СЕРГЕЙ СОБОЛЕВ

ЗАСЛАННЫЙ КАЗАЧОК

Вместо предисловия.

Юля отловила таксомотор примерно в квартале от гостиницы, то есть действовала так, как ей было велено.

Намного сподручней, конечно, было бы высвистать карету с шашечками к парадному отеля, сделав заказ по телефону прямо из своего номера. Дело неумолимо шло к полуночи, а это не самое лучшее время для прогулок по малознакомому, в сущности, городу. Но в ее положении есть только два варианта: либо она будет четко следовать инструкциям посредника, с которым по наводке своего московского знакомого законтачила уже здесь, в Кёниге, — этот человек назвался Анатолием, — либо может отказаться от задуманного, распрощавшись с уже выплаченным задатком.

Таксист, которого она голоснула на улице, мигом домчал ее до места. Прожив почти всю свою сознательную жизнь в Москве, Юля привыкла к большим расстояниям (а в последнее время и к долгому стоянию в злополучных пробках). А тут каких-то десять минут тряской езды, и ты уже успел перенестись из «света во тьму». Из более или менее освещенного и по цивилизованному обустроенного центра в почти сплошь погруженный в осеннюю темень окраинный район.

— Еловая аллея, — буркнул немолодой дядька таксист. — Справа переезд, о котором вы говорили. Вас обождать?

Юля отрицательно качнула головой. Не глядя на счетчик, сунула водителю деньги. После чего, удивляясь собственной смелости, выбралась из салона на темную окраинную улочку.

Ждать пришлось недолго. Едва только за поворотом исчезли кормовые огни таксомотора, как шагах в двадцати от того места, где она стояла, вспыхнул огонек зажигалки; некто прикуривая на ходу сигарету, направился к ней.

— Это вы, Анатолий? — негромко произнесла Юля.

— Я, — подойдя, сказал мужчина. — Доброй ночи, Юлия. Вы одна приехали?

— Одна, как видите.

— Вы кому-нибудь еще рассказывали о своих планах? О том, куда намерены отправиться этой ночью?

Поправив на плече лямки от рюкзачка, в котором хранилось то немногое, что она решила взять с собой, Юля сказала:

— Никому, как мы и договаривались.

Спохватившись, она тут же добавила:

— Исключение, конечно, составляет тот человек, благодаря рекомендации которого я с вами познакомилась.

Анатолий проводил свою клиентку к припаркованному поблизости авто марки «Опель Кадетт». Он был одет в темные брюки и коричневатого цвета кожанку, расстегнутую на груди. Фигура сухощавая, наружность обыкновенная, славянская; причем относится к разряду тех людей, чье лицо бывает трудно запомнить с первого раза. Так сказать, «один из толпы». По Юлиным прикидкам, посредник будет постарше ее лет эдак на шесть, то есть Анатолию вероятнее всего где-то под тридцать.

Они уселись в салон, но посредник почему-то не торопился заводить движок своего «Опеля».

— Анатолий, как я понимаю, вы сами доставите меня… в исходную точку?

Чуть приспустив боковое стекло, чтобы дым не задерживался в салоне, посредник прикурил очередную сигарету, затем, выдержав паузу, сказал:

— Да, это так. Но сначала несколько вопросов.

— Задавайте.

— Из двух предложенных вам на выбор маршрутов, речного и сухопутного, вы выбрали… речной. Почему?

«Здесь слишком много личного, того, что касается только меня и моей семьи, — подумала она. — Чтобы сделать экскурс в историю, лет почти эдак на сто, не хватит, пожалуй, и всей ночи. Я хочу кое-что понять… что-то доказать не только себе, но и другим. Тем, кому деньги застили все, прочее, тем, кто предпочитает не ворошить свое прошлое… Если меня родной отец, кажется, напрочь перестал понимать, то таким, как ты, Анатолий, или как там тебя в действительности зовут, и подавно не дано меня раскусить…»

— Мне без разницы, — сказала она, немного при этом слукавив. — А что, этот маршрут более опасный? Мне сказали, что варианты с погоней и стрельбой исключены. Это так?

— Фирма гарантирует, — усмехнувшись в темноте салона, сказал посредник. — Канал надежный, можете не сомневаться. Мы находимся, кстати говоря, во вполне цивилизованном уголке планеты.

— Мне известно, где мы сейчас находимся, — сухо заметила Юлия. – И я даже знаю, представьте себе, что несколько десятилетий назад этот город назывался по-другому… Кёнигсберг.

— Теперь вот такой важный момент, — пропустив ее реплику мимо ушей, сказал посредник. — Мы вас доставим, куда требуется, можете не сомневаться. Но что дальше? Каковы ваши планы?

— Когда меня доставят в известную вам географическую точку, я выплачу остаток оговоренной суммы. Остальное, полагаю, уже мое личное дело.

— Не совсем так, — щелчком отправив окурок наружу, сказал посредник. — Существует риск, что там, на другой стороне, вы можете уже в самом скором времени оказаться в поле зрения соответствующих органов…

«Это случится даже скорее, парень, чем ты можешь сейчас предположить», — подумала Юля.

— Может возникнуть очень неприятная ситуация для вас, Юлия. В том случае, если вас задержат…

— Поняла, можете не продолжать. Я еще раньше пообещала нашему общему знакомому, что буду держать рот на замке. Вам-то о чем беспокоиться? Даже если бы я захотела, то смогла бы сообщить лишь имя посредника и номер сотового телефона для контактов. То и другое, полагаю, используется как одноразовый вариант, в противном случае ваш бизнес давно бы лопнул.

— Если вас все же задержат, вам может грозить уголовная ответственность…

«Вот только не надо меня пугать, братец, — усмехнулась Юля. — Больше двух-трех суток они не рискнут продержать меня взаперти. Побоятся громкого скандала. Я не кролик, а они не удав. Пусть только попробуют разинуть пасть! Я у них такой костью в горле встану, что мало не покажется».

— Сейчас не тридцать третий год прошлого века, — неожиданно сказала она.

— Что? — опешил посредник. — При чем здесь тридцать третий год?

— Вам этого не понять. Еще будут ко мне вопросы?

— Чисто технического характера, — после паузы сказал Анатолий. — Я вижу, у вас с собой рюкзачок… Видеокамера? Сотовый? Диктофон или иное записывающее устройство? Оружие? Наркотики?.. Что-нибудь из вышеперечисленного имеется у вас с собой?

— Только мобильный телефон.

— Надеюсь, вы его отключили?

— Да.

— Могу я взглянуть?

— Пожалуйста. — Расстегнув «молнию» на куртке, Юля достала из внутреннего кармана телефон и передала его посреднику. — А мы еще долго будем здесь с вами беседовать?

— Ровно столько, сколько потребуется для дела. Ночь сейчас, во второй половине сентября, достаточно длинная, чтобы все успеть. К тому же, Юлия, в ваших же интересах, чтобы мероприятие прошло гладко, без сучка и задоринки.

Посредник, включив на короткое время свет в салоне, принялся разглядывать телефон своей клиентки. Аппарат оказался из числа самых навороченных — марки «Nokia-3650». Качественный цветной мини-дисплей, встроенная камера, позволяющая снимать короткие видеоролики. Дизайн в стиле ретро. Под коробкой скрываются обширные мозги, мощь которых можно приумножить, установив модуль «Multi Media». Через адаптер можно даже осуществлять беспроводную связь с каким-нибудь компьютерным терминалом. Две штуки баксов как минимум. Еще одно доказательство того, что его клиентка принадлежит к разряду достаточно состоятельных людей (впрочем, Анатолий был извещен об этом заранее).

Убедившись, что трубка выключена, посредник сунул ее в перчаточный ящик.

— Так будет спокойнее, — сказал он. — Аппарат вам вернут обратно… но уже ближе к финишу.

Вставив ключ в замок зажигания, он стал прогревать движок.

— Если нас вдруг остановят гаишники по дороге, ведите себя спокойно. Вы моя подруга… впрочем, говорить вам вряд ли придется. Кстати, деньги у вас с собой?

— Да, я уже, кажется, об этом говорила. Если у вас закончились ко мне вопросы, то я тоже хотела бы кое о чем вас спросить.

— Что именно вас интересует? — включая фары и выбираясь на пригородное шоссе, спросил посредник.

— Анатолий, вы вчера заверили меня, что я буду переправляться не одна. Для меня это важный момент, о чем я говорила еще в Москве нашему общему знакомому. Есть определенные причины и обстоятельства, заставляющие меня пойти на риск. Но всему есть предел. Одна я в этом участвовать не подписываюсь. В составе группы людей — да. В одиночку — решительно нет.

— Не волнуйтесь, Юлия, — покосившись на свою пассажирку, сказал посредник. — Еще двух людей должны подвезти на нашу «точку», так что без компании на маршруте не останетесь. К тому же за вами стоит серьезный человек, которого мы уважаем… Одно это уже служит самой надежной гарантией тому, что ничего дурного здесь с вами случиться не может.

Дорога до точки, местонахождение которой из них двоих было известно лишь посреднику, заняла примерно два часа времени. Анатолий вел машину аккуратно, во всяком случае, стрелка на спидометре ни разу не зашла за отметку 90 км. Ехать быстрее, пожалуй, было бы опасно: местные шоссейные дороги на многих своих участках обсажены вдоль обочин разросшимися деревьями, сплошь дубами и кленами, с нанесенными прямо на стволы полосками специального фосфоресцирующего состава… Не дай бог впилиться в такое почти метрового диаметра дерево на полном ходу…

Довольно долго, почти приклеившись к корме «Опеля», за ними шла какая-то попутная машина. Юля обратила на это странное обстоятельство внимание Анатолия — да тот и сам все прекрасно видел, — но посредник заверил ее, что все идет нормально, все идет «как надо».

В том же убеждал ее голос из динамика магнитолы, настроенной на волну «Русского радио», с преувеличенной бодростью и неизбывным московским акцентом твердящий: «Все будет ха-ра-шо!..»

Чем дальше они удалялись от Кёнига — «Борис просто опухнет, когда вместо меня на утро в пустом номере обнаружит лишь записку», — подумала она, приближаясь таким образом к некоему транзитному пункту в задуманном ею довольно рискованном путешествии, — тем сильнее ее одолевали разного рода сомнения. Не говоря уже о том, что мандраж — пока еще в легкой форме — начался у нее с того момента, когда она отпустила такси в районе Еловой аллеи.

«Спокойно, Юлия Поплавская, без нервов, — в который уже раз она принялась мысленно успокаивать себя. — Ты ведь знала, на что подписываешься… В конце концов, ты можешь даже сейчас, в последний момент, все переиграть и потребовать, чтобы тебя доставили обратно в Кёниг…»

«Опель», свернув с почти пустынного в эту ночную пору шоссе, еще минут пять тащился по тряской грунтовой дороге, на которую ложился слабый отсвет подсиненных автомобильных фар.

Остановились на пятачке, окруженном с трех сторон, в форме подковы, сохранившим покамест свое лиственное одеяние густым кустарником.

— Ну вот, приехали, — сказал посредник, глуша движок «Опеля». — Берите свой рюкзачок, выходите из машины. Учтите, до берега тут рукой подать, так что разговаривать можно лишь шепотом.

Юля, прихватив вещички, вышла из машины, почти беззвучно прикрыв за собой дверцу «Опеля». С погодой они явно угадали: ночное светило сплошь заволокли облака, и лишь в одном месте, если хорошенько присмотреться, можно заметить, как в прогале меж разорванных ветром туч, словно выложенные на темном бархате, посверкивают мелкими алмазными искорками далекие звезды.

Ощутимо повеяло свежестью и прохладой; река была где-то рядом, было даже слышно, как ветер колышет своими длинными пальцами прибрежный камыш. Юля поправила шапочку с эмблемой «Nike», заправив выбившийся локон густых темно-каштановых волос, затем, удерживая рюкзачок за лямку левой рукой, правой закрыла «молнию» на куртке до самого подбородка.

— Давайте руку, — прошелестел над ухом голос Анатолия. — Тут удобная тропка, не бойтесь.

Юлю в этот момент начало заметно «потряхивать». От нервов, конечно, потому что экипирована она была прекрасно, да и не холодно еще пока, грудусов, наверное, восемь выше нуля…

Они сделали едва ли больше двух десятков шагов по этой тропинке, проложенной через прибрежный кустарник: впереди по курсу мигнул фонарик, снабженный, очевидно, светофильтром, — раз и другой.

— Это свои, — прошептал посредник, но руку ее почему-то продолжал цепко держать в своей ладони. — Ну вот и добрались…

Юля к этому моменту уже твердо решила, что переправляться она не будет. Ну и что из того, что эта затея уже стоила ей две тысячи евро (местные, подчеркивая свою «европейскость», не только предпочитают эту валюту «зеленым», но и называют ее, вслед за немцами, «ойро»)? Деньги в данном случае не самое главное… Она ведь так и планировала, что решит все для себя в самый последний момент.

Семьдесят лет тому назад, почти день в день, вот такой же, наверное, глухой ночью, на берегу этой же реки — возможно даже, совсем недалеко от того места, где она сейчас находится, — доставленная сюда скрытно проводником группа из полутора десятков человек, мужчин и женщин, детей и стариков, с узелками и баулами, в которых находился лишь минимум из нажитого ими добра, была переправлена то ли на лодках, то ли на баркасе на другой, правый берег реки.

Некому сейчас рассказать, как все было. Семейные предания почти не сохранили подробностей тех событий. Да и никого, кроме нее, кажется, такие вещи не интересуют…

Когда возле них, смутно угадываемый в темноте, материализовался какой-то человек, Юля тут же ощутила мощный приток адреналина в крови.

«Это, наверное, тот субъект, что сигналил нам в темноте, — подумала она. — Именно он, надо полагать, и выполняет здесь функции «паромщика».

Она хотела поинтересоваться, где те двое, которых собираются за компанию с ней переправить на другую сторону. Но тут же передумала спрашивать, поскольку к ней все это уже не имело никакого отношения.

— Ну что, все нормально? — негромко спросил «паромщик» (Юле почудился легкий акцент в его речи). — Доехали без приключений?

— Да, все нормалек, — сказал посредник.

— Мобилу изъял?

— Здесь ее сотовый, у меня.

Юля хотела сказать этим людям, что она все перерешила. Примерно с полчаса она намеревалась побыть здесь, на берегу… хотела постоять возле вырезанной в камышах бухты, потрогать рукой воду, подумать о своем, сокровенном. А потом Анатолий пусть отвезет ее обратно в Кёниг. Деньги свои они получат в любом случае. Остальное же этих людей абсолютно не должно волновать.

— Послушайте, уважаемые, — начала было она… но договорить так и не успела.

«Паромщик», приблизившийся к ней вплотную, вдруг грубо рванул ее на себя, раскрутил на сто восемьдесят, так, что ее лопатки больно вжались во что-то твердое, угловатое, железное, — похоже, у этого типа была наплечная кобура с пистолетом — и ловко зафиксировал у нее на горле сгиб своего локтя, перекрывая девушке кислород.

Юля еще не успела толком сообразить, что происходит, как ей уже нашлепнули на губы полоску пластыря.

Рядом с ними, словно вырос из-под земли, обнаружился вдруг еще один человеческий силуэт, чье лицо трудно было разглядеть в темноте.

— Ну все, мужики, я свое дело сделал, — сказал посредник. — Ну… и я хотел бы получить оговоренную сумму.

— Прямо сейчас? — спросил «третий». — Ладно, получи.

Раздался негромкий, но какой-то плотный, упругий звук. Анатолий слегка дернулся, как от укуса ядовитой змеи, затем, после секундной задержки, завалился чуть вбок и назад. «Третий», рука которого была удлинена «тэтэхой» с навинченным на дуло глушителем, для порядка выстрелил еще дважды: в голову и в грудь.

— Поройся в карманах, — сказал «паромщик», удерживая жертву в своих медвежьих объятиях. — Найди сотовые, его и женщины! Нашел? Брось подальше в реку! Чтоб не запеленговали! Дальше ты знаешь, что нужно делать.

Юля отчаянно рванулась, но… не тут-то было!

— Ша, девочка, не трепыхайся! — «Паромщик» ловко натянул ей на голову плотный полотняный мешок. — Тебя все равно здесь никто не услышит.

Глава 1

КРУТЫЕ ПАРНИ НЕ ТАНЦУЮТ

В ночном клубе «Ultra-V», что расположен всего в одном квартале от центрального проспекта Гядиминаса, в этот пятничный вечер, по обыкновению, было многолюдно и весело. Надо сказать, что данное заведение пользуется популярностью у обеспеченной молодежи. Прежде всего сюда любят наведываться те молодые люди из числа яппи, а также их подружки, которых нынче полно развелось в любом столичном городе. Ну что ж. Жаждущая отдыха и развлечений душа может получить здесь, в «Ultra-V», практически все из того набора, чем обычно славятся подобные учреждения. А порой даже и сверх того, что разрешено писаными и неписаными законами.

Два зала, оформленные в стиле модерн, четыре барные стойки. В большем по размеру из этих двух сообщающихся залов устроена площадка для «перфомансов» (здесь ее называют «подиум»). По пятницам и субботам демонстрируют стрип-шоу, лучшее, пожалуй, в литовской столице. Хотя атмосфера в этом популярном ночном клубе известна своей демократичностью, за порядком следят сразу с полдюжины охранников. Сотрудники хорошо вышколены, как и прочий обслуживающий персонал. Пока веселье не захлестывает за рамки дозволенного, их, пожалуй, и не увидишь (кроме тех двух сотрудников, что осуществляют на входе фейс-контроль). Но если кто-то из посетителей начинает буреть, гнуть пальцы, вести себя как-то неадекватно в результате выпивки или приема внутрь в дополнение к алкоголю еще чего-то «возбуждающего», то крепкие ребятки тут же уверенно обозначают свое присутствие. Эдак аккуратно берут буяна под локотки и тут же выводят — либо выносят — вон из заведения. Случается, что не одного выводят, а на пару с подругой, а то и всю компашку. Но не бросают их, очумевших, на улице, а сажают в один из припаркованных здесь же таксомоторов — «своя» бригада таксистов дежурит рядом на стоянке всю ночь, — чтобы не было потом никаких обид…

Но подобные эксцессы случаются обычно под утро. Времени сейчас только одиннадцать. Народу в двух залах уже довольно много, но, как говорится, еще не вечер…

В этом же здании, в его тыльной части, был оборудован малый банкетный зал, где обычно отдыхали самые уважаемые клиенты данного заведения. Интерьер выдержан в бежевых и мягких медово-янтарных красках. Мебель итальянского производства, интимный полумрак, круглая, чуть приподнятая над полом сцена с непременным шестом, на которую расчетливо падает свет двух укрепленных под потолком светильников. Отличная звукоизоляция. Попасть в это помещение можно либо из большого зала, пройдя через коридор, за которым постоянно приглядывает один из охранников, либо воспользовавшись запасным выходом, с тыльной стороны здания, через внутренний двор.

Нынешним вечером владелец ночного клуба «Ultra-V» Ричардас Станкус — в кругу своих людей его называют чаще Ричи — принимал у себя своего хорошего давнего знакомого и его друга, о котором Ричи кое-что уже слышал, но к которому пока еще не успел присмотреться.

Владельцу ночного клуба было под сорок. Гладко выбрит, волосы зачесаны назад и забраны на затылке в косичку, поверх белоснежной рубашки надета жилетка, плотно облегающая уже вполне сформировавшееся брюшко; на лице, как приклеенная, держится маска радушного хозяина. Оба его гостя несколько моложе самого Ричи, они почти ровесники, обоим где-то около тридцати. Одного из них зовут Альвидас. Красивый, рослый парень с типичной внешностью прибалта, но временами, когда он теряет контроль над собой, в его обличье проступает нечто порочное, нечто такое, что подобные личности предпочитают хранить глубоко в себе, но что порой все же всплывает из потаенных глубин на поверхность. Одевается всегда хорошо и со вкусом, благо ему повезло родиться в одной из самых состоятельных литовских семей. На нем костюм от Donna Karan, галстук от Yamamoto (пиджак и галстук он, впрочем, уже успел снять и повесить на спинку кресла).

Другой гость тоже довольно рослый мужчина, а телосложением будет, пожалуй, даже покрепче Алика (знакомые стали так называть Альвидаса после того, как он вернулся обратно в Литву из Москвы, где почти три года пытался вести свой собственный бизнес, опираясь, впрочем, на связи своего отца и старшей сестры, настоящей бизнес вумен и редкостной стервы). Одет в темную кожанку, наброшенную поверх легкого свитера. Волосы каштановые, чуть отдающие в рыжину. Нос с легкой горбинкой, кожа не то чтобы смуглая, но и не того бледного оттенка, как у прибалтов; носит усы. Немногословен, но и не выглядит бирюком. Смотрит на собеседника внимательно, чуточку исподлобья и порой задерживает взгляд дольше, чем это принято среди цивилизованных людей… На кисти левой руки почти целиком отсутствует мизинец. Зовут этого человека, который сравнительно недавно перекочевал откуда-то в Прибалтику, Руслан.

Разговаривали по-русски, хотя этот язык для Руслана тоже не был родным.

Впрочем, о делах эти двое, как убедился Ричи уже в первые минуты общения с ними, говорить сегодня были не настроены. Приехали они к нему в клуб «немного развеяться». Об этом сразу же заявил ему Алик. И то верно. Не все ж мужикам горбатиться, иногда полезно забить на все дела и устроить себе качественный релакс.

Хотя гости объявили, что они не голодны, Ричи все же позаботился о том, чтобы стол в малом банкетном зале был накрыт подобающим образом. Как говорится, скромно, но со вкусом: черная и красная икра, нежнейший лосось, соленый, порезанный ломтиками, копченый балтийский угорь, несколько сортов сыра, в том числе «Бриони», и две вазы с фруктами. Из напитков коньяк «Хеннесси», красное и белое вино ротшильдовской марки, отдельно, в серебряном ведерке, бутылка шампанского «Мадам Клико»…

Руслан, покойно устроившийся в одном из кожаных кресел, расставленных вокруг овальной формы столика, уставленного яствами и напитками, ничего не пил и почти ничего не ел (он лишь изредка отщипывал своими сильными смугловатыми пальцами от свисающей через край вазы тяжелой виноградной кисти и лениво отправлял сочные ягоды в рот). Зато Алик частенько протягивал руку к своему фужеру — Ричи приходилось регулярно подливать ему «Хеннесси» — и явно был настроен оттянуться сегодня по полной программе.

Все это время владелец клуба исподтишка наблюдал за своими гостями. Выглядели они какими-то усталыми, но и умиротворенными, так, словно только недавно провернули какое-то сложное, но выгодное дело; теперь решили, что называется, «скинуться». Иногда эти двое, не замечая его, переглядывались между собой, как будто у них была какая-то общая тайна. Но по мере того, как приглашенные Ричи в «кабинет» девушки показывали перед гостями заведения свое искусство, теряя по ходу представления детали своих нарядов, Алик и Руслан все реже встречались взглядами и все чаще концентрировались на том, на что, собственно, и западает большинство нормальных мужиков…

На мини-эстраде в золотистых лучах льющегося из-под потолка света работали две девушки. Хотя «работали» — это слишком грубо сказано. Они самозабвенно творили, пользуясь не только природной красотой, но и приобретенными в своей профессии навыками и приемами, неторопливо, казалось бы, но очень умело притягивая к себе внимание находящихся здесь мужчин. Даже Ричи, который, как в том анекдоте про гинеколога, навидался уже подобных вещей сверх всякой меры, и тот, наблюдая за работой двух своих девушек, в какой-то момент ощутил некое возбуждение в своих чреслах…

В помещении, где возле стола с закусками и напитками устроились в креслах трое мужчин, витает смешанный запах ароматических свечей и дорогих французских духов.

Идея наведаться в этот ночной клуб принадлежала не Альвидасу — хотя он большой любитель поразвлечься, — а тому человеку, который сейчас составляет ему компанию и с которым он свел знакомство еще в Москве, примерно с год тому назад. «Покажи мне, Алик, как отдыхает у вас приличная, денежная публика. Меня интересуют ночные клубы, дорогие рестораны, казино. А также те люди, что владеют этими заведениями. Заодно и мы с тобой слегка развеемся, дорогой друг…»

Так что заведение Ричи в их списке первое, но не последнее.

Но это так, к слову.

Нынче в ночном клубе проводится «французский вечер». Основная программа начнется примерно через полчаса, когда в большом зале состоится гала-представление. Но и о своих гостях Ричи тоже не забыл, решив попотчевать их самым изысканным зрелищем. Он даже пошел на то, чтобы высвистать сюда, к гостям, свою лучшую девушку, «приму» его самой известной в Прибалтике команды стриптизерш, местную суперстар по прозвищу Марго.

Алик, развалившись в кресле, не без интереса наблюдал за работой девушек на мини-сцене. Хотя он уже неслабо глотнул «Хеннесси», сам себе казался трезвым как стеклышко. Марго изображала из себя искушенную, видавшую виды куртизанку. Другая, перекрашенная в брюнетку, с прической а-ля Мирей Матье, играла роль юной гризетки. Они успели уже избавиться практически от всего, что на них было: длинные, старинного покроя платья, шляпки с вуалями, кружевные юбки и расшнурованные корсеты свалены ворохом сбоку от сцены, как бы проткнутой посередке хромированным шестом. Из невидимых динамиков звучали попеременно то шансон в исполнении Шарля Азнавура, то накаленный голос Эдит Пиаф, то лирические мелодии Джо Дассена из цикла «Люксембургский сад».

Алик, взглянув на Руслана, отметил про себя, что тот, как завороженный, уставился на Марго. Буквально пожирает местную «приму» глазами. Ну что ж, все правильно. Двадцатичетырехлетняя Марго — натуральная блондинка с ярко-синими глазищами. Девушка она рослая, под сто семьдесят пять. Но в то же время гибкая, пластичная, обладает воистину кошачьей грацией. Как и многие из девочек, танцами занимается с раннего детства. Сложена великолепно, но особенно восхитительна ее грудь. Многие клиенты уже интересовались у Ричи, не селиконовая ли она у его «суперстар». Владелец клуба в таких случаях обычно лишь усмехается: «Спроси, дорогой, об этом сам у Марго». Ха. Легко сказать… Для того чтобы заказать приватный танец в исполнении местной «примы», нужно выложить как минимум тысячу литов[1] (в зависимости от спроса в этот конкретный вечер и ряда других обстоятельств расценки могут быть гораздо выше). Но даже если Марго согласится уделить примерно с четверть часа какому-нибудь подзагулявшему «кошельку», это вовсе не означает, что клиент может потрогать ее грудь — для того, к примеру, чтобы лично убедиться в отсутствии силиконовых прокладок — или иные части ее великолепного ухоженного тела. Черта с два! Касаться руками стриптизерши по ходу исполнения приват-танца категорически запрещено. Охранники и администрация за этим следят очень строго. Литва — цивилизованная страна. Марго сама регулирует свою сексуальную жизнь. Даже Ричи порой бывает чертовски сложно подписать свою «приму» на то, чтобы она переспала с каким-нибудь полезным для его бизнеса человеком…

Марго, как и ее младшая подруга, осталась в одних крохотных трусиках, целиком обнажив свою божественную грудь. Что она вытворяла на крохотном подиуме, какие фигуры и спирали накручивала на шесте, просто уму непостижимо…

Но если Руслан, чуть подавшись в своем кресле вперед, раздувая ноздри, подобно породистому жеребцу, не сводил глаз с «суперстар», то Альвидас запал на младшенькую.

— Ричи, как зовут эту твою брюнеточку? — хрипловатым голосом поинтересовался он у владельца клуба.

— Кармен, — понимающе усмехнувшись, сказал тот. — Что, Алик, понравилась тебе девушка?

Только сейчас, когда «гризетка» при помощи более опытной партнерши избавилась от своих нарядов, стилизованных под одежду начала прошлого века, Алик наконец разглядел, что это совсем юная девушка, лет семнадцати. Тонкая, как тростинка, гибкая — наверное, тоже с детства танцами занимается или обучалась в балетном кружке, — с небольшой, но крепкой грудью, она, конечно, была менее искушена в этом ремесле, нежели Марго; но такие вот хрупкие, еще не вполне сформировавшиеся девушки нравились Алику более всего.

— Удружил, приятель, — не отводя глаз от приглянувшейся ему юной красотки, сказал Альвидас. — Как раз в моем вкусе. Она что, новенькая?

Он стащил со спинки кресла свой пиджак и стал рыться в карманах.

— Да, — кивнул Ричи. — Надеюсь, ты понимаешь, Алик, что она не для широкого пользования?

Достав из внутреннего кармана пиджака золотистую коробочку, Альвидас выложил ее перед собой на гладкую полированную поверхность стола.

— Я умею ценить такие вещи, Ричи, — сказал он, открывая свою заветную «шкатулочку». — Можешь мне поверить, мы в долгу не останемся… Но о делах потом, потом…

Ричи, конечно, обратил внимание на это «мы». Похоже, Алик нынче крепко повязан какими-то совместными делами с этим своим Русланом. Но сюда они, похоже, пожаловали не затем, чтобы говорить о делах. Хотя какой-то интерес к нему у этих двоих, определенно, имеется.

Заметив приготовления одного из своих гостей, Ричи, чуть приподняв брови, спросил:

— Ты же, Алик, вроде как завязал?

Альвидас быстренько соорудил прямо на поверхности стола две «дорожки». Порошок чистейший, кокс «три девятки», не нуждающийся в дополнительном измельчении. По приобретенной еще во время московской тусовочной жизни привычке он свернул стодолларовую купюру трубочкой, пригнувшись к столешнице, поочередно шмыгнул сначала левой, потом правой ноздрей. Чуть запрокинув голову, дождался первой, чуть встряхнувшей его всего реакции, протер платком нос, затем спрятал и его и все прочее обратно в карман пиджака.

Руслан на короткое время повернул к нему голову, поочередно посмотрел на двух литовцев, но, так и не произнеся ни слова, опять прикипел взглядом к понравившейся ему светловолосой девушке.

— Все в порядке, Ричи, — неожиданно бодрым голосом сказал Альвидас. — Я действительно уже почти год, как в завязке. А это… ну… будем считать, что ты ничего не видел…

Пока Алик заряжался коксом, обе девушки успели остаться в чем мать родила.

Марго то ли сама заметила тот живой, жгучий интерес к своей особе со стороны одного из гостей заведения, то ли Ричи сумел незаметно подать ей знак, но от последней детали своего туалета она избавилась уже непосредственно возле кресла, в котором восседал Руслан.

А потом еще, чертовка эдакая, принялась исполнять уже едва ли у него не на коленях финальный эпизод своего фирменного эротического представления.

Искусно изображаемая похоть, сладковатый женский пот, начисто лишенный растительности лобок, соблазнительные ягодицы и довольно крупные, конической формы груди… и все это на расстоянии протянутой руки!

Неожиданно случилось то, от чего Марго давно уже отвыкла: гость Ричи, для которого она танцевала в этот вечер, вдруг приобнял ее за талию и легко, без малейшего усилия, усадил к себе на колени.

Но она, как бывалая, опытная девушка, даже не подала вида, что что-то идет не так. Лишь метнула несколько растерянный взгляд в сторону Ричи: «Что это еще за дела, шеф? Неплохо бы предупреждать о подобных вещах заранее…» Но тот никак не прореагировал на случившееся, он продолжал вести себя как радушный хозяин, которому ничего не жалко для своих дорогих гостей.

— Может, потанцуем, дорогой? — томным голосом произнесла Марго. — Но сначала я хотела бы что-нибудь набросить на себя.

— Я нэ танцую, — сказал гость, уверенно положив свою тяжелую ладонь на ее знаменитую грудь, которой касаться никто из клиентов категорически не имел права. — А вот ты умеешь, да-а.

Тем временем юная стриптизерша продолжала самозабвенно работать у шеста. Да, она была еще очень неопытной, ее движения пока были далеки от совершенства, но именно это обстоятельство и заводило сейчас более всего Алика. Она фонтанировала энергией, эдакий смазливого вида «перпетуум-мобиле». Кармен вела себя так, как будто, танцуя обнаженной перед незнакомыми мужчинами, испытала целую череду оргазмов. И хотя Алик сам успел уже прилично «вмазаться», у него все ж хватило ума сообразить, что девчонка, которой он любуется, не иначе как сидит на «допинге», потому что без помощи волшебных колес, а то и чего покруче, демонстрируемой ею степени вдохновения вряд ли удалось бы добиться в столь юном возрасте.

«Наверное, Ричи действительно показывает эту девочку только тем из своих «уважаемых гостей», кому он доверяет и кому готов услужить, — подумал про себя Альвидас. — Интересно, сколько кокса смогут переварить Ричи и двое его компаньонов, у которых в одном только Вильнюсе пять или шесть заведений вроде этого?»

На втором этаже здания, в котором функционировал ночной клуб, располагались офисы администрации и несколько «нумеров», в которых, если возникнет вдруг такая необходимость, клиенты из числа наиболее уважаемых людей могли бы получить то, ради чего, собственно, многие из них сюда и приходят.

Альвидас решил, что Ричи будет не против, если он на пару с «гризеткой» поднимется в один из уже знакомых ему номеров. Руслан определенно положил глаз на Марго. Ну что ж. Если Ричи не дурак, если он знает, на чем особенно развернулись его коллеги в той же Москве — а он, конечно, не может об этом не знать, другое дело, что нет пока надежного «канала», — то даст понять своей «суперстар», чтобы она была поласковее с таким человеком, как Руслан.

Но его планам на этот вечер так и не суждено было сбыться…

— Что за дела? — скорее удивленно, нежели возмущенно, произнес Ричи, привстав со своего кресла. — Н-не понял…

Только после этой реплики Альвидас заметил, что в банкетном зале они теперь не одни.

Рослому шатену, который первым вошел в помещение — через ту дверь, что вела к запасному выходу, — было немногим более тридцати лет. Серые цепкие глаза почти скрыты под широкими полями шляпы, которая, надо признать, смотрелась на этом человеке вполне достойно, даже стильно. На нем был длинный плащ темно-синего цвета, застегнутый лишь на одну пуговицу, с незавязанным поясом. Когда мужчина одним взглядом, казалось бы, разом вобрал в себя все детали окружающей обстановки, включая всех присутствующих здесь, он шагнул вперед, освободив дверной проем, который тут же целиком занял другой незваный гость: крупногабаритный мужик лет двадцати девяти, ростом немногим за два метра, весом далеко за центнер, одетый в коричневый кожан, без головного убора, с довольно свирепым выражением лица, с которым странным образом контрастировали его круглые, как у филина, плутоватые глаза.

Руслан, не выпуская Марго из объятий, сузив глаза, наблюдал за дальнейшим развитием событий. Алик смотрел непонимающе то на человека в плаще, то на юную красотку, которая вдруг замерла на мини-сцене, держась одной рукой за отполированный шест, то на Ричи, лицо которого внезапно покрылось бурыми пятнами.

— А тебе что здесь нужно, Нестеров! — прошипел наконец Ричи. — Какого х..! Кто вас вообще сюда пропустил?!

Нестеров, проигнорировав вопросы, прозвучавшие из уст владельца ночного клуба, взглянул еще раз, уже повнимательнее, на «гризетку», затем, не оборачиваясь к своему напарнику и приятелю, спросил:

— Кажись, Римас, это она?

— Вроде бы да… Точняк! — Римас Мажонас легко оторвал девушку от шеста и, обхватив ее одной рукой за тоненькую талию, сунул себе куда-то под мышку. — Перекрасили! Блин… Эй, Алина! Че молчишь?! Гм… По-моему, Стас, девушка капитально обдолбана.

— Погодь, Римас…

Стас снял свой плащ и передал напарнику.

— Заверни ее! Не голой же везти через весь город?!

Под плащом у Стаса Нестерова оказался зеленоватый простеганный свитер, перекрещенный ремнем, на котором закреплена кобура с торчащей наружу рифленой рукоятью пистолета.

Ричи, бешено выкатив глаза, то шарил рукой по столу, разыскивая среди тарелок и фужеров переговорник, по которому можно было бы перемолвиться словцом с охраной, которую он мысленно уже уволил к чертям, то хватался за кармашек жилетки, хотя тут же вспоминал, что сотовый он отключил и оставил у себя наверху в кабинете.

— Ты не это, случаем, ищешь? — спросил Стас, вытаскивая из заднего кармана брюк книжечку темно-зеленого цвета. — Это ее свидетельство о рождении… Только через семь с лишком месяцев ей должно исполниться восемнадцать! И не говори мне, Ричи, что ты этого не знал.

— Счас, девочка, отвезем тебя домой, — сказал Мажонас, заворачивая почти целиком эту несостоявшуюся стриптизершу в нестеровский плащ. — Родители тебя вот уже второй месяц разыскивают…

Девушка, выйдя из состояния прострации, завизжала:

— Не хочу! Сволочи! Оставьте меня!.. Я уже взрослая!!!

Римас, забросив брыкающуюся и визжащую девчонку, закутанную в плащ, себе на плечо, почапал на выход, следуя тем же маршрутом: через коридорчик, несколько ступенек вниз, дверь запасного выхода и двор, где они со Стасом припарковали свой транспорт.

— Ну что за бордель?! — поморщившись, сказал Стас. Уже от дверей он обернулся, запоминающе посмотрев на горбоносого гостя, который только сейчас выпустил из своих объятий бедную «приму», напоследок остро, но в то же время брезгливо, оглядел двух местных деятелей, чьи образины ему были хорошо знакомы. — Вот что, Ричи… Если бы я был большим начальником, я б давно закрыл твой поганый шалман!..

Охранники, которых наконец вызвал по переговорнику взбешенный донельзя Ричи, выскочив во двор, сумели засечь лишь кормовые огни темного джипешника.

— Я чего-то не врубился, Ричи? — подал голос Альвидас, который после коктейля из «Хеннесси» и кокса был, кажется, слегка не в себе. — Че за дела? Куда девалась Кармен? Кстати, эти две рожи, кажется, я уже где-то видел…

— А кто они вообще такие? — поинтересовался Руслан.

— Да так, пара местных «пинкертонов», — сказал Ричи, к которому уже почти вернулось его обычное спокойствие. — Мы с ними раньше, в принципе, не пересекались. Не знаю, что это на них нашло? Парни они вредные, но когда-нибудь точно нарвутся…

— Ну так прозвони «крыше»! — подал реплику Альвидас. — А хочешь, я дам команду, и этой парочке оторвут яйца с концами?!

— Спасибо, Алик, но я сам улажу свои проблемы, — натужно усмехнувшись, сказал Ричи. — Вам, пожалуй, лучше уехать отсюда, потому что я не исключаю, что Нестеров попытается раздуть эту историю. Я распоряжусь, чтобы вас отвезли в любое место по вашему желанию и выбору.

— У нас тут тачка с шофером, — надевая пиджак и засовывая в карман пожамканный галстук, сказал Альвидас. — Гм… Чуток обломали нам кайф, но вечерок все равно получился знатный.

Улучив момент, когда Ричи отвлекся на разговор со старшим охраны, он шепнул своему знакомому:

— Руслан, ты засек тех двоих, что вломились к Ричи?

— Да, конечно. А что?

— Ты будешь смеяться, но это как раз та самая парочка, о которой я тебе недавно говорил…

Хозяин заведения лично проводил двух гостей до парадного, за которым их ожидал лоснящийся, как вороной жеребец, «мерсовский» джип.

— Немного жаль, что так получилось, — сказал Ричи, выйдя вслед за ними на свежий воздух. — Всегда буду рад принять у себя столь уважаемых людей.

Руслан, прежде чем сесть в джип, немного задержался.

— Ха-ар-рошее у тебя заведение, дорогой Ричи, — сказал он, еще раз пройдясь взглядом по щедро иллюминированному фасаду популярного среди обеспеченной молодежи ночного клуба. — Спасибо за гостеприимство, хозяин. Все хорошо, все понравилось… особенно Марго! Но охрана, брат, у тебя все же никудышная.

Глава 2

ЗА ЧЕЛОВЕКА СТРАШНО

В одноместном номере люкс гостиницы «Приморская», глядящей окнами на полноводную Преголе, в том самом номере, который почти двое суток назад при довольно странных обстоятельствах покинула Юлия Поплавская, после чего канула как в воду, трое мужчин пытались подвести первые итоги случившемуся.

Михаил Гуревич, старший брат Поплавской, тридцатитрехлетний бизнесмен из Москвы, с внешностью и манерами преуспевающего дельца, прилетел в Кёниг обычным вечерним авиарейсом. Компанию ему в этой экстренной поездке составил мужчина лет сорока двух, предпочитающий носить неброские темно-серые и коричневых оттенков костюмы в сочетании с дымчатыми очками (несколько человек из высшего руководства компании «Росфармаком», которые имеют на него выход, обращаются обычно к этому мужчине по имени-отчеству — Сергей Александрович, — и только Гуревич-младший позволяет себе более фамильярное «Саныч»). Третьим в номере был Боря Найман, ровесник и давний приятель Гуревича, мужчина несколько полноватой комплекции, добродушный и крайне общительный субъект (сегодня, впрочем, он выглядел подавленным).

История, которая уже успела вызвать переполох и послужила, собственно, причиной тому, что Гуревич, ругаясь на чем свет стоит, вынужден был отложить все дела и мчаться в Шереметьево — как на грех, не удалось организовать частный борт в Кёниг, — по правде говоря, не поддавалась пока никакому здравому объяснению.

Но обо всем по порядку.

Юля исчезла в ночь с четверга на пятницу. Первым поднял тревогу Борис Найман, менеджер московского офиса компании «Росфармаком», в прошлом Юлин ухажер, а теперь, после годичной давности объяснения между ними, просто ее хороший приятель.

В Кёниг они прилетели из Москвы вместе, еще в среду, а уже в воскресенье должны были вернуться обратно в российскую столицу опять же одним авиарейсом. Поплавская вот уже как года три поддерживала контакты с местной немногочисленной еврейской общиной и бывала здесь почти ежеквартально, приезжая на два или три дня, подгадывая к каким-нибудь важным мероприятиям (на этот раз празднование Рош-Ашана[2], а также подготовка к мероприятиям, проводимым в память о жертвах холокоста). Что касается Бориса, то он планировал проинспектировать местное представительство компании, а также вручить представителям общины партию лекарств и компьютерное оборудование (контейнер с благотворительной «посылкой» от «Росфармакома» уже прибыл на местную железнодорожную станцию).

Юля, по обыкновению, предпочла остановиться в гостинице «Приморская», где для гостей из Москвы были забронированы два одноместных люкса. Почти все из запланированного было сделано в среду, во второй половине дня, и в четверг. В пятницу утром Юля планировала во второй раз посетить областной архив — Найман сразу же навязался ей в провожатые, — а потом они собирались съездить к каким-то Юлиным знакомым. Никаких серьезных общественных мероприятий на этот день у них не планировалось. Наступал шабат, еврейская суббота, которая, как известно, начинается в пятницу, во второй половине дня. Юлия, как и Борис, были обычными современными молодыми людьми, воспитанными в светских традициях. Но раз уж они решили поучаствовать в общинных мероприятиях, то и им приходилось считаться с существующими традициями и обычаями.

Ну так вот, в пятницу, в половине десятого утра, как и было договорено еще в четверг вечером, Борис, уже полностью собранный, в плаще, с портфельчиком в правой руке, постучался в дверь номера, который занимала Юлия.

Прислушался. Опять постучал. В ответ — тишина.

Борис подумал, что девушка, возможно, не расслышав попискивание будильника, чуток заспалась. Или же находится в ванной комнате и потому не слышит стук в дверь…

Найман достал из кармана пиджака трубку и позвонил Юле на сотовый. Механический голос сообщил, что абонент находится за пределами Сети, соединение невозможно. Борис, недоумевающе пожав плечами, повторил попытку, но результат вновь оказался отрицательным.

Тогда он громко забарабанил кулаком в дверь Юлиного номера, откуда, несмотря на все эти его попытки, по-прежнему не доносилось ни единого звука.

«Что за ерунда? — несколько раздраженно подумал он. — Если Юля уже усвистала куда-то с утра пораньше, то почему не заглянула ко мне и не предупредила, что уходит? И с какой это стати вдруг она отключила свой сотовый?»

Борис, несколько обескураженный, спустился в холл гостиницы. Дежурный администратор, дородная женщина лет сорока, когда он принялся ее расспрашивать — продемонстрировав ей при этом фото Поплавской, которое он хранил вот уже два года в одном из отделений своего портмоне, — уверенно сказала, что «ваша девушка» мимо ресепшн этим утром не проходила. Молодой парень в униформе, выполняющий здесь функции сменного портье и носильщика, подтвердил ее слова. Что же касается персонала, дежурившего в ночь, то эти люди сменились в девять утра и уже разошлись по домам.

В Юлином номере установлен городской телефон. Оттуда же, от стойки, стали звонить в люкс, но и эти попытки связаться с ней не принесли никакого результата.

В то пятничное утро Борис поначалу был скорее раздосадован из-за такого вот странного поведения Поплавской, нежели серьезно встревожен. Он предположил, что Юлия, как это уже иногда случалось прежде, решила показать ему, Найману, что она не очень-то с ним считается. У нее есть все основания подозревать, что ее старший братец попросил Борюсика не спускать с нее в Кёниге глаз. А она ведь, Юлия Поплавская, давно уже не ребенок, а взрослая, самостоятельная девушка, не нуждающаяся в опекунах и надсмотрщиках.

Борис прозвонил в общину, а затем потревожил телефонными звонками еще двух местных граждан, но никто из этих людей не только не видел Поплавскую нынешним утром, но и не разговаривал со вчерашнего дня с ней по телефону.

Администраторша поначалу не хотела открывать люкс, в котором размещалась Юлия Поплавская, но Борис сумел ее уломать. Дверь открыли запасным ключом. Администраторша и Борис вошли в номер, сопровождавшая же их горничная осталась стоять в коридоре, возле открытой настежь двери. В номере из-за плотно задвинутых штор царил полумрак. В воздухе ощущался едва уловимый запах женского парфюма…

Борис хотел включить верхний свет, но администраторша чуть опередила его, раздвинув на окне шторы.

Номер был пуст. Борис даже заглянул в приоткрытую дверь, за которой находилась ванная комната. Потом, сопровождаемый недовольными взглядами дородной тетеньки, сунул свой нос в шкаф-купе. Увидев чемодан внизу и висящий на плечиках плащ, сдвинул дверцу шкафа на место. Затем тупо уставился на аккуратно застеленную постель, забранную сверху идеально натянутым, без единой морщинки покрывалом.

— Ваша девушка, кажется, не ночевала в своем номере, — не без легкой порции яда в голосе, как показалось Найману, сказала администраторша. — Так застилать умеют только наши горничные…

Найман заметил на прикроватной тумбочке сложенный пополам лист писчей бумаги. Он взял с тумбочки листок, развернул его. Это была записка, написанная от руки крупным женским почерком и адресованная именно ему, Найману.

БОРЮСИК!

ИЗВИНИ, ЧТО УШЛА ВОТ ТАК, ВНЕЗАПНО, НЕ ПРЕДУПРЕДИВ ЗАРАНЕЕ. НАВЕРНОЕ, Я ПОСТАВИЛА ТЕБЯ В НЕЛОВКОЕ ПОЛОЖЕНИЕ?

НЕ ОБИЖАЙСЯ, БОРЯ, Я ПОТОМ ВСЕ ОБЪЯСНЮ… ЗАПИСКУ ОСТАВЛЯЮ НА ТОТ СЛУЧАЙ, ЕСЛИ ТЫ ВДРУГ КИНЕШЬСЯ МЕНЯ РАЗЫСКИВАТЬ. МОЖЕТ БЫТЬ, Я СМОГУ ПРОЗВОНИТЬ ЕЩЕ ДО ТОГО, КАК ТЫ ОБНАРУЖИШЬ «ПРОПАЖУ». В ЛЮБОМ СЛУЧАЕ, НЕТ НИКАКИХ ОСНОВАНИЙ ДЛЯ БЕСПОКОЙСТВА. МОИМ НЕ ЗВОНИ, НЕ НУЖНО…

ДРУЖЕСКИЙ ПОЦЕЛУЙ,

ЮЛИЯ.

Обстановка в эти минуты в номере царила довольно нервозная.

Гуревич восседал на стуле, вполоборота к столу; его правая рука подпирает подбородок; на его красивом, породистом лице написано не столько беспокойство по поводу внезапного исчезновения сестры, сколько недоумение. Саныч стоит у зашторенного окна, руки сложены на груди, глаза прикрыты дымчатыми очками: как всегда, хрен догадаешься, что на душе у этого экс-гэбиста, закончившего свою службу на Лубянке в конце девяностых в чине полковника госбезопасности. С виду спокоен и невозмутим, как каменное изваяние. А вот Найман, наоборот, ведет себя крайне нервно: взъерошенный, что-то бормоча себе под нос, он то застывает на минуту или две возле запертой входной двери, словно принюхивается к чему-то, то вновь начинает бродить по тесноватому люксу, натыкаясь попеременно то на ноги устроившегося возле стола Гуревича, то на угол гостиничной кровати, то на приземистый холодильник или же на мини-бар, на котором сейчас стоит появившаяся здесь лишь нынешним утром — в дополнение к штатному телевизору — компактная видеодвойка фирмы «Сони».

— Боря, кончай шататься! — сердито сказал Гуревич, когда Найман в очередной раз едва не отдавил ему ноги. — У меня уже глаза от тебя болят!..

— Миша, но это же полная ерунда! — сказал тот, не обращая внимания на прозвучавшую только что реплику. — Ночью… одна… куда?!! За какой такой надобностью?! Не понимаю…

«Ну, Юлька… — подумал про себя Гуревич. — Если выяснится, что это какой-то розыгрыш… получишь ты у меня тогда по полной программе!»

— Боря, я о чем тебя просил? — покосившись на приятеля, сказал Гуревич. — Я просил тебя, раз уж ты едешь в Кёниг, присмотреть за сестрой! А заодно и попытаться разузнать здесь, на месте, с какой стати она вдруг зачастила в эти места. Да, наша компания дает немного денег для нужд общины. Не только здешней, но и других. Но Юля ведь к этому напрямую не имеет отношения… Какой-то ведь здесь у нее был интерес? Трудно было, что ли, пробить, что это за дела? Мне что, охранника надо было с ней посылать? Я ведь полагал, Боря, что на тебя в этом смысле можно полностью положиться…

— Не думаю, что Юлия Аркадьевна согласилась бы терпеть рядом с собой бодигарда, — подал реплику Саныч. — Она ведь таких вещей на дух не выносит…

Фирма, которую возглавляет Сергей Александрович, имеет в своем штате всего пять человек, включая его самого. Компания «Росфармаком», как и всякая другая уважающая себя российская бизнес-структура, располагает собственной службой безопасности, в недрах каковой, собственно, и функционирует эта самая руководимая Санычем «фирмочка», являющаяся не чем иным, как органом деловой разведки всего объединения «Росфармаком», а также в некотором роде «специальным инструментом силового назначения».

То есть Саныч по своему статусу является довольно информированным человеком, в том числе и в такой деликатной сфере, как взаимоотношения тех или иных людей, имеющих служебные или родственные выходы на руководство компании.

— Ну в самом деле, Миша? — пожевав полными губами, сказал Найман. — Зачем ты так говоришь? Я и без того чувствую себя виноватым… Но что я мог сделать? Ночевать с Юлей в одном номере? Но ты же в курсе, что у нас не те отношения! Гм…

Гуревич, лишь краем уха слушая эти его оправдательные речи, взял кейс из темно-вишневой кожи, вытащил из его внутренностей сложенный пополам листок бумаги и в который уже раз принялся изучать текст записки, оставленный Юлией в ночь с четверга на пятницу.

— Нет никаких оснований для беспокойства, — пробормотал он себе под нос, цитируя одно из мест этой странной записки. — Ну вот не дура ли?! Двадцать пять лет… взрослая уже женщина… а ума так и не нажила!

— Двадцать четыре года, десять месяцев и четырнадцать дней, — уточнил Саныч, известный своей скрупулезностью по части деталей. — Меня сильно смущает эта вот записка.

— Что, еще раз хотите прочесть? — спросил Гуревич. — Держите…

Мужчина в дымчатых очках покачал головой:

— Нет нужды, текст у меня отложился со всеми знаками препинания. Речь о другом. То, что принято решение не показывать пока записку тем сотрудникам милиции, которых уже подключили, — ход хотя и вынужденный, но, думаю, разумный…

— Да, Боря, хоть в одном ты не дал маху, — хмыкнув, сказал Гуревич, пряча листок обратно в кейс. — Хорошо, что додумался сначала прозвонить нам, в Москву. Если здешние менты узнают про Юлькину цидульку, их уже не заставишь нормально работать! Ты как угодно потом с ними объясняйся, хоть стимулируй их по бабкам, хоть дави на них через местные связи, особого толку уже не будет! Потому что в голове будут держать примерно следующее: «Это их семейные разборки, девчонка чухнула куда-то, оставив соответствующую записку… ну и на кой хрен, спрашивается, нам тут пыхтеть и упираться?..»

Саныч, согласно покивав головой, сказал:

— Есть еще один важный нюанс. Я не почерковед, но мне сдается, что записка эта написана твердой рукой. То есть Юлия Аркадьевна в тот момент, когда она писала эту записку, была уверена, что ее задумка…

— О которой мы пока ни черта не знаем, — хмуро сказал Борис.

— …действительно не связана с опасностью для ее жизни, — продолжил Саныч. — По-видимому, она была уверена, что… либо вернется в отель до утра, либо уже утром, в пятницу, сможет прозвонить откуда-то, из неизвестного нам пока места, и как-то объяснить в разговоре с вами, Борис, этот свой неожиданный поступок. Но, как мы видим, звонка так и не последовало, хотя времени с момента ее исчезновения прошло уже немало.

— Да я сам всех знакомых уже по нескольку раз обзвонил, — вздохнул Найман. — А что толку?!

Он попытался было возобновить свое броуново движение по тесноватому пространству люкса — находиться долго на одном месте Борис решительно не мог, — но очередной окрик Гуревича заставил его опуститься на край постели.

— Пошли уже третьи сутки, — бросив обеспокоенный взгляд на свои наручные «Патек Филип», сказал Гуревич. — По правде говоря, господа, я сильно колебался, стоит ли вам с Санычем вообще лететь сюда, в Кёниг… Ну и как прикажете все это понимать?

Все трое разом повернули головы в направлении стоящей в углу номера видеодвойки, при помощи которой они несколько раз просматривали копию видеокассеты, любезно предоставленную администрацией гостиницы (по правде говоря, сотрудница фирмы Саныча, которую зовут Майя Семенова, прибывшая в Кёниг тоже в субботу, но не вечерним, а утренним авиарейсом, изъяла именно оригинал записи, поменяв в последний момент кассеты местами… но это уже несущественная деталь). Обе камеры автоматического слежения, одна из которых установлена в вестибюле, а другая снаружи, укрепленная над вывеской гостиницы, держит в поле зрения парадное и паркинг перед «Приморской», зафиксировали тот момент, когда Поплавская, примерно за полчаса до полуночи, покинула здание.

Сама вышла, своими ножками, неспешно протопав ими до того места, где камера ночного видения потеряла ее из виду. А рядом с ней в этот момент ни единой живой души…

Гуревич потянулся было к пульту, но передумал еще раз смотреть эту уже виденную сегодня запись.

— Это хорошо, Борис, что вы уже прозвонили кое-кому из знакомых Юлии Аркадьевны, — спокойным, рассудительным тоном сказал Саныч. — Но этого, думаю, уже недостаточно. Если вы, Михаил Аркадьевич, не против, я прозвоню сейчас своему сотруднику, чтобы составили для нас максимально полный список… с распечаткой, если позволите… всех телефонных переговоров вашей сестры за последние несколько месяцев. Может быть, пробьем по этой линии что-нибудь важное, полезное. Понадобится, конечно, помощь со стороны близких и друзей… Нужно будет послать кого-нибудь, чтобы съездили на квартиру к Юлии Аркадьевне и посмотрели там хорошенько; заодно следует просмотреть органайзер и телефонные справочники, записные книжки, если таковые найдутся, письма, последнюю корреспонденцию, серверы компьютеров дома и на работе, ну и так далее…

Пока Гуревич и Сергей Александрович перебрасывались репликами, обсуждая, как им половчее завернуть дело так, чтобы, с одной стороны, не вызвать у близких и знакомых паники или ненужных разговоров, а с другой стороны, как-то получить нужную информацию, подтолкнуть как-то саму ситуацию, ожидая ее счастливого разрешения, Борис успел накоротке прозвонить своим родителям в Москву, предупредив, что вынужден будет, скорее всего, еще на некоторое время задержаться в Кёниге.

— Что-то не звонит ваша… эта… Семенова?! — сказал он, пряча трубку обратно в карман. — Куда это она пропала вместе с милицейскими?

Саныч усмехнулся, причем сделал он это, кажется, впервые за весь сегодняшний вечер:

— Как говорят англичане — «No news is good news». А чтоб было понятнее, скажу так: если у нашей Семеновой нет новостей, то в нашем случае это уже хорошая новость…

Глава 3

ГДЕ ЧЕРТ САМ НЕ СМОЖЕТ,

ТУДА БАБУ ПОШЛЕТ

Милицейский «уазик», чуть не доезжая до страхолюдного серого здания, в котором четверть века назад планировалось разместить администрацию области, но каковое остается и по сию пору позорным недостроем, свернул направо, на улицу Вагнера, после чего принялся петлять по довольно узким и вдобавок уставленным легковушками улицам юго-западной подошвы Замковой горы.

В аккурат в этот момент часовой механизм — часы эти, с золочеными цифирьками, были подарены городу немцами и установлены на башне Кафедрального собора, на острове Канта, — отбив полночь, начал отсчитывать первые секунды наступившего воскресного дня.

В канареечного цвета машине находилось трое людей. За баранкой сидел сержант, парень лет двадцати пяти, довольно молчаливый тип, не произнесший за весь вечер, пока они рейдировали по городу и его окрестностям, кажется, и десятка фраз. Справа от него, в кресле пассажира, располагался майор Михайлов, заместитель начальника ОРО[3] местного УВД: это был матерый ментяра лет тридцати четырех, довольно крупного телосложения, человек знающий, но уже подрастерявший с годами присущие молодости прыть и желание «гореть на работе».

Прикомандированная устроилась на заднем сиденье тряского «уазика». Зовут эту девушку — Майя Семенова. Михайлов знал, что она москвичка и является сотрудницей одной из частных охранных структур. Вообще-то у майора сегодня по графику выходной. Но его вызвонили в тот момент, когда он уже собрался ехать с женой и двумя детьми на собственную дачу, и дали команду немедленно прибыть в управление.

Там, в кабинете первого зама главы УВД, и состоялось его первое знакомство с этой столичной штучкой, прибывшей в Кёниг всего два или три часа назад. Приобняв майора за плечи, начальник сказал примерно следующее… «Михайлов, нужно экстренно организовать поиск одной девушки. Данные на нее сообщит тебе прикомандированная Семенова. Вызови на работу всех сотрудников своего отдела! Учти, команда поступила с самого верха! И вообще, Михайлов… не выступай особо… будь на своем месте!..»

Поначалу ничего иного, кроме глухого раздражения и даже неприязни, Михайлов к этой «штучке» не испытывал. Получается, что его, майора милиции Михайлова, а также почти с десяток его подчиненных передали, пусть даже на время, под начало какой-то «соплюхе», которую здесь, в Кёниге, вообще никто не знает. С каких это пор оперативный состав МВД — в лице, скажем, его отдела — передается в фактическое подчинение одной из частных охранных структур, да еще не местной, где бы работали свои люди, а какой-то московской конторы?! Черт-те что, короче, и с боку бантик…

Ладно, был бы какой «зубр», отслуживший лет эдак двадцать на Петровке, а потом занявший кресло руководителя частной службы безопасности. Без вопросов… А что он увидел в кабинете начальника? Девушку, которой с виду лет двадцать пять… ну максимум двадцать семь. В темных брючках, кроссовках на толстой подошве, комбинированной куртке с «молниями» и накладными карманами, с кожаными заплатами на локтях аспидно-черного цвета. На голове красуется бейсболка, голубовато-серого цвета, из плотной замши, с эмблемой «Пумы» над козырьком; на затылке, поверх застежки кепи, пропущен короткий, сантиметров в пятнадцать, «хвост», причем волосы у нее — неважно, свои или крашеные — такого же цвета, что и ее смахивающая на байкерский прикид куртка. Лицо овальное, высокие скулы, карие, в опушке из длинных ресниц, глаза смотрят внимательно и в то же время доброжелательно. В ушной раковине торчит наушник от плеера… Детский сад какой-то, ей-богу…

Пообщавшись какое-то время с Семеновой, майор несколько изменил свое отношение к этой «штучке», навяленной ему начальством в выходной субботний день. Прикомандированная оказалась женщиной неглупой, и пусть она не очень хорошо знала местный криминальный пейзаж, зато понимала, кажется, толк в специфике оперативно-розыскной работы и умела четко формулировать цели и задачи для тех людей, которых решено было привлечь к розыску. Когда речь шла о необходимости получить более полные данные касательно объекта поиска и возможных причин его исчезновения, Семенова здесь — по неизвестной пока майору причине — явно попридержала какую-то часть известной ей информации. Впрочем, розыскникам раздали фотоснимки Юлии и сообщили тот необходимый минимум сведений, который им требовался для работы…

Но не эти обнаружившиеся в ней качества заставили майора Михайлова изменить свое мнение о командированной. Едва он остался наедине с Семеновой, как она вручила ему конверт, в котором оказалось десять тысяч долларов сотенными купюрами: «Это вам и вашим людям, майор. Небольшая доплата за сверхурочную работу…»

Этим вечером их милицейский «уазик» успел побывать уже в самых разных местах города, но никаких следов Поплавской в Кёниге обнаружено пока не было.

«Канарейка», свернув под арку, уперлась фарами в стену серого приземистого здания, лишенного окон.

Из динамика рации, настроенной на милицейскую волну, доносился вялый треп дежурного по городу с одной из патрульных машин. Снаружи накрапывал дождик, редкие тяжелые капли плющились на лобовом стекле, отбивали нечастую и неритмичную дробь на жестяной крыше древнего «уазика». Майор, с трудом справившись с приступом зевоты, повернул голову к такому же сонному, как он сам, водителю:

— Куда это ты нас привез? На станцию «Скорой», что ли?

— Нет, товарищ майор, станцию мы проехали. Вы ж сами сказали, чтоб я сначала вез вас в «холодильник».

— А-а, тогда понятно… Остаешься в машине, сержант! Пойдем, Семенова! Это наш третий в городе и последний по счету «холодильник»…

Они вышли из «уазика». Майор, подойдя к окованной жестью двери, принялся колотить в нее кулаком:

— Открывайте, черти, милиция приехала!

Тишина. Он пнул ногой дверь:

— Эй, есть ли там кто живой?! Или одни только жмуры?

Тут же раздался лязгающий звук; распахнулись разом обе дверцы; в предбаннике, освещенном лишь тусклым светильником, покачиваясь и таращась на ночных визитеров, стоял какой-то плюгавый мужичонка, одетый в крайне замызганный рабочий халат и прорезиненный фартук.

— И-ик! — сказал он. — Че надо?

— Майор милиции Михайлов, — не утруждая себя поиском и демонстрацией служебного удостоверения, сказал розыскник. — Девушка со мной… Я с тобой разговаривал по телефону? С полчаса примерно назад?

— И-ик… Кажись, да, со мной…

— Да ты никак пьян, братец? — Майор развернул мужичонку, подтолкнув его к лестнице, через которую можно было пройти в полуподвальное помещение. — Ха-ар-рош… Опять, черти, бухаете на работе?

Когда они спустились в помещение морга, визитеров накрыла с головой густая волна тяжелых, почти непереносимых для нормального человеческого обоняния запахов… Семенова прикрыла нос и рот надушенным платочком. Майор, по-простецки защемив нос двумя пальцами, принялся шарить пальцами левой руки по стене возле входа, надеясь нащупать включатель (в помещении морга горел лишь слабенький дежурный светильник).

— Почему такая вонь?! — чуточку гнусавя, поинтересовался Михайлов. — У вас что тут, еще с прошлого года покойники лежат? Проветривать надо! Черт… почему верхний свет не врубается?!

— Так это… и-ик!.. Лампочка перегорела.

Майор, цедя ругательства, двинулся в сторону столов, снимая на ходу с пояса фонарь. Впрочем, даже мертвенно-бледного света дежурного светильника было вполне достаточно, чтобы сосчитать все «население» 3-го городского морга: всего на столах было разложено пятеро покойников.

Но стоило розыскнику пересчитать тела, накрытые прорезиненными накидками, как одно из них, на самом дальнем от входа столе, вдруг зашевелилось… потом заняло сидячее положение… потом из-под накидки показалась чья-то всклокоченная голова.

— О-от, черти! — выругался майор, сердце которого пропустило два или три удара. — Вы что, вдвоем тут дежурите?

— Ну так… и-ик!.. одному нельзя, — сказал мужичонка. — Если одному тут сторожить… это… может крыша съехать! Мы тут вместе работаем, а спим, значит, по очереди…

Майор повернулся к командированной, к этой столичной барышне, которая, вопреки его опасениям, держалась пока нормально, хотя и продолжала прижимать к носу свой надушенный платочек.

— Видишь, Семенова, в каких условиях нам приходится трудиться? — выдав эту реплику, не лишенную прозрачного намека, он перевел взгляд на мужичонку, которого продолжало основательно покачивать. — Ну где тут у вас два покойника женского пола, про которых мне было сказано по телефону?

— Это что, труп? — угрюмо спросил Михайлов, одной рукой приподымая прорезиненную простыню, а другой подсвечивая себе фонарем. — Я вас спрашиваю, черти немытые!

— Ну да… и-ик!.. труп.

— Это же старуха! — брезгливо вытирая пальцы о полу бушлата, заметил майор. — Ей лет семьдесят, наверное… Мы ищем девушку… молодую женщину примерно лет двадцати пяти! А вы мне тут бабульку какую-то пытаетесь подсунуть? Кстати, когда к вам ее привезли? Без документов, конечно?

— Так надысь только доставили… Кажись, машиной ее сбило.

— Надысь… кажись… — пробормотал майор, продвигаясь к следующему столу.

Под накидкой оказался мертвый мужичонка явно бомжовой наружности.

— Ну и где тут у вас вторая покойница?

Пока он разглядывал труп подростка, по-видимому, умершего от «передоза», Семенова успела подойти к четвертому столу. Она взялась пальцами за край простыни… затаила дыхание, гоня от себя недобрые предчувствия… открыла лицо и грудь лежащей на покойницком столе женщины… и тут же облегченно перевела дух.

Да, в морге обнаружилась довольно молодая женщина, которой вряд ли исполнилось тридцать. Но это определенно не была Юлия Поплавская…

Было уже половина восьмого утра, когда Семенова почувствовала, что она нуждается хотя бы в небольшом отдыхе. Майор Михайлов всю ночь возил ее по местным «малинам» и притонам, то есть по таким местам, куда запросто могла угодить Поплавская, если какие-нибудь местные хмыри подхватили ее ночью на улице и, к примеру, накачав наркотиками, спрятали где-нибудь, надеясь в будущем использовать свою добычу в качестве той же секс-рабыни…

Да, весь вечер и всю ночь она общалась с отловленными милицией проститутками, сутенерами, наркоманами, драгдилерами, дежурным персоналом гостиниц, ресторанов и какими-то откровенными клошарами, с теми же ментами. И теперь ее от всего этого порядком тошнило.

Новостей на данную минуту не было никаких. Ни хороших, ни плохих. Ни у нее, ни у Саныча, который всю ночь находился в «Приморской» и с которым она изредка перезванивалась по сотовому. Ни у родственников и многочисленных знакомых Юлии, многих из которых в эту ночь, в Москве, других городах и даже за пределами России, потревожили телефонными звонками…

Доставить Семенову в «Приморскую» вызвался все тот же Михайлов. Наверное, майор надеялся, что там, куда он отвезет прикомандированную, ему перепадет еще какая-нибудь премия. Определенно, такая вот мыслишка просквозила в его голове, потому что он отпустил водителя отдыхать, а сам, хотя и чертовски устал, уселся за руль «уазика».

Заметно рассвело.

Какое-то время они ехали по умытому дождем городу молча, думая каждый о своем. Но потом выяснилось, что думают они, в сущности, об одном и том же.

— Со всяким, конечно, может быть, Семенова, — задумчиво произнес майор, покосившись на сидящую справа пассажирку. — И все же я не врубаюсь…

Семеновой сейчас совсем не хотелось разговаривать. Ни с проститутками и привокзальными бомжами, ни с сутенерами и ментами, ни даже с Санычем, хотя он и является ее непосредственным начальником. Но она все же вытащила из ушной раковины наушник, в котором звучали классические хиты семидесятых годов, и спросила:

— Что именно вам не понятно, майор?

— Поплавская сама ведь вышла из гостиницы, так?

— Верно.

— Я вот думаю, может, ее как-то выманили? А если это… киднепинг?

— Похищение? — переспросила Семенова. — С целью выкупа? Такую возможность мы тоже не исключаем… Но пока, насколько мне известно, никто с пропозицией такого рода к близким Поплавской не обращался.

— Ну вот зачем она вышла из гостиницы? А? Погулять? Одна? Ты же видела, Семенова, что у нас творится по ночам…

— То же самое, что и в других городах.

— Ну да, ну да, — теряя интерес к разговору, сказал майор. — Но все равно странно.

Через минуту он припарковал свой «уазик» на гостиничном паркинге.

— Кстати, майор, у вас есть личный транспорт? — неожиданно поинтересовалась Семенова, прежде чем покинуть порядком обрыдшую ей «канарейку». — Какая у вас машина?

— Девятая модель. Старенькая уже… А что?

— Если будете и дальше работать активно… если это приведет к положительному результату… то, полагаю, сможете сменить свою «девятку» на новенький джип.

Едва Семенова успела принять душ, как в ее номер постучались. Она отложила на столик пару довольно увесистых полированных шариков, при помощи которых разрабатывала ушибленную кисть правой руки, и, как была, босиком, с мокрыми волосами и в коротком халатике, пошла отпирать дверь.

— Есть новость, Семенова, — проходя в номер, сказал Саныч. — Пока ты пробивала местные бордели, мы тут одну важную информацию выудили…

Вслед за ним в номер прошли еще двое, Гуревич и Боря Найман; причем в отличие от нее, все они, включая Саныча, кажется, пару-тройку часов этой ночью прихватили для отдыха…

— Дайте мне хотя бы минуту времени, — сказала Семенова. — Вы не беспокойтесь, я в ванной комнате переоденусь…

— Да ладно, Майя, здесь все свои, — заметил Саныч, жестом приглашая свою сотрудницу присесть на так и не потревоженную ею этой ночью постель. — Так вот, слушай…

Семенова села на постель, попыталась хотя бы частично прикрыть свои обнаженные ноги халатиком, который едва доходил ей до середины бедер, также безуспешно попыталась запахнуть его на груди, потом плюнула, решив не суетиться попусту, и насторожила ушки.

— Это же сплошной коматоз?! — опередив Саныча, который открыл уже было рот, чтобы сообщить что-то важное, выкрикнул Боря Найман. — Знаешь, что она «мыльнула» своей подруге?! Приготовь, мол, пару наручников, я уже в дороге… Как это вам нравится? Они что там, «садо-мазо» уже практикуют?..

— Похоже, наша Юля сбрендила, — процедил Гуревич.

Некоторое время мужчины молчали, затем Саныч, обменявшись красноречивыми взглядами с Гуревичем, задумчиво сказал:

— А не послать ли нам Семенову в Вильнюс?

Глава 4

ПОЛДЕНЬ: ДЖЕНТЛЬМЕНЫ ПЬЮТ

И ЗАКУСЫВАЮТ

Определенно, понедельник — день тяжелый.

Стас Нестеров, прикурив сигарету, посмотрел на своего компаньона и давнего приятеля, который, запрокинув голову, громко и жадно глотая, вливал себе в утробу содержимое жестяной банки.

Уже пару минут как в дверь офиса охранной фирмы «Фалькон», владельцем которой является Стас Нестеров — в последнее время на паях с Римасом Мажонасом, — настойчиво звонили какие-то люди, но ни Стас, ни его крупногабаритный заместитель на это совершенно не реагировали.

Мажонас прицельно швырнул пустую банку в мусорную корзину у двери, вытер тыльной стороной ладони губы, после чего недовольным голосом сказал:

— Ну и дрянь же это безалкогольное пиво! Стас, а может…

Нестеров, конечно, понял, куда клонит его приятель: человек, чью дочь они выцарапали из лап Ричи, устроил «соколам» неслабую проставку; весь воскресный день они провели на сельской ферме у этих крайне гостеприимных людей… шашлычки, то, се… Заночевали там же, встали ни свет ни заря, проехали почти три сотни километров обратно до Вильнюса, но уже в девять утра, как и водится у приличных людей, чисто выбритые, спрыснутые одеколоном, явились в свой рабочий офис.

Какой-то настырный тип вновь утопил пальцем кнопку дверного звонка, причем он собирался, кажется, держать «пипку» нажатой вплоть до наступления Судного дня.

— Договорились же, Римас, что не будем бухать по утрам, — сказал Стас, пустив под потолок своего кабинета идеально ровное колечко сигаретного дыма. — Был у нас такой уговор? И потом, нам минут через десять надо будет уже выезжать… Не забыл, какие у нас мероприятия намечены на сегодня?

— Ну так а я что? — Мажонас пожал своими широченными плечами. — Слово наше крепкое! Но скорее бы уже двенадцать дня наступило, а то в башке трещит…

Общались эти двое меж собой то по-литовски, то по-русски, причем литовскую речь пересыпали известными русскими фразеологизмами и наоборот.

По всем помещениям офиса, где, кроме них двоих, в это утро понедельника более никого не было, разнеслись гулкие частые удары.

«Соколы» посмотрели друг на друга, потом одновременно сверились каждый со своими наручными часами — стрелки показывают пять минут одиннадцатого — и опять обменялись красноречивыми взглядами.

— Тебе не кажется, Слон, что к нам в дверь кто-то стучится?

Мажонас выглянул в окно, поглядел с высоты второго этажа на темно-синий микроавтобус, появившийся во дворе, на две полицейские тачки, которых еще несколько минут назад здесь не было, после чего, почесав в затылке, сказал:

— Я же говорил тебе, Стас, что надо было еще пару дней на хуторе задержаться!..

Слон отправился отпирать дверь (не сделай он этого, незваные гости, кажется, не остановились бы ни перед чем и выставили только недавно установленные двойные металлические двери вильнюсского офиса частной охранной фирмы «Фалькон»).

Из коридора послышались звуки какой-то возни. Явственно прозвучал чей-то злой матерок. А спустя еще несколько секунд на пороге служебного кабинета Стаса Нестерова нарисовались двое громил в масках и брониках, с крупными буквами ARA S на груди и спине.

— Всем оставаться на месте! — скомандовал один из спецназовцев, вооруженный короткоствольным «хеклером» калибра 5,45. — Держать руки на виду!

Поскольку обе эти команды относились, по всей видимости, именно к нему — а кроме него, в помещении больше никого не было, — Нестеров так и остался сидеть в кресле за своим двухтумбовым письменным столом.

Один «аровец» остался у двери, удерживая Стаса на мушке, как будто он был какой-то опасный преступник, другой, описав полукруг, зашел сзади и ловко цапнул своей рукой, затянутой в перчатку с вырезанными пальцами, наплечную кобуру с «ЧЗ», которая, завернутая в поддерживающие ремни, лежала на краешке стола.

— Еще оружие есть? — спросил «аровец».

— Сначала объяснитесь… или предъявите бумагу на обыск, — процедил Стас. — Кто у вас старший?!

— Предъявим, — сказал спецназовец. — Ну так где остальные стволы?

— В оружейной комнате, где им и положено храниться.

— Добро. Можете сидеть вольно.

Стас выковырял из пачки сигарету, прикурил, потом стал размышлять над тем, что все это могло бы означать.

«Скорее всего, этот наезд организовал Ричи, — подумал Стас, делая глубокую затяжку. — В отместку за то, что мы с Римасом в пятницу вечером нарушили его покой и увели с его конюшни малолетку, которую по закону он не имел права у себя держать… Пожаловался, видать, своей «крыше», ну а его дружки из полиции решили обставить этот банальный наезд как реальную спецоперацию…»

Спустя короткое время эти его подозрения получили подтверждение: помимо полудюжины «аровцев», обеспечивающих силовое прикрытие акции, в офис проникли также четверо сотрудников одного из подразделений Департамента криминальной полиции МВД (как раз из того отдела, что негласно курирует казино, ночные клубы, стрип-бары и прочие подобные заведения).

Двое из них, включая старшего, каковым являлся плотный мужчина лет тридцати семи в темно-зеленой форменной куртке, с крупнопористой кожей лица, с тяжелой бульдожьей челюстью и нагловатыми, чуть навыкате глазами, сразу же прошли в помещение, где под присмотром «аровцев» находился хозяин офиса.

— Старший инспектор Норвилас, — небрежно махнув корочкой, визитер тут же спрятал документ в карман. — А вы, насколько я понимаю, Станислав Нестеров, владелец частного охранного предприятия «Фалькон»?

«Ну вот, сейчас этот хмырь еще будет тут комедию ломать, — криво усмехнувшись, подумал про себя Стас. — Раз сто уже, наверное, с тобой знакомились. При самых разных обстоятельствах. Вильнюс, хотя и столица, город, в сущности, небольшой… Так что я в курсе, братец, с кем ты здесь дружбу водишь и кто тебе на хлебушко с маслом, а иногда и с икоркой дает подзаработать… И прозвище мне твое известно — Ровер, потому что в свободное от службы время ты не прочь погонять на своем мощном «Лендровере», который ты приобрел, надо понимать, отнюдь не на свою зарплату…»

Не вставая с места, Стас громко крикнул:

— Слон, как у тебя дела?

Из коридора сначала послышалось громкое и недовольное пыхтение, потом долетел голос Мажонаса:

— Ниче, живой пока.

