Элизабет Хауэр

Полгода — и вся жизнь

Посвящается Гельмуту, Андреа и Александру, а также Франциске

Я никогда не думала, что встречу Камиллу Эрб вновь. Мы не виделись уже пять лет, и я пыталась забыть о ней. Это она узнала меня в тот дождливый вечер. Я стояла на остановке в неярком свете уличного фонаря и ждала автобус. Я испугалась, когда она подошла и сказала, что никак не ожидала встретить меня здесь, в этом многолюдном городе. Мне потребовалось какое-то время, чтобы понять, кто со мной говорит. Я думаю, она заметила мое замешательство и поэтому тотчас же стала рассказывать о себе. Она делала это намеренно, с расчетом, желая услышать и мой рассказ о тех пяти годах, что мы не виделись. Но я, сразу же решив сопротивляться до конца и ничего ни при каких обстоятельствах не говорить, плотно сомкнула губы.

Она начала, разумеется, с сыновей, которые никогда особенно не интересовали меня. Я была с ними едва знакома. Они преуспевали по службе, имели хорошеньких жен и чудных детишек и были, естественно, предметом гордости матери. Она говорила, что между ними установились очень близкие, дружеские отношения и теперь они видятся даже чаще, чем в те времена, когда сыновья жили с ней. В жизни самой Камиллы за эти пять лет тоже произошли существенные и к тому же весьма благоприятные изменения.

Мне, конечно, следовало бы теперь подробно расспросить ее обо всем и выйти таким образом из игры. Но вместо этого я, словно онемев, безучастно ждала вопросов Камиллы. Ведь о своей дочери она, должно быть, остережется упоминать. Автобус, как всегда в это время, запаздывал. Но даже если бы он пришел вовремя, это не спасло бы меня. Я чувствовала, что Камилла твердо решила ехать со мной и ей было все равно куда. Она холодно и без всякого стеснения всматривалась в мое отчужденное лицо, сказала, что я почти не изменилась, и ждала от меня благодарности за эту ложь. Я молчала. Мне очень хотелось ответить, что ты-то, дорогая Камилла, действительно изменилась и, кажется, вряд ли что в тебе осталось от той прежней Камиллы, которой я так восхищалась. К сожалению, мне нечего было бы добавить к этому: я боялась ее. Я боялась ее всегда, а в этот момент больше, чем когда-либо. Поэтому я промолчала. Она подошла ко мне почти вплотную, я почти чувствовала своей рукой прикосновение ее мокрого от дождя пальто. Я сделала три крошечных шага назад.

— Не прячься, в этом нет необходимости, — сказала Камилла.

Ее высокомерная, покровительственная улыбка, казалось, проникает даже сквозь мой платок. Я всегда ношу его в дождливую погоду, потому что часто простужаюсь. Чтобы хоть как-то защититься, я спросила первое, что мне пришло в голову: живет ли она в той же квартире, где я несколько раз бывала. Она сделала многозначительный жест и ответила тихо, но очень гордо, что у нее теперь собственный просторный дом с большим садом.

Так, значит, у Камиллы есть дом. У той самой Камиллы, которую я знала с детства. Это был удар. Я чувствовала, как вздрагивают мускулы на моем лице, и не могла скрыть этого. Ведь у меня уже не было дома. Не было даже собственной квартиры. Но об этом, решила я, Камилла ни за что не узнает. Может быть, пыталась я себя успокоить, ее слова о доме — ложь? Мне казалось, что и ее рассказ о счастливой семейной жизни сильно преувеличен. Она ни слова не сказала о своем муже. Конечно, чтобы смутить, задеть ее, я должна прямо сейчас, сию секунду, спросить ее о муже. Франц Эрб всегда был сомнительной величиной в жизни своей жены.

— Ты ничего не сказала о своем муже, — произнесла я и безобидно взглянула на нее в ожидании ответа.

— Мой муж умер.

Она сказала это все с той же любезной улыбкой, так, как будто мы говорили о погоде. К сожалению, я легко теряю самообладание, и как ни стараюсь скрыть свой душевный порыв, свое удивление, знаю, что мне это никогда не удается.

— Как, когда? — спросила я с чувством неловкости.

Она охотно рассказала.

Год назад. Несчастный случай. Я бубнила что-то о трагичности происшедшего, о своем сочувствии, но она не дала мне договорить, спокойно сказав, что так лучше. Ее муж вел беспорядочный образ жизни и был по-своему счастлив. Нет ничего несправедливого в том, что все это прекратилось в одночасье, неожиданно и быстро.

— Ты не против, если я немного проеду с тобой? — спросила она, когда наконец-то показался автобус.

Я кивнула и пропустила ее вперед, потом медленно взобралась за ней на ступеньку автобуса. За мной никого не было. В руке я держала талон, чтобы сразу же пробить его. Автобус тронулся. Камилла собиралась пройти в глубь салона и обернулась ко мне. В это мгновение я выпрыгнула из уже движущегося автобуса, не обращая внимания на транспорт. Мне повезло. При падении я лишь на секунду почувствовала боль в бедре. Рукав пальто под левым локтем был распорот чем-то острым, кожа в том месте горела. Я поднялась пошатываясь. Правой рукой я судорожно сжимала сумку, платок спустился с головы на воротник пальто. Я смотрела, как Камилла, жестикулируя, устремилась через салон к водителю, видимо желая остановить автобус. Я подумала, что ей, слава Богу, ничего другого не остается, как уехать, и, спотыкаясь, поднялась на тротуар. Там собралось несколько человек. Они подошли ко мне, спросили, не ушиблась ли я. Я сказала, что все в порядке, и поспешила уйти. Добравшись до ближайшего переулка, я нажала ручку какой-то двери. В подъезде было холодно. Я прислонилась к стене и некоторое время стояла так. Мое дыхание постепенно успокоилось, и я начала разбираться в своих мыслях.

События последней четверти часа вывели меня из себя, нарушили мое и без того шаткое внутреннее равновесие. Только ли нарушили? А может быть, разрушили? Сейчас я не могла дать себе в этом отчет. Я была рада, что, выпрыгнув из автобуса, ничего серьезно не повредила. Конечно, мне было неприятно, что я порвала пальто и блузку. Наверное, я не сразу найду им замену, но все это ничто в сравнении с тем, что я избежала вопросов Камиллы, ее подстерегающего ожидания. Я вытерла носовым платком грязь с лица и рук и попыталась, насколько могла, устранить следы падения. Кто-то спустился с лестницы, прошел мимо меня. Я чувствовала, с каким недоверием снова и снова задерживался на мне взгляд прохожего.

Я вышла на улицу. Дождь еще шел. «Никаких автобусов, — подумала я, — пойду домой пешком. К тому же окольными путями». Эта мысль была, конечно, смешной, ведь Камилла не знает, где я живу, а потому не сможет меня найти. Несмотря на это, я выбирала тихие переулочки с незнакомыми названиями, чтобы попасть домой незамеченной. Меня все еще знобило от нестихающего возбуждения, я шла очень быстро. Потом я заблудилась, пришлось вернуться назад, на это ушло много времени. Утром по телефону я сказала, что буду дома около восьми. Теперь мне уже не успеть. Мои часы показывали десять минут девятого, когда я нашла нужную улицу. Ничего страшного, успокаивала я себя, у Грегора, если он придет, есть ключ. У меня, как всегда, не было предчувствия, что он придет. Эта постыдная уловка помогала мне преодолеть разочарование, если он не приходил, и оправдать радость, когда он все же появлялся.

Да, у меня не было дома, как у Камиллы Эрб, а квартира, в которой я жила, принадлежала не мне. Я даже не была в числе тех, кто мог снять квартиру на несколько лет без права расторжения договора. Я сняла эту квартиру у основного съемщика, причем на очень непродолжительное время и с условием, что в этот срок он может выселить меня при необходимости. За последние пять лет я сменила много квартир. За ними последуют и другие. В свои сорок восемь лет я смирилась с этим. Теперь я люблю только те, в которых живу в данный момент. Каждый раз, когда я достаю из своей сумочки прохладные ключи, у меня возникает ощущение родного дома, и я радуюсь, открывая дверь.

Грегор делал в кухне бутерброды. Это был признак хорошего настроения. У меня появилась надежда, что вечер пройдет без ссор.

— Ты сегодня поздно, — сказал он. — Я в общем-то уже хотел уходить, но потом подумал, что у тебя не было никаких планов на этот вечер. Значит, ты только задерживаешься.

При этих словах на лице у него появилась та самоуверенная улыбка, которая всегда злила меня. Но я, как обычно, подавила это чувство и нашла какую-то отговорку в свое оправдание, так как не хотела рассказывать о встрече с Камиллой. Он выслушал меня без особого интереса и сказал, кладя бутерброды на тарелку: «Тебе, кстати, кто-то звонил».

Кроме Грегора, мне мало кто звонил. Поэтому я с любопытством спросила, кто же это был. Грегор ответил, что дама и что она хотела знать, благополучно ли я добралась до дома. Я инстинктивно, из чувства самозащиты, села. Не понимая смысла, пробежала глазами по заголовкам газеты, которая лежала на столе, и как бы невзначай спросила, назвала ли дама свое имя. Грегор ответил утвердительно. Насколько он припоминает, она, кажется, сказала Эрб, а может быть, Эрд или Эрг. Во всяком случае, это была короткая фамилия с «э» и «р» в начале, довольно редкая.

— Она позвонит еще? — спросила я, стараясь не выдать голосом своего состояния.

— Да, она собиралась, — ответил Грегор.

Он спросил, есть ли у меня пиво. Я подошла к холодильнику и поставила перед ним пакет молока.

— Что случилось, Рената? У тебя что, уже склероз? — спросил он, подчеркивая своей плоской шуткой нашу разницу в возрасте. Я извинилась, достала пиво, прислушиваясь в ожидании звонка.

Этот вечер действительно прошел вполне мирно, но не потому, что у Грегора было хорошее настроение, а потому, что он уже через час ушел. Я отвечала невпопад, почти ничего не ела и, впервые за все время нашего знакомства, не подстраивалась под него.

— Да что с тобой? — удивлялся он, плохо скрывая нетерпение и обиду. — Где твои мысли? Это связано со звонком? Но он был абсолютно безобидным.

Я кивнула: «Совсем безобидным, ты прав».

Он повернулся к телевизору. Программа показалась ему скучной, и он стал собираться.

— Я, собственно говоря, не хотел оставаться, — сказал он, — я как-нибудь позвоню.

Он поцеловал меня — из вежливости, сказал, что у меня сухие губы, и ушел. Было начало десятого. Телефон так и не зазвонил.

* * *

После долгих поисков я наконец нашла эту открытку в одном из ящиков письменного стола. Она лежала между листками старой записной книжки, поэтому мне не удалось обнаружить ее сразу. Открытка выпала, лишь когда я основательно потрясла книжку, держа ее за корешок. Это было одно из тех приглашений на вечер, которые обычно рассылают люди, желающие придать себе вес в глазах общества.

Дорогая Рената, — было написано на нежной зеленоватой бумаге ручной выделки, — приглашаю тебя и твоего мужа на чай в воскресенье 23-го в 16.30. Будет еще несколько очень милых людей. Твоя Камилла.

Дата на открытке свидетельствовала, что с тех пор прошло десять лет.

* * *

Мы пошли туда вместе с Юргеном. Он — с явной неохотой, потому что никогда не испытывал к Камилле симпатии и относился к ней иначе, чем я. Все дело решила приписка о «нескольких милых людях». Юрген всегда был жаден до новых знакомств, которые могли быть выгодны ему по службе. И зачем только я сохранила это приглашение, отчего была так уверена, что оно еще здесь?

В тот вечер много курили. Я смотрела, как Камилла, которая старалась выглядеть моложе своих лет и была одета с несколько сомнительной элегантностью, все время подходила к окнам просторной комнаты, раздвигала шторы и говорила: «Вы позволите, я чуть-чуть проветрю, чтобы мы не устали раньше времени».

Створки окна бесшумно открывались, но потоки прохладного воздуха только разгоняли дым по комнате, не унося его с собой. Камилла, в туфлях на высоких каблуках, спешила снова закрыть окно, и облака дыма опять окутывали костюмы мужчин, с широкими, по последней моде, плечами, и тонкие шелковые блузы дам.

— Чтобы не утомиться, — сказала она опять, когда все давно уже устали, но никто еще не смел в этом признаться.

Ее муж появился поздно, незадолго до того, как все стали расходиться. Кроме Юргена и меня, он никого не знал здесь, и жена представила его, без особой, впрочем, охоты, другим гостям. Было видно, что она не ждала его. Франц Эрб не придал этому, кажется, никакого значения. Он был в хорошем настроении, вел себя со всеми ровно и дружелюбно. В своем оливкового цвета охотничьем костюме и темно-коричневых сапогах со шнуровкой он казался в нашем не слишком оживленном обществе крепким деревом среди редкого кустарника. Сейчас я не могла представить себе, что Франца Эрба уже нет в живых.

Супруги Эрб занимали в то время небольшую квартиру в одном из кварталов безликих новостроек, при виде которых мне всегда становилось не по себе. Дневное освещение парадных, искусственный мрамор лестниц, лифт, где три человека не могли свободно вздохнуть, свет на площадках этажей, который гаснет каждые две минуты, низкие двери с тяжелыми медными задвижками и, естественно, переговорные устройства, делающие человеческий голос похожим на воронье карканье. Дочери Камиллы, самой младшей из троих ее детей, было тогда пятнадцать лет. Она жила с родителями, а два старших сына учились в других городах. Я не думаю, что кроме просторной, традиционно обставленной гостиной, в которой расположилось наше чайное общество, в квартире было много комнат. В лучшем случае еще две-три спальни, кухня, ванная и прочие помещения. Во время утомительно долгих разговоров за чаем я заметила, что в книжном шкафу лежат учебники и тетради. Это означало, что дочери приходилось делать уроки в гостиной. Наверняка, подумала я тогда, какой кичливостью было это приглашение на чай, написанное на дорогой бумаге. Почему бы просто не позвонить и не позвать нас зайти в гости выпить чаю и поболтать.

Правда, я была уверена, что в этом случае мы бы, видимо, никуда не пошли. Юрген наверняка сказал бы, чтобы я, если хочу, шла одна, а его лучше избавить от общения с Камиллой Эрб, лучше уж он останется дома и будет работать. Я пошла бы одна. Может быть. Знаю только, что, не согласись тогда Юрген идти со мной, ничего бы не случилось.

* * *

Я сидела в своей комнате, которая была одновременно гостиной, кабинетом и музыкальным салоном, как я ее иногда больше иронически, чем шутливо, называла. Радость, которую я раньше любила находить в маленьких, невинных удовольствиях, теперь была погребена под грузом последних лет. Я не могла успокоиться, ходила взад и вперед по комнате, держа в руке давнишнее приглашение, и склеивала в памяти осколки воспоминаний. Я даже разговаривала сама с собой.

В ванной я осмотрела ссадину на руке. Она протянулась от локтя до середины предплечья, но, к счастью, была неглубокой. Я смазала ее йодом и мазью, стараясь не глядеть в зеркало. Я знала, что в этот вечер мне вряд ли понравится мое лицо. Мне было жалко разорванного рукава шелковой блузки, которая, к сожалению, была на мне в этот день. Дыру на блузке едва ли смогли бы убрать даже в специальной мастерской. Но я хотела все же отнести ее туда. Покупка шелковой блузки предусматривалась в моем бюджете не часто. Я очень устала и давно хотела лечь спать, свернувшись по детской привычке в кровати калачиком и сложив пальцы в кулаки так, что большой палец оказывался внутри. По данным современной психологии, такая поза указывает на страх перед жизнью, на потребность в защите и на несамостоятельность. Если это верно, то со времени развода с Юргеном у меня было достаточно поводов, чтобы хотя бы частично удовлетворить таким способом эти свои желания и состояния. В ванной было теплее, чем в комнате, где я всегда довольствовалась самым незначительным отоплением. Я вытащила из-под раковины неудобную табуретку и села, плотно сомкнув колени и обхватив голову руками. Мне нужно было еще о многом подумать, но моя голова стала вдруг пустой и отказывалась подчиняться. Я слушала, как капает вода из крана, и не шевелилась. Меня устраивала моя неудобная поза. У меня в последнее время часто возникало желание наказать себя за что-то, а за что, я и сама не очень представляла. Новая волна усталости накатила на меня и теперь уже полностью завладела мной. Согнутая спина слегка покачивалась в такт неглубокому дыханию, и разве что веки не вздрагивали как обычно. Я не думала о Грегоре, который, наверное, ехал сейчас Бог знает куда. Все чаще я думала о том, как приятно не думать о Грегоре. Да, я должна выбросить его из головы, оттолкнуть от себя его руки, его тело. Нужно было наконец решиться на это и холодно сказать ему: «Мне все равно, что ты Грегор. Уходи от меня».

Наконец я легла в постель, усталость немного прошла. Я знала, что Грегор сидит сейчас в баре с какой-нибудь дамой, слышала, как он отпускает свои вечно одни и те же шутки. Странно, но сейчас мне это было безразлично. Дверь в прихожую я оставила открытой, чтобы звуки извне свободно достигали моей кровати.

Сад, находившийся на южной окраине Вены, заканчивался после пологого подъема в гору ровной площадкой, которая раньше, до войны, использовалась для увеселительных мероприятий. На ней располагалась деревянная, украшенная резьбой беседка с красивой башенкой. Внутри помещались стол, три стула и скамейка. В угловом шкафчике стояли кофейные чашки и пузатые стаканчики. На дощатом полу когда-то, судя по светлому прямоугольнику, лежал ковер. Электрического света там не было, с потолка свисала керосиновая лампа. Рядом с беседкой находилась площадка для тенниса, что для тех застойных времен было большой роскошью. Забор, тянувшийся вдоль сада, около теннисной площадки был заменен сеткой, чтобы мячи при игре не вылетали на соседнее поле. Со стороны сада площадка была огорожена невысокой решеткой. Правда, на ней больше никто не играл. По другую сторону беседки стояла огромная каменная скамья. К ней в хорошую погоду составляли стулья. За скамьей густо разросся куст сирени. Ветер с полей, который весной и осенью приносил сюда много пыли, натыкался на этот куст и должен был или обогнуть его, или, потеряв прежнюю силу, пронестись над его высокими ветвями.

На этой скамье летним днем 1943 года сидела девочка Камилла. Ее фамилия тогда была не Эрб, а Лангталер. Камилле было пятнадцать лет.

Рядом с ней лежала книга, роман, который пользовался тогда большим спросом у девочек-подростков. Это была дешевая мелодрама с огромным количеством невероятных событий. Речь в ней шла о молодой немке и французе, которые чудесным образом познакомились и полюбили друг друга после первой мировой войны, но так и не смогли соединить свои судьбы. Камилла находила этот роман, несмотря на восторженный отзыв школьной подруги, у которой она взяла его, несносным, хотя ей было трудно объяснить почему. Она безвольно предавалась состоянию блаженной лени, слушала, как в кроне яблони жужжат осы и мерно вздыхает овчарка Пако, лежащая у ее ног. В голове беспорядочно проносились строки письма, которые она с удовольствием написала бы одному прапорщику, но на что, однако, никогда не решилась бы. В соседнем саду Иоганн Вегерер косил траву и время от времени правил косу. Во время косьбы он напевал три первых такта известного марша. Когда Вегерер начинал насвистывать мелодию, Пако поднимал голову, моргал, а потом опять клал голову на лапы. Камилла медленно рвала на мелкие кусочки лист сирени. На пальцах оставался влажный след, пахнущий зеленью. Уже много дней стояла прекрасная жаркая погода, а значит, скоро наступят каникулы. Мать Камиллы, которой было разрешено выращивать овощи на трех грядках в нижней части сада, жаловалась на жару. Власти приказали экономить воду и расходовать ее только на самые необходимые нужды. Выращивать овощи было в это время жизненной необходимостью, но поливать их запрещалось. По ночам мать Камиллы носила на грядки воду в двух больших кувшинах. Она непрерывно ходила туда и обратно между домом и садом и несколько раз просила Камиллу помочь ей, но девочка ссылалась на усталость и, когда мать принималась за свое тайное занятие, притворялась спящей.

Щеки Камиллы порозовели от жары. Она воображала, как она вместо матери поливает грядки и ходит ночью по саду. Ее руки оттянуты вниз тяжелыми сосудами. Она осторожно идет по узкой меже между грядками, зная, как это опасно, но не испытывая при этом никакого страха. В то мгновение, когда она закончит работу, из темного сада выйдет высокая стройная фигура в военной форме со светящимися в свете луны аксельбантами. «Камилла, как ты восхитительна и смела», — скажет прапорщик, возьмет ее руку и погладит ее своими красивыми длинными пальцами.

— Камилла, — сказал кто-то рядом и взял ее за руку. Девушка встала. Она была раздосадована. Перед ней стоял ребенок.

— Я думала, вы уехали в деревню, — сказала Камилла, но Рената, десятилетняя девочка, покачала головой и объяснила, что родители поедут одни, а она останется здесь с прислугой. Ночью Камилла будет спать у нее в комнате. Ее мама уже договорилась об этом с мамой Камиллы.

— Все уже решено, — сказала Рената, села рядом с Камиллой и спросила: — Что ты читаешь? Эту книгу я не знаю. — Она взяла книгу в руки, но Камилла резко вырвала ее и сказала зло:

— Не трогай, это не для маленьких детей.

Рената положила руки на колени и начала играть оборками своего передника.

— Значит, ты не хочешь спать у меня? — спросила она.

— Нет, — сказала Камилла, мечта которой о романтической встрече в ночном саду была так быстро разрушена, — ты действуешь мне на нервы.

— Почему? — спросила девочка чуть погодя, теребя оборки передника.

— Потому что ты всегда появляешься, когда тебя не ждешь или когда собираешься что-то делать, — ответила Камилла.

Девочка засмеялась.

— Что же ты собираешься делать ночью? — спросила она и вызывающе посмотрела на свою старшую подругу.

— Ты этого не поймешь, ты еще маленькая, — ответила Камилла еще более раздраженно.

— Ты не должна говорить так, как говорят мои родители, — сказала девочка с грустью в голосе. Она соскользнула со скамьи, присела около Пако и стала его гладить. Глаза Пако были закрыты, только иногда тихо вздрагивали его лапы, а из пасти тонкой струйкой вытекала слюна.

— Господин Вегерер, господин Вегерер, — крикнула вдруг девочка, когда опять услышала мелодию марша, — я сейчас приду к вам.

— Хорошо, Рената. Будешь моей помощницей, — крикнул в ответ Вегерер.

Девочка побежала, не взглянув на Камиллу, забралась на забор и спрыгнула по другую сторону. До Камиллы доносились обрывки разговора, смех, шум. Пако бегал вдоль забора и лаял.

— Ну и оставайся там сколько хочешь, — тихо сказала Камилла и открыла книгу. Но читать ей уже не хотелось. Она смотрела в сад, наблюдая, как день постепенно переходит в вечер и как от этого меняются все краски.

* * *

Вечером Камилла без всякой охоты делала уроки в крошечной комнатке в домике привратника, где кроме этой комнаты были еще спальня, кухня и прихожая. Она услышала, как отец Ренаты выехал на машине из гаража, как фрау Бергер, горничная, укладывала багаж и, наконец, как мать девочки села в машину, быстро и громко отдав последние приказания. Она слышала, как девочка, беспечно прыгавшая около автомобиля, автоматически и робко отвечала на все слова матери «да». Наконец машина проехала через сад на улицу. Мария Лангталер открыла своему хозяину ворота. Закрывая их, она старалась не смотреть в сторону машины, чтобы не отвечать на кивок матери Ренаты. Камилла точно знала, что девочка сейчас стоит перед гаражом и оттуда может видеть, как она сидит, склонившись над тетрадями. Камилла стала усердно писать, перелистывать учебники и, наконец, включила свет, предварительно надев на лампу колпак из черной бумаги. Фрау Бергер позвала Ренату ужинать. Было слышно, как под ногами девочки заскрипел гравий.

— Ты уже знаешь, что сегодня должна спать наверху? — спросила мать Камиллу.

— Это все из-за тебя, — ответила Камилла.

— А что я могла сделать? — спросила мать зло.

Камилла пожала плечами. Она небрежно бросила книги и тетради в портфель, достала с кровати, где она спала с матерью с тех пор, как отец был на фронте, ночную рубашку, взяла журнал и книжку и ушла.

Перед дверью стояли кувшины с водой. Посмотрев на них, она опять вспомнила о прапорщике. Она обернулась, убедилась, что мать занята на кухне, и достала из ящика в шкафу пластинку, которая была тщательно спрятана между пуловерами и бельем. Камилла купила ее недавно, ничего не сказав об этом матери, чья экономия граничила со скупостью. Эти деньги Камилла заработала сама, но и их она должна была отдавать матери. На коричневом конверте пластинки было написано: «Вальсы моей мечты». Камилла завернула ее в ночную рубашку. Наверху у Ренаты был проигрыватель, и она наверняка обрадуется предложению послушать музыку.

Фрау Бергер поджарила для Камиллы еще один кусочек колбасы.

— Я работаю у них потому, что здесь всегда можно вкусно поесть, — говорила она, — да и их ребенка я люблю. С хозяином вполне можно ужиться, но его жена! Да что говорить об этом, тебе и твоя мать, наверное, уже надоела этими разговорами. Они всегда возвращаются из деревни с отличными продуктами, у него везде связи. Ведь не просто же так у них не отобрали до сих пор машину и даже дают для нее бензин.

Камилла кивала и с наслаждением ела пряно пахнущую колбасу, аккуратно подбирая кусочком хлеба вытекающий из нее сок. Ей было все равно, были у кого-нибудь связи или нет. Она не думала, что кто-то получал то, чего не могли иметь другие. Ей хватало того, что иногда перепадало на ее долю.

— Все это из-за его завода, — продолжала, все больше распаляясь, фрау Бергер, — Наверняка он выпускает какие-нибудь важные военные товары. Такой крепкий сорокалетний мужчина — и не в армии. Мой сын уже два года как на фронте. А твой отец?

— Год, — сказала Камилла, жуя с набитым ртом.

— А почему его так поздно призвали, твоего отца?

— Он болел и сначала был непригоден для военной службы.

— У него было что-то с легкими?

Камилла кивнула. Этот разговор был ей неприятен. Ей было безразлично, что сын фрау Бергер был призван сразу, а ее отец — нет. Она никогда не жалела отца. Напротив, с тех пор как он уехал, их дом не казался ей больше таким тесным.

— Его к тому времени уже вылечили, — заставила она себя сказать.

— Но все же он всегда был слабым и болезненным человеком, — возразила фрау Бергер, — которому нечего делать в окопах.

Камилла молчала и думала о своем отце, о том, как он хватал мать за запястья, загонял ее в угол кухни и орал на нее, пока на его губах не появлялась пена: «Ты сделаешь все, как я скажу, или нет?». И потом мать делала так, как он велел.

Фрау Бергер собиралась идти домой. Она положила в сумку кусок сала, подмигнула Камилле, сказав: «Ты ничего не видела, поняла?» Камилла кивнула. Через дверь кухни было слышно, как девочка вышла из ванной. Она появилась на пороге в ночной рубашке, с распущенными волосами.

— Ты меня причешешь? — спросила она Камиллу.

— Конечно, — ответила Камилла, — иди сюда.

— Если хочешь, съешь мою колбасу, — сказала Рената, — я ее не люблю.

— Я уже наелась, — сказала Камилла и пошла с девочкой в ванную комнату, чтобы там причесать ее.

Сентиментальная, медленная мелодия вальса разносилась по большой, прямоугольной формы комнате, которую мать Ренаты называла салоном. Девочки сидели на диване, Рената прижалась к Камилле и положила голову ей на плечо. Камилла попробовала было осторожно освободиться от нее, но ей это не удалось, и она закрыла глаза. Тепло детского плеча и тихая музыка вернули ее к чудесной мечте о прапорщике, от которой у нее перехватило дыхание. В этот момент Камилла была уверена, что все будет именно так и никак иначе.

Она встала, чтобы еще раз поставить пластинку. Девочка, которая почти задремала, отклонилась назад, подтянула под себя ноги и спросила:

— Скажи, ведь неправда, что ты сегодня вечером должна что-то делать?

— Почему же, это правда, — сказала Камилла, — пойдем спать, я тебе все расскажу.

Прислушиваясь в темноте к дыханию ребенка, она старалась понять, спит ли она. Камилла рассказывала чудесную историю, в которой говорилось о голодных людях и растениях, жаждущих влаги. Она говорила о том, каким смелым нужно быть, чтобы утолить эту жажду и этот голод. Как и в полдень, она ввела в эту историю себя и для большего интереса в глазах засыпающей девочки населила ее шпионами, врагами, полицейскими и злым соседом. История потрясла девочку. Она совсем проснулась, сердце ее стучало. С криком «Пойдем в сад, я с тобой», она выпрыгнула из кровати. Камилла рассердилась, заставила Ренату лечь опять, сказала, что ей давно пора спать, потому что утром им обеим нужно идти в школу. Девочка снова забралась в кровать, тихо заплакала, но вскоре ее сморил сон. Камилле хотелось пережить историю с прапорщиком заново, но тех прекрасных чувств, которые были у нее в первый раз, она уже не испытала. Она слышала, как ее мать ходит внизу с кувшинами, как льется вода и как мягкими шагами ходит за матерью Пако.

Телефон молчал и ночью. Я была в этом уверена. Звонки наверняка вырвали бы меня из неглубокого, беспокойного сна. Мне предстоял напряженный рабочий день в бюро, участие в качестве стенографистки в важной конференции. Кроме того, шеф накануне надиктовал на записывающее устройство массу писем. Работа в бюро была вынужденной, я ненавидела ее, особенно в этот день. Я кое-как позавтракала, оделась и, когда уже собиралась выходить, увидела, что юбка и жакет на мне от разных костюмов. Еще совсем недавно я была убеждена, что победила одну из самых вредных своих привычек — рассеянность, но моя уверенность оказалась преждевременной.

Осень за окном надела серые маски на дома и лица людей. Это опустошало меня, делало маленькой и бессильной. «Не горбись, — говорил мне отец, когда в двенадцать лет я начала расти невероятными скачками, — привлекательны только те женщины, которые держатся прямо». Юрген говорил почти то же самое. «Ты должна ходить увереннее, ведь ты же не кто-нибудь». — «Кто же я, твоя жена?» — спросила я в свою очередь, и он кивнул с самым серьезным видом.

Внизу у ворот я встретила фрау Хорнберг. Она никогда не была и не хотела быть консьержкой, но иногда, чтобы подзаработать, делала эту работу. Я сказала ей, что жду письмо и попросила получить его за меня. Почтальон наверняка не будет иметь ничего против.

— Что-нибудь с Матиасом? — спросила фрау Хорнберг. — У него все в порядке? — продолжала она. Я кивнула и попыталась улыбнуться в подтверждение своих слов. На се вопрос о том, скоро ли он приедет, я ответила уклончиво и дала понять, что спешу.

— Бедняжка, — сказала фрау Хорнберг, — вам приходится много работать и так поздно возвращаться домой. Разве раньше вы могли представить себе, что так будет?

Откуда она знает, как я жила раньше? Но все равно, я ненавижу, когда меня жалеют. Но, уйдя от фрау Хорнберг и ее обидных банальных фраз, я не смогла избавиться от своих мыслей, мучивших меня со вчерашнего дня.

* * *

Кроме Франца Эрба на чайном вечере появилась дочь Камиллы Верена. Я давно не видела ее и поразилась тому, как она выросла и повзрослела, хотя и не могла сказать, что она стала хорошенькой. Она подошла ко мне с редкой для ее возраста уверенностью, поцеловала меня в обе щеки и спросила, нельзя ли ей называть меня просто Ренатой, без этого детского «тетя». Я охотно ей это разрешила. Юргена она, казалось, не узнала. Они не часто раньше встречались. Верена обернулась ко мне и сказала, что моего мужа трудно узнать из-за бороды. С обычной для себя общительностью он сразу же завел с ней разговор, но не о школе, как другие, а об одной нашумевшей театральной постановке. Она, сразу же почувствовав серьезное отношение к себе, задержалась около него, внимательно, с раскрытыми глазами ловя его слова и ожидая своей очереди вступить в разговор. Я наблюдала за обоими, одновременно слушая рассказ Франца Эрба о том, как он съездил на охоту.

— Вы знаете, мне обязательно нужно выезжать, — твердил он. — Я просто задыхаюсь здесь, в этом городе, в этой квартире.

— Странно, но для Камиллы природа не играет никакой роли, — сказала я, — хотя она выросла в большом саду, почти за городом.

— Это так, — ответил он, — больше всего ей хотелось бы жить в центре этого ужасного города, а еще лучше самой быть этим центром.

При этих словах он засмеялся, будто не хотел соглашаться с этой маленькой колкостью. Он, как и я, время от времени смотрел на свою дочь и Юргена и, казалось, был удовлетворен тем, что она так оживленно принимает участие в беседе. Было видно, что он любит свою дочь.

— Правда, она похожа на меня? — спросил он с надеждой в голосе.

Желая доставить ему радость, я подтвердила это, хотя никогда, как правило, не любила лицемерных разговоров о семейных событиях. Я спросила его о сыновьях. Франц сказал, что у них все в порядке. Большим прилежанием они не отличаются, но некоторые успехи в учебе все же налицо. Он вполне доволен этим. Ведь если не в их годы, то когда же еще и наслаждаться жизнью. Я заметила, что эта тема ему не очень приятна.

— Хотел бы я знать, что с ними станет, — вдруг сказал Франц Эрб после того, как мы, казалось, уже оставили тему детей, и посмотрел на свою дочь.

— У нас еще будет возможность понаблюдать за ними, — сказала я.

— Я бы с удовольствием, — ответил он, — это единственное, что меня по-настоящему интересует.

— Когда я прихожу домой, — продолжал он, — прихожу, вот как сегодня, слишком рано и неожиданно, ведь я должен был приехать только завтра, то она радуется мне совсем не так, как это было в детстве. Поймите меня правильно — она радуется, как молодая женщина, которая тайно ждет чего-то прекрасного, и вот оно здесь, и она принимает это — не бурно, но с благодарностью, всем сердцем. Уже сейчас в ней есть что-то, что никогда не изменится. Если она захочет, чтобы какой-нибудь человек был с ней, она получит его и будет удерживать около себя, но не с фанатичной претензией на обладание, а силой естественной любви, без всякого душевного принуждения. Она будет принадлежать ему так, как принадлежит сейчас вашему мужу. Она примет его таким, какой он есть. Так, как она принимает меня. Она будет интересоваться им, что-то для него делать. И в то же время она будет принадлежать ему лишь настолько, насколько сама захочет. Может быть, это хорошо, а может, и нет. Вы понимаете меня?

— Пытаюсь, — ответила я и попробовала определить, есть ли что-нибудь общее у дочери с матерью, однако у меня это не получилось. Мне очень хотелось спросить, любит ли дочь Камиллу. Я бы с удовольствием услышала из уст Франца Эрба холодное гладкое «нет». Но он продолжал говорить о том, как представляет себе будущее своей дочери: «Учиться она не будет, ну, может быть, только такой профессии, которая позволит ей без особых усилий зарабатывать на жизнь. А потом, не слишком поздно, выйдет замуж за человека, который ей понравится». То, что избранник его дочери будет ее безмерно любить, не вызывало у Эрба никаких сомнений.

— Ведь любовь — это всегда риск, правда? — спросил он и вдруг добавил: — Вы относитесь ко мне серьезно?

— Даже очень, — сказала я честно.

Некоторое время мы сидели молча, наблюдая за Вереной и Юргеном. Потом Юрген присоединился к другой группе, а Верена исчезла.

Камилла разговаривала с какой-то дамой. Я чувствовала, что она направляется в мою сторону. Она подошла — вся в голубом, высокая, стройная, только волосы были, на мой взгляд, выкрашены в слишком темный цвет.

— Не правда ли, Рената, какое счастье быть в обществе Франца. Это редкое счастье.

— Да, действительно, — сказала я. В моем голосе не было иронии, которую она ожидала услышать.

* * *

— Не пей так много кофе, — умоляла меня Инга, моя коллега по работе в бюро, — или ты соскучилась по гастриту?

Ее письменный стол стоит напротив моего. Если мы не заняты у шефа, то можно видеть, как наши головы с уродующими прическу наушниками склонены над электрическими пишущими машинками. Мы и сами уже почти слились с ними. Только наше дыхание было тише. Я находила, что мы с Ингой очень похожи на скульптурные изображения лошадиных голов, которые обычно располагали над входом в старинные конюшни или замки: шеи вытянуты вперед, головы откинуты, грива свешивается на щеки, поводья не видны, но туго натянуты. Инга об этом сходстве, по-моему, не подозревала. Все считали, что она простовата. Мы не дружили, но она была хорошей коллегой и часто помогала мне по работе. В этом я признавалась себе с известной долей эгоизма.

— Тебе звонила какая-то женщина, — сказала она, когда мы пили кофе.

Мое сердце забилось так сильно, что его неровное биение, казалось, можно было услышать.

— Кто? — спросила я, уже предугадывая ответ.

— По-моему, это был голос твоей свекрови, — сказала Инга. — Я записала номер.

Я судорожно взяла записку. Номер принадлежал моей свекрови. Моей бывшей свекрови, хотя я до сих пор называла ее мамой. Она не позволяла обращаться к ней по имени, а после рождения внука запретила называть ее бабушкой. Итак, мне нужно было позвонить маме, ответить на ее осторожный вопрос о том, как я живу, и ждать, когда она, также осторожно, но значительно более заинтересованно, будет расспрашивать о Матиасе. Ее интерес к моим делам был совершенно естественным, и я никогда на нее не обижалась.

Мне казалось, что все, что она говорила и делала, несмотря на нередко противоположные ее ожиданиям последствия, совершалось с самыми лучшими намерениями. Я всегда испытывала к ней симпатию, которая сохранилась и позже, после полной перемены в моей жизни. Она часто уговаривала меня навестить ее, но я была не в состоянии это сделать. Мне нравилась ее квартира со старой мебелью, с массой безделушек, с живыми цветами в вазе. В ней всегда было уютно, чисто, пахло свежевымытым и натертым до блеска дощатым полом. Я мечтала о таком доме, но этим мечтам не суждено было сбыться. Мне нравилось бывать там с Юргеном. Но теперь все это было позади. Я не хотела, чтобы визит к маме напомнил мне о моем сегодняшнем жалком существовании. Поэтому мы изредка встречались в кафе. Она была очень пунктуальна и ждала меня за мраморным столиком со стаканом воды перед собой. Одевалась она очень добротно, но не модно, из головных уборов предпочитала маленькие шляпки, береты или тюрбаны. Она делала заказ только тогда, когда я приходила, предварительно подробно расспросив, что бы я хотела съесть, ведь я была ее гостем. Потом она определяла, хорошо или плохо я выгляжу, и, если находила последнее, бывала всерьез озабочена. Она была чрезвычайно тактична, никогда не спрашивала о моей личной жизни, хотя, конечно, очень хотела быть в курсе этих проблем. Главной темой наших разговоров был Матиас. Иногда она могла рассказать о нем больше, чем знала я, так как чаще, чем я, навещала его. Когда он навещал меня, я подробно информировала ее обо всем. Мы часто обменивались впечатлениями от посещений театров и концертов. Она была восторженной театралкой. Я не могла долго поддерживать такой разговор и просто сидела и слушала ее. Мне всегда хотелось чем-то порадовать ее, и поэтому, перед тем как нам расстаться, я как бы невзначай произносила: «Недавно мы с Грегором смотрели интересный фильм» или «Недавно мы с Грегором чудесно съездили за город».

Она восклицала: «Ах, как это мило!» Потом быстро, вопросительно взглядывала на меня и, если я не продолжала разговор, тотчас же отводила глаза в сторону. На этом все заканчивалось.

Она давно жила одна. Когда Юрген представил меня ей, она уже была вдовой. Она никогда на это не жаловалась, хотя, как утверждал Юрген, брак его родителей был счастливым. Впрочем, это затрепанное слово каждый волен понимать по-своему. Юрген часто и скучно шутил на эту тему, но никогда не делал этого в присутствии матери. «Они никогда не ссорились?» — спрашивала я его и, вспоминая своих родителей, удивлялась, когда он отвечал отрицательно. «Ты думаешь, что он никогда ей не изменял?» — пытала я его дальше, и он становился совершенно беспомощным. «Я не знаю. Конечно, бывали и кризисы. Например, когда я переехал и ей уже не нужно было заботиться обо мне. Она запиралась в доме, никуда не хотела выходить и этим сильно омрачала жизнь отца. Но его терпение и понимание помогли ей выйти из этого состояния. С другой стороны, когда выяснилось, что он неизлечимо болен, она всегда вела себя так, как если бы он был здоров. Это очень сильно облегчало его страдания. Я не преувеличиваю, говоря, что он умер довольным. Так бывает, когда принимаешь прожитое полностью. Она знала это, и ее горе всегда было тихим и абсолютно личным. У нее не было причины делиться им с другими. Разве ты не хотела бы, чтобы у нас все было так же?»

— А ты? — спросила я в ответ.

Мы не ответили друг другу — в этом не было необходимости. Этот разговор происходил, должно быть, в первый год нашей совместной жизни.

Весь день я была очень занята и смогла позвонить маме только незадолго до конца работы. Она извинилась за то, что потревожила меня в служебное время. Действительно, такое случилось в первый раз. Но повод для звонка был важный. Вчера поздно вечером она получила срочное письмо, в котором ей сообщали, что ее сын и его жена скоро возвращаются в Европу и хотят окончательно уладить все дела, связанные с Матиасом. Ей настоятельно советовали не становиться на мою сторону и вести себя нейтрально. Это все, что от нее требуется. Письмо было отпечатано на машинке, а подпись отсутствовала.

Меня охватила дрожь.

— Это Камилла, — произнесла я как во сне.

— Ерунда, — сказала мама, — она даже не знает, что ты опять живешь в городе.

— Она знает, — сказала я. — Со вчерашнего дня. — Я вкратце рассказала о вчерашней встрече.

— Не могу в это поверить, — сказала она, но теперь в ее голосе не было уверенности. Она спросила, что ей делать. Я не знала, что ответить.

— Рената, — сказала она, — я никогда не буду против тебя.

Во время нашего разговора Инга прекратила печатать и наблюдала за мной.

— Что ты скажешь, если сегодня я провожу тебя домой? — спросила она, когда я положила трубку.

Когда барон в десять часов утра, через полчаса после окончания утреннего туалета и завтрака, вышел в сад, лежащий за его виллой, он сразу же заметил, что Вегерер, вопреки своему обещанию, все еще не скосил траву. Барон начал браниться, употребляя при этом, по юношеской еще привычке, преимущественно чешские выражения. Его нисколько не заботило, что Вегерер, виноградарь по своей основной профессии, целиком зависел от погоды и счел работу на своем винограднике более важной, чем стрижка и без того хорошо ухоженных газонов барона. Как и соседний сад, принадлежавший родителям Ренаты, земельный участок барона тоже располагался на склоне горы, только вверху вместо теннисной площадки и беседки, на месте некогда культурных посадок, буйно разрослись кусты черной смородины. Барон, маленький и жилистый мужчина со слегка кривыми ногами, ротмистр тринадцатого драгунского полка, граф Сен-Женуа — так он имел обыкновение раньше представляться, — медленно шел вверх по единственной садовой дорожке. На нем были старые галифе и стоптанные, ветхие шлепанцы. С другой стороны забора бежал Пако и всячески старался обратить на себя внимание, но барон даже не взглянул в его сторону. Он признавал только охотничьих собак. Но так как у него давно отпала надобность в этой породе и он больше не мог себе позволить держать их, то его интерес к собакам иссяк. Сигарета, болтавшаяся в уголке его большого, влажного рта, потухла. Поискав и не найдя в кармане спичек, он нетерпеливым жестом отряхнул с пальцев крошки табака и пошел дальше, скрестив руки перед собой. Барон Экберт фон Ротенвальд, которого его жена на потеху неименитых соседей звала Гого, опять задумал провернуть одно дельце. С тех пор как монархия в 1918 году (в ту пору ему было тридцать) превратилась в республику, он лишился постоянной работы. В этой ситуации ничего не изменили ни образование сословного государства, ни присоединение Австрии к Третьему рейху. Теперь, во время войны, все его дела так или иначе были связаны с запретными вещами. Вековая ловкость и хитрость многих славянских предков обернулись в личности этого потомка гениальной способностью к импровизации. Экберт фон Ротенвальд и его семья, состоящая из трех детей от первого брака и четырех от второго, второй жены и ее матери, жили, несмотря на то что единственный их кормилец нигде не служил, не роскошно, но и не бедно. Время от времени они продавали что-нибудь из приданого второй жены. Обстановка виллы постройки восьмидесятых годов прошлого века — последнего, что осталось от некогда обширных владений Ротенвальдов — давно требовала ремонта.

— Мы всегда умели приспособиться, — часто и не без иронии говорил барон о своей семье, которая отличалась только благодаря поддержке влиятельных персон и благоприятному стечению политических обстоятельств, а также удачным военным действиям. Самой легендарной в роду была личность некоего Богуслава фон Ротенвальда, который при Франце Первом получил крест ордена Святого Стефания и должность верховного главнокомандующего, что принесло ему наряду с властью и славой еще и крупные земельные владения. При нем состояние семьи Ротенвальдов достигло своей вершины. Блестящим подтверждением тому был портрет счастливого Богуслава кисти Иоганна Батиста Лампи-старшего, где тот был изображен в духе начала девятнадцатого века, но с помпезностью и размахом позднего барокко. С энергично выставленным подбородком, узкими губами и носом с горбинкой, Богуслав скептически смотрел маленькими, широко посаженными глазами на обветшавший паркет в салоне своего внука Экберта. Овальная золотая рама, обрамляющая убегающий вдаль ландшафт за плечами разряженного предка, выделялась на выцветших обоях, как икона в крестьянской избе. Этот портрет был гордостью барона. Всякий, с кем он хоть чуть-чуть был знаком, знал, что у барона есть подлинный Лампи. Каждый, кто переступал порог виллы, препровождался в салон, чтобы восхититься картиной и показать, понимает ли он что-нибудь в искусстве. Иногда барон рассказывал историю своего предка, но чаще осмотр картины происходил без всяких комментариев с его стороны.

— Боюсь, что эту картину когда-нибудь украдут, — часто говорил Вегерер, и все соглашались с ним.

— Никто не сможет ее украсть у меня, так как она связана со мной неразрушимыми узами, — сказал барон, когда Вегерер однажды заговорил с ним об этом. — Это единственная часть моего состояния, с которой я не расстанусь никогда, даже если моей семье придется голодать.

Вегерера этот ответ не устроил, и когда кто-нибудь по соседству заговаривал об этой картине, он тут же докладывал о своем разговоре с бароном.

— Ясно одно, — сказал однажды отец Ренаты, — если этого Лампи можно украсть только с бароном, то их никто не побеспокоит.

Об этих словах каким-то образом узнали все. Может быть, они дошли и до ушей барона, которого с отцом Ренаты связывало лишь беглое знакомство. В любом случае по барону ничего нельзя было заметить.

Барон достиг верхней границы сада. Там он тщательно обследовал маленькую калитку, которая выходила на песчаную дорожку, ведущую к полю. На ней висел самый обыкновенный, проржавевший от времени замок. Он был закрыт. Барон подергал его, потом покачал калитку, но замок не открывался. Некоторое время он стоял и думал, где мог быть ключ, но уже сейчас ему было ясно, что искать его совершенно бесполезно. Он опять вспомнил о Вегерере. Тот был мастером на все руки и потому часто выполнял всякие работы по дому. Но барон тотчас же отбросил эту мысль. Никто не должен знать, что он хотел открыть эту калитку, которой годами никто не пользовался. Барон решил сделать это сам, с помощью каких-нибудь инструментов. Но не сейчас. Позже. Может быть, после обеда. Он не мог подключить к этому делу даже свою жену Терезу — Терчи, как он ее называл. Она часто помогала ему. Прежде всего в неприятных делах, которыми он занимался с неохотой и участия в которых, помня о его происхождении, от него никто не мог требовать. Что касалось его жены, то он, казалось, забывал, что Терчи по происхождению стоит гораздо выше его. Но сама она, видимо, об этом никогда не вспоминала. Когда он пошел в сад, она как раз развешивала во дворе целую корзину выстиранного белья. Через кусты черной смородины и узкие светлые просветы между деревьями барон неотчетливо различал маленькую фигурку Терчи, ее ноги и руки, находящиеся в постоянном движении, тогда как тело и голову скрывали развевающиеся на ветру простыни и скатерти. После смерти первой жены, которую он не любил, но к которой относился с почтением, ему нужно было быстро найти вторую маму для своих осиротевших маленьких детей. Нанять няню или экономку ему не позволяли финансы. Через своего племянника он познакомился с Терчи. Она была моложе его на двадцать лет, ее семья владела крупным поместьем в Моравии. Оно переходило по наследству ее старшему брату, но и приданое Терчи обещало быть немалым. Барон, якобы случайно приехавший с племянником, приходился семье Терчи дальним родственником, что неоспоримо доказывало его генеалогическое древо. Он стремительно начал завоевывать Терчи, бросив на это все остатки своего кавалерийского шарма. Юная, не очень привлекательная девушка увлеклась им и, когда он намекнул ей о своих намерениях, с безоглядностью влюбленной согласилась принять его предложение. Отец Терчи, хоть и не верил, что эта связь будет счастливой, все же не стал выступать против настойчивого упрямства дочери. Приданое действительно оказалось значительным. Новая супружеская пара провела несколько счастливых лет, прежде всего барон. Когда они миновали, его жена без сопротивления согласилась со своей ролью кухарки, прачки, девочки на побегушках и исполняла ее стойко и мужественно. Она все еще была влюблена в барона и не делала различий между его детьми от первого брака и их собственными.

Барон обогнул кусты черной смородины и побрел, шаркая тапочками, через высокую садовую траву вниз. Время от времени он нагибался, поднимая камни, и, ловко взмахивая рукой, бросал их в соседний сад. Пако громко рычал. Необычные звуки привлекли внимание Камиллы. Она пробралась к забору и увидела то, что ожидала: отца прапорщика.

— Доброе утро, господин барон, — сказала она и прислонилась к теннисной сетке.

— А, это ты, Камилла, — сказал барон дружелюбно, не без удовольствия глядя на девушку. — Что ты делаешь дома так рано?

Камилла водила указательным пальцем по острию решетки.

— Вчера мы собирали горох, я еще не отдохнула.

— Трудились на военные нужды? — спросил барон.

— Сейчас таких однотонных работ становится все больше, — сказала она. — То уборка гороха или бобов, то сортировка консервов на заводе. А недавно мы мыли трамвайные вагоны.

— Все это очень полезно с точки зрения дисциплины, — произнес барон, — к тому же для молоденьких девушек это даже развлечение, и не пытайся убедить меня в обратном.

— Что касается меня, то нет, — ответила Камилла, — я бы лучше учила математику.

— Почему? — хотел знать барон.

Камилла не спешила отвечать.

— Я не знаю, — наконец сказала она, — наверное, потому, что я не люблю, когда мне приказывают.

— Без этого вряд ли обойдешься в жизни, — сказал барон поучительным тоном, — это как у солдат. Каждый, даже самый высокий, чин должен исполнять приказы.

Правда, сам он был рад, что в эту войну и при этой власти не был солдатом. Его освободили от военной службы из-за застарелого радикулита и политической неблагонадежности.

Разговор о солдатах позволил Камилле впрямую задать вопрос, из-за которого она подошла к ограде.

— Как дела у Винцента? — тихо спросила она.

— Винцент? — повторил барон, который всегда с трудом различал трех своих сыновей от первого брака. — Винцент, погоди, по-моему от него пришло письмо. Он воюет где-то на Курской дуге. Там сейчас чертовски скверное положение. Но если ты хочешь знать больше, спроси баронессу. Она в курсе всего, что касается мальчиков. Ну, Камилла, я надеюсь, что уборка гороха не настолько утомила тебя, что ты и завтра пропустишь занятия в школе.

Барон довольно засмеялся и ушел. Камилла решила найти в атласе Курскую дугу. Она совершенно не представляла, где это. Баронессу она, конечно, не будет сама расспрашивать о письме, а пошлет для этого Ренату.

Было душно, листья на яблоне вяло, как кусочки высохшей кожи, свисали с ветвей. Камилле дали поручение, которое она совсем не хотела выполнять. Она решила о нем забыть. В соседнем дворе плечом к плечу, как в строю, висело благородное, но очень ветхое белье, снабженное размашистыми монограммами. Баронесса сидела на скамейке перед кухней и чистила овощи. «Двое на фронте, — думала Камилла, — значит, ей нужно чистить, варить, мыть посуду, прибирать, шить и штопать на семерых. Младшие всегда в одинаковых перешитых униформах. Не знаю, что ей еще приходится делать. В любом случае ухаживать за стариком. Почему она все это делает? Она, наверное, с ума сошла. Почему женщины так поступают? Я не хочу быть такой. У меня все будет по-другому».

Мопед лежал на обочине дороги. Сапоги подростков протоптали узкую тропинку через луг, примяли стебли злаков и сорняков. Трава уже не успеет подняться перед последним сенокосом в эту холодную осень. Крестьянин по привычке выругался, угрожая проклятым бездельникам из проклятого интерната, который находился в непосредственной близости от его двора и был виноват во всех несчастьях, происходивших на окрестных полях и участках.

Матиас зашел далеко в глубь луга, бросил на землю спортивную куртку и с наслаждением вытянул на ней свое худое, мускулистое тело. Когда Матиас не справлялся со своими проблемами, а это случалось довольно часто, он при первой возможности уезжал куда глаза глядят, чтобы побыть одному. В интернате не разрешали держать мопед, но Матиас нашел крестьянина, который за небольшие деньги оставлял мопед у себя. Когда речь шла о легком заработке, крестьяне становились намного терпимее. Мать Матиаса знала о мопеде. Некоторое время она упорно, но безнадежно сопротивлялась желанию сына, но потом была вынуждена сдаться и выложить необходимую сумму. Убедить бабушку, с ее вечной боязнью за него, оказалось гораздо легче. Мопед был не новый, но его техническое состояние, насколько мог судить Матиас, было безупречным. Конечно, нельзя исключить того, что во время своих поездок он может наткнуться на кого-нибудь из служащих интерната, но тогда он скажет, что это не его мопед, он только одолжил его на время. Согласие, казалось, было достигнуто. В последнее время матери и бабушке приходилось соглашаться на многое, о чем раньше не могло быть и речи. О приобретении мопеда Матиас написал и отцу, ожидая, что тот отнесется к этому положительно. Но, как часто случалось, результат оказался не тот, на который он надеялся. Он долго ждал ответа, а когда наконец письмо от отца пришло, то о мопеде в нем не было ни слова. Матиас был разочарован и страшно разозлен. Он разорвал фото, на котором был снят сидящим на мопеде в защитном шлеме, и выбросил клочки в унитаз. После этого он долго не писал отцу, а с матерью был нежнее, чем обычно. Она радовалась, искала объяснения этому, но так ничего и не добилась от него.

Лежа на осеннем лугу, Матиас спиной чувствовал бумагу, засунутую им во внутренний карман куртки. Когда он шевелился, она шуршала, и поэтому он старался лежать тихо. Сначала он хотел все обдумать и только потом прочитать письмо.

Он не видел отца уже три года. Тогда ему было четырнадцать, и развод родителей, случившийся за два года до этого, все еще тяжелым грузом давил на него. Интернат был для него адом, он отвергал его всеми своими чувствами и мыслями, тоскуя по дому, который вдруг исчез, как будто никогда и не существовал. Просто исчез, пропал, чтобы никогда не возникнуть вновь. Тогда он не хотел видеть отца. У того была новая жена, с которой Матиас не был знаком и которая, казалось, даже не испытывала желания познакомиться. Матиас был убежден, что она труслива, малодушна и виновата в том, что случилось. Когда он пытался понять происшедшее, поговорить об этой женщине со своей матерью, та с отвращением отвечала, что если он непременно что-то хочет знать о ней, пусть спрашивает у отца. Этого себе позволить он не мог.

* * *

Тогда, во время их последней встречи, он тоже ничего не спросил у отца о его новой жене. Когда отец сообщил ему, что должен покинуть Европу по служебным делам, Матиас захотел узнать, нет ли других причин для этого отъезда. Отец медлил с ответом. Они сидели в светлом, элегантном бюро Юргена. Руки Матиаса, лежавшие на пухлых подлокотниках кресла, обтянутого гладкой, коньячного цвета кожей, вспотели и прилипли к ним.

— Не смотри, пожалуйста, на эту поездку как на побег, — сказал наконец отец, — я два года пытался устроить здесь свою жизнь по-новому, но должен признать, что это невозможно. Мне сорок семь лет, мне предложили хороший контракт, чересчур хороший для моего возраста, я его принимаю и попробую начать все сначала в другом месте. Я хочу порвать здесь со всем — («Еще раз порвать», — подумал Матиас) — и возвращаться сюда в качестве гостя. Если говорить откровенно, это решение далось мне тяжело только из-за тебя. Мне совсем не так трудно отказаться здесь от своей профессиональной самостоятельности, ведь на новом месте я буду только служащим, хоть и на руководящем посту. Чтобы зарекомендовать себя, мне придется приложить много сил, именно это меня и привлекает. Ты вырос и сейчас стоишь на пороге взрослой жизни. Это дает мне надежду, что уже сейчас ты можешь хоть немного разобраться в том, что произошло, а со временем поймешь меня еще лучше! В финансовом отношении я о тебе позаботился. На твое имя открыт счет. Сейчас право пользоваться этим счетом принадлежит нейтральному лицу, матери моей жены. Ты знаком с ней. Она будет заботиться о том, чтобы денежные переводы своевременно поступали в интернат и твоей бабушке, которая будет выдавать тебе деньги на личные расходы. К сожалению, твоя мать не хочет иметь со мной никаких денежных отношений, даже когда это касается тебя. Как она, собственно, поживает?

— Хорошо, — сказал Матиас, хотя это было неправдой. Маме снова пришлось переехать на другую квартиру, так как плата за последнюю опять оказалось ей не по карману. «Комнатой» Матиаса, когда он приезжал на каникулы, был теперь отгороженный мебелью угол гостиной площадью два на три метра, с узким, высоким окном, которое выходило на балкон.

— Я письменно сообщил ей о моем решении, она узнает обо всем самое позднее завтра.

— Не думаю, — мучительно вымолвил Матиас, — у нее теперь другой адрес.

— Опять? — удивился Юрген. Он встал, подошел к бару, налил себе виски и стал пить его маленькими глотками. — Хочешь чего-нибудь? — обратился он к сыну. — Мне кажется, здесь где-то был сок.

Он позвонил секретарше, и та принесла стакан сока с кубиками льда.

— Там, куда я поеду, соки куда лучше здешних, — сказал отец.

— Куда ты едешь? — спросил Матиас, хотя ему это было безразлично.

— Бриджтаун, остров Барбадос, — ответил Юрген, — Малые Антильские острова в Карибском море.

Матиас был поражен. Карибское море. Когда-то он читал роман о пиратах, действие которого происходило как раз там. Потрясающие, должно быть, места.

— И что ты там будешь делать?

Отец ответил уклончиво, видимо не желая об этом рассказывать.

— Я буду заниматься там делами одной английской фирмы, — обронил он вскользь.

Матиаса этот ответ вполне удовлетворил. У него заломило зубы, когда он проглотил остаток сока с соскользнувшими в рот кубиками льда. Потом они поговорили еще о каких-то незначительных вещах. Матиас с удовольствием бы ушел, но чувствовал, что отец хочет удержать его, оттягивая момент расставания.

— Ты сможешь навестить меня, когда я окончательно там устроюсь, — сказал Юрген. — Там можно отлично плавать под парусами. Ведь мы с тобой всегда мечтали об этом. К сожалению, нам так и не удалось это осуществить.

— Почему же, — сказал Матиас, — мы один раз плавали так на озере Аттер-Зее.

— Да, действительно, но это было так давно.

— Я учился тогда в начальных классах. Собственно говоря, парусами управляли вы с мамой, я вам только помогал.

— Но ты всегда был ловким малым. Рената, твоя мама, тоже отлично справлялась со всем, хотя никогда не занималась парусным спортом. Это в тот вечер был фейерверк?

— Может быть, — ответил Матиас, — фейерверк я помню, но когда это было, не знаю.

— Мне кажется, он был в тот вечер, — задумчиво произнес отец. — Потому что, когда мы причалили, начался дождь. Там часто шли дожди. Мы боялись, что фейерверк отменят. Но он все же состоялся, хоть и с опозданием. Ты уже совсем устал и измучил маму своими нетерпеливыми вопросами, но предвкушение радости от спектакля не дало тебе уснуть. И действительно, все было так прекрасно! Мы сидели на склоне горы недалеко от места проката лодок, твоя мама и я на моем дождевике, а ты на своей курточке. В ближайших домах погасили свет. Яркие пестрые краски огненных спиралей, звезд и колес вспыхивали в ночном небе, а потом поразительно быстро гасли в черной воде озера. Воздух был прохладным и влажным от только что прошедшего дождя. Потом мы пошли в кафе, чтобы что-нибудь выпить. Помнишь?

— Я не знаю, — сказал Матиас.

У отца, казалось, иссякли темы для разговора.

— Ну, — сказал он, немного помолчав, — на Карибах проходят крупные соревнования по парусному спорту.

Он еще раз обнял Матиаса по-взрослому, как мужчина мужчину, и потом вызвал секретаршу, чтобы та проводила его до выхода. Матиас встал перед лифтом, который тотчас же появился. Потом лифт вызвал кто-то другой, а он все продолжал стоять. Он смутился, не понимая, чего ждет, и сам быстро спустился с пятого этажа.

Он поехал к матери. Она еще не вернулась из бюро домой. Неуютная, не обставленная новая квартира с разбросанными повсюду коробками, бумагой, чемоданами пробудила в нем глубокую грусть, смешанную с бессильной яростью. Он оставил Ренате записку, что уехал к бабушке и там переночует. Радость, с которой он был принят, и ненавязчивая забота бабушки облегчили его страдания. У матери он появился только на следующий вечер. Как он и ожидал, она встретила его упреками, которые хоть и были высказаны в мягкой форме, но неоспоримо доказывали его вину. Он ответил на это рассказом о планах отца. Рената отвернулась и, стоя к нему спиной, начала раскладывать вещи в комоде.

— Может быть, так оно и лучше, — сказала она после некоторой паузы.

Больше они не говорили на эту тему. Он жил у нее еще два дня. Грегора тогда еще не было.

Если долго лежать на земле, она начинает больно впиваться в тело. Это помешало Матиасу, которого среди его размышлений вдруг потянуло в сон, заснуть. «Может быть, мне нужно было все-таки поговорить с Толстым», — раздумывал он, прежде чем, приподнявшись и оперевшись на локоть, достал письмо из куртки. Толстым был его друг Пауль, которого никто никогда не звал по имени. Конверт был вручен Матиасу в полдень, после сортировки почты. На этот раз это было не письмо, а нечто гораздо более значительное. Пауль тоже получил письмо от какой-то девочки. Он не мог похвастаться успехами у другого пола и поэтому тотчас же показал письмо Матиасу и даже разрешил прочесть его. Матиас, сбитый с толку тем, что сообщил ему отец, лишь бегло пробежал глазами по строчкам, не вникая в содержание. Толстый стоял около него, ожидая, что он скажет.

— Здорово, — сказал Матиас и с отсутствующим видом отдал другу письмо. Толстый разочарованно сунул его в карман, но, будучи по натуре добродушным человеком, не посмел спросить: «Что пишет твой старик?»

От кого письмо, он определил по марке на конверте. Матиас не был готов к ответу и поспешил уйти.

Отец писал: «Матиас, я рад тому, что скоро мы вновь увидимся. Через две недели я прилетаю во Франкфурт и оттуда, уладив некоторые дела, на машине еду в Вену. Может быть, тебя отпустят дня на два. Если нет, я навещу тебя в интернате. Скоро у тебя экзамены на аттестат зрелости, и у меня есть некоторые соображения относительно твоего будущего. Сразу оговорюсь, что твое дальнейшее образование в Европе не входит в мои планы. Я тебя, естественно, ни к чему не принуждаю. Что ты собираешься делать в рождественские каникулы? Поедешь ли ты куда-нибудь с матерью? Было бы лучше, если бы ты остался. До скорого свидания».

Матиас прочитал письмо в четвертый, пятый, шестой раз. Потом опять спрятал в карман куртки. Лежать на земле ему расхотелось, и он медленно побрел назад. Солнце тем временем немного передвинулось, и его лучи ярко осветили стальную, изрядно поцарапанную облицовку мопеда. Это вдруг немного успокоило Матиаса.

— Виноград уже отцвел, — сказала Анна Вегерер матери Камиллы. — Завтра я иду в виноградник. Нужно успеть все опрыскать, пока не выпала мучнистая роса. Сегодня мой муж работает там один. Он так устал гнуть спину без всякой помощи, но что поделаешь, все на фронте.

— Почему вы не добьетесь, чтобы вам выделили хотя бы двух украинцев, — сказала Мария Лангталер. — В тех деревнях, куда часто ездит инженер, некоторые уже работают.

— У нас слишком маленький участок земли, — ответила Анна Вегерер, — кроме того, я сама не хочу этого, потому что их нужно кормить и дать какое-то жилье. Нет, уж лучше самим падать с ног от усталости. Может быть, вы сможете завтра пойти со мной?

Мать Камиллы часто помогала Вегерерам, она любила работать в винограднике. Соседи к тому же сносно платили. А две-три бутылки вина, которые они ей дарили, она могла выгодно продать.

— Я бы с удовольствием, — сказала она, — но сегодня вечером возвращается инженер с женой. Поэтому завтра я буду занята.

— Понимаю. Могу представить чем. — Анна Вегерер многозначительно улыбнулась. Она о чем-то догадывалась, может быть, даже знала наверняка, но дальше намеков никогда не шла.

— Этой осенью вы тоже будете торговать в розлив? — спросила мать Камиллы.

— Точно пока не могу сказать. Если нам разрешат, — ответила Анна Вегерер. — Но и тогда не в полную силу. Может быть, покупателей хватит на две-три недели. Мы будем торговать часа по три в день.

— Вы думаете, это выгодно? — спросила Мария Лангталер.

— Конечно, ведь паек опять сократили. В неделю выдают по триста граммов мяса и двести шестьдесят граммов жира на человека. Над нами будто смеются. А вино — питательный продукт, да с ним и жить веселее.

— Вы правы, в этом сейчас нуждаются все, — сказала мать Камиллы.

Они стояли в садике перед домом Вегерера. Там росли стройные деревца, листва которых давала кружевную тень. Под навесом были аккуратно сложены деревянные столы, выкрашенные в зеленую краску, и скамейки без спинок. Уже много лет их незатейливым удобством пользовались любители выпить. В жаркие и теплые дни, вечерами, будь то душным летом или угрюмой осенью, они стояли более или менее ровными рядами на оседающем песчаном грунте, сдвигались и раздвигались, а иногда выносились во двор за дом или в ниши, образованные ветвями винограда. Столы ломились под тяжестью кружек, стаканов, остатков пищи, которые смахивались влажными липкими тряпками. По ним били руками и кулаками, вокруг них слонялись от нечего делать ребятишки. Скамьи прогибались под узкими и широкими задами и не раз падали от неверных движений гуляк, потерявших равновесие. За этим нехитрым инвентарем искали места в ожидании ускользающего счастья, забвения или желая заглушить вином боль. Теперь же эти столы и скамейки стояли тесно придвинутые друг к другу и были готовы, может быть, в последний раз принести в этот беспощадный и ничего не забывающий мир зыбкое чувство забвения.

— Вы поможете нам управиться, если мы будем торговать? — спросила Анна Вегерер.

— Ну конечно, — ответила Мария Лангталер, — это я смогу устроить.

— Как поживает Камилла? — хотела знать соседка. Ей не нравилась эта девочка, которая, как ей казалось, чересчур высоко задирала нос и держалась слишком самостоятельно. Она спросила о ней лишь из симпатии к ее матери.

— Она сегодня не в школе, — ответила Мария Лангталер. — Я послала ее полоть картошку, но уверена, что она еще и не принималась.

— Такой уже возраст, — сказал Анна Вегерер, — это все возраст. Они все такие в ее годы. Вот, к примеру, мой сын…

«О Боже, — подумала мать Камиллы, — сейчас она опять начнет плакать». Сын Анны был убит почти год назад во время Балканской кампании. Он умер в страшных мучениях. Люди знали об этом из письма, которое его командир написал «гордо скорбящей матери», как он выразился. Некоторые сведения дошли и из рассказов его боевых товарищей, но подробностей Анна никогда не сообщала. Сейчас она действительно плакала, но делала это беззвучно, не закрывая лица.

— Вы знаете, ведь он был единственным у меня.

Она всегда повторяла эту фразу, хотя все и без того знали, что он у нее единственный. Но, несмотря на это, все каждый раз участливо кивали и говорили что-то вроде «тем тяжелее это перенести» или «как это бессмысленно». Мария Лангталер тоже кивнула и сказала, что благодарит Бога за то, что у нее не сын, а дочь.

— Как дела у вашего мужа? — спросила Анна, взяв себя в руки. Мария Лангталер не любила расспросов о муже. От него давно не было никаких известий, и она сомневалась в том, жив ли он вообще.

— Военная почта так плохо работает, многие письма не доходят. Я ничего не знаю о нем.

— Но вы храбрая женщина, — ответила Анна Вегерер, которая не считала себя таковой. — Вы все выдержите.

— Все мы, — сказала Мария без всякого пафоса, — должны это пережить.

На противоположной стороне улицы они увидели барона со старой папкой в руках, который медленно направлялся в сторону трамвайной остановки. Анна Вегерер, прервав разговор, выбежала на улицу.

— Господин барон, господин барон, — крикнула она. Он наконец услышал ее и неохотно остановился.

— Извините моего мужа за сегодняшнее, — сказала Анна, подойдя к нему. — Вы ведь знаете, работа на винограднике не ждет. Если вам будет удобно, он скосит траву сегодня вечером.

— Дорогая фрау Вегерер, — ответил барон, рассматривая пыльную листву деревьев на аллее, — сегодня это уже неудобно. Завтра тоже. Да, абсолютно неудобно. Я вам скажу, когда приходить, но до конца недели ваш муж мне не понадобится. Позвольте откланяться.

Отдав по-военному честь, он ушел. Анна Вегерер несколько секунд стояла в полной растерянности, а потом вернулась к соседке, которая с любопытством ожидала ее.

— Это сейчас он такой важный, — сказала она сердито. — А сам еще ни разу не заплатил нам за все лето.

— Все они одинаковы, — ответила мать Камиллы. — Значит, сегодня и завтра вашему мужу не надо туда идти? — спросила она, вдруг задумавшись о чем-то.

— Нет. Но это странно. Не могу понять, в чем тут дело?

Мария Лангталер медленно покачала головой и распрощалась. Она вышла за ограду, собираясь найти Камиллу.

* * *

Камилла поручила Ренате разузнать у баронессы о письме от Винцента. Сначала та должна была спросить только о Винценте, потом, думала Камилла, речь зайдет, естественно, и о письме — и вот тут-то Ренате нужно поинтересоваться, о чем он пишет. «Совершенно все равно, поймешь ты или нет то, о чем расскажет баронесса, — строго наказывала Ренате Камилла, — главное, чтобы ты запомнила ее слова и в точности все передала мне».

Когда Рената позвонила, самая младшая из детей барона, шестилетняя Антония, огибала цветочную клумбу перед домом, катя перед собой старую, всю в дырах, кукольную коляску с отваливающимися колесами. Колокольчик висел на кованом чугунном столбе и приводился в действие длинным шнуром, укрепленном на ограде. Никогда нельзя было быть уверенным, что звук колокольчика услышат в доме. Но барон и не думал что-то менять.

— Рената, Рената, — счастливо закричала Антония, заметив подругу. Она подбежала к воротам, открыла их и, схватив Ренату за руки, потащила ее во двор. Целый час, пока не показалась баронесса, Рената послушно играла с Антонией.

Рената робко поздоровалась. Баронесса расположилась с шитьем под широкой кроной платана. Девочка осталась около нее. Рената тихо отвечала на вопросы баронессы и смотрела, как Тереза Ротенвальд пришивает по краю передника, который она сшила для Антонии из старой скатерти, отделочную кайму.

— Когда приезжают твои родители? — спросила баронесса.

— Сегодня вечером, — ответила Рената и села на корточки возле баронессы, ища в траве разноцветные обрывки ниток. Она скручивала их в один короткий шнур, но он снова и снова распадался.

«Значит, я права», — думала баронесса, которая заметила в своем муже излишнюю деловитость. На ее осторожные расспросы он ответил обычным: «Ну что ты придумываешь, Терчи, дорогая». А потом быстро исчез с ее глаз.

— Твои родители часто ездят в деревню, — сказала Тереза.

Рената кивнула. Этот разговор ей не нравился. Она не знала, как ей приступить к расспросам о Винценте и выполнить таким образом данное ей поручение. Она мысленно подбирала слова, которые могли бы ей помочь, но все ее усилия оказались напрасными. Она окончательно запуталась.

— У вас там родственники? — спросила баронесса.

— Да, дядя Ганс, — односложно отвечала Рената.

Неуверенность и боязнь, что она не достигнет цели, заставили ее подняться. Она встала рядом с баронессой, посмотрела на ее руки и сказала первое, что пришло ей в голову:

— Я тоже умею так шить.

— Я знаю, ты красиво вышиваешь, — похвалила ее баронесса и продолжила свои расспросы. — А что, собственно, делает твой дядя Ганс в деревне?

— У него там свое хозяйство, — пробормотала Рената.

При других обстоятельствах она бы с удовольствием рассказала о чудесном хуторе, где она так любила бывать, но сейчас ей было не до этого. Она чего-то ждала, плотно сомкнув губы.

— Ну и что же? — допытывалась баронесса.

Взгляд ребенка застыл на переднике Антонии, весь ее страх и напряжение сосредоточились, казалось, на этом кусочке материи.

— Дядя Ганс и мой папа вместе учились в школе, — наконец сказала она и вдруг быстро и с облегчением выпалила: — Винцент ведь больше не будет ходить в школу, когда вернется с войны?

— Нет, Винцент уже закончил школу. Вы храните в деревне какие-нибудь материалы и машины с вашей фабрики?

Баронессе не хотелось прекращать свои расспросы, хотя постепенно ей стало ясно, что они тяжелы для ребенка.

— Я не знаю, — сказала Рената чуть не плача, — спросите лучше у мамы.

— Оставим этот разговор, — успокоила ее баронесса. Она совсем не намеревалась говорить об этом с мамой Ренаты. Теперь она жалела, что мучила ребенка своими вопросами. Она решила пойти в дом, оставив Антонию и Ренату играть дальше.

— Твои родители наверняка привезут тебе что-нибудь вкусное, — сказала она напоследок.

Баронесса не расслышала, как ребенок спросил почти беззвучным шепотом, дают ли Винценту там, где он сейчас находится, тоже что-нибудь вкусное из еды.

Антония опять появилась перед Ренатой со своей разваливающейся на части коляской.

— Антония, — сказала Рената, наклонившись к ней, — ты знаешь, что написал Винцент в письме?

Но для Антонии ее старший брат, казалось, существовал больше в воображении, чем наяву. Она схватила куклу из коляски и с криком «Винцент, Винцент!» бросила ее Ренате.

«Что мне теперь делать, что делать?» — думала девочка и в этот момент больше всего на свете боялась такого обожаемого ею, но такого злого лица Камиллы.

* * *

Столяр Карл Хруска катил свою огромную неуклюжую телегу по песчаной дорожке, ведущей к дому. Он был, как всегда, не в настроении. Сегодня у него на душе было особенно тяжело. Он взялся за одну работу у инженера, которого терпеть не мог.

Хруска был коммунистом, об этом было известно всем. Но все делали вид, будто ни о чем не догадывались, потому что Хруска был всеобщим любимцем и к тому же отменным работником. Во времена, когда большинство мужчин не знали другого ремесла, кроме военного, почиталось за счастье, если Карл Хруска соглашался что-нибудь отремонтировать или даже изготовить новую вещь. Что касалось сроков работы, то здесь никто не проявлял нетерпения, так как Хруска работал один, без помощников. Он жил в ветхом приземистом домике посреди поля. К дому вела пыльная проселочная дорога. Хруска был еще более политически неблагонадежен, чем барон, но в отличие от того ни во что не ставил дипломатию и на четвертом году войны громче, чем когда-либо, трезвонил на каждом углу, что нынешний распрекрасный режим долго не продержится и Сталин — освободитель русского народа, — освободит и австрийцев, установит равноправие и осчастливит их справедливым распределением всех благ поровну. Это-то он и сказал инженеру, который самолично разыскал его, чтобы просить о починке шести кресел от столового гарнитура в стиле «бидермейер». Но инженер не притворился, как все другие, будто бы не понимает, что говорит Хруска, или считает его высказывания не более чем шуткой, а порекомендовал ему держать язык за зубами и помнить, что гестапо сейчас действует безжалостнее, чем раньше, и когда-нибудь он наткнется на доносчика. Тогда ему не поздоровится. Хруска с гневом спросил, что уж не сам ли инженер собирается донести на него. Пусть только попробует. Он, Хруска, знает, что инженер — член нацистской партии, и когда наконец придут русские, он посмотрит, что они с ним сделают. Тогда никакой Карл Хруска ему не поможет. Инженер возмутился, стал доказывать, что он не член партии, а только промышленник, который вынужден приспосабливаться к обстоятельствам и в это тяжелое время прикладывать все силы, работая на пользу родины.

— Да, — сказал Хруска, — вы даже освобождены от военной службы, в то время как другие подыхают на фронте.

— Вы тоже выглядите гораздо здоровее тех, кто сейчас питается падалью в окопах.

Некоторое время они спорили, крича во весь голос, пока не пришла жена Хруски и не закрыла предусмотрительно ставни. Она сделала это напрасно, потому что ее муж отворил их снова и, высунувшись из окна, разгоряченным голосом прорычал начало «Интернационала».

— Довольно, Хруска, — сказал инженер, затащив его обратно в комнату. — Вы будете ремонтировать кресла или нет?

— Буду, — сказал Хруска и налил два стакана шнапса.

Хруска потребовал, чтобы кресла спустили вниз. Мария Лангталер и фрау Бергер не отважились спорить с ним. Они с трудом стащили по лестнице шаткие кресла и поставили их перед телегой. Хруска медленно погрузил их на телегу и крепко обвязал веревкой. Ему стало легче, когда он услышал, что инженера нет дома. Потом он сообщил усердно хлопочущей вокруг него фрау Бергер, что до праздника Всех Святых, то есть до ноября, они вряд ли могут рассчитывать получить свои кресла обратно. Фрау Бергер не стала с ним спорить. Когда Хруска нахально и не без намека развалился на своей телеге, она быстро побежала в дом, чтобы принести ему еду.

— Хруска, — сказала Мария Лангталер, — что это недавно случилось с Камиллой? Она рассказала мне, что вы не очень-то любезно обошлись с ней. Что вы ее почти силой выгнали из дома. Камилла не из тех, кого легко вывести из себя. Но когда она пришла от вас, на ней лица не было и она почти рыдала.

Хруска с шумом выдохнул воздух, сплюнул и покачал головой.

— Я этого не хотел, — сказал он. — Я разозлился не из-за Камиллы, а из-за ее одежды.

— Вы имеете в виду униформу?

— Точно, — ответил Хруска. — Прийти к нам и просить нашу Кати участвовать в нацистском собрании! Это уж чересчур.

— А почему, вы думаете, именно моей дочери поручили передать все вашей Кати?

Хруска не проявил к этим словам никакого интереса, только пожал плечами.

— Потому что она сама редко ходит на эти сборища, реже, чем следовало хотя бы из осторожности. Поэтому-то ей и поручают самые неприятные задания.

От этих слов Хруска пришел в веселое настроение. Он громко засмеялся, ударив себя по бедрам, и сказал:

— Значит, прийти к нам считается самым неприятным поручением. Очень рад это слышать.

— Камилла получила строгий выговор за то, что ей не удалось привести с собой вашу дочь.

— Очень сожалею, — поспешил заверить ее Хруска, — но это не значит, что Кати тоже должна быть членом Союза немецких девушек. А где Камилла? Я бы извинился за свое поведение.

— Не знаю, — ответила Мария, — я с обеда не могу ее найти. Рената и фрау Бергер спустились вниз с едой для Хруски. Столяр хотел взять девочку и посадить ее на телегу. Но она стала вырываться из его рук, болтая ногами.

— Что случилось? — спросил Хруска разочарованно. — Ты никогда не вела себя так, Рената. А я еще хотел сделать для тебя игрушку.

— Сама не знаю, что с ней, — сказала фрау Бергер. — Наверху ее тоже было не вытащить из комнаты. Поскорей бы уж приехала ее мать.

— Ну, я поехал, — сказал Хруска, перекинул через плечи широкие холщовые ремни и побрел, согнувшись, по дорожке к воротам.

* * *

Там, где Рената похоронила год назад своего попугайчика, все еще можно было различить маленький холмик. Незабудки, которые дала Ренате фрау Вегерер, не прижились. Теперь на холмике буйно разрослись цветущие сорняки. Рената села около него и начала короткой веточкой распутывать стебли сорняков. Сначала она делала это осторожно, стараясь не повредить ни одного листочка и цветка, потом ее движения стали быстрее, и наконец она полностью предалась порыву разрушения, даже не подозревая, насколько это приятно ей. Когда земля оголилась, она провела на ней бороздки, которые вдруг сложились в какой-то рисунок. Потом она сломала ветку и бросила ее на поляну. Было абсолютно тихо, с полей не доносилось даже ветерка. Только один раз прозвучал звонкий голос баронессы, созывающей детей на ужин. В наступившей затем тишине послышалось что-то вроде пения. Мелодия была хорошо знакома девочке. Она доносилась из беседки.

Рената сняла сандалии, вытряхнула оттуда камешки и медленно надела их опять. Потом она направилась в сад. Она шла, часто останавливаясь, чтобы оттянуть мгновение, приближающее ее к нежеланной цели.

Перед дверью беседки лежал Пако. Рената не сомневалась в том, кто был внутри.

Дверь была закрыта на задвижку.

— Это я, — сказала девочка и постучала. Мелодия вальса, которую только что напевали, прервалась.

— Наконец-то, — сказала Камилла. — Я уже несколько часов жду тебя здесь. Заходи.

На полу было расстелено одеяло, на нем лежала старая подушка, рядом валялась пачка иллюстрированных кинопрограмм.

— Тебя ищет твоя мама, — сказала Рената, уже ни на что не надеясь.

— Что ей еще остается делать, — ответила Камилла. — Садись.

Рената медленно опустилась на краешек одеяла. Камилла перевернулась на живот, оперлась на локоть и пристально посмотрела на ребенка.

— Рассказывай все подробно с самого начала, — сказала она.

Рената схватила программки:

— Какие красивые, у меня таких нет, можно посмотреть?

Камилла со злостью швырнула программки в угол.

— Позже я отдам их тебе и ты сможешь посмотреть их у себя. А сейчас говори, — сказала Камилла.

— Баронесса долго не приходила, — начала Рената.

— Ну и что дальше? Потом ведь она пришла. Что она сказала?

— Она спрашивала меня, что делают мои родители за городом.

— Какое ей дело до них? Пусть она лучше заботится о своем бароне. И его похождениях.

— Да. А потом я смотрела, как она вышивает передник для Антонии.

— Дорогая, — сказала Камилла и придвинулась ближе к девочке. — Это меня не интересует. Что она говорила о Винценте?

— Сейчас, — сказала Рената. Она встала с одеяла и теперь сидела на полу. Через тонкую материю летнего платья она ощущала каждую выемку на широкой, массивной доске пола. В маленькой беседке было очень жарко. Зной долгого летнего дня проникал сюда через щели в стенах, собирался под потолком, становясь все плотнее, и потом уже не находил обратной дороги в прохладу вечера.

— Я хочу пить, — сказала девочка.

— Подождешь, пока я не узнаю, что баронесса рассказала о Винценте и его письме.

— Когда Винцент вернется, ему не надо будет ходить в школу.

— Рената, — сказала Камилла и села, выпрямившись, — я знаю, ты ведь неглупая девочка. Я знаю, что ты тоже знаешь, что Винценту не надо больше ходить в школу. Или ты в самом деле спрашивала об этом?

Ребенок кивнул.

— Ну хорошо. А о письме, о письме ты спрашивала?

В сумерках зубы Камиллы казались белее, чем обычно. Она часто дышала, так что дыхание достигало глаз Ренаты. Девочка закрыла глаза. После долгой разлуки она вдруг почувствовала, что очень соскучилась по маме.

— Скоро приедут мои родители, — сказала она. — Мне нужно идти.

— Да, сейчас ты пойдешь, — сказала Камилла нежно, внезапно переменив тон. — Ну скажи, ты спрашивала о письме?

— Пако, — крикнула Рената и быстро встала. — Пако, пойдем, я тебя покормлю. Винцент написал, чтобы Камилле передали привет от него.

Рената прислонилась к двери, отвернувшись от Камиллы, и разговаривала с собакой, которая стояла за дверью. Ее хвост с равномерным стуком ударялся о дерево.

— А знаешь, Пако, что еще Винцент написал? Он попросил, чтобы Камилла сама написала ему письмо.

Рената открыла дверь, одним прыжком выскочила на улицу и побежала по поляне. Рядом бежала собака.

— Рената, Рената, это правда? — кричала ей вслед Камилла, которая осталась стоять в темном проеме открытой двери.

— Да, да, да, — отвечал ребенок, уже исчезнув из виду. Ее звонкий голос быстро удалялся. Камилла прижалась к косяку двери. Она была готова поверить в то, что сказала ей девочка.

