Юрий Сушко

Подруги Высоцкого

Книга была написана, но сомнения оставались. «Дружба» – слово женского рода, но «друг» несет в себе мужской смысл. «Подруга», «подружка» – нечто легкомысленное…

В свое время Владимир Высоцкий емко сформулировал понятие «дружба»: «Когда можно сказать человеку всё, даже самое отвратительное, о себе». Вряд ли даже этот сильный мужчина, в которого «ходил влюбленный весь слабый женский пол», осмелился бы рисково признаться «целой половине человечества» в своих слабостях и горьких ошибках.

Пришла на помощь Белла Ахмадулина: «Дружество в особом смысле слова указано, завещано нам Пушкиным… Я по мере жизни не утратила ощущения моей кровной соотнесенности с теми, кого я могу называть своими друзьями, своими товарищами. Но это совершенно не значит, что мы каждую минуту видимся, в обнимку сидим на завалинке или там на диване… Моя верность в дружбе была испытана в некоторых суровых обстоятельствах…»

Ограничу дружеский круг Высоцкого четырьмя женщинами. Не много, но не так уж и мало: «Нас много – нас, может быть, четверо…»

Эти женщины и похожи, и не похожи друг на друга, их жизненная философия и творческая позиция различны, но судьбы каждой так или иначе соприкасались с Владимиром Высоцким, а участие, сердечное отношение к нему, к его таланту их кровно роднило. Их голоса перекликались, хотя каждая из них вела свою неповторимую сольную партию, что и составляет особую гармонию… Они одновременно являлись и музами, и творцами.

Белла Ахмадулина:

«Свирепей дружбы в мире нет любви…»

– Доброе утро, Белла. Не разбудил?..

– Володенька, ну что ты?! Рада тебя слышать. Я еще и не ложилась, всю ночь провела в сборах. У нас же сегодня поезд… Помнишь, как у Миши Жванецкого – «мне в Париж, по делу, срочно!»? Вот теперь и мы, благодаря тебе и Марине… Забыл, что ли?

– Вот черт! Забыл, конечно. А во сколько поезд?..

– Да что случилось-то, Володя?

– Ничего особенного, так, ерунда. Но вполне может случиться. Просто мне твой совет нужен.

– Спрашивай.

– Это не по телефону… Давай-ка так: я к тебе прямо на Белорусский подскочу. Договорились?.. Тогда до встречи!

На перрон Высоцкий ворвался стремительно и ловко, как слаломист, лавируя меж вокзальным людом, через мгновение предстал перед Беллой, приобнял, расцеловал и уверенно увлек ее с Борисом за собой в какой-то особый спецбуфет, притаившийся в загадочно-вожделенном депутатском зале, где две холеные женщины в парадной железнодорожной форме встретили его как родного; и уже там за чашечкой кофе и рюмкой коньяку Владимир попытался максимально лаконично объяснить суть проблемы:

– Представляешь, моей «Алисе», кажется, кранты. Вчера на коллегии Министерства культуры раздолбали фирму «Мелодия», которая собиралась выпускать альбом по этой сказке. Визжали, что даже профессиональные поэты и композиторы ни черта не могут разобраться в том, что вы там с Кэрроллом и Высоцким насочиняли. И при этом хотите, чтобы наши дети это поняли?! А Сац (ну да, та самая, Наталья Ильинична, наш самый главный спец по детской культуре) вообще в раж вошла, как масла в костер плеснула, потребовала (мне продиктовали, цитирую): «оградить наших детей от чудовищных песен Высоцкого, которые развращают неокрепшие души». Еще один деятель вцепился в строчку «Много неясного в странной стране…» и у Владимирского (это директор «Мелодии») ехидно так спрашивал: «Вы какую, уважаемый, страну имели в виду?» Потом говорит: «А это что за пассаж: «Нет-нет, у народа нетрудная роль: упасть на колени, какая проблема?..» В общем, на «Мелодии» переполох, директор в больнице с инфарктом, наш редактор пишет заявление на увольнение… Вот так, Белла, три года работы коту под хвост! Три года!..

– Чеширскому коту, – вроде бы ни к месту заметила Ахмадулина.

– ?

– Под хвост коту. Чеширскому, – спокойно уточнила она. – Володь, ты не переживай так. Погоди минутку… Что-нибудь придумаем… Мне кажется, я знаю, что можно сделать. Точно! Я придумала! Увидишь, все будет в порядке. Мы всех опередим! Я тебе уже завтра позвоню, всё объясню. Мы обязательно их обыграем, обещаю! Пока не скажу как, чтобы не сглазить…

– Ладно, спасибо. Маринка тебя встретит. А я буду в Париже дня через три-четыре. О’ревуар!

– О! Ты уже делаешь успехи. Au revoir, mon ami!

* * *

…Влетев в гримерку, Сева Абдулов прямо с порога взмахнул, как флагом, свежим номером «Литературки»:

– Володь, читай! Все, считай, мы уже застолбили «Алису»! Теперь они никуда не денутся!

Высоцкий развернул толстую и неудобную для чтения газету, и на третьей полосе в уголке обнаружил святочные заметки «Однажды в декабре», подписанные Беллой Ахмадулиной.

– Ого, привет из города Парижска?

«… Да, в декабре, в теплыни декабря, в жаркий день декабря несколько человек сидели за столом и говорили друг другу добрые слова. Один человек прикрыл глаза рукой и вышел. Он скрывал влажность глаз, но все же сквозь влагу, которой он стыдился, увидел чудный сияющий день, прелесть воздуха и земли, детей, играющих с собакой. Короче говоря, заплакал человек, не знающий, чем отслужить людям и природе за доброту и красоту…

И вот что сказал мне мой друг и коллега:

– Подлинный тост – это те слова, которые подтверждены сосредоточенностью души на благе и благоденствии человека, о котором ты сейчас говоришь и думаешь. Это твое страстное слово в пользу другого, других.

Я верю во все это. Я хочу, чтобы человек раскрывал уста лишь затем, чтобы сказать доброе слово. Если ночью он не спит и глядит в смутный потолок, то лишь затем, чтобы сосредоточить на ком-то другом добрый помысел, сильный, как колдовство, неизбежно охраняющее чью-то жизнь, чье-то здоровье. А за это, за это – все…

Алиса опять и всегда в Стране чудес, как в моем и в вашем детстве. «Алиса в Стране чудес» – вот еще один подарок – пластинка, выпущенная к Новому году фирмой «Мелодия», пришла ко мне новым волшебством. И как бы обновив в себе мое давнее детство, я снова предаюсь обаянию старой сказки, и помог мне в этом автор слов и мелодии песен к ней В.Высоцкий.

Я клоню к тому, что Новый год – это наиболее удобная пора для людей делать друг другу подарки, любоваться друг другом и желать счастья».

Высоцкий прикрыл ладонью письмо-поздравление Беллы, точь-в-точь совпало, и получилось, как рукопожатие.

Искушенная в пикировках с «инстанциями», Белла сразу поняла: нужно явить миру новость – «пластинка, выпущенная к Новому году фирмой «Мелодия», пришла ко мне новым волшебством»… Невинная фраза. Но все! – обнародован свершившийся факт, и для издателей обратный путь уже был закрыт. Пусть критики затачивают свои гневные стрелы, но выпущены они будут только вослед!

Не зря же объяснял Высоцкий девочке Алисе:

И не такие странности

в Стране чудес случаются!

В ней нет границ, не нужно плыть,

бежать или лететь,

Попасть туда не сложно,

никому не запрещается,

В ней можно оказаться —

стоит только захотеть!..

Поэту Ахмадулиной подобные объяснения были ни к чему. Она сама уже профессионально наловчилась все что угодно растолковывать, «чтобы не попасть в капкан, чтобы в темноте не заблудиться».

Еще до поездки во Францию редактор популярного и авторитетного в те годы еженедельника предложил ей написать небольшое лирическое поздравление читателям в предновогодний номер. Она придумала скромную, невинную притчу о теплом декабре, а потом, уже из Парижа, по телефону упросила дежурного по номеру добавить всего две фразы с неуловимым для непосвященных комплиментом замечательной фирме грамзаписи «Мелодия», ну и Высоцкому тоже, как бы походя.

Бдительные цензоры усердно вслушивались в черновые записи затеянного актерами авантюрного дискоспектакля по сказке Льюиса Кэрролла в поисках двусмысленностей, намеков, иносказаний. Не находили, но чуяли крамолу. И когда тираж альбома был отпечатан и готов к отправке в торговую сеть, попытались опустить шлагбаум.

Но проиграли. И вынуждены были смириться.

– Севка, тащи шампузею!..

* * *

Белла Ахмадулина замечала за собой: «…Сразу чувствую талант другого человека. Поэта, артиста… Словно яркая вспышка в глазах, в разуме происходит. И я люблю этот чужой талант. Воспринимаю его как собственную удачу, собственный приз. Он на меня действует, как собственное возвышение… Мне кажется, любовь к таланту другого человека – обязательный признак собственных способностей. И если ты любуешься талантом другого, тебе надо рукой благословляюще махнуть. Это пушкинская черта. Сам состоящий из одной гениальности, как он чувствовал, как любил, как понимал всякий чужой дар!»

Читая и перечитывая «Хижину дяди Тома», юная девочка Белла решила непременно вступиться за бедных, угнетаемых плантаторами негров. В пылкой убежденности в своей правоте она отправила в «Пионерскую правду» свои гневные стихи.

Какое счастье, что в газете тогда трудилась чуткая и толковая журналистка, которая тут же ответила Белле: «Девочка, я чувствую, ты очень добрая. Но оглянись вокруг, и ты увидишь, что жалеть можно не только негров». Добрая девочка запомнила фамилию этой женщины – Сидорова. Спустя много лет они встретились. «Я была весьма и весьма взрослая, – грустно улыбалась Ахмадулина. – Вспоминали ту переписку и так смеялись! Но она написала правильно: «Оглянись вокруг. Жалеть-то следует всех».

Кстати, именно «Пионерка» первой напечатала ее первые стихи. Правда, не о неграх. Хотя писала ужасно, но, признавалась Белла, «влекло». Только вот почему? Ведь расположения, особой духовной среды, по сути, не было. Если, конечно, не считать бабушкиных ежевечерних чтений. «У меня, – с нескрываемым восхищением вспоминала Белла, – была замечательная бабушка, Надежда Митрофановна. Слыла слабоумной (как и я, впрочем)… Бабушка восхищалась мною непрестанно. Что бы ни случилось со мной, уж никому я не покажусь столь прекрасной и посильной для зрения».

…Однажды зимним вечером серединного года 70-х прошлого века в мастерской художника Бориса Мессерера на 6-м этаже на Поварской (тогда еще Воровского, или, как говорили «аборигены», Воровскόй) как-то без всякого особого повода, беспричинно собралось обычное дружеское застолье. Без общих тостов выпивали, кто бледнея, кто краснея от водки, без устали трепались, шалея от собственного вольнодумства, обменивались добрыми новостями, но чаще обидами. Усталый режиссер пытался объяснить поэту, какие сволочи собрались в Госкино, но слышал встречные резоны: «Ты посмотрел бы на тех монстров, которые засели в Союзе писателей и в Главлите…» Спор завершался безжалостным приговором хозяина мастерской: «Всё! Пошли бы вы, ребята, в выставком!..»

В заповеднике московской богемы, в этом «ноевом ковчеге», как в котле, варились все тогдашние властители дум: Василий Аксенов и Булат Окуджава, Андрей Вознесенский и Фазиль Искандер, Андрей Битов и Михаил Жванецкий, Аркадий Арканов и Григорий Горин, Владимир Войнович и Эрнст Неизвестный, Михаил Рощин и Сергей Параджанов… Мессерер, которого все называли собирателем людей, и его Белла гордились теми, кто был рядом: «Наша компания была уникальна тем, что в ней всегда царил дух какой-то праздничности, приподнятости… Это объяснялось тем, что в нас жило ощущение правого дела, истинности поступка… Царило «дружество и веселье» и «быт в соседях со вселенной…».

В разгар застолья неожиданно, вспоминал писатель Артур Макаров, раздался телефонный звонок. Белла (на правах будущей хозяйки дома-мастерской) подняла трубку и, коротко переговорив с невидимым собеседником, обрадовала присутствующих, что вот-вот, прямо сейчас приедут Володя Высоцкий с Мариной… Вскоре они действительно примчались. И Высоцкий спел только что написанную песню «Баллада о детстве».

Час зачатья я помню не точно.

Значит, память моя – однобока,

Но зачат я был ночью, порочно

И явился на свет не до срока.

……………………………….

В те времена укромные,

Теперь почти былинные,

Когда срока огромные

Брели в этапы длинные…

«Баллада произвела фурор, – порадовался за своего друга Макаров, видя реакцию на песню ее первых слушателей. – Потом Высоцкий еще что-то пел. Все сидели за столом… Там был длинный стол, а дальше – проем со ступеньками, ведущими выше, в мастерскую. Я увидел, что Белла сидит на этих ступеньках и что-то пишет. Володя пел, пел, пел, а когда отложил гитару, Белла без всякого предварения – без всякого! – стала читать свои новые стихи. Получилось такое невольное вроде бы соревнование. Она так зажглась, и в то же время так ревновала к этому вниманию, что даже не сумела дождаться, пока воцарится молчание, и своим небесным, срывающимся голосом начала читать поразительные стихи…»

Может быть, это был «Маленький самолетик»? «А то глаза открою: в ряд – все маленькие самолеты, как маленькие Соломоны, все знают и вокруг сидят…»?

Может быть. Хотя вряд ли, просто по настроению созвучно балладе Высоцкого.

Когда «Самолетик» появился в печати, «кабинетные читатели» были им весьма недовольны, а журнал «Крокодил» даже попытался поизмываться, расстраивалась Ахмадулина. Ведь зародилось это стихотворение, видимо, еще тогда, «когда я во время войны из бомбоубежища увидела маленький самолет. На нем скрестились лучи, а дальше все говорили, что самолет сбили. И мне было его страшно жалко. Ощущение ребенка, который жалеет нечто маленькое, беззащитное. Многие говорят: не люблю, когда меня жалеют. А я вот думаю: человек очень нуждается в жалости и сострадании. Не угнетение, не понукание, но именно поощрение жалостью, любовью, глазами, лицом… Господи, думаю я, если бы нам немножко милосердия, жалости, сострадания друг к другу, то много бы мы все выиграли. Это бы и на хозяйстве сказалось, и на речи нашей, и, главное, на той драгоценности, которую нам никак нельзя терять. Я имею в виду умы и таланты людей, которые приходятся нам современниками, соотечественниками…»

Немудрено, что в детских судьбах Высоцкого и Ахмадулиной было столько совпадений. Они ведь были почти ровесниками, с почти незримой разницей всего лишь в девять месяцев. А «девять месяцев – это не лет…»

Когда Иосиф Бродский представлял Беллу американским читателям, он говорил, что рождение Ахмадулиной в «мрачнейшем году советской истории… является подтверждением изумительной жизнеспособности русской литературы». В полной мере эти слова можно было бы отнести и к Владимиру Высоцкому, чей вклад в русскую словесность не менее высоко оценивал нобелевский лауреат.

«Правильно я родилась, – размышляла вслух Белла Ахатовна, – 10 апреля 1937 года. День моего рождения не может быть для меня неважным. И год рождения не может быть неважным – все-таки кто-то родился, выжил, уцелел. Потом была война, всеобщее бедствие, смерть. И я чуть не умерла в эвакуации в Казани. Но ведь кто-то меня накормил в ущерб себе и своим детям, кто-то спас. Я, собственно, даже не знаю кто, но отношу это спасение ко всему великодушному человечеству. Нет-нет, правильно я родилась…»

Высоцкий, в первый раз получивший «свободу по Указу от тридцать восьмого», возражая жестокому веку, пел:

Но родился и жил я – и выжил.

Дом на Первой Мещанской – в конце…

А Ахмадулина откликалась:

Плоть от плоти сограждан усталых,

хорошо, что в их длинном строю

в магазинах, в кино, на вокзалах

я последнею в кассу стою –

позади паренька удалого

и старухи в пуховом платке,

слившись с ними, как слово и слово

на моем и на их языке…

Во время одной из домашних встреч они, случайно отстранившись от шумных приятелей, с головой окунулись в свое военное детство, вспоминали эвакуацию. Володя с мамой в те годы оказался в Бузулуке, Белла – всего в четырехстах верстах от Оренбуржья, в Башкирии. «И это навсегда осталось во мне, – вспоминала она, – теплушка на Уфу, и как солдат везут на фронт – в обратном направлении. Сейчас я думаю, что и тогда я понимала, какая гибель предстоит: почти никто из этих мальчиков не вернулся… Я была резвым здоровым ребенком – такие стихов не пишут… Первые мои годы я проживала в доме, где без конца арестовывали людей. А мне велели играть в песочек. Я не могла знать, не могла понимать, что происходит, но некий след во мне остался. Даже неграмотный, но очень тонкий слух ребенка многое улавливает».

А в чутком ухе другого малолетнего будущего поэта занозой вонзался разговор соседей по коммуналке:

«…Эх, Гиська, мы – одна семья,

Вы – тоже пострадавшие!

Вы – тоже пострадавшие,

А значит, обрусевшие,

Мои – без вести павшие,

Твои – безвинно севшие!..»

Из скромности, упрямства или невнятной обиды на взрослый мир маленькая Белла долго не говорила, и едва ли не первым осмысленным сочетанием слов, слетевшим с детских губ, было восторженное «Я такого не видала никогда!» в тот миг, когда девочка впервые увидела тюльпаны.

«С раннего детства, – вспоминала Ахмадулина, – мне запомнился шар, беспомощно запутавшийся в ветвях, огромные оранжевые лепестки букета маков, облетевшие при первом порыве ветра… Это ощущение хрупкости всего на свете во мне очень сильно и сегодня, и я думаю, что в этом ощущении-отчаянии есть какой-то смысл, какая-то поучительность. Ну хотя бы в том, что красота не есть то, чем ты должен обязательно владеть, что вообще всякое владение чем-то не прочно».

Хотя и говорила, что «такие стихов не пишут» – но писала, опять-таки – «влекло». Школьницей бегала во Дворец пионеров на Покровском бульваре, в драматическую и литературную студии попеременно. И много позже признавалась: «Два эти амплуа и теперь со мной».

С «Пионерской правдой» юной Ахмадулиной, конечно, повезло, но вот с главной «Правдой» – увы…

Когда по настоянию родителей Белла собралась поступать на факультет журналистики в МГУ, угрюмые члены приемной комиссии на собеседовании поинтересовались у абитуриентки содержанием сегодняшней передовой статьи органа ЦК КПСС и были обескуражены, к своему немалому изумлению, обнаружив, что дерзкая девица вообще не читает этой газеты. Добро еще, самый-самый мудрый из них тихо посоветовал юной сумасбродке поскорее забрать документы из университета. Возможно, тем самым сохранив ее для Поэзии.

Мне скакать, мне в степи озираться,

Разорять караваны во мгле.

Незапамятный дух азиатства

До сих пор колобродит во мне…

О своих корнях Белла знала от бабушки. Прадед по материнской линии – итальянский шарманщик, «южной мрачностью дикого взора растливший невзрачную барышню, случайно родил сына Митрофана недалеко от Казани, где его чужой, немыслимый брат по скудному небу, желтый и раскосый, уже хлопотал, вызывая к жизни сына Ахмадуллу, моего прадеда по отцовской линии…».

Мои близкие выжили, полагала Белла, потому что бабушкин брат Александр Стопани считался каким-то дружком Ленина. Остальные братья были, к счастью, других убеждений, но не они победили. Кто погиб в Белом движении, кто смог – уехал. Но о них молчали, скрывали.

Бабушка тоже была знакома с Лениным. Однако при этом терпеть его не могла. Тут довольно забавно: уходя на работу, мама наказывала бабушке: «Расскажи Беллочке про Ленина». Бабушка – редкостно добрый, сердечный человек, но воспоминания о Ленине у нее остались плохие. И внучке она простодушно их пересказывала. Барышней она носила туда-сюда прокламации, за что ее даже выгнали из дома. Потом бывшая гимназистка поступила на фельдшерские курсы, стала сестрой милосердия. В памяти сохранились обрывки истории о какой-то маевке. Почему-то бабушка в гимназической форме вместе с Лениным переплывала Волгу. И он, сам ссыльный, все время кричал на еще одного человека в лодке: «Гребец, греби!» Бабушку удивляло, что он сердился, а не пытался помочь. «Я, – признавалась Белла, – не очень понимала, что это «греби», но рассказ странным образом ужасал мое воображение: «Гребец, греби!..»

– «Греби, гребец…» – от души хохотал Высоцкий, слушая рассказ Беллы. – Знаешь, Белл, ты мне навеяла… Когда учился в школе-студии, я развлекался всякими баечками, которые придумывал на ходу. Тренировался в фольклоре, так сказать, детские сказки сочинял. Кстати, и о Ленине тоже… Плыли по Нилу три крокодила. Черт его знает, куда они направлялись… Но долго плыли. Один, правда, потом утонул в Красном море, второй выплыл, а третий… стал секретарем райкома партии… И вот плывут эти крокодилы, плывут, глядь, а на ветке золотой сидят два медведя. Один, кудрявенький такой, смотрел на небо, а второй качал ногой. Оказалось, кудрявенький – это был Ленин, а тот, что с ногой, – Александр Второй… Ну и так далее. В общем, чушь, конечно, дикая. Но меня за нее… Помнишь, дело Синявского?

– Обижаешь, Володя.

– Ну так вот, Андрей Донатович читал нам курс лекций по русской литературе, а дома слушал наши песни. Когда его взяли, при обыске забрали пленки с записями, а там, кроме песен, были и эти мои шутейные рассказики… Еле отвязались… Но вони было много…

Ахмадулина взгрустнула, о чем-то вспомнив, и на этой ноте завершила свой «мемуар»:

– Бабушка моя довольно скоро разочаровалась в революционерах, поняв, что они не только любят убивать, но еще и нечисты на руку. Ей, кажется, предлагали вступить в условный брак, вывезти что-то в Швейцарию… Хотя зачем я вообще завела этот унылый разговор про Ленина? Сама не знаю. Мне противно о нем даже думать…

Размышляя о поколении поэтов, рождавшемся в конце 30-х годов, Иосиф Бродский говорил: «…Мы все пришли в литературу Бог знает откуда – … из умственного, интеллектуального, культурного небытия. И ценность нашего поколения заключается именно в том, что, никак и ничем не подготовленные, мы проложили эти самые, если угодно, дороги. Дороги – это, может быть, слишком громко, но тропы – безусловно. Мы действовали… исключительно по интуиции. И что замечательно – что человеческая интуиция приводит именно к тем результатам, которые не так разительно отличаются от того, что произвела предыдущая культура, стало быть, перед нами не распавшиеся связи времен… Это, безусловно, свидетельствует об определенном векторе человеческого духа…»

* * *

Азата Ахмадулина, в молодости баловавшегося журналистикой, фиаско дочери, разумеется, крайне огорчило. Мама, женщина боевая и настырная, унынию не предалась и, включив свои связи, пристроила девочку в многотиражку «Метростроевец» набираться ума-разума. Но поскольку родители были люди донельзя занятыми (папа занимал очень немалый пост в таможенном ведомстве, а мама в звании майора служила переводчицей в КГБ), дальнейшее просвещение и воспитание Беллы по-прежнему возлагалось на бабушку.

Только всему этому Белла предпочитала занятия в литературной студии при ЗИЛе, которой руководил молодой и энергичный поэт Евгений Винокуров. Он и подтолкнул девушку к поступлению в Литературный институт имени Горького (кажется, единственное подобное учебное заведение в мире, готовящее профессиональных писателей). Впрочем, позже Ахмадулина скажет: «Не думаю, что этот институт содействует правильному выявлению и воспитанию талантов…» И уточнит: «Если меня чему-то научил Литературный институт, так это тому, как не надо писать…»

– Помню ее совсем девчонкой, – рассказывал поэт Кирилл Ковальджи. – Я старше, окончил Литинститут и уже работал в Кишиневе, когда она поступила на первый курс. В один из приездов в Москву я заглянул на Мещанскую к Жене Евтушенко, он сразу восторженно сообщил, что в институте сенсация – появилась гениальная поэтесса. Он решил немедленно познакомить меня с ней. Как-то не верилось, что она может написать что-то дельное… Слово за слово, стали читать стихи. И тут Белла меня поразила трижды. Во-первых, стихами, удивительно свежими, новыми, легкокрылыми. Во-вторых, своим неповторимым голосом – как напряженная струна. В-третьих – спокойной самоуверенностью, с которой она держалась и выражала свое мнение. Словно эта девушка уже знала, кто она такая и какое место ей уготовано в русской поэзии…

Вся наша роль – моя лишь роль.

Я проиграла в ней жестоко.

Вся наша боль – моя лишь боль.

А сколько боли, сколько, сколько!

Пока еще как бы сторонний наблюдатель, но очень заинтересованный, неудержимо тянущийся к зрелищу и стиху будущий актер и будущий поэт Высоцкий вспоминал конец 50-х – начало 60-х годов: «Был удивительный, ну просто невероятный интерес к чистой поэзии. Когда появлялись афиши с именами Евтушенко, Вознесенского, Ахмадулиной, Булата Окуджавы, то невозможно было достать билет в Лужники, где двенадцать тысяч человек… Забивались полностью Лужники… Стояли километровые очереди около Политехнического музея. И такой интерес к чистой поэзии – просто к тому, что поэты читают свои стихи «живьем», без музыки, а просто читают стихи – это… Этот интерес есть только в России, и он традиционен. И, наверное, не только потому, что у нас такие замечательные поэты, что они такие великие стихотворцы, но, наверное, еще и потому, что они себя всегда очень прилично в жизни вели. И были достойными гражданами, приличными людьми… И поэтому поэзия всегда во главе литературы стоит…»

Сама Белла, выступая перед большой аудиторией, ощущала, что люди собирались здесь не только для того, чтобы услышать поэзию в чистом виде, «а просто от поэта ждали какого-то ответа…».

К завистникам, недоброжелателям и клеветникам относилась снисходительно, с иронией. «Если всерьез к ним относиться… то на это можно жизнь потратить… Я их никогда не боялась, и не потому, что я такой бесстрашный человек. Они сами сделали меня известной, – озорно улыбалась Ахмадулина. – Когда я еще училась в институте, выходили сумасбродные статьи обо мне – «Чайльд Гарольд с Тверского бульвара», «Верхом на розовом коне»… Я в тех фельетонах видела даже добрый знак. Те, кто создавал эти фельетоны, создали одновременно мне ту известность, с которой потом не могли совладать… Читатели заинтересовались. Какая-то причудливая фамилия, кто такая эта Белла Ахмадулина? А потом известность мне никогда голову не кружила, просто по моему природному устройству. Разве что она мне создавала своеобразную охрану, потому что подчас без нее мои многие поступки могли бы повлечь более тяжкие последствия…»

Главный урок лет, проведенных Ахмадулиной в Литинституте, для нее состоял в научении не только тому, как не стоит писать, но и как не стоит жить. «Моя юность как раз пришла на то время, когда травле подвергался Пастернак, я видела, что потом происходило в душах тех людей, которые приняли в ней участие, – вспоминала Белла. – Они медленно изнутри самоуничтожались. Наблюдая их жизнь и жизнь тех, кого я отношу к избранникам Божьим, я понимаю, что добродетели одних в какой-то мере искупают вину других. Я когда-то написала: «Способ совести избран уже, и теперь от меня не зависит». Я поняла, что жизнь – это отчасти попытка отстоять суверенность души: не поддаться ни соблазнам, ни угрозам».

Именно тогда она впервые столкнулась с тем, что человеку предлагают сделать выбор. Или поступить – как все? То есть отречься и дальше остаться со своей разрушенной совестью? Или попробовать сохранить чистоту помыслов своего отношения к предмету.

И приняла как обет: «Человек, который пишет стихи, да и любой художник, вряд ли рационально следит за собой, но он должен в неусыпном напряжении соотноситься с собственной совестью… Когда я думаю про подлинно великих, мне кажется, что ни один из них не стоял на крайних границах раздвоения, потому что совершить какой-нибудь безнравственный поступок, принять форму грешную просто невозможно… Нужно пристально в себя вглядываться. И поступать именно так, а не иначе, даже в ущерб своему относительному благоденствию. Я так и делала, потому что знала: слово покинет, покинет человека, если он поступится собою, тем, что есть в душе, в угоду корысти, уюту, чему бы то ни было…»

Высоцкого тоже посещали эти сомнения, и он по-своему предостерегал от искушений слушавших его людей. Счастье – не иметь выбора, значит, не уметь отречься:

Вам будут долго предлагать

не прогадать.

– Ах! – скажут. – Что вы?

Вы еще не жили!

Вам надо только-только начинать.

Ну, а потом вопрос предложат:

или – или…

Для Ахмадулиной Пастернак был иконой: «Лицо его и голос – вот перед чем хотелось бы не провиниться, не повредить своей грубой громоздкостью хрупкости силуэта».

Ей с болью и сожалением довелось видеть своих однокашников, «молодых людей, которые по совету самого великодушного Пастернака поступили так: он советовал не усугублять его страданий и поступить, как велят. Он не хотел брать на себя еще и печали молодых людей. Но те, кто сделал так… страшно прогадали в своем жизненном назначении, разрушение личности наступило так быстро, прямо на моих глазах. И стало убедительным, что потом превозмочь поступок такого рода никаких сил не будет, что стихи этого не простят, они не вернутся, и то, что ты призван был написать, – не напишешь. Себя вокруг пальца не обведешь…».

Когда Белла наотрез отказалась подписывать письмо, осуждающее присуждение Борису Пастернаку Нобелевской премии, ее ловко лишили студенческого билета. Объяснив ей исключение из Литинститута «скверной неуспеваемостью по «общественным дисциплинам»: у нашей преподавательницы по диамату был диабет, и я постоянно путала одно с другим…».

Опять-таки, к счастью, нашлись сердобольные люди. Сергей Сергеевич Смирнов, работавший в то время главным редактором «Литературной газеты», предложил ей, «как бы исключенной из жизни», поработать внештатным корреспондентом в Сибири, развеяться. Прямо он не говорил, но подразумевал: побереги себя, дурашка, сгинь от греха подальше на какое-то время. А там, глядишь, все образуется. После некоторых раздумий она согласилась – и поехала.

«Дочери и внучке московских дворов» захотелось преодолеть пропасть между представлением о ней и ее истинной сущностью. В бесплодном споре между «почвой» и «асфальтом» ей не нравилось быть «символом городской умственно-витиеватой и неплодотворной жизни». Она бродила по грохочущим цехам Новокузнецкого металлургического комбината, любовалась дымами Новосибирска, которые, конечно же, казались ей удивительно красивыми и загадочными.

Через год Белла вырвалась «из глубины сибирских руд» – по ходатайству Союза писателей ее восстановили в институте, и вскоре она на «отлично» защитила дипломную работу «Стихи и переводы». Как позже язвительно заметил Иосиф Бродский, Ахмадулина совершенно без вреда прошла через Литинститут имени Горького, превращающий соловьев в попугаев.

В самом начале 60-х годов, в «оттепель», режиссер Марлен Хуциев затеял съемки фильма «Застава Ильича», позже вышедшего на экраны под названием «Мне 20 лет». Чтобы у зрителей возникало ощущение, будто они как бы смотрят хронику своей жизни, в качестве приметы времени режиссер снял поэтический вечер в Политехническом музее. На 15 минут сюжет фильма замер в одной точке: герои сидели в битком набитом зале и, затаив дыхание, слушали стихи, которые читали Евтушенко, Вознесенский, Рождественский, Ахмадулина. Булат Окуджава пел о комиссарах в пыльном шлеме…

Белла самая молодая из них – ей всего лишь 25. Она читает свое стихотворение «Дуэль». Ее хрустальный голос дрожит, вибрирует. Высоко и гордо вздернут подбородок. Когда Ахмадулина читала, люди завороженно смотрели на нее, вспоминал молодой писатель Владимир Войнович. Это было зрелище, состоящее из слов, тембра голоса, осанки и манеры чтения поэтессы. Особый вид искусства.

Ей всего 25. И вот – «Дуэль»:

Чем я утешу пораженных

Ничтожным превосходством зла,

Прославленных и побежденных

Поэтов, погибавших зря?

Я так скажу: не в этом дело,

Давным-давно, который год

Забыли мы иль проглядели,

Но всё идет наоборот!

Только-только, на днях вышел ее первый сборник «Струна». Ее отечески напутствует старейшина поэтического цеха Павел Григорьевич Антокольский: «Здравствуй, Чудо по имени Белла, Ахмадулина, птенчик орла!»

Впервые увидев ее на экране в эпизоде хуциевского фильма, кинематографисты тотчас зацепили необычный облик юной женщины своим зорким и хищным оком. Одним из первых среди них оказался Василий Шукшин.

Встреча молодых талантов, безусловно, была предопределена, как двух полюсов. Над Василием – неуверенным, бездомным и неприкаянным, начинающим режиссером и писателем – пытались шефствовать признанные интеллектуалы Тарковский и Андрон Кончаловский, выводя его «в свет». А Белла сама источала благополучие, успех и независимость. Москва была ее городом, ее знало множество домов.

Шукшин, тоскуя по своему алтайскому приволью, не желал воспринимать «интеллигентную заумь» изящного поэта и в то же время к ней тянулся. А она с азартным любопытством и кокетством посматривала на него, как старатель на диковинный самородок. Оправдываясь: «Всякий человек рожден в малом и точном месте родины… Но художественно он существует – всеземно, всемирно, обратив ум и душу раструбом ко всему, что есть, что было у человечества».

После нескольких встреч они стали близки и неразлучны. Про интимные причуды Беллы по Москве в ту пору ходили слухи. Завистники и завистницы сплетничали, что она нимфоманка. И, наверное, алкоголичка, неспроста же носит имя Белка…

«Мы были разные люди, – изредка, но все-таки рассказывала Белла. – Он страшно мыкался. Можете представить, каково человеку, да еще из деревни, да еще сыну репрессированных?.. Никто теперь не может сказать в точности, что мы делили, из-за чего бранились… У него действительно были комплексы. Пастернак, например, ему казался слишком интеллигентским. Напротив, мне же Пастернак кажется удивительно народным поэтом…»

Трудно сказать, что чувствовал Шукшин, когда краем уха слышал, как Белле пеняли богемные мальчики: «Белла, как можете вы, такая тонкая, утонченная, интеллигентная, общаться с этим сибирским сапогом?» А он, лапотник, всё угнетал себя до гениальности…

Когда Василию Макаровичу наконец удалось добиться права снимать первый полнометражный фильм по своему сценарию «Живет такой парень», то роль Журналистки он робко предложил именно Ахмадулиной. Прочтя сценарий, она поняла: в представлении автора Журналистка была «безукоризненно самоуверенная, дерзко нарядная особа, поражающая героя даже не чужеземностью, а инопланетной столичностью обличья и нрава».

Ей удалось переубедить Василия, и «из отрицательного персонажа Журналистка стала положительным, из городской мерзавки превратилась в застенчивого человека со своей трагедией. Ведь главное, кто хороший и кто плохой, а город ли, деревня – это все вздор. И Шукшин сделал фильм иначе…».

Хотя отправляться вместе с ним в киноэкспедицию на неведомый Алтай Белла отказалась категорически, и эпизод в больнице, где журналистка Ахмадулиной беседует с главным героем картины Пашкой Кокольниковым, пришлось снимать в павильоне «Мосфильма».

Во время съемок Шукшин щеголял в сапогах и фуфайке. Репей рядом с хризантемой. Белла стеснялась ходить с ним вместе в приличные дома, и однажды уговорила Василия выкинуть в мусоропровод треклятые кирзачи и купить костюм, галстук и туфли. Но на том их отношения и окончились…

К слову, в дебютном фильме Шукшина на съемочной площадке Ахмадулина вполне могла бы встретиться с Высоцким. Во всяком случае, в своих публичных выступлениях Владимир Семенович не раз вспоминал, что «Шукшин хотел снимать его в роли Колокольникова, однако пообещал роль Леониду Куравлеву». Так и не сложилось. «Но очень уважаю все, что сделал Шукшин, – подчеркивал Высоцкий, – знал его близко, встречался с ним часто, беседовал, спорил… И мне особенно обидно, что так и не удалось сняться ни в одном из его фильмов».

Что же до Беллы – не беда, с ней Владимир еще встретится, и очень скоро.

В младенческом своем возрасте Театр на Таганке не только исполнял профессиональную зрелищную функцию, но и, будучи своего рода «островком свободы», был, по выражению одного из ветеранов таганской сцены, клубом порядочных людей. Сюда приглашали талантливых ученых, которые просвещали театральную молодежь своими новаторскими идеями, космонавтов, неординарных творческих личностей – Енгибарова, к примеру, или музыкантов «новой волны» – того же Алексея Козлова с его «Арсеналом», здесь устраивали свои выставки художники-нонконформисты. Ну и, конечно же, сюда валом валили поэты, которые на подмостках, потеснив «Доброго человека из Сезуана», читали свои новые стихи, словно приглашая актеров попробовать – да вот же он, зародыш будущего поэтического спектакля, прямо перед вами. Таганку называли антитюрьмой, оазисом в пустыне, для кого-то театр был глотком горного воздуха в смраде океана паточной лжи. Там Высоцкий впервые вживую слушал стихотворные изыски Беллы, а она сопереживала сценическим героям актера и открывала для себя его песни…

Находя много общего в судьбах Василия Шукшина и Высоцкого, Ахмадулина говорила: «Великий человек всегда уходит в свой срок. Они прожили с такой силой, исчерпывают свою жизнь до того, что я действительно не знаю, «что, если бы да кабы». Они умерли потому, что жизнь кончилась».

Но пока до безжалостных выводов о своевременности ухода талантов, к счастью, было еще очень далеко. Жизнь продолжалась, и как азартно!

Расставшись с Евгением Евтушенко, переболев Василием Шукшиным, Белла безоглядно увлеклась преуспевающим прозаиком Юрием Нагибиным, который ревновал ее и к прошлому, и к происходящему сегодня, и даже к будущему. А в своем тайном дневничке он описывал ее порочной, пьяной, полубезумной, наградив ее именем булгаковской вампирши Геллы, но такой любимой, бесконечно любимой: «А Геллы нет, и не будет никогда, и не должна быть, ибо та Гелла давно исчезла… Но тонкая, детская шея, деликатная линия подбородка и бедное маленькое ухо с родинкой – как быть со всем этим? И голос незабываемый, и счастье совершенной речи, быть может, последний в нашем повальном безголосье, – как быть со всем этим?»

Писатель знал прекрасно, что заблуждался, но упрямо твердил: «Основа нашего с ней чудовищного неравенства заключалась в том, что я был для нее предметом литературы, она же была моей кровью». Был беспощаден и пристрастен: «Она не была ни чистой, ни верной, ни жертвенной, дурное воспитание, алкоголизм, богема, развращающее влияние первого мужа, среды ли изуродовали ее личность, но ей хотелось быть другой, и она врала не мне, а себе…».

Бессмысленно спорить. Ведь, может быть, Юрий Маркович серчал на свою «Геллу» из-за неудачных попыток творческого бракосочетания. Альянс и впрямь таил в себе «брак». Неудачной оказалась их совместная попытка экранизировать ранние рассказы Нагибина. Сценарный опыт Ахмадулиной не удался. Фильм «Чистые пруды» даже лояльные критики окрестили «свободным поэтическим впечатлением от прочитанной вещи». Им показалось, что «на экране идет литературный вечер. Увы, именно концертностью отмечен приход поэзии в эту картину. Но война вовсе не концертна. И не концертна судьба поколения, о котором взялись говорить авторы. Картина «Чистые пруды» воспринимается не как неудача, а как горькое заблуждение. Заблуждение формы, но прежде всего мысли…»

После успешного и громкого дебюта отечественные издатели крайне настороженно относились к новым рукописям, предлагаемым Ахмадулиной. Ее второй сборник – «Озноб» – появился лишь спустя шесть лет после «Струны». Причем в «тамиздате», во франкфуртском эмигрантском издательстве «Посев». Она умудрялась ввязываться в самые разные рискованные затеи той поры. Публиковала свои стихи в самиздатовском журнале «Синтаксис», который издавал в подпольной московской типографии Александр Гинзбург. Направо и налево давала легкомысленные интервью охочим до «несогласных» западным журналистам. За своенравие приходилось расплачиваться вынужденным молчанием.

И тогда, вспоминала она, приходилось зарабатывать деньги своими концертами. По столицам не разрешали выступать, но откуда-то было известно, что в центре нельзя, а в Кишиневе, скажем, можно. Разрешали, чтобы знать, куда она все-таки делась и чем занимается… Когда выступала в Свердловске, в афише вообще значилось: «Поет Белла Ахмадулина». «Выхожу на сцену, начинаю читать стихи, – с нервным смехом рассказывала она друзьям, – и вдруг какой-то мужик из заднего ряда орет: «Слушай! А когда петь-то 6удешь?»

Белла любила повторять: в душе я – сенбернар, а на сцене – Сара Бернар, напоминая о своем втором «амплуа».

В самые тяжкие минуты выручали и переводы. Как чувствовала, выбирая в свое время тему дипломной работы. К тому же поучительны были примеры Бориса Пастернака и Анны Ахматовой.

Меня терзала жизнь, нужда,

Страх поутру, что всё сначала.

Но Грузия меня всегда

Звала и выручала, –

писала Белла. И признавалась: «Тбилиси… Некогда любила, как ни одно другое место на земле. И ни с одной речью не общалась так близко, как с грузинской. Переводила Галактиона и Тициана Табидзе, Симона Чиковани, Ираклия Абашидзе, Анну Каландадзе… Грузинский язык очень труден для славянской гортани, но он податлив к каламбурам, как русский, и мы с моими друзьями нередко шутили, используя вступающие в игру слова непохожих лексик…»

Грузия отвечала ей любовью. Критика Георгия Маргвелашвили, обожавшего поэзию Беллы, в литературных кругах Тбилиси друзья называли «БЕЛЛОгвардейцем».

Однако никогда, нигде и ни под каким предлогом она не отступала от своих принципиальных убеждений. Когда во время одного из застолий в честь русских поэтов, нагрянувших в Тбилиси на очередную «декаду», один из москвичей поднял кубок вина за великого сына грузинского народа товарища Сталина, Белла, сидевшая на другом конце очень длинного стола, сдернула туфельку и, прицелившись, метко влепила «специалисту по гражданской поэзии» Владимиру Фирсову точно в лоб. Правда, вслед за этим за столом вспыхнула маленькая гражданская война. Но быстро закончилась всеобщим братанием…

* * *

Преподнося в подарок Высоцкому свой стихотворный сборник «Уроки музыки», Ахмадулина написала: «Володе Высоцкому с просьбой располагать моей дружбой и приязнью. 1969 год».

Она когда-то пожаловалась ему: «У меня никогда не совпадало писать и выступать… Когда стою на сцене, то понимаю это. Но когда передо мной лист бумаги, я этого страшусь и не хочу… Выступаю с совершенной доверительностью к публике. Во внимательных и взыскательных слушателях узнаю пристальных и просвещенных читателей. Знаю, что люди нуждаются в ободрении, утешении, в человеческом слове. Да и сам голос – изъявление души… Я надеюсь, что в мои глаза можно смотреть, а главное – я смею поднять их на людей… Сейчас твердо знаю – дело поэта сидеть за столом. Правда, я могу думать и в очереди. Ведь в толчее близлежащего Новоарбатского гастронома я думаю о своем».

Высоцкий тоже думал о своем и в толчее Елисеевского, и в гаме шального таганского кабака «Кама», и в гулком салоне «Ила» во время рейса Москва – Одесса. Одно лишь разнило поэтов – он не мог подарить ей сборник своих стихов с дарственным посвящением. Компенсировать отсутствие зримых текстов приходилось такими же, как у Беллы, встречами со своими зрителями и слушателями, которых ему хотелось назвать читателями.

Высоцкий не называл свои выступления концертами – он говорил «встречи». И объяснял: «Я нарочно прошу зажечь свет в зрительном зале, чтобы видеть ваши глаза. Потому что поддержки нет оркестровой – есть только гитара, есть ваши глаза и есть то, что я вам хочу рассказать. Поэтому всегда хочется видеть глаза и чувствовать настроение… И в зависимости от этого настроения – я же ведь сам хозяин – я могу ее спеть быстрее, медленнее, придать другую окраску. Потом, это мои слова… Глядишь, какое-нибудь выкину, какое-нибудь вставлю. Чего хочу, то и делаю, верно? Это мои слова…»

Они как будто бы вели неслышный для других внутридушевный диалог. «Так мне в угоду вам легко взлететь на сцену! – писала Ахмадулина. – Не верьте мне, когда я это говорю».

Конечно, когда она выходила перед тысячной толпой, думалось, что даже от вспышки софита она дрогнет, пошатнется. Но вот она у микрофона…

И Высоцкий отзывается камертоном:

Я весь в свету, доступен всем глазам, —

Я приступил к привычной процедуре:

Я к микрофону встал, как к образам…

Нет-нет, сегодня точно – к амбразуре.

Так откуда у нее вдруг берется эта сила, эта власть? Зал уже охвачен чувством некой вселенской «невесомости», уже застыл в ее власти, покорившись ее поэтической силе.

Потом я вспомню, что была жива,

Зима была и падал снег, жара

Стесняла сердце, влюблена была –

В кого, во что?..

В людей. В мир. В свое Переделкино. В слово. В Бориса Пастернака, которого не предала, которого встретила однажды на тропинке и не посмела представиться. В Высоцкого, в которого верила.

Белла Ахмадулина утверждала, что связь со слушателями «образует очень драматическую взаимность. Мне доводилось видеть увлажненные глаза, и, конечно, тут дело, может быть, не во мне. Но я – случайный посредник между мной и той частью человечества, во всяком случае, его отечественной части, тот самый посредник, который может приходиться утешителем тех, кто чурается пошлости, кто изнемог от грубого юмора или от оскорбительного искажения русской грамматики. Наверное, во мне никогда не было честолюбия, я хоть и резвая, но, в общем, я застенчивая, все-таки даже на сцене стараюсь как-то держаться словно в стороне, словно в какой-то тени, хотя при свете ламп…»

– Дружили… – вздыхала Белла Ахатовна, вспоминая Высоцкого. – Вот на этих ступеньках он сидел, читая нам свои стихи и совершенно искренне горюя об их неиздании. Я очень старалась ему помочь, пробить туманное и непонятное сопротивление официальных лиц. Но что я могла?.. А как ждал Володя своей книги при жизни, как удивительно наивно, по-детски хотелось ему увидеть свое слово напечатанным…

Какой прекрасный поэтический поединок, творческая дуэль или турнир мог состояться в свое время между Беллой Ахмадулиной и Владимиром Высоцким в экспериментальном фильме братьев Элема и Германа Климовых «Спорт, спорт, спорт», в котором самым органическим образом вплетался философско-поэтический диалог о природе спорта.

Идея потенциальным «дуэлянтам» понравилась, и они сразу же согласились работать вместе. Однако Высоцкий затянул с выполнением заказа, и Белле пришлось выступать соло.

Но все-таки идея воссоединить на экране, казалось бы, несовместимый, а посему еще более заманчивый дуэт Высоцкого и Ахмадулиной витала и манила. Ее подхватила кинорежиссер Лариса Шепитько. Начиная свой новый фильм «Ты и я», она видела в роли главной героини только Беллу. А ее партнерами – Владимира Высоцкого и Юрия Визбора. Жаль, но в силу многих обстоятельств постановщику пришлось искать замену сначала Высоцкому, а потом последовал черед и Ахмадулиной.

Но за Беллу Лариса Шепитько держалась отчаянно. Текст героини фильма в ее исполнении звучал совершенно непривычно! «Она, – рассказывал Визбор, – называла меня Сашей, читая вслух свои места в диалогах. Мы репетировали с Беллой два месяца. Места для репетиций были самые разные – дом Ларисы, моя квартира, «Мосфильм» и даже поляна в Ситеневе, где на берегу водохранилища в палатках отдыхали мои друзья – альпинисты, автогонщики, воднолыжники. Да, в общем, это был роман, конечно, предчувствие счастья работы, время совместных чаепитий, цитирование мест из еще не сыгранных и не снятых мест сценария…»

Однако последовал категоричный запрет Госкино на участие в фильме «непрофессиональной актрисы». А так как приказ о запуске картины в производство был уже подписан, на поиски актрисы оставался всего один вечер. Выручила Алла Демидова. Но получился совсем другой фильм, который на экране не узнала даже режиссер-постановщик.

* * *

…Сколько раз Белла уже смотрела «Доброго человека из Сезуана»? Пять, шесть? Или все десять?.. Но сегодня спектакль был особенный – им театр знаменует свой 10-летний юбилей. И все волнуются, словно дебютанты. Даже многоопытный Любимов, даже Высоцкий, который вон как неловко дернулся в сцене свадьбы, заехав пиалой в глаз Водоносу-Золотухину.

А после спектакля был банкет в «верхнем буфете» и обязательный концерт-капустник. Высоцкий пел свой фантастический «Театрально-тюремный этюд на таганские темы»:

Пьем за того, кто превозмог и смог,

Нас в юбилей привел, как полководец.

За пахана! Мы с ним тянули срок –

Наш первый убедительный «червонец».

Потом были другие, тоже прекрасные тосты. У всех были счастливые лица, и каждый чувствовал себя дома.

Когда объявили перекур, случайной компанией пошли в гримерку Высоцкого. Болтали так, о пустяках. Потом Смехов с загадочным видом извлек из недр шкафа бутылку коньяку, а Золотухин стаканы. Самым естественным образом разговор переключился на литературные темы. Тем более что повод был: Золотухин как бы имел право высказываться на сей предмет профессионально – как-никак журнал «Юность» (!) уже явил миру молодого прозаика. После тостов в честь дебютанта Высоцкий протянул Белле свежий номер «Литературки».

– Это, надо понимать, на «закуску»? – улыбнулась она.

– Что-то вроде того. Как тебе шедевры эпистолярного жанра твоих коллег? «Конец литературного власовца»! Просто за душу берет: «…Мы никогда не слышали от Солженицына ни одного слова в осуждение преступной фашистской хунты в Чили, в осуждение наглеющего фашизма в других странах, но сколько черных слов находит он, чтобы принизить, оболгать нашу страну, являющуюся светом, надеждой человечества, чтобы забросать грязью ее славу, ее идеалы… Считаю правильным решение о выдворении Солженицына за пределы нашей Родины».

Подпись – «Степан Щипачев». Бел, это ведь он, кажется, бессмертные строки о пионерском галстуке изрек – «Как повяжешь галстук, береги его: он ведь с нашим знаменем цвета одного…»? Верно? Ты его знаешь?

– Знаю, – невесело кивнула Белла. – Он мне очень помог в свое время. Ему, не помню уж кто, передал мои ученические стишки. Степан Петрович прочел и стал названивать моим родителям, хотел со мной повидаться, поговорить. Они подобным были сражены, считая мои литературные занятия лишь шалостью. А тут сам Щипачев! При этом такие комплименты…

– Да он просто клинья под тебя подбивал, – усмехнулся Высоцкий. – Тоже мне первооткрыватель формулы любви, которая – «не вздохи на скамейке и не прогулки при луне»… Козел старый…

– Во-первых, не такой уж старый, ему еще пятидесяти не было. А во-вторых, я от молодой гордости своей, скованностью и неуклюжестью как могла уклонялась от этих встреч. Но, тем не менее, он все-таки нашел возможность увидеться, поговорить, а потом помог напечататься. Но теперь… Не знаю… Заставили, скорее всего. Знаешь, ведь есть разные методы…

Помолчала. Потом добавила:

– Я помню одного потрясающего человека, которого всю жизнь подвергали гонениям, обыскам и всему прочему. За что? Просто за собственный способ мышления! Но в нем не было ущербности изгоя. Когда я его спросила, а как его дети переживают все эти обыски, он мне ответил: «Дети-то привыкли, а вот собачка очень нервничает».

