Татьяна Введенская

Плохие девочки

Что будет, если в одном месте собрать больше четырех женщин одновременно? Либо скандал, либо потрясающая вечеринка. А скорее всего, и то, и другое сразу!

Глава 1,

где нас всех будоражит пренеприятное известие

Если вам звонит Бася, да еще с утра, да еще с утра в воскресенье – это точно плохая примета. Это не к добру. Даже если Бася звонит вечером вторника – хорошего ждать не стоит. Бася – она как тот самый вестник, что приносит плохие вести. Приносить хорошие ей скучно, ибо в хорошей новости нет никакого перца. Так что Бася активизируется, только когда на ее хвосте налипла плохая весть. Только почему-то ее еще никто не убил. Все боятся связываться. Бася – она как стихийное бедствие. Ее лучше просто тихонько пересидеть в каком-нибудь надежном теплом подвале.

С другой стороны, Бася всегда будет держать вас в курсе. Если это для вас важно – держаться в курсе кучи, в общем-то, совершенно для вас неважных и ненужных вещей, – то Бася – это именно то, что вам нужно. Она-то уж никогда не даст вам пропасть в неведении. Если где-то комар сдохнет, Бася и об этом узнает. И обязательно поставит вас в известность.

Вообще Бася не так страшна, как я ее малюю. Чего я, действительно, наговариваю на человека. Бася – яркая творческая натура, фонтан энергии и эмоций, вереница и караван историй. С Басей никогда не бывает скучно. Но если она звонит в воскресенье с утра, значит, что-то случилось. Но не думайте, что она вот так возьмет и все вам расскажет. Нет, она тоже хочет получить свой кайф. А то будет, как в плохом сексе – три минуты, и все. Отстрелялись, можно дальше смотреть кино, поставленное на паузу. Так что, если уж Бася позвонила, то с Басей без прелюдии не обойтись никак. Она звонит. Вы берете трубку. И она задает вопрос, отдающий идиотизмом:

– Галочка, это ты?

– Ну а ты, Бася, куда звонишь? Марлене? Номером ошиблась?

– Ты чего такая? – немедленно обижается она. – Я тебя отвлекаю?

– В воскресенье? В девять утра? Нет, что ты, – язвите вы. Впрочем, вы же не злитесь на самом деле. Ибо от чего такого вас, в самом деле, отвлекла Бася? Ведь сегодня же выходной. А что может быть хуже для матери, чем утро выходного дня? Ребенок дома и вы тоже. Если бы хоть одного из вас не было – еще куда ни шло. А так – оба налицо. А детский садик, где хотя бы ребенка накормили вкусной и здоровой пищей, закрыт. Да еще и собака. А день впереди длинный. Завтрак, обед, ужин. Которые приготовлю я. Дочка будет плеваться, собака будет намекать, что уж лучше жрать готовый сухой корм, а я буду чистить пригоревшие кастрюли. Так что я была готова пообщаться с Басей столько, сколько бы она ни пожелала. И задала правильный вопрос: – Что случилось?

– Да так… случилось кое-что, – ответила она, естественно, только нагоняя туману. – Даже не знаю, как сказать.

– Скажи прямо. Скажи как-нибудь.

– Слушай, такой вот вопрос, – моментально переключилась она. – Как ты думаешь, может, нам встретиться с девочками до Нового года?

– Зачем? Почему? – удивилась я. Обычно мы – вся наша компания, то есть Бася, я, Марлена, Карасик, Сухих и иногда Люська-Авенга – всегда встречались после Нового года. Всегда – это примерно пять последних лет. И я не видела никаких причин традицию менять. После Нового года не будет пробок, после Нового года всем будет нечего делать. После Нового года все ужасно устанут постоянно есть и есть, так что всем будет плевать, вкусный я испекла пирог или нет.

– Нет, ты просто скажи, ты в принципе не против?

– Но что случилось? Кто-то из девочек уезжает? Марлена все-таки решила умотать в Таиланд? – Марлена – самая воспитанная, тактичная и интеллигентная из нас – всегда справляла Новый год дома, но каждый год активно обсуждала возможность уехать справлять праздник где-нибудь далеко-далеко. И у таких упаднических настроений были свои причины. Все последние годы, с тех самых пор как Марлена со своей семьей переехала из небольшой квартирки на Остоженке в комфортабельный трехэтажный особняк в очень сильно ближнем Подмосковье, у нее с Новыми годами возникла неразрешимая проблема. Каждый год тридцать первого декабря на порог ее дома слетались родственники и друзья ее самой и особенно ее мужа Вани. Некоторые из вышеуказанных друзей и родственников заезжали вообще без предупреждения, говорили: «Мы не могли вас не поздравить. Мы только на пять минуточек забежали, по дороге. Перекинемся по рюмашке и поедем дальше». – После чего они доставали из багажников увесистые чемоданы, проникали внутрь дома и отказывались покидать периметр до тринадцатого января. После старого Нового года Марлена начинала демонстративно убирать свою большую, пушистую искусственную ель, и гостям ничего не оставалось, как все-таки уезжать.

В прошлом году Марлена рассказывала, как к Рождеству у них в доме не осталось из еды ничего, кроме консервов. Она сообщила группе товарищей, осевших в ее гостиной, о перебоях с продовольствием, так они – эти, с позволения сказать, товарищи, – только милосердно кивнули и сказали, что консервы – это тоже еда. За неимением ничего лучшего. И посоветовали Марлене не переживать и тащить консервный нож.

Так что в том, чтобы Марлена решилась улететь от такого счастья за тридевять земель – хоть бы и в Таиланд, – я не видела ничего странного. Я бы тоже свихнулась, если бы мне пришлось принимать ораву гостей из двадцати человек. Я с ребенком и собакой-то плохо управляюсь. Впрочем, Марлена – она совсем не то, что я. Марлена – она как Мери Поппинс, как мисс Совершенство. Только миссис, конечно. Когда я бываю в Марленином доме, я тихо щурюсь от чистоты и небесно-яркого света. Ее тарелки сухи и стерильны, а бокалы расставлены по местам в сверкающей чистотой стеклянной витрине, ее дети ухожены, у них всегда подстрижены ногти, выглажены рубашки, вычищены ботинки. Ее муж ужинает, держа вилку в левой руке, а столовый нож в правой, не потому, что он в гостях или к ним приехали в гости приличные люди, а потому, что ему так действительно удобно. Марлениной жизнью был бы счастлив жить любой из нас. До того, как я познакомилась с ней, я и не знала, что жизнь может быть такой… размеренной, вкусной, красивой и беспечной. Во всяком случае, когда на нее смотришь, создается именно такое впечатление.

– Нет, Марлена тут ни при чем. Она остается здесь, хотя и не рада этому. Между прочим, ее то, что случилось, просто потрясло. – Тут Бася выдержала приличествующую моменту паузу, дав мне осознать, что то, что случилось, действительно серьезно. Что это не какая-то там сплетня о том, что Арина Шарапова на самом деле – жутко толстая и красится так, словно надевает маску для Хеллоуина. Или что в ее доме чудесным образом исцелили кота – наложением рук. Все это – мелочи. А тут случилось что-то действительно потрясающее.

– Слушай, давай уже потряси и меня, – взмолилась я.

– Я думаю… надо встретиться, чтобы все обсудить и решить, что нам теперь делать, – сказала она, явно наслаждаясь моментом. Голос ее звучал торжественно и нетерпеливо одновременно. Было видно, что она уже близка к пику своего экстаза, но держится изо всех сил. Держать сплетню долго в себе Бася не умела и не могла.

– Я-то встретиться не против, – вздохнула я. – А когда вы хотите? У тебя же в декабре завал.

– У меня всегда завал, – строго поправила меня Бася. Она работала на телевидении. А все, кто работает на телевидении, почему-то существуют в постоянном режиме аврала и катастрофы. Так у них там, на телевидении, принято. Только через муки и подвиги рождаются наши сериалы, только через силу можно снять наши ток-шоу. Кстати, и выглядят они соответственно.

– Правда, придется печь пирог… ладно, придумаю что-то. Поищу рецепты в Интернете.

– Ты бы уже заканчивала свои эксперименты. Купи нам вишневый пай и все. Ты знаешь, что я люблю?

– Три вещи? – переспросила я. У Баси была дурацкая привычка все время говорить про три вещи, из которых формировались ее предпочтения. Один пункт всегда был неизменен – мужчины с каким-нибудь именем. Остальные два варьировались.

– Три вещи, – согласилась Бася. – Мужчин по имени Сергей, правильно сложенные футболки, и когда ты ничего не печешь.

– Это уж слишком!

– Не надо бы тебе ничего печь. На людях твои пироги испытывать просто опасно, – перебила меня она.

– Знаешь что, Бася, говори, что случилось, или я вешаю трубку, – обиделась я. Вот так всегда, стараешься, стараешься, а тебе в душу плюют. Все же пекут – и ничего, кушают и нахваливают. А между прочим, тоже, бывает, что подгорает или не получается.

– Ладно, не злись. Хочешь – пеки. Меня ничем не возьмешь, у меня на съемках иногда таким кормят – любой здоровый человек просто сдохнет. Однажды снимали эпизод за праздничным столом. Помню, снимали часов пять. Вся еда под софитами протухла, особенно курица или какая-то еще тварь в центре стола. Крылатая. Воняла, как сволочь. А актерам надо было изображать восторг и жрать ее, тухлую. Нас тошнило даже от одного взгляда на них.

– Так будешь говорить или нет? – нахмурилась я. Долго – тоже плохо. Можно и весь запал потерять.

– Сухих увела мужа у знаешь кого? – наконец разродилась Бася.

– Сухих? – вытаращилась я. – Анька Сухих? Наша Анька?

– Ну, я не знаю, насколько она теперь наша, – фыркнула Бася.

– Что ты имеешь в виду?

– А то! Она у Карасика мужа увела. У Карасика! – повторила Бася, чтобы я уже не сомневалась. Но я так и застыла с открытым ртом около кастрюли с подгорающей (естественно) овсянкой. С открытым ртом, с открытой кастрюлей и с широко открытыми глазами. То, что я слышала, было просто каким-то бредом собачьим.

– Не может быть, – ахнула я. – Ты перепутала. Может, она своего политика все-таки увела у жены? Может… Ты вообще откуда это все взяла? Стас и Карасик – прекрасная пара. Что ты выдумываешь?!

– Я? Я выдумываю? Да что ты такое говоришь, я же чистую правду, – забурлила Бася со всей яростью возмущенной души. – Да я своими глазами видела! Ты дослушай, что случилось…

– Что? Что ты могла своими глазами увидеть? У тебя же близорукость, минус три или минус четыре? Сколько? – Я почти кричала, меня переполняли эмоции. Карасик, мой Карасик, моя любимая, лучшая подруга, с которой я дружила с самого детства, дружила дольше, чем себя помню, с которой я сидела за одной партой все десять лет. Сашка Карасик, которая столько раз утирала мои слезы и склеивала мое в очередной раз использованное и поврежденное в процессе эксплуатации сердце. Да не может этого просто быть!

– Ты хочешь дослушать?

– Нет! – крикнула я. И бросила трубку. Хотя это, надо сказать, было глупо. Зачем надо отключать себя от первоисточника, если потом все равно придется все услышать из вторых уст. Потому что я, естественно, тут же перезвонила Марлене. Ей я могла бы еще хоть как-то поверить. Хотя… Стас и Карасик! Это же глупость какая-то. У них сын же! Она его так любит. Все терпит от него. Он же выпивает. Он же вообще-то у нее не ангел, это точно. Но и не подлец. Не мог он вот так. Или мог? Все-таки кто их, мужиков, разберет! Я перезвонила, хотя все еще было утро, было воскресенье, и Марлена тоже могла спать. Плевать. Впрочем, Марлена наверняка уже встала, надела какую-то красивую домашнюю одежду и приготовила завтрак – что-нибудь вкуснее горелой овсянки, которую моя дочь Эля ковыряла с отвращением, неодобрительно поглядывая на меня. И весь ее вид, взгляд ее карих очей был – «твою мать, что это?!». Я старалась не встречаться с ней глазами.

– Это правда? – я бросилась с места в карьер, не имея терпения на всякие там «привет», «как дела», «не отвлекаю». Марлена замолчала, повисла тяжелая мутная пауза. – Это правда? Бася сказала, что уже успела тебе сообщить. Может, она врет? Сколько раз бывало, несет и несет чушь.

– Это правда, – сказала Марлена с невыносимой печалью.

– Ты уверена? Бася же помело.

– Бася тут ни при чем. Ваня разговаривал со Стасом. Тот сам ему позвонил, просил помочь вещи забрать.

– Что? – я чуть не подавилась куском баранки, которую как-то незаметно для самой себя, чисто машинально засунула в рот. Вот так и набираются лишние килограммы.

– Ваня ему, конечно, отказал. Сказал, что занят. Это же наша подруга!

– Это две наши подруги, – уточнила я, заглотнув-таки баранку. – В голове не укладывается.

– У меня тоже, – вздохнула Марлена. Для ее тонкой чувствительной натуры вся эта ситуация была невозможна и невыносима. В ее мире, в ее семье, в ее роду до какого-нибудь сотого колена люди с нежностью говорили друг о друге, доживали вместе до старости и никогда не разводились. Впрочем, это я опять преувеличиваю. Такими, насколько я могу судить, были только ее собственные родители.

– Но что случилось? – спросила я и сразу поняла, как глупо звучит мой вопрос. Что случилось? Старая, как мир, история. Подруга подкинула проблем. Сухих – она давно уже метила замуж, только все ее выстрелы были мимо целей. То ли оружие у нее было не пристреленное, то ли просто не везло – мужики на нее велись, заигрывали, угощали коктейлями в барах, но все, знаете ли, не те, не те. А ТЕ обходили Сухих стороной, хотя она была и красива, и ухоженна, и без материальных, как говорится, проблем. У нее была собственная однокомнатная квартира, неизвестно, правда, как и откуда взявшаяся. Была и машина, правда, «Жигули», но зато какой-то хорошей модели. Кажется, двенадцатой. Правда, у нее сын Борька, десятилетний троечник и лоботряс, сам торчит у компьютера целыми днями и Марлениного сына подсадил. Впрочем, сын как сын. Все мальчишки такие. Но Сухих его кавалерам никогда не показывала. Говорила, береженого бог бережет. А теперь вот, значит, она и Стас Дробин. В голове не укладывается.

– Бася вчера вечером к Анне на массаж поехала. Знаешь, у нее все шея болит.

– Потому что она ею все время крутит, когда в чужие дела нос сует, – не удержалась я. Марлена хихикнула.

– И она на работе телефон забыла. Анна ей там, как потом выяснилось, обзвонилась. Десять неотвеченных вызовов. Хотела отменить сеанс, но Бася не ответила.

– Злой рок. В кои-то веки Бася была нужна – и не ответила.

– В общем, она приехала, а там у подъезда машина Стаса. Бася сначала подумала, что он просто перед ней приехал, ну… на массаж.

– Да уж, как я понимаю, Сухих его отмассировала. – Я никогда не любила Сухих. С тех пор, как Марлена притащила ее из фитнес-клуба, я так ее и не полюбила. Она была слишком спортивная, чтобы нравиться мне. Дело даже не в том, что она худая. У нас и Люська-Авенга худющая, и Бася, кстати, тоже вполне стройная. Только мы с Карасиком и Марлена вечно худели. Вернее, мечтали похудеть. Но Сухих была именно такая, какой нам всем никогда не быть, даже если бы мы вообще бросили есть, пить и только бегали по беговой дорожке. Сдохли бы, но так бы не выглядели. Она – накачанная, загорелая, со здоровыми эластичными мышцами, с длинными спортивными ногами. Сразу понятно, что такая девушка должна создаваться годами, с самого детства, чтобы и фигурное катание, и гимнастика, и бальные танцы – с грамотами и юношескими разрядами.

Уж как и почему Сухих стала массажисткой – не знаю. Думаю, она воспринимала фитнес-клуб как свое персональное брачное агентство. Она вообще все воспринимала сквозь призму возможного устройства своей личной жизни. Замуж она хотела страстно. Теперь выясняется, что настолько страстно, что даже решилась замахнуться на святое – на мужа подруги. Свинья свиньей!

Я у нее никогда ничего себе не массировала. Честно говоря, как-то вообще к массажу отношусь с настороженностью. И потом, дорого. Удовольствие, кусающее за карман. Но Марлена от ее массажа была просто в восторге. Всем ее рекомендовала. И все были в восхищении. Даже Карасик. Они, кажется, даже вместе с Сухих бегали одно время. Но за Сухих разве угонишься! Даже она старше моего несчастного Карасика на два года. Да, Сухих старше, язвительно подумала я. Старая накачанная лошадь.

– Да уж, отмассировала. Бася позвонила, Сухих вышла и сказала, что сегодня сеанса не будет. Что она не может. Тогда Бася спросила, а почему же Сухих сделала массаж Стасу. Та покраснела, как помидор, и тут из коридора вышел сам Дробин. Представляешь, в одних трусах! И сказал, что, если уж так надо, можно сеанс и провести. Он, мол, подождет на кухне.

– И Бася хлопнула дверью?

– Ну зачем? Это же Бася. Она пошла на массаж.

– Что? – возмутилась я.

– Она сказала: «Только чтобы узнать все детали».

– И узнала.

– Не то слово. Мы с ней вчера, наверное, часов до двенадцати говорили. В общем, у этих роман был уже полгода, не меньше. Сухих все объясняла, что Стаса вообще не уводила. Что он сам пришел.

– Какая оригинальная формулировка! «Не виноватая я, он сам пришел».

Подробности выяснялись. Оказывается, Карасик фригидна, не устраивала мужа в постели, не умела хорошо готовить… На этой фразе я искренне возмутилась:

– Знаешь, Марлена, я верю, что Сухих может что-то такое уметь в постели, чего никак не может уметь Сашка. Карасик буквально не сможет так изогнуться, как эта спортивная стерва. Но насчет готовки – я протестую. Это я не умею готовить. А Карасик готовит хорошо. Помнишь ее «Наполеон»?

– Конечно же, это придирки. Сухих просто пыталась как-то оправдаться. В общем, Бася как-то дотерпела до конца массажа и уехала.

– С истинно женской преданностью она мужественно долежала весь массаж до конца, – усмехнулась я.

– Бася любит три вещи – массаж, сплетни и мужчин по имени Владислав, – кривлялась Марлена, имитируя Басин голос.

– И мужчин вообще без имени! – добавила я. В этом вся наша Бася. Ради дела готова пойти на все, даже отдаться в руки массажиста.

– Потом она уехала, а Стас остался там.

– Но что он сказал? – спросила я, хотя надо было, конечно, спрашивать об этом саму Басю. Первоисточники читать лучше всего.

– Не знаю. Наверное, ничего, – хмыкнула Марлена.

– Так что, будем собираться перед Новым годом? Ты никуда не уезжаешь?

– Никуда, – вздохнула Марлена. – Все только приезжают ко мне. Знаешь, давайте уж тогда у меня соберемся. Вот только… ты не могла бы Карасику позвонить. А то я как-то боюсь. Мне кажется, она сейчас не готова, чтобы ей все сразу позвонили.

– А что, думаешь, все уже знают?

– Бася звонит со скоростью света. Точнее, раззванивает. Это же ее цель в жизни – обеспечивать население информацией. А тут такая новость. Круче нефти в мексиканском заливе.

– Так что, на той неделе? Во вторник? – По вторникам у Марлены был более-менее свободный день. Сын после школы шел на секцию по карате, а дочь пока еще была в младшей школе и оставалась на продленке.

– Вторник – это быстро, – заметила я.

– Надо ее поддержать, – добавила Марлена.

Вот такая она всегда. Знает, что нужно делать в той или иной ситуации. И какого цвета должны быть бумажные платки, которыми она станет утирать слезы брошенной мужем подруге. Причем все это у нее будет получаться легко и естественно, как будто в этом нет ничего сложного – подобрать вовремя платочки правильного цвета.

– Надо поддержать.

– На носу Новый год. Только я не знаю, как мы будем что-то праздновать. Все-таки такое событие. Все так грустно.

– Это точно.

– О, знаю. Надо мне Карасика пригласить отпраздновать Новый год с нами. И мальчишкам будет веселее.

– И это говорит женщина, которая чуть не улетела в Таиланд, только чтобы никого не принимать.

– Тут другой случай, – возразила Марлена. – Не понимаю, как Стас мог так поступить! И как теперь я буду смотреть ему в глаза?

– Купишь защитные очки, – пошутила я. Смотреть Стасу в глаза – теперь удовольствие сомнительное. Но Марлене было хуже всех нас. Ее муж Ваня Ольховский со Стасом Дробиным и работал вместе, и состоял, как это говорят, в близких дружеских отношениях. Стас был у него кем-то вроде личного помощника. И собутыльника. Понятное дело, Марлена и до этого ЧП не одобряла дружбы с легким оттенком похмелья. А уж как относиться к такому вот «коллеге» мужа теперь, Марлена не могла и представить.

– Так что нам-то делать со вторником? Будем готовить? Или просто посидим?

– Давайте не готовить, – я моментально одобрила такую правильную инициативу. Дело в том, что на всех наших вечеринках, которые на самом деле фактически являлись утренниками, так как происходили обычно между одиннадцатью утра и тремя часами дня, было принято приносить приготовленные своими руками вкусности. Каждая моя попытка изготовить вкусность разбивалась о стену опечаток и недостаточных объяснений в рецептах. Однажды я делала блинчики и перепутала страницу, распечатала что-то не то и зачем-то влила в тесто уксус и всыпала соду. Получилось странно. В общем, как уже всем понятно, я готовить не рвалась.

– Ну, не знаю. Надо с девочками поговорить.

– Уж это неизбежно, – кивнула я. Понятно, что сейчас Бася осведомляет всю нашу общественность о катастрофе и скандале в Карасиковом семействе. И что в Новый год и в период каникул мы будем обсуждать случившееся, публично позорить Сухих, будем спасать Карасика. Может быть, Марлена даже пригласит ее к себе на Новый год, а девочки скинутся, и мы купим ей какой-нибудь подарок. Как утешительный приз. Муж ушел, зато получите красивую коробочку с косметикой. В общем, Новый год обещал быть насыщенным и нескучным. И я с ужасом отметила, что меня это как-то даже не то чтобы радует. Как можно, ведь Карасику моему плохо! Но такая насыщенная общественная жизнь в новогодние каникулы обнадеживает. Новогодние каникулы – они невыносимо длинные и скучные. Столько холодных зимних дней подряд, и садик будет закрыт. Завтраки, обеды, ужины, прогулки, катание на санках и коньках, укладывание Эли спать, причем не только вечером, но и днем. Нет, больше выходных я ненавидела только каникулы. Мне кажется, меня поймут все, кто успел побыть матерью. Каникулы – самое для матери тяжелое время в году.

– Нет, надо все-таки что-то такое устроить, чтобы как-то утешить Сашу, – в конце концов решила Марлена к моему глубокому разочарованию. – Так ты ей позвонишь?

– Ну, конечно, – вздохнула я. Конечно, позвоню. Куда я денусь. Телефон сегодня раскалится, это уже однозначно. Нет, ну какой Стас подлец! Он что, не мог уйти из семьи после Нового года? После Нового года нет пробок, делать нечего и все уже больше просто не могут есть. Определенно, первостатейный негодяй!

Глава 2,

в которой мы застываем в немой сцене

К

онечно, Бася пришла первая. Я пришла за десять минут ДО назначенного времени, а Бася не просто уже была там. Когда я зашла в прихожую Ольховской, Бася вышла меня встречать с чашкой кофе в руках и (конечно же) в больших меховых тапках, которые я тоже ужасно люблю и из-за которых мы с ней всегда негласно конкурируем. Марлена уже многократно клялась купить вторые точно такие же тапки, чтобы мы перестали отнимать их друг у друга, но… обещанного три года ждут. Да и тапки эти она, кажется, купила по случаю в одном из бутиков Милана. Вряд ли она вообще когда-нибудь сможет второй раз найти что-то подобное. Так что в нашем с Басей случае, буквально, кто первый встал, того и тапки. Вернее, кто первый пришел.

– Что, пробки? А где Карасик? – спросила Бася, довольно улыбаясь. Чисто кот, сожравший сметану. И потерла ножкой о ножку, в моих тапках. Бася, Бася…

– Она с Авенгой приедет, – хмуро ответила я.

– С Авенгой? Но тогда она только через пару часов подъедет, – нахмурилась Бася.

Она, по всему видать, уже истомилась в ожидании шоу. А оно, как известно, не может начаться без главной звезды. В нашем случае Сашки Карасика. В самом деле, мы можем до мозолей на языках обсуждать ее «ситуацию», но пока она сама не приедет, нам некого утешать, успокаивать и учить жизни. У каждой из нас уже был готов свой рецепт выхода из кризиса. Каждая была готова разделить горе, принять меры и все такое. Но если Сашку подвозит Люська-Авенга, это действительно надолго. Авенга вовремя не приезжала никогда.

– Я ей предлагала подъехать за ней. Но она сказала, что это глупо. Авенга же с ней в одном подъезде живет. Вот она ее и повезет.

– Слушай, а почему Карасик так и не научилась водить? – спросила Бася. Вопрос был риторический. Сашка уже много лет постоянно говорила о том, что это надо сделать, даже грозилась пойти в автошколу. Но рядом была я, была Ольховская, потом, опять же, Авенга. И Стас тоже ее регулярно возил в магазины. Возможно, такая схема была вполне Сашке удобна, вот она и не спешила сесть за баранку. Как ни крути, а в езде по нашей многострадальной Москве большого удовольствия не кроется.

– Галочка, это ты? – крикнула Марлена откуда-то из глубин своего необъятного дома. – Кофе будешь?

– С удовольствием! – прокричала я в ответ, скинула свои весьма поношенные зимние сапоги и влезла в одни из множества стоящих в прихожей пластиковых тапок, не преминув при этом неодобрительно покоситься в Басину сторону.

– Может, тебе дать эти тапки? Хочешь, поменяемся? – тут же елейно предложила она, прекрасно зная, что я откажусь. Такой уж у нас код вежливости. Не снимать же друг с друга тапочки, в самом деле. Я улыбнулась.

– Нет, мне без разницы, в какой обуви ходить. Не беспокойся.

– Ну, славно, – снова осклабилась Бася. – Что ты принесла? Я сделала киш с семгой. Это такой как бы омлет с овощами и тестом. Пробовала такое?

– Киш? Нет, не пробовала. Звучит прикольно. Сложно делать?

– Пара пустяков, – пожала плечами Бася. Она, хоть и не имела никакой семьи, в смысле, мужа или детей, но готовила очень даже неплохо. Только вечно что-то такое странное. Хоть бы этот киш. Может, это и вкусно – омлет с рыбой, но мне бы в голову не пришло такое сотворить. Я всегда иду прямой дорогой: пеку шоколадный пирог. Все девочки любят шоколад. Все девочки любят пироги. Так что с вечера я намесила на паровой бане ингредиенты, запекла корж (он вышел почему-то каменным и тонким), залила его кремом и запихнула в холодильник.

– А у меня пирожные, – сказала я, достав из пакета замотанное в фольгу блюдо.

– Пирожные? Круто, – Бася с сомнением покосилась на пакет. Да уж, пирог превратился в пирожные, хоть это совершенно и не предполагалось. Ведь как все хорошо начиналось! В кои-то веки пирог у меня получился. Жестковат, но съедобен, что уже само по себе – достижение. Даже Элька оценила мой шоколадный крем, когда вылизывала кастрюлю, так что я вполне обоснованно рассчитывала на успех. Я хотела поразить если не Марлену, то хотя бы Карасика. Я даже присыпала пирог специальной цветной марципановой крошкой. Подумывала написать на пироге «Все мужики – козлы!», но не придумала, чем сделать надпись. Каково же было мое удивление сегодня утром (за пять минут до выхода из дома), когда я узрела свой пусть и жесткий, но вполне шоколадный и съедобный пирог надкусанным с двух сторон. Вернее, даже не надкусанным, а значительно отъеденным и восстановлению не подлежащим. Представляете себе сырный круг, на который напали крысы? И в ровном контуре неровные неравномерные провалы со следами зубов? Прямо наш случай.

– Это что? – крикнула я, с ужасом разглядывая пустоты в пироге. – Элька!!!

– Мамочка, это не я, – ответила дочь даже раньше, чем поняла, в чем, собственно, дело и в чем конкретно ее обвиняют.

– А кто? – я сузила глаза и уставилась на невинно хлопающую глазами дочь. Я жаждала правды.

– Влаги, – подумав, ответила она.

– Враги, значит? Что, пришли татаро-монголы и отъели мой пирожок? – ерничала я.

– Кто? – искренне озадачилась Эльвира. Хитрая, но эрудиции в ее неполные пять лет еще не хватает. Впрочем, ее папаша, мой несостоявшийся (слава богу) муж, и в тридцать эрудицией не блещет.

– У тебя шоколад на щеке, – соврала я, и дочь тут же попалась, принялась вытирать щеку и краснеть.

– Вкусно. Зачем ты его унесешь к подлугам? – обвинительно спросила она.

– К «подлугам» я его унесу, а потом принесу почти все обратно, как обычно. Ты не могла подождать немного? Все равно мы бы там все не съели, – причитала я, расстроенно бегая вокруг изуродованного и почти безвозвратно утерянного пирога. В общем, пришлось доставать другое блюдо, вырезать отгрызенные части, придавать пирогу форму пирожных и надеяться на лучшее. На то, что Марлена приготовит что-то сногсшибательное, как всегда, и никто не станет придираться к моим обрезкам. Собственно, так и случилось.

– Смотрите, – сказала Марлена, приоткрывая для нас с Басей дверцу своего двухкамерного холодильника.

– Вот это да! – присвистнула Бася.

Там, на идеально чистой стеклянной полке похожего на райские кущи холодильника стоял, занимая практически все пространство, большой прямоугольный торт, покрытый волнами густого бежевого крема и кокосовой стружкой. Я поняла, что спасена. На фоне такой красоты на мое блюдо никто даже не посмотрит. Правда, легкий укол зависти все же отозвался в сердце. Вот как она это делает! Да еще так, что создается впечатление, будто это вообще нетрудно. Что это – пара пустяков.

– Думаешь, Сашке понравится?

– Наш Карасик на такое точно клюнет, – Бася рассмеялась и, кажется, облизнулась.

– А кстати, где они?

– Ну, Авенга, как всегда, опоздает. Это можно даже не сомневаться, – фыркнула я.

– Интересно, а к своим клиентам она тоже вот так приходит, с опозданием в час? – пожала плечами Марлена.

– Тут как раз все просто. Она всегда может сказать, что ее задержали духи или ей было видение и она выходила в потусторонний мир, где время течет с другой скоростью.

– Нет, я не понимаю, как ее клиенты-то такую пургу глотают? – хмыкнула Бася.

– Бася, кто бы говорил, – вмешалась я. – Не тебе ли Люська снимала венец безбрачия?!

– Ну, и не помогло, – Бася возмущенно задергалась.

История с Любасиным венцом безбрачия всех немало повеселила в свое время. Бася же у нас – киношница. Работает в телеиндустрии, курит, как паровоз, питается шоколадными батончиками и постоянно кому-то звонит и куда-то спешит. В общем, адекватная девушка. Но когда ей довелось снимать сюжет про колдуний-целительниц, она сразу и по полной программе развелась на все трюки нашей Люськи-Авенги. Почему Авенги? Да потому что у любой уважающей себя ведьмы должно быть какое-то такое имя. Не может ведьма, в колдовской среде известная как «магистр высшей лиги, потомственная колдунья в пятом поколении, ведунья и целительница», зваться Люськой.

Это как-то несолидно. И на вывеске плохо, и в газете – в разделе объявлений. Вот наша Люська и придумала быть Авенгой. Когда начинала работать, как она рассказывала, вообще провозглашала себя ИО упокоившейся с миром Ванги, и это прокатывало почти всегда. А что? Авенга – Ванга. Похоже? К тому же имя на букву А – дополнительная польза. В разного рода алфавитных списках ты будешь в первых рядах. Все это наша будущая провидица учла и не забыла. Так же как и зарегистрировать свою потустороннюю деятельность в качестве предпринимательской, чтобы платить пониженные налоги и обелять полученные с помощью черной магии деньги.

Так вот, Бася нашла нашу Люську и снимала ее в сюжете. Люська была хороша. В длинном черном мешке с капюшоном, с шаром в руке, с длинными кривыми тонкими пальцами, с ее самоуверенностью и низким хриплым (предположительно от курения) голосом она была чистая ведьма. И говорила легко, не напрягаясь: «У вас на этом доме наложено вето, здесь энергетическая дыра поглощает зеленый спектр энергетики. У вас есть астральный клон, он забирает удачу, вам надо пройти обряд инициации». А потом спокойно объявляла стоимость услуги по инициации и прочему. С допуслугами выходило недешево, но так убедительно, что впечатлительная Бася уже после всех съемок пришла и долго-долго снимала с себя венец безбрачия, который у нее обнаружила Авенга прямо на съемках. Венец не сняли, но зато подружились. Оно и понятно. Авенга – колоритнейший персонаж.

– Потому что ты жабу не дожарила. Слопала сырой, – мы с Марленой рассмеялись, а Бася насупилась и принялась нервно болтать под столом ногами, обутыми в мои тапки.

– Главное, чтобы в этот потусторонний мир не затянуло по дороге и нашу Сашу. Кстати, почему Авенга никогда не звонит? Мы-то на ее россказни не поведемся.

– Может, позвонить? – предложила Марлена. Я достала телефон и набрала номер Карасика. Абонент был недоступен. И в выходные нам не удалось поговорить, она все бросала какие-то отговорки и ссылалась на занятость. Честно говоря, было немного обидно, что она как-то отдалилась от меня в последнее время. Все-таки мы с ней были лучшие подруги с самого детства.

Если зрить в корень, то мы с Карасиком вообще были праматерями всей нашей тусовки. Она с нас началась, мы были ее родоначальницами, а уже потом на нас, как бусы на нить, нанизались остальные девочки. Басю вообще притащила со съемок Авенга после того, как полгода стригла с нее купоны как с клиентки. Не понимаю, кстати, почему Бася на нее не обиделась за это. Все-таки Авенга реально что-то может. Какое-то нейролингвистическое зомбирование или гипноз, как цыгане на вокзалах. Но Бася так и не потребовала своих денег обратно. Наоборот, бегала за Авенгой, как за своим личным пророком. Даже когда уже познакомилась с нами и начала прозревать, видеть за Великой Авенгой Людмилу Жилину, женщину, в поте лица зарабатывающую на сытую безбедную жизнь.

Авенгу притащила Карасик, так как они были соседками по подъезду. Авенга переехала в наш район, когда забеременела и вышла замуж за весьма сомнительного мужика, в котором мы так и не разобрались за пять лет. В общем, беременная Авенга переехала к нам, точнее, к Карасику в подъезд. А мы с Карасиком и сами в этот период времени были в почти идентичной степени беременности. Что может сблизить женщин больше, чем совместная беременность, а потом и роды, и коляски, и пеленки, и колики, и… миллион других вещей, которые случаются с любой молодой матерью и которые никому, кроме нее, не интересны.

К слову сказать, Авенга – баба неплохая, если не вникать в ее колдовские заморочки. Да, в другое время в другом месте гореть ей на костре. Но в современной Москве колдовство являлось таким же нормальным предпринимательством, уважаемым делом, с лицензией, уплатой налогов, с оборудованием и спецодеждой. Люська даже отчеты сдает. Ее деятельность называется «услуги».

Марлену тоже приволокла Сашка Карасик. Ее старшенький Серега с Марлениным сыном вместе занимались карате. А потом именно Марлена затащила нас в фитнес-клуб. Как-нибудь позже расскажу, как мы занимаемся фитнесом. У нас свой метод. Не могу сказать, чтобы он работал, но он у нас есть. Марлена говорит, что главное в этом деле – методичность и последовательность.

И, наконец, уже Марлена притаранила Аньку Сухих, так как сблизилась с ней на почве массажа. Такие вот внутренние линии, такие вот связи. Но изначально были только мы с Карасиком. Мы сидели за одной партой в школе, мы вместе делали или, скорее, не делали уроки, вместе прогуливали физкультуру, подделывая записки от родителей. У нас даже была одна собака на двоих. Хотя завести собаку хотела Сашка, в итоге ее собака жила у меня. Почему? Дело в том, что Карасик нашла на улице щенка. Бог его знает, какая порода. Дворняга, но симпатичная, похоже, в прошлом родителей щенка не обошлось без овчарки.

Черный в крапинку нос был похож на бублик с маком, так что мы его так и назвали – Бублик. Она как увидела ее, эту собаку, так и не смогла от нее отойти. Мы сидели, целовались со щенком, скормили ему несколько булок и мороженое. Почему-то купить колбасы нам тогда не пришло в голову. Впрочем, Бублик всегда одобрял мучное и жирное.

– Я заберу его домой, – категорично заявила Сашка. И забрала. Но дома в тот момент был Карасик-папа, который сказал, что лапы этого щенка не будет в его доме. – Но почему? – Сашка кричала и плакала одновременно. Я тоже подвывала, но Карасик-папа в свойственной ему убийственной манере пояснил, что собаку следует убрать немедленно ради собачьего же блага. Он сказал, что (цитирую) ни одна собака в здравом уме не захочет принадлежать такой безалаберной и никчемной хозяйке, как его дочь Саша, которая не может даже за собой следить и себя вовремя выгуливать и кормить.

– Я буду делать все!

– Ни одно твое слово не стоит воспринимать всерьез, – отмахнулся от нее папа-Карась. – Ты никогда не отвечаешь за свои слова. Ты вообще у нас уродилась такая… бесполезная. Давай, уноси этого щенка, пока не пришла твоя мать с новой аллергией.

– Куда?

– Не знаю. В приют для собак. На помойку. На мясокомбинат. Только подальше отсюда!

Да уж, у Сашки Карасика был и есть своеобразный папаша. В общем, щенка пришлось уносить. Сашка сказала, что, если мы не придумаем чего-нибудь немедленно, она покончит с собой. Щенка принесли ко мне. Мой папа сказал, что если этот щенок согласится питаться тем, что готовит наша мать, то пусть остается – смелый и мужественный зверь. «Умение» готовить у нас в роду семейное. Мама стряпала откровенно плохо… Хорошо, что папа, в прошлом военный, не придавал еде большого значения. Он говорил, что после стольких лет армейской столовой ему уже ничего не страшно. Однажды в его части случилось ЧП. На обед ему принесли мясной гуляш, на одном куске которого, весьма значительном по размеру, обнаружилась странная надпись «МБ-82».

– Что это? Штамп мясокомбината? – заинтересовался мой папа, тем более что и на вкус гуляш показался ему странноватым. После отмывания в хлорированной воде и скобления страшная правда вылезла наружу.

– Это татуировка! – с ужасом прошептал его старпом. – Не хватает буквы Д. Тогда будет «ДМБ-82».

– … – папа долго молчал. Потом деловито спросил старпома: – То есть ты хочешь сказать, что у нас в части сегодня на обед гуляш из призывника?

– Из дембеля, – кивнул старпом, и зрачки его расширились от внезапного открытия.

Они принялись лихорадочно прикидывать, солдата какого взвода могли слопать и даже не заметить его отсутствия. И что теперь делать, куда бежать, чтобы не получилось огромного скандала. Слово «каннибализм» в Советской армии так и витало в воздухе. Надо ли говорить, что папочку, по его собственным словам, вывернуло наизнанку трижды – он плохо переваривал младший воинский состав. Дальше вызвали повара. Смотрели ему в глаза, искали у него совесть. Тот побледнел и дал пояснения:

– Это свинья. Клянусь.

– Ага, – кивнул папа. – Свинья – дембель? Что ж, получается, что отстрелялась она. Верно?

– Правда – это свинья. Пацаны учились татушки делать. Ну, не на себе же! Вот и попросили поросенка. На время. Кололи на ней, а потом, видать, мы не все срезали. Проморгали как-то татушку.

– Боже мой! – рассказывал папа. – Вы не представляете, какое это было облегчение. Я потом месяцев пять мяса не мог есть. А вы говорите – наша мама. Даже мамина стряпня – ерунда. С ней я хотя бы уверен в ингредиентах.

Щенок есть мамину еду согласился, хоть и не без раздумий. Он минут пять стоял и с недоумением смотрел на миску с мамиными котлетами, которую мы поставили перед ним. Впрочем, появление сухого корма во многом облегчило участь Бублика. Он прожил в нашем доме почти пятнадцать лет, после чего счастливо умер в своей постели (вернее, в папиной) под наши общие рыдания. Карасик все пятнадцать лет считала Бублика своим, мы с ней вместе его выгуливали, она его дрессировала. Мы с ней были практически как сестры. Причем у меня была своя собственная, реальная сестра Олечка, но с ней я и близко не могу быть так откровенна, не могу рассчитывать на поддержку, а вот с Карасиком – могу. Ольга – она как явление природы, как стихийное бедствие. Рядом с ней лучше было не находиться, а то могло случайно зацепить и разорвать в клочья. Причем она была такой с самого момента, когда ее принесли из роддома.

С Карасиком у нас было взаимопонимание. Правда, Карасиком она перестала фактически являться, когда вышла замуж за Дробина. По паспорту она – Дробина, но для меня она навсегда так и осталась Карасиком.

– Девочки, я еще сделала салатик. От него точно не поправишься, он из сельдерея и тунца, – продолжала щебетать Марлена. Как же повезло ее мужу жениться на такой вот женщине. У него, наверное, карма хорошая, или он много старушек в детстве через дорогу перевел.

– Ой, ну что ты столько всего наготовила, – «возмутилась» я, хотя так бывало всегда, когда мы собирались у Марлены. Такая уж она была хозяйка. Это мне в ней и нравилось. Она была мой идеал. Мне вообще многое у них нравилось, в доме Ольховских. Во-первых, то, что это дом. Во-вторых, огромная, длинная, во всю стену, кухня с какими-то невероятными штучками-дрючками. В-третьих, большой, на восемь человек, обеденный стол. Я представляла, как вся семья Ольховских собирается за ним и ужинает, подвязавшись белоснежными накрахмаленными салфетками. Однажды я попыталась нарядить так же к ужину Эльку. Она в отместку перевернула на пол купленную мной к этому случаю супницу. Отмывали неделю.

– Ерунда. Вот твой кофе. Ну, рассказывай. Ты с ней говорила? – Марлена вручила мне изящную белую чашку и села напротив. В изящном шелковом платье, в тапках-туфлях с кожаными пряжками, с браслетами на тонких запястьях. Красивое, чуть подкрашенное лицо выражает обеспокоенность.

– Почти не говорила. Она была в таком состоянии…

– Могу себе представить, – вздохнула она.

– Ну и где их носит? Может, наберешь еще разок? – злилась Бася.

Конечно же, пока не придет Карасик, мы за стол не сядем. А тут такой торт, такой салатик. Еще и киш с чем-то там. Что за имя для еды – киш. Только голубей отгонять.

– Не отвечает.

– Позвони Авенге. Пусть кончает общаться с духами, сажает свою задницу в свой старый «мерс» и тащится сюда. Мы бы уже сто раз сами за Сашкой съездили.

– Может, что-то случилось? – начала было волноваться Марлена, но в этот момент дом завибрировал, зазвонил мелодичным громким переливом и на экране видеодомофона появилось худое нетерпеливое лицо Люськи с традиционной сигаретой между зубов.

Мы побежали открывать двери. Авенга влетела в прихожую на третьей передаче, полы ее дубленки развевались, рыжие волосы тоже, сама она явно с трудом затормозила, а то бы так и кружила по холлу без остановки. Мы огляделись в недоумении.

– А… где Карась?

– Не поехала, – выпалила Авенга и сбросила дубленку на руки Марлены.

– Что? Но как это?

– Меня спрашиваете? – изумилась она. – Откуда я знаю.

– Интересная постановка вопроса, – Бася скривилась и развернула корму обратно в сторону масштабной Марлениной кухни. Я поплелась за ней. Авенга каким-то образом обогнала нас на повороте и плюхнулась на стул во главе стола. Марлена осталась в прихожей – вешать дубленку.

– Я зашла за ней, предложила ей навести на Сухих порчу, сказала, что мне еще надо будет заправиться по дороге. Бензин подорожал, черт знает что.

– Авенга, ты можешь говорить по порядку? – возмутилась я.

– А я как говорю? Бензин подорожал, а еще, говорят, будет акциз…

– Что она сказала? Она, Карасик?

– А она сказала, что очень извиняется, но не может никак поехать сегодня к Марлене.

– Но ты спросила хоть, почему?

– Конечно! – Авенга вытащила сигареты из своей странной сумки-торбы с росписью и вышивкой в каких-то символически-магических традициях.

– И что?

– Она сказала, что объяснит потом. Передала вам всем привет.

– Привет? – в полнейшем изумлении оцепенели мы.

– И еще передала печенюхи. Где же они? А, я в машине забыла, – Авенга дернулась, но все мы хором зашипели на нее, что, если она двинется с места, мы сами ее «попортим» так, что снимать порчу потом будет травматолог.

– Но как она могла не поехать? Мы же собрались тут из-за нее. Может, у Карасика травма? Может, надо к ней туда ехать? Она ничего не может с собой сделать? У нее же дети! Как она выглядела!

– На самом деле она выглядела… занятой. У меня было ощущение, что она вообще куда-то спешила. Слушайте, у кого-нибудь зажигалка есть? Я свою тоже, кажется, в машине забыла. Вы кофе пьете? Мне нальете? – Она говорила быстро, меняла тему молниеносно, постоянно забывала, что в доме Ольховских все равно не курят. Иногда у меня возникало такое ощущение, что Авенга – это экзотический дикий зверь, точнее зверек. Не то чтобы тигрица или леопард. Что-то вроде шиншиллы. Маленькая, верткая, издалека похожа на хорька, но приглядишься и увидишь странную своеобразную грацию. И шубы из них прекрасные. То есть есть в них что-то беззащитное, несмотря на все зубы и когти.

– Но ты что, просто так и ушла? – озадаченно допрашивала ее Бася.

– А что мне, курить у форточки, плеваться в мусоропровод? Чего мне было ждать? Так что, вам печенье нести?

– Так, надо срочно ехать ее спасать, – подвела итог Бася.

– Да? А вдруг ее вообще дома нет, – возразила Марлена, которой наверняка никуда ехать не хотелось.

– А вдруг она сейчас вены себе порежет? – нарисовала кровавый сценарий киношная Бася.

Вообще, надо сказать, у нее давно уже заметны следы профессиональной деформации. Если ты все время работаешь над дикими сюжетами, снимаешь бессмысленные пафосные ток-шоу про маньяков, брошенных женщин и банды подростков, то перестаешь отслеживать грань между реальностью и тупым телевизионным вымыслом.

– Что ты такое говоришь, с ума сошла? – возмутилась Марлена, а я бросилась к телефону.

– Говорю вам, ничего с ней не случится, – бросила Авенга торжественно и даже немного высокопарно.

– С чего ты взяла? У тебя было видение? Тебе руны сказали? – юродствовала Бася. Тут я услышала в трубке долгие гудки, громко зашипела и принялась махать руками.

– Я дозвонилась, заткнитесь.

– Алло? – ответила Сашка через десять гудков. Голос был… скорее сонный или усталый, но не такой, какой должен быть у подруги, которую ждут с пирогами, а она не пришла.

– Ты как? Мы все волнуемся.

– Я в порядке, – Карасик встрепенулась. – Вы зря нагоняете панику. Мне просто нужно было срочно в одно место поехать. Честно, я очень извиняюсь, но это было правда важно.

– Да? Ну, хочешь, подъезжай попозже. Мы будем тут еще часа три, – я глянула в сторону Марлены, и та бодро закивала. В конце концов, раз уж мы все тут так удачно собрались, не расходиться же. К тому же пироги. И «пирожные».

– Нет, я не смогу. Я… я позвоню, ладно? – попросила она отчужденным, каким-то закрытым, застегнутым на все пуговицы голосом. И повесила трубку. Я автоматически сказала молчащему аппарату, что да, позвони, мол. И сообразила, что меня уже никто не слышит.

– Ну что? Говорю тебе, она какая-то не в себе. Ей вообще не до нас. Может, даже и не до мужа. В конце концов, мужик же. Ушел, пришел… – Авенга пожала плечами и, ни добавляя ни слова, зачерпнула себе салата и положила на чистую тарелку с изящной каймой.

Так, получается, мы начали кушать.

– Странно все как-то, – сомневалась я.

– Нормально, – бросила Авенга, покосившись на коридор.

– Тебе все нормально, ты же вообще привыкла жить в параллельных мирах, – едко заметила Бася. Но в ее словах была и доля истины. Авенга была странной. Вся в целом, вместе со старой ужасной машиной, с непонятным мужем, который иногда исчезал на месяц, а иногда приходил и улыбался, предлагая вложиться в очень выгодное дело. Ее работа, ее клиенты, карты и кофейная гуща, ее прошлое, о котором мы за пять лет так ничего и не узнали… она была странной, уж это определенно. Она встала.

– Давайте я все же принесу печенье. А то оно у меня в машине обледенеет.

– Ну, неси, – кивнула Бася, а Марлена, вздохнув, достала торт. Мы сели и некоторое время ели молча, просто не зная, что сказать. Потом, конечно, первой подала голос Бася:

– А знаете, мне кажется, он от Сашки всегда как-то немного погуливал.

– Кто? – спросили мы хором.

– Дед Пихто, – фыркнула она.

– Стас? – вытаращилась я.

– Да, Стас. Я видела такие, знаете, приметы. Он приходил и уходил, переодевался посреди дня. Никогда не оставлял телефон. Есть такие знаки, на которые надо бы обращать внимание. Но Сашка, она всегда была раззявой. Да? – Басе требовалось одобрение, чтобы продолжать разговор в таком контексте. Авенга молчала, Марлена тоже, а я была слишком зла на Карасика, поэтому кивнула и добавила от себя:

– Нельзя быть такой вареной. Мужики – за ними нужен глаз да глаз. И потом все-таки надо за собой следить. А то выйдут замуж, и все. Халат, тапки, журнал «Садоводство».

– Ну, девочки, не уверена, что мужчину можно удержать, если не носить халат, – усомнилась Марлена.

– Да, но ты-то вот в платье. И дом у тебя сияет. А в Карасиков дом иногда войти страшно. Разве это нормально? – продолжала я, хоть мне и было немного стыдно… в глубине души. – Нет, я не оправдываю Стаса. Это просто свинство. И потом, у них же дети. И все же… мне кажется, тут не все так уж просто.

– Может, и гулял, – вдруг высказалась Авенга, заглянув в Марленину чашку из-под кофе.

– Это что, ты там прочитала? А что там еще пишут? – моментально заинтересовалась Бася, пытаясь сунуть нос в чашку.

Но там, если чего и было написано, видно было только Авенге. Да и то наверняка она просто всегда придумывала все эти «дальние дороги», «неожиданные известия». Впрочем, мы не жаловались. Всем нравилось, как она гадает. В прошлый раз мне она пообещала «самый странный роман в моей жизни», который придет оттуда, где он уже давно меня ждет. Супер? Вот поэтому-то и не иссякает поток ищущих Авенгиных услуг дам. Умеет она ввернуть пару загадочных слов.

– Ничего не пишут, – фыркнула Авенга, продолжая с интересом вглядываться в чашку. – Пишут, что все будет зашибенно. И вообще, я не на работе, так, решила размяться.

– Мне тоже погадай, – попросила я. – Разомнись на мне.

– Я вообще считаю, что Стас Дробин жил с ней из-за сына, – подлила масла в огонь Бася.

Марлена положила всем по куску торта и подлила чаю.

– И что? Это повод теперь вот пойти и переспать с ее же подругой? – возмутилась хозяйка дома.

Разговоры, разговоры, разговоры. Все мы не прочь почесать языки. А все равно, когда я уезжала от Марлены, меня не покидало чувство, что сегодня я сболтнула что-то лишнее. Нечасто, но такое со мной бывает. Ничего не могу с собой поделать. И вообще – куда это годится, когда три взрослые женщины бросают все дела и бегут, чтобы утешать одну конкретно пострадавшую брошенную подругу, а она не является за этим утешением! Это разве по-человечески? Это по-дружески? Ну так пусть и не жалуется. Но, впрочем, я бы очень не хотела, чтобы Карасик каким-то образом узнала о наших сегодняшних разговорах. Ну, просто так. Зачем? Меньше знаешь – лучше спишь.

Глава 3,

в которой я играю несвойственную мне роль

Считается, что Новый год – это семейный праздник, верно? А моя семья – это пожирательница пирогов Элька, и только. Технически, я имею в виду. Мать и дитя, без мужа (хвала небесам) и, соответственно, свекрови, тещи и прочих членов семьи. Именно в таком составе я изначально собиралась праздновать этот светлый праздник. Хотя почему светлый? Темень же, ночь на дворе. Спать хочется. В общем, думала, посидим с Элькой, наряженной в костюм снежинки, который я купила (а всем сказала, что сшила сама, предусмотрительно срезав бирки) для садовского утренника. Посидим, съедим покупную селедку под шубой, чтобы не рисковать желудками, выпьем чаю с тортом, сожжем что-нибудь… Я имею в виду бенгальские огни. Или какие петардочки с балкона запустим – и всего делов. Но не тут-то было.

