Ильдар Абузяров

Агробление по-олбански

А человек тем временем мельчает и мельчает, и все, что окружает нас, все, что связано с нами, также постепенно мельчает и становится незначительным.

Абилан «Гулливер в глобальном мире»

Пролог

Море волнуется – раз

1

Есть большие и маленькие люди, есть большие и маленькие страны – например, Россия и Албания. В маленькой Албании есть города Тирана и Дуресс, в которых живут пренастоящие мужчины-деспоты и прескромные терпеливые девушки, а вокруг в горах-дзотах лютуют неотесанные, как и их жилища, аборигены, дикие и жестокие горские племена, имена которых не разобрать, не произнести.

В одной умной книжке я прочитал, что иностранное название Албании образовалось от иллирийского olba – «селение». Само же название «страны орлов» происходит от албанского слова «shqip» – «говорить понятно». Впрочем, как я потом выяснил, говорят албанцы совсем непонятно. И видимо, для того, чтобы мы понимали друг друга, чтобы высоколобый понимал низкоразвитого, и женщина понимала мужчину, а еще – чтобы как-то оправдать самоназвание загадочной страны, люди, общающиеся в Сети, выдумали олбанский язык.

И все сразу стало ясно и понятно умнейшим и добрейшим людям с благозвучными именами, что живут в большом городе на слиянии двух крупных европейских рек в самой большой стране мира. Но сближения между нашими народами, между высоколобым и низкоразвитым, между женщиной и мужчиной, все равно не произошло. Думаю, всему виной несовпадение климата и менталитета. А еще причина взаимного недоверия – вражда, нетерпимость и презрение к ближнему. Толстому – тонкого, как большому – маленького, не понять, не принять и не простить. Сами посудите: главная река Албании, речка-срачка, в переводе с олбанского, «маленькая-маленькая и коричневая-коричневая от ила», но все албанцы при этом ходят по ее берегам в белых штанах, пряча в белых карманах этих штанов абрикосовые ладошки, потому что даже в феврале в Тиране довольно тепло, а летом абрикосовые ладошки могут вмиг обуглиться. А у нас в стране штанины двух великих рек в феврале белые-белые ото льда и снега, и люди прячут от ледяного солнца свои белые-белые ладони в коричневые рукава шуб и дубленок.

Вот в таком городе я и живу. А зовут меня немного смешно – Ленар. Что можно расшифровать как «ленинская армия».

Да, это я живу в городе на слиянии двух рек. В серой убогой квартирке на Иванов-авеню. Живу один, потому что от меня ушла жена. Хожу в коричневой дубленке по черным, неосвещенным улицам на самую пыльную работу, какую только можно придумать. И каждый день мечтаю разбогатеть.

Нет, моя работа – это не перебирание пыльных бумажек. Хуже. Это автоматическое перебирание слов. Магических слов. Потому что работаю я при таможне в конторе, оказывающей услуги по оформлению деклараций и растаможке различных грузов. То есть вношу в специальные листы название вещей, которые туристы и коллекционеры хотят перевезти через границу. Чего там мне только не встречалось! И вьетнамские серебряные ложки с длиннющими ручками, и армянский коньяк «Ара», что переводится как «Эй, чувак!», и детали византийской мозаики, и волосы святого Климента. Но что бы там ни было, в нашей конторе мы стараемся на листах деклараций найти место каждому предмету и человеку. Потому что если в небесных книгах этим предметам и людям было найдено место, то почему ими должны брезговать мы? В общем, таможня дает добро!

2

Впрочем, сейчас, в данную минуту, я выполняю не служебные обязанности таможенника, а отражаюсь в зеркальном фасаде такого стеклянного и выпуклого, словно пузырь засушенной рыбы, здания банка. Здание гигантское, а я в его витраже перевернутый и маленький, такой уж оптический эффект, словно меня подвесили вверх тормашками за крюк. Это выразительное строение появилось среди трущоб и руин старинных домов за какие-то считаные месяцы, словно раздутый на дрожжах пузырь. Сразу видно, у кого в городе есть деньги. Офис Газпрома, пенсионный фонд, торговая сеть «Спрут», принадлежащая, по слухам, жене мэра, все построено строительной компанией сына мэра. И вот теперь самое большое здание – банк «Глобакс». И немудрено. Где-то я прочитал, что если в прошлом году все человечество за год произвело продукции и услуг на двадцать триллионов долларов, то компьютерные деньги банков составляют четыреста триллионов долларов. Чтобы этот пузырь держался на плаву, в Америке деньги раздавались бесплатно в виде ипотеки, это привело к его раздуванию. Громаднейший, он конечно же вскоре лопнул. А пока он не лопнул, здания пузырей банков росли как на дрожжах.

И вот я стою в очереди в кассу банка «Глобакс», сжимая в кулаке купюру с двумя розовыми полосками. Говорят, эти розовые полоски были придуманы для защиты доллара от подделок. А еще ходят слухи, что после их введения беременная огромным долгом Америка кинет на бакс весь мир. Но меня в данный момент больше волнует не будущее, а прошлое. Я думаю, что если бы год назад я сжимал в руках хрустящую новенькую купюру, а не тест на беременность с двумя розовыми полосками, то, вполне возможно, моя жизнь сложилась бы по-другому. Но тогда я категорично заявил: «аборт». В моей решительности самоуверенного глупца был заключен весь холод мироздания, в котором навсегда замерз мой ребенок. Его выскребли из пузыря жены ледяными щипцами и скребком-крюком. А он был тем единственным ценным во всем моем неимоверно раздутом пузыре-жизни зерном, хотя и плавал и порой висел вверх ногами. Но тогда он мне совсем не был нужен. А еще мне тогда казалось, что я все знаю о себе и мире и могу контролировать свою жизнь. Я, думал я, а не Бог, знаю, что мне нужно в данную минуту. Но как я глубоко ошибался!

Я и сейчас скорее всего ошибаюсь, пытаясь воспринять мир умом. Думаю, если бы год назад у меня была такая защита, то, возможно, не кинула бы жена и я бы не ходил в этот банк и не крутил бы башкой, как прокаженный, во все стороны, чтобы внимательно изучить систему безопасности. А вдруг?.. А вдруг все могло бы пойти иначе, если бы история знала сослагательное наклонение. Но год назад я сжимал в руках тест, показывающий, что моя жена беременна, а в кармане и за душой не было ни шиша. Пустые карманы и пустые от отчаяния глаза, пустая квартира и пустая душонка. Сейчас у меня уже нет жены. В момент моего бессилия и неспособности принять ответственность на себя что-то между нами треснуло, хрустнуло, как порванная купюра или елочный шар. Что-то надломилось в наших отношениях и было безвозвратно утеряно.

А раз жены нет, мне ничего не остается, как издали рассматривать красивых женщин, к которым подойти у меня не хватает смелости. Я исподтишка рассматриваю работниц банка, к которым подкатить могу только с деловым разговором и только до условной полосы, что отделяет зону зала от служебной зоны. Какой-то страх перед женщинами и полицейскими сдерживает меня, и я не в силах переступить черту дозволенного и принятого в обществе. Тем более что в банке все так официально, строгий дресс-код. Белый верх – деловая блузка, и черный низ – брюки или юбка. Все такие красивые и подтянутые. Один я со спущенными штанами. Уже почти без штанов. Но даже без штанов я должен выяснить, когда приезжают и уезжают инкассаторы, проработать и подготовить пути отступления. Да, я все впитываю, во все всматриваюсь. Я хочу знать, как работает система, как двигаются камеры и охранники.

3

Но не ради денег мы хотим взломать этот банк. А ради вон той двери, за которой комнатка поменьше с бронированной дверцей, а в комнатке поменьше – сейф, а в сейфе – шкатулка с замочком. В этой шкатулке и скрывается то, что нас так притягивает, – некая тайна.

Когда меня покинула жена, я сполна ощутил всю пустоту жизни… Но когда я встретился с моими теперешними друзьями-грабителями, тайна Александры притянула все мои чувства, заполнив пустоту души. Постоянно думая только об ушедшей жене, я не воспринимал больше ничего. Но тайна сильнее тоски, и она вернула меня к жизни. Тайна, что приобрела над всеми нами большую магическую силу.

Александра, Саша, Сашка – маленькая девочка, в которую был без ума влюблен весь наш класс Ж и даже параллельные классы А, Б, С, Е, Д. Мне же было «фиолетово» на все флюиды и витамины. А почему? Или я с самого юного романтического возраста не способен любить? Ну да, Саша была миленькой, может быть, даже самой милой девочкой в школе. На физкультуре прогибалась очень изящно, ходила по бревну на носочках, делала мостик, выпячивала лобок. В голубых лужах ее водянистых глаз многие мечтали помочить ноги. К тому же круглая отличница. Ездила на всевозможные соревнования по всему свету, получала грамоты, носила яркую импортную одежду. Пока ее не сглазили. Однажды на крупном турнире она разбежалась, оттолкнулась, сделала несколько переворотов в небе, но сорвалась со снаряда и сломала ногу. Не смогла сгруппироваться. И все – больше в ней не было ничего интересного для меня.

Я воспринимал ее как звезду, задирающую нос. Однако это не мешало другим мальчикам из класса сходить по ней с ума и бредить о ней в своих фантазиях. Бредить-то они бредили, шутили, вертелись, терлись, ошивались, слонялись, бродили, шмондили где-то поблизости, но реального шага сделать так и не решались. А потом, после школы было уже поздно. Родители увезли Сашу выступать за сборную Франции. Там можно было получить неплохие доходы с ее образа, да и условия тренировок получше, а конкуренция за попадание в состав сборной поменьше.

Впрочем, никто не знает, что положила на сохранение в банк Сашка. Может, заработанные на прекрасном образе рекламные деньги или золотые слитки, полученные на Гран-при. Кто знает, что там за тайна, но мои друзья свято уверовали, что там лежит нечто большее, чем деньги. Что там, за массивными дверями сейфа, спрятана некая тайна любви. И ради этой тайны мы по очереди ходим в банк, который решили грабануть, то снимая, то кладя деньги на счет. При одной только мысли, что через несколько дней мы уже провернем эту операцию, мое сердце бьется так, будто это подземные толчки в Японии, разрушающие атомные станции и поднимающие цунами в крови. Тело раскаляется как реактор, выступает испарина, пот катится крупными мухами-атомами, я пытаюсь его смахнуть купюрами с розовыми полосками, словно радиацию, глядя на продолжение себя, маленького уродливого Ленарчика, в выпуклых стеклянных стенах фасада и в зеркальном потолке.

Кругом компьютеры и камеры. Все напичкано электроникой, все автоматизировано и информатизировано. А все ключи, все программы и коды от этого вездесущего Интернета, как и все крупнейшие мировые серверы, – все находится за семью печатями и семью океанами где-то в США. Туда, словно пуповина к плаценте, ведут все провода. А значит, и вся информация принадлежит Америке. А если эти серверы выключат и информацию будут выдавать за деньги или дозированно? Или единоличные владельцы всех ключей от прошлого возьмут и перепишут всю историю? В том числе и нашу историю. Ибо потом в газетах напишут, что мы обыкновенные мошенники и разбойники. А пока этого не случилось, я расскажу ее как есть. Но обо всем по порядку.

Глава 1

Углы овала

Какая-то тоска заставляла меня глазеть на проходивших мимо женщин. С узкими плечами, широкими ступнями, вульгарными губами и худыми ножками – разных.

«А ты ведь бездарность, – сказал я себе, – и никто никогда на тебя не уставится. В оправдание не было ничего. – Пустота».

Так продолжалось несколько минут. А может, туда запустить буйное растение – чтобы заполнить все сразу. Ну, например, бешеные огурцы. Целый куст бешеных огурцов – пусть растет, наливается соком, а потом резко сдавить сердце – и взрыв из семян.

И вдруг она, как маленькая девочка, моя мысль, как маленькая девочка у дикого растения, сидит на корточках и тупо смотрит, дергает листья, а потом сворачивает их в трубочки. Это моя память с самого детства, с истоков сознательной жизни. Девочка вырастет в женщину и попадет под мой пристальный взгляд через зеленую трубочку.

Попробовать бы записать в дневнике историю наших взаимоотношений. Историю нашей жизни и нашей нелюбви. Но сначала позвонить Петру в Албанию, а потом сесть и написать. Кроме шуток, этот звонок по работе – неплохая тема, даже звучит: Петр и Тирана.

Таможня не пропускала груз – свежую рыбу в цистернах. Нужен был новый инвойс, а тут еще вторую неделю – невыносимая жара, градусов под пятьдесят. Такого у меня на памяти не случалось. Начальство сильно потело и нервничало. Всего скорее меня уволят. Мне было плевать, в конечном счете, я все равно решил уйти. Дело не шло.

– Алло, Петр, Петр, я тут начертил новый инвойс. Петр, плохо слышно, да, инвойс, вы его ляпните печать и вышлите обратно, только штампаните.

Слышно было плохо, ужасно, какие-то шумы, Петр сказал, что это ураган с моря. Скверная погода.

Я ждал четыре часа, сидел с карандашом и ждал.

Факс не приходил, наверно, повреждена линия или еще что-то… Петр предупреждал. Очень хотелось спать, но прежде чем свалиться, под заглавием я вывел наискосок: «Море ни с кем не хотело делиться своими рыбами».

На обратной стороне, в верхнем углу, я написал буквально следующее: «Товар испорчен, придется сочинять заявление об уходе, интересно, какая сила меня вытолкнула».

Шофер – кажется, он был румыном – поддержал мою ногу. Помог залезть на цистерну. Если она уже сейчас успела накалиться так, что обожгла мне ладони, то что же будет к полудню?

Инспектор таможни, сорвав пломбу, открыл люк. Приторная прохлада. Захотелось окунуться с головой, спрятаться в этот аквариум на колесах. Должно быть, в каждом океане есть свое море будущей смерти.

Рыба, вытащенная инспектором на пекло, щурясь, разглядывала солнце, пыталась ударить по нему хвостом. Я тоже пару раз, прикрыв глаза пальцами, посмотрел вверх, на небо сквозь решетку. Казалось, рыбы, почувствовав опасность, сбились в один угол. Мне так показалось.

Инспектор написал заключение, я расписался. Это было максимум, что удалось сделать. День пролетел быстро, как ночь лунатика.

После бессмысленных перемещений из одного кабинета в другой, в кафе-метро, где он ел, куда он ехал, он не знал, не помнил. Я.

Парень с бутылкой пива, с растрепанной черной шевелюрой, в рыжей кожаной майке чуть было не помешал мне.

Тормоз, шланг с тормозной жидкостью.

Сунув палец в почти закрывшиеся двери, я даже не надеялся. Все же прошел через таможенные круги-этапы.

Обычно такая вялость ни к чему хорошему не приводит, но здесь мне открыли двери. Парень, как скалолаз, карабкался по моим следам. У каждого свой ритм, своя карма.

Выбрав себе место-стул, плюхнулся напротив невысокой девушки. Она ела мороженое. Глядя на ее тени под веками, я сделал неожиданное открытие: во всех женщинах есть чернота. Как в цистернах, хотя это громко сказано. Скорее, мертвенность, зияющая пустота, наполненная клубами дыма, пыли, пахнущая резиновыми автомобильными ковриками, когда их убираешь, чтобы просушить. Во всех.

Оставалось подвести итоги сегодняшнего дня. Заглянул в чересчур большой вырез молоденькой кондукторши. Восхитился – мол.

Мол:

– Какая вы! – одновременно и подкол, и комплимент.

Подержал за руку официантку, расплачиваясь за обед.

– Вы дали много.

– Где много?

Здесь-то и прикоснулся.

– Вот здесь много.

Интересно, пригласи я ее танцевать… Когда невысокая, совсем крохотная женщина откликается, это всегда честь.

Мы вышли на одной станции. Однажды я танцевал с дамой, державшей сигарету в руке. Мороженое – это нечто другое.

Да, и еще мне сегодня в трамвае одна мечтательница наступила на ногу. Долго улыбаясь, извинялась.

И вот эта ночь в женщинах и звездах.

Когда передвигаешься на перекладных, теряешь попутчиков. На «Комсомольской» я потерял этого паренька. А вот теперь перед подъездом моей бывшей жены он неожиданно возник, держа вместо пива бутылку шампанского. Закупоренную. И коробку конфет.

Наверняка идет к моей бывшей. Так всегда было. С самого начала.

Кто только не ходил к моей жене с самого начала. Ничего не поделаешь – радушный человек. Человек – двери нараспашку. Человек – кошка за шиворот. Первый и последний раз мы столкнулись с этим парнем в прихожей. Он снимал обувь и смотрел на меня так, будто я его преследовал и теперь хочу ударить по шее.

– В шахматы играешь? – спросил я.

– Да.

– Ну, давай (чуть не сказал: наливай) сыграем, в шахматах я силен.

– Ха-ха-ха.

Моя жена, она вся сияла.

– Просто хорошее настроение.

– Откуда?

– Эрик вернулся, из Васильсурска.

– В Мамадыш через Курмыш?

– Я его ждала в туннеле, вдруг не приедет. Что-то стало так грустно. А потом гляжу: идет, в самом конце плетется, голову повесил, в сумке пустые бутылки звенят. Ну, все ясно. Готов.

– Ну, мне, наверно, лучше уйти, – шепнул я на ухо. Мигнул. Сообразил.

– Угу.

– Не надо уходить, – раздался голос Эрика. Того парня, который преследовал меня на полшага впереди, оказалось, звали Эрик.

– Почему Эрик?

– Не знаю, хотели назвать Алексеем.

– Что ты забыл в Васильсурске? – спросил я.

– Участвовал в математической олимпиаде.

– Ну и как, успешно?

– Успешно, хотя ничего и не помню.

Когда я впервые понял, что моя жена любит другого мужчину?.. Она подметала рассыпанную по паркету землю. Полумесяцы, свисавшие с люстры, били меня по шее. Этот парень, зашедший в комнату с расставленными фигурами на доске, теперь был осенен светом.

Все переменилось. Пусть.

Через десять минут мы уже играли.

– Нет ничего лучше, чем смотреть на двух мужчин, играющих в шахматы, это так эротично. – Моя бывшая жена, улыбаясь, грызла «съеденному» коню уши. А потом еще и нюхала.

– За кого болеешь? – спросил я.

– За Эрика.

Теперь она его любовница и живет с ним.

– Хорошо играешь, – сказал я. К двадцатому ходу мое положение было катастрофическим.

– У меня… я кандидат в мастера спорта.

– Да, а что у тебя еще есть?.. Ну, скажи, что у тебя член, как у коня уши!

– А еще Эрик талантливый программист, ему даже грант выделили и в Штаты приглашают, – хвасталась моя бывшая жена. – Большие деньги предлагают плюс бесплатное обучение.

– И что, собираешься уехать?

– Да, собираюсь. Может, сдашься?

– Русские не сдаются.

– А я его не отпущу, – сказала жена, – или пусть меня с собой берет.

– Ты, наверное, в какой-нибудь элитной школе учился.

– Нет, в обычной двадцать шестой.

– Странно, и я в двадцать шестой. Давай, как однокашники, сыграем еще одну.

– Неинтересно. Хотя давай сыграем. Попытаюсь обставить тебя за двадцать пять ходов.

– У тебя не получится.

– Должно получиться.

Очень хотелось победить. Напрягался из последних сил. Не получилось.

Листы из тетради

Девочка в белом платье в лучах солнца сидит на подоконнике. К ней подходит юноша и стаскивает с нее трусы. Она сопротивляется, машет ногами, кричит: «Не надо!»

Совсем юный гимнаст с тонкими чертами лица и приглаженными русыми волосами подходит к своей возлюбленной, что танцует на гамаке, и спрашивает:

– Это правда, что ты встречалась с Эриком?

– Какой ужас! Нет. Кто мог сказать тебе такое?

– Свет.

– Свет? Непонятно.

– Неважно, он мне это сказал, но я не то чтобы поверил, это как бы аллегория, шутка, такое представляется лишь в бликах света.

– А зачем ты начал говорить, зачем спросил?

– Это сильнее меня. Посмотри: в зале полумрак, искусственное освещение сквозь сети на потолке, кольца, брусья, пар из душевой, лоснятся тела спортсменов – и ты там, наверху, выше всех.

– Он только снял с меня трусы… Но я не хотела, я сопротивлялась… пока могла…

– Значит, это правда? Свет – это правда. Свет не ошибается. Ты брала в рот или нет? Ответь, понимаешь, это важно. Сейчас это самое важное, что ты можешь для меня сделать.

– Нет, что ты, нет, конечно, как я могла? Ты мне не веришь? Я ведь люблю тебя. Мы всегда будем вместе.

С тех пор они вместе – неразлучно. Но частенько за его спиной она встречается с Эриком и уже берет у него в рот.

Не знаю, что на меня нашло играть восемь часов подряд. Подскочила температура, разболелся зуб. Но думал о Петре. О том, как он сейчас в Албании борется с бурей. Плывет на маленьком, словно шахматная доска, плоту, черные и белые клетки – волны моря…

Пару раз проскочила мысль о конях без ушей, о том, что у меня неплохая коллекция слонов. Подумал об углах овала, в которые забиваются рыбы. Я имею в виду коленки и подмышки. И еще ямочки на щеках моей бывшей жены.

И вдруг мое потное от духоты и разрываемое кашлем тело осенила вторая строка из «Петра и Тираны»: «Море, оно такое, хапушка и тиран – как баба».

Трасса. Шел вдоль трассы на своих четырех. Кашлял. Наверняка там бы и свалился. В общем, бред, сумятица в предчувствии бури.

– Где?

– Что – где?

– Где ты шлялся всю ночь?

Это мой начальник на синей «Волге», включив поворот, засигналил. Вызвался подвезти.

А почему бы и нет.

Наши встречи всегда судьбоносны – и поэтичны.

– Как дела?

– А у тебя?

– Ну, ты ей засадил? – Обычный мужской разговор…

Глава 2

Петр и Тирана

Ночью накануне Петру Деспотовски снился яркий сон-праздник.

Большая Женщина – глаза в полнеба, – истосковавшаяся по мужчине, целый день ходила-искала по городу мужика. И вдруг увидела высоченный рекламный макет коробки чипсов «Принглс».

Сорванные трусы накрыли белой парусиной полгорода, собравшегося на площади.

Петр с другом, пробегавшие в это время мимо, тоже попались. Единственное, что Петр знал, – где выход. Остальных людей охватила паника.

Женщина раздвинула длинными пальцами половые губы и обхватила макет размером с водонапорную башню.

Надрывные стоны сотрясали город, разрушали здания. Вдребезги рассыпались стекла. Звонко засвистели камни. Первым пострадал Национальный банк.

Петр, несколько раз соскользнув с лакированной поверхности женской туфли, все-таки зацепился за сеточку чулок и начал карабкаться.

Город трясло, но Петр его спас, с размаху ударив головой в набухший клитор. Затем пришмякнул с обеих сторон ладонями.

Когда женщина стала кончать, все ошарашенно глазели на ее искаженное лицо, только друг Петра Порошкански забрался на упавшую в обморок пухлую дамочку и активно задергал маленькой задницей. Было смешно.

– Бежим, сейчас начнется море! – крикнул ему Петр.

– Ага, – ответил Порошкански, быстро натягивая трикошки.

Петр знал, когда женщины исходят розовым дождем. Пробегая мимо кафе, он прокричал одинокому турку:

– Жди жертв!

– Что, опять явилась Большая Женщина?!

– Ага, истосковалась по мужчине.

– Как море! – крикнул Порошкански.

Проснулся Петр с дурным предчувствием. Похоже, его родную Албанию ждут большие перемены. Каждый раз, когда Петру снилась Большая Женщина, что-нибудь да происходило.

Он подошел к окну и раздвинул шторы. Свинцовое солнце, как ракушка, забитая в илистое дно неба, пыталось спрятаться от грядущих потрясений.

Что ж, спрячемся и мы, решил Петр, но сначала предупредим друзей.

– Алло! Порошкански! Бери всех своих четырех жен и дуй в бункер.

– Что, что случилось?!

– Землетрясение, землетрясение обещали!

– Ну ты же знаешь, я не могу.

– Почему не можешь?

– Это конец. Всему конец! Я знаю, мне осталось жить несколько дней…

Связь прервали.

Петр надел спортивный костюм, сунул ноги в удобные сандалии, взял зубную щетку, мыло, завернул все это в полотенце и пошел в бункер.

Благо таких в Албании полно. Не успеешь шагнуть, как проваливаешься в это добро с головой. Каждому албанцу, по хитроумному плану Энвера Ходжи, полагалось по личному бетонному бомбоубежищу и мягкому батону. На случай ядерной ядреной атаки со стороны больших женщин и великих держав. Бомбометания малосольными огурцами и тухлыми помидорами. Чтобы албанцы выжили. И тогда уж Албания от моря до моря.

Хитроумный и дальновидный был мужик, думал Петр, направляясь в бункер, в смысле видный издалека. Поссорился со Сталиным. Стал ориентироваться на маоистский Китай. Потому что Китай не женщина, а черт знает что и черт знает где.

По пути Петр увидел несколько телевизионных камер. Снимали митинг обманутых вкладчиков. Было и русское телевидение.

– Вы из России? – спросил Петр у девушки с микрофоном.

– Да.

– Как здорово!

– Нам тоже очень приятно. Нечасто встретишь человека, так хорошо говорящего по-русски.

– Я пять лет учился в Советском Союзе, в военной академии. Был офицером албанской армии.

– Как вы относитесь к происходящему? – спросила блондинка.

– Хотите, я вам лучше спою по-русски?

– Да, но…

– Е-если б знали вы, как мне дороги-и подмосковные ве-че-ра-а…

Петр увидел, как несколько камер переключились на него.

– А теперь я скажу несколько слов о больших сборищах на улицах. Албанию это ни к чему хорошему не приведет. Я знаю, Россия большая страна, а Албания маленькая и ничтожная. Я знаю, вы нас очень не любите. И вы как великая держава имеете полное право нас ненавидеть. Но если финансовый кризис накроет нас, то он накроет еще полмира.

– Вы это о чем?

– А для тех, кто верит в предзнаменования, скажу больше: у меня плохие предчувствия. Через час-другой разразится страшная буря, и поэтому я направляюсь в бункер.

Тут Петр отвернулся от камер и, шлепая по мостовой сандалиями, направился по своим делам.

В бункере, построенном еще во времена Энвера Ходжи, народа набилось тьма и еще маленький пучок. Все – мужчины, дети, женщины – валялись на лежаках вповалку. Сверху приходили неутешительные новости о том, как обманутые вкладчики штурмуют национальный банк. Кто-то слушал радио, а молодая парочка слева от Петра, прикрывшись одеялом, занималась любовью. Женско-миссионерская позиция номер сто девятнадцать.

Но Петр думал о своем друге Порошкански.

Почему он так боится показывать своих четырех жен миру? Может быть, он их не удовлетворяет?

Однажды во время очередной утренней пробежки Давид Порошкански спросил его:

– Петр, ты зачем бегаешь?

– Чтобы поддержать форму.

– А мне доктор прописал, сказал, что потенция увеличивается, – неожиданно признался Порошкански.

– А теперь обещанное сенсационное интервью с шефом секретной полиции Башимом Газизиде, – сообщила по радио дикторша. – Здравствуйте, уважаемый Башим-бей.

– Добрый вечер.

– Итак, как вы думаете, что сегодня на самом деле происходит в Албании и по чьей вине это случилось?

– Да, я знаю, по чьей вине это случилось, и хочу сказать об этом прямо. Беспорядки на юге нашей маленькой страны спровоцированы и подготовлены ЦРУ через греко-православное лобби.

– Вот уж поистине неожиданно, – искренне удивилась дикторша. – Скажите, Башим-бей, откуда у вас такая информация? Или, может быть, это не информация, а домыслы?

– Лучше бы вы направили стрелы своей иронии в другую сторону. Все уже знают из итальянских газет, что американский президент на днях назначил на пост директора ЦРУ Джорджа Тенета, до этого господин Тенет занимал пост замдиректора и был человеком весьма влиятельным в разведке. Но мало кто слышал, что Джордж Тенет – наш земляк по происхождению. Да-да, не улыбайтесь, отец Тенета родился в городке Химара. Это примерно в 40 километрах к юго-востоку от городка Влера, который стал эпицентром восстания обманутых вкладчиков. Мы сделали запрос и теперь точно знаем, что в молодости Тенет эмигрировал в Грецию, а за последнее время, по крайней мере четырежды, побывал в Албании. Все это имеет документальные подтверждения. Все до последнего слова.

– Ну, хорошо, уважаемый Башим-бей. Предположим, все, что вы рассказали, – правда. Но будьте любезны, ответьте мне: какой интерес у США в такой маленькой и бедной стране, как наша? Ведь, я думаю, вы не будете отрицать, что сегодня Албания – банкрот?

– Наша маленькая страна интересует Америку не только из-за запасов никеля и хрома. Хотя, если откровенно, мы не в курсе плана действий США, а что касается лично Тенета, то мне, работающему в схожем ведомстве, не надо объяснять, почему выходец из Албании, достигший ранга замдиректора ЦРУ, обязан интересоваться ситуацией на своей бывшей родине. Иначе он просто профнепригоден.

– Уважаемый Башим-бей, мне не простят радиослушатели, если я не спрошу, каким образом, по-вашему, ЦРУ организовало этот народный мятеж.

– А вы что, сами не видите? Схема совершенно ясна. Создать на ввезенном небольшом капитале финансовые пирамиды, выкачать все деньги у населения и государства. А потом все разом обвалить.

– Хорошо, и последний вопрос: что вы как шеф секретной полиции намерены предпринять?

– Мы в очень трудном положении, но если меня не уберут, мы попытаемся выбраться из него с достоинством. Потому что нет такой ситуации, из которой невозможно было бы выбраться с достоинством.

– А если вас уберут?

– Значит, все, что я вам сказал, – правда.

Эфир прервали, и Петр понял, что этот эфир – старая кассетная запись. Потому что пленка порвалась и звук поплыл.

– Вранье все это, – сказал Петру старик с соседней лежанки. На старике была маленькая мусульманская шапочка, так похожая на ледяные макушки северных гор.

– Вы думаете? – спросил старика парень, оторвавшись от своей девушки.

– Греко-православное лобби здесь ни при чем. Во всем виноваты мы сами. Да еще, пожалуй, бекташи и масоны. Три светила созвездия «Дева» в августе образуют над «федеральным треугольником» Вашингтона свой треугольник. Аккурат они зависают над Капитолием, Белым домом и Федеральным судом. Когда два треугольника начинают тереться друг о дружку, происходит взрыв и коллапс. Потому что внутри вашингтонского треугольника Министерство торговли, ФСБ, Налоговое управление, Почтовое ведомство. Это они, финансовые институты прожорливой бабы США, кинули мир и сожрали все сбережения и накопления. Из-за них финансовый кризис в кошельках всех министров финансов.

– При чем здесь масоны? – не понял Башим-бей, который прятался тут же в бомбоубежище. Видимо, от своих убийц. Боялся, что за его откровения Америка на Албанию кинет атомную бомбу. А сообщение передавали по радио «Тирана» в записи.

– Треугольник – символ масонства. Усеченная пирамида с оком даже на долларе США, за которым сейчас все гоняются, как за манной небесной. Эта пирамида под всевидящим оком и сожрала всю нашу финансовую систему. Большая Дева над Вашингтоном разогрела аппетиты, надула гигантский финансовый пузырь, а из нашего лея сделала бумажные кораблики и сплавила их по ручью. Теперь США, кровь из носа, нужна какая-нибудь война, чтобы Большая Дева продолжала свои траты.

– А я думаю, почему она так бесится? Она же дева, вот и не удовлетворена! – вслух подумал Петр, представляя, как ненасытная большая женщина, закутавшись в банно-махровый халат неба, от «нечего делать» пускает мыльные пузыри по миру.

– Точно, эта дева высечена кругом в Вашингтоне и даже на памятнике Вашингтону и Джеферсону, которые и создавали Вашингтон с долларом.

Петр наметанным глазом уже определил, что старик был с севера – то есть гек, приверженец традиционного суннитского ислама.

– А кто такие бекташи? – спросил парень.

– Бекташи вместо единого Бога принялись верить в троицу – Аллаха, Мухаммеда, Али, начали поклоняться Али и двенадцати шиитским имамам. А главное, бекташи не видят ничего плохого в ростовщичестве, как не видят ничего плохого в вине. Почти все пирамиды принадлежат сейчас бекташи. Что это такое, – развел с досады руками старик, – не читают намаз.

– Они и раньше здесь жили, а после того, как в 1826-м султан Махмуд II запретил этот орден у себя в Турции, они стали потихонечку перебираться в Албанию.

– Дедушка, как вас зовут? – опять оторвался парень от девушки. Сам он был с юга.

– Гейдар.

– Вы ведь, дедушка, с севера, то есть гек.

– Да, я с севера.

– Так нехорошо про своих соседей с юга, тосков и бекташей, плохо отзываться за их спиной.

– Какие бекташи и тоски! Они же чукчи, – дедушка аж заикался, – чухонцы, чуки!

Дослушав спор, парень вернулся к сексу. На людном месте. Наверное, он тоже был из бекташи. Духом.

А пока они спорили (трахались), Петр думал о Большой Женщине из-за которой, по его мнению, и разразилась финансовая буря. Кто она – Россия или Америка. Какое им должно быть дело до маленькой Албании. Почему из-за них должна страдать его маленькая Албания?

Глава 3

Кукушки Парижа

Листы из тетради

Ночью она взывала к небу. Этот крик поглотил все ее тело, он был сильным и в то же время перемешивался с пошлостью.

Утром ей пришла мысль, что ее сердце, как зеркальце, пускает зайчика. Она легла в горячую ванну, зажала грудь ладонью и стала ждать ответа.

– Кто на свете всех прекрасней?

– Я.

К вечеру все было кончено. Врач констатировал инфаркт, а офицер полиции долго не мог оторваться от белоснежной груди с пухлым розовым соском, что, как губка, впитывает взгляд, и даже позволил себе коснуться и провести по остывающему телу пальцами. То ли из-за боязни смерти, то ли из-за накопившегося за день напряжения, но его пальцы свело легкой судорогой.

Идя по ночному городу, он инстинктивно заглядывал в попадавшиеся ему зеркала и витрины. Еще полчаса назад, он, словно влюбленный мальчишка, подглядывал за нежной девушкой, широко раскинувшей бедра на дне ванны. Подглядывал с грустью, сожалел.

Когда в участке оформили труп и уже собирались передать бумаги в канцелярию, Жан попросил положить папку ему на стол.

– Родственников оповестили?

– Нет, месье, это невозможно.

– Что, нет родственников?

– По-видимому, нет.

– Хорошо, я сам займусь этим.

Все дела, связанные с глупой смертью, Жан рассматривал самолично. Как и Монтень, он считал, что вера есть нечто запечатлеваемое в нашей душе. То же самое и со смертью: чем она глупее, тем запечатлевается ярче. Потому что не бывает случайных смертей.

Полицейский по долгу службы, словно хороший актер, обязан вживаться в образ жертвы и смотреть открытыми глазами. Прямо.

Не так, как ищейки всюду суют свой нос. А просто открытыми глазами. Прямо. Это важно, как важна смерть близкого тебе человека.

Инфаркт под воздействием очевидного. Душа привыкает к простым предметам. А тут бац – оп-паньки. В любом случае инфаркт тверже, чем сердце.

Жан развязал ветхие от старости шнурки папки и стал нащупывать самый твердый лист-фотографию. Обычно это фото жертвы, но сейчас на снимке была запечатлена целая группа – школьный класс.

Кроме того, что два лица обведены синим маркером и соединены красной линией, ничего особенного. Обычные подростки. Мальчик и девочка. Она и некто с русыми прилизанными волосами.

На обратной стороне обычные цифры.

– Слушай, Пьер, на школьной фотографии ты нашел ту девушку?

– Конечно, месье.

– И что, ее лицо уже показано в новостях?

– Да, месье.

– Отлично, теперь зайди ко мне. Нужно будет сделать фотоувеличение одной безделицы. Может, она нам поможет как-нибудь.

На ярком свитере молодого человека – третий слева в верхнем углу – Жан обнаружил значок, полуприкрытый бантом девицы.

Значок против сердца…

– Месье, – после паузы сказал Пьер, – мы нашли ключик-амулет около ванны. Кажется, это ключик от сейфа, и она носила его на шее.

– Что-нибудь еще?

– Да, те цифры на обратной стороне фотографии – скорее всего телефоны или коды.

– Отлично.

Париж в июне – настоящее сумасшествие. Жан уже было достал из шкафчика свой вельветовый пиджак, дабы не спеша отправиться на блошиный рынок, где несколько рядов занимали торговцы значками, как его помощник Пьер сообщил об ограблении филиала «Банк-де-Франс».

Поставив маячок-«мигалку» на крышу черного «Рено», Жан пулей вылетел на бульвар Пале-Рояль.

Машина была раскалена, и руль обжигал руки, прежде чем кондиционер остудил его.

– Началось! Скоро будет как в Албании, – выругался Жан, отдергивая руки от раскаленной баранки. – Из-за этого финансового кризиса столько черноты повылазило.

Он только что чуть было не сшиб негра, обвешенного с ног до головы, словно амулетами, маленькими эйфелевыми башнями. Интересно, как бы смотрелся почерневший труп этого города, будь на его на гигантской груди столько эйфелевых башен?

В просторном операционном зале уже было полно полицейских, и двое из них держали под руки, как выяснилось, преступника – очень высокого, скорее, впрочем, длинного, чем высокого. К тому же голого.

Одна из служащих банка в диком возбуждении, захлебываясь, пила из стакана воду и пыталась пересказать какую-то чушь:

– Этот тип, месье, он к нам ходит круглый год. И все ку-ку. Каждую неделю ку-ку. Ку-ку, девочки, ку-ку.

Жан заглянул в глаза придурку. То же самое сделала и служащая. «Крыши у них, что ли, поехали?» – подумал Жан.

– Я же вас предупреждала… что это такое… – засеменила языком служащая, – кто так здоровается? Что за безобразие… Я же вам говорила: не кукуйте здесь!

– Так, все, хватит, – остановил ее Жан. – Сержант, задокументируйте, кто и при каких обстоятельствах задержал преступника.

– Я! – гордо заявила все та же служащая. – Месье, как только он вошел весь голый, ну и опять: ку-ку – и вдруг запрыгнул на стойку перед кассой, как петух, пролез сквозь решетку – и к сейфу…

– Объясните месье Пьеру, – попытался вежливо прервать ее Жан.

Когда сумасшедшего выводили и сажали в машину, Жан краем уха слышал, как служащая рассказывала, что она, схватив за ногу преступника, в течение тридцати семи минут удерживала его болевым приемом.

От всего услышанного Жан почувствовал боль в области печени. Дай бог, температура была тридцать семь.

– Хороша женщина? – спросил Жан у Кукушки.

– Хороша, – смутившись, ответил тот.

По глазам Жан увидел, что в башке этого парня происходит то же самое, что и в его собственной.

Да, они оба влюбились – в женщин, им уже недоступных.

– А почему голый пришел? Чтобы лица никто не запомнил?

– Чтобы произвести впечатление! – гордо дернул бровью горе-грабитель.

– Кукушка, Кукушка, сколько будешь сидеть? – спросил Жан.

Когда солнце, словно сырой желток из разбитой скорлупы дня, коснулось языка Эйфелевой башни, Жан прогуливался между пустеющими рядами филателистов и разглядывал марки с балеринами, космонавтами и женщинами времен Ренессанса.

Инстинктивно же он искал птиц, особенно кукушек, и он их нашел – уже после того, как торговцы значками подсказали ему страну производителя значка – Россию. Два араба, менявшие валюту по сходной цене, пытались всучить Жану австралийские доллары. Фальшивку.

Если взять вышедшие из обращения аргентинские аустралии и отрезать боковую полосу с надписью: «Аргентинский банк», то остается лишь наименование банкнот, очень похожее на название страны.

Так время разделяет день и ночь, так солнце достигает Австралии.

Всё в этом городе, не только арабы, но и день, и ночь, – сплошь фальшивомонетчики.

Инфляция, обменные пункты в банках. Ночью жизнь становится дороже.

Жан сидел в русском кафе на Монмартре и размышлял о прошедшем дне: что он сделал? – поймал сумасшедшую Кукушку, упек в больницу. Чуть было не сжил одного чернокожего с белого света. Отправил двух нищих арабов-скворцов назад в Африку, хотя осень еще не наступила. Глубоко порочный город глумился над чистой природой человека. Нравственная проблема в духе Достоевского и Монтеня. Жан вспомнил, как в детстве в его родном городке Сен-Жю-ан-Шасе посещал уроки русского языка, которые давал эмигрант, бывший офицер Красной армии, убежавший в американский сектор. Он-то и читал им Чехова, Толстого, Достоевского, рассказывал о Сталине.

В кафе музыканты в красных рубахах, в жилетах и с кушаками играли на скрипках «Цыганочку». Аккомпанировали ярко накрашенные девицы.

И почему в этом городе о любви поют кукушки, а не соловьи?

Всё один к одному, думал Жан, возвращаясь поздно ночью из кафе. Самое время написать рапорт и уехать в Россию.

Таксист, по всей видимости, эмигрант, колесил по ночному городу в поисках нужной улицы или хоть какого-нибудь указателя, вглядываясь в таблички и в который раз проезжая поворот на Ломбар. Как ни странно, это забавляло Жана, Жан был доволен.

В голове то и дело возникала обнаженная девушка:

Мост Дез-ар – девушка.

Мост Сен-Мишель – девушка.

Мост О-Шанж – девушка.

Жан не потрудился узнать ее имя. Все мужчины – эгоисты, думал он, глядя на свое отражение. Каждый фонарь, каждая вывеска напоминали ему ванну с водой-светом.

А когда вдруг становилось темно, Жан снова видел свое отражение в стеклах и улыбался: мы оба купаемся в Париже, а таксист при этом умудряется еще и потеть.

– Нет, конечно, наша профессия нужна, но она мне надоела, – пытался оправдаться в комиссариате Жан.

– Не дергайся, возьми отпуск, отдохни.

– Где, в России?!

– Да, в России. Говорят, там девочки ничего, поживешь немного, а если решишь остаться, позвонишь Пьеру, он занесет твое заявление.

– Да, наверное, так будет лучше.

– Конечно лучше.

Вокзал Сен-Лазар, наполненный, как и все другие вокзалы, звуками и запахами, чересчур яркими, изобиловал красным цветом. Отправляясь в постсоветскую, пивную Россию, в ее бурную, судя по последним парижским публикациям, пену, Жан увидел в витрине привокзального магазина необычные часы, представлявшие собой убогую деревянную избу с куриной лапой-маятником. Жану показалось, что нечто похожее он наблюдал во сне. И вдруг из дверцы часов выскочила кукушка.

«Пора пробуждаться от ложных представлений, – пела она, – разве бывают кукушки с куриными ножками? Пора-пора».

Когда Жан, сидя на месте, указанном в билете, разглядывал рекламные буклеты, в купе вошел лысый мужчина средних лет в мятом пиджаке, грязной сорочке и грязной обуви.

Скинув с плеч брезентовый рюкзак и вытерев огромным носовым платком испарину со лба, мужчина сделал реверанс: «Здрасьте!»

Несколько часов они ехали молча.

Сен-Дени – обнаженная Александра.

Льеж – обнаженная Александра.

Кельн – обнаженная Александра.

Что такое европейский город, ну, например, Кельн, на платформу которого подышать свежим воздухом вышел Жан?

Это чудо, это Рейн и ажурные горы Кельнского собора посреди равнины. А под ним, словно под рождественской елкой, коробки магазинов с одеждой, трусами, часами, телевизорами. Все здесь устремлено вверх, к пикам небоскребов и готических соборов, где ангелы вещают избранным об их бессмертии. И словно веря им, двенадцать маленьких романских церквушек водили вокруг Кельнского собора хоровод.

Было уже достаточно поздно, когда Жан, ужиная, не без интереса наблюдал, как его попутчик, ворвавшись в вагон-ресторан, попросил кого-то из ресторанной обслуги наполнить двухлитровую банку кипятком. В купе они возвращались вдвоем, аккуратно ступая по мягким паласам. Попутчик бросил в банку пакетик чая, и тот, словно экзотическая рыбка, махнув плавником, ушел на дно.

– Ууу-ааа, – наслаждался попутчик, разбалтывая чай то в стакане, то в банке.

– Рррр, рррр, – остужая.

– Уу-аа… ууу-ааа… – отхлебывал большими глотками. Чавкал:

– Бис-бис.

При этом он обтирал платком подмышки и потную, тощую, волосатую грудь. Так продолжалось до тех пор, пока мужчина не заявил вслух: «Пойду еще попрошу кипяточку, а то чай остыл».

– Откуда вы? – остановил в дверях попутчика Жан, пока не поздно.

– Из Кан.

– Канн? – удивился Жан.

– Да, это такой городок в Сибири. В Красноярском крае. Я в командировке был в вашем Кане с одной Н.

– А, Кен? – догадался Жан. – В Нормандии!

– Вы, французы, у нас на заводе заказ разместили на изготовление железнодорожных колес, а я зам главного инженера.

– И что? Вы собираетесь до Сибири пить чай?

– А неплохая идея? Надеюсь, вы не против?

– Нет, просто напрашиваюсь в сочаевники.

– А-а! Пожалуйста, пожалуйста. Сейчас я вам кипятку принесу.

– Оставьте это на столе, пусть немножко остынет, – попросил Жан, когда попутчик вернулся. Он надеялся за это время заснуть, но лысый начал копошиться в рюкзаке. Жан краем глаза видел, как он достал один за другим несколько огромных, пожелтевших по краям огурцов. Затем охотничьим ножом начал срезать с огурцов кожуру и жопки, а уж после принялся кожурой и жопками натирать всего себя: грудь, плечи, живот.

– Уаа, уаа… – громко наслаждался лысый, потный и тощий.

– Что вы делаете? – не выдержал Жан.

– Косметическая ванна, – улыбнулся попутчик. – Вы, французы, изобрели до черта одеколонов, а про народные средства забыли.

– Зачем вам косметическая ванна? – удивился Жан.

– Форму поддерживать. А вы не желаете? – Внимательный попутчик протянул Жану самый большой огурец.

– Спасибо, не надо. – Жан свесил с полки ноги. – У вас есть что-нибудь почитать?

– Есть книжка про Толстого, как он на старости лет подался от своей жены Софушки в монастырь. А главное, почему?! Все там объясняется. И про Анну Каренину тоже.

– Боже, куда я еду, – схватился за голову Жан, – в страну Карениных и Рогожиных, что прут на рожон!

– «Анна Каренина» – мой любимый роман, – заулыбался во всю ширину вагона беззубым ртом инженер, – там орудие самоубийства – колеса. А ваше, я так понимаю, любимое произведение – это «Муму».

– Почему «Муму»? – еще раз удивился Жан.

– Малообщительный вы что-то.

Значит, кипяток нужен для того, чтобы язык был всегда ошпарен и чесался, и работал, не переставая, как поршень в двигателе внутреннего сгорания, подумал Жан, а спать будем в России. Как медведи зимой. Надеялся, потому что еще ничего толком о России не знал.

Глава 4

Праздник, который всегда под тобой

Во время бури Петр обещал устроить себе праздник, если все окончится благополучно.

Вначале он зашел в местный драматический театрик. Только, к удивлению Петра, там играли дети вместо взрослых. Потому что взрослые предпочитали играть в революцию и гражданскую войну. Играли классика, основателя албанской литературы. Его деда. Играли очень хорошо.

В антракте он отклонил предложение написать что-либо в книге отзывов.

Что можно написать на родном языке о родном языке? Он мне близок, он – сердце матери.

На стенах обшарпанного, никому не нужного здания висели фотографии старой Албании. Было трогательно. Трогало.

После театра полагалось идти в кафе – по наитию.

Петр пошел по разрушенному проспекту Национальных героев. Почти все витрины были выбиты. Магазины разграблены. Лишь неоновые вывески продолжали сверкать с прежней субтильностью, словно нос алкоголика над треснувшим стаканом.

Ох уж эта любовь моего народа ко всему иностранному, подумал Петр. Он видел, как у подвальчика «Резка стекла» двое мужчин разгружают фургон с большими ящиками. Фургон перегородил полдороги и породил огромную пробку. Этим тут же воспользовались разносчики воды. Некоторые торговали вином. Выдергивали пробку – из-под полы.

«Еще до того как мой дед стал национальным писателем, – подумал Петр, сворачивая на соседнюю улицу, – он пас овец в горах. Но даже его бараны в узком ущелье не бодались друг с другом лбами». Автомобильные бамперы машин напоминали Петру лихо закрученные рога.

Железобетонные коробки домов Энвер Ходжи предполагал использовать как дзоты. Городские укрепления с бойницами. А теперь почти все они превращены в магазины с импортными товарами – заходи кто хочешь. И подсвечены неоновыми вывесками – выбирай что хочешь, прямо с близлежащих гор, через оптический прицел. Особенно хорошо город виден с махины Дайте, у подножия которой, в котловине, и раскинулась паутина улиц. Собственно, Тирана, подумал Петр, это протянутая ладонь горы Дайте, Дайте албанцам столицу. Или еще: Тирана – праздник, который всегда под тобой, гора Дайте.

У каменного моста Петр свернул на козьи тропинки. Женщины во дворах после недельного перерыва, вставая на цыпочки, развешивали белье, словно пытались согнать в стада разбредшиеся по небу облака.

Петр знал: этими дворами он выйдет на Виа Империя – двухкилометровый проспект, построенный итальянцами после строительства Великого Албанского Герцогства.

Может быть, это самая позорная страница албанской истории, когда со ста семидесяти трех военных кораблей на Адриатическое побережье высадилось сорок тысяч солдат и офицеров армии Дуче, и почти никто не оказал сопротивления. Дальнобойная артиллерия королевской армии зловеще безмолвствовала, и только капрал Муйо Ульчинаку встретил «макаронников» пулеметными очередями. Да весенний ветер плевал песком с кровоточащих разбитых гор-губ в лицо агрессорам.

Последнее время Петр постоянно сравнивал себя с капралом Ульчинаку. Он единственный дал отпор итальяшкам, а я дам отпор Большой Женщине.

Виа Империя – не из этого ли проспекта-костыля растут ноги грандиозно-сумасбродной идеи Албании от моря до моря? – вместе с комплексом зданий: стадионом, отелем «Дайте» и национальным театром, в котором Петр уже сегодня побывал, – все это вместе повторяло контуры ликторского топорика – символа фашистской Италии.

Говорят, будто этим топориком Муссолини хотел отрубить протянутую ладонь Дайте. Теперь Виа Империя переименован в проспект Национальных героев, но имперский стиль – времен последнего итальянского императора Виктора-Эммануила – никуда не исчез. Да и заканчивается проспект кирпичной постройкой с античными колоннами – киностудия, сталинский ампир.

Наверное, подумал Петр, сейчас в кино тоже снимаются дети или, может быть, птицы. Хорошо, что рядом с Виа Империя был построен квартал 1 Мая. Куб, который затупил фашистский топорик, разрушил четкий план города с высоты орлиного полета.

Албания в переводе с шиптарского значит страна горных орлов. Имперские орлы на флагах. Имперские орлы над городом. И откуда у маленькой Албании эта гигантомания? Петр попытался охватить взглядом отель «Тирана», которому, похоже, плевать, кто там путается у него под ногами. А рядом молдавские строители возводили еще несколько махин-небоскребов. Только после распада СССР Албания уступила почетное место самой бедной страны Европы – Молдавии.

В свое время Петру удалось попутешествовать по миру, и он отдавал себе отчет, что албанские небоскребы по сравнению с высотным Манхэттеном – это лилипуты на трехколесном детском велосипеде. Но и Америка, не считая мегаполисов, патриархально одноэтажна, как приземистые, сложенные из необожженной глины домики старой Тираны.

В малых странах, как и малых городах, просто некому сидеть в небоскребах. В провинции далеко не многие могут себе позволить оплачивать аренду в высотках. Малый бизнес уж точно. Впрочем, как и в США. Там в небоскребах сидят адвокаты, банкиры, биржевики, аудиторы и прочие финансовые посредники, – в общем, все те, чей бизнес связан с продажей нематериальных товаров, услуг, что, в свою очередь, обладает добавленной стоимостью по сравнению с физическими товарами.

– Значит, – пришел к умозаключению Петр, – небоскребы, как жилища Большой Женщины, каким-то образом связаны с виртуальными финансовыми пирамидами, обрушившими экономику как маленькой Албании, так и всего большого мира. Да они просто братья-близнецы, небоскребы и финансовые пирамиды.

Высотные здания по принятой квалификации начинаются от двадцати этажей. Вот она – большая двадцатка в действии. Да, видимо, кроме меня, некому дать отпор нашествию великанов. Петр улыбнулся втайне от Тираны: вот если бы был жив капрал Муйо. И почему они думают, что национальные герои – сплошь великаны? Совсем наоборот, национальные герои – как правило, маленькие людишки. Вот, например, Порошкански тоже пока со счетов нельзя списывать, хотя, конечно, слабоват, слабоват. И жидковат!

С «брода» (так тиранцы называют проспект Героев, любимое место для вечернего моциона) Петр свернул к площади Скандерберга. И все по тропкам, по тропкам. Может, архитекторы, воздвигая небоскребы, пытаются подражать горам, не мог успокоиться Петр, но только они забывают, что на горах растет корм. А по этим полупустующим гигантам из стекла и бетона походишь только с козочками-проститутками, которые любят и только так рубят «зеленую капусту».

На площади Скандерберга Петр поразился масштабам разрушения национального банка. Это же памятник архитектуры! Он, мечеть хаджи Эхтем-бея и древняя башня с часами составляли ансамбль площади. Мечеть, конечно, не тронули, как в свое время не тронули памятник самому Скандербергу, полностью разрушив монументы Ленина и Энвера Ходжи.

Площадь Скандерберга, национального героя, освободителя от османского ига, всегда была любимым местом горских стариков. Вот и сейчас почтенные старцы собрались на ней, чтоб полакомиться зуппой и полакомить друг друга политикой.

Петр подошел поближе.

– Во всем этот мушкетер Рамиз виноват. Предал партию, а еще Алией назвался…

– Рамиз Алия здесь ни при чем. Авторитарный режим изнутри никак не разрушить. Здесь без внешнего влияния не обошлось.

– А Сали Бериша тоже бандит. Говорят, он за операцию на сердце по тысяче долларов берет. А сколько он взял за демократические реформы?

– Не надо было им тогда амнистию объявлять. Вот теперь они их банки-то и грабят.

– Во всем виновата Большая Женщина, – попытался вставить Петр, но его слова потонули в нарастающем скандировании.

– Парти! Энвер! Еми гати курдахер! Парти, Энвер, Еми гати курдахер! – Старики подтягивались к памятнику Скандерберга, выражая этому албанцу с именем Оксанынга свое почтение.

«Стамбульские сладости» – единственные в своем роде. Но и они уставлены красными столиками фирмы «Кока-кола». В углу старый черный турок одиноко смотрел телевизор.

Подсчитывались жертвы, и он смотрел не отрываясь. Смотрел на последствия бури.

Петр ел пахлаву и временами бросал косые взгляды на турка.

Так они и сидели.

Потом Петр встал и прошелся вдоль витрин, разглядывая пахлаву и прочие сочные пирожные.

– Ешьте, ешьте эти сладкие дары, пока они не высохли как море, – пробурчал старик.

– Разве море может высохнуть?

– Да, море высыхает, как и все в этом мире, ничего не развивается, все засыхает, поверьте старику, – и вновь уставился в телевизор, точнее, он даже не отрывался от него.

Меня сейчас стошнит, подумал Петр и посмотрел на черного турка. Я столько съел!

Тот по-прежнему смотрел телевизор. Затем вдруг повернулся к Петру и произнес:

– Я знаю. Это все Большая Женщина.

– Зачем ты сказал о том, что все высыхает. У меня внутри все, наоборот, разрастается, бурлит.

– Это хороший знак. Значит, есть еще в этом мире сила, способная победить засуху. Посмотрите на мои морщины, уважаемый. Они знак того, что все ссыхается. Но еще страшнее, если ссыхается кожа женщины. Начинает трескаться. Тут женщине необходимо рожать. Пока момент не упущен. Иначе будет хуже бури. Потому что женщина – сама природа.

– Откуда ты знаешь о Большой Женщине?

– О ней многие знают.

– Кто – многие?

– Мой дед знал, дед моего деда знал, мой двоюродный дядя по матери.

– И кто он, твой дядя по матери? – Петр изо всех сил держался за живот.

– Уважаемый человек, чиновник.

– Понятно, а дядя дяди кто, только скорее.

– А дядя дяди – он был деде.

– Кто-кто?

– Основатель фирмы. «Стамбульских сладостей». Его звали Мехмед Тюхтинг.

– Понятно… – Петр, не договорив, бросился к туалету.

Глава 5

Эйфелева башня плашмя

Когда я смотрю новости – разные страны, события, катаклизмы, например землетрясение в Турции или Индии, – мне всегда хочется покинуть свой дом, как пострадавшему беженцу. Поменять квартиру на другое место, начать новую жизнь. И поэтому я всегда с надеждой, с мольбой в глазах смотрю на возвещающих прогноз погоды девушек. Они такие красивые, сексуальные. Они могли бы встряхнуть мою жизнь одним махом руки, указывающим движения тайфуна.

В Берлине из-за снегопада образовались гигантские пробки. Европа без армии снегоуборочных машин оказалась не готова к нашествию снежинок-балеринок.

Летняя метель тут же таяла, затапливая города. Всеобщее потепление грозило всемирным потоплением. Десятисантиметровые осадки превращались в море страданий, слез и пота. Негативная информация с бушующих, пылающих и разливающихся как океан экранов стремится раздавить, разорвать на куски, лишить всякой надежды маленького человека. Катаклизм на катаклизме сидит и клизмой наполняет.

Мир уже никогда не будет прежним! Небо уже третий день палит из двадцати миллиметровых заоблачно-подводных пушек системы «град». Снегопад сорвал движение поездов под Ла-Маншем. Грубый циклон вывел из себя каналы Антверпена и Брюгге. Вулкан с издевательским именем Эйяфьятлайокудль накрыл дымом и смогом Туманный Альбион.

Конец света уже близок. Европа томится-коптится в аэропортах, а «Остров горных ледников» продолжает глумиться, жечь тоннами и пачками письма, взывающие к состраданию, помощи и любви, сыпать в ответ серой неблагодарностью пепла.

Я вглядываюсь в разрушенные стихией европейские улочки Льежа и Гента, мечтаю поселиться в этих брошенных домах. Наверное, я мародер.

Что касается моего жилища, то я не представляю, кто бы согласился пожить здесь, на защищенной от наводнений и землетрясений унылой средней равнине. Которую возвышенно называют возвышенностью. Хоть бы уже какая-нибудь встряска. И соловьиные трели лягушек на болоте.

Переключил канал на каналы в Амстердаме. Снова метель, пробки. Жижа, гашиш и белоснежные самокрутки. И это летом. По «Спорту» сказали, что в Барселоне получили переохлаждение три мальчика, подающие мяч футболистам. С удовольствием бы получил переохлаждение на краю идеального зеленого газона «Ноу камп», подавая мяч Месси. Или мессии на фоне собора Святого семейства.

Захолустный квартал «Карповка». Мое воображение может представить только одного человека, пожелавшего здесь поселиться, – истосковавшегося по дому после двадцатилетней отсидки блудного сына. Будто они раньше, еще до зоны, жили здесь – его семья.

Заносы моих фантазий прервал дверной звонок. Кого это еще приперло в такую жару? На пороге стоял изящно одетый мужчина тридцати пяти лет.

– Я Жан, – сказал он на ломаном русском.

– Ленар, – представился я.

Мы пожали друг другу руки.

– Я из Франции, из Парижа, хочу пожить с тобой.

Я промолчал.

– Мне сказали, в этом доме ты – единственный, одиноко живущий молодой человек.

– А что это за особенный дом? Дом на болотной набережной?

– Он похож на положенную плашмя Эйфелеву башню.

Под моими окнами проходило железнодорожное полотно. Овощехранилище – овощную базу иссекали и испещряли ржавые рельсы.

– Я мог бы сдать вам эту квартиру за тысячу евро в месяц, а сам пожить у друзей.

– Не надо. Одному мне будет скучно и грустно. Я не буйный и согласен на комнату. К тому же могу платить только по триста евро в месяц. И сто за уроки русского мата!

Больше я ни о чем не спрашивал. Дал ему возможность устроиться в одиночестве. До ночи сидел у подъезда на лавочке, расстегнув пуговицу у пупка.

Я подумал, что если бы рванул пуговицу посильнее, ее некому было бы пришить. Да и зачем? Так и ходил бы с оторванной пуговицей. Моя жизнь после ухода жены, в сущности, стала похожа на ветхие шнурки. На истертый по краям шарф, неуклюже повязанный вокруг шеи. Катышки на кадыке. По крайней мере, всегда есть чем смахнуть скупую слезу или слюну.

А француз – он щеголь. В хорошем смысле слова. По манерам. Будет, наверное, учить меня общаться с женщинами, только я уже профнепригоден.

Почему от меня ушла жена? Может быть, я мало зарабатывал? Всегда кажется, что мало, когда не уверен в завтрашнем дне. Не можешь во время завтрака выпить молоко до дна. Оставляешь тапочки на ходу, разбрасываешь вещи, в стакане косточки от вишен, на диване немытые ложечки с тонкими ручками, в кармане штанов в любой момент может потечь ручка. Синие чернила на пальцах и гульфике, как у мальчишки, чесночница с заржавевшей рукояткой.

И вот теперь я буду жить с чужим человеком. К тому же с мужчиной. Хотелось кричать. Плакать, вспоминая чесночницу.

Крикнул так, что чуть не задохнулся. Рванул пуговицу напротив сердца. Вот так, должно быть, получают инфаркт. Что бы со мной было, если б не валерьянка звезд? Не мокрый пьяный холодный нос кота-луны?

Листы из тетради

Секс тоже может убивать. Брак только бракует, а секс убивает, думал он, гуляя вечером по парку. Навстречу прошла девушка с широкой двухместной коляской, в которой сучили ножками близнецы. Девушка, совсем юная блондинка, подняла высоко руки, поправляя прическу, отчего казалась еще стройнее и изящнее. В пухлых губах заколка-бабочка. Цветок и насекомое. От их соития губы налились пунцовой кровью. Неужели эта юная красавица родила сразу двоих? Невольно он перевел взгляд на ее бедра, легко подталкивающие коляску, пока руки заняты. Секс и смерть – в сущности, близнецы. Есть смерть по-черному – это когда тебя душат подушкой, как будто она сидит сверху. А есть смерть по-белому – это когда она обхватывает тебя ногами снизу и затягивает. Как петля на шее. Миссионерская классика. Но в обоих случаях нет никакого выхода – одно удушье.

Когда я вернулся, было уже три часа утра. Француз конечно же спал. В ванной комнате вокруг моей зубной щетки и бритвенного прибора куча мужского парфюма и кремов. Настоящий мини-бар из пузырьков одеколона и духов. Главное, вспомнил я железное правило, не заедать духи сахаром. Что бросалось в глаза, так это огромный огурец среди мензурок и тюбиков.

– Закусь, что ли? А француз-то, скотина, позаботился обо всем!

В собственной кровати я чувствовал себя как-то не так. Будто я дряхлый старик, потерявший сыновей на войне и совсем недавно схоронивший жену. Они раньше здесь жили – его семья.

А что же теперь – теперь он вынужден принять постояльца за определенную плату.

Блики луны, словно приколоченные прямо к обоям фотографии старушки, даже не с укоризной, а с грустью в глазах. Такова жизнь. Се ля ви.

Вырвал круглую тыкву телевизора с антенной и розеткой. С корнями. Перенес все это хозяйство на кухню, чтобы не разбудить Жана. Чтобы фотография на стене не давила, не давала о себе знать. Нужно было успокоиться.

Взял кинжал пульта, начал кромсать каналы. «Ты моя тыквочка, я тебя трахаю». Кажется, так говорят в этих случаях герои Бертолуччи. Бертолуччи с двумя че, не то, что у Че Гевары.

По ящику показывали теледебаты кандидатов. Теледебатизм, одним словом. Или, если сказать двумя словами, – политический каннибализм.

Телебаллотировались, по словам ведущей, два основных претендента. Только куда? Ага, в губернаторы, читай – охранники-наместники Кремля.

Девушка Олеся с тонкими чертами лица. Помесь птицы и кошки. Кошачьи глаза, птичьи щеки. И мужчина лет сорока с бородой под цвет серых глаз.

Девушку Олесю почему-то с первых секунд окрестили железной леди. Не знаю, почему. Кроме железной дужки очков в ней не было ничего железного, даже оправа была скорее из кошачьих когтей, глаза зеленые. Мужчину почему-то прозвали Ядерный Вадик. Наверное, из-за цвета глаз, волос и лица.

На кой ей в губернаторы Кремля? Ей бы в гувернантки ко мне, воспитывать маленьких детей. А там я, пишу стихи на чухонском, вот бы я в нее влюбился, и была б у нас лямур прямо в лодке на чухонский манер.

Девушка рассказывала о своей судьбе, давила на женский электорат. Родилась в деревне Выданье, была замужем, муж оказался пьяницей, натерпелась. Мужа за воровство – украл с завода корабль – посадили. А что делать, кто в то время не воровал?! Любовь все-таки. Любовь к большой стране и к большим кораблям. В общем, пожалела, записала ребенка на него, чтобы срок меньше дали.

Без мужа жить совсем плохо. Поехала в Данию работать гувернанткой. Увидела, как люди живут, – чем мы хуже?! Твердо решила баллотироваться в губернаторы. Но сначала попробовать себя в бизнесе. Стало получаться. В общем, женщина, сделавшая себя сама. Мы, бабы, не глупее мужиков. Однако это новость!

Ядерный Вадик тоже, видимо, давил на женский электорат. Тряс мышцами, разминал мускулы перед камерой, играл членом, языком ворочал пудовые гири…

– Наденьте пиджак, – подсказала ему ведущая, – сейчас вас увидят миллионы потенциальных избирателей.

– Зачем? Очень жарко, а у меня такой красивый торс.

– В общем-то, неплохо бы спросить разрешения у присутствующих дам.

– Я думаю, они не будут возражать.

Этакий мачо.

– Родился в деревне Чмутово, – начал Вадик, не дожидаясь новых замечаний. – Умел строчить на швейной машинке и закатывать банки. Открыл цех по пошиву джинсов и цех по консервированию.

– Как вы оцениваете свои шансы? – спросила ведущая.

– Очень высоко. Почему меня не должны выбрать? Я же молодой, красивый. Посмотрите, какие бицепсы.

Симпатии ведущей и аудитории были явно на стороне железной леди – гувернантки Олеси. Я тоже успел ею очароваться. Жалко, менструальный цикл у нее в глазах не прекращался ни на секунду. Чуть серьезный вопрос – глаза краснеют. Кажется, моя симпатия так и останется при мне.

К тому же передача быстро закончилась – всего три часа, но камеры еще минуты полторы фиксировали студию. Мужик задымил. Затяжки были коротки – чмок, чмок, чмок. Вспоминал Чмутово.

– Наш-то опять нервничает, – улыбнулся кто-то из его предвыборного штаба, – чуть не плачет.

Ядерному Вадику во что бы то ни стало хотелось понравиться телевизионной публике. Он даже готов был захватить телевидение – как террорист, с автоматом – телевидение, что показывало не его шик, а красоту Олеси.

Вот бы ему эту гувернанточку для его чмок, чмок, чмок, чмоков. Целовать, целовать, целовать! До смерти целовать! Наверное, мечтает выиграть выборы и нанять Олесю секретаршей в приемную нового гувернатора. Оговорка по Фрейду.

Я закрыл глаза и вспомнил, как это у нас было с женой. Нечаянная встреча. Ошеломление красотой. Первые, вкрадчивые, как кошачьи шаги, слова. И я, как Ядерный Вадик, врал напропалую. Старался понравиться. Показывал себя с лучшей стороны. Тряс мышцами, выдавал желаемое за действительное.

И почему оно так? Влюбленные врут с первого шага и не верят потом в себя всю жизнь. Почему бы просто не выйти и не сказать: я вот такой и такой с такими-то недостатками. Но я люблю тебя, страна. Люблю больше жизни.

– Просрет он выборы, – была моя последняя мысль, – как пить дать просрет.

Мысль с закрытыми глазами.

Глава 6

Пижон в желтом пиджаке

После того как его протрясло, Петр, заткнув локтем слив, заполнил раковину холодной водой. Опустил боком голову. Коснулся щекой мрамора. Вода обожгла веки и виски. Мрамор – сломанный когда-то нос.

Сидя на унитазе, он увидел прикрученную к стене телефонную трубку. Как в лучших домах Европы. Решил позвонить своему другу Порошкански.

К телефону подошла старшая жена Порошкански, любимая Айгюдь.

– Алло! Позовите, пожалуйста, Давида, мадам Айгюдь.

– Не могу. Он не хочет ни с кем разговаривать. Лежит на диване, отвернувшись к стене.

– Скажите, что у меня для него хорошие новости.

– Он и слушать ничего не хочет. Подушку на голову положил. Палец сосет! Говорит, что скоро умереть должен. Может, вы его спасете?

– От чего умереть?

– От лени, наверное. Целый день на диване лежит. А мы вчетвером даже присесть не можем – все его обслуживаем, обстирываем, объедаем.

– Скажите, что я разговаривал с одним турком и что у меня есть план, как обмануть всех и вся, выйти сухими из воды… Пусть детство вспомнит…

По лицу и шее Петра сползали крупные капли.

– Где ты?

– Тебе правду сказать?

– Да!

– На унитазе.

– Зачем ты туда забрался?

– Для профилактики.

– Я сейчас приеду.

Через час Порошкански с Петром уже стояли, облокотившись на железную ограду греческого посольства. Желающих получить шенгенскую визу было очень много, приходилось ждать в длинной очереди. Греки, впав в жесточайший экономический кризис, решили подзаработать на визовых пошлинах и туризме. Пока не поздно – пока их не выкинули из Евросоюза. Надо отдать им должное, визы раздавали налево и направо за пятьдесят евро с носа – разбойники.

– Помнишь, с чего все началось? – спросил Петр. – Помнишь, Давид, весь этот бардак начался с шестерых твердолобых граждан нашей Албании, которые в мае 1990 года добились разрешения на выезд.

– Это те, что проникли в итальянское посольство и попросили политического убежища?

– Да, а буквально на следующий день десятки тысяч молодых албанцев принялись штурмовать посольства всех стран, только бы покинуть родину. Помнишь, послы закрывали посольства на амбарные замки и прятались в гостиничных номерах. Ну разве это не национальный позор?

– А потом на улицах жгли коммунистические газеты, а я все возмущался. У меня как раз Фериде должна была первенца родить, и тогда газеты были тем единственным, во что в роддомах пеленали младенцев. – Порошкански развел руками. – До сих пор не понимаю, зачем их жгли.

– Давид, а я искренне верил, что у нашей родины особая революционная миссия. Что Албания – горячее сердце Европы. Хотел идти работать на «Радио Тираны». Подрывать вещанием страны устои империализма и призывать свой народ жить и трудиться как в блокаде. Призывать строить больше дзотов и дамбы для рек агрессоров, не жалеть средств на поддержку марксистских террористических группировок в Европе.

– Да, – сказал Порошкански, – «Радио Тираны» была ведь мощнейшей радиостанцией Европы. А я, признаюсь тебе, послушивал «Битлз» по Би-би-си.

– А потом мы проголосовали за кардиолога Сали Беришу, личного врача страны, в надежде, что он излечит «Сердце Балкан и Европы». Албания – больное сердце, мимикардия, аритмия.

– Лучше бы он мое сердце вылечил, – сказал Давид, схватившись почему-то за живот и присев на корточки.

