Наталья Иртенина

Культурный слой

Наталья Валерьевна Иртенина

КУЛЬТУРНЫЙ СЛОЙ

повесть

Мы всю жизнь летаем над помойкой… Ю. Поляков

I.

За пределами культурного ареала я никогда не был. Для любого нормального человека это совершенно естественное состояние. Для меня оно естественно по кардинально иным причинам.

Во внекультурье рвутся в основном психи и герои. Первые – чтоб себя показать, вторые – чтоб себе доказать. Честно скажу, к психам я не отношусь. С другой стороны, вычеркивать себя напрочь из героев не хочется. Не то чтобы во мне совсем не было этой самой героики, разной там тяги к терниям. Как раз наоборот. Суть в том, что мне про меня все давным-давно известно. Вдоль и поперек, что называется. Например, я знаю: посылать меня в экспедицию искать внекультурный разум бесполезно. Я его не найду. Даже если он там есть и я несколько раз мимо него пройду, носом тыкаясь. Ну не нужен он мне, этот братский разум, и все тут. От меня он дождется ноль внимания, кило презрения. И, прошу учесть, без всяких зловредных умыслов, совершенно чистосердечно.

Я всегда иду в другом направлении. А если в том же самом, то в стороне или сильно сзади. Мой стиль жизни – прийти, увидеть и сделать все наоборот.

Почему большинство населения ареала так озабочено поиском иных форм разума? Причем именно теперь, а не века назад? Если бы меня спросили, я бы ответил. Проще простого – потребность в самоидентификации. Раньше все идентифицировались по принадлежности к племени, нации и тэ дэ. Свой – чужой. Сейчас в пределах ареала чужих нет. Ксенофобия и фундаментализм, разные там кровь и почва  – отмирающие реликты. Все друг другу в равной степени волк, товарищ и брат. А хочется чем-то, ну хоть чем-то отличаться. Поэтому заговорили об иноземлянах. От них отличаться можно. Они чужие. Даже если гуманоиды, все равно какие-нибудь квадратноголовые и восьмипалые. К тому же однополые и с шерстью. Дружить у нас с ними вряд ли получится. Рано или поздно начнется междурасовое мочилово. Интерес в драчке будет один, зато универсальный: кто круче. Чья идентификация сильнее. Это не для меня. Убого.

Религиозным, верующим разным в этом плане проще. У них такой внешней опорой для самоидентификации служит некое запредельное нечто. Оно подкидывает им время от времени плюхи и внезапные кульки с конфетами. И тем придает смысл жизни. Красиво, но тоже не для меня.

Я всегда подозревал, что мне предназначен исключительно сухой остаток. После выжимки всех мокрых жидкостей, усушки и утруски. А именно: гордыня неуемная. Это мое собственное некое нечто. Догадываюсь, что когда-нибудь оно тоже подкинет мне очень крупную плюху.

А иные формы разума я и в ареале каждодневно вижу. Вот посмотришь на какого-нибудь – и сразу становится ясно, что хоть с виду и гуманоид, голова у него точно квадратная. Глаза выдвижные, чтоб зреть на триста шестьдесят градусов, и рук не две, а минимум шесть – так и шарят вокруг, так и гребут. В общем, та еще сволочь. Или братья наши по разуму, меньшие. Консервами их не корми, дай только почувствовать вкус жизни и расслабиться. Причем навсегда. Этих намного больше, чем квадратноголовых уродов. Есть и совсем неизученные виды. Это я про тех, кто в Крепости живет. Время от времени оттуда приходят батюшки. И время от времени туда уходят наши. Насовсем. Часть наших тоже становится батюшками, некоторых видели на территории. Часть просто остается жить в Крепости. Ни те, ни другие доверия мне не внушают. Абсолютно закрытое мышление, непредсказуемое поведение, бессмысленные действия.

Утром я опять видел одного из них.

Разбудили меня крысы. Вообще-то я с ними борюсь. Отраву разную химичу и по углам рассыпаю, капканы делаю и на ночь ставлю. Тут главное – утром спросонья помнить про то, что расставил. Но эти твари слишком хитрые. Так что капканы все равно ловят исключительно меня. А крысы в них не только у меня, у других тоже не попадают, и отраву не жрут. Никто никогда не видел дохлой крысы, я специально проверял, спрашивал. Не помню, когда они появились в ареале – при мне или еще раньше. Кажется, что они были всегда. Увидеть на улице кошку – большая редкость, крысы их атакуют стаями, почти всех извели. Поэтому обычный мой день начинается с того, что я беру сковородку и совершаю дикий обряд изгнания тварей из моей малогабаритки. Капканы летают по воздуху и стукаются в стенки. Слабонервным смотреть не рекомендуется.

А в это утро крысы подняли оглушительный писк и куда-то дружно свинтили. Я успел заметить хвост последней, исчезающий за порогом. Аномальное явление так меня поразило, даже спросонья, что я надел ботинки и пошел за ними. И еще подумал: животные чуют опасность заранее. Не исключено, что на мой дом упадет метеорит, всякое  бывает. Но в небе никаких летающих булыжников я не обнаружил. Зато еще издали заметил батюшку в черном балахоне. Он медленно двигал по улице, спозаранку пустынной, и махал рукой. Я сразу забыл о крысах и стал наблюдать за ним.

В принципе я не люблю мешать другим жить так, как им вздумается. За собой оставляю только право на личное мнение. Насчет батюшек мое мнение сводилось к тому, что они мне непонятны, а временами тяжело-неприятны. К тому же у меня к ним был личный счет. Я, конечно, не собирался предъявлять свой счет этому попу. Но заимел желание показать ему, что на меня их штучки не действуют. Что меня они не получат. Гипнозу я не поддаюсь, слабаком никогда не был. А если они смогли отнять у меня Марку, то это только потому, что я повел себя как идиот и поставил ее перед выбором: или-или. Она выбрала Крепость. Так я усвоил лучезарную истину: загонять ближнего в ловушку раздвоенного выбора не только бессмысленно, но и опасно. И сам стараюсь не попадать в такие развилки.

Когда поп оказался ближе, я увидел, чем он занят: макал что-то вроде кисти в кувшин с водой и обрызгивал улицу и дома. При этом что-то говорил. О попах-кропильщиках я, конечно, слышал, но сам до этого не видел ни одного. Поэтому сразу ощутил прилив разных несерьезных эмоций и забыл о том, что хотел чего-то там демонстрировать своим суровым, непроницаемым видом. Обалдело моргал, пока он проходил мимо. Только дернулся от неожиданности, когда поп, поглядев, и меня окатил водой со своей брызгалки. На шее у него висела цепь с металлическим крестом.

Я вытер лицо и с позором скрылся в своей малогабаритке. Убрал капканы, налил воду в умывальник, почистил зубы. Потом достал завтрак.

Квартирка у меня хоть и тесноватая, но с удобствами, прочно утоплена в культурном слое. А слой в нашем районе больше полуметра, хороший слой, старый, слежавшийся. Отработанный еще в прошлом веке. Снаружи достает почти до окон дома. Перед входом спускается к порогу вроде овражка. Я даже ступеньки сделал. Сливное очко у меня за перегородкой, а гуано я не сушу – сдаю в заготовительную контору. Так даже выгоднее. Дом у меня теплый, фанерные ящики, из которых стены сделаны, набиты бумагой и тряпьем. Крыша тоже из фанеры с дерном поверху и двойным слоем полиэтилена от дождя. Поэтому топить печку я обычно начинаю не раньше октября. Тогда приходится покупать топливо. Как постоянному гуановому донору мне положена приличная скидка. Так что килограмм сушеного дерьма обходится мне дешевле, чем заготконторе, которая покупает у меня свежее. И запах в летнюю жару не лезет в нос. Разве что от соседской кладовки долетит. Они-то свое дерьмо сушат на зиму.

На завтрак я обычно открываю банку рыбных консервов и завариваю чай на таганке. К чаю – сгущенка и галеты. Все припасы, кроме консервов конечно, приходится хранить  в металлическом ящике под замком. Железо всеядные крысюки пока еще жрать не научились.

А квартирка хоть и хорошая, но я уже подумываю о том, чтобы продать ее. Надо переезжать в другой район, посолиднее. Мелким предпринимателем я был несколько лет назад. Сейчас я  уже крепкий мидл-класс, и бизнес требует расширения. К тому же зоны добычи за последние годы отодвинулись на приличное расстояние. Приходится по нескольку часов топать туда, потом столько же обратно с тележкой, груженой книгами. Да, надо переселяться в новострой.

До открытия книжной лавки оставался еще час. Я растянулся на постели и покрутил настройки моего престарелого приемника. В квартиру ворвался бодрый голос нашего всенародно избранного. Петрович, как обычно, шпарил нечто высоконравственное и либерально-патриотичное. Из-за слабых батареек речь то и дело умирала под оркестр шипящих помех. А хорошие батарейки вообще жуткая редкость. «…Человек – духовно неисчерпаем, и для удовлетворения его духовных потребностей… шишшш… культурный слой, существующий по твердым, объективным законам нравственного характера… шишшшш… растет и утолщается, когда общество становится демократичным и свободным… шишшшш… сокращается, когда в обществе усиливаются антидемократические, тоталитарные тенденции… шишшшш… мы должны и дальше развивать… шишшшш… преодолевая  последствия… пшшшшш…»

Нашего президента я уважал. В чем-то мы были похожи. Как и я, он умел обходить выставленные со всех сторон рогатки выбора, на полном ходу лавировать между политическими развилками. Поле выбора оставалось за ним, но сам он не делал с него ни шага ни в какую сторону. Только профессионально, технично создавал иллюзию, что куда-то он все-таки идет. За это Петровича любили. На него одинаково делали ставки те, кто обычно без ненависти не мог смотреть друг на друга. А Харитон прозвал его Топтыгиным, но я с ним не согласен.

После Петровича начались новости. Опять сообщали, что готовится третья совместная экспедиция во внекультурье. Предполагалось, она продвинется еще дальше на юг, чем предыдущие. Первые две, много лет назад, обнаружили за пределами ареала большое разнообразие неразумных и несколько условно-гуманоидных биологических форм. Эти условные были покрыты шерстью и лазали по деревьям. Некоторые, самые крупные, проявляли агрессивность. В общем-то эти открытия не стали сенсацией. В ареале всегда водились животные, в основном собаки и крысы. А собака, между прочим, если хотите знать, тоже условно-гуманоидный вид. С перепугу да с перепою крупного пса очень даже можно принять в темноте за дикого человека. Этого йети какие-то энтузиасты видели несколько раз возле границ ареала. Но я думаю, оная неприятность случилась с ними по причине слишком большого энтузиазма, соответствующим образом подогретого. Как бы то ни было, третья экспедиция собиралась искать как раз дикого человека. Они там твердо намерены  воткнуть йети на место отсутствующего звена в эволюционной цепочке. Старик Дарвин твердо вбил им в мозги, что люди произошли от высших форм собак с начатками интеллекта,  окультурившихся в ареале. А собаки еще раньше произошли от волков.

В общем, не сочувствую я этим ребятам.

Я вырубил приемник и пошел в лавку. Открываюсь я в девять. Книжный салон «Экслибрис», обслуживание индивидуальное. В том смысле, что ни один клиент от меня без покупки не уходит.

Тихая наша улочка уже шебуршилась утренней жизнью. У соседей напротив опять верещал младенец. Тыкля выполз докрашивать свою хибару в омерзительно морковный цвет. Несколько дней назад хвастался, что по дешевке отхватил почти полную банку краски. Зря он это, конечно. Не подумал мужик. Хата у него из разглаженного листового железа, коричневая ржа смотрелась благороднее этого морковного поноса. Мимо пропылила с работы старушка Шапокляк в юбочке до пупка. По походке понятно, что клиенты отодрали ее сегодня вусмерть. Поперек улицы ковылял Галоша. Он готовился к войне, запасался продуктами и вещами, чтобы в голодное время обменивать на еду. От его хибары всегда несло тухлым.

Через три дома Харитон возле своей двери нагружал тележку произведениями творчества. Расписные шкатулки из картонных пакетов и вазы из пластиковых бутылок составляли предмет брезгливого негодования его супруги. И единственный, между прочим, источник семейного дохода. «Привет, Мох». Харитон помахал мне рукой. Вокруг тележки скакали  его отпрыски, Никитос и Костыль. Я махнул в ответ и снял засов с  лавки.

Мой книжный салон располагался в пристройке к дому. Правда, стенки были не из утепленных ящиков, а из металлических кроватных секций. Изнутри я их завесил синими гардинами, снаружи укрепил каркасными матрасами. Денег это стоило задушевных. Зато и салоном назвать не стыдно.

Я расшторил окна, зажег ароматические палочки. Почти сразу закурчавился приятный глазу и нюху дымок.

Лавка – это мой второй дом. Здесь я провожу примерно треть жизни. Вторую треть, с равным удовлетворением, трачу на прочесывание зон добычи. Обычно на это уходят выходные и иногда праздники. Средний мой улов за день – полтора-два десятка томов в переплете или мягкой обложке, некоторое количество тонких книжечек и ворох иной бумажной продукции, вроде буклетов, открыток, календарей, вывалившихся откуда-то страниц, которые я нарезаю на оракульские билетики.

Между прочим, Мох – это мое имя. Но к корпорации «Моховые ковры» я никакого отношения не имею. И к топливной компании «Моховид», добывающей  моховидную плесень, тоже. Просто родители назвали ребенка Тимохой, а он, бездельник лобастый, подросши, сократил себя до трех букв. Не его вина, что эти буквы обозначают известные отечественные бренды. И если брендам это не нравится, тем хуже для них.

Кстати, была у меня когда-то мысль разориться на выращивание зеленого мохового ковра в лавке. Чтоб клиенты разувались у входа, млели от ласковой бархатистости под ногами и не торопились уходить, испытывая желание накормить мою кассу некоторым количеством денег. По здравом размышлении я отказался от идеи. Потому как после оплаты счетов оным клиентам нечем бы стало любоваться в лавке, кроме самого зеленого коврика. Стены и те пришлось бы продать. Ну а моховидку простой народ, вроде меня, вообще в глаза никогда не видит. Ею обогревается исключительно малое число наших олигархов. Из нее же в основном состоит многострадальный отечественный экспорт.

Брякнул колокольчик. В лавку втиснулся мой постоянный клиент. Появляется у меня раз в неделю, всегда по понедельникам. Не знаю, как его по-настоящему зовут, он живет в другом квартале. Я дал ему имя Ухогорлонос из-за свороченной на сторону правой половины лица. Нос, рот и правое ухо у него  будто стремились воссоединиться в одной точке. «Добрый день». – «День добрый». – «Что-нибудь подсказать?» – «Есть  ли новые поступления?» Показываю ему все, чем затарился в последние выходные, и провожу ненавязчивый промоушн. Но это скорее по привычке – Ухогорлонос и так метет чуть не все подряд. Болезнь у старикана такая – библиомания. Для родственников, наверное, страшная беда. «Вот Донцова, совсем свежая». Демонстрирую Донцову – книжка и правда в хорошем состоянии, только обложка немного примята, угол чем-то облит, но это несущественно. Клиент чуть-чуть морщится. Лицевые выпуклости от этого еще больше начинают стремиться к воссоединению. «Не употребляю», – говорит он и с достоинством отвергает Донцову. Раскладываю на прилавке на выбор – Акунина, Никитина, Сорокина, «Гармонию секса», воспоминания президента Уша, толстенную футурологическую брехню «Будущее: глобальное слияние». Рассматривая книги, мужик запускает пробную реплику для вежливой беседы интеллигентных людей: «Все-таки растет наш культурный слой». И удовлетворенно шлепает губами. Я киваю с самым глубокомысленным видом. Поддержание вежливых бесед с клиентом входит в сервис. За счет заведения – мне не жалко. «Общество становится все более свободомыслящим и гуманным. Слышали о решении присяжных? Они вынесли оправдательный вердикт! Это настоящий прорыв». Старичок в молодости, кажется, был диссидентом и до сих пор, наверное, числил себя в гвардии правозащитников. Я сразу догадался, о чем он.

Недавно у нас поймали каннибала. Правда, он никого не убил, а поедал свежих покойников с кладбища. По ночам их откапывал и временно поселял у себя дома. До полного освобождения скелета от мяса. Дело было шумное, подробности по радио со вкусом расписывали. Оказалось, у этого людоеда метаболизм неправильный, любое другое мясо, кроме человечины, для него отрава сущая. А вегетарианцем стать ему не захотелось. Наоборот, он на почве своего людоедства еще религиозную систему себе придумал. Мол, бог присутствует в каждом, и, поедая умершего, мы через это освящаемся. А для меня все равно – что религия, что метаболизм. Людоед он и есть людоед. Должен сидеть за решеткой, грызть морковку в принудительном порядке. Ухогорлоносу я так и сказал. Отрубил невежливо.

Он на меня воззрился обиженно (лицевые характерности сделались устрашающе характерными) и выдал тираду из правозащитного репертуара. Я даже поразился звонкой четкости формулировки. «Если человек, непохожий на вас, совершает аморальные, с вашей точки зрения, поступки и тем  вызывает у вас отрицательные эмоции, изъян надо искать не в нем, а в вас. В вашем уродливом, закомплексованном негативном мышлении. Мышление обязано быть позитивным. Это фундамент истинно свободного общества». И, не делая паузы, старикан сердито уткнул нос в Сорокина.

Я осторожно перевел дух. Старая гвардия она и есть старая гвардия. Умеет гвозди кувалдой заколачивать.

Уткнутый в Сорокина нос начал подергиваться. Это был тонкий момент, и я заранее заготовил объяснительную концепцию, чтобы обойти его. Когда я нашел эту книжку, она сверху была измазана в дерьме. Какой-то урод поленился сдать свое гуано в заготконтору. Я по возможности отмыл ее, просушил, но вонь все равно отбить не смог. К счастью, старикан был слишком возмущен моей непозитивной безответственностью, концепция не потребовалась. Сорокина он пододвинул к кассе и взялся за футурологическую брехню. Мысль его  вильнула, и вежливая  беседа, к моему огорчению,  перекинулась на интеллигентное злословие в адрес Крепости. Ухогорлонос тоже не питал особой любви к чернорясникам и тоже, оказывается, видел на рассвете того попа. «Эти бездельники просто ненавидят все здоровое и свободное, – пыхтел старикан. – Культурный слой невежественно считают источником заразы. Просто смех, как они пытаются его дезинфицировать святой водицей». И еще много чего я от него наслушался про тех, которые живут в Крепости. Аж страшно стало.

А огорчился я потому, что не выношу, когда при мне в категорической форме высказывают то, о чем я и сам примерно так же думаю. Во мне моментально просыпается дух противоречия и нагло разевает варежку. В большинстве случаев приходится вставлять в эту варежку кляп. Что вовсе не мешает моему духу противоречия буянить молча. В особо тяжелых случаях он таки вынуждает меня радикально изменять мнение. От ругани Ухогорлоноса я чуть было не испытал симпатии к  батюшкам. Но вспомнил Марку и вежливо спросил старикана, закончил ли он выбирать книги. Жеваный крендель поперхнулся, сложил отобранное на кассу и полез в кошелек. К Сорокину и футурологической брехне он добавил еще воспоминания президента Уша. Президенту не повезло, у него отсутствовал первый десяток страниц, такой товар идет по уцененке. Я назвал стоимость: «Девятнадцать маркированных, восемь простых». Пересчитал выложенные стариканом крышки, наметанным глазом  проверил на каждой перфорацию. Одна простая оказалась  фальшивой – перфорация косила и торчали заусеницы, явно кустарная работа. Ухогорлонос перечить не стал и заменил другой. Хотел забрать фальшивую, но я не дал. По закону обнаруженные  подделки полагается сдавать в местное отделение центрального банка.

Колокольчик снова забултыхался, и я подумал, что эту неблагозвучную железку надо убрать к чертям. А все потому, что я, кажется, лишился постоянного клиента. Впрочем, куда он денется. Моя лавка единственная в округе.

Я поменял догоревшую ароматическую палочку на новую. Потом вытащил из-под прилавка то, что не рискнул показать бывшему матерому диссиденту. Эту томину он бы вырвал у меня с руками вместе. А я сначала сам хотел почитать. Устроившись на стульчике, я любовно погладил название книжки: «Флормазоны. Прошлое и настоящее». Я еще не знал, какую цену заломлю за эту библиографическую редкость. А может, вообще не буду продавать. Устрою, например, секцию книжного проката. Надо вообще-то обдумать идею.

Весь изюм тут был в слове «настоящее». Многие не верят, что флормазоны дожили до наших светлых, ароматных, прогрессивных времен. Потому что, дескать, в наших светлых, ароматных, прогрессивных временах им попросту нечем заняться. Мавр сделал свое дело, мавр может уйти.

А вот шиш вам. Не ушли они никуда. Доказательство у меня в руках.

Между прочим, мало кто знает, что ароматические палочки, которые сейчас у нас везде, – это их изобретение. Флормазон в переводе означает «вольный цветочник». Или «садовник». Кроме того, сказала мне книжка, у слова есть дополнительный смысл, который сами флормазоны считают главным и сакральным. «Лучшая часть, цвет человечества». Я подумал, что это забавно, и стал просвещаться  дальше. Целью братства является тайное содействие процветанию мира. Тайное потому, что обывательская толпа сама не понимает своего блага и стихийно прет  куда не надо. Флормазоны дают клятву бороться со смерденьем мира с божественной помощью ароматов. Это их гнозис,  высшее знание. Их великие посвященные познали глубинную суть смерденья и благоуханья, которые находятся в таинственной мистической взаимосвязи и зависимости друг от друга. Символическое изображение этой взаимосвязи – тайный знак флормазонов. Такой треугольничек, состоящий из трех гнутых стрелок, в книжке был рисунок. Я заинтересовался еще больше. Этот значок мне часто попадался. Хотя почему только мне. Он чуть ли не на всякой товарной упаковке проставлен. О чем это говорило? О том, что вольные садовники среди нас давно, прочно и надолго. Я даже вздрогнул, когда по ушам ударил вдруг колокольчик.

Этот тип мне сразу не понравился, еще до того как он рот раскрыл. Несло от него парфюмом на  сотню условных забугорных единиц, астральные жабры раздувались, того и гляди хлопать начнут. Костюмчик на нем был такой, что я рядом с ним ощутил себя бомжом помоечным. Чуть-чуть только помят, две пуговицы неродные пришиты, ну, пятнышко на лацкане. Легенда, а не костюмчик.

Как вошел, он сразу на меня нацелился. Книжки мои ему до фонаря. Я флормазонов под прилавок и спрашиваю – чем могу. «Вы владелец этой торговой точки?» Так и сказал, мерзавец, – «торговой точки». Вроде как – «сливным очком» невежливо будет, пойдем на компромисс. Ну, я лицом молча ему показал, кто владелец этой «точки». Жабродышащий на мимику никак не отреагировал, заявил: «В таком случае сразу перейдем к делу». И назвался юридическим представителем книготоргового холдинга «Авалон».

Про «Авалон» я, конечно, знал, пару раз к ним захаживал и считал, что смертельную конкуренцию они мне составить не могут. Во-первых, их «торговая точка»  слишком далеко отсюда, во-вторых, цены там – поднебесные.

На мою беду, «Авалон» затеял расширяться, организуя сеть отделений, и я встал у них на пути.

Жабродышащий господин, несмотря на свое заявление, к делу переходить не торопился. Долго сыпал разной умной терминологией – «эффективность», «конкуренция», «свободный рынок». Я слушал и мысленно составлял его рыночный портрет. В этом смысле мужик был безупречен. Он все делал правильно. Казалось, он даже спит на витаминизированном матрасе и носит биологически активную одежду. Короче, фундаменталист, истово верующий в бога-Рынок. Я к таким всегда с опаской относился и стороной обходил. Слишком честный у них взгляд. Посмотришь в эти бескорыстные глаза и понимаешь, что они до тысячной доли могут на месте вычислить процент твоей собственной эффективности и конкурентоспособности. А я не был уверен, что этот процент достаточен для моего успешного естественного отбора.

Мои знакомые иногда говорят, что я добрый. Я делаю вид, что мне приятно, но на самом деле  в этот момент внутренне каменею. Потому как все время кажется, что они говорят это из жалости. Ведь они не могут, не соврав, сказать про меня, что я, например, удачлив, успешен, на худой конец просто везуч. Что еще им остается? Только сочувствовать мне.

Холеное мурло наконец закруглилось и вывело итог: мне предлагали продаться «Авалону». Я не стал вселять в жабродышащего напрасные надежды и прямо ему сказал: «Видите ли, я люблю свое дело». – «Наша фирма предоставит вам возможность продолжать любить вашу работу». И смотрит на меня глазами-счетчиками. «А я не нуждаюсь в том, чтобы мне это предоставляли. Я сам себе предоставляю».