— Ты должна поговорить с Грегором, — сказала Инга.

Я с радостью приняла предложение Инги проводить меня домой. У Инги всегда было свободное время, ее никто не ждал с тех пор, как умерла, будучи уже в очень преклонном возрасте, ее мама. Одну остановку мы проехали на автобусе. Ту, что я не проехала вчера из-за Камиллы Эрб. Инга, естественно, знала о моих отношениях с Грегором, но не имела никакого представления о их непрочности, о наших проблемах.

— Грегор, — сказала я, — почти ничего не знает о наших с Юргеном решениях при разводе, особенно о тех, что касаются Матиаса. Я, собственно, никогда с ним об этом не говорила. Да его это вообще-то никогда и не интересовало. Мне нужно рассказать ему обо всем более подробно.

— Это твоя ошибка, — вступилась за него Инга, — ты должна как можно быстрее исправить ее. Вот увидишь, если ты обо всем расскажешь, он найдет способ помочь тебе. В этих вопросах мужчины действуют смелее, чем женщины.

Она была права. Во всем, что касается Матиаса, Грегор никогда не позволит себе поддаться чувствам.

— У меня есть хороший адвокат, — сказала я, — он уладит мое дело. До совершеннолетия сына Юрген не имеет права что-то предпринимать. То есть у меня есть еще два года.

— А как Матиас, — хотела знать Инга, — относится к своему отцу? Он может поддаться на его уговоры и сделать что-нибудь наперекор тебе?

Я не спешила отвечать.

— Нет, — сказала я потом, — он не послушает отца, который три года не заботился о нем.

Правда, до конца я в этом не была уверена. Я никогда не спрашивала об их переписке и совершенно не представляла, что думал об отце Матиас за эти последние три года. Я знала, что Матиас был в отчаянии, когда Юрген так далеко уехал. Но, с другой стороны, это расстояние могло многое смягчить между ними и способствовать тому, что Матиас простит отца и тот издалека предстанет перед ним в выгодном свете. Юрген стал там, как я узнала, влиятельным человеком. Он сделал еще более успешную карьеру, чем здесь. Семнадцатилетнему юноше это может понравиться. Да еще когда эти успехи совершаются в таком экзотическом месте. Тем более что интернат он покидает лишь для того, чтобы навестить мать — стареющую бюрократку без всяких успехов по службе, которая снимает квартиру и имеет ненавистного сыну молодого любовника.

Обо всем этом я и раньше много думала, но всегда отодвигала эти мысли в сторону, чтобы хоть как-то жить дальше. Теперь я уже не могла так просто отделаться от них. Я жалела, что ни разу не спросила Матиаса о его отношении к Юргену. Эта тема всегда была для нас запретной. Я чувствовала, что Матиас не хочет говорить об этом, и боялась, что он скажет мне неправду, если я заговорю об отце.

Я попросила Ингу зайти ко мне. Она сначала не хотела, но потом согласилась.

Я заранее знала, что фрау Хорнберг объявится сразу же, как только увидит меня с кем-то. И действительно, когда мы вошли в парадную, она быстро выскользнула из своей двери и со значительной миной сообщила мне, что на мое имя писем не поступало.

— Тем лучше, — сказала я. — В письмах из интерната вечно сообщают что-нибудь неприятное о плохой учебе моего сына или о его неудовлетворительных оценках за экзамены.

Взгляд фрау Хорнберг быстро скользнул по неприметной на вид Инге, а потом остановился на мне. При этом она как бы невзначай проронила:

— Мне кажется, ваш жених уже наверху.

Я никак не думала, что сегодня Грегор окажет мне честь своим визитом, ведь накануне он был так равнодушен и холоден со мной.

— Фрау Хорнбег, — не сдержалась я, — я уже много раз говорила вам, что господин Вагнер мне не жених. И я прошу вас не называть его больше так.

— Как вам будет угодно, фрау Ульрих, — сказала она обиженным голосом и наконец исчезла.

— Мило, — произнесла Инга, еле сдерживая улыбку, — по-моему, она хотела, чтобы я возмутилась твоим поведением.

Инга наверняка не имела в виду ничего плохого. Но я, будучи человеком мнительным, не могла спокойно перенести слово «возмущаться», сказанное о моей персоне.

— Если ты думаешь, что все это мне зачем-то нужно, — начала я, не глядя на удивленное лицо Инги.

— Ах, пожалуйста, Рената, ты неверно меня поняла. Пойдем, или мне лучше уйти и не встречаться с Грегором?

— Нет, — ответила я, — ты, по крайней мере, познакомишься с ним.

— Сгораю от любопытства, — весело сказала Инга.

* * *

Я встретила Грегора примерно через два с половиной года после развода с Юргеном. Ему тогда было тридцать три. Он был на двенадцать лет младше меня. Теперь ему было тридцать шесть, и внешне он стал еще более привлекательным, чем раньше. Я же прекрасно понимала, что мое и без того далеко не юное лицо за это время не похорошело. Тогда, в первые недели нашего знакомства, Грегор часто утверждал, что я все еще очень привлекательна. Я нуждалась в таких словах и хотела слышать их как можно чаще, но позднее он мне ничего такого больше не говорил. От Юргена я слышала подобные признания много раз в течение дня и пропускала их мимо ушей. Моя фигура все еще хороша. Я стройна, талия осталась такой же тонкой, как в юности, на мне прекрасно сидели и не очень дорогие платья, что достаточно важно для меня сейчас. Мои волосы стали седеть довольно поздно. Когда я познакомилась с Грегором, седые пряди только начали появляться. Теперь их было много, но я никогда не думала о том, чтобы покрасить волосы. Может быть, именно потому, что у меня был молодой любовник. Глупое упрямство, наверное. Грегор никогда не говорил о моей седине. Может быть, он не замечал ее?

— Ты выглядела такой грустной, когда шла в тот субботний день одна по набережной. Твоя печаль пробудила во мне что-то, о чем я до сих пор не догадывался. Что-то вроде сочувствия, смешанного с любопытством. Мне страшно захотелось узнать, почему ты была так грустна. Поэтому я и заговорил с тобой.

Грегор сказал мне это через две недели после нашего знакомства. Потом он добавил, что очень удивился, когда я не прогнала его. Я и сама была этим удивлена. Наоборот, я попыталась даже объяснить ему мою ситуацию. О, эти одинокие выходные дни, когда не с кем перекинуться даже парой ничего не значащих слов, когда, просыпаясь, знаешь, каким ужасным будет предстоящий день. Не надо идти за покупками, не надо улаживать какие-то дела, для которых время находится обычно только по субботам. Не надо заниматься уборкой, делать прическу, в лучшем случае купишь на углу газету. Остаешься лежать в постели, чтобы хорошенько выспаться. А зачем? Одинокие, как я, женщины и по субботам не ложатся поздно. Разве что просидишь дольше, чем обычно, у телевизора, смотря какой-нибудь банальный детектив. По субботам я радовалась только свежим булочкам к завтраку, которые не покупала целую неделю. Но в воскресенье опять уныло жевала молочный хлеб и спрашивала себя, так ли уж необходимо делать это в кровати. Я всегда ненавидела готовить для себя одной. По субботам у меня еще хватало энтузиазма, чтобы сделать какое-нибудь мясо с салатом, но уже в воскресенье я опять не обедала.

По субботам меня неизбежно настигали горькие воспоминания о моей жизни с мужем и ребенком. В бесконечные предполуденные часы они заставляли меня опускать шторы и плакать в полутьме, стыдясь своих слез. Какое это изматывающее отчаяние — знать, что у тебя есть сын, которого ты хотела иметь, которого любишь, но не можешь жить с ним вместе, потому что из-за ложной, может быть, гордости отказываешься от любой денежной помощи прежнего мужа. Как часто я хотела вскочить, позвонить в интернат и сказать: «Отпустите ко мне Матиаса, пусть он останется здесь на один-два дня, я больна, я не могу без него». Пару раз я уже держала трубку в руке, но потом опять клала ее обратно, так и не набрав номер, потому что представляла смущенное, враждебное лицо своего ребенка. Я одевалась, делала какую-нибудь неотложную работу, и это помогало мне, ненадолго отвлекая от грустных дум. После мне ничего не оставалось делать, как идти куда-нибудь гулять. Я заставляла себя хоть как-то привести себя в порядок и намеренно затягивала бессмысленную игру перед зеркалом: красилась, потом смывала краску, выбирала то тот, то другой оттенок макияжа и под конец не знала, как выгляжу: привлекательно или отвратительно. В эту субботу, когда я познакомилась с Грегором, видимо, имело место первое, так как вряд ли он заинтересовался бы только моим печальным видом.

Я часто гуляла по набережной. Тогда я жила не в Вене, а в небольшом провинциальном городке, где у меня была хорошая работа, не то что здесь. Мне нравилась атмосфера этого маленького городка. Здесь было спокойно и тихо даже тогда, когда улицы заполнялись транспортом и казалось, что все жители города одновременно вышли из своих домов. В городе было много ресторанов, пара дискотек, два кинотеатра, шикарный отель, спортплощадка. Правда, там не было театров, только краеведческий музей, в который я так часто ходила, что могла представить его симпатичные экспонаты с закрытыми глазами. Я не нашла в этом городе друзей, хотя жила здесь уже долгое время. Все знакомства были поверхностны. Меня приглашали пару раз в компании, наверное из любопытства, но я то ли из лени, то ли из отсутствия интереса не ответила тем же, и эти связи распались. Время от времени меня звали куда-нибудь поесть, разумеется, за мой счет. В конце концов я осталась одна.

Я встретила Грегора в самом начале весны. Тот день был холодным и хмурым. Я помню, на мне было пальто с меховым воротником. Мех, возможно, и сделал мое лицо более молодым и нежным. Я шла, засунув руки в карманы, проклиная Юргена, а заодно, наверное, и Камиллу, и не обращала внимания на прохожих. Кто-то медленно перегнал меня, заглянул в лицо, немного отстал и пошел за мной. Я ускорила шаги — мне было неприятно. Он тоже пошел быстрее. До сих пор такие ситуации были знакомы мне только по романам. Я свернула на какую-то безлюдную дорожку. Он тотчас же воспользовался моей самостоятельностью и стал обгонять меня. Мы столкнулись лицом к лицу. И сегодня я все еще ощущаю тот ледяной ужас, от которого в горле застрял комок. Вежливые извинения Грегора, его расспросы о том, не нужна ли мне помощь, не мог бы он чем-нибудь быть мне полезен, ведь у меня такой потерянный вид, принесли мне такое облегчение, что я вежливо поблагодарила и продолжала прогулку уже вместе с ним.

Так я позволила заговорить со мной. Признаюсь, мне было просто хорошо разговаривать с кем-то. Мы медленно побрели в город. О чем был наш разговор, точно не помню. Во всяком случае, он рассказал мне, что здесь, в этом городе, он всего неделю по делам службы и, наверное, останется еще на некоторое время. Сейчас Грегор уже не признается, но тогда он тоже был одинок, несмотря на свою молодость и безмерное обожание собственной персоны. Мы выпили кофе в кафе-экспресс, я пыталась вести себя сдержанно, но уже через какой-то час он знал обо мне все. Он жалел меня, но в меру. Я чувствовала, что, несмотря ни на что, мое положение его устраивает.

С тех пор как я рассталась с Юргеном, мужчины меня больше не интересовали. С Грегором все было по-другому. Он сразу же почувствовал это. Я с самого начала поняла, что нас многое разделяет, прежде всего возраст, но очень хотела этой связи. В тот вечер он поднялся ко мне наверх. Мы слушали скрипичный квартет Гайдна. Мне почему-то не пришло в голову поставить что-нибудь другое. Грегор слушал молча и потом честно признался, что он в этом ничего не понимает. Я предложила ему выпить чаю, но он отказался и попросил налить ему рюмку коньяку. У меня была только бутылка вина. Мы пили вино, и все это время я знала, что произойдет потом. В ту ночь я уже спала с ним. Все было прекрасно, и я не раскаивалась. Но наше знакомство, которое я считала лишь беглым, состоявшимся по стечению обстоятельств, все еще продолжается. А раскаяние между тем не раз посещало меня.

— Так, значит, это Инга, — сказал Грегор и крепко пожал ее руку. — Вы знаете, как вы важны для Ренаты.

Инга с трудом удержалась, чтобы тотчас же не подвергнуть Грегора тщательной проверке. Она возразила ему, сказав, что коллеги по работе должны помогать друг другу. Я была благодарна ей за то, что она пи слова не сказала о дружбе. Грегор проявил себя с самой лучшей стороны. Он не был навязчив, как это часто бывало у него с моими знакомыми. Мне иногда казалось, будто что-то принуждает его производить это неприятное впечатление. Но с Ингой он был мил, оставил в стороне свои банальные шутки, расхожие выражения и неискреннее выставление напоказ своей персоны. Через несколько минут я заметила, что он абсолютно завоевал Ингу.

— Значит, это по вашей милости я имею счастье быть коллегой Ренаты, — сказала она.

— Да, — просто ответил Грегор. — Когда мне предложили здесь, в большом городе, более выгодное место, Рената переехала со мной. Слава Богу, — добавил он и одарил меня улыбкой. Инга была тронута и, кажется, уже собралась завидовать мне.

— Конечно, — сказала она, — вдвоем все-таки легче.

Я не стала высказывать свои доводы и вообще постаралась не вмешиваться в их разговор. Инга и Грегор начали оживленно обсуждать новый электронный прибор, который обещал существенно облегчить работу в бюро. Грегор продавал эти приборы, а Инга давно уже интересовалась ими. Меня эта тема не занимала. Я думала о Камилле, о ее звонке и о звонке моей свекрови. Во мне рос страх перед угрозой, которая не была для меня новой, но постоянно появлялась в новом обличье. Я хотела скрыть этот страх и поэтому ушла в кухню, чтобы заняться там какой-нибудь домашней работой. Моего ухода, кажется, не заметили. Через приоткрытую дверь я слышала равномерный звук их голосов, иногда прерываемый смехом Инги. «Все-таки не удержался от своих шуточек», — механически подумала я, даже не рассердившись.

На улице моросило, на деревья опускался туман. Под окном на стене образовалось мокрое пятно, которое заметно увеличивалось. Нужно срочно вызвать рабочего. Когда это можно будет сделать? Придется на следующей неделе отпроситься часа на два с работы. Я хотела, собственно говоря, чуть продлить выходные, чтобы поехать к Матиасу. Как мне псе успеть? Вдруг зазвонил телефон. Мои пальцы, скользившие по мокрой стене, замерли…

— Ты подойдешь? — спросил Грегор.

— Да, — сказала я, не в силах пошевелиться. Телефон звонил дальше.

— Рената, что случилось? — крикнул Грегор.

— Сейчас, — сказала я. Я медленно прошла через кухню в прихожую. Звонки, казалось, стали сильнее. Я медленно протянула руку и взяла трубку.

— Алло, — сказала я.

— Кто говорит? — спросил женский голос.

Я буквально выдавила из себя свое имя. Что-то щелкнуло, и на том конце положили трубку.

Из комнаты вышел Грегор, за ним Инга.

— Ты можешь мне все объяснить? — спросил Грегор. Только теперь я заметила, что мое поведение неприятно ему. Инга сразу же поняла, в чем дело.

— У нее на работе был неприятный телефонный разговор, — сказала она и, обратившись ко мне, попросила: — Пожалуйста, расскажи ему все, а мне уже пора домой.

Грегор в самых милых выражениях выразил сожаление по этому поводу.

— Скажи спасибо, что у тебя есть он, — успела шепнуть мне Инга, прежде чем выйти.

— Рассказывай, — сказал Грегор, — я слушаю.

Он развалился в кресле.

— Хочешь вина? — спросила я.

Он пожал плечами. В этот момент его, казалось, ничто не могло обрадовать. Я все же принесла бутылку вина, штопор и рюмку. Грегор не пошевелился. Только когда ему стало ясно, что мне не справиться с бутылкой, он поднялся и, вздохнув, открыл ее.

— Ты выпьешь? — спросил он, взглянув на меня.

— Мне не до этого, — ответила я, сразу же вызвав в нем желание противоречить.

— Я вижу, тебя что-то угнетает. Я заметил это вчера вечером, когда рассказал тебе о звонке. Выпей вина, может, станет легче. Пойди возьми рюмку.

В другом случае я бы так и сделала, даже против своей воли, подчиняясь лишь его желанию. Теперь я отказалась во второй раз. Почувствовав мою непреклонность, Грегор рассердился:

— Ну если все это связано с господином сыном, то я не намерен ничего выслушивать.

— Да, это связано с ним, — ответила я, — с ним связано вообще все, что касается меня. Ты знаешь об этом.

— О Боже, — сказал Грегор, поглубже устраиваясь на зеленых велюровых подушках. Несколько недель назад он бросил курить, и это делало его поведение еще более невыносимым, чем раньше.

— Это опять была фрау Эрг или Эрб? — спросил он, помолчав. — Или она еще вчера дозвонилась до тебя?

— Нет, — сказала я. — Может быть, сейчас это тоже была она, я не уверена. Голос по телефону звучал так, как будто его изменили.

— Она положила трубку, когда ты сказала свое имя?

Я кивнула.

— Ну тогда просто ошиблись номером, — сказал Грегор и зевнул.

Я ничего не ответила на это. Я сидела и наблюдала, как Грегор пьет.

Он смотрел в потолок и молчал. Возле меня лежала газета. Я взяла ее и стала перелистывать. Я знала, что он не сможет долго молчать.

— Что же случилось с Матиасом? — спросил он вдруг.

— Судя по всему, его хотят у меня отобрать, — ответила я.

— Ерунда, — сказал Грегор.

Я рассказала ему о мамином звонке. Как я и ожидала, Грегор не захотел воспринять все всерьез или хотя бы как-то разобраться во всем.

— Это или интрига, или просто злость, — сказал он равнодушно. — Разберемся. В конце концов, у тебя есть мой адвокат. Но почему ты думаешь, что эта Эрб как-то связана со всем? Ты никогда о ней не упоминала.

— Я не думала, что мне придется опять услышать о ней, — ответила я.

— Эта женщина раньше что-то значила для тебя?

— Всю мою жизнь она что-то значила для меня.

— Не драматизируй, — сказал Грегор раздраженно. — С тех пор как мы познакомились, она не имела к тебе никакого отношения. Или я ошибаюсь?

— Ты ошибаешься, — сказала я и положила на кровать второе одеяло. — Ты останешься?

— Как хочешь, — сказал Грегор и начал раздеваться.

* * *

На следующее утро я получила телеграмму из травматологической клиники. В ней говорилось, что моя свекровь поступила к ним с переломом шейки бедра. Я тотчас же позвонила туда. Мне очень любезно ответила медсестра, которая знала, как все произошло.

— Это случилось вчера поздно вечером, — сказала она, — в ее квартире. К счастью, ваша свекровь была не одна. Ее навещала дама, которая позвонила нам и привезла ее сюда на машине.

— Вы знаете ее имя? — спросила я.

— Один момент, — попросила сестра. — Это, должно быть, отмечено в карточке. Вот, нашла. Это была фрау Эрб, Камилла Эрб.

Ученик раздавал тетради, громко швырял их на парты. Шум в классе постепенно затихал. От разговоров с соседом всех отвлекло любопытство: каждый хотел знать оценки за последнюю работу по латинскому языку. Учитель ни на кого не смотрел, занявшись записями в журнале. В ситуации, когда ученики, несмотря на внешнее безразличие, уже ожидали успеха или провала, он предоставил мальчиков самим себе. Матиас, который сидел с Толстым, был настроен оптимистически, так как последняя работа по математике, от которой он не ожидал ничего хорошего, была оценена положительно. Когда перед ним положили тетрадь, ему нужно было лишь взглянуть на обложку, по верхнему краю которой учитель красными чернилами писал оценки. Последней была тройка. Матиас испытал чувство глубокого удовлетворения. За все время учебы это была лучшая его оценка по латыни. Он даже знал почему, но не хотел себе в этом признаваться. С тех пор как он получил письмо от отца, он стал прилежнее учиться. Наконец-то после долгого отсутствия приедет тот, кого ты так упорно не принимал, но так и не смог быть в этой борьбе до конца последовательным. Отец был олицетворением успеха, и Матиас не хотел больше противостоять ему в качестве незрелого противника, который прячется за спину матери и свои плохие отметки оправдывает происшедшим в семье: «Вот, посмотри, что случается, когда бросают жену и ребенка». Сейчас Матиас был уже слишком взрослым для таких утверждений и не мог больше заглушать в себе честолюбие, жаждущее удовлетворения.

— Ты карьерист, — сказал Толстый, увидев оценку Матиаса, и с кривой усмешкой указал на свою двойку. — Я сразу заметил, чего ты добиваешься. Ты даже перестал мне подсказывать. Ну, теперь твоя мамаша может вздохнуть с облегчением. Это из-за нее, да?

Матиас промычал в ответ что-то невразумительное. Он совсем не собирался оправдываться перед Толстым. Потом, когда делали работу над ошибками, он много раз вызывался отвечать, чем неприятно поразил своих соучеников. Учитель тоже был удивлен. После последнего урока Толстый куда-то исчез, а во время обеда сел есть с другими ребятами. Матиаса, казалось, это не очень задело, но когда Толстый после обеда хотел уйти, он задержал его.

— Толстый, — сказал он, — есть разговор. Пойдем в парк.

— Но ведь идет дождь, — возразил Толстый, который все еще был обижен. — Что там делать под дождем?

— Подумаешь, — сказал Матиас. — Пойдем.

Они молча шли, подняв воротники курток, по извилистым дорожкам старого парка, не в силах преодолеть возникшую вдруг между ними враждебность. Деревья стояли голые, опавшую листву уже собрали в кучи, скульптуры из песчаника, изображающие сцены из мифологии, были темнее, чем обычно. Лица фигур, лишенные выражения, воспринимали дождь как часть того процесса уничтожения, чьими безмолвными заложниками они были.

Недалеко от пруда находилась мастерская. Она была не заперта. Туда-то и направились, промокнув и дрожа от холода, Матиас и Толстый. Они открыли дверь и уселись на сложенные в углу доски. Через небольшие окна под крышей проникал тусклый свет.

— Подожди, — сказал Толстый, — у меня кое-что есть.

Он вытащил из кармана куртки маленькую бутылку со шнапсом.

— Делим поровну, — сказал он и отдал ее Матиасу.

Матиас был равнодушен к крепким напиткам, но не хотел отказывать Толстому. Несколько глотков шнапса обожгли ему горло, по телу сразу же разлилось тепло. Теперь Матиас уже с сожалением отдал Толстому бутылку.

— Я иногда балуюсь этим, — сказал Толстый. — Сигарету? — спросил он и стал искать пачку — Что с тобой? — не выдержал он.

— Я не знаю, — ответил Матиас, — все вдруг изменилось.

— Девчонка? — хотел знать Толстый.

— Нет. Здесь все по-старому.

После двух-трех коротких увлечений у Матиаса вот уже полгода продолжался роман с девушкой, его ровесницей, которая жила в Вене и с которой он во время своих приездов ходил в кино, на дискотеки и даже спал. Она нравилась ему, они переписывались, но их отношения не были глубокими и когда-нибудь должны были без особых проблем закончиться. Он не питал иллюзий насчет верности своей подруги. Это не имело для него большого значения. Мать Матиаса делала вид, что ничего не замечает. Она все принимала как должное, чего нельзя было сказать об отношении Матиаса к Грегору.

— Ну что же, — сказал Толстый, докурив сигарету и тщательно затушив ее на полу, — неверное, ты прав. Не хотел бы я быть в шкуре твоей матери. За последние годы ты не очень-то радовал ее. Может быть, хорошие оценки как-то исправят положение. Ее друг все еще с ней?

Матиас кивнул.

— Она вполне сносно выглядит. Не то что моя. С тех пор как отец ей изменяет, она не может оторваться от еды. Сейчас ей все приходится шить на заказ, готовые платья не подходят. Я не хочу быть таким, как она, хотя я, конечно, предрасположен к полноте.

Он поднялся, встал перед Матиасом и вытянулся:

— Смотри, я похудел на два кило с тех пор, как приехал из дома. Заметно?

Матиас кивнул, хоть ничего и не заметил.

— Продолжай в том же духе, — сказал он, — и не очень-то уклоняйся от спортивных занятий.

— Я все еще такой неловкий, — сказал Толстый. — Все дело в этом.

Они помолчали. По крыше барабанил дождь, мокрая одежда неприятно прилипала к телу.

— Ну, — сказал Толстый, — нам пора возвращаться. Что ты хотел мне сказать?

— Пауль, — произнес Матиас. Он редко обращался к нему по имени, — я не хочу проводить рождественские каникулы с мамой.

— А, понятно, и ты не знаешь, как сказать ей об этом.

— Нет, не поэтому. Я не хочу говорить с ней о причине.

— Что ты имеешь в виду?

— Приезжает мой отец, — ответил Матиас. — Он хочет, ну да, я думаю, хочет, чтобы я поехал к нему. Это будет уже скоро.

— О Боже, — воскликнул Толстый, — но ведь твой отец застрял где-то на Карибских островах?

Матиас кивнул.

— Ну так в чем же дело? Ты каждый год проводил со своей матерью каникулы. А у тебя все гладко с твоим стариком?

— Не совсем, — медленно выговорил Матиас. — Конечно, в свое время он вел себя не очень-то мило. Но, я думаю, наступил момент, когда нужно выяснить наши отношения. Может быть, тогда все изменится к лучшему.

— Я бы тоже попробовал, если бы у нас все было, как у вас. Но мой отец еще живет с нами и пока не бросил мать. Правда, он обманывает ее на каждом шагу, и в этом нет ничего хорошего. Так надоело это постоянное напряжение и бесконечные раздраженные намеки матери. Они вечно ждут, чью сторону я займу. Все это убивает меня, и я ненавижу обоих. Иногда мне кажется, лучше бы уж он ушел от нас совсем, чем жить так.

Матиас не ответил. Он почти ничего не знал об отношениях между родителями в семье своего друга, но все же нашел, что его положение хуже. Уже три года назад его стала угнетать неуравновешенность их отношений с матерью, да и она сама тоже. Он много думал об этом. Сейчас у него появилась не только надежда на решение этих проблем, но и надежда обрести свободу. Правда, разбираться с некоторыми неприятными для него делами все равно придется. Ему стало легче, когда Толстый одобрил его визит к отцу.

Дождь стал сильнее. Выйдя из мастерской, они побежали сначала рядом, но потом Толстый отстал, и Матиас слышал, как он пыхтит сзади.

— Подожди, — крикнул друг, когда расстояние между ними увеличилось.

Матиас остановился и закрыл глаза. Подставив свое лицо быстро падающим каплям, он на какое-то мгновение ощутил необъяснимое состояние счастья, несмотря на струйки воды, стекающие за воротник рубашки. Толстый догнал его, и они поспешили к главному зданию интерната.

Во время занятий, приходившихся на вторую половину дня, Толстый еще раз подошел к Матиасу и спросил, знаком ли тот со второй женой своего отца.

Матиас покачал головой и сделал вид, что очень занят. Он не хотел больше обсуждать эту тему.

— А твоя мама, — настаивал Толстый, — знает ее?

— Она знала вторую жену моего отца, когда та была еще ребенком, — ответил Матиас. Потом он быстро встал и ушел в библиотеку.

Хутор Ганса Ахтерера находился на севере Нижней Австрии, которую тогда называли Нижне-Дунайской, и примыкал к деревне Бойген, в которой насчитывалось примерно тысяча двести жителей и триста тринадцать домов. В предпоследний военный год треть жителей, то есть мужчины в призывном возрасте, служили в немецкой армии.

В восемнадцатом веке к востоку от деревни на возвышенности, царящей над низкой долиной, возле готического замка был построен бенедиктинский монастырь, упоминаемый во всех искусствоведческих справочниках. Теперь в нем разместился госпиталь. Из двенадцати священнослужителей здесь остались только трое. Других отослали в дальние приходы или призвали на военную службу.

Ганс Ахтерер родился в крестьянской семье. Когда он окончил сельскую школу, учитель сказал отцу, что мальчик обладает исключительными способностями, и посоветовал отослать его учиться дальше, тем более что у Ганса был старший брат, который мог перенять у отца управление хозяйством. Отец не имел ничего против такого решения, чего нельзя было сказать о его младшем сыне. Уже тогда тот не мог представить себе жизни без деревни, полей, лесов и зверей, без шума работающих сельских орудий, без крестьянского труда. Но его мнением никто не интересовался.

В один из сентябрьских дней Ганса усадили в штирийскую повозку, запряженную легчайшими лошадьми, упаковали в коричневый полотняный чемодан обувь, костюмы и рубашки, которые Ганс до сих пор никогда не надевал, и отвезли его на железнодорожную станцию, расположенную в нескольких километрах от деревни. Отец усадил его в поезд, на жесткую желтую лакированную скамью, и еще раз строго наказал, где он должен сделать пересадку. Мать протянула ему оладьи, завернутые в голубую салфетку. Она пекла их только по большим праздникам. Потом родители немного постояли перед окном вагона. Ни они, ни их сын не знали, что нужно говорить в таких случаях. Только доехав до третьей станции, Ганс заплакал и продолжал плакать, пока не пересел на другой поезд.

Вокзал, где он делал пересадку, был гораздо больше их станции. Ганс приехал сюда впервые. Шум и множество снующих людей отвлекли его от боли, которую он испытывал. Через два часа, за которые он раз десять потел, завязывая скользкие шнурки на ботинках, а потом смотрел в замешательстве на мелькающие за окном вагона незнакомые ландшафты, он наконец прибыл в Вену. Его встречала сестра отца. Она была не замужем и работала кассиршей в каком-то заведении. Ему предстояло жить у нее. Она была незаметной, немногословной женщиной. Обязанности, которые выпали на ее долю с приездом племянника, казалось, не доставляли ей никакой радости. Для Ганса это были первые горестные дни в его жизни. Соученики высмеивали его или не замечали совсем. Его самая красивая куртка, подаренная крестной матерью в день отъезда, была сшита совсем не так, как у его сверстников. Особенно все потешались над длиной его брюк. Тетя, которая возвращалась домой усталой, не спрашивала его ни о чем, кроме учебы. Она совсем забыла, что такое крестьянская еда. То, чем она кормила Ганса в кухне, единственное окно которой выходило в коридор, было для него абсолютно новым, и уже одно это служило причиной, чтобы отказываться от еды. Ночами он долго не спал, обдумывая, как ему вернуться домой. Однажды, когда его соученики особенно сильно обидели его, один из них, самый незаметный с виду, подошел к нему.

— Я буду играть с тобой на переменах, — сказал он и встал на его сторону.

Его защитник не отличался особой силой и не был драчуном, но после короткого периода стычек все смирились с их дружбой. С тех пор Ганса оставили в покое. Одноклассником, который предложил ему свою помощь и постепенно стал другом, был Густав Бухэбнер. Впоследствии он стал инженером и отцом Ренаты.

В тот год, когда Ганс Ахтерер «на отлично» закончил первый класс гимназии, разразилась первая мировая война. В это лето Густав гостил у Ганса на хуторе. Для них обоих это было счастливейшим временем, и они не имели ни малейшего представления о том, что принесет с собой война. Осенью они вернулись в школу и, как и все остальные, завидев на улице марширующих перед отправкой на фронт солдат, кричали «ура», бежали за ними и пели патриотические песни. На уроках географии профессор расставлял на карте пестрые флажки по линии, которая проходила далеко за пределами монархии, а на уроках физики читались интересные доклады по баллистике и устройству ружей и пушек. Когда на второй год войны стало плохо с продуктами, родители Ганса по его просьбе присылали посылки с продовольствием не только тетке, но и семье Густава.

Их дружба крепла, не проходило и дня, чтобы они не виделись после школы. Родители Густава все чаще приглашали Ганса провести у них выходные. Это гостеприимство не было до конца бескорыстным. Все помнили о полученных посылках, но тем не менее к тихому, умному деревенскому мальчику питали искреннюю симпатию. На третий год войны флажки на уроках географии уже не передвигали так оживленно, как раньше, некоторые из них переместились в пределы монархии, а на южной границе вообще не было никаких перестановок. Ганс не понимал, почему вдруг призвали отца Густава, и совсем непостижимым оказалось то, что уже через шесть недель тот был убит. Его родители пригласили безутешную вдову погостить у них несколько недель, о чем ни она, ни ее сын никогда не забывали. На четвертый год войны старшему брату Ганса исполнилось восемнадцать лет. Отец просил оставить его дома как единственного помощника по хозяйству, но эту просьбу не учли, ссылаясь на то, что в их семье есть еще один сын. Брат ушел на фронт и провоевал там лишь на одну неделю дольше, чем отец Густава. Родители дали Гансу закончить четвертый класс, а потом забрали его домой. Несмотря на грустный повод, он был счастлив, однако не показывал этого. С тех пор жизненные пути Ганса и Густава разошлись, но дружить они продолжали и дальше.

* * *

Хутор Ахтереров лежал на краю деревни, напротив монастыря, от которого его отделял небольшой парк и садоводство. Монахи отгородили свои владения от окружающего мира невысокой стеной, выкрашенной желтой, нежного тона, краской. К хутору от главной деревенской улицы вела небольшая дорожка. У них был двухэтажный дом с мансардой, не похожий ни на один другой в округе. Его построил в восемнадцатом веке какой-то своенравный предок в соответствии со своими архитектурными пристрастиями, не пожалев при этом, вопреки крестьянской экономности, ни материалов, ни средств. Пропорции дома были тщательно выверены, и он производил впечатление скорее легкой, чем крепкой и тяжелой постройки. По фасаду шли два ряда высоких окон с привлекающими взгляд наличниками из тонких досок, окрашенных в белую краску. Между окнами первого и второго этажей протянулась декоративная планка. Два окна мансарды под крутой крышей, маленькие и темные, походили на два недремлющих глаза. Ворота находились сбоку от дома и соединялись с ним сводчатой пристройкой, которая опиралась на две мощные колонны. Хлев, складские помещения, гаражи протянулись по всей длине двора, который заканчивался амбаром. За ним был фруктовый сад. Траву там косили редко, за цветочными клумбами давно никто не ухаживал, и цветы буйно разрослись. Под яблоней, широко раскинувшей свои ветви, стояла скамейка.

Дом был просторный. В гостиной находились лучшие из унаследованных предметов мебели, причем все они еще служили хозяевам. Но чаще всего домашние собирались в довольно большой кухне. Многочисленные спальни располагались на первом этаже, но две самые лучшие из них были наверху. Уже предыдущее поколение придало им своеобразный, совсем не крестьянский вид. Из их окон как на ладони были видны живописные башни монастырских строений, многочисленные здания, внутренние дворики с фонтанами. Вдалеке можно было различить крутые, поросшие лесом берега реки, протекающей в этой части долины.

В те времена, когда всем хозяйством управляли родители Ганса, в деревню на лето стали приезжать жители больших городов. Климатические условия этой местности, с довольно прохладным летом и лишь несколькими жаркими днями в середине сезона, как нельзя лучше соответствовали тогдашним склонностям горожан. Ахтереры тоже решили оборудовать для дачников две лучшие комнаты, куда раньше селили самых почтенных родственников, приезжавших по случаю крестин или похорон.

Ганс Ахтерер больше не сдавал эти комнаты дачникам, которые некогда так ценили их. Сейчас здесь жили только его знакомые, например родители Ренаты, если приезжали надолго.

Когда умер старый Ахтерер, Гансу было двадцать лет. Сразу после смерти отца он стал модернизировать свое хозяйство. Он не отменил ничего старого и трезво оценивал свои силы и возможности. Кооперативный банк без всяких промедлений давал Гансу Ахтереру любой кредит. В деревне пристально, но без одобрения наблюдали за всеми его преобразованиями. На этот счет ходило много сплетен и домыслов. Ганс относился ко всей этой возне холодно. Когда в 1939 году разразилась война, он уже успел многое сделать. Многое, но не все. Оба его батрака были сразу же призваны в вермахт. Сам Ахтерер состоял на учете, его пока не трогали. Теперь он работал за троих, справляясь в основном благодаря машинам, чем вызывал у населения деревни еще большую зависть. Он редко одалживал технику другим, за что его тоже не очень-то любили. В 1942 году ему наконец выделили трех работников из числа интернированных украинцев. Послушные, приветливые, неприхотливые, они были так же привычны к работе на земле, как и сам Ахтерер. Каждый из них мог есть за общим столом сколько хотел. Ахтерер даже платил им небольшое жалование. Теплыми вечерами они сидели под навесом, один играл на губной гармошке, двое пели свои протяжные, грустные песни. Когда кто-нибудь проходил мимо, они вставали.

— Они нравятся мне, — сказал Ахтерер своему другу. — Хотя есть в них что-то непонятное.

Ахтерер не поддерживал политику новых властей. Он находил смешной их высокопарную романтику «крови и почвы». Крестьяне его склада не нуждались в том, чтобы их учили, как нужно любить свою родину. Как верующий католик, он сразу распознал враждебность всякой религии власти, которая провозглашала могущество и непогрешимость одного Бога и требовала смирения только перед ним, забыв о человеческих ценностях. Он не забыл бессмысленных смертей брата и отца своего друга. Еще перед присоединением Австрии к Германии он понял, к чему приведет объявленная и расхваленная полная мобилизация в соседней стране. Он, правда, никогда не высказывал своих взглядов и держался спокойно. Никто не догадывался, что он решил вести пассивное сопротивление режиму.

* * *

Летним днем 1943 года друзья многое обсудили и приняли важные решения. Их жены при этом разговоре не присутствовали. Мужчины сидели в просторной, отделанной деревом комнате за бутылкой фруктового шнапса и негромко разговаривали, женщины в это время были в кухне. Грета Ахтерер, которую Ганс взял в жены из соседней деревни, с нетерпением ждала, когда гости уедут. Она всегда испытывала неловкость в присутствии Ирены Бухэбнер. Они быстро исчерпывали все обычные темы для разговоров, а новые находили с трудом. Ни одна из женщин по-настоящему не интересовалась жизнью другой. Говорить о детях тоже не имело никакого смысла, так как у Греты их было трое, а у Ирены только один, да и о нем она не умела рассказывать долго. Чтобы поменьше быть со своей гостьей, Грета всегда находила какие-то дела.

Сейчас она пришла с улицы и сказала:

— Все готово, вещи уже в машине. Сверху мы как всегда положили целую кучу дров.

— На этот раз можно было бы придумать что-нибудь другое, — ответила Ирена.

— Хорошо, как хочешь. Давай уберем дрова. Что ты предлагаешь?

— Ничего, — сказала Ирена, — я просто так сказала. — Она порылась в своей сумочке, достала маленькую пилочку и занялась ногтями. — У вас в деревне вечно за что-нибудь зацепишься, — пожаловалась она. — Я всегда приезжаю с поломанными ногтями.

Грета Ахтерер засмеялась:

— Посмотри на мои ногти! — Над столом горела лампа. Грета положила под нее свои сильные руки, показав сначала розовые, в глубоких порезах, ладони, а потом загорелую тыльную сторону рук с короткими поврежденными ногтями. — Я никогда не ухаживала за ними, — сказала она. — Они ко всему привыкли.

— Конечно, — сказала Ирена, взглянув на нее. — У тебя совсем другая жизнь. Вообще-то я недавно тоже чересчур перетрудила руки. Мы освобождали чердак от хлама. Сейчас все обязаны это делать из-за опасности пожара при бомбардировках.

— Но ведь вы живете на окраине города, — сказала Грета. Поблизости нет никаких предприятий.

Ирена пожала плечами:

— Войска противопожарной безопасности в любом случае проверяют, следуют ли их предписаниям. Иначе жди наказания. Каждый дом, каждая квартира должны соответствовать требованиям противопожарной безопасности. Мило, да? Повсюду должны стоять большие сосуды с водой и мешки с песком для тушения огня. Ты можешь себе представить мешки с песком в моей гостиной? Недавно муж спросил меня, есть ли у нас подъемная балка. Я даже не знаю, что это. Но самое интересное наступает потом. Во время воздушного налета все должны спускаться в подвалы, а квартиры дома оставлять открытыми. То есть каждый, кто захочет, может запросто войти и взять, что ему угодно. Еще нужно опускать занавески и открывать первые рамы окон. Ты слышала что-нибудь более невразумительное?

— Все это действительно очень странно, — подтвердила Грета Ахтерер, — но в серьезных случаях, наверное, следует делать как говорят.

— Я так не думаю, — сказала Ирена, — это мой дом, и если что-нибудь случится, то это будет касаться только меня. Я прибрала чердак, и хватит. Ты бы только видела, какие твари помогали мне убирать — одна злее другой, просто гиены. Особенно жадной оказалась Лангталер, дрянь такая. Этого следовало ожидать, ведь я прекрасно знаю ее. Она постоянно что-то прятала, когда думала, что я не гляжу на нее: то бросит что-нибудь в угол, то спрячет под юбку. Но у меня глаза, как у рыси. Меня не так-то просто провести. «Я думала, что госпоже это не нужно», — ничего лучшего ей не могло прийти в голову, когда я ловила ее с поличным. Это повторялось много раз в тот несчастный вечер. Бергер я тогда подарила пару мелочей из старого хлама, а ей нет. Ты бы только видела, как она стояла рядом, кипя от гнева, но молчала.

Лицо Ирены раскраснелось от этой пылкой речи. Она встала, чтобы выпить воды.

— Ты не любишь Лангталер, — сказала Грета.

— Да, не люблю. Это еще мягко сказано. Я просто не выношу ее. Она противна мне.

— Почему ты не увольняешь ее?

— А как? Муж на фронте, а ее дочери исполнилось только пятнадцать. Нет, это произвело бы плохое впечатление. Когда-нибудь наступят лучшие времена, война кончится, тогда и решение найдется. Я, собственно, хотела тебя спросить, Грета, не могу ли я привезти к вам мои меха и драгоценности. Я думаю, у вас они будут в безопасности.

— Этого я гарантировать не могу. Но у нас в любом случае надежнее их хранить, — сказала Грета.

Со двора доносилось бряцание колокольчиков и мычание коров, возвращавшихся с пастбища. Потом загремела колодезная цепь, зажурчала вода, льющаяся в жестяные корыта, и наконец послышалось равномерное сопение пьющих животных.

В кухню вошел старший сын Ахтереров, пятнадцатилетний Петер. Он запыхался, его лицо и даже коротко подстриженные волосы были мокрыми от быстрой ходьбы. Мальчик пожаловался на жару и слепней, так измучивших его и животных на пастбище.

— Тетя Ирена, — спросил он, — когда Рената снова приедет?

— Может быть, я отпущу ее к вам на каникулы, — сказала Ирена. — Куда же еще? Я надеюсь, что муж отвезет меня отдохнуть на Вертерзее [1]. Мне обязательно нужно сменить обстановку. Вы здесь не представляете, что значит прожить все лето в городе. Ренате вряд ли захочется ехать со мной. Во-первых, я не смогу все время заниматься только ей. Мне нужен покой. И, во-вторых, ей самой лучше у вас. У меня нет иллюзий на этот счет.

— Конечно, привозите ее сюда, — сказала Грета. Потом она обратилась к сыну, который с хрустом ел яблоко, и потребовала, чтобы он наконец вымылся.

Во время ужина обе супружеские пары молчали. Даже Ганс Ахтерер не шутил, как всегда. Приближалось время расставания.

Наконец инженер с женой сели в машину. В этот раз Ахтерер не сказал свое обычное: «Присматривай за моей красоткой Иреной!» Только инженер нарушил молчание, когда машина уже тронулась: «Ну, значит, все будет как мы договорились». Ганс Ахтерер кивнул. Его жена не вышла провожать гостей. Перед домом стояли два украинца и смотрели, как отъезжал автомобиль, поднимая за собой тучи пыли. В их глазах не было злости, но и равнодушными их тоже нельзя было назвать.

Было еще светло, солнце стояло над ельником, который начинался сразу за деревней. Руки инженера в перчатках из лайки спокойно и уверенно лежали на руле. Он ехал медленно, осторожно объезжая выбоины. Дорога была не асфальтирована, иногда машина застревала в глубоких лужах. Тогда лицо Ирены искажалось гримасой и она судорожно хваталась за ручку на боковой дверце.

— Тебе не помешает, если я закурю? — спросил инженер у жены.

— Как хочешь, — ответила она. — Если ты закуришь, мне нужно будет открыть окно, и тогда эта ужасная пыль запачкает мою юбку.

— Хорошо, не буду, — не возражал муж. Эти три слова он говорил своей жене чаще других.

— Все погрузили? — спросил он немного спустя.

— Кажется да, — ответила Ирена.

— Ты присутствовала при погрузке?

— В этом не было необходимости, — ответила она раздраженно, — я почти никогда не присутствую, ведь всегда все было в порядке. Как тебе вообще пришла в голову мысль, что у твоих таких замечательных и надежных друзей что-то может быть не в порядке? Что тебя беспокоит?

— Меня? Ничего, — сказал инженер. Но через несколько метров он остановился и открыл багажник. Проверив груз, он опять сел в машину. — Дрова уложены очень искусно, — сказал он.

— Ты боишься проверки? — спросила жена.

— Этого всегда нужно опасаться, ты ведь знаешь. Я прочитал в газете, что сейчас контроль на дорогах будет усилен.

— Ну тогда мы выбрали благоприятный момент, чтобы приехать сюда.

Муж ничего не ответил ей. Его часто раздражал ее дешевый сарказм.

* * *

Когда Густав Бухэбнер познакомился с Иреной, его сразу же привлекла и даже очаровала ее ироническая, насмешливая манера держаться. Она казалась ему ослепительным, остроумным существом, и с самого начала он бессознательно ей подчинился. Однако после одиннадцати лет семейной жизни он должен был признать, что ее ирония и насмешки, которые уже не казались ему такими остроумными, как прежде, направлены преимущественно против него. Сначала он пробовал бороться с этим, но, когда понял, что это бесполезно, смирился. В компаниях она вела себя сдержанно, хотя и там, случалось, подсмеивалась над мужем, правда вовсе не с целью обидеть его, а как бы прощая его недостатки.

— Ты отхватил настоящую красотку, — сказал Ганс Ахтерер, когда инженер впервые появился у него с Иреной. — Мне бы такую.

Ахтерер к этому времени уже давно был женат. Он очень уважал свою жену, их связывала глубокая симпатия друг к другу. Но Грету с ее крепко сложенной фигурой, спокойным неприметным лицом и просто подстриженными русыми волосами вряд ли можно было назвать привлекательной. Дочери крестьян никогда не отличались особой красотой, а о ком-то другом, кроме крестьянки, Ганс и не помышлял. Поэтому он питал слабость к красивым девушкам. Ирена со своей стройной фигурой, пышными каштановыми волосами и большими светлыми глазами произвела на него неизгладимое впечатление. Восхищение друга льстило Густаву, который прежде из-за учебы и работы ни с кем не завязывал тесных отношений. Теперь он в первый раз был влюблен по-настоящему и без оглядки. Потеряв голову, он находил в Ирене все те качества, которые хотел видеть в будущей жене. Она, казалось, также отвечала ему любовью, и он не замечал или не хотел замечать, что в их отношениях она заняла выжидательную позицию. Ирена согласилась стать его женой только тогда, когда его успехи по службе стали для нее залогом обеспеченной и приятной жизни.

Сначала Ирена не могла понять, почему Густав непременно хочет показать ее своему сельскому другу. Но неподдельное восхищение ею Ганса Ахтерера заставило ее смягчить свое отношение к Гансу. Дошло даже до того, что он стал нравиться ей. Она ценила в нем силу и мужество и считала его более привлекательным, чем инженер, который всем своим видом — бледным лицом, худощавостью — олицетворял для нее тип болезненного горожанина в сравнении с пышущим деревенским здоровьем Ахтерером. Кроме всего прочего, в общении с Иреной Ахтерер был особенно внимательным и любезным. Это не могло укрыться от глаз Греты, и, хотя та не выказывала своих чувств открыто, Ирена с самого начала заметила ее неприязнь к себе.

После первого года их семейной жизни родилась Рената. Когда Густав, сияя от счастья, пришел в больницу навестить жену, она сразу же заявила ему, что не намерена больше рожать детей, с нее достаточно и одного раза. Инженер думал, что это настроение через некоторое время пройдет, однако этого не случилось. Ему не оставалось ничего другого, как подчиниться решению жены. Время от времени он еще мечтал о сыне, особенно когда стал преуспевать в своем деле и расширил скромную мастерскую по производству металлоизделий до фабрики средней величины. Рената так и осталась единственным ребенком. Отношения с женой стали тяготить инженера и в дальнейшем уже не углублялись. Они ограничились его физическим влечением к ней, гордостью за ее внешность и некоторыми общими интересами — такими как собирание антиквариата, обустройство дома и совместные путешествия. Ирена прекрасно выполняла все свои немногочисленные обязанности, но не уставала повторять, что лучше бы она занялась чем-нибудь другим. Что она имела в виду под «другим», ее муж так и не узнал, да и она никогда не предпринимала попыток что-либо изменить.

В этой атмосфере и росла Рената, не чувствуя особой привязанности к себе ни одного из родителей.

* * *

Спустя полчаса после отъезда супружеская пара Бухэбнер проезжала мимо огневых позиций зенитной артиллерии. На бывших пастбищах были построены деревянные бараки, за ними расположились зенитные орудия с косо направленными в небо дулами пушек. Солдаты в серой униформе не спеша передвигались по полю, пока не было необходимости приводить орудия в действие.

— Ужас, — сказала Ирена. — Мне иногда так страшно. Тебе не кажется, что, когда мы приезжали сюда четыре недели назад, этих артиллеристов здесь не было?

— Да, — ответил инженер, — все очень изменилось.

Как они и опасались, на открытом участке дороги их остановил жандарм и потребовал разрешения на проезд и документы на машину. Густав спокойно протянул их ему.

— Вы везете что-нибудь? — спросил жандарм.

— Дрова, — сказал инженер и, прежде чем от него этого потребовали, встал и открыл багажник. Дрова были недавно нарублены, от них шел сильный запах древесины.

— У вас слишком много дров. Я не думаю, что столько разрешено брать с собой и свободно перевозить.

Инженер достал из бумажника разрешение.

— Дрова нам нужны для производства.

Жандарм внимательно прочитал документ.

— У вас нет грузовика, чтобы перевозить дрова? — спросил он.

— Грузовик нужен на заводе, — ответил инженер. — У меня важное военное производство.

Это не соответствовало действительности.

— Кроме дров, вы ничего не везете?

— Нет, — ответил инженер.

— Вы знаете, что я имею право в целях проверки выгрузить все дрова?

— Да, знаю.

— Проезжайте, — крикнул жандарм. — Хайль Гитлер.

— Хайль, — сказал инженер и захлопнул багажник.

Он сделал это слишком поспешно. Жандарм опять взглянул на него так, будто передумал отпускать его. Инженер быстро сел в машину и дал газ. Кожаные перчатки, которые он не стал снимать, были мокры от пота.

Некоторое время они ехали молча. Было еще тепло, с введением летнего времени дни стали длиннее. Ирена, которая во время проверки тихо, но в напряжении сидела в машине, рассуждала о том, какие неприятности могут ждать их дома. Мысль, что после такого дня ей придется еще чем-то заняться дома, даже если ей поможет Лангталер, была для нее непереносимой. Ренату, конечно, еще не уложат спать, и она будет докучать ей своими просьбами рассказать о деревне. Единственное, чего в этот раз Ирена страстно хотела, — это принять горячую ванну, лечь в мягкую кровать и почитать на сон увлекательную книгу. И больше ничего.

— Нам нужно поговорить, — сказал неожиданно муж. — Я должен тебе кое-что сказать и не могу ждать до дома.

— Что-нибудь неприятное? — спросила Ирена с отвращением. — Если да, то поговорим об этом после.

— Позже у тебя опять не будет времени, ты вечно находишь отговорки. Сейчас, когда ты сидишь рядом, ты моя заложница.

Он быстро схватил ее руку. Ирена отпрянула.

— Без долгих предисловий: мое предприятие на грани закрытия.

Она так внезапно вскочила со своего места, что задела руль и машина съехала с дороги.

— Ты с ума сошел! Как могут остановить предприятие, которое ты создал?

— Могут. Закон о закрытии предприятий, не работающих на военные нужды, существует уже долгое время. А мне, несмотря на все связи, не удалось придать своей фабрике статус военной. Я не хотел обременять тебя этими проблемами. Какое-то время все выглядело так, будто мы могли работать дальше. Я попробовал заинтересовать своей продукцией военную промышленность. Но мощность моей фабрики слишком мала. А другие изделия в данный момент не пользуются спросом ни в народном хозяйстве, ни в военном ведомстве. Со мной случилось то, о чем так красноречиво говорил господин рейхсминистр пару месяцев назад: меня закрывают. Благодаря этой мере для военной промышленности высвободится дополнительно более миллиона рабочих мест. Вместо военной промышленности можно спокойно сказать «вермахт». К сегодняшнему дню закрыты уже сто тридцать тысяч предприятий. Поэтому нет ничего удивительного в том, что это случилось и с нами.

— Но ведь можно что-то придумать, — сказала Ирена так, как будто во всем, что с ними должно случиться, виноват ее муж, его слабость и неспособность сопротивляться.

— Бессмысленно, — ответил инженер. — При закрытии предприятий не предусматривается подача жалоб. В качестве единственного утешения мне обещают в случае славной победы в войне вновь открыть мое предприятие.

— А что будет с твоими грузовиками и легковой машиной?

— Грузовики конфискуют. Может быть, и нашу машину тоже. Даже если мне оставят ее на некоторое время, то я не смогу получать бензин. А переходить на древесный газ вряд ли имеет смысл.

— Значит, у нас скоро не будет машины?

— Да. От фабрики останутся только стены. Большую часть станков конфискуют. Но так как я заранее предвидел такой ход событий, я кое-что предпринял.

— Это ты называешь предусмотрительностью? Что ты спрячешь пару-другую станков или что-нибудь на них выменяешь? Может быть, сейчас это и принесет какую-то выгоду, но долго так продолжаться не сможет. Надо думать о будущем.

Он не мог больше сдерживаться:

— Ирена, зачем говорить о том, чего не знаешь? Сейчас такие разговоры слишком опасны.

— Меня это не интересует, — ответила она. — Делай что хочешь, если все равно все бесполезно. Что с нами будет? Ни фабрики, ни доходов, ни машины. Разве не достаточно того, что идет война?

— До сих пор мы не очень-то это ощущали. Что касается денег, я буду приносить их, как и раньше.

— Как, откуда? — спросила Ирена, и слезы отчаяния и гнева стали капать на белый воротник ее шелковой блузки.

— Я буду работать на другом предприятии. Возможно, меня призовут в вермахт.

Она не ответила. Ее руки, сжатые в кулаки, лежали на синей юбке до самого дома. Постепенно темнело. Деревни с черными домами были тихи и пустынны. Только изредка мелькала тень бегущей собаки, да слышно было, как душераздирающе кричат кошки. Чем ближе они подъезжали к городу, тем чаще лучи прожекторов вычерчивали круги на ночном небе. Инженер закурил, не спрашивая разрешения, чуть опустив окно машины. В салон ворвался холодный воздух. «Все-таки я никогда по-настоящему не знал ее», — думал он.

У меня не было сил сразу же поехать к маме в больницу. Она позвонила мне через неделю после того, как ее положили. Возле ее кровати наконец-то поставили телефон, и первой, кому она позвонила, была я.

— Я получила твое письмо. Очень мило с твоей стороны, — сказала она. Ее приятный голос оставался ровным. — В нем ты объясняешь, что не можешь прийти ко мне из-за сверхурочной работы в бюро. Может быть, это действительно так, но ведь у тебя были и выходные. Ты болела или была у Матиаса или что вообще происходит, Рената?

— Мама, — сказала я, действительно испытывая огромное чувство вины, — мне нет прощения, но, может быть, ты поймешь меня, если я скажу, что очень боюсь встретить у тебя Камиллу.

Молчание длилось какие-то секунды. Потом я опять услышала ее голос, спокойный и твердый одновременно. Я почувствовала, что она простила меня. Она ответила, что не думаю же я, что Камилла сидит у нее целыми днями. Она навестила ее лишь раз, да и то пробыла только четверть часа. Она сказала, что придет еще раз, после обеда. Так что если я приду к ней вечером, то угроза нашей встречи исключена.

Мама из чувства такта ничего не сказала о визите Камиллы в тот вечер, когда случилось несчастье, о ее помощи и о том, чего хотела от нее Камилла. Я понимала, что все это не телефонные разговоры, и уже хотела пообещать ей прийти сегодня вечером, когда услышала нечто, что совсем вывело меня из равновесия.

— Знаешь, Рената, даже хорошо, что эта глупая история приключилась со мной именно сейчас. Ведь через несколько дней должен приехать Юрген. Это поднимет мое настроение и поможет быстрее поправиться. Он пробудет здесь недолго, но я так давно не видела его, что буду довольна и этим.

— Он писал тебе? — спросила я вдруг.

— Да, собственно, нет, — ответила мама сердито. — Я все же надеюсь, что ты придешь ко мне. Юрген предупредил Камиллу по телефону о своем приезде и попросил ее сообщить это мне.

— Когда она тебе сказала это? В больнице? Он часто звонит Камилле?

Мои вопросы, должно быть, звучали как допрос, и маме трудно было сдержаться и разговаривать со мной в обычном тоне.

— Она сказала об этом в больнице. Юрген звонит Камилле только в самых необходимых случаях. До меня трудно дозвониться, поэтому он попросил Камиллу передать мне все. Ты поняла меня, Рената, детка?

— Я поняла, — ответила я, и, хотя мне нужно было разобраться во множестве мыслей и чувств, нахлынувших на меня, я все же решила навестить ее сегодня вечером.

— Буду рада видеть тебя, очень рада, — сказала мама.

Я не хотела встречаться с Камиллой Эрб. Я не хотела видеть Юргена. Я не хотела больше бороться с ними.

* * *

Ночью, когда я не могла заснуть независимо от того, был Грегор со мной или нет, я думала только о том, как мне избежать опасности потерять Матиаса. Я чувствовала, что что-то происходит. Я не знала, что точно, только ощущала незримую угрозу, и эта неопределенность была хуже всего. Я утешалась мыслью, что скоро Рождество и рождественские каникулы я проведу вместе с сыном. Когда у нас появлялась возможность быть друг с другом подольше и мы забывали о Грегоре и о Юргене, то мы снова, почти как прежде, доверяли и любили друг друга. Тогда нам опять было весело, мы могли говорить обо всем на свете, делать всякие глупости, обсуждать любые проблемы. Разговоры о Юргене и Грегоре при этом исключались. Матиас в такие дни не отдергивал мою руку, когда я прикасалась к нему, не вздрагивал, когда я прижималась к его лицу щекой. «Почему бы и это Рождество не провести, как прежде? — думала я. — В конце концов, мы четырнадцать дней будем вместе, поедем в чудное место, будем жить в современном отеле. Там есть дискотеки, бассейн и все, что нужно молодым людям. Немного дороговато для меня, правда. Поэтому я заказала для нас общий номер, а не две отдельные комнаты, как он хотел. Так он будет поближе ко мне. Но об этом я ему не сказала. Если все, о чем пишут в этом анонимном письме, правда, и Юрген действительно приедет и будет настраивать против меня Матиаса, то какая мне разница, ведь я все равно заберу сына и уеду с ним в отпуск, а Матиас после этого не сделает ничего такого, что не понравилось бы его матери».

Грегор, как всегда на Рождество, хотел поехать куда-то с веселой компанией. Мое присутствие, сказал он, было нежелательным. Я знала это и без него, и это доставляло ему радость.

* * *

— Мне надоело, — сказал Юрген, — каждое Рождество ездить в Вальзинг. Мы и так проводим там все праздники с тех пор, как Матиасу исполнилось три года.

В Вальзинге никто не жил, там были только отель и железнодорожная станция. Это местечко затерялось в горах Штирии и было известно только тем, кто регулярно приезжал сюда. Против присутствия детей в отеле не возражали, там терпели даже собак. В отделанных деревом комнатах и верандах отеля сохранилась еще атмосфера старых времен, восходивших к монархии. Коридоры были длинными и холодными, комнаты — просторными и теплыми. Обстановка состояла из старомодной плетеной мебели, домотканые коврики скользили по скрипучим половицам, а некоторые кровати выдерживали только вес сидящих на диете людей. Когда снег в горах неожиданно таял и с потолка начинала капать вода, приходил старый служитель с милым дружелюбным лицом и без всякого чувства вины ставил на пол газ, доверчиво объясняя при этом, что в прошлом году было то же самое. Дважды в неделю показывали немые фильмы. За места в кафе, где устанавливался старый проектор, гости боролись уже с обеда и давали служащим большие чаевые, чтобы только заполучить место за определенным столиком. Дети усаживались прямо перед экраном на старой скамейке, толкались локтями, а потом, утомленные, со слезящимися глазами, засыпали. Готовили там отменно, но иногда случались катастрофически обильные обеды, а тот, кому довелось отведать новогоднее меню, мог бы насытиться, кажется, на весь грядущей год. Я влюбилась в Вальзинг сразу же. Матиас тоже любил его. Юрген в первое посещение проявил умеренный восторг, но позже ездил туда только в угоду нам.

Юрген всегда был хорошим спортсменом. Теннис, верховая езда, лыжи и, конечно, парусный спорт — вот его непременная спортивная программа на каждое лето. Он не мог жить без этих занятий. Они были его «дыханием», как он выражался. Я в них не участвовала, так как с детства не очень интересовалась спортом, — физкультура никогда не была моим любимым школьным предметом. Я была склонна к аллергии, часто болела ангиной, при малейшем охлаждении сильно простужалась. Мне пришлось удалить гланды, но аллергия и подверженность простудным заболеваниям остались.

Однажды в самом начале нашего знакомства мы с Юргеном отправились в поход на лыжах. Это было мучительно для меня, но я очень хотела доставить ему радость. Я боялась любой горки, любой наледи, падала чаще, чем другие. Юрген смотрел на мои страдания, не в силах сдержать улыбку. Долго так продолжаться не могло. Я сдалась и больше не вставала на лыжи. Сначала он злился, а потом сказал: «Наверное, ты права. Нельзя себя принуждать. У тебя и без лыж хорошая фигура». Потом он уже один ездил кататься на неделю в феврале или марте. Мне нечего было возразить. Он сохранил за собой это право, даже когда мы поженились. А рождественские каникулы в Вальзинге, где не было даже лыжни, постепенно превратились для него в пытку.

Для меня же не было ничего милее дорожек Вальзинга. Они начинались сразу у двери отеля. Рано утром там расчищали снег, сгребая его в высокие рыхлые сугробы по сторонам дорожек. Какой радостью было прогуливаться между ними по мягкой лесной земле, касаться отяжелевших от снега еловых лап, смотреть с полян на заснеженные горы, разбивать ледяную корку на лугах, рассматривать следы зверей. Когда Матиас был маленьким, я возила его за собой на санках. Потом он сам стал справляться с ними, весело скатываясь с гор. Юрген по большей части молча сопровождал нас и всем своим видом давал понять, как ему скучно. Он не понимал, почему Матиасу после двух-трех школьных лыжных походов все еще хотелось приехать в Вальзинг. «С ребенком происходит что-то не то», — сказал он, и его упрек относился не к сыну, а ко мне.

В ту зиму, которая вдруг так ясно вспомнилась мне, Матиас был еще школьником, едва начавшим писать короткие сочинения и изучать умножение и деление. Я отчетливо представила Юргена, который медленно шагал впереди, то возвращаясь ко мне, то уходя. Мы привезли в Вальзинг целый ранец школьных принадлежностей, но не думаю, что Матиас хоть раз доставал его из угла, куда сам бросил его по приезде. Юргена в то время занимали проблемы, связанные с работой. Он хотел расширить свое бюро, и ребенок, который жил вместе с нами в одной комнате, действовал ему на нервы.

— Было бы больше толку, если бы мы катались с ним на лыжах, — ворчал он каждый день. — Он хотя бы уставал и не отнимал у нас столько времени.

Я не соглашалась с ним, отвечая, что Матиас редко нарушает его покой, так как или гуляет с нами, или играет с другими детьми. Как-то невзначай я спросила, что бы я стала делать на лыжном курорте.

— Рената, — ответил Юрген, — когда-нибудь наступит время, и единственное, что тебе останется, — ломать себе голову над вопросом: чем заняться. Матиас быстро выскользнет из твоих рук, и я тоже уже не смогу из-за растущей занятости уделять тебе столько времени, как раньше.

Нечто подобное я услышала от него впервые, но промолчала, не желая об этом думать.

Сейчас я понимаю, что тогда мне не хотелось ни о чем задумываться не из-за отсутствия воли, а потому, что уже в то время существовала стена, которую между нами долго возводили другие люди и которую мне следовало бы разрушить своими силами. Но я оказалась слишком слабой.

* * *

Я была немало удивлена, когда на следующий день в домике лесника под названием Росбург [2], в котором раньше держали лошадей и куда мы часто ходили гулять, встретила Франца Эрба. Он сидел там в уютной, жарко натопленной кухне с друзьями. Они только что вернулись с охоты. Мы с Матиасом пришли сюда одни, оставив Юргена в отеле с его счетами и сметами. Франц Эрб, окутанный облаками дыма и парами глинтвейна, не замечал нас. Мы сели напротив, и я ждала случая, чтобы подать ему знак. Я не видела его с того чайного вечера у Камиллы. С тех пор прошло больше года.

Когда один из охотников встал и разговор на секунду затих, я громко и отчетливо произнесла: «Добрый вечер, господин Эрб».

Мне показалось странным, что Франц Эрб тотчас же узнал мой голос. Он вскочил со своего места и подошел к нам.

— Фрау Рената, какая радость, — сказал он, просияв. — Как вы здесь оказались?

Я рассказала, что мы уже несколько лет проводим рождественские каникулы в Вальзинге, и удивленно спросила, неужели его жена не говорила ему об этом?

— Нет, — возразил он, — Камилла мне ни о чем подобном не рассказывала. Это и в самом деле досадно. Извините, но вы и ваш муж — единственные друзья моей жены, которые мне интересны. Мне всегда нравилось общаться с вами, и я с удовольствием узнал бы вас ближе.

— О да, — сказала я не без сарказма, — ваша жена могла бы вам многое обо мне рассказать. Как ей живется в Тироле?

— В Тироле? — Франц Эрб непонимающе посмотрел на меня. — Она сейчас отдыхает здесь, поблизости.

И он назвал место примерно в двадцати километрах отсюда — прекрасный горнолыжный курорт с отличными подъемными устройствами. Юрген хотел пару раз съездить туда из Вальзинга, но так и не сделал этого, решив, что тамошняя местность не соответствует его высоким запросам.

— Камилла, кажется, катается там с Вереной на лыжах, — сообщил Франц Эрб, — разве она вам ничего не говорила?

— Она сказала мне, что поедет с дочерью в Тироль, — повторила я.

Он недоуменно покачал головой:

— О Тироле она никогда не упоминала. Мы всегда проводим рождественские каникулы отдельно. Я интересуюсь охотой, Камилла и Верена — спортом. В этом году мы впервые отдыхаем так близко друг от друга. Это выяснилось случайно. Когда я объявил, что поеду сюда охотиться, Камилла уже точно знала, где будет проводить отпуск.

Почему-то я вдруг почувствовала себя неловко.

— Когда вам стало известно об этом? — спросила я.

— О Господи, дайте вспомнить. Да где-то в сентябре, — ответил Франц Эрб.

Однако в нашу последнюю встречу в ноябре Камилла утверждала, что едет в Тироль. Она еще тогда не без иронии заметила, что мы-то, как всегда, наверняка поедем в свой Вальзинг. Я ответила, что да, конечно, ты и сама знаешь. «Бедный Юрген, — сказала она, — видно нелегко ему приходится с такой неспортивной женой». Я разозлилась, но подавила в себе желание ответить, что она со своим мужем не совпадает в гораздо более важных вещах. Я упрекала себя за то, что поддалась на ее уговоры о встрече. После того утомительного чайного вечера Камилла стала мне часто звонить, причем промежутки между звонками все сокращались. Она просила о встрече у меня дома, которая якобы должна положить начало новым отношениям между нами. Мы виделись несколько раз в кафе, один раз она заходила ко мне. Когда дата встречи была оговорена, я постаралась сделать так, чтобы Юрген не присутствовал на ней. Я знала о его неприязни к Камилле. Она несколько раз за этот вечер спрашивала о нем и не торопилась уходить, как будто ожидая его возвращения. Она собралась домой только тогда, когда я сказала, что он, вероятно, придет очень поздно. Камилла принесла в тот раз целую кучу фотографий своей дочери. Я не могла понять зачем. Мне показалось, что Верена мало изменилась с тех пор, как я ее видела, и объяснила поведение Камиллы материнской гордостью.

Франц Эрб тем временем заказал вино, пирожные и совсем забыл о своих друзьях. Мы говорили о каких-то пустяках. Наконец после двух торопливо выпитых рюмок он предложил встретиться здесь всем вместе, если уж случай свел нас так близко. У меня не было желания видеть Камиллу и ее дочь. Юрген тоже вряд ли будет в восторге от этой идеи. Франц Эрб выслушал мой уклончивый ответ и как бы вскользь проронил: «Обсудите это с вашим мужем».

Он заплатил за меня и встал. Я тоже собралась уходить, и он вызвался проводить меня до отеля, сказав, что на улице уже темно. Мои заверения в том, что я не хочу отрывать его от друзей и могу найти дорогу в отель даже с закрытыми глазами, не были приняты. Франц Эрб как заботливый кавалер не отходил от меня ни на шаг.

Шел снег, все следы были заметены. Дорога лежала перед нами чистой, нетронутой лентой. Матиас забежал вперед, достал ветку, торчащую из сугроба, и с ее помощью тянул за собой глубокую борозду. Но мы не могли идти по ней, потому что ветер и снег тотчас же снова заносили ее. Франц Эрб с гордостью показал нам свой замечательный карманный фонарик, которым он пользовался во время охоты. Его луч освещал дорогу на много метров вперед. Матиас все время пытался уйти из этого круга света, его маленькая, совсем белая фигурка то появлялась, то исчезала вновь, Я хотела удержать ее глазами, вырвать из темноты, но свет фонарика был слишком ослепительным и мешал это сделать.

— Выключите, пожалуйста, фонарик, — попросила я.

Он медлил.

— Я боюсь, вы можете упасть, — сказал он.

— Я ведь вам сказала, что знаю эту дорогу.

— Я все время боюсь за вас, — ответил он и выключил фонарик. Некоторое время мы шли молча. — Какой была Камилла, когда она жила у вас в домике привратника? — спросил он спустя какое-то время.

Вопрос поразил меня, и так как я не знала, с какой целью он задан, постаралась ответить очень осторожно.

— Она была симпатичной и умной девочкой. Я всегда хотела дружить с ней, но думаю, что этим очень действовала ей на нервы.

— Вы были одиноки?

Я чувствовала себя неловко. Что должен означать этот разговор? Мои отношения с Камиллой теперь были поверхностными, потому что чувства к ней давно умерли и я не хотела ничего менять.

— Почему вы так думаете? У меня ведь были родители.

— Они находили время для вас?

— Как все родители. Иногда да, иногда нет.

— Так же, как вы для Матиаса?

— Это нельзя сравнивать.

— Почему бы нет? Ведь вы тоже были, насколько я знаю, единственным ребенком? А к Камилле, которая, как и вы, росла без братьев и сестер, ни один из ее родителей не проявлял интереса. Верно?

— Не знаю. Я не могла тогда судить об этом, так как была совсем маленькой, на пять лет младше Камиллы. Кроме того, ее отец был на фронте.

— Я думаю, Камилла нуждалась в вас так же, как и вы в ней.

Мне следовало бы добавить: «Чтобы помыкать мной, как ей хочется». Но тогда я еще не думала так. Я поняла это много позже.

— Это была лишь детская привязанность, — сказала я уклончиво.

Оставшуюся часть дороги Франц Эрб шел молча. Недалеко от отеля он остановился. Мы попрощались. Он сказал, что прекрасно провел с нами время. Матиас был уже дома.

— Я должен вам еще кое-что сказать, — произнес Франц Эрб. — Я больше не люблю свою жену. Может быть, лучше, если вы будете это знать.

Он повернулся, чтобы уйти, и какое-то время я еще слышала глухую поступь его тяжелых сапог. Прежде чем увидеть Юргена, мне нужно было собраться с мыслями.

* * *

Как я и предвидела, у Юргена не было никакого желания видеть Камиллу, да еще вместе с ее мужем и дочерью. Я со страхом ждала ее звонка. Чем больше я думала о Камилле, тем больше удивлялась, что она, будучи так близко от нас, не объявилась раньше. Неужели только моя случайная встреча с Францем Эрбом побудит ее сделать это?

Она позвонила через три дня и предложила встретиться. Мои отговорки, приготовленные заранее, были малоубедительны. Камилла перебила меня и попросила не отказывать ей.

— Вы должны меня немного утешить, — сказала она, — Франц не может к вам поехать. В тот вечер, когда он провожал вас, он на обратном пути поранил себе глаз еловой веткой. Ничего серьезного, но глаз очень болит, и он ходит с забинтованной головой.

Я испугалась. Мне было не по себе, я чувствовала себя виноватой, хотя и не просила его провожать нас. Я видела перед собой расстроенное лицо Франца в тот момент, когда я не откликнулась на его предложение о встрече.

— Ну хорошо, — мучительно проговорила я. — Может быть, послезавтра. Но только на пару часов после обеда.

— Спасибо, Рената, — сказала Камилла, — очень мило с твоей стороны.

Она редко была так дружелюбна со мной. Несмотря на это, я собрала все мужество и спросила ее, почему она не поехала в Тироль. Молчание длилось лишь несколько секунд, ответ оказался совершенно неожиданным.

— Если честно, я хотела быть поближе к моему мужу.

Я глубоко вздохнула и, собравшись с силами, выразила удивление по поводу того, что она не позвонила мне раньше. Камилла все тем же дружеским тоном объяснила, что сделала бы это в любом случае, но не хотела беспокоить нас в первые дни отдыха.

Вот именно. Она все равно позвонила бы. Значит, я была права.

Мы с Юргеном чуть не поссорились, когда я сказала ему, что мне не удалось отказаться от предложения Камиллы о встрече.

— Оставь меня в покое со своей Камиллой, — сказал он. — Ты знаешь, я ее терпеть не могу. Когда ты только научишься говорить «нет», когда хочешь отказать.

Я попыталась свести все к шутке и ответила, что начну с него. Матиаса как раз не было в комнате. Он еще не скоро должен был вернуться, поэтому Юрген пригрозил мне, что сейчас же проверит мои слова. Мне не пришлось говорить «нет», да я и не хотела отказывать ему. В тот день я была последний раз счастлива с ним.

* * *

Матиас не захотел ехать с нами к Камилле. Он предпочел пойти кататься на санках с другими детьми. День был пасмурный, пахло мокрым снегом, когда мы без всякого желания отправились в путь. На улице был гололед, и Юргену пришлось надеть на колеса машины цепи. Он, казалось, был не в настроении, чем-то озабочен, и мы не произнесли за всю дорогу ни слова.

Пансион, в котором жили мать и дочь, ни в малейшей степени не отвечал запросам Камиллы. Это было ветхое здание с безликим холлом. Там-то и ожидала нас Камилла. На ней был спортивный лыжный костюм, цвет которого абсолютно не шел ей. Она, как мне показалось, тоже чувствовал себя скованно. Я не помню, о чем мы разговаривали, но точно знаю, что этот разговор измучил нас всех. Нам подали жидкий кофе и плохо приготовленный десерт. Верена еще каталась на лыжах и должна была скоро подойти. Наконец я предложила, не выдержав нервного напряжения, в которое меня приводил один вид Камиллы и Юргена, пойти встретить Верену.

Я узнала Верену уже издалека. Она легкой походкой стремительно шла нам навстречу и несла на правом плече лыжи. Палки при каждом шаге она несколько выбрасывала вперед. Мне показалось, что она обрадовалась, когда увидела нас. Она порывисто обняла меня и, быстро сняв перчатку, протянула руку Юргену. С тех пор как я ее не видела, она немного выросла и, кажется, похорошела. Это впечатление возникало, видимо, от сочетания свежего цвета лица и темных волос — единственного, что она унаследовала от матери. Как и тогда, на чайном вечере, у них с Юргеном тотчас же завязался разговор. Они, конечно, говорили о лыжах, говорили восторженно и с прекрасным знанием дела. Камилла замедлила шаги. Мне было на руку, что я осталась с ней, так как я не могла одновременно принимать участие в обеих беседах.

После появления Верены вечер уже не казался таким скучным. От ее веселой, приятной непосредственности разговор стал более живым, она внесла в него новые темы и разрушила общую скованность. Я была благодарна ей за то, что Юрген наконец-то почувствовал себя свободнее и даже начал шутить. Камилла мало участвовала в разговоре. Она сидела и с довольным видом слушала, как говорит ее дочь. Мы провели у них гораздо больше времени, чем хотели. На мои беспокойные расспросы о Франце Эрбе Камилла только небрежно махнула рукой. Она сказала, что ему уже лучше и он не будет заезжать сюда, а прямо из Росбурга поедет домой.

Действительно, зачем ему сюда заезжать, если он больше не любит свою жену. С Вереной, единственным существом, которое он любил, он наверняка предпочитал проводить время без Камиллы.

Я все еще никак не могла объяснить себе его необычное признание. Зачем он сказал это? Может быть, он хотел сделать мне что-то приятное? Доставить радость? Неужели он действительно считает, что я обрадуюсь тому, что кто-то не любит Камиллу? Эта мысль смутила меня. Я попыталась проверить себя, так ли это, но не пришла ни к какому результату. А может быть, у Франца Эрба возникла непреодолимая потребность довериться мне по причине, о которой я не догадываюсь?

Я не стала ничего рассказывать Юргену о нашем разговоре. Меня удержала от этого его неприязнь к Камилле. Я ломала себе голову над тем, с чего она началась. Может быть, с убеждения, что Камилла всегда была сильнее меня как личность и мне постоянно приходилось в какой-то форме подчиняться ей? Или ему не нравился тип женщин, так не похожих на меня? Я бы с удовольствием спросила об этом его самого. К тому же мне не терпелось сообщить ему о странном признании Франца Эрба. Но у Юргена был такой довольный вид, и он так ловко вел машину в темноте по трудному отрезку дороги, так лихо объезжал обледенелые места круто поднимающейся вверх дороги, что только молча покачал головой, когда нам навстречу на середину шоссе выехал грузовик и мы вынуждены были съехать с дороги и притормозить. Нет, я ничего не стала говорить, чтобы невзначай не испортить ему настроение. Ему, который из-за нас проводит отпуск в Вальзинге и наконец-то сегодня, в этот вечер, был в добром расположении духа. Мне самой нужно было решить, думать или не думать о Франце и Камилле Эрб. Они были для меня чужими людьми, к которым я тем не менее относилась слишком серьезно. Узнав, что Камилла изменила свои планы на отпуск, я вновь стала подозревать ее в тайных злых намерениях. Я не доверяла ей, когда она говорила, что приехала сюда из-за желания быть рядом с мужем, но так же трудно мне было поверить в то, что она здесь лишь затем, чтобы своим присутствием лишить меня покоя. Мы провели друг с другом пару беззаботных часов, не более того. Да, я даже благодарна ей за то, что Юрген теперь в таком хорошем настроении. Все, баста, дорогой Юрген, я рада, что ты мил и радостен. Может быть, завтра или послезавтра ты с большей охотой пойдешь гулять со мной и с Матиасом и ребенок не будет тебя раздражать. Может быть, ты даже скажешь, что в Вальзинге вовсе не так уж плохо и здесь можно, по крайней мере, хорошо отдохнуть.

— Странно, что у Камиллы такая милая дочь, — сказала я, когда мы вышли из машины.

Юрген быстро взглянул на меня, как бы собираясь с мыслями.

— Странно? Да, ты права, это странно.

Вскоре Юрген объявил, что вынужден прервать отпуск, чтобы уладить некоторые дела в Вене. Он зачем-то взял с собой лыжи и сказал, что лыжня в том местечке, где отдыхают Камилла и Верена, не так уж плоха, как он думал.

* * *

Все время, пока я собиралась навестить маму в больнице, меня преследовали тягостные воспоминания о том Рождестве, а также мысли о Юргене и его приезде. Грегор хотел зайти ко мне вечером. Я уговорила его не приходить, но он настоял, один Бог знает почему, на своем желании.

Я не хотела видеть Грегора, нервничала и приняла таблетку, прежде чем отправиться в не близкий путь до больницы. Делая пересадку, я вдруг подумала, что не купила цветов. Я отыскала поблизости магазин и купила там любимые мамины цветы — нежные фрезии. Холодный ветер и влажный воздух заставили меня сознаться, что мне следовало бы одеться теплее. Я боялась простудиться. И зачем я надела это легкое пальто? Потому что оно было новым и хорошо сидело на мне? Все-таки устраивать парад перед мамой не имело никакого смысла. Вместо того чтобы делать новую укладку и идти с непокрытой головой, не лучше ли было взять свой старый теплый платок и отставить в сторону тщеславие?

Более получаса я тряслась в битком набитом трамвае и вспоминала те времена, когда я ездила только на машине. Я тысячу раз прочла наклеенное на окно вагона объявление о штрафах за безбилетный проезд, теребя в ладони свой прокомпостированный билет. В голову мне не пришло ничего лучшего, чем представить, что я больна и вхожу в дверь больницы, над которой написано «Приемный покой», со словами: «Примите меня, пожалуйста, возьмите меня из моего мира». Вместо этого я с помятым букетом и растрепанной прической прошла мимо этой двери, нашла отделение, где лежала мама, и вошла в огромный, предназначенный для перевозки каталок лифт. Там я попыталась задержать дыхание, чтобы не чувствовать запаха дезинфицирующих веществ, потом прошла по узким коридорам, где кто-то постоянно мыл пол, и наконец-то встала, совершенно изможденная, перед палатой, где лежала мама.

Перед палатой была маленькая прихожая. Между ней и палатой двери не было. Я знала, что мама лежит одна. Вдруг я услышала голоса. Я осталась стоять в прихожей. Не знаю, как долго это продолжалось, но уйти я не смогла.

Когда я вошла в палату, у кровати мамы сидел Юрген.

У ночей в интернате — собственные звуки. Когда спишь, не слышишь их. Но если лежишь, как Матиас теперь, без сна, то они начинают преследовать тебя.

В этой просторной спальне было восемь мальчиков. Кровать Матиаса стояла около окна. Это было хорошее место, он всячески отстаивал его с тех пор, как поселился здесь. Его соседом был Толстый. Это устраивало их, потому что перед сном можно было поболтать или обсудить какие-нибудь проблемы. Размышлять одному в темноте не очень-то приятно. Толстый спал очень беспокойно, постоянно ворочался, матрас под весом его тела тяжело вздыхал, кровать скрипела. Иногда было слышно, как другие мальчики сопели или глубоко дышали во сне, иногда кто-нибудь вскакивал, чтобы выйти или поднять упавшее одеяло. Перед окном было решетчатое жалюзи. Когда по дальней улице поселка проезжал грузовик, то через прутья решетки в комнату проникал слабый, бледный луч и на пол ложилась узкая полоска света, которая, казалось, приносила с собой шум, который невозможно было услышать. Матиасу очень хотелось, чтобы этой ночью шел дождь. Своим шумом он смягчил бы другие звуки, приглушил бы его беспокойство, внес ясность в его запутанные мысли. Возможно, он помог бы Матиасу уснуть и забыть о своих мыслях. Но дождя не было.

Матиас тихо встал и прокрался в комнату для занятий, что запрещалось делать ночью. Там можно было, вооружившись карманным фонариком и следуя отработанным за многие годы правилам, незаметно от других читать или заниматься чем-нибудь другим. На его месте за одним из длинных столов еще лежали несколько листков бумаги для записей. Он специально оставил их здесь после обеда. Он знал, что этой ночью будет писать письмо, текст которого обдумывал уже несколько дней. Это письмо заслонило от него все другие дела, и он хотел побыстрей освободиться от него, перенеся текст на бумагу. Прежде чем начать писать, он тщательно заточил карандаш, несколько раз проверив, насколько четко пишет стержень, и остался доволен проверкой.

«Дорогая мама!» — написал он и поставил восклицательный знак. Некоторое время он разглядывал оба слова. От пола поднимался холод, он был без носков, в тапках на тонкой подошве. Матиас вдруг вспомнил о шнапсе, которым его недавно угощал Толстый, и вдруг как наяву ощутил вкус и тепло непривычного для него напитка. Матиас пошарил рукой в ящике. Там, в глубине, лежала его любимая пластинка с записями певицы Шины Истон. Если бы он мог поставить ее, то услышал бы завораживающий ритм песни «Му baby takes the morning train». Но Матиас и без проигрывателя слышал эту мелодию, которую сотни раз прокручивал дома на дешевом проигрывателе, купленном еще Ренатой. Он слышал голос Шины, так подходивший к этой модной песенке, доносящейся до него из слишком маленьких, слабых колонок, которые, правда, для того крошечного закутка, который назывался его комнатой, выдавали даже слишком громкий звук. Брать в интернат пластинку не имело никакого смысла. Он знал это и все-таки взял ее. На конверте пластинки, захватанном и грязном, был изображен треугольник лица Шины с голой шеей и голыми плечами. Коротко подстриженные волосы блестели от геля, четко очерченный рот был полуоткрыт, огромные блестящие глаза смотрели прямо на тебя, во взгляде читалась уверенность в значительности своего творчества. Представление о том, как он сядет в утренний поезд, который отправлялся в Вену каждое утро с близлежащего вокзала, и навсегда покинет интернат, а потом из Вены полетит на самолете в далекую страну, производило на Матиаса завораживающее действие. Он был влюблен в эту пластинку не только из-за голоса Шины и картинки на конверте, но и из-за будущих впечатлений тоже.

