мог возвратиться после полуночи, потому что врач категорически заявляет, что за два часа перед тем он уже был мертв. Остается лишь одна возможная версия.

– Да, mon ami? – заинтересовался Пуаро.

– То, что за те пять минут, которые Клейтон провел один в гостиной, кто-то другой вошел и убил его. Но и тут возникает то же самое возражение. Только имея ключ, этот другой мог войти без ведома слуги, и точно так же, уходя, убийце пришлось бы захлопнуть дверь, и слуга бы услышал.

– Вот именно, – подхватил Пуаро. – И следовательно…

– И следовательно, ничего, – заключил я. – Я не вижу никакого другого решения.

– Жаль, – пробормотал Пуаро. – На самом деле все так же ясно, как голубые глаза мадам Клейтон.

– Вы вправду уверены…

– Я ни в чем не уверен до тех пор, пока не имею доказательств. Одно маленькое доказательство позволит мне убедиться окончательно.

Он взял телефонный аппарат и сделал звонок инспектору Джеппу в Скотленд-Ярд.

Спустя двадцать минут мы уже стояли перед столом, на котором были кучками разложены несколько предметов. Они представляли собой содержимое карманов убитого.

Среди них были носовой платок, горсть мелочи, бумажник с тремя фунтами и десятью шиллингами, пара счетов и потертая фотография Маргариты Клейтон. Имелись тут также складной перочинный ножик, ручка с золотым пером и довольно увесистый деревянный инструмент.

Именно к последнему предмету и устремился Пуаро. Он развинтил его, и наружу выпало несколько маленьких насадок и лезвий.

– Видите, Гастингс, вот буравчик и все остальное к нему. А! Должно быть просверлить им пару отверстий в стенке сундука было делом нескольких минут.

– Те отверстия, которые мы видели?

– Именно.

– Вы хотите сказать, что их проделал сам Клейтон?

– Mais oui, mais oui![18] На какую мысль наводят вас те отверстия? Они явно сделаны не для того, чтобы сквозь них смотреть, поскольку просверлены в задней стенке сундука. Для чего же они тогда? Очевидно, для притока воздуха? Но вы не станете делать отдушин для трупа, значит, ясно, что их проделал не убийца. Они говорят об одном и только об одном – о том, что человек собирался спрятаться в сундуке. И если принять такую гипотезу, дело тотчас проясняется. Мистер Клейтон ревнует свою жену к Ричу. Он разыгрывает старый-престарый трюк с мнимым отъездом. Он дожидается, пока Рич выйдет из дому, затем добивается, чтобы его впустили, остается один в гостиной, чтобы написать записку, быстро просверливает эти отверстия и прячется в сундук. Его жена должна прийти туда этим вечером. Возможно, Рич отделается от остальных гостей, а может быть, она останется после того, как другие уйдут, или сделает вид, что уходит, и вернется. Как бы то ни было, Клейтон будет знать. Все, что угодно, лучше, чем терзаться ужасными муками подозрений.

– Значит, вы хотите сказать, что Рич убил его после того, как все ушли? Но врач утверждал, что это невозможно.

– Вот именно. Теперь вам понятно, Гастингс, что его должны были убить в течение вечера.

– Но ведь все находились в комнате!

– Несомненно, – веско произнес Пуаро. – Чувствуете, как хорош замысел? «Все находились в комнате». Какое алиби! Какое sangfroid – какое хладнокровие, какая дерзость!

– Я все еще не понимаю.

– Кто заходил за ту ширму, чтобы завести патефон и поменять пластинки? Вспомните, патефон стоит бок о бок с сундуком.

Все остальные танцуют – музыка играет. А тот, кто не танцует, поднимает крышку сундука и вонзает только что спрятанный в рукав нож в тело прячущегося человека.

– Невозможно! Этот человек вскрикнул бы.

– Нет, если его сперва опоили.

– Опоили?