Жабродышащий начал чего-то соображать. Я догадался, что мой отказ в его планы и даже просто мысли не входил. Глаза-калькуляторы съехали с меня на прилавок, потом за прилавок. «Что это у вас там?» На столике у стенки лежали мои инструменты, пачка картона, полоски ткани, клей. «Переплетные материалы». Он явно не понял. Объясняю: «Я переплетаю книги, которые в этом нуждаются». Изумление на грани вялой истерики. Жабры обвисли и не дергаются. «Вы. Переплетаете. Книги?» Сухо интересуюсь: «Это противозаконно?» Он не ответил, но я по глазам понял, что не прошел тест. Теперь это мурло и его фирма будут вытирать об меня ноги, потому что я заведомо неэффективен.

«Впрочем, вы поразмыслите недельку», – сказал он мне на прощанье. Через недельку пообещал прийти за окончательным ответом.

Я закрыл лавку и ушел обедать.

II.

На всякий случай я решил посоветоваться с экстрасенсом. Вообще-то я и сам немножко умел экстрасенсорить. Энергетическая подпитка организма после хорошей расслабухи, ауральный массаж для снятия стресса или головной боли, релаксация в мелком астрале. Но зарываться я себе не позволял, потому как уровень все же дилетантский, на серьезную квалификацию силенок не хватало. А против холеного мурла требовалось что-нибудь потяжелее. Я раздобыл адрес практикующей бабы-яги и пошел.

Однако не дошел. Многие боятся крыс инстинктивно. А у меня инстинкт слабее брезгливости. Прикосновения этих тварей я терплю только до тех пор, пока они не превышают предельно допустимую концентрацию. Когда крысюки табунами под ногами бегают и под штаны норовят вползти, я становлюсь нервным и опасным для окружающих.

Улица на окраине, где обитала ворожилка, была оккупирована крысами. Серые откормленные тушки сыпались из окон, с крыш, просто с неба, выпрыгивали из-под  культурного слоя, казалось бы, хорошо утрамбованного, средь бела дня жрали стены домов. И чем ближе к адресу, тем ситуация напряженней. Последней каплей стала тварь, повисшая у меня на рукаве. Ласточкой взлетела и вцепилась зубами на уровне локтя. Может, они тут свои Олимпийские игры устроили, а эта была чемпионкой по прыжкам в высоту, только мне от этого не легче. Наоборот, мне сильно поплохело от такой наглости. С придушенным ревом (это я потом уже  вспомнил, звук был совершенно первобытный и в тот момент мной не осознавался) я крутнулся вокруг своей оси, точь-в-точь  толкатель ядра, и стряхнул крысюка прямиком кому-то в раскрытое окно.

Развернулся и со злой физиономией потопал обратно. Больше я  туда не ходил.

А на нашей улице, кстати говоря, после того утреннего драпа крысы три дня не появлялись…

Возвращать себе стойкость духа я направился в баню. От моего бунгало это через несколько кварталов. В принципе душ можно принять и дома. Если не лень воды натаскать и подогреть или не жалко денег на доставку канистры из магазина. Мне обычно и лень и жалко. Баня стоит в девять раз дешевле и воды там хоть залейся. Да хоть утопись. Компания опять же бывает теплая. И пиво в бане, пусть дерьмовое, зато бесплатное. Две кружки на рыло.

Некоторые считают бани пережитком нецивилизованной, дорыночной эпохи и говорят, что их нужно отменить. Тому, кто это скажет при мне, я могу без предупреждения отдавить ногу. Или, к примеру, прохудить нос. Потому что баня самое цивилизованное изобретение человечества из всех возможных. Ну, еще разве что ароматизаторы на одном уровне с ней.

Баня у нас большая, вмещает одновременно полсотни человек обоего пола, с  перегородкой, конечно. Речка наша мутная, Тихоня, в этом месте мелеет, в тридцати метрах от берега воды только по грудь. А дно чистое, один песок, никаких камней. От остальной реки баня отгорожена мелкоячеистой сетью, так что коряг, плавающего дерьма или лягушек можно не опасаться. Только радужные пятна просачиваются и  водоросли внутри растут, но они удовольствию не мешают, даже наоборот. Некоторые умники делают себе из водорослей мочалки и уверяют, что они полезны для кожи. Я не пробовал, не знаю. Если вам охота, рискните здоровьем.

За отдельные деньги можно заказать джакузи. Но тогда лишаешься компании. Просто сидишь в кабинке по шею в воде, а снизу на тебя еще струи из шлангов хлещут.

Зимой тут, конечно, декорации другие. Никаких теплых компаний, одна голая функциональность. И только для экстремалов.

Я нашел незанятую скамейку, вода здесь была по колено. Они все на разной глубине установлены, некоторые посуху, а на некоторые сядешь, одни глаза на поверхности останутся. Это для баскетболистов. Правда, намыливаться в таком положении не слишком удобно.

Кроме пива, в сервис входят одноразовая мочалка из дерюжки, обмылок,  полотенце и один прыск дезодоранта на каждую подмышку.

Намылившись, я взял пиво, подставил лицо солнцу и обрадовался жизни. Все-таки согласитесь, не последнее это дело – уметь радоваться жизни, когда она еще не стала благоухающим садом или, на худой конец, бархатным моховым ковром, а напоминает пока  что оазис меленькой плесени, случайно перенесенной на культурный слой. Ведь не в том фишка, что тебя обошла стороной глубинная суть смерденья и благоуханья и их мистической взаимосвязи. И даже не в том, что конституция гарантирует право каждого на ароматизацию себя, своих близких и жилища. Тем более не в обещаниях президента насчет скорого удвоения валового культурного продукта и доступности для каждого ароматического топлива. Она скорее в том, что ты молод, циничен и не веришь ни в конституцию, ни в мистические взаимосвязи, ни в то, что Цивилизация когда-нибудь придет на твою землю. Пророки и жрецы этой Цивилизации уже давно тут ходят, хлопают жабрами, но тебе до них нет никакого дела. Потому что ты знаешь секрет: благоухания на всех все равно не хватит. Цивилизация Золотого Треугольника не резиновая – на весь ареал не натянешь. Никто и стараться не будет. Это, видите ли, все слова, слова…

После второго пива мне стало совсем хорошо. Сижу, потихоньку смываю мыло, прислушиваюсь к разговорам вокруг. Из-за перегородки, из женского отделения визги летят. Слева на скамейках в хвост и в рыло поминают «бородатых», недавно оккупированных войсками Треугольника. Три столпа Цивилизации – юсы, юры и юды, по-простому – юшники, искали там, понятное дело, террористов и оружие. А нашли только несколько ящиков гвоздей и пустые стеклянные бутылки без всяких следов зажигательной смеси. Или хотя бы ингредиентов. Очень, по слухам, огорчились, но уходить с территории «бородатых» не захотели. Бутылки были сочтены угрозой свободному миру. С другого боку у меня трут языки о Крепость. «Откуда там слой, стены ж кругом». – «А ворота!» – «Ты видел, чтоб они когда открытые были?» – «Можно сходить, откроют. Они всех пускают». – «Слой там  от древности должен был остаться». – «Я по радио слышал – дикая земля, никакого слоя». – «А чего они прячут за своими стенами?» – «Сами прячутся. Крест на себе ставят. В смысле как бы не живут уже на этом свете». – «Брехня. Я точно знаю. Они стерегут сокровище. Древнее. А на нашей территории вербуют новых сторожей. Зомбируют их, чтоб тайну никому не выболтали». – «Нет, это само сокровище зомбирует. Как его увидишь – все, абзац тебе». – «Как это?» – «Да так. Сокровище –  чашка драгоценная. Просто из нее кой-чего дают похлебать». – «Не чашка, а Чаша. Понимал бы чего. Она золотая и камней с полпуда. Ее ни одна страховая контора не возьмется страховать». – «Нет, а все-таки, кто-нибудь видел хоть раз, чтоб туда въезжал культуровоз?» – «Говорят, Петрович хочет к ним послов заслать, контакт завязывать». – «Кой толк от этих попов? Слоя у них никакого. А если есть, то меньше нашего». – «А все-таки одна польза от батюшек есть. Крыс от них меньше становится». Это уже я фразу подкинул. Не утерпел. Или просто не успел заткнуть фонтан своему духу противоречия.

Мужики, те, что справа, и те, что слева, повернулись ко мне. Уставились так, будто я испортил воздух и громко об этом сообщил. Я понял, что поломал всем банный кайф и сейчас мне лучше, посыпав голову пеплом, по-тихому свалить. Негласные правила хорошего тона не позволяли заговаривать вслух о крысах. Тем более в общественном месте. В идеале тварей вообще лучше не замечать. Я лично знаю нескольких человек, которые выдрессировали себя так, что эта проблема для них больше не существует. Даже если крыса будет у них на носу танцевать.

Я встал и пошел вытираться. Все-таки хорошо, что я не успел с кляпом для моего противоречивого духа. Очень технично получилось. Вставить вовремя «гы-гы» в серьезный разговор одиноких извилин – это хоть и не искусство, но тоже иногда доставляет эстетическое удовольствие.

В раздевалке я получил свою одежду и строго отмеренную банщиком аэрозольную дозу остро-пахучего на каждую подмышку. В будке технического обслуживания скрипел насос. Доходяга-гастарбайтер, выпучив глаза, качал воду для джакузи. Через раскрытую дверь от него разило кислым потом, и я подумал, что взаимосвязь точно-таки имеется. Правда, ничего мистического я в ней не находил. Все мы по мере сил пыжимся наполнить свою жизнь благоуханьем и для этого каждый день разгребаем вонь в поте лица своего, сушим гуано, радуемся каждому новому культуровозу, увеличивающему наш культурный слой и приближающему, по слухам, к  Ароматической эпохе…

***

Это была идея Харитона – устроить воскресный пикник на природе.

Мой друг изнывал под бременем своей супруги, дамы во всех отношениях безусловной, и, подозреваю, был несчастен. Супруга пребывала в уверенности, что воспитанием их  детей должен заниматься отец, тогда как на ней лежит тяжелая обязанность по поддержанию собственной красоты. С каждым годом эта обязанность становилась все более нелегкой, а жизнь Харитона все более беспросветной. Он-то считал, что его расписные шкатулки и вазы – это искусство, и пытался применять его воспитательный, облагораживающий эффект на детях. Но супруга полагала мужнин способ зарабатывания симуляцией, а мальчишек имела желание устроить в частный колледж, где их будут облагораживать по-настоящему.

Пикник был компромиссом, поскольку природа, как заявил Харитон, тоже облагораживает. Супруга спорить не стала, тем более, что каникулы. А для усиления эффекта был зван я, как человек, также имеющий к культуре непосредственное отношение.

Место для пикника выбрали у речки, подальше от жилых районов, почти у границы добывающих зон. Здесь было красиво. Колыхание ряски и пятен радужной пленки на темной воде, маневры ласточек в небе. Старый культурный слой порос щетиной травы, вдали – барханы свежего, еще неотработанного слоя, крошечные фигурки рабочих-коробейников. За рекой – живописные домики дачного поселка. Тишина, только птицы перекликаются. Обжигающее душу спокойствие, умиротворение природы.

Супруга Харитона разложила продукты на одеяле и ушла загорать к воде. Мне кажется, в моем присутствии она начинала испытывать к мужу некое подобие уважения и старалась быть незаметной. Несколько лет назад, когда поддержание внешнего вида еще не стоило ей самоотверженных усилий, она пыталась завладеть моим вниманием. Я твердо пресек это, и с тех пор она прониклась ко мне чем-то трудноопределимым.

Мы сидели на траве и грызли тыквенные семечки. Харитон рассказал, как у него прямо на улице купили две пластиковые вазы, заплатив за них целой тыквой, совсем немного подгнившей. Этой тыквой, за вычетом гнилого бока, семья кормилась два дня. И еще остались семечки на десерт. Таких выгодных сделок у него давно не случалось.

Мальчишки играли неподалеку в археологию. Разрыли  яму, и старший, Никитос, убеждал малого Костыля: «Ложись, я тебя закопаю. Потом откопаю, как будто нашел. Ты будешь скелетом первобытного собакочеловека. Мне за это открытие дадут премию и орден». – «Не хочу собакочеловеком. Сам ты скелет». – «Дубина, ты же станешь знаменитым. Тебя исследовать будут». – «А тоже орден и премию мне  дадут?»

Вдруг Харитон привстал и сказал: «Гляди-ка». Прямо на нас, мимо добывающей зоны, ехали несколько культуровозов. Отсюда они были похожи на больших оранжевых жуков, тяжело переваливающихся на коротких лапках через неровности культурного слоя.

В принципе для культуровозов нет строго определенных мест разгрузки. Теоретически они могут заехать даже на площадь перед президентским дворцом и там вывалить свое содержимое. Но фактически этого никогда не бывает. Хотя и существует легенда о том, как целая деревня оказалась однажды погребена под свежим пластом культуромассы. Легенды всегда приукрашивают действительность. Если бы такое происходило на самом деле, территория захлебнулась бы в экономическом хаосе. Только представьте себе: толпы ошалевшего от изобилия народа растаскивают по домам продукты, одежду, предметы быта, строительные материалы, ни крышки не платя за все это. Первым обрушивается рынок. За ним вся финансовая система, сбор налогов падает до нуля, прекращается выдача зарплат, инфляция скачет как бешеная, плодятся уголовники, назревает смута. И все заканчивается гражданской войной.

Обычно культуровозы разгружаются  на окраинах территорий, далеко вглубь не заезжают. За счет этого территории постепенно увеличиваются. Места сброса сразу оцепляются охраной и образуют зоны добычи. Половина зон находится в казенном  владении, остальные –  в частном. В детстве я мечтал стать владельцем добывающей зоны и  распоряжаться судьбой игрушек, извлекаемых рабочими из свежайшего культурного слоя. Даже не слоя еще, а россыпи. Подросши, я узнал, что об этом в детстве мечтают все.

Я и Харитон, а за нами его загорающая супруга и даже мальчишки, не веря глазам, смотрели на приближающиеся культуровозы. Без преувеличения скажу: это было как в сказке. Воплощенная мечта. Реализованный глюк. Никитос и Костыль начали прыгать, горланить и махать руками. Я понимал их детский восторг.

К счастью, сказки быстро кончаются и не успевают пустить психику в разнос. Пять культуровозов остановились в тридцати метрах от нас, опростали свои оранжевые кузова и не спеша потрюхали назад. От куч начали разбегаться крысы, высыпавшиеся вместе с культуромассой.

Харитон громко сглотнул и тронул меня за руку: «Пойдем поглядим?» Я сочувствовал ему, его полунищей жизни, мне было жаль его  детей, одетых в рванину. Но кто-то из нас двоих (да нет, троих – супруга Харитона взирала на нас с явным умыслом в глазах) должен был проявить здравомыслие и убить соблазн. Я показал ему на крошечные фигурки, движущиеся от зоны добычи к свежим холмикам. Отсюда казалось, они еле двигают ногами, но это было обманчивое впечатление. Охранники – люди быстрые. Род занятий не позволяет им относиться к жизни с прочувствованной неспешностью. Промедление для них равносильно потере работы, а это по нынешним временам не лучше кондратия.

Харитон неровно вздохнул, сел на кочку и успокоился. «Ты прав. Ведь и посадить могут. А мне детей кормить».

Через несколько минут пять куч были окружены. Охранники начали вбивать по периметру колышки, натягивать проволоку. Двое подошли к нам, оглядели с подозрением и спросили, что мы тут делаем. Я ответил, не нарываясь. Их было больше, к тому же им по штату положено оружие. За лишнее слово могут и рылом в землю уложить. После этого они потребовали документы, а один, прыщавый уморыш, стал пинать нашу самобранку, раскидал башмаками еду.

Но, видимо, они подумали, что над нами неинтересно куражиться (мы не пытались возражать) и убрались к своим оцепленным кучам. Мы продолжали сидеть, будто сговорились смотреть представление до конца. Даже супруга Харитона не высказывала желания поискать менее нервирующую обстановку для пикника.

Харитон решил использовать эти пять культуровозов как аргумент в нашем давнем споре о глобальном слиянии территорий. Он был против объединения культурного ареала в одно целое. Убеждал меня, что стена, о которой у нас много говорят в последнее время, чертовски нам необходима. Я возражал, что строительство стены вокруг территории бессмысленно и вредно. Нет, конечно, можно жить и за стеной, в Крепости, например, только это и делают. Зашториться от всех занавесом и утешаться собственной крутостью и особостью. Только бездарно это в культурном и политическом плане. Стена не даст расти нашему культурному пространству. Ни  вширь, ни в толщину. То есть слой тоже будет оставаться на одном уровне. Тогда придется переходить на сухпаек и утешаться уже не крутостью, а умением все туже затягивать пояса. Потому что ворота в стене быстро заблокируются культуромассой и культуровозы не смогут проезжать внутрь. «Они должны будут выгружаться не у ворот, а проезжать дальше вглубь, как вот эти», – твердил Харитон. «Интересно, как ты  заставишь их делать это?»

Но если честно, была в его словах какая-то логика. Все наши проблемы от слишком большой территории. Это как маленькую баночку паштета размазать по ломтю хлеба размером со стол… сами понимаете, что получится. Ни вида, ни вкуса. А если нашу территорию сложить в несколько раз, как бумагу, по толщине культурного слоя мы запросто обгоним весь Золотой Треугольник. И просторы родины заодно с плотностью населения от этой операции пострадают только самую малость. У нас же от края до края чуть не две недели надо топать. А по периметру если, то целый месяц уродоваться будешь. В экономике я не ас, но закон прибавления культурного слоя знаю. Так вот, по этому закону выходит, что если прекратить нам расти горизонтально, то культуровозы от этого приезжать не перестанут. И начнем мы тогда увеличиваться вертикально. Толстеть, набирать жир, отращивать пузо. Короче говоря, превращаться в Цивилизацию. Каковую Цивилизацию отличает от развивающихся территорий как раз высота культурного слоя. Говорят, у юшников он настолько толстый, что лежит барханами. Каждый нищий, если не ленивый,  может у них там иметь собственный дом. Вырыл нору и живи в ней со всеми удобствами.

Мечтать, конечно, не вредно. А вот как в реальности подействует на закон прибавления  стена, которая втемяшилась в мозги кому-то из наших верхов? Я бы не поручился за положительный исход дела.

«Так что, нравится тебе или нет, а слияние нам доктор прописал», – сказал я и сам же поморщился от уродской двусмысленности фразы. Если бы Харитон не был так пришиблен созерцанием близкого, но недоступного богатства, он обязательно хмыкнул бы, что  тут вопрос в том, кто кого будет иметь в этом слиянии. А так он даже не заметил и снова повторил этот тупой аргумент наших доморощенных антислиянистов. «Запад воняет. Весь ихний Хермудский Треугольник смердит почище очка. Зачем нам их вонь?» – «А ты был там?» – «Не был, но это все знают. Они заванивают».

Культурная оппозиция, блин. Как будто у нас не воняет. Хотите кататься как сыр в масле, любите запах Цивилизации. «У нас тоже воняет». – «Нет. У нас меньше». И весь разговор. И ведь он прав. Нам до Цивилизации как до луны. До ее концентрированных запахов, соответственно, тоже.

Семечки у нас кончились, бестолковый спор продолжать не хотелось, и мы просто наблюдали за тем, что происходит вокруг пяти холмиков культуромассы. Туда уже пригнали рабочих, они начали разбирать эти кучи. У каждого на одном боку был большой мешок, на другом – картонный ящик, спереди на поясе прицеплена коробка из под сока с прорезью наверху. В мешок они кидали одежду, в ящик складывали продукты, в коробочку просовывали металлические крышки от стеклянных бутылок. Одежда и продукты потом уходили дальше – на сортировку. Что поплоше, отправлялось на дешевые рынки. Или на социалку – в дома престарелых, детские интернаты, тюрьмы. Среднее качество шло в супермаркеты, торговые центры. Самый лучший, отлично сохранившийся или редкий товар брали элитные салоны, бутики, дорогие рестораны. Президентский дворец тоже обслуживался из высшей категории. Крышки от бутылок прямиком сплавлялись на монетный двор. Там из них делали деньги – загибали края и ставили сложную перфорацию в виде государственного герба. Подделать ее было очень сложно, фальшивки вычислялись на раз.

Коробейники других специализаций добывали из культуромассы строительные материалы, предметы быта, посуду, мебель, разную тару, канцелярщину, галантерейщину, парфюмерию, косметику и тэ дэ и тэ пэ. Некоторые специализации не значились в штатах добывающих зон. В основном это относилось к предметам  культуры в узком смысле слова. Например, к книжной отрасли. Этот сектор бизнеса сам приходил на зоны, договаривался с хозяевами и платил процент от добытого. Люди большого бизнеса брали для этого наемных рабочих. Мелкие и средние коммерсанты, вроде меня, сами выполняли всю пыльную работу. Хотя лично я пыльной ее не считал. Кто знает, на какую жемчужину внезапно набредешь, перетряхивая наполовину уже отработанную культуромассу. Вы шагаете по россыпи, внимательно перебираете отвалы культурной породы. И время от времени вас щекочет холодок в животе при мысли о том, что, может быть, в эту самую секунду вы попираете ногами какое-нибудь сокровище. Вы усердно роете слой, ничего не находите, но вас это не смущает. Через несколько шагов вас обязательно будет ждать утешительный приз. За день я обычно доверху нагружал свою тележку. Кажется,  я уже упоминал об этом.

Мы просидели там почти до вечера. Даже супруга Харитона согласилась, что пикник получился культурно насыщенным. На обратном пути Никитос, утомленный археологией, подошел к родителю. «Пап, а иноземляне есть?» – «Нет, сынок, это фантастика», – заверил его Харитон. «А кто живет там?» Ребенок ткнул пальцем в сторону, где смутно виднелась темная полоска диких земель. Низкое солнце окрасило ее в фиолетовый цвет, позолотило сверху сияющим нимбом. Закат был красивый до умопомрачения. «Там, сынок, живут только животные». – «А люди почему не живут?»

Харитон посмотрел на меня, и я понял, что настала очередь отрабатывать мое  предназначение как носителя культуры. В узком смысле. «Люди, Никитос, живут только в культурном ареале», – авторитетно заявил я. «Почему?» Вопрос на засыпку. Что мне оставалось, кроме как излагать откровения старика Дарвина? Не сомнениями же своими в оных материях делиться с десятилетним ребенком. «Потому что люди как вид появились именно в культурном ареале и вне его жить не могут. За его пределами для нас нет подходящих условий. Там не из чего строить дома, неоткуда взять еду и одежду. И игрушек там тоже нет». – «А почему люди появились в ареале?» – «Потому что появился сам ареал. Случайно. Миллион лет назад. А в нем постепенно зародились предпосылки возникновения человека. Сначала в ареале поселились дикие собаки. Со временем они окультурились, у них появились проблески интеллекта. И вот однажды самая умная и продвинутая  собака, вместо того чтобы взять кость в зубы, взяла ее в лапу. А потом встала на задние конечности. Так что, если человек отрывается от своих корней и уходит из ареала, он снова превращается в собаку», – бодро закончил я. «Ух ты-ы! – глаза у Никитоса округлились. – А когда возвращается, опять делается человеком? Как оборотни?» Он поскакал делиться новостями с младшим братом. У меня появилось подозрение, что я неосторожно вложил в юную, неокрепшую душу стремление к побегу из ареала.

Я повернулся к Харитону с желанием реабилитироваться за всю эту ахинею, бездарно вываленную на ни в чем не повинного ребенка. «Вообще-то я думаю, что у собак не было никаких причин превращаться в людей. Они и без этого наверняка были жизнью довольны. Чего у них не было для счастья из того, что есть у нас? Только либеральной экономики. Так ведь они и не могли знать о ней заранее. Так что не было никаких предпосылок для эволюции». – «А с другой стороны, – задумчиво вставил Харитон, – могли ведь и  другие культурные ареалы самозародиться. Случайно». И тут я, сам от себя не ожидая, брякнул: «Ага. Там образовались иноземляне, потом они стали сверхразумными и начали экспериментировать с фауной. В результате в соседнем ареале появились мы». – «А этих иноземлян кто наэкспериментировал?»

И мы, не сговариваясь, остановились и оба посмотрели в сторону Крепости. Хоть зарежьте меня, не знаю почему. Хотя, как только мы туда посмотрели, я сразу понял, что эта мысль всегда сидела у меня в подсознании. Насчет творческих усилий мыслящей личности по созданию себе подобных тварей. Уж очень эти батюшки из Крепости не от мира сего. И сокровище их тоже.

В закатном смеркании Крепость возвышалась над территорией огромной черной глыбой. Хотя по прямой до нее было несколько километров (половина этого расстояния – дикая земля), создавалось зябкое, неуютное  впечатление нависания ее над нами.  Харитон звонко размазал комара по щеке и выразил наше общее чувство: «Не верю я, что Крепость часть ареала. Никогда ею не была. Я же не кретин, чтобы верить пропаганде, которую юшники сочиняют». – «Они сами в нее верят. Но я думаю, они не всё врут. Скорее  просто не знают, что правда, а что нет. Как и мы все».