Первым пришел и самодобавился в список гостей Тимка. Сейчас вы спросите: а это еще что за ком с горы? Ответить на этот вопрос будет непросто. Тимка – это Тимка. Человек, которого как-то прибило к нашей с Элькой не хлебосольной квартире, хотя быть его тут никак не должно бы. Изначально Тимка чинил моего «старика». Конечно, мы виделись часто. Моему старику в обед сто лет, а точнее, скоро будет двадцать. Тимка считал, что его давно пора уже сдать на свалку или хотя бы на органы, хотя тут же уточнял, что не дай бог кому эти органы достанутся. Не видать тому больше счастья.

– Знаешь что. Со своей рухлядью можешь делать что хочешь – хоть под пресс засовывай, а мне пока что еще рано нового брать. Да и не в том я финансовом положении. И вообще, он же немец. А они по сто лет живут.

– Да, только их в этом случае натирают вазелином и выставляют на показ как раритеты. И потом, «Опель» – не та марка, чтобы ее выставлять для будущих поколений. А уж твоей машине этого и подавно не светит.

Тимофей вообще-то к «Опелям» относился вполне уважительно. Хорошая марка. Хорошие машины. Но не к моей. Так уж получилось. С самого знакомства, причем и со мной, и с моим «стариком», он проникся некоторыми сомнениями на наш счет. Это и объяснимо. Познакомились мы с Тимкой где-то года три назад. Я тогда своего «старика» только купила, год где-то, как жила с ним… Горя не знала. Машина, хоть и досталась мне старой, а бегала, как молодая. А тут, как назло, что-то начало с ней происходить. То кондиционер откажет, то что-то под капотом начинает чихать и кашлять. И вонять. А последней каплей в моей чаше терпения стало то, что переключать ручку скоростей стало почти невозможно – тяжело в прямом, физическом, смысле этого слова. Это притом, что машина у меня с коробкой-автоматом. И не должна бы никак упираться и сопротивляться переключению. В общем, после очередного поединка по типу армрестлинга с ручкой переключения передач я, злая и мрачная, заехала в первый попавшийся сервис, призывавший к себе клиентов с помощью от руки написанной картонной вывески «Сервис». Так я познакомилась с Тимкой.

– На что жалуетесь? – спросил он совсем тем же тоном, что и я спрашиваю у своих пациентов в поликлинике.

– На машину. Она барахлит.

– Что вы говорите, – удивился он, дергая за всякие ручки. Я стояла рядом, переминаясь с ноги на ногу, и обдумывала вопрос: стоило или нет поискать более приличное место для ремонта, или старый гараж с ямой меня реально устраивает?

– Я говорю, там стало трудно ручку дергать.

– А когда вы масло в коробке меняли? – спросил он, и тут на меня нахлынуло смутное воспоминание.

– Масло? – переспросила я, а перед глазами встало лицо мужичка, продававшего мне эту машину года полтора назад. Его губы произнесли что-то, кажется: «У нее скоро триста пятьдесят тысяч». «Тогда поменяете масло», по-моему, он добавил.

– Да, масло. И фильтры. И тосол, – перечислял Тимка, с интересом изучая выражение моего лица.

– Ну… как бы… а что, пора?

– А когда было последнее ТО?

– Что ТО? – переспросила я. – Что именно ТО?

– Вы масло хоть раз меняли? – нахмурился Тимка, но через несколько секунд сделал весьма выразительный жест рукой, отвернулся и принялся копаться в машине. В итоге выяснилось, что моему «старику» удалось некоторое время возить меня вообще без масла в коробке передач. Да и в двигателе было, по его словам, не столько масло, сколько мазут.

– Это плохо или хорошо? – старалась понять я проблему.

– Это хорошо, что у вас машина по дороге не развалилась. А теперь, раз уж вы такая удачливая, вам бы надо тихо залить все положенные жидкости в тачку, аккуратно натереть ее воском, пропылесосить, отогнать на охраняемую стоянку и потом быстро-быстро продать за любые деньги.

– Зачем? – удивилась я, ибо проходить всю процедуру выбора машины снова я была совершенно не настроена.

– Зачем? А вам не понятно? – вытаращился Тимка.

– Мне понятно. Но… а можно ее просто подлатать? Ведь мы же сейчас все забабахаем обратно. И все пройдет? У меня так: если пациенту вовремя дать лекарство, он выздоровеет.

– Вы врач? – кивнул он. – Вот представьте, что ваш пациент пришел к вам с уже сломанными ногами. Нет, представьте, что он пришел к вам вообще без ног. Они у него лежат в багажнике. А он спрашивает, можно ли их обратно пришить.

– Но сейчас он будет ездить?

– Кто? – выпалил он. Я вздохнула и кивнула в сторону «старика».

– Он – не знаю. Он пусть тут отдохнет. А вас я отвезу. Вы приходите за ним послезавтра. Я хоть прочищу системы и фильтры заменю. Хотя бы так.

Я помню, что с того самого дня и по настоящий момент Тимка смотрел на меня с некоторой долей жалости, недоумения и неодобрения. Причем одновременно.

– Спасибо.

– Но лучше бы продать, – на всякий случай еще раз посоветовал он. Хотя ему бы, как владельцу автосервиса в гараже, надо было мне говорить совершенно обратное. Но такой уж он от природы. Хороший человек, но плохой бизнесмен. Зато мастер отличный. С тех самых пор я только у него и чинюсь. Вот уж года три. И каждый раз он ругается.

– На машине надо ездить! Ездить, а не то, что ты делаешь, – разражается он такой тирадой каждый раз при виде меня.

– А как же я сюда добралась? – возмущаюсь я. Впрочем, иногда я действительно даже до автосервиса добиралась с помощью автомобильного троса, привязанного к Тимкиной «Газели». Тимка поменял в моем «старике» все. Он перебрал у него движок, заменил глушитель, масло менял так часто, словно это не машина, а фритюрница, честное слово. А сколько раз Тимка красил разные части опелевского кузова!

Да, в моей автомобильной жизни не обходилось без ЧП. Но, к чести своей, должна сказать, что далеко не всегда следы на теле моего «старика» оставались по моей вине. Да, я въехала в «Жигули» на повороте и разбила фару, он слишком медленно поворачивал. Кто мог знать, что он вот так будет плестись? Потом, когда я на стоянке повредила бампер, ну кто мог помнить, что спереди машины лежит бетонный блок. Его же не видно! Зато слышно. И вообще, у нас то бордюры такие высокие, что царапают двери, то столбики какие-то на ровном месте повтыкают. А однажды я вообще вышла утром к машине во двор, а у нее левая дверь разбита. Вот так, кто-то врезался и уехал. Ни ответа, ни привета. Будто так и надо. Тут-то я чем виновата? Ну и что, что я поставила машину прямо у входа в дом. Других-то мест все равно не было.

– Ты не водитель, – говорил Тимка, с радостной улыбкой снова встречая меня в своем маленьком частном сервисе около гаражей. – Ты – моя мечта.

– Спасибо, конечно, – вздыхала я, – но я бы согласилась больше никогда тебя не видеть.

– И совсем бы не вспомнила? Не скучала бы? – усмехался он.

За долгие годы моего сотрудничества с продукцией компании «Опель» мы с Тимкой успели действительно неплохо друг друга узнать. Тим сначала поил чаем меня, потом стал частенько под разными предлогами заходить ко мне на огонек (со своей едой). Иногда мы вместе ходили в кино, пару раз даже выбирались в кафе, смотрели там футбол. Я обожаю футбол и вообще все места и занятия, где можно орать, свистеть и материться.

– Я приду к тебе на Новый год? – спросил Тимка, когда я прикатила к нему на визжащих тормозных колодках за пару дней до праздника. А куда мне еще катить? В официальный сервис? Не смешите меня! Страховки у меня отродясь не было. Как можно застраховать то, что нельзя найти в автомобильных базах?! За древностью лет, так сказать. А на те деньги, что официальные дилеры просили за новый, скажем, фильтр для моего «старика», можно было купить нового «старика».

– Приходи, – пожала плечами я, не сильно задумываясь, почему, собственно, Тимка не хочет справлять Новый год, как обычно, на сервисе.

Жил Тимка в соседних от сервиса домах, в трехкомнатной квартире, но у него дома была сложная, так сказать, ситуация. У него там была старушка (я имею в виду реальную старушку-мать, а не какую-нибудь машину), старик-отец, старенький пес с оригинальным именем Каштан, которого Тимка с папашей избаловали до безобразия, бывшая (но не такая старая) жена с сыном от первого брака и новым (третьим по счету) мужем, который как-то завелся у них в доме года через два после развода, а вывести так и не смогли. Бывшая Тимкина жена в свое время приехала покорять Москву, покорила Тимку, прописалась у него и, понятное дело, выписываться не собиралась. Так они и жили. Счастливо и шумно, особенно когда новый муж Тимкиной бывшей жены уходил в запой. Так что Тимка старался дома особенно не появляться, все время торчал в сервисе, что, согласитесь, для меня, как для потребителя, очень удобно.

– Я буду готовить, – пообещал он. – Ты у нас можешь хорошо только воду варить, верно? – и он выразительно хохотнул. Я сделала вид, что обижена, но на самом деле меня его готовность готовить (каламбур?) очень порадовала. Нам такие люди сотнями нужны, так-то. Тем более что Тимка реально умеет кашеварить. Такую картошку, как у него в сервисе, я не пробовала даже в доме родном. Хотя это как раз не пример. В доме родном картошку нам подавали в основном в виде пюре, разведенного из какого-нибудь химического пакетика. Ну, ладно, согласна, после нашего детства любая настоящая картошка, пожаренная на настоящей сковороде в настоящем масле, может показаться настоящим деликатесом. В общем, Тимке я была рада. Чего не сказать об Олечке, моей младшей сестре, которая тоже неожиданно решила осчастливить своим присутствием меня, а не какую-нибудь разбитную алкоголическую богемную тусовку, с коей она так близка.

– Я буду у тебя до трех как минимум, – сообщила она без излишних предисловий, появившись на моем пороге в норковой шубе до пола, в сапогах на десятисантиметровой шпильке и под руку с безымянным тощим молодым человеком, увешанным пакетами. – Потом уеду на фуршет. А его я заберу позже.

– Что? – вытаращилась я, но Олечка уже исчезла, махнув полой норковой шубки и не дожидаясь моих вопросов и воплей. И уж тем более моего там какого-то нелепого приглашения или хотя бы согласия.

– Куда ставить? – прохрипел загибающийся от тяжести задохлик, который на поверку оказался новым парнем моей сестрички, Женечкой.

– А что это? – нахмурилась я.

– Это – икра. И клубника.

– Зачем? – изумилась я.

– Для Нового года. А в машине еще коробки, – пожаловался Женечка и побежал вниз. Я с любопытством выглянула в окно и увидела душераздирающую картину, как моя девятнадцатилетняя сестренка Олечка выкидывает из багажника красивого внедорожника несколько весьма увесистых коробок, прямо на дорогу, к ногам несчастного Женечки, а потом садится в машину, разворачивается прямо перед его носом и уезжает вдаль. Скорее всего, на внедорожнике, принадлежащем ему самому. А Женечка стоит посреди коробок и выглядит, как потерянная собака.

– Вы оттащите их на тротуар, я сейчас вам помогу! – крикнула я, чтобы хоть немного поддержать несчастного мальчика, которому не повезло попасть на глаза нашей Олечке. Нет, поймите меня правильно, я люблю сестру. Не так сильно, как я ее боюсь, но все-таки люблю. Она младше меня на двенадцать лет, но как только она появилась в моей жизни и принялась командовать мной и всеми вокруг, я поняла – Олечка, она как ураган, ее надо бы было назвать Катрина. Она всегда получала все, что хотела, и умудрялась проигнорировать все остальное. Бороться с ней было невозможно. Педагогика была к ней неприменима. Она училась на одни пятерки, выигрывала олимпиады и читала запоем все, до чего дотягивалась. Как прикажете воспитывать такого вот ребенка? Сейчас она училась в консерватории, на отделении фортепьянной музыки, причем поступила туда сама, на бюджет, вызвав изумление и восторг у всего тамошнего преподавательского состава. Потому что она так хотела.

– Мне не тяжело, – мужественно врал Женечка, затаскивая коробки с дорогим шампанским, красным вином и еще чем-то явно жутко дорогим и изысканным по нашей узкой лестнице на третий этаж нашей никогда в жизни не имевшей шансов на лифт восьмиэтажки.

– Значит, вы Олечкин молодой человек? – осторожно спросила я, когда мы перетащили все и сели на кухне пить чай. Мальчик был хороший, безропотно кушал мой (!!!) борщик, отвечал на все вопросы и дико озирался. Да, Олечку он очень любит. Еще бы, как ее не любить. Красивая, как океан, глаза голубые, волосы длинные. Своенравная и неповторимая. Да, продолжил объяснять он, кажется (так и сказал, что кажется), он – ее молодой человек. Хотя до конца он пока не понял.

– Наверняка, раз она с вами решила справлять Новый год, – заверила его я.

– Думаете? – он посмотрел на меня с надеждой. – Она пока мне не сказала…

– Уверена, – я кивнула, а он, было видно, места себе не находил, пока Олечка (часа через три) не вернулась за ним на его же, действительно, джипе. Так получилось, что Олечка захотела без каких-либо объяснений справлять Новый год у меня. И уж если моей Олечке хочется, как я уже сказала, она это получает всегда.

– Значит, пятеро? – подытожил Тимка.

– Ну, да, – кивнула я.

А потом я пошла к Карасику попить чайку-кофейку, потому что так ее и не видела со вторника, а поговорить нам, как вы понимаете, было о чем. Мы договорились, что я заберу детей из сада, наши дети – моя Элька, ее Вовочка и Люськина-Авенгина Кристина, все ходят в один и тот же садик. Поэтому мы практикуем своеобразный бартер, ты мне – я тебе, забирая и отводя детей по очереди. Правда, Авенга не так уж часто участвует в этом, больше пользуется нашим безвыходным положением и подсовывает нам Кристю. Но на то она и Авенга, хитрая ведьма. Мы боимся ей отказать, еще сглазит. Шучу, просто так уж сложилось. Тем более что Эля с Кристиной хорошо дружит, а с Вовочкой только дерутся и обзываются. А еще кидаются едой. И рвут обои. И вообще, мальчик – это совсем не то, что девочки. Девочки сидят, красятся маминой старой помадой и счастливы. Мальчику же подавай пилу, молоток, гвозди, противогаз. Вот уж нет!

В общем, в последний рабочий день, вернее, вечер я забрала Вовочку и Эльку, которые, к моему прискорбию, поцапались сразу, как только я запихнула их в «Опель». Иногда я жалею, что у меня нет, как у нью-йоркских таксистов, звуко– и пуленепроницаемой перегородки между водительским и пассажирским рядами. Вот бы было славно, если бы покрыть броней, ватой и силиконом заднее сиденье, отгородить его от переднего и кидать туда детей, не боясь, что они порежут и порвут все на мелкие кусочки. И чтобы не слышать их криков. И не орать на них в ответ, чувствуя, что Макаренко тебе в этот момент просто плюнул бы в лицо.

– Заткнитесь! Заткнитесь, заткнитесь, заткнитесь оба! Я все расскажу Деду Морозу! Не видать вам подарков, а Новый год уже на носу! Будете, как два полудурка, без подарков.

– Нет! Не-ет! – завизжала Элька и тут же от избытка чувств и от такой обиды стукнула Вовочку кулаком в нос. Дальше и до самого дома они выли оба. Когда я поднялась на восьмой этаж на лифте, силы мои были почти на исходе. Я уже не хотела чаю и кофе. Разве что с коньяком. И плевать, что я за рулем. Мне проехать-то всего пару домов. Но тут Сашка открыла мне дверь, и все мое раздражение осыпалось и исчезло, как развеянная ветром пыль.

– Ну, ты что! – ахнула я, увидев, что по Карасикову лицу текут ручейки слез, а глаза ее красные и мокрые, как после целой ночи рыданий. – Ну что ты, не надо.

– Да это не то, – всхлипнула она и попыталась стереть слезу.

– Слушай, не стоит он того. Не надо плакать.

– Да я не плачу, – помотала она головой.

– Я уж вижу. Ну, хочешь, я попрошу Тимку ему морду набить?

– Не надо, – замотала головой она.

– Уверена?

– Слушай, а что ты делаешь на Новый год? – спросила Карасик, глядя на меня полными слез глазами.

– Я-то дома, – удивилась я ее интересу. – Тимка придет. Ольга на новой метле и с новым молодым человеком. Уже привезла продуктов на дивизию, так что, может, приведет к нам всю консерваторию. Кто ее знает, что у нее на уме. Тимка обещал готовить, а у меня три сумки клубники на кухне. Прямо весна.

– Можно, я к тебе тоже приду? Не хочу дома одна сидеть, – вдруг попросила она.

Я замешкалась. Нет, я Сашку очень, очень люблю. Но… у нее дети. У нее их двое. Вовик дергает Элю за жидкие косы, а старший – одиннадцатилетний Серега, рожденный в предыдущем браке, так любит карате, что все время практикует его на младшем брате. И когда Карасик попросилась ко мне, я вдруг сразу живо представила, как Вовочка будет бить Эльку, а Серега Вовочку. А ведь как Новый год проведешь, так его и проживешь. Поэтому моя запинка вполне объяснима. Меня можно понять. А если еще и Ольгу сюда прибавить, вообще красота. Она побьет всех детей сразу, а потом выкинет их в окошко, чтобы не мешали. Поэтому я аккуратно спросила:

– А что, Марлена тебя не пригласила? – ведь мы об этом говорили, и Марлена совершенно определенно пообещала взять этот вопрос на себя. Понятное дело, если тебя бросил муж, тебе не захочется быть одной на праздники. Правда, когда меня бросил мой не совсем даже муж, а отец Эльки, я только перекрестилась. Пашка был массажистом (кстати, какое совпадение, Сухих тоже, что бросает тень на массажистов вообще), но деньги от массажей растекались по отделу крепкого алкоголя. К тому моменту, когда я рожала, Пашка вдруг неожиданно пристрастился играть в автоматы. Так что денег до меня не доходило вообще. В итоге, когда он пригрозил, что уйдет от меня, если я не профинансирую его реванш, я с чистой совестью отпустила его на все четыре стороны. И на всякий случай поменяла замки. В общем, я по мужу так не плакала, как Карасик. У Карасика в глазах реально стояла мокрая пелена. Очень переживала.

– Пригласила. Но я не пойду к ней.

– Почему? – изумилась я.

– Не пойду, и все, – упрямо повторила Сашка. Я просто не знала, что и сказать. Трудно было даже представить, чтобы вот меня пригласили провести ночь в доме Ольховских, а я бы отказалась. Чтобы меня посадили за огромный, покрытый белоснежной скатертью стол, чтобы кормили вкусно, поили хорошим вином, играли в УНО, жгли фейерверки – а я бы не пошла, и все. Отдельная комната, идеально чистая к тому же. Марлена, красивая, умная, гостеприимная, большой плазменный телевизор, в котором президент такого размера, словно он поздравляет лично тебя, стоя посреди твоей гостиной. А она – просто не пойдет. И все. Я этого, честно, не поняла.

– Ну, давай ко мне. Если не боишься, – неуверенно пробормотала я. А что мне оставалось делать? Сказать, чтобы заодно принесла наручники для обоих своих сыновей? Подруги так не поступают.

– Ты уверена? Я бы не хотела тебя стеснять. А что это Тимофей будет у тебя Новый год встречать? У вас что, роман?

– Какой роман, – рассмеялась я. – Только чаи гоняем. Тут у меня прямой интерес. Я ему – чай, он мне – машину.

– Так я приду? – снова жалобно спросила Карасик.

Сейчас я думаю, что, конечно, ее слезы сделали свое дело. Не только же мужики реагируют на плачущих женщин. Подругу бросил муж, подруга плачет.

– Конечно, приходи. Какие вопросы. Если ты, конечно, уверена, что не предпочтешь мне Марлену. Я бы, честно, даже не задумывалась, – я хихикнула и покосилась на одетую в шубу Эльку, в изнеможении сидящую на тумбочке в прихожей.

– Спасибо. Спасибо огромное. А то прямо устала я, как не знаю кто. Глаза болят.

– Так ты не плачь. Они того не стоят, честное слово, – сказала я. И вот тут Карасик с удивлением подняла на меня красные глаза и поморщилась.

– Я не плачу. Мне Бася дала на перепечатку отчеты по трем программам, для подработки. Я тут в бумагах закопалась, ужас. Вот, капаю чистую слезу, а то скоро радужка вообще засохнет.

– Ах, капаешь… – протянула я, панически пытаясь придумать повод отыграть все в обратку.

– Кстати, суперское средство. Особенно для тех, кто за компьютером много сидит. Надо капать каждый час. Хочешь, я тебе дам, попробуешь?

– Когда нас компьютеризируют, тогда и дашь, – против воли злобно ответила я. Надо ж, кругом обман.

– А говорили, врачи все теперь с компьютерами.

– Это да, – согласилась я. – Только они не работают. Стоят ящики, только мешают. Даже в сеть их еще ни разу не включали. Так что, ждать тебя на Новый год? Имей в виду, у нас что потопаешь, то и полопаешь. В смысле, хочешь быть сытой – неси еду с собой.

– Я сделаю мимозу. И холодец.

– Это хорошо, – немного оттаяла я. Тусовка предполагалась просто замечательная: я, Тимофей, Эля, моя сумасшедшая сестра со своим молодым тощим мажором на джипе, Карасик с двумя драчливыми сыновьями. Хоть это-то все? Оказалось, что нет. Уже в день самого торжества, а точнее, ближе к вечеру, нежданно-негаданно на пороге моего дома в тоненьких ботиночках и ветровке, трезвый, но недовольный, образовался Пашка. На мои вопросы, чего ему тут надо, он хмуро отвечал, что хотел только поздравить дочь с праздником и тут же уйти.

– Уйдешь? – усомнилась я.

– Уйду, – кивнул он и с надеждой посмотрел в глубь квартиры. Конечно же, расчет его оправдался. Из глубины помещения выскочила Элька, которой почему-то всегда было плевать, что папочка не живет с ней, не дарит подарков, не звонит и вообще никак не проявляется неделями. Она любила его со всей страстью наивной детской души. И когда он сказал ей с хорошо отрепетированной интонацией, что он бы остался, но ему надо идти, а то мамочка будет злиться, она тут же принялась оттаптывать мне ноги, пытаясь уговорить меня не выгонять папу.

– Ну и черт с вами, оставайтесь. Даст бог, Ольга приедет пораньше, и ты сам испаришься, как привидение. – Ольгу Пашка боялся. Она подходила к нему, смотрела несколько минут, потом говорила что-то вроде: «Ну и чмо, поверить трудно, какое чмо». После такого любой бы испарился. В общем, в моем негостеприимном доме, пустом и не наполненном едой, образовалось разом не то что общество, а вообще целая тусовка, которая едва поместилась в малогабаритной неотремонтированной двушке со смежными к тому же комнатами. Естественно, все это не могло закончиться просто так. Кто бы еще мог на это рассчитывать!

Глава 4,

в которой Новый год наступает на нас

Дети разрушительны. Это больше, чем просто утверждение. Это – неоспоримый факт. Дети – ходячая катастрофа. Что там ходячая. Бегущая, несущаяся, скачущая, орущая, визжащая катастрофа. Хорошо становится только тогда, когда вся эта кричащая орава должна идти спать. Что в Новый год может наступить либо очень поздно, либо никогда. В нашем случае этот славный миг так и не настал.

Вообще, я все понимаю. У Карасика личная драма, Карасик на взводе, ее внутренний мир уязвлен и изранен, так что ее лучше не трогать, посадить на диван и обмахивать веером. Но кто сказал, что я должна следить за парочкой ее сорванцов – сыновей, способных разрушить все на своем пути. Нет, никто не сказал, а если бы сказал, я бы плюнула ему в бесстыжие глаза. Мне и своих проблем хватает. У меня кран на кухне не работает, у меня провода торчат наружу, потому что Тимка вот уже год как собирается починить перегоревшую часть проводки, но пока только расковырял плинтус. У меня, в конце концов, своя Элька – я за ней уследить не успеваю. А тут еще Вовочка. И Серега. Потные, в дурацких белых рубашках, с галстуками – готовые к бою. Первое, что сделал Серега, – это просветил Элю на предмет Деда Мороза, паршивец.

– Серега, заткнись. Сашка, ну, скажи же ему! – взвизгнула я, когда услышала краем уха обрывок фразы «это твоя мама все покупает, чтобы ты не ревела. А так никого нет».

– А что, тетя Галя, разве не так? – возмутился Серега, делая невинные глаза.

– Не так! – изобразила уверенность я. – Дед Мороз существует. Только он не ко всем прилетает. К плохим мальчишкам, которые шалят и расстраивают маленьких девочек, не прилетит ни за что. И не будет подарков!

– Будут! – вытаращился Серега. – Мама уже все купила. Ей папа деньги давал!

– Нет, не будет подарков! – настояла я, в отчаянии глядя на Карасика. – Если ты немедленно не извинишься.

– Не буду я извиняться, – фыркнул он и убежал. Карасик сидела в полнейшей прострации и смотрела, как Тимка наливает ей водку в стакан.

– Ну а ты что молчишь, – я всплеснула руками, вырвала стакан из цепких Карасиковых рук и опрокинула его себе в рот. – Трудно, что ли, вставить пару ласковых? Он же мне так все детство у Эльки украдет? И потом, Тимка уже достал костюм Деда Мороза, чтобы подарок дарить. Зря, что ли? Ты бы провела воспитательную работу!

– Да ладно, Гальчик. Все равно чуда не существует, и чем раньше Элька это поймет тем лучше, – пессимистично высказалась Карасик, с грустью проводив глазами пролетевший мимо нее стакан.

– Что за шум, а драки нету? – забрел в кухню мой бывший несостоявшийся муж. – Наливаете? А я тут как тут.

– И ты тут! – вздохнула я и пошла дальше резать салаты. Странный, кстати, у нас получился стол. Мой фирменный салат оливье – крупные куски картошки и огурцов с колбасой (кровавый соус из порезанных пальцев прилагается), Ольгины клубника, вонючие сыры с печеньем и красная икра в каких-то просто неприличных и даже (заявляю как врач) аллергенных количествах, Пашкины (от белорусской мамы) маринованные баклажаны и Тимкин запеченный индюк, принесенный из дома в кастрюльке. Праздновать начали по Владивостоку, где-то с пяти. Ольга приехала часам к десяти, да не с одним, а сразу с двумя молодыми людьми. На вопрос, зачем еще один товарищ, ответила загадочно:

– Вдруг кому понадобится. Взяла про запас, – да уж у кого-кого, а у моей сестры проблем с лишним молодым человеком никогда не было. Почему они слушаются ее, тайна за семью печатями. Впрочем, мою сестру все и всегда слушаются. Наши родители, учителя в школе, теперь в консерватории. Мне кажется, если бы Ольга не избрала для себя творческого жизненного пути, то уже годам к двадцати пяти она стала бы президентом России. И все бы снова делали все, что она бы сказала.

– Ну, спасибо, – хмыкнула я в сторону диковато озирающегося «запасного» товарища. – Проходите за стол.

– Уже жрете? – сурово кивнула Ольга. По ее собственному признанию, она всю жизнь смотрела на меня как на учителя. Нет, не совсем так. Не как на учителя, а как на наглядное пособие. И делала все наоборот. Училась как проклятая, чтобы делать то, что хочет, а не идти после школы в мед, где у папы знакомые. Не ела после шести. Не ела плюшек, потому что видела, что может случиться с ней, если она их будет есть.

– Только нюхаем, – заверила ее я. Ольга вошла в комнату, и все как-то сразу замерли. Замолчали, вытянулись, выпрямили спины (даже мой бывший несостоявшийся) и прекратили материться и гоготать.

– Добрый вечер гулящей общественности, – сказала Ольга так, что все поняли – отдана команда «вольно». Ольга щелкнула пальцами, и первый молодой человек моментально подал ей шампанского и клубники на белоснежной тарелочке. Где он ее, кстати, раздобыл в моем доме? Впрочем, не исключаю того, что он принес ее с собой в кожаном портфельчике.

– Тост! – радостно громыхнул Пашка. – Желаю всем полноты… – тут он, видимо, запнулся, потому что забыл, какой именно полноты он желает. Повисла забавная пауза.

– Оригинально, – хмыкнула Ольга. – Полноты мне еще никто не желал.

– Извиняюсь. Будем! – выдавил из себя покрасневший Пашка. Позже он сидел, пьяненький и совершенно счастливый, смотрел на меня, на Эльку и, не имея никаких на нас претензий, умильно бормотал:

– Девочки мои! Девочки! – И жмурился на свет от фонаря, которым ему светили в глаза неуемные Карасиковы дети. Тимофей хихикнул, подмигнул мне, и мы чокнулись рюмками. Карасик же ни с кем не чокалась. Просто выпила согласно отданной команде. В общем, рулила Ольга. Она решала, когда следует обновить закуски, а когда следует налить. В какой-то момент она скомандовала моему бывшему несостоявшемуся Пашке:

– Хватит пить. Давай-ка лучше посуду помой. Что-то все грязное, – и он пошел. Я остолбенела, когда увидела, как мой подвыпивший горемыка пошел в ванну и склонился там над горами тарелок. Только не спрашивайте меня, почему в ванной. Говорила же, раковина сломана. А у Тимки никак руки не дойдут. Или ноги. Да и потом, я все-таки каждый раз испытываю некоторую неловкость, когда он что-то курочит в моем невероятно разваливающемся доме. Все-таки чужой человек, хоть и друг. Зачем ему это надо? Зачем это нужно мне?

За всей этой суетой, за разбитыми бокалами, пролитым на скатерть дорогущим Ольгиным шампанским, за поздравлениями президента, которые умный Серега скачал из Интернета задолго до прихода Нового года в наши московские широты, я так и не сумела выкроить время и поговорить с Карасиком по душам. Я видела, как ей плохо. Было понятно, что она очень страдает. Дети, кажется, так и не поняли, куда делся их блудный отец. Они, кажется, думали, что он уехал в какую-то очередную командировку и скоро приедет. Вовочка часто звонил Стасу на мобильный и о чем-то с ним долго разговаривал, после чего Карасик разражалась новой порцией слез. А я крутилась, вылавливала из ванны тарелки, вылавливала с лестничной площадки Элю с Вовочкой, которые выбежали туда смотреть, как тетя Оля целуется. В общем, меня хватало только на то, чтобы ласково и поддерживающе улыбнуться, если мои глаза встречались с Карасиковыми. Но этого, конечно, недостаточно. Поэтому, когда куранты били свои магические двенадцать ударов у нас в Москве, я загадала три желания, как я это делаю обычно.

Первое желание: Чтобы все были живы-здоровы.

Второе желание: Чтобы мы с Элькой наконец-то попали в Диснейленд.

Третье желание: Чтобы Стас Дробин и стерва Сухих получили по заслугам.

Желания у меня были, в общем-то, переходящие, как знамя. Из года в год они не менялись, потому что, чтобы все были живы-здоровы, я действительно всегда очень хотела, и пока (тьфу-тьфу) это сбывалось. Чтобы попасть в Диснейленд – это у меня была такая идея фикс, уж не знаю почему. Марлена как-то рассказывала, как она была в одном из этих парков, и подтвердила, что это – совсем не одно и то же, что у нас тут, в парках отдыха. Там есть еле уловимое чувство полета. Там можно хоть целый день летать с одной вершины дерева на другую, можно видеть на много километров вперед, можно даже простудиться от ветра, который продувает тебя на высоте. Я хотела этого. Я представляла себя летящей ввысь и падающей вниз, хохочущей, как ребенок. Но это желание пока что не сбылось. Да и не было особых шансов, чтобы оно сбылось. Не на зарплату врача в поликлинике, выписывающего с утра до вечера таблетки и выдерживающего натиск больных старушек, которые в борьбе за здоровье могут половину поликлиники разнести в щепки.

Третье желание тоже обычно было: встретить принца на белом коне. Я писала его больше для проформы, так как не особенно верила в принцев. Впрочем, знакомство с Марленой заставило меня во многом пересмотреть свои стандарты. Иван Ольховский был, конечно, мечтой поэта, точнее поэтессы. Симпатичный, молодой, без вредных привычек драться или надираться до полусмерти по выходным, владелец собственной сети каких-то интернет-порталов. Не жалеет денег на жену, что уже делает его практически святым. В то время как Карасиков Стас выпиливал ей по кусочку мозга за каждое купленное платье, а Авенгин странный муж с татуировками на фалангах пальцев вообще частенько забирал у нее честно заработанные гаданием и шарлатанством деньги, Иван Ольховский спокойно оплачивал жене СПА-поездки в Турцию и выдавал ежегодные суммы на обновление гардероба. Так что принцы существуют, ничего не скажешь. Так что я писала желание, хоть и не верила в него до конца. Теперь, когда передо мной встал вопрос, каким из желаний пожертвовать ради Карасикова счастья и благополучия, я без промедления выкинула из списка последнее. Без принца я еще годик перекантуюсь, а вот без Диснейленда – нет, отказываюсь. Хочу летать.

– Галь, ты что такая загадочная? – спросил меня Тимофей, глядя на меня из-под бороды и шапки Деда Мороза. – Не подавилась? По спине не постучать?

– С Новым годом! – кричали все вокруг. Телефон раскалился от обилия желающих поздравить нас или быть поздравленными. Звонила Марлена, кричала что-то про «светлое будущее» для всех, кроме Сухих. Звала в гости второго числа.

– Первого не могу, мы тут явно не сможем встать. У нас еще два ящика виски! – радостно поделилась она.

– Давай подарки! – кричали Сашкины дети, пытаясь сорвать с Тимофея камуфляж. Эля стояла и смотрела на Тимку с таким задумчивым видом, что я усомнилась, что в следующем году мне удастся ее снова как-то убедить в существовании волшебника с белой бородой.

– А кто прочитает стишок? – попытался кокетничать Тимка.

– А кому я могу и бороду подпалить? – спросил в ответ Серега, размахивая горящим бенгальским огнем. Тогда вмешалась Ольга, выстроила детей по росту и, кажется, по цвету волос, велела читать стихи и петь песни. Тимка еле дождался конца всей этой самодеятельности. А вот у Пашки никаких проблем не было. К моменту наступления Нового года он уже мирно спал на кресле в углу, убаюканный достаточным количеством алкоголя. И что самое обидное, его пьяный умиротворенный вид ничуть не раздражал Эльку. Я лично видела, как она стояла рядом с ним и гладила его по волосам. Вот что у детей в голове, мне скажите? В общем, Новый год удался. Мы даже ходили запускать фейерверк, но тут с нами случился конфуз.

Фейерверк у нас был один – большой, стоил, как три бака бензина для моей колымаги. Мы на него сильно рассчитывали. Он должен был всех поразить, должен был разукрасить небо какими-то мерцающими звездами и сиянием, бла-бла-бла. Нет, ничего не хочу сказать. Он сработал. Мы запускали его с детской площадки около моего дома, но даже тут нам пришлось минут двадцать ждать, чтобы освободилось более-менее пристойное место для нашего салюта. И пока мы ждали, поняли, насколько бледно смотримся на фоне остальных цветов и фонтанов огня, зажигающихся в небе.

– Ма-ам, а класиво! Класиво! – радовалась Элька, глядя на чужие фейерверки. А при залпах одного, в виде букета из огней и переливов, она начала скакать, хлопать в ладоши и визжать от восторга.

– Подожди, Элечка, сейчас и мы запустим свой, – заверил Тимка.

– Пожалуйста, – вежливо кивнули нам отстрелявшиеся отдыхающие, с недоумением и скепсисом глядя на нашу одну-единственную коробочку.

– Бахни, бахни, давай! – кричали Серега и Вовочка хором. Потом наша коробка за три бака жидко бахнула, невысоко взлетела и немножечко поискрилась.

– И все-о?! – возмутилась Элька. А потом вдруг как-то насупилась и крикнула, показав пальцем на уходивших со двора прошлых «зажигающих». – Пусть лучше опять они, мам!

– Тише, Эля. Сейчас будут еще и другие, – шепнула я, и потом, честно растратив собственный скудный запас, мы еще целый час наслаждались тем, как роскошно, с выдумкой, а главное, исключительно дорого выкидывает в небо собственные деньги весь наш район. Тимка даже подошел ко мне и в какой-то особенно запоминающийся момент сказал:

– Эти вот звезды тысяч десять за один залп стоят, я знаю, я видел. Ужас, такие деньжищи!

– Хорошо, что не наши. Теперь я всегда буду просто ходить и смотреть, потому что мне в моей поликлинике на это не заработать, – хмыкнула я. Тимка подхватил Эльку на руки и помог ей рассмотреть салюты, загоравшиеся на горизонте. Он смеялся, и я подумала в который раз, что Тимка вообще-то классный. Особенно когда смеется. Сколько ему, интересно? Лет сорок? Может, даже меньше. Почему вот, скажите, такой хороший мужик и не женат. Впрочем, после его бывшей жены любой поостережется – будет дуть на воду.

Только к утру, изрядно пьяные и помятые, мы уложили спать всех ополоумевших детей, Тимка отправился домой выгуливать Каштана. Пашка спал в пьяном бреду, выбрав почему-то местом своей дислокации на сей раз ванну. Он свернулся в ней клубочком, лишив нас тем самым возможности помыть посуду. Так мы с Сашкой остались вдвоем на моей маленькой кухне с бутылкой «Бейлиса» на двоих – наконец-то все, как мы любим. И немного шоколадных конфет сверх того.

– Ты как? – спросила я, потому что такой молчаливой, такой подавленной я Сашку, кажется, вообще никогда не видела. – Как справляешься?

– Не знаю. Мне кажется, не очень, – голос звучал глухо, словно ей тяжело шевелить языком. Хотя это-то как раз не странно. После всего выпитого-съеденного.

– Ну, ты держись, – что может быть банальнее этого? С другой стороны, а что можно сказать в такой ситуации?

– Слушай, у тебя нет ничего покурить? – неожиданно спросила она. Вообще-то она не курит. Но, может, сейчас ей просто так тяжело?

– Я могу пойти обыскать Пашку.

– Ладно, не надо. Просто не знаю, куда себя девать.

– Да плюнь ты на всех. И вообще, мужики не стоят наших слез. Ничто не стоит, пока все живы-здоровы.

– Да я плюнула. Я, знаешь, его вообще уже, наверное, давно ненавидела. Просто так странно все. Гальчик, я же привыкла. И к перебранкам нашим, и к вопросам о деньгах, и к тому, чтобы готовить. И к храпу даже, оказывается, привыкла. Бесилась, ты не представляешь как, что он храпит. А вот теперь не могу заснуть.

– Нет, но как он мог! С твоей же подругой. Это же просто подлость! Ладно, я понимаю, когда любовь. Когда с ума сходишь от всей этой гормональной свистопляски. Хотя и это понять сложно. Живешь же с человеком, дети у вас, да? И вот так, с подругой! Просто таких надо расстреливать. Верно? – бушевала я. А Карасик вдруг посмотрела на меня и расплакалась.

– Не могуууу! Муторно-то как, Галь! – выла она. Я подлила ей «Бейлиса», но она попросила водки.

– И она – сучка, Анька Сухих. Какая ж дрянь несусветная! Ты права, Караська, муть какая-то. Кошмар. Ведь на чужом несчастье своего счастья не построишь, все знают. Ей еще все это аукнется. Она еще наплачется. Он же и ей изменит. Да и вообще, что он к ней ушел – еще ничего не значит. Пришел, ушел, вернулся. Он просто сейчас натрахается по уши, наестся ее комиссарского тела – и все. Какая уж там любовь! Такие, как он, долго не задерживаются. А мы вообще пойдем и на нее накатаем жалобу. Вот такую, – я развела руками, но, по нетрезвости, не рассчитала и сбила в полете стоящую на полке банку с гречневой крупой. Банка упала на стол, чуть не задев Карасика, открылась, гречка рассыпалась.

– Черт! – фыркнула она, стряхивая гречку с платья. – Зачем я только вырядилась. Надо было дома остаться.

– Да что ты? – вытаращилась я. – Как ты можешь такое говорить. И платье у тебя просто прелесть.

– Да ну! – Карасик неопределенно взмахнула рукой, движения ее были нетвердыми.

Платье, кстати, было фуфло. Говорю же, Стас – не Иван Ольховский. Из него денег на платье не вытрясешь. Да и на джинсы тоже. Вот поэтому Сашкино платье и было куплено в «Оджи», на распродаже, за сумму, эквивалентную бутылке средненького вина. Стопроцентный полиэстер, стеклярус на рукаве, странный, с «болотным» отливом, цвет. К тому же оно плохо сидело на бедрах, так как было тянущимся и тонким. Вот и обтянуло все, что не надо. Но не говорить же этого. Вот и получается – врешь, как Троцкий.

– Нет, правда. Я-то уже вообще платья не ношу, ни одного, кажется, не осталось. А ты – молодец. И вообще, ты держись (снова несу какую-то бредятину, что это за «держись», за что «держись»). Ты не должна страдать из-за него. Правильно сделала, что пришла. Чего бы тебе дома сидеть одной? Пусть лучше он рыдает.

– Правда? – вздохнула она.

Я кивнула. Конечно, лучше. Вопрос – кому. Мне-то, конечно… с моей малогабаритной квартиркой, лучше бы тихо напроситься к кому-то в гости. Но – селяви. Так что я не стала вспоминать занавеску в ванной, которую Серега вырвал вместе с креплениями, палкой и дюбелями (опять просить Тимку что-то чинить). Да и то, что Вовочка прожег огромную черную дыру в моем столе бенгальскими огнями, – тоже не проблема. Стол все равно был старый. Дети же не специально. Хотя….

– Конечно, правда. И мне веселей. Потом, все равно же народу полно. А ты – ты должна жить полной жизнью, – успокаивала ее я. – Вот сейчас у меня посидим, а завтра, может, позвоним Марленке. Она нас на второе число звала. У нее, сто процентов, будет чего пожрать. А то у меня от клубники уже оскомина. Индюка съели, одна икра осталась и клубника. Кстати, Авенга обещала заехать. Она, правда, в какой-то Баськиной программе участвует, они будут снимать все каникулы, пока пробок нет. Но мы к ним потом можем заскочить. – Я бормотала что-то себе под нос, не придавая никакого значения своим словам. Как вдруг перевела взгляд на Карасика и немедленно замолчала. Ее лицо было перекошено от чего-то… то ли страха, то ли ненависти.

– Нет! – неожиданно громко сказала она. И посмотрела на меня глазами больной собаки. Скорее даже бешеной.

– Ты чего? Совсем допилась? Чего орешь?

– Не хочу я к Марлене. И не пойду.

– Ну… не надо. А почему?

– По кочану, – резко бросила мне Карасик и замолчала. Нахохлилась, сидела, пила «Бейлис», заталкивая с каждым глотком в себя по шоколадной конфете, запасы которых, увы, были не безграничны. В общем, вела себя странно. Внезапно меня осенило.

– Ты что, стесняешься? Кого – девочек? Да ты что, Карась, с ума сошла?

– Никого я не стесняюсь, – пробормотала она, но лицо ее покраснело. Она тяжело задышала.

Я подумала – какая же я дура. Причем бесчувственная дура. Ведь это очевидно! Она просто не хочет встречаться сейчас со своими счастливыми замужними подружками. Как бы ни было неприятно это признавать, а я – идеальный кандидат для общения с человеком, которого только что бросил муж. Марлена – замужем, Авенга тоже. Пусть и за каким-то очень странным (я бы даже сказала, мутным и криминальным) типом, но все-таки замужем. Бася – не замужем, но Басе это и не надо. У нее венец безбрачия, она у нас – старая дева легкого поведения, и мужчины у нее никогда на самом деле не переводятся. Остаюсь я – незамужняя, умудрившаяся родить дочь от полного ничтожества, которое сейчас спит у меня в ванной, хотя мы и разошлись сто лет назад. То есть я даже не способна достаточно себя уважать, чтобы не пускать это самое ничтожество на порог. С мужчинами не знакомлюсь, только с Тимкой дружу. Да и то только потому, что мы с ним оба – такие вот обломки гранаты, валяющиеся по обочинам жизни уже после проигранного генерального сражения. Я – лузер любви. Конечно, со мной общаться легко и приятно.

– Ты брось. Это ж девочки. Мы же все тебя любим. Мы все тебя поддержим. Марлена тебе испечет торт, она обещала. А я с тобой поеду. Ты пойми, она же обидится.

– Я… пока не готова. Гальчик, не могу. Давай у тебя посидим. Знаешь, мне так трудно. Хожу по дому – места себе не нахожу. Хочу ему даже позвонить, накричать или, наоборот, разрыдаться, чтобы пожалел. Ну, не хотела я такого, чтобы он и я – как чужие. Понимаешь ты? Не хотела!

– Я понимаю, да. Ты не переживай. Конечно, ты не хотела. Конечно. Кто может такое хотеть?

– А Марлена… Ты не понимаешь. Она – уж слишком. Это просто невозможно, вот так жить. В накрахмаленном воротничке. С белыми носочками по идеально чистому полу. Я просто не могу больше этого видеть. У нее просто комплекс перфекционистки, ей нужно, чтобы все вокруг было – как из пряничного царства. А так не бывает. Мы все – живые люди, понимаешь?

– Не понимаю, – честно ответила я. – Нельзя осуждать человека только за то, что у него чистые полы.

– Я ее и не осуждаю. Она – совершенство. Мисс Мэри Поппинс, вышедшая замуж за мистера Бэнкса. За что мне ее-то осуждать! Мне-то достался Стас! И вся вот эта жизнь. Никаких цветов в вазах, никаких перевязанных лентой подарков на Восьмое марта. Вид на гаражи из окна. Гальчик, налей еще…

– Все пройдет. Ты только не волнуйся, все пройдет.

– Обещаешь? – криво усмехнулась Сашка Карасик и выпила, не чокаясь, как есть. И доела последнюю конфету.

Глава 5,

в которой мы решаем поистине шекспировский вопрос

Я обещала как-нибудь рассказать, как мы занимаемся фитнесом. Здоровый образ жизни – это наше все. Особенно если учесть, насколько загазованная наша современная жизнь. Так что вопрос оздоровления встал довольно-таки остро и довольно давно. Правда, поначалу мы решали его по-своему. Мы – это я с Карасиком и Авенга, то есть наша троица. Мы же вообще-то познакомились на почве беременности, случившейся с нами практически одновременно. Видимо, действительно есть у женщин какой-то свой внутренний график схождения с ума, и мы в соответствии с ним падаем в руки избранников примерно в одни и те же периоды времени, сезоны и лунные месяцы. Правда, к сожалению, эта самая внутренняя женская суть бросает нас в руки самых разных мужчин. И не всегда стоило падать так бездумно в эти объятия. Карасик упала в руки Дробина, что было относительно удачно – он ведь на ней женился, причем взял ее вместе с сыном. Впрочем, Сашка – красивая. Полноватая, но именно такая, о какой мечтают все мужики.

Странно, кстати, насколько женские вкусы отличаются от мужских. Вот спроси меня, кто на свете всех милее, всех прекрасней и белее. Тут же скажу:

– Сухих.

– Что? – нахмурятся все, так что я сразу поправлюсь. Сухих я не одобряю внутренне. В смысле, нравственно – тут я ее презираю и готова бросаться в нее камнями и палками. Но внешне… Высокая, накачанная, загар в любое время года, так как работает в фитнес-клубе и может себе позволить заскакивать в солярий перед уходом домой. Крашеный пепельный блонд, безусловно, вызывает зависть. А ленивая нега тренированного тела? А умение держаться, стервоточинка в глазах? Ярко-красная помада и мини-юбки ей действительно идут. Но на таких не женятся. С такими не встречаются. В большинстве своем мужики только смотрят таким вслед, истекая слюной. Но спросишь их – что же ты, иди, вперед. Скажет:

– Нет! Ну уж не надо нам этих стерв. Она же порвет и выкинет! – и бегом к Карасику.

Нежный овал лица, голубые глаза. Блондинка, но натуральная, темно-пепельная. Выражение лица мирное и такое… про таких, как она, говорят – вот это и есть добрая женщина. Рост, на фоне которого любой – король и великан. Кстати, Стас тоже был невысоким. Интересно, как он чувствует себя рядом с Сухих? И вообще, что было у него в голове, когда он уходил к Сухих?

Сам Стас Дробин, как мне кажется, сомнительный подарок. Сухих сделала странный выбор. Так сильно хочет замуж? Так еще не факт, что Дробин разведется. Одно дело ходить у женщины по квартире в трусах, и совершенно другое – в загсе, в костюме и галстуке. Зарабатывает Стас, правда, неплохо – работает на Ольховского, всегда был его правой рукой, запасной печенью и т. п. Но в семейной жизни… Стас Дробин никогда не был джентльменом. Ни тебе знаков внимания, ни помощи по дому. С собственным сыном посидеть – целая проблема. С пятницы по понедельник – почти анабиоз. Извинения, обещания исправиться, вялая усталая похмельная ругань. К тому же он, скорее всего, и раньше погуливал. Я не хотела этого говорить Сашке, но он такой – ее муж. Он мог. Знаете, какой он? Бесформенный. Симпатичный, помятый, не слишком востребованный, не слишком потерянный – но в итоге никакой. Обычный. Скучный. Правда, бывает и хуже.

Мой, к примеру, Павлик «Морозов». Морочил голову, а сам бегал к игровым автоматам в мечтах схватить удачу за ягодицу. Самый крупный выигрыш – из трех тысяч сделал пятнадцать. И все тут же спустил. Причем не то что пропил. Не без этого, конечно. Но в целом накупил какой-то фигни. Мне, помню, приволок зачем-то б/у телефонный аппарат в подарок. Рыцарь! А потом еще и деньги таскать начал.

Самый странный мужчина случился с Авенгой. Что уж объединило худую, красивую, странную рыжеволосую ведьму Люську Жилину двадцати шести лет от роду с почти что сорокалетним неразговорчивым грузным мужчиной с бегающим недобрым взглядом – непонятно. Когда они даже просто стояли рядом – это было странно и нелепо. Ее муж занимался строительным бизнесом – ремонты, какие-то фуры с кирпичом, заказчики, от которых, как рассказывала Авенга, он периодически скрывался.

– Ты его любишь?

– Я люблю чай с имбирем, – пожимала плечами Авенга. – А с ним я живу.

– То есть не любишь? – уточняла Карасик с присущим ей упрямством.

– Мы с ним кармически связаны.

– Еще скажи, что ты его по гороскопу подбирала. Мне-то не заливай. Как твои родители отреагировали на такой неравный брак?

– У меня нет родителей! – заявила мне Авенга и помрачнела.

Мы тогда часто виделись – беременность объединяет. И вот что странно. Виделись мы часто, а ни я, ни Карасик о Жилиных практически ничего не знали. Да я и сейчас ничего о ней не знаю, через пять лет! Странная она. Ни откуда она, ни где выросла, с кем дружила. Мы часами напролет вместе тусовались в женской консультации, обсуждали все на свете. Иногда у нас троих языки болели – так много мы говорили. Авенга рассказывала, как проводится обряд изгнания недобрых духов из коммунальных квартир, но никогда не рассказывала, как познакомилась с мужем. Мы хохотали, слушая, как она давала своим клиенткам посвящение первой степени в тайный женский орден «Созвездие» – брызгала на женщин водой, как священники на Пасху – и они обретали невероятную женскую силу.

– Это что же? Плацебо? Самовнушение?

– Это либидо. Нереализованные женские амбиции. А я вроде как даю им индульгенцию, разрешение. Потом еще заворачиваю в тряпочку сувенир – деревяшку – и говорю, что теперь они все могут. Крыши едут, браки укрепляются?

– А у вас с мужем как? Все в шоколаде? – подбиралась к ней я. Но она только улыбалась и молчала.

– У нас будет ребенок. Этого достаточно. Кстати, чего это нас не принимают? Пойти, что ли, проклясть? – она хмыкала и заходила к врачу. Авенга терпеть не могла, когда наш гинеколог уходил пить чай. Она могла разозлиться и, к примеру, сказать, что заговорит его кресло так, чтобы женщины в нем теряли сознание. Если он немедленно не перестанет пить чай и не начнет прием беременных.

– Вы с ума сошли? – спрашивал у нее наш хороший, в общем-то, но очень уж любящий чай Дмитрий Степанович.

– Хотите попробовать? Будете меня и дальше игнорировать – у вас дома клопы заведутся. Хотите? Или вам в ресторанах будут всегда в суп плевать, – невинно хлопала глазами Авенга. И ее странный бесовский магнетизм срабатывал. С ней никто не хотел связываться. Дмитрий Степанович ворчал, что всякие видал выкрутасы от беременных, но такого… В общем, если с нами была Авенга, очередь проходила быстрее или хотя бы веселее. Уже после нескольких месяцев беременности Авенга открыла нам страшную правду, что ведьмствовать она стала потому, что вообще-то по образованию психолог (неоконченному, правда), но к психологу люди шли плохо.