* * *

Дружба для нее, как и для Высоцкого, была наиглавнейшей ценностью. Культ дружбы Ахмадулина воспевала с неистовою страстью и силой. Ибо знала: «свирепей дружбы в мире нет любви».

У них были общие братья и сестры «по крови», по духу. И неприкаянный гениальный сценарист и поэт Геннадий Шпаликов, и великий мим Леонид Енгибаров, и бесконечно дорогой обоим все тот же Василий Шукшин, и редкостно талантливое киносемейство Климова-Шепитько, и неподражаемый Зиновий Гердт, фантастические Сергей Параджанов и Михаил Жванецкий…

С юности очарованная и благословенная Павлом Антокольским, Белла непременно стремилась познакомить Высоцкого с ним, хранителем традиций старой русской поэтической школы. «Однажды Владимир Семенович пришел и совпал у нас дома с Антокольским, – радовалась их случайной встрече Ахмадулина. – Павел Григорьевич много слышал о Высоцком, но никогда его не видел. И тут совпало чудо, и я – только счастливый свидетель этого совпадения.

Высоцкий и Антокольский замечательно разговаривали друг с другом, замечательно. Павел Григорьевич, как человек много старше, хотя, впрочем, совершенный ребенок, иногда капризно, а иногда нежно и влюбленно спрашивал у Высоцкого о том или о другом. И с необыкновенной нежностью Высоцкий отвечал Антокольскому. И, конечно, они поехали на улицу Щукина, где Павел Григорьевич жил. Совершенно обольщенный и очарованный, Антокольский хотел подарить все, что у него было. Свои книги, вообще все, что было. А уже потом матушка Владимира Семеновича Нина Максимовна спрашивала: «А почему в этот день осталось от Антокольского столько подарков Высоцкому? Они все подписаны…»

Если Высоцкий интерес к поэзии объяснял также личностями самих поэтов, которые вели себя в этой жизни достойно, то Ахмадулина полагала, что «поведение на белом свете – это все равно что поведение на сцене. Человек – всегда театр для другого. И поэт, и артист изначально трагедийны». В подтверждение приводила пример Енгибарова: «Мы с Леней сильно совпадали по душевному и сценическому устройству… У Лени был особенно трагический склад – как и подобает настоящему клоуну. Что-то гибельное. Плюс еще все не ладилось, кошмарное время… На меня это действовало иначе: неизбежно, но в общем-то я плевать хотела. Хотя трагедийность мне тоже присуща. Енгибаров однажды сказал: «Белла, вы должны со мной работать». Желтые розы, которые он принес в тот вечер, я долго хранила…» Как и слова, которые он произнес однажды, словно запоздалое признание в любви: «Беллочка, на всем белом свете есть только два трагических клоуна – ты и я…»

25 июля 1972 года стало последним днем жизни Енгибарова. В Москве тогда стояла небывалая жара и засуха. В пригороде горели торфяные болота, и воздух был таким, что в нескольких метрах человека невозможно было увидеть. Но смерть выцелила одного, самого беззащитного…

Владимир Высоцкий, потрясенный трагической гибелью друга, прощаясь, написал:

…Умер шут. Он воровал минуты —

Грустные минуты у людей.

Разве кто-нибудь мог тогда предположить, что именно 25 июля, пусть через восемь лет, в 1980-м, обернется проклятой датой и для самого Высоцкого?..

Владимиру Семеновичу так хотелось, чтобы те люди, чьей дружбой и талантами он особенно дорожил, стали близкими и для Беллы. Он с небывалой гордостью представлял ей легендарного золотоискателя Вадима Туманова. «У Володи был острый взгляд на жизнь. И ему были близки люди простые, честные, благородные, далекие от светских московских развлечений… Туманов показался мне немного медлительным, но в нем угадывалась какая-то огромная внутренняя сила… Все это было ново и волновало: артель, Сибирь, золотоискатели – смелые люди, официально получающие большие деньги…»

Для Туманова же главным было то, что «Белла была одной из немногих, кто действительно хотел, чтобы Володя был напечатан, очень старалась помочь…». В день знакомства у Беллы под руками как назло не оказалось ее сборника, и она подарила Вадиму Ивановичу свежий типографский оттиск стихов, надписав: «Дорогой мой, родной Вадим! Спасибо тебе – за Володю, за меня – всегда буду верить, что твоя сердечная расточительность охранит твое сердце, твою жизнь. Всегда твоя Белла».

Когда она спустя годы читала (вернее, слушала чтение вслух) книгу жизни Туманова, ее поразил «этот шедевр человеческой доблести. Лагерные воспоминания вообще в принципе представляют ценность. А она еще и о том, как человек, не будучи подготовлен к страшным обстоятельствам, сохраняет честь, достоинство…».

Ей совершенно было чуждо определение «своего круга». Объясняла это просто: «У меня никогда не было своего круга, потому что у меня никогда не было тщеславия…» И добавляла: «В устройство моего характера очень прочно входит отстраненность обожания. Потом, по величию творчества человека всегда можно сказать о величии его души». Но не позволяла душевную близость с тем или иным человеком ставить в прямую зависимость от степени его таланта. Хотя однажды допустила легкую бестактность. Как-то из озорства, куража, может быть, настойчиво потребовала, чтобы на одной дружеской вечеринке по очереди выступали Михаил Жванецкий и Владимир Высоцкий. Слушала, до слез хохотала и аплодировала миниатюрам Жванецкого, потом застыла перед песнями-монологам Высоцкого. Помолчала, все взвесила и честно сказала: «Все-таки – Высоцкий!..» Вспоминая об этом случае, Михаил Михайлович с обезоруживающей улыбкой обреченно говорил: «Вот так я с этим и живу всю жизнь…»

* * *

Ахмадулина откровенно радовалась любовному союзу Марины Влади и Высоцкого, благословляла эту пару и даже немножко завидовала им. Не сдерживая чувств, писала на титуле своей новой книжки «Стихи»: «Володя, как я люблю тебя! Как я счастлива, что – ты! Марина, моя нежность к тебе, мое безмерное восхищение – как объяснить? Люблю. Целую. Белла».

А Марина говорила мужу о Белле: «Она живет в другом пространстве. У нее своя планета».

Мой подвиг одиночества нелеп,

И суд мой над собою безрассуден, —

с горечью сознавала Белла в канун своего тридцатилетия, потерпев уже две сердечные неудачи. Потом случилась еще одна – нелепый и угарный брак с сыном классика балкарской поэзии Кайсына Кулиева Эльдаром…

Только через десять лет она наконец-то обрела душевное равновесие и покой с художником Борисом Мессерером. Он станет для нежной и хрупкой женщины надежной жизненной опорой, станет тем, к кому она решит обращаться только так: «О, поводырь моей походки робкой».

Летом 1976-го Борис Асафович и Белла решили узаконить свои отношения. Тем днем, вернее, вечером, когда в мастерской Мессерера собрались самые близкие друзья, безусловно блистал Владимир Высоцкий, который весь вечер пел для невесты и жениха.

«С тех пор, – вспоминал Мессерер, – мы тесно дружили вчетвером»: Влади и Владимир, Белла и Борис. По его мнению, «произошло некое единение людей, проживающих похожую жизненную ситуацию. Мы с Беллой и Володя с Мариной совпали друг с другом в определенном возрасте и в определенном, довольно трудном соотношении, когда наши судьбы в значительной мере уже сложились. Все мы были достаточно известны и, быть может, даже знамениты. Каждому из нас надо было что-то в себе менять так или иначе, чтобы соответствовать друг другу. Но владевшая нами страсть… превозмогала те препоны, которые жизнь громоздила на нашем пути. И это нас сближало».

Их встречи происходили чуть ли не через день. Иногда на Поварской (Воровской), но чаще – в доме у Высоцкого на Малой Грузинской: «Там общаться было удобнее, потому что квартира отличается от мастерской большей приспособленностью к уюту, хотя все мы были «неуютные» люди и ощущали себя мятежными душами».

Обычно, созвонившись днем с Мариной, часам к девяти вечера они приезжали. У хозяйки уже был готов стол с прекрасными напитками и разнообразными угощениями. Владимир приезжал попозже, уже после спектакля. «В нашем с Мариной застолье, – рассказывал Борис Асафович, – Володя никогда не выпивал. Он рассказывал всякие театральные новости. Всегда был душой компании и всегда был на нервном подъеме. К концу ужина Володя говорил: «А хотите, я вам покажу… одну свою новую вещь?» Он брал гитару и начинал петь. Иногда врубал мощную технику и воспроизводил только что сделанную запись. И всегда это было для нас неожиданным, и всегда буквально пронзало сердце. Сидели допоздна – далеко за полночь. С ощущением праздника, который дарил нам Володя».

Конечно же, они встречались и случайно, на лету, без всякой чинной предварительной договоренности.

«Мы делаем крюк через заваленную всяким хламом, но уютную дачу Беллы Ахмадулиной, – вспоминала свои московские путешествия Марина Влади. – Чувствуется, что внешний вид дома не имеет никакого значения для хозяев. Мебель здесь совершенно случайная, чистота сомнительная. Кошки и собаки играют прямо на кроватях с детьми поэтессы… Если Белла дома, все затихают и лишь только слушают. Звучит ее неподражаемый голос, бледное трагическое лицо поднято к небу, шея напряжена, вены как будто готовы лопнуть – это и боль, и гнев, и любовь. Выпив немного вина, она разражается веселым и свежим смехом, и время, остановленное на какой-то момент ее талантом, потекло вновь…»

Однажды волею судьбы Белла оказалась в Минске, на студии «Беларусьфильм», куда ее заманил знакомый режиссер Валерий Рубинчик. Он снимал картину о мальчишках и войне, но работа шла очень трудно. И тут режиссера осенила идея, он позвонил Белле, принялся жаловаться, что вот, мол, льет проливной дождь, а выпить нечего, фильм запрещают, говорят, что слишком мрачный… Может, нарифмуешь что-нибудь, Белла?.. Выручай!

Сценарий ей был знаком, он был трогателен и необычен. Она «нарифмовала»:

Жизнь давно разминулась с войной,

Но страданьем детей и поэтов

Неизбывных цветов и сонетов

На земле нескончаем венок…

И потом, по просьбе режисера, приехала на Минскую киностудию, чтобы записать на пленку закадровый текст.

В тот день работа длилась бесконечно долго, дубль за дублем. Барахлила техника, капризничал свет. Когда все наладилось и звукорежиссер дал отмашку, Белла вновь начала читать. Валерий Рубинчик любовался ею, тихо радовался тому, что она нежданно-негаданно подарила ему название для будущего фильма – «Венок сонетов». Но!.. Неожиданно дверь в студию решительно распахнулась, и на порог буквально влетели Высоцкий и Марина Влади. Откуда, как? Оказывается, в соседнем зале они записывали песни к какому-то фильму. Кажется, у Виктора Турова…

Уже облагодетельствованная белоруссами Белла тут же взялась теребить Высоцкого за рукав:

– Володя, а вот тебе деньжонки!

– Какие еще деньжонки? Ты что, с ума сошла?!

– А помнишь, я тебя просила, и ты мне тогда привез. Забыл? Позволь отдать…

Месяц назад, когда Белла сидела, как говорится, на нуле, сетуя на горькую судьбину по причине полного безденежья, она набрала номер телефона Высоцкого. «Он думал буквально полминуты, где взять деньги, – позже рассказывала она Марине, – а потом привез их. А ведь у него самого не было, он для меня достал!»

Теперь они счастливо смеялись в пустеющей студии, а Высоцкий все повторял смешные и странные слова Беллы: «Позволь отдать…», «Позволь отдать…». «А потом, – радостно вспоминала Ахмадулина, – они спешно забрали меня и увезли куда-то веселиться…»

В обыденной жизни манеры общения Беллы подчас были не отличимы от сценических. Ее речь, совершенно индивидуальная, изысканная, из ее уст лилась естественно. Она легко пользовалась не затертыми словами. Предпочитала говорить: «Мы еще совпадем на этом свете» – другой бы сказал просто: «Встретимся, увидимся» или – «Пока, до встречи». Белла не могла говорить «за границу», вернее, могла, конечно, но произносила по-своему – «чужестранствие». Возвращала словам первородство – «калитка», «привратник»… Везде и всюду следовала своему правилу: «Литература – есть искусство ставить слово после слова».

Люди недалекие, малообразованные посмеивались, но все-таки побаивались ее острого язычка.

Как-то в Доме литераторов, сидя за столиком, Ахмадулина заметила проходившую мимо известную женщину, в ту пору бывшую достаточно зловредным секретарем Союза писателей. Белла пригласила ее присесть, и гостья, пользуясь моментом, с ходу, под водочку, учинила пламенную политинформацию о падении нравов. Ахмадулина, вежливо выслушав гостью, кротко произнесла: «Вы знаете, я пригласила вас за стол как даму. А как секретаря Союза писателей я, простите, посылаю вас на…»

Куда уж было им, секретарям, переспорить Бродского, который считал Беллу Ахмадулину «несомненной наследницей лермонтовско-пастернаковской линии в русской поэзии», поэтом, чей «стих размышляет, медитирует, отклоняется от темы; синтаксис – вязкий и гипнотический – в значительной мере продукт ее подлинного голоса». Он сравнивал ее поэзию с розой, при этом уточняя: «…сказанное подразумевает не благоухание, не цвет, но плотность лепестков и их закрученное, упругое распускание…»

А еще Белла очень любила получать от Высоцкого письма. «Радовалась, – говорила она, – когда Володя и Марина уезжали на автомобиле в Париж. Тогда я сидела возле окна и думала: как здорово, что они сейчас едут в этом автомобиле. И им хорошо вдвоем. Володя всегда мог написать строчку, после которой было хорошо несколько дней…»

Однажды из Германии ей с оказией передали коротенькое послание: «Беллачка дорогая, мы остановились в Кельне. Погуляли. Я про тебя думала и ришила, через Бабека, который скоро приедет в Москву, тебе кое что передать. Вот Боре наски американские и громадный привет! Тебя я целую и люблю Марина» (своеобразие грамматики Марины Влади сохранено).

Дальше на той же открытке была приписка от Высоцкого:

Расположились мы нагло и вольно

В лучшей гостинице города Кельна!

И мы тебя целуем. А дальше – рифмуй, продолжаем бу-ри-м-е-е-. Целую тебя и Бориса. Володя. 6 января 1976».

Ахмадулина, конечно, не могла отмолчаться:

Продолжить повелел…

быть посему, Володя.

Мне страшно преступить

незнаемый рубеж

меж вечностью и днем,

где поступь Новогодья

в честь поросли младой уже взяла

разбег.

Мысль о тебе ясна. Созвучья слов

окольны.

Но был чудесный день. Ты и Марина

в Кельне.

Так я пишу тебе вне правил буриме,

вне правил общих всех,

вне зауми решенья

тебе воздать хвалу, что, как хула,

скушна.

Солнце-морозный день, день

твоего рожденья.

Чу – благодать небес к нам, сирым,

снизошла.

25 января 1976».

* * *

…На Восточном вокзале в Париже московских гостей встречала Марина Влади. После объятий и поцелуев Ахмадулина уже на перроне стала интересоваться, откуда она может отправить телеграмму-«молнию» в Москву.

– Текст я набросала еще в поезде, – теребила она Марину. – А еще лучше было бы по телефону надиктовать его стенографистке…

– Хорошо-хорошо, – успокаивала ее Влади. – Сейчас приедем домой и сразу же позвоним… Подожди совсем немного. Жить вы будете у меня. На rue Rousselet – это такая маленькая, тихая улочка, у меня пустует небольшая квартирка с четырьмя крошечными комнатами. Я уже все подготовила. Вам будет уютно. Рядом «Бомарше», знаменитый парижский магазин…

Едва добравшись до улицы Рюссле, дамы сразу же принялись названивать в Москву, в редакцию «Литературной газеты». Белла продиктовала три фразы – «Алиса опять и всегда в Стране чудес, как в моем и в вашем детстве…». Потом потребовала, чтобы стенографистка перечитала ей продиктованное и попросила сделать приписку для дежурного редактора – «Это крайне, крайне важно! Обязательно вставить в мою заметку «Однажды в декабре». Что угодно можно сокращать, но это – обязательно оставить. Прошу. Очень прошу. Очень Ваша Белла».

Всё! Теперь можно взяться за чемоданы, разбирать вещи, приступать к раздаче рождественских подарков, принимать душ и – скорее на улицы Парижа!

– Марин, а можно будет еще раз позвонить, уточнить, дошла ли моя записка? – никак не могла угомониться Ахмадулина.

– Ну конечно, Беллочка. У меня открытый счет. Сколько угодно, куда угодно и кому угодно будем звонить. Володе в первую очередь. Но сначала – к столу!..

– … вскипело!

Марина непонимающе посмотрела на Беллу: «Que?»

– Это выражение от Миши Жванецкого: «Прошу к столу – уже вскипело!»

Через три дня в Париж прилетел Высоцкий и вручил Белле тот самый номер «Литературки», который принес ему в театр Сева Абдулов: «Ваш автограф, мадам!»

«Он, – рассказывал Борис Мессерер, – будучи, как всегда, «на нерве», вносил в общую жизнь особое напряжение. Белла была тоже заряжена громадным нервным напряжением. И происходило нечто, похожее на вольтову дугу. Когда они встретились, перенапряжение в маленькой квартирке било через край, и наступала гроза с громом и молниями. Володя старался найти выход своей энергии и предлагал какие-нибудь неожиданные проекты…»

– Так, через час нас у себя ждет Миша Шемякин! – объявлял он, и все беспрекословно подчинялись его воле.

Гостей Шемякин принимал по московской привычке, конечно же, на кухне. Экстравагантная внешность и манеры художника сразу были разгаданы – вынужденная маска, и легкая настороженность, сковывавшая гостей при первом знакомстве, мгновенно улетучилась. Ну, а уж после второй-третьей, как приговаривал Высоцкий, «когда все уже друг друга любят…». Правда, Мессерер уточнял, выпивали, «собственно, только мы с Беллой, потому что Володя и Миша были «в завязке». Марина тоже выпивала свою рюмку, но у нее была отдельная бутылка виски, которую она носила в сумочке…».

На следующий день Высоцкий устраивал «культпоход в кино»: «Ребята, дома вы этого не увидите! Бертолуччи! «Последнее танго в Париже»! Вперед!» Вечером он, неугомонный, заваливал гостей книгами авторов, чьи имена в Союзе даже упоминать было… чревато: Александр Солженицын, Андрей Синявский, Владимир Максимов, Виктор Некрасов… Поэтические сборники Бродского, последние произведения Набокова… Кипы номеров журналов «Грани», «Континент»…

Увидев среди этого «полного собрания сочинений» скромную книжицу Ерофеева «Москва – Петушки», Белла восторженно ахнула:

– Веничка! Мы же его отлично знаем. Удивительный человек! Он сам поэма…

Высоцкий мигом раскрыл книгу и с особым чувством прочитал: «Пьющий просто водку сохраняет и здравый ум, и твердую память или, наоборот, – теряет и то, и другое. А в случае со «Слезой комсомолки» просто смешно: выпьешь ее сто грамм, этой слезы, – память твердая, а здравого ума как не бывало. Выпьешь еще сто грамм – и сам себе удивляешься: откуда взялось столько здравого ума? И куда девалась вся твердая память?..»

Друзья захохотали, а Высоцкий, указывая на Беллу, подносившую платочек к глазам (чтобы тушь не потекла!), озорно подмигнул: «А вот вам и слеза комсомолки!» И продолжил, смакуя: «…Даже сам рецепт «Слезы» благовонен. А от готового коктейля, от его пахучести, можно на минуту лишиться чувств и сознания. Я, например, лишался.

Лаванда – 15 г. Вербена – 15 г. Одеколон «Лесная вода» – 50 г. Лак для ногтей – 2 г. Зубной эликсир – 150 г. Лимонад – 150 г.

Приготовленную таким образом смесь надо двадцать минут помешивать веткой жимолости. Иные, правда, утверждают, что в случае необходимости можно жимолость заменить повиликой. Это неверно и преступно. Режьте меня вдоль и поперек – но вы меня не заставите помешивать повиликой «Слезу комсомолки», я буду помешивать ее жимолостью. Я просто разрываюсь от смеха, когда при мне помешают «Слезу» не жимолостью, а повиликой…»

Высоцкий хлопнул в ладоши: «Мать, а где у нас жимолость?!» – «Да у нас, милый, даже зубного эликсира-то не осталось», – тут же отозвалась Марина с грустью и сожалением пассажирки, только что выпавшей на перрон Курского вокзала из пригородного поезда «Москва – Петушки».

– Вы, может, не знаете, как Веничка оценивает людей, – спохватился Мессерер. – Если ему человек не нравится, он говорит: «Я ему ничего не налью». Когда речь заходит о ком-то из друзей, например о Битове, говорит: «Ну, Битову налью полстакана»…

– А ко мне Веничка благоволит, – не удержалась Белла. – Уж кому-кому, говорит, а Ахатовне я стакан бы налил. Вот!

– Я тоже, – сказал Высоцкий и подлил в ее бокал коньяку.

Назавтра он улетел в Москву – вечером на Таганке был «Гамлет». А Марина отправлялась в Будапешт, где снималась в фильме «Их двое». На время своих отлучек опекать гостей они поручали Мише Шемякину. Ахмадулина и Мессерер бывали на открытии персональной выставки своего старого знакомого Эдика Штейнберга, в мастерской Оскара Рабина. А вечером Шемякин устраивал для москвичей гулянки в шикарных парижских кабаках, где его прекрасно знали и старались угодить. Миша заказывал мясо «a la Shatobrian» и красное вино, одаривал гостью корзинами роз…

Когда из разных стран в Париж вновь слетались Владимир и Марина, феерия продолжалась. Однажды Марина пригласила Беллу и Бориса в гости к своей подруге Симоне Синьоре… Потом организовала свидания с другими легендарными знаменитостями – драматургом Эженом Ионеско, режиссером Милошем Форманом. А сколь радостно-горькими были встречи со вчерашними соотечественниками Викой Некрасовым, Мстиславом Ростроповичем, Мишей Барышниковым!.. «Распространенье наше по планете», — азартно пел Высоцкий и усиленно рекомендовал всем приглашенным коктейли по-ерофеевски: «если недостает ингредиентов для «Слезы комсомолки», неплохо бы отдаться «Хаананскому бальзаму» – ах, дефицит денатурата и политуры очищенной?! – тогда извольте, мадам, подать на стол «Сучий потрох»!

Как-то московские гости заблудились в «джунглях Парижа» и с огромными трудностями набрели-таки на дорогу, ведущую к улице Рюссле. Встречая гостей у порога, Высоцкий задумчиво сказал: «Знаешь, Белла, в одном я тебя все-таки превзошел». – «Да что ты, Володя! – засмеялась измученная Белла. – Ты меня во всем превзошел!» – «Да нет. Я ориентируюсь на местности еще хуже, чем ты…»

Но, конечно, легендарный ресторан «Распутин» Высоцкий, безусловно, мог отыскать даже с закрытыми глазами. Он водил туда гостей слушать Алешу Дмитриевича. Иногда к ним присоединялся Костя Казанский, Костя-болгарин, великолепный аранжировщик и гитарист, с которым Владимир как раз в те дни работал над записями своего будущего парижского диска.

К ним за столик после своего выступления подсаживался колоритный Алеша Дмитриевич, представитель великой династии, ублажавшей своим искусством не одно поколение русской эмиграции. Слушая его, Ахмадулина шептала Высоцкому: «Господи, Володя, на каком языке он поет?! Давай напишем ему слова!» А Владимир отвечал: «Оставь, Белла, это его язык, русский. Язык Алеши Дмитриевича!»

Бывало, после «Распутина» всей компанией они отправлялись в другой русский ресторан, «Царевич», – «французские бесы – большие балбесы. Но тоже умеют кружить!..» — где блистал патриарх ночного Парижа Владимир Поляков…

Когда наконец все оказывались в домашнем тепле на rue Rousselet, «темой наших разговоров, — вспоминал Мессерер, — всегда становилась одна: как сделать так, чтобы Володя мог подольше оставаться в Париже. Занятость Высоцкого в любимовском театре была чрезвычайно высокой. Из Москвы то и дело раздавались звонки с требованием приезда на очередной спектакль. Особенно часто тогда шел «Гамлет». Без участия Высоцкого спектакль был немыслим. Потом Володя возвращался, пару дней осматривался, в лучшем случае давал один-два концерта и должен был вылетать обратно в Москву. Больно было смотреть на это существование урывками…»

В московском доме у Беллы Ахатовны хранился волшебный шарик. Подарил его один немецкий поэт-переводчик. Однажды она заметила, что в этом шарике что-то есть. Дети в него глядели, уходили с ним куда-то, загадывали какие-то свои желания. Некоторые исполнялись, и это называлось «сиянием стеклянного шарика». Перед поездкой во Францию Ахмадулина «попросила стеклянный шарик» исполнить мечту – дать ей шанс поклониться Владимиру Набокову. И такая встреча состоялась!

«Когда мы, вопреки положенному сюжету судьбы, – делилась своими впечатлениями Белла, – оказались под Рождество в Париже, я, совершенно ни на что не рассчитывая, написала письмо Набокову, всю ночь писала, никак не полагая, что я его увижу. Тем не менее мне сразу же позвонила его сестра, сказала, что ее брат сразу же заметил мое письмо и приглашает нас к себе… Я любовалась Набоковым, восхищалась им и поражалась, как величие этого человека совпадает с его обликом, образом…»

Потом, по возвращении в Париж, будучи на балете Бежара, Белла Ахатовна обратила внимание, что маэстро в роли короля Лира вышел на сцену с шариком, подобным ее собственному, только побольше. Ей объяснили, что этот шар считается гадательным, предсказательным. «Но у меня была игрушка, – ясно видела Ахмадулина, – а вот то, что держал в руках Бежар, это совсем другое. Конечно, магия есть. Есть эти таинственные силы – силы, связывающие сердца. А иначе – зачем все?..»

* * *

«Я имела счастье числиться в его товарищах, – с гордостью не раз повторяла Белла Ахмадулина, вспоминая Высоцкого. – При мне он нисколько не тушевался. Я уверена, что свое место он знал и знал, что место это единственное. Но при этом он искал суверенности, независимости от театра, от всего, чему он что-то должен. Ему, конечно, больше всего хотелось писать… Он искал подтверждения своей литературности…

О, если бы вы только знали, как желала я тогда, чтобы его печатали! Как вредило ему, что стихи не печатались. Он вытягивал голосом по три варианта строки, а решения – ни одного…»

Наконец, улучив подходящий момент (Белла выяснила, что составителем очередного выпуска традиционного альманаха «День поэзии» будет Петр Вегин, «проверенный, наш товарищ», а главным редактором Евгений Винокуров, тот самый ее наставник по литстудии при ЗИЛе), Ахмадулина передала Вегину подборку стихов Высоцкого. При этом уговаривая, объясняя, что это непременно надо пробить.

– Беллочка, что же ты меня-то агитируешь? – возмущался Петр. – Ты лучше подготовь свои стихи…

– Ах да!.. Но ты не забудь. Богом тебя прошу, не забудь про Володины стихи…

Интрига удалась. И Винокуров, умница, оказался на высоте. Прикинув, что к чему, сказал: «Попробуем. Сделаем вид, что мы не знаем, кто такой Высоцкий…» Правда, подписывая альманах в печать, главный редактор издательства «Советский писатель» Карпова вымарала две строфы из «Дорожного дневника». Ахмадулина переживала: «Оно было искажено, что-то там выкинули…»

Но, тем не менее, ура! В печати – «День поэзии 1975» – впервые появилось большое стихотворение поэта Владимира Высоцкого «Ожидание длилось, а проводы были недолги…», стихотворение! – а не просто текст песни с нотами «О друге»… Автор ликовал: «Размочили!» Но Белле устало выговаривал: «Ну, зачем ты это делаешь?»

В какой-то момент Ахмадулиной казалось, что ее союзником в «деле Высоцкого» может стать поэт Луконин. Михаил Кузьмич был человеком влиятельным и авторитетным, входил в состав правления Союза писателей СССР, возглавлял столичную писательскую организацию, и в то же время был простецким, с юмором мужиком.

Волей случая оказавшись в гостях у радушных Лукониных, Белла, как бы между делом, завела разговор с Михаилом Кузьмичом, Мишей, о непростой судьбе Высоцкого, о его проблемах с публикациями. Обстановка располагала, тосты следовали один за другим, сердечная подруга поэта Аня расстаралась, накрыв прекрасный стол. Да и сам Луконин казался Белле и Борису всепонимающим человеком.

Белла говорила:

– Миша, может, можно как-то Высоцкому помочь – он беззащитный человек, как все актеры, подвластный режиссеру. Но в театре ему уже разрешают петь его песни со сцены. Это уже немало, значит, нет полного запрета на его творчество. Пластинки хоть понемногу, но выходят. Вот в «Дне поэзии» напечатаны его стихи. Может быть, все-таки примете его в Союз писателей?

– Только через мой труп! – отрезал Луконин.

«Понять отказ Луконина мы не могли, – вспоминал свое разочарование Мессерер. – Было очевидно, что стихи Пастернака не должны ему нравиться… Со стихами Бродского он вряд ли был знаком… Но почему он при этом не воспринимал стихи Высоцкого, было непостижимо. Я думаю, разгадка в том, что он был насквозь проникнут советской идеологией…»

Белла Ахатовна по себе прекрасно знала, как трудно, когда тебя не печатают. Высоцкого не печатали, и это было чем-то причиняющим ему непрерывную боль. Потому-то он с готовностью отозвался на предложение Василия Аксенова опубликовать свои стихи хотя бы в полуподпольном альманахе «МетрОполь»: «Ребята, берите все, что хотите!» Тем более в такой компании – Андрей Вознесенский… Фазиль Искандер… Андрей Битов… Юз Алешковский… Фридрих Горенштейн… Разумеется, сам мэтр Василий Павлович Аксенов в обнимку с Апдайком … И, конечно же, Белла Ахмадулина… Да после каждой фамилии стоило было ставить восклицательный знак!

На дворе миротворствовал глухой застой, в литературе – «состояние тихого перепуга». В названии альманаха его составители попытались зашифровать распространенное в те годы противопоставление эмигрантской литературы и «метрополии». Но под обложкой не было никакой «антисоветчины». Просто авторы решили создать сборник «отверженной литературы», опубликовав свои произведения в обход – нет-нет, в укор! – цензуре.

«Мы думали, – рассказывала Белла, – как хорошо, что наша дурашливость оказалась гораздо умнее злости и ограниченности этих… дураков. Мне кажется, главное достижение «Метро́поля» было в том, что молодые поэты получили возможность напечатать то, что они хотели, хотя бы даже в машинописном варианте. Если бы вы видели, какая для Володи Высоцкого это была радость! Он ощутил себя поэтом, признанным!.. Это появление в сборнике очень важным было для него, очень…»

Когда в квартире матушки Аксенова Евгении Семеновны Гинзбург на Красноармейской подпольщикам-метропольцам стало тесновато, они перебрались на Поварскую, в мастерскую Мессерера. Тем более что Борис изъявил желание принять живое участие в художественном оформлении альманаха: он придумал фронтиспис и бренд – граммофон.

«Володя Высоцкий приезжал все время с гитарой и пел, – вспоминал «золотые денечки» хозяин штаб-квартиры редколлегии. – Он сидел здесь, в моей мастерской, правил машинописные копии, исправлял огрехи… Ведь в голосе песня звучит иначе, голосом можно что-то исправить, подать… а в напечатанном виде вылезают какие-то неточности, слабые рифмы. И эта его правка была как бы дополнительным штрихом к тому ощущению свободы и первозданности, которое мы чувствовали, выпуская «Метро́поль».

Очень скоро прижилась традиция: когда Высоцкий звонил в дверь, на вопрос хозяев «Кто там?» он громогласно вопрошал: «Здесь делают фальшивые деньги?» Все хохотали, понимая, что получат за свои дела по зубам.

Душой «подпольного» сообщества была, естественно, Белла. Один из инициаторов создания альманаха, молодой прозаик Виктор Ерофеев, впервые увидев ее, был ошеломлен: «Она меня, конечно, полностью очаровала. Она сочетала в себе божество и принцессу. С одной стороны, ее поэзия была очищена от всякого советизма, а с другой – это была молодая женщина, ужасно привлекательная, острая, своенравная, высокомерная, в общем, все там переплеталось. Образ, конечно, был величавый. В альманах Ахмадулина отдала свою повесть «Много собак и собака»… Но дальше она была просто гостеприимной хозяйкой… Альманах «Метро́поль» просто отдыхал у нее на чердаке. А когда мы собирались, дело никогда не доходило до чая. В доме чая не было. Была выпивка – в основном, водка, но, с другой стороны, было много шампанского. А к выпивке было что-то, нечто, закуска, но никогда не было изысканной еды. Пили все…»

А Высоцкий пел, и Белла читала стихи. «Она это делала не часто, – рассказывал однофамилец разработчика рецептуры уникальных коктейлей, – ее надо было попросить. Но она их читала и во время застолий тоже. Вставала, закладывала руки за спину, поднимала высоко подбородок и читала стихи таким серебристым голосом. Всегда одетая в черное: в черные брюки, в черную блузу или какой-то пиджачок. В общем, она всегда была черная или белая…

На чердаке была вторая столица России. Первая, первый центр был Кремль, а вторая – чердак Ахмадулиной…»

«Мы были в унынии после очередного погрома, – вспоминал Василий Аксенов, – подташнивало от очередных мерзостей секретаришек, наших же бывших товарищей. Володя спел нам тогда две вещи, старую – про Джона Ланкастера и совсем тогда новую – «…мы больше не волки»… Все переменилось волшебно. Волна братства и вдохновения подхватила нас».

Затевая свою «дурашливость», многоопытные и «закаленные в боях» Аксенов, Ахмадулина, Битов и другие, «из породы битых, но живучих», конечно, прекрасно понимали, чем все это и для всех может закончиться. Но бодрились. Белла говорила: «Я вовсе не боюсь за себя. Но мне знаком страх за товарищей». Иногда шутила, обращаясь к Высоцкому: «Володька, меня скоро выгонят из Союза писателей, иди на мое место…» И, отвернувшись в сторону, шептала, ни к кому персонально не обращаясь: «Союз писателей… того не стоит… Мне кажется, ему там не место».

Когда «Метро́поль» наконец окончательно созрел, его переплели в шикарную обложку, и составители отнесли один экземпляр в Союз писателей, а второй в ВААП – для издания за рубежом. И тут началось глумливое обсуждение представленных произведений.

Чиновники тут же заклеймили Ахмадулину как проститутку и наркоманку. Когда документы Ерофеева и Попова на прием в Союз писателей отложили на «неопределенный срок», Белла вместе с Аксеновым, Семеном Липкиным, Битовым, Искандером, Инной Лиснянской заявила, что в знак протеста выходит из писательской организации. Молодежь старалась их отговаривать.

Да что там этот членский билет? «Нужно было себя так настроить, чтобы их не бояться, – советовала Белла. – И не утратить достоинства. Они же как-то со мной пытались соотноситься. Могли награждать. Или пугать. Или угнетать. А самым примитивным способом наказывать или развращать являлась заграница. Однако я смолоду решила, что никогда не надо думать: поедешь – не поедешь? Такого искушения для меня быть не может. А ведь на этом многие рушились. Понимаете, человеку действительно тесно. У него нечто вроде клаустрофобии начинается. Почему – нельзя? У меня этого не было. Я же беспрерывно за кого-то заступалась. И сразу: «Никуда, никогда…» Ну и ладно. Страна большая. В ней хватит места. И Франция без меня обойдется. И я без нее. Верно?..»

Был такой Виктор Николаевич Ильин в Союзе писателей. Куратор от КГБ, генерал. Чего не скрывал. Однажды этот добрый и лукавый «баснописец» намекнул ей без свидетелей: «Первый раз прощается. Второй раз запрещается. А на третий – навсегда! – закрываем ворота».

– Посольские? – попыталась сострить она.

– А ты, – он к ней на «ты» обращался, – думаешь, нет? Такая недотрога, да?..

Конечно же, подобное тревожило. Но и воспитывало тоже: «А вы попробуйте!» Нет, прямо в лоб она так ему не отвечала. Но поведением демонстрировала.

«Я понимаю и замечаю свое отличие от всех или многих, – говорила Ахмадулина. – Другого устройства растение. Вероятно, я отличаюсь в другую сторону. Но среди одобряемых качеств – дерзость по отношению к власти. Допустим, раньше все время были какие-то доносы. Я даже не интересовалась авторством. Меня спросили: «Вы хотите узнать?» Я говорю: «Зачем? Узнать, что каждый третий был осведомителем?» Нет, меня это особенно не трогает. Я писала и писала…»

* * *

Год следующий, 1980-й, выдался зловеще черным. Кровавое побоище в Афганистане. В январе арестовали и отправили в горьковскую ссылку академика Андрея Дмитриевича Сахарова. Газеты, точь-в-точь по солженицынскому сценарию, подняли «эпистолярную волну». Опального ученого хулили все, кому не лень, – от Героев Социалистического Труда штамповщицы К. Артемовой и горнового Е. Борзенкова до людей с легкоузнаваемыми фамилиями – писателей Айтматова и Быкова, Сергея Михалкова и Симонова, композитора Шостаковича, академика Келдыша… Ба, а вот и до боли знакомые имена – все те же Миша Луконин, Степан Петрович Щипачев… А вот и родственничек Беллы подпрягся, голос подал – Родион Щедрин, муж Майи Плисецкой. Как там его, бишь? Деверь? Свояк? Шурин? И сразу на выручку подоспела уморительно смешная строчка из Высоцкого – «шурин мой белогорячий. Но ведь шурин не родня!..»

Горе ты мое луковое, Родион, тебе-то чего не хватает?.. Пожалуй, в те минуты непоправимого душевного огорчения и разочарования ее посетила мысль: «Лишь великие избранники уравновешивают человеческие злодеяния. Был Рафаэль, был Леонардо по одну сторону, и тысячи преступлений – по другую. Но, разумеется, не одни великие имена значимы для продолжения добра в мире».

Белла решила не отступать от столь полюбившегося в Союзе эпистолярного жанра общения. Ее письмо в защиту Сахарова уже 1 февраля, то есть тотчас же после повального «осуждения» академика, появилось в печати. Но в «Нью-Йорк таймс».

«Когда человек заступается за человечество, это значит, что он ничего не боится. Он боится лишь за человечество.

Но я человек всего лишь. И я боюсь. Я боюсь за этого человека. И, конечно, за человечество.

Но что еще я могу сделать?

И – если нет других академиков, чтобы заступиться за академика Сахарова,

то вот я —

Белла Ахмадулина, почетный член Американской академии искусств и письменности».

А чуточку позже случилось странное, очень странное совпадение. Ахмадулина рассказывала: «Вдруг в это время совершенно неожиданно получаю от геолога с Крайнего Севера необычный подарок: красные жесткие волосы мамонтенка, который погиб в ледниковый период. Меня эти волосы опечалили. «Ну почему он погиб, бедный?» – думала я.

Жену Сахарова тогда еще не сослали в Горький. Она находилась в Москве. И я, получая от людей письма, посвященные Сахарову, уничтожала на них обратный адрес и отдавала их жене, чтобы они не думали, что одиноки. В этих письмах были пожелания здоровья, мужества. И вот я передаю их Елене Георгиевне, а еще свою любимую иконку в придачу. А она грустно так говорит: «Зачем ему икона? Он не верит в Бога!» – «Да он сам такой. Ему можно», – тогда ответила я ей. Действительно, он шел на распятие за свои идеи. И вдруг Елена Георгиевна говорит: «Он любит мамонтенка».

Борис помчался к нам домой на Поварскую за этими волосами мамонтенка. Я передала их жене Сахарова. И потом ответила геологу: «Я благодарю вас за бесценный подарок. Мне грустно, но я отдала его тому человеку, который сейчас более всего нуждается в любви». Геолог мне ответил в письме: «Я все понял». Тогда вся страна переживала за Андрея Дмитриевича, так что было нетрудно догадаться, о ком я говорю».

Поэт Ахмадулина никогда не стремилась в политику, зачем она ей? Ведь стихи поэта – лучший способ совести. Но нечаянно получается, но это не политика, а жизнь…

Михаил Жванецкий восхищался ею: «Белла была мужественна по-женски! И абсолютно по-женски, прикидываясь наивной, с кокетством она обращалась к генеральному секретарю ЦК КПСС: «Ну, нельзя ли вернуть из ссылки Сахарова?..»

Конечно, она не надеялась спасти Андрея Дмитриевича, просто хотела ему хоть чем-то помочь: «Могла ли я думать, что меня послушают? Нет, но я думала, что меня услышат. Я спасала себя, свою совесть. Я ждала для себя многих жизненных осложнений, но они были для меня предпочтительнее».

Летом новая потеря: навсегда уезжал на Запад Василий Аксенов.

Потом…

«Буквально через несколько дней Василий позвонил нам из Парижа, – рассказывал Борис Мессерер. – Он хотел нас приветствовать звонком из свободного мира. Но в ту минуту, когда Белла взяла трубку, я увидел в проеме окна идущего по крыше художника Митю Бисти, моего соседа по мастерской. Он встал прямо перед окном и сказал:

– Умер Володя Высоцкий…

А в трубке слышался звеняще-бодрый голос Аксенова:

– Ну что у вас, Белка? Как дела?

– Володя умер, – Белла машинально повторила только что услышанные от Мити Бисти слова.

– Нет! – раздался чудовищный стон Аксенова. – Этого не может быть! Не может!

– Увы, но это так…»

Потом, попозже, чуть-чуть придя в себя, собравшись с силами и мыслями, Ахмадулина написала Аксеновым, Василию и Майе: «Смерть Володи (не знаю, что ужасней: быть вдали или совсем вблизи). Ужасное влияние этой смерти на всех людей и на ощущение собственной неиссякаемой жизни».

Гибель Высоцкого утвердила ее в мысли: «Уверена, что судьба поэта предопределена. Он так не случаен (впрочем, я думаю, что и никто на свете не случаен, всем судьбам есть объяснение), этот человек наиболее призванный к трагическому способу существования. Он, как правило, не задерживается на белом свете, и удел других спасти его, но обычно из таких попыток ничего не выходит…»

Ей не позволили прочесть стихи на похоронах Владимира Семеновича Высоцкого. Только на поминках…

Твой случай таков, что мужи

этих мест и предместий

Белее Офелии бродят

с безумьем во взоре.

Нам, виды видавшим, ответствуй,

как деве прелестной:

Так – быть? Или – как? Что решил ты

в своем Эльсиноре?

Пусть каждый в своем Эльсиноре

решает как может.

Дарующий радость, ты —

щедрый даритель страданья.

Но Дании всякой нам данной

тот славу умножит,

Кто подданных души

возвысит до слез, до рыданья.

Спасение в том, что сумели

собраться на площадь

Не сборищем сброда, бегущим

взглянуть на Нерона,

А стройным собором собратьев,

отринувших пошлость.

Народ – невредим, если боль о певце —

всенародна.

Народ, народившись, – не неуч,

он ныне и присно

Не слушатель вздора и не покупатель

вещицы.

Певца обожая – расплачемся.

Доблестна тризна.

Так быть? Или как? Мне как быть?

Не взыщите.

Люблю и хвалю не отвергшего

гибельной чаши.

В обнимку уходим – все дальше, все выше,

все чище.

Не скаредны мы – и сердца

разрываются наши.

Лишь так справедливо. Ведь если не наши,

то чьи же?

Уже 1 августа 1980-го, буквально через неделю после смерти Высоцкого, в Театре на Таганке Юрий Петрович Любимов экстренно собрал художественный совет. На повестке дня значился один вопрос – о будущем спектакле памяти Владимира Высоцкого. Идей выплескивалось много. Ахмадулина внимала каждой. Но только в конце заседания отважилась высказаться:

– Что бы вы ни решили, я предлагаю свое участие. В любой форме, которая вам понравилась. По просьбе консерватории я работала над текстом Шекспира для «Ромео и Джульетты» Берлиоза. И оказалось, что можно целеустремленно изменить текст. И получилось не кощунство. Шекспир это позволяет…

Ее услышала Алла Демидова, подчеркнув, что шекспировский «Гамлет» будет держать спектакль в память Высоцкого: «Если нам нужен кусочек маленький «Гамлета», мы его берем, а дальше идет импровизация открытым приемом, чтобы протянуть линию поколения…»

Ахмадулина тут же подхватила:

– В смысле голоса его. Все должны играть – чтоб на его месте остался пробел. Его место безмолвно – он отвечает шекспировским безмолвием. Текст могут сделать литераторы.

Как режиссер, Любимов ловит идею на лету: «Вы сказали, Белла, очень интересную мысль. Этим приемом можно довести до отчаяния». У Демидовой свое видение: «Это можно сыграть, если сначала будет его голос».

Но Белла Ахмадулина решительно возражает: «Не надо голоса. Пусть будет пустота. Бейтесь в нее – нет его». На ее стороне главный режиссер. Он размышляет вслух: «Это и есть – «распалась связь времен». Мы ищем трещины. Пустота. Мы ищем, чтоб хоть чем-то ее заполнить…»

Потом настала осень. 22 октября, как и договаривались, вновь собрался худсовет.

Прост путь к свободе, к ясности ума –

Достаточно, чтобы озябли ноги.

Осенние прогулки вдоль дороги

Располагают к этому весьма.

Грипп в октябре всевидящ, как господь.

Как ангелы на крыльях стрекозиных,

Слетают насморки с небес предзимних

И нашу околдовывают плоть…

Кроме театральных, участвовали приглашенные – композитор Альфред Шнитке, писатель Борис Можаев, философ и литератор Юрий Карякин, поэт Андрей Вознесенский, критик Наталья Крымова и, конечно, Белла Ахатовна с Борисом Мессерером.

Белла держала большую речь:

– Я думаю, что нам стало ясно только одно – спектакль должен быть. В нем должны участвовать друзья Володи, люди, которые его любили. Неизвестно, во что он расцветет. Но я знаю, чего в нем не должно быть. Во-первых, никакой расплывчатости идеи. Канва должна быть стройная и строгая до совершенной грациозности и до совершенной мрачности. Потому что есть много воспоминаний, анкет, и театр не может за ними тянуться и угнаться. Идея должна быть непоколебимым позвоночником. Абсолютно прямым и стройным. Какова она будет, не знаю. В ней не должно быть лишней разветвленности…

И еще про песни. Труппа будет сталкиваться с самым сладостным и самым обязательным соблазном отдать публике то, чего она, собственно, и ждет, – Володин голос. Но опять-таки в эту стройность решения входит точная мысль о мере участия Володиного голоса в спектакле. Потому что должна быть, как и всегда у «Таганки», суверенность театра, независимость вообще ото всего. Вы не можете отдать страждущей публике Высоцкого. Он – самая надрывная ее часть. Все равно будет недовольна, она придет спросить вас: «Где Он?» Так она и спрашивает.

А вы не можете сказать – где, потому что мы знаем только одно: он не пришел, потому что занят, занят настолько, что не смог сейчас прийти к Гамлету, занят своим вечным занятием…

Эту надрывность людей к Володиной памяти и Володиному голосу мы все так сильно ощущаем, терпим от нее, потому что они все ко всем нам приходят. Пишут юноши с наркотиками, рыдающие девушки – все это мы знаем, и ни в коем случае театр не может уступить свою изысканность рыдающей, страдающей и надрывно настроенной публике. Изысканное, строгое зрелище, совершенно строгое, абсолютно не умеющее угодить тем, кто хочет рыдать, страдать, говорить, что он «спился и пропел свой голос». Я только знаю, что эта суверенность художественная должна, несомненно, существовать. И обязательно это будет очень важная проблема – насколько Володин голос сможет заполнить собой спектакль. Потому что рано или поздно вы придете к тому, что обилие его голоса, нам доступное, еще никак не может быть решением того, что задумано.

Все, что говорилось о «Гамлете», мне кажется страшно плодотворным. Может быть, настойчивая мысль о «Гамлете», и особенно соединение идеи «Гамлета» и вообще того решения, которое уже в театре было, – оно, мне кажется, может навести на очень многие мысли. Во всяком случае, я, со своей стороны, это объединение мысли и попробую вам предложить. Во всяком случае, это такие глубины, которые могут облагодетельствовать грядущую идею.

Я не знаю пока, в прозе или в стихах, но хочу предложить свои варианты в связи с текстом Шекспира. Я поняла, что, хотя Володя в настоящее время в нашем сознании так нас волнует, мы должны уже холодно думать, – не об этом, а как бы о спектакле, который не может быть и не должен быть равен его судьбе, его личности и даже памяти о нем. Это все равно будет новое. И как соотнести одно с другим в спектакле о Володе – и целомудренность нашей любви, и память народа, и совершенно независимое театральное решение – вот это будет проблема.

Выслушав, Юрий Любимов склонил голову: «Я благодарю вас, Белла. Я совершенно согласен с вами…»

Позже Валерий Золотухин скажет: «Да, Гертруда, Полоний, Офелия, Клавдий, Гораций – все участники «Гамлета», непременно в персонажных костюмах, вызывают дух Гамлета-Владимира, и он отвечает нам оттуда либо песней, либо монологом, «мурашки по спине». Он живой, он только занят, «настолько занят, что не смог сейчас прийти к Гамлету, потому что занят своим вечным занятием», – укрепляла в нас веру в эту точную формулу будущего действа Белла Ахмадулина».

Путь спектакля к зрителю был долог и труден. Придирки, поправки, вопросы, доносы – им не было конца. Театр оказался на грани закрытия. Вместе с другими Белла Ахмадулина билась в запертую дверь. Она выступала уже как трибун, пытаясь доказать незримому врагу, что:

– Этот спектакль – некий художественный эксперимент. Не хочу, чтобы он плохо завершился. Я уже высказывала свое мнение о спектакле. Оно совершенно совпадает с моим обожанием театра, и мое мнение усугублено тем, что совпадает с общенародным мнением.

Похвалу артистам я могу сказать в другой раз, потому что я с ними встречаюсь. Юрия Петровича я тоже вижу довольно часто и могу сказать, что в последние дни он выглядит более уставшим, чем некоторое время назад. Здесь упоминались какие-то фигуры. Почему я никогда не скрывала своего лица, своего почерка? Где – они? Почему не удостоили своим присутствием ни режиссера, ни литераторов, которые пришли, видением своего лица, обнаружением своих фамилий?

Двадцатилетний опыт профессиональных литературных занятий дает мне право на некоторую непринужденность. Эти люди никогда не считались с мнением писателей, нас не спрашивали и очень часто ошибались, не учитывали, что некоторые поэты, которых благодаря их стараниям нет уже на свете, более опытны и развиты, чем они. Я не собиралась говорить об этих людях, которые побоялись присутствовать и ответить мне, женщине. Я беззащитна, но кто-то им это, наверное, скажет, и я хочу, чтобы они это знали. Я никогда не стала бы говорить с ними о морали, о поэзии или, например, о жалости к человеку, в данном случае – к режиссеру, нервы которого они подвергли сложным испытаниям. Я говорю только о том, что умно, что неумно, что должно было бы быть более умно, о том, что они причинили безусловный вред себе, принесли лишние волнения.