Матиас с удовольствием обвел бы карандашом контуры лица и плеч Шины, но не хотел портить конверт. Он медленно положил пластинку обратно в ящик и опять склонился над бумагой. Он зачеркнул слова «дорогая мама» и написал «дорогая мать», опять поставил восклицательный знак, не в силах оторвать взгляда от этого слова. Так он еще никогда не называл Ренату. Когда она прочтет это, то удивится не меньше, чем он сейчас.

Но именно это и было хорошо. Счастливая мысль. Что-то новое. Другое. Что-то, что создает дистанцию. Что-то, от чего ему будет легче написать письмо.

«Может быть, это письмо обидит тебя. Извини», — начал он.

Может быть? Оно наверняка обидит ее. Он часто обижал ее. Но все же не так, как сейчас. Однако эти рождественские каникулы, несмотря ни на что, должны пройти без нее. Даже если бы отец не пригласил его на Барбадос, все равно произошло бы что-нибудь другое. Правда, речь шла не только о каникулах, но и о рождественском вечере. Он считал, что уехать к отцу он должен сразу же, в начале каникул, до праздника. Иначе поездка будет слишком короткой. Все равно как-то ведь надо сказать ей об этом. Не может же он совсем не принимать во внимание отца. В таких случаях нужно быть беспощадным. Она должна это понимать. Пусть это придаст ей силы.

Однажды вскоре после развода, он тогда уже некоторое время жил в интернате, она расплакалась при встрече и он, в свои двенадцать лет, тоже почти рыдал. Наконец взяв себя в руки, она сказала, что, пока он с ней, она все преодолеет. С тех пор прошло пять лет, и теперь ему казалось, что развод с отцом больше ничего не значит для нее. Следовательно, ничего страшного, если он погостит у отца. Она, собственно говоря, должна быть рада, что они пытаются сблизиться и преодолеть отчуждение. Пусть Грегор останется и проведет с ней Рождество, ему же всегда удавалось утешить ее.

«Я не могу в этом году провести с тобой зимние каникулы», — написал он.

Со словом «зимние» хорошо вышло. Удачная замена для «рождественских» каникул.

* * *

Когда ему исполнилось тринадцать, она подарила ему электрическую железную дорогу, о которой он очень мечтал, но никогда не думал, что может получить ее в подарок. Увидев ее, он радостно закричал, но позже не смог скрыть своего разочарования. Это была совсем не та модель, которая ему нравилась. Его не интересовало, что она стоила гораздо дороже той, которую ему подарили. Поиграв некоторое время новой игрушкой, он сказал, что железная дорога — дрянь и лучше всего вернуть ее обратно в магазин. Он, как наяву, видел Ренату, склонившуюся над игрушкой, ничего не понимающую в технике, видел ее неловкие и несмелые попытки показать ему, как хорош этот подарок, как замечательно играть им. Они вместе сделали еще два или три круга. Маленькие светлые вагончики стремительно неслись по стальным рельсам. Он быстро, в отличие от Ренаты, понял правила перевода стрелок и переключения скоростей. Она беззаботно, от всего сердца смеялась. Впервые за долгое время они провели прекрасный рождественский вечер. Но железная дорога так и не стала для него любимой игрушкой. Его комната была слишком мала, чтобы разместить ее, другая же слишком заставлена мебелью. Он поиграл ею еще пару раз, а потом забросил ее пылиться на шкаф.

* * *

«Отец пригласил меня приехать к нему на Барбадос».

Это предложение казалось ему таким естественным, таким верным. Он нуждался в этой ясности и для себя и для матери.

В ящике стола вместе с пластинкой Шины Истон лежала тонкая книжка в яркой обложке. Она называлась «Карибские острова в цвете», ее когда-то притащил Толстый. В невообразимую голубизну далекого неба, сливавшуюся с бирюзой моря, стройная, высокая пальма выбрасывала свои перистые листья. Цвет воды с уменьшением глубины светлел, пока не становился совсем белесым. Мелкие волны, увенчанные нежными верхушками пены, достигали края пляжа, на бронзовом песке которого лежала девушка. Ее лицо было обращено к морю, поза была спокойной, расслабленной, черные волосы блестели на смуглой коже, цвет которой подчеркивали вишневые бикини.

Это была одна из многочисленных бухт Барбадоса, острова, который из-за выступающих над землей корней финиковых пальм прозвали «бородатым». Его называли еще швейцарскими Карибами. На острове в рамках Британской империи существовало самостоятельное государство с собственной валютой и суверенным правительством. Его население составляло двести пятьдесят тысяч жителей, площадь — четыреста тридцать один квадратный километр. Барбадос был самым плотно населенным из Карибских островов и вместе с тем самым ухоженным, процветающим, экономически развитым. «Бриджтаун, — прочитал Матиас, водя пальцем по строчкам, — это уютный торговый город, расположенный на юго-западном побережье. Многие из его ста тысяч жителей живут в великолепных виллах с садами». Его отец тоже жил в одной из таких вилл, рядом с побережьем, он знал об этом. «Бриджтаун, — читал Матиас дальше, — является своего рода примером приверженности англичан традиции. Памятник Нельсону в здешнем Трафальгар-сквере был установлен раньше, чем его копия в Лондоне». «Это наверняка понравилось папе, — думал Матиас, — такие вещи ему всегда нравились, ведь он был немного снобом. Во всяком случае, этот остров и жизнь там должны были прийтись ему по душе».

Ландшафт острова определяли плантации сахарного тростника. Из тростника делали ром — два и шесть десятых литров ежегодно. Директора одного из крупнейших винных заводов звали Юрген Ульрих. Это был папа Матиаса. «Так, он там уже три года, — раздумывал сын, — я никогда не интересовался, как он живет, мне это было безразлично. Сейчас он откроет для меня этот мир, нет, скорее я ворвусь в него!»

«Ты должна понять, как важно для меня после нескольких лет разлуки вновь провести какое-то время с отцом».

Это звучало высокомерно, но он оставил эту фразу. «Несколько лет разлуки» — как раз то, что нужно. Ведь после нескольких лет разлуки нелегко понять, что с тобой происходит. Пусть это будет соломинкой для матери.

* * *

В тот день он поехал домой, хотя должен был остаться в интернате из-за футбольного матча. Все говорили, что как вратарь он незаменим, но он сказал «нет», ему нужно ехать к матери, которая наконец-то вернулась в Вену из своего провинциального городка, который он ненавидел и куда почти не ездил. Какой смысл в переездах из одного провинциального захолустья в другое? Приехав в Вену, он сначала зашел к бабушке, чтобы попросить у нее денег и показать матери, что он уже взрослый. Он представил, как они пойдут в кино, потом зайдут перекусить в кафе или что-нибудь в этом роде. Ради такого случая он даже надел пиджак и был готов терпеть самую ужасную вещь своего гардероба — галстук. Он хотел показать ей, как серьезны его намерения провести с ней прекрасный вечер. Теперь, в Вене, у них начнется новая жизнь. Он верил тогда, в свои пятнадцать лет, что большой город с его огромными возможностями поможет ему многое сделать для матери. Он хотел, чтобы она чувствовала себя более свободной, хотел дарить ей время от времени театральные билеты, чаще навещать ее дома, ходить с ней гулять, посещать галереи, слушать пластинки. Обо всем этом он рассказал бабушке, и она дала ему приличную сумму денег. Когда он взволнованно изложил ей свои планы, она сказала:

— Да, пришло время, чтобы Рената разумно распорядилась своей жизнью, — но потом вдруг добавила: — Правда, я не знаю, Матиас, хорошо ли будет, если именно ты подтолкнешь ее к этому.

Он нашел это замечание смешным и очень рассердился.

— Значит, ты не веришь, что я могу вырвать ее из беспросветного одиночества, — набросился он на бабушку.

Она мягко возразила:

— Конечно, Матиас, но, может, она уже сама в состоянии сделать это.

— Ерунда, — ответил он, — почитай ее письма, в ее жизни нет никаких событий, она все время пишет об одном и том же — гуляет, читает, и опять — гуляет и читает.

— Возможно, ты прав, — ответила бабушка, и ее голос зазвучал как-то по-особенному. Когда они прощались, она попросила: — В любом случае попробуй понять свою мать.

Сбегая с лестницы, он не переставал удивляться словам бабушки и попытался отогнать впервые возникшие у него не очень-то лестные мысли о ее умственных способностях. Одинокие женщины, независимо от того, старые они или молодые, очень отличаются от остальных. Это он давно понял. Он купил в кинотеатре два билета на вечерний сеанс, на лучшие места. Фильм наверняка понравится Ренате. В нем не было ни секса, ни криминального сюжета. Только красивые съемки и романтическая атмосфера. Потом он долго размышлял, в какое кафе он поведет ее после фильма. В этих вещах у него не было никакого опыта. Он проштудировал соответствующую рубрику газеты и наконец выбрал кафе с симпатичным названием в дальнем районе города. С бьющимся от волнения сердцем он зашел в телефонную будку и позвонил в кафе. Он хотел сделать заказ басом, но его голос сорвался на визг, когда он сказал: «Пожалуйста, один столик на двоих». «Хорошо, заказ принят», — заверил его мужчина на другом конце провода. Это придало Матиасу уверенности. Насвистывая, он вышел из телефонной будки и прыгнул в проезжающий трамвай.

Во время поездки он рисовал в своем воображении картины наступающего вечера. Он забыл о футбольном матче, о защитниках, которые из-за его отсутствия должны были выручать команду, он думал только о том, как радостно удивится Рената. Улица, где располагалась ее новая квартира, несмотря на свою безликость, не показалась ему такой уж невзрачной. Дом, построенный без прикрас, он также нашел приличным. Лифта не было. Он взбежал на третий этаж через две ступеньки, думая о том, что забыл купить ей цветы. «Мама», — сказал он, когда она, открыла ему дверь, и бросился ей на шею.

Она обняла его, но не так, как раньше. Он почувствовал что-то чужое, отталкивающее. Немного отступив назад, он взглянул на нее. Она выглядела очень мило, изменила прическу, и платье на ней было новое, которого он раньше не видел. Может быть, она догадывалась о его плане и уже настроилась на него, как он того и ожидал. Он хотел сразу же рассказать обо всем, но сдержался и отложил эту сенсацию на потом.

— Хорошо, что ты опять в Вене, — сказал он и тихо поставил свою спортивную сумку на пол, вместо того чтобы по привычке бросить ее куда-нибудь. — Мы теперь будем чаще видеться. Что ты на это скажешь?

— Прекрасно, — ответила мама, продолжая неподвижно стоять в холодной и темной прихожей, — прекрасно, Матиас.

Ее улыбка была безжизненной, не такой, как раньше. Но ему очень хотелось быть с ней добрее. Лучше, чем прежде. Он хотел, чтобы эта улыбка принадлежала только ему.

— Покажи мне мою комнату, — смущенно попросил он, — мне очень хочется ее посмотреть.

— Сейчас, — сказала мама, — но сначала я хочу провести тебя в гостиную.

Она медленно прошла вперед. Но прежде чем войти в комнату, он почувствовал запах, которого с тех пор, как ушел отец, в квартире Ренаты никогда не было. Так пахла вода для бритья. Его охватил панический страх.

— Лучше я сначала посмотрю свою комнату, — выдавил он из себя, но мама уже открыла дверь.

На диване, откинувшись на спинку, сидел молодой человек в коричневом твидовом костюме. Он выжидающе посмотрел на Матиаса, а потом медленно и лениво поднялся.

— Грегор, это Матиас. Матиас, это Грегор, — сказала мама с наигранной веселостью. — Я очень надеюсь, что вы поймете друг друга.

Матиас неподвижно смотрел на пуговицы твидового пиджака Грегора, обтянутые искусственной кожей. Он долго не мог поднять глаза.

Он чувствовал, как в нем растет ненависть, непримиримая и холодная.

* * *

«Мое решение поехать к отцу не направлено против тебя. Я делаю это по велению разума».

Слово «разум» он написал большими прописными буквами, чтобы подчеркнуть его значение.

Измучившись над этим предложением, он вернулся к Барбадосу. Остров, подобно одинокой лодке в Атлантике, лежал несколько в стороне от длинной гряды островов Малых Антилл. Матиас тоже хотел бросить якорь в стороне от всех, в какой-нибудь дальней, покинутой всеми бухте. У отца была яхта. Он еще ничего не знал ни о ее величине, ни о ее судоходных качествах. Наконец-то он примет участие в парусной регате. Может быть, они даже пройдут когда-нибудь мимо Гаити и он сменит узкое, тесное для него пространство на широкий простор, вырвется из этой вонючей провинции. Ходить под парусами, терпеть крушения — а крушения, конечно, тоже будут, — искать затерянные сокровища, кружить над заросшими ракушками обломками затонувших кораблей. Пассаты и белые полотна парусов. Путешествие на яхте от острова к острову. В этой части земли все движется, все вибрирует: краски, звуки, запахи, нравы пестрых рынков. Продвигаемся вперед на каноэ. Коралловые рифы, просвечивающие сквозь стеклянное дно баржи. Когда пьют пунш под названием «Ти»? Его пьют весь день, а приготовляется он так: стакан на одну пятую часть заполняют сахарным сиропом, потом добавляют четыре пятых рома и наконец дольку зеленого лимона. Лед убивает аромат, знатоки никогда не кладут его. Он тоже не будет класть лед. Его немного злило, что он все еще чувствовал на языке вкус обыкновенного шнапса и не мог представить себе вкуса пунша. Нищие и миллионеры. Сахар, ром и плантации. Калейдоскоп человеческих типов, рас, говоров. Хронология сплошной путаницы. Духовой оркестр. Карнавал на Барбадосе превосходит по своей пышности карнавалы в Рио и Ницце. Когда там проходит карнавал? К сожалению, только в середине января. Он очнулся и увидел, что сидит на школьной скамейке. После выпускных экзаменов он смог бы остаться там дольше, на несколько месяцев, может быть на год, кто знает.

Он устал, его клонило в сон, но письмо нужно было закончить. Однако он странным образом чувствовал себя прикованным к журналу и никак не мог оторваться от него. Женщины Карибских островов. В своих фантастических платьях немыслимо ярких расцветок, блестящая смуглая кожа креолок, тюрбаны. Они танцуют босые, эти женщины. Эта женщина. Он совсем забыл о ней. С этой женщиной он наверняка поссорится. Ему придется говорить, есть, пить, жить с ней под одной крышей. Вращаться в ее обществе, когда этого захотят его отец или она сама. Но у него не было к ней такой ненависти, как к Грегору. Потому что он не знал ее. Он был к ней равнодушен. Или все же нет?

* * *

Перед ним лежали два письма в одинаковых конвертах, отправленные на его имя в интернат. В этот год развелись его родители. С тех пор прошло лишь несколько месяцев. Один конверт был надписан его отцом и заклеен, на другом, открытом, почерк был незнаком Матиасу. В письме от отца было лишь несколько строчек: «Ты должен знать обо всем. Пожалуйста, прими все так, как есть, без лишних эмоций. Я не хочу прятаться от тебя». К письму прилагалось приглашение на свадьбу: «Мы рады сообщить вам… бракосочетание состоится…» В другом, не заклеенном, лежало только приглашение. Матиас, подавленный неотвратимостью, которая содержалась в этих сообщениях, на некоторое время отвлекся, задумавшись о том, кто и зачем послал второе приглашение. Позже он нашел у Ренаты в ящике для бумаг второй такой же конверт с тем же почерком, но без приглашения. Оно было, видимо, сразу же уничтожено. Он взял конверт с собой в интернат и сравнил его с тем, что получил сам. Почерки полностью совпадали. Только много позже он смог приписать этот почерк определенному человеку, которого он знал. С того времени он начал задумываться, как связаны между собой эти события.

«Следующее лето я обещаю провести с тобой».

Это была уступка, которую он мог себе позволить. До лета многое могло случиться. А если она будет чинить ему препятствия? Создавать трудности? Это нужно предупредить с самого начала.

«Так как я еще не достиг совершеннолетия, ты, наверное, будешь возражать против моего путешествия. Не делай этого. Я все равно поеду».

Два полюса. По одну сторону — мама, по другую — сын, отец в центре, здесь он враг, там — друг. Так, дальше, только не потерять нить.

«Я хочу сказать тебе всю правду. Может быть, тебе будет нелегко пережить это. Но мне тоже было трудно, когда вы разошлись».

Так, хорошо. Пусть она почувствует себя виноватой. Сейчас он уже знал то, во что долгое время не хотел верить: в разводе всегда виновны обе стороны. А сейчас давай пиши дальше, дорогой, больше дела. Не время поддаваться чувствам.

«Я еще зайду к тебе перед отъездом, до двадцатого декабря, чтобы забрать вещи. Приготовь мне, пожалуйста, джинсы, две футболки и теннисные тапки, красные с синим. Я думаю, тебе это будет нетрудно сделать. Привет. Матиас.

P.S. Где-то в моем шкафу должна быть камера».

Он аккуратно перенес текст на белую почтовую бумагу. Потом отыскал в путеводителе страницу с указанием авиарейсов. Барбадос: прямые полеты из Лондона самолетами британской авиакомпании. Из Амстердама через Мадрид на Барбадос рейсами датской авиакомпании. Из Люксембурга на Барбадос рейсами Международной Карибской авиакомпании. Может быть, отец закажет для него билеты из Люксембурга. Надо сказать ему, что он предпочитает Карибскую авиакомпанию. Это придаст особый вкус всему путешествию. Как добраться до Люксембурга, будет видно. Сначала нужно вырваться отсюда в Вену. «Му baby takes the morning train». Все самое трудное позади. Все улажено. Все решено.

Он встал, словно был в трансе. «Му baby takes the morning train». Все больше и больше отключаясь от реального мира, он начал сначала медленно, а потом все быстрее танцевать между столами под звуки своей любимой мелодии, представляя, как он обнимает загорелую девушку с бронзового Карибского пляжа, похожую на Шину Истон. Он танцевал, стараясь не дышать, полностью растворившись в наслаждении, пока не наткнулся на стул, который с громким стуком упал на пол. От этого звука он пришел в себя. Потом он запечатал конверт с письмом, написанным поздней осенью 1981 года.

— Камилла, что ты там делаешь? — спросила мама. Она сидела в кухне, читая журнал, в котором печатали дешевые бульварные романы. Она часто читала эти журналы по вечерам. Она клала их на кухонный стол, включала лампу, подпирала голову руками. Постепенно ее голова опускалась все ниже, пока не упиралась наконец на приподнятые кулаки. Несколько раз Камилла пыталась дать матери хорошие книги, но безуспешно.

Вопрос матери рассердил Камиллу. Она не хотела на него отвечать.

— Я занята, — сказала она и толкнула дверь ногой, чтобы уменьшить полоску света между комнатой и кухней.

— Ты в спальне? — спросила Мария Лангталер недоверчиво и подняла голову.

— Да, да, мама, я прибираюсь здесь, — сказала Камилла, открыла дверь шкафа и погремела ящиками.

Мать опять склонилась над журналом. Она очень хотела дочитать главу этого увлекательного романа, до того как приедут инженер с женой и потребуется ее помощь.

Камилла держала в руках белый пакет, на котором было что-то написано серебряными буквами. В нем хранилась драгоценность — пара шелковых чулок, светло-коричневых, с элегантно выделенной пяткой и носком и с великолепным швом, который поднимался от щиколоток и икр к плотному краю чулок. Эти чулки были единственной новой вещью Камиллы. Когда-то ей прислал их отец с оккупированной территории, где еще можно было достать нечто подобное. Сейчас Камилла собиралась в первый раз примерить их.

Вершиной модного совершенства в чулках была тонкая, нежная кайма шва. Камилла обращалась с ними очень осторожно и, чтобы не повредить их, предварительно сняла с руки тонкое серебряное колечко; закрепив их, она долго смотрела на свои ноги, которые показались ей такими стройными, что она с трудом узнавала их. Потом она достала из шкафа свои лучшие туфли. Они были синего цвета, без пяток, со скошенным каблуком. Верх и подметки сделаны из искусственной кожи, каблук — из дерева. В туфлях ноги опять выглядели по-другому. «Еще красивее», — думала Камилла. Она осторожно провела рукой по чулкам, чувствуя, как их шелк одновременно притягивает и отталкивает ее пальцы. Она очень жалела о том, что в этой тесной комнате нет зеркала, в котором можно увидеть себя в полный рост. В зеркале, которое висело над умывальным столиком, она видела себя только до талии.

Сгорая от нетерпения, Камилла стала искать вишневое платье, перешитое для нее из старого костюма матери Ренаты. За этот костюм шла отчаянная борьба между Марией Лангталер и Иреной Бухэбнер. Всякий раз, когда мать жаловалась, что Камилла из всего выросла и ей нечего надеть, а на эти идиотские карточки нельзя получить ничего приличного, Ирена говорила, что все, что у нее было, она отдала в фонд зимней помощи фронту или в утиль. По совету матери Камилла тайно сообщила о своем желании Ренате, Рената — отцу, а инженер уговорил жену отдать костюм.

— Это сплошные лохмотья, — сказала Ирена и бросила горячо желанную Марией Лангталер вещь на стул. Она специально сделала так, чтобы костюм соскользнул со стула и упал, так что матери Камиллы пришлось нагнуться, чтобы поднять его.

Баронесса сняла с Камиллы мерки и изготовила выкройку, по которой потом мать сшила Камилле платье. Юбка равномерно расширялась книзу, верх был сделан в виде блузы с тремя поперечными складками спереди, которые заканчивались тремя защипами. Защипы повторялись и на сборках коротких рукавов, которые теперь немного жали, так как материала все же не хватило. Но в общем платье вполне соответствовало идеям из журнала мод для немецких женщин под названием «Как сделать из старого новое», хотя там с сожалением отмечалось, что притязания немцев на ведущую роль в области моды нужно отложить на будущее. Камилла очень гордилась этим платьем. В нем она казалась себе взрослой.

Наконец она нашла его. Оно висело под пальто матери. Камилла поклялась, что, когда она вырастет, у нее для каждого платья будут свои плечики. Надев платье, она занялась прической. Волосы после слишком жесткой химической завивки, к счастью, уже отросли, стали опять мягкими и спадали плотной волной на плечи. Камилла сделала пробор, потом, приподняв волосы с левой стороны, скрутила их в небольшой узел и заколола шпилькой. На кончик шпильки она прикрепила маленькое украшение в тон платья. Камилла долго смотрела в зеркало. Она пыталась представить, как она выглядит в полном наряде. Ей это вполне удалось. Она быстро переводила взгляд со своего изображения в зеркале, где видела себя только до пояса, на ноги в шелковых чулках, которые там не помещались. Наконец она отошла от зеркала, села на кровать и теперь была счастлива по-настоящему. Она дождалась, когда подъехала машина и мать наконец ушла.

В кухне никого не было. На столе лежал раскрытый журнал. Камилла положила его на буфет, потом вытерла стол мокрой тряпкой и достала бумагу, которую она всегда расстилала на столе, когда делала домашние задания. Кухня была самым светлым помещением в доме, а Камилле сейчас был нужен ясный, яркий свет. Кроме того, в кухне стоял радиоприемник. Камилла хотела, чтобы играла музыка. Она расправила платье и села. Из тетради для домашних заданий по математике она аккуратно вынула, отогнув скрепки, двойной лист бумаги. Собираясь с мыслями, она на несколько секунд закрыла глаза. Только теперь, когда она сидела безупречно и красиво одетая, может быть даже хорошенькая, на что она очень надеялась, за этим чистым столом, перед нетронутым матовым листом бумаги, она отважилась начать это письмо, которое ждали и желали получить от нее.

Вверху справа — дата. Потом на расстоянии примерно в два пальца, чуть ниже слева, — обращение: «Дорогой Винцент!» Дорогой Винцент. Дорогой Винцент. Дорогой Винцент. Она несколько раз повторила это имя про себя и не знала, что писать дальше. Подкладка платья из целлюлозного полотна царапала кожу. Камилла подвигала плечами.

«Сегодня прекрасный день».

Так можно начать. То, о чем она собиралась написать, не имело никакого отношения к природе, речь шла о важности этого дня.

«От твоего отца я узнала, что ты сейчас где-то под Орлом, на Курской дуге. К сожалению, в атласе я нашла только город Орел, а о Курской дуге ничего не знаю, но мама сказала мне, что по радио часто говорят об этом. С сегодняшнего дня я буду следить за сообщениями».

Днем Камилла уже слышала, что к югу от Орла остановлено наступление превосходящих сил противника. Этой информации было действительно мало, чтобы думать, что ты разбираешься в этих вопросах. Она и раньше мало внимания обращала на сообщения о разведывательной, огневой и наступательной деятельности войск, а когда ходила в кино, без всякого интереса смотрела журнальное обозрение военных действий, с нетерпением ожидая, когда же начнется фильм. С сегодняшнего дня все будет по-другому.

«Как ты знаешь, твои родители и братья с сестрами живут хорошо. Госпожа баронесса, твоя дорогая мама, сказала мне сегодня, что ты ждешь от меня письмо».

Эту ложь она могла себе позволить. Ведь никто не узнает, что баронесса сообщила о желании своего приемного сына не самой Камилле, а ребенку. Рената не могла сказать ей неправду. Ей можно доверять. Девочка побоялась бы солгать. Сейчас к ней приехала мать, и Рената, наверное, оставит ее в покое. С завтрашнего дня она начнет обдумывать следующее письмо, но сначала дождется ответа Винцента. Это ожидание будет наполнено мыслями и желаниями, о которых никто не должен знать.

«Я тоже живу хорошо. От отца давно нет известий, но мы все равно надеемся на лучшее. Аттестаты зрелости будут выдавать во вторник, 6 июля. С учебой у меня все в порядке. За последнюю работу по математике я получила „очень хорошо“. Правда, я выписала все формулы на линейку, но этого никто не заметил. Я часто езжу в школу на велосипеде, трамваи ходят плохо из-за частого обрыва проводов. Инженер все еще ездит на собственном автомобиле».

* * *

Темно-красные вагоны трамвая неожиданно остановились, безжизненно опустив дуги проводов. Все пассажиры вышли, не зная, сколько может продлиться задержка. Многие отправились дальше пешком, а те, кто остался, в том числе и Камилла со школьными подругами, нерешительно стояли возле вагонов или присели на краешек фундамента ограды. Она узнала этот автомобиль еще издалека. Отделившись от остальных, она медленно подошла к краю тротуара и стала, якобы без всякого намерения, смотреть в ту сторону, откуда появился автомобиль. Инженер увидел ее и затормозил. «Садись, Камилла», — сказал он приветливо. Чтобы пропустить Камиллу на свободное место, его жене пришлось выйти. Короткое чувство превосходства над школьными подругами сменилось сознанием того, что ей предстоит защищаться от нападок Ирены. Так и случилось.

— Я в твоем возрасте не болталась по улицам и не ждала, когда приедет другой трамвай, — сказала Ирена, — на твоем месте я бы пошла пешком и давно была бы дома.

— Я не успела бы дойти до дома, — ответила Камилла, — потому что трамвай стоит только десять минут.

Эти слова не произвели на Ирену никакого впечатления. — Надеюсь, ты не часто прогуливаешь занятия? — спросила она, неподвижно глядя в окно.

— Я много занимаюсь, — упрямо ответила Камилла.

— Ну, это зависит от того, кем ты хочешь стать, — произнесла жена инженера, — если парикмахером или портнихой, то нет необходимости работать головой. Ты и так сможешь приносить деньги в дом.

— Почему вы думаете, что я буду парикмахером или портнихой? — спросила Камилла. Она побледнела. — Рената же не хочет ими быть.

— Не забывай, между вами все же есть небольшая разница, — холодно отозвалась мать Ренаты.

— Ирена, — укоризненно сказал инженер. Выходя из машины, он незаметно сунул Камилле одну марку. Она с удовольствием выбросила бы монету на садовую дорожку, но взяла себя в руки и, придя домой, опустила ее в копилку.

* * *

«У Пако тоже все в порядке. Сейчас, конечно, трудно прокормить собаку, особенно такую большую, как Пако, но мы достаем для него еду несмотря ни на что. В последнее время многие собаки стали пропадать. Я не знаю, что с ними происходит. В этом году много фруктов, но почти все нужно сдать на нужды фронта. Твоя мама присылает тебе какие-нибудь фрукты?»

Насколько она знала, баронесса постоянно отсылала что-то на фронт. Чтобы отослать такую посылку, нужны особые марки, которые выдавались военнослужащим в очень ограниченном количестве. Может быть, Винцент когда-нибудь пришлет ей марку и тогда она тоже сможет собрать ему посылку. Но этот вопрос она оставила до следующего письма, а пока решила собрать для посылки что-нибудь необычное.

«Недавно в школе собирали книги для солдат. Свои я туда не понесла, а купила, как советовала одна газета, книгу „Шутки из сундучка Шайбля“. Это карманное красочно иллюстрированное издание с подборкой самых лучших шуток. Книжка стоит довольно дешево, всего 50 пфеннигов. Если ты вдруг получишь ее в подарок, то знай, что это наверняка моя книга. В это лето мы с мамой опять остаемся в городе. Но я не расстраиваюсь, потому что по железной дороге от города можно уезжать только на сто шестьдесят километров. Кафе-мороженое наверху, у церкви, пока работает. Мороженое делают из обезжиренного молока, но зато его можно купить без карточек».

Она писала крупными буквами, с большими промежутками между строк и начала уже третью страницу. Для первого письма достаточно. Сейчас она уже не находила то, о чем писала, за исключением начала, ни красивым, ни важным. Поэтому ей очень хотелось закончить письмо какой-нибудь выразительной фразой. Она вспомнила о радиоприемнике, молчавшем все это время, и включила его. Известная киноактриса пела мечтательно и обнадеживающе: «Весне не будет конца…» Камилла выпрямилась. Она оглядела себя с ног до головы — от вишневого платья до чулок и туфель, дотронулась до шпильки в волосах. Как было бы замечательно: она в этом красивом платье, Винцент и вечная весна. Прекрасно. «Я молча держу его руку». Она сделала бы это с таким удовольствием. Как часто она мечтала взять его за руку. «Мы так хорошо понимаем друг друга». Они всегда прекрасно понимали друг друга. Даже в то время, когда Винцент был еще здесь, а Камилла была ребенком. Они не часто видели друг друга. Но их всегда связывали необычные, особенные отношения. Тогда она лишь неосознанно ощущала это, теперь же знала точно.

Опять «весна без конца». Второй рефрен вернул ее к действительности. Голос певицы сразу же утратил таинственность и убедительность. Ноги Камиллы соскользнули на неровный пол кухни. Вся песня была сплошной ложью. Ничего такого на самом деле не могло быть. Весна без конца. Во всяком случае, только не тогда, когда идет война. У каждой весны есть свой конец. Каким он будет у следующей весны, трудно предположить. Может быть, грустным. Кто знает, сколько еще весен будет в ее жизни. Таких мыслей у нее никогда не было. Она неподвижно смотрела на сгиб листа из тетради, на найденные с трудом слова, которые вобрали в себя все такие незначительные, но важные мелочи, весь каждодневный ужас жизни, все предчувствия и безотчетные угрозы, рассказ о случившихся и будущих событиях, о всех тех банальных и непонятных вещах, из которых состоит жизнь пятнадцатилетней девочки. Охотнее всего она бы вообще убрала все эти слова с листа, кроме двух, самых важных для нее: «Дорогой Винцент».

Она встала и выключила радио. «О Боже, — подумала она. — Если бы не было этой войны».

Камилла спешила закончить письмо и поэтому не стала искать слова для его выразительного завершения.

«Возможно, что во время каникул мы поедем убирать урожай. Тогда я сообщу тебе свой новый адрес. Буду рада, если ты мне ответишь. Камилла.

P.S. В письме ты найдешь брелок от моего браслета. Пусть он принесет тебе счастье в боях на Курской дуге».

Ей пришлось трижды сложить письмо, прежде чем оно поместилось в единственный конверт, который она нашла. На нем она написала звание, имя, а в правом верхнем углу — «полевая почта». Номер полевой почты она собиралась узнать завтра. Сейчас ей следовало срочно переодеться, чтобы мать, вернувшись, не застала ее в таком виде. Но Камилла продолжала сидеть за кухонным столом. Она немного отодвинула от себя письмо, не в силах оторвать от него глаз. Потом достала из своего портфеля книгу. Это был учебник истории. Она открыла его. Ей попался 1916 год, рассказ о захвате крепости Новогеоргиевск, о невероятной наступательной мощи немецких войск. Крепость была взята 19 августа, в это время в России еще не было снега. Понятия «Россия» и «снег» полностью совпадали в ее представлении. Ей было смешно оттого, что на фото, запечатлевшем наступательную силу немецких войск, не было снега. Зато на фотографии под заглавием «Прямое попадание в русский окоп» можно было видеть разрушенный окоп, сырую развороченную землю, вздыбившиеся доски, разбитые бревна и среди них человека в униформе. Он лежал на охапке соломы около нависшей над ним стены окопа. Голова была запрокинута назад и касалась затылком бревна. Руки раскинуты в стороны, кулаки разжаты, на груди лежал пояс с патронами, ног не было видно. Но лицо можно было рассмотреть. Рот слегка открыт, глаза закрыты, со лба по щеке текла струйка крови, которая исчезала за ухом. Камилла внимательно рассматривала фотографию. Если бы под ней не было написано, что это русский окоп, она приняла бы этого солдата за немца. Но прямого попадания в немецкий окоп книга не запечатлела. Она хотела кончиком пальца потрогать то место, где по лицу солдата стекала кровь, но палец закрыл почти все лицо. Через несколько секунд она убрала книгу.

На улице послышались торопливые шаги. Дверь открылась, и из-за затемнения снова быстро закрылась. Перед Камиллой стояла мать. Она что-то держала в руке и смотрела на свою дочь. Камилла хотела закрыть руками юбку платья, хотя знала, что это бессмысленно. Мать смотрела на дочь большими сияющими глазами. В них, собственно говоря, должны были бы быть злость и недоумение, но Камилле показалось, что мать не обратила никакого внимания на ее внешний вид.

— Посмотри, что я принесла, — сказала мать с триумфом в голосе, — ты только посмотри, что мне удалось у них выманить.

Она подняла руку, в которой что-то держала. Прямо перед лицом Камиллы качался какой-то предмет красно-черного цвета. По комнате разлился сильный запах.

— Посмотри, — крикнула мать, — кровяная колбаса, огромный кусок кровяной колбасы для нас!

— Мама, уйди, уйди отсюда, — закричала Камилла и изо всей силы толкнула мать к двери. — Уходи, да уйди же, пожалуйста.

Потом она заперла дверь изнутри и расплакалась. Мать в гневе стучала в дверь.

Письмо на столе, написанное летним вечером 1943 года, на следующий день было доставлено на почту и отправилось на Восток.

Барон не мог припомнить, как давно был построен этот погреб. Когда его отец купил виллу, погреб уже существовал. Он протянулся в глубь полого поднимающегося сада широким подземным коридором со сводчатыми потолками из темно-красного кирпича, выложенного геометрическим рисунком. По бокам свод поддерживали мощные колонны, которые образовывали глубокие ниши. В них было прохладно на протяжении всего года. Температура там постоянно держалась между восьмью и двенадцатью градусами по Цельсию. Отец барона хранил в погребе вина, коллекция которых занимала лишь небольшую его часть. Сам барон никогда не пользовался погребом. Все, что он приобретал, тотчас же потреблялось. После первой мировой войны он сдал погреб виноторговцу. Тот заполнил его огромными сосудами с вином, установил широкие полки для хранения бутылок и был очень доволен помещением. Он заверял барона, что вина, которые хранятся в этом подвале, достигают великолепной зрелости. У французского рислинга, к примеру, появляется тонкий пряный букет, белое бургундское вино получает пикантную кислинку, австрийский цирфандлер — тяжелый приятный вкус, и даже местные красные вина приближаются по аромату к горьким миндальным винам лучших иностранных марок. Эти похвалы очень льстили барону. Его то и дело приглашали на винные дегустации. Но перед фашистским вторжением виноторговец, арийское происхождение которого не было безупречным, быстро продал все свои запасы и уехал за границу. Несколько местных виноделов, среди которых был и Вегерер, просили барона сдать погреб. Но он сурово отклонил эти просьбы, полагая, что кощунственно хранить в его подвале после благородных марочных вин местную кислятину. С тех пор погреб пустовал.

Прежде чем войти в него, нужно было пройти через пристройку с маленькой комнаткой для дегустации вин. Перейдя в распоряжение барона, эта комнатка быстро утратила свое первоначальное назначение. Здесь теперь хранили садовый инвентарь, ненужные картонные коробки, всяческий хлам, у одной из стен, все еще украшенной бумажными виноградными лозами, стояли покрытые пылью стол и скамейка — все, что осталось от прежнего убранства. После обеда барон, тихо ругаясь, мокрой тряпкой протер мебель от пыли.

— Я думаю, дорогой Гого, — сказала баронесса после скромного ужина, — мы должны сегодня опять поиграть в четыре руки. Мне бы очень хотелось этого.

Баронесса слыла замечательной пианисткой, барон же, хоть и был музыкален, плохо разбирался в нотах и охотнее всего играл на слух бойкие марши и мелодии из оперетт. Когда баронесса хотела помузицировать со своим мужем, она тщательно отбирала пьесы, отдавая барону более легкую партию. Играя, он в большинстве случаев был хмур и не сосредоточен, а когда допускал особо грубые ошибки, громко смеялся и через некоторое время говорил: «Играй одна, Терчи, моя дорогая. Так будет лучше». Баронесса покорно выполняла его просьбу, хотя знала, что произойдет потом: после нескольких тактов барон, тихо храпя, засыпал в кресле, обитом полинявшим от времени гобеленом.

Сегодня барон быстро взглянул на уже приготовленную музыкальную пьесу — «Фантазия номер один: фа-бемоль» Моцарта, оригинальную композицию в четыре руки для фортепьяно, потом посмотрел на свои карманные часы и ответил, что вынужден отказать себе в этой радости, так как у него еще есть дела.

Баронесса, которая всегда беспокоилась, когда слышала слово «дела» из уст своего мужа, захотела подробнее узнать, что это за дела, но он быстро исчез, помахав ей рукой.

Много позже, когда баронесса уже пошла спать, барон опять появился перед маленькой калиткой у верхней ограды своего сада, тщательно прикрывая левой рукой свет карманного фонарика. Свет от него проникал сквозь ткани ладони, окрашивая их в красный цвет, и барон некоторое время развлекался тем, что двигал рукой и смотрел, как изменялась сила света. Как он и опасался, ему не удалось найти ключ от калитки. Но он все же сломал замок в нескольких местах. Этот успех произвел на барона сильное впечатление.

Ночь была теплой. Темный город притаился под сияющим июньским небом, созвездия которого беспрепятственно посылали свой свет на землю, уничтожая страх и бессмысленные тайны. На юге ярко сияла Полярная звезда, на востоке — треугольник созвездий, вершинами которого были созвездия Лебедя, Лиры и Орла, между ними — фигуры Большой и Малой Медведицы, Псов и Ворона. Знак Псов барон любил, он напоминал ему о далеких днях его юности, о тех ночах, когда огни города не так ярко освещали ночное небо над его садом. Барон подумал о своем старшем сыне. Он знал, что его представления о службе сына не соответствуют действительности. Рядом громко застрекотал сверчок. Трава, еще сочная в это время, уже немного пахла сеном.

Вдруг невдалеке зашуршал гравий, кто-то тихо закашлял. Барон открыл дверь и направил луч фонарика в сторону идущего человека.

— Добрый вечер, дорогой инженер, — сказал барон.

— Добрый вечер, дорогой барон, — ответил отец Ренаты.

В пивной комнате, окна которой барон предварительно занавесил, инженер бросил на стол три голубые папки. Они были перевязаны черными тесемками и содержали чертежи станков, которые были изъяты Густавом Бухэбнером со своего предприятия и пока хранились у Ганса Ахтерера. Кроме того, пять мелко исписанных листков содержали отчет о сырье и полуфабрикатах продукции, которую инженер после готовящегося закрытия предприятия никоим образом не хотел потерять. Барон, который мало понимал в технике, выслушал объяснения инженера. По его лицу было видно, что он обдумывал его слова и склонялся в сторону положительного решения.

— Я могу предположить, господин барон, — сказал инженер, — что ваши возможности сбыта дефицитных товаров не ограничиваются только продуктами питания. До сих пор мы с вами занимались мелким бизнесом. Эти станки принадлежат мне. Их удалось приобрести, установить и привести в действие только благодаря моему труду, усердию и способностям. И вот теперь я должен все это продать за деньги, которые потеряли всякую цену. Я честный человек и придерживаюсь определенных жизненных принципов. Но меня хотят обмануть. Я был готов работать на благо государства и этой системы. Сейчас моя продукция не нужна. Хорошо. Но тогда мне не нужно это государство. И я не испытываю никаких угрызений совести, желая по своему усмотрению использовать то, что мне принадлежит.

Барона мало интересовали оправдания инженера. Он один верил, что они имели какое-то отношение к принципам. Барона интересовали только те дела, которые приносили хорошую прибыль и при этом были не слишком опасны. Дело, которое ему сейчас предлагали, сулило большую выгоду, но насколько велик риск, трудно было предположить. Барон полистал представленные ему материалы. Чертежи машин в разных проекциях ничего не говорили ему. Его занимали только слова инженера. В нем опять проснулся, несмотря на возраст, инстинкт охотника и игрока. К тому же ему доставляло радость сознавать, что запрещенными действиями он нанесет урон ненавистной ему системе и таким образом обманет ее.

— Где, вы сказали, сейчас эти станки? У друга в Нижней Австрии? У вашего старого знакомого?

— Так точно, — ответил инженер.

— Однако я не понимаю. Сначала вы везете станки туда, а потом назад?

— Это не обязательно, — объяснил Густав Бухэбнер. — Если вы найдете заинтересованное лицо, то станки можно будет забрать прямо оттуда. Приняв, естественно, все меры предосторожности. Это нужно сделать как можно раньше. Мой друг уже начинает беспокоиться. Он считается политически неблагонадежным и боится, что за ним следят.

— Если я правильно понял, вы хотите разместить у меня оставшуюся часть оборудования или, выражаясь точнее, то, что сможете демонтировать, не вызывая больших подозрений.

— Абсолютно верно, дорогой барон. Может быть, еще три-четыре станка. И кое-что из списка. Ваш погреб идеально подходит для временного хранения.

— Надеюсь, дорогой инженер, что этот срок будет коротким. Расскажите-ка мне подробнее о правовой стороне дела, чтобы я знал, насколько мы с вами уклоняемся от закона.

Отвечать на этот вопрос инженеру было крайне неприятно.

— Ну, — сказал он, — что касается станков то здесь все не так страшно. Как вам известно, во время войны происходят тотальные изменения в сфере экономики. Все предприятия, работающие недостаточно рентабельно, подлежат закрытию. В результате этой меры высвобождаются не только люди, но и помещения, материалы, экономится энергия и сырье. Предписание закрыть фабрику лежит у меня в кармане. Я уже давно знал, что к этому идет.

— Ага, — сказал барон, — понимаю, поэтому-то вы и отправили ваши прекрасные станки в деревню.

— Да. Меня вынуждают предоставить в распоряжение действующих предприятий все движимое имущество моего завода. Если я передам только часть и об этом узнают, то штраф будет не очень большой. Они, наверное, думают, что я дурак, — уже почти кричал, покраснев инженер, — и отдам станки по смехотворной цене, чтобы другие потом нажились на этом?

— Конечно, — произнес барон, — если все это поступит в оборонную промышленность, то их прибыли будут высокими. А вы, дорогой инженер, никогда не пытались перейти на производство вооружения?

— Разумеется нет, Боже сохрани, — поспешно заверил барона Густав Бухэбнер.

— Насколько посвящены во все эти дела ваши рабочие?

— Ах, — сказал инженер, сделав небрежный жест, — я им сказал, что отправка производится официально. Да им, собственно говоря, не до меня. У них другие заботы. Что касается материалов, то здесь, не буду вводить вас в заблуждение, дела посложнее.

Инженер взял из папки листок бумаги, сложенный вдвое.

— Прочтите. Распоряжение рейхсканцелярии об изъятии запасов металлов и металлических изделий после закрытия предприятия.

Барон внимательно читал бумагу. Его страсть игрока и охотника постепенно стала угасать. Чтобы вмешаться в это дело, нужно было преодолеть страх и вести себя чрезвычайно умно. Но оно обещало такую прибыль, ради которой стоило идти на риск.

— Было весьма благородно с вашей стороны показать мне эту бумагу, — сказал барон и отдал листок. — Хотелось бы думать, что после того, как я ознакомился с этим постановлением, вы с уважением отнесетесь к любому моему решению.

— Да, — ответил инженер, не поднимая на барона глаз. Но тот и не думал глядеть на него. Он рассматривал серую, плохо вымытую поверхность стола, на которой все еще были видны небольшие круги от рюмок и стаканов. В этот момент он очень сожалел о том, что отказался играть с баронессой в четыре руки. Сейчас он страстно хотел сыграть хотя бы адажио. В отношении нот оно было несложным, а баронесса порадовалась бы.

Теперь, когда он знал, как поступит с инженером, желание доставить этим вечером баронессе радость облегчило принятие решения.

— Хорошо, — сказал наконец барон, — ближе к делу. Вы доставите сюда станки, которые нельзя сбыть сразу, сырье и полуфабрикаты изделий. Я сложу все это в погребе и попытаюсь найти покупателя. Продаем все за деньги или, если повезет, обмениваем на что-нибудь. Согласны?

— Да, — ответил инженер.

— Прибыль делим пополам.

Инженер поперхнулся.

— Согласен, — сказал он. — Правда, что касается товара, то здесь нужны гарантии, могут возникнуть некоторые трудности с … Вы понимаете, я, конечно, ценю…

Барон прервал его:

— Вы доверяете мне, дорогой инженер, или нет?

— Доверяю, — пробормотал Густав Бухэбнер и попытался неловко пошутить, — ведь я полностью в вашей власти.

Барон медленно поднялся. Он коротко поклонился и сказал:

— Но и я в вашей власти, любезнейший. Мы одинаково рискуем.

Инженер с удивлением посмотрел на него. Потом он схватил свою кожаную сумку и произнес:

— Могу я вам предложить, дорогой барон, выпить по стаканчику вина?

Он поставил на стол бутылку, которую дал ему Ганс Ахтерер.

Барон с удовольствием принял приглашение. После долгих поисков он нашел два стакана, инженер налил вина, и они выпили за здоровье друг друга. На лицо барона вновь вернулась краска, щеки инженера заалели красными пятнами.

— Ваше здоровье, — повторил он и опять налил вина, — хотя я не привык пить так много.

Барон опустошил свой стакан. Он пьянел только от большого количества алкоголя. Через некоторое время инженер совсем раскис и впал в глубокую тоску. Ища утешения, он перегнулся через стол и взял барона за руку. Барон хотел убрать руку, но сдержался.

— Пойдемте, господин инженер, — сказал он, — я провожу вас до калитки.

Ирена Бухэбнер с возмущением покинула спальню. Среди ночи, когда она наконец заснула после напряженного нервного дня, вернулся наконец-то ее муж, заверяя, что он был на каком-то таинственном совещании. Толком он не мог ничего объяснить, да ее это и не интересовало. С первых дней их супружеской жизни он знал, что она предъявляет чрезмерные требования ко всему, что касается ее самочувствия. В целом он старался выполнять их. Иначе она давно бы уже спала в отдельной комнате. Этой ночью, однако, он с грохотом закрыл за собой дверь, с шумом снял ботинки, споткнулся о них, когда раздевался, пошел, натыкаясь на мебель, в туалет и наконец, забыв принять ванну, без пижамы, в одних трусах, упал рядом с женой на кровать. Ирену обдал острый запах фруктового вина и плохо переваренной пищи. Она вскочила, охваченная отвращением к нему, и закричала:

— Что ты себе, собственно говоря, позволяешь, ты, грубиян неотесанный!

Потом схватила подушку и одеяло и выбежала в гостиную. Едва она устроилась на диване, дверь детской комнаты открылась и в ее проеме маленькой светлой тенью возникла Рената.

— Мама, — сказала девочка, медленно подходя к ней, в любую секунду боясь получить выговор от матери, — почему ты пришла сюда?

— Потому что я не могу заснуть, — резко ответила Ирена, сердясь на новый источник беспокойства, — иди спать.

Но ребенок не уходил, не отваживаясь в то же время пройти вперед.

— Если тебе никак не заснуть, то, может быть, ты расскажешь мне, как поживают дядя Ганс и тетя Грета, их дети и животные. Раньше у тебя не было времени. А теперь есть.

— Я очень устала, — сказала Ирена. — Иди к себе, ты поняла меня?

— Жалко, — сказала девочка, не сдвинувшись с места. — Камилла тоже всегда прогоняет меня.

— Кто тебя прогоняет? — спросила Ирена рассеянно.

— Камилла, — сказала Рената и сделала маленький шаг в сторону дивана.

— Камилла? — спросила Ирена. — Эта глупая гусыня? Она должна радоваться, что ей разрешают жить здесь.

— Она вовсе не глупая гусыня, — сказал ребенок. — Мне нравится, что она живет у нас.

— Ну хорошо, как хочешь, — сказала мать, готовая пожертвовать убеждениями ради своего спокойствия. Однако она не могла не сказать, что Рената, как и ее отец, позволяет каждому морочить себе голову.

Девочка, не поняла этой фразы, но почувствовала, что мать уступила.

— Мне холодно, — сказала она, подбежала на цыпочках к дивану и уселась на корточки.

Ирена больше не старалась отослать ее. Часы пробили половину первого ночи. В этот момент на улице поднялся шум, внезапно и жестоко наполнивший комнату ужасом войны. Он заставил женщину встать со своего неудобного ложа, а испуганного, тихо плачущего ребенка зарыться в ее колени.

— Подожди, — сказала Ирена, — подожди, я посмотрю, что случилось.

Сдерживая дрожь, которую она пыталась объяснить тем, что замерзла, она подбежала к окну и чуть отодвинула затемняющие шторы. Рената побежала за матерью, цепляясь за ее ночную рубашку.

На улице было необычно светло. Созвездия Лебедя, Лиры и Орла, Большой и Малой Медведиц, Псов и Ворона, а также ярко сияющую Полярную звезду затмили неожиданно возникающие светло-оранжевые вспышки, которые быстро таяли в потоках молочно-белого света. Они появлялись беспрерывно, мощно, почти радостно, и тут же их жадно поглощал молочный свет. Все это сопровождалось всепроникающим грохотом — смесью колокольного звона и ударов молота. Стены дома не могли сдержать этого грохота, для него не существовало препятствий. Он давил на уши и сжимал виски женщины и ребенка, которые стояли у окна и полными страха глазами смотрели в грозную темноту ночи.

Сзади раздался шорох. Это был инженер. Очнувшись от тяжелого сна, он сначала не мог понять, что это за шум, но потом сообразил, в чем дело. Он поискал рукой жену, увидел, что кровать пуста, встал и, шатаясь и ища опоры, вошел в гостиную. Там он увидел Ирену. Она обнимала дочь, которая показалась ему вдруг очень маленькой. Даже в этой ситуации он осознавал, как редко случалось то, что он видел.

— Ничего, ничего страшного, — громко сказал он. — Не бойтесь. Это артподготовка. В первый раз так близко от нас. Об этом объявляли газеты. Я забыл вас предупредить.

Ирена обернулась, но облегчение почувствовала не сразу. Ее сердце продолжало сильно и гулко стучать, она точно знала, что это состояние будет повторяться все чаще. Это был первый намек на тот большой страх, с которым отныне ей предстояло жить и который уже не был безобидным. Она смотрела на своего мужа, на его негероический облик и испытывала потребность сорвать на нем зло.

— Тебе не стыдно стоять перед ребенком в таком виде?

Инженер с удивлением оглядел себя и убедился, что выглядит действительно неприлично.

Ребенку было все равно, как выглядит отец. Девочка была наконец счастлива, что рядом с ней папа и мама, и ей уже не казались такими страшными вспышки света и грохот за окном, даже наоборот, они развеселили ее. Она подбежала к отцу, схватила его за руку и потребовала:

— Скажи мне, что делают пушки, что?

Густав взял одеяло и завернулся в него, чтобы не злить больше свою жену.

— Ты видишь за окном лучи прожекторов? Они освещают облака дыма и огня при выстрелах.

— Значит, этот огонь — от пушек?

— Да, — ответил отец, — при каждом выстреле получается огонь.

— В кого они стреляют? — спросила Рената.

— Сначала ни в кого, потом во вражеские самолеты.

— А пушки всегда так грохочут?

Отец кивнул.

— Смешно, — сказала девочка.

Инженер закрыл окно, без слов взял с дивана подушку и одеяло и отнес их в спальню. Ирена ничего не сказала и последовала за ним. Девочка осталась стоять в двери между спальней и гостиной.

— Мы все же должны попытаться заснуть, — сказал инженер, — стрельба продлится до половины второго.

— Можно мне остаться у вас? — спросила Рената, испугавшись смелости этого вопроса.

— Ну иди, — ответил отец.

Девочка устроилась между родителями, потянула на себя одеяло и укрылась им с головой. Скоро она уже не слышала шума за окном. Инженер с женой молча прислушивались к звукам извне, пока те точно в назначенное время не затихли. Но и потом они еще долго лежали без сна.

— Как я выгляжу? — спросила я Грегора, который сидел перед телевизором и смотрел программу новостей. Он удивленно смерил меня взглядом и сказал: «Как всегда». Но чуть погодя он все же захотел узнать, почему я об этом спросила.

— Потому что я хотела услышать другой ответ, — объяснила я.

Он встал, выключил телевизор — новости науки и искусства не интересовали его — и провозгласил:

— Сегодня вечером мы ужинаем в ресторане.

Он редко приглашал меня в ресторан, и раньше я обрадовалась бы. Вот и сегодня он ожидал, что я с благодарностью приму его предложение, и с покровительственной улыбкой ждал моего отклика. Но я сняла пальто, прошла в прихожую, повесила его на вешалку, вернулась, тихо напевая что-то про себя, все еще не дав ему ответа.

— Сегодня мы ужинаем в ресторане, ты слышишь, Рената? — Он встал, подошел ко мне и положил руки мне на плечи. — В итальянском или в греческом? — спросил он и выпустил дым прямо мне в лицо, чего я терпеть не могла.

Я мягко, но решительно убрала его руки с плеч, села, сняла туфли, поискала тапочки. Потом направилась в ванную, приняла душ и вышла уже в халате.

— Что все это значит? — спросил Грегор. Он был скорее растерян, чем рассержен. Я включила торшер и поудобнее устроилась в кресле.

— Это значит, что сегодня я не хочу никуда идти. Но я весьма благодарна тебе за эту милую идею.

Когда гордость Грегора что-то задевало — а в этом отношении он был очень чувствителен, хотя у других этого качества никогда не предполагал, — он старался скрыть свои чувства за какой-нибудь детской выходкой.

— Ну хорошо, — сказал он с сияющей улыбкой победителя, который знает, что через несколько секунд его дисквалифицируют, — нет так нет, мне все равно. Я хотел пойти только из-за тебя, потому что думал, что ты вернешься из больницы усталой и не захочешь идти на кухню.

— Ты прав, на кухню я действительно не хочу идти.

Бедный Грегор. Улыбка победителя погасла на его губах. Его такое милое, родное лицо выражало растерянность и разочарование. Я видела, что в нем растет гнев, который неминуемо должен обрушиться на меня. Я искала среди журналов проспект с репортажем о Барбадосе, который вопреки всему сохранила, спрятав между другими брошюрами, но никогда не притрагивалась к нему. Теперь я хотела прочесть его. Грегор стоял спиной ко мне, переключая каналы телевизора и забавляясь тем, что превращал четкие, естественные цвета экранного изображения в размытые контуры ярко-красных и зеленых тонов, которые наплывали на меня с телевизионного экрана и мешали сосредоточиться. Все это сопровождалось чрезмерно громким голосом комментатора, который вдруг перешел на хрип и превысил все мыслимые пороги звуковой чувствительности.

— Значит, ты не в настроении, — сказал Грегор, все еще стоя спиной ко мне и лицом к телевизору. Потом, быстро повернувшись, он закричал: — Ты капризное и неблагодарное существо. Зачем я тогда вообще сюда пришел?

— Я ведь говорила, что сегодня тебе лучше не приходить, — ответила я спокойно. — Выключи, наконец, телевизор.

Когда Грегор кричал на меня, а это случалось не так часто, я всегда пыталась подавить слезы и убрать с лица напряженное выражение, которое, правда, тотчас же появлялось на нем снова. Сейчас в этом не было необходимости. Я открыла проспект и принялась рассматривать роскошные цветные фотографии, одновременно с волнением ожидая, как Грегор поведет себя дальше. Ситуация была абсолютно новой для нас.

— Что мне теперь прикажешь есть? — спросил он укоризненным голосом. Его гнев, казалось, перерос в сильное чувство сострадания к самому себе. — У тебя приготовлено что-нибудь?

Я предполагала услышать что-то в этом роде. Я посмотрела на него и медленно покачала головой:

— Очень жаль, но у меня есть только молочная булка и масло для завтрака. Я не успела ничего купить после работы.

— Что ты за хозяйка! — вскипел Грегор еще раз. — Ведь ты несколько лет была замужем, заботилась о муже и ребенке, неужели за это время нельзя было чему-нибудь научиться?

Он знал, что это мое больное место. Несмотря на все мои старания, я действительно никогда не была хорошей хозяйкой. Мои поварские способности были минимальны, мне с большим трудом удалось организовать более-менее бесперебойное функционирование нашего домашнего хозяйства, и я часто зависела от добросовестности и честности своих добровольных помощников. Когда мы приглашали гостей, я могла предложить интересные идеи, чтобы вечер прошел успешно, но никогда не знала, как их реализовать. Я вела себя робко и нерешительно, когда мы с Юргеном занимались обустройством нашей квартиры. Эта задача часто ложится па плечи женщины. Результат не обрадовал ни меня, ни Юргена. Когда я осталась одна, этот мой недостаток потерял свое значение. Во время наших коротких встреч с сыном мне удавалось выполнять все его желания. Грегор же предъявлял требования по большей части не к качеству, а к количеству пищи. Таким образом, я довольно сносно со всем справлялась. Я совсем не намеревалась оставлять Грегора в этот вечер без ужина. Это было случайным совпадением, но оно пришлось как раз кстати.

— Иди домой, — сказала я мягко, не обращая внимания на его упреки. — Или зайди в одну из своих забегаловок, где тебя всегда так хорошо обслуживают. Рената Ульрих сегодня не подает.

— Ты, оказывается, не только капризна и неблагодарна, ты еще и несправедлива ко мне. Я ведь хотел сделать как лучше. В твоем поведении нет никакой логики.

Я очень не хотела терять так редко посещавшее меня ощущение душевного спокойствия, легкую, неуловимую эйфорию, поэтому я отдала ему должное, признавшись в том, в чем он действительно был прав: моя логика сегодня явно хромала. Потом я по-дружески попросила его уйти и оставить меня одну.

Он стал собираться, не в силах скрыть свою обиду. Когда я с облегчением подумала, что он уже ушел, Грегор вдруг появился в дверях и, не поднимая на меня глаз, сказал:

— Я иду сейчас есть гуляш. Мне все равно, где я его съем — в итальянском или греческом ресторане. А твоя стряпня вообще не имеет названия.

Он наверняка по-другому представлял мою реакцию на его слова. С моих губ не сходила улыбка, пока он не хлопнул дверью.

* * *

Наконец я решилась войти в палату. Мама казалась маленькой и слабой среди огромных подушек. Смутившись, она жестами показала мне, как неловко чувствует себя оттого, что не смогла предотвратить мою встречу со своим сыном.

Юрген встал, подошел ко мне и поцеловал мою руку. Я не видела его пять лет. Пять лет могут быть и длинным и коротким сроком в жизни человека. Для меня они длились вечно, однако в отношении моего желания не видеть Юргена время пролетело быстро. У меня не было никакой охоты видеть его и в дальнейшем. Я вообще была бы рада не встречаться с ним никогда. И вот он стоял передо мной, и мы по лицу друг друга старались понять, как эти пять лет отразились на нас. Я видела прежнего Юргена, и в то же время он был другим. Я тоже в чем-то оставалась прежней Ренатой, но уже не той, что была раньше. В первые секунды такой встречи кажется, что происходит что-то иррациональное, не подвластное разуму, но потом объяснение все же находится. Именно в эти мгновения я каким-то образом поняла, что Юрген боится меня. Я же почему-то оставалась абсолютно спокойной.

Он быстро принес для меня стул и помог снять пальто.

— Я узнал от мамы, что ты придешь и поэтому остался. Надеюсь, мое присутствие не очень неприятно тебе.

Я бы с удовольствием ответила отрицательно, но, взглянув на мамино взволнованное и беспомощное лицо, предпочла вообще ничего не говорить. Я холодно улыбнулась Юргену и спросила маму о самочувствии. Облегченно вздохнув, она стала подробно обо всем рассказывать. Она немного приподняла одеяло и показала сломанную ногу, на которую, благодаря достижениям современной медицины, не стали накладывать гипс, обернув ее лишь легкими бандажными повязками. Она сказала, что чувствует себя хорошо, хотя немного ослабла, что устала, но это скоро пройдет, ведь даже врачи удивлены тем, насколько сильное у нее сердце и сосуды. Говоря это, она больше обращалась к Юргену, чем ко мне, хотя тот наверняка уже все знал. Ее глаза лучились счастьем, и, должна признаться, этот взгляд матери, обращенный на сына, тронул меня и внес в сцену встречи примиряющую ноту. Юрген гладил ее руку. Закончив рассказ, мама сказала:

— Юрген, правда, очень мило со стороны Ренаты, что она после трудного рабочего дня нашла в себе силы проделать такой долгий путь.

Стараясь представить меня в лучшем свете перед моим бывшем мужем, она забыла о своих совершенно справедливых упреках по поводу моего долгого отсутствия. В этом была вся она.

— Чудесно, что вы до сих пор сохранили такие хорошие отношения, — сказал Юрген, стараясь найти верный тон разговора.

Слова «до сих пор» разозлили меня, и Юрген, видимо почувствовав это, произнес:

— Хотя почему бы и нет.

Этими словами он совсем все испортил. Мы старались не смотреть друг на друга. Я взяла доску с данными о мамином самочувствии, которая висела на спинке кровати, и стала рассматривать кривую температуры. Мама, ища спасения в банальных фразах, сказала:

— Ну вот, теперь мне ничего не удастся от вас утаить.

После бесконечных пятнадцати минут спотыкающегося разговора я спросила Юргена, зачем он хотел меня видеть. Я знала о его намерении поговорить со мной о Матиасе и попросила его ясно и открыто сказать обо всем. Юрген взглянул на свою мать, как бы ища поддержки, и несколько нерешительно пообещал подробно обсудить со мной ситуацию.

— Если у тебя найдется немного свободного времени, — сказал он, — мы могли бы оставить маму отдыхать и пойти куда-нибудь, чтобы спокойно поговорить.

Я согласилась. Наконец-то все прояснится и я смогу понять, что было правдой в том таинственном письме, которое получила мама. Она, как бы угадав мои мысли, ласково погладила меня по щеке на прощание и прошептала:

— Ни о чем не беспокойся.

— Я беспокоюсь только о тебе, — сказала я, улыбнувшись.

Я заметила, что мое поведение удивило ее. Я и сама удивлялась себе. Никогда бы не подумала, что мне придаст силы встреча с Юргеном. Теперь нужно было только выдержать это испытание до конца. Намерение расспросить маму о Камилле я отложила на следующий раз.

— Давай поедем в отель, там спокойно, — предложил Юрген. Ничего не подозревая, я согласилась. Мы долго ехали по направлению к центру города, но я не обращала внимания на дорогу, полностью погруженная в свои мысли. «Пока все хорошо, — внушала я себе, — оставайся такой же твердой, не сдавайся, будь твердой». Только когда Юрген завернул за оперный театр и там остановился, я вдруг поняла, куда он меня привез. Как не тактично с его стороны, как глупо с моей. Мне следовало бы предвидеть, где он остановился.

«Голубой бар» всегда был для меня в некотором роде символом. Поэтому в последние годы я никогда не ходила туда. И потом было бы смешно сидеть там одной. Когда наши с Юргеном отношения еще не были ничем омрачены, мы любили забежать в «Голубой бар» до начала оперы, выпить по рюмочке аперитива или зайти туда вечером, если были рядом. Там царила интимная атмосфера маленького помещения, которое, несмотря на холодный голубой цвет обоев и мягкой мебели, производило очень теплое впечатление. Стоило только пересечь холл самого старого отеля Вены, который был основан в незапамятные времена, и «Голубой бар» принимал вас, как и всякого другого так, как если бы вы были особым посетителем и вас здесь давно ждали.

Едва мы успевали занять места, как перед нами на круглом столике уже стояла рюмка шотландского виски и сухого мартини, две маленькие вазочки сразу же наполнялись соленым миндалем, который нигде не был так вкусен, как здесь. Великолепные темно-зеленые оливки подавались на серебряной тарелочке. Между нами сразу же завязывался непринужденный, добрый разговор. Не спеша наслаждаясь вином, мы обсуждали вопросы, о которых не хотели говорить дома, доверяли друг другу заботы и мысли, о которых не решились бы рассказать в другой обстановке. Жизнь в это время состояла только из наших проблем, и мы были готовы вдвоем справиться с ними. Про себя я называла часы, проведенные в «Голубом баре», «партнерскими». «Голубой бар» стал для меня их символом.

Только там у меня появлялся искренний интерес к делам мужа. Я внимательно и терпеливо выслушивала его соображения о новых замыслах, и иногда мне даже удавалось понять их суть. Там Юрген расспрашивал, как мои дела, справляюсь ли я с ребенком, не скучаю ли я, достаточно ли сил, воли и средств он прикладывает, чтобы я была счастлива. Я говорила: «Да, ты именно такой, каким я представляла себе своего мужа». А Юрген отвечал: «Как хорошо сидеть здесь вместе, ты сегодня такая красивая, я люблю тебя».

На этот раз перед нами не поставили, как бывало раньше, рюмку шотландского виски и сухого мартини. Нас вежливо спросили, что мы хотим заказать. Юрген направился к тому столику, за которым мы любили сидеть в прежние времена, хотя сейчас это не имело никакого значения. Кроме нас, в «Голубом баре» никого не было. В памяти против воли возникли слова «партнерские часы». Это причинило мне невыносимую боль. Я быстро обернулась к Юргену, заставив его посмотреть на меня.

Загар на его лице был типично тропическим, темно-коричневым. Такого оттенка не добьешься, отдыхая на пляжах Средиземного моря или в горах. Черты лица стали жестче, старше, но выглядел он лучше, чем пять лет назад. Седина у корней волос и на висках не очень бросалась в глаза в светлых, русых волосах. Недавно он отметил свое пятидесятилетие, я вспоминала в тот день о нем и о его жене, которая была вдвое моложе его. Я думала о том, как она справлялась с этой разницей в возрасте, и решила, что наверное лучше, чем я со своей между Грегором и мной.

Юрген избегал смотреть на меня, его глаза искали предмет, на котором могли бы задержаться. В данный момент это была пепельница. Он нервно двигал ее правой рукой.

— Говори, что ты хочешь обсудить, — потребовала я. — У меня мало времени.

— Речь идет о Матиасе, — сказал Юрген. — Через несколько месяцев он получит аттестат зрелости.

— Да, — ответила я.

— Но он еще не достиг совершеннолетия.

— Нет, — ответила я.

— До этого момента за него отвечаешь ты.

— Верно, — подтвердила я.

— Я бы хотел, чтобы Матиас продолжил учебу в Штатах.

Так вот в чем дело. Я ждала чего-нибудь в этом роде и не выразила ни удивления, ни возмущения по этому поводу. Я была совершенно спокойна, так как знала, что отвечу. За полукруглой стойкой тихо двигался официант. Он наполнял соленым миндалем маленькие вазочки.

— А я хочу, чтобы Матиас учился в Вене, — сказала я.

Юрген собирал указательным пальцем табачные крошки в маленькую кучку.

— Учеба в Штатах имеет много преимуществ, — сказал он.

— Знаю, — ответила я, — я даже думаю, что он охотно поехал бы туда.

Юрген гневно выпрямился. Теперь он смотрел мне в глаза.

— И несмотря на это ты хочешь помешать ему?

— Нет, — сказала я, — я хочу, чтобы он еще один год провел здесь. Не потому, что я имею на это право, а потому, что хочу использовать свой последний шанс.

— Объясни, пожалуйста, в чем дело?

— Я надеюсь, что за этот год Матиас лучше узнает меня. Пока он учился в интернате, мы мало бывали вместе. Мы оба изменились. Мне всегда хотелось знать, что с ним происходит, и как-то участвовать в этом, но он не принял ни моего нового образа жизни, ни меня в новом качестве. Если мы проведем этот год вместе, у него появится возможность узнать меня. И может быть, понять. Потом он наверняка захочет уйти. Но он вернется ко мне.

Юрген молчал.

— Я не думаю, что у тебя есть этот шанс. Если ты заставишь его остаться здесь на год, он будет думать, что многое упускает. Вряд ли у него появится желание разобраться сначала с твоими проблемами и только после этого уехать. Мир, который я ему предлагаю, гораздо соблазнительнее.

— И все равно я верю, что нужна Матиасу.

Юрген посмотрел на меня с сочувствием. Его голос стал мягким и примиряющим.

— Ты изменилась. Это правда. Нашей короткой встречи достаточно, чтобы понять это. Может быть, сейчас ты лучше знаешь, что тебе надо. Но ты все же живешь иллюзиями. Я умоляю тебя спуститься с облаков на землю.

— Я давно уже это сделала, — ответила я.

Напротив меня, на голубых, с бело-золотой каймой, обоях висели две картины. На них были изображены женщины в стиле Фрагонара. Дама справа чуть склонила тонкое, нежное лицо под широкополой, надвинутой на лоб шляпой, ленты которой мягко спадали на молочно-белую кожу ее декольте. Ее грудь прикрывала шаль из прозрачного, струящегося материала. Длинные каштановые локоны, видимо слегка припудренные, подчеркивали беспечное выражение ее лица, которое, однако, не побуждало зрителя к размышлениям, полностью подчиняясь его воле. Дама была милой и симпатичной, но не нравилась мне. Лицо другой женщины — слева — было изображено лишь на три четверти. Она не смотрела на зрителя. Черты ее лица, прекрасные, но жесткие, выражали решимость и непокорность. Светлая вуаль, едва коснувшись волос, резко спадала вниз. На белые плечи был накинут красный бархатный платок. Вырез платья — едва прикрыт, однако чувствовалось, что она не хочет выдавать свои тайны, не желает, чтобы ее поняли и разоблачили. Этот образ однозначно ассоциировался в моем сознании с Камиллой. Но, в отличие от нее, эта женщина внушала не страх, а мужество. Она нравилась мне. Она была моей союзницей в разговоре, который должен принести мне победу.

— Во Флориде, — убеждал меня Юрген дальше, — есть отличные университеты. Там Матиас сможет подготовиться по любой специальности. От Флориды до Барбадоса — один короткий перелет. Матиас сможет, если захочет, приезжать ко мне на выходные. Пойми, у него там будет дом, мы сможем много времени проводить вместе. На островах живут иначе, чем в Европе. Там и время течет по-другому.

— Ты уже переставил свои часы, Юрген?

— Давно, Рената. Мы работаем друг на друга — время и я. Я знаю это наверняка, хоть и не могу доказать.

— Да, — кивнула я, — это можно понять, только живя там. Значит, ты сумел войти в новую жизнь победителем.

— Разве не заметно? — спросил Юрген. Может быть, это покажется смешным, но эти его слова напомнили мне Грегора. До сих пор я никогда не сравнивала их.

— Я тоже не пропала, — сказала я просто, без всякой гордости.

Мне показалось, что Юрген слишком поспешно постарался заверить меня в этом. Я убедилась, что он не собирается больше заниматься спасением моей персоны, и поэтому у меня не было желания бросить ему в лицо пару сомнительных сообщений о моих победах. Я терпеливо выслушала его гимн Барбадосу, совершила прогулку по пестрым и шумным улицам Кингтауна, последовала за ним в прохладные, просторные комнаты его белокаменного дома, восхитилась экзотическими растениями большого тенистого парка, будто наяву увидела, как чернокожий мальчик беззвучно подает Типунш на террасу, сбежала по узкой тропинке на пляж, к лодочной станции, была очарована формой и превосходной оснасткой яхт, попыталась представить темное ночное небо с незнакомыми звездами, под которым белые люди, одетые в платья из шелка и льна, дружески беседовали друг с другом или танцевали под завораживающие мелодии духового оркестра. Я кивала или с удивлением покачивала головой, слушая его рассказ. Теперь я смогла вдруг ясно представить себе жизнь своего бывшего мужа, о которой до сегодняшнего дня ничего не знала и не хотела знать. Искусственно созданный туманный занавес между нами исчез, его жизнь отчетливо предстала передо мной. Но в этих декорациях, составленных Фата Морганой и реальностью, передвигался не Юрген, а какой-то чужой человек. От края сцены к нему приближался хорошо знакомый и любимый мною образ, и я знала, что чем ближе он подходит к незнакомцу, тем больше становится похож на него. Вглядываясь из темноты в возникшую передо мной картину, я убрала из этих декораций того, кого некогда любила.

Официант убрал пустые рюмки и тихо спросил, не хотим ли мы еще чего-нибудь заказать. Я отказалась, а Юрген попросил виски. К соленому миндалю мы не притронулись. Оливки в этот раз не подали. В бар вошла еще одна пара, они заняли столик у противоположной стены и начали громко разговаривать. Лицо Юргена стало злым. Он был явно настроен сопротивляться до конца.

Я выслушала все остальные доводы в пользу приезда Матиаса на Барбадос после выпускных экзаменов. Ведь два летних месяца он еще проведет со мной. И потом, пришло наконец время познакомить Матиаса с его женой. Мне известно, какой интерес она проявляет к другим людям. Есть и еще одна причина довольно щекотливого свойства, но именно поэтому о ней надо тоже подумать. Как можно требовать от Матиаса жить под одной крышей с другом своей матери, насколько он знает, молодым человеком. Он не имеет, конечно, ничего против него, действительно ничего. Но Матиас попадает таким образом в довольно тяжелую ситуацию.

Я знала, что услышу подобный упрек, и была к этому готова. Я всегда допускала мысль о том, что мой бывший муж узнает о моей связи с Грегором.

— Так, значит, мама тебе обо всем доложила, — сказала я.

— Я узнал об этом не от мамы, — ответил Юрген.

Опять она, Камилла. Только она могла ему рассказать. Но откуда она обо всем узнала, как ей удалось собрать сведения о моей личной жизни? А ведь еще совсем недавно я думала, что вот уже пять лет, как она оставила меня в покое. Мне опять потребовалось взглянуть на картину с незнакомкой, чтобы почерпнуть в этом образе не страх, а силу противостоять Юргену дальше.

— Этот человеку меня не живет, — уточнила я. — Это очень непрочная связь. Я могу пожертвовать ею ради Матиаса.

— Но, Рената, дети не должны расплачиваться за такие жертвы, — заметил Юрген с иронией.

Он быстро допил виски и снова начал свою игру с пепельницей. Впервые за этот вечер наши мысли потекли в одном направлении: мы оба вспомнили последние дни нашего брака.

* * *

Мы все уже обсудили, о нашем разводе все знали. Был назначен день судебного заседания. Я с Матиасом все еще жила в большой квартире, из которой вскоре мы должны были выехать. Я не хотела брать деньги от Юргена, хотя они могли обеспечить мне беззаботную жизнь без всяких усилий с моей стороны. Ребенок, которого он покидал, тоже не хотел зависеть от него. Сам Юрген уже несколько недель как съехал с этой квартиры и где-то снимал комнату. Матиас был тих и замкнут. Я и его отец долго пытались объяснить ему причины нашего развода. Он давно догадывался обо всем. Матиас, которому шел тогда двенадцатый год, выслушал нас спокойно, без всяких упреков, и только спросил под конец, окончательно ли наше решение. Мы были в гостиной, которую когда-то мне не удалось обставить так, чтобы от нее исходили тепло и уют. Мы с Юргеном сидели в мягких креслах напротив друг друга, Матиас — на табуретке между нами. Он выглядел растерянным и очень грустным и казался сиротой, хотя родители сидели рядом. Когда он спросил, окончательно ли наше решение, в гостиной установилось неловкое молчание, несколько минут в воздухе витала абсурдная надежда. Потом Юрген взял себя в руки, сказал «да» и ушел. Он всегда уходил, когда мы решали какие-нибудь тяжелые, неприятные вопросы. Я ненавидела эту его привычку. Наконец я тоже сказала «да», страстно желая, чтобы Юрген услышал мой ответ. «Хорошо, — сказал Матиас, — можно я пойду в свою комнату?» — «Пожалуйста», — ответила я сухо. С этого момента наши отношения никогда уже не были такими непосредственными, как раньше.

Я осталась одна, слышала, как ушел Юрген, и знала, что Матиас этой ночью потерял свой прежний мир.

Юрген не сразу забрал свои вещи, он хотел переехать позже, когда все уляжется. В день перед судом — я запомнила эту дату — он пришел, чтобы забрать свои яхтенные принадлежности, которые всегда занимали большое место в его жизни. Он безуспешно искал их там, где хранил раньше, и наконец попросил меня помочь ему. Наши совместные поиски тоже не дали результата. Я не могла объяснить, куда все пропало. Вечером я случайно зашла в комнату Матиаса, его самого в это время не было дома. Мой взгляд упал на кусок коричневой оберточной бумаги, которая лежала на полу. Не знаю, почему я связала этот кусок бумаги с яхтенными принадлежностями Юргена. Но я опять принялась разыскивать их. Пакет с ними, перевязанный толстой веревкой, лежал под кроватью Матиаса. На нем красным фломастером было написано: «Папины яхтенные принадлежности». Некоторое время я сидела на полу около пакета и пыталась понять причины поведения моего сына, сына Юргена. Хотел ли он спрятать, утаить, сохранить для себя вещи, которые были важны для отца? Или, может быть, он хотел, чтобы отец, разыскивая их, чаще приходил к нам? Я не могла полностью разобраться в запутанных мыслях двенадцатилетнего мальчика. Но я поняла, что это еще одна бессильная попытка спасти хотя бы частичку отца. Я не могла вынести этого. Я застала Юргена на работе в бюро. «Пожалуйста, пойдем, — сказала я, — твои вещи нашлись». Тем временем Матиас вернулся домой. Юрген зашел в прихожую, я позвала сына. «Принеси, пожалуйста, отцу его парусные принадлежности». Матиас покраснел до корней волос, потом медленно повернулся и медленно вышел. Когда он вернулся, я сказала Юргену: «Матиас упаковал их для тебя». Я видела, Юрген понял в чем дело, но он был достаточно умен, чтобы ни о чем не спрашивать. После этого случая Матиас долгое время избегал меня. Видимо, что-то тогда я сделала не так.

* * *

— Матиас стал взрослым, — сказал Юрген, прервав молчание. — Его требования к родителям тоже изменились.

— Давай закончим этот разговор, — произнесла я, почувствовав, что мои силы на исходе. — Когда Матиас станет совершеннолетним, он решит, где ему учиться.

— У меня есть еще предложение, — сказал Юрген и поднял руку, прося еще рюмку виски. — Я бы хотел, чтобы наш сын провел со мной отпуск. Если ему не понравится у меня, то идея учебы в Штатах отпадет сама собой и он остается с тобой. По крайней мере на какое-то время.

Так вот в чем дело. Вот на чем я должна сломать себе голову. Нет, дорогой Юрген, я знаю, как ты коварен, и не поддамся. Я сорву с женщины в темном красную шаль и брошу ее тебе в знак борьбы.

— Не очень-то мило с твоей стороны, — сказала я. — Тебе кажется, что, проведя отпуск с Матиасом, ты выведешь меня из игры. Нет, на это я не согласна. Кроме того, если ты думаешь, что перетянешь Матиаса во время этого отпуска на свою сторону, то должна тебе сказать, что у нас уже есть потрясающие планы насчет каникул. Матиас не пойдет против меня.

Юрген с трудом скрывал свою злость и отчаяние, но все же взял себя в руки.

— Ты серьезный противник, — подтвердил он. — Я подожду. Впрочем, завтра я заеду к Матиасу в интернат. Надеюсь, ты не будешь против.

Я кивнула. Моя союзница по борьбе смотрела на меня неподкупным взглядом, запрещая предаваться появившемуся вдруг чувству страха.

Я спросила Юргена о письме, которое получила его мать, и попросила его объяснить, от кого оно. Он не отвечал. Наверное, потому, что его третья рюмка опять была пуста. Его жена, сказал он, не поедет с ним в интернат. Его разморило и потянуло на сентиментальные воспоминания о нашей жизни. Я быстро поднялась. Если мне и хотелось что-то вспомнить, то одной, не с ним. Я отказалась от его предложения проводить меня. Когда мы выходили из бара, дама в темном пристально смотрела мне вслед, — кажется, она была довольна. Я чувствовала то же самое.

— Ты до сих пор очень нравишься мне, — сказал Юрген, когда мы прощались. Я решила забыть об этом признании чужого мне мужчины.

* * *

По пути домой мной опять овладело чувство свободы и надежды на лучшее. Мне казалось, что я могу легко преодолеть все границы и препятствия и на свете нет ничего, что могло бы ранить или остановить меня.

Застав у себя Грегора, я не сумела уговорить себя терпеть его присутствие.

Когда он ушел, я громко сказала себе: «Ты выиграла. Наконец-то ты победила. И если этот год будет последним, который мне суждено провести с Матиасом, то он принадлежит мне. Мне, Ренате Ульрих, которая за последние десять лет узнала, что значит терять».

В этот вечер я долго не ложилась. Рассматривала проспект отеля, куда мы с Матиасом поедем на Рождество, обдумывала свой гардероб. Решила купить пару новых вещей. Вообразила вдруг, хоть это и не имело для меня никакого значения, что Юрген смотрел на меня с явной симпатией. Радовалась, что вела себя с Грегором с непривычной для меня последовательностью и твердостью. С нежностью и тоской думала о своем сыне и близких днях нашего отпуска. Все наконец-то определилось.

Я заснула крепким, освежающим сном. Мне приснилось много снега, чистого и белого, как пух, над ним зимнее небо — ясное, светлое, безоблачное, с сияющим солнцем. Через снежные сугробы пробирался на лыжах, то появляясь, то снова исчезая, юноша. Он ехал очень быстро, и во всех его движениях чувствовалась радость. Я скользила по снегу рядом и не отставала от него, несмотря на то что у меня не было лыж. Перед нами возникали все новые горные склоны. Наконец мы выехали на один из них, который особенно мягко спускался вниз и которому не видно было конца. Так мы катились и скользили вместе. На наши лица падали снежинки, из-за них мы не видели ничего вокруг, а только чувствовали, что должны делать, и это чувство становилось зимой и снегом, а мы скользили все дальше и дальше.

На следующий день, прежде чем пойти в бюро, я получила письмо от Матиаса. Прочитав его, я впервые в жизни захотела умереть. Весь день я провела в постели, не ощущая своего тела. Наступил вечер, несколько раз звонил телефон, но я не снимала трубку. Не помню, как прошла ночь. На следующее утро рано, в семь часов, позвонили в дверь. Открыв, я увидела срочное письмо, засунутое за обивку. Это был большой коричневый конверт. Отправитель не был указан. Ничего не видя перед собой, я вскрыла его и поискала содержимое. Наконец я нашла крошечный кусочек бумаги — фотокопию денежного перевода. В нем была указана крупная сумма денег, отправленная на имя моего сына. Перевернув бумагу, я прочла на обратной стороне надпись печатными буквами: «Деньги за авиабилеты». Я оделась и, так как не знала, куда идти, пошла в бюро. Там, не снимая пальто, я села за свой письменный стол. Я не могла произнести ни слова. Инга привезла меня домой и вызвала врача.

Только через три недели я как-то пришла в себя и стала более-менее нормально реагировать на окружающее. Врач и Инга уговаривали меня поехать в санаторий, но я не хотела. Первую неделю я думала, что единственный выход для меня — отдаться на волю судьбы и не сопротивляться болезни.

Инга вместо меня ответила коротким словом «да» на телеграмму Юргена, в которой он после встречи с Матиасом еще раз просил моего согласия забрать его на каникулы. Она трогательно заботилась обо мне, и я не знаю, что бы я без нее делала, так как Грегор, и без того обиженный на меня, совершенно не переносил больных. Инга звонила ему и описала мое состояние, прямо сказав, что это нервный кризис, но он не проявил интереса ни к больной, ни к причине болезни. Сказав, что у него много работы, он так и не появился. Чуть позже мне принесли от него горшок с азалией. Мама напрасно ждала меня в больнице. Ее нужно было как-то успокоить, и это поручение Инга тоже выполнила с большим тактом. На вторую неделю я стала вставать и около двух часов проводила сидя у окна. Я смотрела на улицу, на жизнь, текущую за окнами своим чередом, жизнь, к которой я не имела никакого отношения. Потом я опять долгими часами лежала в постели и спрашивала себя, кем была та женщина, которая в «Голубом баре» верила, что она, Рената Ульрих, твердо держала судьбу в своих руках. Первое, что я сделала после болезни, это отказалась от номера в отеле, где мы с Матиасом должны были провести рождественские каникулы. «Напиши туда, — сказала Инга, — сейчас уже ноябрь, иначе тебе придется платить неустойку». Я написала и ничего не почувствовала при этом. «Что ты будешь делать в Рождество?» — спросила Инга. «Спать», — сказала я. Я испытывала ее терпение на прочность. Вдруг позвонил Матиас. Он сам и его вежливый голос, плохо скрывающий чувство вины, показались мне чужими. Я отвечала коротко, стараясь не выдавать своих чувств, и произвела на него, должно быть, такое же впечатление. Мы разговаривали как знакомые, которые долго не видели друг друга и поэтому не знали, как себя вести. Под конец он счел нужным сказать, что его отец не несет никакой вины за решение, которое он, Матиас, принял. «Вина твоего отца не имеет никакого отношения к сегодняшнему дню», — сказала я и тотчас пожалела об этом. К чему все это теперь? Я хотела покоя и не желала ничего знать ни о своей дальнейшей судьбе, ни о тех, кто к ней причастен. Я попросила Матиаса не звонить и не писать мне до своего визита перед отъездом. Я знала, что какое-то время он будет грустить и отчаиваться, но не чувствовала от этого ни удовлетворения, ни боли. Я словно окаменела.