Старший инспектор с крупнопористым лицом расстегнул куртку и по-хозяйски уселся по другую сторону стола, в то самое кресло, которое несколько минут назад занимал Слон. Не спеша расстегнул папку, вытащил оттуда пару бумаг, отпечатанных на фирменных бланках, и небрежным жестом выложил их на столешницу.

— Ордер на обыск в вашем офисе, Нестеров… подписан, как видите, окружным судьей, — сказал он, сдвигая бумаги поближе к Стасу. — А это требование на изъятие… временное изъятие оружия, числящегося на балансе вашей фирмы…

Стас, косо посмотрев на добытые где-то — причем довольно оперативно — Ровером бумаги, поднял взгляд на старшего инспектора.

— Могу я узнать, чем вызвано это ваше… вторжение?

— Да, конечно, — довольно усмехнулся Ровер. — А вы разве сами не догадываетесь?

— Вы что, приглашаете поучаствовать меня в викторине? Да еще под дулами автоматов?

— Поскольку у вас дурная репутация, Нестеров…

— Неужели? — перебил его Стас. — А у вас, инспектор, вы полагаете, репутация безукоризненная? Без единого темного пятнышка?

Ровер тут же выставил вперед свою тяжелую бульдожью челюсть… но все же сумел себя сдержать.

— …мы приняли решение привлечь к нашему мероприятию бойцов из ARAS[4], — продолжил он. — Кстати, именно мне поручено провести досудебное расследование…

Он не успел закончить свою мысль: к нему подошел один из его подчиненных и что-то прошептал ему на ухо.

— Хорошо, начинайте работать, — покивав головой, сказал Ровер. — Понятые, протокол, опись… все как положено, все строго по закону! Ведите сюда второго! Я хочу тут с ними накоротке пообщаться.

Двое «аровцев» тут же привели — держа под локотки — в кабинет Мажонаса, который — по крайней мере, на первый взгляд — выглядел целым и невредимым. Они поставили его к стенке, но не лицом, а спиной (Стас успел заметить, что большие пальцы Слона были прихвачены сзади специальными пластиковыми «скрепками», заменяющими в наше гуманное время тривиальные наручники).

— Как дела, Стас? — поинтересовался Мажонас, облизнув пересохшие губы.

— Как сажа бела…

— Нет, ну ты прикинь! Я ж им сам дверь открыл, без принуждения! Смотрю, свои же ребятки пожаловали, «аровцы»! Как не открыть таким дорогим гостям?! Привет, говорю, давно не виделись! А они хвать меня… и уложили в коридоре мордой на пол!

Слону, конечно, сейчас было малость обидно за то, как с ним поступили. Дело в том, что до своего прихода в ЧОП «Фалькон» он несколько лет служил в этой же группе антитеррора и даже, числясь инструктором, обучал во времена оные некоторых из этих крепких ребятишек в спецназовской экипировке, которые нынче обошлись с ним столь неделикатным образом.

— Вот что, Мажонас, — бросив на него косой взгляд, сказал Ровер. — Если я еще раз услышу от вас русский мат… в адрес официальных лиц… Короче, будете и дальше буянить, я прикажу сковать вас наручниками и уложу лицом на землю!

Сделав это внушение, старший инспектор наконец соизволил хоть как-то объяснить причину своего появления в офисе фирмы «Фалькон», да еще обставленного столь эффектно.

— В ночь с пятницы на субботу два типа, похожие на вас, Нестеров и Мажонас, вломились через задний ход в административную часть здания, в котором располагается ночной клуб «Ultra-V». Там вы разоружили охранника, избили его и закрыли в подсобном помещении…

— Слон, ты любишь тусоваться? — выпуская под потолок очередное аккуратное колечко, спросил Стас. — Посещать, к примеру, наши вильнюсские дискотеки и ночные клубы?

— Ты че, Стас?! — Слон бросил возмущенный взгляд на Ровера. — Как такое можно про нас подумать? Я лично люблю деревенскую баньку, дегтине[5] из холодильника и ведерай[6] на закуску! Мы что, извращенцы, чтобы шляться по дискотекам с их кислотным музончиком?! Или у нас бабки есть лишние?

— Да, какую-то странную историю вы нам тут рассказываете, господин старший инспектор, — сказал Стас. — Кстати, а вы не в курсе, что в тех заведениях, которые курирует ваш отдел, сейчас можно свободно приобрести амфитамины и другие синтетические наркотики? Почти так же просто, как заказать себе шампанское или коньяк? И что стриптиз там танцуют обдолбанные наркотой малолетки? Нет, не на широкую публику все это рассчитано, а на «своих»! И что потом с этими девчонками делают, вы не задумывались, господин полицейский чиновник?

Массивное, как передок его любимого джипа, лицо Норвиласа покрылось бурыми пятнами.

— У вас что, Нестеров, есть какие-нибудь доказательства?

— А что, кого-нибудь интересуют эти самые доказательства? — задал встречный вопрос Нестеров. — Я сказал что-то такое, что является новостью для вас и ваших коллег?

Норвилас, не сдержавшись, грохнул кулаком по столу:

— Молчать! А не то прямо отсюда оба загремите в следственный изолятор!!

Полицейские тем временем вскрыли оружейную комнату, открыли металлические шкафы, в которых хранились помповые ружья, пистолеты марки «ПМ» и «ИЖ-73», а также боеприпасы к ним; один из сотрудников, в присутствии двух понятых, составлял опись изъятого, а двое его коллег грузили это добро в сумки и чехлы, после чего складировали конфискат в припаркованный во дворе полицейский фургон.

Всего они забрали шесть помповых ружей и одно духовое, четыре «макаровых», два «ижака» и еще, невесть зачем, прихватили пару газовых пистолетов.

— Я отказываюсь подписывать протокол об изъятии наших легальных стволов, — сказал Нестеров, — пока вы, господин старший инспектор, не растолкуете нам, с чем это связано.

— В ночь на субботу, — кривя губы в усмешке, сказал Ровер, — во дворе известного вам ночного клуба были произведены — вы, конечно, догадываетесь кем — два или три выстрела из боевого оружия. К счастью, никто не пострадал… Свидетели этого ЧП с применением огнестрельного оружия смогли детально описать внешность двух злоумышленников и даже транспорт, на котором те покинули место событий. Догадываетесь, к чему я клоню?

Стас и его приятель переглянулись: если бы то, что сообщил им Ровер, соответствовало действительности, то эти выходные они бы провели не у гостеприимного фермера, благодарного им за то, что ему вернули дочь, а на нарах местной тюрьмы Лукишкес.

— Вот… — Ровер опять попытался подсунуть Стасу одну из бумаг, которые он периодически извлекал из своей служебной папки. — Ваши стволы решено временно изъять и отправить на криминалистическую экспертизу. Ну а «вскрытие», как говорится, уже покажет…

«А ведь неглупую вещь придумали, подлецы, — вяло подумал про себя Нестеров. — Что им стоит по ходу экспертизы отстрелить пару-тройку «лишних» боезарядов? Потом задним числом внесут в протокол запись, что во дворе найдены гильзы… ну и так далее… Но вряд ли они пойдут на то, чтобы заводить реальное уголовное дело, потому что такая огласка им тоже не нужна. Происходящее скорее можно расценивать, как последнее «китайское» предупреждение. Особенно в свете того, что «соколы» уже засветились на той поляне, куда Ричи и его друзья изо всех сил постараются не допустить никого из чужаков».

Слон, подпирающий лопатками стену, громко прочистил горло:

— Стас, а может… того…

Слон повторял эту фразу уже, наверное, раз пять или шесть — двое «аровцев», присматривавших за «соколами» во время обыска, равно как и Ровер, в такие моменты неизменно настораживались, бросая плотоядные взгляды на сейф, который находился почти в аккурат за спиной Нестерова.

Стас сверился с часами — всего без четверти двенадцать — и вновь отрицательно покачал головой:

— Нет, Слон, еще рано.

Обыск длился уже два часа.

— Так вы, значит, оба отказываетесь отвечать на мои вопросы? — в который уже раз произнес Ровер. — Категорически?

— Только в присутствии моего адвоката, — сказал Стас. — И то, что вы не разрешаете связаться мне с моим юристом, это… форменный беспредел!

— Ну ниче, — усмехнулся Слон. — Вот нарисуется наша Мышка, она задаст вам всем жару!

Один из подручных Ровера направился к сейфу, размеры которого составляют примерно пятьдесят на сорок сантиметров. Он зачем-то поковырял пальцем в скважине, покрутил колесико… ну и черта с два, конечно, смог его вскрыть. Сам же сейфовый ящик был почти целиком вмурован в стену, так что выдернуть его вручную не представлялось возможным.

— Что в сейфе? — спросил Ровер.

— Запамятовал, — сказал Стас. — Давно не открывал.

— Где ключи от сейфа?

— Понятия не имею. Затерялись где-то.

— А кодовую комбинацию для набора тоже забыли?

— Гм… Хоть убейте, не могу вспомнить.

Ровер хмуро посмотрел на Слона.

— А вы, Мажонас, тоже не способны держать в памяти несколько цифр?

— У меня еще в школе с арифметикой был напряг, — осклабился Слон. — Но я знаю одно русское слово. Состоящее из трех букв…

— Можно попытаться лебедкой выдернуть, — подал идею один из подчиненных Ровера. — Вынесем оконную раму и протянем трос с крюком прямо сюда, в офис!

Старший инспектор, посмотрев на наручные часы, отрицательно покачал головой.

— Учтите, Нестеров, если вы сдали не все стволы, у вас будут крупные неприятности.

— Шеф, личный ствол Нестерова тоже будем включать в опись и изымать? — спросил Норвиласа его помощник. — Вот, взгляните… «дарственный»!

Норвилас взял у него «ЧЗ», изъятый у владельца офиса, и прочел надпись на пистолете, выгравированную по-литовски, свидетельствующую о том, что наградное оружие выдано Нестерову за «особые заслуги перед Литовской Республикой». Подарок сделан тогдашним министром внутренних дел. Норвилас, конечно, знал, что Нестеров прежде, до своего прихода в частный охранный бизнес, служил, как и он сам, в МВД. Но это обстоятельство ровным счетом ничего не меняет.

— Да, этот ствол мы тоже изымаем, — сказал он, передавая «ЧЗ» своему сотруднику. — Вот так-то, Нестеров… Пока у меня все. Результаты экспертизы будут известны на следующей неделе. Ведите себя тихо, как мыши: мы теперь за вами будем пристально наблюдать…

Заперев дверь офиса, Мажонас тут же метнулся обратно в кабинет и принялся крутить наборное колесико сейфа.

Дверца открылась с легким, приятным слуху щелчком.

Слон достал из металлического чрева сейфа непочатую бутылку «Джонни Уокера» и выставил ее на стол. Стас принес два граненых стакана и пачку соленых орешков. Глядя на то, как партнер разливает виски по стаканам, Стас скомандовал:

— Стоп! По половинке… и будет! Кстати, где-то в холодильнике была бутылка содовой…

— Ну нет, командир, — Слон отрицательно качнул своей крупной стриженой головой. — Не будем портить натуральный продукт…

Стас, погруженный в свои мысли, сделал два или три мелких глотка. А вот Слон маханул сразу всю порцию, отправив полстакана неразбавленного виски в свою утробу.

— Наши сотовые они тоже забрали? — спросил Нестеров, высыпая себе в ладонь горстку соленого миндаля.

— Нет, на столе в предбаннике лежат. Городской телефон, кстати, тоже работает.

— Надо позвонить Мышке, — сказал Нестеров. — Узнать, как складываются дела на нашем «втором фронте». Из-за этих уродов мы с тобой опоздали на важное мероприятие.

В этот момент кто-то позвонил в дверь офиса.

— Наверное, наша сестричка приехала? — подымаясь из кресла, сказал Слон. — Сейчас Мышка выложит нам последние новости. Заодно и мы ее «обрадуем»…

Еще не успев отпереть крепкие запоры, он услышал, как снаружи кто-то забарабанил кулаком в металлическую дверь их офиса:

— Именем закона! Немедленно откройте дверь! Иначе мы вынуждены будем применить силу!!

Глава 5

БУДЕТ СУД — БУДЕТ И РАСПРАВА

В сравнении с тем, что творилось в офисе ЧОП «Фалькон» последние час или полтора, недавний визит Ровера и компании «аровцев» был сущим пустячком.

Заправляли здесь всем трое мужичков из конторы судебных приставов. За порядком и безопасностью всех участников данного мероприятия наблюдали судебный исполнитель и четверо сотрудников отдела физической защиты, у каждого из которых на поясе висит кобура с пистолетом. Четверо или пятеро грузчиков в чистых синих комбинезонах, сновавшие, как трудолюбивые муравьи, из офиса во двор и обратно, вносили свою посильную лепту в тот хаос, что воцарился с их появлением во владениях Стаса Нестерова и его партнера по охранному бизнесу Мажонаса.

«Соколы», понятное дело, не сразу подчинились вновь прибывшим, хотя судебные приставы, которых вынудили торчать на лестничной площадке около четверти часа, грозились, что вскроют двери, как жестяную банку, при помощи газового резака. Стас в темпе прозвонил Мышке, которая все еще находилась в здании горсуда. Ирма — так в действительности зовут Мышку — спросила, почему они не приехали с Римасом на заседание суда? Стас сказал, что на то были объективные причины, и спросил, не в курсе ли она, что это за шайка ломится в дверь их офиса и с чем это все может быть связано? В этот момент в их разговор вмешался Слон, который снял трубку параллельного телефона. Он заявил следующее:

— Мышка, ты всегда говорила, что право собственности священно. Ты нам всю плешь проела, читая юридический ликбез! «Господа, — говорила ты сто раз на дню, — уважайте закон и родину… мать вашу!» Так вот. Черта с два я впущу этих хмырей в наш офис! Это наше частное владение! Буду отстреливаться, блин, до последнего патрона!..

Короче, Слон настолько был не в духе из-за всех треволнений, что совершенно запамятовал о том, что после визита Ровера в офисе не осталось и одного завалящего ствола.

У Мышки неожиданно прорезался стальной командный голос:

— Только без глупостей! — сказала она. — Эти люди действуют строго по закону! Судебное решение принято пока не в нашу пользу… Короче, я скоро приеду и все вам объясню.

Пока Стас знакомился с бумагами, один из судебных приставов взял с его стола початую бутылку виски — с плотно закрученной пробкой — и стал изучать надписи на этикетке.

— Не твое, не хапай!

Слон отобрал у опешившего пристава бутылку, сунул ее в сейф и захлопнул дверцу.

— Ну что за народ?! — сказал он, наблюдая в окно за тем, как пара грузчиков, показавшихся только что из парадного, вынесли во двор офисный стол с подставкой для компьютера. — Люди годами наживают имущество… горбатятся день-деньской… вкалывают от рассвета до заката… а эти… х-р-р… бандиты, в натуре… раздевают людей до нитки! Шакалы! Падальщики! Глянь, Стас, они-таки собираются раздеть нас до нитки!.. Будь моя воля, я бы вешал таких на уличных фонарях! Вот сколько есть в Вильнюсе столбов, столько бы у меня и висело на них судебных приставов!! Хотя… один столб я бы оставил в резерве. Чтобы повесить там при случае одного полицейского, у которого морда будет даже пошире, чем у меня!..

— Слон, хватит разоряться! — прикрикнул на него Нестеров. — Поищи ключи от обоих «Опелей» и микроавтобуса! В решении суда прописано, что у нас временно изымается весь служебный транспорт…

— И личный тоже, господа, — вежливым тоном сообщил старший из приставов (на ругань Мажонаса он нисколечки не обижался, ему еще и не такое доводилось слышать в свой адрес). — Мы тут запросили данные о вашем движимом и недвижимом имуществе, а также поинтересовались финансовой стороной вашей деятельности… Я предлагаю внимательно прочесть сегодняшнее постановление горсуда…

— Это всего лишь промежуточное решение, — сухо сказал Нестеров. — У нашей фирмы вполне надежная репутация и безукоризненная налоговая история. Поэтому я не понимаю, почему судебный исполнитель и ваша контора решили пойти на столь крайние меры?!

— То, что вы сказали, господин Нестеров, по-видимому, не совсем соответствует действительности, — произнеся это, пристав почти ласково посмотрел на «соколов». — Мы всего лишь выполняем судебное постановление! И, дабы вам было известно, мы можем… имеем такое право… вывезти отсюда все, что только найдем… оставив после себя только голые стены и ту недопитую емкость, которую вы закрыли в сейф!..

Очень скоро выяснилось, что старший конторы судебных приставов не бросает своих слов на ветер. Его сотрудники составляли подробнейшую опись всего, что работяги выносили из офиса ЧОП «Фалькон» и загружали в огромный крытый фургон. Слон бдительно следил за тем, чтобы ничего из временно изымаемого имущества не выпало вдруг из этого списка (фургон перевезет вещи на специальный склад, где они будут храниться до поры; в зависимости от того, каковым будет окончательное решение суда по иску одной из вильнюсских страховых компаний к ЧОП «Фалькон», данное имущество будет либо возвращено его прежним владельцам, либо пущено с молотка на специальном аукционе, а вырученная сумма пойдет на уплату суммы по иску, а также на возмещение всех судебных издержек).

Судебная тяжба со страховщиками длилась вот уже второй месяц. Поначалу история эта не казалась Стасу сколь-нибудь серьезной. ЧОП «Фалькон» в его лице заключило в начале нынешнего лета договор на охрану расположенного в вильнюсском районе Жверинас «культурно-развлекательного центра» — так указано в тексте договора — сроком на три года. В здании, построенном еще при «оккупантах», работало кафе, функционировали две-три небольшие частные фирмы, но главное, как минимум, три раза в неделю в просторном зале, где был оборудован танцпол, гремела молодежная дискотека. Несколько лет эту площадку шефовала другая охранная контора (Стас в то время занимался с полудюжиной сотрудников вопросами безопасности прибалтийских грузоперевозчиков, но «соколов» постепенно выдавили из этой сферы). Поначалу эта фирма строго следила за тем, чтобы драгдилеры, равно как и отдельные молодые люди, не таскали сюда наркоту и не распространяли массово разные там «экстази» и «люси» среди молодежи. Но прошло время, охрана стала смотреть на эти дела сквозь пальцы — наверное, не бескорыстно, — «дурь» там стали продавать практически в открытую, и владелец этого заведения, не желая напрямую ссориться с наркоторговцами, продал «культурно-развлекательный центр» другому юридическому лицу. Ну а новый хозяин, соответственно, сменил охранную структуру, остановив свой выбор на ЧОП «Фалькон», у двух совладельцев которой, Нестерова и Мажонаса, была репутация жестких и неуступчивых людей.

Сотрудники фирмы «Фалькон» быстро перекрыли поступление «дури» на вверенный им объект. Но кому-то, кажется, данное обстоятельство сильно пришлось не по душе: в один отнюдь не прекрасный момент в здании случился пожар. Выгорело несколько подсобных помещений, частично пострадал зал, в котором по выходным проводятся молодежные дискотеки. Поскольку все указывало на поджог, было заведено уголовное дело. Здание закрылось на ремонт. Спустя всего неделю после ЧП стало известно, что у данного объекта снова сменились владельцы. Новые хозяева попытались разорвать контракт с ЧОП «Фалькон», но Нестеров уперся — он подозревал во всем случившемся злой умысел. Своих сотрудников, работавших на данном объекте, он отправил в оплачиваемый отпуск. Четверо его людей работают в Каунасе, где у них открылся маленький филиальчик. Еще двое, из числа ветеранов, поочередно дежурят ночами в офисе, выполняя, когда нужно, функции дежурного оператора (за что получают хорошую прибавку к пенсии). И кому-то, тем людям, кто имеет выходы на крупных чиновников как столичного, так и государственного уровня и кто выстраивает свой бизнес сообразно собственным понятиям, Нестеров со своей охранной фирмой, определенно, встал как кость в горле… Вот и решили, кажется, оставить от «соколов» мокрое место.

Невеселые мысли Стаса были прерваны появлением в их офисе адвокатессы Ирмы Мажоните.

Ирма коротко поздоровалась с ним, затем подошла к старшему среди судебных приставов и, выложив на стол свой аккуратный новенький портфельчик, стала о чем-то с ним переговариваться.

Стас, решив не встревать в этот разговор, отошел к окну и закурил.

Ирма самый молодой член их команды. Ей всего двадцать четыре года, и она только месяц назад сдала экзамен на адвоката. Еще однокурсники по юрфаку Вильнюсского университета наградили эту девушку шутливым прозвищем — Соломенная Мышь. В ту пору, как и многие местные студентки, она носила какие-то бесформенные балахоны, волосы ее напоминали копну сена, а передние зубы чуть выступали, из-за чего она и вправду чуточку смахивала на мышку. Она выглядела как деревенская девушка, рослая, физически крепкая, трудолюбивая и любопытная до всего, и на первых порах ей было непросто приспособиться к столичной жизни. Но Ирма оказалась девушкой настойчивой и небесталанной. Особенно она изменилась в последние полгода: неправильный прикус ей устранили в частной стоматологической клинике при помощи «брекетов», так что у нее теперь «голливудская» улыбка, волосы аккуратно уложены, на руках маникюр, на лице чуточку «ланкомовской» косметики, а вместо вязаных кофточек и длинных бесформенных юбок она носит нынче одежду стиля «бизнес вумен».

Что, кстати говоря, нисколько не мешает ей заниматься той же уборкой, или стиркой, или еще чем-то: Мышка и минуты не может сидеть без дела. Фактически она состоит при «соколах» уже три года, пройдя здесь, как она сама с улыбкой выражается, «неслабую практику».

Сейчас, наблюдая за этой заметно похорошевшей в последнее время девушкой, Стас подумал, что Ирма, определенно, это самое лучшее, что есть у них в фирме. У Мышки множество положительных качеств: порядочность, трудолюбие, расторопность, дружелюбие, покладистый — но и по-хорошему «упертый» — характер… Привлекательная внешность и хорошенькая фигура… К тому же, что немаловажно, Ирма является родственницей Римаса Мажонаса, она его двоюродная сестра.

— Пойду сварганю нам капуччино, — сказал Слон, порядком взмокший, но не растерявший и грамма воинственности. — А то я опасаюсь, что эти деятели после перекура заберут даже нашу кухонную утварь!

Тем временем освободилась Мышка. Вдвоем со Стасом они прошли в кабинет, обстановка в котором оставалась относительно нетронутой: приставы изъяли ПК, телефаксовый аппарат и музыкальный центр с колонками.

— Извините, Стас, что сразу к вам не подошла, — Ирма, перебросив свой светло-коричневый плащ и поставив портфель на пол, опустилась в кресло. — Что у вас здесь стряслось? Почему не приехали на судебное заседание? Я пыталась вам дозвониться, но ни один телефон не ответил!..

На Ирме костюм цвета морской волны; под пиджак пододета белоснежная блузка; новоиспеченная адвокатесса сидела в кресле, как прилежная ученица, одернув юбку как можно ниже и плотно сведя свои стройные, облитые тончайшей тканью колготок ножки. В свое время Стас немало бился над тем, чтобы Мышка, отбросив церемонии, называла его по имени и обращалась к нему на «ты». Своего он добился лишь отчасти: раньше она называла Нестерова либо «шеф», либо «господин начальник» и никогда по имени, тем более используя его укороченный вариант — Стас. Вообще-то он не был таким уж строгим руководителем, но Мышка, кажется, продолжает робеть перед ним и так и не смогла — со своей стороны — перейти на неформальное «ты».

— Что стряслось, спрашиваешь? К нам тут гости наведались. С утра пораньше. Причем из разряда тех, про кого сказано в поговорке, что они «хуже татарина».

— Что, полиция уже здесь побывала? — Мышка, хотя и родилась в деревне под Панявежисом, была наделена быстрой реакцией и сообразительностью. — Шеф, а почему вы сразу же не поставили меня в известность?

— Первым делом у нас отобрали мобилы. И вплоть до того, как вымелись из офиса, нам было запрещено пользоваться городским телефоном.

— Тем самым они нарушили ваши права — вас ведь не арестовывать пришли, так? — и, соответственно, превысили свои служебные полномочия, — сказав это, Мышка потянулась было к своему портфелю, где наряду с бумагами хранился ее сотовый, но затем, передумав, оставила его стоять прислоненным к боковине кресла. — Вот так так… То-то, смотрю, у нас оружейная комната открыта, а шкафы пустуют… Кстати, шеф, что послужило основанием для визита полиции? Бумаги они какие-то предъявляли? И вообще, с чем все это может быть связано?

— Пока что есть только одна версия, — криво усмехнувшись, сказал Стас. — Но сначала, Ирма, я хочу послушать тебя.

Мышка, встряхнув копной пшеничных волос, сказала:

— Полагаю, шеф, вы и сами уже все поняли. Несмотря на все представленные нами бумаги по инциденту в КРЦ на Жверинасе, судья все-таки принял иск страховщиков к рассмотрению. Страховая компания уже частично выполнила по договору свои обязательства, выплатив владельцам центра триста тысяч литов. Но, как вы знаете, в КРЦ произошла смена собственника. «Оценщики», работающие на новых владельцев, определили сумму ущерба от пожара в КРЦ в семьсот пятьдесят тысяч литов… В эту цифру, правда, входит также «недополученная прибыль» из-за приостановки коммерческой деятельности центра…

В этот момент появился Римас, в руках у которого был поднос с тремя чашками капуччино. Вероятно, он услышал последние слова своей двоюродной сестры, потому что на лице его появилось неподдельное изумление:

— Что? Семьсот пятьдесят штук? Да там бригаде отделочников на два дня работы! Я ж там был и все видел своими глазами! Да и при чем тут наша фирма, если этот хренов каменный сарай подожгли свои же, из персонала центра? Зуб даю!!

— Четверть миллиона «зелеными», — задумчиво сказал Стас. — Если мы будем продолжать упираться и откажемся без должных компенсаций выйти из договора по обслуживанию КРЦ, то эта отвязная публика попытается конкретно развести нас по бабкам.

— Просто охренеть! — Слон был настолько возмущен, что едва не опрокинул на себя чашку с кофе. — И что теперь, Мышка, будет?

— Дело они, конечно, не выиграют. — Ирма, отпив капуччино, поставила блюдце с чашкой обратно на стол. — Но нервы нам потреплют основательно. К несчастью, судья принял к рассмотрению иск страховщиков, поскольку именно наша фирма отвечала на момент ЧП за охрану объекта.

— Именно за охрану, — уточнил Слон, — а не за противопожарную безопасность. У них там дежурил свой сотрудник из КРЦ. Вот пусть и отвечают!

— Я пыталась объяснить это судье, но он, кажется, меня не услышал, — спокойным тоном произнесла Ирма. — Заседание, чтоб вы знали, длилось менее четверти часа. Судье, как мне показалось, не понравилось то, что руководство фирмы «Фалькон» проигнорировало данное мероприятие…

— Наверное, Ровер был в курсе, что судебное заседание открывается в одиннадцать утра, — глядя на приятеля, сказал Стас. — Похоже на то, Слон, что нас обкладывают со всех сторон. Продолжай, Ирма.

— Теперь понятно, что нас пытаются втянуть в длительную юридическую процедуру. Судья принял иск к рассмотрению, и уже само по себе это обстоятельство способно доставить нам определенные неудобства. Кто прав, кто виноват, по сути дела, в данном случае не играет большой роли. Я говорю о том механизме, который уже запущен. В таких случаях, как наш, автоматически накладывается арест на имущество ответчика. Замораживаются также средства на банковских счетах… в размере, конечно, не превышающем предельную сумму иска и судебные издержки. Иными словами, никто у нас пока не собирается отбирать имущество и финансовые средства, но предпринимается ряд превентивных мер, чтобы ответчик вплоть до окончания судебного разбирательства не смог распылить необходимые для компенсационных выплат средства, переписав все свое добро на подставных лиц.

— Блин горелый! — выругался Слон. — Ты посмотри, Мышка, что творится?! Они ж готовы вынести на фиг все отсюда! Сказали, что поедут к Стасу на квартиру! Хорошо еще, что пару тачек мы оформили по доверенности, а то остались бы вообще без колес!

— Я уже высказала свой протест старшему приставу, — заметила Ирма. — Но, скажу вам прямо, подавать в суд жалобу на действия конторы приставов — занятие абсолютно бесперспективное. Они исполнители, не более того. Вот если что-то пропадет из нашего имущества, или действиями этих людей нам будет нанесен какой-нибудь ущерб, тогда мы взыщем с их конторы по полной программе! Что еще?.. Я уже подала апелляцию на решение судьи и подготовила встречный иск против страховой компании, с одной стороны, и владельцев — нового собственника — КРЦ на Жверинасе — с другой. Сегодня еще я доработаю этот документ, мы его обсудим вместе, а завтра я зарегистрирую наше исковое заявление в канцелярии горсуда. Дальше… На заседании присутствовал корреспондент из «Республики»[7]. Он попросил меня прокомментировать происходящее и в целом просветить их о ситуации вокруг КРЦ, но я, как мы и договаривались, пока воздержалась от комментариев…

— Умница, Ирма, — Стас одобрительно посмотрел на нее. — Все правильно ты делаешь. Я уверен, что ты выиграешь для нас этот процесс.

— Мы сами разберемся… с кем надо, — подмигнув Нестерову, сказал Слон. — На фиг нам все эти газетчики?!

— Не скажи, Римас, — рассудительно произнесла Мышка. — Пресса и в целом СМИ — мощное оружие. «Республика», насколько я поняла, отслеживает ситуацию… возможно, в скором времени они выскажут свою точку зрения. Но я о другом. Газетчик шепнул мне на ушко — хотя я и отказалась делиться с ним пока информацией, — что КРЦ оформлен сейчас на группу подставных лиц.

— Мы об этом уже и сами догадались, — кивнул Нестеров. — Вот только пока не пробили, кто же реально за всем этим стоит.

— Кто-то из семьи Йонайтис, — сказала Мышка. — Если, конечно, репортер не врет. Причем, скорее всего, младший, Альвидас Йонайтис, который сравнительно недавно вернулся из Москвы, где у него был какой-то бизнес. И вроде бы это не единственное его приобретение такого рода, хотя эту информацию, конечно, нужно будет тщательно проверить.

Нестеров и его партнер обменялись многозначительными взглядами. Человека, чье имя только что произнесла Мышка, они видели в ночном клубе: вместе с каким-то незнакомым субъектом, внешне не очень похожим на прибалта, он в ночь с пятницы на субботу был почетным гостем самого Ричи.

Ирма, посмотрев сначала с подозрением на своего братца, а затем — вопросительно — на шефа, спросила:

— Ну так с чем связан приезд полиции? Почему они изъяли все оружие? Кстати, почему это вдруг вы на выходные… — перед важным судебным заседанием! — отправились на другой конец страны? Римас, объясни толком, что происходит?!

— Видишь ли, Мышка, — почесывая стриженый затылок и косясь на Стаса, который не спешил вдаваться в объяснения, промямлил Слон. — Тут один наш родственник… дальний, правда, так что ты вряд ли с ним знакома… попросил нас об одном небольшом одолжении…

Услышав, как часто затрезвонил телефон в другом помещении, Слон, облегченно кивнув в сторону Нестерова, пусть, мол, командир продолжит эту историю, вымелся из кабинета.

Явился он через пару минут, бормоча под нос крепкие ругательства.

— Женя Иванов звонил, наш коллега из Москвы. Помните его, конечно?

— Женька собирается приехать в Вильнюс? — спросил Стас.

— Сказал, что у него к нам дело «на миллион». Что к нему обратились какие-то очень крутые дяди, нафаршированные «зеленью»… Что-то им нужно здесь, в Литве, пробить…

— Что именно?

— Пристав, собака, не дал пообщаться! Вырубил из розетки… сказал, что и этот аппарат они забирают. Ну не уроды ли?!

Стас, переварив эту довольно скудную информацию, пожал плечами:

— Даже не знаю, что думать… Ладно, я вечером сам ему позвоню, а то сейчас не с руки. А еще лучше… да, пожалуй, звякну ему утром!

…Откуда ему было знать, что утром следующего дня, когда он в вильнюсском дворике выйдет из «Круизера», который не числился в списках конторы судебных приставов, прямо под ноги ему покатится граната?..

Глава 6

ВЛЕЗ ПО ПОЯС, ПОЛЕЗАЙ ПО ГОРЛО

Из литовской столицы в Калининградскую область, эту самую западную из всех российских земель, равно как и в сам Кёниг, проще всего добираться по трассе, проходящей через Мариямполе и пограничный городок Кибертай.

Но Альвидас уже давно успел убедиться, что его знакомый, а с некоторых пор и деловой партнер по имени Руслан даже в мелочах старается избегать прямых маршрутов и простых, как бы напрашивающихся сами собой, решений.

Вот и на этот раз, выполнив все, что было запланировано у него на этот приезд в Вильнюс, он, отправляясь в обратный путь, выбрал зачем-то кружной маршрут через Каунас и далее на Советск, хотя это прибавляло им лишнюю сотню километров.

Вообще-то Альвидас предполагал, что они распрощаются в Вильнюсе. У него не было большого желания садиться за руль; он бы предпочел провести вторую половину дня не в дороге, а на вилле отца, расположенной на Тракайских озерах, или же в своей холостяцкой вильнюсской квартире. Устал за последние дни как черт. Серьезные им дела предстоят в будущем, очень серьезные. У него имя и связи, а у Руслана, который предпочитает оставаться в тени, — деньги и технологии. Вроде бы отдыхали, слоняясь по ночным клубам и казино Вильнюса — Руслан хотел присмотреться как к самим заведениям, так и к их владельцам, благо Алик на короткой ноге с этими людьми, — но нервов спалено столько, что хватило бы на год жизни…

Руслан собирался отбыть из Вильнюса в понедельник, примерно в пять вечера. Действительно, к этому времени программа визита была уже целиком исчерпана: последним, с кем Алик познакомил своего нынешнего партнера, был один из компаньонов Ричи, владеющих с ним на паях двумя казино, ночным клубом и еще кое-какой «мелочишкой» вроде стрип-бара и залов игральных автоматов. Руслан имеет свои «колеса» — серебристого цвета «Опель Вектра», трехлетку с калининградскими номерами. «Алик, ты не против того, чтобы сопроводить меня до границы? — дружелюбно улыбнувшись, сказал Руслан. — Только шофера ты с собой не бери, не нужно…»

«Триста двадцатый» «мерс», за рулем которого сидел Альвидас, всю дорогу держался в корме серебристого «Опеля». Руслан водит аккуратно, не лихачит. Йонайтис предположил, что вот так, в одной связке, они проследуют до погранперехода, где и попрощаются — наконец-то! — но вышло чуточку иначе: за несколько километров до Пагегяя, последнего крупного населенного пункта с литовской стороны, «Опель» вдруг стал притормаживать, а затем свернул на стоянку возле придорожной корчмы.

Выйдя из «Опеля», Руслан направился в сторону небольшой аккуратной будочки с черепичной крышей, расположенной чуть на особицу. Алик тоже прогулялся туда за компанию. На улице уже начало заметно смеркаться. Руслан, кивнув в сторону небольшого пруда, к которому от корчмы вела посыпанная мелким щебнем дорожка, сказал:

— Давай-ка, брат Алик, подышим свежим воздухом… Есть вещи, о которых не хотелось бы говорить в машине, в офисе или у тебя в квартире.

Альвидас тут же полез в карман за пачкой «Мальборо» и зажигалкой. Они отошли полсотни метров от корчмы, и лишь после этого Руслан заговорил:

— Ты знаешь, Алик, мне понравились оба ночных клуба, в которых мы с тобой слегка покутили в минувшие выходные.

— Я в этом не сомневался.

— Конечно, это не Москва…

Алик, доподлинно изучивший разницу между тусовочными центрами Москвы и Вильнюса, усмехнулся:

— Размах у нас, конечно, не тот. Кто бы спорил?

— Но казино и ночные клубы, наверное, все же приносят неплохой доход?

Иногда эта привычка Руслана переспрашивать по несколько раз одно и то же основательно раздражала его литовского партнера.

— Точные цифры знают лишь сами хозяева, — подавив вздох, сказал Альвидас. — Скалькулировать, что у них получается на выходе, очень сложно. Здесь, конечно, более цивилизованные порядки, нежели в России, но за «крышу» все равно нужно платить. Опять же, нужно что-то отстегивать чиновникам. Давать бабки в предвыборный фонд или как-то по-другому «благодарить»… Я тебе уже сообщал, что получается из каждой «точки» на выходе. Но так же, как и наши налоговики, я не могу поручиться, что подсчитал все их бабки до последнего цента.

— Понятно, что часть доходов у них в «тени», — задумчиво покивав головой, заметил Руслан. — Неплохой навар снимают, неплохой. Но можно зарабатывать больше, гораздо больше.

— Да, ты уже мне об этом говорил. Вот только получится ли осуществить такой «бизнес-проект»?

— Получится, дорогой, не сомневайся, — успокоил партнера Руслан. — В других местах получается, да? В той же Москве — сам все видел! И у вас здесь все получится! Только с умом надо делать! Ты же видишь, как я осторожно действую? Никакой спешки, каждый шаг продумывается досконально…

«Без меня ты тут и одного шага бы не сделал, — промелькнуло в голове у Алика. — А то, что ты хитер и умеешь тонко плести сети — невидимые, но очень прочные, — это я уже на себе успел испытать».

Помолчав немного, Руслан сказал:

— Очень хорошо, что мы не стали делать предложение Ричи, что называется, в лоб. Двое его партнеров мне понравились больше. Они современные люди и понимают, что в чистых перчатках бизнес в их сфере сейчас не делается. С ними можно будет договориться.

— Ричи ни за что не продаст свою часть бизнеса. Или заломит такую цену, что отбивать бабки, затраченные на такую сделку, нужно будет годами. Я опасаюсь, что мы с ним не договоримся.

Поглядев с усмешкой на литовца, Руслан сказал:

— Мы будем договариваться не с Ричи, а с его компаньонами.

— Ну а этого скользкого хмыря куда денем? У него знаешь какие связи? Не так просто будет обойти такое препятствие, как Ричи…

— А ведь с этим Ричи может что-нибудь случиться?.. — задумчиво произнес Руслан. — У него, как я заметил, неважно поставлена охрана.

— Ты на что это намекаешь? — встревоженно спросил Алик. — Не думаешь ли ты…

— Спокойно, Алик, не кипятись! — оборвал его Руслан. — Не обязательно говорить вслух все, что приходит тебе в голову!.. Ты же видел то же, что и я. Когда мы гостили у Ричи, там случилась какая-то разборка. Как ты, говоришь, того русского мужика зовут, который попытался на днях плюнуть Ричи в его тарелку?

— Ах, вот ты о чем… Нестеров его фамилия. Клуб, в котором ты круто запал на Марго, охраняют сотрудники той фирмы, которую Нестеров и прежний хозяин КРЦ выдавили оттуда с концами. А сейчас вот я, перекупив по твоему совету «центр», пытаюсь разорвать контракт с этой его конторой, которая называется ЧОП «Фалькон».

— Вот видишь, Алик, как все удачно складывается, — забросив руки за спину, сказал Руслан. — Когда двое ссорятся, третий радуется… Как же не воспользоваться таким случаем?

— Гм…

— Не напрягайся, Алик, тебя это не касается, — заметив, как вновь напрягся его партнер, поспешил успокоить его Руслан. — О таких вещах и без тебя найдется кому подумать…

Они обошли вкруговую уже почти весь пруд, как вдруг Руслан остановился, заставив притормозить и своего спутника.

— Вот что, Алик… Дела у нас идут как надо, но одна вещь мне не нравится. Кстати, портсигарчик у тебя при себе?

Бросив на него чуточку удивленный взгляд, Альвидас принялся рыться в карманах.

— Что, брат, решил на дорожку косячок выкурить? — Достав из внутреннего кармана своей замшевой куртки «волшебную табакерку», он как бы взвесил ее на ладони. — Но тебе же через кордон проезжать?!

— Дай сюда! — требовательно произнес Руслан, неприятно щуря свои тигриные глаза. — Ну?!

Когда эта вещичка перекочевала от Алика к нему в ладонь, Руслан размахнулся и зашвырнул ее в пруд.

— Все, Алик, завязывай! Все, что мешает — или может помешать — делать бизнес, нужно резко обрубать!..

Попрощались они там же, у придорожной корчмы, и разъехались каждый в свою сторону. Руслан сказал, что планирует приехать в Литву уже в самом скором времени, но точную дату и цели этой поездки он не назвал.

«Да, крепко он держит меня за яйца, — невесело подумал Алик, наматывая на колеса джипа обратный километраж до Вильнюса. — Воистину мы с ним «заклятые друзья»… И связывает нас такое, о чем лучше никому, даже самым близким людям, ничего не знать…»

На литовском погранпереходе каких-либо проблем у Руслана не возникло.

По мосту Королевы Луизы, переброшенному через Неман, «Опель» переехал на другой, российский берег, где Руслана проверяли уже более тщательно.

Впрочем, Руслан Харамиев не боялся проверок. Машина у него чистая, оформлена легально, в списках угнанных тачек не числится. Документы в полном порядке. Уроженец Республики Дагестан — такова запись в паспорте, — гражданин Российской Федерации. Женат на жительнице Калининграда (фиктивным браком, но об этом, естественно, в его документах ничего не прописано). С мая сего года имеет постоянную прописку в Кёниге. В загранпаспорте действующая литовская виза, годовая, многократная. Так что никаких оснований для того, чтобы опасаться проверки на границе, у Харамиева сейчас не было.

Собственно, даже тогда, когда он проживал в российской столице, где к таким, как он, относятся, мягко говоря, с повышенным вниманием, Руслан как-то избегал тех неприятностей, которые способны доставить человеку его рода-племени хотя бы те же разжиревшие, как крысы, бегающие по метрополитену московские менты. Он не шлялся по улицам, где всякое может случиться. Он знал, где можно — и нужно — бывать и с кем в Москве следует дружить. Да и в нем самом было что-то такое, что его не трогали, как бы даже не замечали, как будто он умел в нужный момент становиться невидимкой…

Вымахнув по трассе из задрипанного Советска — некогда это был аккуратный прусский город Тильзит, — Руслан сразу же достал из бардачка свой второй мобильник, которым он пользовался лишь изредка.

Созвонившись с кем надо, он убедился в том, что его инструкции выполняются точно и неуклонно, а самого его сейчас ждут двое людей на тачке, припаркованной возле одной из развилок местных дорог.

Спустя минут десять он достиг этого самого перекрестка. Затормозил возле «сотой» «Ауди», мигнувшей ему фарами, заглушил движок и тут же выбрался наружу.

Из «Ауди» вышли двое мужчин, одному было лет двадцать пять, другому, постарше, за тридцать.

Они накоротке поздоровались, после чего Руслан сказал на своем родном гортанном языке:

— Какие новости, братья?

— Все идет так, как ты говорил, Руслан, — сказал старший по возрасту мужчина. — Четверо наших уже на той стороне. «Точка» там удачная, по местным меркам — страшная глушь.

— Как ведут себя местные аборигены?

— Нормально. Старик, кажется, ни бельмеса не понимает по-русски…

— Очень хорошо, — кивнул Руслан. — Вы отправляетесь уже этой ночью?

— Да, как ты и велел.

— Обратно сами выберетесь, если что?

— Да, мы весь маршрут разметили. У нас к тому же имеются «джи-пи-эсовские» навигаторы. Берем с собой охотничье снаряжение. Вроде как на зорьку выезжаем, уток в каналах и на заливе пострелять.

Руслан скупо улыбнулся, но в следующее мгновение его лицо вновь стало серьезным.

— Как обстоят дела с местным проводником? Вы уже решили этот вопрос?

— Он с прошлой ночи кормит местных рыб. Притопили в таком месте, что и с собаками не найдут. Вот до чего людская жадность доводит…

В ином обществе последняя реплика была бы сочтена несколько двусмысленной, но только не здесь и не сейчас.

— Да, этот кончик следовало обрезать, — сказал Руслан. — Ну что ж, братья, действуйте, как договорились. И да пребудет с вами всевышний…

Глава 7

В ЗОБУ ДЫХАНЬЕ СПЕРЛО

Слон приехал в офис без четверти девять. Он не сильно удивился, застав здесь сестрицу Ирму, которая к моменту его появления уже успела сделать приборку и вообще попыталась хоть как-то замаскировать следы вчерашнего погрома.

— Молоток, сяся[8],  — одобрительно заметил Римас, оценив, как много успела сделать Мышка. — Не будь я твоим кузеном, я б на тебе женился! Гм… И куда это только Стас смотрит?!

Сказав это, он тут же прикусил язык. Данная тема не то что была запретной в их компании, но и поднимать ее чересчур часто тоже не следовало. Дело в том, что Ирма неровно дышит к Стасу. Она, конечно, в этом не признается и старается даже вида не показывать, что запала на Нестерова. Мало того, она страшно не любит, когда Римас, к подначкам которого она всегда относилась индифферентно, как к чему-то такому, что ее лично не касается, пытается шутить по поводу ее симпатий к главе фирмы. Что касается Стаса, то он относится к Мышке как к хорошему надежному товарищу, почти что родственнику. Вообще, как заметил Мажонас, его давний приятель после развода, когда он ушел из дома с одной сумкой и маленьким котенком за лацканом своего кожана, старается избегать сколь-нибудь серьезных романов, хотя и в монахи записываться вроде бы пока не собирается…

Взглянув на порозовевшую Ирму, продемонстрировавшую ему кулак — не такой, конечно, огромадный, как у брата, но тоже крепенький, — Мажонас решил сменить тему:

— Сторож уже ушел?

— Да, я отпустила его пораньше.

— А ты здесь с какого времени?

— С пяти утра. Вчера так затоптали паласы, что едва отчистила… Ты завтракал?

— Да. Но от кофе не откажусь.

Ирма принесла термос и стала разливать горячий кофе в чашки. Раньше, когда она еще училась в университете, подрабатывая в охранном агентстве Стаса Нестерова, они проживали вдвоем с Римасом на съемной квартире. Дела тогда у «соколов» шли ни шатко ни валко, но тут вдруг на них свалился заказ, какого и не ждали: Женя Иванов, руководитель одного из московских охранных агентств, попросил своих вильнюсских знакомых оказать посильную помощь некоей Анне Головиной, проживавшей в то время гражданским браком с топ-менеджером крупнейшей российской нефтяной компании (именно этот человек вел тайные переговоры здесь о покупке россиянами компании «Мажейкю нафта», трубопроводных систем и нефтетерминала в Бутинге [9]). Клиентка, которую друзья и коллеги ее гражданского мужа были не прочь развести по деньгам, очень щедро расплатилась с «соколами», без помощи и поддержки которых она сама и ее сын остались бы, пожалуй, голыми и босыми. Вот тогда ЧОП «Фалькон» перебралось из арендованного в собственный офис (была приобретена часть трехэтажного особняка в старом Вильнюсе, в десяти минутах ходьбы от знаменитых университетских двориков и на таком же примерно расстоянии от центрального проспекта Гядиминаса). Закупили новые транспортные средства и спецтехнику. А также три квартиры, собственниками двух из которых стали Римас Мажонас и его двоюродная сестра Ирма. Поэтому живут они сейчас раздельно, что, несмотря на отличные отношения и полное взаимопонимание между ними, целиком устраивает их обоих: каждый человек хочет быть независимым и иметь право на личную жизнь.

В помещении для персонала, которое можно назвать и комнатой отдыха, из всей обстановки сохранился лишь диван: тяжелый, широкий, неразборный, почти антикварного вида. В офисе он появился еще до того, как была установлена новая двойная металлическая дверь. Как ни старались грузчики, нанятые конторой судебных приставов, но вытащить его хотя бы на лестничную площадку у них не получилось, так что пришлось вычеркнуть этот предмет офисной обстановки из списка временно изъятых вещей.

Именно на этом диване и устроилась Ирма, поставив на полу возле себя термос и чашку с недопитым кофе.

— Стас уже звонил тебе на сотовый? — спросила она у брата. — Как у него вообще настроение после вчерашнего?

— Мы с Нестеровым не бабы, чтобы перезваниваться по сто раз на дню. Какое у него сейчас настроение? Наверное, как у того еврея из анекдота, к которому пришли с восьмым по счету обыском…

Ирма бросила на него изучающий взгляд.

— Ну так что у вас произошло в ночь с пятницы на субботу? Вчера я так и не получила внятных объяснений.

— Спроси у Стаса, — закуривая, сказал Римас.

— Я уже спрашивала. Он сказал, что ты сможешь лучше рассказать эту историю.

— Да? Так вот и сказал? Кхм…

Мажонас, взяв пепельницу, уселся прямо на подоконник, благо глубокая оконная ниша позволяла это сделать.

— Один мужик как-то недавно к нам обратился… наш дальний родственник. Я уже говорил, Мышка, что ты навряд ли с ним знакома…

— Тебя послушать, братец, так вся Литва ходит у нас в родичах.

— А что, разве не так? Мы же все одна семья! Как там у нашего классика сказано… Блин… Знаешь, сестричка, я что-то в последнее время стал забывать школьную программу. Хотя, должно быть, ты слышала, я был прилежным учеником.

— А вот семейные предания, которые слышала я, — глядя в его плутоватые глаза, сказала Ирма, — говорят о другом…

— Неужели? — удивился Мажонас. — Ну и что тебе наши родственники нарассказывали о моем босоногом детстве?

— Например, о том, как ты, будучи одиннадцатилетним мальчишкой, раскопал возле хутора нашей бабушки Онуте под Панявежисом схрон «лесных братьев»… Говорят, там хранилось немало оружия?

— Я уж и не помню, девочка.

— Ты вытащил из схрона немецкий «шмайсер», как-то сам вычистил его, снарядил обойму и в сумерках отправился со всем этим хозяйством в лес… К счастью, ты попался на глаза леснику, который действительно приходился нам какой-то дальней родней…

— У меня с детства неодолимая тяга к оружию, — ухмыльнулся Мажонас. — Но я был нормальный пацан, правильный…

— Хулиган и сорвиголова…

— Клевещут. Разве человек с таким добрым лицом, как у меня, мог в детстве быть плохим мальчиком? Да еще и бегать по лесам с немецким автоматом наперевес?!

— Вот что, первый заместитель директора фирмы… Вы мне тут зубы не заговаривайте!.. Вы со Стасом выполняли чей-то заказ? Где в таком разе клиентский договор?!

— Мы действовали из чистого альтруизма, — пробормотал себе под нос Римас. — Я ж говорю, один знакомый мужик попросил нас о помощи… Мы пошли ему навстречу, но денег решили не брать.

— Откуда он, этот ваш знакомый? Я теперь штатный адвокат фирмы и имею право знать!

— Всего, девочка, ты никогда не узнаешь, — окутавшись облачком табачного дыма, сказал Мажонас. — Гм… Мы со Стасом регулярно ездим к одному мужику… порыбачить, пострелять уток на Куршском заливе и близлежащих каналах. А тут он сам приехал к нам в Вильнюс… пожаловался, что дочка, которой еще нет восемнадцати, попала в очень плохие руки…

— Так, значит, вы наведались к «ультрасам» именно за этой девочкой? Как вас вообще туда пропустили?

— Можно подумать, мы кого-то спрашивали, — проворчал Мажонас. — Мы захватили с собой стрелялку для пейнтбола. Я плюхнул краской точняк в «глаз»… Когда ослепла камера, контролирующая у них запасной выход, во двор выперся один из охранников. Я его… гм… закрыл на время в кладовке…

Услышав звук движка во дворе, он прервался и выглянул в окно.

— А вот и Стас приехал, — сказал он и тут же приветственно поднял руку.

А уже в следующую секунду заметил, как из-под арки, которую только что миновал «Круизер», по невысокой и пологой дуге во двор, где они обычно паркуются, залетела какая-то зелененькая, знакомой ему овально-рубчатой формы, штуковина…

Выбравшись наружу из «Круизера», Стас Нестеров привычно щелкнул брелком, ставя машину на сигнализацию.

Из окна второго этажа здания, на котором, собственно, и размещается их офис, ему приветственно помахал ручкой Слон. Стас тоже решил поприветствовать своего зама, но, уловив периферийным зрением какое-то движение под аркой, невольно повернул туда голову.

А оттуда, прямо под ноги ему, уже летел «цитрус»…

Да, он почему-то сразу подумал, что это именно граната «Ф-I», знаменитая «лимонка».

Просто удивительно, как много самых разных мыслей можно успеть передумать всего за две или три секунды до взрыва…

— Атас! — рявкнул Слон, отшатываясь от окна.

И уже в следующую секунду, тоже успев подумать о многом — о том, что будет со Стасом, когда рванет, и о другом, что стекла у них здесь обыкновенные, неармированные, а потому, когда взрывная волна выдавит стекла — а может, и всю раму целиком выставит, — разлетающимися осколками может поранить Ирму — он прыгнул в сторону дивана, чтобы свалить Мышку до того, как оглушительно бабахнет прямо у парадного, и, таким образом, прикрыть ее собственным телом…

Падать было поздно да и незачем: «лимонка» отскочив, как резиновая, от стены особняка, покатила прямо ему под ноги, продолжая медленно, с угасающей скоростью, перекатываться по асфальту своей рубчатой поверхностью.

У Стаса внутри все захолодело…

Кто-то другой, неведомо как пробравшись в его черепную коробку, начал губительный для Нестерова обратный отсчет: «три… два… один…»

Споткнувшись на цифре «ноль», внутренний голос как-то замялся, а затем вновь принялся бубнить обратный отсчет, но уже как-то неуверенно и не с такими драматичными нотками, как прежде.

Наконец заколотилось, забухало о ребра сердчишко.

Стас присел на корточки, посмотрел на «гранату» и так и эдак, потом, поняв, что это муляж, что «лимонка» на деле-то оказалась игрушечной, — а в некоторых магазинах сейчас и вправду продаются не только точные копии боевых пистолетов, но и изготовленные из плотной резины муляжи тех же «Ф-I», — облегченно перевел дух…

Слон приземлился неудачно: ударился подбородком о массивный дубовый подлокотник дивана; ссадина тут же начала обильно кровоточить.

— Римас, ты спятил?! — испуганно спросила Ирма, когда он наконец освободил ее из своих объятий. — Как… что… почему ты это сделал?!

Слон выглянул в окно. Стас все еще стоял у своего «Круизера», кажется, он прикуривал сигарету; во дворе и под аркой, кроме Нестерова, не видно больше ни одной живой души.

— Римас?! — Мышка, как истинная женщина, первым делом посмотрела, не расплескались ли остатки кофе ей на новенький костюмчик. — Объясни, ради Пресвятой Девы Марии, что это все означает?!

— Это были учения… по гражданской обороне, — прижимая к кровоточащей ссадине носовой платок, мрачно произнес Мажонас. — Раньше, еще при Советах, в школе такое практиковали: «ядерный взрыв слева… или там справа!..» В связи с общей сложной обстановкой мы со Стасом тоже решили… вот… провести типа учения.

— А почему меня заранее не предупредили? — обиженным тоном спросила Мышка.

Римас пожал широченными плечами: он чувствовал себя сейчас полным, конченым идиотом.

Минут через десять они сидели в непривычно пустой комнате отдыха уже втроем, причем на левой скуле Мажонаса белела нашлепка пластыря, которой он обзавелся благодаря своей заботливой и внимательной к любым мелочам сестричке.

— Стас, вы какой-то… странный, — сказала Ирма, наливая из термоса кофе для Нестерова. — Что-нибудь случилось?

— Да нет, ничего… Все в порядке, Мышка.

«Соколы» незаметно переглянулись. Стас уже успел показать приятелю игрушку, и теперь они терялись в догадках, что все это могло бы значить. Случившееся можно счесть как своеобразное предупреждение. Мол, не угомонитесь, мужики, в следующий раз «лимонка» может оказаться настоящей, боевой гранатой. Но могло быть и так, что это какие-нибудь пацаны озоруют. Сейчас полно всяких отморозков на улицах. Одни только «пиротехники» чего стоят.

Мышку они решили вообще не тревожить по этому поводу. Хватит с нее и того, что ее сегодня едва не задавил собственный двоюродный брат, габариты которого в целом соответствуют его прозвищу.

— Да, чуть не забыл, — отхлебнув из чашки горячий кофе, сказал Стас. — Женя Иванов мне уже несколько раз на мобильный названивал. Вчера вечером звонил, и сегодня утром я уже успел с ним дважды по телефону пообщаться.

— А что ему нужно? — спросил Слон.

— Да он как-то толком и объяснить не может, — пожав плечами, сказал Нестеров. — Вроде как пропал один человек, и есть смутное подозрение, что наш местный криминал может быть как-то к этому делу причастен… Я посоветовал ему обратиться в вильнюсское агентство, где работают наши отставные комиссары и полицейские. Там мужики пробьют все, что интересует российского клиента. Но Женя высказался в том плане, что клиент хочет именно нас, фирму «Фалькон»…

— Приятно, конечно, что о нашей конторе уже и в России прослышали, — осторожно трогая пальцами разбитую скулу, заметил Мажонас. — Но у нас сейчас своих забот полон рот…

— Да, я намекнул Женьке, что мы сейчас сами по уши в дерьме, — поморщился Нестеров. — А он все равно стоит на своем. Даже, говорит, если сейчас ваши вильнюсские бригадные распиливают бензопилой напополам твоего Слона, все равно бросай все и лети пулей в аэропорт.

— В аэропорт? — удивился Слон. — Что, надо куда-то лететь?

— Да нет, сами прилетели, на частном самолете, — вытаскивая из кармана запиликавший вдруг сотовый, сказал Нестеров. — Я как раз за тобой, Римас, ехал, думал на пару сгоняем в аэропорт… Ну вот, опять Жека звонит…

Стас поднес трубку к уху, затем, не дав своему московскому коллеге толком разогнаться, сказал:

— Женя, мы сейчас выезжаем. Я за Римасом в офис заехал, поэтому и задерживаемся…

Сунув трубку обратно в карман, он посмотрел сначала на Мажонаса, а потом на его «сясю».

— Мышка, ты остаешься на хозяйстве. Римас, нам придется прокатиться в аэропорт. Конечно, все это крайне некстати… но и свиньей выглядеть в чьих-то глазах тоже не хочется.

Глава 8

БЕЗ ДЕЛА ЖИТЬ — ТОЛЬКО НЕБО КОПТИТЬ

Небольшой, но вполне комфортабельный самолет «Лирджет», взятый в краткосрочную аренду компанией «Росфармаком», всего за сутки совершил два перелета по маршруту Москва — Калининград — Москва и вот теперь, во вторник, в девять утра, приземлился в международном аэропорту литовской столицы.

Кстати, или не совсем кстати, но так совпало, что именно в этот день в Вильнюсе должно было пройти одно мероприятие, в котором намечалось участие представителей компании «Росфармаком», в последнее время взявшейся активно продвигать свою продукцию — лекарственные препараты в большом ассортименте и новое медицинское оборудование за рубеж и в страны Прибалтики в частности.

Планировалось, что на переговоры с местными бизнесменами и чиновниками, контролирующими здешний рынок лекарственных препаратов, отправится основатель и президент компании. Но Аркадий Львович чувствовал себя в последнее время неважно — одной из причин тому была полная неизвестность касательно судьбы исчезнувшей несколько дней тому назад дочери, — поэтому в Вильнюс отправился его старший сын Михаил, занимающий в компании пост исполнительного директора.

Гуревич-младший взял с собой в эту однодневную поездку — после окончания переговоров, ближе к вечеру, он планировал вылететь обратно в Москву — трех сотрудников компании, включая Бориса Наймана. А также двух людей, имеющих отношение к обеспечению безопасности: главу одного из столичных агентств Иванова, у которого давние и крепкие связи с прибалтийскими коллегами, и Майю Семенову. Ей, по-видимому, предстоит задержаться в Вильнюсе дольше остальных.

Что касается непосредственного начальника Семеновой, Сергея Александровича, то он все последние дни оставался в Кёниге, пытаясь дергать разные ниточки: ни к какому конкретному результату все эти усилия, направленные на поиск следов Поплавской, пока не привели.

Гуревич и другие менеджеры «Росфармакома», а также встречавшие их в аэропорту лица только что погрузились на машины и отбыли к месту переговоров.

Семенова прошла паспортный контроль. Поскольку они проследовали после посадки через «зеленый коридор» и VIP-зал, ее багаж, как и вещи Гуревича и Ко , таможенниками не досматривался… При себе у нее была средних размеров дорожная сумка и рюкзачок. Иванов, который сильно смахивал внешне на Саныча — все же служба в конторе определенно накладывает на людей свой неизгладимый отпечаток, — имел при себе только кейс, который, учитывая краткость и цели его визита в Литву, он тоже мог бы не брать с собой.

— А ваши знакомые, Евгений Николаич, кажется, не отличаются особой пунктуальностью, — взглянув на часики, сказала Семенова. — Обещались быть в десять… а уже двадцать минут одиннадцатого.

— Вообще-то на Нестерова это не похоже, — посмотрев на электронное табло, установленное в зале прибытия пассажирского терминала, заметил Иванов. — Конечно, он и его приятель Мажонас среди наших литовских коллег стоят чуть на особицу… В общем-то, это довольно оригинальная пара… Но, поверь мне на слово, они свое дело знают туго.

— Николаич, я затем и летала из Кёнига в Москву, чтобы переговорить сначала с вами, а затем и с Головиной. Конечно, всех нюансов известной вам истории Анна Алексеевна мне не рассказала. Но она очень хвалила Нестерова и его сотрудников. Она сказала мне примерно то же, что и вы, Николаич. Что они «большие оригиналы» и что у них свои, специфические методы работы. Даже не зная подробностей того, что здесь с ней стряслось, я поняла, что ваши вильнюсские знакомые в свое время очень помогли этой Головиной.

— А почему вы вдруг решили «копать» в Литве? — поинтересовался у нее Иванов. — Ведь Поплавская исчезла в Кёниге. Или вы полагаете, что это как-то связано с «Росфармакомом» и его попыткой выйти на прибалтийские рынки?

— Последнее крайне маловероятно. Что касается вашего первого вопроса… Мы тут дернули за одну ниточку, которая ведет в Литву. Юлина знакомая, проживающая здесь, в Литве, сначала скинула нам любопытную информацию, которая нас как-то даже обнадежила… и одновременно озадачила. Но когда созвонились с ней и выяснили разные детали и подробности, то энтузиазма у нас поубавилось… Саныч считает, что шансы обнаружить следы Поплавской здесь, в Литве… или даже получить тут какую-то важную для нас информацию по этому делу… мизерны. Но коль такая вероятность все же существует, а поиски в Кёниге не дают пока никаких результатов, он решил командировать меня в Вильнюс…

Иванов, кивнув на стеклянную дверь терминала, обрадованно произнес:

— А вот и наши славные «соколы» показались…

Стас извинился за опоздание. С Ивановым он обнялся, как со старым знакомым. Римас обменялся с москвичом крепким рукопожатием. На вопрос российского коллеги, что у него с лицом, Слон выдал сакраментальное — «бандитская пуля».

Иванов стал знакомить вильнюсцев со своей спутницей. «Майя Семенова, — сказал он, — работает в службе безопасности компании «Росфармаком». Представитель клиента, о котором, Стас, я тебе говорил…»

Молодой женщине на вид было лет двадцать шесть. Одета в темные брючки, черную кожаную куртку и бейсболку с эмблемой фирмы «Пума». На лице полуулыбка «а-ля стюардесса», но карие глаза смотрят цепко, внимательно, изучающе. Рост и фигура примерно такие же, как и у Мышки. Но в отличие от светленькой Ирмы, эта — темная.

По ее лицу трудно было понять, что она думает о своих новых знакомых. Конечно, Слон, чья образина к тому же была залеплена свежим пластырем, отнюдь не походил на красавчика Джеймса Бонда. Да и Стас, выглядящий не в пример более элегантно, нежели его партнер, тоже не сильно смахивал на благообразного комиссара Мегрэ или дотошного лейтенанта Коломбо. За те несколько секунд, что он смотрел на Семенову, понять, что в действительности представляет собой эта довольно юная московская особа, не представлялось возможным.

— Главный клиент уехал только что на переговоры по своему основному бизнесу, — сказал Иванов. — Но мы и без него все обкашляем…

— Вы уже оформились у погранцов? — спросил Стас. — Вещи свои получили? Ну так поехали к нам в офис, там и о делах сможем переговорить.

— По дороге есть хороший ресторанчик, — сказал Мажонас. — Я так думаю, Стас, что сначала мы должны накормить наших гостей, а потом уже и делами можно будет заняться.

«А эта Семенова… ничего себе девчонка, — подумал Слон, исподтишка разглядывая ладную фигурку москвички. — Надо как-то уломать Стаса на то, чтобы он все же принял предложение россиян… Интересно только, что собирается расследовать здесь, в Литве, «Росфармаком» и почему они прислали сюда не кого-нибудь из опытных и бывалых мужиков, а эту молодку?»

— Я бы с удовольствием, господа, принял ваше предложение, — сказал Иванов, как бы мимолетно взглянув на табло, указывающее местное время, — но уже скоро должны объявить посадку на московский борт. Я вырвался буквально на полдня, чтобы лично свести вас с представителем клиента… Но я вам и не особенно нужен. Оставлю Майю на ваше попечение, а сам вернусь в Москву, где у меня на сегодня запланированы кое-какие дела.

«Вот так вот всегда с этими москвичами, — подумал про себя Стас. — И одного часа не могут спокойно высидеть… носятся как ужаленные в одно место».

— Тогда предлагаю подняться в кафе, — сказал он вслух. — Римас, возьми сумку! Закажи что-нибудь и развлеки разговором нашу гостью! Майя, вы разрешите нам с Евгением Николаевичем отлучиться на короткое время?

Семенова, поняв, что ее новый знакомый хочет переговорить наедине о чем-то с Ивановым, вежливо улыбнулась:

— Да, конечно.

Двое мужчин вышли через стеклянные двери на площадку, где можно было курить.

— Ну ты и хват, Женя! — доставая из кармана пачку сигарет, сказал Нестеров. — Навяливаешь мне эту девчонку, а сам уже намылился рвать когти обратно!.. Признайся честно, сколько ты намерен отхватить за посредничество? За то, что вызвонил меня по телефону и заставил переться сюда, в аэропорт?

— Хотя мы живем при капитализме и про гонорары спрашивать как-то не принято, я тебе отвечу начистоту, — с маской невинной добродетели на лице заявил москвич. — Какие деньги, дорогой Стас? Я всего лишь оказываю услугу хорошим людям… во всяком случае, так у нас сейчас принято выражаться в Москве.

— Я так и понял, — усмехнувшись, сказал Нестеров. — Что нужно здесь этой юной особе?

— Не такая уж она и юная. Всего на год моложе твоего Мажонаса…

— Да? — удивленно произнес Стас. — А выглядит гораздо моложе.

— Никогда не суди по внешности. Особенно если имеешь дело с бабьем.

— Учту на будущее.

— Я это к тому, что в «Росфармакоме» существует добротная служба безопасности, укомплектованная из профессионалов. Абы кого они бы сюда не прислали, поверь мне на слово.

— Охотно верю. А что, собственно, стряслось?

— Дочка президента «Росфармакома» пропала. На прошлой неделе это случилось, в ночь с четверга на пятницу, в Кёниге. Одна ниточка вроде бы ведет сюда, в Литву. Семенову прислали сюда, чтобы она детально изучила этот след.

— У нее туристическая виза?

— Многократная, годовая. Она намеревается добыть здесь кое-какую информацию, в том числе и через ваши связи. Вы будете помогать ей, а заодно и охранять. Чтобы не было кривотолков, можно даже составить клиентский договор. Будете охранять, к примеру, ее бейсболку…

Невесело усмехнувшись, Стас сказал:

— Да, у нас такие вещи тоже практикуются. Но я тебе уже объяснял, что у меня возникли проблемы. Не хочу вдаваться в детали, скажу лишь, что вчера у меня был обыск в офисе. Мне даже охранять эту вашу Семенову нечем, потому что полиция изъяла все оружие, включая наши личные с Римасом стволы.

— Вот как?

— А ты думал, Женя, я шучу?

Иванов задумчиво потеребил подбородок.

— И что, уголовное дело против вас завели?

— Нет, до этого пока не дошло.

— Ну… тогда это нашим планам не препятствует, — просветлев лицом, сказал москвич. — Я сказал о необходимости составить клиентский договор вовсе не потому, что Семенова нуждается в охране. Думаю, она и сама способна за себя постоять. Да и вряд ли вам придется участвовать в таких акциях, где нужно иметь при себе оружие. Речь идет о сугубо предохранительных мерах. Чтобы ваши же спецслужбы, если они что-то пронюхают, потом не имели возможности к вам прицепиться…

— То есть клиент не хочет действовать через официальные инстанции, через тот же МВД, к примеру?

— Здесь, в Литве? — Иванов отрицательно качнул головой. — Насколько я понял — нет. В этом деле есть какие-то нюансы, которые лично мне не до конца понятны. Но Семенова сама тебе все расскажет… Так, что еще… Даже если Семенова пробудет здесь всего три или четыре дня и уедет не солоно хлебавши, вы получите двадцать штук американских баксов плюс к этому возмещение текущих расходов. Причем десять тысяч можете получить уже сегодня, на тот счет, который укажете нашей командированной.

Вспомнив о том, что решением суда все его счета сейчас заморожены, Стас покачал головой.

— Что, разве мало? — удивился Иванов. — Но ты прикинь, что, если вам удастся раскрутить это дело, вы получите как минимум на порядок больше.

— Не о том речь. Не хочу, чтобы мне переводили деньги на счет.

— Ага… понятно… понятно… Не хочешь делиться с налоговиками? Ну что ж, всегда можно найти, как расплатиться за услугу. Машиной, к примеру, можно расплатиться или прикупить что-нибудь из недвижимости. А если возникнет желание, с вами и наличкой могут рассчитаться, без проблем.

— Не о деньгах пока речь, — вздохнув, сказал Стас. — У меня тут затеялась разборка кое с кем…

— Ну так не впервой ведь, — посмеиваясь, заметил Иванов. — Вспомни, Стас, в прошлый раз, когда я направил к вам Головину, дверь вашей конторы валялась на лестничной площадке, а ты бродил в одиночестве по офису, вернее, компанию тебе составляли полупустая бутылка виски и кошка… какое-то у нее странное имя…

— Гертруда Францевна.

— Кстати, друг: у Гуревича здесь, в Вильнюсе, есть оч-чень влиятельные знакомые. Если ты поможешь этой семье, они этого не забудут. Не хочу загадывать наперед, но не исключаю, что и твои нынешние проблемы уже вскорости как-то рассосутся…

— Если у них такие связи, то зачем им понадобились мы с Мажонасом?

— Во-первых, дело у них непростое, щепетильное. Во-вторых, с кем здесь законтачить, решали не Аркадий Гуревич или его старший сын, а служба безопасности компании. А именно Семенова, которая в конечном итоге и выбрала вашу фирму из полудюжины литовских охранных агентств… Да к черту всю эту арифметику! Помоги им, Стас, чем сможешь! Прошу тебя как коллегу и как человека, которого я давно числю среди друзей! Речь ведь идет не об угнанной тачке, а о том, что надо как-то выйти на похитителей Поплавской… а то, что это киднепинг, уже почти никто не сомневается.

Закончив разговор, они швырнули окурки в урну и направились обратно в зал ожидания, где в расположенном на втором этаже кафетерии их дожидались остальные двое.

Мажонасу «клиентка» понравилась с первого взгляда. Когда он принес от стойки заказанные им — для начала — кофе и апельсиновый сок (для Майи), девушка, посмотрев на него долгим-долгим взглядом, сказала:

— Господин Мажонас, у вас… очень симпатичная, мужественная внешность.

— Да, я знаю, — скромно потупив глаза, сказал Слон. — Меня тут недавно приглашали на конкурс… типа «Мистер Юниверсал», с верным шансом взять первое место. Но там одни качки, а я человек интеллигентный, начитанный, с высоким индексом ай-кью… Очень люблю книги. Готов читать ночами напролет! Намедни так зачитался, что задремал и ударился мордой… извините, фейсом… то есть лицом, об стол! Результат, как говорится, на лице…

Москвичка, до этого казавшаяся очень «сур-рьезной» девушкой, разулыбалась так, что вот-вот, кажется, захихикает.

— А вы, Майя, тоже… ничего.

— Спасибо за комплимент, господин Мажонас.

— Для вас я просто Римас… А не перейти ли нам на «ты»?

Чуть привстав со своего места, он протянул москвичке свою широкую, как лопата, ладонь.

— Римас. Командир иногда зовет меня по-другому — Слон. Но это прозвище он употребляет, когда у него хорошее настроение.

Девушка переложила два стальных шара, которые до этого — почти бесшумно — совершали непрерывные движения, вращаясь то в одну сторону, то в другую, в левую руку и протянула ладонь Мажонасу:

— Семенова, Кстати, Римас, я привыкла к тому, что меня называют не по имени, а по фамилии…

За их столик подсели остальные двое.

— На какую дату назначено следующее заседание суда? — задумчиво произнес Стас. — Середина октября?

— Мышка справится с этим дельцем одной левой, — сказал Мажонас. — Сама, без нашей помощи.

— Пожалуй, ты прав, Римас. Мы с тобой способны только помешать… плавному ходу процесса.

— Пять лет учили ее на юриста, — сказал Мажонас. — Пусть теперь отрабатывает.

Теперь уже все трое внимательно смотрели на Нестерова, в особенности же Семенова.

— Ну что, Слон? — негромко произнес Стас. — Расклад ты знаешь. Подписываемся?

— Конечно, — приятель и партнер по бизнесу широко ухмыльнулся. — Евгений Николаевич всегда подбрасывает нам интересные задачки. Да и как-то скучновато, знаешь, мы жили последнее время…

Глава 9

БОГАТОМУ СЛАДКО ЕСТСЯ,

ДА ПЛОХО СПИТСЯ

Старший инспектор Норвилас закончил дела лишь в восьмом часу вечера. Но вместо того чтобы ехать домой, как и положено служивому человеку по окончании трудового дня, Ровер отправился в «Ultra-V», где ему всегда были рады.

Припарковав машину во внутреннем дворе, он нажал кнопку возле двери запасного выхода. Дверь открыл сотрудник охраны, который и сопроводил визитера в отдельный кабинет, где за накрытым столом его уже поджидал Ричи.

— Здравствуй, дорогой, — сказал Норвилас, здороваясь за руку с хозяином, одетым, по обыкновению, в жилетку поверх сорочки с бабочкой. — Что-то ты какой-то бледный сегодня… Нездоровится?

— Бессонница вконец достала, — пожаловался хозяин клуба, принимая плащ у гостя. — Не знаю, что и делать. Снотворное уже горстями глотаю…

— А что ты хотел? — обернулся к нему инспектор. — Ты же годами ведешь ночной образ жизни… А может, Ричи, у тебя совесть нечиста?

Он сам рассмеялся своей шутке, выставив вперед свою бульдожью челюсть.

— Ну что, Ричи, приглашай к столу! Уж на что, а на это угощение я точно заработал…

Ужинали они в малом банкетном зале, причем Ричи, по обыкновению, почти ничего не ел: хозяин лишь иногда брался за нож и вилку, тем самым как бы обозначая свое участие не только в разговоре, но и в совместной трапезе.

В помещении они были вдвоем, если не считать старшего официанта, который обслуживал их во время ужина.

В отличие от хозяина клуба, старший инспектор Норвилас и спал по ночам хорошо, и аппетит у него был отменный.

Хотя клуб еще не открылся, кухня заведения работала уже вовсю. Ричи всегда накрывал обильные столы для своих друзей из полиции, главным из которых и, несомненно, самым ценным является его нынешний гость.

На первое старший инспектор откушал знатную солянку. Потом поочередно пошли в ход лососина свежая, консоме из дичи, цветная капуста по-польски… Под конец трапезы, когда он насытился так, что больше уже и смотреть не мог на еду, официант поставил перед ним ореховый пирог. Норвилас, мужественно отъев половину огромной десертной порции, позволил себе громкую отрыжку, что Ричи посчитал окончанием трапезы и, соответственно, сигналом, что теперь можно и о делах поговорить (официант, уловив поданный хозяином знак, тут же исчез за дверью)…

— Антанас, как ты думаешь, откуда у Алика взялись деньги? — неожиданно даже для себя спросил Ричи (вообще-то он хотел поговорить на совсем другую тему). — За комплекс КРЦ, надо полагать, он выложил приличную сумму? Он недавно перекупил кабак в паре кварталов отсюда, сейчас там все перестраивают…

— Там будет казино, — сказал Норвилас. — Я думаю, что это не все его приобретения, кое-что оформляется на некую «группу лиц». Пока мы приглядываемся, ждем, что будет, когда откроются эти заведения, и того, как проявят себя новые собственники…

— Алик недавно говорил мне, то ли в шутку, то ли всерьез, что он собирается открыть где-то в Литве клинику для лечения наркобольных?..

Ровер не любил говорить на эту тему. Наркотрафик — это забота другого департамента. Поэтому он предпочел вернуть разговор в прежнее русло.

— Ты же знаешь, Ричи, что Йонайтисы — очень богатая семья. Отец Алика при Советах работал в правительстве, а в девяностых, когда после реформы учредили больничные кассы и создали бюджетный фонд для компенсационных выплат за подорожавшие лекарственные препараты, он круто наварился на этом деле. Сейчас он через процедуру банкротства получил контроль над компанией «Летувос фармация». Его старшая дочь владеет крупнейшей в стране сетью аптек. Алик вроде как пошел своим путем и какое-то время бизнерил в Москве…

— Наверное, отец дал денег на раскрутку?

— Да, скорее всего, так и было… Алик получил вид на жительство в России и, по слухам, занимался операциями с недвижимостью в Москве и Подмосковье.

— Похоже, что он неплохо там наварился, раз у него появились средства, чтобы вложить их здесь, в Литве?

Ровер какое-то время ковырял зубочисткой в своей бульдожьей челюсти, потом, бросив ее на стол, сказал:

— Ричи, я ведь не налоговый инспектор… Не знаю, откуда приходят бабки и как он их переводит в Литву, через латвийские банки или через офшор… А что это ты завел разговор о Йонайтисе?