– Албания точно как сердце: чуть что – бьется учащенно. Ты же знаешь, не каждое сердце выдержит такой ритм предательств.

– Ладно, хватит философствовать, скажи лучше, каков твой план?

– Есть ли у вас план, мистер Фикс Арамис Алия?

– Давай быстрее, я в любой момент умереть от любопытства могу, а ты медлишь. Так мы твой план, чего доброго, не осуществим.

– Что ты взялся хандрить, Давид? – Петр по-прежнему не спешил. – У меня к тебе предложение столетия: как в старые добрые времена, взять и рвануть в Черногорию.

– К Эфлисону?

– К Эфлисону.

– И там нарезаться?

– Нарезаться. Но сначала в Грецию! Потому что в Греции есть все! И даже огромный внешний и внутренний финансовый долг-геморрой. Долг на грани дефолта. Я задним бампером чувствую, что там, на золотых курортах Халкидики, прохлаждается сейчас Большая Женщина. Переплыла, как корова Ио, Дарданеллы. Ищет себе загорелого мальчика-альфонса. А тут мы, грозные албанцы, нагрянем!

– Не могу я нагрянуть, не хочу, чтобы мои жены получили моральное право изменять мне при жизни. Ничего, недолго им ждать осталось.

– Вот заладил: смерть придет, смерть придет. Ну какая она, твоя смерть?! Где она?! – Петр нагнулся, просунул голову в самое крупное отверстие решетки. – Здесь нет.

– Понятное дело. Когда это смерть гордых и независимых албанцев пряталась на территории суверенного государства?

– Значит, нам самое время ехать в Грецию, раз ты считаешь, что у смерти паспорт гражданки Албании. Эфлисон тебя быстро от любой смерти избавит. И не только тебя, но и весь албанский народ. Он на эти дела мастер.

– Почему Эфлисон?

– У меня такое предчувствие. А потом, сам знаешь, Эфлисон – он такой большой, Эфлисон – он виночерпий.

– А может, нам после Эфлисона лучше в Италию рвануть? Если я не умру. Что там делать, в этой Греции? В Италии, говорят, уровень жизни выше. – Давид вытянул руку, пытаясь показать, насколько в Италии выше уровень жизни. Сначала до уровня члена, затем грудной клетки. Остановился у горла.

– Посмотрим.

– Тебе легко говорить «посмотрим». У меня четыре жены, и ты на них только исподтишка смотришь. А их еще кормить нужно. И потом, хочется перед смертью мир повидать.

– Помнишь, все, кто уезжал в мае 90-го, обещали подзаработать денег и вернуться. Но никто не вернулся. А мы с тобой обязательно должны вернуться в Албанию после поездки. Обязательно. Это же наша родина.

– Тебе легко говорить. А если меня на родине смерть поджидает? Ты что, забыл: смерть с избирательными правами гражданки?

– И кто тебе сказал, что ты умрешь? От чего умрешь, сердце как у… – Петр подбирал выражение, – красно-зелено-белого какаду. При всех режимах работать сможет.

– Я сам себе сказал. А умереть я могу, например, от похмелья…

– Я так и думал.

После посольства Петр и Давид пошли просить у дяди Петра его старенький «Пежо».

– Что, опять в Грецию? – спросил дядя, протягивая потертые, как старые джинсы, ключи.

– Ага, в Грецию.

– Вы с ним осторожней. Там масло подтекает, и шкворня чего-то свистит. Я его уже давно утилизировать собирался. Под клумбу, ты же знаешь, у жуков при жизни любимое место – клумба или палисадник.

– А на чем вы тогда ездить будете, дядя Ташим? – поинтересовался Порошкански.

– А я не собираюсь никуда ездить, – дядя, как и племянник, был патриотом, – здесь и помру.

– А какое ваше любимое место? – спросил Порошкански. Из вежливости и на всякий случай.

Но тут же пожалел, потому что у дяди любимым местом была двадцать седьмая авеню в Нью-Йорке. А трупам визу не дают даже в греческом посольстве.

Они выкатили из дядиного палисадника жучок «Пежо». По-весеннему нарядный – солнечный, с ярко-красной полосой на крыше и заднем капоте. Жук трещал, как стрекоза, и жужжал, как муха, попавшая в паутину первой весенней травки.

– Давай назовем его «Жоржик», – предложил Порошкански.

– Ну, ты скажешь!

– Он же теперь наш друг, как и солнце, этот пижон в желтом пиджаке. Значит, у него должно быть имя.

– Хорошо – друг так друг. Но только раз ты ему дал имя, тебе его и на поводке водить. Нянчить.

И Порошкански пришлось, упершись пятками, толкать Жоржика под горку. Несмотря на то что машина была маленькой, она была еще и старой, а потому тяжелой. Порошкански изо всех сил упирался Жоржику в зад.

– Что ж, старый друг лучше новых двух, – изрек Петр народную албанскую мудрость.

– Я что, так и буду ее толкать каждый раз? – спросил Порошкански, когда колымага наконец завелась.

– Ничего не поделаешь, если гора не идет к Аврааму, то Авраам возьмет своего сына и… – Петр вдруг, о чем-то вспомнив, спохватился: – Садись быстрее, у нас мало времени.

– А куда мы, собственно, спешим?

– Садись скорее, поедем искать бензин.

Они объехали почти весь город, но бензин как испарился. Запасы нефти таяли, ученые Евросоюза ратовали за увеличение производства биотоплива. Вырубить джунгли и засеять поля кукурузой. Но это грозило человечеству голодом и парниковым эффектом. Где найти баланс? И решить проблему потепления климата? Экологический климакс назревал.

У бензоколонок выстроились огромные очереди. Таксисты и водители грузовиков без бензина – как фаршированная щука в акваланге.

Петру тоже ничего не оставалось, как пристроиться в одну из таких очередей на окраине города.

– Ты пока сиди здесь, а я сбегаю проведаю своих жен.

– Добежишь? Далеко ведь.

– Добегу.

– Ладно. Я пока посплю. За быстрый сон добежишь?

– А сколько он длится?

– Обычно десять минут.

– Добегу, – утвердительно кивнул Порошкански.

Петр откинулся на спинку, выставил одну ногу на улицу, а другую подогнул под себя.

Не успел закрыть глаза, как ему вновь приснилась Большая Женщина.

Она шла сквозь разрушенный город, перешагивая через черепичные крыши. Кирпичные трубы напоминали ей огромные дымящиеся мужские члены.

В руках у нее была трехлитровая банка из-под огурцов, в которой, впрочем, плескался красноперый окунь.

А в это время Порошкански как раз убегал от очередной любовницы – своей будущей жены. Спасался от любви через трубу.

– Привет, – сказал Порошкански, натягивая штаны. – Рыбак рыбака…

– А я не рыбак, – сказала женщина, – я, как и рыба, часть моря, Дениза.

– У-уп, – прикусил губу Порошкански, – ну и влип.

– Что ты там делал? – спросила женщина.

– Проверял снасть, – честно признался Порошкански.

– Ага. – Женщина взяла Давида за шкирку и поместила в банку вместе со своим сердцем – красноперым окунем. Так, для забавы.

– Вставай, – тормошил Петра за плечо Порошкански.

Петр протер глаза руками.

– Смотри, что я нашел! – Порошкански держал в руке трехлитровую банку с мутно-желтой жидкостью. Бензин.

– Где ты его раздобыл?

– Хурхуд запаслась – моя любимая жена… У меня жены хозяйственные. Чего у них в кладовке только нет. Но особенно Хурхуд.

– Но его же мало.

– Надо доехать до армейской части в Элисбане. А там мы у солдат бензин на «Шибко» обменяем.

– Золото, серебро, бензин не сдаете? – подошел к ним широколицый мужчина.

– Нет.

– Ничего не сдаете? – спросил другой.

– Нет.

– Золото, серебро?

Бензин в трехлитровой банке был трехслойным, как море. И таким же старым. Не бензин, а распадающееся от старости дерьмо. Золотой, поносный, серебристо-сизый.

– Золото, серебро, бензин не сдаете?

– Поехали скорее отсюда!

Глава 7

Новоколумбийский картель

На следующий после приезда Жана день у меня поселился еще один, на этот раз канадец, красавец брюнет в отличие от маленького, кривоногого, рыжего, широколицего Жана.

Прямо с порога он заявил:

– Ищу все, что связано с одной женщиной. Ее зовут Александра. Вы, кажется, с ней дружили. Это правда?

– Зачем вам это, ребята? – спросил я, когда мы выпили по банке безалкогольного пива «Эфем Пилсенор».

– Тебе трудно понять, ты знал ее живой, – сказал Жан.

– А я вообще видел ее только на фотографии, – в сердцах признался Рауль.

Рауль родился в городке Олбани, что на северо-востоке США. Там же пошел в хоккейную школу. Затем их семья перебралась в центр Новой Англии – Бостон, штат Массачусетс. Затем по экономическим причинам в городок Сент-Албанс. И в конце концов в Новую, или Английскую, Колумбию, что в Канаде. В прекрасный прибрежный Ванкувер. На родину всех великих канадских вратарей. По крайней мере, последних из могикан – Бродо и Руа.

В 13 лет на льду хоккейной школы в Ванкувере против Рауля применили силовой прием. Перелетев через резко нагнувшегося игрока и бордюр, Рауль ударился о пластиковые сиденья. Потерял несколько зубов, получил серьезные травмы черепа и грудной клетки. Впрочем, он довольно быстро пошел на поправку, но кости грудной клетки срослись неправильно, теперь у Рауля, по его словам, рос горб не только сзади, но и спереди. Женщин Рауль избегал, стеснялся, с хоккеем завязал. Но любил смотреть и на женщин, и на большой спорт.

– Вот это да! – воскликнул Жан. – Я полицейский, а ты, значит, из новоколумбийского картеля.

– Кто это? – удивился Рауль.

– Это Жан, – представил я француза, – но ты давай не отвлекайся. Рассказывай дальше.

Нужно было выбирать профессию, и Рауль решил стать спортивным обозревателем. В колледже Рауль учился на сейсмолога, и судьба забросила его на Аляску исследовать последствия землетрясения, разрушившего Анкоридж. Там, на Аляске, Рауль устроился работать в местную газетенку, но у него возникли проблемы с законом. Он был выгнан за журналистское расследование дела о вреде, который компания «Бритиш Петролиум», разрабатывая нефть в тундре и на шлейфе, наносит природной среде обитания алеутов.

– Картель – это мафия. – Жан ходил кругами. – Колумбийский картель – кокаиновый кокон всемирной мафии. Но даже он бессилен против БиПи.

Тут по течению реки Миссисипи возникло одно ЧП. Ураган «Катрина» повернул воды «Миссис БиПи» вспять и полностью разрушил Новый Орлеан. Бушу и США срочно потребовались добровольцы, и Рауль, вставив в магнитолу диск с Диззи Гилеспи и Эллой Фицджеральд, отправился на помощь родине джаза. Труба Диззи Гилеспи звучала как тонущий котенок. А Луи Армстронг хрипел так, будто наглотался холодной воды. После посильного вклада в спасение утопающих, чувствуя себя уже отчасти героем, Рауль вернулся на родину в Канаду – в Монреаль. Там он подтянул французский и устроился в редакцию популярного местного журнала – «Формула-1».

Как-то осенним канадским утром, сидя за своим рабочим столом, Рауль открыл старый спортивный еженедельник, ища фотографию Имолы, и увидел ее. Это была черно-белая фотография с крытой арены «Олимпия штадион». Девушка, задрав футболку, показывала всему свету свою грудь. Под фотографией стояла подпись некоего Яшика – явно славянское имя.

С тех пор Рауль уже не мог забыть ее глаз. Инстинктивно в спорт-баре или у себя дома на диване он уже не обижался на операторов, когда те вместо матча показывали болельщиков. Он был им благодарен.

На той фотографии рядом с девушкой сидела пожилая фрау в форме национальной сборной Франции. Рауль поднял на уши всю Федерацию канадского спорта, обзвонил всех друзей, знакомых журналистов и французские корпункты.

Спустя полдня он уже знал, что пожилая женщина – фрау Биттерпаб – известный немецкий специалист по художественной и спортивной гимнастике, тренировавшая сборную Франции. Еще через час он добыл номер ее телефона.

– Алло! Фрау Биттерпаб?!

– Не Биттерпаб, а Биттерпа. Я олимпийская чемпионка по гимнастике.

– Фрау Биттерпаб! Добрый вечер… Я, собственно…

– О, это прекрасная, прекрасная девочка, такая светлая, такая чистая. Она вселяла большие надежды. Мне ни разу не попадались дети с такими данными. Еще пару месяцев тренировок, и она покорила бы весь мир. Но несчастный случай, несчастный случай, сорвалась с перекладины. Открытый перелом правой кисти, открытый перелом левой кисти.

И каждый день про перелом правой, перелом левой кисти. Такое впечатление, что у фрау Биттерпаб был закрытый перелом двух полушарий сразу. Или стресс!

– Но я все равно звонил ей, – продолжил Рауль. – Я расспрашивал о каждой мелочи, сказал, что готовлю специальный репортаж. Просил выслать кассету с записями соревнований и тренировок.

Александра с ленточкой, Александра с обручем, Александра с булавами, Александра подкидывает высоко в небо мячик. С неба в ответ сыплются-крошатся, похожие на крошечные булавинки, капли грибного дождя.

– Я звонил фрау Биттерпаб каждый вечер, – повторил Рауль, – просил рассказать хотя бы еще что-нибудь, пока она не дала мне ее адрес. Я взял билет на самолет и вылетел в Париж, но, как оказалось, слишком поздно.

Внимательно смотрел сначала на одного, потом на другого: два сумасшедших – ни больше, ни меньше. Рауль – высокий, худощавый брюнет в бордовой водолазке под строго-клетчатой рубашкой и шерстяных брюках, Жан – маленький, крепенький, с русой бородой на широкоскулом лице. Что еще? Джинсы, плотный свитер. Голубая шерсть и голубые глаза. Твердая ткань и твердый взгляд. Бахрома и голос с хрипотцой. Вполне нормальные ребята. Но мне почему-то стало их жаль.

Влюбиться в образ – этого я никогда не мог понять. Все равно что влюбиться в Джона Леннона или мопед в шестнадцать лет. Я хотя бы пытался жить с нормальной живой женщиной. А эти – не мужики, а трусы. И зачем я их пустил в свою квартиру? Может, они не мужики вовсе?

От таких мыслей у меня на лбу выступила испарина. Пробил жар.

Чем ближе к вечеру, тем становилось хуже. Простуда. Вновь прорвался кашель.

– Пойду лягу, – прохрипел я.

– Хватит хныкать, – посоветовал Жан, – не расслабляй булки. А то могут намазать вареньем и криво насадить.

– А может, тебе малинового варенья? – интересовался сердобольный Рауль. – Или вишневого? В вишне аспирин!

– Мне нужна таблетка. Большая, растворимая. Чтоб шипела, как змея.

– Таблетки вредны. Терпи так.

– Знаю. Но не могу. – Помолчав, я добавил: – Что я, враг самому себе, что ли?

Я лежал. Меня мучили видения. Девочка в белом платье. Сидит на подоконнике. К ней подходит Эрик.

Похороны.

Кто умер?! Кого хоронят?!

Рушится Эйфелева башня.

Кладбище! Кто-то высокий стоит у свежей могилы с цветами. Кажется, Рауль.

Гроб как ванна. Пожилая женщина нагибается и поправляет руки покойной или покойного. Лица не видно.

Школьная перемена. Кто-то подкрался сзади и целует меня в щеку.

Моя благоверная берет в рот у Эрика.

– Не боись, – говорил Жан, – все будет чин-чинарем.

Он жует чипсы.

Рауль купил бумажный пакет апельсинов и целлофановый пакет бананов. Бумажных на вкус бананов.

– Так меня лечила мама, – говорит Рауль. – Стоило мне только заболеть, как мы вылетали в Испанию, на курорт. Она ведь была испанкой.

– Кто? Болезнь?

– Нет, мама!

– Давай, давай, рассказывай, – не сдавался Жан. – У меня папа был австралиец. Абориген.

Хотел скрыться в море подушечных перьев, не получалось. Лопатка обжигалась словно язык, на которую попадала горчица. Держи желтую карточку, – ставил мне на спину горчишник Рауль, когда я, поворачиваясь к нему спиной, прятал лицо в подушке, словно тот австралийский длинноногий провинившийся футболист, – получи и распишись. Все под музыку Штрауса.

Жан, словно факир, подпалил проспиртованную ватку, выжигая напалмом воздух в округе. Заставлял принять проспиртованные мензурки на грудь.

– Французскими духами растирай! – требовал я. У меня тогда было серьезное предубеждение. Мне казалось: банки – с огурцами для закуски. А они, оказывается, еще и для здоровья, и для косметики.

Затем меня накрывали скомканными газетами. Народные методы парижских бомжей. В хорошо пахнущей свежей типографской краской, выстиранной и поглаженной газете я вычитал, что основными ингредиентами домашнего запаха являются ароматы стирального порошка, поджаренного хлеба, духов или освежителя воздуха.

Двенадцать процентов определяют запах цветов. Десять – запах вчерашнего ужина. И совсем чуть-чуть – остывший кофе.

Я посмотрел на свой остывший кофе и снова скомкал газету. Если от тебя ушла жена, в твоей квартире пахнет только дерьмом. Дерьмом и лекарствами.

– Коляда де вита, – меланхолично повторяет Рауль, нюхая букет сирени. Он рвал его в палисаднике под соседними окнами.

Жан принес огромный арбуз.

– Как ты его дотащил? – спросил Рауль.

– Очень просто, одной левой.

Коляда де вита. Жан кладет мне на лоб смоченный платок. Фрукты абсолютно безвкусны. Я пытаюсь пить воду, но меня трясет словно при качке. Фруктовый сок вяжет язык, как выжатая персиковая тряпка.

– Коляда де вита, – эту фразу Жан подцепил у Рауля.

Сирень не пахнет. Арбуз тоже. Разве только чуть-чуть, как море. Я встаю с кровати, шатаясь, подхожу к столу и залезаю в арбуз сначала носом, а потом всей пятерней чувств и пальцев, выжимаю красную плоть-мякоть в стакан. Делаю арбузный свекольник. Пытаюсь пить. В результате кроваво-сладкие видения.

Я подвожу чужую женщину. Жену друга Эрика. На машине.

А если я произвожу на нее впечатление? Просто подумалось.

А через минуту мы сидим в кафе, и она шепчет мне на ухо, как соскучилась по мужу, и вдруг во всеуслышание заявляет: – Буду пока работать проституткой.

Я держусь за блюдце, пью чай. Блюдце – это баранка – руль. Все постоянно меняется. Я чувствую в руках мужскую твердость. Кручу ее как мне вздумается.

А в это время друг едет в поезде. Я смотрю на него с другой стороны окна. Мчусь на машине параллельно поезду. Бросаю разочарованные взгляды то на друга, то на попутчицу, что сидит в кафе.

– Как ты думаешь, – спрашивает меня моя одноклассница Александра, – кто на свете всех сильнее?

Так я болел. Но как-то утром почувствовал себя лучше. Сел на подушку. Обычно я на ней лежу. Мне захотелось говорить. Но сначала пить воду. Разве может быть что-то вкуснее обычной воды?

– Расскажи, какой она была?

– Не морочьте мне голову, – чуть не захлебнулся я.

– Каждый раз, когда я закрываю глаза, мне снятся трупы, тысячи трупов, снятся убийцы, насильники, но потом вдруг вспомню ее лицо, и кажется, что невинно убиенные со всего мира не стоят этой смерти. – Жан говорил спокойным, ровным голосом.

В силу профессии Жан не доверял женщинам. Ему все чаще приходилось иметь дело с проститутками, клептоманками-наркоманками, мужеубийцами. Впрочем, одолеваемый сексуальным недоеданием, Жан не брезговал ни теми, ни другими, ни третьими. Не брезговал, но и не целовал от всего сердца. Ни то, ни другое, ни третье. Ни даже четвертое место.

С детства Жан зачитывался Монтенем, и многочисленная родня пророчила ему факультет философии в Колледж-де-Франс, но Жан неожиданно предпочел школу полиции. Вышел на шоссе от Сен-Жю-ан-Шасе до Парижа, поймал машину – и в путь. Никто не догадался, что к такому неординарному шагу Жана как раз подтолкнула любовь к философии.

В городке Сен-Жю-ан-Шасе, где он родился, в нескольких километрах к северу от Парижа, он так и не столкнулся со своим идеалом. Тогда-то у него и сложилось впечатление, что все белые женщины живут в Бельгии. Это его успокоило. Но так получилось, что однажды он повстречал уже мертвую Александру. Вся его жизнь перевернулась. Ее уже было не вернуть самым нежным поцелуем.

– Ладно, скажу вам: она была самой неприметной среди девочек в классе. О ее спортивных успехах мы ничего не знали. То есть знали, но вели себя так, будто не знали. Чтоб не зазнавалась. В общем, не обращали на нее внимания.

– А почему она выбрала именно тебя?

– Не знаю.

– Может?..

– Идите к черту.

– Посмотри, – Жан достал из борсетки выпускную фотографию нашего класса, – посмотри, фломастером обведена лишь твоя голова – словно нимб.

Я пристально посмотрел на него, не издевается ли. Вроде нет. Ну не дурак?

– Да, я был святым, за это она меня и любила.

– А что это за значок у тебя на груди?

– Значок ленинской армии.

– Что это значит?

– Это значит, что я принадлежу к ленинской армии. Ведь меня зовут Ленар – Ленинская армия. И еще это значит, что я ненавижу буржуев и Антанту.

– Кто такие буржуи? – спросил Жан.

– Это мы с тобой, – сказал Рауль, – как и Антанта.

– А-а, – протянул Жан.

– Может, у нее были какие-то друзья или родственники? – задал словно бы риторический вопрос Рауль.

– Отец у нее умер рано. От рака. Мы тогда не понимали, что это такое – потерять отца в детстве. Про мать она никогда ничего не рассказывала. Наверное, ее не было.

– Как не было?

– Да, – ударил я себя по лбу. – Несуразицу сказал.

– А дальние друзья?

– Что «дальние друзья»? – засмеялся я. – Теперь ты несуразицу сказал.

– Да просто друзья, – влез Жан.

– Не помню, не знаю. Я с прошлым порвал.

– Я так понял, не было у нее никаких друзей?

– Всем друзьям поотрывали головы еще в жаркие деньки русской буржуазно-криминальной революции.

– Сам ты Антанта!

На самом деле мне нечего было им сказать, потому что большинство впечатлений я терял. Например, когда мне в первый раз вырвали зуб мудрости. Подцепили щипцами и вырвали к ядрене-фене. Из-за заморозки я не чувствовал боли. Только на секунду почувствовал соседний зуб, служивший упором.

Потом я шел домой, харкал кровью в зеленые листы мать-и-мачехи и подорожника.

И только теперь я подумал о Петре и море. Интересно, если море вытекает из лунки вырванного зуба, а потом некоторое время скапливается за щеками. Болтается. А потом хоп – плевок, буря.

Кажется, один из моих плевков тогда угодил в шляпку белого гриба, и я пожалел, что оставил вырванный зуб в урне. Пусть в крови, а все-таки белый.

Однажды я обратил внимание на то, что у нас в городе весной красят белой краской почти все деревья, кроме берез. Тополя, клены, дубы – почти все деревья. А березы не красят. Зато зачем-то красят серые фонарные столбы.

Кстати, когда я сильно болел, мне постоянно виделись эти накрашенные столбы, я шел, шел мимо них, будто столбы были верстовые. Я шел навстречу белому яркому пятну. Тогда-то мне и приснился мой страшный сон.

– Ну, была такая девочка Александра Филипова. Маленькая такая. На физкультуре стояла вторая с конца, как маленький столбик-чпок-филипок. Такую можно зашибить одним щелбаном. Ну, ходили слухи, что она ко мне испытывает симпатию. А однажды она подтянулась больше меня на соревнованиях. Потом извинялась. Мы знали, что она занимается гимнастикой. Но все равно мне было обидно. Невыносимая пытка. Ну, не знаю я!

– А что ты знаешь?

– Да дурой она была! Задавала все время какие-то странные вопросы. Кто на свете всех сильнее, кто на свете всех умнее.

– И что ты отвечал?

– Я думал, она надо мной издевается. Ведь она только что подтянулась больше всех в классе. Не хватило ума нормально ответить.

А может, рассказать им про учебу, чтобы отстали. Про свою соседку по парте. Хотя – это была не Александра.

Листы из тетради

Неожиданно для себя он обнаружил, что проявляет интерес к белокурой сокурснице.

Весь вечер он с вожделением думал о ее юной груди, голубых глазах и белой заячьей коже. Ее соски не могут быть иного цвета, чем глаза: они столь же прекрасны и выразительны, думал он, голубые… Но с другой стороны как к ней подойти, как это сделать? Мы совершенно разные люди, она чистая, как родник, как голубой стог сена. Это так сложно – сговориться с ней, чуждым миром, понравиться. Так сложно.

Сон разрешил все трудности. Ему снилось, что они сидят рядом, над чем-то смеются, друг с другом заигрывают. И вдруг она в своей радости и нежности прижимается к нему пухлыми губками, касается… Как все, оказывается, просто, нет ничего проще – сблизиться с белокожей девушкой с губками…

Утром во время лекции он очутился за одной с ней партой: просто подошел и сел, выбора не было. Соприкасаясь с ней локтями, он пытался вспомнить, была ли у них во сне интимная близость.

И даже с помощью любовных стихов французских поэтов он пытался припомнить хоть один момент, хоть один толчок…

Вдруг она красными чернилами начала рисовать на белоснежнейших листах шикарнейшего и дорогущего издания стихов незамысловатый орнамент с цветочками. Так и надо, так и должно быть. Только любовница может позволить себе такую экстравагантную выходку.

Получился какой-то красный вензель. Экстраинтимный вензель в самом уголке. Похожий на лифчик вензель. Он заглянул в вырез летнего сарафана и увидел полные белые груди, обтянутые розовым узором бюстгальтера. От того, что кожа была слишком белой, розовый цвет казался скорее алым.

Он был совершенно удовлетворен. А его книжка теперь просто не имела цены; кладя ее на полку, он думал о голубых сосках ее глаз, которые достались только ему. Орнамент.

Может, показать им шикарное издание французских поэтов с красным вензелем. Пусть перечитают стих, поищут тайный смысл. Тем более Жан давно крутится у книжной полки, но из-за французской деликатности не решается спросить. Рембо, Верлен, Аполлинер, Гильвик. А я бездарность. Мне нечего им сказать.

Глава 8

Молдованка-партизанка

Включили фары. Встречные машины о чем-то сигналили им. Пи-пи и фарами. Петр в ответ хмурился и жался к обочине. Давид несколько раз просил его остановиться по-маленькому. Чтобы пи-пи. Горы, горы.

Как только они выехали из Тираны, Петр стал размышлять, чем для него являются горы. Для иностранцев они, должно быть, выглядят как великаны с орлами на плечах. А для меня горы – дети и женщины. Беззащитные и слабые. Потому что все богатыри давно перевелись или прячутся в недоступных местах. За узкими бойницами ущелий, за горбами стариков. Прячутся от кровной мести.

Вендетта – бич Албании. Недаром здесь закаты такие алые. Разве не похожа вон та седая вершина на дрожащего старика, что сидит на подушках вечернего тумана и покуривает кальян? А та гора, разве она не юная девочка, кутающаяся в узорное покрывало леса? Такая беззащитная и красивая, с ватными черными глазами.

Рядом с этой девственной красотой побледнели от зависти женщины постарше – с сединкой высокогорных ручьев за ушами. С морщинками на веках.

Эти горы, эти махины, для чего они созданы? – думал Петр. Может быть, для больших людей? Больших духом. Для тех, кто сможет защитить их. А Порошкански не может удовлетворить своих жен и от этого хандрит. Он как я – маленький человек. Хорошо, что ему еще не снится Большая Женщина.

Петр ехал по дороге без всяких указателей. Он привык. Такое же беспорядочное движение и в Тиране. Знаки убрали еще во времена Энвера Ходжи – Большого Энвера, как его называли в народе, чтобы враг не смог сразу сориентироваться. Хорошо, что у Петра со времен службы в армии осталась секретная карта. Порошкански, закинув ноги на переднюю панель и соорудив из колен импровизированную подставку, углубился в чтение этой карты.

– Сейчас прямо, – время от времени говорил Порошкански, одним глазом глядя в карту, другим – на дорогу.

– Сюда?

– Куда ты едешь, мать твою! Я ж тебе сказал: прямо.

– Так дорога же идет резко направо, – возмущался Петр, – а ты говоришь прямо, а здесь либо налево, либо направо.

– Правильно, а если б ты поехал налево, ты б меня с горы скинул, так получается, прямо в обрыв.

– Ну ты и штурман, мать твою!

Карта, видимо, тоже делалась с учетом того, чтобы агрессор из СССР, попади она ему в руки, не смог сориентироваться и быстро разобраться в албанском менталитете. Враг в овраг.

Они выехали из города под вечер. А в Элисбане были уже поздним вечером. Оказаться где-то поздним вечером – большое счастье, подумал Петр, особенно с таким штурманом, как Порошкански.

– Все, приехали, – заглушил Петр двигатель.

– Что? Уже?

– Ага! Ты сидел себе, отдыхал, тебе и уже! А мне все уже знаешь где?!

– Это точно! С тобой поседеешь!

В Элисбане, на том самом месте, у развалин старой крепости, они обменяли блок «Шибко» на канистру бензина.

– Гуманитарная помощь не нужна? – предложил солдатик. Его лицо было усыпано веснушками, не теми защитными, под цвет травы, что покрывали всю его гимнастерку, а другими – светлячками, выдающими молодость и девственность.

– Нет.

– За араку отдадим. – Солдатик нервно задергал ушами.

– Что там, в этой гуманитарной помощи? – поинтересовался Порошкански.

– Консервы разные. Плитка шоколада есть.

– Швейцарского?

– Кажется, немецкого.

– Ты чего, уже нет плитки шоколада, – возмутился другой солдатик, – и не было никогда, ты что, забыл?

– Ладно, давай, – сказал Порошкански, – в хозяйстве все пригодится.

В магазинчике купили араку, две банки колы, два батончика с повидлом и две пачки чипсов.

– Чипсы какие? – спросил продавец.

– Любые, только без бекона.

– Давайте с перцем.

Араку обменяли на коробку гуманитарной помощи. Арака тоже с перцем – огненная вода.

Пока ели чипсы, любуясь минаретами старого города, пошел дождь. «Пежо», словно старая дырявая калоша, в первой же низине зачерпнул воды. Не прошло и получаса после Элисбана.

Петр выключил фары. Все равно ничего, кроме щебня, дождя и временами дороги, не разглядеть.

– Почему стоим? – проснулся Давид и тут же принялся зевать.

– В трамблер вода попала.

– Туман-то какой! – опять зевнул Давид.

– Не видно ни черта, плохо.

Дождь усиливал свой натиск на яркую спинку Жоржика.

– Представляешь, каково сейчас насекомым?

– А людям?

– Каким людям?

– Тем, что сейчас на плотах перебираются через Адриатику.

– Включи радио, послушаем.

Петр принялся крутить ручку приемника. Время от времени сквозь глухой хрип прорывалась народная мелодия. А потом снова хрип, словно приемник подключен не к антенне, а к усам жука. Гроза напугала его не на шутку.

– Это все проделки Большой Женщины! – чертыхнулся Петр.

– Какой женщины?.. Опять ты о какой-то большой женщине!

Петр снова покрутил ручку. На секунду промелькнула все та же мелодийка. Но тут же дождь, словно на экзамене в музыкальной школе, принялся костяшками пальцев повторять прорвавшийся ритм. Бить по рукам и губам всей линейкой.

– Ты не понял, что это за песня, «Дубчик» или, может быть, «Липчик»? – попытался перевести разговор Петр.

– Какая разница? Давайте сами споем.

Они запели. Сначала тихо. Потом увереннее. Петр пел и вспоминал, как с друзьями в России, в военной академии, они пели эту же песню до слез.

– Мы, когда в Ливии работали, всегда пели эту песню, – признался Порошкански.

Дождь лил всю ночь. Ехать дальше не было никакой возможности. Порошкански проснулся оттого, что ему за ухо свалилась капля. Петр – оттого, что струя свежего воздуха залепила ему пощечину.

Холодно – когда далеко. Горячо – когда близко. Близко, как в той детской игре, к машине подошли солдаты в плащ-палатках и распахнули дверь. Капля оказалась холодным дулом автомата.

– Руки вверх, – приказал самый старый.

– Жутко-то как! – потягиваясь, поднял руки вверх Петр.

– Скорее, неудобно, – разминая кости, возразил Давид.

И тут же яркий свет фонарей ослепил обоих. Перед глазами на черной форме неба сверкнули дуло АКМ и желтая светоотражающая нашивка – AKSh (Armata Kombёtare Shqiptare – «Албанская национальная армия») – ныне действующий и самый радикальный осколок печально знаменитой своими зверствами «Армии освобождения Косово».

Сокращенно УЧК (тчк). Албания от моря до моря (тчк). Дайте телеграмму в Тирану (тчк). Только проливной дождь-телеграф, придя на помощь УЧК, и смог это сделать (тчк).

– Западло (з.п.т.), – заодно выдал про себя нецензурную очередь-тираду Петр.

– Кто вы такие? – прозвучал детский голос после того, как налетчики насмотрелись на своих жертв.

– Мы албанцы, – сразу признался Порошкански, – туристы из Тираны.

Петр, стиснув зубы, не проронил ни слова.

– Молчать, – детский голос, – это самое страшное, что может быть в такой ситуации. Кто вы – коммунисты?!

– Нет.

– Демократы?

– Нет.

– Денья (масоны, евреи)?

– Нет.

– Вы патриоты?

– Да, и еще мы простые туристы, – повторил признание Порошкански. Петр же понимал, что если он расскажет юным молодчикам об истинной цели турне, они сначала его высмеют за глупость, а потом расстреляют за национальную несознательность.

– Албанцы не могут быть простыми туристами в то время, когда родная Албания в агонии.

Петр никогда не понимал этих словосочетаний: «родина в агонии», «родина больна». Рано или поздно они договорятся до: родина слегла от кровопийц, родина температурит от малярии. Хотя в высокогорной Албании простым комарам нет места, не то что малярийным.

– Но мы простые туристы, – по наивности настаивал на своем Порошкански.

– Молчать! Тебе никто не давал слова.

Ну все, подумал Порошкански, вот и конец пришел.

– Оставь их, – заплетающимся голосом сказал другой налетчик. Петр сначала узнал голос, а потом в свете танцующих фонариков разглядел веснушчатое лицо того самого солдатика, у которого они выменяли бензин. – Я их знаю. Они помогли нам в Элисбане.

– Хорошо! – после минутного колебания нашелся главный. – Если вы настоящие патриоты, вы должны оказать посильную помощь своим братьям.

– Кому оказать помощь? – переспросил Порошкански.

– Нам, Армии Освобождения Албании! Сколько можете пожертвовать?

Парень говорил дрожащим голосом. Губ не было видно, только горящие глаза. Иногда Петру казалось, что это вообще девушка. А что? Где еще прятаться Большой Женщине, как не в горах – в ночи – в партизанском отряде. Лучше и не придумать, тем более если можно спрятать огромные пунцовые губы под черной набедренно-наскульной повязкой. Так, кажется, прячется самая большая птица страус: голову в песок, и дело с концом. Петр, ни слова не говоря, расстегнул свой бумажник и отдал все содержимое – с женщинами и детьми не торгуются.

Затем глубоко вздохнул.

Ночь, как та индюшка, высиживала новый день. Только перья темных облаков торчат на небе, как расфуфыренный хвост. Да редко сверкающие песчинки звезд. Время от времени перед глазами сверкает большое белое яйцо – луна.

– Спасибо, товарищи, – обрадовался обналиченному патриотизму детский голос. – Теперь нам пора.

– Подожди, – сказал крапленый солдатик, – у них там, кажется, кто-то на заднем сиденье.

– Да нет там никого!

– А вдруг женщина? – Тот просунул голову с фонарем и вместо женщины увидел свою гуманитарную помощь.

– Ну как? – спросил главный.

– Нет, не женщина, – разочарованно сказал солдатик. Но гуманитарную помощь забрал.

– А «Шибко»? – крикнул ему вслед Порошкански.

– И арака! – крикнул Петр, а потом сам себя успокоил: араки будет вдоволь у Эфлисона. Вот напьемся!

На окрик солдатик, обернувшись, лишь покраснел до ушей. На небе полыхала зарница.

Глава 9

Красный вензель

– Ну, давай, покажи нам город, – потребовал Жан, не успел я выздороветь.

– Давай не раскисай, – попросил, хлопнув по плечу, Рауль, как только Жан закрыл за моей спиной дверь.

– Куда вести? Может быть, на холмы или к фонтану?..

По пути в музей сделали остановку в сквере. Сели на лавочку. Рауль закурил. Я любовался проступающим сквозь кальку листвы красным вензелем солнца.

– Какой большой тополь! – удивился Жан, глядя под облака.

– Это не тополь, это что-то другое, – тихо возразил Рауль.

– Тополь. Что я, тополь не узнаю?

– Этот парк в прошлом году хотели вырубить, – примирил я спорщиков, – застроить коттеджами.

– Красотища! – сказал Жан, выходя из парка «Дубки». Краем глаза я заметил, что парк называется «Дубки».

По пути к музею обнаружил, что совершенно не знаю историю города. Ничего путного не могу рассказать. Нет, мне близок каждый дворик. Вот здесь на скамейке мы с женой взасос целовались, вот здесь с институтским другом высосали по семь бутылок пива, затем пережидали ночь, вон в тех киосках продаются дешевые пирожки, а вон там, у клуба «Звездное пастбище», пасутся таксисты. Под той аркой, сразу после того, как ушла жена, надрался с коллегой. Знаю, где достать холодного пива и горячего «Ершистого». Но все больше молчал, наслаждался красотой улиц.

Вошли в очередной маленький, по словам Рауля, парк.

– Удивительно, – закатил глаза Жан, – как будто перебираемся через китайскую стену. Китайскую стену из озона. Совсем другой воздух.

– Да.

– Клены здесь интересные, – заметил Жан, – с каким-то рыжим оттенком. И главное, желудями пахнет.

– Да это не клены.

– Я клен от тополя с закрытыми глазами отличу.

Случайно, выходя из парка, прочел: «Сквер имени Лескова». Лес он и в Африке лес. Чего спорить-то?

А сам подумал: почему имени Лескова? Это все равно что озеро имени Озерова. А море имени Морева. Были такие комментатор и писатель. Может, сходить в исторический, а заодно и разобраться?

– Посмотрите на дом, который стоит от нас наискосок, – выкрутился я, – каков, а? С той улицы его совсем не видать из-за деревьев.

– Классный дом, – согласился Рауль.

– Каменные джунгли. – Жан был доволен.

– Хотели бы жить в каменном лесу? – заводился я, входя в роль экскурсовода.

– Я всегда мечтал жить в Испании, в Сарагосе, – признался Рауль, – или на побережье Саргассового моря.

– Вот памятная доска, – остановился Жан у обшарпанной стены дворянского особняка. – Чего молчишь?

Я многозначительно пожал плечами. Мол, знаешь у нас здесь таких памятных досок сколько? Что ж, у каждой останавливаться, что ли? Где-то вверху над этим дворянским гнездом заливались чибис и сойка.

– Здесь жил выдающийся публицист Николай Александрович Добролюбов, – прочитал Жан.

– Он что-нибудь выдающегося написал? – поинтересовался Рауль.

– Заключение на палату номер шесть, – сообщил я. Соврал, конечно.

– А Добролюбов – потому что он любил добро? – не унимался Жан. – А он его теоретически любил?

В общем, дурдом.

– Может, сходим в художественный музей? – предложил я. Сходить в литературный у меня не хватило бы духу.

– А что там?

– Там картины. Крамаров, например.

– Савелий?

– Не знаю, да нет, барышни вроде какие-то. А еще есть Петров-Водкин.

– А Петрова-Красноикоркина там нет?

– Все с вами ясно. В художественный не пойдем.

Подходя к месту назначения, никак не мог сообразить, какой же музей самый подходящий. У нас все музеи выстроились в ряд. Все, как на подбор, в особняках девятнадцатого века. Среди них только один разводящий: местный небоскреб в девятнадцать этажей – Музей современного искусства. Раньше на фуражке этого дома красовалось «МИРУ МИР», теперь «МИРУ САМСУНГ». Одно хорошо – на холмах дышится полной грудью.

Купили билеты по пять рублей. Сразу у дверей первой залы столкнулись с целой армией бюстов Ленина. Настоящая Ленармия. Стоят в ряд на полках, словно сделанные для того, чтобы у революций были воины для борьбы на том свете за светлое будущее. Глиняные и бронзовые истуканы, рабы революции, слуги революции. Только вот почему их не закопали, как в Китае или Вавилонии?

Листы из тетради

Есть такие эффектные большие женщины – колени белые, как лысины. Груди – как бюсты вождей. Одну такую он встретил в трамвае. Не женщина, а Кинг-Конг. Захотелось прикоснуться. Прикоснулся, но предложить переспать не решился. Испугался за малый пенис. Вдруг раздавит своим авторитетом? А еще она может оказаться мамой товарища по партии в пинг-понг. В малый теннис.

В музей вошли, будто в ассирийский храм или дворец, у дверей которого стоят львы с человеческими головами – статуи Сталина и Ленина на пьедестале. Стоят, охраняют, бородатые, глазастые, кепкастые. А в центре той же залы возвышается свергнутый с площади Дзержинский. Но даже без пьедестала Железный Феликс громаден.

– Вот это да! – Изумленный Жан не выдержал, обнял Дзержинского за ногу. Еле обхватил.

– Что это? – спросил он у нас, подняв глаза вверх.

– Яйца, бля! – промузицировал Рауль.

– Да я не про это! – Жан ударил лбом Дзержинского в пах. – Хотя какие это яйца – это арбузы!

– Что, действительно отлили? – не поверил Рауль.

– Кто это, Ленар? – обратился ко мне Жан. – Скажи, иначе умру.

– Это твой коллега, полицейский революционного времени.

– Вот это да! – Жан вел себя так, будто влюбился. Может быть, он и на самом деле голубой. Знаем мы этих французов.

– Если бы ты остался служить в полиции, мог бы вырасти до таких размеров.

– Не надо. – Жан бросил Дзержинского, мол, не нужен мне такой член, значит, не голубой.

– Смотрите, – позвал нас Рауль.

Стены всей комнаты были увешаны фотографиями настоящего зиккурата из сена. Уложенный вавилонской башней стог. Настоящее сено, закрученное в спираль.

– О, зиккурат, – вскинул руки Жан, – лестница к богам!

Зиккурат в лучах солнца, припорошенный снегом. Сверху, сбоку. На закате, на восходе. Вблизи, издали. На фоне мирно ползущей реки и опушки леса, с двумя жеребятами и крестьянами. Крестьяне с вилами с косами. Бабы с детьми. Что это, потемкинская деревня или солнцепоклонники?

– Красиво, – сказал Рауль.

– Когда человек восходит (на луг, на берег, на зиккурат), а солнце заходит, всегда красиво.

Дальше еще больше. В третьем, последнем, зале во всю левую стену висел огромный портрет Сталина. А правая стена была увешана фотографиями с лицами людей той эпохи. Мужчины, женщины, дети. Лица разные и одновременно очень похожие, словно выточенные из камня ассирийским художником.

– Я, Тиглатпаласар III, – говорит взгляд Сталина, – царь множеств и, в частности, твой царь, переместил семьдесят три тысячи народу сюда и семьдесят три тысячи народу туда. Многих из них ослепил, чтобы они не смогли найти дорогу назад и рисовать.

Но лучше бы он ослепил художников, картины которых были выставлены напротив фото. Концептуальные, абстрактные, с преобладанием красного и абрикосового цветов. Словно поле боя после грандиозного побоища. Абракадабра из крови и мяса с резкими линиями костей.

– Я, Тиглатпаласар III, разгромил Арпадскую коалицию, которую поддерживало Урарту, взял дань от восемнадцати царей, пригнал в рабство двадцать тысяч миллионов мужчин, детей и женщин и столько же неприятелей посадил на кол.

– Что, все? – удивился Жан. – Всего три зала?

– Я бы этой выставке поставил кол, – заметил Рауль.

– У нас еще есть специальная концептуальная композиция с другого конца здания. Вы сможете пройти на нее по этим же билетам.

Но с другого конца здания под музей было отведено всего две комнаты. В первой на большом экране беспрерывно крутили прогулки молодоженов на Воробьевых горах. С плясками и песнями. С выходками и флиртом.

– В состоянии аффекта люди раскрепощаются, – сказал кто-то слева от нас.

А я вспомнил, как мы гуляли в день свадьбы на наших холмах. Как моя бывшая любовь крутилась в лучах солнца и перед камерой. И до сих пор непонятно, что ее больше подталкивало: камеры или лучи солнца?

А потом наступили будни. Спустя полгода меня уволили с работы. Кризис. Да и в транснациональной корпорации, в которой я трудился, полагалось через определенное время обновлять кадры, но нам-то об этом никто не сказал. Что это за технология такая, направленная на разрушение семьи, чуть не сказал – страны?

– Пойдем, – позвал меня Жан, – посмотрим, кто там лает.

В соседней комнатушке лаяли друг на друга поставленные на стулья в два ряда телевизоры. Лаяли и скулили в буквальном смысле, так как на экранах были собаки разных пород. Впрочем, некоторые из собак напомнили мне известных телеведущих. А над ними, над телевизорами-собаками, на противоположной от входа стене висела огромная картина с огромным голубым котом, под которой было написано: «ХРАНИТЕЛЬ СОБАЧЬИХ ТАЙН».

– Красотища, – сказал Жан, когда вышли наружу, на свежий воздух, на холмы.

Рауль вдыхал полной грудью, словно собирался промузицировать симфонию Гершвина.

А я смотрел на солнце и облака, что напоминали вертящегося дервиша в светло-коричневой феске, белой рубахе и белой же плиссированной юбке.

Вот бы получить большое письмо от своей бывшей жены о дервишах, читать, раскручивая свиток, о том, как они вертятся-крутятся, широко раскинув руки и полы своих одеяний, но не в лучах солнца или телекамер, а в лучах любви.

Глава 10

Капрал Муйо

С утра, когда тронулись в путь, на душе было особенно противно. Так иногда бывает, во время беды смеешься. А потом уже не до смеха. Петр и сам хотел бы жить в Дардании на берегу Дарданеллы, но до грабежа сограждан его патриотизм пока еще не дошел.

– Уроды, бараны, козлы, – ругался Петр, – женщину им подавай. Знаешь, за что я ненавижу эту страну?

– Не нервничай, Петр, посмотри, какие горы, какая красота.

– Ты спрашиваешь меня, какие горы. А знаешь, что такое горы? «Шанель» номер пять из горла. Лифчик седьмого размера, порванный на изнасилованной женщине, – вот что такое горы. Помнишь ли ты, что в старой Албании нередко можно было увидеть, как женщина тащит на своих плечах стог сена, а сзади ее погоняет мужчина с кнутом? Посмотри, разве та гора не похожа на молодую жену с серебристым кувшином на плечах? А тот ручей – разве не кнут ее мужа?

– А мне пещеры напоминают синяки на телах и под глазами моих жен, – расцвел от воспоминаний Порошкански.

Петр особенно нервничал, потому что понимал: есть за что наказывать его любимую страну. Есть, и все тут, ничего не попишешь. За жадность и за леность. Зачем пооткрывали банки и счета под проценты? Решили, лежа на диване, разбогатеть? Согласились обменять свободу выбора на кусок колбасы. А теперь вот явилась Большая Женщина, явилась, чтоб покарать их. А потом еще и помочиться на их трупы, гниющие на диванах. Опорожнится, обматерит со взглядом, полным презрения, как у потерявшей уважение к мужу жены. Погибнуть от руки женщины особенно обидно для горцев.

Когда солнце поднялось до самого горла неба, Петр увидел, что они наконец достигли, докатились до непроходимого края величественной, мужественной Албании. Албании высокогорной, как «кулы» – родовые крепости для защиты рода от кровной мести.

В эти горы и в кулы можно подняться только на крепких веревках, потому что тропинки-проходы завалены камнями, не пройти. Бывали случаи, когда мужчины всю свою жизнь не выходили из этих «крепостей» и все хозяйство тащили на себе матери и сестры.

Петр вспомнил легенду о двух богатырях-кровниках Томори и Шпирагри. Есть в Албании горы-соседи с такими же именами. Было время, жили соседи дружно и мирно, пока не подросла в косах чудесная красавица Зана. Увидев ее, оба великана воспылали любовью к хорошенькой Зане. Посватались, предложили выбрать одного. Зана же, понимая, что дело движется к крови, закрыла лицо руками – отказала. Тогда мужчины стали решать свои проблемы сами. Томори схватил огромную палицу, а Шпирагри заострил копье. Они сошлись в жестокой схватке, звуки которой были слышны даже в подземном царстве. И тогда разгневались на них Эринии, богини-мстительницы, и превратили обоих ревнивцев в скалы. А когда красавица Зана открыла лицо и увидела, что стало с ее женихами, она заплакала во второй раз, и из расщелины в скале хлынула вода – водопад Осуми. Конечно, это легенда и ничего больше, подумал Петр. Но все-таки уже в незапамятные времена мужчины прятались в скалы. Показательно.

– Или хочешь, – после продолжительного задумчивого молчания Петр вдруг встряхнул головой и бросил суровый взгляд на Порошкански, – я расскажу тебе одну легенду дореволюционной Албании. Как на ладони увидишь наш народ. Однажды три брата, Томори, Шпирагри и Занну, решили построить на вершине горы крепость. Но то, что они возводили днем, ночью уничтожалось богами. Наконец мудрый старик посоветовал братьям, как умилостивить богов. Один из братьев должен был пожертвовать своей благоверной. Замуровать жену в фундамент. Братья дали святой обед молчания и договорились, что все решит богиня судьбы. Та из трех жен, которая первая на следующее утро накроет завтрак, будет замурована в скалу. Лишь младший брат из праведности сдержал обещание. Его благоверная единственная из трех не знала о договоренности братьев. Она-то и предложила первая горячего хлеба и молока. Все остальное было делом техники. Завистливые Томори и Шпирагри безжалостно замуровали молодую красавицу-жену честного брата, хотя она незадолго до этого стала мамой. Родила мальчика. Река Осуми – это молоко, которое мать выдавливала из себя, слыша плач голодного сына. Молоко это просочилось сквозь камень.

– Ты несправедлив к своему народу, – возразил Порошкански, – что поделать? Посмотри, идет гражданская война!

– Но с другой стороны, посмотри и ты. Разве не похожа та величественная вершина с одинокой сосной на копье Шпирагри? А тот ветвистый дуб – разве не напоминает он палицу в могучей руке Томори? Видишь, шурины конвоируют свою красивую невестку к месту замуровывания.

За обрывом на склоне соседней горы показалась маленькая деревенька, усыпанная цветущими садами. В этих местах сёла еще со времен Энвера напичканы «громоотводами», как их называют в народе. Такими длиннющими шестами с заостренными пиками на концах, чтобы вражеским парашютистам-десантникам неповадно было по чужим огородам да садам лазить. В центре деревеньки с заостренными шестами-минаретами красовалась мечеть.

– А знаешь ли ты, Давид, – не унимался Петр, – такую страницу нашей истории? Знаешь ли ты, Давид, что однажды на одной из застав Томори, Шпирагри и Занну играли в карты на то, кому бежать в ближайшую деревню за сыром и козьим молоком, чтобы было чем позавтракать, да и за сигаретами «Шибко», чтобы было чем поужинать по-капральски – с дымком… А в это время их капрал Муйо вязал себе тихо в углу носки, улыбаясь перебранкам молодых солдат.

Солнце уже клонилось к закату, а игра у ребят затягивалась.

Делать нечего, подумал капрал, придется идти за молоком самому. Благо деревня Борова совсем рядом. Оставив картежников доигрывать партию, капрал отправился в деревню Борова. Солдаты, успокоившись насчет магазина, решили играть на что-нибудь другое. Без интереса-то что за партийка?

– Давайте, кто проигрывает, тот обстреливает первую появившуюся на дороге машину, – предложил Томори.

На том и порешили, и надо же было такому случиться, что первой оказалась машина гестапо. Фашисты возвращались с одной карательной операции в горах.

– Договор дороже денег, – вздохнул проигравший Занну. Достав из-под кровати капрала легендарный пулемет, из которого Муйо стрелял еще по макаронникам, и рожки (патроны), Занну нарвал лопухов, чтобы было чем стереть следы преступления, а уж затем залег в кусты и прицелился.

– Партизаны, партизаны! – завопили немцы, не успела джазовой мелодией отзвучать первая очередь.

Минут через двадцать, в то время когда капрал Муйо не спеша добрался до деревни, фашисты, прочесав всю лесополосу и никого не обнаружив, заглянули на блокпост к ребятам.

– Ас-салямуаллейкум, доблестные албанские солдаты, отвечайте нам! Вы не видели здесь партизан?

– Да нет, – ответили доблестные албанские солдаты и продолжили играть в карты.

– Ага, – сказала одна из членов фашистского гестапо, высокая белокурая женщина. – Партизаны спрятались в деревне. Надо устроить там зачистку.

Сказано – сделано. Через час всех жителей деревни собрали на площади возле мечети, а вместе с ними и капрала Муйо.

Капрал ушел за молоком по пояс в чем мать родила, и даже без ремня. Только сапоги и брюки – единственное, что выделяло его среди остальных крестьян.

– Вот он – партизан, – указала на капрала Муйо пальцем белокурая красотка. – Даже переодеться не успел, а на плечах синяки и указательные пальцы в мозолях.

– А ну, признавайся, где твои сообщники?

– Какие сообщники? – не понял капрал.

– Партизаны! – крикнула женщина.

Капрал Муйо с недоверием посмотрел на женщину. Особенно его смущала высокая фуражка на голове белокурой красавицы. Чего ей скрывать, такой нимфе с искрящимися, как тростники, припорошенные снегом, волосами? Разве что семь рогов.

– Да какой я партизан, – сказал капрал, – я такой же офицер, как и вы. Вот, смотрите! – Капрал резко потянулся к фуражке женщины, чтоб, сдернув ее, потом нахлобучить на себя. А заодно и проверить, есть ли у фрау рога. Но Муйо Ульчинаку не осуществил задуманного – тридцать три пули свалили его наземь.

Сквозь дымку в глазах и ушах он слышал, как фрау офицер приказала расстреливать всех, кто не скажет, где прячутся партизаны. Не жалеть никого – ни детей, ни беременных женщин, ни кошек, ни собак. А дома сжечь. Так была уничтожена деревня Борова.

– Ты, кажется, хотел мне рассказать о чем-то более серьезном…

– А это что, не серьезно?

– Это сказка-пыль, да в ней песок! Знаешь, сколько таких сказок по миру рассыпано?

– А что, по-твоему, серьезно, если не народные предания о родине?

– Не знаю, то, ради чего я сюда поехал. Это ведь не я предложил бросить моих жен в такое тяжелое время.

– Скорее, наоборот, тяжелое время заставило тебя поехать со мной, оставив жен… Ладно, не сердись, я пошутил. А знаешь, почему время тяжелое?

– Знаю. Такие, как ты, от чистоты веры отошли!

– Все гораздо проще. Все дело в Большой Женщине.

– Не хотел тебя расстраивать, но самая Большая Женщина в этих горах – моя любимая жена Фериде. Извини…

– Если бы я о ней еще один знал, тогда другое дело. Но старый черный турка о ней тоже знает.

– Какой турка?

– Фатих из «Стамбульских сладостей». Понимаешь, Большая Женщина – она размерами со скалу.

– Ой, только не надо мне опять про Томори и Занну рассказывать. Давай доедем без приключений до Эфлисона, там отдохнем – и в Италию. Я тебя прошу, давай без приключений и без Томори и Занну. Голова раскалывается от твоих Томори и Занну.

Глава 11

Искусство жить

Первое время мы жили на евро Жана и доллары Рауля. Ели в лучших кафе, ездили на маршрутных такси. Но больше всего нам нравилось завалиться в отделение какого-нибудь местного банка, чтобы поменять там валюту. Когда мы в первый раз зашли в стеклянно-пластиковый пузырь отделения «Глобакс», Рауль с Жаном стали говорить по-французски. А девочки в ответ – показывать сервис и смущенно улыбаться до ушей.

Я сидел на банкетке у валютного отдела и смотрел, как длинноногие работницы, почему-то все время по трое, выходили из одной двери с коробочками и мешочками в сопровождении милиционера с винтовкой.

– Батюшки! Прямо «Поле чудес», – хлопнула в ладоши пенсионерка, проходящая мимо.

– От вас можно позвонить в Париж? – спрашивал Жан.

Я переводил.

– Нет, у нас нет телефона для клиентов, – тянула улыбку Зинаида Петровна.

– Где у вас курительная комната? – поднимал бровь Рауль, доставая из-за уха гаванскую сигарету.

Я переводил.

– У нас нет курительной комнаты, – скалила зубы Зинаида Петровна.

– Хорошо, тогда покажите мне туалет для клиентов, я там покурю.

Я переводил.

– У нас негде опрукаться. У нас солидный банк, – еле сдерживала гордость от своей улыбки Зинаида Петровна.

– Сервис, девочки, сервис, – кричала шепотом из своего окошка начальник.

Получалась смесь французского с нижегородским. А уж потом мы ехали на маршрутках. Искали маршруты бегства, смотрели, где в городе узкие места и пробки.

Непревзойденным удовольствием для нас были поездки на маршрутных такси! Таких бешеных гонок Рауль не видел ни на одной из «Формул», таких препятствий, как наши колдобины и ямы, не было ни на одном Дакаре. Экзотика в чистом виде. За такое сафари на пешеходов пятнадцати рублей с носа и Жану было не жалко.

– Обгоняй, подрезай! – Раулю нравилось сидеть на переднем сиденье рядом с водителем. На всякий случай он держался за дверную ручку.

– Бабушку, бабушку не упусти! – кричал Жан, держась за живот. – Дави, дави ее.

– Нет, я все понимаю! Но бабушку все же жаль, – интеллигентно передавал свои пятнадцать рублей водителю Рауль. – У меня есть другое предложение. Сможешь втиснуться в эти пять сантиметров между «Мерином» и «Поршнем»?

– Легко! – резко выкручивал руль водитель-гагауз. Красовался. Гарцевал.

– Теперь понятно, почему русские выигрывают Дакар за Дакаром.

Ехали на маршрутках. Выверяли план отступления. В салоне я, Жан, Рауль и красивая девушка. Она попала в маршрутку лишь потому, что Рауль помог ей открыть дверь.

– Спасибо.

– На здоровье.

– Не забудь, когда она будет выходить, подать ей руку, – между прочим посоветовал Жан.

– Почему? – удивился Рауль.

– Положение джентльмена обязывает именно тебя.

Ехали на маршрутках. По часам замеряли отрезки дороги. Выискивали, куда можно будет на время пути положить баулы с деньгами. В одной из маршруток напротив нас сидели две девушки. Та, что слева, читала книгу, другая смотрела в окно. Потом к ним присоединилась третья и тут же принялась отводить глаза. То вбок – в окно, то вниз – в книгу. Три девицы под окном – я не мог удержаться от улыбки.

Ехали на маршрутках. Надо было знать, куда и как в час пик двигать с похищенным добром. Вдруг в глаза бросились знакомые черты лица. Повадки. Где я все это видел? Ее? Откуда? Девушка тоже смотрела на меня. Сначала отрешенно, а потом так, словно вспоминая. Взгляд у нее был несчастный. Глаза затравленного жизнью человека.

Узнал – щелкнул я пальцами. Она же моя бывшая жена, та белокурая красотка. Мы учились десять лет вместе. Затем еще десять лет вместе прожили. Но тут же подавил в себе желание окликнуть. Не хотелось разговаривать с психически нездоровым человеком.

В маршрутку села странная парочка. Девушка в синей ветровке и парень в красной рубашке с черной полосой на спине. По типу лица они были чем-то неуловимо похожи друг на друга. По сережкам в ушах я понял, что они муж и жена. У девушки было три колечка в каждом ухе – по два серебряных и одному золотому. У парня одно серебряное в левом ухе.

Мы попали в час пик. Женщина в шортах стояла согнувшись. Мы с Жаном подвинулись, предложив ей сесть между нами. Так и ехали трое на двух сиденьях. Рауль улыбался: мол, теперь вы джентльмены.

Проехав пару километров, перескочили на другую маршрутку. Нужно было петлять, запутывать следы, менять машины и номера. Вдруг нам удастся взять неплохой куш? Обидно будет попасться с этим добром. Ехали вчетвером, четвертой была девушка с длинными ногами в джинсах.

– Ленар Ленармеевич! – сказал громко и с ярко выраженным акцентом канадец. – Заплати за нас за всех по 15 рублей, сделай добрый жест.

Он сел рядом с девушкой. Его торс был обтянут коричневым свитером, волосы уложены даже лучше, чем русые волосы Жана. Просто идеально зачесанные набок волосы.

Когда девушка собралась выходить, Рауль учтиво открыл дверь, выскочил вперед и вежливо подал руку.

– Победил! – воскликнул с нескрываемой иронией Жан.

– Не забудь зайти в аптеку и взять презервативы, – посоветовал по-дружески я.

– Гони, Копытин! – крикнул вдруг Жан, захлопывая перед носом Рауля дверь.

Машина с визгом сорвалась с места. Было смешно видеть, как Рауль, размахивая руками, пытается догнать маршрутку. Кажется, так, брошенными вдруг в море, мальчики учатся плавать.

– Вы что, ребята, так и будете со мной кататься?

– А какая вам разница? – поинтересовался я. – Мы же оплачиваем проезд.

На следующем круге Рауль сел в нашу маршрутку.

– Молодой человек, – Жан был сама деликатность, – здесь есть одно свободное место.

– Спасибо, я постою, – отвечал Рауль.

– Бедняга, – сказал Жан мне, – весь вымок.

– Тяжело в учении – легко в бою.

– Надо было презерватив на большой размер брать. Презерватив-дождевик.

Ехали на маршрутках. Вошла беременная женщина. Не могу сидеть, когда дети лежат, а точнее, плавают в мамином животе-космосе, подумал я.

– Садитесь, – опередил меня Жан.

– Тебе не повезло, – улыбнулся я Жану.

Ехали на маршрутках. Выглядывали все возможные отделения милиции и посты ГАИ. Вошла пожилая женщина с маленькой девочкой в беретке и с портфелем за спиной.

– Баба, хочу собачку, – попросила девочка.

Они сели с бабушкой на место Рауля.

– Сейчас. – Женщина достала из портфеля плюшевую игрушку.

– Бабушка, а правда, она мальчик?

– Почему ты так решила? – улыбнулась женщина.

– Потому что у нее галстук.

– Разве девочки в России не носят галстук? – спросил меня Жан, трогая себя за кадык.

Маршрутное такси задело собаку. Она заскулила. Было видно, как она, подобрав лапу, кинулась прочь.

Маленькая девочка прижала плюшевую игрушку крепче к груди.

Мы сидели на задних местах и все как один смотрели на собачонку.

– Расскажи, как умерла Александра, – вдруг спросил Рауль, – врачи-криминалисты ведь делали вскрытие.

– Просто умерла.

– Как просто?

– Просто умерла, как мы просто трясемся на кочках. Вскрытие ничего не показало. Никаких видимых причин.

– Может быть, горячая вода, – предположил я. – Просто горячая вода.

Ехали в маршрутке с большой крикливой семьей. Сразу видно, из деревни. Мужик фотографировал свою жену, свою тещу, свою сестру и детей. А может, в обратном порядке. А потом детей брата.

– Надо еще сфотографироваться в метро, – сказал мужик. – Может, никогда на нем не покатаемся больше.

Ехали в маршрутке. Может, после ограбления банка мы на ней больше никогда и не прокатимся. Сели две бабушки с мороженым. Одна в платке, другая без платка. Та, что в платке, долго лизала сморщенную, как ее лицо, обертку.

Листы из тетради

Это было давно, в старших классах. Ехал в маршрутке, вдруг по ступенькам поднялась женщина в черном плаще. Плащ распахнулся, обнажив обтянутую нейлоном ногу. Как это бывает у колготок, где-то наверху они уплотняются, меняют цвет.

Женщина встала рядом с ним, потом повернулась спиной. Он не мог оторвать глаз от маленького разреза внизу плаща. Неужели она без юбки?

Осторожно он дотронулся до икры, почувствовал, как это. Затем поднялся чуть выше. Сидеть было неудобно, приходилось изгибаться.

Чтобы не спугнуть женщину, он старался не дотрагиваться до ее тела. Главное было узнать: неужели она без юбки?

Зачем ему это, на кой черт – это второй вопрос, второй и третий.

Автобус тряхнуло с такой силой, что женщина упала. Упала без сознания. Плащ задрался, и теперь все могли видеть, что она без юбки.

Милиция приехала через пять минут, «скорая» через двадцать, машина морга еще через десять. Все это время маршрутка стояла у обочины с открытыми дверями. Все, кроме него, вышли, им было неприятно. Любой ротозей мог подойти и посмотреть на стройные ноги женщины и полоску белых трусов, но его не покидало ощущение, что по-настоящему эти ноги открыты только ему, ноги и все остальное, некая тайна.

Спустя месяцы и годы ему казалась, что та женщина перед смертью делала невольные встречные движения, прижималась к нему мягким бедром и грудью. А он, когда его рука в тряске случайно касалась плоти, дотрагивался до нее. Это была еще одна их тайна.

– Все, ребята, приехали.

– А назад?

– Назад возьмете такси.

– Может, еще разочек прокатимся? – Рауль потянулся к грудному карману.

– Нет, ребята, я здесь машину сменщику сдаю. Вон он ждет.

Шли домой через весь город. Пешком.

– Шнеле, шнеле, – хлопая по лопаткам, подхлестывал нас Жан. Мы вытянули руки к небу, словно пытались нащупать что-то невидимое, например попутный ветер. Или опереться на звезды.

– Иду на рекорд Гиннесса, – сам встал на руки Жан.

– Смотри не споткнись.

– Не говори под руку.

Пройдя метров пятьдесят, Жан потерял равновесие.

– Кстати, – завалившись набок, заметил он, – для криминалистики было бы лучше, ходи люди на руках. У каждого человека свой неповторимый рисунок на пальцах. Не правда ли, удивительно?

– На передних конечностях, – поправил Рауль. – Люди бы надели боты на передние конечности.

– Тогда нет никакой разницы, – согласился Жан. – Пришлось бы опять искать людей по следам от подошв.

– Что-то я не вижу здесь никаких следов, – заметил Рауль.

– Потому что здесь никто и никогда не ходил. А у нас в Париже по всем мостам гуляют влюбленные.

– Ну прям, – сказал я.

– Что?

Миллион тысяч сто двадцать два раза ходил я со своей любимой через этот мост. Первый раз, кажется, после выпускного бала мы так же вот шли и шли, просто шли на рекорд Гиннесса. Последний раз после свадебной церемонии в загсе. Я тогда не знал, что есть такая Книга рекордов, а то бы мы шли и шли с моей любимой. Она в летнем сарафане и босоножках, я в шортах, футболке и сандалиях. Обошли бы в обнимку весь свет по меридиану. Просто так. И не надо никакого маршрутного такси.

Несколько раз под ноги и глаза попадались черные жуки. Отчаянно медленно жуки переползали дорогу. Что поделать, лето. Каждое лето люди тоже стараются как можно быстрее преодолеть дорогу, только не поперек, а вдоль. Просто подумалось.

Подходили к дому уже засветло. Дворники, скребя по асфальту, затирали следы влюбленных. А может, наоборот, собирали компромат и свидетельства. Лучше бы затирали. Солнце маленьким ребенком ковырялось в песочнице неба. Потому что дети – наглядное доказательство любви.

Глава 12

Македония беломорская и эгейская

К машине подошел таможенник в зеленой форме и черных очках. Попросил документы. Долго их листал.

– Все в порядке? – спросил Петр.

– Нет, – сказал таможенник, – не хватает одной страницы.

– Какой страницы?

– Рыжей!

Глаз стража границы не было видно.

– Да дай ты ему пятьдесят марок, – сказал Давид.

– Где бы их еще взять? – чертыхнулся Петр. – Меня обчистили как липового барашка.

И тогда Давид достал из своего носка пачку «Шибко». Заначку.

– На, – протянул Петр денежку, – а знаешь, почему Александра Македонского называли Искандером Двурогим?

– Знаю, на монетах он был изображен в шлеме с двумя рогами. – Таможенник, как оказалось, был специалистом во всех валютах мира.

– Вот и нет, тысячу правителей были изображены на монетах в шлеме с двумя рогами, да и на той купюре, что ты сейчас получил, тоже есть человек с двумя рогами.

– Как? – стал судорожно разворачивать денежку офицер-чиновник.

– Так! – Петр нажал на газ. В стекло заднего вида он заметил, как таможенник нюхает купюру. Наверное, это его способ определять подлинность денег.

Не успели они отъехать, как Порошкански спросил у Петра:

– А почему Искандера называли Двурогим?

– Долго объяснять.

– Тогда не объясняй…

– Македонского называли Искандером Двуруким, потому что в завещании он приказал себя похоронить по-особому: соорудить гроб с двумя отверстиями по бокам на уровне плеч и поместить в эти отверстия раскинутые руки, чтобы показать людям: «Смотрите, я покоритель всего мира, самый могущественный и богатый человек, ухожу из этого мира, не взяв с собой ничего. Равным среди равных».

И тут же по земле пополз слух, что Александр Великий черт и что он, покорив этот свет, отправился покорять царствие иное. А глупые люди подумали, что это не руки, а рога Александра, ведь видели его чаще всего в шлеме с двумя рогами. Сплетницы судачили, что великий завоеватель не смог покорить до конца свою возлюбленную и она наставила царю мира рога. Эту измену Александр пережить не смог и простым рогатым солдатом отправился в царство скорби и юдоли.

– Вот видишь, я умру, и мои жены тоже тут же изменят мне.

– Да не изменяла она ему. Успокойся. Наоборот, верной была.

– А почему тогда Александр решил показать людям, что он уходит из мира ни с чем? Ведь этим жестом он заставил людей плохо думать о его возлюбленной. Мог бы изобразить, что уносит с собой любовь.

– Однажды в индийском походе брахманы задали ему три вопроса, на которые Александр, в свою очередь, ответил тремя вопросами.

На вопрос «Зачем ты воюешь, Александр, ведь если и всем обладать будешь, невозможно это будет взять с собой?» Александр задал встречный вопрос: «А зачем ветер вздымает море и взвихряет пески?»

На второй вопрос, знал ли он любовь, Македонский ответил-спросил: а знали ли вы любовь Александры? На третий вопрос-просьбу даровать им бессмертие великий царь сказал, что уже даровал бессмертие той, что знала любовь, о которой они вопрошали. – Вот такая притча, – закончил Петр.

– А почему в Македонии больше лесов, чем у нас в Албании? – Если уж Порошкански начинал о чем-то спрашивать, то спрашивал, пока не узнает все на свете. Как дети-почемучки.

Петр огляделся. И действительно, все горы были покрыты лесом. Вот где хорошо вести партизанскую войну.

– Понимаешь, Давид, твой дед пас коз, мой дед пас коз. Это ж еще Энгельс сказал про Грецию, что ее сожрали козы. Ты что, «Радио Тираны» не слушал никогда? Элементарные вещи тебе приходится объяснять. Вспомни слова большого Энвера: «Леса Албании вырубили бараны».

– Да слушал, слушал, успокойся.

– В Албании будет мало лесов до тех пор, пока мы не перейдем на свиноводство, как в Македонии.

– Этого не будет никогда, – поморщился Давид.

– Да, хотя свиней у нас уже полно, зато культуры свиноводства никакой.