— Тебе нужно чем-то заняться, — сказала Инга, — хоть чем-то, пусть даже чепухой. Делай что-нибудь. Приведи в порядок свои свитеры. Разбери колготки. Выгреби все из всех ящиков и сложи все по-новому. Иначе ты погибнешь.

— Погибну? — спросила я.

— Да, — ответила Инга, — а у тебя есть еще возможность выжить.

Но предписанная Ингой терапия только еще больше утомила меня. Каждое движение приводило меня на грань полного истощения, и кровать, как единственное прибежище, приобретала все большее значение в моей жизни. Я знала, что это плохо, но ничего не могла поделать с собой. Многие часы я проводила между подушками, иногда скидывая с себя одеяло, под которым мне становилось слишком жарко, потом вновь, дрожа от холода, натягивала его до подбородка. Чтобы не разоблачить себя перед Ингой, я клала на ночной столик рядом с собой давно прочитанные книги, а вечером, когда она приходила, докладывала ей об их содержании. С врачом я вела себя покорно и делала вид, что полностью согласна с его предписаниями, обманывая его своим показным оптимизмом. Порошки, которые он мне прописывал, я бросала в унитаз — каждый день всю дневную дозу. Я методично загоняла себя в хаос. «Погибнуть — это нечто другое», — сказала Инга. Хорошо, я достигну этого «другого».

* * *

Юрген, так чудно загоревший на Карибских островах, иногда навещал меня. Я прогоняла его, отмахивалась от него руками, но он был настойчив и появлялся снова и снова. Однажды, видимо из-за своего загара, он вдруг попал в моих воспоминаниях в один из сияющих дней, который я с трудом отнесла к лету за три года до развода.

Я пробуждаюсь ото сна ранним светлым утром и знаю, что меня ждет сегодня что-то хорошее. На улице сияет солнце, небо безоблачно, все так, как я представляла. Матиас давно встал и играет в своей комнате. Юрген еще спит, он опять не слышал будильника. Это часто случается с ним в последнее время. У него слишком много работы. Сегодня он может наконец отдохнуть, мы поедем купаться на один пруд, затерявшийся среди лугов. О нем почти никто не знает. Тайну его местонахождения нам выдала Камилла. Я быстро приготовила завтрак. Стены квартиры давили на меня, я соскучилась по воздуху и солнцу. День обещал быть долгим и жарким. Матиас притащил на кухню очки и трубку для подводного плавания. Мяч для игры на воде я прошу его надуть на улице. Наконец появляется Юрген. Он, против обыкновения, немногословен и рассеян. Он спрашивает, чем я так занята в это воскресное утро. «Но ведь мы хотели поехать купаться», — отвечаю я удивленно. Он говорит: «Да, действительно» — и начинает спокойно читать газету. Матиас и я теряем терпение, мальчик относит сумку-холодильник и купальные принадлежности вниз, в гараж, но когда он возвращается, отец все еще сидит с полной чашкой кофе. «Что случилось? — говорю я Юргену. — Ты не хочешь ехать, устал?» — «Да, — отвечает он неуверенно и добавляет: — Я надеюсь, Камиллы там не будет». — «Нет, — успокаиваю я его, — она и ее муж сегодня куда-то приглашены». — «Не пойму, почему ты не хочешь прекратить отношения с ней», — произносит он, наконец собравшись. В последнее время он говорит об этом чаще, чем я встречаюсь с Камиллой. «Это она преследует меня, а не я ее, — объясняю я и как бы невзначай спрашиваю: — Ты видишь Верену в последнее время?»

— Я, с чего бы? — отвечает он довольно раздраженно, — не говори чепухи, Рената, это смешно. — С недавнего времени он все чаще находит меня смешной, так что скоро я, пожалуй, поверю, что я клоун.

— Пойдем, — мягко прошу я, — попробуй, наконец, расслабиться.

Он взрывается таким приступом гнева, какого я до сих пор в нем не предполагала. Юрген всегда был вежлив со мной, никогда ничем не обижал, никогда не позволил себе никакой грубости. Я очень ценила в нем эти качества. Поэтому его поведение сейчас особенно пугает меня. Он срывает с себя рубашку, бросает на пол ремень, с трудом стаскивает брюки, пытается надеть вывернутый наизнанку домашний халат, наступает на него, топчет его ногами, потом хватает пенал от зубной щетки, бросает в раковину, плюет на него, затем, скорчившись, со стоном опускается на стул, сидит, наклонившись вперед, и кричит тонким, не своим голосом: «Оставьте меня в покое, оставьте меня в покое!»

Он выкрикивает эту фразу много раз, все тише и тише и наконец замолкает. Мы с Матиасом наблюдаем эту непривычную для нас сцену, совершенно сбитые с толку. Потом Матиас, очнувшись, мочит свой носовой платок в холодной воде и осторожно кладет его на лицо отца. Затаив дыхание, мы ждем, что будет дальше. Юрген какое-то время продолжает молча сидеть, потом встает и извиняется. «Все прошло, — говорит он. — Едем!»

Камилла очень точно описала маршрут. Пруд, к которому ведет только одна дорога через поле, идиллически расстилается перед нами в тени высоких тополей и густого кустарника. Мы раздеваемся, отец с сыном идут в воду, которая, несмотря на коричнево-зеленый оттенок, кажется чистой. Я тем временем распаковываю сумку, достаю скатерть. Когда Юрген и Матиас, наплававшись, возвращаются, еда и напитки уже расставлены. Они не голодны, только хотят пить, я не притрагиваюсь к еде. Потом Юрген и Матиас играют в мюле [3], а я пытаюсь решить кроссворд. Кроме нас здесь еще компания молодых людей, юноши и девушки, они держатся поодаль от нас, слышны только их радостные голоса. Юрген и я не разговариваем друг с другом, Матиас ведет себя так, как будто ничего не случилось. Время тянется медленно. После полудня появляется молодой человек из соседней компании и говорит, что они хотят ехать домой, но машина никак не заводится, не мог бы Юрген ее отбуксировать. Юрген, прежде всегда готовый прийти на помощь, ищет отговорки, но потом все же без всякого желания встает. Он следует за молодым человеком на приличном расстоянии. Теперь уже я играю с Матиасом в мюле, мы еще раз идем купаться, играем в мяч. Постепенно становится прохладно, мы одеваемся. Юргена все еще нет. Матиас спрашивает, не пойти ли искать папу, но я не разрешаю ему. Наконец, после двух часов отсутствия, появляется Юрген.

Он объясняет, что все оказалось не так просто, на ближайшей заправочной станции им не смогли помочь и ему пришлось отбуксировать машину до ремонтной мастерской. Пока ждали ремонта, молодые люди в знак благодарности пригласили его в кафе. Что он мог поделать? Вечер был испорчен. Я пристально смотрю на него и не узнаю прежнего Юргена. Я не верю ему.

— Вы не встретили там Верену? — спрашивает меня Камилла при следующей встрече. — Она была в тот день на пруду.

* * *

Моя мать тоже приходила ко мне, и мне опять не удалось ее прогнать, как бы я ни отмахивалась от нее руками. Она присела, как всегда элегантная и ухоженная, на краешек кровати. Я, несмотря на все старания, так и не смогла стать такой же, как она. Она положила ногу на ногу и улыбнулась своей обычной чуть снисходительной и отсутствующей улыбкой.

— Вот видишь, как все получается, — сказала она, — разве я не предупреждала тебя насчет Камиллы? Я всегда терпеть ее не могла. Она с детства была дрянной девчонкой. Это и неудивительно, ведь ее мать была настоящей змеей.

Я сворачиваюсь под одеялом в клубок. Я не хочу видеть свою мать. До самой ее смерти мне было тяжело с ней общаться. Это она внушила мне страх иметь детей. Только когда ее в пятьдесят лет свалила болезнь, я отважилась завести ребенка. «Как хорошо, — думала я, — что она умерла не старой. Вряд ли Ирена Бухэбнер перенесла бы это».

— Камилла совсем неплохая, — сказала я, как в детстве, потому что в присутствии матери никогда не чувствовала себя взрослой, всегда оставаясь подвластным ей существом. Камилла была нужна мне, чтобы выдержать это давление.

— А это что? — спрашивает мама и вытаскивает из-под подушки квитанцию на оплату авиабилетов для моего сына. — Камилла не успокоится, пока не отнимет у тебя все.

— Да, — ответила я, — она возьмет у меня все, а ты мне ничего не дала.

— Это несправедливо, — говорит мама, подняв брови. — У тебя было прекрасное детство, ты жила в достатке, о тебе заботились. В том, что была война и твой отец втянул нас в свои несчастья, я не виновата.

— Но ты тогда прогнала от меня всех, — упрекаю я ее.

— Кого ты имеешь в виду? — спрашивает она высокомерно.

— Ты же знаешь, мама. Всех, кого я так любила, — господина Вегерера, Ахтереров, Камиллу.

— Я сделала это для твоей пользы, Рената. Этот мир должен был погибнуть для тебя, ведь они все нас ненавидели.

— Но они были нужны мне, — упрямо повторила я.

— У тебя была я.

Она хотела посмеяться надо мной? Что я получила от матери, которая бросила своего несчастного мужа, которая жила со своей дочерью и постоянно давала ей понять, что это из-за нее она пренебрегает новыми связями с состоятельными мужчинами и тем самым лишает себя светской жизни, которую она вела скромно, но с большим удовольствием.

— Ты помнишь Пако? — спросила я и вдруг почувствовала через тридцать восемь лет, как пахла его шкура, когда он, мокрый от дождя, приходил из сада.

— А, эту дворнягу, — сказала Ирена равнодушно.

— Я хочу увидеть господина Вегерера, — жаловалась я.

— Кто знает, жив ли он еще, — ответила мама.

— Я хочу к Ахтерерам, — жаловалась я. — Хочу еще раз съездить в деревню, на их хутор.

— Зачем? — спросила Ирена. — Столько времени прошло. Они уже тогда жили как будто на другой планете. Перестань жаловаться, Рената. Ведь Камилла же нашла тебя.

Я в панике прячусь под одеяло. Она встает, неприятно задетая этим:

— Бедный ребенок, бедный, вечно ты кого-то теряешь.

— Уходи, — сказала я, — я плохо переношу запах твоих духов.

— Оставить тебя одну? — спрашивает она, как будто это тревожит ее.

— У меня остался Матиас, — привела я последний довод в свою защиту. — И еще моя свекровь.

Ирена, скептически покачав копной рыжеватых волос, произнесла, уходя:

— Ах, Рената, когда ты поумнеешь.

* * *

В дверях молча стоял Франц Эрб. Он был в охотничьем костюме оливкового цвета и в высоких коричневых ботинках со шнуровкой — таким он запомнился мне. Франц прижимал к груди смятую фетровую шляпу и, казалось, ждал, когда ему дадут слово.

— Подойдите же ближе, — говорю я, усевшись среди подушек и застегнув верхнюю пуговку ночной рубашки. Я очень надеялась, что у меня не слишком жалкий вид. — Очень мило, что вы пришли навестить меня.

— Я вам не помешаю, фрау Рената? — спрашивает он своим приятным голосом.

— Нет, — отвечаю я. — Я всегда с симпатией относилась к вам.

Не подумает ли он, что я намекаю на нечто большее? В любом случае я вижу, что он рад.

— Если бы я не уступил ей тогда, — говорит он, — все могло бы сложиться по-другому.

— Но вы уступили, — констатирую я, совсем не желая поставить ему это в упрек. Наоборот, мне даже хочется утешить его, и поэтому я добавляю: — Ведь вы пытались что-то сделать, а это уже много.

— Поймите меня, — просит Франц Эрб, — в первую очередь я думал о Верене. Потом о себе. И только после этого о вас.

— Уже одно то, что обо мне хоть кто-то думал, замечательно, — говорю я.

— Я не был единственным, — отвечает Франц Эрб, — вы должны знать это, фрау Рената. Есть еще один человек, который думал о вас.

Я отступаю, становлюсь недоступной:

— Я не верю вам. А если это и было так, то вы чего-то не поговариваете.

— Вы правы, — говорит Франц Эрб грустно, — но тут вмешались высшие силы. Вы ведь знаете, что есть силы, которые могущественнее нас.

Франц Эрб приближается ко мне, и я вижу, как все эти высшие силы, с которыми он не смог справиться, отражаются на его лице.

Я не могу заставить себя посмотреть на него. Мне не хочется даже пошевелить головой.

Усилием воли я возвращаюсь еще раз в тот подаривший мне надежду день, когда Камилла неожиданно объявилась у меня и задыхающимся от гнева голосом заявила, что ее муж и Верена исчезли. Просто исчезли, не оставив никакой записки. Купальный сезон еще не кончился, но была уже осень, в школах шли занятия. «Вчера днем, — рассказывала Камилла, и у корней ее волос постепенно выступали красные пятна, — Верена не пришла домой». Сначала она не придала этому значения и лишь потом, когда стало поздно, забеспокоилась, так как Верена всегда была пунктуальна. Куда бы она ни позвонила, никто не знал, где Верена. Юрген тоже ничего не знал. «Юрген? — спросила я с удивлением. — Он-то здесь при чем?» — «Он мог узнать что-то случайно, почему бы нет?» — объяснила Камилла, не переставая смотреть мне прямо в лицо. Наконец ей пришло в голову расспросить обо всем своего мужа. Она позвонила ему в бюро. Ей сказали, что после обеда он уехал. Только тогда до нее стало доходить, что произошло. Она ждала до поздней ночи, но никто из них не объявился. Она обыскала письменный стол мужа и обнаружила, что пропала большая сумма денег. Значит, Франц задумал что-то серьезное. И Верена была с ним.

Она приехала ко мне, чтобы сообщить, что вернет Верену любой ценой. Камилла никогда не заботилась о том, чтобы оставить мне хоть какую-то надежду.

Франц Эрб опять повернулся ко мне.

— Сначала все шло хорошо, — сказал он. — Швейцарский институт, который я нашел для своей дочери, был очень известным учреждением. Верена давно была в курсе моих планов. Когда я забрал ее из школы, она решительно бросила свою маленькую сумочку в машину и сказала, что без багажа путешествовать лучше, она рада убежать от всех. Во время поездки мы веселились как дети, и на какое-то время я вообразил, что смогу остаться жить со своей дочерью и мне не нужно будет возвращаться под гнет брака и работы.

Мы хотели переночевать в небольшом местечке у границы и оттуда позвонить Камилле. Но когда я заказал разговор, Верена удержала меня. «Не делай этого, — сказала она, — давай еще хоть несколько часов побудем на свободе».

В моей жизни иногда бывали чудные вечера. В охотничьих хижинах, с моими друзьями, задолго до того, как я женился. Но этот вечер с дочерью где-то в Тироле, в местечке, название которого я забыл, был самым прекрасным. Неважно, что мы ели, что пили. Не имело значения даже то, что мы говорили. Мы были просто счастливы. Я был убежден, что спас Верену от опасности. Освободившись от страха и укоров совести, она опять стала уверенной в себе, веселой девушкой, такой, какой я хотел видеть свою дочь. Я уже предчувствовал ее блестящее будущее и был очень доволен своим решением увезти ее из Вены, а также ее согласием на этот шаг. Но когда мы уже стояли перед нашими комнатами, я так и не смог пожелать ей спокойной ночи. Я заметил, как вдруг изменилось ее лицо, как исчезли с него радость и беззаботность.

— Нет, у нас ничего не получится, — сказала она с отчаянной серьезностью. — Тебе не под силу вырвать меня из этой любви, отец. Поедем обратно.

— И тогда вы поняли, что здесь ничего не поделаешь и сдались, — продолжила я. — Вам стало ясно, что она возьмет себе то, что должна взять, что она не сможет обойтись без помощи своей матери, хочет она этого или нет. У вас больше не было возможности спасти Верену от ее судьбы, не было возможности помочь Ренате Ульрих.

— И Францу Эрбу, — произнес он.

— Да, — согласилась я, — и вам тоже.

— Мне хорошо знакомо ваше состояние, — тихо говорит он. — Тебя пытаются снова и снова ранить. Это опасно, потому что раны уже не успевают заживать. Поэтому я должен покинуть вас.

— Вы возьмете меня с собой? — робко спрашиваю я.

— Нет, — отвечает Франц Эрб. — Раньше я бы с удовольствием забрал вас. Но сейчас я должен принять другое решение. Пообещайте мне, что вы не пойдете за мной.

Какое-то время я не отвечала. Но потом уже не могла больше видеть, как он стоит, мнет в руках шляпу и умоляюще смотрит на меня.

— Хорошо, — сказала я, — я обещаю.

На третью неделю болезни я поняла, что все же не хочу, или еще не хочу, умереть. Я спросила Ингу, как отразилось на работе в бюро мое отсутствие. «Очень плохо, — ответила она, — я не могу взять на себя всю твою работу, и если твоя болезнь продлится, то нам придется кого-то пригласить». Я знала, что если я хочу жить, то должна заслужить это право и лучшей работы, да еще с такой подругой, как Инга, мне не найти. Хотя я была пока недееспособна, прикована судьбой к постели и еще не преодолела боль, одно представление о том, что я опять попаду в финансовую зависимость, пусть даже от социальных учреждений, было для меня невыносимым.

На большом листе бумаги я начертила план. Вверху, в центре, я написала: «Надежды». Слева: «Порвать с Грегором». Эта надежда показалась мне выполнимой, поэтому справа я поставила плюс. Потом я написала: «Матиас вернется». В этом я была уверена, — в конце концов, ему предстоит сдавать экзамены на аттестат зрелости. Так, значит, еще один плюс. Дальше: «Матиас осенью не поедет в Штаты». Здесь у меня нет никаких перспектив, я поставила знак минус. Я продолжала: «По крайней мере провести с сыном лето». Неплохая мысль, поэтому справа я поставила плюс и минус друг под другом. «Больше общаться с мамой» — жирный крест. «Избавиться от Камиллы». Зачеркиваю и пишу: «Разгадать Камиллу». Не знаю, почему мне вдруг пришло в голову это слово. «Разгадать» — девять букв, к которым были прикованы все мои мысли. Я расчленяла слово по буквам, чтобы потом опять составить их в той же последовательности и вновь удивиться результату как чему-то новому, еще не до конца понятому, но достойному того, чтобы к этому стремиться и бороться. Собрав все свое мужество, я осторожно продиралась сквозь эти буквы, пока, переведя дыхание, вновь не остановилась лицом к лицу перед этим словом. Было ли в нем решение? Найдено ли наконец решение для меня и того отрезка жизни, который мне еще осталось прожить? Поможет ли мне попытка разгадать Камиллу, которая всегда была для меня загадкой и которую я даже не хотела представлять себе иначе? Глупо было бы предположить, что она когда-нибудь сама бросится мне в ноги. Эти размышления измучили меня до глубины души, но загадочное очарование ее личности все же не отпускало меня, и я удивленно и растерянно рассматривала лист бумаги и свои детские записи, которые нужно было довести до конца. Я сделала это, поставив рядом с надписью «разгадать Камиллу» одновременно прочерк и крест. Вопрос для меня оставался открытым, но решение его было возможным. Потом я подвела итог. Пять плюсов против четырех минусов. Есть основание, чтобы не сдаваться? «Да», — сказала Рената Ульрих и пошла принять душ, включая попеременно то горячую, то холодную воду.

Июль 1943 года был жарким и сухим. Урожай обещал быть хорошим, зерновые с налившимися колосьями стояли плотной стеной. Лугам не помешал бы дождь, но кормов для зимы было достаточно уже теперь.

Ганс Ахтерер был доволен. Он часто ходил вечером на ближайшие поля и наблюдал, как зреет ячмень, рожь и пшеница. Уборка его не беспокоила: с помощью украинских рабочих он быстро справится с урожаем. В этот раз он хотел привлечь к уборочным работам своего сына Петера, который с нетерпением ждал их начала и обещал привезти с собой нескольких друзей из окружной гимназии.

Больше, чем уборка урожая, Ганса беспокоила другая проблема, но и ее решение тоже, кажется, теперь не за горами. Несколько дней назад, поздно вечером, его друг Густав Бухэбнер неожиданно появился у него с двумя мужчинами. Одним из них был барон Ротенвальд, сосед Густава, о котором он уже слышал, другой был коммерсантом из Словении. Он плохо знал немецкий, и барон переводил ему. Их интересовали станки, которые были спрятаны на поле в амбаре. Ганс Ахтерер в последнее время очень расстраивался из-за них, так как амбар был нужен ему для хранения урожая. Кроме того, он уже дважды во время своих вечерних прогулок встречал там сына бюргермайстера, у которого не было причины гулять в тех местах.

После наступления темноты, вооружившись карбидными лампами, все отправились к амбару. Ганс Ахтерер и инженер очистили станки от сена. Барон и словак заинтересованно наблюдали за ними, обмениваясь время от времени непонятными замечаниями. Потом коммерсант долго и со знанием дела осматривал станки и разговаривал с бароном. Инженер тем временем так разнервничался, что Ганс Ахтерер стал бояться необдуманных высказываний с его стороны. Сам он наблюдал за всем спокойно, думая о том, что скоро освободится от неприятных хлопот, связанных с этим делом. Барон отказался сообщить нетерпеливо ждавшему инженеру о решении словака прямо здесь, в амбаре. Поэтому всем опять пришлось пройти в дом Ахтерера. Грета поставила на стол подкопченное мясо приятного сочно-розового цвета, нарезанное тонкими просвечивающими кружками, что было встречено гостями с большой радостью. После бесконечных вступительных слов господин из Словении объяснил, что купит все станки, кроме двух, которые не может использовать, и заберет все в ближайшее время. О цене он договорится с бароном, которому, насколько он знает, инженер дал все полномочия. На протест Густава Бухэбнера барон отреагировал неожиданно резко и сказал, что будет так, как он скажет, а если это не нравится инженеру, то сделка вообще не состоится. В этот момент Ганс Ахтерер впервые вступил в разговор и дал своему другу понять, что из соображений собственной безопасности он тоже заинтересован в быстрейшей отправке. Густав Бухэбнер был вынужден сдаться.

Словак назвал приблизительный срок транспортировки, и все стали собираться к отъезду. Впервые за долгое время знакомства между друзьями возникла размолвка, прощальное рукопожатие было не таким крепким, как прежде. Ганс Ахтерер, не желая усиливать отчуждение, не стал напоминать другу о том, чтобы он побыстрее забрал два оставшихся станка.

— Как Рената? — спросил он. — Она ведь уже на каникулах?

— Да, да, — ответил инженер. — Знаю. Но сейчас ничего не могу сказать, у меня полно других забот.

Грета Ахтерер сожалела, что не получила от Ирены список ее драгоценностей, которые передал ей Густав в маленьком пакетике.

— Дружба дружбой, — сказала она мужу, — но я должна посмотреть на каждое украшение и подтвердить его наличие, иначе могут возникнуть неприятности.

— Мы сделаем это в следующий раз, — сказал Ганс Ахтерер, — важно, что наконец-то заберут станки. Я уже перестал спать из-за них. Что уж поделаешь, такими мы уродились. Занимаемся своими маленькими делишками и не очень обращаем внимание на дела поважнее. Я постараюсь не забыть о твоей просьбе.

На следующий день у Ганса, не желавшего забывать о важных делах, состоялся разговор с настоятелем монастыря. Они встречались иногда, чтобы поговорить и обменяться мыслями, которые подчас заставляли их тихо и тайно предпринимать нечто такое, в опасности чего они не отдавали себе отчета.

Грета Ахтерер очень хотела сгладить происшедшее и восстановить прежнюю дружбу своего мужа и Густава Бухэбнера. Она переборола себя и послала Ирене письмо, в котором еще раз просила отправить к ним Ренату. Она писала, что погода у них стоит хорошая и теплая, дети купаются в реке, поспевает земляника и недавно родились три маленьких теленка. Каждую пятницу они пекут слоеный пирог, а Петер обещал смотреть за Ренатой. «О войне мы почти не вспоминаем», — приписала она.

* * *

— Когда, мама, когда? — закричала девочка, узнав о письме.

— Пока я не буду точно знать, куда поеду сама, — ответила Ирена, не желая связывать себя обещаниями.

Шестого июля закончились занятия в школе, и Рената твердо решила провести это лето перед переходом в среднюю школу в деревне у Ахтереров и нигде больше. Она даже была согласна не видеться два месяца с Камиллой, хотя вершиной счастья для нее было бы поехать в деревню вместе с ней. Рената была уверена, что семья Ахтереров с радостью приняла бы ее подругу. Но Камилла почему-то на этот раз не хотела никуда уезжать, хотя раньше всегда завидовала Ренате.

Камилла и Рената в жаркий горячий полдень везли за собой маленькую, взятую у Вегерера тележку. Камилла опять пропустила нацистское собрание, и госпожа шарфюрерин строго разъяснила ей, почему нужно быть достойной лозунга «Утиль — это сырье» и зачем нужно участвовать в сборе макулатуры, тряпья и старых костей, организованном гитлерюгенд. Камилла сначала решила ничего не делать, но потом сдалась. Она попросила Ренату помочь ей, и девочка с восторгом согласилась, предложив взять с собой Пако.

Камилла сказала, что знает несколько домов, где перед их носом не захлопнут двери. Начать нужно с них, но она совсем не собирается выслуживаться перед этой зазнавшейся шарфюрерин. Рената со всем соглашалась, потому что теперь могла быть рядом с Камиллой. Она то шла рядом, то забегала вперед, потом нечаянно толкнула тележку так, что та ударилась о ноги Камиллы. Рената испугалась и тихо слушала, как Камилла ругала ее, пока ей в голову не пришла нелепейшая мысль — посадить Пако в пустую тележку. Она тотчас же хотела исполнить свое желание, но наткнулась на отчаянное сопротивление животного.

— Ты уже написала письмо Винценту? — вспомнила вдруг она.

— Когда кто-то хочет, чтобы я написала письмо, — ответила Камилла, — то почему бы мне это не сделать?

— Да, — сказала девочка и смутилась.

Камилла остановилась:

— Ты ведь сказала мне правду, Рената?

— Да, да, да, — ответила девочка, затем неожиданно подбежала к ближайшему дому и позвонила.

— Скажите, пожалуйста, у вас есть старые газеты, тряпки или старые кости? — выпалила она, облокотившись о косяк двери. Женщина ушла в дом. У нее было всего понемногу. От старых костей шел нестерпимый запах, что заставляло Пако с дикой радостью прыгать вокруг.

— Госпожа баронесса будет давать мне осенью уроки игры на фортепиано, — сказала Рената, когда они заворачивали кости в старые газеты.

— Я бы тоже с удовольствием этому училась, — сказала Камилла.

— Но ведь у тебя нет рояля, — произнесла Рената.

— Вот именно. Кроме того, я уже не подхожу по возрасту.

— Я буду играть для тебя, — сказала девочка, — хорошо?

— Хорошо, — ответила Камилла, — пойдем позвоним еще куда-нибудь.

Им везло, потому что они были первыми. Шарфюрерин явно не рассчитывала, что Камилла так легко справится с заданием. Скоро над тележкой возвышалась целая гора утиля. Тряпье пахло почти так же отвратительно, как кости, и Пако сходил сума от этого запаха. Девочки едва сдерживали смех. Колеса тяжело нагруженной тележки со скрежетом катились по асфальту, прохожие оборачивались, и если девочек спрашивали, что они везут, Камилла и Рената кричали: «Утиль — это сырье, утиль — это сырье!» Завидев патруль, они быстро свернули в боковой переулок и решили на этом закончить. Поблизости был луг, там они нашли тень, сели и выбрали для Пако лучшие кости. Было тихо и очень тепло, они лежали на спине и лениво отгоняли комаров. Тележку они откатили подальше.

— По карточкам «Р-7» детям сейчас дают двести пятьдесят граммов сладостей, — сказала Камилла. — Вы уже получали?

— Я не знаю, — ответила девочка, — продукты у нас получает фрау Бергер.

— Ты любишь сладкое?

— Да, очень, — ответила Рената, но тотчас же выпрямилась и спросила: — Хочешь, я отдам тебе свою порцию?

— Для себя мне ничего не надо, — сказала Камилла. — Я даже свою порцию не буду есть.

— Тогда для кого? — спросила Рената и наклонилась к подружке.

— Это тайна, — сказала Камилла и пощекотала Ренату травинкой. — Не спрашивай!

— Я люблю, тайны, — прошептала девочка, затаив дыхание. — Я знаю, кому ты хочешь отослать сладости. Ты ведь хочешь их отослать, да?

— Да, — ответила Камилла, — отослать далеко.

— Я тебе все отдам, — сказала девочка. — Фрау Бергер купит их и даст мне, а я отдам тебе.

— Ты очень хорошая девочка, — сказала Камилла.

Лицо ребенка залилось, краской.

— Тебе нужно что-нибудь еще? — быстро спросила она. — Может быть, что-нибудь еще принести для посылки?

— Мне много чего нужно, — ответила Камилла. — Я хочу собрать большую посылку, огромную.

— Я помогу тебе, — сказала девочка. — Это будет самая большая посылка, какую когда-либо видели.

И она стала описывать на голубом небе своими маленькими, короткими ручками большие круги, потом вскочила и стала подпрыгивать, стараясь прыжками сделать эти круга еще больше и обрисовать в воздухе такую посылку, которую не получал ни один солдат.

Камилла не смотрела на нее. Она думала о том, о чем в последнее время думала постоянно, днем и ночью. Она думала, что теперь смысл ее жизни в ожидании.

* * *

Камилла не знала, что письмо, которое она так жаждала получить, никогда не придет, потому что его некому было писать. Она не предполагала, что именно в эти дни на Восточном фронте с небольшим опозданием началась операция «Цитадель». Она не знала о директиве номер шесть, известной только командному составу. Адольф Гитлер задумал осуществить выполнение директивы 15 апреля, но потом из-за необходимости введения новых танков и орудий отложил ее проведение до лета, что сыграло роковую роль в ходе военных действий на Восточном фронте.

Камилла ничего не знала о содержании войскового приказа номер шесть, как ничего не знали о нем и солдаты, которых он затрагивал непосредственно. Так же, как и они, Камилла не поняла бы символического значения слова «Цитадель», которое означало, что из крепости под названием «Европа» начнется мощное и победоносное наступление.

Этому наступлению, писал Гитлер в директиве, придается решающее значение. Оно должно быть стремительным и мощным. Благодаря ему на весь летний период инициатива должна перейти в руки немецких войск. Цель наступления заключалась в окружении и уничтожении сосредоточенных под Курском вражеских сил массированным, беспощадным и быстро проведенным ударом одной из армий в районе Белгорода и к югу от Орла.

Камилла никогда не разобралась бы, даже если бы ей разъяснили, в планах полководца Гитлера, согласно которым операция «Цитадель» была задумана с целью объединить наступающие армии и затем сомкнуть линию окружения, прикрыв подошедшими из глубокого тыла боевыми клиньями фланги, чтобы штурмовые отряды могли пробиваться вперед. Враг, таким образом, не сможет ни разорвать кольцо окружения, ни подтянуть сильные резервы с других фронтов.

Ничего не понимающей в стратегии Камилле мало что сказал бы и такой важнейший аспект операции «Цитадель», как эффект неожиданности наступления. Тот факт, что русские 3 июля 1943 года, когда началась операция, уже давно знали о планах немецкого командования и соответствующим образом подготовились, вооружившись минометами, оборонительными укреплениями, фланговым прикрытием, противотанковыми установками, гранатометами и призывами «За Сталина!», привел бы Камиллу, если бы ей обо всем стало известно, в состояние секундного, неясного страха, но ничего не прояснил бы ей ни в отношении важности операции, ни в том, каким образом все это касается ее и прапорщика Винцента Ротенвальда. Камилла знала, что Винцент где-то на Курской дуге, но ей оставалось неведомым, что он служил в группе армий «Центр» в составе моторизованной пехоты и был причислен ко второму танковому дивизиону, который состоял в основном из венцев. Шестого июля, в четверг, безоблачным и сияющим днем, когда она получала ведомость с удовлетворительными оценками и, облегченно вздохнув, радовалась каникулам, именно эта танковая дивизия была брошена в бой в качестве одного из намеченных Гитлером штурмовых отрядов, вооруженного ста сорока танками, пятьюдесятью орудиями и относящимися к ней солдатами, среди которых был прапорщик Вин-цент Ротенвальд.

Прапорщик Винцент Ротенвальд также не догадывался, что происходило с ним и вокруг его имени. После нескольких недель позиционной войны, что в военных сводках обозначалось как отсутствие «существенных военных действий», он однажды среди прочей почты обнаружил письмо от девочки Камиллы и долго ломал голову над предложением: «Твоя мать сказала, что ты ждешь письмо от меня». Он никогда не высказывал такого желания. Это письмо он счел за маленькую хитрость со стороны баронессы, которая, видимо, думала, что оно внесет какое-то разнообразие в их семейную переписку, и порадовался этому посланию, хотя почти совсем забыл ту, что его написала. Он даже собирался ответить на письмо, но этому помешала операция «Цитадель».

Прапорщик моторизованной пехоты Винцент Ротенвальд из Вены благополучно пережил, прорываясь через поля пшеницы, ряды окопов, лабиринты танковых заграждений жаркий день шестого июля 1943 года. Он не знал, что в этот день нужно было взять высоту под номером двести семьдесят четыре. Он воевал так же 7 и 8 июля, проведя несколько бессонных ночей в окопах. Они шли на восток, на него пикировали бомбардировщики, он и его товарищи бежали между «тиграми», приникали к земле под шквальным огнем русских, и тогда он не видел перед собой ничего, кроме стены огня. Вернувшись назад, он нашел нескольких своих людей и, чтобы перевести дух, спрятался в разрушенной деревне. Девятого июля ему нужно было штурмовать высоту номер двести тридцать девять, но об этом ему тоже было не известно. Он знал только, что они должны пересечь минное поле. Это поле, буквально начиненное минами, тянулось по краю оврагов и болота далеко к горизонту. Для разминирования у них не было времени. Танки, широко рассредоточившись, двинулись вперед, прокладывая дорогу. Пехота следовала за ними под звуки лязгающего железа, огня и взрывов. Винцент Ротенвальд ни о чем больше не думал, не задавал никаких вопросов, не испытывал никаких чувств, кроме страха. Только где-то в глубине души жило еще безнадежное желание выжить. Он бежал шатаясь вперед, падал, полз на четвереньках, выпрямлялся и не знал, были перед ним свои или чужие танки. Он бросал ручные гранаты, не понимая куда, он стрелял, не видя перед собой цели. Лишь случайно 11 июля он узнал, что группа армий «Центр» вырвалась вперед на два километра. Но для прапорщика Винцента Ротенвальда это не имело уже никакого значения. В этот день он споткнулся и упал на рельсы одной из важных железнодорожных линий, за которую отчаянно боролись противоборствующие стороны. Он был тяжело ранен в левую руку. Винцент скатился вниз по откосу, долгое время лежал без сознания и потерял много крови. Когда он очнулся, то увидел рядом с собой подбитый немецкий танк, обуглившийся как факел. Вокруг никого не было. Он был один. Но тишина была ложью, это быстро обнаружилось. Вспышки залпов прочерчивали темное небо, зависали над окопами, освещали скорченные тела. Через некоторое время Винцент услышал, что приближаются русские. Они забрались, переговариваясь шепотом, в подбитый танк. Он не пошевелился. Через какое-то время они вылезли из танка, кто-то заметил его, грубо ударил сапогом по голове. Он до крови прикусил губы, не произнес ни звука и неподвижно лежал, ожидая смерти. Но смерть не наступала, только боль снова оглушила его. Потом он почувствовал, что его подняли. Запах лака и жженой резины ударил ему в нос, когда его запихивали в кабину одного из «тигров». Он не понимал, что происходит, когда его вновь достали оттуда. Несмотря на все усилия, ему не удалось отделить свои мысли от обломков танка, голосов русских, удара сапогом. Потом он оказался во фронтовом госпитале и не мог поверить, что теперь ему ничто не грозит. Винцент Ротенвальд так и не узнал, что двумя днями позже, 14 июля 1943 года, операция «Цитадель» — неудачная попытка с необратимыми последствиями — была прекращена.

Распоряжение о временном запрете на торговлю винами местного производства, которое действовало по 30 июня, было продлено до 31 декабря 1943 года. Вегерер уже не надеялся, что в следующем году что-то изменится, если продлится война. С начала июля потребителям старше восемнадцати лет было позволено выдавать по ноль семь литра вина, и Вегереру удалось добыть разрешение продавать своим покупателям, при предъявлении карточки под буквой «А», указанное количество вина. На этом можно было сделать кое-какие деньги и, кроме того, появлялась возможность продать с черного хода за хорошее вознаграждение хотя бы несколько бутылок вина надежным покупателям. В том случае если кто-то донесет на него, он скажет, что продавал вино в соответствии с официально установленной нормой. Вегереру разрешили продавать вино два раза в неделю, утром, с десяти до двенадцати часов. Покупателю следовало иметь при себе чистую бутылку.

Все соседи, естественно, захотели покупать вино у него. Теплым, но хмурым утром в конце июля во двор за домом Вегерера вошли, как и было уговорено, баронесса, Мария Лангталер и Ирена Бухэбнер. Баронесса и мать Ренаты сели на скамейку, в то время как Мария Лангталер, избегая Ирену, пошла на кухню искать Анну Вегерер.

Баронесса тут же начала непринужденный разговор с Иреной. Она спросила, как у них растут овощи, убрали ли они ранний картофель, удалось ли собрать фрукты и законсервировать их. Ирена отвечала односложно, она не хотела признаться, что в отличие от баронессы ее не интересуют эти вопросы и что ими занимается исключительно фрау Бергер. Когда баронесса пожелала узнать, как поживает инженер, которого она очень редко видит, Ирена ответила, что его дела идут отлично, что он даже хочет несколько изменить профессию и начать работать на военные нужды, но сейчас она не может рассказать об этом подробнее.

— Что-то в последнее время не видно вашей машины, — заметила баронесса.

— Она конфискована, — холодно сказала Ирена.

Баронесса высказала свое сожаление, но сделала это как-то чересчур оживленно. Она плохо умела притворяться, и это не укрылось от глаз Ирены.

— Это, наверное, отразилось на ваших планах, — сказала она, — я была удивлена, увидев, что вы еще здесь.

— Нет, — ответила Ирена, — я все равно уеду. Даже если мне понадобится неделя, чтобы добраться до Вертерзее.

Анна Вегерер вынесла два небольших стакана вина и несколько ломтей свежего черного хлеба. В дверях кухни появилась мать Камиллы, взглянула на женщин и опять ушла в дом.

— Что скажете, госпожа баронесса, — спросила Анна Вегерер, — хлеб прямо из печки. Совсем не плох на вкус, да?

— Он превосходен, — ответила баронесса. — Я теперь могу работать экспертом по выпечке хлеба. Я поняла, что лучше покупать муку и печь самой. Тогда получается больше хлеба. Иногда поздно вечером я выпекаю два каравая. Вы бы видели, как на них налетают дети. Вы уже пробовали сами печь хлеб, фрау Бухэбнер?

— Мне нужно идти, — сказала Ирена, — у меня еще много дел. Пусть Лангталер заберет с собой мои бутылки, фрау Вегерер.

— Хорошо, — сказала Анна Вегерер. — Посмотрите-ка, кто идет.

По дорожке небрежной походкой шла Камилла, за ней следовала Рената. Камилла провела утренние часы этого жаркого дня в саду, поджидая почтальона. Почтальон наконец появился, но писем для нее не было. Потом пришла Рената и несмотря на плохое настроение Камиллы, осталась с ней. Девочка рассказала, что их матери пошли к фрау Вегерер. Им в голову не пришло ничего лучшего, как тоже пойти туда. Когда Камилла заметила баронессу, она резко остановилась, покраснела и смущенно поздоровалась с ней.

— Камилла, подойди ко мне, — сказала Тереза Ротенвальд, — у вас уже закончилась летняя практика на фабрике?

— Да, — сказала девочка и пригладила рукой волосы, заплетенные в короткую косичку. — Еще вчера.

— Было весело? — спросила баронесса.

— Мы резали лук, — сказала Камилла еле слышно, — семь дней подряд.

— Это ужасно, — сказала баронесса и засмеялась. — Ты, наверное, за эти дни плакала столько, сколько не плакала за всю свою жизнь.

— Мы еще пели, — рассказывала Камилла дальше. — Мы пели: «Мы проезжаем мимо Англии и режем при этом лук». И так восемь часов каждый день.

— Но ты хоть по крайней мере заработала что-то? — спросила баронесса.

Камилла кивнула:

— Восемь марок. И еще двадцать дециграммов мармелада и кусок эрзац-мыла.

— Мармелад я уже попробовала, — включилась в разговор Рената. — Он ужасно невкусный.

— Мне кажется очень разумным, что сейчас, на четвертый год войны, таких крепких, сильных девушек привлекают к легким работам, — сказала Ирена.

Мария Лангталер медленно вышла из кухни Вегереров. Она прислонилась к стене дома и выпрямилась во весь рост, расправив плечи. Взглянув на нее, Камилла неожиданно впервые увидела контуры груди матери. Она поняла, что та сознательно и с вызовом выставила себя напоказ. Мать наверняка преследовала какую-то цель, о которой Камилла не хотела знать.

— Я слышала, — сказала Лангталер громко и вызывающе, — что теперь все дамы, которые не работают, должны зарегистрироваться на бирже труда. Все дамы, у которых нет детей или только один ребенок и которых до сих пор обслуживали другие, теперь должны пойти работать на оборонные предприятия к тяжелым станкам, и если им повезет, они будут зарабатывать сорок пять пфеннигов в час. Я слышала, — продолжала Мария, ни к кому не обращаясь и устремив глаза в небо, но никак не в сторону Ирены Бухэбнер, которая стояла неподвижно как вкопанная, — что этим дамам не поможет ни врачебное свидетельство, ни протекция. Им придется вставать в шесть утра, чтобы к семи быть на месте, а потом работать восемь часов подряд вместе с украинками, чешками и польками, которых эти милые дамы привыкли называть «всяким сбродом». Я слышала, — продолжала Мария Лангталер, медленно разглаживая свой темно-синий передник, — что вызовы на биржу для всех этих дам с холеными ручками, не привыкшими носить передники, уже выписаны и разосланы. И если кого-нибудь из них вдруг пропустят, то тогда найдутся примерные граждане, которые обратят на это внимание работников биржи труда.

После этой неожиданной речи установилась тишина. Все чувствовали себя неловко. Баронесса пыталась найти какие-нибудь примиряющие слова, но Рената опередила ее. Она прильнула к своей матери, которая, впрочем, совсем не нуждалась в знаках внимания, и громко сказала:

— Моя мама никогда не будет работать на военных заводах. У нее всегда будут нежные руки, и она никогда не будет носить никаких передников.

Девочка высказала свое мнение о том, что ей нравилось в своей матери, что она любила в ней, потому что именно этим она отличалась от других. Но ее мать этого не поняла. Такая защита задела ее гордость. Сама она никогда не посмела бы оправдываться перед женщиной, которую ненавидела. И она сделала то, чего ни в коем случае не должна была делать, — она ударила ребенка по лицу.

Девочка, громко всхлипывая, подбежала к Камилле. Та заслонила собой ребенка и шепнула: «Не кричи. Не двигайся. Я не подпущу ее».

Никто не произнес ни слова. Баронесса смотрела вниз, на песчаную дорожку, и крошила кусок хлеба. Анна Вегерер взяла поднос со стола и зачем-то поставила его на скамейку. Мария Лангталер стала полоть сорняки на клумбе.

— Ах да, — сказала Ирена Бухэбнер, — я еще не расплатилась.

Она взяла из своей сумки крупную купюру и протянула ее Анне Вегерер.

— У меня нет сдачи, — сказала Анна, не пошевельнувшись, — заплатите в другой раз.

— Мне не нужна сдача, — ответила Ирена и положила купюру на стол перед баронессой, которая старалась не смотреть на деньги.

— Пойдем со мной, — сказала Ирена Ренате, которая все еще пряталась за Камиллу.

Но Камилла крепко сжимала руку девочки.

— Оставайся здесь, — процедила она сквозь зубы и неожиданно повернулась так, что опять заслонила от Ирены ребенка. Мария Лангталер выпрямилась и смотрела на них. Баронесса и Анна Вегерер опять завели разговор о каких-то пустяках, иногда поглядывая в сторону женщины и ребенка. Ирена медлила. В тот момент, когда она протянула руку, чтобы оторвать Ренату от Камиллы, появился Карл Хруска. Он тащил за собой свою неизменную тележку, которая на этот раз была пуста.

— Хайль Гитлер, — бойко приветствовал он всех, опустил оглобли тележки и резко выкинул обе руки вперед. — Хайль Гитлер, дорогие дамы! Собрались на рюмку хойригена [4]? Дорогая фрау Вегерер, Хруска постоянно занят тяжелой работой, а сегодня он приехал с тележкой, чтобы погрузить на нее свою долю вина. Сколько бутылок мне причитается?

Он громко засмеялся, посмотрел на женщин, почувствовал что-то неладное, обернулся к Камилле и спросил:

— Почему ты все еще не на уборке урожая? Как же мы тогда победим, Камилла?

— У меня достаточно других занятий, — ответила девочка и медленно подошла, крепко держа Ренату за руку, к столу, за которым сидела баронесса.

Ирена осталась стоять на том же месте. Она видела, что ребенка намеренно увели от нее, но не захотела возвращаться к столу. Она решила наказать Ренату позже. Чтобы уйти достойно, она обратилась к Карлу Хруске и вызывающе спросила его:

— Как там мои кресла, Хруска? Или вы уже перестали заниматься работой и только ездите от одной винной лавки к другой?

— Милостивая сударыня, — сказал Хруска и согнулся, как перочинный ножик, в глубоком поклоне, — как хорошо, что вы вспомнили обо мне. Что вы получите от Карла Хруски свои кресла так же верно, как и то, что мы победим. В лучшем виде. — Он выпрямился. — Вы верите мне? — спросил он преданным голосом.

Ирена не ответила. Она пошла мелкими шажками по дорожке к выходу. Ее светлое платье мелькнуло за кустами. Девочка смотрела матери вслед, она чувствовала одновременно облегчение и глубокую грусть. Она не знала, что эта грусть была сочувствием.

Баронесса потребовала, чтобы Хруска сел. Это требование явно смутило и рассердило его. Он уже тысячу раз говорил себе, что для такого честного коммуниста, как он, барон и его семья, эти вымирающие представители порочного класса, которые, правда, не были больше кровопийцами, так как промотали все свое состояние, всегда останутся самыми последними, презренными людьми, которые вообще-то даже не имели права на существование. И каждый раз, когда он видел барона и баронессу, Хруска снимал свою шляпу, склонял голову и цедил сквозь зубы вместе с приветствием ненавистные ему титулы. Вот и в этот раз он сказал: «Если вы позволите, госпожа баронесса» — и сел напротив нее, чуть слева. Он попробовал несколько скрасить предательство по отношению к своим принципам тем, что крикнул приказным тоном:

— Эй, Лангталерша, иди сюда!

Мать Камиллы, смеясь, повиновалась приказу. Анна Вегерер пошла за вином, Камилла нерешительно села рядом с баронессой, Рената быстро примостилась сбоку. Пришедший с виноградника Вегерер весело присоединился к гостям.

— Иногда, — сказал Карл Хруска, с наслаждением жуя свежую хрустящую корочку хлеба, — иногда мне кажется, что все как раньше. Нет ни войны, ни голода, ни страха.

— Как раньше, — сказал Вегерер, — никогда уже не будет. Если война когда-нибудь кончится, все будет по-другому, Хруска, все. И мы тоже будем другими.

— Может быть, — ответил Хруска. — Хотя мои надежды на будущее особого свойства. Если они исполнятся, мы все будем счастливы. Но на некоторые планы, — он сделал большой глоток и вытер тыльной стороной ладони рот, — я думаю, мне не хватит времени. А может быть, мои идеи совсем не подходят для будущего.

— Я не верю в добро от политики, — сказала баронесса. — Дети должны быть здоровыми. Или возвращаться здоровыми. И потом строить свою жизнь свободно, без принуждения. Порядочному человеку достаточно обязанностей, которые накладывает на него Бог и он сам.

— Но мы тоже еще чего-то ждем, — сказала мать Камиллы и подумала при этом о своем муже.

— Вам-то хорошо, — тихо сказала Анна. — А мне уже от жизни ничего не надо. Все равно, как я умру — своей смертью, от болезни или от насилия. Для меня жизнь потеряла смысл.

У Анны опять глаза были на мокром месте, и ее муж рассердился на нее.

— Мне тоже не безразлично, что случилось с нашим мальчиком, мать, — сказал он резко, — но нам все-таки нужно за что-то зацепиться, чтобы выжить.

— Прекратим этот разговор, — крикнул Хруска, — он ни к чему не приведет. А то даже у Камиллы, у которой нет никаких забот, невеселое лицо. Или у тебя уже есть заботы, Камилла?

Девушка покачала головой и посмотрела на баронессу.

— Никаких, — сказала она, — правда.

— Вегерер, — потребовал Хруска, — неси гитару.

— С утра? В саду? А если мимо проедет кто-нибудь из полиции или из бонз, что они подумают?

— Мне все равно, — настаивал Хруска, — посмотри, какой сегодня денек, какие запахи доносятся с полей и лугов. Вспомни, что все мы люди, которые хотят и порадоваться когда-то, не всегда же нам быть пешками в чьей-то игре. Давайте хоть сегодня не будем ныть. Покончим с этим, говорю я. Неси гитару, Вегерер.

— Отлично, — сказала девочка, подпрыгнув от радости, — отлично, а петь мы тоже будем?

— Конечно, Рената, — сказал Хруска, — мы будем громко петь. Так громко, чтобы нас услышал сам группенляйтер.

Вегерер пришел с инструментом и осторожно положил его на стол:

— Попробуй сначала, Хруска.

Но Хруске не нужны были пробы. Он играл хорошо. Он сам научился играть на гитаре в долгие часы одиночества, когда после бесконечного рабочего дня лежал в своем тесном чулане. Он прекрасно исполнял венские песни. В прежние времена он подрабатывал этим в округе на праздновании хойригена.

Он запел песню горной Галиции. Она состояла из множества куплетов, которые он пел то мужским, то женским голосом, точно зная при этом, как увлечь публику. Вскоре песню подхватили, и он не удивился, что даже Лангталер стала подпевать вместе с другими. Вегерер пропел на два голоса с ним рефрен, а последний пассаж они закончили, как и полагается, чудесным свистом. Потом он спел «Это сердце прекрасной Вены» — проникновенно, с большим чувством, в том душевном, мягком ритме вальса, который заставил даже баронессу тихонько раскачиваться из стороны в сторону и вспоминать былое. Закончив, он стал наигрывать шлейфер [5], Камилла и Рената танцевали и звонко смеялись, а он сказал, что в конце они все вместе споют чудесную песню о Гигле-Гагле, которая была хороша тем, что под этим названием каждый мог подразумевать все, что угодно, и еще тем, что у нее был потрясающий текст, состоящий из гласных и согласных букв, соединенных друг с другом без всякого смысла. Песня заканчивалась чудным перепевом, который тоже можно было понимать по-всякому. Но он, Хруска, каждый раз точно знал, что хотел выразить в этой песне.

Все пели и думали об одном и том же, хотя ничего и не говорили друг другу, и последний, характерный для Вены возглас ликования, который так не вписывался в это военное время, они тоже пропели, чтобы сохранить надежду на лучшее.

— Ну что же, она сослужила нам хорошую службу, — сказал Хруска и отложил гитару, посмотрев на остальных. — Правда?

Все закивали, и каждый по-своему, кроме Камиллы и Ренаты, постарался скрыть свое смущение.

— Жарковато, — сказал Хруска, — нынешняя жара принесет много вина. Где ты спрячешь все, что не захочешь сдавать, Вегерер?

Хотя Вегерер и не питал больше никаких надежд, он все же использовал присутствие баронессы как повод, чтобы еще раз поговорить о погребе.

— Спрятать я вряд ли что смогу, — сказал он, — но немного места в подвале господина барона мне бы пригодилось. Но у меня, кажется, нет шансов. Что скажете, баронесса?

Всех неприятно удивило, что обычно такая спокойная и доброжелательная Тереза Ротенвальд быстро и решительно сказала:

— Какой смысл говорить об этом, господин Вегерер? Уж если мой муж так решил, то у него были на это причины и менять он ничего не будет.

Вегерера рассердил этот ответ. Но злился он прежде всего все-таки на барона.

— Как дела у Винцента? — спросила Анна Вегерер, чтобы спасти ситуацию. — Пишет?

Камилла, которая начала было убирать стаканы со стола, остановилась.

— Мы очень беспокоимся за него, — ответила баронесса. — Уже три недели от него ничего нет. Он всегда писал регулярно. Муж думает, что его, наверное, перебросили на другой участок фронта.

— Да, — ответила Анна Вегерер, не очень веря в то, что говорит, — все возможно.

Потихоньку все стали расходиться. Хруска тщательно спрятал на тележке две бутылки с вином. Мария Лангталер поставила бутылку Бухэбнеров в сумку рядом со своей и вздрогнула, когда Анна Вегерер засмеялась.

— Давайте, госпожа баронесса, свои бутылки, — сказала она, — я возьму их тоже.

Баронесса поблагодарила.

— Камилла, Камилла, пойдем, — закричала Рената, — мы пойдем с господином Вегерером в огород за ягодами.

Камилла не слушала ее. Она сидела за пустым столом, перед пустыми, грязными стаканами. Она не знала, о чем ей теперь мечтать и чего ждать.

Вскоре Ирена Бухэбнер уехала на Вертерзее. Ее мужу каким-то образом удалось получить особое разрешение на поездку до Клагенфурта скорым поездом, правда не первым классом, как она хотела. Они пришли на перрон задолго до отправления, чтобы инженер сам мог убедиться, что Ирену посадили в купе для некурящих, на место у окна по направлению движения поезда и что ее путешествие пройдет хотя бы с относительным удобством.

Попрощались они очень сдержанно. После той ночи, когда Густав Бухэбнер пришел домой пьяный, его жена была с ним холоднее, чем раньше. На его заверения, что после закрытия предприятия они не будут ограничены в средствах, она никак не отреагировала, а намекам на то, что другие, более важные для них обстоятельства складываются благоприятно, не придала никакого значения. Она не обратила внимания даже на замечание, что его в любой день могут призвать в армию. После конфискации машины она целый день ни с кем не разговаривала и с этого момента отклоняла все ночные притязания мужа. Он смирился и уже ни о чем больше не рассказывал ей, не задавал никаких вопросов. Они стали избегать друг друга. Когда Ирена объявила, что не хочет больше оставаться в Вене и должна уехать любой ценой, инженер вздохнул с облегчением и постарался сделать все, чтобы исполнить ее желание. Рената была сама не своя от радости, когда ей сообщили, что отец скоро отвезет ее к Ахтерерам. Она усердно помогала матери укладывать вещи и непрерывно просила разрешить Камилле спать у нее. После короткого сопротивления Ирена разрешила. Попрощавшись с матерью и пожелав, чтобы она быстрее возвращалась, Рената, чуть дыша от волнения, спросила, надолго ли ее отправляют в деревню.

Пако поранил правую переднюю лапу и медленно ковылял, вызывая всеобщее сочувствие, через сад. Камилла тщательно перевязала лапу, но из-за раны у Пако поднялась температура, и он все время хотел пить и спать. Ночью, когда жара спала, он чувствовал себя так же неспокойно, как и днем, постоянно покидал свою конуру и с лаем бегал вдоль забора. Мать Камиллы, разбуженная лаем, вышла посмотреть, в чем дело, но не увидела ничего подозрительного, кроме света, который проникал через окно пивного зала в погребе барона. Она подождала некоторое время. Вокруг было тихо. Когда Камилла на следующий день собралась идти к баронессе, чтобы, как она объяснила, помочь ей консервировать фрукты, мать наказала ей: «Не зевай по сторонам, там происходит что-то неладное».

Но Камилла забыла о предостережении. Она спешила прийти к баронессе раньше почтальона. Наконец тот появился. С бьющимся от волнения сердцем Камилла ждала, когда баронесса выйдет из маленького кабинета, где она всегда разбирала почту. Глубоко склонив голову над огромным тазом со сливами, из которых она вынимала косточки, Камилла поинтересовалась, хорошие ли известия получила баронесса. Она не спросила от кого, так как ей не хотелось, чтобы ее вопрос выходил за рамки обыкновенной любезности, однако по ее глазам было видно, что она задала его с определенной целью. Баронессой овладело какое-то смутное предчувствие, но она подавила его, потому что ее беспокойство за судьбу приемного сына было слишком велико. Она сказала: «Ничего существенного. От Винцента опять нет писем».

Так продолжалось несколько дней. Наконец заготовка фруктов была закончена, и помощь Камиллы больше не требовалась. Ее опять окружила мучительная пустота. Она расстроилась еще больше, когда Рената, чье присутствие почему-то уже не тяготило ее, сказала, что уезжает на следующий день в деревню. «Пожалуйста, приезжай ко мне, — просила она, — я скажу тете Грете, что ты приедешь».

В этом году школе не дали наряд на уборку урожая. Но генеральный секретарь гитлерюгенда обратился к школьникам с призывом выйти на уборку урожая. Их участие в уборочной кампании должно было стать еще одним доказательством боевого духа немецкой молодежи и ее готовности поддержать крестьян в их тяжелом труде. «Помогая до последнего собрать все зерно и все фрукты, вы помогаете обеспечить продовольствием наш борющийся народ и демонстрируете свою глубокую благодарность фюреру и его героической армии», — драматически взывал к душам школьников генеральный секретарь.

Упоминание о героической армии разбудило в Камилле желание помочь Винценту, приняв участие в уборке урожая в деревне у Ахтереров, но она понимала, что тогда прервется ее связь с баронессой. Это заставило ее отказаться от первоначального намерения.

— Я не смогу приехать, — сказала она Ренате, которая не отважилась еще раз попросить ее об этом.

— Я покажу тебе что-то, — сказала Камилла вечером, — потому что теперь мы долго не увидимся. Но только тогда, когда стемнеет.

Нетерпеливо ожидая, когда наступит вечер, девочка ничего не ела. Рената и Камилла играли на кухне с фрау Бергер в игру «Постой, не сердись!». Пришел отец и тоже сел играть с ними, чего раньше никогда не случалось. Но он был так же рассеян, как и Рената, поэтому другие постоянно выигрывали и не скрывали при этом своего удовлетворения. Потом инженер ушел, не сказав куда.

Наконец исчезла и фрау Бергер. Девочки остались одни.

— Когда? — спросила Рената и подняла занавеску. За окном было совсем темно.

— Ну, — сказала Камилла, — пойдем.

Сад был наполнен запахами жаркого летнего дня. Через луг в гору узкой, темной лентой вилась тропинка, растворяясь в тени деревьев. Пако, который сидел перед конурой, побежал за девочками, тихо скуля. Лунный свет увеличивал и изменял до неузнаваемости его силуэт. Стрекот сверчка звучал в темноте как крик.

Перед беседкой Камилла остановилась, открыла дверь. Внутри было душно и жарко. Она зажгла керосиновую лампу, оставив лишь маленький огонек, потом открыла буфет, составила посуду на пол.

— Теперь смотри, — сказала она Ренате.

Ребенок засунул голову в буфет, но в темноте не мог ничего разобрать.

— Я ничего не вижу, — пожаловалась девочка.

— Отойди, — приказала Камилла и нетерпеливо стала что-то искать в глубине буфета.

Сначала она достала варежки из пяти разных сортов шерсти.

— Сама вязала, — сказала она.

Мужской носовой платок с вышитой на нем буквой «В».

— Это платок моего отца, но он ему не нужен сейчас.

Небольшой фотоальбом в пластмассовом переплете.

— Мне его когда-то подарили, но я им никогда не пользовалась.

Карты.

— Это игра называется пасьянс, в нее играют, чтобы отвлечься.

Карандаш, стержень которого с одного конца был красным, а с другого — синим.

— С карандашом мне повезло. Я его просто купила.

Два кулечка с карамелью.

— О них ты уже знаешь, Рената, — сказала она.

После паузы Камилла сказала:

— А сейчас самое главное. Смотри.

Она глубоко вздохнула и замерла. Потом достала плоский предмет в коричневом футляре. Открыв футляр, она положила его содержимое около лампы, перед ребенком.

— «Вальсы моей мечты», — прочитала девочка и подняла глаза. — Твоя любимая пластинка. Я знаю, — закричала она громко, — это все для посылки, для посылки! — Потом она подбежала к Камилле и обняла ее. — Я правильно отгадала?

— Да, — ответила Камилла, не в силах оторвать глаза от сокровищ, которые лежали перед ними. — Я опять спрячу все здесь.

— У тебя есть тайник, это хорошо, это здорово, — торжествующе повторяла девочка и кружилась. — У Камиллы тайник, тайник.

— Успокойся, — приказала Камилла. — Ни один человек не должен об этом знать.

— Только я буду знать, только я, — шептала девочка. — Хочешь, я поклянусь, что никогда не выдам тебя?

— Клянись, — сказала Камилла и вытянула правую руку.

Рената сжала ее своими горячими маленькими пальцами и серьезным голосом произнесла: «Даю честное слово». Она перевела дух и посмотрела на Камиллу.

— Если ты нарушишь слово, с тобой случится что-нибудь ужасное, — предупредила Камилла.

Девочка кивнула в знак согласия.

Потом они поставили все на место. Стопки чашек и тарелок, которыми теперь никто больше не пользовался, непроницаемой стеной загородили содержимое будущей посылки. Прежде чем закрыть буфет, Камилла еще раз ласково погладила варежки. Она уже хотела закрутить фитиль керосиновый лампы, но вдруг увидела на скамейке что-то темное и мягкое. Вещь оказалась галстуком из дешевой материи военного производства. Такие выдавали в прошлом году. Камилла знала, кому он принадлежит. Она удивилась тому, что он здесь, но не придала этому значения. Удивительным было и то, что подушки, которые раньше лежали на скамейке, теперь были сложены в углу. Однако ее мысли были настолько заняты посылкой, которую она еще не отправила, что на все остальное она уже не обращала внимания.

Девочки не хотели сразу же идти домой. На цыпочках, держась за руки, они пробежали по заросшей травой теннисной площадке, пробрались в заросли сирени, вздрагивая от каждой скрипнувшей ветки, и наконец затаились там, сидя на корточках. После этого они сбежали вниз по лугу, прокрались через кусты черной смородины у Вегереров, ветви которой пробивались через изгородь, и стали собирать ягоды, оставшиеся после уборки урожая. Они нашли садовый шланг, отвернули кран и пригоршнями пили воду, промокнув до нитки. Потом тихо позвали Пако и намочили его больную лапу. Подойдя к своему дому, они прислонились к холодной стене и стояли так, не желая входить.

— Посмотри, какая луна, — сказала Рената. — Ее никак нельзя затемнить. Она светит повсюду.

— Она светит повсюду, — повторила Камилла, найдя в этих словах утешение для себя. И так как это утешение было очень красивым, она начала плакать, ее слезы падали на руку ребенка.

Девочка не удивилась. Она по-своему поняла причину этих слез и именно поэтому была счастлива.

— Не плачь, Камилла, — сказала она, — я скоро приеду.

* * *

Мария Лангталер изменилась. Камилла стала замечать, что мать после случая в саду у Вегереров и дальше намеренно выставляла напоказ свои женские прелести. Она начала вдруг уделять внимание своей внешности. По утрам надевала светлую блузку, которая очень подчеркивала ее загар, зачесывала высоко волосы и закручивала их, как того требовала мода, в пучок. Теперь не только по субботам, но почти каждый день она становилась в таз и тщательно мылась, ровно в шесть вечера снимала передник и надевала легкое летнее платье. При этом она как можно туже затягивала пояс, оставляя верхние пуговицы платья не застегнутыми. Однажды Камилла застала ее за странным занятием: мать старательно покрывала свои короткие, ломаные ногти розовым лаком. Потом Камилла обнаружила в ящике стола тюбик губной помады, а вечером видела, как перед прогулкой она красила губы, чего раньше никогда не делала. Теперь мать включала радио всякий раз, когда передавали развлекательные программы. Если же Камилла хотела прослушать новости с фронта, она выключала приемник. Мать часто распевала песни ее молодости или же псевдооптимистические шлягеры, которыми национал-социалистическая пропаганда дурила народу голову. Она перестала заботиться о том, чем занята Камилла. Порой даже казалось, что постоянное присутствие дочери было ей в тягость. Все чаще она говорила о том, как вкусно будут кормить школьников во время уборки урожая. На это Камилла только молча и упрямо покачивала головой. Что-то внушало ей страх. Ей одновременно и хотелось и не хотелось наблюдать за ней. Она желала узнать причину происшедших в матери перемен и в то же время боялась этого из-за дистанции между ними. Камилла стала часто противоречить матери.

Однажды, после долгих недель ожидания, пришло письмо от отца. Камилла положила его нераспечатанным на буфет.

— Можно я прочту его? — спросила она.

— Да, конечно, — ответила мать и вышла.

Отец писал, что у него все в порядке и вскоре он, вероятно, приедет в отпуск.

Вечером Камилла сказала об этом матери. Та без всякой радости объявила, что у нее сейчас нет времени, чтобы написать ответ. Камилле показалось, что мать испугана.

У фрау Бергер теперь было меньше работы, так как ей приходилось обслуживать только инженера. Камилла часто приходила к ней на кухню.

— У меня началась хорошая жизнь, — сказала та. — Рената уезжает. А вот ее мать скоро приедет, хотя она-то могла бы и подольше не возвращаться. Твоей матери тоже хотелось бы этого, да?

— Да, — добродушно ответила Камилла, — она сейчас очень довольна жизнью.

— Инженер, кажется, тоже доволен. Они оба довольны.

Интонация, с которой это сказала фрау Бергер, заставила Камиллу насторожиться. Она вопрошающе взглянула на нее, но та опять склонилась над гладильной доской и стала энергично водить по ней тяжелым утюгом. Камилла хотела сменить тему разговора.

— Пользоваться пылесосом можно только после десяти часов, в те же часы разрешается гладить, — повторила она предупреждение об экономии электроэнергии, которое ежедневно передавали по радио и печатали в газетах.

— Сейчас без пятнадцати десять, фрау Бергер.

— Мне все равно. Я распоряжаюсь временем по своему усмотрению. У твоей матери теперь появилось свободное время, она даже ходит гулять. Недавно я встретила ее около завода нашего хозяина. Она сказала, что пришла в те края купить что-нибудь для тебя. Расскажи-ка, что ты получила в подарок?

Молчание длилось только долю секунды.

— Деревянные сандалии, — сказала Камилла быстро. — Их можно купить без карточек.

Этот ответ, кажется, не устроил фрау Бергер.

— Как можно покупать обувь без примерки? Они подошли тебе?

— Еще как, — сказала Камилла и, поставив на карту все, добавила: — Если хотите, я покажу вам их.

Так далеко интерес фрау Бергер не заходил. Однако, когда Камилла встала, чтобы уйти, она спросила, нет ли вестей от отца.

— Может быть, он скоро приедет в отпуск, — ответила девушка.

— О Господи! — сказала фрау Бергер.

— Почему вы так говорите? — спросила Камилла и дернула за ручку двери так, что заскрипели петли.

— Это я просто от неожиданности, — ответила фрау Бергер, — ты ведь понимаешь.

Яркий свет солнечного, жаркого дня ударил Камилле в глаза, и она зажмурилась. Она бы с удовольствием под каким-нибудь предлогом пошла к баронессе, но ей ничего не приходило в голову. Она отправилась домой. Мать лежала на кровати и читала свой журнал с дешевыми романами.

— Почему ты лежишь днем в кровати? — спросила Камилла. — Ты заболела?

— Может быть. Что ты на меня так смотришь? — вдруг не сдержалась она. — Разве мне нельзя хоть ненадолго почувствовать себя женщиной?

Камилла вышла и позвала Пако. Его лапа уже зажила. Он прыгнул ей навстречу.

Вечером Камилла поехала на велосипеде в кино. Мать дала ей две марки и сказала, что не может видеть, как она часами болтается дома и в саду. Журнал новостей за неделю оглушил Камиллу звуками фанфар и мельканием кадров. Показывали, как в районе Орла немецкие войска в целях запланированного сокращения линии фронта отходят на новые позиции. В каждом солдате Камилла хотела видеть Винцента Ротенвальда, но так и не нашла его. «Изможденные, бесстрастные лица под грубыми шапками и толстыми платками — это представители русского населения, — объяснял комментатор, — которые присоединились к немецким военным частям, чтобы спасти свои жизни, свой скот и движимое имущество». Однако ни у кого из смотрящих не возникало впечатления, что жизнь, скот и движимое имущество имели для них хоть какое-то значение, как, впрочем, и защита немцев. Показали, как саперы уничтожали вражеские укрепления. Мосты под Орлом взлетали в воздух. В конце обозрения в качестве кульминационного момента продемонстрировали, как захлебнулось в крови вражеское наступление по всей новой главной линии фронта. Теперь Камилла уже не искала прапорщика Винцента Ротенвальда. Она почему-то была убеждена, что найти его там невозможно.

Фильм-оперетта, действие которого происходило в чужом беспечном мире, ей не понравился. Она нашла его глупым и в темноте зрительного зала строила гримасы вечно поющей и улыбающейся главной героине. Наконец, не выдержав, она вскочила и выбежала на улицу. День уже начинал плавно переходить в сумерки.

Становилось прохладно. Камилла неторопливо нажимала на педали, она никуда не спешила. Время от времени она заезжала на трамвайный путь, стараясь сохранить равновесие, а потом снова выезжала на тротуар. Когда она приехала домой, матери не было. Она вспомнила о вещах, которые принесла ей Рената для посылки и которые лежали в ящике шкафа у нее в спальне. Это были мелочи. Они ни в коей мере не обладали той ценностью, что имели подарки Камиллы. Она отложила их в сторону, взяв только фотографию, на которой она и Рената были сфотографированы под яблоней, и игру на выдержку. Это была маленькая круглая коробочка с серебряным шариком внутри, который должен был попасть в центр цветка. Она решила отнести их в тайник.

В наступившей темноте беседку совсем не было видно, о ее существовании можно было лишь догадываться. Подходя к ней, Камилла замедлила шаги от страха. Но этот же страх заставлял ее идти дальше. Девушка поняла, что что-то вдруг изменилось. Это стало ясно, когда она остановилась в двух шагах от беседки. Занавески были задернуты, но не до конца. В щель между ними просачивалась и падала на траву узкая полоска света. Свет был неярким — он не мог исходить от керосиновой лампы. Камилла подошла на цыпочках к беседке. У окна с другой стороны щель между занавесками была шире. Она нагнулась к стеклу, не заметив, что смяла фотографию. Маленький серебряный шарик от резкого движения ее руки попал прямо в центр цветка. Через щель было видно, что в беседке находились люди. Но эти люди не сидели за столом и не стояли. На одном из стульев горела свеча. Ее беспокойное пламя вырывало из темноты трудноразличимые контуры человеческих тел, которые двигались на полу. Когда глаза Камиллы привыкли к этому освещению, она увидела, что в беседке ее мать и инженер. Мария Лангталер лежала в его объятиях.

Мне было холодно. Уже больше часа я кружила возле автобусной остановки. Утром, собираясь на работу в бюро, я нарочно тепло оделась. Сапоги, пальто с меховой подкладкой и мой неизменный платок. Делая круг за кругом вокруг остановки, я глотала витаминные таблетки и сжимала пальцы в толстых шерстяных рукавицах. Погода была уже совсем зимней. Снега еще не было, но изморозь, туман, частый мелкий град доставляли много неприятностей людям, склонным к простуде, а рано наступавшая темнота делала всех нерешительными и одинокими. Но я чувствовала себя хорошо. Настолько, что опять сидела за своим письменным столом, дружески беседовала с коллегами и заставила Ингу поверить, что совсем справилась с болезнью. Она не знала, что я поставила перед собой новую цель: испытать себя на прочность. Поэтому в этот вечер я была на остановке. Именно здесь я повстречалась с Камиллой, здесь все опять началось. Я надеялась, что мне, может быть, опять удастся встретить ее здесь и приступить к исполнению того, что я задумала. Сейчас бы я от нее не убежала. В конце концов, возможно, она тоже ищет меня здесь, помня о месте нашей последней встречи.

Конечно, я могла бы начать поиски, спросив, например, маму, где живет Камилла, и потом написать или даже поговорить с ней. У меня появилась бы возможность показать, что я еще не совсем погибла. Но я не хотела так делать. Мне казалось, что будет лучше, если наша встреча произойдет как бы случайно. Камилла не должна знать, что я ищу ее. Я верила, что выбрала лучшую тактику.

Пробыв еще некоторое время на остановке, я вынуждена была признаться, что шансов на встречу здесь у меня нет. Я дрожала от холода. После болезни я очень легко простужалась, сильно сдала в весе, платья болтались на мне. Я решила навестить маму, с которой давно не виделась. Ее выписали из больницы два дня назад. Она довольно сносно чувствовала себя и с помощью двух костылей могла безболезненно передвигаться по комнате. Конечно, заботиться о себе полностью она пока была не в состоянии и наняла для этого медсестру.

Я зашла выпить чашечку чая в кафе и после этого почувствовала себя лучше. Мама жила недалеко отсюда. Я не была у нее со времени развода и не могла подавить в себе возникшее волнение. Чтобы успокоиться, я пошла пешком. Большая рюмка рома, которую я вылила в чай, не давала мне сосредоточиться на своих мыслях, и это забавляло меня. Я шла по ярко освещенной улице с множеством магазинов и впервые за долгое время с удовольствием рассматривала витрины. Часто я останавливалась, разглядывала вещи, которые мне нравились, но желания приобрести их у меня не было. Может быть, это происходило оттого, что за время болезни я изменилась, стала другой, а чужому человеку не хочется ничего покупать.

Мое внимание привлек старомодный фасад дома и отделанный деревом вход в маленький магазин. Небольшая витрина была заставлена старыми вещами, которые в беспорядке лежали там. Они были грязны от пыли и производили очень невыгодное впечатление. Это была лавка, где продавались дешевые старые вещи. Среди фарфоровых чашек с трещинами и светильниками, грубо имитирующими стиль модерн, темным холмом возвышался какой-то предмет с рифленой поверхностью. Трудно было разобрать, что это, и мне пришлось подойти ближе, чтобы рассмотреть его получше. Наконец я поняла, что это стальная каска времен последней войны. Я много видела таких в детстве. Большая, круглая, серо-зеленая, с широким задним краем, прикрывающим затылок, с плоским защитным козырьком спереди, она лежала, производя угрожающее впечатление, среди мирных безделушек. Неожиданно мне страстно захотелось купить ее, но магазин, к счастью, был уже закрыт. Я долго стояла, смотрела на каску и видела, как мое бледное лицо, закутанное в платок, отражается в стекле витрины. Вдруг мне показалось, что каска покинула свое место и оказалась у меня на голове. Несмотря на платок, она была мне слишком велика и нависла прямо над глазами. Я быстро повернулась, очнувшись от видения, и поспешила уйти. Скоро я была уже у мамы. Я не предупредила ее о своем приходе, и она не ждала меня. Наконец она узнала мой голос и открыла. После этой странной истории с каской я боялась за свой рассудок. Я чувствовала на себе ее недружелюбный, отчужденный взгляд. Хотя, может быть, это и показалось мне. Мне уже Бог знает что грезилось.

— Почему ты не позвонила? — спросила мама.

Я неловко извинилась. Она пригласила меня войти. Мне предстояло вновь увидеть то, что я так любила раньше: уютную, теплую, любовно обставленную квартиру. Вдруг я почувствовала тошноту, мне показалось, что меня вырвет, и я зажала рукой рот. Мама быстро ковыляла на костылях передо мной.

Мебель стояла на своих прежних местах. В вазе, как и раньше, были цветы. Чистые, свежие портьеры слабо колыхались от ветерка. Круглый стол в стиле бидермайер, единственная ножка которого напоминала основание вазы, покрывала кружевная скатерть. На нем стояла темно-розовая ваза из богемского стекла. Циферблат часов все еще поддерживали два античных воина, которые каждые четверть часа ударяли серебряными мечами по серебряным колокольчикам. В комнате стоял все тот же запах свежевымытого пола, а на рояле выстроились, как будто на параде, семейные фото в золоченых рамках.

Мама, еще совсем слабая и на костылях, плохо вписывалась в пространство комнаты. Я тоже уже не была прежней Ренатой Ульрих. От этой мысли мое волнение улеглось.

Мама извинилась, что не может мне ничего предложить. Потом она пристально посмотрела на меня и спросила, действительно ли я поправилась. Когда я энергично поспешила ее заверить в этом, она захотела узнать, как прошел наш с Юргеном разговор об отъезде Матиаса в Штаты. Я ответила, что здесь все в порядке, и попросила ее рассказать о предписаниях врачей.

Она устроилась в кресле поудобнее. Резные листья филодендрона отбрасывали тень на ее маленькое, худощавое лицо. Она сидела далеко от меня, и я вдруг болезненно ощутила это расстояние между нами как своего рода отчуждение. Я постоянно помнила о своем списке под названием «Надежды» и запись в нем: «Больше общаться с мамой». Я очень хотела, чтобы эта надежда сбылась. Для этого мне нужно чаще бывать у нее после работы, готовить ей ужин, болтать с ней, читать для нее вслух.

— В какое время у тебя бывает сиделка? — спросила я.

Мама даже не взглянула на меня.

— Когда как, — ответила она, — каждый день по-разному.

— Но это не совсем удобно, — возразила я, — было бы лучше, если бы она приходила в определенное время. Ты могла бы тогда готовиться к ее приходам.

— Я с самого утра только этим и занимаюсь, — ответила она вежливо, но очень холодно, так, чтобы я поняла, что это меня не касается.

— А вечером, — попробовала я еще раз, — вечером она приходит?

— Естественно, Рената. Как бы иначе я смогла раздеться и лечь в постель? Самой мне пока не справиться. Сегодня она еще раз зайдет. Попозже.

Мне показалось это странным, и мама, видимо, почувствовала это.

— Я счастлива, что она у меня есть. Она замечательная женщина, — сказала мама.

— Кто она? — спросила я, ожидая услышать в ответ незнакомое имя.

— Это Камилла.

Я не понимала, как удалось ее голосу достичь самых тайных уголков моей души. Я никак не могла уяснить себе смысл этих слов. Мне нужно было преодолеть хаос, который воцарился в моей голове после ее сообщения. С большим трудом я наконец привела свои мысли в порядок.

«Хорошо, — сказала я себе, в то время как мой взгляд бесцельно блуждал по комнате, — хорошо, значит, на маму я тоже не могу рассчитывать, против ее имени в моем списке нужно поставить минус. Может быть, это следовало бы сделать уже давно. Правда, теперь я неожиданно получила возможность встретиться с Камиллой. Ведь я этого хотела. Мне надо было только остаться здесь и подождать. Откроется дверь. Войдет она. Узнает меня, подойдет и скажет: „Ах, Рената, неужели ты еще существуешь?“ Тогда я могла бы встать, посмотреть на нее и сказать: „Да Камилла, я еще существую. Богу, видимо, угодно, чтобы я еще пожила какое-то время. А теперь скажи мне, пожалуйста, что тебе еще от меня надо и зачем ты хочешь уничтожить меня?“».

Но все было не так просто. Здесь была мама, я знала теперь о причине ее враждебного ко мне отношения. Эта квартира была неподходящим местом для выяснения отношений с Камиллой. Она бы только сковала меня, лишила последних сил. Что же мне делать?

— Значит, у тебя с Камиллой хорошие отношения, — сказала я маме.

Она с упрямством маленького ребенка кивнула.

— Ты всегда хорошо относилась к ней.

— Да, — сказала мама и быстро прибавила: — Она много сделала для меня. И продолжает много делать.

— Ты никогда не рассказывала мне об этом.

Я вспомнила, как я была удивлена и обеспокоена, узнав, что Камилла была у мамы, когда с ней случилась беда.

— Я думала, это обидит тебя, — защищалась все еще любимая мною свекровь, которая занимала верхнюю строчку в моем списке надежд. — Ты знаешь, мне было одиноко после отъезда Юргена. Матиас в интернате, ты вечно в бюро. Не было никого, кто мог бы позаботиться обо мне. Тут появилась Камилла. Она ходила со мной гулять, сопровождала меня на концерты, в театры, покупала продукты, ходила со мной к врачу, приглашала к себе, в свой прекрасный дом.

— Ах да, — сказала я.

— Она решала все проблемы, столь обременительные для старой женщины. Мне не надо было ни о чем беспокоиться, все происходило само собой, автоматически. Это было большим облегчением для меня.

— Ну да, — сказала я.

— И еще из-за Юргена. Я бы никогда не смогла сама устроить переговоры между Веной и Барбадосом, а они были так нужны мне. А она со всем справилась. Она очень дельный человек. Даже Юрген убедился в этом.

— Ну да, — сказала я.

Мама выпрямилась:

— Рената, попытайся, пожалуйста, понять меня.

Как часто я это слышала. От всех людей, которых любила. «Попытайся, пожалуйста, меня понять». Так говорил отец, размышляя о несчастьях, которые он принес другим людям. Так говорил Юрген, покидая меня. Так сказал мой сын, когда сообщал, что хочет оставить меня. Так говорил Грегор, когда обижал меня. Так, наконец, сказала и мама, перестав играть со мной в прятки. Но кто из них попытался хоть раз понять меня? Кто? Я не находила ответа. Только моя мать и Камилла никогда не нуждались в моем понимании. Им всегда было безразлично, понимаю я их или нет. Моя мать умерла. А я поставила себе цель понять Камиллу. В какой же страшной драме я собиралась играть главную роль?

— Ты рассказала Камилле обо мне?

Эти слова вывели маму из себя. Она перешла в наступление.

— А что было скрывать? — сказала она наставительным тоном. — Твои вечные переезды? В твоей жизни, насколько я знаю, не было никаких событий, пока ты наконец не встретила этого Грегора, который, кажется, тоже не очень-то интересная личность? Твою борьбу за Матиаса, которая протекает с переменным успехом? Почему бы мне, Рената, и не поговорить об этом со своей подругой? В конце концов, это совершенно естественная потребность довериться кому-нибудь.

— Значит, ты просто доверялась ей. Или все-таки Камилла выспрашивала у тебя обо всем?

— Это что, допрос? У меня нет причин оправдываться. Конечно, Камилла тоже о чем-то спрашивала. Ведь вы же долгое время дружили, и я не видела в этом ничего сверхестественного. Поэтому я отвечала на ее вопросы, насколько это было возможно.

— Понимаю, — сказала я. — Наконец мне многое стало ясно, и это даже к лучшему. Только объясни мне все же, зачем ты рассказала об анонимном письме, в котором шла речь о замыслах Юргена в отношении Матиаса? Это ведь тоже как-то связано с Камиллой?

— Рената, — сказала мама, подняла костыль с пола, положила его на колени и обхватила его обеими руками, — я сказала неправду. Этого письма не существовало вовсе. Камилла попросила меня рассказать тебе о таком письме. Она думала, что это предупреждение как-то облегчит для тебя предстоящий разговор с Юргеном.

— Мама, а ты помнишь, что ты тогда говорила мне?

Она крепче сжала костыль и покачала головой.

— Ты сказала: «Рената, я всегда буду на твоей стороне».

Воины на алебастровых часах подняли свои мечи. Один ударил четыре, другой — девять раз по серебряному колокольчику, который тут же зазвенел в ответ на эту атаку. Я видела по маме, что она очень устала, что разговор слишком тяжел для нее и что больше она ничего не хочет слушать.

Свет на лестнице не горел. Я вспомнила, что это случалось и раньше, крепко оперлась на перила и стала медленно спускаться. Стекла высоких окон старого дома, в котором жила мама, имели дымчатый, матовый оттенок и почти не пропускали свет с улицы. Я сосчитала ступеньки первого пролета лестницы и уже была на площадке следующего этажа, когда внизу кто-то открыл входную дверь ключом. Я знала, что в девять часов вечера ее запирают. Следовательно, мне нужно было попросить вошедшего выпустить меня. Я остановилась и стала прислушиваться к шагам, которые быстро приближались ко мне. Я знала эту походку.

В старых домах остались еще старинные приспособления в виде чугунных сеток, на которые раньше ставили мешки с углем или деревянные бочки. Здесь тоже было такое устройство, я знала об этом. Наконец мне удалось нащупать его. Правда, теперь сетка уже не откидывалась, но мои руки вцепились в холодный металл, и мне стало легче. Шаги все приближались, не останавливаясь ни на минуту. Мне хотелось сделаться маленькой, незаметной, хотя я и понимала, что это бессмысленно. Я попробовала задержать дыхание. Вряд ли мне удастся спрятаться и на этот раз. Пусть будет что будет, решила я. Когда нас разделяли лишь несколько ступенек и чувство ее непосредственной близости полностью овладело мной, она тоже поняла, что здесь кто-то есть и замедлила шаги. Стоя на небольшом расстоянии от меня, она, видимо по очертаниям моей фигуры, узнала меня.

