Яна Завацкая

«Эмигрант с Анзоры»

Часть 1. Побег

Все это началось в тот осенний день, когда я заканчивал неделю административной повинности в новом корпусе. Вообще-то я сборщик, и довольно неплохой, но административку рано или поздно получает каждый. Как правило, она куда хуже основной работы. В этот раз я залетел из-за того, что после отбоя возвращался от Пати — заговорились, называется.

И что самое интересное, за эту неделю она даже ко мне не подошла ни разу. Хотя влетел я из-за нее, и по справедливости, она тоже должна была бы сейчас на новом корпусе работать вместо своего парашютного цеха. Могла бы хоть в столовой подойти, посочувствовать… вот и пойми, как она к тебе относится.

Я помню, что работал весь день один. Как обычно на административке, меня поставили туда, куда по доброй воле никто не полезет. В подвалы нового корпуса — вычерпывать воду. Была холодрыга — градусов пять всего, уровень воды (ледяной) значительно превышал уровень моих резиновых сапог, насос то и дело ломался, я проклинал все на свете. Под конец я вычерпывал воду совковой лопатой. Единственное, что во всем этом было радостного — завтра мне уже не придется заниматься всей этой ерундой. Я приду в свой чистый и сухой цех, встану к родному сборочному столу… Буду обмениваться краткими репликами с ребятами, и на перерыв пойду вместе с ними.

В этот день, кроме всего прочего, я не обедал. Административщиков не отпускали днем в столовую, нам должны были привезти обед на объект, но я прозевал это время — точнее, меня забыли позвать наверх. К вечеру у меня уже и голод прошел — так, слабость какая-то и апатия. Даже в столовую не очень-то хотелось идти. Но это привычное состояние, на него я просто не обращал внимания.

Уровень воды остался довольно низкий, завтра следующие бедолаги будут уже тряпочками за мной собирать. Бригадир глянул одним глазком и отпустил меня без замечаний.

Надо было бы, по идее, зайти домой и переодеться в сухое. В сапогах у меня хлюпала степлившаяся жижа. Но дискомфорта я уже не ощущал — привык, а наша общага стоит в полуаре от нового корпуса и в четверти ара от столовой. В шесть часов же столовая уже открывается. Пока туда-сюда бегаешь… К тому же я просто устал. Короче говоря, я направился в столовую прямо в строительной брезентовой спецовке, в резиновых сапогах. По дороге заскочил к Арни в мастерскую.

Арни, как и мы, работает сборщиком. Хотя у него талант, и в школе он даже обучался на специальных художественных курсах. Но мест в Магистерии Искусств не предвидится, так что художником ему не быть все равно. Однако, так как профессиональный художник у нас на весь Лойг только один, Арни то и дело освобождают от работы в цеху — плакат нарисовать, стенгазету оформить, лозунг… И слава Цхарну, что так получается. Арни от природы такой тщедушный, что долго бы не протянул, если бы не эти творческие передышки. Талант всегда его спасал, талант и голова…

Мастерская находится в том же здании, что и столовая, и клуб — только вход с другой стороны. Я опасливо огляделся по сторонам, тщательно вытер свои говнодавы о коврик и приоткрыл дверь.

Арни был в мастерской один. Рисовал что-то гуашью, склонившись над столом. Он поднял голову, посмотрел на меня сквозь очки, прищурившись, и тут же заулыбался радостно.

— Ландзо! Привет! Заходи, чего ты…

Я вошел, тяжело ступая сапогами, бухнулся на сиденье. Весь стол был завален волнами белой бумаги — я отодвинулся, не задеть бы спецовкой. Арни как раз выводил алой гуашью слово «Родины». Вытянув шею, я прочитал весь лозунг. «Во имя Родины и Цхарна горят молодые сердца».

— Видишь, наглядку готовлю, — смущенно сказал Арни. — К приезду комиссии. Сказали, обновить надо… Плакаты все старые, посерели.

— Ты жрать-то пойдешь? — осведомился я.

— Ты знаешь… надо бы закончить лозунг. Хочу сегодня уже чтобы было готово… — Арни будто оправдывался. — Может, ты на меня в столовке возьмешь?

— Ладно, возьму, какой разговор…

Арни стал быстро работать кисточкой. Я даже залюбовался — до того ловко это у него получалось. Остренькое очкастое лицо, бледное, с голубыми внимательными глазами, склонилось над бумагой. Белесые волосы торчком. Кисточка крепко сжата в длинных, ловких пальцах, костистая, с синеватыми прожилками, рука движется легко, будто играючи. Посмотрел я на эту бледную Арниевскую кисть, и отчего-то сердце дрогнуло… глупо. Но так я всегда относился к Арни. Арни, братишка, друг, ближе даже, чем брат родной. Такой беззащитный, слабый… Арни закашлялся, будто подтверждая мою мысль. Кашлял он всегда, сколько я его помнил.

— Слушай, Ланc, и Таро тоже возьми порцию… он задержится сегодня, в обед говорил.

— Конечно, обязательно, — произнес я. Посмотрел еще на тонкую до синевы пацанью руку Арни, выводящую буквы. И вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

И надо же такому случиться — прямо в коридоре напоролся на Зайнека. Зай-зая нашего. Тот поднял свои знаменитые брови. Был бы красавец-мужчина — могуч, силен, каштановые волосы вьются, лицо правильное — но вот эти брови мощные, мохнатые прямо-таки жуткое впечатление производят, и красивое лицо Зай-зая ну очень сильно портят. А вообще-то о его внешности как-то не думаешь… Обычно когда с ним сталкиваешься, первым делом теряешь дар речи. И соображения тоже.

Итак, Зай-зай поднял свои кустистые брови, уставившись на меня.

— Двести восемнадцатый? Куда идешь? Почему в таком виде?

— Отбывал административное наказание на строительстве нового корпуса! — отрапортовал я машинально. — Иду в столовую на ужин.

— Это понятно, — брезгливо сказал Зай-зай. — Непонятно, что ты делаешь в служебном помещении… Ага… — он разглядел за стеклянной дверью Арни. Лицо Зая изменилось. — Ну что ж. Теперь я понимаю… Так, двести восемнадцатый. Хорошо, что я тебя встретил. Сегодня после политчаса зайдешь ко мне в кабинет. Не позднее девяти пятнадцати.

— Слушаюсь, — повторил я. Зай-зай фыркнул («как лошадь» — говорила Пати, и в самом деле было похоже) и двинулся по коридору дальше.

А я пошел на ужин.

В подавленном настроении — ибо ничего хорошего посещение кабинета Зай-зая принести человеку не может.

Вины особой я за собой не знал. Правда, недавно мы лазили в администрацию за сенсаром, так это же все делают. Но все равно — кто-нибудь мог заметить, накапать. У нас это быстро. Но вообще-то Зай-зая это не касается. Если бы, то меня вызвал бы начальник квартала Лобус, его это компетенция. Зай-зай этим заниматься не должен. Он у нас все-таки воспитатель, служитель Цхарна.

Я побрел к столовой, размышляя об отношении Зай-зая ко мне. К нам, точнее.

Зай-зай у нас совсем недавно, с тех пор, как прежний старвос пошел на повышение. И сразу заметил нашу компанию. И недобрым глазом заметил.

Гомосексуализм нам еще прежний старвос пытался пришить. Даже, как выяснилось, видеокамеру в нашу комнату установил. Зай-зай, видимо, от него знал, что голубизной у нас и не пахнет… тем более, всем известно, что Таро каждый год влюбляется в какую-нибудь из девчонок, и совсем недавно после бурного романа Лилла дала ему от ворот поворот, а у меня… ну в общем, уже есть какие-то отношения с Пати. Арни же девчонки просто всерьез не принимают (и дуры, между прочим!) Зай-зай не пытался нас в чем-нибудь таком обвинить, но наша компания ему активно не нравилась. Сначала он к нам подселил известного стукача по кличке Котик. Но как назло, Котика перевели в Илловайс. Однако — я теперь вспоминал очень многие эпизоды, косые взгляды, намеки на политчасах, несправедливые наказания (не то, чтобы не за что… человека всегда найдется за что наказать… но обычно за такое не наказывают).

Не то, чтобы он меня лично не любил. На меня ему было плевать. Как это и должно быть, ибо «один человек подобен бесполезному камешку на дороге. Лишь собранные вместе, создадим храм Цхарну». Но по-видимому, наша тройка была собрана вместе как-то неправильно. Не нравились Зай-заю наши отношения, не по-цхарновски как-то мы дружили. И еще я вспомнил, что за последние месяцы едва ли была неделя, когда нас не дергали бы по разным поводам, и мы работали бы спокойно вместе в одном цеху.

И вот с такими тяжелыми и перепутанными мыслями я вошел в столовую.

И тут же увидел Пати. Она шла с подругами к своему столику. Увидев меня, обернулась, и я снова задохнулся — такое красивое у нее было лицо. Чистое такое, тонкое, смугловатое — в отличие от меня, Пати родом с Циборна, а там народ смуглый и темноволосый — черные, ясные глаза и тоненькие брови разлетаются стрелочками к вискам.

И ни радости, ни удивления, ничего — спокойно-приветливое выражение лица.

— Привет, Ландзо!

Она бы еще сказала «двести восемнадцатый».

— Здравствуй, Патари, — ответил я. На языке вертелось «давно не виделись». Но я не мог этого сказать, мне хотелось смотреть на ее лицо… а вдруг эти слова будут неуместны?

Рядом с Пати, как и рядом с Зай-заем я полностью терял дар речи и соображения.

— Что ты, прямо со стройки? — она скользнула взглядом по моей спецовке.

— Да. Последний день сегодня, — покорно ответил я.

— А где весь твой «экипаж машины боевой»?

— Сейчас придут…

Она кивнула, слегка улыбнувшись и пошла за подругами. Все. Поговорили.

Кто может поверить, что неделю назад мы поцеловались? Что целовались вот уже месяца три, стоило только нам остаться одним — под предлогом политподготовки или еще какой-нибудь лабуды… Чужие, посторонние люди. «Здрасте — до свидания».

Интересно все же, как она ко мне относится?

Я постоял, стараясь заглушить ураган, поднявшийся в душе. Потом двинулся к раздаче.

Сегодня на ужин была перловка. С солью, но без масла. Масло, естественно, до котла не дошло. Это уж как водится. Но порции небольшие, так что отсутствие масла как-то не замечалось. Завоз продуктов через неделю. Недели за две до завоза нормы питания во всей общине начинают уменьшаться. Бывает, последние дня два вообще не кормят. Но все уже приспособились, и запасаются на голодные дни заранее. Сегодня день еще нормальный. Так что можно и потерпеть. Тарелки перловки вполне достаточно, чтобы живот не подводило. И в то же время, не замечаешь, вкусно это или нет.

Утешив себя такими соображениями, я назвал свой номер, потом номера Арни и Таро и получил три тарелки. Отнес их в угол и занял наши коронные места. Вначале я намеревался дождаться друзей, но потом попробовал перловку, еще раз попробовал, и как-то незаметно съел всю свою порцию.

Ну и ничего, утешил я сам себя. Теперь в животе разливается приятное тепло, и я вполне могу спокойно посидеть рядом, пока ребята едят.

А как я сам отношусь к Пати? Люблю я ее? Наверное, да. Одно время я вообще ни о чем не мог думать, кроме нее. А вот сейчас отношение какое-то странное.

Я просто не могу понять, нужен я ей или нет. Если нужен — почему она не отвечает мне (а ведь я не раз заговаривал о важных вещах, она же словно бежит выяснения отношений), почему так равнодушна, даже безразлична. Если нет — почему с такой явной охотой соглашается встретиться со мной… вот и сейчас — пригласи я ее в кино, ведь тут же согласится… почему целуется со мной? Ведь я же не настаивал на этом, я и не умею… Пати у меня — первая.

Такое ощущение, что за эти месяцы я как бы привык к этому неопределенному положению, и просто перестал так много переживать из-за Пати. У нее своя жизнь, в конце концов, у меня — своя. И однако, огонь любви, выражаясь литературно, тлел в моей груди, готовый вспыхнуть в любой момент — пусть она только поглядит ласково… подойдет… сама подойдет. А то я уже не знаю, что думать обо всем этом.

В этот момент пришли ребята.

— Привет! — Таро хлопнул меня по плечу увесистой дланью. Плюхнулся рядом со мной и, набив рот перловкой, спросил. — Фы фо, фяфа фо фойки?

— А что он, в общагу потащится? — спросил Арни, чудом умудрившись понять Таро. Он ел аккуратно, даже аристократически как-то. Странно — ведь росли вместе, откуда это у него?

— Я сегодня в обед ничего не жрал. Не позвали, — объяснил я.

— Слышал новости? — Таро наконец проглотил кашу. — Из секретки какие-то документы поперли!

— Да ну? — поразился я.

— Вот и ну. Зай сегодня в цех приперся, не то, что фыркает — аж пыхтит, как паровоз. Представь, комиссия на носу, а у него такое…– Таро снова набил рот перловкой.

— Погоди… что за документы?

— Не знаю, говорят, вроде как раз очень нехорошие… данные на продукцию.

Я кивнул. Продукция у нас, конечно… мы, к примеру, инфрадетекторы собираем. Понятное дело, не гражданские.

— Кто же мог украсть? — спросил Арни задумчиво. — Там бывает только дежурный офицер по секретке — не он же. Туда больше и не ходит никто.

— Через администрацию могли пройти, — заметил Таро.

— Через админ — это же идти через весь коридор, — сказал я, — а там сигнализация. Нет, пройти можно, конечно, но кому это надо?

— Тем не менее, это самая вероятная версия, — вздохнул Арни, — через админ только и могли пройти.

Мы замолчали. Пройти-то могли… только кому это нужно? Как-то не верится, что вот у нас в Лойге завелся самый настоящий шпион. И потом — разве так шпионы действуют? Он бы перекопировал, что ему нужно… а то ведь такая кутерьма теперь поднимется. Зай его в два счета разоблачит.

— Ладно, это все фигня, — сказал Таро деловито. — Сегодня вот чего будем делать?

— Сегодня политчас, — кротко напомнил Арни.

— Да я помню, помню… так вот, может после политчаса соберем шкаф наконец?

Мы уже недели две занимались перестройкой стенного шкафа.

— Это хорошо, что ты вспомнил, — сказал Арни. — Я уж думал, мы до конца года будем одежду на стенку вешать. Вообще-то я сегодня хотел почитать, но раз уж ты собрался…

— Да, я теперь свободен, — мрачно сказал Таро. Сразу было видно, что он думает при этом о подлой Лилле, которая его бросила. Почем зря, между прочим.

— Хорошо, так я тогда шурупы попрошу у Сандика, — деловито сказал Арни. Тут я вспомнил.

— Ребята, это все хорошо, но меня не будет. Увы. Меня сегодня Зай к себе вызвал.

Я коротко рассказал о встрече с Заем. Мы погадали, что бы это значило, и ни к чему существенному так и не пришли.

В комнате был шмон — это мы увидели сразу. Кровати явно разрыты, матрасы свисают… И понятно, что искали. Значит, какая-то гадина все же накапала. Искали, ясное дело, сенсар. Сенсар у нас был. Мы действительно его сперли. Но не дураки же мы — хранить сенку в комнате! У нас были свои тайники… По дороге из столовой Арни забежал на чердак и принес нам по сигаретке. Я сразу плюхнулся на койку и закурил. Вскоре ребята последовали моему примеру.

— Значит, Зай вызывает тебя из-за сенки, — сказал Арни вдруг. Я скосил на него глаза. Лицо Арни как-то странно вытягивалось, разъезжалось. На меня сенка всегда так действует. А еще я сентиментальным становлюсь. Плакать хочется…

— Слушай, это, конечно, может быть… но ведь ее все прут!

Это точно. Когда сенку привозят, как выразился нач квартала, у нас идет «организованное расхищение». Первыми — и больше всех — прут работники администрации. Потом они меняют сенку на продукты, на шмотки. Потом сенсар складывают в помещении администрации до раздачи, и туда лазают почти каждую ночь. Это стало настолько обычным, что за такую кражу наказывают просто как за прогулку после отбоя. Мы вообще этим почти никогда не занимаемся. Но в этот раз было уже невтерпеж — прежде всего потому, что у Таро сперли весь запас, оставшийся до следующего завоза. Мы, конечно, с ним поделились своим, и вот теперь сидели почти на бобах. А «рабы ада» (раб. Ад. — обычное сокращение от «работника администрации») нам ничего не меняли, как будто им специально запретили. Ну вот мы и полезли. Арни стоял на шухере, я залез на плечи Таро, оттуда — в окно, самое обычное дело. И сперли-то немного, всего пачек шесть.

— Раздавать надо сразу, — мрачно сказал Таро. — А то они вечно ждут, пока все растащат. Людям же невтерпеж…

Голос его плыл, мягчел, становился сонным. Милый, дорогой Таро, думал я, и чуть не плакал. Вот удивительно действует сенсар. В нормальном состоянии я так же, в сущности, отношусь к Таро. Я его люблю. Он мне как брат. Но ведь я же не буду о нем думать так — «милый и дорогой».

Я вспомнил, как Таро впервые у нас появился. Нам было по двенадцать лет. С Арни-то мы дружим с шести лет, с начала школы. Таро появился позже. Пришел в нашу комнату (его поселили взамен Лино, умершего от воспаления легких), мрачный, высокий, грузноватый. Темноволосый, умный и едкий, сперва он нам казался диким, странным каким-то. Мы его даже побаивались — бугай, еще заедет, если что не так… Но я ни разу не видел, чтобы Таро ударил кого-нибудь, кто слабее его. В драке — пожалуйста. Особенно если кого-нибудь защитить надо. С этого и наша дружба с ним началась. С нами тогда восьмиклассники жили по соседству, ну и взялись они Арни трясти. Я заступился. Нас с ним к стенке прижали, и мы поняли, что наступают кранты. Но тут появился Таро, и выяснилось, что он один вполне может разобраться с четырьмя восьмиклассниками. Приемы он какие-то знал особые.

Так мы и остались втроем. Таро — сильный, Арни — умный и талантливый, и я, ни рыба, ни мясо. Комнаты все на четверых, но сколько к нам ни подселяли — почему-то долго никто не задерживался. Один был неплохой пацан, Россо, в школе еще, так он умер. От туберкулеза. А так — кого переводили, кто сам просился в другую комнату (не по нашей вине — мы никого не доводили), кто уезжал куда-либо. И вот уже давно мы живем втроем.

После сенсара на душе стало гораздо спокойнее. Я уже не переживал из-за предстоящего визита к Зай-заю. Ну мало ли что… виноват — накажут. Правильно говорят, нужно уметь принимать наказания. Пусть даже обычно никого не наказывают за воровство сенсара. Но ведь нельзя было его тащить, ведь сказано — не воруй. Вот и поделом.

Правда, страх мой лежал в какой-то иной плоскости. Я не боялся наказания и вообще возможных последствий. Просто сам Зай-зай внушал мне непреодолимый иррациональный страх. Только поэтому и не хотелось к нему идти.

На политчас все собрались уже веселые, раскованные. Девушки расселись в первых рядах, на коленках — блокнотики и стилосы. Ну как же, как же… нельзя же пропустить Слово Цхарна. Дальше кучковались парни, кое-кто попыхивал сигареткой. Мы экономили — курнули, и хватит. Лучше каждый вечер по одной, чем сразу все выкурить, а потом лапу сосать. Без сенсара — ужас. Лучше уж не жрать неделю. Весь мир такой серый, серый, рукой-ногой не шевельнуть. И голова болит. У некоторых прямо ломка начинается.

Вот интересно, подумал я, глядя на веселых, гогочущих парней. Кто-то там анекдот рассказал. Нам всем начинают выдавать сенсар в восемнадцать лет. А есть ли кто-нибудь, кто держится и не курит? Обычно-то все с радостью бросаются курить — как же, это же признак совершеннолетия! Тебя признали взрослым. Даже курево выдают!

Таро вот год держался. Вообще не курил. Даже глядя на наши с Арни довольные физиономии — только к стенке отворачивался. Но видимо, за год к запаху привык. А потом как-то зимой послали его чинить телефонный провод под снегом, искать пробой. Ну, он вернулся часов через шесть, лег в постель и закурил. Первый раз. Как по маслу пошло, даже не закашлялся. Так и начал.

Тьфу ты, о чем я думаю? Зай-зай уже стоял на сцене и чего-то там говорил. А, вступительная часть… Все встали. Зай-зай взмахнул руками.

— Ро-ди-на-славь-ся! — заорал я вместе со всеми.

— Слава Цхарну! — ответила вторая часть зала.

— Ро-дина-славь-ся!

— Слава Цхарну!

И пошло-поехало. Прокричали десять раз здравицу, в голове зашумело слегка. Меня даже покачивать стало вперед-назад. Потом стали кричать славу Служителю, потом — проклятие врагам. Под конец у меня такие мысли появились: конечно, все это глупо, и никто эти здравицы всерьез не принимает. Но ведь, если разобраться, то все это правда! И Цхарн — ну кто же не почитает Цхарна? Ведь это наш величайший Учитель! Чем была бы без него наша страна? И Родина — ну это понятно. И враги — так ведь они же постоянно нам угрожают. Если бы не они — разве мы бы вынуждены столько работать и жить впроголодь? И потом, их тупое учение, глупые, ограниченные люди, выдумали себе какого-то Бога и пресмыкаются перед ним. Наш Цхарн, спустившийся с небес, намного выше и лучше морально, чем ихний бог. И даже наш Служитель — какую работу он выполняет! Наш любимый вождь, из скромности называющий себя всего лишь служителем, слугой народа. Даже, честно говоря, все эти здравицы и лозунги профанируют великие и священные для каждого лервенца понятия. С этой мыслью я сел и стал прислушиваться к речам со сцены.

Но не очень внимательно. Две девушки читали доклады о международном положении, о происках, о доблести наших пограничников. Еще одна — о том, как нужно Родине то, что мы выпускаем (а выпускаем мы много чего). Под конец вышел сам Зай-зай. Зал напрягся. Все знали — если уж Зай-зай скажет, то это будет не в бровь, а в глаз. Не о международном положении, а что-нибудь такое, что лично каждого касается.

— Братья и сестры! Молодые цхарниты! — начал Зай-зай с каким-то даже надрывом. — Все мы трудимся с утра до вечера, не покладая рук, чтобы наша страна, оплот счастья и Истины, стала еще прекраснее. Все мы считаем это великим долгом и своим личным счастьем.

Я не стану повторять вам азбучные истины. Учение Цхарна известно всякому, закончившему школу. Это учение ведет нас к идеалам Добра и Света на всей планете. Напомню лишь один аспект, который. — Зай-зай значительно повел глазами, — помнит не каждый из вас, к большому сожалению А именно — «Что есть единство двух или трех? Почти то же, что единица. Единица же не больше нуля. Община — вот наша опора. Общность — вот наша мечта». Итак, если личное общение — будь то общение мужа и жены, или же друзей между собой — если это общение ведет к полному слиянию с коллективом, если на первом месте в этом общении — интересы коллектива, то такое общение можно только приветствовать. Но есть другое общение! Общение, отвлекающее от общины! Общение муравьев, отошедших от муравейника и пытающихся построить свой собственный. Так, некоторые девушки у нас страдают мещанскими позывами немедленно завести себе мужа. Великий Цхарн полностью освободил женщину от рабского, постылого труда, от рабства и подчинения мужчине. Эти же девушки хотят навесить на себя семейное ярмо. Не получив толком образования, не реализовав себя в жизни, они прямо-таки вешаются юношам на шею…

Есть примеры мещанства и среди юношей. — Зай-зай смотрел прямо перед собой, словно никого в зале не видя, — отдельные из них привязываются друг к другу, и эта дружба для них становится важнее общего Дела. Это типично мещанский подход к жизни, иногда он ведет к тяжелым, непоправимым последствиям.

Это то, о чем я хотел вас сегодня предупредить. Говорить же я буду о еще более страшном и невероятном событии. Вы все уже знаете о происшествии в секретной части. Я веду следствие по этому вопросу. Я убежден, что следствие вот-вот будет завершено. Я даже могу назвать имя злоумышленника, но мне нужно вначале вскрыть его связи. Поэтому я промолчу до времени, обращаю ваше внимание лишь на то, какой подлой и низкой была эта кража из-под замка, явно с целью служения нашим врагам…

Зай-зай еще минут десять заливался про подлость и низость неизвестных шпионов. Народ стал даже озираться вокруг — искали вражеских агентов. Ведь действительно, выходит, что украл кто-то из наших. Как ни крути…

Но кому из наших это нужно? Если только предположить, что вокруг бродят какие-нибудь бешиорские агенты, и они-то и предложили кому-нибудь за это похищение, скажем, сенсар или продукты… Но все равно — кто бы на такое пошел? Ведь все же понимают, что это преступление против Родины. Родина же — все равно святое. Как бы мы ни ругали начальство, но Родина…

Зай-зай завершил свою речь ровно в девять часов. Если не врал большой циферблат над трибуной. Пока прокричали завершающие лозунги, пока выходили, толпясь в дверях — мне уже пора было идти на второй этаж, в кабинет к старвосу.

Ребята проводили меня до самой двери. Как на казнь… Может, ему и нужно-то от меня что-нибудь безобидное. Может, опять предложит стать «добровольным помощником». Каждый новый старвос мне это предлагал. И ребятам тоже. Вызывает всех по одному и заводит беседу: мол, как насчет перевода на лучшее место… или отмены какого-нибудь неприятного наказания… Но это не для меня, нет. Я хоть и понимаю, что в сущности, добровольные помощники делают для Родины благое дело. Помогают делу нашего воспитания. Но… у меня всегда было такое чувство, что я не могу и не имею права никого воспитывать. Поскольку сам далек от совершенства, да и вообще. А тут — ходить и докладывать старвосу, кто что говорил, кто куда ходил после отбоя… Нет уж. И я рад, что никто из нашей тройки на это тоже никогда не соглашался.

Может, правда, поэтому у нас всегда в жизни проблемы были. Потому что все же легче обладать хоть минимальной властью — как добровольные помощники, чтобы можно было пойти и просто-напросто рассказать правду про своего обидчика или недруга. Тогда недруги тебя и побаиваться будут (ведь обычно все равно становится известным, кто именно стучит на остальных). А мы всегда были в положении тех, кто только боится, а сделать ничего не может.

У кабинета — было уже девять пятнадцать — Таро сжал мою левую руку, Арни правую, я глубоко вздохнул, посмотрел ребятам в глаза и толкнул дверь.

Во всю противоположную стену было развешано красиво драпированное полотнище цветов Цхарна — красного и белого. Цвет крови и цвет душевной чистоты. Настенную полочку украшали кубки нашего завода. За длинным столом, за обеими мониторами сидели Лобус, начальник Квартала и наш любимый Зай-зай. По другую сторону от стола никаких сидений не предусматривалось. Поэтому я встал на середину комнаты, как обвиняемый в суде, и произнес «Во славу Цхарна!»

— Именем его, — небрежно ответил Лобус, квадратный, одышливый, почти лысый, но зато невредный мужичок. Лобуса я не особенно боялся.

Зай-зай даже не ответил на приветствие. Он поднял на меня глаза, почти полностью скрытые нависшими бровями.

Повисло молчание. Как будто они ждали от меня первого слова. Наконец Лобус не выдержал и сказал:

— Плохи твои дела, двести восемнадцатый.

— А что случилось? — спросил я осторожно. Тут Зай-зай внезапно (я даже вздрогнул) стукнул ладонью по столу и сказал энергично:

— Ах ты сволочь! Зачем тебе понадобились документы из секретной части?

Видимо, такое заявление должно было меня смутить и морально обезоружить. Но так как никакого морального оружия у меня про запас и не было — я был готов ко всему — то я просто удивился.

— Мне? Я их не брал.

Зай-зай вперил в меня гневный взор. Молча. Лобус, не обладавший такой железной выдержкой, сказал устало и как-то брезгливо.

— Не надо, двести восемнадцатый. Документы вытащили двадцать восьмого числа. Ночью. Это установлено. Двадцать восьмого ночью ты лазил в административный корпус. Твои отпечатки нашли. Так что… не позорь общину.

Я слегка задохнулся от страха, звучало это действительно обличающе. Но тут же сообразил, что чушь, обвинение-то все равно истине не соответствует.