Молодежь была лишена книг поэта. От этого страдал поэт, потому что он хотел видеть свои стихи напечатанными. Народ сетует: где их поэт? В Москве ходят тревожные слухи, что народ лишается уже и «Таганки».

У нас мало утешений и много трудностей. Театр на Таганке для москвичей и всех, кто приезжает, – подлинное утешение на все труды и невзгоды. Поскольку я человек общительный и вижу много народу, я знаю, что народ встревожен… Это вина не театра, не устроителей, а тех, кто ставит театр в такое положение, как будто он совершил не подвиг в отношении умершего товарища, а что-то двусмысленное.

Я хочу, чтобы Юрий Петрович знал, что он может всегда использовать мою любовь, дружбу, готовность высказаться, и чтобы он говорил не только от своего лица, но и от лица всех литераторов. Я еще раз благодарю театр…

И тут же, вскинув стиснутый кулачок над головой, она почти выкрикнула, обращаясь к минкультовским «теням»: «Им, видите ли, плевать на меня и на мое мнение, а мне, пусть запомнят, трижды наплевать на них всех и на министра ихнего. На-пле-вать!»

С высочайшего позволения спектакль в итоге был разрешен как вечер памяти Владимира Высоцкого – в день его рождения и в годовщину смерти.

25 января 1982 года стало двойным торжеством – вышла первая книга Владимира Высоцкого «Нерв». Поздравляя всех с этим событием, Белла Ахмадулина говорила:

– Поэт, артист, художник один всегда имеет над нами безукоризненную, безукоризненную и непререкаемую власть. В эту власть входит много влияний и побуждений. Он награждает нас ни за что ни про что, а просто за то, что живет на белом свете. И мы не перестаем думать, что голос его остается с нами всегда совершенно безвозмездно. В этом голосе можно всегда расслышать вопрос, укор, совет провиниться в этой жизни как можно меньше. Во власть поэта, художника, артиста входит сочинять в своей жизни страдания, особенно те, которые для нас всегда важнее собственных интересов.

Но от моего имени, от условного поэта, от условного художника мы имеем единственную выгоду и прибыль на белом свете – это всегда делать так, что этими днями рождения, которые мы всегда знаем наперечет, может быть, в основном исчисляется, исчерпывается история человечества. Может быть, именно этими днями последующие люди будут оправдываться перед другими временами, перед другими мирами за всю историю человечества, за все, в чем мы виноваты, пока жили на земле. Во всяком случае, вот это непрерывное получение радости, ощущение того, что на землю пришел человек, пришел с милосердной миссией быть ни в чем не повинным поэтом, художником, вот эта радость сегодня и может составить содержание нашего праздника.

Театр, чьей сцены я всегда была мечтателем, а сегодня просто соучастник, нашептывает мне еще что-то. В его судьбе есть нечто схожее с судьбой поэта. Он отделен, одинок, не похож ни на кого и внутренне независим. Будем надеяться, что эти слова-рассуждения о том, что в судьбе поэта главное – рождение. Будем надеяться, что это рассуждение совместимо с судьбой театра и с судьбой спектакля, которого мы сегодня опять счастливые зрители и участники. Будем надеяться, что не сразу, но он родится, а что будет дальше, разберемся.

Искусству неотделимо сопутствуют эпигоны, обреченные на безымянность, число им множество. Отличается оный от искусства тем, что это существо противоположно другой породы, это раз, и еще одной чертой, что день рождения этого соперника никогда не будет интересовать человечество.

Сегодня, войдя в высокое соседство с любимыми мною актерами, поздравляя их и вас со счастливым днем рождения нашего любимого, нашего поэта, кланяясь его матушке, желая всякого благоденствия, беру на себя смелость прочесть вам стихотворение:

Московских сборищ завсегдатай,

Едва очнется небосвод…

Люблю, когда рассвет сохатый

Чащобу дыма грудью рвет…

Еще в конце 1975 года, когда репортеры западногерманского телевидения записывали интервью Владимира Высоцкого на подмосковной даче Ахмадулиной, она говорила о том, что где-то в уголках ее сознания все время живут слова стихотворения о Высоцком, которое она наверняка когда-нибудь напишет. Так и случилось.

Позже Белла вошла в состав комиссии по литературному наследию В.С. Высоцкого, созданной решением секретариата правления Союза писателей СССР. Председателем был определен Роберт Рождественский. Ахмадулина работала с рукописями поэта. Потом говорила: «Знаете, что меня поразило в его стихах? Отчаяние. Человек знал, что никогда не увидит свои произведения напечатанными. А теперь я готовлю их к публикации, и даже править рука не поднимается, настолько они совершенны… В бумагах Высоцкого видно, как много он работал над словом. У него много вариантов одной строки, он истинный подвижник именно литературного дела. Почему мы не можем это признать? Владимир Высоцкий – постоянная боль…»

На каждой из своих творческих встреч она не обходила вниманием Высоцкого: «В единственное утешение себе я могу сказать, что я всегда ценила честь приходиться ему коллегой и я всегда пыталась хоть что-нибудь сделать, чтобы не скрыть его сочинения от читателей. Мы мало преуспели в этом прежде, но путь поэта не соответствует тому времени, в которое умещается его жизнь. Главное – это потом… Высоцкий – это наша радость, это наше неотъемлемое достояние, и не будем предаваться отчаянью, а, напротив, будем радоваться за отечественную словесность…»

Некоторые особо придирчивые читатели и почитатели творчества Беллы Ахатовны, в том числе Виктор Ерофеев (не путать с Венедиктом), с тревогой отмечали, что начало 80-х, ознаменовавшееся для Ахмадулиной мрачными обстоятельствами (утрата близких друзей, болезненное переживание ушедшей молодости, разлад с миром и с собою), породило не только горькие мысли о жестокости века, быстротечности жизни, но и разрушили стереотипы ее поэтики.

И когда пришла пора вывести певца «101-го километра» на чистую воду, на удивление многим им оказался не кто иной, как автор розовых мотороллеров – Ахмадулина: «Опытного ценителя ахмадулинской поэзии трудно провести: интонационные особенности… наталкивают на правильную догадку относительно авторства, да, впрочем, автор и не скрывается. Однако радикальное упрощение словаря, развитие пригородно-окраинной темы, изображение персонажей, подобных Нинке, мрачноватая как будто хрипотца самого лирического героя – вот это наводит на мысль, что Ахмадулина если не перерождается, то, по крайней мере, сильно изменяется. Одни скажут – к худшему: не дело, мол, Ахмадулиной опускаться на «дно», и непонятно, зачем имитировать ползучий натурализм, – и станут себе в утешение искать среди новых стихов те, что похожи на прежние, и найдут, поскольку таких тем тоже немало. Ахмадулина, скажут, сильна другим: изяществом, витиеватой изобретательностью своей музы, рождающей в душе мысль о возвышенном. А в этом своем новом качестве, продолжат те самые «одни», Ахмадулина, будто соревнуясь с Высоцким, но не достигая его органичности, все равно останется «дамочкой», пишущей всего лишь понаслышке о страшном, и потому – не стоит и браться…»

Однако сии суждения были лишь суетными заметками, не более. Пространная цитата – лишь проба, попытка реконструировать объективную картинку настроения умов 80-х годов минувшего столетия.

К тому же все домыслы перечеркивают ее слова любви к Владимиру Высоцкому: «Его замечательный дар – это сумма талантов, но самое главное для меня – его изумительный язык, как бы корявый, картавый, но понятный всем и служащий каким-то утешением».

* * *

Завистники и злые языки, ухватившись за одну-единственную строчку Ахмадулиной – «Завидна мне извечная привычка быть женщиной и мужнею женой…» – тут же кинулись утверждать, что Белла, в сущности, не женщина. Но как же могли они не замечать ее признания в том, что она – «нежнее женщин и мужчин вольнее…»?

«Мне нравится быть женой художника Мессерера, – без лишнего кокетства говорила Белла Ахатовна, – муж непривередлив, а я своенравна, беспомощна в быту и, кроме душевной опоры, ничем другим быть не могу… Счастлива, что моя судьба перекрестилась именно с ним. Мужчина должен быть старше, даже если он моложе, и жалеть женщину, как будто она еще и его дитя. Вот Боря со мной и возится…»

Она не отрицала, что «все, что отдельно от художественного существования, довольно изнурительно. Облегчение приходит только тогда, когда удается что-то сделать на бумаге. Правда, завтрак, обед – это все я подаю… Плохие котлеты или невкусный суп – это невозможно. Или шары с кремом, которые он очень любит». И как же дорожила комплиментом Андрея Битова, который как-то в шутку произнес: «О, она умеет подать мужчине суп! Она знает, что такое суп для похмельного мужика».

Ей всегда были чужды идеи эмансипации: «Меня смешат и раздражают эти женщины, хорошо, если у них есть при этом какие-то таланты. «Береги своего мужа», – считаю я. У меня проблема – зашить подкладку на пиджаке, но, думаю, есть же рукодельницы, а феминисткам хочется руководить. Мне гораздо ближе женщина – кроткий вождь, зависящий от мужа и ему подвластный. Я, конечно, учитываю, что у мужа есть самолюбие и свой художнический путь, да и возиться со мной довольно утомительно. Но в семейном отношении я от него очень зависима…

Мне приходилось сторониться разве что какой-то суетности, которая неизбежно сопутствует человеку. Или надо совсем куда-то уходить, а такой возможности нет, поскольку есть муж и дети. Но когда я выгадываю уединение, я считаю это искуплением суетных грехов, многих пирушек, в которых я принимала участие. Дружеские застолья всегда были мной любимы, если это только не официальные презентации, которых я сторонюсь».

У нее выросли две дочери. Лиза пошла по стопам матери – окончила Литературный институт, пишет. Внешне и повадками похожа на мать. Анна, по настоянию Мессерера, окончила Полиграфический институт, оформляет книжки. Белла Ахатовна не скрывала: «Я никогда не старалась устраивать своих дочерей. Теперь у меня близкие, легкие отношения с ними… Эта близость выглядит элегантно – они очень почтительно к нам относятся. Дети выросли среди писателей, художников и видели, кто нас любил и кто был нам лучезарно дорог…»

Чисто женские пристрастия Ахмадулиной были вполне традиционны. Как всякой женщине, ей нравится наряжаться, «но не до такой степени, чтобы таскаться по модельерам». Туалеты довольно однообразны, зато в почете шляпы – влияние мужа, которому приходилось много заниматься театральными костюмами. Наряды ей обычно переходили «по наследству» от Майи Плисецкой – двоюродной сестры Мессерера.

Когда бездельничаю, признавалась она, «сознаю, что поступаю дурно. Потому что мне надо и квартиру убрать, и что-нибудь приготовить. Нет, готовить я все-таки готовлю. Картошку не люблю чистить. Говорю мужу: «Купи такую, которую не чистят». По ночам, если не пишу и лежу в темноте, мозг думает о мозге. О ненаписанном, несбывшемся, о былом, о грехах. И это ничегонеделанье – оно самый тяжелый труд и есть».

Она всегда обожала природу, еще девчонкой подбирала бездомных тварей, принося их домой. Души не чаяла в своих собаках: шарпее Гвидоне и пуделе с литературной кличкой Вося (Вова Войнович и Вася Аксенов). Однажды похоронила одного своего песика так, как хоронят людей: в гробике, с прощающимися гостями и памятником на могилке.

Была совершенно уверена: «Душевная щедрость, которая распространяется на все живые существа, обязательно входит в устройство совершенной человеческой личности. Себя я не отношу к таковым, но в этом вопросе я полностью солидарна с Анастасией Ивановной Цветаевой, которая говорила: «Не только собаку, но все слово «собака» пишу большими буквами». Соотношение с живыми существами обязательно для человека, хотя оно причиняет много страданий: всю жизнь с детства меня преследует боль за бездомных животных, и вечно я кого-то подбираю и приношу домой…» Невесело усмехалась: «Если меня спрашивают, как ваша карьера, я отвечаю: «Меня хотели сделать председателем клуба «Дружок» для беспородных собак. От председательства я отказалась, но участие принимала».

А в самой Белле друзья видели что-то от птицы с блуждающими глазами, с какой-то внутренней неразрешимостью: то ли взлетать, то ли остаться…

Ахмадулину часто почитали за заступницу, последнюю надежду. Потому что все знали ее девиз: «Лучше пусть меня, но никакого другого человека, или собаку, или кошку. Лучше меня». Наверное, все было правильным, так нечаянно воспитывался человек. Один раз слукавишь – потом не расхлебаешь…

Зачем ты это делаешь, спрашивали ее. Она простодушно объясняла: «Я никогда не боялась за себя. Но мне знаком страх за товарищей. Помню, как в тюрьме сидели Параджанов, Синявский с Даниэлем… Первые письма были в их защиту. Я часто писала. И, представьте, иногда помогало. Я ведь очень думала над текстом. Знала, как надо писать. Прошения отличались изяществом – тут я особенно ценила слог…»

Обращение к всемогущему Юрию Андропову она начала так: «Нижайше прошу Вас…» Стиль крепостнической эпохи, возможно, скажет кто-то. Да как знать… Но первую фразу она подобрала искуснейше. Возможно, именно таким непривычным, но желанным для генерала словесным оборотом она и обратила его внимание к судьбе писателя Георгия Владимова. О чем она для него просила? «Чтобы его выслали. Своей рукой просила об отъезде, поскольку знала, что его должны арестовать. Это как раз тот редкий случай, когда я помимо своей воли «влезла в политику»… Писала… Знала, как писать. Я ведь очень думала над текстом. А то так сочинишь, что все дело испортишь. Со мной благосклонно встретились и побеседовали два генерала КГБ. Владимову предписали уехать за границу. Власти явно упустили время, когда со мной можно было обращаться, как со всеми…»

Весной 1982 года, когда она с Борисом гостила в Тбилиси, ее разыскал архитектор Виктор Джорбенадзе и сообщил: Сергею Параджанову грозит смертельная опасность – тюремный срок по облыжному обвинению.

– Белла! Надо спасать Сережу! Ведь с тобой считается Шеварднадзе…

Что делать – было ясно. Важна была форма, тонкий тактический ход. Через час челобитная на имя первого секретаря ЦК Компартии Грузии была готова.

«Глубокоуважаемый Эдуард Амвросиевич!

Прошу Вас, не рассердитесь на меня. Моя нижайшая просьба сводится лишь к этому. Прочтите мое письмо и не осерчайте. Я пишу Вам в нарушение общих и моих собственных правил. Но это моя человеческая правильность и безысходность. Я не могу не написать Вам. Не гневайтесь.

Я о П. Я очень знаю этого несчастного человека. Тюрьма его не хочет, но он хочет в тюрьму. Нет, наверное, ни одной статьи Уголовного кодекса, по которой он сам себя не оговорил в моем присутствии. Но если бы лишь в моем. В Москве я боялась за него больше, чем в Тбилиси. И была права хоть в этом… Я знаю, что он всех раздражил и всем наскучил. Но не меня и не мне. Меня ему не удалось обвести вокруг пальца ни болтовней о бриллиантах, которые интересуют меня так же мало, как и его, ни прочим вздором. Я не замарала себя никаким имуществом, никаким владением. Мне можно верить. Я презираю корыстолюбцев. Параджанов также не из них. Он им обратен.

Я понимаю, что сейчас речь не об этом. Но все его преступления условны и срок наказания может быть условный. Это единственный юридический способ обойтись с ним без лишних осложнений. Иначе это может привести его к неминуемой гибели. Конечно, не дело Грузии держать Параджанова в своей тюрьме. Мне больно соотносить одно и другое. Грузины были всегда милосердны к чудакам, безумцам и несчастливцам. Параджанов – самой несчастливый из них.

Мое письмо совершенно личного свойства. О нем никто не знает и не узнает. Я написала его для собственного утешения и спасения. Засим еще раз прошу простить меня. Позвольте пожелать вам радостной, счастливой весны и всего, что потом. Что касается меня, мои радости и счастья совершенны. Во всяком случае, я здесь, в Тбилиси.

Искренне Ваша Белла Ахмадулина».

Она исподволь подсказывала «Прокуратору» всея Грузия изящный выход из тупиковой ситуации. Подсказка была услышана. Так или иначе, над несчастным сжалились, определив Параджанову условный срок. Белла по-детски искренне радовалась. Не силе своего слова – победе здравого смысла.

Вспомним: голос, по глубокому убеждению Ахмадулиной, есть полное изъявление души. Голос Высоцкого в ее понимании был щедрым, расточительным подвигом. Но других – расчетливых, скаредных – подвигов и не бывает. Ее голос тоже был по-своему уникален. Слушатели им, как правило, были очарованы. Владимир Войнович, который бывал на ее выступлениях в Германии, подтверждал: «За границей была очень известна, хотя я не думаю, что ее стихи легко перевести на иностранный язык. Но на выступлении в Баварской академии люди, не знавшие русского, слушали завороженно, осознавая, что происходит чудо».

Однажды ей позвонили со студии «Союзмультфильм» и предложили озвучить Золотую Рыбку в экранизации сказки Пушкина. Стоит ли соглашаться на столь экстравагантное предложение? Знакомые киношники принялись убеждать, говорили, что «соглашаться, конечно, нужно, поскольку ни одна из актрис не обладает таким волшебным голосом, каким обладает она – особенно, когда читает стихи, такая сказка! Ты, Белла, принадлежишь к числу тех редких женщин в мировой истории, которые равно потрясали мужчин и своей красотой, и своей мудростью – подобно царице Савской, подобно Клеопатре, – и потому запечатлены в веках…».

Но она все-таки не рискнула подарить свой голос даже Золотой Рыбке. А вот добрая знакомая Беллы актриса Ия Саввина нахально «подложила ей свинью», позаимствовав голос Ахмадулиной для роли Пятачка из мультфильма о Винни-Пухе.

Образ Ахмадулиной, как и прежде, будоражил кинематографистов. Режиссер Глеб Панфилов, приступая к экранизации горьковской пьесы «Васса Железнова», отчетливо видел в роли Рашели только Беллу: «В ее облике есть тот же сплав человеческих качеств – талантливость, восторженность, проницательность, незащищенность, хрупкость. Когда она читает свои стихи с эстрады, невольно ощущаешь восхищение и одновременно желание ее защитить, защитить ее – против чего, не знаю, но защитить. Не зря же ей так симпатизирует даже железная Васса, искренне предлагавшая: «Живи с нами, Рашель…»

Но она, понимая степень своего актерского дарования, от лестного предложения отказалась. Перед глазами по-прежнему оставался образ Владимира Высоцкого, которому она отчасти завидовала, так, чуть-чуть: «Общий человеческий гений Владимира Высоцкого… в том, что у него было совершенство дара и совершенство исполнения. В нем совпадало сильнейшее литературное начало с безызъянным артистизмом, с безукоризненной актерской одаренностью…»

В последние годы жизни Белла часто вспоминала Высоцкого, размышляла, писала о нем и говорила: «Он очень высоко ценил свой литературный дар, и я с ним в этом мнении совпадаю… Он служил не залам, а всем своим соотечественникам и современникам. Его аудитория – есть Земля, на которой он родился… Он всенародно любим. Он и при жизни знал это… Все, что делает человек художественно одаренный, на сцене или за письменным столом, – это все-таки всегда погибель для других его благ.

Для меня главное то, что Владимир Высоцкий прежде всего поэт. И счастливая мысль о том, что нам явился такой поэт, превосходит печаль его утраты… Дело не в том, что когда-то что-то запрещалось. Он ведь не был неудачником. Вообще сослагательное наклонение к нему неприменимо. Он изначально поэт, вождь своей судьбы и ни в каком благоденствии не нуждался. Судьба поэта – есть нечто большее, чем жизнь и смерть. И судьба Высоцкого состоялась».

Ее судьба тоже.

* * *

После очередного приступа почти неделю врачи пытались ее спасти, «а потом, – рассказывала она слабым голосом, – когда я пришла в себя, то ничего не соображала, ничего не помнила и, видимо, сильно обидела медиков, потому что, когда очнулась, еще в полубессознательном состоянии моими первыми словами были: «Угодила-таки в подвалы НКВД!» Потом я, конечно, очень извинялась. Но все-таки я думаю, нечто потустороннее от этого состояния сохранилось у меня… Я создала огромный и довольно загадочный цикл стихотворений «Отлучка мозга». Сознание возвращается к своему бессознанию и думает, что мозг был вблизи последней черты и некую тайну постиг. Возможно, это было отчасти предуведомлением. Я люблю повторять: как жаль, что свой последний миг ни один певец воспеть не может».

Конец ее жизни был незаслуженно жесток. Ее слова были горьки: «Я не могу читать. И воспринимаю это как тяжелое испытание, рок. Это разлука с письмами. Я не вижу букв, цифр. Конечно, мою посуду, гуляю с собакой. Могу гладить книги, но не могу их прочесть. Это сильное переживание. Пока я все равно сочиняю. Когда находилась в больнице, я писала фломастерами большими буквами. Но теперь и это уже не могу видеть. Мой муж с трудом расшифровывает, что я написала. Поэтому он записывает с моих слов…»

Незадолго до смерти она сказала, что ощущает «жизнь как ближайшую соседку смерти. И потому надо дорожить всеми нашими осознанными мгновениями…». Кончину свою она предрекла в самом начале 2010 года. На последнем свидании со смертельно больным Андреем Вознесенским Белла Ахатовна, пытаясь утешить его, говорила: «Андрюша, я переживу тебя ненадолго, ведь мы с тобой не разлей вода». Так и случилось.

Смерть наступила вследствие сердечно-сосудистого криза. Таков был последний врачебный диагноз. Андрей Битов увидел не простое совпадение в том, что Ахмадулина родилась через сто лет после смерти Пушкина и ушла через сто лет после смерти Толстого. Еще кто-то добавил, что «вместе с ней не стало поэзии – она была ее воплощением. Ее внешность, голос, пальцы…». Евгений Евтушенко, узнав о смерти Беллы, онемел и долго не мог разговаривать.

Все друзья помнили ее слова: «Никто не бывает так счастлив на белом свете, как поэт. Только он один, сколько бы ему ни выпало жить, может поражаться сочетанию цвета и света, капли и солнечного луча, осознать блаженство бытия, всегда думая о небытии больше, чем другие. Счастье для любого человека – это умение радоваться. А для поэта в особенности, потому что всем остальным людям нужно что-нибудь, а поэту – ничего…»

* * *

Редко кто из соотечественников и ровесников рисковал обращаться к ней по метрическому имени – Изабелла. Разве что в официозном декоре время от времени вынужденно и с оттенком некоторого недоумения звучало – «Изабелла Ахатовна».

Все друзья и знакомые говорили «Белла». А самые близкие обращались к ней любовно: «Белла Донна». Так римляне почтительно называли прекрасных женщин. Жаль, что в российском обиходе «белладонна» – дурман, ядовитое растение…

Напрасно мы так. «Ошибка вышла – вот о чем молчит наука», – объяснил бы Высоцкий.

Алла Демидова:

«Почему я хочу сыграть Гамлета»

И жаль мне, что Гертруда – мать моя,

И что не мать мне Василиса, Алла…

Владимир Высоцкий, «Театрально-тюремный этюд на таганские темы»

От легкого прикосновения она вздрогнула, как от удара током. Резко обернулась: «Ты?! Фу, Володя, ну как же ты меня напугал!»

– Прости, Алл… Я не хотел. – Высоцкий стоял за спинкой кресла и выглядел смущенным. – Извини. А где весь народ-то? Забыли, что ли, про «родительское собрание», что сезон на носу?..

Он присел рядом с Демидовой, примирительно положил ладонь на ее сжатый кулачок.

– Наверное, не всем успели сообщить, что сбор труппы перенесен на сегодня.

– Я тоже, кстати, случайно узнал, – сказал Высоцкий. – А мы, дураки, с Золотухой-отроком с ног сбились, спешили, на перекладных из самой Сибири добирались… Из глухой-глухой деревни по имени Выезжий Лог, не слыхала о такой?

– Конечно нет, – наконец смягчившись, улыбнулась она. – И чем же вы там промышляли? На медведя ходили?

– В кино снимались. Фильм будет такой, со страшным названием – «Хозяин тайги». А вообще-то, пропало лето, отпуск пропал, настроение тоже… Ну, а ты как?

– Да ничего особенного… Болшево с Валуцким, потом Крым… Тихие радости пожилой женщины…

– Да брось ты. Хорошеешь с каждым днем.

Зал постепенно стал заполняться актерами. Все громко переговаривались, обменивались шутливыми приветствиями, наперебой расхваливали загар и свежий вид наиболее отличившихся за время летних отпусков. Наконец появился «шеф» в сопровождении директора Таганки Николая Лукьяновича, который, как водится, жмурил глаза в благостной улыбке.

– Друзья! – Любимов попытался придать первому собранию труппы особый настрой. – Мы с вами начинаем наш пятый сезон…

– Пятилео Пятилей, – чуть слышно пробормотал себе под нос Высоцкий.

– Что, что? – не расслышав, шепотом переспросила Алла.

– Галилео Галилей – Пятилео Пятилей, – на ухо повторил ей Владимир.

Алла хмыкнула. Юрий Петрович покосился на нарушителей дисциплины. Демидова отвела невинный взор в сторону, а Высоцкий извинительно приложил руку к сердцу.

– Итак, продолжим. В наших ближайших планах – завершение работы над «Тартюфом» господина де Мольера…

– А с «Живым»-то как, Юрий Петрович? – подал голос Золотухин.

– А никак. Позиция управления культуры остается прежней: «прекратить репетиции пьесы тов. Можаева Б.А. до внесения существенных изменений в литературный материал». На сегодняшний день ситуация не изменилась… Хотя нет, сейчас, после известных вам событий, думаю, даже ухудшилась… Так, Николай Лукьянович?

Дупак неопределенно повел глаза к потолку.

– Ну, ладно, не будем о грустном, – предложил Любимов. – Как там у Владимира: «Еще не вечер»?.. Посему вернемся все же к нашему господину Жан-Батисту де Мольеру. Тем более по поводу роли Эльмиры у меня, Алла, появились некоторые новые соображения…

Когда «родительский час» окончился и все потихоньку стали растекаться по своим «кельям», Высоцкий, как бы между прочим, развернул скрученный в трубочку журнал (Алла, конечно, сразу же узнала обложку августовской «Юности»!) и открыл страницу с ее портретом и интервью «Почему я хочу сыграть Гамлета».

– Значит, ты, оказывается, хочешь сыграть Гамлета?

– Да. Хочу и буду. И попрошу без ухмылочек и вопросительных знаков, – сказала Демидова.

– Молодец. Ты подала мне хорошую идею. Спасибо. – Он покинул кресло и ушел из зала особой, независимой походкой…

Встретив в коридоре Золотухина, сунул ему в руки журнал: «Валер, читал? Нет?.. Ну, полюбопытствуй, о чем наша Алла Сергеевна возмечатала…»

«…В свое время я собиралась репетировать Гамлета с Охлопковым. И вот телеграмма из Ленинграда, из группы «Гамлета». Естественно, я решила, что меня будут пробовать на Гамлета. Бросила все, полетела в Ленинград. Оказалось, вызывали на Офелию… Гамлет – актуален всегда. Ведь Гамлет (может быть, это моя сугубо личная трактовка) – это, прежде всего, талант. Человек, которому дано видеть больше, чем другим. А кому много дано, с того много и спросится. Разве это не имеет отношения к извечной проблеме о месте художника в жизни, об особой ответственности таланта за все, что его окружает? О невозможности играть в прятки со временем?.. Вот почему Гамлет не может бездействовать, хотя знает, что это приведет его к гибели. И он решает быть – вступает в бой… Короче говоря, я за то, чтобы в разной форме, но всегда идти в работе от себя, от своей индивидуальности, от своей позиции».

– …Ну и что? – только и сказал Золотухин, закончив чтение Аллиных откровений.

– А то! Я должен играть Гамлета. И сыграть так, чтобы никогда никакой женщине-актрисе даже в голову не приходило претендовать на эту роль!.. Хотя, конечно, ее можно понять. Интересных женских ролей гораздо меньше… Ну, на таком уровне, может быть, только леди Макбет в мировой литературе – и все!.. Но не может Гамлет быть женщиной!

– Да я-то согласен, – кивнул Золотухин, в тот момент больше занятый невеселыми думами о своем «Живом».

«…Как Высоцкий у меня просил Гамлета! – позже много раз вспоминал Любимов. – Все ходил за мной по пятам и умолял: «Дайте мне Гамлета! Дайте мне сыграть Гамлета! Гамлета!..» А когда начали репетировать, я понял, что он ничего не понимает, что он толком его не читал. А просто из глубины чего-то там, внутренней, даже не знаю, почему-то: «Дайте Гамлета! Дайте мне Гамлета!..»

Обнародовав свои потаенные замыслы, Алла Демидова неожиданно для себя обрела союзников. Вернее, союзниц. Первой среди них оказалась Белла Ахмадулина. При случайной встрече она мгновенно обрушила на актрису весь свой восторг: «Читала! Мне нравится ваша идея, Алла! Это прекрасно! Это идея поэтов! Гамлет – поэт. А вы актриса – и в какой-то степени поэт!..»

В ту пору в сознании поэта Ахмадулиной поэт Гамлет и поэт Высоцкий пока еще не воссоединялись.

Гертруда, гуляющая сама по себе

Демидовой всегда казалось, что Любимов ее почему-то недолюбливает. Нет-нет, ролями не обходил, но все они были, на взгляд Аллы Сергеевны, какими-то маловыигрышными. Безликая госпожа Янг в «Добром человеке», бледная немочь пани Боженцкая в «Часе пик», Эльмира в «Тартюфе»… А разве можно сравнить Гертруду с Офелией?!

Со временем она все больше склонялась к тому, что «шеф» вообще «терпеть не мог женщин на сцене. Была б его воля, у него, как в древних театрах, играли бы одни мужчины… У него были другие первые актеры, он на других ставил свои спектакли. Я как-то была в общем потоке. Поток студийности меня и вовлек на Таганку…»

Поэтому Демидовой было предельно ясно, что ее дерзкая мечта – сыграть на таганской сцене принца Датского – обречена на провал.

Однако надо было знать характер актрисы, ее настырную, неукротимую целеустремленность. Она всегда избегала каких-либо пустых дискуссий, споров, не любила кого-то в чем-то переубеждать, доказывать. Но свое мнение бережно хранила и при малейшей возможности поступала именно по-своему.

Еще в пятилетнем возрасте на вопрос: «Кем бы ты хотела стать, девочка?» – она ответила одним словом: «Великойактрисой». В ней всегда присутствовала уверенность, что все будет хорошо… «Хотя, – вспоминала Алла, – поначалу обстоятельства складывались не слишком удачно… Детство мое было очень какое-то неосознанное, скорее, меня несла какая-то волна. Я росла в семье, где мною совершенно не занимались, я была лишена той любви, которая присутствует в других семьях. Отец погиб на фронте, бедность, одиночество, проблемы в школе…»

Когда в ходе собеседования в театральном училище педагог Москвин поинтересовался у абитуриентки, какую школу закончила, она бойко ответила: «Фетьсот двадцать фестую».

– «Девочка, – вздохнул сердобольный Москвин, – с такой дикцией в артистки не ходят».

Впрочем, досадный речевой дефект со временем она преодолела, шаг за шагом приближаясь к своей цели, которую уже обозначала в два слова. Это судьба, считала Алла, просто судьба, которую вряд ли человек способен изменить. Ведь тут включаются космические силы.

Впоследствии у нее сложилась своя теория: «Люди рождаются с определенным возрастом души. И душа не стареет. Я родилась 40-летней. Когда мне было 15–20 лет, я всегда ощущала себя старше, мне было сорок… Душа не стареет. А если стареет, то это – уже конец».

После неудачных попыток поступить в Щукинское, а потом в студию при театре имени Ленинского комсомола Алла оказалась в МГУ. Хотела пойти на философский факультет, но не рискнула. Выбрала экономический, на кафедре которого ассистенткой работала мама. Волей случая Алла попала на «лицейский» курс, выпустивший целый ряд будущих академиков, а самый задиристый – Гавриил Харитонович Попов даже выбился в московские градоначальники.

Алла Сергеевна всеми силами старалась оправдать свой выбор: «Это только кажется, что экономический факультет МГУ связан с математикой, точным учетом… Политэкономия – даже советская – это наука о динамике общества. О циклах его развития. О механизме перемен. Политэкономия дала мне очень многое… Например, четкое и антимарксистское понимание, что великие общественные сдвиги происходят не по экономическим или производственным, а по иррациональным причинам. И не зависят они ни от материальных причин, ни от человеческой воли…»

Защитив диплом, она осталась на кафедре, вела семинарские занятия по политэкономии у студентов-философов и неожиданно для себя взялась за кандидатскую диссертацию. Тему избрала, как сама считала, довольно странную – «История тарифной системы за годы советской власти».

А вот сегодня даже таблицу умножения припоминает с трудом. Кается: «Не знаю, сколько будет семь на восемь и восемь на восемь – это мне нужно сильно напрягаться. Ведь политэкономия – это философия развития общества, и я скорее понимаю, почему меняются формации, куда развивается общество, куда идет мир дальше».

И куда же? Секретничает: «Не скажу. От людей мало что зависит».

В то же время ее постоянно преследовал своеобразный комплекс вины, напоминающий о том, что она занимается не своим делом. А посему, наскоро комкая очередной семинар, Демидова мчалась в студию студенческого театра МГУ, которым руководил непревзойденный Ролан Быков. Здесь она ощущала себя актрисой, и довольно неплохой, на равных соперничавшей даже с будущей «дамой с собачкой» Ией Саввиной.

А потом, навсегда распрощавшись со злосчастными тарифами, все-таки стала студенткой Щукинского училища. Но там, после университетского академизма, чувствовала себя настолько зажатой, рассказывала Алла Сергеевна, что руководитель курса Анна Алексеевна Орочко посоветовала ей взяться за роль, совершенно ей не свойственную. Мастер попала в точку: Алла начала работать над… «Гамлетом». Сначала классический монолог принца, затем сцена поединка с Лаэртом…

Словом, шекспировскую трагедию студентка Демидова выучила наизусть. С тех пор дух принца Датского ее преследовал, словно тень отца, возникавшая перед Гамлетом. К тому же она уже знала, что в свое время Всеволод Мейерхольд мечтал поставить «Гамлета» с Зинаидой Райх в заглавной роли, что Сара Бернар играла принца Датского, причем уже на своей деревянной ноге, что знаменитая шведка Аста Нильсен воплотила Гамлета на киноэкране еще в 1918 году… То есть прецеденты были, и к разрушению гендерной дискриминации Алла стремилась с отвагой амазонки.

Даже сногсшибательный успех спектакля «Добрый человек из Сезуана», положивший начало будущего театра Юрия Любимова, ей показался лишь вехой. И, когда ее, уже актрису Таганки, попросили подыграть актеру, поступавшему в Театр имени Маяковского, в сцене из «Гамлета», она с энтузиазмом согласилась. После показа главный режиссер «Маяковки» Николай Охлопков спросил ее: «У вас только диалог с Лаэртом?»

– Нет, – с вызовом ответила актриса, – вся пьеса.

– Вот как? Ну, покажите.

Вполне удовлетворенный увиденным, Николай Павлович пригласил Демидову на роль принца в своей постановке. Дал несколько разговорных репетиций, «которые я, признаться, опять же по молодости не ценила, – сожалела Алла, – затем передал меня одному из режиссеров спектакля Кашкину. Тот отнесся ко мне холодно, скептически. «Всё челочку под Бабанову делаете. Всё подражаете», – иронизировал он. Я провела в Театре Маяковского целый месяц и… блудной овечкой вернулась к Любимову. Однако Гамлет во мне сидел и зудел…»

Хотя, конечно, на Таганке ее ждали лишь анонимные героини «Антимиров», «Павших и живых», «Послушайте!», «Десяти дней, которые потрясли мир», «Бенефиса»… Но вера, что все непременно случится, в ней по-прежнему жила. И не было уныния. «Несло меня, несло, как на крыльях, – рассказывала она. – Просто я никогда не решаю сама ничего за свою жизнь. Куда меня поток несет, туда он и несет… Актеры в большинстве своем – люди ленивые. Ленивые и застенчивые. Из-за этого и идут в актеры. С тем, чтобы прикрыться маской. И еще для того, чтобы ежедневно подниматься на сцену и выходить на публику, выдавать свою энергию, а потом восстанавливаться, а иногда просто болеть, нужно обладать изрядной долей мазохизма…»

Общественное сознание «эпохи шестидесятников», по ее мнению, во многом формировалось именно театром. Актер был фигурой двойственной – с одной стороны, представителем «эскюсства», а с другой – послом зрительного зала, выразителем каких-то чаяний и надежд. Театр был формой публичного высказывания. «А если актер еще и позволял себе некое подобие общественной позиции, пусть хотя бы пассивной – не подписывал всякую дрянь, – тогда он становился властителем дум и законодателем мод…»

Однако она обижалась: это происходит как бы без ее участия, и в душу даже закрадывалось подозрение, что Таганка, наверное, не может быть ее театром.

Своего рода палочкой-выручалочкой для Демидовой был все тот же комплекс, понуждавший каждодневно доказывать, что ты занимаешься именно своим, а не чужим делом.

Сохранять форму помогал кинематограф. Алла Демидова еще студенткой МГУ снялась в фильме «Ленинградская симфония», потом мелькнула в эпизоде в картине Ромма «Девять дней одного года». А дальше косяком пошли серьезные роли в фильмах «Дневные звезды», «Иду к тебе», «Щит и меч», «Шестое июля», «Служили два товарища», «Живой труп», «Степень риска», «Стюардесса», «Чайковский»…

На Таганке при распределении ролей в «Гамлете» ей досталась королева Гертруда. Высоцкому – принц.

Досады не было, но прежний «зуд» остался, и потому вполне оправдан скрытый скепсис, который постоянно присутствовал в ней во время подготовки спектакля. «На репетициях, – вспоминала Демидова, – а они продолжались почти два года, я, бывало, подсказывала Володе текст, и мне казалось, что все – не туда, не туда. Опять же – максимализм молодости…»

У нее было свое, отличное от любимовского, видение образа королевы: «Мне хотелось пойти непроторенным путем. Гертруду обычно играют сообщницей Клавдия, жертвой порочной любви (у Шекспира, кстати, никаких прямых слов об этом нет). Для меня же образ начинался со слов Призрака о Гертруде: «Кто волей слаб, страдает больше всех». Гертруда – слабая женщина. После неожиданной смерти мужа, за которым она была как за каменной стеной, растерялась. Не знает, кому отдать власть. Гамлета не понимает – фактически до самой сцены объяснения. Он странный, к тому же еще студент… Ближе и понятнее всех кажется Гертруде брат покойного мужа-короля. Она решается на компромисс со своей совестью ради государства. Это, так сказать, брак по расчету. Но когда Гамлет «повернул глаза зрачками в душу», когда Гертруда узнает, что невольно стала сообщницей преступника, она идет на самоубийство: берет бокал, зная, что вино отравлено…»

Конечно, Демидову задевало невнимание Любимова к ее Гертруде: «В «Гамлете», я помню, чуть залезешь на первый план, тебя моментально режиссерски прикрывают. Но в таком положении тоже есть своя школа. Ведь трава, хорошо ухоженная на газоне, растет и растет себе, глаз радует. А трава, которая сквозь асфальт пробивается, – она более живучая… Не благодаря, а вопреки…»

Как-то на одной из репетиций Юрий Петрович, по своему обыкновению, не удержался от колкости в ее адрес. Оскорбленная Демидова молча развернулась и пошла к двери, чтобы никогда уже не возвращаться в этот театр. Принц Датский схватил ее за руку и принялся упрямо переубеждать «шефа». Сработало!

Она не могла не замечать, что «Высоцкий был очень увлечен работой. Сносил любые насмешки Любимова. «Я поражалась терпению Высоцкого и, зная его взрывной характер, часто боялась Володиной реакции. Особенно когда на репетициях сидела Марина Влади. Сидела она почти всегда наверху, в темноте балкона, чтобы никто ее не видел, но все равно все знали, что Марина в зале, и иногда мне казалось, что Любимов нарочно дразнит и унижает Володю при его жене, чтобы разбудить в нем темперамент, злость и эмоциональность. Володя терпел и репетировал…

Высоцкий готовился к каждой репетиции, часто предлагал свои варианты сцены, был, как никто, заинтересован в спектакле. Но многое долго не получалось. Роль шла трудно…»

Демидова замечала: «В «Гамлете» Высоцкий выстроил более сложные отношения… В каждой сцене было много вариантов. Иногда Володя играл очень нежную любовь к матери, иногда абсолютно был закрыт и замкнут. Много зависело от наших непростых отношений в жизни…»

Пожалуй, именно тогда она по-настоящему ощутила Высоцкого как партнера. «Володя – один из немногих актеров, который постоянно нес «пол», вел мужскую тему. Кого бы он ни играл, все это были люди мужественные, решительные, испытавшие не один удар судьбы, но не уставшие бороться, отстаивать свое место в жизни. Вся энергия была направлена на безусловное преодоление ситуации, безотносительно к наличию выходов и вариантов. В любой безысходности – искать выход. В беспросветности – просвет! И во всех случаях жизни знать и верить: «Еще не вечер! Еще не вечер!» Дерзание и дерзость… Он абсолютно владел залом. Он намагничивал воздух. Он был хозяином сцены. Не только из-за его неслыханной популярности. Он обладал удивительной энергией, которая, аккумулировавшись на образе, как луч сильного прожектора, била в зал. Это поле таланта люди ощущали даже кожей. Я иногда в мизансцене специально заходила за его спину, чтобы не попадать под эту сокрушающую силу воздействия… Рядом с ним как-то сама собой возникает тема слабости, беззащитности, боли, страдания…» И как бы вскользь замечала: «После запоев у него возникало гипертрофированное чувство вины, и он изумительно подстраивался под партнера…»

Наблюдая за Высоцким, Алла Сергеевна, прежде всего, выделяла его самостоятельность и самодостаточность: «В нашей зависимой актерской профессии это качество сохранить очень трудно. Мы зависим от публики, от вкусов, от режиссеров, от партнеров и от своей жизни, от быта – от всего. И сохранить самостоятельность, не упрямство… – очень трудно…»

Она перенимала у Владимира импонировавшие ей эти качества. Когда Любимов в «воспитательных целях» решил отлучить Высоцкого «от двора», лишив роли принца, и передать ее Золотухину, Демидова «сочла за лучшее не участвовать в репетициях».

В конце концов она примирилась с Гамлетом Высоцкого: «Играл он… как поэт. Мы играли «Гамлета» в переводе Пастернака. Кстати, англичане как-то пришли к нам в театр и сказали: «Вы счастливые: вы играете Пастернака, а мы-то ведь играем Шекспира». То есть средневековый язык. А у Пастернака – летящие строчки, и эти строчки, этот ритм Володя очень чувствовал, к нему все тянулись. И иногда он играл именно поэта, потому что он играл так, как будто только что сочинил эти стихи сам…» Глядя на принца Высоцкого, признавала: «Теперь я понимаю: Гамлет – хотя и весьма эффектно для женщины, но даже мужчина далеко не всякий осилит эту роль…»

Он – осилил.

Но за десять лет существования «Гамлета» на сцене Таганки Высоцкий менялся. «Если посмотреть на первые спектакли… – Высоцкий начинал там не ах как хорошо! – полагала Демидова. – Он был тогда крепким мальчиком в джинсах, для которого существовала идея «быть» и только «быть!», а не «быть или не быть?». Но в конце жизни… Володя играл Гамлета с глубокой мудростью, и не снившейся Высоцкому в 71-м году!.. Он играл Гамлета гениально».

К сожалению, это прошло мимо внимания критиков, имеющих обыкновение оценивать работу актера, режиссера только на премьере, мало задумывающихся над тем, как сложится судьба спектакля через полгода, год. Что в нем изменится к лучшему или худшему и почему.

«13 июля 1980 года. В 217-й раз играем «Гамлета». Очень душно. И мы уже на излете сил – конец сезона, недавно прошли очень напряженные гастроли в Польше… Володя плохо себя чувствует, выбегает со сцены, глотает лекарства… За кулисами дежурит врач «Скорой помощи». Во время спектакля Володя часто забывает слова. В нашей сцене после реплики: «Вам надо исповедаться» тихо говорит мне: «Как дальше, забыл». Я подсказала… В антракте поговорили… о плохом самочувствии и о том, что – слава Богу – отпуск скоро, можно отдохнуть. Володя был в мягком, добром состоянии, редком в последнее время…»

(Из дневника Аллы Демидовой)

Игра для двоих

Едва ли не по-детски, замечательно искренне радовался Анатолий Васильевич Эфрос, когда ему позволили поставить в любимовском театре «Вишневый сад». В дневнике он записывал: «Какая все-таки хорошая мысль – поставить Чехова на Таганке. В театре, где Чехов, кажется, немыслим. Где всегда голые кирпичные стены, а артисты по-брехтовски показывают своих героев… Демидова-Раневская и Высоцкий-Лопахин – это теоретически уже хорошо».

С появлением «Вишневого сада» в театральной судьбе Демидовой многое изменилось. Так или иначе, Любимов стал к ней присматриваться и доверять главные роли. Особенно ее тронуло, когда Юрий Петрович, понимая, что с утра от нее как от актрисы (читай – как от «совы») толку мало, разрешал ей приходить – к общему неудовольствию – не к десяти, как всем прочим, а к обеду. «Представляете, как он и все меня ненавидели, когда я приходила в театр к часу!» – кротко усмехалась Алла Сергеевна, добрая душа.

Критически оценивая все свои прежние работы на Таганке, она говорила: «Мне сейчас не нравятся все мои роли, исключая, пожалуй, только Раневскую из «Вишневого сада».

«7 мая. На репетицию не пришел Шаповалов – Лопахин… Эфрос репетицию отменил. Мы, расстроенные, разошлись по домам. Я послала телеграмму Высоцкому.

26 мая. К работе подключается Высоцкий. Он приехал с бородой. Смеется, что отрастил ее специально для Лопахина, чтобы простили опоздание.

6 июня. Утренняя репетиция… Поражаюсь Высоцкому: быстро учит текст и схватывает мизансцену. Шаповалов обижен.

12 июня. Высоцкий быстро набирает, хорошо играет начало – тревожно и быстро.

20 июня. Очень хорошая вечерняя репетиция с Эфросом… Часов до двенадцати говорили с Эфросом и Высоцким о театре, о Чехове.

22 июня. Прогон «Вишневого сада». Вместо Высоцкого – Шаповалов. Очень трудно. Замедленные ритмы. Я на этом фоне суечусь. Без Высоцкого очень проигрываю».

(Из дневника Аллы Демидовой 1975 года)

Алла Сергеевна вспоминала, что Высоцкий, готовя Лопахина, «начал тогда работу в очень хорошем состоянии. Был собран, отзывчив, нежен, душевно спокоен. Очень деликатно включился в работу, и эта деликатность осталась и в роли… От любви, которая тогда заполняла его жизнь, от признания, от успеха – он был удивительно гармоничен… И это душевное состояние перекинулось… на меня…».

Она не лукавила, говоря, что у нее «нет ощущения времени по цифровому отсчету. Помню только свои душевные узлы или редкое гармоническое состояние при общении с людьми». Она помнит: когда репетировался «Гамлет», то мифа о Высоцком еще не было. А Лопахин – это 75-й год, когда Высоцкий уже состоялся. Когда он был уже почти заложником мифа о самом себе и знал, что нужно быть в профессии серьезным художником… что там нужно рвать глотку!.. Изначально Лопахин у него было крупнее, чем изначально Гамлет. Но потом обе эти роли выравнялись и проявили Высоцкого как гениального, крупного и многогранного актера!..»

В постановке чеховской пьесы Владимир Высоцкий абсолютно, стопроцентно соответствовал своему герою, которому Петя Трофимов говорил: «У тебя тонкая, нежная душа и тонкие нежные пальцы». Он играл совершенную влюбленность в Раневскую, но поскольку Раневская была в том спектакле прообразом «Вишневого сада» и соответственно прообразом уходящей культуры, то, как полагала Алла Сергеевна, это была уже другая влюбленность. Не только и не столько в женщину, сколько в иную ипостась земного существа. В этой любви был другой слой чувств! Желание иной жизни! Ненасытное карабканье по гладкой стене куда-то… в никуда…

«8 июля. Премьера… По-моему, хорошо. Много цветов. После монолога Высоцкого («Я купил») аплодисменты, после моего крика в III акте – тоже. Банкет. Любимова не было. Конфликт».

(Из дневника Аллы Демидовой 1975 года)

…Задумчиво глядя из-за кулис на Демидову-Раневскую, Высоцкий обернулся к стоявшему рядом Смехову, который, не будучи занятым в спектакле Эфроса, просто из любопыства забрел посмотреть на работу коллег.

– Смотри, Вень, вот ведь ей не дано от природы ни броской внешности «звезды», ни безумия страстей Джульетты Мазины или нашей Зины… А она всех обошла!.. Я вот что понял: Алла – колоссальный конструктор! И тут не просто сухой расчет. Она все свое имеет – и темперамент, и талант. Но точно знает свои недостатки и обернула их в достоинства… А время сработало на нее!.. Нет, Алла молодчина! И неспокойна, и любопытна, и недовольна собой, и откликается на все предложения…

Вениамин Борисович, вероятно вспомнив игру в кубики, которой они занимались, собирая воедино образ Маяковского еще в спектакле «Послушайте!», воспользовался тем же приемом и предложил Высоцкому свою пунктирную конструкцию «актера и человека» Аллы Сергеевны Демидовой:

1. Душевная ясность, прямолинейность облика и суждений.

2. Осторожность в выборе друзей, настороженная дистанция между собой и собеседником.

3. Университетское образование и актерский успех в театре МГУ.

4. Не курит, отличное зрение, чужда ветрености и закулисной пошлости.

5. В кино и театре – носит очки, курит папиросы, способна на водевильное легкомыслие в ролях мамаш и девиц легкого поведения.

6. Горделива и чужда саморекламе.

7. Готова поплакать над письмом глупейшего содержания, над неуважительной оценкой ролей.

8. В домашнем кругу – философ, мечтатель, любительница медицинских книг, слушатель классической музыки, самобытная художница.

Она, не привыкшая ходить в должницах, тоже попыталась разложить Высоцкого «по полочкам»: «У него было несколько трамплинов. Первый – когда где-то на концерте почувствовал зал в пять тысяч человек – ощутил власть над ним. Второй – когда с Таганки ушел Коля Губенко и все его роли перешли к Высоцкому. А Губенко был очень хорошим актером, физически подготовленным. Поэтому Высоцкому пришлось осваивать многое… И, конечно, женитьба на Марине Влади, которая в России была чуть ли не национальной героиней, знаменитой колдуньей из одноименного фильма. И вдруг кто-то, какой-то маленький, женится на такой диве – манок славы! Это все надо было держать…»

Лопахина Высоцкий играл, по мнению Демидовой, с трагическим ощущением. Может быть, в предвосхищении своего конца? Это был трагический Лопахин; человек, закончивший свои дни, как многие крупные купцы ХIХ – начала ХХ века: Мамонтов, Третьяков, Морозов, тонкие ценители искусства, которые так ужасно кончили свой жизненный путь…

После смерти Высоцкого «Вишневый сад» был снят с репертуара. Без него актеры просто не могли играть этот спектакль. Однако осенью 85-го, когда «Таганку» уже возглавлял Анатолий Эфрос, театр пригласили на весьма престижный Белградский международный фестиваль (БИТЕФ) с обязательным условием – привезти «Вишневый сад». Пришлось лихорадочно восстанавливать постановку. Роль Лопахина доверили молодому актеру Борису Дьяченко.