— Он у меня тут был на днях… А ты не знаешь, Антанас, что это за субъект возле него держится в последнее время? Русланом его кличут.

— К нему мы тоже присматриваемся, — после небольшой паузы сказал инспектор. — По базе данных Российского МВД, на этого Руслана ничего нет. В списках Интерпола, как ты понимаешь, он тоже не числится. Да и вообще о нем пока мало что известно… Могу только предположить, что он был как-то связан с тем бизнесом, которым Алик занимался в России.

— В общем, Ричи, мы крепко наехали на контору Нестерова, — сказал Ровер, меняя тему разговора. — Выгребли все стволы подчистую и дали ему понять, чтобы он больше не совал нос в наши угодья… Кстати, это ты организовал ему визит судебных приставов?

— В том-то и дело, что не я, — поправив бабочку, сказал владелец клуба. — Это идет какая-то разборка по линии КРЦ. Может, Алик дал команду «фас», или еще кто-то заимел зуб на этих двух клоунов…

— Не такие уж они и клоуны… Я тут попытался поставить вопрос перед начальством, чтобы у Нестерова и Мажонаса отозвали лицензии. Но не только не встретил понимания, но и был вызван к главному комиссару столичной полиции…

— Даже так? — удивился Ричи. — Он что, пытался заступиться за них?

— Да я бы не сказал… Но расспрашивал меня долго и нудно, что да как… Намекнул, что ему звонил кто-то из ДГБ [10]и интересовался этой историей. Соответственно, предупредил меня, чтобы мы, проводя расследование, действовали строго в рамках закона…

— Нестеров что, обзавелся какой-то крутой «крышей»? — обеспокоенно произнес Ричи. — Может, мы чего-то не знаем?

— Я сильно сомневаюсь, что «соколов» «крышуют» наши гэбисты, — усмехнулся Ровер. — При любом раскладе, наживая себе такое количество недоброжелателей, «соколы» обязательно свернут себе голову…

Спустя несколько секунд его лицо вновь приняло озабоченный вид.

— Ты, Ричи, конечно, читал сегодняшние газеты? В «Республике» почти прямо пишут, что в ночных клубах Вильнюса процветают наркотики и торговля малолетками…

— Да, конечно. Но если газетчики назовут в своих пасквилях хоть одно из моих заведений, я их засужу… Ты уже уходишь, Антанас? Секунду, у меня тут кое-что есть для тебя.

Тугой конверт с деньгами перекочевал в карман к старшему инспектору.

— Дела обстоят гораздо серьезнее, чем ты себе это представляешь, Ричи, — одеваясь, сказал Ровер. — Убери всех малолеток… да хоть за кордон их отправь! Отец той девчонки, которую изъяли у тебя прямо из клуба, вроде как собирается в суд на тебя подавать. У тебя же есть под рукой народ, чтобы как-то решить эту проблему, пока дело не получило шумной огласки?..

— Я думаю над этим, — хмуро сказал хозяин клуба. — Может, достаточно будет основательно припугнуть… кое-кого?

— Ты уж как-нибудь сам с этим разберись, Ричи, — хлопнув его по плечу, сказал Ровер. — У меня и без того забот хватает.

Глава 10

НАМЕКИ ТОНКИЕ НА ТО,

ЧЕГО НЕ ВЕДАЕТ НИКТО

Клиентский договор на охрану имущества гражданки РФ Семеновой, находящейся в Литовской Республике на легальных, законных основаниях, юристконсульт ЧОП «Фалькон» Ирма Мажоните составила в тот же день, когда командированная прибыла в древний и явно переживающий нынче вторую молодость город Вильнюс.

Стороны тут же скрепили составленный сугубо для отмазки документ своими подписями; Нестеров пришлепнул, где надо, печать и сунул оригинал договора в сейф, предварительно убрав из его чрева недопитую бутылку виски.

Мышка, конечно, удивилась такому повороту событий. Зная, как на самом деле обстоят дела у их конторы, она не ожидала таких вот вещей. «С другой стороны, — подумала она про себя, — может, оно и к лучшему…» Стас Нестеров и ее двоюродный братец Римас не те люди, кто может долго сидеть без дела, ссылаясь на невезение, происки недоброжелателей или вредное воздействие магнитных бурь. Они обязательно подыщут себе какое-нибудь занятие — или оно само их найдет, — причем никогда заранее не угадаешь, что именно им может прийти в голову в тот или иной момент времени.

Москвичку усадили на единственный диван. Мышка налила ей из термоса кофе. Семенова, конечно, обратила внимание на то, что помещение офиса, куда ее пригласили, обставлено, мягко говоря, скудно. Римас хотел соврать, что в их конторе только что завершились ремонтные работы и вот-вот должны доставить новую мебель, необходимое оборудование и спецтехнику. Но вовремя вспомнил, что видел у москвички свежий номер «Республики», которую та, по-видимому, приобрела еще в аэропорту. В этой газете, среди всего прочего, была напечатана небольшая заметка о том заседании суда, в котором так и не довелось поучаствовать «соколам». А в другой колонке, под рубрикой «Криминальная хроника», было помещено еще более лаконичное сообщение об обыске, произведенном в понедельник сотрудниками одного из подразделений столичной полиции в офисе частного охранного предприятия «Фалькон»…

Примерно около часа Нестеров и Семенова проговорили тет-а-тет. Переварив информацию, Стас сделал вывод, что дело это, которое ему сосватал московский коллега, имеет свои подводные камни. Любопытно, что разговор этот, носящий конфиденциальный характер, Семенова начала фразой, огорошившей даже такого человека, наслушавшегося и навидавшегося всякого, как Нестеров: «Стас, как вы относитесь к еврейскому вопросу?..»

Семенова попросила его пробить для ее конторы кое-какую информацию, которая может оказаться полезной в деле поиска пропавшей без вести Юлии Поплавской. Когда она перечислила вопросы, на которые ей хотелось бы получить как можно более обстоятельные ответы, Стас облегченно перевел дух: то, что интересовало эту девушку, а значит, и ее руководство, к разряду государственной тайны, если подходить строго по букве местных законов, не относится.

— Я так понял вас, что имя Поплавской в ходе нашего расследования называть пока не следует? — спросил Стас.

— Да, вы правильно меня поняли, — кивнула Семенова. — Есть несколько версий того, что могло произойти с Поплавской. Но главная — киднепинг…

— Похищение с целью получения выкупа? Я так понимаю, что данная версия пока основывается на голых предположениях?

— Уж не знаю, к счастью или, наоборот, к несчастью, но так оно и есть. Если Поплавскую и похитили, то те, кто это организовал, никак пока себя не обозначили и никаких условий и требований не предъявили. Но ее папа, Аркадий Гуревич, — очень состоятельный человек. Равно как и старший брат Михаил. Это обстоятельство, расследуя факт исчезновения Поплавской, мы не можем не принимать в расчет. В этом деле есть ряд непростых нюансов, которые я изложу вам по мере необходимости. Крайне маловероятно, что ваш литовский криминалитет, у которого, конечно же, есть общие дела с калининградскими братками, как-то причастен к исчезновению Поплавской. К услугам вашего МВД решено пока не обращаться… Есть опасение, что толку от этого будет мало, а вот само дело получит ненужную огласку. Это я говорю не к тому, что мы сомневаемся в компетенции вашей полиции. Просто такие дела, как наше, во-первых, имеют свою специфику, а во-вторых, главенствующим тут является принцип: «Не навреди…»

— Понятно… Кстати, вы упомянули тут, что Юлия замужем не была. Почему она в таком разе Поплавская, а не Гуревич?

— В детстве она носила фамилию отца, а когда получала паспорт, взяла фамилию матери, — пояснила Семенова. — После того, как они переехали в восемьдесят шестом из Вильнюса в Москву…

— Так она что, виленчанка? — удивился Стас.

— Да, она родилась здесь, в Вильнюсе. Ее брат Михаил даже успел проучиться несколько лет в одной из местных гимназий. Гуревич-старший в одно время собирался эмигрировать вместе с семьей в Израиль, но потом отказался от этих планов и перебрался в Москву. Вскоре у них в семье случился развод: Михаил остался с отцом, закончил «плехановку» и теперь трудится в компании отца, причем занимает сейчас пост исполнительного директора. Аркадий Львович создал новую семью, во втором браке у него подрастает восьмилетний сын. Юлия почти все это время жила с мамой, там же, в Москве. Два года назад она окончила факультет психологии МГУ. Сейчас в Москве у нее есть собственная жилплощадь: двухкомнатная квартира, расположенная в комплексе «Золотые ключи».

— Чем она занималась в последнее время?

— Многим, — чуточку подумав, сказала Семенова. — Преподавала в МЭШ… это Московская экономическая школа, где сейчас учатся преимущественно дети обеспеченных людей. Проработав там полгода, ушла… В последнее время довольно много печаталась, как в российской, так и в израильской прессе. Участвовала в ряде гуманитарных проектов, ездила даже пару раз на Северный Кавказ с миссией «Врачи без границ» (кстати, именно я сопровождала Юлию в этих поездках). Параллельно занималась на заочном отделении московского филиала Института Гаона… Кстати, сам институт находится у вас, в Вильнюсе.

— Да, я знаю.

— Поплавская изучала там идиш, вернее сказать, совершенствовала свои знания. А вы, Стас, знаете, что такое идиш?

Нестеров усмехнулся.

— До войны, я слышал, половина нашего города общалась на этом наречии меж собой… Но сейчас идиш, кажется, вышел из употребления?

— Во многом — да. Потому что подавляющего большинства тех восточноевропейских евреев, которые являлись носителями языка идиш, вот уже шесть десятилетий как нет в живых.

Стас тут же согнал улыбку с лица — как рукой стер.

— Насколько я понял, — сказал он, возвращаясь к их разговору, — Юлия Поплавская не занимает никаких должностей в компании отца и не имеет никакого отношения к его бизнесу?

— Да, так и есть, — кивнула Семенова. — Отношения у них сейчас нормальные, но Юлия идет по жизни собственной дорогой…

Стас отвез Семенову по адресу, где для нее, как выяснилось, была арендована двухкомнатная квартира.

Там ее дожидался уже какой-то мужчина лет тридцати с небольшим, которого Стас увидел лишь мельком, но в котором безошибочно вычислил виленчанина (мужчина этот, пока Нестеров находился в арендованной квартире, был в другой комнате и в разговоре не участвовал).

Впрочем, разговор у них с Семеновой здесь выдался короткий:

— Вот, держите задаток и сумму, необходимую на текущие расходы, — Семенова передала ему пакет, который она, в свою очередь, взяла на столе в гостиной (интересно, кто его туда положил?). — На сегодня, Стас, у вас будет чем заниматься…

— Прислать вам человека для охраны?

— Нет необходимости, — скупо улыбнувшись, сказала командированная.

— Во сколько завтра за вами заехать?

— В девять утра. Если не случится чего-либо экстраординарного, мы с вами завтра отправимся в Палангу.

Глава 11

У САМОГО СИНЕГО МОРЯ

Утром в среду «соколы» и Семенова занимались каждый своими делами. Никаких новостей касательно судьбы Поплавской к этому времени не появилось. Поэтому, пусть и с опозданием против того, как это планировалось вчера, Семенова решила все же съездить на литовское взморье, где сейчас находится Маша Ильина, знакомая Юлии Поплавской (с понедельника по пятницу в одном из пансионатов Паланги проходит мероприятие по линии израильского агентства «Сохнут», на которое приглашены директора молодежных общинных центров и старшие мадрихи[11] всего Прибалтийского региона, в их число попала и Маша).

Вообще-то в провожатые Семеновой достаточно было одного человека. Планировалось, что с ней поедет сам Нестеров. Но в компанию к ним навязался Слон — командированная не возражала, — поэтому в Палангу они отправились втроем, на «Круизере» Стаса, который приставы так и не смогли у него изъять.

Паланга — это курортный город, известный еще с «имперских» времен своими великолепными белопесчаными пляжами, тянущимися по Балтийскому взморью на многие километры, комфортабельными домами отдыха, уютными барами и ресторанчиками и приятным ненавязчивым сервисом, приближенным к европейским стандартам.

Саму Палангу, впрочем, они проехали насквозь по Лиепайской трассе, не задержавшись здесь и минуты. Слева промелькнули разноцветные кубики лечебниц и домов отдыха. Оставив позади местный аэропорт, «Круизер» свернул на узкую асфальтированную дорогу, ведущую к нужному им пансионату, расположенному в прибрежном массиве хвойного леса.

Спустя примерно полчаса они уже гуляли по берегу моря, оставляя на плотном, слежавшемся песке неглубокие вмятины своих следов.

День выдался пасмурным, но без осадков и сильного ветра. Море здесь, кстати, отнюдь не синее, как это бывает на юге, а покойного зеленовато-коричневого, бутылочного оттенка (примерно через месяц, когда начнется осенний штормовой сезон, волны Балтики приобретут тяжелый свинцовый цвет). Людей, прогуливающихся по песчаному берегу в одиночку и группами, даже сейчас, в будний день, хватало с избытком. Но лезть в воду, которая и в жаркое-то лето едва прогревается до восемнадцати градусов, никто из нормальных людей уже не решался.

Впереди шли две девушки: Семенова в своей аспидно-черной, с «молниями» и заклепками, кожанке и бейсболке, и Маша Ильина, которую командированная высвистала из пансионата, где в эти минуты проходил семинар для еврейской молодежи, рыжеволосая, с конопушками девушка лет двадцати пяти, одетая в укороченную замшевую куртку и голубенькие джинсы.

Стас и Римас держались чуть позади этой пары, следуя за ними шагах примерно в двадцати, чтобы не мешать чужому разговору.

Девушки избрали довольно медленный темп ходьбы. «Соколы» вынуждены были подстраиваться под них, плелись в кильватере, оставляя свои цепочки следов, и старательно делали вид, что они, типа, тоже гуляют.

— Семенова, я могла бы и сама подъехать в Вильнюс, — сказала Маша, когда они, пройдя невысокую гряду дюн, вышли на полоску прибрежного пляжа. — Тебе нужно было только сообщить, куда и во сколько.

— Не хотелось отрывать тебя от важных занятий, — чуть усмехнувшись, сказала Семенова. — Я уже сто лет не была здесь, на взморье. Дай-ка, думаю, прокачусь в Палангу, подышу свежим морским воздухом, заодно и с Машей Ильиной пообщаюсь…

— Слушай, мы ведь с тобой действительно давно не виделись…

— Почему же? — Семенова вытащила из кармана куртки два стальных шарика и принялась перекатывать их в правой руке. — Весной я была у вас, в мае, когда в Вильнюс на пару суток приезжали Миша Гуревич и Найман. Мы тогда виделись и даже о чем-то накоротке поговорили.

— Ну да, конечно… Как тебе вообще живется в Москве, Майя? Поплавская мне как-то говорила, что ты работаешь в компании ее отца и старшего брата?

— Не совсем так. Моя фирма сотрудничает с компанией «Росфармаком», но существуем мы как бы отдельно.

Маша, обернувшись, посмотрела на двух мужчин, которые следовали за ними на небольшом расстоянии.

— А вот эти двое, Семенова, что приехали вместе с тобой… Они из литовской полиции?

— Нет, Маша, они не служат в полиции. Это мои…

— Охранники?

— Я бы сказала по-другому: советники или консультанты.

Ильина, еще раз обернувшись на ходу, сказала:

— Тот «консультант», что в плаще, очень даже симпатичный. А другой, здоровяк, смахивает на литовского «бролюкаса»…

— Опять не угадала, — усмехнувшись, сказала Семенова. — Нет, эти двое не из братков. Верно только то, что, как и ты, дорогая, они являются гражданами Литвы. Ладно, Маша, это все лирика. Как ты, наверное, догадываешься, я приехала сюда, чтобы расспросить тебя о Поплавской… хорошенько разузнать о тех разговорах, которые вы вели между собой в августе, когда ты приезжала в Москву и общалась там с Юлей…

— До сих пор не могу поверить, что Юля куда-то исчезла, — нервно сжимая кулачки, сказала Ильина. — Какое несчастье… Я, когда узнала, что она пропала где-то в Кёниге… ты не поверишь… полдня проплакала…

— Я тебе верю, Маша, но о том, что с Поплавской случилось что-то ужасное, то, чего уже нельзя поправить, говорить, думаю, сейчас не стоит. — Произнеся эту реплику, Семенова достала из внутреннего кармана куртки сложенный вчетверо лист бумаги и передала его Ильиной. — Прочти внимательно! А потом прокомментируй как можно подробней текст этой записки.

Маша, взяв у нее листок, притормозила, а затем и вовсе остановилась.

Она внимательно, как и просила Семенова, прочла про себя текст сообщения, отправленного на ее е-мейл в минувший четверг Поплавской. Потом, пожав плечами, прочла это короткое сообщение вслух:

— ДОРОГАЯ МАША!

Срочно раздобудь пару настоящих наручников! А также держи под рукой ватман и фломастеры, чтобы можно было в темпе изготовить плакат определенного содержания. Помнишь, дорогая, о чем мы недавно говорили с тобой в Москве?

Я, наверное, на днях попробую-таки реализовать одну из своих давних задумок… Ты только приготовь все необходимое, Маша, а остальное, чтобы не впутывать тебя, я сделаю сама…

Обнимаю,

до скорой встречи,

Юлия Поплавская.

Заметив, что девушки остановились и изучают какую-то бумагу, «соколы» тоже тормознулись и дружно полезли в карманы за сигаретами.

— Вот повезло так повезло, — сказал Слон, любуясь ладной фигуркой Семеновой, которая со спины выглядит никак не хуже, нежели спереди. — Халява, брат, нам подвалила… Гуляй себе по бережку, дыши кислородом, любуйся на симпатичную телку… да еще и неслабые бабки тебе за это приплачивают!

— В этом мире ничего так просто не дается, — философски заметил Нестеров. — Но будем надеяться, что ты прав и что нам хоть раз в жизни действительно крупно подфартило… Я вот думаю: может, не стоило нам все же сюда вдвоем тащиться?

— Это еще почему? — спросил Слон, втягивая в себя порцию целебного йодистого воздуха пополам с табачным дымом. — Семенова же не возражала?

— Может, она чисто из вежливости так поступила? А про себя, возможно, подумала: «Ах вы лентяи… долбаные халявщики! Вот вы по курортам со мной раскатываете, а кто будет в Вильнюсе нужную мне информацию добывать?!»

— А че там добывать? Ситуацию в общих чертах мы ей уже обрисовали. Бабки в двух местах кому надо ты уже зарядил. Я переговорил кое с кем из «бролюкасов», но ответ надо ждать через двое или трое суток… Ну и чего, спрашивается, сидеть в том Вильнюсе? Смотреть на пустые стены в офисе?.. Слушай, Стас, мне кажется… я ей тоже нравлюсь…

— Вот только не вздумай сам лезть к ней! — предупредил его Стас. — А то я хобот тебе в момент оторву… будешь тогда слоном без хобота!

— Не знаю, как ты, Стас, — меняя тему, сказал Слон, — но я без оружия чувствую себя голым и босым! Как это можно, жить в наше время без ствола?! А случись что? Какие мы, на фиг, с тобой охранники, если у нас не из чего отбиться? А наши легальные стволы, так может статься, нам не вернут и до второго пришествия…

Стас оторвал от сигаретной пачки кусок фольги. Затушил окурок о подошву ботинка, взял бычок у Мажонаса и замотал в фольгу: негоже мусорить на пляже, потому что свинство как раз вот с таких мелочей и начинается…

Бумага с текстом сообщения вновь вернулась к Семеновой, после чего девушки возобновили движение.

— Семенова, дорогая, я ведь уже столько раз эту историю рассказывала, во всех деталях и подробностях, — вздохнув, сказала Ильина. — И с тобой по телефону мы на данные темы общались… больше часа, наверное, проговорили!

«Других-то зацепок в этом деле пока не появилось, — мрачно подумала командированная. — Вот и ходим по кругу, не зная, как выбраться за его пределы…»

— Напряги свою память, Маша. Может, какую-нибудь новую деталь вспомнишь, что-то такое, что натолкнет нас на верный след…

Некоторое время они шли по песчаному берегу молча, потом Маша заговорила, припоминая в деталях те беседы, которые они вели с Поплавской во время ее приезда в Москву (Ильина ездила на семинар, который проводило московское отделение института Вильнюсского Гаона; в этом мероприятии принимала участие и Юля). Ее рассказ занял что-то около получаса, затем Семенова стала задавать ей наводящие вопросы:

— Значит, наручники ей были нужны для того, чтобы приковать себя во время траурного митинга на мемориальном кладбище в Панеряе?[12] Тем самым она как бы хотела заявить свой протест… Против чего, кстати, она собиралась протестовать? Или — против кого?

— Скорее это был не протест, нет… — задумчиво произнесла Ильина. — Во-первых, Семенова, мы говорим о гипотетических вещах, о том, что так и не произошло…

— Кое-что все же произошло, — сухо сказала командированная. — Ты не находишь?

— Да, понимаю… Но я сильно сомневаюсь, что то, о чем мы сейчас говорим, как-то связано с исчезновением Поплавской. Когда мы с ней говорили в Москве, все эти ее высказывания носили скорее эмоциональный характер… Да, все это мало походило на связный план действий… Ты, наверное, знаешь, что Юля в последнее время проводила большую исследовательскую работу по двум направлениям? Во-первых, она разыскивала в различных архивах сведения о корнях своей семьи. По отцовской линии многочисленная родня была полностью уничтожена, преимущественно в вильнюсском гетто, и лишь ее папа, родившийся в том страшном июне сорок первого…

— Точного дня рождения Аркадия Львовича никто не знает.

— Вот только он один каким-то чудом тогда спасся. Среди маминой родни после проклятой войны тоже мало кто остался… Во-вторых, ее занимало то, что сталось с еврейским имуществом после войны… в чьи руки оно попало… и какова здесь современная ситуация, причем в равной степени Поплавскую интересовали как позиция нынешних литовских властей, так и отношение к данной непростой проблематике еврейских общественных организаций. Юля даже опубликовала несколько статей на эту тему в российских и израильских СМИ… Надо сказать, что за такими вещами здесь следят, потому что тема эта кровоточит и по сию пору…

«Еще бы ей не кровоточить, — подумала Семенова. — Где те двести с лишним тысяч евреев, что проживали на этой земле до июня сорок первого года? Одни литовцы в компании с немцами их расстреливали, другие же прятали у себя, рискуя жизнью, и спаслась горстка, несколько тысяч, один живой на полсотни погибших. А имущество всех этих несчастных где-то растворилось… и если что-то и возвращено общине, то это сущие крохи, в сравнении с тем, что было до войны…»

— А ты знаешь, Семенова, что у Юли возникла проблема с переоформлением литовской визы? — спросила Ильина. — В начале сентября… да, первого числа… у нее закончилось действие годовой многократной визы. Она подала документы на пролонгацию визы, но ей, как это раньше было — автоматом, — продлевать ее не стали…

— Да, я знаю это, — кивнула Семенова. — Сотрудник литовского посольства в Москве, к которому уже в этот понедельник обратились с запросом касательно задержки с оформлением визы, сказал, что произошел технический сбой и что в скором времени необходимые документы будут оформлены.

— Может, это реакция на ее статьи? — предположила Ильина. — Кстати, наши тоже не все согласны с ее точкой зрения. Некоторые считают, что Поплавская слишком остро ставит вопросы. Но с другой стороны, Юля говорит о простых, очевидных, по-человечески понятных вещах. О том, например, что тем нескольким сотням стариков, которые проживали ранее в Литве и уцелели в той жуткой мясорубке и которые сейчас доживают свой век преимущественно в Израиле, местными властями должно быть предоставлено… точнее, возвращено… литовское гражданство… Но у местных, которые сейчас, надо признать — не все, конечно, но очень многие, — с горечью, а кто-то и с отвращением вглядываются в те драматические события, есть серьезные опасения, что вслед за предоставлением гражданства этим бывшим жителям Литвы последуют судебные иски о возвращении общинного имущества и имущества отдельных граждан…

«Вот было бы шуму, если бы Поплавская осуществила свою задумку, — мрачновато усмехнувшись про себя, подумала Семенова. — В аккурат в воскресенье в Панеряе и Вильнюсе проходили мероприятия, приуроченные к Дню памяти жертв геноцида еврейского народа. На траурном митинге присутствовали и высшие руководители Литвы, и глава израильского кнессета, и множество других важных особ, включая делегации из США, Израиля и России. Там и без того, судя по отзывам очевидцев, было сказано немало и покаянных, и горьких, а то и обвинительных слов, а тут бы еще Поплавская попыталась бы на виду столь важной публики приковаться к одному из надгробий… Надо же, местные власти как будто почуяли что-то неладное и в последний момент под каким-то предлогом перекрыли ей прямой доступ в свою страну…»

Поняв, что ничего нового, сверх того, что ее фирме и так было известно, из Ильиной не вытащить, Семенова прекратила свой допрос, и теперь они уже приближались к выложенной деревянными щитами тропке через дюны, за которыми в хвойном лесу располагались строения пансионата.

— Если честно, Семенова, — задумчиво произнесла Маша, — в тот день на мой «бокс» пришло более десятка сообщений, в основном связанных вот с этим самым семинаром, на который я приехала в Палангу, и на Юлькино «мыло» я как-то не сразу среагировала. Подумала про себя, что Поплавская прикалывается. Я ведь знала, что она не смогла оформить визу в Литву. Она мне еще дней десять… или даже больше тому назад «мыльнула», что у нее проблемы с визой и что она, скорее всего, отправится в Кёниг…

«Да уж, прикололась, — невесело подумала Семенова. — Так прикололась, что из-за ее внезапного исчезновения уже почти неделю все на ушах стоят…»

Девушки уже вступили на выложенную щитами тропку и почти перевалили через невысокую гряду песчаных дюн — «соколы» же по-прежнему держались позади, но теперь уже всего в нескольких шагах от этой пары, — когда вдруг случилось то, чего никто не мог предвидеть заранее.

Из лесочка прямо навстречу им, как кабан из чащи, выдрался какой-то мужик — простоволосый, но в длинном, до пят, плаще. Этот невесть откуда взявшийся тип буром пер прямо на девушек, а его права рука что-то такое пыталась нашарить на поясе…

— А ну прихвати его, Римас! — гаркнул Нестеров.

Но Слон стартовал, кажется, еще прежде, чем Стас успел подать команду. Он в два или три скачка нагнал чуть опешивших — так ему показалось — девушек, обогнул застывшую на месте Ильину и уже готов был сшибиться с этим борзым и явно подозрительным мужиком, как последний вдруг, завидев перед собой уже не Семенову и ее знакомую, а неизвестного мордоворота, крутанулся юлой и ломанул обратно в хвойный лесок…

«Бодигарды хреновы! — промелькнуло у Слона в голове. — Тут явное нападение на клиентку, а у нас при себе и завалящего ствола нет!..»

Одновременно с этой мыслью что-то просвистело рядышком… ших-х-х!… и мужик, который уже вот-вот готов был скрыться в лесу — гоняйся потом за ним среди частых сосен и разлапистых елей, — неловко взмахнув руками, как подкошенный рухнул на землю…

Стас подошел к распростертому на земле мужику, возле которого со смешанным выражением легкого недоумения и брезгливости на лице стоял Слон.

— Вуайерист… мать его! — процедил Мажонас. — Или как там этих уродов кличут? Эксти… эксди… эксби… короче, извращенец херов!!

Он перевернул ногой мужика, чтобы тот не отсвечивал на весь белый свет своим жалким и непотребным хозяйством (плащ у того был надет, как выяснилось, на голое тело). Субчик этот явно принадлежит к тому экзотическому, в сущности не опасному, но очень противному племени больных на голову личностей, кто пытается подкараулить дамочек, гуляющих в дюнах или по дорожкам вдоль берега. С тем, чтобы растелешиться у них на виду, словив в этой связи какой-то известный лишь им одним кайф.

Бьют их, конечно, за такие вещи крепко — случается, что и на мужиков напарываются, как вот сейчас, — но отбить охоту до таких забав все равно не получается.

Осень, казалось бы не сезон, а вот поди ж ты… напоролись на какого-то гада-извращенца.

Мажонас пнул мужика по голой ноге, тот чуток завозился, но тут же притих, прикинувшись дохлым (видно, боялся, что его сейчас будут больно бить).

— Командир, можно я этого голозадого… чуток притырю?

— Не трогай его, Слон, а то придется отвечать, как за нормального человека.

Заметив, что к ним приближается Семенова, Стас исподтишка продемонстрировал напарнику кулак, чтобы тот немедленно прекратил матерно выражаться. В какой-то момент Нестерову показалось, что командированная — как, кстати, и сам он — едва сдерживает сейчас усмешку. Но Семенова, подняв что-то с земли и даже не поглядев на извращенца, направилась в сторону дорожки, где ее дожидалась Маша Ильина.

— Суровые ребята, эти твои знакомые, — хихикая в кулачок, сказала Маша. — С ними ты, Семенова, как за каменной стеной…

Спустя несколько минут они распрощались. Семенова сразу же сделала со своего мобильного два звонка: в Вильнюс и Калининград. Она доложила Санычу, что Ильина, как и следовало ожидать, ничего нового в ходе личной встречи ей не сообщила. Начальник тоже не смог порадовать ее хорошими новостями: как ни старались люди, привлеченные к оперативно-розыскным мероприятиям, тот же майор Михайлов, например, никаких весомых результатов все эти действия пока не принесли.

— Слушай, командир, — улучив момент, пока Семенова, занятая разговором по сотовому, не могла его услышать, решил поделиться своей догадкой Мажонас. — А ведь это она… Семенова того мужика «приземлила»! Я ж до него и пальцем не успел прикоснуться… Шариком, что ли, она его по темечку буцнула?

— Ты что, Слон, только сейчас допер? — удивился Нестеров.

— Ну и ловкая же девочка, — Мажонас восхищенно поцокал языком. — Но стволы, брат, все же надо где-то раздобыть!.. У вас, точнее, у русской попсы, есть такая песня: «Какой ты, на фиг, танкист?!» Так и мы с тобой, без оружия — хотя бы припрятанного — никакие не «танкисты», а так… почти что извращенцы.

Глава 12

В СУД ПОЙДЕШЬ — ПРАВДЫ НЕ НАЙДЕШЬ

Едва они выехали из хвойного лесочка, в котором располагался пансионат, в кармане у Нестерова запиликал сотовый телефон.

Звонил Кястас, тот самый фермер, чью несовершеннолетнюю дочь «соколы» недавно вырвали из грязных лап Ричи. Он рассказал, что у его дочери ломка, что она дважды пыталась сбежать с хутора, поэтому он вынужден сейчас держать ее под замком, и что — это и была главная новость — он окончательно решил подать в суд на владельца вильнюсского ночного клуба Ричардаса Станкуса, которого считает главным виновником того, что произошло с его дочерью.

Он также спросил, когда ему сподручней подъехать в Вильнюс, чтобы посоветоваться по данному вопросу с «соколами», которым — если они дадут на то свое согласие — придется выступать на процессе против Ричи в качестве главных свидетелей. И еще фермера интересовал такой вопрос: не посоветуют ли ему «драугасы» Нестеров и Мажонас какого-нибудь знающего адвоката, который помог бы ему составить исковое заявление, но вместе с тем не разорил бы его чрезмерно высоким гонораром за свои услуги?..

«Очень некстати все это сейчас, — выслушав фермера, подумал про себя Стас. — Воистину, ни одно благое дело не остается безнаказанным…»

Разговор с фермером протекал на литовском (хотя Стас и Римас уговорились заранее, что в присутствии клиентки они будут общаться только на русском языке). Мажонас, забывшись, выдал тираду на литовском, смысл которой заключается в том, что некоторые тугодумы, проживающие в сельской местности, могли бы соображать малость поживее…

Действительно: не далее как в субботу они обсуждали уже этот вопрос с Кястасом, когда фермер и его жена приехали в Вильнюс, чтобы забрать дочь. Кястас сам сказал, что в суд на Ричи он подавать, скорее всего, не будет. Переделав на свой лад известную поговорку, он заявил: «С богатым судиться, только геморрой себе наживать». Девочка жива и здорова — спасибо Деве Марии, — а негодяй Ричи рано или поздно все равно получит по заслугам.

Определенно, в его словах имелась своя сермяжная правда. Это не трусость, а понимание реалий нынешней жизни. Что же касается «соколов», то их такой поворот событий, в принципе, устраивал: Нестеров и его компаньон, будучи людьми действия, терпеть не могли длительных судебных разборок и уж, во всяком случае, к помощи судебных инстанций для разрешения каких-то своих проблем еще ни разу не прибегали.

И вот выясняется, что девочка не совсем здорова и что фермер, когда время уже во многом упущено, принял-таки решение судиться с богатеньким и влиятельным Ричи…

Пока Нестеров мучительно соображал, что ему сказать и как вообще следует вести себя в этой ситуации, с учетом того, что они с Римасом сейчас несвободны, вдруг, неожиданно для «соколов», с заднего сиденья «Круизера» подала реплику командированная:

— Стас, а где живет этот ваш… Кястас?

Мажонас, которого Стас на обратную дорогу усадил за баранку «Круизера», снял правую руку с переключателя коробки скоростей и озадаченно пригладил всей пятерней короткий ежик волос. Нестеров в этот момент подумал примерно то же, что и его партнер: «А ведь Семенова, может статься, «сечет» по-литовски. И если не владеет им в совершенстве, то, по крайней мере, способна понимать, о чем идет речь…»

— У него хутор на берегу Нямунаса[13],  — опередив приятеля, сказал Слон. — До Куршского залива рукой подать. Мы туда часто ездим… поохотиться и на рыбалку. Да и банька у Кястаса лучшая во всей округе!

Нестеров слегка ткнул напарника в бок, подозревая, что тот отметил наличие баньки у фермера явно неспроста.

— А большой крюк получится, если мы заедем к этому вашему знакомому? — неожиданно спросила Семенова. — Он ведь хочет переговорить с вами по какому-то важному делу?

— Сущий пустяк… с полсотни километров всего лишку получится, — соврав как минимум наполовину, сказал Мажонас. — Зато не придется останавливаться в Паланге, как мы планировали, с целью перекусить. То на то и получится…

— Если это ненадолго, то я не против, — сказала Семенова.

Стас, пожав плечами, вновь поднес трубку к уху:

— Кястас, ты еще на связи? Примерно через час будем у тебя, так что быстренько накрывай стол!..

Когда они добрались до хутора, уже окончательно стемнело.

Во дворе усадьбы, посаженный на длинную цепь, бухнул хрипасто два или три раза хозяйский пес, но фермер, вышедший наружу из недавно отстроенного дома, гаркнул на него еще громче, заставив свирепую псину убраться в свою конуру.

Мажонас подъехал к самому крылечку, где их уже встречал фермер, довольно высокий, костистый, жилистый мужик лет примерно сорока.

— Кястас, чисто случайно мы оказались на взморье, — сказал Стас, здороваясь с хозяином за руку. — Решили вот завернуть к тебе ненадолго… на час, максимум, полтора. Эта наша знакомая, ее зовут Майя… Ты еще не забыл русский? Бишке[14] подзабыл? Ничего, малость попрактикуешься сегодня, а то Майя по-литовски не понимает.

Он скосил глаза на командированную, ожидая, не опротестует ли она его утверждение, но та промолчала.

Стас поздоровался с хозяйкой, которая тоже вышла из дома, и потрепал по стриженным под горшок светлым волосам двенадцатилетнего пацана, фермерского сына (парнишка всегда ходил с ними на рыбалку, блеснить щуку или ловить зимой на заливе судака, и никто лучше и быстрее его не мог распутать снасти после зацепа или неудачного заброса).

— Кястас, а кто это додумался грунтовку перекопать? — заперев «Круизер», поинтересовался Мажонас. — Я хотел к вам напрямую проехать, как обычно, но гляжу, кто-то траншею вырыл! Хорошо еще, что заметил своевременно, а то было бы делов…

— Да это не я, Римас… соседи на меже выкопали… э-э-э… значит, чтоб к ним без спросу не ездили…

Он хотел еще что-то сказать по этому поводу, но тут вмешалась хозяйка:

— Что ж ты держишь людей на пороге, Кястай?! Милости прошу в дом, дорогие гости… У нас уже и стол накрыт!

В большом просторном доме имелись две комнаты, целиком отделанные и обставленные «по-городскому». Кухня и санузел тоже были обустроены и оснащены всем необходимым. Остальные же помещения еще требовали доделок; Кястас все делал своими руками, вкалывая ежедневно от зари и до позднего вечера, поэтому в его доме давно уже воцарился запах лака и свежей древесной стружки.

Хозяйка провела гостей в большую залу, где стол уже был накрыт праздничной скатертью, уставлен различной снедью и напитками. Тут тебе и рыбка трех сортов, жареная, копченая и соленая, и «шонине», то есть слегка подкопченная грудинка, и жареная кура, и любимые Мажонасом колбаски «ведерай» с тушеной капустой… Из солений бочковые огурчики и помидоры — ядреный рассольчик наутро чисто тебе лекарство «от головы», — квашеная капуста с клюквой, моченые яблоки и грибочки уже нынешней засолки.

Ну и напитки, конечно, куда же без них: графин с янтарной просвечивающей настойкой, чуть отдающей орехом и лесными травами, рецепт изготовления, как уверяет Кястас, перешел к нему от его деда, бутылка домашней, крепостью под семьдесят, поллитровка казенной, на случай, если среди гостей вдруг окажется «интеллигент», брезгующий самогонкой, которая в данном случае является намного более качественным продуктом, чем городская «беленькая». А также глечик с квасом, легкое вино и яблочный сок домашнего изготовления.

— У-ф-ф-ф! — довольно произнес Мажонас, обозрев все это выставленное на стол изобилие. — Люблю я это дело… в смысле покушать! А хорошо, Семенова, иметь домик в деревне, не правда ли?..

Действительно, стол был накрыт с той же щедростью, что и несколько дней назад, когда Кястас проставлялся за оказанную ему «дружескую услугу».

— Не забывай, Римас, что ты за рулем, — счел нужным осадить напарника Нестеров. — Я насчет крепких напитков тоже пас… Ладно, ты пока развлеки тут дам, а мы с хозяином выйдем, пошепчемся.

Громыхнув амбарным замком, хозяин отпер чулан: глухую, без окон комнатушку размерами примерно три на четыре метра, куда на время им был перетащен старенький раздвижной диван. На нем спала Алина, хозяйская дочь — вернее, только делала вид, что спала, — повернувшись лицом к стене и с подогнутыми почти к самому подбородку коленями. Она была укрыта сразу несколькими одеялами, но девушку, кажется, все равно потряхивало. В углу, накрытое фанеркой, стоит ведро, назначение которого, увы, понятно. У дальней от входа стенки валяется перевернутая табуретка и миска с остатками еды. У изголовья бидончик с водой и кружка (жажда во время ломки мучает постоянно)…

Фермер щелкнул включателем, под потолком зажглась подсиненная лампочка.

— Алина, ты как? — спросил он, стоя на пороге. — Дукрите![15]. . Видишь, Стас… Не хочет с отцом разговаривать! Утром сбежать попыталась!.. Миску вон с едой перевернула… Тут тебе не город, поняла! Будешь сидеть взаперти, пока не поумнеешь!..

Произнеся эту тираду, он щелкнул выключателем и запер дверь чулана.

— Не слишком ли жестко, Кястас? — спросил Нестеров. — Я знаю, что у вас, у деревенских, тут свои законы… Но как-то ты круто заворачиваешь. Все же она не преступница, а дочь… Хотя бы освещение ты можешь ей оставить?

— Сама попросила выключить, — вздохнув, сказал фермер. — Говорит, глаза режет… Думаешь, мне легко это делать? Но только так вот и можно ее вытащить, посадив под замок, на хлеб и воду!.. Завтра хотим повезти ее в наш районный город, показать наркологу. А то и в Каунас отвезем, там клиника есть…

— Вот это разумный ход. — Они так и остались стоять возле чулана в коридоре; Стас закурил сам и угостил хозяина. — Теперь что касается суда и прочего, что с этим связано… У нас при себе в тот вечер видеокамеры не было, так что доказать что-то будет очень трудно. Для Ричи твой иск серьезной угрозы не представляет. Зато для Алины, если начнется досудебное расследование… да, для девочки это будет очень сильный шок. При том, что она сейчас, мягко говоря, не в порядке… Поверь мне, я знаю, как работают в таких случаях дознаватели… Ну вот: шансы выиграть такое дело, учитывая все известные обстоятельства… где-то один к ста. Я терпеть не могу таких подонков, как Ричи, но я человек прямой и не хочу врать тебе, Кястас, а говорю все так, как есть…

— Знаешь, Стас… Иногда хочется взять ружье и застрелить мерзавца!

— Не вздумай! — предостерег его Нестеров. — Не стоит подвергать риску свою жизнь ради такой погани, как Ричи!.. А вот Алину нужно действительно показать спецам. Я сначала думал, что ее на «колесах» держат, но потом увидел на руке у нее следы от уколов… наверное, герыч кололи, сволочи. Гм… Если сам не найдешь хорошего нарколога, дай нам знать, мы что-нибудь у нас, в Вильнюсе, подыщем…

Хозяин, словно вспомнив что-то, с усилием потер лоб.

— Кстати, Стас… У соседнего хутора, мимо которого вы всегда раньше ездили, поменялись хозяева. Прошел слух по округе, что они собираются открыть не то «коммуну», где будут жить и работать бывшие наркоши, не то частную клинику, где за деньги будут лечить наркоманов. Там какие-то чучмеки что-то строят… как будто местных рабочих рук не хватает!.. Но я не о том. «Ага! — думаю. — Может, они и моей Алине как-то помогут?!» Пошел, значит, напрямки, как раньше к соседям ходил: дорогу-то новые хозяева перекопали! Чтоб наркоманы, что ли, не разбежались? Короче, не пойму…

— И что?

— Сначала меня какой-то темненький мужик перевстрел… из строителей, наверное… по-нашему ни бум-бум… а потом хозяин пришел… «Не ходи тут больше, — говорит, — потому что это — не твоя земля. И вообще, сосед, сиди тихо и не суй нос в чужие дела…» Ну вот… Что-то я заболтался! Совсем забыл, что у меня сегодня гости!

Они прошли в залу и присоединились к остальным. У Стаса как-то неожиданно пропал аппетит, из-за того, наверное, что он увидел в запертом на амбарный замок чулане. Он понемногу пробовал то одно, то другое — просто, чтобы не обидеть гостеприимных хозяев. Семенова тоже съела немного, но все похвалила. Выпили по стаканчику сидра, к крепенькому никто даже не прикоснулся. Зато Мажонас оттянулся по полной программе, ел, как говорится, за троих, и единственное, пожалуй, что его немного расстраивало, так это то, что он не может под такую вот хорошую закусь опрокинуть пару-тройку рюмок чего-нибудь горячительного…

Стас, делая знаки, пытался поторопить его: мол, закругляйся, Слон, пора уже ехать. Где-то час с небольшим они просидели за столом и уже собирались откланиваться, как вдруг во дворе остервенело забухал пес.

Кястас, выйдя на крыльцо, привычно гаркнул на псину — одновременно пытаясь разглядеть, кто это еще пожаловал к нему в гости, — но пес продолжал рваться на цепи и все никак не хотел утихомириться.

— Ну сейчас ты у меня получишь дрючком! — выругался фермер, выходя во двор. — Пулей в конуру залетишь!

Он уже взял в руки дрын, чтобы поучить собаку, но увидел человеческий силуэт… и тут же лопнули выстрелы: раз и другой…

Глава 13

АРТЕЛЬЮ ХОРОШО И НЕДРУГА БИТЬ

После первого выстрела на высокой ноте взвизгнула собака, но следом грохнуло еще раз, и собачий скулеж как обрезало.

Несколько коротких мгновений в помещении, где, кроме гостей, находились также хозяйка и двенадцатилетний фермерский сын, царила полная тишина.

Слон чисто механически сунул руку под мышку, но ни кобуры, ни пистолета на привычном месте не оказалось. Стас успел поймать за руку очнувшуюся после секундного столбняка хозяйку и рывком усадил ее обратно на стул… Подросток, растерянно мигая глазами, уставился в окно, за которыми давно уже сгустились сумерки… И только Семенова оставалась на своем месте и казалась — по крайней мере, внешне — совершенно невозмутимой.

«Выстрелы на улице… как минимум, пара выстрелов прозвучала, — промелькнуло в голове у Стаса. — Определенно, стрелял не Кястас… Похоже, что кто-то приговорил собаку…»

— Слон, запри изнутри входную дверь! — быстро скомандовал Нестеров. — Женщины, держитесь подальше от окон! Мажюк[16], где все ружья?!

— В кладовке, — сметливый пацан, кажется, уже все сообразил. — Мамите[17], дайте связку с ключами!!

Схватив ключи, он шустро вымелся из помещения.

— Оставайтесь пока на месте! — скомандовал Стас женщинам. — Я мигом…

А что еще ему оставалось сказать?

Когда Нестеров выскочил в коридор, пацан уже успел вскрыть комнатушку, где его отец обычно хранит охотничьи принадлежности и самое ценное из рыболовной снасти.

Стас выдернул из ячейки старенькую, но добротную тулку, из соседней выщелкнул помповое ружье хозяина, достал и дробовик, передав его подростку.

— Снаряди… потом бегом в залу… и следи за окнами!

Повесив на шею увесистый патронташ, он выскочил в коридор и метнулся к входной двери, которую Слон к этому времени успел запереть на все запоры и защелки.

— Ну что? — спросил он свистящим шепотом. — Что там?..

— Какая-то тачка подъехала, — прошептал Слон. — Проехала внутрь усадьбы и остановилась, кажись, у хозпостройки с гаражными боксами…

— Где Кястас? — передавая партнеру помпу, спросил Стас. — Что вообще происходит?

— А хрен его знает. — Пока Стас передавал ему патроны, Слон быстро и ловко снарядил для стрельбы хозяйскую помпу. — Я позвал его пару раз через дверь, но он не отзывается…

Стас переломил тулку, загнул в оба ствола по патрону с картечью и, не снимая с шеи патронташ, метнулся в залу.

Кто-то догадался погасить свет: Стас задним числом припомнил, что фазу обрубил Слон. Он щелкнул выключателем в коридоре, решив про себя, что лишняя иллюминация им сейчас ни к чему…

— Мажюк, ты где? — позвал он негромко.

— Тут я… за окнами смотрю, — прошелестело в темноте. — Я только один патрон нашел к дробовику!

— Зарядил?.. Молоток! Если что не так… лупи в окно, чтобы отпугнуть! Семенова, вы в порядке? Оставайтесь все тут, в зале… А мы с Римасом… через мастерские… сейчас посмотрим, кто это к нам пожаловал!..

Входная дверь у фермера Кястаса двойная, комбинированная, металл и дерево — чтобы вышибить такую, надо ставить пушку на прямую наводку… Дверь надежно заперта.

«Соколы» бывали здесь уже не раз и знали усадьбу как свои пять пальцев.

Дверь мастерской, через которую можно было попасть в ту часть двора, где находились баня и теплицы, оказалась запертой лишь изнутри.

Первым наружу выбрался Слон, а за ним и старший напарник с тулкой наперевес.

Они на короткое время застыли, потому что с противоположной стороны дома до их слуха явственно донеслась какая-то возня…

— Ты обходишь дом справа, а я пойду с той стороны, где зала, — скомандовал шепотом Стас. — Вперед!

Слон, выглянув из-за угла, обнаружил следующую картинку: два каких-то мужика, бросив третьего на землю, вязали ему руки сзади не то веревкой, не то проволокой (он видел все довольно четко, потому что шагах в двадцати от этой возюкающейся во дворе троицы, возле хозпостройки горел ночной светильник).

Покрутив головой по сторонам в поисках других недругов, Мажонас быстренько прощелкал в уме ситуацию и счел ее благоприятной для действий.

Несмотря на свой внушительный вес и немалые габариты, он умудрился подобраться к противнику на расстояние трех или четырех шагов… И только в этот момент один из них обернулся и попытался резко встать на ноги.

Слон свалил его ударом ноги в бок обратно на землю.

— А теперь ша, суки!! — прошипел он, направляя помпу на другого неприятеля. — На землю! Лечь!! Руки держать на затылке!! А не то грохну!!!

С третьим из этой компании Стас столкнулся буквально нос к носу, когда обходил дом с другой стороны.

Наверное, этот тип, одетый в темную куртку, искал запасной ход, чтобы через него проникнуть в дом. Или просто шел на разведку… короче, хрен его знает.

Он выскочил из-за угла и точно вмазался бы в Стаса, если бы тот не отшатнулся в последний момент и не саданул этого субчика прикладом в плечо.

Что-то звякнуло, упав на дорожку, под ноги…

— Стоять! — рявкнул Стас. — Куда?! Стой… мать твою!!

Но недруг, сам напуганный, очевидно, до полусмерти, то ли застонал, то ли промычал что-то нечленораздельное… и тут же рванул, пригибаясь, в сторону, надеясь проскочить между двумя застекленными теплицами.

Гулко бабахнул выстрел: Стас, в качестве предупреждения, пальнул в темное небо.

Тут же опустил ствол, целясь в спину, но палец нервно замер на спусковом крючке… Не так-то просто стрелять в живого человека, да еще в спину…

«Ших-х-х!!» — раздался в воздухе уже знакомый ему звук… и тот тип, который пытался убежать от него — и в которого он не смог выстрелить, — как подкошенный, рухнул на землю.

Стас, чертыхнувшись, переломил тулку, извлек из патронташа патрон и загнал его в остро пахнущий порохом ствол.

— Семенова, ну зачем вы здесь? — пробормотал он. — Сидели бы пока в доме… я ведь за вас отвечаю!

По правде говоря, он по договору отвечал за целостность и сохранность некоторых вещей этой девушки, а не за жизнь самой Семеновой, но это уже, как говорится, детали.

— Не обращайте на меня внимания, — обдав его легким запахом кожи и парфюма, шепнула командированная. — Занимайтесь своими делами.

Троих задержанных, со связанными сзади руками, уложили лицом вниз на освещенную площадку возле гаражного бокса.

— Допроси их, дружище! — распорядился Нестеров. — Но в темпе!

Кястас стоял рядышком, потирая кисти рук. У него были разбиты нос и губа, но в целом, кажется, фермер пострадал несильно.

Стас не знал, успели ли разглядеть их эти трое. Но в любом случае, он избегал называть напарника или ту же Семенову, которая, отойдя чуть в сторонку, наблюдала за происходящим, по именам…

— Пойдем, друг. — Он подтолкнул хозяина к дому, откуда к ним уже шли хозяйка и сын. — Маленько разбили тебе нос… но ничего, им это боком выйдет!

— Даю десять минут, брат! — обернувшись, крикнул он напарнику. — Если не захотят колоться… ну что ж… пустим их в расход!

Они вошли в дом, где Нестеров вкратце обсудил ситуацию с хозяином, которому по ходу их беседы супруга, вооружившись аптечкой, принялась оказывать первую медицинскую помощь.

— Я понял, Стас, — морщась от того, что ватка с йодом соприкоснулась с пораненным местом, сказал фермер. — Я тоже так думаю, что вас ни к чему впутывать в это дело… Сейчас я прозвоню швогеру[18], он служит в полиции и живет здесь неподалеку, в Шилуте. Попрошу его и еще одного своего знакомого приехать… Они тут будут меньше, чем через час! Про вас я им ничего не скажу и своим накажу, чтобы помалкивали!.. Попытаемся расспросить их, кто такие, а потом… потом, наверное, сдадим в нашу местную полицию.

Стас на короткое время задумался. У нападавших они изъяли три ствола: «тэтэху» с тремя патронами, «макар» с полной обоймой и обрез, который выбил из рук одного из них Нестеров. Что это за троица, пока было не ясно. Документов при них не обнаружено, а машиной, на которой они подъехали к хутору — довольно преклонного возраста джип «Чероки», — они пока не занимались.

Похоже на то, что нападавшие не ожидали застать здесь кого-либо, кроме фермера и его близких.

Иначе они не действовали бы столь нагло и бесцеремонно, притом что их собственный арсенал желает оставлять лучшего… Но все равно эта история, в которой они вынуждены были принять посильное участие, очень и очень некстати. Особенно если учесть, что все произошло на глазах у клиентки. Которая, кстати говоря, хотя и оказалась девушкой с характером, но в их артели смотрелась на удивление органично…

— Все трое твердят, что они — люди Черного, — доложил Слон, вытирая руки после допроса чистой ветошкой. — А я ствол одному в рот сунул…

— И что?

— Да то же самое! Может, не врут?

— Бригада Черного работает в Вильнюсе, — задумчиво сказал Стас. — Согласен? Ну так какого хрена они здесь делают?!

— Говорят, что ошиблись адресом, не на тот хутор приехали, — прикурив сигарету, сказал Мажонас. — Командир, можно я еще чуток с ними поработаю?

Стас отрицательно покачал головой. Некогда возиться с этой шушерой. «Селяне» сами с ними разберутся. Чем скорее «соколы» и москвичка загрузятся в «Круизер» и уберутся с хутора, тем будет лучше для всех, включая самих хозяев.

— Приезжайте к нам еще, — сказал на прощание фермер. Затем, как бы оправдываясь за случившееся, сказал. — А вообще-то у нас здесь тихо.

На обратном пути машину вел Мажонас. Стас, пребывая в состоянии мрачной задумчивости, сидел рядом с ним, в кресле пассажира. Семенова, которая так и не выказала своего отношения к случившемуся, почти всю дорогу мирно дремала на широком заднем сиденье джипа.

Уже когда они подъезжали к Вильнюсу, в салоне запиликал чей-то сотовый. Нестеров и его партнер полезли в карманы за своими мобилами, но звонили Семеновой.

— Да, я все поняла, — сказала Семенова, внимательно и молча выслушав говорившего. — Сейчас я нахожусь где-то на окраине Вильнюса. Перезвоните мне через полчаса…

«Итак, это все же похищение, — подумала она, пряча сотовый в карман куртки. — Очень, очень плохо… но теперь появилась хоть какая-то ясность…»

Глава 14

ЕСТЬ ОТ ЧЕГО

В ОТЧАЯНЬЕ ПРИЙТИ…

Михаил Гуревич и его правая рука Найман засиделись в своем московском офисе до позднего времени — стрелки часов показывали уже без четверти девять вечера, — что для двух этих деятельных личностей было нормальным.

Всю вторую половину дня они обсуждали итоги своей поездки в Вильнюс. Сначала работали в кабинете у Аркадия Львовича, но ближе к вечеру у главы компании несколько поднялось давление. Его удалось быстро стабилизировать при помощи самых обычных лекарственных препаратов. Один из двух штатных медиков компании, наблюдающий заодно за здоровьем Гуревича-старшего, настоятельно не рекомендовал Аркадию Львовичу, которому шел уже седьмой десяток, так сильно загружать себя работой в компании. Воспользовавшись ситуацией, Михаил тут же вызвал к подъезду машину с шофером и отправил отца за город, в Жуковку, где Аркадий Львович проживает со своей новой семьей последние лет пять или шесть, взяв с него слово, что в ближайшие два дня он пробудет там, в загородной резиденции, выполняя все предписания супруги и лечащего врача.

После отъезда основателя и главы компании «Росфармаком», входящей нынче в тройку крупнейших российских компаний подобного профиля, дальнейшая работа по доводке «литовского проекта» продолжилась в кабинете исполнительного директора Михаила Гуревича.

— В принципе, их цены почти по всем позициям нас устраивают, — сказал Гуревич, не поднимая головы от проекта документа, один из разделов которого они на пару с Найманом сейчас тщательно изучали. — По остальным пунктам, думаю, тоже договоримся. Если нет, то исключим эти виды продукции и заменим чем-нибудь более выгодным для нас… В ноябре, когда окончательно согласуем все позиции, еще раз встретимся с представителями «Летувос фармация». «Блокирующий» пакет этой фирмы они готовы продать уже сейчас, но просят дороговато… надо сбить цену! Но договариваться с ними надо обязательно, потому что через эту компанию нам удобнее всего выходить со своей продукцией…

— И не только со своей, — вставил Найман. — У них там работает куча посредников, так мы и эту поляну постепенно займем!

— Будем активно работать на прибалтийском рынке, — кивнул Гуревич. — Надо брать пример с тех же «ЮКОСа» и «Газпрома», у которых сейчас в Прибалтике дела обстоят очень неплохо. Да, будет непросто… Да, чиновники там более осторожны и берут не так явно и нагло, как у нас… Да и в целом к русским отношение пока довольно настороженное…

— Ай, Миша, тебя умоляю!.. — негромко рассмеявшись, сказал Найман. — Это мы-то с тобой — русские?

— Во всяком случае, так нас называют в литовской прессе, — скупо улыбнувшись, сказал Гуревич. — А компанию нашу, соответственно, называют то «русской», то «российской»… Оно, может, и неплохо для нашего бизнеса. Потому что к евреям в Прибалтике относятся, кажется, с еще большей настороженностью, чем к русским «оккупантам»…

Гуревич, помассировав пальцами ломившие от усталости виски — сегодня его голове досталось как следует, — в который уже раз за день стал думать о своей пропавшей без вести сестре.

«Что же такое с тобой стряслось, Юля? Куда и зачем ты отправилась той злополучной ночью, так внезапно и необъяснимо покинув номер гостиницы «Приморская»?.. А я ведь как-то говорил тебе, чтобы ты была более осторожной и старалась избегать контактов со всякими сомнительными личностями, со всеми этими «фондами» и «гуманитарными организациями»… Потому что интересовала их не ты сама — по большому счету «гуманитарка» это тоже бизнес, — а «спонсорские», которые можно было через тебя добыть у «Росфармакома», прежде всего у твоего отца и старшего брата… будь то денежные средства под какой-нибудь «проект» или поставки лекарств и медикаментов в лагеря беженцев на Северном Кавказе, где их успешно разворовывают…»

Он вспомнил вдруг, о чем они говорили с сестрой за несколько дней до ее отъезда в Кёниг. Михаил рассказал ей тогда, что компания намерена расширяться за счет операций в Восточной Европе и что процесс этот пойдет с Прибалтики, а вернее сказать, с Литвы. Юля отреагировала на эту его информацию довольно резко, заявив примерно следующее: «Вы для начала на пару с папой хотя бы проверили, на чем поднялись те люди, с которыми вы намерены делать свой «гешефт». Может, их отцы и деды убивали в годы войны наших с тобой, Миша, предков? Плохо же, я вижу, вы знаете собственную историю…» Михаил сказал в ответ, что историю он знает не хуже некоторых, но не приемлет крайностей. У каждого в этой жизни свой бизнес: кто-то роется, как крот, в пыльных архивах и смотрит назад, в прошлое, а другие, вместо того чтобы расковыривать уже подзасохшие, зарубцевавшиеся болячки, работают не покладая рук, думая о будущем. Изготавливают лекарственные препараты и медицинское оборудование, расширяют сеть поставок, открывают новые аптеки и лечебницы. И что, спрашивается, плохого в том, что бизнес, который организовали отец Поплавской и ее брат, приносит, кроме пользы людям, еще и значительный доход?..»

В половине десятого вечера Гуревич выключил свой ПК и, собрав со стола бумаги, принялся складывать их в папки.

— Все, Боря, — сказал он усталым голосом, — будем завязывать…

В этот момент почти одновременно зазвонил городской у него на столе и запиликал сотовый. Вспомнив, что он еще в седьмом часу отпустил секретаршу домой, а та, как обычно в таких случаях, перекоммутировала его аппарат на «прямой выход», Гуревич сначала снял трубку городского, бросив в нее: «Минутку!», а затем, сверившись с экранчиком сотового, поднес его к уху:

— Ты, Леня? У тебя что-нибудь важное ко мне?

— Я думаю, что да, очень важное, — ответила трубка голосом старшего юристконсульта компании Леонида Кличевского.

— Секунду, Леня, мне тут по городскому еще звонят…

Гуревич взял со стола трубку городского телефона, и, включив динамик — для того, чтобы и Найман мог все слышать, — отрывисто бросил:

— Гуревич у аппарата.

— Добрый вечер, Михаил Аркадич, — прозвучал в трубке знакомый, чуть глуховатый голос. — Докладываю…

— Обожди, Саныч, — перебил его Гуревич. — Ты звонишь, чтобы «отметиться»? Или у тебя есть какая-нибудь важная информация?

— Я могу перезвонить позже, — спокойным тоном сказал Саныч.

— Побудь пока на связи, — распорядился Гуревич, после чего вновь стал говорить в сотовый: — Слушаю тебя, Леня!

— Миша, я сейчас на «выездной», к себе в коттедж направлялся…

— Меня не интересует, куда ты едешь! Короче!

— Мне в машину только что дежурный сотрудник отдела позвонил…

— И что?

— Несколько минут назад с экспресс-почтой в наш адрес пришел какой-то пакет. Поскольку на нем было написано: «Главному юристу компании «Росфармаком» и имелась отметка «Весьма срочно!», мой помощник вскрыл его… Внутри пакета оказалось что-то вроде небольшой бандероли, с надписью: «Юристу фирмы для Гуревича А. Л. и Гуревича М. А.». И та же приписка: «Весьма срочно!»

В этот момент в кабинет Гуревича без стука вошел глава службы безопасности компании, мужчина лет сорока пяти по фамилии Демченко, являющийся, как и Саныч, выходцем из российских спецслужб. И уже одно то, что он вошел вот так, без приглашения или предварительного звонка по внутренней линии, означало, что случилось что-то необычайное.

— Бандероль уже вскрыли? — спросил в трубку Гуревич, жестом приглашая особиста присесть в кресло. — И что в ней, Леонид?

— Михаил, я велел сотруднику, чтобы он, не вскрывая, передал ее дежурному службы безопасности. А тебе я позвонил для того, чтобы ты был в курсе…

— Сейчас мой человек проверит посылку, — сказал глава СБ, — после чего принесет ее в ваш кабинет.

— Какие будут указания? — спросил юрист. — Мне возвращаться в офис?

— Свободен пока, — отрывисто бросил Гуревич. — Если понадобишься, тебе перезвонят.

Он дал отбой и положил сотовый на стол, после чего вновь взял трубку телефона, чтобы переговорить с главой «деловой разведки» компании, который звонил ему по межгороду из Кёнига. — Ну так что у тебя там, Саныч? Какие новости?

— Пока ничего утешительного, — доложил Саныч. — Сотрудничающая с нами милиция перетряхивает весь местный криминалитет… Много чего нараскрывали… но к нам все это не имеет отношения. Здешние нелегальные бордели и наркоманские притоны уже по второму или третьему разу шмонают!.. Морги, кладбища, больницы — все это хозяйство инспектируется ежедневно!.. У меня были контакты с местными сотрудниками Федеральной погранслужбы и таможенниками, но по этой линии новостей тоже пока нет… Да, вот еще что…

— Слушаю, Саныч.

— Про результаты посещения областного архива я уже докладывал… Соответственно, и списочек вам переслал с перечнем книг, материалов и архивных документов, которые брала в читальном зале для ознакомления Юлия Аркадьевна…

— Да, я этот список уже просмотрел. И что? Разве это дает какой-то ключ к разгадке?

— Сегодня я опять наведался в архив. И хорошо, что пошел… Сегодня вышла на работу сотрудница, которая с пятницы была на больничном. Как выяснилось из нашего разговора, именно она выдала Юлии Аркадьевне… это было в четверг, где-то около полудня… папку с бумагами, которые Поплавская отксерила в ее присутствии и с ее согласия… Соответственно, и в перечне, который я вам переслал, упоминание об этом архивном документе отсутствует, поскольку я сам узнал о его существовании только сегодня.

— Минутку, Саныч…

Гуревич, продолжая держать трубку возле уха, бросил взгляд в сторону Наймана.

— О том, что Юля в тот день была в архиве, я уже говорил, — нервно пожав плечами, сказал тот. — Но она мне ничего не рассказывала о том, что копировала в архиве какие-то бумаги… Так что я понятия не имею, о чем идет речь…

— Саныч, а что это за бумаги? — произнес в трубку Гуревич. — Может, это все выеденного яйца не стоит?

— Может, и так, — спокойным тоном ответил глава разведки. — В папке хранится тетрадка довольно потрепанного вида. Я думаю, это была общая тетрадь… возможно, довоенного еще образца… Обложка отсутствует, заменена… вернее сказать, вместо нее сейчас самодельный коленкоровый переплет. Предположительно, в тетрадке было сорок восемь листов, но почти половина вырвана. Остальные листы прошнурованы и пронумерованы. На вклейке есть штампик конторы…

— Какой еще конторы? — переспросил Гуревич. — Давай покороче, Саныч, потому что мне вот-вот должны какую-то бандерольку принести… Не уверен пока, но это может быть весточка касательно нашей Юли.

— Если совсем коротко, то тетрадь эта содержит записи на языке идиш…

— Ну и о чем там написано в той тетрадке? — поинтересовался Гуревич.

— Не могу знать, Михаил Аркадич, — в голосе Саныча, как почудилось Гуревичу, прозвучала легкая ирония. — Идишу я не обучен… Прозвонил в местную общину, но там не уверены, что смогут быстро обеспечить качественный перевод. Тем более что в ряде мест качество записей оставляет желать лучшего.

Гуревич несколько озадаченно посмотрел на Бориса Наймана. Тот лишь развел руками: для них обоих родным был русский, ну и плюс еще английский, без которого в их бизнесе нынче никуда, и немного — латынь. Откуда, спрашивается, они могут знать идиш?.. А вот Поплавская специально изучает — не хочется говорить о Юле в прошедшем времени — культуру идиш, и, наверное, таки способна читать и разговаривать на этом полузабытом наречии.

— Я это к чему говорю, Аркадич! — вновь напомнил о себе Сергей Александрович. — Если Юля отксерила в архиве копии этих записей — а так оно и было, — то куда, спрашивается, они могли подеваться?

— Да, и в самом деле?..

— В общину она не приносила копии этих записей, я спрашивал. Сейчас мой помощник заканчивает сканировать этот документ…

— Добро, Саныч, я все понял, — торопливо произнес Гуревич. — Перешли нам это дело сюда, а мы тут, в Москве, организуем перевод! И не уходи пока со связи… Нам тут какую-то странную бандероль прислали…

Сотрудник службы безопасности, только что вошедший в кабинет, передал пакет, доставленный курьером сети экспресс-почты «Ю Эйч Пи Эс», своему начальнику. На его руках красовались телесного цвета резиновые перчатки, и пару точно таких же перчаток он передал Демченко.

Найман в этот момент достал из кармана носовой платок и промокнул невесть от чего выступившую на лбу испарину. Гуревич же неотрывно смотрел на пакет, который особист пока не спешил выкладывать перед ним на стол.

— Просветили? — спросил Демченко у своего сотрудника. — Все хорошенько проверили? Ну и что там?

— Внутри фирменного — два конверта, один вложен в другой. В одном находится портативная видеокассета, в другом — письмо или записка, отпечатанная на одном листе…

Особист, взглянув на данные, записанные крупными печатными буквами в графе «Отправитель», скептически покачал головой: в качестве отправителя значился некий Бочаров И. С. — личность явно вымышленная, — а вместо домашнего адреса или же адреса юридического лица стоял почтовый индекс одного из столичных отделений связи и номер абонентского ящика…

Подойдя к столу, он выложил на глянцевую столешницу тощий пакет из коричневатой крафтовой бумаги, на котором было написано печатными буквами то, о чем уже сообщил старший юрист компании, причем обратный адрес, пусть даже липовый, на нем вообще не был проставлен.

— Разрешите, Михаил Аркадьич? — сказал Демченко, натягивая на руки пару тонких эластичных перчаток. — Чтобы «пальчики» не оставлять.

…Внутри бандерольки оказалась набранная на компьютере записка с требованием выплатить пока что не указанному конкретно лицу двадцать пять миллионов долларов США за освобождение Юлии Поплавской. А также видеокассета, призванная служить доказательством, что девушка действительно находится сейчас целиком во власти похитителей.

Глава 15

ПОПАЛАСЬ ГОЛУБКА В ЯСТРЕБИНЫЕ КОГТИ

Когда за дверью ее узилища послышались шаркающие шаги надсмотрщика, а следом и скрежет отпираемой двери, Юля сначала подняла голову, а затем уселась на топчане, который вот уже несколько суток служит ей постелью.

Тут же тонко звякнула цепочка, крепящаяся к браслету на ее правой руке, живо напомнив о том, в каком незавидном положении она нынче находится.

В коридоре — или что там было за этой дверью — выключили дежурный свет. В помещении, которое Юля про себя уже успела окрестить «камерой», царила темень, поэтому сторож, отперев дверь, тут же включил фонарик, направив его на узницу.

Сторожем был старик. Юля не знала, сколько ему лет. Когда он заходил в камеру, луч фонаря сначала светил ей прямо в лицо — она тут же закрывала глаза или отворачивала голову, — а потом шарил по всему помещению, площадь которого составляла примерно десять квадратов, освещая поочередно топчан с немудреными «постельными принадлежностями» — матрац, подушка без наволочки, клочковатое ватное одеяло и поверх его кожушок, пахнущий псиной, — ведро с крышкой, призванное служить парашей, эмалированное ведро с чистой водой в другом углу камеры и прямо на полу, у топчана, две алюминиевые миски, одна с какой-то давно остывшей похлебкой, в другой порезанный ломтями ржаной хлеб.

Но хотя Юля так ни разу и не смогла его толком разглядеть, вот по этой его шаркающей походке, по темному сутуловатому силуэту, по его медлительным движениям, сопровождаемым то кхеканьем, то покряхтыванием, как будто у него болят суставы, вот по всей совокупности этих доступных ее наблюдению признаков она и сделала вывод, что сторож ее уже пожилой человек и что ему, наверное, за семьдесят.

— Послушайте… э-э-э… не знаю, как вас зовут… Почему вы все время молчите?! — с какими-то показавшимися ей чужими модуляциями в голосе произнесла Поплавская. — Вы что, не понимаете по-русски? Так я могу говорить на английском… немецком… да хоть на иврите! Или вам запрещают со мной разговаривать? Эй, я с вами, кажется, говорю!

Старик, не обращая на нее никакого внимания, делал свое дело: вынес в коридор «парашу», внес вместо нее в камеру другую, пустую емкость, затем убрал миску с остывшей похлебкой, на место которой поставил тарелку с жареной рыбой…

Все это время, пока она находилась в заточении, Юля ела только хлеб и пила воду. Правда, она не помнила толком, что с ней было в первые двое или трое суток. Ее чем-то укололи, оглушили каким-то мощным снотворным… едва-едва, как ей показалось, она выбралась из пропасти, на дне которой она без сновидений пробыла какое-то немалое, как подсказывало внутреннее ощущение, время…

Часы у нее отобрали.

Но что-то подсказывало ей, что в этой проклятой камере она пробыла от пяти до семи дней.

— Ах так! — сказала Юля, поняв, что старик и на этот раз не намерен вступать с ней в разговоры. — Ну все тогда… я объявляю сухую голодовку!

Когда удалились шаркающие шаги, Юля вновь осталась наедине со своими тяжелыми мыслями.

Она не первый день жила на свете, много читала, кое-что видела своими глазами, поэтому, даже не зная всех деталей и конечного замысла этих негодяев, что сейчас удерживают ее в неволе, она в целом понимала, что означает весь этот окружающий ее антураж.

Юля уже тысячу раз с горечью подумала о том, что сама подставилась под удар. Но даже сейчас она не до конца понимала, как такое могло произойти. «Неужели Миша прав, — думала она, — когда утверждает, что в наше время нельзя доверять никому, кроме самых-самых-самых близких людей?..»

Этот дед был первым, кого она увидела, когда очнулась в этом узилище. У нее после наркоза еще все плавало перед глазами, но она все равно напугалась так сильно, что у нее еще долго после его ухода тряслись поджилки и лязгали зубы… Да, она уже не раз пыталась с ним заговорить. А что толку? Он или не понимает по-русски, или вообще глухой… А может, ему такие инструкции дали, чтобы он не смел разговаривать со своей подопечной.

Старик появляется здесь два раза в сутки — хотя само понятие «сутки» для нее сейчас очень условно, — и Юля постановила для себя считать первое его появление «утром», а второе — «вечером».

Сейчас по ее внутреннему распорядку как раз и был «вечер».

Старик, наверное, все же был не совсем глухой, услышав-таки ее угрозу касательно «сухой голодовки». Потому что спустя короткое время в камеру к ней пожаловали какие-то двое людей, чье присутствие поблизости она ощущала все это время и кто, кажется, уже посещал ее здесь, когда она, одурманенная каким-то зельем, долго не могла прийти в себя.

У этих двоих была отнюдь не шаркающая походка и довольно молодые голоса.

В лицо ей впился ядовито-желтый луч мощного фонаря.

Юля, громыхнув цепочкой, повернулась на бок, лицом к ним.

— Почему меня здесь держат? — спросила она, не надеясь, впрочем, на ответ. — Может, кто-то объяснит мне, что происходит?!

— Заткнись! — прозвучал другой голос, принадлежащий, судя по всему, мужчине лет тридцати. — Слушай сюда! Надо есть! Надо пить! Иначе будет плохо.

— Да и так хуже некуда, — пробормотала Юля. — За что вы со мной… вот так?!

— Ты будешь есть, курва?

— Нет, не буду…

Она вся сжалась в нервный комок, подозревая, что ее сейчас начнут бить…

— Ну и подыхай тогда!..

— Подождите… минуту, — быстро произнесла Юля, запаниковав. — Верните мне, пожалуйста, мой рюкзачок! Еще принесите свечку… фонарь… или какую-нибудь керосиновую лампу… Тогда… наверное… я не буду устраивать голодовок.

— Курва! — сказал грубый голос. — Много хочешь…

— Может, и принесем, — сказал другой. — Надо кушать! Иначе будем наказывать!

Хотя эти двое говорили короткими рублеными фразами, ей показалось, что по-русски они говорят с акцентом.

— Мясного и молочного мне не носите, — сказала Юля. — Этого я есть не буду, хоть режьте меня. Хлеб, овощи, фрукты… Но сначала верните мне вещи! И какое-нибудь освещение устройте… Я не могу долго находиться в кромешной темноте! Я тут с вами просто с ума сойду!!!

Она едва удержалась, чтобы не впасть в форменную истерику.

— Здесь тебе не базар, чтобы торговаться, и не магазин с кошерной пищей…

Сказав это, они убрались из камеры.

Глава 16

БАРСКАЯ ПРОСЬБА — СТРОГИЙ ПРИКАЗ

Утром следующего дня Стас отвез свою кошку Гертруду Францевну одной знакомой, попросив подержать ее у себя ближайшие двое или трое суток. Надо сказать, что животина эта редкой породы тайский бобтейл будет поумнее некоторых людей. Когда приставы у него на квартире описывали мебель, Стасу пришлось закрыть Гертруду Францевну в кладовке — иначе она выцарапала бы кому-нибудь из них глаза, — но и сидя там, взаперти, она шипела и подвывала, как какой-нибудь кугуар…

В половине девятого он позвонил Семеновой, чтобы выяснить, как у нее обстоят дела и какие на сегодня имеются планы. Та сказала, что до обеда «соколы» могут заниматься своими делами, а там будет видно. У Стаса еще вчера, когда они поздно вечером вернулись в Вильнюс, возникло ощущение, что что-то случилось (инцидент на хуторе, понятно, не в счет). Но сам он расспрашивать Семенову не стал, поскольку, во-первых, не любил лезть в чужие дела, а во-вторых, ему сейчас платят деньги не за то, чтобы он попусту болтал языком.

В девять он приехал в офис. Слон и Мышка уже были на месте. Ирма купила два новых телефонных аппарата и подсоединила их взамен тех, что забрали приставы. Слон привез микроавтобусом с полдюжины стульев и новый офисный стол, так что их контора вновь приняла более или менее цивилизованный вид.

Пока Ирма варила кофе, Стас углубился в чтение «досье», которое Мышка по его просьбе составила на владельцев компании «Росфармаком» (у себя дома на компьютере она скачала из Интернета «избранное» на эту тему, а также распечатала некоторые материалы, взятые непосредственно с сайта этого российского фармацевтического гиганта).

По оценкам финансовых аналитиков российских СМИ, личное состояние Аркадия Гуревича составляет от девятисот миллионов долларов США до миллиарда с небольшим хвостиком. Сын Михаил, если можно только доверять этим данным, примерно в два раза беднее своего отца и основателя компании, но, с другой стороны, пятьсот миллионов баксов — это тоже кругленькая сумма…

В одной из газетных заметок нашлось упоминание о том, что Михаил Гуревич женат на родной сестре одного из известнейших российских нефтяных олигархов. Стасу в этой связи вспомнился один забавный анекдот, тот самый, где говорится про объявление в газете: «Бедный несчастный еврей ищет бедную несчастную еврейку для создания богатой и счастливой семьи»…

Он начал знакомиться с перечнем фирм и предприятий, которые предположительно входят в фармацевтическую империю Гуревичей, но от этого занятия его оторвал оживший вдруг телефонный аппарат.

— Стас, это вас, — держа трубку чуть на отлете, сказала Ирма. — Говорят, из Департамента госбезопасности.

Стас подошел к телефону.

— Нестеров у аппарата.

— Стас, это один старый знакомый тебя беспокоит, — послышался в трубке голос старшего инспектора ДГБ Монкайтиса. — Вы как там с Мажонасом, скрипите еще потихоньку?

— Не дождетесь, — усмехнулся в трубку Нестеров. — Вопреки всему наша фирма процветает. Скоро заработаем первый «лимон». А там, глядишь, и в миллиардеры со Слоном подадимся…

— А я слышал, Стас, что твою лавочку вот-вот закроют.

— Человеку, работающему в таком ведомстве, негоже питаться дешевыми слухами… Феликс, у тебя есть ко мне какое-то дело? Или ты заскучал на казенной службе и решил потрепаться по телефону с кем-нибудь из знакомых?

— Да, — сказал Монкайтис. — То есть у меня к тебе разговор. Надо встретиться, кое-что обсудить.

— Когда?

— Сегодня. Желательно прямо сейчас. Я бы мог тебя вызвать к себе в контору, но думаю, что пока можно ограничиться… беседой в неформальной обстановке. Что, если нам встретиться ровно через час на том месте, где мы говорили в прошлый раз?

