Георгий Осипов

«Конец января в Карфагене»

Сборник рассказов

ThankYou.ru: Георгий Осипов «Конец января в Карфагене» Сборник рассказов

Спасибо, что вы выбрали сайт ThankYou.ru для загрузки лицензионного контента. Спасибо, что вы используете наш способ поддержки людей, которые вас вдохновляют. Не забывайте: чем чаще вы нажимаете кнопку «Спасибо», тем больше прекрасных произведений появляется на свет!

Время и место Георгия Осипова

«… глянь-ка, шо «они» сделали с нашей песней, Папа!»

(А.)

Пускай вдумчивый читатель наберётся терпения и не почувствует себя обманутым, открыв сборник рассказов Георгия Осипова с этим, «до смеху», неожиданно пророческим названием. Здесь как раз и идёт речь о личной (а в то же время — и трансперсональной) мифологии автора, — с одной стороны; и об исчезновении целого пласта прошлого, породившего эту мифологию — с другой.

Мы не обнаружили среди массы неэмигрантской литературы художественно-мемуарного плана об эпохе 70-х — 90-х годов ни одного мало-мальски внятного и столь же яркого текста, повествующего об «out of Moscow» андеграунде периферии, об «экологической нише» обособленных кругов молодёжи, находящихся под мощным влиянием западной рок-культуры с её музыкой, кинематографом и литературой outside’а, а также полулегальной культуры одиночек-певцов, таких, как А.Северный и многих других. Поэтому естественно было бы вообразить Георгия Осипова человеком, который, не утруждая себя пересечением пунктира госграницы, счёл нужным «выпасть из обращения», став внутренним эмигрантом…

Такое впечатление, что только он нашёл «время и место» и позаботился о том, чтобы адекватно описать причудливый мир, уникальную герметическую «twilight zone» погрузившегося в оцепенение упадка родного города автора, бывшего не так давно индустриальным центром Юга СССР. При этом Георгий сумел избежать избыточной драматизации, не усугубляя и без того угрюмый фон повествования модной кладбищенской тематикой, не впадая в нравоучительность и в метафизические построения «новой философской парадигмы» или «модели Вселенной».

В этой серии рассказов он продолжил некоторые из сюжетных линий, начатых в предыдущем сборнике «Товар для Ротшильда», однако, наряду с несколькими героями оттуда, появляются и новые персонажи, и непредвиденные коллизии… Особая пристальность внимания, блестящая память и отточенное мастерство стилиста позволили автору преодолеть некоторую сюжетную невнятицу и стремление к «всеохватности» в прежних своих публикациях. Взгляд, направленный на «нечто», оказавшееся в круге света, стал более локальным. Мы уверены, что читатель сам расставит необходимые акценты, ведь ему придётся стать интерактивным дирижёром музыкальной партии, каковой представляет себя практически каждая новелла сборника…

Здесь всё наполнено музыкой, она буквально «сочится» из пустынных дворов и проулков, где герои повествования осуществляют сложнейшие комбинации по обмениванию и перезаписи дефицитных альбомов любимых исполнителей. Прослушивание с превеликим трудом переписанных бобин на магнитофонах с роскошными названиями становится инициатическим ритуалом и ошеломляющим по своей яркости приобщением к идеальной звуковой гармонии, на дальних подступах к которой, собственно, и прекратило своё существование rock-movement. Певцы и участники музыкальных ансамблей на глазах превращаются в сакральные фигуры могущественных гигантов, подхватывающих внимательного наблюдателя и уносящих его прочь под звуки мелодий, которые стали единственной осязаемой реальностью в призрачном мире Совка…

Взгляните, какой магической силой прирастают такие имена, как T.Rex, Grand Funk Rail Road, Slade, Jimi Hendrix, Black Sabbath, а также многие, многие другие! Посмотрите только, сколь пронзительно яркой кометой проскальзывают эти невероятные демоны через серую сферу внутри «почти» герметично закупоренной реторты подцензурного «советского несбывшегося»! Этот поразительный эффект внезапной освещённости, с точечной меткостью снайпера применяемый автором, выхватывает из серого студня провинциальных буден скрупулёзно подобранный (подобно картине Айвэна Олбрайта «Старая комната») набор мельчайших деталей, вполне достаточных для любого человека с неискажённой памятью, чтобы мгновенно перенести его воображение в самую сердцевину исчезнувшего пласта советского прошлого.

Не нами сказано: «… возможно, удастся сохранить для потомков музыкальные шедевры, созданные… в былые времена и сегодня, но откуда они узнают, как звучали при их сочинении звуки города, доносившиеся из окна, как шелестела газета…, как звенели шаги соседа во дворе или на лестничной клетке…» (Hanns Eisler). Что ж, можно с уверенностью сказать: автор преуспел в предельно аутентичной передаче «аромата эпохи». В этом ему помогают блистательно выписанные персонажи, переходящие из рассказа в рассказ: Азизян, Сермяга, Самойлов, Масочник и многие другие. Нам посчастливилось лично знать Масочника, он же — «Импульс»… Будет справедливо сказать, что Г.Осипов сумел распознать в этом незаурядном человеке то, что годами проскальзывало мимо взгляда. А вот и Азизян, трикстер и jocker, с несмелой, но, в то же время, сардонически-глумливой улыбкой актёра Петера Лорре и мимикой «чёрта из коробочки», выскакивающий из пёстрой колоды действующих лиц как раз в тот момент, когда сюжетная коллизия окончательно запутывается. Его выверенные реплики словно катализируют замедлившиеся было процессы, и на стенках «террариума» расцветают неслыханные кристаллы…

Наконец, излюбленный герой автора — Сермяга, личность воистину демонического масштаба, одарённый всеми мыслимыми достоинствами самородок, self made man, возникший, впрочем, как неведомый гомункул, в התנור, алхимической реторте повседневного советского инобытия… Этот живейший эталон дендизма, свободного от любой географической или исторической обусловленности, на протяжении, как минимум, десятилетия, взирает ошарашенным взором на пошлейшую бездарность столицы Империи и на снобизм её «культуртрегеров», в ужасе выделяя из себя живительную испарину блестящих коннотаций, афоризмов и, понятное дело, многозначительных недомолвок, призванных окончательно и навсегда приклеить блуждающее внимание читателя к шероховатой фактуре повествования. Он, однако же, не опускается до осязаемого и, потому, сомнительного результата в виде создания «дискурсов» или «парадигм», его стихия — беспокойное присутствие собственной харизматичной фигуры в самой дальней точке повествования, там, где сходятся все мыслимые параллели, и где он, в конце концов, растворится, “in the thin air”…

В некоторых новеллах перед читателем предстаёт и сам автор, скрываясь под псевдонимами, как, к примеру, Спекулянт, или, отчасти, Самойлов. Порой он превращается в подростка, прячущего под одеялом постыдные, с точки зрения взрослых, тайны. «Нас вбросили в эту жизнь, не испросив на то нашего согласия»… Заместив своё истинное «Я» взятым «напрокат», можно позволить себе чуть подраспустить узлы не нами «сотканного» мира. На отталкивающую реальность, слепленную согласно конвенциям старшего поколения, можно взирать не только с томной меланхолией уайетовского мальчика с обложки перевода Сэлинджера, но и с трезвой проницательностью человека, сызмальства осознавшего «богооставленность» той жизни, что обретена в качестве драгоценного наследства.

Не зря искусствоведы и комментаторы разного толка одинаково сходятся в общем мнении: Георгию удалось создать магический мир, сродни мирам Гоголя, Лавкрафта, Фолкнера, Хоторна и Мелвилла, где поэтическая метафора, выраженная в блистательной прозе, служила путеводным маяком для внимательного читателя, обладающего необыденным сознанием, а заурядная интрига пышно расцветала нездешними побегами. Загадочный «Дом о семи фронтонах», сочащееся туманом русло Мискатоника, провонявшие рыбой таверны Нантакета, наполовину вросшая в землю плетёная мебель близ ветхого особняка в Йокнапатофе, знававшая лучшие времена; «почвенническая» фактура ушедшей навсегда вселенной Шервуда Андерсона, а, главное, разумеется, живой для каждого грамотного человека, знающего русский язык, — «клубящийся фон» Сорочинцев и Миргорода, — этот список образов вполне можно продолжить зарисовками острова Хортицы и «гиблаёв» Запорожья, мгновенными «флэш-бэками» подмосковных Люберец и Выхино, выписанными изящно и лаконично.

Мы видим, что клуб поклонников прозы Георгия принимает всех, без различия на «эллина и иудея», и с удовольствием замечаем, как активно пополняются ряды неофитов из числа политически ангажированных адептов новейших течений в области метафизической политологии, декоративной геополитики, демаркации новых границ, масоноведения, пан-сионизма и крайне правого радикализма. В самом деле — прочтя лишь некоторые из рассказов, и даже закрыв книгу на половине, любой вынесет оттуда щедрые дары переживаний, способные удовлетворить самого взыскательного любителя словесности.

Здесь есть всё: атавистический страх перед призрачным, потаённым могуществом и сплочённостью одной из «нетитульных» наций и, одновременно, глубокое презрение к неспособности автохтонов адекватно проявить себя; глубочайший сарказм по отношению к тем, кто, покинув «черту оседлости», так и не смог преодолеть её границы внутри; не вызывающе афишируемое, но, тем не менее, явное, преклонение перед лучшими образцами западного мэйнстрима 40–60 годов в любой точке соприкосновения, будь то музыка, литература или кинематограф; упоённое вникание в некоторые из особенных шедевров советской эпохи, абсолютно освобождённое от назойливых реминисценций ангажированных критиков, принадлежащих той или иной волне «оттепели» или «зажима»; пристальный взгляд натуралиста, прикованный к реалиям Восточной Европы, откуда он вытаскивает редчайшие экземпляры воплощённой гениальности…

Мы надеемся, что впечатлительную публику не испугают внезапные и всепоглощающие приступы авторской мизантропии и «человеконенавистничества», ведь подчас, втайне, автор испытывает глубочайший респект именно к тому, против чего направлены его гневные инвективы, поскольку трудно найти иной способ сокрыть свои преференции и отгородиться от толп идолопоклонников и ханжей. Разоблачительный пафос иных комментаторов, усматривающих в гневных дефинициях Осипова проявления расизма и острой зависти, в большинстве случаев неуместен: им не приходит в голову, что «шум и ярость» автора имеют общее происхождение с истоками одноимённого эпоса уже упомянутого выше классика заокеанской литературы…

С другой стороны, нелепы поползновения иных политических активистов превратить харизму совокупных воззрений Георгия в программные постулаты, как непосредственное руководство к действию, но этот анализ уже выходит за рамки настоящей статьи… Что же касается «сакральной» топографии Запорожья, то несколько упоминаний о знаменитом «балконе, с которого выступал сам Адольф…» не должны приводить в неистовый раж охранителей всякого толка — ведь детские игры «в фашистов» и партизан теперь кажутся лёгкой прогулкой по сравнению с беспределом жестоких компьютерных игрищ и битв, ныне заполонивших виртуальное пространство.

Впрочем, в тех рассказах, действие которых захватывает уже 90-е годы, автор, всё же, явно злоупотребляет позой «лишнего человека», отодвинутого на задний план человеческой пеной, фонтанирующей под «ветрами перемен»… Здесь можно во многом его упрекнуть, но мы не станем этого делать: ведь наша задача — не разрушающий сущность анализ и не сенсационное разоблачение… Нам интереснее целостное понимание личности, вброшенной в вихрь тектонических сдвигов истории. Тогда покажется более естественной «ретро-мания», пронизывающая эту прозу, как бы, внезапно, проснувшаяся ностальгия по затонувшему советскому «Титанику», когда всё становится вывернутым наизнанку: постылое и угрюмое прошлое превращается в навсегда утраченный paradise…

Как бы читатель ни сопереживал пассеистскому трансу автора и «изменённому» состоянию сознания, диктующему непередаваемый аромат этих текстов, каким бы самозабвенным, захлёбывающимся бормотанием ни казался ему порой нарратив действующих лиц, подслушанный через невесть какую машину времени, — от него не ускользнут краткие, мгновенные проблески освежающей и метафоричной самоиронии. В какой-то момент писатель уже готов подвергнуть сомнению аристократическую безапелляционность своих дефиниций и хозяйским окриком приструнить героев; он, словно, приглашает особо отчаянных переубедить его, сверкая в их сторону завлекающей ухмылкой, подобной оскалу Винсента Прайса. Так, в апогее погребального ритуала, профессиональный плакальщик, сотрясаясь от неудержимых, вполне искренних, рыданий, и заслонив лицо руками, внезапно бросает сквозь пальцы холодный, оценивающий взгляд, фиксируя важнейшие нюансы происходящего напротив, а главное, достаточно ли спиртного способно вместить поминальное застолье…

Мы высоко ценим подобную утончённость — она доказывает, что, казалось бы, произвольно притянутые определения «дендизм», «обособленность», — как нельзя лучше отражают суть авторского подхода к теме, а злопыхателям и лицемерам пожелаем и дальше копошиться с «провинциализмом» и «закомплексованностью».

Практически, во всех рассказах сборника слышны отголоски собственных конспирологических расследований Георгия, его попытки нащупать невидимый скелет реальности, силовые линии нитей, дёргающих персонажей, как марионеток, и центр, откуда они исходят. Его герои бестолково суетятся на внешней поверхности огромной сферы непознанного, но некоторые из них трезво сознают, что истоки истинного понимания сути вещей лежат вне пределов обыденного. Обострённое чутьё некоего измерения, назовём его «чреватостью», «асимметрией мира», становится главной мотивацией их поступков.

Те, кто внимательно следит за остальными публикациями автора, хорошо знакомы с одной из основных его идей, когда речь идёт, например, о генезисе течений в музыке и кино. Чересчур громкий успех того или иного артиста, либо музыканта, — становится подозрителен, здесь можно усмотреть глубоко запрятанную интригу: могущественные силы задвигают в непроницаемую тень безвестности подлинные таланты. Нам не придёт в голову здесь анализировать психологические корни такой тенденции восприятия, важно другое — и герои повествования, и читатель, в равной степени становятся обогащены знанием о массе забытых, но, и в самом деле, гениальных имён актёров, режиссёров и музыкантов, в какой точке пространства или времени они бы ни находились…

Здесь, как ни странно, автор становится просветителем и, простите за банальность, миссионером. Из-под его пера мерно струится затейливая фактура прошлой жизни, от которой у нас защемит сердце, а на глаза — навернутся слёзы… Миссия заключается в специфической фокусировке взгляда: эта «просветлённая», промытая особой слезой, оптика соберёт из разрозненных осколков не столько vision, сколько sound, со страниц сборника польётся мерный басовый ритм, «улучшенная» народными умельцами акустика советских колонок вполне выдержит его без резонансных искажений; треск радио-глушилок смущённо стихнет точно перед исполнением песни «Soul of my suit» (а ведь надо успеть ещё позвонить другу и предупредить его!), дрожащие пальцы, всё ещё «пахнущие ладаном» ветреной подруги, попытаются заправить в пустую бобину шныряющий хвостик магнитофонной ленты…

Мы завидуем читателю, впервые открывающему этот сборник. Обнажая ланцетом интуиции суть иносказаний, недомолвок и завуалированных намёков, пробираясь без страховочного троса по сюжетным лабиринтам, угадывая под масками и личинами героев щемящую подлинность реальных персонажей и без смущения стряхивая жемчуг выступивших слёз, снимая оболочку за оболочкой поверхностные слои множества смыслов вплоть до их самых сокровенных покровов, он наверняка сумеет обнаружить в сердцевине отнюдь не скелет, кишащий скорпионами и сколопендрами, не колодец, не маятник, а трепещущий, хрупкий организм, имя которому уже дано, и это — «бабочка поэтиного сердца» (с), а то, что на её пушистом загривке порой мы видим мёртвую голову, — что же, разве кто-то обещал, что может быть иначе?

Максим Викторов, 2011 год, Внутренняя Хортица, полночь.

Сборник рассказов

НАДГРОБИЕ

Почему-то я ни разу не видел, чтобы кто-то выходил на этот балкон. Выпуклый, с затейливой оградой, он по виду еще старше двухэтажного здания, чей зеленый, в грязных ссадинах фасад дырявит допотопная арка, слишком узкая, чтобы сквозь нее мог проехать современный грузовик.

А напротив, между сквериком и угловым магазином, давно пропал аптечный киоск. В нем, прямо за стеклом, как сигареты, продавались противозачаточные средства по цене телефонного звонка, и еще какие-то таблетки, якобы моча от них становилась фиолетовой, или совсем черной.

— Ты не вспомнил, как они назывались, те таблетки?

— Не. Не помню. А шо, были такие таблетки?

— Что ты! Мода сезона! Все с ума посходили. Сожрут упаковку, и потом бегают на перемене смотреть, какой цвет у мочи. Даже учителя специально уговаривали этого не делать.

— Какой цвет? Какой счет… чорна выграе, червона програе.

— Секи, какой-то человек идет сюда. Этот точно должен проливать черную мочу. Я его где-то видел.

— Блядь, это — Шиш. Вовин брат. Встреча определенно нежелательная.

Мы восседали на перилах «Овощного». Спокойные, неновые. Постаревшие — это я сообразил, не узнав Шиша (маленького, похожего на обезьянку клавишника) в долговязом дядьке-дистрофике, с торчащими из «шведки» шарнирными руками. Он начинал барабанщиком еще в школе. Когда Навоз только осваивал гитару. И в пьяном виде однажды забрел в какой-то овраг… Впрочем, гости были только рады, что ансамбль больше не играет.

Собственно, ветра не было, потому-то Шиш и не шатался. Застывшие в горячем воздухе щупальца растений делали улицу похожей на гигантский подоконник с нами в роли букашек, несдуваемых ветром.

Шиш меня не признал и поздоровался не со мной, а только с Витей Отшельником. Спросив, не уходит ли тот прямо сейчас, проник в магазин, вышел оттуда с бокалом пива. Я отметил, что брови у него заостренные, как у рыси. С такою «шведкой» (мне это не в первый раз померещилось) у Шиша должен быть и мундштук.

Они сразу завели разговор о покойниках. Всплыл, естественно, и Навоз, так нелепо и так неожиданно сбитый машиной, и умерший в больнице года три назад.

— Через месяц Санина годовщина, — степенно вымолвил Шиш. — Я думаю, можно договориться с Мойшей, мы же все влезем в его «газель»?

— Та поместимся, — вежливо, без энтузиазма кивнул Отшельник.

— Съездили бы на кладбище, Саню бы помянули. Там уже памятник стоит.

— Я, кстати, его так и не видел, — снова кивнул Отшельник.

— Ты в курсе, что Сане поставили памятник? — спросил он у меня. — Скрещенные барабанные палочки…

— Хотя, я считаю, лучше бы он смотрелся с гитарой, — вставил Шиш.

— Тем более это его первая любовь, — поддержал Отшельник. — А ветерок бы не помешал. С дождичком, а?

— У кого часы есть? — спросил я, приняв наиболее логичное решение. — Что там у них с перерывом?

Я слез с перил и повернулся лицом к витрине. Обнаружив у себя за ухом сигарету, вынул ее оттуда и чиркнул спичкой. Вспышка отразилась в стекле.

«Блядь, как будто на балконе», — мысленно выругался я.

Из темного полузеркала смотрели трое. Один, похожий на лейтенанта Коломбо, только повыше ростом — это я. Второй — вылитый Плятт — это Виктор. А третий — Шиш… Зачем же я закурил, если мы собирались зайти в магазин?

И в самом деле, улица казалась балконом или коридором, где, выламываясь, разгуливают модели людей-папирос, людей-коробков. Мне захотелось что-то им объяснить, восстановить в памяти и рассказать, так, чтобы им стало тоже понятно, хотя бы частично, все то, что с нами происходит. Однако вместо этого я предложил:

— Тогда давайте помянем Сашкá, да и всех остальных, кого здесь уже не встретишь. Спокойно! Я угощаю.

Мы проглотили три «перцовки». Поминки стоили недорого. Отшельник тяготился обществом Шиша. Они живут рядом, почти соседи. Могли друг другу насолить…

От выпитого хуже не стало. Лично мне спешить было некуда. Воскресный полдень только начинался, а темнеет в июне с ума сойти как поздно. Правда, Виктор упоминал, что ему нужно появиться у начальника, что-то насчет командировок.

Шиш достал пачку сигарет. Судя по фасону «шведки», они могли пролежать у него в кармане лет семь, а перед этим столько же — в кладовке, и еще раньше, на складе — лет восемь. В общем, сигареты оказались тех же времен, что и туфли на пряжках, вернее — пряжки на туфлях, и задолго до опрокинутой рюмки (мы не чокались), просовывая оба глаза в прямоугольную дверь Ложи Дагона, я услышал над головой удар гонга, словно об стену ударила тугая, пенистая волна, в точности как в Get It On. Обычно с этой песни начинается мой «тихий час», если я рано начал.

Шиш извлек пачку сигарет:

— «Шипка», «Шипка», ты моя ошибка…

Я подкурил. На улице все было по-прежнему: невидимые предметы на своих местах, видимые там, куда их оттеснила раскаленная пустота. О музыке из окон не могло быть и речи.

Поди разберись, откуда в такой тонкой (почти папиросная бумага) «шведке» у Шиша такие старые сигареты? Может быть, где-то и по сей день работает киоск, где ими торгуют?

Избавившись от Шиша, мы купили еще одну чекушку и две охотничьих сосиски. От жары они были сочные, разогревать не надо. Мы спустились во двор, где прохлада поселилась в тени подъезда, с тех пор как оттуда вынесли Свету Кауфман, святого человека. Не просто прохлада, но даже сырость камней с водорослями и узором листвы, играющим на песчаном дне, будто сквозь морскую воду…

С детства влекла меня сердца тревога в область холодную влажного бога.

Спустились во дворик под высокой кирпичной стеной. Уселись на ушедший во влажную тенистую землю фрагмент кирпичной ограды. Выпили.

Бедняга Навоз. Как он завидовал герою фильма «О, счастливчик!», когда того случайно сбивает машина с музыкантами. Чувиха угощает виски, лезет целоваться — жизнь сразу становится неузнаваемо интересной. Он так и говорил задумчиво: «Путешествовать… попадать в разные приключения…»

А микроавотбус у тех англичан был типа «ГАЗели», можно сказать — «маршрутное такси». В наше время это уже несолидно. Зато сшибла Навоза машина подороже, попрестижнее. И после этого он уже ни в какие приключения не попадал. Наш бедный Сашко Навоз. Так говорить нельзя, но мы имеем право. Неужели «газель» и впрямь довезла бы нас к тому памятнику?

— В принципе, думаю, да, — подтвердил Отшельник. — Главное, пока время позволяет, все скорректировать. Я вот о чем думаю — стоит ли идти к шефу с таким выхлопом?

— Ты прав. Не стоит.

— Так шо? Может, давай еще возьмем?

Я рассматривал медного цвета кирпичи и замшелое подножье стены, заслонявшей от нас больничный двор. Ну да. Вон там было отверстие, куда Флиппер направил струю, и не прошло пятнадцати секунд, как по ту сторону будто из склепа донесся обиженный голос старика-ребенка:

«Зачем вы писаете?!»

Возможно, их было там двое? Один успел постареть, другой — умереть.

— Кто это? — спросил я с притворным испугом.

Стена надежно отделяла нас от подмоченного Флиппером двухголового плаксы (две головы на одном туловище увидел я в тот миг).

— Влюбленные, — невозмутимо ответил Флиппер.

— Зачем вы писаете… — повторил Виктор с усмешкой, выслушав мою историю, и докончил: — фиолетовой мочой?

Мы разбрелись по домам. Я взошел к себе на второй этаж, автоматически принял душ, с замиранием сердца отгоняя мысль о чем-то важном и неслучившемся, свалился и заснул под Rain Song.

* * *

Я проснулся в полшестого… Нет, я не провел во сне целых три недели. Просто в день моего возвращения стояла та же самая, что и в день отъезда жара — оглушающая и беспробудная. И вообще — за последние месяцы мы получили тройную неразбавленную дозу июльского зноя, капитально переплавившего нам мозги.

Поезд опоздал. И от усталости я буквально рухнул и отключился, уже ни на что не рассчитывая, в смысле понижения температуры. Прикинув, что делать мне нечего, я направился к пивной, и по пути снова встретил Отшельника. Там поблизости канцелярия его шефа, того самого, что не одобряет людей «с выхлопом». Когда начало темнеть, мы снова спустились в тот дворик-лагуну, что граничит с нашей районной, некогда «еврейской» больницей. Вдоль забора, восстающего из сырой земли по типу субмарины, были расставлены объемистые банки из-под офисного (на всех) кофе. Жильцы знают, что здесь будут выпивать, так пускай хоть окурки складывают куда следует, если совесть есть.

«От чего же ты переменилась?..» — пытался сочинять песни с такими словами покойный Навоз.

Переменилось действительно многое. Раньше в такой банке держали бы драгоценности, теперь — окурки. Даже подмечать такие вещи уже немодно и является признаком отсталости и усталости. Мы закусили по традиции — охотничьими.

— Ну, я так понял, что поездка на кладбище не состоялась.

— Абсолютно… Ну шо? Я тоже подумал — уйдет целый день. А лишать человека заработка тоже как-то нехорошо… «Газель» его. Ну, отвезет он нас туда, и шо дальше, будет смотреть, как другие бухают, а ему-то нельзя…

Похожая идея посещает нас регулярно весной, и в связи с Дядей Калангой. Поймать тачку и прокатится к нему в Мiцне. Но… сходить на водохранилище, и пожарить на костре сардельки — все это будет очень романтично только до тех пор, пока Дядя Каланга не ожесточится водкой, которую мы будем обязаны ему привезти.

— Последний раз он конкретно спрашивал, где у меня топор, прикинь. И я видел, глаз не мог отвести, какой палец у него торчит из черного носка.

— Я знаю. Возникает эффект, будто он растет у тебя на глазах.

— Из пункта А в пункт Б.

— А в пункте Б навстречу пальцу Дяди Каланги уже лезет такой же палец нашего озлобленного композитора. Помнишь, это при тебе было, как он сморозил прямо в лицо Навозу: «Не, Навоз, ты не прав!» (хватило же наглости у безумца, так оговорившись, все-таки закончить фразу).

Тогда эти бочки пивные не убирали, а использовали в роли приманки. По будням над районом кружил вертолет, отслеживая тех, кто пьет пиво в рабочее время. То есть это они сами себе понапридумывали, что за ними следят. При Андропове редкая мандавоха не ощущала себя трошечки Сахаровым.

— Бочку с пивом установили рядом с офицерской столовой.

— Знаешь, где это?

— Ну.

— А он шо сейчас делает?

— Кто?

— Ну, композитор наш. Покрас.

— Покрас — одинокий и одичавший бухарь-солист (то есть я не уверен, что у него есть какая-нибудь «Аллочка»). Любит «сапоги мужские зимние». Разгуливает в них до сих пор, как ходил по мокрому снегу «на вызовá»; уже и зимы-то здесь как таковой не бывает, а он — ходит. Видать только молнии меняет — с сапожником ругается, торгуется. Скрепку вместо рычажка даже бабы носили.

«Нам счастье досталось не с миру… по скрепке — и Дяде Каланге, и мастеру Пепке».

— И у обоих из черного носка выглядывает перст судьбы… Опа! Кто-то аккуратно отодвинул занавесочку, и посмотрел на нас — типа, что мы тут делаем?

В окнах загорался свет, но таких окон было немного. Раскаленный воздух и не думал остывать, поэтому в голове не укладывалось происхождение этой темноты, окутавшей стальные двери подъездов и закоулки чьих-то гаражей у нас за спиной.

Воскресное безмолвие. Я научился его узнавать. Оно дает о себе знать и по будням — прерывистыми и короткими чарами полузабытья, похожего на сон в транспорте. А по выходным наваливается всею своей маской, уводя под наркоз целые кварталы и переулки. Воскресное безмолвие… Теперь оно уже не ошеломляет, как в апреле. По-иному оцениваешь габариты и расстояния от предмета к предмету. Опа! Вещи наконец-то заняли положенные им места.

Меньше песен — меньше пьешь. Беззвучным днем (если он к тому же вдвое длиннее обычного) сколько ни выпивай — основательно не напьешься. Только будешь повторять (после каждой попытки «окосения») цитату Азизяна, как хунвейбин своего Мао Цзе Дуна: «Мораль сей басни такова — бухай, но не до конца».

Полдень без музыки. Меньше песен — меньше и танцев. Чокаться тоже можно не так часто. Теперь она — полуденная эта немота — уже не озадачивает как отсутствие электричества. Ну как пережить такое воскресенье? Даже Стоунз-покойник привередничал-волновался: «Зачем мы к нему пойдем? Там же мага нет? Будем сидеть, как в гробу».

Стоунз, Стоунз… в гробу может сидеть только ни с чем не сравнимое здесь у нас, на поверхности. Нам, простым смертным, положено сидеть не в гробу, а дома, соображая: вот если я выйду, смогу ли я пройти мимо «наливайки», или ветер повалит меня и покатит как штучную папиросу? Нет ответа. В ответ — ни звука. Их легче вообразить, чем расслышать. Не громкость, а расстояние лезет в голову. Сермяга сказал бы: «Тишь да гладь, блядь-нахуй-блядь!»

«Баста иль дольче блюз э ла канцоне».

Баста так баста. И я отправился туда, где «нет воспоминаний, прикованных к ничтожеству могил». Где собираются те, кого не одолевает адская жара, и не беспокоит близость распахнутой заслонки и участь Сергея Лазо, сожженного, между прочим, японцами. Штатники и здесь отомстили за нашего молдаванина, поджарив Хиросиму с Нагасаки. Попробуй объясни это кому-нибудь!

Я пошел туда, где «сидят, как в гробу». И делают это с удовольствием, регулярно. В «Овощной» — или в масонский зал собраний Ваал-Дагона. Он же — магазин «Продукти № 184». Немного вверх по моей родной, почти Мясоедовской улице, где он и стоит всю жизнь. Временами его порог мне мешало переступить многолюдство, или вывешенная цепь — сигнал, что внутри орудует уборщица, истребляющая следы чего-то, не имеющего сходства ни с чем во внешнем мире. Но я просто не понимал динамику посещаемости. По воскресным дням там почти не души. И внутренние двери открыты даже случайному профану.

Уже в самом торговом зале магазина царила такая приятная пустота, что я спокойно почувствовал какой-то необычный сюрприз. Ниоткуда не исходило ощущение затаившейся вблизи опасности.

Я приблизился к бару. Буфетчица меня узнала, но не знала, как себя вести. Я раздумал брать коньяк и спросил кружку пива. Пожалуй, точными словами, чтобы передать мое состояние, были бы «все утро меня не покидало предчувствие…» Сам не знаю, чего.

Меня поутру посетило уже знакомое сновидение. Сюжет его таков: в дымчатом воздухе негромкий щебет птиц, скрип детских качелей, как будто кто-то вращает мельницу. А по радио — задумчивая, общепонятная музыка. Всенародный траур. Что-то произошло. Радио «Свобода» прерывает монолог двух бабенок ради сводки новостей, но они звучат совсем неразборчиво. То есть не отказ от рекламы, а какой-то бессловесный вой — то ли по Дездемоне, то ли по Ромео и Джульетте. Но в сегодняшнем мире давно не осталось ни людей, ни идей, достойных подобной скорби! С чего это вдруг опрятным старикам и молодым родителям решили напомнить о коллективном долге перед кем-то или чем-то, отошедшим в мир иной. Я видел мыльные пузыри беременных и пустые головы будущих отцов — туда войдут скорее букеты, а венки… венки — вешать не на что. Как бы то ни было, меня с утра не покидает предчувствие, что где-то рядом, возможно, у нас под ногами, прикрытое ковром, в жилом доме притаилось надгробие. Совсем не обязательно в районе пола, да и кто скажет точно, где здесь пол, потолок, подоконник, прилавок? «Кому это надо» и «какая разница», сами понимаете — не ответ. Вопрос серьезный.

Пиво было таким прохладным на вид, что я залюбовался его пузырчатой желтизной, словно готовым отдаться телом любимого человека. Потом осторожно, чтобы не стиснуть и не выплеснуть, взял влажный стакан и, сказав глазами буфетчице «я пройду туда» (она опустила веки в знак согласия), направился в трапезный зал Ваал-Дагона.

С улицы его внутренность освещали узкие окна под самым потолком, отделенные запертой на замок оградой из стальных прутьев (как будто оттуда кого-то уже выпустили, или там сидел невидимый бухарик в виде сторожа, возможно, туда сажали буйных гостей), но сейчас там было пусто — ни коробок, ни ящиков. А со двора свет проникал сквозь сетчатую дверь. Да… Подсобные помещения этого магазина оказались просторнее, чем я ожидал. А при этом существует еще и подвал, откуда невидимая рука посылает наверх подъемник с товарами.

Четыре прямоугольных стола библиотечного вида стояли вдоль зеленоватой стены. В углу грузчик в майке навыпуск худыми руками тормошил капроновую упаковку питьевой воды. Туалет был занят. Там кто-то был. За дальним столом выпивали двое пожилых мужчин. Я присел за второй от задней двери стол и отхлебнул пивка.

Вот так бы и всегда, — внушал я себе, проникаясь какой-то исповедальной тихой радостью. — Не пей с кем попало, зная наперед и наизусть весь репертуар их трепотни. Она только нервы тебе расшатывает. Как хорошо здесь, если мало народа. И тебя сюда пускают. Можно даже книгу с собой приносить. Болгарский детектив, румынский детектив…

А между прочим, у буфетчицы под прилавком стоит приемник (уже допотопный, а когда-то ультрасовременный) «Океан». При взгляде на старое радио всегда почему-то кажется, что оттуда польются звуки в ритме тех времен, когда его, эту модель, мечтали купить, и с гордостью выносили на пляж или во двор.

Благостно вздохнув, я осушил бокал до половины, и не спеша, привстав, достал сигареты. Прикурил и потянулся рукой за банкой пепельницы. Странное дело — вот уж пять минут я видел эти острые, косые буквы: черные рубцы, выскобленные не то гвоздем, не то бородкой ключа на желтой, грубо лакированной поверхности стола. Видел, но не замечал. Потому что не ожидал их здесь увидеть. Никак не ожидал их здесь увидеть. Я различал только буквы — они бросались в глаза — черные, противные. Раньше это называлось «порча общественного имущества». Но слову, которое они составляли, было здесь совсем не место. Вот уж воистину — надгробие под ковриком. На бугристой древесине стола было написано — «T. Rex».

Кто это сделал? И когда? Пожалуй, тридцать с лишним лет, как разлюбили и подзабыли эту группу почти все те, кому по возрасту ее положено любить и помнить. Помнить и любить… А в сентябре, я не путаю, будет тридцать лет, как в Лондоне разбился насмерть Марк Болан. Подчеркиваю — в Лондоне, а не на трассе под Григорьевкой. Так кому же из завсегдатаев этого места взбрело в голову увековечить именно Т. Rex? И почему здесь очутился стол с такой надписью?

Я ощутил себя подростком в библиотеке, норовящим спиздить, выдрать из журнала статейку про западную поп-музыку. Пощупав пальцами эту удивительную надпись, я прикрыл ее ладонью, словно влагалище. Потом посмотрел снова. Она осталась на месте, никуда не пропала. Теперь мне будет страшно, если она пропадет. Как говорил не стеснявшийся давать волю чувствам Сермяга: «Я буду переживать». Обязательно буду.

Миновал месяц с небольшим, как тут околачивались мы, профаны — я, Отшельник и Шиш, — не подозревая об этой надписи. И вид у нас был, конечно, далеко не глэмроковый. Внешний вид, такой, как у нас, — разочаровывает. Если кто помнит советскую пластиночку Sweet — от нее тоже плевались: «Легкотня!», а там просто были совсем ранние песни. Зато уж когда грянул «Sweet Fanny Adams» — весь Союз капитулировал и запил. Правда, Пентагон этим не воспользовался. В Америке всегда недооценивали британский глэм-рок. «Видимо, правда жизни с англичанами у них разная», — сказал бы вафлик из Литинститута.

А приблатненный нарколыга Демешко (Дымок) самостоятельно и своеобразно, как нигде больше не переводят, перевел название этого альбома: «Сладкий смех Адама». Если «Свит» запомнили и вознесли, то «Ти Рексом» продолжали интересоваться либо гурманы, либо попросту случайные люди и дяденьки-питурики.

Я бы переслушал теперь с удовольствием, кстати. Не с кем! Бойцы оказались слабаками. Плохо берут — плохо растут. Да и кто из них брал по-человечески?..

Ну а… ну а! Ну а, если бы Марк Болан выжил тогда, и его бы сюда возили, седого и жирного, или наоборот, худого и востроносого, к Стасу Намину… Что ж, давайте пофантазируем, нас за это не убьют, мы сами себе копаем могилу.

Торговый зал универмага поделен на две части, как раздевалка. По левую сторону — телерадиотовары и почему-то духовые инструменты, тысячу раз описанные тысячей писателей: трубы, горны и валторны. А справа — грампластинки, и в конце отдела, на подмостках — электроорганчик, ударная установка, электрогитары, прилипшие к стене, словно рыбы.

Со стороны, где продаются магнитофоны, «фирма» звучит почти постоянно, с пленок. Не «лента» — а пленка, не «пленка» — а запись!) Я так и не врубился, что этим хотел мне сказать рыжий детина из соседнего дома, но голос его звучал с упреком. Во всяком случае, явно не просветить третьеклассника он желал.

Откуда угодно, только не из приемника, доносится Hot Love: Ля-ля, ля-ля, ля-ля-ля. Фальцеты эти волшебные, от них голова кругом идет. Совершенно верно — Т. Rex способен вскружить голову, не воздействуя на другие органы. Я уже слышал по «Голосу Америки» про книжку стихов Марка Болана «Волшебник любви».

Hot Love звучит с маленькой пластиночки. По-советски дешевой, и ни капли не запрещенной. А вокруг проигрывателя топчутся, переставляя туфли с пряжками, немодные чувихи, соображая: брать — не брать? Уговаривают себя с помощью нехитрого монолога: «Какие-то «англичане» поют».

Мы отмотали назад тридцать пять годков. Это даже не другой берег Днепра. Это — почти океан, безбрежная толща отвратительной жидкости. С подобных экскурсий возвращаются прямо в дурдом, либо туда, где я гулял в прошлую субботу. Страшно? — Вполне! Но для души еще страшней следить, как умирают в ней все лучшие воспоминания.

А гулял я по кладбищу. Навоз похоронен совсем в другом месте. Это кладбище — городское, довоенное. Запомнились четыре цыганских монумента с энохианскими именами и практически напротив — четыре зеленые двери для облегчения живых людей. Взглядом перехватил на стенке одной из кабин остроугольную надпись: «Сосу хуй у покойников!» Это — понятно. И размещено в подходящем месте. Но кто же мог процарапать «Т. Rex»?

А другой мираж не желаете? 1982 год. Траурная музыка. Лето. До двух часов дня еще целых два часа. Человеку надо выпить. Он прогуливается вокруг квартала, то и дело заглядывая в окно углового «спецурика».

«Пекло мозги. Стоял июль. И на асфальт попробуй плюнь — как тут же плавится асфальт», — утешает себя тот человек стихами Вадима Медина. Вдруг он видит: дверь магазина нараспашку, у прилавка ни души, только на полках, вместо поллитровок и огнетушителей — разноцветные половые члены. Пережив галлюцинацию, этот несчастный (Коваленко его фамилия), работяга, внушил себе, что душевно болен. А четверть века спустя в этом месте действительно открыли салон «Интим», где как раз и торгуют резиновыми хуями, расставленными по полкам в том же порядке, что и поллитры! Вместо бутылок — дилдо.

Эх, кабы собрать все фототарелки всех «мальчиков с желваками», и порасспросить у них, кто сколько пил и в какое будущее заглядывал. А тогда, в 1982 году, утомленные однообразием дамочки устраивали спиритические сеансы по вызову духа Высоцкого. Спрашивали, кто будет после Брежнева. «Тир-ран умр-рет» — хрипел дух в ответ.

Да это же начало совсем другого рассказа… Полпервого. Жаркий полдень. Человек проходит мимо углового магазина «Интим». Двери распахнуты, полки — в шесть ярусов. На них одни вибраторы. Он тут же воображает подобный кошмар в другое время и в другом месте: на полках винного магазина вместо бутылок чучела хуев человеческих. И мужчины в шляпах, кроличьих шапках, все как один проглотили языки, молча думают: брать или не брать?

Говорят, в Лондоне туристам и поныне показывают то дерево, куда врезалась машина Марка Болана. В один из тех осенних дней (так удобнее говорить, если путаница со временем ни в какие ворота не лезет). Мы тоже врезались в дерево. Врезвенники, одно слово… Вот мы и врезались, в дерево. Умерли — воскресли. У машины с мягким стуком отвалились двери. Мы вылезли и отошли. Она дымилась, но это не был готовый взорваться бензобак, машина медленно таяла в воздухе, испаряясь, словно ледяной муляж.

Две могилы. Два надгробия. Одно — неизвестно где. До второго — рукой подать. Одному должно быть много лет. Второе появилось сравнительно недавно. Возможно, Болан был еще жив, когда чья-то рука (чем — гвоздем? штопором?) выцарапывала буквы «Т. Rex». Был жив и пил свой коньяк с кокаином, не ведая, что рядом уже присоседился неумолимый Ангел Смерти Малхомовес. Подобным образом мог вести себя в 20-е годы какой-нибудь внешторговский комиссар Марк Фельд, не ведая, что и его жизнь когда-нибудь оборвется под залпы ежовщины.

Для кого-то путешествие — это виды, достопримечательности, а для кого-то — коньяк, коньяк, коньяк. Глядишь, так на одном коньяке и долетит человек куда ему следует. И просунет сквозь прутья ограды уже не детский сизый нос. Взрослый нюх неисправимого романтика.

Навоз, конечно, пил вещи попроще. Да и права, выданные одноногим преподавателем автодела, так ему и не пригодились. Болан разбился на собственной (кажется, это был «Роллс-ройс»). Навоза отбросил на тротуар чужой джип.

* * *

— Я того Навоза видел всего три дня (!). И…

— Но нахамить успел.

— Та то я по пьяни, подумаешь, сказал: «Слышь, Навоз — ты не прав…» Ну и шо?!

— А у него, может быть, травма на всю жизнь осталась. Кто знает, может, он как раз эти слова вспоминал, когда задумался и угодил под колеса.

— Какие колеса?!

— Бизнесмена. Аграновича. Под колеса, а потом — под лопату. И по Азизяну: «Больше — ни хуя дальше». Или все-таки дальше? Продолжение было?

— Шо ты несеш-ш-шь… не пойму.

— Он к тебе приходил? Сплошная гематома. Обреченный, смирившийся? Такой, каким его видел последний раз на больничной койке Дядя Каланга?!

И шум лопастей вертолета, повисшего над пивною бочкой, заглушает остаток слов.

* * *

Hot Love в универмаге «Украина». Три проигрывателя «Аккорд», чтобы дать покупателю возможность прослушать и решить, надо это ему, или не надо. Туфли с пряжками на женских ногах. Платформ почти не видно. Кеглеобразные голени, или это — икры? Если в гольфах — говорят, они должны быть выпуклыми. Вот у английских школьников в кино они правильной формы. Действительно выпуклые. А у меня какие? Лучше не присматриваться. И все-таки? Не знаю, какие. Неразвитые, скорее всего. Однако совершенствоваться мне хочется меньше всего. И откуда только у школьника такое презрение к подвигам и рекордам?

Hot Love. Азизян, рассуждая о температуре, говорит: «Градусник под прямой луч нельзя!»

Его подкалывает Мамедов: «Ух ты, какой Капица! Это тебя Папа Жора научил?»

Азизян: «Шо это ты папу вспомнил? Я же не пойду к покойникам (!) за щеку давать. А там денег много. Ему-то (Капице) нобелевку разрешили взять. Не то что вашему Пастернаку культяпному».

Что касается покойников, один из них, финский солдат с того света, кричит:

«Эй вы! Оденьте девочку!»

Солдата играет Шалевич, поэтому забыть такое нельзя. Фильм назывался «Райские яблочки», и Сермяга доказывал, что Иванов называет так совсем другие вещи. Правда, мне запомнилось другое: эпизод, где с девочки действительно ловко стаскивают футболку хулиганы на танцплощадке. А во время разнузданного танца звучит Ride a White Swan — песенка T. Rex, но тут вмешивается мертвый Шалевич с бритвенным тазиком на голове и прерывает сцену изнасилования. Разумеется, зритель готов был его убить.

А еще в картине «О, счастливчик!» Майкл Тревис, отсидев срок, выходит на волю, и чтобы понятно было, в каком году, тут и там в окнах магазинов мелькает голова Марка Болана с обложки «Slider», в незабываемом цилиндре. Пожалуй, стоит повторить, а то забуду — «незабываемые цилиндры».

Я тут тоже недавно гулял по улице Менжинского — первый этаж, угловая квартира. Ни электричества, ни занавесок. И свет в ней не зажжется до глубокой ночи, телефон не зазвонит. Покинутый дом смотрит на проезжую часть, где была отнята жизнь того, кто в нем жил.

Голые окна, словно очки того, кто уже зарыт в землю. К окнам прикреплены белые листы — «Сдается под офис». И длинный номер чужого телефона. В комнатах сквозящая пустота и сумрак. Через час он станет гуще… По дому можно бродить с завязанными глазами — ничего не опрокинется, не разобьется. Мне известно, в каких местах висели картинки. Харрисон от меня, в частности. Где стояло мамино трюмо, и в зеркалах гримасничал Стоунз, изображая поочередно то басиста, то ударника.

Вещей в доме нет — сквозь уличное окно видны окна комнаты, выходящей во двор. Стекло на первом этаже без обязательных ныне решеток кажется таким хрупким и так беззащитно выглядит оставленная всеми квартира, куда ты десятки раз приходил просто так, от нечего делать. Зачем только я обмолвился про свет посреди ночи?

«Алиса здесь больше не живет».

Гляжу я в эти окна (за стеклами пусто как в черепе, свечи не хватает) — не та чистота и прозрачность, только что прибранного, еще влажного помещения перед приходом гостей — нет, и думаю: «Алиса здесь больше не живет».

Ведь мы ходили с ним смотреть и этот фильм. Зима, изо рта валит пар, шарф и болоньевый воротник пропахли табаком… Возле кассы человек шесть. В основном дяденьки-рабочие (те, кому во вторую смену), увидели под заголовком три веселые буквы «США» и решили — надо посмотреть.

Копия черно-белая. Проходит час, как сон пустой. Потом Крис Кристоферсон в бешенстве пуляет гитарой по проигрывателю, потому что его раздражает песня Jeepster.

— Ти Рекс! — Ты понял? — пихаю я Навоза локтем.

— А зачем он гитару бросил? — недоумевает Навоз, поскольку уверен, что на Западе все друг другу нравятся и только русских боятся.

— Потом объясню. Распсиховался.

Навоз полон надежд, будто иностранцы скоро перестанут видеть в Советах потенциального агрессора. Навоз их очарует. Вот устроится в «Интурист», и слухи о его пении долетят до… остальное затмевает приятная абстрактная муть, и заголовки: «Русские умеют это делать не хуже». Так выглядят мысли Навоза в пересказе Дяди Каланги. А тут, понимаешь, бородатого американца телепает от вроде бы такой же музыки, в исполнении не менее прославленного коллеги. До чего бы мы дошли, если бы, скажем, Антонов по телевизору блевал при виде Градского. Все-таки наши люди добрее. И аппаратуру берегут, потому что не понаслышке узнали, что такое война, нужда, блокада.

Не американский танк вышиб из жизни нашего друга. А машина местного бизнесмена с умопомрачительной фамилией, из числа тех, над которыми смеяться не рекомендуется.

Если заглянуть в рассказ «Свидание симулянтов», там Навоз почему-то обитает на втором этаже. Ответ совсем прост — у жены живет. У одной из жен.

Невзирая на то огромное внимание, с каким он относился к барабанам (в зрелом возрасте), изобразили его все-таки с гитарой. Ударную установку передать в скульптуре сложно. Оставили только скрещенные барабанные палочки. Я хорошо представляю себе памятник и кладбище, куда мы не поехали. Стоунз однажды практически предсказал его появление, но запутался, импровизируя, и, словно гадалка, ошеломленная чем-то ужасным открывшимся ей, резко замолчал.

И вот Навоз… с гитарой стоит

И делает вид…

Что он… вновь… Демокрит.

Удивительно, что самому Навозу эта ахинея понравилась. Он хохотал как ребенок, чуть ли не до слез, недоумевая сквозь смех: «Вот Стоунз, гад! И откуда он знает про Демокрита?»

Все-таки поздно или рано подстерегает тебя тот момент, когда тебе дают понять, что ты в этом заведении человек посторонний.

«Вы что там свадьбы справляете? Или поминки?» — так и не посмел я вслух спросить у буфетчицы, почему сегодня вход в трапезную Ваал-Дагона снова прегражден железной цепью. Ладно бы я взболтнул что-то лишнее или устроил дебош. Завсегдатаям прощается и такое. В конце концов, сюда приходят не просто выпивать, а напиваться. Только все это не по моей части. Я не агрессивен, и мне не с чего озлобляться на ближний мир. Флиртовать я с нею тоже не мог, с какой стати?

Меня не выгоняли, мне не отказывали в обслуживании. Меня лишь не пропускали туда, где я видел надпись. По привычке выворотив глаза, я кое-как заглянул за приоткрытые створки дверей — то, что казалось мне прутьями решетки, было ячейчатой проволочной сеткой. Или они успели сменить решетку?

Пока моя охотничья сосиска разогревалась, я окинул взглядом стену, под которой мне предстояло ее съесть. Это была самая настоящая шахматная доска из белых и зеленых кафельных плиток. Пол под ногами колыхнулся, словно спящий кит в романе Жюль Верна. Я испытывал легкое тщеславие от моей любви к творчеству Марка Болана, за мое постоянство. И при этом с каждой секундой все отчаяннее убеждался, что никогда не смогу с точностью передать атмосферу и смысл места, где послышалось мне: «Get it On, Bang a Gong» и так далее. Кто-то уже пробовал это сделать, побывав здесь до меня, и сумел нацарапать всего четыре буквы — «T. Rex».

Гонг… Потолок. Продукти. № 184. Где ты, Барсук? Я тебя видел, директор. А Сермяга казав, що ты вмер. Даня говорил, что Барсук умер, а мы его видели. Это был его магазин. «Продукти № 184».

Суперфинал: удар гонга… Которого там нет. Но я его слышал.

29.08. — 03.09.2007

ФИОЛЕТОВЫЙ СВЕТ

Вымощенный булыжником спуск с перрона падает вниз, как расклёшенная бисерная штанина. Почему-то этот фрагмент до сих пор не заасфальтировали. Кто-нибудь из ныне живущих в другом месте соберет от силы несколько слов и скажет: «Зимой мы здесь катались на санках. Здесь была горка». А больше рассказывать нечего.

Не везде и всюду, но иногда под слоем асфальта скрывается булыжная мостовая, как головная боль под кожей в черепе протрезвевшего человека. Эти тайные камешки волнуют меня, и поэтому я с надеждой смотрю под ноги, если случается проходить отрезки улиц, запомнившихся мне своей брусчаткой.

Только у меня во дворе, уродливо переделанном изнутри, сохранились такие камни, но к ним я успел привыкнуть. А вот тот спуск (он же, кстати, и подъем) неизменно меня изумляет. Почему его не покроют асфальтом? Вероятно, это из-за того, что люди и машины ходят по нему совсем редко. Теперь к их услугам (я имею в виду людей) удобные ступеньки — там, ближе к вокзалу, где останавливаются пассажирские поезда. Нет, на эти выпуклые, неровные булыжники может завернуть разве что похоронное шествие, да и то либо во сне, либо по ошибке.

Не могу сказать, была ли там горка, по-моему, снега не выпало совсем — бесснежным вечером 31-го декабря одного из ранних 70-х годов казавшегося бесконечным десятилетия. Мальчику, едва разменявшему второй десяток, позволили надеть легкие туфли чехословацкого производства и оставаться в них, там, куда его приведут.

Взрослые зачем-то решили встретить Новый год не у себя, а в гостях у малознакомых людей из простонародья. Мне идти туда не хотелось, но и дома меня бы одного никто не оставил. Собственно, взрослая часть праздника почти полностью от меня ускользнула. Позднее я подслушал, что у двух тёток под столом стояла емкость с самогоном, и они ее всю на пару выпили. Я оказался в комнате с молодежью, явно не подходящей мне по возрасту. Два фраера недовольно перешептывались, мол, слишком до хуя предков, одни мамаши. А тут еще одиннадцатилетний рахитик мешает им ухаживать за дочерью хозяйки и ее подругой.

Они тоже что-то выпивали, но я не мог понять, где у них спрятано спиртное. Телевизор работал в комнате, где был накрыт стол. А юноши принесли с собой магнитофон на батарейках, какой-то обветренный с виду. Играл он негромко, но никто и не стремился танцевать в тесной комнатке с письменным столом.

Как ни странно, парни относились ко мне, сбитому с толку родительской блажью пятикласснику, даже добрее, чем девицы. Поглядывая украдкой, я пробовал определить степень их солидности. Брюки клеш, карманы горизонтальные — но самые заурядные на вид. Даже не на молниях. Волосы чуть длиннее обычных причесок. У одного усики и курчавые бакенбарды. Руки грубые — видимо, работают на заводе. От катушек с отогревшейся с мороза магнитофонной лентой пахло плохими духами. Курить они выходили на лестницу.

Музыку они принесли даже на мой малолетний взгляд довольно неподходящую. На двух стопятидесятиметровых катушках был записан «Концерт для Бангладеш». Посмеиваясь, пареньки (впрочем, мне они казались дяденьками) долго и нудно подматывали пленку к тому месту, где конферансье перечисляет участников концерта, чтобы девушки смогли оценить комизм произносимой им абракадабры. «Это он все вам с Людкой выговаривает», — шутил тот, что моложе, с более гладкими светловатыми волосами.

Мне не хотелось ни спать, ни есть. Хотя какую-то еду мне предлагали — холодец, пирожки. Кажется, я даже в туалет не выходил — стеснялся, как в больнице. По телевизору демонстрировали черно-белые виды несуществующей зимы. Заглянув к взрослым, я подслушал пару фраз, от которых мне покоробило. Одна из тёток громко и с вызовом заявила приблизительно следующее: вот, культурные люди, а не брезгают нашей пролетарской компанией. И пьют наравне.

Должно быть, вид у меня сделался такой тоскливый, что молодым людям стало меня жалко. Кругом веселье, елка нарядная (правда, ни бенгальских огней, ни хлопушек я не заметил), пора открывать шампанское (мне тоже могут дать попробовать — самую малость, ради праздника), а тут куксится непонятно как оказавшийся под одной с ними крышей чужой ребенок.

Может быть, имело смысл захватить с собой кое-какие игрушки или детскую книгу. Например, «Золотой ключик»? Я виновато улыбался — не обессудьте, сколько могу, столько и веселюсь. Хотя идея, конечно, хорошая. Тронут.

Мне мерещилось, что я заболел и вижу неприятный сон, что все эти люди находятся у меня в спальне. Я был очень обижен на тех, кто меня сюда притащил. Ведь ни одного сверстника! Только этот нелепый, дурацкий «Бангладеш» на убогом магнитофоне и предложение отведать шампанского, которого, я уверен, у них нет! В чем смысл, в чем смысл?.. Зачем они собираются и ждут, когда пробьет полночь, чтобы вылез из гроба какой-нибудь смрадный мертвец, даже не из гроба, а прямо вон из той кладовки?..

— «Ли Пеппер»?

— Не «Ли Пеппер», а «Ди Пэпл».

Два непонятных слова прозвучали как фрагмент игры в пинг-понг. Они даже сами не знают, как правильно — вот это да! А я — знаю, но не решаюсь щегольнуть тем, что мне уже известно. Помалкиваю, умудренный горьким опытом — в школе меня уже обхамили, когда я встрял в разговор об этой группе. Естественно, возник вопрос, как ее название переводится на русский, и что оно означает — «Deep Purple»?

Я что услышал по «Голосу Америки», то и повторил: «Фиолетовый свет». Ученик Андриенко моментально возмутился: «На! — скрутил он мне кукиш. — Неправильно!!!» Я тут же огрызнулся: «А как правильно»? — «Темные люди», — звучно и с расстановкой произнес Андриенко.

Выражение «Фиолетовый свет» внушало мне смутный страх. Он проникал не через окна, окон не было вообще. Он не лился подобно воде из крана, если щелкнуть выключателем, из единственного плафона под потолком. Фиолетовый свет клубился в ночной комнате, ничего не высвечивая, а только пропитывая собою тесную пустоту.

— …И орел послушает…

Это обо мне они так! «Орел». Должно быть, вид у меня совсем страдальческий. Как в очереди к зубнику. Стыдно и как-то не по себе, а вдруг потом еще и вычислят по зубам, что курить начал — сопляк такой. Или еще обиднее — сморкач.

— Давай, давай — «Моторное сердце».

— Заодно и орел послушает.

«Орел» нахохлился и стал мучительно соображать, может ли песня называться «Моторное сердце». То есть — западная композиция, но на производственную тему. Маловероятно. Они меня просто разыгрывают.

Самое поразительное — у них оказался второй комплект круглых батареек! «Фиолетовый свет» заиграл убыстренно и глухо, но «орел» сходу узнал эту песню. Вкусить ее довелось ему при немыслимых обстоятельствах. Рассказать — никто не поверит. Буквально на днях заглянул погреться в «Юный техник», с порога попал в полутолпу чего-то ожидавших мужчин, и был пригвожден, раздавлен, втиснут и вытолкнут тем, что увидел и услышал прямо в открытый космос, где оказаться труднее, чем за границей.

Проигрыватель «Вега» стоял прямо на цементном полу, две колонки — тоже. От «Веги» к каждой из них тянулся провод. Это была не музыка, а дьявольский триумф чего-то сокрушительного и не сравнимого ни с чем на свете. От слякоти на цементном полу и от подошв мужской зимней обуви дымчато вздымался парок. Лиловая этикетка с черной буквой Пи вращалась, выделяя, извергая посекундно смертоносные звуки Highway Star.

— Опа! Опа! Качает! Качает!

— Точно! Компрессор. Моторное сердце.

Работяги как могли, в доступных им выражениях выражали свой восторг. И, надо отметить, делали это абсолютно правильно. Компрессор. Моторное сердце. А как еще можно определить такое чудо? Черная буква Пи наполнялась мощью и смыслом. «Фиолетовый свет» пропитывал мозг и сердце, не встречая сопротивления, как солнце, прогревающее своими лучами булыжные камни сквозь слой асфальта.

Орел вслушивался. Он уже не жалел, что оказался в этом месте, в это время, среди этих неотесанных людей. Какие-то детские позавчерашние планы на будущее начинали деформироваться, принимая более смелые и агрессивные позы и формы. Завороженный, он и не заметил, что у него на глазах чуть ли не минуту усатый молодой человек своей грубоватой рукой очень нежно ласкает бедро Людкиной подруги. А его светловолосый спутник, стоя на месте, чувственно извивается перед Людкой.

Это был тот Новый Год, когда вместо Брежнева советских граждан поздравлял и напутствовал почему-то премьер-министр Косыгин. Молодежь и старики впервые за вечер собрались в одной комнате с елкой и самогоном — перед фиолетовым телеэкраном.

«Мешки под глазами вон какие, — отметил один из юношей. — Бухарь заядлый».

«То вiд того, шо он чiтает багато», — находчиво возразила одна из тётек.

Я впервые дерзко и от души рассмеялся вместе со всеми.

* * *

«Всем известно, что во сне никогда не видишь солнца, хотя в то же время тогда бывает ощущение света еще более яркого, чем солнечный. Тела и предметы светятся сами собой».

Жерар Де Нерваль

В ТЕМНОТЕ

Пролог

(Первое причастие)

I

Только в троллейбусе он вспомнил, что у него до сих пор нет своей карманной расчески. После утреннего мытья головы его заставили надеть теплую шапку, в непросохших хорошенько волосах остался запах шампуня. На задней площадке немного потряхивало, он по-детски сосредоточенно глядел в окно, время от времени протирая запотевшее стекло, чтобы не пропустить афишу главного кинотеатра. Что там показывают? Уже не «Верная Рука — друг индейцев»? Нет, уже не «Верная Рука…». Под вывеской «Кассы» с одним «с» топтались ранние кинозрители. Бесснежное воскресное утро. Первые самостоятельные поездки в общественном транспорте, как первые выкуренные сигареты.

Он стеснялся того, как одет — детские ботинки, шапка зачем-то на вырост и куцее чешское полупальто (не последнее в его жизни) — для сезона Осень-68 стильное вполне, но сейчас-то в нем неприятно ходить по улицам, даже если на тебя совсем еще никто пока не обращает внимания.

Замуровать бы это «джерси» вместе с кое-кем еще в школьном гардеробе. Его, кстати, переместили глубже — в подвал, он теперь между буфетом и слесаркой. Буфетом, где он съедает в день по коржику, запивая стаканом молока, опасаясь, что кто-то его внезапно опрокинет. В начальных классах тесно было в ней, как в этом троллейбусе, она располагалась… Он? Она? Ну, какая разница — гардероб или раздевалка. Раздевалка была под лестницей, справа от нее — красный уголок, где ему в первой четверти морочили голову две девицы-комсомолки и еврейский мальчик, скрипач-вундеркинд. Почему-то они решили, что из него получится украшение школы, однако повозившись — махнули рукой, дескать, живи как знаешь, паршивая, неблагодарная овца. В Ленинскую комнату с осенних каникул его больше не приглашают. Закрыт, закрыт кабачок, но мы верим…

Гардероб и Раздевалка. Ленинская комната и Красный уголок. День чей? — Мой. Ночь чья? — Моя. Вместо партбилета под пальто он прижимал не влезающий в боковой карман альбомчик. Двустворчатый: цена папки без марок — 75 копеек. Марки в альбомчике были. Совсем немного, но чуть больше, чем могло уместиться. Туда много и не войдет.

Ботинки, сперва один, потом другой, ступили на сырой, пористый асфальт, троллейбус отъехал, остановка обезлюдела, и, оставшись один, он снова почувствовал робость. Выходной, магазины закрыты — вот и нет никого. Центр города затаился, в каждом окне — соглядатай, он сделал правильное ударение… за каждым окном… неужели за каждым окном такое же говно, как у меня дома? Или еще хуже?

Чтобы не идти прямо туда, где ему необходимо было появиться, он свернул влево, к газетному киоску, посмотреть на марки и журналы. Ему продолжали выписывать «Юный натуралист», хотя он уже не интересовался судьбой и повадками животных. «Технику молодежи» он покупает самостоятельно на сэкономленную мелочь, а марки… марки выцвели, как подпись, оставленная на чеке Фантомасом. Пустое место. Они превратились в ненужные вещи — погремушки, которые не гремят, и солдатики, которые не падают. «На хера, — по-взрослому выругался он, — такие нужны»? И быстро оглянулся, не подслушал ли кто из прохожих.

Бвум-вум-вум-тада-тада-тада-вум-вум-вум, — с прошлого лета он, скучая и радуясь, в голос и про себя напевает, понимая, что делает это не совсем точно, повторяет эти звуки. Подслушанные внизу — скажем так, у подножья каменной башни — на квадратной вершине играл (работал, у нас все работают) большой магнитофон. Скорее всего «Днепр-14».

Он тоже сейчас распродает марки, собирая деньги, чтобы купить себе магнитофон. Скорее всего самый дешевый. На той башне, к подножию которой он подкрался, явно пахал аппарат помощней того, что достанется ему. А средств по-прежнему не хватает. Особо ценных марок у него никогда не водилось. Так себе: «Лениниана», «Флора и фауна», «Куба», «Космос»… Может быть, плюнуть и пробухать то, что уже накоплено? — он криво усмехнулся «взрослой мысли», и тут же вздрогнул от страха — только не это. Мы люди впечатлительные.

Киоск тоже был закрыт. Поглазев на витрину, размышляя о чем-то своем, он повернулся на каблуках и направился туда, где он знал это точно, должны собираться в это время нужные ему люди. Нужные до тех пор, покамест у него остаются марки, от которых он готов, даже рад избавиться. Аквариум с рыбками девать было некуда. Рыбки не размножались, только дохли одна за другой, и он заменял их новыми тех же видов. Старшие говорили одобрительно: «Мы видим, что он это дело не бросает, вот и решили купить ему добротный (или они выразились иначе?) аквариум, круглый, как у дяди Павлика…» Бвум-вум-вум…

Он прибавил шаг, с упоением воображая, как должна выглядеть электрогитара, способная издавать подобные звуки. Странное возбуждение нарастало у него в груди. После купания ему был навязан и шарфик, он ослабил его свободной рукой и расстегнул верхнюю пуговку польской рубашки, из которой он тоже вырастал. Рубашка была ковбойского типа (дань «Верной Руке») — в клетку. С заштопанными локтями.

К Дворцу культуры, где в воскресные дни по утрам собирались филателисты, значкисты и люди неизвестных ему увлечений, вели две полосы асфальта, разделенные посередине газоном. В конце аллеи маячил черный купол Цирка. Ему надо было свернуть вправо. Он торопился — а вдруг их разогнали, и он ничего не сможет продать? Современные скамейки без спинок были все как одна пусты.

Он устыдился того, как мало он знает английских и вообще иностранных слов, как, например, сказать «пусто»? Остановился, несколько раз глубоко вздохнул и, скрючив пальцы руки, словно передние лапы динозавров на польских марках и картинках, запрыгнул и пробежал сперва по одной из лавочек, потом вскочил на другую. В нетерпении все же свернул, срезая угол, и почти бегом метнулся по гравиевой дорожке к Дворцу культуры — туда, туда… Встретив на пути скамейку старого образца, все равно запрыгнул и на нее, потеряв равновесие, поскользнулся на округлых досках и полетел вниз…

«Чуть не убился», — чужим, повзрослевшим голосом вырвалось из груди, откуда долгие томительные годы слышался лишь детский кашель, мешающий взрослым смотреть футбол и фигурное катание.

Он не ушибся, со злостью посмотрел на коротковатые со стрелками брючки. Но он забыл про осторожность — альбомчик валялся на гравии рядом с выгоревшей урной и уже оставленной кем-то бутылкой с наклейкой «Рожеве». Правда, ничего страшного не произошло, марки были засунуты в два-три ряда, и поэтому не разлетелись.

«Не разлетелись», — изумленно произнес он, сжимая поднятую с земли папку двумя руками, словно икону. Жар, в который его бросило после падения, остывал. Он заметил, что уже с минуту стоит и, позабыв обо всем на свете, читает, запоминая, одиннадцать латинских букв, размашисто намалеваных мелом по торцевой стене жилого дома. Двенадцатая буква была «наша». Буквы были разбиты на два слова, из которых ему было знакомо только одно — Black, черный. Второе он увидел впервые, и даже не знал, где поставить ударение — Sabbath.

… … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … …

… … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … … …

Разулся, розбулся… Чорт его знает, как правильно, все вокруг произносят по-разному. Он вошел в темную комнату, оставив обувь в прихожей. Сиротские ботиночки со стоптанными каблуками. Отопки — по выражению одной старухи. Ключи ему на улицу брать не разрешали — потеряет. Дверь открыл кто-то из старших, человек-кокон его кошмарных снов. Отворил дверь, и даже не осмотрев, цел ли единственный наследник, не обидели ли его вечером во дворе хулиганы, торопливо и молча упиздил в «столовую» досматривать «постановку». Эта порнография с ноздреватыми актерами и актрисами называлась «День за днем», а серий в ней было больше, чем праздников в календаре.

Такую жалкую обувь — рассуждал он, подражая монологам Тома Сойера — сердобольные мамаши из хороших домов должны показывать своим избалованным отпрыскам: «Смотри, Витольдик, в чем ходят дети бедняков! А ты еще чем-то недоволен». И тут же разъяснять капризному Витольдику, чтобы он не забился в припадке: «А знаешь, отчего этот мальчик такой отсталый? Это потому, что мама не хотела его рожать и совала себе в пузико разную гадость — гайки, булавки. Ей было жалко денег на малыша, и она сдала малютку в ин-тер-нат! Зато мы ради тебя ничего не жалеем».

Он потрогал в темноте волосы у себя на голове. Рядом с окном было светлее — с улицы светил фонарь. Какие-то полсантиметра прикрывали уши, и то уже посылают в парикмахерскую… Не «патлы», а пародия… Фильм чешских кинематографистов — остроумная пародия на американские… Дальше можно не продолжать. Дальше — целая жизнь ограничений, запретов, нормированных порций того, сего… Включая животик негритянки по имени Лола Фалана. Включа… Вместо лампочки под потолком (без плафона!) он сразу включил ламповый приемник. Глазок индикатора помутнел, налился зеленью и выпукло уставился в пустую стену, где матери годами мерещились книжные полки, о которых она мечтала. К приемнику была подсоединена уже барахлившая «Нота-М», пять катушек с записями лежали в обезображенном ацетоном письменном столе (за этот «подвиг» его еще не бросили со свету сживать), как имущество замурованного фараона. Потрепанный этот романище — «Фараон» (перевод с польского), он листал, листал — дошел до места, когда появляется жрец Херихор, расхохотался и успокоился. «Воняют» из-за стола. Испортил стол. Не успели рассрочку выплатить, а ты уже испортил. Воняют из-за своего стола. Пусть испорченый, зато на всю жизнь.

Несмотря на массивный динамик внутри, и радио, и магнитофон почему-то работали тихо. По наитию он выучился трогать отверткой какие-то непонятные контакты, они тревожно постреливали, но громкость от этого иногда увеличивалась, а с нею и недовольство…

Глаза совсем привыкли к полумраку, и он обратил внимание, что за окном действительно светлее — скудный снег лежал по веткам деревьев, как пепел, готовый осыпаться от удара пальцем. Пыль между оконных рам, черная при свете дня, теперь поблескивала, как соль. Он не заметил, когда успел приблизиться к окну, и положил на подоконник немытые руки. Приемник зловеще гудел у него за спиной.

Он не слушал короткие волны с прошлых выходных. Да и тогда обнаружил на средних одного единственного и безымянного «радиохулигана» — зато тот гонял концерты целиком, к великой радости всех, кому хорошую музыку в таком количестве больше послушать негде и не на чем.

Он остался очень доволен. «Очень доволен» — это сказано громко и соглашательски, будто на родительском собрании. Чем это он доволен? Тем, что побирается на звуковой помойке у радиолюбителей?! Доволен — ей-богу, как на собрании, у позорного, блядь, столба.

«Снег, как пепел», — сказал он вслух, любуясь дырой в проржавевшей сетке на форточке. Летом сквозь нее залетали мухи. Гастроном внизу уже час как не работал. Люди разбрелись кто куда.

«Люди разбрелись», — повторил он вслух.

За спиной, поверх обычного гудения ламп и трансформатора (насчет ламп он не был уверен, что они тоже гудят) завыли сирены, но все равно негромко, будто в другом районе. Минуту спустя он определил, что это такое, и обрадовался. Оказывается, анонимный радиохулиган (не всех еще переловили) выходит в эфир и по будням. Это же… это же «Война Свиней»! War Pigs. Слово «свинья» было первым словом английского языка, которое он узнал и запомнил. «Пиг» — коротко (как эта рабская стрижка) и ясно.

Прелюдия оборвалась, и на фоне цыкающих тарелок голос раскормленной жабы изрек первую фразу. Он разбирал только вторую, что-то про «черные массы» — «блэк массыс»… Песня, очевидно, была военная — для Бернеса. Он глумливо поежился. Для тех, кто любит повспоминать: «А ты забыла, как хватала свои тряпичные куклы (игрушек-то не было) и вприпрыжку — в бомбоубежище?» — «Да, не дай бог пережить такое никому еще раз».

Может, включить магнитофон и переписать, — спохватился он. — Эх, жаль, что не сначала, поздно приходит умная мысля… Для этого надо лишь переставить, воткнуть короткий шнур в другое гнездо. Их всего три — «выход», «вход» и что-то третье, чего он пока не понимает, нечто ему совсем не нужное. Если не годится, тогда и знать не обязательно, для чего оно — это среднее гнездо. Он даже не уверен, что оно находится по центру панели.

Но что такое запись музыки с приемника — вот это он уже соображал: не более чем удел взрослых и экономных дядечек. Звук у такой записи будет лажовый — густой и громкий фон, частот никаких, как в телефонной трубке. «Как труп в телефонной будке…» — добавил он, чувствуя, что отвлекается, старается уйти от принятия решения: записывать или нет.

Практически все вокруг издает неприятное, недовольное гудение — телики, холодильники, вентиляторы, прилавки с мороженым. Кто не работает — тот не гудит. А все, что работает — гудит, и действует на нервы. Недаром наши люди, взрослея, так любят чуть что повторять:

«Нервы в коробочку!»

Вот именно, товарищи: нервы — в коробочку.

«Нервные клетки не восстанавливаются»! — жалобно взывают к доброй воле маленьких садистов затравленные учителя.

«Не! Не буду записывать», — хозяйственным полушепотом вымолвил он. Кажется, в книгах это называется: «к нему вернулось хладнокровие»?

Свиньи отвоевались, съехали на убыстренный визг, царапнув загнутым хвостиком завороженного слушателя. И следом грянул «Параноид». Как ему хотелось в этот миг, чтобы в руках оказалась самая захудалая гитарка, чтобы наощупь отыскать те места, где прижатые струны могут так звучать! Но руки его были пусты и недоразвиты, они раскачивались в воздухе как черенки, пока песня не отгремела (в три раза тише, чем нужно), и тогда он по-стариковски махнул ими вниз: нет в жизни счастья. Потом уселся верхом на единственный в комнате стул, чтобы смиренно дослушивать передачу щедрого радиохулигана дальше.

Сабатовский, но скорее всего с одним «б», — да, он слышал, так окликали на перемене толстого ученика с нахальной рожей. Он даже позавидовал такой фамилии, правда потом все же одумался и решил, что нелепо связывать мощь Запада со здешними — он почему-то не сумел найти более точное слово — отклонениями.

Его кровать стояла у стены. Иногда, делая уроки, он отвлекался и представлял на месте стены киноэкран, по которому носятся музыканты уже довольно многих известных ему групп. А по ту сторону стены работал телевизор и кто-нибудь рассуждал в таком приблизительно духе: вот смотрю я эти фильмы и вижу — если снимали до войны, то река течет от зрителя, а если новое кино — она течет как будто мимо. Новое — более натурально. Или наоборот. Он брезгливо усмехнулся: «Река», «война», «не дай бог пережить…»

А тем временем, все те минуты, пока он размышлял, тянулась всего одна композиция, похожая на мерцающую соль, снег и пепел, гонимый поземкою по остекленелой волнистой поверхности песка, и слышно ее совсем плохо. Он встрепенулся: отверточка! отверточка, выручай!

Это почти неподвижности мука, мчаться куда-то со скоростью звука, зная прекрасно, что есть уже где-то кто-то летящий со скоростью света… И она сейчас закончится! А за нею будет «Железный человек», не это барахло из «Изумрудного города», а действительно жуткий и желанный образ. А дальше — дальше «Электропохороны»!

Он осторожно, как наркоман, знающий цену зелью, погрузил острие отвертки внутрь, предварительно удалив заднюю стенку из черной кисеи. Одной из «взрослых» книг, прочитанных им от начала до конца, был «Портрет Дориана Грея». Из нее ему запомнились если не куски, то целые фразы, типа «Как будто девичьи груди, когда волнует их экстаз…» Но сейчас в памяти вспыхивало одно: «Безумная жажда овладела им…» Овладела им… Овладела… Не дай бог пережить кому такое!..

Песня подходила к концу. Караван проклятых кристаллов, затихая, вытекал вдаль. С пятого раза в темном корпусе мигнула искра, после чего воцарилось несколько секунд неопределенности.

Тум. Тум. Тум. Тум. Пожаловал уже на приличной, подобающей ему громкости «Железный человек»: I’am Iron Man. И все увидели, что лицо у него из железа.

Он был в полном восторге оттого, что все это можно теперь послушать громко, с достоинством, забыв на время про копоть и пыль и позорную обувь. Но тут в другую стену, словно она была из фанеры, замолотили, как в барабан: прекращай немедленно.

В чем дело? Ведь нет еще и девяти? Дайте дослушать! И тут снова — ХУЯК! ХУЯК!.. Все стало ясно через десять минут. У соседа-кагэбэшника только что умер его батя. Евдоким Трофимович.

II

Сами по себе, взятые отдельно — шум льющейся воды, звон колокола и темнота — ничего собой не представляют. Закрученный кран, железо, при ударе не издающее звука, и постоянно горящий свет намного страшнее и гораздо сильнее давят на психику.

Еще не было девяти, а он уже лежал под одеялом и с тревогой поглядывал на градусник в футляре: до какой отметки взбежит ртутный столб, если его сунуть сейчас под мышку? Позавчера было 39˚. Он не хотел видеть это ужасное число и мысленно переставил цифры местами… Сколько лет будет ему в 93-м? Об этом думать было совсем неприятно.

Позавчера ему казалось, что начинается бред. Спрашивать у домашних, бредил ли он на самом деле, или кривлялся от отчаяния, было бесполезно. Ему уже запомнилось словечко «симулянт», сказанное в его адрес. Мол, мальчик много болел в раннем детстве, вот и приучился преувеличивать степень своего недомогания. Да он у вас давно перерос все болячки! А взрослые вокруг паникуют. Смотрите, это войдет у него в привычку, тогда намучаетесь.

Заканчивалась украинская версия «Вечерней сказки для детей», а вместе с нею и еще один день, прожитый как в сказке, которую смотреть противно. «Рученьки, нiженьки» — пел с экрана колыбельную какой-то «педераст Кики» в народном костюме. У него даже не было сил, чтобы включить магнитофон и чем-нибудь заглушить эту насаждаемую сверху гадость. А в животе лютовала изжога от жареной на маргарине картошки. Курской — пояснили ему для чего-то.

Не могут закрыть к себе дверь. Она почему-то до конца не закрывается. А сами только и ждут, чтобы проорать свое любимое: «Не держи так долго холодильник раскрытым — испортится, ты чинить будешь? Закрой масленку — масло обветривается!»

Простуда ему сейчас на хуй не нужна! Он созванивался и выяснил, что заказ будет готов в воскресенье. Собственно, он и был готов, оставалось только сходить за ним на Жуковского, как в аптеку. Но в субботу он прямо с утра разболелся, с тоской увидел, что среди ночи из носа снова текла кровь, и на подушке оставались бурые пятна (это ничего, это просто сосудик лопнул), потребовал (иначе вытолкают за дверь), чтобы ему измерили температуру…

К обеду он уже был в полузабытьи. Видел, как они скрепя сердце открывают для него банку с привезенным из Подмосковья драгоценным малиновым вареньем, и, еще больше слабея от досады, понял, что завтра никуда не пойдет и ничего не получит. Сквозь дрему он слышал, как шлепает по снежной слякоти тяжелый зимний дождь, как волокут старшеклассники гремучий металлолом, видел, что в комнате уже темно и никого нет.

Сейчас горит накрытая новым плафоном (он и до коммунизма останется «новым») лампа под потолком, рядом с кроватью заботливо поставлен самодельный табурет, на нем — термометр, пустая кружка с Богданом Хмельницким, дефицитный сборник «Антология сказочной фантастики»… В градуснике — ртуть, опасная, говорят, штука. Вреднее хлорки… Плафон — это хорошо. И, наверное, недорого. Хоть что-то изменилось в комнате за несколько лет шестого десятилетия советской власти. Письменный стол (для уроков, не для баловства), точнее часть его прикрывает защитное стекло от старого телевизора «Рекорд». Новый «Горизонт» (он называет его первым пришедшим в голову словом) ревет, как бык. По-моему, взрослые его боятся и поклоняются телевизору как приворожившему их роботу-убийце.

Под стеклом три цветные фотографии. Естественно, не родственников. «Дип», «Хипп» и «Гранд Фанк». «Лед Зеппелин», пардон, только черно-белая. На цветной оказалась другая группа — Free. Их внешне можно спутать.

А все равно, стоит посмотреть на стены, и сквозь узорчатую побелку проступает открытая проводка, фаянсовые ролики, и провода-косички. Незаметно появились новые розетки (старыми стало опасно пользоваться — они искрились и болтались на соплях), от них питаются утюг, телевизор и уродливый рефлектор, которым ему прогревают легкие. Плюс барахлящий магнитофон-приставка, похожий, как и все, что выходит из моды, не то на патефон, не то на чемоданчик газовщика.

Родственники, родственники, родственники — группы и солисты, певцы и певицы. Только за границей их нет. А у кого-то, между прочим, есть, но это тема отдельного безрезультатного разговора. Посылки с дисками поступают на другие адреса… Наши родственники пластами не занимаются — уходят от жен, уходят из семьи, издалека привозят начудивших дочерей делать аборты. Являются с гостинцами и вызываются исправлять утюги, приемники и телевизоры.