Высоцкого в этой роли ему видеть не довелось, что как раз было плюсом и дарило надежду. Но – «спектакль не изменился, изменились мы, – признала Демидова. – Играю Раневскую по-другому – это требует большой внутренней подготовки…» И добавила: «Я оценила партнерство Высоцкого в полной мере, когда стала играть без него…»

Пришли молодые актеры, ей неинтересно стало отвечать на всяческие их вопросы, довольно примитивные и никчемные. «У меня нет педагогического терпения, чтобы от печки танцевать, – оправдывалась Алла Сергеевна. – Я не режиссер, у меня нет организаторских способностей… Эфрос не зря говорил: «Режиссер – это человек, который изо дня в день повторяет одно и то же». Это действительно так. Ведь пока актер себя не подготовит и внутренне, и внешне, пока он разогреется… Понять на словесном уровне то, что объясняет режиссер, очень легко. Очень трудно это через себя перевести в какое-то другое искусство. Именно поэтому задача режиссера – повторять одно и то же, иногда месяцами. Чтобы актер не сбился.

А я им сразу давала результат и думала, что они понимают. Они понимали, но опять же на словесном уровне. У них не было опыта, чтобы понять это по-актерски, профессионально. Поэтому вот так полюбовно разошлись».

Насчет «полюбовно» – это мягко сказано. Алла Сергеевна просто отказалась играть с Дьяченко. «Она, предполагая свой авторитет, нашими руками хотела отрубить Борису башку, – объяснял неудавшуюся попытку реанимации «Вишневого сада» Валерий Золотухин. – Конечно, он никакой не Лопахин…»

* * *

В середине 70-х Демидова и Высоцкий, воодушевленные успехом чеховского спектакля, решили продолжить свои совместные творческие поиски, попробовать самостоятельно создать некое камерное представление именно на Таганке, которая начиналась с массовых представлений, как «театр площадей». Жанр постановки «Десяти дней…» в афишах вообще был обозначен в разудалом стиле уличных зазывал – «Народное представление в двух частях, с пантомимой, цирком, буффонадой и стрельбой!» На подобном фоне тихий, домашний спектакль мог бы стать противовесом с оттенком легкой сенсации.

В поисках литературного материала вольнодумцы поначалу предполагали инсценировать дневники Льва Николаевича и Софьи Андрееввны Толстых. Это был бы рассказ о том, как эти два человека, живя много лет бок о бок, одни и те же события воспринимают по-разному. «Материал был очень интересный, но, – сожалела Демидова, – с ним нужно было много работать…»

Виталий Вульф, прекрасный знаток театра, эстет и переводчик, узнав о проблемах, занимавших любимых актеров, рассказал им, что недавно ему в руки попала последняя пьеса Теннесси Уильямса «Игра для двоих», он ее перевел и считает, что она замечательная…

«И мы пришли с Высоцким к Вульфу читать пьесу, – вспоминала Алла Сергеевна. – Она понравилась, позже ее утвердили. В Министерстве культуры сделали пометку о том, что эта пьеса специально для Демидовой и Высоцкого. Именно потому мы и не торопились с ее постановкой – куда спешить? Ведь она и так наша. Да и некогда было…»

У пьесы Уильямса было два варианта и два названия – «Крик» и «Игра для двоих». Автор считал, что это его лучший текст после «Трамвая «Желание», своего рода творческий итог, крик души, «пьеса о людях, которые боятся выйти наружу».

Гениально простое сценическое оформление спектакля сразу предложил художник Давид Боровский: на сцене в беспорядке должны были быть свалены в кучу фрагменты декораций прежних таганковских спектаклей. Груда сломанных деревьев из «Вишневого сада», гроб Йорика из «Гамлета», что-то из Брехта, былых поэтических композиций, дверь и кресло из «Преступления и наказания»…

Кто мог поставить пьесу? Высоцкий почему-то решил, что это должен быть ее автор. Виталий Яковлевич пробовал его урезонить: Володя, Уильямс – гениальный американский драматург, живой классик, лауреат Пулитцерской премии, недосягаемая величина, заинтересовать его постановкой пьесы в Москве можно, только пригласив на премьеру. И то вряд ли он откликнется…

Ладно, согласился Высоцкий, и тут же предложил другую идею: привлечь к работе Анджея Вайду. «Неужели ему это будет не интересно?!» – искренне недоумевал он. В конце концов, сошлись на том, что «Игра для двоих» должна стать режиссерским дебютом самого Владимира Высоцкого.

К немалому удивлению Аллы Сергеевны, Высоцкий быстро – кажется, за одну репетицию – развел на мизансцены первый акт. Придумал, вспоминала она, очень эффектное начало: «два человека летят друг к другу с противоположных концов по диагонали сцены, сталкиваются и замирают на несколько секунд в полубратском, полулюбовном объятии… Сразу же равнодушно расходятся: я – за гримировальный столик, Высоцкий – на авансцену, где потом говорит большой монолог в зал об актерском комплексе страха перед выходом на сцену (причем этого комплекса у него никогда не было); произносил он это так убежденно, что трудно было поверить, что начнет сейчас играть…»

Но потом, после репетиции, вместо того чтобы, по актерской привычке, пообщаться, что-то обсудить, поговорить – он куда-то помчался. Она попыталась его остановить:

– Володечка, куда тебя несет? «Чуть помедленнее…» – едва успела сказать.

А Высоцкий только засмеялся, подошел, обнял и убежал.

Но когда был отшлифован первый акт (а их в пьесе три), то решили «прогнать» его на сцене, показать публике. На доске объявлений у служебного входа вывесили приглашение. Кроме художника Давида Боровского и его ленинградского приятеля, не пришел никто.

К затее тандема «Демидова – Высоцкий» на Таганке многие с самого начала относились прохладно, даже скептически. Юрию Петровичу откровенно не нравилась сама пьеса, и он не раз, шумно вздыхая, повторял, что актеры занялись баловством исключительно из тщеславия: «Ох уж эти мне две звезды, им отдельный спектакль подавай, как на Бродвее…» Актеры тоже неодобрительно косились на зряшную, с их точки зрения, суету коллег, поддакивая «шефу». Ну и зависть, само собой, присутствовала, как обязательный атрибут, с которой начинается театр… Как с вешалки.

Один лишь Вульф, наблюдавший их за работой, видел: «Это была очень хорошая пара…»

Но даже тотальное равнодушие к их работе ни Демидову, ни Высоцкого не остановило. Они занялись вторым актом. Он был сложным. «И мы, – признавала Демидова, – о него споткнулись…»

По сюжету их герои – брат и сестра, по профессии оба актеры. Героиня к тому же наркоманка. В ходе репетиций Владимир ей натуралистично описывал, что она должна была чувствовать при «ломке», предостерегая и требуя ни в коем случае не прикасаться самой к этому зелью.

«О его пристрастии я знала и до этого: была единственным человеком в театре, посвященным в эту тайну. Вторым, кто знал, был его друг – поставщик наркотиков», – говорила Алла Сергеевна, вспоминая свои физические ощущения от того потока энергии, который бил из Высоцкого в «Гамлете»: «У меня поползли мурашки по телу. Я зашла за его спину – ничего нет. Опять перед ним – чувствую поток. И тогда стали с ним об этом говорить и вместе разбирать психическую энергию… И это я ему прощала, потому что я понимала, что это уже – конец… И его невозможно было остановить, как невозможно было остановить руками взлетающий самолет. Он сам понимал, что разобьется, но его влекло нечто более сильное, чем он сам…»

«Приподняв занавес за краешек», Демидова узнала, что «начал он с приема амфетамина, чтобы постоянно быть в тонусе. Тогда же амфетамин в любой аптеке можно было купить. Сначала по четверти таблетки принимал, потом больше и больше… Он ей как-то сказал: «Алла, я нашел лекарство, которое полностью перекрывает действие алкоголя». За несколько дней до его гибели она встретила его перед спектаклем вдрызг пьяного. «Володя, – заговорила Алла, – как же ты будешь играть?» А он ей в ответ пробурчал: «Как всегда». И вышел на сцену совершенно трезвым.

«Думаю, эта его болезнь, как и предыдущая, пьянство, – считала Демидова, – была ему нужна для другого. Эта зависимость формировала чувство вины. А оно позволяло играть с особенной трагической силой…»

* * *

…Как-то перед началом очередной репетиции «Игры», еще не полностью включившись в образ, болтая о разных пустяках, Алла вдруг неожиданно, в лоб спросила Высоцкого:

– Володя, ты хочешь Запад завоевать, как Россию?

Он очень быстро ответил: «Но здесь я уже все исчерпал!»

Гордившаяся своей интуицией, Алла Сергеевна, конечно же, подспудно осознавала, что, репетируя Уильямса, Высоцкий как бы примеряется, пробует силы, что «он потом перенесет мой рисунок на Марину. Я это понимала, и тем не менее я репетировала…».

С Мариной Влади у нее никогда не складывались отношения, хотя общались они много и часто. В театрах, в каких-то общих компаниях, на разных посиделках и приемах. Внешне все выглядело вполне благопристойно и по-дружески. Но холодок в общении, некоторая натянутость и, вполне возможно, скрытая ревность постоянно присутствовали.

Лишь однажды Алла искренне, до глубины души восхитилась самоотверженностью, преданностью и мужеством Марины, которая во время гастролей «Таганки» во Франции молнией примчалась из Парижа в Марсель спасать своего загулявшего «Волёдю». Она вспоминала: «Искали его всю ночь по городу, на рассвете нашли. Прилетела из Парижа Марина Влади, она одна имела власть над ним. Он спал под снотворным до вечернего «Гамлета», а мы репетировали новый вариант спектакля на случай, если Высоцкий не сможет выйти на сцену… Так гениально, как в тот вечер, Володя не играл эту роль никогда – ни до, ни после… Он был бледен как полотно… В интервалах между своими сценами прибегал в мою гримерную, ближайшую к кулисам, и его рвало в раковину сгустками крови. Марина, плача, руками выгребала это. Володя тогда мог умереть каждую секунду. Это знали мы. Это знала его жена. Это знал он сам – и выходил на сцену… Иначе Высоцкий не был бы Высоцким».

Но Алла Сергеевна всегда хранила в памяти неосторожно оброненную (может быть, в шутку) фразу Марины Влади в момент совершенно незначительной размолвки с мужем: «Да, Володя – не стена. Годы уходят – надо было выходить замуж за кого-нибудь другого…»

«Я люблю одиночество… Мне не нужен никто»

…Набережную Москвы-реки, возле «Балчуга», где после войны селили военных, местная детвора облюбовала как излюбленное место для своих шалостей. Тощая, слабенькая, да и еще с наследственным туберкулезом, Аллочка с азартом принимала участие во всех их играх, при этом ей очень хотелось быть первой, прыгнуть выше всех, пробежать быстрее других.

«Дети – жестокий народ, – потом уже с горечью осознала она. – Несоразмерность этого притязания и моих физических данных настолько раздражала других детей, что однажды они схватили меня за руки, за ноги и стали держать над рекой, грозя сбросить вниз. Я вернулась домой в истерике и перестала с ними дружить. С тех пор возненавидела коллектив».

Видимо, именно тогда в ней навсегда укоренился страх перед толпой, которому уже не суждено было исчезнуть. В ее представлении, «толпа тоже дракон. Когда в стае, управляемой вожаком, выплескиваются наши полузвериные ощущения, страшно. Светлого вожака у толпы, мне кажется, быть не может. Как люди сводятся в толпу – вот что интересно. Часто я вижу из окна эти сборища – то праздничные, то требующие чего-то… У них какое-то полурастительное восприятие мира. Без самосознания, без попытки вытащить себя из болота. Поэтому их инстинктивно тянет в коллектив… Сейчас, после того страшного пути, когда нас искусственно сбивали в коллективы – в пионеры, в комсомол, – у людей мало-мальски думающих должно возникать сопротивление коллективу. Это хорошо понимают в искусстве…»

Хотя театр – искусство коллективное, но Алла Демидова исхитрилась все три десятка лет работы на Таганке прожить, как она уничижительно выразилась, на обочине. Вроде приходила на репетиции. Отыгрывала спектакли и уходила. Хотя считала, что коллективное творчество вообще вредно, «потому что, как в любой большой семье, в театре-семье начинаются конфликты какие-то, какие-то недоразумения, которые надо все время выяснять, а я вообще никогда не выясняю отношения ни с кем: ни с близкими, ни с далекими».

Меньше всего ей хотелось от кого-либо зависеть: «Ладно, от пьяного партнера – сегодня он пьяный, завтра трезвый – это привычно. А вот от неподготовленного, у которого просто слова, слова…»

На Таганке, говорила Демидова, все они поначалу «слишком тесно жили и слишком были вровень по возрастам, по званиям и по всему». Но двух партнеров выделяла особо – Высоцкого и Золотухина. Только им можно было делать замечания, с ними можно было договариваться. По всей вероятности, оттого, что и у того и у другого абсолютный слух, оба – люди певческие, они очень хорошо чувствовали изменения интонации, тембра, быстроты речи.

Владимир Высоцкий мог играть вполсилы, иногда неудачно, но никогда не фальшивил ни в тоне, ни в реакции. А при этом – какая-то самосъедающая неудовлетворенность. И нечеловеческая работоспособность. Вечная напряженность, страсть, порыв…

Актерски ей по душе был Золотухин, но «с ним невозможно было общаться, потому что он человек пьющий, а я не люблю таких людей. С остальными было просто страшно». Развивая эту больную тему, она повторяла вновь и вновь: «Я ненавижу темные таланты. Я не могу даже рядом на сцене существовать с такого рода актерами! С пьющими, темными, нечитающими… Я ведь прошла большую школу Таганки, в которой ценились такого рода таланты: талант темный, талант выкрика, стихийный, талант пьющий… Когда Любимов куда-то уезжал, актеры регулярно напивались вдрызг. Как-то я играла в спектакле, в котором было целых четыре пьяных человека. Это ужас был…»

Валерий Сергеевич Золотухин упреков коллеги как бы не замечал, но мимоходом все же как-то огрызнулся: «Демидова, конечно, фрукт. Она кладет партнеров под себя разными методами, демагогией, какой-то актерской болтовней…»

«А еще я не люблю, когда на сцене матерятся…» – таково было еще одно пуританское требование Аллы Сергеевны. Мало того, что не любила. Однажды прямо во время спектакля Демидова влепила пощечину своему партнеру, когда тот по ходу действия неловко запутался в шлейфе королевы Гертруды и в сердцах круто высказался по этому поводу. Уже за сценой пристыженный монарх пытался принести свои извинения, но тщетно…

Зато добрая знакомая Аллы Сергеевны, тонкая ценительница театрального искусства, после спектакля восхищенно шепнула актрисе: «Ах, какое чудное решение! Гертруда бьет Клавдия по щеке…»

Высоцкому же Алла Сергеевна прощала то, что никогда не прощала другим.

Вне сцены Демидова всегда самостоятельно «выстраивала отношения» и определяла «правила игры». С Высоцким они были установлены изначально, едва ли не с первого дня. На заре «Таганки», во время гастролей театра в Ленинграде в 1965 году, они с Владимиром мирно, вполне по-приятельски сидели рядышком в полупустом зале и наблюдали за ходом репетиции. «Он мне что-то прошептал на ухо (достаточно фривольное), – вспоминала Алла, – я ему резко ответила. Он вскочил и, как бегун на дистанции с препятствиями, зашагал через ряды к сцене, чтобы утихомирить ярость. Я ни разу от него не слышала ни одного резкого слова, хотя очень часто видела побелевшие от гнева глаза и напрягшиеся скулы».

Одно время она думала, что границы морали, этики, дозволенности выдуманы самими людьми. Теперь же уверена, что существуют естественные законы человеческой жизни, которые нам даны, – это библейские заповеди. Но соблюдать их нелегко. Для наглядности она приводила довольно-таки странный пример: «Вот у меня на руке наверняка живет система микробов. Один микроб оказывается мутантом, он не хочет жить в системе и по ее законам. Становится изгоем – и погибает. Так и с человеком… Но я, надеюсь, не стала мутантом».

По устоявшемуся мнению, Аллу Сергеевну неизменно отличала гордыня, недосягаемость, умение смотреть сквозь собеседника ледяными, пронзительными и беспощадными глазами Снежной королевы, редко перед кем раскрываясь. Даже давая интервью, она старалась не снимать маску «Актрисы, которая отвечает на вопросы». Впрочем, кто-то из коллег полагал: опыт Демидовой доказывает, что железной женщиной (и в жизни, и в профессии) часто становятся по причине чрезмерной застенчивости.

На сей счет у Демидовой всегда свои резоны, которыми она манипулирует, словно рыцарь щитом: «Наша профессия довольно странная. Идут в нее люди с не совсем нормальной психикой… Надо быть аскетом».

* * *

Как-то летом, в межсезонье, Театр на Таганке отправился на гастроли в Набережные Челны, о чем не преминул спеть Владимир Высоцкий:

Ох, мы поездим! Ох, поколесим! —

В Париж мечтая, а в Челны намылясь —

И будет наш театр кочевым

И уличным (к чему мы и стремились)!

Местное начальство, рассказывал Вениамин Смехов, визит столичных актеров восприняло благосклонно, но вскоре взмолилось: «Спектакли спектаклями, однако хватит с этой ерундой… Дескать, театр-шмиатр, не знаем, что это такое. А вот концерт – это мы понимаем. К нам Зыкина приезжала! И, значит, давайте нам Высоцкого…»

Коль народ просит – уважим. Составили программу так называемых шефских концертов. Ведущим был назначен «штатный массовик-затейник» Смехов. Выражение лиц у зрителей было таким: «Ну, давай-давай… А где этот, главный-то?..» Наконец вышла Демидова. Стала читать Блока. Дело кончилось плохо. Ушла. Пришел следующий. Тоже ничего не вышло. Пока не появился тот, ради которого все и собрались.

«…Володя пел, – вспоминала уже Демидова. – «Я не люблю, когда стреляют в спину, я также против выстрелов в упор…» Мы, актеры, стояли за кулисами, тоже слушали эту песню, и я сказала, что не люблю, когда о таких очевидных вещах кричат. На что мне один наш актер, обернувшись, резко сказал: «Да, но то, что не любит Высоцкий, слушает весь город, затаив дыхание, а то, что не любишь ты, никого не интересует…»

«Я никогда не открывалась ни в чем. Ни разу, – свято хранила свою независимость Алла Сергеевна. – Я одинокий волк».

«Ошибок уже не исправишь…»

Фильмов со своим участием Алла Демидова никогда не смотрит. Вопросом на вопрос отвечает: «А зачем? Ошибок уже не исправишь».

Наверное, она права.

«Моя кличка «интеллектуальная актриса» (кто-то даже обозвал «интеллектуальной овчаркой») – это все клише ролей, которые я играла. Я играла сильных, волевых женщин. Почему я их выбирала? Да потому, что все остальное меня мало интересовало: этот быт, эти маменьки, бабушки, жены и так далее. Я никогда не играла быт. Я его и не умею играть. Потому что тогда надо отталкиваться от себя, а я никогда себя не играла…»

На съемочной площадке вместе с Владимиром Семеновичем Высоцким они как-то не совпадали. «Высоцкий был очень многогранен, а ко мне всегда поворачивался одной и той же стороной, – сожалела Демидова. – Я видела и другие его стороны, но ко мне они отношения не имели».

Хотя в двух фильмах вместе они все-таки снимались. Например, у Евгения Карелова в картине «Служили два товарища». Но в памяти остались лишь прозаичные впечатления: «Раки. Вспоминали с Высоцким, какие прекрасные красные раки в синем тазу подал нам Карелов в Измаиле… Много вспоминали… Володя ко мне, как я к нему в «Гамлете»…»

Был еще один злополучный фильм Михаила Швейцера «Бегство мистера Мак-Кинли», с которым Владимир Высоцкий связывал свои большие надежды, написав к нему большой цикл баллад. О прошлом, о будущем, о настоящем. О жизни и смерти. Но «действие фильма получилось медлительным, даже скучным, – уже после премьеры говорил Высоцкий, – а баллады – они про другое немножко. Их все вырезали и оставили – полторы. Или они не вписались в картину, или кому-то показались негодными… Я посмотрел, да и ушел с половины, потому что там ничего не осталось, просто ножки да рожки. Хотя реклама была громадная, и даже режиссера журналисты спрашивали: а вот, мол, дескать, не будет ли Высоцкий конкурировать с Банионисом?» Я написал трагические песни, нервные, заводные, а фильм получился задумчивым таким, серьезным, на мой взгляд немножко скучным…».

К числу тех, кому баллады «показались негодными», прежде всего, относили автора киноповести Леонида Леонова, который после просмотра первого варианта картины (с балладами Высоцкого) заявил, что испытывает противное ощущение, будто застал в своей кровати чужого мужчину… Но от Государственной премии за фильм-адюльтер Леонов не отказался. Впрочем, в 1977 году подобное восприняли бы как антисоветский выпад.

Кстати, среди лауреатов Госпремии за создание «Мак-Кинли» оказалась и Алла Демидова, исполнявшая крошечную, но яркую роль Потаскушки. Награда была неожиданной. Впрочем, в Георгиевском зале Кремля, где вручали знаки отличия, Демидову занимало другое. Она все гадала: вот Баниониса объявили – Государственная премия присуждается за роль мистера Мак-Кинли, а как объявят ее? Ведь даже в титрах ее безымянная героиня обозначена лишь по роду профессиональных занятий… И вот сейчас на весь зал прозвучит: «За роль Потаскушки Государственную премию СССР…» Но тогдашний премьер правительства Тихонов все же нашелся (или подсказал кто) и сказал просто: «За участие в фильме…»

Демидова работала и дружила со многими талантливыми режиссерами: Ильей Авербахом, Игорем Таланкиным, Юлием Райзманом, Аловым и Наумовым. Но утверждала, что «формирующей индивидуальностью не был никто. У меня не было своего режиссера. И вот эта одна из моих не то что трагических ситуаций – особенностей… Вообще, мне кажется, на актера меньше всего влияют режиссеры… Личность формируется окружением. Поэтому недаром говорят: главное, чтобы была хорошая компания… Я не встречала режиссеров, которые бы видели конкретно образ. Они плывут в каких-то других волнах… Я туда не лезу, в режиссерскую профессию, и очень мало режиссеров, которые понимают актерскую профессию, и если они навязывают свое видение хорошим актерам, они только вредят».

Хотя существовали две фигуры, о которых Алла Сергеевна все же отзывалась с особым пиететом: Тарковский и Муратова.

Первая попытка совместной работы с Андреем Арсеньевичем была неудачной. В «Андрее Рублеве» он предлагал ей сыграть Дурочку. «Но я была слишком глупа, – сокрушается актриса, – да еще было предложено для меня совсем невозможное – писать в кадре… И я сказала: «Никогда в жизни я это делать не буду!» Провальными оказались и пробы на роль Хари в «Солярисе».

Наконец, в «Зеркале» все вроде бы получилось. Но опять-таки с муками, слезами, нервами. И после съемок Демидова заявила: «Никогда больше не буду сниматься у Тарковского».

Подобные же эмоции испытала Демидова после работы с Кирой Муратовой: «Нервно, очень нервно. Но это оттого, что человек живет в состоянии нервного поиска – иди туда, не знаю куда, и принеси то, не знаю что. Процесс этого поиска, особенно когда смотришь на него со стороны, немножко пугает…» Правда, сегодня актриса говорит: «Сниматься к Муратовой пойду не глядя».

В свою очередь, Кира Георгиевна неизменно отзывается о Демидовой в самой превосходной степени: «Она актриса высокопрофессиональная, замечательная… В ней есть актерский покой, а это ничем не заменимо: нет пустой суеты актера для того, чтобы понравиться клиенту. Она не суетится, играет столько, сколько нужно, не переигрывает. Она идеальная профессиональная актриса. У нее, правда, есть свои свойства: она любит подчеркнуть, что роль совершенно не имеет отношения к ее собственному характеру, что она ее не наработала. Она обижалась, что мы мало репетируем. А мне незачем было с ней репетировать, потому что она сразу была такая, как надо».

Демидова долго недоумевала, почему Муратову так задевали ее некоторые актерские «шалости». Например, то, что перед съемкой она не учит текст. А что тут такого? «У меня шпаргалочки вокруг, – объясняла Алла Сергеевна. – Я не хочу загружать память – эта полочка у меня уже загружена стихами, я знаю наизусть много пьес. А Кира, когда узнала о таком моем способе, – обиделась…»

Раз за разом Демидова упрямо подчеркивала: «Я никогда не играла себя… Я играла только образы. Остальные же удручают меня своей предвзятостью, определенностью, одержимостью. Я не умею играть… жизненную конкретность. Мне ближе тот жанр, где, если можно так выразиться, «у Офелии нет насморка», то есть существует некая чистота идеи, концепции. Я не играла саму себя, потому что не знаю, кто я на самом деле. Актер должен быть пуст, и слезы актера должны вытекать из его мозга. А у нас иногда плачут, как крокодилы, а зрители сидят холодные, как собачьи носы».

Правда, однажды попыталась жизненно изобразить Катю в картине «Ты и я» Ларисы Шепитько. Но там все было до обидного случайно. Даже назначение на роль. Когда по мановению руки чиновника из киногруппы окончательно «выпала» Белла Ахмадулина, Юрий Визбор зашел к своей соседке по лестничной площадке и через пять минут привел к Шепитько новую Катю – Аллу Демидову. Высоцкого же в той картине заменил Леонид Дьячков.

…Осеннюю натуру они тогда нагоняли в зимней Ялте. Параллельно там снимался «Остров сокровищ», и эта киногруппа каждое утро на паруснике уходила в море. Оставшиеся на берегу им завидовали. «Мы с Ларисой думали, – вспоминала Демидова, – вот там – кино, там – настоящая жизнь, пираты, а что мы снимаем – по подворотням, в лужах… Как-то в воскресенье мой партнер Юрий Визбор отправился на этом паруснике. Вечером мы встречаем его в порту, а Визбор вдруг молчком, мимо нас – в гостиницу! Я говорю: «Лариса, ну, может, человек в туалет захотел…» Оказывается, Юра сочинил песню, но под рукой не было чем записать, и он пробежал мимо нас, ни слова не говоря, чтобы она у него не ушла из головы. Когда на концерте его памяти объявили, что эту песню – «Черная монашка мне дорогу перешла…» – он посвятил Алле Демидовой, я подпрыгнула до потолка».

Так в молодости она радовалась, предположив, что песню «А на нейтральной полосе цветы необычайной красоты…» Владимир Высоцкий посвятил именно ей.

25 июля 1980 года

На утреннюю репетицию она, как обычно, безнадежно опаздывала. Бежала, боясь сломать каблуки. У служебного входа ее остановил Алеша Порай-Кощиц, заведующий постановочной частью:

– Не спеши.

– Почему?

– Володя умер.

– Какой Володя?

– Высоцкий. В четыре часа утра.

И – глаза, полные слез.

«Репетицию отменили. Сидим на ящиках за кулисами. Остроты утраты не чувствуется. Отупение. Рядом стрекочет электрическая швейная машинка – шьют черные тряпки, чтобы занавесить большие зеркала в фойе…»

(из дневника А.Демидовой)

На собранном вскоре после похорон Высоцкого заседании художественного совета театра Любимов требовал, чтобы все подумали: каким может быть, каким должен быть спектакль в память ушедшего товарища. Первой взяла слово Алла Демидова:

– Для меня ушел партнер. Единственный человек из актеров, который нес пол. С ним было легко вести женскую тему. Сцены Гамлета с Гертрудой у нас, если мы были в хорошей форме, шли очень точно. И я думаю, не сыграть ли сцену с голосом Гамлета, который остался в записи?..

Эту идею на лету подхватил Смехов: «Это хорошо, очень театрально! Призрак!»

Но Демидова отмахнулась и говорила дальше:

– Сегодня мы все под впечатлением этих тяжелых дней. Но мне кажется, работая над спектаклем, нам надо приподняться над этой трагедией. У Гейне, по-моему, есть замечательные слова: «Мир раскололся, и трещина прошла по сердцу поэта». Его смерть завершила трагический этап нашего поколения. А ведь начинали мы так весело, карабкались весело по гладкой стене, надеясь дойти до вершины. Срывались одни, продолжали карабкаться другие. Перестали лучшие, кому бог дал талант, срывались на самой высокой ноте. Шукшин, Лариса, Володя… Завершен круг… Теперь я вообще не знаю, как жить с людьми в профессии. Может быть, мы найдем еще второе дыхание, не знаю.

На последнем спектакле «Гамлета» было жарко, душно. Петров сидел за кулисами и говорил: «Фронтовые условия». Это не вязалось с его видом, и я пошутила: «Да, Игорь, по тебе это особенно видно». И хотя усталость осталась, но эта шутка изменила наше самочувствие. И уже после спектакля я сказала: «А слабό, ребята, сыграть еще раз, заново?» А Володя, – у него было такое качество: как нож идти через все, всех, – посмотрел на меня своими пронзительными глазами и сказал: «А слабо…» – вяло, горько…

А потом вся труппа разъехалась по отпускам. Нужно было отдышаться, прийти в себя, протрезветь, понять, как жить дальше.

Демидова отдыхала в Репино. Там, в маленьком пансионате под Ленинградом, ее и отыскал старый знакомый, работавший в газете «Советская Россия»:

– Алла, у нас главный редактор в отпуске. Если сможешь за день сделать подвал про Высоцкого, то…

«Мы же не могли даже некролог про Высоцкого напечатать. Я говорю: «Давай». У меня были дневники. И я написала…»

Это были фрагментарные, отрывочные, такие мозаичные заметки. Самое первое впечатление, например:

«Я вспоминаю Володю, когда он пришел в наш только что организованный Театр на Таганке. Он стоял на лестнице после спектакля «Десять дней, которые потрясли мир», стоял с неизменной своей гитарой и пел недавно сочиненную песню «На нейтральной полосе цветы»… Мы бежали мимо, торопясь по своим делам, а он стоял и пел. Пел просто от хорошего настроения, от молодости, от здоровья, от надежды, от легкой влюбленности, оттого, что не петь не мог, даже если слушатели пробегают мимо…»

Публикацию назвали нейтрально – «Таким запомнился». Потом главный редактор газеты вышел из отпуска, доброго знакомого актрисы – инициатора публикации о Высоцком – за своеволие уволили.

Реакция друзей, знакомых, коллег на заметки Демидовой была различной. Кто-то вспоминал давнишнюю, наделавшую много шума публикацию «О чем поет Высоцкий?», опубликованную именно в «Советской России» в далеком 1968-м:

– Они что, грехи свои перед покойным решили замолить?

Кое-кто, ах да, все тот же Валерий Золотухин, не удержался, чтобы не поехидничать: «Началась конкуренция у гроба… Кто скажет первый… Кто напишет скорее, кто вперед оправдается…»

Каждый, кто был причастен к рождению спектакля «Владимир Высоцкий», считал себя полноправным соавтором, и очень боялся, что именно его не услышат, не поймут, оттеснят в сторону. Но, в конечном счете, за все отвечал главный режиссер.

Когда разразился грандиозный скандал и мемориальный спектакль оказался перед угрозой окончательного запрета, а Юрий Любимов – на грани увольнения, на заседании художественного совета Демидова безапелляционно заявила: «У меня, как у слабой женщины, мысли путаются, я думаю всегда: с одной стороны… с другой стороны… Я знаю, несомненно и совершенно точно, что если будет заявление об уходе Любимова, то будет заявление и мое, и моих товарищей. Это сомнению не подлежит… Когда писателя не печатают, он волен писать в стол, потому что «рукописи не горят». То же самое – композитор. А у нас профессия, что, когда мы не работаем – нас нет. Тут говорят: бороться. С кем?.. Если запретят спектакль, мы вольны играть его как вечер памяти нашего друга».

«Владимир Высоцкий» был важен для них, актеров и постановщиков как моральная, этическая исповедь, в которой они душевно очищали себя – и от повседневности прорывались к истине. А за собой вели сидящих в зале.

Алла Сергеевна рассказывала: «Все актеры, которые были на сцене, видели Высоцкого перед собой, перед своими глазами. Ведь, чтобы сыграть, нужно было этот фантом отделить от себя, и только тогда он передается зрителю. И Высоцкий как фантом присутствовал в театре. И не только на сцене, но и в зале. Даже было страшно! Не только мы, актеры, это чувствовали, но и зрители. А потом все стало стираться – его черты лица, реакция, голос…»

«Высоцкий играл анахатой – грудной чакрой»

Взрослея, Гамлет у Высоцкого становился мистиком, считала Алла. Ощущение «постою на краю» и что за этим краем все больше и больше начинало его волновать. После первой клинической смерти она спросила его, что он чувствовал при возвращении в сознание.

– Сначала – темнота, – мучительно вспоминал Владимир. – Потом ощущение коридора, я несусь в этом коридоре, вернее, меня несет к какому-то просвету. Он все ближе, ближе, превращается в светлое пятно; потом – боль во всем теле, я открываю глаза – надо мной склонившееся лицо Марины…

Нечто подобное она уже читала в книжке «Жизнь после жизни». Дома перелистала, и ее поразила схожесть ощущений у всех возвращающихся «оттуда». Когда она сказала об этом Высоцкому, он живо заинтересовался.

– Неужели не читал?

– Да нет, как-то пропустил.

– Странно… Это что, Вознесенский вложил в тебя слова: «Вы все – туда, а я – оттуда»? Ну, в «Реквиеме»?

– Да нет. Это я так придумал. Кажется…

Любознательность в нем была необычайная, к новым знаниям Высоцкий был жаден. Он первым в театре, говорила Демидова, узнавал сенсацию или открытие какое-нибудь и очень любил об этом рассказывать. Она знала: «Если его не цепляло, он разговор не поддерживал: просто поднимался и уходил, но если ему было интересно, впивался в собеседника и выжимал его до последней капли. Опыт – и творческий, и житейский – Володя черпал отовсюду… Об экстрасенсах, например, я впервые услышала от него».

Она очень глубоко, серьезно – как и всяким делом, которым занималась, – в свое время увлеклась экстрасенсорикой. Потом стала убеждать всех, что это здорово помогает в профессии, защищает нервную систему. Пыталась с помощью каких-то буддистских и йоговских упражнений контролировать выброс психической энергии, заинтересовалась гипнозом, узнав секрет: «Если в зале есть 30 процентов гипнотизируемых – зал ваш, а если их нет, будь вы хоть Мессингом, ничего сделать не сможете».

По ее мнению, любому человеку, который выходит перед тысячной толпой, чтобы удерживать общее внимание, без повышенной энергетики не обойтись. Недаром все рок-певцы экспериментируют с наркотиками или ищут соответствующие методики, занимаются психологией, медитируют…

Глядя на коллег, она пыталась преломить в них буддийские истины. У каждого человека семь чакр, они расположены по линии позвоночника. Актеры пользуются в основном нижней – сексуальной. И ведь действует! Иногда так темпераментно играют, что даже попы сжимаются. Зрителям такого типа исполнители очень нравятся. Высоцкий же играл анахатой – грудной чакрой. Она бьет энергией, как луч карманного фонаря. Поэтому сбоку ее не чувствуешь, и зрители, сидящие в зале по краям, ничего не воспринимали, а у тех, что в центре, мурашки по коже бегали.

– Конечно, – рассуждала Алла Сергеевна, – бывает, и нередко, что с ума сходят. Если играют себя в предлагаемых обстоятельствах. Имею в виду, конечно, трагические роли. Если ты играешь себя в бытовых ролях, то бога ради, на здоровье, ничего не случится. А если роль требует энергетической отдачи, то…

Алкоголь, конечно, в какой-то степени спасает. Лично я этого не понимаю, поскольку просто заболеваю от спиртного, организм не принимает… Но понимаю, что после напряжения нужна какая-то разрядка. Меня всю жизнь мучают бессонные ночи. Расслабляюсь тем, что раскладываю пасьянсы, разгадываю кроссворды, смотрю из окон на Тверскую. Частенько, когда люди уже идут на работу, я успокаиваюсь и ложусь спать.

Одной из первых она пришла в лабораторию академика Спиркина в Фурмановом переулке, что за театром «Современник». Дружила с очень многими сильными экстрасенсами.

– Сам Спиркин ничего в этом, конечно, не понимал, просто имел высокий статус, а нам, начинающим, нужна была, как сейчас говорят, «крыша», – вспоминала актриса. – Меня всегда тянуло к таким людям. В этой лаборатории я была много лет… Один из самых сильных был Носов. Он потом стал изучать герань – как герань реагирует, предположим, на убийство человека и распознает убийцу. А раньше мы с ним занимались врачеванием: он со своей женой Светой лечил, а я им ассистировала. Я сидела в углу, и они от меня брали энергию, я была как медиум. Иногда просили поставить диагноз… Но порой чужая болезнь переходила ко мне, и тогда Носовы меня «чистили».

В подтверждение своей повышенной энергетики Демидова приводила пример: «Моя мама жила на Профсоюзной улице – это далеко от меня. Трудно туда ехать, все время заторы. И я мысленно иногда заходила в ее комнату и видела, что она делает, как себя чувствует. Потом по телефону мама подтверждала, насколько все совпадает…»

Коллеги-медиумы рассказывали Алле Сергеевне, что когда-то, в прошлом, она была актером в Древней Греции, алхимиком в Средние века, причем всегда было какое-то предательство, которое впоследствии следовало изжить.

– Не знаю, изжила ли, – сомневалась Демидова, обращаясь к своему «лабораторному» периоду жизни. – Но вообще, предательство для меня – самый страшный грех. Я его не прощаю. Иногда мои близкие жалуются на меня, что я внезапно прерываю с людьми отношения. Наверное, это все в детстве было заложено… Возможно, это предательство потом заставило меня позже играть в «Медее», где героиня вначале предает отца и брата, а потом оно к ней бумерангом возвращается…

Хотя, конечно, предательство – это субъективное понятие. Этические границы каждый устанавливает для себя сам. А зависит это от некоего органа, который мы не знаем, где он находится, как не знаем, где находится душа или ум. На самом деле все зависит от культуры, от воспитания и провидения. Каждый человек должен какую-то миссию исполнить. Одному нужно детей воспитывать, другому – на сцене играть. А если человек противится тому, что ему суждено, обязательно заболевает.

В минуты самопогружения, случалось, ее навещали воспоминания и размышления о Владимире: «Высоцкий был разный – до болезни (так назовем) – жесткий супермен, и я не любила его таким. Но после болезни у него было очень обостренное чувство вины, и в это время из него можно было веревки вить… Высоцкий жил, самосжигаясь. Его несло. Я не знаю, какая это сила, как она называется: судьба, предопределение, миссия? И он – убеждена! – знал о своем конце, знал, что сердце когда-нибудь не выдержит этой нечеловеческой нагрузки и бешеного ритма. Но остановиться не мог».

…Конечно же, покровительствуя чудакам с Фурманового переулка, академик Спиркин рисковал. Тем более что в его «лабораторию» спокойно проникали все, кому не лень, просто с улицы.

– Однажды, – с грустью рассказывала Демидова, – пришла женщина, кандидат наук, логопед, детский психолог. После пережитой клинической смерти она стала замечать за собой какие-то странные вещи: у нее спросят, она отвечает советом, и это сбывается. Она осталась у нас и была довольно сильной ясновидящей, очень многому научилась, но стала использовать этот дар в корыстных целях, в запретных вариантах. Она стала «черная», потом потеряла дар, и ее судьба не сложилась. Тут надо быть очень чистым человеком. В какой-то степени я поняла, что дверь, в которую мы тогда стучались, для нас пока закрыта, и рядом с ней начинается шаманство. Чего я терпеть не могу. И я отошла от этих людей, от этих проблем…

Но песню Высоцкого о вещей Кассандре Демидова продолжала любить и помнить, особенно рефреном идущие слова:

Но ясновидцев – впрочем,

как и очевидцев, —

Во все века сжигали люди

на кострах!..

И абсолютно верила в силу небесных покровителей: «Когда-то ко мне было много поползновений со стороны черных людей. Но им было сказано: «Не трогать, она защищена…»

В середине 70-х, во время гастролей Таганки в Болгарии, Демидова попросила помочь ей встретиться с Вангой. Прорицательница говорила с ней о мелочах, а об общей судьбе – ни слова. Но, прощаясь, обняла актрису, сказала какие-то вещи, казалось бы, ничего не значащие в жизни, провела рукой по ее спине, велела не ходить на каблуках, и тогда все будет хорошо.

«В Москву я вернулась совершенно другой, – вспоминала Алла Сергеевна, – меня никто не узнавал. Вернулась человеком более спокойным. У меня не было вопроса отца Сергия – есть ли что-то там, за чертой, а был ответ Гамлета – да, есть».

Откуда в человеке живет такая страсть к мистике, к чуду? Может быть, атавизмом аукается древняя духовная традиция? Ведь культура – это всего лишь совокупный духовный опыт человечества разных эпох. И всегда в культуре сосуществовали разум и чудо, знание и слепая вера, прагматизм и романтика, рассудочность и интуиция, аскетизм и чувственность.

«Гамлет-урок»

Годы минули, но ей все помнилось прощание с Владимиром Высоцким. Даже не сами похороны, а то, что было перед этим.

27 июля актеры собрались в театре, чтобы обсудить какие-то чисто технические детали. Обсудили. Но не расходились – нельзя было заставить себя вдруг вот так встать и уйти. Лишь у Демидовой вырвались слова, ни к кому конкретно не обращенные: «Мы сегодня должны были играть «Гамлета…» Она замолчала, не в силах справиться с собой. Но кое-как собралась и начала нервно, сбивчиво говорить о том, что отныне для Таганки закончился определенный этап ее истории, и он так трагически совпал со смертью Володи…

Потом был мемориальный спектакль «Владимир Высоцкий». Со временем «эффект абсолютного присутствия Высоцкого, к сожалению, ушел, – считала Алла Демидова. – И спектакль стал просто спектаклем. А раньше я чувствовала его присутствие и какую-то охранную помощь… Но взамен появилось другое – чище воспринимается его текст… И каждый раз я поражаюсь его поэтическому дару… Вся поэзия, все творчество Высоцкого основаны на чистоте чувств, возвышенности мысли и абсолютной правде, то есть как раз на том, что, собственно, и отличает истинную поэзию, истинное искусство от суррогата и подделки… Он писал на языке улицы, каким мы все говорим. Преображенный, ставший благодаря его таланту фактом искусства, язык этот – а ведь это не одна только лексика, это мысли и чувства, прежде всего! – возвращался на улицу, к людям. И потому творчество Высоцкого столь дорого, столь понятно и близко.

Из уст Иосифа Бродского Демидова однажды слышала: «Высоцкий – большой поэт. Его имя останется в истории. Жаль только, что он пел свои стихи». Потом, подумав, Бродский добавил: «Да нет, вообще-то, не жаль…»

Нередко она включает магнитофон или ставит диски Высоцкого. Говорит: «Раньше, при жизни, Володя находился рядом, у меня не было ни одной его записи. Как сейчас мне его не хватает: его партнерства, его энергии, его положительного заряда, его жизненного оптимизма, оптимизма – несмотря ни на что!»

Иногда ее навещают приятные сердцу эпизоды, связанные с Высоцким, известные лишь ей одной…

Случались счастливые моменты, когда он мог сделать все, что хотел. Будто ждал этого дня, когда решались все дела, которые до того стопорились. Эти дни он угадывал особым звериным чутьем. Как-то после репетиции он отвозил ее домой, но по дороге заехали в ОВИР за загранпаспортом. Она осталась ждать его в машине… И вдруг увидела: идет сияющий Высоцкий: «У меня счастливый день, все удается, проси что хочешь – все могу…»

До слез тронул Аллу рассказ Вадима Туманова о том, как однажды, стоя на берегу Байкала, Высоцкий вдруг вспомнил о ней, обронив неясное: «Вот бы здесь пожить Алле!..» В то лето она как раз плохо чувствовала себя, маялась…

С трогательным, чисто женским, пристрастным вниманием Алла Сергеевна наблюдала и запоминала, когда, как и во что одевался Высоцкий.

…Осень 1964 года. Высоцкий поступает в Театр на Таганке: «Пришел никому не известный молодой актер, в сером буклированном пиджаке «под твид», потертом на локтях, с еще не оформившимся, слегка одутловатым лицом…» Через несколько лет: «…Постепенно вырисовывалась внешняя пластика невысокого широкоплечего человека в узких, всегда очень аккуратных брюках, в ярко-красной шелковой рубашке с короткими рукавами, которая так ладно обтягивала его намечающиеся бицепсы…» 1969 год, начало работы над «Гамлетом»: «Я не помню, кому пришла в голову мысль сделать костюмом Гамлета джинсы и свитер… За время двухлетних репетиций «Гамлета» Володя окончательно закрепил за собой право носить именно джинсы и свитер…» Середина 1970-х, банкет в театре: «…после спектакля, когда мы уже сидели в буфете за столами, вдруг явился Высоцкий в роскошном пиджаке – синем блейзере с золотыми пуговицами. Все застонали от неожиданности и восторга. Он его надел, чтобы поразить нас. И поразил…» Июль 1980 года: «Его и похоронили в новых черных джинсах и новом черном свитере, которые Марина Влади привезла из Парижа…»

* * *

«Я стараюсь перед спектаклем быть пустой, – говорила актриса. – И вот с этой пустоты, с этой тишины начать играть…»

Не испытывая пламенной любви к коллективному творчеству, Демидова, тем не менее, продолжала состоять в театральной труппе Таганки. Естественно, подчиняясь коллективным, общепринятым (точнее, нет, – принятым коллективом) правилам. Потом попробовала работать самостоятельно, но быстро поняла: это – адская мука: «Я работала и перед многотысячной аудиторией, и для нескольких сотен зрителей. Удерживать внимание публики полтора часа – слишком большая нагрузка, этим ты сам себя физически уничтожаешь, расходуя все энергетические ресурсы».

Еще в 70-х годах она вместе с Дмитрием Покровским и тремя мальчиками из его ансамбля репетировала «Поэму без героя» Анны Ахматовой. Собирались днем, после основных репетиций на сцене Таганки. Премьера должна была состояться в Ленинградской филармонии. Алиса Фрейндлих готовилась читать Цветаеву в первом отделении, Демидова «Поэму» – во втором. Но потом из Питера позвонили, стали что-то мямлить… И она поняла, что Ахматову пока не хотят. Что читать ее преждевременно.

Но когда позже оригинально мыслящий, талантливый музыкант Евгений Колобов предложил Демидовой поработать вместе со стихами Ахматовой, она с радостью согласилась. Так появился спектакль «Поэма без героя» с его оркестром. Колобов подобрал музыку и стоял за дирижерским пультом. Затем он же придумал неожиданный спектакль «Пиковая дама» с пушкинским текстом, а не с текстом Модеста Чайковского. Демидова читала, оркестр Колобова исполнял музыку, специально подобранную им (не Чайковского), ту, которую могли бы слушать Лиза, Германн, старая графиня…

Позже Алла Демидова со своими единомышленниками создала поэтические вечера «От Пушкина до Бродского», «Поэты ХХ века», другие композиции. Правда, когда начинала, мучилась вопросом: «Как читать стихи со сцены?» Ведь в былые времена поэты перед широкой публикой не выступали. Все происходило только в узком кругу, камерно. Кстати, Достоевский, который, по свидетельствам современников, хорошо читал свои произведения на публичных чтениях «в пользу бедных», подчеркивал, что задерживать внимание зала более чем на двадцать минут нельзя. Но ведь Высоцкий удерживал!..

«Теперь, – говорила Демидова, – времена изменились, и люди часами сидят и слушают поэтов в огромных аудиториях. Слово произнесенное несет другую функцию, чем написанное, – происходит разрыв между текстом и требованиями зала…»

Но при этом она следует своему правилу: «Когда читаешь стихи, всегда выбираешь заинтересованное лицо в зале и пытаешься удержать возникающую энергетическую связь. Так, в антракте, через щелку, мы с Высоцким искали нужные нам лица на «Гамлете»…»

Что происходило в то время на Таганке, проходило как бы мимо нее. «Я – человек фатальный, – холодно усмехалась Алла Сергеевна. – Я никогда палец о палец не ударю, чтобы что-то сделать. Меня несет судьба давно. И я уже привыкла прислушиваться к поворотам судьбы. Иногда это получается с большим скрипом».

Когда в театре-семье начались бесконечные свары, конфликты и постоянное выяснение отношений, она стояла в стороне: «Меня всегда спасало то, что я все время жила на обочине, но когда вдруг все выяснилось: все болезни, весь этот гной, я все равно от этого не бежала, все равно я в этом была. Но выходить на сцену в той ситуации я как-то не могла себе позволить. То есть сначала попробовала выйти, но понимала, что я качусь катастрофически вниз. И от каждого спектакля я ночи не спала, я заболевала физически. И я стала себя хранить. Актеры – хитрые люди: я – то брала больничный, то делала вид, что я куда-то уезжаю и так далее. В общем, филонила. С другой стороны, актерам, которые выходят на сцену в этой ситуации, было обидно: что это за белая косточка? И они пришли к тогдашнему директору Глаголину и сказали: «Или она выходит, или пусть пишет заявление об уходе, нам она не нужна». Глаголин меня вызвал и спросил: «Хотите узнать, кто это сказал, от кого это желание идет?» Я говорю: «Нет, потому что я знаю». Я написала заявление. И так ушла, так освободилась от коллектива, который не люблю, и вообще не знаю, как я тут все-таки тридцать лет работала…»

Ветераны Таганки были возмущены случившимся. Золотухин негодовал больше других: «Быдло, оно и есть быдло… Они не могут ей простить ее голубую кровь, белую кость и высокомерие, каким она удостаивает их вместе с Глаголиным. Демидова – знак Таганки, актриса № 1, женщина, в конце концов… Она – знамя Таганки, имя Таганки. А они за ней каждую ошибку в тексте считают, злорадствуют, шипят…»

Классическую формулировку «Театр – зеркало жизни» Алла Сергеевна удачно видоизменила: «Увеличительное стекло». С ее точки зрения, даже передел великого государства под названием Советский Союз произошел сперва в театре. Ведь правда, сначала начали делиться театры – «Современник», МХАТ, Таганка, а потом уже по той же модели разрушилась держава. Вот и попытайтесь опровергнуть парадокс, что театр – предтеча, чуткий барометр перемен…

* * *

Она – профессионал наивысшего класса, всегда достигала желаемого результата очень быстро. Но – со своим материалом. Выкупив у Театра на Таганке права на свой же спектакль «Федра», организовала первый в России частный театр – «Театр «А».

А потом… Потом Алла Демидова наконец получила возможность ответить на вопрос: «Почему я хочу сыграть Гамлета?» Осенью 2000 года греческий режиссер Теодор Терзопулос предложил ей поставить Шекпира.

Она взяла перевод Пастернака, вновь и вновь перечитала известные ей строки. Потом позвонила сыну поэта – Евгению Борисовичу, попросила разрешения поработать с текстом, объяснив, что это будет адаптированный вариант. Возражений не последовало. В поисках своего ритма Алла Сергеевна по нескольку раз переписывала в тетрадь все монологи. При этом обращалась к опыту ушедшего Высоцкого: «Высоцкий… играя Гамлета, использовал разные переводы и даже сам что-то добавлял».

Сделанное ею Терзопулос скорректировал под себя, и в итоге спектакль получился как бы не совсем по Шекспиру. Традиционный текст оказался перетасован, и повествование о мести Гамлета убийце отца стало рассказом о поединке принца с собственной совестью.