— Рената? — нерешительно спросила она.

— Камилла, — сказала я, и в этом ответе прозвучала надежда.

Я отпустила решетку и сделала шаг ей навстречу. Теперь я видела всю ее. Нас разделяло прошлое. Оно словно парализовало нас, мешало говорить. Холод прожитых десятилетий плотно сомкнулся вокруг нас на этой лестничной площадке и больше уже не отпускал нас. Мы не могли видеть глаза друг друга. От этого нам стало легче.

— Я прихожу, а ты уходишь, — сказала наконец Камилла.

— Спустись, пожалуйста, со мной, — сказала я. — До двери. У меня нет ключа.

— У меня есть, — ответила Камилла. — Я открою.

Мы молча спустились по лестнице. Камилла шла впереди, и я с трудом поспевала за ней. Она открыла дверь и прошла со мной несколько шагов. Улица была залита светом. Наконец-то я могла разглядеть ее. Это оказалось не так страшно, как я думала.

* * *

Грегор потерял работу.

После моей болезни он не появлялся, а я не звонила ему. Связь между нами прервалась. Я все больше убеждалась, что не нуждаюсь в его присутствии и что мое намерение порвать с ним легко осуществимо. У меня остались кое-какие вещи Грегора, я сложила их вместе и убрала подальше, чтобы они не попадались мне на глаза. В глубине души я надеялась, что он больше не объявится. Но вскоре после моей встречи с Камиллой он появился опять.

На нем был самый элегантный из его костюмов, но он явно злоупотребил туалетной водой и где-то пролил на костюм сливянку. Это сочетание запахов не способствовало более радушному приему с моей стороны. Он, кажется, и не ожидал, что я встречу его с энтузиазмом. Он медленно вошел, медленно сел и неторопливо начал разговор, тщательно стараясь не упоминать о моей болезни. Он как бы невзначай сказал, что, как он видит, у меня опять все в порядке. Дальше он не стал развивать эту тему. Потом он многословно и с большим апломбом рассказал о своих последних закупках, которые якобы принесли его фирме большую прибыль. Когда я из вежливости хотела похвалить его, он неожиданно вскочил и закричал:

— Ты знаешь, что они сделали? Они уволили меня. И это благодарность за мою напряженную работу, за мою обязательность, за мои ноу-хау. Понимаешь? Они уволили меня, лучшего работника. Под благовидным предлогом конечно, но я не давал им никакого повода. Это не умещается у меня в голове, Рената, просто не умещается.

Я знала, что Грегор хороший работник. Но повод для увольнения все же, я думаю, был. Раньше я приложила бы все силы, чтобы выяснить, в чем дело. Но сейчас мне было все равно. Все равно, какую глупость или неосторожность допустил Грегор. Это больше не интересовало меня. Я терпеливо ждала, когда прекратятся его многословные, гневные, а под конец даже слезливые жалобы, и сохраняла многозначительное молчание. В глубине души я радовалась его несчастьям и не стыдилась этого. Но просьба, с которой он в заключение обратился ко мне, была совершенно неожиданной.

— Рената, — сказал он, немного помолчав, — ты должна помочь мне. Я, ну, в общем, если говорить честно, у меня в данный момент абсолютно нет денег. Деньги под расчет мне еще не дали, а я в последнее время сильно потратился.

Я была весьма озадачена, но когда он захотел доложить мне о своих расходах, остановила его.

— Извини, Грегор, — сказала я, — я не могу и не хочу больше ничего для тебя делать.

— Я не понимаю, — ответил он, ошеломленный моими словами, — что значит «не хочешь?»

— Наши отношения, — осторожно начала я, не желая его обидеть, — изменились. Они уже давно далеко не безоблачны. Нам нужно расстаться.

— Вот как ты заговорила. Действительно, в последнее время обстоятельства не позволяли мне заботиться о тебе. У меня были трудности. Женщины не в состоянии понять это. Когда им перестают уделять внимание, они ищут объяснения в личных отношениях, обвиняют мужчин в подлости. Все женщины одинаковы. Но ты, Рената, не должна быть такой. Ты другая.

Он перешел на пафос и ожидал, что это произведет на меня впечатление. Но моя реакция была иной.

— К сожалению, я больше не в состоянии вести себя так, как ты этого хочешь, Грегор. Пока мы не встречались, случилось много такого, что переменило мою жизнь. Боюсь, что вряд ли я вообще в какой-то степени буду соответствовать твоим ожиданиям. Поэтому лучше прервать наши отношения.

Грегор поднял подбородок, закрыл глаза и, откинувшись на спинку кресла, сказал:

— Можешь не продолжать. Я все понял. Я никто, у меня нет средств к существованию, будущее мое неопределенно. Я не имею права испытывать привязанности к женщине. Я должен уйти — это все, что мне остается.

Ситуация угрожала зайти в тупик. Его глупое поведение не на шутку рассердило меня, но в то же время мне было жаль его. Я нужна ему сейчас, именно сейчас. А я усадила его на стул возле двери. Может быть, мне следовало уступить и таким образом оттянуть конец? Нет.

— Я расскажу тебе, что у меня случилось, — сказала я вызывающе.

— Не утруждай себя, — услышала я в ответ. — Я пойду домой, все обдумаю и сам со всем справлюсь. Мое положение все же не безвыходно. По крайней мере в том, что касается финансов. В остальном…

Грегор развязал галстук и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Я молча смотрела на него. Наконец он встал и шагнул к двери. Я была уверена, что этим дело не кончится, и была права. Он вдруг быстро повернулся ко мне так, что каблуки его ботинок заскрипели, протянул ко мне руки, подался вперед, положил голову мне на плечо, обнял меня.

— Не оставляй меня в беде, — быстро сказал он, уткнув свой горячий лоб в мое платье. Меня словно парализовало, я не могла пошевелиться. На несколько секунд я вдруг поверила, что ко мне вернулся сын, Матиас, и просил простить его и помочь ему.

Я хотела гладить эти волосы, говорить слова утешения и сочувствия, излить всю доброту, которая невостребованной жила во мне и только ждала своего часа. Но огромным усилием воли я подавила эти чувства, прогнала прочь душащие меня слова, страстно повторяя одно: «Уходи, уходи же!»

Но Грегор не уходил. Он еще сильнее обнял меня, прижался мокрой щекой к моему лицу, попытался поцеловать меня. Я высоко закинула голову, его губы скользнули по лицу, он стал целовать мою шею. Этим он окончательно разрушил мои не нужные никому материнские чувства, но одновременно разбудил другие, ставшие уже чужими. Я была еще не слишком стара, не совсем уничтожена, чтобы сразу же расправиться с ними. Он с силой прижал мое безжизненное тело к двери спальни, сопротивляться ему было невозможно. Он тащил меня, как безжизненную куклу, к кровати, беспрерывно целуя и лаская, шептал какие-то слова, которые я не могла разобрать. В эти минуты я ненавидела его так же сильно, как и желала. Во мне бушевали и боролись два огня, два пламени. Но какая-то небольшая частичка моего мозга еще могла ясно мыслить. Я понимала, что мне осталось слишком мало времени, чтобы освободиться от него. Чем ближе мы подходили к кровати, тем свободнее держался Грегор, тем смелее и грубее становились его ласки, тем громче он говорил. Я слышала, как он сказал: «Ну вот и хорошо, Рената, теперь ты опять моя». От этих слов я пришла в себя, разум победил и мои и его не нужные мне чувства. Я искала выключатель. Он был совсем близко, на стене, к которой прижимал меня Грегор. В последний момент я нащупала его и ударила по нему кулаком. Нас залило холодным, ярким светом. Грегор не был готов к этому и, испугавшись, выпустил меня из рук.

Быстрым движением я распахнула платье и сорвала его с себя. Потом порывисто сняла белье и выпрямилась, чтобы показать ему глубокие впадины под ребрами, обвисшую грудь — эти еще не затянувшиеся следы моей болезни.

— Посмотри на меня, а потом решишь, нужна ли я тебе такой, захочешь ли ты меня после этого, — спрашивала я его быстро, не переводя дыхания. Он в это время рассматривал меня так, как будто это была не я, а другая женщина, которую он видел впервые. Потом он повернулся и, опустив плечи, вышел из комнаты.

Я медленно оделась. Я делала это не спеша, нарочно затягивая время. Когда я наконец вошла в гостиную, Грегора уже не было. Я знала, что он больше не вернется. Это был первый настоящий плюс в моем списке надежд, но я не испытывала ни радости, ни удовлетворения, а сидела неподвижно, в неудобной позе за журнальным столиком и, опершись на него руками, через равные промежутки времени повторяла: «Ничего, все пройдет, ничего, все пройдет». Ужинать я не могла. Только на следующий день, когда я отнесла его вещи на почту, мне стало легче, и я подумала о том, что у меня появился лишний шанс завоевать Матиаса. Кроме того, я почувствовала себя более свободной, чтобы приступить к выполнению главной своей цели — абсурдной попытки разгадать Камиллу.

* * *

Каска лежала у меня на трюмо. Она была огромной и владела всем пространством комнаты. Вопреки всем доводам рассудка, через несколько дней после визита к маме я пошла в лавку старьевщика и купила ее. Владелец магазинчика, молодой человек, зло посмотрел на меня и сказал: «Что, хорошие воспоминания?»

— Если эти вещи вам не нравятся, зачем вы тогда продаете их? — спросила я, но он ничего не ответил. Цена была высокой. Молодой человек объяснил, что у него нет бумаги, чтобы запаковать каску. Я стеснялась нести ее домой неупакованной и пошла искать канцелярский магазин. Когда я вернулась, продавец с любопытством наблюдал, как я заворачиваю каску в бумагу. Я не очень-то ловко справлялась с этим занятием. Принеся каску домой, я поняла, что ее покупка не была простым капризом с моей стороны. Я все больше осознавала тайные причины, которые двигали мной и которые я хотела скрыть даже от себя самой.

Пришла Инга, мы болтали о работе и повседневных делах. Когда я прошла за чем-то в спальню, она через открытую дверь увидела каску и была неприятно поражена. Она спросила, зачем она мне. Я могла бы легко что-нибудь придумать, но не стала этого делать и рассказала ей не только о том, откуда и как каска появилась у меня, но и зачем. Я вела себя так, словно была под гипнозом.

Это случилось, когда я уже почти точно знала, что Юрген изменяет мне. У меня не было доказательств, да я и не хотела их иметь и избегала любой возможности получить их. Юрген часто задерживался вечерами, не объясняя мне почему. В выходные дни он зачем-то назначал встречи с зарубежными партнерами или что-нибудь в этом роде. Он стал особенно внимателен ко мне и беспрерывно пытался выполнить мои желания, даже если у меня их не было. Я видела, что он, как и я, страдает и вряд ли вполне счастлив. Я не задавала вопросов. Во мне росли беспокойство и тревога, и я вела себя несвойственным мне образом: или была слишком активна — ходила одна в театр, на доклады, в школу иностранных языков, достала пролежавшие много лет коньки, делала зарядку и Бог знает что еще, или погружалась в летаргическое состояние — по полдня не вставала с постели, ходила целый день в халате, непричесанная, ненакрашенная, а потом, когда Юрген приходил домой, старалась не попадаться ему на глаза. Во время одной из активных фаз мне вдруг пришла в голову идея устроить праздник. Была масленица. Матиас сразу же загорелся этой затеей и обещал мне помочь. Юрген, казалось, был не в восторге от моего предложения, но все же, видимо из чувства вины, не сказал «нет», Я составила список гостей, в котором было примерно тридцать человек. Потом я вычеркнула два имени, но позже решила их оставить, однако всякий раз, когда я брала список в руки, они, написанные красными чернилами, бросались мне в глаза. Камилла и Франц Эрб.

— Камилла, — спросила Инга, — это та женщина, которая тебя преследовала?

Инга знала о Камилле немного. Она не могла понять всех обстоятельств этой истории. Это было и не важно. Я должна была рассказать ее и, утвердительно кивнув в ответ, продолжала:

— Я не сказала Юргену, что пригласила Камиллу с мужем. Это не значит, что я хотела их видеть. У меня просто не хватило смелости обойти Камиллу, которая наверняка узнала бы об этом празднике. В один из редких вечеров, когда Юрген был дома, я спросила его, какова, по его мнению, должна быть основная идея праздника. Вопрос был некстати, я знала, что Юрген не хочет иметь никакого отношения к этой затее. Он с трудом подавил раздражение, потом взглянул на меня так, как будто видел меня насквозь, и сказал: «Ты так долго ломала голову над этим праздником, неужели ты сама не можешь хоть что-нибудь предложить?»

— Я бы на его месте задала точно такой же вопрос, — сказала Инга.

— Ты права, но я была тогда в полной растерянности. Что бы я ни делала, о чем бы ни думала — все казалось мне неинтересным, неумным и неестественным. Конечно, я думала и о девизе праздника. Может быть, некоторые из моих идей были вполне приемлемыми, но я просто не отваживалась рассказать о них Юргену из страха быть смешной. Сейчас мне это кажется глупым, малодушным, но тогда я не могла вести себя иначе. Я пробормотала, что все, что мне пришло в голову, не годится, но я убеждена, что он найдет правильное решение.

— Ты подчинилась ему и этим только усложнила его жизнь, — вставила Инга.

— Может быть. В любом случае он или не мог, или не хотел об этом думать. Он что-то бурчал себе под нос, потом встал и сказал: «Возьми что-нибудь типа „Прошедшее и грядущее“. Эта тема универсальна, и каждый сможет подобрать костюм, который ему нравится».

Инга сочла это решение простым, не особенно оригинальным.

Я подтвердила, что подумала точно так же, но не стала противоречить Юргену и мучить его дальше, когда он поднялся, вздохнув с облегчением. Матиасу, которому тогда было десять лет, этот девиз показался скучным. Но, несмотря на это, он ярко раскрасил приглашения. Это внесло в мои приготовления радостную ноту. Когда я разослала их, то пожалела, что затеяла все это, однако было уже поздно.

До начала праздника оставалось еще три недели. Вечерами я сидела с Матиасом в детской, и мы мастерили из бумаги и фольги декорации. Они должны были изменить вид всей квартиры, начавшись уже в прихожей. Матиас относился к этим приготовлениям с необычной серьезностью и рвением. Проведя с ним полчаса или час, я уходила, чтобы заняться другими делами, и оставляла его одного. «Мама, ты где?» — кричал он время от времени и показывал мне, что он успел сделать. Я по большей части даже не смотрела на его поделки, только кивала головой. Мне все было противно.

— С тобой нелегко было жить в то время, — произнесла Инга.

— Да, — сказала я, — когда я сейчас вспоминаю те дни, то думаю, что вряд ли мужу и сыну доставляло большое удовольствие общение со мной. Но я и сама себе не нравилась. Примерно за неделю до праздника я объявила Юргену, что передумала и не хочу ничего устраивать. Я собиралась сообщить всем о своем решении под каким-нибудь удобным предлогом. Юрген разозлился, но потом с каменным выражением на лице сказал, что я должна сделать так, как считаю нужным. Тогда я решила оставить все по-прежнему, но мужу ничего не сказала. Не без задней мысли.

— Могу представить, что ты задумала, — сказала Инга, — Наверное, дня за два до праздника ты спросила его: «Ну, как у тебя дела с костюмом?»

— Ты угадала. Именно это я и спросила как бы невзначай, мимоходом. Он удивленно посмотрел на меня: «Какой костюм?» Я прикинулась изумленной: «Ты всерьез принял мои слова? Разумеется, я не собиралась отказываться. Разве ты не заметил, что Матиас все время мастерит декорации? Конечно, если так долго не заглядывать в детскую». Юргену стоило больших усилий взять себя в руки.

«Я был в детской, Рената. Но я не придал значения тому, что в комнате Матиаса все еще разложены украшения». — «Хорошо, — ответила я, — тогда отвлекись, пожалуйста, на полчаса от своих мыслей и подумай, в каком костюме ты хочешь быть на вечере. Сходи в пункт проката и выбери себе костюм».

Я была довольна собой. То есть мне казалось, что была довольна. На самом деле все внутри меня дрожало и вибрировало, приступы слабости следовали один за другим. Юрген молчал. «Что случилось? — с вызовом спросила я. — Почему ты не отвечаешь?» — «Потому что мне тяжело отвечать, Рената. Я, собственно говоря, не буду принимать участия в этом празднике». — «Ты с ума сошел, — закричала я. — Прикажешь мне одной управляться с тридцатью гостями на костюмированном балу? Ты не можешь бросить меня в беде». — «Смогу, — сказал Юрген, — вот увидишь». И тут произошло то, чего я никогда не позволила бы себе раньше и что меня всегда отталкивало в других женщинах.

— У тебя началась истерика, — сказала Инга.

— Да. Я устроила Юргену сцену. Это было отвратительно. До этого с нами не случалось ничего подобного, а тут все было разыграно по всем правилам. Я плакала, громко, несдержанно, что-то шептала, кричала, потом замолкала. Наконец я высказала ему все, в чем хотела упрекнуть, говорила все это то с иронией и знанием дела, то опять переходила на истерический тон и обвиняла его без всяких доказательств. Тогда я впервые сказала ему, что знаю, что он изменяет мне, и даже назвала ее имя.

Юрген выслушал все молча, он стоял прямо и неподвижно, как оловянный солдатик, который безропотно должен принять все, что ему скажут.

Когда я наконец замолчала, совершенно выбившись из сил, опустошенная тем, что произошло, и уже не знала, что мне делать дальше, он сказал: «Я совсем не хотел этого, Рената, правда». — «А почему, — спросила я, немного помолчав и упокоившись, — почему ты тогда это сделал?» — «Я не знаю, — ответил Юрген, — все произошло как-то само собой, возникло и увлекло меня. Я начал жить совсем другой жизнью». — «Неужели она настолько лучше меня?» — спросила я. «Нет, — ответил Юрген, — но она другая». — «И тебе нужно это другое?» — «Может быть, — сказал он, — я не знаю». — «Ты ничего не хотел и не знаешь, нужно ли тебе это, и все же все уничтожил». — «Для меня, — сказал Юрген, — ничего не уничтожено. Это только отрезок моей жизни, который я прожил замечательно. Он закончился, а новый начался. Я очень хочу, чтобы ты восприняла все так же, как я».

Как просто. Оказалось, что совсем просто выслушать все это. Только пережить тяжело. Не только мне. Нам обоим. Но в этом Юрген не хотел признаваться. Он хотел уйти из нашего брака так, как выходил из комнаты, когда мы решали неприятные и тяжелые проблемы.

«Ты не оставляешь нам никакого шанса?» — спросила я против своей воли. Юрген хотел ответить, но медлил. Он отвернулся и оставил меня стоять в одиночестве.

Я заметила, что эта часть моего рассказа неприятна Инге, и сказала, что не могла не упомянуть об этой ситуации, иначе она не поймет, что случилось дальше.

— Ну хорошо, — сказала Инга. — Ты действительно верила, что после этого разговора у тебя еще остался шанс все исправить?

— Да, — сказала я, — именно это придавало всему празднику значение чего-то необычного, фантастического. У меня было в запасе еще два дня. Я не хотела ни признаться себе в том, что Юргена на этом балу не будет, ни в том, что он решил бросить меня. Я выбрала костюм продавщицы лотерейных билетов, какой носили в Вене в прошлом веке. Мне был сорок один год, и я очень хотела молодо выглядеть. Этому должно было помочь сиреневое хлопчатобумажное платье в белую полоску, с высокой талией, глубоким вырезом и широкой, украшенной воланами юбкой. На голове у меня была желтая соломенная шляпка с белыми лентами, которые завязывались под подбородком. Из-под нее выбивались локоны светло-каштановых волос. Над этой прической долго трудился мой парикмахер. Лоток для лотерейных билетов, который висел на широких кожаных ремнях, перекинутых через шею, я сделала сама из большой коробки, обклеенной красной фольгой. Я заполнила ее лотерейными билетами, которые надписала в ночь перед праздником. Это были маленькие разноцветные записочки, сложенные вчетверо, пустые и с выигрышами. Каждый гость мог получить хороший приз.

— То есть в самый последний момент ты развила невероятную энергию, — сказала Инга.

— Наверное, это была энергия отчаяния. Холодные закуски удались мне как никогда. Я работала как лошадь, но была словно в трансе. Перед самым праздником мне позвонила Камилла и под каким-то предлогом выпытала у меня, в каком костюме я буду. Я очень разозлилась.

Юрген в тот день, как всегда, ушел в бюро. Когда он прощался, я была в кухне. Он сказал «до свидания», как обычно в последние недели — не глядя на меня, торопливо и смущенно. «Возвращайся пораньше», — попросила я. Он слышал это, так как дверь за ним еще не закрылась.

День прошел незаметно. После обеда Матиас слонялся по квартире, мешал мне, надоедал просьбами. Я пообещала, что он проведет один час с гостями. Комнатные цветы я на время убрала, мебель составила в одно место, служащие фирмы проката привезли смешные, пышно украшенные золотом кресла и столики. В пять часов, когда суета несколько улеглась, Юргена еще не было. Я прошла в спальню, посмотрела, все ли его вещи на месте, но так и не смогла определить это точно. Я приняла душ, прилегла, потом вскочила, выпила рюмку коньяка. Пришел Матиас и спросил, где папа. Я позвонила ему, он подошел к телефону. «Останься», — кричала я в трубку. «Останься», — шептала я. Матиас ушел, хлопнув дверью. Мне хотелось рыдать от гнева, но вместо этого меня стала мучить икота. В семь Юрген все еще не появился. Пришло время одеваться.

— Знаешь, — сказала Инга, — это простая и банальная история, но, когда я слушаю тебя, меня пробирает дрожь.

Рассказывая об этом через столько лет, я испытывала то же самое. Я постаралась преодолеть это состояние и продолжила:

— Несмотря на мою растерянность и беспокойство, выглядела я неплохо. В другой ситуации я осталась бы довольна своим отражением в зеркале, но сейчас я казалась карикатурой на саму себя. Я надела на лицо улыбку, когда за дверью раздался первый звонок. Я заранее придумала причину, объясняющую отсутствие Юргена. «Мой муж, — сказала я вошедшим римскому императору и астронавтке, — еще не вернулся из деловой поездки, у него задерживается самолет. Но он обязательно приедет, обязательно». Этими же словами я встретила князя времен барокко и даму в костюме для чарльстона, затем компьютер с прорезями для глаз и девушку в костюме гогеновских героинь. Вскоре собралось все общество. Было видно, что все очень тщательно готовились к этому вечеру и теперь восхищались друг другом, мной, а я гостями. Франц Эрб и Камилла пришли последними.

— Интересно, что было дальше, — сказала Инга.

Франц Эрб не стал ничего выдумывать. Он пришел в обычном охотничьем костюме, выглядел как всегда и сказал, извиняясь, что это его любимый костюм и в нем он чувствует себя лучше всего. Смысл наряда Камиллы я не поняла. На ней был длинный черный костюм, состоящий из узкой юбки и жакета свободного покроя. Он был сшит из тяжелого, добротного, очень дорогого шелка. Под жакет была надета кружевная блузка бирюзового цвета, на шее — бусы из жемчуга. Я не знала, какой персонаж она хотела изобразить. Все удивленно смотрели на нее. Когда я начала свои объяснения по поводу Юргена, она оборвала меня и сказала: «Как жаль, что твой муж сегодня не будет присутствовать». В этот момент я поняла, что надеяться мне больше не на что.

— Я не понимаю, — сказала Инга.

— Может быть, ты все поймешь, когда я расскажу эту историю до конца. Я должна упомянуть, что Камилла принесла с собой бумажный пакет, какие дают в магазинах. На нем крупными буквами было напечатано название какой-то фирмы. Я подумала, что в нем подарок для меня, но Камилла тихо попросила меня убрать куда-нибудь мешок. Я указала ей место в прихожей. Все это время я вела себя и говорила, как обычно, мои мысли были ясны и взвешены, только казалось, что все это происходит не со мной. Среди гостей, костюмы которых были подобраны с большой фантазией, охотничье одеяние Франца Эрба и элегантный, но никак не карнавальный костюм Камиллы очень бросались в глаза. Однако гости быстро забыли и об отсутствующем хозяине, и об этой странной паре. Все наслаждались закусками, пили, танцевали. Скоро стало довольно шумно, и все перестали замечать даже меня. Матиас резвился среди гостей, пытаясь заменить отца тем, что постоянно наполнял пустые бокалы. Вскоре и на него уже никто не обращал внимания и не благодарил. Какое-то время он еще занимался стереосистемой, а потом пошел спать. Мне было одиноко, я ненавидела этот праздник, ненавидела Юргена и Камиллу. Свой лоток я сняла. Призы, тщательно расставленные мной накануне, давно уже рассмотрели, обсудили и разбросали. Я не могла думать ни о ком другом, кроме Юргена. Не шел у меня из головы и странный наряд Камиллы, и то, что она была в курсе дел моего мужа.

— Почему, — хотела знать Инга, — ты не попыталась все выяснить? Почему ты не спросила ее, откуда ей все известно о Юргене и что она намеревается делать?

— Я хотела узнать правду как можно позже. Ведь мне было совершенно ясно, что все выяснится в этот вечер.

Незадолго до полуночи гости шумно потребовали распределения призов. Я стала искать свой красный лоток. Он куда-то исчез. Проходя мимо Камиллы, которая разговаривала с одним из гостей, я расслышала только два слова: моя дочь. В этот момент я поняла, что означает наряд Камиллы. Именно так и не иначе одеваются, когда идут на свадьбу. Именно с такой сдержанной и все же полной смысла торжественной элегантностью. Да, это была она: великолепная и эффектная мать невесты.

— Может быть, ты преувеличивала, — сомневалась Инга, — твоя фантазия слишком разыгралась и причиной всех этих мыслей был страх?

— Нет, — ответила я, — слушай дальше. Несмотря на вывод, который сделала, я продолжала поиски лотка. На настойчивые просьбы гостей я пыталась судорожно шутить.

Вдруг передо мной появилась Камилла и спросила, нельзя ли ей помочь мне. Я сказала: «Да. То есть нет. Как хочешь». — «Ящик с лотерейными билетами стоит в другой комнате, если ты его ищешь», — спокойно сказала она. Лоток стоял на буфете. Он был придвинут к самой стене. О нем мог знать только тот, кто его поставил туда. Камилла достала его. «Ты выглядишь усталой, Рената, давай вместе раздавать билеты». Я хотела отказаться, но Камилла уже взяла себе часть пестрых записок. «Подожди, — сказала я, — нам нужен какой-то сосуд или что-то в этом роде, куда мы могли бы положить билеты». — «Не ищи, — ответила она, — у меня, кажется, есть как раз то, что нужно». Она вышла. Я видела, что она пошла в прихожую.

Гости встали в круг, начали аплодировать, некоторые уже изрядно выпили и громко выкрикивали какие-то глупые замечания, один громче другого. Не знаю, откуда у меня взялись силы войти в этот круг, но я сделала это, причем была уверена, что веду себя естественно и свободно. «Минуту терпения, — крикнула я, — сейчас придет моя подруга Камилла с остальными билетами». — «Где она, черт с ней, сколько можно ждать», — услышала я в ответ. Наконец дверь отворилась и появилась Камилла. Она несла какую-то посудину, нельзя было разобрать, что именно, так как Камилла обхватила ее руками и при этом еще растопырила пальцы. Она подошла к ближайшему из гостей и сказала: «Пожалуйста, берите билеты». Тот вдруг отпрянул, другие с любопытством столпились вокруг Камиллы, все как-то странно оживились. Я осталась стоять одна с моим полупустым красным лотком. Я знал а, что тоже должна подойти к Камилле и, когда я сделаю это, случится что-то неприятное и ужасное.

— Что же ты сделала? — взволнованно спросила Инга.

— Я приближалась к ней. Медленно. Шаг за шагом. Никто не хотел брать билеты у Камиллы, все отходили в смущении, что-то бормоча. И вот Камилла повернулась ко мне. «Никто не хочет ничего брать, — сказала она насмешливо, — разве не странно, никому не нужны лотерейные билеты. Возьми хоть ты один, Рената». И она протянула мне то, что было у нее в руках, — немецкую каску времен второй мировой войны.

Это воспоминание заставило меня еще раз пережить случившееся. Я молчала, быстро и тяжело дыша. Инга тоже притихла. Она глядела на меня, ее пальцы беспокойно двигались. Она не могла понять всего, но все же уловила, что случившееся имело для меня судьбоносное значение. Я чувствовала потребность рассказать все до конца, сказать всю правду об одной из частичек моей жизни и этим рассказом попробовать уничтожить стену между мной и Камиллой, полностью состоящую из таких эпизодов.

Наконец Инга спросила:

— Ты взяла билет?

— Да. Я должна была до конца исполнить роль хозяйки дома и своим примером подбодрить гостей. Несмотря на страх и желание защититься, это оставалось главным мотивом моего поведения. За Камиллой, которая вызывающе засмеялась, желая положить конец моей нерешительности, вдруг возник Франц Эрб, большой и серьезный. Он смотрел на меня предостерегающе и уже поднял руку, чтобы сделать отрицательный жест, но я уже опустила руку в каску и вытащила билет. Он был больше, чем другие, и как бы сам шел мне в руки. Я тотчас же увидела, что не делала такого билета. Мне стало ясно, что он не обозначает ни выигрыша, ни проигрыша. Этот билет, наоборот, что-то отнимает у тебя самой. Я открыла его. Вокруг стало тихо. Люди, даже если они не трезвы и на какое-то время выпали из будничного течения жизни, чувствуют несчастье другого. Я прочла то, что было написано в билете. Его содержание не было для меня открытием. Славу Богу, у меня еще хватило сил, чтобы спокойно сложить этот билет, обернуться к гостям и сказать: «Я ничего не выиграла». Потом я покинула их и больше уже не возвращалась.

— Сейчас ты, наверное, уже можешь признаться, — сказала Инга после короткой паузы, во время которой прошедшее было сильнее настоящего, — что было написано в том билете.

— Ах да, — сказала я. — Это очень просто: «Юрген уехал с ней. У тебя больше нет шансов. Ты проиграла».

— С кем это «с ней?» — спросила Инга.

— С Вереной, — сказала я, — дочкой Камиллы. Теперешней женой Юргена.

— А что означает эта каска в твоей комнате? — спросила Инга озадаченно, но очень заинтересованно.

— Может быть, — ответила я, — она даст мне шанс на этот раз.

* * *

Спустя пару дней после визита Инги мне позвонила Камилла. Она старалась вести себя непринужденно и сообщила мне, что маму мучит совесть. Она думает, что обидела меня и страдает от этого. Не зайду ли я к ней? Я ответила, что пока не могу этого сделать, а вот с тобой, Камилла, я охотно поговорила бы. Молчание длилось недолго.

— Хорошо, — сказала она. — Мне заехать к тебе?

Мы назначили срок встречи.

— Мы все отлично придумали.

— Отлично, — подтвердил Толстый и переложил квадратный, обтянутый зеленым блестящим шелком футляр из одной руки в другую.

— Ты уверен, что твоя мама обрадуется? — спросил Матиас.

— Еще бы. Она, правда, сразу же захочет узнать, на какие деньги я купил такой дорогой подарок. Я скажу ей, что это просто счастливая случайность, а о том, где я купил его, я, естественно, ничего не буду говорить. Потом начнутся рождественские каникулы, и она быстро забудет о моих плохих оценках.

— Помни, что две трети суммы ты должен выплатить мне до конца этой недели, если в ближайший выходной поедешь домой.

Матиас сказал это очень серьезным тоном.

— Не беспокойся, — ответил Толстый. — Эти деньги я как-нибудь наскребу.

Он открыл футляр. На зеленом бархате лежали коралловые бусы. Бусинки были круглыми, блестящими, окрашенными в глубокие тона от темно-розового до светло-оранжевого. Они состояли из трех рядов, которые тяжело и торжественно покоились на мягкой ткани.

— Я думаю, — сказал Толстый, восхищенно покачав головой, — они очень дорогие. Я бы на твоем месте ни за что не стал продавать их.

— Папа сказал мне, что у них такие вещи не очень дорого стоят. Там полно коралловых украшений. Поэтому подарок не должен вызвать никаких подозрений. Не бери в голову.

Толстому только это и нужно было. За два дня до отъезда он отдал Матиасу две трети всей суммы. Цена была небольшой, и деньги он собрал без труда. Матиас собственноручно вручил другу бусы и после этого почувствовал себя необыкновенно легко и свободно.

Общаться с отцом было очень приятно. Перед приездом в интернат отец позвонил директору и предупредил его о своем визите. Директор в свою очередь сообщил эту новость Матиасу и на весь день освободил от занятий.

Юрген появился около десяти утра. Матиас ждал его в приемной. С тех пор как он узнал о встрече, он все время пытался представить себе отца. Три года — долгий срок, за это время человек, пусть даже в годах, может сильно измениться. «Он наверняка поседел, — думал Матиас. — Может быть, пополнел. У многих мужчин в пятьдесят появляется живот. Какое сейчас у него лицо — постаревшее, отекшее? Мужчины под пятьдесят увлекаются алкоголем. Какая у него походка? Наверное, не такая быстрая и стремительная, как раньше. Мужчины под пятьдесят очень хотят казаться спортивными и подтянутыми, но им это не всегда удается. А его отношение ко мне? Ведь мы жили врозь не три, а пять лет, а это кое-что. У мужчин под пятьдесят всегда проблемы с сыновьями».

Матиас специально оделся очень небрежно. Он не хотел своим внешним видом выдать то значение, которое имела для него эта встреча. Он мерил приемную большими шагами. На нем были потертые джинсы и вытянутый, заношенный свитер. Его худое тело совершенно терялось в этом облачении, лицо было бледно, а коротко подстриженные, неухоженные волосы торчали во все стороны. Он знал, что выглядит не очень хорошо, но именно это и входило в его намерения. Он увидел отца издалека, когда тот пересек двор. Несмотря на холодную погоду, на нем была легкая светлая куртка. Он шел быстро и стремительно, с непокрытой и совсем не седой головой. Он был, как прежде, строен, и когда его лицо поравнялось с окнами приемной, оно оказалось вовсе не старым и отекшим, а худощавым, загорелым, очень уверенным. В том, что отец остался очень привлекательным мужчиной, не было никакого сомнения. Матиас, едва сдерживая переполнявшую его радость, глубоко вздохнул и расправил плечи. Потом дверь отворилась, и с этого момента все стало простым и легким.

— Таким я тебя себе и представлял, — сказал Юрген, и Матиас на секунду почувствовал на своей щеке щеку отца. После первых неловких предложений разговор стал ровным и быстрым. Сначала отец рассказал, как он доехал до интерната, потом перешел от пустяков к важным вопросам, вовлек в разговор Матиаса, который теперь уже с оживлением говорил о трех последних годах, о своих неудачах и успехах, о друзьях, переживаниях и впечатлениях. О Ренате он не упоминал. Потом они вышли прогуляться и долго ходили по мокрым тропкам, тянущимся вдоль серых полей, которые уже ждали первого снега. Туман подчеркивал темные силуэты обнаженных деревьев и служил как бы фоном для рассказов отца о Барбадосе, о его жизни и работе там. Потом, не изменяя тона и без всякой паузы, отец заговорил о своих планах в отношении Матиаса. Сын не прерывал его. Слушая отца, он часто на секунду закрывал глаза, чтобы вытеснить окружавший их серый мир яркими красками Карибских островов. Когда Юрген замолчал, он сказал: «Конечно, отец, я приеду. Обязательно».

Отец, не в силах скрыть свою радость, схватил сына за руку и крепко сжал ее. Матиас ощутил сладкую боль.

Позже, когда они обедали в кафе, Матиас осторожно спросил:

— Ты писал в своем письме о рождественских каникулах. Я хочу сказать тебе, что в это время я свободен. Я не поеду с мамой.

Отец очень удивился:

— Я не понимаю тебя, Матиас. Твоя мама сказала, что вы уже все решили и она не хочет, чтобы ты ехал ко мне.

— Тогда она еще не получила моего письма, — сказал Матиас и рассказал обо всем Юргену. Отец задумался и не сразу согласился с его решением.

— Ты поставил меня в затруднительное положение, — сказал он, — меня могут обвинить в таком развитии событий, которого я не хотел. Подумай хорошенько еще раз. Может быть, ты изменишь свое решение.

— Нет, — сказал Матиас, — нет.

Он попросил отца помочь ему получить согласие матери. Он не хотел ехать без ее разрешения. Отец обещал, но без особой охоты.

Потом они обсудили детали поездки Матиаса на Барбадос, и Юрген уехал в Вену. Он тоже считал, что лучше всего лететь самолетом Карибской авиалинии.

— Я закажу для тебя билеты, — сказал он. — До скорого свидания.

Матиас стоял и смотрел, как машина отца становится все меньше и меньше и как потом она совсем исчезла за холмами. Ему казалось, что он счастлив.

Незадолго до отъезда Матиаса Юрген сообщил о согласии матери на поездку и в заключение сказал, что пришлет ему подарок для нее, в знак примирения. Он попросил Матиаса не говорить, чей это подарок. Вскоре Матиас получил по почте коралловые бусы. Только раз взглянув на них, Матиас понял, что никогда не подарит их матери. Их происхождение было настолько очевидным, как будто на каждой бусине было отчеканено слово «Барбадос». Он не понимал отца, спрашивал себя, что побудило его дать сыну такое поручение. Сделка с Толстым, хоть и убыточная, была для него тем не менее отличным выходом. На эти деньги он хотел купить Ренате какую-нибудь симпатичную вещицу и попросить Толстого передать ее матери. От этого ему станет легче на душе, и, потом, так он не нарушит данное матери обещание не звонить и не писать ей.

— Лучше всего, если ты приедешь в воскресенье, — сказал он другу, — тогда наверняка сможешь застать ее дома. Я не хочу, чтобы ты предварительно звонил ей. Обязательно посмотри, одна она дома или нет, а потом расскажешь мне обо всем.

Толстый пообещал и уехал, увозя с собой тщательно упакованный в подарочную бумагу теплый шерстяной платок. На приложенной к нему открытке Матиас написал одно-единственное предложение: «Спасибо, что ты поняла меня». Позже оно показалось ему глупым, но ничего другого, к сожалению, ему не пришло в голову. Время до возвращения Толстого тянулось очень медленно. Когда наконец тот приехал, Матиас сразу же забросал его вопросами.

— Ты видел ее?

— Да, она была дома.

— Как она приняла тебя?

— Как всегда, очень дружелюбно.

— Как она выглядит?

— Не знаю, мне трудно судить об этом. Но я бы сказал, не очень.

— Что ты имеешь в виду?

— Она, наверное, болела и очень похудела.

— Что она сказала о подарке?

— Она не открывала пакет.

— Она спрашивала обо мне?

— Скорее нет. Она спросила только, что происходит в интернате.

— Совсем ничего не спросила обо мне?

— Нет, ничего.

— Ты долго сидел у нее?

— С полчаса. Разговор не клеился. Я пытался все время рассказать о тебе, но она меня не поддерживала.

— У нее кто-нибудь был?

— Я не заметил.

— В прихожей ты не видел никакого мужского пальто? Оно должно было броситься в глаза.

— Нет, я ничего не заметил.

— А когда ты уходил, что она сказала?

— Она сказала: «Подожди, Пауль, я передам кое-что для Матиаса».

— Идиот, почему ты сразу не сказал об этом. Что это?

Толстый смутился:

— Пакет у меня в сумке. Я хотел отдать его тебе позже.

— Почему? — спросил Матиас рассерженно. Одновременно у него возникло дурное предчувствие, а в области желудка появилось ощущение тяжести.

— Потому что я знаю, что она передала. Ты хочешь сейчас посмотреть?

— Конечно, — сказал Матиас и пошел за другом.

По пакету было видно, что его собирали в спешке. Матиас быстро вынул содержимое. Это были синие и белые джинсы, две футболки, белье и завернутая в газету камера. Сверху лежала записка: «Кроссовки я пришлю потом. Твой подарок посмотрю позже. Пожалуйста, прошу тебя до отъезда не заходить ко мне».

Матиас стоял и неподвижно смотрел на листок бумаги.

— Почему бы и нет, — сказал он, глубоко вздохнув, — тоже неплохая идея.

Потом взял вещи и ушел. Он лег на кровать. Ему редко бывало так плохо. Виновным во всем, конечно, был отец с его идеей сделать подарок матери. Что они не увидятся до отъезда, было для него одновременно и катастрофой, и огромным облегчением. Он отчетливо сознавал это. Но оба чувства так сложно переплелись друг с другом, что не могли уже больше никуда исчезнуть. Ощущение счастья поблекло, растворилось, как будто бы никогда и не существовало. Матиасу в эти минуты казалось, что лучше жить одному, без родителей. Он думал о том, чтобы отказаться от путешествия на Барбадос, у матери не показываться тоже, а уйти с лыжами куда-нибудь в горы. Никогда желание быть независимым от других не было в нем так сильно, как сейчас. Ко всем этим мыслям примешивался страх. А вдруг Грегор тоже оставил его мать? Грегор, который принес ему столько страданий, которого он так ненавидел. В глубине души он надеялся, что Грегор будет рядом с ней, когда он уедет к отцу. Матиас не видел выхода из своих мучений. Он уговорил Толстого пойти с ним тайно поздно вечером в поселок, чтоб скоротать там ночь. Придя в местный ресторанчик, они ударились в бессмысленные и бесконечные разговоры. Матиас в первый раз в своей жизни напился до беспамятства, и Толстому пришлось на себе тащить его домой. На следующий день к его душевным страданиям прибавились физические и он остался в постели. В тяжелых снах ему чудились кошмары, главной героиней которых была его мать, покинутая и жалкая в своей безутешной квартире, готовая на отчаянные шаги. Потом в сны прокрались Карибские острова и наполнили их волшебным очарованием. Это успокоило Матиаса, и он проснулся, как всегда, полный сил и с эгоизмом, свойственным семнадцатилетним, сказал себе: «Ну что ж, если так получилось. Я тут ничего изменить не могу. В конце концов, не я, а моя мать не хочет встречаться».

Жизнь потекла своим чередом. Дата отъезда приближалась.

Я сознательно не стала готовиться к нашей встрече и осталась в том виде, в каком пришла из бюро: юбка в складку, свитер, туфли на низком каблуке. Я не сняла даже шарф. Прическа оставляла желать лучшего, кончик носа блестел, но я не стала его припудривать. Из зеркала на меня смотрело невзрачное, усталое, постаревшее лицо. Все как и должно быть, это мне на руку: вот во что я превратилась. Квартира тоже требовала уборки. Окна я давно не мыла, занавески нужно было нести в чистку, а ковер на полу пропылесосить. Обои, которые я после приезда сюда так и не поменяла, не радовали глаз своим рисунком. Все это я отметила про себя с удовлетворением. Взяв пепельницу, чтобы выбросить ее содержимое, я вновь поставила ее на стол. Я не приготовила ничего, что могла бы предложить своему гостю. Я предлагала только себя и свою ситуацию. Этого должно было хватить.

— Ты уже давно живешь здесь? — спросила Камилла.

— Нет, — ответила я. — Ты же знаешь. Тебе ведь известно, что я часто переезжаю с квартиры на квартиру.

Она не стала развивать эту тему.

— Дом старый и очень запущенный, — сказала она.

— Мне нравится здесь, — сказала я.

— Эта квартира большая?

— Нет, она маленькая и тесная, но мне хватает места.

— Ну что ж, — сказала Камилла и села. Она была хорошо одета. Не так вызывающе, как раньше. На ее лице отложились прожитые ею пятьдесят три года, не больше и не меньше. Я думаю, это входило в ее намерение — выглядеть на свой возраст. На лбу и вокруг рта у нее не было ни одной морщинки, которые появились бы из-за переживаний о других людях. В лице — ни малейшего желания пройтись по нашим судьбам, что-то сгладить в них или изменить. В глазах — ни намека на улыбку. На что, собственно, я надеялась?

— Ты давно стала курить? — спросила она.

— Не помню, — ответила я. — Бывают дни, когда я не прикасаюсь к сигаретам.

— Тогда ты не настоящий курильщик. Настоящие курят постоянно.

— Да нет, — возразила я, — я просто делаю то, что мне нравится. А что не нравится, не делаю. Как получится. Сейчас я могу жить как хочу.

Она посмотрела на меня долгим, испытующим взглядом. Я сидела и ждала, глядя ей в глаза. «Пусть сама ведет разговор», — думала я, хотя на нем настояла я. Но Камилла тоже ждала и играла кольцом на маленьком пальце левой руки. Это было простой формы красивое кольцо с полудрагоценным камнем. Обручальное она уже не носила. Значит, она не горевала о муже и ничем не хотела напоминать себе о нем. Когда я иногда вспоминала о Франце Эрбе, мне становилось грустно. Было жаль, что он так рано ушел из жизни.

— Я тоже сейчас могу делать все, что мне нравится, — наконец произнесла Камилла.

— Разве ты не всегда жила так? — спросила я.

— Нет, — сказала Камилла, — совсем нет. Были времена, когда я не могла себе этого позволить. Но сейчас они прошли.

Она встала, осмотрелась вокруг.

— Куда исчезли твои книги?

— Они лежат в кладовке. Здесь нет места для них.

— Отказаться от всего, что раньше имело для тебя значение, — это тоже как-то связано с твоими представлениями о свободе?

— Да, — сказала я, — тоже.

Она обошла комнату. Я была уверена, что от ее глаз ничего не укрылось: ни обшарпанная мебель, ни ветхий, выцветший ковер, ни светильник с разбитым плафоном — ни один из тех недостатков, которые я с удовлетворением отметила про себя перед ее приходом. Наконец она села и безобидным голосом спросила:

— Почему ты не снимешь квартиру побольше?

— Зачем? — сказала я, не дав себе труда пояснить свой вопрос.

— Мой дом очень большой и просторный, — ответила Камилла. — Мне нужен был такой только потому, что я так хотела.

— Рада за тебя, — сказала я.

Я не понимала, зачем Камилле нужен большой дом. Ведь она живет одна. Может быть, она преувеличивает и он не такой уж просторный.

Я сидела напротив нее. Толстые стены дома поглощали звуки в соседних квартирах, в комнате было тихо. В кухне из крана капала вода. У меня не было времени, чтобы вызвать слесаря. Я прислушивалась к мягкому звуку падающих капель и радовалась тому, что слышу их.

— Я думала, ты хочешь поговорить со мной, — сказала Камилла спокойно. — Мне казалось, что настал момент, когда ты перестала избегать меня.

— Что ты имеешь в виду? — спросила я, не желая сейчас ничего рассказывать о себе.

— Я имею в виду то, что сейчас ты одна и свободна. Так же, как и я.

Я испугалась. Значит, она догадывалась о моих намерениях. Я попыталась возразить.

— Но у тебя остались твои сыновья, — сказала я.

— Твой сын тоже никуда не делся, — сказала она. Она сказала это, зная, что должно произойти. Однако она не знала, как мы расстались и как я осталась в одиночестве.

— Я не увижу Матиаса до его отъезда к Юргену, — объяснила я.

Камилла никак не отреагировала на мои слова. Я не ожидала, что они не произведут на нее никакого впечатления.

— Хорошо, — сказала она. — Расставание с сыновьями — это как конец несчастной любви. Один плачет и пестует свою боль, другой вздыхает с облегчением и пестует свою свободу. Сыновья — это прекрасный, но краткий дар, которым мы не успеваем воспользоваться. Они как ветер в поле. Они срывают плоды, оставляя стебли голыми. Но может быть, я и заблуждаюсь, — продолжала Камилла, — может быть, ты совсем не одинока и не так уж свободна. И у тебя есть близкий человек.

— Да, — ответила я. — У меня был такой. Но его больше нет.

Это был мой последний козырь. Он не принес результата.

— Ты знаешь, я ожидала этого, — сказала Камилла.

— Ты ожидала, потому что ты этого хотела.

— Да, — сказала Камилла, — хотела.

К этому нечего было прибавить. Все было сказано, но это ничего не меняло. Я ничего не достигла, ни о чем не узнала, ничего не поняла. Моя голова одиноко торчала в пустоте, и я не могла ни повернуться ею, ни вытащить ее из чертовского переплетения этой загадки. «Не останавливайся, — сказала я себе, — ты делаешь это для себя, ты хочешь жить, хочешь заполнить до конца этот проклятый список надежд, чтобы потом сохранить его или, наоборот, выбросить». Камилла наверняка еще о чем-нибудь спросит, я жадно ждала этого вопроса, я жаждала услышать его. Она должна была задать его, чтобы я могла в ответ задать свой вопрос и выслушать ее ответ. Я надеялась, что это уничтожит все мои страхи, эту гору страхов, о которых было написано на моем лбу.

Камилла смахнула пепел со своего платья и провела указательным пальцем по векам. При этом морщины на ее висках разгладились, и я увидела девичье лицо из того военного лета, которое объединило наши судьбы. Тогда я не понимала, отчего это произошло. Я стала догадываться обо всем позже, но до конца не могла объяснить даже сейчас. Она взглянула на меня как тогда, летом, в саду, строго и одновременно нетерпеливо.

— Рената, ты хотела поговорить со мной. О чем?

— Скажи, Камилла, ты понимаешь, что теперь ничего не сможешь отнять у меня?

Она глядела мимо меня, но не потому, что не могла выдержать мой взгляд, а потому, что видела нечто большее. Это причиняло ей боль и радость, которые никак не были связаны с сегодняшним днем. Из этого далека она и сказала мне: «Да, Рената, я знаю».

* * *

Пако бежал по лугу. Из-за высокой травы были видны только его уши, которые как бы танцевали между стеблей. Яблоня была усыпана круглыми красными яблоками. Их снимали с помощью длинных палок с мешочком на конце, в который и падало яблоко.

— Господин Вегерер, господин Вегерер, я тоже хочу попробовать, пожалуйста.

Он отдает Камилле палку, она вытягивается, ее лицо серьезно и сосредоточенно, голые ноги в деревянных сандалиях становятся тонкими и длинными, мешочек качается под яблоком — и вот оно уже там. «Я тоже могу так», — говорит Рената. Она маленькая и слабая, а палка очень тяжелая и неумолимо клонится к земле. Детские руки не могут удержать ее. Наконец она падает, на глазах у нее выступают слезы, и она уже готова разрыдаться. Пако прыгает вокруг палки, хватает ее и треплет из стороны в сторону, потом кусает мешочек, он рвется. Ребенок забывает о том, что хотел плакать. Все сражаются с собакой, отбирая у нее палку. Пако тянет за один конец, а Камилла, Рената и Вегерер — за другой. Пес сдается, бешено прыгая. Он разжимает зубы, и палка больно и неожиданно ударяет его по голове. Он застывает на несколько мгновений, потом трясет головой с закрытыми глазами и жалобно скулит при этом. Трое на другом конце палки смеются, спешат ему на помощь, но с Пако и так все в порядке. Правда, он страшно обижен и убегает. «На сегодня уборку яблок заканчиваем», — говорит господин Вегерер. Они садятся на траву. Камилла приносит малиновый сок в больших зеленых стаканах. Его сделала баронесса. В одном из стаканов замечают крошечного мертвого червячка. Его выуживают и пьют сок дальше. «Больше не хочу», — говорит ребенок.

* * *

— Ты, наверное, ненавидишь меня, — произносит Камилла.

— Да, — говорю я, — но я, к сожалению, не умею этого делать.

— Ты что, жалеешь об этом? — спрашивает она.

— Нет, — отвечаю я. — Сейчас не жалею, ведь я больше не боюсь тебя.

— Тогда все в порядке, — говорит она.

Она откинулась на спинку кресла. Волнение, которое она не хотела показывать мне, покинуло ее. Я тоже больше не ощущала страха, копившегося долгие годы, но напряженность все еще осталась. Я опять вспомнила о своей цели.

— Ты была хорошо информирована о последних годах моей жизни, — сказала я, стараясь выдержать легкий тон разговора, — у тебя были хорошие осведомители. А я вот ничего не знаю о том, как сложилась твоя жизнь в последние пять лет. Ничего, кроме того, что ты сообщила мне на остановке.

— Тогда мне не показалось, что ты хочешь знать обо мне больше, — возразила Камилла.

— Верно, — согласилась я, — но сейчас мы встретились при других обстоятельствах. Расскажи немного о себе. О чем хочешь.

— С удовольствием. Моя жизнь изменилась к лучшему, когда я переехала в свой дом. В нем я счастлива. Он — исполнение всех моих желаний, которые я когда-то загадала. Он обеспечил мне спокойную, уравновешенную жизнь и достижение некогда поставленной цели.

— Его купил твой муж?

— Нет, — сказала Камилла, — я сама купила его после его смерти. Собственно говоря, приобретение этого дома стало возможным благодаря его смерти.

Я была обескуражена и слушала ее, затаив дыхание.

— Как это понимать? — пробормотала я наконец.

— Ты знаешь, каким страстным охотником был мой муж, — ответила Камилла спокойно, — охота значила для него больше, чем профессия, семья. Верена — извини, что я упоминаю ее имя — была единственным исключением. Помнится, я говорила тебе, что он погиб в результате несчастного случая. Это случилось на охоте. Он был застрахован на большую сумму. На эти деньги я и купила дом.

— И ты можешь так спокойно жить там? — спросила я растерянно. Мне очень хотелось ее понять. Она должна была помочь мне в этом.

— У нас с Францем были очень корректные отношения, — продолжала Камилла, — внешне мы производили впечатление обычной супружеской пары. Ты знаешь. Конечно, за годы совместной жизни произошло отчуждение, чувства утратили прежнюю силу. Нас связывали только повседневные заботы и ответственность за детей. Но в отличие от других мы понимали, что не любим больше друг друга, а может быть, и не любили никогда. Это очень осложняло наши отношения, и мы предоставили друг другу возможность жить своей жизнью.

— И умереть своей смертью, — сказала я.

— Да, — согласилась Камилла, — я отношусь с уважением к тому, как мой муж ушел из жизни, независимо от того, был это несчастный случай или нет. У меня нет причин, чтобы убиваться о нем и чувствовать себя несчастной в своем доме.

— Но купить дом — это еще полдела, — вставила я. — Его еще надо содержать. Твой муж предоставил тебе и эту возможность?

— Нет, — ответила Камилла, — его смерть была не настолько эффективной. Ты спрашиваешь, что я делала последние пять лет. Четыре из них я прожила без всяких событий, с мужем. Достойны упоминания лишь разлука с детьми и смерть Франца. У меня не осталось иной цели, кроме наблюдения за тобой. Но потом подвернулся этот дом. Он вдохнул в меня жизнь, потребовал всех моих сил. Мне стоило многих усилий не забывать о других делах. И поэтому я рада, что все, что касается тебя и меня, наконец-то доведено до конца.

Не знаю, почему я все еще сидела и слушала всю эту чушь. Почему я не вскочила и не сказала: «Уходи, и давай не встречаться больше. Я не хочу больше слушать, как ты говоришь о смерти своего мужа, обо мне. Как будто бы жизнь и смерть — это вещи, с которыми можно запросто разобраться». Как я могла вынести все эти предложения, которые она холодно бросала мне, наводя на меня ужас одним словом «дом».

Но я выдержала все это и сказала себе, что выслушаю все до конца, чтобы узнать все, что хочу.

— Финансовые проблемы были вполне разрешимы, — продолжала Камилла, — я продала кое-что из имущества и таким образом смогла купить дом. Там многое нужно было отремонтировать, привести в порядок, участок вокруг дома был тоже очень запущен. Прежний владелец ни за чем не ухаживал, не обновлял. Все осталось в том виде, в каком он получил дом от своего предшественника. Даже обои.

Мне казалось, что она забыла о моем присутствии, пока произносила эту речь. Она отчитывалась перед самой собой, ни перед кем другим.

— Значит, ты привела дом и сад в порядок и сменила обои, — произнесла я автоматически.

— Нет, обои я только почистила, — ответила Камилла.

Она встала.

— Обои можно прекрасно почистить с помощью специальных щеток и химического раствора. Я занималась этим целыми днями, много дней, не знаю, сколько их было. Хочешь, я покажу, как я это делала?

Она подошла к стене, сделала вид, будто у нее в руке щетка, и начала этой воображаемой щеткой водить по обоям, вверх и вниз, то вставая на цыпочки, то нагибаясь до пола.

Я не могла понять, что происходит.

— Камилла, — сказала я, — сколько комнат в твоем доме?

— Пять, — сказала она, продолжая водить рукой по обоям, — пять комнат и много подсобных помещений.

— Почему, — спросила я, — ты принялась за эту бессмысленную работу?

Камилла опомнилась и подошла к столу.

— Все должно было остаться таким, каким было прежде, — сказала она.

Потом она села и попыталась скрыть возбуждение, которое, видимо, удивило ее саму.

— Одной мне не удалось бы справиться, — тихо сказала она, — но в работах по саду мне помог сосед. У меня замечательный сосед. Он уже стар, но работает все еще как молодой. Он любит мой сад. Он знает его. Мы договорились, что и в саду не будем ничего менять. Мы только выпололи сорняки и убрали мусор. Но в остальном все осталось как было раньше. Теперь я там живу. В саду, в доме. Я живу одна, иногда ко мне приезжают гости. Мои сыновья с семьями. Твоя свекровь. Друзья. Но лучше всего, когда я остаюсь одна. Тогда этот дом обволакивает меня, защищает меня, становится моей второй кожей.

Она наконец взяла себя в руки.

— Вот и все, Рената. Покупка этого дома — самое важное событие в моей жизни за последние пять лет. Мне нравится о нем рассказывать.

Мое терпение достигло предела. Я больше была не в состоянии что-то выслушивать и о чем-то спрашивать. Мне очень хотелось, чтобы Камилла ушла и мы встретились бы опять через некоторое время, когда я вновь найду в себе силы приступить к выполнению своего задания. Она, видимо, почувствовала это, поднялась, взяла сумку, прошла в прихожую. Держалась она свободно и уверенно.

— Теперь между нами все прояснилось, — сказала Камилла, стоя в дверях с многозначительной улыбкой.

— Не все, — ответила я, — но многие важные моменты.

— Мы еще увидимся? — спросила она вежливо.

— Конечно, — сказала я.

— Тогда приглашаю тебя в гости.

Что-то удержало меня принять это приглашение. По каким-то необъяснимым причинам дом Камиллы пугал меня.

— Лучше пойдем в какой-нибудь ресторан, — сказала я.

— Нет, — ответила Камилла, — я хотела бы, чтобы ты ответила визитом на визит. Ты, собственно говоря, прекрасно знаешь моего соседа. Ты удивишься, когда услышишь его имя.

— Да? — сказала я и зачем-то ухватилась за подставку для зонтиков, которая начала танцевать под моей рукой. — Кто же он?

— Господин Вегерер, — ответила Камилла.

Следы от колес опять бросались в глаза. Предательские следы грузовика, у которых не было никакого повода появляться в саду барона. Они вели от широких боковых ворот, которые после отъезда виноторговца были обмотаны проржавевшей уже железной цепью, прямо к погребу. Цепь теперь тоже была обмотана по-другому вокруг прутьев решетки. Это никому не бросилось бы в глаза, но следы колес были хорошо заметны с тротуара.

Барон ненавидел рано вставать еще с молодости, когда служил в армии. Теперь, с приближением старости, он ненавидел это еще больше. В это прохладное августовское утро он встал раньше, чем его вечно озабоченная домашними делами жена, пробуждения которой в другие дни он даже не замечал, и быстро пошел в сад. Теперь он, вооружившись граблями и лопатой, как это часто бывало в последнее время, пытался заровнять следы. Он уже не скрывал этих своих действий от Терчи. У нее хватало ума ни о чем не спрашивать. Как долго он сможет укрываться от соседей, исключая, конечно, инженера, он не знал, и это вызывало у него неопределенные чувства. Но он все же решился пойти на риск, а если уж он принял одно из немногих в своей жизни решений, то оставался верен ему до конца.

Барон был в это утро в отличном настроении. Он насвистывал про себя мелодию канкана Жака Оффенбаха. Когда он начинал орудовать граблями особенно энергично, то прикусывал язык своими желтыми зубами. У него было предчувствие, что этот только что начавшийся день будет прекрасным. Вчерашний день тоже был хорошим — в том, что касается сделки, разумеется. На сегодня он не намечал никаких дел. Значит, тогда случится что-нибудь приятное в личной жизни. Он подумал, как это часто бывало в последние дни, о своем сыне Винценте, о том, что от него до сих пор не было никаких известий. В отличие от баронессы, которая была серьезно озабочена судьбой приемного сына и предчувствовала неладное, он просто не мог поверить, что этого парня больше нет на свете, и был уверен, что скоро выяснится, что тот жив.

Барон прислонил грабли к стене дома и присел отдохнуть на расшатанный садовый стул. С улицы кто-то поздоровался с ним. Это был Вегерер, который шел в свой виноградник.

Барон повел себя в высшей степени необычно: он встал, чтобы ответить на приветствие Вегерера, сделал пару шагов ему навстречу и любезно сказал: «Тоже с утра за работой?»

Слово «тоже» смутило винодела.

— Вы работаете в саду, господин барон? — спросил он неуверенным голосом, и так как в последнее время ему приходилось искать отговорки, чтобы отказаться от просьб барона, он чувствовал себя не в своей тарелке.

— Почему бы и нет, — весело ответил барон, — это идет на пользу моим старым костям. Кстати, Вегерер, сегодня вечером вы получите свои деньги. Я ведь вам задолжал кругленькую сумму.

Теперь Вегерер растерялся окончательно. Барон еще никогда в жизни сам не предлагал ему заплатить долги. Обычно Анна Вегерер сначала смущенно намекала на это баронессе и только потом, спустя долгое время, они получали свои деньги. Сейчас Вегерер раскаивался в том, что случилось недавно на собрании виноделов района. Староста, член нацистской партии, расспрашивал всех о пустующих подвалах, которые можно использовать как убежища, и Вегерер, не сдержавшись, указал на погреб барона, описав его как просторное и очень надежное помещение.

— Совсем не обязательно сегодня отдавать деньги, господин барон, — сказал Вегерер и отступил на два шага назад, — я могу подождать.

— Нет, нет, именно сегодня, — настаивал барон.

Вегерер поспешил распрощаться. Барон еще некоторое время посидел, думая о своем. Вчера ему удалось большую часть сырья, переданного инженером, выменять на другой, более ходкий товар. Теперь он подсчитывал прибыль, которую мог получить от этой сделки. Он был доволен. Инженер тоже будет доволен.

За завтраком баронесса села рядом с мужем. Она отправила четырех детей в деревню к своей кузине. Там были прекрасные возможности для игр и прогулок, но самое главное — там они могли вдоволь и сытно поесть. Баронесса была счастлива, она писала своим детям подробные и веселые письма о том, как спокойно течет жизнь дома. Младшие братья Винцента тоже отправились в многодневную велосипедную экскурсию. Таким образом, она осталась одна со своим мужем, и это было очень непривычно для них. Ведь даже во время медового месяца три мальчика от первого брака были с ними и сразу же взяли свою новую маму в оборот. Жизнь вдвоем с Гого в этом большом доме вызывала у нее своеобразное ощущение, которое она находила замечательным. В их положении появилось какое-то новое, пикантное очарование, в котором она не решалась себе признаться. Ей становилось стыдно, ведь она знала, что все ее чувства должны были в этот момент принадлежать Винценту.

Она принесла мужу газету, налила кофе, поставила на стол свежеиспеченный хлеб и недавно сваренное варенье. Воздух уже немного прогрелся, и было приятно перед грядущей жарой насладиться прохладой раннего утра. Барон старался не морщиться, когда пил эту светло-коричневую, разбавленную жидким молоком бурду, которая называлась кофе. Он боялся обидеть свою жену. Но потом, не выдержав, ударил кулаком по газете и потребовал:

— Пожалуйста, Терчи, запомни раз и навсегда: кофеин — это составная часть кофейных зерен, возбуждающим действием которого сегодня лишь немногие могут насладиться. Химия нуклеидов привлекает к себе все большее внимание биологов. Благодаря воздействию на нуклеиды разбавленных щелочей и определенных ферментов они собрали достаточно много сведений о строении этих веществ. Ученым даже посчастливилось химическим путем создать кофеин, который добавляют сейчас в кофейные напитки.

Барон с отвращением отставил чашку:

— Сейчас уже не знаешь, что ты ешь и пьешь. Что сегодня на обед?

— Запеканка, — произнесла баронесса чуть слышно. — Но это хороший, испробованный рецепт.

— Отвратительно, — сказал барон и прибавил: — Ты разрешишь мне позаботиться об ужине?

— Конечно, — ответила баронесса удивленно. Потом она сказала, что до обеда ей нужно зайти в одну из лавочек, где можно обменять детскую обувь, которая стала уже мала, на большую. — Слава Богу, есть еще хорошие законы, — сказала она, — благодаря которым только в Вене за последние три года было обменено сорок тысяч пар обуви.

— Ты неисправима, — сказал барон. — В самом плохом ты находишь что-то хорошее. Представь, что войны бы не было. Тогда сорок тысяч пар старой обуви сгнили бы на свалке и все купили бы сорок тысяч пар новых, красивых башмаков на любой вкус.

Барон немного помолчал.

— Хотя нет, я не прав. Ведь ног было бы гораздо больше, чем сейчас.

Он отложил газету, неожиданно почувствовав сильное желание наверстать упущенные часы сна.

— Не пропусти почтальона, — попросил он жену.

* * *

— Терчи, — крикнул барон, появившись снова уже перед обедом. Он стоял в саду и уже некоторое время ждал ее. — Терчи, — кричал он до тех пор, пока она не подошла к нему. Он не нашел других слов, чтобы выразить свои чувства. В правой руке у него было два листка бумаги, которыми он сильно размахивал.

Баронесса ускорила шаги, побежала и упала прямо в объятия мужа. Она произнесла только одно слово — «Винцент», а барон сказал: «Он жив». Потом они обнялись и стояли так, щека к щеке, и было ясно, что баронесса плачет. Слез барона не было видно, потому что его щека была плотно прижата к щеке баронессы.

Винцент писал, что дела его идут хорошо, даже можно сказать очень хорошо, особенно если помнить о том, в каком состоянии была его левая рука при поступлении в лазарет три недели назад. Ему попался хороший хирург, который прекрасно заштопал рану. Теперь он уже может немного шевелить пальцами. Ему сказали, что он будет пользоваться рукой как раньше. В первые дни он был в довольно комическом положении: в голове все перепуталось, он не мог даже отличить вчерашний день от сегодняшнего — шок после ранения, как ему объяснили. Поэтому он попросил сестру написать за него письмо. Она написала, но лазарет постоянно переводили в разные места, и было неизвестно, как работает почта, поэтому родители могли и не получить первых писем. Теперь он наконец-то может сообщить им не только о своем самочувствии, но и о том, что в ближайшие дни его отправят на родину в резервный лазарет для долечивания. А теперь самое главное: этот лазарет находится на Нижнем Дунае, в каком-то монастыре, местечко называется Бойген. Значит, скоро они увидятся. Внизу стояла подпись: «Ваш счастливый Винцент».

Чтобы баронесса смогла прочесть письмо, они опустились на траву прямо там, где стояли. Барон читал письмо вместе с ней, они перечитывали его много раз. Потом поднялись, забыв на земле сверток со старыми башмаками, и пошли, взявшись за руки, в дом.

Вегерер первым узнал эту грандиозную новость, когда вечером пришел за деньгами. Барон сказал ему об этом не сразу, так как знал, что тот больше никогда не увидит своего сына. Он не без смущения рассказал обо всем позже.

— Хорошо, господин барон, — сказал Вегерер тихо, забыв при этом, вопреки привычке, пересчитать деньги. — Рад был услышать хоть какую-то хорошую новость, хотя моя жена…

Он не договорил фразу и быстро попрощался.

«Наверное, лучше было бы промолчать», — подумал барон, но потом утешился мыслью, что Вегерер рано или поздно все равно обо всем узнал бы.

— Ты сейчас удивишься, Терчи, дорогая, — сказал он, появившись в кухне после семи часов вечера. Его жена, одетая в домашнее платье и передник, уже с нетерпением поджидала его.

— Сними передник, — сказал муж приказным тоном и поставил на стол какую-то коробку.

Не послушавшись мужа, что бывало очень редко, баронесса подошла к столу и хотела посмотреть, что в коробке.

— Убери руки, я сам, — сказал барон.

То, что он вынул оттуда, вызвало у нее безумную радость. Многие продукты она не видела уже несколько лет, а о существовании некоторых из них даже забыла. Здесь были тушенка и икра, консервированные ананасы и персики, пражская ветчина, бельгийский шоколад, бисквиты из Голландии, норвежский лосось, французские сардины, испанское вино, египетские сигареты, греческий коньяк и шампанское, шампанское. Растерявшись, не в силах что-то сказать, баронесса с удивлением смотрела на все эти чудеса. Иногда случалось, что инженер, возвращаясь из поездок в деревню, делился с ее мужем продуктами и им доставались очень лакомые кусочки — горшок свиного жира, пара яиц, кусок свинины. Но такое… Баронесса судорожно глотнула.

— Гого, откуда это у тебя…

— Не спрашивай, — настойчиво попросил муж, — не спрашивай, лучше давай отметим этот вечер. У нас есть веская причина, чтобы быть счастливыми. Согласна?

— Да, — сказала баронесса.

— Накрывай на стол, а я пойду охладить напитки. Ужинать будем в гостиной. Устроим настоящий праздник.

— Ты это серьезно, Гого? — баронесса была смущена, но тем не менее радовалась, словно молоденькая девушка. — У меня нет подходящего платья. Ты знаешь, на крестины Антонии я перешила свое последнее платье.

— Найди что-нибудь, — сказал барон нетерпеливо. — Я тоже подыщу что-нибудь подходящее. Надеюсь, мы все же узнаем друг друга.

Из кухни он поднялся на чердак. Порывшись немного в старых вещах, он нашел что искал. Это был старый граммофон с огромной трубой, о котором все давно забыли. «Будет очень жаль, если ты сломан», — ворчал барон, с трудом спускаясь по лестнице.

Последняя серебряная жирандоль [6] стояла на столе, покрытом изысканной ажурной скатертью из наследства баронессы. Рядом с ней баронесса поставила две тарелки разной величины, которые когда-то были частью большого столового сервиза, теперь уже не существующего. Пузатые рюмки для красного вина и узкие высокие бокалы для шампанского из благородного богемского стекла составляли сильный контраст с обыкновенными стальными вилками и ложками. Супруги сели напротив друг друга. В центре стола расположились большие, треснутые во многих местах блюда с редкими деликатесами. Они не могли оторвать друг от друга глаз и скрыть возбуждение от необычности всего происходящего.

— Дорогая, — сказал барон, налив вина и сделав первый глоток. При этом он закинул голову назад, чтобы насладиться вкусом вина, текущего по гортани, — дорогая, красавица моя, откуда у вас это сказочное, слегка поношенное платье в пятнах? Его кружева так дороги, хоть и не везде сохранились. Оно отлично идет вам.

— Это мамино платье, — сказала баронесса с наигранной серьезностью и грациозно поправила мятый рукав. — «Терчи, моя дорогая девочка, — сказала она мне двадцать пять лет назад, — я вручаю тебе это платье. В нем ты будешь прекрасно выглядеть на праздниках». А сегодня у меня как раз большой праздник. А у вас, сударь, откуда эти чудные панталоны, которые вам чуть длинны и широки? А этот элегантный фрак, в котором вы похожи на пингвина? Позвольте сказать, что я восхищена вами.

— Позволяю, — сказал барон, — я тоже признаюсь, что это костюм моего дедушки, единственная парадно-выходная вещь, которую я нашел в своем барахле. А сейчас, мадам, пожалуйста, приступим к ужину. Здесь есть на что посмотреть.

Они ели и пили, а продуктов не становилось меньше. Баронесса ничего не знала о граммофоне и еще менее была осведомлена о способностях своего мужа как танцора. «Не смотри так часто на скрипача, когда мы танцуем танго», — заклинал ее прокуренно-томный мужской голос, льющийся из трубы граммофона. Руки барона держали ее крепко, как тиски, в то время как сам он задавал ритм своим кривым ногам, непрерывно диктуя: «Два коротких — один длинный, два коротких — один длинный». В промежутках между шагами барон неожиданно склонял свою партнершу сначала назад, а потом вниз, но она была уверена, что кружится самостоятельно. Иногда наклоны доставляли ей боль и она невольно вскрикивала, причем барон принимал эти крики за возгласы восторга и шептал: «Это аргентинский темперамент», а потом уже по-чешски добавлял, что полька нравится ему больше. Наконец он выпустил жену из рук, подбежал к граммофону, перерыл все пластинки, приговаривая: «Как глупо, здесь только Иоганн Штраус». Найдя польку, он при первых звуках мелодии скрестил руки сзади и стал танцевать, отстукивая каблуками такт в три четверти, причем на первом такте он высоко поднимал правую ногу и стремительно проносился по всей гостиной, на что баронесса смотрела растерянно, но с явным умилением.

— Пардон, сделаем паузу, — сказал барон через несколько минут, остановился у стола, налил себе шампанского, выпил, уронил голову на грудь и закрыл глаза. Потом, быстро собравшись с силами, держась очень прямо и имитируя парадный шаг, приблизился к своей молча стоящей жене, склонился в глубоком поклоне, поцеловал ее руку и пригласил на вальс. Он сразу же закружил ее, на что она сердито сказала: «Гого, но ведь пицикато еще не кончилось». Он ответил: «Ах так», провальсировал с ней до граммофона, нашел среди пластинок, не выпуская ее из рук, «Розы юга», поставил ее и продолжил танец. Баронесса была в лучшей за всю свою жизнь форме, а она когда-то слыла хорошей танцоркой.

— Это, — сказала баронесса, сев на стул, глубоко дыша и желая хоть на мгновение продлить замечательное, давно забытое состояние легкого головокружения, — был самый замечательный танец в моей жизни. А ведь знаешь, Гого, мы с тобой танцевали в первый раз. Я никогда бы не подумала, что нам доведется пережить нечто подобное и восхитительное.

— Может быть, — задумчиво сказал барон, — ты многое потеряла, когда решила выйти за меня. Сегодня мы наверстали кое-что из упущенного. Я верю, Терчи, моя дорогая, что у нас впереди еще много хорошего. Сейчас я, конечно, не очень трезв, но у меня есть причины, чтобы говорить так.

Он осмотрелся вокруг, его взгляд скользил по залу, запущенному, утратившему многие детали некогда великолепного убранства, и наконец остановился на лице счастливого Богуслава, написанного рукой великого Лампи.

— У меня, слава Богу, появилась возможность привести в порядок эту лачугу, — сказал барон, обращаясь одновременно к жене и к своему более удачливому предку, — у меня теперь есть средства. Я займусь этим, как только кончится война.

— Гого, — произнесла баронесса, которую вдруг покинуло чудесное настроение, — я боюсь.

— Тебе нечего бояться. Я никогда не сделаю ничего такого, что дало бы тебе повод для страхов.

Барон солгал спокойно и уверенно.

— Я не могу тебе все объяснить, — продолжал он, — но ты знаешь, что я человек предприимчивый. Мои сегодняшние дела дадут мне, если я поведу их с умом, возможность скопить капитал на мирное время. И если мы, ты и я, а также наши дети сможем дожить до мирных дней, мы заживем так, что эта напыщенная обезьяна уже не будет смотреть на нас сверху с таким отвращением.

Барон встал и подошел к картине.

— Богуслав фон Ротенвальд, — сказал он, — я поклялся никогда не расставаться с тобой. Я держу эту клятву, хотя если бы мы расстались, то я пусть и на короткий срок, но облегчил бы себе жизнь. Я думаю, ты никогда по-настоящему не ценил этого. Я был часто очень недоволен твоим высокомерным отношением ко мне. Ты, наверное, не очень хорошо чувствуешь себя здесь. Но скоро тебе станет лучше. Состояние, которое ты, старый жулик, сколотил, было, конечно, очень большим, но мое будет тоже не таким уж маленьким.

— Гого! — в ужасе сказала баронесса, стоя у него за спиной.

Барон испугался. Он совсем забыл о жене.

— Я не так выразился, Терчи, — заверил он ее, — я говорил с ним как мужчина с мужчиной, а мужчины всегда преувеличивают, когда говорят друг с другом.

— Нужно занавесить окна, — сказала баронесса, — уже десять часов вечера.

— Нет. Оставь их открытыми, — попросил барон, — я хочу, чтобы сюда проникли свет ночи и благоухание сада.

Баронесса сделала, как он сказал. Она погасила свечи, оставив гореть лишь одну. Ей было холодно. Муж подошел к ней и обнял ее за плечи.

— Бокал шампанского? — спросил он и провел губами по ее уху.

— Да, — ответила она.

Они стояли у окна, пока баронесса пила шампанское. Очертания сада стали более отчетливыми.

— Я устала, — сказала баронесса.

— Жалко, — ответил муж. И так как он хотел доставить ей радость, спросил: — Ты сыграешь что-нибудь для меня?

Она села к роялю. Эта часть зала лежала в тени, и она не могла различить в темноте клавиши, но ей было все равно. Она тоже хотела обрадовать мужа и поэтому не стала играть Моцарта или Бетховена, Легара или Кальмана, а, сильно ударив по клавишам, заиграла марш «О ты, моя Австрия», под звуки которого маршировали офицеры военной академии до 1938 года. Однако результат оказался не таким, какого она ожидала. Барон не проронил ни слова восхищения или одобрения. Он сидел непривычно тихо, а потом вдруг смущенно сказал:

— Пожалуйста, не надо никаких маршей, Терчи, не надо. Я сейчас не переношу маршей.

Баронесса убрала руки с клавиш и положила их на колени.

Отец Камиллы приехал в отпуск. Для его жены это не было неожиданностью, но его приезд, однако, поверг ее в растерянность и испуг. В тот день, когда прибыл Карл Лангталер, инженер уехал.

Отец выглядел плохо, хуже, чем раньше, когда у него болели легкие. Он привез для Камиллы подарки, которым она при других обстоятельствах очень обрадовалась бы. Сейчас она не была рада даже тому, что он приехал. Первые часы прошли за распаковыванием вещей и осторожными расспросами человека, который не был дома больше года. Отец не сразу почувствовал себя свободно. Он ходил, будто ища чего-то, по комнатам и говорил: «Мне казалось, что у нас больше места, и все-таки здесь очень уютно и спокойно, так спокойно».

Вечером они сидели втроем в маленькой кухне, а он рассказывал. Его уже давно перевели служить в тыловые части по причине слабого здоровья. Но Камиллу не интересовало, что происходило в тылу, и она все время просила рассказать о фронтовой жизни. Отец не хотел вспоминать об этом. Он радовался тому, что все уже позади, и надеялся больше не попадать на передовую. Сейчас стало заметно, как сильно изменился отец. Он говорил много и быстро, потом вдруг надолго замолкал и, казалось, забывал, где находится. Мария Лангталер была скованна и вела себя неестественно. Камилла понимала почему. Мать часто без всякой цели вставала, делала что-то совершенно ненужное, спешила возвратиться в комнату и улыбалась какой-то чужой улыбкой. Отец сначала ничего не замечал, потом все чаще и чаще стал всматриваться в ее лицо. Он видел в нем что-то незнакомое, но не мог понять что. Потом он совсем замолчал, предоставив своей жене возможность говорить. Она о чем-то лихорадочно и манерно рассказывала, но содержание сказанного его не интересовало. Чувствуя опасность, она повернулась к дочери и попросила ее рассказать о школе, о последних событиях, но Камилла не хотела делать ей это одолжение.

— В школе у меня все в порядке, — сказала она, — а больше никаких событий нет. Что, собственно, должно происходить, когда уже четвертый год идет война?

— Может быть, ты будешь спать один? — спросила Мария Лангталер мужа, когда тот сказал, что устал и хочет лечь. — Когда человек истощен, как ты, лучше спать одному. У Камиллы очень удобный диван.

— Нет, — сказал отец. Он хотел спать там, где и раньше, и нигде больше.

Мария не отважилась возразить.

Камилла ушла в свою комнату. Она закрыла дверь, повесила на нее платье, поискала вату, чтобы заткнуть уши. Не найдя ее, она достала толстую шерстяную шапку и надела ее. Крепко сомкнув веки, она лежала среди подушек и непрерывно повторяла: «Я ничего не слышу, я ничего не слышу». И все же слышала все, что происходило в комнате родителей: сначала шепот, потом требования, угрозы, вопросы и быстрые ответы на них, которые становились все короче. Затем она услышала приглушенные крики, которые становились все громче. Это, захлебываясь, кричал отец. Послышались удары, мать завизжала. Кто-то рыдал, нельзя было понять кто. Постепенно все стихло. Камилла облегченно вздохнула, но тишина оказалась обманчивой. Вдруг мощными и быстрыми рывками заскрипела кровать, потом опять стало тихо. Камилла зарылась с головой в подушки, натянула шапку на глаза и застонала. Ее отчаяние было так же велико, как и стыд. Лицо покрывали капельки пота.

* * *

На следующий день отец сказал, что хочет навестить своего брата, который жил в ближайшем пригороде. Ни Камилла, ни мать не удерживали его. Он тихо и медленно уложил в армейский ранец часть своих вещей, положил на стол деньги и исчез, не сказав, когда вернется. Камилла вышла из дома и пошла в сад, туда, где кусты росли прямо у стены. Проходя мимо беседки, она отвернулась. За кустами она примяла траву, бросила на нее свой передник и легла на него. Через некоторое время, почуяв ее, к ней прибежал Пако, но она прогнала его. Она слышала, как мать звала ее есть, но не отозвалась. Небо затянулось облаками, пошел мелкий дождь. Камилла открыла рот и стала считать капли на губах, пока не заснула тяжелым, без сновидений, сном. Проснулась она уже после обеда и сразу же вспомнила о том, что случилось накануне. Камилла очень хотела пожалеть отца, но все ее чувства, к кому бы они ни относились, умерли.

Вечером она каталась перед домом на велосипеде, дразня мать. Она доезжала до виллы барона, потом назад до дома Вегерера, проделывая этот путь снова и снова. Через какое-то время на улицу вышла Анна Вегерер с сумкой в руках.

— Камилла, — крикнула она, — Камилла!

Девочка медленно направилась к ней.

— Я слышала, твой отец вернулся. Какая радость! Как он?

— Хорошо, — сказала Камилла, нажала на тормоз, но продолжала сидеть на велосипеде.

— Он зайдет к нам? — спросила Анна Вегерер.

— Конечно, — ответила Камилла и уже повернула переднее колесо, чтобы уехать.

— Погоди, — сказала женщина, — ты знаешь последнюю новость? Кроме твоего отца еще кое-кто возвращается, правда не сюда, но куда-то поблизости.

— Кто? — спросила Камилла без интереса и постаралась скрыть отвращение, увидев на глазах Анны слезы.

— Винцент Ротенвальд, — сказала женщина. — У баронессы опять будет сын, хотя он ей и не сын. Но он все равно будет с ней рядом.

Камилла сошла с велосипеда и медленно подошла к Анне Вегерер.

— Винцент Ротенвальд? — спросила она, прислушиваясь к своему голосу, который звучал для нее как чужой. — Куда он приезжает и почему?

— Он ранен, — объяснила Анна Вегерер. Потом она еще что-то говорила, но Камилла уже ничего не слышала. Она понимала только слово «ранен», оно повторялось в ее ушах, как монотонная дробь морзянки, и ей казалось, что она тоже беспрерывно повторяет это слово. На самом деле она стояла молча, неподвижно устремив глаза на Анну Вегерер, которая, переживая вновь собственное горе, не обращала внимания на странное поведение Камиллы. Анна рассказывала о том, что узнал ее муж от барона, и вдруг упомянула название, которое вырвало Камиллу из оцепенения. Это было название деревни, где Рената проводила каникулы. Теперь Камилла, придя в себя, стала задавать вопросы так быстро и настойчиво, что Анна Вегерер отвлеклась от своего горя и удивленно проговорила:

— Я совсем не знала, Камилла, что ты так интересуешься Винцентом.

— Я спрашиваю просто так, — запнулась девочка, — потому что сразу же хочу рассказать об этом маме.

Анна Вегерер повторила все, что знала. Она пошла со своей сумкой вверх по улице, а Камилла все стояла с велосипедом перед ее садом. На одном из деревьев висели остатки плаката страховой компании, на котором еще можно было разобрать надпись: «Сколько стоит надежное будущее?». Ответ был в следующей строчке: «Меньше, чем вы думаете, если вы будете действовать правильно». Потом следовало уже ставшее к этому времени иллюзорным заверение в том, чем сможет насладиться тридцатилетний молодой человек, достигнув шестидесяти пяти лет, если он будет выплачивать компании маленькие суммы. Камилла не стала перечитывать это. К тому же слово «надежное» показалось ей подозрительным. Только слова «будущее» и «правильно действовать» крепко засели у нее в голове, когда она наконец пошла домой, ведя за собой велосипед. Ехать она не могла от волнения.

* * *

От Ренаты уже пришло много открыток. На одной из них даже был виден монастырь, на который, впрочем, Камилла не обратила никакого внимания. Теперь она достала открытку из ящика и углубилась в созерцание здания монастыря. Оно показалось ей красивым и таинственным. Под подписью девочки на открытке было очень неразборчиво написано маленькими буквами: «Почему ты не хочешь ко мне приехать?» Вопросительные знаки обрамляли весь текст в виде декоративной рамки. Камилла пошла с открыткой к матери. Мария Лангталер сидела за кухонным столом и быстро вязала свитер из старых, распущенных шерстяных вещей.

— Я хочу уехать, — сказала Камилла и положила перед матерью открытку от Ренаты.

— Сейчас? Ты в своем уме? — Мария даже не потрудилась прочесть открытку. — Как ты можешь уехать, когда твой отец приехал в отпуск?