Стас на короткое время задумался. Конечно, он мог бы сейчас послать Феликса к черту. Этот субъект своей назойливостью иногда действовал ему на нервы. Но с другой стороны, любопытно было бы все же узнать, чего от него хочет этот литовский гэбист.

Кстати, Семенова, занимающаяся какими-то своими делами, раньше полудня вряд ли даст о себе знать.

— Ладно, дружище, — бросил в трубку Нестеров. — Встречаемся ровно через час.

Они устроились в небольшом кафетерии, расположенном на одной из тихих улочек Старого Вильнюса.

Заказали по чашке кофе по-турецки и свежие, еще теплые рогалики с повидлом.

Стас, придвинув к себе пепельницу, закурил. С Монкайтисом он был знаком уже более десяти лет. Они вместе, в один год — в девяностом году уже прошлого столетия — поступили в Высшую школу милиции, которую вскоре власти переименовали в Полицейскую академию. По окончании этого заведения их пути-дорожки разошлись: Стас служил в МВД, в Департаменте по расследованию оргпреступности, а потом ушел в охранный бизнес, а Феликс сразу подался в ДГБ, откуда в то время нещадно изгоняли кагэбистов и где ощущался большой кадровый голод.

Так вот: хотя они однокашники, особой приязни друг к другу они не выказывают. Феликс патриот своего дела, всегда бдит на страже государственных интересов и — по слухам — взяток не берет. Стас же относится к разряду людей, кого невозможно склонить к «добровольному сотрудничеству». Поэтому если они и бывают полезны друг другу, то только в тех случаях, когда обмен информацией не вредит служебному положению одного и жизненным принципам — другого.

— Так что у тебя за конфликт с Ричи? — спросил Феликс, беря с тарелочки хрусткий пахучий рогалик. — Из-за чего это вы вдруг поцапались?

Стас бросил на него чуточку удивленный взгляд:

— Откуда ты это взял?

— Работа у меня такая… все знать.

— Да? Значит, тебе все известно. Зачем тогда спрашиваешь?

— Я это к тому, что, может, тебе какая-нибудь помощь нужна?

— Мне? — Чашка с кофе замерла в руке у Стаса. — От твоей конторы? Спасибо… но мы уж как-нибудь сами справимся. А если тебя интересуют подробности той истории, то спроси у самого Ричи.

— А что за конфликт у тебя с владельцами КРЦ? Я слышал, вы судитесь?

— Судимся… Но если мы оттуда уйдем, то заведение откроется на следующий день и туда сразу же валом пойдут наркотики. Феликс, я вижу, ты интересуешься ночными клубами, дискотеками и наркотрафиком? Это же не ваша компетенция?

— В нашей компетенции все, что может нанести урон национальной безопасности…

— Ну, ну… — хмыкнув, сказал Стас. — Ты вызвонил меня именно за этим? Чтобы поговорить про вильнюсские бордели и про то, что такие сутенеры, как Ричи, эксплуатируют малолеток и открывают двери своих заведений для наркоты?

Феликс, подозвав паренька-официанта, заказал себе еще одну чашку кофе.

— Конечно же, нет, — сказал он, доставая пачку сигарет. — Над чем вы сейчас работаете, Стас?

— Сформулируй вопрос более конкретно.

— Ладно, спрошу прямо: кто ваш нынешний клиент?

— Без комментариев, — сухо сказал Стас.

— Это иностранное лицо?

Стас криво усмехнулся:

— Ты знаешь, что я на такие вопросы не отвечаю и имею на это, кстати говоря, полное право.

Монкайтис взял у официанта с подноса кофе и на его вопрос: «Еще будем что-нибудь заказывать?» отрицательно покачал головой.

— А мы, Нестеров, имеем право вызвать тебя повесткой в наше ведомство и учинить тебе допрос.

— Вызывайте, — пожав плечами, сказал Стас. — Я приду к вам со своим адвокатом, и тогда вы сможете — в его присутствии — задать мне свои вопросы.

Другой, наверное, рассердился бы, но Феликс не таков: он человек спокойный, выдержанный, короче, тертый калач.

— Твою клиентку зовут Семенова, — сказал гэбист. — Во вторник вы с Мажонасом встречали ее в аэропорту. Что ты знаешь об этой русской, Стас?

— Ничего, кроме ее паспортных данных, — усмехнулся Нестеров. — И еще того, что она не проходит по базам данных в качестве правонарушителя.

— А ты знаешь, на кого она… предположительно, скажем так… работает? Опять молчишь?.. Между прочим, есть люди, которые настойчиво пытаются лишить вас с Мажонасом лицензии. Ну и кто тебе поможет, Стас, от них отбиться?

— Неужели твоя контора, Феликс? — делано удивился Нестеров. — Наверное, не задаром?

— Напрасно иронизируешь, — чуток нахмурив брови, заметил гэбист. — Кое-что я уже сделал для тебя, причем именно что задаром. Вышел на начальство и попросил подать запрос в полицию касательно тех мероприятий, что проводились в вашем офисе в понедельник. Это во-первых. Теперь второе. Если вы с Мажонасом будете вести себя разумно, все ваши конфликты можно будет быстро погасить. Мы дадим ясный сигнал кому надо, чтобы вас больше не трогали, чтобы держались от твоей фирмы на определенной дистанции. Постараемся все устроить так, чтобы изъятые у вас оружие и спецтехнику вернули вам… если и не сегодня, то в ближайшие два или три дня.

Стас на короткое время задумался. Он знал, что Феликс не блефует. Его начальство действительно способно надавить на полицейский департамент, в котором служит Ровер. А уж про Ричи тут даже нечего говорить. Но какова будет цена?

— Ну и какова цена? — спросил он вслух.

— Сейчас идут важные переговоры между двумя компаниями, российской и нашей, литовской, — после небольшой паузы сказал Монкайтис. — Это большой бизнес… все происходящее на рынке лекарственных препаратов напрямую затрагивает сферу национальной безопасности.

— А я тут при чем? Я не аптекарь.

— Хотелось бы, Нестеров, чтобы ты делился с нами информацией касательно твоих новых клиентов, — пропустив его реплику мимо ушей, сказал гэбист. — Мы также хотели бы знать причину появления здесь той Семеновой и то, чем она намерена здесь заниматься. Если будут какие-то контакты с местной еврейской общиной, то… да, такие вещи — строго между нами! — нас тоже интересуют… Ты же наш, Нестеров! Крайне необходимо, чтобы ты в данном случае работал не только на своих клиентов, но и на Литовское государство, чьим гражданином ты являешься! И вот что еще…

— Ого… — взглянув на часы, сказал Стас. — Засиделся я тут… Мне, между прочим, казенную зарплату не выдают! Самому приходится крутиться… Так что извини, Феликс, но мне пора идти.

— Хорошенько все обдумай, Нестеров, — с легким раздражением сказал сотрудник литовской госбезопасности. — Нужно чаще встречаться! Тогда, возможно, у тебя в конторе не будут проводить по два обыска ежедневно.

Они надели плащи и молча расстались, расплатившись, по обыкновению, каждый за свой заказ…

Глава 17

БЕЗ СНАСТИ ТОЛЬКО БЛОХ ЛОВИТЬ

Вернувшись в офис, Стас рассказал партнеру о разговоре с гэбистом.

— Интересно, он сам решил забить тебе «стрелку» или же его настропалило руководство? — пригладив ежик волос, задумчиво произнес Мажонас. — Если он тут сам по себе, так и фиг с ним! Но если он зацепил тебя…

— Нас, — уточнил Нестеров. — Он несколько раз говорил: «вы с Мажонасом», «ты и Мажонас»…

— Растем помаленьку, — самодовольно усмехнулся Римас. — На тебя, Стас, в ДГБ давно уже досье завели. Наверное, уже средних размеров комната завалена одними только распечатками телефонных базаров…

— Я уверен, что нас и сейчас пишут через аппаратуру СОРМ, — сказал Стас. — Можешь считать меня параноиком, но все наши номера, служебные, домашние и мобилы, — все это хозяйство давно на «кнопке»…

— Когда они только успевают все это прослушивать?

— Сидеть в наушниках или перед экраном компьютера необязательно. Есть специальные технологии, есть программы, работающие по ключевым словам… да ты и сам знаешь. Не одних нас, конечно, слушают. Но нас с тобой — не в последнюю очередь.

— Ну да, конечно, — Слон растянул в ухмылке толстые губы. — Ты ж у нас в городе известная личность — «русский шпиён»…

— А вы с Мышкой мои пособники, — засмеялся Нестеров. — Вместе мы составляем «имперскую» пятую колонну…

— Наверное, с десяток дармоедов из разных спецслужб кормится вокруг нашей фирмы, — предположил Мажонас. — Что же касается сегодняшнего базара с Феликсом… Если за этим стоит не он сам или не один только его отдел, а все их ведомство, то нам следует держать ушки на макушке…

Он вдруг подошел к окну, выглянул в него, обвел глазами двор и арочный проезд, после чего вновь повернулся к Нестерову.

— Чего это ты? — удивился Стас. — Смотришь, нет ли слежки? Ты что, Слон, за идиотов их принимаешь?

— Разговоры можно писать и лазерным лучом, по вибрации оконного стекла. — Глаза Римаса сделались совсем круглыми, как у филина. — Если уж у нас такой аппарат заныкан в укромном местечке, то в их арсенале, думаю, есть несколько таких хреновин!..

Теперь пришла очередь уже Стасу задумчиво скрести в затылке.

— Я не думаю, что с нами так плотно работают, — сказав это, он тут же вспомнил слова Феликса о том, что дело, к которому они теперь тоже каким-то боком причастны, относится не только к «большому бизнесу», но и к сфере национальных интересов. — Хотя…

Обменявшись многозначительными взглядами, они перешли из комнаты, выходящей парой окон во двор, в дальний конец коридора, где имелась довольно просторная ниша.

Стас в очередной раз поймал себя на том, что он ведет себя как параноик, движимый манией преследования. Но ничего не попишешь: это одна из неотъемлемых сторон того бизнеса, которым он занимается в последние годы.

— Ну что, придумал, как нам подобраться к Черному? — спросил Стас, стряхивая пепел в хромированную пепельницу на высокой ноге (эту штуковину приставы почему-то обошли своим вниманием). — Он самый информированный человек в том, что касается транзита девушек, которых собираются вовлечь в занятия проституцией. Согласен?

— Кто бы спорил? Ты не веришь тем данным, которые мы получили через источник в полиции?

— А когда мы с тобой полностью доверяли нашим друзьям из полиции? — вопросом на вопрос отреагировал Стас. — Бывали ведь случаи, когда девушек доставляли к нам в Литву не совсем, скажем, в добровольном порядке… У тех, кто занимается проституцией, свои транзитные маршруты и свои приемы доставки «товара» в нужный им пункт назначения. Вспомни, сколько у нас тут нелегалок из Кёнига или Белоруссии еще недавно работало?

— Да, до черта. Да и сейчас хватает.

— Ну и что, все они сюда добровольно попадают? Сомневаюсь… Вот и Поплавскую могли «выдернуть» на улице какие-нибудь ухари, причем она могла стать элементарно случайной жертвой! Посмотрели, что симпатичная девушка, да еще одна, да в ночное время… скрутили — и в тачку! В ту же Германию из Кёнига сейчас непросто человека без его согласия и хоть каких-то документов вывезти. А у нас тут граница в некоторых местах еще недостаточно плотно прикрыта…

— Думаешь, калининградские братки могли продать ее нашим сутенерам?

— Да ничего я не думаю, — поморщившись, сказал Стас. — Просто наша клиентка просила узнать, существует ли такая возможность и не было ли в наших борделях свежего контингента девушек, привезенных из Калининградской области?

— А что, у нас в Вильнюсе есть бордели? — удивился Слон. — Покажи хоть один… я туда обязательно наведаюсь!

— Не придуривайся, приятель, — усмехнулся Стас. — Все ты знаешь не хуже меня. Но «бизнес» этот процветает. В одном только нашем городе, по разным данным, работают от трех до пяти тысяч проституток, причем не все они трудятся на этой ниве добровольно… Ну так как бы нам переговорить с Черным? Надо эту тему пробить до конца, чтобы и у нас, и у клиента была в данном вопросе полная ясность! Опять же, неплохо бы выяснить, так сказать, из первых уст, его ли это братки засветились на хуторе у Кястаса? И если да, то зачем Черный их туда послал?

— Действительно. — Слон, проверив, не пачкается ли стена, подпер ее своим литым плечом. — Я над этим все утро думал… Связаться, что ли, с Кястасом? Эти трое, которых мы вчера повязали, наверняка сидят сейчас в кутузке в Шилуте… и молчат, как лесные братья в НКВД… Цени, Стас, какого спеца имеешь под рукой: только я один могу разговорить человечка за каких-то пару-тройку минут…

— Ты что, Слон, глухой? — поинтересовался Стас. — Я уже третий раз тебя про Черного спрашиваю!

— А я тебе уже сотый раз говорю, что надо ехать на хутор к бабушке Онуте! Потому что без снасти хорошо только блох ловить!.. Места, где он по вечерам тусуется, я знаю! Если что, то один кент подскажет, который в районе вокзалов бизнерит! Но Черный в одиночку по ночам не ездит! Один или два пацана — возле ноги! Причем с легальными стволами!.. А мы? С голыми руками?.. Какие мы с тобой, на фиг, «танкисты»?..

Слон зудел одно и то же — про необходимость срочно добыть стволы — до обеда, во время обеда, когда они втроем отправились перекусить в ближайшее кафе, и пилил Стаса вплоть до четырех пополудни, когда наконец к ним в офис подъехала Семенова.

За неимением специально оборудованной звукоизолированной комнаты Стас пригласил клиентку в нишу, куда Слон притащил два стула (здесь они вдвоем с Семеновой проговорили около двадцати минут).

По окончании этого разговора Стас намеками дал ей понять, что за ними, возможно, наблюдает одна из местных спецслужб. Детали, понятное дело, он не стал раскрывать, да этого и не требовалось.

— Мы это учитываем, — сказала Семенова. — Но за предупреждение спасибо.

С учетом последних новостей, основным поставщиком которых ей сейчас служила собственная служба безопасности компании «Росфармаком», ее пребывание здесь, в Литве, выглядело уже не столь необходимым, как это казалось ранее. Она звонила после обеда Санычу, спрашивала, не подъехать ли ей в Кёниг, так сказать, на «усиление». Начальник сказал, что особой нужды в ее пребывании там нет, и еще сутки или двое ей лучше побыть в Вильнюсе. «Если не будет какого-нибудь ЧП, то можешь чуток расслабиться, отдохнуть до утра. А то ты пахала, девочка, целую неделю у меня без сна и отдыха…»

Когда Стас и клиентка выбрались из ниши, Ирма, которая уже успела накрыть новый стол скатертью, пригласила всех пить чай с тортом.

Расселись вокруг стола, стали пить чай с тортом и вести светскую беседу. Улучив подходящий момент — как ему показалось, — Слон, глядя на клиентку своими большими круглыми глазами, поинтересовался:

— Семенова, а что ты делаешь сегодня вечером?

Она, аккуратно поставив чашку на блюдце, вежливо улыбнулась:

— Ты хочешь назначить мне свидание, Римас?

— Не совсем… — Слон неожиданно смутился, чего ранее за ним не водилось, но уже спустя секунду вновь воспрял духом. — Я кое-что покруче хочу предложить… То есть я не против свидания с тобой, Семенова, ты не подумай!.. Предлагаю съездить на хутор…

Стас попытался наступить ему под столом на ногу, но промазал.

— Ой! — сказала Мышка. — Кто-то наступил мне на ногу… Или мне показалось?

— …к нашей с Ирмой бабушке, — закончил фразу Слон. — Покажем тебе, Семенова, литовскую глубинку. Баня там есть, все путем… А то как-то нехорошо вчера вышло, надо исправить впечатление, чтоб было потом что-то и хорошее вспомнить…

— Далеко от Вильнюса? — спросила Семенова.

— Всего час езды, и мы перенесемся в сельскую идиллию.

— Ладно, — сказала Семенова. — Но до нолей надо вернуться обратно.

Глава 18

БАНЯ, ВОДКА, ДВА СТВОЛА

На хутор, расположенный немногим далее чем полдороги к городу Панявежис, в лесистой местности, километрах в пятнадцати от трассы, они приехали — двумя машинами — в половине седьмого вечера.

Могли бы, конечно, обойтись одним «Круизером». Но они попутно заехали на платную автостоянку, где стояла одна из разъездных машин фирмы: это был неновый микроавтобус «Форд Транзит», до которого не смогла дотянуться хищная рука конторы судебных приставов.

В него-то, в этот микроавтобус, Слон и пересел. На вопрос же сестры, которая полюбопытствовала, зачем они берут в эту короткую поездку еще один транспорт, Римас, покосившись на командира, сказал: «В деревню ж едем! Может, я у бабушки Онуте пару мешков картошки возьму…»

К их приезду банька, заново срубленная Римасом не без посильного участия Стаса, уже вовсю топилась. Стас заподозрил, что это не случайность и что Римас уже предупредил старую Онуте о своих планах. И то верно… Зачем, спрашивается, внук подарил бабушке мобилу и обучил ею пользоваться? В том числе, наверное, и для таких случаев, как нынешний.

Онуте встречала их возле дома, сложенного из каленого «немецкого» кирпича, построенного еще при Сметоне, первом президенте Литвы. Сама она была ровесницей этого еще довольно крепкого строения. И хотя Онуте уже перевалило за семьдесят, мужа она похоронила, а дети и внуки давно разъехались и проживают нынче в городских квартирах, продать этот отцов и дедов хутор или сдать его в аренду, а самой перебраться к родне в город она отказалась наотрез.

Ирма на минуту обняла Онуте, которая ей тоже приходилась родной бабушкой, и познакомила ее с москвичкой Майей, которую, впрочем, все привыкли называть по фамилии — Семеновой. Она же взяла на себя функции переводчика, потому что Онуте и раньше-то русский плохо знала, а теперь его и вовсе забыла.

Онуте, несмотря на преклонные годы, была еще крепкой и моторной старухой. По хозяйству ей в последнее время помогал мужичок лет пятидесяти, который приблудился к хутору (здесь, у Онуте, вечно отирались какие-то бездомные, неприкаянные люди, которых старуха подкармливала, но и требовала помогать ей по хозяйству). Как зовут этого косматого, малость чудаковатого субъекта, никто точно не знал, потому что он был немой. Онуте называла его просто — Вира [19].

Мажонас почему-то не оставил «Форд» во дворе, возле джипа, как того следовало ожидать, а загнал его через открытые ворота в большой каменный сарай.

Когда он подошел к общей компании, старуха взяла дрючок и попыталась поучить внучка, метясь чуть пониже спины. Римас, у которого рот стал до ушей, легко увернулся от «розги», сгреб старуху в охапку и, чуть приподняв, чмокнул в морщинистую щеку.

— Ну, здравствуй, Онуте! А ты у меня молодка еще хоть куда… Я тебя еще замуж сосватаю! Да вот хоть за Вираса…

Он хлопнул по плечу косматого мужичка, одетого в брезентовую куртку и резиновые сапоги с отворотами; а тот ответно растянул в ухмылке губы и затряс головой, как будто он и вправду собирается жениться на местной «помещице»…

— Вирас, ты растопил баню? — Римас показал рукой на деревянный сруб, стоящий чуть на отшибе, возле небольшого пруда. — Молодец… сто граммов заработал! Ну все, народ… давайте будем отдыхать!

Спустя час с небольшим, как они приехали на хутор, все уже были заняты какими-то делами. Девушки, захватив купальные принадлежности, только что скрылись за дверью баньки. Стас, развлекавший их до этого момента, стал помогать хозяйке накрывать на стол в большой горнице (он здесь давно был своим человеком). Они привезли с собой из города с полдюжины больших пакетов с продуктами: хотя Онуте ругалась на внуков и говорила, чтобы они не тратились, потому что у нее здесь всего в достатке, они, то Ирма, то Римас, хотя бы два раза в месяц приезжали на хутор и привозили Онуте гостинцы. Мышка, перед тем как повести Семенову в настоящую деревенскую баньку, уже рассортировала привезенные ими продукты, осталось только разобраться со спиртным.

Пакет с бутылками оказался чересчур увесистым. Стас, вынимая из него булькающие емкости, убедился, что Слон в своем репертуаре: в пакете находились две литровые бутылки шведского «Абсолюта», высокая бутылка виски «Вельвет» в круглом длинненьком футляре, бутылка литовской настойки «Дайнава» и четыре бутылки сухого вина.

— От вашей городской казенки голова долго болит и в брюхе бурчит, — Онуте, поглядев на батарею бутылок, неодобрительно покачала своей покрытой платком седой головой. — Попробуйте лучше моей домашней, здоровее будете, сынок…

Стас унес пакет со спиртным в кладовку, оставив на столе только бутылки с французским бордо.

— Мы, Онуте, на этот раз вообще водку пить не будем, — сказал он, вернувшись в горницу. — Мы к вам ненадолго вырвались, потому что в городе у нас еще полно всяких дел.

Что касается Вираса, то он, как это обычно бывает, когда к Онуте на хутор приезжают гости, почти сразу же ушел куда-то с глаз долой.

Римас, как только девушки скрылись в дверях баньки, сразу же занырнул в каменный сарай и спустился в подпол, где у него в нычке было кое-что припрятано. Даже Онуте не знала местонахождение всех нычек, схронов, тайных убежищ, оборудованных на хуторе и в его ближних окрестностях в годы войны и позже, когда почти до середины пятидесятых здесь шла затяжная война между «лесными братьями», с одной стороны, и просоветски настроенными «ястребками», действующими при поддержке внутренних войск, — с другой. Что-то пришло в негодность, чего-то она сама не знала по молодости лет, а что-то забылось с годами.

А вот внучок ее, Римас, которого родители в детстве частенько отправляли во время каникул к Онуте на хутор с воспитательной целью, для трудотерапии, все это хозяйство, тайное, подземное, во многом пришедшее в негодность, подтопленное грунтовыми водами, заплывшее песком и глиной, знал как свои пять пальцев. А уж что он откопал по своим юным летам в двух схронах, устроенных на лесной опушке, сразу за огородами, а затем, отбраковав, рассортировав, почистив и вновь завернув в промасленные тряпки вернул до поры на место, ведомо только Римасу Мажонису и более никому…

Когда Стас заглянул в сарай, Римас, устроившись в закутке, на расстеленном куске брезента, при свете переносной лампы сортировал добро, которое он только что извлек из «нычки» (здесь, в подполе, хранилась лишь часть его немалой «частной коллекции» оружия разных времен и народов).

— Римас, зачем ты столько пойла набрал? — спросил Стас. — Мы ж с тобой за рулем. А девочки вряд ли будут пить водку или глушить вискарь.

— Нормально, — сказал Мажонас, развязывая тючок с разнокалиберными патронами. — Запас карман не тянет.

Стас закурил, присел на корточки и стал разглядывать арсенал оружия, разложенный на куске перепачканного оружейной смазкой брезента.

Здесь лежали уже знакомые ему «стечкин» и «макар», происхождение которых, равно как и всего прочего оружия, знал один лишь Мажонас. Отдельно, завернутый в промасленную бумагу и тряпицу, хранился немецкий «ППК», из которого Стасу однажды уже довелось стрелять. Римас передал Стасу запасные обоймы к «АПС» — длинную и к «ПМ», покороче; Стас, вздохнув, хотя и нехотя, но ловко стал вщелкивать в «запаски» патроны…

Мажонас поочередно развернул еще два свертка, размерами поболее тех, в которых хранились пистолеты. В одном из них хранился «АКС» со складным прикладом и отдельно обойма к нему, в другом советский «ППШ» времен Отечественной, причем этот «антиквариат», как однажды имел возможность Стас убедиться в деле, был полностью исправен и «шил», как швейная машинка фирмы «Зингер» (к нему, правда, вместо расколотого был вырезан новый приклад).

— Ты что, Слон, охренел? — мрачно поинтересовался Нестеров. — Куда столько оружия набираешь?

— В «Форде» я оборудовал две надежные «нычки», — сказал Мажонас, набивая патронами кругляш к «ППШ». — Стволы заныкаю в эти тайники.

— А если кто-то обнаружит эти твои «заначки»?

— Исключено! Если только разрезать фургон на несколько частей.

— Слон, ты маньяк, в натуре, — наблюдая за его приготовлениями, сказал Стас. — Автоматы с собой брать не будем! «Вальтер» тоже не бери… Возьмешь эту бандуру, — он показал на тяжелый двадцатизарядный «стечкин», — да и то для себя. А мне, если вдруг возникнет нужда, хватит и одного «макарова».

Римас, усердно сопя, продолжал уперто делать свое дело, снаряжая магазины к «калашу» и музейному «ППШ».

— Только два ствола с собой возьмешь! — Стас тоже решил проявить характер. — «АПС» и «макарова»! На своем заряженном «Форде» будешь в эти дни ездить отдельно, понял?!

— А че тут непонятного, — буркнул Мажонас. — Потом сам еще мне спасибо скажешь.

— Ты бы еще пулемет с собой отсюда захватил…

— Пулемет, говоришь? — Слон на короткое время прервал свое занятие. — А что… это идея!

— Ну чисто маньяк! — Стас от досады едва не сплюнул себе под ноги. — Просто помешан на этих игрушках…

Махнув на партнера рукой, он вышел из сарая на свежий воздух. На землю опустились сумерки; невдалеке, метрах в пятидесяти, сразу за штакетником и проселочной дорогой темнела полоса подлеска; а чуть далее, за бывшими вырубками, начинался густой лиственный лес, кажущийся сейчас, в чернильных сумерках, сплошной черной стеной.

Шагах в двадцати слева от сарая теплилось единственное окошко бани, прорубленное из предбанника, где имелись стол и скамьи и где можно было после парной оттянуться пивком или — по настроению — чем-нибудь покрепче.

Оттуда, со стороны бани, приятно попахивало дымком…

Стас собирался уже пройти в дом, как вдруг услышал какой-то шум, а вслед заметил мужской силуэт, показавшийся в этот момент из-за сарая.

Заметив одиноко стоящего Стаса, к нему быстрой трусцой направился тот самый косматый мужик, который жил на хуторе у Онуте. Еще толком не отдышавшись, он дернул Нестерова за рукав куртки и показал рукой то ли на проселок, которым они сюда добирались, то ли на темнеющий невдалеке лес.

— Тебе чего, Вирас? — чуточку удивленно спросил Стас. — Что это ты разбегался?

Тот опять дернул его за рукав, посильнее, чем в первый раз, и вновь сделал такой жест, как будто хочет ему что-то показать или обратить на что-то его внимание.

По правде говоря, Вирас был человек со странностями. Да еще вдобавок, немой. Поди догадайся, что у такого творится в душе и что именно он хочет тебе сказать или показать…

— Ну что там, Вирас? — вглядываясь в темный просвет леса, через который проходил проселок, спросил Стас. — Ни черта не вижу…

Немой, пошарив вокруг глазами, увидел сложенные у стены сарая обрезки труб, которые остались после дренажных работ, метнулся туда и вытащил одну из них, обрезок длиной примерно в полтора метра.

— Ты чего, мужик? — удивился еще сильнее Стас. — Совсем крыша поехала? Зачем тебе труба?

Немой отрицательно замотал головой, после чего сделал губами звук не то «п-пах!», не то «б-бах!»… И снова показал на подлесок возле проселка, удерживая отрезок трубы правой рукой.

— Снаряд, что ли, в лесу нашел? — стал гадать Стас. — Минометную трубу? Или цельную пушку?

Вирас как-то горестно — и в то же время очень встревоженно — покачал головой, озирнулся, нет ли кого посметливей рядом, затем вновь уставился на Нестерова и показал ему два пальца.

— Погоди, погоди… — Нестеров наморщил лоб. — Чужие, что ли, поблизости бродят?

Вирас так сильно качнул головой — сверху вниз, — что она едва осталась у него на плечах.

— У них и оружие есть? — насторожился Стас. — Двое? А где ты их видел?

Вирас, вновь показав на то место, где проселок вырывается из лесного массива, вдруг забросил себе на правое плечо обрезок трубы, чуть присел, пружиня в коленях, и сделал вид, что целится в Нестерова.

— Гранатомет?! — ахнул Стас. — У этих двух с собой гранатомет???

Не дожидаясь ответа — вернее, как-то сразу осознав, что его догадка верна, — он заскочил в сарай, где Мажонас все еще возился со своим арсеналом, и во всю глотку рявкнул:

— Атас!! Какие-то двое мужиков с гранатометом возле хутора отираются! Вирас их только что видел!!

Слон пулей вылетел из своего закутка, сбросив попутно Стасу «калаш»…

— Где? — отрывисто спросил он, передергивая затвор «ППШ». — Что, у них точно гранатомет?

— Не знаю, — переставляя флажок на стрельбу одиночными, сказал Нестеров. И тут же, перейдя на свистящий шепот, распорядился: — Я на всякий пожарный выдерну девчонок из бани и загоню всех в подвал! А ты, Слон, выясни, что это за черти тут бродят с трубой!..

Девушки, хорошенько отхлестав друг дружку пахучими березовыми вениками, теперь отдыхали в предбаннике — завернувшись в простыни, они болтали на разные нейтральные темы и потягивали из кружек ядреный хлебный квас.

— Если бы не было мужчин, — сказала Ирма, — сейчас выскочили бы… и в пруд с головой! Дно там песчаное, водоем чистый, водичка холодная-прехолодная… на дне ключ бьет. Ты даже не представляешь себе, какая это благодать: после парной и в ледяную воду!

— Мужчины, если вдруг заметят, могут нас неправильно понять, — сказала Семенова. — Хотя я не думаю, что они за нами подглядывают…

Вспомнив, как Римас гонялся на пляже за извращенцем, а также то, как они ездили в гости к одному хуторянину, где с ними случилось целое приключение, Семенова неожиданно улыбнулась.

— Что? — спросила Ирма. — Чему ты улыбаешься?

— Хорошо у вас здесь, покойно, — потянувшись, от чего съехала простыня и обнажила ее небольшую, но крепкую грудь, заметила Семенова. — Но иногда, как я понимаю, в вашей жизни случаются… забавные приключения?

«Не такие уж и забавные, — подумала про себя Мышка. — Когда мужики устают от повседневной рутины и им становится скучно, они порой такие фортеля выкидывают…»

Но вслух она сказала другое:

— Очень редко, как исключение. Вообще-то мои мужчины — народ смирный, работящий… Вежливые, плохого слова не скажут… Даже в дверь моего кабинетика, бывает, стучатся, хотя делать это, конечно, совсем необязательно…

В этот момент резко распахнулась дверь и на пороге, с автоматом в руке и с каким-то бешеным выражением лица, возник Стас Нестеров.

— Стас? — удивленно произнесла Семенова, запахивая на себе простыню. — Что случилось?

— Стас?! — Мышка изумленно вытаращила глазки на своего шефа. — Вы что… с ума сошли?!!

— На выход! — скомандовал Стас. — Быстрей, ядрена мать!!!

Он сгреб взвизгнувшую Ирму в охапку и почти выбросил ее за дверь, отчего бедняга лишилась прикрывавшей ее простыни. Семенова оказалась не в пример более расторопной: она успела сдернуть с вешалки кожушок и, не дожидаясь особого приглашения, просквозила мимо Стаса во двор.

Стас, матюгнувшись еще раз, сдернул с крючка другой тулупчик для Мышки, выскочил вслед за ней в распахнутую дверь, через которую наружу лился теплый электрический свет из хорошо освещенного предбанника.

— В дом! — скомандовал Нестеров. — А потом в подпол! Быстро!! Мышка, держи тулуп!..

Он сам набросил тулуп ей на плечи — Ирма была сильно напугана и ровным счетом ничего не понимала — и, схватив ее за руку, потащил за собой в дом.

«А если Вирас соврал?.. Или я его неправильно понял? — промелькнуло у него в голове. — Вот будет делов… Семенова подумает, что я конченый псих… или извращенец, покруче того, палангского…»

Но в этот момент, когда они находились уже напротив сарая и до дома было рукой подать, в воздухе раздался какой-то негромкий фыркающий звук.

— Ложись!! — не то подумал, не то скомандовал Нестеров, бросая несчастную Мышку на землю (Семенова тут же залегла рядышком с ними). — Блин!..

Позади них что-то рвануло, потом с той стороны, где была баня, их обдало волной горячего воздуха…

Гранатометчик, насколько мог врубиться в ситуацию Римас, осуществил выстрел с расстояния метров в восемьдесят, из того самого прогала, в котором теряется проселочная дорога.

Когда рвануло, он потерял несколько секунд на то, чтобы сообразить, что ему сейчас следует предпринять: бежать обратно на хутор, где, возможно, нужна его помощь, или же попытаться достать этого гада с гранатометом?..

Когда что-то лопнуло в воздухе, он обернулся и увидел, как внутри баньки что-то полыхнуло — наверное, прямо в котел попали… — сруб, как ему показалось, чуточку поднялся над землей, а затем почти весь распался на бревна и какие-то фрагменты.

— А-а… суки!! — Он приподнял тяжелый «ППШ» и от живота хлестнул по подлеску длинной очередью. — Получите…

Перемахнув через сколоченную из жердей загородь, Мажонас, почти не пригибаясь, вымахнул прямо на проселок. Он услышал какой-то шум невдалеке: как будто кто-то ломился напрямки через мелколесье — и полоснул на этот звук очередью из автомата. На несколько секунд замер, прислушиваясь… В лесу, там, где проселок перед выездом на хутор огибает лесистый холм, заработал автомобильный движок… Римас, недолго думая, чухнул прямо по проселку, не думая о том, что может нарваться на ответные выстрелы…

Потом, срезая угол, вломился как кабан в подлесок, рискуя в темноте расшибить лоб или выцарапать себе глаза…

Опять вымахнул на грунтовую дорогу, кое-где присыпанную щебнем, чтобы колеса не разбивали полотно в мокрядь и непогодицу, проделывая глубокие колеи… Увидев удаляющиеся габаритные огни и отсвет автомобильных фар, присел на корточки и дал еще одну очередь — по этой удаляющейся цели…

Когда он притащился обратно, волоча в руке «ППШ» с опустевшим диском, Нестеров и Вирас уже таскали воду из пруда и выливали ее ведрами на полыхающие отдельными желто-синими языками то там, то сям останки деревенской бани.

— Ну как, все живы? — поинтересовался он, прикурив от одной из головешек сигарету. — Живы? Спасибо тебе, Дева Мария, спасительница ты наша и заступница!..

— Хватит болтать! — прикрикнул на него Стас. — Бери инструмент, и давай будем в темпе тушить!

Минут через сорок, пропахшие гарью, они ввалились в дом. В руке Онуте была старая берданка, на которую она сейчас опиралась как на клюку. На столе перед Мышкой лежал «ПМ», который ей дал Стас: чтобы она охраняла себя, а заодно и их клиентку. Семенова, оставаясь внешне спокойной, привычно катала в правой ладони пару стальных шаров: она была уже одета в свой кожан и бейсболку.

— Онуте, если кто будет спрашивать, отчего случился пожар, скажешь, что рванул котел, — вытерев ладонью закопченный лоб, сказал Римас. — Когда мы со Стасом развяжемся кое с какими делами, срубим новую баньку… какие проблемы?

— Что это было? — спросила Мышка. Потом, нервно хихикнув, она сказала: — Кое-что в бане сгорело… Хорошо еще, что одежду, кроме, гм… этих самых предметов, мы оставили в доме. А то в чем бы мы поехали обратно?

— Это не самое страшное, что могло случиться, — сказал Стас, возвращаясь из кладовки с бутылкой «Абсолюта». — Не собирался сегодня пить… Но по одной рюмке, полагаю, мы сейчас обязаны пропустить.

Выпили все, включая Семенову.

Стас, похрустев маринованным огурчиком, сказал:

— Римас, помоги Онуте и Вирасу прибраться на хуторе, а потом приезжай ко мне: будем держать военный совет…

Глава 19

НАМЕКИ ТОНКИЕ НА ТО,

ЧЕГО НЕ ВЕДАЕТ НИКТО

Как бы ему ни хотелось в связи с неважным самочувствием Аркадия Львовича хоть чуточку придержать дурные новости, пришлось все же Михаилу ехать в Жуковку и все рассказать отцу (тот же глава СБ Демченко, подчиняющийся напрямую президенту компании, обязан был немедленно сообщить о случившемся Гуревичу-старшему).

Вопреки всем опасениям, Аркадий Львович выдержал этот удар стоически. Мало того, теперь, когда появилась хоть какая-то ясность в том, что произошло неделю назад с его дочерью, когда стал известен масштаб событий и выяснились, пусть только в общих чертах, цели и планы похитителей, Гуревич-старший как-то даже преобразился, превратившись в бурлящий сгусток энергии, подпитывающий, подзаряжающий не только его самого, немолодого уже, в сущности, мужчину, но и тех, кто находился рядом, составляя очерченный годами совместного труда «ближний круг»…

В центральный офис компании на следующее утро он приехал вместе со старшим сыном. Переговорив о чем-то наедине с главой СБ Демченко, он затем принял участие в летучке, которую, впрочем, доверил провести, как обычно в последнее время, исполнительному директору Михаилу Гуревичу. О той трагической ситуации, которая существовала в семье Гуревичей и получила вчера вечером свое драматическое развитие в связи с похищением неизвестными злоумышленниками Юлии Поплавской, в самой компании знали лишь единицы. Механизм принятия и исполнения решений работал по-прежнему безотказно, и если даже кто-то из персонала компании и обращал внимание на некий момент напряженности в среде руководителей, то таким наблюдательным людям оставалось лишь гадать, что именно стряслось «наверху», откуда — так заведено в «Росфармакоме» — крайне редко происходит протечка мало-мальски важной и серьезной информации…

После совещания Аркадий Львович пригласил к себе в кабинет сына Михаила и Демченко.

— Проверка отпечатков пальцев, найденных на пакете, а также на его содержимом, пока еще не завершена, — доложил Демченко. — Поскольку мы действуем пока в неофициальном порядке, находясь вне рамок конкретного уголовного дела, все это… в известной мере тормозит ход нашего расследования…

— Вам, Виктор Петрович, за то и платят повышенные оклады, чтобы вы и ваши сотрудники четко и эффективно решали такие вот вопросы, — с легким раздражением в голосе сказал Михаил Гуревич. — Задействуйте все ваши связи и возможности в правоохранительной системе. Если необходимо, простимулируйте тех спецов, кого вы считаете нужным привлечь. Но только лучших, от кого действительно можно ожидать реальной помощи в нашем деле!

— Мы делаем все необходимое, Михаил Аркадьевич, — спокойным тоном сказал особист. — По поводу этого пакета, который был доставлен к нам вчера вечером, я хочу сказать прямо: экспертиза, как дактилоскопическая, так и графологическая, в данном случае нам ничего не даст. Те, кто посылали эту бандероль, — отнюдь не идиоты, и ожидать, что они оставят свои пальчики, было бы, по крайней мере, наивно. Текст записки распечатан на принтере, и обнаружить эту технику… да хоть у нас, в Москве… это все равно что искать иголку в стоге сена. В пункте приема корреспонденции сети «Ю Эйч Пи Эс», где была принята и зарегистрирована «посылка», слежение и запись при помощи телекамер не производятся. Сотрудница филиала, оформлявшая заказ, смогла описать того парня, что принес «посылку», очень и очень приблизительно, потому что был конец напряженного рабочего дня, а у этого молодого человека лет двадцати пяти были типично славянские черты лица. Выглядит так, как выглядят те молодые люди, что подрабатывают в качестве посыльных и курьеров в великом множестве столичных фирм, как частных, так и многих государственных учреждений… Как бы то ни было, мы все это сейчас проверяем, что-то сами, что-то через своих друзей в органах…

— Этот самый Бочаров И. С., значит, вымышленная фигура? — мрачно поинтересовался Гуревич-младший. — И никакого абонентского ящика, куда можно было бы скинуть ответ, тоже не существует?

— Людей с такими данными в Москве и регионе найдено пока трое… сейчас пробиваем биографию и род занятий каждого. Но в отделении, которое указано в обратном адресе, отрицают, что человек с такими данными состоит либо состоял ранее среди их клиентуры. Да и абонентского ящика под тем номером, что указан, не существует и в помине…

Аркадий Львович, дававший пока выговориться двум остальным участникам этого импровизированного совещания, вопросительно посмотрел на особиста:

— Если бы Юлю похитили не в Кёниге, а здесь, в Москве, или в Подмосковье, я бы имел основания считать, что это дело рук кавказцев…

— Я и сейчас не исключаю такого сценария, — сказал особист. — Юлия Аркадьевна ранее имела немало контактов с представителями чеченской и ингушской диаспор, проживающими в Москве и в регионе. Все это, конечно, происходило в рамках осуществления гуманитарных программ, но все же, все же… кто-то из этой непростой публики мог положить на нее глаз. Опять же, Юлия Аркадьевна сама посещала регион Северного Кавказа…

— Пока я не запретил ей туда ездить! — мрачно сказал Михаил. — Тоже мне, «мать Тереза» нашлась…

— Миша, я запрещаю тебе плохо говорить о Юле, — негромко, но веско сказал Аркадий Львович. — У нее доброе сердце… она искала свой путь в жизни… и девочка не виновата, что у нее очень состоятельные родственники и что именно ее какие-то подонки выбрали в качестве жертвы…

— Ты меня неправильно понял, отец, — Гуревич-младший вымученно улыбнулся. — Мы хоть с Юлькой и цапались в прошлом, но я за нее… Гм… Ладно, не о том мы говорим… Что касается «кавказского следа», то я, как вам уже было доложено, разговаривал на эту тему с двумя известными вам «московскими» чеченами, в строго конфиденциальном ключе. За всю диаспору они, конечно, не отвечают, но все же, все же… Зачем им с нами ссориться? Если только какие-нибудь отморозки на такое решились? Но если в нашем деле орудует какая-нибудь банда выходцев с Кавказа, то почему местом для осуществления акции выбран Кёниг?

— По поводу «кавказского следа» у нас тут есть одна любопытная ниточка, — после небольшой паузы сказал Демченко. — Как я уже вам докладывал, в минувшую пятницу, около девяти часов утра, в подъезде многоквартирного дома в Люблино двумя неизвестными в масках, которым удалось скрыться, был застрелен некий Тимур Исрапилов…

— Я был с ним шапочно знаком, — покивав головой, сказал Михаил Гуревич. — Довольно известная среди московских чеченцев личность. Он занимался здесь тем, что искал спонсоров для поставок «гуманитарки» в лагеря беженцев в Ингушетии и непосредственно в Чечню. К нам он тоже обращался… Мы, в рамках разумного и возможного, помогали решать вопросы с поставками на Северный Кавказ некоторых видов лекарств и медицинских препаратов. Юля, кстати, дважды ездила туда вместе с ним и с еще какими-то людьми, которые активно работают в данной сфере, и хорошо о нем отзывалась… А что там не так, с этим Исрапиловым?

— Здесь пока сохраняется неясность, — сказал Демченко. — По имеющейся информации, случившееся с Исрапиловым — скорее всего, чисто чеченский междусобойчик, их внутренняя разборка. Именно такого мнения придерживаются оперативники, из числа тех, кто занимается расследованием. «Гуманитарка» — это серьезный бизнес, и кто-то другой, возможно, решил занять его место… Но в Кёниге этот человек, по крайней мере в последние годы, не был, поэтому прямой связи с известными нам печальными событиями пока не прослеживается.

— Саныч в Кёниге пока тянет пустышку, — неодобрительно покачав головой, сказал Гуревич-младший. — Может, нам следует отозвать его? И командировать туда Виктора Петровича? А то у нас одни догадки, да намеки, да предположения, а результата нет как нет…

Аркадий Львович некоторое время сидел молча, положив подбородок на сцепленные кисти рук, затем веско произнес:

— Давайте не будем пороть горячку. Это во-первых. Сергею Александровичу я доверяю полностью и не собираюсь его отзывать либо менять на кого-то: пусть он и его люди работают на этом направлении и дальше. Это во-вторых. В-третьих: Виктор Петрович нужен нам здесь, в Москве, со всеми его связями в среде российских спецслужб. Да, мы не можем сейчас не считаться с требованиями похитителей, но и исключать того, что нам придется-таки обратиться в соответствующие подразделения ФСБ и Министерства внутренних дел — мы тоже не вправе… И, наконец, в-четвертых… В записке есть требование, чтобы мы в знак согласия, что готовы вступить в переговоры о выплате выкупа и порядке освобождения Юлии, поместили на своем сайте, в рубрике «Приглашаем к сотрудничеству», ключевую фразу…

— Условную фразу, — поправил Михаил. — А именно: «Компания «Росфармаком» приглашает к сотрудничеству специалиста по разрешению кризисных ситуаций. Резюме обязательно. Подробности у старшего юристконсульта компании. Контактные телефоны… факс… мэйл… Ну так что будем делать, отец? В записке есть требование, чтобы эта условная фраза была выставлена на сайте до конца текущего рабочего дня…

«Бедная моя девочка, — смежив на секунду тяжелые веки, подумал Аркадий Львович. — Держись изо всех сил… а мы что-нибудь придумаем…»

— Да, — сказал он вслух. — Пока будем делать то, чего требуют от нас похитители.

Глава 20

ИЗ НАШЕГО ПРОКЛЯТОГО ДАЛЕКА (1)

Юля по-прежнему сидела взаперти, в кромешной темноте: ее угрозы объявить сухую голодовку здесь, похоже, никого особенно не взволновали.

Чтобы не сойти окончательно с ума, она то применяла на себе самые различные методики психотренинга, то вспоминала различные периоды своей жизни, разбирая по косточкам тот или иной поступок, то представляла себя в самых различных ситуациях… Причем старалась моделировать для себя такие условия и обстоятельства, при которых она видела бы себя и как бы со стороны, и в то же самое время максимально, в меру воображения и ее нынешних энергетических возможностей, весьма скудных, отождествляя себя с внушаемым себе образом — благополучной, сытой, здоровой, пребывающей в комфортных условиях и напрочь лишенной каких-либо серьезных жизненных проблем…

Абстрагироваться от гнусной действительности получалось пока не очень. А с каждым новым днем, проведенным в этой дыре, она сама будет слабеть, а ее шансы на освобождение будут неуклонно снижаться до нулевой отметки.

И все же Юля решила не опускать руки.

Ведь она — психолог по образованию, да еще и с дипломом МГУ, который ценится во всем мире. Ее там учили многому, в том числе и различным моделям поведения личности в экстремальных обстоятельствах. Хотя она, Поплавская, не видела себя в качестве психиатра (для этого нужно иметь медицинский диплом) или того же психоаналитика (а уж в этой сфере сейчас полно шарлатанов), в свое время она прошла курс по овладению современными методиками НЛП, то есть нейролингвистического программирования, и пыталась обучиться двум видам гипноза, лечебному и так называемому «цыганскому».

Но как воспользоваться этими, не такими уж малыми и небесполезными знаниями? Как применить их на практике, здесь и сейчас? Себе во благо, во спасение самой себя?

Что она может сделать, если ее все время держат взаперти, если ее тщательно охраняют, если у нее практически отсутствует контакт с самими похитителями и если она даже толком не знает, что это за люди и каковы их конечные цели?

Когда кто-то из них заходит в камеру, ей светят мощными фонарями в глаза или приказывают повернуться лицом к стене… А вдобавок ко всему она еще и прикована цепочкой к кольцу, вмурованному в пол, и длины этой цепочки достает лишь на то, чтобы она могла, встав с топчана, дотянуться до стоящей в углу параши и кое-как справить свои естественные потребности…

Ее охранники, которые говорят по-русски с каким-то странным — и в то же время знакомым уху — акцентом, явно не те люди, кого можно разжалобить, с кем можно попытаться вступить в человеческий контакт и кого можно попробовать переиграть в психологическом поединке (или, говоря по-современному, «развести»). Из тех, с кем она здесь контактирует, остается лишь старик… но он то ли глухой, то ли ни черта не понимает по-русски, то ли просто злобный и сумасшедший старикан, которого тоже вряд ли удастся как-то разжалобить или перехитрить…

Юля не знала, да и не могла знать, сколько сейчас точно времени.

На дворе могла быть ночь, а мог быть и день. По ее же внутреннему распорядку сейчас было «утро», и вот-вот, как она предполагала, на подвальной лестнице и в коридоре у двери послышатся шаркающие шаги старика.

Юля съела горбушку чуть зачерствевшего хлеба и запила эту свою более чем скромную утреннюю трапезу несколькими глотками холодной, явно колодезного происхождения, воды. В миске лежали два или три жареных карася величиной с ладонь, но Юля к рыбе так и не прикоснулась.

Один из охранников, явившийся вечером, перещелкнул ей браслет с цепочкой с правой руки на левую, так что у нее теперь саднили оба запястья, и правое, и левое.

Но она сейчас старалась не думать об этом. И вообще запретила себе хныкать, распускать сопли и накручивать самой себе нервы. Раз, наверное, десять, с различными голосовыми модуляциями, то напевно-торжественно, то с шутейными интонациями — как это делают дикторы «Русского радио», — Юля произнесла фразу «ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО!..». Ей действительно чуточку полегчало: люди, придумавшие позитивное кодирование, отнюдь не дураки… определенно, в этом что-то есть.

Юля вспомнила, как однажды, когда она была по каким-то своим делам в Израиле, они вдвоем с приятелем выехали рано утром на машине из Хайфы в Иерусалим. Была поздняя весна, и солнце, взошедшее из-за Иордана, уже радостно бликовало в покойных зеркалах искусственных водоемов по правую руку от трассы. Приемник в машине был настроен на одну из местных станций. Ровно в шесть утра, после сигналов точного времени, прозвучало то, от чего у многих — да и у самой Поплавской тоже — сначала перехватывает в горле, а затем сладко отзывается в груди: «Шолом, Исраэль!..»

Она шепотом произнесла это древнее, но в то же время юное, жизнеутверждающее, как ежеутренне разгорающаяся над Иудейскими холмами заря — «Шолом, Исраэль!».

И еще раз повторила, но уже громче.

И еще… еще… в полный голос, в полную силу легких!

Снаружи послышались звуки шагов, но не шаркающих, не старческих, а следом заскрежетал ключ в замочной скважине.

— Ну чего разоралась тут, как мартовская кошка! — прозвучал от порога грубый мужской голос. — Заткнись, падаль!

Привычной уже для нее команды «Лицом к стене!» почему-то не прозвучало. Впрочем, в глаза от порога ей сразу же ударил слепящий луч фонаря, так что она могла видеть — сквозь ядовито-желтое облако света — лишь чей-то темный силуэт у двери.

Ага, вот, кажется, и его напарник подтянулся.

Действительно, спустя несколько секунд вспыхнул еще один источник света, даже более яркий, пожалуй, чем свет фонаря.

«Видеокамеру притащили, сволочи, — догадалась она. — Собираются, наверное, еще один видеоролик отснять, который мог бы служить доказательством тому, что я, с одной стороны, по-прежнему целиком в их власти, а во-вторых, что я пока жива…»

— Скажи, что тебе здесь плохо, — подал реплику «оператор». — Скажи, что ты хочешь домой, в Москву, к маме, папе и своим друзьям… Попроси отца и брата быстрей решать вопросы с выкупом! Ну! Давай, падаль, говори, что тебе велено!..

Юля, приняв сидячее положение, попыталась прикрыть лицо руками: после кромешной темноты глазам ее было больно, и еще она не хотела, чтобы камера снимала лицо.

К ней шагнула темная тень; что-то просвистело, и ее левое плечо обожгла резкая боль.

— Опусти руки! — скомандовал грубый голос. — Вот так…

Она вся сжалась в комок, предположив, что они сейчас будут ее бить, но все же решила ни за что не произносить тех слов, которых они от нее добиваются.

— Я ничего не буду говорить! — выкрикнула она. — Лучше убейте меня! За что… за что… за что вы со мной так поступаете?!

На глаза тут же навернулись слезы, хотя и яркий свет, наверное, отчасти был тому виною. Ее всю колотила мелкая дрожь, но Юля упрямо сжимала губы, решив про себя, что она более не произнесет ни единого слова — во всяком случае, пока они снимают ее на камеру, — а там будь что будет.

— Годится! — сказал оператор, выключив подсветку. — Про выкуп ты, падаль, не сказала, но мы напомним… Завтра твои уже будут смотреть этот ролик.

— Если не будут соглашаться с нашими условиями, — сказал грубый голос, — будем тебя сначала больно бить, а потом… Потом будем р-резать на куски!

Примерно через полчаса после того, как удалились эти двое с видеокамерой, явился старик, который здесь, по-видимому, выполнял функции и одного из тюремщиков, и обслуги, призванной через определенные промежутки времени выносить парашу и снабжать узницу пищей и питьевой водой.

— Скажите, какой сегодня день? — поинтересовалась Юля, уворачиваясь от полоснувшего по глазам луча фонаря. — И что на улице, день или ночь?

Старик, убедившись, что парашу на этот раз можно не выносить, что-то сказал ворчливо… Юле послышалось, что он сказал: «Неко не супранту… [20]»

— Что? — звякнув цепочкой, Юля попыталась посмотреть на него, стараясь ладошкой прикрыться от света. — Что вы только что сказали?

— Неко ! [21] — проскрипел старик, унося из камеры две алюминиевые миски, одну с жареной рыбой, к которой пленница не притронулась, и другую с остатками хлеба (Юля, чтобы окончательно не лишиться физических сил, съела-таки два или три куска). — Неко! — повторил он, запирая камеру.

Юля потрогала пальцами рубец, вспухший на левом предплечье, — получила то ли плеткой, то ли хлыстом, но это не смертельно, — после чего погрузилась в раздумья (а что ей еще остается здесь делать?).

Действительно ли старик произнес эту фразу — «Неко не супранту…» — или ей только послышалось?

Ее, Юлию Поплавскую, в то время еще носившую фамилию отца, увезли из Вильнюса малым ребенком, еще до того, как она достигла возраста первоклашки. В семье, сколько она себя помнит, все говорили по-русски. Литовский она никогда не знала, но отличить его от других языков и наречий все же способна: в Вильнюсе, где у нее полно друзей и знакомых, она бывала не раз и не два… Впрочем, несколько слов она все же знала, они запомнились как-то сами по себе: «лаба дена», например, или «висо гяро »[22]. И даже одну довольно длинную фразу заучила, которой она всегда старалась предварить свое знакомство с исконными литовцами: «АТСИПРАШАУ, АШ НЕКО НЕ СУПРАНТУ ЛЕТУВИШКАЙ, ПРАШОМ КАЛЬБЕТИ РУСИШКАЙ… »[23]

Так что получается… старик этот — литовец? Или у нее что-то со слухом и ей уже чудятся звуки чужой речи?..

Вопреки всем ее расчетам, уже спустя минут пять старик вернулся обратно, причем пришел, кажется, один, без кого-либо из той опасной парочки, что снимали ее недавно на видео.

Дед, не забыв сначала тщательно просветить лучом фонаря все закутки помещения, как будто здесь еще кто-то мог объявиться за недолгое время его отсутствия, внес в камеру две миски. От одной шел духовитый запах только что сваренной в мундире картошки (у Юли сразу же потекли слюньки; она ранее и представить себе не могла, что столь незатейливое блюдо может пахнуть так аппетитно). В другой миске был нарезанный ломтями белый пшеничный хлеб, а также луковица и немного соли.

Хотя Юле очень хотелось есть, она все же решила проверить свою догадку. Тем более что дед мог уйти в любую секунду, заперев ее на ключ, и вернуться сюда не ранее, чем через десять или двенадцать часов.

— Лаба дена, — сказала Юля, всматриваясь в темный, чуть сутуловатый силуэт у двери. — Атсипрашау… гм… Я родилась в Литве, в Вильнюсе… Когда мои родители переехали… в Россию… я была еще совсем маленькой, поэтому знаю на литовском всего несколько слов… Вы — литовец? А как вас зовут?

Вместо ответа старик перебросил ей какой-то сверток, после чего вновь запер дверь камеры на ключ.

Обнаружив, что ей наконец вернули ее рюкзачок, Юля обрадовалась, как ребенок.

Кроме зеркальца и маникюрного наборчика, все было на месте. Первым делом она извлекла оттуда на ощупь тюбик с гигиенической помадой. Выкрутила и постаралась обработать свои рубцы и ссадины на запястьях, оставленные ручным браслетом: это, конечно, не антисептик и не заживляющая мазь, но все же лучше, чем ничего. Разорвав пакет с гигиеническими салфетками, просунула их между стальным браслетом и нежной кожей запястья, и без того уже травмированной. Собираясь в этот злополучный поход, она захватила с собой чистую льняную салфетку, которую сейчас можно будет использовать в качестве полотенца для лица. Здесь у нее, правда, есть какая-то тряпица, но ею можно лишь вытирать руки, потому что «полотенце», которым здесь снабдил ее старик, годится разве что на ветошь.

По этой же причине — типа, в небольшой поход собралась… дура! — в рюкзаке обнаружились маленький тюбик «Колгейта», зубная щетка в футлярчике и даже пара нижнего белья, почти невесомого, упакованного в маленький целлофановый пакетик.

Первым делом она умылась и — о, как давно ей этого хотелось — почистила зубы. Хотела вымыться вся и сменить белье, но неожиданно выпавшая ей арестантская доля уже сейчас научила ее быть предприимчивой — на свой лад, конечно — и экономной. Воды в ведре осталось совсем немного, две или три кружки, этого количества для водных процедур, не говоря уже о постирушках, совершенно недостаточно. Она подумала, что в следующий раз, когда сюда заявится дед, она попросит его — или же как-то жестами объяснит, если он и в правду глухой, — чтобы он принес хотя бы полное ведро воды, потому что ей крайне необходимо помыться.

Усевшись обратно на топчан, Юля вновь в темноте принялась на ощупь проверять содержимое своего рюкзака. «Дура, — подумала она, — могла бы с собой не только упаковку мятных леденцов прихватить, но и пару плиток шоколада… сейчас бы очень и очень пригодился». Пальцы нащупали сложенные пополам и уложенные на самое дно листы писчей бумаги: это были отксеренные копии записей на идиш, которые она сняла в областном архиве всего за несколько часов до случившегося с ней несчастья. Надо же… Оказывается, она забыла вечером вытащить из рюкзачка эти бумаги и оставить их в гостинице… поэтому они оказались сейчас здесь, с нею.

Когда она открыла боковой кармашек своего рюкзачка, купленного ею когда-то в бутике «Lancel», ее ожидал настоящий сюрприз: ее пальцы вначале нащупали стеариновую свечу, а затем и спичечный коробок…

Юлия Поплавская блаженствовала.

Блаженство ее, конечно, было относительным и целиком связанным с тем, что теперь она могла затеплить свечу… и да будет свет!

Но она пока не торопилась это сделать. Во-первых, картошку можно очистить и съесть в темноте (так она и поступила). А во-вторых, и это главное, свеча у нее только одна, и поскольку неизвестно, как все будет складываться дальше, даже такой вот слабенький источник света следует бережно экономить.

Экономно сполоснув руки после своей немудреной трапезы, Юля вытерла их ветошкой, после чего наконец решила все ж таки зажечь свечу.

Она освободила от остатков пищи одну из алюминиевых мисок, затем, затеплив свечу, наклонила ее, проронила пару капель на днище перевернутой посудины и тут же, пока воск не остыл, закрепила свечу.

Вот такой у нее получился светильник на подставке…

Юля, посидев несколько минут при горящей свечке, хотела уж было ее затушить, как вдруг вспомнила о тех отксеренных ею записях, которые она нечаянно захватила с собой в это треклятое путешествие.

Идиш ей дался сравнительно легко. Может, дело здесь в том, что этот полузабытый нынче язык восточноевропейских евреев очень похож на немецкий (при том, что графически они рознятся), а у нее немецкий служит вторым иностранным наряду с безупречным английским. А может, причина в другом: когда они еще все жили вместе, одной семьей, в их домашней библиотеке имелось несколько томов на языке идиш, как еще довоенного времени, так и тех, что были изданы уже не в Польше или Литве, а в Советском Союзе. И ее, тогда еще маленькую, но крайне любознательную девочку, очень интересовало, что же именно написано в этих книжках со столь диковинным шрифтом?..

По ее прикидкам, свечи должно было хватить на два часа. Поскольку у нее нет здесь развлечений и каких-то важных занятий, то минут двадцать или тридцать она может потратить на дальнейшее знакомство с этими записями.

Она отложила ксерокопии первых трех страниц. В тетрадке они были пронумерованы цифрами от единицы до тройки в верхнем правом углу, причем это дело либо сотрудника МГБ СССР, который, судя по отметке от 19 октября 1949 года, сдал этот «документ» в архив, либо уже позже надписано работниками областного архива, в чьи закрытые фонды попала данная «Ед. хран. II/302-б». Записи были сделаны карандашом, а нумерация страниц и еще короткое примечание в конце тетрадки - красными чернилами (которые, впрочем, тоже успели выцвести и приобрести коричневатый оттенок).

Еще прежде, когда она знакомилась с этой тетрадкой в архиве, Юля обратила внимание, что в ней не хватает выдранных кем-то либо выпавших из-за проржавевших скрепок листов (прошнурована тетрадь была уже здесь, в архиве). Их, этих листов, как она сообразила, не было уже в ту пору, когда с записями, которые неизвестно какими путями приплыли к ним в руки, знакомились чекисты из вновь созданного УМГБ СССР по Калининграду и области. Поэтому можно сказать, что данный исторический документ, попавший на хранение в облархив, неполон… Его начальные страницы, по-видимому, безвозвратно потеряны.

Что же касается жанра этих записок, то Юлия Поплавская, прочтя первые страницы, определила его так: «Из нашего проклятого далека…»

Страницы 1, 2 и 3, которые Юля просмотрела еще в облархиве, содержали записи, сделанные убористым мужским почерком. Человек этот, никак не обозначивший себя даже инициалами, явно экономил бумагу и карандаш. В архиве Юля пользовалась увеличительной лупой, но смогла разобрать написанное лишь потому, что факты и сведения, которые решил записать неизвестный ей очевидец, ей в основном уже были известны по многочисленным публикациям, отражающим тему холокоста в целом и драматическую историю еврейского гетто в Вильнюсе в частности…

Здесь на этих трех страничках были перечислены изуверские приказы немецких оккупационных властей, касающиеся восьмидесятитысячного еврейского населения города Вильно (Вильнюса) в период с начала оккупации, то есть с конца июня 1941 года и по май 1943-го включительно: вероятнее всего, записи эти как раз и делались где-то в конце мая или начале июня сорок третьего года. Во всяком случае, не позднее начала августа, когда часть трудоспособного мужского населения из вильнюсского гетто — из числа уцелевших к тому времени — была вывезена вагонами в эстонские лагеря. И уж точно, что до сентября, когда в гетто стали возводить баррикады и ожесточилось сопротивление немцам и их местным пособникам, потому что эти события непременно нашли бы свое отражение в записях очевидца.

Евреям запрещалось ходить по городу до шести вечера — как будто днем им позволялось ходить по большинству улиц Вильно или любого другого города, — запрещалось пользоваться тротуаром, а передвигаться можно было лишь по мостовой, поодиночке, гуськом, запрещалось разговаривать по телефону и слушать радио, вообще запрещалось разговаривать с неевреями, запрещалось появляться даже в гетто без «латок», размеры и порядок размещения которых менялся очень часто, так что не уследишь, запрещалось отмечать религиозные праздники, вообще что-либо «отмечать», а еврейским женщинам было запрещено в гетто рожать.

За нарушение любого из этих изуверских приказов полагался расстрел.

А если кто-то и не нарушает приказов «сверхчеловеков» или же попросту пытается пересидеть бурю в подполах, убежищах, ямах, в так называемых «малинах», то и таких ничто не спасет: их ждет массовая акция в Понарах или убийство на месте, в самом гетто или за его пределами.

В конце этого зловещего перечня, который здесь был далеко не полон — ни один современник тех драматичных событий не мог, конечно, знать всего, — приводится подслушанное кем-то из работавших при гестапо людей высказывание высших немецких чинов, каждый из которых был нацелен верхушкой рейха на «окончательное решение еврейского вопроса»: «Поскольку виленские евреи являются самыми опасными в мире, их следует уничтожить целиком, до единого человека… в противном случае конечная цель может оказаться недостигнутой…»

Четвертая же и все последующие страницы были написаны другой личностью, молодой женщиной, которая, впрочем, тоже не обозначила себя на страницах этого «дневника» полным именем или хотя бы инициалами.

И начиналась каждая из этих тетрадных страничек, копии которых сейчас Юля пыталась прочесть при свете свечи, всегда одинаково:

«ПУСТЬ ЭТА ЗЕМЛЯ АДА БУДЕТ ПРОКЛЯТА НАВСЕГДА!»

Глава 21

БЕЙ ДУРАКА, НЕ ЖАЛЕЙ КУЛАКА

Мажонас приехал на квартиру к Стасу в начале второго ночи.

Кажется, он был зол как черт.

Хотя Римас, судя по аромату, который он принес с собой в квартиру, истратил на себя не менее половины флакона одеколона, от него все равно ощутимо попахивало паленым. Нестеров уже в прихожей внимательно присмотрелся к напарнику. Ссадина на подбородке, чуть ниже левой скулы, которую тот заработал, прикрывая телом Мышку от игрушечной резиновой «лимонки», уже подзажила. Зато появилась другая царапина, на лбу, над правой бровью: это был результат уже нынешней акции, когда Слон бегал со своим «ППШ» в потемках по лесной чаще.

— Повезло еще, что глаз себе не выколол, — сказал Стас, отправляясь на кухню за аптечкой. — Пластырь чуток загрязнился, сейчас я тебе его поменяю…

— Брось, фигня это все, — закуривая, сказал Римас. — Вот ты мне не веришь, Стас, а я продолжаю утверждать, что в тачку ту, что увезла «гранатометчика», я попал!

— Ты место осмотрел?

— Будем считать, что осмотрел… Хотя хрена ли в темноте разглядишь?

Стас достал из аптечки бутылочку йода, ватку, упаковку лейкопластыря и ножницы.

— Труп ты там видел?

— Нет.

— Машину брошенную, с отверстиями от пуль, видел?

— Нет, тачку тоже не видел.

— Значит, тебе приблазнилось.

— А я говорю — попал! Я им в «задок» зафигачил! Эх… надо было «калаш» мне прихватить! А то эта «тарахтелка» «ППШ» бьет недостаточно кучно…

Обработав царапину и пришлепнув над бровью Римаса свежий пластырь, Стас с усмешкой сказал:

— Вот теперь ты у меня настоящий боевой слон: весь в шрамах и царапинах, но злой как черт.

— Да, я очень зол, — сказал Римас, проходя вслед за хозяином на кухню. — Трудно быть добреньким, когда по тебе шмальнули из «мухи»…

— Не по тебе, а в баньку, где парились девушки, — уточнил Нестеров. — Я, когда их выволок оттуда, впопыхах оставил дверь открытой… а в предбаннике было включено электричество. Может, это и сбило их с панталыку? Но оно и к лучшему, а то могли жахнуть из трубы не в баньку, а по дому!..

— Кто-то нам по-крупному гадит, Стас. Еще надо бы разобраться, чего это ради на хутор к Кястасу, когда мы там были, наведались трое братков.

Нестеров включил кофеварку: этой ночью им вряд ли придется спать, так что чашечка кофе для бодрости не повредит.

— Кстати, я когда развез девушек по домам, сразу же прозвонил Кястасу из таксофона.

— И что? — спросил Мажонас.

— А то, что тех троих уже выпустили из полицейского участка в Шилуте. Допросили, составили протокол и отпустили на все четыре стороны.

— Ну ни ф-фига себе!..

— А чему ты удивляешься? — Стас передал партнеру чашку со свежезаваренным кофе. — Они утверждают, что заплутали в той местности и заехали на хутор, чтобы спросить дорогу. На них внезапно набросилась псина, и один из этой компании вынужден был пальнуть по ней из своего ствола, кстати, легального…

— Но при них были еще два ствола!

— Утверждают, что это — не их, что они эти стволы, обрез и второй пистолет, в первый раз видят.

— Прикинь, Стас, что творится! — отпустив пару матюгов в адрес полиции, возмущенно произнес Мажонас. — Браткам, значит, все с рук сходит! А нам, честным и порядочным людям, ментяры, чуть что, начинают руки выкручивать, да еще и «дело» норовят на нас завести!..

— Ладно, Слон, остынь. Пять минут на кофетайм и еще на то, чтобы принять какое-нибудь решение. Свои проблемы мы должны решать сами, причем заниматься всем этим будем во внеурочное время. Согласен со мной?

— Надо в темпе «пробить» тех, кто нам пытается пакостить. А то перед клиенткой как-то неловко: куда с ней не отправимся, сразу влезаем в какие-нибудь истории со взрывами и перестрелками… А что, кстати, сама Семенова говорит на эту тему? Какова ее реакция в связи с последними событиями?

— Мы поговорили накоротке, когда я привез ее на арендованную хату, — после небольшой паузы сказал Стас. — Я ей прямо сказал: так, мол, и так, вам, наверное, следует обратиться в другую местную контору. Хотя бы потому, что в силу объективных причин мы сейчас не можем гарантировать вам личную безопасность. И еще я сказал, что мы готовы вернуть задаток, весь целиком или же ту часть, которую мы, по ее мнению, не отработали.

— А она что? — напрягся Слон.

— «Не вижу пока такой необходимости, — говорит. — А о своей безопасности я и сама способна позаботиться».

— Черт, а не баба! — восхищенно поцокал языком Мажонас. — Я в нее, в Семенову, уже почти влюбился!.. — заметив косой взгляд командира, он поспешил уточнить: — Я ее полюбил, Стас, как… как надежного друга и боевого товарища!

— Все, кончаем пустые базары! — скомандовал Стас. — Пора каким-нибудь делом заняться!

— Что, опять нанесем визит Ричи? — обрадовался Слон. — Там у него гульба сейчас в полном разгаре!.. Нет, все же зря мы не разбили ему морду в прошлый раз.

— Ты что, не только свежей царапиной обзавелся, но еще и головой приложился об какой-нибудь дубок?! — Стас надел куртку, поставил квартиру на сигнализацию и запер дверь. — Выкинь пока из головы Ричи! Забыл уже, чем мы собирались этой ночью заняться? Ну то-то же…

На дело они взяли «заряженный» микроавтобус «Форд». По дороге в центр заехали в гаражи, где в одном из кирпичных боксов у них хранилась разная всячина, в том числе и несколько комплектов камуфляжной формы без знаков отличия, а также пара неучтенных «броников» и «левые» тужурки с надписями «Полиция» и «Арас».

Спустя четверть часа они уже были в центре, в районе столичной улицы «красных фонарей», которых, правда, вот так, визуально, не обнаружишь.

Здесь, на улице Соду, неподалеку от автобусной станции и железнодорожного вокзала, в любое время дня и ночи, в любую погоду, в жару и в мороз, можно без труда снять проститутку по своему вкусу — имелись бы только желание и деньги.

Здесь же, в особенности в ночное время суток, крутится немало темных личностей, так или иначе связанных с местным криминальным миром, живущих преимущественно рэкетом проституток и попутно приторговывающих мелкими партиями наркоты.

Римас, припарковав микроавтобус в темном переулке, отправился разыскивать какого-то знакомого ему субъекта, у которого можно было разжиться необходимой им информацией.

Вернулся он менее чем через четверть часа и сразу же завел движок.

— Ну что? — спросил Стас. — Удалось пробить, где сейчас находится Черный?

— Тут неподалеку есть ночной бар, там он, по обыкновению, сейчас и находится.

— Это точно? Как узнал?

— Элементарно, Ватсон, — выруливая из переулка, сказал Мажонас. — Тут за полтинник баксов не то что какого-то Черного, а мать родную продадут.

«Форд» медленно катил мимо здания, часть первого этажа которого занимает бар — из разряда тех, которые называют «гадюшниками», — работающий до пяти часов утра.

— Ага… вот его тачка, — бросив взгляд в боковое стекло, сказал Мажонас. — Джипешник видишь? С торца здания припаркован…

— Да, вижу. «Паджеро» вроде бы?

— Так точно, — разворачиваясь у мигающего желтым семафора, сказал Мажонас. — Я еще пару дней назад сверялся с базой данных дорожной полиции… Да, это его тачка… и госномер тоже совпадает.

— Добро, припаркуйся где-нибудь рядышком, — распорядился Нестеров. — Будем его здесь караулить.

Ждать пришлось около получаса.

Черный, как они и предполагали, вышел из ночного бара не один, а в компании с каким-то мужиком довольно крепкого телосложения, по-видимому, одним из бригадных.

«Соколы» дружно раскатали маски и вынеслись из микроавтобуса наперерез этим двоим.

— Полиция! — рявкнул Слон, в руке у которого был отнюдь не табельный «стечкин». — Всем оставаться на месте! Руки за голову! Быстро!

Мажонас еще на прежней своей службе имел большой опыт силового задержания. Да и в самой его крупногабаритной фигуре было нечто такое, что производило на объект задержания большое впечатление… по крайней мере, в первые, самые важные секунды.

— Теперь встали лицом к джипу! — сблизившись с этими двумя, скомандовал Слон. — Оба! Быстро! Руки на капот! А теперь замрите и не дышите!

Эти двое, особенно Черный, хотя и очень неохотно, все же повиновались. Определенно, их сбило с толку то, что «соколы» были в камуфляже и в тужурках с надписью крупными фосфорисцирующими буквами: «Полиция». Того же Черного уже не раз и не два в его жизни задерживала полиция в превентивном порядке или за какие-то «мелкие» правонарушения, так что к происходящему он и его приятель сейчас относились, судя по всему, как к досадному недоразумению.

Стас, заняв позицию чуть сбоку, удерживал на мушке Черного и другого братка, а заодно контролировал окружающую обстановку. К счастью, в эту глухую ночную пору рядом с ними никого более не было, и «соколы» воспользовались этим на полную катушку.

Слон отработанным ударом с мыска по лодыжке заставил «качка» пошире раздвинуть ноги. Сдернул с него куртку, но не до конца, а так, чтобы она закрывала бригадному голову, сковывая его движения — на случай какого-нибудь сопротивления. Под курткой оказалась наплечная кобура. Повозившись чуток с креплением, Римас все же расстегнул ее, извлек оттуда «ПМ» — или же его версию «ИЖ-73» — и передал трофейный ствол назад, Нестерову.

— В чем дело, командир? — подал реплику пришедший к этому моменту уже в себя Черный. — Мы ж ничего не нарушили!..

— Заткнись, гребаный сутенер! — скомандовал Мажонас, ставя его раком у собственного джипа. — Ша!

Спустя короткое время он передал Стасу еще один пистолет, изъятый им уже у самого Черного. Переложил поудобнее в ладони увесистый «АПС»… Коротко хекнув, огрел им — но расчетливо, чтобы не убить — «качка» по его массивному загривку, отчего тот моментально скопытился. Не дожидаясь, пока Черный поднимет бузу, Слон прихватил его, перекрыв на минутку кислород при помощи согнутого локтя. Стас ловко запечатал рот братку при помощи куска липкого пластыря и защелкнул ему сзади наручники…

На короткое время они разделились: Слон, взяв ключи у Черного, отключил брелоком сигнализацию, отпер двери и затащил кое-как обеспамятовавшего бригадного в салон джипа. Стас же вытащил из кармана полотняный мешок, нахлобучил его на голову местному «бригадефюреру» и, взяв за шиворот, поволок к открытой двери микроавтобуса.

Спустя минуту «Форд» уже неспешно катил по ночным улочкам Старого Вильнюса. Оба они сняли часть своего маскарадного прикида: форменные тужурки и маски. Слон находился за рулем; Стас сидел в салоне, используя лежащего на полу братка как подставку для ног.

— Минутку, — сказал он, когда выехали на набережную Вилии. — Тормозни!

Стас выбрался из салона наружу, рыскнул глазами по сторонам и, убедившись, что за ним никто не наблюдает, выбросил в реку оба трофейных ствола.

Они привезли Черного в гаражный бокс.

Закрыли за собой браму, привязали «бригадефюрера» к стулу, раскатали обратно маски, сняли с Черного полотняный мешок, подключили переноску и направили сноп света в лицо задержанному.

Пора, однако, начинать допрос.

Слон коротко, без замаха, съездил «клиента» по уху.

Отпетый рэкетир, крепкий мужик лет тридцати двух, контролирующий нынче со своей «бригадой» большую часть проституции в городе, известный по прозвищу Черный… Ну и как, спрашивается, с такой вот сволочью следует разговаривать?

Черный, качнувшись от удара, что-то такое невнятное промычал.

— Наверное, он хочет с нами пообщаться, — предположил Стас.

— Думаешь? — с нотками сомнения произнес Мажонас. — Эй ты, сутенер хренов… скажи нам что-нибудь!

— Пластырь сначала сними, — напомнил ему Стас.

Пластырь оказался превосходного качества. Во всяком случае, когда Слон отодрал-таки полоску пластыря, «бригадефюрер» взвизгнул, как баба, а на внутренней липкой стороне полоски осталась часть его усов.

— Ну! — сказал Стас, прикурив сигарету от зажигалки Мажонаса. Пыхнув дымком, он посмотрел на «бролюкаса», чье лицо в свете довольно мощной лампы казалось маской, вырезанной из белого гипсокартона. — Расскажи-ка нам, как ты и твои «бригадные» воруете девушек и продаете их другим сутенерам…

— Так вы что, не из ментовки? — облизнув губы, спросил Черный. — Но это же… это же сущий беспредел!

Слон выдал ему еще одну звонкую затрещину.

— Из полиции мы или нет, — сказал он, — тебе должно быть без разницы. Твое дело — отвечать на вопросы. Гавкнешь что-то не то, соврешь, к примеру, я для начала выставлю тебе зубы! Потом прострелю коленную чашечку. А дальше… Короче, решай сам, Черный, как тебе дальше жить.

— Вы бы сначала перетерли свою тему с моими друзьями из полиции, — вроде как даже с легкой угрозой заявил «бролюкас». — Че вам вообще надо от меня?