Первые галлюцинации посетили его в июле 68-го, когда он заболел на Азовском море стоматитом. Сначала ему казалось, что он сам себя развлекает, как совсем маленькие дети, но его отвезли домой, стали водить в зубную поликлинику, покупали розовое варенье, а голоса и огненные змейки почему-то не смолкали и не пропадали.

В конце августа его разбудил творящийся за стеною хаос. Он выглянул в прихожую — по ней носился монотонный, бессмысленный гул — так один за одним пролетали над морем транспортные самолеты. В прихожей и на кухне не было ни души… Злобно глянув на тесные детские тапочки, он широкими шагами прокрался к спальне бабки с дедом (заморыш «Рекорд» не выброшен, он теперь там покоится — на тумбочке).

Они столпились, как на картине, и слушали перекочевавший к нему впоследствии ламповый Telefunken: кто-то полуприсел на подоконник, кто-то оседлал стул — все вдвое, а то и втрое крупнее его размерами — толсторукие, тяжелоголовые. Сосредоточенно слушали что? — Пустой раз-го-вор. Ладно бы еще модную песенку типа «Лайлы», а тут — чей-то голос без музыки. Какого-то «шахерезаду», под стать собственному слабоумию.

Сколько раз их раздражение выражалось словами «это не (его имя), а «Тысяча и одна ночь»!» Вероятно, из какой-нибудь оперетты фразочка. Он заочно невзлюбил это произведение. Книгу ему в руки не давали, но он с подозрительной миной время от времени заглядывал в нее самовольно, открывая наугад, с каждым разом убеждаясь, что был несправедлив в своей суеверной предвзятости, и все с большим почтением и нежностью клал на место томик избранных сказок, украденный из какой-то библиотеки для бесправных работяг. Он уже не связывал «Тысячу и одну ночь» с противными интонациями глупых взрослых тёток на одно лицо.

«Ешь макароны, Шерханчик! По-флотски. Ешь! Ты хороший парень, только ничего не жрешь. Знаешь анекдот? Нашли утопленника — валялся на берегу, без одежды, без документов… Труп волной прибило. Ни документов… Лежит на спине, руки разбросал. Думали-думали — кто ж это такой? Кто ж это такой может быть? Перевернули на живот, а у него из… попки макаронина висит. Ну тогда сразу догадались — итальянец!» — хорошо, хоть этот отравитель атмосферы, прогостив у них в доме целое лето, наконец-то вернулся к жене и нянчит второго младенца… Однажды он попросил его помочь решить задачу, и полубухой инженеришка трижды обозвал его идиотом за несообразительность. Зато про своих «Женечку» с «Аничкой» ездит по ушам, раздрачивая себя до слез. Приперся сюда с Севера, отслужив на подводной лодке, а внешне какой-то цыганистый хам — носатый и лупоглазый…

Сначала он не понял, где источник стука. Звонок должен работать. Резкий и громкий, как сигнализация в нижнем гастрономе. О более мелодичном устройстве, с тех пор как деду повысили пенсию, слышны одни только разговоры: «Достать, в принципе, можно, а кто будет устанавливать? Все денег стоит. Вот продадим гараж, тогда и обзаведемся музыкальной шкатулочкой».

Стучали действительно в дверь. Вероятно, на площадке было темно, и кто-то стоявший за дверью не видел кнопку звонка. Значит, опять перегорели «бараньи яйца» — две лампочки в одном патроне. Собрав последние силы, он слез с кровати и в шерстяных носках направился к входной двери, опережая взрослых. Надежда, вспыхнувшая внутри него, охладила и затмила простудный жар. Он был готов распахнуть дверь кому угодно.

Со стыдом и досадой он увидел, что они уже успели навесить цепочку, а ее позвякивание, он это знал, отчетливо слышно сквозь дверь. Последнее время дед, напуганный статистикой грабежей, сообщаемой на закрытых партсобраниях, завел моду подпирать дверь его детским стульчиком с выжженным на спинке кроликом в траве. Это позорище давно пора выбросить, но старик — после инфаркта, надевает и снимает, сидя на нем, обувь, одни и те же сандалии и ботинки невыносимого вида. «Кролик хочет поймать Луну», промелькнули слова неизвестно откуда…

«Получай! — рука в перчатке протянула ему синий бокс с лентой, — фашист гранату».

На пороге вырос Глафира.

«Я там тебе все написал, — понизив голос, добавил он, — заходил к Шульцу и решил тебе забросить… — он хитро подмигнул. — … «Черную ведьму».

«Я простужен», — доверительно сообщил он Глафире.

В черной шапке с острым козырьком, в коротком полупальто (его у нас все называют по-разному, одни — «москвичка», другие — «московка») Глафира напоминал Ангела Смерти, явившегося раньше времени.

«Шульц тоже болен, — бесстрастно произнес он. — Я погнал дальше».

Поразительно, пока они беседовали, никто не вылез и не вмешался: «С кем ты там? У кого это нет совести являться в такое время?!»

Осторожно заперев замок и повесив на место цепочку, он проскользнул к себе в комнату и автоматически включил магнитофон с приемником. За три дня его болезни подморозило, и пешеходы, проходя под окнами, с хрустом ломали обледенелую слякоть. От этого в комнате было еще тише.

«Звук! Дайте звук!» — криво усмехнулся он, представив себе кинотеатр.

Он внимательно прочитал надписанную Глафирой коробку, и, высмотрев желанное название, поставил катушку перематываться. Нужные люди были с другой стороны. Один подкассетник дребезжал, он сердито поглядывал на него, нетерпеливо дергая левой ногой: «Черная ведьма» — это один слабоумный так перевел. Причем не нарочно, а уверенный, что так надо. Интересно, как бы он перевел на английский «Как прекрасен этот мир»?

Что делать с громкостью? Вспомнилось, как год назад по стене лупили, словно она не из кирпича, а из фанеры. Ну, тогда был повод — Ангел Смерти заглянул к соседям вовремя. Жаль, правда, что не подмел всю семейку комитетчика, вместе с партбилетами и припрятанной порнографией.

После того случая и у «этих» свой козырь появился — чуть что, бегут и начинают: «Сколько раз мы тебе… Разве мы тебе… Там все слышно!»

Поразмыслив, он намного спокойнее, чем еще за полчаса до визита Глафиры, убрал громкость до половины, надавил клавишу «воспр.», услышал щелчок и шуршание. Осторожно взобрался на постель, лег на спину, сложив руки на животе, как покойник. Он не обратил внимания, когда и как успел погасить свет. Ждать пришлось недолго — вскоре комнату, словно откуда-то снизу, наполнил шум проливного дождя, раскаты грома, и наконец, в отдалении раздался долгожданный удар колокола. Он знал, что их будет двенадцать.

* * *

Открытие, сделанное шестиклассником Самойловым в самый разгар летних каникул, не сулило ему ни почестей, ни премий. Его бы уж точно никому не пришло в голову полушепотом величать «отцом водородной бомбы», как продавшегося сионистам академика Сахарова. К тому же он хорошо помнил, чего стоило его товарищу Данченко открытие у того не по возрасту развитых, практически взрослых способностей чуть ли не в третьем классе — красный от злости, похожий на Высоцкого паренек у доски, и учительница, перечисляющая грехи пионера, возбуждаясь от собственного голоса: «Дома, он, понимаете ли, пиво распивает!..»

Выйдя на крыльцо магазина «Союзпечать», Самойлов бегло пролистал свои выигрыши — две научно-популярные брошюры и номер журнала «Театр», без колебаний сунул их в урну, торопливо свернул за угол и понесся к трамвайной остановке. Ему, во что бы то ни стало, нужно было успеть смотаться домой за деньгами и вернуться сюда до закрытия магазина в шесть часов, чтобы продолжить азартную игру с советской торговлей. Несмотря на подхваченную у дяди-алкоголика сентенцию: «Я с государством в азартные игры не играю и тебе не советую».

Что же такое мог открыть рядовой советский школьник, плохой ученик, кстати, пока его друг Данченко отдыхал у родственников на Днепропетровщине, а картавая семиклассница, в чьей верности он сильно сомневался — по своей линии где-то в Анапе? Он совершенно неожиданно убедился, что сильно преувеличивал строгость здешней цензуры, обнаружив, что и у нас почти свободно продаются журналы с раздетыми или полураздетыми девицами. Ему тут же вскружило голову чувство особого избранничества, плюс та выгода, которую можно извлечь из этого открытия, пока другие дрожат от страха, разрываясь между убеждением, что у нас «все» запрещено, и верою, что так и надо.

Стоп! Стоп! Журнал (польский еженедельник Panorama) не продавался, а разыгрывался в лотерею. То есть его можно либо выиграть, либо выкупить по блату. Третьего не дано.

Самойлов еще не читал повесть Достоевского «Игрок», но уже знал, что существует такое произведение, вернее, смотрел по телевизору снятый по этой вещи кинофильм, после которого оставался смутный страх, как перед достаточно абстрактными наркотиками или при виде вполне конкретных спившихся алкоголиков под гастрономами.

«Наворотил Баталов смуристики» — застряла в голове реплика, сказанная одним евреем в гостях у эксцентричной кузины. Самойлов был слишком ленив и рассеян, чтобы чем-то увлекаться помимо обычных для его возраста эротических фантазий. Собственно, он впервые в жизни просадил все, что было в кармане его вельветовых штанов — два рубля пятьдесят копеек. Десять кружек пива — с горечью подсчитал он, зная, что, свернув еще раз, выскочит прямо к пивному бару, где сейчас и пусто, и прохладно.

Он нервно уставился на соседнюю, видную отсюда остановку — ни трамвая, ни пассажиров. Значит, только что уехал. Чего ждать? — Самойлов глянул на плосконосые туфли и ринулся по булыжному спуску вниз, он почти созрел, чтобы сорваться на бег. Самойлов видел себя взбегающим по лестнице к себе в подъезд. Поворот ключа. Он дома: «Жарь картошку, Ба!»

Нет… На сей раз будет иначе — никакой картошки. Из тайников будут извлечены все сбережения, включая (блажь первоклассника) юбилейные монетки). А потом — бегом обратно. Магазин расположен в дьявольски неудобном месте. Хорошо, что ему давно известно о его существовании. Когда-то его привозили сюда раз в полгода, чтобы поощрить серией сравнительно дорогих марочек за непонятно какие заслуги. Он как-то не числил за собой особых успехов и достижений. Скорее всего это делалось, чтобы он заткнулся и не «цыганил», «канючил» и «клянчил» что-нибудь подороже — собаку, например, или велосипед. Так всю жизнь и промаялся без собаки и велосипеда.

А на велосипеде сейчас было бы в самый раз… под колеса вон того самосвала. Он увидела на вершине насыпи бочку с квасом — очереди нет, медяки остались. Нельзя! Ему кровь из носу нужно выудить эту несчастную «Панораму»! Зачем? Вы еще увидите зачем!

Как это все случилось? Да как обычно. Подобно многим любопытным подросткам, Самойлов охотился за журналом «Кругозор», где регулярно мелькали зарубежные исполнители, в том числе и западные звезды. Он отлично понимал убожество этого издания, но ничего не мог поделать с этой «болезнью роста» — в его распоряжении пока еще не крутились суммы, достаточные для покупки фирменных пластинок, ему не хватало силы воли их накопить. А безалаберные родственники служили в данном вопросе Самойлову только дурным примером.

«Кругозоры» не залеживались, их расхватывали и тащили домой, чтобы насадить на шпиндель радиолы, любители и любительницы эстрады, болгарских сигарет и дешевого «сухаря». Но затаившаяся вдали от городского центра, почти в тенистом частном секторе «Союзпечать» могла хранить в себе приятные сюрпризы.

По выработанной привычке Самойлов шмонал любую периодику на иностранных языках, кроме монгольской. «Панорама» до этого дня ему не попадалась. Девица в мокрой майке без лифчика была на последней странице — вырезав, ее можно было без проблем засадить тому же Овчаренко за пятерик, правда, в кредит, с выплатой аж до Октябрьских, что не очень радует. Ну да чорт с ней, с девицей. Он бы махнул рукой на этот действительно мелкий гешефт, и через полчаса эта самая рука была бы вымазана жирной скумбрией, а он, пока что пионер Самойлов, лениво и рассеяно наблюдал за тем, как шипят и растворяются в золотистом пиве крупные кристаллики соли… Если бы не фото — пусть смазанное и черно-белое, но любимой группы…

«Дьявол, убей мою душу!!!» — выкрикнул он, подпрыгнув в воздухе, ломающимся голосом. И тут у него за спиной послышался нарастающий грохот трамвайных колес.

До остановки оставалось метров сто, трамвай несся под откос, не думая тормозить (или это ему только показалось), его единственный вагон был почти пуст. Светофоры на перекрестке не работали.

Внезапно Самойлова охватила уверенность, что на следующей остановке он догонит трамвай и спокойно доедет до дома. Он чувствовал, что ноги сами несут его по спуску, через перекресток вниз, вниз, как это не раз случалось в более ранние детские годы, и стоило ему ободранных коленок, распухших пальцев и болезненных синяков.

«Вперед, мечта, мой верный вол!» — вспоминает он строчку из «Кругозора» с поэтом Брюсовым, совершенно ему неизвестным, даже заочно ненавистным господином. Он бежит все быстрее и быстрее, а раздутая до фантастических размеров ЦЕЛЬ выглядывает на задымленном горизонте, словно обложка «Master of Reality» из чужого портфеля.

Сначала он воображал себя жирненьким дяденькой, уже потерявшим слетевшую шляпу, с коричневым чемоданчиком, где что-то тарахтит на бегу. Вот сейчас он споткнется о шпалу, растянется, а из чемоданчика разлетаются зубчатые открыточки с киноактрисами. Нападающий (Данченко) утверждает, что видел подобный случай своими глазами… Новое превращение — вихляющий вагон догоняет покрытый плесенью труп, он готов пуститься колесом — по шпалам, бля, по шпалам, бля, по шпалам, оставляя за собою червей, как после дождя. Повезло тому, кто следит за погоней с задней площадки!

Догонит — не догонит… И, наконец — пустой скелет, ни грамма мяса, настигает трамвай и влетев через заднюю дверь падает на прорезиненный пол грудой пятнистых костей… Пока что скелет проносится мимо больницы, где лежал с инфарктом его дед. Мертвец бежит за деньгами в тайнике, чтобы выгребсти (здесь так и говорят: «пекти», «текти» — вместо печь или течь) все до копейки, и успеть, успеть…

Он догнал трамвай, так и не сообразив, тот ли это был, или шедший следом. Забежал домой, взял деньги, вернулся и со второго раза выиграл то, о чем мечтал. По крайней мере, он не мог себе представить иной развязки этого безумного дня. До закрытия «Союзпечати» оставалось сорок пять минут.

Шестигранный барабан лотереи стоял там, где и раньше — на подоконнике, словно детский аквариум, такой же беззащитный и недоступный в своей уязвимости, хотя внутри него — там, в ограниченной тесноте, не плавало ничего живого.

Четвертый раз за один день садясь в трамвай, с вожделенным журнальчиком в левой руке, он, взявшись правой рукой за поручень, как-то по-книжному и не совсем по-детски задумался о себе в третьем лице: «Живет человек, полжизни нюхает чужие подмышки, потом, не сразу, но неотвратимо убеждается, что и у него точно такие же. До самой смерти».

Текстик на польском языке заметно девальвировал содержание куцей биографической справки с дискографией. Качество картинки было хуже трижды переснятой любительской фотокарточки с большим пальцем в верхнем углу. Разочарование понуждало призадуматься, как сеанс «зажимбола» на вечернем сеансе в летнем кинотеатре, — надо это тебе или нет? Тебе в самом деле это нравится, или ты продолжаешь подражать так называемым простым людям, в надежде, что они со временем признают тебя за своего и, если случится несчастье, помогут собирать разлетевшиеся из чемоданчика зубчатые открытки, закрывая глаза на то, что там изображено? По-моему, пора незаметно отдаляться от «охотников за «Кругозорами», раз уж ты, Аким Простота, сблизился с ними столь опрометчиво. А в первую очередь — пошли подальше свою «первую любовь», тем более, она, рано или поздно, там и окажется — с таким-то «нюхом»! С Данченко еще надо работать и работать. Готов ли ты к этому? Подумаешь — ответь.

В конце сентября среди учеников самойловской школы замелькал патологического вида новичок. Звали новенького соответственно — 220. Проанализировав вырезку из «Панорамы», он скрипучим голосом изрек, тыча пальцем в отдел «дискография»:

«Ни хуя! «Sabbath Bloody Sabbath» уже не последний. Последний называется «Sabotage», — и сластолюбиво повторил, растягивая гласные, — Сабата-а-а-аж».

Так оно и было. Редкостный случай, когда Азизян сказал правду.

III

Увидев, что от остановки 36-го к дому приближаются Азизян с Макашовым, Ткаченко помахал им с балкона рукой и пошел открывать дверь. Он ждал гостей к пяти, но они почему-то задержались, а позвонить было нельзя, так как у Ткаченко еще не было телефона. Посуду на столе он расставил заранее, консервы убрал в холодильник. Не обращая внимания на отца, в коридоре возился с кубиками трехлетний ребенок. Детская располагалась справа от входа, свернув за левый угол и миновав совмещенный туалет с кладовкой, человек попадал либо в кухню окнами во двор, либо в «залу» с балконом, откуда видна остановка.

Азизян с Макашовым опоздали из-за того, что, сойдя за пару остановок раньше, возле единственного в новом микрорайоне универсама, долго спорили, кто будет платить за бутылку водки, почти забыв, для чего они сюда приехали и для чего она им нужна. Азизян настаивал, что поллитру должен взять Макашов, поскольку «порошок» добывал он — Азизян, а это главное, без этого — не обойтись. У Азизяна был план.

Зато вычислил Ткаченко более общительный и с виду безобидный Макашов. Азизян (в ту пору у него была кличка Яшико), обработав полученную от партнера информацию, немедленно уличил Ткаченко в еврейском происхождении и заочно стал величать его Винокуром, после того как Макашов, уже побывавший у нового знакомого дома, подробно описал мебель, коллекцию пластинок, аппаратуру, игрушки сына и внешние данные жены. На вопрос — почему именно Винокур, Яшико отвечал сугубо по-своему:

«Тот тоже любит низкосраких».

Водку они, кстати, так и не купили. Вместо нее каждый по отдельности раскошелился на вино, чтобы совсем не отменять операцию. Обе бутылки лежали в портфеле у Азизяна. Предвкушая поживу, он выбрал тот, что просторнее, командировочный портфель Папы Жоры.

Шагая вдоль усаженной молодыми топольками улицы, Яшико учил Макашова жизни:

— Ты мне поедь и покажи этого человека, а я ему расскажу, как надо.

— Как?

— … Раздвигаешь две половинки…

Почуяв любимую тему Азизяна, Макашов расхохотался в «надцатый» раз за сегодняшний день. Первые перлы Яшико родил еще у себя в Старой Части, за «допингом», как он называл ядовитый кофе, который держал строго для себя и прятал в секретере даже от родителей. На сей раз он критиковал Голду Меир:

— Не своим делом занималась! Лучше бы за щеку брала.

— Человек другого уровня, — деликатно возразил товарищу Макашов.

— Когда за щеку берут — все на одном уровне. Ты шо, не знал?!

Начиная с конца зимы, Азизян неотступно требовал от Макашова:

— Ты мне этого человека поедь и покажи… поедь и покажи… Если у него действительно столько «Саббата», мы его угостим чем следует, он отключится — мы выгребаем шо нам надо, а он хай потом бегает и кричит «Караул!» То он уже в другом месте будет кричать! Главное — шоб он отключился… Ты мне его покажи, поедь — и покажи…

За полчаса до высадки, в автобусе, не таком переполненном, как развозящие заводчан «экспрессы», говорилось примерно следующее:

— Благо дело, шо его баба пашет в две смены — у нее свой план, а у меня — план отравления. Благо дело, шо наш маланец полюбляет низкосраких, как и товагищ Винокуг-г-г!!!

— Мы с тобой как два Сальери.

— Шо ви сказали? Моцагт и Сальеги! Ах — да, да, да! Все они там одним мирром мазаны, все они там — голубые… Ну так шо, хто там водку будет брать? У кого там папá начальник цеха? У меня или у… вас, а, не понял?

— Ты уже совсем как Макаревич: «Ты — или я?»

Ткаченко поправил половичок и, услышав, как громыхнул лифт, быстро распахнул дверь:

— Ну вы и хо-о-дите!

— Где ребенок? — с порога спросил Азизян, и тут же повторил вопрос другим голосом. — Где, я говорю, ребенок?!

«Где Руслан?» — широко улыбнулся Макашов.

— Сейчас увидите, — дружелюбно ответил Ткаченко. — А зачем вы брали вино? — покосился он на два флакона. — Я же говорил, что водка есть. Я бы вас не приглашал, если б ее в доме не было.

— Где супруга, мi нэ спрашiваем, — вставил Азизян, старательно причесываясь у зеркала. — Понятное дело, ночная смена… Пахивали, пахивали на почтовом ящике». Там дисциплина — приятно.

— Нормально! А хотелось бы пообщаться, — сиплым басом поддержал Макашов.

— Мойте руки, — немного рассеянно произнес Ткаченко. — А я Руськой займусь.

Макашов с очень гладким лицом и мягкими русыми волосами за столом выглядел степенно и положительно. Ему, как и Азизяну, были к лицу оптические очки в самой простой оправе. Собственно, оба являлись потомственными интеллигентами — Макашов в третьем, Азизян — во втором поколении. А если учитывать старшего брата Коршуна, тогда и Азизян тоже — в третьем.

Похлопав себя по карманам штанов, Яшико сымпровизировал подарок сынишке хозяина дома «… и коллекции», добавил он про себя тем же скрипучим голосом, каким общался с людьми вслух. Он достал из кармана спичечный коробок, пошуршал им, как мексиканский танцор, чтобы привлечь внимание занятого строительством малыша, а когда тот поднял голову, погрозил ему пальцем, мол, спички — не игрушка, картинно высыпал содержимое коробка на ладонь и лишь тогда протянул его Руслану, как конфету: вот тебе, деточка, еще один кубик от дяди… от дяди… Как зовут дядю?.. От дяди Саши.

В нагрудном кармане вылинявшей венгерской рубахи (ее носил еще Коршун) у Яшико лежал второй коробок, спичек в нем тоже не было, а сигареты он продолжал носить в портсигаре, перешедшем к нему от Папы Жоры.

Макашов не курил совсем. Он начинал отпускать усы и бородку, густые волосы расчесывал на прямой пробор. Несмотря на цепочку без крестика, поблескивающую на нежных ключицах за распахнутым воротом, он смотрелся как порочный священнослужитель.

И моложавая мама, и неутомимая курортница-бабушка отмечают и ценят сходство юного Макашова с актером Богатыревым. По-славянски импозантный, ухоженный от природы (такому и мыться не надо) — одно от другого почти неотличимо: то ли перед вами обеспеченный хиппи, то ли молодой обеспеченный поп. При всей скупости и наследственном самодурстве обожание Макашова Азизяном не знает предела. Он понимает, что каждый раз вспоминая это «сияние размеров и размеры сияния», будет терять уже седую безмозглую голову до самой старости, если только ее не отшибут ему еще раньше.

Усевшись за стол, Азизян, подражая привычке Папы Жоры, рассматривает консервные банки, отыскивая ценовые пояса:

— Они в разных округах стоят по-разному. Цена зависит от региона. Незначительно, но отличается, — бормочет он под нос, не замечая, что хозяин уже налил и ему, и себе водки, а Макашову не терпится произнести тост.

Макашов стучит вилкой по фужеру с пивом, и Азизян почему-то деланно откашливается, хотя не собирается произносить речь. Макашов, лучезарно улыбаясь, словно с амвона говорит:

— Хочу осушить этот бокал за взаимопонимание людей с различными вкусами! Вот вам, например, нравится тяжеляк, а мне ближе женский вокал, но все мы братья и обязаны любить друг друга! За хозяина дома и его семью.

— Да сопутствуют им мир и любовь, — сам себе удивляясь, добавляет Азизян.

— Где тут курят? — спросил Азизян, глядя в сторону, после первой рюмки.

— Можно и на балконе, хотя, в принципе, можно и здесь — проветрится, — недолго думая, ответил Ткаченко.

— Я шо подумал? — каким-то мертвым голосом пояснил Азизян. — Шо другие выгоняют курить аж на площадку.

— Над баночкой, — ввернул Макашов.

— Не! Мы с супругой курим, где хотим, — успокоил Ткаченко, наливая по второй.

— Смело. Лихо, — так же автоматически вымолвил Яшико.

— Они обычно, когда с папой покупают бычков в томате, Сашка смотрит, где дешевле, — заложил товарища Макашов.

— Кильку в томате, — икнув, поправил Азизян. — Ик… кильку. Пора бы знать. Прошу налить, а то, я вижу, разговор не клеится, — решительно произнес он, стараясь на взгляд определить, где у Ткаченко хранятся пластинки.

Со второй бутылкой в ход пошла морская капуста, и Азизян немедленно объявил себя ее любителем.

— Правда, я рассчитывал, что в ней будут кальмары, — посетовал он без зазрения совести.

С проигрывателем Ткаченко обращался бережно, но диски ставил. Азизян не слезал со стула, пытаясь не подавать вида, что мрачнеет. Он бы давно прикончил Ткаченко, если бы знал, что это преступление сойдет ему с рук, как в свое время брату Коршуну кража кроликов на Опытной станции.

— Мы не будем тратить время на Карела Готта. Оставим певца в покое… С его яйцами… — заговаривал зубы Азизян, прикидывая, как пересыпать толченые таблетки в мутноватый «сухарь» и уговорить Ткаченко выпить вина после водки.

Вдруг не клюнет, гад, а ведь второй раз в хату уже не пустит!

— Хто цэ так усерается? — изображает Азизян недоумение. — Ах, как же как же — це ж Яша Гиллан, знатный лишенец… То бишь — Гильман!

Ткаченко, понизив громкость, оставляет Азизяна разглагольствовать за столом и идет укладывать спать ребенка.

— Пока все не выпьем — не уйдем, — ловит он реплику одного из гостей, проходя по коридору.

Но он не может видеть, с какой поспешностью Азизян расстегивает карман, высыпает порошок в горлышко начатой бутылки и принимается (позабыв о подобранной для этого с земли палочке) взбалтывать вино, снова, как тогда со спичками, разыгрывая мексиканца. Он уже заранее отстегнул хлястик и раскрыл пошире портфель.

Ткаченко вернулся довольно скоро:

— Если что, я с ним потом еще посижу.

Он застал средину интересного разговора. Макашов просвещал менее начитанного Азизяна о том, какой страшной силой обладает мафия жидов-переводчиков. Даже Сталин не сумел избавиться от них полностью, а ведь раньше читатель в них не нуждался. Даже простые крестьяне, не все, разумеется, но латынь хавали! Кому надо — тот читал в оригинале, без непрошенных толкователей — вещал любознательный Макашов, покуда Яшико не пнул его под столом ногою в носке, и Макашов наполнил фужер Ткаченко отравленным вином.

— Главное — дождаться, чтобы он пошел укладывать сцыкуна, — соображает захмелевший Азизян, позабыв, что «сцыкун» уже отправлен спать.

Чтобы ослабить бдительность невысокого, но достаточно крепко сбитого Ткаченки, он возвращается к музыкальной теме, подавая ее в своей неподражаемой манере:

— Шо ж такое — товарищи кышнули Оззи из «Саббата»? Как же так, он же их человек — недаром грамотные люди говорят… как там его настоящая фамилия, Андрей Дмитриевич (это он Макашову) — подскажите! Марковиц или Морковец? В общем — без разницы… Морковец не унывает — прическа прямо как у Аллы Борисовны Отсосулькиной. Я ебу. Тут у нас имеется товарищ, небезызвестный и вам, я полагаю, Толя Седов — тоже большой любитель кого би ви думали? — Морковица. Так вот — Седов держит нехилый постерок у себя-с на стене-с. Товарищ Морковиц в полицейском типа как участке. С вот такой (Азизян раскидывает руки, словно на распятии) голой сракой. Тоже, я думаю… Ей богу!

Ткаченко ощутил в задней части черепа не неприятное, хотя и странное покалывание. Слух его обострился и тут же начал тупеть, но он успел расслышать, как Азизян возражает Макашову:

— Никто не увидит. А если смотрят, значит, им это тоже надо!

Оставалась последняя бутылка «Столового». Яшико, колдуя со спичками, поджигал капроновую пробку, чтобы ее легче было открыть. Макашов, не смущаясь тем, что музыка больше не играет, стараясь не топотать, показывал какой-то танец. Он не скрывал, что они всей семьей любят смотреть передачу «Творчество народов мира». Ткаченко не заметил, как пронес пепельницу мимо стола, едва не запустив ее с балкона, но вовремя спохватился и все-таки поставил ее на скатерть. Он почему-то боялся присесть.

«One Monkey!» — то и дело порывался выкрикнуть Макашов, но Азизян его сразу одергивал:

— Куда ты орешь, там же ребенок!

— Вы просто не знаете, как надо дальше, — ухмылялся с беззлобным укором Макашов.

— Так, хлопцы, сидим еще максимум полчаса, — Ткаченко собрал остатки решимости, — потом Светка придет со второй смены, уставшая, ей надо отдыхать.

— Вторая смена! Вторая смена! — залопотал Макашов, размахивая невидимым колокольчиком.

— Так на Западе приглашают в вагон-ресторан, — сонно пояснил Азизян, искоса разглядывая Ткаченко. Он пытался оценить степень действия всей той дурдомовской чепухи, которую он выменял у Сермяги за два журнальных листочка с лесбиянками. Сермяга мог и наебать.

В течение вечера Азизян для потехи хозяина неоднократно изображал кашель, предваряющий Sweet Leaf — знаменитую композицию Black Sabbath. Делает он это практически всю жизнь, и никогда оно у него по-человечески не выходило, а со временем многие и вовсе забыли, в чем тут соль, только сам Азизян не мог усвоить, что его лицедейство лишь раздражает тех, кому он пытается его демонстрировать.

В голове Ткаченко, не смолкая, гремел фальшивый кашель Азизяна, которого он, разумеется, видел, и не раз, но никогда не помышлял, что столкнется с ним так близко, у себя в квартире, с беззащитным, ничего не понимающим малышом. Он уже не отмахивался от захлестывающей его неприязни, и когда Азизян налил вина только себе, не стал делать тому замечание.

А тем временем Яшико, все больше укрепляясь в мысли, что Сермяга подсунул ему вместо снотворного какой-нибудь аспирин, решился на отчаянный шаг. Мысль о том, что они покинут жилище Винокура с пустыми руками, была для него совершенно невыносима.

Проглотив вино и набивая рот морской капустой, он вдруг по-настоящему закашлялся и озабоченно закудахтал:

— Мне ж такое есть нельзя! Куда мне такое есть! С моей поджелудкой! Лучше сразу в петлю! Для меня ж это гроб! Гроб!

Прикрывая рот ладонью, будто его вот-вот вырвет, Азизян удаляется в совмещенный санузел, запирается там и начинает шуметь (стучит душевой лейкой по дну ванны, спихивает на пол тазы) — надеясь таким образом разбудить ребенка и выманить из комнаты Ткаченко, чтобы сообразительный и расторопный Макашов успел спрятать в портфель хоть какие-нибудь, уже не важно, какие — диски!!!

* * *

К полуночи микрорайон окутывала прозрачная, душистая тишина дикой лунной степи. Фабричный дым сюда не доползал — рассасывался. Топая к остановке, в надежде застать последний автобус, Макашов увещевал Азизяна:

— У него брат служит в элитных войсках, не помню, как это по-ихнему, короче — в спецназе.

— Вот пусть и пиздует к своему брату, — не своим голосом, не глядя под ноги, отвечал Азизян, недовольный, словно Смерть после ложного вызова. — Недаром говорит мой батя: «Был тут у нас один жидок на «Электроприборе» с вот таким прибором!»

Когда Яшико, протарахтев в санузле минут пятнадцать, выбрался наконец из уборной, он увидел, что в «зале» никого нет, а у распахнутой двери на лестницу стоит красный, как рак, Макашов, обеими руками прижимая к животу раскрытый портфель, который он держит почему-то вверх ногами.

Ткаченко с незажженной сигаретой во рту заслонял дверь детской. Увидев Азизяна, он посторонился и жестом велел ему подойти к Макашову. Азизян отметил, что «колеса» все-таки начали действовать, но Ткаченко, явно заподозрив неладное, решил, пока еще держится на ногах, избавиться от опасных гостей собственными силами.

— В чем дело? Шо такое? Я не понял, — с притворным недоумением начал было Азизян.

— Говно мякое! — грубо и нервно оборвал его кривляния Макашов, больше не косивший под филолога-самоучку (он работал грузчиком в Облархиве).

Пять секунд все трое смотрели друг на друга молча.

— Так. Собираемся и быстро уходим, — вполголоса прервал молчание Ткаченко. — Пока по ебалам не получили. Оба. А ты — Косой, в первую очередь!

* * *

В плотно зашторенной спаленке портьеру оттопыривал лишь акулий плавник раскрытой сквозняком форточки, молча (прислушиваясь) раскачивался ребенок, старательно выцарапывая короткими пальчиками глаза тому, кого он уже знал в лицо (чье лицо он уже запомнил).

IV

Ненавижу трудящихся! Кондукторов, сортировщиц… А ведь когда-то мне они так нравились, так нравились! Сознательных сыновей, самостоятельно успевающих подыскать себе работенку, прежде чем начнет поднимать вонь по этому поводу еще не старая мамаша. Памятливых дочерей, с первой неаполитанской зарплаты покупающих и отсылающих своим «паханцам» зимние сапожки. В общем — всех тех, кто нас, бездельников, якобы обслуживает, и без кого мы бы умерли от грязи, неумения наколоть дров, пробить скважину, пустить по трубам газ и тому подобное.

Сермяга рассказывал, какое показывали кино об одной бабушке. Два полицая держали, а немец кормил. Скормив бабушке целый кулек отравленных конфет, он пошел в комендатуру — сортировать золотые зубы. Полицаи достали самогон, перепились, как свиньи, а бабушка, по ее выражению, «притворилась шлангой» и тихонько уползла в лес к партизанам. Руководил операцией лично начальник махачкалинского гестапо с какой-то охуительно немецкой фамилией. Впоследствии он стал пастором. Зато одного полицая бабушка потом опознала в привокзальном буфете. Одной рукой он расплачивался за пиво, а другой придерживал живую нутрию, и нутрия насцала на прилавок. А бабушка работала буфетчицей… В прошлом году она побывала в ФРГ (Сермяга не признавал объединения двух Германий), где ей лично принес извинения тот самый шеф гестапо, а ныне — поп. По крайней мере, так рассказывал Сермяга, и видно было, что он не верит ни одному бабушкиному слову…

А какую эффектную вагоновожатую они с Сермягой отметили в районе, где у них, должно быть, происходила пересмена! Лучезарное лицо, гладкие, загорелые ноги в изящных босоножках.

Сермяга был потрясен и не знал, что делать. Нам обоим хотелось проникнуть в коллектив, где попадаются такие экземпляры. Столько опрятной, природной привлекательности излучала эта незнакомка… Много лет спустя, уже получив в психдиспансере инвалидность, Сермяга подумывал устроиться кондуктором, однако предпочел торговать печатной эротикой в здании автовокзала.

После таких встреч всю жизнь сохраняется ощущение непоправимой утраты, упущенной возможности повернуть судьбу в здоровое русло, выбрать правильный маршрут… Пожертвовав всем, что украшает твое одиночество? — Чорта с два! Дороговизну подобного шага сознает даже более порывистый, и от этого порою примитивный в суждениях Сермяга.

* * *

Самойлов ехал навеселе, довольный тем, что снова догнал свой трамвай. Трамвай символизировал прошлое, но не пропавшее бесследно собрание имен, мелодий, киносюжетов, даже несколько запахов… Не столь отдаленное прошлое в смысле времени, чтобы все это успело стать чужим настолько, что уже непонятно, кто от кого стремится избавиться, кто кого хотел бы забыть первым. Не столь отдаленное, пошлое ощущение от глотка вина, поцелуя, запрокинутой головы и устремленного в осеннее небо взгляда.

Рано утром он пешком совершил прогулку в относительно новый спальный район, надеясь застать по известному ему с прошлого лета адресу нужного ему человека. Дверь ему никто не открыл.

Растерянный Самойлов, одолев три извилистые автобусные остановки, решил махнуть в совсем другой конец города, где река шире и дышится легко. Заметив, что трамвай, высадив на привокзальной площади пассажиров, принялся описывать круг, Самойлов, придерживая полы жакета, побежал и влетел во второй вагон трамвая, который не торопился отъезжать и тронулся лишь когда к первому вагону, вытирая на ходу губы, приблизилась молодая женщина-кондуктор в черном полушубке и джинсах, заправленных в сапоги. Самойлову ее силуэт показался знаком.

Уже в пути Самойлов спохватился, что не посмотрел, какой это номер и куда он идет. В любом случае, еще как минимум полчаса об этом можно не беспокоиться — дорога прямая, впереди никаких неожиданностей.

Кроме Самойлова во втором вагоне ехало лишь несколько пенсионеров — старики и старухи с большими базарными сумками. Кондуктор не торопилась перебегать из вагона в вагон, чтобы проверить у них удостоверения. На Самойлова никто не обращал внимания, за окном плыла бесконечная стена заводского корпуса, с тянущимся вдоль нее неизменно безлюдным тротуаром.

Самойлов осмелел и сделал маленький глоток, достав из бокового кармана фляжку, куда был перелит из пузатой поллитры с этикеткой «Слынчев бряг». Пиджак на нем был кожаный, но сильно подержанный, времен «Битлз» в Гамбурге. Теплый, свободный и нелепый. Правда, и остальные люди одевались во что попало, всячески подчеркивая свою полную растерянность, щеголяя безалаберностью и действиями, совершаемыми не к месту и не вовремя, в том числе и распитием спиртных напитков.

Во втором внутреннем кармане пиджака лежал «Мальтийский сокол». Книгу сегодня Самойлов читать не собирался, но положил туда для дендизма.

В таком виде не с проводницей, то есть с кондуктором, флиртовать, — усмехнулся он, опережая события, — а идти сдаваться прямо в «дурку».

Особый шик 90-х годов — коньяк и таблетки — вперемежку с пижонским чтением романа «о черной птичке русского генерала Кемидова».

Кроме абстрактного желания отыскать бывшую, или познакомиться с новой особой противоположного пола, была у Самойлова и менее разгульная идея о том, как провести этот день, в особенности его вечернюю часть, когда интеллигенция посещает концерты и спектакли.

Самойлову очень хотелось, устроив маленький праздник искусства, на большой громкости и внимательно (от начала до конца) прослушать купленный им в Москве на Горбушке новейший альбом Black Sabbath. Он прекрасно понимал, что ни музыка, ни возраст этой группы не прибавляют ему моложавости, и уж точно не сделают сексапильней ту, кто согласится провести с ним вечер (мысль о совместном отходе ко сну Самойлов последние годы отвергал, как только мог, не жалея денег на обнаглевших таксеров больших городов и сговорчивых частников периферии). Но что-то подсказывало ему, что «Саббат» отгрохали очередной шедевр, пускай и не совсем похожий на то, что было ранее.

В подмосковной каморке, откуда он сбежал, ни черта не работало, да и не до музыки было ему, иногороднему, чьи обе зазнобы… В общем, оба романа, если их по-литературному сравнить с выброшенными на скалы рыбинами, начинали вонять так, что находиться с ними рядом Самойлову стало неприятно. Отсюда и театральный пиджачок, и трамвайные экскурсии по любимому городу, который может спать спокойно, но для чего-то еще живет — красится, бреется, пользуется «бархатным» кремом, даже если пора подумать о другом бархате…

А ведь он, Самойлов, еще сравнительно молодой человек. И самое прямое тому доказательство — наличие обитающих с ним под одной крышей прямых родственников вдвое его, Самойлова, старше, но сохранивших будь здоров какую активность. К счастью, вчера вечером они отбыли варить воду другим таким же старикам. И со вчерашней полуночи началось, можно сказать, «недолгое счастье» одного из тех, кому согласно декларации прав человека, стремление к счастью присуще от природы.

Говоря проще — у Самойлова появилась возможность (а с нею и желание) кого-нибудь привести и врубить громкую музыку. Только и всего.

Первый щелчок по носу нанесла хозяйка запертой двери, а она (какое-то время) нравилась ему больше всех. Но в случае ее визита стопроцентно отпадал «Блэк Саббат». С очарованием не знающего себе цены существа она бы важно, понизив голос, попросила:

«Поставь Фрэнка Сенатора».

Трамвай затормозил у кинотеатра. Самойлов машинально поглядел, что показывают: на этой неделе «Сердце Ангела» и какой-то Тинто Брасс; на будущей — Тинто Брасс и «В постели с Мадонной» какого-то армянина. Не самое худшее кино. Для зрителей с Сермягиным диагнозом, между прочим, самый ранний сеанс — льготный, совершенно бесплатный, пускают по удостоверению. Жаль, что не дожил до этой радостной поры академик Сахаров.

Народу перед кинотеатром не видно. Только похожий на Тарзана человек самойловских лет выгружал из «Жигулей» без заднего сиденья ящики с местным пивом. Самойлов опознал в нем музыканта, отвратительно игравшего на гитарах и так же отвратительно певшего песни Макаревича.

«Все не так уж и плохо, — с удовлетворением подумал Самойлов. — Кино показывают западное, завязали с «Покаяниями». Надо бы сходить с Сашком хотя бы на того же Тинто Брасса. «Мадам Клод», по-моему, ничего была картина. С юморком. Любит сетовать Сермяга: «Как жили? Впервые «Место встречи» по цветному телику только год назад посмотрел. А до того был уверен, что фильм ч/б, как порнография, блядь-нахуй-блядь…» И это — чистая правда. Без красителей и ароматизаторов.

«Оплачиваем за проезд, пенсионные — предъявляем».

На фоне передней двери выросла фигура кондуктора.

Она была без полушубка, в тонком, но плотном бежевом свитере.

«Согласен», — внятно произнес Самойлов, и через пять секунд они узнали друг друга.

Он сразу устыдился плохо пришитой пуговицы на своем фирменном западногерманском пиджаке.

Он встал с места и разговаривал с нею стоя, словно они повстречались где-то в другом месте, допустим, в коридоре прогулочного катера, или фойе концертного зала. В антракте. Что касается катеров, трамвай до порта не ходил, он двигался по измененному маршруту, и после получасовой стоянки на пустыре направится в жутковатый район металлургических предприятий, где нечем дышать и нечего делать.

«Значит, у нас есть полчаса?» — галантно поинтересовался Самойлов, воспользовавшись полученной информацией.

Уши и руки у нее были такими же изящными, что и в семнадцать лет, разве что пальцы стали немного грубее, рябоватые щеки стали мягче, взгляд и улыбка — усталые… Он увидел на миг сияющий в темноте фаянсовый призрак ее фигуры, прохладный и податливый. Ему показалось, она поймала его взгляд в эту долю секунды, и едва заметно, коротко улыбнулась, «прочитав мысли месье». В ту полудалекую пору они мало говорили, после того как, найдя общий язык, избавились от посторонних знакомств, сохранив для пикантности лишь одну крупную, похожую на трансвестита подругу, влюбленную в индийский фильм «Танцор диско».

— Не смею более вас отвлекать — вымолвил Самойлов, будто они уже обо всем «добекались», и беспечным тоном добавил: — Как ты относишься к коньяку… Света?

— При нынешних стрессах — как все, — кротко ответила она, и полушепотом выпалила ошеломляющее: — Ты ж знаешь, какая я неисправимая… распиздяйка! Или забыл?

«Иначе мы бы здесь не встретились», — мысленно уточнил Самойлов, когда ее снова не стало в вагоне. Мало-помалу рассасывались и полусонные старики, а новые пассажиры, узнав про изменение маршрута, подниматься в вагон не хотели.

Самойлов оказался единственным пассажиром, сошедшим на конечной остановке. Кругом был косматый от сорняков пустырь. Водитель направился к будке диспетчера, кондуктор — к умывальнику. Самойлов точно знал, что где-то совсем рядом должен быть роскошный дворец культуры, но его почему-то не было.

«Выпью — и появится», — утешил он себя, заметив, что Света возвращается не с пустыми руками… Конечно, это были не рюмочки, но все равно…

— Света, мы здесь однажды выпивали с Сермя… с Сашкой на пару. Могу показать даже где. Пойдем.

Они подошли к яме для техосмотра трамваев. Вниз вели три ступеньки, четвертая не уцелела и раскрошилась. Ямой давно пользовались в качестве уборной какие-то завсегдатаи подобных мест — пустырей и стадионов. Стакан у Светы был всего один. Чтобы не тянуть резину, Самойлов плеснул в него столько «Бряга», сколько могло в нем поместиться. Поднял фляжку к солнцу — осталась ровно половина.

— А пили мы с ним не со стаканов, кстати. У нас была баночка такая, из-под горчицы. С резьбой. Видала?

Света, стиснув зубы, помотала головой. Обождав, пока поглощал свою порцию Самойлов, она небрежно спросила:

— А кстати, что он поделывает?

— Кто?

— Сашка.

— Не знаю. Живет там же. Кажется, продает газеты с лотка. Телефон не изменился.

* * *

Самойлов всю жизнь был весь какой-то составной. Говорил одно, а думал совершенно иное. Одежда из-за роста всегда была неподходящая, как по расцветке, так и по фасону. Купить и подобрать что-то гармоничное по стилю было чрезвычайно трудно. С детских лет он мог ходить в пальто с короткими штанами, не обращая на это внимания. Зато Сермяга, в отличие от него, все время бывал одет и по размеру, и по сезону. И с тех же самых ранних школьных лет вещи сидели на нем как на взрослом, уже выросшем и сформировавшемся мужчине. В тот раз, пока они распивали «огнетушитель», из ямы была видна только голова долговязого Самойлова, а собутыльник то и дело спрашивал, нет ли на горизонте дружинников.

Свидания со Светой происходили в основном на закате. И заканчивались с наступлением темноты. Их было не более семи. Сейчас он уже не мог восстановить по памяти, сколько раз они виделись наедине. При дневном свете она стеснялась того, как плохо держится пудра на пористых щеках, как немузыкально звучит ее местечковый голосок. После знакомства по пьяной лавочке в ресторане, где только такие знакомства и происходили, она сама перезвонила с предложением приехать и сделать ему человеческую прическу. Выражаясь книжным языком, Самойлов щедро расплатился с парикмахером.

Останавливая машину, она тихо назвала шоферу адрес отдаленного района. Пятерик — не меньше. Свой телефон не давала, говорила, еще не подключили. Невообразимо преображаясь в темноте, уверяла, что до рождения «малого», фигура (она говорила: «тело») у нее была «бесподобная», сейчас уже не такая. Еще Самойлов отметил, но не придал значения, что тогда, в кабаке, она с подругами и каким-то полубухим хлопцем фактически прогуливала остаток второй смены, а дома были уверены, что они в этот час пашут на заводе. Фаянсовая и мягкая, кроме грубоватого и ассиметричного личика, она скорее всего и не умела отдыхать иначе.

— Игорь!.. Слышь, Игорь (она даже имя его знала неточно)! Игорь, купи мне «Стиморол», — попросила Света, и смущенно: Мне ж еще работать.

— А где ларек? — уже менее деликатно спросил Самойлов. Он хотел не к ларьку, а в туалет.

— Ларек? Откуда тут ларек! Видишь те тополя, за ними бабуля торгует. Поштучно.

Помимо жевательной резинки Самойлов купил у «бабули» кулечек жареного арахиса. Когда он вернулся, трамвай уже описывал прощальный круг. На светофоре он протянул в окошко кондуктору гостинцы, сказал, что ждет ее к вечеру в гости, и, проверив, на месте ли ключи от квартиры, пошел куда глаза глядят.

* * *

Рыба стоила дорого, но Самойлов забрал предпоследнюю. Она оказалась тяжелее, чем он ожидал. Сдачи хватило на двести грамм развесного масла и два батона белого хлеба, очень свежего и аппетитного на вид. Он не обратил внимания, курит ли теперь Света — парикмахер, раньше, кажется, курила. В его холостяцком логове валялось несколько нераспечатанных пачек. Сигареты были французского производства. Та, у кого он их напиздил, была ему отвратительна. Он собирался одарить сигаретами Азизяна, но Азизян, успев наебать Самойлова на сумасшедшую сумму в четырнадцать долларов, полгода скрывался, чтобы не отдавать долг. Речь шла о пачке журналов Billboard, принадлежавших одному многодетному московскому петрушке. Имея много детей, петрушка не стеснялся интересоваться у Самойлова судьбой своей макулатуры.

* * *

«Добро пожаловать в харчевню «Диббук и Лишенец»! — торжественно, подражая застольным смехачам, Самойлов оглядел накрытый стол. — «Било там вино «Улибка», били сигаггеты Шипка, а Иванов принес с собой стакан», — продолжил он скрипучим голосом Азизяна.

«Голос Азизяна» свидетельствовал о нервозности, сомнениях в правильном выборе времяпрепровождения. Самойлову так не хотелось ни с кем выпивать, что ему мерещился инсульт после первого же стакана.

На столе было разложено и выставлено все, кроме новогоднего шампанского — оно остывало в холодильнике, вынутое из пропахшей тараканьим ядом кладовки, оттертое от пыли. Забытая бутылка — как будто Новый год не заметили или отменили. Самойлов чувствовал, что старается сам себя развеселить, и ему это очень плохо удается.

Она должна вначале позвонить и сказать, что выходит из дома. Самойлов понюхал и положил на место ломоть отогревшейся рыбы. Балычок. Ворот его цыганской рубахи пах пряными духами «Касабланка». Он с ужасом прикинул, что она может себе позволить из парфюмерии на жалование кондукторши, плюс, кажется, мать-одиночка с подростком на шее?

Он отлично знал и представлял, что можно проделать с этой давно знакомой ему и все еще молодой женщиной из неизвестной семьи с массой суеверий и предрассудков… Наверняка придется танцевать. Под Кутуньо, так под Кутуньо… Еще лучше что-нибудь в стиле диско, только без вокала — «словно из минувшего привет».

С чего-то он взял, будто ее корни где-то между Орлом и Воронежем. Будто оттуда выходят такие распутные, с презрением в немного бараньих глазах натуры, с курчавыми прическами актрис, наставляющих рога губастым фронтовикам. Он начал соображать, и пришел к выводу, что, в сущности, очень скверно представляет, как она выглядит.

Когда-то там — в темноте, чей срок годности (что там годности — давности) со свистом истек за эти десять лет, он возился с одним суккубом, а сейчас сюда, по старинному адресу подтянется его новый дубль, явно не сидевший все эти годы колоссальных перемен где-нибудь взаперти на маяке.

В новом альбоме Black Sabbath Самойлова интриговала песня про Иерусалим. Что у них получилось? То же самое, что Tel-Aviv у Duran Duran? Формально-восточные мотивы, обыденные, как турецкий ширпортреб? Или нечто более глубокое, многомерное, завораживающих масштабов? Самойлову дико хотелось отменить рандеву, чтобы спокойно дознаться, так ли уж хорошо то, что понравилось ему заочно. Он всем сердцем, да и умом сознавал, что будущую тьму ему будет легче встретить одному, однако эта кикимора, вильнув хвостом, все перепортила.

Он поймал себя на том, что давит взглядом, комкает невскрытую пачку «Житан», словно внутри нее сию минуту задыхается уменьшенная копия той, что сейчас бездумно спешит к нему в гости.

Звонок. Сермяга!

«Алло, Папа! Блядь-нахуй-блядь! Ты слушаешь свои смурняки, а у меня — красивая девочка. Танцует, блядь-нахуй-блядь, а я… «я одной тобой любуюсь». Под Донну Саммер. Сейчас она сама тебе скажет. Светик, скажи моему другу, какую музыку ты любишь? Диско? Правильно — что-нибудь бодрое, быстроногое…»

Самойлов погладил пачку сигарет и, прижимая головой трубку, взял рукой бутылку чего-то термоядерного.

«Не может быть», — тихо вымолвил он, получив доказательство, что все как раз именно так и есть.

Он не осмелился налить полный. Но две трети стакана потемнело. Самойлов бережно достал и поставил диск, который весь этот день мечтал послушать. Затем, удостоверившись, что трубка лежит там, где нужно, опрокинул в рот колючую жидкость. Напиток пошел.

Он аккуратно присел на подлокотник и тут же увидел ее флуоресцентные розоватые колени. Заморгал глазами, повесил голову набок.

«Джерузалем, Джерузалем…»

Раньше голова Самойлова под таким углом почему-то не свешивалась.

Из потертой папки он вытащил наугад машинописную страницу и беспомощно зачитал два слова:

«Темнело… Темнело».

В текст он не заглядывал, но где-то в рукописи было так написано. Дважды повторено одно слово.

— И кому какое дело? — произнес Самойлов, пряча потертую папку вглубь письменного стола. — Она решила, что я — ненормальный! Я — даривший ей туфельки по цене моторной лодки? Ну и хуй с ней в таком случае. Саббат так Саббат. Блэк есть Блэк.

V

Самойлов вернулся домой с репетиции раньше, чем рассчитывал. На улице ему показалось, что уже темнеет, тогда он ускорил шаг. Заперев дверь изнутри и скинув туфли, он собрался было бросить ключи на табурет с отключенным телефоном, но раздумал, и опустил их в карман своей осенней куртки. Все то время, пока он бродил по городу, дверь к нему в комнату оставалась полуоткрыта, бледно белел проем — там было светлее, чем в прихожей, с улицы доносился щебет птиц. Табаком не пахло. Оглядев с порога годами занимавшие одно и то же место вещи, он прокашлялся и произнес:

«Самойлов пришел домой. На улице было еще светло, и он не стал зажигать лампочку… в коридоре. Света было достаточно».

Он резко присел на стул, словно занял освободившееся сиденье в трамвае.

«Вот так они сидят и на моих выступлениях, — подумал он, ощущая усталость, — а голос чужого человека поет у меня из горла:

— Волшебным замком станет дом, где я живу…»

А певца-солиста, подаваясь вперед, просят исполнить Only You. Особенно те, кого таскает за собой осатаневший от бизнеса Синайцев… И они кричат ему — Самойлову — все, чего не смеют выкрикнуть настоящим артистам. Позапрошлый раз Самойлов не выдержал и съязвил:

— Ну что у тебя за манера приводить самых очаровательных созданий, прирученных тобой за годы твоего… купечества? Особенно эту скользкую сволочь с венгерской фамилией?

— Он не венгр, — глухо ответил Синайцев и тут же, мотнув головой, заорал официантам: «Где лед? Где лед, я вас спрашиваю?!»

Кубики давно растаяли, когда они выходили из клуба, на часах была четверть третьего.

Аквариум стоял вон там — круглый и неуютный… «Глобус-альбинос, чей северный полюс пал жертвой лобо… витро… лоботомии», — выебнулся бы современный писатель.

Самойлов чуть было не сплюнул под ноги, но во рту было сухо… Виолончелистка сидела как студентка из Африки в коридоре мединститута.

Ви спросите, а где же стоял аквариум? Аквариум стоял там, где без конца подыхали рыбки. Подставкой ему служил тот самый табурет, что теперь стоит под телефоном. При виде аквариума бабушка регулярно начинала пересказывать «Аэлиту», не книгу, а фильм. Последних дохлых рыбок никто даже не вылавливал. Дольше всех держались водоросли — кажется, уже начинались проблемы с алкоголем… Нет, не в смысле злоупотребления, усмехнулся Самойлов невидимому собеседнику, а в том смысле, где взять?

«Хорошо растет валлиснерия. Хорошо растет… Только она — растет и не стареет, вечно зеленая. Зеленее валюты. Сухой и пыльный сачок убрали в кладовку вместе с отвертками, плоскогубцами и единственным в доме напильником. Отчего такая чувиха, как Плазма, стареет, почему умер Марк… Маркуша, Маркуша», — не похожим на свой голосом вымолвил Самойлов, сжимая и разглаживая пятерней скатерть.

Под нею должен был сохраниться струп от пролитого им ацетона. «Растворитель» звучит понятнее. Раньше он прикрывал это безобразие фотокарточками любимых ансамблей. После известного ему и соседям инцидента уцелевшие открытки были удалены с глаз долой.

Одни разбивают окна. Другим хватает окаянства только расколошматить стекло на письменном столе.

Опять же, кроме как себе самому, покаяться и в этом проступке было больше некому.

Собственно, это была даже не скатерть, а обшитое бахромой покрывало с кресла. Самойлов и от него избавился, потому что кресло напоминало ему продырявленный барабан, оно было куплено другими обитателями этой квартиры в тысяча девятьсот семьдесят лохматом году, когда Самойлову хотелось тратить деньги на совсем другие вещи, а он не мог афишировать, что они — деньги — у него водятся. Причем не «керенки» и не рейхсмарки, а нормальные советские чирики и пятерики — «годные», как говорили его сверстники про патроны и не отсыревшие от дождя или мочи алкоголиков спички.

Он был согласен жить в пустой комнате, где нет ничего, кроме плакатов на стенах и полок, или просто коробок с дисками — такими, чтобы каждый из них, взяв в руки, хотелось слушать, высасывая звуковое содержание в сладостно-скорбном оцепенении вампира, пьющего кровь под вывеской закрытого магазина.

Кресло выносили вдвоем. Потом распивали стаканами все, что не было сил сберегать для более радостного повода. Самойлов таскал бутылку за бутылкой из чулана, как в старые добрые времена. Сидели до утра — слушали «Master of Reality», а когда пластинка доигрывала и смолкала, было ощущение, будто и она, и глянцевый черно-синий футляр прислушиваются к разговору двух давних иродов, повторяющих ими самими придуманные заклинания, умиляясь шероховатости слов и нелепости содержания. Самойлов понимал, что былого умиления больше не возникнет.

Приятель (он с тех пор всегда подыскивал другие слова и образы, прежде чем самому себе напомнить, что с тем случилось) разбился на «кукурузнике». То ли куда-то ехал, то ли летел. Вечно спешил — домой, в отпуск, за впечатлениями. Вот и уехал. Вот и улетел… Окончательно. По-азизяновски выдержав паузу, Самойлов повторил: окончательно.

«О, как люблю я эту сказку лунной ночи», — пропел Самойлов мысленно, не раскрывая рта.

Ему хорошо удавалось имитировать голос этого покойника, даже в ту пору, когда он еще не подозревал, что обладатель подлинного голоса умер и созрел для полного забвения… А сейчас, извините меня, пожалуйста, но я вам таки расскажу совсем другую сказку-малютку на две минутки… Это будет зимняя сказка, поскольку впереди — Новый год!

* * *

Подобно многим малолетним фанатам «Блэк Саббат», во время летних каникул Самойлову нравилось слоняться без цели по солнечной стороне улицы, чувствуя сандаликами зыбкий, волнистый от зноя асфальт, воспроизводя губами и ртом пассажи, очень подходящие для такого рода прогулок. Мальчик почти не потел, солнце нещадно пекло ему голову, но она не болела. Раскаленные тротуары заменяли ему морские курорты, куда его никто не возил. Экономные старшие уверяли, что ему с его «легкими» Крым почему-то противопоказан. Однако встреча со страшной, неадаптированной для детского читателя сказкой произошла зимой, в канун Нового года, когда к витринам прилипали морские звезды снежинок-могендовидов. Прохожие, не стесняясь друг друга, волокли мертвые елки… Самойлова отпустили в кино, а он почти умышленно опоздал и сэкономил пятьдесят копеек.

Так получилось из-за того, что по пути в кинотеатр он заглянул в магазин «Дневной свет» и направился прямо в отдел радиотоваров. Никто его там, конечно, не ждал, тем не менее, как только Самойлов, стащив с головы сырую шапку, приблизился, словно к гробу с мертвецом, к прилавку, из массивной по тем временам «Ригонды» ебанул Black Dog… После дьявольски отрывистой коды второй общеизвестной вещи, Самойлов непроизвольно громко полуспросил:

«Лед Зеппелин?»

Глухонемой продавец с короткой прической лишь улыбнулся в ответ, подумав, наверное:

«Какой грамотный лилипут!»

В общем, накрылись его «Белые волки» в «Комсомольце». Дорогой, уже не дневной сеанс (Самойлов рассчитывал выпить в Центральном гастрономе два стакана кровавого томатного сока и съесть пирожное-картошку, если их еще не расхватали другие сладкоежки в неописуемых пальто и шляпах) — 16.00. Сок Самойлов пил с крупной, как в пивных, солью. А «Белые волки» он успел посмотреть летом, и в памяти отпечаталась фантастическая фраза, ее произносил понравившийся ему злодей в лапсердаке по кличке Ядовитая Змея:

«Лично я готов дать на это дело пятьсот долларов!»

Из публикуемого в «Известиях» курса валют, Самойлов знал — это меньше, чем пятьсот рублей.

От последней вещи — «Когда дамба прорвется» — его начало покачивать. Дамба, дамба… Так перевели по «Голосу». Если дамба прорвется… Зеленому Яру пиздец. Довольный, полный впечатлений Самойлов вышел из магазина на слабый мороз.

Справа от крыльца находился подземный переход, но еще не все привыкли им пользоваться. По обе стороны проспекта собиралась толпа. Самойлов увидел милиционера в тулупе, мигающую стоп-сигналами «Волгу», а на асфальте — человека, застывшего в позе саксофониста, только горизонтально. Чуть поодаль валялась слетевшая зимняя шапка. Надевать ее было не на что.

* * *

Он поймал себя на том, что сидит и щелкает настольной лампой:

«Да что я как Бекас!»

Ни за окном, ни в комнате не становилось темнее.

Лампа загоралась и гасла… Сумерки. Один восьмиклассник путал эти два слова: «сумерки» и «суеверия».

«Тебе такая работа подойдет, — уговаривали Сермягу товарищи. — Пришел — включил — ушел. Пришел — выключил, и — свободен».

Сермяга же крохоборствовал, где только мог. «Кругозоры» не покупал, караулил по субботам «Утреннюю почту», авось каких-нибудь французов покажут, певичку чешскую с матерной фамилией, венгра. Он был уверен, что действует умнее тех, кому бабки некуда девать…

«Так, похоже, наш маяк заело», — констатировал Самойлов.

Лампа больше не выключалась.

«Мой единственный маяк…» — пропел он, откинувшись на спинку стула.

Жизнь прошла. Столько лет пролетело, а думаю все об одном и том же, одно и то же слушаю. Что будет последним — вспышка или затемнение? Свет или темнота — пусть об этом гадают авторы текстов песен. Хотя… вероятно, пора призадуматься и мне. Что я и делаю, в очередной раз выскочив сухим из воды. В отличие от того обезглавленного пешехода.

Дверца шифоньера не закрывалась плотно еще с прошлого века. Тоже его вина — танцуя рок-н-ролл, не удержал покойницу Шею, и она, врезавшись жопой, повредила фасад некогда по блату приобретенной мебели.

«Баста — переходим на твист», — решили они тогда, разливая «Десну» по стаканам.

В данный момент Самойлов поглядывал туда, словно за дверцей его ждала лестница, ведущая либо на башню, либо в подземелье. Вещей в шифоньере почти не осталось: вязаный шарф, летняя маечка жены, давно уже из нее выросшей… Все? Нет — не все. Плюс кубометр «Саббата», добытый им за годы безделья, бездействия… внешне бессмысленных опытов над самим собой и относительно посторонними людьми… Чего в шкафу точно не было, так это еще одной потайной двери.

Самойлов сидел на месте — он не мог сообразить, чем ему заняться дальше. Хата — есть, средства — тоже есть, даже диски — есть! И при всем этом: Никого. Не воззовешь, как один жрец:

«О мои недешевые братья и сестры!!!»

Пришел домой… Называется — «пришел домой». Вышел сухим из воды… Называется — «вышел сухим из воды». Начудил, но сошло с рук. Начудил, начудил… И скрылся впотьмах. Самойлов еще раз надавил кнопку — не работает. Он встал со стула и, ступив несколько шагов, приблизился к розетке. Отставшие от стены обои загибались и топорщились, словно надорванная упаковка, скрывавшая все эти годы уготованный ему подарок судьбы, который он так и не осмелился распаковать.

«Тогда сделаем так», — сказал Самойлов, и выдернул вилку.

14.08.2008

ЭТОТ КРЕТИН ТОМ ДЖОНС

Самойлов с подозрением относился к бесплатным вещам и коллективам, таким как: кружки, спортсекции, лектории, где ничего интересного тебе не сообщают, и уж тем более к художественной самодеятельности с ее народными костюмами и танцами, к ансамблям песни и пляски, в чем бы они не выступали — в мундирах или в штатской робе. Самойлов за свою короткую жизнь был готов их сначала расстреливать с «Мессершмита», затем поливать напалмом с «Фантома», а последнее время просто обзывал «последними словами» (как было сказано на родительском собрании), полагая, что ни от Германии, ни от Америки помощи в искоренении этого зла не дождешься.

Не привлекали его и платные удовольствия — например, бассейн или любое хобби, сопряженное с покупкой инвентаря (клюшки, коньки, мяч, велосипед), разведение бессловесных друзей в квартире, где от «гомо сапиенсов» в пору на стенку лезть. Оно мне надо? — отмахивался он от соблазнов, нервно развязывая красный галстук, с решимостью взрослого человека, которого не переспорить.

«Сходить бы в больницу, снести винограда. Но кто-то мне шепчет: — Оно тебе надо?» — стихотворный фельетон с последней (где некрологи и киноафиша) страницы газеты «Заречье трудовое» цитировали так часто, что его автор будто бы раздумал спешить с отъездом в Израиль…

Самойлову выбор тщеславного дяденьки из литобъединения представляется святотатством.

Слово, заполонившее анекдоты, журналы «Перец» и «Крокодил», теле- и радиоэфир, даже некоторые заборы (на каждое иностранное слово выискивался желающий его написать) звучало так часто, что перестало казаться иностранным. Будто речь идет не о загранице, а о каком-то комплексе витаминов или лекарств: хлорелла, элеутерококк, Израиль…

Действительность множила посторонние аттракционы, мешала сосредоточиться на том, что казалось Самойлову самым важным, о чем он до недавнего времени мог только думать, а объяснить словами не сумел бы даже под пыткой. Ему хотелось быстро и подробно осваивать все, что он желает знать, не отставая от неумолимо опустошающего «сегодня», превращая его в пустой спичечный коробок «вчера» времени.

Самойлову было знакомо, с каким отчаянием сжимают в кулаке коробок, как он хрустит, теряя форму, как его ломают, загубив погасшую на ветру последнюю спичку, сознавая, что внутри — пусто, и лишь безмозглые дети могут чиркнуть сгоревшей спичкой дважды — это бесполезно! Как мнут пачку из-под сигарет, Самойлов еще не знал, он еще не выкурил до конца, не опустошил первую пачку в своей жизни. Она была спрятана там, где ее не станут искать. Или наоборот — станут и найдут? Он изводил себя сомнениями, лез на рожон, получал замечания от учителей и угрозы от одноклассников. Пару раз прозвучало (без намека на сочувствие) — «ненормальный».

Но тут у Самойлова появился собственный магнитофон. Жалкое устройство — из тех, что взрослые снисходительно кличут «чемоданчиком» или «ящичком». Появился зимой, для точности — в январе месяце. Весил, по паспорту, девять кило. Пока что работает.

И вылезший из трамвая Самойлов в шапке с опущенными ушами и холодных ботинках действительно смотрелся со своим «чемоданчиком» как прибывший в эвакуацию дистрофик. Его-то вывезли, а там, в тылу врага, подвергаются неописуемым пыткам его сверстники, ушедшие в подполье. Валя Котик, Коля Мяготин, Витя Коробков — имена пионеров-героев временно заглушают в его голове Дженис Джоплин, Джеймса Брауна, еще раз Дженис Джоплин, покамест женские руки с бормотанием поправляют ему шарф.

В просвете между ларьком и телефонной будкой возникает собака, оставляя на поземке следы человеческих лап, она исчезает в зарослях лесопосадки, чернеющих по ту сторону трамвайного пути. В этом районе трамвай описывает круг, и рельсы уходят в одну сторону.

«Злюка-кусака может испугать и обидеть раненого» — проскрипело в памяти, кажется, из «Мурзилки». На Самойлова снова навалился бес-узурпатор детского уныния. Он ощутил себя мальчиком-невеличкой, заехавшим чорт знает куда. Даже неудобный капроновый ремешок «чемоданчика» сжимала не рука в перчатке, а ручонка в вонючей бесформенной варежке.

Всю дорогу сюда Самойлов был погружен в мечтания о сверкающих электрогитарах, о способности проникать в помещения, видимые им только на картинках, словно обвалилась лицевая стена с алоэ и столетником в горшочках, а за нею возник не обеденный стол рабочей семьи, а сцена с нарядными артистами. Время от времени вздрагивая, он обводил взглядом воротники и головные уборы пассажиров, потом снова уходил в мир беспорядочных химер, не готовых шагнуть за рамки его воображения и разогнать отвратительных ему «Бременских музыкантов». Стекла, покрытые морозным февральским узором, казались ему просто грязными; чем-то замазанные всякий раз, когда он открывал глаза, словно по обе стороны находится что-то безобразное, и смотреть в окно было неприлично — все равно, что подглядывать в общественную уборную.

Самойлов терпеливо придерживал коленями магнитофон. С досадой вспоминая, что по инструкции его нельзя включать минут сорок после переохлаждения — а ведь он ожидает от сегодняшнего визита так много, чем больше — тем лучше.

Лишь с недавних пор этот адрес начал притягивать каким-то непристойным магнетизмом. До сих пор у Самойлова было совсем немного желаний, возникновение которых он хотел бы подавить.

Пару раз он выслушивал от матери упреки, будто специально подбивает ее ходить с ним на фильмы «для взрослых». Потому что «это» его уже интересует, Самойлов стеснялся проситься куда-либо чересчур настойчиво. Но и добиваться своего окольными путями он тоже, напрягая волю и ум, умел.

Виновником первой вспышки родительского зловония стал английский фильм «Том Джонс». Такое название не могло не обмануть зрительскую массу, лишний раз показав, какие все-таки наивные у нас люди. Увидев на афишах имя уже выходящего из моды певца, народ поверил, что им предлагают посмотреть фильм-концерт. Самойлов пронюхал о премьере за две недели и все оставшиеся дни канючил: «Пойдем, пойдем…» Он упросил взять билеты как можно ближе к экрану, и они сели в третьем ряду — весь первый ряд заполнили молодые люди с микрофонами в руках (они пришли записывать!), оттуда исходил едкий запах одеколона, табака, нестиранных носков и чего-то еще — одновременно бесившего и расслабляющего.

Свет погас, и через десять минут всем стало ясно — петь никто не собирается, это очередной «Фанфан-Тюльпан» — шпаги, кувшины, оголенные груди… Первой в таком виде с экрана сверкнула юная Салли. Протянутые руки с микрофончиками тут же были втянуты под панцирь, словно черепашьи лапы.

Наверное, Самойлов был самым малолетним человеком в этом кинозале, но ему было совершенно наплевать на декольтированных «англичанок», так же как и на «француженок». Он был разочарован, и ждал, когда публика, гремя сидениями, повалит к выходам, ведь это не тот Том Джонс! Это даже не Дин Рид… Никто не спешил уходить. Самойлов ждал одного — эти люди чего-то совсем другого, ему совсем не нужного. В оцепенении, чувствуя, как болит в колене отсиженная нога, он выдержал обе серии, а по пути домой впервые в жизни серьезно задумался о самоубийстве.

До переезда сюда, в относительно новый район, эти люди проживали по другому адресу — в частном секторе, на Слободке, получая посылки с пластинками от дяди из Америки. Дядя существовал — русский эмигрант, архитектор, и диски Самойлову показывали (это были первые фирменные диски в его детских руках), настоящие американские, только слушать их было невозможно — сплошная классика, ненавистная Самойлову до такой степени, что он знать не желал, «как это прекрасно». Разумеется, он — не своим голосом, а пошептав на ухо мамаше — осведомился насчет «джаза» (так перевела его вопрос она), и ему рассказали, что дядя человек строгих правил, в ответ на такие заказы ответил сурово: музыку черномазых скотов слушают только дегенераты, и пригрозил разрывом отношений.

В качестве курьеза Самойлову показали изданный в Америке краснознаменный хор (лягушек в погонах, добавил он про себя) и какую-то «Всенощную» без обложки — ее удалили на границе, поскольку на картинке был религиозный сюжет. Дело было в позапрошлом году, незадолго до получения этим семейством благоустроенной квартиры в одной из пятиэтажек, откуда покойников выносят по узким лестницам. Ковыряться в классике Самойлову совсем не хотелось, и он поставил на этом адресе крест. Как оказалось, преждевременно.

«Дегенератом», слушающим «черномазых скотов», в этой семье был Серик — младший сын доцента Поздняка. По женской линии мать Полина со старшей дочерью Элеонорой — преподаватели музыки, а батя с сыном — технократы. Люди, с точки зрения жестокого Самойлова, совершенно бесполезные. Он не мог представить, что у Серика водится столь нужная ему музыка. Действительно — студент в берете и немодных очках, не заросший, а слушает и знает в десятки раз больше, чем те патлатые колхозники, что тянули «мыльницы» к экрану в первом ряду кинотеатра «Союз»!

С появлением магнитофона домашние забеспокоились, что ребенок начнет переписывать западный материал за деньги, обогащая разных «чмуров», и в кои веки раз проявили интерес к нуждам «ребенка», договорившись по телефону о сеансе бесплатной перезаписи у «Сержика».

В конечном итоге все (или почти все) оказалось так доступно, хоть отказывайся на полдороге — меняй маршрут, и снова в погоню — за ускользающим дефицитом: паюсной порнографией, стерео-открытками, газовыми зажигалками и трехцветными шариковыми ручками… Все организовать и умертвить — взрослые это умеют. По блату. Чтобы потом годами тебя этим попрекать. Самойлов с недоверием относился к бесплатным вещам. Он любил деньги и не понимал, как так можно?

Сейчас, входя в тесный подъезд (сталинские вдвое просторнее), он тоже не верил, что все получится, он не застесняется, сможет четко изложить свои пожелания, а с ним будут иметь дело как с волевым, вполне грамотным для своего возраста вундеркиндом, а не с капризным малюткой, которому хочется то щеночка, то попугайчиков…

«Дайте мне шанс!» — мысленно требовал Самойлов, одолевая короткие ступеньки, но не слышал в ответ хор одобрительных голосов за своей костлявой спиной.

«О! Да у вас теперь глазок! — воскликнула мать, пропуская вперед топтавшегося на пороге Самойлова. — Ну, где ты там застрял со своим чемоданом?»

Самойлову вдруг захотелось посмотреть в глазок оком обитателя квартиры, он еле сдержался и, быстро сняв шапку, пальто и ботинки, без приглашения направился, повинуясь интуиции, куда ему нужно.

Дверь, ведущая «куда нужно» была прикрыта. Не заперта изнутри, но и не распахнута. Самойлову показалось, что сделано это демонстративно. Забыв в коридорчике магнитофон, он без спроса уселся на диван, словно перед кабинетом врача, и стал разглядывать брусничные шерстяные носки у себя на ногах. В кухне одна тётка предлагала другой просушить рукавички.

«Его там нет! — ужаснулся Самойлов. — Его нет дома».

Ничего сложнее он придумать не мог. Но в столовую, подобно доброй фее, с шумом влетела Элеонора; быстро сообразив, в чем тут дело, она громко произнесла:

«Серж! К тебе гости. Притти янг бой».

Затем артистично приложила ухо к двери, подмигнув Самойлову. Она была в парике. Не дождавшись от брата ответа, Элеонора уверенно выстучала пальцами пианистки «та-та-та-там» из Бетховена, и с укором повторила:

«Серж! Обслужи же молодого человека!»

Прошло секунд сорок, и дверь немного отворилась, повинуясь невидимой руке.

«Чего тебе надобно, pretty boy?» — донесся бесплотный голос хозяина фонотеки.

Он явно нехотя подает признаки жизни, лежа там, где его свалил выпитый после лекции без закуски «мiцняк». Самойлову ясна причина Сережиного затворничества, но теперь он не торопится с ответом.

Сёрик частый посетитель гастронома у них под окнами. Самойлов не раз видел, как юноша хлещет из горлышка вино, преображаясь на глазах у сокурсников, ждущих своей очереди, сгрудившись между киоском и витриной бакалейного отдела, будущий доцент.

«Не теряйте время даром — заправляйтесь «Солнцедаром» — тогда его голос звучал гораздо бодрее, хотя глушили они, конечно, «Бiле мiцне», а не одиозный «Солнцедар».

Крутившийся у открытого окна Самойлов с удовольствием запомнил и позаимствовал эту поговорку у студента, не подозревавшего, что за ним наблюдают.

С утра набухался, как армянин Сутрапьян из анекдота «Съезд советских алкоголиков», и не хочет пускать к себе в комнату, чтобы мы не видели, как ему плохо…

«Сережа всю ночь чертил, помогал с «хвостами» Леночке Черняк, лег спать под утро, — объясняет поведение Сёрика его мать Полина А… Самойлов, кстати, не знает точно ее отчества, кажется, существует два варианта. — Сережа, ну ты нам что-нибудь поставишь?»

Сёрик ведет себя, как Волшебник Изумрудного города, музыку заводит, а сам не появляется — не показывается, если говорить по-мулермановски. Правда, просят его об одном, а он ставит совсем другое. Того же Мулермана вместо западных имен — хулиганит с похмелья. Взрослые довольны, а Самойлов от этого самодурства в ужасе: что сказать — не знает, боится со всеми рассориться. Опасная штука — бесплатные вещи. Не имеющие цены, они подобны миражам и сновидениям — приснилось, померещилось, а второго раза уже не будет — пусто, чисто. Нет ничего! В кинотеатрах бесплатно показывают только голый экран, и правильно делают. Зачем он сюда приперся?!

Недавно этот вопрос, с перекошенной сикось-накось от злобы мордочкой, задавал ему директор школы: «Ты зачем сюда приперся? Какого чорта ты сюда ходишь?» и т. д., и т. п.

После очередной порции унизительной эстрады Самойлов осмелел и, повысив голос, что-то вякнул про Джими Хендрикса, в надежде, что Сёрик его таки услышит. За дверью снова возникла пауза, потом голос оттуда задумчиво, с расстановкой произнес:

«Да… Джими балдеть… умеет».

Как о живом.

Судя по всему, на стационарном «маге» у Сёрика стояла одна-единственная катушка, и содержание записанной на ней программы не устраивало Самойлова абсолютно. С таким же успехом ему могли предложить варенье из разных банок — в знак издевательства, понимая, что он не любит сладкого, или какие-то несъедобные лакомства, которыми так любят закусывать взрослые люди — «огонек», «патиссоны», говоря хозяйке комплименты типа: «Полиночка — вылитый композитор-француз» (Мишель Легран). Они всегда так делают, если не знают фамилию, говорят просто, но с важным видом: «Это старый французский актер». Самойлова душила злоба. Он прикидывал, что можно было бы сломать, вывести из строя в этом доме уверенных в своей безнаказанности обманщиков.

«Ой, Сережа, это же Том Джонс! Не выключай, дай послушать!» — встрепенулась, как сова, Элеонора.

Вместо «ша» она, волнуясь, выговаривала «фа».

Сёрик убавил громкость и, по-прежнему невидимый, уже с нескрываемым презрением откликнулся:

«А… этот кретин… Том Джонс…»

Наконец-то Самойлову хоть что-то понравилось за весь вечер. Не музыка, так слова, прозвучавшие ни к селу ни к городу. Что-то залихватское, какое-то удальство этой безответственной реплики протрезвевшего человека, отозвалось сочувствием в душе Самойлова, измученной тщетным ожиданием чудес от Волшебника, пресловутых «даров» и «выигрышей». Он уже не так сильно жалел, что протелепал полгорода в трамвае, со своим жалким «чемоданчиком». Сёрик как будто подал ему знак, рассчитывая на понимание: «Мне хуево, но это пройдет». За дверью борется с чем-то, ему пока неведомым, хороший человек, презирающий модные оправы и фасоны рубашек. Бухал у них под окнами Сёрик в обычной белой рубашке — без пуговок на воротнике.

Тем вечером Сёрик так и не выглянул из комнаты, где стояла аппаратура (друзья носили ему пласты домой и оставляли, он их сам переписывал). На обратном пути Самойлову вспомнился прокаженный в капюшоне, чье обезображенное лицо он неоднократно пробовал вообразить, и однажды представил такое, что едва не промочил под собою матрас, зная, что этого ему никогда не забудут. Прокаженный в страшном колпаке, с колокольчиком на шее, заслышав который в страхе разбегаются обыватели из боязни стать такими же, как он.

Сёрик сказал так:

— Зачем тебе обратно тащить эту «Ноту»? Хай она постоит у нас до субботы.

— На лоджии, — подсказала Элеонора.

— Где у бати самогонный аппарат, — громко и жизнерадостно уточнил Сёрик. — Батя алхимик.

Самойлов забеспокоился, но его тут же утешил невидимый голос:

— Тебе без разницы. Если нормальных записей ты пока не имеешь.