— Так я и не отпираюсь. Я действительно там был. Я лазил за сенсаром. Взял шесть пачек…

— Сенсар ты тоже взял, это известно, — подтвердил Лобус.

— Ну вот, — осмелел я. — А про документы первый раз слышу.

— Кто еще лазил за сенсаром? — спросил Зай-зай.

— Никто. Я был один.

— Ой, двести восемнадцатый, только не надо, — попросил Зай-зай. — Объясни в таком случае, каким образом ты дотянулся до окна.

На самом деле я встал на плечи Таро, и с него уже залез. Это был общепринятый способ, всем известный.

— Стремянку поставил, — ляпнул я. Зай-зай покачал головой.

— Стремянку? Где ты ее взял, хотелось бы знать… Знаешь, совершенно неправдоподобно. Придумай что-нибудь поинтереснее.

— Я ее взял… на время… в клубе, — меня несло. Я прекрасно понимал, что стремянка — это совершенно неправдопободно. Никто так не делает. Оставить лестницу, которую в любой момент могут увидеть… Таро сразу спрятался в кусты, из окна я уже сам прыгал. Ведь там часто ходит кто-нибудь, часовой с другой стороны заглядывает — секретная часть-то охраняется.

Надо было заранее придумать что-нибудь более похожее на правду. Это Зай верно заметил.

— Но если вы нашли мои отпечатки… ведь на секретной двери и в коридоре их нет! — добавил я увереннно. — Проверьте, пожалуйста!

— Это ни о чем не говорит, — хладнокровно сказал Зай-зай. — Отпечатки могли стереться… может быть, ты их сам смыл. Может быть, плохо искали. Или ты был в перчатках.

Да, логика железная. Залез, наследил, спер сигареты, потом надел перчатки и пошел в секретную часть. Хотя… с ужасом понял я, это вполне возможно. Сенсар — это как раз на случай, если кто-нибудь поймает меня снаружи. Отговорка…

Цхарн, неужели эти злосчастные документы действительно сперли 38го ночью?

— Да зачем мне нужны эти документы?! — я чуть не взвыл. — Ну что я, шпион, что ли?

— Вот об этом я и хотел тебя спросить, — зловеще ответил Зай. — Зачем тебе нужны эти документы.

— Я даже не знаю, что там было…

— Ничего, тебе помогут вспомнить, — пообещал Зай-зай.

По идее, меня должны уже арестовать. Почему же он вызвал меня сюда, говорит со мной, да еще при Лобусе? Выходит, улики-то небесспорные… есть, вероятно, и другие версии. Сообразив это, я выпрямился и посмотрел Заю в глаза.

— Вы ведь знаете, что не я взял эти документы. Мне они не нужны.

— Тебе они, разумеется, не нужны, — согласился Зай, — но они очень нужны другим людям. Бешиорцам, скажем. Тебе могли заплатить…

— Если бы мне заплатили, вы нашли бы у меня хоть что-нибудь — еду, сенсар, вещи… вы же наверняка все проверили — у меня нет ничего.

— Твои хозяева, вероятно, не так глупы. Кроме того, есть и другие версии… Скажем, документы могли понадобиться квиринскому агенту, спокойно проживающему в нашей общине. Двести двадцатому, — добавил Зай, и мороз сковал мое тело. Таро? При чем здесь Таро?

Какая чушь… Таро — квиринский агент! Надо же такое придумать.

— Если вы считаете, что Таро… двести двадцатый — квиринский агент, — начал я, с трудом раскрывая рот. — Почему вы не арестовали его?

— Я еще не уверен в этом, — сказал Зай спокойно. — Это пока на уровне подозрений. Двести восемнадцатый, я с тобой откровенен. Документы пропали двадцать восьмого, ночью. Их могли взять и вечером. Это даже более вероятно. У нас есть и другие версии, разумеется.

Теперь посмотри, что получается. Так как двадцать восьмого ночью ты был в административном корпусе, я обязан тебя проверить. Ты подтверждаешь, что взял сенсар — ты его действительно взял. Что ж, предположим, документы украли вечером, а ты просто по несчастной случайности в эту ночь проник в тот же самый корпус. Но ведь ты не откровенен со мной! Ты придумываешь какую-то дикую версию со стремянкой… Двести восемнадцатый, я работаю у вас не первый день, и знаю, как совершаются такие правонарушения. Это делают вдвоем или втроем. Я могу даже точно назвать номера тех, кто был с тобой. Сделать это, или ты сам назовешь?

— Я был один.

Меня начало трясти. Я уже понял, к чему клонит Зай-зай. Он прекрасно знал, что мы были втроем, знал, кто был со мной. Он знал, что мы не брали документов (хотя непонятно, что за чушь насчет квиринского агента… Таро я знаю как облупленного с двенадцати лет. Каждый его шаг знаю, каждую мысль). Ему просто нужно услышать это от меня. Он знает также и почему я вру, почему я придумал эту дикую версию. Но ему сейчас не важно узнать, кто украл документы… к этому я отношения не имею, он это знает, может быть, он уже даже знает, кто их украл на самом деле. Может быть, и вообще никакие документы не пропадали. Просто ему нужно от меня услышать… ну не нравятся ему отношения в нашей троице!

— Твои отношения с друзьями мне совершенно не нравятся, двести восемнадцатый, — услышал я. — Ваша компания — это какой-то рассадник недисциплинированности и произвола… Вы постоянно уединяетесь, не участвуете в делах общины, противопоставляете себя коллективу. Гир Лобус, — он повернулся к начальнику квартала. — Вот вы давно занимаетесь производством и общежитием как раз на данном участке. Что вы могли бы сказать об этих ребятах — двести восемнадцатом, двадцатом и двадцать первом?

Лобус помялся. Видно было, что ему страшно неудобно.

— Я не знаю, гир Зайнек… В общем-то, они ни в чем дурном не замешаны, — начал он решительно, — конечно, бывают правонарушения. Вот и сейчас. Причем они всегда стараются друг друга выгородить. Это да. Но в общем-то, работают они хорошо, передовики… не шумят, в общежитии на них жалоб не было. В целом я не могу ничего дурного о них сказать.

Я с благодарностью посмотрел на Лобуса и тут же отвел взгляд — нечего подводить человека. Все-таки, Лобус — личность! Он может сколько угодно нас наказывать, придираться, но когда дело дойдет до серьезного — не подведет. Врать не будет. Надо же… как это он решился — сказать совсем не то, чего Зай от него ждал.

Да, сорвалась твоя атака, дорогой старвос! Зай, правда, не растерялся, и тут же начал речь на тему, что вот мол, в тихом омуте-то как раз черти и водятся, что как раз такие тихие передовики — самые опасные враги, поскольку маскируются под честных общинников, и выявить их невозможно. Они даже могут рисовать стенгазетки и участвовать в смотрах песен и плясок. Но все же с толку его слегка сбили, это было заметно.

— И вот посмотри, двести восемнадцатый. Ты ведь знаешь, что вы совершили правонарушение. Должны понести наказание за него. И вместо того, чтобы раскаяться — не говорю, прийти самому и покаяться — но хотя бы когда тебя ткнули носом, раскаяться и чистосердечно все рассказать, как было, ты начинаешь выгораживать тех, кто безобразничал вместе с тобой. Какую услугу ты этим оказываешь своим друзьям? Ты избавляешь их от административного наказания — но разве это зло? Разве наказание — это зло? Вспомни заветы Цхарна! Поработать недельку на строительстве — от этого еще никто не умер и даже не заболел. Зато ты избавляешь своих друзей от возможности примириться с общиной, с Родиной, со своей совестью!

Я слушал, опустив голову. В общем-то, Зай был прав. Все это действительно так.

Но почему-то ужасно не хочется закладывать ребят. Наверное, я какой-то просто неправильный. У меня, наверное, ценности извращенные.

— Смещены все понятия! — выдал Зай свою любимую фразу. — Теперь посмотри. Я верю, что не ты брал эти документы. Но так как ты лжешь и не говоришь всю правду, я обязан — просто обязан тебя арестовать и отправить в следственную тюрьму. А ты понимаешь, что это значит. Тебя уже не примут в Магистерию, об учебе и речи быть не может. И вообще, ты понимаешь, что произойдет с твоим социальным статусом? Даже если тебя и не посадят.

Теперь посмотри на альтернативу. Если ты честно расскажешь, каким образом вы добывали сенсар, кто был с тобой — я просто проверю эту версию, а я убежден, что она истинна, вы все трое получите небольшое административное наказание, может быть, по недельке штрафных работ. Разумеется, твои друзья в любом случае вне подозрений — они не были внутри здания в эту ночь, что установлено точно.

А как же «квиринский агент»? — подумал я. Хотя скорее всего, это просто чушь какая-то. У Зая есть такой прием– сболтнуть какую-нибудь нелепицу, чтобы человека «морально разоружить». Меня лично заведомая ложь всегда приводит в состояние полной дезориентации.

— Ты пойми, — продолжал Зай. — Я ведь вызвал тебя сейчас только для проформы. Я сразу понял, что ты лазил в здание за сенсаром, что вы были втроем, и что документов вы не брали. Но для формальности я обязан допросить тебя. Однако ты вдруг начинаешь врать и выкручиваться. С какой целью, спрашивается?

— Вы же понимаете, с какой целью, — нагло сказал я, глядя на него.

— Нет, не понимаю. По крайней мере, я обязан не понимать! Я обязан тебя арестовать. Ты понимаешь, о каких серьезных вещах идет речь!

Лобус вдруг запыхтел, полез в ящик стола и стал там зачем-то ковыряться.

— Двести восемнадцатый, — произнес Зай, глядя мне в глаза. — Выбирай. Ты под подозрением. Под очень серьезным подозрением. Ты один. Или ты сейчас сломаешь всю свою жизнь. Или просто-напросто, твои друзья получат по неделе работ. Я клянусь тебе, что твои друзья — вне подозрений, и твое признание им никак не повредит.

Мне вдруг показалось, что все это уже было когда-то. И этот бледный, словно мертвенный электрический свет. И это пресс-папье на столе в виде головы льва. И ало-белые застывшие складки знамени на стене. Да что это я — о чем я думаю? Ведь он прав, кругом прав. И дилемма очень проста. Очень. Самое ужасное, что я ему верю. Ему вовсе не нужно посадить кого-нибудь из нас, он уже знает, кто взял документы, и не это его волнует. Ему нужно, чтобы я вот сейчас сказал: да, мы были втроем. Только и всего. Положение просто ужасное. Во рту у меня совсем пересохло. Глупо, бессмысленно, наивно, вообще — идиотизм. Но ведь и сказать тоже нельзя…

— Я даже обещаю тебе избавление от административного наказания, — сказал Зай, глядя на меня напряженно. Надо же, взял на себя обязанности Лобуса. И вот эти самые его слова вдруг упали на одну из чаш, и весы решительно покачнулись.

— Один я был, — я облизнул губы, — не могу же я врать. Я один был.

— Ну что же… — Зай явно взбесился, но по внешнему его виду и по тону это нельзя было понять. — Как пожелаете. Твоя воля, двести восемнадцатый. Пожалуй, мы начнем с административных мер. Ведь сенсар ты все-таки взял, не так ли? В связи с явной ложью, я думаю, мы имеем право применить более жесткое наказание. Скажем, неделя карцера.

— Э… — протянул Лобус. Зай наклонился к нему, и они пошептались. Я знал, о чем. Лобус не любил сажать кого-либо в карцер, тем более — хорошо работающих людей. Мало того, что работник на неделю выпадает из производства, так еще после тамошней сырости и холода (холодрыга там страшная, я сидел как-то два дня) люди обычно заболевают. Зай кивнул.

— По просьбе начальника квартала мы тебе наказание заменим. «Качалка» — (я вздрогнул, и наверное, он заметил страх, промелькнувший на моем лице), — семь раз.

— Завтра выйдешь на производство, раз уж план горит, — распорядился он. — Следствие продолжится еще какое-то время. А наказание пройдешь немедленно. Или? — он с некоторой надеждой посмотрел мне в лицо. — Может быть, все-таки, подумаешь? А, двести восемнадцатый?

Честно говоря, качалка пугала меня еще больше, чем возможный арест, сломанная судьба и даже смерть. Все это — где-то в отдалении, неясно еще. Мы привыкли жить текущим мгновеньем. А наказание — вот оно. Большинство это наказание рано или поздно получает, вот и мне пришось в прошлом году (за прогул). С тех пор мне иногда снилась эта боль — точнее, слабый ее отголосок — я вздрагивал во сне и просыпался в холодном поту.

Нет, не то, чтобы моя решимость как-то ослабла. Выдать ребят все равно невозможно. Но с этой минуты мне казалось, что я занимаюсь медленным самоубийством. Ужасно хотелось лечь на пол и закричать, что никуда я не пойду, пускай несут, привязывают, если хотят. Но я только слегка кивнул Заю и очень медленно, потихонечку пошел к двери. Зай двинулся за мной. Я остановился.

— Ну что, пойдешь, или вызвать дежурных? — поинтересовался Зай. Я толкнул дверь.

Ребята мои стояли в коридоре, у подоконника. На короткий миг я встретился взглядом с Таро, потом с Арни. Зай слегка подтолкнул меня в спину. Я пошел по коридору, с каждым шагом словно преодолевая вязкое сопротивление воздуха.

Качалка находилась в специальной комнате, внизу, в подвале. Поворачивая на лестницу, я увидел мельком, что мои ребята идут за мной. В отдалении, конечно. Но кто им может запретить погулять по административному корпусу? До отбоя еще есть время.

Было очень холодно. Казалось, ветер продувал насквозь — хотя какой ветер в помещении? Идти ужасно не хотелось. Это уже не я шел, а кто-то другой двигал моими ногами, кто-то другой ввел мое тело в маленькую комнатку, где в углу были навалены какие-то шины. Неизвестно зачем и откуда. И когда Зай сказал «раздевайся», этот кто-то стянул с меня куртку и бросил ее на пол. И когда Зай спросил, не передумал ли я, этот кто-то покачал моей головой. И подвел меня к качалке и заставил лечь на живот. Зай стал меня привязывать.

Качалка — это такая штука, машина такая, от нее отходит перекладина в виде буквы «п». Человеку связывают сзади руки и слегка подвешивают за веревку на перекладине. Так что приходится стать на колени, согнувшись. При этом перед лицом ставится на пол большая кювета, потому что обычно после качалки бывает рвота. Ноги сзади прижимаются специальной скобкой, а то человек так дергается, что иначе все сразу слетит. И вот после этого вдоль позвоночника накладываются такие пластинки, чем больше, тем больнее, а от них идут провода к машине. Зай налепил мне вдоль всей спины и еще на затылок одну. Прошлый раз всего три пластинки было, гад. Это не электричество, и вообще никто не знает толком, что это за штука такая. Излучение, что ли… и оно действует на нервные окончания. Даже если ее просто к руке приложить — боль будет как от ожога. А позвоночник пробивает со страшной силой. Там же все главные синапсы находятся, так что боль идет по всему телу.

Зай наклонился ко мне.

— Ну, двести восемнадцатый, — сказал он задушевным тоном. — А ведь еще не поздно. Давно тебя били-то?

— В прошлом году, — сказал за меня кто-то другой, я услышал свой голос как сквозь пелену.

— Помнишь, каково это?

— Помню.

— Ну что, может, еще переиграем?

— Нет, — прошептал я. И тогда Зай ударил.

Позвоночник у меня просто выдрало из спины, с кровью, с кожей, и какие-то железные лапы стали ломать каждый позвонок в отдельности, и волны боли отдавались по всему телу, до кончиков пальцев, особенно — в голову от затылка. Удар должен длиться не больше двух секунд, но для меня все это длилось не меньше часа, наверное. Тяжело дыша, я упал на вывернутых руках, почти коснувшись головой кюветы.

Зай ударил во второй раз. Когда я смог осознать еще что-то, кроме боли, меня уже выворачивало — во рту стоял вкус перловки с желчью и почему-то кровью, и весь мой скудный ужин мигом оказался на дне кюветы. Зай заботливо дождался, пока я проблююсь, и потом только ударил в третий раз.

Обычно и назначают два-три удара, потому что после третьего человек гарантированно теряет сознание. Я очнулся от резкого запаха нашатыря.

— Пришел в себя? — спросил Зай. — Продолжим?

После четвертого удара зрение у меня выпало. И дар речи я, кажется, вообще потерял. Хотел сказать Заю, что хватит, что я ослеп, и он не имеет права меня калечить. Но вырвалось только какое-то мычание. И кричать я уже не мог почему-то. Первый удар я еще как-то вытерпел молча — не понимаю, как, но вытерпел, поэтому, видимо, и губу прокусил. Второй и третий раз я орал дико, а на четвертый орать уже не мог.

В общем, я не знаю, сколько это продолжалось. Не помню. Наверное, это и было семь раз. Зай-зай формалист, он не отступил бы от приговора, который сам же и произнес. Несколько раз Зай-зай «будил» меня нашатырем, и снова бил.

Когда все это кончилось, Зай отвязал меня — руки уже болели сами по себе нестерпимо, и я ткнулся мордой в собственную рвоту. От запаха меня снова стало выворачивать, но сил отодвинуться уже не было.

— Встать! — крикнул Зай и пнул меня в бок. Слабый стимул… Меня сейчас можно хоть живьем сварить — я уже не двинусь. Положено вообще-то после себя кювету выносить. И слив предусмотрен для этого случая. Но это после трех раз, а после семи — пусть сам выносит. Надо же, священные числа Цхарна — три и семь. А ничего, можно и к запаху рвоты привыкнуть, оказывается.

Но Зай был хитрее. Он взял какую-то трость и вытянул меня вдоль позвоночника. По следам пластинок. Я взвыл и мигом оказался на ногах. Прямо взлетел.

— Выноси. — Зай ткнул мне кювету в руки. Я стоял, покачиваясь. Зай угрожающе поднял трость и зашел мне за спину. Я сделал несколько неверных шагов. Казалось, что иду по льду, и до сих пор не понимаю, как я не упал. Вылил кювету в дырку в углу комнаты, частично попав и на ботинки.

— Одевайся. — Зай сунул мне куртку и рубашку. Я долго пытался попасть в рукава, наконец мне это удалось. Ни о каком застегивании речи, разумеется, не было. Зай подтолкнул меня к двери.

— Меня видишь? — спросил он. Я кивнул. Видел я как бы сквозь пелену, но все же зрение восстановилось. — А ну скажи «Во славу Цхарна!»

— Во славу Цхарна, — послушно повторил я. И так и не понял, было ли это проверкой моих речевых способностей или же каким-то ритуалом.

Я вышел в коридор. Тут Зай меня бросил и стал удаляться по коридору. Я прислонился к стене. Постоять хотя бы спокойно… а можно и посидеть. Я стал сползать вниз. И тогда ко мне подошли ребята.

Таро взял меня за плечи — я тут же бессовестно навалился на него, Арни стал застегивать куртку.

— Сколько? — спросил он, глядя мне в лицо с бесконечным сочувствием.

— Семь, — прошептал я.

— Вот сволочь! — сказал Таро искренне. Он подхватил меня под правое плечо, Арни под левое. Я почти висел посередине. Так мы двинулись к выходу.

— Погодите… ребята… отдохнуть бы немного, — попросил я. Мы постояли, потом Таро сказал тихо, словно извиняясь.

— Надо идти, Ланc. Соберись немножко еще. Дойдем, и будешь лежать. Надо дойти. Потом хуже будет.

Так мы дошли, с остановками и передышками, до нашей комнаты. Здесь ребята сняли с меня куртку, штаны, ботинки, уложили в постель, накрыли двумя одеялами. Арни обмыл мне лицо, перепачканное рвотой и кровью из прокушенной губы. Мне дали напиться.

— У меня еще хлеб оставался, — заметил Таро. — Поешь немного, а то ведь ужин насмарку.

— Да ладно, — сказал я. Голод не ощущался как-то. Мне было хорошо — не надо больше двигаться, боль прошла, тепло, чисто. Все свои рядом. Таро все же достал кусок хлеба, заветную баночку варенья (подарок Лиллы). Стал кормить меня с рук. Таро было хорошо известно, что после качалки малейшее движение вызывает боль.

— За что это тебя? — спросил наконец Арни. — За сенку?

— Да.

— А почему так сильно-то?

— Да понимаешь… Я сказал, что один был. А он хотел, ну сам понимаешь.

Арни коротко, прерывисто вздохнул. Посмотрел на Таро. Потом они оба посмотрели на меня. Но я тут же вспомнил о более неприятных вещах.

— Это все ерунда, парни. Мелочи жизни. Тут кое-что похуже наклевывается.

И я рассказал им все начистоту. Весь разговор с Заем и Лобусом передал. И про «квиринского агента» упомянул. И про то, что теперь меня, вероятно, арестуют и посадят.

— Может быть, у него здесь жучки поставлены, — добавил я. — Так что осторожнее.

— Если поставлены, то скорее всего, уже давно, — сказал Таро. Голос у него был какой-то подавленный, тихий. — Эх, Ланс… Ладно, завтра посмотрим. Утро вечера мудренее.

Обычно наутро после качалки человек чувствует себя лучше. По крайней мере, лучше, чем вечером.

Так оно и было. Правда, я не пошел на зарядку и пролежал почти до самого завтрака — ребята меня как-то отболтали у воспитателя. Но потом я нашел в себе силы встать, одеться (Арни почистил мои перепачканные рвотой ботинки), добрести до столовой. Даже есть не очень-то хотелось, а порцию опять урезали. Точно — подвоз скоро. Да еще и комиссия… Когда комиссия приедет, будет и масло в каше, и печенье к чаю, и мясо в супе. Это уж как водится.

Над входом в цех висел свежевыпеченный плакат «Производительность труда — наш главный удар в борьбе с религиозными фундаменталистами» (это значит– с бешиорцами. Их только недавно так стали называть). Арни похвастался:

— Целый час вчера писал.

Мы переоделись в халаты. Я с тревогой анализировал свои ощущения. Смогу ли продержаться до вечера? Это вопрос. Впрочем, на армейских сборах наш сержант-профессионал, помнится, говорил: бежать можешь, пока не упадешь. Упадешь — понесут. Если стоишь на ногах — значит, можешь и бежать. Вот если я упаду у стола, ну тогда меня унесут, и я отдохну. А если не упаду, значит, буду терпеть. Голова уже начала ныть, и вдоль позвоночника то и дело дергали прострелы. И еще головокружение и слабость. Как я, интересно, собирать-то буду в таком состоянии? Ведь точно детали не туда натыкаю. Лобусу план нужно выполнять, а какой из меня сегодня работник? Лучше бы в карцер посадили… хотя еще неизвестно, что лучше.

Таро обернулся ко мне.

— Ты как, Ланс? Ничего?

— Да куда я денусь…

— А то, может, поговорим с начцеха?

Я скривился.

— Ну ты же знаешь, что они скажут. Ладно, поработаю.

Вот почему бы не сделать нам сидячие места? Неужели мы бы меньше наработали? Нет, стол делают на такой высоте, что работать можно только стоя. Так-то мы привыкли, хотя ноги все равно к концу смены гудят. А сегодня мне особенно хреново… И мысль эта все время крутится: ну почему нас не посадить? Кому это нужно — чтобы мы стояли обязательно? Неужели трудно десяток стульев найти для сборщиков?

Самое худшее — то, что зрение все же иногда частично выпадает. Не то, что я ничего не вижу — но вижу как бы сквозь пелену. Руки работают автоматически. Но в некоторых местах на сборке нужен обязательный контроль зрения — в такие дырочки попадать приходится, да еще по-разному расположенные, что руками не найдешь.

И мигрень жуткая разыгралась. В прошлый раз такого не было. Это, наверное, из-за того, что Зай мне еще и на затылок положил пластину. И теперь даже не столько голова болит, сколько тошнит. Раза два я бегал в туалет, наконец, меня вырвало остатками завтрака, и после этого стало немного легче. Даже головная боль слегка стихла.

Смотришь и выставляешь точно по шкале грузик. Чтобы он ровнехонько посередине был. И вообще, сборка детекторов — занятие интересное, она требует и сообразительности (каждая деталь — как новая задача), и квалификации приличной. Приходится семьдесят восемь деталей соединять, да еще так, чтобы все были подогнаны, выбирать нужные из груды. На конвейер это никак не пустить, все должно быть на одном столе собрано. Это с конвейера поступают мне на стол полузаготовки, а я уже складываю свои готовые детекторы в корзину. Полуготовый прибор касается дна корзины — и мне на счет поступает новая единица. Норма — сто пятьдесят единиц за смену. Обычно мы, все-таки передовики, как ни крути, делаем по двести-двести тридцать.

Пять минут на прибор. Руки должны летать, как крылышки колибри — быстро-быстро. И соображать нужно быстро. Прикидывать. Вставлять. А у меня в глазах двоится, и время от времени я останавливаюсь, пережидаю прострелы в спине, опершись на стол, смаргиваю, проглатываю комок. Наконец, прибор готов, я бережно кладу его в корзину. И тут же рядом с собранным прибором ложится еще один — бледная, тонкая рука Арни быстро исчезает, пока не заметил кто-нибудь. Арни работает справа от меня, на соседнем столе. Таро — через ряд. Через некоторое время он тоже проскальзывает, пригнувшись, ко мне, и кладет в мою корзину три готовых прибора. Потом спрашивает:

— Ну как, Ланc? Держишься?

— Держусь. Спасибо.

Он слегка обнял меня за плечи и исчез. Ничего… так, может быть, я и план сегодня выполню.

После обеда работать стало легче. Время от времени ребята подкидывали мне свои единицы. Так что шел я неплохо — почти полнормы сделал к обеду. Потом мигрень практически прошла. После обеда меня уже не тошнило. Только простреливало иногда, но к этому я уже привык. Постою, пережду, и дальше.

Вначале даже весело было. Вспомнил, что ведь только вчера на стройке пахал. А сегодня, как белый человек, в чистом сухом цеху. И работа все-таки интересная, интеллектуальная. На нее кого попало не поставят.

Но к вечеру я стал уставать. И это была не нормальная человеческая усталость. Боль возвращалась все чаще. Уже и резкие движения рук — положить прибор в корзину — отдавались ломотой в позвоночнике. Это похоже на радикулит, когда поясницу простреливает. Только это по всему позвоночнику. И дыхание перехватывает.

И что еще хуже — я стал вспоминать вчерашнюю беседу с Заем. Настроение резко испортилось.

Чего я работаю, стараюсь, пытаюсь еще план выполнить? Ведь все равно ничего хорошего впереди. Ну, скажет кто-нибудь, как Лобус вчера (отличный, все-таки, мужик!): хорошо работал, план выполнял. Разве это мне поможет?

Чего же ради я стараюсь? Чего ради стараемся мы все? Ради Родины? Как-то это слишком абстрактно. Родина и без меня не загнется. Ради того, чтобы нас бешиорцы не завоевали? Ну да, конечно… но почему-то мне лично не верится, что они нас завоюют. Войны всегда идут на границах. А мы где-то далеко. По-настоящему, все мы работаем ради Общины. Потому что стыдно не работать ради Общины. Ради всех. «Все тебя кормят, а ты, паразит». Один человек ничего не значит. Только как часть Общины. Это всем известно. Как муравей. Цхарн сказал, что муравьи должны послужить великим примером людскому сообществу. Один муравей — ничто, а вместе они строят удивительные сооружения. Так же и мы. «Кто ты? — Никто», «Кто вы? — Мы сила».

Но если Община меня предала? Ведь это неправда, не брал я документов. Меня оклеветали. Я не понравился Зай-заю, и меня оклеветали. И теперь мне сломают судьбу, а я все так же тружусь, и не могу остановиться — как муравей. А они все будут стоять и рукоплескать. Или молча наблюдать, как меня ломают. Только двое из них пожалеют меня. Но они ничего сделать не смогут.

Выходит, что только ради этих двоих и стоит жить. Но им не нужно, чтобы я выполнял план.

Раздался гонг, но я даже не обрадовался. Пошел к выходу, медленно переставляя гудящие ноги.

— Завтра экстренное собрание седьмого общежития! — крикнул кто-то. — Всем присутствовать обязательно.

А, это Кабутопс, наш записной активист. И стукач, между прочим. Правая рука Зай-зая.

Кабу прошел мимо нас. Остановился, руки в карманы. Поглядел в мою сторону.

— Явка двести восемнадцатого обязательна под контролем администрации. То же самое касается двести двадцатого и двадцать первого.