– А вот к гадалке и ясновидящей побежали толпами, – поделилась она с нами. А больше я, пожалуй, ничего такого о ней и не знала. Она умела так вести разговор, что все персональные вопросы словно обходили ее стороной. Честно сказать, она тоже была какая-то мутная. Так что они с мужем действительно друг другу очень даже подходили. Но дружить с ней мне нравилось.

В общем, еще будучи беременными, мы уже ставили перед собой вопросы здорового образа жизни. Но тренировали мы преимущественно только язычки. А оздоровлялись мы по рецептам мамы Карасика. У ее мамы миллион разнообразных рецептов, большую часть из которых надо пить или есть. Но никогда – шевелиться. Самым активным из ее рецептов были субботние бани. Мы ходили в баню, сидели там в ароматном, пропахшем запахом веников и дров предбаннике, пили травяные чаи, мазались кремами и оздоровлялись. К сожалению, часто наше оздоровление заканчивалось в ресторанчике с другой стороны банного домика. Люське по фиг, она, ведьма, худая, как щепка. Рыжая бестия – одно слово. Она заказывала себе борщ, карпаччо – съедала пару тонких кусочков соленого лосося и говорила, что больше не хочет. А мы с Сашкой доедали. И карпаччо, и хлебную корзинку, и допивали компот. Банное оздоровление с чаями закончилось тем, что Авенга родила, похудев при этом на пару килограммов. А мы с Карасиком округлились сверх всякой меры. Вот тогда-то Марлена и произнесла роковое слово «фитнес», разрушившее в конечном итоге Карасикову личную жизнь.

– Не, девочки, это уж без меня. Вы как хотите, а если я еще что-то сброшу, муж сбросит меня с моста. Он и так уже говорит, что я стала слишком похожа на представителя потустороннего мира. И что он меня по ночам скоро будет за смерть с косой принимать.

– Авенга, а ты не сбрасывай – ты набирай. На тренажерах можно же и набирать мышечную массу, – пыталась внушить ей я.

Но она сказала со смехом, что предпочитает заниматься сексом с мужем, а не с велотренажером. Из-за этого ее откровенного презрения и нежелания думать о будущем своего костлявого тела я в первые полгода нашего фитнеса чувствовала некоторую неловкость. Впрочем, потом она как-то прошла.

На фитнес мы ходили два раза в неделю. Конечно, когда только купили карточки, мы были полны энтузиазма посещать клуб пять дней в неделю по меньшей мере. И оставаться там по три-четыре часа. В общем, глаза горели, волосы развевались, при виде огромного зала с тренажерами, беговыми дорожками и какими-то неведомыми каракатицами возникало сладкое чувство грядущей светлой эры здоровья и счастья. А уж глядя на девушек с идеальными линиями бедер и талии, уверенно разминающихся в зале групповых тренировок, мы уверовали в светлое будущее окончательно.

– Неужели и мы будем такими? – хлопала глазами Карасик, глядя, как тренер по танцу живота выделывается под звуки чарующей восточной музыки.

– Ну, это потребует труда… – Марлена прикусила губку. Она одна из нас уже имела некоторый опыт и понимала, что такими именно намерениями, какие были у нас в тот момент, и вымощены все мостовые в ад.

– Мы готовы! – кричали мы наперебой. Но уже через несколько дней наши позиции несколько видоизменились.

– О-о-о! – стонали мы с Карасиком дома, страдая от болей в каждой имеющейся в теле мышцы. Не помогли ни сауна после занятий, ни горячие чаи с веточками розмарина, которые нам присоветовала травница Карасикова мать.

– Завтра пойдете? – осторожно поинтересовалась Марлена.

– Ну, нет. Мне неделю придется лечить вывих, – отмазалась я. У меня очень удачно подогнулись ноги на выходе из тренажерного зала. У Сашки такой отмазки не было, так что еще пару дней она послушно волочилась за Марленой, которая и сама не пылала такой уж энергией и жаждой спортивных подвигов. Она, как потом выяснилось, была ужасно рада идее ходить вместе в клуб. Но видела ее больше как возможность поболтать, почесать языками, поплавать медленной степенной группой в полосатых купальниках по бассейну, полежать в сауне. Одной скучно. А персональных тренеров она с некоторых пор боялась, как огня. Они думали, что она в состоянии сделать за один раз шестьсот отжиманий. Они кричали:

– Чего лежим? Делаем вид, что в обмороке? Не верю! Ну-ка, ручки подняли, ножками в упор уперлись и… раз! Так, почему глаза закатываем?!

– Умира-а-а… – стонала Марлена. И даже жадность не смогла заставить ее доходить курс занятий с персональным тренером до конца. И вообще, она – женщина нежадная. Подумаешь, деньги. Тут речь идет о жизни и смерти.

– Давайте ходить на аэробику, – предложила я. Идея всем показалась здравой. Веселая музычка, танцевальные движения, улыбающиеся лица, взмахи ногами. Сплошное здоровье!

– Давайте. И на йогу, и на пилатес. Там нас не забегают до смерти, – мы обрадовались, но оказалось, что рано. Оказалось – не одни мы такие умные. И что на все занятия с пометочкой «для любого уровня подготовленности» женщины идут толпами. Чем проще занятие – тем больше толпа. В итоге на занятиях по пилатесу в зале яблоку не было места упасть. Чтобы расположиться в комнате с комфортом, приходить надо было минут за двадцать до занятий, укладывать коврик и оставлять одну из нас следить, чтобы его не заняли.

– Прямо как у нас по утрам, когда стоят за талонами к эндокринологу! – заметила я. – Можно даже номерки на ладонях писать.

– Да уж. Только вот я не понимаю, как я могу расслабляться и занимать позы, принимать осанны, если мне в нос суют чью-то чужую ногу! – возмущалась Сашка.

– Носок с дыркой, – добавляла Марлена. В конечном итоге мы пришли к выводу, что на танцы живота мы ходить не можем, потому что все мужики из клуба прилипали к стеклу – посмотреть. Если бы на нас – мы бы пережили. Но они приходили посмотреть на нашу тренершу с красивой загорелой фигуркой – точеная, нежная, с блестящими длинными волосами. На ее фоне все остальные девочки, даже тренированные и красивые, смотрелись бледно. А уж по нам мужчины скользили равнодушными, невидящими глазами. Терпеть такое было невозможно – мы перестали туда ходить.

– Может, АБС? – попробовали мы. Занятия для разных групп мышц были менее популярны у фитнес-населения. Там можно было найти место, и даже был шанс, что рядом с тобой никого не будет, во всяком случае, никакого риска получить чужой кроссовкой по спине. Но сами занятия! Монотонные повторяющиеся силовые упражнения, от которых ломит во всем теле. Жгучее чувство, возникающее откуда-то изнутри. Одна только мысль – не могу, не могу, больше не могу… И девушки (те, кто ходил регулярно) вокруг – сплошь карьеристки с пустыми лицами, приходят и тренируются, как звери. Вид у всех такой, словно они на этих упражнениях с самого детства и ни одного не пропустили. В общем, ужас.

– Девочки, а нам, оказывается, тренировки на мышцы вредны! – однажды сказала Марлена и в подтверждение своих слов притащила откуда-то журнал. Там было написано, что силовые тренировки не совсем хороши для тех, кто хочет сбросить вес.

– Я однозначно хочу сбросить вес. А вы?

– Мы тоже!

– Ну так мы просто не имеем права ходить в эти группы. Мы же превратимся в качков, если еще немного промедлим!

Мы ужаснулись и больше не ходили и на эти занятия тоже. Конечно, надо признать, что шансов занять какое-то достойное место в истории культуризма у нас, по большому счету, ни разу не было. Мы не занимались так ревностно. Мы не качали гантели максимальных размеров – мы всегда брали самые маленькие. Как чувствовали, что гантели нам не показаны по состоянию организмов. Но одно дело – думать. Другое дело – знать. Мы не хотели себе вредить. От фотографий женщин-культуристок нас передергивало. Так что… мы свели занятия фитнесом к эффективному и безопасному максимуму. Первое: мы плавали в бассейне (если только там не было этих бешеных пловцов, которые так машут руками и брызгаются, что плавать с достоинством и разговаривать становится невозможно). После плавания мы занимали большую ванну-джакузи у края бассейна. Иногда, если джакузи пустовала, мы занимали ее сразу, пренебрегая плаванием. Джакузи была популярна, и мы не могли так рисковать.

– Поплавать мы всегда успеем. А на нашу ванну уже надвигается группа пенсионерок. Девочки, падаем! – командовала Сашка. И мы ловко приземлялись точно напротив трех массажных втулок. Джакузи – это очень полезно. После водных процедур мы переходили к тепловым – шли в сауну. Она располагалась в недрах женской раздевалки, там можно было налить чайку, снять купальники, завернуться в полотенце и от души поболтать. Если у нас было время, мы шли на массаж. Если у Аньки Сухих было время, она присоединялась к нам еще на стадии сауны. Бассейн она не любила. И уже после такого вот спортивного дня мы, усталые и гордые собой, шли вниз – в эко-кафе. Пили травяной чай, свежевыжатый сок, ели вафли с медом. Для похудения это давало… ну да, признаюсь, почти ничего. Но каждая из нас считала – двигаться в светлое будущее надо постепенно. Без рывков.

– Главное – не навредить. А зато у нас тонус кожи отличный.

– И настроение! – добавляла я. Эта часть – еженедельные встречи в сауне – была для меня самой оздоровительной. В таком вот режиме мы и занимались спортом уже пару лет. Марлена дольше. И теперь у всех нас возникла извечная русская проблема: что же теперь делать? Ходить или не ходить – вот в чем вопрос!

– Я просто не знаю, что делать, – в голосе Марлены чувствовалось раздражение. – В конце концов, мы-то почему должны страдать?

– Действительно, – согласилась я. – Мы не должны. Страдать должна она.

– Кто она?

– Сухих, – внесла уточнения я. – Но я не думаю, что она страдает. Я думаю, что у нее нет такого органа, которым нормальные живые люди испытывают муки совести и чувство вины.

– Но как теперь ходить в клуб? Мы не можем же все из-за нее бросить! – Марлена была явно возмущена.

Я ее понимала. В нашем районе клуб с бассейном, раздельной сауной и пристойным буфетом был только один. Еще один имелся через пару кварталов, ближе к метро, но туда, во-первых, было далеко ездить из-за города Марлене, во-вторых, сауна была общей (для мальчиков и девочек) и инфракрасной, что вообще мерзко. Так что вопрос с клубом действительно стоял во всей своей остроте.

– Может, напишем заявление о ее аморальном поведении, пусть ее уволят? – предложила я. А что? Я помню, как было раньше. У моего папы в части был один подполковник, у которого была жена с одной стороны, а молодая любовница – с другой. И тогда жена, узнав о наличии конкурентки, пошла к командованию, плакала, утирала слезы платком и писала заявления с просьбой покарать супруга и вернуть в семью. Покарать – покарали: понизили в звании и объявили строгий выговор. В семью он, правда, не вернулся, хотя до этого вообще не собирался из нее уходить. Но у нас-то другой случай! Нам уже терять нечего.

– А как Саша? – волновалась Марлена. – Ты ее видела после Нового года?

– Я видела ее на Новом году. Она справляла его у меня.

– Да? Странно, – Марлена помолчала в нерешительности, потом сказала то, что меня очень удивило: – Мне кажется, она нас избегает.

– Что ты имеешь в виду? – спросила я, хотя на самом деле меня удивило не то, что Марлена сказала, а то, насколько это совпало с тем, что я сама уже предположила.

– Может, она чувствует себя какой-то… ну, знаешь, как это бывает. Бабу бросили, значит, она не такая, как все. Мы же, хлебом не корми, готовы почувствовать себя ничтожными и никому не нужными. Может, она нас стесняется? Это будет очень грустно, мы не должны дать ей впасть в депрессию. Или развить какие-то комплексы.

– Мы и не дадим, – заверила я. Хотя, честно говоря, не была до конца уверена в том, что происходит с Карасиком. Ушла она от меня только вечером третьего числа, под дикие крики и уговоры обоих своих сыновей, пьяная и какая-то дикая. Такой я ее не помнила, если честно. Она очень, очень переживала. А что делать – я не знала. Мне ведь толком с нею и поговорить не удалось.

– Надо дать ей понять, что мы все исключительно на ее стороне. И что мы всегда будем рядом. Она может на нас рассчитывать. Ты не знаешь, она не хочет пойти в… ах, да, она точно не пойдет, – Марлена вздохнула. Рассчитывать на то, что мы по-прежнему будем тусоваться в сауне втроем, было бы опрометчиво.

– Я с ней поговорю.

– Пригласи ее! А она не пойдет, – сама ответила на свой вопрос Марлена.

– Знаешь, мы должны пойти и сказать все этой дряни в лицо.

– Что? – ахнула Марлена.

Я сама удивилась такой вот своей смелости. С другой стороны, почему нет? Что теперь, ходить мимо нее в клубе и вежливо улыбаться? Видеть, как Сухих продолжает массировать ни в чем не повинных людей, потенциально угрожая их семье, любви и браку! И потом, деньги. Почему Карасикова карточка из-за этой гадюки должна сгореть почем зря? И моя? Это, знаете ли, Марлене, потерять тысячу долларов – ерунда. А мне или Караське – большой удар по бюджету. А она теперь вообще получается мать-одиночка с двумя детьми. И не какими-нибудь там маленькими, тихими и хорошо воспитанными девочками. С двумя мальчиками! Ну уж нет, мы должны все сделать, чтобы Сухих сама возненавидела итальянский кафель под своими ногами. Чтобы она знала, в какой жесткой атмосфере всеобщей ненависти она оказалась. Она должна уйти. Или мы – или Сухих. Третьего не дано.

– Так что же, мы пойдем с тобой? Вдвоем? – испугалась Марлена. Да уж, из нее боец никакой. Она же – идеальная женщина, нежная, понимающая, заботливая, вежливая, ласковая. А нужна грубая, агрессивная, умеющая сказать пару ласковых… Я-то от работы в городской поликлинике заматерела, конечно. Пойди и объясни всем старушкам, лезущим на прием, что таблетки выписываются тоже по очереди и по талонам. А когда бабули тебе под ноги падают, имитируя гипертонию, только чтобы в очереди не стоять? А за дверью еще двадцать таких же реально готовы за проход без очереди порвать на мелкие кусочки и старушку, и тебя, и медсестру, и всю поликлинику, включая охрану. В общем, я ругаться умела. Но меня тоже недостаточно.

– Нужен кто-то еще. Группа поддержки.

– Может, мне мужа с собой взять? – неуверенно предложила Марлена. – Вообще, он не пойдет, наверное. Скажет, что это не наше дело.

– А оно наше! – возразила пусть и отсутствующему, но неправому ее мужу. И тут до меня дошло. Кто может в три счета размазать любого так, чтобы тот убежал в страхе и бросился в церковь ставить свечки всем святым подряд, только чтобы пронесло? Кто парой тихих слов заставит любого уволиться и забиться под диван? Ну, конечно, Авенга!

– Мы должны взять Авенгу, – разродилась я и радостно шлепнула себя по уважительных размеров ягодице.

– А она пойдет? – усомнилась Марлена.

Но я не сомневалась. В Авенге была сильна женская солидарность. И потом, обидели не кого-нибудь, обидели Карасика. Ту самую, с которой мы всю беременность отходили – все девять месяцев. Можно сказать, носили животы на брудершафт. Авенга была соседкой, в конце концов. Я была уверена, что она согласится. И, кстати, что была в Авенге некоторая странная, необъяснимая тихая злость на весь мужской род в целом и на многих мужчин в частности. Она не уважала их, не любила и не упускала момента проехаться на их счет самым нелицеприятным образом. Исключение составлял только ее странный муж – непонятно, кстати, почему. Ну, вот чем он мог взять такую неприступную дикую женщину? Черт его знает! Но факт был в том, что с возможностью отомстить за такую вот низкую и непростительную измену Авенга согласится точно. К гадалке не ходи!

Глава 6,

где мы посылаем проклятия на оба этих дома

Мы шли плотными рядами. Точнее, плотным рядом. Еще точнее – группой из трех немного испуганных лиц, одетых в шорты, кроссовки и футболки, хотя намерений заниматься спортом у нас, в общем-то, не было. Странно было бы сначала устроить разборку, а потом пойти и размяться на тренажерах. Хотя… может, так и надо было бы сделать. Мне иногда кажется, что наш подход к фитнесу в корне ошибочный. Мы двигаемся медленно, но планомерно. Однако надо признать, что все же больше медленно, чем планомерно. И потом, слишком многое нам кажется странным, неуместным, неудобным и так далее. К примеру, тренажеры. Мы не пойдем бегать на дорожках, если нет двух рядом. Что мы, как дуры, будем бегать в разных углах зала? Мы же пришли вместе! И – вуаля, мы не идем бегать. Шансов найти две (тем более три) дорожки рядом минимальны. Та же история с бассейном. Мы пойдем плавать, если никто не брызгается. Было бы странно плавать, когда тебе в лицо… В общем, схема понятна. Только вот проблема: в результате мы частенько приходили, сидели в сауне (если там не слишком много других людей, потому что было бы странно лежать в сауне с чужими бабами) и тут же шли в спортбар. Там уж, во всяком случае, нам редко что-то казалось странным. Разве что то, что он всегда был полупустым. Все остальные члены клуба (странные люди) бились на групповых занятиях, размахивая руками и ногами прямо друг перед дружкой, бегали по дорожкам, плавали, игнорируя весь дискомфорт от других пловцов. А мы тихо, уютно располагались на диванчиках в баре. Иногда нам хотелось пойти туда сразу, но было как-то неудобно. Все-таки фитнес. Значит, надо хоть какой конечностью подрыгать.

Так что, хоть это и покажется кому-то странным, не так-то часто мы ходили по клубу в спортивной одежде. Да еще втроем, и с такими злыми лицами. Мы знали, что у Сухих сегодня смена. Авенга, как самая смелая из нас, позвонила в клуб и записалась к Сухих на массаж. Под вымышленным, конечно, именем. Салон красоты в нашем клубе оказывал услуги не только его членам. Правда, чтобы провести Авенгу в сам клуб, в раздевалку, которая была, так сказать, святая святых, нам пришлось купить гостевой визит. А потом еще долго отбиваться от менеджера, который все норовил пройтись с нами и показать Авенге красоты клуба как потенциальной покупательнице.

– У нас еще есть СПА-комплекс и теннисный корт! – кричал менеджер, бросаясь за нами к лестнице.

– Мы знаем, – рычали мы, хмурясь и ускоряя ход.

– И солярий! – не отступал он.

– А вы загораете? – невинно спросила его Авенга, резко затормозив. – Вы сами? – и она пристально вгляделась в лицо нашего менеджера.

– Конечно, – растерялся он.

– Загар вызывает рак. Вы знаете это?

– Что? – окончательно побледнел он.

– Вам нельзя загорать. Вам надо больше заниматься здоровьем. На вас порча. Хотите, я вам сделаю заговор? Вы только за нами не ходите – и все у вас будет хорошо, – высказалась Авенга. И мы смогли пойти дальше, ничем и никем не тревожимые больше. Мне, честно говоря, даже стало жаль нашего менеджера. Авенга – она может любого напугать до полусмерти. Когда я только с ней познакомилась, я, признаюсь, все время ждала, когда уже наконец небеса разверзнутся и поразят ее громом, молнией или еще каким эффектным и эффективным способом. Потому что она иногда говорила и делала такое… у меня волосы вставали дыбом. Однажды я была у нее. У нее шел прием, а я вместе с ее секретаршей (веселой и совершенно индифферентной к колдовству вдовой лет пятидесяти) сидела в соседней комнате и ждала, пока Авенга «разведет» тучи руками, а клиентку – на бабки и будущие приемы. Мы потом должны были на одной машине поехать в театр.

– У меня, кажется, аура пробита, – громко и бодро рассказывала Авенге клиентка. – Постоянно случаются какие-то несчастья. То колесо пробили на дороге, я на морозе торчала два часа. То мама заболела, мне пришлось лететь во Владивосток. Дочь болеет.

– Дочь у вас теряет связи с землей. У нее не было травм? – замогильным голосом спросила Авенга. После ее слов клиентка замолчала. Некоторое время в соседней комнате звенела ледяная тишина, а потом клиентка уже совершенно другим голосом спросила:

– Как это? Теряет связь?

– У нее что-то… что-то случилось, – Авенга проигнорировала вопрос. – Я не могу. Силы, которые ее держат, – очень мощные. Нет, я не вижу. Темнота.

– Ее укусила собака.

– Что же вы сразу не сказали. Эта собака вам известна? Это не собака – это дух злого беса, он хочет забрать ее себе. Собаку надо убить, иначе ваша дочь может тоже погибнуть.

– Что? – кажется, клиентка билась в конвульсиях. Даже я как-то занервничала, хоть и знала, какая на самом деле Люська чародейка. Такая уж это профессия. Все знают, что такие вот гадалки, как наша Людмила, – мошенницы и аферистки. Все знают. Но на всякий случай нервничают. А тут тем более Люська била по самому больному.

– Что вы меня спрашиваете? Уходите. Уходите, я вам говорю. Никто не может вам помочь, – вдруг закричала Люська. Дальше было целое шоу. Клиентка рыдала. Авенга чистила себя свечами и просила не просить ее ничего делать. Клиентка умоляла. Дочь надо было спасать. Собаку найти было невозможно, она была не пойми чья, кажется, вообще бездомная. Да и покусала она ребенка (на минуточку) год назад. Но карма до этого момента держала ребенка. А время «Ч» приближалось и должно было окончательно прийти с наступлением крещения.

– Что же мне делать? – взмолилась клиентка. И тогда Авенга озвучила прайс. Пятьсот долларов за вход в субпространство и ведение переговоров с кармической канцелярией – чтобы с ребенка сняли, так сказать, последствия вступления в контакт с духом. Или бесом. С кем-то из них. Причем таких вот переговоров в субпространстве могло потребоваться до трех – видимо, тамошняя бюрократия мало чем отличается от нашей, земной. Также Авенгой была реализована в рамках спасения ребенка бутылочка со святой водой – одна штука стоимостью пятьсот рублей (секретарша внесла ее по специальной команде). Амулет из травы в мешочке – один, стоимость – тысяча рублей. Дополнительно была предложена к приобретению литература на тему кармической справедливости – по двести рублей за книжку.

– Ну ты даешь! – ахнула я, когда благодарная (!!!) клиентка покинула Авенгин чертог.

– Работа такая, – Люська устало тряхнула рыжей копной и пересчитала купюры.

– И как оно, в субпространстве?

– Безлюдно, – задумчиво пробормотала она.

– И что, она тебе реально верит? Она же к тебе придет через неделю и будет орать и требовать все назад.

– Возможно, – кивнула Авенга. – Дай-то бог. Хуже, когда не приходят.

– Почему?

– С них больше ничего не заработаешь. А нам аренду платить. Аксессуары, инвентарь. Надо, кстати, поехать в ИКЕА, амулетов подкупить. И стеклянных шариков. Они в последнее время хорошо идут, – добавила она, сняла с себя балахон, подкрасилась, и мы поехали в театр. Такая вот была Авенга. Неудивительно, что менеджер из клуба больше не побеспокоил нас ни разу. Предполагаю, что он провел немало времени в мужском туалете, рассматривая в зеркале свое отражение и изучая его на предмет признаков неизлечимых болезней и скрытых повреждений. А мы пошли к Сухих.

– Я прямо что-то нервничаю, – сказала Марлена, когда мы подошли к двери в салон красоты.

– Еще бы. Одно дело – сидеть дома и обсуждать все за чашкой чая. А мы перешли к конкретным военным действиям, – кивнула я, чувствуя, как покрываюсь гусиной кожей при виде закрытой двери. Или, может быть, от холода. В клубе было прохладно. Обычно люди, которые там находились, были разгорячены бегом, прыгом или еще чем-то подобным, спортивным. И им не было холодно. Мне – было.

– Может, не стоит. Может, надо было сначала поговорить с Сашей?

– О чем? Она сейчас в депрессии и делает вид, что ее вообще ничто не интересует и не трогает. Ее сейчас надо кормить вкусным печеньем и не беспокоить. А за ее честь мы и сами постоим.

– Глупо все это, – сказала Авенга, разглядывая свои длинные кривые пальцы. – Детский сад.

– Так что, не пойдем? – переглянулись мы. И уже почти что решили развернуться и уйти без боя, как вдруг пресловутая дверка распахнулась и оттуда нам навстречу вылетела Анна Сухих собственной персоной. Вылетела, замерла на месте и уставилась на нас. После некоторой паузы она откашлялась и спросила:

– Девочки? А вы что тут делаете? – спросила она вполне мирным тоном. И невинно посмотрела на нас. Что я могу сказать о ней, стоящей перед нами как ни в чем не бывало? Как будто она просто случайно встретила в коридорах клуба трех хороших знакомых. Она была хороша, как всегда. Последние события не оставили на ее бесстыжем лице никакого следа. Кожа оставалась чистой, без морщин. Никаких следов бессонных ночей, никаких слез или сожалений. Ярко-голубая майка открывала по-прежнему красивые, загорелые плечи и длинные тонкие руки. Грудь в спортивном бюстгальтере была все так же высока.

– Мы? – мы растерянно переглянулись. Война – штука такая. От нее не отвертишься. Я выступила вперед и храбро сказала: – Мы пришли к тебе.

– Ко мне? На массаж? – озадачилась она. – Без записи? У меня сейчас клиент.

– Нет у тебя клиента, – бросила ей Авенга.

– Почему?

– Потому что. И знаешь, Сухих, мы все тут подумали и считаем, что ты должна отсюда уволиться.

– Ах, вот оно что. Да? С чего бы МНЕ увольняться? – наконец-то до нее, кажется, дошло, что происходит. И она сделала такое ударение на слове «мне», словно бы искренне полагала, что уволиться должны все мы, но не она.

– С того, что после того, что случилось, тебе просто неприлично тут работать. Мы не хотим идти к твоему руководству и писать жалобы. Лучше уйди сама. Такие, как ты, везде нужны. Чужих мужей полно и в других клубах. А сюда тебе больше не стоит показываться, – выдавила я из себя, мысленно матерясь на девочек, которые молчали, словно воды в рот набрали. А я за них отдувайся.

– Я просто не верю своим ушам! – воскликнула Сухих и вдруг как-то неестественно легко и беззаботно рассмеялась, и все ее красивое, стервозное лицо озарилось недопустимым светом.

– А ты поверь! – воскликнула Марлена. – Это просто недопустимо так поступать. Тем более с подругой.

– Считаешь? Что именно тебе кажется недопустимым? А, Марлена, дорогая? – ерничала Сухих. Я смотрела на нее и поражалась, насколько бессовестным и твердолобым может быть человек. На ее лице не было и тени сомнения. Никакого стыда, никакого раскаяния. Кажется, она просто смеялась над нами.

– Я тебе не дорогая! – вспыхнула Марлена. – Между нами больше нет ничего общего.

– Почему это? А мне кажется, между нами по-прежнему полно всего общего.

– Я… я бы никогда…

– Чего? Чего бы ты никогда? – Сухих вдруг сделала резкий шаг вперед и приблизилась к Марлене. Она практически уперлась в нее, смотрела свысока, так как была выше ее. – Считаешь, это безнравственно – спать с чужими мужьями и женами?

– Чего тут спрашивать? – Марлена бы и отошла, но за ней был столб, и она уперлась в него спиной. – Ты просто бесстыжая дрянь.

– Да? Допустим. И чего тебе от этого? Я же тебе не мешаю жить, кажется? Иди домой, к мужу. Живи своей прекрасной, высоконравственной жизнью. И не лезь не в свое дело. Зачем ты нарываешься?

– Это ты нарываешься, – вмешалась я. Авенга все это время стояла и молча наблюдала за происходящим. – Ты дождешься, что мы пойдем к твоему руководству и напишем там про тебя…

– Что? Что именно ты хочешь написать про меня? Я на работу не опаздываю, клиенты мною довольны.

– Именно! – взвизгнула Марлена. – Клиенты просто в восторге. В таком восторге, что уходят от ни в чем не повинной жены, бросают детей. Это ты называешь – угодить клиенту? Ты бы видела сейчас Сашу? Да ты ей жизнь сломала.

– Сашу? Да я плевать хотела на вашу Сашу. Если хотите знать, мне до нее нет никакого дела. Пусть я сломала ей жизнь. И еще двадцать раз сломаю.

– Я бы на твоем месте была осторожнее в выражениях, – медленно и спокойно процедила вдруг Авенга. Сухих замолчала и перевела на нее взгляд. Авенга как-то странно взмахнула рукой перед лицом Сухих и посмотрела ей прямо в глаза. – За такие вещи придется отвечать!

– За какие вещи? – переспросила Сухих, заметно побледнев. – Что ты несешь? Заколдуешь ты меня, что ли? Ты забываешь, что я-то тебя прекрасно знаю.

– Я сама себя до конца не знаю. И не советую тебе говорить обо мне в пренебрежительном тоне, – торжественно продолжила Авенга.

Я ликовала. О, да, не зря мы потащили ее с собой. Вон, как Сухих перемахала.

– Я тебя не трогаю. И ты меня не трогай. И вообще, девочки, шли бы вы отсюда. Мне до вас нет никакого дела. Вы… вы не понимаете.

– Чего? Чего мы не понимаем? Что хороших мужиков мало, а время идет? Что жена не стена – подвинется? – влезла я.

– Тот, кто на чужом горе хочет в рай въехать, – будет проклят, – спокойно сказала Авенга.

– И ты вот так спокойно ходишь и проклинаешь людей? – спросила Сухих дрогнувшим голосом. – Не боишься такой ответственности?

– Тебя не я проклинаю. Сама жизнь таким не спускает. По делам и награда. Ты все равно поплатишься – не сейчас, так потом. Будешь болеть, страдать и останешься одна – никому не нужная.

– Подожди-подожди. То есть все это со мной случится только потому, что я переспала с чужим мужем? – переспросила Сухих.

– С мужем подруги. Это особенно плохо. Это как самой себе очернить всю карму.

– Это точно! – согласились и мы.

– Ну что ж, девочки. Раз вы верите в это, так тому и быть. Пусть же проклятие обрушится на голову виновной. Только при чем тут моя работа? Давайте так – проклятие отдельно, а моя работа отдельно, – проговорила она и направилась обратно, к двери, в свой массажный кабинет, ко вратам в свою преисподнюю. Вид у нее был, надо сказать, до странности беззаботный.

– Ты должна уволиться. Если ты не сделаешь это, с тобой случится несчастье, – попыталась подлить масла в огонь Авенга, но Сухих только отмахнулась:

– Я поняла, поняла. У вас все? Тогда я пойду. Я так понимаю, что массаж никто из вас делать не будет. Тогда я позвоню своему мужчине и попрошу меня встретить пораньше. Он тут недалеко, подскачет за пару минут. Так что спасибо, что зашли. Будет интересно – звоните. Еще про проклятия поговорим. У-ух! Страху-то нагнали. Нет, Авенга, ты действительно гений. Тебе надо в «Битву экстрасенсов». Ты там всех измором возьмешь.

– Нет, ну какая хамка! – воскликнула Марлена с таким расчетом, чтобы ее возмущенный голос был услышан уходящей Сухих.

– Ты, Марленочка, лучше иди домой. У тебя же там так хорошо! Чего ты тут время теряешь, а? – Сухих ядовито улыбнулась и закрыла за собой дверь. А мы остались стоять, озираясь и подсчитывая убитых. Было сложно сказать – проиграли мы или победили. По моим ощущениям, о победе речи точно не шло. Но, с другой стороны, мы же все-таки дали понять этой бессовестной и непробиваемой дряни, что мы о ней думаем. И это, в любом случае, хорошо. Да, она умеет держаться. И до нее не так просто достучаться. Но, может быть, она просто держит маску?

– Я уверена, что она сейчас просто делает хорошую мину при плохой игре.

– Ну, надо признать, что эта мина – очень убедительная, – покачала головой Авенга. – Возникает странное ощущение, что она совершенно не переживает.

– А тут ничего странного, – поправила ее Марлена. – Такие, как она, никогда не переживают. Такие всегда находят для себя прекрасные оправдания. Что это не они такие, это мир такой. И это мужики такие. Все равно все они гуляют, и никакой любви нет. И нормальные семьи только кажутся таким. Знаете, подобные разговоры я слышу постоянно.

– Ну и что? – возмутилась я. – Да, мужики гуляют. Не все, на самом деле. Есть же и нормальные семьи. И нормальные мужчины, не надо всех в одну кучу валить.

– В любом случае – все это, знаете ли, сомнительные отмазки.

– Да таким, как она, отмазки и не нужны. Они приходят и берут то, что им кажется привлекательным. Не было бы Стаса, она бы еще кого-то зацапала. А женат человек или нет – ей бы в любом случае было плевать. Такая у нее мораль.

– Слушайте, может, уйдем отсюда? – предложила я, потому что, по факту, мы так и топтались в коридоре. А проходящие мимо сосредоточенные люди спортивного вида слушали нас и разглядывали с удивлением.

– Меня больше интересует вопрос, как нам теперь поступить. Больше никогда не ходить в этот клуб? – задумалась Марлена. Мы тихо поплелись в раздевалку, на ходу обсуждая наши стратегические планы.

– Ну, Карасик-то теперь точно сюда ни ногой. Это я вас уверяю.

– Она и к нам теперь ни ногой. Ты с ней, кстати, поговори.

– Я пыталась, – покачала я головой. – Марлен, она сейчас реально неадекватна. Ей нужно время. Сейчас кончатся каникулы…

– О, скорей бы! – хором взмолились все мы. – Дети пойдут в школу! Дети пойдут в садик! Аллилуйя!

– Кончатся каникулы, начнется нормальная жизнь. Все как-то устаканится. У вас с Карасиком дети в одной секции карате. Оттает потихонечку.

– Да? – вдруг побледнела Марлена. – Так и Борька туда ходит! Черт, я об этом совсем забыла.

– Точно. Вот это расклад! – Мы ужаснулись. Как же мы все-таки перемешаны друг с другом. Просто натуральная «Кровавая Мэри».

– Девочки, вы как хотите, а я пойду попарюсь, – заявила Авенга. – Я в таких местах бываю раз в год по обещаниям. Муж меня как-то потащил в сауну. Называлась она красиво: «Любить по-русски». Вся в мраморе, две спальни с огромными сексодромами. Я при виде их даже париться расхотела. Там просто воочию видны бляди.

– Люська, не матерись.

– А я не матерюсь, – возразила она. – Там все так и было. Думаю, там не просто притон. У них там, наверное, гнездо. В общем, сауна была – зашибись. Самая чудесная деталь была – велотренажер. Стоял такой красивый, все для здоровья. А к его ручке припаяна пепельница. Вот так. Все для отдыхающих. Выпил, потрахался – и курить на тренажер. Бегом за инфарктом.

– Фу!

– Не то слово. В общем, я с тех пор с мужем ни в какие сауны не езжу. А тут у вас – красота. Только бабы, никакой грязи, никаких пепельниц. Может, действительно карточку купить. Или у Карасика забрать – ей она теперь вряд ли понадобится. Как думаешь, можно будет ее карточку на меня переоформить?

– Слушай, я ей пока такой вопрос боюсь задать. Это же ее обидит, – помотала головой я.

– Ну, ладно. Потом. Нет, ты посмотри – даже жидкое мыло в душе.

– Слушай, а ты ж сама куришь? – удивилась я, заматываясь в полотенце. – Почему тебя это так смущает?

– И что? Я же не курю в сауне. Или на тренажере. Вообще, зачем ходить в сауну, чтобы там напиваться? Это же глупо. И потом, понимаешь, дело даже не в этом. Грязь. Даже не физическая, а какая-то…

– Кармическая? – хмыкнула я.

– Между прочим, да. В какой-то степени вся эта чушь существует, – заявила Авенга.

– Так ты, глядишь, через какое-то время и сама уверуешь, что ты – потомок Ванги.

– А твой муж ходит в такие места? – спросила Марлена. На лице ее читалось волнение. – А вдруг там действительно эти… женщины.

– Женщины – это проблема. Не знаю. Может, и ходит. Я у него не спрашивала. У нас не те отношения, – легко ответила Авенга.

– А какие у вас отношения? – спросила я без особой надежды на ответ. Авенга никогда не была излишне откровенна. Почему тут она вдруг решилась поделиться? Может, сауна подействовала. Все-таки расслабление, тепло, полумрак. Все мышцы становятся как ватные. Может, мозг тоже?

– Хорошие отношения. И плевать, в каких он саунах бывает.

– Серьезно? – приподнялась на локте Марлена. – Ты бы смогла простить измену?

– А ты нет? – вернула вопрос Авенга, потягиваясь на полотенце.

– Я бы не простила, – покачала головой Марлена.

– А я ему все прощу, – вдруг сказала Авенга с непонятной твердостью.

– Почему? Ты так его любишь? – изумилась я. По двум причинам. Первая – собственно, ее муж. Как я уже говорила, он не казался человеком, которого можно вот так любить. Весь в себе, то ли аферист, то ли бизнесмен – он никак не напоминал мечту поэта. А во вторых – сама Авенга. Такая уверенная в себе, твердо стоящая на своих ногах, резкая, порой до грубости. И вот так любить? Чтобы простить все, даже проституток из сауны.

– Любовь – это все только красивые слова. А на деле есть люди-сволочи, которым только волю дай – они тебя на куски порвут. А есть те, рядом с которыми можно не бояться ложиться спать. Те, которые не предадут тебя. И какая разница, каким образом они любят отдыхать.

– Странная концепция, – задумчиво протянула Марлена.

– Ладно, бросьте. Не будем обо мне, – сказала, как отрезала, Авенга. И больше из нее не удалось вытянуть ни слова. Мы полежали, попарились, посетовали на то, что у нас нет знакомых среди владельцев этого клуба. А то бы мы ему позвонили, и он бы выкинул Сухих с позором на улицу.

– И желательно с какой-нибудь отметкой в трудовой книжке! – добавила я.

– Черная метка! – зловеще продекламировала Авенга. И расхохоталась. – Да уж, мечты-мечты.

– Но есть кое-что, что мы реально можем сделать! – вдруг осенило меня. Озарение пришло в одну секунду, такое простое и ясное, как капля воды. – Мы можем испортить жизнь самому Дробину.

– В смысле? – повернулись ко мне девочки.

– А что мы все на Сухих спускаем собак. Разве он не виноват точно так же? Он же тоже изменил.

– Именно он и изменил, – уточнила Авенга.

– Ну вот! Марлена, ты должна поговорить с мужем. Пусть он возьмет и уволит его.

– Ну, не знаю… – усомнилась она. – Это все-таки не мое дело.

– Может, не сразу. Но мы должны внести раздор в их ряды. Зачем твоему мужу нужен такой вот помощник. Сегодня он изменил жене, а завтра он подставит твоего мужа. Сегодня он играет джаз, а завтра Родину продаст? Такому человеку доверять нельзя.

– А знаешь, ты права! – Марлена села на деревянную лавку. – Но если я пробуду тут еще хоть одну минуту, я сварюсь окончательно. Вы, девочки, как хотите, а я побежала. Ухожу!

Глава 7,

в которой не удалось обойтись без жертв

– Милая моя, поверь, я серьезно! Мы не в кино, чтоб чудить, – прохрипела Бася весьма странным голосом. Если бы не ее манера говорить, я бы вообще ее не узнала. Что и говорить, Новый год по всем нам прошелся своим тяжеловесным катком. Но так, как по нашей Басе, ни по кому другому.

– Может, ты возьмешь такси? – нахмурилась я, потому что идея тащиться в торговый центр с Басей меня совершенно не вдохновляла.

– Ты издеваешься? – простонала она. – Я глаз открыть не могу. Я сигарету удержать не могу. Как я буду нести сумку? Смерти моей хочешь?

– Может, тебе стоит вообще никуда не ходить? – я пыталась откосить.

– Да? У меня дома из еды только две пачки «Беломора» и полбутылки «Teachers». Думаешь, стоит остаться дома?

– «Беломора»? – спросила я и тут же пожалела. Нет уж, интересоваться тем, как именно провела Новый год Бася, было опасно. Нормальные советские люди «Беломор» употребляют только в определенных случаях. О них я даже думать не хотела. Ох уж эта богема! Казалось бы, чего такого люди делают? Снимают на камеру разные глупые разговоры, терпят выкрутасы «звезд»-ведущих, которые строят из себя черт-те что.

– И потом, мне надо заехать на работу, – осторожно добавила Бася. – А шансы, что я сама туда доеду, – минимальны. Точнее, шансов нет.

– В таком состоянии? На работу? Да тебя только увидят и сразу уволят.

– Там сейчас все в таком состоянии, – заверила меня Бася. – Галочка, я без тебя пропаду! Для чего еще нужны подруги?

– Чтобы давать им в долг? – предположила я. Бася хохотнула и деловито поинтересовалась, сколько мне понадобится времени, чтобы запрыгнуть в моего «старика» и дотащиться до ее Владыкина. Разговор был окончен. Мое мнение никого не волновало. Я вздохнула и пошла собираться. Хорошо еще, что Тимка был как раз на работе. И на мое предложение бросить все и прийти ко мне посидеть с Элькой отреагировал положительно. Сказал, что придет с Каштаном. И все они пойдут гулять. А потом приготовят ужин, потому что тем, чем я кормлю ребенка, не стоило бы даже и собаку кормить. Во имя человеколюбия.

– Поговори у меня! – строго прикрикнула я, но в глубине души понимала, что Тимка прав. И вообще, что бы я только делала без Тимки? Впрочем, все было бы просто – ехала бы к Басе с Элькой. Что окончательно испортило бы настроение. А так… Признаюсь, что Бася – это что-то вроде аттракциона. Иногда страшно, конечно. Бывает, и укачивает. Но зато в процессе полета дух захватывает.

– Это ты? – донесся до меня слабый скрипучий голос подруги. Ее квартира – однокомнатный бедлам на последнем этаже сталинской пятиэтажки – самое странное место на земле. Здесь (как и у меня) отваливается линолеум, торчат наружу всяческие провода, но на стенах висят оригиналы новомодной Кати Медведевой или какого-то Кустановича, о котором она мне долго и нудно рассказывала, что он гений, гений. У нее пепельница стоит прямо на тоненьком ребрышке огромной (невероятных размеров) плазмы. А спит она на каком-то диком старом диване. И каким-то неведомым образом умудряется разбираться в огромных тоннах бумаг – сценариев, ролей для гостей программ, списков массовки для ток-шоу, которых приглашают, чтобы хлопать. Бумаги у Баси лежали везде, некоторые были даже прилеплены на стены скотчем. Она их никогда не убирает и не выбрасывает. Боится потерять контакты. С чем? С реальностью, наверное. И еще она никогда не моет посуду. Я, во всяком случае, никогда не видела у нее пустой раковины. Может, мне не везло?

– Ты чего дверь не закрываешь? – крикнула я, заходя внутрь. – Воров не боишься.

– Пусть они меня боятся. Я их засосу, как черная дыра, – Бася вытащилась из комнаты в таком виде, какой превзошел даже мои ожидания. Она была одета в старый-престарый халат, такой, какой дают разве что роженицам в государственных роддомах. Махровый, в цветочек, с дырками на локтях – бр-р-р! Шерстяные полосатые гетры были натянуты на голые ноги, и они резко контрастировали с синими от холода (предположительно) босыми ступнями. Педикюр, правда, сиял. Кажется, он был единственным, что сияло на Басе. Ах да, еще кольца – у нее их много-много, и все они большие.

– Гетры – это все, что ты нашла? – спросила я, с жалостью глядя на то, как трясутся Басины руки, как жалобно сбились в свалянные клубы тусклые волосы, как растекается по бледному лицу легкая синева. – Носочков не оказалось?

– Есть еще чулки в сеточку, – сказала она, затем ухмыльнулась, достала из кармана своего доисторического халата «беломорину», закурила ее и стала совершенно невозможна. То ли пират, то ли бомж, то ли алкаш. Скорее – все сразу.

– Ты выглядишь… даже хуже, чем я надеялась.

– Говорю тебе, меня нельзя за руль.

– Тебя надо в клинику. В реабилитационный центр, как Бритни Спирс, – хмыкнула я. – Как ты вообще думаешь передвигаться в магазинах? Давай я куплю тебе что-то на первое время.

– Ну уж нет. Я дома сидеть больше не могу. И потом, сегодня я уже ничего. Я начинаю уже приходить в норму, – заверила она меня. Я сдержала смех. Что же это за норма у них такая своеобразная? Но не стала с Басей спорить, так как было заметно, что сил у нее немного и их надо экономить.

– Значит, приходишь. Ну, так собирайся. Или ты в этом… чуде модной индустрии поедешь? – я кивнула на халат. – Давай-ка я тебе пока что кофе сварю, что ли? Где у тебя кофе?

– … – дальше прозвучал весьма бодрый нецензурный ответ на тему того, что кофе у Баси находится в области женских детородных органов. И что, если бы у нее в доме действительно имелся кофе, вряд ли она бы вызвала меня.

– Понятно. Значит, дожили. Даже кофе нет. А чай?

– Там же, где и кофе. Заедем, выпьем в торговом центре, – Басин голос перемещался, то слабея, то нарастая. Неизменным оставался густо добавленный в ее речь мат. Так уж принято сегодня выражаться у людей искусства. Ни один уважающий себя художник, киношник, или писатель, или в особенности поэт не могут говорить без мата. Без него их не воспримут всерьез. Что это за творческая личность, если не умеет разговаривать так, чтобы сразу пронимало до сердца?! Бася была серьезная творческая личность.

– У тебя в холодильнике видеокассета! – крикнула я.

– Что за кассета?

– Не знаю. На ней написано… – я наклонилась, достала из практически пустого холодильника черную коробку с большой кассетой, видимо, от профессиональной камеры. На кассете имелась странная, сделанная от руки надпись. – Написано «Хоум-видео – скажи Дер Пароль».

– Не трогай! – прокричала Бася на удивление бодрым голосом, затем влетела на кухню, уже одетая в несколько потрепанные, но явно очень модные джинсы, мешковатый, цвета овсянки, вязаный свитер с ярким оранжевым шарфом на шее. Вот как у нее получается даже в таком состоянии выглядеть богемно? На носу темные очки какого-то дорогого бренда. Ё-моё!

– Ах, вот она! – обрадовалась Бася. Вырвала у меня кассету и почему-то тут же покраснела. – Давай-ка я ее утоплю.

– Утопишь? – не поняла я, но Бася на полном серьезе включила воду в раковине и запихнула кассету в самую кучу грязной посуды.

– Смерть компромату.

– А что там? – моментально заинтересовалась я.

– Кусок моей личной жизни, которую я бы предпочла забыть, – меланхолично пробормотала она, старательно окуная видео в жидкие остатки какой-то сомнительной еды. – Знаешь, алкоголь, он раскрепощает людей.

– Оставила бы на память!

– Честно, не думаю, что здесь было хоть что-то, что я бы потом захотела показать детям, – искренне поделилась она, выкидывая кассету в мусорное ведро. Я вздохнула. Живут же люди. Наша Бася, несмотря на так и не снятый венец безбрачия, над которым Авенга работала бог знает сколько времени, на одинокую личную жизнь совершенно не жаловалась. Наша старая дева легкого поведения вела такую жизнь, за которую бы ее исключили из партии, если бы она в ней состояла. И Басю каждый день бы прорабатывали на партийных собраниях.

– Ну, ты готова?

– Всегда готова! – Бася тряхнула головой и тут же застонала. О том, насколько именно ей было плохо, можно было косвенно судить по тому, что за почти час, что я ждала ее сборов, она ни разу не осведомилась о том, что происходит в нашем тесном девичьем коллективе. И вообще, сплетница, живущая внутри ее, спала сном праведника, убаюканная обезвоживанием и интоксикацией. Только в машине, пригревшись и развалившись в кресле, Бася немного пришла в себя.

– Ну, что у нас нового? Все выжили после Нового года? Как Карасик? Муж не вернулся? – спросила она, но голос ее был вялый, без энтузиазма и инициативы.

– Мы чуть не избили Сухих, специально ходили в клуб. Но ее бесстыжие глаза не выпали при виде нас. И вообще, она не испепелилась на месте, хотя мы смотрели на нее со всей возможной ненавистью и презрением.

– Понятно, – пробубнила Бася. – А мы вот…справляли праздники. А вы как?

– Тоже круто.

– Что-то меня тошнит.

– Может, остановить? Ты когда в последний раз ела?

– Ты имеешь в виду именно твердую пищу? – зачем-то уточнила она. – Жидкие углеводы считаются?

– Алкоголь не рассматриваем.

– Тогда не помню, – ответила она. – Знаешь, что я помню с Нового года лучше всего?

– Что? – из чистой вежливости спросила я.

– Мы ходили в магазин за догоном.

– За догоном? Это твое главное воспоминание наступившего года? – поразилась я.

– Да. Почему-то все кончилось к пяти утра. А наш звукооператор высосал последние остатки текилы. Ну, мы и пошли. Я вот это прекрасно помню, потому что как раз канонады за окнами стихли. Стреляли почти до утра, а когда у нас текила кончилась, стрелять перестали. Вот тогда мы и пошли. В магазин.

– Я поняла, что не в зоопарк, – рассмеялась я. Бася прикурила еще одну «беломорину», хоть я вообще-то не разрешаю у себя в машине дымить. Но Бася всегда об этом забывает. Она вообще всегда очень ловко выкидывает из головы все то, что может как-то нарушить беззаботный комфорт ее безнравственной жизни. Зато хорошо помнит все остальное.

– Это важно! – обиделась она. – Ты знаешь, что у нас тут в районе только один ночной магазин. Супермаркет «Авоська». Алкогольный отдел – смех и слезы. Одна сплошная настойка «Березовая» и коньячный напиток «Московский», который, вообще-то, прилично использовать только в кулинарии. В общем, мы решили не экспериментировать и купить водки с томатным соком – делать Машку-ПМС. (Поясню, что так у них, у служителей телекульта, называется классический коктейль «Кровавая Мэри», который они модифицируют на свой манер, добавляя туда перец и дольку лимона). И тут у нас случился неразрешимый конфликт! – она проговорила это громче, и голос у нее стал обиженный.

– Неразрешимый конфликт?

– Неразрешимый конфликт с законом! – добавила она. – Нам отказались продавать водку. Сказали, что соку мы можем купить сколько душе угодно, но вот за водкой мы должны прийти к десяти часам. Как будто к десяти утра среди нас останутся живые!

– А, точно. Нельзя же продавать алкоголь. Вот почему эта ночь тебе так запомнилась, – криво усмехнулась я.

– Не поэтому. А потому, что мы нашли выход. Правда, при этом нас чуть не арестовали.

– Да ты что! – поразилась я. – И что же вы сделали? Взяли секцию алкоголя штурмом?

– Практически, – хмыкнула Бася. – Мы принялись, как хохлы, знаешь – все понадкусывать. Точнее, понадпивать.

– Что?

– Между прочим, в супермаркетах, если ты надкусил или надпил товар, ты обязан оплатить его стоимость. Ну, так мы и надпили двенадцать бутылок. Наш звукооператор чуть не помер там. Он, получается, за пару минут бутылок пять надпил.

– И что? Вам их продали?

– А куда денутся! – довольно пробормотала Бася, выбрасывая остаток «беломорины» в окошко машины. – Правда, сначала орали и говорили, что вызовут милицию. А потом все продали как миленькие. По приходнику. Касса у них бухло же не пробивает.

– Ну, хитры.

– К слову о водке. Давай в кафе заедем.

– Кофе хочешь? – с пониманием кивнула я. – Тут есть «Шоколадница».

– А там коньяку наливают?

– Что? Ты шутишь, конечно?

– Ну, естественно, – кивнула Бася и невинно захлопала глазами. Я поняла, что, соглашаясь поехать к ней, я совершила большую ошибку. Вечер обещал быть томным. В итоге мы заехали в какой-то сомнительный ресторан, где повсюду валялись книги, а спиртное в кофе добавляли в пропорции «три к одному». Как и следовало предположить, после рюмочки кофе с коньяком Бася начала приходить в себя, проявлять интерес к жизни, мужчинам и спиртному.

– Я люблю три вещи, – сказала она, когда ее щечки порозовели и в целом она перестала напоминать вампира. – Позднюю весну, презервативы с пупырышками и мужчин по имени Ролан.

– Ролан? Не тот ли это, кто снимал хоум-видео? – подколола я ее. Бася устало вздохнула.

– У нас на студии банкет сегодня. Жаль, что ты за рулем.

– Я не верю своим ушам! – рассмеялась я. – Какой тебе банкет! Мы же шли за продуктами.

– Продукты нужны, – уныло согласилась Бася. – Я люблю продукты.

– И мужчин по имени Ролан, – поторопилась добавить я.