— Не имею, — пискнул себе под нос Самойлов, чувствуя готовность поверить еще раз.

Было всего лишь без четверти семь, но он догадывался, что сюрпризов сегодня больше не будет. А он так рвался сюда, внушив себе, будто твердо знает, куда и зачем ему надо… Выходит, не все рассчитал — ошибся отделом, влетел в мебельный, чтобы спрятаться со стыда в тумбочке, за которую им не заплачено ни копейки.

«Сбудется все…»

А в субботу… В субботу вечером у Сёрика собралась молодежь, и Самойлов (всех этих людей он видел впервые) был вместе со всеми усажен за журнальный столик. Ему плеснули «Тамянки», его никто не обижал, ему как будто были рады и общались на равных. Сёрик был весел и щедр. В тот день он без проблем перезаписал у Сёрика Grand Funk «On Time», «Let it Bleed» Роллингов, «Love is» Эрика Бёрдона. Плюс одну вещь Кларков… Он ее уже знал откуда-то, может быть, слышал в Севастополе, и тщетно выуживал по распахнутым окнам общаг и балконам квартир, шарил в радиоэфире, но она не всплывала, а он все караулил, тянул время, выманивая из глубины чужих жилищ, где неизвестно что в тот момент происходило, вожделенную мелодию с ритмом…

Он слонялся, заглядывая во враждебные дворы на свой страх и риск, кружил вслепую по улицам, подобно фургону-пеленгатору с гестаповцами, рассчитывая засечь позывные подпольного передатчика… Дальше, как и много раз до того, ему расхотелось выдумывать.

Гранд Фанк — раз. Стоунзы — два. Кларки — три. Кусок какой-то «секс-музыки», переходивший в «Молитву» Челентано, и четыре твистяры Чебби Чеккера, которого Сёрик в кураже назвал Карлом Перкинсом. Самойлов запомнил и это имя.

1.03.2009

СТОЛ

Глафира был дома один, без родителей. Он не утруждал себя объяснениями, каким образом ему третий день удается слушать музыку, пока предки пыхтят на службе. Если бы не гайморит, ему бы тоже пришлось с девяти утра ковыряться в чужих, похожих на старые микрофоны электробритвах. Сегодня больничный надо было закрывать. Знакомый врач принимал после двух, и Глафира с удовольствием рассчитывал подойти в поликлинику часам к пяти, чтобы успеть на семь часов с Викторией в кинотеатр, где с понедельника шла «Анжелика» в хорошей копии.

Часы на широком запястье безвольно свешенной руки показывали без четверти три. В массивном кресле, это было кресло-кровать, маялся бухой Савчук — ровесник Глафиры, ударник из одного с ним ансамбля. Темно-зеленый свитер Савчука был заправлен под серые брюки клёш, из них выглядывали гэдээровские носки с клетчатым узором. Приятели только что выкурили по сигарете и, чтобы проветрилось, распахнули обе створки высокого окна. На кухонном стуле работала «Нота», с помощью которой Глафира переписывал диски самым малоимущим клиентам, не способным перейти на стерео. Один за другим звучали голоса (женского вокала было совсем мало) трехлетней давности, мелодии не столь отдаленные, чтобы вызывать умиление и слепой восторг. Однако Савчуку они были в самый раз, притупляя острое чувство несправедливости, давая возможность спрятаться в звуковых декорациях школьных лет от неминуемого. Савчука призвали, и очень скоро ему предстояло на собственном опыте выяснить, что это такое.

Утром Глафира пообещал родителям сходить в гастроном и за хорошим хлебом в дальнюю булочную, но, отоспавшись, вместо этого подключил бас-гитару через «Юпитер» к колонкам и пролабал до часа дня, когда магазины закрываются на обед. А в половине первого без звонка пожаловал Савчук, затравленный, ищущий забвения. Глафире еще предстояло вынести пустую бутылку, чтобы никто ничего не узнал. Гордость Савчука — густые русые волосы аккуратным горшочком а ля Джон Фогерти уже смотрелись отдельно от головы, как реквизитный паричок, выданный под расписку о невыезде.

Дважды пшикнув на виски одеколоном из пульверизатора, Глафира поставил флакон на томик библиотечного Герберта Уэллса и, машинально вытащив головную щетку, принялся разглаживать свои черные пружинистые волосы. В левом верхнем углу семейного «шпигеля» (как говорила его бабушка) золотилась красивая надпись «Дорогому Аркадию от Серебровых. 5 марта, 1968».

— Батин полтинник, — уточнил Глафира и мысленно про себя хмыкнул: «Пепл» уже лабали… в первом составе… но Глафира об этом ни хуя не знал… потому что не мог».

В дверь позвонили так, словно человек долго топтался у порога, не решаясь это сделать. Перебросив щетку в левую руку, Глафира повернул замок правой и протянул ее же, чтобы пожать руку Самойлова. В руке у того был долг — чирикман. Глаза смотрели насмешливо-дружелюбно.

— Шо на улице? — по-свойски осведомился Глафира. — Зусман? Шапку одевать?

Самойлову, несмотря на расставание с немалой для его двенадцати с половиной лет купюрой, было весело наблюдать за Глафирой, отпустившим усики а ля Омар Шариф, хотя больше всего он походил на злодея Хого-Фого из «Лимонадного Джо».

— Разувайся и хиляй туда. Посиди — послухай с Савчуком старые дела, ты же их любишь, вот и послухай… А я погнал за хаваниной.

Глафира облачился в неплохое, но совсем не модное полупальто и, как показалось Самойлову, слегка стесняясь, взял в руку бурую хозяйственную сумку (с неизбежной луковой шелухой на дне) цвета крашеных полов.

— Если Савчук начнет рыгать, — предупредил он с порога нарочито серьезно, — неси ведро!

Обождав, пока Глафира возился с ключами, запирая замок по ту сторону двери, Самойлов расстегнул болоньевую куртку, подтянул пошитые к летним каникулам брючки из вишневого вельвета, одернул свитер, чтобы не выглядывал расписанный шариковой ручкой, капроновый ремень, сделал шаг и в носках очутился в комнате-студии Глафиры.

Он сразу узнал Савчука, но только как обладателя фамилии. Ему почудилось, что этот молодой, но уже недосягаемо взрослый по сравнению с ним человек, подвергся какой-то обработке, перенес превращение и, пускай не до полной неузнаваемости, изменился в самую тревожную сторону.

Вблизи него даже не пахло вином, словно Савчук разучился дышать туда-сюда, как все живые люди. Хотя по его позе можно догадаться, что он, мягко говоря, пьяненький. Самойлову доводилось задерживать дыхание, мысленно отсчитывая секунды: 70, 75, 76… До 1976 года оставалась еще уйма времени. Савчук успеет отслужить свой срок и снова сядет за барабаны. Интересно, что к тому моменту будут играть Deep Purple,и как будет называться их очередной альбом?.. И какую песню выберут и разучат Савчук с Глафирой, чтобы потом бацать ее на танцах у себя в Абразике?

Самойлов слышал, как барабанит Савчук, когда тот подвизался еще в «Золотом ключике». Полпрограммы пела какая-то баба… девица… Самойлов не мог выбрать подходящее слово. Слышал, как играет, но они никогда не разговаривали, не обменялись даже парой фраз.

Он видел Савчука вполоборота, тот никак не реагировал на появление Самойлова. Казалось, его ноги уже не вылезут дальше из расклёшенных штанин, чтобы обнажилась полоска кожи поверх носок, а вязаные манжеты свитера будут прикрывать запястья на том же уровне вечно. Глафира как будто загипнотизировал пациента, а сам смотался, уверенный в том, что постороннему не под силу снять заклятье самостоятельно и вывести из оцепенения жертву Глафириных чар.

Время бежало, а двое в комнате все не решались прервать молчание. Пленка переползала с катушки на катушку своим чередом, словно магнитофон работал в режиме «запись», и где-то рядом была спрятана «мыльница» — дешевый микрофон для бытовых розыгрышей и поздравлений.

«Вот так и жизнь, — подумал Самойлов, усаживаясь на стул, втиснутый между диваном и тумбочкой, где стоял телефон. — Она идет, человек меняется, а времени впереди почему-то все больше и больше, только что с ним делать — хуй его знает».

Савчук всегда был старше Самойлова, поскольку родился на целых шесть лет раньше. И что ему делать со своим старшинством? Вот он — валяется скованный без кандалов и наручников, военнообязанный гражданин, которому напомнили… Впервые в жизни представился случай побазарить с настоящим ударником, и приходится молчать, как с той чувихой, что потащила его на какие-то жалкие «Песни моря» и показывала ему, как правильно дышать во время пения. Когда Самойлов узнал, что ее любимая певица… Толкунова, он проклял свое глупое любопытство, словно кто-то помимо воли спровоцировал его осквернить память Дженис Джоплин. При этом он допускал, что эта замарашка из музыкалки станет очень красивой, если ей дать подрасти.

Савчуку дали подрасти — и хули толку? Он — старший. Сквозь бледные щеки проступает чернота, будто внутри черепа темнеет его угасающий разум — мозг. Мозг — разум. Ефремовские образы: Дар Ветер. Мозг Разум. Но То Цо…

Щетина плохо гармонирует с идеальным горшком а ля Джон Фогерти. Впрочем, эту прическу Савчуку носить оставалось до слез недолго, хотя он никого не убил и не ограбил за свои неполные девятнадцать лет!

Посещая Глафиру летом, Самойлов этого не заметил (а глядя с улицы такое не приходило в голову) — из-за малиновых портьер… Да! Окна Глафириной комнаты упирались в кирпичный торец соседнего дома. Самойлову стало легче, он немного расслабился и отметил:

— У меня из кухни видно то же самое.

— Старый! — тихо позвали из кресла. — Будь другом, прикрой окно — дует… по ногам. И садись поближе. Не шугайся.

Если честно, Самойлов давно мечтал это сделать. Несмотря на пять, от силы шесть известных ему аккордов, играть он еще научится. Куда важнее, подсказывал ему внутренний голос, обучить себя общению с другими, интересными тебе людьми. Плюс к тому же ему тотчас стала слышна музыка, доигрывала его любимая «Леди Саманта». Какая-то детская решимость толкала его повозиться с магнитофончиком, напоминавшим, с какого нуля, фактически с бедности начинал свой гешефт ныне процветающий Глафира. Самойлов без стеснения вытащил из-под пианино винтовой стул и, оставив куртку на диване, подсел к Савчуку.

Прикрыв обе створки окна, Самойлов лишь теперь почувствовал, как прохладно в комнате, и брезгливо поджал пальцы необутых ног. Зато в голове у него прояснилось окончательно, он даже опознал две или три композиции, прозвучавшие за период охватившего его смятения. Значит, «припадок» длился какие-то пять, от силы семь минут! И впереди как обычно масса времени! То были «Кристи» — основательно заглушенные нахальным «Карлсоном» в исполнении каких-то советских ничтожеств. Естественно, их версия оказалась милее сердцу столь же ничтожных слушателей, чем нормальный английский оригинал. Самойлов содрогнулся от ненависти и досады. Но не стал отматывать ленту на начало. При всем неподдельном интересе к Хендриксу, «Блад Свэт энд Тиэрз» и даже «Софт Машин»(этим он раздражал всех, кроме Глафиры) Самойлов искренне обожал легкую общепонятную музыку, под которую ему лично было совершенно нечем заняться. В том числе, конечно, и Yellow River, и «Манго Джерри» с их озорными рожами и клоунадой — все это было ему чрезвычайно близко до недавних пор. Ибо «Бременских музыкантов» он возненавидел с первого взгляда. А вслед за ними и остальные туземные коллективы, возмущенно недоумевая, как по доброй воле люди могут любить такое говно. Должно быть, из-за баб. Из-за девиц и тёток — чтобы им, не дай бог, не разонравиться.

«Нота» пахала без малого два часа. По инструкции, магнитофонную приставку не следовало эксплуатировать больше четырех часов без остановки — это Самойлову было хорошо известно, однако ему иногда жутко хотелось посмотреть, что же произойдет, если нарушить этот установленный предел — перегорит аппарат или нет? От раскаленного корпуса исходил смешанный запах одеколона и смазки, постепенно эта смесь, скапливаясь, все острее делалась ощутима в воздухе закупоренного помещения. Оголенные по пояс лампы слепо торчали в отверстиях металлического остова, похожего на макет ракетодрома.

— Перевернуть? — осторожно спросил Самойлов, наблюдая, как доматываются последние витки изношенной пленки.

Вместо ответа Савчук без шума опустил веки и тут же снова раскрыл глаза, устремленные в оконную перемычку. Самойлов обрадовался и, привстав, склонился над магнитофоном. Казавшийся покойником космонавт, по всей видимости, жертва разгерметизации, продолжает проявлять признаки жизни. Густая и длинная челка скрывала брови Савчука, как гермошлем. Сама его поза, извив его фигуры в кресле — все это отзывалось длительным космическим путешествием. Или бегством любой ценой — в ледяное безмолвие, куда угодно, только бы подальше от военкомата с обрыганными углами… Так, где тут, сука, нажимать? Ага — вот она, кнопка «старт».

Он сказал «поехали» и, обкакавшись, потерял сознание, а когда очнулся, увидел снующие у него перед носом в невесомости какашки…

С обратной стороны оказались Криденсы. Самойлов рассчитывал, что Савчук еще больше оживится и начнет отстукивать ногою в такт — он же ударник. Самойлову уже были известны кое-какие термины: педаль, бочка, том-том, альтушка, раструб, хайхэт, щетки… Однако конечности Савчука не шевелились, словно замороженные. Лишь оба раскрытых глаза бурлили страданием смертельно больного человека, которому уже известен его диагноз.

Самойлову мучительно хотелось понять, от каких ужасов ищет забвения Савчук под песни своей невинности типа «Желтой реки» и «Леди Саманты»? По какой причине в лабиринтах нехитрых мелодий тщетно метался этот парализованный страхом бедняга, пытаясь отбежать как можно дальше от засасывающей воронки взрослых обязанностей — долговой ямы советского гражданина. Совсем как тот советский ученый Клименко в «Продавце воздуха». Почему-то вместо этих вопросов, могущих, чем чорт не шутит, спровоцировать неожиданно исчерпывающий ответ, Самойлов тактично поинтересовался:

— А вот «Кристи» и «Криденс» — одни штатники, другие — англичане, правильно?

Покраснел и запнулся.

Савчук уловил мысль малолетнего гостя и без тени высокомерия поддержал, трезвея:

— Да… Между нами… ними много общего… Не шугайся, старый. Будь наглее.

Сказав эти слова, он, казалось, встал и бесшумно вышел из комнаты, но, на самом деле, он снова погрузился в оцепенение, и связь с ним прервалась.

Самойлов не сводил глаз с потемневших от щетины, словно заштрихованных простым карандашом скул и щек дремлющего в нейтральных водах безвременья Савчука, ощупывая взглядом шерстяные узлы его болотистого свитера. Дрожащие верхушки неподвижных камышей волновал ими одними ощущаемый ветер. Под самым берегом в пузырящейся ряске усердно подражали Джими Хендриксу невидимые лягушки.

Самойлов одновременно и противился этому наваждению, и приветствовал наплыв образов и мыслей, поскольку исступленно жаждал разобраться, что же на самом деле происходит с его так называемой «психикой».

Чуть меньше года назад…

* * *

«По одному, по одному… Им же жь кричит офицер: По одному! Давайте по одному! Та куда там! По одному… Все ж через спешку, скорей-скорей. Живешь — колотишься, жуешь — торопишься. Умора. Ще ей негра подкинуло так, шо вiн аж на памятник уселся!»

В столовой скрипнул допотопный стул. Соседка пересказывала бабушке конец фильма «Этот безумный, безумный, безумный, безумный мир». Она смолкла, и вместо нее размеренно-правильно заговорил телевизионный диктор.

Самойлов управился со вторым колесиком подгоревшей «любительской», наколов на вилку остаток жареной картошки. Он с хрустом откусил горбушку белого хлеба из привокзальной булочной, соображая, стоит ли отрезать и съесть вторую горбушку тоже. Обычно так поступать ему не дозволяли.

Самойлов умышленно растягивал свою субботнюю трапезу. Делал он это потому, что целых полтора часа отдаляли его от события, которым он бредил всю неделю. В 8:30 вечера по «Голосу» должна была начаться передача «Музыка для танцев».

Допустим, Самойлов слушает ее с весны 71-го, до перехода в четвертый класс, и много чего успел за пару лет узнать, во многом разбирается получше великовозрастных недорослей, коптящих небо сигаретами (курить Самойлов пока не рвался), но сегодня все будет совсем по-другому.

У Самойлова появился собственный «маг». И с помощью «мага» ему удастся (в этом не было сомнений) полностью записать этот выпуск «Музыки для танцев», чтобы завтра, воскресным днем, на досуге спокойно и по настроению изучить прозвучавший материал.

К магнитофону прилагалась одна катушка ленты Тип-6. Просить денег на вторую сразу после покупки было бесполезно. А собственных сбережений Самойлов лишился, оплатив четверить стоимости «радиолы», как выражались те, кто внес остальную сумму. Не дадут — сожрут. Или, говоря языком более раскрепощенного Саши Данченко, «заебут упреками».

Между тем в одной из кладовок хранился целый блин старой ленты. Откуда она попала в квартиру Самойловых, ему никто не мог ответить, но ее не стали выбрасывать даже после того чудовищного ремонта в канун ленинского юбилея.

Краем пионерского уха Самойлов слышал, что там записаны какие-то «хорошие танго», «любимые мелодии Европы», глубоко ему антипатичной, поскольку все лучшее возникает и развивается в Америке. Или — за океаном, так еще романтичнее.

Впрочем, он уже пытался проверить, что же записано на толстой и грубой ленте в картонном футляре? Оказалось — ни хера! К тому же она постоянно рвалась, а мамаша, контролировавшая этот опыт, демонстрировала свою современность, подсказывая, что ленту нужно склеивать с помощью растворителя.

Растворителя в доме было до хуя. От него тоже не торопились избавляться, даже завершив ремонт. Закоулки просторной квартиры пахли духами «Красная Москва» (особенно в праздники), табачным дымом (футбол, фигурное катание, хоккей, «Четыре танкиста»), ацетоном, канифолью (телик сломался) и его, Самойлова, детской мочой, если он, перенервничав, попадал мимо унитаза, прямо на колпак обитавшего там глухонемого и невидимого гнома…

Самойлов не относился к числу любителей излишних подробностей и, читая книги, принципиально пропускал описания погоды, достопримечательностей, рельефа и природы. Как могут менять цвет в зависимости от настроения зрачки человеческих глаз — также было непостижимо его уму. Чтобы оценить такую наблюдательность, надо, как минимум, быть окулистом, — возразил он однажды Свете Кауфман таким взрослым тоном, что сам испугался.

Ему не нравилось над этим размышлять, но время, как и всегда в подобных случаях, тянулось возмутительно долго. Выплеснув в раковину недопитый и переслащенный чай, Самойлов, стараясь не привлекать внимания, прошмыгнул к себе в спальню, чтобы подготовиться к сеансу записи с эфира и заодно дослушать финал «Молодежной программы», где тоже регулярно сообщали новости поп-музыки.

Ощущая, несмотря на только что съеденный ужин, пустоту в желудке и воображаемый озноб, Самойлов слушал новости, не вникая в нюансы арабо-израильского конфликта, хотя сам он был настроен исключительно произраильски, благополучно переболев гитлероманией в самом раннем детстве. Он то и дело привставал, чтобы проверить, работает ли магнитофон, правильно ли заправлена лента и, убедившись в этом, снова опускался на стул, покусывая губы — только бы не включили глушилку, как в позапрошлый раз.

Отзвучали позывные — Самойлов по достоинству оценил новую заставку, Джими — In from the Storm, два удачно смонтированных, эффектнейших куска.

Женский голос — Маша Суханова, Тамара Домбровская, он не разобрал, кто сегодня ведет передачу — предупредил, что в первой части будет концерт, составленный по заявкам слушателей. Самойлов огорчился, но не сильно — заказывают банальщину. Впрочем, ладно… Он утопил две соседние клавиши под вступление битловской Money.

Громкость и качество трансляции возрастали с каждой минутой. Индикатор не зашкаливал. Самойлов не поверил своему счастью, когда следующим номером были объявлены Inside Looking Out и San Bernadino, песни одной из первых групп, открытых им для себя самостоятельно — «Кристи».

Самойлов уже успел выяснить, что громкость записи зависит от громкости приемника — убавлять нельзя. А Inside Looking out, по-оккупационному разухабистая, знай гремела, как у себя дома в салуне.

Самойлов решил подстраховаться. Бросив аппаратуре умоляющий взгляд: не подведи! — он выскользнул из комнаты, чтобы посмотреть, чем занимаются взрослые члены его семьи. Косая дверь в их апартаменты никогда не закрывалась плотно. Они что-то смотрели по телевизору, но в любой момент могли начать шастать по коридору, просовывая носы к нему в комнату, где царствует «Голос Америки».

Потоптавшись в прихожей, Самойлов метнулся обратно, чтобы не проворонить любимую «Сан Бернадино». Он плюхнулся на стул, полузакрыв влажные глаза… И тут его туманный взгляд разглядел, как по приемнику на письменный стол сползал, извиваясь, струился плоский и темный глист. Пока он бегал, произошел обрыв ленты. Какое коварство! Шекспир.

И пусть бы она ползла себе и ползла — ведь запись-то все равно производилась, но Самойлову было не до рассуждений. Через пять секунд он уже выдергивал обернутую марлей пробку из емкости с ацетоном. Просунув в горлышко один из концов треснувшей ленты, он не придумал ничего лучше, чем наклонить бутылку таким образом, чтобы жидкость обмакнула место обрыва. Немного ее пролилось на поверхность непокрытого стола. Образовалась лужица. Если бы не запах, она бы выглядела как простая вода. Не думая, Самойлов размазал ее тыльной стороной левой ладони… Теперь он понял смысл слова «растворитель» — лакированный верх письменного стола был обезображен рельефным струпом, похожим на ожог. Охвостье пленки со скрюченным кончиком свисало до пола, как никчемное траурное конфетти. «Могила была просторная — общественная уборная».

Самойлов тяжело, с большим трудом, зато очень быстро подыскал сравнение — блин, постный ядовитый блин. Указательным и средним пальцами он дотронулся до липкой жижицы — сквозь нее прощупывалась древесина, из которой был сделан изуродованный им стол. Остались отпечатки.

Соображать надо! Головой думать надо! Где-то в нижних ящиках шифоньера запихана в тряпье коробочка от перстня, а в ней хранится локон, срезанный с его бестолковой головы, вместе с умом — младенческие волосы были потемнее теперешних. Или все-таки светлее. «Отчего на голове не растут цветочки?» Самойлову было безразлично, какого цвета волосы росли у него на голове в первые годы жизни. Просто он силился на замечать, какую гадость сам себе подстроил, какую свинью подложил.

«Англичанин Джефф Кристи является автором более трехсот композиций…»

Он отдавал отчет, что его скоро застукают, что ему не долго осталось убиваться в одиночестве: «что я натворил» и тому подобное. Он отлично понимал — ни один из взрослых обитателей квартиры ему не посочувствует… А тем временем где-то в Америке, в городе Вашингтон, округ Колумбия, какие-то добрые люди ставят для советских сопляков, и ему в том числе, две подряд песни милейших англичан, понятия не имея, какая он росомаха… Причем тут росомаха, просто невезучий, несчастный человек.

Самойлову хотелось волком завыть, однако он стоял молча и дослушивал «Сан Бернадино», удивляясь силе своего характера: откуда во мне столько самообладания, если в этой квартире мною ничего не нажито?

Самойлов испытывал симпатию к Савчуку, ищущему убежище в полустертых записях, не успевших потускнеть, чтобы обратиться в гостеприимные и надежные развалины, где его не отыщут никакие собаколовы с воинскими званиями.

От безбедного прошлого Савчука отделяли не долгие десятилетия, а всего лишь процедура получения паспорта и глухой шепот садиста с большой буквы, тут же припомнившего Савчуку его «долг перед Родиной».

Итак Савчука от скомканной в окровавленный носовой платок юности отделял паспортный стол, которого Самойлов ни разу не видел собственными глазами. Мост между покоем и ужасом перед ним был еще ýже.

Он огляделся по сторонам — слева и справа его обступили лимонные стены. «Желтый дом» — содрогнулся Самойлов. Сейчас они учуют запах пролитого растворителя и ворвутся…

Он пытался заставить себя восстановить прежние узоры, нанесенные золотистой краской поверх лилового фона — в виде выгнутых скелетиков кильки, которую взрослые поедают килограммами, никогда не угощая его, не предлагая: «Попробуй, ты — единственный ребенок». Имело смысл выключить приемник, спрятать посудину со злосчастной отравой — под музыку попорченное место пузырилось, как блин в сковороде…

«Разве так можно?..» — дважды не своим голосом повторил Самойлов. Так и будут потом рассказывать: пытался заставить стены помещения изменить окраску стен помещения. Кот из подъезда, где Золотаревские, требует побелки, Кот добивается побелки… «Та выкинь ты с головы того кота». Throw that Cat, Baby, out of your mind, follow me, Baby, we’ll have a real cool time. Хотел вернуть стенам прежний цвет. И не мог.

Нового Самойлова с начинающим выпирать кадыком (раньше у него были просто шея и голова) и прорастающими сквозь подбородок маслянистыми волосиками окружали новые стены, они же преграды. Никакой радости в этой новизне не было. Улизнуть сквозь нее, чтобы затеряться в толпе и уйти ответственности, было нереально…

Он не испытывал отвращения к своему организму, как в те моменты, когда женские образы начинали доводить его, недоразвитого, почти до удушья. Он был взволнован и сосредоточен одновременно. Можно сказать, Самойлов был спокоен.

* * *

В замочной скважине дважды повернули ключ, и в дверном проеме показался прямой нос с усиками и плутоватые глаза под кроличьим козырьком. Глафира воротился из магазина.

4.12.2008.

СТЕКЛО

За все свои прожитые на этом свете четырнадцать лет Самойлов не только чертеж начертить, даже простой рисунок не мог дорисовать до конца. Ему катастрофически не хватало усидчивости, или, что еще прискорбнее — силы воли. С возникновением первых же трудностей у него моментально пропадал интерес к начатому делу. По рисованию со второго класса он последовательно получал одни тройки. С тихим ужасом и покорностью ожидал Самойлов, когда им начнут преподавать черчение, заранее проникаясь ненавистью к тем, у кого с этим нет проблем: «Будущие инженеришки!»

Транспарант с ленинской фразой «Чертеж — язык техники», вывешенный между доской и портретом в кабинете черчения, заранее сделался объектом его насмешек — неисправимо неостроумных. Да и какой юмор можно было вытравить из этих скупых, скучных слов? Из цветного портрета в рамке, который, даже если спиздить и вынести, не перепродашь. Кому он нужен? Зачем все это надо?! Пустые бутылки с отбитым горлышком, выбитые окна, разбитые лампочки в патронах — они по крайней мере казались Самойлову намеком на потерянный рай, где, чтобы захмелеть, не нужно обязательно считать жалкую мелочь и толкаться в очереди среди уродов поголовно взрослее тебя, где одновременно тепло и свежо, и нет необходимости в застеклении, а глаза видят в темноте без электричества…

Фантазировать он привык. Но факт оставался фактом — Самойлов ничего не умеет делать «по-человечески» или «как полагается». Оттого-то он и тянулся к себе подобным «росомахам» и неумейкам — с отчаянием инородца, с каждым годом теряющего надежду на взаимопонимание. Идеальным товарищем в этом плане был, конечно, Данченко. Пожалуй, еще, хотя и в меньшей степени — Азизян. А вот Лукьянов — Лукьянец — несмотря на внешние признаки душевной болезни, ожиданий не оправдал.

Первые недели знакомства Самойлову вообще не верилось, будто Лукьянов умеет играть на кларнете. Сомнения сохранились даже после того, как Лукьянов достал из футляра инструмент, вышел на крыльцо и сымитировал звучание рожка мусорщиков, чтобы из соседних подъездов повыбегали с ведрами доверчивые жильцы. Тем не менее все у этого костлявого психопата было как у людей. Даже терпеливая и женственная подруга-одноклассница. А музыкальную грамоту он выучил одновременно с букварем и уже не раз грубо высмеивал невежество Самойлова в этой области. Самойлов ясно видел, Лукьянец симулирует помешательство, соблюдая указанную ему старшими меру, и к тунеядству не готов. Данченко (не в первый раз!) приголубил неподходящего человека.

«Осторожно! Стекло!» — с запинкой, но, соблюдая неподражаемую интонацию, прокричал Азизян, уклоняясь от шуточного удара обезьяньей лапы Короленко.

По ту сторону витрины тускло поблескивали новогодние украшения — дождик, пустые обертки от конфет. Самойлов вышел из гастронома, и Короленко тут же, не скрывая восторга, изобразил ему, как Азизян только что орал:

«Осторожно! Стекло!»

На фоне елочного дождика (лоскутьев неровно нарезанной фольги, будто по ошибке заквашенной в одной из пиратского вида бочек) Азизян смотрелся вполне уместно. Сняв шапку-пирожок, он зажал его меж колен и, вытащив из-за пазухи морщинистый носовой платок, с достоинством промокнул себе затылок и лоб.

— Вылитый шериф МакКенна, — без колебаний отметил Короленко.

Он имел в виду сходство Азизяна с Грегори Пеком.

Действительно, что-то есть — подивился Самойлов наблюдательности простолюдина Короленко, уже повернув за угол, чтобы закурить. Он шел в соседнюю десятилетку на репетицию. Азизяна с собой решил не брать.

Четырехэтажное здание «громаднейшей», как ее называют, десятилетки района, представляло собой большую букву П. В левом крыле последнего этажа был актовый зал, чуть просторнее того, где пару раз успел выебнуться мертворожденный «ансамбль» с Данченко во главе. Одолевая ступеньки бесконечной лестницы, Самойлов с опаской поглядывал на развешенные вдоль нее сценки ленинской биографии, словно боялся, что поверх стекол запузырится давно просохшая слюна Азизяна, щедро оплевавшего эту экспозицию еще прошлым летом. Чужие казенные помещения внушали Самойлову какую-то сиротскую тоску. Переступить порог учреждения, куда тебя никто не посылал, все равно, что лечь в чужой гроб. Захлопнется крышка — не отодвинешь, не вылезешь. Захлопнутся двери — так и будешь блуждать по коридорам и лестницам безутешным привидением, стирая ветхим рукавом невидимую слюну с оплеванных Ильичей.

В актовом зале было полутемно, свет горел только на сцене, и человек, туда входящий, не мог не подумать, будто он переступает порог кинотеатра.

«Чем меньше людей, тем меньше освещения», — отметил Самойлов, осторожно, чтобы не разъехалась молния, расстегивая куртку.

— Смотрю, батя заказывает себе двести грамм водочки, а он уже хлопнул перед этим в «Руси» двести грамм. Выпил, заматюкался. Причем таких матюков я от него, признаюсь, раньше не слышал. Вышел из-за стола, сел за барабаны, попробовал установку… — Лукьянов полностью завладел малочисленной аудиторией, рассказывая о своей воскресной прогулке по городу с отцом.

Или стоп! По воскресеньям его пахан играет у себя в кабаке… Значит, это был какой-то другой день.

Лукьянову удалось сделать своего папу-ударника кумиром вислоухой молодежи, готовой поверить, что среди старшего поколения могут быть достойные подражания примеры. Данченко слушал как завороженный. Жестом сомнамбулы он молча протянул Самойлову руку, слегка прижав обкусанные пальцы нервного приятеля. С не меньшим вниманием слушал отчет Лукьянца и усатый брюнет-органист — подперев кулаком подбородок он машинально перебирал свободной рукой клавиши выключенного электрооргана.

Чтобы вывести паренька из транса, Самойлов распахнул болонью, демонстрируя бутылку. Только сейчас он заметил, что Лукьянец делает доклад, встав за трибуну, время от времени подтягиваясь на ладонях. Больше всего Самойлову не нравилось, что папа Лукьянца наверняка в курсе всех их дел. А работа в ресторане — это милиция, органы. Это — стук. В буквальном и переносном смысле. Все-таки здорово сформулировала понятие «исполнил гражданский долг» Света Кауфман: «Пошел, накапал». И это стремление читается почти на каждой морде.

Самойлову тяжело было видеть полноценную ударную установку, такую, какими можно было любоваться в витринах универмагов, и больше, наверное, нигде, кроме ресторанов и танцплощадок. Он пожалел, что купил сегодня эту бутылку, потратил свои деньги, зачем-то решив уподобиться взрослому человеку, вроде того «бати», что, заказав «там двести водочки», потом еще «двести», начинает произносить неслыханные ранее «матюки». Он не мог понять, зачем явился в эту, чужую ему, громадную, «громаднейшую» школу, где никто его, если честно, не ждал ни с бутылкой, ни без бутылки. В очередной раз ему захотелось стать младше на несколько лет, перестать понимать некоторые вещи, достаточно примитивные, чтобы о них не задумываться, но почему-то крайне огорчительные. Конечно, он, Самойлов, — никакой не музыкант. Пускай со слухом у него и получше, чем у совсем безголосого Данченко, но что это в конечном итоге решает?

Такое впечатление, будто Данченко разгуливает по чужим репетициям для обмена опытом, в надежде почерпнуть у «коллег» что-нибудь ценное, только вот что именно, он и сам не ведает. На самом деле от этих визитов вежливости не пахнет даже поверхностным любопытством. Самойлов ловит себя на мысли, что присутствие старого товарища там, где того быть не должно, где тому по большому счету делать нечего, ему активно не нравится. Оно раздражает, а все чаще бесит до такой степени, что он едва сдерживает себя, чтобы не сказать Данченко какую-нибудь гадость, о которой сам же потом будет жалеть. Потому что Данченко такие вещи не прощает. За семь лет общения в школе и на улице Самойлов много раз имел возможность в этом убедиться.

Лукьянов — обыкновенно порывистый, даже дерганый — ведет себя здесь, в гостях, совсем иначе, чем у себя в школе, где вокруг него витает устойчивая слава кривляки и придурка. Он не пытается метаться по залу, опрокидывая стулья. Напротив, его движения размеренны и чем-то напоминают замедленную киносъемку. В то время как его походка и жестикуляция на переменах между уроками отображает другую крайность и заставляет вспомнить кадры немой кинохроники, где люди передвигаются в убыстренном темпе.

Самойлов видит, как старательно и с умыслом Лукьянец прилаживает к большому барабану-бочке стакан от графина с водой. Причем у органиста эти приготовления не вызывают никаких возражений. Данченко, ничего не понимая, также следит за действиями Лукьянца со своеобразным азартом, об истоках которого сам не успевает задуматься.

Самойлову в тягость избыток подробностей, но ничего не поделаешь — Лукьянов умеет привлекать к себе внимание, этого у него не отнять.

Описав церемониальный круг вокруг ударной установки, долговязый блондин, полюбовавшись на свою работу, степенно усаживается за барабаны.

— Вашему вниманию предлагается композиция… — с паузами, нарочито приглушенным голосом объявляет он — … под кодовым называнием «Папа, подари мне «Гранд Фанк». Соло на ударных — Бадди Рич Лукьянчиков!

Сделав объявление, он принимается отбивать вступление известнейшей вещи We’re an American Band, осторожно попадая по закрепленному стакану. И у него действительно это выходит очень даже неплохо. Отстукивая узнаваемый всеми, кто слушает рок-музыку, рисунок, Лукьянов успевает потешно вращать глазами, и двигать кадыком. Это продолжается, пока стакан не раскалывается на несколько крупных осколков. Иначе быть не могло. Стекло не выдерживает. Самойлову почему-то досадно быть свидетелем маленькой порчи казенного имущества. Возможно, это вызвано подспудной завистью к успешно развивающему способности эксцентричному восьмикласснику.

Самойлову до сих пор неизвестно «фирменное» название штуковины, издающей сухой, но пронзительный звук, хотя местные лабухи — это он уже слышал, именуют ее «раструбом», делая ударение на первом слоге. Рáструб.

Почему-то ему обидно за разбитый стакан, несмотря на собственный опыт битья окон в кабинете директора, и кое-где еще. Больше всего Самойлов боялся не разоблачения, а принуждения вставлять стекла собственноручно — вот когда вся его не-ком-пе-тен-тность станет видна.

Черноволосый паренек сыграл несколько тактов похоронного марша. Церковные звуки электрооргана усугубили ощущение надругательства под видом творческой находки. Подсев к органисту, Лукьянов продекламировал в неподключенный микрофон явно придуманное на ходу четверостишие:

Я — лысенький вулканчик,

Я в школу не ходил.

И батя… бородатенький…

Пиздюлин (он понизил голос) мне вломил.

Несмотря на очевидное дурачество, в голосе и ужимках, из вытаращенных глаз Лукьянова сквозило некое суровое превосходство. Словно их обладатель не веселит податливых дружков, а скорее заклинает их одному ему известными, внешне идиотскими формулами. Данченко был в полнейшем восторге. Он хохотал, всхлипывая, и радостно колотил ладонями по краю сцены, ни капли не скрывая, что выходки Лукьянова доставляют ему уйму удовольствия.

Покалеченный ударом электричества Азизян (до переименования прозвище косоглазого Саши, одного из бесчисленных «Саш», было соответственное — Двести Двадцать) гораздо интереснее Лукьянова — но об этом догадаются очень нескоро, если вообще когда-нибудь догадаются. В Азизяне есть нечто от грядущего хаоса, некая пугающая своими росчерками ассиметричность — он словно вырвавшийся из будущего протуберанец, бьющий в обратном направлении. Ведь испуг от травмы, нанесенной наяву, порой слабее, чем во сне…

А шуточки Лукьянова предсказуемы и продуманы — без пяти минут студенческая самодеятельность! Точно так же можно было предугадать сюжет и приемчики «Бременских музыкантов» или «Ну, погоди!».

Резко переключив мысли на совершенно другой предмет, Самойлов вдруг призадумался о чем-то из своего беззащитного детства, выпавшего на самое начало 70-х годов. Он припомнил, как мечтал полюбоваться настоящей молнией, вделанной в обложку («шкуру») пластинки «Роллинг Стоунз». Лишь совсем недавно ему довелось держать в руках это сокровище, даже посмыкать туда-сюда ту баснословную «змейку», что ускользнула от него давним субботним майским вечером. Тогда он почти ничего не мог, а знал и понимал значительно меньше, чем теперь. Теперь его главным образом интересует музыка, а не картинки, не оформление. Картиночки вызывают вялую реакцию, как те игрушки, которыми тебе расхотелось играть и больше никогда не захочется. Никогда. Елочный дождик, снег из ваты, царские банкноты, пустые обертки от суперконфет Гулливер. А между прочим, существуют и супергитары с двумя грифами… И супервиселицы, и сдвоенные установки.

Когда-то очень давно ребята из радиотехникума Самойлову объяснили простую вещь — отсчитывая секунды и помножая их на скорость звука, можно, услышав раскат грома, с точностью определить на каком расстоянии сверкнула молния. Правда, считать иногда приходится дворами… То есть — годами. Так она и проходит, жизнь молодая — от вспышки (зарницы) на горизонте до запоздалого, как «Фантомас против Скотланд Ярда», громового удара. Недаром шутили во дворе: «Считай до коммунизма».

В своем восхищении от барабанных способностей Лукьянова, Данченко зашел столь далеко, что порывался бежать либо к себе домой, либо в «Тысячу и одну мелочь», чтобы у сына «бати бородатенького» всегда имелись в запасе под рукой стеклянные «раструбы». Простые стаканы ценою в одиннадцать копеек. По осоловелому взгляду его глаз было видно, как понравилось ему это слово.

Прослышав о готовности Данченко пожертвовать родительской посудой, Лукьянов неожиданно посерьезнел и выказал рассудительность, никак не вытекающую из его предыдущего поведения. Он еще сильнее приосанился, стал похож на военкоматского прапорщика и вымолвил сиплым басом, предлагая органисту оценить заявочку чрезмерно впечатлительного «Дани»:

— Ну ты у нас — собразчик!

— Шо еще за «братик»?

— Не «братик», а «собразчик». От слова «сообразительный»! Дурында.

Данченко в ответ не засопел, вопреки обыкновению, не обиделся, а всего лишь виновато пожал плечами: ничего не поделаешь, чуваки, — погорячился.

Самойлов был уверен, что уже слышал такое выражение раньше, он даже видел где: на ступеньках «Булочной» плакал ребенок, и повторял его сквозь слезы. Тот малыш показался Самойлову каким-то призраком — твердящим, обливаясь слезами, одно и то же слово гораздо дольше, чем, судя по виду, он успел прожить на свете. От всхлипов, перемежаемых одним и тем же словом, веяло непоправимой участью, чем-то ископаемым и косматым. Чем-то настолько первобытным, чего Самойлов не мог и не хотел понять до конца, ему попросту было страшно вникать в подобные вещи.

19.01.2009

ВОПЛЬ

Купола бомбоубежищ манили не его одного. Бетонные сооружения, похожие временами то на голову робота, то на рыцарский шлем, притягивали своей доступностью — военный объект в обычном дворе, и непроницаемостью — как туда забраться и каким образом выбраться? Проходя мимо бетонных построек, встречающихся в округе чаще, чем голубятни, он до сих пор не мог сдержаться, брал с земли камешек и, отогнув со скрипом металлический ставень, бросал его в колодец. Сделав это, он прислушивался, воображая, как брошенный им камешек либо винтик падает на протянутую из темноты ладонь в перчатке. Словосочетание «обитатели бомбоубежищ» мешало ему засыпать, соперничая с кинообразами грудастых маркиз и секретарш на шпильках.

Самойлову понадобилось сделать крюк, а точнее — подняться наверх в «Железнодорожный», чтобы никто не увидел, как он покупает пиво. Две бутылки «Славянского» — новейший сорт, «самая последняя модель», позвякивали в портфеле, прижатые бобиной, которую он старательно оклеил фотками, чтобы продать подороже.

С Лёвой Шульцем произошло несчастье. Он угодил под машину. Машина сбила его чуть ли не в мае месяце, но ему полгода предстояло лежать дома с переломом ноги, гоняя магнитофон и читая родительскую «Всемирку». Даже с точки зрения Самойлова, то была чересчур дорогая цена за безделье. Лично он, воспринимая тунеядство как данность, как призвание, уже начинал незаметно дрейфовать в сторону психдиспансера, развивая признаки помешательства. Справка не помешает — потихоньку внушал он сам себе тоном более опытного в таких делах человека. Тюрьма, война, десятилетия заводской каторги не делали окружающих людей рассудительней, любой жизненный опыт они принимали с восторгом, как очередные «приключения неуловимых». Посоветоваться не с кем.

Дверь открыла Лёвина мама, она тут же, не оборачиваясь, крикнула с акцентом: «Лео, к тебе товарищ пришел». И удалилась в кухню, где варился борщ. С дивана свесилась голова «Лео»:

«Привет любителям поп-музыки».

Что ему удалось благодаря полученной травме, это капитально зарасти. Если с короткой стрижкой Лёва был типичный городской молодой человек, то в ореоле вьющихся волос он стал напоминать всех кудрявых знаменитостей — от покойного Хендрикса до Боба Дилана.

Пожав протянутую больным руку (без костылей Лёва пока не вставал), Самойлов первым делом спрятал пиво под штору на подоконнике.

«Не забудь за бутылки», — понизив голос, напомнил осторожный Лео, подставляя кружку.

Перелив туда большую часть, Самойлов допил свою порцию из горлышка, и быстро убрал пустую бутылку в портфель.

«Клевое», — с жадностью приложился к кружке Шульц.

Магнитофончик, ради удобства придвинутый поближе к Левиному лежбищу, работал в обычном режиме. Все та же «Нотка» — утешение малоимущих и начинающих. Правда, с Левиным аппаратом связана одна из самых циничных, на грани безумия, Глафириных авантюр. Дело в том, что как только предки поощрили сына Лёву за поступление в техникум этой самой «Ноткой», Глафира выпросил у Лёвы аппарат — мол, надо кое-что кое-кому перебросить на девятой скорости, чувак. И унес его к себе. Дальнейшее, увы, «на Аргентину это было не похоже».

У себя он вытащил новенький Лёвин аппарат из корпуса… Хули там вытаскивать — восемь винтов отвинтить, а вместо него подсунул туда свою рухлядь с двухлетним стажем эксплуатации и глазом не моргнув возвращает сфабрикованную им наебаловку другу Лёве, которого знает с первого класса.

— Шо нового? — спросил Лёва у младшего приятеля, как будто ему, инвалиду, не хватает объективной информации.

— Были с Аней в кино, — солидным тоном (пиво ударило в голову) рассказывает Самойлов. — Такой классный фильм. Про тюленя Солти. Штатники снимали.

— А-а-а… — кивает Лёва — это шо-то по типу «Флиппера», только не про дельфинов. Через годик будешь водить Аньку в кабак.

Данченко вроде подыскал барабанщика, — озабоченно сетует Самойлов. — Требует начинать репетировать. Якобы Шеф (директор школы) разрешает ему актовый зал. А какие могут быть репетиции, если у нас ни аппаратуры, ни…

— Главное начать, — подбадривает Лёва. — Обожди, давай помолчим. Люблю этот кусок.

Он увеличивает громкость.

Не желая огорчать больного человека, Самойлов мысленно сокрушается: разве так это надо слушать? Это же Who’s Next. Последняя вещь. Сейчас Роджер Долтри заорет.

Самойлову не хватает ни образов, ни терминов, чтобы членораздельно передать словами свое впечатление от этой музыки. Какой-то чорт на карусели из меняющих цвет кристаллов мерещится ему порой, если он, впадая в опасную задумчивость (светофоры, хулиганье), проигрывает в уме целиком этот необъятный опус, переживая, что наверняка многое запомнил неправильно.

Статейку в «Литературной газете» они с Лёвой успели проанализировать еще в прошлый раз. Перевод с французского. Черно-белая картинка размером со спичечный коробок. Даже в значок такую вставлять неприлично. Пишут: «Члены группы предпочитают останавливаться в разных отелях». Неужели опротивели друг другу до такой степени? Может быть, просто пить хотят меньше? В любом случае — Данченко этому никогда не поверит.

Самойлов положил рядом с магнитофоном отвертку, которой открывал пиво, опустил крышечки в карман и, пожелав Лёве скорейшего выздоровления, отправился по другим адресам.

Уже вышагивая по Пролетарской, извилисто сползающей в одноэтажные дебри частного сектора, Самойлов сортировал все, что наговорил ему Шульц. После разоблачения попытки подменить магнитофон, отношения двух ровесников — Швульяна и Фировича никак не могли вернуться в прежнее русло. Мало-помалу Шульц «закладывал» Глафиру, намекая на тщательно скрываемое умопомешательство последнего. Сегодня Лева выболтал еще один Глафирин «магический ритуал». Якобы если «газануть» в бараночку, то есть в дырку от бублика, а затем скормить этот бублик намеченной жертве, жертва испустит дух. Может, попробовать избавиться таким путем от Данченко вместе с его протеже?

Заметив стеклянную дверь, Самойлов взбежал по ступенькам и, сдав пустые бутылки, залпом выпил два стакана томатного сока, попросив у стройной продавщицы две двушки, чтобы позвонить из автомата.

Ничего не отменяется! Ну почему, почему все хотят выступать, и никто не хочет покупать. Один хуй — так, как надо, они никогда не сыграют. Какого Мефистофеля мне пригласить, чтобы выписал больничный на полгода, не ломая ноги?

Он хорошо видел, как во время большой перемены Данченко караулил, а потом преследовал Шефа, когда тот плелся к себе в кабинет, черно-белый с похмелья, словно портреты членов ЦК у него над головой. Преследовал и настиг. Где-то в районе Подгорного, или под Косыгиным миниатюрный Сашко окликнул Шефа по имени-отчеству, после чего оба скрылись за дверью кабинета, мирно беседуя вдвоем. И, глядя со спины, было непонятно — кто из них, собственно, директор школы. В оклике Данченко было что-то невероятно распутное, как будто он обратился к грозному руководителю со словами: «Слышь, Распиздяй Леонтьевич, давай бухнем!»

Все исполнилось по щучьему велению непобедимого Данченко. Посреди учебной недели тот велел Самойлову быть после уроков в Красном уголке, где ему покажут ударника, чью личность Данченко почему-то держал в секрете.

До недавних пор Данченко считал, что ударник и ударная установка — одно и то же: «Ринго Стан (вот!) у Битлов играет на ударнике» — помнится, втолковывал он флегматичному жиропе по фамилии Вагин. Тот кивал, запоминая. Они по очереди откусывали котлету в тесте. Лично Самойлова в роли «ринго стана» Вагин не устраивал. Но — чем необдуманней слово из Сашкиных уст, тем незыблемей его законная сила.

Ударником оказался длинный блондин с костлявым лицом в потрескавшихся лакированных туфлях на размер больше. Самойлов много раз встречал его раньше. Отец блондина — Лукьянов Виктор Ефимович всю жизнь играет на барабанах: в армии, на танцах, в филармонии, последнее время в ресторане. «Знаете, кто такой Бадди Рич? — У Бати есть его школа, он по ней со мной занимается…» Самойлову этого было достаточно, чтобы проникнуться уважением и к блондину и к его проамериканскому папаше.

— Чуваки, сейчас идем в Красный уголок пробовать барабаны, — радовался Лукьянов-младший. — Видали новую пионер… гх-гх… зажатую? Леночка! Самое… цмо-ко-ко, — примолвил он, цыкнув зубом. И тут же пояснил: — Не болит.

Пионервожатые весьма доброжелательно отнеслись к визиту Лукьянова с Данченко. На Самойлова, правда, никто не обратил внимания. Хотя те оба были далеко не лучшими учениками, как по отметкам, так и в плане поведения.

Лукьянов, которому они говорили просто «Сережа», потешно подудел в пионерский горн (он учился по классу кларнета), затем достал из-за пазухи «батины» палочки и принялся выбирать барабаны, колотя по ним — абсолютно одинаковым — что было силы.

Когда же прыщеватая, действительно какая-то порочная на вид Леночка спросила, что за музыку ребята собираются играть, Лукьянов с умыслом ответил: «Что-то типа группы… «Ху»! Вы не ослышались — типа Ху».

Леночка покраснела. Но потом непедагогично рассмеялась.

Откуда он знает? — удивился было Самойлов, по-новому окинув взглядом Лукьянова, но очень быстро сам себя успокоил: Конечно-конечно. Музыкальная семья, выписывает «Литературку», оттуда и вычитал. В воздухе, если прислушаться, буквально пахнет «Квадрофенией». Улица полна неожиданностей только на экране, а в жизни все более-менее предсказуемо. Цмо-ко-ко.

Они действительно провели в темнеющем актовом зале без постороннего вмешательства почти три часа, матерясь, кривляясь и прыгая по сцене. Лукьянов взвинтил себя настолько, что спустил штаны и показал задницу большому Ленину, изображенному на заднике сцены. Его повышенная возбудимость начинала тревожить Самойлова.

Ближе к шести высоченная, как в усадьбе, дверь отворилась, в тускло освещенном из коридора проеме возник Шеф и приказал им убираться, он так и сказал: «К чортовой матери». Будто стоял и подслушивал. Репетировать никто и не думал — главное было потерпеть, чтобы Данченко наскучил его, прямо скажем, трудноосуществимый каприз с ансамблем.

Оказавшись на улице в толпе студентов-вечерников, трое поначалу растерялись, потом машинально занесли Самойлову домой обе жалкие гитарки: Самойлов — свою, Данченко — тоже свою, вернее, — служившего в армии брата, после чего было решено отпраздновать знакомство.

Лукьянов дважды объявил, что у него есть семьдесят копеек, сдача от покупки «Золотого пляжа». Самойлов мял в кармане бумажный рубль, он готов был его потратить, только бы никаких репетиций впредь. Какими средствами располагает Данченко, никто не спрашивал, а сам основатель ансамбля об этом говорить не любит. И правильно делает — поддержали бы такую сдержанность взрослые — вот устроится на завод, начнет зарабатывать, тогда узнаете, кто это такой и какие премии выписывает ему начальство.

Денег хватило (мелочь Нападающего никто не пересчитывал) на одну поллитровку «Яблочного». Брать решили в колбасном отделе «Железнодорожного», где меньше шансов быть кем-то опознанным у неприметного Данченко. При маленьком росте он выглядит куда взрослее и самостоятельней многих своих сверстников.

— Давайте не лететь, — то и дело одергивает он более длинноногих. — Говорю вам, успеем.

— Мне без разницы — громким голосом ответил Лукьянов. — У меня батя приходит из ресторана после двенадцати.

Самойлову не померещилось, он уже слышал этот голос раньше и много раз — в толкотне школьников у прилавка в буфете, на переменах, где-то еще. Из-за свистящей хрипотцы Лукьянов, даже переходя на шепот, произносил слова пронзительно и четко. Он — провокатор, подсказывала интуиция. Припомнилось — это Лукьянов грубил буфетчице, задерживая очередь голодных перваков: «С каких это пор компот у вас по двадцать? Водой разбавлять перестали?»

Человека рассудительного наверняка привели бы в ужас многие решения и знакомства Нападающего, в том числе и это. Тем не менее данный вечер бестолкового дня придется провести в обществе субъекта, готового поддержать любую дурость. Если он кларнетист, должен слышать, как обстоит у Данченко со слухом. Спровадить бы их куда-нибудь вдвоем, а самому…

— Эх, жаль нема «Мiцняка», — посетовал Данченко, он же Нападающий, выйдя из гастронома. — Кончился. Ну шо? Куда пойдем? — спросил он так, будто в самом деле согласен предоставить двум другим право выбора.

Лукьянов предложил Горсад, но моментально был раскритикован маленьким человечком в простом поношенном пальто:

— Там сейчас можно встретить хуй знает кого! И кто с ними будет пиздиться в темноте? Ты? Или вот этот?

Самойлов был полностью уверен, что эта сценка уже происходила ранее, что сейчас он наблюдает ее повтор, причем, возможно, по просьбе неких незримых зрителей. Перед ним разыгрывали спор из-за пустяка, дабы отвлечь внимание от более серьезных подозрений, не позволив узнать, что они задумали и чем это может закончиться.

— Кого мы там встретим, если я всех знаю? — увещевал Нападающего Лукьянов. — Зáпика, Салатика… Знаешь Салата? Солодовников из… — он назвал номер школы, куда отдавали своих детей только водники, чей поселок был мрачнее Кривой Бухты.

— Я предлагаю бухануть за школой, — отчеканил Данченко. — Никто не увидит. Все ж порасходились. Да и бухать, тут, собственно, нечего.

Остальным оставалось лишь подчиниться.

Миновав стадион, троица свернула в переулок, где рядом с «Бюро проката» Лукьянов нежданно для всех оскалил зубы своего безумия, бросив проходившей мимо студентке с тубусом:

«Девушка! На пару палок!»

За несколько секунд до этой выходки он увлеченно рассуждал о барабанах, о недосягаемой для рядового лабуха стоимости фирменной установки Ludwig или Premier.

— Премьер, — добавлял он, — но не Косыгин. Загадка.

Самойлов не мог определить, видит ли он это впервые, или попросту забыл о его существовании — угрюмый пролом в кирпичном заборе, а за ним едва не вплотную стена трансформаторной будки, гипнотически действующая на любителей уличного мочеиспускания. Туда они — один за другим — и шагнули.

Нападающий, позабыв про бутылку, принялся возиться с ширинкой, стоя спиной к тем, кого он сюда притащил. Лукьянов, рискуя что-нибудь себе сломать, скакал по грудам битого кирпича. Верхний этаж школьного здания без света был почти невидим. В сгустившейся темноте заднего двора неясно чернели остатки невывезенного металлолома.

Впервые за все время их знакомства, Самойлов распивал с Нападающим что-то более крепкое, чем пиво. Еще и при свидетеле. Он опасался тошноты, но в меру горьковатая жидкость, похожая на яблочный сок, спокойно пролилась в его желудок. Лукьянов поспешил угостить юного пьяницу «Золотым пляжем».

Через пять минут Самойлову начали становиться безразличными одна за другой все неприятные темы прошедшего дня: обыденный, даже затрапезный вид Ани, если он видит ее грызущей колпачок за партой или в плоских тапочках-чешках на физкультуре, дурацкая репетиция зануды Данченко, дурной глаз алкоголика Шефа, поставленного директором школы непонятно за какие такие заслуги…

Постепенно раскрепощенная память Самойлова, сортируя нужное-ненужное, сохраняет, очертив, только лучшее впечатление последних дней — длинный опус The Who, что играл в похожей на местечковую избу комнате сбитого машиной Лёвы Шульца.

«Хотеть… Дурак… Опять», — напрягая ставший от вина воздушным и пористым мозг, Самойлов восстанавливал известные ему английские слова, чтобы из них, подобно кускам разрубленной змеи, сложилось имя песни — Won’t get fooled again. Он видел зал глубочайшего подземелья, чьи километровые своды простерты выше фонтана, томительно звучат синтезаторы, удерживая от оваций невидимые глазу сонмы слетевшихся ценителей. Изредка громыхнут барабаны, гулкие, будто отлиты из вулканической лавы, и вновь — минуты-века тревожного ожидания, когда же вырвется сигнал и пустое место в центре земного шара внезапно озарится и его затопит мощнейший свет, чтобы все, кто пришел, получили возможность разглядеть наконец друг друга.

Самойлову не давала покоя мысль, отчего данное видение столь властно овладевает им здесь — на данном клочке земной поверхности. Подходящих слов, чтобы разъяснить себе этот феномен хотя бы частично, ему не хватало. Он подозревал, и уверенность эта возрастала, обгоняя опьянение, что открывшиеся ему бездны сами по себе гораздо важнее того, каким слогом они будут изложены. Об их существовании явно известно не ему одному. Кому надо — тем и ведомо.

Двое других ансамблистов тем временем тоже кое-что весьма оживленно обсуждали. В их разговоре неоднократно успело промелькнуть словосочетание «женская параша». В отличие от парализованного темнотой второго этажа, оба окна женского туалета, замазанные, понятное дело, краской, белели, как две абстрактные картины, приглашая желающих посетить эту «выставку».

По левую сторону от них, смутно очерченный, возвышался ход в подвальное помещение, куда уводила довольно крутая лестница со множеством узких ступенек. Если дверь внизу не была заперта, между двух уроков труда можно было взбежать на поверхность, жадно глотнуть кислорода, и обратно туда — под монастырские своды, оглашаемые стуком молотков и скрежетом напильников.

— А что если сейчас за нами кто-нибудь следит? — выпалил Лукьянов ни к селу ни к городу, как часом ранее той девице. — Все видит, все слышит, — развил он свою мысль. — Завтра обо все доложит Шефу.

Ни слова не сказав друг другу, мальчики потушили сигареты и, обогнув будку, медленно пересекли присыпанный гравием двор. Сделав несколько шагов, Самойлов отстал, нагнулся и что-то поднял с земли. Трамвайная линия безмолвствовала. Трамваи стали ходить реже, значит, уже как минимум девятый час.

Их появление никого не спугнуло, ничья фигура не метнулась в испуге от окон женской уборной, тем более — от мужской. Данченко, широко расставив ноги, думал было обмочить порог спуска в подвал, но отказался от этой мысли, пробормотав:

«Бздошновато».

В огромном, как на вокзале, окне по центру просматривался вестибюль, где была расположена вахта ночного сторожа: стол, стул и лампа. Какой-то мужчина, по возрасту и костюму «дяхорик», но вряд ли пенсионер, сидя в ленинской позе, читал газету, словно тоже знал, что за ним кто-то наблюдает. Он был лысый, с выпуклым лбом. Одет тепло — поверх синей кофты безрукавка на меху.

Притихший Лукьянов, замерев, не сводил глаз с читающего вахтера, почти вплотную прильнув к стеклам. А ведь совсем недавно орал и метался по сцене, изображая обезьяну. С неизъяснимым ужасом Самойлов обнаружил, как, в сущности, плохо он знает этого человека, с какой неохотой доверился выбору Данченко с его единственным кандидатом.

Если Лукьянов с детства посещает музыкалку, от него не могла ускользнуть полнейшая бездарность Нападающего. Значит, этот «ансамбль» задуман и организован для каких-то иных, подозрительных концертов и танцевальных вечеров. Самойлов огляделся по сторонам — хмель выветрился наполовину. «Вслушивается так, — подумал он про Лукьянова, — будто надеется определить тональность хруста газетных листов». Губы светловолосого семиклассника бесшумно шевелились.

Самойлов подошел к Лукьянову и, не говоря ни слова, передал ему половинку кирпича, сжимаемую все это время в правой руке. Почувствовав тяжесть, Лукьянов отступил от окна, повернул лицо и кивнул головою в знак согласия, сопроводив кивок загадочной улыбкой. Данченко делал вид, что поведение двух его спутников ему малоинтересно, поскольку ему заранее известен финал этой шахматной комбинации.

Отойдя на полтора метра от темного прямоугольника, Лукьянов с неимоверной осторожностью, даже не прошуршав рукавом болоньевой куртки, размахнулся и метнул камень в густую, будто гуталином набитую, глубину.

Снизу донесся человеческий вопль.

8.12.2008

МОЛНИЯ

Кто дал Вадюше этот пласт, он нам так и не сказал. Ранним зимним вечером, когда замерзшие подростки, перетаптываясь вокруг доминошного столика, ставили по очереди на скамью то одну, то другую ноги, Вадюша в гэдээровской шубе и сдвинутой набекрень ушанке, напоминая больше завмага, чем старшеклассника, хвастал своими достижениями. Самойлов все-таки задал ему запоздалый вопрос: откуда у него тогда появилась пластинка Роллингов? — рассчитывая ее выкупить, если она до сих пор у Вадюши. Вадюша не сразу припомнил, о чем речь. Его больше интересовали Нэлла и Лиля, которым он предлагал сигареты. С третьего раза решилась закурить только Лиля. Нэлла, как спортсменка, отказалась. Вадюша гордо заявил, что курево не мешает ему успешно заниматься вольной борьбой и даже побеждать на соревнованиях. Лишь после этого он, рисуясь перед девочками, посоветовал Фрицу (так он называл Самойлова) поменьше слушать разных «роллингстонов» и переходить на нормальную музыку. В ответ Самойлов презрительно скривился, но самовлюбленный Вадюша в темноте этого не разглядел.

Когда Лиля с Нэллой, сославшись на холод и уроки, удалились (они жили в одном подъезде), Вадюша небрежно, но отчетливо прокомментировал:

«Посцать захотели. Могли бы и здесь…»

Он щедро угостил однополую компанию, в том числе и Фрица, «Тракией» и, не выключая зажигалки, показал фотокарточку обычной тётки на пляже, только без купальника.

Сделав несколько затяжек, Фриц осмелел и начал было про фоторепортаж в одном журнале:

— Штаты, проститутки вдоль улицы стоят…

— И шо они делают? — тут же перебил его Вадюша и, понизив голос, невозмутимо уточнил: — Пиздою шелестят?

Фриц, он же Самойлов, не нашелся, что ответить, и лишь ухмыльнулся в ответ. От сырого и морозного ветра глаза у него и так слезились.

Самойлову известно, почему Вадюша всячески подчеркивает свою мужественность, щеголяя знакомством с «королями» других районов, бросаясь кличками типа Бен или Босс. Подслушанная за гаражами история, чей смысл все еще не до конца понятен, не полностью доступен воображению Самойлова, гласит, будто пухлого Вадюшу заманил кульком «дюшесок» на самый чердак среднего подъезда какой-то «армянин». А родители потом его «мыли, мыли», «отмывали, отмывали…» Скурив до конца болгарскую сигарету, Самойлов мнет ледяными пальцами ее пятнистый фильтр, размышляя: была ли на брюках того «армянина» молния? Или он носил галифе?

С некоторых пор Самойлов, будучи полным идиотом в вычислениях, несмотря на не менее обидную, чем Фриц, кличку Купи-Продай, начал бредить цифрами, точнее номерами. В нем вдруг пробудилась запоздалая страсть к всевозможным шифровкам и кодам. Причем все эти комбинации сейфов, где хранятся секретные планы наступлений, «одобренные самим фюрером», или распечатки шпионских радиограмм, перехваченные алкоголиками в париках и с пронзительным взглядом, никак не волновали его в том возрасте, когда другие мальчики, отбросив застенчивость, изображают азбуку Морзе и мастерят из гвоздей и лески подобия радиопередатчиков. Эфир интересовал его исключительно как источник поп-музыки — чтобы ее было как можно больше, столько, чтобы забить ею голову до такой степени, когда туда против его воли уже нельзя будет вдалбливать бесполезные знания, превращающие изначально свободного человека (он видел это, наблюдая за взрослыми) в суетливого слугу, в самому себе противного раба!

Самойлов с трепетом изучал номерные индексы западных пластинок, тех немногих, с которых он успел что-то переписать — за деньги, естественно. Но ведь для себя, для себя. Он уже твердо решил, что не будет зарабатывать на жизнь честным трудом, но если ему что-то надо, готов потратить — хуй с вами, рассчитаемся. Только бы не отставать от Запада, круглый год неутомимо фонтанирующего живительным водопадом ошеломляющих новинок.

Дело доходило до странностей, но они не смущали Самойлова, хотя в самом слове «шизофрения» ему слышался жутковатый оттенок. Никто об этом не знал, но Самойлов энное количество раз уединялся в телефонной будке и, развернув бумажку, набирал череду магических чисел, ждал — а вдруг двушка провалится, и на другом конце провода голос — и так, без перевода, понятный — вопросит: «Чего желаешь?»

Возможно, отголоски детских впечатлений тут тоже играли свою роль. Он, например, не знал, что делать с латинскими буквами, ведь они отсутствовали на дисках общественных таксофонов. С таким же успехом можно было рассчитывать, что в ответ на опущенные тобой две копейки автомат вместо воды с сиропом наполнит тебе стакан кока-колой. Он обнаружил, что номера машин и телефонов состоят из чисел и букв, раньше, чем выучился читать и считать. Дворовые автомобилисты посмеивались друг над другом: ЩТ 08–50 — Щастливая Теща. Или — ЧТ 09–29 — Чужие Тысячи. Машина у деда была трофейная — «Опель Олимпия». Вадюша бесился и орал, что это не «Опель», а «Москвич», к тому же старый. Правда, потом заткнулся.

Эх, если бы Каганчик удосужился, переписывая названия песен, заодно зафиксировать и номер того пласта! Самойлов топнул ногой, не соображая, где и в каком состоянии он это делает — во сне или наяву; до такой степени был он одержим своей страстью, что нередко забывал, где находится и как обязан себя вести. Впрочем, прежние увлечения, вскружив голову, отпускали довольно быстро: марочки, монетки, солдатики, рыбки, желание иметь собственную собаку… Все это заслоняли ничего не говорящие профану, даже если профан — директор школы, поднимай выше — завода, «почтового ящика»! — цифры и буквы. В том числе и те, что до сего времени остаются Самойлову неизвестны по вине потерявшего невинность столь паскудным путем Вадюши.

Бабушка Самойлова, узнавая по справочной забытый телефон друзей, чтобы не ошибиться, делала это так: «Константин, Роман, Елена, Марк, Семен, — Крэмс. Девушка, не «Кремс», а — Крэмс!..»

Сонный по-летнему день на дворе. Такое ощущение, что каникулы уже начались. Сохнет после пятничной стирки белье. Агитплощадка, обновленная неделю назад во время субботника, все еще пахнет краской. Груда мусора на помойке, словно жертвоприношение божеству очисток, пустых коробок… Каких еще пустых коробок? Коробки никто не выбрасывает. В них складывают и хранят что-нибудь другое — кубики, игрушки, радиодетали, нитки, иголки, просто документы. В картонном ящике можно отправить фрукты туда, где их нет.

Откуда же такая гора отходов? Самойлову кажется, что он различает жужжание мух, кружащих над курганом, знакомым с детства. Но это ему действительно только кажется, а на самом деле он слышит совсем другое. Он возбужден, ему бы самый раз попрыгать с лавки на лавку, но это невозможно, поскольку не он их покрасил, не он краску покупал. При мысли о стоимости краски у Самойлова делается противно во рту, как после стоматита. Можно было бы побесноваться поздно вечером, но с наступлением темноты агитплощадка принадлежит другим существам, среди которых ему делать нечего. А в данное время изо всех обитателей двора, делает что хочет, один Вадюша, судя по необычным звукам, тем что примерно после десяти утра, с перерывами, доносятся с его балкона под самой крышей.

Нет, нет — оттуда никто не рыгает, и не кроет матом, допустим, отливающих на торец соседнего дома, алкоголиков. Все гораздо оригинальнее. Вадюша занимается «раскаткой». Перепишет, получит бабки, и тут же кто-то невидимый спускается за вином. Кто-то, кого никто не знает в лицо. У Вадюши появился фирменный пласт. Предки уехали на дачу — возвратятся только в воскресенье ближе к вечеру. Вот он и куражится. Казалось бы, музыка, гремящая на весь двор, так, что ее слыхать даже за гаражами (Самойлов убедился в этом, когда ходил туда покурить), должна повышать настроение, но почему-то она — одновременно доступная и недоступная, лишь усугубляет убожество и безысходность дворовой жизни.

Каким образом в лапах этого скота могли оказаться Роллинги? И кто он такой, чтобы на них калымить, зарабатывать на вино, которым воняют здесь все поголовно предметы, способные выдержать струю мочи? Самойлов уже четвертый раз за эти часы слушал тягучую You gotta move, с восторгом и тоской ожидая удара похоронных тарелок, беззвучно шевеля губами под нехитрую и глумливую мелодию, словно рыба без воды… Оставленная подыхать вот на этих подмостках, где выступает заводская самодеятельность. Сколько раз он ее гоняет на своем гробу? Четыре, или уже пять? Даже Стоунзы могут звучать противно, как патриотические песни из репродукторов. А что если сейчас из вон того подъезда и действительно возьмут и вынесут покойника? Самойлов сладко поежился, прикидывая, сколько сумеет заработать Вадюша, учитывая непопулярность этой группы. Может быть вообще нисколько? Тогда на что же он пьет? На что же он пьет в таком случае? Я вас спрашиваю или нет?

Мозг Самойлова улавливает и фиксирует только те отрывки разговоров, которые его раздражают. Один такой разговор имел место прошлым летом, здесь же, на агитплощадке. Братья Голики, два оборвыша из Крыма, бедные родственники каких-то артистов, что живут в соседнем доме, доказывали ему свою правоту. Делали они это как заправские конферансье, не перебивая друг друга, давая высказаться по очереди, будто заранее отрепетировали свой номер. Причем тот, что помладше, похож на Збруева, а старшенький — ну совсем правильный, вылитый майор Вихрь (фамилию актера Самойлов не знает). Жаль, нет Пана Юзефа, чтобы вломить этому Вихрю хороших пиздюлей. Вот что они ему говорили.

Старший: «Я бы у этих Роллингов на ритмухе свободно сыграл!»

(Самойлов вообразил очень жестокую и нехорошую сценку).

Младший: «Там и играть нечего! За них аппаратура играет. Вот к нам на базу «Ассоль» приезжают из Ленинграда «Савояры»… (Кто? Кто?!) «Савояры». Они так классно объявляют себя: Миша — бубен, Дима — бас… (Пидорас!)

В этом месте два оборвыша сцепились и заспорили. Один утверждал, что Дима — бубен, а Миша — бас, другой с ним не соглашался, пока не получил от братика по уху. Это Збруев-то! Скорее всего, последние подробности Самойлов придумал себе в утешение.

Из подъезда, словно портрет из рамы, выходит ровесник Вадюши, легкоатлет Каганчик. Дом, где он живет, расположен таким образом, что подъезды и окна первых этажей находятся в постоянной тени, а тьма сгущается перед ними часом раньше, чем в других местах, расползаясь оттуда дальше по двору — за гаражи и сараи, всплывая к верхушкам тополей… Даже растения, высаженные вдоль стены, выглядят иначе тех, что красуются на клумбах со стороны улицы. Про себя Самойлов называет их «Цветы зла», хотя не помнит, откуда взялось такое название. Для книги вроде бы странновато, а фильма «Цветы зла» точно не существует. Забывчивость очень пугает его с тех пор, как в гостях один ветеран громко (на ломаном украинском) произнес: «Вот она — старость. Что было до войны — помню, а кому звонил позавчера — нi».

По виду Каганчика можно догадаться, что тот располагает некой секретной информацией. Самойлов приближается к нему с известной долей недоверия. Что нового он мне сообщит? После рукопожатия аккуратно подстриженный старшеклассник достает из нагрудного кармана цветное фото «Шокинг Блу», и с гордостью, чтобы глянец играл на солнце, демонстрирует новинку младшему соседу.

— Инкпот, — флегматично говорит Самойлов. — Там перед третьей вещью баба дышит.

— Тока що звонил Вадик, — сообщает Каганчик, застегивая карман на пуговицу. — Предлагает записать Роллингов за трояк.

— Я не буду, — твердо заявляет Самойлов.

— Обожди. Если вдвоем — за пятерик. Но мы поступим умнее. Я беру у него пласт, пишу у себя, потом звоню и говорю, что первый раз записалось лажово. Выигрываю время и успеваю накатать на бобину (ту шо ты мне давал) и тебе. Кстати, знаешь, как называется этот концерт — «Стики Финджерс», «Липкие пальцы»!

Подсмотрел в словарике, отметил про себя Самойлов, но дразниться не стал, благоразумно принял условия Каганчика и получил на другой день сделанную мимо Вадюшиного кармана запись всего за два рубля, из которых Каганчику достался только один.

— Шо, Ленка не выходит? — как своего, доверительно спрашивает Самойлова Каганальдо, пиная кирпичную кромку клумбы носком вельветового мокасина.

Самойлов виновато поживает плечами в ответ, чувствуя дуновение, будто из могилы; в соседнем дворе, говорят, какой-то тип пырнул мальчика ножом за слова: «Я тебе не справочное бюро!»

Лена Шилова — объект недосягаемый. Пусть сами разбираются. Женский пол к его любимым группам равнодушен.

Откуда ни возьмись на агитплощадке возник Короленко — связующее звено между поколением Вадюши и Самойлова. На этот раз без велосипеда. Его появление было симптомом близких сумерек. Хулиган кого-то ждал. Короленко сидел на спинке скамьи, ноги в синих кедах свисали. Одной из них он незаметно поддел бетонную плитку. Под ней оказался песок вперемешку с серыми ракушками.

Взгляд Короленко описал кривую, всполз по столбу и задержался на розетке, приделанной достаточно высоко. Ему давно уже хотелось что-нибудь с нею сотворить…

Где-то в районе двух Самойлова, как и любого другого в его возрасте, позвали обедать, и, должно быть, в это время Каганчик прохилял вдоль дома с завернутой по здешнему обычаю в газету пластинкой.

Каганальдо каждое название проверяет по словарю. Если в его словаре какое-то слово отсутствует, значит, и группы такой не существует. Так получилось с «Атомным Петухом». Самойлов говорит: «Рустер». Каганальдо тут же ищет, как будет «петух» в русско-английском словарике, и возражает: «Кок». Исчерпав другие аргументы, он вдруг закрывает дискуссию голосом своей бабушки:

— То они в своей Америке могут как угодно называть, а у нас написано правильно!

— Они — англичане… — едва успел даже не возразить, а квакнуть, как раздавленная лягушка, Самойлов.

— О! Худой! — дружелюбно окликает его ловкий и прыткий, как обезьяна, Короленко. Самойлов злится, но не реагирует. Вторично Короленко приветствует его уже по имени. Самойлов приближается, снова усаживается на дощатую «эстраду», и Короленко, заполучив слушателя, минут сорок пересказывает ему ужасы из книги «СС в действии».

Каганчик не поверил Вадюше, когда тот описал ему, как выглядит обложка пластинки тех самых Роллингов:

— Техасы, а ширинка, мотня со змейкой, на молнии. Расстегиваешь — а под нею трусы, вернее — плавки. Наверняка брехня!

Люди умеют оформлять, вздыхает Самойлов так незаметно, словно ему необходимо экономить кислород. А что умеет лично он? Ботинки зашнуровывать научился, когда пошел в школу, и понадобилось переодеваться для физкультуры? Тогда же он выучился и полюбил делать петли из продуктовой бечевки. Но на него орут — куда понес! В хозяйстве пригодится… Тот же Короленко может виртуозно сплести из цветной проволоки перстень и подарить его какой-нибудь Шиловой за красивые глаза…

А я что умею? Якорь, симметричный якорь из проволоки сплести не сумею. Что я могу? — Елку установить и украсить не смогу. Ее мне уже второй Новый год как перестали покупать.

Он припомнил, какую песню противопоставлял год назад, здесь, на этом месте, старший из Голиков. Песню из кинофильма «Белый флюгер». Он запомнил несколько строк, часть припева, но ему хватило одной, чтобы Короленко почти серьезно всполошился, заметив, как изменилось у Самойлова лицо:

— Э, Худик! Ты чё? Не принимай близко к сердцу — это же немцы.

А у Самойлова в голове скрипело:

— Заменяет мне маму и папу товарищ комендант.

Вон об тот канализационный… канализационный (!) люк его якобы ударили головой, подбрасывая, какие-то девчонки. Он был младенцем. И каждый раз, вспоминая это событие, домашние снова бьют его башкой об люк. Что же он, если дорастет, сфотографирует на паспорт?

Последняя шутка Самойлову понравилась, мысленно он уже настроился на изучение пугающе неотразимых «Роллинг Стоунз», от которых он сам себя отлучил год назад, угробив бобину с «Let it Bleed«. Стараясь не бесить Короленко, он начал мечтать о хорошей гитаре — такой, чтобы струны было легко прижимать.

Почему-то если смеркается, каждый участник дворового спектакля временно впадает в оцепенение, размышляя о чем-то своем. Просыпаются летучие мыши. Под ногами хозяек в шлепанцах вертятся мохнатые комочки болонок. Нарастает паника, после нее — усталость и сон. Сумерки не заставили себя ждать, они спустились чуточку раньше, чем на другой день. Ломающийся голос Самойлова уже не мог изобразить детское отчаяние.

Если бы это вдруг оказалось каруселью и сдвинулось с места, размышляет Самойлов, заранее испытывая тошноту, — тогда бы ветерок освежил его, высушил испарину, проветрил шведочку, заправленную в бесцветные штаны… Почему он до сих по ни разу не видел молнию в мужских брюках? Только сзади на юбках, но об этом сейчас думать не хочется. Тем более в обществе читающего мысли лемура Короленко.

На воздухе не жарко, градусов восемнадцать, однако из-за скованности, почти растительной недвижимости, призрак июльского зноя, едкой духоты, обретает власть над действительностью.

Самойлову мерещатся морщины на лбу, хотя их там нет, и не может быть в таком возрасте. Пряди выпадающих волос, так и не успевших отрасти, чтобы хоть как-то… Ему кажется, что жизнь заело в одном месте, и без конца повторяется одна пружинистая фраза, один выебон гитары с саксом. Самое странное, что он к этому привык. Даже подпевает в унисон. Но еще страннее, между прочим, что так оно потом и оказалось на самом деле: диск заедал, и секунд сорок записи сожрали полтора такта Can’t You Hear Me Knockin’.

Темнеть по-настоящему начнет после семи. Короленко, держа в кулаке сигарету, глаз не сводил со все той же розетки на столбе: один гвоздь — в одно отверстие, другой — в другое, а сверху, таким вот образом, перпендикулярно мы кладем третий гвоздь. Бесподобное будет зрелище… Замечтавшись, он разжал пальцы, и вместо гвоздя уронил под ноги чинарик. Искры сверкнули, рассыпались рубиновым цветом. Стемнело.

«Взвились вымпелы строек ударных, там, где бой ураганный прошел…» Агитационные щиты, изображающие историю комсомола с перечислением наград, служили неплохой ширмой для любителей выпить на свежем воздухе. Короленко уверял, точнее — добивался, чтобы ему поверили как немецкому перебежчику (Гитлер стягивает войска и т. п.), будто поздно вечером здесь «сношаются». Ему вторил жирный Флиппер, которого сегодня тоже вывезли на дачу. Если Флиппера спрашивали «Кто именно?» — он не моргнув глазом отвечал всегда одинаково: «Влюбленные».

Удостовериться, что они говорят правду, Самойлов никак не мог, потому что поздно вечером вертел свой приемник, с жадностью отслушивая и запоминая названия групп, имена солистов, фрагменты мелодий, какие только можно поймать в эфире.

— Вертел свой приемник… — усмехнулся Самойлов и неожиданно для себя, с чувством превосходства уточнил: — А не что-нибудь другое.

Правда, он тотчас покраснел, затем несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, разгоняя бесполезные и назойливые мысли. Ему показалось, что все вышеперечисленные подробности, включая «вымпелы строек», он не заучил поневоле, от нечего делать, а был вынужден из последних сил выдумывать сам, как будто пишет школьное сочинение.

За балконной дверью у Вадюши свет не горел. Видимо он перебрался к себе в комнату с красивейшим полукруглым балконом, где могли бы танцевать пары. В квартире этого гада почему-то два балкона. Интересно знать, за какие заслуги?