— Но ведь его нет здесь, — ответила Камилла. Она взяла один из клубков и начала разматывать шерсть.

— Он приедет завтра или в крайнем случае послезавтра, — быстро сказала мать.

— И ты в это веришь? — спросила Камилла.

Мать помолчала, потом бросила вязанье в угол и выхватила шерсть из рук дочери.

— Но ведь ты же хотела, чтобы я уехала в деревню. Убирать урожай. Тогда, когда инженер еще был здесь.

Мать быстро поднялась со своего места:

— Что ты имеешь в виду? Что ты хочешь этим сказать?

— Я хочу уехать, — ответила Камилла. — Завтра.

— Это невозможно. — Мать попыталась сказать это тоном, не допускающим возражений, хотя знала, что это у нее не получится. — Как я объясню отцу твое отсутствие?

Камилла пожала плечами. Она посмотрела матери в лицо, но не прямо в глаза, а куда-то в область щек и рта.

— Что-нибудь придумаешь. Тебе ведь не только это придется ему объяснять. Мое присутствие здесь ни к чему.

Мать встала, отвернулась от Камиллы, схватилась за край буфета, спина ее сгорбилась, голова опустилась на грудь, прежний вызывающий вид исчез.

— Камилла, пойми же, это невозможно, — сказала она наконец.

— Нет возможно. Я вовсе не хочу видеть тебя здесь с отцом.

«Я не лгу, я говорю правду, — думала Камилла, — а о главной причине отъезда я ей не скажу, я не могу больше доверять ей, она потеряла на это право».

Мария Лангталер ушла в спальню и заперлась там. Камилла услышала, что она плачет. Она попробовала, как и ночью, не слышать того, что не хотела слышать. Сейчас ей удалось это лучше. Она стала искать чемодан, но не нашла его. Тогда она упаковала те немногие вещи, которые хотела взять с собой, в коробку и перевязала ее. Она не хотела жить у Ахтереров только в качестве гостя. Она честно решила помогать им, делать любую, даже тяжелую работу. Она все отдала бы за то, чтобы оказаться в Бойгене. Двадцать восьмого августа начинаются занятия в школе. Времени у нее оставалось очень мало.

Перед сном ей в голову пришла еще одна мысль. Все, что она собрала для Винцента и не смогла отослать, все эти чудные вещи она возьмет с собой. Непременно. Она быстро оделась и вышла из дому. Пробежав через сад, она остановилась перед беседкой, в которую избегала заходить с того вечера. Она думала, что если быстро взбежит на гору, то, не сбавляя темпа, сможет войти в это ужасное помещение. Однако она ошиблась. Перед дверью она остановилась как вкопанная. Камилла на цыпочках подошла к окну, но не могла разобрать, задернуты ли занавески, так как внутри было темно. Она знала, что инженер уехал, а мать была внизу, дома. Несмотря на это, страх не оставлял ее. Она боялась, что если войдет, то тени матери и инженера появятся снова и опять заставят ее страдать.

Значит, она приедет к Винценту с пустыми руками.

«Я даю свое согласие на добровольное участие моей дочери Камиллы Лангталер в уборке урожая на хуторе Ганса и Греты Ахтерер в Бойгене, на Нижнем Дунае».

Камилла написала это на большом белом листе бумаги. На следующее утро мать молча поставила под написанным свою подпись.

— Деньги у меня есть, — сказала Камилла, — я возьму то, что накопила.

Мария Лангталер молчала. Услышав, как хлопнула садовая калитка, она выбежала на улицу.

— Камилла, — крикнула она, — ты знаешь, как ехать?

Но девочка, казалось, уже не слышала ее. Она шла по дороге, держа в правой руке коробку, а левой прижимая к себе холщовую сумку, висящую на плече. Было очень рано, и на улице, кроме Камиллы, никого не было. Мария смотрела, как фигурка дочери становится все меньше и меньше, пока совсем не исчезла из виду.

Быстро пообедав, все вновь уехали на уборку пшеницы. Утром Рената тоже была в поле. Она помогала ставить снопы, охлаждала в роднике напиток, привезенный из дома в глиняных кувшинах. За завтраком она смешивала сухое вино с холодной водой, нарезала буханку грубого черного хлеба на тонкие ломти и раздавала их — Гансу Ахтереру, украинцам, Петеру и его друзьям. Завтракали они на скорую руку в тени полевых пугал. Мальчики наперебой просили Ренату помочить их хлеб в вине. Она сначала смеялась, потом начала злиться, пока Ганс Ахтерер не вступился за нее и не велел оставить ее в покое.

— Тетя Грета, — спросила Рената, отложив полотенце в сторону, — я еще нужна тебе?

— Можешь идти в сад, — сказала Грета, — ты хорошо сегодня поработала.

Но у Ренаты на уме было другое. Она вышла из кухни, дошла до дороги и побежала к воротам монастыря. Во внутреннем дворике монастыря было прохладно, в тени заросших кустов стояли каменные скамейки. Девочка отыскала скамейку, стоящую рядом со старым, покосившимся и осевшим в землю памятником, немного посидела на ней, болтая ногами, потом вскочила и побежала дальше мимо сфинксов, которые охраняли вход в крепость и которые ей не нравились. За дорогой, огибающей монастырь, начинался лес. Там стоял каменный крест в честь Девы Марии. Вокруг него буйно разрослись полевые цветы. Рената быстро нарвала целую охапку и положила их в маленькую нишу под распятием. Она знала, что когда снова вернется сюда, цветы уже поблекнут и завянут и ничем не будут отличаться друг от друга.

Сойдя с дороги, она стала пробираться через лесные заросли вниз по течению реки. Она точно знала дорогу, потому что часто ходила здесь. В глубокой низине кустарник расступился, открылась лужайка с короткой, мягкой травой. Густая листва высоких деревьев почти не пропускала солнечный свет. Глубоко вздохнув, девочка побежала вниз по ложбине. Она чувствовала, как ее ноги щекочет трава и как по ним пробегают муравьи. Потом она легла на спину и стала смотреть в густую синеву неба, которая нарушалась быстро проплывающими облаками. Где-то поблизости шумел, ища путь к реке, ручей. Совсем рядом пробирался, шурша листьями, какой-то зверь. Рената отогнала от себя страх и снова предалась веселой путанице своих мыслей, которые приходили ей в голову только здесь. Главными действующими лицами в них всегда были деревня с ее жителями, лес со своими тайнами и опасностями, иногда вспоминался город. Но о нем Рената думала без особого желания. Она не скучала по родителям и с тех пор, как была здесь, почти забыла о них. Помнила она только о Камилле и именно поэтому возвращалась в своих мыслях к воспоминаниям о городе. В такие минуты Рената представляла, что делает сейчас Камилла, и всегда видела одну и ту же картину: Камилла с большим чемоданом в руках садится в поезд, который едет в деревню. Ее взгляд остановился на ярко-красных гроздьях рябины. Ягоды выглядели как жемчуг для принцессы, а принцессой была, конечно, Камилла. В тот момент, когда она решила собрать, высушить, а потом нанизать ягоды на нитку, чтобы подарить эти бусы Камилле, она услышала чьи-то шаги и от страха крепко закрыла глаза. Шаги приближались, и вскоре она почувствовала, что над ней кто-то склонился. Потом чужой голос произнес: «Девочка, что ты здесь делаешь?» Рената открыла глаза. Перед ней стоял солдат, его голова была перевязана, но глядел он весело. Он улыбался ей. Рената вскочила, не зная, что ответить, и наконец решила назвать свое имя, на что солдат рассмеялся и ушел. Она смотрела ему вслед, он был большим и серым и шагал по лесу, как великан. Он испугал ее и похитил у нее Камиллу.

Придя домой, она пробралась в кладовку, в которой лежала буханка сдобного хлеба и форма для его выпечки. Вдыхая запах сливок и сыворотки, она радовалась хлебу, от которого хотела отрезать ломоть и съесть его перед амбаром, усевшись на большое бревно. Вечером все будут есть молочный суп — густой, наваристый, с зернышками тмина, которые можно подогнать ложкой к центру тарелки и сделать из них маленькие черные островки.

* * *

— Со следующим эшелоном раненых приедет военный священник, — сказал Ганс Ахтерер жене.

— Ну и что, — ответила Грета. Она мыла тяжелые бидоны из-под молока и не имела ни малейшего желания разговаривать. Ее муж, справившись со всеми дневными делами, сидел в кухне. Они были одни.

— С сегодняшнего дня настоятелю не разрешают больше ходить по монастырю. Он может посещать только церковь и ризницу. Он уже освободил свою комнату, два других священника ждут нового назначения. Им не позволили остаться здесь.

Грета обернулась и вопросительно взглянула на мужа:

— Да, но почему, кто имеет право им приказывать?

— О чем вспомнила. Право имеют все, кроме нас.

— Ты думаешь, что-нибудь уже заметили? — тихо спросила Грета.

— Может быть. Вдруг проболтался кто-то из солдат, с которыми настоятель общался больше, чем с другими. А может, и нет. Вероятнее всего, это распоряжение городской партийной ячейки.

Ганс подошел к жене и взглянул на нее.

— Грета, — медленно произнес он, — ты не против, если настоятель будет исповедовать раненых, которые хотят этого, у нас? Ведь многие могут выходить за пределы лазарета.

Бидоны, один за другим, с громким стуком ударялись о пол. Крестьянка отвернулась от мужа и, стоя лицом к двум чанам, от содержимого которых поднимался запах металла и кислятины, сказала:

— Я понимаю, что ты хочешь и должен что-то сделать. Ты тот человек, который не все может принять. Который идет на риск за свои убеждения. Я не знаю, много ли пользы от листовок, которые ты передал отцу настоятелю для солдат. Я не знаю, действительно ли эти сельские парни, на которых рассчитывает настоятель, поняли, что они воюют не за родину и мир, а за гибель этой родины и уничтожение всего, что им было дорого. Я ничего не говорила и ни во что не вмешивалась, но то, что ты предлагаешь сейчас, кажется мне опасным. А одного я вообще не могу понять. Зачем ты одновременно занимаешься какими-то темными делами со своим другом, ведь здесь речь идет только о деньгах и прибыли, больше ни о чем.

— Ты не права, — возразил Ганс Ахтерер, — от этих дел я ничего не имею. Я делаю это только ради своего друга и с целью борьбы против режима. Это все.

— Ради друга, — с горечью сказала Грета. — Хорош друг. Два станка все еще стоят в амбаре. Каждый раз, когда я прохожу мимо, я схожу с ума от страха. Почему он не забирает их?

— Мне никак не связаться с ним, — ответил муж. — Но я обещаю тебе, что все будет в порядке. Подумай над моей просьбой. В одиночку отцу настоятелю не удастся ничего сделать. Ему нужен помощник.

— А кто тебе поможет, случись что-нибудь? Твой друг? Бог?

Грета Ахтерер сняла с плиты чугунок, в котором варила суп на завтра, и заложила отверстие с вырывающимся наружу пламенем чугунными кольцами.

— А может быть, красавица Ирена? — сказала она, обращаясь больше к себе самой, чем к нему, и вытерла щеки передником.

Ганс молчал. Этого жена уже не могла вынести. Остатков наигранного спокойствия хватило только до двери, но на улице, во дворе, ее терпение кончилось. Она согнала куриц с насеста, выгнала детей с сеновала, прогнала украинцев, расположившихся на террасе, и наконец убежала на скамейку в саду. Там она разулась, очистила обувь от грязи. Гроза прошла стороной, стало гораздо прохладнее. «Хорошо бы немного отдохнуть, — думала Грета, — хоть один разок».

Она видела, как муж подошел к ней, но даже не пошевелилась, когда он сел рядом.

— Я все же предложу настоятелю свою помощь, — сказал Ганс.

— Знаю, — ответила жена.

Вечером Ганс Ахтерер решил, не дожидаясь согласия друга, увезти станки. Он знал, что ему не обойтись без помощи украинцев. Ему было хорошо известно, сколько врагов у него в деревне и что среди них есть такие, которые только и ждут случая, чтобы навредить ему. А в эти времена нет ничего проще.

На следующий день приехала Камилла. Дома была только Грета. Она с удивлением смотрела на девочку, которая смущенно стояла перед ней, не отваживаясь поставить на пол свою коробку и, запинаясь объясняла, что приехала навестить Ренату.

— Я слышала о тебе, — сказала Грета Ахтерер, когда Камилла назвала свое имя, — от Ренаты. Входи.

В комнате Камилла положила на стол записку от матери, развернула ее и сказала:

— Я приехала не просто так. Я хочу у вас работать.

Но Грету Ахтерер не так-то легко было провести. Названные девочкой причины казались ей недостаточными для объяснения настоящих мотивов этого неожиданного визита. В выжидающей позе девочки не было ни тени покорности, в ней, наоборот, скрывалось какое-то намерение. Грета задалась целью узнать, в чем оно состоит.

Радость Ренаты была безграничной. Она ни на мгновение не усомнилась в том, что Камилла приехала из-за нее, и уже в первую четверть часа постаралась показать ей двор, дом, чтобы сразу же ввести подругу в курс этой чудесной, захватывающей деревенской жизни. Вечером, когда девочки лежали в широкой удобной кровати, Рената, не замолкая ни на минуту, продолжала обо всем рассказывать. Камилла с трудом боролась со сном, но, когда Рената вдруг, без особого любопытства, спросила о своем отце, она сразу же проснулась.

— Мой отец приехал в отпуск, а твой — уехал. А потом мой тоже уехал, — сказала Камилла.

— Значит, там не осталось ни одного папы, — засмеялась девочка.

* * *

Императорские покои монастыря сохраняли свое роскошное убранство до 1940 года. В сентябре этого года в монастыре разместили беженцев немецкого происхождения из Бессарабии. Оставшимся там священникам разрешили и дальше осуществлять управление монастырем, но это продолжалось недолго. В 1941 году гестапо, согласно параграфу номер два распоряжения об изъятии частных и негосударственных владений в пользу рейха, произвело окончательную конфискацию монастыря.

К 1943 году, когда пункт переселения беженцев прекратил свое существование, императорские покои окончательно утратили свой первоначальный блеск. Барочная мебель, картины, зеркала и украшения были вывезены, чтобы дать место более простой обстановке. По дороге на склад самые ценные вещи украли, а оставшиеся хранились там не долго, так как все в конце концов было разворовано и сбыто по дешевке на рынке. Переселенцы на исконную родину, согнанные сюда ради иллюзии, не имели никакого понятия о месте, куда их выслали. Они с недоверием относились к местному населению, а местное население — к ним. Вместо своих зажиточных дворов они жили теперь все вместе в тесных, холодных залах монастыря с последними остатками украшений, потерявших первоначальный смысл, и прежде чем закрыть глаза после еще одного пустого, без единой надежды прожитого дня, смотрели вверх, на белую лепнину и живопись в медальонах, содержания которой они не понимали. Они не щадили этих стен, переживших века. Чтобы вывести на улицу печную трубу, уничтожалась декоративная отделка, а из-за вешалки для одежды отбивались богатые украшения на стенах залов. На наборном паркете варили, стирали, ели, играли, дети разрисовывали его для своих игр.

Главврач, в ведение которого перешли императорские покои для устройства в них лазарета, в первый же день велел с немецкой основательностью закрасить нежные тона стен и потолков белой краской. И только настойчивые просьбы одного из санитаров, который в мирное время преподавал историю искусств, удержали его от того, чтобы навсегда скрыть под толстым слоем краски изображение подвигов Фаэтона, Юпитера и Климены. В каждый зал установили в зависимости от его размера — от пятнадцати до двадцати железных коек. Здесь была хорошая естественная вентиляция из-за высоких больших окон. Но запах карболки и свернувшейся крови надолго впитался в эти стены и чувствовался годы спустя.

Перед императорскими залами проходил длинный коридор. Из него был виден чудный дворик с фонтаном в центре. Крестьянский мальчик самозабвенно танцевал, размахивая пивной кружкой, под струями воды. Сейчас фонтан не работал. Для солдат, независимо от их происхождения и возраста, фонтан был символом радости жизни. Не было часа, чтобы кто-нибудь из выздоравливающих не стоял у окна и не любовался им.

В середине августа пришел новый эшелон с ранеными. Среди счастливцев, которые долечивали здесь полученные преимущественно на Востоке раны, чтобы опять как можно быстрее отправиться на фронт, был и прапорщик Винцент Ротенвальд. Он хорошо перенес перелет и нескончаемую поездку в санитарном поезде. Он не знал, как долго пробыл в пути. Все это время он думал только о том, что все дальше и дальше удаляется от фронта, а потом удивленно, не в состоянии понять происшедшего, смотрел на разрушенные города и железнодорожные станции Германии. Однако в Австрии, думал он, все не так, и это было для него самым важным. Когда он достиг родных земель, ему показалось, что он попал в страну, далекую от ужасных событий. Кошмарные сны, которые преследовали его, неожиданно исчезли, а на их место пришли воспоминания о родном доме и детстве. Они становились все живее, давая ему ощущение покоя и защищенности.

После прибытия в Бойген милая медсестра провела Винцента в последний из императорских покоев и указала ему на кровать в углу. Потом она осторожно сняла куртку с раненой руки, помогла ему, несмотря на его протест, раздеться, тщательно вымыла его и дала чистое белье. Она принесла чай и белый хлеб с джемом и показала ему все необходимое. Положив наконец голову на жесткую подушку, он всеми силами постарался справиться с потоком сентиментальных чувств, которым не хотел отдаваться полностью, и углубился в созерцание лепных украшений на потолке. Из-за толстого слоя краски, сделавшей их контуры размытыми, образы Ветхого Завета еще можно было различить. У Винцента не было определенного отношения к легенде о Самсоне, самые важные моменты которой были здесь изображены. Он не понимал символического смысла убиения льва, поражения ослиной челюстью тысячи человек и истории с воротами Газы. Предательство Самсона Далилой также ничего не говорило ему. Но потом в одном из элементов украшений он рассмотрел корону с крестом, меч и пальмовую ветвь. В прежние времена эти знаки означали, что от императора ждут мира и справедливости. К этому Винцент относился равнодушно. Он не верил в то, что мира можно достичь мечом. Но он очень хотел, чтобы мир наступил, и поэтому пальмовая ветвь как его символ была ему наиболее близка и понятна. Он воспринял ее, прежде чем заснуть крепким сном, как знак благословения.

На следующий день ему в порядке исключения разрешили позвонить в Вену. К телефону подошла мачеха. После того как он назвал свое имя, она несколько секунд молчала, не в силах говорить. «Неужели ты действительно на Нижнем Дунае, Винцент?» — спрашивала она через каждое слово, и он всякий раз должен был это подтверждать. Он хотел знать, когда они с отцом смогут приехать. «Завтра, если получится, — сказала баронесса. — Во всяком случае, в ближайшие дни».

Остмарк [7], состоящая из альпийской и придунайской областей немецкого рейха, почти не была затронута бомбежками, в то время как воздушные налеты на Германию давно уже стали обычным делом. Австрию считали «воздушным бомбоубежищем» рейха. Это послужило причиной восстановления там старых и строительства новых оборонных предприятий, что привело к увеличению потенциальных объектов бомбежек. Воздушный флот США, размещенный в Великобритании, из-за ограничений в дальности полета не достигал целей, расположенных в южной Германии и Австрии. До них можно было добраться только откуда-нибудь с юга. После захвата Туниса американцы создали в северной Африке воздушные базы, с которых при благоприятных погодных условиях могли совершать налеты на южные области рейха, имея при себе ограниченный запас бомб. Так против Германии был открыт второй воздушный фронт.

13 августа 1943 года пять групп истребителей типа Б-17 и Б-24 вылетели на бомбардировку Вены. Их полет проходил над Средиземным морем, Италией, над Адриатикой и Кроатией в направлении озера Балатон. Над озером Нойзидлер соединение повернуло на запад и около двух часов дня предприняло налет на предместья Вены. Самой важной целью были автозаводы, на которых производился печально известный Ме-109. На их монтажные цеха, склады, ангары, подъездные пути было сброшено сто восемьдесят семь тонн взрывчатых веществ. Заводам был нанесен огромный ущерб. Противовоздушная система на юге Австрии была крайне несовершенной. Налет стал для всех полной неожиданностью. Сигнал воздушной тревоги был дан, лишь когда истребители достигли озера Нойзидлер. Противовоздушная защита не успела подготовиться к налету как следует. 13 августа 1943 года в результате бомбардировки в предместьях Вены погибло сто восемьдесят пять человек, тридцать пропали без вести, сто пятьдесят были тяжело, а семьсот легко ранены. Это была сущая преисподняя.

В Вене 13 августа в середине дня тоже дали сигнал воздушной тревоги. Днем такое случилось впервые. Жители города без особой охоты выполнили распоряжение войск ПВО спуститься в подвалы. Все думали, что это очередная учебная тревога и через десять минут все опять будет в порядке. Но отбой последовал лишь через час, а вечером дошли первые слухи о том, что случилось в сорока пяти километрах от Вены. На следующий день обо всем стало известно в деталях, хотя сообщения газет о происшедшей катастрофе были очень сдержанны. С тех пор всеми прочно завладело чувство страха и неуверенности, и командование войск ПВО поспешило усовершенствовать систему обеспечения безопасности для населения.

* * *

Баронесса не пошла в подвал. Она не смогла этого сделать, так как ключи от него были у ее мужа, а его не было дома. Все время налета она провела на вилле, занимаясь работами по дому. Через день они собирались ехать к Винценту, и она хотела испечь его любимые пироги, отыскать его любимые книги. Вчера вечером барон, к ее удивлению, объявил, что ему известно, где находится Бойген, так как он был там один раз с инженером. Баронесса знала от Ренаты, где расположен хутор Ахтереров, но барон скрыл от нее, что недавно побывал там. Это вызвало ее беспокойство. Она попыталась осторожно выведать, когда муж закончит свои дела с инженером. Он опять, стараясь ее утешить, назвал какой-то неопределенный срок, что внушило ей еще больший страх. Она совсем не хотела знать, что происходит в их подвале, и очень надеялась, что и у других не возникнет такого желания. Но так как она, несмотря на это, считала себя соучастницей мужа, то постоянно испытывала потребность как-то загладить свою вину. С тех пор как однажды она прочла объявление в газете с просьбой к женщинам собирать вычесанные волосы в бумажные мешочки, которые нужно было сдавать в местные предприятия ручного женского труда, она старательно выполняла это предписание. У нее были длинные, густые волосы, которые с трудом расчесывались. Она собрала уже на удивление большой пакет и намеревалась завтра отдать его. Баронесса забыла о налете и думала только о том, что ее муж мог попасть по дороге в опасность. Чтобы немного отдохнуть и успокоиться, она села с газетой к открытому окну.

Она мельком взглянула на сообщения с мест боев. Сейчас, когда Винцент находился в безопасности, они потеряли свое значение. В передовой статье разъяснялась политика наказаний военного времени. Она не хотела ее читать. Наказание было каким-то далеким понятием, которое не имело к ее жизни никакого отношения. Однако она пробежала глазами первые строчки, а потом, словно прикованная к тексту, прочла статью до конца.

Баронесса узнала, что в качестве особо важного дополнения к уложению о наказаниях в военное время нужно рассматривать статью о вредителях, саботажниках и злоумышленниках. Судья мог потребовать пожизненного заключения или даже смертной казни для того, кто использует чрезвычайные обстоятельства для предосудительных действий и разворовывает народное имущество. Далее сообщалось, что хозяйственные дела занимают важное место в правовом военном кодексе. В длинном перечне были перечислены все виды преступлений — от незначительных проступков и тяжелых правонарушений до злоумышленных хищений народной собственности. Это касалось прежде всего кражи сырья и предметов первой необходимости. Наказание определялось в зависимости от размеров хищения и намерений преступника. Штрафы соседствовали здесь с мерами лишения свободы на разные сроки, конфискацией имущества и применением смертной казни. Расследования по этим делам вели особые суды. Отличительной чертой их деятельности являлась быстрота в вынесении приговоров, которые нельзя было обжаловать в обычном порядке, так как их приводили в исполнение тотчас же.

Баронесса прочла эту статью много раз. Вдалеке слышались залпы зениток, чуть ближе — рев самолетов, которые проносились в неизвестном направлении. За грохотом пушек последовала тишина, но иная, чем прежде. Баронесса встала, чтобы пойти в библиотеку и собрать там книги для Винцента. И только спустя некоторое время поняла, что среди атласов и географических карт найти их невозможно.

Муж вернулся поздно вечером и стал жаловаться на инженера, на то, что его нет в Вене и, следовательно, нет возможности переговорить о возникших трудностях. Вдруг, без особой причины, у них появился Вегерер, почти заставил их предложить ему сесть и среди прочего сказал, что урожай винограда в этом году будет невиданным, что ему повезло и он снял у своего родственника на время подвал. Барон плохо слушал, что говорил Вегерер, и спросил, где сейчас инженер, однако ничего нового не узнал. Прежде чем уйти, Вегерер предложил барону свою помощь в работах по саду. Барон нетерпеливо объявил, что в случае необходимости обратится к нему.

На следующий день подвал барона захотел осмотреть один из крупных чинов войск ПВО. Так как барон опять ушел куда-то по своим делам, баронесса не смогла удовлетворить эту просьбу. Отказ очень рассердил военного, и поначалу он даже собирался сломать замок, но, поразмыслив, решил, что придет утром ровно в девять. Он приказал к этому времени открыть погреб и сказал, что его конфискуют в собственность войск ПВО. Баронесса начала объяснять этому чужому, далекому от ее забот человеку, что утром они с мужем должны ехать к раненому сыну, но все было напрасно.

— Поедете позже, — сказал военный, — вся процедура займет не более получаса.

Когда он ушел, баронесса нашла вчерашнюю газету. Она положила ее на столик рядом с кроватью мужа. Потом начала разыскивать барона по телефону. Так как он никогда не говорил ей, куда уходил, она положилась на случай. Однако все попытки были неудачны, и через час баронесса оставила эту затею. Но потом ей пришла в голову одна мысль, и она быстро вышла из дома.

После отъезда мужа и дочери Мария Лангталер осталась без дел. За виллой присматривала Бергер. Инженер, когда уезжал, сказал ей, что известит ее о своем приезде. Ирена Бухэбнер должна была возвратиться в конце августа, когда дочь пойдет в школу. Мать Камиллы не испытывала радости от своей свободы. Она со страхом ждала возвращения мужа и никуда не показывалась. Беспокойство ее росло с каждым днем. Ему дали отпуск на две недели — одна уже прошла, и он мог появиться с минуты на минуту. Дни, которые ей предстояло провести с ним, не сулили ничего, кроме мучений и страха.

Мария не читала больше романы и перестала следить за своей внешностью. Все дни она проводила в кровати и вставала только затем, чтобы накормить Пако и полить огород. Когда к ней постучалась баронесса, она открыла и стояла перед ней непричесанная, в рваном халате.

— Извините, фрау Лангталер, — сказала баронесса, — я надеюсь, вы здоровы?

Мать Камиллы кивнула и не смогла скрыть своего удивления по поводу этого неожиданного визита. Она убрала со стола грязную посуду и пригласила баронессу сесть.

— Не могли бы вы помочь мне, — сказала Тереза Ротенвальд. — Может быть, вы знаете, где сейчас инженер?

Мария ожидала услышать все, только не это. Вопрос показался ей небезобидным, она тотчас же отнесла его на свой счет и заподозрила, что баронесса знает об их отношениях с инженером, хотя на самом деле все было совсем не так. Она чувствовала себя загнанной в угол.

Мария вскочила, оттолкнув стул, прислонилась красным от возбуждения лицом к стене и закричала, повторяя одно и то же:

— Откуда мне знать? Почему вы спрашиваете меня, именно меня?

Баронесса, ничего не понимая, смотрела на Марию и ждала, когда та успокоится. Когда Мария наконец замолчала, баронесса сказала:

— Успокойтесь, пожалуйста. Я могла бы спросить об этом фрау Бергер, но ее нет дома.

— Она тоже ничего не знает, — сказала мать Камиллы. — Он уехал. Никто не знает куда.

— Может быть, к своей жене, — предположила баронесса. — Она говорила мне, что едет на Вертерзее. Наверное, он поехал навестить ее.

— Нет, — ответила Мария, — там его точно нет, — и тут же прибавила: — Но я действительно не знаю, где он может быть.

— Жаль, — сказала баронесса разочарованно и поднялась. Желая закончить разговор дружелюбно, она сказала напоследок: — Я слышала, ваш муж приехал в отпуск. Он еще долго пробудет здесь?

— Неделю, — ответила Мария. — Дни, которых так ждешь, проходят слишком быстро.

Ей вдруг понравилось лгать и одновременно испытывать страх за то, что она чувствовала в действительности.

— Я ждала этого отпуска. Мой муж очень хороший человек, мне его так недоставало. Я жила в постоянном страхе за его жизнь. Он тоже очень счастлив, что приехал, невероятно счастлив. Так же, как и я. Я просто схожу с ума от счастья, да, схожу с ума. Сейчас, когда Камилла уехала, мы как жених и невеста, вы понимаете, госпожа баронесса, когда так долго не видишься друг с другом, это бывает именно так. Вы понимаете?

— Конечно, — сказала Тереза и про себя удивилась, уж не заболела ли Лангталер в самом деле от всего пережитого. На долю человека выпадает в военное время слишком много переживаний.

— Он пробудет здесь еще неделю, — повторила мать Камиллы, когда баронесса уже вышла, — и может быть, — крикнула она ей вдогонку, — инженер тоже вернется через неделю, да, вполне возможно.

* * *

Придя домой, баронесса почувствовала странную слабость. Утром она думала, что ей нужно собрать все силы для поездки к Винценту. Сейчас она знала — они нужны ей, чтобы помочь мужу.

В конце концов не оставалось ничего другого, как пойти на поклон к Карлу Хруске.

Попытки барона найти грузовик, чтобы вывезти все из подвала, не увенчались успехом. Если бы инженер не исчез так внезапно, то положение не было бы таким опасным. Барон хотел сдержать данное слово и поэтому ждал инженера, чтобы достигнуть окончательного договора по сделке. Вернувшись в девять вечера домой, он сказал: «Терчи, у меня ничего не получается».

Жена уговорила его обо всем рассказать ей и услышала то, что боялась услышать. Она спросила, представляет ли он все последствия. Он ответил утвердительно и сказал, что не нуждается для этого в чтении газет. Наконец она отважилась произнести имя Хруски. Барон сразу же отбросил эту идею как абсурдную. Но жене удалось его убедить, что если Хруска согласится помочь, то забудет о разнице в происхождении и в политических взглядах. Она на верила, что он выдаст их, ведь он, как и ее муж, был противником режима.

Барон, настроенный очень скептически, неуверенно направился к одиноко стоящему в поле дому плотника. Обратно он вернулся уже с Хруской.

В их распоряжении была только тележка.

Нагрузив ее, они поехали через сад, с трудом преодолевая крутой подъем, но калитка оказалась слишком узкой для тележки с грузом, поэтому перед калиткой им пришлось опять сгрузить все на землю. Они старались делать все как можно тише, но, несмотря на их усилия, калитка, казалось, скрипела на всю округу.

Над ними расстилалось темное безлунное небо с редкими звездочками. Но так как ни барон, ни Карл Хруска ничего не понимали в астрономии, они не знали, что их опасные занятия, словно в плохом дешевом фильме, видны как на ладони. Луна в это время была затянута облаками. Около одиннадцати часов, когда барон почувствовал первые признаки усталости, луна впервые показалась на небе, а когда за две минуты до полуночи Хруска сказал своему напарнику: «Следующую тележку я погружу сам, а вы прилягте на траву и отдохните», луна засияла в полную силу. Они нагружали и разгружали тележку, везли ее по неровной полевой дороге к дому Хруски, в котором его напуганная жена стояла темным силуэтом за занавеской и не ложилась спать. Сарай, в котором Хруска хранил дрова, отлично подходил для размещения оставшегося сырья с фабрики инженера.

— Если все будет хорошо, Хруска, — сказал барон, — мы, само собой разумеется, возьмем вас в долю. Если же со мной что-нибудь случится, уничтожьте все, что сможете, а остальное куда-нибудь спрячьте и больше не трогайте.

Они легко везли пустую тележку назад и уже думали о следующей порции груза. Скатив ее вниз по ступенькам в погреб, они немного отдохнули и начали все снова.

— Мы не успеем до утра, господин барон, — сказал Карл Хруска.

— Тогда можем закончить прямо сейчас, — ответил барон, и Хруска замолчал.

Они действительно не успели. Несмотря на напряженную работу и мобилизацию всех сил, в половине шестого утра, когда взошло солнце, в погребе оставалось еще много товара.

Барон, смертельно усталый, сидел с Хруской в пивной комнате.

— Что нам теперь со всем этим делать? Вам ничего не приходит на ум?

Хруска предложил сложить оставшееся в нишу, которая находилась в самом конце подвала слева. Они перенесли туда продукты, бутылки со спиртом, предметы обихода, связки новой одежды — остаток вымененных бароном товаров. Сверху они закрыли все мешками и Хруска заколотил нишу старыми грязными досками.

Утром военный тщательно осмотрел подвал, заглянул во все углы и остался чрезвычайно доволен осмотром. Когда они вышли из подвала и на лице барона снова стала появляться краска, военный о чем-то задумался. Некогда он изучал пару семестров медицину и считал, что в каждом большом повале следует устроить медпункт.

— Я видел в подвале дощатую стенку. Что за ней?

— Насколько я знаю, ничего, — сказал барон, надеясь не выдать голосом своего волнения. — Эту стенку сделал один виноторговец. За ней наверняка хранится всякий хлам.

— Какой виноторговец? — спросил военный.

— Раньше он снимал у меня подвал. Потом был вынужден уехать.

Барон тут же понял, что ему не следовало это говорить.

— Еврей? — спросил военный.

Барон кивнул.

— Пойдемте назад. Посмотрим, что там.

Я никак не могла набраться мужества и навестить Камиллу. Бессчетное число раз я хотела взглянуть на дом, где провела свое детство, и не отваживалась сделать это, потому что там была погребена тайна вины моего отца, о которой я мало что знала. Еще ребенком я чувствовала, что что-то случилось, но не представляла, что именно. Он сам никогда не говорил об этом. Потом, повзрослев и живя вдвоем с матерью, я много раз спрашивала его о случившемся, но он уклонялся от ответа. Только когда он постарел и стал болеть, он стал намекать на то, что невиновен. Эти намеки заставили меня о многом задуматься. Я попыталась узнать обо всем у матери, но она в ответ вдруг дико ополчилась на Марию Лангталер и так ничего и не рассказала мне. Мои расспросы об истории с бароном тоже ни к чему не привели. Она сказала, что не имеет ни малейшего представления о том, что произошло, так как ее в это время не было дома. Конечно, я составила общую, очень приблизительную картину тех давних событий, но никогда не была уверена в том, что она соответствует действительности.

Наступало Рождество. Я заклеила в календаре даты праздничных дней, отпечатанных красным шрифтом, но тут же устыдилась того, что сделала, и отклеила бумагу обратно. От мамы пришла открытка с поздравлениями. Фрау Хорнберг каждый вечер с сожалением сообщала мне, что известий от моего сына нет, и всякий раз говорила: «Не расстраивайтесь, скоро наверняка что-то будет». Я кивала, но не поддерживала разговор. Двадцатого декабря я подумала, что Матиас, наверное, именно сегодня вылетает в Барбадос. На улице стояла тихая и безветренная, без снега, погода — хороший повод быть довольной. Однако вечером я металась по квартире, не находя себе места, и наконец решила выйти на улицу. Я вспомнила о Камилле и неожиданно для себя решила поехать к Вегереру.

С тех пор как мой отец продал дом, я никогда не ездила в этот район на окраине города, никогда не говорила о нем. Весь долгий путь от остановки трамвая до дома Иоганна Вегерера меня окружала зимняя, лишь изредка нарушаемая скупым светом фонарей темнота. К счастью, я не могла видеть изменений, которые произошли здесь за десятилетия моего отсутствия. Недалеко от дома Вегерера раньше была площадка. Сейчас на ее месте расположилась заправочная станция, освещавшая неоновым светом черное небо над его домом, который я вдруг отчетливо разглядела. От неожиданности у меня почти остановилось сердце. Дом выглядел как прежде.

— Какая Рената? — спросил старик, когда я позвонила.

— Господин Вегерер, — сказала я тихо, — вы помните меня? Я Рената Бухэбнер, мы были раньше соседями.

Наступило недолгое молчание.

— Ах да, — ответил он, — заходи, моя девочка.

В доме теперь все было иначе, чем раньше. Гостиная показалась мне пустой, нежилой, стойку для розлива вина убрали, столы и скамейки тоже. В кухне, куда провел меня Вегерер, царил тот безликий беспорядок, какой бывает у одиноко живущего мужчины.

— Моя жена умерла, — сказал он, — теперь она с ним. — Он показал на расплывчатое фото молодого человека в униформе, которое стояло на полке. — Она так и не смогла оправиться от горя.

— Вы живете один? — спросила я, только сейчас вглядевшись в черты его лица. Я подумала, что ему, должно быть, под восемьдесят, он был чуть старше моего отца. Среди морщин и горьких складок — следов слишком долгой жизни — я пыталась разглядеть лицо, которое знала летом 1943 года.

— Тебе нравится наше сухое вино? — спросил он и достал бутылку. — Тогда ты была еще слишком маленькой, чтобы пить вино. — Он выпил и взглянул на меня: — Ты тоже уже не молода. Я бы тебя не узнал. Все равно хорошо, что ты пришла.

Я ждала, что он будет расспрашивать меня, но напрасно. Мы сидели напротив друг друга и молчали. Жар от печи обволакивал нас. Его лицо с пустыми глазами зарумянилось. Костлявые руки с набухшими фиолетовыми венами под тонкой кожей лежали на столе. Он выпил еще, но мне больше не хотелось. От вина мне стало холодно.

— Я тоже живу одна, — наконец проговорила я.

— Я знаю, — ответил он, — она сказала мне.

— Мой сын, — продолжала я, — улетает сегодня на Барбадос.

— Ох уж эти сыновья, — сказал Вегерер, — ничего, вернется.

— Мой отец, — докладывала я, — давно умер.

Вегерер ничего не ответил.

— И моя мать тоже, — прибавила я.

— Баронесса, — сказал Вегерер, — тоже умерла. Там, где была их вилла, теперь новостройки. Пять домов — один к одному.

— Жалко, — сказала я.

— Погреб снесли. Теперь они никому не нужны.

Он встал и подкинул в печку хворост. По комнате распространился сильный терпкий запах.

— Ты уже побывала у моей соседки? — спросил он, вновь опустившись на стул.

— Нет, — ответила я, — я не могу.

— Я рад, что теперь у нее свой дом, — объявил Вегерер.

— Почему? — спросила я с надеждой.

— Потому что теперь около меня кто-то живет и я могу что-то сделать для нее.

— Только поэтому? — хотела я знать.

— Погреб они разрушили. Теперь погреба никому не нужны.

— И вам тоже? — спросила я.

— Да, и мне тоже, — ответил Вегерер.

Он положил голову на стол, на свои руки. Теперь я видела только его лоб и редкие седые волосы. Он долго оставался в этой позе, я слышала его неравномерное, со свистом, дыхание. Наверное, я неправильно сделала, что приехала сюда в этот день. Не следовало приезжать.

Вегерер выпрямился.

— Твой отец, — сказал он, — был неплохим человеком. Только робким.

— Расскажите, — попросила я, — расскажите мне о нем.

Вегерер покачал головой:

— Что случилось, того не воротишь. Кто-то считает себя виноватым, кто-то нет. Я сдал в аренду виноградник, и мне больше не нужен погреб.

Куда подевался тот Вегерер, который когда-то мастерски отбивал косу и напевал при этом марш, а потом косил, широко взмахивая косой? Кто этот старый мужчина, который равнодушно твердит одно и то же?

— Ты все же должна зайти к ней и поговорить о Винценте.

— Да, — сказала я, — о Винценте.

Я увидела перед собой Камиллу, сжимающую в руках каску с лотерейными билетами. Я увидела каску, которую купила сама и которая одиноко лежала в моей спальне.

Глаза Вегерера все чаще закрывались, рот был приоткрыт и через редкие зубы просачивалась слюна. Его руки скользили по столу, как будто хотели сбросить с него то, что ему мешало.

— Я пойду, — сказала я.

Он не стал меня отговаривать. Но все же поднял мой стакан и увидел, что в нем есть вино.

— Ты не допила вино. Я сразу же подумал, что оно тебе не понравится. Знаешь, ты была очень веселым ребенком. Ты всегда радовалась, когда приходила к нам.

— Я вас любила, — сказала я.

Он кивнул и проводил меня к выходу.

Я пошла было к остановке, но потом вернулась и подошла к дому, где сейчас жила Камилла. В домике привратника не было света, — наверное, в нем никто не жил. Решетка, отделявшая сад от улицы, по-прежнему состояла из коротких плоских прутьев, покрашенных в черный цвет. Их трудно было различить в темноте. Площадка перед домом занесена снегом. От этого цоколь дома казался выше, а окна первого этажа резче выделялись на стене. Колонны, на которые опирался балкон, были мокры и тяжело покоились на невидимых каменных основаниях. Два окна первого этажа светились. Это были окна моей детской.

Некоторое время я стояла и смотрела на них. Свет, исходивший от окон, был приглушен, ненавязчив, не бил в глаза. Однако тот, кто замечал его, чувствовал себя под его тихой защитой. Я постаралась встать в полосу этого света. Мне стало спокойнее, я согрелась и забыла о своем одиночестве.

* * *

Я не вспоминаю о рождественском вечере, не вспоминаю. Я помню только, что после обеда съела две таблетки. На упаковке было написано, что каждая таблетка содержит 5 мг двуокиси хлора и 2,5 мг гликозида бромида. Довольно безобидное средство, врач прописал мне принимать его после болезни. Потом я приняла горячую ванну и выпила молоко с медом, надела домашнее платье и села переводить на английский язык договор, который был нужен шефу после праздников. Потом кто-то позвонил в дверь. Когда я открыла, на полу лежал маленький сверток. Это был подарок от Инги. В приложенном к нему письме она сообщала, что сидит дома и я могу позвонить. Я записала, чтобы не забыть: «Поздравить Ингу», отложила подарок и перевод в сторону и легла спать. Я была спокойной, равнодушной ко всему и чувствовала себя хорошо. Только руки и ноги согревались очень медленно. Я быстро заснула. Таким образом, в этот священный вечер не случилось ничего, о чем можно было бы вспомнить.

В первый праздничный день я получила телеграмму от Юргена, сочла это бестактным поступком и сначала даже не хотела ее читать. Только страх за Матиаса заставил меня вскрыть ее. Там было только одно предложение: «Мы все думаем о тебе». Я разозлилась. Под словом «все» подразумевалась и Верена, а к ней я не хотела иметь никакого отношения. Я старалась никогда не думать о ней. Сразу же после развода я запеленала эту фигуру, словно куклу, в платки, завязала тесьмой и убрала с глаз. Я не хотела сталкиваться с ней даже в ситуации, когда она всего лишь скрывалась за словом «все».

* * *

В тот злополучный первый день масленицы, когда я устроила костюмированный бал, Юрген уехал с Вереной. Несколько месяцев после этого мы, собрав последние силы в ожидании развода, прожили вместе. Осенью я поехала в Вальзинг. Я не подозревала, что она отправится туда вслед за мной.

Стояли чудесные теплые дни. Я была охвачена особым осенним настроением, когда все, что тебя окружает, неумолимо куда-то уходит, исчезает. Полностью отдавшись этим чувствам, я совершала бесконечные прогулки, забывая даже поесть. После трех или четырех таких дней я стала более спокойной и сдержанной, чем дома, и наконец-то начала воспринимать окружающее. Все еще сухие дорожки уже готовились к осенней распутице и снегу. Они тянулись через засыпающие леса вдоль посеревших гор. Разноцветной — красной и желтой — осталась только листва. Зелено-коричневые папоротники распускали свои увядающие листья над пожухлой травой. Гостиница была почти пустой, в ресторане со мной обедали лишь несколько пожилых людей, а гуляла я в полном одиночестве. Иногда я встречала лесорубов. Рев бензопил был слышен издалека. Мне приходилось с трудом пробираться через лесоповал. От свежеспиленных деревьев поднимался теплый, живой запах, которым еще были полны их стволы. Однажды я испугалась, увидев на тропинке двух дохлых кротов — черных, высохших, со скрюченными лапками. Я обошла их стороной.

Я хотела о многом подумать и многое решить. Прежде всего это касалось устройства моей будущей жизни с сыном. Я очень боялась сделать что-то неверно.

Камиллу со времени праздника я не видела. Как-то ко мне зашел Франц Эрб. Он изменился, был нерешительным, грустным. Он не простил Камилле ее странного поведения и предположил, что, может быть, причины ее необъяснимых поступков коренятся во временах ее нелегкой юности. Он задал мне вопрос, который очень удивил меня, но которому я не придала значения. Он спросил: «Вы знали, что у матери Камиллы на правой щеке был глубокий, отвратительный шрам?» Я покачала головой.

— Наверное, — сказала я, — это случилось тогда, когда фрау Лангталер уже не служила у нас.

Я не видела никакой связи между шрамом и распадом моей семьи.

Встреча с Францем Эрбом не дала никаких результатов и только еще больше отдалила нас друг от друга. «Может быть, мне еще удастся что-нибудь изменить», — сказал он, уходя и не смея взглянуть мне в глаза.

Я сидела на скамейке невдалеке от отеля, на косогоре, полого поднимавшемся к лесу. Земля там была покрыта сухой поникшей травой. В мягком воздухе носились последние стайки комаров. На макушку дерева рядом со скамейкой села сойка и стала что-то возбужденно и громко выкрикивать. Скамейка была мокрой, и я немного замерзла, но не хотела уходить. Я играла в одну игру, которую изобрела, когда отдыхала здесь после прогулок: я закрывала глаза, и, как на экране, передо мной проносились, быстро сменяя друг друга, яркие картинки событий, которые я хотела воскресить в воспоминаниях.

Прислушиваясь к осенним шорохам, я видела себя и Юргена в первые недели бездумной влюбленности, когда слово «разум» не существовало для нас. Рената в красной соломенной шляпе стоит у белой, прогретой солнцем степы. Туфли, которые я надела для танцев, сброшены с ног. Юрген в пустом зале взмахивает руками и выкрикивает снова и снова: «Я хочу на тебе жениться». Стакан молока с клубничным соком, который я проливаю на его новые белые брюки, вызывает у нас приступ неудержимого смеха. Юрген стреляет в тире по бумажным розам, но не попадает ни в одну из них, а потом на все деньги, которые у него были, покупает мне свежие розы. Я отрываю бутоны и выкладываю из их лепестков на траве его имя. Я вижу маленькую круглую головку с двумя крошечными зубками над нижней губой. Это Матиас, толстый и сытый, сидит на большом ковре и играет, его неумелые пальчики никак не могут схватить мяч, они скользят по нему, мяч катится прочь, ребенок ползет за ним. Мама говорит мне: «Ты с каждым днем становишься все симпатичнее». Юрген отвечает: «Я вижу это». Мы едем на каникулы, мы молоды, у нас есть ребенок, улица широкая и ровная, мы мчимся по ней, мы едем, едем, из радиоприемника льется музыка, диктор обещает хорошую устойчивую погоду. Я сижу в кафе рядом с Матиасом, на нем короткие голубые штанишки и красная рубашка, он ест мороженое. Потом появляется дама в темном, я давно, очень давно не видела ее, мое сердце громко стучит от радости. Она не узнает меня. Я рвусь к ней, спрашиваю: «Вы Камилла?» Она глядит на меня и произносит: «Ты Рената». Я отвечаю «да», и она спрашивает: «Как ты живешь?» Я отвечаю: «Хорошо, потому что я счастлива, знаешь, очень счастлива».

Я знаю, что не могу играть в эту игру долго, так как мои веки начинают дрожать и счастливые видения исчезают.

Я открыла глаза и заметила, что по дорожке, ведущей к скамейке, шла темноволосая женщина. Она была в длинных брюках и короткой куртке и выглядела очень спортивно.

Она остановилась передо мной. Наверняка она заранее обдумала слова, которые хотела мне сказать:

— Рената, я больше не могу так. Мне нужно поговорить с тобой.

Мне не оставалось ничего другого. Что я в Вальзинге, она узнала от Юргена, но я никогда не думала, что она поедет за мной. Она села на другой край скамейки и во время разговора не подвинулась ни на сантиметр ближе. Сначала мы молчали. Я давно не видела Верену. Она выглядела моложе своих девятнадцати лет, но в ней уже нельзя было узнать прежнюю девочку. Передо мной была молодая женщина. Несмотря на мое нежелание разговаривать, во мне пробудилось непреодолимое любопытство.

— Мы хотим пожениться в следующем году, — начала Верена без всякого вступления.

— Я знаю, — сказала я.

— Пожалуйста, не препятствуй этому.

— Я не буду этого делать, — ответила я. — Мне нужен только Матиас. Надеюсь, тебе он не нужен.

— Я хочу иметь собственных детей. Позже.

— Юрген тоже хочет ребенка?

Она не ответила.

— Я знаю, что ты обо мне думаешь, — сказала она, чуть помолчав.

— Ты не можешь этого знать, — возразила я.

— По крайней мере я знаю, что бы я думала обо мне на твоем месте.

— Интересно, что же?

— Примерно так: «Она, молодая и глупая, позволила своей матери, ничего не подозревая, свести ее с моим мужем. Тот польстился на ее молодость и вбил себе в голову, что любит ее. Она, узнав о его чувствах, тоже вообразила, что любит его».

— Хорошо, — сказала я, — значит, будь ты на моем месте, ты так бы думала обо всем этом. Ну а что ты думаешь на своем месте как Верена?

— Точно так же. Только с другим концом. Я действительно люблю Юргена.

Она серьезно и оценивающе взглянула на меня. Она не хотела причинить мне боль, поэтому в эту минуту я возненавидела ее еще больше.

— А он, — спросила я, — он тоже любит тебя?

Она пожала плечами, посмотрела на дорожку и, отбрасывая в сторону носком ботинка маленькие камешки, ответила:

— Я не знаю. Но сейчас он принадлежит мне.

Если бы она сказала «да, он любит меня», все было бы по-другому. Тогда мы смогли бы продолжить разговор. Может быть. Но ее неуверенность и в то же время претензия на обладание им сделали ее недоступной для моего понимания и почти зловещей. Я не хотела вступать с ней ни в какие отношения.

«Люди, которых она захочет получить, будут ей принадлежать», — сказал однажды Франц Эрб о своей дочери.

— В том, что все это началось, — сказала Верена, глядя себе под ноги, — я вообще не виновата.

— О Господи, — мучительно произнесла я, — все это было устроено. Ты же сама только что сказала.

— Я только не понимаю, зачем это понадобилось моей матери.

— Мне это тоже непонятно. Я никогда не хотела бы встретиться с ней вновь.

— Может быть, ты когда-то сделала ей что-то очень плохое?

— Верена, — сказала я, откинув голову назад, так что спинка скамейки врезалась мне в затылок, — если ты все хочешь повернуть так, что я сама во всем виновата, то давай прекратим этот разговор.

— Я так не думаю, — тихо сказала она. — Но все же между вами что-то произошло. Давно.

Я ничего не ответила ей. Мне было все равно, случилось что-нибудь когда-то или нет.

— Я изучаю организацию производства, — стала объяснять мне Верена.

— Прекрасно.

— Я хочу помочь Юргену в его работе.

— Вряд ли это ему нужно, — сказала я с высоты семнадцатилетнего опыта нашей супружеской жизни.

— И все же. Он сам предложил мне это.

Я быстро разомкнула свои скрещенные руки и соединила их опять. Верена заметила это.

— Ты знаешь, он считает, что я могу принести ему большую пользу: новые идеи, другой ритм, новый подход к проблемам.

Значит, новый вид сотрудничества. Юрген считался с мнением Верены, в то время как мне он отказывал в этом. Я сама позволила, чтобы так случилось. Может быть, даже хотела этого. Он сам задавал себе ритм. С Вереной он, само собой разумеется, с самого начала обходился по-другому. Она не позволяет распоряжаться собой. Она всегда останется сама собой, Вереной.

Я больше ни о чем не хотела слышать. Пусть делает что хочет. Пробудить во мне интерес к своей личности и поступкам этой девятнадцатилетней особе не удастся. Я встала.

— Мне нужно идти в гостиницу, — сказала я.

Она была ошеломлена и, видимо, не рассчитывала на такое скорое завершение встречи. Она шла за мной, отстав на два шага. Потом все же догнала меня.

— Мне, наверное, не следовало приезжать, — горько призналась она.

— Ты должна была подумать об этом заранее, — сказала я.

— Я представляла тебя другой, — ответила она с высокомерным упрямством.

— Твои представления неверны, — коротко сказала я.

— Говорит тебе что-нибудь название Бойген? — спросила Верена, прежде чем сесть в машину.

— Да, — ответила я, — я хорошо знаю это место.

— Я думаю, что в жизни моей матери оно имело особое значение.

Я не сразу пошла к себе. Сначала обогнула пруд, на котором все еще цвели водяные лилии. В купальне не было воды, ее пол устилали сосновые иголки. На оранжевом песке теннисной площадки блестели маленькие лужицы.

* * *

На второй день Рождества я все же собралась съездить на кладбище, навестить могилу матери. Я положила на заснеженный холмик ветку сосны, очистила от снега фонарь и зажгла свечу. Я неподвижно стояла, вспоминая прожитые годы, и через сапоги на меху все же чувствовала сырой холод. В моем сознании опять вспыхнуло слово «Бойген». Каким-то образом я связала его с отцом. Вопреки своему обещанию, он не забрал меня оттуда, когда закончились мои последние незабываемые каникулы. Десятилетний ребенок и пятнадцатилетняя девочка после бесконечного ожидания пересадок на вокзальных платформах и поездок в вечно опаздывающих переполненных поездах поздним вечером, совершенно изможденные, добрались наконец до Вены. Потом им пришлось пробираться на окраину города. Пятнадцатилетняя девочка доехала до Бойгена одна и без всяких трудностей. Но за короткое время между ее приездом и отъездом кое-что изменилось. Теперь она возвращалась с Ренатой. Та беспрестанно читала расписания движения, содержания которых не понимала, приставала ко всем с расспросами, надоедала проводникам и отчаянно, чуть не плача, просила: «Поедем же, Камилла, поедем домой».

«Ты должна поговорить с ней о Винценте». Бойген. Шрам на лице Марии Лангталер. Мой отец. Камилла в моем бывшем доме. Мой лотерейный билет в каске. Я была близка к разгадке, но еще не могла дотянуться до нее руками.

Двадцать седьмого декабря я пошла в парикмахерскую, а потом к фотографу. Через три дня я забрала свои фотографии девять на тринадцать, сделанные в цвете. Я не рассматривала, как я выгляжу. Важно, что на них была изображена Рената Ульрих, одинокая женщина сорока восьми лет. Потом я достала свой листок со списком надежд и положила его на одну из фотографий. Они не совпадали по размеру, лист был больше. Последние строчки с записью «Разгадать Камиллу», рядом с которой стояли крест и прочерк, выглядывали из-под края фотографии. Я уже взяла в руки ножницы, чтобы отрезать эти строчки, но потом передумала, не стала этого делать.

Шестнадцатого января Матиас должен был вернуться в Вену. Семнадцатого начинались занятия в интернате.

Они ехали по Хоултауну, мимо тропических парков и пляжей. Это была последняя экскурсия Матиаса, последняя из намеченных им целей: сады Андромеды, расположенные на горе у местечка Тент Бей. Здесь были представлены во всем многообразии форм и красок почти все экзотические растения Карибских островов. На обратном пути они хотели заехать в Джонс Чарч, а потом поужинать с Юргеном.

Верх машины был открыт, Верена ехала медленно, время от времени указывая Матиасу на достопримечательности. Они никогда еще не отправлялись в поездки одни, но сегодня Юрген не смог освободиться от работы. Отношения между ними перешли от выжидающе-сдержанных к нейтрально-дружеским. Иногда, когда Верена пускалась в восторженные объяснения по поводу чудес этих островов, ему казалось, что она ждала от него подтверждения своим словам и чувствам, которые, став общими, сблизили бы их. Поэтому Матиас проглатывал уже готовые слететь с губ слова, и Верена опять вынуждена была ограничиться деловым тоном. Доверительных отношений между ними так и не возникло. О Ренате Верена не спросила ни разу.

Юрген заранее составил план всего, что должен увидеть Матиас. Они точно следовали ему, лишь иногда отступая от последовательности. Таинственные бухты, пляжи с белейшим песком, прозрачнейшая вода, тропические заросли, самые большие плантации сахарного тростника, самые необычные пейзажи. Матиас посещал приемы, которые устраивались в богатых белых виллах, знакомился с британским образом жизни на карибский лад, слонялся по Бриджтауну, стоял перед памятником Нельсону и Биг Беном, пересекал Трафальгарский сквер, восторгался шхунами, торговыми судами, яхтами и катерами, которые заполняли гавань. Он наслаждался дружелюбием, которым местные жители — байянс — одаривали каждого иностранца, широко улыбаясь и говоря на певучем английском. В их маленьких сувенирных магазинчиках он восхищался изделиями из соломы, керамики, красного дерева и кораллов. Он плавал с отцом на парусной яхте, которая превзошла все его ожидания. Подгоняемые легким пассатом, они выходили далеко в море и прыгали с кормы в воду, ее прохладное тепло никак не стесняло движений и превращало плавание в игру, давая отдохнуть от палящих солнечных лучей. Духовые и фольклорные оркестры, праздничный ужин с гостями на вилле Юргена и Верены, незнакомые фрукты и белый ром — ни в чем отец не отказал сыну, и сын, кажется, ничего не упустил. Ему показали и огромное предприятие, которым руководил Юрген Ульрих и где Верена работала в отделе экспорта на половине ставки.

Когда Матиас спрашивал об условиях жизни населения, о их социальном положении, то отец отвечал, что Барбадос является суверенным государством Британской империи и здесь все свободны, обеспечены работой, имеют свой доход, здесь нет расовых проблем, политических волнений, забастовок и почти отсутствует преступность. Маленький островок мира в большом мире непрерывной борьбы.

И было похоже, что отец прав.

Две необъяснимо прекрасные недели прошли, дни и ночи слились в одну сверкающую красками картину, содержание которой Матиас еще не мог и не хотел понять.

— Завтра ты уезжаешь, — сказала Верена, — мне будет тебя не хватать.

— Почему? — спросил Матиас и почувствовал себя неловко.

— Не знаю. Хотя нет, знаю. Может быть, потому, что я редко общаюсь с молодыми людьми.

Об этом он не задумывался. Конечно, отец ведь на двадцать пять лет старше ее. Она могла бы быть его дочерью. Старшей сестрой Матиаса. Когда он летел сюда, он решил воспринимать отца и Верену как супружескую пару, хотя знал, что это будет нелегко. Однако все оказалось по-другому. Их отношения были совсем не похожи на отношения Юргена и Ренаты. Они не были родителями. С одной стороны — преуспевающий мужчина в летах, с другой — жена, похожая на девочку. В разговорах друг с другом они усвоили легкий, полный юмора тон. Казалось, что они постоянно разыгрывают друг друга, даже тогда, когда речь шла о серьезных вещах. Матиас находил их манеру общаться довольно утомительной. Им, похоже, она тоже не всегда легко давалась.

— У вас нет молодых друзей? — спросил Матиас.

Верена покачала головой.

— Все примерно в возрасте твоего отца, — сказала она.

— Это, наверное, скучно? — поинтересовался Матиас.

Она задумалась и ответила не сразу.

— Нет, — сказала она потом, — у меня есть моя работа. И Юрген.

— Почему он у тебя на втором месте?

— Так, не знаю. Это ни о чем не говорит.

— Сколько времени вы здесь живете? Три года, — подсчитал Матиас. — С тех пор ты ни разу не была в Европе. Почему?

Верена не снижала скорости, хотя улица поднималась в гору. Если остановиться на холме в местечке Шерри Три, то открывался совершенно новый вид. Неожиданно перед вами возникало потрясающей красоты море, оно просвечивало сквозь нежно покачиваемые ветром красные деревья, сталкивалось с волнами зарослей тростника на берегу, было прекрасным фоном для древних ветряных мельниц.

— Мне нравится этот остров и моя жизнь здесь, — сказала Верена, прежде чем они поехали дальше. — Меня не интересует, что происходит на родине. С тех пор как умер мой отец.

— А твоя мать?

— Я ей не нужна. Я больше не важна для нее.

На мгновение Матиас позавидовал Верене, но потом счел ее слова странными.

Они подъезжали к восточному побережью. Эта сторона острова, изрезанная под натиском океана ущельями, была более неприступной и суровой, чем западная. Сады Андромеды тянулись полосами террас по горе. Вниз по склону, образуя на своем пути водопады, текла маленькая речушка. У подножия горы она впадала в маленькие озера, покрытые водяными лилиями. Растительность здесь демонстрировала все, на что была способна в благоприятных температурных условиях. Буйные заросли взрывались неожиданно яркими красками цветов. Ничто здесь не отмирало, оставаясь вечно юным.

Матиас медленно шел за Вереной, она часто оборачивалась, желая увидеть удивление и восхищение на его лице, но он был уже не в состоянии воспринимать окружающее и уклонялся от всего, с чем больше не справлялось его сознание.

— Мирабилис нигде не образует таких густых и богатых зарослей, как здесь. Туя, олеандр, филодендрон вытесняют у нас даже пальмы. Ты видел когда-нибудь такие амариллисы и стрелиции? Матиас! Иди сюда!

— Мне хватает того, что я их вижу, — устало объяснил Матиас, — я не хочу запоминать названия.

— Не будь таким равнодушным, всем этим нельзя не восхищаться. Здесь все цветет и ты расцветаешь тоже.

Она побежала вперед. Было жарко. Матиасу вдруг все надоело. Расстояние между ними увеличивалось. У него никогда еще не возникало таких странных чувств к Верене, как сейчас. Она стояла вверху на выступе скалы и махала ему рукой из-под дерева, широко раскинувшего свои ветви.

— Здесь тень, — кричала она, — но будь осторожен, листья этого дерева ядовиты.

Когда он пришел туда, ее уже не было. Он прислонился к стволу дерева, посмотрел вниз на море. Сейчас оно было спокойным, гладким, светлым и простиралось внизу, насколько хватало глаз. Он захотел пить, ощутил на языке вкус корицы и рома. Верена появилась на минутку, но потом опять исчезла. Она перебегала, выкрикивая названия, от ярко-красного фламбойя к нежно-розовой герани, от цветущего лиловыми цветами кустарника к желтым звездочкам орхидей. Она обращала его внимание на вытянутые зонтики петреи, подпрыгивала, стараясь сорвать ветку эвкалипта с оранжевыми цветами, играла большим круглым плодом гуайи, трясла стрелку дикого банана, усеянную пурпурными цветками.

— Ты должен взглянуть на это, Матиас. Пожалуйста.

— Оставь меня в покое, — сердито сказал Матиас. — Я больше ничего не хочу видеть.

Она сдалась, но обиделась. Она не сразу вернулась обратно, а ушла по узкой, горячей тропинке, оставив его одного. Он ждал ее. Он не мог ее понять.

Потом они сидели на берегу пруда. Над водой склонились орхидеи и медленно раскачивались лианы.

— Я стараюсь со всем познакомиться, — сказала Верена. — Только в этом случае я смогу здесь жить. Жалко только, что я не умею нырять. Я боюсь.

— Ты боишься? — Матиас был удивлен. — Но в этом нет ничего страшного. Нырять прекрасно. Мне понравилось это с первого раза. Возьми и нырни. Что, собственно, может произойти?

— Юрген тоже так говорит. Что ты видел под водой?

— Ах, массу интересного. Рыб, растения, кораллы. Все такое необычное, незнакомое. Мир, который нельзя понять сразу. Ты плывешь, а он уплывает от тебя. Но, несмотря ни на что, чувствуешь себя легко и свободно и мечтаешь завоевать его.

— Это мне нравится. Я хочу завоевать здесь все, я должна это сделать. Да, ты прав, я все-таки научусь нырять. И не буду этого откладывать.

— Какое странное Рождество у вас получается, — сказал Матиас.

Верена засмеялась.

— Рождественская звезда цветет у нас круглый год, — сказала она. — Рождество или есть, или его нет. Его, конечно, можно представить. Но я от этого отказалась.

— Пойдем, — сказал Матиас, когда Верена начала подробно рассказывать об истории одного здания в Джонс Чарч, которое было заложено первыми британскими поселенцами в начале семнадцатого века.

— Хорошо, я не буду рассказывать, — сказала она разочарованно, — если ты не хочешь со мной говорить, пожалуйста. Но кое-что я все-таки покажу тебе напоследок.

Она побежала по дорожке старого кладбища, расположенного вокруг церкви, нашла среди обветренных старых камней надгробие и позвала Матиаса.

— Когда я бываю здесь, я всегда прихожу сюда, — объясняла она, — иногда сажусь и думаю о судьбе того, кто здесь покоится. Меня очень интересует его жизнь, не знаю почему. Это потомок византийского императорского рода. Он долго скрывался от врагов и наконец поселился здесь. Потом он двадцать три года служил в здешней церкви. Он жил здесь совсем иначе, чем раньше, а потом умер.

— Ну и что дальше? — сказал Матиас, которому все это было неинтересно.

— Ничего, — ответила Верена.

Она подошла к каменной ограде и стала смотреть на горизонт, туда, где море сливалось с небом. Она стояла спокойно, неподвижно, оперевшись руками о камни. Ее волосы, несмотря на темный цвет, светились.

* * *

В парке у замка Сем Лорд их уже ждал Юрген. Он сидел за белым столиком под светло-голубым зонтом с белой каймой и пил пунш.

— Халло, — сказал он, увидев Верену и Матиаса, и встал. — Верена показала тебе последние тайны Барбадоса? — обратился он к сыну.

Матиас кивнул и на остальные вопросы отвечал односложно, объяснив, что есть он не хочет.

— Но я уже заказал, — ответил Юрген бодро, — и позволил себе выбрать за вас. Через полчаса нам накроют столик на террасе. Верена, пойди переоденься. Матиас, для тебя я захватил галстук и пиджак. Вечером здесь не очень-то охотно принимают посетителей в спортивных костюмах.

Верена встала и пошла к машине. Она шла медленно, маленькими шажками, и пока достигла машины, прошло много времени. Так же медленно она вернулась и потом исчезла в белом доме, который построил Сем Лорд два столетия назад на деньги, полученные от ночных пиратских набегов на суда. Он жил один в великолепных залах, в тени огромного парка, ел, пил и ничего не делал. Теперь этого уже никто не может себе позволить. Сейчас здесь был отель.

— Закуску мы возьмем на шведском столе, — предложил Юрген.

Они поднялись один за другим из-за элегантно накрытого стола и пошли к другому, большому столу, белые скатерти которого достигали пола. Их глаза скользили по рыбе и мясу, фруктам и овощам, по украшениям, которые безнадежно хотели превзойти природу своими красками и формами.

— Вы почти ничего не взяли, — сказал Юрген с упреком, когда все снова сели за свой стол. — Матиас, ведь это твой последний вечер. Он должен быть по-особому праздничным.

Матиас отчаянно пытался стряхнуть с себя сонное равнодушие, охватившее его, и сделать отцу что-то приятное.

— Что там в центре стола? — спросил он, взглянув на шведский стол. — Я имею в виду это странное растение.

Юрген просиял:

— О, это одна очень милая идея. Берут ветку дерева причудливой формы и украшают ее хвостиками креветок. Получается креветочное дерево. Я уже несколько раз видел его здесь. Ты, наверное, тоже, Верена?

Верена в белом шелковом платье с зеленым шарфом была не похожа на себя и производила впечатление светской дамы. Она улыбнулась мужу и сказала: «Да, конечно».

Отлично обученный персонал отеля обслуживал гостей с большим тактом и прилежанием. Серебряные подносы появлялись и исчезали на сервировочных столах, на смену им подавались искусно украшенные блюда. Вокруг слышался приглушенный разговор, громкий смех производил впечатление недоразумения, дамы в дорогих платьях сидели рядом с мужчинами в белых пиджаках. Среди них не было ни молодых, ни стариков, лица и жесты ничем не отличались друг от друга. Из бара доносились звуки рояля — синкопы, пиано и пианиссимо сменяли друг друга в блюзе времен возникновения джаза. Матиас больше не отрывал глаз от тарелки, лишь иногда поглядывая в сторону Верены, которая ела молча, предварительно разрезав еду на много мелких кусочков. Разговор вел Юрген. Он рассказывал веселые смешные истории, тихо смеялся над ними, иногда произносил в ожидании ответа: «Ну, что скажете?» В завершение ужина седовласый и темнокожий старший официант в красном жакете принес в серебряном ведерке бутылку вина. Она была открыта, пробка лежала рядом. Официант поднес бутылку к носу, потом склонился к Юргену и торжественно прошептал: «Оно уже дышит». Заложив левую руку за спину и держа бутылку в вытянутой правой руке, он торжественно налил немного красного вина в изящный, удлиненной формы бокал Юргена. Юрген с сосредоточенным видом сделал маленький глоток, прижав при этом язык к небу. Потом он кивнул, и официант налил вина остальным.

— Шато лафит Ротшильд 1945 года, — сказал Юрген тихо, — великий год.

Матиас, ничего не понимая, вопросительно взглянул на него.

— Верена знает, что это означает, — гордо сказал Юрген. — Правда, Верена? Верена, ты что, не слышишь меня? Что случилось?

— Извини, Юрген, — сказала она, очнувшись от своих мыслей. — О чем ты говорил?

Они оставались в ресторане недолго. После кофе Матиас объявил, что ему жарко и он устал. Юрген беспрекословно повиновался.

* * *

«Почему они все это сделали, почему? Мой отец, моя мать и Верена», — спрашивал себя Матиас, когда сидел в самолете. Он никак не мог отогнать от себя ни этот вопрос, ни постоянно возникающий в его глазах образ: Верена, повернувшись к нему спиной, показывает на надгробия старого кладбища.

В его ручном багаже лежали проспекты американских университетов, где он мог продолжить учебу. Отец передал их ему при прощании. Они ничего не говорили о том, когда Матиас вернется снова. Наконец-то Матиас после долгой разлуки снова увидит свою мать. Он пытался радоваться этому.

Каждое утро Винцент Ротенвальд думал: «Сегодня они придут». Каждое утро после осмотра он вставал и тщательно одевался. Он не хотел, чтобы ему помогали, и поэтому эта процедура отнимала у него много времени. Больничную одежду было гораздо легче надеть, чем тяжелую униформу, которую отдавали только в том случае, если больной выходил из госпиталя. Его рука болела, подвижность возвращалась к ней медленнее, чем он на то надеялся. Одевшись, он ходил некоторое время по коридору перед палатами, смотря во двор, на юношу в фонтане, потом, охваченный беспокойством, снова бросался на свою койку, вскакивал, шел вниз в канцелярию, чтобы выпросить разрешение позвонить в Вену. Ему дважды отказывали в этом, говоря что он уже уведомил своих родителей о прибытии сюда. В третий раз с ним обошлись более вежливо и разрешили позвонить. Он набрал номер. Связи не было. Он повторял свои попытки много раз, но безуспешно. В трубке не было ни гудков, ни даже малейшего шороха, только мертвая тишина. Винцент не понимал, что случилось. Почувствовав внезапный приступ слабости, он выронил трубку из рук. Она со стуком упала на стол. Служащий канцелярии взглянул на него, в нем шевельнулось что-то вроде сочувствия. Он указал Винценту на стул и попросил его сесть, сказав, что через пять минут тот может попробовать опять связаться с Веной.

Но и эта попытка не дала результата. «Может быть, мои родители уже в дороге», — сказал Винцент смущенно. Служащий взглянул на него так, будто не разделял его мнения.

Выйдя из канцелярии, Винцент прошел через прелатский дворик, чей веселый барочный образ очень портили бравые военные лозунги, и рядом с церковью нашел низкую арку входа во дворик с фонтаном. Здесь было тихо. Сюда заходили немногие, так как это место не располагало к громким речам и смеху, непристойностям и дешевым шуткам. На одной из стен здания для собраний находились солнечные часы. Если долго стоять перед ними, то можно было наблюдать, как от стрелки черным штрихом передвигается тень. Если закрыть глаза и через некоторое время открыть их снова, то тень от стрелки уже будет на другом месте, значит, Земля чуть повернулась, а с ней и прапорщик Винцент Ротенвальд, находившийся сейчас в странном месте под названием Бойген, — там, где не было войны. Скамейка нагрелась от солнца. Обычно он клал больную руку на спинку и долго сидел так, не желая вставать. Но сегодня он не находил себе места, беспрестанно думал о своих родителях, о том, где они были, почему не приехали, почему не отвечал телефон, что случилось. Он хотел дать телеграмму, но у него не было разрешения выходить за пределы лазарета, а опять обращаться в канцелярию он не хотел. «Если бы я мог дойти до улицы, — думал он, — если бы я мог хоть на четверть, хоть на полчаса оказаться там, я бы наверняка увидел, как они медленно идут, в августовской жаркой пыли, от остановки автобуса ко мне. Мама несла бы пакет, отец беспечно и без всякого груза шел бы впереди нее». С тех пор как ему сказали, что он будет лечиться в Австрии, в деревне Бойген, Винцент не мог думать ни о чем другом, кроме этих двух людей. Его нетерпеливое желание встретить их было так велико, что затмило все другие чувства.

Ему давно уже нужно было вернуться в свою комнату, его, наверное, уже хватились, и он наверняка получит строгий выговор от главврача. Но сейчас это не имело никакого значения. Он твердо решил выйти на улицу без всякого разрешения.

Винцент прошел незамеченным мимо сфинксов, которые стояли у ворот переднего дворика монастыря. Он шел быстро, боясь, что его кто-нибудь задержит и отправит обратно. Когда он дошел до мощеной дорожки, ведущей к воротам монастыря, он опять почувствовал приступ слабости, как это случилось с ним у телефона. Он вытер пот, лоб был ледяным, руки дрожали. Потом дрожь передалась и ногам, и он ничего не мог с собой поделать. Колени вдруг подломились, и он упал. Теперь он сидел на корточках, опираясь на руки, и ему казалось, что он окаменел в этой позе. Он не мог ни встать, ни сесть. Ему было стыдно. Он никогда не чувствовал себя таким беспомощным, с тех пор как русский ударил его сапогом по голове. Прошло бесконечно много времени, пока он наконец постепенно поднялся. Он сделал, пошатываясь, несколько шагов назад, ухватился за холодную лапу сфинкса и взглянул в его глупое, высокомерное лицо. Значит, до улицы ему не суждено дойти, до своей комнаты — тоже.

Во дворе монастыря никого не было. Жители деревни работали на полях, в лазарете шел обед. Звуки колокола, долетавшие от церкви, плавились в горячем, неподвижном воздухе.

Винцент проверил, насколько крепко он стоит на ногах. Он хотел некоторое время не двигаться, чтобы окончательно убедиться, что больше не упадет.

Через двор по направлению к улице кто-то шел. Это была девушка в деревенском платье. Она шла быстрым, радостным шагом. В правой руке у нее была корзинка. «Попрошу ее проводить меня, — подумал Винцент, — я не смогу опереться на нее, но будет достаточно, если она просто пойдет рядом. Тогда я смогу при необходимости положить руку ей на плечо». Девушка была уже близко, но не замечала его, думая о чем-то своем. Когда до нее осталось не более шага, Винцент скорее почувствовал, чем подумал: «Я знаю ее, я ее уже где-то видел. Что значит „видел“? Когда-то я был хорошо знаком с ней, с тех пор она очень изменилась». Она тоже почувствовала его присутствие и поглядела на него равнодушным, отсутствующим взглядом. Но потом узнала его. Ее серьезное, милое лицо оживилось, она не смогла скрыть смущения, так же как Винцент чуть раньше не мог предотвратить своего падения. Она неподвижно глядела на него и хотела что-то сказать, но не могла. Вдруг он понял, кто перед ним.

Появление этой девушки положило конец мучительному состоянию безнадежности и по-своему оправдало его ожидания. Он перенесся в дом и сад своего детства, в то несуществующее уже время, когда не было войны. То, о чем он так мечтал — вернуть свое прошлое, которое даст начало будущему, вдруг произошло. Эта девушка могла утешить его в его мучительном ожидании, она была частичкой жизни его родителей, а значит, и его жизни. Он не знал, что бы он делал без нее.

— Камилла, — радостно произнес Винцент Ротенвальд так, как будто никогда и не забывал этого времени.

— Я знала, что ты здесь, — сказала она тихо. Потом она наконец улыбнулась и прибавила: — Но я не знала, что ты ждешь меня.

— Я тоже этого не знал, — весело ответил Винцент.

Он опять чувствовал себя здоровым, сильным и уверенным в себе. Теперь он мог вернуться в лазарет. Но ему не хотелось расставаться с Камиллой. Он спросил, как она оказалась здесь.

Она рассказала ему об уборке урожая и объяснила, что из-за Ренаты она согласилась выполнить свою норму у Ахтереров. Он поверил ей, и они медленно пошли к воротам. Ему не потребовалось класть свою руку на ее плечо. Было достаточно ее присутствия. Он был в восторге оттого, что она знала о его пребывании здесь еще до своего отъезда в Бойген. Но он не понимал, почему она до сих пор не навестила его.

— Я думала, что, может быть, мой визит утомит тебя, — ответила она.

Он остановился, поднял руку в гипсе, поиграл пальцами и засмеялся.

— Что ты, какое утомление! На следующей неделе мне снимут гипс, и я буду здоров. Но в любом случае твое появление сегодня — это лучшее, что могло случиться.

Он шел легко, без всяких трудностей. Гордо промаршировав в сопровождении Камиллы через ворота, он пересек залитый солнцем дворик прелата и подошел к императорским покоям, наслаждаясь взглядами друзей. Не прячась ни от сестер, ни от врачей, он спокойно вошел в свою палату и сказал Камилле: «Ну вот, здесь я лежу». Он даже не заметил, что она шла все время молча, не отвечала на его шутки и не расспрашивала его ни о чем.

Он попросил ее немного подождать за дверьми. Когда она вернулась, он лежал в постели. В палате не было стульев. Он указал ей место в ногах кровати, но Камилла осталась стоять.

— Садись, что же ты.

— Нет, — сказала она, — мне нужно идти.

— Но я должен так много тебе сказать.

Она кивнула, но садиться не стала.

Он начал расспрашивать ее о своих родителях. Она удивилась, что они еще до сих пор не приехали, и заверила его, что видела их в Вене совершенно здоровыми и в полном порядке.

— Ты не представляешь, как успокоила меня, — сказал Винцент и поудобнее устроился на подушках. — Может быть, неисправна телефонная линия. Они наверняка приедут завтра. Или послезавтра.

— Да, конечно, — сказала Камилла. Она вдруг вспомнила слова своей матери, которая просила ее быть поосторожнее у Ротенвальдов, потому что там происходит что-то неладное. Ей сразу же стало ясно, что здесь замешан инженер, но тогда она не поинтересовалась, в чем дело. Она ни слова не скажет об этом Винценту.

— Что у тебя в корзинке? — спросил он с любопытством.

— Мне нужно это раздать, — сказала она, чуть помедлив, — для тебя здесь ничего нет.

— Почему?

Он попробовал встать, она отпрянула назад.

— Останься, — попросил он, — я шучу.

Но она медленно шла к двери. На сей раз он ее не удерживал, только устало и довольно спросил:

— Ты придешь завтра?

Она кивнула.

— Мне теперь незачем беспокоиться, — сказал Винцент. — Пока не приедут родители, ко мне будешь приходить ты. А когда они уедут домой, ты все равно останешься со мной. Камилла, это замечательно.

Она уже была у двери. Потом обернулась и быстро сказала:

— Я тоже так думаю, Винцент.

Они забыли, что кроме них в палате были и другие люди. Им казалось, что они одни.

* * *

Рената сидела на табуретке посреди двора и без всякой охоты отделяла ягоды черной смородины от веток. Она бросала их в старую кастрюлю, иногда опуская туда руку за нечаянно упавшей гроздью, так что красный сок сочился меж ее пальцев. Камилла оставила ее сегодня одну, даже не сказав, куда идет. А тетя Грета на вопрос Ренаты ответила, что детям не все следует знать. Рената обиделась и всем давала это почувствовать. Когда вечно занятый Петер выпустил из хлева поросят, чтобы они порезвились на свободе, Рената даже не попыталась помочь ему, как бывало раньше. Она глубоко склонила голову над кастрюлей, набила рот ягодами и выплюнула шкурки прямо под ноги Петера. Он не обратил на это никакого внимания. Это разозлило ее еще больше. Она сказала с вызовом:

— Твоя Камилла ушла. И может быть, не вернется обратно.

— Камилла, — сказал Петер, покраснев, — вовсе не моя. Она не разговаривает со мной, потому что мой отец крестьянин. Это ты носишься с ней, будто она принцесса. Она только взглянет на тебя, а ты уж и рада.

— Да, она принцесса, — сказала девочка и с грохотом стукнула кастрюлей об землю. — Если ты скажешь, куда она пошла, я скажу ей, чтобы она с тобой разговаривала.

— Я не знаю, — ответил Петер. — Наверное, ей дали какое-нибудь важное поручение. Хотя она считает важным все, что она делает. И вообще, мое обещание, что я буду с тобой играть, я забираю обратно. Я тебе не нужен.

Рената поджала губы, ее глаза наполнились злыми слезами. Петер со стадом хрюкающих свиней прошел мимо нее. Теперь она дала волю слезам. Наплакавшись, она вытерла слезы рукой, запачканной в соке, а потом долго разглядывала белые пятна, оставшиеся на ней от слез.

Пришел Ганс Ахтерер с телегой, груженной сеном, лошадей отвели к кормушкам с овсом. На бревнах сидели украинцы. Рената опять склонилась над ягодами. Когда дядя Ганс спросит ее, что она делает, она скажет ему, что ее обидели, а почему — не будет говорить. Но Ганс Ахтерер только сказал: «Рената, сойди с дороги, ты мешаешь».

Она взяла табуретку и ягоды, отошла к хлеву и решила больше ничего не делать. Украинцы принялись разгружать сено. Двое передавали третьему огромные охапки сена. Тот складывал их в яму. На ее дне сидела Рената и ждала, когда ее завалят сеном. Но этого не произошло. Управившись с работой, украинцы крикнули ей на гортанном немецком пару шуток и ушли в дом. Это было странно, потому что в остальные дни они шли работать в хлев. Рената прокралась в кухню. Украинцы ужинали.

— Почему вы не едите вместе со всеми? — спросил ребенок.

Один из них засмеялся и сказал: «На сегодня мы свободны». Потом они ушли в свою комнату.

Камилла вернулась только через два часа. Ее глаза блестели, она выглядела совсем иначе, чем прежде, и не обратила внимания на подошедшую к ней Ренату. Камилла сразу же ушла с Гретой Ахтерер в комнату, и Рената опять осталась одна. Из упрямства она взяла табуретку и ягоды и поставила их посреди кухни, а потом ушла в большую комнату, где висела картина с горным пейзажем. Там она села ждать, когда ее позовут, но решила не откликаться. Ее будут искать, а она будет сидеть здесь совсем тихо, затаив дыхание, и радоваться тому, что ее не могут найти. Но ее никто не звал. Наконец она заснула, так и не умывшись, вся в соке от ягод.

* * *

Грета Ахтерер была довольна Камиллой. Она долго не хотела поручать девочке одно деликатное задание, но трудолюбие и старание, с каким та выполняла любую, даже тяжелую работу, расположили ее к ней. Так как Камилла проявляла большой интерес к монастырю и постоянно спрашивала, когда можно будет осмотреть его, Грета уговорила мужа, чтобы девочка распределяла между ранеными духовные тексты, подготовленные настоятелем. Тексты были безобидные, они должны были напомнить читателям о христианских добродетелях и христианском поведении. Вновь прибывший военный священник наверняка не будет иметь ничего против того, если настоятель передаст эти памятки своим бывшим подопечным. Но главное, никто не должен был слышать, как Камилла сообщала шепотом каждому раненому, что следующая встреча с отцом настоятелем назначена на воскресенье, в полдень, на хуторе Ганса Ахтерера. Камилла не спрашивала, зачем она это делает. Она достигла своей цели, и этого, как всегда, ей было достаточно.

— Ты передала, что они должны приходить поодиночке? — спросила Грета Ахтерер.

— Да, — ответила Камилла, — они обсудят это.

— Тебе понравился монастырь?

— Там очень красиво, — сказала девочка, — это самый прекрасный монастырь, какой я только видела.

Крестьянка гордо и немного завистливо сказала, что у городских другое отношение к искусству, чем у деревенских жителей.

— Ты не должна больше появляться там, — сказала она, — иначе это привлечет внимание и вызовет подозрения.

— Хорошо, — сказала девочка, выдержав взгляд Греты. Потом она сняла передник и сказала: — Я сейчас переоденусь и пойду в хлев. Сегодня утром доить было легче, чем вчера.

Грета Ахтерер посмотрела ей вслед. Она не могла до конца понять, что у этой девочки на уме.

* * *

Украинцы не спали, как хотел того Ганс Ахтерер. Они сидели втроем на одной кровати и смотрели на бочки с красной краской, составленные вместе. Они тихо разговаривали на своем певучем тяжеловатом языке и иногда босыми ногами колотили по бочке. Предмет разговора, казалось, очень волновал их. Их спокойные плоские лица были оживленны, иногда их голоса звучали громко, как угроза, потом они вдруг опять затихали, прикрывая рот ладонью, как будто хотели убрать слова обратно в горло.

Случилось из ряда вон выходящее. Их хозяин, которого они уважали за справедливость, объяснил им, что ему нужна их помощь в каком-то важном деле. При этом он сказал, что они никому не должны говорить, что они сделали.