Эгейскую или Беломорскую Македонию – и это все, что осталось от грозной и могучей империи, – за разговорами об Александре Великом пролетели быстро. Спешили успеть на всеобщую забастовку в Греции. Солидарно поваляться с трудящимися на пляже.

Мировой финансовый кризис вверг Грецию в хаос и краску. Красный цвет стал моден. Красные полотнища – мечта Энвера Ходжи о перманентной албанской революции – реяли над горами и лесами. Афина и та облачилась в свободный хитон из шикарного красного восхода. Вся страна вышла на демонстрации против режима экономии. Только в греческой столице за день было подожжено около пятидесяти офисных и три правительственных здания, свыше ста магазинов, тринадцать банков. Подтянуть пояса потуже греки не захотели. Лишаться оплачиваемого гарантированного отпуска в пятьдесят два дня, тринадцатой зарплаты к Рождеству и четырнадцатой к Пасхе – тоже.

Неспособность платить по счетам опрокинули экономику страны в долговую яму. Банкротство – красивый и единственный способ заработать денег. Греция, угрожая дефолтом, требовала у Евросоюза помощи в сто десять миллиардов евро.

Греческий премьер-министр Георгиас Папандреу, вспомнив о единственном экспортном товаре Греции, обратился к образу древнего мифа и ругал биржевых минотавров-спекулянтов, пожирающих ежегодно по четырнадцать прекрасных процентов. Он выразился поэтично, как Константинос Кавафис: «Мы стоим на трудном пути новой Одиссеи для эллинизма. Но теперь мы знаем пути в Итаку… Перед нами дорога, которая требует коллективных усилий… Мы все, нынешнее правительство и греческий народ, унаследовали лодку, готовую утонуть, страну без престижа и авторитета, которая потеряла уважение даже своих друзей и партнеров, а экономика страдает от аппетитов спекулянтов и финансовой раскачки».

«Не раскачки, а накачки!» – подумал Петр.

– Что такое финансовый кризис по-гречески? – объяснял Деспотовски Давиду. – Евросоюз далеко не однороден. Скорее это чета. В нем есть северная развитая экономическая половина и есть южная деревенщина. Южане живут в основном за счет туризма и экспорта продовольствия. Северная половина – это такая Большая эмансипированная холеная женщина. Она получает серьезные доходы от производства товаров с высокой долей добавленной стоимости. Чтобы ее промышленные товары покупались, ей выгодно кредитовать знойных южан из своего кошелька. Пока кредит не надо отдавать и платить по счетам, у них все хорошо. Просто идиллия. Северная старушка Европа прохлаждается на пляжах, а южане обслуживают ее по полной программе. Такие вот альфонсы.

– Раз мы южане, выходит, мы тоже альфонсы! – предложил Давид солидарно с греками поухаживать за Большой Женщиной, присоединиться ко всеобщей забастовке по-гречески и поваляться на пляже с Большой Женщиной.

– Мы, не теряющие голову, – гордые альфонсы, и мы грохнем Большую Женщину, прежде чем она потребует вернуть долг! – яростно утопил педаль Петр, погружая Жука в сизые испарения моря. Машина нырнула в затуманенную низину, устремляясь к побережью на пленэр.

– А как мы заманим ее в ловушку? – поинтересовался Давид.

– Она сама сюда придет, потому что мы ей нужны. – Помолчав немного, Петр добавил: – Все в мире хотят получить большой дом, большую машину, большую зарплату и пенсию. Для улучшения качества жизни они все больше работают и меньше общаются с семьей и друзьями. В итоге они получают не только большую ванную, но и огромную талию, и безмерный геморрой. И тогда они созревают, что главная ценность – общение с близкими и природой. А у Большой Женщины от постоянного потребления благ уже знаешь какая талия? – спросил Петр.

– Знаю! – посмотрел Давид на широкие в талии горы.

Халкидики – запах смолы и соли. Если смотреть на полуостров с гор, то он напоминает трехслойный пирог. Большой массив белых, как хлеб, известняковых пород, лист зеленой сосновой рощи, плавящийся шмоток пляжа с хрустящей корочкой. И тут же большая бутыль солено-голубого моря.

Соленый сыр и шипящая минеральная вода. «Сувлаки» на деревянных шпажках и «Цацики» в деревянных чашках. Пальчики оближешь. Запивали скромный обед легким смоляным вином «Рецина» и крепкой «Метаксой». Всё по приемлемой таксе. Полуостров Халкидики словно выхватывает у моря тремя пальцами кусок своего, кровного. Кассандра, Ситония, Агнос Орос. В ответ море шершавым языком слизывало крошки. Оральное удовольствие.

Где-то здесь, на этом курорте, рассуждал Петр, и изнывает от похоти и жары Большая Женщина. Так она и не досталась никому вот и мучается, лежит, зарыв пальцы в песок и широко раскинув ляжки, – ждет своего Афона или Альфонса.

Словно соревнуясь с солнцем, на заднем плане сияла белая вершина горы Афон.

– А может, – сказал Порошкански, – твоя Большая Женщина на Пелопоннесе. К тому же там меж каменных коленок-гор и берцовых костей есть глубокая, покрытая зарослями терновника складка-ущелье Тенар. Может, туда рванем, в тенек, в шелковистый шиповник?

Доехать до самого моря не удалось. После очередного лихого поворота машина уперлась в тупик. Пришлось выйти и спускаться к морю по лестницам и узким пешеходным улицам. Жучок так укачал Петра, что он шел по городу, зажмурив глаза и держась рукой за каменные стены кривых улочек. Он плелся, пока на очередном крутом повороте не уткнулся в мягкий ворс. Открыл глаза и увидел, что залез по самое «не могу» в волосяной покров – шелковистую шерстку.

– Неужели это небритый лобок Большой Женщины? – спросил Петр Давида.

– Это норка.

– Норка? Чья?

– Пока еще ничья! – раздался мужской, с кокетливыми женскими интонациями, голос. – Но если желаете, месье, это голубая норка будет вашей навеки!

К сожалению Петра и Давида, они угодили в одно из тринадцати меховых ателье Голубого Папандополу.

– Не видели Больших Женщин? – обратился Петр к Эркзисису Папандополу, поздоровавшись.

– Как же не видели, благодаря большой душе больших женщин мы и существуем. Вам какие нужны – из России, Америки или Аламании? Если из Аламании, то они нашим отелям помогают своим пенсиями выживать. А если из России, то вы правильно пришли. Большие женщины из России ко мне за шубами катаются.

– Так Больших Женщин несколько? А вы не боитесь, что вместе с ними нагрянет еще один финансовый кризис?

– Важно изучать не содержимое кошелька, а широкую душу. Русские покупали у меня шубы на последнее, когда им нечего было есть. Купят и в кризис. Подумают, подумают, поэкономят, поднакопят и все равно поедут ко мне. Вот послушайте, что сказал великий поэт Янис Рицос:

Прежде чем лечь, человек положил свои часы под подушку.

Потом он заснул. А на улице буйствовал ветер.

Ты ведь знаком с чудесной последовательностью

Неприметных движений и, значит, поймешь:

Человек, часы его, ветер. Вот и все.

Нет, не все. Это было только начало; раскланявшись с меховым воротилой Эркзисисом Папандополу, Петр и Давид наконец спустились к морю, которое колыхалось, как шкурка голубой норки. Золотые барханы песчаной косы косичками цепочек отражались в витринах ювелирных магазинов. Небо над побережьем сверкало и сияло.

Долго лежали на пляже. Наблюдая, как небесный парикмахер обривает бреющей машинкой свои лучистые ноги. Короткие волоски искрами кололи глаза. Приходилось зажмуриваться, хотя хотелось смотреть на обнаженное от лифчика облаков небо не отрываясь.

А когда вновь открывали глаза, волосы ниспадали волнами, образуя колышущийся под ногами купающихся покров моря. Солнце принималось скоблить бритые головы мужчин. Душить плотными накидками.

– А ты любишь небритые лобки? – спросил Порошкански, когда они изнывали от жары.

– Я люблю все гладкое, – отвечал нехотя гадкий Петр.

– Я, наоборот, люблю небритые. А мои жены, вот заразы, постоянно бреют себе даже под мышками. А я люблю, когда волосы и под мышками, и на ногах, и на груди.

– А как насчет усов? – спросил Петр. – Может, тебе надо было остаться у голубой норки Папандополу?

– Голубых усов нам не надо! Мы предпочитаем все естественное!

– Ты просто заставь своих жен не бриться. Неделю не пускай в ванну – и волосы отрастут.

– Нет, я люблю такие небритые, чтоб по полгода не пускать в ванну.

– Таких не бывает! – засомневался Петр.

– А я именно таких и люблю, чтобы закидывали свои усы вместе с ногами мне за уши.

– Тогда тебе тоже надо искать Большую Женщину, из тех, кто стрижет только деньги.

Вот и поговорили. Духота обволакивала. Солнце – изнывающая женщина-парикмахер, жалась, льнула всем жарким телом к плечам и спинам загорающих.

Петр вспомнил, что в Библии сказано: «Всякая жена, молящаяся или пророчествующая с открытою головою, постыжает свою голову… ибо это то же, как если бы она была обритая… ибо если жена не хочет покрываться, то пусть и стрижется; а если жене стыдно быть остриженной или обритой, пусть покрывается».

– Нечего здесь ловить, – сказал Петр, когда из-под сверкнувшего лезвия бритвы появилась кровь заката. Поехали к Эфлисону.

– Опять в Деборьскую жупу? – поднял бровь Порошкански.

– Не в, а через Деборьскую жупу. К нашим братьям, македонским албанцам и торбешам, в Кичево и Гостивар. Давно мечтал посмотреть Кичево с его жаревом и паревом. А дальше прямиком к Эфлисону! Ты же знаешь, Эфлисон у себя в харчевне проводит конкурс обжор. Кто больше съест. Где быть Большой Женщине, как не на конкурсе у Эфлисона?

– А как же альфонсы и монахи с Афона?

– Я чувствую, она где-то здесь, на Балканах, ибо все мировые потрясения и войны-заварушки начинались с Балкан. Надо ее найти и удовлетворить. Пока она не удовлетворена, она забивает желание огромными кусками баранины. Одинокая женщина ест много шоколада, белого, как беломорская Македония, и черного, как горы Черногории.

– Только не в Гостивар, – не соглашался Порошкански, – это же город, в котором делают навар исключительно на гостях, то есть на нас, туристах.

Глава 13

Мужская солидарность

Жан носил его как крестик на шее. Да, собственно, это и был их крестик – ключ от банковского сейфа Александры, – один на двоих. Библией в данный момент была кредитная карточка «Цитрус Маэструс».

– Вставайте, Вишенка и Грушенька, – сказал Жан, спотыкаясь о подушку Рауля. Мы по очереди спали на полу, на диване и на нашей кровати.

– Это еще зачем, сеньор Помидор? – не разобрался я спросонья. Рауль вообще никак не отреагировал.

– Пойдем в банк.

– В такую рань? – спросил Рауль.

– В банк? Так бы сразу и сказал, – скинул я ноги с дивана.

Поехали на маршрутном такси на последние деньги.

– Вот это, – Жан бил себя по груди, стоя на остановке, – это ключ от всех тайн. Я тебе как детектив говорю.

По мнению Жана, ключ, найденный в парижской квартире Александры, был ключом от банковской ячейки, в котором и хранились все секреты и разгадки. Но чтобы проникнуть в банковскую ячейку, нужно было втереться в доверие к персоналу «Глобакса».

– Не могли в банк попозже поехать, сеньор Помидор? – позавидовал я досматривающему сны Раулю.

– А клиенты? Кто ж нам тайну банковского вклада откроет, когда много народу за спиной? Эх ты, голова! – Жан погладил меня по черепу.

– А почему тебе должны открыть тайну вклада?

– Потому что я мужчина и француз, а они женщины и русские!

В банке Жан достал серебряный ключик от ячейки.

– Так, и чего вы хотите?

– Я вам уже объяснил, я приемный отец Александры, вот ключ от ее сейфа. Вот свидетельство о смерти. Мне только узнать, нет ли в ее ящичке чего-нибудь особенно памятного.

– Пусть придет сама вкладчица.

– Я уже вам объяснял – она умерла. Вот заключение о смерти. Мне только посмотреть, нет ли там дорогих для нас вещей – реликвий. Если есть, мы будем все оформлять через нотариуса.

– Зинаида Петровна!

– Одну минуту, Марина!

– Здесь нештатная ситуация.

Жану пришлось объяснять еще раз.

– Сначала соответствующие документы, а потом – пожалуйста, такова инструкция.

– Черт бы вас побрал, – выругался по-французски Жан.

– Извините, так написано в инструкции.

– Черт бы побрал эту систему. – Жан протянул девушке по имени Марина карточку.

– Что это такое?

– Вы что, не видите? Библия. Я вам ее уже показывал. – Жан начинал раздражаться.

– Так, и чего вы хотите?

– Хочу, чтобы вы меня обслужили.

Марина покрутила кредитную карточку в руках. Зачем-то посмотрела на нее через лупу, словно первый раз видела.

Денег не дали. Потому что финансовый кризис. Он, как и зима, в Россию нагрянул неожиданно. Экономика, как от пинка в под дых, сложилась пополам и сразу уменьшилась в два раза. Затем рухнула. Многие денежные операции приостановлены, а межбанковские связи прерваны. Такое впечатление, что у экономики России разбойники с большой биржевой дороги вытащили кошелек и мобильный. Хулиганы, подонки, мерзавцы!

– Зинаида Петровна, здесь нештатная ситуация!

Разбирались долго, несколько раз куда-то звонили. Наверное, большому президенту, который сказал, что кризиса в России нет и не будет. Слишком Россия большая и слишком далеко ото всех. Не по зубам! Не дождетесь! А если что, замочим в сортире! Клали мы на вас всех!

Наконец деньги с карты сняли, но переводить их в рубли отказались.

– Извините, – смущенно промямлила служащая, – мы не можем конвертировать валюту с вашей карточки, у нас погасли компьютеры.

– Прошлый раз безо всяких компьютеров конвертировали.

– Так когда это было? – навострив уши, подбежала к Жану начальница.

Бедная девушка испуганными глазами сигнализировала что-то нам.

– В прошлый раз, – любовался темпераментом Зинаиды Петровны Жан.

– Когда конкретно?

Марина поднесла палец к губам. Я понял, она просит нас, чтобы мы молчали и не рассказывали о том, как она меняла нам деньги без компьютерной справки.

– Конкретно полтора дня назад. – Жан прищурил специально для Зинаиды Петровны глаза.

– В каком окошке вам выдали деньги?

Марина закрыла лицо руками. Я дернул Жана за рукав.

– Вот в этом! – Жан широко улыбнулся.

– Что вы наделали? У меня ребенок больной! Я ему на операцию кредит собиралась взять.

– Извините, – сказал Жан.

– Что теперь с вами будет? – спросил я.

Марина помолчала.

– Уволят, наверное, – уверенным голосом произнесла она.

– Вот я дурак, – протянул Жан.

Я вспомнил, что когда меня уволили с работы, я тут же попытался найти новую – устроиться наборщиком в типографию. Объявление о работе прочитал в бесплатной газете, что раздают у метро. Пришел на собеседование, а там такая девушка. Кадровик и глянцевый кадр в одном лице. Глаза огромные, улыбка с ямочками. А у меня финансовый кризис.

Поулыбались друг другу. Пошутили. Говорит: «Приходите на второй этап. На ночную смену в типографию».

– А вы там будете?

– Нет. С вами будет мастер смены возиться.

Я пришел, посмотрел куда-то, поделал что-то. Под утро заснул под гул печатных машин. Снилось мне, что печатают не газеты, а деньги, что федеральная резервная система появилась и под Пермью, что печатный станок включен на полную мощность. А потом снилось, что я напечатанную продукцию выношу пачками через проходную. В итоге приоделся, купил машину, прошел второй этап собеседования, фейс– и дресс-контроль, и вот уже кадровик приглашает меня в гости. Достает пряные венгерские огурчики и маринованный болгарский перец. Острый и соленый флирт. Мы с ней целуемся, а у нее муж вот-вот придет. Муж приходит, но мы на него внимания не обращаем. Я перетаскиваю кадровичку из комнаты в комнату. Рву на ней одежду, вытаскиваю из лифа грудь. Хочу везде попробовать ее на вкус. Зажимаю в каждом углу, тискаю на каждой поверхности.

На третий этап я не пошел. От греха подальше. Жене не сказал, почему.

Позвонила кадровик: «Вы же были фаворитом первого тура, почему вы не пришли?»

– Сон плохой видел. Не в руку, – а у самого рука на члене. Так мне нравился ее нежный голос, который я слышал в последний раз. Чуть не плачущий, всхлипывающий голос, будто она этими всхлипами глотает соленую и острую сперму.

Вернулись домой в скверном настроении. Дурные мысли приклеивались к липкому телу. Я сразу собрался в ванну.

– Что случилось? – спросил Рауль.

– Мы оказались стукачами, – признался Жан, – из-за нас могут уволить одну девушку.

– Значит, это судьба, – сказал Рауль, – вы тут ни при чем.

– Ты мне будешь рассказывать! – взъерепенился Жан. – А то я не знаю, как эта судьба создается. Я со столькими стукачами в свое время работал.

– А вот футбольный матч, – продолжал стоять на своем Рауль, – ну кто может предсказать результат? Хотите, я вам расскажу одну историю, не поверите. Скажете, что анекдот.

– Ну, давай, – я остановился у дверей ванны.

– Сижу я как-то на стадионе, на бейсболе. Рядом со мной мужик сел странный такой, с кукурузой, с пол-литра кока-колы. – Рауль, по обыкновению, рассказывал неважно. – И где-то минут через десять после начала матча принялся куковать. Прямо по-настоящему, как кукушка. Ему уже мужики стали говорить: ты заткнешься сегодня или нет?! Мол, молча ешь свою кукурузу, мол, тихо пей свою кока-колу. А он все свое «ку-ку». Мужики уже все на нервах. Ну, я думаю, сейчас всё ему на голову наденут: и кукурузу, и кока-колу.

А тот откуковал свое и говорит: «Все, ухожу. Теперь мне уже незачем здесь сидеть. Я счет знаю. Вот увидите, мужики, счет будет 21:37, наши проиграют». И точно, так и случилось.

– Ты это к чему? – спросил Жан.

– К тому, что всё на небесах прописано. Даже то, что Александра должна была умереть в определенный час и именно так, а не по-другому.

– Ты думал меня так успокоить? – завелся Жан. – А то я без тебя не знаю, что смерть – судьба. Ну, ладно, разберемся. Давайте лучше составим график дежурства по квартире.

– Что за график?

– Уборки, готовки, похода в магазин, чтобы каждый день дежурный выполнял эти обязанности. Без напоминания. А то живем как в свинарнике.

– Тогда начнем с тебя – в качестве наказания за стукачество.

– Согласен. Сегодня дежурю я как провинившийся, а потом по алфавиту – Ленар, Рауль и опять я, Жан. Только, чур, не сачковать, чтобы я вас носом не тыкал в ваше же дерьмо, мы же не в армии, в конце концов.

В ванной я часто прибегаю к одному приему: затыкаю уши и опускаюсь на дно, слушаю шум моря. Шум моря становится особенно сильным, если вода холодная.

Может, у ванной есть связь с морем? Подумал о Петре, что он сейчас делает. Может, борется с волной. Да, наверняка есть. Это ведь шумит сток, трубные воды, ручеек – речушка – река. Море.

Когда я вышел, Жан, подложив руку под щеку, спал на диване – даром, что ли, рано вставал. На электрической плитке, в кастрюле – будто это моя ванна – вовсю выкипала вода. С треском булькали пузыри, а может, это храпел наглый майор Жан.

Листы из тетради

Они напугали его своей наглостью. Две южанки с черными, как сгоревшая копирка, волосами, в коротких черных юбках, с загоревшими в солярии ногами, они шли на высоких каблуках, взявшись за руки. Цок-чмок-цок-чмок-цок!

Куда они идут, подумал он. Зачем вообще существуют женщины, которые всем своим видом вызывают жгучее желание и тут же в одну секунду дают от ворот поворот: ни за что не получишь, не будет тебе секса. Всем своим видом, не проронив слова.

Может быть, они существуют для того, чтоб показать мужчинам их место – место букашек. Пришпиливают шпильками на взлете. Может, они та булавка, что жалит букашку в самое сердце, напоминает, что жизнь коротка, а красота еще короче. И нет смерти, кроме смерти, и человек пророк ее.

– Тише, не буди его, – поднес палец к губам Рауль.

– А это что такое? – Я ткнул пальцем в стол, на котором, помимо французских батонов и бутылки с красным вином, в тарелке лежал похожий по форме на батон, а по цвету – на мясо кусок какой-то рыбы.

– Это язык.

– Какой язык?

– Коровий. Жан купил его в маркете «Спрут». Он сказал, что это такой ритуал: съесть коровий язык и больше не болтать лишнего.

– Бедняга, так переживать из-за своей ошибки, просто Прометеевы мучения.

Я посмотрел на Жана. Тот действительно спал неважно. Чего-то дергался, будто отгонял мух.

– Да уж, мучается он крепко, – улыбнулся я. Одновременно мне захотелось пнуть его под зад.

– Не надо, не буди.

– Не буду.

– Наверное, ему сейчас снится, – Рауль говорил шепотом, – будто он участвует в конкурсе ресторанных поваров в Париже.

– Ага, и пока лидирует.

– А жюри возглавляет прекрасная женщина Оливия с маслянистыми глазами.

– Надеюсь, он угостит своих приятелей победно-праздничным блюдом.

– То есть нас? – Рауль вопросительно задрал бровь.

– Да хотя бы и нас.

– Он, кстати, обещал. Минут двадцать назад. Сказал: ребята, я вас накормлю настоящим французским ужином – пальчики оближете.

– Ладно, пусть спит, может, какой-нибудь рецепт во сне увидит. Главное, чтоб запомнил.

– А представляешь, как ему тяжело будет просыпаться. – Рауль изобразил на лице озабоченность. – Секунду назад он – такой красавец в белой такой поварской шапочке. С румяной поджаристой рыбой на большой сковородке в одной руке и семиярусным, как Вавилонская башня или сады Семирамиды, тортом – в другой.

– Ага!

– Только что красивая женщина в жюри, Оливия, облизывалась коровьим языком на его яства, а секунду спустя вместо поварской шапочки подушка. Вместо вкусностей пустая кастрюля. А вместо мадам из жюри – мы!

– Да, тяжко. Если мы настоящие друзья, мы должны что-то предпринять.

– Давай сделаем переходящее знамя лучшего дежурного. Вымпел первого кока, почетную грамоту победителя кулинарного поединка. И вручим все это завтра Жану.

– Здорово! А из чего этот вымпел сделать? Из алого коровьего языка?

– У тебя есть ватман?

– Ватман не едят.

Так мы с Раулем готовили переходящее знамя, больше похожее на стенгазету. Я старательно вырисовывал кисточкой поварскую шапочку.

– Повесим его над головой Жана, – предложил я.

– Предлагаю еще ввести приз за лучший кулинарный рецепт.

– И специальный приз за лучшее блюдо из французской кухни.

– А ты что-нибудь помнишь из французской кухни?

– Нет, вот моя жена – она много кулинарных рецептов знала. У нее специально для рецептов тетрадка желто-коричневая была заведена. Она – что услышит или увидит все сразу записывала.

– Вспомнил, – щелкнул пальцами Рауль, – салат Оливье.

– И кажется, еще винегрет тоже из французской, – почесал я за ухом, – и мясо по-французски.

– Только, убей, не помню, как этот Оливье готовится. Кажется, туда огурца и колбасы добавляют. Давай нарежем большой огурец Жана в Оливье.

– Тот, что в ванной? Пожелтевший от бешенства огурец? Нет, давай лучше делать мясо по-французски из свинины. Жан – он ведь свинья.

– Точно. Настоящая свинья, – согласился Рауль.

Все три часа мы рисовали переходящее знамя, вспоминая кулинарные рецепты из французской кухни, вместо того чтобы приготовить ужин. Затем, приколов знамя кнопами к обоям, мы оба легли спать. Всю ночь мне снилось, будто я принимаю участие в конкурсе монмартрских художников и пока выигрываю. Рисовал я море и рыбака Петра, борющегося с морем и ругающегося матом. А может, это ругался матом проснувшийся Жан. Шарахался по квартире, громыхал в поисках пустой кастрюли. Но все кастрюли были заняты краской. Желтой и красной. Дальше дорога закрыта.

Глава 14

Искандер двурогий

Болгарскую границу пересекали у курортного города Сандаски. На границе, у КПП Порошкански вышел пообщаться с пограничниками, как со своими, запросто, в одних сандалиях.

– Товарищ учитель, разрешите доложить: Кремль сделан из розового и черного мрамора! – взял под козырек пограничник. Сразу видно, тоже учился в советской школе.

– Поехали, – махнул рукой в ответ Петр.

Порошкански распаковал блок, достал сигарету «Родопи», стал шарить по карману в поисках зажигалки.

– Покурим? – На обочине голосовал черный, как обгорелая спичка, парнишка в солнцезащитных очках.

– Можно, – согласился Давид, втопив педаль тормоза и резко чиркая шинами. Аж гарью запахло.

– Хай, – сказал парнишка, – в сторону юго-востока не подбросите?

Сразу видно: опытный автостопщик. Попросился в сторону юго-востока, а не до… Но мы тоже не лыком шиты, подумал Петр.

– Садись, довезем тебя в сторону юго-востока за солнцезащитные очки, так хорошо защищающие от юго-восточного солнца.

– Берите, они только юго-восточное солнце загораживают. – Парнишка снял очки.

Где-то я уже слышал об очках, что загораживают солнце, подумал Петр. Не Диоген ли это сказал Александру Македонскому?

– Как тебя звать? – спросил Порошкански.

– Горан.

– А меня Давид, – протянул руку Порошкански.

– Ну, здравствуй, черный Горан. – Петр тоже протянул свою ладонь.

– Ну, здравствуй, водитель кобылы.

Сразу видно, парень не пропадет в этом мире, подумал, улыбаясь, Петр. Еще немного, и он нам скажет: ну и чего?!..

– Давно путешествуешь?

– Два года.

– Ну, тогда ты знаешь, как отрабатывать колеса автостопщика. Давай развлекай нас занимательными историями. Чтобы не заснули за рулем и картой.

– О’кей. Знаете эту легенду про Александра Великого, когда он перешел Босфор и углубился в Анатолию?

– Какую легенду?

– Ну, ту, про гордиев узел. Когда вынесли ему старцы Гордия гордиев узел со словами: развяжешь – завоюешь весь мир. Александр, помучившись, взял и разрубил узел пополам.

– И что дальше? – Порошкански слушал, открыв рот.

– А дальше старцы ему сказали, что он завоюет полмира.

– Конечно, помним, – сказал Петр.

– Вот вам и история.

– Нет, это только половина истории. Так легко ты не отделаешься.

– Хорошо, – согласился Горан, – вот вам другая половина истории. Я из братства автостопщиков Александра Великого.

– Значит, вы на пути к Богу? – заинтересовался Порошкански.

– Естественно.

– А какова техника?

– Что?

– Я спрашиваю, чем ваш зикр отличается от зикров других братств.

– Наш учитель говорит: основная задача – развязать гордиев узел сердца, и тогда вы завоюете весь мир.

– Прямо весь мир? Так и сказал? Сколько тебе лет, Горан?

– Девятнадцать. И что? Александр взошел на трон Македонии в двадцать лет, Персидскую империю завоевал в двадцать пять, часть Индии – в тридцать и умер в Вавилоне три года спустя. Его жизнь оказалась очень короткой: ее хватило лишь на то, чтобы создать державу, величайшую из всех существовавших ранее. Впрочем, людей, способных сделать это «лишь», оказалось в мировой истории ничтожно мало.

– И ты планируешь стать одним из них?

– Для этого мы должны путешествовать. Как угодно: по морю, по суше, но только без денег. Наш мастер говорит: вы должны каждый день проходить столько, чтобы ваша одежда становилась соленой на тридцать процентов.

– От пота?

– Не только. Еще и от пыли, и от моря. Это очень важно. Соль есть везде. Соль – это слезы и кровь.

– Без соли нет жизни, – философски заметил Порошкански.

Они выехали на берег лазурного озера неожиданно. Очень неожиданно. Любое ущелье могло стать колыбелью для прозрачной горной воды. Но стало именно это. Вода была чистой, как слюни младенца-македонца. Озеро как раз находится на границе трех государств – Македонии, Греции и Албании. Может быть, здесь прячется Большая Женщина.

– Смотри, как глаза моей младшей жены Эсфирь, – любовался открывшимися видами Порошкански, – а серпантин дороги – как усики Фериде.

Петр посмотрел сначала на Давида, потом на Горана. Зеленый ветер трепал их черные кудри.

– Хотите еще легенду? – разговорился черный Горан.

– Валяй! – Петру было приятно слушать Горана.

– Однажды один из солдат ограбил бедного, ни в чем не повинного крестьянина. Александр приказал связать провинившегося по рукам и ногам и бросить его в мертвое озеро. Но солдат никак не мог утонуть. Тогда Александр приказал его бросить в море не с утеса, а с лодки, и опять солдата вытолкнула вода. Тогда Александр задумался на секунду, а потом приказал развязать солдата. Как вы думаете, почему он его помиловал?

Порошкански только пожал плечами.

– Александр понял, что это был знак Бога. Намек на тот случай с гордиевым узлом. Оказывается, и со связанными руками и ногами можно выжить, даже если тебя бросили в море.

– Раз так, – сказал Петр, – то нам необходимо попробовать, насколько оно соленое.

– Обязательно надо попробовать, – согласился черный Горан.

Они остановили «жучок» на песчаной косе, светлой-светлой, как раскрошенный белыми руками ребенка белый хлеб.

– Я не умею плавать, – признался Порошкански.

– Это не беда, – улыбнулся Петр, – вон твой товарищ Жоржик тоже не умеет плавать, так что придется тебе его ополоснуть. Будете загорать на берегу, пользуясь одной бутылкой на двоих.

– Что вы смеетесь? – возмутился Порошкански. – В нашей семье никто не умеет плавать. Ни Айгюдь, ни Хурхуд, ни Эсфирь, ни Фериде.

– Пойдем, я тебя научу, – дернул Порошкански за рукав Горан. – Это так просто.

– Никогда! – крикнул Давид. – Я категорически против.

– Ты ляг на спину, откинь, насколько это возможно, назад голову…

– Э-э-э, только не говори мне, что потом я должен откинуть ноги.

– Да нет, это же так просто.

– Просто пойти ко дну. Вы что, утопить меня хотите?

– Оставь его, – сказал Петр, – он никогда не научится плавать, потому что у него маниакальный страх смерти. Кто-то ему вбил в голову, что он должен вот-вот умереть.

– Ну, это же самое простое. Главное, поверить. Расслабиться и поверить. Отдать себя во власть Бога. И всего божественного – воды, воздуха.

Петр снял сандалии, носки, джинсы, оставшись в плавках и рубашке. Порошкански, хоть и сопротивляясь, но тоже начал расстегивать ремень. Снимая одну брючину, он запутался в штанине, в конце концов упав на песок.

– Не получится, – с досады ударил рукой по земле Порошкански, – когда мне в детстве сказали: просто расслабься и крути педали, я упал, на лбу до сих пор шрам.

– Так ты что, не умеешь на велосипеде кататься?

– У нас в семье никто не умеет. Ни Айгюдь, ни Хурхуд, ни Эсфирь, ни Фериде.

– Но это же так легко.

– Что легко, плавать?

– И плавать тоже легко, когда поверишь. Перед Александром Великим даже море отступило во время его стремительного перехода в Пергу мимо утеса горы Клаймокс.

Он заплыл далеко, очень далеко от берега. Лег на спину и отдал себя во власть волн: с одной стороны – подводного холодного течения, что так приятно обжигало снизу, с другой – надводного течения теплого ветра. Солнце уже распутало гордиев узел своих лучей и теперь вовсю орудовало спицами. Покалывало ими глаза. Вязало теплый свитер.

– Я-у, я-у! – раздался истошный крик со стороны берега. Петр поднял голову и увидел барахтающегося в воде Порошкански. Что есть сил он погреб к нему на помощь. Как оказалось, зря беспокоился.

Порошкански действительно – я-у – делал что-то среднее между «плыву» и «тону». Отталкиваясь двумя ногами от дна, он по инерции метра два колотил своими ластами и культяпами воду. Действовал по принципу: тебя хотят ударить по правой щеке – ты бей первым. Вода, не выдерживая такого напора, отступала.

– Теперь, когда я немного научился плавать, можно уже попробовать сесть на велосипед.

– Дай ему порулить на твоей машине, – предложил Горан, – чтоб он почувствовал ощущение свободного полета.

– Ну уж нет, – сказал Петр, – дудки.

– Потом ему не так страшно будет крутить педали, – не сдавался Горан.

– Дудки, – не соглашался Петр, – дудки я ему дам почувствовать свободу полета. Рожденным ползать летать не дано.

Петр пожалел своего «друга-жука Жоржика». О Порошкански он не подумал.

Они как раз лежали на песке, заложив руки за голову. Петру не дали додремать ночью, и поэтому его тянуло ко сну.

– И во многих местах ты уже побывал? – спросил Петр у Горана. Под бормотание легче заснуть. Это Петр хорошо усвоил с детства, с бабушкиных сказок.

– Во многих.

– А поконкретнее?

– Я ищу великую империю Александра, а она разбросана по всему миру, там же, где разбросаны семьдесят Александрий, городов, основанных Македонским. Мы верим в то, что рано или поздно должна появиться на свете девочка по имени Александра. Даже не появиться, а скорее, спуститься с небес. Она-то и должна поднять из пепла семьдесят Александрий. Наш учитель говорит, что только любовь сможет возродить мир. А пока мы ходим, путешествуем по развалинам былых империй. Магия развалин такова, что по ним можно судить о будущем. Знаете, сейчас на Балканах все хотят создать свою империю. Румыны – великую Румынию, венгры – великую Венгрию, хорваты ратуют за великую Хорватию, болгары мечтают присоединить Македонию ради великой Болгарии, сербы просто жить не могут без великой Сербии, воюют со всеми сразу, даже вы, албанцы, мечтаете о великой Албании и тоже собираетесь воевать со всеми сразу. Не говоря уже о греках и турках.

– Ну и что, – сказал Петр, – подумаешь, вполне естественное желание неимперских народов стать имперскими.

– Нет, мы ищем настоящую империю – империю Александра, семидесяти Александрий и девочки Александры.

– Турки вроде уже ничего не хотят, – вставил свое слово Порошкански, – открещиваются от имперского прошлого.

– И плохо делают. Во времена Османской империи вся держава Македонского была почти восстановлена. По крайней мере, границы империй почти совпадали. У меня в планах посетить Александрию в низовьях Нила и Александрию в низовьях Тигра. Это все территория бывшей Османии.

– И что вам даст посещение всех семидесяти Александрий? – зевая, спросил Петр.

– Тогда нам откроются тайны мироздания, тайны жизни и смерти. Ведь Александр в конце своей жизни отошел от военных в сторону научных экспедиций. Там ему многое и открылось. Александр исследовал горы Бактрии, верховья Нила и Ганга, побережья Аравийского моря, Каспий. Он был первым геологом, сейсмологом, метеорологом и океанистом.

– Да, – удивился Порошкански, – сразу бы так. Зачем воевать-то?

– Надо было! В войне Александр выполнил главное свое предназначение – остановил нашествие племен йаджудж и маджудж под предводительством нечистых царей Гога и Магога. Не знаю, в курсе ли вы, но многие считают, что упоминающийся в суре «Пещера» Зу-л-карнайн и Александр Великий – одно лицо, так как Зу-л-карнайн значит двурогий.

Порошкански вспомнил аят Корана, в котором говорилось: «О Зу-л-карнайн, ведь йаджудж и маджудж распространяют нечестие по земле; не установить ли нам для тебя подать, чтобы ты устроил между нами и ними плотину?»

– Что за великаны? – аж поднялся на одном локте Петр.

– Корановеды считают, что эти племена великанов появляются в критические для человечества моменты. Так, они должны прийти перед концом света в час Страшного суда и великой битвы сил добра с силами зла. Но в Коране есть явные свидетельства того, что они уже приходили, и тогда их якобы частично истребил, а частично загнал за скалы Искандер Двурогий. Точнее, он загнал их в океан, отгородив от мира Великой дамбой.

– А они еще раз придут, эти великаны? – испугался Порошкански, вспомнив рассказ Петра о Большой Женщине. – А когда будет конец света, не в этом ли году? У меня такое предчувствие, что в этом!

– Не знаю, конец света, по преданию, наступит тогда, когда на Земле не останется ни одного истинно верующего. Кстати, про научные изыскания Македонского. Однажды Александр Великий решил исследовать водную стихию. Из всех морей и озер Мирового океана он как раз остановился на этом Поградецком озере. Отлил из стекла сосуд, некоторые утверждают, что в виде колокола, а кто-то – что в виде яйца, и, обвязав его канатом из шелковой нити, Александр начал погружение. С другого конца к шелковой нити была привязана серебряная ложка. Ложку Александр велел поместить в свой серебряный шлем. В случае какой-либо опасности через этот импровизированный колокольчик Александр мог подать знак знати и стражникам.

Опускали сосуд в пучину не тысячи верных солдат, а одна девственная особа, как ты уже догадался, Александра. Это была невзрачная, непорочная, маленькая и худенькая девочка, но Александр ей свято верил. «Покуда ты чиста, – говорил он ей, – со мной ничего не случится».

Как только солнце скрылось, зеленоватые воды окружили царя. Затем воды стали голубыми. Нарядные диковинные рыбки стаями носились вокруг сосуда Александра. Медузы мирно покачивались в потоках воды, словно зонтики в руках нежных барышень. Уровнем ниже каракатицы, фыркая, выпускали в воду чернильное вещество, а осьминоги, макая свои щупальца в маскировочный шлейф каракатиц, вели летопись моря и мира. Когда воды стали фиолетовыми, рыбы все больше походили на гадов с выпуклыми глазами. А потом и тех заметно поубавилось.

Вдруг судно первого подводника сильно качнуло. Это огромная женщина Дениза из племени Йаджудж и Маджуджа пыталась потопить царя чешуйчатым хвостом. Женщина подплыла совсем близко к Александру, и он смог разглядеть ее подробно. У нее были длинные тростниковые косы, на голове семь рогов – точно такие же, как на шлеме великого полководца. Прямо сквозь нос было продернуто кольцо губ. Либо они так диковинно срослись. Еще у женщины были сильные руки пловчихи, развитые спина и плечи, а также груди, надутые, как воздушные подушки. Вот талии не было.

– Что, совсем не было? – заинтересовавшись, переспросил Порошкански.

– Почти. Но зато мадам Дениза могла напрягать мышцы хвоста и рук так, что вода начинала танцевать танец живота. Выделывать кренделя с пупком. Точно таким же приемом крокодилы призывают самок полакомиться – на брачную ночь. Агрессивное поведение Большой Женщины очень напугало Александра Великого. К тому же его судно уже практически достигло дна. А там, вцепившись в пригоршни золота белыми костяшками пальцев и зубов, кругом и рядом мирно спали скелеты «морских волков». Завоеватель мира увидел десятки потопленных кораблей и тысячи сундуков с несметными сокровищами. Были здесь золотая фигурка бычка, серебряная амфора с душистым коровьим маслом, бронзовый юноша в иранской тиаре, мраморная статуя Диониса с отбитым волной мужским достоинством. Поняв, что ему угрожает опасность, Александр дернул за шелковую нитку. Колокольчик, находящийся внутри шлема, зазвенел и разбудил солдат, которые помогли Александре поднять царя.

– А что было дальше?

– Ничего. Александр получил хороший урок. С тех пор он зачерпывал воду из водоемов лишь своим серебряным шлемом, зная, что в воде водятся различные гады. К тому же Александр понял, что копить золото и серебро вредно, жадность до добра не доведет. Она балласт для летящей души. К тому времени Александр уже решил подняться и исследовать небо. Для этого покоривший четыре конца света приказал построить железную клетку с четырьмя длиннющими копьями – знаменитым оружием Александровой фаланги. На гехарды пик были нанизаны куски свежего мяса выловленных в озере форелей и печени казненных преступников. А к клетке привязаны четыре могучих орла. Устремившись к аппетитному мясу, орлы оторвали клетку от земли. Так клетка поднялась к небу. Сначала к первому, потом ко второму, затем к третьему, четвертому, пятому, шестому и седьмому…

Дальше Петр не слышал полных чудес истории черного Горана. Он заснул под монотонный пересчет небес на волшебной цифре семь. Снилась Петру Дениза, она, по пояс голая, барахталась в огромном водоеме, поднимая буйные – мечта серфингиста – волны. Алые соски Большой Женщины напоминали зажженные баки или буйки, за которые не заплывать.

Но что она там делает, что у нее в руке – неужели мыло? Петру стало интересно. Он приблизился и увидел Порошкански. Большая Женщина купала Порошкански в тазике-озере, будто ребенка в ванной, подложив ладонь под голову, чтобы не наглотался случайно соленой воды.

– Я плыву, я плыву! – от всей души радовался Порошкански.

Ага, вот, ловит себя на мысли Петр, вот зачем она бросила его в свою банку, чтобы нянчиться с ним, как с маленьким дитяткой. Все-таки женщина, материнский инстинкт. Затем Большая Женщина заворачивает Порошкански в шелковый платок и сталкивает вместе с платком вниз по гладковыбритой огромной ноге. Такого аквапарка Петр еще не видел. Это какую же бритву нужно иметь, чтоб побрить такую ногу? – вдруг подумал Петр и проснулся весь в мурашках. Не бритву, а секиру!

Глава 15

Трикотажные паруса

Жан предложил бегать по утрам. Сказал, что теряет форму. А нам еще от охранников банка драпать. Да и бороться смешанным греко-римско-тайским стилем. В общем, надо бросать курить.

Первый раз вышли на разведку. Трусцой двинули к турнику. Бегать не стали.

Жан сделал подъем в перевороте. Рауль показал, как барахтается говно в проруби.

– Ты когда-нибудь интересовался гимнастикой? – спросил он.

– Бывало, смотрел во время Олимпиады.

Жан пытался выжать задний жим. Тужился, старался из последних сил, но после подъема с переворотом сил не осталось.

– Что, задний джем не позволяет? – поинтересовался Рауль.

– Какой еще джем?

– Это повидло такое! – пояснил я.

– Меньше надо варенья на булки намазывать.

– Старею. – Спрыгнув на землю, Жан отряхивал песок с рук и почему-то из брючин.

– Сегодня пойдем покупать спортивную форму, – сказал Жан.

– Надо, – согласился Рауль.

А я смотрел на них и думал: зачем им спортивная форма, когда их любимая девушка уже тю-тю. На том свете.

Может быть, я чего не понимаю? Я всегда был невнимателен к людям. Не мог разобраться, чем они живут.

Листы из тетради

Накануне он пошел с большой компанией на день рождения к однокласснику. Было много знакомых.

Во время застолья он заметил, что на него поглядывает одна девушка, даже, пожалуй, кокетничает с ним.

Он стал к ней приглядываться. Чересчур широкая в бедрах, в желтых брюках, а еще трусы в цветочек – брюки просвечивали, – это он увидел, когда она вышла танцевать. Несколько раз они встретились взглядами.

Он взял ее, когда они вышли покурить, а заодно и подышать свежим воздухом. Брюки и ситцевые трусы в цветочек болтались где-то на уровне щиколоток. Надо только развести ноги чуть пошире – и порвутся с треском. Небо тоже дрожало на разведенных коленках острой луны.

Возвращаясь домой, наслаждался собственным успехом. Хотелось этот успех развить и углубить. Жажда новых завоеваний будоражила сердце.

– Слушай, а где та девчонка, на которую я запал, – спросил он приятеля, – помнишь, мы сидели в кафе вместе? Почему она не пришла на этот чертов день рожденья?

– В каком кафе?.. – спросил приятель.

– Ну, в «Космосе», она еще весь вечер хохотала не прекращая. Помнишь, я еще сказал, что она прекрасно целуется…

– А… Катька-то. Если я не ошибаюсь, она весь вечер крутила перед тобой задницей в желтых брюках.

– Не узнал. – Он невольно прижал ладонь к животу. – Представляешь, не узнал ее.

За спортивной формой пошли в супер-пупер-мега-гипермаркет «Спрут», из больших эркеров которого так хорошо видно наше отделение банка «Глобакс». Начали закупку инвентаря с секундомера, по которому засекали время. В 11:14 к банку подъехала машина с инкассаторами. В 11:15 они вышли из машины, в 11:15–16 зашли в банк.

– Это что такое? – спросил Жан у менеджера, разглядывая товар и растягивая удовольствие.

– Обыкновенное трико.

– Да, – Жан растянул штанины, – надо будет отнести его в музей нижнего белья в Париже.

– Вы думаете? – улыбнулась продавщица.

– Конечно. Может, вы мне покажете еще какие-нибудь редкие экземпляры?

А в это время мы с Раулем продолжили бродить по универмагу. Заглянули в отдел с посудой, посмотрели на портфели и сумочки из натуральной кожи, постояли у пузырьков с духами.

– Неплохо бы купить большую кастрюлю «Цептер», – предложил Рауль, – чтобы влезало больше вермишели. Много и еще чуть-чуть.

«Вермишель» – это слово Раулю особенно нравилось. Произносил он его с каким-то придыханием и шиком.

– Что вы сказали? – переспросила продавщица.

– Ничего.

– Может, вам дать что-нибудь понюхать?

– Да, дайте нам вон ту воду.

– «Город ветров»?

– Да, «Город ветров».

Это была туалетная вода с запахом дождей.

– Есть еще запах «Подземки».

– Тоже из Чикаго?

– Нет, из Нью-Йорка.

Пузырьки духов как макеты стеклянных небоскребов Чикаго и Нью-Йорка. За спиной продавщицы открывался прекрасный вид на двери стеклянного пузыря «Глобакс».

– Нам эта больше нравится, но мы еще подумаем, – положил пузырек назад Рауль.

– Давайте я на вас брызну, чтоб вы, пока думаете, не забыли аромата.

– Давайте, брызните чуть-чуть.

Брызнула из флакона «Кротовая нора» с ароматом рыхлой почвы и нотками свежеопавшей осенней листвы.

Мы снова зашли в один из многих отделов, где продавались летние куртки, рубашки, джемпера. В общем, трикотаж.

Рауль остановился у прилавка и провел ладонью по мягкой шерсти свитера.

– Можете примерить, – предложили продавщица, – настоящий шерстяной свитер из Турции.

Рауль взял свитер и направился в примерочную. Я за ним.

Я стоял у шторок и наблюдал, как молодая пара выбирала мужской костюм.

– Ты что, это сейчас модно! – настаивала девушка. Парень колебался.

– Хоть вы ему скажите!

– Я?

– Да, он вас больше послушает.

В это время Рауль через голову снимал свитер. Я увидел, как заискрила наэлектризованная шерсть. Рауль застыл. Что он в этот момент чувствовал? Молнии? Чикагский ливень? Ветер с озера Мичиган? Шерстяную тучу над городом?

– Да-да, это очень модно, – заверила продавщица. – Сейчас вся Европа и Америка вновь носит однобортные пиджаки.

– Что такое однобортные пиджаки? – спросил я у Рауля.

– Не знаю.

– Это, наверно, то же самое, что и однобортные корабли, только из ткани.

Тут же вспомнил о Петре и море. Как они сейчас, дружат или враждуют? Однобортные корабли – может, это пристани Шкодера или Шенгени, о которые разбиваются накатывающие волны?

Проходя мимо очередного отдела парфюмерии, я специально замедлил шаг. «Тропический пунш», «Дождь для улиток», «Бухта радости», «Роса нежности» «Лагуна метрополитена», «Песни семи океанов», «Элементы воды на щеках», «Золотой залив Сан-Франциско», «Грибной ветер с небоскребов», «Аромат в спину», «Стеклянные паруса» – флакон из цельного пепельного куска аравийского хрусталя.

– Девушка, а можно понюхать вон те духи?

– Какие?

– «Летучий фламандец» с жасмином из Грасса, лимоном и бергамотом.

– Да, конечно! – протянула флакон с бобами тонка и пахучей смолой опопонакс.

В нос, под музыку Дюран-Дюран, ударили дурманящие ароматы пряной орхидеи и загадочного ириса, душистого иланг-иланга и крепкого сандалового дерева. Кажется, мы перебрали-перенюхали сегодня.

– Хорошо бы чашечку кофе арабика, чуть-чуть, чтоб прочистить обоняние, – шепнул мне Рауль, пока девушка тонкими пальцами с длинными, покрытыми лаком цвета металик ногтями пыталась достать склянку, не разбив другие. «Чуть-чуть» – еще одно слово, которое очень нравилось Раулю. Ногти ляцкали о пузырьки, будто те были хрустальные.

– А в этих духах собран букет из полевых цветов России.

Но мы и так, не читая этикетки, знали, что там василек, можжевельник, вереск, вербена, мята.

Напоследок подержал-потискал в руках духи «Платье на один вечер» и «Я осмелюсь на запретное». Уж очень они подходили к однобортным пиджакам.

– Зачем это?

– Увидишь.

Мое эстетическое неистовство.

В 11:45 инкассаторы покинули банк.

– Девушка, дайте мне однобортный пиджак.

– Синий, зеленый?

– Синий.

Я надел пиджак на свою белую футболку с короткими рукавами. Прохладная подкладка обожгла плечи и предплечья. В нос с новой силой ударил «Очистительный запах жженого кофе с Берега Слоновой Кости». О ревуар, Кот д’Ивуар. Я закрыл глаза.

Через минуту я увидел в зеркале девушку, примеряющую джинсы в кабинке напротив. Она стояла ко мне спиной. Шторы ее примерочной колыхались словно паруса. Согнувшись, девушка натягивала джинсы с такой яростью, словно она матрос, а джинсы – канат. Поднять якоря! Ее трусы плотно облегали бедра.

Выйдя из магазина, мы встретились с Жаном.

– Взял телефончик, – сообщил он, сияя. – А вы что?..

– А мы видели невесту в неглиже.

– Где?

– В трикотажном отделе.

– Не может быть!

– Рауль?..

– Да, она к нам клеилась!

– Одна к двоим, да вы свистите как паровоз!

– Она с подружкой была. Подружка тоже уже в подвенечном платье. Да, но мы не сдались, сказали, что нас трое. Что ждем тебя.

– Мужская солидарность, – добавил Рауль, – простая мужская солидарность.

Улица – словно большая земля. Мы сели на лавку в сквере между универмагом и банком.

– Укачало, – сказал я с таким важно-уставшим видом, будто универмаг – это корабль. И я только что вернулся из кругосветки.

– В нем, – заметил Жан про свитер, – тесно, как в купе. Я будто вновь оказался в поезде на пути в Россию. А за стеклом – Кёльн – родина кёльнской воды, Левен – родина льна.

– Леви – родитель джинсовой ткани, – заметил Рауль.

– Синюю саржу завезли из Ним. – Жан до конца оставался патриотом Франции.

– Черт с ним, с Денимом, – заметил я, прячась от голубой сажи неба под тень клена.

– Надо было купить венгерскую или кёльнскую воду.

– Может, лучше «Стеллу Артуа»? – предложил Рауль. – Потому что ее родина тоже Левен.

Лавочка была теплой и отполированной джинсами. Детишки брызгались у фонтана.

– Хорошо, – потягивал пиво Жан. Из узкого горла в широкое. Клиенты заходили и выходили из банка. Кадык ходил туда-сюда. Солнце сверкало, отражаясь в бляхах ремней и стеклотаре. Единственное, о чем жалел Ив Сен Лоран, это о том, что это не он изобрел голубые джинсы с клепками. В них зов пола и выразительная простота.

Сидели на лавочке, продолжая наблюдение за банком. По бульвару шли две девушки в белых футболках и с рюкзаками за спиной. Блондинка и брюнетка. Брюнетка в юбке и высоких красных гольфах. Блондинка в шортах и розовых гольфах. Сквозь белые футболки у обеих просвечивали ярко-бордовые соски. У брюнетки побольше и потемнее, у блондинки розовее.

Сидели на лавочке, смотря на тех, кто входит и выходит из стеклянных дверей. Бомж в дырявых, отвисших на коленках штанах перелез через бордюр фонтана и стал умываться.

– Наивный, дети давно все подобрали.

– Что подобрали? – спросил Рауль.

– Монеты.

– Какие монеты?

– Те, что они заработали.

– Кто заработал?

– Дети-рыбаки. Ты думал, они плещутся в фонтане, а они там добычу собирают. Серебряных сазанов и медных карасей.

Сидели на лавочке. Прошла девушка. С осанкой как у Клеопатры… С надменным взглядом… В вызывающе просвечивающем платье. Так, кажется, изображали Клеопатру египетские художники – в облегающей тело прозрачно-дымчатой папирусной ткани.

Сидели на лавочке. Откуда ни возьмись на шоссе возникли и исчезли в дымке два мотоциклиста. На маленьких мотоциклах в больших шлемах. Неслись с бешеной скоростью, обходя другой транспорт. Мы даже не успели заметить, было ли на них что-нибудь из фирменного трикотажа.

У некоторых женщин груди болтаются как отвисшие на коленках трико, подумал я, глядя на девушку, что двигалась прямо к нам.

– Привет, ребята. У моей подруги проблемы. Она не может вот так сама подойти и познакомиться с парнем, который ей сильно понравился.

– Это разве проблема? – сказал Жан.

– Молодой человек, у вас есть домашний телефончик? – обратилась она к Раулю.

– Нет, – виновато пожал плечами Рауль.

– У меня есть, – предложил Жан.

– Может, у вас есть рабочий телефон? – обратилась девушка. Опять к Раулю.

– У меня есть рабочий, – сказал Жан, – в Париже.

Девушка презрительно окинула его взглядом.

– Нет у меня сейчас рабочего, – ответил Рауль.

– У меня еще мобильный есть! – крикнул Жан девушке вслед. – Но я вам его все равно не дам! – еще громче крикнул он, когда она совсем скрылась. – Потому что мужская солидарность…

– Может, нам, ребята, просто сидеть здесь, раз у нас все равно нет желания кататься на маршрутных такси.

– Зачем?

– Смотреть. Пусть Жан ознакомится с коллекцией местного трикотажа и льна.

– Тоже мне удовольствие нашел! – возмутился Жан. – Я в Париже-то на показы мод не ходил.

– По крайней мере, вы оба влюбились в Александру, когда у нее была обнажена грудь.

– Ну и что?

– Ты лучше скажи, были ли у Александры подруги? Мама умерла, но друзья-то? Все же не могли умереть.

– Ну, дружила она с одной девочкой. С Оксаной. Я ее тут в маршрутке видел. Кажется, она бедна, в смысле, несчастна.

– И ты нам не сказал?

– Не сказал.

– Почему?

– Потому что сам не хотел ее видеть.

– Почему?

– Неприятно, не хочется ни с кем встречаться из старых знакомых. Особенно после того, как встретил вас.

– Где мы ее можем найти?

– Можете пойти в школу и там покопаться. В классных журналах, наверняка что-нибудь осталось, адрес какой-нибудь.

– А ты так не помнишь?

– Я все вычеркнул!

– И никуда не переписал? – Жан продолжал свой допрос.

– А я не энциклопедист, – резко съязвил я, – чтоб по сто раз перечеркивать, переписывать и запоминать.

– Может, тогда через кого-нибудь?

– Разве что через Руссо или Дидро.

– У Руссо и Дидро не было Интернета и телефона! – не принимали моего упрямства русый Жан и косящий под Дидро Рауль.

– Не буду я звонить, – вспылил я тогда.

– Почему?

– По кочану! Мне просто сейчас неприятно встречаться с кем бы то ни было из бывших одноклассников.

И почему я должен встречаться с кем бы то ни было из своего прошлого? Не буду я встречаться ни со своей женой, ни с одноклассниками. Помню, как однажды, только я было собрался заняться с женой сексом, зазвонил телефон.

– Привет, Ленар.

– Здравствуйте, вы кто?

– Не узнаешь? Света Кузечкина.

– Приятно тебя слышать, Света. – В классе у нее было погоняло Кузнечик Светлячков.

– Слушай, Ленар, у тебя все нормально с работой? Тебя устраивают зарплата, отношения с начальством?

– Вообще-то не очень, – я как раз тогда был уволен, – работы слишком много. Выматываюсь.

– Зачем так себя перетруждать? У меня к тебе есть хорошее предложение.

– Какое?

– Ну, так не объяснишь, надо встретиться, поговорить. Через полчаса у фонтана?

– Давай.

– Кто это был? – спросила ревнивым голосом жена.

– Так, работу предлагают.

– Ура! – Жена от радости захлопала в ладоши. – Когда?

– Через полчаса.

– А чего же ты расселся? Быстро собирайся.

Секс с женой накрылся.

С Ашхабадом Башкировым встретились у фонтана вечером следующего дня. Вообще-то его звали Марат Баширов, но мы его называли Ашхабадом Башкировым.

– Какая информация? – спросил я, пожимая руку школьному товарищу. Будто.

– Хочешь зарабатывать по пятнадцать тысяч в месяц? Всего-то нужно заключить контракт с фирмой и набрать десять сотрудников. Ты сам ничего не будешь делать. Товаром будут торговать они.

– А какой товар?

– Пищевые добавки в суп. Я тебе сейчас покажу кассету. – И целых три часа он мне показывал какой-то переполненный стадион. Счастливые лица мужчин и женщин в элегантных костюмах. Все вместе руки вверх, как мы счастливы.

– Буду начальником?

– Давай, – подзуживала меня жена. – Может, чего-то заработаешь.

– Нет, правда, – опешил я, – бесплатный сыр только в мышеловке. А пищевые добавки, они хотя и не сыр, а трава, но все равно они в мышеловке. Потому что рядом с травой, как коровы, крутятся деньги и власть, а они, коровы, уж точно сыр. А сыр, как известно, ничего не делая, на хлеб не намажешь.

За две недели мне позвонили один за другим все сорок четыре одноклассника. И как они нас заманивали к себе в секту! Это же все равно что продать душу дьяволу – звонить бывшему однокласснику по такому вопросу.

С женой у нас окончательно разладилось. Она нервничала. Считала меня самым большим неудачником из всех.

– Ты что, думаешь, другие глупее тебя, что, Сашка или Сережка глупее тебя? Или Геннадий глупее? А может, ты им не доверяешь?

При чем здесь Гена и Сережа? Почему моя жена их возвышает, а меня унижает? Я чувствовал, как моя семья распадается, и одновременно понимал, что эта секта-пирамида – черный рынок, что если рекламировать пищевые добавки по телевизору, никто их не купит, они могут распространяться лишь через личные отношения, через доверие одного человека к другому. Через любовь и дружбу. Мне казалось, что любовь и дружбу ради корысти используют в черных целях. Я чувствовал, что мою семью, где царили любовь и дружба, подменяют. Подменяют мое счастье.

– Вот змий! Хватит выпендриваться! – не сдавались Жан Руссо и Рауль Дидро, попутно осваивая русские ругательства. – Давай звони, скотина. Ведь я по глазам вижу, что ты знаешь номер их телефона без всякого ноль-девять, наизусть.

– Не буду.

– Почему?

– Потому что та девушка с глупым несчастным видом, которую я видел в автобусе…

– Оксана?

– Да, Оксана. Потому что та девушка когда-то была моей женой. Она же – моя одноклассница. Она же – единственная подруга Александры. И мне стыдно к ней обращаться теперь за помощью. Мне очень стыдно, потому что я неудачник.

Больше ко мне никто не приставал. Никогда.

Позже, два часа спустя я им сам рассказал все, что знал и про Александру, и про банк «Глобакс». В городе, после отъезда Александры с родителями в Париж, осталась лишь ее бабушка, которая наотрез отказалась покидать родные могилки. Многие личные вещи, как мы выяснили, мебель, хрусталь, старые тряпки они оставили в России. А когда бабушка умерла, Александра приехала в родной город. После похорон встретилась с моей женой. Посреди долгого разговора в кафе она вдруг спохватилась:

– Мне нужно зайти в банк.

Моя жена видела в руках Александры небольшой сверток, который та оставила в банке. Жена еще удивилась, что подруга вышла из банка с пустыми руками, она-то думала, что Саше нужно в банк по вопросам наследства или снять деньги с карточки.

Моя жена была единственной, хотя и не близкой подругой Саши. И непонятно, что их объединяло. Ну, допустим, моя жена всегда завидовала Александре – завидовала ее путешествиям, славе, свободному образу жизни. А Александра? Чему она завидовала?

– Как ты думаешь, что она положила в банк? – спрашивала меня жена. – Фамильные ценности, золотые слитки, награды за свои победы?

– Не знаю, – отвечал я. Не знал я этого и сейчас, когда у меня уже нет жены, но появились новые друзья. Вот они рядом со мной сидят и молчат. Один – опустив взгляд в землю, другой – запрокинув лицо в небо.

Молча сидели на лавочке. Мимо, держась за руку, прошли две девочки – брюнетка и блондинка. Обе с короткими стрижками. На брюнетке белая майка и черные аладинки. На блондинке черная блузка и белые бриджи. Ни дать ни взять бродячая шахматная доска. Одна бросила на нас быстрый косой взгляд. Кажется, так, по диагонали, ходят слоны. Другая сначала посмотрела в небо, потом, резко опустив глаза, на нас. Ударила неожиданно, словно из-за угла.

– Ход конем, однако! – засмеялся Жан.

– Смотрите, какое нижнее белье, – сказал я, указывая на широкобедрую мадам пальцем, – не женщина, а лосиха в лосинах! Кружевной лифчик. Декольте в пять пальцев – глубокое, как пропасть. Как раз, Жан, для твоей коллекции.

– Нижнее белье, – заметил Жан со знанием дела, – это находка для криминалиста. Бывает, только по нижнему белью можно идентифицировать личность, если нет других документов.

– Потому что есть эротическая индивидуальность? – спросил я.

– Возможно. Если, например, мне звонят и сообщают, что выловили в Сене очередную утопленницу, я первым делом спрашиваю, есть ли при ней какие-нибудь документы и есть ли на ней белье.

– Если есть, то едешь на место преступления сам? – поднял бровь Рауль.

– Само собой, – улыбнулся Жан. – Ох уж эта французская изысканность и неподражаемый шарм! Парижанки такие романтичные, особенно если дело касается любви.

– Значит, ты по белью можешь определить, куда и с какими целями идет девушка?

– Само собой. Вон та красотка, например, сейчас спешит к любовнику на свидание.

– Везет кому-то, – заметил я.

– Да, словами это не описать, – сказал Рауль, разглядывая голубое небо. Он уже давно с лифчиков переключился на ажурную листву и перистые облака.

– Есть два слова, – сказал я, – вологодское кружево.

– Вот бы мне такое в коллекцию, – размечтался Жан.

– Тебе лучше «Оренбургский пуховый платочек». Большая историческая ценность.

Сидели на диване. Перед телевизором. Смотрели «Происшествия за день». Сначала показывали лосиху, что неожиданно появилась в городе, а потом, когда ее поймали, она принялась бросаться на бетонный забор. Поранилась. Лосиху усыпили. Восемь здоровых мужиков еле перетащили ее в кузов «КАМАЗа». Увезли за город в заповедник. Но было уже поздно. Пока везли, лосиха умерла.

– Она была уже в тяжелом состоянии, – сказал врач. – С трудом дышала, не реагировала на внешние раздражители. Вскрытие покажет, в чем причина.

– Ни черта вскрытие не покажет, – сказал Жан, – все будет точь-в-точь как с Александрой.

Затем пошел другой сюжет. Два мотоциклиста на маленьких «Судзуки» на полной скорости врезались в бронированную инкассаторскую машину. Одного увезли в больницу. Осколки черепа второго были разбросаны в радиусе пяти метров. На асфальте виднелась небольшая лужица крови.

– Я поворачивал вон оттуда, слышу: удар, – объяснял в камеру водитель.

– Вы их видели?

– Нет. Черт их знает, откуда они появились.

– По силе удара, – сказал полицейский, – можно предположить, что они ехали со скоростью не менее ста километров в час.

– Двести пятьдесят километров в час, – опроверг Рауль, – я был на гонках «Формулы-1», на Гран-при Канады.

Глава 16

Старые газеты и вытоптанная земляничная поляна

На Орхидском озере решили не только искупаться сами, но и помыть жука. Шлялись по берегу, собирая старые газеты, чтобы натереть до блеска поверхность. Порошкански вместо газет собирал ракушки для своих жен, складывая за ворот рубахи. В какой-то момент ему показалось, что в животе разгорается буря. Он зашел по пояс в озеро и отпустил содержимое подбрюшья на свободу.

Сняли и вынесли на солнце сиденья. Резиновые коврики истерлись так, словно на них и день и ночь читали намаз, и больше походили на полупрозрачные крылья стрекозы.

Жук несся с бешеной скоростью по гладко выбритому прямому шоссе. Сквозь мутные, с напылением, как крылья стрекозы, стекла не было ничего видно, кроме то и дело тенью мелькавших столбов и гор.

В Черногорию к Эфлисону можно было ехать двумя путями: первый – это напрямую, через Албанию; второй – минуя разные горячие точки, через Приштину, столицу Косово. Первый вариант обошелся бы Петру и Ко чуть дешевле. Рассудив, друзъя захотели посмотреть страну черных дроздов и белых монастырей.

В Скопье решили не заезжать. Что там может быть интересного? Уже наполовину этот город принадлежит албанцам. Того и гляди оскопят. На картах «Великой Албании», периодически издаваемых то в Албании, то в Косове, Скопье обозначена как столица новой единой страны.

Другое дело македонское село Вевчани, которое чуть ли не первым заявило о своем выходе из состава Югославии. Теперь у села, прямо в киоске на обочине, можно купить шуточные паспорта с визой и обменять евро на вевчанские деньги.

Поставив шуточную визу, двинули вперед. Лучше дальше трястись и до ослепления пялиться в газету. Дорога по горам взлетала то вверх, то вниз. Соответственно и Петр, пробегая по серпантину строк, то нырял в подвал полосы, то поднимался вверх колонки.

За долгий путь Петр прочитал почти все. Но для себя отметил три заметки, написанные некими Аскаром Куртом и Надиром Буре.

Первая – о человеке-пауке. Есть во Франции такой кадр, который время от времени стремится подняться на самые здоровые небоскребы мира без всякой страховки с помощью присосок. Вот и сейчас полиция Лондона сняла человека-паука с 68-го этажа известного небоскреба и препроводила в полицейский участок. Теперь пауку грозит небольшой штраф. Однако что пауку штраф, если он, паук, забирается на небоскребы не бесплатно, а рекламируя гигиенические и моющие средства одной очень известной корпорации.

В конце заметки человек-паук рассказал о своих дальнейших планах: его мечтой теперь являются здания Всемирного торгового центра в Манхэттене.

– А если вам не удастся забраться на этот небоскреб? – спросил корреспондент.

– Заберусь на соседний, – улыбнулся человек-паук, – их же два.

Газета явно была не первой свежести.

Вторая заметка называлась: «Были ли первооткрывателями Америки действительно норманны?» Как следовало из заметки, некий канадский писатель Фарли Моуэт в недавно опубликованной работе «Дальнепроходцы» утверждал, что первооткрывателями Американского континента были албансы, проживавшая в Европе в X–XI веках народность. Во время экспедиции 1966 года в эти края Моуэт обнаружил на острове Памиок у Лабрадорского побережья руины древних каменных построек, совершенно непохожих на норманнские. Эта находка стала одним из основных фактов в гипотезе Моуэта. Как признался сам литератор, он не располагает какими-либо неопровержимыми археологическими доказательствами того, что сам называет версией, но считает, что некоторые хроники свидетельствуют о правомерности такой гипотезы. Так, в норманнской саге «Рыжий Эрик» летописец приводил рассказ двух подростков, взятых в плен норманнами, как предполагается, на побережье Лабрадора. Это были дорсеты, предки нынешних инуитов, проживавшие в североамериканской Арктике. Подростки поведали пришельцам, что слышали от старейшин о существовании «земли на другом конце света», населенной «людьми, которые носили белые одежды, громко кричали и несли перед собой какие-то шесты».

Петр опять напряг лоб, пытаясь припомнить, есть ли среди множества имен албанцев такое, как албансы. Уж больно те людишки в белых одеждах, да еще с шестами, напомнили Петру соплеменников. Но какой народ еще мог придумать использовать шесты против десантников врага? К тому же Петру уж очень хотелось, чтоб не какие-нибудь норманны или испанцы, а они, албанцы, открыли Америку, то есть перевернули ход всей истории.

Раньше нас называли иллирийцами, – размышлял Петр, – и мы населяли эти земли до прихода славян. В Средние века за албанцами закрепилось имя арберы, чуть ли не берберы, а саму Албанию называли Арберей, в честь одного из иллирийских племен. Сербы же величают албанцев шептарами, потому что мы шепчемся за их спинами, подумал Петр. Турки, а за ними и весь Восток – арнаутами.

Такая путаница, должно быть, идет оттого, что мы не как нормальные люди. Говоря «нет» – мы киваем головой. А соглашаясь, отрицательно вертим башкой. Да, умом нас не понять. – Петр горящими глазами окинул горы Эллады. Но те в ответ лишь породили несколько монстров в сознании Петра. А может, монстров рождали газетные статьи.

– Ну конечно же, албансы открыли Америку, – после самокритичного взгляда согласился Петр с канадским исследователем. – Кто же еще, как не мы, албанцы, потомки великого мореплавателя Энея. И Порошкански – лишнее подтверждение нашим плавательным способностям.

– Как дела? – прервал размышления Петра проснувшийся Горан.

– Вот думаю, интересная страна Македония, – отвечал Петр, – еще недавно это была республика Югославия, население и культура ближе к Болгарии, а название страны и народа греческое.

– Интересная-то интересная.

– И красивая, – добавил Петр.

– Да, красивая, – согласился Горан. – Но скоро здесь начнется.

– Что начнется? – проснулся Порошкански, он старался не пропускать самые интересные места.

– Скоро здесь начнется большая военная заварушка.

– Что, и здесь тоже? – удивился Порошкански.

– Да! Ну, мне пора. – Горан вылез у ворот старинного монастыря Святого Александра. – Я своего первого места паломничества достиг. Давайте прощаться. Не судите пилигрима, если что не так.

– Ну, ни пуха тебе, ни пера, – сжал руку Горана Порошкански.

– К черту! – Петр разрубил гордиев узел из рук прощающихся.

– Да, к черту его, – сказал Давид, вновь протягивая свою пятерню.

– Увидимся еще.

– Эй, подожди, а очки? Забыл? – высунул голову в окно Петр.

– Оставь себе! – крикнул Горан.

– А зачем они мне?!

Последнюю реплику Петра Горан услышал сквозь шум ветра и заскользивших по гравию шин.

Третью заметку Петр читал через волшебные очки Горана. Это был составленный газетой «Гардиан» рейтинг виновников мирового финансового кризиса. Первые места заняли известные американские политики. Они же «Большие мальчики».

Алан Гринспен – за невнимательное отношение к рынку ипотеки. Бывший президент Америки Билл Клинтон, по версии «Гардиан», за одобрение ряда законов, сделавших ипотеку более доступной для необеспеченных слоев населения. Кроме того, его политика постоянно подогревала конкурентную борьбу между банками, которые перехватывали друг у друга клиентов, ослабляя условия выдачи займов. Впоследствии добрая половина из них разорится из-за массовых неплатежей и неликвидности, а национальная банковская система окажется на грани краха.

Сам кризис, по мнению «Гардиан», возник из-за того, что в США (да и не только там) крупные кредиты активно выдавались заемщикам, не обладающим достаточной благонадежностью, с сомнительной способностью их уплаты.