Супруга Харитона с детьми ушла далеко вперед, и мы потопали догонять их. Пропаганда действительно так глубоко вросла в общественный быт, что я бы не рискнул отделять котлеты от мух. Темные века реально присутствовали в истории. Об этом свидетельствовали остатки каменной кладки, часто встречающиеся на территории. Циклопические сооружения, наводившие в тоталитарные времена ужас на население, были разрушены сравнительно недавно. Их завалили культурным слоем, но куски стен все равно кое-где торчат, как пеньки сгнивших зубов. То и дело на них натыкаешься. Эти каменные реликты и Крепость – явления одного порядка, хотя, вероятно, не вполне одно и то же. Темные века пришли в ареал пару десятков столетий назад и воцарились надолго. Это было время религиозного фанатизма и круглого невежества, когда начали уничтожать культурный слой. Почти полностью уничтожили, пока умные люди не сообразили, что происходит что-то совсем не то, из ряда вон. Тогда началось Возрождение. Сперва на Западе, потом потихоньку, с большим опозданием и к нам новые веяния добрались. Только Крепость на самом отшибе осталась. Здесь ведь проходит граница ареала, дальше на север ничего нет. А может быть, она уцелела как раз потому, что батюшки –  это другая форма разума, совсем другой культурный ареал, и для нас они – чужие… Не знаю, вопрос это или утверждение. Но если Харитон думает так же, а кроме нас с ним найдется наверняка еще пара десятков таких же, то это кое о чем говорит.

Вот и флормазоны о то же самое зубы точат. В книжке про них это описано так, если мне память не отшибло: «Они ведут борьбу с мистическим врагом, скрытым за высокими толстыми стенами, присутствие которого в мире не дает расцвести «розе мира», великой святыне, скрытой в толще культурного слоя, утраченной, но не навсегда – она вновь будет обретена, когда придет расцвет…» Все-то у них скрытое. Но если убрать туманные метафоры, в остатке будет одно –  высокие, толстые стены. И эти стены чему-то там в мире мешают. Ничего себе фигня, а?

Знать бы, что такое эти батюшки с моей Маркой сотворили, изверги. Я ведь тоскую по ней. Вспоминаю ее одуряюще прекрасное тело. Ни одна другая в голову нейдет.

***

Это воскресенье, как я потом понял, было последним днем моей независимой, полной волнующих альтернатив жизни. А пикник на природе – ее поминками. Дальнейшее посыпалось со злостной предсказуемостью, по закономерной программе ошибочного выбора. Что называется, от сумы до тюрьмы. Меня заставили совершить то, чего я успешно избегал всю жизнь, – сделать этот чертов выбор. С самого начала я знал, что он будет ошибочен.

Жабродышащее мурло явилось, как обещало, в понедельник. Мы обменялись парой вежливых реплик. «Значит, нет?» – «Значит, нет». – «Очень хорошо».

Что конкретно хорошего в моем отказе продаваться чужому дяде, я догадался минут пятнадцать спустя. Юрпредставитель «Авалона» приволок с собой целую компанию и в нужный момент материализовал ее в моей лавке. Правда, все не влезли и несколько голов торчали в окнах. В этой шайке имелась пара молодых, зубастых ментов с дубинками,  два судебных пристава со своими шустрящими приставками и один судья с одышкой и папкой в потной подмышке. Судилище было скорым и неправым. Мой отказ, как следовало думать, позволял «Авалону» не тратиться на приобретение «торговой точки», а на вполне законных основаниях пограбить меня. Молодые зубастые не спускали с меня глаз, боялись пропустить момент для  пресечения неуважительного отношения к закону. Приставы, ссылаясь на присутствующего представителя пострадавшей стороны (я не сразу сообразил, что пострадавший – это холеное мурло), разъяснили мне мою вину. Я похищал чужое имущество. Очень удивившись, я попросил адвоката. Одна из приставок с теплотой в голосе объявила, что бесплатный адвокат в гражданских тяжбах не положен. А наемного у меня не было. Далее я узнал о том, как незаконно присваивал книжную продукцию с добывающих зон, на которых право добычи оной продукции полностью принадлежит «Авалону». В доказательство у меня перед носом потрясли листками бумаги. Копии договоров «Авалона» с  зонами добычи. Числа на всех стояли давнишние, но печати, кажется, еще просохнуть не успели. Жабродышащее смотрело на меня честными глазами, преисполненное торжества свободной конкуренции и гордости за свою работу. Приставы сделали единственно возможный вывод, присовокупив его к обвинению: я подкупал охрану добывающих зон, чтобы незаконно промышлять там. И выжидательно повернулись к судье. Потеющий судья буркнул, что ему все ясно, сел за прилавок, раскрыл свою папку и извлек бумагу. Что-то накарябал на ней и зачел судебное решение. Конфискация контрафактной продукции, лишение лицензии на книготорговую деятельность, выплата компенсации пострадавшей стороне, шесть месяцев исправительно-трудовых работ либо штраф в размере моего полугодового дохода, оплата судебных издержек.

Более бездарного способа стать нищим я не знаю. Лучше бы я в казино продулся в пух, была у меня такая возможность однажды. По крайне мере, вышло бы красиво.

После всех выплат мой счет в банке обнулился и наличные капиталы вошли в минус. То есть пришлось еще, чтобы не сесть в тюрьму, разобрать осиротевшую лавку на стройматериалы и загнать не торгуясь. Отдав последнюю крышку, я пошел к Харитону и напился с ним его самогоном до зеленых тараканов. А на столе у нас, помню, между хлебных корок плясали крысы-акселератки.

III.

Из большого осколка зеркала на меня смотрел очень несчастный глаз, страдающий под фиолетовыми наплывами сверху и снизу. Другого глаза на поверхности лица вообще не было. Губы, кажется, тоже пропали. Во всяком случае, трудно было что-то разобрать в этом смятом куске темно-красного пластилина, который всего полдня назад был моей личностью. Ребра я уже ощупал, вроде бы целы. Но поясницу ломит, как у хронического нефрозника. Били, уроды, профессионально, по почкам. Вот тебе, бабушка, и символ мира. Ароматическое, блин, так его, топливо. Сходил, полюбовался на плантацию моховой плесени в утренней зорьке. Харитон, мерзавец, идею подкинул. На духу самогонном…

В наше время умереть с голоду – это надо очень постараться. Выработка культурного слоя сейчас происходит быстро, если не сказать торопливо – общество потребления требует своего. Свежая культуромасса буквально в несколько дней переходит в категорию отработанной. Охрана снимает оцепление, участок получает статус социального. То есть на нем совершенно свободно могут пастись инвалиды, пенсионеры и другие нищие. Соцобеспечение давало им право не платить за найденный товар, если они желали взять его себе, а не пускать в коммерческий оборот.

Раньше найти на отработках можно было немного – тухлые фрукты-овощи, закаменевший хлеб в зеленой упаковке плесени, вздувшиеся консервы, гнилое тряпье и дырявые валенки. Короче, то, что совсем не годилось в оборот. Сейчас времена иные. Из-за все той же спешности выработки слоя многое остается незамеченным. Особенно если рабочие – ленивые халтурщики. Родителям моим, например, давно пенсионерам, часто попадались шоколадные батончики, упаковки арахиса, йогурт, плавленные сырки, консервы с кошачьим и собачьим кормом. Не говоря уже о разнообразных непродуктовых мелочах, вроде почти целых тапочек, носков и разной бижутерии. На иных таких участках можно было за день «намыть» окурков на целую пачку и продать за хорошие деньги. Кстати, деньги, вернее болванки, бутылочные крышки, тоже находились, правда, в меньшем количестве. Все-таки за них платили больше, и коробейники вострили на крышки глаз.

На мое рыло соцпособие, естественно, не полагалось. Неделю или две я мучился соблазном счесть себя жертвой казенного произвола и без зазрения совести перейти на подножный корм. В смысле втихаря причислить себя к социальщикам и не платить больше ни за что. Поскольку денег все равно не было, а кушать хочется с каждым днем сильнее.

Но, во-первых, за это могли и посадить. Статья УК: присвоение казенного имущества. Плюс негласно, но куда более серьезно – экономическое преступление базисного характера. А именно злостное самоустранение из процесса рыночных отношений, покушение на демократические принципы и основы либеральной экономики. Короче, тоталитарно ориентированное диссидентство. Так что срок впаяли бы перспективный. «Отбросов», в смысле нерентабельных индивидов, у нас не любят. Они нам всю картину экономической успеваемости на мировом рынке портят. К Цивилизации мешают приближаться. Своим отсталым нелиберальным сознанием они только культурный слой уменьшают, сидя на шее у общества.

А во-вторых, во мне наконец заговорил голос не мальчика, но мужа, и «отбросом» я стать побрезговал. Я и сам их не люблю. Эти опустившиеся личности, которые ночуют в мусорных баках, а в холода жгут дерьмо без всяких ароматических добавок и разносят потом дикую вонь по округе, не способны даже жалость вызвать. Они обитают где-то далеко за чертой предельно допустимой концентрации мерзости, грязи и тоски, там, где отказывают уже обычные человеческие чувства.

Вняв голосу мужа, я решил начать табачный бизнес. Но дело у меня не пошло. Конкуренция просто первобытная. К тому же я сам не курю, в сортах не разбираюсь. Выковыривать из слоя размокшие от дождя окурки желание пропало на второй день. Я опять пошел к Харитону, и мы надрались до розовых мышей. И опять нам с огоньком плясали эти… о которых не принято в культурном обществе говорить.

Вот тогда он мне и подбросил эту суицидную идею. Но это я уже потом понял, какая она. А в тот момент она показалась мне гениальной, как все простое. Даже проснувшись на следующее утро и сбыв страшное похмелье, я все равно отнесся к ней некритично. Концепция была такая: моховая плесень, она же моховидка, – запредельно дорогое  топливное и ароматическое сырье.  В цельном сушеном виде она идет на обогрев, в сушеном растертом до состояния порошка – как сильный ароматизатор. Одного грамма, положенного на горячие угли хватит, чтобы средних размеров дом благоухал целый день. Некоторые продвинутые люди выше среднего достатка (но не настолько выше, чтобы позволить себе обогреваться моховидкой) бросают пахучий порошок в горящее гуано и предаются приятным иллюзиям насчет собственного благосостояния. Понятное дело, когда порошок выгорает, топливо являет свою истинную плебейскую сущность. Тогда этим несчастным людям приходится жестоко разочаровываться. Жуткая психологическая травма на самом деле.

Вдобавок моховидка – это наше стратегическое все. Она растет только на нашей территории. Ни в Треугольнике, ни у «бородатых», ни у всех остальных эта плесень произрастать не желает ни в какую. Научная загадка. Лет через двести ее, может, разгадают, а сейчас мы с этой загадки стрижем солидные купоны. Юшники (заванивающие, по выражению Харитона) с ума сходят на своих биржевых торгах, соревнуются в установлении рекордов цен на нашу плесень. Видно, и вправду у них там крепкий дух стоит.

И вот я, гордый белый человек, снизойдя к нуждам гордых людей Цивилизации, задумал организовать собственную плантацию. Для начала небольшую. На единственном участке земли, который я мог считать своим. На крыше моего дома. Когда пойдут доходы, развернусь пошире. Нужно было только натаскать туда старой, сопревшей культуромассы и, главное, добыть кусок свежей плесени на развод.

Проблема заключалась в том, что вся плесень состояла на учете. Если возникало новое месторождение, оно быстро становилось чьей-то собственностью. Как и зоны добычи, плантации хорошо охранялись. Для пущей лютости охрану держали в черном теле.

Гордый белый человек понадеялся, что к его малым потребностям будет явлено милосердие. Или, что в данном случае одно и то же, – презрение. Мне ведь был нужен только один маленький кусочек со спорами.

Я не учел фактор общечеловеческой нелюбви к конкурентам. Ну начисто вывалилось из головы. Благородство замысла выращивания стратегического сырья  затмило мозги.

Били меня трое. Так отмесили, что лежал там и думал тоскливо: а нахрена оно мне? И не проще ли будет откинуться на месте, чем ползти домой несколько километров? Потом какая-то сила подняла меня, и я пошел. Наверное, так ходили первые собакочеловеки, еще плохо державшиеся на задних лапах. Если старик Дарвин чего не напутал.

До дому я добрался ввечеру. Примерно в то же время Харитон почуял неладное и скоро заявился в гости. Я пожалел свои губы,  не стал расписывать ему достоинства его идеи. Мой друг, проникшись виною, остался и выхаживал меня три дня, несмотря на нервные позывные супруги. Отпаивал единственным лекарством, какое признавал, – чистым самогоном. Как ни странно, в этот раз крысы на столе не танцевали…

Покупать там я ничего не собирался. Но и пройти мимо не мог. Есть во мне какая-то мазохистская жилка, чего там скрывать. Имею же я право просто поглазеть на то, как живут люди, которые отправили меня на панель. В смысле на биржу труда.

Отправили-то отправили, да я туда не пошел. Я работаю только на себя.

В нашем районе «Авалон» оборудовал свою  точку через месяц после моего краха. Размером точка была побольше моей лавки раза в три. Книжки стояли на полках – бери и смотри. Я ходил и смотрел. Смотрел и ходил. Не знаю, что хотел высмотреть, но наконец я увидел это. Мои книжки. Вне всяких сомнений мои. Переплетенные, подклеенные, почищенные. В отличие от всего остального. Как старый маразматик, я дрожащей рукой  потянулся к ним, взял одну, прижал к груди. Честное слово, чуть не заплакал. Помешала криволицая физиономия Ухогорлоноса, вдруг зачем-то вставшая перед глазами. Она собрала свои лицевые причиндалы в кучку, и я вспомнил, что общество становится все более свободомыслящим и гуманным. И чтобы культурный слой не замедлял своего роста, нужно уважать религиозные воззрения каннибалов. Они сожрали меня, переварили. Даже не знаю, что я испытывал к ним. Ненависть, желание мести – это все ерунда. Они ведь действуют совершенно искренне. Как дети. Честно убеждены в праве каждого поступать в соответствии со своим внутренним миром и верой. Я давно подозревал, что наше общество состоит в основном из умственно-отсталых детей.

Я поставил книжку на полку и ушел. В авоське брякали пустые бутылки. Охранник на выходе окатил меня взглядом, в котором умещалось ведро помоев.

Адрес Акакича мне записал Харитон. У него с коллекционером какие-то деловые отношения на почве любви к искусству, ну а мне надо было просто выживать. Бизнес не вязался, ту ерунду, которую я добывал на социалке, оптовики-посредники покупали по смешным ценам. А если ее не пускать в оборот, то нужно платить за нее самому. Отделения счетной палаты для этого в каждом районе натыканы. (Говорят, при коммунистах хотели все сделать бесплатно.) Но денег у меня едва хватало на то, чтобы рассчитываться за жилплощадь. Да еще из-за голодухи грозил накрыться единственный стабильный источник дохода. Потому как гуано на пустом месте не образуется, и заготконтору со свертком в руке я посещал все реже.

Повздыхав о делах своих скорбных и прослышав об Акакиче, я начал собирать пивные стеклянные бутылки. Их в слое было много, почти никто на них не зарился, кроме бандитов. Пластиковые в хозяйстве удобнее. Когда набралось тридцать штук, я сложил их в авоську и с утра двинул на окраину. Харитон сказал, что сумасбродный коллекционер платит маркированную крышку за три бутылки с этикеткой. А если стеклотара из-под пива редкого сорта, то целых две – за одну бутылку. Я надеялся разжиться как минимум  на десять маркированных  крышек.

Окраины территории – это почти легендарные места. Селится там исключительно культурная оппозиция, а культурный слой  лежит островками в зеленом (зимой – белом)  припае дикой земли. Обитатели окраин мобильны, подолгу на одном месте не живут. Да и попробуйте, поживите там оседло – если за одну ночь культуровозы могут засыпать ваш дом по самую дымовую трубу. Из-за этого же местные ведут нескончаемую партизанскую войну с управленцами добывающих зон, всячески им вредят. На то они и культурная оппозиция. Харитон уважительно называл их культурными саботажниками и водил с ними дружбу. Хотя у самого не хватило бы духу переселиться на окраину. Разве что супруга вдруг захиппует, но это маловероятно.

Когда я пришел туда, с непривычки почувствовал себя не в своей тарелке. Вот так сразу, без подготовки оказаться в окружении разных там философов, писателей, гигантов мысли, эстетов гребаных. Это не для слабонервных, доложу я вам. А как вспомнишь, что все они поголовно  практикуют особую духовность – так и вовсе на ноги слабеешь. Я однажды спросил одного умника, что такое эта особая духовность. Он закатил глаза и изрек нечто туманное насчет эзотерического учения об Особом пути. Больше я его ни о чем не спрашивал. А Харитон говорит, что это национальная религиозно-философская система, и ржет при этом, морда интеллигентская.

Тот сарай, где Акакич со своей коллекцией обитал, я отыскал быстро, он приметный был. Сарай, надо сказать, поболее даже «авалоновских» хором. Хороший дом, прочные, толстые стены. Из чего он сделан, я так и не разобрался. Не иначе эклектика, был такой архитектурный стиль в недалекое время. Намешивали разных стройматериалов, одна стена из ДСП, другая из кусков фанеры, третья из ржавого кузова от грузовика. Или сразу – в одной стене три разных слоя. Пугало пугалом, на нетрадиционный вкус, но стоило бешеных денег. А Акакич в этом смысле вообще псих оказался. Когда я глянул на его крышу, у меня челюсть отвалилась. Там был купол из зонтиков, честное слово! Десятка два-три цветастых зонтов, довольно плотно, внахлест, пригнанных друг к дружке. При виде этой крыши я сразу понял: Акакич – фрондер с прибабахом.

Коллекционер встретил меня  в  семейных трусах. На носу у него сидели очки с одним разбитым стеклом, а вокруг ног терлась рыжая полосатая кошка. Надо же, сто лет их не видел. Думал, всех крысы сожрали.

У меня создалось впечатление, что мою авоську Акакич узрел первой, меня самого – уже потом. Без лишних звуков мы оба – я и авоська – были водворены в дом. Первое, что пришло в голову, – этот дом может претендовать на звание бутылочной шкатулки. Пивной стеклотарой тут были уставлены до потолка все стены, простенки и перегородки. Вторым движением мысли было: уж не на склад ли боеприпасов я попал и не состоит ли Акакич в какой-нибудь экстремистской группировке? Помнится, юшники лишили территорию «бородатых» независимости, когда нашли у них нечто похожее.

Коллекционер доставал мои бутылки по одной, рассматривал сначала через стекло очков, потом другим глазом, без стекла. Я переживал за судьбу каждой. Редких среди них не оказалось, зато забракованы были всего две, из-за трещины и разбитого горлышка. Получив на руки девять крышек с рисунками на аверсе и одну простую, без рисунка, я не удержался: «Вам никто не говорил, что ваша коллекция может представлять опасность в международном плане?» – «Что вы имеете в виду, молодой человек?» – «Я имею в виду вот что. После одиннадцатого октября международное сообщество твердо усвоило, что такое бутылки с зажигательной смесью в руках террористов. Они там, в Цивилизации, пугают себя угрозой общечеловеческим  ценностям. Хотя лично я не совсем понимаю: если ценности общечеловеческие, то кто им угрожает? Условно-гуманоидные виды? Но это так, к слову. Я хотел сказать, что если про вашу коллекцию узнает или, не дай бог, увидит кто-нибудь оттуда, я не поручусь, что они не сочтут это угрозой для себя. В лучшем случае – проявлением антидемократических настроений, разных там тоталитарных инстинктов». Акакич очень натурально спал с лица и выкатил глаза. Сразу видно: до меня человеку про такие ужасы никто не говорил. Он пожал мне руку, произнес с чувством: «Благодарю за предупреждение» и сунул в ладонь еще пять маркированных крышек. Пару секунд я прикидывал, не является ли это унизительным. Пришел к выводу, что Акакич просто заплатил  – либо за информацию, либо за молчание. Мы расстались удовлетворенные друг другом. На пороге я спросил: «Скажите, а вы не боитесь, что вас засыпят культуровозы?» – «Если бы не боялся, я бы здесь не жил». После этого я уже не сомневался: Акакич точно имеет отношение к радикальным организациям. И под зонтами у него что-то заныкано. А пивная специфика коллекции – для отвода глаз.

***

…С доктором Горбатым меня связывала давняя, крепкая взаимная антипатия. Еще со школы. Наше отвращение друг к другу мы успешно скрывали. Настолько успешно, что когда кто-нибудь из нас делал другому гадость, противной стороне от этого только хорошело. Зачинщику, соответственно, плохело от досады. Последняя такая подлянка произошла с ним, а вернее со мной, два года назад. Я отправил Маздаю по почте обрывок страницы из неизвестной книжки, который подобрал в добывающей зоне. Сначала хотел, как обычно, пустить этот фиговый листок на оракульские билетики, а потом вспомнил про  заклятого друга. Маздай к тому времени уже сделался подающим надежды психологом, практиковал биоэнергетику. Я задумал изощренно поглумиться  над ним. Обвел на обрывке фломастером ту самую фразу, написал, что этот клок бумаги – единственный оставшийся от личных дневников их великого авторитета Фигмонта Дрейда. Фраза была фундаментальная, припечатывающая. Дословно, кажется, так: «Сам я считаю, что жизнь – это всего-навсего экскремент Абсолютного Духа».

Плоды глумления созрели пару месяцев спустя. Я узнал об этом из рекламы на радио. Немного позже плоды встречались уже на каждом углу. Скромные афишки с завитушками предлагали избавиться от всех проблем по системе доктора Горбатого. Ниже в кратком описании психотерапевтической системы фигурировали слова «экскремент» и «Абсолютный Дух». К зиме Маздай попал  в список самых успешных людей года. Помню, я совершенно спокойно подумал тогда: «Хоть бы проценты  за идею отдал, сволочь». Но он, конечно, не отдал.

Понятия не имею, зачем я к нему пошел при своем новом статусе нищеброда. Не хотел я ни к совести его взывать, ни шантажировать. Хотя мог – было чем. Расскажи я  всему миру о несуществующей книге Фигмонта Дрейда и никогда не принадлежавших ему словах – вся его система лопнула бы, как заблокированный мочевой пузырь. Но я человек добрый. Живу по правилу – не делай другим то, что самому противно. Для того чтобы быть аморальным, я слишком брезглив. К тому же моральных уродов вокруг много, а я люблю отличаться.

Словом, я пришел домой к Маздаю, мы довольно натянуто поболтали о том о сем за кружкой какой-то импортной браги. Потом разговор естественным образом  перетек на его знаменитую систему. «Это почти религия, старик, – маслянисто блестя глазами, хвалился Маздай. – А я – ее пророк. Ты не поверишь, это было как откровение. Меня осенило. Я понял, что все проблемы у людей возникают из-за трагического разлада между природой сущего и нашими завышенными представлениями о нем». – «Весь мир г…, а люди в нем…» – поделился я своим пессимизмом. «В точку, старик. Все сущее – экскремент Высшего Сознания. Ну, ты в курсе». Естественно – с теоретической частью его системы я был знаком по первоисточнику. Маздай в результате осенения добавил к ней только несколько штрихов и изобрел технологию преодоления трагического разлада. Ему открылось, что человеческое гуано – это земное отражение Высшего Дерьма. На сеансах его пациенты (вернее говоря, адепты его религии) вдыхали дым горящего гуано. Надышавшись до одури, они галлюцинировали. По словам Маздая, им бывали разные видения. В итоге трагический разлад рассасывался и все проблемы сами собой решались. «Человек начинает осознавать, что все проблемы, по сути, – г... Великолепный катарсический эффект». – «Космический подход», – кивал я. Маздай рдел от браги и моих ремарок о двух концах. «Гуановый дым позволяет раскрыть сознание и увидеть все в истинном свете». – «Ну и что видят твои больные?» – «Г... В широчайшем смысле слова». Доктор Горбатый удовлетворенно чмокнул, как будто поцеловался с невидимо проплывающей в воздухе калабашкой Абсолютного Духа,  и разлил остатки заграничного пойла. «Хотя в каком-то универсальном смысле они видят содержимое собственного сознания». – «И за это ты гребешь деньги лопатой». – «Да. Гребу деньги лопатой. Мне платят за счастье». Я посмотрел ему в глаза и увидел там прозрачную безмятежность. Мне захотелось разбить ему нос, как в девятом классе. Тогда он хвастал, что осчастливил в укромном месте за школой Пилюлю, стеснительную дурнушку, которую мало кто вообще замечал. В этой незаметности было ее преимущество, а Маздай его уничтожил. После той истории я ненавидел его целый год.