Слон, коротко выругавшись, двинул его рукоятью «стечкина» по зубам.

Черный, выплюнув вместе с кровью один из передних зубов, сказал:

— Ладно, спрашивайте…

Задав несколько разминочных и в общем-то отвлекающих вопросов, Стас принялся пробивать более важные для него направления.

— Вот такая еще тема, Черный, — сказал он. — Пару дней назад твои люди засветились на одном хуторе в районе Шилуте. Зачем ты их туда послал? Или тебя кто-то попросил?

Черный в этот момент замялся, то ли собираясь с мыслями, то ли придумывая судорожно какую-то «правдивую ложь».

Слон снял «АПС» с предохранителя и сказал:

— Счас колено прострелю… для начала!

— М-м… Минутку, соображу, как было…

— Учти, Черный, что мы до хрена про ваши дела знаем, — заметил Стас. — Так что не вздумай врать или передергивать!

Черный, чуть наклонив голову, чтобы яркий свет не резал глаза, пробормотал:

— Ну так это… Попросили меня…

— Кто?

— М-м…

— Что ты мычишь, как корова?! — Слон пнул его мыском ботинка по голени. — Говори четко, ясно и по делу!

— Ричи попросил.

— Дальше! Почему он попросил именно тебя, Черный?

— Ну так… Ричи тут на днях попросил меня подъехать к нему. Сказал, что надо решить одну проблему. Ты, говорит, Черный, привел ко мне эту девчонку… Алиной ее, кажется, зовут… ты теперь и решай все возникшие проблемы с ее отцом! М-м… «Я тебе, — говорит, — две штуки баксов за нее заплатил. Вот тебе тысяча долларов, добавь две своих и попробуй договориться с ее отцом по-хорошему, предложив ему эти деньги в качестве откупного. А если он заартачится или попросит больше предложенной ему суммы, припугните его как следует…»

Поскольку денег при той троице, что нагрянула на хутор к Кястасу, кроме мелочовки, обнаруженной у них в карманах, найдено не было, Стас сделал вывод, что Черный и не собирался вступать в торги с фермером, чтобы тот не подавал в суд на Ричи, а сразу же нацелил своих бригадных на то, чтобы они как следует наехали на «селянина», как следует его припугнули… и это как минимум.

Стас сменил тему, задал еще несколько отвлекающих вопросов, потом поинтересовался про «калининградский транзит».

— Не, последнюю неделю… даже больше… оттуда, из Кёнига, никого не привозили.

— А по контрабандным тропкам? Через бреши в границе, где «бролюкасы» провозят в Кёниг угнанные здесь тачки? Или через Неман, к примеру? Или через Куршский залив и далее по каналам?

— Зачем такие напряги? — Черный даже как-то удивился. — Мы ж не контрабандисты и не поставщики «дури». Счас визу что в Кёниг, что сюда, к нам, можно сбацать за сутки! Да у нас тут сейчас своих путан в избытке, зачем нам еще и русские?..

Стас и его партнер на секунду встретились глазами. Одновременно пожали плечами. В данном случае Черный говорил чистую правду. Как-то и раньше не верилось в то, что литовские сутенеры и курирующие их преступные группировки имеют хоть какое-то отношение к внезапному исчезновению Юлии Поплавской. Ну а теперь, после допроса столь информированной личности, как Черный, и сличения его показаний с известными им данными криминальной полиции, это направление поисков следует считать абсолютно бесперспективным.

— И еще одна тема, Черный… Вчера ты послал своих людей на другой хутор, в направлении Панявежиса. Да еще и «мухой» их снабдил, или какой-то еще «трубой»… Ну?! Это была твоя собственная инициатива или ты и твои «бролюкасы» выполняли чей-то заказ?

— Че? — удивился тот. — У моих нет никаких гранатометов… точно говорю! Не-е, тут кто-то пытается на меня стрелки перевести… Я об этом вообще впервые слышу!

Слон тут же взвел «АПС» и сунул дуло в окровавленную пасть Черного. Тот, отшатнувшись назад, на спинку, — но не тут-то было! — отчаянно замычал, округлив от ужаса глаза.

— Ну-ка, послушаем, что он нам скажет, — произнес Стас. — Говори, Черный!

Захлебываясь слезами, соплями и кровью, Черный принялся вновь убеждать их, что ни он лично, ни его бригада не имеют к данному ЧП никакого отношения. Мало того, он вообще не слышал, чтобы где-то под Панявежисом произошли за минувшие сутки какие-то серьезные события…

«Не похоже, чтобы он врал, — подумал Стас. — Но если это не он… и не по заданию Ричи… то кто же нам тогда пакостит в последнее время?»

…Черного они отвезли на окраину и там вышвырнули из машины.

Глава 22

МИЛИЦЕЙСКОЕ НОУ-ХАУ

Так получилось, что майор милиции Михайлов, замначальника оперативно-розыскного отдела УВД, почти всю неделю занимался розыском одного человека, а именно, исчезнувшей в ночь с четверга на пятницу из гостиницы «Приморская» москвички Юлии Поплавской.

Не то чтобы у него не было каких-то других дел. Как раз наоборот: люди исчезают практически ежедневно. Иногда они находятся, живые или мертвые, иногда — нет, так что его отдел, как и все прочие, был постоянно загружен работой. Но он вынужден был заниматься последнюю неделю именно розыском Поплавской, взяв себе на помощь своих лучших сотрудников. Причин тому было как минимум две. Во-первых, таков был приказ руководства, которое в свою очередь, насколько он мог судить, выполняло в данном случае волю губернских властей. Или же каких-то влиятельных личностей из Москвы, которым рады были услужить власти города и губернии. А во-вторых, у майора милиции Михайлова был в этом деле свой кровный интерес: здесь имели свое значение как материальные стимулы, так и обещание того, что, в случае успешного завершения мероприятий по розыску Поплавской, он, Михайлов, будет повышен в должности и в звании, а помимо этого при помощи городских властей будут кардинально улучшены жилищные условия для него и его семьи.

Именно по этой причине Михайлов совершенно не считался со временем, у себя дома почти не бывал и вообще, кажется, перепутал день с ночью.

В девятом часу вечера, когда он на скоростях ужинал у себя в кабинете бутербродами, запивая их заваренным из пакетика чаем, ему на служебный телефон прозвонил один из сотрудников, которого он тоже привлек к розыску москвички Поплавской.

Дожевывая бутерброд, Михайлов выслушал сотрудника, потом спросил в трубку:

— Что, просится на волю, говоришь?

— Да, — сказал сотрудник. — Колотится в дверь изо всех сил.

— Так у него есть что нам сказать? А то ведь мы можем там до утра его оставить…

— Говорит, что вспомнил «кое-что важное». Ну что? Пусть еще там маленько посидит? Дадим ему как следует созреть?

— Гм… Ладно, я сейчас приеду.

Спустя примерно четверть часа во двор, где находится 3-й городской морг, въехал милицейский «уазик». Водитель-сержант припарковался возле стоящей здесь же, во дворе, другой милицейской «канарейки». Когда Михайлов выбрался наружу, к нему подошел оперативник из его отдела, парень лет двадцати шести в звании старлея.

— Ну что тут у вас? — спросил майор у подчиненного.

Не успел тот и рта открыть, как кто-то изнутри забухал кулаками — а то и ногами — в гулкую металлическую дверь морга.

— Отпирай! — распорядился Михайлов.

Опер откинул массивную щеколду. Едва он это сделал, как дверь с шумом распахнулась и во двор — можно сказать, пулей — вылетел парень лет тридцати, одетый в темно-коричневую кожанку, с очень короткой, характерной для некоторых кругов, прической.

Михайлов поймал его за плечо, развернул и передал своему подчиненному, который тут же прищелкнул его наручниками к своему запястью.

— Ну что, Шамаев, он же — Шаман? — закуривая сигарету, спросил майор (а закурил он сразу потому, что из полуподвала в нос шибануло невыносимой вонью). — Так что ты хотел нам рассказать?

Шамаева, бригадира местной группировки, в которую в основном входят выходцы из райцентра Черняховск, буквально вывернуло всего наизнанку, да так бурно, что опер едва успел отцепить браслет и отпрянуть в сторону…

Через пару минут, когда Шаману полегчало и статус-кво был восстановлен, то есть браток опять оказался прикованным к оперативнику, Михайлов повторил свой вопрос.

— Там же… ж-же… одни ж-ж-муры! — мотнув стриженой головой в сторону раскрытых настежь дверей морга, пробормотал бригадир «черняховских». — Ну-у, блин!! Эти ж… ж… два алконавта! Они ж бухают там, а счас взялись песни орать!! Они ж сами упыри! Хуже любого ж-жмура!! Да тут башня, блин, за день у… у… у любого с-съедет!..

— Что это ты такой нервный, Шаман? — удивился Михайлов. — Или ты жмуров никогда в жизни не видел? Так, короче! Говори, что хотел! А не то закроем тебя там до утра!..

— Ну так я ж не против, гражданин начальник. Я кое-что про кавказцев хотел цынкануть…[24] Вот вы спрашивали в прошлый раз, какие есть пути-дороги, по которым можно человечка вывезти за пределы области, в обход погранцов и таможни? Ну вот…

— Говори.

— Так я и говорю. Есть пара маршрутов, по которым угнанные тачки гоняют через кордон! Есть места, где по Неману к литовцам сплавляют контейнеры с контрабандными сигаретами… на специальных тросах и даже на лодках…

— А при чем тут кавказцы, Шаман?

— Я и говорю, что есть маршруты, по которым кавказцы перебежчиков за кордон отправляют. В Польшу, Литву и далее…

— Каких еще перебежчиков?

— Тех, кто из России сюда, к нам, приезжает. Семьями и поодиночке. Здесь из них формируют группы, по пять, по десять и более человек, а потом как-то переправляют через кордон, где их либо отлавливают, в той же Польше или Литве, либо, если повезет, их переправляют далее, в западные страны… В последнее время до хрена черножопых понаехало. Наверное, не всех удается сразу переправить, а кто-то и здесь, у нас, как-то регистрируется… Мы, в общем-то, в этот их бизнес не лезем. У нас есть с ними договоренность, чтобы они здесь у нас, в Кёниге, не гадили, не занимались беспределом. А если они помогают своим землякам перебираться на Запад, используя Кёниг, как транзитный пункт… ну так и флаг им в руки! Меньше их будет портить воздух на нашей земле.

— Надо же, какой ты сознательный, Шаман, — усмехнулся майор Михайлов. — Ты мне воду тут не лей! Я и без тебя знаю, что мы для кавказцев, тех же чеченов — «транзитный пункт». Ты мне конкретику выкладывай!

Шаман заозирался, как будто опасался, что кто-нибудь может их здесь подслушать.

— Начальник, а может, поговорим где-нибудь в другом месте?..

Шаман был третьей по счету личностью из числа местных криминальных лидеров, кого майор Михайлов, постоянно изыскивающий разнообразные методы для повышения показателей своего отдела и не чуждающийся таких новаций, как нынешнее примененное им ноу-хау, приказал подержать какое-то время, вечерочком или глухой ночью, в 3-м городском морге, по существу бесхозном учреждении, которое и на него самого произвело оч-чень большое впечатление еще в первый раз, когда он там побывал с командированной из Москвы Семеновой.

Первые две попытки закончились ничем. Вернее, люди, которых в этом жутковатом местечке продержали несколько часов кряду, кое-что рассказали. Но к исчезновению Поплавской все это не имело ровным счетом никакого отношения.

А вот Шаман рассказал кое-что любопытное, нечто такое, что Михайлов, как опытный рыболов, счел пока предварительной поклевкой.

Примерно через полчаса в опорный пункт, куда доставили Шамана, приехал москвич, человек с гэбистским прошлым, которого майор называл по отчеству — Саныч (последний и еще двое товарищей из столицы по-прежнему проживают в «Приморской», где у них функционирует временный штаб).

Михайлов, пригласив его присесть, жестом попросил своего опера обождать за дверью, после чего попросил Шамана повторить свой краткий рассказ еще раз.

Шамаев рассказал, что месяца примерно полтора назад к нему обратился один из теневых лидеров местных кавказцев, известный ему по имени Ваха. В свое время перегонщик, работающий на «черняховских», по прямому указанию Шамана продал этому Вахе два «мерса» из Германии и джип «BMW-5X». Встречались они с кавказцем в кафе «Девятый форт». Ваха попросил Шамана, как «знающего человека», порекомендовать ему двух или трех надежных и неболтливых людей славянской наружности, которые хорошо бы ориентировались в приграничных районах Куршского залива и Немана, знали бы обстановку там и имели полезные знакомства среди местного населения. Поскольку эта услуга ничего ему не стоила, а кроме того, кавказец вскользь упомянул, что они собираются заказать бригаде «черняховских» еще пару-тройку дорогих тачек, угоняемых под заказ из Германии, Бельгии и Нидерландов, то Шаман, после того как навел справки, выдал Вахе несколько кандидатур и даже свел его лично с двумя подходящими кандидатами.

Так вот. Поскольку «начальников» интересуют все мало-мальские ЧП, произошедшие в городе и в области в прошлые четверг и пятницу, то, кроме всего того, что в родной милиции и без него знают, произошел еще один случай, который, возможно, не вошел в милицейские сводки. А именно, пропал один из тех «надежных и неболтливых» людей, которых бригадир «черняховских» порекомендовал кавказцу Вахе.

Когда майор спросил, предварительно выяснив у него фамилию человека, о котором идет речь, откуда он узнал о его мнимом или настоящем исчезновении, Шамаев сказал, что одному из его приятелей звонила подруга этого человека. Последняя рассказала, что имярек уехал куда-то в четверг вечером по каким-то своим делам, да так и пропал с концами. Проживает она в Кёниге, в квартире этого человека, и то, что он исчез, а его сотовый не отвечает, ее сильно встревожило. Ну а приятель в разговоре с Шамаевым вскользь упомянул об этом эпизоде, поскольку оба они пересекались с человеком, о котором сейчас идет речь…

Примерно через час, когда они вытащили из бригадира все, что тот знал о кавказцах и изчезнувшем то ли в четверг, то ли в пятницу знакомом, майор Михайлов сказал:

— Свободен, Шаман… пока свободен. И не якшайся больше с кавказцами, а то до добра это тебя не доведет.

— Наоборот, — мягко поправил его москвич. — Неплохо бы, чтобы господин Шамаев как можно больше разузнал обо всех этих вещах…

— Понял?! — все-таки оставил за собой последнее слово майор. — И скажи спасибо, что легко отделался…

Когда они остались вдвоем в помещении, Михайлов спросил:

— Ну что, Саныч, ты об этом думаешь? Конечно, мы все перепроверим, что слил нам тут Шаман. Но даст ли нам это что-нибудь?

— Интуиция подсказывает, что здесь что-то есть, — задумчиво сказал москвич. — Главное, дата исчезновения совпадает. Надо срочно пробить по этому направлению все концы.

Спустя час Саныч позвонил в Москву и доложил Михаилу Гуревичу результаты работы за минувший день. Они сошлись во мнении, что в этом деле отчетливо проявляется «кавказский след».

— Аркадич, — сказал в трубку глава разведки «Росфармакома», — вы не в курсе, перевод уже сделан?

— Тех записей на идиш, которые ты нам переслал?

— Да. Возможно, это и не поможет нашему делу. Но я хотел бы все же просмотреть эти записи.

— Я уже дал соответствующее распоряжение, — сказал Гуревич. — Думаю, завтра все будет готово. Как только я получу перевод, сразу отошлю вам.

— Добро, Аркадич, договорились.

— И еще, Саныч… Сориентируйте Семенову, чтобы она через свои возможности и связи тоже пробила как следует «кавказский маршрут» и все прочее, что с этим хоть как-то связано…

Глава 23

БЫЛ БЫ ОМУТ, А ЧЕРТИ БУДУТ

Несмотря на бурные события минувшей ночи, ровно в девять утра, как и заведено у приличных людей, тружеников капиталистического рынка, «соколы» уже находились на своих рабочих местах, в своем служебном офисе.

Что-то около получаса Стас беседовал с Семеновой, которая подъехала в контору почти одновременно с ним. Когда они обсудили там свои конфиденциальные вопросы, Мышка пригласила всех отпить кофею с печеньем и зефиром в шоколаде. Слон, гладко выбритый, в рубашке и цивильном пиджаке — вообще-то он обычно носил простеганный свитер цвета хаки с эмблемой фирмы, — надушенный позаимствованным еще вчера у Стаса одеколоном «Хьюго Босс», все это время смотрел на Семенову маслеными глазами. Стас незаметно показал партнеру кулак, но Римас, сделав вид, что не заметил этого недвусмысленного жеста, облизывая глазами командированную — а та в свою очередь слизывала розовым язычком шоколад с дольки зефира, — сказал:

— Семенова, можно тебя спросить?

— Спрашивай, Римас, — одарив его вежливой улыбкой «а-ля стюардесса», сказала Семенова.

— А вот вечером, например, что ты сегодня делаешь? То есть… я хотел спросить, какие у тебя планы на вечер?

На этот раз Стас не промазал и наступил-таки под столом на лапу Слону.

— А-о-у-у! — сказал Слон, чуть подавшись назад. — Я просто хотел сказать, что я знаю неподалеку от Вильнюса одну приличную усадьбу. Шашлычки, банька, то, се…

— Мы намедни с Семеновой уже попарились в баньке, — сказав это, Мышка прыснула в кулачок, хотя вроде бы ничего смешного в случившемся с ними вчера и не было. — Все бы ничего, да только жара было многовато…

— Вот я и говорю, что мы должны как-то реабилитироваться после всего случившегося, — продолжал гнуть свою линию Мажонас. — А то наша гостья может подумать, что у нас тут что-то типа Чикаго и что в Литве уже не осталось мест, где можно было бы спокойно отдохнуть, чуток расслабиться по окончании трудового дня…

— Я пока не знаю, что буду делать вечером. — Семенова не поскупилась и одарила Мажонаса еще одной вежливой улыбкой. — Днем мы собираемся на пару с Ирмой устроить небольшую прогулку по Старому Вильнюсу. Потом, наверное, зайдем куда-нибудь в кафе пообедать. Если есть желание, присоединяйтесь…

— Не думаю, что у Римаса сегодня будет свободное время, — иронично заметил Стас. — Уверяю вас, что он будет загружен работой… по самое некуда.

Через несколько минут девушки покинули офис: Мышка отправилась в канцелярию суда, чтобы оформить там какие-то бумаги, а Семенова куда-то уехала по своим тайным делам.

Когда они остались вдвоем, Римас, от чего-то расплывшись в ухмылке, спросил:

— Ты уже в курсе последних криминальных новостей?

— Я пока еще не генеральный комиссар полиции, — пожав плечами, сказал Стас, — чтобы мне по утрам свежую сводку на стол клали.

— Я, когда ехал в офис, по радио сводку последних новостей прослушал…

— Что интересного в мире творится? — полюбопытствовал Стас.

— Откуда мне знать? — На лице Мажонаса появилось загадочное и в то же время торжествующее выражение. — Я прослушал только хронику криминальных событий.

— Не тяни резину, Слон. Может, Черный с жалобой в полицию обратился? Сто раз говорил уже, что тебе бесполезно «маску» на себя напяливать! Шкаф ведь он и есть шкаф: хоть ты укрой его чехлом, все равно любой дурак определит, что это — трехстворчатый шкаф.

— Попал пальцем в небо, — ухмыльнулся Слон. — Так вот, Стас: по радио передали, что сегодня утром, около семи часов, полиция нашла брошенный кем-то автомобиль марки «Мицубиси». Вернее сказать, кто-то из местных это дело обнаружил и прозвонил в полицию…

— Не хочешь ли ты сказать…

— Вот именно! В корме этой тачки и в заднем стекле имеются пулевые отверстия… Нашли ее в рощице, в кустарнике возле проселка, выходящего на Панявежскую трассу, в аккурат в километре от «нашего» поворота!..

— Значит, верст еще с десяток они на ней проехали, а потом все ж решили бросить, уже неподалеку от трассы, — задумчиво сказал Стас. — Что еще рассказали об этом ЧП?

— Тачка со среды числится в угоне.

— Этого и следовало ожидать.

— Но я не сказал еще самого главного! — Слон позволил себе снисходительную ухмылку. — При осмотре в салоне указанного транспортного средства обнаружены следы крови…

— Даже так? — удивился Нестеров. — Да, наверное, это та самая тачка, которую ты засек возле хутора Онуте… Молоток, Слон! Одного из этой компании ты как минимум подранил.

— Раз Римас Мажонас сказал, что попал, — заметил донельзя довольный самим собою Слон, — то так, значит, оно и есть на самом деле.

Спустя короткое время они разъехались: Мажонас выехал в Рукле, небольшой литовский городок, где нынче действует Центр размещения беженцев (ЦРБ), а Стас отправился на встречу с офицером столичной полиции Йонасом Трофимовасом, еще одним — наряду с гэбистом Феликсом — своим однокашником по учебе в Полицейской академии.

Припарковав «Круизер» на площадке возле одного из входов, Стас прошел на территорию парка Вингис. Временами начинал накрапывать мелкий дождичек, но Стасу, одетому в длинный плащ и шляпу, дождь был нипочем. В свое время они с Трофимовасом служили в одном департаменте. Как и в случае с Феликсом, они никогда не были особо дружны. Что касается Трофимоваса, то никакой он не литовец, хотя фамилия его сейчас заканчивается на -ас, а выходец из староверской семьи (его предки проживают в Прибалтике не то со времен Петра Первого, не то перебрались сюда из Московии еще раньше, при Иване Грозном). Когда в новую эпоху десоветизации и независимости местные власти ввели институт гражданства и стали выдавать новые, темно-зеленого цвета паспорта — в отличие от Латвии или Эстонии, здесь гражданство без всяких сложностей получили фактически все, кто проживал на тот момент в Литве и кто этого хотел, — некоторые предприимчивые люди, из тех, кто хорошо знал литовский, быстренько внесли в анкеты соответствующие коррективы: был, к примеру, Иван, стал — Йонас, прежде носил фамилию Петров, теперь же в паспорте записан как Петровас или Петраускас…

Впрочем, это не главное в данном случае. Важно другое: Трофимов был крайне жаден до денег, и Стас этим обстоятельством уже неоднократно пользовался…

Старший инспектор одного из подразделений столичной полиции Трофимовас прибыл на встречу с Нестеровым с пятнадцатиминутным опозданием. Плотный, коренастый, лет тридцати пяти, он был сейчас одет не в полицейскую форму, а в штатское: на нем была темно-синяя куртка из плащевого материала и кожаная кепка.

— Здравствуй, Иван, — сказал Стас, отвечая на его вялое рукопожатие. — Спасибо, что не отказал мне в моей просьбе о встрече.

— Насилу вырвался… А давненько что-то мы с тобой не виделись, Стас.

— Примерно с месяц назад встречались, здесь же.

Они развернулись спиной ко входу в парк и прогулочным шагом двинулись по одной из аллей.

— Я слышал, Стас, у тебя возникли какие-то проблемы?

— Проблемы? У меня? Ерунда… Все это не стоит и выеденного яйца.

— Ну, ну… Я так понимаю, у тебя есть ко мне какое-то дело?

— За что я тебя ценю, Иван, так это за твою догадливость, — усмехнулся Нестеров. — И еще за то, что ты имеешь прямой доступ ко всем вашим полицейским тайнам…

— Ну… — Трофимов протяжно вздохнул. — Знаешь, у нас с этим сейчас очень строго.

Стас, решив сэкономить время, достал из кармана конверт с деньгами, который мгновенно перекочевал в карман старшего инспектора полиции.

— Сколько? — понизив голос до полушепота, спросил Трофимов.

— Три тысячи литов. Считай, здесь три твоих месячных зарплаты.

— Не три, а две, — уточнил Трофимов, застегивая «молнию» на куртке.

— Не знал, что вам подняли оклады…

— Гм… Так что тебе нужно, Стас?

Они гуляли по парку уже около получаса.

— А почему, собственно, тебя, Стас, так интересуют проживающие у нас в республике кавказцы? — уяснив суть просьбы, спросил полицейский. — И в особенности чеченцы?

— Да какая тебе разница, Иван, — уклонился от прямого ответа Нестеров. — Я же не спрашиваю у тебя, куда ты тратишь те деньги, которые я тебе даю.

— Значит, именно чеченцы тебя интересуют в первую голову, — задумчиво произнес Трофимов, пропустив колкость мимо ушей. — Я тебя правильно понял?

— Да, именно так. Но, как ты понимаешь, меня интересуют не женщины, дети и старики, а совсем другой контингент… Из числа тех, кто способен пойти на серьезный криминал…

— Например?

— Вооруженный разбой, рэкет, похищение людей с целью получения выкупа… Последний раздел, кстати, меня интересует более всего. Мне нужны ваши закрытые данные о том, как здесь проявляют себя выходцы с Северного Кавказа. И те, кто содержится нынче в двух спеццентрах, в Рукле и в Пабраде, где проживают беженцы из разных стран, и те, кто уже смог легализоваться, получив право на постоянное или временное проживание в Литве.

— Да неважно они себя ведут, эти твои кавказцы… А уж про чеченов я вообще промолчу.

— Но как раз про них то я и хочу получить как можно больше информации, — напомнил Стас.

— Да это я так, к слову пришлось… Поскольку мы с тобой, Стас, уже знакомы тысячу лет, то можно, наверное, и не сильно придерживаться политкорректного тона…

— Давай, Иван, режь правду-матку! — поощрил его Стас.

— Мне иногда кажется, — после паузы произнес старший инспектор, — что наши политики — форменные идиоты.

— Ну, это уже давно ни для кого не новость, — хмыкнул Стас. — Простой человек в любой стране считает, что власть состоит сплошь из ворюг и психически ненормальных людей.

— Я это к тому, что у нас сейчас действуют, пожалуй, самые либеральные в Европе законы для мигрантов, — уточнил Трофимов. — В Сейме и за его пределами, как ты знаешь, группа влиятельных политиков сейчас в открытую лоббирует интересы чеченцев, причем тех, что стоят в оппозиции к Москве… У нас в органах настрой меж профессионалами очень мрачный и ожидания по этому поводу не самые лучшие… Да, с одной стороны, жаль тех же женщин, детей и стариков, которые хлебнули горя и бегут от войны. Но ведь у нас пытаются осесть молодые мужики, от которых можно всякого ожидать…

«Да, это так, — подумал про себя Стас. — Власти воистину не ведают, что творят. У чеченов кредитная история, хуже не придумаешь. Если количество легализовавшихся здесь вайнахов, особенно мужчин и особенно тех, у кого за плечами есть опыт войны или участия в разбоях, превысит некую планку, то это может обернуться взрывом преступности в республике, не говоря уже о повышении накала межэтнических отношений… И тогда местной полиции, не имеющей опыта работы со столь борзым и отвязанным контингентом, придется ой как несладко…»

— В принципе, крупных неприятностей от них пока не было, — после паузы сказал Трофимов. — Зафиксировано участие в нескольких драках, в том числе и с применением холодного оружия… Избиения отдельных граждан на улицах или в точках общепита… Было несколько разбойных нападений, но не тяжких, вроде визита чеченов в столичный салон фирмы «Ситроен», откуда они угнали новое авто.

— А похищения граждан? Особенно свежие случаи, за последние неделю или полторы?

Подумав немного, Трофимов отрицательно покачал головой.

— В полицейских сводках такие случаи не проходили, — сказал он.

— В сводках? — переспросил Стас. — А как обстоят дела в реальной жизни?

— Хм… Имели место несколько эпизодов, когда предпринимателей, мелких и средней руки, вывозили в лес… или по нескольку суток держали на заброшенных усадьбах. Но полиция здесь грешит на каунасских и панявежских братков…

Стас, нарисовав словесный портрет кавказца, которого он видел в заведении Ричи в компании с Йонайтисом-младшим, попросил своего собеседника навести справки об этом человеке.

— Попробую, — с сомнением в голосе сказал полицейский. — Но сделать это будет непросто… ты ведь даже его имени мне не сообщил.

— Ты мне, Иван, пробей как следует все эти вопросы, — сворачивая разговор, сказал Нестеров. — Ну а я, со своей стороны, в долгу не останусь…

Усевшись в салон своего «Круизера», Стас криво усмехнулся: «Слон прав: в мире найдется немало таких, кто за определенную мзду продаст что угодно и кого угодно…»

Глава 24

В ПОРОХОВОМ ПОГРЕБЕ НЕ КУРЯТ

Приехав после полудня в Рукле, где находится оборудованный по стандартам Евросоюза Центр по размещению беженцев, Мажонас припарковал машину на площадке и, наведавшись на проходную, попросил вызвать одного из местных сотрудников (с этим человеком, занимающим здесь должность старшего контролера, он договорился о встрече по телефону).

Кроме этого ЦРБ, в Литве есть еще один центр, где содержат нелегалов, а именно в Пабраде, где когда-то стояла советская танковая часть: сейчас там размещается Центр регистрации иностранцев (ЦРИ). И там, и там можно было разжиться полезной для хода расследования — которым занимается Семенова при поддержке «соколов» — информацией. Но здесь, в Рукле, работает земляк Мажонаса, такой же, как и он, выходец из Панявежиса. Ну и плюс к этому немаловажному факту землячества, существовало еще одно соображение, которое подвигло его на приезд именно в Рукле: в свое время он оказал услугу своему работающему здесь земляку и теперь надеялся, что тот не откажет ему в небольшой ответной услуге…

Выбравшись обратно из проходной на свежий воздух, Римас отошел в сторону и закурил сигарету. В двух шагах от него начиналась ограда ЦРБ: за натянутой на столбиках мелкоячеистой проволочной сеткой, поделенной на сектора, кипела какая-то своя, неведомая ему жизнь…

Напротив него, с противоположной стороны от сетки, находилось что-то вроде прогулочного дворика. Вольно или невольно, он стал поглядывать в ту сторону, пытаясь понять, что за люди здесь содержатся и какой они национальности…

В «вольере», по правую руку от него, прогуливались с полдюжины азиатов, скорее всего вьетнамцев, и парочка не то арабов, не то афганцев. Напротив него, в большем по размеру секторе, народу было поболее: здесь находились преимущественно мужчины разных возрастов; большая часть из них сидела на корточках; почти все они выглядели как выходцы из республик Северного Кавказа. Определенно, были среди них и психи: какой-то уже немолодой мужик с почти седой бородой вдруг ни с того ни с сего завыл дурным голосом и, сняв с ноги башмак, стал бить себя им по голове…

Один из молодых парней, которые что-то обсуждали в своей компании, сидя гуртом на корточках, поднялся и направился к ограде, туда, где по другую сторону сетки стоял Мажонас.

Пока он подходил, Римас успел его немного рассмотреть: крепкий, жилистый парень лет двадцати пяти, горбоносый и черноглазый, одет в довольно приличную куртку, светлые брюки и сине-белые, новенькие с виду, кроссовки.

Подойдя к сетке почти вплотную, он что-то сказал на своем гортанном языке — судя по тону, это было какое-то ругательство. Затем, по-волчьи оскалив зубы и сузив угольные глаза, парень отчетливо, почти без акцента, произнес по-русски:

— Что вылупился, пидарас! Ты что, в зоопарк пришел?! Тебе тут звери, да?! Иды отсюда! Я твои мама и папа имел! И тебя, кабан, я тоже имел…

Мажонас с хрустом сжал свой пудовый кулак, но затем, усмехнувшись, разжал пальцы.

— Что, чечен, трахнули тебя русские? Если ты такой смелый, что же ты из своих гор убежал?

Злой парниша, что-то крикнув по-своему, попытался достать его плевком, но не получилось.

— Наверное, чечен, тебя мама от верблюда зачала, — прокомментировал его действия Мажонас.

В этот момент из проходной вышел его земляк: рослый, крепкий мужик лет тридцати с небольшим, одетый в форменную куртку и фуражку.

Поздоровавшись с ним, Римас кивком головы показал на сетку, за которой, подобно молодому псу, скалил зубы один из местных пациентов:

— Пропусти меня туда на минуту. Может, я научу тут кое-кого правилам хорошего тона…

— Нельзя, не положено, — сказал сотрудник ЦРБ. — Да ну их к черту, надоели… Тут недалеко есть бар: пойдем посидим за чашечкой кофе, заодно и потолкуем.

Сначала Римас достал из микроавтобуса пакет с литровой бутылкой водки, двумя блоками сигарет и завернутым отдельно приличным шматом копченой грудинки. Земляк сначала отнекивался, но потом все же спрятал «презент» в багажник своего автомобиля, после чего они отправились в расположенную в квартале от ЦРБ кофейню.

Сели за свободный столик, расстегнули куртки, сделали заказ. Когда Римас вкратце объяснил старшему контролеру, какого рода информация его интересует, тот принялся задумчиво скрести подбородок.

— Вообще-то это все закрытые сведения, — сказал он. — Но поскольку ты помог мне найти угнанную тачку… Так тебя, значит, кавказцы интересуют?

— Да. В основном, конечно, чеченцы.

Подумав немного, контролер сказал:

— А у нас тут больше половины — чечены. По документам они проходят, как «россияне», как «граждане Российской Федерации», но… я тебе говорю, как есть на самом деле. За год тут побывали еще два или три азера, еще у нас тут кто-то был с Кавказа… уже и не припомню… Есть вьетнамцы, индийцы, беженцы из Афганистана, палестинец… Но большинство, как я уже говорил, «беженцы из Чечни» — так они себя называют.

— Ну и как они себя ведут?

Сотрудник ЦРБ мрачно покачал головой.

— Тяжелый, я тебе скажу, народ… Особенно молодежь: эти наглые, высокомерные, вспыльчивые, и, я тебе скажу, нас тут вообще ни во что не ставят! Живут по каким-то своим законам, а про наши, литовские, законы, когда говоришь им о необходимости их исполнять, говорят, что законы ваши — дерьмо!

— А по рогам?

— Нельзя, категорически запрещено, — с ноткой сожаления в голосе сказал контролер. — Они ни хрена тут за собой не убираются. В комнатах натуральный свинюшник! На замечания либо вообще не реагируют, либо начинают угрожать: мы, мол, твою фамилию знаем, и, где ты живешь со своем семьей, тоже нам известно, будешь много выступать, придем ночью и… всех заррэжем!

— Даже так, — удивился Мажонас. — А в карцер такого сунуть? В одних трусах, на хлеб и воду?

— Не смеши меня, — махнул рукой контролер. — Есть одна комната, куда мы изолируем особо наглых и буйных, но все равно вынуждены их кормить, да и условия там почти гостиничные… Между нами говоря, не знаю, о чем власти думают. Средняя пенсия по стране — триста пятьдесят литов. А на этих уходит по минимуму тысяча двести литов в месяц!

Слон присвистнул, хотя и не очень удивился этим сведениям.

— Прикинь! — Контролер отпил глоток кофе, затем продолжил: — К моему начальству тут местные жители делегацию прислали: возьмите нас, говорят, к себе, мы хотим жить, как в Европе!.. Я не говорю, что все тут преступники… но у некоторых такие повадки, что у себя, в Чечне, или в России, я думаю, они натворили немало делов… Да и тут гадят! Крадут и ломают все, что только на глаза попадется. Дверные ручки свинчивают и краны с унитазов! Режут мебель и оборудование, ломают двери… Пришлось вот сточить головки болтов на кроватях, потому что даже их умудряются вывинчивать!..

— Куда смотрят власти, говоришь? — хмыкнул Мажонас. — Известно куда — в Европу… Вот и либеральничают со всякими отморозками.

— Наши, местные, уже от них плачут, — угрюмо сказал сотрудник ЦРБ. — Боятся детей на дискотеку или в кафе одних отпускать… А тут вообще вопиющее событие произошло. Тут местные ребята в баре праздновали победу наших на баскетбольном первенстве Европы…

— Мы со Стасом это событие тоже крепко отметили…

— Слушай сюда! В бар ввалились молодые чечены, порвали литовский флаг и затеяли потасовку… На святое, на наш баскетбол и на наш флаг, покусились!

— М-да, дружище, весело, я гляжу, тут у вас.

— И не говори: живем, как на пороховой бочке…

Они заказали по второй чашке кофе, после чего Мажонас стал задавать уже более конкретные вопросы.

Один из его вопросов вызвал у собеседника удивление:

— Конечно, их выпускают отсюда. Захотел в город? Пожалуйста: вот тебе увольнительная сроком на трое суток!.. Это в ЦРИ, в Пабраде, нелегалов держат под замком, а наши, «беженцы», пока по всем инстанциям рассматривают их прошения, могут шастать на волю, как им только заблагорассудится.

— И чеченам тоже дают такие вот увольнительные?

— А как же. Они ведь пользуются всеми правами и свободами, причем знают, где, что и как можно обойти…

— У них свобода передвижения только в Рукле?

— Нет, конечно. В Вильнюс могут ехать, на взморье… куда им захочется…

— Ну ничего себе… порядочки!

— В бумаге, конечно, указывается и населенный пункт и лицо, к которому он… или они направляются. Но в основном иностранцы плюют на эти правила. Бывает, что вместо трех суток отсутствуют по месяцу, а то и по полгода. Случается также, что полиция привозит к нам какого-нибудь черта уже в наручниках: он на воле совершил криминал, его взяли, так он тут же подает повторное прошение о предоставлении ему статуса беженца и права на временное проживание в нашей стране…

— Ну и последний вопрос, который меня интересует, — рассчитавшись по счету, сказал Мажонас своему знакомому. — То, что ваши питомцы отнюдь не паиньки, я врубился уже, да, в общем-то, и раньше о чем-то подобном подозревал. Одного только молодого шакала, которого я видел из-за сетки, достаточно, чтобы многое о них понять… Но мы пока говорили о разном хамстве, гадстве и мелком криминале. То, что они свинчивают даже болты от кроватей, это, конечно, мерзость. Но меня интересует крупный, серьезный криминал… к примеру, похищение людей с целью выкупа. Связаны ли те чечены, что сидят тут у вас — как выяснилось, они практически не ограничены в свободе передвижения, — с какими-нибудь криминальными группировками? Здесь, у нас, и за пределами Литвы? В той же, к примеру, Калининградской области? Что в вашей среде говорят по этому поводу? Только честно, на прямоту! Есть какие-нибудь «тревожные звонки»? Обещаю, что разговор останется между нами.

Сотрудник ЦРБ молчал довольно долго, очевидно, испытывая в этот момент определенные затруднения.

— Есть мнение, что да, связаны, — понизив голос почти до шепота, сказал он. — Вот те же наркотики как-то к нам попадают… и ничего не можем поделать! Бывает, один чечен уедет на несколько суток, а потом вместе с ним сюда, в центр, привозят еще нескольких вайнахов разных возрастов… Нам известно, что прорываются они или через кордон с Белоруссией, или же через границу с Калининградской областью… Что же касается крупного криминала…

— Да, вот именно такие вещи меня интересуют.

— Я ведь не в полиции служу, — пожав плечами, сказал старший контролер ЦРБ. — И потом… В наших кругах ходит устойчивый слух, что чеченские бугры договорились с нашими литовскими лоббистами об одной важной вещи: о том, что их земляки будут вести себя здесь смирно… и вообще будут держаться в стороне от наших местных дел…

На обратной дороге в Вильнюс Мажонас озабоченно хмурил лоб: нелегкую все же задачку задала на этот раз «соколам» москвичка Семенова…

Ирма и командированная, встретившись на Ратушной площади, около часа гуляли по улочкам Старого Вильнюса. О деле, которое привело в этот город Семенову, они не говорили. Ирма показала москвичке здание факультета права, в котором она училась, и провела через старинные университетские дворики. Только сейчас выяснилось, что Майя до девяностого года вместе с семьей проживала в Вильнюсе. Почему ее семья решила уехать из Литвы? В ответ на этот вопрос Семенова намекнула, что ее отец в ту пору служил в «одной организации», дальнейшее пребывание сотрудников которой на территории самоопределившихся прибалтов стало делом не только излишним, но и небезопасным… Впрочем, она упомянула об этом лишь вскользь и конкретизировать или развивать эту тему не стала.

Потом они зашли в небольшое кафе, решив пообедать.

Сняли верхнюю одежду, заняли столик у окна, сделали заказ. По тротуарам улицы, за жизнью которой они наблюдали через окно, дожидаясь своего заказа, спешили куда-то прохожие; по влажной после прошедшего недавно дождя мостовой, обдавая зазевавшихся пешеходов брызгами, проезжал в обе стороны легковой транспорт. Почти напротив кафе, в котором они решили перекусить, виднелась вывеска, иллюминированная даже днем: «Казино «Лас-Вегас». Неподалеку от парадного этого заведения пара работяг в спецовках, отгородившись штакетником и предупреждающим знаком, занимались ремонтными работами, сняв крышку канализационного люка. Чем-то они на секунду зацепили привычный к внимательному и детальному наблюдению глаз москвички, эти двое коммунальщиков в оранжевых спецовках и касках… какими-то они казались ненатуральными, что ли… но от этой сценки ее отвлекла реплика Ирмы.

— Майя, — сказала Ирма, — а вот это казино, на которое ты смотришь…

— «Лас-Вегас»?

— Да. Оно ведь тоже принадлежит Ричи — правда, на паях с кем-то, — как и тот ночной клуб, откуда мои мужчины недавно вызволили несовершеннолетнюю девочку, дочь Кястаса, у которого вы недавно были на хуторе…

Принесли салат и напитки. Ирма сказала официанту по-литовски, чтобы на кухне хорошо прожарили две порции бифштекса и подали к столу минут через пятнадцать. Затем, когда они остались вдвоем, вновь перешла на русский:

— Ты не думай, Майя, что у нас здесь — Чикаго. Вот мы с тобой столько прошли, и, кажется, ни одного полицейского не заметили…

— Да, не то что у нас, в Москве, — кивнула Семенова.

— Тут можно спокойно ходить без документов. Если ты не нарушаешь общественный порядок, никто вот так просто, ни с того ни с сего, не подойдет к тебе и не потребует предъявить документы.

— Да, Вильнюс в этом смысле очень спокойный город, — сказала Семенова. — Есть много мест, где можно спокойно посидеть, уединиться, выключиться на время из этой шумной городской жизни.

— А то, что случилось… немножко постреляли, и что-то взорвалось… Ты не подумай, Майя, подобные вещи для нас крайне редки и нетипичны. Наши мужчины предпочитают работать тонко и интеллигентно, без шумных спецэффектов… Хотя, если честно, я и сама пока толком не знаю, как именно они добывают ту или иную информацию.

Они одновременно повернули головы к окну и увидели, как к парадному казино подкатил огромный джип цвета «мокрый асфальт».

— Наверное, Ричи приехал? — высказала догадку Ирма. — Это ведь, кажется, его машина… Хотя нет, не приехал, а наоборот, уезжает!

Из парадного казино в сопровождении какого-то мужчины вышел человек, которого Семенова уже видела и на фото и на сделанной по ее заказу видеопленке.

Ричардас Станкус по прозвищу Ричи, владелец ночных клубов, казино и стрип-баров, одетый в щегольский светлый плащ, в вырез которого выглядывала белоснежная сорочка с бабочкой, выйдя из зеркальных дверей заведения, остановился, очевидно, для того, чтобы отдать какие-то распоряжения управляющему. Вот он вытащил портсигар из кармана (мужчина в костюме, который вышел вслед за ним из казино, молниеносно поднес к сигарете зажигалку)… Вот Ричи объясняет что-то, размахивая рукой с зажатой в ней сигаретой…

Семенова уж было отвела от него глаза, но вдруг снова уставилась в окно, вполуха слушая то, что говорила в данную минуту Ирма: что-то в том эпизоде, в той картинке, которую она наблюдала через оконное стекло, было неправильным, неестественным, ненатуральным.

«Интересно, а куда это подевались работяги? — подумала она. — Пошабашили, что ли? Но если они закончили свою работу и ушли, то почему оставили брезентовую сумку на тротуаре, всего шагах в шести-семи от дверей казино?»

Инстинкт у нее сработал быстрей, чем мозги выдали нужный ответ: всего за пару секунд до взрыва она вскочила, опрокинула Ирму вместе со стулом на пол и сама упала в проход между столами…

…Снаружи рвануло, и тут же волной вышибло стекла.

…Сначала показалось даже, что это был не взрыв, а громкий хлопок, но, судя по выбитым стеклам, рвануло-таки прилично.

Снаружи, сквозь пустые оконные проемы, послышались какие-то крики, затем где-то неподалеку взвыла сирена полицейской машины… Майя поднялась на ноги, отряхнулась, помогла подняться Ирме. Кроме них, в кафе сидели только две пары, но их столики располагались так, что осколки разлетевшихся стекол их не поранили… Бармен испуганно присел у стойки…

— Цела, Ирма? — тряхнув головой, чтобы убрать из ушей постороннее жужжание, спросила Семенова. — Как ты… вообще?

— Кажется, цела, — ощупав лицо и посмотрев на пальцы, прыгающими губами сказала Ирма. — А это что… не учебный взрыв?

Они посмотрели в окно, в котором теперь не было стекла, на порядком искореженный взрывом джип, на пустой проем парадного, где минуту назад была красивая зеркальная дверь, и на то место, где недавно стоял Ричи, объяснявший что-то своему управляющему.

Увидев то, что осталось от Ричи и его управляющего — кровавые ошметки на мостовой и брызги на фасаде казино, — Мышка почувствовала, что ее сейчас вывернет наизнанку. Но Семенова взяла ее за плечи и развернула к выходу.

— Пойдем отсюда, — негромко сказала она, не забыв снять с гардеробной вешалки свою куртку и плащ Мышки. — Нехорошо будет, однако, если нас с тобой запишут в свидетели…

Глава 25

«ЖАР ХОЛОДНЫХ ЧИСЕЛ»

В пятницу, после окончания рабочего дня, головной офис компании «Росфармаком» на проспекте Мира практически опустел. В здании сейчас находились лишь сотрудники техперсонала, занимающиеся уборкой помещений, охранники, глава СБ Демченко и несколько его особистов, включая сюда сотрудников «лички», прикрепленных к высокому начальству. А также само это высокое начальство в лице Гуревича-старшего, его сына Михаила и еще двух или трех начальников отделов и департаментов, которые не захотели покидать свои рабочие места, пока в офисе находятся президент и исполнительный директор компании.

Михаил, пройдя через пустовавшую приемную, где обычно сидят секретарша и один из помощников-референтов главы компании — их отпустили домой, — вошел в кабинет к отцу.

Аркадий Львович, разговаривавший с кем-то по телефону — скорее всего, с супругой, — произнес в трубку:

— Заболтался я что-то тут с тобой… ладно, я уже закругляюсь, — и дал отбой. — Что это у тебя, Миша? — спросил он, увидев, что сын принес какие-то бумаги.

— С курьером прислали, из Центра иудаистики, — пояснил Михаил, протягивая отцу тонкую пачку писчей бумаги с каким-то текстом. — Там сделали перевод тех записей на идиш, которые нам переслал Саныч из Кёнига…

— Та самая тетрадка из архива, которой интересовалась наша Юля?

— Да, та самая. Юля не только интересовалась этим архивным документом, но и отксерила копии с него. Это было в четверг, между прочим, менее чем за двенадцать часов до того, как она исчезла… И еще важная деталь: сделанных ею в тот злополучный день копий не обнаружено ни в общине, куда она заезжала после визита в областной архив, ни в ее гостиничном номере.

— То есть не исключено, что… что, когда девочка покинула свой номер в ночь с четверга на пятницу, эти вот бумаги были у нее при себе?

— Все верно, отец, такую догадку высказал еще пару дней назад Саныч. Но верно это будет с одной поправкой: Юля скопировала оригинальный текст на идиш, а мне доставили русский перевод этих записей… Там, на последней страничке, есть примечание от лица переводчика, где он указывает на неразборчивость некоторых мест в этих записях на идиш…

Аркадий Львович нацепил на переносицу очки и придвинул к себе бумаги, что принес Михаил. Он хотел покамест только бегло их просмотреть, но зацепился за первые же строчки. Причем читал он очень медленно, шевеля губами и беззвучно проговаривая прочитанное — со стороны могло показаться, что бумаги попали в руки малограмотного человека, способного читать только по слогам, — несколько раз возвращался к началу той или иной фразы или же абзаца; по всему было видно, что читает он через силу, что в самом этом историческом документе содержится нечто такое, что превращает знакомство с ним Аркадия Львовича в тяжелый труд.

Сбивало его, возможно, и то, что пока он пытался прочесть первые две или три страницы, Михаил прямо из его кабинета разговаривал со своей женой. Миша решил предупредить домашних, чтобы они ужинали без него, потому что он еще задержится в офисе.

Когда Михаил закончил телефонный разговор, Гуревич-старший оторвался от чтения бумаг и поверх очков посмотрел на сына:

— Миша, ты уже прочел эти записи?

— Нет, я только первую страничку зацепил взглядом и еще прочел примечание переводчика. Из центра прислали два экземпляра, один я оставил себе… А что?

Аркадий Львович, положив подбородок на сцепленные кисти рук, задумчиво сказал:

— Не знаю, что там дальше, но то, что я прочел, касается вильнюсского гетто. Причем писал это, судя по всему, один из очевидцев тех ужасных событий…

Он хотел что-то добавить, но в этот момент из динамика селектора внутренней связи донесся голос главы СБ Демченко:

— Вы у себя, Аркадий Львович?

— Слушаю вас, Виктор Петрович, — нажав нужную клавишу, сказал президент компании.

— А Михаил Аркадьевич тоже у вас?

— Здесь, у меня. Что-нибудь случилось?

— Только что принесли на вахту какой-то пакет, — сказал Демченко. — С виду он напоминает тот… вы понимаете, о чем я говорю?.. Сейчас допрашиваем курьера, которого удалось задержать, и осуществляем предварительный осмотр посылки…

— Добро, Виктор Петрович, жду вас у себя с докладом.

Курьером, который доставил на проходную головного офиса компании пакет из плотной крафтовой бумаги, оказался бомжеватого обличья мужик лет тридцати, от которого, как из бочки, разило пивом.

На лицевой стороне пакета имелась надпись, сделанная черным фломастером, крупными печатными буквами: «ГЛАВНОМУ ЮРИСТУ КОМПАНИИ «РОСФАРМАКОМ» ДЛЯ ГУРЕВИЧА А. Л. И ГУРЕВИЧА М. А.».

Демченко, когда его попросили срочно спуститься в вестибюль, где возле входной двери устроен пост охраны с турникетом, как-то сразу врубился, что слегка поддатый мужичонка, доставивший пакет, никакой на самом деле не курьер, а так… совершенно случайный человек, который за полста рублей, а еще лучше за поллитру водки, готов услужить кому угодно…

«Курьер», малость напуганный таким поворотом событий, говорил путанно, сбивчиво… но, судя по всему, не врал. Он рассказал, что возле мини-маркета, наискосок отсюда, через проспект, — возле «кийоска», где он надеялся разжиться парой-тройкой пустых бутылок, к нему подошел какой-то парень, одетый, «кажись», в темную куртку и шапочку типа «гондон», натянутую до бровей. Незнакомец угостил его сигаретой, дал допить почти цельную банку пива, которую держал в руке, и предложил слегка подзаработать: занести пакет в «одну контору поблизости» и оставить его на вахте.

Демченко сразу же послал к мини-маркету двух своих сотрудников, хотя был уверен, что никто там их не будет дожидаться (так оно и вышло).

«Курьер» так толком и не смог описать того парня, который попросил его доставить этот пакет в нужный адрес. «Может, он и кавказец, — сказал мужичонка. — А может — и славянин… Одно токо знаю точно: пиво у него было «Балтика», пятый номер…»

Спустя минут десять после предварительного оповещения, Демченко наконец принес пакет в кабинет президента компании, где находился и старший сын Аркадия Гуревича.

Выложив на стол до половины прорезанный с одного боку пакет, Демченко вопросительно посмотрел на хозяина:

— Я вскрою, Аркадий Львович?

Гуревич-старший отрицательно качнул своей почти сплошь седой головой — красить волосы он отказывался наотрез — и сам вскрыл пакет, обнаружив в нем меньших размеров конверт с каким-то посланием и компактную видеокассету, снятую, очевидно, на камеру.

Первым делом он взял в руки кассету. Когда Аркадий Львович передал ее сыну, пальцы у него тряслись мелкой дрожью.

— Миша… поставь кассету… посмотрим…

— Мне остаться? — вежливо поинтересовался Демченко.

— Останьтесь, Виктор Петрович…

Вся необходимая для просмотра аппаратура имелась здесь в наличии: Аркадий Львович уже не менее десятка раз просмотрел первую видеокассету, на которой Юля была жива и невредима, но выглядела как сомнамбула и, кажется, ничего не соображала; держали же ее, судя по скупым кадрам, в каком-то подвале, на цепи, соединенной с ручным браслетом.

Михаил, включив аппаратуру на воспроизведение, попятился, не сводя глаз с экрана монитора, на котором пока была серо-зернистая картинка, уселся на краешек стола, нервно выковырял из пачки «мальборину» и, забыв испросить разрешение у отца, прикурил от «Ронсона».

Наконец пошло изображение.

Каждый из присутствовавших, включая Демченко, невольно подавшись вперед, впился глазами в изображение на экране…

Сердце у Аркадия Львовича, когда он увидел дочь, сжалось в ледяной комок, а на глаза, что с ним прежде никогда не случалось, сами собой навернулись слезы…

Юля сидела на каком-то возвышении — это были деревянные нары или топчан, застеленный каким-то тряпьем, — с цепочкой, прикрепленной к браслету на правом запястье, с закрытыми глазами (очевидно, свет ей в тот момент бил прямо в лицо). Это продолжалось всего несколько секунд, а затем она закрыла лицо руками, словно не хотела, чтобы ее снимали на камеру…

Сквозь какие-то неясные шорохи, доносившиеся из динамика, вдруг явственно прозвучал голос Юлии, в котором смешались, кажется, и отчаяние, и ненависть:

— Я ничего не буду говорить!.. Лучше убейте меня!.. За что… за что… за что вы со мной так поступаете?!

Они просмотрели этот короткий, длительностью не более минуты, видеоролик еще три или четыре раза, впитывая в себя все детали и подробности.

Наконец Михаил выщелкнул кассету обратно и передал ее отцу. Увидев, что тот забросил в рот какую-то пилюлю, он обеспокоенно спросил:

— Папа, ты как? Может, врача вызвать?

— Не надо, Миша, я в норме. Это я так… для профилактики… Надо иметь железное сердце, чтобы такое выдержать… Но мы-то ладно, а каково сейчас нашей Юле?..

Аркадий Львович, горестно покачав головой, убрал кассету в личный сейф, где у него хранились еще одна, предыдущая, кассета и короткое послание с требованием выкупа за его дочь в размере двадцати пяти миллионов долларов США. Туда же он положил и те бумаги, полученные из Калининграда и переведенные с идиша на русский, что принес ему Михаил: сейчас он был очень расстроен, а потому решил, что прочтет эти записи несколько позднее.

— А вот у меня после просмотра как-то от сердца отлегло, — поделился своими впечатлениями Михаил. — В том смысле, что наша Юля, если судить по этим кадрам, цела и невредима. Я даже пальцы на руках пересчитал: все десять на месте…

Мрачно чертыхнувшись, он поискал глазами пепельницу и, не найдя ее — отец не разрешал никому курить в его служебных апартаментах, — отправился в туалетную комнату и спустил окурок в финский унитаз.

— Судя по показаниям таймера, — задумчиво сказал Демченко, — кассета снята вчера, в восемь утра с минутами. Неважное качество, думаю, связано с тем, что к нам попал не оригинал кассеты… это, впрочем, пока лишь предположение. Но сильно смахивает на то, что это копия, перезапись, сделанная посредством элементарных цифровых технологий, скачанная через Интернет… Надо бы показать кассету эксперту…

Аркадий Львович отрицательно покачал головой.

— Толку все равно от этого не будет никакого, — сказал Михаил, вновь присаживаясь на краешке стола. — Если картинка скачана через Интернет, тем более… дохлый номер! Ну что? Давайте смотреть, чего от нас хотят эти сволочи…

Аркадий Львович, вновь вооружившись очками, вскрыл конверт меньших размеров, в котором, сложенные пополам, оказались две странички, набранные на компьютере или составленные при помощи электронной печатной машинки; на одной из них содержалось послание, состоящее из нескольких пунктов, а на другом — перечень медицинских препаратов «особого назначения».

Пока отец вскрывал конверт, Михаил успел занять у него позицию за спиной и теперь, чуть наклонившись, читал текст послания одновременно с Аркадием Львовичем.

Послание оказалось недлинным, но и не таким уж и коротким:

«Господа Гуревич А. Л. и Гуревич М. А.

Если вы хотите увидеть вашу дочь и сестру Ю. П. живой и невредимой, вы должны выполнить следующие требования и условия:

1. Наймите пять адвокатов, по одному в следующих городах: Варшава, Калининград, Вильнюс, Минск и Москва. Один из них, по нашему выбору, будет выполнять роль посредника при передаче денежных сумм, о которых будет сказано ниже. Кандидатуры отбирать только из числа юристов, не работавших ранее в правоохранительных органах. Время для исполнения: до полуночи с субботы на воскресенье. Краткие сведения о каждом и номера контактных телефонов выставьте на своем сайте в Интернете.

2. Сумма выкупа делится на две части:

а) 12 500 000 долларов США наличными (порядок и технология передачи налички будут сообщены несколько позднее через адвоката-посредника или через иное лицо).

б) Остальное мы возьмем медпрепаратами, список которых и количество доз прилагается. Место и способ передачи медпрепаратов будут сообщены дополнительно.

3. Обмен состоится не позднее конца суток понедельника, вы должны к этому времени собрать денежные средства и скомплектовать партию медпрепаратов, приготовив их для хранения и транспортировки.

4. Если нам станет известно, что вы обратились за помощью к российским спецслужбам или соответствующим органам иных стран, то в следующем пакете вы получите для начала палец или ухо Ю. П. Нарушение же указанных вам сроков или отказ платить выкуп на наших условиях повлекут за собой еще более тяжкие последствия для близкого вам человека…»

— Фактически у нас трое суток, — выдохнув из легких застоявшийся воздух, сказал Михаил, — из которых два дня — выходные… И ты видишь, отец, какие они ушлые! Специально указаны пять городов в четырех странах, чтобы запутать все дело на тот случай, если к розыску уже подключены спецслужбы… Что же это за банда такая нашлась на наши головы?!

— Я думаю, Миша, это не банда, — мрачно заметил Гуревич-старший, просматривая список спецмедпрепаратов. — Во всяком случае, не рядовые бандиты… Складывается впечатление, что мы имеем дело с какой-то серьезной организацией или же ее филиалом, отдельным подразделением. Посмотри сам, что они запрашивают, как часть суммы выкупа…

Когда Михаил Гуревич стал изучать «заявку», пришедшую от похитителей, его бросило в жар сначала от названий перечисленных там спецпрепаратов, а затем и от цифр в правой колонке: по каждой позиции требовалось не менее тысячи доз… Почти все это относилось к «совсекретной» категории так называемых «боевых таблеток спецназа», а производились данные препараты — по заказу российских спецслужб и без права экспорта либо свободной торговли внутри страны — на двух предприятиях, принадлежащих ОАО «Росфармаком», оборудованных режимными лабораториями.

1. Препараты из разряда психостимуляторов: способны резко повысить мотивацию на выполнение какой-либо задачи.

2. Анксиалитики: средства, заметно, зачастую до «нулевого» порога, снижающие чувство страха.

3. Автопротекторы: средства, вырабатывающие у человека дополнительный запас внутренней энергии и вызывающие ощутимый прилив физических сил.

Последним, тринадцатым пунктом — вот уже поистине «несчастливое» число — значилось производное фентанила, наркотического анальгетика, ранее секретного и ставшего нынче известным благодаря акции спецназа в комплексе на Дубровке (именно это средство использовалось при штурме)…

— Обалдеть можно, — несколько растерянно произнес Михаил, возвращая листок с заявкой отцу. — Откуда только они про все это прознали?! Да и больше здесь, чем на двенадцать с половиной «лимонов», хотя вот так, навскидку, пока трудно сказать…

— О чем ты говоришь, Миша?! — Гуревич-старший с каким-то горестным удивлением посмотрел на сына. — Ты только подумай, в чьи руки все это может попасть?.. Нет… нет… этого я решительно не могу допустить!.. Да и как все это собрать и вывезти?

Отец и сын одновременно посмотрели на особиста, который еще не успел прочесть послание и спокойно сидел по другую сторону стола.

— Виктор Петрович, кажется, нас собираются загнать в пятый угол…

Глава 26

ИЗ НАШЕГО ПРОКЛЯТОГО ДАЛЕКА (2)

Юля прочитала первые четыре странички записей, сделанных округлым женским почерком и пронумерованных в тетрадке цифрами от «четырех» до «семи», что называется, на одном дыхании.

При зыбком свете огарка свечи она водила пальцем по написанному, шепча слова, складывающиеся в понятные ей фразы, иногда что-то додумывая, а порой прочитывая неразборчивые символы не зрением, а самим сердцем…

Все это постепенно складывалось в живой текст, за которым стояли живые — тогда еще — люди, которые имели несчастье жить в то драматическое время, но все равно пытались оставаться людьми, самими собой. Либо сходили с ума…

Вот что писала неизвестная Юлии Поплавской молодая женщина почти шестьдесят лет тому назад в своем то ли дневнике, то ли в неотправленном письме, адресат которого знала лишь она одна…

ПУСТЬ ЭТА ЗЕМЛЯ АДА БУДЕТ ПРОКЛЯТА НАВСЕГДА!

Сегодня, с наступлением темноты, проводник увел М. и с ним еще троих наших. Была сильная спешка, потому что ночи сейчас короткие, а идти им не до соседних хуторов, куда-то дальше. Проводник у них, кажется, поляк. Но, может, я ошибаюсь… С хозяином, который нас прячет, он говорил по-литовски. Этот язык я знаю пока еще плохо, потому что в Вильно мы разговаривали на идиш и на польском… Совсем неважно, поляк он или литовец, лишь бы довел наших до хорошего места и передал их добрым, надежным людям…

С М. мне расставаться особенно тяжело. Мы вместе с ним вышли из Вильно, он помогал мне, иначе я не управилась бы сразу с двумя младенцами. Его самого сначала вывели из лагеря (название зачеркнуто). Из гетто мы выбирались через… трубы (одно или два слова зачеркнуты). Далее нас вел этот же проводник, которому заплатил муж моей сестры, отец того младенца, который сейчас, когда я пишу, мирно спит, который все еще цепляет ся крохотными ручонками за жизнь, не то что мой маленький Ицхак — он умер, сгорел две недели тому назад…

Когда мы прощались, М. плакал. Я тоже хотела заплакать, но не смогла. Я, кажется, выплакала все свои слезы разом и на всю свою будущую жизнь, длинную или короткую, не знаю. Я выплакала все глаза, когда закопали в землю, прочитав кадиш, моего маленького Изю, которому в день его смерти исполнилось пять месяцев. А вместе со слезами у меня пропало и молоко.

Поэтому я не смогла заплакать, а обняла М. и остальных, кто с ним уходит, и пожелала им доброго пути и долгих лет жизни.

* * *

Эту тетрадку оставил М. А также два очиненных обломком бритвенного лезвия карандаша. И еще шесть свечей и большой коробок спичек, завернутый в сухую тряпицу и вложенный в железную коробочку от монпасье. Одну свечу я сожгла вчера, когда читала написанное М. и когда сама писала о проводнике и своем прощании с М.

Прочтя написанное им, я без раздумий вырвала и уничтожила несколько страниц, оставив перечень приказов, о которых и так все известно, о них знает и местное население.

Все ж нельзя быть таким неосторожным… Тетрадь может попасть в чужие руки. Конечно, идиш местные читать не способны. Но все равно — опасно. Поэтому я не буду здесь называть никаких фамилий. Даже имена опасаюс ьписать полностью, наверное, буду как-то шифровать…

Если хозяин узнает, что я, находясь в укрытии на его хуторе, делаю записи в эту тетрадку, он меня убьет.

Проснулся мой мальчик. Пусть он сын моей сестры С., он и мой мальчик тоже. Он просит грудь, но мои сосцы опустели. Пока нас спасает батрачка Д., у которой у самой трехмесячная малышка, она, эта Д., — добрая женщина… Хотя не знаю, как долго это все продлится.

* * *

Иногда мне кажется, что хозяина, который нас здесь прячет, в большой яме, которую можно назвать и землянкой и схроном, я ненавижу даже больше, чем немцев Швайнбергера, Вайса и Мурер[25], хотя они известные душегубы, насильники и садисты. И тех двух литовцев, «ловцов», которые в июле сорок первого нашли мою маму и младшую сестричку на «малине», где мы их прятали, и сдали кому-то из «Ипатингас Бурис[26] » , что означало для наших верную смерть…

Нет, неправильно написала. Тех я действительно ненавижу, ненавижу до скрежета зубовного, и надеюсь, что им за все воздастся. А хозяина я презираю, как никого другого…

Я не хочу и не могу писать, как устроено наше тайное убежище. Или «малина»… мы уже привыкли за два года к этому слову и знаем, что за ним кроется. Быт наш отвратителен, питание крайне скудное. Нас здесь пятеро, и мы сидим… чаще всего в кромешной тьме круглые сутки, выходя на свежий воздух очень редко, на пять-десять минут. Если бы не лето, которое мы ощущаем даже здесь, в подземелье, мы бы, наверное, не выдержали. Особенно дети. Но мы живы надеждой и еще чем-то, чему я не могу найти названия…

Я на какое-то время прерывалась. Приходила батрачка, я подала ей малыша, она кормила его грудью. Еще принесла хлеб и почти полную бутылку молока. Я даже не знала, как мне отблагодарить эту простую неграмотную литовскую женщину. Да и нет у меня с собой ничего…

Потом приходил хозяин, уже ночью, и сильно ругался. Сказал, что если жидас [27] не передадут через проводника сколько-то золотых червонцев, которые ему вроде как задолжали, он зарубит «пархатых» топором, а малыша скормит своему хряку.

* * *

Да, у меня пропало молоко, и ничего с этим теперь уже не поделаешь.

Нас было здесь, в этой «малине», десять человек. Но М. и еще трое ушли уже пять дней назад в другое место. Ицхак отпылал свое, сгорел в горячке, моего сыночка больше нет. Нас осталось пятеро: женщина с восьмилетней внучкой, двадцатилетний парень Й., за которого, чтобы спасти его, отец, очень состоятельный когда-то человек, а сейчас член юденрата виленского гетто, заплатил какие-то большие деньги, и мы с малышом — я, двадцатидвухлетняя седая старуха, и трехмесячный племянник, мой второй сын.

Если бы здесь был А., муж моей сестры С., он, наверное, спас бы моего Изю, потому что знает, какими лекарствами и микстурами лечат все болезни…

Малыш не по возрасту смышлен. Мой Изя все время пл акал, а этот — нет, редко-редко. Сопит тихо и все время ручками и ножками… дрыг-дрыг… как будто разминается. Я уже приучила его сосать хлебный мякиш, который я, когда долго нет кормилицы, смачиваю в коровьем молоке…

А укачиваю я его, тихонько напевая колыбельную:

Люли, люли, деточка!

Люли, люли, пташечка.

Потеряла я любовь, —

Горе мое горькое…

Юля, забыв о данном самой себе обещании быть во всем экономной и расчетливой, читала эти чужие записки на полузабытом нынче языке идиш, пока у нее не погасла свеча.

Наверное, она еще не выплакала глаза, потому что, когда в ее камере вновь сгустилась тьма египетская, ее лицо было мокрым от слез.

Ее положение сейчас, конечно, было аховым. Угодила, как кур в ощип. Но в сравнении с тем, что выпало на долю той женщины, начальные страницы записок которой она только что читала, ее нынешние проблемы казались если не пустяком, то и не выглядели уже вселенского масштаба катастрофой.

«Интересно было бы узнать, — подумала она, — что за человек писал эти записки и какова судьба этой женщины и ее малыша? И кто эти люди, все эти М., С., А.? Жаль, что я не могу показать эти записи отцу… Хотя вряд ли он что-то вспомнит, потому что, подобно десяткам вот таких «малышей», он родился либо в самом начале войны, либо уже в гетто, а потому ничего в его памяти о тех ужасных событиях не отложилось, а рассказать, как все было на самом деле, некому…»

Она задремала под утро — само понятие «утро», конечно, было условным — и проснулась от скрежета ключа в замочной скважине.

В лицо от порога ей ударил сноп света — как всегда, показавшийся после кромешной темноты нестерпимо ярким. Когда она проморгалась и пришла в себя, старик уже успел вынести парашу и заменить ее порожней посудиной. В такие минуты Юлю одолевала шальная мысль: а не попытаться ли ей наброситься на этого деда — благо длина цепочки около двух метров — и вцепиться ему в горло, как-то придушить его… пока у нее есть в запасе хоть какие-то силенки?..

Но эта была глупая мысль. На поясе у деда висела связка с тремя ключами — однажды она смогла-таки это разглядеть, — и все они были большие, массивные, не такие, как тот ключик, которым отпирается ручной браслет. К тому же браслет ей перещелкнул на другую руку один из парочки сравнительно молодых мужчин, а значит, этот нужный ей ключ находится у кого-то из них.

— Э-э-э… послушайте… вы не могли бы принести мне побольше воды? — сказала Юля, вглядываясь в темный силуэт в дверном проеме, напоминающий вопросительный знак. — Понимаете, я хотела бы помыться… И еще принесите, пожалуйста, свечку потолще…

Поплавская выждала несколько секунд, а потом почти умоляюще произнесла:

— Если проблемы с горячей водой, принесите хотя бы свечу! Для меня это важно… очень, очень важно!

Старик какое-то время стоял на месте, как статуя, затем до Юлии отчетливо донесся его ворчливый голос:

— Аш не калбу су наркоманайс ир проститутеми [28].

После чего вышел из камеры и запер за собой массивную дверь.

Глава 27

БЫЛ БЫ СОКОЛ, А ВОРОНЫ СЛЕТЯТСЯ

После секретного разговора с Трофимовым Стас решил наведаться на городскую квартиру к одному из двух своих ветеранов, вышедших в отставку сотрудников полиции, которые подрабатывают у него в фирме охранниками, дежуря по ночам в офисе, а также выполняя разовые поручения.

Дверь открыл хозяин. Несмотря на то, что ему было около шестидесяти, это был еще довольно крепкий мужчина, который, хотя бы в силу своего огромного опыта, и сейчас, пожалуй, способен утереть нос многим молодым оперативникам.

Стас звал своего ветерана Антоныч. Вообще-то у литовцев не принято называть друг друга по отчеству, к тому же отца его звали Антанас, а не Антон, но уж как-то так сложилось.

Нестеров, отказавшись от чая, сразу приступил к делу:

— Антоныч, у меня будет к вам поручение.

— Слушаю вас, начальник.

— Хочу отправить вас в небольшую командировку. В Западную Литву, в район Шилуте, дня на три или четыре. А может, и на недельку…

— Что нужно будет делать?

— Поживете у Кястаса…

— Это к которому вы обычно на охоту и рыбалку ездите?

— Да. Я хочу, чтобы вы несколько дней пожили там. С фермером мы все обговорили по телефону, он предоставит вам комнату. На днях там имела место стычка с братками из бригады Черного…

— Ах вот оно что…

— Мы тут с Римасом провели небольшую профилактику в этом плане. Я сомневаюсь, что братки еще раз решатся сунуться к нашему фермеру, но вы, Антоныч, все же съездите туда и поживите там несколько дней.

— Свой личный ствол брать?

— Не помешает. Хотя у Кястаса там целая коллекция охотничьих ружей… — сказав это, Стас усмехнулся. — А вот у меня, Антоныч, личное оружие отобрали. И у Мажонаса — тоже.

— Да, начальник, я в курсе. Что, прямо сейчас выезжать?

Стас вытащил из портмоне несколько сине-зеленых литовых стольников и передал их Антонычу. Затем записал на бумажке название деревни, возле которой находится хутор Кястаса, и выписал из своей электронной записной книжки номера телефонов полицейских участков в Шилуте и Клайпеде, а также прямой служебный номер, по которому в случае необходимости можно вызвать группу немедленного реагирования, отвечающую за данный регион.

— Вот командировочные и номера телефонов… на всякий пожарный. Я вызову одного из сотрудников из отпуска, чтобы вас подменили на ночных дежурствах… либо Петрович будет один сторожить офис по ночам, пока вы не вернетесь. Ну а выезжать, думаю, надо без промедления, чтобы успеть туда добраться до наступления темноты.

Когда Стас выдал поручение ветерану, у него стало спокойнее на душе: его жизненные принципы не позволяли бросить человека в беде, наедине с навалившимися на него проблемами. Так уж он, наверное, устроен, что не может жить по принципу «моя хата с краю»…

Нестеров направился в свой офис, где намеревался дождаться Мажонаса, с тем, чтобы сопоставить добытые ими из разных источников сведения, а затем, сличив полученную информацию, попытаться сделать какие-то выводы.

Когда Стас подъезжал к арочному проезду, ведущему во двор, где «соколы» обычно паркуют свой личный и служебный транспорт, из другой подворотни выкатил бело-зеленый полицейский «Опель» и, не включая мигалок, пристроился к корме «Круизера».

Стас, кинув косяк в зеркало заднего обзора, свернул в свой двор… где уже были припаркованы еще одна полицейская легковушка и большой темно-синий микроавтобус без бортовых надписей.

Притормозив, Стас обернулся и увидел, что полицейский «Опель», только что севший ему на хвост, остановился в арочном проезде, закупорив единственный отходной путь.

Ну и что, спрашивается в задачнике, это все означает?..

Стас сам выбрался из «Круизера», немногим опередив сотрудников группы захвата спецподразделения «Aras», которые, как черти, повыскакивали из своего — хорошо, кстати, знакомого с виду — служебного микроавтобуса.

— Стоять! — проорал кто-то над ухом. — Руки на капот! Не двигаться!

Хотя он не сопротивлялся, двое «аровцев» вывернули ему руки назад — да так, что суставы едва выдержали, — а затем, как бы по инерции, в две руки, с раскачкой, треснули главного акционера ЧОП «Фалькон» головой о капот его собственного «Ленд круизера»…

Нестерова обшмонали, затем, уже со скованными сзади руками, его вновь поставили на ноги, удерживая с двух сторон под локотки.

К ним подошли несколько мужчин в полицейской форме: возглавлял эту компанию старший инспектор столичной полиции Норвилас.

Ровер, выкатив вперед бульдожью челюсть, ткнул задержанного пальцем в грудь.

— Где пульт, Нестеров?!

Стас, у которого после удара о капот в глазах все еще хороводили цветные пятна, а в ушах свиристел, щелкал и посвистывал целый легион сверчков и кузнечиков, с первого захода вопрос не расслышал.

— Где пульт, я спрашиваю?! — свирепея на глазах, переспросил полицейский чин.

— Пульт? — Стас, у которого во рту уже ощущался железистый привкус крови, честно попытался понять, чего они от него хотят, но так и не врубился. — Какой еще пульт?

Ровер сжал в кулак затянутую в перчатку руку… но не ударил, хотя по лицу было заметно, что очень хотелось.

— Тот самый пульт дистанционного управления, Нестеров, при помощи которого ты взорвал Ричардаса Станкуса!..

Стас не успел еще толком сообразить, что все это означает, когда возле них появился кинолог со своей служебной собакой породы овчарка.

— Пусть обнюхает его как следует, — распорядился Норвилас. — Одежду, руки, салон джипа… потом офис на взрывчатку обследуйте!..

Овчарка, натасканная на поиски взрывчатых веществ и реагирующая известным кинологу способом даже в том случае, если на руках или одежде подозреваемого содержатся мельчайшие частицы ВВ, обошла задержанного по кругу, ткнувшись мокрым носом в его скованные браслетами руки, затем вернулась к кинологу и застыла у его ноги, глядя снизу вверх на Нестерова, которого вновь взяли под локотки двое «аровцев».

«Извини, дружище, — читалось в ее умных и чуточку печальных глазах, — но я вынуждена подчиняться этим идиотам…»

— Собака не реагирует, — спустя короткое время доложил кинолог полицейским чинам. — В салоне джипа следов взрывчатки тоже не обнаружено.

— Проверьте как следует джип! — распорядился Ровер. — Там наверняка где-то устроен тайник для оружия! Можете разобрать «Круизер» по винтикам, но хотя бы один «левый» ствол мне выньте и положьте!

В этот момент у Стаса екнуло в груди: микроавтобус «Форд», на котором нынче раскатывает Мажонас, просто-таки начинен оружием, причем именно «левым», абсолютно нелегальным…

Эх, предупредить бы приятеля… но как? Разве что через Мышку? Но в офисе ее нет… Где это, интересно, ее носит? Ах да, они собирались на пару с Семеновой погулять по городу, а потом где-нибудь пообедать…

Обыск в почти пустом офисе частного охранного предприятия «Фалькон» полиции тоже ничего не дал.

Спустя примерно минут двадцать Нестерова погрузили в подъехавший «воронок» и повезли в следственный изолятор тюрьмы Лукишкес.

Стаса, не дав ему даже перекурить, повели на первый допрос.

Введя в помещение, где находились трое полицейских чинов, включая Норвиласа, двое контролеров усадили задержанного на привинченный к полу табурет, причем шипастые наручники, которые ему надели на запястья вместо полицейских браслетов уже здесь, в Лукишкес, так и остались у него на руках.

Ровер уселся на табурет по другую сторону стола, а двое его коллег так и остались подпирать стены. На столе, заключенный в металлический кожух, который в свою очередь, был надежно прикреплен к столешнице, стоял магнитофон, используемый для записи показаний (аудиокассеты здесь используются тоже особые, в защитных металлических корпусах).

Старший инспектор включил запись и принялся наговаривать на пленку рутинные служебные формулы, которыми начинается любой допрос.

— Одну минуту, старший инспектор, — сказал Стас. — Во-первых, где мои сигареты? Я не отказался бы сейчас закурить… Во-вторых, вас здесь трое, так? А где — четвертый?