– Да. С кем Клейтон пропустил по стаканчику в семь тридцать? А! Теперь вы понимаете. Кертисс! Кертисс возбудил в душе Клейтона подозрения в отношении его жены и Рича. Кертисс предложил этот план – выдумать отъезд в Шотландию, укрыться в сундуке и в качестве последнего штриха – заслонить сундук ширмой. Не для того, чтобы Клейтон мог приподнять крышку и перевести дух, – нет, с тем, чтобы он, Кертисс, мог незаметно открыть сундук. Если бы Рич заметил, что ширма стоит не на месте, и передвинул бы ее обратно – пусть, ничего страшного, он может сочинить и другой план. Клейтон прячется в сундук, слабый наркотик, которым опоил его Кертисс, начинает действовать. Клейтон впадает в бессознательное состояние. Кертисс поднимает крышку и закалывает его, а патефон продолжает себе играть «Провожал я домой мою малышку».

Я наконец обрел дар речи:

– Но зачем? Зачем?

Пуаро пожал плечами:

– Зачем мужчине в себя стрелять? Зачем двое итальянцев дрались на дуэли? Кертисс – человек замкнутый, страстного темперамента. Он возжелал Маргариту Клейтон. Если бы он убрал с дороги ее мужа и Рича, она, как он надеялся, обратила бы свой благосклонный взгляд на него.

И в задумчивости он добавил:

– Эти искренние, как дитя, женщины… они очень опасны. Но, mon Dieu! Как артистично все выполнено – шедевр, да и только! Такого человека мне даже жаль отправлять на виселицу. Я и сам, может быть, гениален, но я способен признать гения в другом. Превосходное убийство, mon ami. ЭТО говорю вам я, Эркюль Пуаро. Превосходное убийство. Epatant!

Доколе длится свет

«Форд» тяжело подпрыгивал на ухабах, и горячее африканское солнце палило нещадно. По обеим сторонам этой так называемой дороги тянулась беспрерывная заросль деревьев и кустарника, далеко, насколько хватало глаз, расстилаясь плавной чередой мерно восходящих и ниспадающих волн неяркой, густой желто-зеленой листвы, поражающей своей странной, апатичной недвижностью. Голоса немногих птиц прорезали сонную тишину. Один раз дорогу перед самой машиной ручейком перетекла змея, с волнистой легкостью ускользнув от попытавшегося было задавить ее шофера. Другой раз из кустов выступил местный житель, величавый и осанистый, позади него шла женщина с ребенком, туго привязанным к ее широкой спине, чудесным образом держащая на голове весь свой домашний скарб, включая даже сковороду.

Джордж Кроузер не преминул указать на все эти вещи своей жене, которая отвечала ему односложно, с раздражавшим его невниманием.

«Все думает об этом малом», – сердито заключил он. Так он имел обыкновение именовать про себя первого мужа Дайдры Кроузер, убитого в первый год войны. Да, да, несомненно, убитого во время кампании против немцев в Западной Африке. Должно быть, естественно, что она помнит о нем. Он украдкой бросил взгляд на жену – на белокурые волосы, на бело-розовый, гладкий овал ее щек; на ее округлые формы, вероятно, ставшие немного более пышными с тех давних пор, когда она покорно позволила ему обручиться с нею, но затем, поддавшись душевному смятению первых дней войны, внезапно отвергла его и, по военному времени, спешно обвенчалась с этим своим тощим загорелым красавчиком, Тимом Ньюджентом.

Что ж, тот малый погиб – погиб самым геройским образом, а он, Джордж Кроузер, женился на девушке, которую всегда желал получить в жены. Она тоже была к нему привязана; да и как могло быть иначе, если он был готов исполнить всякое ее желание и вдобавок имел на это деньги! Он с некоторым самодовольством подумал о недавнем подарке, который сделал ей в Кимберли, где благодаря своей дружбе с некоторыми из директоров фирмы «Де Бирс» ему удалось приобрести бриллиант, который в обычном случае даже не попал бы на рынок, – камень, замечательный не столько своими размерами, сколько изумительным и редким оттенком насыщенного янтарного цвета, подобного цвету старинного золота, бриллиант, какой вряд ли находят даже раз в сто лет. И как описать взгляд, которым она одарила его тогда! Где дело касается бриллиантов, все женщины одинаковы.

Насущная потребность держаться обеими руками, чтобы не вылететь из машины, вернула Джорджа Кроузера к действительности. С вполне понятным раздражением человека, являвшегося обладателем двух «Роллс-Ройсов» и уже обкатавшего их на лучших трассах цивилизованного мира, он, должно быть, раз в пятнадцатый воскликнул:

– Боже милосердный, что за машина! Что за дорога! – И сердито продолжал: – Где, черт побери, эта табачная плантация? Мы выехали из Булавайо уже больше часа назад.