«Я же никого не обманываю, старик. Не ворую, не убиваю, с чужими женами не сплю. Я человек нравственный. Я гуманист». – «Эффективен и конкурентоспособен», – подвел я баланс. «Э, брось, старик». Маздай профессионально нацелил на меня глаз, оценивая  мой несвежий вид. «У тебя просто депрессия. Хочешь, устрою тебе сеанс? Бесплатно, старик, по старой дружбе». – «Угу. Это я тебе по дружбе устроил… сеанс озарения. И по дружбе ты мне, знаешь, сколько должен?» – «Ну, старик, ты же не идиот, понимаешь – каждый крутится как может», – залебезил Маздай. Я смотрел на него тяжелым взглядом и молчал. Не нужны мне были его деньги. Я хотел душу в нем найти. А лучше б не искал. К позору моему, у Маздая зашевелились внутри реликтовые чувства. Он достал из кармана совершенно новенькую, еще в целлофане пачку сигарет, щелчком выбил две штуки – не окурки,  целые! – одну предложил мне. Я сказал, что не курю. Он  небрежно задвинул сигарету обратно, пачку бросил на стол, прикурил от металлической многоразовой зажигалки. На ее корпусе была наклейка с логотипом «Арджани», сети супердорогих бутиков для випов. Маздай отвернулся к окну и, пуская дым на улицу, залюбовался пейзажем. Я во хмелю обычно небыстро соображаю, но тут никаких особых пядей не требовалось, чтобы догадаться. Маздай от меня откупался. Нет, не так. Не от меня. Он совести своей реликтовой, недопроснувшейся откат давал. Сигаретами. А зажигалку с брендом, который и сам, отдельно от зажигалки, стоит внушительно, отдать пожмотился. Я же говорю – сволочь. Они приобретают эту способность вместе с первым миллионом – одним движением руки не только одарить тебя олимпийским сочувствием, но еще показать тебе твое место и цену.

Я взял сигареты и положил в карман. В жизни не чувствовал себя так паскудно. От стыда даже руки тряслись. «Ну так что?» Маздай выстрелил окурком в окно и повернулся ко мне. Шваркнул глазами по столу. Дружески улыбнулся. «Что?» – «Устроить тебе сеанс?» – «Спасибо, нет. Я не готов увидеть мир в истинном свете». Я встал и пошел к выходу. Маздай завершил встречу ритуально-вежливым, ни к чему не обязывающим: «А ты чего приходил-то? Может, тебе денег надо?» Я только рукой махнул.

Сигареты я продал сразу, в первой же скупке. В этом районе жили одни випы, и деньгами здесь  было принято чуть не сорить. За свою почти полную пачку я огреб сорок условных единиц – цивилизованных гаек – и тут же обменял их по курсу на двести маркированных крышек. Я был богат и мог позволить себе много. Более того, я должен был позволить себе много, чтобы смыть позор мнимой кражи. Хотелось роскоши, хотя бы и на миг. Ибо что наша жизнь, с точки зрения Абсолютного Духа? Миг между рывком сперматозоида и завтраком червя. Я решил завалиться в кабак и нажраться от пуза.

Опробовать виповские харчевни я не рискнул. Там моих двух сотен хватило бы только на зубочистки. Несколько кварталов я глотал голодные слюни, пока остовы вагонов, автобусов и фургонов цвета благородной ржавчины не сменились домами поскромнее. Потянулись аккуратные ряды жилплощади без лишних претензий, но тоже со вкусом. Больно было вспоминать, глядя на это, что и я когда-то хотел купить квартиру в таком же вот районе. Снятую с колес «Газель» или даже уютный «БМВ» с мягкой мебелью, встроенным приемником, кладовкой в капоте,  двадцатилитровым титаном и грилем. Это  даже не мечта – а ежедневный подстегивающий стимул для того, кто перешагнул нижний порог мидл-класса. Кнут и пряник в комплекте. Гори оно все синим пламенем.

Нарисовался подходящий летний кабак на свежем воздухе. Я бодро пошагал туда. У прохода в сетке ограждения стоял швейцар в облезлых галунах и фуражке со сломанным околышем. Снимал и цеплял обратно бархатный канатик на крючке. Когда я подошел, он  повел головой, сделал вытянутую  крысиную морду  и вдруг преградил мне вход. «Извините, вам сюда нельзя». – «Я уже большой, сам решаю, куда мне можно, куда нельзя. В чем дело?» Холуй, глядя мне в переносицу, вякнул, что от меня пахнет потом и клиентам их заведения это не понравится. Судя по тому, что после этого он встал наизготовку, дернул кулачками, лицо у меня сделалось кровожадным и беспощадным. Но я совладал с собой, молча развернулся и ушел, гремя своими двумя сотнями в кармане.

За углом я себя обнюхал. Ну, пахну. В бане месяц уже не был. Противоестественно, да? Я же не дерьмом воняю. Нормальным мужским потом. Некоторым женщинам  даже нравится.

Так говорила одна половина моего мозга. Вторая от унижения ухнула куда-то глубоко в яму,  оттуда доносилось ее глухое нытье. Про то, что вонять потом – значит напрочь закрывать для себя двери культурного социума, делать себя изгоем и отбросом. Общество такого не прощает. Мир, который стремится к Ароматической эпохе, выдавливает из себя тех, кто не разделяет его стремлений.

С другой стороны, что мне общество? Я ведь из тех, кто идет в другом направлении. А для нас, волков-одиночек, нет большего удовольствия, чем надавать пощечин общественному вкусу. Кабацкий холуй, сам того не ведая, доставил мне изощренное удовольствие. Вызвал чувство глубокого удовлетворения неординарным поступком. Как если бы, например, я разбил физиономию какой-нибудь сволочи.

С третьей стороны, не нужно давать всякой сволочи повод вытирать о тебя ноги. Подставляться не нужно. Ты должен иметь мимикрирующую броню под цвет окружающей среды. Тогда ты силен и опасен, потому что от тебя не ожидают внезапных бросков. Ты – чужой среди них, но они об этом не подозревают.

Я отправился в «РРР» покупать дезодорант. По моей теперешней платежеспособности «РРР» был для меня запредельно дорог, но других-то не имелось. Парфюмерному концерну «Рабинович, Рабинович & Рабинович» принадлежала абсолютная монополия на ароматизаторы. Так что со своими двумя сотнями я мысленно распрощался. И с роскошным ужином тоже.

Больше получаса я обползал стеклянные витрины, выбирал оптимальное соотношение цены и количества. На качество мне было плевать. Ароматизатор он и в диком поле ароматизатор. А вот количество в баллончиках, карандашах и шариковых пузырьках всегда разное. Полный объем – большая редкость, половинный – немного чаще, чуть-чуть на донышке –  как правило. Я приценился к маленькому баллончику «Фа», заполненному на треть, и пополз дальше.

Когда я был молод, глуп и самонадеян гораздо больше, чем годы спустя, родители советовали мне получить профессию парфюмера. Я тогда счел совет плохим, а профессию парфюмера меня недостойной. По прошествии лет я стал понимать, что родители желали мне добра. Просто в моем понятии добра искусство ароматизации было лишним, не смыслонесущим. Ароматизаторы делали жизнь немного приятней. А познанием глубинной сути благоухания пусть другие занимаются, если охота.

Под стеклом лежали пакетики с порошком травы, которую собирают на окраинах. Еще трава, только в пучках. Дешевые куски всевозможной пластмассы. Горит она по-разному, иногда смердит страшно, но вонь гуано перебивает одинаково хорошо. Аэрозольные освежители воздуха – идут примерно по той же цене, что и дезодоранты. Ароматические палочки. Смеси из духов, туалетной воды, одеколона, иных пахнущих жидкостей, которые в мизерном количестве находят во флаконах. В отдельной витрине выложены упаковки порошка моховидной плесени. Пять грамм стоят двести условных единиц –  тысяча маркированных крышек.

За десяток ароматических палочек, пакетик травки и баллончик «Фа» я отсчитал сто девяносто семь крышек. С чистой совестью и пустыми карманами пошел домой и по пути на три оставшиеся крышки купил себе ужин. Сырую котлету с начинающимся душком, половину окаменевшего батона и перезрелое яблоко.

По улице слонялся Галоша. В руках он держал прозрачный полиэтиленовый пакет с корками хлеба и мятым помидором. Я окликнул его и спросил, когда начнется война. Он посмотрел на меня тоскующими собачьими глазами, отвернулся и сказал: «Скоро».

IV.

Утром по радио передали, что Петрович отказал Цивилизации в продаже камня из нашей каменоломни. А чтобы не сильно портить этим отношения с юшниками, подписал договор о поставке для строительства Всемирного центра нескольких тонн отработанного культурного слоя. Как совершенно безвозмездный вклад в дело торжества Цивилизации. Петрович был верен себе – извилист и непознаваем до мозга костей.  Амбивалентен, по определению Харитона.

Тендер на поставку слоя выиграли парфюмерный концерн Рабиновичей и топливно-плесневая компания «Юк».

На нашу каменоломню, единственную в ареале, Треугольник зарился давно. Это была центральная точка расхождения стратегических планов юшников и нашей территории. Цивилизованные имели сильное желание опекать нас как недоразвитое общество и контролировать наше сырье. С недавнего времени они примерялись использовать ресурсы каменоломни для строительства  Всемирного центра. Он же – Дворец Свободы. Место для него определили ровно посередине ареала, между территориями Треугольника, «бородатых» и нашей. И уже начали возводить фундамент. По радио периодически звучали приглашения вербоваться на стройку. Заманивали большой зарплатой, хорошей жратвой и бесплатным  пропуском в элитную зону добычи. Эти элитные зоны есть только в Треугольнике. По слухам,  у нас скоро тоже организуют такую. Пропуск в элитзону стоит примерно как половина президентского дворца. Зато любой найденный там товар в любых количествах заведомо изъят из рыночного оборота, за него не нужно платить.

А для нас каменоломня, как и  моховидка, – это наше все. Хотя до сих пор мы из камня ничего не строили. Наоборот, доламывали реликтовые стены, те, что остались от тоталитарной эпохи. А фундаменты сдавались в аренду и под элитное жилье. Президентский дворец, кстати, тоже – каменный фундамент какого-то циклопического сооружения. Но вот пошли разные неконструктивные разговоры насчет возведения стены вокруг территории, и каменоломню собрались заново распечатывать. Следствие непозитивного мышления, как сказал бы Ухогорлонос.

Хотя мне стена была уже пофигу, я боролся за существование. Возникла, правда, случайная мысль завербоваться на стройку Всемирного центра, отъесться, накопить деньжат. И открыть новый, хороший бизнес. Я уже придумал какой. Только нужен был начальный капитал для покупки участка, инструментов и найма рабочих. Но, посчитав, я пришел к выводу, что уродоваться на их Дворце Свободы, чтобы собрать нужную сумму, придется больше двух лет. Не хочу я такого счастья. А может быть, его построят за меньший срок, тогда тем более нет смысла продаваться туда.

Ломать голову о проблему начального капитала было больно и грустно. Поэтому я занялся более приятным делом – стал подыскивать подходящий участок. Для моего замысла нужен был очень старый, перепревший, слежавшийся слой, на котором уже трава растет. Я намеревался стать застройщиком и ввести в обиход новый тип недорогого жилья. Идея, по-моему, гениальна: разгребаем слой в отдельные высокие кучи, до обнажения дикой земли между ними, изнутри выгребаем все лишнее, укрепляем стенки фанерной обшивкой и арматурой, проводим сверху дымоотвод – и дом готов. Можно и окна провертеть. А дикую землю зарастить травой. Красиво, выгодно, удобно. Удивляюсь, как никто раньше не додумался.

Я  двинул на поиски земли надежды.

По всем параметрам, эта земля лежала дальше вглубь территории к юго-востоку. Там были бедные, почти нищие центральные области, куда сто лет не заезжало колесо культуровоза, а рынок добирался, но все еще не добрался. По плотности населения тамошняя глухомань плелась в самом хвосте, уступая даже оппозиционным окраинам. И земля там наверняка бросовая, едва не даровая. Но я не собирался так далеко заходить. Мой будущий образцовый поселок должен был сохранять связь с культурно развитыми областями.

К полудню я наконец перестал натыкаться на обжитые участки. Редкие дачные коттеджи сошли на нет. Потянулись километры заброшенного культурного слоя. Потом мне попалась плантация моховидной плесени. Охранники при виде меня недобро сощурились, побросали  бычки и уже рвались с поводка. Я их опередил – с места развил очень приличную скорость. Со школьных соревнований так не бегал. Парни еще долго улюлюкали мне в спину. Я зла на них не держал и чувства если не разделял, то, по крайней мере, понимал. Попробуйте сами неделями напролет охранять унылую плесень без всяких развлечений. А до уборочной еще целый месяц.

Словом, в зыбучий слой я попал не по дурости и неосторожности, а оттого, что не чуял под собой ни земли, ни ног. На крыльях летел. Ну и влетел. Перескочил через бугор, а там обрыв пошел. Не крутой, но угла наклона хватало, чтобы ноги у меня заскользили и вместе со мной вниз поехало то, на что я приземлился. Руками-ногами я пытался поймать сцепление, затормозить – получалось еще хуже. Теперь уже весь склон со мной ехал, как при оползне. Я вывернул голову, посмотрел вниз – до плоского дна здоровенной воронки мне оставалось махать крыльями еще метров сорок. При ускорении и с вращением вокруг своей оси. А надо мной свистели, пролетая, сорванные с места фрагменты слоя. По ощущениям – тяжелые. Я, как мог, сгруппировался, голову в туловище засунул. Вокруг уже нешуточные страсти кипели, прямо лавина. И вдруг куда-то ухнул. Сперва даже не понял, что это со мной и, главное, где. То ли я под землю провалился, то ли меня все-таки по черепу шарахнуло и оттого затемнение в глазах произошло. Ничего не вижу, себя почти не ощущаю. Только на голову мелкая труха сыплется, в ушах шорох стоит. И сижу я на твердом, впивающемся. Посмотрел наверх – а там щелочка маленькая светится. Задорная такая щелочка, на высоте в два моих роста, зараза. Это, значит, я оттуда – сюда. Диснейленд со своими горками отдыхает. Даже не заметил, как приземлился, вот что адреналин с человеком делает.

От всего этого я так ошалел, что даже пережитое унижение не стало меня грызть, как обычно. В нормальных обстоятельствах я бы еще долго уедал себя, колебался – отнести это бегство в категорию позорно-трусливого или все-таки благоразумного.

На ощупь я определил, что подо мной – горка слоя, железки какие-то, деревяшки, углы острые. Под руку попался обрезок трубы, я его сжал в кулаке – на всякий случай. От привидений отмахиваться. Очень мне не нравился этот склеп. Вроде глухое место, подслойный фундамент, сто лет как засыпанный, а сквознячком откуда-то тянет. Я достал зажигалку, осмотрелся. Стены каменные, вверху дыра, слоем заблокированная, с щелочкой этой самой. И, что интересно, в полу тоже дыра. Квадратный люк без крышки. Я туда голову сунул, подозрительным как будто не пахнет. Полез туда. Все равно ведь до верхней дырки не допрыгну.

Внизу было узко и сыро. Голова упиралась в потолок, за шиворот вползали холодные капли, ботинки чавкали по воде. Зажигалку я экономил, шел растопырив руки. Стены были сплошные, без отверстий, тоже каменные. Длинная подземная кишка. Я надеялся, что она вела на свободу. И трепыхался от мысли,  что вдруг сейчас упрусь носом в тупик и сдохну в этой могиле, как червяк. Хотя нет. Дохнуть я не собирался. Можно было еще попробовать расковырять каменную кладку обрезком трубы, выкопаться как-нибудь. Вода тут есть, а без жратвы человек месяц живет.

В общем веселые мысли не давали мне скучать в этом мокром отростке невесть чего. Минут через десять унылой ходьбы я начал считать шаги. Сто, триста, шестьсот пятьдесят, семьсот тридцать четыре. На семьсот тридцать пятом я услышал пение. Честное слово. Оно просачивалось явственно сверху. Я представил себе, как вылезаю из-под земли в зале консерватории или на сцене оперного театра – мокрый, перемазанный, счастливый. Хористы вповалку лягут от нервного шока. Я щелкнул зажигалкой и увидел прямо перед собой деревянную лесенку. Надо же, какие люди предусмотрительные. Знали, что я здесь пойду, заранее приготовили ступеньки.

Я взобрался наверх и ткнулся макушкой в тяжелый люк. Поднапрягся, сдвинул его и вылез, радостно дыша.

И сразу перестал дышать. Шок случился у меня, а не у хористов. Я попал в страну великанов. Озирался, не веря глазам. В этом домике могло поместиться друг на дружке десять президентских дворцов. Фигурный потолок парил где-то там, в небе. Подпорки в поперечном объеме чуть меньше моей собственной жилплощади. На полу каменные плиты, и все остальное тоже каменное. Однозначно музейный интерьер. Картины, здоровенные подсвечники на полу, решетки позолоченные.

Нет, люди, слава богу, не великаны оказались. Люк, из которого я выполз, где-то сбоку этой хоромины был, за толстой подпоркой, в полусумраке. Поэтому меня никто не заметил. Зато я, диверсант опупевший, стоя в тени, видел всех. Толпа человек двести. Хористы наверху, на подвесном этаже, надрываются, но негромко, скорее тихо. А на ступеньке впереди стоят батюшки в узорных балахонах. Тут у меня совсем ум за разум поехал. Это что же получается, люди добрые? Я под землей километров пятнадцать отмахал и в самом логове поповском очутился? Я же считал шаги! Не мог я больше полутора километра пройти, хоть как тут вычисляй.

Но мне стало интересно. Крепость изнутри мало кто видел. Я имею в виду, мало таких, кто сюда ходил и возвращался обратно. Неизвестно даже, сколько здесь народу живет и, главное, чем живет. Никто ведь никогда не видел въезжающие сюда культуровозы. А люди одеты-обуты, голодного блеска в глазах нет. Я заметил, что толпа выстроилась в широкую очередь. Первые подходили к батюшкам, те совали им в рот ложку с чем-то. Это что-то вылавливали из металлической чашки. Я подумал, это та самая, о которой любят у нас болтать всякие лопухи и бездельники. На сокровище чашка не тянула, ну никак. Полпуда драгметалла и камней ее не отягощало. А вот то, чем из нее народ кормили без соблюдения элементарной санитарии… это было поинтересней. Вообще-то человеку можно внушить, что он выпивает полезное лекарство, а на самом деле давать ему пустышку. И он без всяких проблем выздоровеет. Я был уверен, что здесь работают по схожему принципу. Те же наши лопухи и бездельники стращали своих неумных слушателей байками про зомбирование и разную психотронику. Увидев все своими глазами и, главное, нутром пощупав здешнюю атмосферу, я понял: дело в другом. Для начала – эта хоромина, скорее всего ритуального назначения, очень мощно подавляла психику. Плюс специфические ароматизаторы, плюс определенная мелодика пения, плюс суммарный эмоциональный настрой толпы, да плюс еще много чего, с первого раза я всего поймать не мог. В результате – на здешней энергетике можно было воду кипятить. Очень теплая энергетика, чересчур даже. Неподготовленного может так шибануть, что с ног свалит. Я такие вещи загривком чувствую. И он, загривок, предупреждал меня: надо отсюда уходить. По-быстрому. Иначе спекусь и, чего доброго, тоже встану в очередь. А я хотел еще немножко побыть свободным и гордым.

Одним словом, меня оттуда вынесло. Ворота были открыты, я скатился по ступенькам и остановился только метров через сто. Хорошая все-таки у меня инерция, с запасом.

Оглянулся – мать честная! Вокруг меня еще несколько таких же хоромин. Прямо гигантомания у людей. Каменная архитектура со своей тоталитарной эстетикой чудовищна сама по себе, а тут еще в таких масштабах и со всякими живописными наворотами. Я чуть в собственных ногах не запутался, вертясь вокруг своей оси с круто задранной  головой. Нет, не по мне это ихнее благолепие. Мне бы чего попроще.

А воздух  был странный. Я дышал им и не мог понять, что с ним такое. Он казался разреженным. У меня быстро заболела  голова, я почти задыхался. Это от камня, решил я. Тут все каменное, даже улица булыжниками покрыта, как же не задыхаться в такой нездоровой обстановке. Кое-где на клоках дикой земле колосится трава с цветами. И никакого культурного слоя. В помине.

Даже страшно стало. Как они тут живут, бедные?

Людей я на улице так и не увидел. Пошел искать выход из Крепости. Хватит, насмотрелся экзотики. Не то еще брякнусь тут и помру от удушья.

Пока я добрался до крепостной стены, здешняя архитектура всю душу из меня вынула, выкрутила, как тряпку, и обратно вставила. Я себя уже человеком не чувствовал. Бесплотным духом в ворота вылетел. И сразу снова материализовался, отяжелел в ногах, к месту прирос.

Кто бы мог подумать. Передо мной не дикая земля расстилалась, а еще один круг мучений. Хотя камня здесь было уже меньше, травы больше. Дома пониже, попроще, но тоже с фигурными затеями. Некоторые деревянные, из круглых досок, никогда не видел таких.

Сразу стали попадаться люди. Не знаю, за кого они меня принимали, только здоровались как со знакомым, да еще и кланялись. А дети на меня пальцем показывали. Ну да, я же из-под земли вылез, грязный как черт, и одежда на мне… гм. Только сейчас я сообразил, что они все тут одеты как от «Джельмино», во все чистое и целехонькое, разве что бирки с логотипом не болтаются. И я в своем облезлом тряпье, наверное, кажусь им отбросом. Зачем они кланяются мне? Изощренное выражение презрения? Просто потешаются? Мне, конечно, плевать, но все-таки интересно. Чужой менталитет – те еще потемки.

Задыхаться я перестал, полегчало мне. Хотя голова все еще трещала по швам. Видимо, немного адаптировался к здешнему соотношению смерденья и благоухания. Правда, вонючих запахов я не чувствовал. Пахло, совсем даже наоборот, приятно. Едой пахло, свежей, роскошной, дорогой едой, какая у нас бывает только в редких элит-ресторанах. Я как-то проходил мимо одного такого, потом всю ночь слюной истекал.

Сытные ароматы разбудили мое нутро, оно заурчало, как злая псина. Я шел по улице, заглядывал в окна домов и сходил с ума от зверского аппетита. В кармане у меня лежало четыре крышки и одна условно-единичная гайка, но я сомневался, что они имеют здесь хождение. А на местные деньги я мог обменять только зажигалку и обрезок трубы, который до сих пор держал в руке.

Когда очередной тип надумал мне кланяться, я спросил его, где у них тут скупка. Парень, кажется, был глуп и не уразумел простого вопроса. Пришлось объяснять, что я хочу продать зажигалку и трубу. В глазах у него стояло кристально-ясное непонимание ситуации. «Зачем?» – «Чтобы выручить денег и купить себе еду». – «Ты голоден?» Наконец-то искра разума. Парень даже обрадовался своей понятливости, заулыбался и полез за пазуху. Достал тряпочный сверток, размотал, протянул мне. На тряпке лежали два овальных куска хлеба. Нет, не хлеба. У меня не было названия для этого золотистого, теплого, мягкого, умопомрачительно пахнущего. Желудок у меня взвыл, в голове помутилось. «Бери, ешь». Садист натуральный. Я крепче сжал свою трубу и в ответ сунул ее  парню под нос. «Где я могу продать это?» Он сильно удивился. «Нигде. Зачем ты хочешь продать эту ржавую железку?» Я чуть не опустил эту ржавую железку ему на голову. В конце концов, мое терпение не резиновое. «Чтобы выручить денег и заплатить  тебе за еду». – «Мне не нужны твои деньги. Бери так». – «Ты идиот? Какое мне дело, хочешь ты моих денег или нет. Я просто заплачу тебе». – «Да зачем?» Лицо у парня сделалось взволнованным, и смотрел он на меня уже с опаской. Кто из нас двоих для другого был большим психом – вопрос. Разговор стремительно падал до кретинского уровня. «Чтобы вступить с тобой в рыночные отношения, неужели не понятно». – «А-а! Так ты оттуда?» Малохольный тип что-то сообразил, расслабился и снова заулыбался. Рукой махнул в неопределенном направлении, но я понял, что он имел  в виду ареал. «У нас другие правила. Можешь спокойно есть, не вступая ни в какие отношения. Никто не будет тебя презирать за это».

Другие правила? Ах, черт, ну разумеется. Это же Крепость. Тут живут в допотопном режиме, в старом добром тоталитарном времени, за высокой каменной стеной. Так что демократические принципы не пострадают, поскольку их тут отродясь не водилось. Я взял оба куска хлеба и по-быстрому, не особо жуя,  впихнул их в себя. Это было настолько изумительно, что мне почти открылась таинственная суть – если не благоухания, то уж во всяком случае наслаждения жизнью. Да, эти ребята не так просты, как кажется.

«Тебе нужна помощь?»  Парень прямо-таки светился готовностью помогать мне, как будто у него своих дел нет. Я сказал, что ищу выход отсюда. «Тогда пошли. Я отведу тебя». – «Стой. Я хочу посмотреть на ваши зоны добычи». – «На что ты хочешь посмотреть?» Я видел – он не придуривается. Действительно не понимает, о чем я. «На ваш культурный слой. Где у вас разгружаются культуровозы?» Парень пришел в легкое смятение. «Что такое культурный слой?» Ну вот как объяснить папуасу, например, что такое дверь? Или деньги. Или демократия. Вспотеешь, пока слова подберешь. Я знал только одно точное, исчерпывающее определение. Культурный слой – это наше все. Намного больше все, чем каменоломня и моховидная плесень. Собственно, это есть альфа и омега. Я просто начал перечислять варианты, авось,  уловит знакомое словосочетание. «Культурный слой – это источник благополучия. Залог демократии, свободы и равноправия. Закрома родины. Достояние нации. Фонд общечеловеческих ценностей…» Парень пожал плечами и перебил меня: «Я провожу тебя к внешним воротам. Может, по пути увидишь, что тебе нужно».