Пора домой! — спохватился Самойлов. Что я здесь сижу? Какой сегодня день — суббота? Суббота. Так бы и проворонил «Музыку для танцев». Он прижал к носу левую ладонь — пальцы почти не пахнут никотином. Хорошо.

Алкоголики не заставили себя долго ждать. Один из них — человек с «Радиоприбора» по фамилии Мещанинов, с бакенбардами под Хампердинка, негромко, но назидательно втолковывал Короленке: «Водку… Именно водку лучше всего закусить сочным яблочком», — поставив на столик для кинопроектора ногу в большущем немодном башмаке.

Штаны на молнии достались Самойлову и еще половине города гораздо раньше, чем он ожидал. Пролетели три летних месяца споров, анекдотов и киносеансов. Зашуршал болоньей и опавшей листвою сентябрь. Фигуры изящных девочек стали еще изящнее в осенних нарядах. То ли он сам так подумал, то ли опять где-то подцепил эту мысль. Самойлов не разбирался. Осенними днями он начал выходить на угол проспекта и, стоя под киоском, присматриваться к прохожим, больше внимания обращая уже на красивые, а не смешные черты женских лиц. Он очень надеялся, что его мысли никто не читает.

Однажды, в самом конце сентября, Самойлов увидел первую в своей жизни непраздничную толпу советских людей — очередь. Сперва он заметил лишь ее прирастающий к трамвайной остановке хвост. Потом он обратил внимание на синие свертки в руках бодро шагающих мимо него пешеходов. В «Доме Одежды» с черного хода «выбросили» Milton’s.

Май, 2009

ТАЛИСМАН

Мой транзистор давно на помойке, если только я не забыл его туда вынести. Если забыл, значит, он до сих пор валяется где-то здесь в кладовке, но я его больше не слушаю. Последняя новость, дошедшая до меня по радио, была достаточно печальной, чтобы стать поводом для запоя, короткого, как полеты первых космонавтов.

Солнечным зимним днем, успев надышаться холодным воздухом, я вошел в дом, включил приемник, и оттуда прозвучали примерно такие слова:

«… Тина пригласила его в Лондон выступить на своем концерте, но он уже в самолете так налегал на Jack Daniel’s, что петь не смог…»

Затем женский голос пояснил: «Чарльз Шаар Мюррей говорил о Вильсоне Пиккетте, скончавшемся…»

Значит, это был некролог, а заодно и повод «налечь» если не на Jack Daniel’s (мы — не в самолете, и в Лондоне никто нас с песнями не ждет), то на что-либо попроще. Главное — чтобы в супермаркете не разобрали херсонские томаты.

«Люблю поговорить со старыми людьми, — вздыхал Сермяга, — через них постоянно узнаешь что-нибудь уникальное».

Он и вправду не пренебрегал возможностью пообщаться со стариком или старушкой, будь то в пригородном автобусе или в больничной очереди. Добытую у них информацию Сермяга обрабатывал как заправский журналист-иностранец — в самом злопыхательском духе, и без стеснения отравлял ею и настроение, и алкогольный кайф своих податливых собутыльников.

В сермягиных сюжетах соседствовали «батюшка-царь» и «фюрер-освободитель» рядом с Троцким, который, между прочим, был обалденный оратор; блядь-нахуй-блядь, бабушка одного человека говорит, что никогда не слышала, чтобы человек вот так выступал без бумажки, современным ловить нечего…

А я, наоборот, годам к тринадцати умудрился рассориться практически со всеми — не то что старыми, но и просто «пожилыми» людьми. Зато вокруг меня появилось несколько отщепенцев-недорослей старшего, чем я, возраста. Самым красочным и одаренным среди них был, конечно, Стоунз. Не знаю, как выступал Троцкий, но для меня оратором номер один был человек с лицом английского политика в серой тужурке от школьной формы, которая приросла к его короткому туловищу и оставалась впору лет до двадцати семи. А главное — меня полностью устраивало и потешало почти все, что он говорит и делает. Все его выдумки, козни, кривляния и хобби.

Несмотря на детскость черт, у Стоунза действительно была апоплексическая физиономия пьяницы-судьи, задумчиво-недовольная, с язвительной репликой на губе. Сходство со старинными портретами затмевало более лестное сходство с «Брианчиком», то есть Брайеном Джонсом, о котором к моменту нашего знакомства малочисленные поклонники Стоунзова поколения успели позабыть, а большинству работяг было вообще неизвестно, кто это такой. Они и своих-то любимых солистов брезговали запоминать. До изобретения Пугачевой, по-моему, всем вокруг было наплевать, кто там для них поет. Известному артисту во время выступления в Анапе плевал в лицо шариками-драже сопливый Азизян. Хамили даже Кобзону: «Та давай пой!», когда у него на концерте в запорожском Цирке отказал микрофон. Выкрики антисемитского толка были нормой в адрес исполнителей соответствующей национальности.

Какой-то инстинкт самосохранения подсказывал обывателю, что с появлением доморощенных «звезд» жизнь простого человека сделается совсем невыносимой, а главное — непредсказуемой. Кумиры были разве что у детей, но поскольку куклу, скажем, Гойки Митича или Бубы Кастороского было невозможно достать даже по блату, дети (за исключением детей дипломатов или журналистов) как-то особо и не психовали по этому поводу.

Стоунз тоже полагал, что местные артисты только действуют на нервы своим пением и киноролями. Впрочем, он так рассуждал лишь до тех пор, пока собеседник сопротивлялся и выдвигал контрагрументы:

«Ты шо?! А Высоцкий? А Светличная?!»

Добившись взаимопонимания, Стоунз тотчас менял свое отношение к «гордостям» советской эстрады и экрана. Даже Сличенко с Утесовым из «уродов» на глазах превращались в «любимых певцов моего бати», а «батя» состоял, между прочим, в первой «команде космонавтов», и так далее…

— Хорошо все-таки сыграл Вельяминов, — однажды Стоунз возомнил, что этой фразой доконает меня настолько, что сможет от меня избавиться навсегда, предварительно выманив у меня все, о чем мечтал, от чего прошибал его пот под наглухо застегнутой школьной формой.

Он ошибался. Напрасно он думал, что смутит меня, неумело изображая солидарность со вкусовщиной «старых людей». Мой ответ был сдержанным:

— Да, неплохо. Вельяминов — профессионал.

Антисоветской истерики не последовало. Я от него не отстал.

Однако самую вожделенную вещицу он у меня к тому времени вытравил. Мы поменялись, произошел так называемый «чендж», и она принадлежала Стоунзу по праву, хотя он и стеснялся цеплять ее на штаны.

Вещица, как это не фантастично звучит, попала сюда, передаваемая из рук в руки, прямо оттуда, то есть — из Америки! На вопрос: «Каким образом?» можно спокойно ответить, как говорят Аладдину переодетые слугами упыри в советской киносказке: «От дяди».

И это — правда. У Лёни Овчаренко был дядя. Он имел ученую степень (наукой занималась вся семья) и летал за рубеж. Леню больше интересовала порнография, но ее среди дядиных даров, разумеется, не было. Дары вообще-то сами по себе были символические. Что называется — безделушки.

Стоунз уже полгода жил во браке. Но его по-прежнему интересовало не порно (это — вредно, убеждал он меня не раз), как нормальных молодоженов, но нечто совсем иное — невзирая на бездетность, а именно: игрушечки, цацки. Например, чешские модельки реликтовых автомобилей, «ястребки» и «мессершмитики», которыми он, словно Кинг Конг, мог забавляться с высоты своих «исполинских» полутора метров.

В школе на переменах, и даже во время уроков Лёня довольно громко и настойчиво требовал фотки «голых тёток». Азизян прислушивался. Мне же рисковать совсем не хотелось. В ту пору я был занят разработкой крупных диверсий, таких, чтобы содрогнулся этот прогнивший мир, не достойный огненных святынь древности. Нет, погореть на самопальной порнухе ради потных детских рублей было бы совсем некстати, рассуждал я. Пока Лёня не продемонстрировал мне дядин подарок.

Вещица умещалась в кулаке. Другое дело, что тысячи здешних детей и взрослых могли сколько угодно сжимать и разжимать свои кулачища и кулачишки (в 70-х эта часть тела больше намекала на «жест Онана», чем на «один громящий кулак»), а вожделенное изделие так и не появилось бы на поверхности влажной ладони. Они могли проделывать это в уединении туалета с пачкой нарезанных газет, либо коллективно, на подпольных занятиях каратэ. Их кулак неизменно оставался пуст.

Что это было? Обыкновенный брелок для ключей на добротной чешуйчатой цепочке с карабином. Прозрачная пирамидка с пузырьком воздуха, где плавала скрюченная экзотическая рыбка. Если взломать этот гробик-аквариум, и распрямить рыбий трупик, его длина составила бы от силы сантиметр. Возможно, то был малёк. Одно не вызывало сомнений — это не подделка. Бедняжка родилась в водах Свободного Мира.

Я с первого взгляда, хотя лишь мысленно, прозвал безделушку «мавзолеем Садко», параллельно напиздев Лёне, что из запертой внутри личинки, если ее подвергнуть нужному облучению, может вылупиться морской дракон, питающийся детишками низших рас.

— И у Пентагона на вооружении, чтоб ты знал, Лёнчик, такие монстры уже есть. Их откармливают кубинцами, вьетнамцами…

— А почему не жiдами? — прогремел за спиной голос Азизяна. — Я вас спрашiваю, почему же не жiдами?

На самом деле, мне было совсем не до шуточек. Какие шутки, если такая красота попадет в руки к Азизяну? Будучи еще не состоянии постичь смысл подобных манипуляций, я, тем не менее, отчетливо представлял, куда он — Азизян — ее в первую очередь засунет и вытащит, поймав необходимую ему остроту. Космический челнок многократного использования, слыхали про такой? Или у вас по-прежнему «Луноходом» полна голова?

Я просто обязан отвоевать у Азизяна эту крупицу галантерейного американского гения. И я ее таки отвоевал. Все было сделано честным путем — молочные коктейли, мороженое с сиропом — я баловал жирненького Леню так, словно добиваюсь от него того же, чего добивался от ребят его типа Жора из Облздравотдела (кстати, они были знакомы!). Плюс две ненужные мне открытки с перезрелыми моделями, привезенные из Парижа тоже чьим-то дядей с партбилетом.

Лёня передал мне брелочек на первом этаже универмага (мы ходили туда поглумиться над товарами) в толпе, словно капсулу со шпионскими данными. «И куда я его повешу?» — первое, о чем подумалось мне, едва малёк-американец был помещен в наиболее прочный карман моих худых и неновых порток. Вообразился ценник «Брелок «Малёк», произв. США, цена … руб. … коп.» Какая еще цена! Какую цену ни назови, единственно правильный ответ будет звучать так: «Это твоя жопа столько стоит».

Год спустя (брюки на мне были уже другие — поприличнее, я сумел создать «рынок сбыта») мы с Дядей Калангой хохотали до упаду, обнаружив стенд с «Пионерской правдой». Одна из заметок называлась «Рыбки живут в дупле».

— Так я и думал, старик, — дергался Дядя Каланга, придерживая очки, — так я и думал.

Мой смех звучал фальшивее. Прозрачного гробика с рыбкой у меня уже не было.

Стоунз постоянно рвался в Москву. Называл ее не иначе, как «столица». Он месяцами зазывал в попутчики почти каждого, с кем выпивал, обещая какой угодно дефицит. В том числе и меня:

«Я знаю, что тебе нужнее всего. Я познакомлю тебя с настоящими людьми. Кого ты здесь видишь? Сплошное кретиньё, убожество! Крепостные, ты согласен с этим?»

Естественно, я соглашался. Ведь наблюдать Стоунза, видеть Стоунза стало для меня какой-то манией. Есть же больные люди, способные высидеть балет или оперу. До одури мечтающие попасть на какую-то «Таганку», чтобы увидеть там напялившего реквизитные джинсы Гамлета-дегенерата. Между прочим, уже не первого. В раннем детстве мне уже разрешили посмотреть одного «Гамлета». Этого оказалось достаточно, чтобы на всю жизнь проникнуться ненавистью и к Смоктуновскому, и к Шекспиру с его еврейчиками в паричках и особенно к лютневой музыке.

Вот я и заделался юным театралом. Хожу исключительно «на Стоунза», угощаю любимого актера вином (он предпочитает самое дешевое) и никогда не перебиваю его монологи репликами «из зала». Это же искусство! Театр. А в реальной жизни болтается на глазах у всех теряющий вес пьяница-неудачник, гримасничая, как та рыбка в прозрачном брелоке-теремке.

Все происходило нормально, пока о ее существовании не проведал Стоунз. Как обычно, ближе к шести, после работы, собирался наш самодеятельный драмкружок. Где-нибудь в подъезде. Опускался (не поднимался, заметьте!) занавес, в виде вина, вытекающего из опрокинутой бутылки. Булькающий, жидкий занавес. И сквозь бутылочную зелень пустой тары начитало проглядывать лицо великого Артиста, чей талант меня вполне устраивал. Закурив, он учил меня жизни (и я чувствовал, что продолжать образование где-либо после школы не имеет смысла):

«Вон — в той же столице есть человек… Я даже скажу тебе, как его зовут… Если бы ты хоть раз туда поехал со мной, я бы вас давно уже познакомил… Та хоть с тем же… Петькой Сысоевым. Его здесь никто не знает. Он имеет дело строго со мной, потому… что… г-х, г-х, та шо за хуйня… Стоунза везде уважают. А тут кругом одни рогатые, ты согласен?»

Теперь уже трудно объяснить бесконечность и происхождение пропиваемых мною со Стоунзом по «театральным» подъездам «рубчиков», но тратил я их абсолютно безжалостно.

К апрелю месяцу ‘76 года по рукам гулял журнал «Англия» с большой статьей про «Лед Зеппелин» и галереей женских причесок («А у этой шейка богатая», — отметил Жора-пидорас, тот самый, из Облздравотдела, любуясь одной из них). Стоунз уже знал, что брелок находится у меня, более того — он его видел собственными глазами, даже сумел полапать, потому что цацка телепалась в ременной петле моих брюк — выглядело это скорее по-колхозному, нежели педерастично.

Стоунз потерял покой. Он вдруг стал звать меня в гости, чтобы спокойно «квакнуть» и переписать с пластинок что-нибудь редкое, все, что мне интересно было бы послушать.

— А как же жена? — изумился я, помня, что до сих пор она была главным препятствием квартирных пьянок.

— А шо тебе она?! — парировал Стоунз решительно, словно купчина-самодур.

Жена Стоунза была дома, я старался не разглядывать ее лицо и фигуру. Она оказалась костлявой, злой и чуть повыше ростом своего супруга.

— Без меня ты ни в какую «столицу» не поедешь. Пиздец, — отрезала она и скрылась в спальне, куда мы, кстати, не заходили, но диски Стоунз выносил именно оттуда.

Опасаясь ушей этой ведьмы в халате, мы переместились на кухню, и Стоунз, разливая вино в стаканы, назидательно, делая паузы, произнес:

— Заметь, Гарри, если бы она меня во что-то ставила, она бы никогда не матюкнулась при молодом пацане. Ты согласен, или ты этого еще не улавливаешь? Не-э, шо-то не подобаеться менi этот брак. Треба тiкать.

Он очень деликатно бил на жалость, интересовался, чего мне в жизни не хватает.

— Вот ты говоришь, что уважаешь соул… А тебе известен такой человек, как Вильсон Пиккетт?

— Естественно! — раскураженный новой дозой мiцняка, я сразу напел ему отрывки трех или четырех песен. Стоунз, надувая губы, старательно изображал ритм-секцию: барабаны и бас-гитару.

— Так я и думал, — кивнул Стоунз с одобрением. — Но у вас его нет. Не успели обзавестись, — тут же язвительно добавил он, переходя на «вы».

Пластинка заканчивалась. Ленты у меня с собою больше не было. Стоунз внимательно оглядел дверь в спальню — плотно ли прикрыта.

— Ленчик, вы спите? — шепотом осведомился он, и удовлетворенно сам себе ответил: «Вона вже спить. Це добре».

После чего выдвинул ящичек трюмо и, присев на корточки, стал в нем рыться. В такой позе он напоминал со спины ребенка на горшке.

— Как вам такое? Видали? — он протягивал мне сорокапятку, придерживая диск снизу большим пальцем и продев в широкое отверстие желтый от никотина палец указательный. — Нехуёво-с?!

— Кто это?» — спросил я, подозревая нудный разговор.

— Шо значит «кто»? Ваш любимец Вильсон Пиккетт. Даете мне «рыбку», и он ваш.

Я сознавал, что рыбка — недоразумение, что от нее пора избавляться, но что-то меня все-таки удерживало, вероятно, врожденное презрение к любого рода внушению и гипнозу.

— Она без обложки, — холодно отозвался я. — И какие там песни?

— Те, шо вам так нравятся.

— А состояние?

— Идеальное.

Уговаривая меня, Стоунз старался не повышать голос, то и дело поглядывая на дверь спальни, где притаилась Ленчик.

— Хули вы, как ребенок. Подумаешь, какая-то «рыбка». А тут, — он задумался, и нанес последний удар. — Вильгельм Пиккетт.

Я отдал ему брелок. Дядин гостинец Лёне Овчаренко был пожертвован Стоунзу не ради моей любви к соулу. Он достался ему исключительно за «Вильгельма». Дальнейшая биография мертвой рыбки совершенно неизвестна. И спросить не у кого.

Пиккетт потрескивал. На стороне «А» была знаменитая (среди кого?) Funky Broadway, а на стороне «B» — блюз-баллада I’m Sorry About That. Когда чувиха попросила перевести, я ответил: «Я сожалею о том…» По-моему, правильно.

«Без меня ты ни в какую «столицу» не поедешь», — утверждала ведьма в день (точнее, вечер) нашего обмена. Стоунз все-таки поехал. И сопровождал его не кто-нибудь, а сын Папы Жоры (не путать с Жорой из Облздравотдела) — Азизян. Но это, как выражаются плохие журналисты, — тема отдельного рассказа. Дисков из Москвы было привезено как-то немного. Зато появилась модная чеканка «Богатырь на коне». Надо думать, чей-то заказ. Поскольку богатырь был один, я так и не сообразил, кто это — Илья Муромец? а может Алёша?.. но спрашивать, тем более, смотреть, что там написано сзади на наклейке, я не решился. Мне хотелось поскорей убраться из этого гнездышка.

Лето 1980-го, когда уродство внутренней и внешней политики обернулись вшивенькой Олимпиадой (чей «гимн» был содран с песенки беспризорников «Ах, зачем я на свет появился…»), застало нас изнывающими от скуки и пресыщения доступными излишествами. Все мы — пьющие пиво возле пивных автоматов неподалеку от Цирка, успели друг другу капитально поднадоесть. Лично мне за неполный месяц успел опротиветь даже кабак, где я пел, будто это не ресторан с доступными дамочками и шампанским, а коровник или строительство.

Ленчик, произнесшая слово «пиздец» при «молодом пареньке», давно стала частью прошлого, полузабытым скелетом. Стоунз провалялся в больнице с циррозом. Все его хохмы были изучены мною наизусть. Одна из них, правда, звучала уже немного иначе:

«Зря ты тогда со мной не поехал туда… В столицу. Не видел, как твой друг Азизян пельмени покупал и жрал. Я знавал нужных людей. Азизяну я их, правда, не показывал. Шо ж я, дурак?! Светить такие имена! Вы согласны? Тот же… Петя Сысоев… «Жигули»… Постоянно в костюме…»

Стоунзу и самому было лень рекламировать «Петю Сысоева», перечисляя атрибуты успешного спекулянта-джентельмена.

«Жигули!» — ухмыльнулся я, вспоминая, как лихо разворачивал свой бордовый Corvette тут же, перед Цирком, силовой жонглер Романенко. Скорее всего — ровесник человека, бредившего «Петей Сысоевым».

— Знал бы ты, сколько мне потом Ленчик мозги ебала за ту «рыбку»! Ты ж не в курсе, шо то ее был Вильгельм Пиккетт, шо я тебе фактически подарил: «Look out! I say: yeah, yeah, yeah…»

Стоунз привычно затряс головой, словно в ней, как за огромной маской, сидел карнавальный танцор. Чуть не блеванул. Закашлялся. Долго молча, с одышкой курил.

Вон оно что — я получил за Лёнин брелок собственность костлявой «Ленчик». От Лёнчика к Ленчику — маршрут американского сувенира. Вильгельм Пиккетт с большой дыркой посередине, откуда выглядывал желтый, обсмаленный «тютюном» палец ее супруга…

«Где брелок? Где рыбка? — хотелось мне рявкнуть, взяв Стоунза за воротник. — Кому ты их сплавил, пигмей?»

Честно говоря, мне давно, и не раз, хотелось так поступить. Повторяю, мы осточертели один другому.

Какая, собственно, разница, в чьи руки попала «рыбка». Лёня уже второй год учится в Москве, пошел по дядиным стопам, не угонишься. А мы — между дурдомом и вытрезвителем пьем, философствуем. Круглый год делая вид, что безумно рады видеть друг друга.

Предпоследняя встреча со Стоунзом с глазу на глаз проходила уже в XXI веке. Он явился на нее пьянее меня, но все-таки прогнал свое кино.

— Я вижу, ты тоже… Поседел, полысел… Шо ты так мучаешься всю жизнь? Я бы давно дал тебе нужных людей. Того же… Петю Сысоева, шоб ты впустую в ту Москву не мотался, — играла знакомая шарманка. — Постарел… Полысел… Пиздец. Пиздец.

Кто-то мне с умилением описывал такую картину, будто стоит на крыльце гастронома Стоунз и любуется рыбками в аптечной склянке.

«Не задохнутся?» — спрашивают у него.

«По идэе нэ должнi», — отвечает, продолжая ими любоваться, Стоунз.

17.07.2008

ПРАЗДНИК

Самойлов не ведал, что творит. Проще говоря, он не знал, зачем он это делает. Позднее, когда ничего уже нельзя было исправить, восстановить загубленное стало невозможно (вопреки рассудку, он поспешил избавиться от «останков» с помощью газеты и мусорного ведра), Самойлов долго не мог понять, откуда такое пришло ему в голову, и как действовать дальше…

Звук был новый. Рокот испытуемых авиамоторов, время от времени долетавший с Заводских Холмов, звонки полуночных и утренних трамваев, кошачьи концерты, изредка сигналящие машины (сигналы в городе были запрещены) — всю эту небогатую фонотеку теперь пополнял совершенно новый звук, извлекаемый Самойловым собственноручно.

Свидетелей не было. Он был один в комнате. Его руками совершалось непоправимое. В сердце Самойлова незримо боролись отчаяние и страх. Отчаяние одолевало, придавая мальчику силы завершить начатое.

Шум, размытый словно музыка в диапазоне коротких волн, звучал не более минуты, но Самойлов отлично понимал, что за это короткое время он успел отправить в небытие полчаса бесценных сокровищ, раздобыть которые еще раз ему будет очень трудно, но он — постарается. У каждого свой ширпотреб и свой дефицит.

Если бы ему вздумалось удушить котенка или плеснуть в аквариум одеколон, ввести в заблуждение посторонних можно было бы без проблем — роковая оплошность… Но здесь и сейчас пропадало то, что последние два месяца было для обладателя кислородом, долгожданным ливнем после засухи, утолением зверского голода и жажды, день ото дня перерождающимся в утонченное лакомство со множеством привкусов и оттенков.

Пленка стала рваться сама. Это сейчас она, пока еще живая и большей частью неповрежденная, извивается, скользя елочным серпантином под ноги застывшему в центре комнаты юному изуверу, а совсем еще недавно бесила его, распадаясь на куцые до обиды лоскуты. Новый звук. Новый год. Неурочный новый год. Начало Новой эры. Шелест в правительстве, и шелест в комнате.

Самойлов читает свою характеристику. Учитель стыдливо отвернулась… Кому может нравиться такая? Пробежав глазами полстраницы, он узнает о себе, что «склонен к порче государственного имущества». Да?! Но позвольте, это же его собственная пленка. «Школьная». Пуская и добыта по дешевке. Чтобы побольше влезло. Однако денежки-то его. Сам наспекулировал. Сам покупал. В «Юном технике». 3.10. В кассу.

Пиздец. Бобина оголилась полностью. Самойлов тихо-тихо переступил умолкший ворох, словно то был трупик… нет, словно спящую на тротуаре собаку, принятую им за мертвую.

Малая часть ленты сумела избежать участи основного мотка, и казнить ее дважды Самойлов не собирался. Став на цыпочки, он убрал катушку на шифоньер, дрожащей рукой прикрыв болгарским журналом.

Уже через два часа, на улице его взяла за горло чудовищная потребность распутать и вернуть к жизни то, что он недавно так безжалостно и втайне ото всех — и соседей по двору и домочадцев — похоронил в саване из «Известий» на дне мусорного бака.

Минует неделя, но желание не отступит. И в летние каникулы Самойлову суждено окунуться с этим камнем на шее. Наконец, лишь в июле, ввалившись домой в паутине и войлочных комьях косматых инстинктов, чья власть (он начинал это сознавать) над молодыми организмами будет покрепче советской, Самойлов достанет со шкафа пыльную катушку с охвостьем той записи — оботрет, перемотает и будет слушать то, что уцелело.

Почему-то, вероятно в силу проклятья, записать этот альбом извне в ту пору было никак нельзя, но это Самойлова уже не смущало, он по памяти принялся восстанавливать то, что сам аннигилировал, самостоятельно — в себе, и почувствовал, как обретает небывалое могущество. И могуществу отдается, уступает привитое в детстве бессилие, открывая дорогу безумию, означающему свободу воображения без границ!

Свою задачу Самойлов определил четко — наиважнейшим делом для него теперь является восстановление до мельчайших подробностей того, что оборвалось и пропало вместе с хором мальчиков. Того, что предшествует «You cant always get what you want»…

Мало-помалу комната наполнялась гостями. Они усаживались порознь, как того требует логика трезвого ума, не готовые к сближению. И оттого, что они соблюдали дистанцию, в комнате казалось просторнее.

Блондинка с очень светлой кожей, в черном платье без рукавов сидела у зеркала, демонстрируя шов на спине, куда была вшита молния. Полноватый парень с курчавой головой подпирал подоконник, словно только что приземлился сквозь открытое окно. В комнате пахло табаком. Родители разрешали курить.

Самойлов прибыл раньше всех. Пигалица «Нота», присоединенная к «Днепру», послушно переписывала «Гранд Фанк». Четыре катушки вращались в одном направлении с одинаковой скоростью. Позднее всех явилась девушка в короткой замшевой юбке и лазурной майке с открытыми подмышками. Кожа ее длинных рук и ног имела цвет мокрого песка, на запястье свободно болтались мужские часы. Кукольное личико из-за волос, густых и растрепанных под Роберта Планта, казалось миниатюрнее, чем было на самом деле. Она примчалась прямо из техникума.

Наконец-то Самойлов получил возможность рассмотреть, какой у Сёрика магнитофон. Собственно, такую модель он видел еще прошлым летом, но тогда все было иначе. На полированную коробку, купленную работягами в рассрочку, молились, строго соблюдая инструкцию. А здесь, в обители Сёрика, такой же «Днепр» был не роскошью, а верным и выносливым слугой, скинувшим красивую оболочку, словно вспотевший официант свой китель.

— Главное — вентиляция», — пояснял Серик. — Помню, предки уехали на дачу, а мы с френдами подбухали и тоже рванули последним катером на вылазку…

— Спонтанно… В таких случаях все делается спонтанно, — ввернула из гостиной, где накрывали стол для взрослых, то ли мать, то ли сестра Элеонора.

— Так он у меня двое суток пропахал невыключенный — и хоть бы хны! Захожу в воскресенье вечером — бобина вертится, как сволочь на веревке, раскаленная. Пленка послипалась, потому и не обсыпалась. Вечный аппарат. Главное — вовремя дать ему охладиться… как человеку… Знаешь полное называние «Гранд Фанк»? — спросил он вдруг без нажима и, тем не менее, застал Самойлова врасплох.

Самойлов знал, но вместо четырех иностранных слов, вымолвил, не поднимая глаз, одно родное:

— Конечно.

— Грэнд Фанк Р-рэйл Р-роуд, — чеканно произнес студент, прибавляя громкость, чтобы старшие за дверью не услышали, как булькает разливаемое вино. — Центральная Дорога Катастроф! Какая она длинная и красивая… хер ее знает, — добавил он тихо, вернее, добормотал пьяным полушепотом.

И Самойлову на миг померещилось, что Сёрик имеет в виду не группу, а девицу в замшевой мини.

Сёриков «Днепр» не покоился на тумбочке с накидкой, а стоял прямо на паркетном (признак достатка!) полу, подрагивая четырьмя тонкими ножками.

— Серега, а что он у тебя все время дергается? — поинтересовалась блондинка, убирая помаду в сумочку. — Разве так должно быть?

— Проходили, что такое «резонанс»? — с напускной строгостью парировал ее вопрос Серега. — Вот выучишь и расскажешь.

«Гранд Фанк» с одной стороны не уместился. Последний дюйм пленки выполз сквозь прижим посреди барабанного соло. Самойлов всполошился — что если его сейчас вежливо удалят из молодежной компании, в столовую, где взрослые гости под самогон (гордость доцента Поздняка) минут сорок сравнивают «Опасный поворот» и «Сагу о Форсайтах» — чья постановка лучше отражает британские нравы. По пути в туалет, Самойлов подслушал, как один мужчина осуждает недавнюю высылку из Англии «наших» дипломатов.

Этого не произошло. Самойлова выручила Нора:

— Серж, не мучь нашего юного друга своей смуристикой. Поставь моему куввэну что-нибудь забойное, ритмичное… к-клевое! (она не выговаривала букву «з»).

Нора считала Самойлова своим кузеном, хотя никакого родства между ними быть не могло.

— О! совсем другое дело! Дифферент строукс фо дифферент фолкс. Кларки! Как мы под них балдели! — в темных очках, парике и брючном костюме пятилетней давности Нора напоминала рисунок из «Юности», иллюстрацию к «Отелю «У погибшего альпиниста». — Мальчики, девочки, я прошу вас, потанцуйте. Сбацайте шейк!

Курчавый увалень (Самойлов знал, что фамилия его Ефремов, и что Норе, до ее болезни, он приходился женихом) без лишних слов поднес Самойлову полфужера «Тамянки». Самойлов быстро выпил. Из горлышка пьется иначе…

— Какой тебе шейк сбацать, Эля? — развел ручищами Сёрик. — Старый, новый, или солдатский?

Эля молчала, она нахохлилась, вероятно, о чем-то вспоминая, потом задумчиво вымолвила:

— Старый… самый первый… Зря ты вытер Hippy Hippy Shake.

Чувиха в замшевой мини эффектно вскидывала тонкие руки, старательно воспроизводя устаревший танец; она стояла на одном месте, как полагается. Несмотря на ее хипповатый, более современный облик, тот же Серик в белой рубахе и обычных очках смотрелся намного западнее. В его движениях чувствовались сила, юмор и темперамент. Одним словом — порода. Самойлов был очень доволен — отныне эту вещь «Дэйв Кларк Файв» он сможет слушать когда и сколько пожелает.

«Ей всего лишь шестнадцать, а она уже посещает не школу, а техникум, — с восхищением думал Самойлов, гадая, дадут ли ему еще вина. Импортного вина… — Курит, бухает. И все-таки я здесь не гость, а посетитель. Посетитель я…»

Он не обратил внимания, что вещь (а может, и несколько вещей подряд) отыграла, и Сёрик по личному усмотрению уже перекатывает что-то другое.

Откуда-то сверху, будто от висельника, пахнуло сырым песком и удушливыми духами. Самойлов поднял взгляд. Над ним, покачиваясь, как Роберт Плант в кинохронике «Новости дня» (Цеппелинов показали в последнем сюжете), возвышалась барышня в замшевой мини со второй порцией «рыбьего жира» для его пионерской глотки. Протянув свободную руку, чувиха представилась сообразно своему наряду, низким голосом:

— Нэнси.

Самойлов проглотил вторую порцию, не выпуская пальцы Нэнси из своей руки.

— Винимпэкс, — буркнул он, испытав легкую тошноту.

Ему вдруг сделалось смешно оттого, что брат и сестра носят береты, и надо сказать, это им очень к лицу. По крайней мере, смотрится необычно, как-то средневеково. Взять и надеть без стеснения на голову старперский головной убор! А ведь у него — Самойлова — до сих пор нет ни единой более-менее современной шмотки, даже расклёшенных брюк нет. Его одевают как переодетый труп чужого ребенка… И сегодня, отправляясь на сеанс звукозаписи, он самовольно вырядился в допотопную чешскую курточку (тоже, кстати, неизвестно, чья она) из кофейного вельвета, с которой, впрочем, не так все просто… С недавнего времени он переживал убожество своего гардероба значительно легче.

Самойлов успокоился, когда приметил, что в каждой вещи (даже если та годами валяется на прилавке): брюках, пиджаке, свитере или пальто можно обнаружить и выделить элементы модного фасона, чтобы носить ее дальше со спокойным сердцем. Кургузая куртка сидела на нем как на участнике западной группы, допустим, «Кристи» (чье выступление в Сопоте старые пидорасы не позволили ему досмотреть, выжили из «столовой»), или «Манго Джерри», или на ком-нибудь еще.

— Нет, «Кристи» у меня кто-то взял и не вернул. Заиграли, засранцы, — с небрежной грустью ответил Сёрик. — Зато я могу рассказать вам одну хохму. Слушайте все!

Что ж, хохму так хохму. Самойлов с азартом хлопнул в ладоши, параллельно заподозрив, что хохма каким-то образом связана с одним из ненавистных ему мультфильмов. И не ошибся.

— Позапрошлым летом, — приступил к анекдоту Сёрик, — нас погнали в стройотряд. Я не мог сачкануть из-за бати — сын преподавателя и все такое. Буханину, деревенский самжэнэ, приходилось покупать у местных рóгов. Иногда они сами приносили бесплатно, потому что у нас с собой был «маг», даже два «мага» — переносная «Весна» и стационарный «Айдас». И вот, сидим мы, бухаем, и слушаем как раз «Кристи», Yellow River, а с нами — один местный рог, примерно такого же возраста, как мы. Значит, начинается Yellow River, и рог сразу как-то оживился, спрашивает: «Кто поет»?

Мы ему, рогатому, чуть ли не хором: «Кристи»! Тогда рог с гордым видом выдает: О! И у них наш «Карлсон» известен!»

Больше они меня к себе в качестве полноправного члена компании не позовут, с тоской подумал Самойлов. Это одноразовое везение. Почему я стесняюсь показывать, что мне тоже известна масса любопытных историй?

Ему хотелось бы изобрести какой-нибудь безотказный прием, тут же на месте выдумать некую уловку, чтобы с ее помощью проникать в этот дом на правах желанного гостя и интересного собеседника, но он не мог. Слишком мелкой и прозрачной была его полудетская хитрость над девственным песочком бесхитростности. Ему бы водоросли сажать, да рыбок отсаживать…

Он решил, что надо бы еще раз посетить туалет, «для конспирации», чтобы прополоскать рот. Оглянувшись с порога, он обратил внимание, что те, кто оставались, погасили люстру и включили торшер.

Застолье взрослых продолжало бурлить, не утихая. Они без устали весь вечер обсуждали одно и то же. Речь держала «кузина» Нора:

— Не надо бегать на кухню, где у тебя суп варится, и, пардон, в… куда царь пешком ходил, если смотрите английский детектив и действительно хотите в нем разобраться. Стэнтон — единственный порядочный человек в этом болоте, я вас уве-вя-ю, но он так одинок! Как он одинок… Сережка записал обе песни. Но фокстрот мне нравится куда меньше. Мне нравится та, что помрачнее. Хотя и фоксик ничего. Да, да, да — «Не будите спящую собаку». Совершенно верно. Она!

В уборной помимо зубного порошка оказался тюбик с болгарским «Поморином». Самойлов с удовольствием гонял от щеки к щеке едкую взвесь из пасты и сырой воды. Хорошо иметь здоровые зубы. Новые не вырастут.

Он отметил, что Нэнси за глаза высокомерно зовет блондинку «Валька-болгарка». Между прочим, и чувиху, что работает в отделе грампластинок вблизи трамвайной кольцевой тоже почему-то называют «Людка-венгерка». Что могут означать эти клички: национальность, стиль или просто любовь к эстраде одной из соцстран?

Кто-то из взрослых, желая осветить кухню, по ошибке выключил свет в туалете. Самойлов испугался, увидев в зеркале пылающий взгляд на померкшем пятне лица, и быстро оттуда вышел.

По возвращении в «музыкальную шкатулку» Самойлов первым долгом намеревался проверить, много ли ленты остается под запись. Но его ошеломила совсем иная картина. Жирненький Ефремов целовал бледную шею блондинки. Нэнси повисла на Сёрике, словно кукла на Арлекине: вино и бобины — моя атмосфэра…

Они медленно кружились под скорбный монолог Эрика Бёрдона, постепенно переходящий в череду воплей, затем снова угасающий до сценического шепота, который должен быть отчетливо слышен в любом месте зрительского зала. Нэнси улыбалась ему мордашкой фарфорового поросенка. По расчетам Самойлова, в запасе у него был целый час времени, а потом его, как Золушку, выставят к чортовой матери, вон.

— Мне тут показывали свежую «Ванду», — начал раскрасневшийся Ефремов. — Оказывается, женщина за свою жизнь, это поляки подчитали, съедает девять кило губной помады…»

— А сколько же тогда съедают мужчины? — с напускной томностью перебила его «болгарка», тряхнув слабыми волосами. Самойлов отметил, что ноги у нее какие-то недоразвитые, почти как у девочек из его класса, и сразу же устыдился своей наблюдательности.

— Мужчины не «съедают», а закусывают, если это мужчины. — пробасил Сёрик, перебирая цеппелиновские пряди Нэнси, и добавил — Как сказал бы… Кафка Порчагин: «Это — брехня!»

Самойлову стало неловко за своего благодетеля — ему показалось, что тот оговорился, что у Сёрика от выпитого заплетается язык. Но как только все дружно захихикали в ответ, до мальчика дошло, что это — очередная шутка, причем с антисоветским уклоном.

Где-то я уже слышал, нет — читал, нет — видел… это слово. Он лихорадочно, словно отвечая у доски, силился восстановить в памяти эту мелочь, а Эрик Бердон тем временем все бормотал и бормотал, как Евтушенко над «Бабьим Яром». Воплей больше не было.

Внезапно Самойлов начал краснеть. Он уставился в колени Нэнси, и покраснел еще больше оттого, что мысленно установил, где мог видеть и прочитать это странное слово из пяти букв — сначала в угловой аптеке под стеклом, а затем — в пособии «Гигиена женщины», когда его листали во дворе Лева Шульц и Флиппер!

— Мы тут посмотрели «Как преуспеть в любви», — доложил Сёрик. — Полная лажа.

— Редкостная белиберда, — поддержала Нора своего брата (весь вечер она то появлялась, то пропадала с глаз незаметно). — Лично я от французов такой халтуры не ожидала.

Самойлов тоже просился на этот фильм. Разумеется, не ради «голых баб», а из-за музыки, но мамаша грубо отрезала: Рано.

Затем Самойлова увели покормить за взрослый стол. Оказывается, еще не было и восьми вечера. Со взрослыми он провел минут пятнадцать. Он так и не отважился спросить, что они сегодня празднуют и по какому случаю съехалось столько разных людей.

Сёрик определенно не довольствовался одним только вином. Состояние молодого человека с лихвой можно было обозначить одним единственным словом: «бухой».

В освещенной розовым торшером комнате поблескивали очками брат и сестра. Черные стекла ясновидящей Норы отсвечивали траурным спокойствием катафалка. С первого взгляда Самойлов ощутил, насколько изменилась, вышла из-под контроля изначально не совсем обычная атмосфера этой вечеринки. Учитывая возраст, его нахождение в этом месте было фантастикой. Он был самым младшим.

Самойлов словно переметнулся из убогого Изумрудного города в волшебную Страну Оз. Свершился воистину «опасный поворот», и он был этому безумно рад. Нэнси Плант, культурный еврей Ефремов и даже безликая Валька-болгарка шевелились вызывающе, подобно чудищам из «Планеты бурь», не рискуя погибнуть от руки гнусного космонавта.

— Я понял, что тебе это надо, — похлопал его по плечу Сёрик. — И кажется, я правильно понял.

Самойлову ранее удавалось излавливать по радио ту комбинацию звуков, что сейчас с магической щедростью на глазах превращалось в его собственность, в источник наслаждения, в детский гарем воображаемых и невообразимых восторгов.

Странным образом он чувствовал себя хозяином положения, виновником торжества, снисходительно взирающим на жесты и конвульсии монстров, зараженных смутной радостью за его молодое естество, ликующее на празднике исполнения желаний.

То уже не был бесхребетный водоворот из выпавших волос и мыльной пены, исчезающий в отверстии истоптанной ванны… Полные жизни, более того — бессмертные могущества раскручивали вокруг напряженного стержня-невидимки дьявольскую карусель.

Самойлов зажмурился и сделал вид, будто задувает свечи на роскошном торте, разбрызгивая зыбким кремом выложенный вензель именинника.

Его щупальца расстегивали черную молнию на светлокожем загривке, смахивали пепельный парик с головы сумасшедшей Норы, срывали замшу с шершавых бедер песочной Нэнси.

— Вот! Вот! — Сёрик обнял Самойлова за плечи, понуждая прислушаться. — Слыхал? Он лает! Лает!.. Не будите спящую собаку.

— Чем это вы тут травмируете ребенка? — щелкнула выключателем мамаша Сёрика и Норы. — Разве с этого надо начинать? — не договорила она, и скрылась за дверью.

Сильно покачнувшись, но сохранив равновесие благодаря вовремя раскинутым крылообразно рукам, Сёрик с дерзостью выкрикнул:

— Это «Роллинг Стоунз». «Лет ит Блид». Пусть льется кровь! А-а-а! — прорычал он, оскалив испорченные, темные зубы ожившей мумии или будущего покойника.

Детский хор затянул панихиду.

30.04.2009

ЕДИНСТВЕННЫЙ СВИДЕТЕЛЬ

Он был до ужаса похож на ту картинку. Не знаю, как ее поточнее назвать — портрет или фото? Лично мне тот тип на обложке Селинджера действовал на нервы, но забыть его было невозможно. Стриженый «а ля тифоз» юнец смотрит на тебя. Неумолимая реклама бестолково прожитой жизни — с гарантией, со щедрым запасом неудачных попыток угробить себя раньше срока… Он походил на того «тифозника» так сильно, что даже доказывать ничего не хочется. Сходство обострилось, начало внушать ужас после того, как по весне отец за непослушание обкорнал ему голову так жестоко и безобразно, что перед наказанным не было другого выхода, кроме как пойти и состричь оставшиеся волосы полностью.

Головка без волос оказалась маленькой, словно засушенная, с недетскими, выпуклыми глазами. Никто ему особо не сочувствовал, но и поглумиться желающих оказалось на удивление мало. Слишком безумно он вел себя и до того, как оболванился. Чего стоили слова, употребляемые только им, и больше никем, заряженные сумасшествием, возможно, наследственным. Недаром облысивший его папаша, поскандалив дома, сам однажды выбежал на улицу и утопил в деревянном туалете два маминых шиньона с приемником «Океан». Сын мог об этом рассказывать без тени смущения, даже с гордостью, выдавая домашний дебош бухого лабуха за некий подвиг. А словечками своими он сбивал с толку и вводил в раздражение самых спокойных и несообразительных, и те начинали совершать глупости и жестокости, которых от них до этого никто никак не ожидал.

Знаете, что такое, например, «алёны»? Вот как, по-вашему, что это может быть? — Это… окурки. Ладно там — «бычки», «чинарики»… Но при чем тут «алёны»?! Зачем их так называть, подбирая с земли и докуривая у всех на глазах?

Или бормотание, долженствующее убедить кого-то, что имеет смысл уйти из дома ценой скандала: «Витька — у него в холодильнике чего только нет! Он нам напиздит и вынесет всякой колбасы — и копченой, и… топченой». А собеседник потом годами бредил этой «топченой» колбасой.

Вскоре после вынужденной стрижки «под ноль» он где-то раздобыл каштановый парик до плеч и не постеснялся разгуливать в нем по улицам, пугая старушек. Он внезапно непристойно, словно это были панталоны, приноровился его стаскивать, оголяя моментально ставшую меньше кошачью головку с криком: «Лыс Купер!»

За год до истории с париком, он озадачил меня, прибавив к песенке «Про опального стрелка» куплет, которого я никогда не слыхал у Высоцкого:

Но секрет-то в этой сказке остался,

И его-то я не скрою от вас,

Под обличьем стрелка там скрывался

Всем известный негодяй… Фантомас.

Патологичность исполнения усугубляло то, что пел он не под гитару, а стоя, под ф-но, противно виляя тощей задницей. Естественно, творчеством Alice Cooper он не увлекался, и выбрал себе боевой клич «Лыс Купер!» чисто из звукоподражательных соображений. Зато Селинджера, представьте себе, знал, читал и восхищался.

Он рано женился, попал в армию, закончил «музилище», промышлял надгробными памятниками, пришел к религии, сменил несколько иномарок и сейчас подвизается уличным музыкантом где-то в Европе. Однажды — в разгар перестройки — им даже была затронута тема отъезда в Израиль, причем на законном основании. Я не поверил, но спорить не стал. Он взял у меня почитать «Зов Ктулху». Издание было, между прочим, с опечаткой «Цтулху» вместо «Ктулху». Рассказ ему очень понравился, но книгу он так и не возвратил.

Иногда мне кажется, что мне померещилось сходство этого монстроида с тем типом, что смотрит с обложки Селинджера на то, как мы живем, барахтаясь в картонных коробках и оберточной бумаге недособранных конструкторов и скоропалительных покупок, которые для многих из нас (включая Сермягу) уже позади и ничего не решают.

Кстати, относительно религии. Если мне не изменяет память, и Элис и «Лыс» Купер принадлежат к одной и той же общине, или как это еще называется — конгрегации? Той, где все обязаны торговать косметикой и платить «десятину».

Память… Память не изменяет (рановато), а скорее — охладевает. Не ищет встреч, не спешит на свидания с прошлым… Дивное было место для романтических свиданий — клены в свете ночных фонарей, скульптурный фонтан с балкончиком и симметрично взбегающими к нему с двух сторон лепными лесенками. Я такое только в итальянских фильмах ужасов рассмотрел как следует и научился ценить. Очень поздно, надо сказать. А когда Лыс Купер наконец сагитировал меня уйти на всю ночь из дома и «пожаловать в его кошмар», мы с ним на пару ближе к полуночи оказались как раз в таком уголке Старой Части нашего города. На одной из скамеек действительно страстно и самозабвенно целовались какие-то влюбленные… А с разных точек за кустами им то и дело высовывал страшную голую головку Лыс Купер, бесшумно воздевая руки и гримасничая. Под фонарями его взмокший череп мерцал, как елочная игрушка. При виде такой образины по крайней мере дама спокойно могла бы сделаться заикой от ужаса.

Но влюбленные его совсем не замечали. Единственным свидетелем кривляний сына полуджазового ударника и внука одноглазого летчика в том полуночном скверике был только я. И никто теперь не сможет ни подтвердить, ни опровергнуть, происходило ли это на самом деле.

26.05.2008

ЗЕРКАЛО

Самойлову ужасно хотелось побывать там еще раз. Спуститься по влажным и, как ему показалось, зыбким ступеням и без лишних свидетелей хорошенько рассмотреть это чудо. В то же время он прекрасно понимал, что безлюдие в таком месте немыслимо. Разве что с наступлением темноты, глубокой ночью, когда прекращается движение электричек. Но как будет выглядеть со стороны школьник — в ночное время без вещей и взрослых спутников… Он мог только рассказывать об уникальном предмете, вмонтированном в стену сырой и прохладной комнаты в подземелье «столь глубоком, что там нет даже окошка под потолком». Зато в доме, где ему довелось впервые услышать музыкальную часть этого явления, окна были широки и чисты, а на подоконниках стояли горшки с безлиственными растениями, выращенными до размера деревьев.

Он не разбирался в ботанике и едва ли сумел бы отличить алоэ от столетника, но, вглядываясь в изгибы кожистых побегов, чувствовал — это они и есть. Композиция, что звучала тем вечером, носила упадочное название Shadows of Grief. Первое слово он уже знал, второе — нет. Оттенки скорби. Хотя из окон была видна жизнерадостная улица имени XXI-го Партсъезда. Темно-зеленые щупальца реагировали на жутковатые звуки, едва заметно меняя положение.

Если бы кто-нибудь подсказал ему, по каким точкам времени и пространства будут в дальнейшем раскиданы обломки и детали интересующих его вещей, он сумел бы их собрать гораздо быстрее, чтобы восстановить форму того, о чем теперь можно только вспоминать, напрягая воображение.

Туалет располагался в подземной части вокзала, глубокой, как бомбоубежище. Он был невелик — четыре кабины без дверей и классический сток для желающих помочиться. Ни окон, ни батарей, ни размашистых надписей под низким потолком, переходящих в более экономную вязь с подробным изложением одиноких фантазий. И одинаковый, будто на картине, свет в любое время суток.

В противоположную кабинам стену, над раковиной, замурован прямоугольный экран «ночного кинозала». Зеркалом его можно назвать с трудом, тем не менее это зеркало. Почти такое же, что у Хиппов на обложке «Look at Yourself». Возможно, оно бракованное. Трудно определить самостоятельно, из чего оно изготовлено, только это явно не стекло. И опять не к кому обратиться за подсказкой — не поймут. А скорее сделают вид, что не поверили. Или — что не знают, о чем речь. Здесь это излюбленный способ отказа от сотрудничества. Чуть что — не понимаем, зачем это тебе (ты же не американец!)? Или — мы не верим (в регулярное исчезновение приютских детей по определенным праздникам, не обозначенным в календаре). Нет официальных дат — нет официальных пиршеств. Ну а в таком случае: «Шел бы ты, приятель…» — как говорит маникюрша в болгарском детективе «Запах миндаля».

Вероятно, оно все-таки бракованное. Потому и отражение такое размытое — переливы олова, ртути и свинца. И все образы искажаются им одинаково. Даже такие антиподы, как Данченко и Азизян.

«Свинец — сказал отец». Фамилия на пакетике с негативами, спизженными Азизяном у какого-то простофили, была «Свинцовский». Вопреки желанию этого не делать, Самойлов прочитал ее за долю секунды, и тут же понял, что никогда в жизни не сможет забыть эту странную, почти нечеловеческую фамилию.

А в подвал с необычным зеркалом его, тоже против воли, заманил Данченко, уже заработавший своей привычкой к частому мочеиспусканию громоздкое прозвище Пошли Отольем. «Отливать» Самойлову совсем не хотелось, он молча ждал, пока справляет нужду его приятель, и уже готов был подняться на поверхность. Но тут, повернув голову в сторону булькнувшего умывальника, он наконец-то заметил сизо-серебристую пластину, за которой вполне могли восседать уверенные в своей невидимости зрители, и понял, что и это окно в таинственный мир забыть ему не удастся никогда. Причем и на сей раз хватило доли секунды, чтобы поверить, что это навсегда. «Свинец — сказал отец.

Примерно так же в польском сериале про капитана Сову тысячи будущих поклонников известной группы услышали выражение «made in Japan». Таким образом, за шесть лет до выпуска одноименного альбома эти слова безболезненно и незаметно вонзились в память и поразили мозг громадной общности внешне разобщенных и психически здоровых людей.

А ведь всего несколькими метрами выше, в типично вокзальном буфете Азизян требовал вполне обыденных угощений:

«Берем два люля! Кому сказано — два… люля. Два обрезанных люля».

Он говорил громко, явно наслаждаясь тем, как играет на его длинном языке восточное словцо.

Данченко, тот, напротив, куксился:

«Погодка — прелесть! Настроение — класс! Нашли чем хвастать. Настроение человека, если он не сволочь, никак не зависит от погоды, температуры воздуха, наличия радуги в небе и тыры-пыры… Я вообще люблю позднюю осень».

Милиционер жестом садиста выливал остатки портвейна, конфискованного у в сраку пьяного колхозника, в эмалированную урну. Жидкость своим бульканьем подсказывала, что времени уже много, непоправимо поздно, и надо бы знать меру, иначе сами потом пожалеете, молодые люди.

Чортов Азизян — это ему приспичило отведать ночного люля, а между тем, общественный транспорт вот-вот закончит свою работу… Вино уже не лезло колхознику в глотку. Он был на грани рыголетто, но, похоже, не смог смириться с мыслью, что оно пропадет или достанется, как солдатская невеста, другому:

«Любопытство, скука или страсть бросили тебя в чужие руки. Как ты смела душу обокрасть за два года горестной разлуки?»

Данченко не нравится, когда Беляев поет такие песни. И здесь он в чем-то прав.

Кстати, в практически полностью выпотрошенном «Пентхаузе», который Азизян выменял у Акцента, Самойлов (по-стариковски, со словариком), прочитал, чем заканчивается «История О» — и про маску совы, и про появление героини на празднике в этой маске и на поводке. Чем-то оно смахивает на историю колхОзника с публичным «семяизвержением» мимо колхОзного рта остатков портвейна. А семяизвержение мимо вызывает к жизни образы, которыми любуются члены киноклуба по ту сторону зеркала в подвальной параше.

Если бракованные, с дефектной поверхностью, зеркала не подлежат переработке, значит, ими где-то должны торговать. Где у нас могут продаваться такие вещи? Если выяснить адрес склада или волшебной лавки, можно было бы повесить такое зеркало у себя дома…. Правда, вони будет…

Самойлов горько усмехнулся над своими детскими рассуждениями. Милиционер отошел, а Данченко, не теряя времени, договаривался с буфетчицей в цветастом батнике.

Детские рассуждения лишь подчеркивают беспомощность. Он добавил Данченко пару рублей. И неосуществимость замыслов… Кстати, о детстве. Конечно, он бывал в этом подвале и ранее — как минимум один раз. Куда-то провожали бабку с дедом. Он начал проситься, но боялся идти один. Его отвели. Вот только какое тогда было зеркало, он не заметил. Ему не с чем было его сравнить. Он еще не видел обложку «Look At Yourself». Зато имел возможность полностью прослушать в записи, что собою представляет Третий Хипп. Прошло три года, он стал другим человеком, но подземные помещения и вид открытого моря по-прежнему внушают ему ужас.

Нечасто, но с неожиданной силой Самойлов сочувствовал пожилым людям, проникаясь уважением к тому, насколько умело те скрывают свои обиды и страдания причиняемые им почти стопроцентно отвратительной молодежью. Однажды учитель русской литературы Нина Степановна очень сдержанно, буквально себе под нос, сказала распоясавшемуся второгоднику:

«Не раздражай меня».

И Самойлову внезапно открылась вся ее усталость — от навязанных подвигов, от похабных обещаний отблагодарить за испытанные трудности, усталость от жизни, которая ей не принадлежит. Но она зачем-то продолжает с увещевающей улыбкой объяснять не просившим ее об этом дикарям, что «Савося» — это Савостьян. «Савося хохочет — попался спроста». Как будто рогатым хамам есть дело до великорусской словесности.

«Кровавые белые розы». Иногда Самойлов проникался почти родственной симпатией к старикам, с наивным артистизмом пересказывавшим книгу или картину, поразившую их в юности (то есть, в 20-е или 30-е годы). Запомнилось название одной из них — «Кровавые белые розы». Он знал ее в пересказе довольно вздорной во всем остальном старухи, которая преображалась, с азартом изображая девушку, уходящую под гипнозом в ночное море по пустынной лестнице.

Это могли быть: Нат Пинкертон, Рокамболь, еще какой-то «вор-джентльмен», чье имя он в детстве никак не мог выговорить. И, что характерно, всего за несколько лет старики, растеряв остатки благородства и вкуса, увлекутся ничтожными «штирлицами», и все как один, предадут забвению героев своей нэповской молодости. Понятное дело, в дальнейшей жизни читать им было некогда. Удивляет, что они вообще как-то сберегли эти имена и названия. Не озлобились на их никчемность, на то, что за них им ничего не дадут. Не принесшие им ни покоя, ни счастья экзотические имена. Не пинали их, как пинает невидимых врагов Азизян, находя их во всех стихиях — воздухе, воде, факеле им же подожженной помойки.

Как-то раз Самойлов поддался обаянию стариковских призраков настолько, что сам до сих пор удивляется степени собственного легкомыслия. Прежде чем прочесть «Человека-невидимку» в оригинале, он узнал о нем от бабушки. Бабушка мучила внука пересказом старого фильма. Ему как сейчас слышится ее не по годам кокетливый голос:

«Внимание! Невидимый идет по городу!»

И воображение тотчас рисует довоенные репродукторы на столбах.

Вскоре (дело было зимой) по телевизору в промежутке между утренним и вечерним вещанием, стали читать кинорекламу — что в каком кинотеатре можно посмотреть на этой и будущей неделе. Название одного фильма показалось ребенку знакомым.

Его обманывали. Обман продолжался две недели. Точнее, это он обманывал себя, всю дорогу опасаясь выяснить и уточнить, что происходит на самом деле, чтобы не лишиться заманчивой иллюзии. Он надеялся, что один из уголков окружающего мира будет трансформирован сообразно его воле.

Невидимой оказалась не книга, ее могли свободно выдать в любой библиотеке. Сам фильм вел себя как невидимка. Самойлов полсотни раз, упиваясь последними крупицами надежды, вслушивался в объяву с указанием времени сеансов в очередном кинотеатре, но, выбираясь в город, не видел на афишах ничего похожего. При этом он упрямо и тщательно скрывал свои «оттенки скорби». Прямо спросить: в чем ошибка, объясните? — было унизительно.

Дело в том, что изучать украинский язык они начинали только со второго класса. Диктор произносил «Чоловiк та жiнка», а первокласснику Самойлову слышалось что?.. Естественно — «Человек-невидимка». А в прокате шла «Мужчина и женщина»: Ша-ба-даба-да, Ша-ба-даба-да, бять-нахуй-блять…

Фильмы с такими названиями манили его не более чем общественные туалеты, он боялся их как газовых камер, которыми сосунков вроде него в школе и дома с каким-то болезненным сладострастием запугивали взрослые дяди и тети.

Самойлов увлекся Хендриксом рано, и отдавал себе в этом отчет. И вовсе не потому, что тот рано умер, жил чорт знает как, бросая вызов и т. д. Вон — Николай Островский тоже рано ослеп и жил недолго, а жалкий Есенин прожил еще меньше, и повесился, но Самойлова они только раздражают, а их поклонники, он это предчувствует, будут мешать ему жить постоянно. Ну их.

Если бы его спросили, почему именно Джими? Он бы ответил: потому что Хендрикс играет одно, а слышится совсем другое. Особенно если он не поет, а только играет. Самойлову безумно понравилась пьеса «Подозрение», хотя слышал он ее всего один раз по радио. А в реальной жизни отыскать инструментал с таким названием пока не удается. Может быть, ее и не было — очередная слуховая галлюцинация. «Подозрение» требует доказательств и толкает человека на рискованные поступки. Кто живет ни о чем не подозревая, вряд ли нуждается в такой музыке. Вряд ли способен понять и оценить ее смысл.

Зеркала полностью не отражают вампиров. А если человек не отражается лишь наполовину? Означает ли это, что он уже наполовину вампир? Зеркало в подземной уборной давало таким превращениям не более чем шанс. Интересно, кто еще ходит туда на медосмотр? И какова составная родословная этого устройства? Кто ему ближе: иллюминатор, киноэкран или психоделический плакат, вынутый из распечатанного конверта с диском? Прямоугольный плакат-полип, тут же впившийся в плоский клочок штукатурки…

Нет — он бы не поверил, увидев нечто вроде афиши, да что угодно, имеющее отношение к солидной западной группе на поверхности этой земли. Но под нею, ниже асфальта и водосточных решеток, там, куда достают лишь корни хранящих тайну деревьев, он испытывал подозрение мучительное и непередаваемое, как инструменталка без слов, без четкой мелодийной линии — похожая на черную путеводную нить, в которую вселился дух обезумевшей змеи. Тут любые слова на любом языке бессмысленны и ничего не смогли бы ни выразить, ни объяснить. Не так много людей имели возможность увидеть себя отраженными в фирменной фольге «Look at Yourself», а на переснятых фото эффект кривизны пропадал.

Список лиц, кого он никогда в жизни не увидит ни на экране, ни, тем более, на сцене, к тринадцати годам превышал у Самойлова количество проживающих в городе ветеранов войны и труда вместе взятых.

Если вкратце — он был счастлив тем, что пусть не в плане первенства, но хотя бы в плане малолетства сумел рано насладиться этим альбомом. Да — в обществе однотипных, словно негры или китайцы, девятиклассников, диск уже прозвали, чтоб не мучиться, «Третий Хипп». Они топтались в сумерках по полу — босые девицы и юноши в носках. Без лиц и, как ни странно, без запаха, не зажигая свет, пока он, положив на подоконник пустую коробку, десятый раз читал, запоминая, названия песен, без ошибок и в строгом порядке выписанные Шуриком, положительным сыном непутевого Дяди Пабло.

Выяснив расписание пригородных поездов, Самойлов направился к выходу из вокзала. Он мельком глянул на знакомую лестницу. Вход в подземелье давно сделали платным. Кассирша втолковывала пенсионерке, почему не может пропустить ее без денег — остальные не поймут. Самойлову вспомнился милиционер, вынувший из пальцев деревенского пьяницы бутылку, словно факел из руки Статуи Свободы, покамест они с Сермягой и Азизяном честно делили на троих две порции подозрительного люля.

Автоматические двери выпустили его на солнцепек, и взгляду Самойлова предстала раскаленная площадь без единого деревца. Знакомая до неузнаваемости, отметил он с нервозной тоской. Какая есть.

Копченый вагон трамвая, темнеющий тусклыми от строительной пыли окнами, не спешил подбирать пришибленных зноем пассажиров. Неужели тот самый? — вяло удивился Самойлов, с неохотой ступив шаг вниз. Брюхатые частники в шортах отвернулись, не увидев у него в руках никакого багажа.

«Ну да — на нем я сюда и приехал»! — решил он со странным удовлетворением. Треснувшее стекло возле средней двери должно быть скреплено наклейкой «Обирая пана Семена Резничука, ви обираете щасливе майбутне ваших дiтей!»

Невидимый идет по гроду. С каждым шагом он, подобно лунатику, глубже и глубже погружался под воду, благополучно продолжая оставаться на высушенной солнцем поверхности земли. Тень от статуи сталевара, простирающего руку с фасада, лежала поперек площади — жест гипнотизера, указующего дорогу к гибели, которая будет выглядеть как добровольный уход из жизни.

Ему хотелось одновременно и успеть, и опоздать на не проявляющий никакой активности трамвай.

«А что, — подумал он, — в Мелитополе, или южнее живет еще кто-то, кто слушает все то, что я продолжаю слушать до сих пор?»

03.07.2009

ПУШКИН

Ученик Хижняк, славный малый с улыбкой Фернанделя и ручищами гориллы, на большой перемене подвел ко мне «клиента»:

«Вот — хлопчик. Бредит иностранной музыкой. Ни одного концерта артистов зарубежной эстрады не пропустил!»

Я, сожалея, что не успею выпить в соседнем гастрономе настоящей «Миргородской», на глаз прикинул платежеспособность «хлопчика». Невысокий, но фигуристый, мускулистый. Жопка узкая, плечи широкие, волос курчавый — в общем, похож на араба. На араба, от которых здесь уже тошно. Пластов такие не покупают. Такие читают Стругацких и пишут тексты песен на музыку друга, правда, никому не показывают. Или, может быть, тайком от культурных знакомых посылают в толстом конверте киносценарии какому-нибудь Михалкову-Кончаловскому. А мне почему-то захотелось сразу послать на хуй этого «эфиопа», но жадность, совместно со страстью к барышничеству, в очередной раз вынудили меня гуманнее отнестись к людям. Хотя передо мною был явный будущий «сценарист».

Прозвенел звонок, мы попиздовали на обществоведение, но я успел выяснить вкусы и потребности арапчонка. Его интересовали не диски, и даже не запись с них, а музыкальные журнальчики. Видать, хотел подначитаться и, по выражению Аксенова, «капитально вырасти над собой».

В конце концов это не порнография. Чем я рискую? Еще с осени застряли у меня четыре номера прошлогоднего Popfoto. Те, что со Смоками (ну, группа «Смоки») — все размели, а «Бей Сити Роллерс»… к «Бей Сити Роллерс» почему-то равнодушен советский человек. Оттого так вольно и дышит.

Журналы новенькие, нелистанные, пахнущие нездешней типографией, лежат мертвым грузом с января (срубил пачку в Москве на каникулах). А мы сейчас в конце апреля, скоро сирень попрет, и девушка эта из танцевального коллектива, не в кино же мне ее водить… не для этого мы ее конфисковали у примерно такого же хуйлыги, любителя почитать Курта Воннегута. В кабак или бар с ней ходить не следует. Негры, полублатные там разные… Буду угощать ее дома, на деньги, отнятые у культурного дурачка.

За полминуты до звонка я вежливо и членораздельно сказал ему цену:

«Четвертак».

Дни стояли солнечные, но скамейки были уже в тени от распустившейся листвы. После уроков, даже после обеда, Хижняк-Фернандель позвонил и напомнил, что клиент рвется в бой. Я доел свой борщ, вымыл тарелку и руки, после этого положил в папку пару номеров, надел как колхозный питурик темные очки (а вдруг заинтересуется и купит), прихватил начатую пачку Мальборо и отправился делать гешефт.

Скамейка в тени выглядела классически. Я присел и закурил, но пока клиент листал журнал, осторожно переворачивая страницы кончиками пальцев, я комментировал его содержимое стоя — так солиднее. Клиент призадумался, как Александр Сергеевич в Царском Селе, не хватало только цилиндра. Впрочем, ему больше пошел бы помещичий картузик. Поразмышлял, вылавливая рифму, и сказал: «Беру».

— Правильно, — ласково вымолвил я. — Цены растут, гайки завинчивают.

Хижа сделал мне знак бровями: «О политике молчи».

А тем временем в смуглой ладони клиента появилось что-то крайне неприятное, разочаровывающее в смысле размера… Кажется, у немецких питуриков есть поговорка «всегда вытягиваешь то, что короче»?

Он меня неправильно понял. Тарковского понял, а меня не понял. Хотя отчетливо было сказано: «Четвертак», то есть двадцать пять! Без права переписки.

— Хижа, кого ты мне привел? Я же сказал «четвертак», а он мне сует четыре кола, по одному рублю. На такую сумму не то что в баре — в гастрономе ни выпить, ни закусить не купишь. Единственное, что можно — это «мулякой» обожраться. Плохо с деньгами? Подпишись на «Ровесник». Там тебе комсюки-еврейчики под псевдонимами раз в полгода объяснят, что такое «свинцовый цеппелин».

«С большим плакатом — полтинник. Без — четвертак. Без центрального разворота («Аббочка»!) — хуй с ним, пятнарик». Это я выговаривал уже Фернанделю. Клиента как ветром сдуло. Впрочем, не совсем. Он удалялся медленно, скорее, даже топтался на месте. Сделка не состоялась — но возникла какая-то недоговоренность.

Будет поступать и, наверное, поступит. Скорее всего поступит. Вон сколько их! Одни студенты мимо ходят — публика намного противнее рабочего класса. Военные и студенты — обоссанный щит социализма. Поступит, обрастет друзьями, будет анекдотики рассказывать: «Стоят три девочки — одна девочка, а две с Иняза… ха-ха-ха»! Или вот еще, например: «Видите этот танк на постаменте? Он стреляет, только если мимо него проходит девственница». Вiдповiдь — смiх.

Мокшанцев с ненавистью, словно в поезде глядя на дверь запертого туалета, сверлил глазами кучерявую головку «Пушкина», соображая, может, все-таки продать ему на четыре рубля самопальных фоток?

Июль, 2009

НЕТЕРПЕНИЕ

Учительница математики кого-то навещала у них во дворе. Своих детей у нее не было, и она взяла ребенка на воспитание, а он оказался дурачком. Болтается возле детской поликлиники один типчик в широкой кепке, с неприятной улыбкой — это и есть приемный сын Евгении Александровны.

Значит, Самойлов не ошибся — это ее видел он в окошко, расставляя пиво на подоконнике, когда проведывал Лёву Шульца со сломанной ногой? Она тоже могла его заметить, и при случае заложить. По математике у Самойлова была хлипкая тройка, а за нею — полнейшее невежество. Возможно, когда-нибудь он составит компанию слабоумному воспитаннику математички, тем более, у деда имеется точно такая же кепка, и он ее последнее время не носит.

Существуют ли пределы незнания? Насколько можно преуспеть, игнорируя научные открытия? И что в конце концов откроется человеку, забывшему и отвергнувшему все, чем ему с детства забивали голову? Со счетом у Самойлова было так плохо, что он не мог с точностью сосчитать количество шагов от своего дома до школы — сбивался, уставал… Лучше бы не знать, лучше бы не знать — твердил он всякий раз, чувствуя, что не справляется с лавиной ненужных сведений, навязываемых извне.

Правда, и в научно-популярных передачах, случалось, проскальзывали фрагменты чего-то бесценного, с чем (Самойлов с этим почти смирился) он никогда не сможет ознакомиться в полной мере. Как правило, это касалось зарубежной кинохроники, которой приправляли свои рассуждения откормленные, самодовольные «товарищи ученые», кавалеры орденов и лауреаты премий.

У Евгении Александровны явно не было степеней и званий, но «математику она знала» — так говорили. В тяжелых ботинках, с коротко стриженой головой, она отрывистым голосом просила в булочной подать ей с витрины «вон тот хлебец» свою бывшую ученицу, ловко отсчитывающую медяками и серебром копеечную сдачу. И таким же резким тоном она перечисляла классному руководителю в шиньоне его, Самойлова, смертные грехи: «Во-первых, джаз». Как он мог им объяснить, кто бы из них понял, что от джаза его тошнит, что скрежет и вой джазовых импровизаций ему отвратителен?

Самойлов неспроста мысленно пролистывал «досье» учительницы: пьющий сын полуидиот, пиво на подоконнике (снаружи окна первого этажа снабжены старомодными ставнями, а за ними в семье Шульц звучат попеременно то идиш, то The Who?), «джаз» — все, как обычно, складывалось не в его пользу.

Демонстративно прогулять урок математики Самойлов не посмел бы. А повод для этого был, и, с его точки зрения, стопроцентно уважительный. Ему необходимо в такое-то время попасть домой буквально на сорок секунд, если с запасом, то на пару минут. Примерно столько же заняла бы процедура пробежки за оставленным дома дневником или транспортиром.

«Одна нога здесь, другая там», — говорят в таких случаях учителя, благословляя ученика, давая ему возможность исправить оплошность. Но чтобы благословили, надо, чтобы сначала поверили в чистоту намерений, а Самойлову не поверят ни в коем разе.

Он плохо спал прошлой ночью. Вернее, долго не мог заснуть, соображая, как лучше сделать, и проснулся раньше времени, практически на рассвете, словно перед казнью. Последнее слово вчера вечером прозвучало с экрана в нужный момент, и Самойлов разволновался. Будучи не в силах обуздать собственную мнительность, он взвинтил себя до состояния, за которым, он это знал, наступает безразличие, усталость и нежеланный покой. Повод как всегда был ничтожный. Случайность, по сути дела. Если бы он, забежав в дом по нужде, не глянул, что показывают по телику, он бы и сегодня тупо тянул свою ученическую лямку — молодой человек без паспорта и надежды на золотую медаль с большим красным дипломом.

Ему не надо было самому себе перечислять, чем он интересуется на самом деле и где такие вещи можно найти. Сколько шагов от дома до школы — триста, четыреста, какая здесь разница? Если случайность подстерегает на каждом шагу, причем — кого попало. Внезапные подарки судьбы (он убедился и в этом) вместо радости лишь обостряют тревогу ожидания: что же будет дальше, и будет ли вообще?

За год до школы, в одну из суббот он обратил внимание на позывные телепередачи «Семь дней» — изгибистую фразу электрооргана. Он не смог бы ее пропеть, зато хорошо представлял зрительно — в виде плескавшихся в кинескопе, сверкающих ромбиками водяных змеек. Услышал, запомнил и в обозначенное на часах и в газете время принялся караулить. Три раза посозерцав вертящийся под звуки электрооргана глобус (содержание передачи он пропускал мимо ушей), Самойлов в конце первого месяца напоролся на спецвыпуск «В объективе — Америка», чьим позывным оказался щедрый кусок Can’t Buy Me Love с воплем и соло! Не сумев скрыть свою радость, он очень скоро убедился, что взрослые будут всячески портить ему просмотр именно этого выпуска, поскольку, кроме него, никого в квартире не волнует это соло и вопль.

Евгения Александровна слушала, что ей говорит преподаватель слесарного дела, покачивая головой. Она покачивает ею и без надобности, ничего не говоря, пока дети что-нибудь записывают в тетради — должно быть, это тик. Сверкая очками, похожий на Киссинджера трудовик, ласково улыбался — он как будто уговаривал математичку пойти кому-то навстречу. Она выслушивала коллегу, застыв по-собачьи, показывая, что ей все равно, хотя это и не очень удобно. После звонка вместо урока мальчиков отделили от девочек и повели на задний двор.

Второй раз за сутки случай протягивает Самойлову руку с предложением двусмысленной помощи: «Хочешь посмотреть еще? — Валяй! С «трудов» легче смыться, чем с «матёмы». Действуй».

Уроки поменяли местами. То, что нужно увидеть Самойлову по телевизору, должны показать в самом конце передачи — ближе к полдню. Вроде бы все складывается по его желанию. Только почему-то он сам не уверен в точности, чего он хочет и что для него важнее. Возможно, это следствие недавнего перевозбуждения. Апатия. Безразличие к дальнейшему. Так что же все-таки для него полезнее — кратковременная встряска и вслед за нею долгие неприятности, или… Ради чего, спрашивается? Ни одному из девятнадцати мальчиков, ведомых учителем труда, не взбредет сбежать с уроков ради нескольких секунд… (Самойлов вынудил себя назвать эту вещь по имени) наебаловки. Может быть, он что-то вчера пропустил, может быть, очередной «капица» показал не только это?..

Они приближались к разросшейся после субботника груде металлолома, похожей на сооружение западного скульптора-извращенца. Мимо Самойлова к трудовику подбежал стройный подросток и, потряхивая челкой, принялся его о чем-то просить, не замедляя шаг. Трудовик успокоительно похлопал мальчика по плечу. Тот играл на пианино и опасался за свои руки. Самойлову тоже не хотелось брать голыми руками железяки, обоссанные неизвестно кем.

А между прочим, ученик Короленко среди макулатуры однажды откопал не что-нибудь, а Playboy, и это — не выдумка. Часть журнала без голых баб хранилась у Самойлова в столе практически открыто. А вот листы с девицами конфисковал Саня Флиппер. Тщетно Лёва Шульц обрисовывал ему мозговой разжижь и другие ужасы рукоблудия. «То устаревшие сведения, Лёвчик», — отмахивался Флиппер, зашнуровывая папку с надписью «Дело №».

— Ребята! Сегодня мы не будем работать на станках, но в следующий раз я это вам обещаю, — подал голос учитель труда. — Сегодня у меня к вам просьба помочь нашему завхозу с погрузкой вот этого добра, собранного вами… Чтобы ваши же усилия не пропали даром!

— А математика будет? — осведомились сразу несколько голосов.

— Математика будет шестым уроком, — бесстрастно сообщил трудовик и, не повышая голоса, уверенный, что его слушают, добавил: — Вот прицеп. Складываем компактно. Чем больше успеем — тем скорее перекур.

Самойлов, второй год завидуя нашедшему Playboy Короленко, разглядывал дверь кирпичной будки, где хранилась макулатура. Со всех сторон лязгало железо, словно завязалась массовая дуэль на шпагах.

Из-за угла вышел, поправляя ремень, приземистый мужчина в мятом пиджаке, без галстука. «Завхоз, завхоз», — послышался ропот. Трудовик успел испариться, его отсутствие было на руку Самойлову. Не прошло и десяти минут, а школьникам уже надоело возиться с ржавыми безобразными железяками, и они все больше склонялись к саботажу. Кто-то вспомнил концлагеря, промелькнул лозунг «Свободу зэкам!» Более приблатненные, не стесняясь, покуривали, стоя лицом к забору — «лидеры». Самойлов не принадлежал к их числу. Он для вида перетащил и забросил в прицеп какие-то рейки, постепенно отступая на задний план, допуская, что за его попыткой к бегству могли наблюдать из той же учительской. Главное, в последний момент не столкнуться с трудовиком. Завхозу на его поведение наплевать, завхоз его в упор не видит, для завхоза он — никто. Вот и замечательно.

А тем временем мальчик-пианист (по фамилии Ходыко), уже откровенно паясничая, шевелил перед носом завхоза музыкальными пальцами, втолковывая далекому от музыки дядьке, что ему нельзя поднимать тяжести.

Мало-помалу завхоз начинал психовать, ведь несмотря на копошение и возню такого количества подростков, кузов прицепа был заполнен лишь на треть. Его мужицкое лицо покраснело, видимо, он совсем не умел жестикулировать, и наливался гневом, стоя на месте. Пианист Ходыко никак не отставал, уже что-то напевая в бурое ухо завхоза. Кто-то из ребят успел отметить, что загружаемый ими прицеп стоит без трактора, стало быть и торопиться некуда.

«За два урока не успеем, надо отменять математику», — агитировал один из «лидеров», выглядя при этом солиднее завхоза.

Тот совсем разнервничался — во рту появилась сигарета, и он, не обращая внимания, что за ним наблюдают, принялся похлопывать себя по бокам в поисках коробки спичек. Нарастающее «бесовское действо» было на руку Самойлову. Незаметно он выбирался из толпы одноклассников, намереваясь юркнуть туда, откуда полчаса назад, не ведая беды, выруливал безымянный завхоз.

Последнюю свинью подложил все тот же Ходыко. Спичек у завхоза не оказалось, и Ходыко, должно быть, нагло шепнув: «Прикуривайте», быстро поднес к сигарете и так же быстро убрал некий миниатюрный предмет, принятый этим человеком за зажигалку. Сделав свое дело, выставив на посмешище взрослого мужика, Ходыко тут же скрылся среди других детей, а завхоз, сделав несколько затяжек, понял, что сигарета не горит, и выплюнул ее себе под ноги. Потом губы завхоза пришли в движение. Ропот молодых голосов сразу сделался тише.

«Матюкается», — произнес неприметный мальчик, приглашая Самойлова остаться и послушать.

Иногда Самойлов жалел, что он не собака, и не может бегать на четвереньках или ходить колесом, подобно висельникам «Рукописи, найденной в Сарагосе». Несмотря на быструю ходьбу, он улавливал хрупкую тишину бабьего лета на одолеваемых им тротуарах, но старался про нее поскорее забыть.

Он влетел в ворота, когда с обратной стороны ему навстречу пятился большущий фургон с высоченными бортами — в нем вывозили из гастронома внизу пустую тару. Ключ от входной двери был в кармане — он очень тихо вставил его в замочную скважину и дважды повернул против часовой стрелки. Дома никого не было.

Неужели проворонил? — мучил себя Самойлов, покамест нагревался кинескоп. — Неужели опоздал? По экрану расползлось изображение, и он убедился, что поспел как раз вовремя, к тому же месту, что и вчера. Ну и что же, собственно, увидел он без прикрас, без тех обязательных самоуговоров, с чьей помощью советский человек убеждает себя, что потратил силы, время и деньги не напрасно, не псу под хвост?

Темой передачи была экология. Заводские трубы, отравленные реки, люди в противогазах. Самойлов никак не мог увязать эти картины с тем, что ему показали вчера. Он запомнил слово «казнь». Если уж «казнь», тогда подавайте «Элис Купер» с гильотиной и тому подобное… Но ведущий рассказывает о шумовом загрязнении окружающей среды: какофония сигналящих машин, беспардонно гремят ящиками ранним утром какие-то грузчики, рев сверхзвуковых бомбардировщиков… вернее, истребителей. Все это, конечно, очень вредно, однако причем тут вчерашний эпизод? Зачем понадобилось городить так много демагогии ради нескольких секунд…

И тут из уст диктора за кадром вторично прозвучало слово «казнь», настал черед уделить внимание одной из ее самых чудовищных разновидностей, и безупречно поставленный баритон вымолвил:

«… ежедневная битовая казнь».

Самойлов не увидел ничего нового. Ему доводилось целоваться с девочками, прикасаясь губами к губам, по мере способностей проявляя артистизм, действуя как в кино, и каждый раз было одно и то же — ничего нового, ничего особенного. Можно и не повторять.

На черно-белом экране, как на газетном листе, несколько секунд маячили Битлы, совсем ранние — с короткими стрижками, в пиджаках без воротников (сейчас в точно таком же ходит учитель физики Гриша Иткин), они, что называется, пару раз «рыпнулись» под фонограмму совсем другого времени — вторая часть «Сержанта», наиболее забойная и до обидного короткая, в отличие от той туркменской лажи, что Харрисон наверзал. В «Сержанте» вообще говна хватает. В Индии все дрянь — и кино, и музыка.