«Мне многие персонажи не нужны были, – признавалась актриса. – Мне совершенно неинтересен Клавдий. Мне неинтересно, что творится в его грязной душе. Мне неинтересен Полоний, Розенкранц, Гильденстерн и так далее. Их нет у меня. Но я играю, например, и сцену «Гамлет и Гертруда», и «Гамлет и Офелия», и сумасшествие Офелии, и монологи Гамлета. Я взяла то, что мне интересно. И получился спектакль довольно-таки забавный…»

23 февраля 2001 года в театре Терзопулоса «Аттис» состоялась премьера спектакля «Гамлет-урок».

Алла Демидова осуществила свою заветную мечту. Это был моноспектакль. Все роли были ее. И даже театральные костюмы были придуманы самой Демидовой. Она утверждала: «Для меня главный вопрос в «Гамлете»: как меняется сознание после встречи с иррациональным миром, с Призраком? Он же, Гамлет, был веселым студентом, своих ближайших приятелей, Розенкранца и Гильденстерна, очень радостно встречал, а как потом его сознание перевернулось, и он воспринимает их врагами… Он становится философом, который в себе соединяет абсолютное знание действительности с потусторонним, таинственным. Когда соприкасаешься с другим миром, сознание меняется, по-иному все чувствуешь…»

«Гамлет начинает разговор с актерами, – пересказывала Демидова ход спектакля. – Одновременно происходит урок со зрительным залом. Там у меня два подсадных молодых греческих актера, которых я вытаскиваю на сцену для каких-то экзерсисов. Предположим, прочитать монолог Приама… А потом один из актеров мне говорит: «Ну а вы попробуйте прочитайте сами этот монолог». Или предлагает сыграть Гертруду… В той стране, в которой мы играем, мы и берем этих актеров с их языком. Спектакль сделан для «нерусскоговорящих зрителей», однако публика понимает абсолютно все, что происходит на сцене. В нем главное не слова, а пластика, ритм, паузы, нежели сам текст…»

Теодорос Терзопулос – уникальный человек, он даже родился в той деревне, где родился Эврипид. «После того, как сыграла Электру, Федру и Медею, все остальное стало пресным, – подводит итог актриса. – Детский сад какой-то».

Сегодня она исповедует иную философию театра. Скажем, в Древней Греции были особые отношения с богами. Спектакль начинали на рассвете. Действие шло целый день. Зрители ели, пили, занимались любовью, кто уходил, кто спал, кто приходил. Скамьи мраморные, пол каменный, а внизу течет речка. Философы в тогах ходили, рассуждали о вечном, но если у кого была какая-то чисто физиологическая нужда, ничего – садился и справлял ее прямо в реку… Не было различия между высоким и низким, духовным и плотским. Совсем другая мораль была, другое разграничение на добро и зло. И если этого не знать, лучше к древнегреческой трагедии не подходить… Когда солнце было в зените, звучали основные женские монологи, потому что женщины – внучки солнца. Вместе с солнцем на закате умирали все герои. И актеры, конечно, не думали о зрителях, они играли для бога Дионисия.

Но люди потеряли эту связь с космосом и богами. Когда произошел разрыв, театра не стало. Остались какие-то мистерии, площадные театры, все рождалось заново. Недаром «Гамлет» считается великой пьесой, напоминает Демидова, ведь это попытка соединения человека с космосом: «Это не смена мировоззрения, не богоискательство, а ощущение, что рядом с нами «кричит наш дух, изнемогает плоть, рождая орган для шестого чувства». У нас пока нет этого шестого чувства, чтобы понять главное. Но гениальные или талантливые люди в минуты творчества понимают эту связь, соединяются с чем-то иррациональным. Мой близкий друг композитор Эдисон Денисов говорил: «Я не пишу музыку, я записываю»… У актеров это тоже есть, но в меньшей степени, потому что они в меньшей степени творцы. Они творят рисунков на песке, даже не на песке, а рисуют в воздухе, а ветер все уносит. И, в первую очередь, конечно, это дар…»

Некоторые коллеги над ней подшучивали. Насмешник Иван Бортник, например, иронизировал: «Она – дама неожиданная. «Шестое чувство», «Вторая реальность»… Нашла вот себя – живет с собачками, кошечками, своим Валуцким. Женщина, по-моему, достойная и очень одаренная. Она пытается пробиться через какую-то новую реальность – четвертую, пятую… У нее много реальностей – сама их себе нафантазировала. Опасная штука. Реальность-то одна, в которой мы живем…»

На колкости и непонимание актриса реагирует спокойно, с иронией, а на вопрос: «Что расстраивает?» – отвечает: «Человеческая глупость». – «Что радует?» – «Открытость и доброта».

«Старость приходит, когда ты не думаешь о моде»

Эти по-своему мудрые слова подарила молодой Демидовой Лиля Юрьевна Брик, с которой они когда-то соседствовали в Переделкине.

У Аллы Сергеевны всегда было обостренное чувство стиля: «Когда еще Таганка не выезжала за границу, у меня было 2–3 платья, а однажды не было чулок, чтобы пойти в гости на Новый год, и тогда я шов нарисовала чернилами на голой ноге. Тем не менее я была всегда очень модно одета…» Сейчас? «Возраст дает широту восприятия мира, меньшую резкость оценок», – лукаво улыбается она. И уверена: «Человек не стареет. Иногда может стареть его душа, но это если он что-то нагрешил…»

По ее убеждению, профессия не зависит от времени. Вы прекрасно тачаете сапоги – ну и тачайте себе на здоровье: при капитализме, сегодня, завтра или послезавтра. С самоотдачей играете на сцене или перед кинокамерой? Отлично! Ваша профессия ко времени никакого отношения не имеет.

«Или мой внутренний мир. При чем здесь время? – вслух размышляет Алла Сергеевна. – Да и вообще, при чем тут что-то? Конечно, время никак не влияет на это. Ни на профессию, ни на творчество. Влияет на результат, но это уже дело десятое. Ведь все равно – «не продается вдохновенье, но можно рукопись продать». Поэтому это совершенно разные, совершенно не смешивающиеся друг с другом ипостаси».

Что до «рукописей»… Писать она начала случайно, уверяла актриса, хотя осознает, что на самом деле случайности – это лишь звенья в длинной цепи закономерности. Были воспоминания о Высоцком. Потом, еще в самые советские времена, ее попросили написать статью о сути профессии. Размышления заняли целый «подвал» в «Правде». Появилась книжка «Вторая реальность», за ней другие. В названиях ее книг очень часто присутствуют зеркала – «Ахматовские зеркала», «В глубине зеркала», «Тени зазеркалья»… Она объясняет: «Я люблю зеркала. Но отношение к зеркалу у меня мистическое. В театре «Но» перед выходом на сцену есть так называемая зеркальная комната. Актер, отражаясь во множестве зеркал, должен внутренне сконцентрировать все эти отражения в одно и только после этого выходить на сцену».

Для Аллы Сергеевны счастье – минуты гармонии с окружающей средой, с собеседником, с природой или с самой собой. К сожалению, это ощущение гармонии себя с окружающим миром, с космосом, со всем, что происходит, – сиюминутно. Она старается воспринимать судьбу, свою жизнь и отношения с людьми как данность. Говорит: «Тут я просто послушник. И чем покорнее мое послушание, тем душевно легче…»

Единственной своей свободой считает право отказа. Если говорить о сцене, поясняет она, – то, что нравится мне, не нравится публике. И то, что принимает публика, претит моим вкусам. Так зачем мучиться, если мы так друг друга раздражаем? Она умышленно старается как можно реже появляться на подмостках. Ведь нынче не в цене личность самого актера.

Общение ограничивает очень небольшим кругом людей. «Неприятные мне люди, – утешает себя Алла Сергеевна, – составляют ничтожное меньшинство». Ей можно позавидовать: она может себе позволить не нравиться тем, кто не нравится ей самой.

Из-за того, что в силу профессии своей она часто путешествовала из одного времени в другое, переходила от одного характера к иному, – вошло в привычку читать несколько книг одновременно… Бывает, томик стихов Арсения Тарковского соседствует с «Волшебной горой» Томаса Манна. Тут же, под рукой, сборники Олега Чухонцева, Беллы Ахмадулиной, Марии Петровых, новое издание Владимира Высоцкого…

В ее доме красивый беспорядок, полное ощущение свободы и независимости ни от кого, ни от чего. Вся жизнь Демидовой вне сцены складывается проблематично. Она не запоминает номера телефонов, какие-то лишние имена. Чужда технике, хотя водит автомобиль. Но на видном месте на даче – записка мужа с подробными инструкциями, как включать телевизор.

– Для меня эта сторона жизни закрыта, – говорит Алла Сергеевна без всякой печали. – Это советская власть внушала, что актер – такая же профессия, как все остальные, что если мы не из толпы, то мы никого не играем. Поэтому, кстати, считалось, что у меня отрицательное обаяние и я должна играть врагов. У актеров изначально другая психика… Только по молодости возможно с утра до вечера заниматься хозяйством, а вечером играть королеву. Вся жизнь после сорока – чем ты занимаешься, что ешь и какую книгу читаешь – все это на лице и на руках… Вообще, мое любимое занятие – лежать на диване с книжечкой.

Ее супружеский союз с известным и успешным кинодраматургом Владимиром Валуцким (автором таких популярных лент, как «Начальник Чукотки», «Зимняя вишня» и других) длится более полувека. Алла любит фильмы мужа, но сама в них не снималась. Во-первых, всегда противилась работать с друзьями и родственниками, потому что «жить лучше с человеком своего или близкого цеха, а работать – отдельно». «Во-вторых, – считает она, – мы разные. Он камерный, он мягкий. Другие краски совершенно… Я стараюсь играть тему. А ему нужен характер, ему важна атмосфера…»

Да и вообще, по ее убеждению, художник – не семейный человек. В консерватории на концерте всегда видно, что пятая скрипка только что ел жареную картошку, а виолончель – кабачки. Ее любимый актер Иннокентий Смоктуновский вообще был убежден, что, перед тем как выйти на сцену, необходимо очиститься не только душевно, но и физиологически. Да и физические удовольствия не имеют отношения к искусству. «Моя дорога, – гордо говорит Алла Демидова, – это аскетизм».

Она живет с убеждением, что все на свете зависит от судьбы. «Но что такое судьба? – рассуждала Демидова. И пыталась ответить на данный вопрос. – Это не мистика. Человек рождается с каким-то своим импульсом (гены на это влияют или звезды, мы опустим). И вот этот импульс диктует человеку реакцию и формирует характер. А характер – это коридор судьбы. Так что очень многое зависит, даже при наличии очень хороших данных от Бога, именно от характера, от судьбы. Конечно, еще надо очень много работать. Но понимать, что работоспособность не всегда идет параллельно с талантом. Если бы я с утра до вечера занималась у станка, я бы все равно не стала балериной».

Талант, безусловно, следует пестовать. «Когда-то я думала, что талант пробивается, как трава через асфальт. Возможно, трава и пробьется, но кто-нибудь на нее непременно наступит и сомнет. Роза на помойке не расцветет. За ней нужно ухаживать. Ей нужны особая почва, удобрения и комфорт…»

Некогда боялась смерти. «А потом, – с мягкой печалью улыбается Алла Сергеевна, – в мир иной ушли мои друзья… И я подумала, что там хорошие люди. И страх исчез…»

* * *

Любимая притча Демидовой: «Мальчик спрашивает отца-философа: «Папа, а в человеке есть Бог?» – «Есть, сынок». – «А в животных?» – «Есть». – «А в растениях?» – «Да, и в растениях тоже». – «Папа, а есть ли Бог в растениях, которые отражаются в зеркале?» И философ признался: «Я не нашелся, что ему ответить».

В ее представлении роли – это как раз те растения, которые отражаются в зеркале. А есть ли в отраженных растениях (ролях) Бог, это зависит от таланта, ибо талант – это дар Божий. Есть талант – ощущается присутствие Божие, нет таланта – нет и этого ощущения…

Кира Муратова:

«Сложно, очень сложно не влюбиться…»

Кира сидела за столом, обхватив голову руками: «Ну и что теперь прикажете делать?» Перед ней лежала телеграмма от Славы Любшина: «Кира, я не буду у тебя сниматься. Мне предложили роль в картине «Щит и меч» – четыре серии. У тебя мало заработаю, а нужны деньги…»

Черт! Сволочь! Она принципиально избегала крепких выражений, но тут разве без них обойдешься?! Черт!

Сценарий «залитован». Актеры утверждены. Массовка набрана. Вся группа на старте и готова к работе. Даже осветители, кажется, уже почти вышли из запоя. Все, фильм «в запуске»! Директор картины ходит по пятам и, покашливая, деликатно (пока!) напоминает о жестком графике съемок. А Славочка Любшин, видите ли, решил променять Одессу на съемки в ГДР и роль геолога на героя-разведчика Йоганна Вайса. Еще бы, «четыре серии, совместный фильм с немецкими друзьями». Куда уж нам?..

Первая самостоятельная работа – и такая оглушительная оплеуха! То с Дмитриевой были проблемы, теперь вот с Любшиным… Хоть плачь.

Настроение в киногруппе было – хуже не придумаешь. Все ходили как в воду опущенные. Даже добрейшая Галина Митрофановна, костюмер, и та не удержалась, язва, чтобы не напомнить: «А еще он у вас, Кирочка Георгиевна, денежку на билет до Москвы занял, забыли?.. Плакали ваши рублики, Кира… Теперь уж вряд ли вы их увидите…»

Спасибо, заботливая ты моя. Спасибо, родная.

Ладно, хватит кукситься, плакаться на судьбу. Ауфвидерзеен, Славик! По-немецки так, кажется?..

– Найдите мне Боголюбова. И побыстрее, – попросила она одного из ассистентов. – По-моему, он где-то здесь, на площадке крутился. Утром я его видела…

Через пять минут второй режиссер картины предстал перед Муратовой.

– Саша, – не поднимая глаз, сказала Кира, – надо срочно отыскать Высоцкого. Ты ведь о Любшине уже слышал?.. В общем, давай объявляй всесоюзный розыск.

– О, так он уже где-то в Приэльбрусье с Говорухиным, в Баксанском ущелье, кажется. Там они какой-то фильм об альпинистах снимают. Как я его теперь разыщу?

– Пиши, звони, отправь телеграмму, в дирекции наверняка есть координаты киногруппы. Что, я тебя учить буду?!

– Хорошо, Кира Георгиевна, все понял, сделаю. Но я же предупреждал…

– Саша… – только и смогла вымолвить вконец измученная Муратова. – Я тебя умоляю…

Именно Боголюбов пару месяцев назад, когда шел отбор исполнителей на роль главного героя «Коротких встреч», привел в студию молодого московского актера с броской, запоминающейся фамилией Высоцкий. Она еще тогда подумала: уж не псевдоним ли?..

* * *

«Дорогая моя, любимая Люсечка! Наступил такой момент, когда испытываю я необузданное желание с тобой поговорить, хотя бы в письме. А по Артуровской[1] философии – отказывать себе в желаниях нельзя, чего я и не делаю. Сейчас я тебе все как на духу.

…А на следующий день (это пока еще в Одессе) дали мне почитать еще один сценарий, режиссер женщина, Кира Муратова, хороший режиссер, хороший сценарий, хорошая роль, главная и опять в бороде (фотография оттуда), сделали кинопробу, дали за нее денег. Посмотрели: хорошо я сыграл, хорошо выглядел, хорошо говорил (ударение надо делать на слове хорошо). Но это вряд ли выйдет по срокам, а жаль. Можно было отказаться от альпиниста, но жалко песен и места съемок. Здесь, лапа, прекрасно. Но об этом потом…»

(Из письма В. Высоцкого Л. Абрамовой – 12 августа 1966 года, Кабардино-Балкария, Иткол)

* * *

Однако «хороший режиссер» Кира Муратова решила, что ничем особенным на кинопробах Владимир Высоцкий себя не проявил. В разговоре со своими ребятами даже как-то брякнула сгоряча: «Да у него морда кирпичом».

Ее пытались разубедить.

– Не выдумывай, бери Высоцкого. С этим Любшиным намаешься…

– Не хочу. Высоцкий выглядит грубовато.

– Кира, а как, по-твоему, должны выглядеть настоящие геологи?.. Твой Любшин – вот это типичный киногеолог. А настоящие, которые в земле ковыряются, – именно такие, как Высоцкий, – крепкие, плотные, с гитарой за спиной…

– Да и поет он неплохо. Это, Кира, может пригодиться.

– …Если уж его Любимов к себе в театр взял, значит, актер он толковый.

– Подумаешь! Любшин тоже на Таганке работает.

– Работал.

Конечно, внешне Высоцкий явно проигрывал Славочке Любшину с его тонким, нервным, интеллигентным лицом, глазами с поволокой, взглядом, полным романтики и несбывшихся женских мечтаний.

Худсовет был на удивление либерален, после просмотра проб одесские «мэтры» посовещались и дали «вольную» режиссеру: «Нам нравятся оба, выбирайте сами».

Муратова выбрала Любшина. По ее мнению, он более соответствовал той сценарной схеме, которая уже существовала. Есть любовный дуэт: с одной стороны, женщина – сильная, педантичная, цельная натура, начальница по своим жизненным функциям и по внутреннему складу, педагог-наставник по природе; с другой – мягкий, неуловимый характер вольной птицы – любимый мужчина. Она пытается его остановить, зафиксировать, понять и разложить по полочкам, а он не спорит, не скандалит, а просто ускользает. Появляется и исчезает, все делая по-своему. Этой намеченной Муратовой системе взаимоотношений героев как раз больше соответствовал именно Станислав Любшин.

«Недосягаемый», как выразился вечный брюзга, оператор картины Гена Карюк, рассматривавший всех через объектив своей камеры, как под мощным микроскопом.

Узнав о решении-приговоре, Высоцкий, сделав вид, что неудача его отнюдь не огорчила, спел Кире какую-то странную песенку про гололед –

В белый саван одета планета,

Люди, падая, бьются об лед…

Сказал просто: «Только что сочинил. Пригодится – буду рад…» – и, распрощавшись, ушел, не оглядываясь.

А потом прислал Кире дружеское, веселое письмецо – дескать, Славик так Славик, но кто же на гитаре играть-то будет?.. Правда, было ясно, что работать в ее фильме Владимиру очень хотелось бы…

В общем, ситуация сложилась довольно щекотливая. И как теперь быть? Выход существовал один-единственный: идти на поклон к Высоцкому, так, мол, и так, Володя. Пожалуйста, выручай нас, милый, дорогой, единственный… Да любой другой актер на его месте закобенился, стал бы надувать щеки и при случае непременно подгадал бы повод, чтобы как-то уколоть, напомнить или хотя бы поиронизировать по поводу случившегося. Но Высоцкий, не раздумывая, сразу согласился сниматься и потом ни разу даже не вспомнил обо всей этой неприятной истории. Может быть, потому, что просто предчувствовал: в конце концов, все именно так и случится?..

«Произошла наша встреча, – говорила Кира Муратова. – А это – узнавание своих мыслей в мыслях другого. Мысли становились общими, зажигались новым огнем… Если возникает такая атмосфера понимания между людьми, то через какое-то время они уже вообще не нуждаются в словах, а просто с полувзгляда начинают понимать друг друга. Это процесс дружелюбный, построенный на энтузиазме и на приятности нахождения общего языка…

Он очень помог мне… Может, это была любовь. На экране точно была. Видно».

С первого съемочного дня все покатилось, как по рельсам. Хотя решилась она на вариант с Высоцким, по мнению некоторых ее коллег, «с некоторым ужасом…».

Но потом все-таки поняла: «Высоцкому нравилось в тот период играть героя-любовника. Он очень хотел сниматься в «Коротких встречах» еще и потому, что роль была такая мужская, победительная.

У каждого человека есть какие-то главные краски и красочки попутные. Будучи ребячливым в жизни, в кино у Высоцкого поначалу была ребячливость – он, скажем, хотел выглядеть красивым на экране и искал внешние формы для этого. Знал, как надо его снимать, и иногда мог сказать оператору: это не мой свет. Это свойственно многим актерам, но у Высоцкого это выглядело забавным, потому что он был умным человеком. Впрочем, он и здесь оставался благородным и великодушным. Например, снимается наша сцена, ставится свет на обоих, он мне говорит: «Оператор ставит твой свет – ну, ладно, ты – женщина, пусть…» Но все это такие инфантильные мелочи, которые в каждом человеке присутствуют…»

* * *

«Нельзя сказать, что это было как гром среди ясного неба – проснулась ночью и почувствовала: хочу заниматься режиссурой, – рассказывала Кира Георгиевна. – Это постепенно, как наркотик, вкрадывается в человека – я брошу курить, брошу, брошу… А потом уже и не можешь. Стать режиссером меня побудило тайное тщеславие. Я помню, как в первый раз почувствовала удовольствие от режиссуры. В школе у нас была самодеятельность, очень слабенькая, изредка спонтанно возникавшая. Мы там что-то ставили, репетировали, и не было у нас никаких там режиссеров. И случайно получилось так, что я начала один спектакль режиссировать, показывать, что и как делать. Сама я не играла, только занималась построением. Но потом, когда мы уже спектакль показывали, был такой острый момент удовольствия. Я это ощущение запомнила: вот никто меня не видит, а я между тем нахожусь в самой сердцевине процесса, я – двигатель всего. Как на пароходе – двигателя не видно, а корабль плывет… Ты как бы дергаешь за ниточки. Ты отсутствуешь и незримо присутствуешь в том, что происходит на сцене. Тайное лидерство, в этом была своя прелесть…

Глупо, конечно. Но ощущение было очень сильным, и это, по-моему, и есть ощущение режиссуры.

Вот это я и называю тайным тщеславием. Причем бывает серьезное, взрослое тщеславие – оно мне не очень симпатично. А бывает другое, как у Чаплина – он сложно обращается ко всем, и в каждом своем фильме говорит: а вот у меня как это сделано, а вот какую музыку я написал… Это забавное, детское тщеславие».

* * *

…Кира родилась в унылом бессарабском городишке Сороки. Когда в 1940 году Бессарабия вошла в состав СССР, ее родители, румынские коммунисты, профессиональные подпольщики, стали полноценными советскими гражданами. С началом Второй мировой войны отец Георгий (Юрий) Коротков стал партизаном, достойно воевал и погиб в одном из боев. Мама была активной участницей подполья. Угодила в сети сигуранцы – тайной полиции короля Михая, прошла все круги ада в фашистских тюрьмах и лагерях и все же уцелела. После Победы в 1945 году Наталья Короткова-Скурту вместе с дочерью перебралась в освобожденную от фашистов Румынию, где со временем сделала блестящую карьеру. Одно время даже была министром культуры.

«В Бухаресте я жила в прекраснейших условиях, – вспоминала Кира, – в особняке, рядом – вилла Чаушеску. Но стремилась в Россию. Всегда русский язык был для меня первым, а румынский – вторым… Родители с детства воспитывали меня в чисто русофильском духе: я читала русские книги, интересовалась русской культурой. И всегда мне хотелось приехать на родину и жить здесь…»

После школы она отправилась «покорять» Москву и легко (все же абитуриентка-иностранка из «братской страны народной демократии») поступила на филологический факультет МГУ. Промучившись с год, поняла: не ее. Хотя почему, собственно, «промучившись»? Вовсе нет: «Там еще читала прежняя профессура, замечательные старички с благородными сединами, с такими понятиями литературы, которые сейчас уже не встречаются…» Но ее все-таки неотвязно преследовала мысль о легендарном институте кинематографии, о мастерской Сергея Герасимова и Тамары Макаровой…

С первых дней учебы во ВГИКе Кира Короткова стала любимицей Герасимова. Кира отвечала Мастеру не менее трогательными чувствами: «Мне мама – Сергей Аполлинарьевич Герасимов. И папа тоже». Но, следуя общепринятому высокопарному штилю, прибавляла: «Сергея Аполлинарьевича считаю своим учителем в высоком смысле этого слова».

Пока была жива мама, до 1970-х годов Кира на всякий случай сохраняла свое румынское гражданство. Однокурсникам она запомнилась невысокой, привлекательной и очень-очень иностранной. Немногие студентки той поры осмеливались носить такую стильную стрижку и могли себе позволить настолько модно одеваться. Короткие каштановые волосы, темные, очень внимательные, серьезные глаза. Аккуратная, крепенькая фигурка. Взгляд – сначала настороженный, колючий, после – внимательный, изучающий, а далее – спокойный, доброжелательный, вызывающий у собеседника ответное встречное тепло. Очень литературный, без всякого акцента, но все же такой необычный русский язык, с полузабытыми, едва ли не ветхозаветными оборотами.

Со своим бухарестским землячеством в Москве Кира вдрызг рассорилась еще в самом начале учебы. Молодых и горячих румынских комсомольцев возмутило то, что студентка Короткова из всего перечня тем для рефератов по курсу истории живописи осмелилась остановить свой выбор на творчестве буржуазных импрессионистов-формалистов. За что и понесла заслуженную кару и была исключена из сплоченной ячейки.

Не находя общего языка со сверстниками, Кира наслаждалась общением со старыми мастерами. Кроме Сергея Герасимова, на нее огромное впечатление произвел Александр Петрович Довженко. В своих заметках «Встречи с Довженко», опубликованных после смерти выдающегося режиссера в институтском сборнике «Творчество молодых», она писала, по-ученически коряво, но зато искренне: «Если можно утверждать, что знания, полученные мной во время практики, недостаточно всеобъемлющи, то нельзя сказать, что они поверхностны. Это объясняется тем, что нам, практикантам на картине «Поэма о море», были предоставлены необходимые условия для участия в многообразной деятельности съемочной группы.

Перед началом практики всем нам было предложено выбрать место прохождения, с учетом существующих реальных условий. Я решила пойти к Александру Петровичу Довженко. Великий талант этого старейшего мастера советской кинематографии всегда привлекал меня своей яркой индивидуальностью, остросоциальной образностью и… необъяснимостью. Мне хотелось увидеть этого большого человека за работой и понять тайны его мастерства. И вскоре после начала практики я поняла, что сделала правильный выбор. Я счастлива, что работала у Александра Петровича Довженко. Я счастлива, что видела и слышала этого великого режиссера, что столько узнала и многому научилась у него.

Нам много говорили о трудностях работы с Александром Петровичем Довженко, о его придирчивости и подчас неоправданной строгости. Поэтому мы пришли в съемочную группу с некоторыми колебаниями, неуверенностью и даже страхом. Но вскоре я поняла, что все эти недовольства и предупреждения вытекают из сложившегося неправильного представления о работе в кино.

Александр Петрович Довженко был подлинно творческим человеком и, естественно, не переносил нетворческого отношения к делу. Малейшее легкомыслие в выполнении его заданий, надежда на «авось и так сойдет» в любой области работы вызвали в нем искреннее и вполне оправданное негодование. У А.П. Довженко мы должны учиться серьезности и, я бы даже сказала, – священной трепетности в отношении ко всему, что касается нашего искусства, будь то недопечатанная фотография пробы, чуть отклеившийся ус у актера, недостаточно длинная коса у актрисы или что-либо другое…»

Незадолго до окончания ВГИКа Кира скоропалительно вышла замуж за однокурсника, харьковчанина Александра Муратова. В подарок от ректората молодому семейству будущих режиссеров досталась отдельная комната на 5-м этаже общежития, где и родилась дочь Марианна.

В кино Муратовы начинали работать вместе, всего за три месяца сняв дипломную работу – фильм «У крутого яра». Дежурные рецензенты благодушно назвали киноленту «радостным, светлым, поэтическим произведением, проникнутым горячей любовью к родной природе». Потом на Одесской киностудии они взялись уже за полнометражную картину «Наш честный хлеб».

«Когда я работала вдвоем с Сашей Муратовым, – вспоминала Кира, – было сложно. Мы все время должны были друг другу уступать, принимать решения совместно. В этом эпизоде сделаем по-твоему, а в этом – по-моему. Кошмар. А еще идеологические начальники…»

Тем не менее картина «Наш честный хлеб» получилась. Даже популярный журнал «Советский экран» устами маститого кинокритика Георгия Капралова благословил: «С созданием этого фильма в нашу кинематографию пришли молодые художники, которым есть что сказать своему зрителю. Они хотят, как говорил горьковский Нил, «тому – помешать, этому – помочь».

Так и читалось между строк: в добрый путь, ученики нашего уважаемого Сергея Герасимова!

Правда, оценка Сергея Параджанова, с чьим мнением и Кира, и Саша Муратовы особо считались, их и порадовала, и насторожила. После третьей части «Хлеба» Параджанов встал и сказал: «Хороший фильм… Но смотреть до конца я его не буду». Раскланялся и ушел.

Не обращай внимания, утешали Киру друзья, ты же знаешь Сергея, человек он не от мира сего, непредсказуемый…

– Да-да, конечно, – кивала огорченная Кира, – и честный, как наш с Сашкой «Хлеб…».

После этого она решила работать самостоятельно и уехала в Одессу. Александр Муратов остался в Киеве. Спустя время он снисходительно заметил: «Думаю, ей повезло, что судьба все-таки разлучила нас… Когда мы работали вместе, я пытался активно влиять на кинопроцесс. Но при всем моем идейном нонконформизме работал в том реалистическом ключе, который власти если не одобряли, то хотя бы не отрицали. А она – субъективный художник. Ее удел – идти против течения. Не в политическом, а в творческом, эстетическом аспекте. Что воспринималось советскими идеологическими бонзами хуже, чем политическая крамола. Их раздражали фильмы Киры Георгиевны…»

Кстати, ее работы Муратова раздражали тоже: «Я никогда не ловил себя на мысли, что завидую бывшей супруге. И почему ей? Если завидовать, тогда уж сразу Параджанову!»

* * *

…Из глубины кадра навстречу нам спускается с косогора бородатый мужчина в высоких сапогах. Он подходит ближе, глядит с прищуром и насмешливо говорит: «Ну как? Консервы «килька», консервы «судак»? Так и живете?..»

В монтажной Муратова не работала – священнодействовала. Из многих этапов кинопроизводства именно монтаж она считала самым важным и самым творческим. Как опытный технолог, Кира Георгиевна охотно раскладывала все по составляющим, расшифровывая для дилетантов: «То, что написано на бумаге, – драматургическая основа фильма, отличается от того, что зафиксировано на пленке, называемое киноматериалом. В монтаже своя драматургия – от смещения пропорций в соотношении частей, кусков, сцен, кадров. От того, как я смонтирую, может выпасть фрагмент текста или придуматься какой-то другой текст для озвучания или даже возникнет необходимость досъемки… Таким образом, начиная со съемочной площадки, все время что-то меняется… Но в тот момент, когда я все «загоняю в пленку», – творческий процесс становится страшно интересным: он бесконечен в своих шахматных вариациях и возможностях! На монтаже тебе уже никто не мешает, не возражает… Это блаженство! И погода не изменится. И актеры не заболеют».

…Они сидели в небольшом рабочем кинозальчике вдвоем, внимательно просматривая рабочий материал картины. По воле режиссера фильм начинался без вступлений, традиционной прелюдии, даже без традицонных титров – с внутреннего монолога героини, слегка ироничного, немного печального, такого обыденного и житейского:

«Товарищи… Дорогие товарищи… Дорогие, дорогие товарищи… (Вздыхает.) Ой, надо же посуду помыть… или оставить? Или помыть?.. Мыть или не мыть, вот в чем вопрос. Так всегда: то одно, то другое. (Пауза.) Чего ты все жалуешься? А? Вот мне интересно, чего ты все жалуешься, и жалуешься, и жалуешься… Я, по-моему, никому слова не говорю. Я разговариваю сама с собой. Могу я пожаловаться сама себе?..»

И дальше зритель уже следит за отдельными деталями, разгадывая их, как тайные знаки, которые подают ему камера и режиссер. Словно без стука ты отворяешь дверь и, не спросясь, попадаешь в чужую жизнь… Старая фаянсовая тарелка, висящая на стене гитара с лопнувшей струной… Гитара застыла в звенящем ожидании. Чуть позже героиня тронет ее рукой, проведет по струнам, и они тихо отзовутся воспоминаниями. Прошлое окажется близким и светлым…

Теперь —

…Панорама на Валентину Ивановну.

Голос Максима (поет): В заповедных и дремучих/ Страшных муромских лесах/ Всяка нечисть бродит тучей/ И в проезжих сеет…

Квартира Валентины. В зеркале отражается лицо поющего Максима.

Максим: …страх. /Воют воем…

В зеркале же появляется отражение Валентины Ивановны, вошедшей в комнату.

Максим: … что твои упокойники, / Если есть там соловьи, то разбойники./

Валентина Ивановна: Ты знаешь, что Тихомиров-то умер.

Максим: Страшно… аж жуть. Что ты говоришь?

Валентина Ивановна: М-гм…

Максим: Х-х. А кто это?

Валентина Ивановна: Что? Кто такой Тихомиров?

Максим: Да.

Валентина Ивановна: Ну ты каждый раз спрашиваешь.

Максим: Ну я забыл. Ну кто это, кто? Мг? Э-э… А ты, право… ты как будто даже рада, что человек умер.

……………………

Валентина Ивановна: Ну зачем ты так говоришь?!

Максим (играет на гитаре, поет): В заповедных и дремучих, страшных муромских… Я понял, ты опять занимаешься своей канализацией. Да?

Валентина Ивановна: Ты вообще-то понимаешь, нет?.. Водопровод изобретен древними римлянами, а мы живем в двадцатом веке новой эры, и в нашем городе все еще нет воды.

Максим: Валя…

Валентина Ивановна: Что Валя?

Максим: …Валя, у тебя напрочь отсутствует чувство юмора… Да нет, я тебя понимаю. Э-э… у меня тоже, когда я в управлении работал, был такой начальничек…»

Муратова скомандовала: «Стоп!», оператор тут же остановил проектор, и в зале вспыхнул свет.

– И как, ты доволен? – она обернулась к Высоцкому.

– Тобой – да, – ответил экранный Максим, только без бороды. – А вот собой – не очень… Слушай, а у нас ведь сегодня съемок уже не будет?

– Да нет, – сказала Муратова. Улыбнулась. – Учи текст.

– Давай сходим к морю, посидим где-нибудь… «Куряж» надоел уже до смерти. Пойдем?

Кира, на мгновение задумавшись, согласилась: «Почему бы и нет? Я не против, пойдем».

В городе, отпустив машину, они пешком отравились к морю. Только что просмотренным эпизодом Кира, в целом, была удовлетворена. Особенно ей понравилась эффектная идея оператора Гены Карюка обыграть зеркальное отражение героев. А вот диалог… О чем говорят эти люди? О пустяках как будто. Или каждый о своем. И между ними ватная стена, бейся в нее кулаком – не бейся – без толку, все равно никто никого не слышит. Невеселая и горькая история… Где рядом с нежностью друг к другу постоянно присутствовует тщательно оберегаемая независимость характеров двух сильных личностей.

На площадке Кира чувствовала себя уверенно, раскрепощенно, реплики подавала вроде бы вовремя, тем более текст-то был не чужой, а свой. А вот на экране ее Валентина Ивановна показалась Муратовой чрезмерно зажатой, напряженной… Зато Володя сразу вошел в образ. Тот самый рисунок роли, сделанный им в первый же съемочный день, Высоцкий держал, не меняя. «И это не упрямство, – была уверена Кира. – Просто он вначале все тщательно продумывает, а потом так и играет. Он как бы проживает сцены из жизни Владимира Высоцкого, и когда видит их законченными, то испытывает видимое удовлетворение – от искусства, а не от жизни. Но это не притворство – скорее, необыкновенный артистизм.

Он умеет себя подать как мужчина. Это, наверное, первый человек, на примере которого я наглядно понимаю, как надо создавать свой имидж. Ведь он очень хрупкий и слабенький от природы, но он создал себе маску ковбоя – жесткого, агрессивного, даже жестокого, и этой маской держит нас гипнотически…»

Главную женскую роль Кира была вынуждена исполнять от безвыходности. Изначально Валентину Ивановну собиралась играть Антонина Дмитриева, актриса Театра имени Ленинского комсомола. «Начали работу, но что-то не получалось, – сетовала позже Муратова. – Она мне нравилась на репетициях, она мне нравилась во время съемок, но не нравилась на экране. Я пыталась иначе репетировать, иначе снимать, и опять на экране не получалось. К тому же она сорвала нам несколько съемок. Другой актрисы у меня в запасе не было, поскольку я никого другого не пробовала…»

Ко всему прочему, Дмитриева умудрилась насмерть рассориться с администрацией картины, вечно скандалила из-за не вовремя поданной машины. А потом и вовсе укатила в Москву.

– У вас никого другого нет. А вы сами так хорошо показываете, – наперебой стали говорить режиссеру в ассистентской группе, – играйте сами!

Юная дебютантка Нина Русланова вообще уверяла всех, что Муратова «гениальная актриса, и она замечательно показывает. Она показывает безумно лихо! Это так смешно! Она очень даже пользуется этим…»

Посомневавшись день-другой, Муратова все же рискнула. Деваться было некуда, рабочий график трещал по швам: «Мне совсем несложно было играть эту роль, потому что все время на протяжении подготовительного периода со всеми, кто пробовался на Максима, персонажа Высоцкого, я со всеми репетировала. Я сама писала этот текст, поэтому он мне был естественен. Это было несложно. Я совсем не боюсь камеры, тексты были мои, и говорила я их так, как говорю в жизни, и это я делала легко.

Однажды мне было трудно заплакать: я сама хотела, чтобы в этот момент я заплакала убедительно. Помню, я очень долго себя заставляла, даже звала людей, чтобы они мне сказали какие-нибудь гадости, напомнили о каких-нибудь ужасных событиях. На съемочной площадке присутствовал мой первый муж Александр Муратов (он тогда уже не был моим мужем, но пришел на съемку), и я просила его сказать мне что-нибудь ужасное. Он стал напоминать мне о каких-то событиях, и я заплакала. Дальше нужно было просто пронести это состояние…»

* * *

В приморском кафе они уютно устроились на открытой веранде, благо погода располагала: тихо, безветренно, безмятежно. Но едва поднялся легкий осенний бриз, перебрались под крышу. Помаленьку попивали сладкую «Лидию» – ничего более приличного у буфетчицы Высоцкий выпросить не смог. Закусывали яблоками.

– Володь, ты меня извини, конечно, но мне кажется, что вы, актеры, – это особая разновидность млекопитающих. Вы все время на виду, вам это внимание нужно как кислород. Я на себе чувствую, что на площадке человек глупеет, – Муратова усмехнулась. – Когда я стою за камерой, мне, к примеру, абсолютно все равно, чем занимаются осветители, главное, чтобы свет был выставлен правильно и лампочки не перегорали. А стоит выйти на площадку уже как актрисе, в роли, меня охватывали паника и злость: почему эти сволочи не смотрят на меня?! Ведь я же должна быть в центре внимания и обожания!..

– «В центре внимания и обожания»? – Высоцкий тоже улыбнулся. – Честно говоря, я за собой такого как-то не замечал…

– Ну, может, потому что ты мужчина. – Муратова отхлебнула глоточек вина. – Тьфу, бурда какая… Да, но дело даже не в том… Эта история с моим актерством здорово помогла научиться жалеть и любить актеров. Побывав в вашей шкуре, я поняла такие интимные особенности этой профессии, которые по-иному постичь просто невозможно…

– Но вернемся к вопросам физиологии, – хитро улыбнулся Владимир. – Итак, «давайте про белое дело. Знаете ли вы…» Прости, вырвалось. Это – цитата из моего монолога в новом фильме. «Служили два товарища» называется. Я там белого офицера играю, вот и вылезло…

– Ради бога, – тут же откликнулась Кира, не обращая внимания на опасный крен в сторону «физиологии». – Значит, «давайте про белое дело»… Так вот, чтоб ты знал: физиология режиссера сильно отличается от физиологии актера. Я, как режиссер, защищена со всех сторон. Режиссер приходит на съемки со своими волнениями, со своими нервишками, но все они совершенно иного рода, не актерские – режиссер никак не реагирует на окружающую вульгарную, в широком смысле слова, реальность. На площадке все время кружит масса посторонних людей, которые шастают туда-сюда, приходят, уходят, что-то говорят, шумят, мешают. Режиссеру, поверь, на все это глубоко плевать. Ему безразлична, скажем, реакция звукооператора на то, что я снимаю. У меня нет претензий к осветителям, если они в свободную минуту отвернулись ко мне спиной и режутся себе в карты или анекдоты травят… То есть вообще, паразиты, не интересуются тем, что мы здесь делаем. Актера же малейший посторонний звук ввергает в состояние ужаса, я же вижу… Чтобы начать играть – и большинство актеров так устроено, – должен произойти стриптиз. Актер должен свои нервы обнажить, снять с себя все оболочки, одежки, защитные мозоли – всё-всё удалить, то есть впасть в некую нервичность, стать наивным, инфантильным существом, чтобы этими нервами играть…

Но это те же самые нервы, с которыми он сюда вошел, в этот павильон, переполненный чужими людьми. И вот он стоит в центре площадки, сильно поглупевший, сконцентрированный только на одной мысли: я должен сыграть, я должен сыграть потрясающе, сыграть гениально… А когда съемка начинается и актер краем глаза видит, что сидят люди, которые отвернулись, не смотрят, затаив дыхание, на него, он сатанеет… Я могу так говорить: когда я выходила на площадку в роли Валентины Ивановны, я чувствовала, что этих людей надо немедленно убить, выгнать отсюда. Я – пуп земли, мы святое творим, самое главное, единственный раз на свете, а они не глядят!.. Боже, какие сволочи, какой ужас! Мне плакать сразу хочется, я становлюсь ребенком, я еле сдерживаюсь…

– А эти люди, ты что, не слышишь, как они реагируют?.. Они считают тебя капризной зазнавшейся кинозвездой и тут же поднимают вой: что же ты рабочий класс-то не уважаешь? Как ты себя ведешь, а?!

– Ага, – согласилась Кира, – слыхала и похлеще… Теперь я понимаю, что этот процесс, прости за высокий слог, рождения образа у актера довольно мучительный, он такой болезненный. И для окружающих тоже. Это необходимый физиологический акт родов. Рождения образа, сцены, с криками, с внутренними нервами, со страхом ужасным, что вот не родится и не произойдет…

Она помолчала, а потом решительно сказала: «Знаешь, я больше никогда не буду сниматься в главной роли. Ну, разве что в эпизоде…»

Высоцкий захохотал:

– Ага, все-таки цепляет! Я ловлю тебя на слове насчет эпизода. Ангвальд сейчас затевает съемки одной картины, довольно любопытной…

– Кто-кто?.. Какой еще Ангвальд? Я не знаю такого…

– Ну, Юнгвальд-Хилькевич, Юра. Георгий, Жора, если хочешь. И знаешь ты его прекрасно! Он недавно сюда из Ташкента перебрался. А теперь скоро запускается. Я у него в главной роли. Фильм будет называться «Опасные гастроли». Представь: Одесса начала века, революционеры, подполье, биндюжники, море, варьете, любовные страсти-мордасти, цыгане, охранка… В общем, считай, я делаю тебе официальное предложение…

– Даже так? Я опять буду твоей возлюбленной?

– Ну, так ты ведь с Сашкой сейчас в разводе, – Высоцкий усмехнулся. – Пока что я сватаю тебя просто на съемки. Извини, невеста у меня там по сценарию уже есть…

– И кто такая, если не секрет?

– Не секрет: Лионелла Пырьева.

– Скирда?

– Ну да. Сейчас уже Пырьева.

– Ах, ну, конечно. И давно?

– Не очень. А эпизод для тебя мы уж как-нибудь подыщем. Или сочиним, в конце концов. Ну ты как, согласна?

– Договорились, – кивнула Кира, – сват… Ладно, пойдем потихоньку в «Куряж», завтра с утра съемки.

Ей показалось, что они даже сейчас, здесь, в этом задрипанном одесском кафе, все продолжают свой странный диалог из «Коротких встреч».

* * *

Но все-таки «В начале было Слово…».

На Одесскую киностудию Кира прибыла с «чемоданом», полным рукописей и идей. А оказалось, что они не имеют ничего общего с обычной, непридуманной жизнью.

«Когда я впервые приехала сюда, – позже рассказывала она, – первое, что меня поразило, – город, живущий без воды. Ее все время запасают, она стоит в ведрах, в тазах, ее отключают постоянно… Мне показалось удивительным и отсутствие воды, и равнодушие к тому, что происходит, эта привычность. Я стала думать, кто же этим занимается, кто за это отвечает?.. И мне захотелось сделать историю про молодую решительную женщину, которая заведует в городе всей водой, причем воды никогда нет. И у нее определенным образом все не ладится в жизни: приезжает и уезжает мужчина (а раз у него бродячая работа, то он, наверное, геолог)…

Потом уже возникли диалоги двух персонажей, этого геолога и Валентины. Я стала их приближать к каким-то реальным жизненным очертаниям. Стал получаться дуэт: женщина, работающая в горисполкоме, такого волевого, воспитывающего склада, и мужчина с непоседливым, цыганским характером. Написалась большая часть сценария – как любовный диалог двух сильных натур. Потом я случайно прочла небольшую повесть Леонида Жуховицкого «Дом в степи», и она сомкнулась с моим замыслом. Там тоже геолог, а героиня – официантка чайной, их взаимоотношения. Я предложила Жуховицкому: «Давайте соединим». Получился треугольник. И основное действие теперь происходило в том месте, где оказывался герой…»

Так начинались «Короткие встречи».

* * *

Двери в гостиницу, в среде одесских киношников именуемую «Куряж» (по примеру макаренковской колонии для беспризорников), практически круглосуточно были нараспашку. Этот двухэтажный особняк в стиле сталинского «барокко» на Пролетарском бульваре в начале 60-х годов прошлого века, по выражению начинающего сценариста Эдуарда Тополя, был «южным гнездилищем, в которое слетались после ВГИКа кинематографические птенцы, чтобы, оперившись на Одесской студии одним-двумя удачными фильмами, отправиться на «Мосфильм», «Ленфильм» и студию Горького уже матерыми кинематографическими орлами».

– …О, Володя, наконец-то. Заходи! – приветствовал своего соседа по крохотной, как пенал, комнатке считавший себя уже бывалым кинорежиссером Александр Муратов. – Ты куда запропастился? Ведь Генка Карюк сказал: «На сегодня – съемкам каюк». – Муратов улыбнулся удачной рифме.

– Да к морю ходил, – пожал плечами Высоцкий.

– Винца, чую, выпил, – предположил Муратов.

– Так, малеха.

– Так почему бы не продолжить?..

Муратову доставляло удовольствие рассказывать, что хотя с Кирой они уже развелись, но она упросила его приехать, помочь, так как ей тяжело и в кадре находиться, и общей съемкой заодно руководить. При этом Александр Игоревич снисходительно улыбался: «Что поделаешь, надо помочь молодому режиссеру. Не чужие люди все-таки. В Одессу буду наведываться еженедельно…»

Хотя самостоятельная Кира Георгиевна утверждала как раз обратное: «Когда начала снимать одна – сразу стало значительно легче…», не слишком жалуя консультантов-доброхотов.

В «Куряже» без умолку стрекотали пишущие машинки – шлифовались сценарии и перелицовывались заявки, наспех репетировались диалоги героев завтрашних эпизодов, звучали гитарные аккорды, раздавался хрустальный звон граненых стаканов и возникали скоротечные, ни к чему не обязывающие сердечные привязанности.

Найдя в Высоцком внимательного слушателя и как бы коллегу по перу, Муратов усердно потчевал соседа своими юношескими поэтическими опытами. Ностальгически вспоминал, что сам Михаил Светлов называл его, Муратова, «гениальным мальчиком» и благословлял в Литературный институт.

– И как, поступил? – уважительно интересовался Высоцкий.

– Да нет, в сочинении сделал 18 орфографических ошибок. Пришлось идти во ВГИК…

Высоцкий усмехнулся, потянулся за гитарой и запел:

Пили зелье в черепах, ели бульники,

Танцевали на гробах, богохульники…

– Володь, кстати, а что такое «бульники»? Бульоны какие-то, что ли?

– Какие бульоны? Ты смеешься, не слыхал никогда? Это мы так в детстве булыжники называли.

– Кстати, Володя, у меня для тебя еще рифмочка образовалась. У нас на Довженковской студии есть такие режиссеры – Шмарук, Левчук и Цыбульник. Последняя, кстати, женщина по имени Суламифь.

– И что?

– А ты вот когда этот куплет поешь про бульники, так у меня сразу просится – «ели бульники/ Левчуки, Шмаруки и Цыбульники».

– Не смешно, – поморщился Высоцкий. – Их ведь только ты знаешь… А богохульников у нас много…

Однако потом, торжествовал Муратов, видимо, в памяти у Володи это все же засело, и на съемках однажды у него вырвалось: «Ели бульники – Левчуки, Шмаруки… А…мать!»

Работать с Высоцким, вспоминал Александр Игоревич, было «как-то неестественно легко. Он все схватывал с полуслова. Если был согласен. А ежели нет, то тут же предлагал свой вариант. Когда ему возражали, говорил: «Ну ты же сначала посмотри!» И часто режиссер, посмотрев, соглашалась… Он не играл бытовые взаимоотношения, ему не нужны были всякие там актерские приспособления: «крючочки», «зацепки», «слушание партнера» и прочее. Он, если можно так выразиться, играл «атмосферу взаимоотношений», вернее, не играл, а создавал. И был, по большому счету, прав, ибо в реальной жизни мы слушаем друг друга, «цепляемся» друг за друга гораздо меньше, чем на экране. Он плевал на все это и оставался самим собой.

Каждый дубль – новый вариант. Даже очень внимательный оператор Геннадий Карюк иногда просто не мог сориентироваться и выпускал его из кадра. Они с Кирой были прекрасной актерской парой, играли в одном и том же натурально-ярком ключе, много импровизировали. Я часто не имел представления, где сказать «стоп». Если бы даже это была моя картина, я бы и то сомневался… А тут чужая: кто его знает, что имеет в виду хозяйка фильма…»

Карюк тоже не имел ни малейших претензий к исполнителю главной роли: «Володя удивительно чувствовал свет, камеру, ракурс – все чувствовал, все знал. Он кинематографист по своей сути. Для себя считал, чтобы камера была чуть ниже и левее относительно его, а свет должен падать справа сверху. И куда бы камера ни двигалась, Володя всегда оказывался в том ракурсе, который считал для себя наиболее выигрышным…

Двигался красиво, естественно. В тот период он ходил с тростью, очень органично и красиво ею пользовался. Ловко повернувшись вокруг своей оси, останавливал взгляд на собеседнике – слегка сверху с прищуром и с улыбкой на губах. И от этого сложного и в то же время простого по естеству движения он мне никогда не казался малорослым…»

От зоркого ока оператора не ускользало: «Это был праздник не только для нас, но и для самого Владимира Высоцкого. Встреча с Кирой Муратовой не прошла зря. Когда два таких ярких художника сотрудничают, возникает нечто большее».

Да и сама Кира Георгиевна как-то беспечно обмолвилась: «Сложно, очень сложно не влюбиться. Он замечательно поет, очень обаятельный, и нужно очень сильно держать себя в руках…»

Но вот беда: рабочий график Высоцкого был перегружен. В экспедицию он приезжал на день-два. После спектакля, авиаперелета, каких-то параллельных досъемок у Станислава Говорухина в «Вертикали» он появлялся измученный, усталый, но в кадре мгновенно преображался: был до предела собран и в то же время раскован. «Порой мне казалось, – говорил Карюк, – что я читаю его мысли: успевает или нет он на очередной рейс. И, видимо, иногда тень этой мысли ложилась на его лицо, но он был живой в кадре и в жизни».