— Какой еще — четвертый? — щелкнув кнопкой выключения записи, рявкнул Ровер. — А-а… вот вы о ком?! Не беспокойтесь, ваш приятель Мажонас тоже скоро будет здесь, в Лукишкес! Но допрашивать мы вас, естественно, будем пока раздельно…

— При чем тут Мажонас? — Стас сделал удивленное лицо. — Я говорю о своем адвокате. Сначала вызовите моего адвоката! Или же позвольте мне самому ей позвонить!

— Ты такой умный, да? — Ровер на секунду оскалил зубы. — И законы все знаешь, так? Я получил «добро» на твое задержание, Нестеров, на самом верху! Так что кончай мне тут петь песенку про адвоката и отвечай на вопросы!

Один из полицейских чинов отлепился от стены, взял в руки цифровую камеру и приготовился снимать: очевидно, именно с этого места и должен был начинаться по их сценарию настоящий допрос.

Ровер, включив записывающее устройство, задал первый вопрос:

— Скажите, Нестеров, где вы были сегодня между двенадцатью часами дня и двумя часами пополудни?

«Значит, Ричи взорвали именно в этот промежуток времени, — подумал про себя Стас, вынужденный пока теряться в догадках и пытающийся хоть что-то уяснить для себя о случившемся из реплик самих ментов. — Как именно взорвали? В одном из его заведений? В машине? Возле его дома? Судя по тому, что полицейские привлекали кинолога с собачкой, с Ричи разделались при помощи какого-то взрывного устройства…»

— Я повторяю вопрос! Где вы были сегодня с полудня и до двух часов?!

«Эх, если бы позволили прозвонить нашей адвокатессе, — промелькнуло в голове у Стаса. — Я бы смог ей как-то намекнуть, чтобы она предупредила брата… Вернулся ли он уже из Рукле? Знает ли Римас уже о том, что произошло? Он всегда ездит с включенным радио; если услышит в новостях сообщение о случившемся, наверняка поймет, что в списке подозреваемых окажутся и «соколы». И сообразит, что «заряженный» микроавтобус до прояснения ситуации надо загнать в гаражный бокс, о котором знаем только мы двое…»

— Я требую адвоката! — сказал Нестеров. — Нет? Дайте тогда мне возможность позвонить! Опять — нет? Ну что ж, я выражаю протест: вы нарушаете мои права, как гражданина Литовской Республики.

Допрос длился около часа и полицейским ровным счетом ничего не дал, поскольку Нестеров отказался в отсутствие своего адвоката давать какие-либо показания.

— Значит, так, Нестеров, — сказал Ровер, выключая записывающее устройство. — Алиби у вас, как я понял, нет?

«Вряд ли твой коллега Трофимовас согласится дать показания, что он встречался со мной как раз в это время в парке Вингис…» — подумал Стас.

— Зато у следственных органов имеется информация о том, что вы, Нестеров, находились со Станкусом в состоянии конфликта… А в прошлую субботу вдвоем со своим партнером даже ворвались с оружием в руках в ночной клуб Станкуса и… и угрожали ему расправой!

Стас и эти слова полицейского оставил без своего комментария.

В помещение для допросов вошел еще один полицейский. Он подошел к Норвиласу, чуть нагнулся и что-то зашептал ему на ухо.

Стасу показалось, что на лице Ровера — на его бульдожьей морде — появилось злорадное выражение.

— Оч-чень хорошо, — сказал он. — Уведите Нестерова, пусть посидит в одиночке! А мы пока допросим его приятеля…

Глава 28

КЛУБОЧЕК РАЗМАТЫВАЕТСЯ

Майору Михайлову удалось без особого труда заполучить ордер на проведение обыска в двухкомнатной квартире некоего Андрея Богатырева, отсутствующего по своему постоянному месту проживания уже более недели.

Богатырев — это тот самый субъект, о котором давеча рассказал Михайлову бригадир «черняховских» Шаман. Тот самый человек, которого сам Шаман однажды порекомендовал некоему Вахе в качестве «надежного и неболтливого» парня, который может быть полезен кавказцам при осуществлении их собственных проектов, связанных с одним из граничащих с Литвой районов области.

И вот уже девять суток, начиная с прошлого четверга, он почему-то не ночует дома. Хотя, когда уезжал из дому в четверг, сказал своей подруге, или, если угодно, сожительнице, что вернется ночью, в крайнем случае в пятницу утром.

Обыск длился уже около полутора часов.

Подруга Богатырева, смазливая бабенка лет двадцати семи, одетая в лосины и свитерок леопардовой расцветки, была не просто глупа, а глупа до неприличия, на грани патологии. Как пробка.

— Да вы че? — повторяла она уже в двадцатый или тридцатый раз. — Я ж ниче не знаю! Он никогда мне ниче не рассказывает! А я и не спрашиваю, зачем мне?

— Что, так-таки и не разговариваете? — хмуро поинтересовался у нее Михайлов. — Молчите целыми днями? Живете как в том анекдоте: «Раз — молчать, два — в постель!» Так, что ли?

Подруга, посмотрев на Михайлова своими ясными, не замутненными даже толикой интеллекта васильковыми глазами, удивленно произнесла:

— Точно… а откуда вы знаете?

Цедя под нос ругательства, майор подошел к одному из своих сотрудников, который просматривал альбом с фотографиями.

— Оформи в протоколе на изъятие, — распорядился Михайлов. — Гаишникам уже звонил?

— Все, его «опелек» уже пробили, есть полные данные, — сказал оперативник.

— Сказал, чтобы дали машину в розыск?

— Да, уже внесли в базу данных.

— Добро, — сказал майор. — Если попадутся на снимках люди, смахивающие на кавказцев, отложишь эти фотки и покажешь их мне. Ну все, старайся.

Спустя пару минут на лестничной площадке, куда он вышел покурить, его нашел один из оперативников.

— Обнаружили тайник с бабками, — сказал он. — Хотите посмотреть?

Тайник был оборудован в гостиной, в спинке дивана, которая оказалась съемной. Сняв спинку и запустив руку под обивочную материю, завернутую в одном месте, но не проклеенную, опер обнаружил два бумажных свертка.

В одном из них хранились «ойро». Выложили на столе, пересчитали: четыре тысячи европейских тугриков. Причем одна стопочка евро была как бы отдельно: одиннадцать сотенных купюр были вложены в двенадцатую, перегнутую пополам.

Майор сразу же вспомнил одну из наводок в этом деле, которую ему дала сначала девушка в байкерской куртке по фамилии Семенова, а потом эту же деталь ему сообщил и Сергей Александрович.

У Юлии Поплавской, как сообщили ему москвичи, кроме кредитных карточек, небольшой долларовой и рублевой наличности, при себе в этой поездке имелось три с половиной тысячи евро, снятых ею со своего счета в одном из московских банков.

Ну ладно, допустим, сотню-другую «ойро» она могла потратить уже здесь, в Кёниге, на разные мелочи… Бизнесмен Борис Найман, который составлял ей здесь компанию, утверждает, что крупных покупок Поплавская не делала. Так куда, спрашивается, подевалась остальная, немалая, в общем-то, особенно по местным меркам, сумма европейской валюты?..

В другом свертке обнаружилась долларовая наличность: пять с половиной тысяч баксов двадцатками, полтинниками и сотнями. А также пустой бланк литовского паспорта нового образца, без фотографии.

— Это добро мы тоже изымаем, — распорядился майор милиции Михайлов. — Внесите в протокол.

— Вот же сволочь!.. — подала реплику сожительница Богатырева. — Скотина просто.

— Кто? — обернулся к ней Михайлов.

— Да Богатырев, кто же еще! — тараща на разложенные по столу купюры глаза, сказала подруга владельца квартиры. — Я просила шубку купить, а он сказал — не на что. Выходит, он мне врал?

«Все найденные здесь купюры надо срочно проверить на «пальчики», — решил про себя. — Плохо только, что сегодня суббота: по выходным в лаборатории у криминалистов дежурит какой-то сопливый практикант, который ни хрена не волокет в этих делах… Особенно внимательно надо проверить все европейские купюры: чем черт не шутит, а вдруг на каких-то из них обнаружатся отпечатки пальцев не только Богатырева и иных неизвестных нам личностей, но и Поплавской? Хотя странно все это, очень странно…»

Обдумав все хорошенько, Михайлов решил сделать два телефонных звонка.

Во-первых, надо позвонить Санычу в «Приморскую» или же по сотовому, если он где-то ездит по делам, и сообщить, что у них состоялась еще одна поклевка. И забить ему стрелку, чтобы рассказать о результатах обыска у Богатырева.

А во-вторых, придется разыскивать по домашнему номеру опытного эксперта и просить, чтобы он срочно явился в лабораторию и сделал экспертизу (ну а проставляются ему пусть москвичи, у которых, кажется, денег куры не клюют).

В этот же день, ближе к вечеру, Саныч позвонил в московский офис компании, напрямую связавшись с Михаилом Гуревичем.

— Михаил Аркадич, у меня есть важная новость.

— Слушаю тебя, Саныч.

— Сегодня одна из милицейских служб, с которой я контактирую, проводила обыск в квартире у человека, связанного с местным криминальным миром. В тайнике у него были обнаружены деньги, в том числе тысячу двести евро сотенными купюрами, на которой экспертиза обнаружила «пальчики» Юлии Аркадьевны…

— Что? — изумленно произнес на другом конце провода Гуревич-младший. — Юлины отпечатки? На деньгах? А эту сволочь уже арестовали, да? У кого деньги нашли? А сообщников выявили? Может, и про Юлю уже что-то известно?

— Человек, в квартире у которого были найдены купюры с отпечатками Юлии Аркадьевны, исчез примерно в те же сроки, что и ваша сестра. И, к величайшему сожалению, до сих пор не только не допрошен, но и неизвестно вообще, где он и что с ним…

На другом конце провода повисла мертвая тишина.

— Михаил Аркадич, все не так уж и плохо, — сказал в трубку Саныч. — Клубочек-то постепенно разматывается… а это самое главное!

— Саныч, ты кандидатуру местного адвоката уже подобрал? — упавшим голосом спросил Гуревич.

— Да, конечно. Община порекомендовала… Я с ним уже имел встречу и обо всем договорился. Он согласен в случае необходимости представлять наши интересы. Когда мы закончим этот разговор, я направлю вам факс со всеми данными… Вот что я хотел еще спросить… Те бумаги, что я вам послал, уже перевели с идиша на русский?

— Перевели. Я, правда, не успел детально с ними познакомиться… Отец смотрел несколько страничек и сказал, что это записки кого-то, кто прошел через вильнюсское гетто. Я не думаю, Саныч, что эти бумаги тебе как-то пригодятся в ходе расследования.

— Все же перебросьте мне копию… желательно прямо сегодня.

Глава 29

ИЗ НАШЕГО ПРОКЛЯТОГО ДАЛЕКА (3)

Следующие двенадцать часов — а может, десять или все пятнадцать, у нее ведь нет при себе часов — оказались для Поплавской самыми, пожалуй, трудными, с тех пор как она очнулась здесь, в этом тесном, темном узилище и в какой-то мере стала осознавать всю тяжесть постигшего ее несчастья.

Все это время, между двумя визитами в камеру старика, между «утром» и «вечером», Юля находилась в тяжелом пограничном состоянии и была совершенно не в силах ни спать, ни тем более бодрствовать, оставаясь и далее в этой кромешной тьме и полной неизвестности.

В какой-то момент она подумала, что ее бросили здесь, забыли… она стала кричать, пытаясь кого-то вызвать, но никто, даже старик, на ее зов не откликнулся.

Даже ее специальные знания в области психологии и других смежных наук сегодня как-то слабо помогали ей справляться с отчаянием, страхом и тотальным чувством одиночества.

В какой-то из мучительно долгих моментов ее существования в этом изолированном от остального мира темном уголке Юля подумала, что сегодня, наверное, суббота.

Она могла ошибиться, конечно. Неизвестно ведь, сколько времени ее пичкали наркотиками, до того как она очнулась и пришла в себя. Так что сегодня мог быть понедельник, четверг или любой другой день недели.

Но Юля решила для себя, что сегодня — суббота. Вернее, вечер пятницы, переходящий в ночь на субботу, а затем и, собственно, субботний день — иудейский шабат.

Когда ей стало совсем плохо, совсем невмоготу, она прочла едва ли не единственную молитву, которую знала целиком и назубок: «Шма, Исроэль! »[29]

…Ну а к кому или чему, спрашивается, она сейчас еще могла обратиться за помощью и поддержкой?

Когда она услышала знакомые шаркающие шаги за дверью и увидела чуть забрезживший — на короткое время, пока в коридоре вновь не выключили электрическую лампочку — по контуру двери свет, она была рада появлению хоть какого-то живого существа почти так же, как Робинзон, когда обнаружил на своем одиноком необитаемом острове Пятницу.

— Ну скажите же что-нибудь! — почти взмолилась Юля, обращаясь к занятому исполнением своих нехитрых обязанностей старику. — Вы литовец, да? И что? По-русски совсем ничего не понимаете? Шпрехен зи дойч ?[30] Ду ю спик инглиш ?[31] Ах ты, беда какая… Как же мне с вами поговорить?! Ну скажите хоть что-нибудь на своем родном языке!.. Мне показалось в прошлый раз, или вы обругали меня наркоманкой и проституткой?..

Старик внес в камеру большой закопченный чайник с кипятком, затем принес ведро холодной воды и голубенький пластиковый таз. Сделав еще одну ходку, он доставил в камеру миску с вареной картошкой, а также кусок мыла в половинке пластиковой мыльницы и сложенную в несколько раз тряпицу, призванную, вероятно, заменить узнице банное полотенце.

— Ну что же вы молчите?! — Звякнув цепочкой, Юля поднялась с топчана. — Человек вы, в конце концов, или… зверь?!

— Аш не калбу су наркоманайс, — долетело до нее уже из-за двери. — Не галема.. [32].

Юля наконец-то смогла помыться, поменять белье и даже устроила легкую постирушку.

Сегодня, после очередного визита старика, ее ожидал приятный сюрприз: когда она разворачивала сверток с полотенцем, то обнаружила там свечу.

Причем свеча оказалась толще, чем та, которую Юля нашла, когда осматривала возвращенный ей рюкзак. Такая свеча, как эта, способна непрерывно гореть часов шесть, а то и все восемь…

Юля достала из-под подушки сверточек с коробком спичек, чиркнула серником, затеплила свечу. И сразу же на душе стало как-то легче, особенно после того, как она вымылась вся и перекусила еще теплой картошкой, щедро приправляя ее крупной и необыкновенно вкусной солью…

Потом вымыла руки, поправила «постель», достала из рюкзака заветные странички и, легонько вздохнув, стала читать с того места, на котором она вынуждена была вчера прерваться.

* * *

Прошло уже три недели, как на свете нет моего Ицхака. Моего первенца, который показался нам лучиком света и надежды в аду, в котором против собственной воли оказались и стар и млад, моей родной кровинушки.

Минула неделя с того дня, когда я попрощалась с М., который дал мне эту тетрадку, а также оставил пару карандашей и свечи, и еще с тремя нашими, которых проводник увел в другое место — живы ли они?

Хозяин наведывает нас все реже. Раньше он приходил каждый день… вернее, глухой ночью. Приносил воду, немного картошки, иногда сырую свеклу, реже — черствый хлеб. Выпускал нас на прогулку, минут на десять, не больше. М. брал на руки Изю, а я Малыша или же наоборот, и мы ненадолго вылезали из «малины» на свежий воздух. М. хорошо говорит по-литовски: он пытался объяснить хозяину, что нашим младенцам нужно больше бывать на воздухе, хотя бы минут по сорок в день. Но хозяин и слушать этого не хочет. М. передал мне его слова: «Вы что, жидасы, совсем рехнулись? Кто-нибудь может вас увидеть и тут же побежать к «ипатингасам» или сразу к немцам! Тогда вас убьют на месте, а меня повесят за помощь евреям!.. Если только ваши мальцы попробуют плакать или кричать во время прогулки, вы у меня тогда всю оставшуюся жизнь будете под землей, в своей «малине», сидеть…»

* * *

Мне все чаще кажется, что Й., наш сосед по «малине», сошел с ума.

Парень молится с утра до вечера и с вечера до утра.

В те редкие часы, когда Малыш и вся окружающая нас обстановка позволяют мне забыться на час или два неглубоким, тревожным сном, я все равно — так мне кажется — слышу его отрешенный голос, с протяжными интонациями, столь отчаянными порой, словно он пытается пробиться этими своими словами сквозь толстую глухую стену…

Й., накрывшись талесо[33], читает поочередно то поминальную молитву «кадиш», то «Шма, Исроэль», то все подряд молитвы, какие он только знает наизусть.

Я не знаю, кто ему дал талес… скорее всего, он спрятал его и пронес сюда под одеждой. Местные проводники и те из наших, кто помогает выводить людей из гетто, лагерей «Кайлис» и «Г.К.П.», специально предупреждают, чтобы никто не смел с собой брать каких-либо предметов культа, а также литературы на идише. Думаю, что Й. ослушался этого строгого приказа и вынес талес из гетто, спрятав его на себе…

Когда здесь еще был М., он как-то умел успокоить этого парня, и тот подолгу никого не тревожил своими молитвами и песнопениями.

Но что можем сделать мы, две женщины, у каждой из которых по ребенку на руках: у одной восьмилетняя девочка, не совсем здоровая, с подозрительным кашлем, а у другой, лишившейся только что собственного ребенка, а с ним и молока в груди, трехмесячный младенец?..

* * *

Мы много раз, то по очереди, то вдвоем, просили… просто умоляли, чтобы он остановился, отдохнул сам и дал нам отдохнуть от своего продирающего, порой, как мороз по коже, голоса.

Его приходилось тормошить за плечо, потому что на голос он уже не отзывается… Однажды он снял с себя талес, когда горела свеча, и тогда я увидела глаза этого мальчика, почти моего ровесника… он видел не меня или всех нас, укрывающихся в «малине» на задах литовского хутора, а что-то другое, и с этим, наверное, уже нельзя было ничего поделать.

Однажды, когда Й. особенно разошелся и его голос из-под талеса доносился особенно громко, даже здесь, под землей, мы услышали, как на хуторе взвыла собака, сидящая круглые сутки на цепи… Я очень испугалась, что сейчас явится разгневанный хозяин и всех нас здесь прибьет… или же завалит вход в «малину», и тогда все мы задохнемс я и это тайное убежище станет нашей братской могилой…

Я не за себя испугалась, а за Малыша. Хотя и за себя тоже… Мои кулаки задубасили в спину Й. Он пришел в себя, снял талес, и спустя короткое время собака на хуторе затихла.

* * *

Я сажусь за свою писанину раз в три или четыре дня. Экономлю свечи. Бывает, что нет настроения и даже сил браться за карандаш. Да и Малыш не дает мне скучать, требуя к себе внимания… хотя он очень спокойный и некрикливый мальчик… Я уже ему пообещала, что, когда он вырастет, я никогда не буду его называть «шлемазл» или «шая»… хотя сама знаю, что буду, потому что все еврейские дети, когда что-нибудь натворят, бывают и шлемазлами и шаями. Ты не знаешь, детка, что обозначают эти слова? Когда-нибудь — я в это очень и очень надеюсь! — ты их непременно услышишь, поэтому твоя тетя, которой ты передан на сохранение, кое-что хочет объяснить тебе… пока еще существует такая возможность.

Шая — это вообще-то обычное еврейское имя, сокращенное от Йешайя. Но употребляется это словцо — ты только не смейся, малыш… — употребляется это вот «шая» еще и в таких значениях, как «недотепа», или «гуляка», или «лодырь», или еще как угодно (кажется, это самое «шая» пришло к нам с юга Украины, скорее всего, из Одессы).

А «шлемазл»… о-о-о! Тут в двух словах не объяснишь… но я попробую. Вообще-то мы здесь, в Вильно, и окрестностях разговариваем на своем идиш. Еще наши местные евреи знают польский и литовский, конечно, в разной степени: кто-то может читать и писать и даже ведет какие-то дела с местными чиновниками и дельцами — это было, конечно, до прихода немцев, — а кто-то знает лишь «базарный» язык простолюдинов. Я знаю немного немецкий, а наши дедушка и бабушка, которых, к сожалению, уже нет в живых, хорошо… просто отлично… знают… ве рнее знали, немецкий (когда-то это был их второй родной язык).

А есть еще иврит, язык, на котором евреям была дана Тора и на котором многие иудеи разговаривают и сейчас… И вот на этом языке «шлема мазл» означает — «полное счастье».

Эх, малыш, малыш: ты еще, по младости лет, не знаешь , каково оно бывает, еврейское счастье, особенно «полное». ..

* * *

Й. послушался нас и на время прекратил свои молитвы и песнопения.

Но вышло, кажется, еще хуже: парень, перестав молиться, теперь свистящим шепотом — только шепотом, как будто у него пропал голос — рассказывает о том, что он видел в Понарах, когда его временно, за какую-то мелкую провинность, перевели работать из автомастерских в «команду могильщиков».

Этот еврейский мальчик учился в ешив[34] и мог стать кем угодно: торговцем, аптекарем, портным, учителем, адвокатом или раввином. А стал наряду с другими несчастными, которых немцы и местные «ипатингасы» гоняют на грязные работы, — могильщиком, который ссыпал хлорную известь в рвы с десятками, иногда сотнями расстрелянных и зачастую недобитых, еще живых людей, а затем засыпал вместе с другими несчастными, нередко полубезумными, эти ужасные рвы землей, и они потом еще некоторое время дышали.

Трава в Понарах, деревушке, которую литовцы называют Панеряй, на сотни метров не зеленая, а буровато-коричневая; даже на кустарнике и деревьях — кровь, внутренности и человеческие мозги.

Я не смогла долго выдержать ни этот его свистящий шепот, ни то, о чем он пытался рассказать — вот только кому?

Я заткнула уши пальцами…

И тогда Й. надел талес и вновь, раскачиваясь, стал молиться у глухой непробиваемой стены.

* * *

Про своего мужа Б., отца нашего несчастного Изи, я, как ни странно, почти не думаю. Б. и еще два десятка че ловек, из числа тех, кто имеет дефицитные специальности, куда-то увезли еще в апреле… Кто-то говорит, что в Эстонию, в рабочий лагерь, кто-то, когда о них заходит речь, печально и многозначительно кивает головой…

Мы познакомились уже в гетто и здесь же сыграли… — да, да, да! — свадьбу… почти настоящую еврейскую свадьбу.

Когда я понесла ребенка, все думали, что будет девочка, а вышел — мальчик. Муж сначала хотел назвать Израилем, но потом выбрали имя Ицхак. Поэтому я так его и называю, то Ицхаком, то Изей… мою кровинушку, похороненную второпях на опушке здешнего дремучего леса.

В добавление к тем садистским, изуитским и палаческим приказам, которые уже внесены в эту тетрадь рукой М., могу по памяти воспроизвести еще несколько:

Евреям запрещается говорить по-немецки.

Еврейским женщинам запрещается красить волосы и губы.

Евреям запрещается молиться.

Запрещается приносить цветы в гетто.

Еврейским женщинам запрещается рожать (если такое произойдет, родившая будет лишена жизни вместе со своим ребенком).

За нарушение любого пункта и параграфа любого приказа мера наказания — расстрел.

* * *

В отличие от хозяина, его сезонная работница, а проще говоря, батрачка, относится к нам со всем присущим ей, простому бедному человеку, пониманием и сострадание м.

Я, хотя и не очень здорово говорю по-литовски, поняла, что муж ее, такой же, в сущности, батрак, работает сейчас на одном из соседних хуторов. С ним, с мужем, находится ее сын, парнишка лет двенадцати, который тоже понемногу трудится, перемежая работу подпаска с обычными мальчишескими забавами. Этого парня я уже видела раза три или четыре: он приносил нам сюда, в «малину», немного хлеба и молока.

Как я понимаю, такое случалось потому, что Д. сама была очень загружена работой у «нашего» хуторянина. Возможно, что она боялась сама слишком часто сюда ходить, чтобы не гневить того же хозяина… Но хотя бы раз в сутки, обычно уже к полуночи, когда «куркуль» и его домашние дрыхнут без задних ног, Д. спускается к нам, или же я подаю ей Малыша, и она его кормит грудью.

Когда мальчик вырастет, я обязательно найду эту Д., приведу его к ней, к этой простой деревенской женщине, и скажу просто: «Сынок, именно ей ты обязан жизнью…»

…Плохо, очень плохо. Сегодня вечером приходил хозяин и ругался… как никогда прежде. Наверное, наши по какой-то причине не смогли там, в гетто, или через своих давних знакомых вне его, собрать нужную сумму денег или передать взамен какие-нибудь ценности. А может, собрали, но не могут передать, нет оказии. Или же расплатились с ним, и даже с лихвой, но этот жадный фермер… делает свои ставки на крови?

Да и откуда взять деньги или ценности тому же А., мужу моей сестры С., если раздали, кажется, все, что было?..

Я отдала Й. талес обратно (я его прячу, когда к нам спускаются посторонние, а тем более хозяин). Если бы не Малыш, который изо всех сил цепляется за жизнь, я бы плюнула на все и ушла бы в лес или вернулась бы обратно в гетто…

* * *

Нет, я не могу так поступить.

Малышу нужна эта кормилица, добрая женщина Д. — иначе он умрет.

И я не могу бросить здесь, у этого мироеда, который терпит нас на своей земле лишь в силу собственной алчности — ах, как бы я рада была заблуждаться… — почти беспомощную пожилую женщину и ее прихварывающую внучку, так же, как не могу оставить в здешней «малине», которая уже вскоре может стать для всех нас братской могилой, даже сумасшедшего Й., этого несчастного парня, которому довелось видеть и пережить больше, чем древнему старику…

* * *

Когда старик явился к ней в камеру спустя несколько часов, Юля, опять сидевшая в кромешной тьме, сжав кулачки, выкрикнула:

— Почему вы обзываетесь?! Почему вы не хотите со мной разговаривать?! Или потому, что я — еврейка? «Жидас», по-вашему — это «еврей», верно? А как будет «еврейка»? Жидовка? Или еще как-то по-другому?.. Ну что ты молчишь, дед? Скажи что-нибудь! Или ударь… если сказать тебе совсем нечего…

— Кас? — бросил старик, замерев в том углу, где стояла параша. — Неко не гирджю[35].. .

Юля не поняла, что сказал ей этот дед, у которого, кажется, слегка не все дома. Но она поняла другое, обратив внимание на необычную реакцию старика: чем-то она его на этот раз, кажется, зацепила.

— Ну так что, дед? — Юля попыталась дотянуться до него, но не рассчитала длины цепи, и старик успел переместиться к двери. — Значит, слово «жидас» тебе знакомо? Тебе сколько лет? Семьдесят? Или уже под восемьдесят?

Дед что-то проворчал неразборчиво, но… не ушел, как это случалось прежде, когда Юля пыталась с ним заговаривать, а остался торчать в темном дверном проеме, направив фонарь ей прямо в лицо.

Прикрываясь от света ладонью, Юля, еще чуть повысив голос, спросила:

— А вам ведь встречалось по жизни… слово «жидас»? Сколько вам было лет в сорок первом? А в сорок четвертом, когда окончательно закрыли гетто в Вильно… извините, в Вильнюсе?! Вы-то, наверное, молоды были в ту пору… а вот отцы и деды ваши… не все конечно, но были и такие… кто в «ловцы» подался, чтобы потом у соседей-евреев, которых сам же сдал в Лукишкес, все добро из дому вынести… а кто и в «ипатингасы»… там уже убивать приходилось, но и по части наживы все обстояло там круче…

Несколько секунд в камере царила мертвая тишина. Старик в какой-то момент наклонился вперед — то ли захотел пройти обратно в камеру, то ли просто переменил ногу, — но тут же, ухватившись жилистой, почти высохшей, но еще сохранившей силенки рукой за косяк, выровнялся.

Достал из бокового кармана кожушка новую свечу, сделав шажок или два, положил ее на табуретку рядом с миской вареной картошки.

А затем привычно загремел ключами, запирая за собой дверь…

Глава 30

БУДЬТЕ МУДРЫ, КАК ЗМИИ,

И ПРОСТЫ, КАК ГОЛУБИ

Вечером тех же суток, когда его задержали возле собственного офиса, Нестерова еще раз водили на допрос. Дознаватели поменялись, и теперь задержанного допрашивал не старший инспектор Норвилас по прозвищу Ровер, а старший следователь по особо важным делам при генеральном прокуроре Литвы. Он проговорился — хотя, скорее всего, обмолвился намеренно, с умыслом, — что у его партнера Мажонаса тоже нет алиби. А это позволяет как минимум на месяц запереть их в «крытую», где их будут методично колоть, колоть по полной программе… И даже если они сами не расколются, не признают за собой организацию и осуществление взрыва в центре города, повлекшего за собой человеческие жертвы и моральный ущерб для властей (не говоря уже о материальных убытках), то за это время, пока они будут сидеть в Лукишкес, оперативные службы сами соберут все улики и доказательства, на основании которых суд вынесет им максимально суровый приговор.

«Думай, Нестеров, соображай, но только не затягивай с «чистосердечным», — напирал на него следак. — А то ведь мы можем переквалифицировать ваше деяние и начать шить вам с Мажонасом по другой статье «подготовку и участие в осуществлении террористического акта»!.. Одно дело, как ты понимаешь, участие в криминальной разборке, пусть даже с летальным исходом. Максимум по приговору — червонец, а сидеть не более двух третей срока. А за «террор» схлопочете пожизненное… дураком же надо быть, чтобы не видеть здесь разницу!..»

Вот так они и общались примерно два часа: важняк требовал «чистосердечного» и грозился — для начала, так сказать — упаковать Нестерова в общую камеру к туберкулезникам, а Стас, злой от того, что у него отобрали сигареты и не разрешают сделать положенный ему по закону звонок — они вроде как опасались, что он может предупредить кого-то из сообщников через своего адвоката, — во время этого допроса почти не открывал рта…

Ночь Нестеров просидел в одиночной камере: прежде чем запереть его, местные контролеры отобрали у него часы, ремень и обувь, оставив его в одних носках.

В восемь утра — он спросил время у «вертухая» — в камеру внесли завтрак: пластиковый поднос, на нем пластиковые приборы, какая-то еда, запаянная в пластик, и то ли кофе, то ли какао в пластиковом же стаканчике.

«Какаву» он все ж выпил, а к остальному решил не притрагиваться.

Вскоре контролеры отдали Нестерову туфли, часы и даже ремень, после чего повели его по тюремным коридорам уже в знакомую ему комнату для допросов.

— Ба, какие люди! — плюхнувшись на привинченную к полу табуретку, сказал Стас. — Угостите сигареткой, господин старший инспектор!

Монкайтис, сотрудник ДГБ и бывший однокашник Нестерова по Полицейской академии, механически похлопал себя по карманам, потом, обернувшись, вопросительно посмотрел на своего коллегу, который должен был присутствовать при допросе.

Тот достал из кармана пачку «Рэд энд вайт», угостил задержанного — но пока еще не подследственного, как понимал свой нынешний статус сам Нестеров — и дал ему прикурить от зажигалки.

Стас с наслаждением затянулся сигаретой, затем, выпустив несколько колец из дыма под потолок, посмотрел на гэбиста:

— Феликс, ты тоже хочешь спросить у меня, зачем я взорвал Ричи?

— Напрасно вы иронизируете, Нестеров, — перейдя на официальный тон, сказал Монкайтис. — Дела ваши обстоят не так уж и здорово…

Гэбист щелкнул клавишей магнитофона, намереваясь, очевидно, начать допрос, но Стас отрицательно покачал головой.

— Выключи свою мандулу, — сказал он. — Пока в Лукишкес не доставят моего адвоката, я не буду отвечать на ваши вопросы.

— Буду откровенен, Нестеров, — сказал сотрудник ДГБ, поставив магнитофон на «паузу». — Лично я не верю в вашу с Мажонасом причастность к вчерашнему взрыву возле казино «Лас-Вегас». Но я не смогу вам помочь, пока вы не расскажете, чем вы занимались все последние дни. Меня и мое ведомство интересует, какого рода задание вы выполняете?.. Какое именно поручение вам дал ваш российский клиент?..

«Каждый под сурдинку пытается решить какие-то собственные проблемы, — подумал про себя Нестеров. — Вот и гэбисты решили подсуетиться. Раз уж «соколов» закрыли в Лукишкес, то почему бы не воспользоваться данным обстоятельством и не попытаться выступить эдаким добреньким дядей или же «крышей», взамен потребовав поделиться с ними конфиденциальной информацией…»

— А может, Феликс, вам еще ключи от квартиры отдать, где деньги лежат?

Феликс хотел подать какую-то ответную реплику, но в этот момент в комнате для допросов появился мужчина лет тридцати, одетый в штатское (судя по тому, что Стас и раньше видел его в компании с Монкайтисом, этот тип тоже является сотрудником ДГБ).

Он наклонился к уху Феликса, но шептал так громко, что Стас расслышал почти все из того, что он говорил на ушко своему коллеге.

— Только что сюда звонил «сам», и…

— Директор звонил? — перейдя на шепоток, решил уточнить Монкайтис. — И что?

— Просил передать тебе, чтобы ты немедленно связался с ним отсюда, со служебного аппарата.

— А на какую тему? Ты спрашивал?

— Да вроде бы насчет этих вот дел…

Гэбисты, прекратив шушукаться, одновременно уставились на задержанного. Монкайтис задумчиво пожевал губами, затем, подымаясь со своего места, сказал:

— Я скоро вернусь, Нестеров, а вы подумайте пока, как вам дальше жить…

Прошло десять минут, потом двадцать… но Феликс почему-то не возвращался. Мало того, вскоре Стаса перевели в другую комнату, куда старший дежурный смены изолятора Лукишкес лично доставил кофе, бутылку минералки и бутерброды с колбасой сервелат…

Феликс появился лишь через час.

— Что ж ты сразу не сказал, Стас, что у тебя… такая «крыша»?

— Какая? — спросил Стас, отставляя в сторону чашку с недопитым кофе (бутербродами он побрезговал, пусть сами тюремщики жрут свой сервелат). — Кстати, Феликс, распорядись, чтобы мне вернули мои сигареты!

— Я всегда знал, что ты умный мужик, но вот этой… хитрости, что ли, в тебе не подозревал, — пропустив его реплику мимо ушей, сказал Монкайтис. — Такой всегда с виду был простой мужик… как телеграфный столб или угол дома. Ан нет… оказывается, я все эти годы в тебе ошибался.

Стас так и не врубился, что это: похвала или, наоборот, хула? И что это за разговор насчет какой-то «крыши», о наличии которой даже сам всезнающий Феликс прежде не догадывался? Стас хотел было задать пару-тройку вопросов, чтобы уточнить, о чем идет речь, но… передумал: в таких случаях чем меньше слов, тем выше шанс и вправду сойти за «мудреца».

Феликс, помолчав немного, вдруг рассмеялся, чего раньше за ним как-то не водилось.

— Мне пора ехать в контору, Стас, — сказал он, надевая плащ и шляпу. — Тебя еще ждет небольшой сюрприз… Нет, не буду выдавать, в чем он состоит, а то обломаю тебе весь кайф.

Появившийся невесть откуда директор следственного изолятора Лукишкес пристально наблюдал за тем, как один из его сотрудников, сверяясь с описью, возвращает понас[36] Нестерову изъятые у него вещи: портмоне, сотовый, органайзер, расческу и носовой платок, ключи от «Круизера» и, наконец, почти полную пачку сигарет и зажигалку.

Стас расписался под бумагой, что все его вещи возвращены в целости и сохранности, причем в тот момент, когда он вдруг застыл с ручкой в руке над этой бумаженцией — он просто задумался, о своем, о «личном», — директор Лукишкес даже как-то подался вперед, а его лоб покрылся испариной.

Стас нахлобучил на голову шляпу, но плащ надевать пока не стал, перебросив его через сгиб руки.

— Все? — спросил он. — Я могу быть свободен?

— Одну минуту, — сказал начальник тюрьмы. — С вами тут хотят поговорить…

Он и двое его подчиненных гуськом проследовали на выход. А через несколько секунд в помещение вошли двое мужчин, в одном из которых Стас узнал главного комиссара столичной полиции, номинально являющегося одним из заместителей министра внутренних дел, а в другом — старшего инспектора полиции Норвиласа.

Комиссар как-то пристально посмотрел на стоящего перед ним человека и, облизнув верхнюю губу, сказал:

— Господин Нестеров, в связи со случившимся мне поручено принести вам официальные извинения. Некоторые наши сотрудники, как выяснилось, допустили превышение своих служебных полномочий. В этой связи уже начато служебное расследование… Мне также поручено сообщить вам, что наше ведомство готово выплатить компенсацию за причиненный вам, вашему партнеру и деловому имиджу вашей фирмы ущерб. Ваш адвокат может связаться с нашими юристами и оговорить сумму компенсации, на которую вы можете претендовать… в рамках, конечно, разумного.

Стас, сохраняя рассеянный вид, выковырнул из пачки сигарету, щелкнул зажигалкой, закурил.

Поняв, что Нестеров не намерен хоть как-то реагировать на произнесенные им слова, комиссар легонько толкнул в бок Норвиласа, лицо которого буквально за последнюю минуту покрылось бурыми пятнами.

— Ну так это… — глядя куда-то в бок, сказал Ровер. — Я это… тоже приношу извинения… так сказать, лично от своего лица.

— Все? — спросил Стас. — Теперь-то я могу быть свободен?

— Да, конечно, — чуть посторонившись, сказал главный комиссар столичной полиции. — Еще раз извините нас за все произошедшее…

На улице, за воротами изолятора, Нестерова уже дожидались Мышка, которая подъехала сюда на своей машине, и Римас, которого выпустили минут на двадцать раньше Стаса.

Ирма, выскочив из машины, повисла на нем, как будто Стас откинулся после длительной многолетней отсидки…

— Ну все, все, — сказал Стас, отдирая от себя адвокатессу (он, признаться, тоже рад был ее видеть). — Привет, Слон! А что это у тебя под глазом? Это здесь тебе фингал поставили?

— Не, «аровцы» при задержании засветили, — распахивая объятия, сказал Римас. — А че это у тебя пластырь на фейсе? Тоже разок дали?

— Те же твои бывшие кореша постарались, — усмехнулся Стас. — Не одному тебе, Слон, все ходить украшенному шрамами и фингалами… и на мою долю, вот, перепало.

Мышка уселась за руль, «соколы» обосновались на заднем сиденье. Но прежде чем завести движок, она взяла с переднего сиденья объемистый пакет с эмблемой гипермаркета «Максима» и передала его брату.

— Бедненькие, вы, наверное, не кушали там ничего? Вы пока перекусите бутербродами, а позже я вас чем-нибудь вкусненьким покормлю…

Заметив, что его сподвижник первым делом выудил из пакета упаковку баночного пива «Калнапилис», а затем и хромированную плоскую фляжечку, Стас показал ему кулак:

— У нас сухой закон, Слон, ты не забыл?! Мышка, поехали в офис: у нас сегодня еще полно всяких дел.

Джип «Лендкруизер» стоял во дворе, на своем штатном месте: машину Стаса, оказывается, увозили куда-то при помощи эвакуатора, но утром, когда Мышка торчала у ворот Лукишкес, как-то незаметно доставили обратно.

Пройдя в офис, Стас отпустил домой Петровича, своего второго ветерана, который дежурил здесь весь остаток вчерашнего дня и нынешнюю ночь. Потом призвал к себе остальных двоих и они втроем, устроившись на стульях в нише, провели нечто вроде производственного совещания.

Когда Мышка закончила свой рассказ о «пережитом», Слон, притронувшись пальцами к фингалу, сказал:

— Обалдеть! Так вы с Семеновой, значит, своими глазами видели, как Ричи разорвало в клочья возле «Лас-Вегаса»? А че ты мне этого по телефону не сказала? Когда мне на мобилу прозвонила… я как раз из Рукле возвращался?

— Я что, Римас, похожа на идиотку?

— Гм… Да, я че-то не то ляпнул… не подумал. Правильно, Мышка, что не сказала. Потому что есть подозрение, что наши телефоны поставлены на прослушку…

— Стас, я вам тоже звонила. Но у вас сначала сотовый был отключен, а потом… потом на мой звонок ответил кто-то из полицейских. Кстати, спасибо вам и тебе, Римас, тоже спасибо.

— За что? — одновременно поинтересовались «соколы».

— За проведенные вами недавно учения, — сказала Ирма. — На этот раз, когда Семенова свалила меня со стулом на пол, за пару секунд до взрыва, я была готова к чему-то подобному и… и отделалась только легким испугом.

Стас переглянулся с напарником, затем, усмехнувшись, сказал:

— Нет, Мышка, это тебе полагается благодарность. Это ведь ты вытащила нас из «крытой»?

Ирма, легонько вздохнув, покачала головой:

— Я, конечно, старалась… Пыталась даже дозвониться до самого генерального прокурора. Но… Если честно, то я думаю, что здесь сработали иные связи, по линии тех людей, которые прислали сюда Семенову, и других, с кем, помимо нас, Майя установила контакт уже здесь, в Вильнюсе.

Стас, услышав звонок в дверь, пошел сам отпирать.

— Это вы? — сказал он, увидев на пороге Семенову. — Очень хорошо, у нас тут как раз летучка.

В нишу кое-как втиснули еще одну табуретку.

— В Кёниге мои коллеги при поддержке органов уже зацепили ниточку и теперь пытаются размотать весь клубок, — проинформировала присутствующих Семенова. — Есть уже некоторые основания считать, что к похищению Юлии могут быть причастны кавказские криминальные круги, которые в свою очередь как-то связаны с вашим литовским криминалитетом…

Глава 31

ЛОВИСЬ, РЫБКА, БОЛЬШАЯ И МАЛЕНЬКАЯ

Двух кавказцев, задержанных в субботу в кафе возле Центрального рынка Калининграда, допрашивали в одном из городских райотделов милиции.

Оба они, понятное дело, являются — по документам — гражданами Российской Федерации. Одному тридцать четыре года, другому — двадцать восемь. Соответственно, выходцы из Дагестана и Кабардино-Балкарии. Временная регистрация у них в порядке. В Кёниге находятся соответственно полгода один и полтора месяца другой. Приехали на янтарное взморье с целью подыскать себе работу. Чем именно они занимались все это время, пока находятся в самой западной российской провинции, где и у кого работали, легально или, как это часто бывает, на птичьих правах — они на эти вопросы ответить не смогли.

У старшего, когда его заставили раздеться до трусов, в правом боку обнаружились аккуратно заштопанные и подзатянувшиеся со временем дырочки от сквозного огнестрельного ранения. Происхождение этой раны он объяснил следующим образом. Он рассказал, что хотя сам длительное время проживал в столице Дагестана городе Махачкале, его родня вся находится в Ботлихском районе. Когда Басаев и ваххабиты в девяносто девятом напали на Дагестан, он приехал из Махачкалы к себе на родину и записался в местный отряд самообороны. Во время боев с чеченцами и религиозными фанатиками он, подобно многим его односельчанам, выступил с оружием в руках и был в ходе одной из стычек ранен в правый бок…

Хотя паспорта и прочие документы у этих двоих джигитов, от которых на Михайлова отчетливо пахнуло чеченским духом, были в полном порядке, майор заподозрил, что они не те, за кого себя выдают. У обоих в паспортах имелись отметки о временном проживании в одном из населенных пунктов Московской области, а также транзитные литовская и польская визы. Причем регистрацию в Подмосковье, судя по отметкам, им устроила одна и та же фирма.

После часового разговора в одном из кабинетов райотдела милиции, когда стало ясно, что эти двое — твердые орешки, Михайлов распорядился, чтобы их допросили конкретно.

Четверо дюжих молодцев свели закованных кавказцев вниз, в подвал этого же здания, где было оборудовано бойлерное помещение. Но оно, это помещение, в котором новое компактное топливное оборудование занимало лишь малую часть пространства, порой служило не только для коммунальных нужд…

Михайлов уже хотел было спуститься в бойлерную и задать кавказцам, которых ребятки уже, должно быть, как следует «размяли», пару-тройку конкретных вопросов. Но когда он затушил окурок и встал со стула, вдруг зазвонил телефон.

— Вас, товарищ майор, — передавая ему трубку, сказал райотдельский опер. — Кто-то из гаишников, но фамилию я не расслышал…

Михайлов выслушал знакомого гаишника, задал ему несколько уточняющих вопросов, затем принялся названивать в районный отдел, с территории которого поступил сигнал.

Переговорив с дежурным сотрудником отдела милиции этого приграничного района, Михайлов сразу же высвистал из застенка одного из своих оперов — чтобы взять его с собой в эту поездку вместо сержанта-водилы, которому он дал выходной, — а остальным своим ореликам наказал лупить кавказцев крепко и выбить из них что-нибудь полезное касательно Вахи, о котором рассказывал Шаман, и остальных их «бугров», которые покамест остаются в тени.

Когда он связался по телефону с Санычем, выяснилось, что москвич — неведомо, правда, какими путями — уже извещен о находке и желает ехать вместе с ним в этот приграничный район…

Михайлову, по правде говоря, не хотелось никуда ехать, тем более что он подозревал, что они и на этот раз вытащат пустышку. Он надеялся, что ему удастся сегодня вечером приехать домой чуть пораньше, чем все эти последние дни. Но не получилось: то пришлось в обыске поучаствовать, а потом и лично уламывать опытного криминалиста, чтобы он вышел на работу и срочнейшим образом сличил «пальчики» на найденных при обыске купюрах, то уже под вечер с задержанными кавказцами общаться, а вот теперь, на ночь глядя, приходится в тот район ехать, откуда в управление пришел небезынтересный — для них с Санычем — сигнальчик…

Когда они уже выехали за пределы облцентра, Михайлов приказал находящемуся за рулем оперу притормозить: он решил пересесть из своего тряского «уазика» в более комфортный джип «Тойота», на котором передвигаются москвичи.

В джипе, кроме Саныча, находился еще один столичный товарищ, парень лет двадцати восьми, про которого Михайлов знал только то, что его зовут Коля.

Усевшись рядом с Санычем на заднее сиденье джипа, он сказал:

— Коля, держись по корме нашей машины… опер знает дорогу и довезет нас прямо до места.

Саныч получил известие о находке уже после своего вечернего звонка Михаилу Гуревичу. Но даже если бы узнал часом или двумя раньше, все равно докладывать бы не стал, пока не выяснил бы все досконально, и не по телефону, из гостиничного номера, а лично побывав на месте.

Интуитивно угадав, что мент хочет обсудить какой-то вопрос или сообщить какие-то сведения, Саныч сказал:

— Говорите смело, Алексеич, тут все свои.

— Ну вот, пальчики, значит, сошлись, — задумчиво произнес Михайлов. — Это большое дело. Теперь мы будем пробивать всех, кто контачил с Богатыревым и особенно… в особенности — кавказцев… Сейчас мои орелики работают с двумя кавказцами, по виду совершеннейшими чеченами…

— Жителей республик Северного Кавказа не так-то просто отличить друг от друга, — осторожно заметил Саныч.

— А я их по запаху различаю, — мрачно пошутил майор. — От некоторых шашлыками и козьим сыром припахивает, а от этих… волчий запашок… псиной разит.

— Ваху, о котором рассказывал Шаман, пока еще не нашли?

— Нет, не нашли. Одни его знакомые говорят, что он уехал из Кёнига чуть не месяц назад, то ли в Польшу, то ли еще дальше в Европы, другие видели его в одном из автосалонов пару недель назад, а Шаман, которого мы сейчас держим за одно известное место, цынканул, что Ваху видели в последний раз в одном из кафе возле Центрального рынка… Как раз там, где мы этих двух субчиков замели… И видели его там на этой неделе, не далее среды.

— Ваши сведения совпадают с информацией, полученной нами через погранслужбу и таможенные терминалы, — сказал Саныч. — Вышеупомянутый Ваха не выезжал за пределы области…

— Тогда мы его достанем, — сказал Михайлов.

— …если только он не переменил свою змеиную шкуру, — докончил свою мысль Саныч. — Он мог уехать, использовав другой комплект документов, или же уйти к соседям, в Польшу либо в Литву, по одному из существующих каналов для доставки нелегалов…

До места они добрались, учитывая позднее время и дурные дороги, лишь спустя два часа после того, как выехали из облцентра…

Милицейский «уазик» и джип москвичей, доехав до места по неважной грунтовке, остановились на берегу заросшего ивняком канала, рядом с трактором, у которого были включены фары.

— Здесь до черта этих каналов, — сказал Михайлов, выбираясь из джипа вслед за Санычем и его более молодым сотрудником. — Их еще немцы вырыли, когда здесь была Восточная Пруссия. Наверное, осушали низменность… не знаю, не специалист. Но знаю точно: каналов и речек тут хватает. Есть относительно судоходные, на катере или даже на баркасе можно заплыть к литовцам или, к примеру, выйти в Куршский залив, до которого отсюда рукой подать.

Возле трактора стояли трое мужчин, двое из которых были с виду простыми деревенскими мужиками, а третий был одет в милицейский бушлат с погонами старшего лейтенанта.

Этот третий и был участковым, который подал сигнал в свой райотдел; а уже оттуда прозвонили в управление, а также в областную службу ГИБДД (есть, значит, еще сознательные сотрудники, которые, заступая на дежурство, внимательно изучают свежие ориентировки).

— Здравствуй, дорогой, — Михайлов, как всегда, когда он имел дело с младшими по возрасту и званию сотрудниками, перешел на «ты». — Ну что тут у тебя, участковый? Говорят, ты какое-то транспортное средство нашел? Ну что ж, давай-ка, предъяви свою находку… Что, заждались нас, наверное?

— Не я обнаружил машину, товарищ майор, а эти двое, — участковый показал на деревенских мужичков, которые почему-то стояли, виновато потупив головы. — А ждали тут, потому что порядок должон быть. Когда увидели вас издаля, я приказал фары включить, чтоб вам, значит, было сподручнее к нам на берег проехать.

— Правильно, участковый, — похвалил его майор, — порядок «должон» быть во всем…

Пока он общался с местным участковым, москвичи, находясь на пологом берегу канала, уже подсвечивали фонариком, пытаясь что-то разглядеть там, в затянутом ряской водоеме.

— Мне тут доложили, что эти двое куда-то махнули на тракторе, — угостившись сигаретой, сообщил участковый. — Куда это, думаю, они потарахтели? Вроде бы сегодня не пьяные ходят?.. Прихожу на канал, а они тут уже с тросом возятся, чтоб, значится, это самое авто выдернуть из канала!.. Я им скомандовал, чтобы оставались, значит, на месте, там, где я их застиг, а сам думаю про себя: «Как это?! Что за машина вдруг обнаружилась в канале? Как она вообще туда попала? Может, думаю, что-то худое с людьми произошло?..» Оставил их караулить, а сам пошел звонить в райотдел.

— Молодец, участковый, — похвалил его майор Михайлов. — Я обязательно расскажу о тебе начальству, пусть оно тебя поощрит за службу! Ну а вы… — Он посмотрел на мнущихся чуть в сторонке мужичков. — Идите-ка сюда, на свет!

— Вообще-то они мужики сознательные и пьют не так, чтоб сильно и часто… — сказал участковый.

— Так как вы ее обнаружили? — спросил Михайлов у двух местных мужиков. — И зачем трактор сюда пригнали? Хотели, небось, втихую выдернуть?..

— Рыбачили мы, — хмуро сказал один из них. — Пришли на канал, чтоб карася половить там или плотвичку… Шли по грунтовке вдоль берега, а тут глядь…

— Сначала заметили, что кустики обломаны, — уточнил другой. — Своим ходом запустили, под горку… Канал энтот будет чуток глубже, чем соседние. Тут у бережка метра полтора, да еще тина, считай, где-то с полметра…

— Мы сначала крышу заметили, — сказал первый. — Она под водой, чуть наискось, опускается к дну, но все равно заметили.

— Да, днем было хорошо видно, — подтвердил другой. — И сейчас, если посветить, заметно… заднее стекло, кажись, отзеркаливает.

К ним подошел Саныч.

— Даже боюсь что-либо загадывать наперед, — сказал он, закуривая сигарету. — Надо дергать, Алексеич… Не знаю, что делать… Прозвонить эмчеэсникам? У моряков помощи попросить, чтобы прислали технику или водолазов?..

— Не хрен мудрить, Саныч. — Михайлов, почесав уже порядком заросший щетиной подбородок, посмотрел сначала на трактор, а потом на двух притихших мужичков. — Какие еще водолазы? Ты посмотри на двух этих гвардейцев! Так… Один за трактор, другой — в воду, цеплять трос! Если выдернем тачку из канала, то… то… так и быть, тогда вам ничего не будет…

Провозились около двух часов — пришлось подкладывать под колеса трактора срубленные сучья и ветки, — но легковушку из канала таки выдернули.

— Наш «опелек»! — ахнул Михайлов, когда из воды появилась корма машины с отчетливо видимым госномером. — Вернее сказать — Богатырева… А это что… что это… ты видишь, Саныч? Не сам ли это хозяин в салоне?

Когда извлеченную из канала машину втащили на берег, Михайлов и Саныч с двух сторон осветили салон «Опеля» своими фонарями.

Богатырев, а это был, конечно же, именно он, неловко скрючившись, лежал боком в переднем отсеке. Обождав, пока из салона стечет вода пополам с илом, Михайлов, предварительно натянув перчатки, которые передал ему опер, открыл переднюю дверцу, а затем просунул голову в салон и посветил фонарем на Богатырева.

Потом, дернув за рукав, чуток развернул тело, чтобы и Саныч мог увидеть то, что видел он сам: у Богатырева была как минимум прострелена голова…

— Все, пропала ночь! — процедил он сквозь зубы. — Нужно сообщить в район и вызвать из города оперативно-следственную группу…

Глава 32

ВЕРНЕМСЯ К НАШИМ БАРАНАМ…

После того как они на пару с Мажонасом провели почти сутки в изоляторе, самым разумным было бы передохнуть пару-тройку дней как минимум, дожидаясь, пока ситуация в связи с Ричи и их задержанием устаканится и разгладятся пущенные по воде местного стоячего омута круги.

Можно было, конечно, ссылаясь на объективные трудности, послать Семенову и тех, кто ее сюда прислал, в известном всем направлении, благо договор, который состряпала Мышка, на деле был, конечно же, филькиной грамотой.

Но ни Стасу, ни его партнеру такое и в голову не пришло.

Судя по информации, которой снабдила их Семенова, время капитальнейше поджимало всех, кто причастен к розыску Юлии Поплавской, так что о том, чтобы отсидеться в ближайшие несколько дней, переждав, пока спецслужбы переключат внимание с фирмы «Фалькон» на какие-то другие объекты, сейчас даже и речи идти не может.

Да, столичная полиция в лице ее руководителя принесла «соколам» официальные извинения. Но Стас не склонен был заблуждаться на сей счет, потому что знал цену и произнесенным словам, и тем людям, из чьих уст они исходили. Он точно знал, что тот же главный комиссар, не говоря уже о Ровере, был бы рад видеть Нестерова и его компаньона Мажонаса если и не в гробу в белых тапочках, то уж хотя бы в камере тюрьмы Лукишкес, упакованными туда основательно по какой-нибудь серьезной статье…

Стас припарковал «Круизер» на одной из улочек Старого города, немного побродил по городу, заодно наблюдая, нет ли за ним «хвоста», затем, не заметив ничего подозрительного, подошел к таксофону, сунул в прорезь карточку и защелкал кнопками, набирая по памяти нужный ему номер сотового телефона.

Он был почти на сто процентов уверен, что Трофимовас, полицейский со стажем, после инцидента с водворением «соколов» в местную «крытую» — а ему об этом, конечно же, должно быть известно — не захочет с ним контачить и разговаривать на какую бы то ни было тему ни сегодня, ни через неделю, ни даже через месяц. Может даже так статься, что он впредь будет делать вид, что они с Нестеровым вообще незнакомы.

Но Стас, редко ошибающийся в людях, особенно когда речь идет о полицейских или братках, на этот раз ошибся.

— Привет, — сказал он в трубку, когда услышал голос Трофимоваса. — Ну как настроение, как дела?

Стас, по обыкновению, оставил Ивану лазейку: тот мог сказать — «вы ошиблись номером» или положить трубку без всяких объяснений. Тогда было бы ясно, что он либо не может по какой-то причине — сейчас-то причина для отказа встретиться у него самая что ни на есть веская, — либо не хочет контачить со своим однокашником Нестеровым…

— А-а… освобожусь примерно через час, — долетел из трубки ответ. — Может, немного опоздаю, так ты обожди…

Поскольку Трофимовас не сообщил конкретные координаты, то Стас это понял так, что встреча должна состояться в обычном для них месте, в парке Вингис.

Он прогуливался по парковым аллеям уже минут сорок, поглядывая на проход, через который должен был появиться его платный информатор, когда наконец разглядел знакомые ему куртку и кожаную кепку.

Сойдясь, они двинулись обычным маршрутом в глубь парка, где в это вечернее время было уже безлюдно.

— Я когда узнал, что тебя замели, чуть не обоср…я, — мрачно хохотнув, сказал Трофимовас. — Просто душа в пятки ушла…

— А тебе-то что за беда? — покосившись на него, спросил Стас. — Не тебя же в «крытую» упаковали?.. Вот только не говори, что ты за меня весь испереживался… Ладно, ближе к телу. Ну, что у тебя есть для меня полезного?

— Подожди, успеется… Тут слух в нашей конторе пронесся…

— О том, что ваш главный у меня чуть не на коленях вымаливал прощение? — криво усмехнулся Стас. — М-да. Есть такое модное словечко — прикольно. Первый раз мне приносит свои извинения крупный полицейский чин. Поверь мне на слово, Иван, это было прикольно…

— Прошел даже такой слух, что нашему главному сегодня утром звонил премьер-министр и дал ему нахлобучку. Другой мой коллега утверждает, что комиссару звонили из президентуры. Колись, Стас, кто тебя «крышует?» Ты ж меня знаешь, я никому ни полслова…

— Есть такая пословица, Иван: «Каждая избушка крыта своей крышей», — закуривая, сказал Стас. — И другая, еще более известная: «Много будешь знать, рано состаришься»… Ладно, это все пустой базар. Выкладывай, что ты пробил по вашим секретным полицейским файлам…

Трофимовас, надо сказать, пробил интересующую Стаса тему. Он сообщил сведения, поступающие в отдел по борьбе с оргпреступностью от информаторов, а также поделился сведениями, добытыми оперативным путем о сравнительно небольшой — пока еще небольшой — чеченской диаспоре и о тех маршрутах доставки в Литву нелегалов, о которых стало известно в ходе проводимого сейчас служебного расследования (в этот бизнес, как выясняется, оказались замешанными некоторые сотрудники СОГ[37] и мелкие полицейские чины на местах).

Иван даже сообщил сведения о тех политиках и госслужащих, которые лоббируют здесь, в Прибалтике, интересы оппозиционно настроенных к Кремлю чеченцев. Причем одни занимаются этим из идейных соображений или давней нелюбви к огромному восточному соседу, а кто-то, складывается впечатление, отнюдь не задаром. И это уже почти десять лет. Среди них — деятели, которые поддерживают исправно функционирующий в Литве сайт «Кавказ-центр»…

Стас выделил информацию о двух нелегальных каналах из Калининградской области и попросил Трофимоваса еще раз повторить все, что он об этом знает.

— Еще такая вот любопытная деталь, — сказал Трофимовас, когда они покончили с этим разделом. — В двух департаментах сейчас проводится служебное расследование… небезынтересное, кстати, по твоей теме. Но сначала — три штуки баксов.

Стас едва не сплюнул от возмущения.

— Побойся бога, Иван. Я тебе не американское казначейство, и у меня нет при себе печатного станка.

— Бабки у тебя с собой, я знаю, — спокойным тоном сказал Трофимовас. — Я тоже, кстати, делюсь кое с кем, иначе я тебе и половины не смог бы рассказать.

Ситуация сейчас была не та, чтобы вступать с этим алчным хмырем в торг: Стас достал из внутреннего кармана бумажник, извлек оттуда деньги и передал их своему информатору.

— Здесь две штуки, — сказал он.

— Остальное отдашь позже, — пробормотал полицейский, жестом фокусника спрятав куда-то «капусту».

— Перебьешься. Ну?

— Два десятка бланков исчезли из департамента миграции… Десять штук образцов литовского паспорта и по пять или шесть бланков документов «вида на жительство» и «права на временное проживание».

— И что?

— А то, что одного хмыря взяли за задницу в аэропорту Вильнюса, кстати, чеченца. Успели, по-видимому, в компьютер внести номера этих левых ксив — и фокус не прошел. Но речь о другом… Тут сейчас за одним нашим следят, из полиции, так лично я про него знаю, что он в последнее время связан со структурами Йонайтиса-младшего, который сейчас помаленьку продвигается в наш столичный бизнес…

— Ах, вот оно что, — задумчиво сказал Нестеров. — Это тот самый Альвидас Йонайтис, у которого отец и старшая сестра запустили по локоть руки в больничные кассы и бюджет республиканского здравоохранения?

— Да, тот самый. Но может так статься, что он скоро переплюнет своих родственников… если, конечно, его не остановят.

— А про кавказца, который рядом с ним ошивается, ты что-нибудь разузнал?

— Пока самый минимум. Если это тот человек, на которого мы думаем оба, то его зовут Руслан Харамиев. Он гражданин России, проживает постоянно… во всяком случае, в последнее время, в соседней, Калининградской области.

— Чечен? — насторожился Нестеров.

— По паспорту уроженец Дагестана, я пробивал через пограничный терминал. Видишь, сколько у меня расходов в связи с твоими запросами…

— Ладно, не прибедняйся. Что еще известно об этом Харамиеве?

— У него многократная годовая виза, выданная в Москве, в нашем посольстве. По реестру, собственности у него в Литве нет. У нас он бывает примерно раз в две недели, иногда реже, иногда чаще. Что его объединяет с Йонайтисом-младшим, я не знаю. Если ты мне дашь еще деньжат, я попытаюсь пробить эту тему максимально возможно…

— Пробивай, — сказал Стас. — А вот когда разузнаешь что-нибудь стоящее, тогда и услышишь милый твоему сердцу шелест купюр.

Они уже шли по одной из парковых аллей обратно, когда Трофимовас сказал:

— Чуть не забыл… Сегодня к нам в отдел приходили два фэбээровца с переводчиком. Эти ребята вообще-то сидят в Риге, где у них небольшой филиальчик по странам Прибалтики… вроде как делятся опытом…

— И что? Зачем пришли?

— Интересовались статистикой по похищению людей и еще тем, как у нас проявляют себя различные этнические группировки.

Стас распрощался с информатором, который, надо отдать должное, дал ему пищу для размышлений, и уже спустя полчаса они на пару с Мажонасом дымили сигаретами в нише.

— Значит, так, Слон. Ты выезжаешь из города через два часа примерно… хватит?

— В одиннадцать вечера? — бросив взгляд на часы, переспросил Мажонас. — Да хоть сейчас!

— Сейчас не надо. Подготовься как следует. Я не хочу светиться со своим «Круизером»… Хотя Семенова дала понять, что у нас на руках полный карт-бланш, все ж осторожности нельзя терять.

— Да, Ровер и его кореша нам этого так не простят, — кивнул Слон.

— Жди меня возле придорожной корчмы за двадцатым километром, — чуть подумав, распорядился Стас. — Я попрошу, чтобы кто-нибудь из наших меня туда подбросил. И захвати с собой что-нибудь… посущественней «макара», потому что, кто знает, с кем или чем нам придется там столкнуться.

Глава 33

ИЗ НАШЕГО ПРОКЛЯТОГО ДАЛЕКА (4)

Юля очень надеялась, что ей постепенно удастся установить контакт с дедом. Да, они с ним разговаривают на разных языках. Да, он не понимает или же делает вид, что не понимает русский язык, а она, в свою очередь, знает лишь несколько литовских слов. Да, он, судя по всему, туговат на ухо, и, возможно, у него не все в порядке с головой. Но иной кандидатуры, кого можно было бы попытаться как-то склонить на свою сторону, кроме этого странного старика, у нее попросту нет.

Хотя в это и трудно поверить, но теперь она уже ожидала наступления «вечера» и «утра» с нетерпением: потому что должен был, пусть ненадолго, появиться старик и потому что вместе с врывающимся в камеру лучом фонаря у нее у самой в душе просыпается тонкий лучик надежды…

И еще одно обстоятельство придает ей сил и надежды: рукопись, которую она случайно захватила с собой и которую читает здесь урывками при свете свечи.

Что-то в этих записях было такое… так это все было… нет, не записано, а как будто рассказано… с драматической, но в то же время почти будничной и крайне доверительной интонацией, как будто слова эти, весь этот рассказ неизвестного человека, или, как она пишет сама о себе, «двадцатидвухлетней седой старухи», адресовался именно ей — Юлии Поплавской.

Когда Юля читала эти строки, она думала — даже больше, чем о себе — о своем отце, о многочисленной папиной родне, из которой в годы войны никто не уцелел, вспоминала те крохи информации, которые удалось собрать об этих людях, и о том, что война все трагически смешала, как кровь и пепел, как кости людей, похороненных в глубоких рвах Понаров… И все это время ей не давала покоя какая-то мысль, какая-то брезжущая в мозгу отгадка, касающаяся то ли ее самой, ее нынешнего положения, то ли ее семьи, то ли всего этого, вместе взятого…

Надежды Юлии на то, что ей удастся закрепить и углубить контакт с дедом, которого она, кажется, сумела-таки чем-то пронять, задеть какими-то своими словами в ходе их последнего «свидания», на этот раз не оправдались: старик пришел не один, а в компании с более молодым вертухаем, тем самым, кажется, который снимал здесь ее на видеокамеру.

Дед привычно принялся за свою обычную работу… и все молчком, молчком. Зато молодой был явно в хорошем настроении: сначала он что-то насвистывал себе под нос, а потом, осветив Поплавскую всю, с головы до ног, своим фонарем, с какими-то странными интонациями в голосе сказал:

— А ты девочка… ничего… красивая… Жалобы есть?

— Идите вы к черту, — процедила Юля, крайне раздраженная самим его появлением здесь. — Скучно стало? Поиздеваться захотелось, да?

— Может, мне тебя обыскать? — с теми же обеспокоившими ее немного нотками произнес молодой. — Сейчас старик закончит уборку, и я тобой займусь…

Юля в очередной раз заметила про себя, что, хотя этот молодой мужчина, чьего лица она еще ни разу не смогла толком разглядеть, говорит по-русски хорошо, не путаясь в падежах или подолгу отыскивая в памяти нужное слово, все ж исходно он — человек не русскоговорящий. Выдает акцент.

Что касается последней реплики «молодого», то она подумала, что он намеревается устроить в ее камере обыск. Испугалась: а вдруг он отберет не дочитанную еще до конца рукопись, которую она прячет под матрасом, в изголовье (там же у нее припрятан и коробок со спичками)? Но она быстро поняла, что это — глупость, ведь они не в тюрьме и не в колонии строгого режима, где надзиратели периодически обыскивают камеры и шмонают самих заключенных. «Скорее всего, — подумала она, на этот раз уже с отвращением, — этот подонок соскучился здесь по женскому обществу и решил слегка поразвлечься… но как далеко он собрался зайти?»

На этот вопрос, к счастью, Юля так и не получила ответа: откуда-то извне послышался грубый мужской голос, причем реплика, как показалось Поплавской, прозвучала отнюдь не на русском и адресовалась она, кажется, «молодому».

— Заканчивай, старик! — голос у молодого почему-то стал злой, накаленный. — Все! Здесь не га-астиница! Я тебе па-русски гаварю — шабаш! Тьфу! Глухой пень… Тупой, как все литовцы!..

— Кас? — спросил старик.

— Кас, кас… — передразнил его молодой. — Что у вас за язык… Запирай дверь, говорю!

Прежде чем покинуть камеру, он еще раз посветил на Поплавскую:

— Нэ скучай, красавица… я еще к тебе вернусь, да?..

Когда они ушли, Юля обнаружила в одной из двух принесенных стариком мисок — в той, где был сложен нарезанный хлеб, а также луковица и два средних размеров яблока, сладко пахнущих сотовым медом, — свечу, которую наверняка припрятал под горкой нарезанного хлеба сам дед.

Она восприняла это как подарок судьбы, потому что сидеть и дальше тут, в узилище, когда вокруг тебя тьма египетская и сплошь недобрые люди или же чокнутые личности, как этот старик, у нее уже, кажется, не было больше сил, и прежде всего душевных.

Юля, выждав, пока за дверьми камеры все стихнет, прекратится какое-то невнятное шебуршание, достала из-под матраса рукопись и коробок спичек, зажгла свечу.

Она поднесла к глазам странички, держа их чуточку под углом, чтобы на них падал свет. Следующие страничек шесть или семь Юля пролистала, отложив их покамест в сторону: здесь говорилось о жизни в гетто, во множестве мест были зачеркивания, половинка одного из листов тетрадки была вообще оторвана… короче говоря, с этими фрагментами записей следует разбираться экспертам, вооруженным специальным оборудованием, а ей это занятие, особенно сейчас, совершенно не под силу.

Наконец, Юля нашла то место в записях, где автор возвращается мысленно на литовский хутор или же в его близкие окрестности, где хозяин прячет пятерых выведенных из виленского ада евреев, среди которых две женщины, включая самого автора, девочка лет восьми, трехмесячный младенец и сумасшедший парень, зашифрованный как Й.

* * *

Мы находимся в этой «малине» уже четыре недели. Может, больше на два или три дня или меньше… Я, кажется, потеряла точный счет времени, потому что в последние дни нас держат здесь практически взаперти, а это не способствует календарным исчислениям.

Но нам некуда податься… Что поделать… Особенно мне, с младенцем на руках, которому нужна кормилица или хотя бы молоко из-под коровы, которое его бедный желудочек как-то научился перерабатывать, хотя оно даже не прокипяченное. Поэтому не так уж важно, что сейчас: конец июня или начало июля, день или ночь.

У меня нет с собой никаких лекарств, потому что хозяин уже в первый день, когда осматривал наши вещи, забрал себе сверток с лекарствами, которые выделил нам из своих оскудевших запасов А., муж моей сестры С., когда выводил нас по… (зачеркнуто) вместе с проводником с у лицы Руднинку, где мы прятались на «малине» еще с той поры, когда внешне стала заметна моя беремен ность.

Я, конечно, не так хорошо разбираюсь в медицине и лекарственных средствах, как дедушка, который почти полвека работал аптекарем, и как А., который продолжил аптечное дело уже в Вильно, но, может, будь при мне тот сверток с лекарствами, что забрал хозяин, я смогла бы вылечить, спасти моего Ицхака?..

* * *

Стоило мне только помянуть хозяина в своих записках, как он тут же объявился, подав сверху голос, так что я едва успела задуть свечу и спрятать тетрадку и карандаш.

Хозяин сбросил нам несколько кусков черствого хлеба и пару неочищенных свекол… спустил на веревке ведро с водой, почти половина которого вылилась мне на голову.

Я попыталась узнать у него, когда нас переведут в другое место. Но он стал ругаться, обозвал меня, а потом… велел, чтобы Й. выбирался наверх.

Мне все это как-то не понравилось… что-то я заподозрила… Но хозяин сказал, что он будет выпускать нас на прогулку и первым пойдет Й.

Я думала, что Й., который в последнее время был заметно не в себе, ни на какую прогулку не пойдет. Но у него в тот момент, кажется, случилось временное просветление в мозгах. Парень вытащил из-за пазухи свой талес и передал его мне, неожиданно поцеловав меня в лоб. Так же молча поцеловал женщину и ее внучку, которая в это время спала. Наклонился к Малышу, который пускал пузыри в своей постельке, — завернутый в тряпки и одеяло, он лежал в плетеной корзине, которую я приспособила вместо люльки, — поцеловал его выбившуюся из свертка ручонку и что-то тихо ему сказал.

А потом стал выбираться из «малины» наверх, где его уже поджидал хозяин…

* * *

Я пишу эти слова спустя примерно двое суток после того, как хозяин забрал с «малины» нашего блаженного Й. Как я и подозревала, это была никакая не «прогулка», потому что обратно парень к нам не вернулся, да и нас на свежий воздух не выводили…

Не хочется думать о самом страшном. Но все равно в голову лезут самые ужасные мысли. Может быть, отец Й., уважаемый некогда в Вильно человек и нынешний член юденрата, не смог собрать средства, необходимые для переправки сына в другое, более безопасное место? А если и собрал, то, возможно, не смог передать, потому что контроль за обитателями гетто и лагерей, даже за членами юденрата, — жесточайший? А может, старик умер, растерзан, убит? Ох и вэй! Существуют в наши черные времена десятки причин, десятки «если» и «может быть»… все несчастья валятся на наши бедные головы!

Ведь может так статься, что хозяин хутора, которому заплатили за то, чтобы он нас спрятал на какое-то время, по каким-то своим причинам, своим соображениям решил избавиться от «лишнего» едока?..

Да к тому же сумасшедшего, от голоса которого, прорыв ающегося даже из-под земли, по ночам завывает собака…

Сам хозяин, кажется, не намерен нам ничего объяснять. Кроме ругани, от него ничего не услышишь. Да, он рискует, как и другие люди, те же литовцы, которые прячут у себя несчастных евреев. Я знаю точно, что многие делают это бескорыстно, из чувства сострадания или христианской добродетели. Но наш…

Остается надеяться, что Й. переправили в другое место…

* * *

Как и прежде, каждую ночь к нам приходит или сама Д., которой я безмерно благодарна, или, в тех редких случаях, когда она не может прийти, ее сын Й., который уже дважды сам спускался к нам в «малину» — приносил хлеб, молоко, немного вареной картошки и однажды передал мн е пару свечей, хотя я Д. об этом даже боялась попросить.

Я благодарна этой простой деревенской женщине вдво йне: потому что знаю уже крутой нрав «хозяина», который способен и ее, свою батрачку, крепко наказать, и еще потому, что она не жалеет своего материнского молока, которого хватает и для ее собственной девочки и для моего Малыша.

Почему люди так по-разному ведут себя в этой жизни, ведь каждый из них был когда-то вскормлен материнским молоком? Откуда берутся такие изверги, как Швайнбергер и конченый садист Вайс? Откуда берутся такие презренные типы, как местный хозяин, который, складывая чужие ценности в свою кубышку, одной рукой бросает в яму — изредка! — сырую брюкву и куски заплесневелого хлеба, а в другой держит, пряча до поры его за спиной, остр о отточенный топор? Неужели у них когда-то были матери, которые кормили их грудью, пели им колыбельную и желали им, своим деткам, только добра в этой жизни?..

Добрая Д. разрешила нам ненадолго подняться на поверхность, и мы все, включая Малыша, около получаса дышали ночным свежим воздухом… мы пили его, как необыкновенно вкусную колодезную воду.

* * *

Дела наши, кажется, обстоят неважно.

Сегодня, примерно два часа тому назад, приходила Д. Она попросила меня подняться наверх, одну, без ребенка. Я оставила Малыша на попечение женщины и выбралась из «малины» на земную поверхность, где уже успели сгуститься сумерки.

Хотя было темно, я заметила, что Д. чем-то расстро ена. Она вздыхала и даже всхлипывала порой, как будто собиралась вот-вот разрыдаться.

Я не очень хорошо говорю по-литовски, но мы как-то понимаем друг друга. К тому же Д. когда-то, еще подростком, работала у хозяина-поляка и способна понимать польскую речь — а я, проучившись два года в университете, хорошо научилась говорить по-польски. Вот и на этот раз я разговаривала с ней то на ломаном литовском, то на польском, чтобы выяснить, что же произошло и из-за чего она так расстроена.

Сначала Д. не говорила прямо, в чем причина тревоги. Она спросила меня, есть ли мне куда податься с Малышом (то есть дала понять, что на этом хуторе нам оставаться опасно). Я сказала: «Нет, мы тут никого не знаем». И с просила в свою очередь, далеко ли отсюда до Вильно — на тот случай, если я попытаюсь с младенцем пробраться обратно в гетто. Д. сказала, что она никогда не была в Вильно. Но знает, что город отсюда неблизко, что туда добиратьс я пешком весь световой день или же, если идти только по ночам, через глухую местность, две, а то и три ночи.

Тогда я и спросила у нее: «Д., скажи мне правду, что произошло и из-за чего ты так расстроена? »

* * *

Литовка, не знаю, чего это ей стоило, все же решилась и рассказала мне о разговоре между «хозяином» и его женой, который она случайно подслушала.

Хозяйка хутора сильно ругалась на своего мужа. «Что ты себе думаешь, черт! Ты прячешь за нашей усадьбой ев реев… а о нас ты подумал?! Узнают об этом немцы или «ипатингасы», всем будет плохо! Тебя, жадного дурака, повесят, и меня заодно убьют! Если тебе намылят шею для петли, то кубышка, зарытая в тайном месте, тебя уже не спасет!..»

«А что на это сказал хозяин?» — спросила я.

«Он сказал, что это не бабьего ума дело. Сказал, что через два или три дня на хутор должен прийти человек с деньгами. И если он появится, то ему придется предъ явить евреев… Про парня, которого зарубил топором и закопал в лесу, придется соврать, что он убежал во время прогулки в леса…»

«Значит, хозяин зарубил парня топором?» — спросила я.

«Ох… ох… и зачем это я только сказала…»

«Говори, Д., все как есть. Я тебя не подведу. Можешь быть уверена, что все останется между нами, — сказала я этой деревенской женщине. — Хозяин пообещал жене, что потом, когда ему принесут деньги, он избавится и от всех нас?»

«Да, он так сказал. Хозяин пообещал, что… что избавится от всех вас не позднее чем через три дня…»

* * *

Юля читала и перечитывала каждую страничку по нескольку раз, потому что ей трудно было сосредоточиться, в ее собственной голове все смешалось воедино: и фрагменты из дневника молодой еврейской женщины, выбравшейся за пределы гетто с двумя младенцами на руках, судьбы людей, о которых рассказывается в записках, жанр которых можно также обозначить, как «неотправленное письмо», которые, как ей стало казаться, непостижимым образом вдруг стали переплетаться с ее собственной незавидной — сейчас, в данный момент — судьбой, и ее собственные знания, недостаточно полные, фрагментарные, но породившие уже сейчас, по мере прочтения этого чудом уцелевшего в архивах исторического свидетельства, большое количество вопросов.