– Невесть где в Родезии, – непроизвольно сорвалось с губ Дайдры.

Но их кофейного цвета шофер, будучи спрошен, ободряюще заверил, что цель их путешествия предстанет перед ними буквально за следующим поворотом дороги.

Управляющий хозяйством, мистер Уолтерс, поджидал их, стоя на веранде, дабы принять гостей с почетом, которым Джордж Кроузер был обязан своему высокому положению в корпорации «Union Tobaco». Он представил им свою невестку, которая препроводила Дайдру по темному и прохладному внутреннему коридору в спальную комнату, где та могла наконец снять с себя вуаль, которой всегда предусмотрительно прикрывала лицо, когда ей случалось ездить в машине. Дайдра, с присущей ей ленивой грацией вынимая из волос заколки, окинула взглядом безобразно голые беленые стены комнаты. Здесь ни намека на роскошь, и Дайдра, неравнодушная к комфорту, как кошка к сливкам, слегка поежилась. Прямо перед ней на стене красовалась надпись. «Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?»[19] – вопрошала она, и Дайдра, насладившись сознанием того, что данный вопрос не имеет к ней никакого отношения, повернулась, готовая следовать за своей робкой и молчаливой провожатой. Она оглядела ее фигуру, отметив про себя, впрочем, без всякой тени злорадства, раздавшиеся бедра и дешевое хлопчатобумажное платье, которое было той совсем не к лицу. И с чувством спокойного удовлетворения перевела взгляд на собственное изысканное, дорогостоящее в своей простоте французское белое платье. Красивая одежда, в особенности если она была надета на ней самой, доставляла ей чисто эстетическое удовольствие.

Мужчины ожидали ее.

– Вам в самом деле не наскучит обходить с нами все это хозяйство, миссис Кроузер?

– Нисколько. Я никогда не бывала на табачной фабрике.

Они сошли с веранды в недвижный зной родезийского дня.

– Здесь у нас молодые сеянцы; мы их, как положено, высаживаем. Видите ли…

Голос управляющего монотонно гудел, перебиваемый резкими, отрывистыми вопросами ее мужа – объем выработки, маркировка, проблемы использования труда цветного населения. Она перестала слушать.

Это была Родезия, страна, которую любил Тим и в которую он вместе с ней должен был уехать по окончании войны. Если бы его не убили! Как и всегда, при этой мысли ее волной захлестнуло возмущение. Два кратких месяца – вот и все, что у них было. Два месяца счастья, если можно было назвать счастьем этот смешанный с болью восторг. Да и совместимы ли вообще любовь и счастье? Разве тысячи мук не терзают сердце любящего? Ее жизнь была такой насыщенной в тот краткий период, но ведомы ли ей были покой, свобода, мирное довольство – все то, что она имела теперь? И впервые она призналась самой себе с неохотой, что все, вероятно, сложилось к лучшему.

«Мне бы вряд ли понравилось жить здесь. Я не способна была бы сделать Тима счастливым. Быть может, даже разочаровала бы его. Джордж меня любит, я тоже к нему привязана, и он очень, очень нежно ко мне относится. Стоит только вспомнить тот бриллиант, который он на днях для меня купил». При этой мысли Дайдра даже прикрыла веки от наслаждения.

– Вот здесь мы нанизываем листья для просушки. – Уолтерс подвел их к невысокому длинному навесу.

На полу под ним были сложены огромные охапки зеленых листьев, и черные «ребята», одетые в белые рубашки, сидели вокруг них на корточках, выбирая и отбрасывая их ловкими пальцами, сортируя по размеру и с помощью грубых игл нанизывая вереницей на длинную бечеву. Они работали с веселой ленцой, обмениваясь между собою жестами и сверкая белыми зубами в улыбке.

– А вот тут…

Они прошли под навесом и вновь вынырнули на свет там, где были развешаны длинные гирлянды листьев, сушившихся на солнце. Тонкого обоняния Дайдры коснулся слабый, почти неуловимый, витавший в воздухе аромат.