— Придем-придем, — пообещал Таро. — Не переживай.

— А что такое экстренное случилось? — поинтересовался Арни.

— Будем разбирать ваш вопрос, — холодно ответил Кабу.

Великий Цхарн! Я ведь только сейчас заметил — мы переодеваемся в полном одиночестве. И тишина необычная какая-то. Никто не орет: «Ты, козлиный хвост, я тебе сейчас мыло за шиворот натолкаю!», или «Кто скоммуниздил мои ботинки?», никаких дружеских потасовок, ни гогота, ни обсуждений вчерашнего фильма… Так, тихонько шепчутся по углам. А вокруг нас — будто мертвая зона. Никто даже свою одежду рядом с нашей не повесил. Ну и дела…

И не мой вопрос будут разбирать, а НАШ!

Нет… вчера я этого не понял, но поступил все-таки правильно. Зай-зай не только на меня нацелился, на ребят тоже. Я бы вчера ему признался, что мы были втроем, и все улики, можно сказать, готовы.

А теперь — хрен ему! Пусть меня одного сажает.

Правда, подумал я, натягивая ботинки, в тюрьме тоже еще неизвестно какие методы. Там тоже наверняка качалка есть. А сколько я смогу вытерпеть? Пятнадцать раз? Сорок?

«Пока держишься на ногах — можешь бежать». Можешь терпеть.

И от этой мысли меня даже затошнило снова. Не мог я больше терпеть. Даже подумать не мог про качалку. Я бы скорее согласился на сдирание кожи заживо, чем на повторение вчерашнего. Не говорю, что это лучше — но кожу с меня еще не сдирали, а эта боль была уже знакома.

Нас учат терпеть, не специально, конечно, но вообще — с детства учат. Все терпеть. Наказания, работу тяжелую, голод, холод. Все можно вытерпеть. Какое значение имеют твои личные страдания? Кто ты такой? Ты — никто. Община — все. Ради общины можно все вытерпеть. И это правильно. Ведь если, к примеру, нападут бешиорцы, они тоже с нами церемониться не будут.

Но сейчас я чувствовал, что предел моих сил уже близок. Я просто сломлен. Я не могу больше. А может быть — просто умереть? Это же, в общем, не сложно. Перевоплощусь опять в кого-нибудь, по учению Цхарна. Вообще-то самоубийство — это ужасно, может быть, самоубийцы и не перевоплощаются. Но все, что угодно, все лучше, чем мое теперешнее состояние.

Лечь бы и уснуть…

— Ландзо! — Таро обнял меня за плечи. — Ты чего?

Я понял, что стою, ткнувшись макушкой в стену и тупо глядя вниз.

И мне сразу легче стало от этого прикосновения. Я не один. Пока не один я. А там — видно будет.

На ужин дали по куску хлеба и по кружке овощного бульона, в котором изредка попадались кусочки картофеля, моркови. Мне попался вареный лук. Я его выловил, разложил на хлебе, и так съел, припивая бульоном.

В столовой вокруг нас тоже было пусто. И мы не разговаривали. Ели молча каждый свою порцию. Даже чаю сегодня не дали — и на этом экономят. Но все же приятно согревала мысль о том, что вот сейчас можно будет вернуться в комнату, выкурить косячок… Все-таки дивная вещь этот сенсар. Не зря нам его дают с восемнадцати лет. И как только девчонки без него живут? Девчонкам курить запрещено. Понятно, они будущие матери. Стране нужны здоровые дети.

Я вспомнил о своих мечтах — жениться на Пати. Переехать в семейное общежитие. И хорошо бы, ребята тоже женились и жили поблизости. Каким все это теперь казалось наивным…

Тут выжить бы, хоть как-нибудь.

В комнате мы повалились на койки. Таро достал из заначки сенсар, раздал нам косячки.

— Шабаш! — сказал он и лег. К потолку потянулся синеватый дымок, и вместе с дымком развеивались мрачные, тяжелые думы. Становилось как-то спокойнее, проще. Ну и ладно… ну и посадят. Что это значит по сравнению с Делом Цхарна, с Мировой Общиной?

Ведь я практически ничего не значу. Неужели из-за такой ерунды, как моя боль или смерть, должно рухнуть все наше производство, все государство? Нет. Машина должна идти. «Возница не отвечает за червей, раздавленных колесами повозки». Это я — червяк. Но меня это нисколько не смущает. Ну да, я червяк. Так мне и надо. Колесница раздавит меня. Так получилось. Из-за чего тут расстраиваться? Я улыбался. Хорошо! Я готов хоть сам броситься под колесницу. Пусть только Цхарн прикажет! Я полузакрыл глаза и вдруг увидел Цхарна — такого великого, прекрасного, могучего… он покровительственно улыбался мне. Он улыбался! О Цхарн! О Великий! Учитель! Прикажи — и я сейчас же погибну за тебя.

«Где живет Цхарн? — На заснеженных вершинах, в недоступной выси».

О, как это прекрасно! И пусть я даже никогда не увижу этих вершин… наверное, я недостоин. Но у меня есть надежда — ведь я перевоплощусь снова, и тогда наверстаю то, чего не успел в этой жизн. Исправлю свои ошибки… Ошибка — то, что я не выдал ребят. Но почему ошибка? Ведь они и в самом деле не виноваты, как и я. О, Цхарн поймет меня! Он поймет, что на самом деле я совершил подвиг!

Если у меня, конечно, хватит сил и дальше держаться.

С этой мыслью, спокойной и величавой, как течение Сураны, я заснул.

Проснулся я около девяти. Ребята на столе играли в карты и тихо разговаривали. Мне не хотелось двигаться, не хотелось ничего говорить.

Сенсар оказал свое действие, отчаяния больше не было. Я по-прежнему был готов служить Цхарну. Но мысли все-таки текли невеселые.

Я вдруг стал вспоминать всю свою жизнь. Все надежды, которые теперь, по слову старвоса, должны были рухнуть. Все, что мне было дорого. А что мне дорого? Ну, Цхарн, Родина — это понятно. А вот лично мне? Мне самому?

Родителей я почти не помнил. Как и все, я рос в яслях, потом в ранней школе, родители забирали меня домой на выходной — десятину (то есть раз в десять дней). До года я жил с родителями, но этого я, разумеется, не помнил. Смутно вспоминалась квартира в семейном общежитии. Детский уголок, один на пять семей. Какой-то мальчик — брат? Или приятель-сосед? Темноватый коридор, запах сырости с лестницы, помойное ведро в углу. Отец вспоминался как огромный, опасный мужчина, помнился его уничтожающий гнев и ручищи, которые отшлепали меня как-то, когда я полез на крышу через черный ход. Мама? Почти ничего. Что-то блеклое, раздраженное, уставшее. Любили они меня? Да, наверное. Должны были любить. Но я не помнил ни одного мгновения любви. Не знаю, почему — память не сохранила.

Я даже не знаю, есть ли у меня братья и сестры. Один брат, вроде был. Мы с ним учились вместе в ранней школе. Потом он умер, но и в этом я не уверен твердо.

С шести лет я пошел в интернат. И родители перестали меня забирать. Или забирали первое время? Не помню. Так было почти у всех. В шесть лет человек уже взрослый, самостоятельный. У родителей своя жизнь, ребенок мешает… родительские инстинкты, цепляние за подросшее дитя считаются позорными. И мне никто не мешал встать на дорогу Служения Цхарну и общине.

Где-то в этом возрасте у меня появился Арни. Он был слабенький больной мальчишка, рахитик, ходил с трудом. Кашлял все время и иногда задыхался, ему делали уколы, увозили в больницу. Бронхиальная астма. Он не должен был выжить — слабые не выживают. И так-то непонятно, как его оставили в живых после рождения — наверное, тогда он еще подавал некоторые надежды. Однажды я увидел, как Арни плакал в подушку. Над ним все смеялись, кидались камнями, подкладывали лягушек в кровать. Я спросил — ты чего? К маме хочу, ответил Арни. И я вдруг понял, какую власть он мне дает над собой. К маме хочу — это же смеху подобно! Это позор, какого свет не видывал! Я могу его сейчас так засмеять… а могу рассказать другим, и даже воспитателю, а наш тогдашний воспитатель вполне мог бы «поднять вопрос» на собрании о безобразном поведении некоторых маменькиных сынков. Но у меня это все только мелькнуло в голове. И я вдруг неожиданно для себя погладил Арни по волосам.

Я отдавал ему часть своей порции, редкие кусочки мяса, весной заставлял жевать зелень. Я несколько раз подрался из-за него с ребятами, и Арни оставили в покое. А он… то, что он мне дал, оценить невозможно. Он научил меня думать. С ним мы могли спорить ночи напролет, мечтать, мы рассуждали о самых высоких материях, о Цхарне, о Боге (если он есть), о Вселенной, о других мирах. Он читал мне обрывки стихов, которые слышал где-то в детстве, и я впервые понял, что такое красота. Арни выжил. Да еще, мало того, оказался лучшим учеником в группе.

С восьми лет, как все, мы начали работать на производстве. Два часа в день, потом четыре. Нас приняли в юные цхарниты. А потом нас стало трое — появился Таро. Вроде бы и до него мы не жили одни. Сначала в огромной спальне на сто мальчишек. Потом в четверке, наши соседи то и дело менялись. Работали раньше тоже в разных цехах. Но что-то незримое объединяло нас с Арни, потом — нас троих. Не общественная работа, не производство, не школа — а просто что-то совсем другое. Наверное, нехорошее. Неправильное. «У общинника личные симпатии не должны заслонять Дела». У нас, судя по всему, заслоняли.

Ладно, вот умру, и в загробном мире пойму, правильно это или нет.

Мы почему-то оказались на неплохом счету и в школе, и на производстве. И между прочим, даже общественной работой занимались — тут Зай был несправедлив. Арни со своим талантом рисовал все, что только необходимо общине. Таро выступал за общину на военных играх и в спорте — он и бегун хороший, и борец. Я участвовал в хоре — у меня голос неплохой выявили. Да и вообще мы от мероприятий отлынивали не больше других — и в Цхарновском дне участвовали, и в очистке территории.

Закончив школу, мы перешли в юношескую общину, ожидая направления на учебу. Конечно, большинство так и остается на производстве. Но мы, все трое, вполне могли рассчитывать на Магистерий. Арни в школьном рейтинге был первым. Я пятым, Таро — шестым. Второе, третье и четвертое места занимали девчонки, и все они давно уже получили места в Магистерии.

Арни не попал в Магистерий, потому что первые два раза отказывался сам. Места были — на педагогику и в Магистерий кинематографии. Арни — хоть и художник — рассчитывал на что-нибудь техническое, чтобы работать потом тоже на заводе, но инженером. Режиссером ему быть не хотелось, и он объяснял, почему. Я не смогу объяснять идеи, которые не мне принадлежат, говорил он. А свои там нельзя… В третий раз направление было на ракетчика, но Арни как раз заболел. Место досталось девчонке. «Тем лучше — сказал он. — Вот увидите, нам придут сразу три места». Мы промолчали. Шансы на три места, конечно, невелики.

Скорее всего, нам пришлось бы расстаться. Но все равно — Магистерий, высшее образование! Может, даже возьмут наукой заниматься после окончания, в научный городок. Ну а свобода передвижения у взрослых больше, мы могли бы встречаться время от времени…

А может быть, мы бы дожидались момента, когда дадут сразу три места. Почему бы и нет? Ведь бывает же такое…

Может быть, уже в этом году получилось бы. Пусть не самый престижный Магистерий, какой-нибудь танкостроительный.

Я знал о себе, что не так уж глуп. Почему бы и нет — я вполне могу заниматься наукой. Усидчивость у меня тоже есть, смогу хорошо учиться. Может быть, меня даже пошлют на какую-нибудь планету Федерации с разведывательными целями. Я сам не знаю, чего мне хотелось больше — послужить Цхарну и Родине или просто повидать мир. Но это совершенно не обязательно кому-то сообщать.

И вот теперь — ничего. Ничего этого не будет. Теоретически считалось, что «оступившийся может подняться». Но в самом деле, при таком обвинении — предательство, измена, кража секретных документов — какое там «подняться». Или расстрел, или штрафная Община, а это куда похуже нашей. Там и жрать не дают, и наказания покруче, и работы больше. И не сборщиком работать, конечно. И даже если когда-нибудь переведут в обычную общину, то уж ни о какой дальнейшей учебе речи быть не может. В Магистерии берут только самых-самых. Самых проверенных, самых преданных.

О Великий Цхарн, за что мне это? За что?! Чем я так провинился перед тобой?

— Ланc, ты чего?

Арни стоял надо мной и смотрел мне в глаза с некоторым испугом. Я сообразил, что, кажется, стонал вслух.

— Тебе больно? — он взял меня за руку.

— Нет… так, — я скрипнул зубами. — Жизнь веселая.

— Вот что, парни, — вмешался Таро, — пошли-ка выйдем.

Я поднялся. В молчании мы вышли из комнаты, накинув куртки. Через чердак поднялись на крышу. Благо, дождя не было и вообще потеплело.

Здесь можно было разговаривать спокойно. Мы и так-то часто уходили на крышу, а сейчас уж наверняка «жучки» в комнате установлены.

Ведь скорее всего, сообразил я, меня и выпустили именно для того, чтобы собрать улики… послушать, о чем я говорю с парнями. Не веду ли изменнических разговоров.

Я сразу же сел на шифер, подальше от края. Отсюда был хорошо виден закат. Небо уже потемнело, солнце зашло, и только сиренево-алое зарево горело на горизонте, а от него — леса, леса, темные, покрытые пятнами осенней ржавчины, и стальные лунки озер.

— Ты что-то совсем расклеился, Ландзо, — сказал Арни озабоченно. — Болит?

— Да нет, не очень. Почти прошло уже. Это все ерунда. А вообще, знаешь, мало хорошего. Ведь теперь посадят — а за что? Вы-то хоть верите, что я не брал документов?

Арни покрутил пальцем у виска, укоризненно глядя на меня, и отошел.

— Помирать не хочется, — сказал я, — не знаю, что мне делать…

— Я другого не понимаю, — заговорил Таро. — Почему — тебе? Почему в единственном числе? Ты что, — он картинно, в стиле Зая, нахмурил брови, — противопоставляешь себя коллективу?

— Правильно, Тар, — поддержал Арни. — Надо иначе вопрос ставить: что НАМ делать.

Я растерянно глядел на них.

— Вы что, ребята? Обвиняют же только меня.

— Ну да, — сказал Таро, — но копают-то под нас. Твоих показаний будет вполне достаточно. Сейчас тебя увезут в тюрьму, и сам понимаешь, что тебя там ждет. Чем с таким на совести жить, я уж лучше сам сдамся.

— Дело даже не только в этом, — добавил Арни, — ты же не брал этих документов, верно? И Зай это знает. Все это затеяно только для того, чтобы нас… ну сам понимаешь, у нас ведь дружба ненормальная, неправильная. Мещанская. Заю она не нравится.

Я опустил голову. Арни, как всегда более сообразительный, был прав. Абсолютно прав.

Теперь я понимал, чего Зай добивался от меня. И будет еще добиваться. Ему не просто надо было нас разделить. Это и само собой бы произошло — мы бы женились, уехали на учебу. Ему надо было оставить в наших душах грязненький такой, неприятный след предательства. Чтобы веры не осталось друг в друга. В дружбу. И никакой групповщины. Никаких личных симпатий. Только Община, Родина и Цхарн.

А ведь я вчера чуть было не… нет, я конечно, бы не совершил этого предательства. Но он меня уже ведь почти убедил! По крайней мере, никаких логических аргументов, почему мне не выдать ребят, у меня уже не оставалось.

Да, талантливый воспитатель нам попался. Талантливый и настойчивый. Может быть, он даже своего и добьется. Потому что есть же предел человеческому терпению.

— Так что вы хотите делать? — спросил я. — Пойти вместе со мной и заявить, что мы украли документы? Так мы же их не крали.

— А хотя бы и так, — сказал Арни, — пойти вместе с тобой и сказать, что мы тебя видели каждую минуту, что мы знаем, где ты был, когда, что делал. Что мы сами с тобой лазили за сенсаром! А они уж пусть решают… хотят — пусть тогда нас всех троих сажают. Пусть оговаривают, но всех троих! По крайней мере, я с тобой… — он нерешительно посмотрел на Таро. Тот отошел в сторонку и молчал с отсутствующим видом.

— Это глупость, — сказал я. — Заю сейчас все равно нужен козел отпущения. Он, может быть, и документы эти сам спер… спрятал. Но даже если не так — ему перед комиссией надо выслужиться. А представляете — заговор раскрыть! А если я один буду, на меня одного можно будет все свалить. Ребята, ну зачем вам-то жизнь портить! Ну мне не повезло… ну, друзья мы. Будете мне посылки посылать в штрафную. Но из-за дружбы себе судьбу ломать…

— Ты говоришь точно так же, как Зай тебе вчера, — заметил Арни. И тут вдруг заговорил Таро.

— Надо бежать, ребята…

Мы разом обернулись к нему.

Бежать! Нелепость какая. Такая мысль до сих пор ни разу не пришла мне в голову. Потому что у нас в стране никуда убежать попросту невозможно. Куда ты побежишь, когда твой номер впечатан в запястья татуировкой? Кто даст тебе еду? В Беши это еще возможно, там деньги есть. У нас же все бесплатно, по номеру — а номер показывать нельзя. Кругом глухие леса, а никто из нас в лесу существовать не умеет. Там и волков полно, и медведей, и рыси… Ну ладно, предположим, нам как-то удалось убежать и даже выжить в лесу. Но цель-то какая? Где нас примут, где мы сможем жить? Нигде.

В Беши только, разве что. Так в Беши как только нашего брата поймают — с номером, так сразу и расстреливают. Без разговоров. Это уж известно. Видел я как-то этих бешиорцев. В стычке даже участвовал на границе, во время армейских сборов.

Да и далеко до Беши. С трех сторон — океан, а по суше — несколько тысяч километров Родной Земли. Нет, нереально это.

Гораздо проще принять наказание, каким бы оно ни было. Да и безопаснее, пожалуй.

И тут Таро огорошил нас во второй раз. Я спросил:

— Куда бежать-то?

— На Квирин, — ответил Таро и видя наши выпученные глазные яблоки, добавил. — Потому что Зай про меня правду говорил. Я квиринец.

Воцарилось молчание. Обрывки нелепых мыслей бродили у меня в голове. Это был удар посильнее Заевского.

Таро — квиринец?

Хуже Квирина ничего нет. Только разве что Бешиора. Нам это рассказывали. Главное, эти квиринцы мечтают о мировом господстве, захватить всю галактику. Технически они нас посильнее, но духа у них не хватает. Рано или поздно они решат захватить нашу планету, Анзору. Тогда нам, вероятно, придется даже с Бешиорой объединяться, чтобы дать отпор Квирину.

Но Таро?!

Если он — квиринец, то я — тоже квиринец.

Я подошел к нему, взял его за руку. С другой стороны подошел Арни. Тоже, видно, решил, что Таро дороже Родины.

— Ну-ка рассказывай, — велел Арни. Таро пожал плечами.

— А что тут рассказывать? Я не агент, конечно, какой там агент. Я же с вами рос. И на Квирине я никогда не был. Тут родился, и рос… не совсем как все, правда. Я с родителями долго жил. Потом встречался с ними по выходным. Мой отец — квиринец. Мать здешняя. Потом мои родители… в общем, они погибли. Меня забрали в интернат, как всех. Мне уже было двенадцать.

— Почему же ты раньше не рассказывал этого? — тихо спросил Арни.

— Боялся, — ответил Таро коротко.

— И нас боялся, что ли?

— За вас боялся. Вам-то зачем эти проблемы… А теперь я вижу, нет другого выхода. Есть… — Таро помолчал. — Есть адрес. Он простой. Балларега, квартал Звездный, дом два. Там живет квиринский наблюдатель. Отец мне говорил: если будет туго… если не сможешь здесь жить — иди туда. Найди этого наблюдателя. Назови мою фамилию. Фамилия моего отца Энгиро. Это и моя фамилия, — добавил Таро с гордостью. — Таро Энгиро. Он тебя заберет на Квирин. Под его защитой тебя не тронут.

— Но как же, на Квирин, — сказал я растерянно. — Мы же не знаем, какая там жизнь. Может, в сорок раз хуже, чем здесь. Может, нас там расстреляют или рабами сделают.

— А здесь? — возразил Таро резонно. — Нам ведь терять уже нечего, Ланc, так что… И потом, не верю я, что там плохо. Ты бы моего отца знал… Какой он человек был! А он мне рассказывал… там хорошо, там очень хорошо. И рабов вообще нет.

Я уже чувствовал, как меня захлестнуло и понесло. Нелепая, безумная, невероятная вера… Неужели возможно спасение? Есть выход? Правда, необычный, выходящий за рамки всего привычного, очень опасный… может быть, более опасный, чем принятие наказания. Но я уже верил Таро. Я уже запомнил адрес: Балларега, Звездный, дом два, фамилия (слово-то какое! Ни у кого из нас нет фамилий, а вот у Таро, оказывается, есть!) — Энгиро.

Но это же невозможно… просто невозможно. Может быть, и этого наблюдателя там давно уже нет. Дело-то было лет десять назад. Да и потом, как мы доберемся до столицы? Это около тысячи километров по лесам. А ведь уже осень. Холодает. Если бы хоть лето было… Запасов больших у нас нет, грибов сейчас уже в лесу не найдешь, разве что на кедрач наткнемся. Холод…

— Если бы хоть лето было, — сказал я и осекся. Мы переглянулись.

Да, это произошло. Мы с Арни уже заразились и поверили. Поверили, что можно пройти тысячу аров до столицы, неизвестно где ночуя и чем питаясь, что там ждет нас какой-то неведомый наблюдатель, и что он отправит нас на настоящем звездолете на другую планету…

— Это безумие, — сказал Арни медленно.

— А здесь оставаться? — спросил Таро. И я представил. Сначала следствие представил. Очень ярко — вчера только свежие переживания были. Потом — как меня приводят в глухую комнату, зачитывают приговор, ставят лицом к стене… на самом деле я не знаю, как это делается, но уж наверняка — ничего хорошего. Или штрафная Община… уголь добывать в шахте, не поднимаясь на поверхность. Никогда. Или, скажем, стройка на севере. И так мне тошно стало от всех этих перспектив, что я понял: бежать стоит хотя бы для того, чтобы тебя просто застрелили. На бегу.

Сам по себе побег никакой трудности не представлял. Никто же Общину снаружи не охраняет, мы не на границе. Мы вышли поздно вечером, в десятину, после отбоя. До утра нас никто не хватится, и нужно постараться пройти как можно дальше. В десяти арах приблизительно от общины проходила железная дорога. Топать тысячу аров пешком — безумие. Мы собирались добраться за ночь до железки и там как-нибудь пристроиться, скажем, на товарняке. Неизвестно как — никакого опыта у нас в этом не было. Но как-нибудь… там видно будет.

Запасы мы подготовили заранее. Молча, чтобы записей подозрительных на «жучках» не оставить. Имущество наше большим не назовешь. Мешочек сухарей, та самая банка варенья, десять пачек сенсара. Спички, бинты, пара перочинных ножей, один большой, кухонный, очень острый. И самое большое богатство — фонарик на солнечных батарейках. Мы его зарядили как следует днем. Из комнаты мы позаимствовали одеяла, из спортивного уголка — компас. Вещмешки оставались у нас от армейских сборов.

Фонарик нам здорово пригодился теперь. Мы шли молча, след в след, впереди Таро с фонариком. Иначе в лесу вообще ничего не увидишь. Таро держал направление по компасу, примерно — на северо-восток, чтобы упереться в железную дорогу. Впрочем, шли мы по тропкам, следя лишь, чтобы направление приблизительно соблюдалось. Продираться сквозь чащу было просто невозможно.

Впереди шел Таро, Арни за ним, я последним. Я шел и думал, что рысь обычно нападает сзади, на последнего в цепочке. Прыгает на спину, рвет когтями и зубами, впивается в шею. Интересно, почувствую я это как-то заранее или нет? Рысь — ночное животное. Волки тоже ночью предпочитают… Это безумие — ночью идти через лес. Что мы делаем, Великий Цхарн, что мы делаем?

А может, мы и справимся с рысью. У Таро нож за поясом. Надо будет сразу орать, если что…

Все так сумбурно получилось, странно… Мы ведь так вчера ни до чего и не договорились. Не решились толком — бежать, не бежать. Наверное, потому, что вчера еще ничего не ясно было. Не стопроцентно — может, нас и не тронут больше. Все-таки бежать решиться — не так-то просто. Ведь неизвестно куда…

А сегодня, после собрания, как-то сразу стало ясно. Мы поднялись на крышу, поговорили коротко, и поняли, что уходить надо сегодня.

Послезавтра приезжает комиссия. Значит, завтра крайний срок нашего ареста. Во всяком случае, моего — но ребята считали, что нашего. А после собрания уже ясно, что просто так не обойдется.

Я шел, временами спотыкаясь о корни, мне света почти не перепадало. Шел и вспоминал сегодняшнее собрание. Наверное, и ребята думали о том же.

Присутствовали на собрании все — Лобус, и воспитатели общежития, девушки и парни, и конечно, наш дорогой Зай. Он и председательствовал.

Зай начал издалека. Рассказал о сложной международной обстановке, о нашем долге перед Родиной. Но об этом все мы хорошо знаем, поэтому нет смысла повторяться. Он, Зай, хотел поговорить о другом.

О том, что мешает нам выполнять Долг перед Родиной.

О том, что мешает нам стать Настоящими Людьми.

О МЕЩАНСТВЕ.

Мещанство в широком смысле — это предпочтение личных интересов общественным. Ведь что такое Настоящий Человек? Это Человек, живущий Великой Целью. Готовый в любую минуту отдать жизнь за эту Цель. Для него нет ничего выше и дороже этой Цели. К счастью, у нас эта цель есть, она нам всем ясна — это Всемирная Община и дело Цхарна, нашего Великого Учителя.

Конечно, все мы знаем, хотя бы из литературы, что трусам и шкурникам, лентяям и бандитам нет места во Всемирной Общине. Но есть другие проявления, гораздо более коварные. Незаметные.

Иногда мы видим образцового, казалось бы, ученика и работника. Его портрет висит в Галерее Трудовой Доблести. Он участвует в спортивных состязаниях. Он с восторгом, вроде бы, выкрикивает со всеми вместе «слава Цхарну!» Но! В душе этого работника уже завелась гниль. Она еще незаметна для постороннего глаза, а иногда и маскируется под положительные проявления.

Вот, к примеру, дружба. Все мы знаем, что дружба — это очень хорошо. Все мы читали о примерах фронтовой дружбы, о неразлучных друзьях-тружениках, которые совершали трудовые и боевые подвиги. Но вдумывались ли мы, какой должна быть суть дружбы?

И вот на наших глазах появляется такая небольшая компания. Каждый из ее членов по отдельности — очень хороший человек. Один из лучших по рейтингу, передовик производства, общественник… Но что эти люди представляют собой вместе?

Объединившись, они начинают противопоставлять себя коллективу. Что является основой их объединения? Совместные правонарушения. Собственно, это мелкие проступки, в которых можно упрекнуть почти каждого, но одно дело, когда человек совершает эти проступки один, понимая, что грешит, и позже честно раскаиваясь и принимая заслуженное наказание. И совсем другое дело, когда для этого создается компания. Внутри этой компании создается мнение, что совершать проступки — похвально и хорошо. Поэтому мнение всего коллектива, законы для этой компании — пустой звук.

И вот уже проступки становятся более серьезными. Начинается воровство. Начинаются совместные прогулы, распитие спиртного… члены компании покрывают один другого, укрепляют друг друга в убеждении, что они поступают хорошо и правильно.

И чем же заканчивается все это? Я не буду утверждать ничего, но разве не логичен такой выход — кто-то из членов компании вступает в связь с врагом, скажем, с агентами Бешиоры. И вся компания вовлекается в преступную деятельности и изменяет Родине.

Сейчас я прошу каждого, кто пожелает, высказать свою точку зрения. Хотелось бы услышать мнение старших по этажам…

Через несколько часов мы сделали остановку. Арни сразу повалился на землю.

— Замерзнешь, — сказал Таро, — хоть бы одеяло подстелил.

Арни взгромоздился на вещмешок.

— Сухари не раздави.