Юля очень долго и напряженно размышляла обо всем этом и после того, как погасла свеча, которая догорела прежде, чем она успела прочесть последние странички этих сделанных женской рукой записей…

Потом все же уснула — как будто в черную бездну рухнула…

Сон на нее навалился настолько глубокий, сродни обмороку, что она даже не услышала, как старик отпер дверь и вошел в камеру.

Проснулась мгновенно, как от толчка в спину.

Резко приподнялась, потом уселась на топчане, свесив ноги на пол, звякнув при этом обрыдлой цепочкой.

Сначала она увидела свет мощного фонаря. Но он был направлен не на нее, а на лист бумаги, который лежал на полу, рядом с топчаном (наверное, выпал из пачки во время чтения, а она и не заметила). Старик, покряхтывая, нагнулся, поднял его с пола и опять посветил на этот лист фонарем.

— Дайте сюда! — сказала Юля, протягивая руку. — Верните мне мою бумагу… это важно для меня!

Старик, не обращая, казалось бы, внимания на ее протесты, продолжал светить на лист бумаги, переснятый с записей, сделанных на языке идиш… и что-то тихо ворчал себе под нос.

— Ну что вы там бормочете! — раздраженно произнесла Юля. — Тут не по-литовски написано и не на русском… так что верните!

Старик, подойдя к ней совсем близко, протянул ей страничку из рукописи, которую он за минуту до этого поднял с пола.

— Шлемазл, — сказал он так ясно и отчетливо, что Юля даже не поверила собственным ушам. — Шломиэль!. [38]. Шая!.. Ту гирди маня ?[39]

В этот момент откуда-то снаружи до них донесся чей-то грубый голос:

— Эй, старик! Ты што там застрял?! Запри камеру и иди делать приборку наверху!

Даже после того, как за дверью камеры затихли шаркающие шаги, Юля еще долго сидела с распахнутыми от изумления глазами и приоткрытым ртом…

Глава 34

ОШИБКА В ОБЪЕКТЕ

В половине двенадцатого ночи Стас, держа под мышкой пакет, забрался в салон микроавтобуса «Форд».

— Дуй пока в сторону Кибартая, — распорядился он, усаживаясь в кресло пассажира и привязываясь ремнем безопасности. — Километров за пятнадцать до погранперехода свернем… Я скажу, когда будет нужный поворот.

Мажонас вырулил со стоянки на трассу и, держа разрешенную указателями скорость, попылил строго на запад, в направлении границы с Калининградской областью.

— А что это у тебя за пакет, Стас?

— В нем провизия и термос с крепким чаем. Мышка всучила. Говорит — носитесь как угорелые. С тех пор, как вас из тюрьмы выпустили, так ни разу толком не поели.

— Слушай… точно! — оживился Слон. — То-то я думаю, а че это у меня так в брюхе бурчит?

— Сейчас, распакую снедь… по ходу и перекусим.

— А фляжку она не забыла вложить в пакет? — Римас, продолжая вести «Форд» левой рукой, правой взял солидных размеров сандвич, который ему передал старший напарник. — Ум-м… неплохо, неплохо…

— На дело едем! — напомнил ему Стас. — Какая, на фиг, фляжка?!

Проехали Тракай с его дивными озерами, знаменитым замком и виллами новых господ. Оставили позади Бирштонас, а затем и Мариамполе, который еще на их памяти носил имя пламенного литовского коммуниста — Капсукас…

— Слушай, Стас… — вдруг встрепенулся Мажонас. — А вот когда мы у Онуте были…

— Ну? Ты опять о той продырявленной тачке, которую я не записал на твой счет?

— Не, я о другом. Вот когда по бане из гранатомета вжарили…

— Хорошо попали, — усмехнулся Нестеров (теперь-то можно было и посмеяться над этим приключением). — Одни головешки от баньки остались.

— Да не о том я… как ты не врубаешься!

— А как я врублюсь, если ты кружишь, как датый мужик вокруг закрытого пивного киоска!

Слон прерывисто вздохнул:

— Повезло тебе, Стас… в женской бане побывал. Небось и Семенову голенькой видел?

Стас чуть не поперхнулся сигаретным дымом.

— Что у тебя в башке творится, Слон? У тебя там мозги или… Кстати, вот и наш поворот!

Они съехали с трассы на узкую асфальтированную двурядку, проехали по ней километров пятнадцать, потом, найдя нужную дорогу, полотно которой было частично асфальтовым, частично насыпным из укатанной щебенки, стали прижиматься к границе.

Проехав пять или шесть километров по этой невзрачной шоссейке, они, не встретив в эту глухую ночную пору ни одной машины, свернули на развилке на проселок, который, огибая рощу и повторяя изгиб местной речушки, должен был привести их к нужной им усадьбе.

Когда выкатили из-за поворота, используя подсиненные «ближние» фары, они заметили какой-то огонек в той стороне, где должен находиться со всеми хозпостройками сам хутор.

— Кому не спится в ночь глухую?.. — пробормотал себе под нос Римас. Потом уже нормальным голосом спросил: — Ну что, где-то здесь тормознемся? Если ближе подъехать, ихняя собачка может переполох устроить…

Стас прикинул, что до цели осталось метров двести, не больше.

— Слева вроде кустарник? Да, Слон, давай где-нибудь тут приткнемся! А теперь доставай свои заныканные стволы.

— Копайте резче! — сказал Стас, обращаясь к двум местным «понасам», каждый из которых вырыл уже яму глубиной по колено. — Шнель, шнель… интенсивней! Вы ж для себя стараетесь, а не для чужого дяди.

Со стороны дома, который в течение получаса досматривал Слон, раздался короткий свист, означающий — я «свой». Стас ответил точно таким же свистом, и уже в следующую секунду увидел темный силуэт, появившийся из-за угла сарая, возле которого, собственно, и происходило дело.

Мажонас был в камуфляже, кроссовках сорок восьмого размера и маске. Стас был прикинут точь-в-точь так же, с той лишь разницей, что размеры одежды и обуви у него были несколько скромнее.

— Ну че? — сказал Слон, забрасывая автомат на плечо. — Продолжают придуриваться?

Стас чиркнул зажигалкой, прикурил, потом, поправив на плече ремень «калаша», засучил рукав и сверился с наручными часами.

«Так, так, — подумал он. — Однако уже четыре ночи… пора вышибать из этих двух субчиков какую-нибудь полезную для нас информацию».

— Копайте, копайте, — сказал он, обращаясь к двум молодчикам, которых они на пару со Слоном прихватили на их же фазенде. — Если не скажете то, что нам нужно, мы вас здесь и зароем.

Один из этой пары, по виду совершеннейший браток лет примерно двадцати семи, попытался выбраться из неглубокой ямы, но Слон пинком ноги заставил его спрыгнуть обратно.

— Ну, что интересного ты нашел в доме? — поинтересовался Стас у напарника.

— Один ствол в кобуре…

— Ну, это я уже видел.

— И еще два охотничьих ружья.

— Документы какие-нибудь нашел?

Слон передал ему лопатник и барсетку.

— Один из них полицейский, — сказал Слон. — Из Службы криминальной полиции, шакяйское отделение. В барсетке лежит его служебная ксива…

— Который из них? — спросил Стас, включая фонарь.

— Тот, что слева, кажись…

Полицейским, если верить документам, оказался субчик, которого Стас поначалу ошибочно принял за братка (второй, впрочем, с виду тоже не выглядел потомственным интеллигентом).

Стас посветил фонариком сначала на служебное удостоверение сотрудника полиции, затем перевел луч на бритый затылок, который в такт довольно-таки вялой работе лопатой то опускался, то поднимался, когда тот выбрасывал очередную порцию земли из ямы.

— Перекури чуток, малый, — сказал Стас. — Ну-ка обернись! Гм… Понас, значит, работает в полиции? Чей это хутор, твой или твоего приятеля? Я тебя спрашиваю, Кучинскас!

— Хутор арендован, — мрачно выдавил из себя тот. — Да, я служу в полиции! И вы ответите за этот беспредел…

— Закрой пасть! — рявкнул Слон. — А когда будешь открывать, говори только по делу!

Стас задумчиво покивал головой. Хутор этот действительно был арендован и записан на отца этого Кучинскаса. В отношении некоторых из местных полицейских, а также их коллег из числа местных же погранцов сейчас проводится негласное служебное расследование, о котором, понятное дело, эта публика, привыкшая брать на лапу что от контрабандистов, что от тех, кто таскает через границу партии нелегалов, пока даже не подозревает (зато об этом узнал Трофимовас, который и поделился добытыми сведениями со своим «спонсором» Стасом Нестеровым). Кто-то из местных стучит на этого Кучинскаса и К°, и из этого «стука» стало известно, что через данный хутор летом, не позднее августа — более свежей информации, правда, нет, — прошла, как через транзитный пункт, партия кавказцев, предположительно — чеченцев…

— А че это у вас собаки на хуторе нет? — поинтересовался Слон у местных. — Глухомань у вас тут… как же без сторожевого пса обходитесь?

— Да, действительно, — сказал Стас. — Непорядок, однако…

Местные ответили практически одновременно.

— Сдохла собака, — сказал полицейский.

— Сорвалась с цепи и сбежала, — сказал его приятель.

Стас, швырнув окурок в ближнюю к нему яму, хмуро заметил:

— Даже по мелочам врете, господа. — Он сделал напарнику красноречивый жест, и тот выдернул из-под мышки свой совершенно нелегальный, но от того еще более любимый «стечкин». — Полагаю, пора кончать. А то если слишком глубокие ямы выроют, нам же придется их потом закапывать.

— Согласен, — сказал Слон, взводя «АПС». — Сначала одного предлагаю шлепнуть. Он закопает кореша, чтоб нам было меньше возни. А потом уже и ему дырок насверлим…

— Вылазьте! — скомандовал Стас. — Становитесь на край могилок! Нет, не так! На колени, мать вашу!..

Когда эти двое вылезли из ям, от них шибануло волной трудового пота и еще всеми теми ферментами, которые выделяет человеческий организм в минуты страха и смертельной опасности.

Один встал на колени сам, а Кучинскасу Слон сзади подбил ноги, заставив того занять нужную позицию.

— Эй… эй! — сказал полицейский. — Ну так что вам надо? Давайте как-то договариваться… но по-другому. Спрашивайте…

А его приятель тем временем, хотя и послушно занял коленопреклоненную позу, все время вертел башкой по сторонам, как будто прислушивался к каким-то внешним звукам.

— Ты чего это, дружок, косяки бросаешь по сторонам? — пнув его чуток под зад, поинтересовался Слон. — Или в гости ждете кого-то?

— Не, не ждем, — натужно выдавил из себя местный. — Сами же говорите — «глухомань»…

— Спрашиваю в последний раз, — вновь заговорил Нестеров. — Расскажите-ка нам, как вы ведете свой бизнес с кавказцами? Например, с теми же чеченами? С кем из них контачите? Где прячете людей? Когда в последний раз проходил «караван»? Прячете ли вы или ваши чеченские друзья заложников? Была ли среди них девушка лет двадцати четырех или двадцати пяти, похищенная у наших соседей, в Кёниге? Ну… не молчите!

Заговорили они вновь одновременно, поэтому Стас вынужден был прервать их и первым предоставить слово приятелю полицейского.

— Чечены в последний раз осуществляли тут проводку почти два месяца назад, — торопливо сказал он. — С ними был один из наших, бывший пограничник…

— Меня не интересует то, что было два месяца назад, — оборвал его Нестеров. — Выкладывай более свежую информацию!

— Там такой Ваха у них есть, он присылал сюда на переговоры своего человека. Но мы не сошлись по бабкам… да к тому же чечены норовят все время подсунуть «фальшак»…

— Фальшивые доллары?

— Да, хотя и хорошего качества… Короче, мы с ними не сговорились. Теперь у них канал где-то в другом месте… возможно, на юго-западе… но я точно не знаю.

Слон, стоявший до этого чуть сбоку, зашел к нему со спины, и это обстоятельство заставило приятеля полицейского втянуть голову в плечи.

— Ну что, кончать его? — спросил Слон. — Отойди, а то мозгами забрызгает…

— Погодь секунду, — сказал Стас. — А ты что скажешь, продажная твоя полицейская шкура?

— Про кавказцев то же самое, — скороговоркой вымолвил Кучинскас. — С августа мы их здесь ни разу не видели… Так вы чего, телок каких-то ищете? А кого именно?

— Не твое собачье дело!.. А у тебя что, есть что-нибудь сказать по этому поводу?

— Да, — почти одновременно сказали местные. — В сарае, в подполе…

Оставив напарника караулить местных, Стас, получив необходимые разъяснения, открыл запор на воротах деревянного, чуток покосившегося на один угол сарая и прошел внутрь, подсвечивая себе фонарем.

В правом от входа углу лежал кусок брезента, придавленный сверху двумя бревнами. Стас отбросил эти бревна в сторонку, перетащил в другое место брезент и таким образом получил доступ к деревянной люковине. Взялся за кольцо, поднатужился, открыл… Выждав на всякий случай несколько секунд, взял «калаш» на изготовку и посветил фонарем в образовавшийся у него под ногами глубокий проем…

Внизу, в подполе, размерами примерно четыре на пять метров, луч света, прочесав все пространство, высветил находящиеся в разных позах человеческие фигурки общим числом около полутора десятков душ.

Некоторые подняли головы, другие, скрючившись в позе эмбриона, продолжали спать на каких-то тюфяках и охапках сена.

«Кажись, сплошь вьетнамцы, — ахнул Нестеров. — Хотя нет, есть пара чернявых мужичков… наверное, индийцы или же афганцы…»

Среди нелегалов, которых местные зачем-то прятали в подполе под сараем, — хотя, с другой стороны, где же еще их прятать, как не здесь? — были и девушки или же молодые женщины, но все они тоже были азиатки, скорее всего, из Вьетнама…

Стас задал им вопрос: говорит ли кто-нибудь из них на литовском, русском, английском или же на польском, на котором Нестеров тоже способен был общаться?

Ответом ему была тишина.

— В подполе полтора десятка душ, — сказал Стас, вернувшись обратно к напарнику и застывшим на коленях возле ям двум местным «понасам». — Но среди них нет ни одного белого лица…

Неожиданно запиликал сотовый.

— Твоя, что ли, мобила звонит? — спросил Стас у напарника.

— Нет, не моя, а полицейского, — сказал Слон, доставая из кармана чужой сотовый, наигрывающий какую-то мелодию. — Счас… счас я сниму трубочку…

Бросив мобилу под ноги, он наступил на нее своей слоновьей лапой.

— Хозяин занят, — сказал он, отфутболивая остатки мобилы в ближнюю яму. — Перезвони позже… он тебе уже с того света ответит!..

— Значится, так, господа контрабандисты и продажные полицейские, — сказал Стас, осветив их по очереди фонарем. — Очень хочется жить, верно? Гм… Оставайтесь на месте, в этой же позе! И ждите тут наступления рассвета…

— А ежели кто с места стронется, пока солнце не встанет, — уточнил Слон, — тому сразу пуля в лобешник!

Оставив местных потеть возле вырытых ими же ям, «соколы» направились к тому месту, где они оставили «Форд», загнав его предварительно в кустарник.

— Вот почему у них нет собаки, — сказал Стас. — Здесь у них, блин, настоящий проходной двор… Прячут у себя нелегалов, гады! Потом, наверное, их перевезут дальше, на границу с Польшей…

— Ты думаешь, они рассказали нам всю правду?

— Всю не всю, но касательно того, что нас интересует, — да. Кому охота подыхать из-за каких-то чеченов?

Они одновременно услышали звук автомобильного движка… И транспорт, судя по всему, двигался по проселку в сторону хутора.

— Ша! — сказал Стас. — Залегай… а то сейчас нас осветит фарами!

Мимо них по проселку проехал большой крытый микроавтобус… кажется, пустой, не груженный… и, притормаживая, въехал во двор усадьбы, от которой они еще не успели отойти.

— Блин! — сказал Слон, запуская руку в свой оттянутый какими-то тяжестями боковой карман. — Тачку местных я привел в негодность… А теперь вот этот сучара приехал!

— Да, не хватало нам еще погонь и перестрелок…

— Счас… Стас, ты двигай к нашему фургону и жди меня там. А я тут одно дельце сделаю.

— Что ты задумал? — спросил Стас.

— Не хочу, чтобы за нами кто-то гонялся! Ты иди, иди… я сам управлюсь!

Римас прикинул про себя, что этот внезапно появившийся здесь фургон, скорее всего, предназначен для перевозки нелегалов. Вот почему тот хмырь, приятель полицейского, прислушивался к ночным звукам: знал, что вот-вот на хутор должен приехать кто-то из его корешей… Он же, видать, водила фургона — возможно, он там не один, — и прозвонил предварительно на сотовый Кучинскасу…

Все это пронеслось у него в голове буквально в секунду.

Слон в несколько скачков преодолел пространство до старой липы, росшей почти вплотную к жердяной ограде, всего метрах в тридцати за которой между домом и сараем только что остановился большой крытый фургон.

Зажав в правой ладони ребристую «эфку», Слон разогнул усики…

— Эй, там, на хуторе! — рявкнул он во все горло. — Я вам тут «цитрус» сейчас накачу! Прочь от фургона, мать вашу, а то счас рванет!

Со стороны хутора неожиданно лопнул выстрел, потом еще два или три…

«Ну вас на фиг, контрабандистов гребаных! — подумал про себя Слон. — У вас тут наверняка приховано до черта оружия… Да еще корешей по мобиле предупредите… бегай потом от вашей своры, как заяц…»

— Считаю до пяти и кидаю «лимонку»! — крикнул Слон, честно предупреждая местную братву о своих намерениях. — Пять… четыре… три… опять три… четыре… все, получите гостинец!

Он выдернул чеку, размахнулся и прицельно швырнул «Ф-1» в направлении крытого фургона, от которого в сторону шарахнулся чей-то темный силуэт.

Слон тоже укрылся — за стволом старой липы.

Рвануло… и не то чтобы очень громко… следом в воздухе — где-то совсем неподалеку — фыркнул осколок…

Спустя короткое время Римас ввалился в салон «Форда» — теперь они поменялись местами, и за баранку сел Нестеров.

— Ну что? — спросил Стас. — Что это за войну ты там устроил? Гранатами, что ли, отбивался?

Они выбрались на проселок и покатили в сторону нужной им развилки.

— Да это так… прощальный фейерверк, — криво усмехнулся Мажонас. — Никто из них, думаю, не пострадал… Трофимовас, однако, дал нам не совсем верную наводку.

Стас едва не сплюнул от досады.

— Ошибочка вышла, — сказал он, переключая фары на дальний свет. — Но не ошибается, Слон, только тот, кто не работает.

Глава 35

ИЗ НАШЕГО ПРОКЛЯТОГО ДАЛЕКА (5)

После случившегося Юля еще долго не могла прийти в себя.

«Откуда?.. Как?.. Почему?.. — вопросы теснились в ее голове, не находя никакого внятного разрешения. — Откуда он знает эти слова? И почему он произнес их именно тогда, когда нашел на полу выпавший из рукописи листок с записями на идиш?..»

Отгадки она так и не нашла.

Юля съела яблоко, показавшееся ей необыкновенно вкусным, лучше любого из экзотических фруктов, которые ей доводилось отведывать ранее. Очистила от кожуры две картофелины, съела их, макая в соль, а на десерт приговорила второе яблоко.

Зачерпнула кружкой воду из «чистого» ведра, вымыла после нехитрой трапезы руки, вытерла насухо тряпицей, заменяющей ей здесь полотенце.

Ну что ж, пора зажигать новую свечу, которую ей принес старик вместе с едой, и браться за чтение последних страничек дневника, из которых она надеялась узнать, чем закончилась история на хуторе, где местный хозяин прятал в «малине» четверых оставшихся в живых виленских евреев…

* * *

Прошли сутки после нашего крайне тревожного разговора с Д.

Примерно час назад к нам на несколько минут приходил хозяин. Он чуть приподнял люковину, рядом с которой есть труба для вентиляции, и сказал мне, чтобы я вылезала наверх. Если говорить всю правду, то я пережила сильный испуг. Даже сейчас, когда он ушел и я зажгла свечу и взяла тетрадь, чтобы все записать, у меня колотится сердц е и дрожат пальцы…

Я на всякий случай поцеловала в лобик спящего Малыша, затем, поручив его заботам женщины — я не была уверена, что вернусь, — выбралась наверх.

Хозяин сначала стал жаловаться, что евреи и тот поляк, что выступает посредником, его обманули. Что они не заплатили ему всех денег за то, что он, рискуя жизнью, прячет у себя евреев.

Я сказала, что если был какой-то уговор и если его беспокоит именно денежная сторона дела, то с ним рассчитаю тся. Рано или поздно, он получит обещанное ему, надо тольк о подождать, проявить элементарную выдержку. Про сто он должен понимать, в какое время мы живем и как трудносейчас поддерживать сообщение с теми, кто уцелел, ког о немцы и «ипатингасы» содержат в виленском гетто…

Хозяин грубо перебил меня, сказав, что его терпение на исходе.

* * *

Он спросил у меня: «У тебя или у той… другой женщины есть при себе золото и драгоценности?»

Я сказала: «Вэй!.. Откуда у нас ценности? У меня были при себе пакетик с порошками, немного ваты, бинт и несколько пузырьков с йодом и микстурами. Но вы ведь даже лекарства отобрали, ничего не оставив для наших нужд!»

Хозяин стал ругаться и даже замахнулся на меня палкой, которая у него была с собой. Он сказал: «Вы, жиды, вечнообманываете простой народ, а потому я и тебе не верю!»

Я хотела сказать ему, что, кроме сережек с небольшими сапфирами, подаренных мне папой и мамой на совершеннолетие, и еще подаренного моим несчастным мужем кольца, у меня сроду никаких драгоценностей не было. Да, я из небедной семьи. Но дедушка и отец, которые еще в ту пору, когда наша семья проживала в Пруссии, в Кенигсберге, с немецкой аккуратностью вели счет каждому заработанному пфеннингу, особо бдительно следя за расходной частью нашего семейного бюджета, дорогими подарками нас не баловали…

Но я не стала ему это все объяснять, а сказала другое:

«Если вы дали слово другим людям, то держите его. И тогда, рано или поздно, вы получите свою награду, получите то, что вы заслужили».

* * *

Я опять прерывалась, потому что приходили Д. и ее сын. Сначала я выбралась из «малины», потом женщина подала мне моего младенца. Литовский мальчик, сын этой батрачки, отошел в сторону и стал наблюдать за окнами усадьбы: здесь рано встают, скоро рассветет, до утренней дойки осталось не более часа. Пока мы разговаривали, Д. кормила моего Малыша грудью, а я держала на руках ее девочку, которая уже отведала материнского молока и теперь сладко посапывала.

Д., эта простая деревенская женщина, вдруг заплакала. Она сказала, что хозяин всех нас — евреев — наверняка теперь убьет. Сама она — по ее словам — собирается перебраться к мужу, работающему на одном из соседних хуторов (с хозяином, на которого работает ее муж, уже все договорено). И еще она сказала, что привязалась к нашему Малышу, которого вот уже почти месяц кормит грудью так часто, как только это возможно в их положении. А потому ей не хочется, чтобы с мальчиком, который так жадно сосет ее грудь, а потом так славно гугукает и улыбается ей своим беззубым ртом, случилось здесь, на хуторе, что-нибудь плохое.

«Что же нам делать, Д.? — спросила я у нее. — Девочка болеет, у нее температура и сухой злой кашель. У ее бабушки, пожилой женщины, отекли ноги, и ей вообще трудно ходить. Я их не могу здесь бросить одних… Может, все еще как-то обойдется и хозяин, одумавшись, не посмеет выполнить свои угрозы?..»

«Может, так и будет, — сказала Д. — Я буду молиться Деве Марии… Но я… на всякий случай… заберу вашего младенца. Нет, не сейчас, а следующей ночью. Мы с мужем и детьми будем на соседнем хуторе… Если все обойдется, я проведаю вас здесь через несколько дней и верну вам вашего ребеночка в целости и сохранности…»

* * *

Вот и все… я приняла решение.

Я, конечно, рассказала о нависшей над нашими головами угрозе женщине, которая вместе с внучкой провела здесь вместе с нами почти полтора месяца.

Как и следовало ожидать, она не захотела — да и физически уже не могла этого сделать — покидать нашего убежища, сказав: «Пусть будет то, что предначертано в наших судьбах…»

Я решила остаться вместе с ними, передав — временно, хотелось бы надеяться — младенца, сына моей сестры С., который тоже стал мне сыночком, как и мой бедный Ицхак, на сохранение этой доброй литовке Д.

У нас была большая, крепкая семья, но мы вынуждены были спешно покинуть Восточную Пруссию в тридцать пятом, оставив в Кенигсберге большую часть имущества, — после принятия новых имперских законов, направленных против евреев, жить там стало совсем невозможно. Дедушка Карл и отец изыскали средства и, воспользовавшись помощью каких-то ведомых им людей, перевезли всех нас в Польшу, в Вильно, где у нас проживала родня. Старшие опять открыли аптечное дело, мы, дети, учились и работали, жизнь, казалось, у нас опять начала налаживаться…

Но через пять лет Советы оккупировали Прибалтику и передали Вильно и область под юрисдикцию Литвы (а значит, и всех нас, проживающих в тех местах).

А еще через год с небольшим началась большая война и в Вильно (Вильнюс) пришли немцы.

* * *

Дедушку Карла и бабушку Софью убили местные уже на второй или третий день войны (Красная армия сдала Вильнюс практически без боя). Их и еще мою тетку убили в собственном доме по улице Ошмянска, попавшей потом в зону «большого» виленского гетто. Убивали их зверски, а потом еще и перевернули в доме все кверху дном…

Отца и маму война застигла в Ковно (Каунасе), к нам они не смогли выбраться: их и другую мою тетку с двумя детьми задержали «ловцы», а потом, спустя несколько месяцев, по достоверным сведениям, дошедшим до нас, расстреляли в каунасском Девятом форте.

Нас было у родителей шестеро: четыре дочери и два сына. Самый старший из нас, детей, тридцатилетний М., погиб в Лукишкской тюрьме. Там же была забита до смер ти самая младшая из сестер, семнадцатилетняя Р., которую задержали на улице за якобы неправильно нашитую на одежде «лату». Младший из двух братьев, девятнадцатилетний Ш., попытался пробраться в Ковно, чтобы узнатьо судьбе родителей, там был пойман местными «ипати нгасами» и водворен в Девятый форт, где, как и родители,был впоследствии расстрелян. Мою сестру Ф., старшу ю из нас, сестер, у которой было трое детей, один из них родился через месяц с небольшим после того, как пришли немцы, убили в Понарах, во время одной из массовых акций. Двух ее детей удалось спрятать в лагере «Кайлис», а старшенькая разделила с ней трагическую судьбу.

* * *

…Зачем и для кого я это все пишу? На этот вопрос, как и на многие другие вопросы, у меня нет ответа.

Нас осталось двое: я и С., которая старше меня на год с лишним. С. и ее муж А. участвуют в…(зачеркнуто). В гетто назревают какие-то новые страшные события — хотя, казалось бы, куда уж страшнее? Не все сидят сложа руки, но… но я не могу здесь писать о таких вещах. На семейном совете решили, что меня и двух младенцев, моего и С., вместе с еще несколькими евреями, выведут за пределы гетто и будут прятать у местных. В ободрение мне А. сказал, что по доходящим в гетто сведениям дела у немцев на фронте складываются в последнее время неважно, так что нам не следует терять надежду. С. решила остаться с мужем до конца, и я уважаю это ее решение…

Я не знаю, что с ними сталось за эти дни.

Точно так же я не знаю, что будет со мной завтра или в любой из последующих дней.

Одного бы мне хотелось больше всего на свете: чтобы наш Малыш выжил в этой вселенской мясорубке, и еще… и еще, чтобы все принесенные нами жертвы оказались ненапрасны.

* * *

Время прошло очень быстро.

Скоро должна прийти Д. и забрать отсюда на сохранение Малыша. Хочу попросить ее припрятать куда-то и эту тетрадку… не знаю, правда, как она отнесется к такой просьбе? Пишу второпях, потому что кое-что хочу еще доверить бумаге…

Я попрошу Д., на тот случай, если со мной что-то случится, передать ребеночка со временем в какую-нибудь еврейскую семью. Ведь не вечно же будет длиться эта проклятая война, и не все из моего народа сгорят в огне Катастрофы…

Я сообщу ей нашу родовую фамилию, а здесь напишу сокращенно: Бер-н. Мальчик обрезан по иудейскому обычаю. Я заверну — под одеялко — Малыша в талес: если он не выживет, умрет, пусть похоронит его, завернув вместо савана в молитвенное покрывало, которое осталось от Й.

* * *

Я снимаю свое проклятие, которым я начала эти свои записки.

Пусть оно, это проклятие, не действует и не окажет своего влияния и на эту землю, и на населяющих ее людей.

Хороших людей на свете все равно больше, чем таких, как хозяин этого хутора… я это знаю и в это верю.

Хозяина зовут… да, я его назову — Алоизас Йонайтис.

Сейчас я напишу последние слова, возьму на руки Малыша, может быть, в последний раз, и, глотая слезы, — да-да , у меня таки потекли слезы, хотя я думала, что выплакала все глаза, — спою ему на прощание нашу колыбельную:

Люли, люли, деточка!

Люли, люли, пташечка,

Потеряла я любовь, —

Горе мое горькое…

Глава 36

ТАЙНОЕ СТАНОВИТСЯ ЯВНЫМ

Аркадий Гуревич в своей жизни плакал лишь дважды.

Первый раз, когда он просматривал видеокассету, присланную похитителями, на которую была заснята его дочь Юлия, которой выпала тяжкая судьба стать заложницей.

Второй раз — сейчас, когда он закончил чтение дневника, переведенного с идиш на русский, — этого воистину «неотправленного письма с того света», которое тем не менее каким-то непостижимым образом все ж таки нашло свой адресат.

Эти записки, занимающие большую часть тетрадки, случайно, по-видимому, обнаруженной Юлей в Калининградском областном архиве, были написаны, как теперь уже стало окончательно ясно, рукой его родной тети Розы (Розалии) Зеликман, в девичестве Бернштейн. О судьбе которой с конца весны сорок третьего года тем немногим, кто уцелел в те страшные времена, ничего не было известно (да и не все из этих спасшихся знали ее лично или что-то слышали о судьбе детей, внуков и правнуков одного из крупных виленских, а до того кенигсбергских фармацевтов Карла Бернштейна…).

А ребеночек, который упоминается в записках и которого молодая женщина, автор этих записок, называет Малыш, был не кто иной, как нынешний президент крупнейшей российской фармацевтической компании ОАО «Росфармаком» Аркадий Гуревич.

Аркадий Михайлович вытер платком мокрое лицо, аккуратно сложил листы, согласно проставленной кем-то нумерации страниц, положил их в папку, затем, откинувшись в кресле и сцепив на груди руки, погрузился в глубокие размышления.

Лев Гуревич, проработавший после войны почти четверть века хирургом в одной из вильнюсских больниц, был его вторым отцом: он и его жена, бездетная пара, усыновили еврейского мальчика, чье настоящее имя и происхождение удалось установить не сразу, да к тому же весьма фрагментарно — случилось это в октябре сорок пятого года. Мальчика этого в госпиталь, где работал уже к тому времени демобилизованный из армии Лев Гуревич, подполковник медицинской службы, теперь уже в запасе, привела за ручку какая-то литовка, с виду простая деревенская баба, имя и фамилия которой, к сожалению, остались неизвестными: она не захотела себя называть. Женщина, с которой пришлось общаться через местную медсестру, сказала, что мальчик этот — «жидас», что его фамилия Бернштейн, а звать его можно и Ароном и Аркашей. А потом спросила у Гуревича, вглядываясь в его ярко выраженные семитские черты лица: «Будете ли вы заботиться об этом мальчике? Или мне поискать кого-нибудь другого из оставшихся в городе евреев?»

Гуревич, как он сам потом рассказывал, спросил у этой деревенской бабы: «Обрезан ли мальчик?»

Она сказала: «Да, мальчик настоящий «жидас», не сомневайтесь, — и еще раз спросила: — Так вы будете его брать к себе?»

Гуревич посмотрел на мальчика, в котором уже угадывались семитские черты, которому на вид было годика два или два с половиной, который в свою очередь очень серьезно смотрел на него своими карими глазенками — снизу вверх, — и… как-то совершенно неожиданно для себя, сказал: «Да, я его беру».

«Тогда я оставляю вам этого мальчика. Я потом приду к вам еще раз и принесу покрывало и тетрадку…»

О чем именно шла речь и что это были за покрывало и тетрадка, Гуревич так и не узнал: эта женщина больше не появлялась, и следов ее не удалось обнаружить даже спустя годы.

Лев Гуревич не захотел отдавать столь неожиданно свалившуюся на его голову «находку» ни в детский дом, ни кому-либо из знакомых людей одной с ним крови. Он усыновил мальчика, дав ему все: свою фамилию, отчество, родительскую ласку, хорошее образование.

Но усыновил не сразу, а лишь спустя полтора года, когда после всех запросов и изысканий стало ясно, что никого, ни единой живой души, кроме самого этого мальчишки, из большой семьи Бернштейн не осталось, все погибли в том кромешном аду.

Оставались загадки, связанные с происхождением Аркадия, на которые не удавалось найти точных ответов. Так, например, было известно — рассказал один очевидец, переживший гетто и немного знавший Бернштейнов, — что малые дети были сразу у трое молодых женщин из этой семьи, причем у двух вроде бы родились мальчики… Именно по этой причине — выбирать-то приходилось бы сразу из трех возможных вариантов — Лев Гуревич и решил дать Аркадию свое отчество, потому что, кто именно были его настоящими мамой и папой, разобраться было невозможно.

И вот только сейчас Аркадий, благодаря попавшей к нему копии дневника его родной тетки, смог наконец узнать и обстоятельства своего спасения, и то, почему к Гуревичу его привела литовка, и то, как в действительности звали его родителей: маму звали Соней, папу — Авраамом.

Михаил, хотя и был занят координацией усилий по поиску и вызволению своей сестры, тоже успел прочесть эти записки и тоже был потрясен до глубины души.

Он пришел к отцу в кабинет, некоторое время стоял у него за спиной, положив ему руку на плечо, затем, подавив тяжелый вздох, уселся в кресло по другую сторону стола.

— Хотелось бы знать, — задумчиво сказал он, — успела ли Юля прочесть эти записки? До того, как ее похитили? Она ведь прилично знает идиш.

— Думаю, что нет, — Аркадий Львович подался чуть вперед, водрузил локти на стол и положил подбородок на сцепленные кисти рук. — Думаю, что нет, во всяком случае, не полностью, не до конца. Иначе Юля мне непременно бы позвонила.

— Да, ты, наверное, прав, папа, — Михаил покачал головой. — Просто невероятная история… Интересно, как эта тетрадка не только сохранилась, но и попала в Калининградский облархив? — помолчав немного, он сам попытался объяснить эту загадку: — Я так думаю, что эта женщина, зашифрованная, как Д., не смогла по какой-то причине передать талес и тетрадку. Потом в Литве началась партизанская война, где все перемешалось: «лесные братья», «ястребки», зачистки со стороны внутренних войск… Судя по тому, что эта тетрадь попала в органы, ее изъяли при обыске. Дело, наверное, происходило где-то в приграничном районе… тогда Литве передали часть Восточной Пруссии вместе с Мемелем, нынче — Клайпедой. Плюс еще времена борьбы с «космополитами»… вот органы и проявили бдительность: дали кому-то прочесть, чтобы определить, нет ли там какой-нибудь антисоветчины или иной крамолы… Но это все версии, а как было на самом деле, сейчас уже трудно сказать.

Гуревич-старший пригладил рукой свою уже почти сплошь седую шевелюру, затем вновь застыл в прежней задумчивой позе.

— Миша, а ты обратил внимание на фамилию хозяина хутора? — спросил он спустя какое-то время. — Тебе эта фамилия не кажется знакомой?

— Конечно, обратил… а как же! — Михаил тут же встрепенулся. — Я как раз и хотел с тобой поговорить об этом.

— Удалось установить, на чем поднялся тот Йонайтис, который является главным контрагентом в ходе реализации нашего «прибалтийского» проекта?

— Семенова из Вильнюса дополнила наше уже имевшееся на него досье новыми сведениями, — сказал Михаил. — Она занимается сбором информации через дружественно настроенные к нам круги в самой литовской столице и делает это параллельно своему главному заданию…

— Так на чем он поднялся? И кто его близкая родня?

— Отца его зовут Миндаугас. Дяди у него нет вроде бы… но надо будет еще раз перепроверить. На чем поднялся? Но ты ведь должен его помнить?

— Тогда он мне казался обычным серым чиновником из системы республиканского Минздрава, — задумчиво сказал Гуревич-старший. — Не ожидал, что он так развернется…

— Но и от тебя, наверное, такой прыти никто не ожидал? То, что ты такую махину, как наш «Росфармаком», поднимешь. Гм… Ладно, это так, реплика по случаю. А теперь о деле. Скажу о том, что удалось пробить. Литовцы, когда вводили свои талоны, временный суррогат денег, который они сами называли «вагнорками», по имени своего тогдашнего премьера, — это было в начале девяностых — заныкали примерно четыре с половиной миллиарда «деревянных» рублей, которые в то время еще имели полное хождение на бывших советских территориях. Никто у них эти рубли назад не потребовал. Ну и пошел обычный шахер-махер… Сколотили команду из предприимчивых людей, практиков, у которых были связи с союзными министерствами и директорами крупных заводов, выдали каждому определенные суммы… Те отправились в Россию и другие республики и через свои контакты закупили на эти бесхозные рубли различное оборудование и сырье, подключив для додставки этих партий железную дорогу и даже транспортную авиацию. Тогда же такой бардак был, что уму непостижимо… Ну вот: Йонайтис-старший занимался закупкой резко подешевевших на короткое время лекарственных препаратов и различного медоборудования… И есть основания считать, что неплохо на этом наварил. Ну а дальше он запустил процесс приватизации аптечной сети и складов лекарственных препаратов, а также стал лоббировать свой интерес через литовский сейм и чиновников в правительстве…

— Ты же понимаешь, Миша, что я не об этом тебя спрашиваю.

Михаил, в раздумчивости потеребив пальцами подбородок, поднял глаза на отца.

— О том, что он поднялся на «еврейском золоте», на «еврейских зубах»… таких сведений ни у Саныча с Семеновой, ни у меня пока нет. Но я твою мысль понял. Как бы ни развивалась далее ситуация с Юлей, мы эту сделку с Литвой разорвем!..

Аркадий Львович медленно качнул головой из стороны в сторону.

— Не руби сплеча, Михаил… С этим Йонайтисом, возможно, мы и вправду не будем иметь дела… если выяснится, что он или, вернее сказать, его предки поднялись на отобранных у евреев ценностях. И уж тем более, если кто-то из его близких предков замарал свои руки еврейской кровью… Но рубить вот так, с ходу не нужно! Ты ведь внимательно читал дневник?.. Вспомни, что писала моя тетя и твоя, соответственно, внучатая бабушка… Хороших людей — больше. Да и есть ли в мире безгрешные люди, кроме единиц праведников? Вот эта Д., которая спасла мне жизнь… У нее ведь тоже были дети, как минимум — двое. У тех, возможно, тоже есть дети, а может, и внуки уже пошли. Так что — всех теперь ненавидеть и в чем-то подозревать? Но если я узнаю… если я узнаю, что кто-то там делает свой гешефт, откопав кубышку с награбленным… сделаю все, чтобы у них горела земля под ногами!

Некоторое время они сидели молча, затем Михаил спросил то, о чем он уже когда-то спрашивал у своего отца:

— Папа, а ты совсем ее не помнишь? Эту вот женщину, которая тебя выкормила и потом какое-то время выдавала за одного из своих детей?

Аркадий Львович помассировал пальцами ломившие от усталости виски и ответил, как отвечал почти на все вопросы сегодня, не сразу, а с задержкой.

— Смутно, Миша, очень смутно… Ты учти, какое было время, равно как и то, что я попал в чужую языковую среду. Когда меня передали Льву Гуревичу, мне было… как я сейчас уже понимаю, немногим более двух с половиной лет. Ты многое помнишь из этого своего возраста?

Михаил отрицательно покачал головой.

— Кажется, вообще ничего не помню. Я начал себя ощущать где-то лет с трех… а может, даже позднее.

— Вот и со мной та же история…

— Вот что, папа, — переключаясь на другую тему, сказал Михаил. — Тут особисты одну важную вещь пробили. Выяснилось, что, когда Юля была у одной своей университетской подруги, она оттуда, с ее домашнего телефона, звонила тому чечену, которого убили на прошлой неделе… Звонила накануне поездки в Кёниг…

— Исрапилову? Да, я уже знаю, Демченко мне обо всем доложил. Боюсь я, Миша, что все это неспроста…

Он не успел договорить, потому что в этот момент заработал селектор внутренней связи.

— Аркадий Львович, это Демченко, — раздался из динамика голос особиста. — Тут какой-то подозрительный звонок… требуют вас лично… говорят, что это касается вашей дочери.

Гуревич-старший чуть побледнел, но тут же взял себя в руки.

— Переключите линию на меня.

Он торопливо снял трубку, не забыв включить динамик, чтобы и Михаил мог слушать. И в ту же, казалось, секунду из трубки донесся незнакомый мужской голос:

— Аркадий Гуревич?

— Да, я вас слушаю.

— Слушайте, и очень внимательно слушайте. Потому что это касается судьбы вашей дочери.

Ослабив и без того уже расслабленный узел галстука, Аркадий Львович сказал:

— Я понял. Говорите, вас слушают.

— Слушаете? Первое: прекратите всякие контакты со спецслужбами и приостановите все ваши акции по розыску!

— Но… я ведь не заявлял… в официальном порядке. Что с моей дочерью?

— Пока жива и здорова. Но вы нарушаете наши условия! Для начала вы получите ее палец, возможно, уже в скором времени…

— Секундочку…

— Не перебивайте! Так вот: а потом, если будете и дальше нарушать или если вздумаете затягивать переговоры, получите всю вашу дочь — но отдельными кусками…

У особистов ушло немного времени, чтобы выяснить и без того очевидную вещь: звонили с «серого» мобильного телефона, пробить который практически не представляется возможным.

Глава 37

ЗАЛОЖНИКИ ВРЕМЕНИ И ОБСТОЯТЕЛЬСТВ

Как только старик, привычно подсвечивая себе фонарем, переступил порог камеры, Юля тут же рывком соскочила с топчана, сразу выбрав всю двухметровую длину закрепленной на ее запястье прочной стальной цепочки.

— Убийца! — крикнула она в лицо вошедшему. — Сволочь ты, дед! Если и не ты, старик, сам лично убивал евреев, то твой отец… твой дед или твой дядя! Иначе… иначе откуда бы тебе знать все те слова, которые ты тут недавно произносил… азох’н’вэй!

Она еще сильнее натянула цепь, норовя вцепиться в лицо этому ненавистному ей пожилому человеку.

Старик поймал ее за руку, развернул и с неожиданно обнаружившейся в его годы силой почти по воздуху пронес ее обратно, усадив на топчан.

— Палаук..[40] .  — пробормотал старик. — Сескет прашом, поня!. [41].

— Убийцы! — прошипела Юля, пытаясь вырвать руку. — О-о-о… как я тебя ненавижу, старик!..

— Сескет прашом… Сядь! Тихо!!

— Надо же, по-русски заговорил! — все еще пытаясь вырваться из его костлявых, на удивление цепких рук, тем же шипящим от ненависти голосом выдала Юля. — Так ты, дед, выходит, придуривался?! Ты, получается, полиглот?! Ты даже идиш вон пополам с ивритом, как выяснилось, слегка понимаешь?! Где ж ты мог выучить язык евреев? Не иначе, при палачах состоял… Пусти руку! Не-на-ви-жу!!

— Сескет, поня… тихо…

— Что ты заладил: «Сескет, сескет…» — еще пуще разозлилась Юля. — Хватит, дед, косить тут под слабоумного! Ты прекрасно знаешь, что меня тут держат в заложниках!! Почему? Потому что мой папа — богатый еврей. И мой старший брат — тоже очень богатый еврей! И те, кто держит меня здесь, хотят, как я понимаю, получить с моих родственников выкуп! А ты им в этом гнусном занятии верный помощник! Гм… За то, что приносил свечи, я тебе, конечно, благодарна… Но все равно, дед… как ты подписался на такое на старости лет? Эх… совсем забыла, с кем я говорю: убийца ты, вот ты кто!

— Палаук, поня…

— Не понимаю я, дед, что ты говоришь… Ты литовец, да?

— Тэйп… да.

— Можешь говорить по-русски?

Дед то ли продолжал косить, то ли оказался туговат на ухо, но Юле пришлось повторить этот вопрос еще раз, уже более громким голосом.

— Бишки, — наконец произнес старик. — Немного могу… Э-э-э…

— Ты что-то хочешь сказать? — спросила Юля, поняв, что дед не очень-то хорошо владеет русским (может, и знал когда-то, но с годами подзабыл). — Сядь рядом! Не бойся, не укушу! Садись… Не хочу громко орать… могут остальные услышать. Давай, смелей… присаживайся! Хочу с тобой, дед, поговорить… хотя ты последний гад и убийца!

Старик, очевидно, сообразив, что от него хочет заложница, после некоторых колебаний все же уселся на топчан, но не рядом с ней, а на самый край.

«Эх… — подумала Юля про себя. — Если бы у тебя, старик, были бы сейчас при себе не только ключи от камеры и, очевидно, от подвала, но и ключик от браслета… Я б тебя прямо тут придушила, а сама, отстегнув браслет, сбежала бы от всех вас!..»

Но уже спустя несколько секунд она стала оценивать саму ситуацию и собственные возможности более критично. Вряд ли у нее в нынешнем ослабленном состоянии получится придушить старика или еще каким-нибудь способом вывести его из строя. А вот он, если это ему вдруг взбредет в голову, точно сможет перекрыть ей кислород, потому что силенка в нем, несмотря на возраст, еще чувствуется.

К тому же не следует забывать, что наверху находятся еще какие-то люди, двое из которых поодиночке или вместе уже несколько раз наведывались к ней в камеру…

— Кэйп тэй бус русишкай?. [42].

— Что? — переспросила Юля. — Не понимаю…

— Ман пасаке… Йо.. [43]. Мне сказали, что ты — наркоман.

— Я? — удивилась Юля. — Наркоманка?

— Йо… наркоманка.

— Сдурел, дед? Я никогда не принимала наркотиков! Даже в чисто испытательных целях… А тебе, значит, говорят… все это время говорили, что я наркоманка?

— Йо. Так. Что ты… кэйп тэй бус?.. Лечиться тут!

— Ах, вон оно что, — Юля, подперев щеку кулачком, задумалась. — Нет, старик, я не наркоманка. Тебя обманывают, если… если, конечно, ты не врешь мне…

— Правда, — сказал старик.

— Правду, значит, говоришь?

— Йо.

— Гм… Ничего не понимаю… Меня что, прячут в лечебнице для наркоманов?

— Йо. Будет… лечить будет… потом.

Юля тяжело вздохнула.

— Все равно пока не врубаюсь… Как тебя зовут, кстати? Назови свое имя.

Она придвинулась поближе к деду и задала ему свой вопрос прямо в его заросшее волосами ухо.

— Мано вардас? Мое имя? Йонас.

— Йонас? Иван, значит, но только ты — литовский Иван.

— Йо… Иван.

— Скажи мне, старик Йонас, такую вещь… Откуда ты знаешь еврейские слова… азох’н’вэй?! Признавайся, где ты нахватался этих слов, старый ты «шлемазл»?!

— Шлемазл! — эхом повторил старик. — Азох’н’вэй!.. Видеть… слышать… мажюк..[44] .

— Что ты видел? И где ты мог это слышать?

— Ман пасаке… мне сказали, что ты — наркоман. Ман пасаке… надо давать хлеб… вода… держать тут! Мне сказали, богатый человек — платить… тебя здесь лечить… Аш неко не супранту..[45] .

— Нет, я не наркоманка… я тебе уже объясняла! Плохие… злые люди выкрали меня, хотят получить за меня деньги! Я так предполагаю… Ты мне не ответил, старик! У тебя что, есть какие-то знакомые среди евреев?

Старик, вместо того чтобы ответить, поднялся на ноги, обошел ее, приподнял матрас и извлек из ее нехитрого тайника ксерокопии записок, которые, если Юля, конечно, не ошиблась в своих предположениях, писала родная тетка ее отца и ее внучатая бабушка — Роза Бернштейн.

— Видеть! — сказал старик, посветив на листы фонарем. — Писать… мергайт [46]… имя — Роза!

— Что?! — Юля тут же вскочила на ноги. — Что ты сказал? Как… Ты что, знал Розу?

— Йо. Видеть. Давно… Мажюк… шая! — Старик сначала отмерил рукой небольшое расстояние от пола, чуть выше собственного колена, затем, сложив руки, сделал вид, что он укачивает малыша. — Шлемазл! Имя… Арон… Аркаша…

Юля обхватила голову руками и стала медленно раскачиваться из стороны в сторону.

— Все, я сошла с ума, — пробормотала она. — У меня начались слуховые и зрительные галлюцинации… Все это мне только мерещится. А может, это мне сон снится?..

Она больно ущипнула себя, но… но все осталось на своих местах: и камера, и цепочка у нее на руке, и старик, в руке у которого была зажата пачка перегнутых пополам бумаг.

— Кажется, я неспособна адекватно воспринимать окружающую действительность, — нетвердым голосом сказала Юля. — Определенно, у меня съехала крыша…

— Шая! — повторил старик. — Аркаша… видеть давно!

И опять сделал жест, как будто он нянчит ребенка.

— Давно… солдаты приходить… «Бролюкасы» стрелять… солдаты тоже — убивать! Мамите… тевас… мано сяся.. [47].

— Твою мать убили? — переспросила немного пришедшая в себя Юля. — И отца? Сяся… Это твоя сестра… Ее тоже убили? Это что, случилось, когда с «зелеными братьями» после войны здесь разбирались?

— Йо… так. После войны.

Юля опять схватилась руками за голову.

— В записках был упомянут мальчик по имени Й., — пробормотала она. Затем, притянув деда поближе, крикнула ему в ухо: — Как звали твою мать, Йонас?

— Мано мамите?.. Дануте.

Юля не успела еще толком осмыслить последнюю реплику старика, как вдруг откуда-то снаружи до них долетел мужской голос:

— Эй, старик! Ты что там застрял?

Юля выхватила у старика рукопись, сунула ее под матрас, затем жестом показала ему, что к ним кто-то спускается. Но дед, хотя и был туговат на ухо, все ж сообразил, что к ним кто-то идет… а может, понял это по реакции заложницы.

Чуть посторонившись, чтобы старик с ведром и мисками мог выйти из камеры, вместо него в Юлино узилище вошел «молодой» — Юля научилась уже определять всех их и по походке, и по голосу.

— Нэ плачь, красавица, — сказал «молодой», осветив ее всю фонарем. — Зачем плакать? А хочешь… я тебя утешу?..

В этот момент вновь послышались шаркающие шаги. Старик, став за спиной «молодого», стал звенеть связкой ключей, как бы показывая тем самым, что он хотел бы поскорее закрыть камеру.

— Ладно, дэвушка, — сказал «молодой», энергичным жестом показывая старику, чтобы тот убрался с прохода. — Не скучай тут без меня… скоро приду.

Глава 38

ЛОВИСЬ, РЫБКА, БОЛЬШАЯ И МАЛЕНЬКАЯ (2)

Всего медэксперт насчитал в теле Богатырева четыре пулевых отверстия, и каждое из полученных им огнестрельных ранений было, выражаясь протокольным языком, «несовместимым с жизнью».

Рано утром двумя машинами приехали сотрудники областного управления МЧС. Они привезли двух водолазов и соответствующее оборудование. Водолазы обшарили заиленное дно канала в том месте, где в воде был обнаружен «Опель», но ничего примечательного, кроме ржавого троса и двух старых покрышек, не обнаружили.

Майор милиции Михайлов не спал практически всю ночь. Дважды он устраивался подремать на заднем сиденье джипа, на котором приехали москвичи, но, как только погружался в дрему и вроде как начинал засыпать, его будили: сначала из облцентра прибыла оперативно-следственная бригада, а потом прикатили эмчеэсники, которых Саныч, воистину кудесник, где-то добыл — как фокусник вытаскивает кролика из своего цилиндра — в ночь с субботы на воскресенье.

Но если майор Михайлов все же вздремнул час или полтора, то Сергей Александрович и его сотрудник Коля бодрствовали все это время, пока деревенские мужики вытаскивали трактором «Опель» из канала, и потом всю ночь и утро, когда на место прибыла областная бригада и вслед за ними подъехали сотрудники облуправления МЧС. Еще бы: прежде чем Андрей Богатырев, на квартире при обыске у которого нашли купюры «ойро» с отпечатками пальцев Юлии Поплавской, оказался в канале вместе со своей машиной, его застрелили, сделав еще для верности по контрольному выстрелу в голову и в сердце…

Было уже начало десятого утра; над лугами, исчерченными заросшими кустарником и березками каналами, кое-где узкими, заболоченными, кое-где довольно широкими, глубиной до трех метров, зависла молочная пелена тумана.

Труп Богатырева, после того как прибывшие из Кёнига криминалисты и медэксперт совершили на месте все необходимые действия и процедуры, положили на носилки, прикрыли сверху прорезиненной простыней и определили в корму подъехавшего только что фургона, который должен будет доставить тело в облцентр.

Проводив взглядом отъехавшую труповозку, Михайлов зевнул так широко, что едва не вывихнул себе челюсть.

— Заколебали вы меня все, — пробормотал он себе под нос. — Вторую неделю без сна и отдыха!

Он спустился к обрезу воды, чуть в сторонке от того места, где вытащили машину с покойником. Сделал руки ковшиком, набрал воды, плеснул себе в лицо, раз и другой. Хотел еще прополоскать рот, но, вспомнив о Богатыреве, передумал.

— Алексеич, идите к нам, перекусим маленько! — крикнул Коля, махнув от джипа рукой.

Михайлов вытер лицо и руки носовым платком, затем, сунув влажный комок в карман бушлата, побрел к «Тойоте».

— Угощайтесь, Алексеич, — сказал Саныч, передавая ему прозрачную пластиковую упаковку с аккуратно сложенными там бутербродами. — Коля, налей майору кофе из термоса! Мне — тоже! И не забудь плеснуть чуток из фляжки… для тонуса.

Саныч, хотя у него и залегли темные круги под глазами, все ж на людях держался бодро, не выказывая особой усталости, а тем более малейших проявлений уныния или растерянности.

Коля на четверть наполнил сдвоенный пластиковый стаканчик коньяком из плоской фляжки, долил кофе из термоса и передал его майору. Второй стаканчик, проделав ту же процедуру, он подал своему начальнику, а себе налил из термоса только крепкого кофе.

— Коля, не надо было давать этим двум деревенским денег, — сказал Михайлов, пригубив из стаканчика кофе с коньяком. — Они их все равно пропьют.

— Это была моя инициатива, Алексеич, — подал реплику старший москвич. — Я сказал Коле, чтобы он выдал им по две тысячи рублей… в качестве премии, так сказать. Они ведь не только обнаружили богатыревский «Опель», но и помогли его выдернуть трактором из канала.

— Эх… друзья мои, не знаете вы местный народ, — вытирая пальцы и губы бумажной салфеткой, сказал майор Михайлов. — Деньги, которые вы им дали, они пропьют сегодня же. Потом подерутся, если не с соседями, то промеж собой. Если никого больше под руку не подвернется, поколотят своих баб. Потом добавят, сядут на трактор и начнут колесить по округе. И я не сильно удивлюсь, если назавтра эмчеэсникам придется вытаскивать из канала их трактор…

Заметив едущий в их сторону по навалованному берегу старый «уазик», Михайлов оборвал свой мрачный прогноз, поправил фуражку и направился к машине участкового, рядом с которым на переднем сиденье находился один из деревенских, которых часа примерно три назад отпустили по домам, разрешив им также забрать трактор…

— Вот, — сказал участковый, от которого пахло салом и луком. — Позвольте доложить…

— Докладывай, — зевнув в кулак, сказал майор Михайлов.

Обернувшись, старлей жестом подозвал знакомого уже Михайлову деревенского мужика, одетого в брезентовую куртку и болотные сапоги.

— Послушайте, что Федор еще мне рассказал… Мы к нему домой, значит, заезжали, чтоб бабу его успокоить, чтоб не думала, что где-то гулял всю ночь. Опять же, меня сразу завтракать пригласили…

— Ближе к телу, участковый.

— Давай, Федор, сам рассказывай, кого ты давеча видел…

От мужика, который этой ночью лазил в воду, чтобы зацепить «Опель» тросом, отчетливо попахивало не только салом и луком, но еще и хлебной самогонкой.

— Докладываю, значит, — сказал он, шмыгнув носом (видать, чуть подпростыл после сегодняшнего купания). — На днях я рыбачил тут неподалеку, где энтот канал в речку вливается…

— В какой именно день это было? — спросил Михайлов. — Точнее можешь сказать?

— В понедельник? Или же во вторник?.. Тут всего и не упомнишь…

— Ладно, с датой потом определимся. И что? Еще одна машина где-то в каналах притоплена?

— Не, я не про машину… Я тогда взял плоскодонку и встал в заводи, в камышах, где в окнах хорошо берут плотва и линь. Пошел клев, за час я поднял килограмма два…

— Оставь эти рыбацкие байки на потом, — оборвал его Михайлов. — Что ты там видел? Или — кого? Может, с бодуна все это было? И тебе русалка привиделась или болотный леший?

— Не, гражданин начальник, совсем я не был с бодуна, — вытерев нос тыльной стороной ладони, сказал мужик. — Сижу я, значит, в камышах… туман, как вот сегодня с утра был. Глядь, лодка плывет посередке: на веслах Петр Завидеев, а в лодке еще двое незнакомых мне парней. Никак, думаю, Петр собрался уток в плавнях пострелять — он охотник по этой части. И с собой взял двоих: к нему иногда из города какие-то люди приезжают… а он их на каналы отвозит, порыбачить там или какую живность пострелять…

Михайлов вопросительно посмотрел на участкового.

— Есть тут у нас один такой мужик, — сказал тот. — Раньше работал сотрудником рыбнадзора, а теперь и не поймешь, чем он занимается… Совершеннейший бирюк, даже жена от него ушла, еще в позапрошлом годе. Но живет по нынешним меркам богато: сделал себе пристройку к дому, новую надувную лодку с подвесным мотором прикупил, ружьишко новое и не из самых дешевых… «Ниву», опять же, почти новую купил, а это все немалых денег стоит…

— Рассказывай дальше, Федор, — сказал майор, с трудом справляясь с приступами зевоты. — Ну, плывут эти трое. И что из того?

— Петр обычно мотор цепляет, а тут, гляжу, без движка чапают, на одних веслах. Я хотел окликнуть его, но потом передумал… у него ведь даже закурить не допросишься. Они проплыли мимо камышей, и, кажись, меня не заметили. И только я отвернулся, чтобы поглядеть на поплавки, как услышал по-над водой такой звук…

Федор негромко хлопнул в ладони… затем еще раз.

— Че это они, думаю про себя, — продолжил он свой рассказ после того, как Михайлов угостил его, а заодно и своего местного коллегу сигаретой. — Стреляют, што ли? А ежели по камышам дробью жахнут, где я рыбачить засел? Но потом думаю: нет, не похоже на выстрелы из дробовика, слишком уж тихие были хлопки, а отплыли они недалеко, каких полста метров…

— Так, так, так… — Михайлов обернулся и, сложив руки рупором, крикнул Санычу, который о чем-то говорил на берегу со старшим эмчеэсником — те уже сворачивали работы, — чтобы тот подошел к ним. — Что же ты, Федор?! А чего же ты сразу об этом случае ничего нам не сказал?

— Это… как-то не сообразил, — слегка понурив голову, сказал деревенский. — Вот эти уважаемые граждане, — он кивнул на подошедшего к ним Саныча, — спрашивали давеча, не видели ли мы здесь каких-нибудь подозрительных людей?.. Я не сразу понял, об чем идет речь. А тут когда приехали с участковым ко мне домой, я думал, думал…

— Потом, когда опрокинул в себя сто граммов, сразу в мозгах просветлело? — высказал догадку Михайлов.

— Да вроде того, — не стал отпираться мужик. — Вот и решил рассказать все, как есть, нашему участковому…

— Сейчас, Саныч, минутку, — сказал майор. — Хочу узнать, какой конец был у этой истории, а потом я тебе все вкратце перескажу…

— А нет у нее конца, — пожав плечами, сказал Федор. — Спустя небольшое время, как я услышал хлопки, мимо меня проплыла лодка Завидеева, но самого его в посудине почему-то не было: один незнакомый мне парень заменил его на веслах… Я еще подумал про себя, что Петр переправился на другую сторону канала, а эти, значит, почему-то решили обратно вернуться…

— Мы сейчас по дороге к Завидееву заезжали, — подал реплику участковый. — На окнах — ставни, дверь на всех запорах, я покричал его с улицы, но он не отозвался.

Майор и Саныч сначала посмотрели друг на друга, потом уставились на деревенского мужика.

— А как выглядели те двое? — спросил Саныч. — Можете их описать?

— Так это… Молодые, лет двадцать пять или чуть поболее. Раньше, когда я выезжал с сельхозпродукцией на рынок в Калининград, я таких вот… похожих на них, на базаре видел. Их там «азерами» называли.

— Точно, это были азеры? — быстро спросил Михайлов. — Или у вас тут так всех кавказцев называют?

— Может, и кавказцы, — Федор пожал плечами. — Откуда мне знать… они ж мне свои паспорта не показывали.

Сотрудники МЧС, решившие было свернуть работы, теперь вновь принялись распаковывать свое оборудование. Участковый слетал на своем «уазике» в расположенную неподалеку деревню, и вскоре по отводному каналу к месту событий прибыла моторка с двумя старыми знакомыми, Федором и «трактористом». Эмчеэсовцы к этому времени подготовили к работе свою надувную лодку и спустили ее на водную поверхность канала.

Федор указал место, откуда он слышал звуки, похожие на «хлопки», необыкновенно точно: первый же заброс специальной сети оказался удачным — на дне канала был обнаружен труп мужчины с чушкой, прикрученной к ногам проволокой. Эта чушка заменяла хозяину посудины якорь. В затылке трупа имелась огнестрельная рана — это был местный житель, рыбак, охотник, большой знаток данной местности, примыкающей к литовской границе, нелюдимый и жадный до денег Петр Завидеев.

— Старая рыбацкая истина: если уж пошел клев, так только и успевай подсекать. — Майор Михайлов, сняв фуражку, провел тыльной стороной ладони по влажному от пота лбу. — Вот так, Саныч… Сто пудов, что Поплавскую привезли именно сюда… конкретно этот Богатырев ее привез… может, еще кто-то был у него в помощниках, из тех же кавказцев. И, судя по тому, как лихо эти ребятки обрубили кончики, они переправили девушку… да, теперь-то я в этом уверен… переправили ее к соседям, где и заныкали в одном из хуторов, которых до черта на той стороне…

Тракторист вдобавок к рассказу своего земели рассказал, что два или три раза видел, как к дому Завидеева приезжали какие-то люди на неновой «Ауди» темного цвета…

Саныч разложил на капоте джипа карту местности и подозвал к себе участкового:

— Можете показать, как тут проще всего к соседям, в Литву, перебраться? Так, чтобы их пограничники не обнаружили? Посуху, наверное, не очень удобно? А по воде?

Где-то с полминуты участковый вглядывался в карту, потом, почесав в затылке, сказал:

— А чего тут хитрого? Литовцы, конечно, укрепляют свою границу, но дырок еще до черта… Наши, когда ездят на моторках уток пострелять, частенько у соседей оказывались… особенно если спиртное с собой брали. Километрах в двенадцати отсюда на север расположена Вилейкяйская погранзастава литовцев, а сама граница километрах всего в четырех отсюда.

— Какой-нибудь маршрут можете показать? Для примера?

— Я по карте вообще-то не очень, — сказал участковый. — Но тут и без карты можно обойтись… — Он махнул рукой в западном направлении. — Идете на моторке в ту сторону, выходите в Куршский залив. Дальше с километр на север протокой, потом через заросшее камышами устье входите в речку, которую мы называем так же, как и литовцы, — Скирвите. Потом оттуда идете в притоку, которая называется Витине. Ну и все, вы уже в Литве, и если все делать с головой, никакие погранцы вас там не засекут. Можете высаживаться и топать дальше, куда хотите: там, в отличие от нас, у простых людей на улице спрашивать паспорт как-то не принято…

Коля развернул чемоданчик со спутниковым телефоном, набрал нужный номер и передал трубку Санычу.

Тот доложил о результатах расследования Михаилу Гуревичу, услышал кое-что новенькое от него, затем резюмировал сказанное с обеих сторон:

— Есть серьезные основания считать, что Юлию Аркадьевну вывезли в Литву. Если вы не против, я немедленно выезжаю в Вильнюс, поскольку основное направление поисков теперь сместилось в сторону Литвы…

Глава 39

ЗАКЛЯТЫЕ ДРУЗЬЯ

Человек, имеющий на руках паспорт гражданина РФ, по которому он числился уроженцем Дагестана Русланом Харамиевым, в воскресенье, в первой половине дня, отправился к соседям, в Литву, где ему доводилось бывать уже неоднократно.

Но не на личной легковой машине, а рейсовым автобусом, и не из Калининграда, а из Советска, где, собственно, и проходит российско-литовская граница — посередке переброшенного через Неман моста Королевы Луизы.

Хотя с документами у него был полный порядок, на КПП, в зоне осмотра, где около получаса простоял рейсовый автобус назначением до Вильнюса, Харамиеву довелось пережить несколько неприятных мгновений.

Когда в автобус вернулся прапорщик, собиравший у пассажиров паспорта и относивший их на терминал, где документы каждого проверили и провели через компьютер, он раздал их всем, кроме Харамиева, которому приказано было выйти из автобуса.

— Ну что, чечен? — негромко сказал пограничник. — Что с тобой будем делать?

— А в чем дело, командир? — изобразив чувство обеспокоенности пополам с изумлением, спросил Харамиев. — Я не чечен, я аварец из Дагестана…

— А мне по хрену, — грубо сказал пограничник. — Не нравишься ты мне… вот и все.

Харамиев раскрыл ладонь, в которой находилась согнутая пополам зеленая двадцатка.

— Какие проблемы, начальник? Я сам чеченов терпеть не могу…

Баксы с ладони Руслана, словно волной, слизнуло.

— Ладно, держи свой загранпаспорт, — сказал прапорщик, доставая из кармашка паспорт Харамиева. — Теперь вижу, что ты не чечен.

На литовском терминале для Харамиева все обошлось.

Едва автобус выехал за пределы литовского приграничного городка, Харамиев, при котором была лишь небольших размеров дорожная сумка, попросил водителя приткнуться к обочине шоссе, в аккурат возле придорожной корчмы (той самой, где он несколько дней назад инструктировал Йонайтиса).

Перейдя дорогу, Руслан направился к стоянке возле корчмы, на которой среди полудюжины легковушек сразу же заметил «бумер» Алика — джип класса «икс».

Когда его компаньон выбрался из салона, Руслан про себя отметил, что Йонайтис выглядит каким-то бледным, уставшим и еще… подавленным, что ли.

— Рад тебя видеть, дорогой Алик, — Руслан тряхнул его руку, отметив, что рукопожатие со стороны литовца получилось каким-то вялым. — Ты выглядишь усталым… в чем дело?

— Привет, — буркнул Йонайтис. — Руслан, ты можешь мне объяснить, что вообще происходит?..

— Что, какие-то проблемы, Алик?

— А то ты не знаешь, — хмуро заметил Йонайтис. — Ричи разорвало буквально в клочья! От администратора «Лас-Вегас» тоже мало что осталось… Двое человек, включая водилу Ричи, тяжело ранены…

— Видишь, Алик? — бросив на него спокойный взгляд, сказал Харамиев. — Я же тебе говорил, что все как-то придет к тому, что мы с тобой запланировали… Ведь этот Ричи мешал нам, не так ли? Вот его всевышний… чьими-то руками и убрал с нашей дороги…

— Мы так не договаривались, Руслан, — мрачнея, сказал Йонайтис. — Да, я обещал тебе помочь… Но ты пойми, что здесь — цивилизованная страна и такими вот методами действовать нельзя!

Руслан, глаза которого внезапно сузились, сначала процедил воздух сквозь свои белые острые зубы, затем негромким, но твердым голосом распорядился:

— Пойдем прогуляемся вокруг озерца! Я тебе пару слов скажу…

Йонайтис хотел было закурить, но, сломав в пальцах сигарету, в сердцах швырнул ее в сторону.

— Блин… Не хотел же я связываться с вами, с чеченами!..

Руслан, взяв литовца за локоть, заставил его остановиться, рывком развернув к себе.

— Никогда!.. — произнес он зловещим полушепотом. — Никогда и никому не говори здесь, что я — чеченец! Кроме тебя одного, об этом в Литве не должна знать ни одна живая душа! Это во-первых… Во-вторых, тебя никто не спрашивает, хочешь ли ты иметь с нами бизнес или нет! Ты у нас на крючке!

— Развели вы меня в Москве, как лоха, — угрюмо заметил Йонайтис. — А теперь пользуете по полной программе…

— Алик, в том, что с тобой случилось в Москве, ты должен винить не меня или еще кого-то, а самого себя, — уже более спокойным тоном сказал Харамиев. — Попался на крючок? Ну и веди себя соответственно: плыви, куда тебя ведут, потому что, если начнешь дергаться, крючок засядет еще глубже… себе только навредишь, сделаешь еще больнее.

Йонайтис достал из пачки целую сигарету и на этот раз не стал ее ломать, прикурив от «Ронсона».

— Вы все тогда, в Москве, подстроили, — сказал он, нервно затягиваясь сигаретой. — Сначала долг мне накрутили до «лимона» с лишним по двум вашим казино…

— Нечего было шариться по ночным клубам и игорным домам, — спокойно сказал Харамиев. — Вспомни сам, как ты зажигал! Заряжался коксом «три девятки»… и море тебе было по колено! Кстати, ты не забыл о моем предупреждении?

— Насчет кокаина? — поморщившись, переспросил Йонайтис. — Да завязал я, завязал… отстань!

— Если ты обманываешь меня, то я об этом все равно узнаю, и тебе тогда непоздоровится! Ты мне нужен, Алик, для бизнеса! Погулял по молодости, поколобродил, пора и за ум браться! Пусть другие наркотой травятся, а из тебя… из тебя, Алик, мы сделаем самого богатого человека в твоей стране…

— Если бы не кокс, — пропустив последнюю реплику мимо ушей, сказал литовец, — вы бы меня на свой крючок не поддели! Ты же сам видел, что я был не в себе! Но таскал меня по казино до тех пор, пока я не просадил миллион с четвертью баксов, и все в долг! Быстренько потом оформили расписку через нотариуса, и все… вот он ваш «крючок»!

— Одного поводка для таких, как ты, у которых есть богатенькие папы, способные рассчитаться по долгам за своих ветреных, неразумных деток, явно недостаточно, — криво усмехнувшись, сказал Харамиев. — Надеюсь, Алик, ты не забыл про кассету, которая лежит в сейфе одного из российских банков наряду с твоей долговой распиской?

— Ты же знаешь, Руслан, что я не убивал ту шлюху, в постели с которой ты или твои люди засняли меня на пленку, — угрюмо заметил Йонайтис. — Я тогда был так обдолбан, что вообще ни хрена не соображал! Сами ее пришили и мне подложили, чтобы я уже окончательно не соскочил с вашего крючка!..

— Умный парень, — похвалил его Харамиев. — В том смысле, что сообразительный… плохо только для тебя, что задним числом ты все хорошо понимаешь. Во-первых, мертвая девушка, в постели с которой ты был заснят, не рядовая шлюха, а сотрудница фирмы по оказанию эскортных услуг. И не какая-нибудь хохлушка, а настоящая москвичка. Дело не закрыто, убийцу ищут до сих пор. А у нас, как ты должен быть в курсе, есть не только кассета с показаниями таймера… но и нож, которым было перерезано ее горло, с твоими, Алик, отпечатками пальцев на рукояти…

— Черт бы вас всех побрал… — судорожно вздохнув, сказал Йонайтис. — Ладно, я понял, что вы не дадите мне так легко выйти из вашего бизнеса. Давай лучше поговорим о делах… Меня известили через моего адвоката, что во вторник, в десять утра, меня хотели бы видеть в городской прокуратуре, где мне хотели бы задать какие-то вопросы, — сказал Йонайтис.

— Ну и с чем это может быть связано? У тебя есть какие-нибудь версии?

— А что тут гадать? — Йонайтис пожал плечами. — Сто процентов, что это связано с гибелью Ричи и администратора «Лас-Вегаса». Я ведь их обоих хорошо знал.

— Алик, это все ерунда, — спокойным тоном сказал Харамиев. — Ты же сам знаешь, что ты здесь ни при чем.

— Я-то точно не имею к этому никакого отношения…

— Ты на что-то намекаешь, Алик? — Харамиев косо посмотрел в сторону литовца, с которым они вновь прогуливались по тропинке вокруг озера. — Какие у тебя есть основания думать, что к смерти Ричи причастен я или кто-то из моих друзей?

— Вообще-то никаких…

— Ну то-то же… Все, эту тему мы закрываем! Хотя… Ты не в курсе, Алик, как обстоят дела у тех мужиков из охранной фирмы, которые судятся по поводу КРЦ?

— Ты имеешь в виду Нестерова? И его кореша Мажонаса? Тех самых, что ворвались к Ричи, когда мы были у него в гостях?

— Да, именно о них я тебя и спрашиваю.

— Гм… Уже было одно заседание суда. Контора судебных приставов описала у них все имущество… они сидят сейчас, по моим сведениям, в голых стенах… даже оружие у них отобрали.

— Это все новости?

— Нет. Через свои связи в полиции я узнал, что их обоих в пятницу, спустя какое-то время после взрыва возле казино, задержали и посадили в Лукишкес…

— Вот видишь, сколько хороших новостей, — улыбнулся Харамиев. — А ты, Алик, почему-то не в настроении…

— Это еще не все, Руслан. Эта парочка в изоляторе и суток не провела. Вчера, еще до полудня, их выпустили, даже не взяв подписку о невыезде… А почему ты спрашиваешь о них?

— Да так, — пожал плечами Харамиев. — Забавные они ребята…

Они вернулись обратно к корчме.

— Алик, ты выполнил мою просьбу? — спросил Харамиев.

Йонайтис залез в карман плаща и вытащил оттуда ключи с брелоком. Он щелкнул, отключив сигнальную систему припаркованного рядом с джипом автомобиля «Фольксваген Пассат», затем передал ключи чеченцу.

— Документы в бардачке, — сказал он. — Машина оформлена по доверенности на тебя, все чисто, все проведено через компьютер нашей дорожной полиции… Когда встретимся? И чем ты намерен заняться здесь, в Литве?

— Тебе этого лучше не знать, — сказав это, Харамиев вдруг ощерил в ухмылке свои волчьи зубы… — Шучу, Алик, шучу… В ближайшие месяцы нам понадобится наличка, причем немалые суммы. Тех средств, что идут через ваши прибалтийские банки, отмытых и показанных как легальные доходы с твоих фирм и фирм твоих компаньонов, в том числе и в Москве, для того чтобы взять под контроль ваш местный игорный бизнес и в целом сферу развлечения, будет явно недостаточно. Но это я так, к слову… Чтобы ты тоже понимал, в каких масштабных событиях ты призван играть первую скрипку…

Прежде чем усесться в «Фольксваген», Харамиев похлопал своего литовского приятеля по плечу:

— Все будет нормально, Алик. Все эти рокфеллеры тоже когда-то немного нарушали законы своих стран, но теперь, когда они поднялись, их считают достойными, уважаемыми людьми.

На одной из развилок «Фольксваген» свернул, прощально мигнув фарами: Харамиев держал курс то ли в Каунас, то ли дальше на запад, к взморью или Куршскому заливу.

Алик был настолько в разобранном состоянии — разговор с этим чеченом спалил ему уйму нервов, — что вынужден был ненадолго приткнуться в «кармане» и принять дозу (новая «табакерка», которой он разжился вместо той, что была выброшена Харамиевым в озерцо, была припрятана в перчаточном отделении джипа)…

Ему стало лучше, гораздо лучше.

«Пошел он к черту! — подумал про себя Алик после того, как «сифанул» во второй раз, километров за двадцать до Тракая, куда он сейчас направлялся. — Все, с этим надо кончать! Расскажу отцу все как есть… а там будь как будет!.. Не убьет же он меня, собственного сына, наследника своего имени и своего немалого состояния? Он тертый калач… та еще закваска… вместе мы придумаем, как сбросить эту перехватившую горло петлю…»

Ему было не привыкать вести машину под кайфом. Наоборот, ему казалось, что, зарядившись коксом, он водит тачку очень классно.

Когда он проехал Тракай и свернул на нужную ему дорогу, которая вела в загородное поместье отца, ему вдруг стало весело.

Он подумал о том, что разберется с чеченом сам, благо нанять киллера для него ничего не стоит.

Он засмеялся, потому что эта мысль показалась ему не только очень разумной, но и крайне остроумной.

А в следующую секунду, содрогаясь от смеха, вылетел на повороте с трассы, врезавшись на скорости в сто шестьдесят километров в ствол одного из растущих вдоль дороги деревьев…

Глава 40

В ХОРОШЕЙ АРТЕЛИ ВСЯК ПРИ ДЕЛЕ

«Соколы», вернувшись с неудачной, в общем-то, вылазки в один из приграничных хуторов, покемарили всего с часок в холостяцкой квартире Стаса, затем мало-мальски привели себя в порядок и с полуторачасовым опозданием против обычного расписания — не считая того, что сегодня воскресенье и все нормальные люди отдыхают, — приехали на «Круизере» в свой служебный офис.