Бася неодобрительно подняла бровь. Потом достала из купленной в «ресторане» пачки «Davidoff» сигарету, «Беломор» был позабыт-позаброшен. Она даже съела чиабатту с тунцом, хоть и не без труда. Вообще, ее предпочтения в питании были странными. Я никогда не была так уж близка с Басей, ее вообще к нам притащила со съемок Авенга, как человека, заслужившего уважение ввиду долгой усиленной борьбы за чистоту кармы. Так что, когда я смотрела на Басю, я удивлялась ей каждый раз. Чиабатта – ладно. Допускаю. Но тот продуктовый набор, который мы купили с ней в магазине, меня потряс. Это при том, что данную пищевую корзину Бася назвала минимальной и необходимой чисто для выживания. Итак, мы купили в «Азбуке вкуса»:

молоко кокосовое – две банки;

анчоусы развесные – сто грамм, воняют ужасно;

одно помело. Или помело? Огромное, в полиэтилене;

упаковку корня имбиря;

коньяк «Martell» (куда в кулинарии без него);

креветки королевские, очищенные;

нечто под названием «Worcestershire», вроде как соус;

двести грамм черешни стоимостью, от которой я чуть не начала рыдать;

упаковку мяты;

перепелиные яйца;

журнал «Стар Хит»;

миндальные печенья отечественные.

– Ну, вроде все, – подытожила Бася, с удовлетворением осматривая корзинку.

Я хмурилась.

– То есть это ты называешь едой. Может, хоть хлеба купишь?

– Хлеба? Пожалуй, – кивнула она и тут же ухватилась за самый длинный и твердый французский багет, который только был в магазине.

– Да, конечно. Естественно, – всплеснула руками я. По дороге на кассу Бася захватила коробку конфет «Рафаэлло», сказала, что хочет подарить мне свою нежность.

– Мне конфет нельзя, – угрюмо отмахнулась я, но уже в машине, по дороге к Басе на работу, вернее, на банкет, я, конечно же, передумала и налопалась этой проклятой вафельно-кокосовой сладкой стружки. Обожаю.

– Ты не сердишься? – подлизывалась Бася, отхлебывая коньяк из приобретенного «Martell» мелкими глотками.

– Я не люблю три вещи. Жир на попе, банкеты на киностудиях и мужчин в форме сотрудников ГИБДД. Если я сейчас открою, к примеру, окно в машине, он даже не станет меня освидетельствовать. Сразу отберет права.

– Галочка, милая. Ты меня просто оживляешь. Хочешь, я тебя с Борисом Грачевским познакомлю? – предложила мне Бася, видимо в качестве компенсации.

– С Грачевским? Это с тем, у которого «Ералаш»?

– Ага. Он вечно ищет новые лица. Можем Эльку в «Ералаше» снять. Ты только скажи ему, что обожаешь его кино, он тут же растает и вас снимет.

– Какое кино?

– А черт его знает! – Бася махнула рукой и сшибла с лобового стекла крепеж для мобильника.

– Бася!

– Прости. Ща поправлю. Кино – хрень какая-то. Наполовину как «Ералаш», но по замазкам вроде подростковая драма. Я не помню. Посмотришь в Интернете. Так что, познакомить?

– Не надо, – гордо ответила я. – Мы с Элькой – честные женщины. И не снимаемся.

– Ну, как знаешь. А не хочешь у нас в массовке похлопать? – продолжала изливать она на меня свою щедрость.

Мы добрались до «Останкина», кое-как бросили машину около студии – мест там ни черта не было, несмотря на то, что шли или, скорее, вяло тащились новогодние каникулы. Строгая милиция посмотрела на нас с Басей неодобрительно. Продуваемый всеми ветрами вестибюль «Останкина» стоял пустой.

– Пропуск?

– Во! – Бася извлекла из недр своей огромной красной сумки удостоверение. – А эта со мной.

– Нужен и на нее пропуск.

– Хочешь миндального печенья? – спросила Бася.

Тут-то до меня и дошло, ради чего в изысканный список Басиной продовольственной корзины вошло это пролетарское, можно сказать, лакомство. Милиционер печенье взял, пожурил нас с Басей для порядку, но пропустил.

– Ты только молчи. У нас сегодня съемок никаких нет, но никто ничего и не спросит, потому что у нас тут на телевидении так положено, что никто никого не знает. У нас тут однажды девочка работала – вешала людей, – так мы два года не знали, как ее зовут. Почему-то думали, что она – Джамиля. А она оказалась Светлана. Так что ты просто садись, улыбайся, будь понаглей.

– Но мы же ненадолго? – заволновалась я.

– Ну, конечно! – улыбнулась Бася так широко, так ласково, что я заволновалась еще больше. А уж когда я увидела у них в студии, а точнее, в гримерке рядом со студией человек пятнадцать разнообразного, в большинстве своем нетрезвого, люда, поняла, что не надо было сюда ехать, не надо было.

– О, девчонки! – бросился к нам какой-то высоченный, лет тридцати пяти бородатый мужик в джинсах совершенно неправильного фасона, из которых, я извиняюсь, весьма неприлично выступала верхняя часть его ягодиц. – Сколько можно уже ехать! Привезли?

– Роланчик, ты озверел, что ли? Мы вообще не собирались к вам. И ничего не привезли! – возмутилась Бася. Я только и успевала, что оглядываться по-сторонам. Потом вспомнила, что у меня в сознании застрял вопрос, и дернула ее за рукав.

– Бася, а что это значит – вешать людей. Девушка, ты сказала. Вешала людей?

– Ну да, – пожала плечами Бася так, словно бы в этой должностной обязанности не было ничего странного или удивительного. Ну, вешала людей девушка с неправильным именем. Чего тут такого? Надо же кому-то людей вешать!

– А за что она их вешала? И как – насмерть? Или это какой-то трюк? – не унималась я.

Бася застыла, уставилась на меня, а потом разразилась диким, я бы даже сказала, неприличным хохотом. Таким, что ей даже дали стакан с водой или… с чем-то еще. Она выпила, потом долго откашливалась, потом закурила и наконец соизволила объяснить:

– Она у нас – помощница по звуку. Вешает на героев и гостей микрофончики. Ну, мы так это и называем. Вешать людей. Так короче!

– А-а! – протянула я.

– Так что ни одного кролика не пострадало. Слушай, Гальчик, ты что же – не выпьешь?

– Ты сбрендила? Как я могу выпить? – я дико завращала глазами. – Мы же на машине. На моей, между прочим.

– Да. Это проблема, – согласилась Бася. – А проблему надо решать. Роланчик!

– Что? – моментально отреагировал на призыв тот же бородатый и практически голозадый мужик. – Ты звала меня, Басечка?

– Роланчик, а ты не отвезешь нас с Галочкой домой?

– Бася, я не хочу. Бась, я не буду, – упиралась я.

Сбывались мои самые худшие опасения. Передо мной стояла дилемма. Дома были Тимофей и Эля, которые меня явно ждали. Но между мною и ними лежали непреодолимые преграды в виде Баси, ее друзей, стола с разложенными вповалку деликатесами и бутылками хорошего красного вина. А я люблю вино. И буженину люблю. И Тимофей явно никуда не уйдет от меня, а тут столько интересного. Тут на стенах висят фотографии звезд из программ «Ледниковый период». Тут на дверях надписи «Осторожно, идет запись»! и «Всех, кто не выключит телефоны, будут штрафовать за брак по звуку!». И вообще, я никогда еще в жизни не была на телевидении.

– Галечка, ну что же вы спешите домой? Что вас там ждет? А тут я покажу вам съемочную площадку, – улыбнулся мне Басин Ролан. – И потом я обязательно отвезу вас домой. В лучшем виде. Не волнуйтесь и ни о чем не переживайте.

– Вы думаете?

– Что вам налить? – спросил он так, будто вопрос решен – что я остаюсь и пью вино. Впрочем, кого я обманываю. Я позвонила домой, спросила, как они там. Тимка сказал, что Каштан, оказывается, любит детей и позволяет в буквальном смысле на себе ездить.

– Слушай, а что, если я тут вот… выпью немного. Меня тут друзья уговаривают.

– Да пей на здоровье, – добродушно пожелал мне Тимофей.

– Правда?

– Ну, конечно. А я у тебя переночую. А то у моей-то жены муж пьет дома по-черному. Я все равно собирался ночевать в сервисе.

– Слушай, ты настоящий друг! – восхитилась я.

– Я-то да. Мы у тебя всю картошку дожарили и пельмени съели. Ты нам жратвы привези. Постой, а как ты доберешься? – забеспокоился он. – Ты же пьяная будешь.

– Меня обещали довезти.

– А, ну ладно, – согласился он. – Тогда веселись. Если что – звони.

– Спасибо, – я совершенно искренне не понимала, как раньше жила без него. Он же такой, Тимофей… простой, улыбчивый. Добрый и какой-то… с ним можно часами болтать, и не станет скучно. А лицо у него – открытое и хорошее. Не понимаю, как могла глупая идиотка жена его бросить. И на пьяницу променять. Такое было в руках золото. И руки. Золотые. Моего «старика» давно бы надо было в утиль, если бы не Тимка.

– Договорилась? – обрадовалась Баська, вставляя мне в руку бокал.

– Вроде да! – кивнула я.

И дальше понеслась. Честно говоря, с Басей все вечеринки принимают размер глобального бедствия и массового схождения с ума. Я хотела, по правде, только посидеть с ней пару часиков и поехать домой. Ну, максимум, до полуночи. Но это же Бася. Это же телевидение. Я проснулась у Баси дома только на следующий (надеюсь, что он следующий) день в неизвестное мне время. И в примерно том же состоянии, в котором Бася была вчера, когда я приехала ее спасать. Проснулась я оттого, что телефон в моей сумке разрывался от звонка – песенки леди Гаги про Алехандро. Откуда у меня взялся этот рингтон, я понятия не имела. Последнее, что я помнила, это то, как милиционер на выходе кричал, что не выпустит нас из «Останкина» и вообще сейчас передаст в отделение. Что ж, видимо, все как-то рассосалось. Раз я у Баси. Впрочем, не исключаю, что тот милиционер тоже где-нибудь тут. Бася же любит три вещи? Может, теперь туда входит и этот милиционер.

– Алло! – прохрипела я, с трудом нашарив кнопку ответа. Ох, не надо было мне вчера поддаваться на Басины уговоры.

– Галочка? – оглушительно прокричало в моей голове голосом Марлены.

– Да, это вроде я, – простонала я. – Марлена?

– Ты где? Ты можешь приехать?

– О, это вряд ли, – призналась я. – Я у Баси. А что случилось? У тебя такой голос…

– У тебя тоже странный голос.

– У меня… эта… интоксикация, – я с трудом выговорила это новое в этом году слово.

– Галечка, мне нужно, чтобы вы приехали. Срочно!

– Да в чем дело?

– Ты понимаешь, что-то ужасное творится. Стас Дробин сошел с ума! Ты понимаешь, вчера вечером он ни с того ни с сего набросился на моего Ваню. Совсем свихнулся! Они подрались. Он сломал ему руку, ты представляешь? Мы всю ночь сидели в травмопункте. Я требую, чтобы он уволил этого идиота и написал в милицию. А он отказывается. Кричит, что это не мое дело!

– Кто, Стас? – не поняла я.

– Да нет же. Ванька! Стонет от боли, рука в гипсе, а на меня орет, что это не мое дело и чтобы я не лезла. Галечка, ты можешь приехать. Вместе с Басей.

– Я не уверена, что она сможет встать, – усомнилась я. Впрочем, я не была даже уверена в том, что Бася вообще дома. Она вполне могла бросить меня тут одну и скрыться в неизвестном направлении.

– Ну, пожалуйста, – взмолилась она. – Я реально не знаю, что мне делать.

– О, ладно. Мы попробуем, – ответила я. Потом нажала отбой, заставила себя сесть на постели и оглядеться. Бася обнаружилась в кресле, она спала, свернувшись калачиком, и была похожа на кошку. Немного драную, немного больную дворовую кошку, спящую на теплой подвальной трубе. Теперь оставалось проверить одно – что возьмет в Басе верх: усталость и длительный похмельный синдром или ее извечный деятельный интерес к горячим сплетням. Намечалось что-то реально интересное. Я бы, честно говоря, поставила на второе.

Глава 8,

где поссорились Станислав Владиславович и Иван Никифорович

Пара хороших друзей стоит четырех мужей, гласит народная женская пословица. В случае с Тимофеем это было в самую точку. Он один стоил восьмерых «штампованных». Что бы сказал мне муж, если бы, предположим, он у меня был (тьфу-тьфу!), когда я позвонила бы с просьбой забрать меня из Владыкина вместе с не совсем трезвой подругой после того, как мы целую ночь гуляли напропалую и черт-те чем занимались? Ничего хорошего. Было бы неплохо отделаться легким испугом. А то можно и вообще огрести по полной программе, а в результате еще и получить развод.

Но с другом такого не происходит. Друг берет твоего ребенка, одевает его, сажает в машину, предварительно прогретую, конечно же, и едет к тебе. И на твой хмурый помятый вид реагирует, как и положено настоящим друзьям.

– Кефирчик будешь? – спросил Тимка, сочувственно оглядев меня. – Можно купить в палатке, тут есть по дороге. Может, еще чего закусить? Вы вчера-то вообще закусывали?

– Ой, не надо ничего говорить! – взмолилась Бася. При любом упоминании о еде или продуктах, косвенно к ней относящихся, ее тут же начинало мутить. Вообще я, если честно, перестаю понимать, как снимается все наше телевидение-кино. Они же ведут совершенно нетрудоспособный образ жизни!

– Молчу-молчу, – Тимофей понимающе хмыкнул и подмигнул Эльке, уютно замотанной в шубку из искусственного меха и застегнутую в детском сиденье на заднем ряду Тимкиного «Форда».

– И не тряси, умоляю, – добавила Бася, опадая на заднее сиденье. Речи не было о том, чтобы она осталась «лечиться» дома. Сломанная рука Ольховского однозначно манила. И Бася совершала чудеса героизма и простой бытовой подвиг – встала и пошла. Почти библейское чудо.

– Да, девочки, погуляли вы.

– Ничего не помню, – поделилась я.

– Это ничего. Это бывает. Вот у моей бывшей муж – Гарик, так он однажды забыл, как в туалет ходить. Сидел в коридоре и плакал. Я его спрашиваю, в чем дело, а он головой только мотает и рыдает еще горше. Потом налил лужу в прихожей и пошел спать.

– Фу! – возмутилась Бася.

– Да уж, ничего интеллигентного, – невозмутимо согласился Тимка. Я смотрела на него в изумлении. Насколько мне было известно, сам он не пил практически. Но к людям пьющим относился с удивительной толерантностью. Ангел! И не женат, между прочим. Вот почему бы Сухих не посмотреть в такую очевидную сторону. Тимка даже симпатичный, если посмотреть на него не на работе, когда он в комбинезоне и весь в какой-то грязи. А вот сейчас, за рулем темно-синего «Форда», в красной с серым лыжной куртке и с небольшим румянцем от мороза, он очень даже хорош. И я столько раз предлагала Сухих заехать к нему посмотреть машину. И ничего бы сейчас этого не было. Никаких сломанных рук.

– Слушай, ты извини… что я не приехала, – на всякий случай сказала я. Тимка обернулся, улыбнулся ласково и кивнул.

– Не вопрос. Никаких проблем. У нас позавчера Гарик ушел в запой, так что дома меня ничего хорошего не ждет.

– Неужели ничего нельзя сделать? Выселить его? Он у вас прописан?

– Наверное, нет, – он пожал плечами. – Но как его выгонишь! И потом, он, когда трезвый, ничего парень. Только когда выпьет, знаешь, чудит.

– Чудит? – заинтересовалась Бася. Уж кто-то, а она знает, как люди чудят.

– Ну да. У него что-то с крышечкой. После армии, наверное.

– А он что, в Чечне служил? – предположила я. Для Афганской кампании Гарик был явно молод. – Ему там психику повредили?

– Да нет, он в Одинцове служил, при кухне. У него там знакомый был, пристроил, – помотал головой Тимка. – Просто там у них бесхозно можно было спирт доставать, вот они и повредились за два года. Перебрали с халявой. И у него мания развилась или что-то типа того. Ему, как он выпьет, все время кажется, что за ним гонятся из военного патруля. И он убегает. Один раз в окно даже выпрыгнул, когда я в комнату вошел – спичек попросил.

– У вас же второй этаж! – вытаращилась я.

– Ну да, – не стал спорить Тимка.

– Слушай, сказочник, нам надо еще в аптеку заехать, – влезла в разговор Бася. – Надо купить снотворное и обезболивающее для Ваньки. И «Алка-зельтцер» для меня. Ну, и для Гальчика тоже. Заедем?

– А отчего ж не заехать.

– Тогда продолжай. Только резко не тормози, умоляю! – добавила Бася.

– А чего продолжать? В общем-то, вся история. Когда он начинает в свои прятки играть, к нему лучше не подходить. На прошлый Новый год он, когда нажрался, убежал в лес – наш, который за гаражами, у озерца. Там чертей гонял, подрался с кем-то, ему нос разбили. А потом его полиция привела домой. Мы даже не поняли, как они нас вычислили. Адрес, в смысле. Гарик вел себя как настоящий партизан. Ни слова им не сказал, как они его ни пытали. Он вообще решил, что они «из этих».

– Из кого – из «этих»? – не поняла я.

– А кто его знает! У него «эти» – то военный патруль, то КГБ с Лубянкой вместе, то еще какие вороги. В тот раз он вырывался, как мог. И все кричал, что они шпионы. Что они на Америку работают.

– Ужас! – воскликнула Бася.

– Ужас, что они нас вычислили. Наверное, кто-то Гарика опознал. Обычно он приходит через пару дней уже в разуме. Или попадает в вытрезвитель и там, соответственно, тоже в разум возвращается. А тут они нам его вручают, намекают, что, мол, надо бы за такое сокровище деньжат им отвалить. Гарик же дико озирается и жене кричит: «Видишь, я тебе говорил. Они вычислили меня, демоны! Нашли меня, враги! Звони в 911!», и собирается снова в окно сигать, чтоб, значит, не сдаваться врагам. А жена тоже возмущается – требует, чтобы полиция ее дорогого муженька забрала и отвела туда, откуда взяла. И еще грозит пожаловаться на них начальству. Обещает, значит, Собянину написать.

– Ничего себе, – я не сдержалась и расхохоталась. – Хорошенькое дело.

– А он ей зачем дома в таком состоянии? – пояснила вполне понимающая ситуацию смеющаяся Бася. – Откуда такое чудо достали – туда пусть и положат.

– В общем, да, – меланхолично кивнул Тимофей, подруливая к какой-то местной аптеке. – Полиция злится. Они-то рассчитывали, что им «обломится». Так сказать, вознаграждение. Мужика привели домой, к любимой жене. Прилично одетого, в бреду. А она бесится, кричит, что он теперь ей будет мозги крутить еще сутки. И выпихивает полицию вместе с мужем на лестничную площадку. Говорит, что он без прописки тут живет и пьяным она его не пустит. Честное слово, еле уговорили ее тогда Гарика оставить. За-ради Нового года мужа домой пустила. Под мои гарантии. Кстати, я потом десять раз пожалел. Он потом действительно нам все нервы испортил. Зачем-то перерезал телефонный провод.

– Чтобы не прослушивали! – предположила Бася, продолжая ржать, как лошадь.

– Ну да. И еще из холодильника вылил в окно кастрюлю борща. Посчитал отравленным. Соседи потом неделю бесились. Борщ им на машину прилетел. И примерз, большей частью к лобовому стеклу, – Тимофей совершенно серьезно говорил, без тени улыбки или хотя бы иронии. Мы же с Басей к этому моменту уже катались по машине от хохота.

– Хорошо еще, он его вместе с кастрюлей не выкинул! – с трудом выдавила из себя Бася, давясь смехом.

– Не то слово! – так и не улыбнулся Тимофей. – Тогда пришлось бы за свой счет машину чинить. А кому? У кого тут сервис? У Тимофея, конечно. Тогда бы я вообще попал. А так – ничего. Борщ жидкий. Моя бывшая, вообще-то, готовить не умеет. Ужасный был борщ. Вообще его не жалко. Вы в аптеку пойдете? – он обернулся и посмотрел на трясущуюся в конвульсиях Басю.

– Не могу-у-у! – простонала она, хлопая в экстазе ладонью по сиденью. Он неодобрительно покачал головой, потом уточнил, что именно надо купить, чтобы поставить на ноги нас с Басей и уложить в кровать Ивана Ольховского. И ушел. Мы же сотрясались в смеховой истерике, не имея сил остановиться. Потом кое-как успокоились, перестали колыхаться.

– Жидкий. Жидкий борщ. Надо про него сюжет снять! Московский озорной гуляка! – булькала истерзанная алкоголем Бася. Потом наконец замолчала и огляделась. В тишине быстро остывающей машины особенно хорошо чувствовалось, как устали мы, как мы перебрали, но в то же время то, как мы молоды, как счастливы. Элька мирно спала, ее личико было нежным, румяным и прекрасным.

– Ну, девочки, налетай, – вернулся к нам Тимка. – Минералка с таблетками на любой вкус. Я вашему Ольховскому еще бодягу взял. Нет лучше средства от синяков и отеков.

– Думаешь, она ему от перелома поможет? – хихикнула Бася. – Помажет – и перелом спадет.

– Я так понял, что они подрались? Значит, сто процентов, перед тем, как что-то поломалось, что-то еще было сотрясено, стукнуто и отекло.

– Логично, черт возьми. Ладно, поехали. Нам еще за город ехать, – Тимофей хлопнул в ладоши, чтобы нас как-то вернуть в чувство. Мы же присосались к минералке и тихо наслаждались моментом. Я, кажется, не проводила новогодние каникулы так хорошо со времен моего расставания с Пашкой. Что-что, а веселые праздники с последующим похмельем были его специальностью. Отчасти из-за этого я так отрицательно реагировала на его предложения руки и сердца. Понимала, что к этим интересным частям его тела приложится и печень. И мозг.

– Да там всего пара километров. И потом, пробок-то никаких нет, – заметила я.

– Вот бы Москва была всегда такая, какая она до старого Нового года.

– Это да! – мечтательно кивнули все. Мы долетели до дома Ольховской минут за двадцать, что, вообще-то, было действительно отличным результатом.

О ее доме я могу говорить часами. Это – моя сбывшаяся во плоти мечта. Представьте – маленький поселок, охранник у шлагбаума мерзнет, перепрыгивает с ноги на ногу. Наперевес у него автомат. Лицо красное, но гостеприимное – так положено по уставу их охранного предприятия. Это вам не охранник в супермаркете, злой и хмурый, ненавидящий всех. В поселке же он – практически дома. Работа непыльная, на природе. Потому что вокруг лес. Вокруг природа. Сейчас холодно, а потом будет весна, будет зелень, будут шашлыки на заднем дворике въездной группы. Роман Дарьи Донцовой под раскидистым дубом.

У Ольховской лесной участок. Самый дорогой. Самый красивый. Самый геморройный – потому что только их и грабят постоянно, считай, что каждую зиму. Из-за этого у нее в доме дополнительно везде датчики взлома, тревожные кнопки и пульты сигнализации. Однажды ее саму чуть не арестовали, потому что она забыла снять дом с охраны. Так что вроде система работает. Пока что у них ничего не украли, кроме дорогой газонокосилки. Но ее муж забыл во дворе.

Зато из спальни Марлены виден лес. И слышно, как поют птицы. Когда тепло, у нее в спальне открыта балконная дверь и тонкая шифоновая занавеска тихо раздувается от теплого ветра. И слышно, как ветер раскачивает верхушки деревьев.

Правда, в прошлом году сосед Марлены перестраивал баню, и его рабочие не придумали ничего лучше, как выкинуть весь строительный мусор за забор – в лес. Что-то там случилось, нарушился какой-то отток воды, и несколько деревьев оказались подтоплены образовавшимся болотом. Пока шла ругань, пока соседа заставили убрать мусор и прочистить дренаж, деревья умерли и теперь торчали высохшими стволами в небо, как немой упрек тупому человечеству. Деревья было жаль.

В кухне-гостиной у Марлены был камин – белоснежный, отделанный мрамором. Когда мы приехали, он весело горел и теплые языки пламени подсвечивали полутемное помещение приглушенным светом. Около камина в большом кресле с бархатными подлокотниками полулежал Иван Ольховский действительно с синяком под левым глазом, с замотанной в гипс рукой. Его глаза были прикрыты, но он не спал, а тихо постанывал. А когда мы вошли и моя Элька моментально рванула к огню, он вздрогнул и диковато на нас посмотрел.

– Эля, нельзя. Это опасно. Не подходи, – я попыталась остановить ее. Ольховский панически озирался в поисках Марлены. Она задержалась в прихожей, развешивая все наши шубы, шапки и шарфы. Всему должно быть свое место.

– Мася, ну зачем! – воскликнул Иван, когда она вошла к нам. – Зачем ты их притащила?

– Они привезли лекарства, – обиженно пояснила Марлена.

– В таком составе? Нельзя было попросить соседа? Самой съездить, в конце концов, – возмутился он. А Тимофей моментально покраснел, так как не думал, что окажется нежданным гостем. Он терпеть не может кого-то стеснять. Вечно старается всем угодить, отчего и страдает по жизни.

– Как я поеду, разве я могу тебя оставить в таком состоянии? – развела руками она. – И потом, ты же сам хотел, чтобы соседи ничего не знали. Не понимаю, кстати, почему. Нужно, чтобы этот идиот получил по заслугам. Это преступление. Он должен ответить!

– Это случайность! – устало пробормотал Иван, потом обессиленно откинулся в кресле и снова прикрыл глаза. – Ты придаешь этому слишком большое значение.

– Я? Нет, ты сам слышишь, что ты говоришь? Да я сейчас пойду и сама напишу заявление в милицию. Этого так нельзя оставить. Просто нельзя! Он еще кого-то покалечит. Он же ненормальный. Никакой совести! Посмотри, как он поступил с женой.

– Не лезь! Ты слышишь? НЕ ЛЕЗЬ НЕ В СВОЕ ДЕЛО! – неожиданно бодро и громко проорал Ольховский. Потом вскочил, тут же застонав от боли, и вышел из гостиной, вырвав по пути из рук Тимофея пачки с таблетками.

– Знаете, я в машине посижу, – тут же выпалил Тимофей и выскочил из дома. Вернуть его не удалось ни уговорами, ни приглашением на горячий чай. В итоге пришлось вынести ему бокал чая, пирожок и шапку с шарфом в машину. Так он в ней и остался сидеть.

– Да, мужчины, – пробормотала я, чтобы как-то поддержать Марлену.

– Да? Ты видишь?! Это возмутительно. Вот почему я должна просто так сидеть и молчать? Почему он хочет, чтобы этому бабнику все сошло с рук? Нельзя быть до такой степени неконфликтным, разве нет? – возмущалась Марлена, параллельно разливая нам чай. (Басе – кофе, естественно, с коньяком).

– Как это вообще произошло? – спросила я, отпивая горячую ароматную жидкость, кажется, с имбирем. Или с чем-то вообще мне неведомым. Вкусно.

– Они… там была какая-то встреча. На работе.

– Сейчас же выходные.

– Ну, это же бизнес. Там у одного из клиентов нашей фирмы, как я поняла, отказала компьютерная система. База данных слетела. В общем, их срочно вызвали. А Ванька поехал, чтобы лишний раз убедиться, что все исправлено. Ну, чтобы клиенты были довольны. Там серьезные клиенты, как я поняла. Во всяком случае, офис большой и дорогой.

– Ты там была, что ли? – спросила Бася.

Да уж, если Марлена хотела, чтобы о случившемся узнали все и каждый, несмотря на запрет мужа, не было идеи лучше, чем пригласить меня с Басей. Можно было обойтись одной Басей, без меня. «По секрету всему свету» было обеспечено.

– Я приехала потом. Мне Ваня позвонил. Он даже «Скорую» не стал вызывать. Я приехала, а он там, в офисе, совершенно один. Стас даже не помог ему, уехал и бросил его там. Сволочь какая, да?

– Знаешь, такое ощущение, что все это время мы Стаса Дробина вообще не знали. Понимаешь, никогда не могла подумать, что он на такое способен, – призналась я.

– У нашего Стаса просто харизма короче. Вот он и бесится, – изрекла Бася, сопроводив «мудрость» весьма выразительным жестом, демонстрирующим размер мужской «харизмы».

– Ничего про его «харизму» не знаю и знать не хочу, – фыркнула Марлена. – Еще будешь чай?

– Не, чай – это мокрота, – помотала головой Бася.

– У меня есть еще салатик, – предложила гостеприимная Марлена. Бася промолчала, а я тут же согласилась. И кто меня за это осудит? Это же Марленин салатик!

– Ладно, давай и мне! – влезла Бася. – А чаю не надо. Можно кофейку с коньяком. Или без.

– Без коньяка?

– Ну, зачем же так? – усмехнулась Бася. – Без кофе.

– Знаешь, тебе всерьез надо завязывать, – нахмурилась я. В прошлый раз, когда я пила с Басей ее «кофеек», это кончилось провалом в памяти и ночью, полной безумств. И сейчас я боялась, что в Басину воронку может засосать и меня, и Марлену с Тимкой, и даже Ольховского вместе с его сломанной рукой. Кто знает, на что способна наша кинозвезда?

– У меня все по графику. Какой смысл завязывать, когда скоро Рождество! Все равно придется развязывать, – Бася изрекла сию «мудрость», подняв вверх указательный палец.

– Ладно, отстань. Так ты сама его забирала из офиса? – я снова развернулась к Марлене. Бася обиженно замолчала и подошла к стойке бара. Коньяк безмолвно перекочевал из большой Марлениной бутылки в Басину чашку из-под кофе. Марлена выразительно посмотрела на Басю и продолжила:

– Он действительно ведет себя нагло. Вчера позвонил сюда и мне нагрубил. Я ему вообще кто? Никогда он себе такого не позволял. Знаешь, он, как от Саши ушел, как с цепи сорвался. Видимо, решил, что теперь ему уже все можно. Я ему прямо сказала, что хоть это и не мое дело, его поступок я осуждаю, и он должен понимать, что Саша – моя подруга. И разговаривать с ним я не хочу, как и видеть его.

– А он?

– Представляешь, расхохотался и сказал, что мое осуждение он как-нибудь переживет. И потребовал, чтобы я позвала «своего дорогого муженька». Никакого стыда.

– Так и сказал? – ахнула я.

– Именно так. Да еще таким похабным тоном. Словно, знаешь, хотел мне продемонстрировать, насколько ему наплевать на чужое мнение.

– И что дальше? – подгоняла ее Бася. – Как они подрались-то? Из-за чего?

– Так я же не знаю! – обиженно пробормотала Марлена. – Он же мне ничего не сказал. Он поговорил с Дробиным, потом сказал, что ему нужно с ним встретиться по поводу этой вот базы и клиента. Я ему сказала, что с таким аморальным типом надо расставаться. В конце концов, что он, не может без помощника? Он раскричался на меня. И уехал. А через часа четыре или, может, пять позвонил, чтобы я его забрала. Ваня, представляете, даже не хотел ехать в травмопункт. Говорил, что это просто ушиб. А там трещина.

– Так не перелом все-таки? Слава богу! – обрадовалась я.

– Неизвестно еще, что лучше, – внесла свою лепту Бася. – Трещины иногда очень долго и плохо зарастают. Смотря какой разлом, в каком месте.

– Ты думаешь? – моментально помрачнела Марлена.

– Ну, ты и идиотка, – возмутилась я. – Ерунду говоришь. Все заживет. Обязательно. Ты ему потом синяк бодягой помажь. Лучшее средство от отеков! Пара дней – и все будет в порядке. А про травмпункт – мужики все боятся врачей. Пока что-то вообще не отвалится – не пойдут. Герои нашего времени.

– Не в этом дело. Я не понимаю, почему Ванька так не хочет выносить сор из избы. Он даже денег дал травматологу, чтобы тот его принял без карты, без записей. Хотя надо было, наоборот, брать справку и идти в милицию. Я его спрашиваю, а он говорит: не хочу связываться. Это плохо для бизнеса. Я ему говорю, чтобы хотя бы его уволил. Он смотрит на меня и молчит.

– Он у тебя слишком добрый, – сказала Бася так, словно бы доброта была недостатком.

– Ну и хорошо, что добрый. Нормальных мужиков не осталось. Только вон – Тимка мой да Ваня Ольховский.

– Сейчас не это главное. Вопрос – что делать, как всегда, – покачала головой Марлена. – Может быть, мне самой пойти и написать заявление?

– Но твой муж скажет, что он ни с кем не дрался, – возразила Бася. – Скажет, что это он так неудачно на грабли наступил. Три раза. А потом на банановой кожуре поскользнулся и упал. Очнулся – гипс.

– Какой бред, – Марлена убрала со стола чашки, Басину тоже, из-за чего возникла некоторая неловкость, и машинально вытерла со стола. – Значит, оставить все так, как есть?

– Можно пойти и написать краской из баллончиков на двери Сухих, что она блядь, – предложила Бася, невозмутимо вынимая рюмку из серванта.

– Можно. Но это низко, – возразила Марлена. Маневр с рюмкой она комментировать не стала.

– Или проколоть Стасу все шины. Пусть задолбается менять колеса.

– Ты просто извергаешь гениальные идеи, – фыркнула я. – А потом он придет и проколет все шины ни в чем не повинному Ваньке? Нет уж, давайте обойдемся без уголовщины.

– Давайте, – кивнула Марлена.

Мы замолчали, потому что было совершенно непонятно, что же тогда можно сделать. Без уголовщины было нелегко. Возникла пауза. Я обдумывала в голове вариант «взять кредит на имя Стаса и передать его по-тихому в пользу Карасика», но это было тоже не совсем законно – раз, и трудновыполнимо – два. Бася тихо пила коньяк. Марлена смотрела на огонь в камине. И тут у меня зазвонил телефон. Веселое, круглое симпатичное лицо Карасика возникло на экранчике. Она звонила мне – сама звонила. Уже прогресс. Наверное, она все-таки начинает приходить в себя.

– Сашка? Привет! – я постаралась звучать максимально по-новогоднему и оптимистично.

– Галочка? Слушай, можно я к тебе мальчишек завезу? – сразу перешла к делу она. Голос бесцветный, усталый и какой-то злой. Раздраженный.

– Сейчас? – опешила я. Ее мальчики – это плохо. От ее мальчиков я до сих пор еще не отдохнула после новогодней вечеринки. Еще отмываю краску со шкафа, а занавеску в ванной уже не восстановить.

– Да, сейчас, – она говорила коротко, обрывочно.

– Ну… даже не знаю, я вообще-то не дома. А тебе очень надо? – я колебалась. Все-таки какая я буду после этого подруга, если ей откажу. И потом, можно придумать варианты. У меня один как раз появился в мозгу.

– Очень. Мне очень надо, – сухо подтвердила она.

– Тогда привози их к Марлене. Мы с Басей тут. Я потом с ними домой вернусь, – сказала я. План был такой – как можно дольше оставаться у Марлены. У нее дома почему-то любые, даже самые избалованные дети вели себя очень, очень прилично. Даже дети-Карасики.

– У Марлены! – ее голос как-то дернулся и нервически взлетел сначала вверх, а потом вниз, к басам. – А почему ты там?

– Ты не представляешь. Ты только держись. Ты сидишь? Твой муж, ну, то есть твой бывший муж сошел с ума. Он подрался с Ваней Ольховским. Совсем свихнулся после того, как вы расстались. Наверное, пьет, – я понимала, что несу бред. Не надо было вообще ей этого говорить. Конечно, было ясно, что она расстроится. Кто бы на ее месте не расстроился! Вот она и расстроилась. И разрыдалась. Я сидела и слушала, как она рыдает в трубку и не может произнести ни одного членораздельного слова.

– Ты прости меня. Я дура, Сашка. Ты приезжай поскорее. Мы тебя салатиком накормим. И больше ни слова не скажем. И с детьми твоими посидим. Да, Марлен? – я перевела взгляд на Марлену, которая слышала весь разговор и активно кивала. – Вот, Марлена кивает. Мы ждем тебя. Давай, одевай мальчишек, бери такси и дуй к нам.

– К Ольховским я не поеду! – вдруг неожиданно грубо и резко рявкнула она. – Ты можешь приехать ко мне?

– Могу, конечно, – расстроенно протянула я. – Но почему…

– Я все тебе объясню. Не могу я так больше. Галь, приезжай скорей. Никаких моих сил больше нет это все терпеть.

– Я все понимаю. Я уже еду. Ты только там держись! – сказала я, и Карасик тут же исчезла из моего телефона. Я растерянно перевела взгляд с Марлены на пьющую Басю.

– В жизни я не люблю три вещи: чай без сахара, машины с ручной коробкой и свихнувшихся подруг, – пробормотала Бася. Марлена стояла белая от ярости и обиды и молча смотрела в окно. Я совершенно не представляла, что ей сказать. Я вообще решила, что выскажу Карасику все, что я думаю о ее диком, возмутительном поведении в отношении девочек. И в особенности в отношении Марлены. Как она может так себя вести?

– Она просто в депрессии, – неуверенно и неубедительно выдавила из себя я. – Она, наверное, боится со Стасом встретиться. Она же знает, что он работает с твоим мужем. Вот и нервничает.

– Поезжай, – сухо кивнула Марлена. – Если она не хочет нас видеть – это ее право. Поезжай. И не надо делать проблему на пустом месте.

– Слушай, она не права. И то, что ее бросил муж, ее не оправдывает. Я правда считаю, что она не права.

– Поезжай! – оборвала меня Марлена.

Я собралась, оттащила Эльку от пирога и камина, запрыгнула в машину и уехала к Тиму, оставив Басю Ольховским и их бутылке с коньяком. Неприятное чувство вины, непонятно откуда взявшееся, не отпускало меня, хотя я-то была кругом не при делах. Но можно было сказать с уверенностью, что если Карасик не придумает, как получше да поубедительнее извиниться перед Марленой, их дружбе конец.

Глава 9,

в которой кое-что просто не укладывается в моей голове

– Ну что, куда едем? – весело спросил Тимофей, глядя, как я устало опадаю на сиденье его машины. – Домой? Элька, тебе понравилось у маминой подруги?

– Мне кафтан больше нравится, – изрекла Эля, поставив меня этим в тупик.

– Какой кафтан? – удивилась я. – Я тебе кафтанов не покупала.

– Кафтан есть! – обиделась дочь. – Кафтан! Ну же!

– Каштан? – переспросил Тимка, улыбаясь.

– Ты о собаке? – выдохнула я.

– О Кафтане, – кивнула дочка, обиженно поджав губки. Моя непроходимая глупость ее огорчала. И вообще, вид у дочери был недовольный. Она явно устала от новых впечатлений. Детям они совершенно не так и нужны – новые впечатления. Ребятишки любят, чтобы жизнь была однообразной, и не видят в этом никакого подвоха. Каждый день должен быть таким же прекрасным, как и предыдущий, чтобы нужно было вставать, есть несъедобную мамину кашку (или несъедобные оладьи), идти в садик, строиться парами, петь песню про Антошку, строить куличики из песка. Ну, или из снега, раз уж он соизволил завалить собой всю окружающую действительность.

– Мне нужно заехать к Карасю. Что-то она окончательно свихнулась. Упорно отказывается общаться с кем-то еще.

– Странная у тебя подруга, – согласился Тимка. – Дерганая какая-то. И чего нам у нее делать?

– Я не знаю. Кажется, она хочет мне сыновей подкинуть.

– О, только не это. Ты имеешь в виду тех варваров с Нового года?

Ну вот, даже Тимку они успели «достать».

– Именно, – вздохнула я. – Слушай, мне так не хочется тебя напрягать. Может, довезешь нас до дома, я возьму «Опель» и поеду сама? Ну что ты с нами таскаешься. Неизвестно еще, насколько это все затянется.

– До дома? Ты забыла, что твой «Опель» сейчас во Владыкине?

– Вот черт! – я действительно об этом совершенно забыла.

– И, отдавая дань ночному снегопаду, можно предположить, что «Опель» твой сейчас больше похож на домик для снежного человека, его два часа откапывать и прогревать.

– Блин, как я устала! – это вырвалось у меня против воли. Я действительно устала. Главным образом, от Басиных «коллег» и всего, с ними связанного. Но и от этой разборки, которая пропитала собой весь праздник, я устала тоже. Как же хотелось, чтобы все вернулось на круги своя! Чтобы встречи по вторникам, чай, печенюшки домашнего приготовления, разговорчики о всякой всячине… И чтобы все мужья по своим местам. Пока они не начали двигаться в сторону (точнее, на сторону), они выполняли функцию фона. Да, точно, они были достойной декорацией, на фоне которой мы прекрасно смотрелись. Даже те, у кого мужей не было вовсе, чувствовали эту особую нерушимость семейных уз, это неспешное течение супружеской жизни. А теперь что? Разброд и шатание. Развал и коррупция. Стаса надо бы наказать за развал нашей прекрасной компании.

– Знаешь, что. Давай-ка я тебя подвезу к твоему Окуню и оставлю.

– Карасю, – поправила я. – Карасику.

– Да хоть бы Сельди. Нечего там Эльке делать. Мы с ней пойдем с Каштаном гулять, в парк. К моим зайдем, посмотрим, как там мои старики. А ты звони, как твои драмы-спектакли закончатся.

– Надеюсь, что быстро! – я воздела руки небу и вздохнула. – Слушай, а ты – золото.

– Я – да. Черное золото, – хмыкнул Тимка, сворачивая с дороги. Я вышла из тачки, обернулась и посмотрела, как он разворачивается на маленьком пятачке Сашкиного двора. Места было мало, машины стояли так плотно, что некоторые из них при всем желании вообще не смогли бы выехать. На лобовых стеклах некоторых лежали телефонные номера. Народ решал проблему парковки как мог. У меня во дворе, например, чтобы вывести моего «старика» из глубины парковки, пришлось однажды звонить сразу трем людям. Они выходили, сдавали задом из двора, выпускали меня, а потом возвращались на место. По местам. И все это, на минуточку, в двенадцатом часу ночи. И никто из них не сказал мне, что, мол, в такое время приличные люди уже дома сидят. И что наши люди по ночам в булочную на машинах не ездят. А что делать? Жить захочешь – не так раскорячишься. У Карасика во дворе ситуация была еще не такой плохой, как у меня. У нее хоть было это самое место для разворота. У меня не было и этого.

– Пока! – крикнул мне Тимка, и его машина скрылась за поворотом.

Без него и без машины я почувствовала себя даже немного голой. Черт, зачем мне вообще все это надо? Поехала бы сейчас с ними домой. Пусть даже с Сашкиными волкодавами-сыновьями. Мы бы поиграли в «Свинтус», который Элька обожает. Посмотрели бы какое-нибудь кино, Тимка бы все время шутил и прикалывался. Конечно, его приколы меня частенько вгоняют в ступор. К примеру, помню, шел какой-то футбольный матч. И Тимка вдруг громко так сказал: «Лучше болеть триппером, чем за «Спартак»! Ну просто прелесть. Потом я долго уворачивалась от Элиных вопросов о том, что такое триппер. И все же с Тимкой было хорошо. Спокойно. Как с самым старым, проверенным другом. Странно, что я знала его всего пару-тройку лет.

Я подошла к квартире Карасика. Стас ушел, так и не починив звонок в тамбуре, поэтому пришлось звонить по телефону, чтобы она мне открыла.

– Привет, ты как? – спросила я, хотя и без слов было понятно, что Сашка – не очень хорошо. Она стояла в дверях, лохматая, в старых трениках, бледная от недосыпа и недостатка свежего воздуха. Впрочем, кому охота в Новый год попасться в лапы московского свежего, но очень холодного воздуха. Все мы сейчас бледны, как вампиры.

– Нормально, – мрачно кивнула она. – Заходи. Ты сама-то как-то потрепалась. Пила, что ли?

– Ты знаешь, я не пью, – заюлила я. – Но с Басей по-другому бы и не вышло. С ней свяжешься…

– Заходи. Ты за рулем?

– Не-а, – я покачала головой, увидев, какой непроходимый бардак стоит у Сашки в квартире. Я все понимаю, тесниться в однокомнатной квартире семье из четырех человек – это не самый большой комфорт и праздник. После утра, проведенного в просторном ухоженном семейном доме Марлены, Сашкина однушка смотрелась будто после бомбардировки. Теплые зимние штаны мальчишек валялись на полу около завешанной пуховиками и куртками вешалки. Сапоги стояли вперемешку тут же, некоторые из них – прямо на штанах. В углу пылились несвязанные между собой лыжи и лыжные палки – не меньше трех пар, точнее подсчитать трудно – слишком уж они стояли вповалку. В люстре перегорела лампочка, прихожая освещалась только с помощью бра, оно светило тусклым, мутным светом. Вот только Сашкиных сорванцов не было видно.

– Проходи в кухню. А как ты добралась? Пешком? – уточнила она. Неспроста. Наверняка хотела куда-то на мне поехать. Не удастся.

– Меня Тимофей подвез.

– Твой монтер? У вас что, роман? Зачем он тебе? Сколько ему лет?

– Воу, воу! Сколько вопросов сразу. Он не просто монтер. У него свой сервис.

– Палатка? Гаражик? – усмехнулась Саша, вытаскивая из покрытого жирными пятнами кухонного шкафа стакан. Видимо, для меня.

– Ну и что, что гаражик. Зато у него есть свое дело.

– Это у Ольховского свое дело. А у твоего Тимофея – шарашка на три копейки. Без обид. Я просто констатирую факты.

– А ты не могла бы констатировать факты с другими людьми. Я, между прочим, с Тимкой дружу.

– Дружишь? – Сашка подняла бровь и недвусмысленно хмыкнула.

– Да, дружу. И вообще, чего у тебя за настроение? – возмутилась я. Карасик явно пришла в себя за эти дни. На праздновании Нового года она была куда подавленнее, а теперь к ней вернулась ее пресловутая критичность, которую я, признаться честно, терпеть не могу.

– Ладно, не злись. Галочка, ты что будешь? Чай, кофе или ликер? У меня есть отличный мятный ликер.

– О, нет. Только не ликер. Давай чаю. А где твои пацанчики?

– Ну, как знаешь. А я выпью, – проговорила она и деловито нацедила себе в стаканчик густой зеленой, сильно пахнущей жидкости. – Мальчишек родители взяли к себе погостить. Ну что, как там у Марлены?

Я была ошеломлена: как же так! Меня выдернула из теплой компании, чтобы я с детьми ее повозилась, а их на самом деле давно уже не было дома. Но делиться с Сашкой своим удивлением не стала.

– Ты знаешь, она обиделась, – я ухватилась за так удачно подброшенную мне тему. Не надо будет самой ее поднимать. – Она искренне тебе сочувствует, даже ходила с нами в фитнес-клуб, чтобы с Сухих разобраться.

– О, слушай, расскажи мне об этом, – оживилась (то ли от разговора, то ли от ликера) она. – Как вам вообще пришло в голову туда пойти? И как она себя вела? Что говорила?

– Мы ее прокляли! – гордо заявила я. – Конкретно ее прокляла Авенга, конечно. Но мы тоже были там и помогали ей всей своей аурой. Мы просто распространяли ненависть.

– Ну, молодцы, – рассмеялась Саша. Как-то истерично, надо признать.

– Она пыталась хорохориться, конечно. Вела себя нагло. Смотрела в глаза, да еще отказалась из клуба уходить.

– А вы ее пытались уволить? – еще сильнее загорелась Караська. – Ну вы вообще лютые!

– Мы такие. Мы за тебя мстили. Никто не имеет права разрушать семью нашей подруги. Но Сухих, к сожалению, слишком наглая особа. Кто ж знал, что она такая. Впрочем, я всегда подозревала. Никогда она мне не нравилась.

– А мне она нравилась, – вдруг заявила Сашка. Я заткнулась и уставилась на нее. Она кивнула и нервно отхлебнула из стаканчика. – Нравилась. Умеет жить.

– Это да. Легко относится ко всему, не задумывается над такими, никому не нужными, вещами, как совесть, честь.

– Так что конкретно она сказала? Про то, что случилось? – поинтересовалась она.

– Конкретно? Слушай, да я и не помню. Несла какой-то бред.

– Какой? – продолжала допытываться Саша.

– Да какая разница?

– Действительно, никакой. Я так понимаю, ничего шокирующего она тебе не сказала, – уточнила она.

Я пожала плечами.

– Вроде нет. Шокирующего? Что может быть еще шокирующего. Как, кстати, у тебя-то? Стас не появлялся? Я тебе сказала, что он сделал? – я откусила кусочек пирожного, лежащего в плетеной корзинке на столе. Пирожное оказалось не совсем свежим, черствым и твердым, и я увязла в нем зубами.

– Ты имеешь в виду, что он подрался? Ты это серьезно? Что там случилось? Я не поняла, кто кого побил?

– Он побил Ольховского.

– Кто – он?

– Ты тупая? Твой Стас сломал Ване Ольховскому руку. – Я говорила медленно и к концу фразы невольно повысила тембр усилила звук для достижения драматического эффекта. Ну согласитесь, момент уместный. Руку сломали! Часто ли такое случается с мужьями подруг? Но, видимо, я перебрала. Сашка побледнела и безмолвно хлопала губами. Потом с усилием откашлялась и прошептала:

– Прямо сломал? На самом деле сломал?

– Ну, гипс, во всяком случае, Ваньке наложили. Лежит и стонет, а на лице синяк. Представляешь. Ни в чем не повинный человек, а этот козел на нем срывается. Эй, Сашка, ты чего? – я в изумлении смотрела, как она уронила лицо в ладони и затряслась в рыданиях. Снова. – Ты успокойся, он в порядке. Хотя Марлена, конечно, рвет и мечет. Хочет бежать в милицию. Но Ванька не дает, не хочет выносить сор из избы.

– Конечно! – вдруг неожиданно громко и как-то зло прокричала Сашка. – Конечно, он не хочет выносить сор из избы. Тем более из такой избы, как у него!

– Ты чего, а? – окончательно опешила я. Карасиково лицо искажалось самыми невероятными эмоциями, я не видела ее такой никогда. Ее губы скривились, глаза вращались – она то смотрела на меня, то отворачивалась к окну, то просто дико озиралась.

– Достали они меня. Особенно эта Марлена. Все ее жалеют. Все боятся задеть ее чувства, чтобы она могла продолжать жить счастливо – крахмалить скатерти, пить кофе из белоснежных чашек. Но ведь никто не задумывается почему? Почему всем так важно, чтобы Марлена жила спокойно!

– Господи, а тебе-то Марлена что сделала? – я выпучила на нее глаза. В ее злом лице было столько ненависти, столько злобы. И вся она – ни к кому-то там, а именно к Марлене Ольховской. Которая, насколько мне известно, и я бы под этим подписалась, ничего плохого никому не сделала.

– Ничего! – гаркнула Саша. Потом села и уставилась в окно. – Ничего она мне не сделала.

– Но я же вижу. Ты не хочешь говорить? Она что-то тебе сказала? Я уверена, она не хотела тебя обидеть.

– Не хотела. И ничего она мне не сделала, – бормотала она. – Ты не понимаешь. Если я скажу тебе, ты будешь меня презирать.

– Презирать? – совершенно искренне удивилась я. – За что?

– Я ей завидую. Да, я могу сказать это совершенно определенно. Я ей завидую. Самой черной завистью. Самой черной!

– Почему ты так считаешь? – я принялась успокаивать ее. – Знаешь, я тоже, бывает, смотрю на Марленину жизнь и понимаю, что все бы отдала, чтобы оказаться на ее месте. Это же нормально. Сашка, оглядись. Вот то, в чем живем мы с тобой! – я обвела рукой ее кухню, которая являлась самым лучшим доказательством моей правоты. – Вот наша жизнь. Эти старые кастрюли, с которых уже нельзя отчистить жир так, чтобы они сияли. Это тебе не «Цептер». Сковородки, с которых давно слез весь тефлон. Дети, но никаких нянь. Работа за копейки. Поликлиника, старушки, которые готовы тебя порвать за неправильно выписанные таблетки. Что во всем этом хорошего? Ты можешь завидовать, это нормально. Но ведь это же наша Марлена. Она же на самом деле хорошая.

– Да, хорошая. А я тоже хорошая. И меня тоже можно любить! – возмутилась Карасик.

– Конечно, можно. И Стас – полный дурак, он не понимает, как ему повезло. Ты же красотка. У тебя просто нет денег, чтобы всю эту красоту правильно подать. Ты женственная, ты нежная, у тебя глаза красивые.

– Считаешь? – улыбнулась Саша.

Я действительно так считала. Сашка всегда была милашкой. Такой, которая нравится мужикам. Но ей никогда не хватало денег, чтобы этим пользоваться со стопроцентной эффективностью. Или, может, не хватало терпения. Чего-то не хватало.

– Уверена. А с Марленой надо помириться, – нежно ворковала я. – Она тебя искренне любит. Она хочет тебе только добра, и потом, нехорошо, чтобы из-за каких-то гулящих мужиков распалась наша компания.

– Да не получится у нас помириться, – устало бросила Сашка и вдруг откинулась на сиденье и как-то странно посмотрела мне в глаза. То ли жалобно, то ли, наоборот, вызывающе.

– Почему?

– По кочану. Потому что я переспала с ее мужем.

– Что? – вытаращилась я. Слова, которые она произнесла так вот просто, будто бы они ничего не значат, с трудом достигли моего сознания, но так и не превратились в смысл. Я смотрела на нее и чувствовала – зависаю.

– Что слышала, моя дорогая. Что, все не так, как ты думала? А я говорила тебе, что ты будешь меня презирать.

– Ничего не понимаю. Как это? Я тебя, наверное, неправильно поняла.

– Все ты поняла правильно. Я, Александра Дробина, переспала с Иваном Ольховским. Уж, кажется, понятнее никак нельзя.