Уолтерс повел их к другим навесам, под которыми табак, иссушенный поцелуями солнца до бледно-желтого цвета, подвергался дальнейшей обработке. Здесь казалось темней из-за висевших над головою коричневых кип, готовых рассыпаться в пыль при всяком неловком прикосновении. Запах был сильнее, он почти подавлял все иные ощущения, как почудилось Дайдре, и внезапно ею овладел неведомый страх, безотчетный ужас, заставивший ее вырваться из этого пугающего, напитанного запахом мрака на солнечный свет. Кроузер заметил ее бледность.

– Что случилось, дорогая, тебе нехорошо? Вероятно, это солнце. Может, тебе не стоит ходить с нами по плантациям, а?

Уолтерс засуетился. Лучше бы миссис Кроузер вернуться в дом и отдохнуть. Он окликнул стоявшего неподалеку человека.

– Мистер Арден – миссис Кроузер. Миссис Кроузер немного утомилась от зноя, Арден. Вы не проводите ее в дом?

Ее минутное головокружение уже проходило. Дайдра шла рядом с Арденом. Она едва ли даже успела взглянуть на него.

– Дайдра!

Ее сердце глухо стукнуло и словно остановилось. Только один человек умел так произносить ее имя, с чуть заметным ударением на первом слоге, отчего оно звучало как ласка.

Она повернулась и впилась взглядом в стоявшего рядом мужчину. Его лицо было почти черно от загара, он ходил прихрамывая, и на щеке, обращенной к ней, виднелся длинный, уродующий его лицо шрам. Но она узнала его.

– Тим!

Они, как ей показалось, целую вечность молча, с дрожью смотрели друг на друга, потом, невесть как и почему, очутились друг у друга в объятиях. Время для них обратилось вспять. Наконец они оторвались друг от друга, и Дайдра, сама сознавая, как глупо звучит ее вопрос, произнесла:

– Значит, ты не умер?

– Нет, должно быть, со мною спутали какого-то другого беднягу. Я был сильно контужен, но очнулся, и мне удалось заползти в кусты. После того в течение нескольких месяцев я не соображал, что происходит, но меня выходило одно дружественное племя, и в конце концов я вновь обрел разум, и мне удалось вернуться в цивилизованный мир. – Он чуть помедлил. – Я узнал, что ты уже полгода как вышла замуж.

– О, Тим, пойми, пожалуйста, пойми меня! – воскликнула Дайдра. – Это было так ужасно, мое одиночество – и бедность. Рядом с тобой бедность не страшила меня, но, оказавшись одна, я была не в силах вынести этого убожества.

– Все правильно, Дайдра, я понял. Я помню, как тебя всегда тянуло к денежным мешкам. Однажды я отвоевал тебя у них, но во второй раз у меня уже не хватило на это мужества. Ты же видишь, я стал совершенной развалиной и едва могу ходить без костыля, к тому же этот шрам…

Она пылко перебила его:

– Ты думаешь, для меня это имело бы значение?

– Нет, знаю, что не имело бы. Я был глупцом. Но, видишь ли, некоторым женщинам трудно бывает с этим мириться. Я решил, что мне надо взглянуть на тебя. Если я увижу, что ты счастлива, если пойму, что тебе хорошо с Кроузером, что ж, тогда я останусь умершим. Мне удалось тебя увидеть. Ты садилась в большой автомобиль. На тебе были какие-то чудесные темные меха – я никогда бы не смог подарить тебе такие, даже если бы стер себе работой руки до костей, – и ты выглядела вполне счастливой. Во мне уже не осталось тех сил и мужества, той веры в себя, какие были у меня до войны. Я видел себя, искалеченного и бесполезного, едва способного заработать на хлеб для нас обоих, а ты казалась такой красивой, Дайдра, королевой среди всех женщин, достойной купаться в мехах и драгоценностях, в прелестных нарядах, – во всей той роскоши, которую мог дать тебе Кроузер. Это и… Да, та боль, которую я испытал, увидев вас вместе, заставила меня принять решение. Все считали меня погибшим. Таковым я и должен был оставаться.

– Боль! – тихо повторила Дайдра.

– Да, будь оно все проклято, Дайдра, это причиняет боль! Я вовсе не виню тебя. Нисколько. Но это больно.

Они оба умолкли. Потом Тим повернул к себе ее лицо и поцеловал с какой-то новой нежностью.

– Но теперь все уже позади, родная. Осталось решить, как нам сказать обо всем Кроузеру.