Таро погасил фонарик. Правильно, экономить надо. Теперь в темноте я не видел лиц, слышал только голоса.

— Вот что ребята, — сказал он, — может, мы не все дойдем. Давайте, пусть каждый из нас адрес хорошо запомнит. Даже если один кто-нибудь дойдет, и то уже хорошо будет. Ну-ка, повторяйте адрес.

— Балларега, Звездный, дом два. Назвать имя Энгиро, — сказал я.

— Слушай, — спросил Арни задумчиво. — А что, там у всех фамилии? И они наследуются от отца?

— Ну да, конечно, — ответил Таро.

— А зачем твой отец тут жил-то? — спросил Арни подозрительно. — Если на Квирине лучше?

— Этого я не знаю, — сказал Таро. — Не могу сказать. Мне ведь отец тоже не все говорил, да и маленький я был. Но возможно, — добавил он, помолчав. — Что он был агентом. Ну и что? Наши же засылают агентов в другие страны.

— Его разоблачили? — спросил Арни.

— Да, — коротко ответил Таро, и ясно было, что больше говорить об этом он не хотел.

У меня перед глазами стояла Пати. Она не была старшей по этажу, только помощницей. Сама вызвалась выступать, после своей старшей.

Даже сейчас она была очень красивой. По крайней мере, мне нравилась. Таро всегда морщился: ну чего ты в ней нашел? Ему самому нравились яркие, очень стройные блондинки. У Пати широковатый таз, но зато талия очень тонкая. Вообще ее внешность казалась довольно обыденной. Но если приглядеться…

— Я хотела сказать о том, — говорила Пати, волнуясь. — Как все мы относимся к нашей Общине. Ведь это самое дорогое, что у нас есть… что у нас должно быть. Только все вместе, спаянные воедино высшей любовью Цхарна, мы непобедимы. Только все вместе мы вообще можем что-то сделать. Неужели это кому-то может быть непонятно?

Любой член общины должен быть одинаково дорог и близок любому. Иначе любые личные предпочтения могут сказаться на всей жизни общины. Образование каких-то внутренних групп, на чем бы они ни основывались, всегда губительно. Получается, что для этой группы важны уже не интересы общины, а их личные интересы. Пока они, эти интересы, совпадают, ладно, все не так страшно. Но ведь рано или поздно они начнут противоречить друг другу.

Ребята, я хотела вас попросить — никогда не забывайте об Общине! Это самое дорогое, самое прекрасное, что у нас есть! Ведь это община дает нам и кров, и пищу, ведь без общины мы никто и ничто. И если даже кажется, что есть какая-то дружба, что какие-то отдельные люди ближе тебе, чем вся община… дружба не должна мешать Общему делу! Если она мешает, то это уже не дружба, а… это групповщина!

Пати раскраснелась. Видно было, что говорит она искренне. Я смотрел на нее в упор, и знал, что она мой взгляд чувствует. Но она так и не посмотрела на меня. Ни одного разу.

Ночь казалась бесконечной. Иногда мне думалось, что солнце уже никогда не взойдет. Что мы так и будем идти и идти во тьме, нашаривая коряги ступнями, придерживая ветки друг для друга: «Бойся!» Так и будем идти, а солнце так и не встанет. И мы когда-нибудь просто упадем… я уже не боялся рыси, я боялся просто ночи. Вечной ночи. Так боялся, что холодный пот прошибал. Но сказать об этом было бы, разумеется, глупо.

И потом, ночь все равно кончилась. Сначала я стал различать силуэты деревьев. Небо вверху посветлело. Звезды стали исчезать. Вскоре стало уже совсем светло. И тогда мы услышали шум поезда.

Доносился он откуда-то слева. Таро остановился.

— По-моему, мы шли вдоль железной дороги, — сказал он.

— Ну теперь самое время на нее выйти, — заметил Арни. Я подумал, что он прав — нас пока еще не ищут. Найти какой-нибудь полустанок, забраться в поезд…

Мы довольно долгое время шли вдоль полотна. Дорога была крайне неудобна. То канава тянулась вдоль рельсов, то густой кустарник, то колючая проволока. Мы шли по шпалам, а заслышав вдали шум поезда, скатывались вниз, прячась в высокой траве. Наконец появилась маленькая станция.

Мы спрятались в кустах — не хватало еще, чтобы нас заметил смотритель. Теперь оставалось только ждать, когда здесь остановится какой-нибудь подходящий транспорт.

Таро развязал мешочек с сухарями, выдал нам по две штуки.

— Может, хоть по одному, — засомневался я.

— Да не стоит сильно экономить, — возразил Таро, — может, вообще без мешков останемся…

— Припасы — они и в желудке припасы, — поддержал Арни. Тут раздался шум поезда. Мы пригнулись.

Шумовой ритм все замедлялся… затихал. Поезд остановился. Таро осторожно выглянул.

— Парни! Товарняк.

Мы скользнули на ту сторону поезда. Медленно шли вдоль вагонов. Поезд может в любой момент тронуться… но лезть куда попало тоже бессмысленно. Вагоны все были наглухо закрыты… цистерны — это вообще безнадежно. Вот это да! Вот это то, что нужно. Мы остановились перед платформой, на которую были загружены танки.

— Вперед! — скомандовал Таро. Мы с ним вскарабкались на платформу, подали руки Арни. По одному шмыгнули под траки. Танки были установлены на высоких платформах, так что под ними оставалось еще достаточно места, чтобы даже сидеть выпрямившись. И в то же время — совершенно ничего не видно. Свет проникал в наше убежище с одной стороны, с хвоста танка. Снаружи никаких щелей не было.

Прошло не больше минуты, и поезд тронулся. Он медленно набирал ход. Мы расстелили одно из одеял, уселись на него, ликуя…

— Интересно, куда он едет все-таки.

— Хорошо бы в столицу.

— Я думаю, он на границу едет, — рассудительно заметил Арни. — Танки новые, видите? Где еще техника нужна?

Ехали долго. Время от времени поезд останавливался. Ближе к вечеру (часов ни у кого не было, ориентировались по солнцу) мы пожевали еще сухарей. С вареньем. Осмелели и разговаривали громче. Иногда у меня мелькала мысль — неужели все так просто? Вот сели на поезд, спрятались, приедем в столицу…

Мы выкурили по косячку, воспользовавшись длинным перегоном. На остановках замирали, затаивались, молчали. Страшновато было. Ведь наверняка уже объявили розыск. После сенсара стало совсем хорошо. Мы лежали молча, глядя в черное новенькое днище танка. Я вспоминал собрание. Уже без злости, без обиды, без вообще какого-либо стресса. Спокойно вспоминалось, лениво, словно это было давно и не со мной…

После всех выступлений взор Зай-зая обратился к нам. Мы сидели в первом ряду — нас туда заботливо направили еще до начала собрания.

— Мне хотелось бы еще услышать, что по этому поводу думают… скажем, номер двести восемнадцатый. Или двести двадцатый.

Я замер. Но ладонь Таро легла на мое плечо. Мой друг поднялся.

Таро всегда был словно старше нас. На самом деле он был старше меня на два месяца всего. Арни же, как ни странно, был старше нас обоих на полгода. Но Таро был сильнее, физически сильнее, и как-то… мужественнее, что ли. Духовно крепче. Поэтому он всегда на себя брал роль главного в нашей тройке. Не тогда, когда нужно было командовать и указывать, что делать — тут мы были равны. А когда приходилось отвечать за всех, в самые неприятные моменты. Вот и сейчас — мы ведь просто не знали, что можно сказать… что говорят в такой ситуации. И Таро не знал. И у него не было такого опыта. Однако он все взял на себя.

— Я не знаю, что сказать, — произнес Таро негромко. — Я так понимаю, все выступления тут относились к нашей комнате. К нам. Так это все совершенно не так. Мы же не противопоставляем себя коллективу. Мы участвуем во всех делах. Иногда вместе, иногда отдельно. А то, что мы… ну, нарушали… да, это правда. Так мы это понимаем и готовы понести наказание. Но ведь все нарушают… не только мы. Для нас община тоже… это… самое главное в жизни. Мы вовсе не против общины. А что мы там с какими-то шпионами связались — так это вообще ерунда. Вы же все нас знаете… Зачем это нам надо?

— Теперь ты оправдываешься! — крикнул Кабу. — А когда вы дрались со вторым этажом, это как было? Ты, между прочим, руку сломал человеку!

— А этот человек… точнее, эти люди, напали вчетвером на Арни…на двести двадцать первого. А он слабый. Я просто ему помог. Мне, между прочим, тоже синяков наставили. Я же не виноват, что они лезут! — ответил Таро.

— Достаточно! — крикнул Зай-зай. В зале зашумели — видно, всех задело за живое… в самом деле, думал я, неужели они не понимают? Ведь нельзя сказать, чтобы все нас ненавидели… к нам, в общем, неплохо относятся. Нормальные люди, а не такие, как Кабу. Но это они, нормальные люди, сейчас сделали из нас каких-то уродов, всеобщее позорище, и им уже подумать страшно, что когда-то они у нас косячки стреляли…

— Достаточно! — повторил Зай-зай. — Вы все видели: им безразлично! Они считают себя абсолютно правыми. Я уверен, что мы еще увидим их настоящее покаяние. Все ваши слова их совершенно не коснулись. Ну что же! Эти люди сделали свой выбор. Они не с общиной! Они замкнулись в своем маленьком кружке! Завтра, возможно, мы увидим, к чему этот выбор приводит…

Он говорил уже не таясь. Завтра… Я замер. Глаза жгло, и в горле застыл комок. Я нашарил ладонь Арни и сжал ее. Арни ответил мне. Вот так. Вот так лучше.

Все же я не один. И пусть даже все, все собрание против нас — но мы-то втроем!

Да и не все они против, думал я, выходя. Их убедили, конечно, но на самом-то деле они вовсе не думают о нас плохо.

Опять заболел позвоночник. Я остановился. Посмотрел на Таро. Тот был бледен, как никогда, черные глаза блестели контрастом на побледневшем лице.

— На крышу, — произнес Таро негромко. — Надо решать.

К вечеру мы разговорились. Таро рассказывал о Квирине. Все, что знал, что слышал от отца. О чем молчал до сих пор.

Помнил он, как выяснилось, очень немногое. Больше он говорил о своем детстве. О матери. Оказывается, он помнил ее хорошо. Нам не было больно слушать его, наоборот — интересно. Что вот у человека может быть мать. Ласковая такая, хорошая, когда она обнимет, мир кажется таким теплым и счастливым. Мать Таро была добрая, не кричала на него, не наказывала. Да и отец тоже… Выходит, можно и без наказаний обходиться? «Конечно, а зачем?– Таро пожимал плечами. — Отец был мне как друг». Они с отцом и в футбол гоняли, и строили лодку, плавали потом по реке. Отец немного научил его линкосу, но Таро почти все забыл. Несколько слов только помнил. Солнце — «Анзордан», река — «нирао», мальчик — «такка», а девочка — «лике».

Квирин — это хороший мир, так выходило по словам Таро. Во-первых, это достаточно богатый мир. Там всего вдоволь. Никто никогда не голодает. Там у детей есть игрушки. Да, у Таро тоже были игрушки! Он рассказывал об этом еще и раньше, и мы очень удивлялись — игрушки, как в дремучей древности. Нам никогда и не хотелось иметь игрушки, это же пережиток старины. Но было что-то заманчивое в рассказах Таро о детских играх. Как он скакал на деревянной лошадке, и представлял себя древним героем Сого. Как будто он убивает врагов саблей и освобождает народ от захватчиков. Как они играли с мамой в мяч. Какие замечательные игрушки у него были на компьютере.

Так вот, на Квирине у всех детей есть игрушки. Как в древности. И дети не работают. Они только учатся.

— Что же в этом хорошего? — возражал я. — Ребенку тоже хочется внести свой вклад в общее дело…

Таро пожимал плечами.

— Я откуда знаю… за что купил, за то продаю.

Там замечательная медицина. Могут все, что угодно вылечить. Даже смертельную рану. Да, дети там живут с родителями. Просто ходят в школу каждый день. Семьи там большие, по пять детей, по шесть.

— А деньги там есть?

— Деньги — не знаю. Но всем всего хватает.

— Ну а как ты думаешь? — спрашивал Арни задумчиво, — если, к примеру, мы найдем этого наблюдателя… Он нас возьмет на Квирин? Тебя-то, может быть, если он твоего отца знал… А нас?

— Я без вас никуда, — ответил Таро. — Но я думаю, что возьмет. Они всех берут.

Под вечер поезд остановился окончательно. Мы слышали шум большого вокзала. Сразу же собрали вещмешки и сидели наготове — вдруг придется бежать. От соседних вагонов, кажется, доносился какой-то лязг и скрежет. Наконец Таро не выдержал.

— Я пошел на разведку, — объявил он. Стал осторожно вылезать из-под танка. Мы с Арни сидели, затаив дыхание. Наконец Таро вернулся.

— Ребята, смываемся, — произнес он озабоченно. — На соседней платформе уже танки разгружают!

Дважды повторять не пришлось. Один за другим мы пролезли в щель под танком и соскочили на другую сторону платформы.

Поезд стоял далеко в стороне от основных путей. Может быть, он и поедет дальше. Но искать подходящий вагон, забираться снова — здесь слишком уж рискованно.

— Пошли. — Таро с независимым видом, положив руки в карманы, зашагал вдоль полотна. За поездом открылся вид на вокзал, и крупные буквы над застекленным зданием «Каснор».

— Вот это да! — сказал Арни. — Каснор — это почти полпути… Быстро мы.

— А по-моему, это не так уж далеко от нас, — заспорил Таро.

— Да ведь мы почти сутки ехали… Полпути-то уж должны были проехать.

— Не спорь, Таро, — сказал я. — Ты же знаешь, что Арни — отличник. Что делать будем? На вокзал?

Мы остановились, всматриваясь в человеческое мельтешение на перроне. Много серых мундиров Охраны. Подозрительно много.

— Я бы не пошел на вокзал, — сказал Таро. — И вообще надо убираться отсюда как можно скорее. Опасно здесь.

— Да, на вокзалах номера проверяют в первую очередь, — подтвердил Арни.

— Может, мы найдем еще какой-нибудь поезд… до столицы? — предположил я. И тут мы увидели охранников на ближайшей платформе.

Их было двое, в серых мундирах, с треугольниками на кокардах. Треугольные… И собака, серая, с остро торчащими ушами. Охранники пока еще не видели нас, но вот-вот они зайдут за следующий вагон…

— Номер покажи! — донеслось до нас. Я выглянул в щель между вагонами. Какой-то мужичок в ватнике протягивал Треугольным запястье. Один из стражей порядка достал детектор… наверняка уже настроенный на наши номера.

— Ловите, что ль, кого? — спросил мужичок.

— У всех номера проверяем, не дергайся, — сказал охранник. Я обернулся к ребятам. Краткого обмена взглядами было достаточно.

Мы спрыгнули с высокой платформы, пошли пригнувшись. Неподалеку за путями начинался заросший кустарником овраг. Добравшись до него, мы слезли вниз и пошли по руслу небольшого ручейка.

Неужели они такие дураки и не предусмотрели, что мы можем спрятаться в овраге? Хотя, возможно, у них просто наличных сил не хватает, чтобы полностью оцепить вокзал. Каснор — большая община.

Точнее говоря, это даже несколько общин. Школы, интернаты, юношеские общины, как наша, и взрослые. Несколько больших предприятий. И вокзал у них огромный.

Вскоре мы отошли от железной дороги. Арни предложил идти вдоль полотна, насколько это возможно, чтобы добраться до какого-нибудь небольшого полустанка. И мы шли то по кустам, то под высокими заборами. Но ветка, вдоль которой мы шли, оказалась, как назло, тупиковой. Вскоре мы оказались перед высокими зелеными воротами депо, за которыми скрывались стальные блестящие нити рельсов.

Теперь нам пришлось идти прямо по городу. Здесь общины переходили одна в другую, заборов не было. Навстречу попадались разные люди — и молодые, и старые, и дети… Выглядело это немного странно. Непривычно. У нас в глубинке если уж детская община — там только дети, если юношеская — только молодые, неженатые люди.

Правда, общежития было несложно различать. Над молодежными было больше лозунгов, из окон кое-где неслась музыка. У входа стояли часовые. Семейные общежития выглядели более обжитыми, на окнах — занавесочки, на балконах то цветы, то какие-то лыжи, то лишняя мебель.

— Надо же, как интересно, — сказал Арни, — я думал, города все сплошь заборами перекрыты. А тут люди свободно гуляют.

— Ну понятно, — сказал я. — Номера-то у них все равно общинные. Они же не могут по своему номеру в чужой общине пообедать или взять что-нибудь.

— А я раньше жил в Баллареге, — сказал Таро негромко. — Так что знаю. В Баллареге так же.

— А твои родители жили в семейной общаге?

— Да. И я тоже.

— Как же вам разрешили? Ведь ты должен был попасть в школу…

— Не знаю, честно говоря. Отец там на какие-то рычаги нажал. Блат, в общем… Знаете, ведь дети высших государственных чиновников не живут в интернатах.

Арни остановился.

— Глядите!

На это стоило посмотреть. На желтом дощатом заборе висел плакат. С нашими физиономиями. Очень качественные, хорошие фотографии. Бледное, тощее лицо Арни, смуглое, черноглазое — Таро. И моя узкая физиономия с острым подбородком и зеленоватыми глазами.

Разыскиваются… номера 128б — 218, 128б — 220, 128б -221… обвинение в государственной измене…

— Драть отсюда надо, — сказал Таро, — причем немедленно. В общинах нам делать нечего. В лес надо идти.

Какая-то женщина остановилась на другой стороне улицы. Бледная, высокая, в платке, завязанном под подбородком. Стала внимательно в нас вглядываться.

— Как только лес найти? — спросил я, чувствуя, как ноги отнимаются и холодеют.

— Пошли, — бросил Таро и неторопливо зашагал по улице. — Главное, не стоять на месте.

— Я чувствую, сейчас эта курица пойдет докладывать, — нервно прошептал Арни.

— Если так, нам все равно не уйти, — заметил Таро рассудительно. — Лучше уж потихонечку. Меньше будем внимания привлекать.

— Но обратите внимание, какая оперативность, — сказал я, — сутки только прошли, а везде уже плакаты, фотографии.

— А что, долго ли, — буркнул Арни. — Факсы у всех есть…

По-видимому, женщина все-таки не донесла, не была уверена, что это именно мы. И нам повезло — еще через час блужданий по городу мы вышли к лесу. Уже темнело. Мы торопились уйти как можно дальше от города, чтобы остановиться на ночлег в относительно безопасном месте.

В овраге, в ручье я промочил ботинки. Сейчас в них хлюпала уже теплая вода. Но все равно — ужасно хотелось их высушить. И жрать хотелось до невозможности. А сухарей не так уж и много. И устали мы смертельно. Самое худшее — фонарик не зарядился за день и теперь не работал.

Шли молча, в полном отупении, быстро, лихорадочно озираясь по сторонам. Мне уже не раз приходила в голову мысль — надо остановиться, отдохнуть… подумать. Где угодно… Но высказать эту мысль я так и не успел.

Мы уперлись в бесконечный забор, сверху схваченный двумя рядами колючки.

— База какая-нибудь, — высказался Арни. — Или там военная часть.

За оградой было тихо. Но это ничего не значит. Забор тянулся вдаль, перегораживая лес. Надо было уйти от него, и как можно дальше. Мы нашли тропку, идущую перпендикулярно к забору, и двинулись по ней. Вскоре Таро остановился.

В наступивших сумерках мы едва смогли разглядеть небольшую, прикрытую ветками яму.

— Давайте здесь остановимся, — сказал Таро. — В темноте все равно ничего другого не найдем.

— Слишком близко, — неуверенно сказал Арни. — Вдруг найдут…

— Я думаю, у нас нет другого выхода, — возразил я. Мы подошли к яме. На дне ее было сухо, к счастью. Рядом стоял оголенный сухой мертвый кустарник. Мы принялись ломать ветки. Складывали в охапки на краю ямы, потом я спустился вниз, ребята подавали мне хворост, я укладывал его, как мог. Гнездо получилось, конечно, так себе, не птичье. Но все же не на земле ночевать.

Ни о каком костре речи, разумеется, не было. Мы съели по сухарю и улеглись на ветки, плотно прижавшись друг к другу и завернувшись в одеяла. Арни, как самого слабого, положили в середину.

Спал я очень крепко. Но едва вокруг посветлело, проснулся с ощущением полного окоченения. Казалось, я превратился в ледышку, в снежную бабу. Рядом раздавался страшный ритмичный хрип. Сначала со сна я подумал, что это насос в первом цехе работает, а потом сообразил, что у Арни приступ. Удивительно еще, что не вчера начался. Я повернулся. Арни сидел, согнувшись и всецело отдался процессу дыхания. Таро тихо дрых в ветках.

— Чего ты? — спросил я сипло. — Опять плохо?

— Ага, — виновато сказал Арни между хрипами.

Как-то мы совсем забыли… у Арни давно не было приступов. Да и в Общине это не так страшно. Арни шел в медчасть, там ему в вену вводили несколько кубиков лаллина (на сгибах локтей у него незаживающие точечки, как у наркомана). Это хорошо помогало. В крайнем случае, требовалось несколько инъекций. Но сейчас нам лаллин не достать ни за какие сокровища… Как же мы дальше пойдем?

Арни, словно прочитав мои мысли, сказал:

— Ты не беспокойся, Ланc. Я пойду. Только не быстро.

Я попробовал встать — закоченевшие за ночь, мокрые со вчерашнего дня ноги не держали. Я сел на хворост и заплакал бы, если бы не стыдно было перед Арни. Я стянул закоченевшими руками ботинки и стал осторожно растирать ступни в оледеневших носках. Нос не дышал совершенно, и с этой ночи у меня начался страшный, не прекращающийся кашель. Впрочем, Арни было куда хуже.И только Таро, как всегда, самый крепкий, не заболел.

Арни действительно смог идти. Не быстро. Но как-то шел, днем ему было все же лучше, чем ночью. Во-первых, днем теплее. Правда, он все время засыпал на ходу — ночь провел сидя. Мы шли куда-то на северо-запад, примерно придерживаясь направления на Балларегу. Леса в этих местах нехоженные… Все равно, что через пустыню идти. Может, наткнешься на оазис, может — нет.

Вторую ночь мы провели снова в лесу, на этот раз развели костер и мы с Таро сделали что-то вроде шалаша. Правда, Арни все равно просидел всю ночь у костра, развлекая нас громким хрипом. Первую половину ночи с ним оставался я, вторую — Таро (он проснулся сам и погнал меня спать).

Потом снова был день, и было сыро, и холодно, и моросил дождь. Наши одеяла промокли, мешки весили, наверное, целую тонну. Содержимое мешка Арни мы разделили пополам. Ему вполне достаточно и простой ходьбы. Правда, Арни совсем не жаловался. Он шел тихонько, не разговаривая, глядя в землю, всецело поглощенный тем, чтобы как-то дышать.

Вот ведь здоровый человек не замечает, как дышит… Мы думаем, что это само собой разумеется. А это огромная радость, и за это мы должны быть благодарны жизни — что можем просто свободно, спокойно дышать… а не так вот хрипеть. Тьфу ты, черт! Подумал о дыхании и сразу закашлялся. Даже остановиться пришлось.

— Ребята… — сказал Таро вдруг. Мы обернулись к нему.

— Вы не видите? Нет? Значит, у меня глюки…

— Погоди, — я всмотрелся вперед. Там, между деревьями, что-то чернело.

— Это что?

— Это дом, — сказал Таро. Мы не сговариваясь, зашагали вперед. К дому. В тот момент мы даже не думали о том, что нам надо держаться подальше от людей. ПОДАЛЬШЕ! Наши номера внесены повсюду, во все черные списки, нас любой сейчас может сдать.

Мы бы, наверное, дошли до дома и тут же свернули бы в лес. Но в тот момент состояние наше было таким, что хотелось просто увидеть Дом. Человеческое жилье. Убедиться, что в мире мы не одни, что на нашей планете есть не только вот этот тянущийся без конца и края холодный убийственный лес, но и люди… жилье… тепло… еда…

Но дом не обманул нас.

Он был двухэтажный, черный, деревянный, кое-где окна выбиты и зияли пустыми глазницами. Дверь внизу тоже открыта. Тропинка к ней протоптана, но вид — ну совершенно безжизненный. И тишина. Только хрип Арни слышен.

— Идемте, парни, — сказал Таро. — Там нет никого.

Было еще рановато, но глупо терять такую возможность ночлега.

Арни сел, согнувшись, на ступеньку лестницы. Знаете, как это здорово — когда есть возможность просто присесть на что-нибудь ровное, человеческими руками сделанное. Мы с Таро отправились обследовать первый этаж.

Нет… здесь давно уже не жил никто. Пусто было в комнатах — ни мебели, ни каких-либо предметов. И стекла в каждой комнате — хоть одного да не хватает. Нас обрадовало, что в доме была печка.

Поднялись на второй этаж. Здесь нам удалось найти комнату с целыми стеклами. И жестяная печурка была в углу.

— Пошли за дровами, пока светло, — распорядился Таро. Мы оставили Арни караулить и ушли в лес. Без топора — много ли наломаешь? Все же мы носили хворост довольно долго, собрали приличную кучу. Нашли несколько довольно толстых ветвей, которые нам удалось поломать.

В самом доме тоже кое-что обнаружилось. Два стула, один из них — колченогий. Железный прут — Таро прихватил и его — все же какое-то оружие. На всякий случай. Стулом мы забаррикадировали дверь, просунув ножку в дверную ручку. И еще — железки, осколки стекол, обломки кирпичей… Ворох старых газет. Таро предложил их пустить на растопку, однако я возразил — их можно как постель использовать. Одеяла-то у нас мокрые… и вряд ли высохнут к ночи.

Таро наклонился к печке, перекладывая дрова. И вдруг вскрикнул. Я бросился к нему.

Таро тащил что-то из-под ножек… рванул изо всех сил. В руке у него была самая настоящая, явно в рабочем состоянии «Рокада». Отличный пистолет, мы все его на сборах опробовали.

— И патроны тут, посмотри. — Таро вытащил из-под печурки тщательно запаянный мешочек. Потом нагнулся, тщательно осмотрев все пространство внизу.

— Больше ничего нет, — сказал он с оттенком сожаления.

— Ну и дела, — пробормотал я. Оружие — это все-таки что-то… не знаю, смог ли бы я выстрелить в человека. Не пробовал еще ни разу. На войне, конечно, смог бы, куда денешься-то… А вот так, просто защищая свою жизнь, не знаю. Мне не хотелось стрелять. Просто приятно было знать, что у нас вот есть «Рокада». Таро сунул оружие себе за пояс, патроны — в карман.

Арни сидел на стуле и дышал. На него было жалко смотреть — глаза ввалились, между губами и носом — ярко выраженный синий треугольник. Губы тоже синие. Мы с Таро занялись растопкой. Вскоре в квадратном отверстии весело затрещал огонь. Одно из одеял мы развесили на свободном стуле перед печкой. Другие разложили на полу.

— Может, ты в уголке поспишь как-нибудь? — предложил я, подойдя к Арни.

— Не знаю… я не смогу, наверное. Мне тут, на стуле лучше.

Мы придвинули стул к стене, в угол, так, чтобы Арни мог на стену опираться. Одно из одеял было относительно сухим, мы завернули в него Арни, аккуратно, чтобы он все же не у голой стены сидел. Потом Таро разделил наши последние сухари.

— Быстро кончились, — сказал он мрачно. — Надо было экономнее.

— Ничего… — сказал Арни между хрипами, — завтра… найдем… что-нибудь… обязательно…

Похоже, он был настроен оптимистичнее всех. Неизвестно, сколько нам еще придется блуждать по лесам… летом — еще были бы грибы, ягоды… Сейчас — и думать не о чем. У нас нет шансов, кольнуло меня. Это хорошо так думать, когда планируешь, сидя после ужина в комнате — есть шансы, нет шансов… А когда понимаешь, что «нет шансов» — это вполне реальная смерть от голода… что вот этот холодный, мокрый кошмар будет еще кошмарнее, еще хуже, до тех пор, пока не станет совсем уж непереносимым, и тогда ткнешься носом в мокрые ледяные листья… Я поспешно отогнал эти мысли.