Но я уже понял, что со слоем у них тут беда. Совсем плохо. Наши ученые культурологи заявляли, что слой в Крепости есть. Иначе ее жители давно бы вымерли. Только он очень бедный и редкий, почти что дикая земля, а не слой. Опять же, трудно было разобраться, пропаганда это или честное невежество. Пока мы шли к выходу, я не нашел ни одного, хотя бы самого паршивого клочка культурного слоя. И ни одной сволочной крысы. А прошагали мы немало. За вторым кругом и второй крепостной стеной оказался третий со своей стеной и так далее. В одной Крепости было несколько вставных. И ворота в стенах не на одной линии сделаны, а вразнобой. Пока доберешься до ворот внешней стены, полный круг по спирали протопаешь. Просто опупеть. Я за этот день, наверно, лет на пять себе жизнь скосил. За счет нервных впечатлений.

Парень назвался Савелием. По дороге он рассказывал мне про их жизнь, я ему – про нашу. Потом мы поменялись, я  говорил ему про их жизнь, а он мне – про нашу. Оба, конечно, ни черта не поняли. Я распространялся насчет их закрытого несвободного общества, власти идеологии, жесткой тоталитарной экономики, культа личности. Личность эта, кстати, как он мне рассказал, давным-давно умерла насильственной смертью, какая-то жуткая казнь была, распятие называется. Я так и не понял, кто его убил и за что, но теперь эта личность у них диктатор – посмертно. А в контакт с ним они входят при помощи своих экстрасенсов, психотехник и откровенно магических действий. Не знаю, насколько успешно. Дикие люди. Хотя живут богато. Уж и не ведаю, чем  объяснить.

А он мне навешивал про то, что мы там у себя живем некрасиво, грязно, блудно. Словечко  еще такое сказал – «неправедно». Ругался – мол, на помойке живем. На себя бы посмотрел. Арестант крепостной. Активист идейный. Винтик машинный. Говорил еще, что мы там у себя скоро делиться начнем. Вернее, нас начнут. На касты нищих рабов-дикарей и очень богатых хозяев Цивилизации. И наша экономика с ее «общечеловеческими ценностями» (при этом у него рожа сделалась такая, что я сразу понял – это в кавычках) есть самый натуральный сепаратор. Внизу отбросы, наверху сливки. Этой аналогии я не внял – понятия не имею, что такое сепаратор. И  вообще все у нас идет к тому, что мы будем продавать себя с потрохами за какие-то там печати. И при этом не знать, кому и за какую на самом деле цену продались. На что я ответил: у нас продаются с потрохами даже президенты со своим ближайшим окружением. И их тоже умные люди на каждом шагу с ценой дурят. Так что простого смертного этим подавно не испугаешь.

В конце я рассказал ему о том, как притопал в Крепость. Он не удивился. «Многие приходят этим путем». Я спросил про старые каменные фундаменты на территории. Савелий подтвердил, что когда-то Крепость и наша территория были одним. Потом пришли другие времена и все изменилось. Но скоро времена опять поменяются и будет как раньше – одно. Тут я вежливо поинтересовался, с чего он это взял и с какого перепугу нам с ними объединяться. «С перепугу, – заверил он меня. – Будет по обетованиям. Явится правитель». – «У нас и так есть правитель, всенародно избранный». – «Нет, – рожу кривит. – Законный государь будет». – «А президент что – незаконный?» Он на меня посмотрел, и я догадался, что он про нашего Петровича думает. Больше мы об этом не говорили.

Кругов в Крепости всего пять. В первом они отправляют культ личности. Во втором живут. В третьем ремеслом занимаются и торгуют, по-нашему – предпринимательствуют. Четвертый, насколько я понял, – добывающий. Здесь я особо тщательно глядел по сторонам, только, хоть убейте, даже следов слоя не нашел. Сплошь дикая земля, поделенная на разноцветные участки. Много гигантской флоры – деревья, кусты. Кое-где натыканы уродливые сооружения. Например, огромная деревянная будка с громадным вентилятором на боку. Савелий назвал ее «ветряной мельницей». В пятом кругу расквартирована армия. Здесь опять были те же хоромины, что и в первом круге, но реже расставленные. Вокруг них – казармы. Причем две разновидности. Одна – просто казармы, другая круче – кельи. В кельях у них живет военный спецназ, как я понял.

Странное было ощущение. Со стороны территории Крепость по размерам выглядела не крупнее какого-нибудь Бангладеша. А изнутри мне все время казалось, что она растягивается, как резиновая. И в ней сможет поместиться не только вся наша территория, но и целый ареал.

В пятом круге мы распрощались. Савелий довел меня до ворот, спросил, не хочу ли я остаться. Если честно, соскучиться по территории я не успел. Но родина есть родина, она у нас одна. Я ему так и сказал – предателем не хочу быть. И ведь не соврал. А если уж совсем правду говорить – не переубедил он меня. Ну не люблю я культов личности. И любых видов стадности тоже.

Охранники на воротах открыли для меня маленькую дверь. Я вышел на свободу и вдали увидел очертания родной территории. Оглянулся – со стены Савелий махал мне рукой. А на воротах огромный крест нарисован, с тремя перекладинами.

Обрезок трубы я так и не выбросил. Зачем – хорошая вещь, продать можно. Два километра до территории я одолел быстро, дикая земля жгла ноги сквозь ботинки. Ближе к окраине я почувствовал резкий неприятный запах. Да нет, откровенную вонь, как говорится, неизвестного происхождения. Странно, голова, болевшая до сих пор, сразу перестала меня мучить. Оказавшись на территории, я быстро забыл об этом.

Невдалеке виднелся цветастый купол из зонтиков на крыше Акакича.

Вечером мы с Харитоном обмыли мою экскурсию его самогонкой. Мой интеллигентный друг с туманом в глазах принялся рассуждать о возвращении к корням, о том, что нам нужно припасть к животворящему роднику национальной духовности. Чтобы не дать ему опять свернуть на Особый путь, я предложил  поймать сиреневую кошку. Харитон ответил, что таких не бывает и у меня просто глюк. Тогда я показал ему. Харитон повернулся и тоже увидел сиреневую кошку. Она сидела в углу, лизалась, а вокруг нее бегали сиреневые котята.

Но мы так и не поймали ни одного.

***

Целую неделю я ломал голову, как добыть денег на мой строительный бизнес, если кредит в банке мне не дадут ни за что. В конце концов сломал ее напрочь и снова пошел лечить к  Харитону.

Вот ведь какая неприятная штука получается. Я всегда представлял свою жизнь в виде летящей, высоко и прямо, арбалетной стрелы. Легкий изгиб траектории не в счет. А теперь мне начинало казаться, что я бездарно топчусь на месте. Причем давно это делаю, целую яму вытоптал. В моем возрасте люди семьей обзаводятся, жизненные взгляды какие ни то приобретают. Подвиги, наконец, совершают. Теоретически. У меня же не только ничего этого нет, а я себе еще и сознательно дорожки обрубаю. Потому что в поле выбора ты владеешь всеми путями, и это такой непередаваемый кайф, который наполняет душу почти щенячьим восторгом. А встав на какой-нибудь конкретный, выбрав его окончательно, ты имеешь только это, и ничего больше. Одно-единственное вместо многого.

Но почему-то из-под этого многого в конце концов вылезает жирное, неповоротливое, позорное слово «трус».

Харитон утешал меня, как мог. Ему-то что, у него все просто. У него Особый путь. Который, правда, неизвестно где находится, но это ерунда. Так, по его словам, и должно быть. Путь к Особому пути тоже особый. Невесть каким извивом мысли Харитон пришел к выводу, что я тоже особый. «Охренительный бизнес придумал, это раз». Он загнул палец. «Тайный ход в Крепость нашел, два». Второй палец. «А ты думаешь, этот ход всяким чайникам открывается?» Подумав, он загнул третий палец. «Это три». Я заинтересовался. «А четыре?» – «А четыре… четыре…» Харитон посмотрел мне в глаза и хлопнул по плечу. «Ты просто отличный парень, Мох. А это в наше гуманитарное время вещь очень даже особая. Вот тебе четыре». – «Спасибо, Харитон». Я растрогался и чуть было не пустил в стакан слезу. Но тут пришла его обременительная супруга и велела нам выметаться – она будет делать маску для лица. Мы забрали бутылку, переместились ко мне домой и продолжили. После этого отчетливо врезались в память только два момента. Первый – как мы пели про удалого казака Стеньку Разина. Второй – как в открытое окно просовывается рука в черной перчатке и берет со стола мой нож. Помню, удивился я не тому, чья это рука и зачем ей мой нож, а странному факту, что Харитон тоже видел мою галлюцинацию.

V.

О-ох…

Взяли меня еще тепленьким, в постели. Я мычал, отбивался, заехал кому-то в рыло и в ответ получил ногами по ребрам. От этого окончательно проснулся, узрел троих ангелов со зверскими физиономиями и попросил у них пива. Ангелы для порядку врезали мне еще пару раз по лицу, проорали страшные слова и ловко связали руки кандальным узлом. Не дав опомниться, потащили на улицу.

Вокруг моего дома стояла целая толпа. Вся улица сбежалась поглазеть, как меня ангелы пакуют. Посреди ровного фона голосов столбом к небу уходил пронзительный рев супруги Харитона. Вдруг рев сменился визгом, и перед глазами у меня с шипением мелькнуло смертельно опасное оружие – пять заточенных, в боевой раскраске женских ногтя. Ангелы спасли меня от покушения. Там, где раньше стояла моя лавка, лежало что-то бесформенное, накрытое простыней, гипнотизирующее. Я выворачивал шею, пытался выцарапать из себя умные мысли на этот счет. Не выходило. Все не мог понять, как вот эта кучка чего-то под простыней может быть моим другом Харитоном.

Потом были два километра позора. Меня  вели по улицам, подбадривая пинками и рассказом о том, где и, главное, с какой пользой я проведу ближайшие пятнадцать лет. При виде КПЗ меня объяла тоска. А вам никогда не приходилось проводить время в большой желтой канистре с надписью «Молоко»? За мной захлопнули крышку. Внутри этого гроба можно было только сидеть или лежать. Единственное развлечение – вырезанное в боку канистры окошко, дававшее обзор для одного глаза.

Часов через несколько меня, упарившегося в собственном соку, из канистры вынули и доставили к оперу, который вел дело. Фамилия у опера была  – Гвоздодер. Без лишних слов он выложил передо мной ножик и спросил, узнаю ли я его. Я, тоже без лишних слов, ножик узнал. Еще бы – на нем  мои инициалы моею же рукой вырезаны – «МХ». При всем желании не отопрешься. Следующий вопрос опера с какой-то даже изощренной плавностью вытекал из первого. «Итак, вы признаетесь в том, что зарезали этим ножом своего приятеля?» – «А из чего это следует?» – раздраженно вибрируя голосом, поинтересовался я. «Из показаний свидетелей. Несколько человек заявили, что ночью из вашего дома раздавались пьяные  вопли. Потом вас вдвоем видели возле дома. Один из свидетелей утверждает, что вы устроили драку и выкрикивали взаимные угрозы. Думаю, по пьяной лавочке вы даже не поняли, что совершили, вернулись в дом и завалились спать». Я внезапно разозлился. «Если ваши свидетели могли принять песню за пьяные вопли, то их показаниям красная цена – ржавая крышка». – «Ваша версия?» Опер закурил вонючий бычок без фильтра и дыхнул дымом мне в лицо. По его роже было видно: он настолько уверен в себе и в исходе дела, что ему даже ломать меня не нужно. А вонючий дым в глаза – просто многолетняя привычка, один из способов взаимодействия с подозреваемыми. «Мы ловили мою галлюцинацию». Опер не отреагировал. Для него такая версия была явно неубедительна и бездоказательна. «Черная рука украла со стола через окно мой нож. Мы пошли ловить ее. Может, и кричали что-нибудь при этом. Я пошел ловить в одну сторону, Харитон в другую. Кажется, потом мы столкнулись и упали. Но мы не дрались, это просто глупо. Я требую дать мне адвоката». Опер вдруг улыбнулся. Я посмотрел ему в глаза и похолодел. В его взгляде явственно и с подробностями разворачивалась вся  картина моего преступления. «Значит, вы увидели руку, взявшую со стола нож. После этого вы  оба вышли из дома, чтобы поймать ее. Вы выкрикивали угрозы, чем привели себя в возбужденное состояние. К тому же были хорошо разогреты алкоголем. Следите за моей мыслью? Набегавшись вокруг дома, вы столкнулись в темноте и упали. В этот момент вы подумали, что поймали свою галлюцинацию и ударили ее несколько раз, чтобы неповадно было. И даже не заметили, как испачкались в крови». Опер небрежно махнул рукой на мою рубашку. В канистре я несколько часов ломал голову, откуда на мне эти бурые пятна. Та легкость, почти виртуозность, с какой Гвоздодер объяснил их происхождение, потрясла меня до глубины души. «Ведь на самом деле рука, взявшая нож со стола, была вашей». – «Идите вы к черту!» – рявкнул я.  «Меньше надо пить!» –  грохнул в ответ опер и вбуравился в меня  острыми зрачками. Как деревянный кол в вампира. «Я не убивал». – «А откуда вам это знать?» Нежный поворот вбитого в меня кола. Действительно, я же был вдребезги. А на пьяного как на мертвого – можно валить все. Я даже сам себе в такой ситуации верить не могу. Не могу? А вот хренушки. Моя совесть молчала как убитая (а уж ее-то я точно не убивал). Совершенно ясно помню, что рука была в черной перчатке. У меня таких никогда не водилось. У Харитона и подавно, он же художник, ему надо мир кожей чувствовать. Надо было.

В общем подписывать всю эту ахинею я отказался. Меня опять воткнули в канистру и велели размышлять о моем неправильном поведении. Вечером открыли люк, сунули в руки  пожрать. Вывод был ясный, как взор любимой: меня подставили. Мешать я никому не мог, недруги, конечно, были, но смертельных – отродясь. Я перебирал всех, кому мог когда-либо нечаянно отдавить ногу или любимую мозоль. Пока не сообразил, что это верх самомнения. Если не сказать тщеславия. Почему я решил, что, убивая Харитона, целили в меня? Мое подсознание без колебаний приняло это как факт. Может быть, так я пытался избежать угрызений совести за то, что зарезали не меня, а моего безобидного, затюканного жизнью друга? За то, что я, с моей инстинктивной тягой к подвигам,  не сумел помешать этому? Или это Харитон успел внушить мне чувство во-от такой моей особости, что я просто пытаюсь ей соответствовать, даже в этой пиковой ситуации? Если уж значимость человека определяется тем, сколько у него врагов и степенью их опасности, то… бла-бла-бла.  При чем тут вообще Харитон. Нет, ничего он мне не внушал. Я же волк-одиночка, мне положено быть не таким как все. Стоять на виду у толпы, но сильно в стороне. Мое одиночество для них недосягаемо, и никто не знает, чего оно стоит мне…

Ну вот, самому себе начал плакаться в жилетку. Оно вроде бы и понятно. Укатали сивку крутые горки. Ну очень крутые. Нет, так дело не пойдет. Я теперь как никогда нужен себе сильным, свежим и не помятым. Никто другой меня из дерьма не вытащит. Я улегся на дно канистры, положил под голову руку и заказал себе красивый, волнующий, немножко адреналиновый сон. Угадайте, чем мы с Маркой в нем занимались.

***

Утром после дрянной каши на руки мне опять надели веревку и куда-то повели. Далеко и со всеми предосторожностями, положенными при конвоировании особо опасных преступников. Спрашивать, конечно, было бессмысленно, не стал я нарываться на лишние грубости. Но чем дальше, тем дорога делалась интересней. Спальные трущобы остались далеко сзади, по ухоженным улицам шуршал деловито-суетливый средний класс. Впереди торчали высокие крыши вип-района. Не доходя до него, мы повернули в сторону делового центра. От вип-рая он отличался тем, что заржавленные вагоны, автобусы и машины здесь были отделаны не под квартиры, а исключительно под офисы. Щупальце Цивилизации, пробующей на вкус нашу территорию. Геракл, разрывающий пасть кому-то там.

Попетляв, два моих конвоира остановились возле черного «лендкрузера», недавно покрашенного, с затемненными стеклами. Охранник в галстуке доложил через окошко. Дверца за мной закрылась, трое братцев-кроликов остались снаружи.

Хозяин офиса сидел на переднем сиденье, спиной ко мне. Из узкого зеркала смотрели усталые, все в жизни видавшие глаза. Таким глазам полагается быть добрыми, уж не знаю, откуда этот стереотип. Только доброты в них как раз и не было. Я тут же подумал, что этому человеку нужно на сеанс к доктору Горбатому. Лечиться от трагического разлада между природой сущего и завышенными представлениями о собственном месте внутри оного сущего. Вдохнул бы дым паленого гуано и сразу понял, что все стоящие перед ним мировые проблемы – оно самое.

«Вы уже догадались, что ваш друг умер из-за вас?» – заговорил он. «Вот только не надо грязной лирики, – сразу же взорвался я. Сказывалась-таки ночь в холодной канистре. – Говорите, что вам от меня надо, и не лезьте в душу». – «До вашей души мне нет  дела. Все, что мне нужно, это ваше благоразумие». – «Это я понял. Что, другого способа не было, кроме как сажать меня в тюрьму?» Он небрежно пожал плечами. «Этот, другой – какая разница? Впрочем, думаю, в вашем случае перспектива пятнадцати лет в тюремной яме  – лучшая  гарантия благоразумия. Нам известно, как там умеют лепить фанатиков, готовых умирать ни за что. А вот захотите ли вы заживо гнить под землей?» – «Допустим, не захочу. А «там» – это где?» В последнее время я побывал в разных местах, где могли лепить фанатиков. На сеансах того же доктора Горбатого, например. Или в той радикальной организации, для которой, если не ошибаюсь, Акакич собирал свои бутылки. Да мало ли где. Само это щупальце Цивилизации, где мы находились, с равным успехом плодило жабродышащих радикалов-фундаменталистов.

«Там – это в Крепости. Очень советую вам не притворяться слабоумным». Так. Понятно. Харитон, трепло интеллигентское. Я-то ему по дружбе, а он, оказывается, всему свету по секрету. Говорила ведь бедолаге супруга – молчи, за умного сойдешь. Не послушался, дуриком на тот свет отправился. Земля ему пухом. «Ваша цена?» – «Уже лучше. Серьезный мужской разговор. Не волнуйтесь, свобода будет стоить  вам лишь небольшой услуги. Вы покажете место, где начинается подземный ход в Крепость».

Я задумался. У этой небольшой услуги, по всему судя, могли быть большие последствия. Для меня лично. Понятно ведь, Харитона убрали не столько ради гарантий, сколько из-за длинного, глупого языка. Нет, конечно, этот язык оказал им услугу, рассказал о подземном ходе. Но они не хотели, чтобы эту же услугу он оказывал еще кому-нибудь, трубил на весь ареал, оповещая мирное население. А чем я в их глазах отличаюсь от Харитона? Сгноить меня в тюрьме после того, как стану не нужен, – самое гуманное для них. Но что-то мне не верилось в их гуманность. «…долг честного гражданина и патриота. Вы ведь патриот?» О чем это он? Ах да, мистический враг, скрытый за высокими толстыми стенами, не дающий расцвести розе мира. Тоже где-то там скрытой… Так вы говорите, не бывает их?

На  потолке офиса в тонких петельках висели две скрещенные сухие розы. Над передним стеклом к обивочной ткани была приколота крупной булавкой бабочка «мертвая голова». Конец булавки загнут в треугольник со стрелочками. Я поискал  чего-нибудь еще в том же роде. Нашел вставленные в карман на дверце ножницы и маленькую лопатку. Излишняя страсть к символам – слабое место всех тайных обществ. Хотя какое оно, к йетям, тайное. Самая лучшая конспирация – это когда о тебе знает каждая собака. Причем только то, что ты сам ей о себе рассказал.

А ведь совсем недавно я почти любил их. Благодаря им я мог заработать кучу денег – сдавая в прокат  книжку о них. Как говорится, любовь зла.

На розу мира мне было плевать с высокой крыши. Если кому-то нравится думать, что Крепость мешает нам наращивать культурный слой и превращаться в Цивилизацию, это не моя проблема. Я-то считал, вольные цветочники просто завышают себе этим самооценку. Сваливают все на врага, потому что наша безразмерная территория ни в какую не поддается их ритуальным магическим воздействиям. И тупая уголовщина прет из ушей от обиды.

«Ладно, уговорили. Покажу. Только руки развяжите». Вообще-то мне тоже по роли полагалось потребовать гарантий – моей свободы. Но противно было разыгрывать чайника, я хотел оставаться собой. И все-таки перехитрить их. А требовать гарантий у сильных мира сего не только бессмысленно, но и опасно. Очень уж велик соблазн поверить оным гарантиям.

«Похвальная трезвость мысли», – заметил он и опустил окно. Один из конвойных шустриков по щелчку пальцев хозяина снял с меня веревку. Я стал разминать запястья. «Когда пойдем?» – «Где это место?» – «Километров десять на юг. Идти часа три». Он подумал, опять окошко опустил, подозвал своего охранника. Пока они общались, я незаметно вытянул из дверного кармана ножницы и сунул в ботинок под штанину. Металлическую лопатку пристроил в другом ботинке. Дешево они меня не получат. Уж я им устрою древнюю мистерию с посвящением и тайным словом мастера. Как там в книжке было? Царь Соломон пожелал разбить возле дворца прекрасный сад, пригласил для этого самого искусного в мире садовника. Великий Мастер знал тайны ремесла и секретные слова, которые помогали растениям быстрее набирать цвет. Однажды два его помощника коварно захотели узнать секреты мастерства и подстерегли садовника. Но он отказался выдать им свои тайны. Тогда они зверски убили его садовыми ножницами и лопатой. Тогда же, надо полагать, роза мира завяла и скрылась с глаз долой.

По крайней мере одного я смогу уложить в могилу. Пускай поищет там унесенное мастером священное слово.

«Выходите. Мы идем сейчас». Конвойных моих он отпустил, а к первому охраннику добавился второй. Из воздуха, наверное. Этим двоим очень помогло бы в такой ситуации иметь расходящиеся глаза. Одним глазом держать на прицеле меня, другим бдить вокруг хозяина. Не дай бог какая шавка ему прическу или настроение испортит.

По пути я предупредил их, что точного места показать не могу. Где именно я в ту дыру ухнул, представление имею только приблизительное. Шел себе, никого не трогал, даже под ноги не смотрел. Так что придется искать на ощупь. Кстати, это была правда – воронка там большая, а зыбучий слой толстый. Но правда с тактическим умыслом, о котором я, конечно, не стал распространяться. Мне нужно было занять охранников делом – пусть тоже в слое поковыряются. И тем выиграть немножко времени. Все-таки я намеревался первым отыскать тот подвал и смыться от них в Крепость. А если попытаются угрохать меня – мои ботинки тоже заряжены. Как владеют холодным оружием потенциальные совершатели подвигов, знаете? Одно могу сказать – злого куража во мне было много. От души порвал бы любого. Даже охранников с плесневой плантации. Когда мы проходили мимо, они не стали бросать бычки, как в прошлый раз, и рваться с поводка. Оставили только недобрый прищур. Я показал им трахтибидох-большой-ржавой-трубой. Но они либо плохо поняли, либо были слишком воспитанны, чтобы своевольничать в присутствии большого человека с личной охраной.

Так что к той воронке я подошел, чувствуя себя уже почти богом, убивающим взглядом. И немедленно из бога был разжалован в писаря. Едва челюсть не потерял от потрясения и крушения планов. Оказывается, я своим знаменательным полетом сорвал такую лавину, что слой по пути ее схода буквально наизнанку вывернулся. Полоса шириной метров пять и длиной около полусотни четко выделялась на склоне, поросшем мелкой травкой. Тут не нужно быть лозоходцем, чтобы по-быстрому отыскать провал под слоем. Накрылось мое преимущество во времени. Я проглотил горечь обиды, махнул рукой: «Там» и выразил желание идти первым. Но меня не пустили, видимо, справедливо заподозрив в тайных намерениях. Босс велел спускаться одному из охранников. Без страховки. Я же не предупредил их, что нужна веревка такой длины. У парня на плече моток висел метров десять, для спуска в подвал.