Впрочем, Муратова, как могла, его защищала: «Он очень быстро снимался, был удобным партнером во всех отношениях… Поэтому сложностей вообще не было, кроме тех, которые всегда существуют, когда ты снимаешь театрального актера, – на спектакль, со спектакля. Но это от него не зависело…»

Тем более что в горячие съемочные дни «хозяйка картины» и сама выглядела не ахти. В киногруппе уже никто не обращал внимания на ее чрезмерную импульсивность, болезненную худобу, резко почерневшее лицо, бесконечные сигаретки, севший голос и нервы, нервы, нервы… Ей все никак не давался один каверзный эпизод:

«Уши, волосы и нос – это все я знаю. А вот тебя я не знаю совсем», – говорит Максиму Валентина Ивановна. Образ Максима, существующий в ее сознании, никак не может совпасть с тем реальным человеком, которого она видит перед собой. Ей нужно постичь нечто незавершенное, чем на самом деле является ее Максим. Она гладит его лицо, уши, волосы, нос, но боится… Доверяет только собственным глазам. «Ты, Валя, – книжная женщина», – грустно отвечает женщине Максим».

(фрагмент сценария «Короткие встречи»)

Но вот однажды Высоцкий буквально потряс всю съемочную группу. К студии подкатило такси. Вышел Владимир, подал руку своей спутнице – и из машины появилась… Марина Влади!.. Все онемели и замерли, словно солдаты из роты почетного караула на летном поле, приветствующие генерала де Голля…

* * *

«Киру Муратову я очень уважаю и люблю, – не раз публично признавался Высоцкий, рассказывая о своей работе в кино. – Она прекрасный режиссер, очень талантливый человек. Я очень хорошо к ней отношусь… и с удовольствием бы еще снимался… К сожалению, эта картина («Короткие встречи») шла не очень широко, ей дали только третью категорию. Это, пожалуй, самая серьезная моя работа. В ней то, что я в этой жизни люблю. Люблю своего героя, который с прекрасного, обеспеченного места в управлении ушел заниматься тем, чем ему положено. Он геолог и пошел в поисковую партию, в трудные условия, на многие месяцы, несмотря на то, что у него дома от этого всем плохо. Он решил заниматься тем, чем должен заниматься человек. Я с ним солидарен: считаю, что всегда нужно делать более интересную работу, даже если это менее выгодно. Поэтому эту роль я играл с удовольствием…

Он по полгода не бывает дома, этот парень. У него дома неприятности, жена… Она говорит: «Останься со мной!» Он: «Поедем со мной!» Она: «Останься со мной!»… Ну, в общем, они… поссорились. А он встречает девушку где-то там, во время своих геологических скитаний, и вот такая вот сложная ситуация… И чем-то это мне напоминало нашу актерскую судьбу. Ну не потому, что у нас где-то девушка там, в наших скитаниях, а просто вот по настроению… Мне тоже дома говорят: «Вот куда ты все время ездишь?! Что ты там делаешь?..»

Кстати, Кира Муратова жизнеподобный кинематограф снимает, даже не жизнеподобный, а просто почти что хронику. И хотя идет от актера, она пользуется всевозможными пластическими приспособлениями и просит актеров, чтобы они это делали, и делает сама то же и как режиссер, и как актриса. Она очень чувствует пластику. Примеров этому в фильме много. Есть, например, абсолютно немые планы, всевозможные проходы, круговые выходы наших героев на камеру. Но если бы Муратовой сказали, что она требует пластической выразительности в кадре от актеров и от себя, то она бы очень удивилась. Она, наверное, это по-другому называет, просто выразительностью…»

Высоцкий не знал, а Муратова тогда еще просто никому не признавалась, что мечтает снимать немое кино. И даже будучи автором полутора десятков фильмов, все еще по-прежнему сожалела: «Пока не получается. Я не нахожу подходящего сценария. Я очень люблю пантомиму, Чарли Чаплина, который ничего не говорил. У него все просто и гениально…»

* * *

Конечно, «Короткие встречи» не запрещали. К тому времени уже осваивалась новая тактика, которая в будущем получила самое широкое распространение: к чему, собственно, что-то запрещать, «не пущать»? Никому не нужны лишние разговоры, сполохи скандалов. Ведь можно формально разрешить фильм к показу, отпечатать некоторое количество копий, а что там дальше – есть фильм в прокате, нет фильма в прокате – вопрос, так сказать, уже технический. Или коммерческий: что поделать, не идет зритель…

Так произошло и с фильмом Муратовой.

Фильм был принят, но действительно получил лишь третью прокатную категорию, следовательно, минимальное количество копий, несколько более-менее положительных отзывов и лавину ругательных рецензий. Основным объектом критики стал «персонаж с гитарой, напевающий какие-то незапоминающиеся песенки, который совершенно не способствует прояснению идеи фильма…».

Не спасла положения даже дружеская рука помощи, протянутая Кире ее авторитетным Учителем. После негромкой, почти камерной премьеры «Коротких встреч» Сергей Герасимов писал в «Литературной газете»: «Отход от высокопарной фразеологии… к конкретному поведению человека, его разговорной интонации становится главным в поисках поэтов, прозаиков, режиссеров, артистов… Умение обнаружить личность во всей ее неповторимости… Как пример могу привести работу, сделанную женщиной-режиссером Кирой Муратовой. Она только что закончила свой фильм под названием «Короткие встречи»… Название ничего не обещает, а фильм, на мой взгляд, необычайно интересен и богат содержанием, мыслью и чувством… Когда смотришь такие фильмы, то рождается самое важное для зрителя ответное чувство – доверие к подлинности. Одновременно это приучает читателя и зрителя к той новой красоте, которая всем своим существом противостоит позе и фразе…»

Потом, через двадцать лет, в 1987 году, когда «Короткие встречи» наконец сняли с пыльной архивной «полки» и позволили-таки состояться настоящей премьере, вчерашние критики прозреют и напишут, что «сегодня в герое Владимира Высоцкого мы безошибочно узнаем не романтического бродягу, а героя поколения – бескомпромиссного, презирающего болтовню и казенщину и превыше всего ценящего дружбу, искренность и свободу».

Пусть будет так. Ведь именно таким – угловатым, независимым, неприрученным – он оставался и на экране, и в жизни. И после смерти…

Когда-то давным-давно, в один из своих приездов в Одессу, Кира, прогуливаясь по набережной, зачем-то остановилась перед фотовитриной ателье. На снимках сияли замороженные лица невест и женихов, толстощеких младенцев и вообще людей, старающихся увековечить себя в иллюзорно-розовом свете… Она вспомнила про индийское кино – есть в нем какая-то загадка, мы не умеем делать такое. И подумала: «Как бы хотелось снять кино, которое было бы и таким, и не таким. Чтобы оно все в себе заключало – и простое, и сложное. Я не верю, когда кто-то говорит, что хочет снимать элитарное кино. Каждому режиссеру хотелось бы быть понятым всеми и нравиться всем – как Чарли Чаплин. Но в то же время быть самим собой. Мне, к сожалению, редко удается совместить эти крайности, эти формы существования. Но хотелось бы…»

Когда Киру Муратову спрашивали, каков все-таки жанр ее фильма, она, улыбнувшись, дерзко отвечала: «Жанр? Да как у Пушкина – маленькая трагедия…»

Один из дотошных исследователей творчества Муратовой проницательно заметил, что если где Кира Георгиевна и проговаривается, так это в названиях своих картин. «Встречи», к сожалению, и впрямь оказались «короткими»…

Она тогда уже понимала, что снимать кассовые фильмы – не ее удел: «Этого-то я как раз и не умею. Это для меня все равно что желание иметь голубые глаза. Таких иллюзий я не питаю. Всякий раз, когда я начинаю снимать кино, я куда-то отклоняюсь, мне все надоедает, я начинаю фильм обогащать, уходить в какую-то новую сторону, искать какую-то новую форму, новый слой. Всё это нужно мне. Но такие отклонения превращают фильм в некассовый, потому что массе зрительской эти отклонения противопоказаны. Однако что же мне делать, если мне так нравится, если мне так нужно? Ведь я должна прежде всего себе угодить, верно?.. Шансов на «широкий зрительский успех» у меня нет… Мною всю жизнь движет какой-то познавательный интерес… У меня никаких замыслов не бывает. Я очень конкретна. Я очень коротко живу, коротко мыслю. Думаю только о том, что хотела бы сделать сейчас, буквально сейчас! Загадываю только на короткое время. Живу настоящим, настоящим днем.

Кого-то удивить? Нет, во мне этого нет. Просто есть какое-то «естествоиспытательское» начало, и меня кидает то в одну сторону, то в другую. Хочется создавать разное кино, как путешественника тянет посмотреть новую страну, чтобы потом в нее больше не возвращаться. То, что ты увидел в короткий срок, то и увидел. А после надо либо там постоянно жить, чтобы глубже страну познать, либо больше туда не возвращаться, потому что это бессмысленно: ничего нового не откроешь, будет все то же самое. А хочется… чего-то другого».

…Во времена Перестройки на международном фестивале женского кино во французском городке Кретей Кира Муратова показывала свои фильмы, в том числе и «Короткие встречи», конечно. После просмотра эмансипированные коллеги попытались, грубо говоря, препарировать картину. Кира шалела от их оценок – «Да, нет воды… это фрейдистский символ, отсутствие сексуальности, недостаток того, дефицит сего…» – и невольно вспоминала старый-престарый анекдот про Зигмунда Фрейда: «Поймите, мадам, иногда банан – это просто банан!» А потом решила выступить. По-французски, между прочим. И вспылила, уже по-русски: «Я тут слушала про символы, а у вас в городе когда-нибудь отключали насовсем воду?! Причем так, что вы не знаете, будет она вообще когда-нибудь или нет?.. А соленая морская вода у вас когда-нибудь текла из крана?.. Нет? А у нас это – реальность. Это к символам не имеет никакого отношения. У нас просто воду часто отключают, между прочим…»

До того момента полагавшая, что в мире не существует никакого деления на женское и мужское кино, она, посмотрев на этом фестивале множество сугубо «женских» фильмов, поняла, что эти «сестры-амазонки» весьма жестоки: «Они, как рабыни, очень мстительные, и когда дорываются до камеры, начинают сводить счеты с мужчинами. Они называют вещи своими именами. У вещей ведь разные имена – уменьшительные, ласкательные, грубые, а женщины – предпочитают самые жесткие… Женщины-режиссеры – вовсе не сентиментальны, не слюнявы и не слащавы, они такими притворяются. Это форма кошечек таких незащищенных… Их физиология вынуждает быть хитрее и жестче…»

* * *

Своего авантюрного «сватовского» предложения Высоцкий, как оказалось, не забыл. Примчавшись, как всегда «с корабля на бал», на съемки «Опасных гастролей» в Одессу, он живо разыскал Киру, растормошил, рассмешил, вытащил-таки из состояния оцепенения и…

Потом, вспоминая веселые, бесшабашные дни съемок «Гастролей», Высоцкого в роли шансонье Бенгальского (а заодно и революционера-подпольщика Николая Коваленко), Кира Георгиевна качала головой и вновь повторяла: «Сложно, очень сложно не влюбиться… Нужно очень сильно держать себя в руках».

Роль ей действительно придумали. Просто на бегу, по ходу съемок. Совсем крошечную, даже без имени – просто жены или верного друга-соратника одного из руководителей одесского большевистского подполья. Пара крупных планов, две-три реплики – и все. Зато какая атмосфера царила на площадке! Уходить не хотелось. Высоцкий был неугомонен. Без конца фонтанировал новыми идеями (успевая многозначительно подмигнуть при этом: «Большие фонтаны!»). Придумывал сюжетные ходы, какие-то мизансцены, сыпал шутками, учил цыган, как нужно петь его вариант песни «Эх, раз, еще раз, еще много-много раз…», рычал на сценариста…

Как бы между прочим, тайком сообщил ей, что рекомендовал Юнгвальд-Хилькевичу не слушать всяких «советчиков подавлять всех интеллектом, а при отсутствии такового – угрожать всеми возможными средствами, включая шантаж. Или припугнуть, что править сценарий будет Муратова…».

Не обижайся, Кир…

Она с интересом наблюдала за ним, радовалась его веселости, доброму настроению, приветливости, энергии: «Он был очень целеустремленный, дисциплинированный, жесткий в своем расписании человек. Не было никаких капризов, он ни разу не поставил группу в человечески или производственно сложную ситуацию и всегда старался сделать атмосферу приятной, удобной и продуктивной…

Но был человеком закрытым. В компании – незаметен, и вовсе не стремился быть лидером, душой общества, находиться в центре внимания – до того момента, пока не брал гитару и не начинал петь. Потрясающе интересно, замечательно было видеть, как он поет, и находиться в этот момент близко от него. То есть видеть лицо, руки, гитару, эти надувавшиеся жилы и всю, так сказать, силу и напор души, которая, казалось, вот сейчас разорвет эту материальную оболочку и улетит куда-то, как птица. Это было самое сильное впечатление. Вот тогда мироздание сразу переворачивалось, происходил резкий перевод фокуса и света, и Высоцкий становился солнцем вселенной и затмевал все остальное. Вот именно на этот момент, а потом, перестав петь, он снова уходил в тень…»

… Леди, джентльмены, я готов стократ

Умереть и снова здесь родиться!

Всё в Одессе: море, песни,

Порт, бульвар и много лестниц,

Крабы, устрицы, акации, maisons chantees.

Да, наш город процветает,

Но в Одессе не хватает

Самой малости – театра-варьете!

По окончании съемок «Опасных гастролей» режиссер Георгий Юнгвальд-Хилькевич мечтательно говорил Владимиру Высоцкому о Муратовой: «Она могла бы стать прекрасной актрисой…»

* * *

Но Кира Муратова предпочитала оставаться режиссером. Объясняла свой выбор по-житейски просто: «Если актриса не успевает отдохнуть и привести себя в порядок, это никуда не годится. Крупный план есть крупный план. А в том, что у режиссера синяки под глазами, ничего страшного нет. Вот я и решила, что актерство для меня не столь интересно, чтобы стоило так надрываться…»

Однако после «Коротких встреч» именно с режиссурой у нее далеко не все ладилось. Зарубили на корню готовый сценарий «Внимательно смотрите сны». Потом одобренный вроде бы фильм «Княжна Мэри» прикрыли на стадии кино– и фотопроб.

– Лермонтов? Печорин?! – теребили ее киночиновники. – А-а-а, мы знаем, чего вы хотите! Вы совсем другое имеете в виду!

Только вот что «другое» – не объясняли.

Затем пристальный взгляд Муратовой вновь сосредоточился на проблемах семейных взаимоотношений. Так появились «Долгие проводы». Хотя участь картины была изначально предсказуема – длинная-длинная «полка» в студийных архивах.

Сценарист Наталия Рязанцева предложила режиссеру вечный сюжет: стареющая мать и взрослеющий сын. Он рвется уехать к отцу, она страдает. У нее есть поклонники. Но Саша матери всех дороже.

Прежде чем дать разрешение на съемки, Муратову с пристрастием допрашивали: какова цель вашего будущего фильма? «Да нет никакой конкретной цели! – пыталась быть искренней Кира Георгиевна. – Цель – это же что-то неясное. Если бы ее можно было определить, так, может быть, ее вовсе и не стоит достигать? Представьте, что я располагаю идеей, точно излагающей суть того, что хочу сделать. Ну и чего ради фильм тогда снимать? Статью можно написать, да и все! Но импульс и цель – вещи необъяснимые. И живые. Иначе ни то ни другое меня не увлекло бы! Цель – это скорее побуждение. Это все равно что человек влюбляется и хочет понять, что и почему с ним происходит, – но понять невозможно. Это ведь чувство. Хотелось бы посмотреть на свои цели и на то, куда они приведут, но это скорее любопытство, не имеющее ответа. Знаете, вот кто-то считает, что человек покончил жизнь самоубийством потому-то, а другой считает, что причин к самоубийству у человека было слишком много…

Как и у всего на свете. Я думаю, что жизнь – слишком живой процесс, и нам его не понять. Вот я все время пытаюсь идти по намеченному пути, но у меня никогда нет убежденности, что это получится, что будет так, а не иначе…».

Она говорила своим пристрастным «дознавателям»: «Я снимаю не «про наше общество», а «про человека вообще». Природа же его одинакова в любом обществе и во все времена. Человечество, на мой взгляд, не движется по вектору прогресса или катастрофы. Скорее всего, это движение внутри некоего круга».

Фильм готовился долгих (как в воду глядела автор картины) три года. За это время сценарий изменился до неузнаваемости: многие сцены дописала Кира, редакторы внесли десятка два крупных поправок и бессчетное количество мелких. А потом заявку вообще отложили на неопределенное время.

Но в Одессе грянула эпидемия холеры, никто не хотел туда ехать, а когда желающие все-таки появились, въезд в город был запрещен и объявлен карантин. Студия простаивала. Надо было что-то снимать, люди были без работы и денег. Даже на целебные напитки не хватало. Вот и запустили «Долгие проводы», к тому времени давно закрытые.

Провидцем оказался Владимир Семенович в своей песне-зарисовке «Холера в Одессе»:

Я погадал вчера на даму треф,

Назвав ее для верности холерой, —

И понял я: холера – это блеф.

Она теперь мне кажется химерой…

Но бдительные цензоры заподозрили создателя еще несостоявшейся картины в стремлении «противопоставить интеллигенцию народу». Ну как же, сын от матери-машинистки рвется к отцу-ученому. Пришлось переквалифицировать героиню в переводчицу. Ну и так далее. «Это будет вялый и скучный фильм, – предрекал Муратовой один из ушлых рецензентов, – наши люди и наша современность будут выглядеть весьма уныло».

Слава богу, вмешался Сергей Герасимов, который чуть ли не своим партбилетом поручился за любимую ученицу. Правда, выйдя из высоких кабинетов, он лукаво усмехнулся в усы: «Девочке надоело все отражать, она решила, что пора бы уже и поискажать».

Стоило киноленте появиться на экранах, как секретарь правления Союза кинематографистов СССР Василий Соловьев «взмахнул шашкой», заявив: «Это мог бы быть интересный фильм о человеке, который, входя в жизнь, осознает свою ответственность, а Муратова повела разговор о некоммуникабельности, отчужденности, о безликости и бездуховности среды. В картине слабо отражаются приметы нашей жизни. Отдавая дань моде, молодой режиссер некритически воспринимает эстетические принципы некоторых зарубежных мастеров, оставляя в стороне социальные причины, определяющие их творчество…»

И понеслось! Ведь недаром говорится: когда в Москве стригут ногти, в Киеве режут пальцы… Тут же подал голос, напомнив о себе, даже тот самый Левчук из «страшных муромских лесов», то есть киевской киностудии: «А попробуйте ответить на вопросы зрителей, с недоумением спрашивающих, как могли появиться ленты а ля «Долгие проводы»?! Подлинная правда о нашей прекрасной жизни находится в явном противоречии с мучительными вымыслами этой и ряда других картин…» Шмарук, правда, смолчал. А у Цыбульник самой было «рыльце в пушку»: в тот самый час она опрометчиво заказала Высоцкому песни для своего фильма «Карантин», не обратив внимания на гневно-указующую, почти директивную статью в «Советской России» «О чем поет Высоцкий?».

Вскоре бесхитростной, но своеобразной «провинциальной мелодраме» был намертво приклеен титул «оппозиционной». Эта, казалось бы, абсолютно невинная история вскоре стала предметом специального решения ЦК компартии Украины. В итоге был снят с должности директор Одесской киностудии, «занявший половинчатую позицию», за ним последовал председатель республиканского Госкино.

Затем подоспела очередь и Киры Муратовой. Ей вынесли приговор: «Сегодня надо сказать прямо, что она поставила фильм контрреволюционный и антисоветский». Но для начала было сделано все, чтобы Киру Георгиевну тихо возненавидела вся киностудия, поскольку из-за невыхода картины рядовых работников лишили премии.

«Страдала от этого не только я сама, – сокрушалась Муратова, – но и люди, которые со мной работали. Их отчитывали на партсобраниях: «Как это вы, гример, секретарь партячейки – как вы там работали? Выговор вам!» Кому? Гримеру!!! За то, что она, работая со мной, не уследила за «идеологическими отклонениями режиссера»! Как гример может за мной уследить вообще?!»

«Меня всегда удивляло, что мои фильмы – «Короткие встречи», «Долгие проводы»… – подвергались всяким нападкам посредством разных государственных постановлений, обвешивались ярлыками «буржуазный», «мелкобуржуазный», «антисоветский», «искажающий образ советских людей, представляющий их какими-то уродами, дегенератами» и так далее.

Мне клеили «буржуазное влияние», на студии пошли партсобрания: выясняли, как такой порочный фильм был снят, кто допустил. Тогда меня в первый раз дисквалифировали как режиссера… Я не всегда могла понять, что они имели в виду, когда говорили, что эта моя искренность является антисоветчиной. Она не была такой, потому что меня вообще никогда не интересовала политика. Мне казалось, что я всегда занимаюсь какими-то другими, человеческими взаимоотношениями, конфликтами, какими-то жизненными ситуациями. Они же высматривали в этом что-то высшее…»

Одним словом, Киру без… «долгих проводов», признали «профнепригодной» и отправили в отдел кадров писать заявление на увольнение по собственному желанию. Такого желания у Муратовой не было. Она потребовала предоставить ей хоть какую-нибудь работу – ведь надо было хоть как-то заботиться о семье. «Мне предложили список вакантных должностей, – пересказывала свою эпопею Кира Георгиевна. – Он начинался так: уборщица, помощник садовника…»

– Эти две первые должности меня устраивают, – сказала она. – Я предпочитаю физическую работу никому не нужному копанию в бумагах…

– Нет-нет, это невозможно, – ответили ей. – Это неудобно, если режиссер будет работать уборщицей.

«Тогда уж дирекция переполошилась (все-таки Одесса – глубоко провинциальный город, где боятся скандалов), – продолжала рассказ «скандалистка», – и мне позволили работать студийным библиотекарем, потом поставили инженером отдела НОТ (научной организации труда) – хронометрировать сценарии. Потом перевели на работу в музей.

И все это было настолько ужасной повседневностью, что только магия кино, как наркотик, который мне вкололи во ВГИКе, заставляла меня оставаться в кинематографе, пытаясь делать то, что мне хотелось, что я могла. Это было «двойное существование», когда ты делал свое дело и при этом все время боялся, что не пробил сценарий, не угодил. Вдруг ты начнешь снимать, а потом кто-то посмотрит материал и скажет: «Нет, не то! Пошла вон!»

…В молодости я придерживалась леворадикальных взглядов. Выросла в семье профессиональных революционеров, получила соответствующую идеологическую закалку, но и тогда мне в голову не приходило примкнуть к инакомыслящим… Откровенно говоря, вообще не люблю примыкать… Я сильный человек».

Позже у Муратовой появился творческий (почти подпольный) псевдоним – «Иван Сидоров». «После того, как мой фильм «Долгие проводы» положили на полку… случилась история с картиной «Среди серых камней» по прозе Короленко. Фильм хотели зарезать, я пообещала убрать свою фамилию из титров. Мне сказали: «Ну и убирайте! Какую поставить?» Тогда со злостью сказала: «Да какую хотите – Иванов, Петров, Сидоров!» – и они поставили «Иван Сидоров».

Потом до конца 70-х годов Муратова вообще ничего не снимала. Ее угнетало непонимание того, что «кино… оно ведь живое… Кино отражает все, что происходит в жизни, и ты не можешь его абстрагировать от реальных условий, от материального мира. Писатель может писать о роскошной жизни и тогда, когда у него нет денег; ему достаточно чистого листа бумаги. А кино… Оно связано с реальностью, со временем, с пространством!»

Но затем, после триумфального выхода на широкий экран ранних муратовских фильмов, начиная с дебютных «Коротких встреч», о ней заговорили во весь голос. Прорвало «плотину» – и хлынул водопад наград, премий, званий, фестивальных призов. К обрушившейся на нее славе она относилась с иронией: «В любой стране мира найдется, наверное, несколько человек, которые любят мое кино и понимают его. Им это очень нравится, а остальные – плачут там, где я смеюсь, и непонятно отчего злятся…»

В конце концов новорожденному классику постсоветского кинематографа Кире Георгиевне Муратовой предложили снимать все что угодно. «Те, кто говорили мне в лицо «Ты – дура!», вдруг сказали: «Все, что вы делаете, – гениально. Быстренько снимайте кино!»

Чем она и воспользовалась. И стало ясно, каким режиссером была бы Кира Муратова, если бы ей до тех пор не мешали. Доля человека, надолго отлученного от своей режиссерской профессии, вдруг оказалась укором совести, примером стойкости и терпения. Кто-то точно заметил, что «Муратова – урок стыда для бесстыжих…».

В личной судьбе Киру тоже ожидала перемена участи – она познакомилась с художником Евгением Голубенко, который вскоре стал мужем, другом и кормильцем ранее безработного кинорежиссера, а позже постоянным соавтором, ее alter ego. Кстати, свой очередной, почти что декадентский фильм она тогда именно так и назвала «Перемена участи» – каприз художника, не знающего, как лучше распорядиться дарованной Перестройкой свободой.

Но все же ее настоящими героями по-прежнему оставались чудаки и уроды. «Мне чрезвычайно нравятся те, кто как-то не вписывается в мир, всякие оригиналы и добрые нонконформисты, – говорила Муратова. – Со злыми чудаками мне скучно. Но когда говорят, что я не люблю людей, мне это непонятно. Я не кошка или Господь Бог, чтобы любить людей вообще. Чтобы так их любить, надо быть либо сверху, либо снизу, а я – рядом».

Когда запреты были сняты, ею был создан так называемый «шедевр пессимизма» – «Астенический синдром». Фильм вызвал грандиозный скандал. Коллега по цеху и стечению жизненных обстоятельств Алексей Герман тогда сказал, что надо поставить памятник любому, кто в те вольные годы умудрится снять «полочное» кино. Муратовой это удалось. Правда, памятник пока не стоит. Хотя делает она все гениально. Но не так просто, как любимый Чаплин.

В «Синдроме» так выпукло и ярко проступило противостояние интеллигенции и народа (и, конечно, не в пользу «прослойки»), что сразу вспомнились все прежние упреки «Долгим проводам». Хотя, по мнению самого режиссера, «Синдром» был фильмом без всякого социального заряда. Это скорее было исследование явления не социального, а возрастного, когда в какой-то момент человек начинает чувствовать, что его засасывает чрево мира, плоть, мерзость этого чрева… «Монологи героя – куски из моего дневника», – не отрицала Кира Георгиевна.

Картину не принимали по формальному поводу: Госкино потребовал изъять из ленты, точнее – из фонограммы, лавину нецензурных выражений. В финальном эпизоде картины некая дама, сидя в метро, матерными словами поливает всю свою пропащую жизнь. Этот отчаянный крик человека, растерявшегося от вседозволенности общества, шокировал публику. Тем более эти грубые слова выкрикивала дама прилично одетая, красивая, в «очочках на цепочках». Тем более сама Кира не выносила сквернословия (озвучивала героиню, по ее просьбе, верная подруга и второй режиссер Надежда Попова). Чиновники «новой волны» предложили Муратовой смикшировать фрагмент звукозаписи. Она отказалась: «Это – принципиальный художественный прием». – «Кира, это ваш каприз!» – «Да», – кротко согласилась она и улетела домой, в Одессу.

Там ей было хорошо и покойно, там ждал ее первый друг и помощник Евгений Голубенко. Ей уютно в старом доме в центре Одессы, в квартире, где много картин, удобной раритетной мебели, где хранится коллекция любимых редких чашек.

Ведь она – конформистка в жизни: «Закончив фильм, я люблю жить, чтобы мной руководили и – этому покоряться. Не люблю что-то демонстрировать, доказывать, не люблю спорить…» Зато – максималист в искусстве: «Это – царство свободы духа. И здесь я хочу быть свободна и вольна делать, что мне угодно».

А вот общительности ей с лихвой хватает на работе. «Моя профессия, – считает она, – это ежедневное удесятеренное общение. На площадке приходится столько разговаривать, что вне ее я хочу молчать. Зачем все время выбалтывать себя?.. Я считаю себя отшельницей. Мне не очень нужно общение, и если мне чего-то не хватает, то скорее одиночества. По природному складу характера. Но иногда… я чувствую, что дохожу до полного вакуума. А я уже создала себе такой имидж, что меня как будто стали даже бояться, и я оказалась пленницей, жертвой самой себя, и это, в конце концов, для меня бывает иной раз драматичным.

Говорят, что судьба – это характер. Так оно и есть. Ты стремишься к чему-то, а оно – бах тебя по голове, и ты становишься жертвой своего же внутреннего устройства… Человек я нелюдимый, вечная отщепенка».

Муратова терпеть не может светскую жизнь. Она ей просто скучна. Не любит застолий, не пьет, не ходит в гости. Не терпит готовить, но вместе с тем хорошо печет пироги и великолепно заваривает чай. Хотя сама предпочитает кофе.

Ей не нравится, чтобы ее открывали, как консервную банку, и смотрели, что же там внутри. Иногда напускает туман загадочности: «Я вообще ни с кем не дружу! Это мне не свойственно».

Вообще, Муратовой все скучно, кроме одного-единственного и любимого дела – снимать кино. И признается, что любит свои фильмы, потому что среди них чувствует себя защищенно, как мать среди собственных детей: «Мои фильмы – это мои линии лица, мои страсти, мои страхи…»

Ей по-прежнему дороги ее странные типажи, и она всегда стремилась в своих фильмах пробудить актера в неактере: «Это же игра. Дети все играют. Актерство тоже называется этим глаголом – это игры взрослых людей».

Актриса Алла Демидова, которая работала с Муратовой в фильме «Настройщик», видела, как на съемках Кира мучилась со своими так называемыми «монстрами», как она называла непрофессиональных актеров, которых обычно полным-полно в муратовской киногруппе: «Это ведь непросто – заставить их выглядеть естественными перед камерой. Потому что «монстры», в общем-то, необучаемы. Но все же Кира умеет с ними работать, она к ним приспособилась…»

Все оттого, что она нашла свой метод работы. Он прост: «Создать атмосферу счастья, увлечения, чтобы актер почувствовал себя замечательно в той обстановке, почувствовал себя единственным, нужным здесь, обязательным, и чтобы мы играли в игру, которая в этот момент всем нам доставит удовольствие, будет азартной, интересной. Вот и весь метод».

Что касается «монстров»… И на это у нее есть свой рецепт: «Я люблю смеси. Два профессионала легко находят общий язык, и все катится по накатанной дорожке. Это скучно. Мне же хочется чего-то талантливого, шероховатого. Если играть, так Гамлета… А мне вот хочется взять кошку, бросить этому Гамлету в руки и посмотреть, что он будет делать. Я люблю актеру подбросить неактера как кошку. Тогда в нем происходит что-то неожиданное и живое».

Кое-кто сказал о Кире Муратовой: «Она не мрачна – она ядовита». Вряд ли это справедливо…

Когда речь идет об искусстве, полагает Кира Георгиевна, наивно считать, что кто-то говорит правду, а кто-то неправду. Правды нет никакой, вообще нет! Есть мироздание и его хаос, понимаете? И человеческий мозг не может постичь всего. Сколько бы мы ни говорили, что малейшая молекула создана по образцу мироздания. Тем не менее «малейшая молекула» не может постичь мир, но хочет постичь.

И искусство так же, как религия, дает утехи, утешения. На разных уровнях. И то, что является правдой для одного уровня сознания, что называется, для «простого зрителя», будет лакировкой и неправдой для другого уровня сознания, настроенного на правду. Но носитель такого сознания тоже никакой правды не получает, потому что его мозг тоже ограничен. Нельзя назвать ни правдой, ни неправдой ту модель, которую ты накладываешь на мир. Она все равно его лакирует, пусть даже в очень грустном варианте. Модель организует мироздание, чтобы мозг его воспринял и утешился – утешился хотя бы, так сказать, игрой ума. Пусть это будет очень грустно, очень печально, но радость формы дает радость мозгу, и это утешает. Любое искусство не является правдой, любое искусство является тем или иным уровнем лакировки модели мироздания, которое мы не можем охватить разумом.

Искусство существует для того, чтобы все-таки правду скрыть… В основном, она смертельна. Она ужасна, она мучительна. Мы хотим увидеть ее или увериться, что мы ее увидели. Но видеть ее – это значит умереть… Но мы не хотим такое видеть до конца – для того и форма существует в искусстве.

– В раскрытии правды есть очищение, – исповедовалась перед своими зрителями Муратова. – Как нарыв, который болит, и когда он прорывается, течет отвратительный гной, но ты чувствуешь освобождение. Когда я первый раз сломала ногу, услышала такой хруст внутри себя, как будто орех давят дверью или шкафом. И я подумала: «Вот это да! Как интересно! Кости внутри, значит, действительно есть». Такое удовольствие почувствовала! Смешанное с ужасом, болью, отвращением. Удовольствие от того, что я узнала эту правду внутри себя. Это свойство любопытного мозга, который получает удовольствие от всего…

Искусство не может изменить мир. Так думать наивно. Искусство приносит радость. Даже самое мрачное. Главное, чтобы оно было хорошо сделано. Вот пистолет – орудие убийства, но какой красивый и изящный предмет!..

Может быть, эта ошарашивающая метафора и спровоцировала продюсера ее последних фильмов Олега Кохана на не менее яркое сравнение Муратовой с пулей или гранатой, «вырывающей тебя каждый раз из привычного равновесия своей взрывной волной. И эта пуля идет не навылет, она остается внутри тебя, ее не выковырять».

Муратова имеет полное, законное право утверждать: «Я прожила свою жизнь свойственно моему характеру и, следовательно, моей судьбе, потому что, как говорят, характер – это судьба…

Мне представляется, что мечтой Жанны д'Арк было то, чтобы ее сожгли. Конечно, когда она стояла на костре, она страдала физически, и заранее этого страдания не учла. И, тем не менее, таков ее выбор. У каждого свой выбор, своя услада, своя мука, свое упоение. Дальше можете говорить, что это мазохизм, а я не соглашусь…

Вот Высоцкий – это личность, которая полностью выразилась в песнях, то есть настолько полностью, что не только какие-то значительные события, но даже географические перемещения, черты его каждодневной биографии – на все есть песня у него. В песнях он рассказывал все о себе, о каждой стороне своего характера. Поэтому тот, кто хочет узнать Высоцкого, должен слушать его последовательно и хронологически. А все, что вам скажут очевидцы и очевидицы, друзья, подруги, – такая побочная шелуха, так мизерно по сравнению с песнями, что и не стоит того…

Он всегда хотел объять необъятное – быть и режиссером, и сценаристом, и актером, и поэтом. Он любил накрутить жизнь, как патефон, сделать ее интереснее. Хотя он рано умер, он успел очень сильно реализоваться, раскрыть свою личность, он осуществился всевозможно…

Каким бы он был сегодня? Наверное, таким бы и был. Что-то писал, создавал, был бы самим собой… Мне кажется, он менялся бы вместе со временем. Как все мы. Хотим мы того или не хотим – мы все каким-то образом взаимодействуем со временем. Мы можем быть в контрапункте с ним, ссориться с ним, быть против него. Но все равно мы с ним контактируем. Думаю, он был бы все так же талантлив. Но может быть, делал сейчас что-то совсем другое, повернулся какой-то совсем другой гранью… Он очень помог мне, но потом и я помогла, когда уста его уже сомкнулись…»

* * *

Обычно кинорежиссер Кира Муратова – самый активный участник написания сценария будущего фильма: «Чужой сценарий может быть даже совершенным, но когда начинаешь ближе к нему присматриваться, тебе хочется в нем что-то изменить, что-то переделать. Не потому, что сценарий плох, а просто ты его к себе приближаешь, приручаешь и видоизменяешь соответственно себе».

«…Камера с театральной сцены смотрит в глубину зрительного зала. Центральная дверь в партер отворяется. Входит монтировщик Витя Уткин. Читая монолог Гамлета, проходит по залу, склоняется в оркестровую яму; включает в ней свет.

Витя Уткин обращается к какому-то человеку, едва различимому в полумраке на сцене, ворчит по поводу отсутствия лесенки в оркестровую яму:

– Ты убрал? Зачем убирать лесенку?

Мы видим на сцене странно застывшее лицо человека. Оно перекрыто прозрачной тканью.

Витя спрыгивает в оркестровую яму. Начинает переодеваться. Мелькают отдельные части тела, перегороженные пюпитрами. То живот виден, то рука, то оставленные на пюпитре ноты, надкусанное яблоко, очки. Витя жует найденное яблоко и хлеб. Вытирает руки платочком. Перемежает актерский монолог ворчанием, обращенным к смутному силуэту на сцене.

– Набухался… Лесенку убрал… Лесенка ему мешала…

Витя находит искусственный цветок – лилию. Прячет в карман. Выключает свет в оркестровой яме, уходит сквозь дверцу в соседнее помещение под сценой.

Дверца хлопнула, и дуновение воздуха шевелит вуаль на странном лице на сцене. Свет меняется и гаснет.

Витя в помещении под сценой. Включает свет. Тут беспорядочно прислоненные к стенам театральные реквизиты. За сеткой целое куриное хозяйство. Витя бросает курам крошки, говорит:

– Цып-цып-цып, мои кисоньки!

Витя поднимается по лабиринтам и лесенкам на сцену, попутно включая всюду освещение. На сцене, на приспущенном штенкете, – повесившийся человек, смутный силуэт и лицо которого видны были раньше. Витя Уткин с перепугу выключает свет. Снова включает. Опускает штенкет с повесившимся. Это актер в костюме средневекового принца или герцога. На лице грим.

Витя спускает его на пол. Подходит. Ослабляет петлю. Освобождает голову. Костюм принца белоснежен. Сплошные кружева, шелк, бархат, бантики. В неестественной позе, с болезненно перекрученной, закрывающей лицо рукой лежит бедняга.

Витя хочет поправить позу лежащего, придавая ему более благообразный вид. Поблескивает на руке кольцо. Витя пробует его снять. Вросло. И пальцы распухли. Витя наступает ногой на кольцо, руками тянет за предплечье – не получается никак…

Уборщик Бориска уже несколько минут наблюдает за этой возней. Сначала сверху, с галереи, потом спускается на сцену.

– Витек, ты с мылом попробуй. С мылом всегда снимается. Вон мыло лежит…»

(фрагмент режиссерского сценария «Два в одном»)

* * *

«Я слишком долго живу в Одессе, – говорит Муратова, профессиональная провинциальная анархистка, – свыклась с нею. Впрочем, узнику ведь тоже начинает нравиться его темница, он не хочет уходить на волю… Главное, что есть в Одессе, – это море. Его люблю по-настоящему. Как сказала одна из моих зрительниц, в случае чего в море всегда можно утопиться…»

Лариса Шепитько:

«Я разбилась в кровь…»

Когда были они на пути, восходя в Иерусалим, Иисус шел впереди их, а они ужасались и, следуя за Ним, были в страхе. Подозвав двенадцать, Он опять начал им говорить о том, что будет с Ним: вот, мы восходим в Иерусалим, и Сын Человеческий предан будет первосвященникам и Книжникам, и осудят Его на смерть, и предадут Его Язычникам, и поругаются над Ним, и будут бить Его, и оплюют Его, и убьют Его; и в третий день воскреснет…

Евангелие от Марка

Москва, Малая Грузинская, 28, июль 1979 года

Выпроводив друзей и наконец-то оставшись один, он отправился на кухню, заварил, смешав разные сорта, свежий чай и примерился побездельничать. По крайней мере, в ближайшие пару часов никого из гостей больше не ожидалось. Высоцкий медленно прошелся по квартире, попутно отметив, что все в полном порядке, нигде не пылинки. Сразу чувствуется: мама успела побывать здесь до его возвращения. В кабинете на рабочем столе аккуратной стопкой были сложены газеты, скопившиеся за время отсутствия. В Италии их, слава богу, не было, и ничего, жил себе спокойно. Солнце, море, легкое вино – всего вдоволь, даже чересчур…

Он неспешно перебрал последние номера. «Комсомолка»… «Советская культура»… «Известия»… Все спокойно, тишь да гладь, лето, мертвый сезон, читать нечего. Развернул «Литературку». На третьей полосе бросилась в глаза заметка «Памяти художника» о Ларисе Шепитько, глянул на подпись – Василь Быков.

Еще по дороге из Шереметьево Сева Абдулов рассказал ему о жуткой катастрофе на Ленинградском шоссе, в которой погибла Лариса и ее друзья.

Второе июля… А где он был в тот день, что делал?.. Ах да, ведь именно тогда они с Мариной были в гостях у хозяина римского кабака «Отелло алла Конкордиа». Принимали их великолепно. А потом Дарио, какой-то дальний родственник хозяина, неожиданно объявил на весь ресторан, что сейчас их гость из Москвы будет петь для всех. Ресторанная публика недоуменно таращилась, ни словечка не понимая, но аплодировала, все ближе и ближе подходя к их столу… Марина попыталась перевести слова песен, но какая-то женщина весело закричала: «Не надо! Мы его и так прекрасно понимаем!..» Вот что было тогда, второго июля, во время его «римских каникул»…

Но все же почему сразу никто не сообщил?.. Даже Алла Демидова промолчала, а они ведь с Ларисой в последнее время вроде бы поддерживали такие тесные отношения друг с другом… Даже она – ни словечка… Хотя, с другой стороны, а что бы изменилось? Примчался бы на похороны и… Что?

«…Хорошие вести в жизни приходят каждая в свой черед, являясь следствием каких-то причин, сообразуясь с логикой характеров, поступков людей. Скверные же – всегда алогичны, нелепы, потрясающе неуместны. К ним привыкаешь долго, в течение всей жизни, а иногда и жизни не хватит, чтобы примириться с ними… Но что делать – смерть слепа, случай всегда лишен смысла. Черный и нелепый случай, так непоправимо и враз перечеркнувший человеческую судьбу, жизнь большого художника в самом расцвете его творческих сил.

Будто предчувствуя свой роковой предел, она всегда торопилась…»

Москва, апрель 1969 года

Когда так гнусно все совпало – и Элему в очередной раз притормозили «Агонию», киноэпопею о Гришке Распутине, объясняя задержку «некоторыми непредвиденными обстоятельствами», и Лариса все еще не могла отойти от двух своих неудач кряду: сначала с короткометражкой «Родина электричества», а потом с «Белорусским вокзалом». И у Германа Климова как-то ничего не ладилось с его дипломной работой на сценарных курсах, – тогда у них и возникла чисто хулиганская задумка: создать «многопрофильное семейное предприятие» по производству фильма «Спорт, спорт, спорт», чтобы «рассказать о спорте все-все-все».

Элем моментально узурпировал режиссерские полномочия, Герман, разумеется, должен был продолжать свои драматургические опыты и выступать экспертом-консультантом по всем спортивным секретам, о которых принято было шептаться только между своими в раздевалках да в гостевых трибунах. Ну, а Ларисе досталась роль генератора идей и… Да и вообще!

«Мы должны удивить!» – таково было первое решение «худсовета», и творческое трио Климовых-Шепитько для начала избрало непривычный жанр картины, некий симбиоз, в котором бы документальные съемки перемежались с чисто игровыми сценами. Иначе, уверяла Лариса, у нас получится широкоформатная, удесятеренная по метражу фильмокопия хроникального киножурнала «Советский спорт», который обычно демонстрируют перед сеансами. Вы этого хотите?!

Затем у нее же возникла мысль начать фильм с философского диалога известных поэтов об истинной природе спорта. Зачем он нужен, этот спорт? Зачем бегать, когда комфортнее ходить? Зачем прыгать-скакать? Что заставляет человека совершать сверхусилия и потом получать неизлечимые травмы?

При этом один из поэтов, говоря о реалиях спорта, о его вышибающих искры парадоксах, вел бы свою линию наступательно, жестко, иронично, зло и даже грубовато, а другой, не вступая с ним в открытую полемику, отвечал бы оппоненту возвышенно и как бы косвенно, говоря о духовной подоплеке поражений и побед, о потаенной сути соперничества в спорте, который в концентрированном виде и есть сама жизнь.

Кандидатуры поэтов на семейном совете определились почти сразу: Высоцкий и Ахмадулина. Оба так же почти сразу согласились.

…По стратегическому плану Ларисы, все должны были собраться в доме у Беллы за полчаса до официально объявленного времени празднования дня рождения нашей замечательной и непревзойденной Беллы Ахатовны Ахмадулиной, чтобы успеть до прихода гостей хотя бы наспех обсудить сделанное, пока именинница еще будет хлопотать над праздничным столом.

– С Беллой все договорено, она не возражает, – заверяла Лариса Высоцкого, который поначалу заупрямился, ссылаясь на какие-то неотложные дела, встречи и просто физическую невозможность быть ранее назначенного срока. – В общем, Володь, не выдумывай. Все решено, к четырем часам сбегаемся. Возражения не принимаются!

– Володь, показывай, что у тебя есть, – попросила Лариса, когда они собрались в доме Ахмадулиной.

– Да ничего особенного, нечего еще показывать, так, черновые наброски, – начал отнекиваться Высоцкий. – Ни рыба ни мясо… Идеи, одним словом…

– Ну давай хоть так.

– Ладно. Только не судите слишком строго. – Владимир вынул из кармана пару листков бумаги: «Спорт – это как прыжок в высоту: одно мгновение наверху – и вниз. Взлет и падение, взлет и падение. Плюс на минус. Боль. Никакого смысла. Так зачем это нужно?..»

Так, теперь вот что успел срифмовать:

Разбег, толчок – и стыдно подниматься.

Во рту опилки, слезы из-под век.

На рубеже проклятом – два двенадцать

Мне планка преградила путь наверх.

Я признаюсь вам, как на духу:

Такова вся спортивная жизнь —

Лишь мгновение ты наверху

И – стремительно падаешь вниз!..

Ну, тут пока еще все сыро…

«Прямой удар справа – нокаут! При чем здесь разговоры о гармонии, когда один – без сознания, а другой – победитель, стоит? Где же она, это гармония? В спорте всегда присутствует этот удар справа – и нокаут. В любом спорте! Так зачем это?..»

Дальше предлагаю так:

«…Это трудно только, так же трудно, как идти по песку. Заниматься спортом – это все равно что ходить по песку. Рядом шоссе, но на него никто не смотрит. Это как у альпинистов – рядом легкая дорога, но им нужны головокружительные по трудности маршруты. А ведь цель одна – вершина. Не все ли равно, как добраться? И в спорте – это всегда путь к вершине! Только зачем так трудно?..»

– Нормально, в десятку! – хлопнул в ладони Герман, и звук получился, как выстрел стартера. – Молоток! Это как раз то, что нужно… Кстати, «два двенадцать» – уже пройденный этап.

– Учту, – кивнул Высоцкий и что-то черкнул на салфетке.

– Ну, а дальше? Стихи получаются?

– Будут вам и стихи. Когда нужно-то?

– Позавчера, – нахмурился Герман.

– Белла, кстати, уже столько успела наваять, – подхватила Лариса.

– Покажи! – тут же встрепенулся Высоцкий.

– Может, именинницу подождем? Пусть она лучше прочтет.

– Да ей сейчас не до того, там уже в двери звонят, слышите?.. Потом попросим, почитает…

Шепитько достала из папки аккуратно сколотые листочки с текстами Ахмадулиной.

Ты – человек!

Ты баловень природы.

Ты в ней возник, в ее добре, тепле.

Возьми себе урок ее свободы.

Не обмани ее любви к тебе!

…………………..

Твори и впредь, верши заботу эту!

Повержен ты? Твоя печаль темна?

Но побежденный, ты вкусил победу

Над ленью мышц, над скудостью ума!

– А теперь прислушайтесь еще к этим ее строкам. Особенно ты, Володя, – сказала Лариса и продекламировала: – «Вот человек, который начал бег// Давно, когда светало во Вселенной…» Нет, вот это: «Не вычислить, какой по счету век// Бежит он вверх и вдаль// К благословенной и заветной цели. // Но что за торжество манит его превозмогать пространство?..» — Она сделала паузу и, улыбнувшись, сказала: – Хотя, признаюсь честно, мне все-таки ближе твой, Володя, гениальный тезис: «Бег на месте общепримиряющий!» Вот почему ты должен здесь Беллино небесное парение заземлить, приблизить к тому, что происходит с этим ее бегуном…

Высоцкий был доволен:

– Спасибо. Но сначала будет проза: «Извечное стремление к гармонии! Считается, что в спорте человек достигает этого или стремится достичь. Но вы видели когда-нибудь бегуна в конце дистанции? Он почти в обмороке! Зачем? Чтобы прибежать первым. Может быть, это простое тщеславие?..» А песню я уже почти придумал, но она тоже будет почти прозаическая. Хотите, я покажу? «Марафон» называется…

Я бегу, бегу-бегу, бегу-бегу-бегу,

бегу-бегу, бегу-бегу, бегу-бегу,

бегу, бегу-бегу, бегу…

Марафон – долго, сорок километров,

так долго бегу…

Я бегу, бегу, бегу, топчу,

скользя, по гаревой дорожке.

Мне есть нельзя, мне пить нельзя,

мне спать нельзя ни крошки.

Ну, а может, вот как раз, когда я бегу,

я гулять хочу у Гурьева Тимошки?

Так нет! Я всё бегу, бегу,

топчу по гаревой дорожке…

Но гвинеец Сэм Брук обошел меня

на круг!..

Дослушав до конца, Элем Климов кивнул: «Ну да, все верно. А потом рухнуть прямо на дорожку, как этот наш Пярнакиви, как тогда, на Олимпиаде, когда все подумали, что он уже никогда не встанет и прямо там сдохнет… Так, Гера?

– Примерно, – подтвердил Климов-младший. – Только это не Олимпиада была, а матч СССР – США по легкой атлетике. Мы с ребятами в архиве уже нашли кадры той кинохроники. С ума можно сойти, у Хуберта тогда было измождение организма, полное обезвоживание, солнечный удар! Но он добежал до финиша – и только тогда уже рухнул… Не могут у нормального человека возникать вопросы типа: «Что за торжество влечет его превозмогать пространство…»

– Спасибо, что не помер, да?

– Вот именно.

– Или – спасибо, что живой…

– Все-таки предлагаю выпить за здоровье именинницы, – сказал кто-то.

– Я – за, – поддержала Лариса, хотя практически не пила из-за перенесенной на ногах в молодые годы желтухи. Но компанию, тем не менее, никогда не портила.

В этот момент дверь приоткрылась, и в комнату заглянул улыбающийся Володя Васильев, за спиной которого подпрыгивала его жена Катя Максимова: «Привет! Что тут за заговор?! Ну-ка, колитесь! Там именинница уже мается, переживает… А ты тут за нее пьете?.. Нехорошо».

– И впрямь нехорошо. Все, заканчиваем, ребята, мы увлеклись, – Элем, вспомнив о своей режиссерской закваске, в один момент превратился в «хозяина площадки». – Большой театр уже пожаловал! Подъем! Вперед! К главному столу!

…Попозже, во время которого уже по счету перекура, Климов-старший вновь зацепил Высоцкого:

– Володя, так когда будут готовы стихи?

– Да я могу хоть сейчас, прямо отсюда поехать домой, к маме, где я ныне обретаю, и привезти все тексты, – тотчас предложил Высоцкий. – Хочешь?

Вмешалась Лариса:

– Да нет, сейчас неудобно. Можно позже. Белла просила еще попеть. Не разрушай компанию. Потом с Германом поедешь и все привезете. Мы вас будем ждать.