– Карасик! – прошептала я, внезапно почувствовав холодок, пробежавший по спине.

– Вот тебе и Карасик. Кажется, из Карасика скоро будет уха. Ну, давай, вставай, кидай в меня камни, предавай меня анафеме, зови девчонок. Я устала и не хочу больше молчать, не хочу участвовать в этом цирке.

– Но как это случилось? – спросила я. Мне все еще хотелось найти какой-то логический ответ на всю эту дикость, какое-то нормальное объяснение. – Ты что, выпила лишнего?

– Я переспала с ним совершенно трезвой. Я сплю с ним уже больше полугода, так что не стоит и пытаться найти какие-то смягчающие обстоятельства. – Было видно, что это все так давно прорывалось, что теперь, как нарыв, льется наружу безо всякого контроля и при полном наплевательстве на любые последствия. – Больше того, я скажу тебе, что я люблю Ивана Ольховского.

– Что?

– А он, между прочим, любит меня. Да, ты можешь мне не верить, но это так.

– Любит? А как же Марлена? – пробормотала я. О том, что сюда сегодня приехала, я уже сильно пожалела. Это была новость такого уровня, которую я носить не подписывалась. И никакого удовольствия от нее не испытывала.

– Марлена? Избалованная девочка из хорошей семьи. Она никогда в жизни не видела никакого горя, никаких проблем. Оранжерейный цветок. Всех любит, обо всех заботится.

– Ну так ведь она такая и есть! – возмутилась я.

– Да? Я не спорю. Только почему она такая? Да потому, что ей в жизни не пришлось принимать ни одного сложного решения. Она никогда не искала денег на еду. Она никогда толком не работала. Музыкальная школа, преподаватель? Не смеши меня – это не работа, это так, чтобы не скучать. От нее никогда никто не уходил, никто ее не предавал. Ей не приходилось делать выбор, сидя в помоечной квартире и слушая, как собственный отец обзывает тебя полным ничтожеством!

– И раз ее никто никогда не предавал, ты решила стать первой? – вдруг насупилась я. То, что я слышала, потрясло меня до основания. А затем… затем я вдруг поняла, что я ничего не знаю о женщине, которая стоит передо мной. С ней ли я училась в одной школе, сидела за одной партой? У нее ли на груди я рыдала, когда «залетела»? С ней ли вместе мы жарили по вечерам картошку, когда больше ни на что не оставалось денег?

– Я просто полюбила ее мужа, – пробормотала Саша. – Ты понимаешь? Разве такое не случается? Это же просто бывает. Кто может такое контролировать? Я приехала к нему в офис, вернее, я приехала к Стасу в офис, он забыл дома ноутбук, нужно было срочно его привезти. А Стас уже уехал. Между прочим, даже не отзвонился мне, чтобы я не ехала. А Ванька был такой… Стас никогда меня не понимал.

– И я! Я тебя тоже не понимаю. Не понимаю! – я схватилась за голову, вскочила и заметалась по кухне. – Ты извини, мне надо идти.

– Знаешь, сколько я за эти семь лет от мужа получила цветов? Ни одного букета! А чтобы мы посидели и поговорили? Он вообще меня не замечал. Я была для него чем-то вроде мебели в спальне.

– Ты понимаешь, что это нормально? Это семейная жизнь! – крикнула я. – Если ты выходишь замуж, а потом что-то идет не так, ты идешь к психологу. Ты разговариваешь с мужем, ты разводишься, в конце концов. Но ты не идешь к мужу своей подруги и не спишь с ним. Это разве не понятно?

– Он был очень усталым в тот день, – продолжала вещать Сашка, не слыша и не слушая меня. Ей казалось, что у нее есть что-то очень важное, что я обязательно должна знать. И после чего все встанет на свои места. Но дело в том, что в ее словах ничего такого не было.

Все было… ужасно банальным. Ваня Ольховский был очень усталым. И очень симпатичным. И в дорогом костюме, сшитом на заказ. Он предложил Сашке подбросить ее до дома, раз уж она приперлась в такую даль. Да еще пешком. Она же у нас не водит машину.

– Мы с ним просто разговаривали…

– Мне кажется, слово «переспали» подразумевает кое-что еще, кроме разговоров, – хмыкнула я. – Или я ошибаюсь.

– Он мне всегда нравился.

– Он всем нравится! – гаркнула я. – Даже мне. Он классный мужик. И что теперь? Неужели ты не понимаешь, что это никак и ничто не может оправдать?

– Мне и не надо оправданий.

– Тогда что тебе от меня надо? – устало спросила я.

– Чтобы ты просто меня поняла.

– Это нетрудно. Я тебя поняла. Ты переспала с Ваней Ольховским. Теперь я хорошо понимаю, почему ты не можешь и не хочешь видеть Марлену.

– Ты не понимаешь. Он не любит ее. Он живет с ней, потому что боится сделать ей больно. Она же такая… оторванная от жизни.

– Ну, конечно! Все мужья, которые изменяют женам, говорят какие-то такие жуткие банальные пошлости. Но ты-то зачем это слушаешь? Ты же их видела. Ты же знаешь, какая у них хорошая семья.

– Он любит меня! – Ей было больно, ее лицо было просто перекошено от боли. Я не могла поверить, что моя Караська, как и миллионы других несчастных, утонувших в самообмане баб, рассказывает себе эти сказки.

– Да-да, а с ней он только из-за детей. Или еще – Марлена больна, и он не может ее оставить сейчас. Вот позже – так непременно. На будущий год непременно.

– Выслушай меня! Выслушай!

– Зачем? – я уставилась на нее. – Зачем ты вообще мне это сказала? Что ты хочешь, чтобы я теперь сделала? Почему ты не могла смолчать? А, Саш? Тебе что, слишком тяжела оказалась эта ноша? Ольховский молчит, а ты не можешь? И что теперь делать мне?

– А что такое ты должна теперь делать? – возмутилась она, перегородив мне дорогу в прихожую. – Живи себе, как и раньше. Можешь сделать вид, что вообще ничего не знаешь.

– Не могу. Ты это понимаешь? Если я смолчу и ничего не скажу Марлене, получится, что я ее предала, да? Если же скажу ей все это – фу, какая гадость. Получится, что именно я разобью ее сердце. Возможно, разобью ее семью. Господи, Карась, почему ты не могла смолчать?

– Может, я хочу, чтобы это стало всем известно?

– Зачем? – снова растерялась я. – Слушай-ка, подожди. Я ничего не поняла. А Стас…

– Что – Стас? – нахмурилась Сашка.

– А он-то вообще тебе изменял?

– А я никогда и не говорила, что он мне изменял! – спокойно произнесла Карасик.

– Что-о! Как это – ты не говорила?

– Не говорила, – покачала головой она. – Это Бася сказала. Она его у Аньки увидела.

– Так он что, с ней не спал?

– Нет, – покачала головой она. – То есть не знаю, как там у них сейчас. Может, уже и переспали. Кто знает. Я вообще не знаю, почему он именно у Аньки остался. И не хочу знать.

– А почему он тогда… почему он ушел? – спросила я, с трудом сводя одни концы этой во всех смыслах грязной истории с другими.

– Ну, тут все просто, – улыбнулась (!!!) Караська. – Он узнал про нас с Ванькой.

– Какой кошмар.

– Он застал нас. В офисе, прямо в приемной.

– Я могу обойтись без этих подробностей, честно. – Я села обратно на ее облезший от времени кухонный диванчик и взяла бутылку мятного ликера. Наливать его в стакан у меня не было ни времени, ни желания, так что я отхлебнула из горла. И в момент, когда я его проглотила, Карась сказала:

– Это мне Ваня подарил!

– Тьфу ты! – я чуть не подавилась и тут же отставила ликер, словно бы он был отравленным.

– Все в порядке?

– Нет! Не в порядке. Совершенно не в порядке! – бурлила я, лихорадочно пытаясь собраться с мыслями. И тут один весьма не пустой вопрос зародился у меня в переполненной сомнениями голове. – Я только не поняла одного. Стас знает о вас с Ольховским?

– Еп!

– Что за еп? Знает?

– Ну, конечно. Как ты думаешь, если он увидел нас в момент практически наивысшего блаженства, или как там говорят в романах?

– Фу! В общем, он знает. Тогда почему он-то молчит? Почему он-то ничего не скажет Марлене? И вообще всем?

– Вот это вопрос, – кивнула Сашка.

– В смысле?

– А в том смысле, что мой муж Стасик, застав меня в объятиях своего шефа, ничего не сказал ни Марлене, ни вообще кому другому. Молчал, как рыба, хотя нормальный мужик тут же устроил бы грандиозный скандал. Разве нет? Но не Стасик. Он просто ушел.

– Ну, просто он не хочет выметать сор из избы? – предположила я.

Сашка усмехнулась и как-то уж слишком зло сказала:

– Да уж, Стасик мой – очень большой чистюля. И сор выметать не хочет. Причем настолько, что через пару дней после того, как он нас застал… ну, в соитии, так сказать, он мне позвонил и сказал, что хочет, чтобы я тоже молчала.

– Молчала? – опешила я. – Ты?

– Да. Сказал, что требует, чтобы я тоже молчала. Мол, нечего о своем блядстве звенеть на всех углах. И портить людям жизнь. Вот, ты представляешь, какая забота! И от кого? От Стаса! Короче, наорал на меня и велел молчать. Беречь хрупкий брак моего любовника. Каково, а? Что может быть более странного? Может быть, он тоже бережет чувства Марлены? Чтоб ей пусто было! Почему, скажи мне, весь мир так трясется за то, чтобы она не проронила и слезинки? Что в ней такого, что каждому есть дело до ее счастья?

Глава 10,

о добре и зле и немного о быстродействующих дрожжах

Про то, что папа Карась всегда считал свою дочь ошибкой природы, я, кажется, уже говорила. Так было всегда, а если и не всегда, то никто из нас, во всяком случае, не помнил того времени, когда папа Карась хоть в чем-то Сашку одобрял. Я принимала это как данность. Просто привыкла пропускать мимо ушей все его выпады в Сашкину сторону. Хотя, если вдуматься, это было странно. Вся их семья была странной, честно говоря.

Сашка была единственным их ребенком. Что тут странного, скажете вы? Ничего, если учесть, что Сашкин отец всегда страстно желал быть отцом мальчика. И было бы логично попробовать родить кого-то еще, раз уж получилась такая вот бракованная версия ребенка. Но Сашкин папа не искал легких путей. Действительно, зачем мучиться, делать еще детей. Тем более что тогда был еще СССР, а в нем, как известно, секса не было. А как ты, позвольте спросить, сделаешь ребенка без секса? Сашку они, скорее всего, сделали на картошке. Потому что даже в СССР – на картошке секс все-таки встречался. Но не ехать же ради второго ребенка снова перекапывать колхозные поля? Пришлось работать, так сказать, с имеющимся материалом.

Сашка была нежной, немного полноватой с самого детства девочкой. Папа с завидным постоянством пытался делать вид, что она – спортивный мальчик. Он отдал ее в секцию футбола, причем в ту, где были одни мальчики, специально договорился с тренером. Может, даже взятку дал. Кучу перфокарт, наверное. Там, где работал папа Карасика, только и было что много чая и перфокарт. Денег тогда еще никто никому не давал, все стеснялись. Боялись обидеть деньгами. Что может быть более странного – обидеть деньгами! Как будто нельзя обидеть перфокартами.

– Мы будем приходить за тебя болеть! – воодушевленно кричал он, подталкивая Карасика к спортзалу. И он был страшно возмущен, когда она вдруг начала оттуда проситься. Он запретил ей бросать секцию, несмотря на то, что она плакала и говорила, что мальчики там смеются над ней.

– Была бы мальчиком, не смеялись бы, – сомнительно аргументировал ее папа. Тогда у Карасика нашлись другие методы. Совершенно случайно и уж точно никак не предумышленно ей попали мячом в лицо, отчего у нее немедленно образовалась гематома, сотрясение и кровотечение из носа.

– Вы что же делаете! Разве можно девочку – да в такую секцию? Вы бы ее еще в кикбоксинг отдали! – возмущалась наша педиатр.

А Сашка смотрела на нее с обожанием и на всякий случай продолжала кровоточить из носа. Пришлось папе ее из секции футбола забрать, но он все же не оставил своей мечты сделать из моей Караськи настоящего пацана. Он с завидным постоянством заставлял ее сколачивать табуретки, выпиливать что-то лобзиком. Им, кстати, она попыталась однажды отпилить себе указательный палец, чтобы прекратить истязание нелюбимым занятием. Еще он дарил ей машинки. Те, о которых, видимо, когда-то мечтал сам.

– О, если бы в моем детстве были такие игрушки! – восклицал он, с умилением глядя на мусоровоз.

– Можно мне куклу? – робко просила Сашка.

– Куклы – это для девчонок, – отбрил ее папа. После чего мусоровоз «случайно» выпал из окна и угодил прямо в бак проезжавшего мимо мусоровоза. Папа возмущался и занудствовал целый вечер. Мама в их дела не лезла. Карасикова мама была женщиной интеллигентной, с высшим образованием. Она работала на другом предприятии, но тоже с избытком чая и перфокарт. Но на ее предприятии женский состав явно превалировал над мужским, и в связи с этим у нее на работе кипела бурная социальная жизнь. Основой, вокруг которой сплотились все ее подруги, было оздоровление и продление жизни любыми доступными способами. Они практиковали йогу, передавая с рук на руки тетради с осаннами, нарисованными так, что становились похожими на картинки из камасутры – пока у Карасиковой мамы не защемило какой-то позвонок. Позвонок лечили прикладыванием капустных листьев, заговорами, полосканием рта настойкой шалфея (последнее было странно и нелогично). После того как с йогой кое-как справились (после шалфея в особенности), дамы с маминой работы увлеклись травами в принципе.

– Фитотерапия – это жизнь! – уверенно провозглашали они.

Карасиков дом наполнился ароматом лугов (иногда не очень-то и ароматным, откровенно говоря). Травы стали одним из самых тяжелых испытаний для всего их аквариума – их заставляли есть суп из лебеды и рагу из крапивы с этой… как же ее… снытью. Потом Сашкина мама очень удачно отравилась таежным сбором, в котором, как выяснилось, завелась плесень, и с травами тоже было покончено.

Но фантазия Сашкиных родителей не иссякала. Воистину, ее родители были один другого достойны. Пока папа пытался пристрастить Сашку к качанию мышц и гантелям, мама пекла хлеб на солодовой закваске, от которой воняло во всем доме. Хлеб этот было невозможно есть. Гантель Сашка умело уронила на папину ногу.

Последней его попыткой хоть немного приблизить Сашку к идеалу была идея ходить на рыбалку.

– Мы будем вставать в пять утра. Садиться на электричку. Мать будет варить уху из нашего улова. Нет, мы сами будем ее варить – на костре! – восклицал папа Карась, усаживаясь в кресло перед телевизором. Вообще-то сам он был не очень-то рыбак. И не очень-то спортсмен. И не очень-то культурист. Но верил в себя и не замечал препятствий.

– Я хочу на рыбалку, – обрадовалась Сашка, которая, к слову сказать, отца любила и ужасно хотела понравиться ему хоть чем-то.

– Правда? – обрадовался он.

Это был первый раз, когда их интересы действительно совпали. Тем более что Сашка много раз с завистью наблюдала, как соседские дети с их дачи ходили с самодельными палками-удочками на местное пожарное озерцо – ловить бычков и ротанов.

– Правда, – кивнула она.

И тогда ее папа начал масштабную подготовку к этому новому для них хобби. Перво-наперво он купил книгу «Все для начинающего рыбака», в соответствии с которой начал готовить снаряжение – удочки, лески, спиннинг, палатки, специальные садки для средней и крупной рыбы. Планы у него были самые что ни на есть серьезные.

– А наш сосед ловил на обычную леску. И на червяков, – попыталась вставить свое веское слово Саша.

– Это глупости, – возразил ее батя. – Если уж заниматься чем-то, то профессионально. Чего мы наловим лесками-червяками? Ты посмотри, какую я достал блесну!

– Классная блесна, – кивала Саша, глядя на действительно красивую блестящую серебристую металлическую рыбину с крюками.

И вот настал тот светлый день и час, когда мы пошли на рыбалку. Я ради такого случая была взята к ним на дачу и допущена к таинству с условием, что не буду ничего трогать и вообще буду себя хорошо вести. Что я, кстати, и делала. Ко мне за все время прохождения службы… то есть рыбалки, нареканий не было.

– Мы будем ловить на озере с плотиной! – сказал Сашкин папа, презрительно обойдя стороной пожарное озеро с ротанами. – Ты мякиши взяла?

– Взяла, – кивнула Сашка.

Дальше мы, как хорошие солдаты, делали все, что только можно, чтобы добиться требуемого уровня рыбного улова. Но рыбе было на нас наплевать. Мы сидели, сидели, сидели, а она даже не пыталась откусить кусочек от сделанного по всем правилам мякиша. Сашкин папа ходил мимо нас и с недовольным видом хмурился.

– Не разговаривайте. Вы отпугиваете их разговорами! – сказал он. – Молчите.

– Хорошо, – одними губами мы подтвердили прием команды. Через минут двадцать тишины он снова скомандовал:

– Не шевелитесь. Наверное, они вас видят и уплывают.

– Может, тут нет рыбы? – предположила я, за что была удостоена испепеляющего взгляда. После чего и до самого обеда мы сидели молча, недвижимо, как сфинксы! А мимо нас периодически с палками-удочками и пакетами, наполненными рыбой, проходили деревенские мальчишки. Под конец Сашкин папа принялся менять наживку, пытался накопать червяков прямо на берегу пруда, но нашел только одного. Червяк был так себе. Худенький и какой-то дохлый. Я уж не знаю, как другие червяки. На мой взгляд, трудно оставаться слишком живеньким, если тебя подвесили на острый крюк. Но этот был изначально дохлый. Может, мы просто наткнулись на захоронение червяков и насадили на крючок покойничка. В любом случае рыбам он не понравился и не пришелся по вкусу.

– Это все из-за тебя! – горячился Сашкин папа, после чего Карасик (скорее всего, нечаянно) напоролась ногой на блесну, завизжала, запрыгала и уронила в озеро с моста длинную удочку, установленную там папой на соплях (придавленную камешком), потому что держать ее в руках он устал еще три часа назад.

– Все! Никогда не пойду с тобой на рыбалку, – возмущался он, пока мы сидели в местном травмпункте и вынимали из Карасика блесну. Ирония судьбы! Потом папа ходил по всему дачному товариществу и рассказывал всем и каждому, что на рыбалке ему удалось поймать всего одного карася, да и то это оказалась его собственная неуклюжая и бесполезная дочь. С тех пор он оставил попытки сделать из Саши нормального ребенка. И на ее предложения заняться чем-то вместе (хоть бы даже и снова поудить рыбу) отвечал отказами.

– Спасибо большое, но нет. Хватит мне одной утопленной удочки, – качал головой он.

Так Сашка и росла – в атмосфере неприятия и заваренных травяных отваров. Неудивительно, что теперь она выросла такая – с плохо устоявшимися моральными ценностями, запутавшаяся и немного нервная. На ее месте таким стал бы каждый. И все-таки понять до конца, как так получилось, что Сашка Карасик из доброй, сердобольной женщины превратилась в эту злую колючую фурию, я не могла. Как не могла понять и то, откуда в ее душе взялось такое количество ненависти. Допускаю себе внутренне, что если уж Сашка спуталась с чужим мужем, ей нужно как-то это разрешить. А самое простое условие разрешения – обвинение во всем Марлены. Она ненавидела Марлену так, слово та была воплощением Антихриста на земле.

Думаю, после всего вышерассказанного или, точнее, вышерастрепанного по большому женскому секрету, следует добавить, что отец Карась вообще-то монстром не был. Папа Карасика по-своему любил. Как мог, исходя из своего представления о мире. Он всю жизнь давал ей деньги, хоть и говорил, что его дочь – бездонная пропасть, в которой можно похоронить не одну пенсию. Он соглашался забирать к себе мальчишек, хотя и ежу понятно, что они, как стихийное бедствие, способны разрушить любое мирное течение жизни.

– Но ты же всегда хотел мальчиков! – частенько поддевала его Сашка.

– Я всегда хотел мальчиков. А твои дети – парочка говорящих торнадо в грязных рубашках, – возмущался папа. – Хотя о чем я. Это же твои дети. Как еще ты можешь их воспитать?

Мама Сашки тоже по-своему заботилась о ней – передавала какие-то новые сверхэффективные БАДы, умоляла перестать смотреть телевизор и перейти на натуральное хозяйство и никогда больше не есть ничего, где есть быстродействующие дрожжи. Она была настолько погружена в идею здорового образа жизни, что явно несколько повредилась здоровьем на этой почве. Психическим, по крайней мере. Может ли нормальный человек три с половиной часа рассказывать о вреде быстрых углеводов, глютамата натрия и искусственных красителей, из которых теперь делают сыр?! Но мама Сашки Карасик была безобидной, преданной своему Карасю-мужу женщиной. И главное, никогда и ни в чем не предавала свою семью. Как и никто другой в их семье не предавал друг друга. Все они, так или иначе, прекрасно различали, где добро, а где зло. А вот Сашка все перепутала. Она сидела напротив меня усталая, измотанная бессонницей, алкоголем, в неприбранной кухне и делилась мыслями, от которых у меня стыла кровь.

– Ты не понимаешь. Стас – он не хороший. Ты должна мне верить, я с ним все равно не могла бы жить дальше. Даже если бы я не встретила Ваню.

– Ваню? – вздрогнула я. О том, что муж Марлены для моей подруги просто Ваня (может, даже Ванюша или еще как-нибудь ласково и бесцеремонно).

– Ты хоть представляешь, что это такое – встретить нормального мужика. Ты оглянись вокруг. Кругом одни Пашки…

– Я сейчас сильно извиняюсь, ты не моего бывшего поминаешь всуе? Ты это брось! – возмутилась я.

– Все вокруг какие-то… недоделанные. Знаешь, недоученные, недовоспитанные, недоработавшие, недочувствовавшие.

– Недочеловеки? – я хмыкнула, глядя на то, как Сашка прикурила сигарету прямо от своей газовой плиты.

– И все говорят, что ты не такая. Недостаточно красива, недостаточно умна, нехороша, кругом виновата. Что кофе недостаточно горячий, что водка недостаточно холодная. Ты просто не представляешь, как я от этого устала. От того, что на меня орут – вот тут, на этой кухне, при моих сыновьях. Ты знаешь, что Серега начал меня «посылать»? Наслушался папочку.

– Почему же ты просто не ушла?

– Куда? – Сашка истерично расхохоталась и затянулась своей сигаретой больше, чем, видимо, умела. Курить она стала совсем недавно, что дополнительно сказывалось на цвете ее лица. Какая-то жуткая саморазрушительная волна, но уж точно не любовь. – Куда мне идти?

– Я не в этом смысле. Это же твоя квартира. Я имею в виду… Саша, ты должна была расстаться со Стасом, а не крутить роман с Марлениным мужем. Можешь меня выгнать, но Марлена ничем перед тобой не виновата. И ты не должна была так поступать.

– Как так? В конце концов, – замотала головой она, – я же не тащила его силком в койку. И не думаю, кстати, что до меня он был ей всегда верен. Честно, не думаю.

– И ты мне говоришь, что это – мужчина? И ты говоришь, что любишь его?

– Я не говорю, что я люблю его! – отчаянно дернулась Саша. В ее глазах читалась паника. В ее голове была путаница, такая же точно, что и у нее на кухне. – Это просто… что-то выше меня. Как маленький отпуск посреди какой-то бесконечной беспросветной вахты на комсомольской стройке. Глоток воздуха, а ведь обычно мне кажется, что я только барахтаюсь в каком-то гнилом болоте.

– Мне кажется, ты нагнетаешь. Стас, конечно, не идеал. Но и не так уж он плох, как ты его малюешь.

– Стас совершенно обычный, – вздохнула она. – Своего не упустит. Думает только о себе. В сущности, если вдуматься, все они такие. И Марлена твоя, окажись на моем месте, поступила бы точно так же. Уж не отказала бы себе в возможности хоть какой-то иллюзии счастья. Все наши нормы, приличия – пустые звуки, когда речь идет о чем-то кровном. Каком-то шкурном интересе.

– Я уверена, что не все такие.

– Да, – кивнула Сашка. – Да, ты не такая. Ты еле увернулась от свадьбы с одним ничтожеством, так теперь путаешься с другим. Вокруг тебя все время какой-то сброд, потому что ты наивная романтичная простофиля. Ты такая, поэтому ты и не можешь найти никого нормального.

– Ну, знаешь, – обиделась я, но Карасик этого даже не заметила. Она беспокойно говорила и говорила, как будто хотела словами заглушить голос совести, звучащий внутри ее.

Интересная штука – эта совесть. Вроде ведь и нет ее. Особенно в наше время, когда между «хорошо» и «плохо» теперь имеются еще «плохо, но иногда можно», «если никто не заметит, то и хорошо» и «прав тот, у кого ружье». Но иногда совесть вдруг просыпается и начинает с тобой говорить. И этот диалог – самый изматывающий в мире, потому что остановить его невозможно. Чем больше аргументов, оправданий, примеров из жизни других людей ты подбрасываешь в топку этого диалога, тем жарче горит всепоглощающий огонь внутреннего чувства вины. И ты не можешь остановиться, ты не можешь спать, ты крутишь одни и те же ситуации много и много раз по кругу, пытаясь найти точку опоры. Пытаясь снова убедить саму себя, что ты не поступила так, чтобы теперь тебя нужно было презирать.

– Я хочу, чтобы она все узнала. Я хочу, чтобы он от нее ушел, – сказала Карасик, а глаза ее горели такой злобой, что я отшатнулась.

– Но… как ты можешь. У них дети.

– У всех дети, – махнула рукой Сашка. – Я хочу, чтобы ее хрустальный замок разлетелся на куски. Что такое Снежная королева без своего замка?

– Она ни фига не Снежная королева. Это, скорее, ты какой-то жуткий тролль. Сашка, что с тобой случилось?

– Я стала ведьмой от горя и страданий, – криво усмехнулась она.

– Значит, ты не хочешь счастья себе. Ты хочешь только несчастья ей? Но зачем? Зачем?

– Даже не знаю, – Сашка передернула плечами. – Просто так! Почему всему нужно искать причину? Я хочу вывести ее на чистую воду. Я хочу посмотреть, как она вырулит в этой ситуации. Муж ей изменяет, но она сидит в своей выложенной пушистой ватой оранжерее за счет того, что он ей это позволяет. Мне интересно посмотреть, как она закроет на все глаза. Как она примет его подарки и извинения, как наденет еще одну шубу, прекратит общаться со всеми вами и сделает вид, что ничего не случилось.

– Это то, что сделала бы ты? – догадалась я.

Сашка ничего не ответила, только посмотрела мне в глаза, и взгляд ее был шальной, ненормальный. Как будто какой-то бес вселился в нее и искренне веселился, наслаждаясь разрушениями и жертвами, которых удалось добиться.

– Ну да. Я бы сделала так. И она сделает так, будь уверена. От такого мужа не уходят, поверь мне, – она ухмыльнулась. Я молча смотрела на нее, пытаясь как-то собраться. Хотелось вскочить и уйти. Может быть, это и нужно было сделать, но я не могла вот так взять и бросить ее. Она стояла напротив меня с растрепанными волосами, с дикими, ненормальными глазами – и я понимала, что она не в порядке. Что она заблудилась, запуталась в каких-то дебрях своего подсознания. Это не она, это какой-то монстр, который завладел ею. Вот что может случиться с женщиной, которая редко ездит в отпуск. У которой недостает денег на периодические СПА-процедуры и массаж. Она свихивается и сходит с ума. И начинает превращаться в стерву. Это как становиться вампиром. Или чудовищем. Но все-таки, пока не наступило полнолуние, чудовище можно попробовать расколдовать.

– Так что же, ты не пойдешь и не скажешь ей все? – спросила я. – Или пойдешь?

– Я надеялась, что к ней пойдешь ты, – вдруг заявила она.

– Я? – вылупилась на нее я. – Ты с ума сошла? С чего бы мне-то с ней отношения портить?

– А почему это ты испортишь отношения? Теперь, когда ты все знаешь, разве это не твой святой долг – рассказать ей все как есть? Разве ты имеешь право молчать, зная, что ее муженек ей изменяет?

– Ты точно чокнулась. Ничего я ей не скажу.

– И будешь смотреть, как муж ее обманывает? – поддела меня Сашка. – Да ты сама не сможешь. Ты же честная! – и в ее словах было столько высокомерия или даже презрения, что я ужаснулась.

– Никогда не думала, что это недостаток. И потом, никакая я не честная. И ничего я ей не скажу. Сама говори, если тебе надо. Я эту бомбу взрывать не собираюсь. Вестников, приносящих плохие вести, всегда убивали.

– Я не могу, – она покачала головой.

– Почему? Совесть? Ты же сказала, что у тебя теперь совести нет, одна сплошная жажда убийства! Ты же крови жаждешь!

– Я не могу, потому что Стас меня тогда убьет, – перебила меня она.

– Да что он может тебе сделать? Бросит тебя? Ха-ха! Три ха-ха!

Сашка спокойно подождала, пока я перестану истерично хихикать, но ее глаза оставались серьезными. Потом она вздохнула и продолжила:

– Во-первых, ты его плохо знаешь. Ты забыла, что он Ольховскому руку сломал. И никто не знает, из-за чего на самом деле. Если ты хочешь знать мое мнение, то уж точно не из-за меня.

– Почему это? Обманутый муж…

– Этот обманутый муж, стоя в офисе и глядя, как мы лежим голые на кожаном диване в директорской переговорной, только ухмыльнулся и сказал, что не будет нам мешать. И добавил, что мне определенно следует похудеть, – горько рассмеялась она. – Что я смотрюсь тяжеловесно… сзади.

– Какой кошмар.

– После этого он вышел из переговорной, а минут через пять крикнул, что, если мы закончили, ему нужно переговорить с Ваней. По работе. Так что уверяю тебя, дело не во мне. Плевать ему на меня с высокой колокольни. Он бы, может, давно ушел, если бы повод был. А почему он Ольховскому руку сломал, никто не знает.

– Кроме Ольховского, – резонно заметила я.

– Кроме Ольховского, – задумчиво протянула Сашка. – Кроме него. Но он тоже молчит и не звонит. А когда я ему позвонила, сказал, что сейчас у него сложный период. Сложный, а? А у меня легкий. И попросил пока притормозить. Вот я теперь и торможу. Сижу тут, не знаю, куда мне деваться. А всем важно только, чтобы Марлена ничего не узнала.

– Он тоже тебя просил ничего не говорить? – поинтересовалась я.

– Не то слово. Умолял. Говорил, что не хочет делать ей больно. А мне делать больно хотят все!

– Ты сама делаешь себе больно. Саша, ты должна забыть их всех и жить дальше, – я встала и вынула у нее из рук еще одну, уже третью за этот час, сигарету. – Тебе не нужно все это. Месть, злоба, ненависть. Ты понимаешь, что все это только разрушает тебя. Тебя, а не их. А уж Марлена-то тебе точно ничего не сделала.

– Зато я сделала ей. Я не могу с этим жить, – выдавила из себя Саша и вдруг расплакалась. Наконец-то.

Я обняла ее, прижала к себе и долго стояла так у окна и бормотала: «Ш-ш-ш! Ничего-ничего, все пройдет. Ты у нас поправишься. Ш-ш-ш!»

– Ну, лучше?

– Не-ет! – всхлипывала она.

– Это хорошо. Давай-ка я сейчас позвоню Тимке, заберу твоих мальчишек, а ты побудешь сама с собой.

– Я не хочу сама с собой. Я сама себя ненавижу.

– Глупости, – фыркнула я. – Ты просто сделала ошибку. Одну глупую и такую человеческую ошибочку. А уж накрутила, накрутила-то! Все пройдет.

– Но я больше никогда не приду на наши встречи! – снова зарыдала в голос она. – Знаешь, а вот это хуже всего. Вы без меня будете ездить в рестораны, будете гулять и ходить в баню. А я буду одна сидеть тут!

– Не будешь ты сидеть одна. Все утечет, все исчезнет, как дым. Ты только дай время, – говорила я, хотя в чем-то я была с ней согласна. Вряд ли мы когда-нибудь снова сможем, как раньше, прийти в какой-нибудь очередной новый кабачок, найденный Басей, и будем болтать и смеяться все вместе. Что-то, возможно, и исчезнет. Такие вещи, как измена, не проходят бесследно. Тут уж не поспоришь.

Глава 11,

где нам явно недостает золота

Тимофей сидел на моем диване, поджав под себя ноги, держал в руках маленькую пластмассовую подставку, на которой уже битый час (ну хорошо, минут пять, но очень длинных) перебирал свои буквы. Я сидела, еле сдерживая себя, потому что у меня было вполне сформированное слово «ЯВЛЕНИЕ», в котором не хватало только буквы Н, но она была на поле игры «Скраббл» и стояла очень удачно – можно было отхватить тройной счет слова. Причем какого слова! Из семи букв, одна из которых Я – редкая и дорогая. Теперь только одно отделяло меня от суммы в тридцать восемь очков – это некий призрачный риск, что Тимофей выложит какое-нибудь мелкое и незначительное словцо на то место, без которого мне не сорвать свой мегакуш. Вот я и нервничала. Старалась не показывать этого, но получалось это у меня очень плохо. Я все время косилась на ту часть поля, которая была мне нужна. И в конце концов даже Тимка начал ухмыляться.

– Что, готовишь контрудар?

– Ничего я такого не готовлю, – делано обиделась я. – Просто смотрю.

– Тебе, наверное, нужна вот эта Н? – хитро спросил он.

– С чего ты взял? – воскликнула я, изо всех сил стараясь не покраснеть. Врать я умела плохо. – Ничего мне не нужно.

– Да? Тогда я поставлю туда слово «МЕНА». Не возражаешь? – он прищурился. – Так как?

– Ставь что хочешь, куда хочешь. Только слово «МЕНА» какое-то коротенькое.

– Да?

– Мало заработаешь! – пожала плечами я. Честно говоря, мне нужно было заработать свои тридцать восемь очков кровь из носу, без них моя песенка была бы спета. Так что я держалась как могла. А могла я плохо. Тимофей, подлец, это видел и издевался. Тянул время, то заносил руку над игральной доской, то снова принимался крутить фишки.

– Ну сколько можно! – наконец не вытерпела я.

– А куда спешить? – спросил он. – У меня на сегодня уже никаких дел нет. А у тебя?

– Не занимай мою Н, слышишь? Только посмей! – все-таки сдалась я. – Укокошу!

– А как же моя «МЕНА»? – улыбнулся он. – Думаешь, не ставить? А что мне за это будет?

– Чего ты хочешь? Мне что, придется тебя подкупить, чтобы выиграть в «Скраббл»? – возмутилась я.

– Ты можешь предложить мне еще пирожного, которое я принес. Сходить за ним на кухню!

– Ты же знаешь, мне лень вставать. Это шантаж! – возмутилась я.

– Мне все равно еще нужно подумать, если ты, конечно, не хочешь, чтобы я ставил «МЕНУ». И чтобы думалось лучше, я должен попить чайку с пирожным. Мне нужен сахар, чтобы мозг работал лучше. А то мне ничего в голову не лезет, кроме «МЕНЫ», – невозмутимо продолжал он.

Я вскочила, принесла ему пирожное с чаем, который, признаюсь, был слегка холодноват. Но я решила, что и за тридцать восемь очков не стану его греть. Потому что лень – она впереди меня родилась.

– Ну?

– Баранки гну, – протянул Тимка. – Со мной сегодня такой произошел конфуз – поверить сложно. Точнее, не со мной. С родителями моими.

– Что случилось? – нахмурилась я, ибо родители у Тимки были старыми, и он за них все время волновался.

– Они у меня в полицию попали. Причем оба. Представь, отец сегодня поехал себе льготу переоформлять. Сел на автобус по своей социальной карте, а контролер его поймал – он, оказывается, материну карту взял. Они у нас в коридоре лежат, в мисочке. А мать – отцову. И на метро поперлась в какой-то магазин. А ее тоже возьми да и проверь.

– Дурдом, – рассмеялась я.

– Не говори. Обхохочешься, – кивнул он, выковыривая какие-то буквы с подставки. – Звонит мне сначала мать – ее отвели в «обезьянник», в клетку, слава богу, сажать не стали. Но рассказам про мужа и его карту не поверили. Говорят, много тут таких старушек по чужим социальным картам москвича ходят. А потом выясняется, что они вообще не москвичи. И милостыню потом по вагонам просят. А некоторые вообще ходят на станциях, где большие очереди за билетами, и продают проходы по социальной карте за деньги.

– Ничего себе, предприимчивые старушки! – восхитилась я.

– Мать звонит, просит привезти ее карту, а ее нет. Я звоню отцу, выясняется, что его тоже с автобуса сняли, потому что у него денег на штраф не хватило, и теперь держат в опорном пункте.

– Фу, какая полиция теперь пошла. Никакой жалости к пенсионерам! – Я была возмущена, но все же краем глаза следила за рукой – куда же он положит свои чертовы буквы.

– И не говори. Пришлось ехать выкупать папашу, а потом уже вызволять мамашу из кутузки. Она сидела красная как рак, злая. Кричала, что взорвет метро. Я еле ее вывел, чтобы окончательно не загребли, уже как террористку.

– Бабушка-террорист. Вооружена и очень опасна. Ну, ты будешь ходить?

– Только из моей огромной к тебе любви! – сказал он и поставил слово «ЩЕЧКА» в совершенно другое место. Тоже, кстати, не самое плохое из-за Щ и Ч. Он набрал… целых двадцать три очка. И все же…

– А у меня вот! – я еле сдержала свой восторг. И выложила свое «ЯВЛЕНИЕ».

– Реально круто, – восхитился Тимка. И сколько?

– Столько, что до самой пенсии хватит. – Ты проиграл, как дитя! Просто остался без штанов!

– Я, может, и не прочь, только тут дети, – отшутился он.

Я с маниакальным упорством складывала в столбик все наши очки. Да! Десять очков в мою пользу! После тотального минуса я вырвалась в лидеры. И когда? Тогда, когда до финала осталось не больше двух ходов. Настроение мое улучшилось, а Тимка сидел и, кажется, даже радовался тому, как я сияю. Вот почему, не понимаю, он так спокойно смотрит на проигрыш? Кажется, что ему не хочется выиграть. Что, ему все равно? Странный он, конечно. Но как же с ним спокойно!

– Ну что, еще партию? – спросил он, когда я окончательно и бесспорно победила.

– Не, устала. Мои мозги не такие долгоиграющие.

– В смысле? – рассмеялся он.

Я посмотрела на него и тоже улыбнулась. Когда он смеется, у него такое доброе лицо. За последние несколько недель я, сама того не заметив, стала проводить с ним так много времени. Что объясняется очень легко, потому что он приезжал практически каждый вечер, причем зачастую без предупреждения. Просто заскакивал с каким-нибудь печеньем, пирожным или контейнером с борщом его мамы – для Эльки. Говорил, что у него на душе неспокойно, когда он не оставляет у нас какой-нибудь человеческой еды.

– Больше двух партий думать не могу. Не хочу ставить одни междометия. И вообще, давай лучше какое-нибудь кино посмотрим. – Мы часто с ним смотрели кино. Он приносил флешки со скачанными премьерами, что наверняка было совершенно незаконно, зато я была в курсе почти всех кинопремьер. Очень здорово. И вообще, с Тимкой было хорошо. Может быть, потому, что мне пришлось изменить весь свой привычный, традиционный уклад. И мне наверняка не хватает общения. А все из-за того, что приходится хранить тайну. Хранить тайны – очень мерзкое занятие. Потому что если раньше у меня были легкие, ни к чему не обязывающие, но такие приятные отношения со всеми своими подругами, то теперь между мною и ними стоит эта чертова тайна. Зачем только Карасик мне ее раскрыла! Не могла, понимаешь, обойти доверием. Не могла смолчать.

Впрочем, тут я ее как раз понимаю. Я промолчала больше месяца. За это время мне удалось четырежды под разнообразными благовидными предлогами «откосить» от встречи с Марленой, но дважды встретиться с ней все-таки пришлось. Она уже не спрашивала у меня ничего о Карасике. О ней вообще никто не вспоминал. Все просто устали тащить всю эту историю, кроме того, она утратила свою актуальность. Для всех, кроме меня, потому что я-то знала, что произошло. И, глядя в глаза Марлены, я тут же испытывала удар адреналина в крови, мне становилось жарко и плохо, не хватало воздуха. А во второй раз, когда мы сидели у нее на кухне и обсуждали наши планы на весну, которая была уже не за горами, вдруг пришел ее муж, который, как вы понимаете, Иван Ольховский. Изменивший своей прекрасной жене с моей лучшей подругой Сашей.

Я смотрела, как он улыбается. Красивый мужчина лет тридцати пяти, в дорогой рубашке-поло с длинным рукавом, в джинсах и в пушистых тапочках на ногах – он улыбался и поглаживал Марлену по плечу. Бася, кажется, рассказывала какой-то анекдот. Все смеялись, а я вдруг представила себе этого приятного во всех отношениях мужчину в объятиях Сашки, и мне стало ужасно противно и страшно. Карасик права, Марлена должна это знать. Возможно, уже сейчас, через месяц с небольшим, милейший мужчина Ваня Ольховский нашел себе еще кого-то. Мир не без добрых людей, верно? И не без добрых женщин. А Марлена смотрит на него глазами, полными любви. Она печет ему кексы с клюквой на ужин, она переживает, что недостаточно худа, чтобы быть в самой своей красивой форме – для него. Она нежно гладит его руку у себя на плече.

После этого я уже не знала, куда мне деваться. И мне было проще общаться с Карасиком, несмотря на ее грехопадение и аморалку. Она была неидеальна, но между нами не стояло никакой тайны. Сказать правду Марлене я просто не могла. Я еще никогда в жизни не разрушала чью-то личную жизнь. Все понятно, технически это не я бы ее разрушила, а ее смазливый лживый муженек. Но ей-то от этого не легче. Она-то будет рыдать, останется с двумя детьми на руках, будет вынуждена менять все в своей жизни и, возможно, даже пойти на работу. Конечно, работа – это не самое страшное, что может случиться с человеком. Я же работаю – и ничего. Карасик перепечатывает горы каких-то счетов и бумажек, так, что глаза опухают и краснеют. Авенга чистит ауры и карманы граждан. Но Марлена! Ее жизнь – это тот недостижимый идеал, которого вроде как нет, но когда он вдруг появляется, пусть даже и на минуту, как мираж в пустыне, всем нам становится легче на душе.

А если вдруг все будет именно так, как пророчила Караська? Вдруг она все простит, потому что дети, потому что дом, и деньги, и крахмальные занавески. Белоснежные скатерти, тихие вечера у камина. Ведь насколько проще жить так! И почему же нужно терять это все только для того, чтобы остаться в одиночестве, лелея остатки чувства собственного достоинства? Ведь не ты же изменил? Не тебе и страдать. В этом случае тот идеал, который я всегда видела в Марлене, разлетелся бы на куски еще быстрее. Нет, я не осудила бы ее. Не имею права. Это сложный выбор, и черт его знает, как его делать.

Но, может быть, немножко бы и осудила.

Поэтому я молчала. А проще всего было молчать рядом с людьми, которые вообще никак не были задействованы в этом остросюжетном сериале, между которыми и мной не стояла тайна. С Карасиком. С моим папой, с медсестрой Катей, толстенькой и смешливой, из моей смены. С Тимкой было очень легко. С ним, по сути, не надо было бы даже и молчать. Он вообще ни к чему никакого отношения не имел.

– Как твои подруги поживают? – спросил он, когда мы, развалившись на моем диване, дремали под тихий шелест одного из стандартных голливудских «продуктов».

– А что? – я лениво потянулась. – Подруги мерзнут и ждут весны. Скоро уже потеплеет?

– Знаешь, как будет февраль по-украински?

– Нет. Сало? – хихикнула я. – Мне кажется, по-украински все – одно сплошное сало.

– Тьфу на тебя. Февраль будет – лютый. Точнее, лютий. Так что все согласно народной мудрости.

– Но мы-то в России. И вообще, где глобальное потепление? Говорили же, что Америка уйдет под воду, а в России будут тропики. Что-то пока у них там тропики – вон, смотри, в одних майках ходят шпионы весь фильм.

– Интересно, как с таким количеством снега справляются те, кто за городом? – спросил он. – Твоя подруга, наверное, купила снегоуборочную машину. Лопатой не намашешься.

– У нее, наверное, прислуга, – пробормотала я, испытывая полнейший покой и негу. – Муж-то ее, даром что гуляет, а зарабатывает нормально.

– Судя по дому – более чем нормально, – добавил Тимка, выключая телевизор. – А с чего ты взяла, что он гуляет? Вроде ты говорила, там суперсемейка.

– Вот именно – говорила. Слушай, только не говори больше никому, ладно, – попросила я, хотя, понятное дело, должна была молчать. Но сколько же я могу молчать, молчать и молчать! Так недолго и заболеть. Или впасть в депрессию. Если уж с кем и говорить, так с Тимкой. Он же никому ничего не скажет. Точно. Он такой!

– Никому! – он пародийно изобразил застегнутую молнию на своих губах. – Могила.

– Ну тебя. Просто…

– Рассказывай. Я же вижу, что-то с тобой происходит. Раньше все о своих подругах щебетала, как соловей. А теперь что-то молчишь, грустишь. Прямо чахнешь. Я никому не расскажу, – заверил меня он, потом сел на подушках повыше и всем своим видом изобразил интерес и внимание. – Сплетничать готов.

– Даже не знаю, хочу ли я это говорить, – медлила я. – Ольховские действительно выглядят прекрасной семьей. Марлена – вообще золото. Но и Иван, он же ее на руках носит. Все ей оплачивает, ни в чем не отказывает. Никогда не ругается, вежливенький такой, обходительный. Даже стульчик ей отодвигает за столом, если обедает дома. А с другой стороны, переспал с ее же подругой.

– С тобой? – вдруг помрачнел Тимофей.

– Нет! – вытаращилась на него я. – Почему со мной? Муж Марлены переспал с Сашкой Карасик. Ну, помнишь, мы к ней заезжали? Она еще у нас на Новом году была.

– А, это та, которая все шампанское выпила?

– Нет! Это моя сестра Ольга. А Сашка – мама Вовки.

– Который занавеску вырвал в ванной? – кивнул он.

– Да.

– Так она с мужем твоей Марлены переспала? Ну и ну. Тайны Мадридского двора, – Тимка присвистнул, а я почувствовала, что мне уже становится легче. Как я не додумалась до этого раньше – обсуждать все с ним? У него здравый ум, неболтливая натура и все такое.

– Вот ты и скажи, что мне делать? – я немедленно озадачила его. – Сказать об этом Марлене?

– Ну, наверное. Ты же ее подруга. С другой стороны, ты и этой… Карасю?

– Карасику.

– Вот, Карасику ты тоже же подруга? Да?

– О, это уж точно. С самого детства. Марлену я знаю всего несколько лет, а Караську всю жизнь. Вместе в одной песочнице какали.

– Какие подробности, – расхохотался Тимка. И снова я поймала себя на мысли, что мне хочется смотреть на его лицо, когда он смеется. – Ты понимаешь, я не хочу так думать, но вот… а вдруг он такой идеальный, все ей оплачивает, потому что изменяет? В конце концов, все-то остальные мужчины совершенно другие. Они ругаются за каждую лишнюю копейку, с ними приходится постоянно объясняться, ругаться. Я никогда не видела, чтобы Марленин муж ругался.

– Я так понимаю, что, вместо того чтобы ругаться, он сразу идет и ей изменяет.

– Я не знаю! – выступала я. – Может быть. Может, ему нравится быть таким вот идеальным дома, но иметь такую вот гадкую привычку. Зато он для нее хороший муж.

– По сравнению с чудовищами, которыми наполнена остальная жизнь? Которые носки разбрасывают и денег не дают! Но зато женам не изменяют! – Тимофей хмыкнул и посмотрел на меня, прищурясь. Обиделся за мужской род, понимаешь.

– Ну что ты насмехаешься? Вдруг я ей все расскажу, а потом окажется, что не надо было.

– Ну да, пусть уж играют в свои игры, раз уж им так нравится. И вообще, у всех свои хобби. Кто-то марки собирает, кто-то спит с подругами жены, а потом ей стульчики пододвигает. Верно? Каждому свое.

– Нет, я тебя сейчас стукну! – разозлилась я. Не всерьез разозлилась, шутейно. Возмутилась и стукнула его по плечу. Легонько. Только чтобы вызвать реакцию. Какую? Какую-нибудь.

– Ты что это, решила полезть в драку? – рассмеялся он. – Я же тебя одной левой. Не боишься меня?

– Ты же хилый!

– Я? – делано возмутился он. – Ну держись! – и схватил меня за обе руки, прижал к себе и не давал вырваться, хотя я и очень пыталась. Черт, а ведь именно такую реакцию я и хотела у него вызвать. Чтобы мы валялись на диване, хохотали, боролись и возились, как парочка щенков. Или, скорее, как парочка подростков.

Парочка подростков в пубертатном периоде, мысли которых заняты только одним. Сексом. Нет, они заняты мыслями о любви. Нет, все-таки о сексе.

– Что же ты не вырываешься? – спросил он, а его лицо было близко-близко ко мне. – Я же хилый.

– Я просто тебя жалею! – пыхтела я, старательно отцепляя его пальцы от своих плеч. Руки у него действительно были сильными, что и неудивительно. Ведь он же мастер, ему приходится иметь дело с тяжестями. Он работает с гидравлическим домкратом, с какими-то огромными электрическими отвертками. С ними, да в его чистеньком синем комбинезоне он похож на героя немецкого фильма. Определенной категории.

– Прошу тебя, не жалей меня, я все перенесу! – смеясь, он захватил меня в кольцо из рук и прижал к себе. Он смотрел мне прямо в глаза и тяжело дышал. А я смотрела на него. Потом он меня поцеловал. Медленно, как будто повторяя сцену из только что просмотренного фильма, он склонился ко мне, не разжимая и не ослабляя хватки, потом замер за несколько миллиметров до моих губ и только потом прикоснулся к ним. Его губы были теплыми, а щека немного колючей. Он, наверное, пару дней не брился. Его лицо было так близко, а глаза смеялись. Мы целовались. Вот уж действительно очень странное событие. Первые мгновения он только касался моих губ, но потом резко, в одну секунду вдруг стал напорист, руки его заскользили по моей спине. И поцелуй стал другим – настоящим. А я пылала, словно меня кто поджег. Или я самовоспламенилась. Целоваться с ним мне нравилось. Может, права была Сашка? Я слишком долго была одна и теперь вешаюсь на первого встречного. Первого, встреченного на собственном диване, ха!

– Ма-ам, вы чего это делаете? – раздался голос откуда-то слева и снизу.

– Элька? Ты проснулась, что ли? – мы дернулись и отсоединились друг от друга. Тимофей тяжело дышал и смотрел на меня, а я старалась сделать невинный вид и смотрела на одетую в пижаму Эльку.

– Вы целуетесь? – серьезно спросила она и внимательно нас осмотрела. Врать было бесполезно, но я все же попробовала.

– Дядя Тима делал мне искусственное дыхание.

– Что? – вытаращился он на меня.

– Мне стало плохо, вот он мне и помог, – продолжала врать я. А кто сказал, что пятилетний ребенок мне не поверит? Ее же ведь еще никто не учил оказывать первую медицинскую помощь, вот и попробуй меня поймай на лжи. А когда она вырастет, я ей все объясню. Сейчас же… я не была готова. Что я вообще могу объяснить, если я сама ничего не понимаю. Я поцеловалась с Тимкой. С которым дружу уже несколько лет и, заметьте, никогда раньше не целовалась. Может, у меня какое обострение? Может, витамина Д не хватает.

– А-а! – разочарованно протянула Элька и прошла через комнату в сторону ванной. Через пару минут она вернулась, была отправлена обратно мыть руки, затем вернулась еще раз, уселась на ковер перед диваном и включила мультик.

– Уже довольно поздно для мультиков, – начала было я, но Тимка взял меня за руку.

– Ш-ш-ш. Пускай смотрит. Пойдем на кухню, я тебе еще искусственное дыхание сделаю, – он улыбнулся мне, а меня снова бросило в жар. Мы проскочили мимо Эльки, утратившей к нам интерес, как только на экране появился Бемби, и закрыли за собой дверь. Кухня моя, честно говоря, не приспособлена к… м-м-м… искусственному дыханию. Стола нет, около подоконника только два стула. На подоконнике микроволновка, на плите – чайник. С недавнего времени, слава богу, снова заработала раковина. Тимка починил, естественно. Теперь можно хоть по-человечески помыть посуду, а не стоять над ванной. Теперь он хочет сделать мне кухонные тумбы от кухни, из-за чего выкинул мои старые обломки и осиротил таким образом помещение. Только два стула и удалось отстоять.

– Галя, иди ко мне, – сказал он, присев на подоконник, и притянул меня к себе. Я послушно пошла за его руками.

– Ты понимаешь, как странно все это? – прошептала я, когда удалось улучить секундочку так, чтобы мои губы не были заняты этим новым для них делом. Все новое, как известно, хорошо забытое старое. Я свое «старое» забыла весьма основательно.