Самойлов остывал, сознавая, что зря сегодня удрал с уроков. Он был разочарован и собой, и сюжетом. В трехстах с лишним метрах матерился недовольный завхоз. Хитрые школьники спустя рукава перекладывали металлический хлам. Девочки отдельно от мальчиков занимались домоводством. И только он в одиночестве переживал очередное поражение, отдавая отчет, что этот самовольный поступок не останется без последствий.

Он выключил телевизор. Под окнами и в подвале громыхали ящиками два бухарика, совсем как до этого в кино, только громче и нахальнее. Третий, положив руки на борт грузовика, командовал, подражая голосом Высоцкому. Нашел, кому!

Самойлов взялся за фаянсовый грузик цепочки, уходящей в чугунный бачок под потолком уборной.

«One, two, three, four!» — отчеканил он, прежде чем смыть за собой. Пора отвыкать от детской привычки заполучить все подряд, в том числе и недавно поглощенный им кусок информации. Игра не стоит свеч. Надо же такое выдумать — «ежедневная битовая казнь»! ‘74-й год на дворе, через три месяца наступит ‘75-й.

Болтаться возле дома, в котором он живет, не следовало — кто-нибудь увидит и накапает. До шестого урока — до той самой математики, оставался почти час. Шагая в направлении школы, Самойлов снова попробовал отсчитывать шаги, но сбился и понял, что с математикой покончено бесповоротно. Может быть, ну ее?

Ему вдруг захотелось с тем же упрямством, что ранее влекло его к телевизору, ринуться, подчиняясь порыву, на поиски такого места в городе, где бы колдовское присутствие бабьего лета чувствовалось как можно сильнее, невыразимое никакими воплями, неописуемое словами. Теперь он совсем иначе относился к хрупкой тишине пустынных улиц — теперь ему хотелось не забыть, а запомнить. Он уже готов был сменить маршрут, но понял, что сделать это будет непросто.

Самойлов вспомнил, что его портфель заперт в слесарной мастерской.

4.03.2009

КУЗИНА

Фруктовое мороженое разобрали как всегда мгновенно. Его подвезли после обеда, когда многие уже начали сомневаться, что сегодня оно будет. Хотя тётя Люба Белостоцкая своих предупредила заранее, и они паслись под магазином чуть ли не с половины первого. Самый дешевый сорт — семь, иногда почему-то девять копеек за порцию. Дешевле могло быть только в воображении самых наивных пионеров — эти и мороженое по пять копеек покупали, и четвертую серию «Фантомаса» смотрели… Фруктовое действительно утоляло жажду и от него не пахло молочной кухней, но, если ковырнуть палочкой, оно напоминало кровавые плевки, втоптанные в снег перед входом в детскую зубную больницу.

Привезли немного — всего четыре ящика. Очередь погалдела и быстро рассосалась. Стало одинаково тихо — что на улице, что в квартире. Снаружи тарахтел компрессор, на кухне гудел холодильник. Самойлов был дома один. Он отворил дверь в прихожую, и узкое боковое окно в эркере. На письменном столе, прикрытом пляжной подстилкой (словно портрет Дориана Грея) лежала расшнурованная папка с вырезками из газет и журналов.

К Самойлову должны были придти, и в ожидании гостей он разбирался с материалом, отделяя нужное от ненужного. Ему было известно, что в его отсутствие эту папку регулярно просматривают и изучают на предмет порнографии, но до сих пор придраться к чему-либо так и не смогли. Потому что Самойлов кладет в нее исключительно то, к чему он примерно с третьего класса проявляет нескрываемый интерес: западная музыка, люди необычного вида, средневековье в его современных проявлениях (Ку Клукс Клан, культ Сатаны и т. п.) — в общем, вещи его сверстникам пока совсем не интересные, а взрослым якобы уже не интересные. Поскольку взрослых пугает и манит только «антисоветчина» и «голые бабы». Кстати, хорошо, что сегодня они, все до одного, куда-то разбежались — он подумал о домашних во множественном числе и с привычной неприязнью, как о подросших котятах.

Самойлова давно уже возбуждали и шокировали не картинки (типа груды ночных горшочков в «Обыкновенном фашизме», заимствованных с того же склада, что и в «Операции «Ы»), а порождаемые определенными звуками ощущения, и слова, и возникающие с их помощью образы: … а по другой стороне улицы ее всю ночь преследовала мужеподобная лесбиянка. Пальцы его левой руки дрогнули, нащупав под тканью рубец, обезобразивший поверхность стола.

А картинок все равно становилось все больше. И не только от того, что он не выбрасывал старые — детская мнительность не позволяла… Знаете, как школьники, прочитав у Куприна про «белые пятна во рту», воображают, будто «подхватили сифилис», ищут перед зеркалом знаки тления — морщины на лбу, мешки под глазами…

Все эти страхи здесь не при чем, попросту Самойлов больше не мог противиться воплощению своих желаний, а они — словно рыбки в перенаселенном аквариуме — плодились и дохли, заражая воду.

Совсем еще недавно ему хотелось, чтобы портреты военачальников и сказочных персонажей на открытках обернулись его лохматыми любимцами, а пионерский галстук — ковбойским платком. Ничего не вышло. Но вот уже второй сезон какие-то люди с оленьими и антилопьими рогами на обычных, как в паспорте, головах волокут ему со всех сторон то, чем он впервые в жизни успел пресытиться — фотокарточки Джими Хендрикса и «Роллинг Стоунз».

Близится время, когда ему придется, как можно точней уяснить себе, чего и когда он хочет — например, он точно хочет повидаться с этим ненормальным созданием сегодня, или нет?

А по другой стороне улицы за ней всю ночь бежала мужеподобная лесбиянка…

Самойлов неоднократно пытался вообразить внешний вид «мужеподобной лесбиянки», и неизменно возникала страница польского фотоальбома «Мой пёс».

Год прошел как сон пустой, но он так и не сумел восстановить загубленный им собственноручно «Let it Bleed». Каждый раз, внимательно прослушивая уцелевший обрывок ленты, он, словно терзаемый призраками раскаяния актер, мучился из-за того, что пропавшая часть с детскими голосами звучит у него в голове отчетливей того, что уцелело. Подумаешь, казалось бы, хор мальчиков! Можно подумать, здесь ими мало тошнят: «И молоды мы снова, и к подвигу готовы…»

Год прошел как сон пустой… Зато появился проигрыватель. Правда, без колонок. И, между прочим, никто из взрослых обитателей квартиры не был причастен к его появлению.

Страдальческий взгляд вытаращенных глаз, с укором, как на Распятии, обращенных куда-то в сторону. Растрепанные кудри и борода, поджатые ноги в лаптях. За выгнутым хребтом самодельные крылья, в данном случае бесполезные.

«Русский Икар» вращается, время от времени застывая в воздухе по желанию Самойлова. Он надел вырезку из журнала «Техника молодежи» на шпиндель выключенного проигрывателя.

Звонок в дверь прозвучал столь мелодично, что он не обратил на него внимания. Мелодичный звонок — подарок полоумному дедушке от армянина-валторниста, которому прошлой осенью была продана машина вместе с гаражом.

В левом углу над входной дверью звякнуло еще раз, и Самойлов скорыми шагами (так ходят по дому, когда никто не видит) пошел открывать. Прежний звонок, бережно убранный в кладовку, дребезжал по-школьному.

Вместо Элеоноры, предупредившей о визите по телефону, на пороге стояла юная Нэнси. В той же самой юбке из замши и лимонно-изумрудной водолазке — люрекс мерцал под лучами солнца, косо падавшими сквозь пыльное окно верхней площадки.

Самойлов сию минуту устыдился своей детской забавы с «Русским Икаром» (таким способом он изживает страх перед некоторыми картинками, напугавшими его в детстве) и, взяв девушку за запястье, втащил ее через порог в темный коридор. Нэнси спокойно подставил ему губы. От ее шеи и плеч пахло тяжелыми духами «Красный мак».

Самойлов снова уловил запах водорослей и морского песка в комнате у Сёрика, вспомнились «девять кило губной помады»… вагон повидла и еще один вагон секундных… стрэлочек, и еще один анекдот, который горячим шепотом рассказывал на линейке Ходыко. То был изжеванный и пресный анекдот-вопрос:

— Почему девочки, когда целуются, закрывают глаза?

— Не только девочки, — звонко, как армянский звонок, прозвучала убойная реплика Сермяги, и девственный Ходыко тут же смолк и покраснел.

— Слышь, Сэмми, Элик передает тебе громадное «сорри» за то, что ей надо позаниматься в музучилище с девочкой-ученицей. Элик задерживается.

«Сэмми» Самойлов хладнокровно поставил перед Нэнси пепельницу-ракушку.

— Ты давно стригся? — спросила Нэнси без снисхождения.

— Месяц… нет, больше… назад.

— Нормальный ход. Если к тебе не пристебутся до экзаменов, уже к июлю успеешь капитально зарасти…

Нэнси делает атлетическую затяжку и, выпустив дымовую завесу, грустно размышляет сквозь нее:

— … хотя, это, конечно, далеко-далеко не финиш. Не в плане длины волос, а в смысле твоей молодой жизни.

Самойлов готов пожаловаться, как трудно ему укладывать свои пепельно- серые вихры таким образом, чтобы ни синяк-директор, ни жирная классная не тыкали в него пальцем, как в главного врага, но воздерживается — надо вести себя взрослее. Вместо этого, он расхваливает «Sweet Freedom», сравнительно недавний альбом Хиппов, оцененный им не сразу. Все-таки трудно ожидать чего-то из ряда вон, после того, что уже сделано этой великой группой. Нэнси соглашается, подаваясь вперед кукольным личиком со слегка обрюзгшими щеками.

С опозданием появляется Нора, жестикулируя, проходит в комнату, несколько раз целует Нэнси, от волнения глотая буквы, падает в кресло (купленное после продажи гаража):

«Ну вы тут нафли бев меня обфий явык?» — как всегда громко спрашивает она, прикуривая от протянутого Нэнси мужского «ронсона».

В черных очках, парике, бежевом комбинезоне. На груди — жабо, на запястьях — кружевные манжеты. Модница с задней обложки «Крокодила». А ведь ей тоже четвертака нет!

Самойлову показалось, будто Нора не совсем в восторге от того, что Нэнси злоупотребляет духами так, словно чем-то больна, и хочет заглушить исходящий от нее болезненный дух. И Нэнси, сидя на трофейном венском стуле, вытянув длинные шершавые ноги с крупными, словно вымазанными мокрым песком пальцами, тоже слегка поморщилась, когда вокруг ее шеи сомкнулись руки в кружевных манжетах.

Самойлов достал бутылку «Таврiйського», спрятанную в нижнем ящике письменного стола. Он отметил, что, в отличие от босоногой Нэнси, ее старшая подруга осталась в старомодных тупоносых туфлях с пряжками.

— Ну! Нинка, каков мэн?

— Мэн? — Супермэн.

Отхлебнув (конспирация) из горлышка и пустив бутылку по второму кругу от Норы к Нэнси, Самойлов повернулся к окну, предвкушая головокружение. Его взгляд скользил по перрону, запоминая то, что вот-вот должно скрыться из виду — протуберанцы кленовых ветвей, изогнутые и застывшие, но все же когда-то протянутые…

Шумит листва — гул магнитофонной ленты без записи, поскрипывают суставами ведьмы… то есть — ветви. А он смотрит на улицу сквозь убогий тюль, словно в окно вагона.

Между тем перекресток по диагонали пересекает «Карина», приехавшая к своей сестренке Нэле из Москвы, а можно подумать, что из самой Венеции. По крайней мере, она и этим летом здесь появится (в данный момент перекресток пуст) по дороге на Кавказ, где отдыхают известные артисты и богатые хиппи. «Карина» (если ее действительно так зовут) запомнилась ранними усиками и похожим на белый гольф колпаком, свисавшим, будто обмякшая реторта с головы вылупившегося гомункула.

А по другой стороне улицы ее всю ночь выслеживала мужеподобная лесбиянка… И «Русский Икар» падал и отскакивал, кувыркаясь в воздухе, от шумящей листвою верхушки старого клена.

Карина должна быть уже идущей по двору — вот она проходит под виселицей футбольных ворот, сквозь натянутую сетку… Пригнув голову, скрывается в узком, как гробик, подъезде — там, если войти за нею следом, она, упершись плоским задом в радиатор отопления, неожиданно сдернет колпак и обернется гладким демоном цвета какао с плоскими ступнями древнего египтянина, но бежать будет поздно… Ее старшая сестра — неприятная отличница Нэля постоянно что-то выдумывает. Врет на каждом шагу. «Пиздит как Троцкий» — говорят про таких. Сорок восемь хрустальных ваз у них в доме — этому еще можно поверить. Остальному — нет.

Куда подевались чулки с песком, буквально на каждом шагу свисавшие с деревьев, как казненные подпольщики? Колпак Карины чем-то сродни этим чулкам. Правда, то был обычный трикотаж цвета половой краски, не нейлон. И откуда у Карины взялась такая шапочка, и почему она не стесняется в ней разгуливать в свои тринадать лет, наверняка с благословения родителей? Ведь это явно не дань молодежной моде, а что-то национальное, по типу тюрбана или фески…

За минувший год Самойлов посещал Сёрика неоднократно — там его, собственно, и прозвали «Сэмми», за первые буквы фамилии и за любовь к Дяде Сэму. Никто уже не предлагал ему ничего переписать, при нем уже не стеснялись в выражениях — мол, здесь дети, а вы… За это время Самойлов из непорочного вундеркинда с причудами превратился в подростка-новичка, пока что себя ничем не проявившего.

Он смело загадывал загадку: «Женская профессия — начинается на «б», заканчивается на «мягкий знак». И сам поспешно ответил: «Библиотекарь».

«Его уже ничем не смутишь», — разрядил обстановку Сёрик. Сказано было с грустью, словно пророчество из уст утопленника.

Однажды он застал всю их компанию пляшущей под песенку «Кузина»: Сёрик, Нэнси, Элеонора и какая-то миниатюрная рыжая девица, похожая на лисенка — дружно подпевали, зная наизусть все слова, кроме непонятных мест, где Горовец скандирует: «Гекуба…», нет — «гекуммен…» Вернее, скандирует он что-то другое. А эти просто поет. В общем, Самойлову показалось, что в компании просто не хотели, чтобы он видел, что они полностью понимают текст.

Сёрик увещевал Самойлова переходить с катушек на фирменные пласты. Пропагандировал какую-то группу, не называя имени:

«Рудники. Закат. Что-то типа каньона, и здоровенные негры рвут цепи».

Лишь под конец описания спохватился, и, похоже, на ходу придумал:

«Горные люди».

Пределы осведомленности Сёрика уже не казались Самойлову безграничными.

— Сэмми, в твоем возрасте можно выкуривать максимум по три сигареты в день, — предупреждает Нора — Ты с меня пример не бери, я курю много от тяжелой жизни. Голос совсем прокурила.

От тяжелой и прожитой жизни.

Нора рвется к Глафире. Ей нужно записать «Суперстар» в полной версии, как «Хованщину». Говорит она об этом совершенно серьезно, и сразу заметно, что с мозгами у «кузины» не все в порядке.

В склоняемой тут и там рок-опере Самойлову понравились только первая сторона и финал. А вообще, если честно, — хуйня от начала и до конца. Потому ее в прессе особо и не обсерают. Напоминает экранизацию Шекспира. Вот-вот выскочит лысая гнида Даль… Оттого так и нравится здешним сволочам.

Нора притащила большую катушку, ей нужна качественная стереозапись на девятнадцатой скорости. Чирик ее устраивает.

— …я звонил. Его пока нет дома. Дома одна бабушка.

— Где, ты говорил, он работает?

— На Узловой… в «Ремонте электробритв».

— Неисповедимы пути господни. Ты уже продемонстрировал Нэнси свою коллекцию Хендрикса?

— Нет. Не успел.

— Он собирает все, что связано с Джими.

Самойлову неудобно вытаскивать уже убранные вырезки, плакатики, фото большие и малые, два с половиной диска (один без обложки, у другого играет только сторона «Б»)… Так только наивные дети хвастают перед гостями горсткой ничего не стоящих марок. У него тоже был такой альбомчик, и не один. Два уцелевших он по сей день не знает, куда деть. А в руки брать противно.

Нора относится к Нэнси восторженно-снисходительно, как к вещи, из которой успела вырасти. Где-то в комнате притаился «Альбом почтовых марок «Спорт», которым от него хотели откупиться за безвыездные каникулы в обществе старых идиотов и прочие дошкольные радости. С помощью этой подачки ребенка собирались наебать те, кто отвечает за его воспитание, настроение и психическое здоровье. «Альбом почтовых марок «Спорт». Составители — Гуревич и Садовников. Кстати, ему известен еще один Гуревич — фантаст, написавший «Мы — из Солнечной системы». А ви из какой?

Самойлову стало понятно, чем его смущает сегодняшняя Нэнси. Что-то переменилось в данной девице всего за один год знакомства. Все эти месяцы Элеонора неуклонно (с усердием больного на голову человека) хотела придать своей подруге облик молодой жены того лупоглазого («Гарри, вы подлец!») в «Опасном повороте», и этой ей частично удалось.

«Горные люди» — явно несуществующий коллектив. Вымышленное название, и никому в циклопической Америке нет дела, что за ним скрывается. «Джаз — выдумка черномазых скотов», — внушал Сёрику дедушка-белоэмигрант. И теперь Сёрик под градусом сам выдумывает «черномазых скотов», бредущих, звеня кандалами, по краю пропасти. Зато в романе Роберта Стоуна (странно, что от него никто не охуевает, возможно, он просто общается не с теми людьми), черным по белому стоит: «А по другой стороне улицы за нею всю ночь ходила мужеподобная лесбиянка». По кличке Кот Ученый. И «Русский Икар» вертелся, словно праздничная свастика в доме отдыха Ветеранов СС, пока в дверь не позвонила эта Нина Потапова. «Потопова», как было написано на конверте из Польши… Потопова… Дымом поганым и вонючим… — как же там дальше?

А дождь (в тот день) так и не начинался, несмотря на хмурое небо и беззвучно сверкавшие зарницы. Заткнув за офицерский пояс коробку с лентой, он внушал себе, что торопится домой из-за дождя, чтобы не промокли туфли и волосы, чтобы не было опять приступа аллергии. Он спешил домой, чтобы послушать «Абраксас», который он никогда не слышал полностью. Кто осудит человека, если он боится опоздать к началу любимой передачи? Другое дело, если он жаждет стать свидетелем убийства не в кинодетективе, а у себя под окнами. Это совсем другое дело. Но он понятия не имел, что должно произойти за час до открытия гастронома, когда вино уже не продают, а бухарики не расходятся. В этот час их почему-то слетается больше всего, и они опасны. Нет, он не подозревал, какой «Алтамонт» разыграется на замызганном асфальте перед угловым магазином. На том самом месте, куда он только что посмотрел, кстати. Неужели минула всего лишь неделя?.. И чья-то молодая жизнь оборвется в самом начале Black Magic Woman, похожем на пробуждение среди дымящихся болот крокодила, способного обитать в раскаленной лаве.

Абраксас. У одного из дерущихся были прямые длинные волосы и выгнутая худая спина в полосатой румынской рубашке (Самойлову куплена точно такая же — на вырост). Его противник с кудрявой головой, похожий стразу на нескольких актеров, держался по-есенински, и он был обречен.

Из ушей упавшего затылком об асфальт выглянули два тут же оплывших малиновых конуса, будто варенье из свернутого блина. Форточку закрыли до прихода Самойлова — в доме панически боялись удара молнии. Музыка в комнате полностью заглушала шум деревьев и крики толпы на улице.

К мертвому юноше метнулся некто Габриэли — врач из соседнего дома, уже уволенный из поликлиники, уже не здешний — одна нога здесь, другая там. Он склонился над раскинувшим руки покойником, будто того сразила пуля, а не костлявый кулачишко собутыльника, будто все происходило на фронте или на баррикадах.

Воздух почему-то и сейчас делается темнее и гуще, как будто убийство случилось не минуту назад, а прошлым летом в другом конце города, если вообще не померещилось Самойлову под ошеломительные, зловещие куранты, которыми начинается «Абракас».

Габриэли — смуглый брюнет с короткой стрижкой — метнулся к мертвецу как во французском фильме, но не как, допустим, Жан Марэ, а скорее — как те актеры, чьи имена никто не запоминает. Чьи фамилии никто не хочет знать. Чьего появления на экране никто с трепетом не ждет.

Глафира позвонил сам.

Предварительно стерев клочком газеты отпечатки пальцев, Самойлов бесшумно поставил пустую бутылку под лестницей. Ребячество, конечно. Но взрослые ведут себя куда более суеверно. Послушать их — в каждой кочегарке при оккупации кого-то сжигали, а каждый газовщик старше сорока обслуживал газовые камеры.

Глафира — длинноносый и, похоже, немного усталый — выглянул из-за двери во фланелевой рубашке, по-домашнему. Склонив голову набок, с иронией осмотрел «пятисотку», вынутую «кузиной» из неописуемой сумки (такие носят только жены хоккеистов и космонавтов). Самойлов уловил его мысль: «Уже восемь вечера, а тетенька зачем-то в темных очках. У нее что, фонарь под глазом?»

Глафира принял чирик, галантно буркнув, что «можно и потом», и пообещал все сделать вовремя и без лажи.

«Вам, наверное, лучше версию с Гилланом?» — предложил он вполне искренне.

Однако Нора не врубилась, что он имеет в виду и, хохотнув, громко, как барыня, распрощалась с Глафирой.

Самойлову постоянно кажется, что, достигнув определенного возраста, люди в разговорах начинают подражать персонажам какой-то постановки или книги, только он не может с точностью сказать, какая это книга и где можно спокойно посмотреть этот спектакль или фильм. Получается то же самое, что с Библией. Вместо оригинала тебе постоянно норовят всучить «Библию для верующих и неверующих». А это, сами понимаете, подобно Drive my car в исполнении «Веселых ребят». Бухие гладиаторы возле гастронома, видимо, только таким и довольствуются.

После операции, проделанной над «Let it Bleed», он время от времени видел во сне рвущуюся ленту, подбрасывал ее как серпантин, рассматривал, любуясь завитками, трогал склеенные места (ему не хотелось произносить слово «швы») — если те не распадались от прикосновения пальцев, он продолжал спать, если пленка рвалась — просыпался. Но и это было пробуждением во сне.

Кружевные манжеты с фиолетовым отливом подчеркивали неженственную крепость рук Элеоноры. Они были явно грубоваты, несмотря на постоянное желание их обладательницы всячески выпячивать свой если не «аристократизм», то «интеллигентность». С налетом патологии, уточнил Самойлов при помощи вычитанного в журнале выражения. И тотчас пустил мысль дальше — дружба с налетом патологии. Почему бы нет? Допустимое отступление от ряда норм… В конце концов «патология — это всего лишь наука о страстях». Тоже сказано слишком солидно, чтобы такие слова прозвучали в семействе технократов и преподавателей музыки. Пожалуй, даже чересчур солидно для этого города в целом. Нет здесь таких людей.

И быть не может. Остается радио. Какая-нибудь литературная программа. Скорее всего, Би Би Си. «Свободу» Элеонора не жалует, говорит: «Черноротые». Впрочем, как успел убедиться Самойлов, здесь многие, порицая обычную «Свободу» за экстремизм, с удовольствием слушают ее передачи на украинском языке. Многие, включая внешне вполне лояльных советских гадов.

27.06.2009

ОГРОМНЫЙ ФОТОПОРТРЕТ

Одно дело рассказывать кому-то, другое — писать на бумаге неизвестно для кого. Выпили, вспомнили, посмеялись, что еще надо? Проблема в том, что тех, с кем можно выпить, о чем-то вспомнить, тем более посмеяться, осталось не так много. Впрочем, это еще полбеды. Они ведь и пьют, и помнят, и смеются совершенно одинаково. Не говоря уже про внешность. Еще носил волос остатки он. Я зрел на нем ход постепенный тленья. Ужасный вид! Как сильно поражен. Им мыслящий наследник разрушенья.

Три безобидных желания грозят обернуться такою морокой, что сразу возникает четвертое — в любую минуту отправить собутыльника туда, откуда он не так уж недавно появился. Можно, конечно, вылить полбутылки в раковину и, регулируя напор воды, изобразить дружеский смех с помощью крана. Конечно, можно. Прошлое моих сверстников, настолько оно нетвердое — сравнимо с неумело размятой папиросой. Подул в мундштук, и все вылетело на ветер. А без твердого прошлого какой агент? Неиспачканный человек сам не знает, чего хочет. Шпионаж — это профессия, и он для нее не годится. Под шпионажем следует понимать позитивное пьянство без особого вреда кошельку и здоровью, если и то и другое у вас имеется.

Техническую сторону я совсем не умею, боюсь, придется ограничиться в общих чертах. Тем более меня и близко не было, когда бедняге Джону… Далеко не у каждого отыщется знакомый с таким именем, если за окном 1973 год. Даже если вызвать, куда следует, и под гипнозом (смотреть прямо на графинчик) задать пару вопросов гражданину, а он, как в анекдоте про голого человека с гитарой, будет загублено твердить: «Нет у меня Джона, нет!»

Мне не по плечу писательский реализм тех, кто очень хочет видеть книги со своим именем. «Спускаюсь в фиш-энтенглмэнт под Манхаттеном. Вентили с вот таким диаметром! У нас на фабрике в Тухачевском такие же стояли (при этой мысли воспламеняется хуй) — от америкосов. Туго вертятся. До сих пор мозоль. Горжусь — два мозоля. Один от многописания, другой — фабричный. Оба трудовые. Рыбный зал. На прямоугольниках из пиг-айрона (он более тугоплавок, не зря я литейщик со стажем) вот такие рыбины. Разламываешь рыбину — мясо дымится. На диво крепкий скелет — скелет хищника. К нему бы мой мышечный корсет. Мясо рыбины пахнет как элитный грасс, обморочно. Я не чужой человек в царстве балета…»

— Неудивительно.

«… мне знаком ряд балетных танцоров и балетных критиков…»

— Неудивительно, Хурдалей Бруклеевич, Вы и дирижировали как пизда.

* * *

У Глафиры был знакомый по имени Джон. Есть, согласитесь, сложные темы, их чорта с два напоешь, несмотря на полнейшую узнаваемость. С другой стороны, некоторые дауны, говорят, знают наизусть до сорока опер. Или, например, мулла. Лично мне не у кого спросить, воет ли он всегда одно и то же, или каждый раз по-разному.

Выявить у призрака знакомые черты — все равно что правильно спеть трудную мелодию. Испорченная вещь держится в воздухе долго, не желая умолкать. Неточно составленный демон принимает оскорбительный вид. От того и другого хочется выбежать, хлопнув дверью.

Рыжее лето, рыжая форма рядовых солдат, желтизна квасных бочек. Остроугольные башенки вокзала. Романтически застыли цистерны с вымазанными люками. Глафира и Джон в немодных шведочках пьют сухое из одинаковых стаканов: «Можем потом зайти к Гарику, хай молодой тоже послушает». Оба выглядят старше своих восемнадцати лет благодаря обычной одежде и коротким прическам. Передавая мне какое-нибудь малюточное мнение насчет музыки, Глафира иногда добавляет: «Это — от покойного Джона», или «Джон сказал «клево». Мимо неподвижных цистерн движутся пустые платформы другого состава. Глафира берет со столика коробку с катушкой внутри и, шутя, делает вид, что суёт ее за пояс штанов. Придется нести в руке. Джон, тряхнув рыжей чёлкой, достает из заднего кармана смятую пачку сигарет «Новость». Джинсы Miltons, этикетка со слоником.

Они не предупредили, что придут. Действительно, как будто с поезда. Только что приехали с гастролей по области. На самом деле, от Джона до меня метров триста. Он ни на чем не играет. В обществе рыжего зомби музыкальный Глафира больше смахивает на инженера в командировке. Официально он ремонтирует электробритвы. Это мне Лёва Шульц накапал.

В сумерках идет Глафира с бас-гитарой в чехле. А мы с Нападающим стоим и курим на углу между стадионом и тюрьмой. Поздоровались. Нападающему Глафира понравился. Сразу видно, музыкант и с юмором. Мы собираемся съездить в ДК Абразивного завода прослушать все три отделения на танцах, где играет этот бэнд.

Дом Джона стоит все там же, почти такой же на вид. Четыре этажа, в духе Нападающего. Полуподвальный магазинчик «Продукты», покупал там сигареты. Самое интересное и загадочное происходило этажом выше. По вечерам, в кухонном окне, практически в одной и той же позе. Само собой, это была не чувиха (причем тут это), но мы с Навозом часто любовались. Это был профиль джентльмена с усиками. Волосы распрямлены бриолином и зачесаны назад. Подавшись вперед, он что-то делал обеими руками. Навоз утверждал, что с такой внешностью он непременно должен кого-нибудь «рэзать» или «душiть». Внизу, ниже подоконника, стоит табурет, на нем таз (Навоз говорил «мисочка»), туда-то и вытекает кровь из перерезанного горла. Скорее всего, тот мужчина в кухонном окне не подозревал, что похож на итальянского психопата. «Крови! Крови!» — орут такие во французских комедиях. А внизу, где батарея, перекупщик Пиня Вайс рвал английского еврея… Этот с усиками, в майке, конечно никакой не «пиня», скорее — типичный сектант-мусульманин с Кавказа.

— Знаешь, отец, — говорю я Навозу. — По-моему, этот человек за стеклом никого не «рэжет».

— А шо-ж он тогда делает? А, отец?

— По-моему, он что-то «жярит».

— Ага! Шо он, по-твоему, может «жярить»? Только «пэчень» своей очередной «жертви»!

* * *

Перепрыгивая через потоки дождевой воды, текущие по Красногвардейской вниз, к Слободке, ко мне подбегает Короленко:

— Надо?

— Естественно. Только зачем ты его так согнул?

— То до меня так слаживали. Держи. Подарок.

— Точно?

Короленко ничего не ответил и прыжками удалился в сторону дома, где появлялся Адольф. Я ступил в подъезд, и развернул подарок. С одной стороны голая чувиха в воде с кувшинками. Ради нее и сберегал кто-то. А на обороте — Мэнсон. Волосы вьются на ветру, в кармане рубахи — очиненные карандаши. Текст — по-французски. Три лысых черепа, свастика на лбах. Девушки, девушки милые, каких только я не видал. Поговаривают, будто Шукшина убили за то, что он исказил образ Губошлепа. Вдруг оттуда вылезло что-то непонятное… Как одна-две вещи Высоцкого среди сплошной иностранщины. Я повесил Мэнсона над письменным столом. Заходит Глафира. Присмотрелся и спрашивает: «А это на хуя?» — «А ты хоть знаешь, кто это?» — «Знаю. Рецидивист, который организовал банду из девок и пел под гитару пошляцкие песни».

Глафира отступил подальше, чтобы иметь возможность жестикулировать. «А за это, — он ткнул пальцем в уродов со свастиками, — могут и…» Он изобразил пальцами решетку перед глазом. Диез, означает на полтона выше. Вдруг оттуда вылезло… Трудно привлечь внимание к тому, как то, что вылезло, возвращается в прежнее место. Коротко бросают: «заправься» и отворачиваются. Технически изобразить, как Рыжий Джон свалился в цистерну — для меня совсем невыполнимая задача.

Знойный ветер треплет запоздало-длинные волосы Мэнсона в калифорнийской пустыне. Знойный ветер шумит пыльной листвою тополей по обе стороны широкой, уходящей в бесконечность улицы Гоголя… В детстве он, говорят, ушел раз в степь искать «конец света», и его нашли и привезли домой только случайно. Кто в детстве уходит искать «конец света», тот уж никогда не сумеет найти дорогу к благам жизни.

* * *

Наконец-то я понял, почему так призрачно выглядел живой Джон, когда сидел в вонючих носках и слушал «Кактус». Зачем они с Глафирой слонялись без цели тем июльским днем, не зная куда себя деть. В том числе и кисляк на вокзале, где от цистерн разит, как от сапог. Дело в том, что Джон уже тогда служил в армии, и приехал на побывку! Все, кто вырвался оттуда на время, держатся скованно, словно понимают, что их исчезновение из «вооруженных сил» навсегда чревато недопустимыми сбоями бессмысленной, но тревожной жизни, которая ждет их после демобилизации. Возможно, Глафира с помощью магии мечтал получить фендер-джазбас или красотку в стиле Анжелики, а вместо этого с того света явился рыжий Джон, друг уходящей юности. Вдруг оттуда вылезло что-то непонятное… И его надо чем-то развлекать.

Примечательно, что среди певиц не было таких, чтобы нравились внешне. Джоплин — урод, в «Шокинг Блу» что-то неотстиранно-отталкивающее, а Грейс Слик — просто на хуй никому не нужна. В упор не видят. И это был правильный подход, без привилегий, кстати. Сузи была более понятна, но сильно орала. Когда не желают замечать кумиров на чужбине, открывается больше приятных свойств у тех, кто рядом.

Глафира усадил Джона в кресло и жестом медиума собственноручно заправил ленту в магнитофон.

Все его замечания относительно группы «Кактус» были точны и справедливы. Многое пригодилось мне в дальнейшем, помогло сохранить верность определенным достижениям, достойно ставить на место любителей садиться не в свои сани: «Твоя епархия — куннилингус и «Dark side of the moon». Правильно? Тогда дыши носом и читай «Мурзилку» как советует классик».

Глафира говорил не скрывая восторга, некоторые места отматывал назад и просил прислушаться. Чорт знает, чем ему, здешнему еврею, так понравился кураж этой детройтовской группы. Неужели он улавливает оттенок нацисткой ликантропии в звучании этой музыки, не чувствует собачий привкус одержимости, о которой не подозревают, что вполне возможно, и сами исполнители?

Джон реагировал вяло, иногда попросту повторяя сказанное Глафирой. От сухого столового клонит в сон, тем более, летом. За те сорок минут, пока играл «Кактус», воздух в комнате успел пропитаться носками Джона настолько, что от меня потом потребовали назвать имя того, кто так навонял. Я назвал (чего проще): Джон. Живет рядом с пивзаводом. Учится-работает? — Понятия не имею. Что слушали? — Cactus ««Restrictions». Второй по счету альбом из четырех. Наряду с Grand Funk «On Time» — самый красноречивый саунд 1970 года. О том, что Джон в ту пору был военнослужащий, я узнал лишь год спустя.

Январь, а за окном по асфальту долбит дождь. Есть новости, но вперед надо разобраться с Глафирой и Джоном. Канонизируют хуй знает кого, а эти чем хуже? К вечеру обостряется тревожное беспокойство за бессмысленную жизнь. До утра ни на минуту не становится совсем тихо или совсем темно. Моторы дорогих машин работают негромко, зато музыка… Раньше так ревело разве что у артистов цирка, да и то — у тех, что помоложе. У перекрестка машины тормозят, и в свете мощных фар клубятся выхлопные газы. Не по-нашему курил — через жопу дым валил! За рулем много женщин. Кто позволяет?! В прекрасные времена, когда даже летними ночами доводилось любоваться темным городом в мертвой тишине, такое стоило пятерик, от силы чирик. Вот тебе лак — болгарский. Остальное — с получки, самостоятельно, ведь не девочка. Многого они для себя добились, как и негры. Ряд иностранных слов здесь пренебрежительно произносят с буквой «а» на конце — «негрá», «битлá», «Рингá» вместо «Ринго». «Купи вставку от Ринги за пятерик» (а там смотреть не на что, пьяные рожи). — «Она же черно-белая». — «Зато Рингу увидишь». Йока, макака, мучача. Очень популярные слова. Первую жену Шульги звали Мучача. А ее подругу Викторию — Йока.

Сидят Азизян и тот, кто мне это рассказывал. Мимо танка на постаменте проходит чувак, длинный такой. Азизян:

— О, Шланга!

— А это кто такой?

— Пидорас.

Классическая фамилия Козолуп тоже заканчивается на «п». Если Азизян слушает классику, причем любую, он всякий раз повторяет одно и то же: «Вано Мурадели. Кантата о Родине». И, понизив голос, прибавляет: «О залупе».

Дождливый январь. Льет, как из шланга. Интересно, чем Джона доставали оттуда, куда он упал? Вероятно, багор принесли. Погружали шест, тоже возможно. Куда сливали бензин, убедившись, что Джон на месте? Машин было во много-много раз меньше. Машин и негров. Еще говорили «прикинулся шлангом». То есть змеей. В библейском смысле Crawlin’ king snake. Вот такая змея. Нападающий подмешивал в суп отцу препарат випратокс. Прочитал инструкцию и решил, что змеиный яд должен подействовать, как того хочет Нападающий.

В общем, год миновал с того дня, как Глафира водил ко мне Джона слушать редкостный Cactus (эта пластинка действительно встречалась реже других). Лето разворачивалось в духе худшего Хендрикса и «Дорс». Длинное, бестолковое. Без ярко выраженной моды. Новое с Запада еще не дошло. А то, что надоело — жалко выбрасывать, и язык не поворачивается высмеять. После смерти Джими было опубликовано множество недоделанных записей, у которых тут же нашлись недоделанные толкователи со словариком. Слава б-гу, Миша Елда не начинал увлекаться поп-музыкой. Зато Навоз уже где-то репетировал. Ужасно видеть в ресторане при свете дня черные гробы-колонки.

Гремели колесами по мостовой повозки тряпичников, среди них — особо шумный бухарик Сеня. Если он скандалил, это слышал весь квартал. Взрослые дяди в кружевных рубашках выглядели так, словно не хотят служить в мексиканской армии и притворяются сумасшедшими, потому так и вырядились.

Лёва Шульц придумал Глафире новую кличку — Козак Фирóта. Сразу после анекдота про козака Голоту. Определенная часть молодежи переключилась с фотокарточек на фирменные плакаты. Стали спрашивать, а главное — платить и покупать. Брежневский размах отчасти коснулся и робких подростков. Солиднее иметь на стене огромный фотопортрет своего кумира. «Ч/б» напоминает порнографию, которой бредят только взрослые и дети. Правильно, мальчики подросли, стали сами зарабатывать самостоятельно. Детская ванночка становится тесна, но, чтобы выскочить из нее, личинке необходимо нездоровое стремление. Например, «украсить стены плакатами любимых исполнителей». Я каждый день что-нибудь новое продавал, регулярно обменивая мелочь на бумажные деньги, заменявшие мне высокие оценки, каких я давно не получал.

Глафира — Козак Фирота — тоже переключился на «бумагу». Почти все, поразмыслив, находили что-то себе по вкусу. Ничего не брал один Шульц. Но как в песне поется: «Лёва долго собирался, не решался, опасался…». Плюс строгие родители. Потом все-таки клюнул. И на что, главное? Козак Фирота приносит Лёве папочку с вырезками. Лёва видит Иисуса Христа в терновом венце. Крупняк — пот, волосы с кровью. Заплатил пятерик. Выходим мы с Глафирой на Дзержинского, закуриваем, так чтобы соседи не видели меня с сигаретой. Я молчу, жду, когда он сам признается. Проходим мимо завода имени Войкова, там постоянная тень, и Глафира спокойно, вроде и не мне, сообщает: «Шульц думает, это Ян Гиллан. Хуй — это Тэд Нилли». Кадр из фильма. Режиссер Норман Джуисон. В фильме Гиллана нет. Сейчас об этом знают многие, а тогда можно было наёбывать еще и не так.

Про этот завод… Вернее, насчет самого Войкова всплывают какие-то чудовищные подробности. В одном из его цехов началась трудовая биография Навоза (это нормально) и там же с ним прощались, провожая в последний путь. Все там будем. Если бы я думал иначе, не торопился бы увековечить моих знакомых. Войков будто бы отрезал царю Николаю палец с перстнем, когда тот бы уже мертв. Где-то мне вообще читали, что головы членов царской семьи, отделив от туловищ, подвергли консервации и в особых емкостях тайно вывезли в Англию. Кстати, Сермяга тоже туда собирался с Мандой Ивановной, к тёте.

Я свидетель — Глафира сплавил Шульцу под видом Гиллана какого-то Теда Нилли в терновом венце. Интересно, куда Лёва его повесит в таком виде? Если учесть, что пропаганда этих вещей множество раз делала невыносимой жизнь лёвиным и глафириным предкам. Может быть, в Лондон под видом Николая тоже отправили совсем другую голову?

А где-то люди ворочают иконами. «Ангел пустыни», «Святой Лука», а тут мы потрошим журнальчики, звóним советским юношам с дьявольскими предложениями: «Ну? Шо ты надумал? Смотри, а то уйдет…» Нас должны презирать.

Живопись, равно как и классическая музыка, меня с младенчества раздражает. Намёки, намёки! Не вижу, не чувствую. А от тех, кто в этом волокёт, рыгать хочется. Посмертные шедевры Джими Хендрикса можно слушать, если между его гитарными поливами будут вмонтированы куски Северного.

Посещение моего дома Глафирой и Джоном отдает евангельским эпизодом. Неслучайная случайность, из которой потом могут, чорт знает что раздуть. Почему именно ко мне? Разве в округе мало сверстников с аппаратурой? И не покуришь, и не матюкнешься. И еще одна загадочная деталь, из тех, что остаются неразгаданными, потому что никто не хочет признавать, что обращали на нее внимание в прошлом.

Стоунз. Стоунз тоже знал про этот снимок с задней стороны обложки. Собственно группа Cactus — четыре классических чувака переходят улицу. Все четверо сфотографированы со спины. Впереди кирпичный фасад, стеклянная дверь с табличкой «Christian Science reading room». И Стоунз зачем-то утверждал, будто у вокалиста вместо руки протез («протезная рука»). А на фото прекрасно видно, что обе руки молодого человека целы и невредимы. Может быть, у всех этих калек из Библии тоже была левая инвалидность? Почему Стоунз обманывает себя и меня, а Азизян готов повторять эту неправду с закрытыми глазами?

Вот я и спрашиваю Лёву Шульца:

— Куда делся Джон?

— А ты разве знал его?

— Конечно, Вовка приводил его, слушали «Restrictions».

— Не может быть!

— Почему, разве я прокаженный?

И тут Лёва, в свойственной ему манере, сбивчиво и бессвязно (иногда это лучший способ доведения до сведенья) рассказал мне, что Джона послали открывать не то цистерну, не то резервуар с горючим. За день обшивка накалилась, поэтому, когда Джон отвинтил крышку, из отверстия ударили газы, он потерял сознание, свалился внутрь и утонул.

* * *

Сон. Под ногами песок. Пляж на Азовском море. Почему-то в песке нет ракушек. Вода отступила за горизонт. Небо с одной стороны абсолютно узбекское. Бесшумно вращается локатор на песчаном холме. Рядом с агитплощадкой стоит цистерна. К люку ведет лестница, как на трибуну. Перед глазами возникает фигура в ромашково-желтой форме и пыльных сапогах. Я не заметил, когда он прошел мимо меня, этот солдат. Песок мельчает и выравнивается. Местами взвивается в воздух прах от тлеющих бревен. Мало-помалу вырисовывается силуэт и другие предметы — шланг, пустое ведро с инвентарным номером. Чем дальше от меня силуэт солдата, тем подробнее можно его рассмотреть. Из-за глубоких складок он напоминает вяленого бычка, особенно сапоги, чешуйчатые от пыли. Рыжий затылок. Это Джон. Вот он сжимает руками лестничные перила и плывет к задраенному люку резервуара. Я знаю, что должно произойти, и отвожу глаза. Передо мною вырастает шарообразный резервуар с крепко приваренными скобами, чтобы взбираться наверх. Моя голова поворачивается на шее в унисон со скрипом металла. Это Джон откидывает крышку цистерны. Резко обмякнув, он плавно делает нырок туда, откуда хлынули ядовитые пары. Все так, как рассказывал Шульц. Несколько секунд из отверстия выглядывали ноги в сапогах. Они шевелились, как рожки улитки. Потому пропали и они. Еще один «Садко в воду бултых». Я проснулся от собственного хохота. Покамест чистил зубы, вспомнил, как ловко сумел выйти из положения один клоун (он действительно поступил в цирковое), исполняя «Садко» по просьбе трех чувих из института. Дело был на лавочке, во дворе Ебанутого Блохи, помешанного на своих яблонях. Едва дошло до места, где «мелькнула срака с яйцами», находчивый клоун подмигнул, и без запинки переиначил «сраку с яйцами» на «пятку с пальцами». Скорее всего, он так поступает не в первый раз. И океан затих.

Лёва Шульц не умеет передавать подробности. Но такие вещи лучше узнавать от него, чем от тех, кого непосредственно коснулось это горе. Говорят, недавно погиб один придирчивый инженер. Спрашивает: почему столько паутины? Протянул руку — а там 220. И океан затих.

В уборной разит — человек покакал. Прошипел баллончик — покакал культурный человек. Может быть, там, в цистерне, Джона тоже поджидал некто с пульверизатором? А рано утром, верь не верь, я встал от слабости, шатаясь, и вышел в дверь. Я вышел в дверь. А за дверью летний двор. 1974 год, никаких аэрозолей. Если кто умрет — хоронят всем двором.

Копченый от загара Короленко выебывался с велосипедом, кружа по футбольному полю, он то и дело пытался поставить свою костлявую лайбу на дыбы, с понтом, это не велик, а мотоцикл. Все еще отзывается на детскую кличку Бэла, но тайно ходит смотреть «Романс о влюбленных», жилистый дистрофик. Фильм длинный, с песнями Кастрата. Кто-то разрешает в верхах. А Кастрат воет невыносимо. Пиздят: «под Запад». Но на Западе никто так противно не воет. Там разные направления, это так, но каждый исполнитель на должном уровне. Уродов не терпят. В этих «Влюбленных», говорят, полфильма наш актеришка шпарит на мотоцикле, и все базарят стихами. Мне почти всегда смотреть противно советские фильмы. Все — подделка, все несимпатично. А главное — чванство, мол, нас никто не разоблачит. Одним словом, второй сорт, бессмысленный, наглый и пугливый. Особенно про молодежь. Педерастически выверенные фразы, типа «старик, не комплексуй» вместо мата.

В Короленко проснулась нежность. Стрижка за рубль с лишним. И жестокость. Он с непонятной самому себе злобой передразнивает русскую девочку, что прилетела в гости к кому-то из подъезда, где высокая труба: «Мы из Грозного». Косица, веснушки. Одета чрезвычайно бедно. У этого ребенка лицо праведника. Такие глаза потом смотрят с тобою вместе на дальнейшую жизнь; чем безобразнее и гаже она делается, тем пронзительнее из взгляд. Безобразнее и гаже она не для всех, разумеется. К сожалению, подобный слепой садизм без наказания и порицания делается заразителен. Ее, вероятно, уже выставили за порог, погуляй перед завтраком, но она боится покидать подъезд, потому что во дворе куражится Короленко. И тоже ничего не хочет, собака, у меня покупать!

Голос Кастрата, что характерно, не оставил равнодушным даже Вадюшу. Растленный толстячок пробует петь «только ты и я, да только я и ты». Два бутерброда с кабачковой икрой тотчас вызвали у меня отрыжку. Я слишком рано позавтракал. Толя Магомаев, сотрудник КГБ, провожал, это от меня не ускользнуло, Вадюшино семейство, вырядившееся по случаю Первомая, пристальным взглядом. А потом улыбнулся. Сардонически. Видать, глубоко копает мой вечно пьяный сосед.

Лёва Шульц начал покуривать под воздействием Вадюши. Сигареты выбрал, прямо скажем, не самые подходящие. Из тех, что годами стоят в окнах киосков. Сделано на Кубе. Kim. В отличие от термоядерных «Партагаса» и «Лигероса», эта дрянь вдобавок ко всему еще и слабая. Стоят, как «Орбита» — 30 копеек. Не вздумай брать. Никто такого и не скажет, потому что все знают. Внутри, вместо табака, чешуйки какие-то, заварочка. Пресловутый матэ, ненавистный мне, потому что его попивают кубинские лидеры — Фидель и Че. Подозреваю, Лёва скоро бросит. Стипендия.

Вадюша тоже пробует переключиться на «бумагу». Пиздует под вечер, как будто с пляжа, морда красная: «Слышь, Фриц, дело есть». Заходим в подъезд Флиппера. Достает черный пакет. Я подумал, опять порнография. Нет. Пачка самопальных фоток. Группы ископаемые, полузабытые. Вадюша сумел правильно назвать лишь одну: «The Who? — «Кто?», знаешь такую?» Отпечатано с совсем старых негативов. Кому это надо? Лежали у кого-то с ’68 года. Когда взрослые говорили с укоризной: зарастешь и будешь ходить как отой битла. Возможно, хозяина посадили, или все это ему разонравилось за годы службы в армии. Мне почему-то представилась мумия в частном секторе. Точнее, живой мертвец, и Вадюша, сопящий над негативами. Хранит же кто-то. Надеется подзаработать.

— Нет, Вадюша. Неактуально.

— Понял, Фриц. Вопросов нет.

Скажи, Вадюша, а ты случайно не в курсе, при каких обстоятельствах погиб Джон? Этого я не спросил. Да он бы мне и не ответил. Сын левого инвалида войны. Магомаев весьма скептически осматривает награды человека с одной ногой на ортопедической платформе. Кажется, так бы и посадил на жопу ловкой подножкой. «Меня, ветерана!!!» Где ж ты их столько напиздил, Сержант Пеппер? Тайн и загадок почти совсем не осталось ни в городе, ни на планете. Помните монстра из кухонного окна? Навоз выяснил, что это всего лишь сапожник. В будке, правда, портрет Сталина, но какая это экзотика? Сане очень хотелось иметь педаль-квакушку в форме протеза. Черную, в знак скорби о Джими Хендриксе.

Короленко разогнал велосипед и, прошмыгнув между домов, выкатил на проспект. Вскоре от подъезда отделилась девочка из Грозного. Не глядя по сторонам, она направилась туда, где солнце. В руке ребенка была нищенского вида скакалочка, но она не решалась ею воспользоваться, опасаясь возвращения своего мучителя.

Шульц доверяет кубинскому импорту. А покойный Джон курил «Новость». У каждого суррогата есть свои любители. Кто-то расхваливает югославские «Самуил», а кто-то блоками гребет «Адмирал», гадость из Румынии. Эти странные люди подчеркнуто игнорируют оригиналы, но благоговеют перед заменителями. И дело тут, по-моему, не в одной дешевизне последних. Возьмем, к примеру, дешевенькие пластинки с перепевами. Те, что с пометкой «звучит как «Криденс», или «дань уважения «Роллинг Стоунз». Для чего их там выпускают, уму непостижимо. Но тот, кто приносит такое домой, с советской балки, что он рассчитывает услышать? Ведь Sladeне подделаешь. Остается сидеть и думать, кому это сплавить дальше, кого обмануть после себя. Достойный выход для уже наёбанного.

Многим нравятся эрзацпродукты. Я видел, как поедают кукурузный мёд, портят зубы, обтачивая зубами то, что не берут в рот даже тараканы — кофе в брикетах и такой же кисель. Взрослые жуют детский гематоген. Что там «звучат как «Криденс», если миллионы молодых людей слушают исключительно советскую эстраду. Ну, если не миллионы, то достаточно и тех, кого я вижу вокруг. Подписался на чешский Melodia — дешевый журнал, но раз в месяц полистать можно. Рядом с новостями про Лу Рида сообщение: «Пять миллионов дисков продано в СССР». И с каждого воет Пьеха с чудовищными пломбами в зубах. Выходит, меня окружают не совсем нормальные, точнее, совершенно ненормальные люди, которым не жаль жизни, потраченной на дегустатцию мертвечины. Ни своей, ни чужой.

Глафира, при его очевидной скованности и предрассудках, обладает чутьем, понимает и любит то, что никому не надо, умеет убедить другого, не без пользы для себя. Но какие это деньги? Разве обладать такими качествами плохо? Хотелось бы посмотреть, что бы из него вышло на Западе? Вдруг оттуда вылезло что-то… Дело в том, что мы кое о чем договорились заранее. В смысле любителей эрзаца и дешевки. Поэтому я и стою на крыльце своего подъезда, задумчиво покручивая успевшие отрасти за три месяца волосы на затылке.

Глафира сидел дома, он был предупрежден, что я веду к нему клиента. На улице месяц май, утро ветреное и солнечное. Путь лежит мимо треста ресторанов и кафе. Это двухэтажный особнячок с выпуклым балкончиком с узорчатой оградой. Дальше школа, где учитель истории мог сказать ученику, если тот занимался на уроке посторонними вещами: «Ты что, мой пультрет рисуешь?» Вот бы за ним понаблюдать. Такие люди меня всегда интересуют. Если человек умеет родить диковинное, некрасивое слово, и главное, вовремя его произнести, этот человек сильнее тех авторов, у кого выходит книга за книгой. Это как украшения на теле, если нарисовано, тогда хочется их рассматривать — отвлекает. А у живого человека так, бородавки какие-то, блёсны.

Юношу, идущего со мной в гости к Глафире, интересовали как раз «пультреты» самых общеизвестных ансамблей. Обувь на нем была по сезону, импортная и чистая. Не из тех, что пугает с полок в магазине. Такие коры надо еще достать. И выбрать. Дело к середине 70-х, и клеить скотчем к стене левые фотки вместо фирменных плакатов уже считается несолидно. По крайней мере, я внушаю эту мысль всем, кого можно убедить.

«Ты думаешь, это баба? — Глафира говорил полушепотом, словно перед нами лежат чертежи, а мы оба сотрудники закрытого КБ. — Я сам думал, что баба. А это чувак!»

Подоконник в подъезде, за пыльным стеклом черно извиваются ветви акаций. Два фраера — на одном штаны из бархата, другой — в леопардовых. Плюс, раскинув руки с выбритыми подмышками, вопиющий содомит в позе фигуриста. И комбинезон такой же, впереди на молнии. Tiger B. Smith. Они висят в моей комнате уже полгода, и никто не возмущается. «Мы знакомы целый год и две недели, ты ни разу не сказала мне: люблю» — поет югослав Джордже Марьянович. Восемь минут под инкубом — пьеса группы Tiger B. Smith так и называется From Hell. Оттуда. Зловещий фрагмент чего-то незваного. Такое на каждом углу не послушаешь. Воображение рисует звездолет-крематорий — заводскую трубу, набитую черным дымом, и герметические отсеки, где спрессованное, покорно дышит живое топливо этой адской машины. Освоение космоса служит силам зла.

Как должно выглядеть место, откуда взлетал этот чудовищный снаряд? From Hell. Лёва Шульц что-то бормочет про другую картинку, на которой «трое дяденек», он понижает голос, чтобы самому себя не слышать: «в жопу стояка». Но это не Tiger B. Smith, а фото из коллекции Вадюшиного папы. Дьявольская альтернатива — нехуй шептать и стесняться. Делайте музыку громче и выполняйте, что давно задумали, без стеснения. Пока силы зла собираются с силами, чтобы организовать новую катастрофу…

Кроме учителя истории меня интересует еще один старик. Он живет в Глафирином дворе. Ходит в грязновато-сером плаще, из-под которого видны короткие светлые брюки. Говорят, во Львове он был артистом оперетты. Но те, кто говорят, сами с ним ни разу лично не разговаривали, только слышали, как он напевает какие-то странные фрагменты, озираясь на стены двора-колодца и черноту голых ветвей, воздетых к нему в ожидании корабля-крематория, которому рано или поздно придется подзаправиться, верно?

Глафира открыл дверь с улыбкой. За эти два года он повзрослел еще больше. Что-то среднее между Галичем и Омар Шарифом. Зеркало висит на прежнем месте, под ним стиральная машина. Зеркало с надписью: «Аркадию от семьи Гланц». Ф-но раскрыто почти всегда. Но сегодня крышка опущена. Шульц глумится — инструмент прокатный, своего Козак Фирота не имеет. Пару раз Глафира играл и пел при мне Maybe I’m a Leo. По-моему, очень близко к оригиналу.

Скинув туфли, мы проходим в комнату. У широкого окна стоят «Юпитер» и «Днепр-11». Это орудия Глафириной наебаловки. Он частенько (последнее время практически всегда) переписывает с пленки на пленку, а говорит, что с пластов. Человек внимательный может расслышать щелчок в том месте, где Глафире приходится переворачивать катушку. Думаю, не стоит подробно описывать все эти, в общем-то, безобидные хитрости. Уловки, сходящие с рук, если к ним привыкнуть, перестают влиять на человеческую натуру отрицательно, куда бы вы ни ходили — в бассейн, синагогу, или вовсе никуда.

Прокатное ф-но занимало часть стены: от окна — к тумбочке с телефоном. Рядом с тумбочкой стоял диван, по нему предусмотрительно были разложены материалы, от которых Глафира рано или поздно надеется избавиться. Отдельно в папке с бантиком листы журналов, информации минимум, в основном картинки. Глафира всё потрошит и кромсает без стеснения. Это обличает его наивную, незрелую мелочность. Вася Картавый, тоже жадный человек, однако Popfoto продает целиком, не мелочится. Потому что год рождения Васи 1951-й, а Глафиры — 1955-й. Оба сравнительно молодые люди, но какая огромная разница. У Василия совсем другие тревоги, совсем иные химеры подмигивают ему из-за колонок, пока в динамиках тихонько цыкает то, что пишется на фирменный маг.

Глафира вполне уловил, чем следует козырять. Вкратце я успел объяснить по телефону, что собой представляет паренек, которого я приведу. Разговор происходил на фоне скандала, в трубке слышалось, как возмущается Глафирин отец. Между прочим, в прошлом, сразу послед войны это был дамский портной номер один, по мнению моей бабушки.

«Вова, никаких драконов, элис куперов со сверлом в жопе и этого, пассивного… Бови. Стиль — строго индейский, зеленояровскеий. Вова, это — рог. Но рог башлевитый. По его идее экзотика — это «Земля Санникова». Ему нужны усы, очки, кучеряшки и пряжки. Он не созрел для глэмрока. Здесь нужны индейские патлы Винетуи «Гранд Фанк». Не пугай его, мальчик отстает лет на пять».

И действительно, несовременность способна искажать вкусы и представления до психоделических пределов. Недаром «белочка» посещает намеченную жертву, когда та трезва. Эти «отстающие» действуют разлагающе и на тех, кто старается шагать в ногу со временем. Купер ввинчивает себе даже не сверло, а какую-то извилистую сосульку. Но я бы не стал оставлять себе именно этот «пультрет». У этого артиста огромная голова молдавской матери-одиночки. Она меня раздражает.

Глафира не то чтобы жаловался Шульцу, скорее недоумевает, что заставляет меня принимать участие в этих мелких гешефтах. «Гарик вполне может работать самостоятельно» и т. д. Как мне было ему объяснить, что любопытство выше денег? Люди готовы платить за порнографию, а я готов жертвовать прибылью ради людей. Мне нравится рассматривать только дозволенные вещи. Как только это запретят специальным законом, я тут же переключаюсь на что-нибудь другое.

Пока нас не было, Глафира прислонил к спинке дивана огромные фотопортреты Slade и Steppenwolf. Это были самодельные снимки, увеличенные до состояния крупнозернистости в каком-то, должно быть, припадке. «Слейд», естественно, с пальцами, а «Степпенвулф» — с черепами.

В папку паренек даже заглядывать не стал. Он сразу впился глазами из-под челки в бутафорские черепа, приставленные к закатному горизонту симметрично, как вазы в серванте у предков. Мне было видно, как дрожат его пушистые ресницы. Он качнул плечами, вполне юношескими, они подчеркивали узость его талии, стянутой офицерским ремнем. Плавает. А я не умею. При нашей действительности где он может увидеть такие черепа? На столбах «не влезай — убьет» и фуражках эсэсовцев. Явное не то. Размеры не те. Я начал краснеть оттого, что меня возбуждают совсем другие вещи. И плечи, и талия, и ресницы этого интернатовца не имеют к ним никакого отношения.

Время шло. Ради драматизма Глафира выключил музыку. Что-то играло, когда мы вошли. «Будет брать?» — беззвучно спрашивал хищный загривок. «Должен взять», — подсказывало мое ничем не объяснимое присутствие при этой глупейшей сделке. За окнами шумели листвой деревья, шум усиливался. Неожиданно налетел ветер, и сквозняком распахнуло дверь в последнюю комнату не очень просторной квартиры. Туда меня ни разу не приглашали. Я успел увидеть Глафирину гордость — огромный фотопортрет Deep Purple. Заросшие, немодные на вид. Кто-то из них как всегда был в шляпе.

— А это фир… они фирменные? — тихо спросил молодой человек.

И тут Глафира пошел на риск ради хохмы:

— Да… делает… одна фирма, — вымолвил он, не спеша, оставляя возможность обратить все в шутку, и подмигнул мне в конце фразы, почти как Сичкин.

Однако клиенту было уже все равно, чье это производство.

«Берёт» — шумела окрепшая листва, шевелимая теми же ветрами, что занесли когда-то враждебные природе здешних мест, формы жизни — мою и Глафирину.

Появилась «Правда» (неужели выписывают?). Двусмысленные заголовки газетных статей благоразумно прикрыли собой пористые лики западных идолов. Больше от пыли, чем от изумленных глаз тех прохожих, кому понятнее «Три богатыря» или Есенин с трубочкой во рту, похожий на безусого Сталина.

Молодой человек расплатился, кажется, он вынул деньги из записной книжки, и мы оставили квартиру одного из лучших в этом городе бас-гитаристов.

Особенно хорошо Глафире удаются простые ответы на бестолковые заявления со знаком вопроса. Сам слышал пару раз. «Вовик, а кто самая старая группа в мире, «Роллинг Стоунз»? — «Да, самая старая… и самая хуевая группа в мире «Роллинг Стоунз». Глафира мотает ленту, что-то ищет, хочет мне показать. Нажимает «воспр.», хуяк — а там «Йес-тэ-дэй». Резко мотает дальше, перехватив удивленный взгляд Зайцева: «Надоели Битлы. Возразить-то нечего, кроме пошленьких штампов, про «гениальных мелодистов».

Или вот еще: «Коган обосрал Джонни Винтера». — «Высокий ценитель?» — тут же переспросил Графира со скупой иронией. Ничего лишнего. Приятно вспомнить, если есть что. Как сказал бы Сермяга: тут такое выплывает временами, блядь-нахуй-блядь. Савчук, пьяненький барабанщик рассматривает у окна обложку The Who. Осмотрел спереди, потом — сзади. Подносит ближе к глазам: «Бухают?» Глафира: «Бухают. А потом идут… в степь… сцать».

Папа Когана не хотел, чтобы его сын записывал у Глафиры музыку за бабки. В конце концов между ними произошел неприятный телефонный разговор. «И шо ты ему сказал?» — «Сказал, на улице встречу — голову оторву, папа… сука». Сермяга был в восторге от этих интригующих пауз в Глафириных высказываниях. И действительно, в этих, казалось бы, не предназначенных широкой огласке образцах местечкового юмора было что-то, чему суждено пережить куда более весомые символы и приметы той эпохи. «Папа… сука». Это — токарю девятого разряда, чей огромный фотопортрет висит на доске почета, так что видно даже из трамвая…

Но мой любимый эпизод относится к тому дню, когда Глафира привел ко мне покойного Джона. С улицы вдруг начали раздаваться, делаясь все быстрее, раскаты мотоциклетного стрекота. Прожужжав под окнами, машина унеслась куда-то в сторону Азизяна. Глафира высунулся из окна, поглядел ей вслед, обернулся и невозмутимо сообщил: «Джими поехал».

Как это бывает, с вещами, которые носишь в себе, и не знаешь, кому их рассказывать, кому это может быть интересно, память сохранила и ответную реплику Джона. Он без усилий вымолвил фразу, смысл которой сводился к тому, что «все чортики сидят в коробках…»

А этот The Who, как «Севастопольский вальс», по-моему, тоже должны «помнить все моряки». Такое запоминается с первого взгляда — в отличие от туристических маршрутов с дрянной тушенкой и запахами тайги. Сверху как будто бы закат, по кромке карьера. В сыпучую почву врыта бетонная плита. На ней три мокрых пятна. The Whoзастегивают штаны, и написано «кто следующий» — по-английски, но без вопросительного знака. Музыка очень хорошая, несмотря на зловещий оттенок. Сколько ни слушаешь, каждый раз открывается что-то новое из того, на что не обратил внимания в прошлый раз, а они успели этот фрагмент вовремя придумать и вставить, закрепить в нужном месте. Плюс его еще надо было сыграть. Изобразить голосом.

Мне не хотелось бы здесь описывать, тем более я все равно не знаю, как в точности это делается. Короче, что для этого надо? Бумагу наклеивают изображением к стеклу, по-моему. Только и у Глафиры, при всем его немногословном цинизме, была своя святыня. И ее производством тоже занималась «одна фирма», точнее Василий Остапенко, офицер запаса по кличке Картавый, как позднее выяснилось. Стоунз заложил. Стоунз прекрасно передразнивает любой дефект речи, в том числе и Васин: «Стагхик…»

Святыня представляла собой голову Поля Маккартни с поджатыми губами и мерзким подбородком на фоне цвета кровяной колбасы. Я встречал Васю под ручку с бабой в очках, причем вблизи от двух наших вузов. У Маккартни, каким его изобразил Остапенко (сам похожий на Брайена Эпштейна, между прочим), была слащавая, хуже, чем в жизни, рожица древнеримского педераста или учительницы, которую поздравляют с 8 Марта. «Дорогая Эльвира Семенна» и прочее. Но в любом случае, это не бумага, а стекло. Одно из престижных витражных дел, за какие в Киеве дают премии тем, кто занимается этим всю жизнь. Возможно, из этих соображений родители позволили Глафире подвесить стеклянный квадрат над магнитофоном, с чьей помощью он обманывает дюжину простаков. Я тут согласен с Шульцем — это глухие шестьдесят рублей в неделю.

Простаки, случается, прозревают, и тогда от них бывает сложно избавиться. Болван, раскусивший подделку — что может быть неприятнее, особенно, если он успел внушить себе, что ему необходимы подлинники, которых у вас, разумеется, нет и не было. Возможно, в моменты домашних скандалов стеклянный лик грозились разбить. Возможно, Глафира принял эту халтуру от Картавого, просто чтобы не портить с ним отношения. Маккартни слушают ограниченные скряги, если и способные тратить деньги, то совсем на другие вещи. Чтобы было понятнее — речь идет о тех скрягах, кого здесь называют «жлобами». Приятно иногда задуматься, если тебя не опровергают.

В моих рассказах только и делают, что выпивают, слушают, как правило, не ту музыку, пытаются пересказывать старые фильмы, за кем-то подсматривают без азарта и пытаются друг друга обмануть ради малюточной выгоды. Возникает вопрос: когда же эти люди по-настоящему работают, любят, молятся, воспитывают детей? Для кого возведены эти соборы, заводские корпуса, магазины «интим»? Неужели цистерна катится из пункта А в пункт Б только для того, чтобы в нее свалился какой-то «Джон»? А синагога, с которой связаны надежды на духовное возрождение стольких людей, стоит на своем месте, только чтобы мимо неё проскакало прыжками к Дому Водников какое-то неправдоподобное существо? Где те, кого не устраивает придуманный автором глумливый калейдоскоп, спящие красавицы-красавцы, пробудившиеся для полноценной жизни, где они?!

Я откуда знаю?! Спросите в Киеве. Если вам это интересно. Между прочим, одних интересует одно, других — принципиально другое. Я пишу для тех, кого вообще ничего не волнует, кроме того, что давно известно. Иногда, согласитесь, хочется обновить привычные впечатления. Но некоторые вещи обновлению не подлежат.

Секс давно и окончательно перестал быть частью личной жизни, куда интересно было заглянуть и хрюкнуть. Теперь это форма общественной нагрузки. Как спорт или труд. Ни радости, ни здоровья, ни денег. Пошлая производственная тема. Раньше говорили — хули там смотреть, как люди работают? Мечта тех, кто рвется в город из бесперспективных сел. На погибель себе и городу. Есть Кишинев (для кого-то он столица), но есть еще и Бухарест. Это тоже надо понимать.

Ближе к осени Глафира смотался в красноярскую филармонию, на заработки, и чтоб подальше от военкомата. Правильно. Человек, начинающий жизнь с того, что жертвует два года молодости усатым мерзавцам в карнавальных мундирах — это законченный мазохист, разлагающий своим поведением всех остальных ребят. Мало того, что здесь защищать нечего и некого, сюда еще и нападать некому и незачем, Глафира временно покинул наш город, а честный Шульц… Труженику Шульцу оставалось по этому поводу только невнятно хохмить.

Особой распродажи по случаю Глафириного отъезда тоже не состоялось, кстати. Но мне он кое-что оставил, успел забежать. В минуты особого равнодушия к современности, я много раз с тоской вспоминал эту папочку с листами, какое-то интервью со «Слейд», которое так и не успел прочитать. Позарился на пятерик, не на чирик даже. Я люблю внимательно изучать несильно содержательные тексты. Вдруг оттуда вылезет… что-то. Чего раньше не замечал. А оно, незамеченное, за тобою следило. Утерянные картинки — это как чувиха, которой нет рядом, чтобы укусить за плечо. Остается только щелкать зубами пустой воздух.

Глафира вернулся с гастролей и сразу напомнил про должок. Полушутя — но дал понять, что не забыл. Мы легко договорились. Теперь я ему записывал музыку, которой он, честно признаться, не знал. Гастролируя по Северу, он успел отрастить приличные волосы. Но любимый его «Гранд Фанк» успел превратитьсяв тягостную самопародию, с трудом воспринимаемую даже самыми твердолобыми поклонниками. Как только в группе появился клавишник-кретин, она зазвучала иначе. И это, не считая первых седых волос, тоже напоминало, что жизнь не стоит на месте ни в США, ни в СССР, но и меняется она далеко не всегда в лучшую сторону. Папа… сука. Молодость отходит в прошлое, и с нею пятятся туда, где видно лишь то, о чем еще помнишь, и клиенты, и кумиры…

После Севера они сразу же сели в «Интур», на первый этаж. Я приходил послушать, как они лабают. За столик не садился. Большие двери из цельного стекла были распахнуты. Глафира отдал свою бас-гитару гитаристу и устроился за ф-но. Вблизи эстрады было пусто, солнце еще не скрылось за остров, слишком рано для танцев. Еще не зажглись фонари на площади, где круглый год дует, расшатывая плафоны, ветер с Днепра. Музыканты с приятной небрежностью, будто вспоминают на ходу, играли довольно длинное попурри из мелодий несложных, но близких по духу эпохе 20-х годов. Конечно, туда вошел и «Чарльстон царя Ирода»…

За столиком у окна я заметил Нэнси Войну Миров. Из-за огромных пробковых платформ она совсем превратилась в ходячее растение. Длинные ноги торчали из-под стола. Ее окружали кавалеры не первого сорта, из тех молодых людей, что подражают не то мушкетерам, не то грузинам. По-моему, среди них был продавец из универмага.

В перерыве между первым и вторым отделением мы с Глафирой выкурили по фирменной сигарете и обсудили упадок творчества «Гранд Фанк». Глафира, скрестив руки на груди, изобразил покойника. На обложке последнего диска Grand Funk лежат в гробах. Мне показалось, что его все это уже не волнует, все это, в известном смысле, — пройденный этап. Кто-то за океаном лег в арендованный гроб и сфотографировался. Что ж, это его личное дело. А здесь «Интурист», а не похоронное бюро. Глафира приладил волосы и пошел к своим на сцене. Ему преградила путь Нэнси. На платформах ее ступни выглядели еще крупнее. От «прекрасных ореховых волос» струился дымок. Кавалеры скованно, без одобрения, следили, как Нэнси Нехилая Нога пристает к музыканту. Надо же, подцепить целую команду переодетых матросов, чей корабль носит фамилию украинского писателя-идиота…

У Лёвы Шульца батя — инвалид войны — жалуется, ему вечно норовят всучить подписку на собрание сочинений какого-нибудь презренного «пысьмэнныка», а настоящий дефицит зажимают. Сочетание «Шульца батя» не избегло ушей Стоунза, и он тут же стал напевать: «А Шульца батя — ходит без ноги. Он без ноги, он без ноги. Хэй, эврибади…» Про Глафиру Стоунз сказал: «Чего ж не знаю? Знаю. Только кликуха у него была не Глафира, а Басист». Дальше из Стоунза попёр сплошной антисемитизм, утеха всех, кто оправдывает свое пьянство работой на заводе.

Картина называлась «Лесные дали», куда-то она исчезла после смерти более старых членов моей семьи. Висела она под углом, на тесемке (как зеркало «от семьи Гланц»), в большой комнате, где стоял телевизор. Под нею располагался диван, коричневый, шершавый. Глафира скрипнул пружиной, выпустил дым и говорит:

— Ты хорошо знаешь чувиху, которая постоянно вышивает в кабаке?

— Более-менее. По крайней мере, очень давно. Помнишь, мы с ней и еще одной больной заносили тебе ленту, году в 73-м?

— Да? Точно! И шо она собой представляет?

Пока я соображал, что бы ему ответить, не бросая тень на старейшую из моих приятельниц, пускай одиозную и стопроцентно платоническую, Глафира сам меня выручил:

— Хорёк?

Вопрос прозвучал утвердительно. Вероятно, это тоже черта хорошего басиста — быстро и коротко заполнять паузы, чтобы самый вялый разговор начинал звучать эффектно и живо. Грустный осадок остается от общения с находчивыми словесно людьми. Они будто знают точно, сколько им осталось до большого-большого перерыва. А там уж подтянутся новые, незнакомые… Сам не знаю почему нечувствительность чередуется только с тревогой? Должно быть промежуточное состояние, где оно? «Хорёк»? Я ничего ему не ответил тогда.

Поведение Нэнси Войны Миров вполне заслуживало такой оценки. Именно «хорёк». Глафира не промахнулся и на этот раз. Ведь не сказал же он «блядво», или «проститутище», такие суровые слова бросают некоторую тень на каждого, кто общается с падшим существом. Даже если и не пользуется услугами падшего существа. Коротко и ясно — «хорёк». Девочка из взрослой песочницы. И без сильных выражений можно определить, кого постоянно тянет в места, где остывают окурки в ледяных и зловонных устах. Кто-то внушил Нэнси, что так надо, указал дорогу в кабак, скорее всего, ей самой это стало казаться престижным — каждый вечер появляться там, где тебя узнают и окликают по имени.

Глафира, пожалуй, не стал бы целовать Grand Funk,даже если бы в гробах лежали настоящие покойники и, допустим, их привезли сюда для прощания. Туда, в Америку, отправили каких-нибудь наших умельцев, это могли бы быть «Песняры», а к нам Grand Funk,который уже ничего не споет и не сыграет. Как доказательство того, что капитализм платит много, но отнимает у человека все, хотя некоторые и сомневаются. Кое-кто из Глафириных коллег наверняка бы кинулся лобызать мертвецов, но Глафира, я запомнил и это, привык выражать свою любовь иначе:

«Слушаю это вещь и усераюсь (пауза). Стелю на пол газету, сажусь — и сру».

Безусловно, в переписывании с ленты на ленту, в потрошении журнальчиков для продажи по частям было что-то детское. Сама немногословная точность его замечаний выдает не умственную отсталость, а скорее некий наивный страх перед будущим, которое рано или поздно займется Глафирой и превратит его совсем в другого человека.

* * *

Прошли те традиционные два-три дня, когда опасаются прозрения обманутой личности, трудных разговоров по телефону, порой с родителями, выхватывающими трубку из рук расколотого ими недоросля. Они прошли как солдаты из бани, вверх по Красногвардейской. Шествие, к которому ты не имеешь никакого отношения, успокаивает нервы. Убедившись, что клиент не собирается возвращать покупку, я начал жалеть, что свел его с Глафирой напрямую. Зачем жертвовать гешефт? Но мне не следовало слишком тесно сближаться с клиентом, я правильно решил не выходить из тени посредничества, потому что мальчик-покупатель учится в инкубаторе, а там работает моя мамаша… Так он что, получается, восьмиклассник?

Какие же все-таки это наивные люди, если уговорить их легче, чем отговорить. Попробуй им объяснить истинную ценность того, за чем они гоняются, тебя же потом и возненавидят! Сколько всего для них понастроено, доступ к самому необходимому почти бесплатный: на, пользуйся, дыши! Никто не гонит ни в церковь, ни в консерваторию. Так почему они готовы платить исключительно за второстепенные вещи? Разгадать бы, в чем тут эффект, что поражает их при виде подделок?

— Тебя же потом и возненавидят, — повторил я вслух с удовольствием.

Сговорчивые сосунки могут быть либо очень полезны, либо очень вредны. Нет ничего противнее юноши, когда он произносит дрожащими губами: «Вы меня наебали. Ты и твой Вовик». Еще прекрасней родители: «Ваш сын наебал нашего мальчика на целые (следует глупейшая цифра)». Зато ваш мальчик совершенно бесплатно на крыше гаража дрочит хуй десятикласснику Чижевскому. Весь двор знает.

Прозревшие болваны — это фашизм. Знаете, что означает СС? Советская сволочь — вот что. Честный человек — враг номер один. По-моему, если готова его фотография, живой человек уже не нужен. Разве что киномехаников я бы оставил. Эти невидимки делают благородное дело. Перенаселенность привычных мест чревата преждевременным разрушением вещей, чем меньше людей — тем тише и благороднее парки и скверы. А в пустом кинозале лично мне дышится свободнее, чем в сосновом бору. Если потрудиться и рассовать лишнее населения по фотоальбомам и могильникам, в общественном транспорте будут ездить одни прекрасные незнакомки.

Вот для чего нужна нейтронная бомба. Я говорю, они не понимают. Один Дядя Каланга соглашается. И то с глазу на глаз. Потому что человек честен и чист, пока не возбудился при виде двух бутафорских черепов. А дальше перед вами дикая баба-нимфоманка (Дядя Каланга мечтает с такой познакомиться), готовая метрами травить канат-макаронину себе в недра, где конец этой веревки смыкает и смыкает ненасытный альпинист: Давай! Еще давай!

Что-то подсказывает мне, что Глафирин инфантилизм с возрастом не пройдет, а напротив, разовьется в подобие религии, способной влиять на принятие достаточно серьезных решений. В прошлом году в Нью-Йорке его сбил грузовик. Как ребенка.

* * *

Шульц заметил, что я стою у окна, поправляю занавеску. С улицы мне:

— Гарик, ты в курсе?

— В курсе чего? — переспрашиваю, хотя уже и догадываюсь. Мне мать успела сообщить, тоже в виде вопроса: «Ты знаешь новость?» — «Про кого?» — «Про Глафиру».

Я приблизительно догадался, в чем дело, и не стал уточнять. Шульц в свойственной ему манере описал мне, все, что можно. Глафира оставил машину на стоянке. Видимо, было прохладно, и он решил вернуться за пиджаком. Потом появляется грузовик.

Пиджак остался лежать в машине, а человек… Шульц снова высказал предположение, что у Вадюши что-то с глазами. Он нас не видит, и потому проходит мимо, не здоровается. Это от водки. Да, но «Лошадей в океане» он видел, слышал и старательно оплакивал: «Вдруг заржали кони, возражая, против тех, кто в море их топил…» А кто, собственно, их топил?

Я спросил Шульца, был ли Глафира последнее время религиозен? Все-таки Нью-Йорк. Хуй его знает, Гарик, не думаю. И шо это может дать? Шо это в конечном итоге гарантирует? Для тех, кто лег и не поднимается, Запад находится в одном месте — в западной части Матвеевского кладбища.

— А Лицо?

— Шо лицо?

— Чем занимается Страшное Лицо?

— Переехал.

— Опять? И кого?

— Переехал на Великий Луг. Виллу строит.

— Шоб было, где свои бумеранги метать.

— Сорок восемь километров от Бердичева на Юг. Да, Лева, наш старый знакомый, тоже одолел свои «23 часа полета[1]», но в конечном итоге приземлился там же, где и многие из тех, кто провел все эти годы безвыездно здесь.

Лошади в океане. Навоз пел. Вадюша горланил, яйцо свисало. «С под халата». А теперь боятся записать обновленную версию — «черная энергетика» отпугивает. Никто не вспоминает про «Лошадей в океане», потому что живых коней, я имею в виду просто коней, осталось больше, чем тех, кто серьезно реагировал на эту песню. «Лошади умеют плавать, но не хорошо, и не далеко…» Попробуй засмейся, или пиздани что-нибудь против!

Вот через такие песенки они и вырабатывали в себе мелочное внимание к собственным ощущениям, учились переживать и сочувствовать самым сомнительным героям. Кажется, это называется вечера встреч выпускников, Шульц? Последнее время эти «лошади в океане» все дружнее исполняют один мотив — «brother, can you spare a dime?» Братишка, нет ли лишнего гривенника? Мало ли что у меня есть, какой я вам «братишка»?

Глафира не относится к числу ростовщиков-романтиков с размахом, тех, что способны разорить не только клиента-одиночку, но, как показало будущее (от которого Глафира попытался спрятаться), и превратить целые области в славянское гетто, наподобие Гарлема, куда гнушается падать секира сатанинского правосудия. Это был мало кем, кроме нас с тобою, Шульц, признанный мастер искусных недомолвок. В недосказанности его метких фраз чувствуется такая приверженность многообразию, Лёва, что мне… мне только остается только увековечить Козака Фироту внесением его имени в список Демонов Интересных Встреч. Умелые намеки — это как алфавит без гласных букв, возможны разные возможности, хотел сказать — варианты. Почему-то я считал, что он в Лос-Анджелосе.