Когда соавторы все-таки собрались и умчались, Ахмадулина, вернувшись к оставшимся гостям, тихо сказала: «Знаете, у меня возникает какое-то неопределенное предчувствие. А хороших предчувствий, как известно, не бывает…»

«Но ведущим в той поездке был Высоцкий, который чрезмерно выпил в честь Беллы, – каялся позже Герман Климов, – и мы в итоге оказались совсем не у его мамы. А утром он исчез. На несколько дней. Отправился, как сам потом говорил, в пике, в очередной полет, который в тот раз начал с посещения бани вместе с хоккеистами ЦСКА. В итоге мы отказались от его услуг в фильме, но дружить не перестали…»

Кстати, в «Спорте…» Лариса все-таки изменила данному когда-то себе слову и снялась в сюжете о купце Калашникове, где изображала роскошную царицу, изнывающую от неутоленной страсти. Сыграла гротескно, озорно, закусывая губы и закатывая глаза, стонала – получилось очень эффектно и смешно. Элем с братом хохотали.

«Мать киргизского кино»

– Девушка, а вы не ошиблись? Документы на актерское отделение принимают во-о-он за тем столом… А здесь – режиссерское. – По-хозяйски расположившись за столом, над которым торчала табличка «Приемная комиссия», парень в легкомысленной рубашке-разлетайке снисходительно и, как казалось ему, профессионально оценивал внешние данные стоявшей перед ним статной, красивой зеленоглазой девушки с фантастической талией и тонко вылепленным, почти иконописным, евангельским лицом.

– Нет, я не ошиблась, мне именно сюда. Я хочу стать режиссером. – Она отвечала спокойно, уверенно и даже как-то безмятежно, словно чувствуя, что все, что ею задумано, непременно сбудется.

– Ну, хорошо. Давайте ваши документы: аттестат, медицинскую справку… Фотографии принесли?..

– Конечно.

– Собеседование завтра в десять, не опаздывайте.

– Ни за что!

Слава богу, опытным преподавателям ВГИКа сразу удалось обнаружить в провинциальной абитуриентке властную «биологию» таланта будущего режиссера-постановщика.

Еще школьницей, случайно оказавшись рядом с площадкой, где проходили съемки фильма «Овод», она заболела кино. В свои неполные семнадцать Лариса неплохо рисовала, сочиняла стихи, увлекалась классической музыкой, любила слушать и рассказывать забавные истории, прекрасно танцевала, пела – всего понемногу. А голос у нее был такого огромного диапазона, что на одном дыхании она могла спеть «Аве Мария».

Но на вступительных экзаменах, конечно, волновалась ужасно. Однако все страхи как-то сами собой тихо растаяли, когда Александр Петрович Довженко, вовсе не слушая ее ответов на свои вопросы, а просто любуясь девушкой, не сдержавшись, произнес: «Я в вашем лице увидел всю красоту своей родины…»

Потом был творческий конкурс. Довженко предложил абитуриентам написать сочинение на вольную тему «Случай из моей жизни». Сочинение Ларисы Шепитько называлось «Булка». Этот этюд стал ее первым шагом к самой себе, к своему призванию, прелюдией к собственной судьбе.

«Мне девятый год. Я окончила второй класс и теперь свободна. Теперь я гуляю, сколько хочу, и уже никто не зовет меня домой учить уроки. Но моя свобода все же кое-чем ограничена: делами по хозяйству. Ибо мама моя до поздней ночи на работе, а на хозяйстве осталась я. Так и сегодня. Я просыпаюсь, и, как всегда, мамы уже нет дома. Я вскакиваю с постели и бегу к столу, где лежит записка. В ней большими буквами перечислено то, что я должна сделать, что должна есть. Я старательно перечитываю ее несколько раз и снова бегу босиком под одеяло. Я еще хочу спать, но заснуть не могу: в голову лезут всякие мысли. Я стараюсь отогнать их и все же заснуть, но солнечные зайчики уже нашли меня и щекочут лицо. Тогда я одеяло натягиваю на голову, но теперь в уши лезут звуки падающих капель воды из крана в кухне. Кап-кап, кап-кап…

С досадой я вскакиваю с кровати, натягиваю короткое платьице и босиком бегу на кухню умываться. Затем лезу в шкаф за едой и, жуя на ходу, составляю план действий на сегодня. Но, как всегда, осуществить его полностью не удается: как раз в то время, когда я мою посуду, снизу раздается условный свист – меня зовут. Я бросаю тарелку и высовываюсь до половины из окна. Во дворе стоят мальчишки – наша компания… В другом конце грязного, заплесневелого двора, столпившись, стоят девчонки – наши враги. В первую очередь – это мои личные враги, потому что они плаксы и сплетницы, а уж если подерешься – маме обязательно скажут. Впрочем, они мне завидуют, потому что мальчишки меня не бьют и даже пускают играть с собой в футбол. Вот и теперь: «Ларка, айда в футбол. Только скорей!» Я кричу: «Сейчас!», кое-как домываю посуду и, так и не убрав до конца квартиру, закрываю дверь; на перилах съезжаю вниз, успевая показать девчонкам язык, и выбегаю на улицу, где все мальчишки уже в сборе…»

Десяток рукописных страниц были готовой киноновеллой, зримой, выпуклой, живописной, психологически безошибочно точной картиной, по которой даже без камеры оператора уже был ясно виден большой мир глазами маленького человека. Ученическим пером прорисовывались кадры возможной будущей кинокартины.

– Я далеко не уверен, что все вы станете режиссерами, – огорошил своих студентов Довженко на своей первой лекции. Помолчал и добавил: – Но я бы очень хотел, чтобы все вы стали интеллигентными людьми.

Мастер именно любовался Ларисой и всячески опекал ее, тепло и строго, по-отечески. «Заданный им камертон максимализма в отношении к искусству и к самому себе – это то, что каждый из нас старался сохранить, – вспоминала Лариса. – Я тогда не предполагала, как трудно следовать советам учителя на протяжении всей жизни… К нам, его студентам, предъявлялись совершенно определенные требования: во-первых, по части нравственной чистоты и твердости, честных правил морали, во-вторых, каждый из нас должен был обладать способностью к образному мышлению, и наш мастер стремился в этом удостовериться. В-третьих, нам следовало пытливо вглядываться в мир и пытаться понять его в различных проявлениях. Вряд ли надо доказывать, что все это не более как условия отбора учеников, элементарные условия их соответствия будущей профессии, и научить этому нельзя».

Сокурсница Шепитько Маргарита Касымова подтверждала ее слова о Довженко: «Он был скорее философом. Учил нас не размениваться на мелочи. Говорил: «Если ищете бриллианты в пыли – не спешите поднимать мелкие, ищите дольше, но крупные и значительные». Учил искать красоту там, где ее, на первый взгляд, и быть не может: «Не морщите нос при виде грязных луж на машинном дворе, придите туда ночью – и увидите в них отражение звездного неба».

– Довженко учил личным примером, – продолжала вспоминать Мастера Лариса. – Человек он был удивительный, многосторонней одаренностью, душевной мудростью заставлявший думать о титанах Возрождения. Сложный и гармоничный, он жил широкими интересами, но словно бы поверх быта, вне повседневной суеты. Он умел выкристаллизовывать главное в окружающей жизни, знал, в чем его личное предназначение, а в чем назначение искусства. И странным образом – физически, что ли, – он ощущал приближение будущего и обдумывал проблемы, которые другим художникам казались преждевременно поставленными, зато сейчас, в сегодняшнем мире, они придвинулись к нам, стали центральными.

Он покорил нас чистотой своих помыслов, нетерпимостью к пошлости, безвкусице, конформизму. Непостижимо, как до 60 лет он смог сохранить такой первозданный максимализм. Он не провозглашал заповедей, он просто жил так, был таким в жизни и в творчестве и воспитывал нас примером своего существования».

Когда через полтора года учитель ушел из жизни, Лариса почувствовала себя осиротевшей. Для нее смерть Довженко была таким сильным ударом, что она собиралась даже бросить ВГИК. Когда пришел новый преподаватель и начал лекцию с анекдота, Шепитько встала и вышла из аудитории, слишком уж резким ей показался диссонанс.

Потом у себя в общежитии у Лосиного острова она горько плакала, почему-то вспомнив, как она, обычно носившая роскошную косу, вдруг решила произвести фурор и явилась на занятия с удивительной прической, прозванной в народе «я у мамы дурочка». Ошеломленный внешним видом любимой студентки, Довженко грозно брякнул своей клюкой об пол и тотчас отправил модницу под кран – распрямлять кудряшки. Ей тогда и в голову не пришло обижаться, потому что это было не капризом, прихотью или самодурством Мастера, а наукой: «к людям искусства он предъявлял требования абсолютной гармонии, красоты и вкуса во всем. После смерти седого поэта и мыслителя мы почувствовали, как невыносимо трудно жить так, как он… Но возможно, потому что он так жил… Может быть, среди нас, его учеников, нет художников, с такой чуткостью предощущающих, прозревающих новое в многослойной действительности… Но мы стараемся делать другое кино».

Что касается «другого кино», то Шепитько прежде всего имела в виду фильмы Михаила Чиаурели, сменившего Довженко в качестве руководителя курса будущих режиссеров. Чиаурели прославился «Клятвой» и, конечно же, пафосной лентой «Падение Берлина» – устрашающей, героической симфонией сталинского ампира. К рекомендациям своего нового мастера Лариса старалась не прислушиваться.

Во ВГИКе за ней ухлестывали многие. От студентов до преподавателей. Сокурснику Лене Гуревичу, будущему режиссеру, редактору, критику и другу душевному, запомнилось, как однажды Лариса сдавала коллоквиум, а он, верный «оруженосец», поджидал ее у окна вестибюля на третьем этаже. Шепитько тогда выскочила из дверей аудитории как ошпаренная, с пылающими щеками, Гуревич даже перепугался: неужели провалилась?

– Пойдем! – Она побежала вниз по лестнице и, когда они остановились в безлюдном месте, выпалила: – Подлец! Он так смотрел, как будто раздевал меня. Вот же гад!

«Гадом» оказался известный в институте ассистент кафедры режиссуры, о доблестях которого молва слыла не самая лестная… «Но что тут сказать? – вздыхал Гуревич. – Разве повторить, глаз от этой «львовяночки» (так она себя называла) отвести было невозможно…»

В этом быстро убедился выпускник МАИ, бывший авиаинженер, попавший в институт кинематографии уже в солидном возрасте, Элем Климов. Он признавался, как, придя во ВГИК, «просто обалдел: красавица на красавице. Но Лариса меня поразила сразу, с первого взгляда. Такая красавица! А красавица-то оказалась с характером! Помню, стояли мы на первом этаже ВГИКа в очереди, стипендию получать, она впереди меня. Попытался я было с ней заговорить – куда там! Она как-то очень легко и быстро меня отбрила… Хотя Лариса и была младше меня на пять лет, во ВГИК поступила на четыре года раньше – как студент я был младше ее».

Она действительно выделялась даже на фоне признанных институтских красавиц – Джеммы Фирсовой, Ирины Поволоцкой, испанки Роситы Фернандес, Маргариты Касымовой, носившей титул «нашей Джины Лоллобриджиды». Но Лариса… «Презрением к суетности в ее совсем еще ранние годы была отмечена ее походка и вся ее стать, – восхищались ею, – и при взгляде на нее рождалась уверенность: это ей предстоит сказать в искусстве нечто важное и значительное…»

Первую практику студентка Шепитько проходила на съемках довженковской «Поэмы о море». «У меня была небольшая роль, – вспоминала Лариса. – Я снималась, а все остальное время ходила за учителем, как тень, – в бессменном сарафанчике, переделанном из школьной формы…» Потом ее поманили на съемки фильма «Обыкновенная история», далее последовала уже большая роль в картине «Таврия».

Со стороны некоторым ее однокурсникам казалось, «что она из тех, кому все легко доставалось, кто не знал лишений, тем паче бед, даже серьезной заботы… Что все вокруг благополучно и вполне солнечно, что никакие заботы не ждут за углом, да и откуда им там взяться?.. Студенткой она любила быть на виду и добивалась этого без особых усилий».

Мало кто знал, как непросто жилось Ларисе чуть ли не с рождения. Позже она пыталась объяснить: «Об этом трудно рассказывать. Просто потому, что я не знаю, как передать словами осязаемый страх, чувство постоянного голода, ощущение того, что все рушится. Почти полгода под бомбежками, с остановками ехали мы в теплушках до Урала. Отец потерял наш след сразу же… В четыре года я уже работала в госпитале – скатывала бинты, и мне за это давали довески хлеба. Нас трое было у мамы, и все болели, все хотели есть…»

Очень редко в ее рассказах проблескивали осколки послевоенных детских впечатлений: «…У нас дома все – простыни, занавески, наши рубашки, платья – было из одной материи, красной, в какой-то цветочек. Убегая, немцы бросили в спешке тюк ситца…» Вот откуда родом были те самые «бессменные сарафанчики»…

Все последующие предложения сниматься в кино Лариса с напускным высокомерием отвергала напрочь: «Я слишком красива, чтобы быть актрисой». На искусителей действовало безотказно.

* * *

По прошествии времени Лариса так и не могла припомнить, кто именно из друзей надоумил ее прочесть новую небольшую повесть Чингиза Айтматова со странным и загадочным названием «Верблюжий глаз». Скорее всего, однокурсница Ира Поволоцкая удружила. В тот вечер Лариса на одном дыхании, не отрываясь, буквально проглотила повесть, захлопнула книжку, отложила, затем вернулась к ней вновь, и вскоре знала «Верблюжий глаз» наизусть, как хорошие стихи, – от первой до последней строки.

«Я успел зачерпнуть из родника лишь полведра воды, как над степью пронесся истошный крик:

– Э-эй! Академик, морду набью-у-у!

…Очень уж засушлив и зноен Анархай летом: даже каменные колючки – таш-тикен – и то, случается, сохнут на корню… Нас всего-то здесь по пальцам перечесть: два тракториста, два прицепщика, повариха, я – водовоз – и агроном Сорокин. Вот и вся армия покорителей целины. Вряд ли кто знает о нас, да и мы не ведаем, что творится на свете…

Хорошо было тогда разглядывать Анархай на карте, там он с ладонь. А теперь? С рассвета гоняю туда-сюда эту дурацкую водовозку. Вечером с трудом распрягаю лошадь и задаю ей прессованного сена, завезенного сюда на машине. Потом ем без всякого аппетита то, что дает мне Альдей, заваливаюсь в юрте спать и сплю мертвецким сном…

…Теперь я был за все в ответе. И мне вдруг очень захотелось, чтобы рядом со мной оказалась сейчас моя милая девочка с челочкой и чтобы она поверила мне, что будет, будет в этой дикой полынной степи прекрасная страна Анархай».

Она тут же поняла, что хочет и будет снимать этот фильм по Айтматову. Ясно видела его.

Конечно, с самого начала многие предполагали, что эта киноэкспедиция студентов-выпускников ВГИКа в киргизские степи станет чистейшей воды авантюрой, обреченной на провал. Подумать только, группа в 80 человек, и для всех это – первый фильм. Для операторов, актеров, режиссеров. Никто ничего еще не умеет. Практически все только учатся. Не хватало ни опыта, ни сил. Даже человека на должность директора картины удалось подобрать с немалым трудом.

Когда начались съемки в глухой пустыне Анархай, на границе Киргизии с Казахстаном, то жестокая красота этих мест покорила Ларису сразу. Песок и небо – желтые, сухие, пустые – словно отражали внутреннюю жизнь ее персонажей. Это была великолепная метафора бесплодия души, но ею оказалось не так легко воспользоваться. Чудовищая жара, когда в тени зашкаливало за +40, а на солнце бывало все шестьдесят, плавящаяся пленка, отсутствие твердого сценария. Это напоминало какое-то судорожное барахтанье в воде, точнее, в песке. Казалось бы, всё и вся ополчились против молодых кинематографистов.

А тут еще и эпидемия болезней… Подхватила инфекцию и, едва придя в себя, вернулась в Москву Ира Поволоцкая, с которой Шепитько начинала съемки. Потом захворала исполнительница главной роли. В конце концов, с желтухой свалилась сама Лариса. Болезнь Боткина в тяжелейшей форме не отпускала ее из своих клещей до самого окончания работы над фильмом. На самые ответственные съемки Шепитько приносили на площадку на носилках прямо из инфекционного барака.

«Когда я приехал на съемки, – вспоминал Чингиз Айтматов, – я застал ее в тяжелейшем состоянии… И вот, несмотря на все это, она закончила картину, сняла фильм в обстановке, где, по сути дела, ничего, кроме кинокамеры и ее воли, не было».

«Для меня это был экзамен, – говорила Шепитько. – Я уже убедилась в том, что кинорежиссер – не женская профессия, знала, что больше ничего не буду снимать, но я должна была дойти до конца, проверить, способна ли я хоть на что-нибудь… Но странно: чем тяжелее нам было, тем все крепче становился отснятый материал».

«Лариса была невероятно худа и желтолица, – рассказывал встречавший ее после «великого киргизского похода» Гуревич. – От той «хохлушки» в теле, пусть даже и с осиной талией, остались разве что все те же горящие глаза. В безводье, жаре и пыли, на чудовищных экспедиционных харчах она окончательно подорвала здоровье. Закончив съемки, Лариса собиралась ложиться в больницу в Москве…»

В монтаже картины ей вызвался помочь Элем Климов. Кстати, именно он придумал и название картины – «Зной» («За червонец»). Люди посторонние при встрече нередко принимали Элема и Ларису за брата и сестру – настолько внешне, да и по повадкам они были похожи друг на друга. Но еще больше их роднило сходство взглядов на жизнь, единство художественных вкусов и искренняя заинтересованность в творчестве друг друга.

Главной героиней «Зноя» стала степь, бескрайняя выжженная равнина, простирающаяся от горизонта до горизонта. Фактор пространства значил для режиссера многое. Шепитько снимала степь сквозь романтический флер. Она всегда любила землю, даже такую – скудную, неродящую. Единственный родник, названный «Верблюжьим глазом», не в состоянии напоить землю. Зной обостряет отношения людей. Они работают, как каторжане, перевыполняют нормы, но не могут смириться с бессмысленностью своего труда. Они надеются, что когда-нибудь здесь найдут и поднимут на поверхность подземные реки и тогда, как уверял какой-то поэт, «здесь будет город-сад». Пашут на допотопном тракторе, живут скопом в юрте, в условиях почти первобытных… Но верят, как верил «Академик»: «Теперь я в ответе за все».

Это был первый фильм новорожденной киностудии «Киргизфильм», и 24-летнюю украинку, долго не раздумывая, окрестили «матерью киргизского кино». Зрителям картина нравилась, профессионалы не находили в ней ничего лишнего, приемы творческой манеры были почти аскетичны. Начались разговоры о «мужской руке» как фирменном качестве режиссера Ларисы Шепитько.

На ее стиль творческие достижения учителей мало повлияли. Она словно не заметила, не восприняла ни чувственной прелести довженковских лент, ни жутковатого эстетизма Чиаурели. Ее режиссерский почерк сложился сам собой в жару, пыли и болезни.

На одном из первых Всесоюзных кинофестивалей в Ленинграде Лариса Шепитько была удостоена приза за лучшую режиссуру, а чуть позже в Карловых Варах международное жюри отметило ее работу «Зной» как лучший дебют.

* * *

…Зимним вечером 1963 года Климов пригласил Ларису на свидание. Они долго прогуливались возле Лужников. Лариса скуповато рассказывала о своих школьных годах, зато взахлеб о своих анархайских приключениях. А потом неожиданно спросила:

– Слушай, а что у тебя за такое странное имя, Элем?

Климов рассмеялся: «Знаешь, я с детства был уверен, что Элем – это производное от Энгельс-Ленин-Маркс. Помнишь, как в довоенные годы были в моде такие сокращения – Владлен, Сталина, Вилен, Марлен?.. Я знал одного мужика, у которого в паспорте было записано имя – ты только не смейся! – Выдерзнамрев…

– Как?

– Вы-дер-знам-рев, – по слогам повторил Эдем. – Ну, выше держи знамя революции. Папа у него был комиссаром, и вот…

– И как же сына мама в детстве называла? Выдик?

– А может, Ревик?.. Или Деррик? Извини, не знаю, не спрашивал… Да, так вот, а потом мама, когда я, кажется, уже в авиационном учился, призналась, что Элемом она назвала меня в честь героя романа Джека Лондона «Заря пламенеет». Даже отец не догадывался…

Теперь уже улыбнулась Лариса:

– А я считала, что Элем – это французское имя.

– Почему?

– Потому что по-французски «elle aime» означает «она любит».

Они немного помолчали. Потом Элем взял ее лицо в ладони и сказал: «Лариса, будь моей женой…»

– А ты не будешь на меня давить? Ведь мы с тобой оба режиссеры…

– Не буду, – твердо пообещал ей Климов. И поцеловал.

* * *

Они чувствовали себя победителями: вышедший вслед за «Зноем» первый полнометражный фильм Элема «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен» вызвал особое внимание. Кое-то сравнил появившуюся на экранах эту «детскую комедию» с выплеснутым на кожу флаконом серной кислоты – крови нет, но больно невероятно.

В тандеме Шепитько – Климов отсутствовала даже тень гипотетической «гонки за лидером». Они мчались вперед не друг за другом, не след в след, а рядом, на равных, по одной дорожке, держась за руки.

«Я приходила к следующему фильму с новым в себе, – ощущала Лариса, – проживала картинную жизнь, как свою собственную, обращаясь к такому материалу, в котором бы сумела передать свои взгляды на жизнь, на смысл жизни… Я и мои товарищи по работе в нашей повзрослевшей озабоченности взялись за более ответственное дело. Мы осмелились судить старшее поколение, поколение своих отцов, и это налагало на нас особую ответственность. Мы обязаны были доказать, что заявленное нами право на этот суд вполне обоснованно. Мы повели на экране разговор об очень непросто сложившихся после Победы судьбах людей военного поколения. Слиться с героиней я уже не могла – не было для этого собственных ощущений. Зато срабатывала интуиция, срабатывала интуитивная генетическая память… Я думаю, что у них, у наших матерей и отцов, возьмись они за подобную работу, на «судебное разбирательство» не хватило бы легкости, с которой мы вынесли на экран свое суждение о жизни. Их картина была бы более субъективной. У нас же эта история, судьба летчицы-фронтовички Петрухиной, была изображена, как мне кажется, более объективно. Все потому же: мы смотрели как бы со стороны. Но мы взялись так же честно проанализировать и себя, свое, следующее, молодое, новое поколение, показать его через образ дочери Петрухиной, прояснить в конкретном образе, в личности молодой героини собственное отношение к поколению отцов.

Все, что было прожито в этой жизни, так или иначе накладывало печать не только в виде морщин, не только в виде седин – нет, все это формировало нашу Петрухину как личность. Нельзя путем переоценки, переосмысления вычеркнуть то, что прожито. Все остается. Это необратимый процесс…»

Лариса Шепитько прекрасно понимала, поскольку женская часть в кинематографе малочисленна, всегда больше на виду, то любая попытка сделать серьезное кино встречается с некоторой настороженностью, а любое среднее существование вылетает в разряд «дамского рукоделия» и подвергается тройному остракизму.

Сценарий Наталии Рязанцевой, который так ее зацепил, первоначально назывался «Гвардии капитан». Перед выходом в прокат фильм стал именоваться незамысловато и нейтрально – «Крылья».

Главная героиня – 40-летняя Надежда Петрухина, бывший военный летчик, вернувшись с войны, живет, работает, но… будто не ощущает себя живой. Душа ее в прошлом. Драма одного человека – жить прошлым и не уметь, просто даже не понимать, как можно жить и мерить жизнь иначе, по-другому, по-новому… Это был рассказ о трагедии женщины, оставшейся сердцем на фронте.

Классик советского кино, строгий Михаил Ильич Ромм назвал фильм Шепитько «исследованием жизни мужским способом». Зато в эпизоде прощания героини с любимым он почувствовал такую трогательность, такую нежность, что сказал: «Более высокого признания в любви в нашем кинематографе я еще не видел».

Когда Лариса в 1965 году привезла в Париж свои «Крылья», восхищенная местная пресса тут же вскричала: «К нам явилась новая Грета Гарбо!» Но вот дома она мало у кого встречала понимание своей картины: «У меня было ощущение, что в рецензиях на «Крылья» речь идет о ком-то или о чем-то совсем другом. Либо о другом фильме, либо о другом режиссере».

…Нет, не зря все-таки предупреждали знающие люди, что читать прозу Андрея Платонова – тяжелый труд. Когда Лариса собиралась в экспедицию на поиски натуры для съемок своего нового фильма, муж напомнил ей платоновские слова: «Невозможное – это невеста человечества, к невозможному летят наши души». Так получилось, что «Родину электричества» писателя Шепитько нашла в калмыцкой степной деревушке Сероглазка на Астраханщине.

Ее небольшая 38-минутная новелла должна была войти в киноальманах «Начало неведомого века», который готовился к 50-летию Великого Октября. Однако, посмотрев работу Ларисы, руководство студии вынесло «обвинительное заключение»: «На экране изображена такая страшная, в полном смысле безнадежно выжженная земля, что о возрождении ее просто немыслимо думать. По этой мертвой земле ходят существа, более похожие на живых мертвецов, чем на реальных деревенских стариков и старух…»

Фильм было велено немедленно сжечь, то есть убить. «Обычно, – рассказывал Элем Климов, – неугодные фильмы «клали на полку» или смывали, а тут впервые все пленки вместе с исходные материалами предали огню. В ночь перед «костром» наш друг оператор Павел Лебешев уговорил работниц кинолаборатории «Мосфильма» отпечатать с опальной картины одну подпольную копию. А монтажеры, рискуя потерять работу, 20 лет прятали у себя в монтажном цехе коробки с пленками…»

«Родина электричества» появилась на свет божий уже к 70-летию Великой революции.

Шепитько удавалось, несмотря ни на что, хранить оптимизм и веру: «Мой крестный путь облегчался тем, что я никогда не писала двух заявок сразу». Верный друг Леня Гуревич как-то рассказал ей о сюжете, который предложил новой Экспериментальной студии молодой сценарист Вадим Трунин. Заявка была замечательно проста: четверо фронтовиков встречаются на похоронах своего бывшего командира, потом весь день пытаются выпить, посидеть, помянуть. И выясняется, что они утратили тот общий язык, те общие нравственные критерии и ценности, которые были у них, когда они были солдатами…

В какой-то степени это могло бы стать продолжением нравственной линии и душевных тревог героев «Крыльев». Лариса загорелась идеей и вместе с Труниным отправилась в Дом творчества в Репино доводить до ума «сырой» сценарий.

Но затем… «В ходе работы нам удалось прийти к такому варианту сценария, – рассказывала Шепитько, – от которого я вынуждена была отказаться. И у меня хватило мужества отказаться. Вот это было действительно первое серьезное испытание, первое спотыкание в моем внутренне летящем существовании в кино. Оно было летящим потому, что я была еще очень молода, все было, абсолютно все было впереди, я была самым молодым режиссером в нашем кинематографе, человеком, который пока только начерно проигрывал себя, свою работу, а самое главное, говоришь себе, еще только там, впереди. Устремленность туда, к чему-то настоящему, до чего я еще не дотянулась, так мощно вела меня, что даже временные неудачи не останавливали, они меня не огорчали.

Меня остановил впервые результат работы над сценарием «Белорусского вокзала»… Я впервые пережила крушение замысла, гибель надежд. А тут еще поджидало меня новое испытание – мне исполнилось тридцать лет. Смешно сказать, но этот возраст я восприняла гораздо драматичнее, чем последующие, скажем, даты. Казалось, надвигается крушение. Я вдруг поняла, что уже прожита какая-то жизнь, что дальше, выше ничего не будет. Раньше будущее представлялось горой, а теперь обнаружилось, что перед тобой плоскогорье. И новых вершин нет, и некуда подниматься. Надо осваиваться на новой территории, и основательно» —

«…и двигаться уже по горизонтали», —

предложила Лариса драматургу Геннадию Шпаликову. «Мы тогда увидели друг друга как будто в зеркале, – вспоминала она, – говорили друг другу одно и то же и почувствовали, что не можем об этом не говорить. И за одиннадцать дней написали сценарий «Ты и я».

Задача состояла в том, чтобы разобраться и показать, что случилось бы с одним и тем же человеком, выбери он тот или иной путь. Первая дорога приводила его к материальному благополучию и душевной пустоте, другая ничего не гарантировала, кроме немалых трудностей. Но не лишала внутренней духовной цели, возможности самореализации. Недаром одним из вариантов названия фильма было «Пробуждение» – пробуждение совести, чувства долга и ответственности. Для Шепитько талант неизменно был достоянием не только личным, но и общественным. «Человек, изменивший себе, своему делу, – говорила она, – совершает преступление по отношению и к обществу, и к самому себе. За него приходится тяжко расплачиваться. Речь идет о гармонии существования, о потере этой гармонии, о ее возвращении».

Впрочем, киноначальство подобную концепцию неопритчи о духовных странствиях блудного сына, о постепенном его обновлении и возрождении сочла авангардистской. Сценарий пришлось кроить и перекраивать. До совершенной неузнаваемости.

…Лариса сидела за рабочим столом и теребила в руках странное письмо, полученное от Шпаликова. Оно и радовало, и тревожило. «Люди делают судьбы, – писал Гена. – Самая большая удача, – пока что, – это ты… Ты – герой своего романа о НЕСБЫВШЕМСЯ. Только между нами, – я ведь и не так, в общем, живу (хотя и прыгаю с моста), но, конечно, живу литературно, по способу нашего героя. А в остальном сплю, пью, пишу, сижу дома, – и с ужасом думаю, что это – надо писать, – потому что мне это Богом отпущено, и ничего иного я не умею, а писать, как мне хочется – так я и пишу, – но есть рынок и сбыт. Ты – вне рынка, я – вне рынка, хотя мы и есть тот рынок – единственный – которому надо платить – но Бог с ними…»

А с нами? – думала она. И не могла найти ответа.

Включала магнитофон – Володя Высоцкий с таким же настроением и с теми же вопросами:

…И не прихватывает горло от любви,

И нервы больше не внатяжку, —

хочешь – рви.

Провисли нервы, как веревки от белья,

И не волнует: кто кого, – он или я.

Прописывая сюжетные коллизии и характеры героев, Лариса Ефимовна в роли Кати ясно видела Беллу Ахмадулину, а Саши – Юрия Визбора. «Человек одной крови» – Владимир Высоцкий предполагался ею на ключевую роль Петра. Но затем…

– Парень он хороший, но Петр… – задумчиво говорила она второму режиссеру Хованской перед началом проб.

– Так зачем же тогда пробовать, пленку тратить?

– Понимаешь, неожиданности бывают… А потом, мне очень интересно его актерское нутро…

«Кинопроба наша с Высоцким прошла удачно, – радовался Юрий Визбор, – мы были вдохновлены возможностью совместной работы. Однако слишком много раз – и не только по кинематографическим причинам – утомительный и нервный путь переговоров, фотопроб, кинопроб приводил Володю к неудачам. Увы, так случилось и в картине «Ты и я».

Вслед за Владимиром Высоцким из списка актеров была вычеркнута и фамилия Ахмадулиной. Аргумент: Белла – не профессиональная актриса.

Но как же прекрасно все начиналось!

– Влиятельность ее авторской воли я вполне испытала на себе, – рассказывала Белла Ахатовна. – Лариса хотела, чтобы я снималась в ее фильме, и я диву давалась, замечая свою податливость, исполнительность: я была как бы ни при чем – у Ларисы все выходило, чего она хотела от меня. Это мое качество было мне внове и занимало и увлекало меня. Лариса репетировала со мной сначала у нее дома, на набережной, потом на «Мосфильме». Все это было совсем недолго, но сейчас я четко и длинно вспоминаю и вижу эти дни, солнце, отрадную близость реки. В стиле характера Ларисы, несомненно, была слабость ко мне, и тем легче у нее все получалось. Лариса открыто радовалась моим успехам, столь важным для нее, столь необязательным для моей судьбы, ведь у меня совсем другой род занятий. Но я все время принимала в подарок ее дар, ярко явленный в ее лице, в ее указующей повелительности.

Все-таки до съемок дело не дошло, и я утешала ее: «Не печальтесь! Раз вы что-то нашли во мне – это не пройдет с годами, вот и снимете меня когда-нибудь потом, через много лет». Лариса сказала как-то грозно, скорбно, почти неприязненно: «Я хочу – сейчас, не позже».

Милая, хрупкая и беззащитная женщина, но все равно – как бы родом из Спарты…

Шепитько примчалась домой к Визбору вся в слезах: «Беллу мы потеряли!.. У нас всего одна ночь, чтобы найти Катю…» Юрий Иосифович попросил минуту, потом усадил Ларису в кресло, сказал: «Жди» – и ушел.

Пока Лариса, стиснув ладони коленями, покорно ждала, Визбор уже звонил в двери соседки по лестничной площадке:

– Алла, спасай! Завтра начинаем съемки, а сниматься некому!

Алле Сергеевне Демидовой много времени на принятие решения не потребовалось: почему бы и нет? Хорошая компания, да и роль неплохая…

Хотя позже поняла: «если бы в главной роли снималась Белла Ахмадулина, может быть, фильм повернулся бы по-другому. Ее голос, ее манерность сыграли бы на форму…» Но поначалу казалось – была не была, понеслось!

«Такой зашоренности в работе, как у Ларисы, я не встречала больше ни у кого, – вспоминала Демидова. – Она видела только своих актеров, только свой материал – больше для нее ничего не существовало… И, конечно, в водоворот Ларисиной жизни закручивались и наши жизни тоже…»

Атмосфера в киногруппе была замечательная, царило настроение всеобщей влюбленности друг в друга. Композитор Альфред Шнитке приглашал всех желающих на свои концерты. Художник по костюмам, будущий модельер № 1 Советского Союза Слава Зайцев из любви к искусству наряжал в свои костюмы участников съемок. Знаменитый дрессировщик Мстислав Запашный охотно делился цирковыми секретами. Визбор и Шпаликов состязались в сочинении шуточных куплетов. Когда кто-то вздохнул: «Эх жаль, нет Высоцкого с нами…», Визбор промолчал, прикрыл ладонью струны и отвернулся в сторону, а Гена Шпаликов совсем некстати вспомнил вслух название знаменитого аксеновского рассказа «Жаль, что вас не было с нами».

Вот незадача, ведь все же знали, что компаний, в которых солировал Высоцкий, Юрий Визбор, по возможности, старался избегать, и уж тем более ни в коем случае с ним не соревноваться…

* * *

Кино – конечно же, сплошное производство и только пять минут творчества – расхожая формула печального опыта многих поколений кинематографистов.

Профессиональный репортер Юрий Визбор тщательно фиксировал весь тяжкий технологический процесс кинопроизводства, которым руководила Лариса Шепитько.

…Съемки крупного эпизода в цирке, три тысячи статистов… Лошади, костюмы, реквизит… Со всех сторон несется:

– Лариса Ефимовна, а я смеюсь после жонглера?

– Лариса Ефимовна, тут силовой щиток выбило, нужно гнать лихтваген со студии!

– Лариса Ефимовна, посмотрите, у меня затылок в порядке? В смысле красоты?

– А почему буфет закрыт?

– Пожарник запрещает съемку, товарищ режиссер.

Съемки удалось начать только часа в три дня. Все вроде бы складывается. Наконец звучит команда: «Мотор!»… И тут неожиданно гаснут мощные прожектора: уже десять часов вечера – рабочим пора по домам. Шепитько с бумажником в руках взлетает на галерку. В огромном пространстве цирка – мертвая тишина. Вся группа в ожидании. Наконец появляется Лариса: «У нас полчаса». Ровно в 22.35 свет уже окончательно гаснет. Однако сцена снята. Еще через полчаса режиссеру вызывают «Скорую». Подозревают инфаркт. Несколько следующих эпизодов снимает Климов, бросивший все свои дела ради того, чтобы картина Ларисы не останавливалась.

Но муки творчества и сложности кинопроизводственного процесса – это ничто по сравнению с инквизиторской процедурой сдачи фильма. Резали безжалостно. «Напрасно ты цепляешься за каждый эпизод, – пытался утешить Ларису Михаил Ильич Ромм, – у тебя такая система драматургии, что ее можно считать в некотором роде образцово-показательной: сколько бы от картины ни отсекали, она сохранится в своем качестве».

Увы, Михаил Ильич ошибался: правка одного эпизода приводила к утрате главной мысли, потеря двух исполнителей оборачивалась поражением…

«Я потеряла фильм, очень важный, рубежный, исповедальный, – в итоге поняла Шепитько, – уступила ряд принципиальных моментов. Хотя съемки были мне в радость, и те поправки, на которые я шла, казались мне несущественными. Я думала: ну хорошо – вот от этого откажусь, вот от того, но ведь при этом главное из фильма не уходит… А на самом деле потеряла картину…

Эта история меня многому научила. После выхода на экран картины меня долго мучило: неужели не существует какого-то драматургического хода, при котором я сохранила бы идею фильма и донесла ее художественно доказательно? Я разбилась в кровь. Для меня наступило тяжелое время, четыре месяца я находилась в чудовищном физическом и психическом истощении… Я была мертва, истощена, бездарна и бесплодна окончательно. Я была не контактна, не было у меня в то время никаких знакомых, ко мне нельзя было подойти, и я ни к кому не подходила. Это были жуткие месяцы…

И все-таки наступил момент освобождения. Помню, что это было 10 апреля, я была тогда в сердечном санатории. В Сочи, на берегу моря, вокруг ни одной души, шторм, я шла по молу и все думала об этом, и вдруг поняла, что надо было сделать. И нахлынуло такое счастье, что я, не умеющая плавать, подумала, что вот сейчас брошусь в воду, переплыву океан – и меня теперь хватит навсегда. Был выход из тупика, был! В тот момент со стороны я выглядела идиоткой, кричала, прыгала, вернулась в санаторий без голоса, потом долго болела, простудилась. Но вернулось ко мне какое-то гармоническое сочетание, вернулся образ, вернулось ощущение, что мои клетки способны плодоносить… Когда я обрела это новое ощущение, я многое поняла, и для меня это многое значило… Я поняла тогда, что подобное еще может со мной случиться, что я должна быть к этому готова. Я научилась прислушиваться к себе. Я научилась жить сама с собой.

До тех пор я жила, как герой фильма «Ты и я». У меня не было ни ударов, ни серьезных срывов. Меня усыпляло и баловало все, я такая была… кинодевочка, которую не сражали ни серьезная критика, ни трезвая оценка. Правда, я всегда ощущала, что как будто занимаюсь не своим делом. Вот занимаюсь этим и жду только такого момента, когда меня попросят очистить съемочную площадку. Вроде я засиделась в гостях. Вот такое порхание в своей профессии – оно-то и кончилось тем кризисом… Но сумела хоть на карачках, а выбраться…

Это дало мне опыт. Это дало мне силы жить и работать дальше. Я впервые поняла, почувствовала, утвердилась в том, что для меня работа в кино – это вся моя жизнь…»

Увидев ее через какое-то время, Виктор Демин поразился изменениям, происшедшим с Ларисой. Он знал, что она перенесла изнурительную болезнь, потом снова очень тяжело хворала и должна была долго держать себя в узде. «Всё так, – размышлял он, – но не здесь разгадка. Не хворь тот скульптор, что так сильно поработал над ней, а если он, то у него был более одаренный соавтор».

Многих из тех, кто соприкасался с Шепитько в быту ли, в компаниях или по работе, поражало ее удивительное умение погружаться в себя – некое «публичное одиночество», отрешенность от происходящего. В такие минуты она напоминала роденовского «Мыслителя». Когда Лариса находила нужное решение, то мгновенно пробуждалась стремительная энергия, сметающая любые преграды.

(Отчего-то вспомнилось: Высоцкий, отвечая на вопрос о любимом скульпторе и скульптуре, сказал: «Роден, «Мыслитель». У Владимира Семеновича самого случались мгновения, когда он, вне зависимости от ситуации, обстоятельств, мог также неожиданно, ни с того, ни с сего, даже не окончив фразы, не завершив мысль, на полуслове вдруг уйти, улетучиться куда-то в свой мир, «захлопнуть дверь», переселив себя в совершенно иное, неведомое и невидимое другими место, застыть, но, увидев или поняв то, что его внезапно встревожило или задело, так же стремительно прервать свое «путешествие» и тут же, как ни в чем не бывало, вернуться, включиться в разговор и, отхлебнув из чашки успевшего остыть чая, заметить:

– И все же, Ваня, насчет Саши Черного ты не прав… Он ведь как писал? «Ах, милый Николай Васильич Гоголь!// Как хорошо, что ты не можешь встать…»).

Фильм «Ты и я» критика сочла путаным и непонятным. Что говорить, даже близкие друзья говорили о неудаче Шепитько. Но вот ведь странность, на Венецианском фестивале в 1972 году жюри присудило этой картине приз «Серебряный лев». В тот же вечер и на той же сцене легендарного оперного театра «Ла Фениче» такой же «Лев» был вручен сэру Чарльзу Спенсеру Чаплину.

Смеюсь навзрыд, как у кривых зеркал, —

Меня, должно быть, ловко разыграли.

Крючки носов и до ушей оскал —

Как на венецианском карнавале! —

так, ерничая, совсем недавно пел Володя Высоцкий, заехавший к ним «на минутку» в гости… Она вспоминала тот вечер и улыбалась.

«Когда мой сын вырастет и захочет узнать, какой я была, он посмотрит «Восхождение» и поймет…»

В следующем году Лариса решила на время оставить кино и родить ребенка. Ей было 35, специалисты-гинекологи мрачно сетовали: не самый лучший возраст для беременности. За несколько месяцев до родов, по рекомендации врачей, ее положили в больницу на сохранение.

Кто мог предположить, что именно там и случится беда? Проходя по коридору, Лариса на мгновение потеряла равновесие, упала и больно ушиблась головой о батарею. Медики диагностировали легкое сотрясение мозга и уложили в койку, предписав строгий постельный режим. При беглом осмотре они не сразу заметили, что, падая, она ко всему прочему умудрилась травмировать еще и позвоночник. Теперь уже понадобилась вытяжка, жесткое ложе и утомительное лечение. Так продолжалось несколько месяцев. А при первой попытке встать она не смогла удержаться на ногах и сделать хотя бы шаг, настолько были атрофированы мышцы.

«Обстоятельствами я была поставлена в такое положение, из которого могла уже и не выйти, – рассказывала она. – В лучшем случае могла выйти из больницы инвалидом. Но могла и погибнуть, потому что ребенка я решила сохранить…»

Элем в те дни вместе со своей съемочной группой был вынужден мотаться по сибирским весям, выбирая натуру для будущей «Агонии». Слава богу, в конце концов ему позволили начать работу над фильмом о Григории Распутине. Оказавшись на малой родине «святого старца, прозорливца и целителя» в селе Покровское, Климов зашел в почтовое отделение, которое располагалось в той самой хибаре, откуда в начале ХХ века Гришка отправлял в «Питрограт» и Царское Село свои глумливые цидулки. На самом обычном бланке Климов написал Ларисе телеграмму в далекую Москву: «Солнце засияет, цветы расцветут, вижу – встанешь и принесешь. Цалую. Грегорий». Смешливая местная телеграфистка покачала головой, но текст передала.

Телеграмма, несмотря на великие препоны, все-таки дошла до адресата. Мама принесла ее в больницу и вручила дочери: «Смотри, какой-то полудурок тебе вот что написал!» Прочтя послание от «Грегория», Лариса захохотала и в тот же день впервые за долгие недели поднялась с постели. Дело помаленьку пошло на поправку.

Семь месяцев, проведенные в больнице, Лариса Шепитько называла путешествием в самое себя: «Эти месяцы сформировали меня как человека… Всем этим я обязана тому больничному заключению, куда не допускался тогда никто, в таком я была состоянии. Я была одна… Я чувственно охватила понятие жизни во всем его объеме, потому что прекрасно понимала, что в каждый следующий день могу с жизнью расстаться. Я готовилась к этому. Готовила себя и как будто готовила ребенка, потому что могло так случиться, что ребенок родится, а я погибну. Я обнаружила, что это путешествие в себя бесконечно интересно, что самый интересный собеседник для меня – это я сама. Это как стихи: «Мне голос был: войди в себя. И я вошел, меня там ждали…»

Навестивший ее давний товарищ мужа, белорусский писатель Алесь Адамович, кроме обычных гостинцев принес с собой голубенькую книжку «Нового мира» с повестью Василя Быкова «Сотников»: «Лариса, прочти обязательно!»

Когда прочла, сразу решила: именно то новое свое состояние она сможет выразить, только экранизировав «Сотникова». Это, говорила она себе, вещь обо мне, о моих представлениях, что есть жизнь, что есть смерть, что есть бессмертие… Эту историю можно перенести на экран только как историю про себя. Про человека, который волею судьбы мог быть рожден на 30 лет раньше, который попал в известную всем трагическую ситуацию, прошел все испытания, прополз все эти метры по снегу сам, сам погибал, сам предавал, сам выживал, сам вычислял для себя формулу бессмертия и сам приходил к тем открытиям, к которым пришел Сотников. Картина могла быть только про это.

К ней пришло истинное понимание требования великих мастеров, уверенных, что каждый свой фильм надо ставить как самый последний, прощальный.

Лежа на больничной койке, она думала: «А какой же у меня последний фильм? Мне не хотелось ощущать себя человеком, с уходом которого исчезнет все. Я надеялась, что что-то останется… Каждый раз я предполагала, что самое главное у меня впереди. И вот теперь – досада: вдруг выяснилось, что поставленные мною фильмы – это все, что скажут обо мне. А ведь в том не было полной правды. А тогда я впервые оказалась перед лицом смерти и, как всякий человек, искала свою формулу бессмертия. Хотела думать, что от меня что-то должно остаться». И самое главное: «Когда мой сын вырастет и захочет узнать, какой я была, он посмотрит «Восхождение» – и поймет».

Кто знает, может быть, тогда в ее душе проросли вещие строки любимого Андрея Платонова, который сказал: «Женщина и мужчина – это лица одного существа – человека: ребенок является их общей надеждой. Некому, кроме ребенка, передать человеку свои мечты и стремления; некому отдать для конечного завершения свою великую обрывающуюся жизнь»?..

Когда родился Антон, врачи поражались: у Ларисы оказалось столько молока, что она выкармливала еще четырех детей сразу. А старенькие акушерки шептались между собой, до чего же эта молодая мама похожа на Мадонну…

При появлении Ларисы в Малом Гнездниковском переулке, где, как в засаде, сидел Госкомитет по кинематографии, на нее смотрели как на сумасшедшую. Ведь армейское ГлавПУР (Главное политическое управление армии) уже вполне определенно высказался по поводу повести Быкова: к постановке данная вещь не рекомендуется. Даже прошедший всю войну фронтовик, бывший летчик штурмовой авиации, в мирные времена избравший такую милую профессию, как кинокритик, Ростислав Юренев воспротивился: «Я бы не хотел видеть на экране такой фильм – все в нем мрачно, безысходно, безнадежно. В сценарии все гибельно. Гибельна честная и мужественная прямолинейность Сотникова. Гибельно самоотверженное принятие на себя миссии старосты стариком Петром. Гибельна и борьба за жизнь – кто бы и как бы ни боролся…»

Сценарист Анатолий Гребнев как-то, проходя коридорами мрачного здания Госкино, неожиданно увидел Шепитько, уже несколько часов сидевшую у двери какого-то кабинета в ожидании приема у его хозяина: «Я посмотрел большой фильм, набегался тоже по кабинетам, возвращаюсь, а Лариса все так же сидит и ждет. Я не выдержал, спрашиваю: «Из-за чего ты тут так долго сидишь?» – «Толя, я хочу ставить то, что я хочу. А для этого надо вот так сидеть и ждать…»

Она без устали вышагивала по этим кабинетам, по всевозможным и невозможным инстанциям, твердя про себя: «Если я не сниму эту картину, это будет для меня крахом…»

Объясняла друзьям: «Помимо всего прочего, я не могла бы найти другого материала, в котором сумела бы так передать свой взгляд на жизнь, на смысл жизни… Для многих оказалось неприемлемым то, что этот фильм обрел свою форму в стилистике, близкой к библейским мотивам. Но это моя библия, я впервые в жизни под этой картиной подписываюсь полностью. Отвечаю за каждый миллиметр пленки…»

Когда сценарий был написан, вспоминал драматург Юрий Клепиков, и эти семьдесят страниц уже представлялись мне вполне законченным проектом фильма, Лариса двинулась по нему с карандашом с такой скрупулезностью и изматывающей придирчивостью, с такой изнурительной и дотошной неудовлетворенностью, с такой массой вопросов и замечаний, что я в отчаянии подумал: сценарий не получился! Я не сразу понял, что сотрудничаю с режиссером, имеющим не общеупотребимую, а свою, индивидуальную манеру работы с текстом и сценаристом. И не только со сценаристом».

Далее начался поиск актеров. С Сотниковым Лариса Ефимовна сразу определилась, выбрав на роль юного Бориса Плотникова. А вот с исполнителем роли Иуды-Рыбака пришлось помучиться.

Одной из первых возникла кандидатура Владимира Высоцкого. Они встретились. Лариса раскрыла перед ним свой замысел:

– История о том, как один предает другого, стара как мир и ассоциируется с библейской притчей. Во все времена были Рыбаки и Сотниковы, были Иуда и Христос. Я не религиозна, ты знаешь… Но раз эта легенда вошла в людей, значит, она жива, значит, в каждом из нас это есть… Я хочу показать, что мы не конечны, и сделать это путем не мистическим, а абсолютно естественным… Через выбор… Наш вечный выбор, определяющий жизнь нашу. За выбором стоит личность… Всем героям нашего фильма предстоит сделать выбор, и большинство из них предпочитает умереть ради другого… Поэтому и фильм называется «Восхождение»… Восхождение к высшей реальности… Хотя, честно говоря, мне бы хотелось назвать картину «Вознесение»… Но, боюсь, не поймут. Или, поняв, не пропустят…

– Знаешь, мне уже как-то доводилось заниматься подобной темой. Речь шла именно о предательстве, о проблемах выбора. Был такой фильм Столпера «Четвертый»…

– Да-да, я видела. По симоновской пьесе, кажется?

– Именно. Но, не в обиду Константину Михайловичу, драматургия у него там, конечно, слабенькая такая, лобовая, как говорится, пропаганда… Но все равно было интересно.

– Ладно, Володь, ждем тебя на пробы.

Высоцкий улыбнулся: «А ты, Ларис, меня тоже ставишь перед выбором. Я сейчас у Саши Митты начинаю в роли Ганнибала сниматься. Договор уже подписан. Ладно, разберемся… Попробуем, может, как-нибудь выкрутимся по времени… Поверь, Рыбак мне очень интересен, очень…

«Он ревностно относился ко всем пробам других актеров, – рассказывал Владимир Гостюхин, впоследствии сыгравший роль предателя. – Владимир Семенович тогда снимался в соседнем павильоне «Мосфильма» в картине «Арап Петра Великого» и каждую свободную минуту прибегал посмотреть – что происходит в павильоне Шепитько…»

Ей пришлось остановиться на Гостюхине. Автор повести Василь Быков, часто бывавший на съемочной площадке, как-то потом обмолвился об этом актере: «Сделал потом определенную карьеру в Беларуси, поддержал режим, за что был им облагодетельствован. А тогда действительно неплохо сыграл роль Рыбака, – должно быть, проявилась родственность душ…»

«Рыбак: Не может быть, выкрутимся! Слушай меня. Главное – одинаково говорить…

Сотников: Это бессмысленно…

Рыбак: Надо выкручиваться… Мне уже в полиции предложили… Что ты так смотришь? Я же говорю, прикинуться. Я ж тоже не лыком шит.