Но такова природа глобализма. Количество игроков, имеющих доступ к телу Большой Женщины (она же – большой пирог), здесь ограничено и строго регламентировано. И не «Гардиану» их определять.

Петр с недоверием посмотрел на крутящего баранку и одновременно музыцирующего Порошкански. Ну, как ему можно было доверять кредит? Петр где-то слышал, что банки имеют право выдавать кредиты в сумме, обеспеченной одним ликвидом до шести, а кое-где и девяти раз. А Порошкански свою едва-едва обеспеченную телом жизнь дал в кредит аж уже четырем женам.

Чтобы не думать плохо о своем друге, Петр тут же углубился в чтение. Следом в списке виновных значился Джордж Буш-младший, который никак не остановил рост «пузыря», начавшийся при его предшественнике. Достались свои позиции и английским политикам Гордону Брауну и пуделю Тони Блэру. Также в числе виновников кризиса «Гардиан» назвала знаменитых финансистов-одиночек Джорджа Сороса и Уоррена Баффета.

Петр поднял глаза и увидел: вот они – Билл Клинтон, Джордж Буш и Гордон Браун, отлитые в бронзе, стоят вдоль дороги и приветствуют их кортеж. Кругом развеваются американские, английские и немецкие флаги.

«Ага, значит, мы уже въехали в Косово, – подумал Петр, – святыню для всех албанцев, ибо здесь, на Косовом поле, их предки дали смертельный бой туркам. И Клинтон блистал своим саксофоном аки клинком». А вокруг всё как обычно в восточных городках: белые медресе с арабскими вывесками и черные «мерседесы» без номеров. Пожилые албанцы в козьих жилетах и вязаных шапочках сидят у обочины – играют в нарды, дымят шашками и кальяном. В общем, курят.

На границе с Косово документов у них никто не проверял. Что называется, два государства – одна страна. То же самое, наверное, со стороны сербской Митровицы и Сербии. Сербы считают эту землю своей. А внутри государства никаких пограничных служб быть не должно. Только миротворцы стоят на мосту – на границе сербской и албанской частей одной страны и города Митровицы.

Снова мелькнул памятник Клинтону. На этот раз Бронзовый Билл стоял почему-то с задранным к небу пионерским горном, а возле его ног сидела какая-то женщина. Может, Хилари Клинтон, а может, Моника Белински или Беллуччи (с двумя л). В Косово свято верят: это чтобы уладить скандал с Белински, Клинтон начал операцию против Сербии.

Посмотрев на скульптурную композицию, Петр пришел к выводу, что все маленькие мальчики Америки стремятся стать Большими Боссами, чтобы там, на Капитолийском холме, в овальном кабинете, на столе, за которым решаются судьбы больших и малых мира сего, заняться свальным грехом, наговорить грубостей и скабрезностей, скрести зубами и скрестить на столешнице носки ботинок, наесться всласть мороженого с вишенками и земляники со сливками. Такова природа власти: в каждом мужчине больше от мальчика, чем в женщине от девочки.

Под «Земляничные поляны» «Битлз» подъезжали к Печю. Метохия – край, в котором теперь на каждую православную семью приходится не только по своей печи, своему святому, но и по целому монастырю. Большинство из них разрушено и огорожено колючей проволокой, словно они – презренные заключенные концлагеря, что охраняются силами Кейфор.

По преданию, монастырей в Косово как календарных дней – триста шестьдесят пять. Каждый новый божий день можно уходить в новый монастырь. А в високосный год здесь, высоко в горах, появляется небесный монастырь, который не разрушить, не сжечь и не восстановить на деньги Евросоюза!

Оторвать листик в календарике – это посетить один монастырь. Остановили машину на берегу реки Бистрицы под отрогами горного массива Проклетие. Где, как не здесь, на отшибе мира, в диких высокогорных местах, в пределах хвостанских, прятаться Большой Женщине?

– Если даже ее здесь нет, – сказал Петр, заходя в крепкие ворота, – когда мы ее поймаем, мы пострижем ее в монахини и заточим в один из сербских монастырей. Чтобы плоть свою усмиряла.

Тем более, как они выяснили вскоре, это еще и почетно. Ибо здесь, в Высоки Дечани, ступенями к небесам поднимались ярусы храма Вознесения Христова. И здесь был заточен, а после убиения и захоронен Святой Король Стефан. А чтобы неповадно было, Большую Женщину здесь будут охранять еще и албанцы. В музее монастыря они увидели фото дечанского воеводы, Билала Русты, для которого делом чести была охрана монастыря. Когда-то известные и уважаемые албанцы монастыри охраняли, а теперь разрушают.

– Непорядок! – грустно поморщился Петр.

Чтобы посмотреть на новых албанцев, они решили прокатиться по городу. У Соборной мечети в Пече полным-полно народу. Не все убирались внутрь здания. На улицах много девушек в хиджабах. В Албании Петр в таком количестве их не видел. Видимо, потому что в Албании не было трагедии зачисток и вырезанных деревень.

– Какой сегодня день? – спросил Петр.

– Пятница! – опомнился Порошкански.

Пришлось ставить машину на платную автопарковку и вставать на пятничный пост.

Народу пришло столько, что не всем хватило молитвенного коврика. Но тут же предприимчивые цыгане продавали газетки, чтобы подстелить их.

Петр подозрительно осмотрелся: не затесался ли среди торговцев газетками Порошкански. Ему же как-то надо было отдавать кредит.

Нет, Порошкански уже стоял перед очами своего бога. Муэдзин прокричал азан, Давид сделал первый поклон, и тут ему в глаза уперлась заметка о смерти матери Терезы и о том, что Ватикан собирается канонизировать женщину, которая сказала: «В мире много людей, которые умирают от голода, но еще больше тех, кто умирает от того, что им не хватает любви». «Мать Тереза, – начиналась заметка, – родилась в албанской семье в Скопье». Н у, уж раз мать Тереза албанка, подумал Давид, то Америку открыли первыми точно албанцы. То есть албансы, это и есть албанцы.

Заканчивалась заметка словами матери Терезы: «Ты второй после Иисуса, а я – мелкая греховная тварь».

Глава 17

Надписи на стенах

Оказалось, что школы № 164 уже нет и в помине.

– В этом здании теперь диспансер для наркоманов, – сказал охранник.

– А где школа?

– Подождите, сейчас позвоню.

Охранник снял трубку и набрал номер.

– Школа номер сто шестьдесят четыре соединилась со школой номер сто семьдесят три, так сказал директор.

– А кто директор?

– А ты кто?

– А мы из Интерпола. – Жан развернул удостоверение французской полиции.

– Подождите, я сейчас позвоню…

– Подниметесь на третий этаж и налево, – раздвинул железные зубы охранник. – Там увидите приемную. Секретарь вас ждет.

Охранник отодвинул железный засов и открыл массивную дверь. У него, кажется, все было железное: и мышцы, и нервы.

Мы поднимались по бетонной лестнице с обшарпанными перилами, и нас не покидало смутное ощущение, что эта лестница, ведущая, как и все лестницы мира, вверх или вниз, в данном случае не ведет ни туда, ни сюда.

– Мне кажется, – сказал я, – для наркоманов это лестница является лестницей не в ад или в рай, а в какое-то третье место.

– Известное только им, – дополнил Рауль.

На площадке второго этажа мы услышали стоны и крики.

– Пойдем посмотрим.

– Куда дальше?

– Кажется, кричали оттуда.

Мы пошли по длинному коридору, освещенному дневным светом одновременно ярко и приглушенно, потому что свет проникал не просто через большие окна, но еще и через решетки на них.

В большом зале, то ли в спортивном, то ли в актовом, – я не знал, не помнил, не хотел ни знать, ни понимать, – в большом зале, но уже без кресел и без шведской стенки, на полу сидели несколько десятков молодых людей. Они сидели большим кругом, взявшись за руки.

– Кто теперь будет рассказывать? – спросил бородатый мужик в очках, расположившийся в позе лотоса к нам лицом. Он выглядел старше всех.

– Я, – вызвался один парень, и его голос показался мне знакомым.

– Начинай. Тишина – все слушаем.

– У каждого из нас есть своя жизнь. Отрезок, линия на руке – от пункта А до пункта С.

– Стоп, начни с того момента, как ты начал употреблять наркотик, – перебил его старший.

– Я просто хотел сказать, что от судьбы не уйдешь. Знаешь, я начал принимать наркотик, чтобы быть поближе к своей девушке, но все равно ее потерял. Это как компьютерная игра: есть у тебя три жизни. Знаешь? Одну я потерял, когда мы расстались с ней, вторую, – когда она умерла, третью я потеряю, когда забуду ее навсегда.

– Она умерла от передозировки? – спросил старший.

– Нет, она умерла не от этого. Знаешь, я не знаю, отчего она умерла. И никто не знает. Ты думаешь, что у нас одна жизнь. А у нас их три или четыре, как в компьютерной игре. Самая последняя жизнь – самая чистая, так задумано.

– О чем они? – спросил меня Рауль.

– О своей жизни, – ответил ему Жан.

– Но ты должен помнить, что теперь стал чистым.

– Ты так думаешь?

– Ты очистился, соскочив с иглы. Ты теперь чистый, помни об этом. Мы все здесь чистые.

– Вы чистые, потому что потеряли несколько жизней, а что касается иглы, то я никогда и не сидел на игле.

– Мы никто и никогда не сидели на игле. Мы теперь чистые. Это наша тайна.

– Нет, я грязный, – сказал парень, – я грязный вот здесь. – Он хлопнул себя по груди.

– Почему? Чем ты отличаешься от нас?

– Я очень глубоко любил одного человека. Я позволил этому человеку проникнуть в самую защищенную свою жизнь. И насрать там огромную кучу. Знаешь, как в компьютерной игре, когда случается слишком большой взрыв у тебя перед носом. Или самая глубокая пропасть. И она, пропасть, забирает сразу несколько твоих жизней.

– Нет, ты чистый, потому что смог победить свое тело. Что может быть глубже наркотиков? Какая пропасть? Только переставший колоться, прошедший через ломку, через этот ад, по-настоящему пересиливает свое тело.

– Но я все еще не могу забыть, как она целовала меня сюда и сюда! – Парень ударил себя по плечам. – А когда она, со своими поцелуями, проникла мне в сердце, а потом ушла, оставив в сердце огромную дыру, там началась такая буча, что мне казалось, это я теперь вызываю все катаклизмы, тайфуны, наводнения и землетрясения на земле. Да мне и сейчас так кажется, что я могу создавать ясную или пасмурную погоду.

– Странно это, – сказал Жан.

Пока парень говорил, его глаза были ясными. Когда закончил, лицо стало пасмурным.

В коридоре как-то тоже разом стало пасмурно, серо и гадко. Над школой-диспансером повисла огромная туча.

– Нет, ты чистый. Возьми себя в руки. Возьмемся все за руки. Три-четыре, все хором. Мы очистились от скверны, мы очистились от тела.

– Мы очистились от тела, мы очистились от скверны, – старательно повторяли все за старшим.

Начался групповой тренинг или медитация, со стонами и всхлипами. Групповая вакханалия.

На улице пошел дождь. Ливень.

– А теперь все подняли руки и стали ворошить небо!

– Разгоняем, разгоняем тучи, – кричал главный, – делаем небо ясным и чистым!

Мы пошли к начальнику диспансера. На третий этаж. По пути нам встретились два санитара и два подростка. Подростки посмотрели на нас так, будто мы знаем их тайну. Санитары так, будто мы от них что-то скрываем. Стало жутковато.

– Подождите пять минут, – попросила секретарь, рыжая, властная и толстая в щиколотках женщина, – шеф разговаривает по телефону.

– Пойдем, – сказал Жан, открывая ногой дверь. Затем стал пинать директору лечебницы мозг, говорить по-французски выразительные французские слова. Я переводил.

– Вы опять по поводу того проникновения в банковскую систему? – Начальник с перепуга ни черта не понял. Или я плохо переводил.

– Какого проникновения?

– Ну, этот, как его? Все из вашей организации приходили к хакеру Англичанину по вопросу компьютерных ограблений.

– Мы не за этим сюда пришли. Нам нужен старый школьный архив. Журналы классные или личные досье.

– Понятно. А где мне их взять?

– Что, у вас не осталось старого школьного архива?

– А зачем он нам?

– Ну, мало ли…

– А вам он зачем?

– Надо кое-кого найти.

– Ничем не могу помочь. Обратитесь в школу номер сто семьдесят три или в районо. Или звоните в районную поликлинику по ноль-три.

– Да, а что вы там говорили насчет компьютерных ограблений банка? – У Жана сработала профессиональная хватка. Интерес, что ли.

– А, да есть здесь один парень, по кличке Англичанин. Говорит, что может взломать любую компьютерную систему, вскрыть любой банк. Он еще якобы и тучи может руками разгонять. Погоду регулировать и разруливать на всем континенте. Туманный альбинос.

– Ну, и это правда?

– Да какая это правда, тут к нему из ваших кто-то приходил. Так Англичанин от всего открестился. Хотя дело мутное.

– И что теперь?

– Да мы его не слушаем. Эти наркоманы чего вам только не расскажут, чтобы отсюда выбраться. Знаете, какие у них языки? Кого хочешь заболтают, если деньги им надо выманить. Вот и Англичанин, когда на свободе был, занимая деньги, всем говорил, что ему отдать ничего не стоит, что он любой банк вскрыть сможет за пару минут.

– Все, спасибо.

– Вас проводить?

– Спасибо, сами выберемся.

На обратном пути мы не удержались и еще раз заглянули в зал к чистым. Все та же компания на этот раз уже играла в одну детскую игру.

– Море волнуется – раз, – крикнул старший, – море волнуется – два, море волнуется – три, морская фигура – замри! – и все замерли. Как малые дети.

Листы из тетради

Он взял ее, как брал свою жену. Лег сверху. Стал раскачиваться. Море волнуется – раз, море волнуется – два, море волнуется – три. Морская фигура – замри. Ее лицо исказила гримаса. (Бледно-белая маска из мягкого гипса.) На нем – маска из облизанного морем розового мрамора. По телу побежала третья волна.

На полу у ножки старой железной кровати стояли аккуратно, носок к носку, две синие туфли на высоких каблуках. Как застывшие останки шторма в девять баллов, молчаливые свидетели цунами.

Я подумал о Петре и море. Как он, интересно, сейчас? Наверное, борется с ломкой моря. Ведь море – оно как тело, тело наркомана без вен, одни волны судорог и пульса. Ну, зато когда у этого тела ломка… Я представил, как Петр усмиряет море – обнимает тело обкурившейся балканской шиши женщины. Успокаивает.

И еще я подумал про грибы. Про те, от которых галлюцинации. Вспомнил, как я плюнул на гриб. Тогда мне вырвали зуб, а теперь я даже не помню боли. А однажды, еще в детстве, мне вырезали аппендикс, и я опять ничего не помню. Может, я и не плевал на гриб. А может, это и есть те жизни, как в компьютерной игре.

Мы – я, Жан и Рауль – смотрели как завороженные.

– Все, теперь разбились по парам и играем в зеркальное отражение, – приказал старший.

Все разбились по парам, только одному пареньку не хватило напарника, и тогда он повернулся к нам.

О, что это был за взгляд! Взгляд сбившегося с пути, заблудившегося в открытом море морского волка. Он смотрел на нас с такой надеждой: мол, составьте мне пару, иначе у меня ничего не получится. И мне не найти твердую почву под ногами. Опору. Мы стояли абсолютно неподвижные, и было непонятно, кто из нас изображает, а кто повторяет изображение. Абсолютное безволие.

Из нарколечебницы ехали на маршрутках. Жан и Рауль читали надписи на стенах домов: «Смерть», «Месть» и т. д. Я сам рисовал на пыльном стекле «смерть» и все думал, думал. Мог ли тот парнишка в лечебнице быть Эриком? Голос похож, манеры другие.

Нет, не мог. Чтоб Эрик назвал себя грязным? Да он самый чистый, самый светлый, самый умный и, опять же, кандидат в мастера спорта по шахматам. Нет, такие туда не попадают.

После лечебницы отмывались всем миром. Я три часа лежал в ванной с горячей водой. Хотелось стать чистым.

Просто дикое желание стать чистым. Как будто ты попал в религиозную секту. Но странное дело, после встречи с очистившимися от наркотиков стать более чистым уже не представлялось никакой возможности. Разве что навсегда перестать смотреть на женщин.

От горячей воды поры на пальцах, на ступнях распухли так, что стали походить на вены. Я потянулся к щетке с железной щетиной. Затем стриг ногти на руках и ногах, попутно изображая различные морские фигуры. Кораллы с переплетными ветвями. Но все равно мне не удалось почувствовать себя хоть сколько-нибудь чистым, скорее наоборот. Уже вытираясь полотенцем, я ощутил, что под мышками у меня снова успели появиться капли пота. Нет, стать чистым с таким телом невозможно. Недаром они пишут на стене: «Смерть».

Глава 18

Плескавица и плескарница

Спал Петр плохо. От постоянного тарахтения голова гудела. В Приштине у каждой таверны и каждого постоялого двора неминуемо тарахтел бензогенератор. А тут еще душераздирающие сирены. Отель, в котором они остановились на ночь, находился напротив краснокирпичной городской больницы. Опять «скорая помощь»? Или уже полиция?

Первым делом решил выглянуть в окно. Не угнали ли Жоржика? Нет, не угнали. А вот капот открыли и сняли медные клеммы. Хотели разобрать на части, но поняли, что генератор слабенький. Оставили в покое.

Накинув ветровку, Петр выскочил на свежий утренний воздух. Уже стоя на улице, он видел, как из «скорой помощи» выкатили носилки. Три небритых бугая-доктора в белых халатах сопровождали «катафалку» до самых дверей приемного покоя. При этом один сжимал в руке походивший на большую аптечку контейнер. В какой-то момент под порывом неуклюжего ветра простыня на теле задралась, и Петр увидел бледное лицо Черного Горана.

Толпа зевак ахнула. Страна маленькая, и люди здесь знали друг друга в лицо. Накануне вечером Петру рассказали историю о том, как из монастыря у Призреня, опутанного колючей проволокой, вышел один бедный юноша. А вечером его нашли уже без внутренних органов. Значит, этим угодившим в концлагерь мира бедолагой и был Черный Горан.

От пережитого шока Петру подурнело. Он представил, как убийца, ударом ножа разрубая гордиев узел сердца Горана, рассекает очень прочную и эластичную мышцу миокард, растаскивает холодным лезвием два предсердия и два желудочка, отчленяет вену и артерию. Из разверстого живота вытаскивают поджелудочную и печень. А где же в это время был Бог, который ближе к сердцу, чем яремная, и теплее, чем печка?

Или сердце Горану изверги все-таки оставили, вырезав почки и селезенку? Петру было важно узнать об убийстве Горана как можно больше, но в больницу его не пустила охрана.

Вернувшись в отель, обессиленный Петр уселся на кровать. Руки лямками повисли вдоль тела. Из окна двухместного номера открывался унылый вид на улицу с параллелепипедами кирпичных зданий. Исторические постройки снесли и построили улицу в стиле Среднего Запада. Бары, парикмахерские, зубные кабинеты.

Петр представил, что имплантанты и коронки, и накладные волосы-шиньоны в этих заведениях тоже сняли с убитых – его внутренне передернуло. Сразу, несмотря на пригожую погоду, расхотелось гулять по Приштине.

– Поехали отсюда! – нашел свою причину Давид. – Уж больно подозрительно это раздолбанное и американизированное Косово.

Границу с Черногорией пересекали спустя пару часов.

– Почему у вас не стоит штемпель въезда в Косово? – спросил пограничник, разглядывая паспорта.

– Не знаю, наверное, забыли поставить.

– Вообще-то, – обиженно сказал пограничник, – Косово, как и Черногория, уже независимые государства. Пусть маленькие, но независимые!

– Мы в курсе, – дружелюбно улыбнулся Петр.

– В следующий раз будьте внимательны, – отдал паспорта пограничник.

Ехали через Ульцин. Как въехали в Пераст, повернули на нужную улицу. Не забыли, хотя заведение Эфлисона внешне ничем не отличалось от других крестьянских домов Черногории. Такая же каменная двухэтажка с внешней лестницей и длинным, как стручок гороха, балконом. Отличие было в другом. На первом этаже, там, где у других крестьян жил скот, у Эфлисона пили люди. А в верхнем помещении, что в домах предназначено для людей, у Эфлисона был сеновал, правда, тоже для людей, но уже в скотском состоянии.

В противовес кричащим вывескам баров в Приштине таверна Эфлисона была увита и спрятана под виноградной лозой. Потому что заведение Эфлисон в рекламе не нуждалось. У Эфлисона были постоянные клиенты. Все свои. Для своих Эфлисон по вечерам показывал маленькое шоу-представление или устраивал конкурсы. Отжигал как мог. Точнее, поджигал абсент, жженый сахар с вишней. С помощью ножа и вилки делал из груш и яблок скульптурки-фигурки-миниатюрки, пел арии Верди и Пуччини. Поднимал пучину восторга и оваций.

Петр и Давид тоже входили в круг своих. Однажды они попробовали у Эфлисона настоящую сербскую плескавицу – и попали в гастрономический плен. Жаренная на огне мясная лепешка в хлебе со множеством начинок – только успевай языком разгребать. Лук, помидоры, огурцы, сыр, перец, зелень и еще много всего – на любой вкус. Наяривай, сколько хочешь, на зубной гармошке.

К плескавице Эфлисон подавал, как он говорил, настоящую плескарницу – чарки с анисовой македонской мастикой, хорватской красносмородиновой настойкой и черногорской перцовкой. На выбор.

– Не стесняйтесь! – приговаривал Эф. – Хлебайте природную народную силу, что проявит себя катаклизмами в вашей крови и вашем животе.

Хотя настоящей природной стихией был сам Эфлисон. Вот и сейчас, не успели Петр и Давид подъехать к пристроенной к скалам и спрятанной под кружевом винограда таверне Эфлисона, как эта гора из сыра и фруктов, срывая фартук, уже двинулась навстречу гостям.

– Здравствуйте, други! – распахнул большие ручища Эфлисон.

– Здорово, братушка! – улыбнулся Петр.

– Привет! – поздоровался Порошкански, тщетно пытаясь избежать могучих объятий Эфлисона.

– О-о-о! Какие люди на балканской фабрике морских звезд, свиней и ежей!

– В порошок сотрешь!! – прохрипел опять же он, Порошкански.

– Ра-а-з-здавиш-шь! – прохрипел, выдавливая из себя по капле свободу, Петр.

– Ничего, ничего! – радостно лепетал Эфлисон. – Сначала надо хорошенечко выжать человека, чтобы он побольше в себя потом вина вобрал. Ведь душа возвращается в потрескавшееся, потрепанное землетрясением тело вместе с влагой.

– Опять ты за свои хитрости.

– Садитесь, садитесь, гости дорогие, – Эф смахнул большим полотенцем крошки и мух со стола, – рассказывайте.

– Да что, собственно, рассказывать?

– Говорят, у вас сейчас в Албании заварушка. Люди на банкиров бросаются.

– Есть немного.

– Дела, дела! Когда это было видно, чтобы зайцы на лис бросались?!

– А у нас все по-старому: немного работаем, немного гуляем. – Эфлисон подсунул под себя дубовую табуретку.

– Это и хорошо.

– Да вы, наверное, с дороги проголодались. Сейчас я вас попотчую, – засуетился хитрец Эфлисон и вскоре принес большой кувшин вина «Герцеговачки Вранац» вместе с закуской: маринованные оливки, пикантный салат с сельдью.

– Сейчас поваренок приготовит горячее.

– Опять ты за свои штучки, Эфлисон! – воскликнул Петр, пытаясь надвинуть на лицо самое строгое выражение.

– О чем ты, Петр? – блюдя полную невинность, спросил Эф.

– Зачем принес к белому вину соленую закуску? Чтобы мы больше выпили?

– Зачем рыбу соленую к вину? – переспросил Эфлисон. – А как же иначе? Человек, когда он выпьет, ему море по колено становится. А тут как раз рыба. Человек, когда он выпьет, он таким героем делается, героем-одиночкой. Ему смерть не страшна и любовь забавна. А что такое смерть и любовь в сознании человека, как не море? Откуда смерть – из-за моря. Что такое чувства – море. А без смерти и любви человеку чего-то не хватает. Мелочи вроде какой-то для счастья не хватает, но как не хватает! Неполноценный человек, пока он не выпьет. Душевной полноты, душевного моря человеку не хватает. Высших сил в каждой секунде бытия, разгула стихий и сверхчеловеческого человеку не хватает.

– Вот это да! – восхитился Порошкански.

– Ты давай, давай философствуй под «Било Вранац», да не завирайся, – одернул друга Петр. – Было, не было. Я тебя о чем спросил? Я тебя спросил: ты зачем к вину закуски всякой соленой да рыбы принес – чтоб мы больше выпили? А ну, отвечай.

– Это уж как водится. А вы разве не за тем сюда приехали?

– Как тебе сказать… Во-первых, нас обобрали по ту сторону границы, а во-вторых, ты своих наперстников-таможенников знаешь. До последней нитки обобрали…

– Как не знать, я ведь контрабандой вина занимался. Вы пейте, пейте, гости дорогие, там разберемся. Море – оно почему может выпить больше всех на земле? Оттого, что закусывает только соленым.

– Ладно, неси свое горячее, – махнул рукой Петр, – разговор есть. А ты, Порошкански, давай наливай…

Давид послушно взял плескарницу и посмотрел сквозь запотевшее стекло на то, как в ней плескались какие-то ошметки. Должно быть, винные ягоды и плавники пьяных рыб.

Накатили-хряпнули. Затем еще по одной. Когда Петр почувствовал, что у него начинает развязываться язык, Эфлисон принес горячее: бараньи почки с горошком и в горшочках. Бараний желудок и прочая требуха.

– Слушай, Эфлисон. У меня к тебе дело.

– Ты сначала закуси. Почки – они полезны, они за баланс воды и обращение солей в организме отвечают. Может, дело-то несерьезное. Пьяный язык ведь как помело. Ты сначала наешься, напейся хорошо. Потом я тебе специальной воды дам, чтобы желудок освободить и почки почистить. А уж потом, если разговор останется, и поговорим. Почки – они посерьезней всякого дела будут. Организм человека как Вселенная. А почки – они фильтр для камней, песка и прочей жизненной мути и требухи. В Древнем Китае в понятие «почки» вкладывали всю мочевыделительную систему, а также обеспечение детородной способности, управление циркуляцией жидкостей, образование крови, усваивание входящих в организм жизненных сил Ци, развитие костного мозга и всей мозговой ткани, управление состоянием костей и волос, контроль слуха…

– Постой, Эфлисон, – пытался заткнуть уши Петр.

– Ты меня не останавливай. Я побольше тебя на свете-то пожил. Ты думаешь, почему море все больше молчит? Думаешь, ему сказать нечего? Неправда. Просто оно методу знает. Чуть морю плохо, оно пить начинает. Затем буянит. Затем ест много. Затем блюет. А уж после на голодный желудок понимает, что все прах и тлен. Философия, брат.

– Да ты будешь меня слушать?! – крикнул Петр. Ударил по столу. – Я не о себе, я о стране. О народе. Да вот друг у меня тоже захандрил.

– Ну?

– Ты море лучше всех знаешь. И душу человеческую лучше других знаешь.

– Ну?

– Как бы тебе сказать… А Большую Женщину ты знаешь?

– А как ты думаешь, кто женщину может знать? Хоть одну, даже самую маленькую. Женщину сама женщина-то, в смысле хозяйка, знать до последнего, до конца не может. Потому что женщина – она как устроена? Снаружи орешек, а изнутри море! Понимаешь?

– Да я не в психологию, – у Петра заплетался язык, – не в психотерапевтическом смысле спрашиваю. Я в общем плане, знаешь ли ты ее в общем или не знаешь?

– Я так скажу, в общем. Если женщина любит – она большая, а если нет – маленькая. Когда женщина не любит, ей всегда надо слишком много. А когда любит, она и малым довольствуется.

– А если она над малым смеется? Держит фигу в кармане, а мужчину держит за рыбку в аквариуме? – скосился Петр на Порошкански.

– Женщина так устроена, что когда она чувствует власть над мужчиной, она склонна это использовать. Не успокоится, пока не поистязается всласть. Такова природа власти и человека.

– Выходит, каждый человек может быть большим и маленьким! Какой смысл его по белому свету искать? – философически заметил Порошкански.

– Опять ты о своем! – Петр чуть не ругался матом. – Жиртрест, бля, из Пераста. Мозги морем полощет, а ты ему вторишь. Я говорю не о такой, – он развел руки, – и не о такой, как ты, Эфлисон, а вот… – Петр залез на табуретку и попытался вскарабкаться на стол.

– Тише, тише, – схватил его Порошкански.

– Отстань!

– Ты куда?

– Отстань!

– Ты куда лезешь? Слазий, слазий с меня сейчас же!

Петр – смертельный номер – залез на плечи Порошкански и снова развел руки, показывая величину Большой Женщины.

– А, понял. Ты, наверное, об Артемиде Эфесской. Греческой богине.

– Если она Большая Женщина, то, возможно, и о ней. Хотя сомневаюсь я, что ты меня понял.

– Еще бы она была не большой. Да знаешь ли ты, Петр, что ее храм в Эфесе был в четыре раза больше храма ее тезки из Афин.

– В четыре? – переспросил Порошкански. – Значит, она в четыре раза была больше обычной женщины.

– И считался одним из Семи чудес света.

– Так в четыре или в семь? – недоуменно развел пьяные глаза Порошкански.

– Подожди, подожди, а что еще известно об этой Ээ…?

– Эфесской. Ну, известно, что ее называли Артемидой Полимасте – многогрудой.

– Как многогрудой?

– Где-то даже нашли ее статуэтку с пятнадцатью грудями.

– Но это неправда! – возмутился Петр. – Если ты меня сейчас подстебнуть решил, то не смешно!

– Конечно неправда, – вынес окончательный вердикт Порошкански. – Ишь чего выдумали – пятнадцать грудей у одной! А у моих четырех всего восемь!

– Как можно несравнимое сравнивать?! – не сдавался Эфлисон. – Артемида Эфесская была богиней плодородия. Она все делала, чтобы поля колосились, а овцы плодились.

– Мои жены тоже богини! – в свою очередь не сдавался Порошкански.

– Но она, в отличие от твоих жен, была очень популярной богиней! – уел товарища Эфлисон. – Особенно среди моряков и путешественников, которые ей приносили жертвоприношение печенью. Может быть, потому, что в отличие от Артемиды Пелопонесской, девушки целомудренно стыдливой, Артемида Малазийская была женщиной, якобы обуреваемой страстями, эдакой жрицей любви.

– Нет, – Петр мечтательно почмокал, – она была обуреваемой телесной страстью и похотью. – Петр вспоминал женщину, приходившую к нему во сне. Сопоставлял. Сопоставляя, трезвел.

– К тому же она была этакой банкиршей, потому что ее храм был финансовым центром всего региона. Вот она и накачивала финансовым плодородием все в округе. Кстати, деньги на реконструкцию храма в Эфесе дал Александр Македонский! А твои, Давид, жены-богини являются финансовыми магнатами?

– Нет, – понурив голову, сдался Давид.

– Вот видишь!

Но увидел Петр. Он все еще сидел на плечах Порошкански, когда на другом конце таверны Эфлисона заприметил у ножки восьминогого стола чемоданчик-контейнер с красным крестом. У Петра была фотографическая память на вещи. Где-то такой чемоданчик он уже видел. Подняв глаза выше, Петр понял, где. За столом сидели санитары, которые катили на тележке порезанного Черного Горана. Да, те самые здоровые небритые бугаи-санитары. Но на этот раз они были не в медицинских халатах, а все как один в кожанках с заклепками. Рядом с ними сидел холеный человек с очками «Золотая дужка».

– Эфик, – нагнулся поближе к другу Петр, – на правах хозяина, бармена и официанта, ты можешь подслушать, о чем шепчутся вон те господа. Я тебя очень прошу. Это вопрос жизни и смерти!

Эфлисон нехотя встал и, шатаясь, пошел обслуживать парней в кожанке. Сам приносил им какие-то заказанные блюда. Сам убирал со стола.

– Ничего особенного! – отчитался он Петру, вернувшись. – Всего скорее эти парни работают в органах. По крайней мере, они все время говорят о каких-то органах и треплются. Да еще о чем-то торгуются.

– А холеный, в плаще и золотых очках, кто?

– Он итальянец. Они его доктором называют! Он тоже торгуется. Денег у них немерено из рук в руки ходят. Целые пачки виртуальные.

– Эфик, я тебя умоляю, подсыпь им в стаканы какого-нибудь зелья. Чтобы посмотреть, что у них в чемоданчике.

– Да сдался тебе их чемоданчик! Ну, лежат там какие-нибудь наркотики в пакетах. Или ты хочешь променять мое вино на албанские наркотики?

– Сдался, потому что там может быть сердце нашего друга Горана.

После слов Петра Эфлисон тоже протрезвел. На вытянутых руках, трясучку которых плохо скрывало расшитое красными нитками кружевное полотенце, он принес на стол гостей поднос с четырьмя кубышками грушевницы.

– Это подарок от заведения! – поклонился Эф.

– Будем! – подняли кубышки трое в кожанках и один в плаще и опрокинули. А через пять минут на дымной кухне, прямо у раскаленной сковороды Петр, Давид и Эфлисон открывали чемоданчик, в холодильной камере которого в специальном физрастворе плавала человеческая почка.

Позвонили куда следует. Полиция приехала весьма неохотно. К их счастью, скручивать находящихся в коматозном состоянии бугаев, надевать наручники и сажать в машину им не составило особого труда.

Полицейский воронок с арестантами уехал, а Петр, Давид и Эф остались в таверне пить черногорское красное «Црни вранац» – «Черный ворон». На этот раз уже не чокаясь.

– Что же ты, Черный Горан из Печа? Зачем принес жертву Артемиде Эфесской? За что печень и почки твои склевали птицы Зевса? Стервятники из страны орлов. И теперь ты, Черный Горан, верный солдат армии Македонского, отправишься покорять мир сразу во все четыре стороны. Селезенка на запад, сердце на восток.

Петру с горя очень захотелось пить горькую и петь русскую народную. Он и запел ее: «Черный ворон, черный ворон, что ж ты вьешься надо мной? Ты добычи не дождешься. Черный ворон, я не твой».

Глава 19

Беда, море волнуется – два

Перед тем как выйти из ванной, я долго смотрел на свое отражение в зеркале. На морщины на веках, на вены на висках. Просто стоял и смотрел. Затем уступил свое место другому. После меня мыться пошел Рауль. А Жан, завернутый в полотенце размером с две Франции, сидел, закинув ногу на ногу, с телевизионным пультом в руке.

– Что, играешь в зеркальное отражение? – спросил я.

– С чего ты взял?

– Да нет, просто у вас с ведущим одна поза, и потом – так уставиться в телевизор.

– Ты послушай. – Жан сделал громче звук.

– А теперь мы подводим итоги нашего первого интерактивного опроса: стоит ли применять более суровые наказания к наркоторговцам? Итак, интерактивный опрос сегодня показывает, что голоса наших телезрителей разделились ровно поровну. Пятьдесят процентов считают, что предусмотренные в кодексе наказания являются достаточными для наркоторговцев. А пятьдесят процентов придерживаются совершенно противоположенной точки зрения.

Мы с Жаном чуть не подавились. Схватились за животы.

– А теперь следующий вопрос для наших телезрителей, – прервал нас ведущий. – Как вы считаете, что следует делать с грабителями банков?

А – отрубать руки – телефон 222332.

В – поощрять премией – телефон 223332.

Оставшееся до окончания опроса время мы то и дело звонили по телефону 223332. Потому что единственное, что мы могли сделать в данной ситуации, – это жить с улыбкой на устах. А как же еще?

Ведущий огласил итоги интерактивного опроса: 49 % за то, чтобы грабителей кастрировать, 51 % за то, чтобы их премировать.

– Один процент – это наш процент, – с удовлетворением заметил Жан.

Листы из тетради

Женщин, отдающихся мужчинам беспорядочно часто, можно разделить на четыре типа. Отдающиеся по своей легкомысленности – как воздух. Такие женщины наиболее подвержены неврозам, их мучает неуверенность в собственной значимости. Другой тип – это женщины, отдающиеся по собственной холодности – как земля. Они могут смеяться, резвиться, казаться теплыми, но чуть копнешь – сразу веет холодом. Таким женщинам мужчина нужен целиком, с потрохами, и чтоб потом как можно реже напоминал о себе. Третий тип отдается из материнской жалости – как вода. Таких полным-полно на самом дне общества, на днище стакана. Их вы можете встретить и в окопах во время войны. И наконец, последний: отдающиеся от чрезмерной чувствительности и пылкости. Он знал одну такую рыжую, отбоя не было от нее и ее страстных до разговоров чувств… Когда он с ней встречался, он понимал, почему в Средневековье рыжих считали ведьмами и первыми сжигали на костре. Ему часто хотелось ударить ее, быть с ней палачом, инквизитором, прижечь ее розовую кожу свечой. Порой они в это и играли.

После ток-шоу с опросом и новостей пошел Достоевский. Про то, как он играл в карты, мучил свою жену, изводил детей. После сериала о Достоевском показывали сериал «Бригада». Затем показывали чемпионат по художественной гимнастике. Смотрели все не отрываясь. Тонюсенькие, как ребра лепестков тюльпана, тела, руки, ноги и большие, выпирающие, как бутоны пионов, лобки.

– Тебе, кажется, футбол нравится больше, чем гимнастика? – спросил Рауля Жан.

– Да.

– Почему?

– Футбол – командный вид. Он шахматы в движении. Там думать нужно!

– А мне по движениям больше нравится художественная гимнастика.

– А ты футбол-то видел?

– Шахматы, говоришь?! Я даже смотреть его теперь не буду.

И снова политика. Новости. Большая политика. Железная Леди. Новости культуры – показ мод. Останкинская башня, откуда шли непрерывные трансляции, еще раньше напоминал мне шприц в теле страны. Секс, наркотики, смех без причины. Лактобактерии, анфетамины и прочие пищевые добавки. А под телебашней, как маленькие шприцы, разбросаны кости. Останки не выживших в информационной войне. И постоянно реклама, реклама, хорошая прибавка к пенсии. Вот я и в «Хопре». Мы все в «Хопре», весь город уже в «Хопре».

После чемпионата был прогноз погоды. Девушка в ажурных чулках пластичными, как ноги гимнастки, пальцами показывала движения атмосферных фронтов. Вот уж действительно заменитель войны. На экране крупным планом возникла карта с белыми, как пятна спермы, облаками.

– С северо-запада движется мощный циклон. Над Сибирью и Дальним Востоком повис антициклон. – Северная и Южная Америки были чуть меньше грудей ведущей. А попка круглая, как Австралия. С ямочками.

Жан и Рауль ушли спать. Я один остался смотреть, что там будет. А дальше, после всех прогнозов погоды и новостей о мировых катаклизмах пошли телепередачи-телемагазины. Предлагали тренажеры для бедер и пресса, украшения, кухонные принадлежности и средства для санитарной очистки поверхностей. Чтобы в доме все блестело и сверкало. Раньше так и было.

Сейчас я уже не чистый, весь черный изнутри, что ли. Выгоревший дотла, одним словом. Иногда встречается что-то внутри светлое – но это обман, пепел.

Грязи в нашем доме стало совсем много, когда на пороге появился коммивояжер – продавец пылесосов. Он притащил с собой пылесос. Мощный движок, длинный хобот. Различные вибрирующие насадки. Предложил сделать бесплатную уборку. Сказал, что из клининговой компании. Почистил ковры, помыл полы на кухне и в ванной. Затем показал, сколько собрал грязи. Тут же назвал цену и снова принялся убеждать. Голос мягкий, вибрирующий, с легкой хрипотцой, как тихо работающий моторчик, глаза ясные и прозрачные – как начищенное стекло серванта, за которым сверкающие зрачки фужеров. А в них брызги шампанского.

Оксана, по ее словам, сначала отказалась покупать пылесос. Тогда продавец чистоты начал угрожать. Сказал, что из-за спорофитов, из-за этих размножающихся микробов мы все скоро умрем, и наш ребенок будет расти больным, ибо споры проникнут в легкие и влагалище. Что он отравится. Что в доме полно грязи.

Гипноз чистейшей воды. Оксана немного поторговалась и выложила 150 тысяч. На оставшиеся деньги она купила фильтр, который очищает воду в десять раз лучше, чем обычный фильтр. Это были все деньги, что мы копили на будущее, на нашего ребенка.

Когда я вернулся из командировки, воздух был как-то наэлектризован. Будто Оксана натерла пылесосом шерстяные ковры. До умопомрачнения. Чтобы угодить или спасти нас всех от скорой смерти. Но на потолке висели разряды-молнии и топоры-люстры. И тогда я сорвался и накричал, и понял: вот что-то сгорает у меня внутри. Моя любовь умирает. А уже после Оксана, вся в слезах, показала мне тест на беременность, и я в отместку сказал «нет». И теперь мне никогда не отмыться. Очень-очень тяжело снова стать чистым.

Последней в сетке вещания шла игра в телевизионное казино. Сеть сканворда опутала экран и мою уставшую голову. Надо было угадать слово из трех букв. Поставить правильные буквы на красное и черное. Звонок платный. А слово было не «куш» и не «хуй», а «хуш».

Эрик тоже играл в различного рода казино. В карты ему играть даже интересней, чем в шахматы. Потому что в карты он пытается совершить невозможное – обыграть не меня, а систему. Когда он сошелся с Оксаной, точнее выиграл ее у меня в шахматно-чувственно-рулеточной игре, он почти ничего не делал, а только пытался обыграть интернет-казино. Весь иссохся, постоянно считая, посадил печень на наркотиках.

Интернет сам по себе – это ограбление по-олбански. Вместо того чтобы заводить семью, рожать детей, строить дома, копать огород – многие это делают виртуально. Они встречаются, женятся и берут на воспитание детей и питомцев в интернет-играх. Если составить список того, чего нас лишили современные технологии, то он получится весьма внушительным. Впрочем, умные люди уже подсчитали, что мы потеряли из-за веба. Бумажные письма и память, уважение к историкам и врачам, уединение и спокойствие, концентрацию и чувство меры, терпение и ответственность, свободные вечера и несколько часов сна, прослушивание дисков и альбомов полностью, умение читать серьезную литературу. Самые продаваемые сейчас книги – о том, как сбросить лишний вес и уменьшить талию. А после различных диет идут книги по кулинарии.

Наевшись от пуза, постояльцы легли спать, даже ведущих телевизионных передач потянуло в сон. Один я сидел перед тупо мерцающим экраном и думал, как бы отмыться. От близости моря в комнате становилось еще душнее. На спине и под мышками образовывались капли пота. Я их чувствовал. Мы играли с морем в зеркальное отражение. В прилив-отлив. Время от времени накатывающая волна касалась моих век и ног.

Интересно, куда ведет телевизионный кабель, может быть, к настоящему глубокому морю? Может, кабель – это канаты от парусов или цепь от якоря? Я встал с кресла, нащупал пальцами где-то между складками тюлевых занавесок и искрами напряжения штепсель. Провод повел меня за дверь. Я вышел на лестничную клетку и понял, что кабель через трубу уходит на крышу. Ведет меня, как Тесея, нить Ариадны. Поднявшись по железной лестнице, мимо лифтового отделения, через чердак и рубку, я вышел на поверхность.

Кругом шипела, ворковала, гудела ночь. Крыша дома напомнила мне палубу военного корабля, идущего на полном ходу среди волн и льдин. Авианосца с рубками бетонных выходов на капитанский мостик, с пушками и локационными антеннами, с истребителями-воробьями и корабельными бомбардировщиками-гульками на полетной палубе. Прямо с борта этого корабля я окунулся в море звезд и темно-синих волн. Все неожиданное приятно. Особенно приятно искупаться после долгого ожидания на берегу.

Поплескавшись в эмоциях, я на крыше собственного дома обнаружил еще одного – юнгу. По крайне мере, некто занимался чем-то вроде лазания по мачтам, забравшись на столб, с другой стороны бетонного ангара для птиц. Я подошел поближе.

– Чего смотришь? – спросил он меня.

– Так просто, пытаюсь понять, зачем ты туда залез.

– Чего, не видишь, ворую.

– Чего воруешь? Небо?

– Не видишь, провода скручиваю.

– Ага, значит, это ты пустил у меня по экрану медузообразные волны.

– Лучше помоги, а не мешай работать.

– А чем помочь?

– Возьми вон тот резиновый шланг и отведи от меня вот эти концы.

Вблизи я разглядел на его ногах специальную обувь для лазания по столбам с такими длинными когтями – как ногти ведущей прогноза погоды. Ни дать ни взять щупальца осьминога.

– Зачем воруешь? – спросил я, когда «электромонтер» соскочил со столба.

– Жрать-то чего-то надо. Народ с голоду помирает, а они по телевизору мороженое показывают. Сникерсы разные. Райское наслаждение. Чего, не согласен?

– Согласен. Лучше зарабатывать так, чем пищевыми добавками.

– Ага, пищевыми добавками. – «Электромонтер» обрадовался единомышленнику. – Скоро, говорят, за свет и радио будем по четыре тысячи отдавать. Из квартир хотят повыбрасывать. На вот! – Мужик достал из сумки большие кусачки и отстриг кусок кабеля. – На память себе возьми волос телевизионной дивы.

– Кого?

– Девы или дивы, мать ее за ногу. Какая разница, я в этом ничего не смыслю. Знаю только, что телевизор – опиум для народа, раньше религия была, а теперь телевизор. Она унижает человека – эта дива. Или уничижает – точно не помню. Главное, делает его меньше.

«И то правда, – подумал я. – Женщинам на военном корабле не место. К несчастью это».

– А что мне делать с этим? – Я держал кусок провода, все еще опасаясь быть ударенным с ног до головы. Или ушибленным. Инстинкт самосохранения вроде.

– Намотай вокруг пальца. Я, когда меня жена из дому выгоняла, тоже так сделал, вырвал у нее клок волос и намотал вокруг пальца. Вроде на память.

– А где она теперь, твоя жена?

– Не скажу, все равно не поверишь. Ладно, мне дальше работать надо. А ты иди домой, а то, чего доброго, в милицию заберут. Ну, чего стоишь?

– А ты?

– А что я? Я уже человек конченый – наркоман! Была бы моя воля, я бы Останкинскую башню подпалил. Телевизионную. Вот зрелище было бы. Чудо-картинка! На войне как на войне. Ком а ля гер по-граждански. Останкинская – самый настоящий шприц с героином. Уже доказано, как она влияет на мирное население. У тех, кто сидит на этих волнах, – повышенная нервозность и склонность к самоубийствам. У оторванных от телевизора все признаки наркотической ломки: депрессия, скука, плохой сон и страх перед будущим. Я тебе дело говорю.

Вернувшись домой с закрученными мозгами и с накрученным на безымянный палец куском провода, я этим же пальцем набрал ноль-девять. Почувствовал ответственность перед друзьями.

– Оператор семь-семь-семь слушает вас, – раздался голос почти сразу. Ночью ждать долго не приходится, – оператор семь-семь-семь слушает вас.

– Скажите, пожалуйста, где в нашем городе я могу найти чистых?

Я слышал, как оператор задает данные в поисковую систему.

– Алло, чистых в наших данных нет.

– Что, вообще чистых нет?

– Вообще нет.

Я подумал об Афродите. Говорят, она родилась из морской пены. А может быть, она родилась из телевизора. Бывает, нажмешь кнопку, и на экран выплывает прекрасная незнакомка. Богиня.

Может, древним был известен телевизор, в Атлантиде например. Или само море обладает ретрансляционными возможностями. И Афродита действительно вышла из морской пены.

По залу, завернутый в полотенце с кленовым листом, прошлепал Рауль. Нет, не Рауль – Аполлон.

Было слышно, как вспотели ступни его ног.

– Душно что-то, – сказал он.

– А ты никогда не задумывался над тем, что Александра…

– Что Александра?

– Нет, ничего. – Рауль в отличие от Жана был сама деликатность. Допросов не устраивал. – Просто я подумал, может, Александра показала свою грудь не на Олимпиаде, а на сборище шизофреников. Показала грудь, как показывают язык.

Глава 20

Покатушки вдоль большой воды

Согласно переписи населения в Перасте проживало 349 жителей: 146 черногорцев, 101 серб, 29 хорватов, 10 югославов, 3 боснийца, 2 македонца, 1 саджак, несколько десятков албанцев, цыган и русских и Эфлисон. Но самая большая опасность для всех перастцев исходила от Эфлисона.

Если делать что-то плохое, то делать это надо хорошо. Утром Эфлисон позвонил в полицейский участок и узнал, что арестованных накануне контрабандистов человеческими органами выпустили под залог и подписку о невыезде. Ничего не поделаешь. Слишком большие люди. Особенно доктор из Италии.

Стали прощаться с таверной, пока ее еще не сожгли. Петр вынес лучшие закуски, вино «Лозавицу» и ликер из полыни «Пелинковац». Последний был мягче, чем абсент, и таял во рту. На закуску всевозможные колбаски – чевапчичи, ражничьи, вешалицы. Скрученные колбаски напомнили человеческие кишки.

– Больше я ничего для вас сделать не могу. И про Большую Женщину я больше ничего не знаю. Даже не спрашивайте, она мне и так уже поднасолила!

– Ты не не знаешь, а недоговариваешь! – возмутился Петр.

– Тогда давай пойдем к морю и спросим у рыбаков, – предложил Эфлисон, – в таких делах они больше разбираются.

– К морю, – сказал Петр, вставая из-за стола и пытаясь перекинуть ногу через стол, а заодно и через склонившуюся над салатом голову своего друга Порошкански.

– К морю, – повторил, оторвавшись от салата из морской капусты, Порошкански.

– Подождите, – завопил Эфлисон, – здесь еще на дне кувшина осталось! Боснийский «вранец» лучше черногорского. А у меня только самое лучшее.

– Да ты что?! Мы больше не можем, в нас больше и капли не влезет!

– Тогда к морю, – согласился Эфлисон. – Но, чур, уж если рыбаки чего не знают о Большой Женщине, то мне и подавно этого не знать, – пытался требовать гарантий Эфлисон.

– Ничего не знаю, – возражал Петр, – все к морю!

Закрывая дверь, Эф наглаживал стены своего кафана, словно спину старого корефана, которого провожал на войну. Будь Эфлисон чуть побольше, наверняка бы стиснул свою таверну в крепких объятиях.

Петр не мог на это спокойно смотреть и повернулся лицом к рыдающему морю. В этом был большой риск – после обильной закуски выйти на чересчур крутые улочки приморского городка Пераст и посмотреть на море, словно через подзорную трубу или бинокль. Двузрок по-черногорски.

«Хорошо, что улочки Пераста узкие и сюда не проникает солнце», – подумал Петр. Утомившись стоять, он присел на корточки и увидел жирную-прежирную улитку. Она ползла вертикально по большому зеленому листу и вдруг не удержалась, сорвалась и упала на спину рядом с жуком «Жоржиком». От испуга спряталась в свой домик.

Петр перевернул улитку, она вылезла и, шатаясь, поползла дальше по своим улиточным делам, больше не обращая внимания на жука. Важная донельзя. Видимо, лист оказался горьким.

Местные говорят, несколько раз в год под воздействием луны океан то отходит в море, то возвращается назад. При отливе-приливе высвобождается огромная сексуальная энергия. А главное, вдоль всего побережья устрицы и улитки, до которых охоча Большая Женщина.

С высоты гор Которская бухта поражала воображение. Острова Госпа от Шкорпьела и Святого Георгия – словно подложенные великанам камни, чтобы ходить на тот берег, не делая крюка вокруг самого южного фьорда Европы. По преданию, в Перасте некогда жили настоящие пираты. Первый остров возник из кладбища потопленных кораблей. Второй якобы появился сам по себе.

– Посмотрите наверх, – продолжал экскурсию Эфлисон, – видите: там, на высокой горе Пяти стихий, замок? Это дом человека года – Душко Вуйошевича. Тренера «Партизана» и ЦСКА (Центрального спортивного клуба армии), что бился на равных с Орландо и обыграл «Кливленд». В Черногрии вообще живут самые большие люди мира. Все как один баскетболисты.

И правда. Горы Монтенегро, словно чернокожие великаны, норовили заколотить мяч солнца в корзину из сетки перистых облаков. Теснились, толкались локтями в трехсекундной зоне. Темная кожа лоснилась, белоснежные улыбки вершин сверкали.

«А может, и правда, – думал Петр, – гигантская женщина – одна из океанид, и это она перекрывала своей цепочкой вериги – самый узкий проход в бухту, чтобы ни одна мышь не проскочила. Не может быть, чтобы второй остров был не рукотворный. Да и первый не мог быть создан руками маленьких людишек. Всего скорее это проделки Большой Женщины, позавидовавшей Франу и Катице – черногорским Ромео и Джульетте».

– Куда поедем, – спросил у Порошкански Эфлисон, – на юг или на север?

– На юг город Бар, на север Чайниче, – развернул мысль картой Давид. – А что, может, поедем в Бар? Догоняться? Я еще «Горького листа» не распрбовал в этот раз.

– Нет, поедем в хорватско-рыбацкую деревню.

– Что за рыбацкая деревня? Почему на карте нет? – спросил Порошкански.

– Уже давно жители деревни покинули эти места, – пояснил Эфлисон, – и долгое время каменные дома стояли в безжизненном спокойствии. Знаешь ли, бывает такое спокойствие, когда вроде бы живешь, а вроде бы и нет. Но бизнесмены – те на месте сидеть не хотят. Им покой неведом. Они не могут просто гордиться красотой, они знают, что на красоте можно еще и денег подзаработать. Пару лет назад англичане выкупили эту деревушку с рыбьими потрохами и все восстановили. Теперь каждый дом – либо отельчик, либо дорогой ресторан, где подают в разном виде свежевыловленную рыбу, или еще что-то, что поможет получить прибыль.

– Зачем рыбацкая деревня, если каждый может сам рыбу ловить? – не понял Петр.

– Вот именно. Раньше каждый в море выходил за рыбой, в лес за дровами. А потом какому-то большому начальнику в голову пришло, что страну надо капитализировать. А как? Все превратить в товар. Все сделать предметом продажи – и воду и лес и воздух. Есть у меня приятель – заядлый рыбак Ивица. Но когда Ивица каждый вечер выходит на берег и ловит на живца с удочки – это не считается. Пойманная рыба и устрицы становятся товаром, когда бизнесмен Ивица построит устричную ферму или консервный завод. Наймет людей в отдел маркетинга. Начнет поставлять продукцию в ресторан, превращая бруски трески в исходный, готовый к употреблению большой экономикой материал. В итоге – совокупный национальный продукт растет, а экономика пухнет, пахнет и считает, что она процветает!

– Ой, сейчас лопну со смеха! – схватился за живот Порошкански. По-хорватски это звучало как «пукнути од смийха». И тут, глядя на корчившегося в припадке гомерического хохота Давида, Петр решил, что Большая Женщина и есть глобализация. Это она, Глоби, накатывая, как приливы, со своими инвестициями, поглощает маленькую Черногорию с потрохами – чтобы, высосав и выкачав все до капли, направиться в сторону офшора на Кипре. Движение капитала не знает границ.

– Человечество задумывается о новом мировом порядке только после глобальной катастрофы, – высказал свои мысли о Большой Женщине вслух Петр. – Она, как Артемида Эфесская, ради достижения добавленной стоимости раздувала бычьи пузыри, накачивала все в округе финансовыми удобрениями. А потом – ибо удовольствие не есть удовлетворение – у Большой Женщины случилась истерика. В итоге разразился глубочайший финансовый кризис, и Большая Женщина, как старуха в сказке Пушкина, осталась с разбитым корытом.

– То же самое и с культурой, которую мы продаем туристам, – словно вспомнив Пушкина, вмешался в разговор успокоившийся Порошкански. – Думаешь, нам, албанцам, охота торговать тем последним, что у нас еще осталось за душой, – песнями и притчами? А надо – для капитализации и якобы богатства страны. Каждый частный дом, что строили наши деды, уже превратили в отель. Зачем из кладбища с могилами наших предков делать туристический объект, а из наших жен и матерей туристическую обслугу? Оставьте кости предков в покое. Оставьте наших женщин нашим семьям. Горький лист, одним словом.

Поспорив о политике и перейдя к сладкой клубничке, решили, что рыбаки должны больше знать о женщинах, чем они, поэтому Петр и Давид рванули на побережье… Эфлисон катился чуть позади, и ветер доносил лишь обрывки его рассуждений о долбаной глобализации:

– Рыбаки – они море понимают, а море – оно знаешь какое мутное.

Но не успели друзья выйти к морю, как Петр и сам понял, что его совсем развезло.

– Что это такое? – спросил Порошкански у Эфлисона сдавленным голосом, когда они проезжали мимо красных пластиковых столов под большими зонтами. Палатка на самом утесе напоминала римскую триеру.

– Это наши конкуренты.

– «Стамбульские сладости», – по слогам прочитал Порошкански.

– Раньше ближе всех к морю была моя таверна, а теперь турецкая забегаловка. А ведь море – стратегический объект, – поднял палец к небу Эфлисон.

– Как так? – спросил Порошкански.

– Средиземное море – сердце мира. Кто владеет Балканами, тот владеет миром. Вот так, геополитика.

– Как им это удалось завладеть всем миром? – еле сдерживаясь, спросил Петр.

– Глобализация. Раньше, когда я был маленьким, а отец еще был жив, нас все в городке уважали за силу. У нас был вес. Комар пискнуть не мог. Кто посмел бы поставить у нас перед носом свою харчевню? Только представь. А эти…

Петр попытался представить.

– Смотри, сколько сладостей предлагают. Коктейли разные. Мороженое украшают зонтиками. А откуда у них деньги на зонтики?

– Откуда? – спросил Порошкански.

– Ясное дело, деньги из банка. «Америкен экспресс». Запомните, ребята: кто владеет Балканами, тот владеет миром.

– Все, больше не могу, останови машину. Не могу больше, сейчас меня стошнит, – сказал Петр. Он вылез из кабриолета и плюхнулся на пластиковое кресло.

– А… – Эфлисон аж потерял дар речи. – Ты что, к туркам, к американцам в кафе?

– Ага, – сказал Петр.

– Мою эксклюзивную таверну на их общепит…

– Ага, – сказал Петр.

– Мою натуральную еду на их полуфабрикаты?

– Ага. – Петр самодовольно улыбался.

– Убью!

К столику тут же подбежал среднего роста турок с морщинистым лицом. Было ему лет пятьдесят, но благодаря сноровке и черным, как смоль, волосам он чем-то походил на юношу.

– Что желаете, эфенди? – спросил турок.

– Если можно, тазик и кувшин воды.

– Что он заказал? – спросил Эфлисон у Порошкански.

– Чего-то тазик и кувшин. – Порошкански изобразил в воздухе кувшин.

– Вот сволочь! У меня ничего ни есть, ни пить не хотел. Если ты закажешь тазик чего бы то ни было и кувшин, – Эфлисон грозно помахал перед носом Петра кулаком, здоровенным, как баскетбольный мяч, – ты мне больше не друг и не приятель.

Но турок уже нес заказ.

– Пожалуйста, эфенди.

– Спасибо.

Петр снял рубашку, нагнулся над тазиком и стал поливать себе шею.

– Фрр, фрр.

– Что, полегчало? – спросил Порошкански.

– Ой, хорошо.

– А у меня рядом с домом родник есть. Вода там чище и холоднее, – принялся за свое Эфлисон, – а здесь она какая-то тухлая.

– Молчи, – ударил его по спине Порошкански.

– Хорошо, хорошо, – продолжал фыркать Петр.

– Даже в море вода приятнее. Два шага осталось. Там бы волны на тебя набегали. А здесь вода такая тухлая. Стухла вся.

Петр почувствовал, что ему опять становится дурно.

– А в море волна накатывает за волной, – не унимался Эфлисон, – набегает на тебя, раскачивает и тухлятиной не воняет.

Благо тазик был под рукой, подумал Петр пять минут спустя.

– Ну что, пойдем к рыбакам? – спросил Эфлисон. – Чего расселся?

– Куда? К каким рыбакам? Ой, как плохо!

– Вон там пристань, – Эфлисон махнул рукой, – вдоль по песчаной косе.

– Хорошо, вы идите, а я здесь посижу.

– А на кой ляд нам самим идти без тебя? – поинтересовался Порошкански. – Это ведь ты ищешь женщину с пятнадцатью сиськами.

– Давид, не в службу, а в дружбу, – попросил Петр.

– Ну, я даже не знаю… – Порошкански мялся, как девушка у развилки собственных ног…

– Давид, ради меня, – поднес руку к сердцу, нет – к желудку Петр.

– Только, чур, если мы находим женщину с пятнадцатью сиськами, делим ее пополам.

– На три части, – сказал Эфлисон, разбиравшийся в математике.

Обнявшись, друзья скрылись за дюной в хорватско-рыбацкой деревне.

И кто это придумал идти к рыбакам уже пьяными и с набитым брюхом? – подумал Петр. Если в глазах двоится, можно какую угодно женщину отыскать!

Петр остался под зонтом на пластиковом кресле наблюдать за песчаной косой. Сначала там никого не было, только ветер трепал клочья газет. Затем женщина лет сорока, вся в черном – черный платок, черное платье до пят, рукава прикрывают даже кисти рук, – прошлась по кромке волны. Туда. Обратно. Затем остановилась в центре. Развязала платок, дернув за концы. Как раз напротив Петра и ветра.

– Не желаете ли чего-нибудь, эфенди? – спросил турок. – Чего-нибудь еще?..

– Еще… Пожалуй, апельсиновый сок.

Пить Петр не мог, но и сидеть просто так в чужом кафе тоже не мог себе позволить.

Задрав темную плиссированную юбку и обнажив белые ноги, она будто разгоняла пенистые волны ступнями. Гладила. Заигрывала. Закручивала вихри пены и кос.

Погода резко менялась, странно подчиняясь изогнутому балканскому времени. Набежала куча туч. Еще до дождя спина и шея покрылась крупными – словно это холодные уколы крапивницы – каплями-волдырями.

Высыпания от хронического невысыпания. Трудно привыкнуть к моментальной смене наряда у моря. Берега Которского залива отвесными скальными стенами упирались в небо. Ну чем не кабинка для переодевания, по краям которой уже висели низкие облака?

Горы были тяжелыми, серыми, и все вокруг казалось пропитанным влагой, туманным, лишенным реальности, неосязаемым. В небе болтались облака, как чашечки множества бюстгальтеров. Хоть выжимай мокрый лиф тягучего купальника. «Грудняка» по-сербски. Осязаем был только запах молока, что турок из кабака разливал в турки с кофе прямо за спиной Петра.

А в это время женщина, погуляв, пройдясь платком по песку, остановилась под одним из грибков, вскинула руки за голову и начала расстегивать платье. Затем скинула его с плеч, стянула с бедер. Переступила-преступила, обнажив бедра и пятки, еще белее, чем песок.

Под платьем у нее были лишь трусики, но она переступила и через них.

Глядя на то, как облака стремительно заполняли небо, словно нижнее белье чистоплотной женщины на протянутой между двумя скалами невидимой веревке, Петр вспомнил уловку жителей местных горных городков, которые вывешивают джинсы, чтобы туристам было что фотографировать. Чаще всего, ради издевки над глобализацией, из всей одежки вывешивают именно старые протертые джинсы.

Когда пожилой молодец принес апельсиновый сок, Петр сказал:

– Хорошее у вас кафе, со стриптизом, – и, секунду помолчав, добавил: – Оригинально и очень естественно.

– Вы что! – возмутился турок. – Она не от нас работает.

– А от кого?

– Не знаю, может быть от моря.

– Тогда надо будет у него, моря, заказать апельсинового сока.

– Но наш сок самый сладкий, – между делом шепнул на ухо Петру пожилой молодец.

Сделав глоток, Петр поймал нереальный кайф! Кайф – сидеть вот так, под зонтиком в кафе, чувствовать, как усиливается ветер, и видеть, как редкие крупные капли – то ли принесенные с моря, то ли с неба – появляются на поверхности всего сразу. Пластиковой столешницы, стеклянного стакана, шершавого языка. А перед глазами бурно плещется море, на волнах, стараясь удержаться за пирс, раскачиваются яхты, играет ненавязчивая мелодия прибоя.

Продолжающий суетиться официант зажег свечки, словно они маяки для готовых испугаться и в панике броситься на дома туристов. Одну поставил на стол к Петру.

– Не обращайте внимания. Это Агница – черная вдова. Люди в округе говорят, что она сумасшедшая и что она из Боснии. Да к тому же она во время войны потеряла трех дочек.

– Всех троих потеряла? – переспросил Петр.

– Все трое от разных мужей, – пояснял турок, смахивая песчаные крошки со столов, – от хорвата, серба и боснийца. Все трое играли в одной песочнице, строили городки. Но тут началась война, и каждый муж посчитал делом чести забрать своего отпрыска в родную песочницу. Первый муж – босниец Хасан – был родом из Бихача. Второй, Душан, – сербом из Книн. А третий, Ивица, хорват, кажется, из Вуковара. Они-то хотели как лучше, но в итоге каждую из дочерей изнасиловали и убили. Одну в лагере для боснийских пленных, другую во время осады Осиека, третью во время изгнания из республики Сербской.

– Ужас!

– А все потому, что зачинала Агница от разных мужей, а не была верна ни одному мужу. – Турок говорил немного осуждающе, будто роди она всех детей от одного мужа, результат был бы другим. – Не обращайте внимания. Она почти каждый день сюда приходит.

– Странно, – вслух подумал Петр.

– Не знаю. Мы все привыкли, – сказал турок.

Из стакана с апельсиновым соком торчал зонтик, очень похожий на тот, под которым сидела полностью обнаженная женщина.

Петр, не отрывая от нее глаз, стал бултыхать зонтом в стакане. Раздеться догола вот так, напротив постороннего мужчины, было чем-то уж чересчур необычным. Если она пришла сюда загорать, то зачем спряталась под пляжный зонтик-грибок? Зачем вообще нужны пляжные зонты – защищать от солнечного удара? А зачем нужны зонты над стаканами с апельсиновым соком? Чтоб туда не попадала пыль?

Петр раньше никогда не задумывался над тем, что зонты бывают для разных целей. И что женщины тоже раздеваются для разных целей. Он взял стакан и перевернул его, зажав декоративный зонтик между пальцами. Теперь все стало на свои места, кроме одного. Оказывается, люди заказывают апельсиновый сок не только для того, чтобы пить.

– Слушай, а это правда, что вы, «Стамбульские сладости», мафия, агенты ЦРУ?

– Мафия? Да нет, мы корпорация, глобальная корпорация.

– Значит, все-таки ЦРУ.

– Нет, не ЦРУ, это нашего прадеда.

– Мехмеда Тюхтинга, что ли?

– Я гляжу, вы все уже знаете, эфенди.

– Я ничего не знаю, я только хочу узнать.

– Давным-давно, – начал пожилой молодец, – наступили такие времена, когда туркам нечего стало есть. Наш прадед как раз приехал с Крита поступать в Стамбульский университет. Но какая тут учеба, когда не знаешь, как себя прокормить. И тогда прадед решил накормить своих сограждан солодкой. Понимаешь? – Турок вопросительно посмотрел на Петра.

– Да, понимаю, селедкой – рыбой.

– Нет, не рыбой, а солодкой, это такое… – турок пощелкал пальцами.

– Крабы?

– Нет, это не из моря, не рыба. Не соленое, а сладкое. Это такое дерево.

– Дерево?

– Да, такое рожковое дерево. Сладкие такие стручки. Их раньше только коровы, скотина ела. Человек не может. Зубы себе сломает о твердые зерна.

– И что, так он и создал свою сеть «Стамбульских сладостей»?

– Да, он стал выращивать специальный сорт. Собирал еще несозревшие стручки и так спас многих людей от смерти. Спас Турцию от голода. Мехмед Тюхтинг стал национальным героем, а заодно и разбогател. Он молодец! Мы все им гордимся.

В это время обнаженная леди вышла на кромку неба и раскинула руки. Петр невольно залюбовался ее большими бедрами. Почему она себя так странно ведет, подумал Петр, может, в свое время объелась солодки из «Стамбульских сладостей»?

– Не надо смотреть, – сказал турок, – нехорошо так смотреть. Это против воли Бога.

– А что по воле Бога?

– Кушать, пить чай, с женой разговаривать.

– А вы, – в решающий момент Петр стал мистером Большое Ухо, – не знаете, не видели никогда: на побережье Большая Женщина не появлялась?

– А-а, Большая Женщина… – Турок многозначительно улыбнулся.

– Что, неужели была?

– Вы лучше у Эфлисона спросите…

– Почему у Эфлисона?

– Не знаю. – Турок пожал плечами, изобразив на лице что-то вроде многозначительной отстраненности. – Говорят, что отец Эфлисона и ее отец Элефант… как бы это сказать… дружили, что ли. Потом они вместе эмигрировали в Америку.

– Да! – Петр посмотрел в сторону, куда ушли Эфлисон и Давид. – Вот, бля, слоненок.

– Говорят даже, что они того… – Пожилой молодец высунул язык и помахал им как флажком. Потом покраснел…

Глава 21

Ленар и его команда

После одной из ночей, полной бесед и чая, мы с Раулем отправились домой к Марине, той девушке, которую выгнали из-за нас с работы.

Листва все еще была буйно-зеленой, весенней. Но много листьев валялось на асфальте, будто уже осень. Странное зрелище. Чтобы ярко-зеленые листья летом покрывали землю… Наверно, ночью прошел сильный дождь или град.

– Здравствуйте.

– Это опять вы?

– Как дела? – какой глупый вопрос.

– Вы зачем здесь?

– Знаете, сегодня ночью прошел сильный дождь, и весь асфальт усыпан зелеными листочками. – Я достал несколько стодолларовых купюр из грудного кармана.

– Я не беру подачек.

– А это не вам, это вашему ребенку.

Девушка колебалась.

– И не от меня, а от моих друзей-иностранцев. Я бы сам столько не заработал, а им это ничего не стоит.

Девушка продолжала колебаться, как листва во время сильного дождя, дождя (с) перед градом.

– Можно хотя бы посмотреть на девочку?

– Зачем?

– Просто так. Люблю детей.

Мы прошли в квартиру. Большие комнаты, не то что у меня. В центре гостиной на полу белокурая девочка играла с плюшевым слоненком.

Я сел в кресло. Рауль на пол.

– Ну, что? Посмотрели?

– А чем она больна?

– Эндопрезом. И туберкулезом костей.

Откуда они берут такие слова для маленькой девочки? Другое дело, свинка или ветрянка.

– Какой милый ребенок и какое странное слово!

– Здравствуй.

– Здравсквуйке.

– Тебя как зовут?

– Кака. – Девочка не выговаривала букву «т».

– Как бразильского футболиста, получившего золотой мяч, – закатил мечтательно глаза за веки Рауль.

– А меня дядя Ленар.

– Это когда какаются в штанишки, – разъяснила мать суть болезни, – что, теперь вы хотите продолжать?!

– Что продолжать?

– Продолжать дальше любоваться моим милым ребенком, который какается в штанишки…

Мне стало жутковато:

– А почему бы и нет?

– Когда она родилась, – рассказывала мать за чашкой чая, – у нее были смещены шейные позвонки, но врачи не сразу заметили, то есть вообще не заметили. Большие проблемы с маленьким позвоночником.

– …

– К четырем годам я забила тревогу. Доктор предположил, что у дочки рак крови, и настоял на том, чтобы сделать пункцию и взять анализ спинного мозга. Просто шок…

Видимо, Марине нужно было выговориться.

– И еще проблемы с почками. Требуется пересадка. Очень дорогостоящая операция. Я взяла кредит в банке. Дали только в рублях. Я договорилась с одной итальянской клиникой. Там обещали недорого подыскать подходящую почку. Но тут рубль рухнул и доллар подскочил вдвое. Теперь я ежемесячно должна выплачивать не семь, а тринадцать тысяч. Почти в два раза больше.