— Ничего, — сказал Таро. Мне показалось, что он думал о том же. Это Арни мог не думать о голодной смерти — у него были заботы поважнее. Выдохнул один раз — вот и хорошо. Вот уже можно опять быть оптимистом. До следующего выдоха. Я вдруг понял, что Арни может умереть. Задохнуться. Задохнуться — страшно. Я всегда боялся повешения. Как-то в детстве смотрел повешение по телевизору — какого-то шпиона казнили… и как-то я ярко представил — как это, когда не хватает воздуха…

— Зато мы на Квирин попадем, — сказал Таро поспешно. — Может быть, и глупо, но мы доберемся до Баллареги и попадем на Квирин. А там — здорово… Там, Арни, тебя сразу вылечат. За пять мниут. Будешь опять как человек.

Собственно, что он об этом знает? — подумал я. В детстве с отцом говорил — так это когда было… что он помнит? Наверное, это все-таки безумие. Наверное. Было бы мне лучше сейчас в тюрьме? Ведь я наверняка был бы сейчас уже в тюрьме. Не знаю… но хоть бы ребята так не мучились со мной.

Я уснул почти сразу. Арни кемарил кое-как, сидя, мы подперли его с двух сторон для тепла и под мерный страшный хрип погрузились в сон.

Темная грузная фигура стояла у окна, заслоняя предрассветные сумерки. Таро. Холодно. Очень холодно. Я скосил глаза и увидел, что Арни спит. Дыхание его стало потише и ровнее. Странно, но он был единственным из нас, кто мог спать. Вероятно, промучился всю ночь, и вот только теперь… и дыхание, слава Богу, стало лучше. Это самое главное. Я подавил кашлевой рефлекс, чтобы не разбудить Арни. Лучше бы не вставать, но сильно мерз бок, и ноги затекли. Я осторожно поднялся, закутал Арни и подошел к окну. К Таро.

— Что делать будем? — спросил он, полуобернувшись ко мне. Я не отвечал.

Оставаться здесь — немного теплее, крыша над головой. Но ведь еда кончилась, а в лесу сейчас ничего не найдешь. Идти снова в лес… Так неизвестно, как далеко он тянется. Но так все же есть надежда какая-то. А сидеть здесь…

— Надо идти, — сказал Таро.

— Пусть поспит, — я скосил глаза на Арни. Таро кивнул.

— Конечно, проснется, и пойдем.

— Кажется, ему получше…

Я наконец раскашлялся, зажав рот кулаком. Таро сочувственно смотрел на меня.

— И как ты никогда не болеешь? — прохрипел я. Мой друг пожал плечами.

— Родители в детстве меня закаляли… мы даже зимой в реке купались. Бегали босиком. Отец хотел, чтобы я стал сильным.

— Ты и стал… — я окинул его взглядом. — А приемам этим… ну драться — тоже отец научил?

— Да. Это рэстан, так на Квирине называется.

Мы помолчали.

— Ты думаешь, нас возьмут на Квирин? — выразил я наконец давно терзавшую меня мысль. Таро кивнул.

— Отец сказал, да. Обязательно. Что бы ни случилось, я должен прийти по этому адресу и меня возьмут. И вас тоже, я уверен.

— Почему ты так думаешь? — я внимательно смотрел на него.

— Без вас я все равно… никуда. — Таро дернул плечом, — знаешь что, Ланс? Мой отец… он совсем другой был. И мама. Понимаешь, я маленький-то думал, это нормально. Ну, это мои родители, я их люблю, они для меня самые лучшие. А потом я думал об этом и понял, что они действительно были другие. Тут ведь у нас вообще про любовь неприлично говорить. А это очень хорошо, Ланс. Это когда ты со своими родителями — как единое целое. Вот как организм, понимаешь, если тебе руку порезали, то больно всему телу. Вот так у нас было…

И у нас троих ведь так же, подумал я, но ничего не сказал. Таро продолжал.

— Дети еще ничего, вот мы с вами же подружились. Дети бывают ничего, но очень быстро становятся такими, как все. А взрослые тут, Ланс, они вообще не знают даже, что любовь есть. Это только считается, что люди женятся, семью заводят. По-настоящему тут любви нет и быть не может. Ну может быть, у кого-нибудь, редко. На самом деле все заняты другим. И ладно бы еще в Цхарна верили, а то только ведь делают вид, что верят, а на самом деле все заняты тем, как бы в жизни получше устроиться, побольше пожрать, одеться, благ получить всяких.

Я подумал, что Таро прав. И в Цхарна-то у нас по-настоящему никто не верит. Только принято делать вид, что веришь, но всерьез, глубоко… ну, может, кто-нибудь это и воспринимает глубоко, но очень редко. Вот Пати — она идейная… но если подумать, и она верит не в Цхарна, а в Общину.

— А там, на Квирине, все по-другому… я так думаю, — добавил Таро. — Я давно уже думал об этом. Надо было, конечно, раньше уйти, Ланс. Летом, можно было как-нибудь схитрить, подделать какие-нибудь пропуска. Но я сам уже в такого превратился, как все… мечтал, чтобы Магистерий дали, с девчонками связывался. А они тоже такие… какая там любовь! — горько закончил он.

— А на Квирине, ты думаешь… — осторожно спросил я. Глаза Таро блестели в сумерках.

— Да! Там любовь. Там люди живут любовью, я это знаю. Там все по-настоящему!

— А Цхарн? — спросил я. Таро вдруг прислушался, замер.

— Ты что?

— Тихо! Окно! — Таро внимательно вглядывался в сумерки.

— Нет, ничего вроде… показалось. Цхарн… ты сам-то в него веришь?

— Ну…да, верю вообще-то.

— На Квирине нет Цхарна. Там Бог, — сказал Таро.

— Как в Беши, что ли?

— Не знаю. Может быть. Но папа мне говорил, что Бог есть. Чтобы я верил и помнил. И еще знаешь что? Что Бог есть любовь. Это так написано в Божественной ихней книге. Бог есть любовь. Поэтому я и думаю, что на Квирине… — Таро снова замолчал.

Какой-то важной была эта минута. Торжественной. Я чувствовал, как это важно — то, что он сказал сейчас. Мне хотелось ответить, что если Бог есть любовь, то в Беши Бог, наверное, какой-то другой… какая там любовь, у них, говорят, еще хуже, чем у нас, все. Но я не отвечал… Таро говорил сейчас то, во что верил… по-настоящему верил. Вот во что он верил, оказывается.

Бог есть любовь. Бог — это вот мы трое. Это самое лучшее, что было в нашей жизни, что вообще может быть. И это так здорово! Здорово потому, что Бог с нами, а не с Зай-заем и не с Пати с ее дурацкой верой в Общину. Потому что значит, мы правы. И мы жили правильно. И даже если умереть придется, мы правильно умрем.

Я хотел сказать Таро, что уже и неважно, попадем ли мы на Квирин, и будет ли на Квирине так хорошо, как он думает. Нам уже сейчас хорошо, очень хорошо, просто здорово, в этом темном холодном доме, без еды и почти без надежды, в предрассветных сумерках. Мы ведь вместе, и мы правы, и мы все трое — одно целое, и с нами Бог, Который есть любовь.

Но я не успел сказать ничего. Таро прошептал:

— Черт! Не показалось все-таки! Буди быстро Арни!

Я бросился к Арни и растолкал его. Таро стоял у стены рядом с окном и осторожно выглядывал. Глаза у него хорошие. Я еще ничего не видел. Арни, продирая глаза, подошел к нам.

— Что такое?

Таро вытряхнул на ладонь патроны. Быстро и умело зарядил пистолет. Снова встал у окна.

— Это за нами, ребята, — сказал он. Я осторожно выглянул в окно.

Теперь видел и я. В кустах кто-то был. Кусты перед домом шевельнулись.

— Там, с другой стороны, есть выход, — прошептал Таро, — но они, наверное, окружили дом.

— Попробуем выйти… или запремся здесь.

Таро колебался. Арни молча смотрел на нас, похрипывая.

— Давайте попробуем, — сказал он наконец. Мы молча двинулись к выходу.

На этаже не было никого. Мы стали спускаться по лестнице. Таро шел первым. И первым замер от резкого окрика.

— Стой! Руки вверх!

Я разглядел впереди темную униформу и маячившие на уровне колена острые собачьи уши. Если бы не Таро, нас тут же и схватили бы, но Таро родился военным. Он мгновенно бросился вперед, поднимая пистолет. Выстрел гулко раскатился по коридору, я увидел мелькнувшую белозубую собачью пасть, потом кровь, Таро схватился с кем-то, я рванул Арни за руку, мы оказались рядом с Таро. Задержавший нас Треугольный уже упал, рядом лежала собака, я заметил тонкую струйку крови, стекавшую из пасти.

— Быстро! — скомандовал Таро. Мы побежали к выходу. Темная фигура перекрыла свет, что-то кричала, я увидел Таро — он вновь поднимал пистолет, страшно оскалив зубы. Снова выстрел, и охранник у входа упал… убит! Я сжал зубы и бросился вслед за Таро, мы выскочили на улицу. Невдалеке маячили лошадиные силуэты. И какие-то люди. Бежали со всех сторон, кричали что-то. Слышались сухие хлопки выстрелов.

— Кони! Кони! — крикнул Таро. Он шел пятясь, крепко сжимая в руках пистолет. Он убил, и собирался убивать снова. Ужас колотил меня. Мне показалось, что Таро споткнулся, он упал как-то неловко, я бросился к нему, поддержать, взять пистолет, если нужно, но Таро не выпрямился, как я ожидал этого, он упал на спину, странно подвернув под себя ногу, прижав руку к груди. И на смуглой коже — кровь, быстро вытекает, куртка намокает вокруг… О Цхарн, он ранен! Пистолет! Я схватил пистолет, выпавший из руки Таро. Поднял его, целясь в наступавшие на нас темные силуэты — они не двигались, опасаясь выстрелов. Есть ли там вообще патроны еще? На меня плыли страшные, огромные, блестящие глаза Арни.

— Пойдем, Ланc! Пойдем… Ланc, пойдем! Ланc!

— Смотри, смотри! — он как-то бессмысленно тыкал вниз. Я вдруг увидел совершенно белое лицо Таро, белое на темной холодной листве, и узкую полоску белков закатившихся глаз под полуоткрытыми веками. Арни нагнулся над раненым.

— Ланc, он… его нет! Его нет, Ланc!

Я вдруг увидел, что Арни сжимает запястье Таро, он, вероятно, искал пульс. И еще я увидел позу Таро, неестественную, расслабленную, и очень, очень много крови. Большая дыра в груди, и из нее кровь прямо-таки хлещет, ручьем стекает вниз… Арни рванул меня за рукав.

— Пойдем! Лошади!

Я бросился за ним, все еще сжимая в руке пистолет. Рядом со мной оказалась лошадь, белая в сумерках, оседланная. Я мгновенно оказался в седле, сжал поводья левой рукой. Арни проскакал на своем коне вперед.

— Пошли, Ланc!

Но Таро! — хотел я сказать. Его же нельзя оставлять здесь! Его нет, зазвенел в ушах голос Арни. Его нет… Я ударил лошадь шенкелями. И тотчас вслед загремели выстрелы.

Теперь мы уже не колебались. Кони шли хорошим галопом по грунтовой дороге. Вскоре мы перестали слышать что-либо сзади… не знаю, как получилось, что преследователи отстали от нас. У них тоже были лошади. Я слабо соображал, я вообще ничего не понимал, что происходило вокруг. Светало, ветки хлестали по лицу, если не успеешь пригнуться, впереди качалась темная худенькая фигурка Арни, подпрыгивал рыжий круп его лошади. Внезапно Арни свернул с дороги. И почти сразу мы перешли на шаг. Арни почти лежал на холке своего коня, и даже отсюда я слышал хрип.

Я направил лошадь вперед, подъехал к нему. Арни повернул ко мне мокрое, почти черное лицо.

— Прости, Ланс… я не могу… быстро… не могу.

— Ничего, — сказал я, — мы потихонечку. Они уже отстали. Это хорошо, что мы лошадей нашли. Тут быстрее и не поедешь, лес…

Я говорил и сам себе удивлялся. Как можно было о чем-то думать, рассуждать? Какое значение сейчас имели все эти мелочи? Ведь Таро…

Как мы могли его оставить? Понятно, что он мертв, но каково ему сейчас там лежать, а может быть, они подобрали его. Даже наверное, подобрали. И он лежит сейчас среди чужих, злобных, ненавидящих его людей. И еще я не верил, что Таро больше нет.

Это было нельзя, невозможно даже представить. Он остался там, его схватили… и мы не могли его вернуть, выручить. Просто не могли, и все, по объективным причинам. Но не могло же быть так, чтобы.его совсем больше не было. Он страдал там без нас, он лежал один, некому было вытереть с него кровь, посидеть просто рядом. Но он БЫЛ, он все-таки был… ведь я живу, я дышу, думаю, ощущаю задом скрипучее седло, так как же может быть, чтобы его не было?

— Ланс, — сказал вдруг Арни. Он говорил задыхаясь, почти шепотом. — Ты поезжай вперед, быстро… потому что я не могу уже быстро ехать. Хотя бы пообещай, если нас найдут, ты ускачешь вперед. Мне ведь все равно… так чтобы хоть ты добрался. Ладно?

— Не говори глупостей, — ответил я машинально. Потом вспомнил, что Таро убил человека и собаку. Это означало, что отныне мы — уже окончательные и бесповоротные преступники и бандиты. Хотя нам и так терять особо нечего. Но вот то, что он убил собаку — хорошо. Нас наверняка нашли по следам. И вряд ли у этих людей, в их общине окажется другая обученная собака, это ведь редкость. Странно, что мы вообще смогли уйти от них. Мы ведь даже не очень старались. Все как бы само собой произошло — лошади подвернулись, понесли быстро, преследователи отстали. Пистолет! В скачке я сунул его за пазуху. Теперь я достал «Рокаду», она была разряжена, а патронов, разумеется, никаких нет. В общем-то, оружие бесполезно… но я снова положил пистолет за пазуху, все-таки, кто знает, вдруг патроны попадутся где-нибудь.

Ерунда это все… чушь — весь этот наш побег. Это в шпионских фильмах встречаются такие лихие парни, которые для пропитания грабят поезда, останавливают и угоняют грузовики, отбирают автоматы у охраны и оставляют за собой кучи трупов. А мы — всего лишь двое… теперь уже двое заблудившихся мальчишек, у которых теперь даже зажигалки нет. И компаса нет, неизвестно, куда бежать. И еды нет, и главное — я даже не могу представить, где ее взять. И Арни болен, да и я тоже… сенсара тоже теперь нет. Вчера мы выкурили по последней, а Арни не курил уже давно, да ему это уже и безразлично.

Даже если мы, предположим, наткнемся на какое-нибудь жилье… я мог бы, наверное, выстрелить час назад, над трупом Таро, сжимая пистолет, только что выпавший из его руки — почти бессознательно выстрелить. Но вот хладнокровно спланировать и осуществить убийство часового, ограбить кого-нибудь… да не смогу я никогда это сделать! Про Арни и говорить нечего. Таро был другим, но и он не смог бы. Он единственный из нас, кто мог голыми руками обезвредить врага, завалил же он того охранника в коридоре. Мы еще более беспомощны, чем он. Но даже и Таро не смог бы стать таким вот профессионалом… смерть впереди, только смерть. Ничего, кроме смерти.

Мне вдруг захотелось сдаться. Прийти, сказать — делайте со мной все, что угодно. Но я вспомнил качалку, и тут же заныло вдоль позвоночника. Это нам обязательно предстоит, а как же? Нет… нет нам дороги в общину. Ладно бы, расстреляли сразу, и все, но ведь еще бить будут. Лучше уж так умереть…

— Слушай, Ланc… а может… нам сдаться? — спросил Арни в промежутках между хрипами. Я покосился на него.

— Тебе не дадут лекарства, — сказал я, — не дадут, Арни, и думать нечего. Это еще хуже.

Арни ничего не ответил. Я понял, что он думает. Точно то же, что и я. Пусть! Пусть не дадут ни лекарства, ни еды. Посадят в самую вшивую, холодную камеру. Пусть даже будут бить.

Но только чтобы не надо было больше двигаться, хоть что-то делать, куда-то идти и думать о чем-то… планировать…

Чтобы не надо было больше ничего за себя решать.

Чтобы больше не было этой ужасной, жестокой и мучительной, в сотни раз более жестокой, чем любой палач, этой невыносимой свободы!

А как, наверное, Арни это тяжело… Он, наверное, мечтает — просто остановиться, сесть куда-нибудь и ДЫШАТЬ. Цхарн с ним, с лекарством — просто ДЫШАТЬ. Заниматься процессом дыхания. И никуда больше не идти и не ехать. Даже побои, даже качалку, все можно пережить, ведь нас все равно оставят в покое, и можно будет просто дышать…

Если уж я мечтаю — просто ничего не делать. Никуда не идти… то что говорить об Арни.

Просто подчиниться кому-нибудь, даже тому, кто желает тебе зла и хочет тебя убить — просто подчиниться. Это ведь так легко!

Мы не привыкли к свободе, Таро, прости. Нас не воспитывали свободными.

Прости, Таро, мы не дойдем до Квирина…

И когда я окончательно понял, что оправдываюсь перед Таро, что-то оборвалось во мне. Что-то полыхнуло внутри ледяным огнем. Я разозлился. И я сказал Арни.

Очень, очень мягко сказал и тихо.

— Слушай, Арни… он умер. Мы должны дойти и жить за него. Иначе он умер зря, понимаешь? Иначе нет никакого смысла.

Копыта мягко касались тропинки, нас почти не было слышно. И птиц не было — холодно уже, только шуршала кое-где падающая последняя листва.

— Да, — сказал Арни наконец, — иначе мы были неправы… а мы теперь должны оказаться правыми. Мы должны… дойти… попасть на Квирин.

Я выяснил, что все же движемся мы правильно. Солнце на какое-то время показалось из-за туч, и мы определили, что идем на юго-запад. То есть туда, где и должна быть Балларега. Если все время придерживаться верного направления, рано или поздно мы до нее дойдем… может быть.

Уже стало смеркаться, когда мы вышли к широкому лугу, где стояли стоги сена.

— По-моему, тут уже можно и остаться, — предположил я. Арни что-то просипел. Мы слезли с лошадей.

Я не знаток, но кажется, их нужно какое-то время подержать привязанными, а потом напоить. Я привязал лошадей, потом устроил Арни в стоге сена. Он согнулся в три погибели и занялся ДЫХАНИЕМ. Я оставил его в таком положении и пошел искать воду. Мне снова повезло — довольно близко от поляны я нашел лесное озерцо. С другой стороны, еще ближе, проходила довольно крупная грунтовая дорога.

Я проведал Арни, взял лошадей и повел их к водопою. Моя спасительница оказалась светло-серой низкорослой кобыленкой, длинная белесая челка падала ей на глаза. Лошадь Арни была более высокой и стройной, темно-рыжей, почти гнедой масти.

Лошади напились. К этому времени уже совершенно стемнело. Я отвел их на луг, расседлал, оставив только уздечки, и привязал к небольшому частоколу возле одного из стогов. Лошади с энтузиазмом принялись щипать сено.

Кажется, наши спасительницы были устроены и даже накормлены. Чего никак нельзя сказать о нас. Я вернулся к Арни.

Он дышал. Это было слышно за несколько шагов. Я вскарабкался в нему, в согретую летним солнцем середину стога.

Можно сказать, нам повезло. У нас ведь теперь ни одеял, ни ножей, ни зажигалки, ничего… совсем ничего. Но сегодня мы, по крайней мере, можем поспать в тепле.

Мы поговорили немного. Арни слова давались с трудом, да и не хотелось ни о чем говорить. Оба мы смертельно устали. И жрать хотелось. И еще больше, чем жрать, хотелось курить. Сенсар. Мне казалось, что сухие травы пахнут сенсаром. Но это не успокаивало, а наоборот, хотелось курить еще больше.

Я закрыл глаза, надо спать, пока есть возможность. Хрип Арни гремел у меня в ушах, словно микрофоном усиленный. Ничего, заснет — ему будет легче. Сколько же суток можно вот так задыхаться? Господи, какое безумие…

Бог есть любовь.

Лицо Таро в сумерках трудно различимо, но я и так знаю каждую его черточку. Смуглое, темноглазое, родное лицо. Глаза блестят. Бог есть любовь. Я верю, что на Квирине есть любовь. Мне отец говорил. Там все совсем иначе.

Я открыл глаза.

Да нет же, это безумие. Я просто сплю. Я проснусь, и услышу глуховатый низкий голос Таро. Он здесь, он пошел проведать лошадей… или поискать чего-нибудь съестного.

Он лежит там на холодной твердой земле, скрючившись, прижав руку к простреленной груди, и кровь хлещет сквозь пальцы. Уже не хлещет, она уже вся выхлестала. В нем больше нет крови. Кровь ушла в землю, впиталась. Весной на этом месте вырастет особенно густая трава.

Таро, тебе, наверное, больно было умирать. И страшно… ты быстро умер, но это нам кажется быстро. Кому, как не нам знать, что время относительно. Когда ты висишь на качалке, секунда растягивается в час. А как идет время, когда ты умираешь? Ты успел понять, что не увидишь Квирин? Я знаю, ты думал в этот момент, что мы-то все же Квирин увидим. Ты умер, чтобы мы могли дойти. Ты держал в руках «Рокаду», пытаясь остановить их… мы смогли уйти. Ты понял, наверное, что правильно умер. А может, ты просто не мог ни о чем думать, это наверное, очень больно, когда сердце разорвано пополам, и из него хлещет кровь.

Это так нелепо, это дико… мы не можем быть вдвоем, нас же трое. Мы как дети, потерявшие маму, мы заблудились в лесу. Еще вчера все было так хорошо. Мы были так счастливы, и Боже мой, не понимали этого. Я понял только на рассвете, когда ты сказал мне, что Бог есть любовь. Я понял, что вот сейчас мы и счастливы, потому что мы втроем, мы все вместе. Я только не знал тогда, что счастье на этом и кончится, что больше никакого счастья уже не будет. Тебя уже не будет.

Хрип Арни как-то изменился. Это уже не хрип, это всхлипывания какие-то… я испугался. Сколько можно вот так задыхаться, может быть — это уже конец? Я потряс Арни за плечо.

— Ты что? Ты дышишь? Арни?

— Я… да… — прошептал он. И я понял, что он дышит. Он просто плачет.

Так же, как тогда, в первый раз, когда мы были маленькими. Когда я спросил «ты чего?», а он ответил: «Хочу к маме».

— Я тоже хочу к Таро, — сказал я. Арни, кажется, понял.

— Мы… дойдем… Ланс… мы должны.

Мы по-прежнему втроем, Таро, подумал я. И мы дойдем, потому что мы должны это сделать для тебя. Теперь — для тебя.

Я проснулся оттого, что Арни ворочался рядом со мной. Белесый свет уже проникал снаружи. Утро?

— Ты чего? — спросил я.

— Отлить, — объяснил Арни. Наконец хрип и возня стихли, Арни удалился. Я снова задремал.

Через некоторое время проснулся, словно от толчка, что-то будто подбросило меня. Уже выбираясь из стога (холод накатил волной, ожег дыхательные пути, ударил в лицо), я понял — шум мотора. Шум отъезжающей машины.

Я забыл о холоде. Нечувствительно меня вынесло на дорогу. Я еще успел увидеть дымок — машина удалялась… Арни…

Я бросился к лошадям. Разумеется, их не было. Ноги мои ослабели.

Арни бы давно уже вернулся… выстрелов я не слышал. Они забрали Арни с собой. Трудно ли его взять, он сейчас слабее пятилетнего. Теперь я видел следы на земле, совершенно четкие отпечатки ботинок… не наших ботинок. Копыта… лошадей увели. Значит, Арни тоже…

Странно, но я успокоился довольно быстро. Я понял, что без Арни ни в какую Балларегу не пойду. Одному мне нечего делать ни на Квирине, ни вообще где-либо еще. Я буду искать Арни, скорее всего, конечно, я его не найду, а попадусь сам, ну и ладно… в любом случае я буду искать Арни.

Первым делом я обошел окрестности. Возможно, это опасно… Если они забрали Арни, могли и меня искать, мог кто-нибудь остаться здесь. Но мне на это было наплевать. Я даже покричал на всякий случай.

Арни, конечно, не было.

Мне оставалось только идти за ним по дороге… Дорога обязательно приведет в какую-нибудь Общину, и там, вероятно, есть шанс найти Арни. Я старался не думать, что буду делать, если встречу развилку.

Я шел не более часа. Развилка мне все же попалась, и недолго думая, я выбрал более широкую и накатанную дорогу. По второй явно машины давно не ходили. И вскоре этот путь привел меня к высокому жестяному забору.

Супермен, подумал я. Агент Беши. Сейчас всех тут замочу, освобожу Арни, захвачу самолет и на нем мотану в Балларегу…

Я стал медленно обходить вокруг забора. Не бывает забора без дырок и слабых мест, это мы еще в детстве усвоили. Пистолет оттягивал мне рубаху. Ремня я не ношу, мой давно уже порвался, а новый не выдали еще.

Может, тут и нет Арни, конечно… найти бы кого-нибудь, спросить.

— Стой! Руки вверх!

Надо же так глупо влипнуть, думал я, поднимая руки. Часовой уже подошел ко мне, остановился опасливо в нескольких шагах, наставив на меня короткое дуло.

— Оружие есть? — спросил он, — на землю!

Оружие-то есть, а патронов все равно нет. Я бросил «Рокаду» наземь. Теоретически, наверное, можно было бы его треснуть рукояткой… ерунда это все, у него автомат настоящий, и наверняка ему приказано стрелять, если что.

Часовой подошел и обыскал меня. Потом велел повернуться и идти вперед. Временами дуло утыкалось мне между лопаток, и это было неприятно. Мы дошли до ворот, часовой переговорил там с кем-то. Через минуту прибежала пара охранников в серой привычной форме с треугольниками, с наручниками у пояса. Один из них туго защелкнул наручники на моих запястьях. В таком виде меня повели в здешнюю тюрьму.

Мы шли через территорию всей общины. Община здесь была взрослая, не юношеская. Нам попалась молодая мамаша с грудным младенцем на перевязи, какой-то дед возился с мотоcкаром и даже не посмотрел на нас. Остальные, видимо, были на работе. Я заметил, что здания здесь, как обычно, стандартные, пятиэтажные, недавно выкрашены в блекло-красный цвет, краска выглядела еще новенькой.

Мы подошли к зоне, обнесенной колючей проволокой, за которой виднелись несколько точно таких же стандартных зданий. Охранники предъявили что-то у входа, меня провели вовнутрь. Действительно, нормальные общинные здания, тоже свежевыкрашенные, только разве с той разницей, что на балконах и окнах — никаких занавесок или горшков с цветами, окна во многих местах забраны решетками.

В одно из этих зданий мы вошли. Дальше потянулась довольно нудная процедура. Я еще ни разу ее не проходил, но почему-то она показалась мне знакомой и даже будто привычной. Меня раздели, отсканировали номер, обыскали, потом снова велели одеться. В следующей комнате человек в форме Хранителя расспросил меня: имя, номер, община, год рождения, специальность, причина побега… я отвечал на все вопросы, тем более, что о друзьях Хранитель вообще ничего не спросил. Да и чего скрывать-то? Я не настолько наивен, чтобы надеяться отсюда убежать.

К тому же все эти вопросы были пустой формальностью: как только сняли мой номер, остальное легко можно узнать из сетевой базы данных.

Мне даже не было страшно… хотелось спросить, не здесь ли Арни, но спрашивать, разумеется, было бы очень глупо. Думаю, если бы прямо из этого кабинета меня повели на расстрел, у меня даже ничего не шевельнулось бы внутри.

Мы с охранником поднялись на четыре этажа выше, он открыл передо мной одну из камер. Я шагнул вовнутрь. И тотчас же увидел Арни.

Он лежал на низеньких нарах на животе, подогнув под себя ноги. Куртка валялась рядом, а рубашка вся промокла, потемнела и прилипла к спине. Несколько секунд спустя я сообразил, что это кровь. Его били тут без меня.

Время уже, наверное, послеобеденное. Я шел по лесу довольно долго.

Хрип был не очень громкий, но слышный. По крайней мере, он жив. Я подошел и хотел тронуть Арни за плечо, но побоялся задеть раны. Да и стоит ли его будить сейчас… ведь он спит — или без сознания, иначе он бы обернулся на звук.