Слон не стал доставать ключи, а утопил пальцем кнопку дверного звонка.

Дверь им открыла Ирма, одетая против обыкновения в темные брюки с подтяжками и темно-зеленого цвета водолазку.

— Здравствуйте, Римас, — сказала она, пропуская «соколов» в коридор офиса. — Здравствуйте, Стас. Собиралась уже вам звонить, но увидела в окно, что ваш «Круизер» подъехал…

— С каких это пор, Мышка, мы с тобой на «вы»? — непроспавшимся голосом поинтересовался Мажонас. — Блин… а чего это мы с тобой говорим по-русски, сяся?

— Как-то сегодня ты странно выглядишь, Ирма, — покосившись на адвокатессу, сказал Стас. — С каких это пор ты стала носить брюки с подтяжками? И почему ты, в самом деле, говоришь по-русски? У нас что, гости? Может, Семенова приехала? Кстати, тебе брючки идут… особенно хорош вид сзади.

Тряхнув своими пшеничными волосами, Мышка скрылась в «комнате отдыха», оставив дверь полуоткрытой.

— Что это с ней? — Стас снял плащ и повесил его на плечики, а шляпу положил сверху на полку… — Может, не в духе?

— Понятия не имею, — сказал Слон, вешая свой кожан рядом с плащом Стаса. — Я так думаю, что пора уже сясю замуж выдавать…

Мажонас первым вошел в комнату отдыха, где теперь, кроме неподъемного дивана, имелись стол, стулья и еще кое-что по мелочам.

Он от порога сладко потянулся, зевнул… да так и остался стоять с незакрытым ртом.

— Все, полный абзац, — сказал он, клацнув от удивления челюстью. — Кажись, Стас, у меня начались глюки…

Стас вошел в комнату вслед за ним и тоже опешил.

— Одна Ирма… — Он посмотрел на ту девушку, что открыла им дверь и которая была одета в брюки и водолазку (она стояла у окна). Потом, переведя взгляд на другую девушку, сидевшую на диване, одетую в привычный деловой костюм, с точно такими же прямыми волосами цвета спелой пшеницы, озадаченно произнес: — И еще одна Ирма. В итоге мы имеем две Мышки.

— Стас, ты видишь то же, что и я? — обрадовался Слон. — Вроде бы вчера не бухали…

— Точно, — сказал Стас, приглядываясь к двум девушкам, сохраняющим загадочное молчание. — Даже капли в рот не брали.

— А надо было! — Слон полез пятерней в затылок. — Это все из-за сухого закона! Видишь, до чего трезвый образ жизни может довести? В глазах уже двоится…

— Какая из вас настоящая Ирма? — спросил Стас.

— Я, — сказала та девушка, что сидит за столом. — Правда, похоже получилось?

— Объясните, в чем смысл этого маскарада? — сказал Нестеров.

— Это был рабочий момент, — сказала Семенова, стаскивая с головы парик и поправляя собственные иссиня-черные волосы. — Возможно, ситуация обернется таким образом, что мне придется при переговорах с похитителями выдать себя за адвоката Ирму Мажоните… Хотя, как я уже говорила Ирме, но не успела рассказать вам, на сайте среди пяти кандидатур «переговорщиков» от Литвы выставлен мужчина, юрист из Вильнюса… решено не подвергать опасности жизнь Ирмы, да к тому же для выполнения столь сложного и опасного поручения необходим опыт и знание специфики такого рода дел.

— Я сразу дала свое согласие, — сказала Мышка. — Но мою кандидатуру отвели.

— Тогда в чем смысл этого маскарада? — спросил Нестеров.

— Уже был вполне конкретный звонок, — объяснила Семенова. — Похитители хотят, чтобы денежная часть выкупа была поделена на три равные доли…

— Сколько это будет? Если, конечно, это не секрет?

— Чуть более двенадцати миллионов долларов США. И это только часть выкупа, который просят за Поплавскую.

Стас тихонько присвистнул, а Римас привычно полез пятерней в затылок.

— М-да, — сказал Стас невеселым голосом. — Так они что, хотят вот эту часть выкупа… двенадцать с лишком «лимонов» — поделить на три части?

— Да, именно так, — подтвердила Семенова. — Здесь даже чисто технического характера трудность: денежная масса, если сотенными купюрами, будет весить что-то около центнера… Тут надо не адвоката в посредники приглашать, а штангиста.

— Согласен, — кивнул Стас. — Это разумное замечание.

— Это лишь предположение, — скромно заметила Семенова. — Но мы должны обращать внимание на любую деталь и пытаться прогнозировать действия команды похитителей. Они хотят получить деньги одновременно в трех разных местах: где-то в Подмосковье — место они уточнят, — в Калининграде и в Вюльнюсе или его окрестностях. Положение, в общем-то, серьезное… Как я уже говорила вам прежде, организация у них серьезная, это не рядовая банда какого-нибудь полевого командира. Насчет транспортировки денег они сразу сказали, что это «ваши проблемы». Деньги они хотят получить до окончания понедельника, если… если, конечно, жизнь не внесет в их собственные и в наши планы какие-нибудь коррективы.

— Времени осталось с гулькин нос, — заметил Мажонас. — Всего полтора суток.

— А идея с маскарадом возникла вот почему, — продолжила после паузы Семенова. — В таких случаях, как наш, всегда идет торг и выдвигаются встречные требования, не говоря уже о гарантиях. Одно из наших требований состоит в том, что если какой-то из посредничающих адвокатов сочтет ситуацию опасной с точки зрения его собственной безопасности, то такого человека можно будет заменить…

— Кажется, я понял, — Нестеров задумчиво покивал головой. — Но вы ведь, Семенова, кажется, не говорите по-литовски?

— Аш бишки супранту летувишкай, бят ман сунку кальбет[48],  — мило улыбнувшись, выдала москвичка. — Я уже рассказывала Ирме, что я жила в Литве в детстве и потом еще неоднократно бывала здесь, у вас. Конечно, моих знаний совершенно недостаточно. Но вряд ли похитители будут вести переговоры на литовском… Им важно, чтобы на встречу с их человеком или их людьми приехал настоящий адвокат, а не подготовленный сотрудник одной из спецслужб. Вот это будет их интересовать в первую голову. Но… но, в общем-то, то, что вы видели, пока лишь рабочие наметки…

— Кстати! — вдруг сказал Слон. — А че это мы тут так свободно треплемся? Нас же могут подслушивать! Блин… лучом лазера по стеклам!

— Да, действительно… — удивленно произнес Стас, который мог объяснить эту оплошность лишь тем состоянием отупения, которое им овладело после второй или третьей подряд бессонной ночи. — Вот что, Слон. Надо где-то переснять и повесить на стенку плакат времен войны: «Не болтай! Тебя подслушивает враг…» Или что-то типа такого.

— Мышка, сваргань-ка нам всем кофе, — сказал Слон, а потом посмотрел на Семенову. — И принеси нам его в нишу.

— В этом, пожалуй, уже нет необходимости, — посмотрев на Нестерова, сказала командированная. — Во-первых, нашими коллегами, работающими сейчас в Калининградской области, получены доказательства, что преступники переправили Юлю Поплавскую через границу, в Литву. Есть веские основания считать, что именно так все и произошло. Во-вторых, в известность об этом поставлен узкий круг руководителей ваших литовских спецслужб. И в-третьих, к этому делу, пока в качестве консультантов, подключились региональные представители Федерального бюро расследований США…

— А мы? — несколько обиженным голосом спросил Мажонас.

— Пока нас от этого дела не отстраняют, — сказала Семенова и, неожиданно улыбнувшись, посмотрела на Нестерова. — Кстати, Стас, спасибо вам за комплимент… насчет «вида сзади».

В четыре пополудни в Вильнюс приехал Сергей Александрович и еще один сотрудник из его команды.

Познакомились накоротке и стали совещаться, но не в офисе «соколов», а на арендованной Семеновой жилплощади.

В начале шестого вечера, когда Саныч уже собирался ехать в штаб-квартиру ДГБ Литвы, на еще одно совещание, где должны были присутствовать и представители ФБР, и какой-то спец из ФСБ, у Стаса вдруг запиликала его резервная трубка, которую он временно использовал вместо своего основного сотового — тот наверняка прослушивается местными спецслужбами (а может быть, и не только ими).

Стас, чертыхнувшись про себя — забыл-таки отключить на время летучки, — извинился и вышел в коридор.

— Антоныч? — услышав в трубке голос ветерана, сказал он. — Что случилось?

— Командир, я по поводу вашего поручения…

— Говорите в темпе, потому что я сейчас занят. Или позже перезвоните!

— Тут пацан Кястаса бегал в лес, через межу, к соседнему хутору…

— И что? Короче, Антоныч!

— Он видел там, возле усадьбы, каких-то мужиков. Говорит, что двое из них были с автоматами. Темненькие какие-то, говорит, не наши, не литовцы… Вот, решил доложить!

— Но они к вам не лезут… эти «соседи»? — продолжая думать о своем, спросил Стас. — Подождите… подождите… Что значит «темненькие»?

— А то, что они — не литовцы, — чуток подумав, сказал Антоныч. — И не русские… Я так думаю, что там какие-то нелегалы свили себе гнездо… Что делать, командир? Может, звякнуть в полицию, чтобы прислали патрульную машину?

Теперь уже настала очередь Нестерова задуматься.

— Нет, не надо пока поднимать тревогу. Вот что, Антоныч… следите за обстановкой, а я вам вскоре перезвоню!

Вернувшись, он опять извинился и жестом попросил Семенову выйти к нему ненадолго в коридор. Рассказал ей о звонке и подытожил:

— Надо слетать туда и посмотреть на месте на все это своими глазами!

— Может, сразу спецслужбы подключим? — задумчиво произнесла Семенова.

— Боюсь, что мы отвлечем их от более важных занятий… Мы с Римасом быстро слетаем туда и проверим, что к чему. Хутор Кястаса, кстати, находится довольно близко от того места, где были найдены трупы Богатырева и Завидеева… А сам Кястас отлично знает округу и местные нравы… плохо, что братки в прошлый раз не дали нам возможности детально порасспросить его.

Семенова бросила на него какой-то задумчивый взгляд, а потом вдруг спросила:

— А за сколько туда можно добраться? Если в темпе?!

Стас, почесав в затылке, сказал:

— Если Слон сядет за руль «Круизера», то, думаю, за два с половиной часа домчит. А что?

— Попробую отпроситься у Саныча. Хотя бы до четырех или пяти утра. Я просто уверена, что этой ночью никаких акций или переговоров не будет, потому что и так уже все сказано…

— Так вы тоже хотите с нами ехать?

— Да, если руководство отпустит, — сказав это, Семенова усмехнулась: — Я ведь тоже, Стас, не люблю путаться под ногами у разных крутых спецов и мозолить глаза большим шишкам из спецслужб.

Глава 41

БЕЗДНЫ МРАЧНОЙ НА КРАЮ

Когда старик ушел, вольно или невольно расстроив при этом какие-то недобрые планы одного из более молодых злоумышленников, Юля еще какое-то время плакала, сжавшись в комок на опостылевшем топчане и обхватив голову руками.

В отличие от ее внучатой бабушки Розы Бернштейн, похоронившей на одном из литовских хуторов своего сыночка Ицхака и погибшей, скорее всего, там же, на хуторе у некоего Алоизаса Йонайтиса, у нее, у Поплавской, слез сейчас было в избытке (хотя вообще-то она не была плаксой)…

«Вот попала так попала, — думала Юля. — Меня, дочь Аркадия Гуревича, держит здесь взаперти старик Йонас — когда-то, шесть десятков лет тому назад, он помогал своей матери Дануте управляться с маленьким еврейским мальчиком, которого та вынуждена была какое-то время или прятать, или выдавать за своего собственного ребенка… Возможно, именно этот Йонас в ту драматическую ночь, когда Роза приняла решение передать литовской женщине Малыша, нес Арона-Аркашу на руках к соседнему хутору, где работал в наймитах муж Дануте… просто с ума можно сойти…»

Постепенно ее мысли перешли на самое себя: она подумала, что слишком разбрасывалась все эти последние годы, бралась за многое, но не все доводила до конца: что-то другое ей казалось вдруг более важным, более актуальным, нежели то, чем она занималась, и тогда она переключалась на это другое…

«Двадцать три года, и ничего не сделано для бессмертия» — эта цитата из русской классики всплывала у нее в голове уже не единожды. Ну вот, ей скоро должно исполниться двадцать пять (если, конечно, она доживет до этого дня). И что она такого особенного сделала в своей жизни? Училась, была довольно беззаботной, как и большинство ее сверстников. Участвовала в каких-то общинных мероприятиях, фрагментарно знакомясь с основами иудаизма, с культурными и историческими традициями, изучала идиш. Контачила с правозащитными организациями, часто приставала к отцу или брату, чтобы они выделили «спонсорские» на те или иные гуманитарные проекты. Ездила на Северный Кавказ с теми же правозащитницами и с представителями миссии «Врачи без границ», сопровождала партии лекарств, безвозмездно выделенных компанией «Росфармаком», в Ингушетию, где гуманитарку нещадно разворовали, и в Нальчик, для российского военного госпиталя, который какие-то камикадзе спустя несколько месяцев подняли на воздух, убив раненых, медсестер и врачей…

Вот и на этот раз, когда она отправилась в Калининград, в компании с Борей Найманом, получилось все не так, как было запланировано.

Когда посольство Литовской Республики в Москве отказало ей вдруг в пролонгации годовой многократной визы, причем без внятных объяснений — она-то сама догадывалась, что причиной тому послужили некоторые ее публикации в российской и израильской прессе, которые могли быть расценены как «антилитовские», — в голове у Юлии родилась неожиданная мысль. Вначале показавшись ей абсурдной, она постепенно стала обрастать конкретными деталями и подробностями, довольно быстро приобретя очертания готового плана действий.

«Ах так! — думала в то время Юлия Поплавская. — Вы не хотите впускать меня в свою страну, хотя я и родилась в Литве, в Вильнюсе? Ну что ж: уже вскоре, а именно двадцать третьего сентября, в День памяти жертв геноцида евреев, в литовской столице и на мемориальном кладбище в Панеряе должны будут пройти мероприятия с участием государственных деятелей Литвы и еврейских делегаций из Израиля, США, России… Я сделаю все, чтобы не только лично присутствовать на хотя бы одном из этих траурных мероприятий, а именно, в Панеряе, но и постараюсь прилюдно выразить свой протест в адрес властей, которые на словах говорят одно, а на деле уклоняются от любых конкретных разговоров о возвращении хотя бы части бывшей еврейской собственности в Литве и хотя бы тем немногим родственникам несчастных, которые все еще живы и большей частью сейчас проживают в Израиле…»

Да, но как попасть в Литву без официального приглашения, без визы? Как ей перебраться из Калининграда, где она планирует быть в те дни, в соседнюю Литву? И сделать все так, чтобы ее не задержали вдруг российские или литовские пограничники?

И тут она вспомнила свой недавний разговор с Исрапиловым, одним из влиятельных в московской диаспоре чеченцев, с которым она неоднократно имела дело при реализации гуманитарных проектов, в которых прямо или косвенно принимала участие компания «Росфармаком». Исрапилов рассказал ей, что сейчас довольно значительное количество чеченцев, спасаясь от ужасов войны и нелегкой жизни в самой России, пытаются всякими путями, в том числе и «не совсем легальными», пробраться через Калининградскую область, Польшу и Литву в европейские страны, где они надеются обрести статус беженцев и более спокойную жизнь для себя и своих детей. Многие из этих несчастных людей, которых группами проводят через государственные кордоны нескольких стран, голодны, плохо одеты и нуждаются в лечении. Он спросил: можешь ли ты, дорогая Юля, попросить отца или брата, чтобы они организовали доставку в Калининград гуманитарного груза, и прежде всего медикаментов — и все это для беженцев из Чечни? Юля сказала: хорошо, я поговорю на эту тему с отцом, но раз у вас есть выходы на тех людей, что осуществляют проводку партий нелегалов через границы, я попрошу вас об одном одолжении…

Исрапилов, хотя и без особого энтузиазма, все ж пошел навстречу: обещал устроить ей «транзитный канал» и дал номера контактных телефонов, воспользовавшись одним из которых Юля и вышла, уже в Калининграде, на посредника, назвавшегося Анатолием…

Заняться ей здесь, в темнице, опять было решительно нечем: записки женщины, которая неожиданно оказалась ее близкой родней, внучатой бабушкой, она прочла до последней точки, да к тому же старик на этот раз забыл — или не захотел — принести ей свечу.

Измучив себя окончательно тяжелым самоанализом, а также испереживавшись по поводу прочитанного ею в записках Розы Бернштейн, Юля наконец забылась… провалилась в глубокий сон.

В этом своем похожем на глубокий обморок сне она видела себя, стоящую на краю бездны, с двумя младенцами на руках, одним из которых был несчастный Ицхак, а другим — ее собственный отец, трехмесячный Арон-Аркаша. Она прижимала детей к груди, а они, как слепые кутята, тыкались в ее молочные железы, припадали к ее соскам, требовательно пищали и морщили в плаче свои крохотные личики… Почему-то у нее не было молока, оно, материнское молоко, куда-то пропало, а дети были очень голодны. Из-за спины отчетливо слышались звуки погони, то ли свирепый лай псов, то ли завывание стаи голодных волков, и теперь у нее не было иного выхода, как шагнуть в разверзшуюся у нее под ногами бездну, вместе с двумя младенцами, которых она держит на руках и которые все больнее, все нещаднее теребят, мнут, оттягивают ее сухую, пылающую, воспаленную грудь…

Юля очнулась от боли в груди и еще от того, что кто-то закрыл ей ладонью рот и ей было трудно дышать.

— Тихо, дэвушка, тихо… — услышала она рядом чей-то сбивчивый шепот. — Расслабься. Нэ вздумай кричать, только хуже себе сделаешь…

Юля поняла, что в камеру к ней заявился «молодой»… что он подловил ее сонной и теперь пытается содрать с нее одежду и надругаться над ней, удовлетворив свою звериную похоть. Его рука уже залезла к ней под свитерок и жадно мяла ее груди… а затем скользнула ниже, пытаясь стащить с нее брючки…

Юля напрягла остатки своих сил и попыталась вырваться, выкрутиться из цепких объятий этого молодого негодяя, говорящего по-русски — как она уже успела догадаться — с акцентом, выдающим в нем вайнаха… Они боролись молча и ожесточенно, как дикие звери, один из которых был сыт и очень силен, а другой ослаблен и даже изнурен…

В какой-то момент этой их скоротечной, но яростной схватки послышался какой-то странный звук, какое-то страшное, утробное «о-о-уммм» вырвалось из глотки насильника, затем тело его стало еще более тяжелым, навалившись на нее сверху в тот момент, когда у нее, кажется, не оставалось уже никаких сил…

Глава 42

ПРОМЕДЛЕНИЕ СМЕРТИ ПОДОБНО

Из Вильнюса они втроем, Стас, Римас Мажонас и Семенова, выехали в начале седьмого вечера, завернув ненадолго в гаражный бокс, в который «соколы» после возвращения из неудачной поездки на границу загнали микроавтобус «Форд».

— Семь бед — один ответ, — ворчал под нос Слон, в темпе вскрывая некоторые из своих заначек. — Ну Ровер, ну пес поганый!.. Отобрал все легальные стволы! Как это — на дело, и с голыми руками?! Если у нас нет при себе оружия, то какие мы, на фиг, «танкисты»?

Он развернул один из извлеченных из вскрытого им тайника свертков, развернул его, достал пистолет, покрутил его так и сяк, затем передал Нестерову.

— Держи, командир, — сказал он, доставая из того же свертка снаряженную запасную обойму. — Вот тебе еще «запаска»!

— Где ты добыл эту «беретту»? — удивился Нестеров, рассматривая переданный ему напарником ствол. — Я что-то раньше ее не видел…

Слон, засопев сильнее обычного — на некоторые вопросы Стаса он не любил отвечать, — достал из тайника еще два свертка.

— Беру «стечкин», — сказал он, сразу же надевая наплечную кобуру с тяжелым «АПС». — И еще… еще на всякий пожарный возьмем с собой «сучку[49]»…

— Ты бы еще гаубицу прихватил, — сделав вид, что сердится, сказал Стас.

— За пушкой пришлось бы ехать на хутор к бабушке Онуте, — ухмыльнулся Слон. — Потому что в гараже она не помещается… Для Семеновой захватим что-нибудь?

— Если бы она хотела взять в эту поездку ствол, — посмотрев через приоткрытую браму на «Круизер», в котором их дожидалась командированная, сказал Стас, — то будь уверен, решила бы этот вопрос и без нашей помощи…

До нужного им места они добрались за два с четвертью часа, причем на некоторых участках трассы Слон держал скорость около двухсот километров в час.

На этот раз они уже не стали сворачивать на тот проселок, по которому проходила межа и который был перекопан зачем-то рвом — хотя теперь у них на сей счет появились уже кое-какие предположения, — а поехали по другой грунтовке, делающей небольшой крюк.

Во дворе усадьбы, освещенной гирляндой из электрических лампочек, их встречала местная делегация в полном составе: фермер Кястас и его жена, их дети, знакомая «соколам» Алина, которую отец уже не запирал в чулан, но и не выпускал с хутора, сын-подросток, главный виновник переполоха, и ветеран Антоныч, с пистолетом в поясной кобуре и охотничьей двустволкой на правом плече. Гостей из Вильнюса поприветствовала бешеным лаем и новая собака Кястаса.

Поздоровавшись со всеми сразу и пожав отдельно руки хозяину, своему ветерану Антонычу, а также малому, Нестеров сказал:

— Кястас, выруби эту иллюминацию… издалека видно!

Рядом с ним стояла Семенова, по обыкновению помалкивая и перекатывая стальные шарики в правой ладони, а теперь еще и Римас подошел, поставив джип на привычное место — возле гаражных боксов.

Кястас щелкнул рубильником, оставив гореть пару дежурных светильников — из окон усадьбы во двор тоже лился электрический свет, — и подошел к ним.

— Как ты, Алина? — спросил Стас у девушки, которая зябко куталась в длинную отцовскую куртку. — Как себя чувствуешь?

— Нормально, — тихо сказала девушка. — Сейчас уже лучше… Спасибо вам за все… И вам спасибо, дядя Римас…

Мажонас потрепал ее за щечку.

— Какой я тебе дядя? Я тебя еще замуж за себя возьму!

Хозяйка всплеснула руками:

— У меня гусь в духовке томится… еще рыбный пирог. Пойдем, доченька, будем накрывать стол! А то в прошлый раз как-то все не по-людски получилось…

— Рассказывайте, — Стас угостил фермера и своего ветерана сигаретой и закурил сам. — Кто и что видел и что это за «темненькие» тут у вас бродят?..

Кястас вытолкнул вперед сына, который нет-нет и почесывал одно место, отведавшее отцовского ремня.

Стас ободряюще положил ему ладонь на плечо.

— Ты видел каких-то «темненьких», двое из которых, как мне передал Антоныч с твоих слов, имели при себе автоматы?..

— Точно, — сказал малый. — «Калашниковы» у них были…

— Откуда знаешь, что именно «калаши»? — подал реплику Римас.

— А че я, «калашей» не видел? — вроде как даже обиделся хозяйский сын. — У обоих были «калашниковы» с укороченными прикладами… А может, и со складными, я не разглядел.

— Что еще ты видел там, мажюк? Откуда ты за их усадьбой наблюдал?

— А вот этот лесочек. — Он показал рукой на рощу площадью гектаров в десять или двенадцать, опушка которой находилась в километре примерно от хутора на запад. — Вы его знаете… там боровики хорошо собирать.

— Так ты за грибами ходил? Вроде бы уже поздновато… хотя те же опята сейчас в самый раз собирать…

— Не, я не за грибами ходил… Сейчас рыба хорошо клюет…

— Ну и?

— Несколько раз слышал звук моторки на нашей речке…

Стас и двое приехавших с ним людей быстро обменялись взглядами, после чего впились глазами в юного рассказчика.

— Я так подумал, что у соседей… у новых соседей появилась моторка или даже катер, — поощренный вниманием взрослых, продолжил тот. — Решил сходить, посмотреть. Но не по берегу, а через рощу, потому что так ближе…

Стас перевел взгляд на хозяина хутора.

— А что, Кястас, у прежних хозяев разве не было моторки?

— Был катер, большой, типа «Соколенок», но когда они продали хутор, то и катер продали, но не этим, новым, а одному местному, который перегнал его дальше, на Куршский залив… А у этих моторка только недавно появилась. Я тоже два или три раза слышал, как на реке моторка тарахтела: у нас тут тихо, поэтому все звуки слышно, особенно по ночам или на рассвете… Ага, вспомнил…

— Что ты еще вспомнил, Кястас? — спросил Нестеров, у которого вдруг стало тревожно на душе.

— Я после обеда в Шилуте ездил, по своим делам. Только выехал с хутора — вижу, чужая машина едет…

— Какой марки?

— «Фольксваген», легковушка, темно-синего цвета… Я подумал, что ко мне кто-то едет… хотя машина эта мне незнакома, стал притормаживать и даже посигналил. Но тот мужик, что сидел за рулем, проехал дальше и свернул на ту дорогу, что сосед зачем-то перекопал рвом…

— Может, этот ров уже засыпали, — задумчиво сказал Стас. — А как выглядит этот новый хозяин?

Хозяин показал на Мажонаса:

— Да вот… на Римаса чем-то похож. Тоже… здоровый и стриженный под «ежик»…

— А я старого Йонаса там еще видел, — выпалил хозяйский сын. — Я, когда наблюдал из кустов, видел, как он выходил с ведром во двор усадьбы… Потом в загородке ка-ак начала гавкать ихняя собака! Я подумал — может, меня учуяла? Когда залаяла собака, из дома стали выскакивать люди… вот эти самые черные…

— Ты же называл их «темненькими»? — подал реплику Римас.

— Нам учительница в школе говорила, что «черные» — это нехорошее слово, его нельзя употреблять… Вот… Двое черных, как я уже сказал, были с «калашами». Я сразу залег в кустах…

— Копия я в детстве, — усмехнувшись, сказал Римас. — Такой же шебутной был.

— …и ужиком, ужиком… я выполз из кустов и айда лесом обратно домой!

Кястас хотел дать сыну подзатыльник, но в последний момент передумал и просто почесал у себя за ухом.

Стас посмотрел на командированную:

— Как-то все мне это крайне подозрительно…

— Более чем, — кивнула та. — Я позвоню своему руководству и доложу о том, что мы здесь узнали.

Стас согласно кивнул головой, и Семенова, отойдя чуть в сторону, стала звонить кому-то по своему сотовому.

— Кястас, а что это за старик, которого видел мажюк? — спросил Нестеров у хозяина.

— Старый Йонас? Ну… чудаковатый такой старик. Сколько я тут живу, он здесь всегда был, и всегда окружающие его считали немного… того. Поговаривают, что он в «зеленых братьях» был после войны, но точно не знаю, а врать не хочу. Что еще? Жил он с прежними хозяевами, которые приходились ему вроде бы дальней родней, и помогал им здесь по хозяйству. Теперь те, продав хутор, перебрались в город, а старика, видно, не захотели брать в городскую квартиру… Я так думаю, что новый хозяин оставил его на хуторе, не стал его гнать взашей…

Стас, в задумчивости потеребив подбородок, посмотрел сначала на стоящую шагах в десяти от них Семенову, общающуюся с кем-то при помощи своего сотового, потом на напарника, который, откинув в сторону полу своего кожана, почти любовно поглаживал рукоять «АПС», выглядывающую у него из-под мышки, и, наконец, перевел взгляд на хозяина:

— Кястас, я понимаю, что это не твое дело…

— Как это не мое? Ты про этих — новых моих соседей?

Нестеров не стал разъяснять ему все детали того дела, которым они сейчас занимаются, а просто спросил:

— Кястас, ты можешь проводить нас до того места, откуда мажюк наблюдал за чужими? Меня и Римаса?

— И меня тоже, — подойдя к ним, сказала Семенова. — Я тоже хотела бы понаблюдать за этой подозрительной усадьбой…

Когда хозяин ненадолго ушел в дом — а Антоныча Нестеров еще раньше отправил за ограду, наблюдать за дорогой, — Семенова проинформировала «соколов» о своем разговоре с Санычем.

— Правильно, я тоже так считаю, — выслушав ее, сказал Нестеров. — По-любому, местную полицию в эти вот дела впутывать не стоит. Думаю, нам надо осторожно понаблюдать за объектом и дождаться приезда «аровцев»… если их вообще сюда пришлют.

— Саныч как раз сейчас должен говорить на эту тему с вашими спецслужбистами, — сказала Семенова. — Думаю, он мне скоро перезвонит…

— Один бывалый «аровец» тут уже есть, — Слон стукнул кулаком в свою необъятную грудь. — Вы, господа, видите перед собой лучшее, что вам может предложить Литва в плане антитеррора.

— От скромности, дружище, ты не помрешь, — усмехнулся Стас. — Ладно, доставай из багажника «калаш»! Мало ли что…

В этот момент во двор вышел хозяин и попросил Стаса на два слова.

— Стас, тут это… я в лесу как-то нашел… Может, сгодится?

Он передал Нестерову какую-то штуковину, которая при ближайшем рассмотрении оказалась снайперским прицелом «ПНВ-1» российского производства.

— Я как знал, только пару дней назад элемент питания сменил… Работает, можешь не проверять…

— А винтовку Драгунова рядом с этим прицелом ты, часом, не видел, Кястас?

Судя по тому, что фермер стал как-то неуверенно переминаться с ноги на ногу и чесать в затылке, Стас понял, что его догадка недалека от истины.

— Ты про винтарь меня спрашиваешь? Кхм… Че-то не помню… — затем, перейдя на шепот, фермер сказал: — «Калашников» недавно в лесу нашел… «АКМ»… взять?

— Берем, — чуток подумав, сказал Стас.

— А эта, которая с вами, не выдаст? — спросил осторожный фермер.

— Не выдаст, — заверил его Нестеров. — Ты мне его дашь… на время попользоваться. Надеюсь, не пригодится, но мало ли что…

— И это… пару гранат нашел. Тоже взять?

Стас, сдерживая улубку, сказал:

— Нет, не стоит. Хватит с меня того, что Римас вечно норовит набить свои карманы разной всячиной…

Когда через несколько минут из усадьбы выглянула хозяйка, ей осталось лишь развести руками: ужин готов, стол накрыт, а Кястаса и гостей уже и след простыл…

Когда они вышли за ограду — Антоныч и пацан остались стеречь хутор, — Стас сказал:

— Все, господа, отключаем свои сотовые.

— Да, конечно, — сказала Семенова, — я только еще разок прозвоню своему шефу.

Стас полез в карман, чтобы отключить мобилу, как вдруг его сотовый подал звуковой сигнал.

Сверившись с экранчиком, Нестеров поднес трубку к уху.

— Нехорошо поступаешь, Нестеров, — сказала трубка голосом старшего инспектора ДГБ Монкайтиса. — Ты же обещал мне, что я первым узнаю «новости»…

— Феликс, я тебе перезвоню чуть позже, ладно? — поморщившись, сказал Нестеров. — Сейчас мне не до разговоров.

— Секундочку, не отключайся… Я в курсе всех дел.

— Каких?

— Того, чем вы занимались в последнее время… Ладно, не о том речь. До тебя тут не могут дозвониться, но я пробил номер твоей новой мобилы…

— Молодец, хорошо служишь Отечеству.

— Слушай сюда… Тут у нас образовался «штаб», и я туда тоже вхожу. Сергей Александрович сейчас как раз разговаривает с сотрудницей, которая состоит при вас…

«Это мы состоим при ней», — подумал Нестеров, но вслух решил этого не говорить.

— И что ты хочешь, Феликс?

— Хочу сказать тебе, Нестеров, чтобы ты со своим другом не занимались самодеятельностью. Мы высылаем к вам группу спецназа, они осмотрят тот подозрительный хутор! А вы не суйтесь туда… наблюдайте, но только издалека! Ты меня понял, Нестеров?

— Да мы и не собирались лезть на этот хутор, — сказал Стас. — Ладно, Феликс, будем ждать обещанный тобою спецназ.

Отключив мобильник, он положил его в карман бушлата, который позаимствовал у Кястаса, вместе с автоматом «АКМ» и запасной обоймой.

Семенова тоже закончила разговор и подошла к нему. Они обменялись парой-тройкой реплик, потом Стас достал из кармана бушлата «беретту» и запасную обойму к ней. Он думал, что командированная и на этот раз откажется брать в руки оружие, но та неожиданно взяла.

Увидев, как москвичка, приподняв кожан, ловко определила себе пистолет за пояс, Слон одобрительно пощелкал языком: теперь-то понятно, почему Семенова предпочитает носить брючки в комплекте с подтяжками…

Примерно через полчаса они были на месте — на опушке рощицы, откуда днем мажюк наблюдал за соседями.

До старого каменного дома, одно из окон которого, с той стороны, что была обращена к лесу, чуть светилось по контуру — по-видимому, свет просачивался через закрытые ставни — от того места, где они расположились в зарослях еще не потерявшего лиственного одеяния кустарника и подлеска, было по прямой лишь немногим более сотни метров.

Опасались, что их может учуять собака, но сторожевой пес так и не подал голоса…

С их стороны усадьба ограды не имела, поскольку у прежних хозяев здесь были огороды и небольшая пашня… ну а новый, кажется, производством сельхозпродукции вообще не интересуется.

Понаблюдав немного за хутором в прибор ночного видения, Стас передал оптику Семеновой, которая тоже захотела посмотреть в четырехкратный прицел на объект, возле которого покамест не было видно ни одной живой души.

— Кястас, мы остаемся здесь, а ты иди на дорогу встречать транспорт со спецназом, — шепотом распорядился Нестеров. — Спецгруппа должна подъехать сюда через час с небольшим. Объяснишь их старшему, где мы находимся, и покажешь, как сподручнее всего взять этот хутор в кольцо.

Спустя минут пять после того, как фермер отправился на дорогу, оставив их на этом временном наблюдательном пункте, Семенова вдруг заметно напряглась, даже как-то подалась вся вперед, а потом свистящим шепотом произнесла:

— Кажется, на объекте происходят какие-то события…

Глава 43

И СНОВА БОЙ! ПОКОЙ НАМ ТОЛЬКО СНИТСЯ

Харамиев поужинал вместе с кунаками и молодым литовцем Антанасом, на чье имя сравнительно недавно был выкуплен этот чрезвычайно удобно расположенный хутор с частично занятым лесом участком площадью под сорок гектаров. Уважив таким образом честную компанию, Руслан отправился в отдельную комнатушку, выделенную ему: он нуждался в небольшом отдыхе, последние дни были довольно напряженными.

Литовца этого, двадцативосьмилетнего парня из Панявежиса, его ребята надыбали в Кёниге, где тот скрывался от каких-то кредиторов. Ссудили его немного деньгами и попросили оказать ответную услугу. Сделку по покупке хутора помог оформить нотариус, оказывающий в последнее время услуги Алику Йонайтису. Антанасу этому, у которого в голове всего одна извилина, конечно, долго не жить. Он будет жить ровно столько, сколько требуется для дела, которое задумали Харамиев и еще двое серьезных чеченцев, которые сейчас находятся в Москве. То есть жить он будет двое, максимум, трое суток, ровно до того момента, когда закончатся переговоры с Гуревичами и будет получен выкуп: как деньгами, так и партией спецпрепаратов. Столько же проживет и этот чудаковатый дед, которому поручено ухаживать за заложницей.

Руслан снял ботинки и, как был в одежде, лег поверх одеяла на широкую деревенскую кровать, оставшуюся здесь еще от прежних владельцев хутора. На низком столе, у изголовья, был разложен уже подготовленный к работе спутниковый телефонный терминал, там же лежали сразу три сотовых телефона, по каждому из которых ему могли позвонить сюда в любую секунду.

И еще «стечкин», излюбленное оружие настоящих мужчин.

Руслан лег на спину, закинув руки за голову. Но сон к нему не приходил. Мысли все равно крутились вокруг затеянного им дела, все подробности которого он обязан держать в голове.

Вновь подумалось о том, что Гуревичам даны сверхнапряженные сроки. Успеют ли собрать все необходимое для обмена? Деньги-то они найдут, без проблем. Не получилось бы задержки с передачей спецпрепаратов…

Но тут же пришла успокоительная мысль: евреи очень изворотливый и изобретательный народ — выкрутятся.

Что делать потом с Поплавской, он окончательно еще не решил. Завтра утром один из вайнахов отрежет ей палец на руке. Момент экзекуции будет заснят на видео, а через несколько часов Гуревичи будут уже смотреть этот ролик у себя в офисе: пусть знают, что с ними никто не собирается шутить шутки.

Ну а дальше будет видно.

В общем-то, Поплавская сама напросилась на неприятности. Когда Руслану доложили, что Исрапилов просит оказать услугу одной достойной девушке и потребовал, чтобы для нее все было сделано по высшему разряду, он решил навести о ней справки. Когда он узнал, к какой именно семье принадлежит эта самая Поплавская, то сразу сообразил, что удача сама идет к нему в руки и что такой редкий шанс нельзя упускать ни в коем разе.

Остальное, как говорится, было делом техники, благо она за последнее десятилетие им самим и его соплеменниками отработана до совершенства: ради того, чтобы ничто не помешало сделке с выкупом, пришлось не только спешно обрубить некоторые кончики в Кёниге, но и приказать убрать Исрапилова, тем более что деятельностью последнего многие были недовольны.

Руслан уже засыпал, но данное ему от природы звериное чутье заставило его вдруг насторожиться: что-то ему не понравилось в окружающих его звуках… и в следующую секунду он потянулся за «стечкиным»…

Старик Йонас стащил молодого чеченца, обливающегося кровью, с обессилевшей заложницы… сбросил тело на пол, затем, коротко хекнув, как будто колол дрова, воткнул в него вилы-тройчатку еще раз — для верности.

Упершись сапогом в тело агонизирующего чечена, старик — не без усилий — выдернул вилы из спины своей жертвы. Присел на корточки, покряхтывая, что-то ворча себе под нос, затем, нащупав на поясе у того связку ключей, дернул изо всех сил, вырвав ее из ушка вместе с карабинчиком.

— Док ман ранк[50],  — просипел он. — Ключ!..

У Юлии лицо и грудь были залиты чем-то горячим и липким. Дед, видя, что заложница все еще не пришла в себя, помог ей приподняться, а затем сильно встряхнул за плечи.

— Вставай, Юлия! — просипел он ей в ухо. — Надо идти… азох’н’вэй!

Старик попытался было своими негнущимися заскорузлыми пальцами открыть ключиком браслет, но не получилось. Юля, успев за эти несколько секунд немного прийти в себя, вытерла липкие от чужой крови пальцы о тряпье, которым был застелен топчан, отобрала у деда ключик… щелк… браслет вместе с цепочкой спал с ее руки.

— Идти! — просипел дед, хватая одной рукой окровавленные вилы, а другой заложницу под локоть. — Быстро… тихо… эйнам [51]!

Юля уже от порога рванулась обратно, вытащила из-под матраса сложенную пополам пачку листов, сунула их себе за пазуху и выбежала из подвала вслед за дедом.

Фонарем старик решил не пользоваться и свет в подвальном помещении, куда они выскочили из камеры, тоже не включал. Да в этом и не было нужды, поскольку Йонас знал и сам дом с хозяйственными постройками и теплицами, и ближайшие окрестности как свои пять пальцев… Они поднялись по каменным ступеням этого большого и довольно глубокого погреба наверх. Старик немного задержался у двери погреба, затем, осторожно открыв ее — тяжелую, обшитую жестью, — вышагнул во двор и следом вытащил за руку в проем заложницу…

На улице было уже довольно темно. Рядом угадывалось какое-то строение, из окон которого, прикрытого ставнями, сочился масляный свет. Чуть сбоку, по правую руку от них, в темноте угадывались очертания не то каких-то густых зарослей, не то вырастающего стеной невдалеке лесного массива…

— Юлия! — просипел старик, показывая рукой именно в ту сторону, куда она как раз смотрела. — Тян[52]… лес… эйк!..

Сказав это, он легонько толкнул ее в спину.

— Ах ты сука!! — Из распахнувшейся во двор двери вместе с этой репликой и легшей ему под ноги световой дорожкой чертом вылетел один из чеченов. — Ах ты, сволочь… старик! А ну назад!! Стойте, мать вашу!..

— Беги, Юлия! — крикнул дед, не оборачиваясь к девушке. — Беги в лес…

Взяв вилы за держак двумя руками, старик попытался пырнуть ими в бок выскочившего из дома чеченца, но налетел на автоматную очередь: раскаленная струя свинца, ударившая в грудь, остановила его, опрокинула на землю…

— Не стрелять! — крикнул другой чечен, выскочивший через сени во двор. — Смотри, не зацепи девушку!.. Где она?

— Вон… к лесу побежала!

— Айда за ней! — крикнул чечен, перекидывая «калаш» в правую руку. — Догоним… никуда она от нас не уйдет!

Семенова, наблюдая со своего НП за усадьбой в ночной оптический прицел, окрашивающий попавший в его поле зрения мир в блеклые серо-зеленые тона, вдруг заметила два человеческих силуэта, выросших возле старого каменного дома, за которым она следила, словно из-под земли. А следом, не успела она еще сообразить, что за люди возникли возле усадьбы, тишину разорвала плотная автоматная очередь…

— Так… — процедил Стас, снимая «АКМ» с предохранителя и передергивая затвор. — Началось… Слон, под твою ответственность правый фланг и сам дом! Я беру на себя центр и левый фланг! Семенова, вы остаетесь на месте!..

Мажонас, чуть пригнув голову — скорее по привычке, нежели по необходимости — и держа наготове «АКСУ» с полным рожком, стал резко смещаться вправо, а затем двинул чуть наискосок, в сторону фруктового сада и большой зимней теплицы, почти вплотную примыкавшей к дому. Стас же сместился немного влево и вперед, поближе к кустарнику, подходившему с этой стороны к приусадебному участку.

Со стороны усадьбы донесся какой-то шум… чей-то мужской голос на незнакомом ему гортанном языке выкрикивал какие-то команды… И тут же Стас заметил бегущие в его сторону — «Нет, чуть наискосок должны пробежать, по направлению к Семеновой», — промелькнуло у него в голове — темные силуэты, которые по мере их приближения становились все более различимыми: впереди трусила какая-то некрупной комплекции личность, причем казалось, что она вот-вот упадет, а вслед за ней, на глазах съедая разделяющее их расстояние, неслись два мужика, причем у одного из них в правой руке, которую он держал чуть на отлете, был зажат автомат…

— Это же… Юля! — охнула Семенова, на которую неслась вся эта троица. — Наша девочка…

«Беретта» у нее уже была на боевом взводе. Семенова стояла в полный рост, невидимая пока для набегавших на нее людей: в черной куртке и темных брюках на фоне темнеющего за спиной леса. Она держала рифленую рукоять двойным хватом; указательный палец правой руки напрягся на спусковом крючке… Но стрелять было нельзя, невозможно, потому что Юля, бегущая из последних сил к лесу — прямо на нее, — и ближний из настигавших ее преследователей находились сейчас на одной линии, на смертельной линии огня.

Осталось двадцать пять шагов…

Двадцать… уже слышно шумное дыхание — надсадное, с отчаянными всхлипами, похожее на стон Юлино дыхание…

Пятнадцать…

— Стой, сука… не уйдешь!!

Семенова уже открыла рот, чтобы гаркнуть: «Ложись!!!», но Юля в этот момент как-то неловко споткнулась и упала.

В ту же секунду Семенова открыла огонь из «беретты» по ближнему к ней преследователю, который практически уже настиг Поплавскую… всадив в его грудь шесть или семь зарядов.

Одновременно с ней открыл огонь из «АКМ» и Стас Нестеров, который находился чуть левее и тоже дожидался удобного момента, поскольку точно так же, как и Семенова, опасался задеть как-то вырвавшуюся из хутора заложницу. Он стрелял, встав правым коленом на землю: во-первых, боялся, что его обнаружат раньше срока, а во-вторых, так ему было сподручнее сейчас стрелять. Стас всадил длинную очередь — шагов всего с пятнадцати — во второго преследователя, которая почти вся пришлась тому в правый бок и в голову. И еще успел сбоку, находясь по отношению к этой компании под углом почти в девяносто градусов, гвоздануть очередью покороче по переднему из этих двух мужиков, которого к тому моменту Семенова уже успела остановить выстрелами из «беретты»…

Командированная выскочила из своей засады, но прежде чем броситься к заложнице, коротко свистнула — «соколы» научили ее этому простейшему сигналу, означающему «я — свой» — и всадила для верности в распростертых на земле преследователей остаток обоймы.

Выщелкнула пустую обойму, вытащила из кармана «запаску», вставила, передернула и только после этого бросилась к Юле Поплавской, которая, закрыв голову руками, лежала на земле.

— Юлечка, не бойся, это я — Майя Семенова! — Она заткнула пистолет за пояс и помогла заложнице для начала принять сидячее положение. — Успокойся, девочка, все плохое уже позади…

Заметив, что Поплавская одета в один лишь свитерок, Семенова сдернула с себя кожан и набросила его на плечи разрыдавшейся девушки.

Откуда-то из кустов, шагов примерно с тридцати, донесся голос Стаса:

— Семенова, уходите!.. Уходите глубже в лес! Шагов на сто отсюда и залягте пока… Мы с Римасом останемся прикрывать! Скоро уже спецназ должен подтянуться…

Стас, засучив рукав, сверился с показаниями наручных часов: по его прикидкам, подразделение «аровцев» должно подъехать к ближней развилке минут через сорок… в самом лучшем случае — через полчаса. Потом им понадобится еще время, чтобы выдвинуться непосредственно к хутору и надежно взять ситуацию под контроль…

— Ни хрена еще не окончено, — пробормотал под нос Нестеров, доставая из кармана бушлата мобилу. — Тут собралась не та публика, чтобы по первому требованию поднимать ручки до горы…

Словно в подтверждение, со стороны хутора прозвучали две автоматные очереди, одна вслед за другой…

К счастью, Стасу удалось сразу же дозвониться на сотовый телефон гэбиста Монкайтиса.

— Слушай сюда, Феликс, — сказал он в трубку. — У нас тут небольшая война началась…

— Какого черта вы творите, Нестеров?! — донесся из трубки возмущенный голос Монкайтиса. — Тебе что было сказано?!

— Заткнись, кретин! — сказал Нестеров, который сейчас был злой, как сто чертей. — Ты можешь меня спокойно выслушать, гэбэшная ты морда?!

— Что… а… да, я внимательно слушаю, — уже более спокойным тоном сказал Монкайтис (особенную пикантность данному разговору придавало то обстоятельство, что оператор техслужбы ДГБ мгновенно перекоммутировал линию на динамик и теперь их слушали собравшиеся в конференц-зале ДГБ, превращенном в штаб операции, руководители литовских спецслужб, американские фэбээровцы, с которыми работал переводчик, и двое россиян).

— Поплавскую мы уже освободили! — Стас решил сразу же сообщить главную новость. — Подробности позже! Поторопите спецназ, а то тут война затевается…

Возле хутора опять прогремела автоматная очередь… похоже на то, подумал Стас, что это уже его напарник ввязался в драку.

— Шлите подкрепления, и чем быстрее, тем лучше! — выпалил в трубку Стас. — Транспорт с «аровцами» на развилке за Шилуте будет встречать фермер Кястас… так что предупредите старшего спецназовцев, а то еще заблудятся!..

— У вас рации есть при себе, Нестеров? — быстро спросил Монкайтис. — Я хочу вас связать напрямую со старшим подразделения антитеррора, которое будет у вас… где-то минут через сорок!

Стас, не в силах больше сдерживать эмоции, покрыл гэбиста трехэтажным матом и отключил свой сотовый — теперь все его внимание занимали хутор и те события, которые там начали разворачиваться.

Слон решил не ввязываться в тот боевой эпизод, что случился неподалеку от их прежнего НП, хотя и контролировал со своей стороны ситуацию. И правильно сделал: Стас и командированная разобрались с теми двумя без его помощи, таким образом он еще пока не засветил себя укрывшимся на хуторе боевикам.

Чуток пригнувшись, Слон проскочил через фруктовый сад к теплице. Обогнул ее и высунул во двор голову вместе с дулом «АКСУ». Оказалось, что вовремя: один из чеченов как раз в этот момент выскочил из дома и занял позицию, прикрываясь бетонным кольцом колодца — от вероятного неприятеля, который находился, как ему представлялось, где-то на опушке леса.

Слон мог срезать его одной очередью — тот, присев на корточки, находился практически спиной к Мажонасу. Но он решил погодить, ведь он не знал, сколько еще боевиков находится в доме.

Справа от позиции, которую занял покамест Слон, находился вольер с конурой для собаки, а сам пес лежал на боку, как-то неестественно вывернув голову — его кто-то пристрелил.

Во дворе, неподалеку от крылечка, лежит какой-то человек… похоже, он мертв… во всяком случае, никаких признаков жизни он не подает.

Боевик, нашедший себе укрытие за колодцем, поднес что-то к глазам и стал глядеть в сторону леса — бинокль ночного видения у него, что ли?

Слон в этот момент обматерил про себя и Ровера, и контору судебных приставов, и судью, который вынес явно несправедливое решение, и вообще всех, кто имел отношение к тому безобразию, которое творится в последнее время вокруг ЧОП «Фалькон». У них ведь выгребли все подчистую — вернее, все, на что есть легальные документы, — и оружие, и транспорт, и спецтехнику. У них вот есть на балансе портативные рации «Моторола». Не помешали бы сейчас? Конечно, иметь рацию при себе было бы не вредно. А еще лучше — переговорники тактического радиуса действия: таких у них с полдюжины имеется. Очень, знаете ли, удобно: коробочку приемопередатчика на пояс, проводок от него в ухо, и базарь себе в скобку микрофона по ходу дела все, что тебе требуется…

Вот сейчас ему нужно предупредить Стаса и Семенову о том, что за опушкой, где они сейчас, по идее, должны находиться, в ночную инфракрасную оптику наблюдает один из боевиков… придется его мочить!

Римас дал по наблюдателю недлинную очередь, затем для верности еще одну.

И мгновенно переместился за кирпичную пристройку, в которой когда-то находился котел для обогрева зимней теплицы.

Выяснилось, что поступил он очень разумно: одно из окон дома расцветилось в ночи вспышками автоматных очередей… послышался звон битого стекла… кто-то, войдя в раж, похоже, решил сокрушить все стекла в теплице.

Слон засадил очередь в оконный проем, но уверенности, что он попал в стрелка, у него не было никакой.

Как и прежде, он сразу же поменял позицию, на этот раз проскочив непосредственно к дому, обходя его с торца. Нащупав в кармане «лимонку» — всего у него при себе было две «Ф-1», кот наплакал… для войны это мизер, — зубами выдернул чеку, плотно покамест держа «яичко» в ладони. Дернул на себя одну оконную ставню, вышиб локтем оконное стекло и швырнул «лимонку» внутрь дома…

Метнулся назад и в аккурат успел укрыться за углом, когда внутри каменного строения грохнуло и наружу вылетели пара окон вместе со стеклами и закрытыми ставнями…

«Повоюем еще, черт побери», — ощущая боевой азарт, с веселой злостью подумал Мажонас. — Хрен вы у меня отсюда выскочите!..»

Тем не менее боевики как раз это и начали делать — выскакивать из дома. Но не через дверь, а через одно из окон, расположенное с противоположной стороны дома, с той, где у крылечка лежит какой-то мертвый мужик…

Один из них, тот, что выскочил первым, дал наобум две очереди из «калаша»: одну по теплице, сокрушая остатки стекол, а другую пустил, высунувшись за угол строения. (Откуда ему было знать, что за ним наблюдают с другой стороны, из-за другого угла?)

Слон хотел было срезать этого ухаря, но решил обождать. И правильно сделал: этот тип побежал к легковушке, припаркованной возле сарая — кажется, это тот самый «Фольксваген», о котором рассказывал Кястас, — а вслед за ним в окно выбрались еще двое гавриков с автоматами, которые тоже поспешили к машине.

«Куда это они намылились? — удивился Римас, наблюдая за этими их маневрами. — Собираются когти рвать? Или намерены, сделав на тачке крюк по проселку, зайти в тыл нашим, которые сейчас схоронились где-то в лесочке?»

Тот боевик, что уселся на место водилы, успел завести движок и стал сдавать задним ходом, пытаясь развернуться во дворе…

За эти несколько секунд Слон успел сменить початый рожок на новый.

Когда до «фолькса», рванувшего со своей стоянки задним ходом, осталось всего ничего, Слон выскочил из своего укрытия и стал гвоздить по легковушке с боевиками: кучно в переднее боковое, потом в салон… потом, когда тачка с уже мертвым водилой промчалась мимо него задним ходом, врезавшись в бетонное кольцо колодца, выпустил остаток магазина по лобовому стеклу…

В принципе, задание у него было такое: следить за домом и пресекать все попытки боевиков организовать преследование выскочившей каким-то непостижимым образом из их лап Юлии Поплавской.

Но Слон, подумав чуток, решил, что кашу маслом не испортишь… вот только боеприпасов для такой войны у него было маловато.

Он в темпе выщелкнул пустой рожок и вставил в «АКСУ», припахивающий уже пороховыми газами, с нагретым от стрельбы стволом, початый магазин, в котором патронов было еще на две средние очереди.

Просквозил в сени, дернул на себя дверь и закатил внутрь строения последний из захваченных им из гаража «цитрусов»… Отшатнулся в простенок, переждал взрыв, ощутимо лупанувший воздушной волной по барабанным перепонкам, и, поминая поочередно Ровера, судебных приставов и чеченов, а также их близких, рванул внутрь дома, забросив перед этим «сучку» на ремне за спину и выхватив из кобуры «АПС» с непочатой обоймой…

В ближней комнате он нашел какого-то крупного парня, по виду литовца, у которого во лбу виднелась дыра. Судя по всему, прикинул Римас, этот мужик и есть номинальный хозяин хутора, приговорили его… кажется, сами чечены.

Распахнув дверь, посеченную осколками, он увидел какого-то мужика, с виду чечена, обнаженного до пояса, лежащего в кровати с перебинтованной левой рукой и почти сплошь забинтованным туловищем.

«Эге! — подумал про себя Слон. — А не тебя ли, кореш, я на днях зацепил из «ППШ»? Не ты ли, часом, стрельнул по баньке из гранатомета?..»

Он хотел было отправить и этого чечена на тот свет, но в последний момент передумал: он все же цивилизованный человек и не имеет привычки добивать раненых. Да к тому же хотя бы один пленный из этой борзой компании не помешает…

Как выяснилось спустя мгновения, проявлять гуманизм по отношению к этому зверью — себе дороже.

Чечен чуть приподнялся, оскалил зубы, бешено выкатив глаза, от которых остались одни белки… Поднял правую руку, в которой оказалась зажата… «лимонка» с уже выдернутой чекой.

— Аллау-у акбар! — крикнул он. И разжал ладонь.

…Слон, едва успевший выскочить вон из комнаты и спикировать на пол, теперь, спустя несколько секунд после взрыва, матерился, отряхивался от пыли и каких-то щепок и тряс головой, не зная, что делать с плотно закупоренными ушами… «Ну все, на фиг вас! — решил он, передергивая затвор «АПС». — В плен я вас брать не буду…»

Стас воспринимал то, что происходило возле хутора, с большим беспокойством. Особенно ему не понравилось, что в какой-то момент в ход пошли гранаты…

Как тут не прикидывай, а получалось так, что Слон решил не ограничиваться ролью прикрытия, а ввязался в какую-то неслабую драку.

Будь они в иной ситуации, Стас обязательно пошел бы ему на выручку. Но сейчас он не мог себе этого позволить, потому что кто-то должен прикрывать Семенову, на руках у которой была Юлия Поплавская.

«Вернемся домой, Слон, я тебе уши откручу, — вслушиваясь в звуки баталии, решил Стас. — Вот только бы тебя не зацепило…»

Через пару минут все стихло. А еще через минуту у дома дважды мигнул фонарик: это Слон подал сигнал, что с ним все в порядке и ситуация под контролем.

— Докладываю, командир: все путем! — сообщил он, подойдя к обозначившему себя свистом, а заодно и проблеском фонаря Стасу. — На хуторе — одни жмуры! Уф-ф-ф… запарился я с ними…

— Чего ты орешь на весь лес? — поинтересовался Стас.

— Что? У меня уши заложило…

В этот момент Стас услышал тарахтение движка, доносившееся со стороны речной пристани, до которой было примерно полтораста метров или даже поболее.

— Стой тут, Слон! — крикнул в ухо партнеру Стас. — Охраняй!..

Сорвав с плеча «калаш», Нестеров побежал наискось, через расползшиеся грядки и бывшую пашню к смутно темнеющей полоске камыша.

«Уцелевшая крыса, — промелькнуло у него в голове. — Да, кто-то пытается на лодке уйти…»

Стас вынесся на берег аккурат в тот момент, когда моторка, описав полукруг и прибавив ходу, пошла мимо него в сторону устья реки.

Рядом с ним, по камышам, ударила плотная, но неприцельная очередь из «АПС». Стас оказался точнее: одной очередью он сбил человека, сидевшего на корме, в воду, а второй, выпущенной до конца, до упора, пока не лязгнул затвор, удалось прошить борт лодки от бака до кормы и даже, кажется, повредить мотор, который громко кашлянул напоследок и вырубился…

Стас поменял магазин и для полной гарантии выпустил еще две очереди: в тело боевика, медленно дрейфующее спиной вверх по течению, и в лодку — та стала погружаться в реку на глазах…

Зайдя в воду почти по пояс, он схватил мертвяка за воротник куртки и отбуксировал к берегу.

Слегка отдышавшись, включил фонарь и осветил лицо убитого, сразу обратив внимание на пулевое отверстие в его левом виске.

— Ба… знакомые все лица! — Стас даже слегка присвистнул от изумления. — А не ты ли, случаем, был главарем этой волчьей стаи?..

Это был тот самый кавказец, которого они на пару с Римасом видели не так давно в ночном клубе ныне покойного Ричи в компании с Аликом Йонайтисом. Да, тот самый человек, чье имя, возможно, вымышленное, Стас узнал от своего информатора Трофимоваса — Руслан Харамиев…

Не прошло и полутора часов с того момента, как на место событий прибыла первая группа бойцов литовского спецназа, а всякого служивого народа и транспорта, на котором они прибыли — и продолжали прибывать, — во дворе усадьбы скопилось столько, что и не протолкнешься…

Стас Нестеров стоял у одной из карет «Скорой помощи», которые, числом до полудюжины, мигая сполохами сигналок и подвывая ревунами, примчались к хутору вслед за «аровцами», и второй — спецназовской. Те, кто руководил операцией, восприняли слова Нестерова касательно «войны» вполне серьезно.

Одна из «Скорых» уже уехала в сопровождении джипа с охраной и какой-то легковушки: решено было, не мешкая, отвезти Поплавскую в госпиталь, где врачи осмотрят ее, окажут первую медицинскую помощь.

Так вот: Стас стоял у одной из «Скорых» и наблюдал за тем, как врач и медсестра в четыре руки забинтовывают левое предплечье его напарнику. Рана у Римаса была довольно пустяковая, поэтому он и сам ее заметил как-то не сразу: маленький осколок металла примерно три на четыре миллиметра — скорее всего, рикошетный осколок от той гранаты, которой подорвал себя раненый чечен, — засел чуть пониже основания ключицы.

Слон был доволен тем, как все сложилось. Очень доволен.

— А сто граммов раненому бойцу? — напомнил он доктору, который, уже закончив перевязку, вместе с медсестрой помогал Мажонасу натянуть обратно простеганный свитер. — Кстати, спирт разбавлять водой не следует: терпеть не могу, когда портят продукты…

— Перебьешься и без допинга, — сказал Стас, прикуривая сразу две сигареты, одну для себя, другую для напарника. — Нам еще кучу объяснительных писать… Одно заявление я уже сделал в устной форме…

— Какое? — спросил Римас, затягиваясь сигаретой. — О том, чтобы привезли сюда нашего адвоката?

Они одновременно рассмеялись.

Семенова уехала еще раньше, вместе с Юлей Поплавской, которую повезли на обследование. Она, кажется, вообще не говорила никаких слов, лишь по-мужски тряхнула руку сначала Стасу, а потом Римасу; и в этом ее крепком рукопожатии были сокрыты все слова и фразы, которые обычно говорят в таких случаях.

Нестеров, проводив глазами увезшую напарника «Скорую», остался стоять на месте, а вокруг сновали какие-то люди, в камуфляже, в полицейской форме и в цивильной одежде, и до него, кажется, никому здесь не было дела… Какие-то двое сотрудников, производивших служебную съемку, попросили его чуть посторониться: во дворе перед старым каменным домом, на пятачке, освещенном двумя мощными прожекторами, были в рядок выложены трупы боевиков; нужно было заснять эту картину, прежде чем хлынет дождь.

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ

Над Балтийским морем медленно проходил следующий откуда-то с севера Атлантики глубокий циклон. Он нес осеннюю непогоду.

Дожди шли уже третьи сутки подряд, а вдобавок к этому с моря, легко минуя низкую песчаную гряду Куршской косы, утыканную неприхотливыми приморскими соснами, сильными порывами налетал норд-ост, густо просоленный и пахнущий рыбой.

Старика Йонаса хоронили в среду, в час пополудни. Близких родственников у него не было, во всяком случае, таковых обнаружить не удалось. На кладбище, расположенном на околице небольшой литовской деревни, километрах в восьми от хутора, где Харамиев и его боевики держали в заложниках Юлию Поплавскую, проводить покойного в последний путь собралось всего несколько человек: местный ксендз, который прочел отходную молитву, фермер Кястас, один из местных, который немного знал покойного, и еще трое людей, двое из которых прилетели из Москвы еще в понедельник утром, — Аркадий Гуревич, его старший сын Михаил и сама бывшая заложница, которой врачи разрешили принять участие в этой скромной траурной церемонии.

Хотели подъехать на похороны какие-то чиновники республиканского и местного, районного, масштаба, но их попросили не беспокоиться.

Волосы у Юлии были повязаны черной косынкой. Мужчины, включая Гуревича-старшего и его сына, стояли под проливным дождем с непокрытыми головами.

Если не считать ксендза, то никто из присутствующих, кажется, не вымолвил за все это время ни слова. Михаил первым подошел к открытому до половины гробу, постоял немного, затем, тронув руку усопшего и поклонившись, отошел в сторону. Потом подошла Юля, у которой все еще виднелись темные круги под глазами. Она стояла дольше, шепча что-то не слышное другим… Низко склонилась над гробом, поцеловала старика в лоб и отошла, прикрывая ладонью глаза.

Последним к старику Йонасу подошел Аркадий Львович, президент крупной российской компании, которого двенадцатилетний литовский подросток Йонас знал когда-то, как Арона-Аркашу, еврейского младенца, спасенного из ада виленского гетто. Он стоял у гроба дольше остальных, вглядываясь не столько в лицо покойного, сколько в глубины времени, где до поры оказалось сокрытым очень многое, в том числе и факты, относящиеся к его собственной биографии и к судьбам его предков…

Он тоже поцеловал старика в лоб, а после того, как двое местных опустили гроб в яму, первым бросил на крышку горсть тяжелой литовской земли…

Так получилось, что в тот же день и почти в то же время в другом конце Литвы хоронили Альвидаса Йонайтиса, погибшего в автокатастрофе возле города Тракай. Хоронили молодого еще сравнительно мужчину, который должен был унаследовать многомиллионное состояние своего отца и которому многие люди в республике сулили блестящее будущее…

В большом сводчатом зале дома ритуальных обрядов, где под звуки траурной музыки проходило прощание с Йонайтисом-младшим, было очень много цветов и траурных венков. Но на церемонии прощания и на самих похоронах не присутствовало ни одно из официальных лиц, а среди траурных венков не было ни одного, присланного по такому печальному случаю какой-либо государственной инстанцией Литовской Республики…

В половине шестого вечера все той же среды Стас Нестеров, его партнер Мажонас и их юрисконсульт Ирма Мажоните провожали в аэропорту Вильнюса москвичей, которых на летном поле дожидался арендованный частный самолет «Гольфстрим».

За компанией собравшихся здесь людей наблюдали — стоя как-то на особицу — несколько литовских чиновников, двое сотрудников российского посольства и несколько молодых крепких мужчин в штатском, отвечающих за вопросы безопасности.

Юля Поплавская лично поблагодарила «соколов» и Ирму за все то, что они сделали для ее освобождения, после чего, попрощавшись с присутствовавшими здесь же представителями местной еврейской общины, вместе с отцом скрылась в салоне лайнера.

Стас и его партнер по охранному бизнесу пребывали, в общем-то, в неплохом настроении. Во-первых, их не слишком уж усердно пытали по поводу того, откуда у них в тот вечер оказалось при себе оружие. Нестеров в ходе беседы с гэбистами, настроенными на этот раз на удивление доброжелательно, сказал, что оружие они нашли в лесу возле хутора: и два автомата, «АКСУ» и «АКМ», и пистолеты «АПС», и «беретта», и гранаты «Ф-1». И даже снайперский прицел «ПНВ-1» как-то случайно попался им на глаза в том лесочке, близ злополучного хутора…

В иное время его, конечно, подняли бы на смех, но на этот раз — тьфу, тьфу! — вроде бы «органы» вполне удовлетворились той побасенкой, которой они на пару с Мажонасом их попотчевали.

Во-вторых, еще вчера, во вторник, сыщикам вернули изъятые Ровером и его присными оружие, боеприпасы и спецоборудование, включая их личные стволы. Мажонас даже в аэропорт приперся с еще одной своей любимой игрушкой — пистолетом «браунинг хай пауэр».

В-третьих, уже сегодня, еще до полудня, судебные приставы привезли в их офис всю изъятую ранее обстановку. Они же расставили аккуратно все по местам, и поставили на штатные места весь временно арестованный личный и служебный транспорт. Как-то неожиданно быстро была рассмотрена поданная Мышкой кассационная жалоба, и уже другой судья отменил решение своего коллеги о наложении ареста на имущество владельцев ЧОП «Фалькон»…

Слон был доволен. Очень доволен. Под глазом, сменив цвет на желтый, красуется фингал. Который наряду с рукой в повязке, слегка подзажившими царапинами на лице и рукоятью пистолета, выглядывающей из-под полы расстегнутого кожана, придавал ему мужественный, можно даже прямо сказать, геройский вид. Его только что, попрощавшись предварительно с Нестеровым и Мышкой, крепко поцеловала в губы сама командированная.

— Семенова, ты… лучшая девушка в мире! — расчувствовавшись, сказал Мажонас. — Давно хотел тебя спросить, да все как-то недосуг было… А что это ты все время шарики в правой руке крутишь?..

Семенова улыбнулась, но не как стюардесса, а по-другому:

— Это мне врач прописал, Римас. Я люблю на мотоцикле носиться, ну и однажды неудачно приземлилась… теперь вот кисть руки приходится массировать…

— Так у тебя что, Семенова, и мотоцикл свой имеется?

Девушка, махнув ему рукой — а заодно и всем присутствующим, — с трапа, крикнула:

— Приезжай в гости, Римас, будем вместе кататься…

Дольше остальных на взлетном поле задержались Михаил Гуревич и руководитель деловой разведки компании «Росфармаком» Сергей Александрович.

— Господин Нестеров, — пожимая ему руку на прощание, сказал Гуревич-младший. — Помимо благодарности и всего прочего, я еще кое-что вам хочу сказать.

— Я вас слушаю, Михаил Аркадьевич.

— Вам ведь здесь, как я понял, приходится довольно непросто, — глядя на Стаса, негромко сказал Гуревич. — А может, вам стоит подумать над тем, чтобы перебраться к нам, в Москву? Мы все устроим: и со сменой гражданства, и фирму под вас откроем соответствующего профиля, и обеспечим вас прибыльными договорами…

— Благодарю, Михаил Аркадьевич, — учтиво сказал Нестеров. — Но я здесь родился, у меня здесь друзья, и я буду жить здесь дальше.

…Когда в небо взмыл «Гольфстрим», все еще сеялся нудный дождик; но на душе у Стаса в этот момент отчего-то было ясно и тепло. Она, душа, была, как небо в июне после короткой и яростной грозы.

Три лита равны примерно доллару.

Рош-Ашан — Новый год еврейского календаря, отмечается в сентябре.

ОРО — оперативно-розыскной отдел.

Aras — спецподразделение МВД Литвы.

Водка (литов.) .

Литовские колбаски.

Одно из ведущих печатных изданий Литвы.

Сестра (литов.) .

См . «Персона нон грата», «Эксмо», 2002 г.

ДГБ — Департамент государственной безопасности Литвы.

Мадрих — здесь: вожатый, организатор досуга детей и молодежи.

Панеряй (Понары) — место массовых расстрелов евреев возле Вильнюса, в настоящий момент там установлен мемориал жертвам холокоста.

Нямунас (литов.)  — Неман.

Немного, слегка (литов.) .

Доченька (литов .).

Малый.

Мама.

Свояк (литов.) .

Мужчина (литов.) .

Не понимаю (литов.) .

Ничего (литов.) .

«Добрый день», «до свидания, всего доброго» (литов.) .

« Извините, я не говорю по-литовски, говорите, пожалуйста, по-русски» (литов.) .

Подать знак, сообщить (жарг.) .

Реальные исторические лица, повинные в массовых убийствах евреев в Вильнюсе и его окрестностях.

Литовская националистическая организация, т. н. «избранные».

« Жидас» — еврей (литов.) .

Я не разговариваю с наркоманами и проститутками (литов.) .

Молитва «Слушай, Израиль!».

Говорите по-немецки?

Говорите по-английски?

Я не разговариваю с наркоманками. Нельзя… (литов.)

Талес — молитвенное покрывало.

Еврейская религиозная школа.

Что? Ничего не слышу… (литов .)

Понас — господин (литов.) .

Служба охраны государственной границы Литвы.

Как гласит еврейская народная мудрость: «Шломиэль — это тот, на чьи брюки шлемазл, придя в гости, опрокинул бокал с вином…»

Ты слышишь меня? (литов.).

Подожди (литов.) .

Сядьте, пожалуйста, госпожа (литов.) .

Как это будет по-русски? (литов.).

Мне сказали… да…(литов.) .

Малый (литов.) , здесь — ребенок.

Я ничего не понимаю…(литов.) .

Девушка (литов.).

Мама… отец… моя сестра…(литов.) .

Я немного понимаю по-литовски, но мне трудно разговаривать.

Автомат «АКСУ» (жарг.) .

Дай мне руку (литов.) .

Идем (литов.) .

Там. .. иди! (литов.)

Примечания

1

Три лита равны примерно доллару.

2

Рош-Ашан — Новый год еврейского календаря, отмечается в сентябре.

3

ОРО — оперативно-розыскной отдел.

4

Aras — спецподразделение МВД Литвы.

5

Водка (литов.) .

6

Литовские колбаски.

7

Одно из ведущих печатных изданий Литвы.

8

Сестра (литов.) .

9

См . «Персона нон грата», «Эксмо», 2002 г.

10

ДГБ — Департамент государственной безопасности Литвы.

11

Мадрих — здесь: вожатый, организатор досуга детей и молодежи.

12

Панеряй (Понары) — место массовых расстрелов евреев возле Вильнюса, в настоящий момент там установлен мемориал жертвам холокоста.

13

Нямунас (литов.) — Неман.

14

Немного, слегка (литов.) .

15

Доченька (литов .).

16

Малый

17

Мама

18

Свояк (литов.) .

19

Мужчина (литов.) .

20

Не понимаю (литов.) .

21

Ничего (литов.) .

22

«Добрый день», «до свидания, всего доброго» (литов.) .

23

« Извините, я не говорю по-литовски, говорите, пожалуйста, по-русски» (литов.) .

24

Подать знак, сообщить (жарг.) .

25

Реальные исторические лица, повинные в массовых убийствах евреев в Вильнюсе и его окрестностях.

26

Литовская националистическая организация, т. н. «избранные».

27

« Жидас» — еврей (литов.) .

28

Я не разговариваю с наркоманами и проститутками (литов.) .

29

Молитва «Слушай, Израиль!»

30

Говорите по-немецки?

31

Говорите по-английски?

32

Я не разговариваю с наркоманками. Нельзя… (литов.)

33

Талес — молитвенное покрывало.

34

Еврейская религиозная школа.

35

Что? Ничего не слышу… (литов .)

36

Понас — господин (литов.) .

37

Служба охраны государственной границы Литвы.

38

Как гласит еврейская народная мудрость: «Шломиэль — это тот, на чьи брюки шлемазл, придя в гости, опрокинул бокал с вином…»

39

Ты слышишь меня? (литов.).

40

Подожди (литов.) .

41

Сядьте, пожалуйста, госпожа (литов.) .

42

Как это будет по-русски? (литов.).

43

Мне сказали… да…(литов.) .

44

Малый (литов.) , здесь — ребенок.

45

Я ничего не понимаю…(литов.) .

46

Девушка (литов.).

47

Мама… отец… моя сестра…(литов.) .

48

Я немного понимаю по-литовски, но мне трудно разговаривать.

49

Автомат «АКСУ» (жарг.) .

50

Дай мне руку (литов.) .

51

Идем (литов.) .

52

Там. .. иди! (литов.)

Content

СЕРГЕЙ СОБОЛЕВ
ЗАСЛАННЫЙ КАЗАЧОК

Вместо предисловия.

Глава 1 КРУТЫЕ ПАРНИ НЕ ТАНЦУЮТ

Глава 2 ЗА ЧЕЛОВЕКА СТРАШНО

Глава 3 ГДЕ ЧЕРТ САМ НЕ СМОЖЕТ, ТУДА БАБУ ПОШЛЕТ

Глава 4 ПОЛДЕНЬ: ДЖЕНТЛЬМЕНЫ ПЬЮТ И ЗАКУСЫВАЮТ

Глава 5 БУДЕТ СУД — БУДЕТ И РАСПРАВА

Глава 6 ВЛЕЗ ПО ПОЯС, ПОЛЕЗАЙ ПО ГОРЛО

Глава 7 В ЗОБУ ДЫХАНЬЕ СПЕРЛО

Глава 8 БЕЗ ДЕЛА ЖИТЬ — ТОЛЬКО НЕБО КОПТИТЬ

Глава 9 БОГАТОМУ СЛАДКО ЕСТСЯ, ДА ПЛОХО СПИТСЯ

Глава 10 НАМЕКИ ТОНКИЕ НА ТО, ЧЕГО НЕ ВЕДАЕТ НИКТО

Глава 11 У САМОГО СИНЕГО МОРЯ

Глава 12 В СУД ПОЙДЕШЬ — ПРАВДЫ НЕ НАЙДЕШЬ

Глава 13 АРТЕЛЬЮ ХОРОШО И НЕДРУГА БИТЬ

Глава 14 ЕСТЬ ОТ ЧЕГО В ОТЧАЯНЬЕ ПРИЙТИ…

Глава 15 ПОПАЛАСЬ ГОЛУБКА В ЯСТРЕБИНЫЕ КОГТИ

Глава 16 БАРСКАЯ ПРОСЬБА — СТРОГИЙ ПРИКАЗ

Глава 17 БЕЗ СНАСТИ ТОЛЬКО БЛОХ ЛОВИТЬ

Глава 18 БАНЯ, ВОДКА, ДВА СТВОЛА

Глава 19 НАМЕКИ ТОНКИЕ НА ТО, ЧЕГО НЕ ВЕДАЕТ НИКТО

Глава 20 ИЗ НАШЕГО ПРОКЛЯТОГО ДАЛЕКА (1)

Глава 21 БЕЙ ДУРАКА, НЕ ЖАЛЕЙ КУЛАКА

Глава 22 МИЛИЦЕЙСКОЕ НОУ-ХАУ

Глава 23 БЫЛ БЫ ОМУТ, А ЧЕРТИ БУДУТ

Глава 24 В ПОРОХОВОМ ПОГРЕБЕ НЕ КУРЯТ

Глава 25 «ЖАР ХОЛОДНЫХ ЧИСЕЛ»

Глава 26 ИЗ НАШЕГО ПРОКЛЯТОГО ДАЛЕКА (2)

Глава 27 БЫЛ БЫ СОКОЛ, А ВОРОНЫ СЛЕТЯТСЯ

Глава 28 КЛУБОЧЕК РАЗМАТЫВАЕТСЯ

Глава 29 ИЗ НАШЕГО ПРОКЛЯТОГО ДАЛЕКА (3)

Глава 30 БУДЬТЕ МУДРЫ, КАК ЗМИИ, И ПРОСТЫ, КАК ГОЛУБИ

Глава 31 ЛОВИСЬ, РЫБКА, БОЛЬШАЯ И МАЛЕНЬКАЯ

Глава 32 ВЕРНЕМСЯ К НАШИМ БАРАНАМ…

Глава 33 ИЗ НАШЕГО ПРОКЛЯТОГО ДАЛЕКА (4)

Глава 34 ОШИБКА В ОБЪЕКТЕ

Глава 35 ИЗ НАШЕГО ПРОКЛЯТОГО ДАЛЕКА (5)

Глава 36 ТАЙНОЕ СТАНОВИТСЯ ЯВНЫМ

Глава 37 ЗАЛОЖНИКИ ВРЕМЕНИ И ОБСТОЯТЕЛЬСТВ

Глава 38 ЛОВИСЬ, РЫБКА, БОЛЬШАЯ И МАЛЕНЬКАЯ (2)

Глава 39 ЗАКЛЯТЫЕ ДРУЗЬЯ

Глава 40 В ХОРОШЕЙ АРТЕЛИ ВСЯК ПРИ ДЕЛЕ

Глава 41 БЕЗДНЫ МРАЧНОЙ НА КРАЮ

Глава 42 ПРОМЕДЛЕНИЕ СМЕРТИ ПОДОБНО

Глава 43 И СНОВА БОЙ! ПОКОЙ НАМ ТОЛЬКО СНИТСЯ

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ

Примечания