Растущий, как на дрожжах, курс просто сжирал Марину заживо, выедал изнутри, словно бактерии. Кожа пожелтела, под глазами появились мешки-пузыри. А с ними и проценты черных кругов.

– Но главное, тех денег, что я взяла на операцию, уже не хватает! Надо брать еще один кредит. А кто мне, безработной, даст? Я уже всю мебель продала соседям. Сами видите, остались только старый диван и сломанное кресло.

Только сейчас я понял, что в квартире просторно из-за отсутствия мебели. Невыплаченный кредит, будто невидимый зверь в пучине моря, тянет щупальца ко всему, что есть у бедной женщины Марины живого и стоящего.

– Меня, конечно, правильно уволили из «Спрута», потому что я приторговывала валютой из-под полы… А как мне было жить с такой тараканьей зарплатой? Ни пообедать толком, ни в туалет сбегать. А как ребенка из садика забирать? Приходилось нянечку нанимать. Триста рублей в час.

– Понимаю, – сказал Рауль. А что еще он мог сказать?

– Да банк сам такие аферы проделывает! Получает информацию о курсе на завтра и тут же меняет курсы покупки-продажи в выгодную для себя сторону. Устанавливает на пятнадцать минут лучший курс для VIP-клиентов, то есть для своих родственников и знакомых. А мне что, нельзя сделать скидку для своих клиентов? У руководства зарплата в несколько раз больше моей.

Мы пили чай с вареньем, с жижей из кизила. Чай был крепкий, без сахара. Такой полагается пить, когда с желудком проблемы и недержание.

– Это на операцию, – сказал я, положив в горшок герани деньги в пакете и присыпав их землей.

– Спасибо, – сказала она, вытирая слезы ладонью.

– Что мы можем еще для вас сделать? – спросил я, и мне стало стыдно. Потому что мы сделать больше ничего не могли.

– Может быть, вы посидите с ребенком, пока я посплю? Раньше с ней нянечка сидела, а теперь я не могу ей платить по тарифу…

Марина, завернув ноги в зеленый плед, легла на диван к нам спиной. Через минуту она спала, поджав колени к самому подбородку. Девочка как ни в чем не бывало продолжала играть. Ну и хорошо.

И как только Марина все успевает, со всем справляется? Откуда на все берет силы и энергию? Когда она уходила в декрет, банкир посчитал себя обманутым и приказал выдать Марине декретные пятаками. Хотел посмотреть, как она их будет пересчитывать, стоя с той стороны кассы. Она пересчитывать не стала. Будучи на седьмом месяце, через весь город несла свыше десяти килограммов мелочи. Может, из-за этого унижения у нее родился такой ребенок. Дома пересчитала деньги и выяснила, что ей много не доплатили. Хорошо, что недоплатили, иначе она бы надорвалась. Серебряных капель на щеках и шее было не меньше, чем монет в ожерелье декретных.

– Мам, – позвала Катя спустя какое-то время.

Я не заметил, как от любования девочкой перешел к любованию Мариной.

– Во что ты играешь? – пришлось быстро очнуться, чтобы не разбудить мать.

– Слоненка спак уложила.

– А это что?

– Пирамикка.

– Давай в нее играть.

– Давай.

– Ты мне покажешь, как в нее играть?

– Вок как. – Девочка разломала собранную пирамидку, раскидала все кружки по полу. Кружков было семь, как цветов радуги.

– Давай сначала вот этот наденем.

– Нек, не правильно.

– А как правильно?

Обычный разговор с детьми.

– Копеечки, копеечки холодные.

– Что вы сказали? – поднял я голову. Марина по-прежнему лежала, повернувшись к нам спиной.

– По пять копеечек сюда. По пять сюда. Двадцать пять тысяч и еще пятьсот по пять.

Я подергал Марину за плечо, стараясь избавить ее от кошмара сна.

– Подожди, – только махнула рукой женщина, – не мешай, не видишь, я клиенту деньги выдаю.

Насколько все-таки слаб и безволен человек перед потоком стихии. Перед манипуляциями. Насколько подвержен влиянию на сознание. Вот бы написать роман о мужиках. Мужиках, непосредственных, как дети. Играющих в слоненка и пирамидку. Разрушающих пирамидку. Просто родилась такая мысль. Я вспомнил, что моя жена тоже плохо спала. Боялась задохнуться. Не дай бог я положу ей на талию или плечо свою тяжелую от сна руку.

Листы из тетради

Страшный сон. Он снился ему уже не первый раз. Будто его ведут по длинному коридору. Он не знает, кто его ведет. Вдоль стены стоят обнаженные блондинки. Их лица прикрывают распущенные волосы…

– Выбирай, выбирай ту, которую ты любил.

– Кого выбирать? – переспрашивает он.

– Пусть тебе подскажет сердце. Выбирай, выбирай свою любимую – кого ты любил, – снова подсказывает странный голос.

– Но как выбирать, ведь они все на одно тело!

– Значит, ты никого не любил?

– Нет! То есть да, любил.

– Тогда выбирай, у тебя мало времени.

– Но как, они все…

– По особым отметкам на теле, у каждой женщины есть свои особые отметки.

Стал выбирать. Дотрагиваться до коленок и ушей, как в той пошлой свадебной игре. Но на свадьбе все смеются, мужчины подсовывают волосатые ляжки, а здесь гробовая тишина. И холодно.

– Копеечки, копеечки, – бормоча, повернулась Марина на бок, – холодные копеечки. Холодно мне. Руки замерзли.

Потом однажды страшный сон имел свое продолжение.

Он наконец выбрал, выбрал! Теперь стоял у дверей, держа ее за ледяную ладонь. Ждал.

– Чего ждать?

– Вашей свадьбы. – Голос из странного все чаще становился страшным.

– Зачем? Мы уже были женаты.

– После смерти вас снова надо окольцевать. Таков порядок. Закон.

– Зачем?

– Ваши тела забыли друг друга.

Стояли долго. Очередь к белым дубовым дверям двигалась еле-еле. Впереди и сзади тоже молодожены. Невесты совсем обнаженные. Светлые волосы вместо фаты. Несколько раз порывался отойти или убежать.

В комнате за дубовыми дверьми был длинный стол. Вновь вошедшие сначала изображали гостей, постепенно передвигаясь к месту молодоженов. Такой конвейер. Все кричали «горько».

– Вам нужно сказать поздравительные слова, – напомнил страшный голос.

– Почему нам?

– Вы только что пришли и пока ничего не сказали. На вас все смотрят.

– Надеюсь, – суровым голосом попросил он, – церемония пройдет без брачной ночи.

– Как же без брачной? Ты думаешь, куда все уходят после того, как посидят на почетном месте? Будет тебе предоставлена отдельная слепая комнатка на пять минут и пять квадратных метра. Иди, иди скорей за своей невестой! Все на вас смотрят и плачут.

Прислушиваясь к бормотанию, я почувствовал неладное. Детский страх повис в комнате. Я посмотрел на девочку Катю, встретился взглядом с ее глазами. Большими, наивными и беспомощными. Она сидела на корточках, сжав коленки и положив на них ручки. Ее глаза говорили моим глазам…

Точно такой же взгляд был у того парня из нарколечебницы, когда мы неожиданно встретились с ним взглядами…

Мол, извините, виноват, я а-пруу!

– Что? – спросил я, внимательно глядя на Катю.

– П-пру, – опять забулькала губами Катя.

– Напускала петард в штанишки?

– Не-а, – закачала головой Катя, зажав нос пальчиками. – Эко не я.

Марина, словно почувствовав неладное, проснулась, села на диване и отрешенно посмотрела в окно. Ей, видимо, снилось, что она опять при деле, при деньгах и сидит в окошке кассы.

От любования Какой я снова постепенно перешел к любованию Мариной. Вот она – среднестатистический россиянин. Безработный, с непостоянным доходом и одним ребенком. Но главное, он – женщина. И он – одинок.

– Самое печальное, – сказала Марина подавленным голосом, приглаживая растрепавшиеся волосы, – что теперь из-за вас я не смогу устроиться по специальности в другой банк и еще – перекредитоваться.

– Почему?

– Существуют черные списки, куда вносят людей, если они плохо уходят из банка или совершили должностное преступление…

– А что, ваше начальство, выгоняя вас с работы, не знало о больной девочке?

– Да все знали. Меня даже предупреждали, что существует негласный мораторий на больничные. Мораторий, который я постоянно нарушала.

– …

– Когда я работала, с ней сидела нянечка из агентства по триста рублей в час, – объясняла мне Марина, подмывая дочь в ванной. – А сейчас, когда меня выгнали с работы, я уже не в состоянии…

– Понятно.

– Я обошла всех пожилых женщин в доме. Одна вроде бы сначала согласилась, но потом нашла работу полегче. Вы посидите еще немного с Катей, я пока в магазин и в собес сбегаю.

– Хорошо! – Хотя мне проще было бы сбегать в магазин самому, но я боялся обидеть Марину.

– Ладно! А потом мы попьем чаю.

– Я поговорю с ребятами, – сказал я, когда Марина, прижимаясь ко мне бедром и пряча, как Рауль минуту назад, глаза, наполняла мою чашку чаем. – Может, мы что-нибудь придумаем насчет нянечки.

Минуту назад она наполняла чашку Раулю. А я подумал, что Марине, наверное, больше подошло бы имя Мария. Мы снова пили чай, заваренный с листьями малины, смородины и вишни. Листьями, может быть сбитыми градом, когда небо подкинуло Марине – орел-решка – крупные медяки-алмазы-листья. Нежно-зеленые.

– Или попросим начальство банка взять вас назад на работу. Напишем заявление, что понапрасну оклеветали вас из злости, потому что вы не допустили нас к ячейке Александры.

– Не получится. Не возьмут меня назад на работу. По инструкции не положено. У них на уме только война и инструкция, особенно сейчас, когда к нам стали ходить оттуда. – Марина подняла палец к потолку.

– Ревизия!

– Да не ревизия, а это губернское начальство. Губернаторша наша будущая.

– Та самая гувернантка! – воскликнул я.

– Да. У них какие-то свои дела все с начальством. Приходит каждый понедельник и четверг. А наши только дрожат, как бы что не по инструкции не сделать.

– Значит, вам уже никак не посмотреть ящик Александры?

– Так, значит, вы за этим пришли, я так и знала! – Марина вышла из кухни, громко хлопнув дверью. Тут же за окном поднялся сильный ветер, брякнула форточка.

Начиналась буря.

– Да не за этим, – сказал я громким шепотом, чтобы не поднять очередную лавину.

– А я грешным делом, – Марина открыла дверь кухни, – подумала, может, вы запали на меня.

– Нет, – сказал я, вставая из-за стола и уже собираясь быть выгнанным из дома. Рауль тоже поднялся, опять опуская глаза…

На улице на асфальте не осталось ни одного зеленого листка. Только голые ветки, что хлестали мои ботинки. Одни голые ветки… Вот такая метаморфоза. Может быть, подумал я, листья унес сильный ветер, а возможно, их собрала Марина. Для сладкого душистого чая. Жутко хотелось пить.

Глава 22

Гольфстрим. Море волнуется – три

Когда шквалистый ветер утих, появились измотанные поднятой в крови, внутренней алкогольной бурей Эфлисон с Порошкански.

– Мы все выяснили! – кричал Эфлисон, размахивая руками, его душа явно требовала продолжения банкета. – В самом сердце Истрии есть город, который, по преданию, построили великаны. Это город Хум, самый маленький город в мире. Там всего семнадцать жителей.

До Истрии решили ехать по побережью Далмации. По пути проехали прибрежные города Завала и Стон. Города-символы, города-знаки, указывающие на то, что Петр и компания движутся в правильном направлении. Это все Большая Женщина. Она учинила завалы. Она испустила стон.

За перевалом Завала – вот это сюрприз – город встретил их проливным дождем. На Балканах сложно привыкнуть к мгновенной смене небесной палитры. Погода в горах, как пол-литра на столе, меняется с космической скоростью. Секунда, и рябь на небе превращается в волну из облаков высотой в десятки метров. Настоящее цунами. Тучи, словно косматые фокусы из черного рукава погоды, точно так же неожиданно могут раствориться, как и возникнуть.

Но сегодня дождь что-то не прекращался. Злился, что не умел их залить до самого туннеля Учка. Черные пики гор продолжали скрести по низким сизым облакам, разрывая их в клочья белой бесформенной влаги. Из-за низкого тумана и высокой облачности неожиданно возникнет то населенный пункт на вершине безлюдных холмов, то одинокий мужчина под зеленым навесом затерявшейся в лесу зеленой стоянки. Мужик пытается продать туристическое барахло – магнитики для холодильника с самым маленьким городом мира. Из-за дождя торговля идет плохо. Потому что люди, спешащие в Хум по трассе, еще не знают, что Хум – это не великая река, раса, империя, величественный древний город. Это всего лишь самый маленький, вполне помещающийся на магнитике город в мире. Даже не город, а городок в песочнице, со своими стенами, городскими воротами, соборами, дозорной башней и аж двумя улицами. В Хуме даже есть свой замковый садик с одной-единственной пальмой. В общем, все как у людей или у игрушечного городка, который великаны построили для своих детей.

В Хум Петр и компания приехали как раз к местной детской забаве – выбору местного мэра-жупана. Раз в год в день города мужское населения городка и тридцати трех близлежащих деревень выбирали себе символического главу.

В этом году в выборах принимали участие тринадцать взрослых жителей. Они внимательно выслушали предвыборную программу одного из двух претендентов – Франко Гржнича, которого в городе знают под прозвищем Ловришчич. Наверное, потому что он умеет хорошо лавировать и всем угодить. Еще бы. Кандидат в жупаны должен быть хорошим и уважаемым человеком, всего себя посвящать службе городу и его обитателям. После обещаний Франко хорошо выполнять свои обязательства, следить за чистотой и порядком и по справедливости судить все споры между жителями слово взял второй кандидат. Это был инвалид на коляске Динаро Продана. Он недавно стал жителем самого маленького городка. До этого он был одним из крупнейших бизнесменов мира, но залез в большие долги и проиграл весь свой бизнес на бирже. Пережив инсульт, потеряв способность ходить, этот горе-бизнесмен решил спрятаться от кредиторов в самом маленьком городке мира.

Взяв слово, Динаро Продана выехал в центр площади на инвалидной коляске и сделал следующее заявление: «Дорогие хумцы, я долго думал и пришел к выводу, что люди и общество бывают трех типов: микрочеловек всю жизнь погружен в быт, макрочеловек носит в себе групповой эгоизм, придерживаясь “идеалов” какого-то класса, национальности или вероисповедания, а мегачеловек осознает себя частью Вселенной, и лишь ему одному по силам общаться со Сверх-Богом. Я призываю вас стремиться стать мега-людьми и уйти от мелких бытовых и национальных проблем. Пусть наш Хум и самый маленький город, но именно мы должны показать миру пример величия духа».

После речи Динаро Проданы каждый из тринадцати судей-избирателей получил для голосования специальную палку-рабаш. Две стороны рабаша были выкрашены в разные цвета – зеленый и синий, чтобы соответствовать одному из кандидатов. Мужики-избиратели с помощью старинного серпа сделали зарубки на нужной стороне и сдали своеобразный «бюллетень» рабаш на подсчет голосов. Так шабаш честных выборов быстро закончился. Женщинам право голоса не доверяли, считая их ведьмами. Процедура с зарубками в Хуме сохранилась с далеких средневековых времен, когда большинство населения было неграмотным. Впрочем, то были дела давно минувших проблем демократии. А в этом году Франко Гржнич победил своего соперника Динаро Продану большинством в один голос: семь зарубок против шести.

Сразу после объявления результатов голосования предыдущий жупан Александар Мерлак передал новоизбранному градоначальнику символы власти – печать, книгу и ключ от города. А затем начались празднования с истрийскими песнями и плясками.

Решили отметить, забравшись в типичный истрийский (не путать с австрийским) ресторанчик «Моричахан», и Эфлисон с Петром и Давидом. Петр так сильно расстроился из-за итогов выборов жупана, будто это ему предстояло всю оставшуюся жизнь прожить в Хуме.

– Нашелся единственно серьезный мужик и предложил нормальную программу развития, так и его прокатили! – сокрушался Петр.

– Да расслабься ты! – успокаивал его Давид.

– Вот они, происки Большой Женщины. Вот она, глобализация в действии. Праздник фольклора лишь для отвода глаз. На самом деле все ходят в джинсах и футболках. – продолжал унывать Петр.

– Но предпочитают-то пить они Хумскую биску – «Humska biska», – продолжал утешать Давид, – домашний бренди, который готовят здесь по старинному рецепту и в состав которой входит мед и белая омела. Не хмель, а омела.

Петр понимал, что ради этой биски Эфлисон и Порошкански заставили его тащиться по пятикилометровому туннелю «Учка» в непогоду. И что Эфлисону и Давиду, как и всем остальным, не было никакого дела до слов Динаро Проданы.

– Ну и жупан этот Жупан, – ругался Петр, опрокидывая очередную стопку под степ дождя. Смухлевал-таки и передернул. Сыграл на низменных инстинктах мелких людишек. Ну и Учка эти Петр с Эфлисоном. Всех бы мэров избирали на год, а не как в Албании – назначали. Глядишь, действительно люди бы выросли и стали ответственнее. Сильнее духом, что ли.

Разумеется, никаких великанов в таком маленьком городке Петр и компания не встретили. Их в мегаполисе-то трудно отыскать, не то что в Хуме. Зато Петр вышел на след. Если великаны построили где-то игрушечный городок, то у них должны быть и большие постройки.

– Это гигантские пирамиды в Боснии, – подсунул бармен газетку Петру. На самом деле он хотел вытереть газеткой пролитую биску, но Петр вцепился в газету, как в манну небесную.

– Что ж, в Боснию так в Боснию! – наклонился Деспотовски к газетке еще раз, попутно опрокидывая локтем стакан с коктейлем «Гольфстрим». Пенная волна залила все, кроме нужной статьи. Что это? Землетрясение, извержение вулканов, шторм в девять баллов, волна высотой в два километра, которая неминуемо накроет все островки и полуострова Долмации и Истрии? – напугался Петр. – Если только не остановить таяние ледников от темперамента и алчности Большой Женщины и если холодные воды не смешаются с теплым течением энергетика «Гольфстрима».

– «Гольфстрим» – это экстрим от Большой Женщины, это ее публичные опорожнения и мочеиспускания! – бубнил себе под нос ругательства Петр, глядя на разлившиеся по столу лужи. А все потому, что Большую Женщину интересует только экономическая выгода и личный комфорт. И вообще, она блюдет только свои интересы и ведет себя вызывающе, нагло и потребительски: ходит по городу и миру в нижнем белье и с химической завивкой на голове, ест что ей вздумается и где захочется, громко рыгает и чавкает, не выключает за собой воду, свет и музыку. В результате потребление энергии растет, ледники тают, температура Земли повышается. Химические удобрения вместе с реками смываются в океан, а потом вместе с дождем сыплются нам на голову. Последствия – головные боли, аллергия, астма у половины всех детей. Все тяжелые металлы и пестициды нам вернутся, природа отомстит, мертвая зона идет на нас. Аутизм, детский диабет, болезнь Паркинсона, Альцгеймера, рак у новорожденных, эпидемия рака простаты и рака груди у готовых родить. Свалка растет. Мы слишком много забираем из океана и слишком много говна туда сбрасываем. А она плевать на это хотела.

В промокшей насквозь от наводнения газетке Петр читал:

«Археологи начали раскопки, как они считают, древней пирамиды, скрытой под обросшим легендами таинственным холмом в Боснии.

Насыпь, на 650 метров возвышающаяся над городком Високо (Visoko), по мнению археолога из Боснии, напоминает уже изученные им участки Земли с пирамидами в Центральной и Южной Америке. Если предположения подтвердятся, это будет первая пирамида, обнаруженная в Европе.

Предварительные исследования холма Высочица показали, что его скаты наклонены строго под углом 45 градусов и сориентированы по странам света, а его вершина – плоская. Под слоями грунта археологи обнаружили вымощенную входную площадку, входы в туннели, а также огромные каменные плиты, которые могли бы быть частью внешней поверхности пирамиды».

Эфлисон всю жизнь мечтал залезть на пирамиду или внутрь нее. Однажды он накопил денег, закрыл свой кабачок и отправился в Египет.

Но там из-за своей комплекции он не смог пролезть в шахту, ведущую в гробницы матери Хеопса и самого Хеопса. На пирамиду Джосера его тоже не пустили, боясь, что последняя, тысячи лет простоявшая на каменном плато, не выдержит. Но теперь у грека появился шанс пойти по следам Геродота и осуществить свою мечту.

Но это в будущем, а пока к семнадцати постоянным жителям города Хум добавились три приживальца-постояльца. После ресторанчика Эфлисон, Петр и Давид полночи на ощупь шарились по Хуму в поисках пристанища, пока за городскими стенами не обнаружили сеновал.

А в следующие полночи Петру снилось, что он Наполеон. Пухлый, розовощекий, в своей треуголке, он прогуливался по садам и полям с какой-то дамочкой. Сначала Петр думал, что это Жозефина. Но при ближайшем рассмотрении дамочка оказалась Денизой с копной огненно-рыжих волос, которая увеличивалась с каждой секундой, превращаясь в стог сена. Большая Женщина все росла и росла, и теперь уже Наполеону приходилось высоко задирать голову, чтобы беседовать со своей спутницей.

По глазам императора было видно, как он нервничает, теряет самообладание. Начинает комплексовать из-за своего роста и прочих мелких недостатков, самым крупным из которых, как говорили при дворе, был недостаток мужественности.

И вот уже с задранной головы императора слетает его знаменитая треуголка. Это апофеоз: теперь великому корсиканцу остается лишь склонить спину перед Большой Женщиной и начать на земле одним из концов своей треуголки рисовать новые планы завоевания мира. И тут, надо же такому случиться, из ближайших кустов выскочила какая-то Дурова и начала гонять Наполеона по саду своей заточенной шашкой. Кавалерист Дурова, как и сам Наполеон, была то ли баба, то ли мужик. Вроде с усами, но в то же время и с титьками. Мутация и эмансипация в одном флаконе.

Но больше всего Петра поразило то, что у Большой Женщины волосы на голове рыжие, а на лобке, – Петру это хорошо было видно с позиции Наполеона, что называется, с позиции у щиколотки, – черные. Ох уж эти французские модницы, подумал Петр.

Разбудил Петра спор Эфлисона с Порошкански о том, в какую игру им надо было играть вчера в Хуме.

– Раз уж этот город построен великанами для своих детей и раз уж мы тут очутились на пьяную голову, то вчера в темноте мы могли бы здесь сыграть в прятки.

– Лучше в жмурки, – не согласился Давид, и тут началось такое! Эфлисон доказывал, что прятки самое то, потому что сам Одиссей играл с великанами в прятки, да и другие герои сказок. Но Давид напомнил, что, прежде чем играть в прятки, Одиссей выколол циклопу глаз и заставил того играть в жмурки.

В итоге их спор кривыми дорожками логики и ассоциаций привел к вопросу, откуда пошло человеческое выражение «ку-ку» и к какой игре оно более подходит. Давид ужасно сердился, кричал, махал руками.

– Да нет, ты не понимаешь, ку-ку – так кукушки кричат. Человек не видит птицу, а слышит «ку-ку» и начинает ей подражать. Вспомни, как в жмурки играли. Одному завязывают глаза. И все ему: «ку-ку», «ку-ку».

– Вот именно, в жмурки, – подтрунивал над другом Эфлисон, – а где человеку легче спрятаться? В кукурузе, значит, и «ку-ку» от кукурузы. Выходит, «ку-ку» больше подходит для пряток.

– Да ты пойми, прятки и жмурки – это разные игры. В прятках человек прячется от смерти, а в жмурках он уже умер и ищет кого-нибудь, чтобы не остаться в полном одиночестве.

«Как малые дети», – подумал Петр.

– Сами вы ку-ку, – прервал он, послушав минут пять, – голова от вас болит.

– Ага, похмелье, похмелье, – обрадовался Эфлисон.

– Чему радуешься-то? – перевернулся на другой бок Петр.

– Как чему? Праздник продолжается. Я уже говорил: когда человек выпьет, он герой, он сверхчеловек. Но наступает похмелье, и он – маленькая букашка. Малейший шумочек кажется ему страшным громом. Человек хочет просто выжить. Ему не надо никакого моря любви. Он опустошен, разобран на песчинки. В его душе Сахара. Ему нужна только капля, маленькая капля любви и пива, и чтоб такие же песчинки были рядом. Чтобы ветер не подхватил и не понес его. Такие же песчинки – маленькие люди. Теперь он уже не герой-одиночка. Но даже и этот праздник – обратная сторона праздника.

От слов Эфлисона в животе еще больше закололо, возникли неприятные ощущения. Петр вспомнил, что накануне в приморском ресторане им только к часу ночи были поданы: бульон из красного и зеленого перца, приправленный лимоном, базиликом и кусками лосося; юрянская густая похлебка из кальмаров с сердцевиной лотоса; плавники в крабовом соусе; морской еж, нарезанный так искусно, что его довольно непристойной формы ломти выглядели как живые; клешни омара, фаршированные семенами кардамона; мясо барракуды, смягченное кокосовым молоком, и сваренные в молоке скумбрии. Заливалось-запивалось все это богатство пенным пивом и кукурузной бозой.

Все это они себе поназаказали и тем самым себя наказали. А ресторан назывался «Моричихан». Будто море чихнуло и все его ошметки из коралловых зубов прилетели на стол.

– Налегай на икру морских ежей, – горячо шептал на ухо Эфлисон, – недаром эту икру называют «морским женьшенем».

– Где морская женщина? – Уже пьяненький, Петр оторвался от пенной кружки и уставился на залив, туда, где пенили над бухтой облака. Внизу живота засвербило. Ужас! Морской еж, проникший в кишечник, поджелудочную и селезенку, всласть издевался над Петром. А все проделки Большой морской Женщины Глоби. Теперь в любом захолустном краю из-за долбаной глобализации можно встретить чилийские и тайские блюда.

Выйдя из таверны, Петр встал лицом – нос по ветру – к потокам сырого, с гнильцой, воздуха. Где-то там, за темными холмами, наступало на берег приливом, нет, семиметровыми шагами огромное море. Оно двигалось не на ощупь, как слепой старик, а пыталось запрыгнуть на высокий берег с наскока, разбивая в кровь коленки о прибрежные камни. Крупные капли на коже, россыпь островов в холодном пенистом потоке. Петр слышал, как море звало его туманными фьордами и унылыми призраками. Как угрожало неизбывной тоской и тут же пыталось раздавить его, вкопанного в землю, маленького человечка, своим грозным авторитетом. Тысячи отважных рыбаков, лоцманов и контрабандистов сгинуло и сгнило в его пучине.

– Петр, Петр… – будто слышал Петр их невнятные голоса сквозь шумы прибоя. А может, это звала его сама Большая Женщина.

– Еще немного, и я поверю этим голосам и пойду к ним, – решил Петр с нарастающей, как пенистый ком, тревогой. – Я сойду с ума и принесу себя в жертву Большой Женщине.

– Что, тяжко тебе, Петр? – оттолкнув речистого Эфлисона, вышел посочувствовать другу Порошкански.

– Да ничего мне не тяжко, нет у меня никакого похмелья. Только тоскливо как-то и тревожно за нас. Жрать давай.

– А давай и правда нажремся! – сверкнул в ночи грозовой улыбкой Давид.

Да, – подумал Петр уже в таверне, – хотел вот устроить скромный праздник напоследок, если уж Большая Женщина Глоби взялась разрушать все, а не только Атлантиду. Хотел, как нормальные люди, посидеть в ресторанчике, а оно вон как обернулось, праздник затянулся.

– Ничего, ничего, – говорил Эфлисон, доставая из пакета пластиковую посудину, – сейчас кефирчиком полечимся. Кефирчик, он от всего помогает – от жары, от засухи. К тому же там пару градусов накипает.

Сделав глоток в полбутылки, Эфлисон, словно трубку мира, передал кефир Давиду.

– Ты почему не ешь его? Не уважаешь? – озабоченно спросил Порошкански, когда Деспотовски из-за шумов в животе и помех в голове решил пропустить свою очередь.

– А вы мне заверните, – сказал Петр смущенно, – я с утра никогда, я потом.

– Завернуть кефир? Зачем? Кефир сам по себе уже завернут!

Глава 23

Божественная музыка

Когда на счету закончились деньги, решили пойти в ресторан. В последний раз. Я плачу. Жан и Рауль толкались у кассы, тонкая кассирша с длинными пальцами играла на ней Шуберта. Играла сухо, экономно. Давай ты заплатишь в следующий раз. Кто кого передавит. У кого больше воли и авторитета. Нет, давай ты заплатишь в следующий раз. Бодались, словно солнце с луной, у пятизвездной стойки бара. Бодались, изящно танцуя. Водочное па против коньячного па под экономные звуки пианино.

– Заплатите потом оба! – божественная музыка.

Сидели, выпивали, общались. Вошли две девушки. Одна длинная и плоская как штанга. Другая круглая как мяч.

– Сыграем в футбол? – предложил Жан.

Вошли три девушки – что уже ближе к теме. Скрипка, виолончель и контрабас. Стали играть классическую музыку и тут же стали недоступны. Минорный концерт Грига.

– А может, тоже создадим трио? – предложил я.

В общем, развлекали себя как могли. А раньше так было везде и всюду. Раньше сфера развлечений была бесплатной, и отдельные члены мира сами себя развлекали. Каждый или почти каждый играл на каком-либо инструменте, участвовал в спектаклях и праздниках. По всему Союзу Дома культуры в стиле вилл Андреа Палладио. А в Америке еще совсем недавно в любом населенном пункте были свои оркестры и бейсбольные команды. Сегодня же мы платим за эти услуги в кафе. Смотрим футбол по плазме, подключенной к спутнику. Скрипим, но едим там же «ресторанные домашние пельмени» под звуки нанятой скрипки. Все, «Чардаш». А наши женщины превратились в официанток, в обслуживающий персонал, в горничных и прочих проституток сферы туризма и услуг. Экономика растет, рапортует начальство! Ура, товарищи и их господа!!!

– Может, еще по чашечке чайку-коньячку?

– Давай. Только, чур, плачу я. – Чашка, поспешно поставленная на блюдце, звякнула, как струна.

– Нет, я плачу.

– Давай пополам.

– Давай и я чуть-чуть.

И снова танец.

Чтобы как-то подзаработать, мы разгружали газеты. Таможенные связи давали о себе знать. Полный кузов «КАМАЗа», узкий и холодный, как гроб великана, хоть в футбол гоняй. Мяч в тринадцать – двадцать семь тонн. Я кидал упаковки и связки сверху, согнувшись в три погибели. Жан и Рауль принимали подачи внизу.

Иногда брали паузу и читали о том, что «население занято лихорадочным поиском неких бумажек, чтобы обменять их на продукцию. Производители продукции заняты лихорадочным поиском людей, у которых можно обменять товар на некие бумажки. А в итоге реальный, финансовый, сектор экономики сидит на триллионах неизвестно чем обеспеченных бумажек и как будто выжидает – когда обнищает население и обанкротится производство. Все это похоже на гигантскую аферу всемирного масштаба, целью которой является глобальный передел собственности. Деньги все более сосредотачиваются у богатых».

Сидя на жесткой горе из газет – «Коммерсант» и «Ведомости», все с твердым знаком, – я вдруг понял, что эти листки со сводками с биржевых площадок, с рейтингами банков и есть настоящая экономика стран. Теперь по электронной банковской писульке, не имеющей никакой ликвидности, продаются огромные заводы, пароходы и ангары.

Тем приятнее было посидеть потом в кафе и поесть острый борщ. Пусть холодный, зато настоящий, а не виртуальный. Жан прихватил с собой журнальчик с полуобнаженными девушками. А Рауль – «Спорт». Его до сих пор восхищал бербер, приведший французскую сборную к чемпионству.

– Этот парень обращался с мячом как с горбами верблюда. – На секунду Рауль оторвался от чашки кофе и восторженно улыбнулся. Его всегда восхищала техника.

– Да, у него между ног будто не яйца, а два мяча. Мужик! Француз! – согласился Жан.

Устроились клеить обои и стелить линолеум в одну квартиру. Прежде чем клеить новые, приходилось сдирать старые. А под ними газеты. В газетах писали, что причина кризиса – «ипотечные пузыри», «деволперские пирамиды» и падающая производительность. Тряпками разглаживали и давили пузыри клея под обоями – словно гнойники.

«Рабочие места реальной экономике нужны все меньше и меньше. В результате Америка начала создавать “виртуальные” рабочие места не в сфере реального производства, а в сфере финансов. Люди, занятые на этих местах, ничего не производят, они только “крутят” деньги».

Кручу-верчу – обмануть хочу. Где шарик? А шарик зажат между указательным и безымянным пальцами. Пузырик сжался.

«Америка, девяносто процентов трудоспособного населения которой вовлечены в этот процесс, создала и раскрутила гигантскую финансовую пирамиду, сначала в своей стране, а затем и в мировом масштабе. Естественно, эта пирамида рухнула, иначе и быть не могло».

Еще сидя на тюках с газетами, я вдруг почувствовал себя банкиром, сидящим на мешках с деньгами – пустыми неликвидными бумажками. Когда перед глазами одни цифры, а деньги измеряются тоннами, перестаешь за всем этим видеть человека. Кругом виртуальный секс и имитация. Разгружая «КАМАЗ» с газетами, мы тоже выступали своего рода работниками финансового сектора. Его обслугой. Газеты попадут в почтовые ящики офисов. Их проанализируют финансовые менеджеры и начнут скупать или продавать акции. Мы все работники одной сферы.

Пока я за чтением того, что написано на стене, терял свою производительность, Жан решил поступить радикальнее и сдвинул ящики в импровизированный стол. Стол не Артура, но Рауля. Ради обеда зашли в магазин – купить большую кастрюлю для вермишели.

– Надо купить две кастрюли, – предложил я. – Одну – для вермишели, а другую – для кефира.

– Что такое кефир? – спросил Жан.

– Это такой кислый йогурт.

– Давайте лучше купим коньяк.

– Тогда надо будет купить и стаканчики.

– Пить из стаканчиков? Давайте купим маленькие рюмки.

– Глиняные рюмочки!

Так накрылись кастрюли.

Устроились на шабашку. Крыть толем крыши. Жан, весь закопченный, в больших рукавицах, варил на костре гудрон. Мешал плотную жижу доской от забора. С таким изяществом, словно поджаривал шашлык на шампуре. Крутил, чтобы подрумянился со всех сторон. В итоге подрумянились наши спины. Густой черный дым заволакивал сочные зеленые листы, ярко-лазоревое небо. Рауль то и дело подносил ладонь к глазам, словно искал еще одну краску.

– Ты похож на того бербера. Все время ищешь мяч! Мяч-солнце!

– Интересный он человек, – сказал Рауль. – Абстрактную живопись коллекционирует. Детям из бедных кварталов помогает. Не зазнался. А мы?

Разводы гудрона на крыше тоже напоминали абстрактную живопись.

– А еще он молчун. Когда Вьери спросили, с кем он сдружился в «Ювентусе», он так и сказал: с бербером, тот, как и я, больше двух слов за день не говорит.

– Теперь понятно, почему он тебе нравится. Ты тоже не зазнался – больше двух слов за день не говоришь.

– Нет, я его еще раньше приметил, до того, как он больше двух слов не говорил.

– Болтун!

Но Рауль уже не слушал; насвистывая себе под нос джаз, начал раскатывать рулоны ногами. Раскидывать их по углам, словно мячи. Жан принес роллы с ветчиной и еще кое с чем.

– Каким будем закусывать? С фундуком или с арахисом?

– Да ты что – закусывать коньяк шоколадом! Это все равно что жевать гудрон после ключевой воды.

– А чем?

– Коньяк надо занюхивать.

– Тогда купим сигару.

– Кубинскую.

– С запахом горького шоколада.

Кефир накрылся.

Разгружали вагон с сахаром. Мешки по пятьдесят килограммов.

– По пятьдесят килограммов пятьдесят граммов, – поправил Рауль.

– Это же выгодно – покупать сразу мешок, какой-никакой, а довесок, – заметил я.

– Давайте купим мешок, – согласился Жан.

После, в кафе, Рауль пытался подцепить щипцами кусочек рафинада из вазы.

– Не надо. – Я сунулся пальцами. Барменша поморщилась.

Сколько я набрал? Совсем ничего. Пальцы не слушались. Рука ничего не чувствовала.

– Все-таки пятьдесят граммов – это мизер, – произнес я. – Правильно мы сделали, что не купили мешок.

В этой стране невозможно заработать денег на жизнь. Тебе их не дадут заработать никогда. Всему виной алчность работодателей. На хлеб, чтобы не сдох с голоду – пожалуйста, а на масло – фиг.

Разгружали гараж одному из начальников таможни. Он построил себе трехэтажный особняк из красного кирпича. Из старого дома решил сделать гараж и баню.

– Пал Сергеич, что с брусками делать?

– Выкиньте их к чертовой матери.

– Жалко, – сказал Рауль.

– Пал Сергеич, там еще целый стеллаж таких брусков, давай мы тебе из них парник соорудим. За дополнительную плату.

– А зачем мне парник?

– Выращивать бешеные огурцы. Будешь на них, а не на подчиненных зло срывать.

– Выкидывайте, выкидывайте.

– Смотри, тут еще какие-то банки, – сказал Жан. Меня мучила жажда. Я стер с банки пыль.

– Что там?

– Кажется, соленья-варенья, хотя на этикетке значится томатный сок.

– Можете забрать себе, но смотрите не отравитесь.

Дал-таки что-то намазать на хлеб с широкого барского плеча.

– Вот классно, – обрадовался я, – будет с чем чай мешать, если это варенье.

– Или из чего самогон гнать, – Жан постепенно вникал в местный менталитет, – сахаром-то мы так и не разжились.

– Давай лучше бруски возьмем, – сказал Рауль. Он любил лес.

– Брось ты это все, – махнул рукой Жан, – пойдем на холмы.

Каждый день мы старались ходить на холмы, подышать полной грудью.

Мыли машины. Жан натирал желтой губкой синий или зеленый бок, а мы с Раулем по очереди ходили за водой к фонтану.

– Чего расселись, вынимайте коврики, а ну быстро! – скомандовал Жан.

– В армии, что ли? – расправил спину я.

Рауль послушно стал вытаскивать на солнце напоминавшие бока зарывшихся в ил карасей коврики. Я с пластиковым ведром поплелся за водой.

– Вот заработаем денег, закажем себе судака по-польски. – Жан пытался нас подбодрить.

– Слушай, Жан, – сказал я, вернувшись, – я вместе с водой какую-то какашку подцепил.

– Дурак ты, это не какашка, а ракушка. Самый деликатес.

Судак по-польски накрылся.

Заправляли бензин на колонке. 92, 76, 95. Подходили к крышке бака, как к забору, готовые вывернуть из себя шланг и пустить струю. Прижимались вплотную к бамперу, чтобы дети с распахнутыми за стеклом глазами не видели этого безобразия.

– И почему все машины сегодня либо синие, либо зеленые? – спросил Рауль.

– Мода, – констатировал Жан, – хотя зеленый ничего, мне нравится.

– Не зеленый, а лягушачий, – заметил я.

Город пах, как сваренные в одном котле устрицы и лягушки. Жара.

– А мне больше нравится синий, – мечтательно произнес Рауль, глядя в небо и прижимаясь к машине.

На крутом «Бьюике» – в ушах брюлики – подъехала мадам Зинаида Петровна. Короткая юбка подтянута. Длинные ноги слегка раздвинуты. Сиденья гладкие, как подиум. Рядом сидел здоровый мужик в маленьких черных очечках и больших шортах.

– Девяносто пятый, семьдесят шестой, девяносто второй? – облокотившись на крышу, спросил Жан.

– Девяносто седьмой! – обиженно сморщила носик мадам, протягивая карточку. Из салона ее кабриолета нестерпимо воняло сладким ароматом «Живанши».

– Куда деваться, женщина! – Жан, насвистывая, пошел к кассе. Рауль, стесняясь, принялся наполнять бак. К счастью, Зинаида Петровна в упор не замечала заправщиков и прочую обслугу.

– Эй, парень! – обратился ко мне хамским голосом мужик в шортах и в шорах. – Возьми, попьете чайку с сахарком.

– Спасибо, уже однажды пробовали.

– Возьми, возьми! – Хам засунул купюру Раулю в брюки. А те у него, сами понимаете, от диеты висят. Бензин цвета жидкого чая потек по штанине. По крайней мере, Рауль так себя ощущал.

– Хотите, научу вас одной премудрости? – сказал нам как-то Жан. – Если опустить сахар в бензобак, движок стукнет.

– Пятьдесят граммов? – спросил Рауль.

– Точно. По писюшечке! – стукнул я рукой по колену. – Я это правило «не заедать духи сахаром» тоже знаю.

Гражданская война уже началась! Ходили на антиглобалистский митинг. Получили дубинками по почкам, когда толпу разгонял ОМОН. Вот и все впечатления.

Чтобы не выслали из страны, прятались от милиции в каком-то загаженном подъезде.

– Почему в России дворы и подъезды такие грязные? – разглядывал надписи на стенах Рауль.

– Когда я приехал в Россию, – пытался пояснить Жан, – мне показалось, что здесь никто никому не рад. Атмосфера абсолютной ненависти и вражды. Гражданской вражды.

– Уже в самолете, когда люди, толкаясь локтями, спешно занимали места для себя и багажа и потом мрачно полчаса сидели и ждали отлета, не собираясь уступать ни пяди своего, у меня было предчувствие, что этим все закончится, что однажды мне дадут в бубен. – Рауль совсем погрустнел. – И хоть бы одна продавщица улыбнулась! Такое впечатление, что я им всем по сто евро должен!

– Ничего, прорвемся, – стал я шуточно подталкивать их локтями.

Чтобы самим быть у власти, а не получать по прянику дубинкой, устроились во вневедомственную охрану. Эх, дубинушка, рухнем!

На новом месте нам поручили сторожить полуразваленную музыкальную школу. Сторожили в три смены. Тот, кто возвращался с работы, провожал того, кто на работу шел. Но чаще наоборот.

– Пойдем, я тебя провожу.

– Нет, давай лучше я тебя – тебе ведь еще работать.

– А ты-то уже устал. Вон еле ноги ворочаешь, и язык заплетается.

В итоге закрывали школу на ржавый амбарный замок и провожали друг друга по всему городу. Иногда, увлекшись разговором, забредали даже на холмы.

За школу были спокойны. Вон луна тоже как ржавый амбарный замок, и никто его не срывает.

Иногда приходили дежурить все трое, чтобы чего не случилось с товарищем, оставшимся дома. Спали по очереди. И кому это было надо?

Рауль нашел в одном из шкафов старый проигрыватель и пластинки. Слушали Грига и Шумана. Сквозь хрипы и шумы.

– Послушайте, какая музыка, – шептал Рауль, у него душа была возвышенной и тонкой, как игла граммофона. За окном диск луны с пятнами облаков напоминал испачканную пальцами грампластинку. Желтая патока света лилась в ушные раковины.

– Когда выучу получше язык, устроюсь работать переводчиком, – неожиданно заявил Жан. – Буду переводить Шарля Бодлера или Верзилу Рембо.

– Не верзилу, а верлибры.

– Вообще-то я артиста Сталлоне имел в виду.

– Значит, тебе все равно, кого переводить? – улыбнулся Рауль. – Теперь понятно, почему ты до сих пор переводил лишь вино и продукты.

– Если, Жан, ты будешь переводить «Пьяный корабль», это сыграет на твой имидж. Девицы будут в отпаде. А пока в отпаде от самого себя и от водки только ты сам.

– Потому что Россия – это страна красивейших водкопадов! – спасал свой имидж, как мог, Жан.

Время от времени приходилось шугать наркоманов и бомжей.

– Вот бы здесь организовать центр реабилитации для нариков. А то как получается: в одной школе – центр, а в десяти других – притон.

– Нет, пусть лучше детишки учатся музыке.

Однажды заснули все втроем. Я проснулся оттого, что кто-то скребся в дверь или в окно. Разбудил Жана. Жан разбудил Рауля.

– Давай ты откроешь дверь и быстро отойдешь. А я возьму лопату и встану здесь.

– А я возьму щетку, чтобы убрать то, что останется от агрессора! – Рауль держал щетку и совок двумя пальцами и что-то напевал себе под нос. Жан застыл с поднятой лопатой. Я отодвинул защелку и распахнул дверь.

О боже, на пороге стояла ведьма. Черные глаза. Черные кудри дыбом.

Листы из тетради

Бывает секс по-черному, думал он, бывает секс по-белому. Это как русская баня. Нагревается, накаляется, желание растет, пар копится. Но очень важно, куда направлен дым-глаз: внутрь или наружу.

Он вспомнил, как взял пьяную женщину после ресторана, и все не мог отделаться от мысли, что это секс по-черному. Женщина, запрокинув голову, пьяными мутными глазами смотрела внутрь себя. Сосредоточенно, где-то отчаянно.

После секса, думал он, белого, черного, любого, наступает внешнее очищение, душа вроде парит, тело дышит. Но какой она, душа, дойдет до Бога на самом деле: белой или черной? А деньги и продажная любовь здесь ни при чем.

Проорались как следует. Жан замахнулся лопатой еще раз пять или шесть. Рауль так и продолжал держать щетку двумя пальцами. В общем, обычная психическая атака.

– Вы что, ребята, мне просто спать негде.

Женщину положили на диван. Заварили чай, еще чернее, чем ее волосы и глаза вместе взятые.

– Ты пей первый.

– Да я подожду.

– Нет, ты пей.

Пить хотелось сильно, но с другой стороны, уж больно чай походил на черную женщину. Так же, как она, сопел, только она на диване, а чай на плите. Не наваливаться же на него, толкаясь локтями.

– Все человеческие пороки от трусости, – начал, как обычно, после стакана чаю свою песню Жан. – Трусость – основа всех пороков. Даже воровства.

Жан кивнул на женщину с черными волосами.

– Почему воровство от трусости? – спросил Рауль.

– Боязнь заработать самому. Или грабануть кого-нибудь! Или изнасиловать! Вот мы сидим здесь, попиваем чаек, а могли бы мешки ворочать.

– С сахаром? – спросил я. – Или с деньгами?

– Нет, не надо. – Рауль накрыл дымящийся стакан ладонью.

– А я думал, что все грехи от лени, – вытягивая ноги, заметил Рауль. – Просто лень зарабатывать, или насиловать, или грабить.

– От предательства! – вставил словечко я. Мне так всегда казалось. А не для того, чтобы позлить Жана.

– Не-а, от трусости. Ведь что мужчине нужно, чтобы не совершить предательство? Собраться с духом. И всё.

– Но ведь каждый чего-то боится, например смерти. – Рауль продолжал напевать себе под нос джаз.

– Я вот не боюсь смерти, – сказал я, а сам подумал, что в последнее время меня мог напугать только один сон.

– А еще все мужчины хвастуны! – завершил тему Рауль.

Как это обычно бывает в мужских компаниях, разговор от денег плавно перешел к разговору о женщинах.

– Чего же ты тогда здесь делаешь? – начал я доставать Жана. – Работал бы в своей жандармерии. А ты бегаешь здесь…

– При чем тут это? Это совсем другой вопрос…

– Какой другой? Да все тот же, – от души засмеялся Рауль.

– Есть такие женщины, – сказал Жан, – которые вроде бы ничем внешне не отличаются. Ну, ты вот сам говорил, что она ничем таким вроде бы не отличалась от других. Ни нарядами, ни поведением. Но есть такие дамочки, которые все понимают. Ты им еще ничего шепнуть не успел, а они уже тебя поняли.

– Ну, есть такие Клеопатры, – согласился я.

– Вот мне кажется, Александра такая. Я еще сам не понимаю, зачем я здесь, что я здесь делаю, но она уже все знает.

– В мужчине главное – ум. В женщине – интуиция, – попытался я по примеру Рауля завершить композицию мощным отыгрышем. – И то, и другое должно быть природным.

– Но таким девушкам очень трудно жить, – снова подхватил тему Рауль. Будто мы исполняли Take five. Только Раулю удавалось в нашей компании завершать темы. Он вытирал пыль с очередной пластинки, да так нежно, словно накрывал ладонью дымящийся стакан чая, – найти себе друга, и все такое.

– Согласен, – сказал Жан, – они чувствуют в мужчинах все их слабости, все их низменные порывы и даже призвания, потому-то и удивительно, что она выбрала тебя, Ленар.

– А? – очнулся я, услышав свое имя.

– Давай, Ленарчик, колись. Почему Александра выбрала тебя?

– Опять двадцать пять. Ну не знаю я. Слушайте, что я вам скажу, ребята, Александра никакая не Клеопатра. – Последние слова я сказал, чтоб позлить Жана. И Рауля заодно.

В комнате повисла тяжелая тишина. Я посмотрел, как Рауль с винилово-напряженным лицом вытирает ладонью заезженный диск, как Жан внимательно ждет, процарапывая глазами на поверхности стола: «Сегодня или никогда».

– Может быть, потому, что я не любил блондинок. У нас в классе все девчонки были блондинками. В Катьку были все влюблены. Александра тоже была белокурой. А я к ним не проявлял никакого интереса. Ходил такой важный, с отсутствующим взглядом. Это их злило. Обычная девчоночья злоба на парня, не обращающего на них внимания. Вы же знаете девчонок! – Я нес всякую чепуху, только бы от меня поскорее отстали. – Вот и все! Ну, теперь довольны?

– Нет, должно быть что-то еще.

– А еще… я читал, – сказал я, – что в доисторические времена мужчины боялись темноты, впрочем, как и женщины, и верили, что свет – это благо. Стало быть, и светлые волосы – тоже благо. А темнота все чаще ассоциировалась со смертью.

– Ты нам что, лекцию по сексологии собираешься прочесть?

– Нет, я просто предположил, что раз ваша Александра такая вся из себя понимающая, то, может быть, она при разговоре с другими мужчинами, вот такими балбесами, как вы, чувствовала, что те боятся смерти, а при разговоре со мной догадывалась, что мне часто снится один и тот же сон и что я разделяю секс на по-черному и по-белому. А еще из всего класса только мы двое не записались в пирамиду «Гербалайф».

Глава 24

Сербский радикал

На «Аллее глаголящей», что ведет от Хума на континент и вдоль которой стелы со всеми буквами алфавита, они задумались.

– Ну что? Куда дальше поедем? – спросил Давид. – Налево поедешь – коня потеряешь, направо – конь тебя! В нашем случае жук – тараканов.

– Посмотри, – сказал Петр, – у нас ведь есть старая военная карта со времен Энвера Ходжи. Албания от моря до моря.

Разворачивали карту, которая, казалось, тоже была от моря до моря. Двигая пальцем по карте, Петр залез сначала на капот машины, а потом и на кабину. Стал ползать: шина, резина, кузов, кабина, бип!

– Что это? – спросил Порошкански.

– Это БиГ!

– Сам вижу, что Биг, не дурак, английский изучал по Радио «Свобода».

– БиГ – это Босния и Герцеговина.

– Аа, – выдохнул Давид.

– Это дача Большой Женщины. Туда-то мы и поедем ее искать.

– Что такое дача?

– Это такая деревня для горожан. Раньше это было частным сельским подворьем, но Большая Женщина сделала из нее летний домик для отдыха. В результате вспыхнул спор с аборигенами и война за землю и образ жизни. Смотри, что здесь на карте. Нови-Сад, Ябланица Травник-палисадник, Баня-Лука, Сараево. Гараждане (Читай гараж) и Зворник. Даже Подграб есть. Это же гигантский приусадебный участок и хозяйственные постройки Большой Женщины. И тут же всякая утварь. Яйце, Дрвар, а дальше Горни-Вакуф, Вропле, Дубровник, Мостар и Синь, а с другой стороны Пале и Чайниче. Что значит мост, дубрава, море и поле чайной полыни.

– Понятно. А может Пале – это палево?

– Нет. Натуральная дача. К тому же самые тяжелые бои за влияние на Балканах между католиками, православными и правоверными были в Боснии. Здесь же началась и Первая мировая война.

– Запомни, Давид, Балканы – это ворота мира. Это пороховая бочка планеты.

В Боснии в первую очередь решили съездить в сербский Требинице. Дорога катилась среди глухих лесов. В такую погоду немудрено сбиться с пути. Тем более если тебя подгоняет бибиканьем сзади накатывающий микроавтобус.

Однако с пути сбился молодой лось. Выскочил прямо с дороги под колеса авто. Еще секунду, и он растоптал бы нашего жука своими копытами. Но Петр резко нажал на тормоз, а обгонявший его микроавтобус «Форд» не успел. И врезался со всего размаху в лося.

– Фу, пронесло! – вышел из машины Эфлисон.

Но тут из «Форда» вышли два бородатых мужика с карабинами и в камуфляжной форме.

– Неплохая добыча! – присели они над тушей лося.

– Да, – присоединились к нему еще трое, вышедшие из леса. У двоих из них были автоматы Калашникова. Судя по головным уборам четников, шайкочкам и нашивках на камуфляжах с надписью «За краля и отацбину» («За короля и Отечество») – они были сербы.

– Вы не бойтесь, мы всего лишь охотники, – отреагировали они четко на смущение Петра. – А сами откуда?

И тут Петр сразу вспомнил свое знание русского языка, потому что лето не совсем охотничий сезон. Тем более в заповеднике.

«О, рускиня!»

– Рус – вери гуд!

А один, закатив глаза, благоговеянно прошептал «брача», что означало «брат».

– Спасибо, спасибо, – смущенно отвечал Петр.

И тут же получал в ответ сплошное троекратное: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, брача». Вот они, братья-славяне, аж мурашки по коже!

Все бородатые мужчины норовили либо пожать Петру, Давиду и Эфлисону руки, либо приобнять, что поначалу очень смущало. А один даже, указывая на лося, почему-то сказал: «Добрий апетит!»

– Хвала, – поблагодарили в ответ хором Петр, Давид и Эфлисон.

Братья не были бы братьями, не пригласи они гостей к себе в лес – то бишь к землянике и землянке, или к блиндажу с черникой.

Эфлисон и Давид сидели на лавочке, ожидая, когда позовут к столу. Петр о чем-то общался с войником-партизаном. Затем он подошел к своим товарищам.

– Нас на ужин пригласил сам профессор!

– Командир, что ли? – переспросил Давид.

– Нет, профессор. Ни слова больше о командире. Поняли?

Командир, будь он новое воплощение Радко Младича или Радована Кораджича, и правда походил на профессора. Колоритный, энергоемкий, с бородой по пояс, он сидел во главе дубового стола. Петр и Ко тоже расположились за этим столом.

Сначала подавали обжаренные на гриле куски мяса. Баранина. Затем холодец. Ужасно жесткие лосиные ноги, которые невозможно было разгрызть голыми зубами.

– Вы хотя бы ее обожгли? – спросил Эфлисон, когда подали новую порцию.

– Кого? – спросил профессор.

– Лосиную ногу, ее сначала нужно было обжечь, прежде чем готовить холодец.

– Мы ее пулей обожгли! – разом зазубоскалили охотники.

– А что, это действительно так важно, отчего она умерла? – грозно зыркнул на своих профессор. – Вот от чего наша Сербия загибается – это важно. А все остальное ерунда, и здесь не до смеха!

Сделав затяжку из вересковой трубки, профессор принялся излагать суть своего партизанского учения.

– Понимаете, в чем дело, может, это и покажется нарочито высокопарно, но я евразиец.

– Евразиец?! – Эфлисон не совсем понимал.

– Да, евразиец, – профессор говорил с ярко выраженным придыханием, – и при этом я никогда не отказывался от того факта, что я коммунист. Могу партийный билет показать, я его не выкинул.

– Черт с ним, с партийным билетом, – не выдержал Эфлисон непонятных слов, – вы нам скажите, что значит «евразиец»!

– Понимаете, – потер руки профессор, почуяв благодарного слушателя, – понимаете, весь земной шар так разделен Богом, словно на два лагеря – Большое Море и Большую Сушу. Но это разделение не только по геополитическим интересам, но и по сути. Большое Море как бы олицетворяет собой женское начало. Большая Суша – мужское начало. Думаете, отчего Запад пришел к такой бурной феминизации? Почему Маргарет Тэтчер, Хилари Клинтон, Кондолиза Райс, Ангела Меркель управляют миром? Почему какая-то Карла дель Понте судила Милошевича? Почему вместе с Черномырдиным судьбу Сербии решал президент страны, где все давно принадлежит женщинам, Марти Ахтисаари, мать его за ногу.

– Кого, лося?

– Противостояние между мужчиной и женщиной было всегда, так же как противостояние между морскими и сухопутными державами, – словно сосредотачиваясь на длинной беседе, продолжал профессор. – Взять хотя бы Карфаген и Рим, или Афины и Персию, или Хорватию и Сербию. Женщины стремятся к постоянному обогащению и бурным страстям, водичка ведь текучая, дырочку найдет. Мужчина же, наоборот, к порядку и жесткой иерархии ради сверхидеи. Так же державы: одни стремятся к торговле и обогащению, а другие – к правде.

Мы слушали не перебивая, но больше из вежливости.

– Но всегда, – продолжал профессор, – во все времена мужчина властвовал над женщиной. Также большая часть человеческой истории проходила в условиях властвования суши над морем. Как в культурном, так и военном смысле. А как же еще, ведь человек создан из праха земного. Море же, как и женщины, выходило на первые роли лишь иногда, чаще всего в Англии. Чингисхан в свое время заложил основы самой крупной сухопутной державы. Думаете, как это ему удалось? Правильно – был вождем кочевников. А кочевники – это дух, олицетворение сверхидеи суши. Весь парадокс заключается в том, что море, – оно только снаружи такое романтическое, тяготеющее к кочевью, а внутри бабы самые настоящие хапушки. Недаром в Библии зубы акул и утробы китов считаются воротами ада. Море – это пересечения торговых и так называемых культурных путей, хотя на самом деле эти культурные пути скорее развлекательные. Как телевидение, например. Сушу в развлекательности не упрекнешь.

– Я это к чему? – развлекал сам себя как мог профессор. – А это я к тому, молодые люди, что и Чингисхан, и Македонский, объединив сушу с помощью дорог и почтовой связи, передали эту империю своим бестолковым наследникам, таким вот, как вы. Не боговдохновенным, а долларовдохновенным. И начались измена на измене, предательство на предательстве. Все шло на создание и унификацию финансовой империи, которой должен подчиниться весь мир. Все войны – горячие и холодные, первое, второе и третье – подавались на стол банкирам с Уолл-стрит. Конкуренты стравливались, истощались и уничтожались во взаимных конфликтах. Мировой финансовой империи выгодно, когда боснийцы, хорваты и сербы режут друг друга, превращая в руины свои страны. Она от этого одичания и деградации только выигрывает. Меняя виртуальные деньги – стеклянные бусы на реальные богатства, США богатеет. А индекс Доу-Джонса растет. Америка сейчас самая могущественная морская держава с самым сильным военно-морским флотом. Америка – страна, которая больше всех в мире потребляет благ и больше всех производит отходов. Сжирает и засирает мир.

– Где десерт, мы его вообще дождемся сегодня? – поинтересовался Эфлисон, услышав о еде.

– Теперь к десерту! Как вы думаете, что является символом сухопутных держав? Правильно, конь. А символом морской державы? Нет, не корабль. Ведь мы с вами уже выяснили, что корабль – это внешнее. А внутренним для моря является трава. Да, трава – морские водоросли, зелень. Конь питается травой ради постижения просторов, использует траву, а море, – профессор помахал руками, как ворон крыльями, – колышется ради водорослей. Да это во всей человеческой летописи – мифологии – зафиксировано, и в знаковой культуре… Вспомнить хотя бы троянский миф. Парис рос простым пастухом и не знал себе никаких бед, и тут – на тебе – явилась к нему богиня и пообещала славу, богатство и любовь самой прекрасной женщины. Но Парис, не будь дураком, отверг и богатство, и славу. Он выбрал любовь самой красивой женщины. Потому что дух у пастуха был возвышенный и мечтательный.

Лекция из геополитической плавно перетекала в лекцию культурологическую.

– А Елена кем была? Правильно, культ Елены сформировался из почитания одноименной полубогини плодородия. Богини яблок и травы. Недаром в начале мифа Зевс подкинул яблочко. И что мы имеем дальше? Парис, не будь лентяем, отправился за Еленой. Как более культурный, он легко победил на состязаниях всех ахейцев и покорил сердце Елены. Нет, не на тело Елены – траву – позарился Парис и не на красоту ее глаз и доброту сердца. Он просто взял то, что ему по праву принадлежит. Но для ахейских вождей тело Елены представляло жизненные интересы. Им было уже плевать, что Елена полюбила Париса. Десять ахейских вождей, опираясь на свой междуахейский договор, создали первую военно-морскую державу – Антанту – и отправились отбивать Елену. Правильно, одному-то было не сдюжить, и вот в очередной раз вспыхнуло великое противостояние Моря и Суши. Если посмотреть на лагеря противников, что на божественные, что на людские ресурсы, то нетрудно увидеть: Трое помогали кочевники, причем пришли они на помощь без всякого пакта, да плюс богиня красоты Афродита. Ахейскому союзу помогали завистливые морские боги да привлеченные на их сторону силой или обманом вожди других племен.

Теперь о том, как велась осада. Ахейцы переругались из-за награбленного, а троянцы сплачивались вокруг тел погибших. Плохо, что Троя находилась на береговой линии, а то ахейцам пришлось бы значительно труднее. Да, мужественно оборонялись от осады троянцы, как настоящие воины, так бы и стоять ахейцам у стен Трои до собственной погибели, если б Улисс не задумал хитрость. Он решил купить троянцев самым дорогим их сердцам подарком, а дареному коню, как водится, в зубы не смотрят.

Спорить с аргументами профессора Эфлисону представлялось невозможным. А без полноправного участия в дискуссии Эфлисон заскучал и тайно зевнул. Поскольку рот у Эфлисона больше некоторых голов, зевок получился нарочитым и вызывающим!

– Да вы меня послушайте, молодой человек. Глядишь, уму-разуму наберетесь, – обратился к Эфлисону профессор. – Теперь непосредственно к ноге, о которой вы спрашивали. Как известно, на западе у Великой Суши есть две точки наибольшего пересечения интересов или противостояния с Морем. Первая – это побережье Средиземного моря и Балкан во главе со Стамбулом. Ведь нынешний Стамбул расположен где-то по соседству с тогдашней Троей. Так что можно сказать, что наследники кочевников взяли в свое время некий реванш.

– А вторая?.. – Петр тоже начал терять терпение.

– Вторая – Россия. Точнее, Русь лапотная и лесная. Та, на которой и из которой построили Санкт-Петербург и флот. Ведь лапти – это те же корабли, а лес – то же море. Сине-зеленое море. Да и передвигаться в лесу лучше всего по рекам.

– А при чем здесь Русь?

– Та лесная Русь, что образует береговую линию с Европой. Символом такой Руси является лось. Существо большое, парнокопытное, как лошадь, но с другой стороны – с рогами-парусами. Существо вроде бы дикое и одновременно доверчивое, берущее корм из рук. Существо, питающееся помимо травы еще и ветками, а главное – солью на ветках. А соль – морской корм, ветки же – корм лесо-морской.

Глаза Давида и Петра округлились до неприличного радиуса. Они уже давно начали догадываться, что профессор, постоянно прячась в лесных дебрях, помешался на этом самом лесе.

– Россия как наследница империи Чингисхана должна проводить курс Великой Суши, а она доверилась морю, предала сотни народов и десятки стран. Багдад – столицу Ближнего Востока. Белград – столицу Балкан. Ведь понимаете в чем дело, море хочет создать Великую Пирамиду, устроить мир в виде Великой Пирамиды и золотым миллиардом вверху. Вверху они – Антанта-Атлантида, а нижняя часть, обманутая и униженная, – мы, быдло, Великая Сушь. Но русы могучие. Они проснутся, опомнятся и всех спасут. Они все могут и все правильно сделают. Они мир спасут. Ведь так? Ведь правда же? – В глазах профессора появились крупные слезы. А еще Петр услышал в голосе профессора такую мольбу и надежду на чудесное спасение, что чуть не прослезился сам.

Все сербы, даже этот многоопытный вояка, понял Петр, относятся к посланцам далекой, но большой России как к сверхъестественным существам. И к ним – это Петр увидел через призму слезы профессора – они тоже отнеслись не как к обычному Петру и Давиду, а как к мифическим героям-полубогам Гераклу и Патроклу. В какой-то момент Деспотовски даже почувствовал себя мифическим воином. Всесильным и всемогущим богатырем.

– Грохнем Большую Женщину – алчную Елену Антантовну! – вскочив в душевном порыве, поднял чарку с «Било вранцем» Петр.

– Будем! – поддержали тост войники. – Сбросим атомную бомбу на Джорджию кавказскую. И тогда Джорджия американская испугается и откажется от своих планов по покорению мира. Всего-то надо разок сбросить атомную бомбу, чтобы остановить эту заразу.

Смущенный, Порошкански тоже встал поддержать тост, хотя ему было очень стыдно, что он обманывает тех, кто в него верит. Ибо не было у него в загашнике никакой бомбы.

– А Россия-то здесь при чем? – уже усталым голосом спросил Эфлисон. Как истинный грек он привык видеть в Патрокле и Геракле, в Ахиллесе и Александре Македонском греков.

– Берегите Россию! – плакал навзрыд профессор. – Берегите Россию! Она тоже Большая Женщина. Но только добрая блондинка. Коварной брюнетке с зелеными глазами и банкирам с Уолл-стрит она нужна, пока делится с ней своим теплом, считай энергоресурсами, и поглощает их товары – побрякушки и водоросли. Она – крупный рынок сбыта. Но как только она истощится и постареет, ее выкинут в море или посадят на цепь.

Охотники избавили Петра и компанию от своего гостеприимства лишь после того, как сполна упились вранцем и разговором по душам. Наконец профессор поднялся с пня и, опершись на два костыля, поплелся, как раненый лось в лес, – к себе в блиндаж. Войники вывели гостей на шоссе уже поздним вечером. Проводили. Долго махали большими платками. На сверкающем после дождя шоссе лужи казались этими белыми мокрыми платками. Воздух был удивительно чистым и свободным. Петр думал об одном: как могут при таком пьянящем воздухе люди расходиться во взглядах? Как могут женщины изменять мужчинам и наоборот? Россия, за что я тебя люблю и почему ты мне норовишь изменить?

– Профессору явно в психиатрическую клинику пора, – прервал раздумья Петра Эфлисон, – обследоваться бы ему не мешало. Может, еще не все потеряно.

– Слушай, Эфлисон, тебе твоя Греция никогда не изменяла?

– И ты туда же!

– Нет, я просто подумал, что любая страна может изменить своему народу и другим странам, как женщина или мужчина! И не сдержать данного некогда слова!

Глава 25

Четвертый интернационал

– Ну, здравствуй, Эрик, – сказал я, когда мы во второй раз пришли в нарколечебницу.

Жан просто источался самоуверенностью. Глаза – как подошвы ботинок-говнодавов. Ничем не проймешь. Открыв полувзглядом-полупинком дверь, быстро побежал по лестнице. Мы с Раулем, перескакивая длинными ногами через ступеньки, еле поспевали за ним, коротконогим, но шустрым, в итоге прибежали к шапочному разбору. Всех медсестер в белых шапочках уже разобрали. Остался один никчемный, никому не нужный Эрик.

– Для проведения следственной экспертизы нам необходимо допросить вашего подопечного на месте преступления, – потребовал Жан у главврача. Главное, прищурить глаз и побольше наглости.

Глаз прищуривали мы с Раулем. Я левый. Выглядывая из-за левого плеча Жана. Рауль правый. Хук слева, хук справа. Доктору оставалось только вжиматься в кресло и нагибаться все ниже и ниже. Вот такая мельница.

– Ну, здравствуй, Эрик.

– Привет. – Тусклое лицо парня не выражало ничего.

– Господи, не могу поверить. Это ведь ты, Эрик, кандидат в мастера спорта по шахматам. Вундеркинд-программист. Будущее светило мира. Мальчик, озаренный светом. Гений, отправившийся за богатствами разлома Святого Андреа в Калифорнию.

– Я.

– Ну, красавец. Да не может быть. Мозги можно вывихнуть. Разрыв аорты, разлом в сознании. Такие, как ты, уже давно живут в вечнозеленой вечносиликоновой долине. Там, где ходят девушки с огромными губами-буферами навыкат. Райские кущи на земле. Как ты сюда попал, Эрик?

– …

– Помнишь меня, Эрик? Это я, муж Оксаны, Ленар.

– …

– Припоминаешь?

– С легавыми не разговариваю! – огрызнулся Эрик.

– А мы не легавые, мы преступники, мы хотим ограбить банк.

– Почему банк?

– У нас есть на то причины кое-какие. Хотим уничтожить все следы Александры.

– Александра, – Эрик вздрогнул, но потом взял себя в руки, – это та блондиночка, что жила здесь рядом на улице?

– И ты с ней знаком?

– Как же, знаю, знаю, – сказал Эрик с саркастической улыбкой.

– Откуда тебе ее знать? – спросил Жан. – Она что, принимала героин?

– Нет, она принимала меня.

– Что? – переспросил Жан.

– С глухими легавыми и поговорить можно!

Вот так вот это бывает. Мало того что Эрик трахал мою жену, так он еще трахал возлюбленную моих друзей.

Жан посмотрел на Эрика с такой яростью, что ноздри его раздулись, но ударить у Жана не было никаких сил, потому что Жан любил Александру по-настоящему.

За Жана это сделал я. Сжал кулак, развернулся и со всей силы ударил Эрика в лицо. За Жана, за Рауля и за себя.

И если я не любил свою жену к тому времени, когда они повстречались с Эриком, то Жан и Рауль любят Александру и сейчас.

– Кто подсказал тебе принимать наркотики, Эрик? – спросил я. На этот раз саркастическая улыбка не сходила уже с моего лица.

– Ребята из Йельского университета. – Эрик вытирал с губы кровь.

– Ребята из Йельского университета? Вот молодцы! И ты их послушал. А куда смотрел твой научный руководитель?

– Перестань, – сказал Жан.

Не знаю, откуда в них столько человеколюбия. Рауль что-то напевал себе под нос, постукивая пальцами по коленке.

– Я против любого насилия, – только и сказал он.

– Давай рассказывай, – сказал Жан, когда мы приехали домой, – только без грубых выражений.

– О чем рассказывать?

– Обо всем помаленьку, начиная с того момента, как вы познакомились с Александрой.

– Знаешь, про Александру грубыми выражениями – никогда.

– Давай, давай, рассказывай.

– Я знал ее еще со школы. Мы ведь учились все в одной школе, – обратился Эрик ко мне.

– Никогда ничего о тебе не слышал.

– Может быть, слышал об Англичанине?

– Плевать на тебя. Давай лучше рассказывай про Александру.

– Знаешь, мне она казалась особенной, что ли, какой-то, или счастливой. Ездила в Артек. Потом за границу. Выступала на соревнованиях.

– Ну и что?

– Не знаю, я завидовал. Мне она казалась избранной. Потом я сам уехал в США.

– Подожди, – вскинул я руки, – а как же моя жена? Ты что ж, бросил ее здесь?

– Там я и встретил Александру, – не обращая на мои слова никакого внимания, продолжал Эрик. – Они собирались тренироваться в местном университете, в отличном спортивном комплексе.

К тому времени она похорошела, что ли. Да и на меня нахлынула ностальгия. Вспоминали школу, учителей. В общем, я запал. Но сначала не столько на нее, сколько на запах. Ее волосы пахли земляничкой. Все-таки землячка. От шеи с серебристой цепочкой веяло как от реки Селенги и стога сена. За холмами.