— Не. В Нью-Йорке.

Глафира разговаривал как второстепенные персонажи Чендлера и Хеммита. Ради реплик затерянных, припрятанных в толще детектива, мы перечитываем эти книги по несколько раз. Потом, наконец, запоминает любимые слова наизусть, и все равно бросаемся листать, если книга рядом и, открыв нужную страницу, радостно прошипев: «О! Вот она!», прокусываем любимой строчке артерию, и пьем из фразы кровь: «Dough for what? Peepers don’t give that stuff out to punks for free!» С похожей целью, чтобы вспомнить, случается пить, и пить по два-три дня, хотя это и вредно.

Любимый Глафирой анекдот про цирк и козака Голоту проливает некоторый свет на магические условности, которых придерживался исчезнувший из мира:

— А зараз козак Голота буде ïисти гiмно!

— Нi! Козак Голота не буде ïисти гiмно!

— Чому?

— Тому що там волосся!

Достаточно часто, чтобы мы его уважали, отворачивался с краткой формулой проклятья от неподходящих для него вещей и наш Козак Фирота. Мы можем судить, что покойный имел свои представления о «чистом» и «нечистом». Для Глафиры, равнодушного к религии, существовал определенный кашрут, который он стремился соблюдать. Козак Фирота не будет слушать гiмно, и точка. Даже если згодом цэ гiмно зроблять державным гiмном незалежноï Украïни…

Лёва стал собираться домой и напомнил, что нашему не менее старинному товарищу Клыкадзе в декабре долбанет полтинник. Вот тоже — две судьбы. Клыкадзе — многословный, с надрывом. Бухарик типа «великий теоретик». Подробно — о бабах, о закуске, о Роллингах, чтобы спорить и матюкаться. Давно уже, лет двадцать, по-моему, тихий, трезвый, «ну не джентльмен, так мистер». Морские епископы тащили его на дно Кривой бухты, где бьют источники ликероводочной Преисподней, но он (мне почему-то всегда представляется этот образ), оттолкнулся упругой ногой рыбака от хмурых камней, выскочил на поверхность. Возможно, даже почти сухой. Что дальше? Снял очки, потер переносицу, пригладил рукою волосы. Потом надел очки на место и пошел к новой жизни. Не оглядываясь.

Что думал Глафира (как надо писать по такому поводу?) в последние секунды земного своего бытия? Успел ли он, гематомно (словно для зыбкого объятия) раскинув руки, одолеть, пережить фразу: «В сферу изумленного взора алмазный Нью-Йорк берется», прежде чем выронил его на асфальт безжалостный ангел. Или это слова пережили его?

Здесь любят преувеличивать скорбь. Целуются после сорока, точно в беседке. Сгинул Навоз, и сострадание его несчастью отнимает больше внимания и сил, чем сочувствие успеху денди-земляка. Три поколения холопов слушает одну и ту же группу стариков с английскими паспортами и гастрольным маршрутом через кладбище. Наконец давно позабытые и сброшенные со счетов инвалиды приезжают сюда, как будто так и надо. Дождались. В понимании щеголеватых жителей гетто, инвалиды все еще исполняют «господские», «барские» песни. И не тех, ни других не смущает эта подозрительная близость, не повергает в отчаянье нечистоплотность такого неожиданного родства. В прошлом — шаром покати. Пустое прошлое — дунул в папиросу, и все вылетело. Зато можно заглянуть в дырку и увидеть будущее восторженным изумленным взглядом.

Исчезновение Глафиры не вызовет здесь психоза всенародной потери. Дело вряд ли дойдет до медальонов и календарей. Люди, успевшие осесть и появиться на стенах хмурых домов за время Глафирина отсутствия, славятся своей недоверчивостью. Им важно, чтобы жертвуемый был хороший человек, чтобы его место занял другой классный пацан. Я готов прослушивать их речь, рассудительный говор аборигенов, честно говоря, часами…

Глафира выбрал Нью-Йорк, когда они могли позволить себе разве что «Беловежскую пущу» на железобетонных папертях вокзалов и вузов. Стоят и воют. Глафира поторопился с Нью-Йорком. Нельзя так рано.

Навоз погиб в самый раз. Дядя Каланга мчит сдавать проспиртованную кровь. Тебе-то зачем? Ты разве тоже распевал с ним «Беловежскую пущу»? Жизнь прожить — Навоза задавить. В ответ гробовое молчание.

Далее. Ящерица звонит… Шапорину! И требует, чтобы тот присутствовал на панихиде. Аргумент: «Ты же знал Навоза». Ящерице-то какое дело? Шапорин, говорит, не пошел. Славянская трапеза скорбящих выпускников — явление если не ежедневное, то регулярное. Приятно наблюдать, как превращается в гнилостный белоглазый Гарлем их житуха. Разве что не хватает журавлиной стаи на небе. И земного музея обуви тех, от кого на земле осталась только кличка-ярлык. Вот особые сиротские ботиночки, а вот сапожки-гробики, послеинфарктный мягкий шуз. Подходящее название для шансона — «Сапожки-гробики». Морщинки-лобики, церковки-попики, сапожки-гробики…

Мне не нравится описывать внешность и переживания людей, о ком идет речь. Вернее, у меня это не получается. Сразу хочется спросить, вы что их, мало видели? Недавно, сразу после Нового года, мой приятель Калоев (по отцу осетин) ходил на похороны своего знакомого. Самоубийство. И чтобы не ревел он минут сорок в трубку, докладывая подробности (говорят, у пьяниц память патологическая, у трезвенников — еще крепче, Калоеву пить нельзя), я задал ему лишь один вопрос:

— Ты лик видел?

— Видел лик.

Своим ответом Калоев сберег мне здоровье и деньги. Я сэкономил два стержня, три пачки «Уинстона» и четыре поллитры «Союз-Виктан». Не считая закуски, сельтерской и заляпанных жирными пальцами пластинок. Плюс занавески и одежда, провонялые махоркой. В пяти словах уместилась вся «Смерть Ивана Ильича». Юмор полуосетина — вполне безобидный наркотик.

За всю жизнь я посетил одну единственную выставку картин по доброй воле. Собрался и поехал в Москву, отстоял очередь в Пушкинский музей. Туда привезли картины из Америки. Среди них — «Элвис» работы Энди Уорхола. Он-то мне и нужен. Фото уже видел, но все равно постоял минут двадцать. Четыре одинаковых фигуры с пистолетом… или мне и это надо описывать? В общем, ладно. Похоже, и слава богу. По-моему для живописи главное — это сходство.

Знакомый Калоева выкинулся из окна и, по словам осетина (оба хипповали когда-то, занятие прямо скажем, паскудное), упал прямо в блевотину и дикое количество окурков. Сколько на эту тему уже написано, даже я могу процитировать, например: «поскользнулся на чьей-то блевотине» — это конечно, «Москва-Петушки». Или книжку с такими вот местами мог взять в библиотеке даже первоклассник: «А Дон Рэба наблевал на пол, поскользнулся и упал головою в камин». Эх, писатели-писатели… Взрослые брали у первоклассника Данченко совсем другое место «головою в камин». Сосюру читает каждый второй, хотя сегодня это называется иначе. В общем, ладно…

С точки зрения читателей Сосюры, наши с Глафирой отношения не представляют никакого интереса. С точки зрения советской морали — это был «жидомасонский заговор», тем более ужасный, что смысл его не смог объяснить бы никакой лектор, если бы нашелся медиум, готовый его об этом спросить. С точки зрения обособленной личности, пережившей точечный холокост, с помощью которого удаляется с лица земли все плохо засекреченное диковинное, наше знакомство было ничем не испачканной игрой двух свободных умов. Не считая Лёвы Шульца.

Лёва понимал не все и не всегда. Шульц долго не знал, что на кресте распят другой человек. А узнав правду, тоже не расстроился. Главное, что похож. Я, конечно, избавил его от лже-Гиллана. Вернее, он сам попросил меня куда-нибудь его деть. И «Суперстар» перешел в собственность к Навозу. Но и там он провисел недолго. Кому сплавил «Спасителя» Навоз, и где он теперь висит, мы не узнаем никогда. Остается только старая хохма: «У Вас Исус отклеился!»

* * *

Освещенный только зимними окнами двор. Дорога вдоль гаражей от мусорника до подъезда, где Зайцев. Мы ходим, как три демона в кроличьих шапках, туда-сюда, и обмениваемся краткими хохмами, чей смысл и по сей день позволяет мне выходить из воды сухим. Под нашими ботинками скрипит январский снег. Я и сейчас слышу его скрип. Деревья, не менее чуждые жизни, что светится электричеством за окнами, чем мы, безмолвствуют, точно знают, сколько лампочек перегорит и кого из жильцов вынесут вперед ногами, а они будут стоять, вопреки ураганам, мне на радость, устремив к никогда не меркнущему до конца небу махалки своих черных ветвей.

Развивается жизнь Шульца, меня и Глафиры. «Еще была клевая группа «Блэк Масс» или «Месс». «Черная Месса», — говорит Глафира в этот январский вечер, ничем не намекая, что ему известен смысл этого ритуала. Точно, в январе, на Старый Новый год… И Глафира, пожалуйста, вспомнил про Черную Мессу. Возвращался ли он к этой теме там, в Америке? Возможно, по телевизору, поздно вечером что-то мог видеть — фильм ужасов, почему нет?

Снег. Зима. У Серого гулянка. На втором этаже, слева от Симы Соломонны. Вы бы знали, какой кошмар приснился мне про эту квартиру. Если бы Лавкрафт бухал так, как мы бухаем, он бы и не такое увидел. Лампочка над подъездом высвечивает нити елочного дождика в прическе женщины с сигаретой. Глафира спрашивает:

— Шо там у вас такое, Алла? Гулянка?

— Как зовут Серого жену? — переспрашивает Шульц. — Алла?

— Я сказал «Гала», — поправляет Глафира, и, подмигнув мне, добавляет: — Май литтл Шульц.

Лёва едва не падает на снег. Но от падения его спасает дощатая спинка скамейки, на которой до начала 70-х круглый год сидел очень старый дедушка Сереги Зайцева.

А если кто начнет возмущаться, мол, опять он вас обманывает, все было иначе, вы повторите уже известную вам формулу: «Не садись не в свои сани, Саня. Твоя епархия — «Dark side of the moon» и куннилингус». Все было так, как человек рассказывает, как человек запомнил.

* * *

Ну, а что же паренек из инкубатора? Надо признаться, я его недооценил. Трагедию делать из этого не обязательно, но имеет смысл остановиться подробнее.

Однажды вечером мы с Азизяном приходим в «Интурист», поднимаемся на одиннадцатый этаж (куда ходят кто попало). И видим — слева от лифта накрытый… я хотел сказать, уставленный бутылками стол, лишние стулья, а за столом — воспитанник интерната. Глазам не верю — его профиль, его лик. В джинсовой куртке, с чинарём в зубах, и рукою — платившей за то, что и даром мало кому надо, обнимает Нэнси Войну Миров. Ее камышово-бамбуковые ноги опять выглядят еще тоньше, из-за постепенно выходящих из моды платформ. Те же туфли третий сезон. Она ёрзает стулом, словно между ног у нее катушка для спиннинга. Сколько лицемерия в этих штампах — «длинноногая девочка, «попа», «классные волосы»… Я поприветствовал их умышленно педоватым движением руки. Глаза Нэнси пошли к носу, а ноги, стукнувшись коленками, разъехались еще шире. Азизян смотрел прямо, но не мог видеть Нэнси из-за косоглазия.

— Ну шо, папа, куда двинем? — спросил он своим обычным голосом.

— В буфет, — ответил я, нащупав в кармане чирик.

Не хотелось бы злоупотреблять даром воображения в ущерб достоверности (моя проза и без того слишком уязвима во множестве мест), но кто знает, может быть, в эту же ночь молодой повеса играл на слизистом банджо Войны Миров под тем самым пультретом Slade, что мы ему всучили. И Нэнси не спросила: «А он фирменный?»

То есть передо мной сидел взрослый мальчик, совсем не похожий на податливого, прежних дней несмышленыша. Такой мог позволить себе привести домой на ночь хоря, потому что его мамаша, я выяснил, работает в вагоне-ресторане и не бывает дома по трое суток.

VI.2003-II.2004

ИВАНОВО ДЕТСТВО

Он был похож на молодого Кеннеди, и этим был мне крайне неприятен. Светловолосый, с нечистым лицом, застенчиво умный — типичный американский студент в очках. Даже откопавший его где-то Ходыка сразу предупредил — это чужой человек, не нашего круга. Правда, мне с самого начала показалось, что Ходыка либо ведет двойную игру, либо не знает, как относиться к новому знакомому. Вдруг это гений?

Ходыка и свел нас однажды в пивной, чтобы узнать мое мнение. А после рассказал такую информацию, что моя первичная неприязнь моментально переросла в стремление как можно быстрее и эффективнее нагадить этому типу; всего желательней, нанеся заметный денежный урон, — всучить какую-нибудь дрянь, короче говоря — наебать. А желания подобного рода «ни в каком огне не пережечь». Особенно, если тебе семнадцать лет и с каждым прожитым годом тебя все больше не устраивает окружающий мир с его людьми и товарами.

Подобно юному пианисту Ходыке («клавишник» — тогда еще никто не говорил), паренек происходил из культурной семьи, вот только призвание у него было другое. Я, кстати, так и не услышал от Ходыки фамилию паренька. Не исключено, что в дальнейшем он прославился, наворотив уйму зашифрованной антисоветчины; возможно, и по сей день (почему бы и нет) чем-то занимается.

Без явного осуждения, тем более — глумления, как-то беспристрастно Ходыка поведал, что парнишка пописывает эти, ну, в общем, сценарии, и даже уже кому-то их показывал, куда-то посылал, и оттуда прислали ответ, мол, недурственно, продолжай в том же духе… сволочь.

— Не сволочь, а молодой человек, — поправил ироничный Ходыка, уловив, что я от новости не в восторге. Слышал ее и Азизян, тут же заоравший вопросительно: «Шо?! Еще одного лишенца подцепили? Лично мне его на хуй не нужно! И без того полдвора жидов!»

Ходыка торопливо принялся уверять Азизяна в славянском происхождении юного «Габриловича». С не меньшей горячностью полугодом ранее он то же самое говорил и о себе. Втолковывал с пылом, называя отчества дедов и прадедов по обеим линиям, но, как выяснилось, говорил потомственный музыкант стопроцентную ложь.

— О чем хоть пишет? — более спокойно поинтересовался я, делая вид, будто мне нет дела до опасений Азика.

— О войне, — серьезно ответил Ходыка.

— С кем? — цапнул Азизян.

— С немцами… Они там у него… детей пытают.

Человек с высшим образованием неприятен уже тем, что его легко распознать. Такой умник напоминает тех умников, что одеваются в секонд-хенде, и думают, будто по ним этого не заметно. Он раздражает тем, что согласился взять зубами диплом, рассуждая, что так ему будет лучше. А нам тогда, соответственно — как? хуже? — Хуй тебе, дипломник. Но вот сценаристы, живописующие чужие зверства и страдания… Художнику всегда приятно нахамить. Зато попробуй до него добраться. Особенно если он перебрался в Москву, и схрюкался там с себе подобными — то есть ушел… Уше-е-ел!!! — как кричат в кино, снятым по их сценариям, полицаи. А у этого и в родном городе могут быть опекуны и консультанты. Что там могут! — Должны быть обязательно. Значит, надо «хамить», покуда не смылся, не поступил, куда простых смертных не принимают, и не высрал свое «Иваново детство».

Прошла, протелепала еще одна неделя бестолкового лета, я успел кое с кем пообщаться и обзавестись необходимым для почти созревшего преступного плана реквизитом. По весне во время каникул я свел Пашу из Таганрога с неплохими ребятами во Львове — они говорили в основном о тряпках, мне не очень хотелось в этом участвовать, а из вшивой Польши какие могли быть пластинки? Одежда — это люди, хищники и паразиты. Либо отнимут, либо заложат. То-то радости будет «Галине Борисовне», что от меня через дорогу: попался, «идеолог», на дамских подштанниках! Очень красиво.

А тут Пашка (он по распределению работал в одном из здешних НИИ) звонит и сообщает: «Поступили очки». Очки (естественно, польский самодел) пришли по почте в продолговатых футлярах из-под наших советских паяльников — тех, которыми десять лет спустя будут пытать богатых граждан (паразитов) вышеупомянутые хищники.

— Спасибо, Пабло, — искренно пожал я крепкую руку каратиста-любителя с лицом Рэнди Ньюмена, чьи песни я очень любил. — Запишу тебе все, что ты просил. Возьму у Юлика аппарат, и переброшу.

— Надеюсь, Труман, — ответил он своим ростовским говорком. — Поменьше слушай супостатов. В жизни есть вещи поприятней политики. А осенью приходи к нам на тренировки.

— Бештимт, Пабло. Ганц бештимт (в школе он изучал немецкий).

Я забрал четыре пары теоретически за 90 колов (хотя это и дороговато за польское фуфло). Одну — Навозу, за железный полтос. Две — я уже знал, кому. А вот четвертой мы ударим по карману будущего вгиковца.

Что касается того, до какой степени местный интеллигент падок на моду, сомнений у меня не было. Тут все было ясно — проспект провонял «техасами», как сам штат Техас своей нефтью. Мне было важно поподробнее разузнать пристрастия этого юноши в плане родственных кинематографу других форм искусства. Впрочем, кое о чем я и сам мог безошибочно догадаться. Убожества (всегда и везде) слушают одно и то же, а именно — то, чем брезгуют нормальные люди. Сбережения сценариста составляли 135 рублей новыми. Среди них — два четвертака. Всю сумму видел своими глазами кто? — Дирижерский сынок Ходыка.

— Азизяну об этом говорить нельзя, — строго внушал я Ходыке в пивбаре «Греческий Зал».

Ходыка поглядывал на меня как-то по-новому, с превосходством менее испорченного человека. Тоже, видимо, закладывает кому-то, передает содержание наших бесед. Я был уверен, что ему понадобится именно эта группа. Почему-то все гады слушают «Пинк Флойд». Вот мы ему и сделаем «Пинк Флойд». Такого Флойда не слышал самый главный сценарист.

— Азизян ничего не узнает, — голосом артиста Копеляна заверил Ходыка, и пошел курить на крыльцо.

Диск выглядел уродливо, под стать записанной на него музыке. Без обложки. Азизян утверждал, что ее не было изначально: «Не веришь, вали на Запад и сам выясняй, идет к нему обложка или нет! Только тебя хуй выпустят!»

Без обложки он смотрелся словно без трусов. Чтобы сбить цену еще ниже (деньги за него платить я, естественно, не собирался), пришлось поставить дисок под иглу. Сквозь треск стало доноситься что-то убогое и тоскливое, вызывающее у прослушивающего чувство неловкости — неужели такую тягомотину исполняют заграничные артисты? Тогда понятна наглость тамошних леваков и коммунистов.

— Не у черножопых ли товарищей на помойке за общагой ты ее выудил? — поддел я Азизяна. — Ты у нас известный рыболов.

— Спокойно, Папа, — запротестовал Азизян, — черножёпие товарищи такое не слухають. Предпочитают только своих. Ох, и славные, надо сказать, среди них попадаются сраки…

— Так! Что еще за хуйня?! — перебил я его, увидев, что пластинка пошла буграми, а иголка угрожающе запрыгала.

— Забыл вас предупредить, Дядя, — невозмутимо вымолвил Азизян, даже не глядя на то, чем он пытался меня наебать. — Имеется небольшая волна. Волна имеется, но!.. Но! Элементарно ложится сверху пять копеек, или кубик сахара, и все играет, все проходит. Вы лучше скажите, шё ви нам за этих лондонских жiдов дадите. Ми жи вас не спрашиваем, кого ви решили осчастливить такою красотой?

— Хор грузинских девочек, хором отсерающихся на газон в Артеке.

— Зачем жи так много? Дали би нам чего-нибудь попроще… Папа…

Я подумал, прикинул, и отдал Азизяну полученные мною от Женатого гонконговские картишки.

— Имей в виду, Шура, на них мои отпечатки.

— Естественно. Ви же их смотрели.

Азизян картинно подышал на верхнюю карту и протер ее платком, словно линзу от очков.

— Папа не станет брать кота в мешке, — с неподдельным почтением добавил он.

У молодого гада были сценарии и, судя по всему, те, кому их можно показать; еще у него были амбиции и чувство превосходства. Плюс сто тридцать пять рублей. У меня были левые очки, кривой «Пинк Флойд» и зверское желание засадить ему этот хлам по максимальной цене. Чужими руками.

В середине следующей недели Ходыка получил от меня материал и инструкции.

— Обязательно скажи, что в этих очках он похож на молодого Кеннеди. Или, хуй с ним, на Роберта Редфорда, если он знает, кто это такой. Или — он наверняка смотрел это говно — на хуйлыгу, что играет в «Загнанных лошадях», как его… Суручану… Сарацино…

— Может быть, вы мне напишете на листочке, — язвительно подсказал Ходыка.

— Нет, Слава, не напишу. И телефона моего ты не знаешь. Нету телефона у меня. Листочки любят читать твои культурные предки.

— Мать с отцом до 15-го (июля) в Кириловке.

— А братец?

— Малыш тоже с ними, — степенно ответил Ходыка.

Он даже не поинтересовался размером своей доли. Деньгами он ее от меня в любом случае вовек бы не дождался. Табачком — ради бога.

Лажа началась к выходным. В субботу вечером позвонил Ходыка (деньги были уже у меня) и сразу оповестил, что «клиент недоволен».

— Ты звонишь один? — спросил я.

— Я звоню один, но — он позвонил мне. Хорошо, что родители на море…

— На Азовском, — уточнил я. — Это не так далеко.

— Он позвонил мне и сказал, что его обманули.

— Какая разница, он видел, что берет.

— Дело не в этом, он грозится все принести назад. Он хочет, чтобы ему вернули деньги, иначе…

— Вот пидорас! А что его не устраивает?

— Очки ему понравились, а пластинка — совсем не годится.

— Скажи ему, что это редкий диск, что в идеальном состоянии он стоил бы минимум рубль двадцать.

— Он сказал, что умные люди сказали ему, что его кто-то нагло и безжалостно обманул.

«Ты тоже так считаешь, пианист», — подумалось мне.

— Значит, консультанты есть, этого я и опасался. Чем он угрожал? Какие имена, кликухи? Говори как есть, Ходя.

— Он ничем и никем не угрожал. Именами не кидался. Он просто хочет все вернуть…

Я соображал, глубоко затягиваясь John Player’s Special, которые никому не показывал и не предлагал. Обдумывая, я пытался понять, настоящие это сигареты или тоже левые — надо сказать, подобным тонкостям я так и не научился. Наконец, я все обдумал и решил. Точнее — такой вариант был мною просчитан заранее, когда я в первый и последний раз видел эту крысу, размечтавшуюся о писательской славе.

— Вот что, Тодя… извини, Ходя. Мы поступим так: скажешь, что человек, ну, организатор, готов встретиться, и если «Пинк Флойд» им не попорчен (!), а очки целы, он их примет обратно и деньги вернет. Только человек этот сейчас не в городе, понимаешь? Уехал на уикенд в Разумовку… пьесу писать. А в будний день, в любой, он готов встретиться ближе к вечеру и решить это недоразумение, к радости обеих сторон. Чтобы не было ложного мнения о нем. Творческие люди должны помогать друг другу. Тем более в нынешней ситуации: «Возьмемся за руки друзья» и т. д.

Дальше петь было противно.

— Ты запомнил? Объяснишь это ему без нервов и по порядку.

— Мне кажется, мы в конце концов подружимся.

— Ага. Давай…

Я повесил трубку. Теперь мне оставалось надеяться на мое знание психологии современного молодого человека. Иначе — плакал мой парнус».

В профиль Дима Мовчан напоминал крокодила. Кряжистое туловище гладиатора прикрывала маска египетского Себека. Разница между нами была всего в полгода, но выглядел Дима значительно старше, словно уже отслужил, или даже отсидел.

Он без особых выяснений что да как, можно сказать, без предварительных условий согласился выступить в роли одного из тех монстров, что неустанно рыщут по закоулкам в поисках добычи с вечной песней: «У-у, заберу диски!»

В случае появления юного сценариста в указанном ему месте в назначенный ему час очки переходили на шишковатый нос Димы Аллигатора, пластинка-урод взлетала в воздух, а заработанные мною деньги (частично) тратились на покупку приличного вина.

Я осторожно, без свидетелей поделился планом устрашения сценариста с притихшим Ходыкой, настойчиво утверждая, что другого выхода перед нами нет. Он не оставляет нам шанса проявить гуманизм. Зато будущему художнику это пригодится в дальнейшем — для достоверного изображения подонков и антиобщественного элемента. Я был почти стопроцентно уверен, что скользкий Славик предупредит социально близкого ему паренька о готовящейся провокации. Тому станет совсем противно, и он не придет.

Мы с Мовчаном, нацепившим по тем временам дико смотревшийся свинцовый перстень в виде «мертвой головы», не сводили глаз с остановки, но из троллейбуса так и не вылезла долговязая фигура волейболиста с красивой молодежной прической, за которую не ругает даже военрук. Культурный молодой человек решил не связываться. А вот сумеет ли он, как говорится, «забыть и простить» — это уже другое дело. У меня проблем с поступлением куда-либо быть не могло — тем летом я был единственный на весь город выпускник, кому не выдали аттестат.

«Васильковое гетто», это Азизян так пел, «промчалось», а вместе с ним и «Иваново детство» одного из типичных персонажей того времени, и мы, по мере сил, сумели его капитально омрачить.

22.10.2008

ГАСТРОЛЕР

Мокшанцев был готов избавиться за сорок, нет, за сорок пять рублей, только бы не держать у себя в доме эти рожи до следующей «балки». «Кинг Кримзон» достался ему дешево — Азизян позвонил, потом принес и положил на стол. Хотя нет, Азизян явился без звонка. Помолчав с полминуты они с Мокшанцевым поняли друг друга. Мокшанцев открыл шифоньер, сунул руку под стопку наволочек и маек, и выдал Азизяну пачку ч/б.

— Лесбос, папа, лесбос, — нарушив молчание, посетовал Азизян. — А где же мужички?

Азизян убрал фотки в боковой карман бурякового пиджака:

— Эх, жалко, дядька, не успел я его спиртиком прогнать, шобы у кого следует ебала повытягивались.

Мокшанцев все же ткнул пару вещей — пластинка была чистая, как стираное белье. Жертва Азизяна обращалась с ней бережно… но музыка очень противная.

— Мэн… это у тебя есть Кримзон, слышь, мэн?

Мокшанцев оттого и закурил, что пахнуло бабьей простоквашей — кедами. Перед ним стоял хуйлыга в расшитой узорами джинсовой сорочке навыпуск, с противогазной сумкой на хилом плече. В очках. Нездешний. Волосики льняные, слабые, зато старательно отрощены. «Кто им, пидорасам, позволяет так зарастать»? — тут же вскипела в Мокшанцеве ненависть. Но он пришел торговать.

— Мэн, покажи Кримзон, — с достоинством честного человека повторил, окая, хилый в джинсовом мундире. Видно было, что где-то у себя, среди таких же, он пользуется авторитетом.

— А ты покажи бабочки, — ответил, наконец, Макшанцев, входя в роль. — Тогда мы тебе и Кинжочка покажем. Хули его смотреть, он чистый.

Очкарик юмора не оценил, отрывисто вякнул: «Деньги есть». Было очевидно, что перед ним стоят великие цели, революция сознания и все такое.

— На! Посмотрел?! — Мокшанцев боком высунул из портфеля обложку, мелькнули жуткие хари, как будто местные хиппи рисовали перед отъездом в Израиль. — Шесть и пять.

Очкарик насупился, сдвинув бровки, поморщился, и начал пальцем наматывать желтый локон.

В кармане, наверное, одни медиаторы, — гонял злые мысли Мокшанцев, — а папа, небось, какой-нибудь астрофизик, в Академгородке живет, Высоцкого цитирует: «а то вы всем кагалом там набросились на опухоль…»

— Это много, мэн, — выдавил очкарик.

Мокшанцев тут же расслабился, ему расхотелось сломать этот хипповый стебелек, искалечить растительную обезьяну. Он посмотрел под ноги. На очкарике действительно были кеды, наверняка пропитанные ссакой, которую тот разливает, путешествуя из города в город.

— А за скока ты хотел? — съехидничал Мокшанцев и, вытянув руку, пожевал указательным и большим пальцем только воздух, а не джинсовую материю расшитого стрекозами батника. Затем повернулся к стайке полубухих спекулянтов, среди которых самым маленьким ростом и клетчатой кепкой выделялся Стоунз.

— Не, ну ты видал? Хотел срубить на халяву, шоб потом повезти к себе и там у себя, в Башлачёвке, перезасадить таким же патлатым уродам, сука!

Промасленный выпуклый лоб, характерные губы бантиком и волосы на ветру не дрогнули перед хамством Мокшанцева. По-ленноновски сверкнув очками, оскорбленный, но не униженный нездешний человек отступил, словно крестный ход с иконами дал задний ход на киноэкране.

«Все-таки от Азизяна принимать вещи с целью наживы бессмысленно, — решил Мокшанцев. — Пора бы знать, как-никак за спиной неоконченное среднее. Разменяю-ка я лучше этих лишенцев на пару хороших негров. Буду с чувихами слушать. Танцевать, подпевать… чтобы всякая смрадная сволочь не подходила. А то, ей-богу, как будто «Чайка по имени Джонатан Ливингстон» на голову насрала».

Июль, 2009

ОПЕРНЫЙ ГОЛОС

«I am not gay in the sense that most of the time

I am mean and gloomy because

I am manic depressive».

Kenneth Anger

Оперный голос я впервые услышал на «балке» в погожий апрельский полдень у себя за спиной. Он поразил меня настолько, что я даже не обернулся, чтобы посмотреть, кому он принадлежит и кто это может (а главное — не стесняется) так разговаривать.

«Балка» собиралась на бульваре, в двух шагах, через дорогу от музбакланства. Народу было немного, наименее брезгливые. Место открытое, слева пустырь, впереди громадина — «Кобылзавод», номерное предприятие. Смываться некуда, если нагрянет милиция: «Что тут за уличное сборище? Чем торгуем, молодые люди? Так — все ясно, спекуляция, пройдемте и т. д.» «Понеслась колесница», сказал бы Азизян, в этот раз отсутствующий.

Я пришел без Азизяна, но не один. Со мною был Дымок. Нас познакомил Сермяга, и последнее время мы виделись часто, говорили о политике, а еще больше потешались над разными людьми. Благодаря мне он открыл Азизяна с совершенно другой стороны и вполне искренне увлекся изучением этого монстра. Закончилось все как обычно — вероломнейшей наебаловкой. Азизян применил классический метод: «Сказал — отдам, значит отдам».

Я смотрел на «Кобылзавод», куда меня чуть было не уговорил устроиться Клыкадзе, я разглядывал крыльцо кафе «Отдых», не выйдет ли из него дядюшка Стоунз в не по сезону кроличьей шапке. Кепку клетчатую он куда-то дел, скорее всего потерял, правда, не признался — при каких обстоятельствах. Даже Навоз Смердулакович (умеет Стоунз заклеймить человека) отмечает, что Дядюшка не любит рассказывать о потерях. Куда, например, исчезли с его руки японские часы «Ориент»? Стукнули пьяного по башке, и сняли. Теперь под прокуренным манжетом его чешской сорочки «Шумаван» пусто. Волосяной покров у Дядюшки почти отсутствует.

Напоили и ограбили — допустим. Однако Стоунз скрывал до последнего, как в затянутом детективе, что сделал это некий Кура, а подговорил его отнять у Стоунза слишком солидную для такого бухарика, как он, цацку, не кто иной, а Федир Дупло. Любимый воспитанник Дядюшки вышел из повиновения, почувствовав вкус легких денег, быстро пристрастился к гнилому мясу спекуляции, и совсем потерял совесть. Его, правда, вскоре посадили. Но Стоунзу это он подстроил — Федир Дупло.

Была у Федира, конечно, и другая нормальная малороссийская фамилия, имя и отчество. Это Стоунз, выламывая язык и мозги, обзывал его, как считал смешнее — то «Федир Дупло», а то и вовсе — «Феррапонт Сракадзе». А кривоногий, похожий на носатого румына Федир копил злобу. Случалось, он не выдерживал и обижался. Тогда Стоунз успокаивал его нарочно, чтобы слышали все, повысив голос: «Та шо ты как пацан! Среди солидных людей ты проходишь дажене как Феррапонт, а уже как Фер-ра-пон-ти-ус»! И посмеивался своим жаберным смехом: «Их-их-их». Рано или поздно все мы замечали, что незаметно разучились смеяться иначе, чем Стоунз.

Разумеется, Федир, обитатель полуподвальной квартиры, где, подчеркивал Стоунз, из книг стоят только «Тихий Дон» с «Поднятой целиной», не мог простить своему учителю жизни подобных издевательств. А месть «юного друга» или пригретой вами малолетки всегда непропорциональна и неожиданна.

Дождливым вечером на подмокшую кроличью шапку Стоунза, образно говоря, опустился злодейский кулак. Кулак беспощадного Куры.

Ведь чем наиболее памятны для советского болвана 70-е годы? Семидесятые прежде всего — это снятые очки (зачем напялил и поперся в темных очках на вечерний проспект?), отнятые пластинки, вырванные с мясом значки американского типа (мы тебя научим любить «Слейд» более целомудренно), джинсы, спущенные с жертвы, рухнувшей от страха и удара в челюсть (не покупай пропитанную мочой дерюгу по цене пушнины), взятый у вас в кредит блок «Мальборо» (хотя бы окурки верните, сволочи), или плакат мало кому нужных «Роллинг Стоунз», вместо которого на тебя смотрит унылая абстракция пустой стены. Почти у каждого ротозея в 70-е годы что-то отнимали, почти каждоому потом навязывали, подсовывали что-то не то, за явно не ту цену.

Местная мифология создавала смехотворные фетиши, буквального из чорт знает чего, а вместо жертвоприношений, не знающие радостей зомби волокли к алтарям городских «толчков» и «балок» свои денежки, прикопленные заранее, как снотворное у самоубийцы.

Кто-то может возразить, мол, срок давности вышел! Это уже никому не интересно! Тем более — Федир Дупло не депортировал крымских татар и не арестовывал Параджанова. То есть не сделал ничего незабываемого, вошедшего в официальную историю страны и мира. Ну кто сейчас-то станет злорадствовать или сочувствовать в связи с тем, что у какого-то Стоунза отняли часы? Столько лет прошло…

Стоунз порозовел и с улыбкой подхватил: «Сколько лет прошло, не могу забыть мужество солдатское и волю…» После чего мне стало ясно, что он давно отгрустил по тем пижонским часикам, отнятым у него Федиром Дупло в виде компенсации за юные годы, проведенные под гипнозом Стоунза.

Мой новый приятель Дымок тоже слыл гангстером, и его кличка была в числе тех имен и кличек, что любит повторять падкая на дурную славу молодежь. Говорил он медленно, мало и негромко, хотя голос у него был запоминающийся:

— Дядя, вы не туда смотрите.

(Я все следил за «Отдыхом», а Стоунз не появлялся.)

— Здесь вот уже час разгуливает один молодой человек, и я за ним наблюдаю, потому что он говорит голосом…

Дымок помедлил, и спокойно с расстановкой произнес:

— … пресыщенного пассивного педераста.

Жалко Азизян этого не видит. Я медленно обернулся.

— Значит, мне не померещилось, Леша? Дело в том, что и я сегодня слышал этот голос…

Пожалуй, в нашем городе так манерно разговаривают только Музыка и Мухамедов. Но они-то сюда с какой стати попрутся… Один — помреж, второй — завзалом в «Ноздриках».

— А что ему здесь нужно?

— Вон он, — Демешко (Он же Дымок) незаметно указал в сторону обложкой диска, зажатого под мышкой.

Оттуда (с обложки) скалился простоволосый американец.

— Кто? — я сразу не сообразил.

— Тот пидорас, — тихо, со скрипом процедил Дымок.

Опустив взгляд, я сделал несколько шагов в указанном направлении. Стал, подняв голову, и делаю вид, будто закуриваю. В этом самое время обладатель уникального голоса, кому-то возражая, отчетливо, без смеха проскандировал:

«Хо-хо-хо. Как говорят в Одессе, не делайте мне смешно!»

Сколько же ему лет, тотчас изумился я. Вернее, сколько надо тренироваться, чтобы выучиться говорить с таким жеманством, так искусственно и нахально? Мы, вообще, где с вами находимся? На советской Украине, или мы попали в Древний Египет?

День солнечный и пыльный, но куртку снимать рановато, апрельский ветерок — коварная штука. А у обладателя голоса волосатые плечи и руки какого-то библейского охотника. Сквозь фиолетовую мережную майку виден волосатый хребет. Волосы пышные, блестящие, курчавые. Может быть, араб или чилиец? Вокруг полно общежитий. Обойти спереди и заглянуть ему в лицо я не решаюсь. Правда, уже отметил — череп с плоской макушкой. С одобрения Дядюшки Стоунза такую форму головы мы именуем «минетное темечко».

На голом волосатом плече этого юноши висела вязаная, с бисером сумка-кисá. Скорее всего — самодельная, слишком патологичная по виду. Не прекращая разговаривать, он запустил в нее руку и достал стариковскую капроновую фляжку: «Хо-хо. Простая водичка».

Откинув голову, он промочил горло, и я увидел его профиль — не то горного пастуха, не то сильвана из балетной массовки.

— Дымок, ты был прав, надо обязательно свести с Азизяном! Они созданы друг для друга… — от волнения я не смог подобрать точное сравнение, — как… как дуэт фигуристов! Этот — в папахе, у Азизяна его «аэродром». Музыка, если ты не против, что-нибудь из быстрого Блэкмора. А в роли спортивного комментатора, естественно, Стоунз.

— И в Москву, на Олимпиаду.

— Давай зайдем куда-нибудь, я что-нибудь выпью, заодно и поедим.

— Скажи куда? — спросила Пуля у Курка.

— В «Отдых». Может быть, Стоунз уже там сидит.

Сосиски запивать вином пришлось одному. Демешко не пьет из-за наркотиков. Он принимал их в точности, как и разговаривал — медленно, тихо и сколько считал нужным. Поэтому ему никто и не предлагал выпить. Он сам покупал себе минеральную воду. Местная стоит 20 копеек бутылка. «Мелитопольская» чуть дороже. Возможно, из-за этого он никогда не замерзал и не потел. Во всяком случае, внешне это было не заметно.

— Дане позвоним? Или не будем? — спросил Дымок, постукивая острым сапогом по дрожащей ступеньке.

— Зачем?

— Обещал отдать ему очки.

Он приподнял указательным пальцем правую линзу.

В этих очках Демешко было похож на Шукшина. Нос у него то ли поврежден, то ли от природы имеет такую форму. При такой физиономии он должен разговаривать отрывисто и злобно, явно привлекая к себе внимание кассирш и буфетчиц. Шукшин развратил своим Егором Прокудиным массу неартистичных мужиков, и те стали, особенно выпивши, отрывисто и злобно говорить на противном жаргоне бывалого человека, время от времени с горечью подергивая стриженой башкой.

Дымок слушает шумный и живописный хардрок, по-моему, понимает, что взрослые пугают друг друга Западом больше от болезней и бессилия; сапоги на нем легкие, из валютного магазина, а на лицо все равно уже опустилась печать будущего рецидивиста.

Что касается «Дани» — чем он может, как ему удается очаровывать таких неглупых людей, как Демешко, я ничего не знаю. Вот уже очки какие-то ему подавай. И — подают: «Носи, Сашко, тебе это надо. Наряжайся по моде». Не все же донашивать вещи старшего брата, хотя и среди них попадаются такие, что от Дани глаз не отвести.

Очки явно конфискованные, слишком изящные. Советская молодежь отнимает друг у друга все, что сделано не здесь или, по крайней мере, с виду кажется заграничным. Выхватывают, как собаки, у более слабых и рассеянных. Только собаки тут же проглатывают чужой кусок, а эти — любуются, прежде чем надеть на себя добычу. Представил себе — вот и Даня примеряет эти очечки перед родительским трюмо. Какой у Дани порочный рот, как сверкают из зеркала черные линзы!

А я однажды высмотрел и купил за копейки в «Галантерее» большую булавку. Что мы тогда заканчивали — кажется, пятый класс? Значит, никаким панк-роком еще не пахло, и булавка ровным счетом ничего не символизировала. Но я, как дурак, приколол ее к свой штурманской куртке. Недели не прошло, и у меня попытался ее отобрать совершенно мне незнакомый субъект. С виду это был классический «царевич-дебил», начинающий превращаться в «зодчего-дегенерата». Новгородские волосы горшком, слабые усики, пьяные глаза мастурбатора. Булавку он мне вернул, помогло присутствие Дани, но… встреча с подобной сволочью всегда неприятна, а появляться они умеют хуй знает откуда, подобно Спасителю на полотнах старых мастеров. Правда, авторы картин, художники эти, не настолько стары, чтобы могли видеть его лично. Тем не менее нередки случаи, когда ему не просто подражают взрослые, но даже младенцы появляются на свет с иконописным личиком будущего фокусника и чудотворца.

Едва «царевич» отошел, я тут же спрашиваю у Дани, кто эта гадина? И Даня без крупицы сочувствия, наоборот, с восторгом, как будто речь идет об известном футболисте, отвечает:

«Это Попоша».

Не хочу строить из себя мстительного чернокнижника, никаких сведений про дальнейшую участь «царевича-дебила» у меня нет. А картотека неопознанных трупов? — спросите вы. Во-первых — кто меня к ней подпустит. Это раз. А во-вторых, меня больше разозлило, что Даня не пожелал осудить поведение этого Попоши.

Обычно такие любители полежать «в родной степи, рядом с домом» имели в дальнейшем проблему с ногами. От пьянства, разумеется. Тоже, знаете ли, затяжной неудачный прыжок с парашютом — пить, как они пили, а потом шастали, растопырив длинные грабли в поисках приключений. Возможно, Царевич Попоша просто увидел подходящую булавку, чтобы пристегивать ею пустую штанину. Ну, привиделась иванушке-дурачку такая вот «гостья из будущего» в виде галантерейного изделия.

Между прочим, «царевич» — не единственная разновидность молодого человека тех лет. С ним успешно конкурировали соперники более заграничного вида. Так сказать, «королевичи». Кто из них больше действовал на нервы — определить трудно. Общество они, похоже, совсем не раздражали. Как не кажутся противными на собственном рыле пробивающиеся усики. Наша молодежь! Весна — и «пражская», и какая хочешь.

В книжных магазинах и в кафе встречается «мушкетер Арамис». Полная противоположность Царевичу. Средний рост, сложение пропорциональное, волосы жесткие, волнистые. Прическа удлиненная, однако современной ее не назовешь. Ее хозяин подражает не кому-то из рок-звезд, а скорее персонажам Дюма. Тут всегда пахнет влиянием взрослой дамы. Из тех, что готовы застенчиво, после уговоров, показать, как они танцевали твист, но не готовы признать, что вместе с твистом завершилась их молодость.

Если нас заносит в кино, и там показывают умный фильм, типа «Профессия — репортер», я иногда вижу спереди себя две умные головы: Арамис и его миледи. Сидят, вникают. Интересно, кто кого притащил? Попахивает духами «Быть может» и «Консулом»…

Подарки галантные. Интересные разговоры в гостях. Умный мальчик — провонял антисоветчиной, как студентка шоколадом. Флейты, лютневая музыка. Средневековье средних лет. Старородящих миледи не много. Рискуют испортить фигуру в обмен на позднего младенца: «Как же мы будем с вами жить? Я ведь ничего не умею». Ну, курицу доесть, это, я думаю, у вас получится, тётя…

Даже одного из них отдельно, поодиночке оскорбить по-человечески трудно. Для этого нужно сначала проникнуть в их внутренний круг. А такое почти нереально. Если и получится один раз, второго раза не будет. Обязательно сморозишь что-нибудь лишнее, кумиров заденешь. И не покажут тебе взрослые дамы, как правильно танцевать твист.

Прошло шесть дней, и почему-то по следующей «балке» (ее вот-вот должны были разогнать) разгуливали уже сразу несколько «арамисов». Главное, у них после мушкетерского паричка на втором месте — Александр Блок. Обтянутые кожей скулы и острый прямой нос. При таких чертах заостренная бородка, даже если ее нет, в положенном ей месте все равно как бы присутствует.

Один такой, важного вида человек с фисташковыми скулами сидел на спинке скамейки и покачивал ногой в зимнем полусапожке. У обуви этого типа часто ломаются застежки. Я посмотрел, не продета ли вместо отлетевшего язычка канцелярская скрепка. Скрепки не было, и молния цела.

Воздух стал еще теплее, чем на прошлой неделе. Полураспустились почки, и в них угадывался шум будущей листвы. Обидно, что никто не записывает его на магнитофон, как песни под гитару, покуда есть, что записывать.

Темные очки в тонкой оправе благополучно перекочевали от Демешко к Данченко. С такими очками Данченко была прямая дорога на рекламный щит «Храните деньги в сберегательной кассе». Увидев его застывшую гримасу «Даня одобряет», граждане не оставили бы в доме ни рубля. К сожалению, Даня предпочитает сберкассе ломбард, но очки ни туда, ни туда не принимают. Иначе он давно бы снес и заложил оба футляра с родительскими «глазами». Демешко без очков еще больше стал напоминать Шукшина.

Арамис спрыгнул с насеста и сделал несколько шагов. Его товарищ, высокий худой еврей в черном полушубке, остался сторожить сокровища Арамиса — три альбома группы «Пинк Флойд». Сразу потянуло рислингом, лаком для волос, возникли вытянутые ноги в носках и поджатые капроновые ноженьки… Расклёшенные брюки мушкетера при ходьбе смотрелись короче — должно быть из-за сапог. А где же туфли? Либо еще не куплены, либо, выражаясь литературно, не очнулись от зимней спячки. А сапоги-шатуны с кримпленом не гармонируют. Тут нужен колокол пошире.

Арамис разговаривал с прекрасной дамой. Это был слегка перезрелый головастик (вроде оперной певицы Виктории из моей повести «Педикатор Щучьего Рта») в розовом полуплаще. Мягкую шею дама повязала по-весеннему легкой косынкой. Она ласково помахала рукой длинному еврею, мол, не могу, мало времени, увидимся! Затем расстегнула сумочку и вынула котлету, зажатую между двух кусков хлеба. Уже не целуются, отметил я.

— Вот такая хуйня и называется в Америке гамбургер, — медленно и тихо произнес Дымок.

Вероятно, в первой молодости этой хуне нравился артист Жак Тожá. Хуна была влюблена в его Арамиса. Еще бы — крашеная блондинка в глубоком корыте. Сколько там чудес!

Мне ничего не известно о вкусах Демешко. Считается, что женщины его не интересуют вовсе. Правда, позднее, не без участия Азизяна, это мнение будет опровергнуто.

— Вот кому бы подошла твоя декоративная булавка. — Дымок явно обдумывал конфискацию трех Пинк Флойдов, так неосмотрительно разложенных по скамейке самоуверенным мушкетером.

А Стоунз и в это воскресенье не появился. Последнее время его больше пластинок увлекают тритоны и рыбки. Он им тоже раздает человеческие клички. Тритоны, в отличие от мстительного Федира Дупла, не обижаются. Для них, водяных жителей, главное — корм и температура. Стоунза не видно. Зато в устье бульвара, огибая клумбу, показался Азизян.

В одинаковой с Коршуном темно-зеленой куртке и в неуместной на голове любителя «Хипа» и «Дипа» кепке-аэродроме, Азизян приближался к нам знакомой походкой, и портфельчик раскачивался у него в руке, как ведро с помоями.

До недавних пор личное общение Азизяна с Дымком было делом немыслимым. Это все мы с Данченко уладили, можно сказать, «дипломаты поневоле», и подходящим вечером уговорили Дымка посетить Азизянов двор. Разглядев при свете окон бледное лицо Демешко, Азизян принял позу химеры и оцепенел, но с доминошного столика не слезал. А мы с Данченко без умолку, как можно дружелюбнее говорили Азизяну комплименты, обильно цитируя его крылатые фразы. Азизян не реагировал, но, судя по тому как изогнулся его гафтовский утиный ротик, уже перенесся мысленно в место нашей мучительной казни. Дело в том, что Дымок принимал активное участие в похищении и запугивании Азизяна пару лет назад — за долги, за наглую наебаловку, без которой этот сын инженера и преподавателя «англёпы» почему-то жить не мог.

Неожиданно Азизян, обратив пустые глазницы на тусклую шахту подъезда произнес: «Пахан…» А через очень долгие пять секунд добавил утвердительно: «… идет».

Мы вежливо повернули головы, но из подъезда никто не вышел. Совсем с другой стороны возник ползущий по воздуху огонек — это тлела сигарета «Прима», вертикально всунутая в трубочку-мундштучок. А за нею, с необъяснимой паузой, возник и сам Папа Жора в сером летнем костюме. Он не прошел мимо нас, остановился, чтобы проверить, нет ли неприятностей у сына. У Азизянчика, как говорит Даня, изображая (иногда довольно удачно) диалоги Папы Жоры с Коршуном и Азизяном.

— Так! А шо это там вон у того мальчика? — громко спросил (вместо приветствия) младший сын Папы Жоры, и сразу направился к обладателю оперного голоса.

Мы совсем забыли про это чудо природы. А между тем они обменялись коротким рукопожатием. Все ясно! Они знакомы. Стоят, как танцор ансамбля «Лезгинка» и его родственник, прибывший в город по своим мутным кавказским делам. Прическа танцора еще больше напоминала папаху, чем в прошлый раз.

Зато одет он был иначе, чем тогда. Штаны, похожие на джинсы, туфли фабричного вида (не в смысле производства, а чтобы на работу ходить, донашивать) и вместо шерстяной кольчуги — длинная афро-рубаха с вышивками. Манжеты рукавов типа клеш, и жестикулирующая рука выглядывает из такого манжета так развратно, будто вы не на советской земле, а в древней Финикии, и перед вами питурик. Поэтому я прозвал его «Мардук». Демешке понравилось. «Оперный Голос» — слишком длинная кличка.

Если Азизян с Мардуком знают друг друга, значит, их объединяют общие интересы. А как иначе? Ай да Азизян! Помню, плыли мы по реке из Приднепровска — я, Азизян и полустарик Головка (что еще можно придумать от фамилии Головко?). Катер на подводных крыльях, и для курящих имеется открытая палуба, вроде дворика. На ней ветрено, действует как вытрезвитель. Мы с Головкой выходим подышать — Головка быстро возвращается, он боится сквозняков. Я остаюсь. И не покидаю это место до конца путешествия.

Азизян разговаривает с подростком (лицо мне не видно, лицо легко вообразить), и подросток отвечает таким голосом, что мне делается страшно, вдруг он сейчас вспорхнет и, пролетев над Днепром, скроется в зарослях на правом берегу. Азизян, похоже, готовится склевать радужные черви-шнурки, продетые в кроссовки отрока, и если ему помешать, он долбанет тебя клювом прямо в глаз.

Лишиться зрения не страшно, только бы не потерять слух. Сидеть, не раскрывая глаз, изредка трогая пяткой ночной горшок для слепых (а кто выносить будет?) под кроватью, и слушать-слушать эту глуповатую птицу юности, готовую пропеть ответ на любой заданный ей вопрос, пока она не повзрослеет и не станет выглядеть иначе, как Донни Осмонд или Лиф Гарретт. Или, может быть, лучше вот это — фаянсовая ширма, туалет, в центре туалета — длинноногая тренога-табурет, и на нем в лайковой оболочке с длинной «молнией», постриженный, с промытой от перхоти головой восседает свихнувшийся от секс-музыки царь Эдип, и слушает, как они входят в бассейн, и выходят из бассейна, шлепая мимо босыми скользкими ногами.

«Ему надо помочь», — спросит взглядом один другого.

А тот вслух возразит сверстнику:

— Если ему было нужно, он бы сам попросил…

Где Азизян их берет? Какой Санта-Клаус или Пэр Ноэль с трубочкой папы Жоры вынимает из подарочного мешка таких погибончиков и погибонцев? Видимо, я не те елки, не те утренники посещаю.

«Я последнее время до хуя чего не вижу, — признавался, и не раз, сам Азизян, и добавлял: — То, видно, я не те катáлоги смотрю».

Тем временем старушатник Арамис вернулся к скамейке, что-то сказал и длинный принялся убирать Пинк Флойды.

— Кто? Этот лишенец? То глухой номер! Ты этому тупице ничего не объяснишь. Не объяснишь ни-че-го! Он уже второй год тягает сюда диски этого известного жидовского коллектива… Все нажиться мечтает. Озолотиться, чтобы потом покушать цыплят табака! — Азизян ответил на тихий вопрос Демешки нежелательно громко.

На ряд вопросов, интересовавших меня, я ответы уже получил. Мардук живет во дворе соседнего дома. Давно? Достаточно давно. Дом сталинский, солидный. В торце, выходящем на скверик, — старинное кафе «Воды — Морозиво» и громадный транспарант. Однажды вечером, когда начнутся проблемы с выпивкой, Данченко скроется за его полотном и появится снова уже с бутылкой «Русской водки» в руке. Опытный иллюзионист, алхимик… А в кафе мороженое подавали с сиропом. Можно было попросить, доплатив копейки, двойную порцию сиропа. Это был тот же самый сироп, что и в газировку добавляют…

Важный человек с обтянутыми скулами ушел, не выдержав азизяновских разоблачений. Да и как такое выдержать:

«И дружок его тоже знатный тупица. Тупица знатный. Такой же лишенец. Маланец! Оба — явные любители подержаться за одно место…»

Скамейка освободилась. Мы втроем забрались на спинку и закурили. Свою сигарету «Золотой пляж» Азизян достал из портсигара Папы Жоры. Кстати, Стоунз предпочитает говорить не «Папа Жора», а «Дядя Георгий», как в довоенных фильмах для детей.

Дымок тихо посоветовал Азизяну подозвать Мардука, чтобы тот подошел к нам поближе. Мардук приблизился не сразу, закончил разговор с какими-то студентами и только потом направился к нашей скамейке. Он что, тоже какая-то местная знаменитость? — подумал я с неприязнью.

— Вот, Дядя, — начал Азизян. — У человека имеется Пэт Бун. А кроме Дядьки здесь Пэт Бун никому не нужен. Неизвестный солист, верно, Папа?

(И Папа, и Дядя — это я, не было у меня молодости.)

— Пэт Бун?.. — полуспросил я. — Пэт Бун в белых тапочках?

Мардук не отреагировал. Вблизи он скорее раздражал, чем веселил. Пидор тупорылый — делает вид, будто не понял юмора. «В гробу, в белых тапочках», и «Пэт Бун в белых тапочках». Разве не смешно?

— Позвоните мне в субботу и напомните, чтобы я посмеялся.

— В субботу, в парке у ларька… — ни к селу, ни к городу вставил Азизян.

Нет, ну разве не смешно? Тогда с какой стати он так важничает, этот Мардук? Кто-то раздувает в волосатом мальчике самомнение. Точнее, уже успел раздуть. А может быть, не «кто-то», а целая группа товарищей, переживших гонения и наветы. Среди охотников за красавцами тоже попадаются браконьеры. Любопытно узнать, куда тянут и обещают вытянуть за одно место эту мартышку? О, все туда же, я думаю — на сцену, на эстраду…

А белые туфли — «педал пушерс», между прочим — коронная обувь благороднейшего певца Пэта Буна. Только и всего. Кому это, правда, интересно знать сейчас, в апреле 80-го — что носили на ногах американские денди 50-х годов. А ведь 50-е — инкубатор старух для месье Арамиса. У них уже тогда были свой гребешок, своя чашка для полоскания зубов. А вода из-под крана годилась для питья на сто процентов, и была полезнее кипяченой. Если рождается девочка — в метрике следует указывать не вес, а возраст младенца. Только прикиньте — гражданка Прихлёбова родила прелестного ребенка сорока с лишним лет. Девочку решили назвать Айседора. Нормально, по-моему.

— Где вы достали такую рубашку? — спрашиваю я Мардука, но за него отвечает Азизян.

— В общежитии за трамвайной линией. Это подарок черножопых товарищей, то бишь африканцев. Среди которых тоже багато любителей подержаться за одно место, сиречь… кх-кх… Молодой человек играет в очко… Я хотел сказать, в молодежном театре пантомимы… кх-кх-кх… панто — мимо одного места. Молодой человек, покажите Дяде вашего Потебню!

Потебню придумал я. Это я сделал Пэта Буна Потебней. Разве не похоже? Потебня — это какой-то языковед. По-моему, даже в учебнике есть его портрет. Однажды слово «Потебня», вернее фамилия, донеслось из совсем неожиданного места — по радио «Свобода», представьте себе. Из уст члена Хельсинской группы вдруг выскочил Потебня, как злой лягушонок, отъевшийся на деликатесах из загранпосылок в животе правозащитницы. Вместо рассказа о том, как чекисты заразили язвой желудка активиста крымских татар, старуха взялась обличать сталинскую политику по вопросам языкознания и несколько раз повторила — «Потебня». Поневоле такое запомнится.

За прошедшие две недели что-то успело произойти, «балка» переместилась в другое место. Поговаривали о ее легализации (чтобы легче было следить, кто чего туда носит). Стоунз этой весною какой-то раздражительный. Лает в трубку, как собака-интерпретатор глухонемого хозяина. А мне вот интересно было бы узнать, не ошибся ли я, шагая домой в сумерках, когда из-за углового гастронома мне навстречу вышли Мардук с кем-то третьим и молодая женщина в оливковых брюках. Когда мы поравнялись, она кивнула мне коротко стриженой головой, хотя мы не были знакомы.

Судя по тому, насколько уверен в себе Мардук, не смущается, скорее даже напротив — бравирует своим голосом и манерами; определенно должен быть круг людей, целая организация, где его ценят и поддерживают, приберегая для высоких целей. Меня бы не удивила фамилия с греческим оттенком — Мардукакис, прочти я ее на афише, или в рецензии на спектакль или концерт. Я позвонил Азизяну и потребовал: «Веди».

Подобно мне, Мардук проживал на втором этаже, но подъезд оказался просторнее, ступени массивнее и шире, не в дореволюционном, а именно послевоенном духе. И по таким ступеням бегает волосатый брюнет в африканской рубахе!

Нам открыл дверь мужчина средних лет, ни капли не похожий на Мардука.

«Пускай проходят», — донеслось из комнаты в глубине коридора.

Значит, он и дома говорит с такими же интонациями? Получается, либо родители не понимают, либо им безразлично, кто у них растет. Пожалуйста — спокойно пускают в дом Азизяна! А ведь, как правило, первый визит этой личности, стоило ему попасться на глаза взрослым, оказывался последним:

«Чтоб этого мальчика мы у нас больше не видели!» и т. д.

А возразить тут нечем. Азизян к незапятнанным не ходит.

В комнате работала лампа-обогреватель (наступила осень, а я снова никуда не устроился). Она была направлена на громадное бордовое кресло-кровать, где с ногами сидел Мардук и… проворно, даже не глядя на них, шевелил спицами.

Так он вяжет! Теперь я понимал происхождение и кофты в крупную ячейку, и чего-то еще, я не мог припомнить — шарфа, что ли, ямайской расцветки.

Ну да. На шее был тот самый шарф, а спортивные штаны заправлены в вязаные гольфы до колен. Еще на нем была кремовая кофта с большущими круглыми пуговицами из дерева, скорее всего, тоже самодельными.

А что если… Я моментально вспомнил про берет, вернее, про кепку, брусничного цвета кепку. Вдруг это он ее связал и подарил? И волосы у них, кстати, растут одинаково. Может, или не может такое быть?

Головной убор Анатолия Иванова буквально искрится сексопатологией, излучает ее на расстоянии. Это какой-то воздушный маяк или пресловутый НЛО без единой радиодетали, указывающий место встречи с интересным человеком. Недаром он так подробно расхваливал Данченко свой успешный контакт с глухонемым. Куда бы ты ни попал: в прихожую квартиры или в подсобное помещение, но, увидев на вешалке брусничную кепку, ты тотчас поймешь — мужчина со странностями должен быть где-то рядом.

«Мохеровая Голгофа Анатолия Иванова» — доживем ли мы до них, увидим ли подобные заголовки на страницах здешних газет?

Иванов, Иванов… А ведь Иванов гораздо больше подходит в родственники Мардуку, чем впустивший нас в квартиру человек. Если Мардука поставить рядом с Анатолием, многие бы решили — племянник и дядя.

— Я тут Дядьку раскусил, — слова Азизяна вывели меня из лабиринта мыслей. — Он кого-то ждет!

— Вы кого-то ждете? — не очень благосклонно поинтересовался Мардук.

Он с неохотой отложил вязание, и я не осмелился спросить, над чем это он работает. Зато мне хорошо были видны эти жуткие клубки мохнатой шерсти, выглядывавшие из полиэтиленового мешка на полу. Я ему не нравлюсь.

— Между прочим, Гарик, Аннушка… Анна Андревна Мальчевская очень удивлена, что вы тогда так испугались, повстречав нас вечером, и даже не ответили ей на приветствие.

Вот как? Похоже, Оперный Голос знает про меня что-то, чего мне самому до сих пор не известно. Аннушка? Если я не ослышался — Мальчевская. Мог я раньше где-то слышать эту фамилию. Короткая стрижка, птичий профиль. Чорт, таких много! И почему вдруг замолчал Азизян?

— Что ты имеешь в виду? Какого «дядьку» ты раскусил? — спрашиваю я Азика.

— Ну, это же твой коронный метод, Папа, — улыбается Азизян. — Чтобы хорошо засадить, надо сначала собрать и разрекламировать.

— Разве у вас тоже есть свой коронный метод? — равнодушно вымолвил Оперный Голос.

Он не любопытствовал, а скорее не возражал выслушать мой ответ.

— Дядька, сколько у тебя Элис Куперов? Восемь штук. Вот я и говорю — Дядька кого-то ждет.

— Ах да, вам же нравятся разные ужасы времен моей бабушки.

Оперный Голос вторично дал понять, что обо мне ему известно больше, чем я думаю.

Мы так ничего толком и не выяснили и ни о чем не договорились. Я даже не обменялся с Мардуком номерами телефонов, а он мне свой не предложил. Как любит говорить в таких случаях литератор Влас — беседа состоялась. Этот литератор живет с двумя «племянницами» прямо через дорогу от Мардука (такая плотность необычных людей в одном квартале неспроста).

Да, сардонический Влас, еще одна «беседа состоялась». Стоп! Если это рядом с Власом, значит, внизу должна быть аптека. Меня посылали туда за кислородной подушкой для умирающего деда. А на обратном пути мне все лезла в голову сцена из «Республики Шкид», там такую же подушку бросают в костер беспризорники.

Почему меня это волнует? И причем здесь кислородная подушка! Я и сам пробую разобраться — дед умер, и на кладбище я поехал с одной чувихой. Худая, почти костлявая, но мягкая и гибкая. Дождь в январе. Черный зонтик плакальщика. Никакой религии. В легком пальтишке она была похожа на танцовщицу в бегах. После похорон, после… как это назвать? — поминок, панихиды в столовой, мы сели в такси и зачем-то поехали к ней, под дождем, в довольно мрачные кварталы. Американский писатель сказал бы: «Он провел ночь у женщины, чьи неприятности были крупнее, чем у него».

А поутру, когда я сел в троллейбус, на заднем сиденье в беретике ехала другая, почти такая же моя знакомая по безумному августу. Но я ее не узнал. Она мне показалась недопустимо постаревшей за какие-то четыре месяца.

Дело не в представителях противоположного пола (хотя с их появлением жизнь начинает идти к концу), просто женщины превращают обычный западный детектив, где нет, и не должно быть ничего лишнего, в какое-то двухсерийное индийское кино. Вообразите себе индийские песни и танцы в гангстерской драме со стреляющим глазами Майклом Кейном хотя бы. Как говорит в таких случаях Сермяга: «Я понимаю, мужики, вам это неприятно». Отрыжка уляжется, и вы лишний раз поймете, почему по системе йогов занимаются очень противные люди. Но дело не в этом.

Дело в том, что меня чрезвычайно интересуют случаи распада времени, как в жизни, так и в книгах. Чтобы хоть как-то о них напоминать, я вынужден регулярно обращаться к помощи ряда так называемых обобщающих символов: диски, спицы, кислородная подушка, вишневый берет Наташи, бежевый — Зои, плюс лупоглазая Лина в лиловой шапочке. И все равно события не выстраиваются в естественном порядке. Последовательности нет — почти никакой, а рассказать очень хотелось бы. Тем более когда столько подробностей забыто за ненадобностью и давностью времени, а они так выросли в цене.

Итак, Азизян помешал нам с Мардуком обменяться телефонами. Но вскоре Оперный Голос позвонил мне самостоятельно и сказал, что нам необходимо увидеться в таком-то месте. Я сперва обрадовался — вот, наконец-то что-нибудь ему и продам. На ловца и зверь… Однако Мардук очень быстро охладил мой торгашеский пыл: «Не сейчас, пока ничего не надо», прозвучало в ответ на мое: «Для вас есть в отличном состоянии…»

Даже слушать не стал, что у меня для него есть.

— Тогда зачем нам встречаться? — спросил я с грубостью усталого человека.

— Мне с вами точно незачем, — отрезал Мардук. — Это Анна Григорьевна хотела вас видеть.

— Так она все-таки Андреевна или Григорьевна?

— Вы приходите, и сами узнаете.

Будь я частным детективом — положив трубку, я бы сразу полез в тумбочку за бутылкой. Но откуда у тунеядца в доме американский виски! Я полез в шифоньер, за свежей рубашкой, чтобы прикрыть ею свою червивую грудь.

Да, безусловно, погружая часть себя в одно из девяти отверстий другого человека, мы как бы репетируем собственные похороны. И какие бы «многие лета» мы бы сами себе не накуковали, а вся оставшаяся жизнь будет омрачена этими жалкими пробными погружениями. Жил себе ребенок свободно, пьянея, задыхаясь от целебных сквозняков ненависти и нежелания что-либо знать и уметь. И вдруг — приходит домой, весь искусанный, обслюнявленный, и видит, что аквариум на одно ведро — дешевенький, протекающий (он сам залепливал пластилином швы) стоит на подоконнике пуст, как окровавленные очки Джона Леннона.

Все-таки хорошо, что эти люди живут не в разных частях города. Все здесь друг от друга рядом, будто их сюда нарочно свезли и расселили после войны, отыскав в эвакуации и тщательно отобрав среди тех, кто сумел пережить оккупацию. Несмотря на глубокое разочарование прожитой среди них жизнью, я не испытываю к ним сильных чувств. Если по совести, меня беспокоит только одно — что я буду делать, разузнав все, что можно, про их дефекты и наклонности? Иногда я отчетливо вижу, как я — собственным телом опускаюсь на еще теплый трупик одного из них, сгребая конечности, словно передо мной не человек, а застигнутая врасплох собачка… Довольно об этом, пора выходить. Я протопал пешком три остановки. Посмотрим, что за Аннушка.

Еще один просторный гулкий подъезд с широкой лестницей и высокими радиаторами отопления. Квартиры в таких зданиях кому попало не раздавали. Есть время подумать, одолевая ступень за ступенью. Это в тесном лабиринте Даниной пятиэтажки (считая полуподвал) гость бездумно проскальзывает вниз (за бутылкой), и обратно наверх (с поллитрой, и то если сумел купить), гладко, как пулька под кожей у Иванова. А в таких домах, как этот, водку принято держать в графинах — обернутой в стеклянную обертку, словно дорогая хорошая книга. Или уже не держат?

«Добрый вечер», — Аннушка подала руку ладонью вверх для рукопожатия.

Голос отрывистый. Манера сверкать глазами показалась мне знакомой. Так поглядывают на собеседника психиатры, эзотерики и питурики с гвоздичкой в пиджаке. Впрочем, без гвоздички тоже так поглядывают.

А мы тут с Данченко прослушивали на пару «Том Робинсон Бэнд», и теперь ему известно то, чего не знают даже обкомовские инструкторы — смысл слова gay. Конечно, такие люди здесь есть. Одна беда — продать «Том Робинсон Бэнд» очень трудно. А одна песня у них очень хороша — «Грэй Кортина»… Может быть, этим предложить? Вдруг возьмут? Только бы потом не орали, как отец Дмитрий Дудко в своем покаянном письме: «Ой! Не за это ж я взялся!»

«Сейчас я увижу живопись Коли Рериха», — успел подумать я, пока не очутился в узкой комнате без стульев. Мардук жестом указал мне на пол. Там были развернуты три циновки. Из окна виден проспект и угол магазина «Дневной свет». Рядом с выключателем фотография в рамке — на ней изношенный человек в профиль. Кожа у него с пигментными пятнами, или фотобумага такая старая?

— Это у вас Мандельштам?

— Нет-нет. Это Александр Блок.

— Правильно. Просто в «Весне на Заречной улице» другой портрет, вот я и ошибся.

— Тут он постарше.

Говорить хотелось не о Блоке. Мысленно соображая, как мне избавиться от Тома Робинсона, я не мог отделаться от воспоминания школьных дней — оно меня и забавляло, и удерживало, словно дорожная сумка прекрасной дамы, полная чистых и соблазнительных вещиц, еще не оскверненных и заношенных по ходу отпуска. Это касается Сермяги и слова gay. Ребята расходились после уроков, шли быстро мимо друг друга, и вдруг кто-то громко бросил на лету:

«Даня! Шо нам по литературе задали дома читать?»

Даня моментально еще громче выпалил (с мягким «г»):

«Гомсэк!»

Хорошо зная, какие слововыдумки по плечу этому советскому школьнику, не удивляет чванливая зависть, которой и по сей день мается переживший Сермягу его соперник Азизян. Азизян — наш Дрочископ Кентерберийский. Однако вернемся в комнату с циновками.

Значит, все-таки Блок. А там, где Блок — там не берут, не покупают. Там самим есть, что предложить. В основном — творческие планы, и больше ничего, кроме них. Из выпивки максимум, на что можно рассчитывать — сухарь, самый дешевый и кислый. Как писала одна девочка, придумывая на уроке шуточное меню: «Говно маринованное. Моча натуральная».

Если прическа «под Каддафи», гад его морду, и аскетичные скулы, значит — не гурманы, не гурманы… Купечествовать не умеют, да и не хотят. О, если бы, йе-йе-йе-сли б они все, каждый у меня… что-нибудь с получки, с пенсии, со стипендии покупали: кто дисочек, кто — плакатик. А я бы сидел дома, как падишах, со справкой из дурдома, и, подмигивая Моше Даяну на стене (выдранному мной из журнала Lui), подсчитывал чужие деньги.

Помимо тех двух синих томов, что подсунул мне однажды Клыкадзе, а потом, перенеся «белочку», спохватился и прибежал забирать, с Блоком меня ничего не связывало.

— Мы собираемся ставить «Розу и крест», — объявила Аннушка, умело присаживаясь на коврик.

Она, оказывается, режиссер, официальной работы нет, тем не менее она собирает способную молодежь и занимается с ними из любви к искусству. Раньше она руководила кружком глухонемых, это за центральной стеклотарой, куда мы с Даней любим сдавать посуду.

Это в том доме культуры, где Ящерица преподавал гитару, мысленно изумился я. Но там действительно собираются одни глухонемые. При чем же тут Мардук, если основной его козырь — это оперный голос?

Пантомима — пояснили мне. Мимика и жест. Блок, но без текста. Зато, по замыслу Анны, будет много музыки. Могу и я быть чем-то полезен. Более чем. Мардук нам все уши продолжал про ваши разносторонние познания и способности. Вот как? А я думал, он меня недолюбливает. Вы, Аня, кстати, поздоровались со мной, на прогулке, разве мы знакомы?

— Нет, — она опустила глаза, и тотчас подняла их снова. — Но я уже давно наблюдаю за вами и всегда кивала вам при встречах, хотя вы этого и не замечали.

— Давно — это с каких пор?

— С того летнего дня, когда увидела вас в зеленых вельветовых брюках и потрясающей клетчатой рубашке, и в черных очках…

От этих слов я сразу постарел минимум на семь лет. Мардук молча покачивал головой. Дело в том, что брюки с рубашкой я носил довольно долго. А вот очки… Очки просуществовали две недели. Никто их у меня не отнимал. Это Армянский Карузо решил помодничать, выклянчил их у меня и после пьянки вернул с безобразно треснувшим стеклом. Получается, Аннушка наблюдает за мной с четырнадцатилетнего возраста?

«Но… но!» — как говорят и Папа Жора, и сам Азизян, предваряя глубокую мысль: «Шо тут нужно отметить». Нужно отметить, что я не обнаружил в Аннушкином любопытстве к моей персоне ни капли физического интереса. Судя по ее словам, она следила за мной с той же необъяснимой страстью, что заставляет меня крутиться рядом с людьми, посещая места, где они бывают. Возьмем ту же самую «балку», где я могу разглядывать их живьем, потому что мне лень помногу и подробно описывать их на бумаге. Примерно так же экономные дяденьки предпочитают подглядывать в женские туалеты, чтобы не тратиться на порнографию.

Желание Аннушки прозрачно и безвредно на вид, как самая смертельная кислота. А воздух в комнате чем-то пропитан, чувствуется какой-то острый привкус. Я уже окрестил его про себя «запах миндаля».

Мардук! Гомсэк! Люди, владеющие своим телом, как тот рыгающий огнем негр, которым они поголовно восхищаются. Они ловко садятся и с легкостью встают, умеют показывать с помощью пальцев на стене силуэты разных животных. Одним словом — иероглифы. Но при этом ничего не хотят покупать. Совсем не умеют расставаться с деньгами.

После чайной церемонии с сухим печеньем, иначе такое чаепитие не назовешь, Мардук завел разговор о своей женитьбе, проблемах со здоровьем и «жлобских замашках» собственных родителей. Ну, штамп в паспорте ему скоро понадобится для легализации своего педерастичегого альтер-эго. Без бумажки, при всем нашем самомнении, мы что-то вроде насекомых. Хочешь быть любимым — женись, любишь несовершеннолетних — доставай справку об импотенции. Говорят, она спасла Михаила Водяного.

Заметив, что я пытаюсь рассматривать большую картину без рамки, Аннушка включила верхний свет. Неизвестный мне художник изобразил голову человека на кубическом постаменте. Почему-то я сразу решил, что это автопортрет. Выпуклые веки, шелковистая бородка, длинные пряди волос, овевающие благородно лысеющий череп, чувственные губы. Крови не видно, но голова как будто живая. И к этой любовно выписанной голове отовсюду тянутся анемичными руками полупрозрачные девы, нимфы всевозможные. Кому-то, быть может, о чем-то говорили черты их полудетских лиц, кто-то мог назвать каждую из них по имени.

Аннушка по-актерски ловко вскочила с коврика и встала рядом со мной, как в спектакле про юных подпольщиков. «Это нарисовал один парень-инвалид, — горячо потек заученный текст. — Вы могли о нем слышать, а могли и нет. Его однажды арестовали…»

Фамилия художника готова была слететь у меня с языка, но тут Аннушка сама ее назвала, не дождавшись ответа. Отчего-то ей показалось, что мне обязательно должна быть известна судьба этого хромого живописца с периферии.

— Большая труппа у вас? — спросил я у Мардука, пока хозяйки не было в комнате.

— Ребята приходят, когда могут. А постоянных, верных артистов — человек шестнадцать. Больше десяти. Вы не видели нашу «Вестсайдскую историю»… Много потеряли.

— Афиши видел. Но не рискнул.

— А мы вас ждали.

Мардук пропел кусок из Леонарда Бернстайна.

Я поаплодировал.

Итак, шестнадцать человек, и фисташковый трупак. И все как один подчиняются маленькой женщине в брючках. Временами эта Аня — вылитый Ролан Быков в паричке, из кинофильма «Мертвый сезон».

* * *

Большое горе и беда большая

У всего мира и у всех людей

… … … … … … … … … … … …

… … … … … … … … … … … …

Хочу я крикнуть — это не был Данко!

Он с сердцем Ленина погасшая звезда.

А Мардук мне об этом не сказал. Мардук от меня это скрыл. Правда, теперь я и сам знаю, что официально Анна служит в почтовом отделении, разносит телеграммы. Несмотря на развернувшуюся борьбу с тунеядством, Азизян умудряется вообще нигде не работать. Да и я, между прочим, тоже. А вышеприведенное стихотворение хотел отправить в Москву телеграммой какой-то пожилой человек, потрясенный смертью Андропова. Телеграмму не приняли, но Аннушка умудрилась зажать бланк, перепечатала его у себя дома на машинке и теперь раздает знакомым без комментариев, мол, понимайте сами.

Я как-то не замечал за ней антисоветских настроений, ни разу не слышал от нее ни анекдотов, ни реплик в адрес Кремля или Лубянки. Скажу больше — меня ошеломила ее реакция на безобиднейшую «Москву-Петушки». Я шутки ради предложил ей поставить сию поэму со своими питомцами, ну и подсунул экземпляр, наивно полагая, что в зареченских богемных кругах такое чтение — вполне нормальная вещь. Мне, конечно, следовало бы обратить внимание и на «Розу и крест», и на средневековое целомудрие всех этих полуподпольных пантомим, но, повторяю — мне казалось, что они давно привыкли читать классику самиздата, тем более если в ней отсутствует «политика» как таковая.

Реакция Аннушки стала для меня неприятным сюрпризом. Она «набросилась на мне как лютый зверь». Это уже был другой «Ролан Быков» — недалекий фанатик из фильма «Служили два товарища», готовый поставить к стенке недавнего друга ради каких-то своих абстрактных представлений о пороке и добродетели.

Обыкновенно в такой ситуации человек не знает, что ему сказать в свое оправдание, да и в чем, собственно, он должен оправдываться. И перед кем! Перед этой реабилитаторшей горстки глухонемых и питуриков? Оправившись от шока, я вздумал было ей нахамить: «Ты-то, тётя, чем недовольна? Перестраховщица! Да без американцев твои питурики никогда свободы не получат».

Однако потом, после обиды и гнева, навалились привычные усталость и чувство отчаяния — опять связался с какими-то тупыми колхозниками. Им, вон, арабы рубахи дарят. Негры своих народных исполнителей послушать дают: берите, товарищи, только вернуть не забудьте! Эх ты, тютя, нашел, перед кем албанскую душу распахивать.

Зато я не без удовольствия обнаружил, что Анна Мальчевская, выходя из себя, переставляет в словах звуки и ударения. Для поэмы несчастного бухарика Венички у женщины-режиссера нашлось только одно слово.

«Блеватúна!» — семь или восемь раз повторила Анна, словно реплику в пьесе драматурга-абсурдиста.

«Блеватина поднимает паруса» — молча отметил я.

Если бесится, например, Азизян, то бормочет себе под нос: «Сука ебáная». Мне до сих пор неизвестно, чем отличаются «сволóта» и «сволотá», но произносят это слово по-разному. То так, то этак. Ну, а про то, как взрослые, срывая злость на сыне-подростке, говорят не «магнитофон», а почему-то «приемник», знают, я думаю, все. При этом они обязательно угрожают его разбить или выбросить. А если вы этого не слышали, значит, у вас было так называемое счастливое детство, которое вы провели среди древних греков.

Не скрою, мне было приятно узнать, что из «Розы с крестом» ничего не вышло. Как-нибудь проживем и без Блока, и без Андропова. Театральный коллектив, где лично мне был знаком один Оперный Голос, развалился окончательно. А вскоре из города пропал и сам Мардук.

На вопрос, куда он мог податься, Азизян со знанием дела отвечал:

«Изволили податься в Питер, где к этой теме совсем другое отношение. Да-да, Папа, черножопые товарищи молодым людям фирменные катáлоги просто так не дарят. Фирменные каталоги, Папа, стоят будь-будь. Благо дело, я же тоже вхож в вам небезызвестный гуртожиток, и собственным, вот этим, глазом имел возможность полюбоваться, как два весьма упитанных голубчика из Бирмы изволили друг друга просаживать у вiчко. Смачно! Славно! Кстати, Папа, а шо там наш Молодой Художник»?

Молодой Художник к тому времени успел сделаться моим собутыльником. Скучноватый молодой человек с невыразительным европейским лицом действительно умел рисовать. Мнения у него насчет того холста, что висел в комнате с циновками, я не спрашивал, зато выпить он мог много, поскольку всегда пребывал в напряжении. Типичный представитель обывательского полуподполья, из тех, кто поставил перед собой некую тайную цель — жениться на иностранке, сбежать в Турцию, или просто проломить кому следует голову в день рождения Гитлера. «Что-то его гложет» — лучше о таком субъекте не скажешь.