Пусть отдохнет пока. Раз уж смог заснуть… в нашем положении сон — лучшее времяпрепровождение.

Я просто сел на другие нары, стоявшие у противоположной стены. Камера была крохотной, проходец между нарами всего локтя с полтора. Не проход, а протиск.

Подумав, я накрыл Арни курткой. Лучше, когда тепло… На затылке его белые волосы тоже слиплись от крови. Господи, да что же с ним делали все это время.

Я тоже повалился на нары. Раз уж не запрещают, лучше полежать. Незаметно для самого себя я заснул.

Проснулся от шороха рядом. Арни кое-как повернулся на бок, лежал скрючившись и смотрел на меня.

Лицо у него было теперь совершенно черное… нет, лицо серо-синее, а вокруг глаз черные круги, глаза у него были как у лемура — огромные, круглые, еще и проваленные. Губы синие, и из них со свистом часто-часто вырывался воздух. Вдобавок губы у него опухли, и из угла рта тянулась засохшая дорожка крови, и на скуле был большой кровоподтек. И страшно выглядела на этом измученном лице улыбка — как мертвец улыбается.

— Привет, Арни, — сказал я. Кажется, голос не дрогнул. Губы Арни расползлись еще шире.

— Привет… думал, я тебя не увижу уже, — он перестал улыбаться, — хотя лучше бы ты шел в Балларегу.

— Какая уж теперь Балларега, — проворчал я. И подумал, что ведь наверняка нас слушают. Надо поосторожнее. Скрывать нам особенно нечего… кроме того, что мы собрались на Квирин. Хотя и это, ну узнают, какая разница… ну будем мы не бешиорскими агентами, а квиринскими. Захотят — все равно найдется повод к расстрелу, нет — все равно отправляться в штрафную общину.

— Ты меня искал, что ли? — спросил он. Я ответил утвердительно.

— А меня спрашивали, где ты, где Таро… ну про Таро они, наверное, поверили, что он мертвый… его тело же нашли. А про тебя нет, видишь… — он снова улыбнулся беспомощно, — меня когда взяли там, где мы спали, я сразу наврал, что тебя нет, что тебя еще раньше убили. Они поискали немного и ушли. Не нашли тебя… А ты, значит, поперся меня искать.

— Арни, Арни… ну и дурак же ты. Куда же я без тебя идти должен? Ладно уж, какая теперь Балларега. Слушай, как ты концы тут не отдал? Тебя же били…

— Еще и на качалке рвали, сволочи, — сказал Арни, и меня передернуло.

— А если бы ты загнулся?

— Не. — Арни покачал головой, — видишь, я читал, когда большой страх или вообще стресс, то выделяется адреналин, и, в общем, дыхание лучше становится. Поэтому так просто я не могу задохнуться. Я как только почувствую, что кранты, мне страшно становится, и сразу адреналин выделяется. Видишь, я сейчас даже лучше дышу.

Он помолчал.

— Неохота умирать от удушья… плохо это. Страшно. Лучше бы уж расстреляли. Слушай, тут попить нету чего-нибудь?

Я осмотрелся. В углу, как положено, стояло отхожее ведро, а в другом углу — ведро с водой, с привинченной кружкой. Я осмотрел воду, понюхал — вроде, чистая. Напился сам. Мне, оказывается, тоже жутко пить хотелось. Потом я открутил кружку от ведра, это оказалось несложно, набрал воды и напоил Арни.

Нас никто не трогал. Мы лежали и тихо разговаривали о разных вещах. Нам было даже хорошо. Жрать уже не хотелось, только светлое воспоминание о сенсаре еще мучило. Мне уже до такой степени курить хотелось, что все вокруг казалось темноватым каким-то (это несмотря на бьющее в окно солнце), и голова начала болеть. Не знаю, как Арни, об этом мы не говорили. Однако с дыханием у него постепенно становилось хуже.

Мы дошли, похоже, до такой стадии истощения, когда человеку становится все безразлично. Например, собственная судьба. Теоретически я понимал, конечно, что все может быть, что неизвестно, что нам предстоит. Однако страха никакого не было. Я даже пытался заставить себя думать о чем-нибудь плохом, бояться, но никак не мог, словно поверить не мог, что может быть еще хуже. Через полчаса нас могли бросить, к примеру, на качалку, но полчаса были слишком отдаленным будущим. Мы научились (как и сказано в «Заветах Цхарна») жить текущей минутой. Сейчас можно было лежать… просто лежать, не двигаться, никуда не идти, в тепле и даже на чем-то вроде кровати. И не заботиться о будущем… И это уже было хорошо. На нас даже какая-то эйфория напала. На фоне общего отупения. О Таро мы не думали, о Баллареге тоже… а болтали о всякой ерунде. Как в прошлом году на сборах рыбачили, и Арни в воду свалился. Как наш этаж в сотаку у второго выиграл. О еде разговаривали, когда мы что пробовали — молоко парное в деревне, опять же на сборах, уху, а лесные курята, запеченные в глине, помнишь? А хлеб только что испеченный? А картошка в золе? А помнишь, как мы эту картошку воровали? Я думал, точно административку заработаем, а ведь ничего, пронесло… Про школу тоже вспоминали.

Солнце уже не било с такой силой в окно, и даже начало слегка темнеть. Осень, темнеет уже рано. И в один прекрасный миг открылась дверь, и чья-то рука просунула и поставила на пол две миски, накрытые большими кусками хлеба.

Я даже не поверил вначале. Так естественно казалось, что здесь нам предстоит только мучиться и умереть. А нас тут еще и покормить решили. Хотя это же понятно, что в тюрьме должны кормить. Порядок такой.

Мы оба слетели с нар, даже Арни, хотя он тут же согнулся и застонал.

— Лежи, — сказал я, подал ему миску, потом взял свою.

Похлебка была отвратительная на вид, что-то такое темное, овощное с перловыми крупинками. Но вкуса мы не замечали. Да и какая разница, с хлебом-то… с целым большим куском настоящего черного хлеба. Мы старались есть медленно, но это не очень получалось. Наконец я поставил пустую миску на пол и повалился на нары в изнеможении, чувствуя себя до предела объевшимся.

— Черт, живот болит, — пробормотал Арни. Мы полежали некоторое время, я лично чувствовал полное блаженство. Еще косячок бы конечно курнуть… но сейчас даже жажда сенсара как-то отступила. Я даже задремал.

Позже к вечеру в камере зажглась тусклая желтая лампочка. Еда пробудила во мне жажду деятельности. Я встал, заставил Арни тоже подняться, безжалостно отодрал присохшую рубашку от его спины и стал осматривать раны. Арни стонал и охал. Переломов, кажется, не было, хотя ребра внушали мне определенное опасение. Я вспомнил, что раны рекомендуется промывать чистой водой, тут же намочил свою рубашку (сойдет и куртка на голое тело) и занялся Арни. Наконец я напялил на него заскорузлую рваную рубашку и уложил, накрыв курткой и еще одеялом сверху.

— Ох, никогда не подозревал в тебе скрытого садизма, — простонал Арни.

— Дурак, для тебя же стараюсь… хочешь, чтобы все загноилось? — буркнул я. Свою мокрую рубашку я просто выжал и повесил сушиться на краешек нар.

Нас не трогали до утра. Но мы не то, чтобы очень хорошо спали. Арни стало хуже ночью. Я присел было к нему, посидел немного, но он сказал:

— Какого черта… ты же не поможешь… ложись, хоть поспи.

Он был прав. Помочь я не мог, развлечение ему никакое не требовалось. Я заснул, потом проснулся и лежал, слушая дыхание Арни. Иногда хрипы как будто прекращались, и я знал, что это значит — совсем плохо. Значит, он уже совсем не может выдохнуть. Если он начинал хрипеть, звучало это страшно, но я понимал, что хрип — признак жизни, все-таки воздух проходит через сжатые бронхи. Однажды Арни позвал меня.

— Ланс…

Я вскочил, бросился к нему. Дыхания почти не было слышно, это значит — он дышал на пределе.

— Ланс, скажи им… боюсь… прости, боюсь я,– Арни, кажется, плакал. Как до сих пор эта простая мысль не пришла мне в голову? Откуда им знать, что у Арни астма, они же не врачи, будут они к его дыханию прислушиваться. Я слетел с нар, забарабанил в дверь. Через минуту примерно дверь приоткрылась. Заспанный охранник уставился на меня.

— Ты чего? По башке захотел?

— Послушай, — я старался говорить как можно убедительнее, — у этого парня астма. Он уже несколько дней задыхается. Ему совсем плохо. Вызови, пожалуйста, врача или фельдшера! Пожалуйста, а то ведь он умрет.

— Иди ты, — охранник захлопнул дверь.

— Ладно, ничего, — пробормотал Арни еле слышно. Но я снова постучал. Подождал, потом постучал сильнее. Дверь снова раскрылась.

— Ты хочешь, чтобы он умер прямо тут? — спросил я.

— Да сдохните хоть все, хвосты обезьяньи! — сказал охранник и попытался закрыть дверь. Я в отчаянии подставил ногу. Даже заметить не успел, когда он поднял дубинку и замахнулся — только искры из глаз полетели, и я оказался на полу.

Когда я пришел в себя и сел, потирая шишку на лбу, дверь снова приоткрылась.

— И запомни, дерьмо мула, если ты еще раз постучишь, вы оба отправитесь в карцер, ясно?

Я ничего не ответил, но охраннику, видимо, этого хватило.

— Не надо, Ланс, — сказал Арни, — не надо, все обойдется… прости. Я чего-то испугался.

Наутро Арни стало чуть-чуть лучше, по крайней мере, на тот свет он уже не собирался. Я под конвоем вынес парашу, принес ведро чистой воды. Потом нам притащили что-то вроде завтрака — кусок хлеба и несладкий чай.

Арни, повеселевший и слегка оправившийся, сидел на нарах по-турецки и поглощал завтрак. Уже лучше, подумал я, вчера он и повернуться не мог без стона. Впрочем, что я… сам недавно это пережил. На второй день всегда лучше. А раны поверхностные, синяки — это не страшно.

После завтрака вошел охранник, не ночной, незнакомый, и вызвал.

— Номер 128б-218.

Я покорно встал, протянул руку. Охранник отсканировал номер, показал дубинкой в коридор — проходи, мол. Я оглянулся на Арни. Чем он мог мне помочь? Или я — ему? Он медленно поднял руку — пальцы, сжатые в грязный, окровавленный кулачок. Держись, мол.

… Охранник привел меня в какой-то совершенно незнакомый кабинет. Здесь сидел Хранитель, но рангом повыше, чем вчерашний. Ничего так, симпатичный даже дядька. Охранник застыл за моим табуретом.

Хранитель устремил на меня взгляд и некоторое время изучал мое лицо.

— Двести восемнадцатый, — сказал он наконец, — ну что ж… ваша история мне известна. Ваш приятель убит… слушай-ка, объясни мне, зачем вам понадобилось бежать.

Я молчал, собираясь с мыслями.

— Вам не хватало чего-нибудь? — спросил он, — я сделал запрос в вашу общину и ничего не понял. Передовики, образцовые ребята… в чем дело-то?

Интересно, это такой новый прием — притворяться «своим дядькой»?

— Куда вы бежали?

— В Балларегу, — я выдохнул.

— Зачем?

— У нас там родственник… то есть не у нас, а у Таро. Ну, который погиб. Он обещал, что этот родственник нам поможет, документы новые сделает, мы в столице будем жить. Адрес я не знаю, — поспешно добавил я, — имя тоже… Когда Таро погиб, мы думали сдаться, но так получилось, что…

Хранитель долго молчал, изучая мое лицо.

— Мы не убивали никого, — добавил я, — у меня был пистолет, но патронов не было. Арни… ему очень плохо. Двести двадцатый, — пояснил я, — у него астма. Пожалуйста, направьте его в больницу. Пусть ему хоть укол сделают. Ведь нас теперь судить будут, да?

Зачем я ему все это говорю? Сейчас потащит ведь на качалку, выяснять имя мифического родственника. Или Арни будет допрашивать, но Арни тоже должен сообразить, что нельзя говорить ничего о Квирине.

— Почему вы решили бежать? — спросил вдруг Хранитель, — мне просто интересно, почему?

Я медленно выдохнул.

— Наш старший воспитатель… у нас в общине украли секретные документы. И он подумал на нас. Нас хотели судить как шпионов. Но это неправда.

Может быть, это не следовало говорить… я уже не знаю, что можно говорить, чего нельзя.

Я посмотрел на Хранителя. Странно, мне показалось, во взгляде его мелькнуло что-то вроде жалости. И понимания. Или это у меня галлюцинации начинаются?

— Иди, двести восемнадцатый, — сказал он холодно, — я связался с вашей общиной. Вы поедете обратно. Иди.

Меня привели в камеру, а минут через пять забрали Арни. Примерно через полчаса он вернулся, сильно повеселевший и — удивительно! — его больше не сопровождали тяжелые свистящие хрипы. Он дышал совершенно нормально.

— Великий Цхарн, — он сел на свои нары, — какое это счастье, как это чудесно — когда можно просто нормально дышать! Ланс, честное слово, ты так много теряешь в жизни. Когда после приступа снова можно дышать, это… это ни с чем сравнить нельзя!

— О чем тебя спрашивали? — поинтересовался я.

— А меня не на допрос брали. Я был в больнице, мне укол поставили, видишь? — Арни показал свежепроколотую дырку на тыльной стороне кисти.

Значит, мне все-таки не показалось… Хранитель и вправду оказался «нормальным дядькой».

Нам принесли обед, а через некоторое время велели собираться, даже сообщив, куда именно — на поезд, отправляться в Лойг, где с нами и разберутся. Руки нам оставили свободными, слава Цхарну, мы вышли во двор и влезли в закрытый фургон вместе с двумя охранниками. Фургон долго трясся по дороге, остановился, мы вылезли и почти сразу оказались на перроне. Здесь, вероятно, нас должны были передать Дорожной Охране. Пока мы остановились у какой-то опоры в ожидании поезда.

Народу было немного, практически совсем не было. Нас ведь должны были везти не в пассажирском составе, и сейчас мы стояли в грузовой части вокзала. Я где-то слышал, что к грузовым поездам часто прикрепляют спецвагоны, вот в таком, видимо, нам и предстояло ехать. Слева перрон был пуст, справа стоял товарняк.

Охранники курили сенсар. Этот остренький терпковатый запах ни с чем не спутаешь. Я глотал слюну и наконец не выдержал.

— Дай затянуться, а?

Парень, уже накурившийся, был настроен благодушно. Он протянул мне свой бычок. Я сделал несколько жадных затяжек. О, какой кайф! Как сразу проясняется в голове… и небо кажется не серым уже, а голубым, все краски становятся ярче, все линии четче. Титаническим усилием воли я выдрал бычок изо рта и протянул Арни. Тот заколебался… видно, хотел отказаться (рискованно это, вдруг приступ снова), но не мог найти в себе сил. Его рука потянулась за косячком как-то странно, выписывая зигзаги по воздуху. Все же он взял сигаретку и закурил.

Может быть, если бы мне не достался этот косяк, так ничего дальше и не произошло бы. Нас мирно отвезли бы в Лойг, судили, отправили в штрафную общину или убили бы.

Один из охранников сказал второму, кряжистому белобрысому пареньку.

— Слышь, у тебя на пиво еще талон остался?

— Ну есть.

— Тут между прочим в свободном доступе «Трудовое»… может, смотаешься, времени-то еще много?

Они еще поговорили между собой, выясняя, кто и на чьи талоны должен брать пиво, а также — отпускают ли его здесь членам негородских общин. Наконец белобрысый слинял. Второй охранник, постарше, перехватил дубинку поудобнее и со скучающим видом уставился на торчащую над городом телебашню.

Я заметил, что рядом с нами как раз находится платформа с очень мелким щебнем… в такой удобно закопаться — никто не найдет.

Я сам удивился в первый момент этой мысли. Бежать? Эта мысль казалась уже дикой. Ведь все так хорошо складывалось. Так привычно и знакомо. Да, мы были теперь не равноправными общинниками, нас собираются судить… но после пережитых мытарств и штрафная община уже казалась вполне приемлемым вариантом. Даже не в этом дело. Возможно, нам предстоит что-нибудь хуже, чем штрафная община. Но вот сейчас, в данный момент… мы были сыты. Арни не задыхался, нам попался Хранитель — вполне приличный дядька. Да и охранники ничего, даже косячком поделились. Нам не нужно никуда бежать, прятаться, скрываться. Мы — снова члены этого общества, мы общинники… пусть провинившиеся, пусть нам предстоит наказание. Даже смерть. Даже смерть принять от Общины сейчас кажется гораздо легче и привлекательнее, чем снова скрываться и бежать.

Один я, возможно, иначе думал бы. Но могу ли я решать за Арни? Я-то здоров. У меня не болят после побоев плечи и ребра при каждом движении. Я не должен прислушиваться с ужасом к каждому вдоху — удастся ли выдохнуть?

Охранник совершенно забыл о своих обязанностях. Даже затылком к нам повернулся. Понятно, почему — ему тоже было очевидно, что ничего такого мы не выкинем. Он был в этом абсолютно уверен…

А интересно, если треснуть его по затылку. В фильмах обычно так оглушают кого-нибудь. Часового у вражеского склада, к примеру. Или когда бегут из плена. Лопатой или камнем по голове. Я не знаю, хватит ли у меня сил так ударить, чтобы человек отключился. Интересно, если взять камень, и… чисто теоретически. Камня-то нет. Хотя на опоре позади нас валяется вполне приличный булыжник.

А может быть, нас и не расстреляют. Может быть, даже и не будут раскручивать дело с документами, может, это там как-то уже выяснилось. Ну, дадут небольшой срок, несколько лет отсидим. Кстати, вполне возможно, что вместе. И Арни поставят на какую-нибудь легкую работу, ведь есть же нормальные люди, не все такие, как Зай-зай. А потом нормальная жизнь, как раньше. Таро только жалко.

Таро, прости нас. Мы не смогли дойти. Ты бы сам на нашем месте поступил точно так же. Я-то ничего, но Арни– слишком уж он измучен. Он не дойдет до твоего квиринца. Никак. Ты ведь знаешь, у нас нет ни еды, ни оружия, ни надежды все это раздобыть. У нас номера впечатаны в запястья, и нас просто не могут не поймать. Да и кто мы такие — боевики, супершпионы? Доходяги мы. Даже по голове треснуть человека, и то я не могу.

Хотя… если сильно размахнуться, все, может быть, и получилось бы. Интересно проверить. В «Тревожном утре» девочка лет десяти так треснула бешиорского агента, что он копыта откинул. Я все же посильнее той девчонки. Врут фильмы или нет?

Арни жалко. Я посмотрел на него. Сидит на бетонном краю, сгорбившись. Он всегда немного горбился, объяснял, что так дышать легче, когда приступ.

Все случилось как-то одномоментно.

Тот товарняк, что стоял рядом с нами, тронулся. Совсем-совсем медленно платформа с щебнем поплыла мимо. Я увидел бледную тонкую руку Арни, хватающую тот самый булыжник, и почти тотчас же охранник стал сползать вниз. Я спрыгнул, почти машинально схватил вещмешок, который стражник положил рядом с собой. Вслед за Арни метнулся к уплывающему поезду. Вскарабкаться оказалось минутным делом. По сцепке мы перебрались на следующую платформу — как раз ту самую, с щебнем. Начали яростно закапываться. Я подумал мельком, что шансы у нас есть — охранник без сознания, рядом никого не было, пока он опомнится, пока поднимет всех на ноги… Бедняга, ох и влетит же ему!

Щебень, конечно, не песок. Но закопаться в него вполне можно. С перепугу мы сделали это со скоростью дождевого червя, уходящего в землю. Лицо я оставил свободным, вероятно, Арни — тоже. Лучше бы конечно, найти какую-нибудь трубочку, чтобы выставить и дышать через нее. Но такой возможности у нас не было. Да и не думаю, что нас может быть видно, только если специально влезть и смотреть. Поезд уже разогнался.

Они не додумаются проверить все вагоны, подумал я. Конечно, раз мы убежали на вокзале, теперь все поезда будут осматривать. Но не до такой же степени. Ведь никто не видел, как мы вскарабкались именно на этот поезд. Будем, по крайней мере, на это надеяться.

Первую станцию прошли благополучно. Я подсыпал себе щебня на лицо, лежал, не шевелясь, надеясь, что Арни тоже сумел замаскироваться. Интересно еще, в какую сторону мы едем…

Я не надеялся, что в сторону Баллареги. Где-нибудь пересядем, определимся. Сейчас главное — затаиться, пока нас поблизости ищут.

Следующий перегон был длинным. Мы осмелели, вылезли из щебня. Мимо тянулись сплошные леса, изредка перемежающиеся кругами убранных желтоватых полей. Я распаковал украденный мешок. Надо же, совесть совершенно не мучает. Я подумал, что превращаюсь в преступника — украсть для меня уже ничего не стоит… убивать скоро тоже начну. Морально я уже готов убить кого-нибудь. Сил только мало. Да, стоит начать — и скоро окончательно опустишься.

Но мешок я прихватил не зря. В нем обнаружился НЗ — сухари, две банки консервов, плитка шоколада. И даже пачка с оставшимися четырьмя сигаретками — сенсар! Кроме этого, в мешке обнаружилась какая-то ведомость и талоны. Абсолютно бесполезные, ведь талоны действительны только в своем округе, да и номер нужно предъявлять.

— Ты гений, Ланс, — сказал Арни, — надо же было догадаться спереть этот мешок! Теперь мы живем.

Он все еще дышал нормально. Сидел, опираясь рукой на кучу щебня, совершенно черный от каменной пыли, а волосы серые. Зубы и белки глаз сверкали на его лице, как у шахтера, поднявшегося из угольного забоя. Впрочем, я, наверное, выглядел не лучше.

— Здорово, что ты треснул его, — сказал я. На самом деле, пока мы сидели там, на опоре, у меня, оказывается, сложился вполне четкий план действий, и схватить мешок — было одним из элементов этого плана. Если бы я не боялся за Арни…

— Я и сам хотел… но не знал, как ты. Может, тебе опять плохо будет, — признался я. Арни дернул плечом.

— Ну да. Тебя же не били вчера. Я как вспоминаю… знаешь, лучше уж задыхаться или от голода сдохнуть, но на свободе.

Я кивнул понимающе. Оказывается, Арни рассуждал совсем иначе. Ну да, мне ведь не довелось пережить того, что ему вчера. Для меня тюрьма была только отдыхом…

Странно мы устроены, думал я, лежа на куче щебня и созерцая проносящиеся мимо полуоблетевшие рощи. Ведь еще совсем недавно мы думали, что человеком движет, как правило, нечто высокое, идея какая-нибудь. Особенно, в трудных условиях, на войне, скажем. И ведь мы были не хуже других, никто не назвал бы нас шкурниками. И вот теперь… позавчера нас еще гнала вперед мысль о Таро — вроде, мы обязаны ему, вроде, мы должны дойти, чтобы он не зря погиб. А сегодня… мысль о Таро так слаба… ну больно, конечно, невыносимо больно, когда подумаешь о нем. И пустота эта ощущается, и сиротливость. Ну что мы вдвоем? Но пропало это ощущение — чтобы Таро погиб не зря. Пропало, и все наши действия — следствия каких-то самых простых чувств. Мне бежать не хочется, потому что хочется быть сытым и защищенным, и чтобы Арни не мучился. Но, как только я получил сенсар, так сразу жажда деятельности возникла. Арни бежал тоже вовсе не из любви к свободе — потому что живо воспоминание о боли и страх новой. Так что же, вот это все, что нами на самом деле движет, такие простые вещи — голод, холод, боль, страх… Но ведь Арни не выдал меня, несмотря на страх и боль. Значит, есть еще что-то настолько же важное, настолько же связанное с самой нашей природой. Любовь. Бог есть любовь, вспомнил я Таро. Он погиб, чтобы мы, его друзья, могли жить. Арни терпел боль ради меня. Чем я смогу ответить моим ребятам? Моим братьям?

Поезд пересекал большой мост. Река — огромная, полноводная серебрилась далеко внизу. На противоположном берегу виднелись здания какой-то общины.

— Ланс… а ведь это Сурана!

— Почему ты думаешь? — усомнился я.

— Я не думаю, я знаю, — сказал Арни нетерпеливо. И принялся объяснять — к востоку от нашей общины на неделю пути вообще нет крупных рек (не Рагоша же это?). А Сурана как раз и находится примерно там, где по расчетам Арни должна находиться…

— А это значит, — закончил Арни…

— Что мы едем в сторону Баллареги!

Бог, Цхарн или, скорее уж, кто-то другой, занимавшийся нашей судьбой, теперь, похоже, решил хоть немного нам посочувствовать. Это, конечно, ничего не значило — у нас нет шансов попасть в Балларегу. Во всяком случае, через вокзал — там наверняка все оцеплено. Я же сообщил сдуру, что мы бежим в столицу…

Но мы ехали всю ночь. Было тепло под грудой щебня, вечером мы перекусили и выкурили по косячку. Единственное, что было действительно плохо — под утро у Арни появились хрипы. Он ничего не говорил, улыбался, только в глазах появилась какая-то затравленность и тоска.

Одного укола, конечно, недостаточно. Арни нужно в больницу, нет другого выхода… Временами я думал, что все это — полное безумие. Особенно, когда задумаешься о цели нашего побега. Это Таро нас убедил. А что у Таро — детские наивные воспоминания… папа, мама. Правда, странно, что он запомнил адрес, это уже что-то значит. Но все равно… Таро хоть немного квиринец. А мы? Ну не может быть такого, чтобы эти квиринцы вот так просто могли принять незнакомых парней. Кто мы им? Мало ли таких желающих… Они же не могут брать к себе всех подряд, кто хочет. К тому же если это официальный наблюдатель, то он не имеет права ссориться с нашей властью.

Это было какое-то безумие. Ведь Арни тоже все это понимал, не мог не понимать. Он гораздо умнее меня. Боль… да, я понимаю, что это такое. Не только боль, но ужас этот, ощущение неотвратимости ужаса и полного своего бессилия. Но в конце концов боль была позавчера, и воспоминание вряд ли сильнее сегодняшнего, настоящего ощущения подступающей одышки.

У нас нет выхода, хотел я сказать. Нам нужно вернуться. Квиринскому наблюдателю мы не нужны. Надо сдаться и принять все, что нам предстоит. Вероятно, и Арни хотел мне сказать то же самое. Это было бы разумно. Вернуться.

Только не хотелось. Ни в нос получать не хотелось, ни на качалку. Ни выслушивать всякие гадости. Ни под суд. Не хотелось, чтобы они все оказались правы, а мы — нет. Вот мы и ехали со своей гордой правотой на груде щебня в неизвестность.

…Я проснулся оттого, что вагон стоял. Полежал немного — никаких звуков не доносилось снаружи. Стоим мы, видимо, давно уже.

…что же так, вечность лежать? А если это уже конечная станция, и скоро вагоны разгружать будут? Все равно нужно посмотреть. Я осторожно выкопал голову. Кажется, нет никого вокруг. Я начал освобождаться.

Вокруг было пусто. Мы стояли на большом вокзале, где-то на дальних путях. Осмелев, я даже влез на щебень и смог прочитать вдалеке над вагонами название станции: Райзнок.

Мать моя, а ведь это совсем недалеко от Баллареги. Тут уже и пешком можно дойти. Езды, может быть, часа два.

Что делать? Ждать, пока снова поедем? Но вдруг это конечная? Я спрыгнул на землю, прошелся вдоль вагонов… Так и есть — тепловоз отцепили. И стоим мы в тупике. Стали бы они менять тепловоз, если до Баллареги всего два часа? Значит, это конечная. Я снова влез на платформу. Разыскал торчащую из щебня дыхательную трубку Арни, постучал по ней. Через минуту черный и недовольный Арни оказался на поверхности. Я коротко обрисовал обстановку.

— Думаешь, пешком пойдем? — спросил Арни. Я пожал плечами.

— Еда у нас есть… немного, но, может, хватит. За два дня мы должны дойти — если не заблудимся. Да мы не заблудимся, будем на железку ориентироваться. А через вокзал все равно в столицу не попасть.

— А если на какой-нибудь пассажирский попробовать? Здесь электрички должны ходить. Видишь, может, нас уже и не ищут особо.