Когда они все поняли, то на какие-то секунды вновь стали людьми, равными своему хозяину, который в какой-то степени был их врагом. В их простые мысли закралось новое, непреодолимое чувство победы. В эти секунды они были готовы отважиться на все, что диктовал им их инстинкт, а он подсказывал, что это событие могло быть первым сигналом их освобождения.

Но потом Ганс Ахтерер объяснил им, что речь идет о перевозке станков, принадлежавших инженеру. Инженеру, который приезжал в деревню на автомобиле, который носил свой городской костюм как генеральскую форму, который постоянно проворачивал какие-то темные дела с их хозяином, который на их смущенные приветствия отвечал дружелюбно, но не ценил их, который в разговоре с ними не различал их по именам, жена которого смотрела на них как на пустое место.

Их восторг улегся, осталось только злое разочарование. Они не хотели помогать инженеру и совершенно не понимали того, что отправка станков в первую очередь нужна была Гансу Ахтереру.

Отказаться они не могли, но обязательно хотели показать свое отрицательное отношение к этой затее и оказать хоть какое-то сопротивление.

Наконец все было оговорено, и они разошлись спать, но сразу заснуть не смогли, а долго лежали и смотрели в потолок, с которого свисала клейкая лента-мухоловка, покрытая липкими тельцами мух. Они уже так долго были здесь, так долго жили вместе. Вряд ли они помнили о причинах, приведших их сюда. Они хотели домой.

* * *

Когда Камилла пришла спать, девочка проснулась. Некоторое время она молчала и лежала не двигаясь, потом вдруг сказала:

— Это я пригласила тебя сюда.

— Что ты хочешь этим сказать? Я работаю здесь.

Рената села.

— Но если бы я не написала, чтобы ты приехала, ты вообще не смогла бы поехать.

— Если бы я была не нужна здесь, то хозяйка отослала бы меня обратно. Ну, что тебе надо?

— Чтобы ты заботилась обо мне, — сказала Рената с упреком и скинула пуховое одеяло к ногам.

— Ах так. Все из-за того, что меня сегодня не было. Но я часто буду уходить.

От страха и боли тело девочки словно застыло. Рената неглубоко вздохнула и через некоторое время наконец прошептала:

— Нет, тебе не разрешат.

— Разрешат, — прошептала Камилла в ответ.

— Можно я буду ходить с тобой? — спросила девочка и придвинулась ближе к Камилле.

— Не далеко, — сказала Камилла, — а потом тебе придется ждать меня.

— Где? — спросила Рената и прильнула к подруге.

— Это близко, завтра узнаешь.

— Почему мне нельзя идти с тобой до конца?

— Потому что я должна идти одна.

— Почему?

— Это тайна.

— Опять? В последний раз ты мне все рассказала.

— А на этот раз не могу.

— Тогда расскажешь потом?

— Да, потом.

— Когда?

— Когда ты вырастешь.

Рената вздохнула:

— А ты не забудешь, Камилла?

— Нет. Не забуду.

Девочка опять легла. Обе думали о завтрашнем дне. Рената — с надеждой, Камилла — в смущенном ожидании бесконечных тайн и возможностей, открывшихся перед ней в этот жаркий вечер. Чуть позже она услышала необычные в этот час суток звуки запрягаемых лошадей, бряцание металла и скрип колес. Но она была уже не в состоянии ни о чем думать.

* * *

Все прошло гладко и без помех, как и хотел Ганс Ахтерер. Уже вечером небо затянулось облаками, и станки они выгружали в полной темноте. На небе не было ни звездочки. До места, где Ганс спрятал станки, можно было добраться только на лошадях. Лес принадлежал монастырю, недавно там делали вырубки и новые посадки. Саженцы были еще слишком молоды, и в ближайшее время в лесу не намечалось никаких работ. Они сделали две ходки, работали быстро и без шума. Яма, выкопанная во влажной земле, находилась в стороне от дороги и была как раз такой величины, что в конце жарких дней должна была доверху наполниться водой цвета глины, которая совсем скроет машины, сделает их незаметными. А пока они закрыли ее кучей хвороста, чтобы это место не бросалось в глаза. Через два часа все было готово. Прежде чем сесть на телегу, Ганс Ахтерер пожал своим помощникам руки и поблагодарил их. В первых числах следующего месяца он думал прибавить к их зарплате изрядную сумму денег. Он с облегчением отдал одному из украинцев вожжи, закрыл глаза, и его уставшее тело закачалось в такт движениям телеги. Подул свежий, успокаивающий ветер. Украинцы внимательно следили за дорогой.

* * *

Ни Рената, ни Камилла, ни Винцент не получили писем из дома.

Со времени встречи Камиллы и Винцента прошло несколько дней. Камилла каждый день ходила в монастырь, хотя Грета об этом ничего не знала. Ей и не надо было ничего знать. Кроме того, Камилла должна была сдержать данное Ренате обещание брать ее с собой. Она искала какой-нибудь выход. На глаза ей попался портфель, в котором Рената привезла учебники.

— Да тут твой задачник, — сказала Камилла и вытащила его из портфеля. — Ты даже не вынимала его.

— Зачем? — спросила девочка. — Я же здесь не учусь.

— Но ведь осенью ты пойдешь в школу.

— Все равно. Я уже сдала вступительный экзамен.

— Арифметики у вас не будет. А будет математика. Это очень тяжелый предмет. Ты всегда плохо решала задачки и примеры. Как ты справишься, не знаю. Я буду с тобой заниматься.

Но девочку эти слова не очень-то убедили.

— Кто положил сюда эту книгу, Рената? Конечно, твой отец. Значит, он хочет, чтобы ты здесь занималась.

Девочка уступила. Камилла пошла к Грете и попросила ее разрешения вечером после работы заниматься с Ренатой математикой. Для занятий они выбрали двор монастыря, сели на любимую скамейку Ренаты около памятника. Камилла задавала девочке легкие задания. Вскоре она закрыла учебник, достала из корзинки книжку с приключенческими рассказами и сказала:

— Ну вот. Теперь можешь здесь почитать.

— Уже? — радостно спросил ребенок. — Ты тоже взяла книжку?

— Нет, — сказала Камилла. — Я сейчас уйду. А ты подождешь здесь, пока я не вернусь. Никуда не уходи отсюда. Если я замечу, что ты следишь за мной, я больше никогда не возьму тебя с собой. А тете Грете скажем, что мы здесь все время решали задачки. Поняла?

— Ты хочешь, чтобы я говорила неправду, — сказала девочка и отложила книжку. — Врать нельзя.

— Ты и не будешь, — сказала Камилла и засмеялась. — Пожалуйста, можешь еще немного порешать.

Она не пошла в монастырь прямой дорогой. Она знала, что со стороны леса есть тропинка, которая ведет прямо во дворик с фонтаном, а оттуда легко попасть в императорские палаты.

«Почему она побежала, — думала девочка. — Почему так быстро?»

* * *

В конце недели Винцент наконец получил весточку из Вены. В открытке было лишь несколько предложений. Баронесса писала, что отец болен и поэтому они не смогли приехать, но он не должен беспокоиться. Может быть, она приедет одна.

Сообщение о болезни отца потрясло Винцента. С тех пор как он себя помнил, барон отличался отменным здоровьем. Чувство беспокойства снова затрепетало в нем, но он быстро переключился на мысли о Камилле, о том, как она каждый вечер появляется в раскрытых створках дверей и, замедлив шаги, приближается, ища его взглядом, как будто не видит его. Он думал о множестве вопросов, которые задаст ей, и о ее осторожных ответах, о невольно возникающем молчании и страхе растратить понапрасну короткое время, которое отводилось им для встречи. Он думал о том, как он смотрит ей вслед, когда она уходит, и представляет при этом, что она не отдаляется от него, а, наоборот, возвращается и опять подходит к нему. Образ возвращающейся Камиллы отодвинул на второй план сообщение баронессы, и Винцент даже не заметил, как изменился ее почерк.

В тот день, когда пришла открытка, санитар отвел его в операционную, которая прежде была капитульным залом средневекового монастыря. Последний рентгеновский снимок раненой руки был настолько хорошим, что врачи решили снять гипс. Пациент терпеливо выдержал эту неприятную процедуру и даже не очень удивился красно-фиолетовому цвету кожи и грубым рубцам пулевых ранений. Винцент попросил врача выдать ему пропуск за пределы монастыря. Врач пообещал.

— Теперь мы можем выходить отсюда, — сказал он взволнованно, когда пришла Камилла. Он был в форме и торжествующе показал ей пропуск.

— Значит, ты выздоровел, — сказала Камилла и просияла.

— Нет, — ответил он. — Это значит, что я могу теперь забыть о войне и лазарете. Вместе с тобой.

Он взял ее под руку. Она не сопротивлялась. Они пошли по длинному коридору к выходу. Уже у ворот Камилла оглянулась и увидела вдалеке маленькую светлую фигурку девочки, тихо сидящую на скамейке.

Дорожка, ведущая к ручью, была крутой и каменистой. Камилла шла вперед, осторожно и медленно. Внизу она опустила руки в прохладную воду и приложила их к щекам Винцента. Потом они пошли дальше вдоль ручья. Когда берега освещало солнце, на кустах малины светились несобранные ягоды.

Разрушенная крепостная стена монастыря в некоторых местах была прямой, как стрела, но нередко немыслимыми изгибами тянулась вдоль темного леса с могучими деревьями, в котором когда-то охотились духовные отцы и их гости. Стена взбиралась вверх по маленькому холму, за ним лес кончался и начинался огромный, простиравшийся до линии горизонта луг. На траве были видны маленькие следы, ведущие к просвету в стене, за которым находились дикие заросли бывшего зверинца. Теперь там ходили разве что лесорубы.

— Это мои следы, — сказала Камилла. — Мы пришли.

За стеной под низкими сосенками рос кустарник. Сосновая поросль тянулась к небу. Пахло смолой и сеном. Вокруг черных пеньков росли полевые колокольчики. Темные стайки насекомых разлетались, как бы играя, при виде капустницы, а потом опять собирались вместе. На маленьком свободном пространстве трава с трудом пробивалась сквозь плотный мох. Камилла расстелила там свой передник.

— Посмотри, — сказала она. — Через верхушки деревьев видны окна монастыря. Я иногда сидела здесь и представляла себе, что ты там, за этими окнами.

Они сели на передник, тесно прижавшись друг к другу.

— Раньше мы не часто встречались, — сказал Винцент.

— Ты был уже взрослым, а я — еще маленькой. Иногда ты говорил со мной. Как с ребенком. Или с кем-то, кто живет в другом мире.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты ведь жил не так, как я.

— Смешно, что ты так смотришь на это. Ведь мы были соседями.

— Да. Но я всегда знала, что нас разделяет большее, чем решетка в саду. Когда я стояла около нее, смотрела в ваш сад и слушала, как вы разговариваете, ваши слова проникали не через решетку, они пролетали над ней. Только тогда я могла их слышать.

— Почему, Камилла? Я не понимаю тебя.

— Наверное, потому, что ты — Винцент Ротенвальд, а я — Камилла Лангталер.

Теперь он понял.

— Так думаешь только ты, не я. А сейчас эта решетка между нами все еще существует?

Камилла чуть-чуть подняла руку над землей:

— Она стала ниже и почти незаметна.

— Давай, — сказал Винцент и потянул Камиллу вверх, — перепрыгнем через нее.

Он заставил ее перешагнуть через ветку, лежавшую на земле.

— Правда, это было нетрудно? Сейчас мы в саду Ротенвальдов. Здесь собрались все. Мои родители, братья и сестры. Маленькая Антония прибежала и сказала: «Очень хорошо, что ты привел Камиллу». Моя мама говорит: «Камилла — наш гость». Мой отец с видом знатока произносит: «Она очень милая девочка». Мои братья еще маленькие и ничего не понимают. Они смеются.

— Что будет потом? — спрашивает Камилла быстро.

— Потом мы пойдем в дом.

Винцент скрутил в пучок гибкие веточки орешника.

— Это наша гостиная. Ты знаешь ее. Здесь висит знаменитый Лампи. Здесь стоит рояль. Ты садишься за него, как моя мама, и что-то играешь мне. Окна открыты. Остальные, в саду, тоже слышат, как ты играешь. Мама говорит: «Камилла играет прекрасно».

— Но я не умею играть на рояле.

— Ты научишься. Так, садись. Это стул для рояля.

Он прислонил Камиллу к стволу дерева, сам сделал то же самое и закрыл глаза.

— Я стою рядом с тобой. Слушаю.

Камилла засмеялась:

— Ну хорошо. Я в самом деле играю без ошибок? Как хорошо, что теперь меня приглашают к вам не только для того, чтобы помочь варить варенье. А дальше, Винцент, что дальше? Я сыграла пьесу до конца.

— Да. Что дальше. Я думаю, мы пойдем в библиотеку. Я покажу тебе свои книги. Ты любишь книги?

Камилла кивнула.

— Ах, — сказала она и погладила нежные иголки молодой пихты. — У Винцента так много книг. Ты дашь мне почитать?

— Ты можешь взять любую, не спрашивая.

— Хорошо. Но мой визит на этом не закончится?

— Конечно нет. Мы идем на чердак. Оттуда видно, где ты живешь.

— Нет, спасибо. Этого я не хочу видеть.

— Тогда мы посмотрим в сторону Вегерера, а потом дальше, на церковь. Можно даже увидеть трамвай.

— Я вижу голубые окна церкви, — сказала Камилла, поднявшись с Винцентом по воображаемой лестнице.

— Я же говорил тебе. Отсюда открывается прекрасный вид. Сады, сады, а вверху на холме — виноградник.

— Мы смотрим поверх дома инженера.

— Естественно. Он не может помешать нам. Нам ничто не может помешать.

— Что ты делаешь? Куда ты поворачиваешь меня? Винцент!

— Не бойся. Сейчас мы съезжаем вниз по лестничным поручням. Я всегда так делал раньше. Я впереди, ты за мной. О Боже, какая скорость.

Быстрым рывком он заставил ее опуститься вниз, она почти сидела на его коленях, здоровой рукой он обнимал ее.

— Винцент, — сказала Камилла, смутившись, и попробовала освободиться из его объятий. — Так нельзя. Смотри-ка, к нам идет твоя мама.

— Ну что же. Действительно, придется отпустить тебя ненадолго. Мама спрашивает, не хочет ли Камилла остаться у нас. Что скажешь?

— Я отвечаю: «Да, охотно».

— Отлично. Решено. Только в конце нашей прогулки.

— Нет, хватит, — сказала Камилла и закрыла глаза. — Я устала. Давай просто посидим.

— Согласен. Но сначала произойдет нечто из ряда вон выходящее, отчего захватывает дыхание.

— Что? — спросила Камилла и закрыла глаза.

— Мы спускаемся вниз, — ответил Винцент, чуть наклонил ее голову и убрал волосы со лба. — Ты чувствуешь, становится все холоднее.

— Винцент, где мы? Я боюсь.

— Мы в погребе. В огромном, пустом погребе барона Ротенвальда. Здесь темно, но ты не должна бояться. Нас никто не видит. С тобой только я. Ты хочешь быть со мной?

— Да, — сказала Камилла.

Их губы впервые встретились. Сначала лишь на долю секунды, а потом все время принадлежало только им одним.

* * *

— Сколько ты еще пробудешь здесь? — спросила Камилла, прежде чем они оторвались друг от друга.

— Может быть, две или три недели. Потом я должен освободить место для других. Так как мне не дали отпуска, то меня снова отправят на фронт.

— Разве ты уже настолько поправился, что можешь ехать на фронт? Это сумасшествие, — сказала Камилла.

— Я не хочу об этом думать и говорить, пока ты со мной.

— Я скоро уеду домой. Двадцать восьмого начинаются занятия в школе.

— Ты сразу же должна написать мне.

— Я тебе уже писала один раз, — сказала она.

— Ах да, — ответил Винцент. — С тех пор прошло столько времени. Мне не удалось тогда ответить.

— Ничего, — сказала Камилла, разом забыв о долгих днях ожидания. — А почему ты хотел, чтобы я тебе написала?

Теперь Винцент уже не помнил, как удивился несколько недель тому назад, получив письмо от Камиллы. В эти минуты он был убежден, что никогда не желал ничего так сильно, как получить это письмо.

— Я хотел, чтобы ты была ко мне ближе, — ответил он. — Да, это было моим единственным желанием.

— Теперь я совсем близко, — сказала Камилла.

Послышался крик кукушки. Он то отдалялся, то приближался, то вдруг обрушивался на них из облаков. В трещине стены зеленой молнией мелькнула ящерица. Винцент взял руку Камиллы и сжал ее пальцы. На их разгоряченных лицах отражалось удивление от познанного ими хрупкого счастья.

* * *

Девочка не понимала, что происходит со всеми в это воскресенье.

Утром вся семья, как всегда, была на службе в церкви. Дома осталась только Камилла. Она хотела пойти на вечернее благословение. По пути в церковь Рената изо всех сил старалась заслужить внимание Петера, но ничего не добилась. Другие были тоже не очень-то разговорчивы, и Рената прошла с опущенной головой мимо ненавистной ей теперь скамейки у обелиска. Обычно она с радостью ходила на службу, любила стоять в сумеречной прохладе монастырской церкви, которая находилась в стороне от дороги, так что посторонние должны были сперва расспросить о ее местонахождении. Она замечала, как присутствующие тайком бросали взгляды на семью Ахтереров, ей нравилось сидеть на скамейке в первом ряду, где их места никто не занимал. Она с беспокойством ждала первых трубных звуков органа и потом чувствовала, как мурашки бегут по ее спине и горлу. Тогда она крепко прижимала большим пальцем открытую страницу молитвенника. Она успокаивалась только тогда, когда ее светлый тонкий голосок подхватывал первое песнопение. Ее глаза скользили по картинам, по фигурам святых. Она непременно должна была взглянуть на ужасного дракона, который наделал много бед на одной из картин купола и которого храбрый архангел Михаил потом поразил мечом. У дракона было семь голов, и она все время задавалась вопросом, с какой начал архангел и что тем временем делал дракон с остальными своими головами? Рената не хотела сознаваться себе, что это ужасное животное нравилось ей. Она знала, что если потихоньку перевести глаза на другую половину купола, то навстречу ей прыгнет в злом наступательном порыве еще не раненный дракон. Его крылья были широко распростерты, хвост загнут кверху, из огромной пасти с кривыми зубами била, пенясь, струя воды. Перед драконом бежала, подняв в отчаянии руки и моля о помощи, женщина в бело-голубых одеждах. Рената никак не могла понять, почему она идет, а не летит с помощью своих красивых, легких крыльев. На этой бесконечной картине было много других фигур, но всех их догнал изрыгающий пену дракон. Святой Флориан, который из маленького кувшина пролил лишь две ненужные капли замерзающей воды на горящий замок, не шел ни в какое сравнение с драконом.

Святой Доминик, в ногах которого лежала маленькая собачка, ей тоже нравился. Она любила смотреть и на бледную монашку с лилией и терновым венком. У монашки был очень печальный вид, и Рената в перерыве между песнями время от времени подбадривающе смотрела на нее.

Когда настоятель наконец всходил на кафедру, то он, рассказывая прекрасные притчи, всегда — в этом она была убеждена — смотрел на Ахтереров, а во время нравоучений — на остальных детей церкви, поэтому Рената никогда не обращала на них внимания.

Но в это воскресенье все было по-другому. В это воскресенье картины и фигуры потеряли свою привлекательную силу, а орган звучал однотонно, так же как вечно одни и те же песни. Отец настоятель тоже все время отвлекался, несколько раз оговаривался, путал притчи, прихожане чувствовали себя неспокойно. Когда всех обходили с чашей, у Ренаты не нашлось ни одной монетки. Она удивленно смотрела на солдат в серых формах, которые теснились на задней скамейке и бросали в чашу крупные купюры.

Среди солдат был и прапорщик Винцент Ротенвальд. Он не обратил внимания на Ренату, потому что редко видел ее раньше. Рената тоже не знала, как близко в этот час был от нее прапорщик Винцент Ротенвальд.

После обеда все опять пошло вкривь и вкось. Никто не пошел на обычную совместную прогулку. Ганс Ахтерер что-то писал, его жена молча намывала гостиную, Петер, его братья и сестры разбрелись по дому. Камилла, которая наконец-то осталась дома, с Ренатой, бродила по комнатам словно во сне. «Я не могу сейчас разговаривать с тобой», — сказала она Ренате, закрыла глаза и опустила голову.

Вечером хозяин попросил обеих девочек пойти с украинцами на реку, чтобы помыть лошадей. Рената вскочила, вне себя от радости, но Камилла сказала, что собирается в церковь. Однако Ганс Ахтерер не позволил ей. Они ушли. Украинцы гнали лошадей, девочки шли за ними, неся в руках большие щетки. Дорога вдоль леса поднималась круто вверх, это не давало поводов для веселых разговоров. Украинцы старались унять беспокойных, страдающих от надоедливых мух животных. Камилла шла, поджав губы и не произнося ни слова. На половине пути она сунула Ренате свою щетку, сказав: «Я приду к вам попозже», и ушла. Рената отчаянно кричала ей вслед, потом с трудом догнала мужчин и лошадей и постаралась подавить слезы.

На реке все прошло очень быстро. Украинцы торопились и нетерпеливо мыли потных лошадей, которые затем медленно и с наслаждением, вытянув вперед узкие головы, поплыли к маленькому островку на реке. Рената осталась одна на берегу. Она собирала в пучки стебельки травы и прислушивалась к голосам мужчин и фырканью лошадей, доносившихся с другого берега. Скоро все отправились в обратный путь. На опушке леса к ним присоединилась Камилла, знаками попросив всех молчать.

Во дворе стояли Ганс Ахтерер и настоятель. «Он не рад, что мы уже вернулись», — подумала девочка. Из дома вышли солдаты. Они поздоровались с Камиллой, но она не ответила им и быстро убежала в дом. Рената послонялась еще немного по двору. Она слышала, как один солдат тихо и настойчиво говорил что-то Гансу Ахтереру. Разговор шел о Камилле.

Вечером Грета Ахтерер позвала к себе Камиллу, а чуть погодя и Ренату. Когда девочка вошла в комнату, Камилла стояла, прислонившись к стене, и смотрела в пол.

— Куда вы с Камиллой ходите заниматься? — спросила крестьянка.

— В монастырь, — ответила Рената, помедлив и стараясь поймать взгляд Камиллы. Но ее подруга не поднимала головы.

— Камилла все время сидит с тобой?

Мысли ребенка быстро закружились. Большим пальцем она стала чертить по столу. Грета ждала.

— Она сидит со мной, пока я все не пойму, — сказала наконец девочка. Она знала, что этого ответа Грете будет недостаточно. Она очень хотела, чтобы Камилла посмотрела на нее взглядом заговорщика, но та глядела в окно.

— А потом? — спрашивала Грета Ахтерер дальше.

Рената знала по опыту своей короткой жизни, что лжет она неумело и ее всегда выводят на чистую воду. Ей становилось стыдно, и она решала впредь говорить только правду. Но врать тете Грете было особенно нехорошо. Рената торопливо подошла к ней и в нерешительности стала крутить пуговицу ее платья.

— Тетя Грета, — сказал она тихо, уткнувшись в платье, — у Камиллы есть тайна, большая тайна.

— Ты знаешь какая?

— Нет, — ответила девочка.

Ренату отпустили. Грета Ахтерер сказала, что, пока она будет у них, ей можно больше не заниматься математикой.

Девочка ждала Камиллу. Она ждала, когда кончится этот день, который отличался от других дней как солнце от луны. «Я очень хочу, чтобы наступило завтра», — сказала она тихо, убирая задачник обратно в портфель.

Пришла Камилла, но на Ренату не обратила никакого внимания, а села к окну и стала смотреть вдаль, на стены монастыря. Рената попыталась узнать, злится на нее Камилла или просто грустит. Она повернулась на своем стуле так, чтобы Камилла могла видеть ее, и неудобно устроилась на корточках на плетеном сиденье стула.

— Ты предала меня, — сказала Камилла, когда прошла целая вечность. — Хоть ты не знаешь моей тайны, но все равно не должна была ничего о ней говорить.

— Что мне было делать? — спросила девочка в отчаянии.

Камилла молчала.

— Нужно было соврать? Скажи.

Камилла повернулась к Ренате спиной и закрыла лицо руками. Потом она налила воду в большую каменную чашу и опустила туда лицо. Когда она выпрямилась, Рената увидела, что оно красное и заплаканное.

— Ты плачешь, — сказала девочка, и ей стало больно от сознания своей невольной вины. — Значит, мне все-таки нужно было соврать.

— Я думаю, — сказала Камилла, — это не помогло бы.

В полночь они проснулись. Со двора долетали крики, громкое пение и голос Ганса Ахтерера, который что-то приказывал. Но его голос перекрывал хохот. Девочки побежали во двор. Там танцевали, держась за руки, украинцы. Они были пьяны.

* * *

Камилла знала, что через несколько дней приедет инженер, чтобы забрать дочь. Она тоже уедет с ними.

Камилла не открыла свою тайну хозяйке и выслушала все упреки молча. Грете было известно, что Камилла, вопреки ее предостережениям, много раз бывала в госпитале. Камилла не отрицала этого. Она равнодушно выслушала слова Греты, внушавшей ей, что ее неосторожное, своенравное поведение может повредить встречам настоятеля и солдат. Холодно она встретила и упреки Греты в том, что на нее обратил внимание медперсонал, а у военного священника возникли подозрения на ее счет. Грета хотела знать о причине такого поведения Камиллы, но считала, что та сама должна обо всем рассказать. Однако ее попытки узнать правду потерпели поражение. Камилла молчала.

Камилла думала о том, что сказал ей Винцент, когда она, бросив Ренату на полпути к реке, запыхавшись и с большим опозданием пришла к нему.

— Почему ты заставляешь меня так долго ждать? Когда тебя нет со мной, я начинаю бояться. Как раньше.

У них было очень мало времени.

— Я приду завтра вечером, — сказала Камилла. — Я заберу тебя отсюда. Как всегда.

Теперь это было невозможно. Чтобы увидеть Винцента снова, нужно было что-то придумать. По крайней мере, послать ему какую-то весточку. Чтобы он не боялся.

Рената слонялась по дому и искала свою подругу. Наконец она обнаружила ее в кладовке. Та сидела в темноте на корточках перед деревянной бочкой. Девочка осторожно, чтобы не задеть паутину, подошла к Камилле и тихо окликнула ее.

— Уйди, мне нужно подумать, — сказала та, отвернувшись.

— Я могу тебе помочь? — спросила девочка.

— Нет, ты не можешь, уходи. Я хочу быть одна.

«Ты не можешь» — это означало, что Камилла хочет, чтобы ей помог кто-то другой. Девочка загрустила и попробовала найти утешение, занявшись каким-нибудь делом. Из всех углов она собрала в одну кучу всякий хлам: старые, ненужные вещи. Она составила их в один ряд. Потом ей пришла мысль порадовать Камиллу. Она нашла деревянное блюдо, расписанное по краю цветами. У него был веселый симпатичный вид. Рената отложила его в сторону и продолжила свои поиски дальше. Так она добралась до комнаты украинцев. Она знала, что сейчас все в поле, и из любопытства зашла туда. Комната была не проветрена, кровати не убраны, рабочая одежда лежала на полу, она нашла в куче сваленных друг на друга инструментов банку красной краски и кисточку. У Ренаты возникла чудесная, счастливая идея раскрасить блюдо краской. Тогда она понравится Камилле. Она потащила банку во двор.

— Откуда это у тебя? — удивилась Грета Ахтерер, увидев Ренату около сарая с кисточкой в руках. Рената сказала ей. Крестьянка удивилась. Она не припомнила, чтобы они когда-то что-нибудь красили этой краской. Ее муж тоже не помнил.

* * *

В этот же день лесник заметил на деревьях красные стрелки, которые вели прямо к тому месту, где Ганс Ахтерер и украинцы спрятали станки. Стрелки нельзя было не заметить. Они ярко блестели на солнце, как бы приглашая следовать за ними. Расстояние между деревьями с ярко-красными отметинами было таким малым, что сбиться с пути было просто невозможно. Так лесник пришел к глубокой яме недалеко от дороги. В ней стояли, выкрашенные той же краской, станки. Два неизвестных красных чудовища, непонятно как здесь очутившиеся. Лесник побежал назад и заявил о находке бургомистру.

Новость о красных чудищах, найденных в лесу, мгновенно распространилась по деревне. Ганс Ахтерер, услышав ее, сразу понял, что случилось.

Вечером он привел в порядок все свои дела, обсудил с женой важнейшие проблемы. Она была, как всегда, сдержанна и внешне спокойна. Он не услышал от нее ни одного упрека. Как он и опасался, украинцы не вернулись вечером с поля. Вместе с ними из их комнаты исчезло и их небогатое имущество.

Побег украинцев Ганс Ахтерер воспринял очень тяжело. Он не винил их в своих трудностях. Он сказал себе, что сам должен ответить за их поведение и за дальнейшую судьбу. Они наверняка скрываются в лесах, и на их поиски уйдет несколько дней. Через некоторое время их схватят и будут допрашивать. Вряд ли из их запинающихся ответов можно будет составить сколько-нибудь ясную картину. Наверняка узнают лишь о том, где они работали и для кого выполняли запрещенную работу. Что с ними будет дальше, Гансу трудно было представить.

«Значит, они мне все же не доверяли, — думал Ганс Ахтерер. — Если бы они вернулись, я смог бы защитить их. Но на это они не рассчитывают. Что же я в них не понял?»

Разговор с бургомистром, состоявшийся поздно вечером, показал Гансу, что он правильно оценил ситуацию. Подозрительным это дело было не столько из-за станков, сколько из-за похожей на спектакль истории их находки. За всем этим стоит больше чем только укрывательство народнохозяйственного имущества. Все указывает на тайные махинации врагов народа, которые устроили эту провокацию или из-за внутренних распрей, или хотели таким способом отвлечь внимание от других своих акций. Так говорил бургомистр, который очень гордился необычными для себя, но трезвыми и ясными рассуждениями.

Откуда у Ганса Ахтерера эти станки? От словенского дельца, имя которого он забыл. Он взял их на хранение из любезности, на очень короткое время. Почему он вывез их? Потому что ему нужен был амбар, потому что он почувствовал, что с этими станками не все в порядке. А он не знает, кто нарисовал эти стрелки, покрасил машины в красный цвет и таким образом выдал тайник? «Нет, — ответил Ганс Ахтерер, — я не могу этого объяснить».

Бургомистр сказал, что, к сожалению, должен доложить об этом случае в гестапо. Кроме того, к нему уже давно поступают сведения о подозрительном поведении Ганса Ахтерера. «Значит, бургомистр исполнит свой долг», — подумал Ганс Ахтерер.

Домой он шел уже ночью. За эту короткую дорогу до дома он понял, что все имеет свою цену и за все приходится платить. Конец войны отмечен абсурдными, нелепыми событиями. Ганс Ахтерер был убежден, что доживет до этого конца.

На следующий день в их доме произвели обыск. Семь мужчин перевернули все вверх дном. Они исполняли свою работу тщательно, серьезно и молчаливо. Жильцам приказали оставаться на месте. Рената и младшие дети Ахтереров испуганно притаились в углу комнаты. Петер с белыми от страха губами не спускал с мужчин глаз. Ганс Ахтерер, когда требовалось, давал необходимые справки. Его жена гладила белье. Камилла сидела на подоконнике и смотрела в сторону монастыря.

Они почти ничего не нашли, изъяли только счета и всю религиозную литературу. Под конец было обнаружено множество маленьких, перевязанных шнурками пакетиков с украшениями Ирены Бухэбнер. Такой способ хранения показался им подозрительным, и они забрали их с собой.

— Я получил телеграмму от Густава, — сказал Ганс Ахтерер своей жене после обыска. — Он не может приехать за Ренатой.

Грета собрала последние остатки сил, чтобы сдержаться.

— Это ты тоже хочешь взять на себя, — с горечью сказала она.

— Я попытался объяснить происшедшее бургомистру и буду придерживаться своей версии. Густав здесь ничем не смог бы помочь.

Грета долго искала чемодан. Чемодан был очень стар. Это с ним Ганс Ахтерер однажды приехал в Вену, в гимназию, где подружился с Густавом Бухэбнером. Ганс попросил жену не собирать много вещей: что-нибудь из одежды, белья, пару книг.

На следующее утро Грета объявила девочкам, что инженер не сможет за ними приехать и поэтому она сама отвезет их сегодня к поезду. Камилла сопротивлялась этому неожиданному отъезду как могла. Накануне она обращалась за помощью к Петеру. Он был ее последней надеждой. Но нежные слова, которые она впервые ему сказала, запоздали. Петер сначала взял письмо и согласился отнести его в госпиталь, но потом порвал его на мелкие кусочки. Камилле не осталось ничего другого, как дожидаться какой-нибудь весточки от Винцента. Но ее ожидания были напрасны.

— Мне нужно уйти, — сказала она Ренате. — Ненадолго. На четверть часа. Может быть, Грета не заметит меня. Я уйду, а ты сиди молча.

— Нет, — ответила девочка, которую охватывало отчаяние от мысли о предстоящем отъезде. — Я не пущу тебя. Только не сейчас. Если ты уйдешь, я начну кричать. Я все всем расскажу, всем.

Камилле так и не удалось скрыться от навязчивого внимания ребенка.

Вечером на хутор Ахтереров пришел солдат. Грета не знала его. Он назвал свое имя и спросил Камиллу.

— Ах, это вы, — сказала крестьянка. Она видела, что он очень боялся ее ответа. Ей стало жаль его.

— Камилла уехала, — сказала она.

Солдат поблагодарил и медленно вышел со двора.

«Ротенвальд, — думала Грета. — Это имя я где-то слышала. Он, кажется, уже приходил к нам».

Но своего мужа она уже не могла расспросить об этом.

Я попросила Ингу поехать со мной в аэропорт, чтобы встретить Матиаса. Но потом отказалась от этой затеи. «Зачем мне его встречать, если я его не провожала», — подумала я.

Самолет прилетал вечером. Возвращаясь домой из бюро, я купила к ужину все, что любил Матиас. Я понимала, что после этой поездки нам необходимо выяснить наши отношения и прийти к какому-то согласию независимо от того, где будет учиться Матиас. Я была готова к этому.

Я чувствовала себя намного спокойней, чем когда ждала Камиллу. Тогда мне казалось, что я владею ситуацией. Я старалась показать ей, что мне нечего терять. С сыном все обстояло по-другому. Мы оба знали, чего могли лишиться.

— У тебя есть молоко? — спросил Матиас, когда мы сидели за столом. Он почти не притронулся к еде. — Налей мне большой стакан.

Он выглядел иначе, чем в последнюю нашу встречу. За долгое время разлуки в его лице не осталось ничего детского. Но на взрослого человека он тоже не был похож. Скорее всего, он сам не знал, кто он теперь. Его загорелые руки и некоторые жесты напомнили мне Юргена. Раньше я этого не замечала. Матиас выглядел очень усталым, вел себя скованно, и я оставила его в покое. Чуть отдохнув, он стал рассказывать, но говорил обо всем в самом общем виде, так что мне казалось, будто я читаю короткий путеводитель для людей, не желающих тратить время на сбор информации. «У отца и Верены все в порядке, — закончил он, — они очень хорошо приняли меня».

— Значит, твое путешествие прошло успешно, — сказала я.

— Что значит «успешно»? — спросил Матиас раздраженно. — Почему люди твоего поколения все измеряют этим понятием? Я уезжал, кое-что посмотрел, вот и все.

— Ты упрощаешь, — возразила я. — Это была не простая поездка. Ты побывал в стране, где, может быть, проживешь какое-то время. Ты должен об этом подумать.

— Только не сейчас, — сказал сын, — позже.

Мы сменили тему разговора. Нам было тяжело друг с другом. Он посмотрел на часы и встал.

— Спать я поеду к бабушке, — сказал он смущенно. — Пойми меня правильно.

Я кивнула. Я ожидала этого.

Когда он приехал, я протянула ему руку, у меня не было желания обнять его. Сейчас я бы с радостью сделала это, но теперь он подал мне руку. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его позе чувствовалась натянутость.

— Я бы хотел, чтобы между нами все прояснилось, — сказал он.

— Я тоже, Матиас.

— Ты больше не сердишься на меня?

Я покачала головой. Я знала, что он ищет глазами, украдкой оглядывая комнату. Но в этот момент я не могла говорить о Грегоре.

— Что ты будешь делать летом? — спросил он. — У тебя будет отпуск?

— Да, — ответила я, — в июле, четыре недели.

— Отлично, — сказал он, оживившись. — Тогда подумай, где мы его проведем.

— Четыре недели вместе? — спросила я с сомнением.

— Почему бы нет, — сказал он уже на лестнице.

Но у меня было чувство, что он убегает не от меня, а от этих своих слов.

Вернувшись в комнату, я села на краешек кровати и взяла свой список надежд, который знала наизусть и могла прочесть с закрытыми глазами. Строчки прыгали, я постаралась сосредоточиться и оставить пункт «провести по крайней мере лето с сыном» на своем месте, не ставить его выше всех остальных, рассматривать его только как возможность. Я не могла из-за этой крошечной надежды на счастье, в которую мне не хотелось верить, забыть о своей основной задаче. С тех пор как я побывала у Вегерера, я не продвинулась в ее решении ни на шаг вперед. Я размышляла, строила планы, но в конечном счете во всем, что касается Камиллы, было затишье. Ничего не происходило. «Провести лето с сыном». Через несколько недель я навещу его в интернате. Я не уеду сразу же домой, останусь там переночевать, мы будем много говорить и, может быть, поймем друг друга. У нас был шанс, и мы хотели его использовать. Но разгадать Камиллу мне предстояло одной. Чтобы добиться успеха, мне предстояло многое сделать. Только тогда я решу остальные задачи.

* * *

Воздух на складе был спертый, освещение плохое.

— Зачем вам понадобилось осматривать вашу мебель? Я гарантирую, что все в порядке, она хранится у нас в лучшем виде.

Недружелюбному заведующему общение со мной не доставляло никакой радости. «Или вы показываете мне мебель, или я забираю ее от вас», — заявила я. Мое желание показалось ему подозрительным. Он объяснил мне, где хранится моя мебель. Я пошла туда одна. Вскоре я раскаялась в этом, так как склад оказался гигантским лабиринтом, извилистые дорожки которого тянулись между бесчисленными комодами, шкафами и кроватями, а многозначные цифры на запыленных табличках вряд ли можно было расшифровать самой.

Когда мои родители развелись, лучшую мебель мать забрала себе. Квартира, где мы потом жили, была буквально набита ею. Она очень мешала, но мать не хотела с ней расставаться. Я же все больше ненавидела эту мебель, которая доставляла теперь столько хлопот и напоминала о нашем доме, где ее существование было оправданно. В комнате матери стоял секретер времен императора Иосифа II [8]. Его простые, красивые формы очень нравились мне. Иногда по вечерам мама сидела за ним и что-то считала или писала, подложив под бумагу обтянутую кожей досочку с золотым краем. Она никогда не подпускала меня к нему, так как огромное значение придавала своим бумагам, которые тщательно раскладывала по маленьким ящичкам. Воспоминание о том, как она сидела за секретером, прямо держа узкую спину с небрежно наброшенным на плечи голубым кашемировым шарфом, а ее рыжие, золотистые волосы блестели в свете лампы, относится к моим любимым. В нем моя мать предстает как прекрасный, мирный образ, ведь ее лица не было видно.

Я была уже замужем, когда моя мать в один из своих редких визитов к нам сказала, что не может понять, почему ее дочь обставила свою квартиру так обыкновенно, ведь она всегда развивала во мне вкус ко всему подлинно изящному. Она пожалела о том, что я ее единственная наследница. Как это часто бывало, я обиделась, рассердилась и предложила ей своевременно продать свое имущество. Этого она, естественно, не сделала, и после ее скоропостижной кончины мне предстояло решить, что делать с мебелью. Юрген не хотел жить в окружении унаследованной от нелюбимой тещи обстановки и предложил разумный, по его мнению, выход: сдать мебель на временное хранение.

Когда мебель уже отвезли, Юрген сказал, что в таких секретерах, как у моей матери, обычно делали потайной ящичек. Он спросил, был ли в нашем секретере такой тайник и проверила ли я, что внутри.

Я подтвердила этот факт, но на самом деле ничего не знала о его существовании, просто не призналась тогда в этом. Кроме того, я не имела ни малейшего желания проникать в тайны своей матери.

Хранение мебели на складе стоило Юргену, а потом и мне огромных денег, но я не хотела об этом думать. Теперь мои непрерывные мысли о Камилле привели меня к этому старинному секретеру. Я была почти уверена, что в нем был тайник. Я достала книгу о мебели той эпохи и нашла там интересующие меня указания насчет скрытых ящичков и секретов их открывания.

Я не узнавала свою старую мебель. Но номер на табличке был верный, и, постепенно всматриваясь в ее очертания, я погружалась в прошлое. Секретер стоял между барочным комодом и восьмью ветхими креслами в стиле бидермейер. Я с трудом пробралась к нему, задыхаясь от пыли. В связке ключей я быстро нашла нужный. Панель откинулась, за ней был глубокий ящик с тремя маленькими отделениями справа и слева. Я осмотрела заднюю стенку секретера, нащупала маленькую выемку. Боковые стенки были гладкими. Я встала на цыпочки, заглянула глубоко внутрь секретера, потом тщательно осмотрела его снизу. Напрасно. Осталась только откидная доска. Вдруг мои пальцы наткнулись на маленькое препятствие, на крошечное круглое возвышение, похожее на кнопку. Я нажала на нее, из отверстия выдвинулась скрытая от глаз доска, за которой находился ящичек.

В нем лежала толстая тетрадь, перевязанная черной лентой. Я открыла ее, затаив дыхание. «Книга доходов и расходов инженера Густава Бухэбнера» было написано на первой странице красивым почерком моего отца. Узнаю свою мать. Даже после его смерти ее интересовали его финансовые дела. Эта добыча разочаровала меня. Я вытерла с тетради пыль и сунула ее в сумку. Нажав на кнопку, я убрала доску и закрыла секретер.

* * *

Дома я положила тетрадь рядом с каской и не дотрагивалась до нее много дней. Каждый раз, когда я смотрела на каску и тетрадь, я думала, что между ними нет никакой связи. Постепенно я привыкла к соседству этих странных вещей.

Мне позвонила мама, использовав как предлог приезд Матиаса. В ее тихом голосе слышалось смущение. Она сообщала мне, как обрадовалась встрече с Матиасом, тому, как он вырос и повзрослел.

— Хорошо, что у него восстановились отношения с отцом. Надеюсь, ты думаешь так же, Рената?

— Да, мама, я согласна с тобой.

— Он хочет сейчас хорошо подготовиться к экзаменам на аттестат зрелости, а уж потом решит, что делать дальше. Правда, это очень разумно?

— Я тоже так думаю, мама.

— Рената, ты нашла общий язык с Матиасом? Он сказал, что здесь все в порядке.

— Да, мама, это так.

— Ты не представляешь, как я рада этому, Рената, детка моя.

На это я не ответила. Что я могла сказать? Опять вспомнить ее нечестную игру? С ней я еще не нашла общего языка.

— Ты не спрашиваешь о моем самочувствии. Конечно, я не могу от тебя этого требовать. Но в любом случае костыли мне больше не нужны. Сиделка тоже.

Она ждала, как я отреагирую на ее слова. Я переложила трубку в другую руку, телефонный шнур при этом запутался, и я прекрасно слышала, что мама ждет моего ответа. Я не чувствовала ни страха, ни смущения. Потом я расслышала слово «Камилла» и снова приложила трубку к уху.

— У тебя была Камилла. Ты не представляешь, как я рада, что этот конфликт тоже исчерпан. Нужно только сделать шаг навстречу, и все пойдет на лад, а плохое позабудется.

У меня запершило в горле, как при приступе смеха, но я не засмеялась. Мое покашливание мама сочла или хотела счесть за ответ, потому что продолжала говорить дальше:

— Она ждет ответного визита. Рената, ты поняла? Я говорю о Камилле. Ты должна навестить ее.

— Сейчас я вряд ли смогу, — сказала я.

Мама сразу же использовала некатегоричность моего отказа и перешла в наступление.

— Может быть, ты сможешь прийти хотя бы ко мне. Тогда мы вместе попробуем понять друг друга. — И потом добавила тихим голосом, который я уже с трудом переносила: — Я старая женщина. Ты не должна судить меня так строго. Я очень сожалею, что так вела себя по отношению к тебе.

Последнее предложение далось ей тяжело, но она сказала его, так как любила во всем дисциплину. Однако я ей больше не верила.

— Я навещу тебя чуть позже, мама. Пожалуйста, будь терпелива.

* * *

— Пожалуйста, потерпите, не прогоняйте меня. Я уже два часа жду ее. Я должен поговорить с ней. Это важно для меня и, я думаю, для нее тоже.

Я подхожу к своему дому. Ко мне давно уже никто не приходил. Этот сюрприз для меня слишком неожидан. Я не испытываю никакой радости. Наоборот, мной владеют отрицательные эмоции. Он сразу же чувствует это.

Франц Эрб изменился. У него беспокойный, нервозный вид, глаза бегают, губы сжаты. Он не знает, что делать со своими руками. Я боюсь его. Мне кажется, что он вот-вот бросится ко мне.

Но он не делает этого, руки его повисают, плечи опускаются, он замолкает и, кажется, забывает обо мне. Я пользуюсь этим моментом и объясняю, что если у него какое-то важное дело ко мне, лучше отложить его до другого раза. Он берет себя в руки, на его губах появляется некое подобие улыбки, и, сосредоточившись, он вежливо говорит, что отнимет у меня немного времени.

Я уступаю. Он предлагает пройтись. Адрес квартиры, где я живу лишь несколько дней, он нашел в записной книжке своей жены. Серый костюм, в котором он пришел, не идет ему, — кажется, что он с чужого плеча. Мимо нас проносятся автомобили, раздаются приглушенные звонки трамваев. В такой обстановке тяжело начать серьезный разговор. Наконец он спрашивает, знаю ли я, что Юрген и Верена хотят уехать из Европы. Я равнодушно подтверждаю это. Я поднаторела в демонстративном проявлении своего равнодушия и убеждаю себя в том, что мне это легко дается.

— Я был у вашего мужа, — говорит он и затем поправляет себя, — то есть у мужа Верены. Я просил его изменить свое решение, но он отказал мне.

Я невольно останавливаюсь. Мне трудно представить себе Франца Эрба в качестве просителя у Юргена. Я отказываюсь понимать это. Насколько я знаю, он не хотел иметь никаких отношений с мужем своей дочери, а с Вереной встречался наедине.

— Вы действительно верили, что сможете повлиять на решение Юргена?

— Да, — отвечает он, — по очень простым соображениям. Я люблю Верену. Он тоже ее любит. Я думал, что тот, кто любит Верену, поймет, как тяжело ее потерять.

— Разве вы ее теряете?

— Когда находишься на большом расстоянии друг от друга, происходит отчуждение. Я боюсь, что не выдержу этого.

Небо затянуто серыми облаками, в воздухе пахнет дождем. Наконец он хлынул, но нам некуда спрятаться. Поблизости нет ни кафе, ни крытого перехода. Нам не остается ничего другого, как пойти в универмаг. Вращающаяся дверь запускает нас внутрь. Франц Эрб делает беспомощный жест, я улыбаюсь ему. Только теперь он вздыхает с облегчением, черты его лица смягчаются. Он показывает мне на гору уцененных цветных бюстгальтеров огромных размеров и закрывает глаза руками. Мы пробираемся между прилавками, стараясь перекричать магнитофонную запись и обрывки чужих разговоров. Чтобы понять друг друга, нам приходится передавать слова почти по буквам.

— Почему вы сначала не поговорили с Вереной? — кричу я ему.

Он безуспешно защищается от группы продавцов, предлагающих ему купить пуловеры. Они разделили нас, и в ответ он только пожимает плечами и качает головой. Значит, он не смог. Хорошо. Что же тогда он хочет от меня? Я останавливаюсь, пропускаю сквозь пальцы темную шелковую шаль. На цену я не смотрю. Все равно мне ее не купить. Франц Эрб наблюдает за мной в зеркало. В этот момент я понимаю, как глубоко он страдает.

— Мне кажется, у меня есть еще один шанс, — говорит он, — о нем-то я и хотел поговорить с вами.

Он стоит около меня и слегка сжимает пальцами ремень моей сумки. Эта близость тяготит меня. Мне передается его беспокойство. Поэтому я прошу его сказать обо всем прямо.

— Я умоляю вас пойти к своему мужу. Попросите его изменить свои намерения. Вы можете взять с собой сына. Маленького сына не так-то просто оставить.

Я теряю дар речи и не могу двинуться с места. Мы загораживаем остальным дорогу, я в тупом недоумении смотрю на Франца Эрба. Он опускает глаза, теребит ремень моей сумки. Она падает на пол, он поднимает и отдает ее мне. Наши взгляды при этом встречаются, и я понимаю, что он тяжело болен.

Нас толкают, и скоро мы попадаем в толпу, спешащую к лифту. В лифте через затылки и плечи людей, недружелюбно глядящих на меня, я кричу ему: «Вы требуете от меня невозможного!»

Франц Эрб никак не реагирует на мои слова. Он делает вид, что внимательно изучает меню, висящее на стене лифта. Ресторан расположен на шестом этаже. Прищурив глаза, я могу прочитать название блюда, которое рекомендует заказать шеф. Цена закрыта старомодной шляпой пожилой женщины. Потом нас заносит в отдел по продаже тканей. Модными в этом сезоне являются цвета какао и красного перца. Франц Эрб стоит перед бесполым манекеном с гладкой головой, намеренно небрежно задрапированным в ткани цвета какао и красного перца. Я подхожу к нему, мне очень жаль его, и я не знаю, чем могу помочь.

— Поймите, — прошу я его, — я не могу этого сделать.

Он кивает, как будто наперед знал мой ответ. Потом вежливо спрашивает, не соглашусь ли я выпить с ним кофе. Мы входим на эскалатор, чтобы подняться на шестой этаж. Я не люблю ездить на эскалаторах. Вверх еще куда ни шло, но когда я спускаюсь вниз, мне постоянно кажется, что ступеньки подо мной могут провалиться и я повисну на поручнях. Я подумала, что спускаться буду на лифте, хотя нет, лучше пешком. Нет, пешком тоже не пойдет. Тогда придется слишком долго идти с Францем Эрбом.

Маленький столик покрыт белой бумажной скатертью. На ней расплылись большие красно-коричневые пятна. «Какао, — пронеслось в моей голове, — но без красного перца». Я почти рассмеялась, но вовремя вспомнила, что ситуация для этого не самая подходящая. Несут кофе, из этих кофейных чашек пили уже, наверное, сотни покупателей. Я не хочу быть одной из них. Я не хотела идти в этот универмаг. Я не хочу кофе.

— У меня на сердце так тяжело, — говорит Франц Эрб.

Я знаю, что склонна к истерии. Но в большинстве случаев мне удается ее подавить за счет огромнейшего напряжения всех сил.

Мне становится все хуже. Слово «сердце», произнесенное Францем Эрбом в банальной фразе, приводит меня на грань нервного срыва. Он ничего не замечает, он так же, как и я, занят только собой.

— Если Верена уедет, — продолжает Франц Эрб, — мне не с кем больше будет поговорить, некому довериться. Мои сыновья, жена, друзья по охоте — никто не сможет мне заменить ее. Нет ничего естественнее, чем встреча двух одиноких, оставленных людей, которые нуждаются в словах утешения и в понимании.

Лучше бы он этого не говорил. Когда от тебя уезжает дочь — это одно, а когда тебя бросает муж — совершенно другое. Я не считала себя брошенной женщиной. В последнее время я хотела развода так же, как и Юрген. Значит, вот что думает обо мне Франц Эрб, вот как он оценивает мое положение.

— Я не хочу показаться навязчивым, — объясняет он тихо, — но я думаю, что вы тоже иногда нуждаетесь в помощи. Я готов по возможности помогать вам. А вы единственный человек, который мог бы помочь мне. Пусть даже и не в такой форме, о которой я по своему неразумению просил вас. Я очень надеюсь найти утешение в вашей дружбе. Рената, я очень рассчитываю на это.

Впервые он обращается ко мне по имени, без излишнего в данной ситуации «фрау», которое раньше всегда забавляло меня. Но сейчас это кажется мне неоправданной фамильярностью. Чтобы не казаться беспомощной, я намеренно разжигаю в себе гнев. Я хочу обидеть его, так как чувствую себя обиженной.

— А вы не боитесь Камиллы?

Он удивленно и не задумываясь произносит «нет». Я не могу до конца испить всю горечь, вызванную его ответом, так как к нам подходит официантка и говорит, что у нее кончается смена и она хотела бы получить расчет. Я резко отклоняю его предложение заплатить, достаю кошелек и плачу за себя.

Мне удалось обидеть его. Но помочь ему я не смогу. Я знаю, что должна встать и уйти, но все же на какое-то мгновение задерживаюсь дольше, чем следовало.

Франц Эрб предупредительно поднимается со своего кресла, склоняется в поклоне и говорит с вежливой улыбкой: «Спасибо, что нашли для меня время». Потом он снова садится и больше не смотрит на меня. Разрыв был окончательный. Я отказала ему в своей помощи, потому что ему от меня, кроме помощи, ничего не нужно было.

Я долго спускаюсь вниз с шестого этажа универмага. Невероятно, сколько всего можно купить в одном универмаге. Десятки тысяч наименований, но в конечном итоге человеку становится ненужным ни одно из них. Наверное, Франц Эрб показался мне слабым, потому что на нем не было Охотничьего костюма. Он сильная натура и перенесет отъезд дочери, а я, хоть и не являюсь таковой, тоже выдержу пытки одиночества. Что за ерунда — взаимопомощь, какое смешное слово. Я знаю, что сейчас он сидит наверху, за маленьким столиком. Он одинок, как никогда, но по-другому, чем я. Я поворачиваюсь и медленно поднимаюсь на пару ступенек вверх. Я знаю, он встанет мне навстречу и скажет «спасибо» и так далее и так далее. Я побежала вниз по лестнице, убегая и от него, и от себя.

Внизу у лестницы располагается прилавок с глазированными фруктами. Первыми лежали яблоки — большие, красные и круглые, покрытые толстым слоем сахарной глазури. В каждое яблоко воткнута деревянная палочка. Палочки очень тонкие, а яблоки очень тяжелые. Продавщица-иностранка протянула мне яблоко, говоря на ломаном немецком. Вдруг яблоко отделилось от палочки и упало на пол, задев мою юбку. Я наступила на него каблуком. Сильный запах фруктов и сахара преследует меня вплоть до выхода.

Я всегда ощущаю его, когда вспоминаю об этой встрече.

* * *

Наконец наступило время, когда однажды вечером я взяла в руки черную тетрадь. Отец вел ее с конца войны до последних лет жизни. Моя мать, видимо, нашла ее, разбирая после смерти вещи отца, и использовала ее дальше уже для записи своих доходов и расходов. Я перелистала тетрадь, не обнаружила в ней ничего интересного и удивилась, что мать хранила ее в тайнике. Простая, экономная жизнь моего отца, минимальные запросы озлобленного, испытывающего постоянное чувство вины человека отразились в маленьких, скромных суммах. Расходы моей матери были значительно больше. Источники их были неизвестны. Меня поразило, как различны были цели расходов. Эти банальные выкладки открывали существенные черты их характеров.

Лишь позже я заметила, что в записях моего отца отдельной статьей расходов ежемесячно повторяется запись под странным обозначением из двух букв «Л. М.» Непонятно, кто бы это мог быть? Кого поддерживал мой отец, чьим должником он был? Я никогда не наблюдала за ним склонности к милосердию. Я листала дальше и теперь уже внимательнее всматривалась в цифры расходов матери. Это занятие мне не нравилось, но я пересилила себя. И к своему удивлению, и у нее нашла отметки о регулярных выплатах под тем же обозначением: «Л. М.» Сумма была такой же, как у отца. Она платила эти деньги до самой смерти.

Мое сердце вдруг замерло. Мне стало ясно, кто скрывался под этими буквами. Мария Лангталер, мать Камиллы. Шрам на щеке Марии Лангталер. Значит, за этот шрам расплачивались мои родители, сначала отец, потом мать. Когда один из них умер, другой продолжил его дело, пока и с него смерть не сняла эту вину. В кого же нужно бросить камень? В отца? В мать? В обоих? Об этом знала Камилла. Камилла, которая через свою мать тоже имела к этому отношение.

Правильно ли, что я положила тетрадь рядом с каской? Каким образом были связаны события того времени, которые не отложились в сознании десятилетнего ребенка и которые определили весь жизненный путь пятнадцатилетней девочки, до сегодняшнего дня последовательно идущей по нему? Отзвуки тех событий касались не только ее, но и других. Например, ребенка, каким была я тогда.

Я была убеждена, что немного продвинулась в решении своей задачи. Но самое трудное было еще впереди. Меня не била дрожь детектива, напавшего на правильный след. Мной руководила необходимость понять другого человека, другую жизнь, чтобы познать и принять саму себя. Я не имела права уставать. Да, не имела. Мне надо было опять встретиться с Камиллой. Я должна была преодолеть страх, скованность и переступить порог дома моего детства. Но как это сделать?

* * *

Зима тянулась медленно, без особых событий и надежд. Поехав к Матиасу, я надела в знак примирения платок, который он подарил мне на Рождество. Мы чудесно провели выходные, в основном в обществе толстого Пауля, который специально по просьбе Матиаса не поехал домой. Наши разговоры, правда, не были настолько открыты и искренни, чтобы между нами установилось полное взаимопонимание. О поездке Матиас не упоминал. Я не могла понять, то ли Матиас хотел о ней забыть, то ли не мог. Он объяснил мне, что готовится к письменным экзаменам на аттестат зрелости и не знает поэтому, когда сможет приехать в Вену. Вместе с другом он проводил меня до вокзала. На улице было неуютно, шел мокрый снег. В зале ожидания горела печка, но все равно было холодно. Лишь у самого огня тебя охватывали волны тепла, обжигающего руки и ноги.

Поезд тронулся. Я видела, как Матиас и Пауль быстро пошли по платформе. От холода они трясли руками, прыгали, боксировали друг друга, потом побежали. Я ничего не взяла с собой почитать и поэтому стала рассматривать фотографию, висящую напротив. Это был летний горный пейзаж. Я начала фантазировать, отодвинула горы на задний план, поменяла дома местами, церковь поставила отдельно. Так я доехала до города.

Весна наступила поздно. Я выдумывала истории, которые могли происходить вокруг каски и «Л. М.» Их сюжеты постоянно менялись, но действующие лица были одни и те же: родители, барон и баронесса, их сын Винцент, Мария Лангталер и ее муж, господин Вегерер и фрау Бергер, даже Карлу Хруске нашлось в них место. Главная роль неизменно принадлежала Камилле. Маленькая Рената сидела в суфлерской будке. Правда, текста у нее не было. Когда кто-нибудь забывал, что нужно говорить дальше, она лишь беззвучно шевелила губами.

Ко мне редко кто-нибудь заходил, и поэтому звонок, раздавшийся в один из воскресных вечеров, очень удивил меня. Мое удивление переросло все границы, когда я увидела, что это Матиас. По его бледному, испуганному лицу я поняла, что что-то случилось.

Я остановилась у двери, держась за ручку, он чуть прошел вперед, обернулся, подошел ко мне. Не произнося ни слова, он положил голову мне на плечо.

— Верена мертва, — сказал он.

Инженер был в отъезде уже несколько недель. Поводом к нему послужило появление мужа Марии Лангталер. Две недели его отпуска уже прошли, а Густаву Бухэбнеру не хотелось возвращаться домой. Уезжал он поездом, даже не зная, на какой станции сойдет. Удалившись от Вены на предписанное военными порядками расстояние, он вышел в каком-то маленьком, неприметном городе и снял в гостинице скромную комнату. Прогулки по пыльным улицам города, лишенным всякой тени, сначала не спасали его от беспокойных мыслей и нервной неуравновешенности. Но через несколько ночей его сон стал глубже, просыпаясь, он чувствовал себя отдохнувшим и посвежевшим и вскоре захотел оживить свои однообразно протекающие дни. Используя наивно составленный путеводитель по окрестностям, он осмотрел скромные сельские церкви, затерянные в лугах крестьянские часовни, остатки крепостной стены, родник с прозрачной холодной водой. В непролазных лесных зарослях он отыскал остатки шведских захоронений времен Тридцатилетней войны и подумал, что через триста лет вряд ли что-нибудь изменилось. Он вспомнил о своем давнем юношеском желании побродить по полям с ботаническим определителем. По счастливой случайности он нашел старинный определитель у старьевщика и стал брать его ежедневно на прогулки. Вечером он ставил стол под тусклую лампу, сортировал цветы и травы и, когда ему удавалось точно определить их вид и семейство, казался себе настоящим исследователем.

Густав Бухэбнер забыл о своей жене, о Марии Лангталер, осталось только небольшое чувство вины по отношению к Ренате. Он забыл о своем договоре с бароном, забыл, что нужно вывезти станки из амбара Ганса Ахтерера. Закрытие его предприятия, которое прежде было для него таким ударом, сейчас не волновало его, он не задумывался о своем будущем.

В один из таких вечеров, когда он уже забыл счет проведенным здесь дням, Густав Бухэбнер понял, что впервые за свою взрослую жизнь он счастлив. Он решил не отказываться от этого счастья.

Ужасные сообщения, которые каждый день передавали по радио, его не беспокоили. Он знал о планомерной сдаче Сицилии, об оборонительных боях на Кубани, о боях местного значения на миусском фронте, об исключительном положении Дании, о сотнях тысяч погибших от бомбежек людей в немецких городах, о предательстве союзнических итальянских войск, но все эти события не имели для него никакого значения. Его ни в малейшей степени не интересовали пропагандистские речи о новом немецком чудо-оружии, он не прислушивался к подробному рассказу диктора об уничтожении четырех тысяч двухсот бандитов в районе к западу от Минска. Его спокойствие не поколебало известие о налете на венские предместья. Он знал, что его семья вне опасности. Он улыбался сообщениям об использовании навоза, о добыче кормов из морской растительности, о поставке в войска стойкого к мышам белья и об очередном призыве стрелочников железной дороги на военную службу. Он еле сдержался, когда хозяин в знак особого внимания в конце августа положил ему на стол венскую газету. Эти последние дни, прежде чем забрать Ренату из Бойгена, увидеть свою жену и уладить щекотливую ситуацию с Марией Лангталер, он хотел провести спокойно, ничем себя не отягощая.

Ему это почти удалось. Он равнодушно перелистал газету, пробежал глазами набранные мелким шрифтом сообщения о происшествиях. Необъяснимым образом его взгляд задержался на трех буквах. Они относились к маленькому предложению в одну строчку, в котором говорилось, что по подозрению в совершении хозяйственного преступления гестапо задержало барона Э. ф. Р. В этот же день Густав Бухэбнер оставил определитель растений, который он часами носил с собой, гуляя по полям и лесам, в гостинице. Он принял решение поехать домой и отдаться на волю событиям.

Вечером, когда он сидел в неярком свете все той же лампы, ему стало ясно, что, несмотря на внешние успехи, его жизнь не удалась: ни его супружество, ни отношения с ребенком, ни профессиональная деятельность, ни его связь с Марией Лангталер не принесли ему счастья. Что ему теперь делать? Вполне вероятно, что у барона нашли товары, которые тот обменял на станки. Может быть, в гестапо еще не докопались до их источника и не вышли на него, Густава Бухэбнера. Теперь все дело в том, выдал его барон или нет. Добровольная явка Густава Бухэбнера вряд ли улучшит положение того, кого схватило гестапо. Нет, сам он не должен ничего предпринимать. Он должен остаться здесь и выждать некоторое время.

Инженер обменял у старьевщика определитель растений на вещь, которая ему не была нужна. Он дал телеграмму Гансу Ахтереру, что не может забрать Ренату, а своей жене сообщил, где его можно найти. «Если меня не схватят и не пошлют на Восток, я уеду на Запад, — думал инженер. — На Западе нужны техники. На Западе сосредоточились все надежды нашего времени».

* * *

Ребенок вернулся в пустой дом.

Рената и Камилла приехали поздно вечером. Их радостно встретил Пако. Мать Камиллы уже спала. Она боязливо спросила из-за двери, кто пришел, и открыла только тогда, когда услышала имя своей дочери.

— У тебя в доме никого нет, — сказала Мария Ренате, — я запру тебя там, ты будешь спать одна.

— Нет, — ответила девочка и прижалась к Камилле, — я останусь здесь.

Но ни Камилла, ни ее мать не хотели этого. Позвали фрау Бергер, которая жила по соседству. Она прибрала комнату Ренаты и ворчливо объяснила, что делает это в последний раз, так как скоро должны появиться родители.

— Твоя мать, по крайней мере, могла бы уже приехать, — сказала она, — инженера я еще могу понять — у него нет времени, но ее — нет.

Рената так устала, что почти заснула, пока раздевалась. Она не хотела слушать злые и непонятные слова фрау Бергер.

— Я хочу есть, — жаловалась девочка, хотя это было не так.

— Ничего нет. Пришел конец вашей хорошей жизни. Вряд ли вы уже будете есть хорошие, запрещенные продукты, — высокомерно сказала фрау Бергер, забыв о том, что и ей всегда что-нибудь перепадало. — Теперь твой отец подумает, стоит ли заниматься тайными делишками. Он узнает, что бывает, когда занимаешься темными делишками. А может быть, уже узнал.

Девочка больше не слушала. Она забралась в кровать, свернулась там в клубок, положив голову на руки, и уснула, так и не накрывшись одеялом. Но фрау Бергер еще не кончила говорить о том, что было у нее на душе. Она склонилась над Ренатой и громко сказала ей в ухо:

— А барон, чтобы ты знала, уже сидит.

Девочка услышала эти слова, но как бы издалека. Ей казалось, что фрау Бергер произносит их из другого конца комнаты. Она не поняла, что же странного в том, что барон где-то сидит. «Барон… где-то… только не заснуть… нужно сказать что-нибудь вежливое фрау Бергер… обо мне никто не хочет заботиться… нужно быть вежливой», — проносилось в голове ребенка.

— Где же сидит господин барон? — спросила Рената.

Но ответа она уже не слышала.

— На Морцинплац, в гестапо, — прошептала фрау Бергер, склонившись над лицом глубоко спящего ребенка.

* * *

Ирена Бухэбнер приехала в полдень на следующий день. Она была в плохом настроении. Около вокзала не было больше такси, она с трудом отыскала носильщика, который за щедрое вознаграждение согласился ехать с ней до дома. Ирене тоже пришлось нести кое-что из багажа. Перед воротами своего дома она зло бросила вещи на землю и позвала Марию Лангталер и Бергер. Рената бросилась ей навстречу, она наскоро поцеловала ее и заметила, что дочь поправилась. Ирена спросила ее об отце, но ответа не получила.

Мария Лангталер отнесла сумки в дом и поспешила тут же уйти. Но Ирена вдруг проявила неожиданный интерес к ней и спросила, как дела у ее мужа. Он, как она слышала, был в отпуске. «Он хорошо отдохнул, — доложила Мария Лангталер, — теперь он снова на фронте. Я жду известий от него». Фрау Бергер стояла тут же и с открытым ртом наблюдала за обеими. «Откуда вы об этом узнали?» — спросила тихо мать Камиллы. Ирена ответила, что ей писал об этом муж. Мария Лангталер забыла о своей спешке, встала как вкопанная, ее глаза сузились, казалось, что она прислушивается к тому, что происходит у нее внутри. Ирена внимательно наблюдала за ней.

— Еще что-нибудь хотите узнать? — спросила она наконец.

Мать Камиллы покачала головой и торопливо спустилась вниз.

— Что здесь было! — начала рассказывать Бергер в доверительном тоне. — Он, собственно говоря, пробыл дома недолго, а потом сразу же уехал и уже не вернулся.

— Так, — сказала Ирена. — Наверное, он не любит свою жену.

Рената была в соседней комнате и слышала, что сказала Ирена. Она подумала, что нужно обязательно спросить у Камиллы, действительно ли ее отец не любит ее мать. Она вспомнила о своих родителях и тоже решила обсудить этот вопрос с Камиллой.

После обеда Рената пошла с матерью покупать школьные тетради, гораздо большего размера, чем в начальной школе. В этом Рената теперь могла соперничать с Камиллой. Атлас для первого класса средней школы был почти таким же, как у Камиллы в шестом классе. Рената уже оправилась после тяжелого расставания с Бойгеном и нерадостного возвращения домой. Для льготного проезда на трамвае Ренате нужен был ученический билет с фотографией. Она уговорила мать сфотографироваться. «Качество бумаги, к сожалению, не лучшее, — объяснил фотограф, — резкость я не гарантирую и могу сделать только три фотографии». Вскоре фотографии были готовы. Небольшой дефект — светлая полоска посредине сделала почти незаметной робкую улыбку на губах девочки.

* * *

Камилла узнала о случившемся с бароном сразу же, как только приехала. Она накинулась на мать с вопросами, но Мария отвечала односложно и хотела знать, почему Камиллу так интересует судьба барона.

— Он все-таки наш сосед, — ответила Камилла осторожно, — он всегда хорошо относился ко мне.

Она решила ничего не рассказывать о своей встрече с Винцентом. По крайней мере матери. Если об этом спросит баронесса, она скажет, что их встреча была случайностью, не больше. О том, что они любят друг друга, все узнают позже, когда кончится война и Винцент опять будет здесь, когда он заберет ее к себе на виллу, как он обещал ей в тот волшебный, чудный вечер. Она не забыла ни одного слова из их разговора, она тысячу раз мысленно повторяла его, он приобретал все большее значение, каждый его слог был частичкой пути, который она когда-нибудь пройдет с Винцентом. Где бы ни находилась Камилла, ее, словно облачко, окружал запах травы и мха, деревьев и кустарников того райского места, в котором они были. Чтобы увидеть его, ей даже не нужно было закрывать глаза. Иногда она не понимала, что говорят другие люди, потому что в ней постоянно звучал голос Винцента и крик кукушки, доносившийся из облаков. Камилла не обратила никакого внимания на сообщение матери о том, что отец не вернулся домой. Мать ожидала в ответ на свое раздраженное сообщение услышать от дочери обвинения в вине. Однако ей пришлось несколько раз повторить свои слова, прежде чем Камилла поняла, о чем идет речь. Та лишь кивнула в ответ, как будто это ее не касается.

Мария Лангталер не хотела ломать голову над разгадкой такого поведения. Она боялась возвращения дочери и жила в постоянном страхе с тех пор, как исчезли ее муж и инженер. Ее страх постепенно перерастал в панику. Теперь ей, по крайней мере, не нужно опасаться Камиллы. Она попыталась найти в разговоре тот равнодушный тон, который помог ей пережить последние недели.

— Что делает баронесса, как она поживает? — спросила Камилла.

— Я не знаю, — ответила мать, — мне нет до нее никакого дела.

* * *

Ворота, выходящие в сад виллы, были открыты. Из сада не доносилось ни голосов детей, собирающихся в школу, ни шум их возни. Камилла медленно подошла к дому и увидела открытые двери, распахнутые створки окон, за которыми теперь все выглядело иначе, чем раньше.

Она вошла в гостиную. Ей показалось, что в ней чего-то не хватает. Наконец она нашла баронессу. Та сидела в маленькой комнатке за письменным столом и не слышала ни стука в дверь, ни осторожных шагов Камиллы.

— Госпожа баронесса, — сказала девушка тихо и остановилась.

Тереза Ротенвальд медленно обернулась и смотрела на Камиллу, не узнавая ее. «Значит, дела у барона плохи, — подумала она, — иначе баронесса не вела бы себя так странно. Может быть, все это настолько серьезно, что затрагивает даже меня и Винцента». Ее руки внезапно покрылись холодным потом, и она спрятала их за спину.

— А, это ты, Камилла, — сказала баронесса, — садись. Я надеюсь, тебе известно что-нибудь о Винценте. Ты ведь была в Бойгене. Мне говорила твоя мать.

— Да, — сказала Камилла. — Я видела Винцента.

— Я тоже очень хотела бы увидеть его, — ответила баронесса. — Как он?

— Хорошо. Даже очень. Рука почти зажила, он может ею двигать. Он ждет вас, вы должны поехать к нему. Лучше прямо сегодня.

Баронесса склонилась над листком бумаги. На столе лежала целая пачка таких листков с мелким машинописным текстом. Напротив каждой строчки стояло число и красный крест. Баронесса ставила рядом со строчками крошечные точки. Видимо, она делала это не в первый раз, так как точек было много. Камилла, сидя на краешке стула, со страхом и нетерпением ждала, что скажет ей баронесса. Она знала, что Винцент с таким же страхом и нетерпением ждет в Бойгене свою мать. Когда она думала о том, что вчера он с теми же чувствами напрасно целый вечер ждал ее, у Камиллы что-то сжималось в желудке и во рту становилось горько.

— Камилла, — сказала баронесса, — ты знаешь, что барона арестовали?

Камилла кивнула. Ей казалось бессмысленным говорить слова утешения.

— Мне нельзя уезжать из города, — продолжала баронесса. — И даже часто выходить из дому. Поэтому я не могу поехать к Винценту. Написать письмо тоже невозможно.

Камилла ненавидела слово «невозможно». С тех пор как она себя помнила, она не допускала его в свою жизнь. Хотя вчера она узнала, что поражение можно потерпеть, несмотря на все затраченные усилия. Она встала и, забыв о своем намерении не выдавать тайну своих отношений с Винцентом, подошла к его матери. В ее глазах отразилось все, что она чувствовала.

— Но его нельзя оставлять одного, — сказала Камилла.

Баронесса взглянула на Камиллу и поняла, что ее прежние предположения, над которыми она, правда, долго не раздумывала, оказались правильными. Она очень хотела порадоваться своим мыслям, но радость разбилась об уныние. Ей не хотелось показывать Камилле, как она пала духом, и поэтому она решила сделать ее своей союзницей.

— Мы должны подумать, Камилла, как помочь Винценту.

Камилла поняла смысл этого предложения. Ее лицо залилось румянцем. Чувство общности с матерью Винцента захватило ее в порыве нового, спасительного счастья. Ей не надо ничего рассказывать, ничего объяснять. Баронесса просит помочь ей, значит, она все поняла.

— Я хотела бы, чтобы Винцент пока ничего не знал о том, что произошло. Это может навредить его выздоровлению. Когда-нибудь он все равно узнает об этом. Но мы должны оттянуть этот момент.

— Но как ему объяснить, почему вы не приезжаете? — спросила Камилла.

— Напиши ему, что у нас все в порядке. Напиши, что барон все еще болен, а я должна ухаживать за ним. Или придумай что-нибудь другое. Все равно что. Тебе он поверит.

Камилла знала, что ей будет нелегко объяснить Винценту свой внезапный отъезд из Бойгена и еще трудней убедить его, что у родителей не произошло ничего серьезного. Нужно думать, думать, думать. О многом она не успела ему сказать. К этим словам она прибавит другие, не соответствующие правде, но которые тоже должны будут утешить его.

— Я сегодня же отнесу письмо на почту, — сказала она.

Баронесса поблагодарила ее. Она бы охотно встала, чтобы обнять Камиллу. Ей стало легче, она чувствовала себя почти счастливой. Но так как ей не хотелось давать Камилле повод для беспочвенных надежд, она осталась сидеть и лишь улыбнулась ей.

— Можно мне еще прийти к вам? — спросила девушка.

— Если тебя пустят, — сказала баронесса.

Камилла не поняла.

— Ах да, — спохватилась Тереза Ротенвальд. — Тебя просто не заметили. Это удивительно.

Она показала рукой в сад. Между деревьями слонялся мужчина в сером. Он ходил туда-сюда без видимой цели и лишь иногда без всякого выражения на лице смотрел на дом.

— Он всегда здесь, — сказала баронесса. — Возьми в следующий раз какой-нибудь документ.

В гостиной Камилле стало ясно, почему она показалась ей пустой, — на стене не было картины кисти Лампи.

Перед воротами ее догнал мужчина. От быстрого бега он закашлялся. В ответ на его бесцеремонные слова она лишь непонимающе взглянула на него. Он проводил ее до дома и тщательно изучил ее школьный пропуск.

— Ты больше не пойдешь туда, — сказала Мария Лангталер, дрожа от страха.

* * *

За жарким летом наступила теплая осень. Хороший урожай зерновых дал возможность довести порцию хлеба на четырехнедельный период до четырехсот граммов на человека. Было много фруктов и много вина, но виноделам запретили торговать в розлив, а весь урожай яблок, включая и частные сады, подлежал сдаче.

Рената была очень занята. Уроки в средней школе, с ее новыми требованиями и новыми порядками, отнимали все ее время до позднего вечера. Все возбуждало ее любопытство, все было интересным, и не важно, что тетради, как и книги, были из серой бумаги. Еще можно было найти кусочек красочной оберточной бумаги, еще существовали цветные карандаши, которыми можно было все рисовать. Шкала оценок из шести баллов придавала совсем другое качество всем занятиям, девочка чувствовала себя взрослой. Учителя и соученики были поделены на любимых и нелюбимых, новые знакомства завязывались, распадались или, наоборот, крепли. По утрам Рената ездила в школу с Камиллой, и потом они не виделись уже до вечера. У Камиллы тоже было много дел.

Вегерер собрал в саду яблоки, и Рената пошла с ним на пункт сдачи. Она ела уже третье яблоко, и мысль, что они отдадут на несколько яблок меньше, радовала ее. На обратном пути они проходили мимо почты. Оттуда вышла Камилла и быстро спрятала что-то в карман своей юбки. Вегерер, который в последнее время стал гораздо меньше шутить, спросил у девочек, как живет баронесса. С тех пор как ее дом охраняется, он боится туда заходить.

— Я часто хожу туда, — сказала Камилла. — Без всяких трудностей. Баронесса одна. Ее дети уже вернулись в Вену, но живут у родственников. В доме сейчас совсем тихо.

— Скоро там будет и пусто, — сказал Вегерер удрученно.

— Но там и так пусто, — сказала Камилла, — куда же больше.

— Говорят, — сказал Вегерер, — что все движимое имущество барона описано.

— Не понимаю, что это значит? — взволнованно спросила Камилла.

— Я тоже ничего не понимаю, — сказала девочка и выбросила косточки от яблок, зажатые в руке.

— Я думаю, это значит, что если барона осудят, то все его имущество перейдет в собственность государства. А чтобы баронесса не смогла продать что-нибудь из вещей, имущество описали. Правда, точно я и сам не знаю.

— Разве так можно делать? — возмутилась Рената. — Ведь барон когда-нибудь вернется, и дети тоже вернутся. Что они будут делать, если у них не будет столов и кроватей?

Камилла остановилась и заставила остановиться Вегерера. Ее глаза сузились и горели злым огнем, когда она тихо произнесла:

— Я не верю вам, господин Вегерер, я не верю.

— Камилла, что с тобой? Я тоже не хочу этому верить. Лучше бы ничего не случилось. Но ты увидишь, так будет. Баронесса останется в старом пустом доме среди пустых стен с оборванными обоями. Ей не оставят ничего, кроме самого необходимого. Ее мужа надолго, очень надолго посадят в тюрьму. Может случиться, что и дом…

— Нет! — крикнула Камилла так громко, что Рената испуганно посмотрела на нее. — Нет, это неправда, этого не может быть. Вы лжете, вы говорите так, потому что хотите этого. Вы говорите так, потому что барон не пустил вас в свой погреб. Вы думаете, я не знаю, что вам был нужен его погреб? Моя мать тоже это знает. А теперь вы рады, что у барона отнимут все, и погреб тоже.

Девочка в ужасе смотрела на Камиллу. Камилла не плакала, но по ее щекам текли слезы. Рената не понимала, что говорит Камилла. Не понимал этого и Вегерер, который стоял как вкопанный с пустыми корзинками и не мешал Камилле говорить.

— Ты не права, Камилла, — сказал наконец он, — я не хотел этого и сделал бы все, чтобы этого не случилось.

Они опять пошли. Камилла немного впереди. Рената шла, делая один большой, а затем один маленький шаг, снова большой и снова маленький. Путь до дома казался всем бесконечным. Рената раздумывала, что нужно сказать, чтобы Камилла и господин Вегерер опять помирились.

— Мебели совсем не жалко, — убежденно произнесла она, — потому что она действительно очень старая. Жалко рояля. Без рояля госпожа баронесса не сможет учить меня музыке.

Ей не следовало этого говорить. Камилла вдруг быстро побежала от них в противоположную от дома сторону. Люди останавливались, смотрели ей вслед. Ее красную юбку высоко поднимал ветер, так что были видны ее голые ноги.

— Что с ней? — растерянно спросила девочка.

Вегерер не знал, что ответить. Он сунул в руку Ренаты справку из пункта приема яблок.

— Должно быть, у барона в саду яблоки тоже поспели, — сказал он.

* * *

Убежав от всех, Камилла попала на незастроенный участок луга. Она тяжело дышала, ее сотрясали рыдания. Здесь она попыталась успокоиться. Она вспомнила о листках бумаги, которые часто видела у баронессы. Почти всегда, когда она приходила, баронесса сидела над этими бумагами. Около красных крестов теперь стояло множество мелких пометок, сделанных карандашом. Камилла наконец поняла, что таким образом Тереза Ротенвальд прощалась с вещами, которые она любила и которые были нужны ей. Вегерер был прав.

Потом она вынула из кармана письмо Винцента, которое получила на почте. Винцент до сих пор был очень расстроен тем, что не встретился с Камиллой в тот вечер в Бойгене, и, как она и ожидала, не верил ее сообщениям о своих родителях. Он писал, что еще одну неделю пробудет в госпитале, а потом уедет неизвестно куда. Ему трудно представить себе, как он расстанется с родиной, не повидав родителей. «Пожалуйста, Камилла, — просил он, — напиши мне правду. Какой смысл обманывать меня, ведь скоро я опять буду на фронте. Я имею право знать правду».

Камилла перечитывала письмо снова и снова, потом легла на сырую, рыхлую землю и закрыла глаза. Она не знала, что делать дальше. Она мечтала о других письмах. О письмах, в которых будет идти речь только о ней и Винценте. А теперь это ужасное происшествие с бароном и с описью имущества. Но самыми страшными были слова Вегерера о доме. Как теперь ей мечтать поселиться в этом доме с Винцентом и его семьей, которая примет ее как дочь? Как они будут жить в комнатах, где нет мебели, читать книги, которых нет, как она будет играть на рояле Винценту и баронессе, если рояль скоро вынесут и не вернут обратно? Где она будет жить с Винцентом, если у барона отнимут дом, с чердака которого Камилла могла смотреть на домик привратника, где живет ее мать, и совсем не смотреть на дом инженера? Как тогда узнают все остальные, что Камилла расстанется со своей прежней жизнью и войдет в новый, более высокий мир, вход в который этим остальным закрыт? Все ее мысли должны принадлежать Винценту, а его — Камилле. А теперь им приходится думать о вещах, которые разрушают их счастье, ставят его под вопрос. Отчего все так происходит, кто в этом виноват?

Несмотря на раннюю осень, дни стали заметно короче. Камилла пошла домой. Она попыталась намазать на хлеб плавленый сырок, но он был словно резиновый и не намазывался. Она вышла из дома и отдала хлеб Пако, который жадно схватил его. Она слышала, как наверху в доме Рената учится произносить английские слова, как мать поправляет ее. Потом все стихло. Только сейчас Камилла подумала о том, что инженер все еще не приехал.

* * *

Мария Лангталер проводила все больше времени за чтением романов. Она погружалась в очередную книгу, как будто в ней теперь заключался смысл ее жизни, и почти не разговаривала с дочерью. Камилла сидела напротив матери и пыталась сосредоточиться на домашнем задании. Молчание воздвигло между ними невидимую стену. Когда Камилла двигала линейкой или хлопала учебником, мать вздрагивала и испуганно оглядывалась. Наконец Камилла не выдержала.

— Мама, что с тобой, ты больна? — спросила она.

— Все спрашивают, больна ли я, — ответила Мария. — Может быть, и больна. Но никто не спрашивает почему.

— Ну, хорошо, мама. Я спрашиваю. Почему ты больна? Потому что отец не вернулся?

— Может быть, — ответила мать, глядя в пустоту.

— Я не верю тебе. Ты, наверное, боишься, что он опять приедет в отпуск. Но это будет не скоро. Что тебя еще беспокоит?

«Сейчас она скажет что-нибудь об инженере, — думала Камилла. — Нет, она этого не сделает». Но она ошиблась.

— Я знаю, почему инженер не приезжает, — сказала мать.

«Неужели она начнет рассказывать о том, что между ними было? Я ничего не хочу знать. Это уже так далеко от меня, я не хочу к этому возвращаться», — думала девочка.

Но она услышала в ответ нечто иное, чего никак не ожидала услышать.

— Инженер, — сказала мать медленно, — не приезжает из-за барона.

— О чем ты? — Камилла отодвинула тетради в сторону и склонилась к матери так близко, будто хотела заставить ее еще раз произнести эти слова.

— Я знаю больше, чем все, — продолжала Мария Лангталер. Она говорила тихо, монотонно, словно речь шла о повседневных делах. — Инженер с бароном проворачивали не только маленькие делишки с салом, мукой и яйцами. У них были и другие дела, большие, опасные. Я знаю об этом. Сама слышала.

— Что ты слышала? — Камилла застучала кулаками по столу. — Ты должна рассказать, мама, должна.