Мы у него дома. Сидим, пьем. Комната окнами во двор. Тишина в чужих дворах вызывает у меня зависть. Мне все кажется, что под моими окнами слишком шумно, и шум этот с каждым годом все возрастает. Мы переслушали все, что хотели, когда Молодой Художник решил показать мне какую-то новую запись, продевает ленту в шибающий одеколоном магнитофон, нажимает клавишу «воспр.» и тут заиграло что-то явно не заграничное, вычурно-ущербное по духу. Какая-то полуживая запись, будто бы со спектакля.

Так и есть.

«Ой, это не совсем то — говорит Молодой Художник и заговорщицки подмигивает. — Это же Мардук со своей группой».

Мне уже доводилось слышать вскользь, что в Ленинграде Мардук не просто учится, но и пробует силы на эстраде. Неспроста он мне еще здесь чем-то напоминал молодого Зельдина в «Учителе танцев». А теперь я узнаю, что способный юноша стал солистом экспериментального ансамбля «Ярмарка».

Знай ребят из Заречья! — как говорил клавишник Сру-ля-ля, угрожая на пляже двум бабам, которые до того все повыпивали и ушли. Сру-ля-ля работал в «Березках», ресторане сумеречных настроений. А любителей сумеречных настроений в нашем городе год от года остается все меньше.

Стены и потолок в своей комнате Молодой Художник расписал собственноручно. Отовсюду, куда ни глянь на тебя смотрят фантастические сюжеты в духе Роджера Дина: освещенная снизу подводная архитектура, острова-моллюски. Красиво.

«Видишь вон того, с нахальной мордой, — еще давно указывал мне на балке физиономист Дымок. — Это ближайший друг нашего армянского мальчика». Почему-то сдержанность в сочетании с неагрессивным скептицизмом у нас принимают за нахальство. А по-моему, художник-инвалид, малюющий свою лупоглазую голову в хороводе голых малолеток — вот где подлинное нахальство. Инвалиды-вымогатели, между нами говоря — это пятая колонна, почище крымских татар, или других каких, по выражению того же Сру-ля-ля, «друзей Сахарова». Недаром за границей эти протезники болезные держат за глотку половину свободного мира.

«Мой знакомый ходил в Париже на Роберта Фриппа, — вкрадчиво вещает Молодой Художник, а дворовый воздух за окнами продолжает темнеть, словно взболтанная за день белизна, остывая, садится на землю под деревьями. — Зал не больше двухсот мест. Акустика супер. Стульев нет, исключительно кресла. Рядом две лесбияночки. Вы хотели бы…»

Кажется, и мне знаком этот «друг» — слащавый полуармяшка-малоросс, сын хорошего инженера и низкосракой бабы с доберманом. Его паханец известен тем, что отливал из свинца брелочки-пистолетики и загонял их потом ссыкунам на балке. Маленькие — по полтиннику, большие — по рублю.

Получается, Молодой Художник у нас всех гермафродитов знает. Того хожденца по «робертам фриппам» мы условно окрестили Мышиные Лапки, у него ручонки какие-то недоразвитые, захочешь раздробить — зубило не поднимется, или кирпич не опустится. В общем — б-г не позволит.

И вот еще больший парадокс — у всех этих гермафродитов имеются жены, дети, невесты-иностранки, кого только нет! Не говоря уже о связях в серьезных организациях, решающих, кого можно отпускать на концерт «Кинг Кримзон», а кому сидеть здесь и ждать, покуда рак свистнет. Рак свистнет — чем не концерт?

И все мечтают удрать. Не выйти по-человечески на пенсию, а именно смыться, чтобы сесть на шею кому-то из антиподов. Половую жизнь у нас освещают уже не статьями, и даже не брошюрами — а целыми томами, талмудами. Если им еще начнут показывать то, что никогда у них перед глазами не шевелилось, и оно вдруг задергается на весь экран, тогда они свихнутся окончательно, и атомную войну с Америкой придется отодвинуть в необозримое будущее. А мне так хотелось ее застать.

Что же получается — я последний певец сумеречных настроений в этом далеко не готическом и (с точки зрения изглоданных желанием повидать свет) совсем не экзотическом месте? Ну, не будем спешить. Наверняка в моем поколении кто-нибудь одумается и еще подтянется, чтобы о чем-то рассказать. Для свершения таинств, не сулящих ничего хорошего зверкам-переселенцам, в случае их возвращения в здешние края, а в особенности — легкой смерти.

Картину «Готика святой Анны» (так я ее прозвал) я больше не видел. Жалею, что не сфотографировал. И дальнейшая судьба этого несуразного полотна мне неизвестна. Потому что вслед за Оперным Голосом куда-то исчезла и Анна Григорьевна. Скорее всего, здешнее жлобство осточертело ей до такой степени, что она попросту свернула циновки, да и села в поезд, чтобы по расписанию утром спрыгнуть с подножки, поблагодарить проводника и затеряться в толпах Курского вокзала. Во всяком случае, покинув родной город, она никого здесь не бросила на произвол судьбы, поскольку гностическую голову с минетным темечком не нужно ни кормить, ни поливать.

Несколько слов о дальнейшей судьбе Демешко. Азизян таки познакомил его с одной чувихой, имени ее я ну ни разу по-настоящему внятно не расслышал. Знаю только, что фамилия заканчивается на «ман».

Азизян темнил, но завлекал настойчиво, а Демешко в ответ только недовольно морщился, посмеиваясь. Было почти девять вечера. И все же Азизяну удалось нас за собою увлечь. Перекресток, трамвайная линия, за ней другой перекресток. Так по диагонали отмахали вниз километра полтора. Подъезд, лифт, дверь, звонок. Помимо хозяйки я заметил еще одну, с пробором и косицей, как у молодого священника. Эту я уже видел — она пробовала вытащить у Мардука из под мышки диск. Дело было на новой, более официальной «балке». Рядом перетаптывался то ли родственник, то ли ухажер, совсем безликий. А она вцепилась, словно хищник клешней, и норовит выдернуть то, с чем пришел Мардук. Вот когда Мардуку пригодился его оперный голос. Он буквально пропел на все фойе Дворца Культуры:

«Пе-э-тя! Ю-у-ра! Да примите же наконец меры! Что за дикость у вас здесь творится!»

Жирный Петя, главный филофонист, прижимая к голове свою гордость — шляпу техасского проповедника, моментально подбежал и уладил инцидент. Азизян откомментировал эту сценку, безбожно переврав и без того гадкий антисемитский анекдот про кольцо и запонку. Правда, в дальнейшем эта ведьма не раз давала прикурить и самому Азизяну.

Стопроцентной уверенности у меня нет, но я почему-то думаю, что Азизян организовал Демешке смотрины той долговязой девицы умышленно, чтобы отомстить. Подробности мне известны. Дело делалось на моих глазах. Азизяна, словно сбесившийся, потерявший управление манекен, втолкнули в машину, отвезли на карьер, пугали там пистолетом.

В общем-то, вполне заслуженно. Рано или поздно все его беспардонные наебки должны были повлечь за собой суровое наказание. Но, похоже, для членов Азизяновой семьи не существовало понятия вины, как коллективной, так и личной. Недаром Данченко метко подметил и повторял при случае: «У них там вся семейка такая». Азизян мог затаить злобу.

Для чего пришли — нам самим не понятно, а с какой целью нас пригласили — никто не говорит. Начал нервничать даже Дымок: «Я знаю такие хаты. Сейчас заявится (он произнес кличку страшного человека) с коллегами, и начнут… гостить». В конце фразы он неожиданно возвысил голос, и в нем прозвучала шукшинская горечь. Вот как называется такая разновидность шантажа — гостить. Придут, и будут гостить. Запомним.

Но никто не пришел. Мы так и не дождались ни более блатных, чем Дымок, бандитов (это хорошо), ни кого-либо из взрослых членов этой обеспеченной (судя по мебели и сервизам) семьи. Дымок стал частым гостем в этом доме. Родители девицы оказались врачами. Оба — и мать, и отец. Ночные дежурства, хата свободная — делай, что хочешь. О политике, отметил я, здесь помалкивают. Неужели они всем довольны? Не верится. И как насчет родственников за границей, при фамилии на «ман»? Неужели всех поубивали, никто не уцелел? А Дымок постепенно начал пропадать в чужой квартире на слишком высоком для меня этаже целыми сутками.

Подобно Сермяге, а отчасти не без его влияния, я и у себя выработал панический страх высоты. Благодаря тому, что страх у нас общий, как и неприязнь к альпинистам с каскадерами — мы с Сермягой редко ссоримся.

Разных любителей лазать по карнизам, нащупывая впадины, как эрогенные зоны, Сермяга недолюбливает с первого класса, а возможно, и раньше. Он беспощаден даже к Высоцкому, не может простить тому «парня в горы тяни — рискни», весомо добавляя, что парней тянут не в горы, а в другое место за другое место: «По собственному опыту знаю».

Если в актовом зале нашей школы с нами рядом никого не было, мы, задрав головы и подпрыгивая, с остервенением оплевывали изречения Маркса, где он сулит любознательным питурикам достичь сияющих вершин науки.

Если человеку так не нравятся горы и высоты, его, возможно, под землей дожидаются те, кто готов исполнить обещанное? Всякий раз, если при мне выкорчевывают пень старого дерева, вблизи с которым прошла моя жизнь, я надеюсь, что из безобразной земляной раны, разбрызгивая щепки и опилки, ринется наружу прожорливое войско Подземных, прогрызая дорогу возмездию и тишине.

Он так и не расплатился за те черные очки, выданные ему Демешкой, и они не защитили его от лучей ядовитого солнца. И оно все-таки испепелило моего друга в самый разгар листопада. В месте нашей последней выпивки, на балкончике летней эстрады в Дубах, я обнаружил поверх побелки неровное зеленое пятно — крохотное растение выпустило здесь девять плоских листьев.

Дымок сам раскрыл мне тайную причину своей симпатии к дочери докторов. Заходит однажды, ставит на круглый стол бутылку «Мелитопольской», я приношу стаканы, он разливает минеральную, смотрит, как испаряется пузырящийся газ, и произносит без одобрения и без порицания:

«Она сидит на игле».

Дед Демешко — ветеран МВД, а дядя — шофер неотложки. От деда ему досталось потертое кожаное пальто, а от дяди — шоферская кожаночка. Ко мне же попала дядина бобина, где человек, похожий на Рыбникова (голосом) исполняет ряд хороших старых песен: про курочку, про бутылкина с вытрезвилкиным, про скандал в кафе-шантане и тому подобное. Лента была совсем ветхая, поминутно обрывалась.

Под невысоким, но тенистым деревом напротив моего дома, расстелив поверх травы полиэтилен, торговала арбузами подозрительная троица. Кто-то у них время от времени что-то покупал, тогда они подходили и пили квас из той же бочки, что и Азизян по дороге на курсы программистов. В середине 90-х годов маршруты старых знакомых частенько пересекались, только они уже почти не узнавали друг друга, погладывали как-то странно, что-то припоминая, да и шли себе дальше. Несмотря на вполне обычный, затрапезный облик этих торговцев, временами мне чудилось, что они вместе с резиновыми арбузами свалились на полиэтилен откуда-то сверху и, выполняя задание, присматривают либо за мной, либо, на худой конец, за Армянским Карузо, время от времени выкрикивающим со своего римского балкона интересные вещи.

Итак, почти неделю длилась эти «война взглядов». Вот Азизян в темных очечках, зажав под мышкой свернутую тетрадь, отпивая квасок, поглядывает на мои окна. Я же, отступив в глубину эркера, рассматриваю в бинокль Азизяна. А за мною, поверх дюжины бутафорских арбузов, поджав по одной ноге, словно бегуны перед стартом, следят те трое, из внешнего пространства.

Между тем продавцы арбузов успели нажить себе врагов, и те приняли соответствующие меры. Тихим и ленивым воскресным полднем подъехал милицейский фургон, и его дверь распахнулась сразу за квасной бочкой. Я проходил домой из «Овощного» и, увидев, что за квасом нет очереди, решил посмотреть прейскурант, мне стало интересно, сколько стоит теперь кружка кваса. Но я так и не узнал нынешнюю цену. Со стороны милицейского газика послышался ослиный немузыкальный рев. Желающих посмотреть этот спектакль оказалось совсем немного — квасовщица да я. По выходным квартал вымирает — все трудятся на огородах. Милиционеры аккуратно, не превышая полномочий, проталкивали в фургон продавца арбузов. Он оказывал им пассивное сопротивление, упирался руками и ногами, время от времени трубя по-ослиному и озираясь. Мы не поздоровались, но успели бегло улыбнуться друг другу. Это был Дымок.

В одну из весен 80-х годов откуда-то, по распоряжению свыше, не иначе, в городской черте появились дятлы. Пересекая прозрачный, безлиственный скверик, я вдруг услышал с высоты прерывистый стук и, обогнув дерево, увидел птицу. Я решил, что это единственный дятел, случайно залетевший в центр города, но их оказалось несколько. И вскоре к ним привыкли, как к скворцам или синицам. Капало с крыш, бугристый асфальт выпирал среди луж посреди тротуара. Я возвращался из кино. Ходил на дневной сеанс, пересматривал «Укол зонтиком». Меня выписали из дурдома, и перестук капель говорил мне не о дятлах, а о пресловутой оттепели. Мне навстречу по гранитной кромке тротуара вышагивал Мардук, в синем пальто с иголочки и новеньком берете на аккуратной голове.

Ишь, береточку нацепил, подумал я о нем, как отяжелевший в неволе тапир про лесного щеголя-дятла. Он меня узнал, сердечно поздоровался и тут же посоветовал забыть про группу «Ярмарка» и полуподпольный альбом «О чем не расскажут прилавки». Он теперь поет в группе «Эрос», и это совсем-совсем другой уровень. Под мышкой, как и шесть лет назад, он держал какой-то диск, завернутый в местную газету.

— Кто это?

— Бой Джордж. Ты его не любишь, я же знаю.

Не он один, мне многие капали в те обманчивые дни на мозги: «Ну почему ты не создаешь группу, чего ждешь»?

Постепенно, одни раньше, другие чуть позднее, они это прекратили. Даже Сермяга (оставаться просто Данченко или Нападающим ему оставалось недолго) мало-помалу перестал приветствовать во мне потенциальную знаменитость. Мы с ним вели жизнь двух безработных порноперсонажей, иногда обмениваясь идиотками или бутылками. Наш город был тогда гораздо меньше изуродован теми, кто, плюнув на залупу, поразвязывали руки разным там «группам».

Вскоре после той встречи с Мардуком одна полубезумная вафлистка с друзьями снова потянула меня в Москву. Без водки (сухой закон), без симпатичных тебе людей я убивал там дни в кинотеатрах повторного фильма.

Однажды я появился под памятником Свердлову, рассчитывая найти в этом месте общего с Азизяном приятеля — он хипповал. Эта зловонная мода на хиппизм воскресла у нас вместе с легализацией уфологии и переизданием «Сионских протоколов». Тем вечером его там не оказалось, зато ко мне пристали трое питерских питуриков: один пухлый такой и жирный, в берете и плаще, двое — в каких-то галифе и кофтах. Толстяк, шурша плащом, выведывал мои музыкальные вкусы. Я, чтобы не просвещать этих халявщиков, коротко бросил:

«Мардук».

Они сперва благоговейно изумились, затем пожурили Мардука за ренегатство, за переход в коммерческий «Эрос» из авангардной «Ярмарки», но признали, что он своим присутствием способен облагородить любой коллектив. Береточка сомкнул пальцы рук на груди и с жаром вымолвил:

«Голос… оперный».

Мне ли не знать…

Азизян определился грузчиком в магазин с пустыми витринами. Ради меня он, толком не понимая, зачем это нужно, повторяет свою старую фразу: «Приятно глянуть на полки», сопровождая ее жестом руки. Он без интереса выслушивает новости про успехи Мардука и невпопад припоминает: «Как ты ему тогда — та видал я твой Пэт Бун в белых тапочках! А сейчас же этих «пэт бунов» завались. Нашлепали будь-будь. Из коллекции академика Гольданского! Одним словом — приятно глянуть на полку».

К лету девяностого года Азизян в гастрономе уже не работал. По выходным его можно было застать под стеною магазина бытовой химии на небольшом внутригородском рыночке. Он продавал, точнее, пытался продать «с пола» какие-то журналы и аудиокассеты («Человек возит с Турции»).

В конце августа у меня побывали два московских гостя. Сначала один, потом другой. Первым, проездом из Киева, нагрянул Масочник. Произошло его знакомство с Данченко, после которого, собственно, Саша и превратился в Сермягу. Они действительно подружились и умерли если не в один день, то, по крайней мере, один за другим.

Шея-покойница видела Масочника только днем. Мы заходили в «Дом Быта» после пляжа. Вечером она не пришла, не рискнула. Зато подтянулась любопытная Снеговик. И на нее-то люберецкая водомерка Масочник, будучи совершенно трезвым (он боялся войти в запой) набросился с энтузиазмом восьмиклассника, пересмотревшего в видеосалоне «суперэротики». А между тем, третьего (или все-таки пятого?) сентября Масочнику должно было стукнуть сорок три. Он торопился, хлопотал заранее, намекая, что в Москве к нему придут с поздравлениями солидные люди.

Это весьма объемистый, местами смешной и противный эпизод — гастроли Масочника в Заречье, и рассказывать его вообще-то следует отдельно. От его появления из киевского вагона (он заезжал в Киев к Дрофе) с желтенькой сумочкой Zanussi до истерики на перроне в день отъезда, когда обнаружилось, что он забыл у меня на шифоньере свой бесценный радедорм.

Сразу за Масочником, со словами «я тебе сочувствую» подъехал Беньяминов. С ним было проще и человечнее. Правда, все «шеи» и «снеговики» как назло куда-то разбрелись. Зато была уха и водка в пивных бутылках. На базаре он пришел в восторг от малороссийского изобилия после мерзости запустения столичных магазинов. Мельком я показал ему Азизяна. Беньяминов тут же сказал, что Азизян — вылитый нацистский преступник, только что проигравший войну.

Шея, Масочник, Сермяга — каждый из этих классических людей 70-х годов уже занял свое место в склепе-скворечнике на спиленных деревьях, чьи пни приказано выгрызать из земли, чтобы никакого следа не осталось. Чтобы исключить возможность проведения в этих местах ритуальных шабашей. Я тут, недавно проходя по улице, разглядел в холмике перемолотых опилок старинный, чудом уцелевший скворечник с отлетевшей крышкой. И тут же припомнил дворовые похороны Сермяги, очевидцем которых оказался столь же внезапно и случайно.

Что характерно, в те же самые августовские дни, дождливые, с долгими сумерками, побывал у нас в городе и третий гастролер — Мардук! Сам позвонил. Мы пообщались за кулисами. После концертов он задержался у родственников. Приходил в гости — меня поразило, что он пьет водку и довольно много курит, причем папиросы. Мало того — совершенно свободно, язвительно высмеивает наклонности Азизяна. Ну что еще высмеивать старинным знакомым, если судьба свела их в бесперспективном, нелепом городе вечно переполненных троллейбусов и всего двух пустующих универмагов…

Мардук расхваливал мои сравнения, повторяя, что всегда восхищался меткостью моих метафор и т. д. То и дело он спрашивал, когда же я начну петь и сочинять профессионально? А я все отвечал: «Что-то мешает, что-то не дает пуститься в путь, велит оставаться прежним и не отпускает отсюда в новую жизнь».

— Как тебе удается не меняться? — спросил Мардук.

— Благодаря атмосфере и настроению. Ведь человек почти невидим. Его силуэт создают окружающие предметы. Если их разобрать и удалить, эти декорации (а к этому идет), я соответственно стану незаметен и неузнаваем.

Беньяминов аплодировал Мардуку от души. Концерт проходил безупречно. Молодежь хлопала стоя, пританцовывая в проходах меж рядов. Беньяминов то и дело с интересом поглядывал на белоснежную румяную девушку-старшеклассницу, что танцевала справа у него над головой. Однако уже к финалу первого отделения от ее белоснежного костюмчика начала исходит даже не вонища и не дурной запах, а специфическое зареченское выделение, поименованное чутким и никогда не порывавшем живой связи с украинским языком Сермягой, убийственным словом «смард». Не «духан» и не «вонец». А именно — смард. И откуда его столько у розовощекой нежирной арийской девочки? И почему никто, кроме несчастного Беньяминова, не зажимает носа и не кричит «Фу! Воняет!» Однако мы не выдумали эту вонь. Она лишний раз сурово напомнила нам о том, что не все то, что блестит…

Между прочим, юноша-арамис тоже смылся из Заречья, сумел выдернуться из бессмысленной тарантеллы местных умников и сбежал! Знаете, как молодой Саддам Хусейн — «переплыл Тигр, украл осла»… Кому здесь не место, тот не станет дожидаться даров судьбы, годами потея в хороводе доморощенных знаек. Да, Заречье, звездный городок. И кое-кто уже разделил судьбу республиканских космонавтов.

Так вот — собачка Арамис уже побывал там, и не раз, куда «тебя не пригласят, и крыльями не накормят». Чуть ли не в Давосе («Мандавосi у Давосi» — так назывался бы фельетон, если бы газеты нашего прошлого освещали события нашего будущего)!

Мардук, по-моему, с тех пор больше у нас ни разу не гастролировал. Почему-то среди афиш время от времени попадается «Умка и Броневичок», и ты думаешь — не может быть! Там написано «Шейка и Снеговичок»! А проверить, побывала ли здесь Умка — не у кого. Здесь вечно все шифруются, как последний «маленький принц», и не отвечают на вопросы. Зато в других местах, куда меня заносила судьба, оперный голос раздавался рядом со мной еще пару раз. Была идея даже сделать совместную запись. Одноразовый дуэт «Шведские перчатки». Чем не проект?

Возможно, оперный голос еще не однажды прозвучит совсем близко. Потому что он подобен той огненной звезде, что вспыхивает за плечом человека (прерия, сомбреро), если с ним должно что-то произойти, как знак того, что его час настал. Час настал, но ничего так и не произошло. Возможно, он еще когда-нибудь расскажет, какою ему виделась моя — так и не подхватившая меня в нужный момент, не унесшая своим течением — другая жизнь.

Оперному Голосу нечего делать в Заречье. Я слышал, что он переманил в Ленинград всю свою родню. Здесь и в самом деле противно и неуютно. Не хватает плаката: «Береги природу!» А на нем обезьяна в вышиванке зацепилась хвостом (хвост-оселедец). Сидит и пилит сук, на котором сидит. А внизу толпа, и все ей завидуют. И каждый мечтает оказаться на ее месте.

Последняя, хотя уже и позавчерашняя новость. Мардукакису (он же — питерский солист Серж Мардвинов) отрезало ногу! Как будто та обезьяна, бросив перепиливать ветвь, настигла его своей пилой.

Знакомый кинокритик, автор сценариев двух картин «Курабье» и «Подоконник» — звонит из редакции, давится слезами и утверждает, будто ногу Сержу Мардвинову переехал чуть ли не трамвай! Правда, все не так страшно. Не полностью, а лишь по щиколотку. И вот теперь коллеги и почитатели его таланта всем миром собирают ветерану рок-сцены на хороший протез. Слыхал ли об этом я?

Не читал. То есть не слыхал, нет. А ведь это же мой старый знакомый! Талантливейший, колоритный парень. Уверяю вас, не хуже молодого Зельдина. Я не шучу! Учтите, Подоконник, поверьте мне, в моих словах нет ни капли злорадства! Пожалуй, пришла пора по-иному вслушаться в песни Сержа Мардвинова. Так и напишите.

Ну, отрезали, и остался пень. А от деревьев, что истребляют эти гады, пней все равно больше. С пропажей деревьев сразу заметнее, какой зловонный, негодный, чтобы им дышать здесь, воздух. Будто навоняла та пляшущая земляничная блондинка.

Почти сразу еще один звонок, и тоже орут — ему ногу отрезали! Мой ответ: «Вы уверены?» Здесь по этому поводу молчок. Возможно, Мардуку не забыли, что он слишком мало пел по-говяжьи. Хотя он все-таки пел какие-то народные песни, я сам слышал.

У нас есть знакомый по прозвищу Моргенштерн. Это потому, что он патологоанатом и работает в морге. Он, как выпьет, все обещает сводить нас на экскурсию, выдать перчатки, чтобы мы смогли собственноручно подержаться за человеческий мозг или печень алкоголика. Что же, как поется в старой песне — «вот наконец этот радостный день настал». В халате и перчатках он достал из холодильника коробку и поставил на цинковый стол.

«А где же елка»? — подумал я. Казалось, в коробке хранятся елочные игрушки. Но самое неожиданное и персонально нам интересное произошло, когда патологоанатом Олег вынул оттуда ступню и поднял обрубок за большой палец («Волосатый»! — нервозно вспыхнуло у меня в голове) над столом. Остальные пальцы медленно разогнулись веером, как пятерня. И тут мы увидели, что их соединяют упругие перепонки. Так мы в конце концов и узнали национальность того, кто до сих пор выступает под псевдонимом Серж Мардвинов.

1991-2005-февраль 2007

ОРУЖИЕ ВОЗМЕЗДИЯ

У Гарри Глиттера в группе "Глиттер бэнд" два барабанщика. Псарёв убедился в этом, увидев над "Юпитером" в доме Яши Фауста центральный разворот из немецкого журнала BRAVO. Псарёв сразу предложил Фаусту чирикман, тот согласился и лезвием своего отца, дамского портного Нойберга, обрезал скотч. Через неделю на том же месте появился разворот менее эффектных в плане внешности "Чикаго", более близких по музыке Якову, игравшему на бас-гитаре, и похожему, когда зарастает, на басиста "Урия Гипп". А зарастать он успевал от военкомата до военкомата.

Липский со Слободки перефотал мини-постер и быстренько изготовил черно-белые копии. Псарёв продал полпачки, причем достаточно дорого — по полтиннику, через Флиппера и Короленко. Сегодня на истории он послал такую фоточку Кривому, тот разозлился, что это не порнография, и подрисовал карандашом облачко, вытекающее и Гарри Глиттера изо рта, вписав внутрь его одно слово: "Блять".

У Гарри Глиттера в унисон барабанят две установки, отсюда такой густой, “гитлеровский” звук. Вот почему какающие на лежащую плашмя спинку стула Разъегор и Пошли Отольем напоминают ему ударников "Глиттер Бэнд". Тем более — оба мечтают играть на барабанах.

По-собачьи вытянув бледную шею, он пристально глядит на холодный диск Гекаты в клочьях рваных облаков. Еще недавно, будь на то его воля, он изобразил бы на ее поверхности свастику, как на лбу бритоголовых девушек Мэнсона. Но, среднего роста костлявый юнец в черной куртке из кожзаменителя сознает, что это невозможно, что на самом деле его обуревают совсем иные желания. Видно только как шевелятся на его бледном от возбуждения и ветра лице темные губы в лунном свете.

Пока дуются на холоде сообщники, Псарёв надменно хулит (это выражение он вычитал в "Иностранной литературе", из статьи про Антонена Арто, и оно ему запомнилось — “надменно хулил театры бульваров") новую румынскую картину "Капкан", где карикатурно, по его мнению, показаны легионеры "Железной Гвардии".

"Все прогнило насквозь", — с горечью провозглашает Псарёв, точно в конце анекдота, после которого не смеются, а только настороженно помалкивает. Тем не менее он инстинктивно чувствует, что Пошли Отольем с ним полностью согласен. Пошли Отольем, или как произносит Азизян "Пишлы Видисцымо" — на фольклорный манер, всегда обвиняет во всех своих бедах окружающее его общество и явления природы — даже похмелье. Предки Пошли Отольем дома разговаривают на "мове": “Сашка можно?” — “Вiн спыть”.

"Воны сплять", — с сарказмом повторяет Азизян и вешает трубку в автомате, словно вешает щенка.

Двое встают с доски, и по забору, как в кино, тут же вздымаются их тени. Псарёв задумчиво произносит, не сводя глаз с луны, которой, в отличие от солнца, можно подолгу любоваться, не мигая, словно это пустые туфельки Филайн:

"Сегодня — день нашего ответа традиционному врагу. Сегодня мы применим против него шо-то новое, то, шо не успели в прошлый раз — Оружие Возмездия!"

Под бледными скулами Упыря в ухмылке оголяются голубоватые зубы. Мальчик уже бреется, но не часто. Вторичные половые признаки вообще крайне слабо проявляются на его теле, в отличие от покрытого волосом до самой шеи, похотливого Марченко.

"Так хто жэ з вас двоих вурдалака?" — плывущим голосом будет вопрошать питурик Иванов с усиками "а ля Литтл Ричард", любуясь косматым "Пiшлы Вiдiсцимо" во время оргии на квартире завлита.

После краткой речи главаря об "оружии возмездия" сообщники Псарёва поднимают с земли доску и бережно, чтобы, не опрокинуть кучки, несут ее вдоль забора к окнам кабинета директора школы N 93.

На заборе, куда между уроков ходят покурить нервные старшеклассники, дурацкий призыв "Свободу курцам!" (по типу "свободу зэкам"). Поговорки о курении знают все:

“Заверни мой хуй в газету и кури, как сигарету”.

”Был один папирос и тот к яйцам прирос”.

Ну и, наконец: “Курец без спичек — как хуй без яичек”.

Это, по крайней мере, логично. А в прошлом году на партах и на стенах домов мелькало нечто таинственно-уродливое — "дрысля". Мода на "дрыслю" держалась недолго, и вскоре загадочное слово пропало и забылось. Так никто, собственно, и не выяснил толком, что же могла означать эта абстрактная "дрысля"…

Руки вурдалака засунуты в горизонтальные карманы зеленых вельветовых брюк с приличным клешем, которого уже надо бы стесняться. Вельвет он привез из Москвы, а, заказывая в "Доме быта" портному по фамилии Девятко фасон, попросил того сделать все, как у Хиппов с обложки диска "WonderWorld". С узеньким и низким поясом, и теснотою в паху, будто сжатом ладонью Филайн из библиотеки для Юношества.

Словно песиголовец, он продолжает вертеть головой, то и дело поднимая глаза к луне, выгибая бледную, покрытую холодным потом, шею семиклассника.

Окна кабинета защищены решетками, потому что внутри стоит цветной телик и драгоценные кубки — целая галерея спортивных трофеев. Из фарфора, перламутра, расписные — имперским видом они только подчеркивают убожество остальной обстановки. Ведь все прочее изготовлено из пластмассы и капрона — фальшивая директорская роскошь! Фамилию — Мошко Азизян рифмует, конечно, ее со словом "очко". За полторы четверти учебного года Псарёв неоднократно слышал от Азика одинаковый, как вопли Джеймса Брауна, призыв:

"В очко! Курва-блядь, в очко!!!"

Кабинет слабо освещается светом, попадающим в него сквозь верхние стекла дверей из коридора. Между прочим, в этом конце коридора находится "Уголок атеиста". Он состоит из приклеенных к стенду плакатов, не обновляемых с тех пор, как Псарёв пошел в первый класс.

"Папаша сыну-пионеру ремнем свою внушает веру;

Ну а когда предпримут меры, орет он о свободе веры"

На мгновение он представил директора, за столом, ковыряющего в зубах горелой спичкой. Все ребята убеждены, что "дёрик засцыкается", то есть пьет "мицняк" в кабинете. Марченко видел и слышал, как директор под банкой распевал на остановке Высоцкого. Кажется, "пойдем в кабак, зальем желание". Изо рта у него правда воняет хуже, чем от украинки Пихно, или Окуня — физика, про которого говорят, будто он облученный, и получает за это у государства полтора ящика водяры в месяц. "Тухлый духан советского образования" — так окрестил Марченко дурной запах, исходящий от гнилых учительских ртов. Азизян сказал стихами:

Как воняет изо рта

У грузинского скота?

Как у дохлого кота!

Со стороны швейного техникума поворачивает трамвай и, позвякивая, начинает двигаться вниз к кинотеатру "Звезда".

"Весьма кстати", — думает Псарёв, доставая из кожаного кармана руку в облезлой лайковой перчатке. Затем он хладнокровно ударяет внешней стороной кулака по каждому в отдельности из трех стекол в окне директорского кабинета, успевая отметить, что перчатка цвета кожи той молодой дамы из библиотеки, которая его дьявольски волнует, — цвета кофе с молоком. Она уверяет, будто ненавидит загорать, и все-таки на руках и на подъеме её восхитительных ног кожа цвета кофе с молоком, а ногти покрыты одинаковым темно-малиновым лаком. Одинаковым, как вопли… Непреодолимая волна жары заливает Псарёва ниже пояса, словно голову и грудь, где сердце заморозила инъекция отравы, бессильной поразить нижнюю часть его организма…

Мелодично осыпается битое стекло. Трамвай удаляется. Все затихает, но ненадолго. По осеннему небу пролетают три реактивных истребителя.

Рев моторов заглушает дальнейшее. Коротким обрезком арматуры, подобранной среди металлолома, Псарёв разбивает второй ряд стекол.

Кубки под его мысленным взором наполняются нечистотами и взрываются… На удаление застрявших в раме осколков уходит меньше минуты. Затем Марченко и Нагорный с небольшого разбега бьют доской по решетке, и какашки улетают в полумрак кабинета, оскверняя все на своем пути.

От спинки стула (судя по виду — это рухлядь из актового зала) мальчики избавляются за трансформатором, и, выйдя сквозь дыру в заборе на улицу Комарова, закуривают, пока Псарёв разъясняет смысл их последнего хулиганства: кому-то может показаться, что замысел с говном — это слишком, но мы — мы так не считаем. Сегодня мы вновь убедились, что действительно способны на все, или, почти на все! Разъегор и Марченко не возражают, по их спокойному виду можно заключить, что обоим случалось творить пакости серьезней, чем метание кала директору на стол.

Докурив, трое друзей идут на автовокзал и покупают в буфете бутылку "Солнца в бокале". "Солнце в левой вазе" — так называет этот сорт вина опустившийся лабух Нос. Вспомнив про Носа, Псарёв впервые за весь вечер смеется. Улыбка делает его старше.

Он любит Носа, прощая ему невыносимое поведение в пьяном виде. Нос — синяк, попрошайка и вор, зато как исполняет под рояль фрагменты мерси бита, охотно поддерживает самые изуверские теории!

Выпив вина, мальчики расслабляются и говорят уже в основном только о поп-музыке. Они, вообще-то, считают себя группой, но подлый директор не разрешает им репетировать в актовом зале, потому что он и так ненавидит каждого из них в отдельности, а уж втроем… Зато там репетируют тупые десятиклассники.

Прежде чем отпить из бутылки, Псарёв делится новостью: По "Голосу Америки" Тину Тернер назвали американским Миком Джаггером, а последний хит певицы называется Sexy Ida.

"Хуй в рыло у нас разрешат так назвать вещь", — с горечью вставляет Марченко. Он не скрывает, что тоже влюблен в “бронзовенькую” Леди Соул, в её мокрые коротенькие платьица и лимонного цвета трусики. Да, Пошли Отольем пролил немало тинэйдж-спермы в низко привинченную раковину на бурых болтах, мечтая о Тине. В его квартире вся мебель низкая из-за низких потолков — особенность хрущевских домов.

Между прочим, совсем недавно в "Крокодиле" напечатали отменного качества немаленький и цветной портрет Мика Джаггера. Под видом критики массовой культуры Запада создают "Роллингам" рекламу. К таким приемам Псарёв относится с пониманием — везде есть наши люди. Жаль, сразу не купил номеров 50, чтобы склеить из вырезок один большой коллаж.

— На хуя столько одинаковых?! — удивляется Марченко.

— А шо! — поддерживает Разъегор. — Нормальный будет поп-арт!

Слышать такие слова от Разъегора не удивительно, его отец — известный ударник, можно сказать — городской Бадди Рич. Еврей джентельменского вида в черных очках, остроумный и бывалый. Цена советской культуры ему, конечно, известна, но Упыренка (так он прозвал Псарёва) он считает провокатором.

Псарёв снова стоит перед выбором. Ему хочется говорить про Тину Тернер, про общие черты знакомых женщин с западными звездами обоего пола. О тех, кого он без их ведома, окрестил Грациэллой Филайн и Нэнси Плант. От мыслей о первой у Псарёва кружится саблеухая голова, а со второй они ходят в кино — смотреть "Погоню" и "Золото Маккенны", а то и в бар, если у Нэнси нет свидания с кем-то более взрослым.

Вместо полноценного плаката над его кроватью мятый листок — Тина Тернер в липком от пота малиновом мини (как в будке сапожника). Еще он хранит несколько вырезок из польской "Панорамы" — ч/б. "Панораму" по совету Псарёва покупает в "Интуристе" толстый Флиппер-кабан. Вечерами он маячит в готическом окне туалета, как силуэт Хичкока на матовом стекле. Все, отдаленно порнографическое, Флиппер вырезает и кладет себе в папку, а музыкальные картинки отдает — таков договор.

Ни высокомерно-ранимая Филайн, ни длинноногая шумная Нэнси, залитая духами "Сигнатюр", от того, что ей некогда мыться между пьянкой и танцами, на Тину Тернер не похожи ни капли. Если кто-то и похож на Тину, так это вульгарные, азиатского вида барышни на дешевых платформах, по типу уборщицы Зои, которая орала "Вот, блядь, насрали, суки!" на весь коридор, однако Псарёв плохо представляет, кому такие нужны.

Лучистое тепло "Солнца в левой вазе" делает мальчиков добрей, они почти не противоречат друг другу и не говорят Псарёву, что его назойливое стремление придавать их выходкам политический вид, им не очень-то нравится.

"Что они поймут, — думает любитель Гарри Глиттера с презрением, которое он вынужден скрывать из боязни оказаться в полном одиночестве, — эти дети мещан и плебеев, если с ними поделиться сомнениями в правильном пути Америки, якобы, главной заступницы жертв советского режима?..”

Глядя на тупого президента Форда, нельзя не отметить его сходство с Огуречиком, таким же тупицей, директором соседней школы.

Те же рожи! В лысого Форда, сменившего на президентском посту утконоса Никсона, недавно стреляла Линетт Элис Фромм по прозвищу Пискля — одна из верных Мэнсону девчат. Промахнулась. Подробности Упырь узнал из "ЛГ", её выписывает Лиана, мама Азизяна. Какое-то время, он сочувствовал, но, увидев зернистый снимок "Пискли" (не в первый раз) — разочаровался. Девица на фото мало чем отличалась от здешних чувих с претензиями, типа Лили Гудковой, подруги длинноногой Плант, закончившей музпед, и страшно гордой, что теперь она — с дипломом.

У Лили — салатные рейтузы. Псарёв обнаружил это, когда пригласил Нэнси послушать свой первый фирменный диск — "Крик Любви" Джими Хендрикса. Нэнси привела с собой Лилю. Обе много курили "Орбиту", "до всерачки" нахваливая группу "Чикаго". Влияние кабацкой лабушни, с которой обе дружат.

Джими ему уступил Нойберг. "За четвертак в рассрАчку" — как выражаются взрослые люди.

Около десяти вечера Псарёв прощается с друзьями и отправляется домой — мимо стадиона "Буревестник", потом мимо тюрьмы, напевая Midnight rambler Роллингов.

“Пиу-Виу. Виу-ту-ду”, — со злостью мяучит боттл-нэк.

Легко подражать голосом губной гармошке, но играть на ней он не умеет. Он косо посмотрел на окна женской общаги, куда бегает подсекать за бабами половина двора, и где под видом дружинника свирепствует Жора-пидорас. В общаге негромко слушали “Поющих сердец”.

Утром Псарёв идет в школу, как будто вчера вечером ничего не было. За ночь похолодало, и косматый дым из кирпичной трубы, похожей на дымоход лагерного крематория, ложится низко и плотно.

Под все тем же забором стоит Марченко и курит. У мальчика усталый, испорченный вид, словно он ночевал не дома.

"Труба начинает дыметь, — повторяет он явно чужое замечание, — ночью было минус”.

Псарёв в курсе — здесь принято говорить "дыметь" вместо "дымить", "вопеть" вместо "вопить". Правильная речь Филайн, её какая-то развратная чопорность делают эту бледную леди стеллажей мучительно желанной. Поднимаясь по ступенькам и пересекая вестибюль с бюстом Ленина, Псарёв воображает Филайн без грима, без лака на пальцах рук и ног, и себя, покрывающего пиявочными поцелуями каждый квадратик её бледной кожи с кофейным оттенком. Он проходит сквозь пахнущую краской стену коридора — сливаясь в единый образ с той, кого коснулся лишь два раза, исчезает из тусклой утробы школьного дома.

На большой перемене их вызывают к дёрику, верней только Псарёва и Марченко, потому что Нагорного в школе пока не видно. Ребята понимают, что причиной этому их злодеяние, но уверены в своей неуязвимости до такой степени, что ни о чем не договариваются, прежде чем переступить порог оскверненного ими помещения.

Сильно несвежий после выходных Анатолий Акимович встречает их стоя. Значит, будет наступать на ноги — делает заключение Псарёв. Обыкновенно, директор заносит руку для подзатыльника, но при этом норовит отдавить ногу своей жертве — провинившемуся ученику. Отвратный субъект. Говорят, он — бывший мент. Все мальчишки после третьего класса называют милиционеров не иначе, как "менты". "Це — мент" — "это — милиционер" будет по-украински, Псарёв припомнил шутку Носа и выбитые передние зубы этого пьяницы.

Мошко стал выебываться с первых дней своего появления в школе.

“Подними бумажечку".

"Так я ж не бросал!"

"А шо, я бросал?!"

Выбитое окно прикрыто синей шторой и плакатным щитом по гражданской обороне. Следов говна пока не наблюдается. Видимо, уже потрудилась уборщица, Зоя-Тина Тернер.

Если Анатолий Акимович нервничает или злится, он начинает метаться. Прошлой зимой, например, после больших снегопадов, Псарёв и Марченко, тогда еще без Нагорного, додумались вытоптать на заднем дворе, так, чтобы это можно было прочитать со второго этажа, гигантскими буквами:

"ХУЙ СОСИ, ШЕФ!"

На другой день, утром, когда рассвело, все школьники толпились у окон и, не веря своим глазам, вслух повторяли невиданной наглости лозунг "Хуй соси, шеф!".

Шеф — одно из немногих слов “зарубежного” лексикона, популярное в рогатых кругах. В первую очередь благодаря кинокомедии "Бриллиантовая рука", конечно. Ну и "Бей первым, Фредди!", разумеется, где все артисты напоминают героев датского порно. О Западе знают мало. Какой-то он пресный в подаче "Голосняка", не балдежный. "Голос Америки" три года как перестали глушить. Оказалось — та же хуйня, что и журнал "Америка". О Западе известно немного. Но сейчас важней понять, что известно Анатолию Акимовичу Мошко?

В тот окаянный для директора день, когда лозунг "Хуй соси, шеф!" был у всех на виду и на устах, почти никто не отступил от окон, даже после звонка на урок. Тогда, в своем черном пиджаке с перхотью, во двор выскакивает "шеф" и, не обращая внимания на прильнувших к стеклу детей, начинает в одиночку затаптывать трехметровые буквы. Казалось, он танцует что-то быстрое середины 60-х. Словно потерявший рассудок, доморощенный фанат Джеймса Брауна.

"Ты когда, гад такой, сделаешь подстрижку?" — глухо цедит сквозь прокуренные тютюном зубы, шеф и, не владея собой (в сходном состоянии только что "ходил сквозь стену” Псарёв), начинает давить ученикам ноги.

"Ой-ой-ой", — нарочито громко взвизгивает Марченко и кривится.

Псарёв лишь дергает подбородком и шарит глазами по стенам, где развешены разные вымпелы и грамоты.

Неожиданно его взгляд находит то, о чем он как-то совсем забыл. Он надувает щеки и пихает локтем подельника, однако тот по-прежнему ничего не замечает.

Директор шипит, приплясывая, и, видимо, вспомнив выучку, больно тычет носком лаковой туфли в голень. Анатолий Акимович не подозревает, что за его спиной, на одном из кубков Псарёв все-таки сумел разглядеть то, что просмотрела уборщица Зоя — присохший кусок дерьма.

1977–2010

СОКОЛ

— Ни хрена себе уикенд! — воскликнул Клыкадзе, проверяя глубину лужи широким носком ботинка, — Возле кассы никого.

Для Псарёва не было новостью ни то, ни другое. Он уже знал, что ботинки американских полицейских не пропускают воду, а на танцы сюда никто не ходит.

Он побывал здесь в прошлые выходные с друзьями из соседней школы. Дожди еще не начинались, но на танцплощадке, равно как и в окрестном парке было пусто. От силы человек семь-восемь.

Псарёва не удивила такая слабая посещаемость — осень. К тому же он научился ценить своеобразную красоту безлюдных мест: пустые кинозалы, где показывают непопулярные фильмы, пустые вагоны трамваев и электричек, после того, как все разъехались на работу, пустые послеобеденные столовые, и читальные залы в будние дни.

Его поразило другое — со стороны танцплощадки, в тишине вечернего парка это было отчетливо слышно, доносился самый первобытный рок-н-ролл. Обычно в таком ритме поют что попало, машинально заполняя паузы примитивными соло, которых стесняются даже в дворовых компаниях. Странно совсем другое — одинокий солист с явным удовольствием пел пустой танцплощадке New York City Джона Леннона, никому не нужную в этом сезоне, когда все вокруг сходят с ума от «По волне моей памяти».

Человек у микрофона старался петь правильно непонятные, многословные фразы. Судя по всему кто-то дал ему списать слова. Возможно прямо с обложки. Псарёв конечно имел представление, как она выглядит — черно-белая газетина по типу Morning Star. Из-за безумного оформления (не говоря про музыку) с этим альбомом не любили связываться самые всеядные спекулянты. Больше всего их смущали Никсон и Мао. Граждане были убеждены, что фото настоящее. Главы двух сверхдержав пляшут с голыми сраками. Здесь им было бы самое место.

Надо же — раздобыл и выучил слова! Псарёв без колебаний проникся преждевременной симпатией к исполнителю, вообразив, как тот списывает, избегая ошибок, текст (скорей всего — с чужой рукописи), а в тексте строчек тридцать, не меньше.

Когда они подошли к парапету, окружающему танцевальный ринг, песня прекратилась. И наступила долгая пауза, потому что танцевать было некому, желающих потанцевать под следующий номер не нашлось…

— Ну, мы идем, или ты передумал? — вывел Псарёва из оцепенения Клыкадзе.

Обогнув лужу по бордюру — каждый со своей стороны, они допили вино, опустил пустой флакон, как это ни странно — в тоже пустую урну, и направились к освещенному сфероиду в глубине аллеи.

На неделе Псарёв, с непонятным ему самому восторгом, поведал Клыкадзе о точке, где до сих пор исполняют «старые вещи», сопротивляясь тошнотворной новизне, которой обязаны с закрытыми глазами радоваться безграмотные массы.

Клыкадзе выслушал его скептически, но зачем-то первый предложил:

— Надо съездить, послушать. Тысячу лет не бывал в подобных местах. Без понятия, что там сейчас лабают. Ты мне напомни в пятницу.

В пятницу Клыкадзе опился на заводе халявным спиртом, и всю субботу никому не открывал дверь (видимо привел домой бухую чувиху). Псарёв сумел добиться аудиенции с пивом лишь к воскресному вечеру.

Без шевелящихся на ее поверхности человечков площадка казалась меньше чем в летнюю пору. На чересчур высокой эстраде виднелись четверо музыкантов. Не покупая билета, Псарёв пытался рассмотреть их лица — состав мог измениться. Они как будто тянули время, опасаясь, что с новой песней снова хлынет дождь, а после нее — прекратится. Похоже, лидер ансамбля распугал своим «Нью-Йорк Сити» самых неприхотливых пэтэушников.

— Шо-то мало у вас народа! — ехидно заметил Клыкадзе за спиной у Псарёва. Он успел встретить каких-то знакомых.

— Так дождь же жь какой, Семеныч! — второй голос Псарёв мог где-то слушать.

Он незаметно оглянулся — Клыкадзе угощал «Примой» полупьяного дружинника. Вероятно они работают вместе.

Ансамбль заиграл какую-то советскую песню в среднем, похожем на «семь сорок» темпе, с припевом на два голоса. Гитаристу подпевал басист — в один микрофон. Клавишника было почти не слышно. Видимо они решили завершить ею отделение.

«Сокол», — прозвучало за спиной. Псарёв и без подсказки знал, что на сцене — Сокол. Он даже в курсе, что когда-то Сокол начинал весьма неплохо, но стал пить, угодил в скверную историю, опустился и надолго пропал из виду.

«Когда-то» это скорее всего лет шесть назад. А «надолго» — года на два?

Псарёв решил посмотреть, что отражается в лужах дождевой воды, но ничего определенного так и не разглядел. Действительность не отбрасывала тени, словно единый большой организм-вампир, одновременно принимающий множество форм и обличий, не дающих отражения.

Никаких признаков моды или современности, чтобы с точностью указать хотя бы год и сезон. Клыкадзе надел настоящие вечные ботинки (одни на весь город) — Police Special, USA, которые очень эффектно смотрелись бы году в 71-м под кожаным макси-пальто.

Тогда как раз очень любили цитировать неизвестно у кого спизженную фразу про «шамана в макси-пальто». Псарёву эти слова попадались в журналах регулярно.

Соколу и Клыкадзе еще не было двадцати… А сегодня ботинки заокеанского полисмена выглядят как казенная спецобувь, которую у нас выдают работягам или разносчикам телеграмм.

Среди случайных и неслучайных персонажей этого воскресного вечера (гладко, по-книжному рассуждал Псарёв) — от билетерши в будке до «бога подростков» (так в «Иностранке» перевели teenageIdol) — Сокола на сцене, никто не одет в импортные вещи, ну никто!

Самая яркая тряпка — повязка дружинника. И одна фирмá на всех — ботинки Police Special, подарок честному наладчику с «Кобылзавода» от его педерастических друзей из Крыма. Подарок, совершенный (Псарёв специально уточнял) в конце августа, в году ленинского юбилея. Буквально за пару недель до смерти Хендрикса и Джоплин.

Шуз был натуральный. Кому придет в голову подделывать такое?!

В отличие от Москвы, хиппизм на периферии не прижился. Да и кто здесь хипповал? Один больной в белых полукедах. Плюс еще один — дошел босиком до турбазы «Волна», и быстро вернулся обратно автобусом, рассказывать о своем подвиге местным стукачам и хлюпикам. Совсем еще недавно престижное прилагательное «хипповый» произносят стеснительно, иногда подменяя букву и смысл. Но «хитовый» о чем-то говорит лишь единицам.

Ни моды, ни бунта — Псарёв тряхнул головой, отгоняя сумрачные размышления. Он сделал это своевременно, потому что через танцплощадку, словно кудесник по воде, к ним собственной персоной приближался Сокол.

Псарёву очень хотелось задать музыканту пару вопросов, чтобы покончить с очередной (он это понимал) иллюзией.

Вблизи по внешнему виду Сокола еще сложней было распознать в нем человека, перешедшего на электрогитару под гипнозом необычных звуков конца шестидесятых, чье магическое воздействие до сих пор ощущает Псарёв, не ведая, что делать с этим дальше. Псарёву казалось ясно, как непоправимо коверкает людей время. В этом плане вымыслы и придуманные положения более жизнеспособны, нежели носители вымыслов, побывавшие в таких положениях.

Сокол быстро узнал Клыкадзе и громко с ним поздоровался, как человек, которому нечего стесняться. Поверх белой рубашки он был в темно-синем (словно от школьной формы) влажном пиджаке. Псарёв скользнул взглядом по рукаву в поисках нашивки. Влажные, зачесанные за уши волосы Сокола начинали седеть. Минимально расклёшенные брюки не прикрывали разношенных башмаков. Магазинные, определил Псарёв, «индпошив, фасончик? — накось выкуси!»

Клыкадзе деловито рассказывал Соколу о положении на заводе, протирая носовым платком запотевшие стекла дешевых очков (носить антикварные «леннонки» он уже стеснялся).

Псарёву сделалось досадно, что перерыв между отделениями, он это чувствовал, закончится не скоро.

Выслушав Клыкадзе, Сокол заговорил про свою “пахоту”, откуда его давно подмывает уйти. Только он не знает, куда податься потом. Плюс эти вот танцы — все лето были трижды в неделю, включая по четвергам. А в конце сентября — обрэзали. Он так и произнес «обрэзали» — по-кавказски. Хотя ставка остается прежней. Башляют по семь бумаг каждому. Правда, через неделю — конец сезона.

— Шо за хлопцы у тебя в составе? — без нажима поинтересовался Клыкадзе.

— Первая сборная, молодые пацаны. Двое с завода, ударник после армии. Хочет поступать в музбакланство…

— А меня твой поклонник притащил. Познакомьтесь.

Псарёв пожал протянутую руку, словно передавая в пустом автобусе билет и сдачу. Зафиксировать Сокола в памяти (он так и не выяснил, фамилия это или кличка) невозможно — особых примет нет. Хотел было спросить кое о чем, но вместо этого достал сигареты — остаток «Честерфилда», привезенного Светой Каумфан из столицы.

После долгой затяжки он огляделся в поисках дружинника. Словно прочитав его мысли, Сокол доложил:

— А у нас в оркестровке дружинники квасят.

— Хули еще делать в такую погоду! — поддержал Клыкадзе своим ехидным тоном.

Сокол заторопился к дружинникам. По каким-то скрытым от непосвященных признакам, перерыв близился к концу. Только теперь Псарёв обратил внимание, что в репродукторах тоже есть музыка. Кто-то добавил громкости, и понеслась «Гимнастика» Высоцкого.

— Леннона играть будете? — крикнул Псарёв, когда Сокол уже повернулся к ним спиной.

— В приципе, да, — обернулся тот с улыбкой. — А шо, тебе Высоцкого мало? Самая классная музыка для наших дней.

И, приплясывая, пошел дальше…

Вместо New York City люди Сокола исполнили что-то более привычное, что-то из Криденсов, чей репертуар каждой бочке затычка. Если Сокол распугал рок-н-роллами колхозников, то Псарёв робкой просьбой (в свою очередь) спугнул смутную химеру прошлых выходных.

Клыкадзе вел себя спокойно, хотя Псарёву было хорошо известно, как умеет психовать этот алкоголик. Упреков за испорченный вечер с его стороны не последовало.

В понедельник Клыкадзе ждал заводской спирт. Оставалось лишь попасть домой, выкурить перед сном еще две-три сигареты «Прима» (пепельница всегда возле кровати), завести будильник на шесть утра, и «вырубиться».

Дождь усиливался. Первый по-настоящему осенний, холодный дождь. Псарёву стало тоскливо. Оно вообразил долгие месяцы школьного рабства и плохую погоду до середины апреля. Надвигается сырость, за нею студеные ветра…

Чтобы отвлечь себя от мрачных мыслей, он повторил про себя историю возникновения клички «Псарёв».

Дело в том, что в одном из выпусков программы «Концерт поп-музыки-1» Юрий Осмоловский, зачитывая письма (скорей всего «левые») слушателей, объявил: «Для Володи из села Псарёво». Псарёв представил себя на месте этого Володи в селе… Впрочем, кроме самого Псарёва никто его так не называл. Никто не подозревал, что он — Псарёв. Псарёв — это тайное прозвище. Никто так и не узнает, какие причины побудили Сокола разучить и сыграть New York City.

Дождь хлестал в полную силу. Клыкадзе горбился, но шагал молча. Блеснули трамвайные рельсы. Справа, по едва заметному в темноте спуску, двигался, вырастая в размере, фонарь переднего вагона.

На обратном пути Псарёв успел выудить в недавнем прошлом еще одну историю. Года три назад, тоже осенью, будучи отпущен вечером погулять во дворе, он выбрался за его пределы и, задыхаясь от сладкой тревоги, добрел до парка вблизи местного ДК. Танцплощадка функционировала. Под I Saw Her Standing There на ней, в болоньевых дождевиках поверх костюмов, танцевали четверо дружинников. И больше никого. По жестам их рук можно было подумать, что они подбрасывают и ловят прозрачный гроб с покойником-невидимкой внутри.

1977 — 11.XII.2010

ЧЕРКИЗОВА

После развода телевизор в квартире Гончаровых оказался за дымчатыми створками шкафа в центральной части импортной стенки, где раньше супруги держали альбомы по живописи и самиздат.

Телевизор не включали с прошлого лета. Смотреть советское телевидение среди людей обособленных считалось пустой тратой времени. Постепенно за внешне лояльными гражданами на видео стали переходить и внутренние эмигранты до сего времени узнававшие о западных кино-новинках из писем, получаемых ими от тех, кто успел уехать. Гончаровы заигрались в «русских людей» и свой шанс на отъезд упустили.

Молодой человек попал в их квартиру по воле случая летом 1984 года. Он даже не знал, кому она принадлежит, богемные друзья просто продиктовали ему адрес и вручили два ключа — один от «тамбура», другой от входной двери. Ему сразу понравилось кухонное окно с высоким подоконником — в него было видно только небо. Проигрыватель на тумбочке не работал, телевизора в доме не оказалось. Точнее, он не подозревал о его существовании, пока случайно не потянул за ключик в левой дверце шкафа и не увидел поверхность экрана болотного цвета.

Ситуация немного смахивала на сюжет из фантастического детектива, хотя ничего специфически таинственного в ней не было. Единственное, чего не знал молодой человек — цветной это телевизор или черно-белый. Он не разбирался в марках телевизоров. После минутного размышления он нажал поочередно несколько кнопок и уже собирался закрывать шкаф, когда вместе с нарастающим гулом телеэкран посветлел изнутри, и по нему расползлось изображение. Молодой человек сделал несколько шагов назад и, достав из заднего кармана джинс сигареты и паспорт, тихо опустился в кресло. Ему было совершенно все равно, чем скоротать еще один летний вечер.

Он и сам вот уже почти год как не смотрит телевизор. Умудрился пропустить даже новогодний «Огонек» — сгусток безобразия и убожества. И это несмотря на избыток свободного времени в несвободной стране. Его трудовая книжка с прошлой осени валялась в другом городе, в отделе кадров… Он регулярно ходил в кино, как правило, на утренние сеансы. Реже — на вечерние. Почему-то вечернее время внушало ему тревогу, хотя он не числился в розыске и за ним никто не следил.

Ему повезло. Он угодил как раз на премьеру шпионского сериала. В разговорах персонажей слышалось, словно сквозь дымчатые створки шкафа, нечто смутно знакомое, из недалекого прошлого. Он как будто все это уже слышал раньше, только в радиопостановке. По приемнику в гостиничном номере. На гастролях. «Always Alone…» — «Всегда один и дома и в толпе». Он пожалел, что не может сейчас послушать любимый альбом Синатры — пластинка осталась в том же городе, что и трудовая книжка. Вспомнив о Синатре, молодой человек закурил и сделал задумчиво-усталое лицо. Мало-помалу он начал прислушиваться к тому, что говорят друг другу на экране актеры, изображая советских и зарубежных граждан на фоне претенциозной синтезаторной музыки.

Это был многосерийный телефильм, многословный и пижонский. Было заметно, что автору от властей дозволено многое в обмен на лояльность и презрение к писателям-сверстникам, тем, кого необдуманное фрондерство загнало в эмиграцию, где никому и никогда не придет в голову экранизировать их сногсшибательные творения.

Эмиграция — укус змеи или поцелуй смерти. Лопочут за гроши, как покойники-прорицатели, предрекая бесславный конец «проклятому Совдепу», который, между прочим, пережил-таки несчастного Амальрика. Впрочем, год 1984-й еще не окончился. Его еще надо прожить.

«В том числе и мне», — с тоской заключил молодой человек, разминая предпоследнюю «Яву» под гипнотический повтор монотонным голосом имени агента:

«Трианон… Трианон… Трианон».

С того вечера в Замоскворечье он стал смотреть новые серии, одну за другой, от нечего делать фиксируя любопытные детали вроде «свечей Bosch», которые в этом фильме то и дело маячат перед глазами хороших и плохих персонажей, но ни разу не появляются на экране. Он нервно поежился, услышав из уст высокопоставленного чекиста характеристику «еврейка… резковата, но человек отменно хороший». Такою в точности была его невеста, похожая на сову с тонкой талией, алкоголичка Лиана… Где она сейчас, кому мотает нервы, проклиная большевиков?

Реплики в адрес отечественной бесхозяйственности и дефицита были на грани дозволенного. Дипломаты и бывшие власовцы вели себя с развратной откровенностью, щеголяя актерским обаянием лиц, известных миллионам «безлошадных» зрителей, которым некуда вставлять квалитетные свечи Bosch.

Да, в радиоверсии все это звучало не так шикарно: «Поедем бить буржуев в их собственном логове». Жаль, что у нас не разрешают экранизировать только что умершего Трифонова с его смертельно больными карьеристами… Молодой человек приучил себя вставать из кресла и убирать громкость, пока шло описание предыдущих серий и титры с именами актеров.

Имена эти были, как правило, знакомые, к ним привыкли за последние десять-двенадцать лет. Кто-то успел распрощаться с детством, а кто-то приблизился вплотную к старости, пока они снимались в идеологически выдержанных картинах, конструируя под видом электростанций и ракетоносителей тягостный и унылый параллельный Советский Союз. Страшно подумать — один из тысячи.

Усталый актер в парике и галстуке беседовал с женой автомеханика, чье странное поведение не поддавалось объяснению сотрудников КГБ. У автомеханика был тайный порок. Он пил каждый день. «А ведь это, как минимум, пятерик, плюс вечером — с наценкой», — доносились с экрана порнографические подробности…. Действительно, сколько денег в день может позволить себе потратить наш человек, не вызывая подозрений? И где он их возьмет?.. Пять рублей — это прямо сейчас, при Андропове. Но вещь написана примерно семью годами раньше. Во что обходилась тайная страсть в ту пору, когда он — молодой человек — уже прожил две трети своего нынешнего возраста?

Он почувствовал, как в глубине души, словно кто-то включил давно остывший телевизор, вызревает теплое ощущение в преддверии какого-то светлого и незваного воспоминания о ком-то совершенно забытом им за несколько лет безвременья, за которым так и не последовал переход во взрослую жизнь. Во что обходится утоление тайной страсти, и готовы ли мы, проявив понимание, содействовать ее утолению бесплатно? В ушах молодого человека прозвенел школьный звонок…

Дядя Каланга был в полном восторге от нового ученика, переведенного к ним в школу после скандала с примесью «политики». Каланге, чьи потребности возрастали с каждым оконченным классом, давно не хватало такого компаньона.

Как только юноша, укоротив, по договору с директором, волосы, стал появляться в тусклых коридорах (окна выходил на школьный двор, а здание имело форму буквы П), он немедленно взялся «создавать сферу», то есть — налаживать рынок сбыта вещей, которых не увидишь на витрине обычного магазина.

«Тонконогий, длинный и широколобый

Был он сущий гений, дар имел особый».

Дар заключался в поразительном умении находить и выделать привлекательные черты в крайне непривлекательных явлениях и личностях. Циничный девятиклассник в равной мере симпатизировал всем, кого по возрасту и воспитанию должен был ненавидеть: израильской военщине и чилийской хунте, хунвейбинам и ку-клукс-клановцам, лесным братьям и «семейству» Мэнсона, зеленым беретам и Отто Скорцени.

«Одно дело делаем — коротко пояснял он ошеломленному Каланге, и тот, не зная, что возразить, только раскуривал очередной «Золотой пляж» — от предыдущего бычка, который выгорел до фильтра.

Это он и окрестил Калангу Калангой. До того Дядя носил простую ученическую кличку — производную от собственной фамилии.

Каланга приглянулся новичку не с первого взгляда, но сравнительно быстро. Была большая перемена, и возле уборной для мальчиков новенький расслышал глуховатый голос, не поющий, а именно скандирующий старательно: «Ёб-я-баб, пока еще веселый, паб-ду-бап…» Это был голос Каланги. Сидя на подоконнике и для проформы прижимая ля-минор, он монотонно, но без запинки полностью исполнил «Гимн холостяков».

С таким человеком можно работать, решил новенький; подкараулив Калангу после уроков, вывел за ограду и достал из кармана два «Кэмела» — одну себе, другую артисту. В жизни Каланги это была первая фирменная сигарета.

Однако зарабатывать на американский табак Каланга предпочитал способом, почти полностью вышедшим из моды.

Время от времени на «балке» в Парке Металлургов появлялся маленький Павлик из Таганрога. Его речь напоминала убыстренную запись выступления Жванецкого. Только никто не смеялся и не воспринимал реплики залетного зазывалы всерьез.

Народ расходился — кто к пивной, кто за вином. А миниатюрный непьющий Паша оставался стоять, провожая надменным взглядом сквозь толстые линзы упущенных клиентов и нервно похлопывал себя по груди каратиста черным пакетом для фотобумаги. В 1976 году этот человек все еще надеялся продавать по рублю нецветные фотографии западных ансамблей. По рублю за штуку. Включая «Бэй Сити Роллерс»! Идиот.

Каланга сплавлял их под два и даже по трояку! По крайней мере, так он хвастал после третьей кружки в сидячем пивбаре, перекрикивая песенку This World Today is a Mess, доносившуюся из «Весны» с соседнего столика.

Получив очередную порцию дешевки, Каланга исчезал довольный, исправно возвращался за куревом и жуйкой, расплачивался наличными и требовал еще. Но не признавался, кому он засаживает эти убогие картинки. Когда же он, наконец, назвал имя суперклиента (в единственном числе), новенький ему сначала не поверил.

Фотографии покупала девочка — одноклассница Дяди Каланги. Более того, ее интересовал исключительно «Слэйд», а остальные она беспрекословно принимала в нагрузку.

Новенький (в школе, откуда его выгнали, за ним закрепилось одно прозвище — «Спекулянт») призадумался. Ему хотелось посмотреть, как выглядит та, чьи деньги оседают у него в карманах, и в то же время что-то его останавливало. Пожалуй, он был чрезмерно осторожен. На пороге получения паспорта у него не было постоянной сверстницы, а молодых дам, готовых проявить с ним определенную откровенность, он побаивался еще больше, чем вполне сформировавшуюся внутри, незримую гомосексуальность.

В этой школьнице, каждый день входящей и выходящей в одни и те же ворота, взбегающей и сбегающей вниз по тем же ступенькам, было нечто противоестественное и «нездоровое» — то, что всегда привлекало Спекулянта сильней наживы и контроля над теми, кто поддался его пропаганде.

Он пытался вообразить, как она выглядит, и не мог — видел лишь туманный сгусток вместо лица, откуда исходил плоский недевичий голос, диктующий Каланге условия очередного заказа. Он пробовал интуитивно, без физического вторжения в чужое жилье, отыскать какие-то симптомы безумия в расстановке предметов, фасоне мебели и посуды, и не видел никаких отклонений. Кроме одного. «У нее вся комната ими оклеена», — с напускным пафосом глумился тот же Каланга.

Кстати, о наживе. Что если барышня попросту не в курсе и не подозревает о существовании больших цветных плакатов, соперничающих с ковриками и портретами советских пращуров в рамах? Он сказал об этом Каланге. Тот передал: «Мой шеф всемогущ и может организовать постеры (это слово Каланга произносил с запинкой) любого формата — как вон тот Ленин на фасаде комендатуры!»

— Ты не сомневайся, чувак, то есть шеф, я ей достаточно подробно «обрисовал царизма наготу».

— И что?

— А что «что»?! Не грузится чувиха. Не нужны ей цветные и фирменные плакаты и диски тоже не нужны.

— О дисках речи не было. Это не твоя сфера.

— Я-то понимаю, шо не моя. Я только одного никак не вкурю, зачем ей столько одинаковых фоток одной и той же группы, которая…

— … которая, если честно, всех нас немножко подзаебала.

— Вот именно, чувак. В точку! Мне почему-то кажется, что «Слэйд» вообще — группа для мальчиков.

— Ну да. А «Песняры» — для песняров. Ладно, не хочешь мне ее показывать, тогда хоть опиши, как она выглядит, эта твоя психопатка.

— Кого, ее? Я не хочу показывать?! Та ты ее сто раз видел, просто не обращал внимания. Практически каждый день.

— Значит, видел. Но почему строго черно-белый самопал?

— Не знаю, чувак, сам не врубаюсь… Черкизова любит эрзац.

— Так в парашах на стенах пишут, — отшутился новенький, стараясь скрыть волнение. — «Люблю эрзац».

Черкизова!.. Черкизова, Черкизова. Откуда же у нее столько денег? Если бутылка водки в день — это катастрофа для семейного бюджета, кроме шуток, так оно и есть, и будет при следующем генсеке, где достает и с легкостью тратит свои пятерики и трешки эта, скажем условно, пигалица?

Богатый поклонник? Маловероятно. Если бы она что-то собой представляла в плане внешности, Каланга обязательно бы это подчеркнул… Самыми щедрыми кавалерами считаются картежники в рыжих шапках и кожаных пальто. Щедрыми и опасными. Новичок лишний раз похвалил себя за осторожность — он с начальных классов предпочитал сбывать свой товар через посредников.

Он до сих пор не имел представления, как выглядит его благодетельница. Суеверно опасался возненавидеть или, напротив, влюбиться в нее — девочку из комнаты в фотобумажных обоях… Дикая комбинация напоминала групповой секс, о котором шептались подростки, засосав сухаря на вылазках. С Дядей Калангой в роли ширмы-презерватива.

С другой стороны, если земляк А.П. Чехова, малохольный Павлик в шляпе с короткими полями, был полон решимости требовать рубли за позорные переснятые картинки, почему не могла с таким же азартом другая малахольная за них эти рубли платить?

Он случайно застал ее в момент расплаты с Калангой. Ее явно не интересовали подробности, она размахивала портфелем и улыбалась, как это делают те, кому нечего скрывать, пока Дядя Каланга жуликовато сворачивал желтые рубли своими не по возрасту прокуренными пальцами. Бедный, завербованный комсомолец Каланга. Добыча, как в таких случаях говорят, «разных жуков».

У нее было широкое рябоватое лицо с невероятно открытым и честным выражением. У того, кто смотрел в это лицо, не могло быть сомнений — она нисколько не стесняется своих увлечений и тратит деньги на то, что ей действительно нравится, не задумываясь, хорошо это или дурно.

Он видел ее в школьной форме — коричневое платье с белым фартуком, но в облике было нечто от Дженис Джоплин. Она сама об этом не догадывалась, и это лишь усиливало странный эффект. Новенького душила ревность, заглушаемая восторгом и комплиментами, которые он никогда не выскажет той, что минуту назад размахивала портфелем в трех шагах от него.

Она напоминала американскую актрису из вестерна — простую и честную фермерскую дочь в бордовой рубахе в крупную синюю клетку.

06.06.2010

ЗАГОЛОВОК

К сожалению, не все сложилось так, как мы хотели. Оно ж недаром говорится — не все то золотое, шо блестит. Муж вообще в такой депрессии, шо я за него переживаю. Говорит, нам нельзя ни о ком говорить плохо. А шо же тогда можно говорить? Валя с Лилей с нами не разговаривают, фактически отреклись. Илюшка в Интернете пишет про нас гадости — мы для него предатели, неблагодарные свиньи. И пожаловаться некому, потому что все кругом делают вид, как будто так и надо. А сколько муж им помогал, когда мы жили еще здесь — и по информатике, и для лицея, и колодец облицовывал… Если я сейчас начну перечислять, кому-то станет совестно!

Когда мы, например, уезжали отсюда, нас никто не отговаривал, все у нас паслись — и на проводах, и на поминках по Виталию… Чуть шо — все до нас, типа негде остановиться, можно мы у вас остановимся? Конечно, можно, всегда пожалуйста. И когда мы приехали туда, Даник первым делом потребовал выдать ему оружие — не парашют, не противогаз, заметь, не миноискатель, а такое, шобы мало не показалось. Он еще здесь предупредил ребят, свою девочку с Осипенковского: «Кто зачем, а я еду защищать, и я буду защищать, потому что нам гарантировано право на самооборону!»

Ты же помнишь, как много он читал по истории — и на слетах, и в турпоходах. Все на дискотеке, а он — книгу за книгой. «Мама, папа, такую красоту нужно защищать с оружием в руках». Я тебе скажу больше, если бы не эта трагедия, он бы стал чемпионом — слабо и нехотя! Его уже зачислили в альтернативную сборную. Тренер плакал! Шоб ты знала, тренер пла-кал. Ну а когда его привезли и выдали специальное обмундирование, как он смотрелся, наш Даничек, как он бесподобно смотрелся, мы ж тебе передавали то видео с Анжелкой? Скажи, класс? Среди десантников ему бы не было равных, в этом были уверены абсолютно все, покамест не случилось то, что случилось.

Ихнюю часть перебросили под Гекубу — местность пересеченная. Там от эти ж байкеры до начала спецоперации занимались мотокроссом. Так ты прикинь! Мальчик, выполняя свой долг, наступает на мину, которую, видите ли, некому было убрать за все это время, ему отрывает ногу, и он становится инвалидом, фактически выполняя свой долг перед Родиной, но теперь он не может получить инвалидность, потому что до ампутации у нашего мальчика было три ноги, а двуногому Данику не положено никаких надбавок, так как по закону он — полноценный человек!

(Голос на заднем плане: Я в ауте! Не знаю, что сказать. Риммочка, еще кофеечку? Возможно, есть смысл обождать до выборов?)

Самойлов вприпрыжку сбежал не бетонную площадку и огляделся — все как будто на месте: и шоссе, вдоль которого совершал свои одинокие прогулки «по низу» Сермяга, пока не спился окончательно, и крохотная бухта с причалом, где якобы бесчинствовал в кустах Азизян.

Сквозь такие заросли действительно могло померещиться все что угодно. Что угодно… История про Даню-треногу попахивала Саймаком и Шекли, что-то в ней было явно подправлено, переработано для пущей душещипательности. Возможно, на самом деле у Дани-мутанта было не три ноги, а два «других места», и одного из них он лишился вовсе не при «спецоперации в Гекубе», а совсем при иных обстоятельствах и в «другом месте».

Одно из любимейших выражений Азизяна, между прочим, — «другое место», «другим местом», «за другое место». Всего два слова, а какой простор для воображения. Было бы место на своем месте, а внешность значения не имеет. Фото на паспорт, сделанное сквозь кустарник. «Срочное фото», натуральные проявители, отзывчивый объектив и что еще?… Разумеется, тренога. Естественно, штатив.

Самойлову хотелось, чтобы история мальчика о трех ногах тоже была подслушана им в другом месте — на заднем сиденье троллейбуса, по радио, как-нибудь еще, но он присутствовал при откровениях двух пьяных баб, едва ли способных что-то выдумать самостоятельно либо оспаривать чужое вранье, если оно замешано на этнических чистках и страданиях.

Они могли бы стоять и сейчас здесь, оба, рядом — Сермяга и Азизян, принимая памятные знаки от того, кого они много лет в разговорах называли не иначе как «Дядя». Здесь, на смотровой площадке пешеходного моста, ведущего к пляжу, которого, оказывается, давно не существует, хотя он и узнал об этом лишь недавно… Вручая награды, он, как старый товарищ, мог бы поправить им воротники жестом Хавьера Соланы на параде косовских молодчиков… Если бы Данченко дожил, он бы гордился, что у названия этой республики-крепости один корень с его фамилией — Дардания! Да и Азизяну с его косоглазием больше не нужно дергаться при слове Косово… Какой душевный телесюжетик можно было бы приделать на эту тему. «Нет худа без добра» — чем не заголовок?

Сермяга и Азизян — мужчины его жизни. Перед ними были распахнуты двери десятков секций и кружков, но они предпочти этим пресным соблазнам незаконные высшие курсы тунеядства «от Дяди». Когда-то очень давно (как и большая часть того, о чем думает последнее время Самойлов) в кинотеатрах показывали фильм с двусмысленным названием «Мужчины в ее жизни», но прежде чем прочитать его на афише, Самойлов услышал о нем от Данченко на переменке.

«Надо посмотреть, шо там за мужчины», — скептически молвил Сермяга сыну газовщицы Кунцу, своему покорному и нервному соседу по задней парте. Кунец буквально облизывал Сермягу взглядом.

«А время подлое течет… и надо привыкать вот к этому», — Самойлов осторожно поднес к переносице легкие очки на шелковом шнурке, зажмурился и надел их себе на нос, потом снова раскрыл глаза — узор кустарников стал отчетливее, но сложнее. Он вцепился в перила, не понимая, что с ним происходит. Судя по возрасту, мальчик-тренога, ставший благодаря вражеской мине «как все люди», мог быть зачат где-нибудь в этих зарослях во время повальной пьянки после взрыва в Чернобыле, совпавшего с сухим законом. Единственный доступный в те дни сухарь «Дар лозы» быстренько переименовали в «Дар дозы». История мальчика-мутанта — «Колеблемый треножник», чем не заголовок? Чем, я вас спрашиваю?..

Общая судьба «братиков» и племянников Сермяги с Азизяном — то есть тинэйджеров середины 70-х — с точки зрения Самойлова, складывается вполне удовлетворительно. Она подобна канату, из которого фокусник рывком выдернул штырь-эректор — мгновение, и на половик валится беспомощная тряпка. Фокус удался. Кстати, о штырях — большинство азизяновых ровесников, включая самого Азизяна, доживают свой век с убранной антенной, ничего не улавливая — без музыки. Те, кто имел счастье «расслабиться и зачать», могут позволить себе молвить в трубку «доченька» или «сыночка», вместо былых «блять-нахуй-блять» или пердения губами. «Доченьке» ведь не попердишь.

Самойлов мало-помалу нащупывал, мысленно вылавливая недостающие подробности, каркас, затаившейся в прибрежных водах воображения истории. Обводя взглядом вымершую зону отдыха, он чувствовал, как в голове (подобное происходило с ним регулярно) складывается — без спроса, часто вопреки желанию — некая ситуация, едва не распавшаяся за прошедшие годы бесследно. Связанная с Азизяном, с одной из его фраз, прозвучавших в «другом месте» в другое, но правильное время.

Они слонялись вдвоем по летнему городу с самого утра, то и дело освежаясь квасом из бочек, угощая друг друга сигаретами, не реагируя на жару, с жадностью несовершеннолетних упиваясь бездельем и бессмыслицей самых длинных каникул. Азизян требовал посетить передвижной зверинец, раскидавший клетки по склону пустыря за Домом политпросвещения. Самойлов не возражал, но старательно тащил Азизяна в ином направлении. Ему не хотелось платить за двоих.

К Центральному городскому пляжу вела аллея с молодыми деревцами. Под каждым саженцем, как на кладбище, в землю была вкопана табличка в честь посадившего дерево ветерана или героя труда. Вычитав подходящую фамилию, Азизян замер, приосанился, и произнес:

— Led Пометун!

Самойлов обернулся, глянул вниз, потом на Азизяна, и не по возрасту серьезно похвалил:

— Такие вещи записывать надо.

Азизян оскалил темные зубы и ничего не сказал в ответ.

Спустившись по выложенному плиткой проходу к воде, приятели, не подавая вида, что оба нарочно решили расположиться именно здесь, стали раздеваться. В трех шагах от них загорали две молодые дамы. Одна из них читала «Иностранную литературу», другая — глаза Самойлова скользнули по ней от затылка до нежной линии ступней — дремала, лежа на животе. Волосы были собраны вверх, лица не видно, кончики пальцев утопали в горячем песке. Азизяна куда больше интересовала раскаленная кабинка для переодеваний. В этот раз под штанами у него оказались импортные плавки старшего брата Коршуна. Они были великоваты.

Странно — Жоры Пидораса с портфелем и шахматной доской почему-то не было. Впрочем, он мог пить пиво в переполненном павильоне, развлекая тех, кто не стеснялся делать это в его компании. Постоянное присутствие Жоры на пляже внушало Самойлову раздражение.

Усевшись на песок, мальчики тут же заспорили, сколько стоили джинсы Milton’s — самые доступные, со слониками на пришитом ярлыке. Азизян утверждал — 6.60. Самойлов настаивал, что ровно шесть рублей. Вскоре Азизян снизил цену на 20 копеек.

— Шесть сорок? — громко переспросил Самойлов, гадая, слышат ли его реплику те две дамы на подстилке. — Это совсем немного. Еще бы рубль, и под такую сумму можно танцевать!

Он взял и на ходу переделал одесский анекдот. Ему показалось, что дама с «Иностранкой» снисходительно улыбается. Ее подруга подогнула одну ногу, и Самойлов отметил, что пальцы на ней такие, какими он их себе представлял.

— Хули тот Milton’s, пора на фирменный коттон переходить! — грубо перебил его мысли Азизян. — Как мой брат Витька!

Одна дама протянула другой веточку красной смородины и что-то сказала. Ее подруга приподнялась и повернула лицо. От улыбки нижняя губа у нее… Самойлов не мог подыскать нужного слова, чтобы с точностью определить, как изменилось лицо, а за ним и весь силуэт этой незнакомки. Ему показалось, что где-то он мог ее видеть. Может быть — в библиотеке, или просто идущей по улице рассеянно-кокетливой походкой уверенного в своей красоте человека.

Самойлову очень хотелось, чтобы у их соседок не оказалось при себе спичек, тогда бы он смог, давая прикурить, приблизиться и разглядеть получше при свете спички лицо, еще полчаса назад скрытое от его робких и требовательных глаз. Он совсем забыл, что и без его спичек солнце светит ярче некуда, и он не мог разобраться, чего хочет больше — разглядеть ее впервые, или припомнить, где мог видеть ее раньше.