– О! – Она неожиданно отпрянула. – Я не думала… – Она осеклась, заметив, что Кроузер вместе с управляющим появились из-за поворота дорожки. Поспешно отвернувшись, она шепнула: – Ничего не делай пока. Предоставь это мне. Я должна его подготовить. Где мы сможем встретиться завтра?

Ньюджент на минуту задумался.

– Я мог бы приехать в Булавайо. Как насчет кафе рядом со Стэндард Банком? В три часа там будет совершенно пусто.

Дайдра коротко кивнула в знак согласия и, повернувшись спиной к нему, пошла навстречу приближавшимся мужчинам. Тим Ньюджент, слегка нахмурившись, смотрел ей вслед. Что-то в ее поведении смутило его.

Всю дорогу домой Дайдра была очень молчалива. Сославшись на свой мнимый «перегрев на солнце», она пыталась обдумать, как ей дальше быть. Как сказать мужу? И как он это примет? Ею овладела странная апатия, и все сильнее ее охватывало желание как можно дольше оттягивать решающее объяснение. Завтра будет в самый раз. До трех часов у нее уйма времени.

Гостиница оказалась неуютной. Их комнаты располагались на нижнем этаже и выходили окнами во внутренний двор. Дайдра стояла, вдыхая душный вечерний воздух, и с отвращением оглядывала безвкусную обстановку. Ей вспомнилась непринужденная роскошь Монктон-Корта посреди хвойных лесов Суррея. Когда служанка наконец оставила ее одну, Дайдра медленно подошла к своей шкатулке с драгоценностями и долго не могла отвести взгляд от золотистого бриллианта в своей ладони.

Она почти насильно заставила себя положить его назад в шкатулку и резко захлопнула крышку. Завтра утром она скажет Джорджу.

Спала она плохо. Под тяжелыми складками москитной сетки было ужасно душно. Пульсирующая темнота вокруг то и дело оживала писком москитов, которых она уже научилась не бояться. Дайдра проснулась бледная и разбитая. Невозможно начинать разговор в такую рань!

Все утро она пролежала, отдыхая, в этой маленькой тесной комнатушке. Наступившее время ленча привело ее в смятение. Когда они пили кофе, Джордж Кроузер предложил ей съездить с ним в Матопос.

– У нас еще полно времени, если сейчас же выедем.

Дайдра покачала головой, пожаловавшись на мигрень. «Все складывается само собой, – подумала она про себя. – Я не могу решать это дело наспех. В конце концов, днем больше, днем меньше, какая разница? Я объясню Тиму».

Она помахала на прощание Кроузеру, с грохотом отъезжавшему на побитом «Форде». Затем, глянув на часы, медленно направилась к месту встречи.

Кафе в этот час опустело. Они уселись за столик и заказали себе неизменного чаю, которым в Южной Африке утоляют жажду в любое время дня и ночи. Оба не произнесли ни слова, пока официантка не подала им чашки и не скрылась в свою цитадель за розовой занавеской. Тогда Дайдра подняла глаза и вздрогнула, встретив его взгляд, полный пристального внимания.

– Дайдра, ты сказала ему?

Она покачала головой и облизала сухие губы, пытаясь подобрать слова, которые не желали находиться.

– Почему нет?

– Не нашла подходящего случая, не было времени.

Она и сама услышала, как неубедительно и неловко прозвучал ее ответ.

– Не то. Все не то. Дело в чем-то другом. Мне показалось еще вчера. Сегодня я это вижу. Что такое, Дайдра?

Она молча покачала головой.

– Есть какая-то причина, по которой ты не хочешь уходить от Джорджа Кроузера, по которой ты не хочешь вернуться ко мне. В чем она?

Тим был прав. Она поняла, когда он сказал об этом, поняла с внезапным жгучим стыдом, но ясно, без тени сомнения поняла. А он все смотрел на нее испытующим взглядом.

– Дело ведь не в том, что ты любишь его! Нет. Здесь нечто другое.

«Вот сейчас ему станет ясно! – подумала она. – О, не дай бог!»

Он вдруг побледнел.

– Дайдра – неужели… неужели ты ждешь ребенка?

Эта спасительная мысль, которую он сам ей подсказал, вспышкой зажглась у нее в голове. Чудесный выход! Медленно, словно против собственной воли, она наклонила голову.