Некстати любовь. Знаешь, я тогда работал над одним серьезным проектом. Информационными полями. Долго объяснять, но что-то вроде волновой связи между компьютерами, как у сотовых телефонов.

Ну, слово за слово. Я решил соблазнить ее. Пригласил в кафе, затем в кино, затем к себе в хату.

– Может, хватит?

– Только я понял, что я ей безразличен. Абсолютно безразличен. Такое со мной было впервые, чтобы я сам влюбился, а девушка мне не отвечала.

– Она меня любила, меня, – взорвался я, – слышишь, меня, бездарность, неудачника! – Это был миг моего торжества. Наконец-то я ему отомстил. Один на один, как в футболе или в шахматах.

– А как ты ее соблазнил?

– Соблазнил наполовину, у меня было такое чувство, будто она мне не доверяет.

А когда она, не попрощавшись, уехала, я места себе не находил. Понимаешь, мы с ней занимались сексом два раза, и оба раза она ни посмотрела на меня ласково, ни нежного слова не сказала. Даже тело свое не полностью показала.

– То есть как это не полностью?

– Так, груди даже не показала. Все в темноте и под одеялом. По моему домику ходила в длинной, почти до колен белой футболке. Знаешь, такие, с надписями «Я из Бостона».

– Ты хочешь сказать, специально не показала?

– Специально, ни в какую. Мне это странным показалось. Я и так, и этак уговаривал. Шептал ей на ухо, мол, не комплексуй, размер для меня не имеет значения. От дефектов я только возбуждаюсь больше. Мы даже боролись. Ни в какую. Знаешь, для меня это очень важно было увидеть ее грудь. Грудь же – это, помимо прочего, символ материнства. А в данном случае символ родины. Я ведь всегда националистом был и ее аромат вдыхал как националист. А она: не могу, говорит, понимаешь, не-мо-гу.

– А дальше?

– А дальше спасибо ребятам с биологического, научили кокаин нюхать. Вместо запаха реки Селенги.

– Я не про это тебя спрашивал, а про надписи.

– А, надписи. Их было три. Они принадлежали каким-то шейхам древности. Так мне объяснила Александра. Первая: «Смерть приходит только один раз; так что будь готов к ее приходу». Вторая актуальная – «В любви победитель тот, кого любовь победила». Н у, а третья – «Для того, кто обладает проницательностью, и единого знака довольно».

– Не понимаю, – развел руками Жан.

Он ходил по комнате, пребывая в возбужденном состоянии.

– Рауль, у тебя остался тот номер журнала? – наконец спросил он.

– Конечно.

– Давай неси сюда.

– Может, сначала по чайку?

– Какой тут чаек?

Рауль принес журнал и раскрыл его на нужной странице.

Не знаю, что почувствовали другие, но мне стало не по себе. Посреди тысячи людей наша Александра с задранной майкой. Среди разноцветного моря фанатов. А рядом статья о румынской гимнастке, снявшейся для «Плейбоя», и обо всех репрессиях, свалившихся на ее голову. Девочку преследовали так, что она вынуждена была покинуть родину. Автор статьи сетовала на то, что русскую гимнастку даже не пожурили.

Жан стал разглядывать грудь Александры с лупой. От этого мне стало еще больше не по себе.

– Перестань, – попросил его Рауль.

Жан поднял голову и посмотрел на нас так, словно был чем-то поражен.

– Не может быть, – сказал он наконец. – Может, это только совпадение, но у нее оба соска в виде циферблата.

– Какого циферблата?

– Обычного, как у часов с кукушкой. Посмотрите, у нее каждый сосок с такой прожилочкой. Левый – с большой, а правый – с маленькой. Как будто часовая и минутная стрелки.

Я взял лупу.

– Это может быть природной особенностью, и только. Даже на пнях при желании можно что-то разглядеть, – сказал Рауль, – а уж тем более на всех женских сосках есть складочки и трещинки.

– А знаешь, мне это напоминает красный вензель, – посмотрев, произнес Эрик, – такой, какой белоручки вышивали на белых кружевных платках еще в восемнадцатом веке.

– А мне тюльпан с лепестками, а кому-то это напомнит солнце с лучиками, ну и что? – Никогда мы еще не видели Рауля таким злым.

– Подожди, а в чем ты увидел совпадение? – поинтересовался я.

– У нее на левом соске будто стрелки показывают одиннадцать часов.

– Ну и что?

– М-м… по заключению экспертов, смерть наступила предположительно в это же время.

– И еще одно совпадение, – сказал Эрик, – в том, что она не показала мне грудь. Ни в какую.

– Значит, на правой, должно быть, указано время рождения, – предположил Рауль, – если ты не ошибся, разглядывая Александру…

– Предположим, – сказал Жан, – на груди Александры у сердца указано время ее возможной смерти. И Александра, зная об этом, считала для себя лучшим не показывать это чудо никому, но в один прекрасный момент она сорвалась, пошла на отчаянный поступок. Но почему?..

Жан рассуждал логично – как настоящий полицейский, даже как частный детектив. Хотя если посмотреть на его слова со стороны, а не изнутри, все, что он говорил, было полным бредом. Нет – полнейшим бредом.

– Этот жест похож на публичное самоубийство, – заметил Рауль.

– Да, – сказал Жан, – но умерла-то она в другой день. Хотя могла бы умереть и в тот. Ведь стрелки на груди ко дню не обязывают.

– Значит, так оно и есть, – продолжал Рауль, – Александра знала: покажи она свой тайный знак на груди людям, и с ней случится что-то плохое. Может быть, даже смерть.

– Но почему же она не умерла тогда? – продолжал копать Жан.

– А может быть, у нее где-нибудь был еще один знак? – предположил я, и мы все посмотрели на Эрика.

– Я не видел, – пожал плечами Англичанин.

– Может, на спине? – подсказал Рауль.

– Все очень просто, – сказал я, – в тот день никто не заметил этой отметины, а потом кто-то, как и мы, разглядел в журнале.

Листы из тетради

Накануне ему нагадали по гороскопу сложный день и строго-настрого запретили флиртовать. Даже легкий флирт.

Вечером он с большой компанией пошел на вечеринку к своему однокласснику. Были все девчонки, даже из параллельного класса.

Танцевали. Пили чай с тортом. Играли в «мафию». Это когда всем раздают карты, а кому попадаются тузы, те мафия. Когда город засыпает, мафиози убивают одного из горожан, а одного насилуют.

Ему везло, раз за разом он был мафией.

– На город надвигается ночь, – объявляла ведущая, – все засыпают, только мафия продолжает бодрствовать.

Он открывал глаза и, пользуясь положением, заглядывал в вырезы платьев – на груди, на спине. Нагибал голову, заглядывал между ног самым красивым девчонкам. Тем, что нравились.

– Город просыпается, – объявляла ведущая, краснея, – убит Евгений.

Все-таки друг, думал он, будем вместе любоваться персиками. Я и он с открытыми глазами, а девочки с закрытыми, волнуются.

И тут неожиданно Александра указывает на него – мол, вот она, мафия. Ему было невдомек, как она догадывается. Ведь он такой хороший конспиратор, артист. Ладно бы только его, но Александра отгадывала и других, всех без исключения. Может, она подглядывает?

Став мафией в следующий раз, он приблизил свои глаза к ее глазам. Лицо к лицу, смотрел внимательно, не дыша. Он чувствовал, как глубоко вздымается ее грудь в открытом сарафане. Его это привлекало. Заводило. Он уже собирался оттянуть бретельку, как Александра открыла глаза. Пронзила взглядом.

Что поделать? У нее был дар.

По пути домой он вынул из нагрудного кармана рубашки, там, где у него обычно был значок Ленинской армии, туза червей. Забыл оставить, унес вместе с сердцем.

– Все очень просто, – повторил я, – все складывается.

– Все не может быть очень просто и так легко складываться, – заметил Рауль, – жизнь далеко не ребус.

– Это мы еще проверим, – закрыл журнал Жан.

После этих слов они с Раулем быстро собрались и куда-то ушли. Я заперся в ванной, где из подвешенного к стене ящика достал бинт. Бинтом я обмотал кисти рук. Я видел, так делали штангисты на соревнованиях. Штангистов я ненавидел, но они все-таки лучше, чем боксеры.

– Слушай, – обратился я к Эрику, выйдя из ванной, – ты все говоришь: Александра, Александра. А как же моя жена?

– Извини. – Эрик развел руками.

– И что, ты ее совсем не любил?

– Как выяснилось. – Эрик опять развел руками. – Извини.

– А на кой черт ты тогда связался с ней, разрушил семью?

– Бес попутал.

– Как ты мог бросить ее здесь одну? – опустил я голову.

– А знаешь, я полюбил другую.

Не успел Эрик еще раз развести руками, как я схватил его за подмышки и выкинул прямо с балкона. Мучался, конечно, а что делать?!

Через полчаса пришел Рауль. Принес пачку чая и Эрика.

– Вот, валялся под нашими окнами, – как бы извиняясь, сказал Рауль. – Жалко стало.

– Ему повезло, что я живу на первом этаже, – продолжал я злиться.

А еще через полчаса в квартиру вбежал радостный Жан.

– Танцуйте, письмо, письмо. Письмо для Александры. Достал из почтового ящика. Вот этим ключиком подцепил! – Жан поцеловал висевший на шее ключ от банковского сейфа. – Все-таки пригодился, родной. – Жан очень радовался, что и ему что-то удалось раздобыть. Внести свою лепту в доморощенное расследование.

– Ты что-нибудь узнал у соседей?

– Соседи ничего не знают. Зато я достал письмо. Танцуйте, танцуйте, кому сказал!

Но Жан танцевал сам. Накручивал восьмерку нижней частью туловища, при этом мало двигаясь вверху. Выглядело очень комично.

Особенно комичным это выглядело после того, как в шапке письма мы прочитали:

«Уважаемый Александр Филиппович! Скоро область выберет нового губернатора…»

Потому что те, кто обращался к Александре Филипповне, перепутали ее пол и имя. Они в упор за цифрами и буквами не замечали маленького человека.

Глава 26

Красный шлам

Босния в огне. Горели реликтовые леса, пожарники в касках, словно солдаты, борющиеся с армией джиннов, опрыскивали кустарники и сухостой очередями капель. За спиной у каждого двадцатилитровый рюкзак. Большой огонь пытались поливать как из пулемета. Военная авиация бомбила тоннами водородных потоков.

Проезжая на машине по серпантину, Давид видел, как они копошатся там, в глубине ущелья, словно потовые вши в жировой складке старушки Земли. Удушливый едкий дым заполнял весь салон. Так пахнет старостью и болезнью отходящее на тот свет в агонии тело.

У неба была горячка. Положите повязку на голову, – требовало небо, потело из последних сил, но пота не было. Кусты шиповника и малины можно заварить целиком в жарком дожде – но никто не заваривал.

Первый город в Боснии, который они посетили, был Баньей. Их трое и монастырь Святой Троицы. Черные закопченные стены храмов. Церковные песнопения. От выхлопов над городом-саркофагом солнце стало красным, как глаза больного.

Выдолбленные в скале храмы со слуховыми и вентиляционными окнами создавали прекрасную акустику для песнопений. Надо молиться, подумал Петр и упал на два колена. Будучи православным, Эфлисон рухнул наземь рядом с Петром, чем чуть было не разрушил древний памятник архитектуры.

Петр испугался так, что поднял глаза и посмотрел на кусочек неба. Молитвы вознесутся к Богу и уменьшат энтропию. Зло копится и рано или поздно выливается в землетрясения, цунами, извержения вулканов. В операцию «Буря». Только добрые дела и молитвы способны остановить этот ад и отодвинуть конец света.

Петр судорожно читал молитву о выздоровлении Земли и всего человечества. Затем воткнул свечку в песок. У Порошкански невольно пронеслась кощунственная ассоциация, что таким же образом, с трудом, свечка входит в анус Большой Женщине.

После прохлады храмов дорога в долине казалась адом. Будто Большая Женщина поставила кастрюлю на раскаленную горелку солнца, и теперь все варилось и булькало – асфальт пошел пузырями. Ужас! Если Большая Женщина Глоби вспылит, то до моря можно и не доехать.

Петр вспомнил, как однажды, будучи молодым коммунистом, он со студенческим отрядом отправился на уборку сахарной свеклы, но наступил на ржавый гвоздь, проткнул ступню и вынужден был досрочно вернуться в город. В попутчики Петру попались и бабка с внучкой и один старик-северянин с жучкой.

– Откуда едешь? – спросил старик.

– Из стройотряда, – сказал Петр.

– А почему один? – продолжал интересоваться старик, грызя кукурузную соломинку.

– Ногу подвернул, – чертыхнулся Петр.

– Ты, видно, не рад тому, что подвернул ногу, – прищурившись, спросил старик. – А я так разумею, мусульманин не должен уж слишком роптать на судьбу.

– А я не мусульманин, я коммунист, атеист.

– Тогда тебе нельзя было садиться со мной в один автобус, – рассердился старик, – потому что своей руганью ты вызываешь темные силы, которые возьмут и опрокинут наш автобус в пропасть. Почему я должен страдать из-за твоего плохого настроения и твоего грязного языка?

Петр хотел было сказать, что он, по крайней мере, не меньше страдает от ворчания старика, но из уважения к сединам гор промолчал.

– Так уж повелось, если суфий и коммунист какое-то время идут по одной дороге, потом оказывается, что суфий вел коммуниста, – продолжал, пользуясь своим возрастом, издеваться старик.

– Глупость какая, – возмутился Петр.

– А это народная примета, – сказал старик. – Вот расскажу один случай. Однажды в Турции сели в один автобус коммунист и суфий. Коммунист сказал, что Бога нет, иначе он не допустил бы всех страданий, которые подстерегают простого человека, на что суфий ответил, что не успеем мы доехать из пункта А в пункт Б, как ты забудешь обо всех страданиях, которые с тобой произошли в пункте А, забудешь о том, как ты подвернул ногу. Ведь тебе не пришлось идти самому, тебя везла машина. Так же и с Богом, ты утверждаешь, что его нет, а он тащит тебя на плечах. – После этих слов старик сделал многозначительную паузу. – В итоге по приезде в пункт Б путник стал верующим в Бога, ибо действительно забыл о всех своих страданиях и даже об их споре с суфием о том, что Бог допускает страдания человека.

– Но это частный случай, – нашелся что сказать Петр. Автобус продолжал свое неспешное движение по расписанию, останавливаясь в селах и деревнях. В какой-то момент Петру стало плохо. Давала о себе знать воспаленная рана. Поднялась температура. Старик то и дело, на всех «зеленых» стоянках, мочил в родниках платок и клал его Петру на лоб. Два раза напоил Петра козьим молоком с травами. Народная медицина слегка облегчила страдания Петра, он чуть-чуть расслабился, остыл.

– А теперь, – сказал старик, – если хочешь выздороветь, повторяй за мной: мое тело мягкое, как кусок глины, мое тело размякло от трав, воды и молока. Мои руки слились с моим сердцем в один кусок глины, мои ноги слились с моим сердцем в один кусок глины. Все один сплошной кусок, я ничего не чувствую. Не чувствую боль и гноение в ноге, руке и на языке. Мое мягкое тело провоцирует руку Великого Гончара, мое тело провоцирует ногу Великого Гончара, я на гончарном круге мироздания. Гончарный круг – это и есть мироздание, и он лепит из меня здорового, сильного, мудрого человека.

Петр повторял за стариком простые слова и к концу пути полностью излечился. Сейчас, вспоминая этот эпизод, запятнавший всю его коммунистическую биографию, Петр покраснел от стыда. Но не потому, что связался с каким-то знахарем, предал идеалы атеизма, а потому, что проявил юношеское упрямство. Было стыдно.

– Ну и сучка все же эта ваша Глоби! – Эфлисон, кажется, тоже поверил в существование Большой Женщины. – Сдается мне, этот дым – завитки ее пепельных волос, когда она припаривает их бигудями. Накручивает перед свиданиями с кавалерами себе волосы, а мужикам хвост.

– Точно, сучка, – согласился Порошкански, – прохлаждается сейчас в каком-нибудь пентхаусе. Сидит на воздушных подушках в окружении кавалеров. Ерзает, истекает менструальными соками. Отсюда и жара!

– Не ругайтесь, – сказал Петр, – дороги не будет.

А самому после слов Давида уже виделась женщина в черной бархатной юбке, в чулках дымчатого цвета, нога закинута на ногу, бесстыже оголив выставленное бедро, она курит сигаретку, вставленную в китайский мундштук. Пускает кольца, каждое равное МКАДу. На мундштуке киты, на них черепахи, на них слоны, а на слонах пагоды. От того, как крутятся пагоды в пагодах, зависит погода и скорость ветра.

Не свойственный Балканам, резкоконтинентальный климат брал свое в напористые руки. Зимы стали холоднее, лето засушливее и жарче, вода ушла из колодца, появились растения, которых раньше не было. Сухие водоемы намекали на некую недосказанность и скрытую красоту природы. Галечное дно со змеевиковыми берегами словно призывали дервишей из египетского суфийского братства заклинателей змей.

Каждый пятый вид флоры и фауны находится на грани исчезновения. Там, где рос хлеб, будет расти только горчица. А там, где мог расти рис, не будет и крупицы воды. Пашня не распашена. Леса не расчесаны.

Скоро появятся странные люди, юродивые и лямые всех мастей, затем начнется великое переселение народов. Босния – страна, где началась Первая мировая война. Здесь же начнется и третья мировая.

– Нет, – возразил Эфлисон. – Третья мировая начнется в Иране. Мне друзья писали, что между Кутаиси и Тбилиси строят автобан. Зачем? Она же взлетно-посадочная полоса для самолетов. Базы появятся и в Карабахе, когда Азербайджан нападет на него и США признают независимость. Или наоборот. И все для баз. Количество терактов в Турции и России увеличится. Может бабахнуть и где-нибудь в Европе.

В общем, жопа, думали все трое, проезжая анклав Жепу.

Давид и Деспотовски слушали молча. Бани-Лука – столица республики Сербской, ей принадлежит 49 процентов территории Боснии. Вначале столицей был поселок Пале – оно же сербское Сараево.

– Кругом палево!

– И жарево!

В дешевой гостинице без кондиционеров они поставили тазики на пол и опустили в них ноги. Этому их научили в лагере партизаны. Порошкански, отпросившись по малой нужде, набрел на зиндан, в котором сердобольный охранник вещал заключенному:

– Если вам будет в камере жарко, вы нам скажите. Принесем тазик с водой, опустите туда ноги свои, и это лучше всякого кондиционера. У нас, говорят, все уважаемые сидельцы только так от жары и спасались.

Эфлисон и Порошкански проверили – работает! Теперь они сидели, болтая ножками в тазу, и рассуждали, откуда берутся пожары.

Это потому, что ради увеличения полезных посевных площадей решили осушить торфяники.

– Я еще в Греции, – кипятился Эфлисон из-за того, что он, как тот кабанчик, не вылезая из корыта со слюнями, – упрашивал пожарных авиаторов не тушить торфяники водою из самолетов. Потому что от удара воды горящие головешки разлетаются на сотни метров и запаливают все новые очаги. Но авиаторам было по барабану, главное, что за вылеты хорошие деньги платят! Они как наемные военные. Им все равно, где и что бомбить. Главное, чтобы заплатили. Они мир воспринимают как компьютерную игру. На днях смотрел в Интернете – опять самолеты бомбят леса под Спартой. Сбрасывают пробирки с водой, как некрасивых детей в пропасть. Еще при этом бахвалятся, что потушить торфяники – дело плевое и недорогое.

– Они не столько тушат, сколько делают вид, что тушат, – согласился Петр. – Потушить торфяные пожары на такой стадии, которой они достигли сейчас, очень сложно, а выливание воды из Ил-76 или БЕ-200 на огромные горящие и тлеющие торфяники совершенно неэффективно.

– Есть один способ! – предложил Порошкански. – Надо только поднять горные реки временными плотинами, зальются осушенные болота, и торф погаснет. И Коран, и Дрина, и Сава, и Неретва, и Драва, и Тара, и Мур быстро справятся с этой задачей. Какие поэтические названия! Почему же это не сделали до сих пор?

– Для этой задачи надо сюда русских звать! – заулыбался Петр, вспомнив, как при русских в Албании строили заводы и перегораживали плотинами реки. Как наполнялись рукотворные чаши водохранилищ.

– Да русским неинтересно делами меньшего масштаба заниматься. Либо блоху подковать, либо ГЭС на Лене построить. Русскому мужику не интересно строить дачу. Это быдлячество. Вот ГЭС на Лене или блоху подковать – это да.

А пока русский мужик спал, клубы дыма распространялись по миру, как огромные завитые пепельные локоны. Горела не только БиГ, горели нефтяные вышки в Ираке. Росла озоновая дыра над Кабулом. В Сибири волновой удар чуть не разрушил Красноярскую ГЭС. А в Венгрии прорвало дамбу на заводе по производству алюминия, и тысячи гектар, в том числе Дунай с притоками, были залиты «красным шламом» – вот они, менструальные потоки Глоби.

Тут же вспомнили экологическую катастрофу в Мексиканском заливе, когда нефтяная платформа «Бритиш Петролеум» была подобна каракатице, спасающейся от преследователей за чернильными пятнами. Уходя на дно, она выпустила наружу миллионы тонн черного золота. Неплохая нефтяная маска на лицо Большой Женщине. Сколько ни меняй прокладок и тампонов, все равно этот поток не остановить.

– Пипи настал БП, – выслушал Порошкански информацию по радио. – Если они новой скважиной, что сейчас бурят, не удовлетворят ее, то БП уже не выкарабкается. Исками замучают отдыхающие на Майами-Бич.

– Ничего ей не будет, потому что БП и есть Большая Женщина Глоби. И бич в ее руках.

Глава 27

Жаргон подонков

В августе жуткая жара привела к пожарищам и замеси из завесы. Дым такой, что фонаря не видно с двух метров. Медицинские марлевые повязки не помогали. Пепел, оседающий в носоглотке за день, равен пеплу, оседающему за год в легких заядлого курильщика. Спасали только строительные респираторы. Тем не менее полгорода надело марлевые повязки, как во время гриппа «испанки».

– Это водяной в лесах курит в самокрутках из кувшинок гашиш, – говорил Эрик; дым, кажется, вводил его в наркотический транс.

– Нет, это закоротило осветительные приборы в Луже, – клонил в сторону футбола Рауль.

Жара. За день плиты панельных домов раскалялись как в хамаме – хана нам. Ночью воздух на улице становился чуть прохладнее, и плиты начинали отдавать свое тепло.

Мы ходили по квартире Марины по пояс голые, обливая тела из лейки и пластиковых бутылок. Раньше двор был засажен деревьями, но ради точечной застройки деревья поспиливали, а на их месте воткнули железобетонную дуру в двадцать пять этажей. Сплошное остекление отражало лучи солнца, перенаправляя их на окна Марины. Ощущения как у жертвенных быков и агнцев в храме солнцепоклонников.

– Это и есть русская баня? – спрашивал Жан, обмахиваясь горшком с фикусом, как веником.

– Скорее финская сауна!

Сидели, обмотавшись мокрыми, потом влажными простынями – как благородные, потом важные патриции в римских термах.

– Раз уж я познал, что такое русская баня, научи меня ругаться матом, – попросил Жан. – Баня лучшее для этого место. Все наглядно.

– Зачем тебе?

– Потому что язык, на котором мы говорим, это не тот язык, на котором говорят все другие.

– Вот заведешь себе женщину, она тебя и научит ругать матом – в постели.

– Мне не нужна другая женщина, мне нужна Александра.

– Александра тебя уже точно мату не научит. Не попросит взять ее сзади в грубой форме.

– А кто научит?

– …

СПРАВКА ИЗ ЭНЦИКЛОПЕДИИ О ПРОИСХОЖДЕНИИ НАЗВАНИЯ «ОЛБАНСКИЙ»

Выражение получило массовое распространение в Живом Журнале, когда американский пользователь scottishtiger (американец из Такомы, город Вашингтон, округ Колумбия, шотландского происхождения), увидев текст на русском языке (в этой записи пользователя onepamop), возмутился, почему на американском сайте livejournal.com кто-то пишет на «непонятном ему языке, и, вообще, что это за язык». Пользователь maxxximus назвал «неизвестный» язык албанским. На следующий день на вопрос «А почему Вы думаете, что комментарии были написаны для Вас?» scottishtiger ответил:

Почему? Это Живой Журнал. Американский сайт, а не албанский. И я же знаю, что Вы говорите на двух языках. Плюс быть американцем означает, что остальной мир должен подстраиваться под меня. Но это лишь моя точка зрения.

В ответ в русскоязычной части ЖЖ был организован флешмоб Уроки Албанского, который ставил своей целью помочь американцу выучить русский язык. За пару дней scottishtiger получил несколько тысяч комментариев с «уроками албанского» и просто флудом. Пользователю предлагалось извиниться и написать в своем журнале пост (на русском языке) о том, что он уже выучил албанский язык, что scottishtiger в конце концов и сделал. Возможно, только потому, что помимо журнала и почтового ящика получал огромное количество SMS-сообщений и звонков на свой мобильный телефон.

– И почему в России все ругаются матом? – спросил как-то Жан.

– Потому что гражданская война и жара!

Но больше всех от жары страдали не цветы, а дети. Их бы вывести куда подальше. Спасти неокрепшие легкие. Но цены на транспорт и гостиницы взлетели вверх. Мэр, прохлаждаясь на итальянском курорте, сделал заявление, что вся ситуация находится под его личным контролем.

Из квартиры попытались сделать мини-планету со своими циклонами и антициклонами. Занавешивали окна мокрыми простынями, словно дождевыми облаками. Ставили тазы и гигантские кастрюли с водой. Озеро «Чад», «Онтарио» и «Мичиган». Включали кондиционер. С белой вершины холодильника скалывали лед и кидали в тазик. Температура в квартире с сорока опускалась до тридцати семи на полчаса. Все равно что мокрому припарка. С заходом солнца облока на окнах, словно осенняя трава, меняли свой цвет на желтый и красный, что обещало продолжение жары.

Надо бы еще один вентилятор или кондиционер. Белый и большой, как льды Северного и Южного полюсов. Но по всем телефонам вентиляторных фирм нам сообщили, что заказы распланированы на ближайшие полгода. Если желаете, можно занять очередь. Готовь сани летом. Пошли пешкодрапом искать вентилятор по магазинам. Зашли в гипермаркет «Спрут», чтобы заодно накупить продуктов.

Вот он, рай эпохи потребления! Полки, как щупальца, брали за живое. «Домашняя колбаса», «Бастурма», «Суджук», «Тан», «Перемяч», «Пельмени по-сибирски». Все продукты ручного производства, но в промышленных масштабах. Закрыв глаза, представил консервный завод, цех домохозяек. И все вручную лепят пельмени. Вспомнил, как накануне моей свадьбы в доме собрались все тетки и начали под народные песни лепить и лепить, варить и тушить.

Сейчас уже дома никто не готовит настоящих пельменей и борща. А если ты пришел к девушке и она угостит тебя домашним пирогом с тыквенной начинкой или шпинатом, то это в тысячу раз слаще, чем если бы она угостила тебя своим слоеным, с целлюлитом, или пышно-сдобным телом.

Стали выбирать приправы к супу, как чревоугодники, сжирая глазами ароматные этикетки. Жан набрал несколько пакетиков с ладаном.

– Зачем тебе? – спросил я.

– Это будет наша черная метка врагам.

– Вы что! Это же несъедобно! – поняв, что перед ней иностранцы, поспешила подсказать продавщица в халатике.

– Да-да, очень вкусно посыпать куличи, – поднял большой палец Жан.

– Нет, так не делают – это для дыма, чтобы окуривать.

– Курить? – Рауль бросил в тележку еще несколько упаковок. Кроме ладана пока ничего не взяли, но уже предчувствовали маленькую бурю в магазине. – А есть еще какая-нибудь травка для курения?

Рыбы в аквариуме эротично открывали рты, целуя границы своего мира. Казалось, дым через воду проникает и им в жабры. Всех больше старалась дышать стерлядь, всех мужественнее держались карпы и форель.

– Почем черепаха? – спросил Жан у охранника в каске.

– Черепашка не продается. Она для красоты.

– А мы думали, для охраны. Иначе зачем ей бронежилет!

Стали торговаться, пока не выторговали. Пришлось накинуть охраннику за панцирь бронежилета. Затем перешли к полкам с домашними салатами. И опять – ура растущей экономике! Я представил сотни женщин, рубящих морковку и капусту к Восьмому марта в большом цеху.

Ценники уже наклеены на последние дары Бога: на любовь, дружбу, свободу выбора, на материнство, на общение, на наше здоровье и наш геном, даже на наши дух, разум и душу. Сама жизнь становится товаром. Ветер его в душу. Жизнь мужчин и женщин. Хотят развязать войны, выгнать всех с родной земли, заставить весь мир покупать еду, выращенную в другой климатической зоне. Срубить леса и нагнать рабов на банановые плантации. А на подходе уже посадки под биотопливо. Голод неизбежен.

– У вас есть Можуш?

– Это салат?

– А Вдживджик? – вспоминали экзотические названия национальных кухонь.

– Кто вы?

– Мы безработные! Уже безработные!

К кассе подходили по очереди. Сначала я с маленькой монеткой. Мол, это сколько?

– Этого хватит, чтобы расплатиться за жвачку.

Пришлось взять «Бубль-Гум». Затем Жан подкатил четыре тележки вина. Оплатив все, он начал раздаривать бутылки. Это был его своеобразный протест обществу потребления. Все продавщицы гипермаркета собрались посмотреть на нас, дурачков. Затем с тележками, забитыми бастурмой, орехами и фруктами (анансы и кокосы), подъехал Рауль. Сolada de vida.

Одну тележку так и оставили в магазине. Ну, не циники ли?

Возвращались домой поздно. День получился насыщенным. Насытились до стыда. Говорить больше не хотелось. Шли мимо баров, ресторанов, магазинов, фитнес-центров, огромных светящихся витрин. Во всех домах, даже в памятниках архитектуры, находящихся под охраной, окна первых этажей расширили до огромных витрин.

По пути домой встретили плохо одетого мужчину, бомжа, с пакетами мусора и пустых пластиковых бутылок. Обменяли, не глядя, один пакет с мусором на один пакет с едой.

Вернулись без вентилятора, надышавшись дыму и принеся с собой чуть-чуть ветра в руках и чуть-чуть можуша с вдживджиком в пакетах. К сожалению, дома нас ждало еще одно разочарование – Марина с морем слез в глазах.

– Какие еще проблемы, Марина? – Если долго смеяться, обязательно потом будешь плакать.

– Не смывается, – развела руки в стороны Марина, кивая головой в направлении туалета, – из унитаза не смывается.

Я зашел в кабинку, нажал на слив. Из канализации в мраморную чашу хлынули нечистоты и закружились, как вертящиеся дервиши. Жижа не уходила под землю, а вырывалась вулканом. Круговорот энергий был прерван. Мир рушился.

Позвонили в ЖЭК. Нам объяснили, что поставили заглушку за неоплату услуг ЖКХ. Спрут, или ихтиандр, закупили за семь тысяч зеленых, чтобы он искал в канализационных дебрях неоплаченное звено и набрасывался на него. Это все коллекторы постарались. Что долг за квартиру, за эту камеру Освенцима, превышает годовую норму. Мол, не заплачено за отопление, свет и воду.

– Ихтиандр, блин, – учил я друзей ругаться матом.

Свет тоже грозились отключить. А без света ни холодильник, ни вентилятор работать не будут.

– И что теперь? – кричал Жак в трубку. – Ходить на улицу? Ихтиандры!

– Это не наши проблемы, куда хотите, туда и ходите.

Заглушка остановила слив, но не смогла прикрыть рану Марины. Она плакала навзрыд. Ей позвонили из коллекторского агентства и попросили крепко подумать насчет долга. Дали сутки на размышление. Грозились, если она откажется погашать задолженность, похитить Каку и применять утюги с паяльниками.

– Вот сволочи, – заметался я по комнате.

Жан достал блокнот, чтобы записать первые уроки по ненормативной лексике.

– Как называется это агентство? – тоже достав блокнот, спросил Рауль.

– «Реакция».

– Да по фиг на них, – заметил Эрик, – забить косяк и наплевать на них.

– Разберемся, – сухо подытожил Жан.

Теперь мы дежурили не только у Каки, но и у телефона. В следующий раз, когда позвонили из агентства «Реакция», Жан предложил встретиться и обсудить проблему.

– Существует четыре типа поведения, – объяснял Жан. – Первый тип – «паникер».

Он постоянно перезанимает деньги, чтобы погасить долги, но не способен правильно расставить приоритеты и следовать графику погашения.

Второй тип – «плакальщик». Сначала он отрицает сам факт наличия долга, а затем начинает ныть, канючить, перекладывать вину на других и вымаливать отсрочку.

Третий тип – «рационалист». Признает долги, правильно планирует размеры и сроки платежей, легко и уверенно составляет схемы погашения долга и точно следует им.

Четвертый тип – «мошенник». Сознательно идет на обман и не собирается отдавать долги добровольно. Кидало, одним словом.

– Предлагаю поступать рационально. – Судя по классификации Жана, он был рационалистом, Рауль – мошенником, Эрик – плакальщиком, а я – тихим паникером. Истероидом. Вот такая бригада. А бригада – это сила.

Листы из тетради

Есть такие женщины, у которых внутри брюшной полости скрыта буря. Они знают, чувствуют собирающейся в животе кровью, что способны не только родить ребенка, но и убить мужчину. Убить одним словом или взглядом. Когда от него ушла жена, знакомый посоветовал ему с головой броситься в омут виртуальной любви. Он зарегистрировался на сайте знакомств и написал по-олбански первой попавшейся «Привед». Представился как «Ацкий макак», рассчитывая на течку доступных, на грани зоофилии, женщин. Затем написал еще несколько фраз. Они разговорились, распалились и почти разделись. Прелюдия прошла на ура. Нежные прикосновения словами. Виртуальный петтинг через городской смог и изысканный слог.

– Ты где сейчас находишься? – спросил он, мол, я так не могу. – На работе?

– Дома! Я дома работаю!

– А кем, если не секрет?

– Оказываю услуги интимного характера! – ответила она. – Я профессиональная любовница.

У него было такое впечатление, что ему плюнули в душу. Вот он, переход от индустриального общества к постиндустриальному. Интернет-паутина затаскивала в свои ряды все больше любителей виртуала. В любви все средства хороши, ей все возрасты покорны. Можно работать с профессиональными соотечественниками, не выходя из дома. Да здравствует искусственный интеллект и искусственная душа!

– Я хочу тебя увидеть и поговорить! – не сдавался он. – Прямо сейчас!

– Думаю, тебе не понравится, потому что я не стройная жгучая брюнетка, я толстая, старая блондинка! Я на любителя! – призналась она.

– Седая? – Его разочарованию не было предела во всей Вселенной.

– Крашеная, – пыталась она успокоить его как могла. Его – эгоиста и глупца.

Агентство «Реакция» мы нашли, используя их же методы сбора информации вплоть до социальных сетей. «Конечно, в работе помогают связи на старом месте. Почти все бывшие коллеги и сотрудники за небольшие деньги или по доброте душевной готовы были поделиться какой-то информацией, – говорит один из коллекторов. – По возможности мы пользовались доступными на рынке базами налоговиков и сотовых компаний».

Эрик быстро смог проникнуть в электронную систему агентства.

Однажды утром мы записались на прием – к директору. Записались по очереди, с интервалом в полчаса. Но вошли в кабинет, несмотря на протест секретаря, все сразу.

– Это что такое?! – возмутился директор.

– А это что такое? – показал Жан фото человека после пыток.

– Ну, нет, – стал разводить руками директор, – такого мы допустить не могли.

Утюги и паяльники – полезный для обывателя стереотип. Как я говорю на семинарах, мы не используем утюги и паяльники, но используем мифы об утюгах и паяльниках.

Подобно Джорджу Бушу, директора-реакционера якобы тошнит от пыток, но в то же время если они помогают выбить ценную информацию о том, где деньги…

– А у нас доказательство есть, – заметил Жан, – мы про вас все знаем!

Рауль достал ноутбук и стал зачитывать список клиентов, сумму банковской уступки за должников и другую закрытую информацию.

Я вдохнул ладан и протянул пакетик начальнику коллектора.

– Это еще зачем? – удивился он.

– Нюхайте! Это приятнее дыма!

– Может, договоримся? – предложил Директор Начальникович.

– Мы вообще-то не из российской милиции, а из Интерпола! Так что отстаньте от гражданина Франции Марины Викторовны.

После посещения коллекторского агентства мы почувствовали себя всемогущими и отправились на центральную улицу. Четыре здоровых работающих мужика, что, не в состоянии оплатить долг за квартиру?

– Ну, давай, Эрик, покажи, на что ты способен!

– А что мне сделать?

– Давай подними такую бурю, чтобы всю гниль смыло с этой улицы. Чтобы весь дым ушел восвояси.

– И удушье от самой атмосферы закончилось вмиг!

Эрик стал ходить, размахивая руками и призывая высшую силу. В конце концов обнял телеграфный столб и потряс его.

Как ни странно, подействовало. Откуда ни возьмись набежала огромная туча. Мы замерли в ожидании, но так ни одна капля на землю и не упала.

– Все. Больше ничего не могу сделать, – признался Эрик. – Я выжат как лимон.

– Как? А для чего мы тебя вытаскивали из психушки, Англичанин?

– Здесь такие маги, что я не в состоянии ничего поделать. Силы несопоставимы.

– Хреновый из тебя волшебник! – заметил Жан.

– Учиться и учиться! – резюмировал Рауль.

Глава 28

Албанская смоковница

Хотя гостиница и была плохонькой – без кондиционера, завтраки в ней оказались отменными. Постоялый двор давно превратился в постылый комплекс маленьких кафе, ресторанчиков и отельчиков национальной кухни и спанья. Набрав баварских сосисок, съев пару кусочков сыра камамбер и пару кусочков сыра в перце, Петр вернулся в номер. Порошкански уже не спал и сидел в позе лотоса на своей койке. Они заказали два номера: трехместный для жиряги Эфлисона, двухместный для них с Давидом, потому что Давид не умел храпеть как сапожник.

– Чего забрался на белую простыню с ногами? – возмутился Петр, хотя Порошкански сидел на грязно-сером одеяле. – Запах неприятный.

Сырный привкус оставался во рту, а аромат в носу.

– Извини, – сказал Давид, – это одеяла не просохли.

– Ты меня извини, – Петр опустил глаза, – сорвался.

– Не сорвался, а того… зажрался.

Петр подошел к окну и распахнул створки настежь. В комнату ворвался аромат благоухающего сада. Над горами разгорался закат. Птицы, словно сбиваемые с веток яблоки, камнем падали в лощину. Прожужжал жук, прожужжала машина. Петр высунулся из окна посмотреть, что это за машина, но сквозь плотную листву ничего невозможно было разобрать. Только время от времени сверкал кухонный нож заката, которым женщина-ночь срезала с персикового неба розовую кожуру. На маску. На ночь. Что ж, красота требует жертв.

«Боже, как хорошо», – подумал Петр.

Запели птицы. Неожиданно заголосила кукушка.

– Кукушка, кукушка, сколько мне осталось жить? – спросил Петр.

– Раз, два, три.

Петр знал, что пока поет кукушка, фрукты наливаются соком ожидания. Да, пока поет кукушка, фрукты зреют, так говорили в его селе.

– Сорок семь.

Петр на секунду замер. Потом резко повернулся к Порошкански.

– Давид, это ты куковал? Я же тебя просил!

– Извини, больше не буду.

– Подлец! – Все еще рассерженный, Петр снова повернулся к окну.

– Я вчера общался с контрабандистами, – сказал Давид.

– Ну и что?

– Узнал, как перебраться в Италию.

– Значит, все-таки решил плыть? – Петр все еще хмурился.

– Да, потому что я знаю, что вы никогда не найдете свою женщину. Скорее я ее найду. Вот…

– На чем ты собрался плыть, Давид? – неожиданно перебил Порошкански Петр.

– На одном суденышке, на баркасе, и, представляешь, совсем недорого. Всего пятьсот марок. А в Италии, говорят, беженцам дают пятьсот долларов. Сразу по приезде.

– Ну-ну.

– Выгодная сделка, ты так не считаешь? Мне даже телефон капитана дали.

Петр пожал плечами. Затем резко отвернулся от начавшей его пугать красоты за окном, подошел, подсел к Давиду на кровать.

– Знаешь, Давид, а мне жаль, что ты нас бросаешь. Жаль с тобой расставаться. Пусть даже на время.

– Мне тоже жаль, Петр. Но поверь, я не могу больше ждать. Времени мало осталось. Всего ничего. Ку-ку.

– Давид, чего ты так раскудахтался, будто рад, что наконец избавляешься от нас?

– Да нет, это я гадал себе на жизнь. Сколько мне еще осталось.

– Ну и чего ты там нагадал? Сорок семь лет. Тебе сейчас сорок семь плюс еще сорок семь, итого девяносто четыре. Куда ты так торопишься?

– Ты неправильно считаешь, Петр. Надо считать со дня рождения. День рождения у людей один.

– Понятно, что не два. Два только у тех, кто по девяносто с лишним лет живет.

– Петр, я тебе не говорил, но я уже давно состою в одном суфийском братстве.

– В бекташи, что ли?

– Нет, не в бекташи, в другом. В братстве кукушек и смоковниц.

– Фью-ють, – свистнул Петр.

– Ты, кстати, напрасно свистишь, Петр. Свистят соловьи. А это ложное представление о правде, потому что соловей и роза всего лишь метафоры. На самом деле скрытым знанием обладают кукушка и смоковница. Недаром в народе говорят: не свисти – денег не будет.

– Да что ты говоришь!

– Это большая ошибка. А причиной стали самонадеянные поэты. Например, в турецком языке соловей – «бюль» легко рифмуется с розой – «гюль». Просто поэтам так было легче.

– А чем кукушка лучше соловья?

– Люди давно заметили, что кукушка знает то, что может знать лишь Всевышний. Например, сколько человеку отпущено. Но на самом деле это может знать и человек. Надо просто попытаться слиться с Богом. А поскольку настоящее воссоединение с Богом для человека возможно только после смерти, то и в жизни к нему можно приблизиться лишь через знание о смерти.

– Кто тебе это сказал? – спросил Петр.

– Наш муршид – учитель. И еще он сказал, что первое знание, которое мы можем получить о смерти, – это ее год.

– Как кукушки?

– Да, как кукушки. Поэтому наш зикр – это подражание кукушке. Но сердце – оно произносит имена Бога. Надо долго-долго тренироваться, медитировать. Но я тебя уверяю, Петр, однажды наступает такой момент, когда ты неожиданно для себя впадаешь в транс и начинаешь, не контролируя себя, отсчитывать одно и то же количество изо дня в день, изо дня в день. Вот я и отсчитываю себе уже полгода ровно сорок семь кукуканий.

– Глупости все это, Давид. Не верь ты своему учителю. Говорю я тебе, глупости все это, – Петр не на шутку испугался за друга, – если ты, конечно, себе внушать их не будешь.

– Обещай мне, что если со мной что-нибудь случится, ты о них позаботишься – о моих женах. Ты не думай, Петр, будто я совсем не ревнивый. Это только свиньи не ревнуют. А я поступаю как кукушка. Чувствую, что умру, и подбрасываю свои чада другим в гнезда.

– Да ты еще тыщу лет проживешь. А это все враки! – Петр ударил Давида по плечу. – Ладно?!

– Нет, что написано на небесах, человеку не изменить, – отстранил руку Петра Порошкански.

– Да я тебе говорю. Ну, давай разберемся с тобой, ну, давай, например, почему смоковница?

– Смоковница – это же винная ягода.

– Мне что винная ягода, что смоковница – одного поля ягоды. Ты мне по-нашему, по-албански скажи.

– Ну, хорошо, инжир.

– Так это простой инжир? Из-за него весь сыр-бор?

– Не притворяйся, Петр, ты же знаешь, что из инжира делают вино.

– Ну и что? Вино вон и из груш делают, и из яблок. А инжир – это и есть маленькие недозрелые груши. По крайней мере, по форме.

– Ты же знаешь, что метафизическое опьянение – одно из необходимых состояний. Помнишь, на чердаке Эфлисон нам плел об опьянении и похмелье. Она, кукушка, знает о своей смерти, и она пьяна от счастья. Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. А человек после опьянения дружбой и любовью испытывает одиночество похмелья, потому что человек за любовью и дружбой пытается спрятаться от смерти, а это явления одного порядка.

– Ни хрена я не понимаю твоих премудростей, Давид.

– Знаешь, наш учитель сказал, что пророк Иса был одним из тех людей, кто знал точный день, час и минуту своей смерти. Это великое счастье и одновременно ответственность. И еще на земле есть такие люди, у которых на теле есть отметины.

– Какие отметины?

– Особые знаки на теле, говорящие о месте и часе смерти. Например, родимые пятна или родинки. Такие люди особенные.

– Да плевать мне на людей с отметинами.

– А мне не плевать.

– Ну, подожди, давай зайдем с другой стороны. Ты только попытайся настроить себя на критический лад. Не верь слепо своему учителю. Давай подумаем вместе, ну, что такое смерть? Что человек может знать о ней?

– В том-то и дело, что мы ничего не знаем, но кое-что чувствуем. Хочешь, я тебе задам один провокационный вопрос? Что было первым: яйцо или кукушка?

– Какой смысл в твоем вопросе, Давид? Ты же знаешь, что в нем нет никакого смысла.

– А вот и не ответил. А я тебе скажу, что было первым: кукушка, потому что кукушка подкинула яйцо этого мира.

– Ты же сам только что сказал, что подбросишь мне своих жен, как кукушка яйца. – Петр попытался использовать в споре схоластические приемы. – А твои жены – они живые и видят. Следовательно, яйца тоже живые. Противоречишь, брат.

– Ничего не противоречу. Когда мои жены перейдут к тебе, это уже будут совсем другие люди. Они вылупятся заново, начнут с тобой новую жизнь, а меня забудут, я для них умру, буду мертвецом. Той частью их жизни, которая была внутри скорлупы. Понимаешь, круг замыкается.

– Какой круг?! – Петр ударил себя по лбу. – Ты мне окончательно в голове все извилины бантиком завязал.

– Все у них будет после моей смерти по-новому. Меня завернут в белый саван, они нарядятся в белые платья и платки. В цвет яйца. Встретят тебя. Ты их спросишь обо мне, а им даже сказать будет нечего. Или расскажут такое, чего со мной никогда и не было. Вы войдете в новые комнаты с белыми подушками и перинами. Ты прикоснешься к их белым холодным телам. А глаза у них будут мутные, словно покрытые белой пеленой. Ты дотронешься до их груди, и тут наступит самое главное. Пролупление!

– Что наступит? – не понял Петр.

– Пролупление! А как же еще, так и будет. Все будет по-новому. Главное, чтоб хуже не было. Хочешь, я задам тебе еще один вопрос, на который ты не сможешь ответить: чем отличается яйцо кукушки от яиц других пернатых?

– Страхи-то нагоняешь, – возмутился Петр, – ничем яйца кукушки не отличаются от прочих яиц, во всех яйцах желток и белок!

– Да, но только кукушка отказывается от своих яиц добровольно. Дарует им свободу, как в свое время Всевышний даровал свободу человеку. Свободу выбора, свободу отвергнуть своего создателя. Страшную, если вдуматься, свободу. Дружба и любовь – та же свобода. А ведь не каждый отец предоставит своему сыну даже возможность стать свободным или блудным – предоставит и стерпит.

– Может, отец и стерпит, – взорвался Петр, – только я тебе не отец и терпеть этот бред больше не намерен. Давид, как же тебя угораздило-то попасть в этот орден? Какой буль, какой гуль? Какие яйца? Как они тебе голову-то заморочили. Буль – это же простое звукоподражание воде, а яйца – это всего лишь яйца. Вот голову-то заморочили парню!

– Были у меня в жизни проблемы, ты же знаешь. А в яйцах действительно сокрыта страшная сила. Даже Александр Македонский на дно морское опускался в стеклянном яйце, чтобы в новый мир проклюнуться. Помнишь, об этом еще Горан рассказывал. И недаром после великого опьянения лучше всего опохмеляться сырым яйцом.

– Да что это за проблемы – яйца! – возмутился Петр. – У всех мужиков такие проблемы.

– У меня, считай, умножай на четыре. И ты меня не переубедишь. – Порошкански резко повернулся к стене, давая понять, что разговор окончен. – Давай досыпать.

Понимая, что Давид его переговорил, если не сказать грубее, а сейчас хотел еще и перемолчать, Петр решил подойти с другого конца – поговорить по душам, как в детстве.

– Вот сейчас возьму и откажусь от твоих жен разом и скопом! Что тогда скажешь?

– Не отказывайся, они хорошие, – повернулся Давид лицом назад к Петру. – К тому же Айгюдь имеет русские корни.

– Русские? – заинтересовался Петр, питавший страсть ко всему русскому.

– Да, ее прадед из тех офицеров, кто служил Ахмету Зогу. Помнишь, когда в июне 1924 года в Албании произошла буржуазно-демократическая революция и к власти пришло правительство православного епископа Теофана (Фана) Стилиана Ноли, и правителя Ахмета Зогу изгнали вон из страны.

– Это когда в Тирану прибыла советская миссия во главе с разведчиком эсером Аркадием Анатольевичем Краковецким, – уточнил Петр, – чтобы установить коммунистический режим в стране и сделать Тирану центром «экспорта революции» в соседние страны?

– Да. Однако попытки реформировать самую отсталую страну в Европе с помощью коммунистических методов провалились. А тут еще Ахмет Зогу решил взять реванш и скинуть епископа. Объявив себя потомком Александра Македонского, Зогу собрал армию, в основном из подвластных ему албанских племен матьян, живших в королевстве сербов и хорватов. А для организации артиллерийской батареи и пулеметного дивизиона были приглашены имевшие боевой опыт русские эмигранты – лучших профессионалов на Балканах вряд ли можно было найти. Командиром Русского отряда по рекомендации сербской стороны был назначен полковник русской армии на сербской службе М. Миклашевский. Вот Айгюдь – потомок того самого Миклашевского.

Петр слушал рассказ Порошкански о первых отрядах УЧК (армии освобождения Албании) во главе с русскими офицерами с большим интересом. Впервые Давид рассказывал ему о своих женах.

– В Айгюдь сразу чувствуется порода. Белая кожа, стать, а манеры какие! – продолжал нахваливать жену Порошкански. – Недаром после эпопеи за деревню Пешкопея части Ахмета Зогу в авангарде с русским отрядом начали наступление на столицу Албании и вошли в Тирану.

– Как же они выжили в фашистские времена?

– Трудно бывало. Особенно в период конфронтации Энвера Ходжи с Хрущевым. Но мои жены молодцом, справились и выжили. Эсфирь вообще семь небес рая. А взять Фериде. Она из западной Боснии, мать из Травника, отец из Яйце – города, где был подписан договор об образовании Союзной Республики Югославии. Там же Югославия и закончилась. После того как хорваты в «Июньские зори» зачистили пойму Неретвы и вытравили всех боснийцев из Травника, у Фериде без вести пропали родители и брат. Сама Фериде приехала к своей троюродной тете – моей жене Хурхуд. Хурхуд у меня сладкая и добрая, как хурма. Мы уговаривали Фериде остаться. Но она снова и снова уезжала на поиски семьи. Приедет, поживет пару дней. Затем утром соберется тихонько, наденет старое драповое пальто и, никому ни слова не говоря, уедет. Так до сих пор и не успокоилась. Все письма шлет в различные фонды и организации, занимающиеся поисками пропавших без вести. Она и тебя так же искать будет, если ты пропадешь.

Выслушав душещипательную исповедь Порошкански, Петр посидел немножко на кровати, пытаясь собраться с мыслями. Но ничего не получалось. Чтобы избавиться от бреда всего сказанного, Петр резко встал и подошел к окну. Пригостиничный сад зацветал утренними сумерками. Воздух переполнял запах соцветий табака и винных ягод. Отчего становилось еще тревожнее.

Глава 29

Три с половиной товарища

В театр пошли втроем: я, Рауль и Эрик. Жан как раз в этот вечер – вот влип по уши – сидел вместо нянечки с Марининой Какой.

К театру подошли за час до начала спектакля, боялись, что билетов не будет. Как выяснилось, поспешили.

– Странно, – сказал Рауль, – у нас в Канаде билетов не достать за месяц.

– А у нас за месяц даже прыщ не вскочит, – заметил Эрик.

Не зная, чем заняться, мы выискивали на портретах на фасаде театра, среди афиш и проходящих мимо фив кандидаток на безумный секс.

– Вам в другую сторону, – сказала билетерша, когда мы вслед за толпой ринулись в театр.

– А какая разница?

– Разница в местах, у вас билеты в амфитеатр.

– Конечно, в театр, – подтвердил я.

– В амфитеатр, – поправила старушка.

– Бинокль возьмете? – спросила раздевальщица или гардеробщица, в общем, бабушка номер два.

– А что это изменит?

– Будут показывать стриптиз. – Бабуля нам подмигнула. – Разве не знаете, сейчас ни один спектакль не обходится без стриптиза. Стыдно, молодые люди, так редко ходить в театр.

– Возьмем, возьмем, – закивал лысой башкой Эрик.

– Сто рублей.

– Бабуля, это же грабеж среди белого дня!

– Да, что мы в трусы стриптизершам закладывать будем?

Как только третья старушка-смотрительница, станцевав нижний брейк челюстью, указала костлявой рукой на наши места и ушла, мы перебрались на самый верхний ряд, с ее глаз подальше.

– Давай наливай, – тут же скомандовал Эрик.

– Подожди, все-таки мы в амфитеатре. Неудобно как-то.

– Да, неудобно, – согласился я, сдирая зубами фольгу с пробки.

Весь первый акт мы наблюдали за тремя алкоголиками, как те пили-выпивали-накачивались. Жутко хотелось выйти на сцену и присоединиться.

Когда уже начали захлебываться слюной, Рауль принялся разливать по пластиковым стаканчикам вермут. Эрик по привычке жег зажигалку, чтоб всем поровну.

– Погаси, – скомандовал Рауль, – а то портьеру подожжешь!

– Да, пластик это не гашиш, – согласился я. – Завоняет – мало не покажется.

Пластиковые стаканчики шебуршали, как листья на ветру, оплавляясь по краям черным.

– Тсс, – предупредил Рауль, поднося пластиковый стакан к губам, – кто-то идет.

– Может, смотрительница?

Оказалось, длинноногая брюнетка в длинной юбке и с короткой стрижкой. С нею парень. Она пробиралась, держа парня за руку, в самый центр последнего ряда, стараясь не звенеть большими серьгами. Нас они не видели.

– Ой! – шепотом воскликнула брюнетка, когда пузырь, звякнув, покатился вниз по рядам. Ребята, как джентль мены, встали, пропуская даму. Я один остался сидеть, прикрывая ногами стоящую на полу посуду, но все равно своей длинной юбкой брюнетка ее опрокинула. А еще она прикоснулась к моим коленкам внутренней стороной бедра.

– Ой… – сказала брюнетка.

– Пойдем назад, – буркнул парень.

Они развернулись и пошли назад. А я думал, зачем надевать такую большую юбку, собираясь в амфитеатр на последние ряды. Видимо, чтобы ею сметать чужие газированные напитки.

– Вот это женщина! – восхищенно воскликнул Эрик и добавил несколько ласковых русским матом.

– Женщина-Мат, – подтвердил Рауль. Но тут появилась Пат.

Мы начали вырывать друг у друга бинокль, только Рауль сказал:

– Мне не надо, я все вижу.

Пат была в сером плаще, кажется, лил дождь и гремел гром. К концу акта в передних рядах захрустела фольга от шоколадки. Кто-то закусывал наш напиток.

В антракте пришлось идти в бар, хотя там и дорого.

Заказали клюквенный морс и трубочки с кремом. В толпе я искал глазами брюнетку с большими звенящими сережками. Наконец она появилась. Вошла в бар под руку со своим парнем. Окинула стоящих в очереди жгучим презрительным взглядом.

Листы из тетради

Он подумал, что с тех пор, как буквально на его глазах, спустя секунду после его тайного прикосновения дрожащей рукой, умерла красивая женщина в черном плаще, он больше не может спать просто с женщиной. Закидывает ли кто ему ноги на спину, ищет ли он рукой белую мягкую плоть бедра – он постоянно спит с ногой в шелковом черном чулке.

Не отпускает. Вновь и вновь переживает вспышку яркой любви и быструю смерть. Борется со смертью, не отпускает миг нежности. Наверное, так влюбляются в бездушные предметы и бездушных женщин. Фетишизм на грани некрофилии.

– Давайте, – предложил Эрик, пожирая глазами брюнетку в чулках, – купим сейчас бутылку водки и бутылку шампанского и поставим своих «Трех товарищей».

– Прямо на этом столике? – поднял бровь Рауль.

– Да, прямо здесь. – Эрик с размаху опустил на столик кулак. – Парни, покажем всем действие, только, чур, я буду Робби.

– Нет, – закачал глазами Рауль, – так не пойдет, прежде чем ставить наших «Трех товарищей», надо, чтобы кто-то их написал. Сценарий или роман.

– А мы с листа?!

– Я уже пишу наш роман про трех товарищей, – признался я, едва успев вступить в разговор.

– И давно?!

– С тех пор, как вы здесь.

– Надеюсь, ты там меня описываешь как Робби? – Эрик заглядывал, нет, лез, скособенившись, мне в глаза. – Это ведь я у тебя жену уволок.

– Да, именно так и описываю.

– Ну, ребята! – обрадовался Эрик. – Бутылку водки и бутылку шампанского – и покажем всем свой спектакль!

Эрик смотрел на брюнетку, отгрызая кусок пирожного, с конца которого свисала колбаска крема. Глаза Эрика при этом горели.

Мы уже собирались идти к бару заказывать, как Эрика скрутило от клюквенного морса. Он покраснел и скорчил рожу – ломка и аллергия в одном флаконе.

– Что, совсем плохо? – спросил Рауль.

– Ага.

Прозвенел третий звонок. Бар опустел, но мы продолжали сидеть.

– Парни! – крикнула из-за стойки нам старушка номер четыре, мне показалось, что ее хитрые глаза с прищуром точь-в-точь как у Жана. – Бар закрывается. Здесь нельзя больше оставаться.

– Ну что, пойдем? – спросил я.

– В туалет! – взмолился Эрик.

По пути в туалет за нами увязались два мента. Видимо, им не понравились подозрительно расширенные зрачки Эрика.

В сортире Англичанин заперся в кабинке, а мы ждали его, сидя на банкетке в стиле рококо напротив ментов. Играли в гляделки.

– Мне кажется, – сказал Рауль, пытаясь в глазах милиционеров увидеть себя театралом со стажем, – мне кажется, есть женщины Шах, есть женщины Мат, а есть женщины Пат. Все остальные в нашей судьбе – женщины-пешки.

– Интересное наблюдение.

– В женщинах Пат красота с добротой гипнотизируют, лишают дара мужского маневра. В женщинах Шах – заставляющая ретироваться, бежать, перепрыгивая с клетки на клетку, красота. А в женщинах Мат – рождение чего-то нового, что сбрасывает тебя с доски, списывает со счетов, и все.

– Интересно, интересно, коллега, – лишь кивал я головой.

– Мне кажется, Александра была такой же, как Пат, – красивой, мудрой, доброй. Это мой идеал.

– Долго он там еще? – прервали наш интеллектуальный разговор менты.

– А мы не знаем, – признался я.

– Здесь, вообще-то, нельзя во время спектакля сидеть.

– А где можно?! – взорвался-поднял бровь Рауль. – В баре нельзя, в туалете нельзя. А еще культурное заведение называется.

– Можно в зале.

– А если приспичит?

– Но ведь вам-то не приспичило.

В следующую секунду мы пошли каждый в свою кабинку. Рауль с неимоверно широко раскрытыми глазами, я – с невозможно прищуренными. И чего мы пытались увидеть? Все равно стриптиз накрылся.

Выходя из туалета, я столкнулся с той самой брюнеткой в длинной юбке. Видимо, ей тоже приспичило.

– Ой, ничего не видно, – сказала брюнетка, путаясь в портьере, которая плавно переходила в юбку у входа в зрительный зал.

– Давайте я вам помогу, – расправлял я больше юбку, чем портьеру. Хорошо, что Эрик ее не подпалил.

– Держитесь и следуйте за мной, – подал я руку брюнетке, и мы, вцепившись друг в друга, пошли на последний ряд, где уже меня ждали Эрик и Рауль.

– Фьють! – свистнул Эрик, мол, где ты откопал этот бриллиант?

– Познакомьтесь, это моя невеста.

– Мат или Пат? – поинтересовался Рауль.

– Сейчас узнаем. Девушка, вас как зовут?

Но девушка не ответила и на всякий случай пересела подальше. Значит, Мат.

– Спектакль – отстой! – прокомментировала девушка. – Ползала заснуло.

– Кстати, – представил я Эрика, – познакомьтесь, режиссер театра и этого спектакля!

– Нет, правда?

– Правда, – подтвердил Рауль, – он только что такое представление нам всем устроил!

– Ну, вы меня простите, я ничегошеньки не понимаю в театре.

– Он, как вы выяснили, тоже!

– А что символизирует шум моря в антракте? – сразу начала кокетничать и заигрывать-заискивать с Эриком брюнетка.

– Идею, что человек живет у моря, думает о вечности, но в какой-то момент понимает, что не все еще сделал и надо вернуться, – умничал Эрик. – Пора бы и нам всем найти себя и вернуться на свое море.

– Мне кажется, здесь виноваты не вы, а пьеса, – продолжала оправдываться девушка. – А почему вы взялись за этот неактуальный материал? Это ведь прошлый век?

– Да, начало прошлого века в Англии.

– Так почему вы остановили свой выбор именно на этой пьесе?

– Классика. – Выражение лица Эрика стало еще более чопорным. Он вжился в роль театрала со стажем.

– И что?

– Все проходят букварь, и мы проходим!

– Это же не букварь!

– И не пьеса! – заметил Рауль. – Это роман.

– И не Англия, – чуть не подавился от смеха я. – Это Германия.

Девушка обиделась и в антракте ушла к своему парню.

А с третьего акта спустя пару минут после поднятия занавеса ушли и мы. Робби и успел-то лишь перемахнуть через забор, чтобы нарвать сирени для захворавшей Пат, а уж Эрику стало совсем плохо. Он поднялся со скамьи и, ни слова нам не говоря, направился к выходу.

– Ты куда? – крикнул Рауль.

– В туалет, под сиреневые кусты.

– Постой, Робби, – крикнул я, – не делай этого! Сейчас уже спектакль закончится.

– Потерпи немного, Робби, – возмутился Рауль, – давай дождемся, пока Пат умрет, – потом и дадим волю чувствам.

Всем в зале уже было ясно, что Пат кончит плохо. Туберкулез и все такое. Для меня существуют две самые страшные болезни – это холера и туберкулез. В первом случае организм обезвоживается, а во втором – легкие превращаются в болота, наполненные мокрицами – палочками Коха. Подумалось о Петре – как он там борется с морем?

Небо над головой было чистым-чистым, без единого облачка. Хотя гидрометцентр накануне делал чуть ли не штормовое предупреждение. Единственной жертвой которого, как оказалось, стала Пат, которую мы похерили и похоронили в амфитеатре.

– Жалко Пат, – сказал Рауль, – умирать при таком чистом небе…

– Мне жалко Жана, – признался я, – сейчас сидит с Марининой Катей, ждет, когда же нас накроет буря.

– С Жаном ничего такого не случится, – проронил Эрик.

– Надо было тебя с Катей оставить. На пару бы там заседали на горшках. Спектакль посмотреть не дал.

– А кто б вас тогда, – прервал Эрик, – навел на мысль «Трех товарищей» ставить самим? С Жаном такие фокусы у вас бы не прошли.

– Так ты еще в состоянии?

– Хм, а знаешь, я все жду, когда вы меня лечить начнете.

В ларьке под аркой купили бутылку водки и бутылку шампанского.

– Ну что? Пойдем домой? – предложил Рауль.

– Нельзя! На той неделе участковый приходил, интересовался, почему посторонние без прописки живут.

– И опять же соседи донос напишут, мол, шпионы наконец-то открыли главный военный секрет России – пьянство и на радостях учинили дебош.

– У меня тут квартира в двух кварталах, – неизвестно зачем признался Эрик, – но туда тоже нельзя.

– Почему, неужели ты от нас прячешь Пат, Робби?

– Там у нас будут не три товарища, а тридцать три худосочных богатыря – там наркопритон.

– Остается одно, – подвел итог Рауль, – учинить театр под открытым небом, как в Лондоне на шекспировском фестивале.

– Да, пусть у нас будет настоящий бродячий уличный театр.

– Амфитеатр, – поправил Рауль.

Первая репетиция вышла комом, что застрял в горле у Рауля. После моей порции все помутнело. Страдающий расстройством желудка Эрик пошел за закуской и зачем-то купил несъедобные сосиски в тесте. Закуску охотно пожирала неизвестно откуда появившаяся, ярко накрашенная собака в сопровождении рыжей девицы.

– Ребята, а вы поняли, о чем был спектакль? – чересчур громко спросил Эрик.

– О Пат, – рыгнул я.

– Нет, нет, нет, – махал руками Эрик, – ни черта вы не поняли. Спектакль был о том, что кроме члена есть еще настоящие дружба и любовь.

– При чем тут член? – не понял Рауль.

Далее было еще более мутно.

– Эрик, куда мы идем?

– На центральную площадь!

– Зачем?

– Поджигать урны.

– Эрик, объясни, кто это с нами?

– Да, знакомьтесь, это Жанна. Жанна д’Арк.

– Эрик, куда мы идем?

– На центральную площадь.

– Эрик, дурак, зачем?

– Ставить «Трех с половиной товарищей».

– Эрик, объясни, наконец, кто это меня целует.

– Это Жанна, она нам покажет стриптиз, который вы из-за меня прозевали. Вы ведь из-за этого на меня злитесь.

– Эрик, перестань, никто на тебя не злится. Эрик, куда мы идем?

– На главную площадь. Вы хотели Жана вместо меня, будет вам Жанна.

И все по новому кругу. Впрочем, стриптиз опять накрылся. Последнее, что я запомнил, это как пожарные тушили урны, которые, по замыслу Эрика, должны были освещать сцену, словно факелы в настоящем уличном театре. Или осветительные рампы в современном.

Глава 30

Сребреница и целебница

Пространство словно призывает, требует, чтобы его осваивали. Снег накатывает волнами, как колышущаяся занавеска. Ночное небо теснит небо дневное.

Метелица нагнала их в Сребренице. Серебристые капли окутывали землю в саван. Канонада грома, словно отбойные молотки шахтеров, добывала небесную сверкающую руду из горной породы туч.

Спалось тревожно. Петру все казалось, что осада города продолжается и вот-вот ворвутся головорезы и расстреляют всех мужчин и мальчиков подчистую от тринадцати до семидесяти семи лет. Затем захоронят скопом. А чтобы останки не нашли и не идентифицировали, выкопают позже, расчленят и перезахоронят. Или побросают в заброшенные темные шахты. И только белые снежинки-бабочки с хрупкими хрустящими крыльями, что опускались на землю в ночь и смешивались с темно-красной глиной, внушали надежду на неминуемое утро. Кроваво-грязная каша на земле вскоре заполнила собой и сознание Петра.

Снился Деспотовски Гитлер на совещании генштаба, который в своей манере жестикулировал, заводился, тыкал указкой в большую карту, пока, проковыряв дырку, не разорвал ее на две части.

Затем весь генералитет ушел, зато появилась белокурая Ева Браун. Она принесла Гитлеру золотой глобус, который больше смахивал на золотое яблоко раздора. Глобус невозможно было продырявить указкой, и тогда Гитлер велел Еве Браун встать на колени и стал тыкать указкой в нее. В конце концов Адольф залез на Еву сзади и долго разводил ее тектонические плиты, чтобы достать указкой до самых недр.

История всего человечества словно крутится вокруг сделки, что заключили люди с недрами Земли. Границы между тектоническими платформами полны минеральных ресурсов и воды, думал Деспотовски, проснувшись и подойдя к окну. Он отодвинул занавеску и смотрел сквозь прореху на мир.

За стеклом в лучах рассвета серебрились вершины гор. Все тектонические плиты находятся в постоянном движении, а гигантские горные цепи – это места их столкновений; там, где плиты расходятся, образуются океаны. Обратная сторона серебристой монеты – вдоль линий разломов скоплены огромные энергии. Разломы таят в себе сумасшедшие ресурсы и опасности. Десять из двадцати крупнейших городов мира стоят возле подобных цепей. Многие города рано или поздно были или будут разрушены землетрясениями или вулканами.

Однако места разломов создают идеальные условия для добычи полезных ископаемых, развития сельского хозяйства и туризма. Образовавшийся микроклимат с озерами, речушками и дождевым орошением способствует большой урожайности. Не говоря уже о красотах горных цепей и голубых водоемов-водопадов, что привлекают туристов со всего света.

Но главное, нефть, драгоценные металлы и камни, что через образовавшиеся дырки в земной коре вырываются на поверхность – в жадные ладошки людей. Магматические карманы ломятся от благ. Это привлекает завоевателей и аферистов-авантюристов всех мастей. Все блага с разломов. Выгоднее жить вдоль линий этих разломов, у вершин пяти стихий, чем вдали от них, несмотря на катастрофы, что происходят минимум раз в сто лет.

Борьба за полезные ископаемые, за нефть – была, есть и будет причиной войн. Геология дает лицензию на печатание денег. Человек хочет жить богато и красиво здесь и сейчас, но планета не терпит суеты и рано или поздно наказывает человека за алчность.

Всему виной Большая Женщина и ее амбиции. Это она призывно раздвигает плиты своих булок, закатывает зеленые ревнивые глаза. А ее соски торчат как горные цепи. Это она призывает самцов-завоевателей проникнуть в свои недра. Вот она лежит, бесстыдно раскинув ноги. Кесарево сечение. В зоне разлома светится гигантский шрам.

Однажды цветущим летом войска боснийских сербов захватили городок Сребреница, и за два дня убили несколько тысяч безоружных мужчин и мальчиков. В боснийской бойне воюющие стороны детей дошкольного возраста приравнивали к военнопленным. И как бы то ни было, события в Сребренице стали самой большой человеческой трагедией в Европе со времен Второй мировой войны. А до этого хорватская армия в ходе «Вспышки» и «Бури» совершила самое крупное «переселение народов», беспощадно изгнав все сербское население из Восточной Славонии и Сербской Краины.

В некогда шахтерском городке Петр, Эфлисон и Давид попали на торжественное перезахоронение жертв той страшной трагедии. Место останков указали голубые бабочки. Они стаей перелетали с одной поляны на другую – может быть, искали цветы с человеческим фосфором или нектар неприкаянных душ. Сотни обитых зеленой тканью гробов на выжженной солнцем траве напоминали куски дерна для английского газона. Однако эти куски недолго лежали сверху. Под причитания плакальщиц – на Грбавице, кроме официальных лиц, присутствовали в основном женщины, – их стали опускать в землю и забрасывать комьями красной глины. Тучи и густые облака сжались воедино, словно черные веки и седые брови, не в силах проронить на землю более ни одной капли. Сухие молнии вспышками фотокамер стремились зафиксировать трагедию. Трава, словно власяница, ежилась и чуть шевелилась под порывами ветра. Буря надвигалась со стороны Тресковницы.