— Ну давай рискнем, — согласился я. В любом случае здесь оставаться не стоило.

Мы сжевали по сухарю. Пить уже хотелось сильно. Сенсар было решено приберечь на потом. В самом деле, думал я, чего мы изображаем из себя каких-то суперагентов. Делать больше нечего Охране, как только нас ловить по всем городам. То есть в поиске мы, конечно, числимся, светиться нам нельзя. Но вряд ли на нашу поимку брошены все силы Охраны и общинников.

Надежды наши оказались тщетными.

Едва мы добрались до первого пассажирского перрона, как тут же нарвались на молодого человека в серой форме. Что неудобно на вокзале — из-за поездов не видно ни хрена. Вывернешь из-за угла, а тут… теоретически понятно, что на каждом перроне дежурит охранник, так оно и обычно бывает, а уж тем более, когда объявлен большой розыск. Но охранник мог оказаться далеко от нас, мог не успеть подойти. А наша судьба оказалась в этот раз несчастливой — мы прямо на него и наткнулись. На Верного Стража Державы, Бесстрашного Слугу Цхарна. И он не растерялся, рот не раскрыл, увидев двух черных, перемазанных типов, осторожно вылезающих из-за вагона. Он двинулся прямо на нас, одной рукой зажимая «Рокаду», второй — сигнальник, готовясь поднять общую тревогу.

Не было никакого смысла дожидаться и объясняться с охранником. Мы невольно попятились, прикидывая дальнейший ход действий. Понятно, что сейчас этот Слуга в любом случае поднимет общую тревогу, так что на первый путь бежать — это самоубийство. Им, вероятно, все равно, живыми или мертвыми нас брать, так что стрелять будут обязательно. Пожалуй, единственный выход — назад, к товарным путям и за вокзал… там вряд ли есть Охрана, и может быть, нам как-нибудь повезет.

Через две секунды мы уже неслись, перепрыгивая через рельсы.

— Стой! Стой, кому говорю! — орал охранник. — Стой, стрелять буду!

Сигнальник уже верещал на весь вокзал. Успеют оцепить, нет? Вся надежда, что не успеют… Сзади что-то хлопнуло, еще раз… стреляет, гад, все-таки. Мы нырнули под стоящий товарняк. Всю жизнь больше всего я почему-то боялся смерти под поездом. Сейчас ка-ак тронется… Ничего, обошлось. Но охранник тоже оказался смелым, рванул за нами под поезд. Так, значит, и будем двигаться. В тот момент, когда мы лезли под следующий состав, охранник выскочил в междурядье и снова пальнул. Я одновременно услышал выстрел и почувствовал страшный и горячий толчок. Уже когда валился под поезд на рельсы, понял, что толчок был в руку куда-то, вниз. И там, под вагоном, за какую-то секунду я успел осознать, что этот гад прострелил мне предплечье, и прижать раненую руку здоровой, и почувствовать, как льется на пальцы что-то теплое. Но выскочили мы почти без задержки, а дальше поездов уже не было, мы ожесточенно прыгали через рельсы, охранник сзади что-то орал и стрелял, Арни повернулся ко мне на бегу: «Ты как?» — «Пошли!» — заорал я, чтобы не терять времени. Вокзал кончился. И тут охранник схватил меня за куртку и стал поднимать пистолет — то ли пригрозить, то ли, что скорее всего, застрелить. Арни прыгнул на него, я развернулся и изо всех сил ударил ногой в то место, где по идее, должны быть яйца. На охранника это не произвело большого впечатления, по-видимому, я не попал, но освободиться мне удалось. Благодаря Арни. Мы пробежали еще сколько-то, свернули в переулок, и тут увидели мотоскар.

— Скорее! Садись! — крикнул Арни. Я знал, как он умеет ездить… на сборах мы изучали двс, и нам даже дали немного посидеть за рулем и на мотоскаре пару кругов дать. Я умел это все же лучше Арни, у меня даже неплохо получалось. Но сейчас выбора не было. Я вскочил на сиденье позади Арни. Чем хорош мотоскар — никакого ключа не надо. Ручку раскрутил, и езжай. Конечно, желательно колесо запирать, но это часто не делается, долго и хлопотно, да и кому нужен чужой скар, заправиться уже ведь не удастся, куда его? Но сейчас нам это было очень и очень на руку. Сзади вновь что-то заорал охранник, но Арни уже рванул с места. Я кое-как держался за поручень здоровой рукой. Мы вильнули в одну сторону, в другую, едва не въехали в столб, но потом Арни каким-то чудом выправился и наддал газу…

Понятное дело, думал я, каким-то чудом удерживаясь в седле. Сейчас поднимут по тревоге охрану, далеко нам не уйти. Доехать до Баллареги — и думать нечего. Я бросил взгляд на индикатор бензина — ха-ха… на полчаса езды, от силы. Потом скар станет совершенно бесполезным, нам никто, никогда, ни при каких условиях не позволит его заправить. Поднимут вертушку, засекут, выпустят машины… действия Треугольных предугадать не трудно. Арни это тоже явно понимал, потому что при первой же возможности свернул с шоссе на какую-то проселочную дорожку, а с нее — чуть ли не на лесную тропинку. Скар подпрыгивал и ревел на каждой кочке. Но лес прикрывал, и появилась надежда, что нас, может быть, потеряют.

Только бы от преследования уйти… хрен с ним, с транспортом, пешком до Баллареги дотопаем. Лишь бы уйти сейчас. Бог, сказал я, если ты есть все-таки, помоги нам уйти, пожалуйста. Может, я не прав, может, мы ошибаемся, мы потом это поймем. Но помоги уйти сейчас. Голова начала кружиться. Сознание бы еще не потерять. Арни вдруг остановил машину. Спрыгнул с седла.

— Ты чего? — спросил я, едва ворочая языком.

Тихо было так вокруг… Листья только шуршали, падая. Удивительно тихо, после всей этой гонки, стрельбы, рева мотора.

— Показывай, — сказал он, — куда он попал?

Я только сейчас понял, что левая рука моя все это время, оказывается, страшно болела и мешала. То есть, что мешала, я чувствовал, конечно. И она не то, что болела, а просто находилась в огне. То есть ее просто не было уже, а был сплошной огонь. Он жег, конечно, но как бы отдельно от моего тела. Кровь лилась потихоньку, темная, видно венозная.

Арни только глянул, и тут же сбросил куртку, стал стягивать рубашку свою, грязную и заскорузлую от крови. Понятно, больше перетянуть у нас нечем. Арни оторвал рукав, относительно чистый, разделал его на две половины и стал изо всех сил затягивать мне рану.

— Пуля там сидит, — сообщил он безжалостно, — в кости, похоже. Дрянь дела…

Я сглотнул комок.

— Давай мою рубашку, — сказал я, — она хоть почище.

Арни согласился. Из рубашки он скроил вполне приличный бинт и туго замотал мне предплечье.

— Крови ты много потерял, дрянь,– сказал он озабоченно, — хорошо бы сейчас уже остановилась…

— Вряд ли там крупная вена задета… это не такое уж кровотечение, — сказал я. Мне доводилось видеть хорошее кровотечение. Но на душе было как-то пакостно… тревожно как-то. Если бы я точно знал, что рана эта меня доконает, что крови ушло слишком много, или что кровь не остановится, или что начнется нагноение, я бы, может, и успокоился. А так, когда не знаешь, чего ждать, что думать…

Какого черта! Я разозлился на себя. Теперь уж мы обязательно дойдем. Это смешно, от Райзнока не дойти до Баллареги. Доползем, как угодно — но доберемся… здесь всего дня два ходу. Может быть, нас и не поймают… Еще есть банка консервов, немного сухарей.

— Главное, не ошибиться с направлением, — сказал я озабоченно.

— А чего направление? — ответил Арни. — Райзнок находится точно на юге от столицы. Пойдем на север, по солнцу, и рано или поздно все равно выйдем. Тебе идти-то не тяжело… с рукой?

— Не с ногой же. Если ты можешь идти, то и я могу.

Да и выхода, если честно сказать, у нас не было.

Мы шли три дня и так и не добрались до Баллареги.

Мы уже видели дым, поднимающийся из ее труб. Прошлой ночью мы стояли на холме и созерцали сияние огней в долине, оконный свет всех общин Баллареги. А за день мы смогли пройти совсем немного. Совсем немного.

Немного мы прошли и вчера — нас снова засекли Треугольные, и нам снова удалось уйти, но к столице мы почти не продвинулись. Практически мы шли только в первый день. Мы съели все, что было в мешке, и только зажигалка еще оставалась у нас. И как это ни было опасно, но в эту последнюю ночь я развел огонь. В яме, в полуоблетевшей рощице посреди степи.

Слишком уж холодно…

Арни сидел, привалившись боком к бревну, и хрипел. Я не думал, что это будет так страшно. Моя рука разламывалась от боли, но хуже были эти хрипы… это были уже не нормальные, привычные дыхательные шумы, это был сип какой-то, предсмертный сип. Сегодня мы шли очень медленно. Мы останавливались у каждого поваленного дерева, где можно было присесть. Я пробовал нести Арни, но слишком уж болела рука. Арни два раза убедительно объяснял, почему я должен его оставить и идти в одиночку, второй раз я чуть не треснул его… сдержался, конечно.

Мне казалось, что я и сам задыхаюсь. Что это мне не хватает воздуха… время от времени на меня нападали приступы судорожного кашля. Впрочем, я действительно был болен, кололо в боку, голова кружилась — от раны или от начавшегося воспаления легких. Возможно, у меня был жар… не знаю. Мне было не до того сейчас.

— Ланс, — прошептал мой друг в промежутках между хрипами, — завтра ты дойдешь… до Баллареги. Ты должен… обязательно.

— Завтра я найду какой-нибудь транспорт. Лошадь или скар. Или машину. И мы поедем, — пообещал я. Действительно — это был единственный приемлемый вариант. Арни не дойти самостоятельно.

Сейчас, при свете костра, его лицо уже не выглядело так страшно, как днем. Днем — светящиеся огромные глаза в черных провалах, на восковом, мертвенном лице, еще и со ссадинами. Сейчас он выглядел почти нормально. И даже, казалось, почти не задыхался, так, губы судорожно вздрагивали… И хрипы стали тише — на самом деле это значило, что дышать ему становилось все труднее.

Он не задохнется, подумал я. Умирают от другого… не справляется сердце, кровь становится ядовитой.

Верю ли я в то, что завтра удастся найти повозку, скар или хоть что-нибудь? Что Арни сможет сделать хоть шаг? Хотя бы подняться?

К утру ему всегда становится хуже.

— Ты бы поспал, Ланс… что толку сидеть.

Я ничего не отвечал… спать. Это сказать хорошо — спи. Как только закроешь глаза, так забываешь обо всем, и боль подступает. Такая, что хочется встать и залезть на ближайшее дерево. Она, конечно, и так не легче…

И вся ночь впереди. Самое страшное во всем этом — вся ночь впереди. Это хуже боли, хуже страха за себя и за Арни. Великий Цхарн, что бы я ни отдал за то, чтобы приблизилось утро…

— Ничего, — сказал я, — ничего… мы переживем, Арни. Только эту ночь как-нибудь бы пересидеть. А утром мы найдем что-нибудь. Обязательно найдем, вот увидишь. Завтра будем в Баллареге. Она ведь уже рядом. А там — или найдем квиринца этого, или уж нас возьмут. Эту ночь бы только пересидеть.

— Да… да… — выталкивал Арни сквозь хрипы.

А потом он вдруг начал шептать.

— Помнишь, Ланс, я летом еще сочинял… стих… и не закончил… не понял, про что, почему… я сегодня последнюю строфу сочинил… я закончил… прочитать тебе?

— Давай.

И он стал читать мне свое стихотворение. Читал он ужасно, выдавливая слова из глотки, шепотом, глотая окончания. Но я помнил текст, мне оно тогда еще понравилось… у Арни бывает такое, он угадывает в стихотворениях то, что только еще произойдет. А последняя строфа мне просто в память впечаталась.

Я и до сих пор ее помню.

Вот это стихотворение, прочитанное Арни в темной ледяной яме у тусклого огня, осенней страшной ночью.

Мне к державности, доблести, святости

Не дано добавить ни йоты.

Мне б в ночное — коней на лугах пасти…

Что ты шепчешь, мой милый, что ты?

Не вершить нам геройских подвигов,

И фанфарный гром поднебесный

Не для нас. И потомки во мгле веков

Не помянут эпитетом лестным.

Хоть и молодо, да не зелено.

Что за осень — лучи да звоны.

Что за степь нам с тобой постелена,

Что ни ночь, то марш похоронный.

Жизнь была коротка, уходить пора.

Ни следа, ни дыма, ни весточки.

Нынче низко летают ласточки,

Здравствуй, смерть, ты моя сестра.

Милый брат, прощай, тяжело дышать.

Помни, да не плачь обо мне.

Как державу ни жаль, смерть не будет ждать.

С ней уйду на луга сторожить коней.

Потом мы, кажется, забылись… или это только я забылся — не то сном, не то бредом. Я просыпался, видел измученное лицо Арни, страшный черный взгляд… Угли тлели, и не было сил разжечь костер снова. Холод так сковал меня, что пошевелиться было невозможно. И еще я страшно устал. Я хотел начать двигаться, что-то делать, разжигать огонь, но тут же обнаруживал, что проспал еще какое-то время. Арни навалился на меня, и еще поэтому мне было трудно шевелиться. Каждая его дыхательная потуга отдавалась в раненой моей руке.

К утру, когда начало рассветать, Арни умер.

Я знал, что нужно сжечь его. Или хотя бы закопать, как раньше делали. Я это понимал, разумеется. Так же, как понимал то, что мне никогда, ни за что с этим не справиться. Даже если бы у меня была настоящая лопата.

Я задержался рядом с ним. Забросал тело ветками и листьями, как мог. Просто посидел рядом.

Я чувствовал, что нужно еще что-то сделать. Может быть, как в старые времена, прочитать молитву. Но я никаких молитв не знал. И я прочитал еще раз стихотворение Арни, последнее, которое он закончил вчера.

Как державу ни жаль, смерть не будет ждать.

С ней уйду на луга, сторожить коней.

Потом я подумал о Таро. Жаль, что хотя бы вот так не удалось попрощаться с ним. Как это плохо, как неправильно, как ужасно, что он остался лежать там один.

Потом я подумал, что нужно идти. И вдруг ужасающе отчетливо понял, что ведь вот сейчас придется оставить Арни. Худое, длинное тело хорошо было видно под листвой, и даже лицо было видно немного. Он еще здесь… еще здесь. И вот сейчас мне придется оставить его и идти.

А зачем идти? Сесть здесь, рядом с ним… остаться… хватит того, что мы бросили Таро. Мне одному все равно не нужен никакой Квирин, вообще ничего мне не нужно. Теперь как будет — так и ладно. Сдохну — ладно, возьмут — пускай. В самом деле…

Только вот если меня не найдут… это же и следующую ночь так же мучиться. Нет, еще одной такой ночи… да то, что не пережить — ладно. Я и не хочу переживать. Просто это хуже смерти. Не смогу я… не смогу. Прости, Арни, но я не смогу больше с тобой сидеть.

Да и ты ведь далеко уже. Это ведь только кажется, что вот это нескладное, тощее тело — это и есть ты. Ты — где-то в другом месте. В Саду Цхарна или, скорее, в преисподней… или, может, ты теперь увидел Бога, если Он есть, конечно. Может, это просто оправдание моего малодушия, бессердечия, предательства… да, Арни, я предатель, говорил я, выбираясь из ямы. Я предатель, я бросил тебя — пусть мертвого, но оставил одного, хотя четко понимал, что не надо, нельзя оставлять. И предал я тебя только потому, что очень уж боюсь боли. Боюсь следующей ночи. Даже страх одиночества, страх остаться без тебя — слабее этого страха.

Едва я выбрался и зашагал по направлению к Баллареге, одиночество и в самом деле на меня навалилось снежным комом. Пока тело Арни было рядом, я этого не чувствовал. Видимо, совсем у меня крыша поехала — но все время казалось, что пока тело рядом, то и Арни еще здесь. Он просто как бы спит. Если заблокировать в памяти тот простой факт, что Арни не проснется никогда, и что надо учиться теперь жить без него… то как бы и все хорошо.

Господи, как все хорошо было еще вчера!

Да, мы еле передвигались. Да, нам обоим было невыносимо тяжело. Но нас было двое вчера…

Господи, зачем ты отнял его у меня? А Таро?

Великий Цхарн!

Впрочем, какой там Цхарн… мы виноваты перед ним. Цхарн нас отверг. Мы — всего лишь черви, попавшие под колеса повозки.

Мы неправы. Мы отвергли общину. Мы посчитали себя умнее и лучше других. Это гордыня.

Я зажимал больную руку здоровой. В глазах плыло… Мне было плохо, очень плохо. Даже боль в руке ощущалась не остро, как бы сквозь туман. Периодически я кашлял. Вообще стоило вдохнуть поглубже, как кашель одолевал меня, отзываясь острыми рывками в руке. Я старался неглубоко дышать.

Давно я думал об этом. Жизнь человека складывается из каких-то мелочей, из совершенно непринципиальных и неважных моментов.

Ты совершаешь каждый поступок, будучи абсолютно уверенным в его правильности. Ты можешь строить какие-то планы на будущее, можешь совсем о них не задумываться. Так или иначе, в повседневности ты поступаешь так, как кажется правильно, выгодно и справедливо в данную минуту.

И каждый поступок ты можешь объяснить себе и другим, и правильность его невозможно оспорить. Кажется, никакого иного варианта и быть не могло — в каждом случае у тебя не было даже выбора, ты мог поступить только так, как поступил.

А из совокупности всех этих поступков складывается твоя жизнь. Как мозаика складывается из разноцветных стеклышек. Только одна мозаика — произведение искусства, другая — бессмысленное пестрое плетение. Третья — произведение, с претензией на красоту и значительность, но безвкусное и пустое. Но складывая мозаику, ты не можешь знать заранее, что получится.

Есть ли какой-то внутренний смысл, логика во всем, что ты делаешь? Или вся эта жизнь не имеет смысла, вся она — набор плохо сочетающихся цветных стеклышек…

Ты совершаешь действие за действием, нанизывая их, подобно бусинам, на нитку. И потом, в конце, ты окидываешь взглядом завершенную работу… увы, от тебя сейчас не зависит то, что ты увидишь тогда. Ты можешь увидеть жизнь, полную внутренней логики, озаренную невидимым светом, правильную, чистую, красивую. А можешь увидеть и жизнь, которой будешь стыдиться. Ты не можешь предугадать этого заранее, так же, как не можешь и жить специально с той целью, чтобы потом не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы. Никто и никогда с такой целью не живет и жить не может… И результат, то, что ты увидишь в конце, очень и очень слабо зависит от того, что ты напланировал и нафантазировал себе в начале.

Вот спроси какого-нибудь старвоса или Треугольного: с какой целью живешь? Услышишь в ответ очень многое… цели у них ясны, ориентиры четки. Слава Цхарна, величие Родины. А теперь вот разложи-ка жизнь его по составным частям, по минутам, и спрашивай одно за другим:

— Чего ради ты чистишь зубы? Ради славы Цхарна или величия Родины?

— Зачем ты читаешь школьникам лекцию об Общине? Ради Цхарна, или просто потому, что сегодня эта лекция стоит в расписании?

— За что ты распекаешь этого беднягу, стащившего сенсар? Цхарн тебе лично велел это делать?

— Зачем ты садишься есть? Ложишься спать? Бежишь на свиданку к общиннице из ткацкого цеха? Да черт возьми, хоть что-нибудь одно ты совершил сегодня Во Славу Цхарна? Хоть одно действие сегодня у тебя было ради того, чтобы Родина процветала?

Да нет ведь, просто потому делаешь, что так надо… что так принято… что вот именно это в данный момент кажется логичным и разумным. А в целом — да, возможно, что в целом все и складывается во славу Цхарна. А может быть, и как раз наоборот… если взять Зай-зая — то он Цхарну вряд ли особенно помог. Вот мы сбежали из-за него, а ведь могли бы быть и были нормальными хорошими общинниками. Хотя… может, Зай и прав, ведь сказано в Заветах: «пусть проявится все темное». Вот мы и проявились… как темные. Ерунда. Ни за что не поверю, что как общинники мы хуже остальных — Кабу, к примеру, или этого рыжего Ричи со второго этажа.

Так вот и со мной в тот момент происходило. Зачем я шел в Балларегу? Пожалуй, с того момента, как погиб Таро, во мне нисколько веры уже не оставалось в Квирин, в этого наблюдателя, в то, что он нас возьмет куда-нибудь. Просто идти в Балларегу казалось единственным решением. Можно было еще сдаться, но с этим всегда успеется. До Баллареги никаких общин больше не было. Если я дойду, взять меня будет очень просто, элементарно. А если случайно выйдет так, что я все-таки добреду до наблюдателя, ну что ж… Значит, попробую. Хотя, конечно, это почти невозможно, так не бывает. Ну не бывает, чтобы в этом мире кто-то пожалел меня, кто-то помог — реально. Верить в этого наблюдателя -потрясающая наивность. Да и вообще мне уже ничего в жизни не хочется. Я остался один. Ребята были куда лучше меня, умнее, сильнее — и погибли. Самым честным было бы погибнуть тоже.

Но не сидеть же среди холодной степи…

Так я и дошел до Баллареги. У домов крайней общины я остановился. Можно сейчас просто зайти, показать свой номер… Бить будут — я уже с этим почти смирился. Но тут рука полыхнула болью. Все же что-то ненормальное у меня с рукой, не может быть такой боли. Гангрена, что ли, уже началась? А если по руке? Нет уж. Я двинулся дальше. Обыкновенный животный страх меня гнал — что, если будут бить прямо по руке, по раненому месту?

Никого на улицах не было. Понятно, около полудня, народ на работе. Где-то кто-то копошился во дворах, возможно… но на улицах было пусто. Удивительно. Мне почему-то казалось, вокруг Баллареги кордоны должны стоять, как на границе. Да, если подумать — зачем? Кто побежит в Балларегу?

Может быть, вокруг резиденции Служителя и стоит охрана. Конечно, стоит…

Первым человеком, который мне встретился, была девочка. Маленькая такая, лет десяти, она с ужасом уставилась на меня. Я шел прямо к ней. Страшно, конечно. Заросший такой, оборванный дядя в куртке на голое тело, с грязным окровавленным бинтом на предплечье, дико горящими глазами.

— Ты не скажешь, где тут Звездный Квартал? — спросил я как можно помягче. Девчонка — слава Цхарну! — не испугалась, не побежала… и даже ответила тихо:

— Это тут недалеко… вот там проспект. Прямо по нему… до Общины Кэнко, а потом налево, и там увидите.

— Спасибо, — я заковылял дальше по улице. Интересно, сразу девчонка побежит сообщать или нет? Одна надежда — не сообразит. Не подумает, что не должны грязные и раненые дяди по улицам просто так шляться. И что надо сообщить воспитателю или Треугольному немедленно. Впрочем, возможно, что ей и не очень хочется идти сейчас к воспитателю. Может, ей влетело за что-нибудь. Или она решила с уроков слинять… с чего бы иначе ей торчать на улице одной в неположенное время?

Я рассчитывал эти варианты, а сам шел — упорно, потихонечку. Вскоре я действительно вышел на широкий проспект. Он здесь только начинался, поэтому я пошел прямо. Вскоре впереди замаячил патруль… это хуже, конечно. Вообще по проспекту идти — самоубийство. Надо держаться проспекта, но двигаться по переулкам. Я свернул в первый же попавшийся.

Я шел, как в бреду. А может, я и был в бреду. Временами я думал, что мне все это только снится, что я дошел до Баллареги, двигаюсь по улицам… а на самом деле я лежу сейчас в яме, рядом с Арни и тихо засыпаю… вот и хорошо. Главное — не проснуться.

Только боль в руке была настоящей. Она изводила и при каждом шаге прямо-таки взрывалась. Шаг — взрыв, шаг — взрыв… Во сне так не бывает. Боль во сне все же утихает, по крайней мере, у меня, во сне это только символ боли. А вот полубредовое это состояние, временами ног совсем не чувствуешь, будто плывешь над улицей — вот это похоже на сон. И еще дышать тяжело. Не мог же я от Арни заразиться, астма не заразна. Да и не так это у меня. Ему было выдохнуть тяжело, а мне — глубоко вдохнуть невозможно. Я часто дышал, и если сделать усилие и вдохнуть глубже, тотчас согнешься от кашля.

И в глазах — то рябь, то и вовсе темнеет.

Ужасно хочется лечь. Но глупо лежать здесь… холодно. Теперь уж надо дойти до чего-нибудь… хоть до тюрьмы. Может, и не будут бить.

Не знаю, сколько я шел, и как. В бредовом, полусонном состоянии как-то отыскивал путь, стараясь не уходить далеко от проспекта и не попасться патрулям. Часа два, наверное, шел — впрочем, это чистая спекуляция, не знаю я, сколько. Много.

В конце концов уперся я в ограду какой-то общины. Может, это и была та самая община Кэнко, про которую девчонка говорила. Может, нет… я пошел налево вдоль забора. И тут меня окликнули сзади.

— Стоять!

Я машинально застыл. Потом сообразил, что это Охрана, и побежал вперед. Сам не знаю, как мне это удалось. Просто испугался и побежал. По инерции, не подумав. Привык уже — спасаться, бежать.

Конечно, за мной загрохотали сапоги. Они пока еще не стреляли. Я зажимал руку и бежал чуть ли не трусцой, обливаясь потом… и конечно, меня бы взяли тут же, если бы забор не кончился, и я не нырнул в какую-то щель между домами следующей Общины… момент. Это не Община! Это просто какие-то отдельно стоящие дома. И на одном из домов я увидел табличку «Звездный». Значит, я все-таки добрался… удивительно. Удивительно, что этот мифический квартал вообще существует!

Мне что-то кричали сзади. Я осмотрелся и рванул через двор, пролез в щель в каком-то заборе… Передо мной тянулся длинный проход. Я пробежал по нему немного (крики и выстрелы, кажется, отдалялись), пересек какой-то двор, где женщина развешивала белье и посмотрела на меня дико и перепуганно. Я перешел на шаг — бежать больше невозможно, дыхания не хватало… темнело в глазах. Еще немного, и я свалюсь в обморок. И тут прямо передо мной на одном из домов возникла волшебная цифра «2».

Это Цхарн меня вынес к этому дому… или Бог, уж не знаю.

Балларега, Звездный квартал, дом 2.

Я стоял и смотрел на этот дом, самый обыкновенный, с облупившейся розоватой штукатуркой. Там, наверное, живут нормальные люди, общинники, ни сном ни духом не ведающие о Квирине. С чего это мы взяли, что наблюдатель, если он когда-то здесь жил, до сих пор не поменял адрес? Нет, глупо это. Да и что я скажу ему?

В этот момент сзади послышались крики. Нашли они меня… та сучка во дворе подсказала. Я взбежал по ступенькам, падая плечом на косяк, позвонил… Дверь открылась быстро.

— Квиринский… наблюдатель…? — выдавил я, и человек, открывший дверь, быстро втащил меня вовнутрь. Усадил на какой-то стул.

— Здесь живет наблюдатель с Квирина? — спросил я.

— Да, — ответил мне этот человек. Он был значительно старше меня, и все, что я мог разглядеть сейчас, в полутьме коридора — голубые острые и блестящие глаза, седоватые пряди над лбом.

— Вас преследуют? — спросил он.

— Да… я… не преступник, честное слово! Я убежал. Это…

Сильные руки — черт возьми, какие у него руки сильные — помогли мне подняться. Он вел меня куда-то в глубь дома.

— Простите, — выдавил я. Мне было уже понятно, какая я все-таки сволочь… ведь сейчас за мной придут. Они будут меня искать… Я подставил человека. Впрочем, человеку никто не мешал меня выставить, и сейчас ничто не мешает позвонить в Охрану.

— Что случилось, Лесс? — женский голос откуда-то сбоку, сквозь туман.

— Помоги ему, Нилле. Видишь, он ранен.

Я лежал на каком-то диване. Пожилая, седая, но красивая еще женщина, черные горящие глаза — лицо плыло на меня сквозь сероватую, с искрами муть. Кажется, я совсем расклеился. Нельзя…

— Меня ищут, — выдавил я, — они… могут к вам прийти.