Часть пути он все-таки проделал на ногах. Вышагивал как на ходулях. А после первой трети зацепил какую-то ветошку, и пошло-поехало. Нет, красиво летел, ничего не скажешь. Зрелищно. Жаль, я не видел себя со стороны, когда был на его месте. Только этот в подвал почему-то не грохнулся. Врезался в наносной бугор на дне, отплевался и ошалело стал грести руками, откапываясь. После этого он минут десять натужно рассекал собой слой, очень вдумчиво совершал каждый шаг. В общем видно было – старается. И вдруг: «Нашё-ол!! Нашё-ооо…» Бултыхнулся парень на радостях. Вместе с веревкой. Которую, кстати, и не за что было там крепить.

Слышно его не было долго. Я уже прикидывал, не сломал ли он  себе шею, и в этот момент ветер принес к нам наверх замогильные стоны: «Бо-осс! Здесь ничего не-ет!! Одни стены. Вытащите меня отсюда, бо-осс!!» Босс повернулся ко мне, хладнокровно поднял бровь. «Там темно», – пожал я плечами. «У него есть фонарь». – «Значит, он слепой. Или идиот. Я тут ни при чем». И опять могильное эхо: «Бо-осс!! Спасите меня-а!! Тут высоко-о!» – «Идиот», – согласился со мной босс и самолично пошел вызволять дурня. Костюмчик от «Карлуччо» не пожалел. Только коротко проинструктировал второго охранника: «Головой за него отвечаешь». За меня то есть. Вот как меня теперь ценили. А охранник этот – очень интересный тип. Я бы даже сказал – типаж. Внешне, если не присматриваться, можно и за доходягу принять. Худосочный, костлявый, белобрысый. Кажется, что нос ему перебили по ошибке, случайно затесался на разборке грубых парней. Но когда я увидел его руки, чуть не заорал про эврику. Галлюцинация-то моя – вот она родная, в двух вариантах, правом и левом, имеет существенное продолжение в виде тела. Перчатки – те самые, черные, тонкие, кожаные, с зубчатым раструбом. Почему-то мне не верилось, что в таких перчатках сейчас разгуливает много людей. Как говорится, выбор есть всегда, но он только один.

Его боссу со спуском повезло больше. Всего метров двадцать проехал на собственных мощах, потом зыбучий слой встал намертво. До провала он дошел пешком, расчистил дыру (перчатки заранее надел). О чем они там говорили, я не слышал. Мне уже не до того было. Я упал на перегибе бугра, схватился за грудь и стал хрипеть с выпученными глазами. Скукожился, колени подтянул к груди. «Эй! Ты чего?.. Ты кончай, слышь! Кончай придуриваться. Эй… Ты что, козел, всамделе..?» А я уже агонизировал. Если он сейчас как следует не испугается, сволочь такая, я же и в самом деле помереть могу. Попробуйте сами вот так глаза из себя наружу усилием воли выдавить. Мало не покажется. Наконец охранника проняло, он надо мной склонился, как мать Терезия над убогим.

Острие ножниц вошло точно между ключицами. Там у него как раз родимое пятно было, я из-за этого чуть не проворонил момент. Надо же, родимые пятна у уродов бывают, прямо как у людей. Он сразу начал булькать, и я, стараясь не смотреть, уложил его на краю обрыва. Отобрал оружие –  длинный стилет и чудовищных размеров ножик, чуть ли не мясницкий. Мне-то оно ни к чему, но парню и подавно теперь не нужно. Откуда-то набежали крысы, затеяли писк и возню вокруг. Пожрать хорошо все любят, на халяву особенно…

Уходил я оттуда со странным чувством  тревожного покоя. Моя жизнь радикально менялась. А вот в какую сторону она поворачивала, этого я пока не знал. Но нужно было  постараться так ее повернуть, чтобы она перестала быть бездарной и закукленной. Существовать в моей нейтральной зоне отчуждения я больше не мог. Не знаю, как насчет подвигов. Наверное, я просто взрослел. В сущности, взросление – это и есть подвиг. Если не давить в себе хоть по чуть-чуть застарелую инфантильную личность, эта самая личность в конце концов превратит тебя в подонка. Меня грубо и жестко столкнули с моего прекрасного игрушечного пьедестала, ткнули носом в дерьмо. Больше того, ночью в канистре я понял, как легко из меня самого могли сделать брикет ходячего дерьма. Понял и испугался. Оттого и кураж сегодняшний, злой, психованный, на грани. Быть в стороне уже не получалось. Настало время выбирать, по-настоящему, без дураков, с кем я – с людьми или с уродами.

Возвратные пути мне были отрезаны. Домой идти нельзя – проще сразу в ментовскую канистру, спрямить дорогу. Документов нет, остались на память оперуполномоченному Гвоздодеру. Вообще я теперь вне закона. На мне два трупа, к одному из них я не имею касательства. Как только этот флормазон вытащит из подвала своего охранника (гы-гы!) и доберется до обитаемой земли, меня объявят во всетерриториальный розыск. Физиономию мою срисовали в участке, фас и профиль. Размножат под копирку и разошлют по весям. Но пока дело наберет ход, я успею дойти до южной границы. Надо мне уходить. К чертям собачьим. Где-нибудь на сопредельных территориях купить фальшивый паспорт. Или в Треугольнике объявиться сирым беженцем из горячей точки. Благо, их по всему ареалу десяток наберется на любой вкус. Поселиться в нешумном месте, начать новую, правильную, полнокровную жизнь.

Только в чем она, эта полнокровность заключается? А правильность? Это ведь ощущение специфически субъективное, для каждого свое. Пока методом тыка будешь искать свою собственную правильность, варианты перебирать – тут и жизни конец, всей сказки абзац. Ну вот почему кому-то удается свою биографию писать сразу начисто, от и до без единой запинки и вычеркиваний, а другие до самой могилы тужатся и все равно оставляют после себя только ворох измусоленных черновиков? Бином Ньютона, блин. Ох. Что это я, никак о смысле жизни стал задумываться? Самое время, ну да. Когда моим портретом скоро каждый угол будет украшен. Что ж, жизнь особо опасного преступника тоже некоторым образом полнокровна (не поймите превратно, я человек добрый, никому кровь пускать больше не хочу). Вне закона, так вне закона. Люди везде живут.

VI.

Ко Всемирному центру меня, можно сказать, прибило волной. Крупномасштабная историческая стройка замкнула на себя все междутерриториальные пути, и, куда бы кто ни шел, все равно оказывался там.  От нашей территории каждый день отходили обозы. Десятки рабочих волокли тачки, груженые древним культурным слоем. Я пристроился к одному такому обозу. Удалось даже подкормиться бесплатными харчами.

Идти тут всего-то два дня тихим ходом. Это наша территория широка и необъезженна, душу просторами рвет из груди. А весь Треугольник, к примеру,  на одной ее половине два раза поместится. О разделительных полосах и говорить нечего. Пространство нейтральной дикой земли в наше время стремительно сокращается. Местами уже происходит слияние территорий. Тот же самый Треугольник родился в результате слияния трех Цивилизованных территорий. Антислиянисты там еще безумствуют, тухлыми помидорами промышляют, но уже без прежнего накала. Поняли, что деваться им все равно некуда. Всемирный центр – памятник их похороненным надеждам.

Когда я в первый раз увидел  его фундамент, он поднимался в высоту уже метра на полтора. Вдоль дорог между территориями шастали десятки агентов-вербовщиков, раздавали проспекты. Так вот, в описаниях сооружения высота фундамента была – двадцать метров. А в поперечнике – полторы сотни. Если даже не видеть этого, а только представить, все равно глаза на лоб вылезут. Это же сколько тонн культурного слоя надо сюда вбухать, чтобы получились такие размеры?! И ведь не чьего-то там слоя, а родимого, маневренным Петровичем безвозмездно отданного. Я представил себе километры очищенной от слоя нашей земли, лысой и поруганной, и ощутил такую страшную тоску по родине, что хоть веревку намыливай. Одна отрада была – общение с нашими работягами из обозов – и той нельзя было злоупотреблять. Я же в розыске. Я изгой. Сажать себе на хвост интерпол очень не хотелось.

Я еще не решил, останусь ли здесь. Надо было узнать, можно ли получить тут документы и какой-нибудь официальный статус, кроме наемного рабочего. Я устроился неподалеку от лагеря наших обозников. Дворец Свободы строили на окраине территорий Треугольника, фактически на дикой земле. Поселок строителей был разбит тут же, на траве. Административные здания примыкали к огороженной элитной зоне добычи.

У меня еще оставалось немного денег от проданного трофейного оружия – десяток гаек. На территориях Треугольника все жутко дорого, половину этой суммы я потратил в первый же вечер. Купил себе скромный ужин в здешнем магазинчике и спальный мешок. А то холодно по ночам.

Развел огонь прямо на земле – тут все так делают. На территориях за это можно запредельный штраф схлопотать, а здесь пожалуйста – слоя ведь никакого. Жарил колбасу на палке, кипятил воду для чая. Тут-то ко мне и подсели эти двое. С виду бродяги беспачпортные, как и я. Делиться с ними колбасой я не собирался, они посидели, подумали и достали свою жратву. Рыбные консервы и еще фляжку чего-то. Налили колпачок и мне, сивуха страшная оказалась. Разговорились. Выяснили, что земляки. Хотя они  сказали, что сразу признали во мне своего. Иначе не подсели бы. Им нужен был компаньон. Я заверил их, что работаю один. Тогда они вынули свой козырь – пропуск в элитзону. У обоих вид был дурашливый, губошлепский и донельзя самодовольный. Так что я им не поверил, спросил, за сколько можно купить такую бумажку. Один из них, отзывавшийся на имя Клин, состроил хитрую морду, ковырнул в консерве ложкой и сказал: «А ты проверь. Завербуйся,  тебе такую же дадут. Козла из тебя сделают – во! Натурального». Второй, по имени Валуй, заржал и подавился, ошметки еды из пасти во все стороны полетели. «Я там вкалывал, – продолжал Клин. – Целый месяц. Бабок дают много, точно. Жратвы завались. Только козла заставляют делать». – «Какого козла?» Клин показал какого. На правой руке изобразил козу – мизинец и указательный вверх – и прижал ко лбу внутренней стороной. «Когда работать идешь, нужно это делать». – «Зачем?» – «А я знаю? Говорят – входит в контракт. Знак свободного и добровольного… этого… волеизъявления. Я подмахнул не читамши. Потом все время забывал делать. Два раза вызывали к начальству, воспитывали. Штрафом грозили, на второй раз уволить обещали. Разозлился я, послал их, и сам ушел. Козлом  не был и не собираюсь. Во так вот. Пропуск остался».

Все это звучало так ерундово и тщеславно, что я сразу подумал: вышибли мужика за крепкую дружбу с градусами. Небось с похмелья поутру рога везде мерещились. А вот пропуск – это уже дело серьезное, требует размышления. Вообще-то я сомневался, что по этой бумажке пустят в зону. Почему ее не отобрали у мужика – дело десятое. Но хоть какая-нибудь защита от дурака у них там на воротах должна же быть. «Ты не думай  – бумажка действующая. Валуй уже опробовал. Там каждый день несколько сотен проходит и выходит. Всех по имени и в рожу запомнить – голову нужно прямоугольную иметь». – «Допустим, – говорю. – А третий вам для чего? Прикрытием работать?» – «Не. Мешки перебрасывать через ограждение. Они тяжелые. Твоя доля – двадцать процентов. За риск». Тут выяснилось, что Клин, перед тем как уйти с доходного места, набил в зоне добычи несколько мешков и закопал их в слое возле забора. Открыто вынести их он все равно бы не смог. Такими объемами тут наверняка не ворочали. Работяги сами морду бы ему набили, чтобы уважал равноправие. А если бы и вынес – далеко с четырьмя пузатыми мешками под мышкой уйдешь? «Что в мешках?» – «Хороший товар. Парфюм, косметика, курево. Батарейки. Инструменты. Икра в консервах. Барахло разное». Я прикинул в уме – получалось, что в его мешках небольшое состояние упаковано. Тысяч на семь-восемь условных единиц, тьфу, гаек. «А сбросим тут  недалеко. У меня контакт налажен. Фирма веников не вяжет, работает грамотно. Ксиву на любой манер заказать можно». Последний аргумент меня убедил. Я дожевал свою колбасу, Клин развернул лист бумаги и нарисовал план зоны. «Вот ворота. Тут вторые. Я прохожу в эти, ждете меня здесь. От ворот девятнадцатый столб. Я сую тебе пропуск, ты идешь через другой вход. Встречаемся там же, у девятнадцатого. Валуй остается ловить мешки. Слышь, оттаскиваешь их вот сюда, метров двадцать, там овраг здоровый. Охрана ночью раз в полчаса обход делает, должны успеть».

Мы посидели еще часок, потом загасили костер, шмотки свои спрятали в траве – до утра собирались вернуться сюда. На дело шли легкой рысцой. Трое недоумков, решившие немножко пограбить Цивилизацию. Она-то нас грабит – уже сколько центнеров  культурного слоя состригла? Хоть и древний, а все равно ценный, на вес золота. В нем картошку выращивать можно. А мы им от щедрот наших –  даром. Так что – взаимообразно. Никакие принципы не страдают – ни мои, ни рыночные.

Проникнуть в зону действительно оказалось до тупости просто. Законопослушным  и цивилизованным юшникам такой способ даже в ночных кошмарах привидеться не мог. Они думают – натянули металлическую сетку на столбы и можно не тратиться на усиленную охрану. Поучились бы вы у нас, ребята, как собственность сторожить. Если бы тут стояла охрана из наших, я бы ни за какие деньги не полез. Мне моя жизнь и здоровье дороже.

А то, что ночью парни приперлись в зону обарахляться, – это даже здесь никого удивить не может. На стройке неудачники и отбросы со всего ареала работают. Им такая жизнь изумительна до хронического пучеглазия. И чтобы все это не развеялось как дым, им нужно в любое время суток на ощупь убеждаться –  рай настоящий. Только приходить надо со своими фонарями – освещение ночью только у ворот.

В общем, мы вошли и под покровом ночи откопали возле девятнадцатого столба клад. Четыре увесистых, брякающих  мешка. Два из них мы все-таки успели перебросить. Второй чуть не убил Валуя, и без того чуток пришибленного на голову. Он с испугу заорал, а потом принялся омерзительно стонать на всю округу. Контузило, видимо. Тут же от ворот понеслись вопли, залились караульные свистки, дружно потопал целый взвод ног. Жуткое дело. Клин бросил мешок и по-собачьи прыгнул в сторону.  «Сыпанулись, б…» – все что я услышал от него на прощанье. После этого из темноты раздались странные звуки, как будто кто-то там  усердно перетряхивал слой.

Я тоже не стал ждать продолжения и сразу включил первую скорость. Впереди, метрах в ста, горели огни на воротах. Я не рассчитывал, как мне проскочить, и не надеялся на везение – просто знал, что сделаю это. Овердоза адреналина скромности не научит. Ноги разъезжались в рыхлом слое, я бежал вприпрыжку. На полном ходу меня догнала мысль: Клин, волчина облезлый, закопался в слой, вот что это были за звуки. Вдруг стало светло, как днем. По периметру каскадом вспыхивали факелы. В воротах столпились охранники, человек пять. Меня это не остановило, я бы на голом кураже прошел сквозь них. Но тут под ногу очень неудачно подвернулась какая-то дрянь, и я рыбкой нырнул прямо в руки моим ловцам. Они для надежности навалились на меня кучей и стали вязать. Видно, страшен я им был в своем неистовом стихийном  порыве.

Бить они меня не били,  помяли только немного. Связали руки, стали устрашающе орать на меня – чтобы испугался и описался, почувствовал себя маленьким гаденышем перед лицом великой и могучей Цивилизации, на которую покусился. А мне от их детских наскоков только скучно стало. Подумаешь, диверсанта поймали. Мешок  цивилизованных ценностей хотел спереть.

Привели Валуя, тоже связанного, с разбегающимися от контузии глазами. Вместе с ним приволокли те два переброшенных мешка. Трое охранников остались нас сторожить, дубинками для виду помахивая. Остальные повалили в зону, искать другие следы преступления. Всех, кто там был, кроме нас с Клином, – человек восемь  – согнали в кучу, начали пропуска проверять. Оставшиеся мешки наши отыскали быстро. После еще раз прошлись по зоне, прошерстили всю. Клина не откопали. Я потом думал, как он ушел. Охрану той же ночью усилили, на входе и выходе строгий режим ввели. Они ведь так и не поняли, каким образом я просочился в зону. Решили, через забор прилетел или в ворота прокрался на отвлекающем маневре. А Клин, я думаю, отлежался  и следующей ночью прокопал в слое ход под забором. Может, по пути еще и карманы набил банками с икрой.

Меня и Валуя по-быстрому, без лишних церемоний судили за преступление против рынка. Приговорили к двум годам исправительно-воспитательных работ на строительстве Дворца Свободы. После суда нас отвели на дикую землю, дали лопаты и велели рыть ямы. В этих ямах – метр на полтора, глубина в рост – нас и поселили, каждого в своей. Выдали по одеялу, на ночь сверху ямы накрывали металлической сеткой и досками, на которых дрыхли охранники. А днем мы с самого ранья и до темноты утаптывали культурный слой на фундаменте Всемирного центра. Работа несложная, но тупая, психологически выматывала неописуемо. Такой бесконечной, сумасшедшей тоски и одиночества мне еще никогда не приходилось испытывать. Фактически мы были рабами. Вольнонаемные, среди них, кстати, было много наших, причем большинство – самый настоящий отброс, смотрели на нас как на дерьмо. Брезговали заговаривать, Валую, маявшемуся без курева, обсосанного бычка не оставляли. Охранники наши, два ухмыляющихся цивилизованных кретина, один из которых негр, таскались за нами по всей стройплощадке, разве что не на веревке держали. Кормежка, конечно, была трехразовая, о здоровье рабочей силы они заботились. Как только я не помер от этой нежной заботы, не знаю. По-моему, это был перепревший культурный слой, варенный с ударной дозой специй.

На стройке активно работала пропаганда. И вольнонаемным, и нам с Валуем, и даже охранникам с утра до вечера забивали в голову гвозди: мы должны гордиться  причастностью к великому строительству… Всемирный храм свободы – средоточие  Цивилизации, ее концентрированное выражение… приверженность демократическим идеалам и принципам… К ужину мозги от этого распухали как от водянки. Ночью я скукоживался в своей  яме, давил жестокие приступы отвращения к жизни и размышлял о средоточии Цивилизации. Еще когда я не был рабом и только подходил с обозом к стройке века, меня почти оглушили здешние запахи. Потом мне объяснили, что первая встреча с Цивилизацией на ее исконных территориях всегда вызывает потрясение. И всегда это немножко похоже на откровение, только для каждого свое. Я не был готов получить откровением по черепу и долго переживал этот момент, пока меня не отвлекли своей авантюрой Клин и Валуй. Теперь время было. В общем, чего скрывать, смерденье тут стояло неподвластное никакому глубинному постижению. Наверное, поэтому все здесь были, мягко говоря, немного ушибленными.

Обозы с культурным слоем все шли и шли. Мне казалось, я загнал уже наверх  не меньше миллиона тачек и утрамбовал десяток-другой тонн слоя. И остальные столько же. А фундамент подрос всего на два метра. Иногда мне удавалось переброситься парой слов с нашими парнями из обозов. Им тоже не нравилась эта откровенная зачистка отечественной территории от слоя. Но их недовольство никого не интересовало. И в конце концов, им просто нужно было кормить свои семьи.

С территорий же Треугольника не прислали ни одной паршивой горсточки слоя. Шастающие по стройке агенты пропаганды все бормотали насчет неприкосновенности  золотого запаса Цивилизации.

Только общей ушибленностью можно было объяснить тупую покорность, с которой вольнонаемные делали козла. Клин не наврал. Я наблюдал этот бессмысленный ритуал каждое утро. Несколько сот человек, приходя на стройку, уже по привычке метили себя козлиным знаком. Я чувствовал здесь какой-то подвох, дурацкий обман. Не подлость, а именно тупость. Причем тупость загадочная, интригующая. С каким-то даже оттенком запредельности. Почти религиозности. В шизофреничности козы, настойчивости, с какой администрация требовала ее делать, а главное, общей дебильной покорности этим требованиям – в этом всем была невнятная тайна, как-то скверно попахивающая. Впрочем, как и всё тут. Мне все чаще на ум приходили слова Савелия, моего знакомого из Крепости. Про то, что мы  продаем себя с потрохами,  не представляя, кому именно и за какую конкретно цену. Про рабов он тоже что-то говорил. О будущей кастовой системе. Может, она и будущая, только я ее уже на своей шкуре опробовал. Мы с Валуем были тут неприкасаемыми. А брахманами… Один раз я видел тутошнего брахмана. Аж зубами клацнул от… от чего? испуга? омерзения?.. Не знаю. Но второй раз я встречаться с ним не хочу. Хоть он и вдалеке стоял. Приехал инспектировать. Вокруг него шестерки административные на цыпках бегали, показывали чего-то. Он только пасть разевал – указания давал. Морда вперед вытянутая, глаза  рыскают, пегий ворс на голове. Сам маленький, щуплый, черное пальто, руки в карманах. Может, люди и от собак произошли, а этот точно от крысы. Когда он на меня посмотрел, у него в глазах было это паразитское крысиное выражение – всеядное, ищущее. Пялился не меньше минуты. Очень тревожно мне стало от такого внимания к себе. Потом этот тип вытащил  конечность из кармана и ткнул ею в мою сторону. Что-то сказал подбежавшей шестерке. Я плюнул на них и стал очередную тачку ворочать.

Ничего хорошего от этого крысиного заморыша, конечно, произойти не могло. На следующее утро нам с Валуем объявили, что мы «должны подчиняться общим принципам и символически выражать наше свободное и добровольное волеизъявление». Этими самыми словами и объявили. Вы что-нибудь в ентой галиматье поняли? Вот и я тоже. Ни бельмеса. О Валуе и поминать не стоит. То есть я, разумеется, сообразил, что нам просто велят метить себя козлиным знаком, как все тут. За это обещали скостить срок заключения и улучшить наши «бытовые» условия.

Я сразу отказался. Сообщил им все, что думаю о них, и завершил речь красивой, но невоспроизводимой фразой. Они про меня тоже все поняли и повернулись к Валую. Тот с радостной рожей выразил согласие, а мне покрутил пальцем у лба.

Обещание свое они выполнили, перевели этого умственно отсталого недокормыша  в общий рабочий барак. Там он со своим охранником-негром в углу ютился, харчами вкусными брюхо набивал. А я в яме куковал и баландой давился. Обращаться со мной стали еще хуже. Кормежка только что дерьмом не воняла. Даже одеяло хотели отобрать, но сообразили, что я без него ночью совсем околею. А я все-таки дармовая рабочая сила, меня беречь надо и перевоспитывать. Для перевоспитания вечерами подсылали ко мне Валуя, все время жующего, тошнотворно довольного существованием. Физиономия у него была как вывеска «Жизнь удалась». Он бухтел о том, как тепло и сытно ему живется в бараке, что я веду себя глупо и все хотят мне только хорошего, но из-за моего идиотского упрямства… и тэ дэ и тэ пэ. Иногда из его жующей пасти вылетали характерно чужеродные для него выражения типа «тоталитарный инстинкт», «недемократическое сознание» или даже «зоологический фашист». Это он так клеймил меня, с чужого голоса. Однажды назвал «юдофобом», но, по-моему, сам не понял, что сказал. На меня все эти клички должным образом не действовали. Тогда он решил перейти к прямому подкупу. Сказал, что я плохо выгляжу, ему меня жалко, и сунул в руку шоколадный батончик. Я героя-мученика из себя не делал, без всяких задних мыслей снял обертку и стал есть. Валуй обрадовался, оживился и сдуру рассказал, как получил шоколадку от своего негра-охранника за минет. А я в этот момент как раз батончик в рот взял.

Словом, если бы не мой охранник, Валуй, наверное, умер бы на месте. Смертью нежизнеспособного урода, которого полагалось утопить в ведре сразу при рождении, да вот пожалели неразумные родители. Вертухай огрел меня несколько раз дубинкой, добавил кованым башмаком и, усмиренного, но не побежденного, сбросил в яму. Валуй убежал и больше ко мне не приходил. В наказание за буйство меня несколько дней держали в яме, не выводили ни на работу, ни в сортир. Охранник кинул ведро и глумливо предложил наслаждаться запахами моей сраной родины. Оскорбление я стерпел. Тем более что в эти дни моя родина выкинула фортель, от которого у цивилизованных сразу сильно засвербело.

Треугольник снова просил Петровича подписать договор о поставках камня с нашей территории для Всемирного центра. Надо полагать, давили на президента со всех сторон и  не слабо. Ну и выдавили – совсем не то, что хотели. Диаметрально не то. Перестарались ребята. Это ж до какого каления нужно было довести нашего лояльного Петровича, чтобы он так взбеленился и грудью пошел против собственных друзей. Всему ареалу объявил по радио, что с этого дня мы строим вокруг своей территории стену. Каменную. Пока что невысокую и не толстую, а там поглядим по обстановке.