Она услышала его учащенное дыхание, затем его голос, охрипший и громкий:

– Это… меняет дело. Я не знал. Нам придется найти другой выход. – Он перегнулся через стол и взял ее за обе руки. – Дайдра, дорогая моя, никогда не думай, даже не думай никогда, что ты в чем-то виновата. Что бы ни случилось, помни об этом. Мне следовало сразу объявиться, когда я вернулся в Англию. Я побоялся, и теперь я сам должен сделать что возможно, чтобы поправить дело. Слышишь? Что бы ни случилось, не переживай, милая. Тут нет твоей вины.

Он по очереди прижался губами к обеим ее рукам. Потом она сидела в одиночестве, глядя на нетронутый чай. И, как ни странно, перед ее глазами стояло лишь одно – празднично расцвеченная надпись на выбеленной стене. Слова словно срывались оттуда, вонзаясь в нее. «Какая польза человеку…» Она поднялась, расплатилась за чай и вышла.

Джордж Кроузер по возвращении домой был встречен известием, что жена просила ее не беспокоить. У нее сильнейшая мигрень, заявила служанка.

В девять часов на следующее утро он вошел в ее спальню. Лицо его было серьезно. Дайдра сидела в постели. Она выглядела бледной и осунувшейся, но глаза ее горели.

– Джордж, мне надо сказать тебе кое-что, нечто ужасное…

Он резко перебил ее:

– Значит, ты уже слышала. Я опасался, что это может тебя расстроить.

– Расстроить меня?

– Ну да. Ты ведь вчера разговаривала с этим беднягой.

Он заметил, как медленно прижалась к сердцу ее рука, как затрепетали ее веки. Затем она тихо и торопливо произнесла каким-то пугающим голосом:

– Я ни о чем не слышала. Скажи мне скорее.

– Я подумал…

– Говори же!

– Там, на табачной плантации. Тот парень застрелился. Похоже, его сильно покалечила война, с нервами было неладно. Никакой другой причины не видно.

– Он убил себя – под тем темным навесом, где висел табак. – В ее голосе звучала убежденность, взгляд стал тусклым, как у лунатика: перед ее глазами встало видение – в пахучей душной темноте распростертое тело с револьвером в руке.

– И ведь надо же! Именно там тебе вчера стало дурно. Странное дело!

Дайдра не отвечала. Ей привиделась другая картина – столик с чайным прибором и женщина, склонившая голову перед ложью.

– Да, война за многое в ответе, – проговорил Кроузер, потянувшись за спичками, и, старательно попыхивая, принялся раскуривать трубку.

Крик жены застал его врасплох:

– Ах! Не надо, не надо! Я не могу переносить этого запаха!

Он с мягким изумлением уставился на нее.

– Дорогая моя девочка, нельзя так нервничать. В конце концов, тебе никуда не деться от запаха табака. Он будет с тобой везде.

– Да, везде! – Ее губы медленно скривились в улыбке, и с них тихо сорвались слова, которых ему не удалось разобрать, – слова, которым суждено было стать первой эпитафией на смерть Тима Ньюджента: «Я буду помнить, доколе длится свет, и не забуду, когда сойду во тьму».

Ее глаза расширились, следя за восходящей спиралью дыма, и тихим, лишенным выражения голосом она повторила:

– Везде, везде.

Примечания

1

Да здравствуют бравые бельгийцы! (фр.)

2

Боже мой! (фр.)

3

Итак (фр.).

4

Малышка (фр.).

5

Дети мои (фр.).

6

Заговор (фр.).

7

По правде говоря (фр.).

8

Дитя мое (фр.).

9

По домоводству (фр.).

10

Дети мои (фр.).

11

Слава богу (фр.)

12

Да, да (фр.).

13

А жаль (фр.).

14

Конечно (фр.).

15

Потрясающе! (фр.).

16

Хорошо (фр.).

17

Мой друг (фр.).

18

Ну да, ну да! (фр.)

19

Мф.,16.26. (Примеч. перев.).

Content

Агата Кристи
Доколе длится свет (сборник)

Дом его грез

Актриса

На краю

Приключение на рождество

Одинокий божок

Золото Мэнкса

Предисловие

Послесловие

За стенами

Тайна багдадского сундука

Доколе длится свет

Примечания