— Мрачновато здесь, — заметил Азизян, глядя неизвестно куда, словно угадав смятение своего спутника (в небе миллиарды киловатт, а ему темно). — Шо не говори, а — мрачновато. Довольно-таки.

Оба молча направились к воде, но, зайдя по колено, окунаться не стали, а вместо этого побрели вдоль берега к завалившейся набок барже. Обойдя ее по мокрому песку, двинули дальше, туда, где совсем не было купальщиков. Протопали метров сто пятьдесят. Самойлов, когда стало безлюднее, запел по-английски, Азизян время от времени вставлял между фразами «Оу, йеа!» или «Кам он, курва, кам он», озираясь, не подслушивает ли кто. Вспомнив про едва не забытую одежду, оба развернулись и, не сговариваясь, пустились в обратный путь. Мнительный Азизян опередил Самойлова на дюжину шагов.

— А ну, щенок, в сторону! — ни с того ни с сего вдруг сквозь зубы прошипел Азизян, поднял ногу над водой и ударил ей кого-то невидимого так, что брызги полетели.

Самойлов тотчас определил известную сцену из «Бриллиантовой руки», и поспешно выбежал на берег. Следом поторопился Азизян.

Он стоял, босой, точно лунатик, и по очереди уколачивал мокрый песок, то одной, то другой ступней. Куда в этот момент были устремлены померкшие бусинки его косых глаз, определить было нельзя.

— Эти товарищи знают, как парализовать, — скрипучим голосом принялся вещать Азизян. — Например, переводчики, для чего они? Для чего они, я вас спрашиваю?! Ага! Это чтобы читать не научился — вот они и внушают, что так с понтом даже лучше, так — с понтом — удобнее. Мол, без них не обойтись. Тока читать ты будешь строго то, шо они… Они — сами понимаете, товарищи, которые усердно кушают мацу, когда следует, тебе напереводят. Брат Витька их быстро раскусил. А без этих благодетелей ты бы либо заставил себя хавать языки без перевода, либо остался круглым дураком, шо вполне справедливо!

— Коршун не мог так говорить, — выкрикнул, возражая, Самойлов, словно воспрянув ото сна.

— Твоя мамаша Фолкнера читала? Нет? А наша с Витькой почитывает… — начал было Азизян, но припадок миновал быстрее, чем он успел закончить свою мысль.

Азизян глянул под ноги, увидел собственные следы и махнул рукой. Через пять минут они, надев техасы, с башмаками в руках, шли вдоль шоссе к Музбакланству. Дамы, загоравшие по-соседству, успели куда-то пропасть.

С прошлой осени Азизян бредил цветным фото Uriah Heep, выставленным в серванте друга Коршуна по фамилии Цивирко. Навещая Азизяна, Самойлов встречал эту фамилию в указателе жильцов первого подъезда. Ему было прекрасно известно, как выглядят рассевшиеся на ступенях какой-то лестницы Хиппы в расклешенных джинсах и джинсовых батниках, сверкая платформами и очками «капля», кто с пивом, кто с «Кока-колой» в руках — эталон мужского дендизма, возражений тут быть не могло, если исключить волосы недопустимой длины.

Азизяна покорил невероятный формат цветной фотобумаги. В продаже таких размеров, подчеркивал он, не имеется. Вот и сейчас, сидя на ступеньках возле многоярусного фонтана, в расшнурованных широконосых туфлях (такие носили английские музыканты до моды на глэмрок), он явно норовил занять такую же по-хипповски непринужденную позу. Самойлов разглядывал товарища, спокойно анализируя про себя недавний выброс потусторонней информации насчет «мафии переводчиков». Откуда ему известно про ту же «мацу»? Нервозность Самойлова, точно знающего, что образ полунезнакомки, оказавшейся так близко от него там на пляже внизу, не позволит ему спокойно заснуть сегодня ночью, как бы ни изнурял он себя бессмысленными хождениями в обществе косоглазого медиума…

Нервозность выражалась назойливыми повторами плоских «находок», типа «Азизян разбушевался», чем не заголовок? Чем не заголовок?..

Покрасовавшись на ступеньках «как Хиппы на фотке», Азизян предложил перебираться в тень, ближе к Дрочилищу (так в их кругу принято называть Музучилище), где можно покурить на скамейке под деревом. Азизян был недоволен — поблизости не оказалось ни одного студента из Африки или арабских стран, чтобы оценить, насколько «фирменно» он смотрится. Выходит — зря позировал.

По широкому заасфальтированному полю осторожно петлял учебный автомобиль. Впереди стелилась, восходя вверх, к проспекту, утопающая в зелени аллея. До заката по-прежнему было еще очень долго.

Как бы мне его вывести обратно на проспект, чтобы он не уволок меня дворами в этот несчастный зверинец — размышлял Самойлов, прощупывая в кармане деньги: двушки, копейки… О! Три копейки одной монетой — можно будет выпить с сиропчиком. Двух рублей хватило бы и на пиво, и на «блюдо с рыбкой», но ему было неохота сидеть в пивной с Азизяном. Да там и не посидишь. Азизяна обязательно опознают те, кому он что-нибудь должен, и тогда начнется… Даже те две чувихи не захотели лежать поблизости от Азизяна и перешли в другое место. Опять это «другое место». Чем на заголовок?

Самойлову стало жаль, что Данченко соблазнился сменой обстановки и уехал к родичам в село, куда-то под Кременчуг. Возвратится, наверняка, недовольный, с массой едких анекдотов про тамошних обитателей обоего пола, среди которых, «правда, был один нормальный человек…»

Если бы на сегодняшней прогулке Самойлова вместо Азизяна сопровождал Данченко, они бы могли подняться на следующую ступень, сделать шаг навстречу действительности, где не все и не всегда так безрадостно и безобразно, как оно им кажется сквозь кривые линзы добровольного «подполья». Но он так же хорошо сознавал ценность магических озарений Азизяна. Кто еще способен на такое? Пусть Азик подворовывает, пусть совершает примитивные пакости, если время от времени он без колебаний готов выдавать задаром вещи, не имеющие цены.

Из проходных завода, где трудился наладчиком, подкрепляясь казенным спиртом, Клыкадзе, выходили остатки первой смены. Значит, было около пяти — в общественный транспорт не залезешь.

— Зря он это делает. — Приземленным тоном, назидательно откомментировал Азизян. — Посадит печень, дуралей.

Первым его заметил Самойлов, но первая реакция на это явление — от Азизяна. Посреди столпотворения сидевший на парапете молодой человек напоминал персонажей Льюиса Кэрролла. Если бы не снующие за спиной у него машины, можно было подумать, что перед вами афиша. Его длинные и чистые волосы британского типа были аккуратно подстрижены и причесаны, из-под них выглядывал синий воротник расстегнутого незаношенного батника, под ним — разноцветная майка в широкую полосу, еще ниже — соответствующие верхней части джинсы и туфли. Но главной достопримечательностью было выражение его лица, местами угловатого и пухлого, как и положено физиономии западного рок-музыканта. Оно было лукавым и снисходительным, без пренебрежения — его нисколько не оскверняла суета отработавших свои копейки таракашек, спешащих поскорее разъехаться по домам, в вечном страхе успеть туда, не проспать сюда. Как будто их время чего-то стоит!

Самойлов беспокоился за Азизяна — тот мог что-нибудь сморозить. Ему хотелось поскорее увести его подальше от галлюцинации на ограде. Под торцовой стеной кинотеатра он разглядел бочку не с квасом, а с грогом. Желающих было человек семь… Может быть, автоматы с газировкой — мелочь готова… Сейчас он меня опозорит — переживал Самойлов. Тягостные секунды повисли кандалами.

— Шура, надо промочить горло, — прогнусил Самойлов, — стаканчиком старого доброго грога.

Азизян только этого и ждал.

— Шо? Грог? Где грог? — воскликнул он и, косо глянув на молодого мэна, фактически заорал: — Так пойдем… бухнем… как Хиппы бухают!

Самойлов не провалился сквозь землю. По англосаксонскому лицу незнакомца скользнула улыбка Чеширского Кота. Два ощипанных страуса в мятых техасах на тощих задницах метнулись к бочке с грогом. Самойлов понял, что придется доставать рубли. Грог стоил дороже кваса.

Солнечный шар укатился по ту сторону Днепра, и стоянка зверинца в долине погрузилась в подобие сумерек. Билеты продавал при входе сам контролер. Спускаясь по протоптанной тропе, Азизян жестами с восторгом показывал Самойлову, что там вытворяют на глазах у детей бесстыжие обезьяны.

7.03.2009

ПРИЗРАКИ

… Раскрытая книга падала вниз, будто побитая градом городская птица. Был бы это обыкновенный ливень, она бы дотянула до чердачного окна в доме по ту сторону шоссе. В недостроенном доме без стекол и электричества.

Санитар в зеленом халате и штанах не глядя попал в замочную скважину квадратным ключом, вышел на лестницу и, быстро захлопнув дверь, скрылся за нею. Сквозь жестяную обивку было едва слышно, как он глухо шагает по ступенькам. Секунд десять…

За это время можно пробежать стометровку. Он умел считать секунды. Когда-то он мечтал иметь секундомер и тренировать детишек, разве нет?

Шаги санитара смолкли. После тихого часа обещали прогулку. Вернее — перед ужином, хотя какая на фиг разница. Шагнул, понимаешь, как в тамбур! Хотя кому я это говорю, кто меня здесь когда понимал?

А ведь знакомился с симпатичными проводницами, да? Разве нет?

Курил в тамбуре за туалетом душистые «БT», прислушиваясь к перестуку колес как к собственному сердцу на полной громкости. Пока оно не остановилось, отстучав, до пункта назначения доставив пассажира, которому оно однажды запрыгнуло в рот. Остановка последнего вагона. Станция такая-то. Бесшумно шевеля губами. Он полностью произнес название лечебного заведения, где находится уже очень-очень долго.

Что они носят под униформой, эти официанты, санитары, проводники? Вероятно, что-то свое. Тщательно сложенные крылышки. Куриные крылышки… Сколько лет он не кушал домашнюю курочку? Примерно столько же, сколько в глаза не видел вокзал, не стоял на перроне, не встречал поезд, не садился в вагон и не делился горячим шепотом планами с пассажиркой, готовой проверить на нем свой потенциал соблазнительницы.

Дверь на лестницу, ведущую вниз в фойе диспансера, находилась в самом конце тенистого коридора, рядом с широколистным растением в тяжелой кадке. Действительно тяжелой. Ему довелось ее отодвигать, чтобы нянечки помыли окно. Весной. Или это было в другом учреждении, и в кадке росла зубчатая пальма? Хуй его знает. Все может быть.

В кадку он прятал окурки, те, что длиньше. Под крайнюю планку — вроде песочницы. Так, чтобы хватало на двоих. А в Дубах, под самым берегом водились даже нутрии… Интересные создания. Что там теперь — я без понятия.

Окно выходило на пустырь, за которым волнами тянулись бесконечные поля, пересекаемые почти у горизонта трассой, направленной куда-то на Юг, в сторону моря. В одном из черноморских городков действовали курсы мастеров по ремонту холодильных установок, он весело скоротал на них какую-то зиму. Чуть ли не в Евпатории.

Окурки — все пять штук — лежали на месте. Он словно ощутил прикосновение пальчиков крохотного существа, протянувшего ему лапку из другой среды. Окурки на месте, и почти все с фильтром! Жизнь прожил, а так и не забыл, что один идиот называл почему-то окурки «алёнами», подбирая их с асфальта. Один идиот, делавший вид, будто играет на барабанах у него в ансамбле!

Определив на ощупь парочку тех, что подлинней и с фильтром, он в сжатом кулаке переложил их в карман пижамы.

«Я рисую не предметы, а то, что скрыто в предметах. Певец… То есть пловец для меня — уже утопленник».

Он был готов к тому немногому, чем может пожертвовать человек в его положении, чтобы только слушать, как пересказывает старые фильмы этот грудной, хрипловатый голос, уводя от действительности, даруя успокоение, пробуждающее в нем почти детскую благодарность. Он снова запустил пальцы в кадку и добавил к двум окуркам третий. Стоило посягнуть на неприкосновенный запас ради свидания с Элеонорой.

* * *

Самойлов опустил веки, и белый круг плафона с сияющим центром не потускнел и пропал, напротив, он оказался по эту сторону его закрытых век, в обоих глазах. Мало-помалу исходящее оттуда свечение стало слабее и передвинулось куда-то вверх, где под слоем полумрака угадывался плоский потолок. В помещении было пусто и безлюдно…

* * *

В туалете, поставив ногу в тапке на отшлифованную курильщиками скамью, больной Земляков громко втолковывал молчаливому сыну театрального актера свое мнение. Он говорил с сильным орловским акцентом:

«Все зло — от ламп накаливания. Не может быть безвредной «лампочки Ильича». Она… я тебе говорю, или не тебе?.. порочна по своей сути. Если бы нам вовремя ввернули нормальные, как у всех свободных людей, лампочки, может, и Егор бы так рано не помер, и Высоцкий! Они бы нам еще много чего открыли! Вон у нас в газете работает Сёмин. Взял в жены молоденькую, брюнеточку. А детей нет. Поводили где надо новой лампочкой, сделали прогревание — зачал как миленький. А при старых лампочках только пил как олень. Ха-ха-ха! — он рассмеялся сухим деревянным смехом. — Для меня эти, как Саня говорит, «бараньи яйца», символ совкового мракобесия».

«Саня» слышал каждое слово Землякова. Он гляделся в малюсенькое зеркальце, чудом не разбитое за все эти годы, сохраненное с советских, ненавистных Землякову времен. Ему хотелось расчесать и уложить смоченные водой волосы перед прогулкой. Элеонора считает, что он похож на артиста Марцевича. Это имя вызывает в памяти некий смутный образ, но не более того… Между прочим, если Землякову лет тридцать пять (максимум — тридцать пять), хули он может знать про «мракобесие»? Воображаю, сколько привычного «смарда» будет выплеснуто к Октябрьским. Ведь на дворе 2017 год! А «бараньими яйцами» сдвоенные лампочки называл не он, а Сэм. Никогда бы не подумал, что буду говорить про него «незабвенный». Никогда.

* * *

Самойлов пнул носком башмака выброшенную кем-то с балкона книгу. Она валялась на проезжей части обложкой вниз. Самойлов огляделся и, заметив приближающийся грузовик, поспешил сойти на обочину. Прямо у него под ногами начинался обрыв с песочными дюнами и грудами колотых камней, а за ними — огороды, ступенчато нисходящие до самого берега реки, огибающей в этом месте остров, словно кольцо Сатурна. За спиной у Самойлова прошумел и скрылся грузовик. Он обернулся. Книга лежала на том же месте, в том же положении, похожая на проигравшего поединок, низвергнутого вниз соперника. Самойлов со вздохом свернул в аллею, густо посыпанную опавшей листвой. Вид осенних листьев напомнил ему о собственной давней выдумке. Читая (он понимал одно слово из пяти) в чешском журнале про рок-музыкантов, жертв наркомании, он дошел до места, где описывалась смерть «Совы» Уилсона из группы Canned Heat, и ничего не разобрав, внушил себе, что Сову нашли, заметив торчащую из вороха листьев руку мертвеца. Обязательно — со скрюченными пальцами… Обнаружив подобие смотровой площадки, он стал на нее и жестом рассеянного школьника, проверяющего ключ от хаты, потрогал свои очки на веревочке.

«Ничего не вижу, — вымолвил он, отмечая в тысячный раз, что не разучился подражать голосу Азизяна. — Может, то я просто не те каталоги смотрю?»

Жизнь, прочитанная по-чешски. Невнятно и неточно прочитанная чужая смерть. Смерть молодого человека в толстых очках по прозвищу Сова. За прошедшие с тех пор сорок с лишним лет он так и не выяснил обстоятельства гибели подававшего большие надежды гитариста. Рука со скрюченными пальцами продолжала торчать из вороха садовых листьев. В свете полицейского фонарика.

Последнее время, правда, больше гремят истории удивительных спасений. Так, например, недавно на Сатурне отыскался мальчик, чудом спасшийся от смерти, когда взрывали ракетную базу на острове Пеенемюнде. Сердобольный немецкий ученый (он уже причислен к «праведникам мира») успел посадить паренька в капсулу и отправить в космос. Разумеется, без ведома Вернера фон Брауна. Подросток благополучно долетел до Сатурна, и в хороший телескоп до сих пор видать, как он делает пробежки по кольцам этой угрюмой планеты в свои восемьдесят семь лет. Голливуд уже заинтересовался.

«Рука торчала из листвы, рука торчала…»

Самойлов жадно вдыхал осенний воздух, совсем позабыв, в какое пустынное место он забрел без малейшей объяснимой причины. Он упивался запахом осенних листьев и влажной коры с радостью человека, выходящего из крутого алкогольного штопора. Ну, слава Богу — попустило…

Пить ему запретили довольно давно. Он не давал никаких обещаний, не ломился начинать новую жизнь. Только призадумался и решил, что одиночество его «отходняков» стало затмевать хмельные озарения в силу возраста и быстрой смены декораций, согласился:

«Нельзя — так нельзя. Не буду».

Конечно, перед ним в тот момент грозно, несмотря на небольшой рост, выросли Сермяга со Стоунзом, помаячили и пропали с глаз. О прошлом, по крайней мере, о своем, со всеми его ошибками, Самойлов не жалел. За минувшие годы он успел убедиться, что на трезвую голову неминуемый переход в мир иной воспринимается как-то спокойней. Теперь он вспомнил, ради чего, не растравив предварительно душу пьяненькой ностальгией, все-таки явился поглядеть на эти квадратные черные крыши подсобных хозяйств. Под одной из них доживала свой XX век на «колесах» и самом дешевом куреве его несчастная «кузина». Где-то там внизу Нора боролась со своим безумием, пока не предала себя и, капитулировав, отдалась в руки медицины. Пожизненно.

* * *

Гравий на дорожках прогулочного дворика лежал удивительно ровно, будто по нему совсем не ступала нога человека. Худые клены, посаженные в прошлом апреле, стояли неподвижно, растопырив недоразвитые спичечные ветки. Приходилось напрягать слух, чтобы расслышать отдаленный шум взрослых деревьев, чьи великанские силуэты с обеих сторон обступают подъезд к больничному комплексу.

«Хоть бы собачка тут какая бегала», — машинально подумал Сермяга, занятый совершенно другими мыслями.

Прогулку действительно разрешили. Он стоял, словно первоклассник на пороге школы, вглядываясь в сентябрьские сумерки, не отличимые в этом месяце от предрассветной мглы. Климат в наших краях поменялся давно и катастрофически. Задумываться над этим не хотелось — голова шла кругом, как у ребенка перед часами на Главпочтамте, где стрелками указано, сколько времени сейчас в других странах. Сколько раз отказывало его сердце и страшная девочка на шее спортсмена старательно звонила в последний звонок, пряча лицо за большущим бантом?.. Сколько раз он бодрым шагом сбегал по узкой лестнице и, цепенея, наблюдал с крыльца нечто весьма похожее на свои собственные похороны?

— Саша, хочешь новую загадку-анекдот? — окликнули его слева, где еще сохранилось овальное пятно от двухкопеечного автомата.

— Привет, Нора, — тотчас ответил он отрывисто и негромко, не скрывая волнения, не сопротивляясь радостному чувству. — Хочу. Загадывай, — добавил он громче и спокойнее.

— Маленькое государство с большим жоподромом.

Вместо отгадки Сермяга расхохотался, и они обнялись выше пояса, касаясь друг друга скулами. Смех его звучал механически, но по-прежнему звонко.

Она давно не носила париков. Стриглась коротко. К старости ее волосы стали курчавиться, как у матери. Желтоватая кожа туго обтягивала нижнюю челюсть. Шея сохранила тонкость, и голова на ней была посажена по-прежнему гордо. В свои шестьдесят шесть она больше напоминала туристического инструктора, нежели безнадежно больную женщину.

Выкурив по «сигарете» они, не теряя времени, пустились в малопонятный для посторонних разговор:

— Стоп! Стоп, Саня! Младший — Збруев. Старший — Бероев.

— Ну да, тот шо «Майор Вихрь».

— Правильно. Но там, где, я имею в виду, играет Збруев.

— Збруев? Разве он не умер?

— Оттуда, где мы с вами находимся, это проверить невозможно. Боже, шо я говорю?!

— А! Теперь вспомнил. То я спутал актера Збруева и «ефрейтора Збруева».

— Во! Во! Ах, как вы молоды…

Новый — 2017 год им позволили отпраздновать, как и положено старожилам учреждения, с шампанским, с «Иронией судьбы». Хотя оба они утратили вкус к алкоголю. Элеонора — очень давно, Сермяга — значительно поздней. Многое (практически все) успело измениться до неузнаваемости, и не вызывало ни бурной реакции, ни праздного интереса. В том числе и они сами. Самойлов (жив ли он, они тоже не ведали) узнал бы их с трудом. Но друг друга они узнавали. И Сермяга, лично объявивший много лет назад, что «хуй пропил», в теперешнем положении был даже рад этой потере. Элеонора подбросила ему два столь необходимых слова. «Радость потерь» или «горечь обретений»? Может быть, «счастье утраты»? Где-то так, где-то так… Сформулировать такое самостоятельно было выше его сил.

Сермяга подумал о том, что уже тысячу лет не видел по-настоящему звездного неба, такого, как в Коктебеле, куда их с Самойловым занесло на несколько дней в начале перестройки. Он спросил:

— А шо там наш «еврейский мальчик на Сатурне»?

— Цветет и пахнет, — поспешила ответить более информированная, благодаря женскому отделению, Элеонора. — Американский спутник вот уже третий сезон регулярно (раз в полгода) доставляет ему мацу, так что наш «мальчик» не голодает. Плюс, кажется, скоро к нему собирается вылететь родня, чуть ли не внуки… Я сразу вспоминаю «Солярис» с Банионисом, боже, как мне тогда понравилась Наташа Бондарчук!..

— А чем же он раньше питался? — невпопад спросил Сермяга. Ответа не последовало.

— Кто его там кормил, Нора? — громко повторил он. Ему снова показалось, что рядом с ним никого нет.

* * *

Самойлов видел во сне замечательный цветной фильм про цирк и животных. С многочисленными неровными наклейками, царапинами на кадрах и треском старой пленки. Он просмотрел картину от начала до конца, не просыпаясь, однако ему не запомнилось ничего конкретного. Он даже не разобрал, где происходило действие — на кино- или телеэкране. Фильм могли показывать и на грязно-белую стену трансформаторной будки, перед которой он стоял в бесконечном поиске уединения.

«Кто сказал, что собаки воняют? — размышлял Самойлов, внимательно осматривая выгоревшие еще в июле газоны. — Затеряться среди собак, спрятаться в куче опавших листьев и спать, спать…»

Он с отчаянием подумал про долгие периоды бессонницы, мучившей его — больше не оглушаемый водкой рассудок — голосами призраков, не вызывающих у него ни страха, ни интереса.

Голоса призраков:

«Следующая картина называется «Сон ли это?»

Когда-то его коробил порядок слов в этой фразе. А из соседних купе с обеих сторон (с разницей в десять лет) доносились голоса с деланным недоумением, тупо повторяющие одно и то же:

«Они там все вооружаются, и только мы разоружаемся…»

«Они там все объединяются, и только мы, слышь, разъединяемся».

Видения безобидные, как музыка ансамбля с жутким названием Grateful Dead и местами не менее нудные.

Самойлову регулярно грезятся его друзья, вспоминающие о нем, как о покойнике в ближайшем десятилетии. С кружками застывшего пива в матовых руках.

«Череп беззубый и Череп безглазый».

Платонический больничный роман «кузины» с Сермягой в возрасте Степановой и Глузского. Последнее, что он мог нашарить на опустошенном чердаке своего ума и вытолкнуть в окошко ради оставшейся жизни.

Элеонора никуда не исчезала, стояла на прежнем месте. Она действительно будто не слышала вопрос, заданный ей Сермягою дважды.

«Жил на свете правоверный

Педофил Хамзат.

Привела его дорога

Прямо в детский сад», —

продекламировала она, и себе ответила откуда-то снизу, глухим и далеким голосом:

«Не люблю, когда скверные поступки сопровождаются скверными шутками».

Сермяга, привычный к сменам настроений своей спутницы, дипломатично протянул ей последний чинарик с фильтром.

— У кого б подкурить? — со вздохом огляделся он. Жаль было щелкать лишний раз одноразовой зажигалкой.

— Если ты имеешь в виду его «Завещание», — как ни в чем не бывало, вернулся к теме Сермяга, покамест Нора, втягивая щеки, досасывала сигарету, прикуренную им у какого-то господина с чемоданчиком, — то я от него не в восторге.

— Он попросту озвучил его твоими устами, Саня. Как Толя Папанов волка в «Ну, погоди!». Хотел тебя скомпрометировать…

— Я так не думаю, Нора.

— Тогда почему, скавы мне — когда она начинала нервничать, к ней возвращался давний дефект речи, — с какой стати «Завещание» человека по фамилии Самойлов обязан пересказывать человек по фамилии Данченко?

— Гражданин Данченко.

— Пуфкай гравданин, какая равница.

— Да я его только тебе и пересказывал. Обожди, как же оно у него там: «Тогда бы не было улицы Маросейки, где жила девочка Гуля Королева, не было бы «экспорта марксизма» и спецопераций в Латинской Америке, парадов громыхающей рухляди, напоминающей старух на нудистском пляже… Тогда бы Ивану Московскому пришлось выбирать себе другое сценическое имя, потому что не было бы Москвы!»

— А это что за персонаж? Он-то чем провинился?

— Кажется, певец был такой. Давно. Не помню, блять-нахуй-блять, точно. Слухай дальше: «Одно хорошо — все они были собраны Отцом Иосифом…»

— Понятно — это Сталин. А чем ему не угодила бедная Гуля Королева? Мне кавется, мой кувэн был настоящим чудовищем. Откуда у него столько злости?

— Тем, что ее запомнили, а его — никто. Слухай дальше: «… собраны в одном окаянном месте, которое Гари Трумэн должен был стереть с лица Земли во имя будущего людей доброй воли. А возникшую в результате взрыва воронку переоборудовать в громадный (для всей планеты) очистительный колодец, откуда никто уже не всплывет».

— Ужас! — вымолвила Элеонора голосом узнавшего правду оперного Риголетто.

* * *

Взрослые, похожие на экипаж космической станции, смотрели по телевизору многосерийных «Отверженных» — Сергей Михалыч, Евгений Николаевич и Семен Рувимыч. Когда Жан Вальжан снизу поднимает тяжелую решетку сточной канавы, один из гостей вполголоса произносит:

«Здоровый, чорт». Это — Семен Рувимыч. Хозяин дома. Сергей Михалыч тут же поясняет: «Политкаторжанин», а Евгений Николаевич хриплым, прокуренным голосом начальника одобряет: «Сильная рука». При этом у него правой руки нет почти по локоть.

Самойлов смотрит сквозь них на экран, сознавая, что и спорт, и труд всю жизнь будут ему одинаково неприятны, и надо бы позаботиться, чтобы оба занятия стали ему противопоказаны на законном основании.

В раздвоенном обрубке у «дяди Жени» дымит длинная «Феодосия». Самойлову видится рука утопленника или кадавра — она вращает глобус, стирает тряпкой с доски уравнения, протягивает откупоренную бутылку, к которой он уже не раз прикладывался.

Мальчика раздражало непонятное ему ожидание этих пожилых мужчин. Чего они выжидают, почему не накрывают стол? В холодильнике стоит полная миска «оливье». В кладовке — две поллитры и сайра (неоткрытые консервы принято держать не в холодильнике, а просто в «темном, сухом и прохладном месте» — это он усвоил, ведь его учили читать по надписям на этикетках). Сегодня утром он собственными глазами наблюдал, как бабушка чистила «ежиком» и вымывала теплой водой пустую банку из-под майонеза. Баночный майонез — дефицит, без серьезного повода им ничего не заправляют. Ценнее его, пожалуй, только лимоны… почему от него скрывают, какой сегодня праздник? И почему не дымятся папиросы? «Давно остыли эти печи…» Все это мне снится…

Самойлов осуществи свою давнишнюю мечту — задремал на скамейке. Трезвый, как стеклышко, не имея при себе ни сигарет, ни зажигалки, одетый по погоде в изношенные, но теплые вещи, он надеялся, что ему приснится плутовской сюжет в духе комедии «Оскар» и его разбудит собственный хохот, а пришлось стать свидетелем чего-то загадочного и необъяснимо скабрезного.

Баночный майонез.

«Нет ли у вас хорошего баночного майонеза?» — «Баночный майонез в наше время — дефицит».

Он знавал молодцев, которые рубали эту приправу целыми банками. Тот же Мельник со слов Сермяги. Или первый оргазм ученика Заднепровского (Самойлову почему-то хотелось сказать «гимназиста Заднепровского»), когда тот, сообразив, что съел слишком много, в страхе перед родительским наказанием ощутил внезапное возбуждение и воспользовался им, чтобы скрыть следы преступления, разбавив драгоценный продукт полудетскими кубиками своих выделений… Безобидные грехи, маленькие страхи. «Маленькое счастье, разрешите, месье? Ву сперме тэ, месье?»

Самойлов зевнул — жить бы и жить той тихой жизнью. «Благословенно место, где нет места ни подвигам, ни рекордам, ни открытиям…»

Он надел очки.

«… ни шедеврам», — добавил он, вставая со скамьи.

* * *

— Шо оно так долго не темнеет? — равнодушно поинтересовался Сермяга. — Заснуло или шо?

Элеонора молча смотрела на него застывшим взглядом. Время будто и в самом деле остановилось. Их почему-то никто не торопил расходиться по корпусам. Они были настолько поглощены друг другом, что и не обратили внимания на то, как за решетчатыми окнами появился свет.

— Знаешь, о чем я мечтаю, Сафа? — нарушила молчание Элеонора, и Сермяга сразу догадался — она хочет есть.

— О чем?

— О большой миске «оливье». С майонезом, и кубиками… Да-да! Кубиками отварного мяфа. Мы вот такенную приготовили с мамой, когда мой папа стал доцентом.

«Мельник хавал майонез банками, — подумал Сермяга. — И другим советовал это делать».

— Если честно, лично я завязал думать о деликатесах, — ответил он как можно спокойнее, раздумывая, успеет или нет вручить своей подруге небольшой презент. — Музыку иногда охота послушать.

— Мне тоже. Как ты думаешь, Олег Ухналев еще выступает?

— Не знаю. Кажется, кто-то говорил мне, что он умер.

— Такое мог сказать только наш всезнающий Сэмми.

— Значит, он давно умер.

— Не будем о грустном.

— Я и не грущу… Слышь, Нора!

— Я здесь.

— Рассказывал я тебе, чи не рассказывал? Короче, жил со мной сосед Дядя Коля. Тот, шо орал про меня: «Я этого Фантомаса зарубаю»! Сколько я к нему ни ходил бухать, никак не мог понять, почему это у него в туалете лампочки нет. Причем постоянно… Не знаю, как у вас, а у нас в квартирах, если с кухни заглядываешь, видно все, что происходит на параше. Совмещенные санузлы, блять-нахуй-блять… Шо я однажды и сделал. Поставил табурет, пока он… какает, и заглянул. Дядя Коля сидит на унитазе и дуется. А чем сильнее он дуется, тем светлее делается в уборной от его раскаленной — вот такой головы! Зачем ему платить лишнее за электричество, если он сам человек-лампочка.

— Человек-лампочка… — задумчиво повторила Элеонора (она уже слышала эту историю), и вдруг запела, старательно выговаривая английские слова: — Lamplight Keeps on Burnin’… Как я бы хотела сейчас послушать, это — «Би Джиз», мы их так с Сережкой любили, ты не представляешь, как они нам нравились. Больше Битлов.

— Та чего ж не представляю? — Представляю. Только где ты их здесь и сейчас послушаешь?

Нора снова погрузилась в молчание.

— Кто не успевает за тем, что хорошо, опережает в хуевом. И это касается всей нашей музыки, — сентенциозно промолвил Сермяга, трогая пальцем небритый подбородок.

Он пытался размышлять о судьбе общего и давнего знакомого, чье имя служило единственным звеном, связующим Сермягу с Элеонорой. Мысли расплывались и таяли на кончике готового их выразить языка. Безумно хотелось закурить.

— Не помню, говорил я тебе или нет, — неясным голосом все же начал он, — шо у нашего друга бывали галлюцинации, и еще какие? Шо касается музыки, например, он боялся дослушивать до конца «Шэйдс оф Дип Пёпл».

— Это же детская пластинка, — фыркнула Элеонора. — Ему казалось, что после последней вещи… Иногда… Не всегда… Кто-то его куда-то зовет. То позовет, то — не позовет.

— После последней вещи там действительно что-то было.

— Он постоянно ждал, когда хлопнет дверь.

— И вспыхнет «фиолетовый свет».

Торжественный тон, с каким были сказаны Норой последние слова, смутил Сермягу. Он как-то обмяк, быстро изнуренный попыткой измыслить и произнести вслух что-нибудь оригинальное. Они давно говорили друг другу одно и то же, придуманное и заученное «до болезни». Так же он робел, отвечая у доски, и злился на учительницу, не замечавшую, насколько ему трудно. Он молчал, как случайный попутчик в ожидании своей станции. Прогулка слишком затянулась. Зря они это позволяют. То — карантин, то — выгоняют. Чтобы остановить поток тяжелых мыслей, он из последних сил лихо бросил:

— Нора! Хочешь карамельку?

— Я так хочу! Я все лето не кончала… — откликнулась Нора, вступая в игру и пританцовывая.

Карамелька была крохотная. Типа тех, что дают в «наливайке» вместо копеечной сдачи. Сермяга подобрал ее на автостоянке, когда подметал первые опавшие листья.

Нора спрятала конфету в карман брюк под больничным халатом.

— За такой подарок с меня причитается стихотворение, — сказала она, делая шаг назад.

«Смотрит луна — на, луна-на, луна-на

И на руины-ны-ны, на руины…»

— Брось, Норик, не паясничай, — читай как следует — доносится откуда-то голос старшей медсестры по фамилии Стахура, и «Норик» повинуется:

«Смотрит луна на поляны лесные

И на руины собора сквозные.

В мертвом аббатстве два желтых скелета

Бродят в недвижности лунного света…»

* * *

По телику пел «Щучий Рот». Ему предшествовал детский хор с песенкой «Кто пасется на лугу?»

Самойлов, засадивший с утра пораньше еврею из Машхлама двух Эмерсонов, был заслуженно пьян и проник в дом лишь для того, чтобы припрятать основной парнус (он выделил сам себе на дальнейший пропой чирик от общей вырученной за диски суммы).

«Так ты что же, выходит, у нас ревизионист?» — колокольным звоном прозвенел вопрос.

Самойлов хотел было матюкнуться в ответ, но вовремя сообразил, что этой идейной тетеньки уже тридцать лет нет в живых. Гневная фраза, словно ржавый трос, потащила за собой ворох полуистлевших подробностей.

Если это очередной сон? Это сон или ошибка. Допустим, он видел чьи-то похороны наяву, но в гробу лежал не Сермяга? Он мог вообще спутать с гробом обыкновенное корыто. Или ящик, с помощью которого жильцы дома номер шесть играют в «черную почту», нет, не так это называется — в «черную кассу». Он подслушал телефонный разговор о том, как чью-то сестру определили в пригородный дурдом «на всю оставшуюся жизнь», но речь шла не об Элеоноре Анатольевне, а совсем о другом человеке.

Нора позванивала ему вплоть до конца 90-х:

«Сэмми, мы теперь с тобою коллеги… не осталось ли у тебя лишних «колес»?

Да. Случались такие звонки. Ну и что с того? В Америке джанки доживают и до девяноста лет. На эту тему есть книга и документальный фильм, между прочим, Элеонора намного раньше начала свое «долгое путешествие в ночь», только и всего. Назад в Средневековье, минуя НЭП…

Самойлов чувствовал, что совсем зарапортовался, оправдывая свой неоправданно повышенный интерес к давно отошедшим от него людям. Он считал своим «средневековьем» середину 70-х, населенную героями легенд, юродивыми и привидениями.

Покамест Зайцев покупал в отделе у Аллы «любительскую» и возился со сдачей, Танага, уже войдя в ритм пьяного веселья, разыгрывал свою излюбленную провокацию перед старейшей продавщицей из рыбного. Настроив зайцевский VEF на «Коль Исраэль», он поставил приемник на шершавый мрамор прилавка, отодвинув кювету с килькой и мочеными яблоками. Развратно избоченясь, Танага с деланным благоговением прислушивался к языку, которого «сам демон не разберет». Лысоватый, артистичный, он замирал, жестом ладони призывая Софу Львовну оценить говор ее довоенной молодости. И она с блаженной улыбкой подчинялась, несмотря на толкотню посетителей. На ее сморщенных губах возникала улыбка. При каждом переливе Танага закатывал глаза с гурманскою миной. Софа Львовна улыбалась молча. Самойлов только сейчас понял, что в те мгновения они чудовищно напоминали ему дуэт Челентано с Луи Де Фюнесом.

12.09.2009

ПУСТОЕ МЕСТО

16. XII

Заходил старый товарищ. Аккуратно попили-поели. Когда почти развезло, снова начали выяснять, кто же такой «Ходацкий»? Мол, если у Лавкрафта — Кадат, то у нас почему-то «Ходацкий», и какая между ними связь? Серьезная фигура этот «Ходáк», человек-иероглиф. Потом, спровадив приятеля, курил у окна, как инженер в старом кино, слушал, сейчас не вспомню что, — на улице пусто, как на шахматной доске, сверху на ветви деревьев (как они напоминают разжатые пальцы!) и светильники фонарей оседает клубами разбавленная тушь. Ночь. И тут я увидел — оно словно окликнуло меня — второе дерево. Это уже почти магический лес. Вернее, то, что от него осталось.

До рассвета отделывал поэму и, по-моему, довел ее до совершенства. И как будто прошло сто лет, а не день и ночь с копейками…

17. XII

Точнее будет прописью — сегодня семнадцатое декабря. Занимался исключительно Шерли Джексон. Звонил еще раз, почти с того света Стоунз — у него пропал голос, он присутствует на одной с нами поверхности уже почти полупрозрачно, на две трети невидимый и невообразимый.

Пытался разыскать собак, но сегодня очень мрачный, временами дождливый и от этого совсем короткий день.

Выпил пива у ларька. В сумерках. Поразительная тишина, можно сказать, громогласная стоит последние дни. В вечерних окнах практически нет света, и это, похоже, уже навсегда, как и погода. Позвонил Зайденберг и зачем-то расспрашивал про книгу и фильм «Скорбь Сатаны» — чем они отличаются? Знакомые люди расплываются, словно одинокие бревна в речной воде, больше уж не сплывутся, не стукнутся. Возможно, это отчасти связано с тем, что каждый день что-нибудь пишу… Кагэбэшник Ковтун — по-русски — Глотатель. Был, точно был какой-то анекдот про этого хуйлыгу, но с кем его теперь восстановишь?!

Сегодня тридцать лет как обменяли питурика Буковского на масона Корвалана (не знаю, как правильно). Новости отсутствуют. Время движется порожняком, гремя пустыми вагонами.

29. I

Новости есть, их даже имеет смысл перечислить: умер Стоунз, умер защек Черкизов. Скорее всего нарежет и Уссыка (и появится повод разыграть Карлицу в духе Бруно из «Незнакомцев в поезде») — тогда и дадим кадр из Billion Dollar Brain с дохлой курочкой в кресле, чтобы поставить печать окончательного проклятья на его презренную судьбу (кадр так и не был вывешен. 31.IX.08).

Стоунз шагнул за горизонт… Ему, конечно, виднее, но по-моему — рановато.

Он еще раз (последний?) звонил мне в день отъезда (29.XII.), опять расспрашивал, какой Black Sabbath лучше. Голосом минерала или насекомого, крохотного обитателя лесных оврагов и впадин, с которыми мне так хотелось познакомиться в детстве, если случалось бывать в Подмосковье у родственников. Собственно, всего четыре раза.

3, 4, 5. II

Лишний раз осознал правильный выбор нашего призвания: «Осквернять и фальсифицировать». Вот два глагола, звучащих наиболее благородно в наше время. Сохранил брусочек коричневатой неживой древесины — щепку в память от той акации, что сегодня пропала с глаз у меня за окном. Это все, что оставалось до последних дней от Еврейского квартала через дорогу. Больное, полумертвое дерево. Теперь вместо него…

Кажется, наконец-то (сегодня утром) отыскал и зафиксировал достойное начало рассказа «И орел послушает» — очень хочу написать эту вещь.

6. II

Объявился Ди Блязио. Хитрит католик.

Умер человек, пять лет назад ремонтировавший мне окна. Пятьдесят один год, во сне — инфаркт. Военный летчик.

8. II

Новости ничтожней день ото дня — с тех пор, как Кремль «пощадил», то есть, капитулировал…

Ди Блязио навязал мне «Лед Зеппелин». Все-таки послушал — местами очень похоже и на Аллегрову и Гнатюка, да собственно, на любую поющую сволочь. Местами — ниже всякой критики. Развернул альбом («CoDa» называется) — в углу пробоина, круглая шершавая дырка — знак уценки. Внутри на фото — дыра как раз в горле их ударника. А он захлебнулся блевотиной. Так сказать, «сходил за хлебом».

Аль-азиф-азиф. Уссыку повезут в Москву. Будет панихида. Будут отпевать. «Ислам «решили «смикшировать и увести»… На каждый золотой дождик найдется болгарский зонтик. Всему свое время. Аль-азиф-азиф. Торопиться не надо. Аль-азиф-азиф.

«Оскверняя и фальсифицируя», мы отворяем ворота тем, кто должен вернуться, ворота в «правильное воскресенье».

Вечер, 22.00. Тревожная, но поправимая весть. Посмотрим. С сильнейшим интересом изучаю «До третьих петухов». И вдруг с абсолютной ясностью вспомнилось: Edgar Epson. Number Nineteen. И книга (временно) захлопнулась.

9. II

Зато некоторые двери распахнулись. Туда, где стояла урна с прахом. «Куда там Урну надо послать?» — Азизян имеет в виду Стоунза. Урна — одно из прозвищ покойного. Дверь открыта не до конца, но уже и не заперта.

10. II

Около шести вечера начали происходить необычные вещи со временем — примерно без четверти шесть часы стали. А в районе половины шестого я сел смотреть (утомился, захотелось отвлечься) «Леди Еву». Картина с перерывами длится 1 час 34 минуты. Повторяю, при просмотре возникали паузы — магнитофон старый и «выплевывает» кассету. Сейчас 18.52 (так сказал автоответчик), фильм не сокращенный — я проверял по метражу. Куда-то пропали приблизительно полчаса времени. Что часы (будильник в столовой) стоят, я заметил не сразу, но, судя по всему, они остановились, когда происходили необъяснимые сокращения фильма «Леди Ева» (с Барбарой Стенвик). Что можно добавить в таком случае? — Я не выпивал, не курил, нормально выспался. Я почувствовал что-то подозрительное лишь когда, как мне показалось, фильм закончился слишком рано. Пока все.

Тревожно выглядит часть Дубовой Рощи, где фонтан, руины летнего кинотеатра и кафе «Ветерок, — их окутала особая тишина. Так бывает, если предметы в скором времени будет можно увидеть лишь во сне; воображение бодрствующего человека не всегда способно их воспроизвести — отвлекают, не дают сосредоточиться посторонние голоса, шум машин и т. д. обязательно следует рассматривать такие вещи повнимательней. Что-нибудь запомнится и не пропадет.

16. II

День пасмурный и плодотворный. Отметил, что один автомобиль на карусели — лиловый. Что вокруг ее оси приделаны сиденья то ли для взрослых, то ли для тех, кому не достанется слон, жираф, лошадка или машина. Что у решеток ограды — внушающий тихий ужас узор… Тишина разрушения и исчезновения «звучит» иначе, чем тишина обманчивого постоянства, которое царило в Дубовой Роще времен наших там с Данченко прогулок — то был период безвременья и затишья; и до атак извне, непоправимо обезобразивших ее вид, испортивших уникальную атмосферу, было чертовски далеко.

Точно так же травмируют психику и оскорбляют разум безумцы, вываливающие на тебя при встрече свои «мысли».

Около двух часов видел входящим в подъезд Глубоководных бессмертного Дядю Колю «Петуха». И моментально созрел сюжет: тотализатор — кто раньше умрет от пьянства. Ждут игроки, ставки сделаны, ждут всю ночь, под утро из подъезда выходят все живые — никто не умер: «А нам подавай корыто, мы выйдем во всей красе, не тайно, не шито-крыто, а чтоб любовались все!»

Фраза на остановке: «Этих итальяшек у нас в городе можно повстречать чуть ли не чаще, чем армяшек«. Еще 30 лет назад мы бы решили, что это цитата из Лопе де Вега или Гольдони: «… чаще, чем армяшек, сеньор».

17. II

Очутились с товарищем вблизи упомянутого выше кафе. На двери— замок, слышно, как внутри лает собака, а за окном — между рамой и занавеской — виднеется в углу старообразная пальма в кадке.

Парасюк (Черный Парасюк) сторонится объектива. Вот бы узнать, почему? И почему Рыжий Парасюк совсем его не боялся?

На обратном пути говорили о странных, доселе не заметных вещах, творящихся со временем. Я поделился казусом с «Леди Евой», подчеркнув, что не рассчитываю на бурную реакцию. Потом обсудили новейшие чудеса, засилье питуриков — повсюду, где сосредоточены деньги и реальная власть. «Раскошерованный» сайт Прыща и тайну богатства ему подобных. Эволюция такова — сначала этнические группировки от сапожников до банкиров. За ними — питурики (если батя — академик, сынок проявит себя либо в джазе, либо на театральной сцене), ну а потом: шеф госбезопасности — даун, министр обороны — даун, и целая гвардия мам-опекунш, похожих на Папу Римского в основном. В основном это — постменопаузные коблы. Никого не преследуют, ни с кем не воюют. Питаются божьей росой. Крепко не выражаются. Некого и некому оскорблять. Материнство — норма жизни.

Haunted House по улице Чекиста. Безумие, слабоумие и оголтелая живучесть его обитателей. Ради какой цели им не дают загнуться?

И весь день тлел на морозе, выгорая, пень — последнее, что оставалось от любимой акации через дорогу. Время от времени порывы ветра раздували тлеющую сердцевину дупла, и оттуда цветами на клумбе взмывали языки пламени….

Забыл обратить внимание приятеля (это по поводу странностей со временем), что старый альбом Джейсона Бонэма называется «Disregard of Timekeeping«— «Пренебрежение Времядержанием», или проще — недостаток внимания к часам. Постеснялся — вдруг он решит, что я таким образом хочу избавиться от ненужной пластинки. На самом деле, я ее еле отыскал. Расскажу в следующий раз. А пальма за стеклом обреченного кафе — грустный знак.

18. II

Опять поздно вечером в честь каких-то побед гремят салюты, полыхает фейерверк — между прочим, в двух шагах от детской больницы. Перевод с немецкого: «Таким образом жиды, продающие пиротехнику богатым бандитам, вовлекают тех в ритуальное истязание больных детей. И наживаются на этих пытках».

22. II

Опыт с прослушиванием «Ceremony» принес щедрые плоды. Вчера к вечеру сильно похолодало. Наблюдали в темноте сапожную будку-ларек, по фасаду которого развешены куклы Вуду (их не убирают на ночь), а сзади на двери висит пальто на вешалке. Ветер в свете фар и фонарей гонит целые волны пыли. А в темноте позвякивают колокольчиками куклы. Хотелось бы внимательней рассмотреть это место при свете дня. Расстались, выпив по пятьдесят на ветру, за ушедших из нашей жизни персонажей. «У меня в кармане твоя книга. Хотел, чтобы ты подписал», — по-моему, нормальный финал рассказа.

10:30

Мимо окон прошагал человек с трубочкой а ля Папа Жора. Трубочка-мундштук.

Из-за холодов снился Данченко — я давал ему вязаную шапку от мороза. Звоню — он дома, говорит: «Отхожу» — Я: «Саша! Ты шапку не потерял?» — Он бодро: «Нет! Как можно?»

Сегодня совсем холодно — градусов двенадцать, а воздух — отравленный. Вчера один человек рассказывал мрачнейшую фантастику, сегодня — Ира. И все в их словах — чистая, зловонная правда.

28. II

Ну! «Оперный Голос» готов. Сколько лет пролежал, как в могиле. Мне эта штуковина по-своему дорога. В ней мне удалось (насколько мог) прокудахтать несколько горьких шуток на любителя.

3. IV

Магические подробности от Калоева: Помню ли я «Киберика»? Еще бы, его нам показывала учительница физики. Киберик! Разве такое можно не запомнить? Разве такое забывается? Кстати, у нее сын — «Орнелла Мути»! Тот самый. «Орнелла Мути».

Какой-то ветеран мог часами сидеть на унитазе. Азизян сразу уточняет: Это Марго!

13. IV

Вчера вечером приходил человек и показывал интересные фото по линии Лавкрафт — Данченко.

Сегодня, как выражается Ди Блязио, — «День Лешего», пятница, 13-е число. Не знаю, какая тут оккультная связь, но это — явный повод для оживления среди питуриков. Лезут на глаза, «скопом прут из-за портьер».

Шапорин жив и здоров. А я подумал, что он сдох — с его точки зрения, он мне должен смертельную сумму. В очередной раз одолевает (от «Хелло, Долли!») дума о людях, не заметивших свою смерть — они как-то по-особому, «не по-нашему» ведут себя противно и вызывающе. Заходят в пустые подсобки, выходят там, где выхода быть не может, и, нырнув под арку дома, где выступал Адольф, исчезают в зеленой стене… Возможно, они еще более настойчиво и сплоченно, объединившись в новое «меньшинство», заявят о себе в недалеком будущем. Следом за питуриками и лишенцами (дауны — то само собой) подойдет их очередь чем-то «украсить» этот мир. Возможно, придется дожить и до такого.

20. IV

Умер бард Непомнящий. После тяжелой и продолжительной болезни. From Here to Eternity.

С удовольствие слушаю Дана Спатару. Но — один. Совсем один. Дядя Каланга звонил почти с того света — в маленький рыболовный колокольчик, вроде того, что обзванивал кукол на сапожном киоске… И первый холодок последнего древнего одиночества повеял в меня, будто от весенней лужи, затопившей подступы к старой карусели…

28. IV

Ди Блязио чем-то порадовал, чем-то озадачил.

От другого агента (возможно, она классический double trouble, работает на двоих) целое корыто опрокинуто под ноги, корыто грязнейшей информации: Страшное Лицо в Черной Комнате, метеоризм Страшного Лица… Несмотря на очевидную юдофобию источника, звучит крайне достоверно. Как в романах Ирвинга Шульмана. Вот пусть сами с ним и разбираются.

25. IV

У Джека Лондона в «Потере лица» — Тебеньков. Так зовут и Вицина в «Опекуне».

«Оно» — юношеский рассказ Теодора Стерджена придуман в 1940 году, но проливает свет на происхождение и внешность достаточно многих теперешних существ.

Калоев утверждает, будто десять лет назад в районе Зеленого Яра был предварительно оскоплен, лишен рук и ног и оставлен в таком виде умирать какой-то «троюродный брат Азизяна». Впервые слышу, но история в самом деле жуткая.

28. IV

Главная фраза, точнее, слово этой субботы: Ди Блязио произнес: «ПАНАС».

И, покорные слову, распахнулись неучтенные врата, опрокинув корыто информации. И она оказалась правдивой, но отвратительной. И в ней плавали фрагменты, необходимые для планомерного проведения ранее задуманных мероприятий, достижения поставленных целей. Будем ждать. Не слишком долго. Не слишком.

2. V

Солнечно. Солнце вчера на закате было как в конце сентября. И листва деревьев будто бы начинает желтеть, едва распустившись. Опять происходят странные вещи, уже не просто со временем, а с временами года (недаром лишенцы так любили петь «под музыку Вивальди»). В одном месяце могут уместиться и зима, и лето, и осень и весна. (Какой-то советский песенник-текстовик накаркал: «… и вечная ве-е-есна-а-а!») Но на улицах в моей округе царило (оно именно воцарилось) поразительное, какое-то уже невообразимое безлюдье. Совершенно пустой пригородный вокзал. И тут же тревожная мысль — значит, их можно куда-то увести всех до одного, объединив какими-то общими, коллективными приманками.

Ощущение удаленного (вырезан кусок ленты) лета — апрель заканчивается, и сразу попадаешь в конец сентября, когда набирает силу, разгорается листопад.

3. V

Показалась сирень. Дубы выпускают листочки — как и должно быть, но вокруг дубов, птиц и собак клубится неправильное и безнаказанное безобразие. По ночам воздух особенно ядовит, представляю, какого цвета он был бы при свете дня. Интересная новость: уже нельзя говорить «больной» или «шизофреник», а нужно — «тип личности». Героизм гиперактивного идиота — руку оторвало, он продолжает «гонять шкурку» другой рукой. Триумф воли! Может быть, в ту ночь на Зелике неизвестные хирурги пытались превратить «троюродного брата Азизяна» в супермена грядущих дней?

Еще одно новейшее правило — никто не опровергает вранье: ты мне про репрессированного дедушку, а я тебе — про газированную тётю. Так убежденность, не встречая отпора, перерастает в веру. Висит плакат «Первый в городе кабак — Поплавок». Брехня — первый был открыт еще в 1968 году, когда бесстыжий, самый успешный лжец-стихоплет психовал в Коктебеле: «Танки идут по Праге, танки идут по… правде!»

Танки идут куда надо. А тем временем нормальные люди идут и посещают «Поплавок».

В общем, они таки добились для себя самого приятного — о живых или хорошо, или ничего. Как говорил кто-то из олигархов: «Отца расстреляли в 37-м, а я родился в Москве, в 1951-м».

Вот и получается: пальцем деланый младенец — «первенец». Анальный денщик — «штурмовал Грозный», карлик — покоритель вершин, эпидемия минета — «манна небесная».

21. V

Жаба (Костя Жаба, московский паразит) поведал о своем видении «конца света» в начале 80-х годов: Стеклянное холодное солнце, но асфальт плавится и пузырится. Жабу демонстрировали целому залу психиатров (узнать подробнее).

Во время стоянки поезда в Туле (около полуночи) наблюдал под фонарями вдоль всего перрона жуткое скопление майских жуков.

29.28.V

Меня беспокоит, что кое-кто, не выдержав жары, сойдет с ума, и так или иначе об этом заявит. Слушаю Ozzy, «Just say Ozzy»). Сигналы есть. Посмотрим, на какой ноте они оборвутся.

31. V

Сюжет рассказа без развязки — большое и дружное семейство фриков; проживают в отдельных квартирах. Будний день, жарища — под 40˚. Старшему фрику за восемьдесят, младшему — два «годика». Звоним. Оба номера молчат. Ни там, ни там никого нет дома. Загадка — куда это они могли «всем кагалом» выдвинуться в такую погоду?

Вчера был день рождения Доси Шендеровича. Давид Григорич пьет. А я не то чтобы боюсь в такую погоду, просто все труднее найти повод без обмана. Так — пиво от жары, но оно моментально выветривается.

17. VII

Читал про оборотней. Джеймс Блиш, далее этот английский священник… Интересно, но все портит проклятая жара. Почему они до сих пор не гниют и не разлагаются от нее заживо? Вот оно — откровение. Хочешь выжить — покупай у лишенца холодильник, как те эскимосы.

27. VII

Сны детективные: машины, автобусы, горка из пластика — спуск. Джимми Смит шпарит на электрооргане. Дашуник в роли классического монстра «мальчика Алексы». Живая кукла прилипла к буферу автомобиля. Олег Табаков с дохлой невестой. Все из-за духоты.

Жара такая, что чувствуешь, как испаряются и отравляют тебя чернила в шариковой ручке.

31. VIII

Вечером обнаружил металлическую дверь в кирпичной постройке. На двери надпись «Пункт смешения».

5. IX

Видел во сне… Полио (неразб.) — деревянный дом на пустыре, тревожная атмосфера, ходячие мертвецы (всех уже поубивали), вещи ломкие, одежда рвущаяся. Мы с ним синхронно произнесли (вдвоем завершили) фразу: «Я терпеть не могу Джимми Пейджа… (пауза, и в унисон) с тех пор, как он посетил Кашмир».

Вроде бы давно не смотрю фильмы, а голова буквально разбита кинокадрами. Дальше я рвался на концерт, и как всегда опаздывал. Запоминать и описывать сны — признак маразма (или как это называется в моем возрасте?), но такие слова про Кашмир не каждому приснятся.

8. IX

Экскурсия по Первомайскому состоялась… Много раздавленных машинами кладбищенский жаб. Жаб, погибающих под колесами катафалков. Слишком много.

14. IX

Еще вчера узнал ряд уродливых подробностей здешней жизни, но они настолько убогие и поганые, что записывать не хочется, и без того не забудешь.

15. IX

Свадьба в кабаке напротив. ЗИМ привез, и укатил — номер машины 418. Пора на вокзал.

17. X

Последний разговор с В.Ф. (по телефону) был закончен фразой: «Увидимся на кладбище». Мы собирались разыскать, где зарыт наш Сермяга. Я даже выяснил, какая маршрутка туда ходит. «Увидимся на кладбище», дальше — смех.

Придется отыскивать Сермягину могилу одному.

Будешь послана на хуй

Всей кодлою,

Кочевая туристов орда.

Мой Жовтневый район,

Моя Terra Incognita,

Я в тебе остаюсь навсегда!

20. X

Суббота. Час дня.

Время года поэтичное, только не здесь. Все естественное очень красиво — листва, берег, небо… Но посторонняя дрянь сводит эти, пока еще являющие себя чудеса, почти к нулю. Каждый час — как перед казнью. Каждая минута — как на электрическом стуле. Или, как будто поезд опаздывает на полдня.

24. X

И Черный Парасюк еще весной бегал, кувыркался, даже летом мы, по-моему, с ним виделись, вот и он пропал. Близкие мне существа настроены либо на внезапное сумасшествие, либо на исчезновение. Раздается невидимая команда, и бригады безропотных рабов начинают громоздить гнусные фотообои новостроек.

В обед бродили с одним полупомешанным по остаткам, призрачным, почти сквозным островкам старых двориков. Повстречался человек по прозвищу Шницель. Выглядит хорошо.

25. X

Внимательно вчитываюсь в Pylon — «Кабанчик» Фолкнера. В центре сюжета — журналист и немытые летчики. Пытаюсь обнаружить юмор. Пока только два раза находил слово kike — жид. И с первого, и со второго, и с третьего раза — почти ничего не понятно, а то, что понятно — понятно любому дураку. Итальянская семейка, правда, мне понравилась.

Ночью с перерывами шел дождь, и собака спать мешала — с разных стройплощадок перебегая туда-сюда. То дождь, то лай.

26. X

Снилась масса всего, что снится под громкий прерывистый дождь. Но почему-то живее всего вот сейчас и восстановился голос Сермяги. Каким тоном он произносил: «Ле Орэ». Любуясь клубами табачного дыма, глядя сквозь него на сокрытый от нас идеал: «А где-то хранятся подшивки «Ле Орэ»… «Ле Орэ»… (Le Ore — «Часы», итальянский порно-дайджест 70-х годов). «Издание», как говорил Азизян).

Заглядывал на стадион — одна большая, плоская и заросшая могила. Футбольные ворота без сетки целы.

Дождливая, пузырящаяся полутьма в сполохах фар. Представляю себе хмурых зомби, уносящих со стадиона выломанные доски скамеек. Когда-то было одно из самых опрятных мест в городе. Потом — как будто груду подносов спихнули на пол, и забыли подобрать, и забыли обо всем, и вымерли — уступив жилплощадь деревенским сородичам.

27. X

Новости о безвременно ушедшем. Оказывается, последний, кому звонил покойник, некто Биксио — бард-шизофреник. Консультировался, как ему лучше наложить на себя руки. У Биксио опыт имеется. По словам барда, это был уже «третий дубль» — самый успешный (до этого — травился газом). Какие люди окружали меня в «этой жизни»!

28. X

Подробности, никчемные, ненужные подробности сыпались на меня вместе с листвой…

29. X

Меня посетил Нечипура. Очень тревожный. С тележкой, на ней сумка «Москва Олимпийская». В сумке — боком «кейс». В «кейсе» полиэтиленовый мешочек запотевших сырников. Кажется… Впрочем, поживем — увидим.

31. X

Глубокая осень. Хэллоуин, а в траве виднеются молодые одуванчики. Многие жалуются на бессонницу. На улице с утра +18˚. Даже интересно, чем и когда все это закончится. Дело идет к финалу, но насколько он близок при такой изменчивой перспективе, установить с помощью старой логики и чутья не получается.

Видел афишу «Красные маки» — живой звук. Слушал «Гробницу Лигейи» — тоже живой звук. В исполнении Винсента Прайса.

Раньше чем обычно охватывает предотъездное оцепенение. Не могу представить себя ни с бутылкой, ни с сигаретой. Только сдержанное недовольство, да жалость о том, что уже не возвратишь и не исправишь.

2. XI

Совсем забыл, что сейчас осень. Листок залетел в форточку и со стуком сел на подоконник, словно бабочка… Немолодая Патти Право поет Avec Le Temps — все, как осенью, но быстро забывается, что это время года наступило своим чередом, по-настоящему, а не в виде набора бутафорских предметов, освещения и красок.

5. XI

Солнечно, но прохладно. Клены полностью оголились. (Et quand Octobre soufflé, emondeur des Vieux Arbres…) Классически одинокий листок дрожал на ветке. Темно-вишневое кресло по-прежнему плавало вверх ногами в своих «стигийских» водах.

Под ноги залетел клочок газеты. Придавил ботинками, расправил: «… сюжет картины (батик) «Семейный совет» — Клара Мироновна разрешает сыну Грише жить на два дома». И здесь эти концептуалисты.

1. XII

Главное — теперь у меня есть фото Шеваловского.

Вышел прогуляться в сумерках — темнеет, но гадость не сливается с темнотой, не становится менее заметной. Засратость и убожество окружающей среды вместе с ее обитателями заглушают всякую попытку отрешиться и не замечать всего этого.

2. XII

Заснул очень рано. Тишина ненужного, заброшенного места — ее границы как будто отодвинулись еще дальше. Вероятно, так и должно быть на кладбище живых. Имитация голосов и движений, а вокруг — сверху до низу, вдоль и поперек — мертвая, загробная, послепохоронная тишина.

6. XII

В такие хмурые дни можно увидеть дневные призраки исчезнувших собак.

15. XII

… и коренной (хотя и запоздалый) пересмотр отношений с «ближайшими соседями», которых следует воспринимать исключительно как добровольный и продажный «живой щит», к услугам нашего злейшего врага.

20. XII

Театралка: Побывала в Москве, на Караченцове.

Граучо Маркс: Но Караченцов на тебе не побывал.

23. XII

THE COCK HE CREW, AWAY THEN FLEW.

* * *

Вторая акация, больше не заслоняемая никем, стояла в одиночестве, понуро, словно отрекшийся товарищ, скрюченный и одеревеневший от мысли об искуплении своего проступка. А на месте моей акации было ПУСТОЕ МЕСТО. И луна над пустым местом светила, как глазок, за которым — площадка и лестница в холодную бездну, настолько далекую, что сама догадка о ее расстоянии леденит тебе сердце, словно оно тропический фрукт на морозе.

Январь, 2009

КОНЕЦ ЯНВАРЯ В КАРФАГЕНЕ

Полуговяжий город. Позади Новый год с Рождеством. Попал сюда — будто запрыгнул в яму. Тишина и безветрие, как в незасыпанной могиле. Небо видно днем и ночью. Совсем рядом, на поверхности гуляет ветерок. Но она, поверхность, временно отдалилась, стала одним из слоев атмосферы. Днем видны солнце в облаках, верхушки уцелевших деревьев. Ночью — те же голые ветви очерчивает холодный лунный свет. Ветер раскачивает тополя, загоняя в пустую яму обертки и целлофан. Здесь, в общем-то, неглубоко, только глуховато и не дует. И совсем неподвижно торчат из земляных стен заусенцы обрубленных корней.

Теоретически мое появление в родном краю должно сопровождаться недельным загулом с благодарными читателями и слушателями. Вместо этого они еще глубже вжимаются в складки своих пронафталиненных шалей и днища расконсервированных банок. Каждый день, каждый час словно бой часов: «Какого чорта ты сюда возвращаешься, старый идиот»? На звон будильника не принято отвечать приветствием.

Ходил покупать обратный билет. Побродил по вокзалу. Старое исчезло без следа, а новое, как проклятие, читаемое задом наперед, — не запоминается. День со свинцовым отливом. Воздух враждебный, словно кислота в полупрозрачной бутыли. Череп с костями не нарисован, однако тебе известно, что внутри, пускай и сильно разбавленная, без цвета и запаха, но — отрава. Полосканье для самоубийц. Аборигены четко живут в выкопанной домовине…

Дочитываю «Мрачный антракт» Питера Чейни. Ирэна — в Ленинграде. Ди Блязио — в Одессе. На улицах — жуть. Беззвучие и безлюдье при наличии двуногих силуэтов кучками и по одному. Ни единого отдаленно знакомого лично мне человека. Прошел мимо старший Ящер, да еще голос Карузо — неистовый, гневный — доносился с последнего этажа, словно там уже не крыша с антеннами и чердаком, а одни только черные перекладины упираются в низкое, закоптелое небо. Охотничьи угодья для тех, кто уже выгрыз внутренности этой земле.

Под самой крышей был-таки слышен голос Вадюши — долетая вниз, сыпалось толченое стекло, по перилам скребли лоскуты наждака (если, конечно, они не включили магнитозапись, чтобы ввести меня в заблуждение: дескать, там, наверху, до сих пор кто-то есть, до сих пор обитает Вадик Карузо — старожил вымершего подъезда).

Сырость, слякоть, потоки талой воды. Обмывают улицу-покойницу. Посреди ночи успел составить «скелетик» нового стихотворения. В общем, все успевается, только тошно. Вышел ненадолго подышать — мамлеевская мерзость запустения. Сколько бесполезных спутников запущено! — сокрушался когда-то, беспокойно ерзая по скамейке, отравленный водярой Пшеничников. Сколько скороспелых стариков зарыто. В том числе и этот бас-гитарист из первого подъезда, напичканный и опутанный вымыслами и галлюцинациями, от лестничных перил до водосточных труб. И водка — спирт горячий, зеленый, злой…

Мамлеевская мерзость запустения, одно отличие от прошлых лет — весь мусор заграничного образца. «Рэтс, роучес…» — это из песенки «Давайте почистим гетто»! Пока еще не Нью-Йорк Сити, но и у нас в каждом дворе успел поселиться какой-нибудь «замечательный сосед» — негр, пидор, хасид. Гости из будущего. Знакомые большинству нынешних полупокойников в основном по анекдотам и душераздирающим репортажам из-за рубежа. А еще по талмудам многословного Фолкнера, которого сколько ни переводи — вовек не переведешь. Ирэна до сих пор в Ленинграде — будто в открытом космосе.

За окном темнеет — смывной бачок наполняется водой. И как пиявки в протоке скользят аборигены в черных шапочках, бережно огибая сгустки расовой ненависти и корректно не разбрасывая кучки евростроймусора, — худорлявые ниггеры продажной «республики», гордые тем, что подлее их «нема».

Слушал Пёпл, «Made in Europe» — как приглашение не от мира сего на пьянку. Дослушал. Обещал: «Приду!» Если успею.

Казалось бы, с приездом в город такого орла должна была завязаться недельная пьянка-гулянка, с пропитием тщедушных заначек, с прогулами и врубанием на полную Бори Рубашкина… Нечто из разряда «сбоку на бок и с ног долой», но — телефон молчал, в дверь не звонили, и уже в понедельник утром (поезд прибыл в субботу) Скопцов почувствовал себя в чужом котловане, куда он необдуманно запрыгнул, чтобы проверить, каким выглядит оттуда обычное небо. Не подозревая, как трудно ему будет выбраться обратно, поскольку на дне могилы он, Скопцов, обнаружил точную копию своего квартала и прилегающих к нему на поверхности улиц. За отсутствием нескольких серьезных деталей — но их могли убрать ввиду реконструкции. Электрички высаживали каких-то пассажиров в урочные часы с минутами, об их приближении заранее оповещал женский голос на местном диалекте. В здании вокзала продавали билеты в любые направления. Даже туда, откуда он приехал.

Чудовищная грязь вокруг — под ногами и по бокам. Накожные выделения усталых тротуаров и стен. А по слякоти шныряют и скользят «нащадки». Ветхие обломки прежних карнизов и балконов, крошась, разваливаются сами по себе — пролонгируя самоубийство, затягивая исчезновение. Кто-то играет в погоду, как в игровую приставку. Вчера вечером выпал косметический снежок, а под ним — теплая сырость. И немыслимое для зимы количество пыли…

Трагизм, отечная, подспудная меланхолия столь обильно присутствует в воздухе на приспущенных, потерявших упругость тротуарах, в развороченных окнах нижних этажей, нарывающих гноем чужого бизнеса, что об этом ничего не надо сочинять или уточнять — все и так понятно. Без слов.

Вчера много гулял по близлежащим кварталам, закусывая не первого сорта мандаринами — разыгрывал местного пьяницу. А что еще тут делать вчера? Пыль проникает с улицы, словно какой-то порошок-мутант, наделенный разумом не в форме мозга — плод взаимодействия зараженных снежинок с кровавыми опилками ритуально истребляемых деревьев.

Жизнь дописывает себя — прошагал, помахивая капроновой бутылкой (за пивом) неунывающий полуслепой Вадюша… Самые гробовые дни для здешнего климата: конец января — начало февраля. Мозглота, холод омерзительный, подстать людишкам. Покойный Сермяга не переваривал ни то, ни другое. Бесхитростный и неподкупный экскурсовод в замке Несбывшегося.

Жизнь довершает даже неначатые рассказы. Угловое кафе перед Сермягиной крепостью — внутри разгром, на оттаявшей беcтравой земле лежит не «махина», не «бандура», а вполне красочная вывеска «Игровые автоматы». Судя по состоянию вывески — уже успевшие кому-то послужить. Пока еще «игровые», а не «гральнi» автоматы.

Примерно с год назад нам в этой точке подали две чашечки сажи со ржавчиной, и тогда, в прошлый январь-февраль, уже хватало слинявших мест, новых покойников, не пожелавших дожидаться меня. Но не была еще вырыта и выложена бетоном длиннющая гробовая траншея под окнами моего старинного друга, избравшего невидимость вместо немощи. А теперь рядом с этой жуткой канавой-катком, уже покрытой слоем ледяного студня (по которому вполне могли бы кататься по ночам, высекая зловонные искры, песиголовые фигуристы) — сквозь бестравый, утоптанный грунт, прорастал не то мяч, не то серовато-желтая макушка зомби-песняра, очень похожая на ту голову, что первой вылезает из-под кладбищенских листьев, вскоре после того как отец Томас, побродив среди могил, все-таки повесился.

Отец Томас — священник из Данвича… Завтра обязательно схожу посмотреть еще раз, на детский сеанс, с утра. Нельзя упускать необъяснимые мелочи, то тут то там выскакивающие время от времени вблизи дома, где жил Сермяга.

Люди не любят «глубоко копать», если это идет в ущерб общению с близкими, деловым интересам, да и просто здоровью собственной психики. «Нам некогда углубляться в этот темный лес» — отмахиваются они от беспонтовых предложений поучаствовать в разгадке тайн очередного «темного леса». В самом деле — на кой чорт им знать, что там бормочет себе под нос хирург, делая обрезанье… покойнику?

Это так, для примера. А вообще, за тех, кому «глубоко копать» лень — копают другие, точнее — роют могилу, а по совместительству — помойную яму, где, несмотря на ее габариты, постороннему человеку всегда противно и тесно, как на общественном пляже. Или как в конце января в Карфагене.

27 января 2008

САТУРН

На берегу клочок газеты

Шуршит, кто жив, а кто скончался.

Леонид Мартынов. «Лета»

В полпервого ночи его набожные попутчики, разбудив ребенка, сошли с поезда, и Самойлов остался в купе один.

«Не сопи», — громко произнес он, засыпая. Ему показалось, что на соседней полке так же тяжело дышит его усталый двойник.

Минувшим днем он все же позвонил Бакалейникову. В телефонной трубке больше не жужжала дрель, не постукивали молотки. Самойлов подумал, насколько там сейчас светло и пыльно. И пусто без бригады бухариков-добровольцев, делающих в квартире Бакалейникова ремонт.

— Это ж он ходил трудоустраиваться. Но не устроился.

— Не определился. А куда?

— Шо-то фармацевтическое.

— Антабус.

— Типа того. Ты когда отбываешь?

— Как обычно. Вечером.

— Ясненько. Так шо, тебе фоточки скинуть по почте?

— Как тебе будет удобней. Хотя фото хорошие. Смешные.

Рядом с магазином ни одного «малагамбы». Даже седой и пузатый дяденька, выгуливающий старого шпица, вяло передвигая ноги в спортивных рейтузах, с неизменным стаканом пива в пухлой руке, успел исчезнуть.

«Малагамбы» вымирают, но от привычек не отрекаются», — с тоской подумал Самойлов, оглядывая перекресток возле дома, где прошла… он сглотнул, вспомнив об этом… вся его жизнь. Плюс последние две недели между апрелем и мартом, «не принесшие ему облегчения», по суровой оценке одного неглупого человека. Да он и сам так считал.

Нет! Он написал достаточно. Меньше, чем рассчитывал, зато на уровне. И прекратил, лишь начав ощущать озлобленную нервозность, за которую с годами стал себя презирать — предвестницу стариковской слабости…

Все эти дни и ночи он много и внимательно читал. Но еще больше пьянствовал, пристально и с восторгом вглядываясь в черты знакомых ему по семидесятым годам лиц.

Пару раз брал гитару и старательно, припоминая аккорды, пел для них песни, отобранные им якобы «для нового альбома». «Старый» альбом выходил десять лет назад, воспринимаясь как любое событие десятилетней давности, маячил где-то позади — фактом чужой, малоинтересной биографии.

Стояло безоблачное и пыльное утро. Апрельский ветер вздымал выше домов и деревьев черные пугала мусорных пакетов. Безжизненно и бесшумно они парили в прохладном и солнечном воздухе вместо птиц.

Прямым и плоским тротуаром вдоль медбиблиотеки (бывшей, — машинально уточнил Самойлов), размеренной походкой трезвого человека продвигался знакомый ему силуэт.

— А наш друг с годами стал еще больше похож на Граучо Маркса, — сказал Самойлов непонятно кому. — Только, разумеется, без сигары. И усы — если в профиль — обвислые и ржаные. А у Граучо — подрисованные и черные. Очки тоже в не такой оправе. И все равно — похож!

Призрак под парящими в безмолвии пакетами прошествовал мимо окон самойловской квартиры, так и не подняв к ним головы. Но за одним из них на полу до сих пор стоит необычный экспонат, принесенный туда тридцать пять лет назад этим самым призраком. Снаряд от миномета, за который призраку (по согласию) было выдано два брикетика жвачки «Ригли». Призрак — упитанный девятиклассник-полукровка без очков — надеялся получить за свой металлолом блок «Мальборо».

Если это был очередной дневной фантом (Самойлову регулярно попадаются среди прохожих чьи-нибудь двойники), он вел себя так, как того хотел измученный предотъездным похмельем Самойлов, повинуясь воображению созерцателя. Если же это был настоящий Дядя Каланга, куда он мог направляться в таком виде — с целеустремленной рассеянностью взрослого гражданина? Кстати о рассеянности — Дядя способен отмочить и такое. Он может выйти за бутылкой, и вернуться через час без нее — забыл, за чем посылали.

Самойлову вспомнился бунинский рассказ “Казимир Станиславович”.

До теперешнего жилья Каланги отсюда — верст шестьдесят с лишним. Однако парадные туфли у Дяди блестят. Он идет без сигареты. В отглаженных брюках. И даже сутулость не портила впечатление — человек испортил осанку, зато получил специальность. Такой марш-бросок должен стоить без пяти минут «малагамбе» немалых волевых усилий.

Дядя Каланга направляется не домой, ведь рейсовый автобус со знакомым ему водителем сворачивает в другом месте. Дядин маршрут должен привести его туда, где его ждут серьезные люди. Кто они? И что им от него надо?

Самойлов взглядом проводил удаляющуюся фигурку давнего товарища — со спины тот был уже неотличим от других «лиц старшего возраста». С их одинаковой болью в одних и тех же местах, с отчаянной тягой к самогубству, в мирное время опустошающему целые подъезды, дворы и кварталы. Человек скромный и неприметный кокетничает со смертью с изяществом каскадера: «Вы еще ничего не видели!»

К пятидесяти Дядя Каланга умудрился избавиться от всех символов благополучия и начал раздражать своих самых терпимых собутыльников. В коротких, как пригородные остановки, промежутках между загулами с его лица не сходила вампирская задумчивость, свойственная «тем, кто не умер». Временами аскетизм деревенского Дракулы пресекался аристократическим жестом.

Две недели назад Самойлов совершил вечернюю прогулку с протрезвевшим за двое суток Калангой, и тот, провожая его к подъезду, вдруг простер руку и, показав пальцем в сияющий над крышей кружок, вымолвил: «Чтоб ты знал, старик, это — Юпитер». Двоечник Самойлов самостоятельно смог бы назвать только Луну.

Мир завистников и злыдней

Все ехидней, все опасней…

Чтоб они не смели трогать

И сживать тебя со света,

Покажи им острый коготь!

А она в ответ хохочет,

Так печально, будто плачет.

Где-то Самойлову уже попадалось выражение «улыбка плачущего». Вот и коготь Дяди Каланги безошибочно указует место слезищи Юпитера, пылающей поверх чердачных коньков. Или все-таки то был Сатурн?

«При беспощадном свете дня» Дядя ни капли не походил на колдуна-астролога, сошедшего со средневековой башни. Мимо проходил просто мужчина, стилизованный кем-то в насмешку под Граучо Маркса. Американского комика, чье имя ему ни о чем не говорит, и вряд ли когда-нибудь скажет. Подумаешь, одним Марксом больше…

«Спасибо за урок астрономии, папаша, — мысленно окликнул Самойлов уплывающую тень, — лучший момент этих весенних каникул».

Его поезд отправлялся в светлую пору. Со сталинских широких ступеней вокзала он привычно оглянулся на изрытый пыльными вихрями город. Припомнил монотонный ропот ветра, на фоне которого этим утром ему померещился Дядя Каланга — такой же сгусток праха, еще не утративший окончательно форму… Отметив, что самочувствие улучшается, запустил руку в карман, чтобы выбросить в урну полпачки дешевых местных сигарет, но раздумал. Молодая листва была неразличима как «лицо старшего возраста» со спины — весной меньше, весной больше.

Куда же он мог направляться на самом деле? На свидание, что ли? Человек-знамение, всегда стоящий на своем месте, пока под ним скользят транспортеры тротуаров и дорог. Символ, знаменующий фатальное пересечение жизненных путей нашего поколения с единым для всех неизбежным финалом.

«…то ж Вовик ходил трудоустраиваться».

Самойлов отчетливо услышал интонацию Бакалейникова — смесь сострадания и пофигизма, и столь же отчетливо увидел родимую улицу с парящими над пустынной мостовой черными и белесыми пузырями бесформенных пакетов. Пищевых и мусорных.

Поезд замедлил ход. Близилась проверка документов.

«Не сопите, Казимир Станиславович», — повторил пассажир. В купе никого не было… И добавил со странным смешком: «Имейте совесть».

10 апреля, 2010

Примечания

1

Старая песня Д.Тухманова. Образец советского поп-барокко. Рифф во вступлении на пять лет предвосхитил блистательную Career of Evil нью-йоркской группы Blue Oyster Cult.

Content

Георгий Осипов «Конец января в Карфагене» Сборник рассказов

Время и место Георгия Осипова

Сборник рассказов

НАДГРОБИЕ

ФИОЛЕТОВЫЙ СВЕТ

В ТЕМНОТЕ

Пролог (Первое причастие) I

II

III

IV

V

ЭТОТ КРЕТИН ТОМ ДЖОНС

СТОЛ

СТЕКЛО

ВОПЛЬ

МОЛНИЯ

ТАЛИСМАН

ПРАЗДНИК

ЕДИНСТВЕННЫЙ СВИДЕТЕЛЬ

ЗЕРКАЛО

ПУШКИН

НЕТЕРПЕНИЕ

КУЗИНА

ОГРОМНЫЙ ФОТОПОРТРЕТ

ИВАНОВО ДЕТСТВО

ГАСТРОЛЕР

ОПЕРНЫЙ ГОЛОС

ОРУЖИЕ ВОЗМЕЗДИЯ

СОКОЛ

ЧЕРКИЗОВА

ЗАГОЛОВОК

ПРИЗРАКИ

ПУСТОЕ МЕСТО

КОНЕЦ ЯНВАРЯ В КАРФАГЕНЕ

САТУРН

Примечания