На мне это историческое событие отразилось не слишком жестко, потому что мне и так было не мягко. Только охранник стал еще грубее, а его остроумие еще тупее. Но вольнонаемных соотечественников  мне было жалко, хотя они и козлы. Мой тюремщик от скуки принимался рассказывать о том, что все раши – вонючки и дикари, неспособные к цивилизованному развитию. Что нас нужно держать в ежовых рукавах, пока мы не научимся любить аромат свободы. Нас пожалели, хотели принять как равных в Цивилизацию. Но мы с нашими тоталитарными инстинктами сами все испортили. Вместо того чтобы строить сообща Всемирный центр, сооружаем себе тюрьму. Это преступление против человечества. Нас надо наказывать. И они, цивилизованные, уже начали нас наказывать. Лишили вольнонаемных рашей допуска в элитную зону добычи и права покидать территорию стройки. Нарушение запрета рассматривалось как невыполнение обязательств контракта. Виновные должны были выплатить неустойку в четырехзначном размере (естественно, гайками, а не крышками) или отрабатывать долги в тюремно-исправительном режиме. С переселением в яму. Учитывая сумму штрафа, второе было вероятнее.

Фактически наших взяли в заложники соблазна обогащения. Хочешь иметь большую зарплату – сиди и не рыпайся. Соседей у меня не появилось. А я с этого времени  стал думать о побеге. Поначалу мысли были размытыми, неконкретными. Но с каждым днем, а тем более неделей  становились все более навязчивыми и даже чересчур яркими. По ночам снились самые фантастические версии бегства. Например, я улетал на воздушном шаре из  зонтиков Акакича. Или в моей яме открывался подземный ход в Крепость. Где-то через три недели в голове у меня начала слабо вибрировать явно безумная идея. Зародилась она, когда мимо стройки от зоны добычи проезжал  культуровоз.

Помню, однажды мы очень тепло сидели с Харитоном, и я спросил его, просто так, совсем не рассчитывая на ответ, – откуда приезжают культуровозы? Он сказал тогда: брось, это же экономический закон, как в физике закон сохранения энергии. Еда превращается в дерьмо, дерьмо горит и дает нам тепло. Культуровозы приезжают и дают нам жизнь. Объективная реальность. Космическая гармония. Не исключено –  божья благодать.

Но откуда-то они все-таки приезжали. И откуда-то в них бралась культуромасса. По закону сохранения энергии из пустоты ничего не возникает.

Мысль разрешить эту загадку окрепла во мне после одного неприятного события в начале осени. На родине уже около месяца строили стену вокруг территории. По слухам, мобилизовали для этого армию, уголовников, безработных. Между прочим, на стройке Всемирного центра теперь каждое утро не досчитывались одного-двух наших вольнонаемных. Они просто уходили, делая ручкой большой зарплате и чихая на контрактные обязательства. Честное слово, меня начинало распирать от гордости. А мой охранник уже пузырился от злости.

Все изменилось очень резко и неожиданно. В этот день с самого утра мимо стройки маршировали армейские колонны и отряды ополчения цивилизованных. Шли в сторону нашей территории. Обвешанные ножами, дубинками, цепями, арматурой, арбалетами. Тянули катапульты, грузы бутылок с зажигательной смесью. Не нужно аршина во лбу, чтобы догадаться: это война. Вечером мой кретин-охранник в воспитательно-садистских целях разъяснил мне ее суть. Я лежал в яме, он – вверху, надо мной, и самозабвенно блажил: ваше существование угрожает нашей свободе и безопасности. Вас надо проредить. Нужно проредить все вонючие нецивилизованные  племена, чтобы они не потребляли  слишком много ароматизаторов и не переводили ценные ресурсы. Когда мы вас проредим, переселим в другое место. Там вы будете цивилизованно развиваться. А сейчас Крепость оказывает на вас вредное тоталитарное влияние. Из-за этого у вас  низкий культурный уровень. Каменоломня будет нашей, мы построим Дворец Свободы и тогда сможем как следует взяться за Крепость. От нее не останется камня на камне. И так далее в том же духе –  битых два часа.

Оставшиеся вольнонаемные раши теперь могли не беспокоиться о своем контракте. Договоры аннулировали по условиям военного времени. Нас сделали уже настоящими заложниками, на стройке добавилось человек сто рабов. Их переселили в отдельный барак, меня из ямы перегнали туда же, для комплектности. Валуй, ноя от страха, жался ко мне и шепотом материл бывших благодетелей.

Я стал готовиться к побегу.

VII.

Технически исполнить это было в общем-то несложно. Тяжело оказалось психологически решиться. Никогда не думал, что экономический закон   может быть так жуток в ближнем рассмотрении. Да, конечно, культуровозы были всего лишь объективной реализацией рыночного закона прибавления слоя. У нас это в школе в пятом классе проходят. То есть умом это даже ребенок усвоить может. А вот как насчет самому попробовать? Даже не доказать – залезть внутрь этого самого демократического закона в мире и посмотреть, как он работает. Как у него там шестеренки двигаются. Еще вопрос – не перемелют ли тебя эти шестеренки в культуромассу. И не пойдешь ли ты на увеличение чьего-нибудь благосостояния.

Но я все-таки сделал это. Разгрузившийся культуровоз на малом ходу катил в тридцати метрах от фундамента. Надо было успеть, пока он не набрал скорость. Я сверху толкнул тележку на охранника: «Держи!» – и прыгнул. Меня никто не пытался ловить. По-моему, они даже не поняли, что это было. Кто-то куда-то бежал, а потом пропал, наверное, на крыльях ухлопал. На культуровозы никто никогда особо не засматривался. Они элементарно выпадали из восприятия, если не вели себя как-нибудь необычно. Важно было только то, что они разгружаются. И все.

Я по-мертвому вцепился в нижние выступающие скобы кузова и повис. Несколько метров меня тащило по земле. Потом я вывернулся, подтянул ноги, прижался к заляпанному грязью металлу, как к материнской груди. Наверное, сколько-то времени, причем довольно долго, я ехал с зажмуренными глазами. Потому что следующим впечатлением, без всякого перехода, были исчезающие вдалеке очертания ареала, самые южные его территории, где живут папуасы.

Руки у меня затекли так, что отодрать их от скоб я бы сам уже не смог. Ноги я устроил кое-как на приступочке. Попеременно переносил вес тела с одной из четырех конечностей на другую. Культуровоз пилил все дальше, не останавливаясь. При всем желании с него уже нельзя было соскочить. Вниз я не смотрел, чтобы не блевануть. И без того тошнота была где-то на подходе, голова кружилась. Тогда меня бы просто сорвало и размазало по земле. По сторонам тоже не очень-то глядел, по той же причине – чтоб не испугаться. Смутно ощущалось немереное пространство вокруг, гигантская флора, вянущая на зиму. Деревья стояли по бокам как почетный караул. Я бы оценил эту шутку природы, если б не был так занят поиском удобства для своих костей. Потом пошли горки. Сначала маленькие, вроде барханов, дальше – просто чудовищные. Высотой метров семьдесят или даже сто, или даже больше, покрытые флорой, иногда  лысые. Культуровоз начал прыгать на ухабах. Меня трясло и раскачивало, я уже не чаял остаться в живых. Думал, сейчас грохнусь – и привет первопроходцам.

На повороте меня и сорвало. Дернуло, ударило, подбросило и укувыркало куда-то в кусты. Причем колючие. Как ни странно, я остался жив и даже цел. И даже не один. Последнее обстоятельство удивило неописуемо. Я подумал, что от удара головой сбрендил и у меня началось стремительное раздвоение личности. Второй сидел тут же, в кустах и вытаскивал из себя колючки. Одет был дико, в бурые меха, рожа разрисована в полоску, и, кажется, вооружен. Точно вооружен. Из-под мехов железки высовываются. Непонятные.

Поворачивает он ко мне свою полосатую физиономию и мрачно осведомляется: «Ну чего уставился?» – «Ты откуда взялся?» – говорю. «Оттуда, – кивает на верх высоченной горы, возле которой мы с ним в кустах сидим. – А тебе что, жить надоело? Или покататься захотелось?» Я начинаю что-то осознавать. «Это ты меня сдернул? Убить же мог, дубина!» – «Это ты дубина стоеросовая. Я тебя спас. Ты хоть знаешь, куда он тебя вез?» – «Куда?» Он задумался, потом говорит: «Ладно. Пойдем покажу. Все равно ведь не отстанешь». – «Не отстану», – подтвердил я.

Он повел меня наверх по траве, велев не топать и не орать. По дороге я спросил: «Ты йети?» – «Чего?» – смотрит удивленно. Я перевожу: «Ты – дикий человек?» – «Это ты дикий. Ну и воняет же от тебя». – «Врешь. Я вчера мылся». В тюрьме меня водили мыться каждые три дня. Цивилизованные особо щепетильны в этом вопросе. Спросите любого из них – они вам скажут, что если отброс воняет потом, это унижает его человеческое достоинство. А я и был для них отброс.

Он посмотрел на меня странно и сказал, тоже странно: «Нет большей вони, чем от злоупотребления свободой. Болит голова-то?» Только тут я осознал, до чего же сильно у меня раскалывается эта чертова голова. Хоть бери и отвинчивай. «Болит». – «Это от чистого воздуха, с непривычки. – И протягивает мне склянку с круглыми пилюлями и фляжку.  – На, выпей. Две штуки». – «Сам знаю, что две», – бормочу я и глотаю три. Не люблю, когда меня учат жизни. Тем более розовощекие вьюноши, нацепившие на себя крутые железки.

Мы поднялись на самый верх. Долго шли. Я успел запыхаться. На вершине он меня пригнул, заставил лечь и ползти к краю. Я заметил, что у него тут настоящая наблюдательная точка оборудована. Трава смята, валуны вокруг разложены как бы случайно, а на самом деле с тактическим смыслом. Получалось что-то вроде средневековых бойниц. Возле одного камня сумка его лежит. А рядом с сумкой – мама дорогая!  Я таких ножиков и во сне никогда не видел. Настоящий монстр. Клинок метра полтора, шириной в ладонь, ножны узорчатые, темные от времени, рукоять длинная, как для двух рук, тоже со значками. То ли руны охранные, то ли еще хреновина какая-то. На ножнах я крест разглядел. Такой же, как на воротах Крепости.

Посмотрел я на этот ножик, примерил к себе. И отвернулся. Мне бы ваши проблемы. Вам, молодой человек, от гигантомании лечиться надо. Я подполз к одной «бойнице» и осторожно высунулся. Не знаю, чего я ожидал. Что мне залепят по лбу камнем. Или стрелой из крупнокалиберного дальнобойного арбалета голову снесут. Выбор был большой по причине полного отсутствия информации.

Но ничего страшного не произошло. Внизу между горками была огромная котловина. «Видишь?» – «Что? Там ничего нет. Трава серая почему-то. Ну и что?» – «Приглядись». Я пригляделся. Оп-паньки. Буквально чуть-чуть глазам не хватило, чтобы выпрыгнуть от изумления и по склону поскакать. Там была целая крысиная колония. Серый коврик, покрывавший котловину, двигался, колыхался, местами взбухал и опадал, распадался на кучки. Видно было, даже с высоты, что здешние крысы намного крупнее наших. В несколько раз. Тут и там из серого ковра торчали продолговатые валуны, вроде столбиков. Они тоже двигались, перебирались с места на место. У меня свело челюсти.

А ведь это научное, блин, открытие. Крысы. Прямоходящие. Ростом не меньше половины меня. Или больше. Осталось только выяснить – они условно-гуманоидные или разумные? Тут из-за распадка между горками вырулил оранжевый культуровоз. Не мой, я на другом приехал, желтом. Он направился прямо в крысиную гущу. Серый коврик перед ним разъезжался напополам, а сзади опять смыкался. Культуровоз двигался к дальней горке, у ее подножия что-то темнело. Слишком далеко, я не мог рассмотреть. Машина перевалила через это темное и пропала. После этого оттуда же выползли сразу три культуровоза. Я решил, что горка внутри полая. Машины загружаются там культуромассой и развозят ее по ареалу. То есть в этой горке или под ней находится месторождение культуромассы. Мне стало горячо. Научное открытие начинало попахивать большой и грязной политикой.

За культуровозами из ворот горки вылетела  крупная птица и принялась кружить над крысами. Голова у нее была круглой, сплюснутой и с большими ушами, а тело мохнатое. Я не знал, что бывают такие птицы. Скорее это тоже крыса, только летучая. Их там, вероятно, много было – разных модификаций. Потом она сложила крылья и рухнула на собратьев. К ней сразу подгребло несколько прямоходящих, и, кажется, началось что-то вроде совещания. Я уже понял, что они, твари, таки разумные.

«Сверхразумные», – хмыкнул он на мой вопрос. «Сверхразумные иноземляне, – резюмировал я, привалившись к камню. – Они все-таки существуют. Не могу сказать, как я трамтарарам по этому поводу. А ты что их – сторожишь?» – «Сторожу». – «Зачем?» – «Ты не поймешь. Долго объяснять». Я задумался. «Ясно. Значит, в Крепости про них знают. Ты ведь из Крепости?» – «Угу». Я опять задумался. Посмотрел на его двуручный клинок. Оглядел верхушки других горок. «Значит, сторожишь. И много вас тут, сторожей?» Он дернул плечом. «Не считал». – «А я-то думал,  это тупое суеверие. Про то, что наш культурный слой не растет из-за вас. Оказывается, правда. Сволочи вы. Малохольные сволочи». Он криво усмехнулся. «Ну иди, попроси у них добавки. Может, дадут. Они же гуманисты, хозяева ваши».

Это слово – «хозяева» – мне очень не понравилось. Я еще не забыл тот разговор с Харитоном, на пикнике. Вырвалось у меня тогда что-то насчет сверхразумных иноземлян, экспериментировавших с фауной. Нет, не хотелось мне быть лабораторным продуктом под опекой гуманоидных экспериментаторов.

Ничего я ему не ответил. Встал и пошел вниз. «Эй. Ты куда?» Он догнал меня и дернул за рукав. «Стой. Я же пошутил. Ты что, шуток не понимаешь?» Я оттолкнул его, огрызнулся: «Не понимаю». – «Ну, если хочешь, я извинюсь. Прости. Я идиот. Не надо было тебя подначивать». Я остановился, повернулся к нему, улыбнулся. «А меня на слабо не возьмешь. Не дергайся. Просто хочу познакомиться с этими мохнатыми ребятами. Надо же в конце концов контакт налаживать. Живем почти рядом. Соседи, блин. А в гости друг к другу не ходим. Невежливо получается». Глаза у него стали грустные, темные. «Не ходи. Ты же не знаешь их». – «Вот и узнаю». Я помахал ему рукой и стал продираться через кусты.

Вообще-то я представления не имел, зачем туда иду. И как общаться с крысообразными существами, от которых я в принципе не испытываю восторга. Это был просто импульс, мальчишеский порыв, азарт кладоискателя. Если крысоиды в самом деле имеют какое-то отношение к нашему существованию, то… Я бы сказал им, что пора сбросить маски и сесть за стол переговоров. Мы уже большие, можем сами о себе позаботиться. Они ведь желают нам добра? Тогда пусть перестанут причинять нам его втихую. Анонимных благожелателей нам не надо. Не надо считать нас умственно отсталыми. Хотя мы иногда и выглядим таковыми, но давайте будем мыслить позитивно и конструктивно… Иными словами, если у нас есть доля в этом кладе, скрытом под горой…

Нет, конечно, никаких речей я бы не стал произносить. Не надо меня впутывать в большую и грязную политику. Я просто скромный герой и первопроходец. Я хотел заглянуть в их отягощенные сверхинтеллектом  морды и сказать, что благодарности они от меня не дождутся, сволочи хвостатые. Может быть, думал я, и даже скорее всего, эта их гуманитарная помощь нам совсем не бескорыстна. Возможно, это форма скрытого паразитирования. Я вспомнил, как гонялся по утрам со сковородкой за крысами у себя дома. Как они кучами вываливались из культуровозов и разбегались по территории. И чем больше я думал, тем меньше мне нравился этот симбиоз. А это словечко – «хозяева» – в каком смысле он его употребил? Я-то сначала решил, что в лабораторном. Теперь сильно подозревал, что именно в паразитском. В круто паразитском. То есть, может быть, мне все-таки не стоило туда идти?

Азарт мой начал стремительно иссякать. Но поворачивать поздно, я уже слез с горки и спускался в котловину. Наверняка он наблюдал за мной сверху. Уронить себя перед розовощеким вьюношей было непозволительно.

Подходить близко я не стал. И в ареале-то они омерзительны, а тут… Что сверху казалось серым ковриком, внизу превратилось в то, чем оно и было. В страхолюдство. Гигантские крысы бегали друг по дружке в три слоя. Прямоходящие – ростом мне по грудь – прокладывали себе дорогу, работая направо-налево хвостом, как кнутом. Надо мной пролетела тварь с упыриной мордой, размах крыльев – метра четыре. Звук, который она издала, я скорее почувствовал, чем услышал. Было ощущение, будто я разваливаюсь на части и мясо отделяется от костей. Я зажал уши ладонями и упал на землю. Моментально меня окружила толпа крысоидов, в основном прямоходящих. В промежутках между ними набились в несколько слоев пресмыкающиеся крысюки. С воздуха свет закрывали штук десять летучих. И все это шипело, свирестело, выло, било хвостами, хлопало крыльями и демонстрировало когти. Мне стало очень неуютно, я понял, что сделал глупость. Попытался заговорить с ними как культурный человек с культурными… э? Они мою попытку не засчитали и продолжали шипеть. Мне пришло в голову, что если они когда и были сверхразумными, то оч-чень давно. А сейчас даже на условно-гуманоидных не тянули. Натуральный зверинец.

Я уже хотел спасаться позорным бегством. Но вдруг в их шипении мне послышались членораздельные звуки. «Чччеловекхх… пришшшшел… ссссам… хххорошшшшо». Я радостно закивал, ткнул в себя пальцем: «Я человек. Хороший человек. Мир, дружба, прогресс. От лица всего культурного человечества… в моем лице выражаю… черт». Они меня не слушали и напирали все сильнее. Кольцо сжималось. Сверху меня уже лупили по голове крыльями. «Тот ссссамыййй… не хххотел… принять печчччать на ссссебя… гнусссныййй  чччеловекхх… ссссмерть ему… ссссмерть». И они навалились на меня всей злобной кучей. Били, рвали, царапали. Кажется, я орал. Шансов не было никаких. Через минуту от меня остались бы только тряпочки.

Он появился вовремя. Сквозь весь этот свиристящий гам я услышал его удалой молодеческий голос: «А ну пошли вон, твари. Сказано же: расточатся враги Его. Что за уроды, ей-богу… А-а, не нравится мой меч, мерзкая харя? В святой воде закаленный… Давай, давай, чеши отсюда… Эй, ты там жив?» Я что-то прокряхтел в ответ. На мне еще сидело несколько десятков крыс, но этих я уже и сам мог стряхнуть. Глазам предстала героическая картина: мой спаситель размахивает своей двуручной дрыной, от которой в ужасе разбегаются и разлетаются крысюки. Некоторые по пути теряют части себя, истошно верещат. В воздухе плавают клочья шерсти и планируют куски крыльев. «Уходи, – кричит он мне. – Я их задержу». Да, кажется, помощь ему точно не требовалась. А из меня и помощник был никакой. Все тело, как продырявленная канистра, сочилось  кровью. Не оглядываясь, я поковылял к нашей горке.

Он нагнал меня минуты через три. Велел, чтобы я оперся на него, помог идти. «Ну что, убедился, герой? Я предупреждал». – «А кто говорил, что они добрые?» – «Я сказал – гуманисты. Большая разница». – «Еще ты сказал, что они наши хозяева. Ты за свои слова отвечаешь?» Он усмехнулся. «Отвечаю. Тебе не нравится слово «хозяева»? У вас сейчас  в ходу другое – «менеджеры». Можешь считать их вашими менеджерами». – «Они гнусили про какую-то печать». – «А, это. Свободное и добровольное волеизъявление. Знакомое дело. Ты отказался?» Я почувствовал в его вопросе удивление и уважение. «Если это тот козлиный знак, то да, отказался. Не люблю, когда темнят. А что он означает-то?» – «Волеизъявление». – «Ну хоть ты не темни. По поводу?» – «По поводу твоего послушания хозяевам, тьфу, менеджерам. И почитания их». – «Чего ты заладил – хозяева, менеджеры.  В ареале про них ничего неизвестно. Демократия у нас, слышал про такое? Почитание хозяев вместе с самими хозяевами давно ликвидировали». Он остановился дать мне передохнуть. «Тебя как зовут?» – «Мох». – «Мох? Подходяще. Весь ты какой-то замшелый, дремучий». – «Скажи спасибо, что я еще и помятый, а то бы ты зубов сейчас не досчитался, – огрызнулся я. – Не посмотрел бы я на твою страшную железку». – «Правда? Не обижайся. Просто вам не все говорят. О хозяевах кое-кому у вас хорошо известно». – «Юным натуралистам?» – буркнул я и пошел дальше. Он опять повесил меня на себя. «Для кого, думаешь, у вас там храм строят?» – «Какой храм?» – «Так называемый дворец свободы. Храм почитания хозяев».

А ведь точно. Тот заморыш-брахман со стройки с крысиной мордой – чуть-чуть облагороженная версия здешних прямоходящих. Пальто надел – сошел за человека. Не зря  он мне сразу  показался гнусным и опасным.

Молча мы взобрались на верхушку горы. Он достал из своей сумки аптечку и принялся меня лечить. Сначала водой из склянки зачем-то брызгал, потом йодом мазал. Чтобы не щипало, дул как на маленького. «А почему они в открытую не объявятся в ареале? – размышлял я. – Если мы реально от них зависим, если они поставляют нам культуромассу, на них же и так молиться будут. Без всяких  храмов». Он хмыкнул. «Ты видел их – будешь теперь на них молиться?» – «Я?! Да лучше я в  дикие люди пойду». – «Вот-вот. И ты не один такой. Им это отлично известно, поэтому и прячутся. Они еще недостаточно подготовили вас для радушной встречи». – «А как это они нас готовят?» – поинтересовался я. «Ну, разными способами. Есть, например, такая фантомная штука –  общечеловеческие ценности, они же – либеральные…» – «Никакая она не фантомная, – перебил я, – а очень даже реальная. Из культурного слоя добывается».

Он залепил на мне последний пластырь, убрал аптечку и достал фляжку. У него их, оказывается, две было. В одной просто вода, правда, вкусная, не как у нас, в этой – какая-то брага с яблочным вкусом. Мы сделали по паре глотков. Потом он еду разложил на тряпочке – мягкий пахучий хлеб, сыр без плесени, большая, между прочим, редкость, и огромные яйца – в несколько раз крупнее птичьих. «Это чьи?» – спросил я, не рискуя пробовать. Может, они тут гнезда летучих крысюков разоряют, я эту пакость есть не буду, даже после тюремной баланды. Он заржал и сказал, что куриные, есть, мол, такая птичка. А потом погрустнел и опять стал меня учить, пользуясь моим лежачим положением. Я был слишком вялый от усталости и потери крови, чтобы сопротивляться.

«Они везде, эти твари. Просто у вас не принято их замечать. Мы сдерживаем основную массу, но иногда даже крупные особи прорываются. О мелких не говорю. Эти пачками на мусоровозах разъезжают». – «На чем?» – не понял я. «На мусоровозах». – «Это что за штука?» – «Это та штука, на которой ты сюда приехал». Я, наверное, в этот момент покраснел. Или побледнел. В общем сделался раздраженным и оскорбленным. Даже силы появились для отпора. «Если твоему пониманию недоступны особенности чужой  культуры, нечего с поучениями лезть». Он подумал и сказал: «Ты прав. Нужно говорить на одном языке. Например, ароматизаторы. В чем их смысл?» – «В том, чтобы их было много, непонятливый какой, – буркнул я. – Чтобы жизнь стала благоухающим садом. Тогда, если верить футурологам, настанет конец истории». – «Угу. А это что значит?» – «Кончится Новое время, наступит Ароматическая эпоха вечности. Ничего больше не будет меняться. Ты что, в школу не ходил?» – «В вашу не ходил. Эпоха вечности, значит. Угу. Вот тогда они у вас и объявятся, хозяева. В конце времени. Когда вы весь свой культурный слой переведете в общечеловеческие ценности». Я не удержался и фыркнул. «Круглое невежество. Культурный слой не может быть никогда переведен. Это бесконечный замкнутый процесс. Слой обогащает и расширяет круг либеральных ценностей. А растущие ценности вызывают утолщение слоя – по закону его прибавления». – «Это у тебя полное невежество. Пока не наступил конец времени, о бесконечности не может быть речи. После критической точки этот ваш круг разомкнется. Ценностей будет уже столько, что они вас затопят. Тогда и придут менеджеры – наводить новый порядок. Вот после этого будет вечность. Вопрос только в том, чтобы попасть в нужную вечность». – «А что, их много, вечностей?» – «Вообще-то две. Но выбирать тебе уже не дадут». – «Вот и хорошо, – пробормотал я, почти засыпая. –  Не люблю выбирать».