На одном из прямоугольных надгробий кладбища Петр прочитал:

HUSEINOVIC (Omer) SADIK

Vlasenica

1982–1995

Петр подошел к свежевырытой могиле. И заглянул в рядом лежащий, еще открытый гроб, напомнивший ему гигантский шкаф. В почти пустом гробу лежали даже не останки, а тощий кулек савана с какими-то фрагментами: рука, прикрывавшая кусок головы с большим глазом. По волосам с головы и ногтям с руки через экспертизу ДНК идентифицировали останки. И сразу Петр, будто сам там был, увидел все происходившее в последние минуты этим глазом. Сребреница захвачена. Молчаливые женщины ушли через коридор в Тузлу. Мужчины либо пленены и дожидаются своей участи, либо убиты. В доме осталось много барахла, и прячется маленький мальчик Садик. Он сидит под большой кроватью или шкафом и видит, как в дом заходят гигантские воины в огромных, плотно зашнурованных, военных ботинках. Грозно сверкают начищенные до небесно-звездного блеска набойки, бляхи-пупки, портупеи и «калаши». Чтобы войники не услышали дыхание и не увидели испуганных глаз, Садик прикрывает лицо маленькой ладошкой.

Один из добровольцев открывает шкаф и видит в нем вещи. Много вещей. Здесь и пеленки, и дубленки, вязаные свитера и цветастые платья, постылое постельное и нижнее пастельное белье. Цвет и едва уловимый запах последнего толкает солдата на приятные мысли. Он, ухмыльнувшись, отходит в сторонку, давая посмотреть на приятное зрелище братке. Следующего солдата нижнее пастельное белье приводит в неистовое бешенство. Он поджигает газетку и бросает ее в шкаф. Огонь, сладострастно облизываясь, прижимается своими огненными губами и красными раздувшимися ноздрями к мягкой нежной ткани.

А в это время другой солдат разглядывает стенку – полки, полные хрустальной и фаянсовой посуды: стаканы и салатники, конфетницы и фужеры, вазы и рюмки, раскинувшие крылья лебеди и поднявшие хвосты узорчатые рыбки.

– Смотри, сколько красоты! – с размаху разбивает красивую фигурку лебедя о стену второй войник. А зачем ему, ангелу смерти, вся эта красота? – Чувствуется, здесь жили эстеты!

– Хороший вкус и жадность – препятствие прогрессу! – соглашается первый, скидывая с плеч автомат. Передергивает – хрум-хрум – затвор, сплевывает на пол. В следующую минуту вся хрустальная красота от мелких, но частых автоматных плевков вмиг превращается в хрустальную крошку, в месиво из щепок и стекла.

Большеклювые птицы-мстительницы Эринии глумятся, мстят всему теплому и домашнему. Всей прошлой мирной жизни с ее культом накопительства и мещанской алчностью, к которой они не сумели или не захотели приспособиться.

Солдаты с автоматами заходят на кухню и расстреливают все, что им попадается на глаза, – микроволновку, телевизор, плиту, миксер, тостер, чайник – все разлетается на пластмассовые ошметки, вмиг теряя свою пуповинно-шнуровую связь с точками электропитания. В шкафу новенькие адидасовские костюмы в полиэтиленовых упаковках-пакетах корчатся от высокой температуры. А под шифоньером, еле сдерживая рыдания, корчит лицо мальчишка. Дым душит его всхлипывания, по лицу текут горячие капли слез. Домашний хрусталь, одежда и другие вещи напоминают ему тепло рук матери и бабушки. Теперь это все разрушено. Оплевав и превратив в пыль и тлен все то, что его родные пестовали и лелеяли, во что вкладывали свои человеческие души, фантазию и труд, войники выметаются на улицу. Мальчик бросается было за демонами войны, подальше от учиненного ими костра. Но в ужасе останавливается на веранде. Он видит, как солдаты во дворе склонились над трупом его дяди Горана. Вынимают из рассеченного тела сердце и желудок, почки и печень. А вместо сердца кладут мыльницу с тротиловым куском. Минируют «сапуницей». Языки пламени своим жарким дыханием плавят стекло, лижут играющие блики отражения. Грохот обрушившейся крыши хоронит их, дядю и племянника, в одной братской могиле. Отрубленная листом шифера голова с пытавшейся прикрыть глаза от ужаса кистью руки выбрасываются волной на улицу.

– Поехали отсюда, – не выдержал Эфлисон неприятного зрелища массовых похорон. И вот они уже снова в машине – три здоровых молчаливых мужика. Едут, не проронив ни слова, по дороге, прячущейся то в лабиринте гор, то в лощинах улочек старинного города. На крутом повороте их на бешеной скорости обгоняет «пазик». Вместо дорожных знаков вдоль трассы висят плакаты: «Пази, снаjпер!» и «Пази, мины!» «Пази» по-сербски означает «Внимание».

Глава 31

Резкоконтинентальный

– Когда мама оденется, ты отнеси меня на руках, чтобы я сказала «пока». А ты пока следи, когда она оденется. Ладно? – Девочка Кака оказалась очень требовательным и принципиальным ребенком. То ни одного папы – то сразу три. Есть где развернуться.

Когда на Марину, словно на своем «Бьюике», наехала большой начальник Зинаида Петровна, мы стали по очереди сидеть с ее маленькой принцессой. Реабилитация принцесс. Раз в этой стране ничего не заработать, устроились нянечками-сиделками за идею.

Марина пыталась учиться на заочном финансового факультета. Чтобы перейти в кредитный отдел. Чтобы выдавать большие кредиты и получать чуть большую зарплату. Из книг у нее дома был только учебник экономики. Его-то и читали друг другу, пока Катя была занята игрушками.

– Вернемся к основам финансовой науки. – Жан раскачивался на кресле. – Что такое деньги? Деньги – это эквивалент товара. А когда кто-либо берет займ, то деньги выступают в форме долга. Долг есть обязательство вернуть деньги в будущем ради покупки чего-либо сегодня: иными словами, долг есть отложенный обмен. Каждый раз, когда деньги создаются за счет создания долгов, одновременно создается потребность создать в будущем еще больше денег. Таким образом, общая сумма долговых денег непрерывно растет, что одновременно означает, что должен расти объем произведенных товаров и услуг.

Дочитать экономику нам не дала Катя.

– Давайте играть, – предложила она.

– Давай, а во что?

– Дядя Жан, ты ложись на пол, будто не я, а ты заболел, надо выпить лекарство. Ложись, я тебе дам таблетку и сироп… Глотай, теперь запей водичкой. Лежи, лекарство еще не подействовало…

– В глубинах сегодняшнего финансового кризиса, – перенял эстафету из рук Жана Рауль, – бродит другой кризис, кризис создания товаров и услуг. В экономике «товар» и «услуга» – все то, что можно обменять на деньги. Если я посижу с вашим ребенком, когда вы на работе, без оплаты, экономисты не будут считать таковое действие услугой. Оно не может быть использовано для оплаты долгов: я не могу прийти в магазин и сказать: «Я посидел с ребенком своего соседа сегодня утром, дайте мне еды за это». Но если я открою детский сад и возьму с вас деньги за то же самое – я создал «услугу». А значит, и страна становится богаче.

– Страна богаче, а ребенок без материнского внимания беднее, вот к чему ведет экономика в кредит, – зажевал мысль Жан, которому в этот момент Кака запихивала в рот градусник. – Все свободны от «повинности» растить своих детей. Теперь вместо священной заботы о малышах люди платят «экспертам» в этом вопросе. Все в долг. А кто и когда будет этот долг отдавать? И главное, чем? Неродившимися детьми? Легализация абортов вполне этому способствует! Миллионы детей, убитых за деньги!

– Мама! – позвала Катя. – Не знаете, почему мама так долго не приходит? Позовите маму. Только дайте ей сначала намазать на хлеб масло. А потом пусть приходит и посидит со мной.

– Она сейчас придет!

– А где она сейчас? Далеко?

– Нет, рядом. Она в собес пошла! За колясочкой тебе!

– А давай полетим к ней на самолете, чтобы быстрее было?

Рауль поднял Катю. Девочка пыталась напрячь пресс изо всех сил и вытянуться в струнку, как самолет. Но то ли из-за длинных ножек, то ли из-за болезни костей и слабых мышц – это у нее не получилось. С мамой воссоединиться быстро не вышло.

«Наблюдаемый нами сегодня кризис – результат того, что в мире практически не осталось новых социальных, культурных, природных или духовных богатств, которые можно превратить в деньги, монетизировать, – продолжал читать я. – Тысячелетия почти непрерывной денежной экспансии сделали нас столь бедными, что нам нечего больше продать. Все вплоть до детей уже продано. Нашим лесам нанесен такой ущерб, что их невозможно восстановить. Наши пахотные земли не родят без удобрений и эродируют, теряя плодородный слой. Рыба в океанах выловлена. Способность Земли перерабатывать отходы нашего существования несравнима с количеством этих отходов. Наши культурные сокровища, песни и книги, картины разграблены и несут на себе „авторские права“. Любая стоящая фраза превратилась в слоган. Сама суть человеческих отношений была отобрана у нас, и мы можем получить ее назад, лишь купив за деньги. Таким образом, мы теперь материально зависим от незнакомых нам людей».

Катя запускала юлу. Юла крутилась-вертелась, как ей и положено, стоя на одной ноге. Так и Земля вертится вокруг своей оси, движимая магнитными полями и силой притяжения. Но рано или поздно происходит скачок, сбой, и юла заваливается набок. Планете это грозит гигантскими климатическими катастрофами. Как только юла упала набок, Кака расплакалась. Крупные слезы катились по щекам. Успокоилась, только когда вернулась мама. Бросилась на шею. Крепко обняла руками и ногами.

Они так, обнявшись, ходили по квартире около часа, ибо Кака никак не хотела отпускать маму. Вдруг снова уйдет?

– А где коляска? – сочувственно посмотрел на уставшую Марину Рауль.

– Записалась, – пояснила Марина. – В собесе закупают самые дешевые и тяжелые, без поворотных колес, без амортизаторов и стопоров. И за этими колясками надо долго стоять в очереди.

После обеда Марина прилегла на диван и тут же провалилась в глубокий сон. Мы тоже попытались уложить Каку: «Давай играть, будто мы твои дети, а ты нас укладываешь спать? Будто ты мама».

– Если я мама, значит, я могу смотреть телевизор?

Смотрели телевизор все вместе. Про лифчик за два миллиона долларов, весь облепленный алмазами. Его демонстрировала модель Лима.

– Вы мне купите такой? – попросила Кака. – Блестящий?

А еще доктор экономических наук с серьезным лицом рассказывал, что для спасения лопнувшего пузыря виртуальных денег и поддержания доверия населения к банкам правящая элита в октябре 2008 года в течение недели закачала в «великанов» и в «кровеносные сосуды» экономики, читай в банковский сектор, 200 миллиардов долларов из стабилизационного фонда. То есть великаны экономики и банки виновны в финансовом кризисе. Они же и получили максимальную поддержку. Раковый пузырь, получив поддержку государства, продолжил пожирать здоровые клетки.

– Все, не могу больше слушать эту лажу, – выключил телевизор Жан, – потому что налицо не финансовый, а умственный кризис.

Жан встал с кресла и нервно заходил по комнате:

Главная цель экономики – общее благо. Главная цель в экономике денег – хриматистике – погоня за прибылью. Всей мировой финансовой системой владеют кланы «древних фамилий»: условно «Рокфеллеры» штампуют бесконечную зеленую ленту баксов, условно «Ротшильды» устанавливают прайс. В итоге финансовый пузырь, как перекати-поле, врывается в страны третьего мира и потом убегает из них вместе с природными ресурсами – деревом, газом, нефтью!

– Мы же уже и так решили разорять систему и грабить банки! – напомнил я Жану. – Что ты сейчас так взбеленился?

– Или мы пойдем другим путем? – поднял бровь Рауль.

– Надо действовать! Не говорить, а действовать, и действовать их методами телевизионного шоу и рекламы! Поэтому из нашего ограбления мы устроим перфоменс! – Жан завелся не на шутку. – Мы придем в банк абсолютно голыми! Ибо, как говорил Македонский, каждый человек приходит в этот мир голый и с пустыми руками и уходит из него таким же. Только в сердце его целый мир. Весь мир в нем…

– Ты уверен, что явиться в банк голыми – это хорошая идея?

– Уверен! Ибо когда человек голый, взгляды работников будут сфокусированы на другом, и они не запомнят наших лиц. Всю электронику мы отключим. А убегать из банка будем на маршрутках, как простые работяги. И это тоже будет часть перфоменса.

– Мы что, голыми и в маршрутке поедем? – не понял я.

– Да. Поедем голые, но с мешками, полными денег. Будем ехать и раздавать доллары в маршрутке. Не знаю, но чувствую, что так надо. Единственное, что я знаю точно, – нужно выстраивать другую экономическую систему, другие отношения между государством и обществом, между людьми. Там, где начинается говорильня, – там пиар-революция. Это на руку тем, кто систему говорильни придумал. Мы же будем делать дела молча.

Это была необычно длинная речь для Жана. Видимо, накипело. Все замолчали.

– Мама? – позвала Катя в полной тишине.

– Не кричи.

– Просто когда ты моешь посуду, я тебя не слышу и поэтому громче кричу. Мама, я без тебя не могу. Мне с ними скучно!

После игры в доктора, отвергнутые Катей, пошли, как полагается, в регистратуру. Поднять и обновить карточку болезни Александры. Жан мог туда вклеить официальное заключение о смерти. Хоть какая-то польза! По пути Рауль купил две шоколадки. Одну с фундуком, другую с кешью.

В регистратуре стали просить девушек найти карточку Александры.

– А паспорт?

– Что?

– Давайте ваш паспорт.

Рауль протянул канадский паспорт. Потом опомнился и протянул удостоверение Жана.

– Понимаете, это не мне карточку надо, это не моя карточка, а моей невесты. Я ее люблю.

– Это имя женщины, – разъяснил я. – Александра. Паспорта ее у нас нет. Но есть желание довести наше расследование до конца.

– Что-нибудь натворила? – спросила заговорщическим тоном девушка, та, что потолще и покороче. Круглая, как фундук.

– Да, натворила, – сказал Рауль, – умерла.

– А зачем вам ее карточка? – спросила после минутной паузы девушка, та, что потоньше и подлиннее. Сутулая, как кешью.

– Узнать, сможет ли она родить здорового ребенка, – разозлился я. – Послушайте, мы у вас попросили всего лишь карточку. Такая малость – карточка! А вы хотите в ответ узнать всю нашу подноготную, все секреты следствия.

– Хорошо, – испугалась та, что поменьше, – принесу я вам карточку.

И покатилась.

– Вот, – протянула пухлую тетрадь десять минут спустя та, что подлиннее. Видимо, ей рост позволял дотянуться до нужного стеллажа без лесенки.

– Спасибо! А, чуть не забыл, возьмите. – Рауль протянул девушкам по шоколадке. Той, что подлиннее, улыбнулся кривой, как кешью, улыбкой.

Из пропахшего лекарствами помещения вышли на открытый воздух. Читать было трудно, такое впечатление, словно рукой врача водило пьяное море.

– Коклюш, – разбирал я каракули, – ветрянка, краснуха, коньюнктивит.

– Что такое коньюнктивит? – спросил Жан.

– Вот его предлагают лечить парамалокула… – дальше я прочитать не смог.

– Это бред, – чихнул Жан, – сейчас я вас научу, как можно встать на ноги за пять минут, если на тебя наседает хворь.

Зашли в аптеку и накупили пузырьков со зверобоем и мать-и-мачехой, клюквой в спирте и калиной в чаче, насолом и нахлебником, лопухом от прыща и жмыхом от пчиха, тысячелистником – любит-не любит – и ромашкой – лети, лети лепесток, календулой и девясилом, подорожником и поднебесником, всему своя череда. Травы и травяные отвары отравляли своим одуряющим ароматом. Завораживали своей природной радостью и здоровым духом заговоров и разговоров.

– Смотрите, – заметил Жан, – раньше лечились народными средствами, но транснациональные корпорации разрушили традиционные культуры и заставили всех пользоваться продукцией фармацевтических фирм, за которую надо платить баснословные деньги. Напридумывали разных болезней со страшными названиями! Ставят ложные диагнозы, чтобы потом назначить дорогостоящее, но ненужное лечение.

Листы из тетради

Его учили с самого детства: если хочешь покорить женщину – подойди и возьми ее за промежность. Он так и делал – подходил к женщинам, держась за свое больное сердце. Пускал им пыль в глаза, будто ранен любовью. Но сам себе каждую минуту, каждую секунду говорил: я крепко держу ее за промежность. Так он познакомился со своей женой.

Но почему?! Почему, когда ее приобнял за талию другой мужчина, он ослабил хватку?

Смерть, думал он, она так же подходит и кладет руку, но не на промежность, а на сердце. Человек, как бы он ни любил другого, ослабляет хватку, когда вмешивается смерть. Но почему, может быть, из-за ревности? А может, потому что другой рукой смерть сжимает ему горло.

Человек держит одну руку на сердце – переживает, а смерть орудует двумя. Правая рука смерти – та же любовь.

После посещения аптеки с травами и настойками решили приготовить национальное блюдо. Вчетвером чистили картошку. Сверкающие, как солнце, картофелины наполняли алюминиевую кастрюлю с прозрачной водицей. Кожура змеей уползала в пластиковое мусорное ведро. Все были счастливы – улыбались.

Как помочь этим придуркам? Что я мог сделать для них? Собрать как можно больше информации об Александре? Для них каждая мелочь важна. Каждая малость ценна! Такова любовь. Ты возвеличиваешь в человеке все его мелкие достоинства и уменьшаешь большие недостатки. Может, действительно спросить одноклассников? Такова любовь к самому маленькому человеку.

– У вас есть проститутки? – спросил как-то Рауль, пока картошка, политая растительным маслом, шипела на сковороде, извивалась, пузырилась. Видимо, приспичило.

– Есть сайт «Одноклассники». Но там надо зарегистрироваться.

Открыли ноутбук, который я убрал куда подальше. Принесли, подключили. Полиэтиленовая упаковка и пенопластовые предохранители из коробки пахли завораживающе.

– Вообще-то, я стараюсь избегать социальных сетей.

– Почему?

– А вот почему, – открыл я сайт «Дейли телеграф».

«Социальные интернет-сети становятся все более частой причиной разводов в Великобритании. По некоторым подсчетам, до 14 миллионов британцев регулярно пользуются социальными сетями. А название известной социальной интернет-сети „Фейсбук“ упоминается в каждом пятом прошении на развод в Соединенном Королевстве. Адвокаты, специализирующиеся на подобного рода процессах, говорят, что растущая популярность веб-ресурсов типа „Фейсбука“ толкает людей на измену своим партнерам». Об этом сообщила британская газета.

«Подозрительные супруги, в свою очередь, используют сайты для того, чтобы найти доказательства флирта или даже измены своих “вторых половинок”. Легкомысленные послания, обнаруженные на страницах “Фейсбука”, все чаще цитируются в качестве подтверждения неблагоразумного поведения».

– И что? – спросил Жан.

– С этого сайта я узнал о связи своей жены с Эриком. С вундеркиндом Эриком. С гениальным программистом и летящим по волнам Всемирной паутины Эриком.

Как только я зарегистрировался в «Одноклассниках», на меня посыпалась куча предложений: «Вероника! Люблю быть мягкой, могу быть жесткой! Познакомлюсь с состоятельным мужчиной или двумя. В сексе я люблю отдаваться и брать. Возможны игры в стиле БДСМ».

– А там нет, чтобы с тремя? – спросил Рауль.

Мы так увлеклись сайтом, что картошка на сковородке чуть не сгорела. Дымом больше, дымом меньше. Посыпали ее лучистым луком. Ели с большим аппетитом. Наяривали за обе щеки. Даже угольки соскребали с луны-сковороды. Спешили назад к монитору с прекрасногрудым стадом.

«Королева Марго! Объем груди – улиткины рожки. Попка – большой сладкий арбуз. Хватит на всех».

– Она что, проститутка?

Глава 32

Из печи да в печ

В поисках Большой Женщины было не избежать не только Сребреницы, но и Сараево, самой историей разделенного на две части. Восточные каменные дома с черепичными крышами напоминают о турецком прошлом, а большие дома европейской архитектуры – наследие Австро-Венгерской империи.

Чтобы не упустить ни одного шедевра, друзья устроили бар-дробинг. Заходили во все попавшиеся «кафаны» ради «кафа и кисла вода». Реже пили боевой напиток войников – «Кровавую Мэри». Наконец проголодались и заглянули в таверну – «Чевабджиницу». Блюдо с одноименным названием одно из самых популярных в Боснии. Его именем называется множество кафанов и закусочных, и везде оно есть в меню. Ели с большим аппетитом и заказывали еще. В стремительной последовательности перед нами сменялись на столе соленый овечий сыр, горячая острая лапша, пита – слоеный пирог со шпинатом, чевапчичи – жаренные на углях говяжьи колбаски, обильно посыпанные репчатым луком. На десерт подали маринованное яблоко, фаршированное кремом с грецкими орехами и политое взбитыми сливками. Сливкам предпочитали взбитую языком сливовицу.

С Жоржиком пришлось расстаться прямо в Сараево. На змеистых горных дорогах он издох.

Ничего не оставалось, как скинуть его на обочину и дальше отправиться на автобусе.

Солнце щипало глаза. Петру казалось, что на какое-то время старый жук его дяди Ташима превратится в бабочку. Будет подслушивать женские сплетни и дрязги, звон кастрюль, песни окосевших постояльцев. Записывать все это на «старое железо» – на «винилы покрышек». А может, ему так и суждено уже навсегда из жука превратиться в жучка.

– Ничего, превратится из майского в навозного. – Эфлисон открывал ворота гостиницы. – Ну-ка, Давид, дай ему пинка под зад.

– Нет уж, я не могу. У меня такое чувство, что мы с ним больше никогда не увидимся, – проронил слезу Петр.

– Легкий-то какой. А ну, жмурик, пошел.

– Не «жмурик», а Жоржик, – возмутился Петр.

Оставив жука, Петр, Эфлисон и Давид пошли искать билеты. Сначала на автостанцию, потом на железку. Лишь бы куда-нибудь уехать и не ночевать более в отелях. Так они, в ходе следствия, намеревались хаотично, словно пуля со смещенным в сторону интуиции Эфлисона центром тяжести, двигаться далее по местам боевых действий страшной гражданской войны, а возможно, по всемирно известным курортам. И там, и там могла веселиться и прохлаждаться Большая Женщина. Порошкански слышал, что на юге Венгрии, под Виланью, есть термальные источники, помогающие от бесплодия. Может быть, это их последний шанс найти Большую Женщину? Где ей, бездетной, еще лечиться, чтобы не помышлять больше о войне?

Долго стояли перед электронным табло колодвора – будто ни кола ни двора – с рюкзаками и сумками за спиной. Долго пытаясь разобраться в направлениях и классах. Электронные объявления менялись местами, прыгая с поля на поле. Такая вот игра в классики или в сапера. Помучавшись, Петр сообразил, что здесь существуют поезда четырех видов. «Експресни» (экспресс), «пословиц» (скорый), «брзи» (скоростной) и «путницки» (пассажирский). Взяли билет до Печа, потому что на него была большая скидка. К тому же он шел всю ночь, и можно было выспаться.

С колодвора Сараево отправились на брзи. Поезд действительно был такой – ехал, кряхтел. «Едь и не брзи», одним словом. К тому же останавливался на каждом повороте перед тем, как нырнуть в бетонный туннель. А туннели в Боснии на каждом шагу. Не поспишь. Вкатившись в один из таких, уловили сильные толчки землетрясения. Неужели Большая Женщина уже вылечилась от бесплодия и теперь у нее схватки? Шейка матки открывается, родовые пути расширяются. К тому же горные реки в Боснии такие бурные, словно воды отходят. Когда выехали из туннеля на свет божий, у Петра было такое чувство, будто родились заново в мокрой от пота рубахе. Слава Богу, не завалило камнями.

Незадолго до Осиека, где-то у Босанского и Славонского бродов, пришлось идти на своих двоих. Из-за ремонта путей им с брзи предложили пересесть на автобусы «ПАЗы», а потом уже в Осиеке снова на поезд. Не на зракоплове же, так по-хорватски будет самолет, им лететь и париться до зрачны луки (воздушного порта). В общем, смрт! Тут Эфлисон не выдержал тряски и предложил Петру и Порошкански прогуляться по городку. Гуляли и любовались слегка потертыми солнцем и ветром домиками в австро-венгерском стиле. Некоторые дома у Дравы были покоцаны осколками минометного обстрела.

– Вуковару повезло меньше. Во время сербско-хорватских столкновений он был почти полностью разрушен. – Эфлисон с видом знатока истории покачал головой. – Впрочем, Осиеку тоже в свое время досталось. При турецком наступлении на Балканы Осиек был взят и практически стерт с лица земли. Турки правили сто пятьдесят лет и, конечно, отстроили город в восточном стиле. Потом Осиек захватили австрийцы и вновь разрушили во время боев почти до основания.

Городок так себе, сродни Нови-Саду и Суботице. Так думали друзья, пока по набережной не дошли до крепости, от которой остались пара башен и полторы стены. Забравшись на стену, они решили, что вид сверху и тишина кругом поспособствуют пищеварению.

– Отлично! Здесь и перекусим! – Порошкански потряс пакетом, где бултыхались булки и коробка молока.

Пикник устроили у кучки обожженных галстуков. Видимо, накануне здесь отмечали окончание школы выпускники. Наевшись булок с молоком, нализавшись сладколеда на продуваемом ветром бастионе, долго смотрели в небо. Из-за стремительно плывущих облаков звезды походили на самолеты – вот-вот начнется новый обстрел. Но нет, большинство летчиков армии ЮНА были хорваты, а они после объявления Хорватией собственной независимости покинули свои воярны (раньше они, как и у сербов, назывались казармы). Дезертировали из части и теперь попивают соки на террасах кафе под звуки «Desert Rose» Стинга, а не стингеров.

Хорваты после отделения стремятся наполнить свой язык новыми словами, не похожими на сербские. Теперь ремень они шуточно называют – okolopojasnijbrjukoderzhat el, а корову – rogatoetravopasalo. Самое смешное и печальное во всей ситуации было то, что после разъединяющих кровопролитных войн все страны – участники конфликта стремятся теперь войти в единую, без границ и таможни, с общими деньгами и правом на сохранение языка и культуры Европу. То есть в ту же Югославию. К чему тогда были и все сражения в Вуковаре, и трагедия в Борово?

После ужина Эфлисон, Петр Деспотовски и Давид Порошкански отправились гулять по старым улочкам крепости и были окутаны флером настоящего средневекового города. Низкие, каменные, крепкие и темные домики стояли вплотную друг к другу, словно обнявшись, и составляли мрачный лабиринт, освещенный массивными фонарями и освященный мощью католических соборов. И опять на каждом углу кафе и террасы. Факелы и вино.

«Все-таки, – думал Петр, выстукивая каблуками по мостовой, – у кого-то был план расчленения как Югославии, так и СССР. Спаивание народа – часть этого плана». Где-то за спиной корчилась в агонии, в луже собственной крови и термальных вод расчлененная на куски Югославия. Бессмысленная бойня.

В Пече приятели надеялись полежать на печи, на разогретых солнцем камнях. Точнее, на южных склонах горы Мечек, где и раскинулся город. В Венгрию въезжали через Белы Монастырь и Харкань. Когда в восточной Славонии шли затяжные бои, в Харкани каждый дом стал магазином. Хорваты из Осиека ходили сюда за хлебом и вином пешком не менее пятнадцати километров. Эфлисон рассказал, что видел тогда парочку глубоких стариков, которые шли, поддерживая друг друга под тонкие руки, словно это были ручки плетеных корзинок. На головах у обоих были вырезанные из древесного гриба и оплетенные ивовой корой шапочки. Чтобы мозги могли посидеть на них во время пути и отдохнуть. Мол, не трогайте меня, я несъедобный гриб. Жара стояла за 30 градусов, а они шли за провизией, будто гуляли. Китайцы в те годы даже начали строить в Харкани огромный гипермаркет, но война, к счастью, быстро закончилась.

Теперь в Харкани помимо недостроенного гипермаркета одна крупная достопримечательность – лечебная купальня. Целебная вода дает гарантию излечения от псориаза и других кожных болезней на шесть месяцев. Солнце уже садилось, когда Петр и компания, скинув портки, нырнули в теплые воды. Липкие слюни обволокли тело, будто термальный источник – это плевок Большой Женщины. Плавали, любуясь красными псориазными пятнами на лице светила. Ночь и звезды-прыщи.

– Хорошо, что мы не на Балатоне, где лечат сердечников, – заметил Порошкански нахлебавшись воды. – А иначе нам эту кислятину пришлось бы пить ведрами. А так только обтерлись полотенцами – и дальше чешешь.

К Западу от Виланьских гор провинции Бараньи расположена земля Орманшаги (лесной край). Ехали и боялись – вот-вот выскочит лесной человек. Но лесные люди выскочили в Мохаче, где проходило театрализованное представление в честь Мохачской битвы… Черный сосновый лес, посаженный со стороны атаки турок, каменная роза и пять надгробий в центре. Нарядившись в баранов, хорваты пытались отпугнуть свирепых завоевателей. Страшные овечьи шкуры, набитые соломой, с деревянными масками служили защитникам боевыми доспехами. Когда-то Троя была завоевана европейцами греками с помощью коня. Теперь бараны не дали туркам взять Вену. Но если Беча (так венгры называют Вену) турки так и достигли, то южными воротами Венгрии, Печем, владели полтора века. Наглядным доказательством последнего служит переделанная в католический храм мечеть на главной площади Сечени. Когда-то она была с минаретом, но минарет разрушили, а с другой стороны пристроили современную колокольню, которая при случае выдвигается как пожарная лестница к закату. Колокольный звон разливается по округе, перемешиваясь с пением дроздов, которые, как мини-колокольчики, висят на каждом платане. Впрочем, Петр и Давид сразу заметили, что если смотреть издали, то телебашня на вершине горы Мечек вполне напоминает минарет мечети.

Быстро обойдя старый город, осмотрев попутно бенедиктинскую, францисканскую и паулинскую церкви, остатки текке ордена вертящихся, как и они, дервишей, друзья вышли к театру – храму лицедеев. Покрутившись у двух фонтанов, с музой и арлекином, по углам театральной площади, Петр, по аналогии с Тираной, решил, что жизнь небольшого городка вертится вокруг этого культурно-питейного заведения.

– А заглянем? – предложил Порошкански.

– Но ведь спектаклей нет, сезон закрыт, – возразил Эфлисон.

– Тем более. Все осмотрим беспрепятственно, – убедил его Петр.

Друзья на удивление легко проникли внутрь. Позолоченные двери были открыты настежь. Широкая лестница с витыми перилами и многочисленные зеркала словно заманивали подняться выше. Оценив богато убранный вестибюль, друзья поднялись на второй этаж, где, также весь в зеркалах, располагался небольшой круглый буфет с мраморными столиками и бархатными скамеечками в красно-золотых тонах. Заглянули в ложи амфитеатра. На сцене зала, украшенного в лучших австрийских традициях, показывали свои представления инвалиды и ветераны гражданской войны на Балканах. Глухие, слепые, безногие и безрукие сатиры старались, как могли, вызывая слезы на глазах Петра. Когда на сцене появилась толстая до безобразия женщина и начала, подпрыгивая, танцевать рэп, Порошкански вздрогнул – а не изображает ли она Большую Женщину и не обрушатся ли от этой пародии своды театра? Может, они где-то встречались?

После концерта Эфлисон и друзья ринулись за кулисы к толстой рэперше, чтобы спросить о Большой Женщине, но та оказалась глухонемой и почти слепой от рождения. В этом и состоял ее номер – она танцевала рэп, не слыша музыки.

Фестиваль инвалидов закончился, все разбрелись по домам, а они так и остались сидеть в буфете. Распахнутые окна привлекали их внимание больше, чем пустеющая стойка бара. Ночь быстро захватывала жаркое небо, снизу доносились смех и голоса отдыхающих. Серые и желтовато-розовые здания в стиле барокко нужно было запивать бороком и сёроком. Если бороком, то красным виланьским и белым токайским. Если сёроком, то печским и чешским. Из еды в буфете остались только большие сэндвичи с кружками помидор, которые так и норовили ускользнуть из пьяных губ Эфлисона.

Пошли за ускользающим за горизонт кружком солнца по пешеходной улице Кирали. Рестораны и кафе на каждом шагу, у каждого дома. Устали задирать головы на башенки и колонны. В доме Бартока сейчас тоже ресторан. Вон он, картонный, приглашает жестом войти и вкусить борок.

Нырнули в подворотню «Культурбара». Оказалось ретро-кафе под открытым небом. Потрепанные диванчики, старые стулья из разных гарнитуров, порушенных Бендером, подушки и абажуры прошлого века, а где-то в темном углу уходящей слегка вниз террасы – видавший виды рояль.

Черный, слишком крепкий двойной кофе Порошкански решил разбавить водичкой из фонтана: перед рожицей на углу дома руки держат тряпку с прорезью, из которой торчит длинный язык. С языка льется тонкая струя. Давид помахал своим языком под струей, приветствуя язык металлический.

– Вкусно! Но мало. Может, зайдем куда-нибудь, тяпнем еще местной воды с серой или сёрока, а?

Между мечетью Касим-паши и церковью ордена сестер милосердия обнаружился еще один примечательный колодец-фонтан. Колонну, увенчанную тюрбаном, с четырех сторон украшали сверкающие зелеными и синими переливами бараньи головы. Из пастей вытекала вода, и Порошкански тут же начал целоваться с овцами.

– Это символ города, – пояснил Эфлисон, указывая на герб с пятью стилизованными церквями на одной из сторон колонны. – Немцы назвали Печ городом пяти церквей. А головы – знаменитая керамика Жолнаи (Zsolnay), местного производства. Колодец вырыт турками и теперь разом соединяет в себе всю печскую символику.

В бистро, на вокзале, они обсуждали, как им быстрее вернуться в Сараево – через Загреб и Риеку, что за гребнем гор у реки, или прежним маршрутом. В итоге решили в Сараево пробираться через Арад и Белград, потому что Эфлисон заметил, что Загреб по расположению и архитектуре похож на Печ.

Кто-кто, а венгры в результате войн последнего столетия лишились до половины своих земель.

– Сейчас наш долг самый большой в Восточной Европе, а после Трианонского мира Венгрия стала граничить с Мадьярией – то есть сама с собой, – горько заметил один венгр-мадьяр. Он же бармен-официант. О былом величии Венгрии вздыхал и водитель попутки. С ним они заехали в Собор, где долго искали «автобоску станцию». Затем из Собора ночью отправились в Белград, прекрасный город, в котором дышится легко даже в жару, а всю ночь ходят городские красные автобусы. На центральной улице Кнеза Михайло кушали лепинью и мясо на гриле, плешку и пушку – блюдо из питы, начиненной фаршем, напоминающее толстые длинные средневековые орудия. Пушечное мясо подавали со сметаной и майонезом, огурчиками, свеклой и прочей зеленью. В зеленом парке Ташмайдан, что раскинулся за величественным собором Святого Марка и русской церквушкой с останками Врангеля, постояли у монумента в честь шестнадцати журналистов, погибших во время авиаудара НАТО. Телецентр власти восстанавливать не стали, то ли в память о том налете, то ли из-за неразорвавшихся бомб. Сербы всю жизнь воевали за свою землю, и от войны к войне мирное безоружное население вырезали, взрывали, расстреливали. Русская церквушка тоже пострадала во время бомбежки, но ее быстро восстановили. Перед тем как покинуть Белград, гуляли по крепости Калемегдан, стоящей на высоком берегу над местом слияния Савы и Дуная. Вот и все путешествие ради целой половины мира.

Глава 33

Четыре татарина – гарем

Ночь была душной. С утра, пока все спали, я принимал душ. И все же нельзя сказать, что я не выспался. Я теперь всегда будут высыпаться. Владеть, по Аристотелю, своим ночным временем. Теперь мне некому варить по утрам кофе, теперь я не раб.

Со вчерашнего дня мы живем в квартире вчетвером – я, Жан, Рауль и Эрик. Но я им кофе не варю – разве что иногда. Чаще же раньше всех встает Жан. Вода приятно щиплет подмышки и спину. Необходимо взбодриться перед утренней пробежкой. Утро не любит несвежих бегунов.

Теперь я тоже бегаю с ребятами. Пытаюсь укрепить свой дух. Да, теперь я воспитываю аристократизм духа. Сплю сколько нужно – хоть девять месяцев, как в утробе матери. С утра наслаждаюсь прохладой мягко текущего времени из душа. Словно рождаюсь заново. Мы ведь вышли из лона вместе с водой. Значит, можно сказать, что море – наша общая мать. Море – символ Большой Женщины.

Утром голова работает четко. Если человек вышел из моря, то куда он стремится потом? Наверное, в круговорот всего, на вершину горы, в центр города. Все самые дикие племена проживают либо в пустыне, либо в степи. Затем они стремятся к центрам цивилизации. Но некоторые поднимаются в горы. Да, слабые из диких поднимаются в горы, потому что уже не могут жить в хаосе. Вода стекает по голове, плечам, пытается лизнуть пятки.

И всё возвращается на круги свои, в море. Круговорот. Племена приходят и уходят, как волны, оставляя на камнях следы – тайные знаки. Дно моей ванны всё испещрено такими знаками. А слив вдруг напомнил мне сосок Александры. Как это ни жутко звучит.

Хотя, возможно, это кощунство – моё неверие в тайные знаки. Все тайные знаки – домыслы людей. Или татуировки людей. Ведь что нам остается – только воспитывать аристократизм духа: царапать на стенах бедренной костью любимой: “Смерть”, “Месть”. Ведь я тоже любил свою жену, однако у меня на груди нет никаких знаков. Зато грудь полна стихов. Нормальный стоицизм. Всё остальное позор.

Неожиданно родился каламбур – что не узор, позор.

– Надо?!

– Гол!

– Надо, надо?!

– Гол! Гол!

– Надо, надо, надо?!

– Гол! Гол! Гол!

Это утренняя кричалка. Так Жан будит всю роту (трио-квартет-дуэт в зависимости от боевой готовности). Яростные звуки готовых к бою гулким эхом отдаются в пещере ванной. В сущности, люди не меняются.

Побежали трусцой, как четыре гадких утенка. Под ногами реклама фитнес-центра, призывающего строить могучие тела.

Любви уж нет, остались фитнес-центры.

– Адвокат не тренер, – неожиданно заявил на ходу Рауль, – пока он у руля сборной, ничего хорошего не будет.

– Конечно, не тренер, – согласился Эрик. Они нашли друг друга.

– Что, он во всей стране не может найти десяти ребят, которые быстро бегают и на ходу соображают?!

– Четверо уже есть, – улыбнулся Жан.

Мы бежали за Жаном, всё дальше и дальше от дому и фитнес-центра. В итоге убежали так далеко, что назад пришлось возвращаться на вьючном транспорте. Выбились из сил, хоть под землю провались.

В метро Жан закинул ногу на ногу. Деловой.

Еле доплелись. Сели в самый хвост, как раз напротив милой девушки с хвостиками. Спустя четыре минуты, что разделяют станции, настала наша очередь любоваться женщинами. Перевели дух, подняли глаза.

Впрочем, к девушке уже подошел выпивший паренек. В расстегнутой джинсовой рубашке на голое тело. Сам длинный, рыжий, шевелюра с похмелья. В общем, рыжий скелет.

– Хочу познакомиться. Саша!

Они о чем-то беседовали, парень размахивал руками, мы только улыбались.

– Ну, ладно, Саша, пока! Может, когда-нибудь увидимся…

– Конечно, увидимся, – сказал Саша, – у меня же твой номер телефона есть.

– А как твоя фамилия?

– Наивный.

Девушка в последний момент выскочила, рыжий остался сидеть напротив нас, опустив шевелюру и хитрые глаза в ладони. Пьяный обморок.

На следующей станции, стоило из динамика прозвучать красивому грудному женскому голосу: станция «Утренняя», – он очнулся и, шатаясь, перешел в другой вагон. Там сел напротив молодой эффектной женщины с маленьким ребенком. Мы это видели в окно.

Еще через станцию против нас села девушка. Красавица. Возвышенная красавица. Хотя не так, как Александра. Длинные волосы и глаза. Ноги на каблуках. Перекинула одну ляжку через другую.

Мы все аж переглянулись, мол, кто начнет первым. Попытает счастья. Эрик тут же потупил взор, Рауль начал что-то напевать под нос, Жан стал слишком серьезным, будто перед бурей. Сосредоточил взгляд.

Я по старинке взглянул на Эрика и тут увидел, как через весь вагон движется рыжий. Выискивает жертву, а сам держится за сердце и шатается.

Родилась маленькая надежда: а вдруг рыжий по пьяни не заметит? Но где там. Поезд качнуло, и рыжий плюхнулся прямо рядом с нашей красавицей. На следующем переезде они уже мило болтали.

А что мы? Мы – четверо здоровых симпатичных мужиков. И ничего не смогли предпринять. Мы были сломлены и опозорены, сломлены любовью к Александре и Оксане и опозорены беспомощностью. Я чувствовал, как трясет Жана от обиды. Но что он мог поделать?..

Решил не смотреть на рыжего. Ревность и обида. Когда-то Эрик вот также подкатил к моей жене, теперь он сломлен. Бесцветные глаза пытаются поймать свое отражение в ходуном заходившем стекле.

В спортзал пришли в плохом настроении и вдобавок без женщин.

В теннис играли пара на пару.

– Накатиками или подрезками? – встал в стойку Жан.

– Мячик слишком быстрый, – сказал Эрик, – я не успеваю за ним.

– Что такое яйца? – спросил Рауль, когда мы доиграли до 20:20.

Затем играли один на один.

– Маленькую или большую? – спросил Жан.

– До одиннадцати, – сказал я.

– Точь-в-точь как у Александры, – заметил Рауль, – до одиннадцати.

– Накатиками или подрезками? – спросил Жан.

– Подкатиками и кручеными. – Рауль даже в теннис играл как в футбол.

– А знаешь, Жан, когда ты встаешь в стойку, мне кажется, ты хочешь порвать мне пасть, – загадочно улыбнулся Эрик.

У нас, в отличие от Жана с Раулем, борьба была упорной. Эрик не успевал за шариком, а я не попадал по столу. Но сила-то точно была на моей стороне. Очень хотелось победить. Не в шахматы, так в теннис. Не мытьем, так накатиками.

Очень старался. Но проиграл. Не попал от усердия по столу в решающий момент.

– О чем ты там мечтаешь? – возмутился Жан.

– Хочу написать роман о Стамбуле. Представляешь, автостанция Стамбула в районе Кадыкей называется «Гарем». Приезжаешь в Стамбул и сразу в гареме.

– А знаешь, мне нравится Стамбул, – заметил Эрик.

– Нельзя во время игры думать о гареме, – заметил Рауль.

– Вот! – поднял палец к небу Рауль, считывая со стены. – Обратите внимание: «Настольный теннис – это сказочное удовольствие играть в кругу своих друзей, и титанический труд, если хочешь стать чемпионом».

– Хорошо сказано!

– Красивый розыгрыш.

Постепенно игра налаживалась. Стали получаться умопомрачительные сейвы. Сейвы, доведенные до автоматизма. Пинг-понг – пинг-понг-пинг-понг.

Начал чувствовать себя кинг-конгом тенниса. Это как в той сказке. Был бы теннис большим, чувствовал бы себя Гулливером в Стране великанов, а так – наоборот.

Жалко, меня не видит Оксана. Вот бы она гордилась мной, как, должно быть, Роксана гордилась своим мужем Александром Македонским, хотя он никогда и не спал с ней. Тоже мне, великий полководец прошлого. Но ему все равно было легче, чем мне. Освоил одну манеру ведения боя – фалангой, отточил ее до совершенства и прошагал в таком построении полмира. Или, например, взять Крестовые походы. Тевтонские псы-рыцари с упорством, достойным лучшего применения, наступали на позиции соперника устрашающим клином-«свиньей», а их потомок прусский король Фридрих Великий раз за разом применял свою знаменитую «косую атаку». А в теннисе – тут тебе и клин, и косой, и если надо – то всей фалангой. Ракеткой машешь, словно крестом себя осеняешь, подобно тевтонскому рыцарю.

Теннисный шарик на секунду повис на краю сетки, словно солнце на линии горизонта.

– Откуда ты так хорошо знаешь Стамбул? – спросил меня Жан.

– На госэкзамене отвечал на вопрос «Османская империя в четырнадцатом – шестнадцатом веках». Мне какая-то девчонка дала списать.

– Кто же?

Листы из тетради

Однажды я в метро сел напротив женщины с ребенком. Это было нечто, сказочные ощущения. Будто между нами существует какая-то связь тайная. Ребенок мне подмигивал двумя глазами, протягивал свои игрушки. А женщина только улыбалась и отводила глаза. Обручального кольца у нее на пальце не было. А что такое обручальное кольцо – та же игрушка. А вот смущенный взгляд в тот момент, когда я дотронулся до ее руки, и это чувство, будто ты отец еще до секса.

Наигравшись друг с другом, начали искать новых партнеров. Я остановил свой выбор на молодой девице.

– Сыграем? – предложил я.

– Только на деньги.

– Давай на глоток воды, – я протянул бутыль с минеральной водой.

– Договорились.

Первую партию проиграл вчистую – 21:1. Девушка пила жадно, запрокинув голову. Подбородок ходил вверх-вниз, губы вперед-назад, а глаза по кругу. По губам и по шее тек ручеек из волос и минералки. В жизни не видел такого чудного стриптиза. В следующей партии старался, как мог, чтоб побольше вымотать соперницу, чтоб она пила захлебываясь, чтоб глаза крутились в разные стороны – по часовой и против часовой.

– Кто выигрывает? – подошел к нам Жан.

– Дружба, – ответила напарница-соперница.

– А может, все-таки любовь? – с надеждой заглянул я ей в глаза.

Когда вышли на улицу, мне показалось, что заходящее солнце и небо похожи на белоснежный подбородок моей теннисистки и ее пухлые ярко-красные губы.

Глава 34

Мост под Вышеградом и мост над мостаром

В Сараево, на могиле Жоржика они решали, куда ехать дальше. Гадали – любит? не любит? плюнет? поцелует? к сердцу прижмет? к черту пошлет? крепко обымет? повыше подымет? в воду макнет? вынет и вернет? – на ромашках и других цветах палисадника. Всё равно ромашке с кем рядом стоять, всё равно ромашке чьи ласки принимать.

– Я предлагаю в Италию, – предложил Порошкански. – Там климат такой же, как в Албании. Говорят, там беженцев неплохо встречают.

– А я в Турцию всегда мечтал съездить, – вдруг выдал Эфлисон, – потому что турки это те же греки. Вот увидите, у них завтра тоже банки штурмовать начнут.

– Да ну этот Стамбул, – сказал Порошкански, – сейчас немодно жить в мегаполисах. Шумно, дышать нечем.

– Стамбул еще в те времена, когда он был Константинополем, называли мегаполисом.

В нем жило несколько сот тысяч жителей и были не редкостью многоэтажные дома. «Не могу я сдать города, ибо он суть империя», – говорил султану Фатиху Завоевателю император Константин Драгаш. Где, как не в столице мира, обитать Большой Женщине?

– Решено, – стукнул по столу кулаком Петр, вспомнив, что и турок из Тираны тоже советовал ему отправиться в Стамбул, – едем в столицу мира – Стамбул. Ты с нами, Давид?

– Да вы что, ребята, и вправду хотите дальше искать эту бабу? – взорвался Порошкански. – Столько времени и сил на нее потратили! Неужели не понимаете, что нет никакой Большой Женщины?

– Ничего мы не хотим, – отрезал Петр.

– Эфлисон, ты же большой, у тебя и мозги должны быть большие, одумайся, Эфлисон!

– Вот именно. Я человек большой, а бизнес у меня маленький. Надо его переносить и расширять. В Пераст мне уже путь заказан!

– Да где ж ты в Турции деньги-то найдешь? Разве не понимаешь, что деньги в Европе ходят. Хотя зачем вам деньги? Вы все равно неженаты.

– Нам надо найти Артемиду Эфесскую, и дело в шляпе, – наконец признался Эфлисон. – Ребята, помните, я вам говорил? Мне археологи сказали, будто в храме этой самой Артемиды Эфесской был когда-то самый крупный банк.

– Значит, надо найти ее, – заключил Петр. – Или Денизу, или Глоби!

– Эту бабу с пятнадцатью именами и титьками, да где ж вы ее в Турции найдете? Разве ж она будет там жить? Вот Италия – совсем другое дело. Я чувствую, она сейчас в Италии. Ну, поехали в Италию, – уговаривал Порошкански. – Ну, пожалуйста. Чего вы забыли в этой Турции?

– Почему в Италии?

– Сами посудите. Все женские имена в Италии, если их перевести на другой язык, означают «титьки».

– Ты придумал.

– Как я мог придумать? Тем более такое! Сами посудите, например, есть женское имя Тити, в переводе на русский это «грудь», Петр, ты сам знаешь. Или есть такое имя Пепе. В переводе с тюркского, Эфлисон не даст соврать, это то же самое, что в переводе на русский «тити». Или возьмем имя Мария. Не удивлюсь, если на многих языках мира оно будет значить «грудь с молоком»…

– Я и не знал, что ты такой полиглот. Ты меня все больше удивляешь, Давид.

– Я вам говорю, что это ваша с пятнадцатью апельсинами точно живет на Апеннинах.

– А под Стамбулом роют самый длинный тоннель – настоящее влагалище, соединяющее Европу с Азией! – нашел встречный аргумент Петр. – Этот тоннель, ко всему прочему, должен погасить вулканические извержения и гигантские толчки! Уменьшая вибрацию своими изгибами и поворотами!

– С чего ты взял? – раскрыл рот от удивления Порошкански.

– А всему виной Североанатолийский разлом. Он может, встряхнув своей драконьей спиной, сбросить город мира в море. И наступит конец света. По крайней мере, как утверждают сейсмологи, землетрясение с вероятностью в 70 процентов мощностью семь баллов произойдет в ближайшие пятьдесят лет неминуемо.

– Давай, Давид, не ломайся, сначала съездим в Турцию, а если там не встретим Большую Женщину, то обопремся на твою теорию, – улыбнулся Эфлисон.

– Я не могу медлить, меня четыре жены в Албании ждут. Да как хотите. Что я с вами нянчусь? – посерьезнел Порошканскаи. – Я пойду своей дорогой. В Стамбуле мы расстанемся.

В Сараево есть два автовокзала – в разных концах города. Один для сербов, другой для мусульман и хорватов. С какого отправляться в Стамбул – гадать не стали. Купив билеты, вышли к остановке, а там под навесом их уже ждала женщина в черном. Но под ее черными покровами скрывалось белое тело. Это Петр помнил с белогалечного пляжа в Черногории. Кажется, ее зовут Агница. Автобус, подобный огромному ботинку, шаркая, вплотную приблизился к перрону.

– Четыре места есть? – спросил Петр у водителя, согнувшегося над рулем, как сбившийся язык.

– Есть два места наверху и два внизу.

– Мы с Давидом внизу, – обнял Эфлисон за плечи Порошкански.

– Почему вы внизу?

– Потому что я слишком толстый, чтобы подниматься. Чего доброго свалюсь. А Порошкански самый худой. Мы как раз уместимся на двух сиденьях.

– А женщина? Вдруг у нее закружится голова?

– Про женщину я не подумал, – почесал щеки Эфлисон. – Хорошо, вы с Порошкански идите наверх. А мы с женщиной…

– Нет уж, дудки, вы идите наверх…

– Ну что, садимся? – раздраженно спросил водитель. – Долго вы там будете браниться?

– Мы уже.

– Багажное отделение открывать?

– О, можно было Жоржика взять с собой!

– Спасибо, не надо, – сказал Петр.

Петр плюхнулся в кресло, такое свободное, вроде незавязанного ботинка, и сразу в окно шнурком поползли лучи солнца. Женщина Агница задернула занавески, и автобус плавно тронулся в путь-дорогу.

Странно, подумал Петр, то солнца боится, то ему отдается. Он закрыл глаза и почувствовал, как потолок прогибается, приближается к его лбу и носу.

Ага, значит, Эфлисон и Порошкански благополучно достигли своих мест. Плюхнулись.

Он посмотрел на женщину Агницу. Та время от времени чесала себе ноги.

– Что, комары покусали?

– Нет, просто царапины. Царапины природы.

Однажды Петру приснился сон, будто Большую Женщину, как комары, облепили тираны-кровопийцы. Они были везде: на грудях, на животе, на бедрах, да не просто так, а выпрашивая мировое могущество. Были здесь и Тамерлан, и Наполеон, и Иван Грозный с Симеоном Гордым, и Ганнибал с Ашшурбанипалом и даже Ашшурнасирпалом Вторым, и конечно, Энвер Хонжа с Иосифом Виссарионовичем Сталиным. А как же без тирана Тираны в такой компании.

И так они все надоели Большой Женщине своим жужжанием, а особенно Чингисхан, без конца шептавший на ухо Денизе: «Есть только три наслаждения: есть мясо, ездить на мясе и втыкать мясо в мясо». При этом он почему-то пасся в ее рыжих волосах. Тираны так достали Большую Женщину, что она без лишних разговоров и прямо на месте решила замочить их гигантским «Раптором». Достала откуда-то зеленую ядовитую таблетку, а затем опустила ее в горячую вульву.

– У меня есть кефир – хорошее средство, если на солнце сгоришь, кстати, тоже.

– Лучшее средство от царапин – сон, – сказала женщина, укладывая себе под ноги объемные сумки. Повернулась к Петру спиной. Но спать не смогла, хотя у Петра было достаточно времени, чтобы полюбоваться изгибом бедер и расчесанными до красноты лучами солнца икрами Агницы.

Через полчаса они уже были на «ты» – Варга и Агница.

– Куда путь держишь?

– В Салоники или Фессалоники. До сих пор не знаю, как правильно.

– А зачем едешь?

– …

– Я хотел спросить: по служебным делам или по личным?

– По личным.

– К родственникам?

– К сестре Пигалице и детям.

– Дело хорошее.

– Не дело, а долг.

Петр помог переложить женщине Агнице сумки из-под ног на багажную полку.

– Что у тебя там за банки?

– Краска.

– Для волос?

– Для могильной ограды. Вот еду покрасить ограды на могилках своих дочерей, – продолжила Агница помолчав. – Ты бы видел, какие они были красивые! Пусть Албасты ветром с моря не обдирает могилки моих дочек. Все равно мои дочки просто красавицы.

Тут Петр вспомнил, что эта женщина похоронила трех своих детей.

– Я, кажется, слышал. Ваших дочерей от разных мужей убили в последнюю войну.

– Все это россказни мужчин, которые хотят меня, но боятся приблизиться. Потому что все трое умерли в младенчестве. Старшую звали Серафима, она умерла от грыжи. Средненькую, Степаниду, прихватила пневмония. А самую маленькую – малютку Софью – забрал прямо из пеленок порок сердца.

– На тебя, наверное, были похожи? – спросил Петр, удивляясь тому, почему к Агнице боятся приблизиться мужчины. Чего тут страшного? Вот ведь он сидит рядом, время от времени касаясь локтем пухлого предплечья.

– Вообще-то, они были мальчики, – призналась Агница, – я их женскими именами назвала, и даже панихиду в церкви заказала на них. Одевала в женские платья, но не помогло.

– Как Одиссея? – удивился Петр и как бы между прочим спросил: – Зачем это?

– Хотела уберечь от смерти, точнее, от злой Албасты!

«При чем здесь албанцы?» – подумал Петр. Не раз Петр слышал, что во всех бедах на Балканах виноваты албанцы. Вдвойне обидно было слышать такое от красивой женщины. Разве албанцы их зачинали или убивали?

– Нет, как может Албасты зачать? Она на это неспособна. Нет, Албасты их только погубила, – отрицательно замотала головой женщина, – всех как одного.

Теперь покраснел Петр.

– Ты же сказала, что они от грыжи, так при чем здесь албанцы?

– Албасты – она такая.

Петр выпрямил спину, решив биться за мужское достоинство албанцев как представителей себя.

– Подожди, давай разберемся. Кто такая Албасты?

– Албасты – это Большая Женщина, – продолжала Агница, – чудище такое женского рода.

– Фу-ты, – наконец-то до Петра дошло, – значит, албанцы здесь ни при чем, просто слово похожее.

– Да, похожее, – согласилась женщина Агница.

– Давай сначала. Откуда ты ее знаешь?

– Мне прабабка рассказала. А ей ее прабабка. А той ее прабабка.

– И что они рассказывали?

– Они рассказали, что Албасты – ненасытная великанша. Она не может найти себе мужчину. И очень ревнует каждую женщину на Балканах к молодому пареньку. Поэтому на Балканах все время идут войны. И любить по-балкански это значит ненавидеть, а дружить – презирать соседа. Албасты через войну забирает у девушек парней. Албасты очень ревнива. Она мстит всем девушкам, вступившим в половую близость с мужчинами. Но не сразу, она душит молодых рожениц и их детей. Чаще всего она грудничков душит своим истошным криком, недоступным уху взрослого, а рожениц губит во время отхода вод, сжимает матерям сердце. Потому что Албасты как-то связана с водой. Обитает рядом с реками и морями. Поэтому она хватает печень новорожденного и несет ее быстрее к воде. Если она успеет опустить печень до первого крика, то ребенок гибнет. Так было с моей Степанидой. Иногда она во время родов хватает сердце женщины и тоже тащит его к воде, сердце женщины охладевает, и она гибнет, а вместе с ней может погибнуть ребенок. А еще она насылает на женщин во время родов и на мужчин во время соития кошмары.

– Зачем?

– Бабушка говорила, что Албасты никогда не хватает секса, она хочет как можно больше мужчин. Она ненавидит других женщин за то, что те могут насытиться, а главное, рожать, а она нет. Поэтому многие мужчины уходят от нее к другим, как она их называет, молодухам, пигалицам. Она считает, что раз у нее огромные формы, то все мужчины должны хотеть только ее. Албасты стремится привлечь как можно больше мужчин.

– Но как она этого добивается?

– От кошмаров мужчина обессиливает в постели. И тогда она начинает привлекать своими масштабами. Она готова залезть на самую большую гору, чтобы ее было издалека видно. У Албасты железные груди, у Албасты железный живот. У Албасты железное сердце. Она притягивает взоры мужчин как магнит.

– Значит, это она погубила твоих дочек?

– Я в этом просто уверена. Моя пробабка Велиборка была колдуньей. Она вступила в смертельную схватку с Албасты – попыталась спрятать от нее своего мужа. Но проиграла. И тогда Албасты наслала на наш род проклятие. Ни одного мужчины в нашей семье не будет в течение семи поколений. Таково предание и таково проклятие.

Но Петра такой поворот не смутил. Всю оставшуюся дорогу Петр делал комплименты Агнице, как бы играя с ней в заговор против Албасты. И еще Петр слушал рассказы Агницы о ее дочерях, красавицах и умницах Серафиме, Степаниде, Софье, которых она до сих пор иногда по привычке считала и называла девочками.

– Послушайте, молодой человек, – резко прервала комплименты Деспотовски Агница, – прежде чем так, тяжело дыша, прижиматься ко мне всем телом и рассыпать комплименты, словно семечки для курочек, послушайте-ка мою историю.

ИСТОРИЯ АГНИЦЫ

Что значит жить без мужчины? Просто все мужчины, которые появлялись в роде Агницы, рано или поздно бесследно исчезали, скоропостижно умирали или трагически погибали. Это что-то вроде семейного проклятия. Бабушка Агницы Босилька родилась в семье австро-венгерских офицеров по отцу и боснийских потуречцев по матери. Ей было три года, когда студент Гаврила Принцип, стоя у парапета Латинского моста, – нервы ни к черту, – выстрелил в проезжавшего над Неретвой эрцгерцога Австрийского Франца-Иосифа. Потому что надо было такому случиться, что в этот день по мосту проезжали не крестьяне, везущие в Башчаршию редьку и капусту с другого берега Неретвы, а эрцгерцог на лошадях ехал на бойню. Так началась самая кровопролитная в истории Первая мировая война, в которой солдат стал пушечным мясом. Крепко досталось в той войне и семье Босильки. Воспитавшая ее тетя Милена потеряла в той бойне трех сыновей. Один был убит в Италии, другой – в Польше. А третий был ранен на Аттике, а затем умер от заражения крови в греческой больнице. Врачи уже не могли спасти его, так как гангрена добралась до брюшной полости и превратила все внутренности в «греческий салат». Об этом мать тети (то есть бабушка Босильки и трех погибших мальчиков и прабабки Агницы), Велиборка, узнала из разъеденной солью газеты. В газету была завернута рыба, которую прабабка Велиборка купила на рынке. Она увидела в этом хороший христианский знак. А еще сквозь тонкую шрифтовку о потерях, как сквозь тонкую кожу, она будто увидела гниения и мучения своих внуков.

Прадед Агницы Блашко, по рассказам матери, погиб в Галиции во время Брусиловского прорыва. Брусиловский – вовсе не от слова «брусника». Хотя бабушке Агнице часто во сне приходил ее отец с иссиня-черными губами. Будто он наелся брусники. На самом деле это была кровь, пошедшая горлом от того, что пуля попала в кадык, расколов адамово яблоко аккурат на две половины. С тех пор на поминки бабушка всегда готовила брусничный и яблочный пироги.

После войны надо было как-то устраивать жизнь, и бабушка Босилька со своей сестрой Василькой вышли замуж за двух молодцов-красавцев. Один, Вузман, был умным, находчивым, предприимчивым евреем-купцом из города Вышеград. Другой, Данчул Живко, – яркий бравый хорват-офицер из Мостара, – любящий и нежный, с обворожительными, завораживающе закрученными усами.

Василька нашла себе мужа раньше – так в их семье появился доход. Потому что ее муж Вузман владел лавкой в Сараево и научил сестер печь фирменное сефардское блюдо «Испанский хлеб» и готовить лучший в округе кофе по-турецки. Кофе и хлеб они разносили на завтраки по богатым лавкам в Башчаршии и прочим махаля. Кофе в Сараево пьют в любое время суток, и потому бизнес процветал.

Надо сказать, что любимым делом зятьев с момента их знакомства – офицера и купчика – стал спор о том, какой мост краше: высокий арочный Мостарский или приземистый на крепких опорах Вышеградский? Они спорили об этом, и раскуривая кальян в кофейне, и за семейными обедами с творожником, ореховым роллом (ореховником) и тортом «Захер». Пикантность ситуации заключалась в том, что бабушка была низкой, но с массивными ногами, а ее сестра, наоборот, тонкая, высокая и воздушная. То есть, защищая каждый свой мост, мужчины как бы расхваливали прелести жен друг друга.

Когда пришел 1941 год, дяди и тети Агницы со стороны Вузмана и Васильки, будучи совсем юными, получили свой желтый билет, но в конце концов им удалось бежать из страны в Австралию. Но война войной, а жить как-то надо. Бабушка Агницы Босилька и ее родная сестра Василька забеременели одновременно в 1944 году, когда Сараево был подвержен массированным бомбардировкам. В один из таких налетов, беременная мальчиком, ее сестра вернулась из погреба на кухню, так как забыла на плите овощное рагу, где ее тут же пришибла бомба. K счастью, она так и не узнала, что ее овощное рагу разметало на всю округу и что ее муж Вузман остался голоден в тот вечер. С желтой, как кусок тыквы, звездой он побрел по городу прямо во время комендантского часа и был бы неминуемо убит, если бы не дед Агницы Живко Данчул, который бросился за ним и вытащил его прямо из-под носа плотоядного немецкого патруля. Дядя Вузман был подавлен. Он не ел десять дней, пока не умер от полного истощения. Перед смертью он сказал, что все же Мостарский мост лучше Вышеградского. Думаю, он отправился прямиком с его вершины – в небо.

На земле все было не так возвышенно. Бомба, попавшая на кухню, уничтожила большинство мебели и отшвырнула от стен итальянские комоды с абрикосовым и ореховым вареньем. Закаменевшее как лава, оно осталось на стенах. Дед Живко заделал выбитые окна фанерой и картоном, а бабушка Босилька молилась лишь о двух вещах – чтобы не было воздушной тревоги во время схваток и чтобы у нее родилась девочка, а не мальчик. К счастью, родилась дочка – мать Агницы Анда. К несчастью, у бабушки из-за стресса от воздушной тревоги во время родов пропало молоко, а Анда была большеголовым и большеротым прожорливым, как таракан, ребенком. Она требовала много еды, и чтобы прокормить Анду, Босилька и Живко стали менять все фамильные ценности на еду. Сначала они обменяли кольцо прабабки Велиборки с большим алмазом на кулек бобов и полмешка проса. Затем обменяли две золотые монеты с императором Францем-Иосифом и две сережки с янтарем на два куля риса и два литра молока. Потом обменяли письменный стол Bidermeier на десяток яиц. А зимнее пальто с меховым воротником – на ячневый хлеб и вешалицу. Но тут дедушка нашел способ, чтобы крестьянин из пригорода Сараево приносил им не менее двух литров молока ежедневно. Никто никогда уже не узнает, как он извернулся, но по деревне поползли слухи, что он начал сотрудничать с СС.

Когда коммунистические войска вошли в Югославию, новая власть начала устанавливать новые стандарты жизни. Коммунисты внимательно проверили семью бабушки Агницы и посчитали квартиру четы Живко и Босильки слишком многокомнатной. В квартире было две спальни, гостиная, кухня и ванная комната, и потому к ним подселили одну сельскую чету с шестью детьми. Глава семейства новоиспеченных семейства Вунько был поражен наличием ванны и посчитал мраморное корыто лучшим местом для свиньи. На большом балконе он захотел держать козу и кур с клобуком. Свиные окороки, яйца и козье молочко, убеждал он семью Агницы, – это натуральное питание. Бабушка Босилька призывала деда Живко хоть что-то сделать, но тот стал еще более тихим, чем обычно, проводил время в курении одной сигареты за другой и писал свои собственные аннотации на полях Библии. Он был сильно подавлен всем происходящим и опасался репрессий. Оторвавшись от Библии, он сказал, что если пойдет с этим вопросом наверх по инстанциям, то, конечно, вопрос будет решен, но и он вряд ли вернется живым. Так оно и случилось. Пойдя выяснять, дед бросился на председателя комиссии и стал его поливать горячим чаем из чайника прямо в канцелярии и пихать в глотку куски ржаного хлеба, намереваясь таким образом задушить. В тихом омуте черти водятся, и все, что он сдерживал и таил в себе долгие годы, вырвалось наружу. Вскоре деда забрали и, тщательно изучив его прошлое, завели уголовное дело. Новое правительство давало компенсации семьям, члены которых погибли от произвола гестаповцев или во время бомбежки. Бабушка Босилька собрала доказательства смерти всех погибших родственников и отправилась с ними в НКВД. Вернулась она без пайков, но с мужем. Никто из семьи Агницы никогда не узнал, как Босилька вытащила мужа Живко, даже гестапо не могло бы это выпытать. Но о том, как ей это удалось, вероятно, знал дед Живко, потому что он впал в жуткую депрессию и вскоре умер, сгорев от стыда и позора.

Бабушка же в это время была беременной мальчиком, рассказывала Агница, а троих детей ей было уже не потянуть. Она пошла на аборт к очень хорошему подпольному доктору, который прекрасно справлялся со своими обязанностями и мог позаботиться обо всем, кроме того, что не мог предоставить заморозку и делал аборт без какой-либо анестезии. Кричать было нельзя, потому что все это происходило на квартире в центре города, и врач был бы неминуемо пойман и посажен в тюрьму, как ее муж. И потому бабушка терпела и грызла простыню и только иногда позволяла себе вскрики, когда молочник под окнами зазывал покупать молоко для маленьких детей.

Так или иначе, жизнь становилась на рельсы для трех женщин семьи Босильки. В те голодные годы им здорово помогала американская гуманитарная помощь. Женщины с ночи занимали очередь, чтобы получить пакеты-пайки от UNRA. Одни несли унизительную подачку своим мужьям, сидящим в тюрьме, другие перепродавали ее на рынке или обменивали на другие товары и продукты. Мать Агницы Анда долгое время была убеждена, что в мире не существует другого сыра, кроме «чеддер», и что яйца (они называли их «яйца Трумэна») бывают только порошковыми. А еще, что единственная компания в мире, которая производит носки, называется «Военные Излишки». В носках они сушили грецкие орехи на Новый год, чтобы как-то разнообразить праздничный стол. Кроме того, иногда к Рождеству приходили посылки из Австралии от уехавших родственников с еврейской стороны. А однажды, она запомнила это желтое Рождество на всю жизнь, они получили посылку со своими первыми бананами и ананасами. Анда и Видна не только сами вкусили экзотической мякоти, но и угостили ею своих друзей и одноклассников, что вызвало настоящий фурор во всей школе и прибавило им авторитета. И все было очень хорошо, включая питание и Олимпиаду 1984-го, которая принесла много радости в дом Агницы. Под олимпиаду смог приехать двоюродный дядя Дуко и привести много фруктов и шоколада.

«Вообще-то, эту Агницу вполне можно принять за сумасшедшую, – подумал Петр, выслушав часть истории ее семьи. – Ну какая нормальная женщина, после всего произошедшего, будет раздеваться догола прямо напротив кафе и краснеть от слова “зачатие”?»

– А я вас видел на пляже, – прервал Петр рассказ Агницы неожиданным признанием, потому что ему очень хотелось поговорить не о войне, а о любви, – вы очень красивы.

Тут Агница покраснела до кончика носа.

– И я думаю, вы еще сможете родить, потому что вы желанны.

Женщина покраснела еще больше.

– И на этот раз, думаю, вам уж точно поможет настоящий албанец! – подмигнул Петр. – Если вы, конечно, не против.

– Ну, разумеется, хотя я и плачу горькими слезами по своим девочкам, но все равно чувствую в глубине сердца, вот здесь, свою силу. Я каждый день хожу к морю, раздеваюсь там, чтобы показать злой Албасты, насколько простая женщина может быть красивой, пусть она видит мою грудь, мой живот. – Агница провела по телу рукой. – Пусть она видит груди, которыми я кормила моих девочек, пусть она видит живот, в котором я носила своих крошек. Пусть она видит мою, – тут Агница запнулась, – из которой…

И тут, словно преодолевая плотину, из нее хлынуло окончание истории семьи:

Третья за век война на Балканах могла бы вспыхнуть и в Словении, которая первая объявила о своем выходе из Югославии, но, миновав Любляну и погромыхав в Осиеке и Вуковаре, она всей своей тяжестью обрушилась на Боснию. С чего все началось и почему брат пошел на брата – трудно сказать, но Агнице кажется, все началось с того, что в магазинах появилась кока-кола, «бубль-гум» и конфеты “Haribo”. Все очень обрадовались, потому что конфеты были в яркой красочной упаковке, и бросились разглядывать, что на этой упаковке написано. Люди вдруг стали разборчивыми и научились понимать в политике и читать этикетки на товарах и бейджики на людях, чтобы узнать, в каком продукте больше мяса, какао и сои, а в каком человеке больше сербской или хорватской крови. Также стало модным читать о подлинной, но скрытой истории Косово, Боснии и Герцеговины, Словении и Македонии с Черногорией. Но кем были дети Агницы? В жилах ее рода текла австрийская, венгерская, сербская, чешская, болгарская, итальянская, турецкая, хорватская, боснийская и еврейская кровь. И она считала себя боснийкой скорее по месту жительства.