– Ты краснеешь, – удивленно заметил Тимофей. – У тебя очень красивая грудь.

– Это да. С этим не поспоришь, – пробормотала я, чувствуя, что вполне близка к состоянию, в котором могу начать творить уже окончательные глупости, среди которых меньшая – абсолютная непедагогичность того зрелища, которое рискует увидеть Эля, если зайдет на кухню попить воды.

– Ты вся очень красивая, – добавил он. – И все это совершенно не странно. Вот то, что твоя подруга спит с мужем другой подруги, – это очень странно. Почему у тебя вот эта пуговичка не расстегивается, а?

Глава 12,

в которой со мной случается роковая оплошность

– Ты чего так поздно? – спросила я несколько взвинченным голосом. Сидеть на февральском ветру с двумя детьми на руках – в этом не было ничего романтичного. Особенно когда сидишь ты в тоненьком (и старом!) синтепоновом плаще, потому что с утра, когда ты выезжала из дома, светило яркое солнце и казалось, что почти весна. Февраль на исходе, все уже вполне готовы подставлять солнышку мордочки. Только ведь на самом деле зима может еще длиться и длиться – до самого апреля. И вообще, были случаи, когда и в мае выпадал снег. В общем, я замерзала. А сидеть на улице мне пришлось только потому, что Авенгина Кристина и моя Эля ни за что не хотели находиться в машине. Им там, видите ли, скучно. У них там, видите ли, нет песочницы и нельзя побегать. Они носились, а я стучала зубами и материла непунктуальность нашей колдуньи.

– А сколько сейчас? – Авенга ответила вопросом на вопрос.

– Скоро полночь, и тогда ты превратишься в крысу, а твоя жуткая старая тачка – в тыкву! – злобно пробормотала я, вставая (с трудом) с лавочки, к которой уже практически примерзла.

– Между прочим, у меня очень даже красивая старая тачка. Иди, погреемся. Пусть они еще поиграют, – Авенга покровительственно махнула рукой, открывая дверь в теплую, полную музыки машину. Пел Лепс, которого я терпеть не могла. Такая у Авенги медиатека. Остается надеяться, что это – вкус ее мужа, а не ее. У него в машине всегда играло вообще что-то страшное. Что-то за гранью добра и зла. Типа «Лесоповала» или «Владимирского централа». – Мне, между прочим, только что мою машинку показали в экране радара – она там просто отлично смотрелась. Такая черная, фары сияют, отлично входит в поворот. Блестит, как новая. Мне кажется, у старых «Мерседесов» дизайн круче всего. Сейчас они какие-то… выхолощенные.

– И как же она попала на экран радара? – усмехнулась я, открывая окно. У Люськи в машине всегда было невероятно накурено. Наверное, именно поэтому она такая худая – вместо еды дымит. Иногда заедает дым шоколадкой. Вот и вся диета.

– Да ну их. Зачем, не понимаю, строить новые развязки, если по ним нельзя нормально ездить.

– Нормально – это двести километров в час на повороте? – я выразительно улыбнулась и покачала головой. Авенга просто коллекционирует штрафы и протоколы, ими у нее половина машины забита. И ей на них плевать с высокой колокольни, так что она ни черта не платит по ним. Когда-нибудь это обязательно кончится плохо – у нее отберут права. Но человечеству от этого станет только легче. Она как раз из тех водителей, которые считают, что тормоза придумали трусы. Впрочем, надеюсь, это тоже просто дурное влияние ее мужа. Черт, я совершенно не понимаю, что у них может быть общего!

– Я вообще люблю ездить быстро. Но не так, чтобы уж очень, – оправдывалась Авенга. – Если бы я действительно любила погонять, я бы купила спортивную «бэху». Но я люблю «Мерседесы». И никогда ни на что их не променяю. Лучше десятилетний «мерс», а не новенькая «КИА».

– Не знаю, мне и «Опель» нравится.

– Тебе «Опель» подходит, – тут же кивнула Авенга. – У тебя и натура такая – экономичная, рациональная, простая.

– У меня? – возмутилась я. Но Авенга – с нее же как с гуся вода.

– Ты бы еще лучше себя чувствовала в кабине какого-нибудь пикапа.

– Сомнительный комплимент, – пробормотала я, но решила не вступать в перебранку. Во-первых, чтобы не поссориться. Сегодня мы с Авенгой хотели поехать погулять в каком-нибудь торговом центре, как-то развеяться. Сто лет никуда не ходили, всю зиму сидели по своим домам, как по берлогам, сосали лапы. Что за климат!

Во-вторых, Люська, как всегда случайно, попала в самую точку – пикап бы мне действительно очень подошел. Я бы ездила на нем к родителям на дачу и можно было бы песок возить в кузове и всякий строительный материал. Особенно если за рулем сидел Тимофей. У него и руки золотые. Но об этом я Авенге говорить не стала.

Я не видела никого из девочек уже кучу времени – с тех самых пор, как у меня появилась Тайна. Теперь уже две тайны: про Карасика и ее грехопадение – страшная тайна. И про мой неожиданный роман (роман ли?) с Тимофеем, который ставил меня и саму в тупик, – это была тайна позорная. Впрочем, я ее таковой не ощущала. Мне с Тимкой было удивительно хорошо. И чем больше он оседал рядом со мной, тем лучше мне становилось. Но сказать об этом девочкам? Я представляла себе взгляды Басечки из серии «я же тебя предупреждала». А Марлена сто процентов проявила бы понимание и сказала бы что-то вроде: «Любить можно и сантехника, в этом ничего плохого нет» – со свойственной ей ангельской добротой. А Авенга бы подхватила и продолжила: «В этом одно только хорошее, можно не бояться протечек. И чекушку в таком случае ставить не придется». Нет, я о своих тайнах плотно молчала. Зато Люська говорила, не переставая.

– Знаешь что, а давай-ка поедем на моей тачке.

– А мою куда же?

– А твоя пусть тут остается, на парковке. Мы потом заедем, заберем ее. Чего две тачки гонять. У меня тут и кресла с подогревом….

– У меня тоже.

– Да? – искренне удивилась она. По ее меркам, почему-то все чудеса автомобильной изобретательности принадлежали только «Мерседесам». Все остальные только «катились по накатке».

– Да, есть. И даже есть датчик дождя! – выпендрилась я. Авенга недоверчиво покачала головой, потом пожала плечами, открыла дверь и позвала девочек в машину, посулив им пончики и парк развлечений.

– Между прочим, чтобы купить этот «мерс», мне в свое время пришлось тащиться на Новодевичье кладбище вызывать духа силы, чтобы одной потасканной жене олигарха вернуть поддержку ее рода! Хорошо еще, что туда ночью не пускают, хоть эта жена и пыталась договориться со сторожем. Выездная сессия на кладбище – это было круто. Меня даже снимали на камеру какие-то иностранные типчики, – глаза Авенги затуманились от приятных воспоминаний. – В принципе побольше бы мне таких жен олигархов. Раз, два, три круга вокруг могилы – и готов «Мерседес».

– Прямо-таки олигархов? – хмыкнула я, в буквальном смысле вжавшись в сиденье, потому что Авенга тронулась с места. Завизжали шины, залаяли собаки, тучи сгустились над нами… Мы поехали.

– Не знаю. Была она вся в Габбане, ездила на «Лексусе». Денег не жалела. Эх, хорошая женщина! – мечтательно протянула Авенга.

– Осторожнее! Ой! – я поняла, что говорить что-то ей под руку еще опаснее и попыталась успокоиться. Чему быть, того не миновать, верно? Если мне суждено выжить в ближайшие полчаса, в следующий раз буду умнее и не сяду к Авенге греться.

– Не боись! – хмыкнула она. – Прорвемся. С нами сила!

– Да? Это радует. Ну а кстати, и что ты? Вернула?

– Что вернула? – встрепенулась она, явно уже потеряв нить нашего разговора.

– Долг! – хихикнула я.

– Какой долг? – опешила она. По-моему, совершенно искренне.

– Вернула ты родовую поддержку олигарху? Вернее, его жене!

– А-а, это… – протянула она. – Я и сама не знаю. Самое странное, что да. Иногда я, знаешь, и сама начинаю верить в свою силу. Кто его знает, как оно работает. Во всяком случае, она потом звонила и кричала, что я – настоящая волшебница изумрудного города, и что у нее прямо-таки все поперло. Звала в казино.

– У нее есть казино?

– Ну, положим, не у нее казино, а просто казино. Звала протестировать удачу. Только я не поехала. Кто ее знает, что ей еще в голову стукнет. Можно ли считать нормальным человека, который искренне верит, что ее родной дед проклял ее и лишил поддержки всего рода. Дед у нее был крутой, чапаевец, старый, как мать-земля. Если судить по табличке на могилке, прожил сто десять лет. Она рассказывала, что лет под девяносто он, когда напивался…

– Уже смешно! – хмыкнула я. Авенга остановилась и строго на меня посмотрела. Потом повторила, прикуривая.

– Когда дед напивался, брал со стены старую шашку и бегал по Кутузовскому проспекту, искал «беляков». А трогать его было запрещено, потому как он в самом буквальном смысле Ленина видел. Гордость советского режима! Бабку свою он однажды чуть не зарубил, когда она его остановить пыталась.

– И он ее проклял? Твою клиентку.

– Она думала так.

– Почему?

– Потому что она за ним ухаживала, когда он все же собрался помирать. И он все смотрел на нее, как она говорила, недобрым глазом.

– Одним? Второй что, был выбит? – удивилась я.

– Вот это не знаю. Этого она не говорила. Но вообще, я тебе скажу, старые люди могут быть ужасно мстительными и злыми. Им же помирать, они это понимают и ужасно злятся. Они-то уйдут, а мир останется и будет продолжать крутиться без них. И снова будет зацветать жасмин, и будут объявлять отмену пригородных электричек. Но уже без них.

– Как грустно, – вздохнула я. Или, скорее, выдохнула от облегчения, потому что мы въехали на подземный паркинг, а на нем уже не погоняешь. Меня только дестабилизировала мысль, что придется еще ехать и обратно. Хотелось выпить для храбрости (или я просто уже втянулась и по любому поводу норовлю выпить?). Но выпить было нельзя, мне же еще за руль. И тут вдруг, выходя из машины на парковку, Авенга сказала:

– Знаешь, когда хоронили моего деда, была огромная толпа. Два автобуса курсантов в военной форме, какие-то люди в костюмах говорили речи о том, какой он был душевный человек. Из ружей палили. А на самом деле никого из этих людей я не знала. И он, скорее всего, знал всего несколько человек. Но в силу его положения – нагнали целую толпу. А когда хоронили бабушку, не было никого. Только я с матерью. И все было так… не знаю даже, как сказать. По-бытовому. Перед нами задержали кремацию, мы стояли вместе с гробом в каком-то предбаннике, никому не нужные. Никаких слез, никаких речей. Потом сказали через две недели забирать урну. А была бабушка чудесная женщина, дед ее обожал, на руках носил. Лучше ее я вообще человека не знала.

– А кто был твой дед? – спросила я, осознав, что это, пожалуй, первый раз, когда я вообще услышала о ком-то из семьи Авенги. Все, что она говорила, относилось только к сегодняшнему дню. Она была как бы человеком без прошлого. И вдруг дед, салюты, два автобуса курсантов.

– Дед мой? Адмиралом был. А бабушка – домохозяйкой. Так я тебе скажу, никакой в этом разницы нет. Все умирают одинаково. А вот любви у моей бабушки было больше, чем у всех, кого я знала за всю свою жизнь. Так что это у нее на похоронах надо было из ружей палить. Ладно, давай не будем. Это все дела давно минувших дней. Лучше скажи, чего ты у Марлены не появляешься?

– Я не появляюсь? С чего ты взяла? Я просто очень занята, работы много. И потом, один раз у меня машина не завелась, – фальшиво оправдывалась я. – Пойдем-ка лучше сдадим девочек в камеру хранения и кофейку попьем.

– У них тут почем хранение? – спросила Авенга. Камерой хранения мы называли детский парк развлечений, в котором детей принимают по описи, надевают на них яркие майки с номерами, а тебе дают такую квитанцию, чтобы ты могла потом ребенка забрать. Как в химчистке, очень удобно. Никаких шансов перепутать ребенка и забрать не того.

– Хранение детей тут по двести рублей в час.

– Однако! – Авенга подняла вверх указательный палец. – Кусается цена-то. Да ладно, чего не сделаешь ради счастья попить кофе в тишине, верно. Слушай, а чего ж твой разлюбезный Тимофей допускает, чтобы у тебя машины не заводились? Он же взял над тобой шефство, – она ухмыльнулась. По ее лицу было не разобрать, просто ли она шутит, стандартно, так сказать, издевается или что-то реально знает. Кто их, ведьм, разберет. Может, она уже у меня в голове покопалась и теперь просто юродствует. В любом случае делаю морду кирпичом.

– Никакого шефства он не взял. Аккумулятор тогда сдох. Менять надо было, а денег жаль. При плюсовых температурах он у меня еще все лето будет фурычить. Ну а что там у Марлены? – невинно спросила я. Авенга заказала двойной капучино, потребовала принести ей коричневый сахар в кусочках.

– Марлена? Да вроде все ничего. Скоро гипс снимут. Она же только над своим мужем и порхает. Чем-то она мне мою бабушку напоминает, такая же, знаешь… декабристка. Между прочим, помнишь, мы встречались накануне Нового года? Помнишь, я смотрела в чашку Марлены? Я еще не стала ничего говорить?

– Помню, – призналась я. Действительно, тогда по лицу Авенги было видно, что ей есть что сказать. Но она промолчала. Я-то, признаться, не очень-то верю во все эти кофейные гадания и гущи. Сколько раз я туда смотрела, и даже долго смотрела – ничего не вижу. То есть абсолютно. Но когда хожу с Люськой в кафе, заказываю кофе в турке. Чтобы гуща все же была. Всегда интересно, что она мне скажет. Даже если ничего особенно не скажет, становится как-то приятно – немного подглядела за собственным будущим.

– Я видела там беду, – изрекла Авенга. – Да, я видела беду, там, в ее чашке. Совершенно ясно. Я редко так ясно что-то вижу, но в тот раз было видно очень хорошо. Она сидела у подножия огромной горы, а оттуда на нее летели камни. А наверху, по горе, бегал шакал с какой-то немыслимой, хитрой и злобной мордой. И эти камни сбрасывал.

– Кошмар. И это что – о ее муже Иване? – спросила я. Иногда от разговоров с Авенгой у меня самой бегут по коже мурашки.

– Выходит, да, – неуверенно кивнула она. – Выходит, что о нем. Не знаю.

– Но что тебя смущает? – спросила я. Главное, не покраснеть и не выдать себя. Я-то знаю, что у Марлены есть и другая беда. Правда, тоже с мужем. Говорить об этом нельзя – ни-ни. Но, с другой стороны, если вдруг это просто выплывет в виде гадания – и Авенга просто скажет об этом Марлене… Я имею в виду, скажет об этом как о возможном варианте. Разве это не было бы здорово? Тогда бы это все не от меня всплыло, а совершенно с другой стороны. Можно было бы вообще не упоминать о Карасе. В общем, я загорелась.

– Меня смущает то, что если бы я видела беду, случившуюся с ним, я бы так и сказала. Но камни летели в ее голову. Его там, вообще-то, не было.

– Вообще не было? – нахмурилась я. Все у них, у ведьм, не как у людей. Никакой определенности. Ведь явно же в чашке Иван Ольховский должен был быть! Уж я-то это точно знаю.

– Вообще, – покачала головой Авенга.

Я вздохнула. Отбой воздушной тревоги. Мы посидели, поболтали еще. Чудесно, на самом деле. Как это нам, девочкам, это иногда нужно – вот так посидеть вдвоем в уютном кафе! Без детей. Без мужей. Без умных разговоров и какой-то осмысленности. Болтая о ерунде, я расслабилась и повеселела. Может быть, это еще и от трех пирожных, конечно, но когда мы шли забирать из камеры хранения дочерей, я была совершенно отрешенная, светлая и непуганая. А зря. Злой рок уже ковал свою цепь, и мы уже были окольцованы ею. Мы начали движение в ее западню задолго, отдаваясь своим порокам и слабостям (моя главная – трепливость и неумение держать язык за зубами, естественно!). И теперь мы двигались по своему кармическому пути в сторону камеры хранения, и не дано нам было свернуть с предначертанной дороги. Мы отдали наши квитанции и спокойно ждали, когда приемщица вытащит наших чад из недр трехуровневой лазалки, обмотанной сеткой. Девочки о чем-то бурно спорили и вылезать не хотели. Потом Эльвира все же соизволила вытряхнуться из лабиринта (лучше бы она этого не делала) и подбежала ко мне с интересным вопросом:

– Мама, а что значит – пелеспать? – спросила она, заставив меня онеметь. Авенга же только расхохоталась.

– А зачем тебе? – в шоке переспросила я, когда обрела способность говорить. Это проблема для любой матери – разговаривать со своим чадом на такие вот неудобные темы. И я готовилась к этому, даже прочитала какую-то новомодную книжку о воспитании, которую (кстати, это странно) мне сунула Бася. Откуда бы у нее взяться книге о воспитании, если она никого не воспитывает! И сама, надо это признать, воспитана не самым лучшим образом. Книга, надо сказать, была толковая. И о вопросе разговора с ребенком на тему секса там тоже было очень хорошо все разъяснено. Но никто меня не предупреждал, что такой разговор нужно вести, когда ребенку всего пять лет. Да еще на виду у няньки из детской игровой комнаты и собственной подруги, которая откровенно ржет.

– Не отвиливай-ка, а немедленно объясни ребенку, что значит «переспать»! – требовала она, искренне наслаждаясь.

– Сама и отвечай. У тебя больше опыта, у тебя муж, – фыркнула я и попыталась, что называется, «проехать» этот вопрос. Но Эля сформулировала его иначе.

– Мама, а с кем тетя Саша пелеспала? – вопрошала она, а я при упоминании одного только имени тети Саши сначала побелела, потом покраснела, а потом истерически и фальшиво затрещала визгливым, совершенно не своим голосом:

– Ни с кем она не переспала, с чего ты взяла! – А Авенга (твою-то мать!) вдруг сосредоточилась и стала внимательно на меня смотреть. Я постаралась унять приступ паники и дышать ровно. Но не суждено мне было дышать. Элька надула губы и крикнула:

– Она с мужем пелеспала. Ты сказала, с мужем! – И скрестила на груди свои маленькие ручки.

– Со своим мужем? – Авенга влезла в разговор раньше, чем я успела стащить с Эльки майку и уволочь ее подальше. Ответ прозвучал, как гром молнии.

– С Мал-лениным, – уточнила Эля, игнорируя мои сигналы и требования замолчать и демонстрируя чудеса своей памяти в самый неудачный момент.

Как же так, неужели все слышала? Что она делала в тот момент, когда я вещала свою новостную программу для Тимофея? Она была в своей комнате. Дверь была прикрыта, но это ничего не меняет. Черт-те что, какие у нас картонные стены! Никакой звукоизоляции. Когда я в комнате говорю: «Эля, иди чистить зубы», – она никогда не слышит. Зато когда я говорю: «Осталось одно миндальное печенье, что же мне с ним делать?» – она летит пулей, даже если я это прошепчу. Осталось только проклинать небеса за то, что она так хорошо запомнила все, даже имя Марлены. Это уж никуда не годится. Тайна рушилась на глазах, а Авенга стояла и смотрела на это с напряженным вниманием. Хорошо еще, что она – не Бася. Можно договориться. Можно попытаться ее подкупить. Черт, что я несу!

– С ничьим! – крикнула я. – Что за глупости. Ты что-то путаешь!

– Не путаю. Ты же говолила? – уперлась Элька. Да уж, у детей с интуицией очень-очень плохо. Иначе бы она уже давно почувствовала, что ей следует замолчать ради ее же собственной безопасности. Мама в гневе страшна.

– Что я говолила? – от волнения я и сама начала картавить. – Я ничего тебе не говолила!

– Что мама Вовочки! Пелеспала. Что это значит – пелеспала? С мужем Мал-лены! – добила меня она. Я посмотрела на Авенгу. Взгляд ее не предвещал ничего хорошего. Хуже и быть не могло. Я знала что-то и не сказала ей. Я врала ей в лицо, прямо здесь и прямо сейчас, за этим самым кофе с корицей. А она мне еще и гадала.

– Ты просто неправильно все поняла, – фальшивила я. И тут, словно бы стремясь доказать, хуже может быть всегда, Элька добавила:

– Так и сказала – пелеспала! Ты это дяде Тиме говолила, котолый тебе делал искусственное дыхание! – Тут уж действительно она сказала все. И сделала все, чтобы ни одной пяди моей жизни не осталось при мне. И, как следовало ожидать, позволила наконец снять с себя майку с номером.

– Переспать – это значит заняться сексом, – вмешалась Авенга, чтобы уж снять вопрос с повестки дня. Я вытаращилась на нее. Она добавила: – переспать – это когда дядя и тетя лежат в одной постели.

– А! – Элька пожала плечами и довольная убежала. Странно, она не стала спрашивать, а что такое секс и зачем, собственно, лежать в одной постели. Я бы обязательно спросила. А она удовольствовалась сомнительными объяснениями и скрылась с места преступления. А я стояла, как в рот воды набрала. Авенга же невозмутимо достала из кармана конфетку, положила ее себе в рот (а мне не предложила!), разжевала ее и только потом ласково так спросила:

– Сама все расскажешь или придется пытать?

– Не надо пытать. Все правда. От первого до последнего слова. Сашка переспала с Иваном Ольховским.

– И ты все знала? – Авенга прожигала меня огнем своих колдовских глаз, а ее длинные кривые пальцы яростно крутили и рвали бумажную салфетку.

– Я поэтому и не хочу ехать к Марлене. Я не знаю, что делать, – призналась я, проклиная злой рок и себя саму за то, что уродилась с таким длинным языком.

– Значит, ее муж переспал с Сашкой? А Анька? А Сухих с кем переспала? – немного запуталась она. Еще бы! Тут любой черт ногу сломит.

– Получается, что ни с кем, – развела руками я. – Во всяком случае, до тех пор, пока Стас не ушел от нашей Сашки.

– Н-да… – протянула Авенга. – Дела. Теперь хоть многое проясняется.

– Что ты имеешь в виду?

– Теперь понятно, что было в той чашке! И кто у нас шакал с мерзкой, хитрой мордой.

– Иван? – переспросила я с надеждой, что она не скажет, что это была Караська. Хоть бы не она! Хоть бы не она! Но в тот момент, когда Авенга открыла рот, чтобы сказать, кто же это был, позвонил ее телефон. Звонила Бася.

Глава 14,

которая должна была быть тринадцатой, но это – плохая примета

Бася среди нас – самая творческая. Так уж считается. Все-таки человек работает на телевидении. Не то что мы все. Я – терапевт, вся функция которого на сегодняшний день сведена к тому, чтобы умудриться отболтаться от пациента за шесть минут. Да-да, именно так. Всем известно, что средняя продолжительность полового акта (с небольшой, минуты в полторы прелюдией) – это одиннадцать минут. Есть даже одноименное произведение всеми нами любимого эзотерического Коэльо. Книга, правда, о другом. Там людей уговаривают не увлекаться садомазохизмом, так как это пожаро– и взрывоопасно, вредит здоровью и цвету лица. Но в целом книга убедительно доказывает, что одиннадцать минут – это минимум. Мы же, терапевты, должны удовлетворять пациентов за шесть минут. И по талонам. А ведь еще есть те, кто пришел за сатисфакцией по «острой боли», по больничному, по просьбе заведующей. Я уж не говорю о тех, кто просто прошел без очереди и без талона – по наглости, которая, как известно, второе счастье.

В общем, вся моя задача состоит в том, чтобы не задерживать очередь. Не дай бог, начать реально кого-то прослушивать, простукивать и измерять давление. Давление вообще замедляет процесс приема драматически. И всегда есть шанс, что после измерения давления у пациента его немедленно начнут оказывать на тебя. Так что я выписываю таблетки, не читая истории болезни, и даю больничный, ориентируясь лишь на внешний вид больного. Бледен, устал, изможден? Получите больничный. Еще и кашляешь? Вообще молодец. Я считаю так: раз уж человек нашел в себе силы и время, чтобы ко мне притащиться, отстоял очередь, из которой, поверьте, не выдавливают только сильнейших (вернее, слабейших, больнейших, раз он ночь за талоном простоял и день в поликлинике продержался, нужно немедленно дать ему то, что он хочет. Больничный так больничный. Таблетки – пожалуйста. Хотите сдать кровь? Мочу? Милости просим. Только так есть шанс, что пациент уйдет и не вернется.

И потом, кому в наше время помешает больничный? Кого из столичных жителей можно зачислить в категорию здоровых? Я лично таких не видела. Достаточно одного взгляда на любого московского аборигена, чтобы навесить на него букет диагнозов, из которых наименее тяжелыми будут авитаминоз, гиподинамия, гипер(гипо)тония и, наконец, стресс. Уж он-то поразил нас всех своим острым копьем.

Назвать мою работу творчеством даже у меня язык не поворачивается. Честное слово. Скорее, один сплошной отупляющий практикум по чистописанию. И сумрачные опасения проморгать в этой череде идиотизма и формализма реальный диагноз. Потому как в этом случае жизнь тут же с овчинку покажется. И никого из руководства не будет волновать вопрос, что я могу вообще успеть за пресловутые шесть минут.

Бася работает, не напрягаясь. Даже когда она бегает сломя голову по студии, потому что кто-то из гостей программы ушел покурить и не вернулся, и из-за этого у них стопорится вся съемка – это не напрягает ее. Больше всего она упирает на творчество в своей работе. Она-то ведь действительно посвятила себя любимому делу – популяризирует сплетни и дрязги, в жизни и в ящике. Бася – творческая личность, однозначно.

Помню, однажды я пришла к ней на студию. Она пригласила меня, потому что тогда снимали ток-шоу про таблетки-пустышки, про врачей, которых заставляют прописывать людям препараты от простуды, производство которых финансируется партией власти. Честно говоря, не уверена, что это правда. Ко мне лично никто не приходил и не требовал под страхом расстрела прописывать такие препараты. Впрочем, нельзя исключать, что до меня еще пока что просто не дошли. В конце концов, у нас обычная городская поликлиника: старушки, сквозняк и три задыхающихся фикуса на этаже. Возможно, до нас еще доберутся. Придут красивые мужчины в дорогих костюмах и примутся нас подкупать, чтобы мы прописывали иммуностимуляторы.

Скорее бы. Мне бы хорошая взятка точно не помешала. Можно было бы починить наконец проводку в квартире. А то Тимкин Каштан, когда приходит, все время норовит выкусить остатки проводов из стены. Да, взятку мне бы могли и дать. Ау, где вы! Фармацевтический заговор, фармацевтический заговор. А у нас тишина.

Бася пригласила меня в студию, чтобы я защищала честь врачей. Слава богу, она пригласила не только меня, потому что я… как бы это выразиться… не оратор. Риторика – не самая моя сильная сторона. Все, что я могу делать перед камерой, – это стоять, краснеть и улыбаться.

– Этого достаточно, – заверила меня Бася. Убить бы ее потом за такие слова.

– Обращались ли к вам с требованиями прописывать определенные препараты? – спросила меня напрямую ведущая.

– Ни в коем разе! Никогда, – пробубнила я.

– Вы уверены? – хмурилась она. – Вы уж простите, но если вы всем нам тут расскажете, что на врачей не оказывается давления, никто тут не поверит.

– Почему? – удивилась я.

Дальше меня завалили вопросами. Причем все сразу. Причем никто мне не дал и шанса ответить. Или даже просто понять вопрос до конца. Все они были с подковыркой. «Что вы думаете о новом законе о фармацевтических препаратах?», «Вы понимаете, насколько теперь трудно будет обеспечивать пациентов жизненно важными лекарствами?», «Вам часто приходится отказывать пациентам в необходимых медикаментах?», «Правда ли, что часть дорогостоящих вещей, типа игл для больных сахарным диабетом, продают на сторону?».

Я только хлопала глазами и вставляла междометия. Когда программу показали по телевидению, вышло так, что я там получилась самым главным злодеем. Фактически врачом-оборотнем без погон. Наша заведующая рвала и метала. Кричала так, что стекла в стеклопакетах ее кабинета трещали. Хорошо еще, это все происходило в ее кабинете. В коридорах у нас стеклопакетов нет, так что там бы стекла бились и выскакивали из деревянных рам.

Вот это и называется «творческая работа». Заманить, а потом сделать вид, что так и надо. И что ничего страшного не произошло. И красиво клясться, что вообще-то и в мыслях не было. Что это все случайность. Гости в студии попались такие – злые и острые на язык. Бася сможет уболтать кого угодно, и уж меня точно. Легко. Только вот на съемки к ней я больше не езжу, что бы она мне ни говорила. Работа дороже. Меня уже один раз чуть не уволили из-за этой сомнительной минуты славы. И еще – я всегда боюсь, когда Бася мне звонит. От ее звонков добра не жди. Особенно когда она говорит загадочным, полным интриги, «телевизионным» голосом.

– Галочка, ты одна? – спросила меня Бася, выдержав приличную паузу. Я оглянулась на Авенгу, подающую мне жест рукой.

– Ну, в принципе… – пробормотала я, так как движения руки Айвенги до конца не поняла. То ли она не хочет говорить с Басей, то ли не хочет, чтобы Бася знала о ее присутствии. То ли она просто подавилась слюной и просит постучать ее по спине.

– Ты не поверишь, что сейчас со мной случилось! – воскликнула она, заставив меня помрачнеть. Такое начало не предвещало ничего хорошего.

– Может, мне и не надо? – вздохнула я, но Бася уже началась, как циклон или как снежная лавина. Ее уже было не остановить.

– Мне звонила Сухих! – возбужденно выкрикнула она. – Сама мне позвонила.

– Сухих? – опешила я.

Этого действительно никто не ожидал. После того как мы заявились к ней на работу. Особенно если учесть, что мы были тотально не правы. Были, так сказать, введены в заблуждение Басей и Стасовыми трусами на территории Анькиной квартиры.

– Сухих? – одними губами переспросила меня Авенга. Видимо, она все-таки не хотела выдать своего присутствия. Но я решила хоть как-то ей отомстить за… за то, что она меня вычислила.

– Мы тут с Людмилой в «Старбаксе» сидели, сейчас вот детей с площадки забираем. А ты где? – уточнила я у Баси.

Подруга проигнорировала и мое сообщение об Айвенге, и мой вопрос. Ты понимаешь, она позвонила и сказала, что ей надо со мной встретиться. Ей – со мной. Ты представляешь? Ну, я ей, конечно, сказала, что между нами теперь нет ничего общего. И что с такими, как она, я даже в поле не сяду справлять нужду…

– Бася, фу! – пробормотала я, но на то Бася и была киношницей, чтобы не обращать внимания на мнение общественности.

– Но она только усмехнулась, представляешь. И сказала, что мне бы лучше приехать, если я не хочу пропустить все самое интересное. Мол, она готова сделать официальное признание. Прикинь, да? Ну, тут я, естественно, задергалась. Кто ее знает, может быть, встретиться с ней?

– Так ты еще не согласилась? – искренне удивилась я. Не было такого случая, чтобы Басю приглашали выслушать самую свежую сплетню, а она бы еще задумывалась, еще бы ломалась. Может, теряет хватку? Профессиональное истирание?

– Конечно же, я согласилась, – призналась она, успокоив меня. – Но я не хочу идти на эту встречу одна. Это может быть небезопасно. Ты же знаешь, в какой она физической форме. А я что? У меня же нет времени качаться в тренажерке.

– Ты думаешь, она хочет с тобой подраться? – удивилась я.

– Она сказала, что хочет поговорить. Но кто знает, как оно там пойдет дальше, – хмыкнула Бася. – Знаешь, как на гангстерских разборках. Они тоже там встречаются, чтобы чисто поговорить. В каком-нибудь старом гараже на отшибе, чтобы, если разговор перерастет в стрельбу, никто ничего не услышал. И приходят на такой разговор вооруженными до зубов. А я чем хуже?

– Я вооружена только ребенком. Который умеет визжать на сверхзвуковой частоте, – поделилась я, глядя, как Элька вырывает из рук Авенгиной дочки Кристины плюшевого дракона. Авенга, внимательно слушавшая разговор, тоже подала голос:

– У меня есть монтировка в машине. Муж ее там держит. На всякий случай.

– Случай настал! – Торжественно провозгласила, услышав слова Айвенги, Бася. Так у нас созрел план. Встречу было решено провести прямо сейчас, тем более что на завтра уже были расписаны мероприятия и у Баси, и у Авенги. Сначала мы хотели, в традициях гангстерских боевиков, заманить Сухих на парковку и там с ней «поговорить». Потом Авенга вспомнила, что там повсюду видеокамеры, и предложила все-таки встречаться на нейтральной и открытой территории. Где-нибудь в городе.

– Можно будет посидеть в моей машине, – предложила она. – В ней камер точно нет.

– Не боишься, что придется потом смывать следы крови в салоне? Помнишь, как у Тарантино? Слушай, может быть, нам стоит позвать еще и Марлену? – закинула идею подоспевшая Бася.

– Нет! – хором крикнули мы с Авенгой и переглянулись. Бася опешила, и я тут же добавила: – Зачем ее беспокоить? Она – замужняя женщина, у нее сейчас наверняка какие-то планы. Мы ей потом все расскажем.

– Да? – недоверчиво хмыкнула Бася.

– Пока она будет собираться, Сухих может и передумать. Заляжет на дно, ищи ее потом, – спасла положение Авенга, у которой, кстати, никаких проблем с враньем. Может, попросить ее о мастер-классе?

– Ты права, – согласилась Бася.

Встречались в нашем парке. Сухих отказалась ехать на Воробьевы горы, хоть это и было лучше всего – там уж точно никакой прослушки и очень открытое место. Но у Сухих дома сын оставался один, так что она сказала, что не хочет далеко отъезжать от нашего дома. Мы приехали на встречу даже на пять минут раньше. Сухих уже ждала. Я уже и забыла, как хорошо она может выглядеть, когда захочет. И даже когда не захочет. Потому что не думаю, чтобы она сейчас прилагала какие-то серьезные усилия к достижению идеала. Он достигался сам собой, без каких-то усилий с ее стороны.

– Привет, девчонки, – как ни в чем не бывало бросила она, увидев нас выходящими из машины. – Бася не предупредила, что будет группа поддержки. Привет, Элечка, как ты? – и Аня склонилась к моей дочери, протянула ей непонятно откуда взявшуюся шоколадку.

– А мне? – тут же выскочила из машины Кристинка.

– О, и ты тут. Да у вас тут банда, – ухмыльнулась Сухих. – Вы тогда поделите шоколадку напополам, ладно?

– Ладно, тетя Аня, – согласились детки.

Тетя Аня милостиво кивнула и повернулась к нам. Ну, что тут сказать. Короткий красный пуховичок – пуховичок прекрасно оттенял ее блестящие белые волосы. На лбу их изящно поддерживала вязаная шерстяная лента, заменяющая собой шапку. Глаза сияли так, словно в них только что накапали визину. Высокая, в светло-синих джинсах и прямых рыжих кожаных сапогах на высокой шпильке – Анька Сухих словно сошла к нам с обложки модного журнала о здоровье. В самом деле, никак невозможно понять, почему она до сих пор не замужем. Причем за каким-нибудь олигархом или чиновником высшего звена, что в нашем случае практически одно и то же.

– Ну что ж. Даже хорошо, что и вы здесь. Меньше будет испорченного телефона, – сказала она.

– Это точно. Это хорошо, что мы здесь, – согласилась Авенга с Сухих.

Как ни крути, тот эпизод в фитнес-клубе был не очень приятным. Хоть мы тогда правды и не знали, а все равно вели себя ужасно. Надо было хоть дать ей тогда высказаться. Мы повесили на нее клеймо и не дали сказать ни слова. Теперь, по-хорошему, надо бы извиниться. Но я не представляла, как к этому подойти.

На улице было уже совсем темно, наши дочери прибились к нам и не слишком-то жаждали кататься на холодных качелях. Им было гораздо интереснее, что происходит тут, с нами. Из чего можно было сделать логичный вывод, что и сегодняшняя информация вполне достоверно отпечатается уже в двух детских головах. Информационную течь теперь было не заткнуть практически ничем. Скоро весь город будет все знать. Может быть, это и хорошо.

– Все в сборе, – констатировала Сухих. – Я не поняла, почему вы не захотели встретиться в кафе. Какая-то глупость, стоять тут на холоде. Еще и с детьми. Простудятся же.

– Ты нам зубы не заговаривай, – грубо и зло бросила Бася. – Говори то, зачем нас звала, и разойдемся. Я и так уже жалею, что пошла тебе навстречу. Что ты можешь сказать в свое оправдание? Какую очередную ложь?

– Бася, не надо так, – попыталась вмешаться я. – Может быть, все не так, как ты представляешь. Может быть, Ане и не в чем оправдываться!

– Да, давайте сначала ее выслушаем, а потом будем грубить, – присоединилась ко мне Авенга. Бася застыла на месте и некоторое время сверлила нас недобрым взглядом, а потом вдруг спросила:

– Почему у меня такое чувство, что тут все знают нечто такое, что неизвестно мне?

– Ну… это просто чувство, – пробормотала я. Врать мне не удается, а тут и смысла не было. Аня Сухих помотала головой, стряхнула снег с волос и бросила Басе:

– Я никакого мужа ни у кого не уводила. Не знаю, о чем знают эти две… проклинательницы… – Тут она повернулась к нам, с обидой продолжив: – Так что ваше проклятие по-любому на меня не падет.

– Ты нас прости, Ань. Пожалуйста, прости, – залепетала я, испытывая настоящие муки горящей в раскаянии совести. – Мы же не знали.

– Чего не знали? Да она врет все! – возмутилась Бася. – Я своими глазами видела.

– Ты видела, да неправильно поняла, – повернулась к ней Сухих. – Стас ушел ко мне. Он просто попросил меня дать ему возможность перекантоваться у меня некоторое время.

– Что за глупости! – расхохоталась Бася. – Такую нелепицу никто бы не придумал. Он был в трусах! И его лицо…

– Да ты дослушай! – крикнула Сухих.

Мы с Авенгой стояли молча и старались вообще не отсвечивать.

– Ну? Мы слушаем. Стас просто попросил у тебя перекантоваться. А зачем? Зачем ему это, а? У него свой дом, своя жена и дети. Зачем ему, я извиняюсь, перекантовываться у какой-то массажистки с длинными ногами и короткой совестью?

– Бася, не надо! – взмолилась я.

Анька побелела:

– Потому что ему изменила жена! Вот поэтому ему и надо было перекантоваться у меня. Он пришел в тот день совершенно не в себе. Я видела, что он подъехал ко мне на час или даже раньше, чем должен был. И сидел в машине. Я смотрела на него из окна. Он выходил из машины, курил, потом садился обратно. И какой-то весь дерганый. Потом пришел, но сказал, что ему не до массажей. Попросил чаю. Потом выпил немного. У меня дома был виски. Потом спросил, можно ли у меня переночевать. Я, естественно, спросила, что случилось. Что у него дома случилось, понимаешь? А он скривился так ужасно, ухмыльнулся и сказал: «Представь себе, моя жена переспала с моим боссом. Как тебе такой расклад?»

– Что? – ахнула Бася. – Этого просто не может быть. Просто не может быть. С боссом? Это же… с Ваней Ольховским? С мужем Марлены? Да ты просто свихнулась. И ты думала, мы этому поверим? Какая глупость. Да, девочки?

Но девочки, как вы понимаете, стояли молча и прятали от Баси глаза.

– Девочки, кажется, уже готовы поверить. Разве нет? – вдруг расхохоталась Сухих. – Что-то я не вижу сегодня вашего праведного гнева. А куда же он делся?

– Девочки, вы чего? – вылупилась на нас Бася.

– Понимаешь, Басечка. Тут такое дело… – вяленько забубнила я.

Авенга перебила меня и очень твердо сказала:

– Бася, это правда. Мы это уже знаем. Саша действительно спала с Ольховским, так и есть.

– Что за… вы знали? От кого? От нее? – Бася с недоумением переводила взгляд с Авенги на меня и обратно. – Да почему вы ей верите?

– Скажи ей! – скомандовала Авенга.

Я вздохнула и подняла на Басю глаза:

– Я узнала об этом от… от Сашки Карасик. Она сама мне рассказала. Так что у меня не было причин ей не верить. Это точно. Точно.

– От Карасика! – ахнула Бася. И тут она замолчала и сделала шаг назад, словно хотела убежать от той информации, которая только что на нее свалилась. Она стояла молча, словно громом пораженная, и смотрела на нас расширенными от ужаса глазами. Потом она нервно вздохнула и прошептала:

– Вы знали! И вы ничего не сказали мне?! Как вы могли! – И не в силах больше сдерживать себя, она подлетела к нам и принялась кричать. О том, что подруги так не поступают, и что теперь она уже никогда не сможет доверять людям. И что в мире нет более падших, более жутких людей, чем мы с Авенгой. И не будет нам прощения ни в этой жизни, ни в той. Потому что такое не прощается. Такое можно искупить только кровью!

– Я не могла сказать. Меня же Сашка просила. Мы же дружим со школы! – кричала я.

– Но ей-то ты сказала. Ей-то ты сказала, а мне – нет! – Бася отворачивалась от меня, как будто ей было неприятно на меня смотреть.

– Я ей не говорила. Ей… ей Элька сказала.

– Элька? – опешила Бася. Некоторое время она вспоминала, о ком это, собственно, идет речь. – Твоя дочь? И она знала? В пять лет? А ей-то ты зачем сказала?

– Она просто случайно услышала. Когда я говорила об этом… – Тут я заткнулась, потому что продолжение могло только ухудшить и без того мое шаткое положение.

– Кому? – окончательно озверела Бася. – КОМУ ЕЩЕ ТЫ, ЧЕРТ ПОБЕРИ, РАСТРЕПАЛА ВСЕ, КРОМЕ МЕНЯ?!

– Я имею право хранить молчание, – пробормотала я.

– Раньше надо было его хранить! – крикнула она.

– Так, девочки, кажется, без монтировки сегодня не обойдется, – усмехнулась Авенга. – Она растрепала все своему любовнику, Тимофею. Тому, что из автосервиса. А Элька все и услышала. Давайте не будем из этого делать большой проблемы. Ну, ничего же страшного.

– Что-о? – вытаращилась Бася, а я мысленно предала анафеме Авенгу. Ничего не скажешь, помогла подруга. – Что-о? С каких это пор Тимофей тебе любовник? И это ты тоже мне не сказала?

– Да я никому ничего не говорила об этом. Мы с ним вообще… еще только начали встречаться. Или даже не начали, я и сама не поняла.

– Но ей-то сказала! – Бася ткнула пальцем в Авенгу и посмотрела на меня неумолимым взглядом. Я похолодела и подумала: «А еще темень такая. Никто до утра не найдет мой хладный труп, если Бася решит сейчас со мной расправиться». Но тут мне на помощь неожиданно пришла Анька Сухих.

– Как все замечательно! – искренне расхохоталась она. – Сколько новостей, просто любо-дорого. Ну что, хотите на одну жареную новость больше?

– А что, есть еще что-то? – переключилась Бася с меня. Хвала Сухих! Что там, интересно, за новость?

– Есть и что-то еще, – заверила нас Сухих. – Собственно, из-за чего я вас сюда и позвала. Да, это правда, что Стасу Дробину изменила жена. И изменила с его боссом, то бишь Иваном Ольховским. Но есть и кое-что еще. Вот вы, к примеру, могли бы подумать, что Стас Дробин теперь пытается шантажировать своего босса.

– В смысле? – остолбенели мы.

– В смысле, требует за свое молчание ни много ни мало двадцать пять тысяч долларов США. И я вам скажу, мне не кажется, что такие вопросы должны решаться таким образом. Вот это мне совершенно противно! – заявила Аня Сухих.

Мы же просто стояли и молчали, даже у Баси не нашлось никаких слов. Потому что действительно Стас-шантажист – это нечто. Это новость так новость. Ничего не попишешь. Хоть сейчас на первые полосы.

Глава 15,

напоминающая встречу на Эльбе

Черт его знает, откуда у нас взялись семечки. Наверняка Бася достала из своего кармана, коих у нее имелось во множестве. Вряд ли Людмила притащила семечки. Это не в ее духе, хоть и лузгать их она умеет мастерски. Скорее, все-таки Бася. Это у них там, в глубине прокуренных студий, иногда приходится часами сидеть и совершенно ничего не делать – ждать какого-нибудь гостя, который попал в пробку штопором и никак не может добраться до «Останкина». Тут и кроссворды в ход идут, и судоку, и семечки, конечно, тоже. Так что почему бы у Баси в кармане не оказаться завалявшейся резервной пачки семян подсолнечника, причем огромной. Никто не заметил момента, когда она оказалась в наших руках. Она просто материализовалась там. А дальше – картинка получилась классическая. «Бабки на завалинке».

Ночь, в смысле, очень темно. Дети отведены ко мне домой и предоставлены самим себе. Мы сидим у моего подъезда верхом на лавочке (не сидеть же, в самом деле, на холодной скамейке). Прижимаемся друг к другу, потому что холодно. И лузгаем семечки. Полнейшая тишина, потому что говорить с семечками во рту трудно. В молчании и сосредоточении это почти напоминает медитацию. Мы даже челюстями двигаем в такт друг другу.

У меня стынут руки. Доставать семечки из ладони приходится все сложнее, подцепляю их языком, они прилипают к нему, и можно продолжать вообще без пальцев. И самое странное – я ведь вообще семечки не люблю. Никогда не покупаю их, с трудом могу вспомнить, когда последний раз предавалась этому бессмысленному и нудному занятию. Но я не могу остановиться. Говорю себе, что, как только кончится запас черных семян в ладони, я встану и уйду, тем более до моего дома рукой подать, надо сделать только совсем маленькое усилие. Но это, наверное, какая-то форма гипноза. Когда моя ладонь пустеет, она тут же каким-то образом наполняется снова. Это – как накормить целую площадь тремя хлебами. Семечки не кончатся никогда. Мы околеем тут, около моего подъезда, и ветер развеет наш прах вместе с очистками.

Силы прервать этот порочный круг нашлись только у Люськи. Еще бы – она же ведьма. Она чихает и наконец прерывает нашу нирвану.

– Уберите от меня эту гадость. У меня, кажется, уже в зубах эти шелуха застряла! Галь, у тебя дома есть зубная нить? – Наша Авенга к гигиене ротовой полости относится трепетно.

– Такого не держим, – покраснела я. – Однажды я купила, так Элька ее размотала и сжевала, думала – жвачка. Потому что нить пахла клубникой. Я так испугалась, что она подавится, что больше теперь не покупаю.

– Н-да, дела. Если у меня начнется кариес, вы будете виноваты, – предупредила Авенга.

– Я не люблю три вещи: кариес, мужчин по имени Стас и необходимость действовать, – изрекла Бася, ссыпая остатки семечек из пачки прямо в мусорку. Чтобы окончательно разрушить чары. – Слушайте, а вы-то сами когда-нибудь изменяли мужьям?

– Ну, ты и спросила, Бась! – хохотнула Сухих. – Учитывая, что замужем среди нас только Авенга – вопрос не в бровь, а в глаз. – И мы повернулись к Авенге.

– Я? Конечно, изменяла, – невинно изрекла она. Мы ошарашенно молчали. Я вспомнила, как она говорила, что простит своему мужу все, что угодно. Может, поэтому она и была такая добрая?

– Серьезно? – нахмурилась Бася. – Может, тоже с Ольховским?

– Что? – расхохоталась Авенга. – Нет. Ольховский может спать спокойно. Но вы по нам с мужем не равняйтесь, мы с ним – сумасшедшие. Профессиональная деформация. В моей жизни нет ничего нормального, честно. Одни сплошные нарушения и отступления от правил. Так что лучше уж не меряйте по мне. А то всем придется ходить по ночам на кладбища и оборачиваться волками. Хотите?

– Нет! Вот если бы лисичкой… – отмахнулась от нее Бася. – А я вот никому никогда не изменяла.

– Конечно, – хмыкнула я. – Ты же ни с кем дольше суток не встречаешься. Трудно за это время нарушить верность.

– Точно! – прыснула она. – Трудно, но можно. Я вспомнила. Однажды мы так затянули с монтажом…

– О, давайте обойдемся без драматических историй неверности нашей Баси, – взмолилась Авенга. Бася обиженно фыркнула.

– Это все из-за моего венца безбрачия. Вот Авенга все обещает его до конца снять, и то не может. А уж если она не может…

– Тебе нужно надеть венец трезвости, и венец безбрачия сразу спадет, – бросила Авенга, вставая с лавочки. – Девки, пошли в дом. Холод же собачий. А то на морозе думать невозможно.

– Может быть, я не хочу думать, – бросила Бася, отряхивая пальто от инея. – Три вещи: думать о том, что делать, делать что-то и говорить Марлене, что ей изменяет муж. Это я не люблю больше всего.

– Так что, может быть, не стоит и говорить? – предположила я. На меня тут же неодобрительно посмотрели все. Конечно же, подруги! Конечно же, наша святая обязанность – открыть ей глаза. Тем более что теперь может пострадать не только ее гордость, но и их семейный бюджет.

– Но с чего ты взяла, что он именно у Ольховского требовал эти двадцать пять тысяч? – спросила я после того, как все кое-как разместились на моей софе напротив телевизора. Я же сама налила себе горячего чаю и присела на пуфик, отчего получилась ниже всех.

– Рассказываю еще раз, для особо тупых, – передернула точеными накачанными плечиками Анна. – Я уже давно поняла, что Стас затевает какую-то игру. Иначе почему бы он не захотел, чтобы об этой измене стало известно абсолютно всем? Разве не странно? Когда он только пришел ко мне, он был такой… несчастный. Такой оскорбленный, что просто невозможно. Но потом, со временем, я стала за ним наблюдать. Он продолжал ходить на работу как ни в чем не бывало. Какие-то диски привозил и копировал на свой компьютер.

– Диски? – удивилась я. – Может, запись видеонаблюдения?

– Точно! – кивнула Авенга. – Он хочет просто иметь на руках доказательства. Все наглядно, на видео. Тогда это не просто его слово против… против Ольховского.

– Доказать? – хмыкнула Анна. – Скорее застраховать себя на случай неполучения денег. После той драки и руки этой сломанной он все куда-то попрятал, даже из дому унес. А что это, так и не сказал. Рявкнул, чтобы я не лезла не в свое дело! Можно подумать, оно мне нужно, это дело. И он сам мне тоже не сдался. Он же с меня взял практически кровавую клятву, что я ничего никому не скажу.

– И с Сашки тоже, – добавила я. – Он приходил к ней, угрожал. Требовал, чтобы она молчала. Она знаете как переживала. Она тоже хотела все рассказать.

– Ага, – кивнула Авенга с неодобрением. – Рассказать все, а потом Ольховский посыпает голову пеплом, выкидывает на улицу Марлену, а нашу Сашу под белы рученьки вводит в свой белый особняк, припорошенный снегом. Такой у нее был план?

– Почему такой? Может, совсем другой! – обиделась я, хотя, надо признать, я вполне уже допускала такие мысли в голове моего Карася. Как-то она мало напоминала женщину, охваченную раскаянием.

– После вашего явления в фитнес-клубе, – продолжила Сухих, – я пришла и потребовала, чтобы он все всем рассказал. Почему я-то должна страдать? Я-то никому ничего плохого не сделала!

– Так вы с ним не спали? – практически хором спросили мы с Басей. И переглянулись с недовольством. Анька принялась теребить уголок моего покрывала, которое и так на ладан дышало, откровенно говоря.

– Спали или не спали? Это же простой вопрос? – нахмурилась Авенга. – Или мне тебе мозг просканировать?

– Шуточки у тебя! – возмутилась Анька. – Мы с ним переспали. Да. Но не до, а после того, что случилось. Но теперь я уже жалею об этом. Мне кажется, он со мной переспал специально.

– В смысле? Нарочно, не по-настоящему? – Авенга рассмеялась. – Притворялся и имитировал оргазм? Ты давно себя в зеркало видела? С тобой все всегда будет по-настоящему.

– Я не в этом смысле, – разозлилась Сухих. – Он со мной переспал, чтобы я уже не могла лезть к нему или там попросить его уехать. Он же теперь вроде как со мной. Только я этого совсем не хочу. И не желаю быть с ним. Он мне не нужен. Я каждый раз, когда домой прихожу, надеюсь, что он уже собрал вещи и ушел. Знаете, сколько раз он сыну своему собственному звонил, с тех пор как ушел? Ни разу.

– Ну, это еще ни о чем не говорит.

– Ни о чем. Но только не для меня. Я вас уверяю, Стасу на всех наплевать, кроме себе самого. Мне хочется, чтобы вся эта история закончилась уже. Честно говоря, Стас – он какой-то нехороший. Мне кажется, он способен на что угодно. И диски эти, копирование. Даже если это и встречи Ивана с Карасиком – разве это не гадко? А вчера я слышала их разговор. И тут ошибки не может быть. Он так и сказал: «Ты, Ольховский, не думай, что сумеешь от меня отмазаться». А потом добавил: «Это пока что речь идет о двадцати пяти. Будешь плохо себя вести – будут все пятьдесят».