Мне приснилось, что он накрыл меня одеялом и сказал: «Спи». Потом взял свой жуткий меч и стал его чистить. «Ты уже это сделал». Я сел и протер глаза. Одеяло сползло на траву. «Как тебя зовут?» – «Крысобой. – Он поднял вверх клинок и поймал им последний луч солнца. – А мой меч я зову Белым Барсом».

Я беспробудно проспал до утра. Крысобой разбудил меня, дал поесть и сказал, что возвращается в Крепость. На горку поднялся его сменщик, они обменялись короткими и непонятными фразами. Сменщик выглядел почти так же, в походных мехах и с разрисованным лицом, только постарше. С такой же двуручной пилой. Я вызвал у него немногословное изумление и, кажется, брезгливую жалость. Крысобой весело объяснил ему, что я раненый герой и не совсем пропащий человек. Потом спросил, пойду ли я с ним или желаю остаться. Я ответил, что нам по пути, я должен вернуться на родину – там сейчас война. Крысобой и его сменщик загадочно перемигнулись, как будто им все про нашу войну ясно. И даже больше чем все. Я понял, что я в этом обществе лишний, дожевал последний кусок и пошел вниз.

У подножия горки я вспомнил, что не знаю, куда идти. Сел и затосковал, глядя в серое небо. Может быть, от моей родины уже ничего не осталось, думал я. Огромное пепелище, по которому бродят тени людей, рыскают мародеры и ходят строем оккупанты. Голодному населению предлагают задешево вербоваться на строительство храма. Туда же идут бесконечные обозы с глыбами из каменоломни. Партизан объявляют террористами и методично вырезают. «Ты чего такой мрачный?» – передо мной стоял Крысобой с мешком за одним плечом и мечом за другим. «Не знаешь, как там?» Я поднялся с травы. Он сразу  обо всем догадался, повернулся и пошел впереди. Я за ним. «Нормально. Держатся. Пока. Оружия маловато». Мне полегчало. «Да, с оружием у нас плохо. Когда с Треугольником дружить начали, почти все склады ликвидировали. Чтоб друзья не обиделись». – «А вы почему на них не обиделись? Они-то свое только пополняли». Мне вспомнился Галоша, который готовился к войне и запасался продуктами. Все считали его идиотом, а он один умный оказался. Такой мы народ. Наш идиотизм не отличишь от мудрости. И наоборот.

Перед глазами у меня бултыхался меч Крысобоя, чуть не по земле царапал. Хорошая вещь, устрашительная. На всяких уродов с таким – за милую душу. Если еще научиться махать им, и желательно по врагам, а не по себе. Смотрел я на этот меч, и в голову закрадывалась удивительная мысль. Совсем даже для меня нехарактерная. В пятом круге Крепости я видел много  казарм. Крысобой и его сменщик, кажется, отличные вояки. Кроме них, на здешних горках, наверное, еще много таких. Крысобоев. То есть в воинственности Крепости и хорошей подготовке ее бойцов у меня сомнений не было. А вот как сцепить две эти вещи – нашу войну с Цивилизацией и боевую силу Крепости…

В общем, я ему  все так и выложил. Прямо и без всяких там. Еще приплел то, что мне Савелий наговорил. Про одно целое, которым когда-то были Крепость и наша территория. С подтекстом: родственников забывать нехорошо, помогать им надо в трудную минуту. Крысобой подтекст отлично прочитал и говорит, усмехаясь: «Чья бы корова мычала. Сколько времени вы от нас открещивались, отдельностью своей хвалились? Это вы нас забыли. А мы без приглашения встревать не можем. Батюшки водой территорию вашу чистят от погани, так вы и на них коситесь. Если попросите – дадим помощь».

В принципе нормальный, правильный ответ. Но ощущение было такое, что мне дали по носу. Не вмазали, а просто щелкнули. Обидно, елки-палки. Столько лет мы гордились своей свободой, независимостью и культурностью. Догордились, блин. С одной стороны нас Цивилизация бутылками с зажигательной смесью бомбит. С другой – розовощекие вьюноши, обвешанные железками, предлагают бедным родственникам пересмотреть взгляды на жизнь. Они же нас за меньших неразумных братьев считают. Это я еще в Крепости понял, когда с Савелием гулял там.

«Что такое корова?» – спросил я, чтобы не думать о грустном. Оказалось, это то же самое, что говядина, только в биологически активном виде. Да, многого мы еще не знаем. После коровы Крысобой принялся мне рассказывать о внекультурном мире, о том, каким великим и прекрасным он вышел из рук Бога. Расписывал мне красоты дикой земли, простиравшейся вокруг. Пытался уверить, что дождь, который нас вымочил до нитки, такая же благодать, как осенняя живописность гигантской флоры. А меня эта флора в тоску вгоняла своей величиной. Я понимаю – трава, цветы, их можно в вазу поставить и нюхать, неплохой ароматизатор. А с деревьями что делать? Их даже из земли не выдерешь.

Так что я его почти не слушал, думал о своем. Кое-что надумал. «А этим, крысоидам, известно про нашу войну? Если они имеют влияние на цивилизованных, они  могут их остановить?» Он оглянулся на меня, посмотрел печально сквозь лезущие в глаза волосы. «Ничего ты не понял. Они на всех имеют влияние. Без них у вас там вообще ничего  не происходит. Эта война нужна им». – «Зачем?» – сильно удивился я. «Затем, что они ненавидят Крепость». – «А вы-то тут при чем? Цивилизованные просто хотят иметь нашу каменоломню. И нашу плесень заодно. Ну и нас тоже. Иметь. Они просто дурно воспитаны». – «Хозяева и воспитали. Они науськивают Цивилизацию на вас, чтобы подобраться к Крепости».

Я все равно ничего не понял. Взаимоотношения Крепости и крысоидов остались для меня загадкой. Но в том, что он прав, у меня сомнений не возникло. Мой идиот-охранник на стройке, когда излагал про то, как они будут нас учить и мочить, упомянул про Крепость. Кажется, он собирался не оставить там камня на камне.

К полудню мы отмахали километров двадцать-тридцать, а ареала и близко не было. Мы сделали остановку на их перевалочном пункте в зарослях гигантской флоры. Дом из круглых досок, которые Крысобой назвал бревнами и сказал, что их выпиливают из деревьев. Рядом с этим домом стоял еще один, другого вида, с крестом на островерхой крыше и без окон. «Часовня», – бросил он мне. Что в лоб, что по лбу. Я таких слов не знаю.

Из еды там были только консервы, сухари и чай. После обеда я немного вздремнул, а Крысобой заперся в часовне. Долго оттуда не вылезал. Что он там делал, представления не имею. Наверное, отправлял культ. Когда снова тронулись в путь, я совершенно неожиданно вспомнил о флормазонах и своей встрече с одним их экземпляром. Казалось, что три месяца тюремной ямы отодвинули мою прошлую жизнь на миллион лет назад. Память будто отсырела. Черт побери, того типа тоже интересовала Крепость. Я понял – они все сговорились. Это пахло мировым заговором.

Я рассказал Крысобою о подземном ходе и возне вокруг него. Сократил только кое-какие подробности собственного участия в этом деле. Я думал, его мой рассказ хоть сколько-нибудь заинтересует или даже взволнует. Ничего подобного. Всего лишь улыбнулся загадочно. «Тем путем ни один враг не попадет в Крепость. Это только для своих». Совсем сбил меня с толку. Почему это я – свой для них? Откуда они знают? И каким образом регулируют проходимость подземной кишки? Спрашивать я не стал. Все равно ведь не скажет. Или, наоборот – так ответит, что еще больше вопросов появится. Лучше не рисковать.

Ближе к темноте на горизонте появились очертания ареала. Оказалось, Крысобой вел меня не по прямой, а по косой – забирал круто вправо. Поэтому так долго. Ему же в обход надо идти. Кстати, мне тоже. Транзитом по чужим территориям без документов не очень-то пройдешь, а по разделителям слишком рискованно. Наверняка их сейчас Треугольник контролирует, тем более – пространство от стройки до нашей территории.

Ночью мы поспали пару часов, больше не получилось – холодно и мокро. Я уговаривал Крысобоя идти ближе к границе ареала, там все-таки теплее, но он не соглашался. Говорил – слишком воняет. Я пытался втолковывать ему насчет глубинной сути смерденья и благоухания и их мистической взаимосвязи. Он то ржал, то просто отмахивался. «Чем больше воняет, тем больше нужно ароматизаторов, вот и вся тебе взаимосвязь».

Во второй половине следующего дня мы расстались. Он пошел дальше в обход, на север, к Крепости. Я, как только показалась наша окраина, повернул туда. На прощанье Крысобой подарил мне свой амулет – металлическую пластинку с изображением какого-то их святого старика, на цепочке.

Я вернулся на родину и с наслаждением вдохнул ее воздух.

VIII.

«Родина в опасности!» Эти плакаты стояли по всей территории, от дальнего востока, откуда я топал, до самого крайнего запада. На восточном краю никто ничего толком не знал, кормились почти исключительно слухами. Война шла на западе, туда уходили отряды призывников и добровольцев, снаряжали обозы с оружием и едой. Оттуда приходили в основном беженцы. Но от них добиться связности и точности было трудно. Единственное, о чем они твердили в один голос, – там голод.

Территория перешла на военное положение, зоны добычи работали на фронт. Из каменоломни везли глыбы для сооружения укреплений. Первые точные сведения я получил где-то на восьмой день пути. Юго-западный угол территории оккупирован. Основание стены, которое там успели построить до начала войны, юшники разобрали, а камни увезли. Дальше на север, к центральным областям они не продвинулись – наши организовали серьезную оборону. Запад тоже держался, там ускоренными темпами вдоль границы возводили стену. Но положение наше было бедственным. За последние две недели на западных окраинах не появился ни один культуровоз. Продовольственные компании, оптовые и розничные, каждый день взвинчивали цены, пока президент, он же главнокомандующий, не подписал указ о добровольно-принудительной помощи фронту и тылу. Торговые фирмы одна за другой начали вылетать в трубу. Запасы продуктов на складах стремительно таяли.

По дороге я собирал грибы, варил их в консервной жестянке и ел. От них меня жестоко проносило, а по ночам снились кошмары. Иногда появлялись галлюцинации. Однажды, днем, я видел седого старика в балахоне как у батюшек и с посохом. Он шел по воздуху, и борода развевалась на ветру. Я достал амулет, подарок Крысобоя, и сравнил. Одно лицо. Меня потом колотило до вечера. Вроде бы не испугался. Просто ошарашило маленечко.

Весь западный край буквально бурлил патриотизмом и ненавистью к цивилизованным, вчерашним образцам для подражания.  Жгли чучела юшников, орали народные песни. Вспоминали славное прошлое, которое раньше было позорно-тоталитарным, а теперь стало державно-героическим.  Кто-то сгоряча распотрошил свой запас условных единиц и сделал из них кастеты. Идея народу понравилась, примеру последовали. Из гаек изготовляли целые комплекты вооружения – цепи, дубинки (гайки, нанизанные на стержни), нунчаки, патроны для ручных катапульт.

Я добровольцем пристал к отряду, отправленному на северные рубежи. Юшники окружали территорию, шли в обход оборонительных укреплений на юге и западе. Теперь они осаждали нас уже с трех сторон. Не знаю, о чем они думали, но, вероятно, решили, что Крепость не опасна или не будет вмешиваться. Между нею и территорией растянулись их части и санитарные обозы. Культурная оппозиция, обитавшая тут, давно эвакуировалась, кое-кто остался воевать. С некоторыми я подружился. Нормальные люди. Может, у них и бывают заскоки, но только в мирное время. Война к бредософиям не располагает.

Каменную стену с этой стороны решили не строить. Напротив стояла Крепость, отгораживаться от нее не имело смысла. По ночам мы рыли в дикой земле траншеи, ставили сетки-ловушки против зажигательных бутылок. Хорошо, что осень была мокрая, с постоянными дождями. Иначе от бомб загорелся бы слой. Тогда нас можно брать хоть голыми руками. Просто задохнулись бы от дыма.

Одним из наших передовых оборонительных рубежей стал высокий дом коллекционера Акакича. Купол из зонтиков погорел в первом же бою, зато с крыши открывался хороший обзор. Мы установили там мощную катапульту и бомбили вражеские позиции бутылками с зажигательной смесью. Боеприпасов имелось хоть отбавляй. Не зря я Акакича тогда заподозрил в радикализме. Под зонтиками у него был оборудован химический цех. Вместе с соратниками он там заливал свои коллекционные бутылки адским коктейлем. Когда на горизонте показались вражеские отряды, Акакич пошел к местному командованию и пожертвовал всю коллекцию на защиту родины. Вместе с домом. Разбираться с ее сомнительным происхождением не стали – инициативу одобрили, самого Акакича  поставили в строй добровольцем. А кошку его рыжую съели. Я потом видел, как он плакал.

От голода мы жевали все подряд – жухлую траву, корешки, грибы, варили червей и жучков, которые на зиму еще не глубоко закопались. Кто-то придумал разваривать картон до состояния каши. Вкуса у нее почти не было, зато брюхо набивала хорошо. Правда, потом запорами маялись. Пробовали охотиться на крыс – с нулевым результатом. Твари,  будто заговоренные,  ускользали из любых ловушек. Я-то знал, в чем дело, – все-таки они разумные, хоть и тщательно это скрывают. А парни принимались искать в этом мистику, вспоминали дремучие суеверия. Поднимать тему «чужие среди нас» я не рискнул. Мог ведь за это попасть в лапы доброго доктора со снисходительным взглядом.

Но, несмотря на голодуху, настрой был боевой, даже азартный. Впечатление создавалось, что народ просто соскучился по настоящему делу. Всем уже осточертела эта тупая, беспросветная возня на почве зашибания бабла. Надоело строить общество цивилизованного базара. Утомились думать о том, как бы завтра пахнуть лучше, чем вчера. Народу хотелось высоты духа. Народ хмелел от свободы. Я думаю, настоящая свобода – это когда с оружием в руках защищаешь родину. И плевать, что нечего жрать.

Юшники осторожничали. Предпочитали забрасывать нас зажигательными бутылками, обстреливать из арбалетов и ручных катапульт и ждать, когда мы сдадимся. Рукопашную они навязывали нам редко. А если мы шли в лобовую – бывало иногда, сгоряча, – они почти всегда уходили от прямого столкновения. Отстреливались из своих окопов или просто драпали. Потом возвращались на позиции. Цивилизованные любят бряцать железками, демонстрировать преимущества вооружения и экипировки. Но не любят «грязного» боя лицом к лицу. Они слишком привыкли у себя там к комфорту и излишествам. Я уже сомневался, что они вообще умеют по-настоящему драться и побеждать.

В общем, завоевывать нас они не торопились. И им, и нам было ясно, что к зиме они возьмут нас измором. Кое-кто из наших уже поглядывал на Крепость с интересом определенного рода. У многих туда ушли жить близкие или знакомые, но раньше об этом как-то не принято было говорить. И вдруг оказалось, что Крепость прочно занимает мысли чуть ли не всех нас. Выяснились удивительные вещи. Каждый третий считал Крепость забытой родиной, каждый второй – выгодным союзником, каждый первый – явлением, достойным всяческого внимания. Коротко и ясно все это суммировал на стихийном собрании наш командир дядя Степа: «Вот так, значит, парни. Без Крепости мы никто».

С полгода уже ходили упорные слухи, что Петрович собирается посылать в Крепость делегацию, устанавливать официальные отношения. Да как-то все никак. У нас в роте считали, что необходимость назрела и скоро перезреет. Хотели даже послать главнокомандующему коллективное прошение. Дядя Степа сказал, что это нарушение военной субординации и зарезал инициативу. Зато разрешил, если увидим батюшку, пригласить к нам в гости. Но батюшки ведь тоже не бесплотные духи. Им от Крепости через вражеские позиции к нам пробираться только по воздуху можно было. Я все ждал, когда мне представится случай козырнуть моим тайным знанием. Подземный ход вполне бы сгодился для президентской делегации. Мокрым оттуда вылезти – это все-таки не то же самое, что через окопы цивилизованных перескакивать. Юшники ведь и поджарить могут, не спросив должности. Но случай все никак не подворачивался.

Боеприпасы у нас тоже подходили к концу. Из коллекции Акакича вообще оставалась только одна полка бутылок. Юшники подобрались слишком близко и бомбили нас запоем. Дом в любой момент мог запылать. Чудо, что до сих пор стоял. В тот день на катапульте сидели я и рядовой Шпала. Прикрывающих у нас не было – командир приказал снять оборону. Мы должны были расстрелять последние снаряды и тоже уходить. Дом, если сам к тому времени не вспыхнет, – поджечь.

Когда они закончились, я не заметил. Ору Шпале: «Снаряд!», прицел наведен, арбалетчики на нас чуть не строем прут, запаленные стрелы в стены всаживают. Шпала мне в ответ матерится: «Нету снарядов, …! Уходить надо, …, сгорим!!» И правда, чувствую – жарко становится. Дым снизу, из люка валит, снаружи огонь стены облизывает. «Уходим!» Шпала уже в люке, кричу ему, что катапульту надо забрать, он опять матерится. Соображаю, что нам ее не унести – эта дура тяжелая, пока будем спускать, заживо в шашлык превратимся. Под ногами уже крыша тлеет, дымки из щелей ползут. Ладно, скатываемся вниз. Выход заблокирован огнем. Кашляем, легкие будто кипятком ошпаривает. Бросаемся к окну – оттуда черное пламя лезет. «Спалимся, Мох!! Как цуцики сдохнем!» У Шпалы истерика началась, мечется между пустыми бутылками на полу, слезы из глаз от вонючего дыма. Уже горят стены, крыша вот-вот рухнет. Себя от жара не помню, срываю амулет с шеи, Крысобоев подарок. Ору старику этому, которого видел в глюке по воздуху гуляющим, чтобы вытащил нас, матерюсь тоже, глаза щиплет, слезы рукавом вытираю. И тут на меня падает потолок, тяжело бьет по затылку. Я валюсь с ног, теряю сознание.

Шпала меня дергает, трясет, пощечинами поднимает. «Уходить надо, Мох! Уходить!» И катапульту от меня оттаскивает. Оказывается, это она меня приложила, вместе с крышей свалилась. Из окна на нас вдруг прыгает здоровенная крыса, вцепляется зубами мне в ногу. Я отшвыриваю ее, вскакиваю – а вокруг уже целое толпище тварей. Откуда только повылезли, сволочи. От огня они бешеными стали, бросаются на нас, на одежде виснут, пальцы чуть не отгрызают. Шпала юлой вертится, стряхивает их. На мне уже штук пятнадцать висит, но не могу на них время тратить. Голыми руками раскидываю горящие потолочные доски, раскаленные, лопающиеся бутылки. Откуда-то знаю: где-то здесь должен быть люк, спуск под землю, ход в Крепость. Волосы на голове уже дымятся, от слез почти ничего не вижу, крысы жевать меня начинают, злые как чума. Наконец нащупываю металлическое кольцо, из последних сил рву на себя. Оттуда сразу сырой прохладой тянет, хорошо. Кричу Шпале, он не слышит, крысы его заели совсем. Подскакиваю к нему, толкаю, он летит в подпол. Я прыгаю за ним, еле успеваю захлопнуть люк, там уже стены падают, огонь везде. Шпала быстро сориентировался, идет вперед, крыс с себя срывает вместе с одеждой и кожей. Под землей они почему-то вялые делаются, я стряхиваю их и давлю ногами. Некоторые сами отваливаются и назад бегут, шипят от злости. Шпала повеселел. Хоть в темноте ни зги не видно, я чувствую, что он ко мне обернулся, улыбается: «Крысобой, эй! Мы сделали это! Мы ушли, Крысобой!»

Почему он меня Крысобоем назвал, я тогда не понял. Я ведь не рассказывал никому.

***

Я стою на стене Крепости и смотрю, как горит наша территория. Белый снег, черный дым, багровое пламя – по всему горизонту. На снегу – темные точки людей. Они тоже смотрят это грандиозное историческое представление. Не так-то легко расставаться с еще живым прошлым.

Повязку с головы уже сняли, волосы отрастают. Дышать легче стало. Только руки еще забинтованы, и на теле ожоги не до конца затянулись. Шпале повезло меньше. У него лицо обожжено, и один глаз расплавился, правая рука сгорела до кости. Когда нас отыскали под обломками крыши, думали – все, отвоевались ребята. Но мы живые были. Дыму наглотались, обгорели снаружи и внутри, потолком нас придавило, меня к тому же катапультой по черепу огрело – и живые. Парни потом рассказывали – они видели, как дом горел и крыша упала, и что мы уйти не успели. Только помочь не могли, цивилизованные слишком наседали. Они в тот день, наверное, решили все-таки прорвать нашу оборону. Командир, дядя Степа, после этой истории в чудеса уверовал. Я, наверное, тоже. Почти сразу, как на меня катапульта свалилась, ливанул сильный дождь. Огонь моментально прибило, вместо дыма густой пар повалил. Наступающие юшники прошли мимо, останавливаться не стали – тоже думали, внутри все дохлые. А через полчаса они побежали. Назад. Наши погнали их, как сидоровых козлов. Побоище было жуткое. Парни за нас мстили. За всех погибших. За всю войну эту, за цивилизованную подлость. Только никто не знал, почему юшники побежали. Они же сминали наши позиции в лепешку, напролом шли. И вдруг обратно дернули. Как будто испугались собственной чумовой храбрости.

А в обгоревшем кулаке у меня нашли металлическую пластинку на цепочке. Крепко зажал, долго вытащить не могли. Икона святого Сергия, подарок Крысобоя.

Неделю я лежал без сознания. За это время много чего произошло. Петрович наконец-таки снарядил послов просить Крепость о помощи. На окраину они прибыли  вовремя – наши как раз накануне хорошо поработали, себя не жалели. Юшники были в разброде, в их цепи рваные дыры образовались. Через одну из дыр послов и пропихнули к Крепости. Цивилизованные только вяло огрызнулись, в драку не полезли.

На следующий же день из ворот Крепости повалила могучая сила. Когда мне рассказывали об этом, я жевал одеяло от досады, что пропустил такое грандиозное зрелище. Я представлял себе Крысобоя в полной боевой выкладке и раскраске, с его двуручной страшилкой, сияющей на солнце, – помноженного на тысячу или несколько. Никто не считал, сколько их было. Они смели цивилизованных, как крошки со стола. Юшники драпали, бросая оружие, даже не пытались сопротивляться. Нашим оставалось только пачками брать их в плен. За несколько часов весь север был очищен. А через пять дней война кончилась. Цивилизованные сняли осаду с территории и позорно бежали. Войско Крепости не стало их догонять. Нашим главнокомандующий тоже запретил преследовать врага за границами территории. Многие тогда посчитали это чуть ли не предательством, затаили обиду на Петровича. Его всегдашняя амбивалентность стояла уже поперек горла.

Но Петрович был мудр. Это только казалось, что он продолжает действовать по принципу «нашим и вашим». На самом деле все обстояло гораздо круче. От амбивалентности не осталось ни пылинки. События развивались стремительно, как и должно быть в такие моменты, когда историю ломают через колено.

Из Крепости пришла не только военная помощь. Оттуда везли продукты, одежду, медикаменты. Всех тяжелых раненых переправили в Крепость, меня и Шпалу тоже. Военный госпиталь в пятом круге. Здесь отличный уход, кормят вкусно, а главное, тепло. И топливо совсем не воняет, дерьмо тут не жгут. Иногда к нам приходят батюшки, разговаривают. Я привыкаю к ним. Они уже не кажутся пришельцами. Одному я рассказал о Марке. Он пообещал отыскать ее.

К первому снегу сюда переселилась чуть не половина населения территории. Культуровозы почти не приезжали, зоны добычи стояли заброшенные. Петрович подписал исторический указ о присоединении территории к Крепости. Потом еще один – о зачистке территории от культурного слоя. Кое-кого это повергло в шок. Часть эмигрировала в Цивилизацию. Но многие согласились с Петровичем. Исход с территории принял радикальный характер. Военные отряды прочесали ее от и до, эвакуировали всех, кто под руку попадался.

И вот она запылала. Крысы толпами брызнули во все стороны.

К весне должны расчистить пепелище и на старых фундаментах начать отстраивать здания из камня.

Я стою на стене и смотрю на горящий культурный слой. Вдыхаю долетающий  дым.  Как сказал бы доктор Маздай – испытываю великолепный катарсический эффект.

Потом я поворачиваю голову и смотрю на мою отыскавшуюся Марку. Она теперь не Марка, а Мария, но это ничего не меняет. Я ведь тоже больше не Мох. Она улыбается мне глазами. Я все-таки сделал свой выбор.

Когда выйду из госпиталя, останусь в пятом круге. Мы, крысобои, живем здесь…

2005 г.

Content

Наталья Иртенина Культурный слой