— В тот день, когда баронесса пришла узнать, где инженер, — сказала мать, — она почему-то думала, что я должна знать, где он, я сразу же почувствовала, что у них неприятности из-за инженера. С тех пор как уехал твой отец, а затем и ты, я не могла больше спать. Ночью я часто вставала и подходила к окну. Я видела, что в погребе барона горит свет. После прихода баронессы я стала бояться еще больше. Вдруг вернется твой отец? Кто знает, что на уме у человека, который просто сбежал? Я уходила в сад и гуляла там в темноте. Собаку я запирала, иначе она сразу же выдала бы меня. Да, собаку я запирала.

— Это ты уже говорила, мама. Рассказывай дальше, пожалуйста.

Камилла обошла стол, поставила свой стул рядом со стулом матери и придвинулась к ней как можно ближе, стараясь в то же время не касаться ее.

— Однажды я подошла к садовой решетке барона, прислонилась к ней. Она подалась назад, и я стала легонько раскачиваться взад и вперед. Это было приятно и успокаивало меня. Ночь была темнее, чем всегда. Я снова заметила свет в окне погреба.

— Что еще ты видела? Ты должна сказать. Это очень важно.

— Я ничего не видела, — сказала Мария Лангталер.

— Но слышала? Ты слышала что-то о делах барона и инженера. Скажи что. Я хочу знать.

— Ты хочешь знать? Зачем это тебе?

Впервые с начала своего необычного рассказа Мария Лангталер подняла голову и посмотрела на дочь. Она смотрела на нее так, будто только сейчас поняла, что все это время говорила с ней.

— Затем, что тогда, может быть, мы поможем барону, мама. Если ты скажешь, что ты знаешь, то ему можно будет помочь. Понимаешь?

Камилла схватила руку матери. Она уже забыла, что значит тепло материнского тела. Они не обнимались и даже не прикасались друг к другу уже целую вечность. Теперь она чувствовала ее тепло, и это тепло означало помощь, означало надежду.

Но мысли Марии были далеко от Камиллы. Она опять перенеслась в ту ночь, вернулась к своим страхам, давшим начало ее болезни, которая от воспоминаний только усилилась. Она опять ощутила спиной раскачивающиеся прутья решетки, услышала скрип колес, тяжелое, напряженное человеческое дыхание, голоса. К ней вновь вернулось то отвратительное чувство из смеси страха и любопытства, которое приковало ее тогда к решетке. В приглушенных голосах она узнала голос барона, а потом Карла Хруски. Она слышала, как на тележку что-то грузили, иногда до нее долетали обрывки фраз. Дрожа от усталости, она решила вернуться назад. Не успела она сделать и шага, как Хруска отчетливо произнес: «Сырье с фабрики инженера мы вывезли, господин барон. Сырье — это особенно опасное дело». — «Может быть, — ответил барон, — но все остальное тоже опасно».

Наконец она пошла, ступая по мокрой траве, вниз. В ее ушах беспрерывно звучало слово «опасно». Зачем она стала свидетельницей какого-то опасного дела? Теперь она сама под угрозой. Нет, она ничего не хочет знать об опасности, в которой находились другие, она не хотела больше страдать от страха, зная о страхах других. Но, еще не успев дойти до дома, она поняла, что ей это не удастся.

— Мама, что с тобой, — спрашивала Камилла, нетерпеливо ожидая, когда мать опять начнет говорить. — Почему ты замолчала?

— Нет, — ответила Мария Лангталер, — я больше ничего не скажу.

Она сидела согнув спину и казалась маленькой, как старуха.

— Я не могу помочь барону. Инженер мог бы это сделать. О том, что я знаю, я не скажу ни тебе, ни кому-либо другому, не говоря уже о гестапо или суде. Я боюсь.

— Но ты должна сказать, должна, должна, должна.

Камилла выпустила руку матери, схватила ее за плечи.

— Прекрати, — сказала Мария, — прекрати. Да, я больна. Из-за инженера. Если барона осудят, это тоже произойдет по его вине. Во всем виноват инженер.

* * *

Со времени воздушного налета на венские предместья 13 августа 1943 года население Вены ничем не интересовалось так сильно, как вопросом о начале бомбовых налетов на их город. Тысячи людей, нагрузившись чемоданами, коробками и узлами, потянулись в близлежащие деревни, чтобы спасти то, что казалось им ценным. Одни размещали свои вещи на хранение в нескольких местах, другие — в одном. Споры о том, что выгоднее, не знали конца. Составлялись описи домашнего имущества, их подписывали свидетели, вызывались оценщики, изготовлялись фотокопии документов и личных бумаг, тексты завещаний размножали, заверяли и оставляли у друзей. Никто не знал, имело ли смысл заниматься всем этим.

Ирена Бухэбнер за несколько недель отдыха на Вертерзее решила по возвращении в город как можно меньше внимания обращать на военные события. Она с удивлением прочла письмо своего мужа, в котором он сообщал ей о своей поездке в маленький провинциальный городок и описывал свое пребывание там. Его решение на какое-то время задержаться в этом городке она приписывала его вынужденному бездействию и разногласиям в их отношениях. Отсутствие мужа было ей безразлично. Ее беспокоила только необходимость ехать за Ренатой в Бойген, но и эта проблема благодаря Камилле была разрешена. Рассказ дочери о последних событиях на хуторе Ахтереров показался ей путаным и непонятным. «Может быть, они забили скот без разрешения, — подумала Ирена, — но какое мне до этого дело». Известие об аресте барона беспокоило ее больше. Она написала об этом мужу. Он ответил, что уже все знает. После этого она сняла с себя всякую ответственность и отогнала все мысли о происшедшем.

Она радовалась тому, что не должна больше, подобно другим, заботиться о сохранности своей собственности. Все самые ценные ее вещи спрятала у себя в Бойгене Грета Ахтерер.

Каково же было удивление Ирены, когда однажды вечером Грета вдруг появилась у них без всякого предупреждения. Плохо скрывая свои чувства и напрасно ища слова приветствия, Ирена повела свою гостью в гостиную. Грета, казалось, не собиралась долго задерживаться. Она отказалась отдать Ирене свой жакет и, словно боясь потерять его, положила его на колени.

— А где Ганс? — спросила Ирена, не веря, что Грета проделала всю дорогу до города одна.

— Он в окружном центре, — ответила крестьянка спокойно.

— Ну а почему, — удивилась Ирена, — он не приехал вместе с тобой?

— К сожалению, не получилось, — ответила Грета.

Ирена почувствовала, что сейчас узнает нечто такое, что может разбить ее планы насчет приятной и спокойной жизни. Отвращение, неловкость и желание защититься пробудили в ней враждебное чувство к этой женщине, уверенность которой была ей не по душе.

— Я не понимаю, — сказала она, — ты наконец объяснишь мне, что произошло?

Грета в нескольких словах рассказала о случившемся. Она сказала, что ее муж находится в следственном изоляторе и скоро его переведут в Вену. Она приехала сюда, чтобы переговорить с властями и проконсультироваться у адвоката.

— Но я не имею к этому никакого отношения, — испуганно и неприязненно сказала Ирена. — Ты, как и я, знаешь, что наши мужья не посвящали нас в свои дела. Я очень сожалею о том, что случилось с твоим мужем. Очень. Но ведь его никто не заставлял помогать Густаву. И за ваших украинцев Густав не несет никакой ответственности. Или я не права?

— Твой муж уже вернулся? — спросила Грета.

— Нет, — ответила Ирена. Она произнесла это короткое слово намеренно медленно, чтобы подчеркнуть невозможность его возвращения. — Ты должна понять, что у него много дел, связанных с его предприятием. Слишком многое надо еще уладить. Он вернется через некоторое время. Хочешь коньяка? У меня есть бутылка. Последняя. Коньяк французский.

— Спасибо. Я не пью коньяк, даже французский.

Ирена, стоя у бара, медленно наливала себе рюмку.

— Может быть, Густаву удастся что-нибудь сделать для твоего мужа, когда он вернется, — сказала она, не оборачиваясь.

Грета Ахтерер достала из своей сумки конверт и положила его на стол.

— К сожалению, случилась крайне неприятная вещь, — сказала она. — При обыске нашли и конфисковали твои драгоценности. Я не могла этому помешать. Но у меня есть справка о конфискации. Вот она.

Рюмка выскользнула из рук Ирены и упала на ковер. Французский коньяк разлился, оставив на светлом поле ковра коричневое пятно.

Ирена растерянно подошла к Грете.

— Мои драгоценности, — сказала она. — Я отдала тебе все мои драгоценности. Значит, ты не могла помешать их изъятию. И ты хочешь, чтобы я поверила тебе?

Грета Ахтерер взяла куртку и поднялась. За ее плечами был долгий, непривычный для нее путь, тяжелые разговоры и встречи. Но она знала, что самой неприятной из них будет сегодняшняя. Теперь и она позади.

— Передай от меня привет Ренате, — сказала она.

«В городе плохо жить, — думала она, спускаясь по лестнице, — я никогда не любила его и без всякой охоты ездила к друзьям моего мужа. И вот теперь город отнимает у меня мужа, и мне больше не придется навещать его друзей».

Вечером Рената пошла в школу заниматься физкультурой. Мать ничего не сказала ей о визите Греты. В памяти ребенка Грета осталась такой, какой она привыкла видеть ее на хуторе, — доброй, спокойной, готовой взять на себя все трудности.

Своему мужу Ирена тоже ничего не написала о встрече с Гретой и о том, что она сообщила. Она не знала, на какие шаги может толкнуть ее мужа старая дружба с Гансом Ахтерером, и не собиралась даже пальцем пошевелить ради того, кто не смог спасти ее драгоценности.

* * *

Барон сам освободил Камиллу от неприятной обязанности выдумывать для Винцента все новые истории о его родителях.

Встреча отца и сына была невозможна, их радостные ожидания не сбылись. Барон знал, что ему, вероятно, уже не придется заключить сына в свои объятия. Он считал, что в таких случаях осторожность хуже, чем правда. Если Винцента не подготовить, то она больно ударит по нему. Несмотря на муки допросов и применение особых мер, которые со всей очевидностью подтверждали славу гестапо, заключенный Экберт Ротенвальд настоял на том, что прапорщик Винцент Ротенвальд, проведший три года на фронте и получивший ранение, имеет право знать, что случилось с его отцом. Личные письма исключались. Известие об аресте отца разрешили сообщить Винценту военному священнику госпиталя, где он лечился.

Так за день до того, как покинуть госпиталь в неизвестном направлении, Винцент Ротенвальд узнал о судьбе барона. Военный священник имел навык в ведении серьезных разговоров, которые требовали осторожного подхода при сообщении горестных известий. Бессчетное число раз ему приходилось сообщать мужчинам, которые сами чудом спаслись от смерти, о гибели близких людей под бомбежкой или среди руин. Солдат, которые не отдавали себе отчета в серьезности своих ранений или плохо представляли их последствия, он осторожно подводил к мыслям об их дальнейшей судьбе. Известий, подобных тому, что он должен был сообщить прапорщику Винценту Ротенвальду, в его практике еще не было, но так как по последствиям оно было похоже на другие сообщения, он решил придерживаться своей обычной тактики.

Когда наконец Винцент узнал, что случилось, то на мгновение почувствовал облегчение. Но потом его стали мучить тысячи вопросов, ни на один из которых он не находил ответа. От баронессы он наверняка ничего не добьется. Вряд ли она найдет в себе силы рассказать ему об обстоятельствах, приведших к аресту. Но, может быть, Камилла знает что-нибудь. Ее письма были вне подозрения, цензура вряд ли проверяет их.

Последнее письмо, которое Винцент Ротенвальд написал Камилле из Бойгена, как всегда содержало заверения в его чувствах и признания в тоске по ней. Все это заняло одну страницу. На трех остальных он писал о вопросах, касающихся его отца и матери. Хотя Камилла была убеждена в том, что понимает Винцента, письмо очень огорчило ее. Ей не удалось преодолеть эту печаль очарованием и силой своих мечтаний.

Две недели спустя заключенный Экберт Ротенвальд предстал перед особым судом. Его судили трое судей, расследовавшие особо тяжелые случаи. Делами о вредительстве занимался исключительно особый суд. Экберт Ротенвальд в ходе недолго продолжавшегося заседания был обвинен во вредительстве по отношению к немецкому народу и в хозяйственном преступлении в военных условиях и был приговорен к двадцати годам лишения свободы с конфискацией всего имущества в пользу рейха.

Обвиняемому уже было известно, что этот приговор не подлежал обжалованию и поэтому исполнялся немедленно.

Во время следствия барон не выдал Густава Бухэбнера. Он даже ни разу не упомянул его имени.

* * *

— Смотрите, Хруска, вам лучше уйти. Дела плохи. Сейчас за мной придут.

— Господин барон, и вы так спокойны! Неужели нет никакой возможности спастись?

— Нет, ни малейшей. Я дал слово ждать здесь, пока не вернется этот господин.

Хруска прислонился к стене, потирая грубой, шершавой ладонью свои мятые брюки. В его голове проносились обрывки мыслей, но он не мог соединить их, привести в порядок.

— Я плохо работал, господин барон. Слишком медленно.

— Вы отлично работали, Хруска. Без вас я бы совсем пропал. А сейчас подумайте о вашей безопасности, позаботьтесь, чтобы все было так, как мы договорились. И будет лучше и для вас и для меня, если вы уйдете.

— Я только пришел спросить, как все закончилось.

Карл Хруска извинился за свое появление, но никак не мог сформулировать причину своего пребывания здесь. Он не трогался с места, так как был убежден, что если уйдет, то станет подлецом.

Барон брился перед прямоугольным, в жестяной оправе, карманным зеркалом. Он низко наклонялся к нему, потом смотрел вверх и скреб щеки вслепую.

— Мне не повезло, Хруска, — говорил барон, — или нет, скажем лучше, я знал, что рискую, но сознательно не прекращал игру. Это высокомерие говорит во мне. Кроме того, — продолжал барон, стряхнув пену с бритвы, — в решающей ситуации я дал осечку. Кажется, мне нельзя больше полагаться на себя.

Хруска не понял, о чем говорил барон, но ему показалось, что барону нужно было с кем-то поделиться. От этого он почувствовал себя не таким ненужным и бессильным, как раньше.

— Терчи, — крикнул барон, и его жена принесла ему воды и носовой платок. Она не глядела на Хруску, она смотрела только на своего мужа. Она спросила: «Гого, галифе тоже положить? В них тебе будет удобно». Барон посмотрел на нее так, как будто она с луны свалилась. Однако он ответил: «Почему нет, Терчи, дорогая, это прекрасная идея».

Наконец баронесса заметила плотника. Она постаралась обойтись с ним дружелюбно и объяснила, что, к сожалению, у нее нет времени, чтобы поговорить с ним. Карл Хруска быстро закивал головой, делая вид, что верит ее вежливым словам.

— У вас ведь тоже нет времени, Хруска, — поторопил его барон, — идите же.

Терпкий запах одеколона ударил Хруске в нос. Барон вылил в ладони остатки одеколона и похлопал себя по щекам.

— Только для особых случаев, — сказал он. — До свидания, Хруска. Спасибо за помощь.

Но Хруска не уходил. По его вискам струился пот. Он капал на расстегнутый воротник рубашки и обжигал шею. Хруска охотно почесался бы.

— Я не уйду, — сказал он. — Я не уйду, пока вы не скажете мне, что я могу для вас сделать.

Хруска знал, что терпение барона достигло своего предела. «Но я ведь всегда хотел вывести его из себя», — подумал плотник.

Барон затаил дыхание и осмотрелся вокруг, как будто хотел, чтобы ему подсказали со стороны, как избавиться от этого человека. Его взгляд упал на открытую дверь гостиной и задержался там.

— Да, — сказал он, — вы можете кое-что для меня сделать. Пойдите в дом и заберите Лампи. Только побыстрее. Сохраните его для меня. У вас Лампи никто не станет искать.

Хруска с недоверием смотрел на картину, на надменное, отстраненное лицо счастливого Богуслава, на его помпезный и великолепный вид. Он разглядел орден в форме креста, усыпанный драгоценными камнями, кружева под властным подбородком, блеск шелкового костюма, силуэт замка на заднем плане.

— Может быть, взять что-нибудь другое, господин барон?

Барон нашел в себе силы улыбнуться.

— В одном ваши и его идеи, дорогой Хруска, сходятся. Он тоже забирал то, что принадлежит другим. Только он не хотел это делить на всех, а предпочитал приумножать свое состояние. По мне вы можете видеть, что это ему не удалось. Попытайтесь найти с ним общий язык.

Хруска ответил, что не беда, если в некоторых определениях они не сойдутся.

— Хорошо, я заберу его, — сказал он. — Но потом вы возьмете его обратно.

— Терчи, дорогая, ты слышала, — крикнул барон в соседнюю комнату своей жене. — Я же говорил, что никогда не расстанусь с ним. Если только на время. Он отправляется в ссылку.

Карл Хруска спрятал Лампи, обмотав его тряпьем и плотной бумагой, в своем сарае. Постепенно, умело и осторожно, он освободился от нежелательных товаров, которые хранились там же и напоминали о его делах с бароном. Картина стояла между двух полениц, покрытая пылью и паутиной.

Однажды Хруска принес ее в дом. Он ничего не ответил жене, когда та испуганно спросила, зачем он перевесил в комнате большую полку, а маленькую отнес в кухню. Хруска довольно смотрел на освободившийся кусок стены. Он принес лестницу, забил гвоздь и тщательно укрепил его замазкой. На этот гвоздь он повесил Лампи.

Он привык после работы садиться на стул перед картиной и разговаривать с Богуславом фон Ротенвальдом. Беседа протекала в одностороннем порядке, так как Богуслав не отвечал на вопросы Хруски. Но плотник был в восторге от этого и с все большей страстью объяснял своему немому собеседнику, как, по его мнению, нужно преобразовать мир.

Так он сидел перед картиной и в тот дождливый октябрьский день, когда баронесса с маленьким свертком в руке покидала виллу.

* * *

Нормы выдачи топлива населению были опять сокращены. Наступающей зимой вряд ли появится возможность отапливать больше одной комнаты. Ирена Бухэбнер почти с отвращением думала, что будет заперта с Ренатой в четырех стенах. За бешеные деньги она купила печку, которую можно было топить дровами, и установила ее в библиотеке. Она намеревалась жить здесь и без помех заниматься всем, чем хотела. В саду валялось полно веток и хвороста. Вегерер должен был все собрать, Бергер, Камилла и Рената — разобрать дрова и сложить их в поленицу. На Лангталер рассчитывать не приходилось, она была больна, пребывала в полной апатии и что-то вечно бубнила про себя.

Вегерер смастерил для Ренаты две большие ходули, она попробовала ходить на них по заброшенной теннисной площадке, где они складывали дрова. Сначала она с трудом держалась на ходулях, скользила и падала, но вскоре уже довольно долго ходила на них, визжа от радости и смеясь.

— Камилла, ты не хочешь тоже попробовать? Это нетрудно.

— Нет, спасибо, я не хочу.

— Камилла, ну пожалуйста, ведь у тебя же есть время сегодня.

— Нет, у меня нет времени. Как только я закончу здесь работать, я сразу пойду домой.

Рената продолжала свои упражнения с ходулями. Камилла не хотела играть с ней, хотя девочка до сих пор этого не поняла. Даже если им задавали много уроков, время все равно оставалось, и Камилла могла бы, как раньше, проводить его с Ренатой. Но ребенку, несмотря на все усилия, не удавалось уговорить Камиллу.

— Там, за забором, тоже много всяких веток, — сказала Рената, стоя на ходулях и заглядывая в соседний сад, который раньше принадлежал барону. — Они там никому не нужны сейчас.

— Дом все еще не занят, — сказала фрау Бергер. — Интересно, кто там поселится.

— Какой-нибудь начальник, — ответил Вегерер. — Но дом нужно сначала отремонтировать.

— Начальники все могут, — сказала Бергер.

Рената уже научилась проходить на ходулях половину теннисной площадки. Она очень гордилась этим и нуждалась во внимании окружающих.

— Посмотрите на меня! — крикнула она.

— Да, да, Рената, — сказал Вегерер, быстро взглянув на нее. Фрау Бергер и Камилла продолжали работать дальше.

— Никогда бы не подумала, что все зайдет так далеко, — произнесла фрау Бергер. — Все-таки, я думаю, барон замешан не только в тех делах, о которых все говорят. Камилла, почему ты не надела какие-нибудь старые варежки, ты занозишь руку.

Камилла покачала головой и продолжала укладывать дрова. Она едва удержалась, чтобы не нагрубить. Но все же она сказала о том, во что хотела и должна была верить:

— Барон и его семья еще вернутся в свой дом.

Ренате тем временем удалось сделать на ходулях два шага назад. Но на нее все еще никто не смотрел. Медленно, с большой осторожностью она поковыляла к Камилле. Сейчас она уже не поскальзывалась, а ловко балансировала ходулями. Она смотрела вниз, на свою подругу. Такого еще не было. Рената была высоко вверху, а Камилла сидела на корточках внизу, около мокрых, темных дров. Камилла подняла голову к Ренате.

— Моя мама говорит, что барон уже не вернется. Барон сам виноват в том, что случилось. Еще она сказала, что такие дела надо делать с умом. Иначе потеряешь свой дом. Вот у нас дом не отнимут.

Вегерер и Бергер прервали работу и взглянули друг на друга. От их дыхания вверх поднимались облака пара. Все длилось лишь мгновение. Потом они снова взялись за дело. Но Камилла вдруг бросила свои дрова и медленно ушла с теннисной площадки. По ее спине было видно, что ей холодно.

— Камилла, куда ты? — крикнула Рената. — Останься. Камилла, ведь мы еще не все сделали.

Она все еще стояла на ходулях, но, быстро сделав два шага вперед, поскользнулась и упала.

— Не ходи за ней, — сказала фрау Бергер.

Иногда Камилла навещала баронессу. Та жила со своими четырьмя детьми в двух маленьких комнатах у родственников и, как уверяла, хорошо устроилась. Она была рада иметь крышу над головой. Теперь баронесса опять писала подробные письма Винценту, никогда не упоминая в них о причинах ареста отца. Она писала, что не очень расстроилась из-за того, что ей пришлось оставить виллу. Больше всего ее беспокоил большой срок, который дали барону, ведь он уже далеко не молод.

«Почему я ничего не могу сделать!» — отвечал ей Винцент в отчаянии. С тех пор как Камилла уверила его, что не верит в вину барона, Винцента охватил порыв бессильного гнева. «Почему я воюю на войне, которой не хотел? Почему я не могу бороться за своего отца, которого люблю?»

— Он должен думать только о том, чтобы с ним самим ничего не случилось. Даже если это почти невозможно. Я просила его об этом. Попроси и ты его, Камилла, — сказала баронесса.

— Я получила от него открытку. У него сменился номер полевой почты. Я пришла сказать вам об этом.

Камилла вытащила из своей полотняной сумки фронтовую открытку, сделанную из грязноватой белой бумаги, и положила ее перед баронессой, закрыв рукой последнее предложение: «Обнимаю тебя».

— Я не понимаю, — вопрошала Тереза Ротенвальд. — Его рана зажила. Зачем нужно переводить его в другую часть?

— Мне непонятно, почему он написал только открытку, — сказала Камилла.

— В следующий раз ты непременно получишь длинное письмо.

Баронесса преувеличивала свое беспокойство по поводу этой неожиданной перемены.

— Как ты поживаешь, Камилла? Твоей матери уже лучше? Отец пишет? Как дела в школе? Почему ты не ходишь в танцевальный кружок? Пока они существуют, ты должна посещать какой-нибудь. Ты уже видела фильм о Мюнхаузене? Брат Винцента говорит, что он просто великолепен. Кстати, дать тебе фотографию Винцента? Фотографии мне разрешили взять. Вот, он стоит здесь перед виллой. Видно, что он в хорошем настроении. Как у тебя с теплой обувью на зиму? У меня есть адрес магазина, где можно купить войлочные сапожки. Погоди, я дам тебе.

Камилла отвечала на вопросы баронессы, иногда слегка приукрашивая правду. Во время долгой поездки домой она думала, что лучше не писать Винценту о странностях его матери и о том, что от барона давно нет известий. Она сообщала ему о своих успехах в школе, хотя с некоторого времени часто получала плохие оценки. Это сердило ее, но исправить их ей не удавалось. Ей все еще нравилось ходить в кино, но сейчас она, как и раньше, пропускала журнал новостей. Она не знала, на каком фронте теперь был Винцент, и поэтому не хотела искать его на экране в каждом военном. Она очень хотела пойти с Винцентом на танцы после его возвращения. Но когда Камилла попросила у матери денег на занятия в танцклассе, та лишь недоуменно взглянула на нее, объяснив не отстававшей от нее дочери, что на это у нее нет денег. Об этом баронессе можно не рассказывать. Лучше всего сказать, что сейчас много задают в школе, что нужно дежурить в службе противопожарной безопасности, заниматься с Ренатой, ухаживать за Пако или что-нибудь в этом роде.

«На этой неделе, — думала Камилла, с трудом поднимаясь на велосипеде в гору, — мне еще нужно собирать эту идиотскую мать-и-мачеху из-за того, что я опять пропустила собрание. Полкило сухой травы. Это горы свежих листьев. Рената поможет мне. Или лучше нет, она мне надоела. Пако уже давно не ел мяса, и неизвестно, когда ему удастся поесть. В субботу будут давать конину, меня тошнит от нее, отдам свою порцию Пако. Войлочные сапоги мне наверняка не купят. Еще это новое дурацкое расписание в школе — утром до десяти, после обеда — с трех до шести, а между одиннадцатью и тремя — воздушные тревоги. Трамваи останавливаются, и нужно как-то добираться до дома. Сейчас все ходят в погреб, погреб барона. Даже мать Ренаты не стесняется спускаться туда. Я туда не хожу, потому что не хочу оставлять Пако одного. Хорошо бы сейчас съесть кусок хлеба, какой был раньше — мягкий, с хрустящей корочкой, сверху много масла и кусочек колбасы. Почему Винцент написал только открытку? Что можно сказать в нескольких предложениях? Последние письма были такими прекрасными, он не расспрашивал меня о своих родителях. Но о том, что с нами будет, он больше не пишет. Я хочу, чтобы он писал о будущем, несмотря на то что случилось. Ведь мы все равно можем мечтать. Скоро у всех конфискуют велосипеды. Слава Богу, что мой такой старый».

— Мама, ты бы хоть разделась, — сказала Камилла матери, — ты часами лежишь вот так, в платье, а потом засыпаешь. Что ты уставилась в потолок, там ведь ничего не написано. Я принесу тебе новые книги. Хочешь что-нибудь поесть? Ты хочешь есть? Скажи, по крайней мере, да или нет. Ведь это невозможно выдержать.

«Завтра ночью я дежурю в школе, — думала Камилла. — Хоть какой-то просвет. Целый вечер буду без нее».

Камилла радовалась ночному дежурству — это было веселое мероприятие. Они спали вшестером в кабинете географии. На краткосрочных курсах их научили необходимым действиям во время воздушного налета. В коридорах возле кубов с водой стояли обмотанные тряпками старые метлы — прекрасное орудие для борьбы с зажигательными бомбами. Повсюду были расставлены мешки с песком, в определенных местах лежали карманные фонарики. Перед тем как лечь спать, следовало проверить школьное здание от верхнего до нижнего этажа. Все эти занятия были прекрасным развлечением, об опасности никто не думал. Присутствие учительницы почти не мешало. Она спала отдельно от девочек и в десять часов уходила. Только тогда все чувствовали себя по-настоящему свободно. Разговоров хватало надолго, обменивались принесенным из дома: ржаное печенье меняли на молочные пироги, гороховый паштет — на коврижки из сухофруктов. Кто-нибудь приносил граммофон. Чтобы приглушить звук, его накрывали старой шалью и слушали самые свежие шлягеры. Среди них была и песня «Я знаю, однажды случится чудо». Камилла особенно любила ее.

* * *

Наконец вернулся инженер.

Его ожидала какая-то бумага, которую, как ему сообщила жена, мог получить только он сам. Он приехал вечером, дом и сад лежали в темноте. Быстрыми шагами он прошел мимо домика привратника и попытался сдержать бурные проявления радости со стороны Пако. Ирена ждала его. Рената уже спала. Она очень радовалась приезду отца, но ее сопротивление приказу матери идти спать было напрасным.

Уже после первых минут встречи Густав Бухэбнер окончательно похоронил надежду наладить отношения с женой. От его глаз не укрылись ни ее равнодушие к нему, ни враждебность. Он и сам чувствовал себя виноватым из-за связи с Марией Лангталер и поэтому был очень скован. Их разговор свелся к холодному обсуждению случившегося — того, о чем невозможно было промолчать. Наконец Ирена упомянула о судимости барона и выселении баронессы с виллы. Густав Бухэбнер несколько раз кивнул без всякого выражения на лице, потом встал и стал ходить взад-вперед по комнате. Жена внимательно и напряженно наблюдала за ним. Он сел, и они замолчали. Только теперь он заметил, что в комнате чего-то не хватало, но он не сразу догадался чего. Чуть позже он понял, что все дело в ковре, который теперь в скатанном виде стоял у стены. «Это из-за бомбежек», — сказала Ирена, заметив его взгляд, и добавила, что сейчас жить стало намного тяжелее, чем летом.

— Можно попытаться достать продукты хотя бы для нас, — сказал инженер. — Мне давно уже надо уладить кое-какие дела с Гансом. Утром я узнаю, что в той бумаге. Если будет возможность, я поеду в Бойген.

— Ты не поедешь туда, — сказала Ирена.

Ей доставило большое наслаждение рассказать своему мужу о том, о чем она намеренно умолчала. С возмущением и очень подробно она описала изъятие ее драгоценностей и с присущей ей убежденностью добавила, что его друзья могли бы оказать сопротивление, но не сделали этого. Затем она коротко и без интереса упомянула о странном поступке украинцев и аресте Ганса Ахтерера. Густав выслушал ее, ни разу не перебив. Она закончила, ожидая от него ответного возмущения, которое охотно поддержала бы. Но лицо ее мужа ничего не выражало. Он спокойно сидел, облокотившись на ручки кресла, согнув локти и скрестив кисти рук. Ирена ждала, но потом поняла, что продолжения разговора не будет.

Инженер этой ночью так и не заснул. Около него спокойно и ровно дышала жена. Она лежала повернувшись к нему спиной. Эта поза означала, что лучше к ней не прикасаться. Но сейчас он думал об этом меньше всего. В другой комнате спала его дочь. Приехав, он очень хотел пойти к ней и пусть даже в темноте посмотреть на родные черты ее лица, но после того, что сказала Ирена, забыл обо всем. Лишь позже он опять вспомнил о ребенке. Рената так же ждала его в Бойгене, как и Ганс Ахтерер, но он не приехал. Барон тоже ждал его, все они рассчитывали на его приезд. Но Густав Бухэбнер не появился. Он приехал только сейчас, когда все, что могло случиться, случилось. Этого теперь не поправишь. Судя по всему, полиции о нем ничего не известно и ему больше нечего бояться. Он мечтал об этом, живя в маленьком городке, но теперь, этой ночью, лежа рядом с женой, он не знал, стоило ли этого хотеть. Инженер ломал себе голову над тем, что же ему теперь делать. Он пришел к выводу, что должен быть наказан, причем немедленно. Только наказание может как-то облегчить ужасное положение, в котором он находился. Но и сейчас он, следуя своему характеру, решил идти по пути наименьшего сопротивления.

В качестве судьи он выбрал жену, которую больше не любил.

Он разбудил ее и признался в своей связи с Марией Лангталер.

Содержание письма, которое на следующее утро получил инженер, вполне соответствовало его желаниям. Его откомандировывали в организацию Тодт, которая занималась строительством дорог и мостов на оккупированных западных территориях. До отъезда у Густава Бухэбнера оставалось двадцать четыре часа. Нужно было еще многое уладить. Он недолго побыл с Ренатой, избегая встречи с Камиллой, ее матерью и другими соседями.

Для жены он перестал существовать. Последними словами, которые он услышал от нее в свою судную ночь, после потока горьких и возмущенных обвинений в его адрес, были «ах ты свинья» и «эта мерзкая гадина».

Радио сообщало о продолжающихся снегопадах в Тироле и ливневых дождях в Альпах, уровень воды в Дунае поднялся на пятнадцать сантиметров. Теперь Камилла вставала не в половине седьмого, а в шесть утра. Она выполняла работу вместо матери, которая валялась в своей кровати сколько хотела. Камилла открывала ворота, очищала от листвы дорожку, ведущую к дому инженера, выпускала Пако и приносила молоко. Газеты для Ирены она засовывала за ручку входной двери.

С тех пор как уехал инженер, которого Камилла, к счастью, так и не увидела, Ирена не отвечала на ее короткие приветствия, и Камилла перестала здороваться с ней. Марию Лангталер больше не звали помогать в работах по дому, а Камилла уже не отводила Ренату в школу.

Старое зимнее пальто, которое она носила уже третий год, едва прикрывало ее колени. Были видны коричневые хлопчатобумажные чулки, заштопанные во многих местах. Шапку Камилла связала сама в форме капора. Она была единственной модной вещью в ее наряде и резко контрастировала с ужасными, застиранными носками, которые выглядывали из тесных полуботинок на тонкой подошве. «Какое счастье, что Винцент не видит меня в таком виде, — думала она, — весной, когда он приедет в отпуск, гораздо легче выглядеть симпатичнее». По дороге к остановке трамвая она повторяла склонение латинских существительных. Латинский был новым предметом в шестом классе. Ее мысли были прерваны радостным криком Ренаты, которая наконец догнала ее и постучала по ее портфелю.

— Наконец-то я увидела тебя, — сказала Рената. — Я пойду с тобой.

— Мне нужно повторить урок, — ответила Камилла и оттолкнула руку Ренаты.

— Ты все время что-то придумываешь, чтобы не разговаривать со мной, — жаловалась Рената. — Что я тебе сделала, почему ты сердишься?

Камилла не ответила и пошла быстрее. Чтобы не отстать от нее, Ренате приходилось почти бежать.

— Я хочу, чтобы мы опять вместе играли, — сказала она. — Моя мама скоро будет каждый день уходить.

— Почему? — спросила Камилла без особого интереса.

— Она будет работать на оборонном предприятии. Вчера она получила открытку.

Камилла пошла тише. Удовлетворение, которое она испытала от этого известия, никак, однако, не отразилось на ее лице. Она не могла поверить в это.

— Я буду совсем одна, — сказала Рената.

Теперь ей удалось взять Камиллу за руку.

— Пожалуйста, приходи ко мне, как раньше. Ты можешь учить уроки у меня.

Камилла не знала, как поступить. Может быть, было бы умнее не отталкивать от себя ребенка?

— К вам я не буду ходить, — сказала она наконец, — но, если ты хочешь, можешь приходить ко мне. Если твоя мама разрешит.

— Хорошо, — сказала Рената быстро и взволнованно, — мне все равно, где мы будем видеться, совсем все равно.

* * *

Мария Лангталер, бледная и похудевшая, сидела рядом с дочерью. Ее не покидало чувство беспокойства, она дрожала всем телом.

— Сейчас она подумает, что это я донесла на нее, — сказала она. — Но ведь я говорила обо всем несерьезно. Но ты увидишь, она именно так и подумает.

— Зачем тебе нужно было произносить эту речь у Вегереров? — ответила Камилла без всякого сочувствия. — Откуда у тебя была такая уверенность в себе?

Но Мария Лангталер не помнила о тех временах, когда чувствовала себя уверенной и сильной.

— Ей уже не отвертеться от этой работы. Проверяют все строже, — сказала Камилла. — Не беспокойся.

— Я хочу уехать отсюда, — сказала мать.

От Ренаты, которая на следующий день, сияя от счастья, появилась у них на кухне со своими тетрадками и учебниками, они узнали, что Ирена Бухэбнер просит Марию Лангталер помочь ей завтра. Предстояла очередная проверка чердаков на предмет их пожаробезопасности. Фрау Бергер больна, а она сама должна выполнять свои новые обязанности. Марии Лангталер не придется делать ничего тяжелого, только проверить, все ли приборы и приспособления для тушения пожаров находятся на месте.

— Что мне делать? — повторяла Мария Лангталер. — Что делать?

— Делай так, как она говорит, — сказала Камилла.

Никто не мог объяснить, как произошло несчастье. Как могло случиться, что мешок с песком, которого не было, когда Мария Лангталер поднималась по темной лестнице на чердак, вдруг оказался на ступеньках, когда она через некоторое время стала спускаться. Она запнулась о него и упала на грабли, которые своими острыми зубьями вонзились ей в правую щеку. Ее крики услышала Камилла. Она и Вегерер помогли ей спуститься вниз.

В этот вечер у Ренаты были занятия в школе. Ирена Бухэбнер, вернувшись вечером домой, посочувствовала пострадавшей и удивилась тому, как могло случиться такое несчастье. Она запретила рассказывать о происшедшем Ренате, чтобы не травмировать десятилетнего ребенка.

После того как Камилла отвезла мать в госпиталь, она забрала свою одежду и учебники, заперла домик привратника и поехала к баронессе.

Тереза Ротенвальд сказала, что ей все равно, будет у них одним человеком больше или меньше, и если Камилла согласится спать на полу на матрасе, то она может какое-то время пожить у них.

Несчастье с матерью было не единственной причиной, по которой Камилла переехала к баронессе. Где бы она ни находилась — училась в школе, играла с детьми баронессы или стояла в очереди за хлебом, — ее неотступно преследовали мысли о Винценте. С начала декабря от него не было никаких известий.

Камилла ежедневно проделывала долгий путь до почтамта и спрашивала, нет ли чего-нибудь для нее. Там ее уже хорошо знали и жалели, но помочь ничем не могли.

— Но ведь мне тоже ничего нет, — говорила Тереза Ротенвальд. Она знала лишь то, что Винцент в данное время находится в особых войсках, которые выполняют специальные задания. «Поэтому, — говорила она, — не удивительно, что от него до сих пор нет известий».

* * *

Рана у Марии Лангталер заживала медленно. Несмотря на операцию, шрам был очень заметен. Она ни в коем случае не хотела возвращаться в домик привратника. Она сказала Камилле, что там не сможет поправиться, потому что опять начнет всего бояться. В Камилле стало медленно пробуждаться чувство понимания своей матери. «Если появится возможность, мы переедем в другое место», — сказала она баронессе.

Терезе Ротенвальд удалось получить комнату с кухней в большом доходном доме. После выздоровления Мария Лангталер нанялась в этот дом уборщицей.

Перед Рождеством шел дождь со снегом. Подарки можно было достать только на черном рынке, килограмм кофе стоил четыреста восемьдесят марок. На праздничные дни выдавали дополнительно по триста граммов дичи на человека, без права выбора лучшей порции. Обещали выдать и рыбу.

Девятнадцатого декабря, когда начались рождественские каникулы, Камилла с помощью Вегерера и Хруски навела порядок в домике привратника. Рената стояла у окна своей комнаты и не сводила с них глаз. Ирена запретила дочери выходить из дома, сказав, что Лангталер платит ей черной неблагодарностью, уезжая без всякого объяснения причин. Девочка вела себя тихо и не противоречила ей. Когда окно от ее дыхания запотевало, она вытирала стекло краешком куртки. Только когда Камилла была уже на улице и Пако с лаем бежал за ней вдоль забора, девочка расплакалась.

После праздников Камилла и ее мать обосновались на новом месте. Теперь баронесса отважилась сказать Камилле, о чем ей стало известно уже три недели назад. По ее словам, все произошло оттого, что Винцент был твердо убежден в невиновности своего отца. Из-за своих противорежимных настроений его перевели в штрафной батальон, а затем он попал в саперные войска. Он разминировал минное поле в степях под Днепром и не вернулся с задания. Его не нашли, но при разминировании такое часто происходит. Теперь он считается без вести пропавшим.

Камилла чувствует себя лучше. Она проводит много времени в саду, читает, занимается работами по дому, ухаживает за цветочными клумбами, поправилась. Стоит прекрасная июльская погода, не жарко. Лето, которого так долго ждали, наконец вступило в свои права. Я встаю рано, накидываю на себя халат и выхожу из дома, чтобы пройтись босиком по траве. Чувство, которого я не испытывала целую вечность. От непосредственного соприкосновения с травой и росой по телу разливается согревающая прохлада. Я бегу наверх, мимо беседки. Вегерер недавно покрасил ее. Теперь она бело-зеленая. Я знаю, почему Камилла хотела изменить ее вид. Там, где была теннисная площадка, растут овощи, скоро можно будет убирать салат. Поля вокруг сада застроены коттеджами. К ним ведет улица, утром и вечером на ней сильное движение. Куст сирени около каменной скамейки, который был уже во время войны большим и тенистым, сейчас превратился в дерево необычных размеров. Камилла говорит, что, к сожалению, он больше не цветет.

Иногда мне все еще не верится, что я вернулась. Что я здесь. Что я здесь живу. Хоть и временно. Когда я просыпаюсь, мне кажется, что я все еще в своей маленькой квартирке и мне пора идти на работу в бюро. Я надеюсь, что этот день будет добрым, и бываю счастлива, если он похож на все другие дни, прошедшие без особых событий. Открывая глаза, я радуюсь солнечному свету, пению птиц, шуму ветра в деревьях, ощущаю запах фруктов и свежескошенного луга, слышу жужжание насекомых. Где-то открывается дверь. И тогда я вспоминаю, что я там, где началась моя жизнь, где определилось все, с чем я прожила долгие годы — до сегодняшнего дня. Я в доме своего детства.

* * *

В ту субботу, когда ко мне пришел Матиас, чтобы сообщить о смерти Верены, мы проговорили с ним весь вечер и всю ночь. Мы впервые открылись друг другу, рассказывая о том, о чем раньше молчали, в чем не хотели признаваться. Многое мы осознали только сейчас, многое оценили заново, что-то вдруг показалось нам совсем незначительным, а что-то до сих пор осталось невысказанным. Я надеюсь, что у нас больше не будет необходимости в таком разговоре. Нам сейчас гораздо легче понять друг друга.

Мне потребовалось много времени, чтобы убедить Матиаса, что Верена и без его восторженных уговоров погрузилась бы в глубокие воды Карибского моря. Что короткий разговор между ними за день до отъезда Матиаса о таинственном мире, который она хотела завоевать, не был решающим толчком к поступку, который Верена уже давно задумала сделать. Что все произошло не из-за того, что Верена хотела подражать Юргену во всем и не ныряла раньше только из-за страха.

Верена, несмотря ни на что, все же была дочерью Камиллы. Как и ее мать, она знала, чего хотела, и последовательно это осуществляла. Об этом говорил мне Франц Эрб, в этом я сама могла убедиться во время нашего разговора в Вальзинге. Новый мир, в котором она жила с Юргеном, должен был принадлежать ей целиком, без остатка. Но так не получилось.

— Неправда, — возражал Матиас. — Отец пишет, что она умерла легко и красиво. Она завоевала этот мир до конца. Отец очень обрадовался, когда она объявила, что хочет научиться нырять. Он, конечно, понимал, что она боится, и сначала она погружалась на небольшие глубины. Он всегда был с ней. Они ныряли в местах, которые он хорошо знал. Потом она сказала, что больше не испытывает страха и ей нравится это занятие. Он подарил ей подводный фотоаппарат. Она очень гордилась фотографиями, которые сделала на глубине. Она увлеклась своим новым хобби. Она была честолюбива. Когда Верена стала нырять глубже, Юрген строго предупредил ее не делать это в одиночку, и она пообещала ему. Но потом не послушалась.

— Очевидно, она давно задумала сделать так, — сказала я.

— Отец не уверен в этом, — сказал Матиас. — На яхте с ней были какие-то люди, ее знакомые, а его самого не было. Позже он узнал, что они весело проводили время. Она сказала, что прыгнет в воду. Об этом вспомнил кто-то, когда заметили ее отсутствие. Но ей уже нельзя было помочь.

Во время разговора Матиас смотрел вниз, на мой тонкий, дешевый ковер. Наши отношения пока не позволяли ему искать помощи в моих глазах.

— Он написал мне длинное письмо и обо всем рассказал, хотя он, конечно, видел, что у меня с Вереной не сложились отношения. Я много думал о ней, и когда мы расстались, изменил свое мнение. Смешно сейчас говорить об этом, но мне кажется, отец знал, что так будет.

«Как мы привыкли все упрощать, — подумала я. — Я никогда не видела ее вместе с Юргеном. Но если бы это случилось, я все равно увидела бы в ней то, что хотела увидеть».

— В любом случае она хотела, чтобы ее смерть была загадочной, прекрасной, удивительной, — сказал Матиас. — Глубинное опьянение. Что-то не сработало в компрессорном устройстве и аквалангах. Когда в таких случаях прекращается подача кислорода, человек испытывает состояние, близкое к эйфории. Человек не понимает, что с ним происходит, он испытывает счастье, теряет ощущение веса и больше не в состоянии думать и чувствовать. Он умирает легко и постепенно.

Грусть Матиаса передалась и мне.

Если бы Верена умерла другой смертью, в результате несчастного случая или болезни, мне было бы жаль ее, не больше. Но умереть так необычно, уйдя из жизни мягко, без боли, — все это заставило меня взглянуть на вторую жену своего мужа иначе. Она стала для меня другим, ни в чем не повинным существом. Ее смерть очень тронула меня.

Я думаю, Матиас почувствовал это, и мы стали ближе друг другу. В этот день он заговорил о Грегоре. Я сказала ему о нашем разрыве. Он давно догадывался об этом и даже спросил, очень ли я огорчена.

— Ты не чувствуешь себя одинокой?

— Ничего, все в порядке, — ответила я. — У меня много других дел, кроме работы.

Я, конечно, не могла в этой ситуации рассказать о своем желании разгадать Камиллу. Из-за смерти Верены моя цель стала или недостижимой, или, наоборот, приблизилась к разрешению. Эта мысль возникла неожиданно и поразила меня. Смерть Верены могла изменить мою жизнь. Но я не хотела додумывать мысль до конца. Присутствие Матиаса требовало от меня полной отдачи.

В эти часы я узнала своего сына заново. Он вызывал удивление, сочувствие и восхищение. Мне пришлось изменить многие свои прежние представления о нем. Матиас долго рассказывал о себе, новом для меня Матиасе. Но он все время возвращался к Верене.

— Было бы лучше, если бы вы остались вместе, ты и отец, — сказал он.

— Дело было не во мне, — ответила я и против своей воли опять ощутила старую обиду, разочарование и нежелание принять случившееся.

— Тебе не кажется, что ты тоже виновата в вашем разводе? — спросил Матиас.

Я ответила не сразу.

— Наверное да, — сказала я потом.

— Отцу сейчас будет нелегко, ему нужно как-то помочь.

— Сейчас помочь ему можешь только ты, — ответила я.

* * *

Мама сообщила мне, что Камилла не поехала на похороны дочери. Вместо нее в них примет участие один из ее сыновей. Маме лететь туда было тяжело. Она жалела Юргена больше, чем Верену, и очень старалась скрыть это.

Я долго сидела над письмом к Юргену, в котором пыталась убедительно написать о своем сожалении по поводу случившегося несчастья. Я начала со следующего предложения: «От Матиаса я узнала о смерти Верены и прошу принять мои слова сочувствия и утешения». Я много раз прочла черновик письма и наконец сочла его вполне искренним и убедительным. В чистовом варианте вместо слов «смерть Верены» я написала «смерть твоей жены». Это словосочетание преследовало меня во сне, его нелепая двусмысленность ясно давала мне понять, что Рената Ульрих жива.

Вскоре после этого Матиас сдал письменный экзамен на аттестат зрелости, а потом и по латыни — предмету, по которому стал успевать лишь с осени.

* * *

Волосы Камиллы стали совсем седыми. Она давно их не красила, и мне кажется, что так ей лучше. Когда она была у меня и рассказывала о своем доме, темные пряди на ее лбу только подчеркивали дистанцию между нами. От матери она унаследовала смуглую кожу, и светлые волосы очень молодят ее. Раньше она отдавала предпочтение ярким, сочным цветам, но сейчас уже не старается подобным образом подчеркнуть особенности своей внешности, к которой никогда не относилась равнодушно.

Близится вечер. Она немного поспала, и теперь мы сидим в саду. Камилла читает, но долго заниматься этим не может. Когда она откладывает книгу, я тоже прекращаю читать. Сначала мы говорим об обычных, повседневных делах — о том, какие продукты купить, что нужно помыть окна. Когда придет Вегерер, нужно попросить его починить замок в садовых воротах — он плохо открывается. Нужно заменить каменные плиты перед скамейкой, но эту работу он уже не сможет сделать. У него болит спина. Камилла всегда точно знает, что следует делать, но она передала мне право руководить всем. Она благодарна мне и не страдает оттого, что кто-то помогает ей.

— Вот я сижу здесь в свои пятьдесят четыре года, смотрю на мир глазами старой женщины и совсем не нахожу, что он плох, — говорит она, вытягивает ноги и поднимает из травы ступни. — На сколько лет ты себя чувствуешь, Рената?

— Я только недавно начала задумываться, — отвечаю я, — но выводы очень оптимистичные.

Прилетают воробьи и клюют крошки от пирога. Если один из них хватает слишком большой кусок, остальные набрасываются на него. Камилла не прогоняет их.

Дует юго-западный ветер, он уляжется только к вечеру. Теплый, мягкий ветер нагоняет усталость, но не дает отвлечься от мыслей. Он не мешает мне, у меня пет срочных дел, впереди еще две недели отпуска.

* * *

Несмотря на мою сдержанность, мама все чаще звонила мне. Вскоре после смерти Верены она рассказала, что похороны были скромными, но торжественными, что друзья проявили к Юргену подлинное сочувствие, что теперь он с головой окунулся в работу, чтобы пережить первое, самое тяжелое время. Но он не собирается покидать Барбадос. Я ответила, что понимаю его, ведь, в конце концов, ему не просто было сделать там карьеру. К моему удивлению, она ничего не сказала о Камилле, хотя раньше постоянно упоминала о ней в наших разговорах.

Инга, мой добрый дух, как всегда в трудные для меня времена пришла на помощь и посоветовала в следующий раз спросить о ней самой, ведь Камилла после смерти Верены не стала для меня менее важной. «Может быть, еще более недоступной, чем прежде», — сказала я. «Все равно спроси», — настаивала Инга.

— О Господи, сейчас ей особенно тяжело, — объяснила мама, — не удивительно, когда теряешь двадцатишестилетнюю дочь. Она никого не хочет видеть. Даже своих сыновей. Она погребла себя в своем доме и никуда не выходит. Ее сосед, очень пожилой мужчина, снабжает ее самым необходимым. Когда я в последний раз звонила ей, она сказала мне, что ей о многом надо подумать, поэтому она хочет побыть одна, ей нужно время. Она попросила меня больше не звонить и обещала, что позвонит сама. Что мне делать, Рената, детка?

Я не знала. Во мне жило эгоистичное желание быстрей приблизиться к своей цели. Я уже долго ждала решения этой задачи. И может быть, самое тяжелое было уже позади.

Юрген отнесся к ответу на мое письмо не формально, сердечно поблагодарил за поддержку и написал о себе. О том, что он снова начал курить. Что дает о себе знать сердце. Что начало шестого десятка — это новый этап в жизни, касающийся не только здоровья. «Жизнь начинаешь понимать, — писал он, — особенно после такой утраты, по-другому». Он надеется, что я достаточно хорошо знаю его, чтобы понять, что он чувствует.

«Наконец-то теперь они оба задумались о жизни», — сказала я зло. Потом я очень стыдилась этих слов.

В середине апреля я получила письмо от Камиллы. Это не очень удивило меня. Я сгорала от нетерпения узнать, о чем она пишет, медленно прошла в комнату и аккуратно распечатала его.

«Пожалуйста, приезжай, — писала Камилла. — Мне нужна твоя помощь».

Может быть, это прозвучит неожиданно, но письмо не только сняло напряжение, которое не покидало меня со времени визита Камиллы, но настроило меня на бодрый лад. Да, я была рада, хотя отчетливо сознавала, что причиной этой перемены являлась смерть Верены. Теперь я нужна Камилле не затем, чтобы ранить меня, а затем, чтобы открыть передо мной свои раны. Это могло стать решением моих проблем, указать путь нам обеим.

— Я хочу взять выходной на сегодня, — сказала я Инге на следующий день. — Не могу ждать до вечера.

Инга сразу же поняла, что я намерена делать. Несмотря на загруженность, она взяла на себя мою работу. Когда я уходила, она сказала:

— Уверена, что ты наконец-то разберешься со своими делами.

* * *

Есть большая разница в том, как ты совершаешь один и тот же путь — летним солнечным теплым днем или зимним вечером, в темноте и холоде, когда ты несчастна и утомлена. Сейчас я была спокойна и собранна. Я знала, что мне предстоит поединок. Но теперь я ждала его. В тот вечер перед Рождеством, когда я была у Вегерера, я не обратила внимания на перемены, происшедшие вокруг за многие годы, да я и не хотела их замечать. Сейчас я смотрела на них с любопытством, они то шокировали, то удивляли меня. Я не сопротивлялась этим чувствам. «У Вегерера тоже кое-что изменилось», — подумала я. Постройки на его участке постарели и обветшали.

«Ну, не бойся, — приказала я себе, подойдя к дому Камиллы. — Когда-то этот дом принадлежал Густаву Бухэбнеру. Здесь он жил со своей женой Иреной и дочерью Ренатой. Камилла жила в домике привратника и ненавидела этот дом, пока он не стал ее собственностью. Ты не должна стоять здесь и размышлять, — сказала я себе, — ты должна войти в дом. Пусть будет что будет».

Ворота были открыты. Я прошла мимо домика привратника, стараясь не чувствовать себя здесь чужой. Это далось мне без особого труда. Я обратила внимание на ухоженные газоны, на форму клумб, которая совсем не изменилась. Сорта цветов тоже были прежними. Отцветшие тюльпаны отчаянно защищали свои потемневшие лепестки. Рядом всеми оттенками желтого цвели нарциссы. Между ними, как и раньше, — садовые темно-розовые колокольчики. На лугу белели кусты декоративных вишен.

Дверь в дом была незаперта. «Как неосторожно с ее стороны, — подумала я, — все-таки она живет одна». Я замедлила шаги и стала подниматься по лестнице, стараясь ступать так, чтобы меня услышали. Но доски на ступеньках растрескались и не отражали звука шагов. «Я позвоню, — подумала я. — Наверняка у нее теперь современный звонок, который имитирует звон колокольчика». Но я ошиблась. Нажав на кнопку, я, как и прежде, услышала совсем не мелодичное жужжание.

— Входи, — крикнула Камилла издалека.

Я вошла в прихожую. В нее выходили три двери. Одна вела в кухню, где когда-то хозяйничала фрау Бергер, неохотно подчиняясь коротким распоряжениям моей матери, которую она не считала хозяйкой. Напротив — дверь в детскую. «Оставайся в комнате, Рената, зачем ты постоянно выходишь? Что значит — не хочешь сидеть одна? Это твоя собственная комната. Ты должна радоваться, не у всех детей есть своя комната». В центре находилась двустворчатая дверь, которая вела в гостиную — гордость Ирены Бухэбнер. В этой комнате, обставленной по ее вкусу, она могла показать всем, кто здесь живет. Перед войной у нас бывало много гостей. Когда началась война, их стало значительно меньше. По вечерам здесь, почти не разговаривая друг с другом, сидели родители, а ребенок играл в одиночестве или надоедал им своими вопросами. Здесь Рената и Камилла слушали проигрыватель. Пластинка была одна. Она принадлежала Камилле, и та могла крутить ее бесконечно. Ребенок тем временем засыпал. Когда-то эта комната казалась Ренате слишком большой, а сейчас, для сорокадевятилетней женщины, которая хотела переступить ее порог, она стала слишком далекой. Я знала, что найду здесь Камиллу.

Обои остались теми же, как она и говорила. Но все остальное было чужим: мебель, занавески, ковры. Вещи лежали и стояли иначе, чем при Ирене Бухэбнер. На картинах были другие ландшафты, люстра освещала чужую обстановку.

Камилла сидела около окна на Низком стуле, спиной к двери. Она тоже была здесь чужой. Как и я. Но она пыталась как-то прижиться. Посмотрим, удалось ли ей это.

— Подойди ближе, Рената. Сядь рядом, — попросила она. Она не обернулась ко мне, но ее голос был прежним.

Я села напротив и увидела, что смерть дочери все же очень изменила ее. Это касалось не только внешности. Изменилось все внутри нее. Скрыть это было невозможно.

Я настроилась на эти перемены и не стала начинать обычный разговор, говорить «здравствуй, Камилла, я пришла, как ты живешь, очень сожалею о смерти твоей дочери, жены Юргена».

Я ждала. Я была терпелива. Молчание длилось долго. Наконец она сказала то, что говорим в таких случаях все мы, поняв невосполнимость утраты.

— Я во многом была неправа, Рената.

— Я знаю, — ответила я. — Но почему?

* * *

У Вегерера был отличный слух и еще более тонкое чутье. Каждый раз, когда мы садились пить кофе в саду, он находил себе дело около садовой решетки. Он знал, что я приглашу его присоединиться к нам. Раньше он просто перелез бы через решетку, но сейчас он медленно бредет по своему саду к улице и уже оттуда идет к нам. Он привык улыбаться, когда видит нас вместе. Он рад этому.

— Выпейте с нами кофе, господин Вегерер, — говорит Камилла. Я тоже повторяю свое приглашение. Он мнется на месте, молчит, потом садится на скамейку и потирает руки о свои давно не стиранные рабочие брюки. Он почти всегда небрит, седая борода делает его лицо еще меньше.

— Камилла, у тебя сегодня хороший цвет лица, — говорит он, повернувшись к ней. — Ты, Рената, тоже хорошо выглядишь.

Мы сошлись на том, что он видит в нас старух и уже не может перестроиться на другой лад.

— Ты присматриваешь за ней, — говорит он дальше и показывает пальцем на Камиллу. — Она еще не может взять все на себя.

— Она очень строгая, — говорит Камилла, — я слушаюсь ее.

Мы смеемся, Вегерер не верит Камилле, но мы с ней знаем, что эти слова относятся к вещам, о которых мы предпочитаем не говорить.

Вегерер, как всегда, заводит речь о бароне. О нем он говорит постоянно, каждый раз поворачивая эту тему новой стороной, припоминая все до мельчайших подробностей. Нам требуется много усилий, чтобы перевести разговор в другое русло.

— Жалко, что он вернулся таким больным. Мог бы прожить на годик-другой больше. Но кто знает, что ему пришлось пережить, он никогда не говорил об этом. Он даже не смог по-настоящему порадоваться, когда ему все вернули — землю, виллу и кое-что из мебели. Он не знал, что ему со всем этим делать. Да ты ведь его видела после возвращения, Камилла.

— Да, он попросил меня навестить его, — подтверждает Камилла то, что он и так давно знает.

— Я спросил, можно ли мне зайти к нему, и баронесса разрешила, — продолжал Вегерер. — У них было так тесно, странно было видеть их в такой обстановке. Все же нужно было бы его, несмотря на болезнь, хоть раз привезти на виллу. Пусть бы он взглянул на нее. Но тут приехал инженер и, мне кажется…

— Да, господин Вегерер, — перебивает его Камилла, — все это могло бы быть, но мы больше не хотим говорить об этом.

Я не возражаю. Я давно уже обо всем знаю.

Но Вегерер не хочет отказать себе в удовольствии рассказать о том, как Хруска вернул барону Лампи. Эту историю я слышала еще от него самого. Русская оккупация была лучшим временем в жизни Хруски.

Они сделали из него комиссара или что-то в этом роде. Ему вменялось в обязанность присутствовать при конфискации имущества из квартир нацистов. Нацистам при этом очень везло, так как он часто помогал им спасти необходимые вещи. Ему такое занятие доставляло мало удовольствия, и, несмотря на восторженное отношение к коммунистическим идеям, он чувствовал себя неловко.

— Но он все же ушел с русскими, — говорит Камилла.

Вегерер обязательно хочет высказать свое мнение по поводу Карла Хруски.

— Он не имел никакой выгоды от своих убеждений, — защищает он Хруску, — и умер тем, кем был, — плотником. А Лампи он отдал барону совсем не потому, что не хотел, чтобы у него, убежденного коммуниста, висел дома портрет аристократа. Просто он знал, что барон ждал этого. Хруске самому нелегко было расставаться с картиной, он говорил мне.

— Барону он тоже признался в этом, — рассказывает Камилла. — Его это очень развеселило. Он сказал Хруске, что если он соскучится по старому доброму Богуславу, то может навестить его. Но вскоре это стало невозможно.

Я пришла Камилле на помощь:

— Вы не посмотрите замок на садовых воротах, господин Вегерер, он заедает.

— Конечно, — говорит он. — А что же делать с каменными плитами, вы до сих пор их не поменяли. Еще немного, и за эту работу некому будет приняться.

Мы с Камиллой переглянулись. Мы как раз хотели заказать рабочего на завтра, но теперь откажемся от этой затеи.

— Все висит на мне, старике, — говорит Вегерер, прежде чем уйти.

* * *

Я понимала, что день, когда я пришла к Камилле впервые, станет началом целой череды разговоров и мне придется еще не один раз побывать здесь. Ведущую роль в этом разговоре я отвела Камилле, решив, что буду включаться в него постепенно.

— Дай мне все сказать тебе, Рената, — начала она. — Мне о многом нужно рассказать — о моих ошибках, о моей вине, обо всем, в чем я была неправа перед тобой, перед Вереной, перед самой собой. Позволь поговорить с тобой. Ты — единственный человек, которому я могу довериться.

Я слушала ее, не перебивая, чтобы она могла остановиться, когда захочет.

— Если бы Верена не умерла, — продолжала Камилла, — я бы до конца своей жизни думала, что действую умно и ловко. Я прекрасно продумала план мести и прикрыла его изящными, но весьма коварными идеями, которые позволили мне достичь цели. Если бы Верена не умерла, я бы прекрасно жила в этом доме, бывшем доме инженера, который сейчас принадлежит мне, и так бы и думала, что Рената не отважится прийти сюда, хотя верит, что показала мне, как холодно она относится ко всему происшедшему и как дорога ей завоеванная ею свобода. Но меня-то она не проведет, думала я, в конце концов она не переживет того, что осталась одна, без мужа и сына, что Верена стала женой Юргена, что Матиас гостит в доме Верены на Барбадосе, что он, возможно, будет там жить. Я выслушала ее, как она того хотела, я пригласила ее навестить меня, дала ей понять, что больше не намереваюсь вмешиваться в ее жизнь. Но она не приходила, потому что она была слабой, а я — сильной. И вот по моей вине умирает Верена. Все меняется. Теперь все, что я делала, обернулось против меня, оказалось напрасной и злой затеей. Я осознала свою вину, и она сделала меня слабой, Рената. Мне пришлось просить тебя прийти ко мне. Ты приехала и согласилась выслушать меня, у меня появилась надежда остаться здесь, а не сбежать куда глаза глядят. Когда я писала тебе письмо, я не была уверена, что ты откликнешься на мою просьбу. Но, отослав его, я вдруг поняла, что ты придешь, я поняла, что недооценивала тебя. И вот ты здесь. Мы поменялись ролями.

— Нет, Камилла, — возразила я, — ты ошибаешься. Мы остались каждый на своем месте. Наши роли лишь немного изменились. Моя дает мне сейчас больше возможности проявиться.

Все оставшееся время мы говорим о Верене. Камилла рассказывала мне о том, какой она была в детстве, в юности. Бесчисленные воспоминания о значительных и незначительных событиях, о совсем крошечных эпизодах из ее жизни складывались в трогательные картины, вспоминалось давно забытое, разочарования в ее рассказе становились радостями, радости превращались в счастье. И за всеми ее словами жило тихое признание того, что отношения между дочерью и матерью были нелегкими.

— Я никогда не понимала полностью чрезмерную любовь моего мужа к Верене, — говорила Камилла. — Сейчас, когда она мертва, я поняла его.

Она взглянула на меня, и на какое-то мгновение ей удалось забыть о своем горе.

— Извини, — сказала она. — Тебе, наверное, трудно все время слышать имя Верены.

Наконец у Камиллы кончились силы, и она больше не могла говорить дальше. Она поникла в кресле, ее лицо безжизненно застыло, на глаза опустились белые, бескровные веки. Я отправилась в кухню приготовить чай.

Я пришла в бывшие владения фрау Бергер. Печка, которую раньше топили углем и дровами, все еще стояла на своем месте посреди кухни. В углу я обнаружила газовую плиту — единственную перемену в обстановке, которую я заметила.

Камилла выпила чаю, ей стало легче. Она попросила не беспокоиться о ней. Несмотря на мучительное чувство вины и горе, которое она переживала, она не потеряла контроля над собой.

Когда я уходила, она дала мне ключ, чтобы я заперла дом. Я знала, что в следующий раз мы будем говорить о Винценте.

* * *

Вегерер ушел к себе в сад. Камилла говорит, что из-за возраста и давнего вдовства он стал тяжел на подъем, но она рада их соседству и его готовности всегда прийти на помощь.

— Ты вполне можешь представить, — продолжает она, — как нелегко пришлось моей матери и мне, когда мы съехали от вас. Мы не получали никаких денег, пока она не пришла в себя после того несчастного случая. Это продолжалось довольно долго. Денег, которые она зарабатывала потом как уборщица, нам не хватало, и Вегерер иногда выручал нас. Наши дела пошли на поправку, когда она стала получать пенсию.

— А что твой отец? Он так и не появился? — спросила я.

— Нет. Он затерялся где-то после войны. Мы о нем не жалели. Есть люди, которые не могут ужиться с другими. Он был из их числа. Но всю свою жизнь, до самой смерти мать боялась, что он вернется. Так она и состарилась.

Теперь мне нужно было обязательно задать ей один вопрос, который раньше я не решалась задавать. Сейчас такая возможность представилась.

— Значит, вы жили на маленькую зарплату твоей матери и потом на ее пенсию, — сказала я, — вам приходилось, наверное, во многом отказывать себе.

— Да, — соглашается Камилла, — мы рассчитывали все деньги буквально до гроша. Мне пришлось пойти в другую школу, и ко мне относились там как к ребенку из бедной семьи. Только когда нам стали платить страховку, жить стало легче и мы могли что-то покупать.

— Что это была за страховка и с какого времени вы ее получали? — спросила я. Мое сердце забилось сильнее. Я знала, что ответит Камилла.

— О Боже, это было так давно, — вспоминала она. — Страховку стали выплачивать с большим опозданием. Мама еще сказала, что уже не рассчитывала получить ее. По-моему, прошло три или четыре года после несчастного случая. Да, это было сразу же после войны.

— То есть примерно в то время, когда отец продал дом, — размышляла я вслух. — Вынужден был продать, потому что не мог больше жить здесь. С ним перестали здороваться, все отвернулись от него. Когда он появлялся на улице, на его приветствия не отвечали. Я была тогда уже достаточно большой девочкой и все замечала, хотя мне никто не объяснял, что случилось. Сейчас, когда я это знаю, вполне могу представить, что уже тогда он пытался как-то загладить свою вину. Чтобы найти силы жить дальше.

Камилла остается спокойной. Я замечаю, что она понимает мой намек, но не хочет принять его.

— Значит, ты не веришь, что это была страховка, — говорит она.

— Я нашла книгу расходов моего отца, — отвечаю я. — Там записано, что каждый месяц он аккуратно выплачивал деньги некой Л. М.

Камилла пытается сдержаться, но краска отливает от ее лица.

— Так могло быть, — наконец говорит она. И, немного помолчав, добавляет: — Значит, я тоже жила на эти деньги.

Однако я еще не договорила. Я медлю, но потом все же решаюсь сказать всю правду.

— После его смерти, — медленно произношу я, — платить эти деньги продолжала моя мать.

Сейчас я уже знаю, что произошло между моим отцом и Марией Лангталер. Я рада, что Камилла наконец говорит о том, о чем мы раньше молчали.

— Уже тогда все догадывались о причине этого несчастного случая.

— Я тоже, — отвечаю я.

Я сразу же поняла, что возникла опасная ситуация, и сознательно пошла на это. Я знала, как легко разрушить тот хрупкий мост, который мы построили между нами. Но любой мост может рухнуть, если не проверить на прочность его опоры.

Ветер доносит до нас сладковатый запах флоксов. Я могла вызвать в себе ощущение этого запаха в каждой из моих многочисленных квартир. И все же настоящий запах другой, он похож на исполнившееся желание.

— В конце июля нужно проредить ежевику, — слышу я голос Камиллы. — Иначе ее трудно будет собрать. Ты поможешь мне?

* * *

Наши многочисленные разговоры о Винценте.

Винцент Ротенвальд — человек, который только сейчас предстал передо мной, которого с детства я помнила только по имени.

Камилла буквально оживила его.

Прапорщик Винцент Ротенвальд покинул степь под Днепром и вернулся двадцатилетним гостем к двум стареющим женщинам в дом своего соседа. Он услышал рассказ о своей короткой, беззащитной любви к девочке Камилле. Он узнавал себя в осторожно и тщательно воссоздаваемых ею портретах. Она недолго была рядом с ним, но все же успела понять основные черты его характера. Ему предстояло снова, как прежде, узнать, что значила эта любовь для девочки Камиллы. Вместе с Ренатой Ульрих, которая, затаив дыхание, следила за развитием этой истории, он узнал о ее отчаянной поездке в Бойген, о ее решительных попытках встретиться с ним, о том, как трудно было скрыть их от всех, в первую очередь от настойчивого любопытства девочки Ренаты. Он услышал о многом, о чем когда-то она умолчала. Он еще раз стал свидетелем переживаний Камиллы за судьбу своего отца, узнал о ее ненависти к инженеру, о ее полной лишений жизни с матерью. Он стоял рядом, когда она живо вспоминала о тех надеждах и мечтах, о которых не успела написать ему в своих письмах, когда она говорила о горе, испытанном ею оттого, что он никогда уже не вернется.

Он был рядом, когда Камилла сказала Ренате Ульрих:

— Тогда мне еще не было шестнадцати лет. В этом возрасте мечты важны как никогда. Мои мечты были не из легких. Винцент дал мне надежду на их исполнение. Твой отец отнял ее у меня. Этого я не могла ему простить, но он был для меня недостижим. А ты — да. Когда я увидела, что ты счастлива, я стала думать, как разрушить твое счастье. Главную роль в моем ужасном плане играла моя дочь. Теперь уже ничего не исправишь, ничего не повернешь вспять. Я разрушила твой брак и привела Верену к смерти, которой при других обстоятельствах могло не быть.

После этих слов Винцент Ротенвальд, как и Рената Ульрих, узнал, что Камилла в своей мести зашла далеко, слишком далеко. Может быть, сейчас он перестал понимать Камиллу.

В отличие от Ренаты Ульрих, которая восприняла рассказ о нем и том, что было с ним связано, как ответ на свои вопросы. Но Рената Ульрих прожила уже сорок восемь лет, а прапорщик Винцент Ротенвальд — только двадцать.

Винцент удалился только тогда, когда Камилла призналась в своей вине перед Ренатой.

После нашего разговора о Винценте я убрала с трюмо шлем, который до сих пор там лежал, и вскоре забыла о нем. Я разгадала его тайну, и он перестал быть для меня угрозой.

* * *

Оттуда, где раньше был сад барона, а теперь стоят жилые дома, каждый вечер доносится шум. Там теперь детская площадка. На ней — песочница и различные приспособления для занятий физкультурой, есть даже блочные домики для игр и развлечений. Сейчас, на каникулах, многие дети уехали за город и на площадке не так шумно. Но Камилла до сих пор очень нервно и резко реагирует на все, что нарушает ее покой. Я постоянно внушаю ей, что она должна привыкнуть к происходящему вокруг, в том числе и к шуму детей.

Она берет себя в руки и соглашается. Впервые она вспоминает о своих внуках, на которых у нее никогда не хватало времени и терпения. Она начинает осторожно рассказывать мне о членах своей семьи, с которыми давно не виделась, но, заметив, что я замкнулась, меняет тему разговора.

— Два года назад я была в Бойгене, — говорит она. — Провела там полдня. Ты с тех пор не ездила туда?

— Нет, — ответила я. — У меня никогда не возникало такого желания.

— Для меня эта поездка была важна. Сначала я пошла в монастырь. Его прекрасно отреставрировали, устраивают там отличные выставки, летом в библиотеке и в мраморном зале проходят концерты камерной музыки. Долгие годы мирной жизни все поставили на свои места, и наконец-то появилась возможность достойно использовать памятники прошлого. К сожалению, я не смогла взглянуть на императорские покои, где раньше был лазарет. Там теперь живут мальчики из хоровой капеллы.

— Ты спрашивала об Ахтерерах?

— Из монастыря я вернулась в гостиницу, — рассказывала Камилла. — Там я узнала, что всем хозяйством занимается теперь их сын Петер. Ганс Ахтерер и его жена тогда были еще живы. После войны он занялся политикой и много сделал для крестьян. Потом он оставил и политику, и работу на земле, много учился, читал, путешествовал со своей женой. Об этом рассказал мне хозяин гостиницы.

— Я так и не узнала, почему прервалась дружба между ним и моим отцом, — сказала я Камилле. — Ни в детстве, ни затем в юности я не могла понять, почему мне нельзя опять поехать в Бойген. У меня отняли то, что ничем нельзя было заменить. Я должна была справиться с этим. Поэтому я постаралась забыть о Бойгене.

— Странно, — говорит Камилла. — Может быть, это как-то связано с обыском в их доме?

— Я не хочу ничего знать об этом, — ответила я.

* * *

Ответ Юргена на мое письмо к нему после смерти Верены не был с его стороны только жестом вежливости. Между нами лежал развод, но мы не были равнодушны к судьбе друг друга. Мы много лет были женаты, когда-то любили друг друга и знали, что какое-то время были счастливы. Прочитав письмо Юргена, я положила его в папку. В нем я нашла все, что ожидала найти.

Через некоторое время, когда я уже начала ездить к Камилле, я вновь получила от него письмо. Я испугалась и подумала, что он строит новые планы насчет Матиаса. Но об этом не было речи. В письме к своей бывшей жене он рассказывал о своих буднях, о своей профессии, об изменениях, которые он предпринял в доме. «Ты знаешь, мне не нужно больше так много комнат для приема гостей, теперь они кажутся пустыми. Я решил, что целесообразнее всего устроить в них библиотеку. Какое счастье, — писал он, — остаться одному не в миллионном городе, где отсутствие сочувствия со стороны других людей загоняет тебя в полную изоляцию. Здесь, в Новом свете, еще есть место настоящей дружбе, взаимопомощи, подлинному интересу к судьбе другого человека. В отношениях нет натянутости, в проявлении дружеских чувств все искренни.

Почти каждый вечер меня приглашают в гости, вокруг моего несчастья не поднимают никакого шума, о случившемся пытаются не упоминать. Как ты поживаешь? Тебе еще не надоела твоя работа в бюро? Матиас часто пишет мне».

Это письмо не только удивило меня, оно вызвало напряжение всех моих сил. Мои вечера с Камиллой два-три раза в неделю, а часто еще и суббота с воскресеньем, проведенные в доме, который до сих пор волновал меня, наши трудные разговоры — все это требовало от меня полной отдачи.

Как понимать Юргена? Почему он описывал свою жизнь, о которой я ничего не знала шесть лет и в которой теперь не хотела принимать никакого участия? Он не заставит меня думать о себе.

Я не стала отвечать на это письмо и, перечитав его несколько раз, положила в ту же папку, где лежало первое. Когда через две недели я получила третье письмо от Юргена, я побоялась даже вскрывать его, взяла с собой в бюро, а вечером пошла с ним к Инге.

Инга поджарила для меня тосты, налила бокал итальянского красного вина.

— Пусть все идет как идет, — ответила я, — наконец все стало налаживаться. Мы с Камиллой вместе пытаемся устранить все препятствия между нами, все, что раньше мешало нам понять друг друга. Это очень важно для нас обеих. Мы с Матиасом тоже стали лучше понимать друг друга, нам нелегко далось это. И вдруг появляется Юрген и требует к себе внимания, сочувствия, уж не знаю, что еще. Нет, я ничего не хочу. Пусть оставит меня в покое, в конце-то концов.

Я зажимаю по привычке большой палец в кулак и прижимаю кулак к столу. Стол от этого жеста сдвигается, и вино выливается на остатки бутерброда. По тарелке расплывается фиолетовое пятно.

Инга приносит салфетку и вытирает стол, потом опять наливает мне вина и садится напротив. Я вынимаю из кармана письмо Юргена.

По содержанию оно напоминает предыдущее. Он опять описывает какие-то незначительные эпизоды своей жизни, но делает это с большей грустью. Последний абзац я прочитала вслух:

«Я купил небольшой автомобиль, довольно симпатичный и практичный в использовании. Привык к нему легко, ведь здесь не нужно ездить на большие расстояния. Прислугу по дому я сократил, так как обычно ем в бюро, с этим нет проблем. Когда живешь один, все становится проще. Я уже начинаю находить преимущества в своем положении. Я стал тяжело переносить здешний климат. Раньше такого не было. Врач говорит, что я много работаю. Я пробовал брать выходные дни, но не знаю, чем заняться в свободное время. Ты, наверное, тоже с волнением ждешь, как Матиас сдаст устный экзамен на аттестат зрелости. Что вы думаете делать на каникулах? Свою яхту я продал».

Я сидела и боролась со слезами. Меня душили давние, почти похороненные уже чувства, которые вдруг снова ожили.

— Ну? — спросила Инга.

— Нет, — сказала я, — нет. Я не пущу больше Юргена в свою жизнь.

* * *

В начале июня Матиас выдержал устный экзамен. Мы отпраздновали это событие в Вене, пообедав в одном элегантном ресторане. Был чудесный вечер, мы радовались жизни и ни о чем не думали. «Ты выглядишь намного моложе своих лет», — сказал он. «А ты намного старше», — ответила я. Мы нашли, что прекрасно подходим друг другу.

Нам предстояло уладить много проблем. Матиас уехал из интерната и поселился в своей крошечной комнатке у меня в квартире. У нас стало тесно. Матиас вел себя очень тактично, но ему было восемнадцать лет, он закончил интернат, и все в нем требовало простора и свободы.

Теперь мы много общались. Мои поездки к Камилле удивили его. Я не хотела объяснять ему причины своего поведения и сказала, что мы возобновили старую дружбу под впечатлением смерти Верены.

Однажды, когда я в очередной раз не знала, куда убрать свои вещи, чтобы освободить место для Матиаса, я вспомнила о письме Юргена к сыну, в котором тот спрашивал, что подарить ему в честь получения аттестата зрелости.

— Матиас, — сказала я, — а что если ты попросишь отца купить тебе маленькую квартиру? Здесь мы при всем желании не сможем долго жить вместе.

— Я уже тоже думал об этом, — ответил Матиас. — Но я просто не представляю, как мне что-то просить у отца. Я знаю, что ему сейчас нелегко живется и он сам нуждается в помощи. И вот вместо того чтобы помочь ему, я должен написать, что хочу купить в Вене квартиру. Это выглядит так, как будто я отказываюсь от его предложения учиться в Штатах и оставляю его в одиночестве бороться с его проблемами.

Пришло время поставить все точки над «и». Даже если он проведет каникулы и следующий год со мной.

— Что же ты думаешь о его предложении? — спросила я. — После твоей поездки на Барбадос мы еще не обсуждали это.

— С ним я еще тоже ничего не обсуждал, — объяснил Матиас. — Я сам не знаю, что делать, чего я хочу. К сожалению. Это не очень хорошо с моей стороны. Ни по отношению к тебе, ни по отношению к нему. Это-то и мучает меня.

Эта проблема не выходила у меня из головы уже много дней.

Мои предложения насчет каникул не очень понравились ему. Но сам он ничего не предлагал.

Была пятница, конец недели, день выдался жаркий.

— Я пойду в бассейн, — сказал Матиас.

— Хорошо, — ответила я, — но долго там не задерживайся.

— Почему? — спросил меня сын. — У меня ведь каникулы.

— Завтра ты летишь на Барбадос, — ответила я. — Билет я уже купила.

* * *

Стало прохладнее, солнце переместилось, а вместе с ним и тень от куста сирени.

— Хорошо, что ты еще две недели проживешь у меня, — говорит Камилла. — Ты так хорошо заботишься обо мне. Я чувствую себя сейчас намного лучше.

— Поэтому-то я и живу здесь. Скоро мой отпуск кончится, я вернусь домой, а ты вполне сможешь обходиться без меня.

— Когда я приходила к тебе, ты сказала, что твоя квартира нравится тебе. Это так, Рената?

— Мне там хорошо, — отвечаю я, — я к ней привыкла.

Камилла берет книгу, которая несколько часов пролежала около нее нетронутой, и начинает перелистывать ее.

— Ты тогда сказала, что хранишь все свои книги на складе. Наверное, было бы лучше, если бы они были рядом, с тобой.

Я делаю вид, что не понимаю ее.

— Да, ты права. Но если меня что-то особенно интересует, я покупаю или беру книгу из библиотеки.

— В этом доме много места, — говорит Камилла. — Слишком много для меня одной. Я не думала об этом раньше. В доме должны жить люди, он не должен стоять пустой.

Я знаю, что не смогу вернуться сюда.

— Я благодарна тебе за то, что ты хочешь сказать мне. Но я не могу принять твое предложение. Дело здесь ни во мне, ни в тебе. Сейчас я понимаю, чего хочу и что могу.

Камилла не повторяет своего предложения. Она старается скрыть разочарование. Чтобы справиться со своим чувством, она задает мне вопрос:

— Я хотела бы знать, чего ты хочешь и что ты можешь, Рената.

— Быть одной, — ответила я. — Быть одной, чтобы начать все заново, чтобы иметь возможность жить, как я считаю нужным, чтобы совершать новые ошибки. У меня осталось не так много времени. Я хочу, чтобы это время принадлежало мне.

Камилла задумалась. Она пытается мне объяснить, что хочет того же, но не знает, удастся ли ей сделать это без посторонней помощи.

— Если я понадоблюсь тебе, я приеду. Теперь между нами не такое уж большое расстояние.

Прежде чем войти в дом, Камилла хочет мне что-то показать.

Она ведет меня в беседку. Внутри беседка тоже выглядит не так, как раньше. Ничто больше не напоминает о том помещении, где мой отец хотел забыть свою жену в объятиях Марии Лангталер.

— Ты помнишь, что когда-то я хотела отправить посылку, посылку Винценту? — спрашивает Камилла. — Я прятала ее здесь. Это было нашей тайной.

— Конечно помню, — говорю я. — Я никому ни о чем не рассказала.

— К сожалению, я не смогла ее тогда отослать, — продолжает Камилла. — Когда я купила дом, беседка была пустой, без мебели. Посмотри, что я нашла на полу, между досками.

Она достала из маленького столика какой-то предмет и подала его мне.

Это был карандаш. Один его конец был красный, другой — синий.

— Тайны не исчезают бесследно, — говорит Камилла. — Хочешь взять его?

— Да, — отвечаю я, — очень.

* * *

Вечером, когда я осталась в своей комнате одна, в моей бывшей детской, я достала листок бумаги, который всегда ношу с собой. Вверху посредине на нем написано большими буквами: «Надежды». Я взяла карандаш, который должен был принадлежать Винценту и который Камилла подарила мне. Им очень удобно делать пометки в моем списке надежд. Красный цвет — для минусов, синий — для плюсов. Теперь я могу внести в мой список полную ясность.

Я хочу этого. Да, хочу. Я вижу, что многое мне удалось. «Порвать отношения с Грегором». Грегора я давно забыла. «Матиас вернется». Да, он вернулся, но потом опять уехал от меня. Надежду провести с ним лето я разрушила своими руками. Разрушила? Нет, пожалуй нет, так как отказ от нее позволяет мне надеяться на то, что Матиас не поедет учиться в Штаты. А если поедет? Значит, тогда он вернется домой позже. «Больше общаться с мамой». Не вышло. Но вместо этого я записываю «Дружба с Ингой». Инга, кажется, действительно становится моей подругой. «Разгадать Камиллу». Я останавливаюсь. Я не могу поставить напротив этой записи плюс карандашом Винцента. Слово «разгадать» больше не нравится мне. Человека нельзя разгадать. Я вычеркиваю слово «разгадать» и вписываю слово «понять». Это возможно. Последняя надежда — «избегать Камиллу» родилась когда-то под действием страха и угрозы. Я больше не боюсь Камиллу. Я хочу ей помочь. И надеюсь, что смогу это сделать.

После многократных исправлений, замены слов и пометок красным и синим передо мной возникает непонятная, с трудом поддающаяся прочтению картина.

Я размышляю, нужен ли мне еще этот листок бумаги. Одни надежды сбылись, а из несбывшихся проросли новые. Я перечеркиваю все синим концом карандаша, оставляя нетронутым лишь одно слово наверху, в центре.

Я иду к окну и открываю его. За ним — теплая летняя ночь. Она дает тишину газонам, прохладу цветам и деревьям, а в кроне яблони прячет месяц.

Там, где дорожка ведет наверх, на луг, сидит ребенок. Он упирается ножками в неизвестность, в темноту. Я медленно выпускаю из руки листок бумаги, который мне больше не нужен. На мгновение, равное удару сердца, свет от настольной лампы за мной падает на слово «надежды». Листок подхватывает ветер и медленно уносит его к ребенку. Ребенок замечает листок, поднимает руки и ловит его.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Вертерзее — курортное местечко в окрестностях Вены. (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Росбург — от нем. das Ross — конь, лошадь.

3

Мюле — настольная игра.

4

Хойриге (ю-нем. der Heurige) — молодое вино нынешнего урожая.

5

Шлейфер (нем. — deh Schleifer) — плавный народный танец.

6

Жирандоль — подсвечник с несколькими рожками.

7

Остмарк — на жаргоне немецких фашистов наименование Австрии после ее присоединения к Германии в 1938 г.

8

Иосиф II — австрийский император (1741–1790). Правил с 1765 г.

Content

Элизабет Хауэр
Полгода — и вся жизнь

Примечания