– Может, это не деньги. Может, он хочет взять у него двадцать пять…

– Чего? – фыркнула Сухих. – Пачек сигарет?

– Презервативов? – Бася домыслила в меру своей испорченности.

– Моделей самолетов? – предположила я.

– Нет, девочки. Он сказал: «Что для тебя двадцать пять штук баксов, Ольховский? Разве покой тебе не дороже?» Так что это точно было про деньги. И про Марлену.

– Так что ты думаешь, Ольховский откупится? Такому ведь, как Стас, один раз деньги дашь – он прилипнет на всю жизнь! Это ж ужас какой-то, – всплеснула руками я.

Авенга встала и принялась ходить по моей комнате – туда-сюда, туда-сюда. Потом подняла голову и щелкнула пальцами.

– А ты не можешь каким-нибудь образом выкрасть какой-нибудь диск?

– Выкрасть? – задумалась Анна. – Я же говорю, он все вынес из дому.

– Есть одно место, в котором все мужчины оставляют все самые важные вещи. Чтобы они были под рукой. Это глупо на самом деле, но даже мой муж, уж на что стреляный воробей, но даже и после зоны все продолжает хранить в машине, – поделилась Авенга. Мы переглянулись.

– После зоны?

– Я сказала – после зоны? – несколько фальшиво удивилась она. – Я имела в виду после командировок на Север. Это я так просто называю их…

– А-а, – мы кивнули, но вопросов к Авенгиному мужу у меня стало еще больше. Он что, еще и в тюрьме сидел? Вот это да. Или она в самом деле только оговорилась? Честно говоря, не думаю.

– Ты думаешь, диски у него в машине? Это возможно, – согласилась Анна. – Но она же закрыта. Как же я туда могу попасть? Вытащить ключи? Так он может заметить.

– Знаете, девочки, мы говорим вообще не о том! – вдруг подала голос Бася. – Диски, деньги, шантаж! Наше ли это все дело?

– Как же… Конечно, наше! – все зашумели, задвигались, но Бася поднялась с софы и почти по слогам произнесла:

– Это дело не наше, а Марленино. Это ее муж, это ее деньги, ее семья и ее ситуация. И как мы можем решать ее тут, сами, не посоветовавшись с ней? У меня все! – Бася хлопнулась на софу и замолчала.

Тишину теперь никто не нарушал. Мы тупо смотрели перед собой, и никому не нужно было слово. Никто не хотел его брать. Я сидела тише воды, ниже травы и думала только об одном: главное, чтобы в результате нашего политического совещания я не оказалась избранной в качестве парламентера. Все, что угодно, но я не могу звонить Марлене. У меня язык отсохнет, особенно учитывая тот факт, что ее муж изменял не с кем-то там, а с моей лучшей подругой, подругой детства. С Карасем.

– Кому еще чаю? – аккуратненько спросила я и стала медленно, бочком, бочком отходить к кухонному проему.

– Надо сказать Марлене. А потом уже думать, что делать дальше, – мрачно изрекла Авенга, остановив меня одним взглядом.

– Ты уверена? – пискнула я. – Тут, в таком деле, ведь главное – не сделать хуже.

– А ты хотела бы оставаться последней, кто ни о чем не догадывается? Ведь у нас именно такая сложилась ситуация? Ты бы хотела, чтобы тебе по почте потом пришли фотографии, на которых твой муж кувыркается с твоей подругой?

– Или видео! – вставила свои три копейки Бася. Она, как профессионал в области кино, фотографии презирала. – И тогда все будет видно в подробностях.

– Карасик не очень фотогенична, – согласилась я.

– Есть те, кого камера целует в губы, есть те, кому она плюет в лицо, – с умным видом добавила Бася. – Нет, мы не можем подвергать Марлену такому риску. Мы просто обязаны ей все рассказать.

– Что-то холодно. Пойду форточку закрою, – я сделала еще шаг в сторону спасительной кухни.

– Вопрос только в том, кто это сделает? – наконец раздалось то самое – страшное. Авенга смотрела на меня. – Может, ты, Галь? Все-таки это твоя подруга.

– Она такая же моя, как и твоя. Рожали-то все вместе! – я моментально отбила подачу.

– Но в школе-то ты с ней училась. Значит, такая бессовестная она выросла и сформировалась при тебе, – тут же отрезала и подала «крученый» Авенга.

– А она испортилась уже взрослой. Это как с вином – стоит много лет, только улучшается. А потом – бац! Вышло замуж и испортилось. Я тут ни при чем!

– Девочки, не спорьте, – вмешалась Сухих. – Надо просто подумать и решить.

– Можно кинуть жребий, – предложила Авенга.

– Конечно! – Бася тут же взвилась, как пламя. – Тебе хорошо бросать жребий, у тебя вся колода крапленая. У тебя в каждом рукаве по джокеру. Ты же – ведьма.

– И что? Давайте тянуть спички, – невозмутимо продолжала Авенга.

– Нет. С тобой я состязаться не стану. Я невезучая, – трепыхалась Бася. – Мне ни в любви не везет, ни в картах. Ни в жребиях.

– Какие глупости! – прокричала Сухих, чтобы всех заткнуть. – Давайте звонить все вместе.

– Это как? – моментально обернулись мы.

– Очень просто. Наберем номер, поставим на громкую связь и будем говорить…

– Все хором? – расхохоталась Авенга. – Так она много поймет, конечно. На громкой-то связи. Можно тогда вообще написать ей письмо.

– Точно! – обрадовались мы все. – Напишем письмо. Все в нем подробно изложим, скажем, что мы всегда будем на ее стороне, что бы она ни решила. Предложим свою помощь.

– Я бы не хотела получить такое письмо, – покачала головой Сухих.

Я посмотрела на нее и подумала: мне всегда нравилась Сухих. Даже если я говорила обратное, я была не права. Она мне нравится. Она умная, рассудительная, красивая и добрая. Беспокоится о чувствах Марлены. А мы ее так обижали, так плохо о ней думали. Мало ли у кого в коридоре мужик в трусах. Это все Бася. Она заварила эту кашу, она нас всех дезинформировала.

Она же и Марлену дезинформировала. Пусть она теперь ее и информирует правильным образом. Может, хоть после этого она перестанет трепаться напропалую обо всем и вся.

– Девочки, тише. Тише! – вдруг крикнула Авенга. – У меня, кажется, телефон звонит.

– Т-с-с!

– Я не могу его найти, – ворчала она, перекапывая свою сумку. В образовавшейся звуковой дыре отчетливо слышался «Владимирский централ» в виде рингтона. Что лишний раз настроило меня не доверять ее рассказам про командировки ее мужа. Приличные командированные люди такие рингтоны женам на телефоны не ставят.

– Он, кажется, сбоку, – подсказала ей Бася. – В кармашке.

– А. Вот он. Ой!

– Что такое? – замерли мы все, глядя, как Авенга несколько побледнела и застыла с телефоном в руках.

– Это она! – пробормотала Авенга. И еще до того, как я успела прошипеть «не бери, не бери трубку!», она нажала кнопку приема. И поставила аппарат на громкую связь.

– Привет! – раздался с той стороны жизнерадостный, бодрый голос Марлены. – Как дела на эзотерическом фронте? Чего не звонишь? Приедешь завтра ко мне? Я еще девчонкам, правда, не звонила. Ты не наберешь Галю, а то у меня не будет времени.

– А она тут, со мной, – пробормотала Авенга, игнорируя мои яростные мотания головой. – Галь, ты завтра к Марлене поедешь?

– Конечно! – промямлила я, старательно изображая радость. – Привет, Марлена.

– О, привет, – прощебетала она. – Вы у тебя? Чего делаете?

– У нас тут еще и Бася! – подлила масла в огонь я, чтобы потом уже не отмазался никто.

– Бася? – опешила Марлена. – И ты там.

– Привет! – «радостно» пропела Бася, пребольно ущипнув меня за бедро.

– Ай! – рефлекторно взвизгнула я.

– Что случилось? – тут же отреагировала Марлена.

– Ничего! – сдавленно пробормотала я. – Заноза… (я глянула на Басю) ужасно болючая. А как у тебя дела? Что нового?

– О, у меня тут целый кошмар, – вдруг заговорила она совершенно экзальтированно. Мы переглянулись. Может быть, она о своем неверном блудном муже? Тогда почему она такая веселая? – У нас дома был потоп, – продолжила она, и мы выдохнули с облегчением. Потоп! Это ерунда по сравнению с мировой революцией.

– Потоп? Какой кошмар! – бросила я, чтобы показать свою поддержку. Пока кто другой не успел вперед меня.

– Не говори. Вообще мне что-то в последнее время не везет.

«Ты даже не представляешь, до какой степени», – чуть было не сказала я, но заставила себя промолчать. Мы с девчонками сидели красные, встревоженные и злые. Никто не хотел становиться вестником плохих новостей.

– Недавно ездила в «Европейский» на «Киевскую». Думаю – приличное место, что там может случиться. Надела шубку, а ее там залили какой-то дрянью.

– Ужас! – влезла в разговор Бася.

– Не говори. Какие-то чертовы пацифисты-экологи там, получается, проводили свою акцию. Чтобы, как в Голливуде, показать, значит, всем, что не стоит носить шкуры убитых животных. Я этого не понимаю. Мы же тут не в Голливуде, а в Москве. У нас, между прочим, февраль. Для нас шкуры убитых животных необходимы, мы без них сами станем замерзать. Но самое обидное было то, что шубка у меня была хоть и дорогая, а искусственная. И никакой нормальный человек, – она сделала акцент на слове «нормальный», – никогда бы не перепутал. Что общего между искусственным и натуральным мехом? Да ничего! Моя шубка даже на кончиках ворса розовым отливала – явно не натуральная. А они ее – краской. Тупые экологи! Просто тупые.

– Надо им написать, в их эту экологическую миссию.

– Не надо им никуда писать, – возмутилась Марлена. – Просто у меня год такой – антимеховой. Вчера трубу в подвале прорвало у стиральной машины.

– А это реально кошмар, – согласилась Авенга.

– Кошмар, что в подвале-то никто не живет. Мы до самого утра ничего не заметили. А там давление в трубах хорошее, так что к утру накачало практически по шею воды. Подвал-то герметичный, вот так. А там у меня в шкафу натуральные шубы висели! – окончательно огорчилась Марлена. – Ванька их, конечно, достал. Прямо нырял за ними, как Кейт Уинслет в «Титанике» за Лео. В ледяную воду. Но куда там. Разве спасешь натуральные шубы, залитые ледяной водой. Вот, сдала в ателье. Но на результат даже не надеюсь. Хожу теперь голая и босая. Что за невезуха!

– И не говори, кошмар, – согласились мы все хором, на разные голоса, а капелло. А сами еще раз обменялись выразительными взглядами. Мол, нет, не можем мы так с ней поступить. Только не сейчас, не в тот момент, когда женщина лишилась всех шуб. Это же просто преступление – так с ней обойтись. Наша новость может и подождать. Уже больше месяца тянется хвостом и еще полежит на полке. Будет такая новость «до востребования». Может, на следующей неделе. Или в следующем месяце. Или в квартале. Когда будет весна. Чтобы было легче переносить тяжести судьбы.

– А кто там с вами еще? – вдруг спросила Марлена ни с того ни с сего. Мы переглянулись и наткнулись взглядом на Сухих, которая, вот блин, тоже подавала голос.

– Никто. Никто. А что? – тут же отреагировали мы. И зашипели беззвучно в сторону Сухих. Но у нее, видимо, было свое мнение на этот счет.

– Тут еще я. Помнишь меня? – спросила она как ни в чем не бывало. Возникла тяжеленная пауза, буквально придавившая нас всех к земле.

– Аня? – тихо переспросила Марлена после невыносимых минут радиомолчания.

– Да, Марлена, это я.

– Девочки, что она там делает с вами? – спросила Марлена, и голос ее был ужасно растерянный. – Почему вы ее пустили?

«Она приставучая. От нее не отмахаться! – хотелось крикнуть мне. – Сейчас мы ее выгоним, не беспокойся. И за шубы не беспокойся, мы тебе новые купим. Ну, не мы, а муж. Но точно купит, подлец. Мы его заставим».

– Она тут с ними чай пьет. Марлена, послушай, – жестко продолжила Анна. – Скажи, если бы кому-то из них вдруг изменил муж, как ты думаешь, мы были бы обязаны об этом рассказать пострадавшей стороне? Имела бы право наша подруга об этом знать, а?

– И ты еще меня об этом спрашиваешь? После всего… Это просто невообразимо.

– Просто ответь, и я скажу тебе, почему я здесь, – продолжала давить Сухих.

Что за человек! Нет, она мне никогда не нравилась. Хотя… с другой стороны, если она все Марлене и расскажет, это будет хорошо. Во всяком случае, это буду не я.

– Что ответить? – возмутилась Марлена. – Я тебя не понимаю. Да, конечно, если уж ты сделала такое дело, ты должна испытывать муки совести. Как у тебя язык поворачивается говорить об этом! А вы, девочки. Как вы ее пустили? И… скажите, Саши нет с вами? Надеюсь, ее вы не подвергли такому унижению?

– Марлена, твой муж тебе изменяет. С Сашей Карасик. Вот что произошло на самом деле. Месяца два назад Стас застал твоего мужа с ней у себя на работе, поэтому он и ушел. Ко мне. Попросил перекантоваться.

– Что? – еле слышно прошептала Марлена.

– Но это не самое страшное.

– Нет? И что же, по-вашему, может быть страшнее этого? Что вы мне можете еще рассказать? – спросила она, и в ее интонации явно прозвучали истерические нотки. – Что он переспал с мужиком? Что он голубой? Что еще вы придумаете? И зачем? Зачем вам это?

– Марлена, послушай! – крикнула Сухих. – Мы же твои подруги. Вот мы и решили сказать тебе всю правду. Ты должна знать!

– Какую правду? Что вы все, свихнулись? – переспросила она. И замолчала. Тишина была такая, что мы даже заподозрили, что что-то случилось с телефоном. Сеть упала, или разъединили.

– Алло? Алло? Марлена, ты здесь? – лепетали мы. Наконец в трубке раздался глубокий вздох.

– М-м-м… – она пробормотала что-то невнятное.

– Ты в порядке? – спросили мы все хором.

– Я? Я НЕ в порядке! – вдруг сказала она совершенно другим голосом. Не сказала – крикнула. – Вы все врете. Вы все врете! Вы все до единой. Я не верю вам! – и повесила трубку. Через несколько секунд ее абонент был уже недоступен.

Глава 16,

в которой все меняется. И все течет

И начался Апокалипсис. Тучи сгустились над старенькой кирпичной пятиэтажкой. Громы и молнии загремели и засверкали за моим окном. Впрочем, это мне скорее всего померещилось, ибо какие могут быть молнии в конце февраля. Грохотала Бася. Грохотала так, что громы и молнии отдыхают.

– Я говорила вам, что не нужно этого делать?! Говорила?

Честно говоря, я не могла припомнить точного момента, когда это она нам такое говорила. Но главное искусство по-настоящему творческого человека – это вовремя и первой начать кричать вот это: «Я же говорила!» Пойди там докажи, кто и что реально говорил. На одной из ее программ, помню, наблюдала диалог двух мэтров отечественного киноискусства, один другого краше, заслуженней и именитей (не буду показывать пальцем, а то может не поздоровиться). Я лично на обоих смотрела с раскрытым ртом, смотрела восхищенными глазами и подумывала попросить обоих расписаться у меня на груди, что было бы, согласитесь, реально круто.

Но сами мэтры были недовольны друг другом. Они друг другу сильно мешали, они спотыкались о собственную важность, залипали на чувствах собственных достоинств. Диалог был из серии немого с глухим. Основная задача была, как я теперь понимаю, переключить огонь общественного внимания исключительно на себя. И еще, если удастся, выставить конкурента в дураках. И вот, один мэтр (без усов и вообще без особой растительности в области верхней своей части) спрашивает другого:

– Как, как вы можете такое говорить! – и, естественно, патетически воздевает руки к небу. – Какой же вы профессионал-то после этого?

– А я смею! Я смею говорить, мне не западло говорить правду, когда все молчат, – выдает второй, более усатый и волосатый мэтр. – Разве вы сами не вводите своего зрителя в заблуждение?

– Да чем же? Чем? – возмущается безусый. И тут усатый мэтр выдает ему:

– В вашем же фильме порочится честь русской женщины! Вы же буквально смешали с грязью само понятие РУСИ!!! А я всегда говорил. Я всегда вас предупреждал. А вы, молодые и безусые, никогда не слушаете никого. Для вас же нет никаких авторитетов! Вы же у нас сами с усами! Ну что, доигрались? Доигрались, теперь вот обнищание духа русского! А все из-за кого?! – и усатый мэтр хитро стукнул кулаком по столу.

– Но позвольте! – вспыхнул безусый, но было поздно.

– А вот позвольте вам не позволить! – воскликнул усатый и хлопнул себя ладонью по бедру. Он был прекрасен. Его лицо пылало праведным гневом. Его усы восставали на защиту русской правды. Стоило ли говорить, что мое сердце – сердце простого зрителя, случайно прикоснувшегося неопытной душой к феномену шоу-бизнеса, – было моментально отдано усатому мэтру. Бася потом долго смеялась и спрашивала меня, что именно, по моему мнению, усатенький рупор русской совести и духа имел в виду. И о чем он вообще говорил. О каком то есть фильме и о чем таком усатый кого предупреждал.

– А черт его знает, – призналась в конце концов я. Потому что смысла в его речах я никак не смогла найти.

– Его там и нет, – пояснила для меня Бася. – Просто мэтр наш давно умеет держать себя перед камерой. И если его загоняют в тупик, он всегда включает «фактор веры» или уж на крайняк обнищание русского духа.

– Ну и фрукты вы тут все, – обиделась я на все кино сразу и на усатого мэтра в частности.

А теперь Бася тоже «нас предупреждала»? Тоже «нам говорила, что не надо так делать»? Что за киношные трюки! Я сказала ей об этом. Сказала, чтобы все остальные тоже знали об изворотливости киношного ума.

– Она влияет на нас. Она победила бы нас в любом случае! – сказала я. – Она сейчас начнет про «авторитеты» и «русскую идею», тогда уж никто не выберется!

– Что? – одновременно озадачились Авенга и Сухих.

Но Бася сменила тактику. Она подняла с земли камень и бросила его в Сухих. Сначала промахнулась, когда начала было про то, что «нечего было с самого начала Стаса к себе пускать». Но потом прицелилась и вмазала в самый лоб:

– Тебя кто просил СЕЙЧАС об этом рассказывать? Разве нельзя было немного подождать, подготовиться.

– Да? – агрессивно ответила Аня. – И что я должна была тогда ей сказать? Что я сюда, к Галке, зашла за солью? Или за спичками?

– Ты вообще должна была молчать! – рявкнула Бася.

Дальше на Сухих набросились все. Сработало стадное чувство. Я тоже кричала, уже не помню, что именно, но точно что-то омерзительное и несправедливое. За что мне потом было очень, очень стыдно. Так, наверное, в Средневековье инквизиция судила еретиков. Не потому что они были в чем-то виновны, а потому, что средневековое общество было полно темных, снедающих душу страхов. На него могли напасть и с севера, и с юга, и с любой другой части света. Его могла поразить чума, у него не было полисов ОСАГО, поголовной вакцинации и билля о правах человека. Сама жизнь человеческая стоила три копейки в базарный день, и от непереносимости такого количества потенциальных угроз люди, если собирались толпой больше пяти человек, моментально теряли человеческий облик. Они шли, ломали двери, обвиняли людей в какой-нибудь ерунде, махали вилами. А стоило разойтись по домам, как становилось понятно, как они были не правы.

Так и мы с девочками. Мы слишком испугались того, что произошло. Весь наш мир рушился, как будто именно сегодня наступал конец света – персонально для нас и для нашей маленькой компании, для нашей спокойной привычной жизни. Как ни крути, а все мы жили и крутились вокруг Марлены, как планеты вокруг Солнца. Без нее наша галактика потемнела и потухла. И кто-то же должен был за это ответить? Кто-то должен был быть крайним, потому что теперь уж, и все это понимали, вещи никогда не будут такими, как прежде. Так почему бы это не быть Сухих?

Аня, надо отдать ей должное, отбивалась яростно. Она тоже кричала, размахивала телефоном, предлагала немедленно поехать к Марлене и все ей объяснить.

– Не надо, хватит с нее твоих объяснений, – ядовито кривилась Бася.

– Ты сделала уже все, что могла! – это патетичное, спекулятивное утверждение внесла я. Каюсь. Слезно прошу прощения, но сказанного не воротишь, как и сделанного. Слово не воробей. Наши костры уже были сложены, вязанки дров уже были связаны и готовы к возгоранию. Мы стояли с перекошенными лицами, в перепачканных золой сарафанах и трясли горящими факелами. Мы все согласились, что без Сухих было лучше. Что за такое самоуправство она обязана подвергнуться очищению огнем и быть предана анафеме на веки вечные. И мы бы сделали это, честное слово. От страха и огорчения мы все, определенно, почти потеряли человеческий облик.

Потом Авенга вдруг встала на защиту Сухих. Она вышла вперед, плюнула в нашу сторону, потушила свой факел в придорожной луже и сказала, что «не судите, да не судимы будете».

– Что она тебе! Зачем ты за нее впрягаешься? – кричала Бася, вполне готовая в запале сжечь и двоих.

Авенга выпрямилась, гордо подняла голову и сказала, что жечь людей ей не позволяет корпоративная этика.

– Знаете, сколько наших полегло на таких вот кострах?

– Это были ведьмы! – взвизгнула Бася. – И потом, католическая церковь уже извинилась. А Эта Женщина (и она ткнула факелом прямо в Сухих) испортила всю жизнь светлой и непорочной королеве Марлене!

– Знаете, что? И так в Европе теперь днем с огнем не встретишь ни одной красивой женщины. А все потому, что вот такие, как вы (тут она показала пальцем на нас с Басей), сожгли весь дельный генофонд. Какие ведьмы, я вас умоляю! – фыркнула Авенга и встала рядом с Сухих.

– А она права, – вымолвила я и присоединилась к ним.

– И ты, Брут! – воскликнула Бася, осуждающе глядя на меня. Стоять одной с факелом в руке ей стало скучно. Она вздохнула и согласилась, что в принципе… если смотреть в корень… и не пытаться малодушничать… то тогда, конечно же, надо было все Марлене рассказать.

– Вот именно! – с облегчением кивнула Сухих, разматывая путы. – А вы сразу – жечь. Дикость какая-то. Нам надо держаться друг друга.

– Думаешь? – вздохнула я. Что-то я сомневалась, что без Марлены мы сможем держаться друг друга.

Нет, мы, конечно же, еще побурлили и покипели. Было много разговоров. Мы засиделись далеко за полночь, даже выпили все остатки клюквенной настойки в моем доме и звонили Тимке, спрашивая, нет ли у него еще. Потом, помню, предлагали ехать немедленно и что-то решать, что-то делать. Анька порывалась позвонить Стасу Дробину и высказать ему все, что она о нем думает. Но испугалась – ей же с ним еще жить! И зачем только она с ним переспала?!

Затем садились писать объяснительную, но дальше слов «Дорогая Марлена, ты знаешь, как мы все к тебе относимся» дело не двинулось. А что напишешь? Что «ты только не думай, что мы это от тебя скрывали!»? Ужасно звучит, только Бася могла такое накалякать. Или вот еще кусочек из неизданного (и неотправленного): «Мы надеемся, что ты поймешь, почему мы тебе все рассказали. Ты наша подруга и имеешь право знать правду, даже если это и разрушит твою семью. Мы, во всяком случае, уверены, что на нашем месте ты бы сделала то же самое».

– Что то же самое? – злилась Авенга, глядя на Сухих. – Что бы она сделала? Переспала бы с мужем подруги, с которой изменил ее муж? Что ты именно сделала, что она должна повторить?

– Бред какой-то получается, – согласились все. В результате (весьма логично и последовательно), когда миновала полночь, а наши тыквы и крысы как были, так и остались «при своих», мы решили ничего не предпринимать. До поступления соответствующих указаний.

Только не спрашивайте, от кого. От черта лысого, вероятнее всего.

Было решено созвать дополнительное совещание, а пока собирать информацию. Бася внесла здравую мысль, что, возможно, Марлене просто нужно немного времени, чтобы все переварить.

– Потому что это же Марлена! – многозначительно изрекла она. – Вы же вдумайтесь, какая у нее жизнь. Она же, как одуванчик в оранжерее. Конечно, у нее шок. Конечно, она не верит нам. Может быть, она вообще от этого не оправится.

– Одуванчик, между прочим, – это сорняк, – влезла я. – А Марлена не сорняк.

– Я не это имела в виду, – оскорбилась Бася.

Еще некоторое время мы обсуждали, какой Марлена цветок. И какие… м-м-м… все мы представители флоры. Бася была однозначно отнесена к вьюнам, несмотря на ее протесты. Аньке Сухих был присвоен статус «какого-нибудь дерева».

– Почему это дерева? – опешила она. – И какого именно? Знаете ли, дуб – тоже дерево, а я не дуб.

– Ну и не крыжовник, – фыркала Бася.

– Крыжовник – куст, – снова внесла свои коррективы я.

В результате бессмысленного в своем идиотизме исследования (изрядно подогретого «Клюковкой») я была провозглашена подорожником. Потому что все меня постоянно прикладывают к ранам, и они затягиваются. А Авенга сама сказала, что она – папоротник, который цветет только раз в тысячу лет. И по которому можно предсказывать будущее.

– А кто увидит меня в цвету, тот может загадать любое желание. А еще около меня русалки пляшут на Ивана Купала.

– Круто! – согласились все.

– А кто же все-таки Марлена? – спросила Сухих, когда все успели как-то расслабиться, а Бася – даже и прикорнуть у меня на софе. Мы замолчали. Мысли о Марлене были огорчительными.

– Девочки, а вдруг она действительно больше никогда не позвонит. Завтра пойдет и сменит свой номер телефона. И сделает вид, что нас никогда не существовало? Может, пойти и набить ее Ольховскому морду? – предложила Авенга.

Бася каким-то сказочным образом очнулась ото сна и весьма резонно сказала:

– С другой стороны, это же ее дело. Ее муж, между прочим. И разве это не логично? Пойдет Марлена, купит себе еще одну шубу, раз уж у нее они утонули в подвале. Или даже сразу все пять шуб, чтобы отомстить мужу. А потом сотрет наши номера из записной книжки, напьется, сделает в доме генеральную уборку и забудет про все на свете.

– Хороший план, – грустно кивнула я. И Бася уснула. Анька уехала почти сразу после этого, а за Авенгой приехал ее странный муж. Он приехал на такси, вышел и стоял у подъезда, задумчиво глядя на мои окна. На нем не было шапки, он все время курил, но ни словом не упрекнул Авенгу, что она дернула его посреди ночи, что заставила дочку заснуть в чужой постели. Что была пьяная. Просто увез ее домой. Неужели он сидел в тюрьме? Я ведь, по сути, никогда с ним толком и не разговаривала. Даже не помню, какого у него цвета глаза. Вот у Тимки – помню. Карие, насмешливые. Родинка на щеке. А про Авенгу я почти ничего и не знаю. Так вот мы и живем, дружим, разговариваем, пьем остатки «Клюковки», а сами – почти иностранцы, почти инопланетяне. Все с разных планет. Кто с Марса, кто с Венеры. А кто и с ледяных, летящих в никуда комет – странных и одиноких.

После этого все затихло. Все ждали ядерного взрыва, чьих-то криков, обвинений, упреков. Но никто так и не превратился в соляной столп. Жизнь побрела дальше хромой старухой. Но под лохмотьями определенно просматривалось яркое крепдешиновое платье в цветочек. Начиналась весна.

Знаете, чем отличается зимний месяц от весеннего? Особенно если на первый взгляд они совершенно похожи? Весна начинается еще до того, как начнет светить солнце и распустятся почки на деревьях. Около моего подъезда, среди черно-белого пейзажа, от которого уже сводило челюсть, вдруг начала петь какая-то птица.

Она сидела на дереве и чирикала, и буквально открывала весну. Вскоре весь снег, лежавший невообразимыми огромными кучами во всех углах, начал плавиться и растекаться ручьями. Было красиво и мокро, и солнце отражалось в бензиновых лужах, сверкая маленькими радугами.

В начале апреля Сашка Карасик заняла у меня двадцать тысяч – нам в поликлинике к Восьмому марта неожиданно нарисовали премию, и я обдумывала свои шансы получить эти деньги обратно. Оценивала шансы как низкие. С ней так всегда – забывает отдать. Такой уж человек. Зато мы с ней снова начали ходить на фитнес – лежали в сауне и болтали. Иногда встречали в коридорах Аньку. Мы улыбались друг другу и спрашивали, как дела. Анька даже и виду не подала, что осуждает Карасиков неблаговидный поступок, за что я лично была ей очень благодарна.

Тут ведь вот какое дело. Если уж начинать друг другу припоминать, кто что сделал, кто с кем жил и кто кому изменил – так ведь вообще без подруг останешься. Все же кругом такие – неидеальные. Как яблоки, выросшие в обычном саду, мы все имели мятые «бочка» и свои «червоточинки». Сашка спала с Ольховским, а Анна – со Стасом. Я ни с кем не спала, но тоже почему-то чувствовала себя виноватой. Почувствовала бы, но ни Сашка, ни Анька не стали делать большой проблемы из этого круговорота мужчин в природе. Однажды я даже стала свидетельницей такого вот диалога:

Карасик: Ну и как, вы все еще живете вместе?

Сухих: Не-а. Я его выгнала еще две недели назад. В середине марта.

Карасик: А я не знала.

Сухих: Так он к тебе не вернулся?

Карасик: Нет. Но даже если бы он просился, я решила, что не стоит. Знаешь, как-то без него лучше. Оказалось, я его совсем не люблю.

Сухих: Есть в нем что-то…

И обе они хором: нехорошее. Нехороший мужик. Как-то это чувствуется. Нет, с такими лучше не жить.

Такому странному и удивительно единому взгляду на вещи можно было только поражаться. Они обе говорили о нем, как о каком-то далеком незнакомце. Или даже как о чем-то грязном, о каком-то таракане, от которого удалось избавиться. Я помнила Стаса, он был грубым и, кажется, не очень добрым. Но в целом таким, как все. Для меня в нем не было ничего такого, совсем уж плохого или, как они говорили, нехорошего.

Видимо, чтобы понять некоторых мужчин, с ними необходимо переспать. Или поверить на слово подругам. Тем, кто это уже сделал.

Анька сказала, что и эти-то две недели терпела Стаса только потому, что была сильно занята – это раз. Не хотелось мараться – это два. И еще, надеялась как-то выяснить хоть что-то о его планах – это три.

– Но он как будто почуял что, – говорила она нам с Сашкой, в то время как мы делали вид, что занимаемся на тренажерах. – Молчаливый стал, звонить выходил в коридор, к лифтам. Хитрил. В общем, я не выдержала, ну и сказала ему все.

– Что все? – уточнила я, борясь с одышкой при медленной ходьбе.

– Что скоро вообще-то весна, и он мне тут, на квартире, на фиг не нужен. Потому что на моем пути может встретиться какой-то действительно интересный мужчина. И что я ему скажу? Что это так – домовой у меня завелся? Нет уж. Мне надо личную жизнь устраивать.

– Это правильно. Надо устраивать, – согласились мы с Карасиком. – Мы вообще не понимаем, как при твоей красоте ты до сих пор не устроена.

– А еще я ему рассказала про Марлену. Что я все ей выдала. Его страшную тайну.

– Да что ты! А он? – хором переспросили мы.

– Нет, но в самом деле. Почему я должна участвовать в его грязных делишках. Ну, он, конечно, разорался. Орал: «Кто дал тебе право!» Кричал: «Это не твое дело! Совсем свихнулась, а?»

– О, узнаю выражения, – мечтательно кивнула Карасик. – Слава богу, он больше не со мной.

– Знаете что! Хватит насиловать тренажеры. А то с вами даже и они потолстеют. Пойдем-ка в кафе! – предлагала Аня. И наше «оспортивление» на этом заканчивалось. Совсем как в старые добрые времена.

Мы пили чай, ели булочки (из цельнозерновой муки) и говорили, что надо бы как-то созвониться и попить чайку всем вместе. Надо бы. Только обычно нас всех обзванивала Марлена. Теперь она не звонила никому из нас.

Было странно и грустно встречать весну без наших мартовских посиделок. Я скучала по Басе, которая тоже как-то пропала. Ушла в работу и не вернулась. Марлена обычно вытаскивала ее оттуда. А мы хоть и грустили, но как-то сами не звонили – руки не доходили. Какое забавное выражение. Руки не доходили. Куда они не доходили?

Без Марлены ничего не происходило. Мы не пошли в театр, мы не встретились в каком-нибудь новом кафе. Марлена не просила больше Авенгу погадать нам всем на кофейной гуще, а я никогда сама Авенге не звонила – как-то не было у меня веры в ее алхимию. Так и получалось, что все-таки мы распадались. Ведь, известное дело, благими намерениями… Все мы честно собирались позвонить друг другу. Вот-вот, сейчас-сейчас. Еще немного, еще чуть-чуть – и мы разгребёмся с делами (тоже вот скажите – это время когда-нибудь у кого-нибудь наступало?) и возьмем телефоны, и наберем номера, и придумаем что-то, замутим. Куда-нибудь пойдем. Но пока…

Мы работали. Было много работы. В поликлинике заболели сразу два эндокринолога, в связи с чем выписывать инсулин пришлось нам, терапевтам. Очереди к нам теперь были больше похожи на осаду. Иногда, приходя на работу, я не могла войти в собственный кабинет, потому что путь к нему преграждала толпа еще не принятых пациентов из утренней смены.

Зато дома, на моей кухне, Тимофей все чаще что-то готовил, размеренно рассказывая что-то Эльке. Каштан уже привык к моему странному дому и перестал выгрызать провода из стены в коридоре. На кухне постепенно появлялись новые вещи. Сначала обои, потом разделочный стол. Потом полки. Мне нравилось приходить домой, хотелось, чтобы это не кончалось. А однажды, когда мы с Карасиком возвращались ко мне из фитнес-клуба, случилось нечто. Мы шли бодро и быстро, потому что наплавались, аппетит у нас обеих зашкаливал за все мыслимые пределы, а Тимка обещал нас накормить странным блюдом под названием «Каннелони». Это такие макаронины размером с полкирпича, внутрь которых можно запихнуть все, что угодно. Тимкины каннелони даже Каштан обожал так, что готов был Родину продать. Ну и я тоже. Честно говоря, что такое наша Родина в сравнении с запеченными каннелони!

О, этот божественный запах плавящегося пармезана под грилем. О, сказочные, чудотворные руки Тимофея. О, блаженное чувство счастья, когда лежишь в его объятиях, сытая и теплая, и смотришь любой бессмысленный фильм. Или даже футбол. Хоть бы и хоккей – лишь бы Тимка рядом. Не понимаю, как только его бывшая жена додумалась упустить такого мужика. И заменить его каким-то ничтожеством, постоянно прыгающим из окна. Вот если бы я была на ее месте, я бы надела на Тимку фартук и не выпускала его из дома. А его плечи? Широченные! А этот насмешливый взгляд, когда я пытаюсь отнять у собаки потенциальную добавку! Определенно, таких отношений у меня в жизни еще не было. И Карасик считает точно так же. Она говорит, что автослесарь – тоже вообще-то бизнесмен. И не в деньгах счастье. Раз мне он нравится…

Правда, Тимка уже намекал, что это опасно – дружить с подругами, уводящими чужих мужей. Но сказал, что Карасик – совсем не в его вкусе. Хотя… определенные опасения в моей душе ему вызвать все-таки удалось. Я даже сказала Карасику, что, если она уведет у меня Тимку, я ее квартиру взорву, а она только так грустно на меня посмотрела и сказала, что он тоже не в ее вкусе. Может, врала? Надеюсь, что нет, потому что, кажется, лучше Тимки у меня еще никогда никого не было. Не пьет опять же.

– Галя! – раздался вдруг голос откуда-то сбоку, из глубины нашего дворика около дома. Мы с Карасиком, полные мыслей (и разговоров) о каннелони, Тимофее, сложности бытия и прочей чуши, в этот момент хором подпрыгнули и обернулись на голос.

– Марлена? – ахнула я, вглядевшись в даль сквозь деревья. – Что ты тут… То есть, господи! Марлена! Привет, ты ко мне? А что не позвонила?

– У тебя не отвечает телефон, – ответила она. Голос ее дрожал. Она нервно поглядывала на Сашку, моментально покрасневшую и затрясшуюся так, словно она стояла голой на ветру.

– А… это я в бассейне была. Выключила и забыла включить.

– Понятно, – протянула Марлена и замолчала. Мы стояли и молчали, я смотрела на нее – она такая бледная, усталая, совсем другая. Может, права была Бася. Не надо было ничего этого говорить? Нельзя было отнимать у нее этого блаженного неведения. Чтобы быть бабочкой, нужно порхать над цветами в теплом летнем саду. Бабочки не выживают в морозы.

– Галя, мне… мне очень нужно с тобой поговорить, – сказала наконец она. И голос ее был тверд.

Глава 17,

доказывающая, что есть еще порох в пороховницах

Мужчины. Сколько из-за них шуму и пыли, и разбросанных носков, и пролитых слез. Разве кто-то мечтает об этом? Мы же мечтаем совершенно о другом, и любовь, как праздничная коробка с бантиком, выглядит достойно и красиво, и заманчиво. Так и хочется открыть ее, потому что за такой красивой упаковкой может быть только что? Конечно же, безоблачное счастье. Бело-розовое облако в синих небесах, смеющиеся лица, красивые жесты, цветы и рестораны, дети в матросках и с идеально постриженными ногтями. И на руках, и на ногах.

В общем, все, как у Марлены. Мы все мечтаем об этом, но не у всех получается именно так. Кому-то с самого начала вместо блестящей бумаги, перевязанной шелком, достаются пакетики с надписями «Авоська», а в них бутылка «Советского шампанского», связка бананов и упаковка презервативов. И это уже – ухаживание. Уже здорово! К нам, обычным принцессам местного разлива, мужчины могут опаздывать даже на первое свидание. А на десятое могут вообще не прийти, только прислать эсэмэску о каком-то призрачном совещании. И нам приходится каким-то хитрым способом договариваться со своим чувством собственного достоинства, писать объяснительные и разъяснительные. Потому что мужик-то хороший. Ну, опоздал. Ну, не пришел. Что ж теперь, гордо разворачиваться? А что потом?

Свадьба? Счастлива, потому что беременна? Много ли мужчин сейчас женятся на небеременных невестах? Бася говорит, что жениться просто так сейчас немодно. И вообще, теперь модно вообще не жениться. Только записывать на себя детей в загсах, и все. Если графа «Отец» не пуста – уже праздник. У моей Эльки она пуста, и я, честно сказать, ужасно этому рада. Когда мы с ней намылились на отдых в Болгарию, турагент, услышав об этом, прямо выдохнул с облегчением.

– Вы не представляете, сколько бед от этих отцов. Только за ними и бегаем. Они же, если что, должны давать разрешение на выезд. А они зачастую вообще неизвестно где. Без отцов оно лучше.

– И пособие матери-одиночке больше! – добавила ее коллега. Такая вот у нас теперь жизнь. Такое вот «долго и счастливо». Но есть такие, как Марлена. И их счастьем мы все питаемся, глядя на них, не убиваем в сердце надежду. Что придет он – красивый, высокий, умный, с деньгами. И влюбится, и женится. И мы полюбим его, крепко и сразу на всю жизнь. Потому что такого полюбить легко. Такого, как Ольховский.

– Я, пожалуй, пойду! – пробормотала Караська, лихорадочно дергаясь под взглядом Марлены, как карась на крючке рыболова. Марлена похудела. То, чего она никак не могла добиться в счастье, в несчастье случилось само собой, естественным образом. Видимо, Марлена не из тех, кто заедает стресс. Везет, потому что я как раз из этих. А про нее мы раньше этого не знали, потому что, откровенно говоря, это первый стресс на моей памяти. И Марлена переносит его достойно.

– Останься, Саша. Пожалуйста. Так даже лучше, – пробормотала Марлена и сделала резкий, порывистый жест рукой, словно пыталась ее удержать.

– Лучше? – опешила Караська. Марлена молчала. Было еще довольно холодно, хоть и апрель. Солнце согревало улицы и дома днем, но по вечерам оно закатывалось за горизонт, и становилось студёно. Неизвестно, сколько времени Марлена сидела тут, на лавочке перед моим подъездом. На ней была тоненькая светло-розовая куртка. Ее было явно недостаточно для такого темного холодного вечера, и Марлена дрожала.

– Может быть, пойдем ко мне? – предложила я. – Чаю попьем? Или чего покрепче, а то ты заболеешь. Ты бы уже давно ко мне поднялась, у меня там… есть дома кое-кто.

– Этот «кое-кто» мне уже предлагал остаться, – кивнула Марлена, и на ее губах промелькнула тень улыбки. – Это твой Тимофей?

– Да, – я тоже покраснела.

Наши с Тимкой отношения меня удивляли и смущали. Мы почти что жили вместе, но все это произошло как-то незаметно. Как будто кошка завелась в доме сама собой. Заходила, заходила на огонек, да однажды и осталась. Все из-за того, что Тимка живет очень близко ко мне – пять минут неторопливым шагом. Вот и получается, что можно зависать друг у друга, не сильно задумываясь о том, что это – просто посиделки или что-то большее. Такие вот отношения – это как раз то, о чем я говорю. Разве это – романтика? Разве это – любовь? Мы же ни разу даже не встречались у фонтана, он не ждал меня с букетом в руках, а я не одевалась часами, чтобы ему понравиться. Скорее, наоборот. Я вполне могла при нем ходить в старых шортах и растянутой майке и не чувствовала никакого смущения. А он спокойно просовывал руки под эту самую майку, притягивал меня к себе, и его очень устраивало, как легко и просто она снимается с меня – в три секунды.

– Приятный человек, – вежливо добавила Марлена.

В этом она вся. Вот оно, воспитание. Конечно, все девочки меня осуждали и порицали. Что это за любовь – с автомехаником! Зачем оно мне? Да еще квартира с бывшей женой и ее новым мужем. Да еще и родители – старики, с которыми я, кстати, вполне даже сдружилась. Потому что они всегда с удовольствием играли с Эльвирой. Но в целом – всей этой истории с моим саморазгоревшимся романом не одобрил никто. Кроме Марлены.

– Он правда хороший, – согласилась я, но добавила на всякий случай: – Только я не уверена, что это серьезно.

– Я тебя умоляю, какая разница, – Марлена покачала головой и снова замолчала. Было видно, что ей было нелегко. Она сидела на этой лавочке, как на обломке утонувшего корабля. Дрейфовала в ожидании какой-нибудь лодки, бледная и замерзшая.

– Так что, пойдем ко мне? – я потерла ладонью о ладонь.

– Нет, подождите. Я лучше здесь, – бросила она и посмотрела на нас с Карасём. – Я сегодня разговаривала со Стасом Дробиным, – и снова запнулась.

– Да? – бросили мы. – И что он сказал? О чем вы говорили? – потому что самой ей явно было тяжело говорить.

– Мой муж заверил меня, что все это… все то, что вы мне сказали тогда, месяц назад…. Что это полнейшая чушь. На самом деле он заверяет меня в этом каждый день. Он кричал и возмущался, что мои подруги завидуют мне и хотят просто развалить наше с ним счастье. Он сказал, чтобы я поговорила со Стасом, если хочу. Понимаете? Он сам мне это предложил! Сказал, что ему совершенно не в чем передо мной каяться!

– Ничего себе, – возмутилась я, а Сашка внезапно побледнела как мел. Но Марлена махнула на нас обеих рукой и продолжила:

– Он клялся здоровьем детей. Я просто не представляю, чтобы кто-то мог врать вот так! – она болезненно вздрогнула. – Но я спросила его, почему Дробин тогда сломал ему руку. Ведь такие вещи не делаются просто так. Он покраснел от ярости и сказал, что я все это просто придумала себе. Что на самом деле это был просто несчастный случай. Что они столкнулись в офисе и что он, мой муж, просто упал.

– Ага. Поскользнулся, упал, очнулся – гипс, – фыркнула я. Сашка молчала.

– Он прямо потребовал, чтобы я поговорила с Дробиным. Это звучало разумно. Если уж Стас, как вы сказали, застал бы его с кем-то, уж он бы мне это рассказал, верно? И вряд ли бы он после этого продолжал работать с моим мужем, верно? – Марлена говорила сумбурно, сбивчиво. Было видно, как много раз она прокручивала все эти мысли, эти разговоры в своей голове. Как трудно было ей даже думать об этом.

– Марлена, понимаешь… тут все очень непросто, – пробормотала Саша, но Марлена вдруг резко взмахнула рукой и посмотрела на нее глазами, горящими огнем.

– Подожди. Я хочу договорить. Он сам набрал телефон Дробина, сам дал мне трубку. Это было часа два назад. И он ни капельки не волновался. Я спросила, почему, а он сказал, что это потому, что у него совершенно чистая совесть. Что его совесть чиста! Понимаете?! И дал мне Стаса. Который, как вы утверждаете, все видел своими глазами. Разве такое возможно? Стас сказал, что Анька Сухих меня ненавидит. Что она сама пыталась заигрывать с Ванькой!

– Ничего себе, – хором ахнули мы с Карасём.

– Да-да. Он смеялся, говорил, что у Сухих настоящая мания – выйти замуж. После того, как он от нее ушел (не смог выносить ее истерик), она помешалась на идее развалить мою семью. Но главное, он сказал, что, как бы ни стыдно ему было в этом признаваться, он сам, Стас, виноват перед тобой, Саша. Виноват страшно, потому что изменил тебе с твоей подругой. И что он теперь жалеет об этом и хочет сделать все, чтобы спасти вашу семью.

– Ну, Стас! – Сашка хлопнула себя по бедру. – Ну, надо же. Какое самообладание.

– Ты мне можешь объяснить, зачем ему заниматься самооговором? Ты мне можешь объяснить, почему ты меня избегаешь все это время? Что происходит вообще? И почему вы, девочки, поверили Сухих? – спросила она зло.

Сашка начала было что-то говорить, но я остановила ее:

– Подождите, девочки. Дело не в этом, Марлена. Что бы мы тебе сейчас ни сказали, вопрос заключается в том, почему ты приехала сюда. Ведь тебе же все объяснили, верно?

– Верно, – она как-то механически тряхнула головой, но на лице ее, синюшном от холода, отражались самые разные эмоции и мысли, главная из которых – беспокойство. – Они объяснили. Стас все подтвердил.

– Тогда почему ты здесь? Если следовать логике твоего мужа, мы все равно тебе наврем. Из зависти или из-за чего еще.

– Возможно. Правда, я никак не могу представить себе, зачем это тебе-то нужно. Ты что, тоже хочешь увести у меня мужа? Не получается, когда у тебя на кухне такой приятный Тимофей.

– Совершенно верно, – подтвердила я.

– Тогда где правда? – крикнула она. – Знаешь, Галя, я устала. Мне просто нужно знать правду. И потом, я не знаю, почему, но я не верю Стасу. Я не понимаю, зачем ему это, но я ему не верю. И это самое, самое странное. Ну, нет у него ни одной причины мне врать, но мне почему-то кажется, что он врет.

– Тебе кажется правильно, – снова подала голос Сашка, и на этот раз я не стала ей мешать. Она стояла перед Марленой, сжавшаяся в один напряженный комок, и каждое слово у нее выходило с усилием. – Он тебе врет. Однажды он попросил меня привезти ему ноутбук на работу, он его забыл, но сказал, что он очень ему нужен…

– Я прошу тебя, воздержись от подробностей. Я не уверена… я могу не вынести, – прошептала Марлена. Ее глаза были такие больные, такие несчастные. Я практически захотела стукнуть Караську дубиной по башке. За все то зло. Но она продолжала говорить:

– Знаешь, я действительно тебе завидовала. Уже давно я смотрела на тебя и думала только об одном: почему она, а не я. Я теперь понимаю, что именно поэтому – тебе бы никогда такие мысли в голову не пришли. А мне пришли. И когда я приехала в офис, а Ваня… то есть Иван, извини. Иван предложил мне выпить кофейку с дороги. Я была усталой, а Стас, оказывается, уехал и без ноутбука. Мы разговорились. Потом Иван предложил подвезти меня до дома, и я, конечно же, согласилась. Я не имела в виду ничего плохого. Просто подумала: что тут такого? Кому от этого будет хуже? А у меня будет маленькая гадкая тайна, и я уже никогда не буду ТАК мучиться, глядя на тебя. Никто ничего не узнает, но твоя жизнь в моих глазах уже не будет такой идеальной.

– Да она никогда и не была идеальной. Она совершенно обычная – моя жизнь.

– Это сейчас она обычная. И даже сейчас – все равно другая. Я знаю, ты меня ненавидишь, но я тебя зато теперь уже снова люблю. Я так тяжело болела, всей этой завистью и грязью. Я пыталась убедить себя, что дело в тебе. Что ты на самом деле другая, что он с тобой несчастлив, что ему нужна иная.

– Конечно же, ты, – вставила Марлена с горечью.

– Конечно же, все банально. В один прекрасный день Стас приехал на работу в неурочный час и застал нас, раздетых, в переговорной комнате, на кожаном диване. И конечно же, это был всего лишь секс, которого ни одному мужику никогда не бывает достаточно. Я поняла это, когда увидела его глаза.

– Чьи глаза? – запуталась я.

– Его глаза, Ванины. Все эти наши разговоры о жизни, рестораны, подарки – все было пустой фальшью, отрепетированной сценой, за декорациями которой не было ничего. Одна пустота. А в тот момент он вдруг запаниковал. Он забыл обо мне, совсем забыл. Я лежала, прикрываясь кожаной подушкой, и смотрела, как Ванька умоляет Стаса ничего не говорить жене. Тебе, Марлена, ничего не говорить. Стас вылетел пулей, а он помчался за ним. Потом вернулся белый как полотно и посмотрел на меня так, словно я была пустым местом. Он, кажется, вообще удивился, что я все еще лежу тут – в своих стареньких джинсах, с размазанной косметикой.

– Значит, это все – правда, – выдохнула Марлена. – Я чувствовала, что все это – правда.

– Смотря что ты имеешь в виду под словом «правда». Что твой муж тебе изменяет? Правда. Причем, я не думаю, что я у него первая. Что он тебя не любит? Не знаю. Мне кажется, он любит тебя.

– Это невозможно, – Марлена судорожно замотала головой. – Так врать и любить – это не может сочетаться. Никак.

– Очень даже может, – повысила голос Сашка. – Это же мужчины! Ты забываешь об этом, но это на самом деле меняет все. Я только теперь поняла, что они устроены совершенно иначе. И для них вполне достаточно держать в кармане скрещенные пальцы, чтобы соврать как угодно и поклясться чем хочешь. У них цель оправдывает средства, а доступность таких женщин, как я, уже сама по себе является достаточной причиной, чтобы согрешить. Но где-то отдельно от этого всего живет в душе мужчины и мысль о семье, и чувство любви. В душе не у всех мужчин, не всегда – но в твоем Ольховском они живут. Он рыдал у меня на плече. Я добилась нашей встречи, а он говорил только о том, что не перенесет твоего ухода. Что он сделает все, чтобы не дать тебе уйти.

– Ты не убедила меня.

– В чем? – пожала плечами Сашка. – Может, я и не собиралась тебя убеждать. Ты хотела знать правду – я сказала ее тебе. Я давно хотела. Потому что я просто не могла больше жить с этим. И с тем, что мой же собственный муж будет наживаться на этом. Ну уж нет!

– Что ты имеешь в виду? – подняла голову Марлена. – Наживаться?

– А вот это уже второй акт нашего покаянного выступления, – фыркнула я, прыгая с ноги на ногу. – И если уж мы решили зайти так далеко, позвольте перенести действие ко мне в квартиру. Я сейчас тут околею, честное слово!

– Наживаться? – переспросила Марлена, вставая с лавки.

И мы, хвала небесам, передислоцировались в мой дом.

– Как же это все сложно! – в сердцах воскликнула Карасик. И я ее, надо сказать, понимаю. Мало того что Марлена стоит тут, перед ней, во плоти. И это сомнительное удовольствие – признаваться в таком Марлене. А еще эта история с деньгами. Даже меня саму, признаться, потрясывало. Хоть я-то никому и не изменяла. Все равно, глядя на Марлену, чувствовала себя виноватой и хотела как-то загладить свою вину. Только как? Тимкиными разносолами?

– Ну что, девочки, пришли все-таки? – он встретил нас радостно, но голос был язвителен. – Вы решили все-таки поужинать? Я на вас в окно смотрю уже битый час. Признайся, Галя, ты ненавидишь каннелони? А говорила, что любишь, только чтобы меня порадовать?

– Ну что ты. Они прекрасны! – отмазывалась я. – Вот мы сейчас их все и съедим.

– Тогда что вы не шли? Уже все остыло!