Сотников: Да ты что, Коль? Мы же солдаты. Не лезь в дерьмо – не отмоешься!

……………………………………………..

Рыбак: Значит, в яму – червей кормить? Так?!

Сотников: Это не самое страшное. Нет… Сейчас не об этом. Теперь я знаю. Знаю. Главное – по совести с самим собой.

Рыбак: Дурак ты, Сотников! Еще институт кончил… Я жить хочу! Бить их, гадов! Солдат я! А ты – труп. Только упрямство в тебе осталось. Какие-то принципы!

Сотников: Тогда живи – без совести можно…»

(из сценария фильма «Восхождение»)

Бдительные надзиратели при сдаче фильма стали обвинять его создательницу в том, что она умышленно превратила партизанскую повесть в «религиозную притчу с мистическим оттенком». Велено было убрать религиозную музыку Альфреда Шнитке, любые иные намеки на библейские сюжеты. Много говорилось также о натурализме, смаковании человеческих страданий.

С упреками в излишней жестокости Шепитько соглашалась. Но как? «Действительно, стилистика «Восхождения» неудобна для восприятия. Но я намеренно шла к этому. Нельзя притчу о смысле жизни и смерти, историю подвига заворачивать в сладкую облатку. Искусство ведь должно «взрывать» человека изнутри… Почему мы так любим смеяться – до колик, до слез – это прекрасно, смех очищает легкие – и почему, ну почему мы так боимся в наших фильмах отчаяния, ярости и страданий? Ведь это очищает не легкие, а душу, это улучшает в нас человеческое, как говорил Довженко, помогает нам прозревать, спасает нас от нравственной глухоты».

– Когда я работал на декорации, – рассказывал художник картины Юрий Ракша, – досужие прохожие всё спрашивали: когда вешать-то будут? Неловко было и шутить с ними на эту тему, и не отвечать – тоже. Дело-то святое у нас было. И вот в один из воскресных дней была назначена съемка. На площади города, превращенной в место казни, «немцы» согнали народ. И стали мы вершить наше действо – прощание героев перед казнью… И скоро драматизм сцены захватил нас всех. И обращение к участникам массовки (да просто к прохожим, что зеваками торчали на площади) звучало уже в полной тишине. Но началось действо – и случилось чудо. Актеров не стало – стали люди, действительность, история. Время отодвинулось… Площадь застыла в оцепенении. Не стало ни зевак, ни случайных прохожих. Все стали участниками события. Как в греческой трагедии. И оно развивалось по своим законам, это событие… И актеры, уже после окончания эпизода, никак не могли выйти из этого состояния. Все стояли, обнявшись, и слезы были в их глазах. И люди не хотели расходиться…

Но над судьбой картины все гуще собирались свинцовые тучи. Тогда Элем Климов, в отличие от Ларисы более искушенный в чиновничьих играх, решился на отчаянный шаг: прямо из мосфильмовской лаборатории пленку с «Восхождением», еще мокрую после проявки, он привез прямо в Минск. Пробился на прием к 1-му секретарю ЦК компартии Белоруссии, кандидату в члены Политбюро ЦК КПСС Петру Машерову, с которым был знаком.

Машеров в те времена был фигурой нешуточной. Он пользовался огромной популярностью в республике, а по Москве ходили упорные слухи, что именно его готовят в преемники Косыгина на пост премьер-министра. Петр Миронович, не колеблясь, согласился посмотреть картину.

– В спецкинозале собралось все руководство республики, – вспоминал подробности этого необычного киносеанса Элем Климов. – Лариса села в отдалении за микшерский пульт, а я рядом с Машеровым. Он был в хорошем расположении духа, угостил меня сигаретой, но минут через десять забыл обо всем на свете. Потом вдруг инстинктивно сжал мою руку, и я увидел, что он плачет. Когда в зале зажегся свет, Петр Миронович поднялся и, нарушая партийный этикет, предписывающий сначала выслушать мнения подчиненных, а только потом вещать решающее слово, стал говорить. Жаль, что никто не сообразил записать эту 40-минутную речь. Когда мы вернулись, то уже вся Москва знала, что лидер белорусских коммунистов[2] в восторге от нового фильма Ларисы Шепитько…

После минского триумфа перед «Восхождением» все дороги были открыты. На Всесоюзном кинофестивале в Риге фильм завоевал главный приз. В Берлине Шепитько получает престижнейшую премию – «Золотой медведь», затем премию ФИПРЕССИ, а Ватикан награждает за лучшее воплощение образа Иисуса Христа на экране. За короткий срок фильм был закуплен прокатчиками сорока стран мира. Ларису приглашают работать в Голливуде, обещая сказочные условия. После знакомства с Ларисой сама Лайза Минелли восторженно говорила: «Я знакома с самой красивой женщиной в Европе».

Шепитько получала массу писем. «Я таких писем никогда не читала, – говорила она. – И по пониманию искусства, и по рассказам о жизни. Из них видно, как велика у людей потребность в духовной жизни, в напряженной духовности. Людям нужен человек, с которым они могли бы поделиться размышлениями, чувствами, исповедоваться перед кем-то. И получилось, что исповедуются передо мной… Сколько людей мучаются, что не проживают себя до конца. По этим письмам можно было создать книгу духовной жизни нашей страны. В них есть надежда…»

Отвечая на вопрос германского телевидения о том, хорошо ли она представляет себе свою публику, Лариса говорила: «Полагаю, что чувствую публику, свою и не мою. Вижу глаза людей, которые смотрят картину, слежу за реакциями зрителей на просмотре, угадываю, что их волнует и мимо чего они проходят, не откликаясь… Работая над картиной, я беспокоилась, как будут ее воспринимать, и думала, что предназначаю фильм узкому кругу зрителей – интеллигенции, да к тому же пребывающей в том возрасте, когда накоплен немалый жизненный опыт, но я недооценила нашу публику, нашу молодежь. На первых же просмотрах вдруг выяснилось, что фильм затронул сердца и души людей разных возрастов и вне зависимости… от образовательного ценза… Всем, кому свойственна внутренняя, душевная работа, кого не пугает погружение в себя…»

– После «Восхождения» она стала очень знаменитой, – с легкой грустью рассказывал Климов. – А у меня как раз тогда все сильно не заладилось. Первый запуск фильма «Иди и смотри» прихлопнуло Госкино, и я был в стрессовом состоянии. Тяжелейший период в моей жизни. А она летает по всему миру, купается в лучах славы. Успех красит, и она стала окончательно красавицей. Ну, думаю: сейчас кто-нибудь у меня ее отнимет. Хотя и понимал, что это невозможно, не тот она человек. Это был, наверное, самый критический момент в наших отношениях… Я даже ушел из дома – в таком находился состоянии…

Она подумала, что я к какой-то женщине пошел. А я на самом деле жил у Вити Мережко, но Лариса этого так и не узнала. А я не признавался потом. И у нее хватило и мудрости, и сердечности, и любви, и такта как-то меня привести в порядок…

Примерно в то же время Юрий Любимов, которого остро задела партизанская проза Василя Быкова, придумал для Театра на Таганке сценическую композицию, объединив повести «Сотников» и «Круглянский мост». Спектакль «Перекресток», к сожалению, не стал безусловной победой Любимова и продержался в репертуаре чуть более одного сезона.

На сцене Таганки роль Рыбака поочередно исполняли Феликс Антипов и Юрий Смирнов. Владимир Высоцкий в спектакле участия не принимал.

«Смерть тех из нас всех прежде ловит…»

Говорят, Лариса Шепитько была мистиком. Она верила в реинкарнацию, переселение душ. Казалось, Всевышний дал ей уникальную возможность заглядывать в свое прошлое.

Путешествуя вместе с Элемом по Чехословакии, они из любопытства посетили старинный замок. Едва войдя в главный зал, Лариса остановилась и сказала: «Я здесь уже была». Она мгновенно узнавала все предметы, всю мебель, расположение комнат, предваряя рассказ экскурсовода, видя то, что не было видно сразу. Указала на стол: «Здесь играли в покер». Со стола сняли скатерть, и под ней действительно открылось зеленое сукно. В фамильной галерее Климов в изумлении увидел на стене портрет жены в платье XVIII века. Хозяйка замка, герцогиня, была неотразимо похожа на Ларису. Все происходящее напоминало фантасмагорическую экскурсию в прошлую жизнь…

Лариса утверждала: «Вера может быть наивной, прекрасной, возвышенной, но во что верить, вот вопрос не хуже гамлетовского. Для меня долго был главным вопрос – кто в центре? Бог? Человек? Наше движение по жизни усеяно, как песком, малыми компромиссами, малыми уступками и сделками с совестью. Но в любую минуту эти песчинки могут стать горой, которая раздавит нашу нравственность и уничтожат душу, а с ней и бессмертие. Вот почему я верю в христианство – покаяние, в той или иной мере, очищает душу, не давая песчинкам превращаться в глыбы каменные».

В последние годы тема смерти Ларису притягивала как магнит. В «Восхождении» финальной сценой стала массовая казнь. Затем она собиралась ставить картину по сценарию Войновича «Любовь». Несмотря на название, у фильма должен был быть кровавый финал – разъяренные деревенские старейшины убивают молодых влюбленных – девушку и юношу…

Но так она видела жизнь и не отступала от своих взглядов: «Когда искусство приближается к вечной проблеме жизни и смерти, все мы, писатель, читатель, художник, зритель, становимся особенно внимательны: в мире нет важнее загадки, нет ничего важнее мысли о человеческом предназначении… Нечасто задаются вечными вопросами, но тем более хотелось нам, отважившимся, прикоснуться к волнующей тайне человеческого бытия.

Великие мыслители и творцы напряженно размышляли о смысле жизни, о неотвратимости смерти, о гибельных мгновениях и о залогах бессмертия – во все времена для художника это были задачи самые ответственные. Но верно ли поступали мы, сегодняшние, отдавая прерогативу в столь масштабных размышлениях Шекспиру, Пушкину, Достоевскому, Толстому, Баху, Бетховену, коль скоро нам выпала возможность на современном материале, в подробностях неостывших жизненных условий поставить все тот же, не оставляющий людей в покое, вновь и вновь возникающий перед ними (перед нами) вопрос – значит, выполнить эту работу было нашим долгом перед миром и перед собой. И значит, на нашу долю досталось не просто ответственное, но поистине нужное и прекрасное дело».

В 1978 году, находясь в Болгарии, она посетила прорицательницу Вангу. Та говорила ей о скорой смерти, предостерегала, что особенно опасным для Ларисы будет лето следующего года. Так и сказала: «Лето и машина». Услышав ее слова, Шепитько в тот же день вместе со своей болгарской подругой, режиссером Веселиной Геринской отправилась в храм на Шипке, долго молилась, а потом взяла клятву с Веселины, что в случае ее смерти подруга позаботится об Антоне…

По возвращении из Болгарии Лариса случайно встретила в Доме кино своего старого институтского приятеля Леню Гуревича.

– Привет! – сказала она. – Знаешь, я скоро умру.

Сказала, как всегда, на бегу, на лестнице: опаздывала на чью-то премьеру.

– Не дури! – рявкнул Гуревич тоже на бегу. – Что за блажь?!

– Я серьезно, мне Ванга предсказала.

– Больше слушай! – окончательно рассердился Гуревич. – Посмотри, на тебя все оборачиваются: молодая, красивая!

– Ты же не веришь, – как-то грустно усмехнулась она.

* * *

– Валентин Григорьевич?

– Да, это я.

– Вас беспокоит кинорежиссер Лариса Шепитько. Я хотела бы с вами встретиться, обсудить вопрос экранизации вашей повести «Прощание с Матёрой». Она меня очень заинтересовала. Где и когда возможна наша встреча?.. Хорошо, я буду…

«Мне захотелось познакомиться с Распутиным, – говорила Лариса, – заглянуть ему в глаза, увидеть: он это или не он? Правильно ли я его понимаю. Может быть, есть в нем что-то такое, что созвучно со мной. Мы с ним встретились, и я поняла, что он – это он. И он дал мне моральное право не бояться отступать от повести, применить ее к себе, к кинематографии…»

Иркутский писатель Валентин Распутин, бывавший в Москве наездами, после немалых сомнений согласился встретиться с ней. «Я пришел на эту встречу, – рассказывал он, – с двумя, так сказать, задачами: во-первых, посмотреть на режиссера Шепитько, буквально поразившую меня картиной «Восхождение», и, во-вторых, постараться не отдать свою «Матёру» в кино даже такому режиссеру, как Лариса Шепитько… Просто мне хотелось оставить «Матёру» в своем собственном, родовом жанре, в прозе, оставить лишь для читателя…»

У него были на то свои, так скажем, почвенные соображения. Но Лариса переубедила его очень скоро. «Вернее, она не убеждала, нисколько не убеждала, – говорил Распутин, – а стала рассказывать, каким представляет себе этот фильм, и говорила так живо и горячо, взволнованно, что я и забыл, что хотел не отдавать «Матёру»…»

Писатель был убежден, что таких талантливых людей в своем деле, натуры особенной, выделенной среди многих высокой, точно дарованной духовностью, очень мало. «Как правило, судьба не дает им жить долго (они ее хорошо чувствуют), и в этом тоже какой-то свой смысл, который мы не можем или не хотим разгадать. Мы принимаем их за таких же, как мы, а они нечто иное. Они, похоже, и в мир-то приходят, чтобы показать, каким должен быть человек и какому пути он должен следовать, и уходят, не выдерживая нашей неверности долгу, идеалам, слову – вообще нашей неверности».

Распутина поразила феноменальная одержимость, полное самозабвение и сходное отношение к проблемам, ее ум «по-мужски точный, по-художнически богатый и по-женски красивый». Но окончательно покорило Распутина ее желание выделить проблему ответственности не только общества в целом, но и каждого поколения в отдельности за все, что мы делаем на Земле: «Это будет не прощание с прошлым, потому что я не хочу с ним прощаться. О становлении этого прошлого как духовной потребности, как части нашей сегодняшней и будущей жизни…»

«На свою беду, я сам насоветовал ей это снимать, – печалился Элем Германович. – Она готовилась делать «Село Степанчиково». У них с Наташей Рязанцевой был готов сценарий, и они, можно сказать, были уже почти что в запуске. Но Лариса, видно, еще колебалась, окончательного решения не принимала. И вот сидим мы втроем на кухне, с нами наш сын Антон, еще маленький совсем. И идет у нас такой вроде полушутливый разговор, игра такая – мы объясняемся через Антона. Лариса говорит ему: «Спроси папу, какой фильм мне все-таки делать». Я отвечаю: «Передай маме, что «Село Степанчиково» ей делать не надо». – «А ты спроси у папы, почему не надо?» – «А потому не надо – скажи маме, – что для того, чтобы «Село Степанчиково» делать, надо иметь чувство юмора. А у нее – нету». – «А ты спроси, Антоша, что же тогда маме делать?» – «Скажи маме, что ей надо делать «Прощание с Матёрой». Если она хочет после «Восхождения» подняться куда-то еще выше, то это как раз для нее…»

Все тот же Виктор Демин видел Шепитько в день, когда вопрос о «Матёре» был уже официально разрешен. «Она была счастлива, но вовсе не светилась весельем. Была в ней лихость, высокое какое-то смирение, как бы боязнь расплескать все то, что сходилось, сливалось, накапливалось, или опаска спугнуть случай неуместным суесловием».

Приступая к работе, она уже строила планы на будущее, загадывала: сразу после «Прощания» снимать «Записки из мертвого дома» по Достоевскому. Сначала «Прощание», потом «Записки из мертвого дома»… Мистика какая-то…

Кстати, в «Матёре» у Шепитько ведь тоже присутствовала тема смерти. В финале умирающая мать звала к себе всех своих сыновей, чтобы они на веки вечные простились и с ней, и с затапливаемой гидростроителями деревней.

Давая последнее в жизни интервью, Лариса очень хотела, чтобы ее услышали: «Я считаю, что каждый человек, изъясняясь, как это ему свойственно, обыкновенными словами, должен быть озабочен мыслью о своих высоких обязанностях, о своей миссии на Земле. Вокруг нас не так уж много людей, которые осознают свое назначение, гораздо больше других, прозревающих под старость, в последний час, а то и вовсе заканчиващих свой путь, ни разу не задумавшись, зачем жил и верно ли прожил. И, по-моему, искусство для того и рождено, чтобы подвигать людей к серьезным размышлениям о жизни, к ответственным мыслям о себе, побуждать людей с наивозможной полнотой реализовать свои способности и, конечно же, жить с совестью в ладу.

Думаю ли я, что выполняю в кино свою миссию? Я не определяю свое дело этим высочайшим словом, но стараюсь, чтобы дело было моим – меня захватывающим, меня выражающим. Вот «это» – я могу, и хочу, и умею – следовательно, «это» я должна делать. Меня тревожит, что люди в разговорах со мной, в письмах настаивают на каких-то больших откровениях. Вот сейчас, после «Восхождения», зрители обращаются ко мне с вопросами, на которые я подчас не в состоянии ответить, и я остро ощущаю несоответствие тому, чего от меня ждут… Но все, что в моих силах, все, что в моих намерениях, я выполнить обязана. Обязана перед собой и перед людьми. Приступая к новой работе, я всегда спрашиваю себя, что сумею в ней выразить, с какой полнотой. И передам ли зрителям свои чувства…»

Она всегда помнила слова мольбы своего Сотникова: «Не дай умереть до утра. Не дай! Я все возьму на себя. Я смогу…»

* * *

2 июля 1979 года Лариса Шепитько уезжала на Селигер. «Попрощалась с друзьями, со знакомыми, а со мной – нет, – вспоминал Климов. – Я, наверное, был единственным, с кем она не попрощалась. Она ждала, что мы с Антоном приедем к ней потом на машине. У нас есть друг, художник-фотограф Коля Гнисюк, он часто приезжал и ко мне, и к ней в экспедиции – снимать. И Лариса сказала ему перед отъездом: «Коля, если ты через месяц не приедешь, ты меня не застанешь…»

Я до сих пор не могу объяснить, но я увидел ее гибель во сне. Этот страшный сон я не могу забыть до сих пор. Я проснулся в ужасе, долго не мог успокоиться, ходил по квартире, курил. Взглянул на часы: 5.18 утра. А через двадцать минут черная «Волга», в которой ехала Лариса…

На 187-м километре Ленинградского шоссе их «Волга»-пикап по неустановленной причине вышла на полосу встречного движения и врезалась в мчавшийся навстречу груженный кирпичом «КамАЗ». Жуткий удар пришелся лоб в лоб… Уже после ее гибели я задавал себе вопрос: ну она, предположим, особая, а при чем тут другие, те, которые погибли вместе с ней? (Кроме Ларисы, погибли оператор Владимир Чухнов и художник Юрий Фоменко, их ассистенты.) И мне рассказали люди, которые их видели, что все они в этот месяц, который провели в экспедиции, были какими-то на себя не похожими. Ведь съемки, особенно в экспедиции, требуют огромного напряжения, где все нацелено на действие, на результат, а они все были какие-то размагниченные, странные…»

Позже выяснилось: на том роковом километре как раз шли ремонтные работы, поэтому половина дороги была перекрыта. Именно в том самом месте под шоссе протекал ручей, вода которого из-за особого цвета глины казалась кроваво-красной. Не зря, выходит, экстрасенсы говорили, будто бы там проходила геопатогенная зона – мертвое место, куда ни птицы не залетают, ни зверь не заходит…

«Некоторое время от сына мы правду скрывали, – продолжал свой горький рассказ Климов. – Но он все время спрашивал про маму. Я говорил, что мама больна, что она в провинции, что ее нельзя сюда перевезти. В результате в детском саду кто-то в грубой форме ему все рассказал. И он тогда был просто в ярости, если про ребенка так можно сказать, от того, что узнал обо всем не от меня, не от бабушки, не от кого-то из родных… С ним случилась истерика…»

Поговаривали, на похоронах Элем Климов произнес такие слова: «Это мне Гришка Распутин мстит. Не надо было его трогать…» Но когда ему об этом напомнили, Элем Германович отмахнулся: «Мне тогда было не до красивых фраз…»

* * *

Климов мужественно исполнил свой долг и доснял последнюю картину Ларисы Шепитько. Назвал ее «Прощание».

Он читал и перечитывал слова жены, полагая их завещанием: «Я верю, что страдание очищает душу человека, оно подводит душу человека вплотную к осознанию смысла собственного существования. Но искусство зовет не страдать, а сострадать. Сострадание – способность ощущать чужую боль как свою – возвышает человека, поднимает его над самим собою. И если человек в состоянии разделить чувства других людей – его жизнь есть жизнь духовная…»

Элем Германович Климов скончался в сентябре 2003 года от гипоксии мозга (недостаток кислорода в крови). Но успел создать прекрасный фильм о своей любимой женщине. Об этой работе потом скажут добрые и мудрые слова: «Семья кинематографистов – явление редкое… Искусство знает такие примеры: скульптор в мраморном надгробии запечатлевает черты любимой, поэтесса оплакивает в стихах горячо любимого мужа… «Лариса» – это экранный обелиск, воздвигнутый кинематографистом с той же задачей – остановить несущееся время, излить в творении рук своих боль и признательность, горечь и благоговение».

* * *

…Поздним вечером Высоцкий вновь взял в руки тот номер «Литературки» с траурной заметкой Василя Быкова. Достал из изящного футлярчика очки, привезенные из Италии. В последнее время глаза что-то начали подводить. Но на людях очками он старался не пользоваться, стеснялся.

Еще раз перечитал: «…Будто предчувствуя свой роковой предел, она всегда торопилась. Все ей казалось мало, она опасалась не успеть, опоздать… Она свято верила в свою счастливую звезду, равно как и в счастливый исход всех своих благих намерений, какие бы тернии ни лежали на ее далеко не легком пути…»

Да, именно так: «Опасалась не успеть…»

Как жаль, что у них так ни разу и не получилось что-нибудь сделать вместе, хотя столько раз пытались… Ни черта!

Высоцкий отложил газету. Нагнулся к дорожной сумке, вытащил книгу, которую пытался читать в полете. Из нее выскользнул листок с его наспех записанными строками.

Ты только ждешь и догоняешь,

Врешь и боишься не успеть,

Смеешься меньше ты, и знаешь,

Ты стал разучиваться петь…

Надо будет к этим строчкам вернуться. Когда-нибудь. Потом…

Литература

Белла Ахмадулина: «Свирепей дружбы в мире нет любви…»

Ахмадулина Б. Однажды в декабре // Литературная газета. – 1976. – 29 декабря.

Липков А., Панфилов Г. Единые разные судьбы // Литературное обозрение. – 1982. – № 7.

Ахмадулина Б. Что читают сегодня // Книжное обозрение. – 1986. – 12 сентября.

Тарощина С. Судьбу не выбирают // Литературная газета. – 1987. – 1 января.

Ахмадулина Б. Счастливая мысль о том, что нам явился такой поэт, превосходит печаль от его утраты // Московская правда. – 1987. – 1 февраля.

Михайлова Е. Возьмите на память мой голос… // Даугава. – 1987. – № 3.

Фирер А. Мысль и душа // Московский комсомолец. – 1987. – 26 апреля.

Ерофеев В. Новое и старое // Октябрь. – 1987. – № 5.

Медведев Ф. И были наши помыслы чисты… // Огонек. – 1987. – № 9.

Медведев Ф. Мне нравится, что жизнь всегда права…// Огонек. – 1987. – № 15.

Высоцкий В. Четыре четверти пути: сборник. – М.: Физкультура и спорт, 1988.

Ахмадулина Б. На хрупких переправах // Смена. – 1988. – № 18.

Высоцкий В. Я, конечно, вернусь. – М.: Книга, 1988.

Бондаренко С. С Беллой белый свет – белей // Наша газета. – 1988. – № 52.

Шугаева Э. Я из людей, и больно мне людское… // Литературная газета. – 1990. – 7 марта.

Анисимов В. Слышу нечто, что меньше, чем звук // Комсомольское знамя. – 1991. – 6 июля.

Ахмадулина Б. 25 января этого года…// Вагант. – 1994. – №№ 11–12.

Поспелова Ю. Я никогда не занималась своей карьерой // Домовой. – 1995. – 4 апреля. – № 20.

О спектакле «Владимир Высоцкий» // Вагант. – 1995. – №№ 55–58.

Вечера памяти Владимира Высоцкого в Театре на Таганке // Вагант. – 1996. – № 61.

Резанов, Хорошилова. Я жила взаперти, как огонь в фонаре // Комсомольская правда. – 1997. – 4 апреля.

Гуревич И. Однажды вечером в Театре на Таганке // Вестник. – 1998. – № 4.

Липилин В. Обратно к стихии // Самарское обозрение. – 2000. – 24 января.

Нагибин Ю. Дневник. – М.: Олимп, Астрель, АСТ, 2000.

Золотухин В. Секрет Высоцкого. – М.: Алгоритм, 2000.

Минченок Д. Борис Мессерер // Правда Украины. – 2000. – 8 декабря.

Хрусталева С., Мессерер Б. У нас с Беллой тридцатилетняя война // Комсомольская правда. – 2003. – 17 марта.

Скульская Э. Ужин за решеткой с Беллой Ахмадулиной // Молодежь Эстонии. Суббота. – 2003. – 29 марта.

Рекемчук А. Кавалеры меняют дам. – М.: МИК, 2003.

Алексеев В., Казанский К. Пойте, цыгане! // Независимая газета. – 2003. – 11 апреля. – № 13 (56).

Рязанов Э. Четыре вечера с Владимиром Высоцким. – М.: Вагриус, 2004.

Ткач А. Да не разбудит страх вас среди ночи // Парламентская газета. – 2004. – 16 апреля.

Лозинская Е. Владимир Семенович в стране чудес // Вечерняя Москва. – 2006. – 25 января – № 12 (24303).

Шохина В. Нежнее женщин и мужчин вольнее // Независимая газета. – 2007. – 10 апреля.

Заозерская А. Жми, Белка, божественный кореш! // Труд. – 2007. – 10 апреля.

Чернышова В. Белла – беллиссимо! Браво и бис // Независимая газета. – 2007. – 13 апреля

Ахмадулина Б. Веселье дружбы // Октябрь. – 2007. – № 7.

Ерофеев В. Москва – Петушки. – М.: Вагриус, 2007.

Бойко М., Лесин Е., Рычкова О., Щербак-Жуков А. Но коридоры кончаются стенкой… // Независимая газета. – 2008. – 24 января.

Юдина И. Это я – человек-невеличка. // Вечерний Минск. – 2008. – 5 июня.

Хазан Л. Это я – мой наряд фиолетов, я надменна, юна и толста // Бульвар Гордона. – 2008. – № 40.

Капустин А. Появится – и растворится снова // Зеркало недели. – 2008. – 11 октября.

Галантер В. Ах, Белка, лихач катастрофный! // Вечерняя Москва. – 2009. – 18 апреля

Полухина В. Мой враг – вульгарность… // Российская газета – 2009. – 2 октября.

Ефимов А. Прост путь к свободе… // Lenta.ru – 2010. – 30 ноября.

Завада М., Куликов Ю. Вечные изгои человечества: негр, поэт, собака, да? Те, кто наиболее беззащитен // Известия. – 2010. – 30 ноября.

Корнеева И., Гладилин А. И тут встала Белла… // Российская газета. – 2010. – 30 ноября.

Кучкина О. Дружество, завещанное Пушкиным // Комсомольская правда. – 2010. – 30 ноября.

Войнович В. Когда кому-то было плохо… // Известия. – 2010. – 1 декабря.

Добрякова Е. А напоследок я скажу… // Невское время. – 2010. – 1 декабря.

Котов И. Страстный роман Ахмадулиной и Шукшина // Экспресс-газета. – 2010. – 4 декабря.

Вергелис О. Кто знает – вечность или миг? // Зеркало недели. – 2010. – 10 декабря.

Громов В. Белла Ахмадулина не знала, что смертельно больна… // Факты и комментарии. – 2010. – 2 декабря.

Медведева А., Чаленко А. У Беллы не было чая, только выпивка // Сегодня. – 2010. – 7 декабря.

Медведева А., Битов А. Поэтессы не выдерживали конкуренции с ней // Сегодня. – 2010. – 7 декабря.

Андреева А., Минина А. Мой подвиг одиночества нелеп… // Конкурент. – № 45.

Чеброва Т. Не плачь обо мне – я проживу сестры помилосердней милосердной… // Бульвар Гордона. – 2011. – № 1.

Павлова С., Богачинская И. Жизнь в рифме Ахмадулиной // Известия в Украине. – 2011. – 8 апреля.

Мессерер Б. Промельк Беллы // Знамя. – 2011. – №№ 9–12.

Ахмадулина Б., Мессерер Б. В бесконечном объятии // Октябрь. – 2011. – № 10.

Алла Демидова: «Почему я хочу сыграть Гамлета»

?Федоровский Д. Почему я хочу сыграть Гамлета // Юность. – 1968. – № 8.

Георгиев Л. Московские встречи // Болгарское ТВ. – 1975.

Цитриняк Г., Козинцев Г. Диалог об актере // Литературная газета. – 1976. – 25 августа.

Эфрос А. Профессия: режиссер. – М.: Искусство, 1979.

Демидова А., Филатов Л. и др. Что такое студийность? // Театр. – 1980. – № 1.

Смехов В. Мои товарищи – артисты // Аврора. – 1980. – № 5.

Мешкова Л. Актеры, правьте ремесло! // Книжное обозрение. – 1982. – 26 марта.

Демидова А. Он играл Гамлета…// Юность. – 1982. – № 6.

Зоркая Н. Алла Демидова. – М.: БПКИ, 1982.

Демидова А. Роли и годы // Литературное обозрение. – 1983. – № 1.

Биргер А. Есть какая-то тайна… // Театральная жизнь. – 1983. – № 17.

Демидова А. Сопричастность // Литературная газета. – 1984. – 7 марта.

Плахов А. Чуткость к токам жизни. // Правда. – 1985. – 27 февраля.

Липков А. Алла Демидова // Труд. – 1986. – 9 февраля.

Максимова И. Ценю естественность // Советская Россия. – 1986. – 4 декабря.

Сидоровский Л. В творцы беру вас… // Литературная Россия. – 1987 – 6 февраля. – № 6 (1254).

Демидова А. 8 марта // Учительская газета. – 1987. – 7 марта.

Демидова А. Театр на Таганке. Утраты и надежды // Известия. – 1987. – 15 апреля. – № 105.

Ширяева О. Я работал с друзьями… // Театр. – 1987. – № 5.

Левитин М. Что есть талант? // Советский экран. – 1987. – № 20.

Рудой В. Актриса в белом // Культура и жизнь. – 1987. – 13 сентября.

Николаевич С. След в след // Советская культура. – 1988. – 1 января.

Перевозчиков В. Судьба и жизнь. Диалог о Высоцком // Новое время. – 1988. – Январь. – № 4.

Сборник. Я, конечно, вернусь… – М.: Книга, 1988.

Лозина Е., Демидова А. В театр – через университет… // Студенческий меридиан. – 1988. – № 12.

Демидова А. Владимир Высоцкий. Каким знаю и люблю. – М.: СТД РСФСР, 1989.

Сборник. Владимир Высоцкий. Человек. Поэт. Актер. – М.: Прогресс, 1989.

Рязанов Э. Четыре вечера с Владимиром Высоцким. – М.: Искусство, 1989.

Смехов В. Живой, и только. – М.: Интерконтакт, 1990.

Николаевич С. Другая жизнь // Литературная газета. – 1991. – 21 августа.

Алексеева Е. Кто кого: элита – улицу или улица – элиту? // Час пик. – 1992. – 6 января. – № 1 (98).

О спектакле «Владимир Высоцкий» // Вагант. – 1995. – №№ 55–58.

Агишева Г., Бортник И. А под своим фото Высоцкий написал: «Ваня, давай подольше не пойдем к Йорику…» // Комсомольская правда. – 1997. – 16 января.

Шендерова А. Во времена эйфории я даже ходила голосовать // Литературная газета. – 1997. – 9 апреля. – № 14.

Шендерова А. Весь день провела на ипподроме. Проиграла все деньги… // Метро. – 1998. – 28 марта. – № 11 (25).

Шендерова А. Светлого вожака у толпы быть не может // Литературная газета. – 1999. – 3 февраля. – № 5.

Васюхин В. Я – Гамлет. Холодеет кровь… // Огонек. – 1999. – 27 сентября. – № 27.

Егошина О. Когда играешь – ум ни при чем // Экран и сцена. – 2000. – Июнь. – №№ 20–21 (540–541).

Золотухин В. Секрет Высоцкого. – М.: Алгоритм, 2000.

Смехов В. Театр моей памяти. – М.: Вагриус, 2001.

Новикова Л. В чем женщине играть Гамлета? Конечно, в кимоно // Культура. – 2001. – 21–27 июня.

Ястреб М. Время не влияет на талант // Новая газета. – 2001. – 5–11 ноября. – № 81 (724).

Шаблинская О. Алла Демидова играет с Богом // Аргументы и факты. – 2001. – 7 ноября. – № 45 (1098).

Изгаршев И. Без души мы – уроды // Аргументы и факты. – 2002. – 26 июня. – № 26 (1131).

Подкладов П. Театр – как птица Феникс. Он сгорает и рождается от своего огня // Первое сентября. – 2003. – 22 февраля. – № 14.

Григорьев И. Я больше сюда не вернусь! // Аргументы и факты. – 2003. – 26 марта. – № 13 (1170).

Белый А. Не обращаю внимания на зрительный зал // Трибуна. – 2003. – 22 августа. – № 147.

Рязанов Э. Четыре вечера с Владимиром Высоцким. – М.:Вагриус, 2004.

Рассказова Т. Алла с собачкой // Огонек. – 2004. – 18–24 октября. – № 42 (4869).

Французова А. Уроки принца // Вечерний клуб. – 2004. – 23 октября. – № 42.

Шавловский К. Старость приходит, когда не думаешь о моде // МК-Бульвар. – 2004. – 17 ноября. – № 45 (387).

Белая Н. Час с Аллой Демидовой // Метро. – 2004. – Ноябрь.

Новикова Л. Мне надо было все знать об Ахматовой // Культура. – 2004. – 2–8 декабря. – № 47.

Валхар С. Для меня важно понимать детали // Округа. – 2005. – 7 мая. – № 16 (57).

Кузнецов С. А вечером на сцене я опять в костюме Гертруды… // Литературная Россия. – 2005. – 10 июня.

Егоров Ю. Толпу боюсь, людей стесняюсь // Единая Россия. – 2005. – 23 октября. – № 39 (112).

Изгаршев И. И отчего мы так терпеливы? // Аргументы и факты. – 2006. – Январь. – № 4 (1317).

Быков Д. Могу себе позволить не нравиться тем, кто не нравится мне // Собеседник. – 2006. – 25 сентября. – № 37.

Новикова Е. Дружбу мне дарили личности просто гениальные // Культура. – 2006. – 28 сентября – 4 октября. – № 38 (7548).

?Хмельницкий Б. У Аллы Демидовой одни только руки – как у Плисецкой в балете // Газета. – 2006. – 28 сентября.

Левит М. Наши актеры иногда плачут, как крокодилы, а зрители сидят холодные, как собачьи носы // Факты и комментарии. – 2006. – 29 сентября.

Золотухин В. Знаю только я. – М.: Вагриус, 2007.

Демидова А. Заполняя паузу. – М.: АСТ, 2007.

Добрякова Е. Если вечером ты королева…// Невское время. – 2007. – 1 февраля.

Кутловская Е. Личность должна быть. Или не быть // Независимая газета. – 2008. – 23 мая.

Матизен В. Первый гонорар мне выплатил сапожник // Новые известия. – 2008. – 26 сентября.

Васюхин В. Тайная жизнь Аллы Демидовой // Огонек. 2008. – № 52.

Черноба Т. Актриса и ветер // DESILLUSIONIST. – 2008.

Тумаркина И. Когда у Высоцкого и Влади еще не было своей квартиры в Москве… // События и люди. – 2008. – 22–29 декабря.

Суранова М. Она родилась сорокалетней // Аргументы недели. – 2009. – 29 января. – № 4 (142).

Заозерская А. Счастье – это когда уходит боль // Труд. – 2009. – 19 мая. – № 87.

Новопашин А. Я исповедовалась, и на душе стало хорошо // Мгарскій колоколъ. – 2009. – Ноябрь. – № 82.

Заозерская А. Все разговоры о том, что деньги – плохо, а цензура – хорошо, – это белиберда // Труд. – 2009. – 20 ноября. – № 218.

Велигжанина А., Юнгвальд-Хилькевич Н. Всегда живу на обочине… // Комсомольская правда. – 2011. – 29 сентября.

Заславский Г. У Аллы Демидовой собственные законы и правила // Вести FM. – 2011. – 29 сентября.

Кира Муратова: «Сложно, очень сложно не влюбиться…»

Капралов Г. Это честный хлеб // Советский экран. – 1965. – № 8.

Герасимов С. А если без пьедестала? // Литературная газета. – 1968. – 10 января.

Винокуров М. Путем беспринципности // Советская Украина. – 1972. – 19 февраля.

Шульженко И. А у меня вопрос…// Юность. – 1986. – № 8.

Ширяева О. Я работал с друзьями…// Театр. – 1987. – № 5.

Божович В. Как можно не сохранить верность себе // Известия. – 1987. – 5 июня.

Божович В. Рентгеноскопия души // Искусство кино. – 1987. – № 9.

Зоркий А. Белеет парус одинокий // Советский экран. – 1987. – № 8.

Агишева Н. Любить, чтобы любить // Неделя. – 1988. – № 1449.

Акимов Б., Терентьев О. Владимир Высоцкий: эпизоды творческой судьбы // Студенческий меридиан. – 1990. – № 3.

Рязанцева Н. Астенический синдром Киры Муратовой // Советский экран. – 1990. – № 3.

Морозова Н. Фикус – это растение. И не более того // Советская молодежь. – 1990. – 24 октября.

Быков Д. Вещунья, или Детки в клетке // Собеседник. – 1992. – № 24.

Быков Д. Кира Муратова научила Высоцкого хрипеть… // Профиль. – 1997. – 11 марта.

Тополь Э. Игра в кино. Роман моей киножизни. – М.: ООО Издательство АСТ-ЛТД, 1997.

Влащенко Н. Мне всегда не хватает одиночества…// Комсомольская правда. – 1997. – 14 ноября.

Нокс-Война Д., Война В. Мне всегда хотелось сделать тихий, скромный, нормальный фильм… // Искусство кино. – 1997. – № 11.

Влащенко Н., Муратов А. Я никогда не ловил себя на мысли, что завидую бывшей супруге… // Комсомольская правда. – 1998. – 4 января.

Зоркая Н., Рутковский А. и др. Люблю называть вещи своими именами // Искусство кино. – 1999. – № 11.

?Бакушинская О. Не люблю, когда меня открывают, как консервную банку // Комсомольская правда. – 1999. – 4 ноября.

Шлегель Г. Обыденность сосуществования прекрасного и жестокого // Независимость. – 1999. – 16 ноября.

Быков Д., Рязанцева Н. Не случайно, что главной героиней семидесятых стала женщина // Новая газета. – 2000. – 10 января. – № 1.

Юнгвальд-Хилькевич Г. и Н. За кадром. – М.: Центрполиграф, 2000.

Удовиченко А. Вечная отщепенка Кира Муратова // Киевские ведомости. – 2000. – 24 мая.

Гудыма М. Второстепенные люди на пути к зрителю // Зеркало недели. – 2000. – 7 октября. – № 39 (312).

Сиркес П. Искусство родилось из запретов, стыда и страха // Искусство кино. – 2001. – № 12.

Десятерик Д. В первую очередь я хочу нравиться себе самой // День. – 2002. – 1 августа. – № 137.

Серикова В. Художник не должен размножаться // Деловая Украина. – 2003. – 24 января.

Ванденко А. Честное муратовское // Итоги. – 2004. – № 45.

Ильченко С. Синдром нечувствительности // Невское время. – 2004. – 5 ноября.

Кутловская Е., Русланова Н. Она гениальная актриса // Искусство кино. – 2005. – № 1.

Зоркая Н. Волки и овцы Киры Муратовой // Кинофорум. – 2005. – № 1.

Савельев Д. Сниматься к Муратовой пойду не глядя // Известия. – 2005. – 8 апреля.

Айзенберг М. Киномонолог Киры Муратовой // Зарубежье (Нюрнберг, Германия). – 11. – 2005.

Музыка Л. Благодаря Кире Муратовой Владимир Высоцкий научился петь хриплым голосом, а Рената Литвинова – манерничать // Факты и комментарии. – 2005. – 5 ноября.

Костюкович Н. Когда я узнала, что во время съемок Тарковский сжег живую корову, он перестал для меня существовать. Я за такое бы в ад послала // Бульвар Гордона. – 2006. – 4 июля. – № 27 (63).

Гончарова Ю. Мое – немое кино. Мечтаю актеров загнать в пленку // Московский комсомолец. – 2006. – 22 ноября.

Муратова К. Два в одном. Режиссерский сценарий // Искусство кино. – 2006. – № 12.

Левчук В. Беспризорный «Куряж», или Трудное право на жилье и память // Вечерняя Одесса. – 2007. – 15 марта. – № 18 (8578).

Шайжин А. Зачем матерится Кира Муратова // 2000. – 2007. – 29 июня.

Десятерик Д. Искусство никак на жизнь не влияет // День. – 2007. – 28 сентября.

Игумнова З. Предпочитаю черно-белую гамму // Собеседник. – 2007. – 2 октября.

Гордейчук И. Счастье – это одиночество… // Телекритика. – 2009. – 27 марта.

Панская И. Когда кино снимается – даже болезни откладываются! // Донбасс. – 2009. – 5 ноября.

Константинова Е. Три истории о Кире Муратовой // Зеркало недели. – 2009. – 7 ноября.

Заозерская А. Все разговоры о том, что деньги – плохо, а цензура – хорошо, – это белиберда // Труд. – 2009. – 20 ноября. – № 218.

Вайткун А. Мне кажется, я могла бы снимать и чаще // TUT.BY. – 2010.

Герсова И. Я подыгрываю… // Искусство кино. – 2010. – №№ 3–4.

Шипилова И. Менять надо не внешнее, а внутреннее // Аргументы и факты. – 2010. – 27 июля.

Лариса Шепитько: «Я разбилась в кровь…»

Шепитько Л. Чувство удивительного братства // Советский экран. – 1978. – № 22.

Рыбак Л. Восхождение. Последнее интервью Ларисы Шепитько // Литературное обозрение. – 1979. – № 9.

Михалевич В. Нерв пространства // Искусство кино. – 1986. – № 11.

Визбор Ю. Когда все были вместе. – М.: ВТПО Киноцентр, 1989.

Фирсова Д. Хорошая моя, красивая, умная, чудесная птица… // Друг. – 1997. – № 1 (10).

Филипченко Д. У нас была хулиганская задумка – рассказать о спорте все // Комсомольская правда. – 1997. – 21 марта.

Доможирова Г. Лариса Шепитько простила Гостюхину // Республика. – 1998. – 24 апреля.

Грабенко Л. Я проснулся за 20 минут до смерти жены. Ларисы Шепитько // Факты и комментарии. – 2000. – 29 июля.

Бутыльская И. Я хотела дать надежду тем, кто останется после меня… // Первое сентября. – 2000. – № 34.

Мунтян Е. Восхождение Ларисы Шепитько // Крестьянка. – 2002. – № 11.

Грибкова Е. А я вот день рождения не буду справлять // МК-Бульвар. – 2003. – 4 августа.

Быков В. Долгая дорога домой // Дружба народов. – 2003. – № 8.

Хрусталева С. Элем Климов скучал по Ларисе и хотел скорее к ней уйти // Комсомольская правда. – 2003. – 27 октября.

Белоусов О. Рыцарь многих печалей // Беларусь сегодня. – 2003. – 29 октября.

Малюкова Л. Иди и смотри // Новая газета. – 2003. – 30 октября.

Рамм В., Ларина К. Памяти Элема Климова // Эхо Москвы. – 2003. – 2 ноября.

Бутыльская И. …И осенние флаги зажжены не про нас // Первое сентября. – 2004. – 6 августа.

Медведев А. Он по-прежнему беспокоит нас, как Россия – весь мир // Новая газета. – 2004. – 28 октября.

Халип В. Тайное искусство кругового боя // Для служебного пользования. – 2005. – 29 апреля.

Фомин В. Я разбилась в кровь // Родина. – 2005. – № 6.

Хованская В. Лариса // Киноведческие записки. – 2005. – № 69.

Езерская Б. Postmodern: Элем Климов и Лариса Шепитько // Чайка. – 2006. – 15 июня.

Фирсова Д. Предупреждение – о Ларисе Шепитько // Искусство кино. – 2006. – № 12.

Шепитько Л. Булка // Искусство кино. – 2006. – № 12.

Заозерская А. Дело не в любви, а в людях, к которым она приходит // Труд-7. – 2008. – 3 июля.

Гордейчук И. Счастье – это одиночество… // Телекритика. – 2009. – 27 марта.

Павлючик Л. Андрей Смирнов. Человек снимающий // Итоги. – 2011. – 13–20 июня. – №№ 24–25 (783–784).

Губина А. С каждым годом папа любил маму все сильнее // Деловой вторник. – 2009. – 29 июня.

Заозерская А. Самая ранимая и зависимая – это профессия артиста // Новые известия. – 2011. – 21 июля.

Заозерская А. Я отобрал роль у Высоцкого, хотя сам не знал об этом // Труд. – 2011. – 15 ноября.

Персоналии

Ахмадулина Белла (Изабелла) Ахатовна – (10.04.1937–29.11.2010). Род. в Москве. Российский поэт. Окончила Литературный институт (1960). Автор сборников стихов «Струна» (1962), «Озноб» (изд-во «Посев», 1969), «Уроки музыки», «Сад», «Сны о Грузии» и др. Почетный член Американской академии искусства и литературы (1977). Работа в кино – «Живет такой парень», «Чистые пруды», «Спорт, спорт, спорт», «Ирония судьбы», «Венок сонетов», «Стюардесса» и др. Лауреат Госпремии СССР (1989), премии Президента РФ (1998), международных премий и др.

Мессерер Борис Асафович – (1933). Рос. театральный художник, скульптор. Окончил Архитектурный ин-т. Член-корр. АХ СССР, нар. художник РФ, лауреат Госпремии РФ. 2-я жена – Б. Ахмадулина.

Демидова Алла Сергеевна – (29.09.1936). Род. в Москве. Нар. арт. РФ. Окончила экономический ф-т МГУ (1959), Щукинское училище (1964). Работы в Театре на Таганке (с 1964 г.) – «Добрый человек из Сезуана», «Антимиры», «Павшие и живые», «Гамлет», «Час пик», «Три сестры», «Преступление и наказание», «Вишневый сад» и др. Роли в кино – «Дневные звезды», «Щит и меч», «Шестое июля», «Служили два товарища», «Ты и я», «Зеркало», «Бегство мистера Мак-Кинли», «Настройщик» и др. Создатель «Театра «А» (1993). Автор книг «Вторая реальность», «Владимир Высоцкий. Каким знаю и люблю», «Пути зазеркалья», «Бегущая строка памяти», «Ахматовские зеркала», «Заполняя паузу», «Письма к Тому» и др. Лауреат Госпремии СССР, премии Президента РФ и др.

Валуцкий Владимир Иванович – (1936). Рос. сценарист. Окончил ВГИК. Автор сценариев – «Начальник Чукотки», «7 невест ефрейтора Збруева», «Зимняя вишня», «Серые волки», «Приключения Шерлока Холмса и доктора Ватсона», «Диверсант» и др. Засл. деятель искусств РФ. Жена – А. Демидова.

Муратова (Короткова) Кира Георгиевна – (5.11.1934). Род. в г. Сороки (Бессарабия, ныне Молдавия). Кинорежиссер, актриса. Нар. арт. Украины. Училась на филфаке МГУ. Окончила ВГИК. Режиссер к/ф «У крутого яра» (1961), «Наш честный хлеб», «Короткие встречи», «Долгие проводы», «Познавая белый свет», «Астенический синдром», «Чувствительный милиционер», «Три истории», «Настройщик» и др. Роли в кино – «Короткие встречи», «Опасные гастроли», «Настройщик», «Сад желаний», «Посторонний Жираф». Лауреат Госпремии Украины, Всесоюзных КФ, премий «Ника», «Кинотавр», «Триумф», «Золотой Леопард» в Локарно (1994), «Золотой медведь» в Зап. Берлине и др.

Муратов Александр Игоревич – (1935). Укр. кинорежиссер. Окончил ВГИК. Автор фильмов – «У крутого яра», «Наш честный хлеб», «Старая крепость», «Танго смерти», «Гонки по вертикали» и др. 1-я жена – К. Муратова.

Шепитько Лариса Ефимовна – (6.1.1938–2.7.1979). Род. в г. Артемовск (Донецкая обл.). Кинорежиссер, актриса. Засл. деятель искусств РФ. Окончила ВГИК. Режиссер к/ф «Зной» (1964), «Крылья», «Родина электричества», «В тринадцатом часу ночи», «Ты и я», «Восхождение». Лауреат Госпремии СССР (1979), МКФ в Карловых Варах, Берлине, Венеции, ФИПРЕССИ и др. Погибла в автокатастрофе.

Климов Элем Германович – (1933–2003). Рос. кинорежиссер. Нар. арт. РФ. Окончил МАИ, ВГИК. Автор фильмов – «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен», «Похождения зубного врача», «Спорт, спорт, спорт», «Агония», «Прощание», «Лариса», «Иди и смотри». Председатель СК СССР (1986–1988). Жена – Л. Шепитько.

Примечания

1

Артур Сергеевич Макаров – кинодраматург, друг В. С. Высоцкого.

2

По трагическому стечению обстоятельств, П.М. Машеров, благословивший «Восхождение», погиб через год с небольшим после смерти Ларисы Шепитько в автокатастрофе на трассе Москва – Минск при столкновении с автосамосвалом.

Content

Юрий Сушко
Подруги Высоцкого

Белла Ахмадулина: «Свирепей дружбы в мире нет любви…»

Алла Демидова: «Почему я хочу сыграть Гамлета»

Гертруда, гуляющая сама по себе

Игра для двоих

«Я люблю одиночество… Мне не нужен никто»

«Ошибок уже не исправишь…»

25 июля 1980 года

«Высоцкий играл анахатой – грудной чакрой»

«Гамлет-урок»

«Старость приходит, когда ты не думаешь о моде»

Кира Муратова: «Сложно, очень сложно не влюбиться…»

Лариса Шепитько: «Я разбилась в кровь…»

Москва, Малая Грузинская, 28, июль 1979 года

Москва, апрель 1969 года

«Мать киргизского кино»

«…и двигаться уже по горизонтали», —

«Когда мой сын вырастет и захочет узнать, какой я была, он посмотрит «Восхождение» и поймет…»

«Смерть тех из нас всех прежде ловит…»

Литература

Белла Ахмадулина: «Свирепей дружбы в мире нет любви…»

Алла Демидова: «Почему я хочу сыграть Гамлета»

Кира Муратова: «Сложно, очень сложно не влюбиться…»

Лариса Шепитько: «Я разбилась в кровь…»

Персоналии

Примечания