О своих мужчинах и отцах своих детей Агница благоразумно умолчала. Сексуальная свобода обрушилась на Югославию в семидесятые, и Агница решила, что никогда не выйдет замуж, потому что, с одной стороны, помнила о проклятии семьи, а с другой, ее подружка, побывавшая в Германии, заметила, что все немки живут так, имеют нескольких мужчин: один для интеллектуальных бесед, другой помощник, третий любовник, четвертый для похода в театр. По такому же принципу решила жить и Агница, а еще она жалела мужчин и не желала прослыть черной вдовой. Словно компенсацией за нехватку мужского внимания судьба ее стала награждать одним мальчиком за другим. В результате у нее родилось три сына, и чтобы их прокормить, она отправилась работать диспетчером в Сребреницу. К тому же все три мальчика были хрупкими и болезненными. Такими хрупкими, что походили на девочек. А вблизи Сребреницы на высоте пятьсот шестидесяти метров над уровнем моря находится Грубер, самый известный курорт Сребреницы. Путь до курорта Грубер украшают великолепные хвойные и лиственные леса. Поблизости от Грубера находятся минеральные воды Сребреницы, знаменитые во всем регионе своими целебными свойствами. Самый известный источник Црни Грубер (Черный Грубер), температура его воды постоянно держится на уровне двенадцати градусов по Цельсию, а врачи утверждают, что здесь можно вылечиться от многих заболеваний. Минеральные источники содержат не только серебряные частицы, но железо, медь, кобальт, никель и марганец. Особенно хорошо здесь лечат анемию, усталость, болезни кожи, ревматизм, рассеянный склероз.

Когда вспыхнула война между братьями, Сребреница переходила из руки в руки, как бутылка с минеральной водой. Сначала ее жадными шахтерскими руками схватили сербы. Затем вырвали для себя боснийцы. Они удерживали город до самых поминок, устраивая засады на дорогах, пролегающих вблизи анклава.

Любая война – это клубок взаимной ненависти и вражды, подкрепленных обвинениями, который нельзя распутать, его проще разрубить. Мусульмане делали вылазки в сербские села, в ответ сербы вырезали и выгоняли мусульман, и тогда люди Насера Орича захватили и сожгли сербское село Подраванье в районе Братунцы.

В середине лета сербы начали наступление на Сребреницу, а Орич и его офицеры были отозваны генштабом и не организовали оборону города. Ходили слухи, что несколько тысяч бошняков отправили на заклание, чтобы НАТО имело «моральное право» начать военную операцию.

Два сына Агницы, собравшись вместе с другими мужчинами в Поточари, попытались прорваться. Нескольким тысячам это удалось, но не старшему сыну Агницы. Средний сын прятался, переходя с места на место вблизи Сребреницы по близлежащим фабрикам и полям. Он видел, как солдаты республики Сербской начали поджигать клети и стога, а также ходить по толпе и отделять мужчин от женщин, и понял, что ему тоже не спастись. Воды и пищи было очень мало, толпа была явно в состоянии паники.

Третий сын был сербом по отцу – он пытался это доказать, спустив штаны. Один офицер армии – из службы безопасности – сжалился над ним и, приковав наручниками, отправился под осажденный Сараево, чтобы устроить очную ставку с тятей. Отец Славко в это время воевал на Дебелло-Брдо. Это плато напоминало круглый обеденный стол, с одной стороны которого сидели сербы, а с другой – босняки. Позиция отца Славко располагалась на склоне, поросшем молодым ельником «Большой горы». На опушке молодого леса росли кусты дикой малины и «купины» (ежевики). Внизу шел окруженный буком проселок и текла мелкая речка Миляцка.

На эту позицию офицер и тащил, словно Авраам Исаака, младшего сына Агницы. Отец, в глаза не видевший отпрыска, не признал родства мальчика, и офицер, не снимая наручника, застрелил Дрожена в висок. Чтобы не было лишнего свидетеля, слишком многое уже знал и увидел малец в Сребренице и по пути в Пале. На наручнике было удобнее дотащить бездыханное тело до лощины. Возвращаясь, отец Славко подорвался на «паштетной консерве» – и потерял ногу. «Застрели», – протянул он автомат офицеру. Но офицер не смог этого сделать.

Рассказывая о своих убиенных детях, Агница все более обвисала и прижималась к руке Петра, ее губы чернели и напоминали братскую могилу, которую Петр воочию видел в Сребренице и из которой во время их визита вытаскивали и опознавали останки. Затем складывали в сотни зеленых гробов. Лицо Агницы, кажется, тоже пошло зелеными пятнами.

А еще во время всего рассказа Петра не покидала мысль, что Балканы производят столько истории, сколько не могут проглотить. Вот она – алчность Большой Женщины Глоби. Но как гласит китайская мудрость, дракон, откусивший больше, чем способен проглотить, обречен.

За окном тянулись красивые горные пейзажи, и Петр подумал, что ради вот этой истории они ехали из одного маленького городка в другой, ехали, ничего более не делая, а только пили-ели в ресторанчиках, гурманили чевапчичи, чаевничали, чудили, бездельничали. И все их ложное путешествие было вот ради этой истории. Ради нее одной.

Глава 33

Новая волна

Операционный отдел банка «Глобакс» находился на втором этаже. На третьем располагались отдел ценных бумаг, отдел по работе с юридическими лицами и кабинеты всевозможного высокого начальства. Внизу на входе сидела охрана, прикрывая мощными железными дверьми и собой кассу пересчета.

В 8:00 в банк пришел Жан вместе с Мариной. Вроде она у него теперь работает переводчицей. Дверь была открыта, так как работники, спешившие в банк, то и дело входили через нее. Пройдя мимо охранников, смотревших телевизор, – в это время по ящику показывали телесериал «Утренняя гимнастика», и охранникам неохота было отрываться от него каждую минуту, чтобы смотреть в камеру, кто идет, и нажимать кнопку, – они поднялись в операционный отдел, прямо к окошку начальницы Зинаиды Петровны.

– Доброе утро, – поздоровался Жан.

– Здравствуйте, – то ли перевела, то ли сама поздоровалась Марина.

– Доброе утро, – состроила улыбочку Зинаида Петровна, – мы, вообще-то, открываемся в девять, но для вас…

Жан взял протянутый ордерочек.

– Мы хотим снять со счета тысячу евро, – сказал Жан.

– Мы хотим снять тысячу евро, – то ли перевела, то ли действительно захотела снять деньги Марина.

Как и предполагали девчонки, Зинаида Петровна питала слабость к двум французам, и вот теперь один из них пришел с ее бывшей подчиненной. Они улыбались. Это было в восемь часов утра.

В восемь пятнадцать в валютный отдел ворвались двое в черных чулках, натянутых на лица, и с пистолетами. Один из пистолетов был бутафорский.

– Руки вверх, – предложил я, пытаясь, насколько это возможно, поменять голос, – а теперь плавно оттолкнулись ножками и развернулись на сто семьдесят девять градусов.

Банковские миловидные клерки завертелись на своих табуретках.

– А ты, – я навел дуло на Жана, – руки за голову – и на пол.

Затем я подошел к кассирше и посмотрел на нее пристальным взглядом. Я смотрел секунд пятнадцать, пока она не смутилась и не обернулась.

– Открой мне дверь, – попросил я.

– Я не могу.

– Быстро!

Кассирша вскочила и бросилась к двери.

– Смотри, не забудь отключить сигнализацию! – Я и не знал, что могу быть с женщинами таким грубым.

Пройдя во внутреннее отделение, я первым делом уселся за центральный компьютер. Вынул из нагрудного кармана дискетку. Ввел, как меня научил Эрик, вирус. Затем вскрыл внешнюю оболочку. Вырвал с корнем процессор.

Затем я потребовал у кассирши открыть сейф.

– Я не могу.

– А ну, быстро!

Из сейфа я достал папки со справками вкладчиков и договорами. Все это я делал для того, чтобы освободить Александру от кандалов денег. Процессор мне напомнил гребень для расчесывания волос.

– Зачем вы забираете это? – осмелев, спросила Зинаида Петровна. – За этими бумагами нет никаких денег. Зачем вам договора?

– Опубликуем суммы вкладов первых лиц области и города.

– Ну, какой у вас к этому интерес?

– У нас никакого. Разве что…

– Что?

– Кругом революция. Люди стреляют в людей. Красноармейцы в белогвардейцев. Дети безработных пухнут с голода. В «Умелых ручках» нюхают клей. А в лужах страшные болезни – чума, холера. Детская смертность уже зашкаливает. А эти толстосумы наживаются на демократии. Кладут сумасшедшие деньги на депозиты. Воруют.

– Но никто же ни в кого не стреляет, – еле слышным голосом сказала Зинаида Петровна.

– Вы думаете? – поднял я бровь, подражая Раулю. Благо под черным чулком этого видно не было. Не люблю подражательство.

Чуть помявшись, она добавила:

– Если вы оставите бумаги, я вам покажу, где деньги. Деньги в другом сейфе.

– Знаю, – отрезал я, затем подошел к большой двери сейфового типа сбоку от шкафчика для одежды.

– У кого ключи от этой двери?

Когда, отключив сигнализацию, открыли дверь, я, порыскав фонарем, нашел шкафчик номер 26 и открыл его. В шкафчике лежали какие-то бумаги. Я направил на них луч фонарика и в следующую секунду понял все.

Это была тетрадка. Обычная школьная тетрадь, на которой крупными буквами было написано «Дневник отчаяния». Тетрадь от ветхости распадалась на страницы и была спрятана в полиэтиленовый файл. Прикрывая папку спиной, я сунул себе под кофту, заправил как рубаху в штаны.

– Ну что? – спросил меня Рауль.

– Пусто, – сказал я.

Теперь оставалось только ждать. Ждать всего несколько минут, которые тянулись целую вечность. Так мы и сделали – сидели в креслах и ждали.

– Как дела? – спросил я шепотом и по-французски у Рауля, пытаясь его успокоить.

– В горле пересохло, – признался Рауль. – Столько страданий, преступление среди белого дня – и все впустую.

– Девушки, милые, – обратился я к клеркам, – вы можете сделать для нас кофе?

– У нас нет кофе для клиентов, – сказала Зинаида Петровна.

– А чайку?

– И чая нет! – Зинаида Петровна чуть не плакала.

– Смотри, – Рауль положил мне руку на колено. Сквозь затемненное стекло двери было видно, как в стеклянном вестибюле третьего этажа, балконом нависшим над пропастью лестничного проема, появились два здоровяка в черных костюмах. Затем, громко смеясь, из отдела юридических лиц или, может быть, из кабинета управляющего вышла гувернантка-губернаторша. Их-то мы и ждали.

– Точно как в аптеке! – посмотрел я на часы.

– И как обещались! – заметил Рауль.

Всю операцию, узнав от Марины, во сколько приходит «высокое начальство», чтобы взять деньги на избирательную компанию, по минутам разработал Жан.

– Ну, чего вы расселись? – заскулил Жан. – Вам же сказали: чая не будет. Забирайте деньги и уходите. Пожалуйста!..

Я пнул ногой Жана, мол, что ты там бубнишь.

– Могу я, наконец, сходить в туалет, – громко попросил Жан, – туалет для клиентов банка – это возможно?! В противном случае я за себя не отвечаю!

– У нас нет туалета для клиентов, – жалобно пискнула со своего места Зинаида Петровна.

– Ладно, отведи его в туалет, – попросил я Рауля, – да смотри повнимательнее.

А сам тем временем вновь зашел за перегородку, отделяющую клиентов от работников, и нажал на кнопку сигнализации, что находится аккурат напротив коленок. Здесь и прикоснулся к белой нежной коже кассирши. Я знал, что в эту секунду охранники оторвутся от экранов телевизоров и переключат камеру на валютный отдел. Но увидят только меня в черном чулке, склонившегося над белыми ногами.

Потому что в это мгновение Рауль с Жаном вышли из отдела, оказавшись как раз за спинами трех жеребцов с бандитскими рожами и маленькой хрупкой кошечки, которую по телевизору выдают за монстра большой политики, за русскую «железную леди». И еще Рауль успел стянуть с головы чулок и передать Жану пушку. В это время я и нажал на кнопку тревоги.

– Арестуйте их! – крикнул Жан своим офицерским голосом, одновременно размахивая удостоверением офицера полиции и стреляя в воздух.

Юные красноармейцы-охранники начали скидывать с плеч винтовки и целиться в бандитов. Перепуганные братки-охранники «железной леди» выхватили свои ТТ и принялись беспорядочно палить в потолок и на поражение. А все девчонки из валютного отдела бросились с визгом под стол с самой толстой столешницей из красного дерева – стол начальницы Зинаиды Петровны. Вот в такой неразберихе и происходило ограбление по-албански. Жан с Раулем пригнулись. Я открыл дверь, чтобы впустить их. А в это время Зинаида Петровна ползком-ползком, ей, видите ли, стало тесно с недавними подчиненными под одним столом, двинулась к ближайшему от себя сейфу, где лежали деньги и под нижней пачкой – кукла из фальшивых однодолларовых купюр и с розовым красящим порошком внутри.

Когда пальба затихла, мы вышли на площадку нашего этажа. Увидели истекающих кровью охранников-милиционеров и охранников-бандитов. Один из них – совсем юный, лицо и уши в веснушках, – лежал на полу, широко раскинув руки и глаза. А рядом, забившись в угол, с затравленным взглядом лежала Олеся, гувернантка – без пяти минут губернаторша. Розовощекая блондинка.

Листы из тетради

«Блондинки умирают с радостью». Pocket book с таким названием постоянно попадался ему на глаза в книжных ли магазинах, на книжных ли развалах.

Как можно умирать с радостью и почему именно блондинки, – задавал он себе вопросы, но купить книгу не решался. Не было лишних денег, к тому же он совсем не любил детективы.

Спустя много лет он пришел к выводу, что радостная смерть блондинок – сто процентов дело рук мужчин. Ведь если блондинки умирают с радостью, то значит, точно произошла вселенская катастрофа. Метафизический взрыв. Сдвиг любви. Ведь предназначение блондинок – убивать страх смерти в мужчинах. Какой теперь вообще смысл в жизни, если блондинки умирают с радостью?

С тех пор он чувствовал в себе ответственность за всех женщин и смерть каждой из них воспринимал на свой счет. Ему казалось, что его руки постоянно в крови. Красной, как тот вензель в тетрадке.

Перешагнув через нее, мы сбежали вниз. На всякий случай я прижал пистолет к виску Жана. Вряд ли милиция успеет, пройдет еще полчаса, прежде чем они появятся. Камеры наружного и внутреннего наблюдения Эрик отключил.

Глава 34

Вертящиеся дервиши

Блистательная Порта уступает Российской империи в Азии, территории Ардагана, Карса и Батума с портом последнего, равно как и все территории, заключающиеся между прежней русско-турецкой границей и следующей пограничной чертой…

Именно так, торжественно и с достоинством, в 58-й статье Берлинского трактата Османская империя лишилась еще одного своего порта, отрезанного от османского тортища английским «кортиком-авторучой».

Петр и Эфлисон въезжали на оставшийся у Стамбула европейский участок, затаив дыхание. Теперь уже кусочек некогда сладкого пирога не мог не поражать. Кремовые мечети и рахат-лукум. А солнце в шелковых прозрачных штанишках облаков специально для туристов накручивало танец живота, выставляя напоказ аккуратный пупок.

Османская империя сокращалась, как шагреневая кожа, в результате бесконечных войн с Францией, Англией, Россией, Австро-Венгрией, Грецией, Сербским королевством.

Автобус въехал в тот маленький кусок пирога, что остался у Турции от европейской части империи. Прибыли аккурат на станцию Гарем. Как тут Давиду было не вспомнить про свой гарем. Про своих овечек, которым он пообещал быть пастухом.

Азиатская, Анатолийская, часть Турции в несколько раз больше Балканской. Название района Гарем произошло от множества маленьких дворцов, построенных султаном для членов своего двора в Топкапы. С гарема открывался прекрасный вид на бухту и залив заката. Каждая любимая жена должна иметь возможность чувствовать себя единственной и неповторимой. Романтика, одним словом.

Полюбовавшись прекрасным видом, Петр и компания отправились дальше.

Пристань Каракей, с нее и должен был отправиться баркас Давида в Италию. Путь лежал через район Эмминой и Галатский мост. Пристань Каракей находится на другом берегу бухты Золотой Рог.

Спустя каких-то полчаса Петр стоял на пирсе и смотрел в бурлящие воды. Стамбул – полноводный, многоуровневый. Здесь жизнь бурлит как река. А еще, глядя на барашки волн, Петр пришел к умозаключению, что здесь воду переплывала не корова Ио, а баран Каракей (черная овца). Темные завихрения волн поражали внезапно мелькавшей сединой. Как старо это море, как глубока впадина-шрам, разделивший Азию и Европу.

Где-то там за отражающимися в воде куполами Айя-Софии и Голубой мечети находится утопшая Атлантида со своими кафе, барами, бутиками и ресторанами. А между ними, равно как и между Азиатской и Европейской частью, уже роют гигантский тоннель.

С Давидом прощались по-мусульмански. Обнялись, чуть соприкасаясь щеками, хлопая друг друга по спине. Три раза.

– Не буду бриться, – решил Петр, – пока Порошкански не напишет мне письмо.

– Может, все-таки останешься? – жалостливо прищурил свои хитрые глаза на оладьевидных щеках Эфлисон.

– Не могу.

– Дай я тебя обниму. – Эфлисон широко распахнул объятия.

– Давай, Эфлисон, выдави из него все соки, чтоб ему море в случае чего показалось кружкой пива.

После Давид поднялся по качающемуся трапу на палубу «Цептера» – старенького и ржавого. Еще раз оглянулся. А Петр посмотрел в глаза капитану. Вроде нормальный мужик. Суровые глаза не бегают.

– Чего уставился? – огрызнулся капитан.

– Ты хоть понял, как назвал свое судно? – поинтересовался Петр.

– Главное, звучит гордо! – сказал капитан, перемахивая через борт.

Петр хотел было что-то еще сказать, но капитан, между делом отрабатывая матросом, поднимал якорь.

– Пока! – помахал рукой Порошкански.

– Пока, пока. Гюля, гюля! Гуляй, гуляй!

Ветер словно начинал уходить в загул. Баркас со страшным скрежетом оттолкнулся от пирса, словно сорвался с цепи. Отчалил. Но еще долго друзья стояли на берегу. Мрачные и бледные от отчаяния.

После порта Петр и Эфлисон решили заглянуть к давнишнему приятелю Эфлисона армянину Звездоняну в обсерваторию, а уже потом отправиться в Арнаут Кой (Албанскую Деревню) – к родственникам на ночлег. Но сначала отправились прогуляться в Пери. Может, в квартале джиннок найдется Большая Женщина. По пути к остановке почти не разговаривали.

– Скажи, – спросил Петр, – а могла твоя Артемида Эфесская быть женоненавистницей и детоненавистницей? А груди у нее лишь для отвода мужских глаз, как футбол по телевизору?

Вопрос остался без ответа.

После проводов друга полагалось идти в кафе по наитию. Петр стал искать «Стамбульские сладости» и опять вышел на центральную пешеходную улицу – Истикляль. Ноги сами собой привели его в маленький садик под навес кипарисов – подальше от празднующей дождь толпы.

Текке Руми находился среди мраморных, будто греческие колонны, надгробных плит, под которыми покоились дервиши, и остроконечных колпаков. Зал, где дервиши должны были исполнять свои ритуальные вальсы, находился в дальнем конце внутреннего двора-сада. Массивные деревянные двери, выкрашенные в синий цвет, были обиты латунными звездочками и полумесяцами.

– Какие сокровища таятся на дне мироздания? – Петр под ручку с Эфлисоном и вместе с другими зрителями прогуливался перед заветными дверями, напомнившими ему сундук из далекого детства, в котором дедушка прятал колбасу суджук и конфетки монпансье.

В назначенный час двери распахнулись, и Петр увидел натертое до блеска дно сундука – это в центре помещения блестел паркет театрального или танцевального зала, огороженного мраморной балюстрадой. Но в самом углу полусидели-полулежали солдатики с флейтами-стрелами и луками-кобузами – лицом к «замочной скважине», михрабу.

Постепенно в зале стали появляться дервиши. Но медленно, парами. Все как один в белоснежных одеждах и колпаках, так похожих на светильники. С ними глава общины – деде Хасан, уставший до дрожания морщин, седой, как покрытые пылью надгробные плиты, благообразный старичок. Он уселся у михраба на коврик, собираясь вести представление.

Постепенно в ложах усаживались и зрители, которых, по оценкам Петра, было раза в три больше, чем в автобусе. Совершив молитву, дервиши пошли парами по кругу. Прямо бал в царском дворце. Александр Пушкин и Натали Гончарова, Лжедмитрий и Мария Мнишек, Мехмед Старый и Мехмед Молодой. Ударил оркестр. Расположившись посредине залы, дервиши, казалось, пребывали во власти магического ритма. Оркестр навязчиво возвращался к одной и той же музыкальной фразе. Бормотание зурны, стенание дудука.

Некоторые зрители занервничали, а Эфлисон усердно начал мотать головой еще до представления. Наконец один из дервишей поднял руки вверх и затем развел их в стороны, словно распятый Иисус. Затем стал медленно вертеться на месте, равномерно и бесшумно передвигая босые ступни по паркету. Постепенно положение рук дервиша менялось. Правая, обращенная ладонью к небу, поднималась все выше, а левая, направленная ладонью вниз, тянулась к земле. С каждым новым оборотом к танцующему дервишу присоединялся еще один. Второй, третий, четвертый… И понеслось. Цунами, вихрь, ураган!

Они вертелись, скрещивая руки на груди и разводя их в стороны, словно прося милости у неба и каясь в смертных грехах, будто радуясь встрече с дорогим гостем и тут же выказывая ему знаки глубочайшего уважения. Дервиши развили такую скорость вращения, которая и не снилась в центре подготовки космонавтов. Самый выносливый балерун давно бы уже рухнул замертво.

Они кружились в вихре юбок, развевавшихся, словно корабельные паруса при сильном шторме. Но этим же самым штормом, смерчем, поднявшим столбы белой пыли, были они сами. Петр вспомнил о Давиде: как он сейчас там, в море? Наверняка борется с бурей. Но уже в следующую секунду все его мысли оказались погребены под обрушившейся волной экстаза. Петр сам отчаянно замотал головой. Волны одна за другой накрывали его своей головокружительной пеной. Сердце, чувствуя нехватку воздуха, билось, как молот о наковальню.

– Когда Мевляна стал суфием, – вкрадчиво начал нараспев свой рассказ деде Хасан, – ему вдруг открылись новые знания. Руми понял, что помимо знания ума-моря есть еще и знание пловца-сердца.

– Идите ко мне, – позвал Руми, – сюда. Неважно, кто вы: христианин или иудей, коммунист или педераст, если вы ищете знаний, идите ко мне. Я беру знания с неба, – деде Хасан поднял правую руку так, как ее держали другие дервиши, – и передаю их вниз, – левую руку Хасан отвел чуть в сторону, к земле.

– Я беру силу с неба и передаю ее земле. Я поднимаю ветер и волну на море. Я рассекаю землю и совершаю извержение вулкана. Когда я умру в этом кружении, случится страшное землетрясение!

Неожиданно пробивающуюся сквозь пелену тумана музыку и уже готовую захлестнуть Петра с головой волну прервал громкий хлопок. Это деде Хасан, прохаживаясь между крутящимися дервишами, хлопнул в ладоши, чтобы замедлить темп. И тут же танец сбавил свои обороты. Теперь юноши с горящими, как звезды, из-под рыже-бурых колпаков глазами опустили руки, прижав их крест-накрест к груди – так опускают в смущении веки.

«Зачем он это сделал, – подумал Петр, – может быть, пожалел зрителей, а может, наоборот, увидел, что еще не все поддались экстазу». Петр пристально посмотрел в глаза главе мевлевитов. Но суровый бесстрастный старик не выдал своих намерений. Обходя учеников, он сам заглядывал им в глаза. Что он там видел, может, мусульманский рай? Прекраснотелых обнаженных красавиц? Неизвестно.

Глаза деде Хасана не выражали ничего, кроме сосредоточенности. Так потребители опиума или гашиша перестают ощущать действие обычного дурмана и требуют увеличения дозы. Деде Хасан заглянул в мутные очи безобразного старичка с искривленным ртом и хлопнул в ладоши еще раз. Дервиши приняли исходную позу.

– Помнишь ли ты, брат, как, проходя по базару Капалы Чаршы, Джалал ад-дин Руми услышал тонкий мелодичный, как весенняя капель, перезвон? То били молоточки чеканщиков золота и меди, ковавших для весенних красавиц медальоны и серьги по образу и подобию солнца, звезд и луны. Так их учили их отцы – тоже золотых тел мастера. Помнишь, как Руми остановился, прислушиваясь к ритму? Как его рука потянулась к земле, другая, поймав момент, взлетела вверх – к солнцу. Джалал ад-дин сделал первый шаг. А второй сделало сердце, что заставляло кровь мчаться по кругу. Помнишь, как, склонив голову словно во сне, медленно, а потом все быстрее и быстрее закружился наш учитель Мевляна в танце посреди пыльной, многолюдной улицы. Закружился в рваном рубище, закружился среди тридцати трех лун, а из уст его, словно вино из дырявого винного бурдюка, полились стихи:

Эй, листок, расскажи, где ты силу нашел,

как ты ветку прорвал,

из тюрьмы своей вышел на свет?!

Расскажи, расскажи, чтоб мы тоже могли

из тюрьмы своей выйти

на свет!

Близкий друг Руми, мастер-чеканщик Саляхаддин, увидев пляшущего Мевляну, понял, что именно звон их молоточков, напоминающий звук падающих с небес звезд, где им в окружении стольких лун становится тесно, привел поэта в столь неописуемый восторг.

– Бейте! Бейте сильнее! – крикнул окрыленный мастер Саляхаддин. – Пусть золотые чаны послужат вам барабанами, пусть серьги и бусы станут бубнами.

Эй, кипарис, ты растешь из земли,

но как гордо ты вскинулся ввысь!

Кто тебя научил, кто тебе показал?

Научи ты и нас, как ты тянешься ввысь!

Помнишь, как, сорвавшись с места, друг Руми выскочил на улицу. «Бейте! Не останавливайтесь! Бейте! Танцуйте! Пойте!»

Эй, бутон, весь окрасившись в кровь, вышел ты из себя!

Расскажи нам, бутон, что такое любовь?

Из себя выходить научи!

Они кружились вместе – два друга. Вместе – в одном ритме, в полном самозабвении, слившись с миром в абсолютной гармонии, как цветок сливается с лучами солнца. Кружились вместе – пока силы не оставили одного. Саляхаддин был стар, а потому не смог долго протанцевать в таком бешеном темпе, выдержать температуру раскаленного воздуха и дыхания друга.

– Прости меня, Джалал ад-дин, за мою старость и пропавшую красоту, – прослезился старик, рухнув наземь.

Но Руми лишь обнял Саляхаддина за плечи, поцеловал, а затем поклонился в пояс.

– Спасибо тебе не за мудрость, которой полна твоя голова, а за музыку и красоту, что таится в твоем сердце и позволяет мне плясать даже одному.

Слушая рассказ деде Хасана о том, как родился танец крутящихся дервишей, Петр вдруг, словно в озарении, подумал, что Руми и Море – одно и то же слово с переставленными буквами.

Деде Хасан, хлопнув, приказал дервишам поддержать танец Руми, после смерти которого произошло сильное землетрясение. Дервиши закружились вновь, закружились, как лебеди на воде, поднимая и плавно опуская крылья-руки вниз. Они напомнили Петру купальщиков, которые, не доставая до дна ногой, плывут по воле волн подобно лилиям, попадая в водоворот. Они вызывали новое землетрясение в грудной клетке Петра. Потоки счастья стали вырываться волнами из солнечного сплетения и растекаться по всему телу.

Экстаз. Петр проваливался в экстаз, вдруг вспомнил залитую солнцем улочку в деревне и как он, словно волчок, катится по весенней траве. А его друг Давид, забравшись на дерево, пытается играть на свистульках, изранив губы в кровь.

– Ты можешь играть на свистульках? – спросил Петр у Эфлисона.

– На каких свистульках? – изумился Эфлисон.

– На тех…

Эй, акации плод, расскажи, как ты учишь играть,

Как свистят на тебе малыши, как касаются руки красавиц тебя,

И о том, как их губы сладки, как их пальцы нежны,

соловьем ты нас петь научи!

То ли призванные силой кружения-воображения вертящихся дервишей, на Стамбул набежали тучи. Небо стремительно темнело. К тому же пошел дождь. Стамбульцы от радости высыпали на улицы и стали танцевать. Особенно сильно праздновали на пешеходной Истикляль. Под грибным дождем Петр вновь почувствовал на щеке колючую щетину Порошкански. Даже спустя десять минут после того, как они выбрались наружу из текке, головокружение не прошло. По щеке текла то ли капля дождя, то ли слеза.

Пока Эфлисон что-то говорил Петру про планетарий, Петр как подкошенный рухнул наземь на Истикляли. Ночью – где упал, там и планетарий. На потемневшем то ли от сумерек, то ли от туч небе проклевывались, словно поплавки, звезды. Где-то внизу, в многочисленных подземных водохранилищах шумели тонны пресной и соленой воды. В анфиладах из трехсот тридцати шести колонн плавали золотые караси. Может, там, в базилике, которой турки дали поэтичное название «Провалившийся под землю двор» – Еребатан-сарай, – и живет Большая Женщина. Иначе что там делают огромные каменные головы двух Медуз, от взгляда которых каменеет дух? И этот город каменных пирамид?

В последнее время Петра не покидала мысль о том, что он отправился на поиски Большой Женщины, чтобы наполнить свою жизнь хоть каким-то смыслом. Чтобы из мелкого, никчемного и ничтожного человечка стать кем-то более значимым и великим. Он будто вставал на цыпочки, чтобы, как в школе, стать вровень с самой прекрасной девочкой класса. Или даже дотянуть до Большой учительницы и вырасти в собственных глазах. Он, как и дервиши братства Руми, мечтал обладать сверхъестественными силами и знаниями. Обладать возможностями, обычному человеку недоступными. После белоснежных мевлянитов небо казалось Петру мрачнее мрачного. Самое время маленькому человеку спасаться в обсерватории.

Все дальше в космос.

Глава 35

Желание мое

Мы ехали в аэропорт на такси. Уже за городом я попросил остановиться и нарвал полевых цветов – огромный букет из васильков и лютиков. Сам не знаю кому.

Было раннее утро. Желторотые на своих длинных шеях лютики гнулись к земле, к распластанным грудям мать-и-мачехи, где уже толкались-тыкались, как щенки, раскрывшие десницы васильки и куриная слепота. Бледный город за спиной корчился заспанной рожей в предчувствии дыма и гари заводских труб. Утренний туман искажал черты перекошенного от скуки лица проснувшегося зомби-наркомана-таксимана.

Мы, как и большая часть жителей родных пепелищ в этот час, смотрели на мерцающий синим пламенем экран телевизора. В зале ожидания высоко над креслами повесили огромное табло-плазму. Каждый час по центральному каналу в экстренных выпусках новостей пускали информацию о том, как охранники кандидата на место губернатора вступили в перестрелку с вневедомственной охраной банка «Глобакс».

Наш самолет должны были подать около девятнадцати. Около одиннадцати дала первые комментарии Железная леди. Их и показаниями-то нельзя назвать. Скорее, невнятное мычание – мол, кто-то попытался совершить на нее покушение. С целью запугать и дискредитировать в глазах Кремля. Кто точно, она не поняла. Всего скорее это происки конкурентов. Но это уже не важно.

Жан пошел в бар заказать чашечку кофе, а Рауль – стакан свежевыжатого апельсинового сока. Появились они нескоро. Все это время мы, задрав головы, тупо пялились на экран.

– Пойдем, – деликатно потряс меня за плечо Жан.

– Куда?

– На кудыкины горы – албанскими авиалиниями!

Проходя паспортный и таможенный контроль, мы немного мандражировали, хотя знали, что так быстро нас искать не бросятся.

Девушка в летной шапочке ВВС и с глазами, узкими, как у рыси, по привычке смотрела на экран. Пустой экран.

– Все в порядке? – улыбнувшись, спросил Жан.

– Да, – ответила мадам, протягивая паспорт.

Я отделил от букета цветов половину и протянул смущенной женщине. Столько страданий, преступление среди белого дня – и все впустую.

– Что вы делаете? – растерялась женщина. – Нам не положено!

– Любуемся! Вы прекрасны!

– Спасибо, – щечки слились с пунцовым цветом губ.

– А как вас зовут? – спросил я.

– Сусанна.

– Что-то мне это напоминает, – улыбнулся я.

– Счастливо оставаться, Сусанна, – улыбнулся Рауль.

– А знаете… красивое имя… – выдал комплимент Эрик.

– Спасибо.

– Ну, Сусанин, смотри, – усаживаясь, сказал Жан, – если в Албании нам будет плохо…

– Там нам будет хорошо, – уверил я, – там все такие, как мы: грабители банков.

– А если там мы не застанем твоего друга? – засомневался Рауль. – Если твои кудыкины горы окажутся недостаточно приветливы?..

– Есть же, в конце концов, у него еще друзья? Найдем себе новых друзей, куда мы денемся, – пенял я на пенную мечту. – И потом, там не кудыкины горы, там Балканы и море!

– Точно, там нам по крайней мере будет не хуже. – Эрик развернул положенный на сиденье желтый лист ежедневника «Ведомости» с небесным графиком, иллюстрирующим уровень благосостояния граждан всех стран мира. На первом месте по уровню медицины и образования и потребления оказалась Норвегия. За ней стояли страны зеленого континента – Австралия и Новая Зеландия. Огромная Россия оказалась в списке на шестьдесят пятой позиции, сразу после крошечной Албании.

От выкладок корреспондента Бруснева стало совсем грустно. Боже, куда я лечу? Зачем менять шило на мыло? И потом, какая разница – Албания или Россия?! Я понимал, что, улетая с этими придурками в страну грабителей банков, я все дальше убегал от себя. Ища на свою задницу дальнейших приключений. Убегал от правосудия и законов взросления, в надежде, что с ними, там, я не потеряю наивный взгляд на вещи. В конце концов, должна на земле остаться черная дыра – земля, не подчиняющаяся всеобщему тяготению и живущая по своим законам. Может, после того как планета, подобно юле (не путать с Юлей), соскочит с собственной оси и накренится и когда другие страны зачерпнут от силы мирового океана, лишь Албания выстоит и станет новым процветающим краем – обетованной землей нового человечества.

Лайнер, плавно оттолкнувшись от телескопического трапа, поехал искать взлетную полосу. С первых минут полета стало ясно: она будет головокружительной – наша дальнейшая жизнь. Но от этого ощущения легче не становилось. Уши закладывало, тошнило. Это ведь надолго, в худшем случае навсегда. В какой-то момент меня всего затрясло внутренней такой тряской… Что это – страх, озноб от тоски?

Я прильнул к стеклу иллюминатора. Вот он, мой город. Город, в котором я рос и любил. Город, где похоронены мои родители и юношеские надежды. Надежды, неосознанные, как завернутый в газету, вместо селедки, напалм. И когда я успел намочить его в воде?

Самолет набирал высоту. Улицы и площади внизу казались все меньше и меньше. Маленькие дома, маленькие люди, маленькие машины. Я впервые летел на самолете, хотя мечтал об этом с детства. Но как-то не получалось. Однажды я уже взрослым дядькой навестил родной двор и школу и ужаснулся собственным ощущениям. Все, что мне в детстве виделось таким грандиозным и гигантским, вмиг оказалось ужасно маленьким и неказистым. А теперь мне и весь город казался маленьким и ничтожным. Я летел в страну, о которой и подумать ничего толком не мог. Говорят – страна орлов. А на самом деле – черная дыра на теле Европы, где время коллапсирует вместе с пространством и сжимается в маленькую черную точку. Ну и пусть! Потому что когда уже нет никакого плана на жизнь и надежды на себя, тогда точно нужно все кардинально менять – менять свои координаты во времени и пространстве, все бросив и отправившись в полную неизвестность.

Листы из тетради

Он привел девушку. Блондинку в белом плаще с тонкими правильными чертами лица, с длинными волосами и голубыми глазами. С чуть вздернутым носом и пухлыми розовыми губами. Он снял с блондинки плащ – под ним оказался комбидрес из кожи с металлическими заклепками. Под шелковым платком-шарфиком кожаный ошейник. Милая скромная девушка встала на четвереньки, опустила глаза. Я подошел, нагнулся, прикоснулся губами к губам синеглазки. И проснулся от этого обжигающего, едва уловимого прикосновения-поцелуя и скромного взгляда. И оказался один на один с собой. Мной. Я.

И вдруг это особое чувство, что если сейчас, сейчас же, срочно, не умоюсь, то мне станет совсем худо. Я встал и вышел, лицом к ребятам, как та женщина в театре, опрокидывая стаканчики и бутылку, припрятанную в ногах у Жана.

– Ты что делаешь?! – возмутился Жан.

– Вот сволочь, – сказал Эрик, – попрощаться не дал.

– Ты куда? – спросил Рауль.

Подковырнув большим ключом от квартиры замочек маленькой туалетной двери, словно замочек был пивной пробкой, я проник в заветную комнатку. Сортир меньше, чем в моей бывшей квартире. Тут самолет качнуло, и я плюхнулся на унитаз. Посидев так минуты три, достал из-за пазухи то, что я вытащил из личного ящика Александры в банке. То, что я вероломно спрятал от ребят, и то, что я им никогда не покажу.

Папку с листами из тетради. Дневник Александры, в котором она на каждой странице записывала свои – хлынувшие, как дождь и шквалистый ветер с неба – первые переживания юношеской любви. Маленькая девочка любит маленького мальчика. Любит бескорыстно, преданно и самозабвенно. Любит, как только может любить чистая, наивная душа. Детские тетради за давностью лет расползлись на ветхие листы, исписанные правильным девичьим почерком и страницы с каракулями от мужского лица. Кое-какие моменты она мне напомнила.

Вот мы идем вдоль реки по набережной, идем из школы. Я несу ее портфель. В нем нужная мне тетрадь!

– Что это? – спрашивает она меня, увидев розовую бутылку, вмерзшую в лед.

– Это послание Бога! Оно запечатлено в кулаке из искрящегося льда. Горы льда и море пьянящего весеннего напитка.

– Разве можно набрести на послание Бога случайно?

– Только случайно и можно! – излучал я бредовые весенние мысли.

– И ты не хочешь прочитать, что в этом послании?

– Зачем, я и так пьян от любви ко всему, что меня окружает. От солнца, ветра в лицо, от тебя! Лучше ты дай мне почитать свою тетрадь с красным вензелем. А я дам тебе почитать свой дневник.

Зачем я тогда заговорил о любви? Зачем всколыхнул чистую душу? Зачем спровоцировал встречное движение? Я хотел получить эту тетрадь с решенными задачками, один плюс один, с математической формулой любви, и вот я ее получил! И теперь судорожно сжимаю в руках! И тут же другие листы – с эротическими фантазиями мужчин. Возможно, прочитав их, она не захотела больше жить. Не смогла от чувства стыда и разочарования. Кто их написал? Эрик или кто-то другой, кого Александра любила больше жизни. А может, это мои фантазии? Какая разница, если под ними может подписаться каждый из нас. Теперь это уже не имеет никакого значения. Теперь, когда случилось то, что случилось. Встреча с Жаном и Рулем, ограбление банка, бегство из страны. И вся эта буря и турбулентность. Самолет немного трясет.

О, если бы вернуть то время! Дать мне еще один шанс! Я бы обязательно все исправил. Кинулся сломя голову к телефону. Поговорил, обнял, прижал к себе, поцеловал, утешил. Остановил этот циклон чувств. Или погасил зарождавшуюся в груди маленькой девочки бурю встречным движением? Другой вопрос – состоялась бы тогда наша дружба, наша с Жаном и Раулем встреча? Конечно, я им не скажу про эти девичьи дневники – совершенно по-детски наивные и глупые. Это было бы слишком жестоко и страшно. Пусть они не разочаровываются в своей любви и не теряют веры в тайну таинства, как я. Самолет сильно тряхнуло. Я поспешил вернуться к ребятам. В конце концов, мы ведь уже своеобразное братство.

Выйдя из кабинки, я по наклонной поверхности салона, как по подиуму, медленно двигаюсь к своему месту. Шаг за шагом. Подиум подсвечивали лампочки, указывая дорогу к аварийным выходам. За окном полыхнула молния. Потом еще одна. Кажется, мы угодили в бурю. Как там про птиц, которых разорвали на четыре части: оторвали крылья, отделили туловище от головы – кажется, точно так же с крыльев начинается крушение аэробусов. Последней в этом повествовании мыслью, осенившей меня, было: даже если мы сейчас потерпим крушение, рухнем с невообразимой высоты, мы все равно соединимся в братство. А муршидом у нас будет тот, кто заметил на соске Александры часики, указывавшие время ее смерти. И за что она меня полюбила?..

Глава 36

Все ближе к звездам

Солнце садится, подумал он, глядя в окно, тени отделяются от деревьев. Надежд остается все меньше, да и времени тоже, а расстояние увеличивается.

Автобус от Галатского моста отчалил с таким же скрежетом, как и баркас Давида. Загудел мотор, заскрипели колеса. В темных водах залива отражались огни берегов, в них тонуло созвездие Пегас и своды Айя-Софии, что сами вмещали в себя микро-, и макрокосмосы.

Береговая изломанная линия Золотого Рога с контурами разновеликих домов и мечетей, медресе и бань напоминала роспись сошедшего с ума от землетрясения сейсмографа. Взбесившегося самописца и самодержца в одном флаконе. В гигантском мегаполисе маленький человек мигом ощущает себя на грани столь глобальной катастрофы и крушения, что на спасение не хватит никаких ресурсов – ни физических, ни психических. После того что чуть было не случилось у них с Агницой, Петр опасался садиться в автобусы.

– Кажись, поехали, – облегченно вздохнул Эфлисон.

Но поехали очень медленно, ужасно медленно.

– Это потому, что с нами едет человек-черепаха, – предположил Эфлисон.

– Ты думаешь? – спросил Петр.

– Хочешь анекдот? – Эфлисон пытался развеять мрачное настроение Петра.

– Давай.

– Про человека-черепаху.

– Валяй.

– Однажды звери нашли кучу денег и решили купить мороженое. Послали за ним черепаху.

Проходит день, проходит другой. Черепахи нет. Звери начали волноваться, не убежала ли она с их деньгами.

Тогда самый мудрый лев сказал: «А зря мы, ребята, послали черепаху».

«Будете вякать – я вообще никуда не пойду», – высунула из-за дерева голову черепаха.

Эфлисон сам и смеялся над своим анекдотом.

– Слушай анекдот, – сказал Петр. – Однажды нашли звери кучу денег, стали решать, что на них купить.

– Предлагаю купить каждому по машине, – предложил заяц.

– Можно купить каждому по ракете, – предложила черепаха.

– Аа дааваайте купиим мииллиион шаариков, – попросил слон.

– Зачем нам столько шариков? – спросил лев.

– Чтообы лопаать. – Петр говорил, зажав нос и невыносимо гнусавя.

Эфлисон было засмеялся, потом приутих, напрягся. Всю оставшуюся дорогу он обиженно молчал. Вот, подумал Петр, я уже сам заговорил поучительными анекдотами-притчами, строю из себя суфийского шейха.

Петру стало жалко Эфлисона и стыдно за себя.

– Ну, ладно, не обижайся, – обернулся Петр к Эфлисону. Кто-то же должен был заговорить первым.

– А ты на что намекал, когда говорил про шарики? На мой ум?

– Нет, если честно, то на твой живот.

В обсерватории Стамбульского университета они смотрели, что там показывают шарики-звезды. Какой путь они сулят Давиду? Сможет ли он найти достойную работу и прокормить свою семью? А вернуться после всех мытарств на родину?

По очереди подходили к телескопу и молча рассеянным взглядом взирали на шарообразные и на рассеянные скопления, на крабовидную туманность, на самые яркие звезды – Денеб из созвездия Лебедь и Ригель из созвездия Орион.

– Светимость каждой из них превышает светимость Солнца в семьдесят два с половиной и пятьдесят пять раз соответственно, – пояснял размеренным тоном академик. – Звезда Сириус из созвездия Большого Пса считается самой яркой из наиболее близких к нам звезд. Ее собачью ярость видно невооруженным взглядом. А вообще наибольшей светимостью обладают голубые звезды.

Шаровые скопления Омега Центавры напоминали рой мошкары, ну, или хаотичные движения мух цеце с китайскими фонариками. Но всех больше Петра и Эфлисона поразил Юпитер с тремя спутниками. И пластиковая, с щербинами, луна.

– И вот это прыщавое лицо бледной пацанки-подростка влияет на биоритмы Земли, на приливы и отливы, на крушения и бури! – вслух подумал Петр.

– А на Юпитере есть люди? – поинтересовался между делом Эфлисон.

– Если есть, то они должны быть больше людей земных в триста восемнадцать раз, так как там притяжение больше в триста восемнадцать раз, – отвечал академик Звездонян.

– Эфлисон, нам надо лететь на Юпитер! Все дальше в космос!

Мечты о звездах закусывали кислыми яблоками. В какой-то момент Петр отключился, и привиделся ему его друг Давид Порошкански, который как раз пытался переплыть большое море – море женщин. Что такое земная юдоль, как не море женщин? Спокойное, нежное, иногда бурлящее, но чаще вскипающее.

Разве не является море мерилом извечных мытарств и неприкаянности? И каждый миг ищешь пристанища, берега, где тебя ждет еще одна женщина – смерть. Кому, как не Давиду, было знать об этом.

Море Женщин – совершенное блаженство,

В нем – полнота всего сущего,

Его воды – безмерная сладость, священный

источник —

Наполняют мысли, душу и сердце.

Давид читал поэму предположительно суфийского индонезийского поэта «Море женщин».

– Чего читаем? – подошел к Давиду со спины кормчий – капитан Ендрай.

Давид удивился: до этого мига кормчий не то что не пытался заговорить с ним, скорее даже избегал общения.

– Да вот, – Порошкански показал брошюрку.

– А-а, стихи, – презрительно буркнул кормчий.

– Да, стихи, – не стушевался Порошкански.

– Не время сейчас стихи читать, – сказал кормчий.

– Каждому свое, – пожал плечами Давид и снова углубился в чтение.

В пучине Моря Женщин

Обитает необычайно ядовитый змей,

У него семь крепких рогов —

Разобьется корабль, если оцепенеет кормчий.

– Подплываем уже, – не отступал кормчий.

Давид поднял глаза.

– Видишь вон ту дымку, это Итака. Впереди пролив Отранто и Италия.

– А-а, – улыбнулся Давид, – однако!

– О чем книжка? – спросил кормчий.

– О жизни. – Давида раздражали подобные вопросы – о чем стихи? о чем книжка? – и потому он старался отвечать емко и «на хер»: «о жизни».

– Как называется?

– «Море женщин».

– А-а, о бабах. – Кормчий презрительно сплюнул. – Не время сейчас о бабах читать, доплыть бы, что-то погода быстро портится.

Но Давид как раз то и дело думал о бабах – о своих женах. Глядя на капитана и матроса этой кастрюли под громким именем «Цептер», словно сорвавшаяся с цепи буква Ррр, рык и рев, Давид думал о своих женах. Таких капитанов они видели только по телевизору – и слава богу. Порошкански где-то в глубине души даже начал завидовать жизни Ендрая, жизни, полной бесстрашных путешествий через моря и океаны.

– Зачем читать о море и женщинах, если можно плавать, – Ендрай на секунду задумался, – и плавать.

Давид хотел было что-то ответить кормчему, хотел, да не смог. Поперхнулся от резкого порыва ветра. Горло перехватило. Погода и правда портилась с каждой секундой. Засверкали молнии. Брызги от бьющихся о борт корабля волн уже долетали до пожелтевших листов книги.

– А когда будет время читать? – Давид, поймав попутный порыв, попытался перекричать разбушевавшееся море.

– Не знаю! – Кормчий явно пребывал в возбужденном состоянии.

– Может, когда достигнем цели? – крикнул Давид.

– Нет, у достигших берега есть дела поважнее. – Кормчий источал уверенность не читавшего книг человека. – Отдохнем, когда море и женщины соединятся!..

– Как соединятся? – Давид видел, как от закипающих волн загораются глаза Ендрая. Он словно с радостью принимал вызов стихии. С грохотом разбивающиеся о борта посудины воды кипятили морскому волку кровь.

Море в передничке волн напомнило Давиду женщину у плиты, когда она готовит ужин сразу в нескольких сковородах и кастрюлях. И поэтому все у нее убегает, особенно молоко и масло.

Но для Ендрая море было женщиной легкого поведения, одной из тех женщин, что ждали его на берегах Италии, Франции, Великобритании или Америки. Одной из тех женщин, что подсаживались к его столику в каком-нибудь портовом баре и вызывающе обнимали.

Ендрай считал, что такую женщину надо во что бы то ни стало победить, сбить с нее спесь. Он брал ее страстно, насильничая. Женщина, не ожидавшая такого напора, сначала поддавалась, а потом к страсти добавлялся испуг. И тут начиналось самое интересное. Женщина в ярости била Ендрая руками по лицу, колотила ногами по спине, норовила укусить в глаза. Но Ендрай зажмуривался, и укус оборачивался поцелуем волн. Обжигающе соленым. Да, море – самая страстная женщина, которой нужно овладеть, пусть она даже хлещет тебя по щекам.

Борьба с морем, подумал Давид, это борьба с другим мужчиной, то и дело откидывающим назад мокрый бивень волос.

А как бы он повел себя в этой ситуации и достаточно ли он мужественен по сравнению с капитаном «Цептера»? Давид интуитивно понимал, что он сильно уступает Ендраю в мужественности, но лишь потому, что для Ендрая море – проститутка, а для него – жена. И в то же время Давид чувствовал, что Ендрай смел лишь потому, что у женской ярости, как и у морской стихии, есть граница – это ее кроткое сердце.

– Я с тобой не согласен! – крикнул Давид кормчему.

– В чем не согласен?

– В том, что ты пренебрегаешь мыслями о женщинах.

– А чего о них мыслить, придет время – и распахнут свои объятия. Посмотри, разве женщина не скидывает перед тобой сорочку-волну, не обнажает в своей страсти черные подмышки и пах? Бездну!

– Нет! – крикнул Давид. – Море – это женщина на кухне или женщина с ребенком, и ты храбришься лишь потому, что в глубине души знаешь об этом.

– Не понял!!! Повтори, что сказал еще раз!

– Ты и я, и вообще каждый из смертных, отправляется в жизненный путь, как первооткрыватель, как мореплаватель в неведомый океан. И то не наша заслуга, а предначертание. Как это не было заслугой того мужчины, что первым покорил морские просторы. Его просто выкинули сородичи в море, потому что он был умирающим или прокаженным, как спускали вниз по течению рек прокаженных новорожденных, чтоб они не лишили землю плодородия. Вытолкнули в море, как выталкивает мать из утробы дитя. Но опять же тот ребенок цивилизации – первобытный человек – выжил благодаря океану-матери. Символ твоей храбрости – тонкие ручонки ребенка, которого мать-океан укачивает перед сном. Этот ребенок и есть ты, а твоя посудина всего лишь кастрюля на газовой конфорке, что своими руками передвигает женщина-океан. Самое большое мужество – это пройти весь жизненный путь с женщиной от кухонной плиты до детской кроватки. Не только мужество, но и искусство.

– Нет, ты повтори то, что сказал про меня.

– Я сказал, что ты из тех, кто никогда не сможет успокоить море, а лишь возбудить. Не найдет в самый тяжелый момент самого нужного слова. Ты знаешь, как довести женщину до исступления, а потом во время беды бросить ее в истерике. И делаешь ты это, зная, что женщины на самом деле кротки. Но ты никогда не сможешь достигнуть того берега, ради которого мы и отправляемся в путь. Потому что ты трус.

С каждой минутой море бушевало все яростнее. Оно уже напоминало разъяренную мегеру. Давид разговаривал с морским волком Ендраем, держась за борт, там же, где и сидел, у кормы.

Оскорбленный Ендрай сжал челюсти, готовый броситься на Порошкански. Но тут сильнейшая волна подтолкнула в бок «Цептер», и суденышко накренилось – это из расступившихся вод вынырнула самая большая русалка – Дениза. Женщина-рыба положила голову на край судна, отчего оно и накренилось.

– Это что еще такое? – удивился Ендрай.

– Это Большая Женщина, – восхищенно сказал Порошкански, – мне о ней Петр рассказывал.

– Да, – утвердительно кивнула Большая Женщина, отчего ее тростниковые косички, взлетев вверх, зацепились за семь рогов, – я Дениза, а также Артемида Эфесская, Бипи, Глоби, Албасты, и еще у меня шестьдесят шесть разных имен.

– Сколько лет плаваю по морю, а такого чудища не встречал, – изумился Ендрай.

– Потому не встречал, – заметила женщина, – что я пряталась за одним из двух морей, разделенных преградой.

– За какой еще преградой, – крикнул Ендрай, – я по всем морям плавал, а такого и не припомню.

– В каждом из нас, – сказала женщина, – есть два моря. Одно более пресное, другое более соленое. Так же мужчины и женщины разделены стенами. Но мне непонятно, как они могут сливаться, если даже моря внутри человека не сливаются.

Порошкански вспомнил аяты Корана о морях, что готовы встретиться, но не судьба.

– Ну вот, – расстроился Давид, обращаясь к Большой Женщине, – тебя Петр на суше ищет. А ты здесь безобразничаешь.

– А я знаю, – сказала Большая Женщина. – Но мне он абсолютно неинтересен, мне гораздо интереснее ты.

– Почему? – удивился Порошкански.

– Видишь ли, я всю себя без остатка посвящаю тому, чтобы соблазнять мужчин, такое уж предназначение у нас, у женщин. Петра я уже соблазнила, а тебя пока не могу. Ты правильно заметил, что море – это женщина у плиты, но это пресная сторона моря. А соленая, неприглядная для жизни сторона – это та сторона, где прячутся монстры. Вот эти-то монстры и хотят соблазнить мужчин.

– А зачем меня соблазнять? У меня четыре жены есть, – искренне удивился Порошкански.

– Вот именно, – подняла палец Большая Женщина, приглушая шторм для разговора. – Я так понимаю: если у мужчины есть четыре жены, то он к женскому полу небезразличен. А значит, захочет еще четырех жен, а потом еще четырех. А ты зациклился на первой четверке. Почему?!

– Я их люблю, – признался Давид.

Он хотел было сказать об этом и Ендраю, но в эту секунду кормчий благоразумно перемахнул через борт и пропал, размахивая руками, в пучине. Или это Большая Женщина улыбнулась-облизнулась, и Ендрая ненароком смыло с палубы накатившей волной.

– Ох уж мне эта любовь! – с презрением фыркнула Большая Леди. – Какая там любовь, когда все держится на расчете и взаимовыгоде. Ты же только что сказал, что море – это женщина у плиты. Только для этого мужчинам нужны жены. А потом, женское предназначение – родить ребенка. Такая же функция и у воды, у океана. И так же океан должен дать последнее пристанище человеку. Никто не может так укачивать, как море. Таким образом, круг замыкается. Как видишь, все для мужчин.

– Какой тогда интерес у женщин в мужчинах? – попытался поймать Большую Женщину Порошкански. Ему было интересно болтать с Денизой.

– Я уже сказала: в соблазнении, в сексе. Н у, посмотри, разве я не красотка? Посмотри.

– И только? – поднял бровь Порошкански.

– А в чем же еще? – возмущенно замахала руками Дениза. – Была на моей памяти одна сумасшедшая пара – Александр и Александра. Он завоевал весь мир, но не возжелал ни одной женщины. Я к нему и так, и этак подкатывала – все-таки такой сильный и интересный мужчина: полмира покорить – не каждому дано. А он ни в какую. Боялся с изменой Александре все разом проиграть и потерять. Да и с Александрой он до свадьбы не спал, хотя сильно любил ее, потому что боялся потерять свою силу и вторую, более светлую половину царства. И чтобы держаться от соблазна подальше и чтобы не разрушить свою любовь, куда только Александр Великий от нее не уходил: и на дно морское, и в Индию, что еще дальше. А она его ждала. Потому что если б, как ей казалось, она ему изменила, то все царство его вмиг превратилось бы в прах. Ибо какой смысл завоевывать полмира, если не можешь удержать одну женщину. Так она рассуждала.

– Ну, вот видишь, – философски вставил Порошкански.

– И тогда я, Дениза, – Большая Женщина ударила себя по грудям, – разозлившись, наслала на Александру проклятие. Я превратила ее в такую возвышенную девушку. Одухотворенную, с голубым, парящим где-то в дущах-облаках взглядом. С сердцем более мягким, чем седьмое небо. Вдохновенную на жизнь и любовь. Окрыленную женским чутьем к прекрасному и доброму, чтобы вечно брататься с луной и купаться со звездами. Да так, что к ней ни один мужчина не то что подойти – взглянуть-то на нее не решится.

– Да, есть такие Клеопатры, – мечтательно заметил Порошкански.

– Собственно, я помогла Александре развить в себе все эти качества, чтоб проклятие действовало. Ведь я знаю, что по большому счету мужчины трусливы, а потому вечно суждено Александре быть девственницей и вечно жить и мучиться вдали от своей второй половины. Потому что жить ей было предназначено ровно до тех пор, пока кто-нибудь не заинтересуется ее грудью очень пристально. То есть не вступит с ней в интимную близость или не снимет обнаженной для мужского журнала. А на груди у Александры стоит особый знак смерти, и как только кто-то его замечает, Александра должна умереть, Но и в этом случае Александре прямая дорога в ад, потому что она изменила своему обещанию быть верной покорителю мира, ведь кому-то она показала свою грудь.

– Откуда этот знак?

– Это я его им наделила, ведь со времен строительства мечети Селима мне предназначено распоряжаться смертью.

– Вот ты зверюга-гадюка! – ударил в возмущении себя по коленкам Порошкански.

– Да, вот такая тройная ловушка, – злорадостно оскалилась Дениза.

– Значит, у этой девочки нет ни единого шанса на спасение?

– Почему ж нет? Бог милостивый: каждая женщина имеет после смерти своего любимого право на новую любовь, такое же право есть и у Александры, и она, надо сказать, интуитивно пыталась использовать это право. Ведь если ее во время жизни или после смерти будут искренне любить четыре человека сразу, тогда, по мусульманскому поверью, она попадает в рай и там соединяется со своим возлюбленным.

– Почему четыре?

– Потому что они олицетворяют четыре конца света. Вот таков ее шанс, но это, как сам понимаешь, маловероятно. Мужчины трусливы и злопамятны. И уж точно они не будут любить девчонку, которая им не дала после ее смерти. А Александра возвышенна и к тому же сирота. Правда, что-то мне тревожно на душе последнее время, будто меня кинуть хотят.

– И только? – поднял бровь Порошкански. – Петр тебя не для собственного удовлетворения искал. Он хотел спасти мир.

– Спасти мир? Вот насмешил! – замахала руками Дениза.

– Почему тебе смешно? Это истерика брошенки? Не переживай, случится и в твоей жизни ответная любовь.

– Ваша мужская любовь не стоит и одной моей слезы. Спасение мира, любовь к женщине – это все для отвода глаз. А за всем этим одни сплошные амбиции и тщеславие.

– Не уверен, – засомневался Давид.

– Если хочешь, я тебе легко докажу, и для этого вернемся к твоим женам. Ты утверждаешь, что любишь их? Любишь, но как сильно?

– Всех одинаково, – сказал Порошкански.

– Правда? – радостно воскликнула Большая Женщина. – Это прекрасная новость.

– Почему? – удивился Порошкански.

– Потому что я поймала тебя на слове. Ведь ты утверждаешь, что любишь всех своих жен, во что я категорически теперь уже не верю, и при этом даже любишь их одинаково! А вот давай я задам тебе задачку. Представь: ты плывешь со своими ненаглядными на шхуне по морю, и вдруг кораблекрушение. Судно идет ко дну, и у тебя выбор, – Дениза хитро прищурила глаза, – спасаться самому, потому что в холодной воде долгое время трудно продержаться и одному, или попытаться еще спасти какую-нибудь из своих жен, но кого?

– Это ложный выбор, – нашелся Давид.

– А все-таки, – еще пуще вспучинила губы Дениза, – сам ведь знаешь, что такая ситуация вполне может возникнуть, если вы будете перебираться в Италию.

– Хорошо. – Порошкански закрыл глаза и представил, как все четыре его жены одновременно сорвались с высокой прибрежной скалы или кормы лайнера и со страшным визгом полетели вниз. Они летели и кричали так пронзительно, что у Порошкански сердце обливалось кровью. И вдруг до Порошкански дошло: ведь никто из них не умеет плавать – и в следующую секунду он уже скидывал кроссовки и брюки, в которых умудрился запутаться, но это задержало Порошкански лишь на долю секунды.

Для пущей убедительности Дениза своим хвостом столкнула закрывшего глаза Порошкански в море. Она знала, что он не умеет плавать.

Айгюдь, Хурхуд, Фериде и Эсфирь с громким плеском плюхнули в воду свои нахально-белые, бесстыдно обнаженные ляжки в тот самый момент, когда Давид, уже долетев до воды, распластался на ее поверхности, как осьминог, и всеми своими конечностями был готов ловить своих жен. Дело в том, что юбки Айгюдь, Хурхуд, Фериде и Эсфирь, надувшись под встречными потоками воздуха, стали своеобразными парашютами, а Порошкански летел в океан камнем.

Все происходило с безумной скоростью. Четыре жены Порошкански ухватились за четыре конечности мужа и тут же потянули Давида ко дну – вниз. Но Порошкански не видел иного выхода, как спасать сразу всех четырех. От нехватки кислорода сердце Порошкански забилось часто-часто: тук-тук-тук. Он посмотрел на тянувших его ко дну за руки Айгюдь и Фериде. В их глазах стояли слезы – он их не предал. А Эсфирь и Хурхуд, как малые дети, уцепившиеся за ноги Давида, тоже не могли сдержать слез – и это была любовь.

Единственное, о чем жалел в эти секунды Давид, как могут его жены умирать – такие красивые. Ладно он, урод уродом, должен умереть по предсказанию, а им-то за что? Им бы еще жить и любить. Обнимать своих возлюбленных белыми бесстыдными ляжками. Да, теперь Порошкански охватил страх, что красоту его жен уже никто не увидит. Но прежде чем потерять сознание, Давид увидел, как четыре пловца прыгнули за его женами прямо с белого, похожего на голубя, самолета. Порошкански знал, что времени слишком мало и что мускулистым пловцам удастся спасти лишь женщин, ну и ладно. Ибо море – это мать с тысячами грудей заливов. Море – это женщина с тысячью сердцами, полных любви. От мысли, что его жен спасут, – пришло успокоение.

А в следующую секунду Петр оторвался от телескопа.

– Что случилось? – спросил пьяный Эфлисон, увидев бледное, как холодное светило, лицо друга.

– Я видел, как одна звезда погасла.

– Что ж, это бывает, – заметил астроном.

– А могут звезды влиять на судьбу человека? – спросил у ученого Петр, будто тот астролог.

– Звезды могут все.

– Даже погасшие?

– А может, она не погасла, а всего лишь упала и надо загадывать желание?

Эпилог

Морская фигура, замри

1

Жил-был в одном прекрасном городе один маленький человек, который любил смотреть из своего окна на Большое небо над Большим городом. Утром маленький человек вставал под сильный душ и включал громко музыку великих музыкантов: Pink Floyd или Led Zeppelin. Затем маленький человек пропихивал в свой маленький пищевод большой бутерброд с помощью маленькой чашечки кофе. После завтрака он просовывал в узкие деловые брюки и узкие ботинки свои ноги и сам протискивался в автобус, чтобы успеть вовремя занять свое скромное место в одной маленькой конторе одного Большого банка. За любимое маленькое дело он получал свою маленькую зарплату и был беззаветно предан своему Большому начальству. В обед маленький человек отправлялся в кафе быстрого питания и съедал свой Большой двойной гамбургер. Вечером маленький человек возвращался в свою маленькую квартиру, где менял туфли с большим носком на маленькие тапочки, а рубашку с широкими манжетами и галстук с большим узлом на рубашку с короткими рукавами и маленьким воротником. По пути домой маленький человек любовался огромными витринами Гигантских молов и Больших ресторанов, в которых кушали Большие люди. У дома в родном районе маленький человек заходил в Гигантский супермаркет «Спрут», чтобы выбрать себе маленький ужин по душе. А еще маленький человек засматривался на Большие машины, и однажды в парикмахерской, делая челку и виски короче, он даже разговорился об одной Большой машине с мастером модельных стрижек. Парикмахер тоже мечтал о чем-то Большом. В то время когда у него не было клиентов, он пилочкой равнял ногти и смотрел по маленькому телевизору кино Больших режиссеров с Большими актерами в главных и второстепенных ролях. За этим занятием его и оставил маленький человек, отправляясь на свидание с одной Большой Женщиной, которую он очень любил. Но Большая Женщина не пришла на то свидание, и маленький букет из маленьких ландышей и длинных роз так и остался лежать на маленькой скамейке в маленьком сквере у памятника Большому поэту. Стихи последнего были выбиты Большими буквами на граните постамента и однажды врезались в сердце маленького человека, дав ему надежду на Большую любовь. Теперь каждый вечер, вернувшись домой, полежав в маленькой ванной, съев свой маленький ужин, маленький человек клал Большую телефонную трубку возле Большой подушки в надежде, что однажды позвонит его Большая Женщина. Маленький человек очень любил Большой и интересный мир Большой Женщины и очень хотел очутиться там среди Больших машин и Большого тенниса, среди Больших гонок и регат, среди Больших перстней и колье. Он понимающе прощал Большим людям то, что они порой свысока смотрят на его маленькие радости, а порой совсем не замечают его маленькой жизни. Он жалел Больших людей за это и всегда был готов им помочь… Потому что у маленького человека было Большое сердце.

2

А еще в этом прекрасном городе жил Великан, который тоже по-своему любил этот город… и очень любил одну хрупкую женщину. Она была настолько маленькой, что Великан мог ненароком убить ее неловким неуклюжим движением, а мог и согреть своим горячим дыханием. Да он и весь город мог бы согреть, обняв его с двух сторон. Великану нравилось что-то делать для людей, ибо что бы он ни делал, все у него получалось по-великански хорошо и помогало жить каждому. Вот Великан и старался. Он вставал раньше всех, чтобы вода в душе, пока он тратит ее на себя, не пропадала в кранах других квартир. Затем Великан шел на работу, но не чтобы заработать денег, а чтобы быть с людьми. Как и у большинства граждан города, у него тоже была работа и начальство, которому он снисходительно помогал. Впрочем, это было для него скорее развлечением… Большому начальству Великан помогал достичь своих наполеоновских планов, а своему мастеру-парикмахеру искренне пожелал накопить денег и купить, наконец, джип с Большим рулем, чтобы ездить не сгибая спину и хоть на секунды чувствовать себя, как и Великан, большим. Сам Великан никого не хотел прижимать своими большими формами и поэтому предпочитал передвигаться по городу пешком или на узкошинном велосипеде. В супермаркете Великан старался не брать много еды, чтобы не задерживать людей в очереди и не утомлять продавщицу. Возвращаясь домой, Великан любовался маленькими фигурками живущих в городе людей, но особенно он искал в толпе глазами одну грациозную маленькую женщину, которая однажды не пришла к нему на свидание. Тогда Великан сильно расстроился и пошел в ресторан один с мыслью, что, наконец, он сможет себя не сдерживать и съесть две порции. Но когда к нему подошла хрупкая официантка, он то ли пожалел ее, то ли опять постеснялся. Официантке пришлось бы тащить на хрупких ручках тяжелый, полный еды поднос или же два раза ходить на горящих от усталости и высоких каблуков ногах на кухню. Вернувшись домой, Великан включал телевизор и смотрел кино плохих режиссеров с плохими актерами в главных и ужасными во второстепенных ролях. А потом ложился в свою маленькую кровать и поджимал колени, не зная, что ему укрыть: свою великанскую грудь и плечи или гигантские ступни. Великан клал маленькую дорогущую телефонную трубку под маленькую подушку. Иногда он ставил на телефоне музыку и слушал полночи через маленькие наушники эти никчемные попсовые телефонные ректоны. Впрочем, и они соловьиными трелями раздирали ему сердце. Великан не ждал звонка маленькой женщины. Он вообще от нее ничего не ждал, а сам был готов в любую минуту прийти на помощь, спасти и защитить эту хрупкую девушку. Вот только бы знать, где она, и тогда он обязательно ей поможет, поддержит и с легкостью подарит все самое лучшее в жизни… Великан очень любил и этот маленький город, и этот маленький мир, потому что чувствовал за него свою великанскую ответственность… Может быть, потому что этим Великаном было сердце маленького человека.

3

Мы поднимались по крутой лестнице дома Порошкански в квартиру, где нас ждали Айгюдь, Хурхуд, Фериде и Эсфирь. У Жана в руках был большой букет роз, у меня – васильки, у Рауля лютики, у Эрика – горшочек с базиликом. А в это самое время на шерстяных коврах Синей мечети, что своими волнами так похожи на море и эбру, рыдал после молитвы, вспоминая вдохновенное лицо Александры, влюбленный Петр. А его друг Порошкански медленно опускался на дно к чайным ложкам с тонкими ручками, к ремню с медной пряжкой «Морфлот», к саквояжу французского лекаря Абдул-Хамида, к чесночнице с заржавевшей рукояткой. К серебряной амфоре с душистым коровьим маслом. К золотой фигурке бычка. К филировочным ножницам брадобрея Мустафы. К браслету Сент-Экзюпери, на котором выгравирован не старый нью-йоркский, а новый морской адрес писателя. К перстню-талисману рыбаков – символу их веры в спасение, на котором изображен Петр, вытаскивающий сетями души утопших. К записным книжкам Магеллана в кожаном переплете. К разрушенным стихией дворцам и храмам Атлантиды. И к тапочкам последнего султана Стамбула, которые символизируют конец истории.

Теперь Порошкански знал, что пучины Средиземного моря, и особенно Босфора, в лучах заходящего солнца до боли в глазах напоминают приготовленную для создания эбру воду, которую сначала покрывают коровьим маслом и соком поджелудочной железы. Затем красками – желтой, зеленой, синей, красной, белой, черной. Потом иголками, острыми, как лучи солнца, прямо на разноцветной поверхности рисуют цветы. Остается лишь быстро опустить на окрашенную воду лист бумаги. И вот уже готова неповторимая обложка книги с красным вензелем – тюльпаном, покорно склонившим голову в молитве.

КОНЕЦ

Content

Ильдар Абузяров
Агробление по-олбански

Пролог Море волнуется – раз

1

2

3

Глава 1 Углы овала

Глава 2 Петр и Тирана

Глава 3 Кукушки Парижа

Глава 4 Праздник, который всегда под тобой

Глава 5 Эйфелева башня плашмя

Глава 6 Пижон в желтом пиджаке

Глава 7 Новоколумбийский картель

Глава 8 Молдованка-партизанка

Глава 9 Красный вензель

Глава 10 Капрал Муйо

Глава 11 Искусство жить

Глава 12 Македония беломорская и эгейская

Глава 13 Мужская солидарность

Глава 14 Искандер двурогий

Глава 15 Трикотажные паруса

Глава 16 Старые газеты и вытоптанная земляничная поляна

Глава 17 Надписи на стенах

Глава 18 Плескавица и плескарница

Глава 19 Беда, море волнуется – два

Глава 20 Покатушки вдоль большой воды

Глава 21 Ленар и его команда

Глава 22 Гольфстрим. Море волнуется – три

Глава 23 Божественная музыка

Глава 24 Сербский радикал

Глава 25 Четвертый интернационал

Глава 26 Красный шлам

Глава 27 Жаргон подонков

Глава 28 Албанская смоковница

Глава 29 Три с половиной товарища

Глава 30 Сребреница и целебница

Глава 31 Резкоконтинентальный

Глава 32 Из печи да в печ

Глава 33 Четыре татарина – гарем

Глава 34 Мост под Вышеградом и мост над мостаром

Глава 33 Новая волна

Глава 34 Вертящиеся дервиши

Глава 35 Желание мое

Глава 36 Все ближе к звездам

Эпилог Морская фигура, замри

1

2

3