– Мы… нам надо было поговорить, – я попыталась показать ему тайный знак рукой, такой, чтобы он сразу понял, что он тут сейчас лишний и тихо бы вышел из кухни. Но, видимо, я не сильна в тайных знаках. Он несколько секунд с интересом наблюдал за моей жестикуляцией, а потом хмыкнул и сказал:

– Ты так руку вывернешь. У тебя что, падучая?

– Нам и сейчас надо поговорить, Тим.

– Мне что, уйти? – нахмурился он. – В ночь и в темень? Ты гонишь меня?

– Нет-нет, что вы! – вмешалась тут же Марлена. – Только не надо никуда уходить.

– Тем более что он все равно уже все знает, – добавила Караська. Отчего Марлена дополнительно покраснела и чуть не подавилась каннелониной. Повисла очередная мертвая пауза. И тогда Тимка, чтобы, так сказать, разрядить обстановку, предложил выпить.

– А не накатить ли нам по рюмашке? – спросил он как бы между делом. – Можем и Каштану накапать.

– Ой, нет. Я за рулем, – моментально отказалась Марлена, но вид у нее был огорченный. Еще бы, не каждый день узнаешь о том, какой врушка твой муж. А тут еще и не выпить. По рюмашке.

– Тогда так, – тут же перефразировал Тимка. – Вы давайте-ка накатите немедленно по рюмашке, да под каннелони, да под серьезный разговор. А я вас потом всех развезу по домам. Идет?

– Идет! – ответила я, пока Марлена не придумала какой-нибудь повод, чтобы отказаться. И вообще, что может быть лучше рюмашки, чтобы растопить лед! А уж он был. Между Марленой и Сашкой, между Марленой и мной. Ледяная корка вокруг Марлены требовала большого количества горючего. И сегодня впервые, пожалуй, за все время нашего с ней знакомства, она просто взяла в руки стопку, опрокинула ее и даже не сказала тоста. Даже не сказала «будем» или «чтобы у нас все было». Выпила просто так. Потом выпила еще, повернула голову к Карасю и потребовала:

– Выкладывай. Что там за история с наживой. Чего я еще не знаю?

– Да мы и сами не уверены, – ответила Сашка. – Кажется, Стас требует с твоего мужа двадцать пять тысяч долларов США за то, чтобы скрывать от тебя всю правду. Кажется, Стас решил заработать на его измене.

– Так вот почему Никаких Шуб! – выпалила вдруг Марлена, выдернула из бутылки самодельную пробку, как чеку из гранаты. – А то «трудные времена» у него, понимаешь. Бизнес стоит. Знаю я теперь, что именно у него стоит! Паскуда!

– Марлена! – ахнули мы с Сашкой хором. То, что Марлена умеет вот так выражаться, было нам неизвестно.

– Что – Марлена? Что – Марлена? У меня шубы утонули! Я вам говорила? Какой-то год погибших шуб, реально. Сначала эти феминисты чертовы…

– Не феминисты, а пацифисты, – влезла Караська, но я ее поправила, как самая трезвая:

– Экологи.

– Воинствующие защитники полиэстера! – подытожила Марлена. – Я ему говорю – мне ходить не в чем. Дай, говорю, слетаю в Суньфуйхэ за шубкой. А он – дорого. А он – может, в следующем квартале. А зачем мне шуба в следующем квартале, когда это будет уже лето.

– Действительно! – хором соглашались мы. – А куда ты за шубками летаешь? Куда сунь?

– А, это в Китай, – отмахивалась Марлена, налегая на рюмку. – Значит, он просто откупался. От Стаса Дробина. Значит, тот ему руку сломал и денег требовал…

– Ты осторожнее с коньяком, – попыталась было вмешаться я, но не тут-то было.

– Ты ее сейчас не трогай, пусть отходит, – прошептал мне на ухо Тимофей. – Ты ей лучше закусить еще дай, а то она у тебя вон какая худенькая.

– Да, я худенькая! – услышала Марлена. – Я столько об этом мечтала, и что теперь? Зачем мне это теперь? Буду тощая разведенная женщина бальзаковского возраста.

– Ой, девочки! – вдруг завыла Карасик. – Вы простите меня. Ты, Марленочка, прости. Какая ж я свинья, а?

– Уж это точно! – я не преминула согласиться с ней. – Свинья ты морская.

– Да ладно вам, девочки! – пробормотала Марлена. – Все беды от мужиков. Вот ведь как хорошо мы жили. Дружили, встречались. Распивали слабые алкогольные напитки. Вели здоровый образ жизни и не ругались. А что теперь? Я сижу одна, без шуб, а кто во всем виноват? Во всем виноваты они, и только они. Они – сволочи в костюмах. Вот как он мог, зная, что изменяет, не дать мне полететь в Сунь… ну, короче, к черту лысому!

– Потому что ему нужно платить Стасу, – пояснила я.

– За что? За что ему платить? За то, что он Ваньке руку сломал? У него, кстати, она плохо зажила. Со смещением.

– Лучше бы он ему член сломал. С ним бы тогда можно было безбоязненно жить-поживать да добра наживать, – внесла конструктивное замечание Караська, после чего Тимофей, покраснев, сказал, что женщины после тридцати в гневе и алкогольном опьянении страшны. И ушел, заявив, что уверен, что, если он останется, в конечном счете мы и его «замесим» под горячую руку.

– Нет, я все-таки не понимаю, зачем Стасу платить, – упиралась Марлена, даже не обратив внимания на его уход.

– Чтобы он молчал. Потому что молчание – золото! – поясняла я.

– Да? – покосилась на меня откровенно нетрезвая Марлена. – А зачем ему молчать?

– Чтобы ты ничего не узнала, – растерянно развела руками я. Получалась действительно нелепица.

– Во! – Марлена подняла вверх указательный палец с красивым маникюром. Да уж, она в любом состоянии остается верна себе.

– Что «во»? – очнулась от дремы Караська.

– А я уже все узнала!

– Точно, – сказала она. – А интересно, твой муж моему уже все деньги отдал? Это было бы очень даже жаль!

– Ну, этого мы уж точно никак не узнаем, – вздохнула Марлена, но в глазах моего Карася уже заплясали знакомые мне с детства бесенята.

– А вот и узнаем! – сказала она. – Чего нам терять, а? – и мы заговорщицки переглянулись. Приготовления заняли совсем немного времени. Точнее, где-то минут двадцать. Тимка сгонял к себе домой, принес маленький переносной ноутбук и модем Билайн, чтобы подключиться к Интернету. У меня в доме Интернет давно был отгрызен Каштаном, да и не пользовалась я им особенно. Компьютерная грамотность у меня – на нуле, не то что у Карасика. Она – боевая хакерша, ей многое Стас объяснял. Она даже сериалы качает в торрентах, нелегальные и интересные. А у меня на работе компьютеры как установили, так они и стоят. Никто их не включает. Только место занимают на столах. Заведующая говорит, что писать вручную полезнее для мозгов, а поскольку у нас их и так немного, она, чисто из заботы о нашем психическом и умственном здоровье, не спешит устанавливать дорогостоящие программы. Все равно, мол, все разнесем и испортим. Так что уж как писали, так и пишите, мол.

– Ты думаешь, сработает? Как-то это все шито белыми нитками, не кажется? – волновалась Марлена.

– Не боись – мужики все идиоты, обязательно купятся, – заверяла ее Карасик. – Будешь ты при шубах. Сегодня же ночью будешь. Это самое меньшее, что я могу для тебя сделать. Ну, все по местам? Готовы?

– Нет! – хором ответили мы все, включая Тимофея. – Не готовы.

– Тогда с богом! – довольно кивнула Сашка и нажала соответствующую кнопку.

Глава 18,

насквозь криминальная и террористическая

– Девочки, мы плохие. Ой, какие мы нехорошие! – тихо и весело причитала Марлена, запрыгивая в Тимофеев «Форд». Сонную Эльку мы отнесли к моей соседке, всегда готовой прийти на помощь другу. За тысячу рублей, естественно. Теперь мы были готовы к безумствам. И они нам явно «светили».

– Да мы просто негодяйки, – хихикала Карасик, а Тимофей говорил, что все, что мы тут делаем, так или иначе подпадает под определенные статьи если не Уголовного, то хотя бы Гражданского кодекса.

– Ну и что? – несколько развязно возмущалась Марлена. – Это же мой муж. И ее муж. – И она ткнула пальцем в Карасика. – Так кто нас осудит?

– Да! А судьи кто? – присоединилась Карасик.

– Главное, чтобы они недодумались созвониться, – остудила их пыл я.

– Ну, этого уж мы никак просчитать не можем. Главное, мы сделали все, что могли. И если все получится – убьем сразу двух зайцев. Или даже трех. Отберем деньги у Стаса, отберем деньги у Ивана и восстановим справедливость. Разве овчинка не стоит выделки?

– Не говори мне про овчинку. Я вспомнила, что у меня и дубленка утонула, – всплакнула Марлена, пока машина тихо выворачивала на пустую, темную улицу. Черные дела ведь положено делать ночью? Значит, мы выбрали самое удачное время.

– Да уж. Потеря потерь.

– Тебе смешно, а мне обидно. Получается, когда он за шубами нырял, он уже все знал! Знаешь, какими честными глазами он на меня смотрел. Как клялся! Говорил – как ты могла обо мне такое подумать! Говорил – кого ты слушаешь. Кто такая эта массажистка? А массажистка, между прочим, никого не обманывала. Помнишь, Галь, как мы ее размазали в клубе?

– Помню, как забыть, – вздохнула я. – Получается, что мы были кругом не правы.

– Тише! – цыкнул на нас Тимка. – Подъезжаем. Это здесь?

– Да! – зашипела Марлена, вглядываясь в темноту. Мы подъехали почти что к дому Марлены, а точнее, к пустырю в деревне около ее дома. Тут было все для нас, все, что необходимо: тусклый фонарь, гаражи, за которыми можно было спрятать автотранспортное средство, правильный угол обзора. Мы видели все, а нас из-за гаражей видно не было. Мы выключили фары, оставив только печку тихонечко подогревать наши усталые тела. Впрочем, мы уже практически начали трезветь. И в свете трезвого взгляда вся наша затея становилась все более и более сомнительной.

– Думаешь, придут?

– Еще почти полчаса ждать. Переживать рано, – сказал Тимка. И потом усмехнулся: – Что, не терпится? Или боитесь растерять смелость? Так попросите ее у дяди Гудвина. Вот, я тут вам захватил. Правда, конфет мало. Явно меньше, чем коньяку.

– Ты взял коньяк?! – поразились мы.

– Слушай, какой у тебя хороший мужчина, – восхитилась Марлена, выхватывая у него из рук увесистую кожаную флягу. – Походная.

– На моем месте так бы поступил каждый, – он скромно потупил очи. – И потом, трезвыми в бой идут только дураки и те, кто за рулем. Вам-то, девочки, зачем страдать?

– Верно! – хмыкнули мы, пуская флягу по кругу. Мир снова немного размыло, как на акварелях в Марленином доме, висящих по стенам ее коридоров. Мы посидели молча, глядя на черную змею асфальта, пустую и хмурую в свете одного-единственного фонаря. Было как-то странно, весело и жутко. Мы вместе, я, Марлена и Сашка Карасик, совсем как в старые добрые времена.

– А помнишь, как они дружили. Помнишь, как на рыбалку ездили?

– Я помню, – хмыкнула Марлена. – Как мне привезли «Фольксваген» разбитый и долго рассказывали историю о злом браконьере, который на велосипеде в него въехал и разбил капот. Как будто можно ТАК разбить капот об велосипедиста! А потом выяснилось, что они напились со Стасом, а твой Серега «Фольксваген» угнал. Сколько ему было?

– Восемь, – вздохнула Сашка. – С тех пор становится все интереснее и интереснее.

– Я еще никак не могла понять, ну как это он его угнал. Оказалось, что они, пьяные, ключи оставили в машине. А там коробка-автомат. В общем, черт знает что могло случиться. Страшно подумать, ребенок за рулем.

– Мне Стас потом рассказывал. Они сидели у костра, уху варили. Вдруг смотрят – машина поехала. А там еще такой уклон, легко в реку съехать. И вдруг крик – Сережка орет, машина едет, что делать – непонятно. О, как твой Ванька бежал. Он, если верить Стасу, тогда мог бы мировой рекорд поставить по беганью за машиной и запрыгиванию в кабину через стекло.

– Так, получается, не помогло, – уточнила я. – Раз капот был разбит.

– Стас говорил, помогло. Ванька зайцем рванулся к машине, впрыгнул, руль вывернул и в березу въехал. А мог бы «фолькс» вообще утонуть. Пал бы жертвой Сереги во глубинах Волги. И ведь как друг друга покрывали. Просто неразлейвода были друзья, – покачала головой Сашка.

– Ш-ш-ш! Кто-то идет, – вдруг буркнул Тимка. Единственный из нас, кто еще помнил, зачем мы тут собрались. – А, отбой. Это пес какой-то.

– Каштан? – удивилась я.

– Откуда тут Каштан? Каштан дома. Он, конечно, тоже любит побродить, – поделился Тимофей. – У него есть три любимые точки – около дома, но там мало чем можно поживиться. У магазина и около помойки у леса – там особенно хорошо, только конкуренция большая. Много жратвы, много братвы. Других собак, в смысле. И если уж Каштан слинял, его только там и надо искать. Больше нигде. В основном у магазина. Там, когда смена нашей соседки, ему еще и сосисок могут надавать.

– Так, не расслабляться! – скомандовала Сашка. – Следим дальше. Они вот-вот придут.

– Да уж, – кивнула Марлена. – Думаешь, придут? Грустно это. Кто бы мог подумать, что мы сойдемся вот тут, в ночи, и все, ради чего это будет, – деньги! Двадцать пять тысяч! Подумать только.

– Твой муж хоть готов платить эти деньги, чтобы сохранить семью, – зло бросила Сашка. – А Стасу этих денег хватило, чтобы стало совершенно безразлично, что я ему изменила. Такая у меня цена. Когда он приходил меня уговаривать, чтобы я тоже молчала и ничего не сказала никому из девочек, он выглядел так…

– По-деловому? – подсказала Марлена. – Да, он такой. Однажды Ванька сказал, что в Стасе самое ценное, что он – акула. И ради денег маму родную продаст, если это в интересах фирмы. Только, честно говоря, я не знаю, что хуже, а что лучше. Ох, эти его честные глаза. Вот, получается, живешь с человеком. Много лет живешь – и вообще не знаешь его. Ни на миллиметр. Сколько бы соли с ним ни съесть!

– Соленое есть вредно, – вставил зачем-то Тимофей.

– Ладно, все это сопли, девочки, – вмешалась я. – Главное, мы здесь.

– Главное – никого из них нет. Может, все-таки созвонились? – забеспокоилась я. Весь наш нехитрый, в общем-то, расчет строился на том, что оба мужа среагируют на нашу провокацию вполне предсказуемо. Провокация же состояла в том, чтобы послать им по эсэмэске. По одной каждому. От имени другого, разумеется. Проделать это было достаточно сложно, так как у нас-то их мобильных не было, поэтому мы решили воспользоваться опытом мошенников и выслать эсэмэски анонимно, с сайтов мобильных операторов. Гениальная мысль возникла в Сашкиной, естественно, голове. Она была, есть и остается среди нас самой коварной интриганкой. Она же вспомнила о сообщениях, которые все мы хоть раз, да получали.

«Мама, я в больнице. Тут была авария, срочно положи мне тысячу рублей на этот мобильный. Мой разрядился, а на этом нет денег и я не могу никому позвонить».

После такого сообщения любой добропорядочный родитель сначала побежит и положит денег на требуемый номер, а уж потом полетит обзванивать больницы и телефоны друзей. А уж если номер дитяти действительно по какой-то случайной причине окажется заблокированным, успех операции по отъему лишней тысячи рублей обеспечен. А почему? Потому что человек волнуется. А когда он волнуется, у него теряется способность мыслить рационально. Верно? Вот и мы решили наших «фигурантов» немного поволновать. Для чего нами, причем самым преступным и тайным, компьютерным образом, были отосланы следующие эсэмэски.

Стасу: «Деньги готов отдать сейчас. Завтра утром улетаю на месяц в командировку. Не звони мне, Марлена дома. Жду тебя через сорок минут за гаражами на остановке. Иван».

Ивану: «Деньги нужны срочно. Больше я ждать не буду ни дня. Жду тебя через сорок минут за гаражами на остановке или завтра утром расскажу Марлене правду. Мне не звони, хватит разговоров. Деньги или семья – решать тебе. Стас».

– Жестко! – сказал Тимофей, когда мы показали ему текст.

– Как думаешь, сработает? – поинтересовалась Сашка.

– Все зависит от того, на какой стадии их переговоры. Если на этой, последней, и они действительно уже много спорили и говорили, то да. Сработает обязательно. Тем более, как я понимаю, ты, Марлена, со Стасом говорила сегодня.

– Да.

– Вариант «два» – это если деньги уже переданы, – продолжил Тимка, но его перебила Марлена:

– Вряд ли они переданы. Не думаю.

– Ты уверена? – спросили мы все. Она задумалась и кивнула.

– Я уверена. Почти что на все сто. Он никогда не платит предоплату. Будет мотать нервы до последнего, будет сбивать цену. Такая у него тактика, в любой сделке.

– Но тут сделка с совестью! – возразила я. – Я полагаю, торг здесь неуместен.

– Ну, не знаю… – протянула она. И теперь, кажется, она оказалась права. На дороге неожиданно возникла скрытая мраком фигура. Человек двигался быстро, оглядывался и явно нервничал, а когда он дошел до фонаря, то стало ясно, что перед нами Иван Ольховский собственной персоной. Руки он держал в карманах, а один карман его куртки был ощутимо пухлее другого.

– А вот и он – больной зуб. Дело за малым – выйти и отобрать у него то, что должно принадлежать народу. То есть тебе, – пробормотала Сашка и сделала рывок к двери.

– Подожди! – остановил ее Тимофей. – Вон машина.

– Это наша, – кивнула она. – Это Стас.

– Бинго! – кивнула я. – Оба, голубчики.

– Теперь это становится действительно опасно, – сказал Тимофей, оглядывая пространство пустыря.

– Вы уверены, что у них нет оружия? Вы хоть помните, что Стас способен на все? Он же, кажется, сломал этому молодчику руку. А он не выглядит слабаком.

– Он тренируется, – обиженно возразила Марлена.

– Может, не пойдем? – шепнула я, но была тут же предана позору.

– Надо двигаться быстро. Они сейчас все поймут! – прошептала Сашка, и мы все дружной толпой вывалились на улицу и подскочили к двум мужчинам, в изумлении смотревшим на нас с открытыми ртами. Момент был рассчитан прекрасно. Они не успели еще переброситься и парой слов – а мы уже захлопнули ловушку. Иван Ольховский, как парализованный, смотрел на Марлену и не мог выдавить из себя ни слова. Стас оклемался чуть быстрее и теперь смотрел из стороны в сторону, забавно дергая головой в шерстяной кепке. И бормотал себе под нос:

– Какого черта… какого черта…

– Какого черта что? – усмехнулась Сашка. – Мы тут делаем? Позволь, дорогой, задать тебе тот же вопрос? Что ты тут делаешь в двенадцать часов ночи? Прогуливаешься, воздухом дышишь?

– Иван, ты с ума сошел? – злобно бросил он, агрессивно делая шаг вперед. – Значит, у тебя такие шутки? Ты же меня сюда вызвал! И как это понимать?

– Что-о? Я тебя не вызывал! – взвизгнул каким-то петушиным фальцетом Иван. – Ты еще смеешь меня спрашивать? Я же сделал все, что ты сказал. Я же просил! Ты же обещал! Как ты мог?! Марлена, ты должна все понять! Я все тебе объясню…

– Обязательно объяснишь! – кивнула Марлена, потом диковато улыбнулась и развязно махнула рукой, в которой все еще уютно лежала фляга с коньяком. – Все объяснишь. Только для начала, дорогой, дай-ка я тебя поцелую.

– Что? – нахмурился он, а Марлена (вот умница) сделала пару больших шагов (и даже не упала, хоть на ногах она держалась очень нетвердо), обняла мужа, впилась в его красивый рот страстным поцелуем, на который он вполне автоматически ответил, а потом – оппа! Отошла от него, держа в руке небольшой полиэтиленовый пакетик. – Ой, а это что?

– А это, Марленочка, наверное, и есть выкуп. Ты его из кармана достала? – нарочито громко спросила Сашка, улыбаясь.

– Да, из правого. Я правильно сделала? – подпрыгивала Марлена.

– Совершенно правильно. Эти деньги – выкуп за тебя, – старательно поясняла Карасик. – За спокойную семейную жизнь. А кто у нас хранительница семейного очага?

– Я! – гордо сказала Марлена.

– Тогда они твои. Заодно посмотри, на чем эти субчики сошлись в итоге. Сумел твой муж опустить моего?

– Не-а! – пьяно расхохоталась Марлена. – Как раз двадцать пять штук, как Анютка и говорила.

– Ну, этого тебе хватит на шубу? – невинно спросила я, против воли наслаждаясь тем неподражаемым выражением, которое поселилось на лицах обожаемых супругов.

– Конечно, хватит. Завтра же еду в Сунь… Суньфу… А, к черту. Поеду в «Мир кожи» в Сокольниках и куплю шубу втридорога. Легко пришло – легко ушло. Чего их экономить, эти проклятые деньги! Да, дорогой? – спросила Марлена, но глаза ее были злы. – Видишь, дорогой. Я теперь все знаю. И эти деньги мои по праву. Ты уж извини, Стасик, но ты пролетел. ПРОЛЕТЕЛ ТЫ! Не умеем мы, бабы, держать язык за зубами. Не умеем мы хранить тайны. Не умеем. Зря ты на это вообще рассчитывал.

– Так это вы послали эсэмэс? – выпалил Стас. – Это все ты, гадюка. Тварь гулящая. Накувыркалась и еще тут лезешь? Да я тебя… Иди сюда! – Стас орал и гонялся за Сашкой, но на его пути встал Тимофей.

– Только попробуй.

– А ты что за хрен с горы? – опешил Стас.

– Не твое дело! – сказал Тимофей.

– Уходим, девочки и мальчики, – скомандовала Марлена. – Пойдемте ко мне. Посидим, чайку попьем. Есть и кое-что покрепче.

– Марлена! – крикнул Иван. – Постой.

– Тебя, дорогой, это не касается. Чтобы ноги твоей в моем доме не было. Я подаю на развод!

– Я люблю тебя. Господи, Марлена, я люблю тебя! – почти что зарыдал он.

– Это твои проблемы! – рявкнула Марлена. Потом зачем-то швырнула в него фляжкой Тимофея. Видимо, коньяк кончился.

– Прошу тебя, прости! Больше никогда… – его голос затих, когда мы закрыли двери в машину и включили музыку. Нет, он не побежал за нами, он так и остался стоять под одиноким фонарем, посреди пустыря. И только смотрел нам вслед.

Надо признать, что Иван Ольховский все-таки очень красивый мужчина. Особенно в приглушенном ночном свете. В джинсах и дорогой горнолыжной куртке он смотрелся особенно роскошно. Мне даже стало жаль его. Честное слово. В конце концов, он не такой и плохой. Вы думаете, я дурочка с переулочка? Может быть, и так. Во всяком случае, все так говорят – и Бася, и Авенга, и даже мои пациенты из поликлиники. И все же я представила, если бы за меня нужно было заплатить выкуп в двадцать пять тысяч долларов. Кучу денег только за то, чтобы меня не потерять. Нашелся бы в мире кто-то, кто оценил бы меня выше, чем такие деньжищи. Я – или полноприводный кроссовер «Хендай». Я – или первый взнос за однушку в ипотеку. Я – или две недели на Мальдивах. Я – или три роскошные шубы, купленные в странном китайском городе Суньфуйхэ. Сложный выбор на самом деле.

А я бы – отдала бы я столько денег за мужика? Интересный вопрос. За Пашку в свое время я и рубля бы ломаного не отдала. А за Тимку? Я его еще не так хорошо знаю. Я имею в виду, как мужчину. Как друга и как мастера (особенно как мастера) я знаю его уже очень давно. А как мужчину?

Когда он лежал рядом со мной в большой Марлениной гостиной, смотрел на меня, поглаживая мои волосы, обнимая меня своими сильными руками, а его глаза светились переливчатым отраженным светом живого каминного огня, я подумала, что ради него я, пожалуй, даже влезла бы в кредит. Дурочка? Определенно. И это не лечится.

Глава 19,

в которой мы ищем мужчину

– Ну что, девчонки, все как раньше? Мы все вместе, тут, у Марлены дома. Злодеи наказаны, и плюшки стынут, и кофе настаивается. Авенга, ты погадаешь нам? – спросила Бася, довольно потягиваясь в шезлонге и жмурясь на ярком солнышке.

– А ты уверена, что хочешь знать свое будущее? – хмыкнула Люська, приподнимая огромные солнцезащитные очки.

– Только ты говори нам исключительно хорошее, – потребовала Сашка. – А плохое не говори.

– Это, знаешь, будет обман публики. И потом, так гораздо скучнее, – возразила Авенга, но Карасик сказала, что проблем ей хватает и дома. У нее же двое мальчишек, один из которых неожиданно превратился в акулу. Его зубки, вместо того чтобы спокойно выпасть и вырасти заново, как это случается с зубками приличных детей, вдруг решили расти в два ряда.

– Нет, ну вы представляете – открывает он рот, чтобы покричать, как обычно, на брата. Мол, обижают, мол, ни за что ни про что. А там такое! Сверху еще один ряд зубов. Я в шоке бросилась с ним к стоматологу, думала, что аномалия. Думаю, может, премию нам какую дадут или в Книгу рекордов Гиннесса внесут. Мальчик-акула из России. Но нет, не свезло. Выяснилось, что у него молочные зубы так крепко держатся за челюсть, что коренные полезли в обход.

– И что теперь? – вытаращились мы с Авенгой. У наших-то дочерей этой проблемы еще не было, но, возможно, предстояла в будущем.

– Что-что? Пришлось все дергать. Точнее, их всего вылезло три штуки. Но все равно слез было! Воплей! Пришлось покупать часы-шпионы, которые он хотел на день рождения. Попадалово. И стоматологу еще пять штук отдала, чтобы хорошо сделал. Галка, почему вы, врачи, такие жадные? – она повернулась ко мне и вперилась осуждающим взглядом.

– К-хе! – я чуть не подавилась апельсиновым фрешем. Вот почему, интересно, Карась мои двадцать штук зажал, а я – жадная? Спросить ее, что ли?

– Хорошо еще, папашка подбросил денег, – отвернулась она. Как-то быстро, кстати. Наверное, тоже вспомнила, что во мне сейчас лучше зверя не будить.

– Какой папашка? Твой? – уточнила Бася. Папаша у Карася хоть и был своеобразный человек, а денег ей подбрасывал регулярно.

– Нет, не мой. Представьте, объявился Стас. Столько времени ни слуху ни духу. А тут объявился, миленький.

– Наверное, соскучился по детям, – предположила Марлена. Я посмотрела на нее, как она. Но никаких следов неприятных эмоций на ее лице не отразилось. Марлена в свои тридцать шесть была невероятно хороша. Она опять чуть-чуть поправилась и, конечно, страстно мечтала похудеть, но на самом деле эта маленькая прибавка ей только шла, и больше двадцати пяти ей бы сейчас не дал никто. Особенно сейчас, когда она была такая загорелая и перекрасила волосы в совершенно потрясающий пепельный блонд, блестящий цвет мокрого песка. Сухих сидела в кресле из ротанга и болтала ногами – пепельная блондинка с чуть пересушенными волосами. Мы все вместе были сейчас как отчаянные домохозяйки. Рыжеволосая Авенга расслабленно валялась на траве, прикрывая бледные худые ноги полотенцем – она никогда не загорала, только обгорала и шелушилась. Ведьмы и правда плохо переносят солнце. Карасик подтягивала лифчик от купальника, он у нее постоянно съезжал вниз, но не оттого, что был велик, а наоборот – был ей маловат. Она была шатенкой, ее волосы цвета каштана были забраны в хвост, чтобы не закрывать солнечный свет. И, наконец, я была жгучей брюнеткой, потому что ошиблась с краской – она должна была окрасить мою намечающуюся седину в ореховый цвет, но как-то неправильно замариновалась и в итоге выдала вороново крыло. Девочки говорят, что мне идет, но я делю их слова на два. Скорее всего, они просто не хотят меня обидеть.

Мы были как классическая девичья компашка из сериала, за тем небольшим исключением, что этим летом практически никто из нас не был замужем. А какие могут быть отчаянные домохозяйки без домохозяев. Авенга была единственной из нас, кто жил с реальным официальным мужем. Но она не в счет, ее муж – самое странное, что только может случиться с женщиной. Вернее, с ведьмой. Мне вообще иногда кажется, что он – это миф. Призрак, которого Авенга призывает иногда с того света, чтобы не садиться пьяной за руль.

Я жила с Тимофеем на два дома, уже привыкла к его родителям и даже к бывшей жене, которая все никак не могла собраться и развестись со своим вторым мужем. Недавно он опять отчудил – на вечеринке у каких-то друзей напился так, что отрубился полностью, причем прямо посреди коридора. Прикорнул на ботинках. Все гости разошлись (вернее, расползлись, как тараканы), а этот так и лежал – здоровенный бугай. Пришлось срочно вызывать Тимку – выносить раненого с поля боя. Это надо было видеть! Тимофей шутя, легко поднял пьяного горемыку на руки и понес прочь из вертепа друзей. Он шел, как настоящий герой, а новый муж лежал у него на руках безвольной тряпкой. Тимофей реально сильный, ничего не скажешь. Опыт работы с тяжеленными машинами пошел на пользу.

– Ты его зашила бы, что ли, – бросил Тимофей своей бывшей жене, когда драгоценный груз был доставлен до дому и уложен на раскладушку в кухне, чтобы не отравлять перегаром кислород в комнате.

– Зашью. Обязательно зашью, – причитала бывшая. И совала мне в руки жареные пирожки. Из благодарности. Так что мы, получается, были теперь одной большой и дружной семьей. Немного странной, но какую семью можно назвать полностью нормальной? Нет, вы покажите? Нет, я требую!

– Может, поженимся? – спросил меня Тимофей как-то между делом. Кажется, в этот момент он менял масло моему «старику».

– Можем и пожениться, – ответила я также между делом.

Теперь вот жду, что будет дальше. Пока что формально я свободна, как птица. Анька Сухих подцепила в клубе какого-то качка, он пришел к ним работать новым фитнес-инструктором. Так что из них теперь может получиться вполне здоровая и спортивная семья. Я, правда, этим фитнес-иструкторам как-то не доверяю. Помню я, как намучилась, когда мне подарили купон на месяц бесплатных занятий с тренером. Я чуть не умерла! Он искренне полагал, что я могу всерьез и взаправду подтянуться на какой-то палке. И заставлял меня делать три подхода по сто пятьдесят раз на пресс. Сто пятьдесят раз?! Да я на десятом уже дохну. Я и представить себе не могу, как с таким жить. А какой с ним, должно быть, изматывающий секс.

– Да нормальный с ним секс, – возразила мне Анька. – Можно хоть раз в жизни перепробовать все позы Камасутры. И никто не будет врубать по вечерам цикл фильмов «Вторая мировая война» или «Битва за космос».

– Ну тогда совет вам да любовь! – пожелали мы все.

О Басе я не говорю. Наша старая дева легкого поведения была, как всегда, «в поряде». Ее попросили поучаствовать в съемках утреннего спортивного шоу для детского канала. А там «такие мальчишки» – студенты физкультурного института. Они снимали на камеру зарядку, что Бася моментально включилась в работу. Только там и пропадает. Замуж даже не собирается, держится за свой венец безбрачия как за спасательный круг.

Марлена жила одна. Мы не спрашивали ее ни о чем, ждали, когда она решится и расскажет сама. Стас как в воду канул, поэтому-то я и дернулась так, услышав, что он объявился. Перемены начинаются с малого, а заканчиваются черт-те чем.

– И чего он хочет? Увидеть детей? Не давай ему, он недостоин! – моментально высказалась Бася. Легко ей говорить, обеспечивая только себя.

– Это его, вообще-то, дети, – вступилась Марлена. – В конце концов, он их отец.

– Да уж, папаша. И что он сказал? – аккуратно спросила Бася, которая по-прежнему больше всего на свете любила три вещи: сплетни, мужчин с каким-нибудь именем и ни к чему не обязывающие отношения. И сплетни заслуженно занимали первое место.

– Он… ну, вообще-то он хочет вернуться.

– К тебе? – зачем-то уточнила Авенга.

– Нет, к соседке моей, – фыркнула Караська.

– Ну, ты ему отказала, естественно, – Сухих даже поднялась на локте и подалась вперед.

Эх, Сашка, Сашка. Я видела, что ей нечего ответить. Как и всегда, она явно не отказала ему, но как теперь объясняться с нами – она не знала. Я решила сгладить неловкий момент.

– Может, он мне мои двадцать штук вернет ради такого случая? – спросила я. Неловкий момент, правда, не сгладился, зато у меня появились шансы.

– Понимаете, девочки… Он хочет квартиру брать в ипотеку. У меня же, сами знаете, однушка. Ужас, жить невозможно. Мы же там друг у друга на головах сидим. Разве может молодая семья жить в таких условиях? А он хочет взять трешку. И жить с нами. И готов все забыть, – тараторила она, не давая никому и слова вставить. На самом деле, глядя на нее, я могла бы предположить, что Стас уже вернулся и наверняка уже живет. И если я, к примеру, сегодня вечером зашла бы к ней домой, я бы застала его там в тех же самых трусах, что и полгода назад. Поймали моего Карася, и снова на ту же самую удочку. Но девочки еще не осознали, насколько все уже решено, и бурно высказывались. Было провозглашено, что над Сашкой надо брать шефство, что она сама себе не хозяйка и никаких моральных принципов соблюсти не в силах. Было внесено предложение лишить ее временно права голоса относительно ее же собственной судьбы. Бася даже предлагала эвакуировать ее временно на имеющуюся у ее друзей (естественно!) дачу. До получения соответствующих распоряжений. И только Марлена вдруг тихо сказала:

– И правильно.

– Что? – вытаращились мы все. – Что правильно?

– Не надо разрушать семью, – тихо, но твердо добавила она. – Семья – это самое важное. А Стас вообще-то ни в чем таком не виноват.

– Вот и я говорю! – попыталась влезть Сашка, но была вырублена Авенгой. Та просто прикрыла ей рот ладонью.

– Говори, – сказали мы, и Марлена заговорила. Она рассказала, что с тех пор, как ушел Иван, она часто о нем думает.

– Это нормально. Ты же прожила с ним столько лет, это всегда непросто – разводиться, – поддержала я ее.

– У меня развод через неделю, девочки. Я так устала от этого всего – мне сказали нанять адвоката, советовали арестовать счета в банке, снять и спрятать наличные, пока он этого не сделал.

– Это, кстати, умно. Так и надо сделать, – сказала крепкая чужим умом Бася.

– А он, девочки… Он оставил мне все. Написал мне письмо, признался, что сам виноват во всем и не хочет ни в коем случае испортить мою жизнь. Просил его простить и не держать на него зла. Признал в конце, что был бы счастлив, если бы имел возможность вернуться в прошлое и все исправить.

– Ой, ой, ой! Все они так говорят. Не верь никому, – фыркнула опытная в такого рода вопросах Сухих.

– Он ведь переписал на меня дом, – добавила она. – И все счета. Платит за все. Я… честно, я не знаю, что делать.

– Что делать? – вытаращилась Авенга. – Надо бежать по магазинам.

– Понимаете, девочки, я не уверена, что хочу развода.

– Что? – окончательно поразились мы. – Нет?

– Нет, – она покачала головой и залпом допила свой кофе. – Вот вы мне скажите, а чего стоит любовь, если не уметь прощать. Ведь Иван – хороший мужик на самом деле. И всегда им был.

– Хороший, но гулящий, – напомнила Бася.

– Я знаю. Но ведь… где гарантия, что я когда-нибудь полюблю кого-то другого? Где я найду такого же, но не гулящего? И потом, ведь он может исправиться!

– Только не рассказывай себе этих сказок, Марлена. Не обманывай ты хоть сама себя! – возмутилась Сухих. Все наперебой принялись делиться своим опытом, рассказывать всякие страшные истории о легковерных женах и вероломных мужьях. У всех нашлись десятки таких историй. Марлена слушала и хмурилась, а Авенга сидела молча (опять!) и смотрела в Марленину чашку из-под кофе.

– Так, стоп. Девочки, подождите! – Марлена возмущенно махала руками. – Хватит со мной делиться этим негативом. Я и не говорю, в конце концов, что я вот так его приму и поверю ему. Я знаю – это и есть самая большая проблема, что я ему верить больше не могу. Но это ведь решаемо. Я могу и не верить ему. Все равно же мы можем растить детей, можем ездить по миру, разговаривать о политике. Давайте-ка мы с вами все упростим. Он мне до сих пор нравится, он отец моих детей, он ведет себя очень, очень достойно. И помимо всей этой истории, мне его винить не в чем. И что мешает мне вернуть себе такого хорошего на самом деле мужика? Такого, каких, кстати, не так и много?

– Только то, что это будет несправедливо. Он слишком легко отделается! – возмутилась Сухих. – Такие, как ты, не должны идти на уступки. Ты же идеальная жена.

– Да что ты? – фыркнула Марлена. Но тут в разговор вмешалась Авенга. Солнце в этот момент зашло за облака. Видимо, не хотело слышать то, что скажет эта странная женщина с кофейной чашкой в руках.

– Анька права. Это будет несправедливо, потому что ты для него идеальна. Ты слишком хороша. Он этого не заслуживает. Надо вас уравнять.

– И как это сделать? Может, ей начать пить запоем? – хихикнула Бася.

– Зачем же портить здоровье? – Авенга медленно пожала плечами, продолжая вертеть чашку. – Надо ему изменить.

– Что? – ахнула Марлена и моментально покраснела. Ясное дело, в ее прекрасную голову такие мысли никогда не поступали. Хотя, по мне, мысль была здравая. Девочки молчали, пораженные простотой и красотой замысла. Первой подала голос Караська.

– И что, ты это все увидела в ее чашке? – спросила она, с опаской поглядывая на небо. Кажется, дождь собирался.

– Что? – Авенга растерянно посмотрела сначала на Сашку, потом на чашку. – А, это! Господи, ну что вы во всякую чушь верите. Я и сама ни во что это не верю. Я просто это придумала.

– Да? – недоверчиво кивнула Сашка. – Ну, смотри.

– Я – шарлатанка. Девчонки, вы что?

– Ну, не знаю. Иногда ты все говоришь очень точно, – с сомнением пробормотала себе под нос Бася. Авенга фыркнула.

– Ну и хрен с вами. Лучше скажите, как вам идейка.

– Да бред. Ерунда!

– Полная муть. Марлена никогда не…

– Я согласна! – вдруг бросила Марлена и убежала в дом. Дождь действительно мог полить в любую минуту. А мы – в купальниках. Естественно, мы побежали за ней. Через несколько минут наша посиделка приобрела характер военного совещания.

– Стратегически это ход правильный, – говорила Бася, как самый опытный в развратных делах боец. – Только нужно, чтобы он обязательно все узнал. Чтобы ему мало не показалось.

– Это не так просто подстроить. Тем более, что мы ничего не знаем о том, где он живет и чем занимается.

– Да уж, – добавила Авенга. – Не станешь же ты заниматься сексом прямо под окнами его офиса.

– Под видеокамерой! – хмыкнула Сашка Карасик, но была тут же обожжена нашими осуждающими взглядами. Уж кто-кто, а она не имеет права напоминать о ТОЙ истории. Но Марлена даже и глазом не повела.

– Видеокамера – это хорошая идея. Можно было бы просто дать ему посмотреть и сказать: вот я. Теперь мы квиты. И если ты действительно меня любишь, возвращайся, и давай начнем все заново.

– Задумано неплохо, – одобрили мы. – Только где же все-таки взять подходящего мужика?

– Тимофея твоего нельзя попросить? – поинтересовалась Авенга.

– И как ты это себе представляешь? Тимочка, можно тебя попросить с одной моей подругой переспать? Лучше уж ты своего мужа попроси.

– С моим мужем это может кончиться плохо. Кто-нибудь опять кому-нибудь руку сломает, – покачала головой она. – Нет, никого из знакомых мужиков брать нельзя. А может, у Баси на телевидении одолжить? Там же много всякой красивой швали.

– Знаете, девочки, во всей этой истории меня смущает только одно, – заметила Марлена, поежившись. – Что придется спать с чужим мужиком. Это меня просто приводит в ступор. Вот тут я не уверена, что справлюсь. Это просто ужасно.

– Но необходимо! – заверила Сухих. – Это твой единственный шанс жить с ним и не чувствовать себя оскорбленной. Зная, что ты тоже ему изменила.

– Это да, – пробормотала Бася. – Это да, не спорю. А все-таки, как телевизионный работник, я смею вас заверить, что для того, чтобы изготовить соответствующие видеоматериалы, далеко не всегда нужно на самом деле с кем-то драться, вешаться в петле или…

– Или с кем-то спать! – мы договорили за нее хором. Марлена же улыбнулась и встала, вытянувшись в полный рост.

– Ну что же, – сказала она. – Давайте выпьем. За будущее моей кинокарьеры.

– Чин-чин! – мы рассмеялись и немедленно выпили. А потом уже заставили Авенгу всем нам погадать. Шарлатанка она или нет, а гадала она всегда классно!

Эпилог

Стать звездой может каждый, особенно при определенных жизненных обстоятельствах. Особенно если этого очень хотеть. И все-таки с Марленой были проблемы. Ну не фотогенична она. Как говорит Бася, кого-то камера целует в губы, а кому-то плюет в лицо. Марлена мешала себе сама. Мы все присутствовали при этом. Она сказала, что ни за что не останется в одной квартире с Басей, Роланом и камерой, потому что тогда все это будет уж слишком реально.

Казалось бы, что может быть проще – снять несколько минут видео, в котором красивая женщина страстно стонет в объятиях огромного мужика. Что может быть проще? Как же! Сложнее не придумаешь. У Баси дома мы полтора часа выставляли оборудование: свет, звук, камеру, какие-то зонты из алюминиевой фольги, а Ролан все жаловался, что оборудование хрупкое, что смоделировать «реалити» сложнее всего, лучше бы уж постановочная съемка. А ему, чтобы войти в образ, вообще нужно принять какой-нибудь допинг.

– Не надо тебе совсем входить в образ! – ругалась Бася. – Тебе надо только ИЗОБРАЗИТЬ секс, а не заниматься им на самом деле!

– В этом-то и проблема, – грустил Ролан, смоля сигарету за сигаретой. Марлена была бледна, как смерть, несмотря на загар. Она все норовила остаться в одежде, спрашивала, нельзя ли как-то так снять сцену, без демонстрации комиссарского тела.

– Ты же смелая женщина! У тебя же двое детей! – подбадривали ее мы. – Ну же, ради спасения семьи!

– Ладно, – решилась она.

Но проблемы продолжались с каждой минутой съемки, с каждым сантиметром оголения. Марлена держалась скованно и зажато. Сколько Бася ни объясняла подруге, что на ней останутся телесного цвета трусики, что все будет хорошо и прилично (насколько это вообще возможно в подобных условиях), а если что и будет неприлично, так это только на пользу дела. И что ни одной копии этой съемки не окажется в чужих руках – она сможет сразу забрать флешку с записью, но Марлена не расслаблялась. Мы уже начали склоняться к варианту сделать только фотокадры и их продемонстрировать мужу для примирения.

– Но это же не то! Ты же понимаешь, что он этому не поверит! Он же тебя хорошо знает, он же тебя знает как облупленную, – злилась Анька Сухих. – Ну и чего ты добьешься фотками? А он скажет, что это все фотомонтаж. Нет, он у тебя должен быть потрясен. У него не должно остаться никаких сомнений.

В итоге пришлось внять советам профессионала насчет допинга. Только после двух бутылок портвейна (правда, на всех) дело кое-как пошло. Мы провозились больше четырех часов, периодически возобновляя подачу допинга. И изо всех наших мучений, которые были куда тяжелее, чем самый длинный рабочий день в поликлинике, вышло всего одиннадцать минут видео. Зато каких. Отпадных, натуралистичных и потрясающих. Все мы, даже Ролан, теперь ждали премьеры с большим нетерпением.

– Алло, Марлена? Ну как ты? Как он? Видел? – мы столпились около моей трубки и говорили шепотом, чтобы ее муж Иван нас не услышал, что было, в общем-то, глупо. Если бы он мог нас слышать, Марлена бы тут же бросила трубку.

– Да. Видел. Я, когда смотрела, сама ужасалась. Так правдоподобно! Я теперь – падшая женщина, – счастливым тоном пропела она.

Мы с облегчением выдохнули.

– Значит, он повелся.

– Не то слово! – радостно поделилась подруга. – Сейчас он убежал из дому. Чуть дверь не снес с петель. До этого орал минут двадцать. Называл меня б… Ну, вы поняли.

– Мы поняли. Здорово. Поздравляем! – бурно отреагировали все мы.

– Спасибо большое вам, девочки. За все! И за терпение в особенности, спасибо. А, он еще спрашивал, что я нашла в этом огромном орангутанге. Явно завидовал! – поделилась она. – Сейчас напьется до полусмерти, к гадалке не ходи!

– Гадалок не трогайте, – возмутилась Авенга. – Вечно поминаете нас где ни попадя.

– Может, к тебе приехать? Вдруг он драться полезет? – предложила я.

– Думаешь загородить ее своим телом? – хихикнула Бася. – Уж лучше снова ее загородить телом Ролана.

– Я готов! – вставил Ролан, обнимая Басю чуть ниже талии.

– Да уж, твой Ролан – просто клад, – согласилась Марлена. – Настоящий профи.

– Я такой. Обращайтесь! – довольно пробормотал Ролан. Кажется, ему очень даже нравилось тусоваться с нашей Басей.

– Слушай, Ролан, ты много снимаешься? – спросила я.

– Теперь я вообще-то задумываюсь о карьере в определенной области, – хмыкнул он и выразительно посмотрел на Басю. Та покраснела и фыркнула.

– Вообще-то он оператор, так что нигде, кроме некоторых моих домашних кассет, не снимался.

– Домашних кассет? – хмыкнула я. – А, понятно. Там все по-настоящему, я так понимаю!

– Главное, что этого Ролана нет шансов увидеть по телевизору. А то представьте, – развела руками Сашка. – После всего этого Иван вдруг узрит Ролана в какой-нибудь дурацкой сцене аналогичного содержания, в сериале, к примеру «Раба страстной любви».

– Да уж, тут бы все и вскрылось. А хорошо, что мы не стали делать профессиональный монтаж, – порадовалась я. – Тоже было бы сразу все ясно. А так – кучи хаотических сексуальных сцен.

– Заметьте, сцен с диким необузданным сексом, страстным и безудержным, – гордо добавил он. Все-таки он какой-то маньяк с бородой. Синяя Борода.

– Мы не стали делать профессиональный монтаж, потому что, откровенно говоря, из Марлены никогда не получится порнозвезды. Столько пленки запороть! Попробуй убеди хоть кого-нибудь в том, что эта дрожащая от страха женщина, прикрывающаяся во всех местах руками, как девственница, реально занимается любовью, – возмутилась Бася. – Столько дублей, столько брака по звуку. А эти крики «не вздумай меня лапать!». Интересно, как должен был еще действовать Ролан? Держаться за перила?

– Эй, алло! Вы не забыли, что я вообще-то все слышу. И хочу вам всем сказать – вы просто придираетесь. В итоге-то все получилось просто отлично! Я даже сама, когда пересматривала, ловила себя на чувстве, что, судя по записи, у меня с ним все очень даже было. Ой, девочки, кажется, он возвращается!

– Да? – испугались мы. Откуда-то издалека раздались дикие крики. Так, значит, Ваня бушует. Это хорошо. Только так, и никак иначе.

Получается, все вернулось на круги своя. Все мужья по местам, мой Тимка неодобрительно косится на Ролана и раскладывает по тарелкам жареную картошку. Элька таскает Каштана за хвост. А вчера мы, кстати, подали заявление в загс. Так, мимо проходили и подумали: отчего бы не зайти. И зашли. Так что, получается, скоро я выйду замуж впервые в жизни. Тимофей успел уже пригласить на свадьбу Пашку. Его проклятие – он моментально начинает дружить со всеми, с кем пересекается больше чем на пять минут. Я только предупредила его, чтобы не одалживал Пашке денег – я их не стану помогать выбивать обратно. На что он ехидно заметил, что для начала я бы лучше разобралась со своей школьной подругой и ее двадцаткой. Но я ответила, что с Карасем я разобраться не смогу никак. Во-первых, это будет не по-дружески, а всем известно, что женская дружба – самая сильная. Во-вторых, Карась сейчас вся в долгах как в шелках – они с мужем все-таки решились взять ипотеку. И теперь они действительно связаны неразрывными узами кредита на всю жизнь. Любовь еще может умереть или исчезнуть. А созаемщики вместе навсегда.

А недавно мне приснился сон: как будто я иду по нашей улице, и так все вокруг красиво. И солнышко светит, и птички поют. В общем, идиллия. Даже машины мимо ездят какие-то нереально чистые и ярких цветов. Не черные или серебристые, как большинство наших автомобилей, а красные, желтые, ярко-зеленые, как яблоки Гренни. И я тоже яркая, в длинном шелковом платье в горошек – оранжевом. И вдруг оборачиваюсь и вижу, как мимо меня летит огромный грузовик. И он вдруг окатывает меня целым столбом жидкой грязи. Не водой из лужи даже, как это иногда бывает на самом деле, а именно целым фонтаном жидкой грязи. И я стою такая грязная вся, даже лицо и руки. Платье все тоже перемазанное, и так обидно, что хочется плакать. Даже во рту эта вот грязь. И тут я просыпаюсь, рядом Тимка, положил руку мне на плечо – и все хорошо. Ну, я сразу звонить Авенге. Потому что я знаю, она профессионал. Пусть она хоть десять раз убеждает всех в обратном, но я знаю, что она скажет правду. Она точно скажет, что может значить сон.

– Вся в грязи? А, это к деньгам. Много грязи? Значит, к большим деньгам! – пробормотала она сонно и отключилась.

Видите?! Я же говорю, что она – профессионал. И как же ей можно после этого не верить! Нет, я ничего не могу сказать. До конца я в эти дела не верю. Всякие гороскопы там, гадания, звезды… Особенно по телевизору, постоянно какие-то глупости городят. Но Авенге я верю. К деньгам – значит, к деньгам. Так тому и быть! Хотя, казалось бы, откуда у меня взяться деньгам. Тем более большим деньгам? В моей-то поликлинике, с моей-то зарплатой?! И все-таки ее предсказание опять (в который уже раз) сбылось. Я пришла вечером домой, там сидел Тимка, чего-то развинчивал в моем старом магнитофоне, а рядом с ним стоял открытый на каком-то сайте ноутбук.

– Привет! – сказала я.

– Привет. Помоги мне. Я тут не могу выбрать кое-что без тебя, – кивнул он без тени беспокойства на лице.

– Да, а что такое? – я склонилась к ноутбуку, а там… А там – ОН! Тот самый, о котором я столько лет мечтала, причем мечтала просто так, безо всякой надежды, потому что где ОН, а где я. Он – во Франции, а я тут, в Москве ковыряюсь.

– Это то, чего ты хотела? – уточнил Тимка как ни в чем не бывало. И бровью не повел, мерзавец! – Или ты хотела в штатовский Диснейленд?

– Что? Что ты такое говоришь? Зачем это… ты меня не заманивай! Я об этом всю жизнь мечтала! – крикнула я, а глаза мои становились все шире и шире. – Это шутка такая, да? Издеваешься?

– Это будет наше свадебное путешествие, – сказал он. – Уверена, что Франция подойдет?

– Тимка! – завизжала я, а он только усмехнулся и продолжил чего-то там выкручивать в магнитофоне, стойко перенося мои крики, поцелуи и прочие физические упражнения. Вот и не верь после этого! Просто «невозможное возможно»! Теперь я это знаю точно! ДА!

Content

Татьяна Введенская
Плохие девочки

Глава 1, где нас всех будоражит пренеприятное известие

Глава 2, в которой мы застываем в немой сцене

Глава 3, в которой я играю несвойственную мне роль

Глава 4, в которой Новый год наступает на нас

Глава 5, в которой мы решаем поистине шекспировский вопрос

Глава 6, где мы посылаем проклятия на оба этих дома

Глава 7, в которой не удалось обойтись без жертв

Глава 8, где поссорились Станислав Владиславович и Иван Никифорович

Глава 9, в которой кое-что просто не укладывается в моей голове

Глава 10, о добре и зле и немного о быстродействующих дрожжах

Глава 11, где нам явно недостает золота

Глава 12, в которой со мной случается роковая оплошность

Глава 14, которая должна была быть тринадцатой, но это – плохая примета

Глава 15, напоминающая встречу на Эльбе

Глава 16, в которой все меняется. И все течет

Глава 17, доказывающая, что есть еще порох в пороховницах

Глава 18, насквозь криминальная и террористическая

Глава 19, в которой мы ищем мужчину

Эпилог