— Не бойся, — сказала женщина, — здесь тебя не тронут. Не раньше, чем ты нам все расскажешь. А расскажешь, когда придешь в себя. Тебе плохо. Лежи спокойно.

И вот после этих слов, властных и спокойных, я окончательно повалился в отключку.

Рука не болела. Совсем. И вообще ничего не болело.

Я скосил глаза. На руке — какой-то странный прозрачный толстый браслет. Очень плотно сидит. Что бы это значило? Так это же правая рука, здоровая… а с левой что? Повязка… плотная такая повязка, выше локтя.

Если ты проснулся и обнаружил, что у тебя ничего не болит — значит, ты умер.

Я был накрыт теплым клетчатым пледом. И вообще было тепло. И хорошо. Как в раю. Ни пить не хочется, ни есть. Вообще ничего не хочется. Лежать бы так, и все.

Извне проник какой-то звук, и я дернулся — всем телом, и движение сразу глухо отозвалось в руке, и я сам испугался этого толчка. Я ведь машинально вздрогнул, от въевшегося, ставшего привычным, страха. Женщина подошла ко мне. Я вдруг припомнил, как ее называл тот старик — Нилле.

Да нет, не старик и старуха. Еще вполне крепкие пожилые люди.

— Ну как дела? — спросила она, — болит что-нибудь? Пить хочешь?

— Нет… хорошо, — сказал я.

— Тебе бы надо вымыться…

— За мной могут прийти, — напомнил я. Что же, они до сих пор не сообщили в Охрану? Что за легкомыслие?

— А они уже приходили за тобой, — легко ответила женщина. Я молча уставился на нее.

— Ну, это ведь дипломатическая территория, сюда они войти не могут. Все по закону, — объяснила женщина, — но было бы лучше, если бы ты объяснил нам, как ты нас нашел.

— Вы правда с Квирина? — спросил я. В этот момент сзади снова возник звук, и я опять вздрогнул — совершенно непроизвольно. Женщина положила руку мне на грудь, словно пытаясь удержать, и в глазах ее в этот миг я уловил боль.

— Мы правда с Квирина, — сказал мужчина, подойдя ко мне. Он подвинул стул и сел рядом со своей женой — наверняка, это его жена. — Я наблюдатель на вашей планете, меня зовут Леско Рин. Это моя жена, Нилле Рин. Как нам называть тебя?

— Меня зовут Ландзо. Я… мне сказал о вас один человек. Он погиб. Его звали Таро Энгиро, — я четко выговорил непривычную фамилию Таро. Нилле и Леско переглянулись.

— Энгиро, — тихо проговорила женщина, — но это было давно…

— Он же оставил сына, ты знаешь. Мы его не могли найти. В этом бардаке…

— Да, — сказал я. — Отец Таро с Квирина. Так он сказал.

— Так ты говоришь, он погиб? — перебила женщина. Я хотел ответить, но что-то пережало мне горло, я не мог говорить… на глаза покатились слезы.

— Успокойся, успокойся, — женщина потрепала меня по волосам, — все будет хорошо, малыш… Ландзо? Успокойся, Ландзо.

— Попробуй рассказать все по порядку, — предложил мужчина. Я кивнул. И начал рассказывать все по порядку.

Я им все рассказал. Они были ко мне добры, и я рассказывал все, что мог — да и что мне было скрывать? Я рассказал о нашей дружбе и о Зай-Зае. И о предложении Таро рассказал. И о безумном нашем побеге, в осень, в холод, в почти полную безнадежность… о том, как мы ехали, и шли. О гибели Таро. О том, как Арни взяли в плен и били, а он молчал, чтобы меня не выдать. И как он задыхался, тоже рассказал. О том, как нам удалось бежать снова. Только об одном я молчал — о том, что все это время не верил и даже не допускал такой возможности, что мне поверят и помогут.

Я рассказал и о том, как оставил Арни этой ночью, в яме.

— Это же совсем недалеко, — женщина взглянула на наблюдателя, — мы могли бы найти… похоронить.

— Да, возможно, стоит это сделать, — согласился Леско, — и значит, ты пришел все-таки… ты дошел.

— Да, — ответил я покорно, — я дошел. Вы… если вам это опасно, вы можете меня отдать. Мне уже, честно говоря, все равно. Арни, если вы похороните… спасибо вам большое.

— Мы это сделаем обязательно, — пообещала Нилле. Она посмотрела на мужа и вышла. Мне показалось, что Леско сгорбился и как бы постарел на глазах.

— Я знал Лина Энгиро, — сказал он. — Немного сумасшедший, но… я его знал. Хорошо. И Таро я видел — маленьким. Потом я одно время был на Квирине, а когда вернулся, он уже… а Таро я не смог найти. Так до сих пор и не мог. Имя распространенное, а номер — кто же мне скажет.

Я молча смотрел на него. У меня щипало в носу.

— Так вот, Ландзо. — Леско взглянул на меня. — Таро был прав. Я действительно могу отправить тебя на Квирин. Жаль, конечно, что Таро не дошел. У него родственники остались на Квирине. Они тебе помогут, я думаю.

— А у вас… вы… ну — неприятностей из-за меня не будет? — спросил я. Леско печально улыбнулся.

— Малыш… вся наша жизнь здесь — это одна большая сплошная неприятность. Но мы это выбрали. Какая разница, одной проблемой больше или меньше. Да и какая ты проблема… ну, мальчишка сбежал. Неважно это все, Ландзо, и не думай об этом.

— Но… — я помолчал, — отца Таро — его же разоблачили и убили. А вы…

— Это совсем другое, — сказал Леско неохотно. — Лин женился и жил просто так здесь, понимаешь? У его и защиты-то никакой не было. А меня они не тронут. Не бойся, все будет хорошо.

Нилле вошла в комнату.

— Ландзо… имя у тебя такое неудобное! Есть же, наверное, какое-то сокращение? Как тебя родители называли?

— Родители — не помню, — сказал я, — а друзья называли Ланс.

— Ланс… хорошо. Послушай, ты грязный, как черт. Тебе помыться надо. Пулю я уже извлекла, с рукой все будет в порядке. У тебя двустороннее воспаление легких, так что придется несколько дней полежать. Постель я тебе в спальне приготовила. Но в душ, хочешь или не хочешь, я тебя загоню!

— Пойдем, Ланс. — Леско стал меня поднимать, — я помогу тебе вымыться.

Люди, люди, что случилось со мной? Великий Цхарн!

Какие здесь звезды! Когда стоишь на Палубе, смотришь в прозрачную ксиоровую стенку, это же просто умереть можно от восторга. Я даже не думал, что такие звезды на самом деле бывают… вообще похоже на картинку. На плакат — черное небо с неправдоподобно яркими, крупными немигающими бриллиантами звезд, и с мелкой сияющей пылью, разбросанной горстями по черни, и на фоне этого неба — орлиное лицо Цхарна. «Пробудим космическое сознание!»

Да нет, не плакат это. Если бы я такое небо увидел на картинке, сказал бы — безвкусица, аляповато, примитив. В том-то и вся красота этого неба, что оно — настоящее.

Я хочу видеть небо,

Настоящее небо, от которого это — лишь малая часть…

Так поет один квиринский сочинитель. Может, конечно, есть еще и другое небо, но и это тоже — гораздо более настоящее, чем то, что можно увидеть с Анзоры.

Странно думать о своем мире — Анзора… я жил в Лойге. Лойг — моя родина. Моя страна — Лервена. Беши — наши враги. Но теперь все это — Лойг, Балларега, Лервена, Беши — слилось воедино. Все это — Анзора.

Я уже далеко от нее. Я в космосе. На курьерском корабле.

Мне нужно забыть все, чему я учился, и жить заново.

Ты еще молод, сказали мне, ты сможешь. Ничего страшного. Страшно или не страшно, но выбора-то у меня нет. Нельзя мне в Лервене оставаться. Да и честно сказать — безразлично, где жить. Родина, Цхарн — да какое мне до всего этого дело? Единственное, чувствую, оставил землю, где мои друзья лежат. Вот этого только жаль. Может быть, я и неправ.

Арни, Таро… все здесь интересно, все хорошо. И еды такой я никогда не пробовал. И техника у них потрясающая. Язык я выучил еще пока у Леско жил. Это у них очень просто, оказывается: надел на голову такой обруч, просмотрел передачу — и раз-раз, уже все в голове. Ну, чтобы свободно говорить, передач пять требуется, а я уже их, наверное, двадцать смотрел, так что линкос у меня — все равно, что мой родной лервени. И вообще все здорово. Медицина и правда классная, Таро не ошибся. Нилле врач по первому образованию, так она мне руку залечила за десятину — только шрам и остался. И воспаление легких еще быстрее залечила. Но лучше всего здесь то, что они и вправду меня взяли, заботились обо мне — а кто я им, если разобраться? Чужой человек, инопланетник. Наверняка наблюдатель из-за меня еще и в неприятности влип. Они не обязаны мне помогать, совершенно, это в их компетенцию не входит, скорее, наоборот. Однако… я вспоминаю, как дополз до косяка их дома, и как Леско, ни о чем не спрашивая, втащил меня вовнутрь, спрятал, помог… вот именно это — сначала перевязали руку, уложили, помогли, спрятали, а потом уже стали расспрашивать. Когда я думаю об этом, понимаю, какая все-таки пропасть разделяет наш мир и их…

Все у них замечательно, все здорово. И вот — палуба, на ней две машины вроде наших мотоскаров, и называются похоже — скарты, и вот звезды, такие, что внутри от восторга становится ветрено, и только одно… Если бы можно было это вам рассказать!

Как вспомнишь об этом — так хочется ничком брякнуться и завыть. Завыть! Может, это бы только и помогло… Все хорошо, все замечательно. До тех пор, пока их имена не всплывут — и тогда — ух в пустоту снова, в безнадежность. Вот ешь, к примеру, их эти остренькие котлетки с салатом, и подумаешь — ребят бы угостить — и — ух! Все, слезы наворачиваются. Или Нилле проверяет меня на своем диагностере, и как Арни вспомнишь: «Ты не представляешь, как много теряешь в жизни. Когда после приступа снова можно дышать, это… это ни с чем сравнить нельзя!» А ведь ты мог бы дышать теперь, Арни, мог бы забыть навсегда про свои муки. Или скарты — сейчас Таро бы так в них и вцепился, ходил бы вокруг… или сидел бы в Посту, разглядывал пульты управления, пилотов расспрашивал.

— Грустный ты очень, Ланс, — сказала мне Рица. Пилот-курьер. Их всего двое на этом корабле, Рица молоденькая совсем девочка, и командир — наоборот, пожилой уже, Акман. Они служат в основном для связи с посольствами и вот с такими наблюдателями, как Рины. Курьерская служба считается из самых простых, поэтому там многие пожилые пилоты служат, которым уже тяжеловато в сложные рейсы ходить, ну и молодежь, кто еще толком не выбрал профессию. Рица совсем малышка, ей восемнадцать лет всего. Они рано здесь работать начинают. Правда, Рица на восемнадцать не выглядит, я бы ей дал больше, и по виду, и по уму.

Это я ей помог какую-то скобу вытащить в отсеке двигателей. Не знаю уж, что за скоба, но самой ей было слабовато. Я подошел, рванул. Она поблагодарила, засмеялась. Что-то там подкрутила под крышкой и поставила скобу обратно. Повернулась ко мне.

— Если тебе еще чего потянуть надо, ты скажи, я всегда готов.

— Хороший ты, Ланс, — сказала тогда Рица. — Только очень грустный.

Я хотел ей сказать, отчего грустный. Но как-то не к месту было, да и страшно об этом говорить. Ведь начну говорить — и заплачу, а что я, маленький? Стыдно же. Я вспомнил только, отчего я грустный, и зубы стиснул, чтобы не заплакать и не крикнуть ничего.

Неловкое какое-то молчание повисло. Рица хотела улыбнуться и что-то нейтральное сказать, но тут басок командира раздался из динамика:

— Экипаж, жрать идите! Долго вас ждать?

— Пойдем скорее. — Рица бросилась вперед.

После ужина Рица уселась к пульту и начала прием вахты. Они по очереди дежурят, кто-нибудь обязательно должен у пульта находиться. Акман посуду сбросил в люк, повернулся ко мне:

— Ну что, может опять в шахматы?

— Вы бы лучше спели что-нибудь, — попросил я, — здорово у вас получается.

Акман крякнул. Это ему нравится. Вообще они, квиринцы, все какие-то талантливые. Я, правда, пока только четверых знаю. Но все равно! Леско романы пишет, Нилле играет на чем-то вроде большой гармоники, Рица — на флейте и на синтаре (что-то типа очень сложного синтезатора), а вот Акман поет неплохо… то есть поет он, наверное, средне, голос не оперный, но песни сочиняет сам.

Наверное, все это любительство, но главное — им доставляет большое удовольствие. И не только им. Я лично тоже всегда рад их послушать.

Взял Акман гитару (очень похожа на нашу, но двенадцатиструнная и корпус немного другой). Затянул густым баритоном, немного не попадая в ритм.

Не ворчи, океан, не пугай,

Нас земля испугала давно.

В теплый край, южный край

Приплывем все равно!

Хлопнем, тетка, по стакану,

Душу сдвинув набекрень.

Джон Манишка без обмана

Пьет за всех, кому пить лень.[1]

Очень подходил этот густой, гулкий голос и тихий перебор гитары к тому Океану, где мы плыли теперь. И мерцание огоньков на пульте, и ловкие пальцы Рицы, перебирающие разноцветные квадратики, и чернота в верхних экранах, и тишь, глубокая тишь, такая, наверное, только в Космосе и бывает. И вот эта песня.

Южный Крест там сияет вдали,

С добрым ветром проснется компас.

Бог, храня корабли,

Да помилует нас!

Если бы ребята могли это слышать… Арни! Сидел бы он сейчас тут, впившись своими серо-голубыми глазами в певца, вбирая жадно каждое слово, каждый аккорд.

Бог, храня корабли,

Да помилует нас!

Я опустил голову. Я не единица даже — я треть. Треть человека. Не могу я жить, когда с одной стороны — свистящая пустота, и с другой — свистящая пустота. Акман уже пел следующую свою, недавнюю:

Она скажет: люблю, он ответит: ну что же,

Однако — прощай.

Время плыть кораблю, подчиняться рулю,

Меня ждет звездный край.

И за гранью огня

Я, твой облик храня,

Буду помнить тебя.

А вернувшись найду

Уж не ту, уж не ту,

Что оставил, любя.

Она скажет: прости, будут клятвы пусты,

Не узнать нам сейчас.

Что нас ждет за чертой, за глухой пустотой,

Разделяющей нас.

И быть может, что я

На земле без тебя

Стану нервной, чужой.

Но твой облик храня,

Будут ждать сыновья

Новой встречи с тобой…

Я вдруг подумал — вот это их жизнь. Жизнь, которой я совсем не знаю и не понимаю. Я вижу только самое внешнее — технику, еду, медицину, и мне кажется, они как в Саду Цхарна живут. А на самом-то деле у них свои проблемы, свои трагедии, жизнь своя… вот и эта песня — мне она нравится, но чисто эстетически, а так — она чужая мне. Не понимаю я ее до конца. А для Акмана, для всех квиринцев это — жизнь, горе, счастье, любовь, смерть… мне всего этого не понять. У нас ведь и жизнь, и смерть совсем другие.

— Акман, — сказал я, когда песня закончилась, — а вы не могли бы, ну… перевод сделать. С лервени, с нашего языка. Подстрочник я могу, а вот в стихах чтобы… у меня один друг тоже писал.

Акман подумал.

— Я вряд ли смогу, — сказал он, — я ведь не поэт, в общем-то. Мне пришла песня — я записал. Но на Квирине есть замечательные переводчики… ты найдешь обязательно! Поговори с ними, я думаю, они возьмутся. Ваш язык не так уж далек от линкоса.

Акман снова ударил по струнам и запел «Дистар эгон». Самая известная, наверное, песня на Квирине.

Идет отсчет,

И стрелки падают назад.

И отражает циферблат

Разогревающий каскад,

И ток в сплетенье.

Рица подпела тоненьким чистым голоском, не отрываясь от работы. Получалось у них очень красиво. А я слушал.

И в мире ночь.

И звездам хочется звенеть,

Но там, где ярче звездный свет,

Там ближе смерть.

И нам не спеть

В ее ладоня.

Не надо — о смерти. Не надо…

Впрочем, может быть, они знают о смерти не меньше, чем я. (И не больше — что может знать о смерти живой человек?)

Им было очень больно умирать. Арни — я знаю это точно. Я был с ним в ту ночь. Только я ее пережил, а он — нет. Таро… невыносимо, невозможно думать о том, что вот это, хорошо знакомое тебе лицо, тело — отдано муке и смерти. Ведь они живые! Они ходили, говорили, смеялись… за что это им?

Когда я лег, вспомнилась сенка. Уже не мучительно, легко так вспомнилась, но если бы сейчас под рукой была — я бы курнул.

Это было самое жуткое, то, что отравило мне все пребывание у Леско. Зато немного приглушило душевную боль. Я решился на второй день у Леско попросить сенки, но он сказал:

— На Квирине наркотики запрещены, так что, Ланс, извини, но придется тебе отвыкнуть.

— Так это же разве наркотик? — удивился я. Леско только покачал головой и вызвал Нилле.

Тут же мне была прочитана лекция о том, что такое наркотики, в том числе, легкие, чем они вредны и опасны и почему запрещены на Квирине. Нилле поставила мне какой-то укол, объяснила, что это поможет отвыкнуть. И в самом деле, ломки практически не было — того, что бывает всегда, когда дня три-четыре не покуришь. Голова не болела, тело не крутило. Вот только думать я не мог ни о чем другом, все черно, мрачно, ничего не хотелось — есть, пить, какое там… Рины со мной возились, как с младенцем. По очереди разговаривали, расспрашивали о том, о сем, сами рассказывали. Фильмы разные давали посмотреть, смешные и развлекательные. Леско заставлял язык учить. Через полторы десятины у меня, вроде, совсем тоска прошла. Но пока была тоска по сенсару, я хоть о ребятах меньше думал. А как про сенку забыл, так все время стал о них вспоминать. Но тут уже никто меня не развлекал и не помогал отвлечься… «Тебе жить с этим, — сказал Леско безжалостно. — Привыкай. Помни, ты за них теперь должен жить. Они погибли, чтобы ты жил. Так что ты не имеешь права эту жизнь кое-как тянуть, ты за троих обязан…» Не то, чтобы я его совсем понял, но подействовало это как-то ободряюще.

Арни они похоронили, прямо там, в лесу — кто его в крематорий пустит? Они его не жгли, просто закопали, так положено по ихнему обычаю. Но я не видел того места, мне нельзя было и носа высовывать из дома Леско.

Я засыпал, и сквозь сон кружилась голова, я знал, это означает, что мы снова выходим в запределку. В гиперпространство.

Как-то легко мне было с пилотами. Просто. Как и с Ринами, впрочем. Видимо, квиринцы — вообще люди простые. Я сразу с ними садился за один стол, и они не то, чтобы уж очень мной интересовались, но как-то просто обращались ко мне, как будто я был свой, все понимал, был точно таким же, как они…

Но я-то ведь не такой.

Я был им благодарен, и мне это нравилось. Это было так, как будто я был членом семьи Ринов… или курьерского экипажа. Такие они были — к ним легко обратиться, спросить что-нибудь… почему-то такое ощущение, что они ни в коем случае не осудят ничего, что все поймут… Что они понимали на самом деле? Откуда я знаю?

Я уходил в каюту и оставался один на один со своими мыслями. Я читал их микропленки (есть такая штука вроде очков, демонстратор, его надеваешь, вставляешь пленку — а там книга или объемный фильм, такой яркий, как будто ты не смотришь его, а в нем находишься). Все это было интересно, потрясающе, ново… но все это было — чужое. И среди них я был чужим. С ними хорошо, интересно, они заботливые, не навязчивые, умные люди… но чужие. Язык я уже хорошо понимаю. Но ведь никто из них не жил в Общине, не работал на заводе, в нашей школе не учился, им никогда, никогда этого не понять…

Чужие.

Так прошло еще полторы десятины. И однажды за завтраком Акман сказал.

— Ну все, Ланс, сегодня будем на Квирине.

— Как? — я даже ложку выронил от неожиданности. Рица засмеялась звонко.

— Очень даже просто, — ответил Акман, — полчаса назад мы завершили последний прыжок. Вон — смотри в верхний экран, звезду видишь?

Звезда у них или солнце — никакой разницы, одно слово. На лервени я бы это назвал солнцем, на полтора экрана разлилось ослепительное, приглушенное фильтрами, сияние.

— Это Квиридан, — объяснил пилот, — наша звезда. Иди, Ланс, собирай вещички… Через час будем дома.

Какие там вещички… я пошел в каюту. Вещей у меня — только смена белья и рубашка, Рины подарили. И еще Нилле мне привезла маленький синий треугольник Арни… он на куртке носил. Мой оборвался где-то в лесу, а его вот — сохранился. Все это я засунул в маленькую пластиковую сумочку, повесил ее на пояс и пошел в Пост.

Меня из Поста никогда не выгоняли. Я сел в запасное, так называемое «штурманское» кресло и стал наблюдать за Рицей. Она рядом со мной работала. Акман на своем командирском месте вел бурные переговоры с орбитальными станциями Квирина — я почти ничего не понимал. Вроде все на линкосе, но — то ли технические термины, то ли жаргон… На Рицу смотреть было приятнее. Вообще ведь приятно смотреть на человека, когда он сосредоточенно работает, он в таком виде красивее становится. У Рицы даже носик вспотел от напряжения, в голубых глазах отражались огоньки пульта… пульт состоял из разноцветных квадратиков, и тоненькие длинные пальчики Рицы то замирали, то начинали плясать по эти квадратикам, легко их касаясь и отскакивая.

Я думал, что сейчас будет невесомость, на Анзоре я как-то летал на самолете, так на посадке такое ощущение, что сердце к горлу подскакивает. А тут все же космический корабль. Но — ничего подобного… Я вдруг увидел, что в экранах уже не черное небо, а темно-синее. Потом голубое. Еще через полчаса корабль вздрогнул. В экранах теперь совсем ничего не было, одна рябь. Потом экраны погасли. Потом постепенно под руками пилотов стали гаснуть пульты. И только тогда я понял, что мы приземлились.

Одно дело — видеть все это в фильме, хотя бы даже очень реалистическом и объемном. Совсем другое — ступить на почву чужой планеты. Чужой!

Видеть этот удивительный космопорт. Людей вокруг в бикрах разного цвета… к бикрам-то я привык, мои пилоты только в них и ходили, это такие легкие скафандры. Но мои — курьеры — носили желтые бикры, а тут были всякие, разных цветов. И пересечь карантинную зону (мои ребята долго объяснялись на выходе с местной… охраной? В общем, с какими-то проверяющими). И выйти в огромный зал, похожий на зимний сад со множеством растений, с фонтанчиками и скамьями, с людьми в бикрах и без них, с самоходными автотележками и какими-то непонятными конструкциями. Рица на выходе из карантинной зоны тут же бросилась на шею какой-то женщине, вокруг них целая небольшая толпа собралась. Акман положил руку мне на плечо.

— Пойдем, что ли, Ланс…

— А вас никто не встречает?

— Да нет, — сказал Акман без улыбки, — некому. Да и старый я. Привычно уже… Идем, я тебя провожу, самому тебе не добраться.

Я оглянулся на Рицу… она, сияющая, довольная, что-то рассказывала своим родственникам… и друзьям, наверное. Надо бы попрощаться, нехорошо же так…

— Идем, — повторил Акман, — так принято. Прощаться ни к чему. И так столько вместе были.

Мы пошли с ним через огромный зимний сад.

На Квирине стояло лето. Теплый воздух приятно обволакивал тело, вокруг деревьев — это были высокие темные кипарисы — дрожало марево. Кипарисы выстроились в длинный-длинный ряд, по обеим сторонам широкой аллеи. Над острыми верхушками безудержно синело небо. Хорошо здесь… хорошо. Мы шли молча по этой аллее, навстречу нам, поодиночке и компаниями люди, преимущественно в бикрах. Квиринцы.

«Там любовь. Я это знаю. Там люди живут по-настоящему».

Таро, неужели ты прав? Как жаль, как бесконечно жаль, что тебя нет рядом со мной…

Акман — у него тоже никого нет. Никто не встретил. «Привычно» — но жена все равно бы пришла. И верный друг бы пришел. И дети. Никого нет… Так и идем рядом по аллее, старый и молодой, оба одинокие до бесконечности.

Неужели, вот эти люди — всегда-всегда живут любовью? Они чужие мне. Если бы это была любовь, я уже почувствовал бы это… конечно, они добрее, гораздо добрее нас, мир у них — добрый, ласковый, простой. Мир, где могут подобрать чужого раненого мальчишку и спасти его. Но — любовь?

Таро, я узнаю это, я обещаю.

Мы вышли на площадь, где рядами стояли разноцветные, глянцевые, как леденцы, машины. Размером с нашу легковушку, но без колес, крыши стеклянные… то есть не стеклянные, наверное, но в общем, прозрачные. У многих, впрочем, крыши нет… есть, вернее, но она откинута. Потом только я заметил на пузатых боках этих машин выступы, похожие на длинные в основании, дельтовидные толстенькие крылья. У некоторых крылья были убраны в специальные пазы.

Акман вскарабкался в один из… флаеров. Точно, так они называются, теперь вспомнил. Распахнул передо мной дверцу. Я сел, пристегнулся. Все, как в машине с откидным верхом.

Акман молча взялся за управление (маленький штурвал и пульт с разноцветными квадратиками, как на звездолете), флаер стал подниматься вверх. Я замер… вот это да! Здесь-то я чувствовал ускорение, правда, небольшое… в кресло меня вдавило. Флаер поднимался стремительно, почти вертикально. У нас на Анзоре самолеты реактивные… и вертолеты еще есть. А тут — ничего, просто так поднимается, как по волшебству. Гравитационный двигатель, опирается на гравиполе планеты… хрен я понимаю, как это происходит. Но здорово! Деревья поплыли внизу, слились в мохнатую зеленую шапку. Ветер хлестал в лицо, и это было приятно на жаре, собственно, жары уже не было, была свежесть, восторг, ветер… справа от меня под крылом раскинулось море. Я ни разу моря не видел на Анзоре. Вот здорово — увидеть его впервые с высоты… удивительная вещь это море. Лежит такая огромная масса воды, и нет берега. Нет. Только синее сверкание до самого горизонта.

Флаер ухнул вниз… это мне показалось, что ухнул. На самом деле Акман просто его повел на снижение. Вот здесь — пожалуйста, все ощущения посадки. Тем более, что Акман, похоже, не очень-то осторожно снижался, так, по привычке — вниз и все. Комок подкатил к горлу, я вцепился в подлокотники… К счастью, этот дикий спуск скоро закончился.

Мы оказались на просторной крыше какого-то здания, сплошь уставленной флаерами. Так же молча Акман помог мне вылезти. Ноги дрожали… ну и дела, я, наверное, не смогу тут… тут все летают с детства, а я вообще полетов не переношу. Меня едва не вырвало…

— Ты что-то побледнел, — заметил Акман.

— Ну я… это… укачало чего-то, — признался я. Он улыбнулся едва заметно.

— Ничего, привыкнешь. Пошли…

Едва войдя в помещение, я остолбенел.

Крест! Эмблема Беши… Этого еще не хватало.

Он прямо на стене висел. Ошибиться невозможно, это не просто так какой-нибудь символ, это именно бешиорская религия… фундаменталисты проклятые. На этом кресте висел Распятый, очень художественно, между прочим, выполненный. У меня что-то поплыло в голове… неужели я дошел до измены Родине… связался с бешиорцами, пес проклятый! Через секунду я сообразил, что все это ерунда, конечно. Какое дело Квирину до Беши! Кому эти бешиорцы нужны… Просто по какой-то причине тут повесили этот крест. Может, в качестве произведения искусства.

А может быть, у них тут на Квирине тоже есть подобная религия… жаль, конечно, если так. Тогда уж никак не скажешь, что здесь живут Любовью, что у них Бог, который есть Любовь. Потому что бешиорская религия от любви еще дальше, чем наши Заветы Цхарна.

Разберемся. Неважно это сейчас.

А измена Родине — так тут мне и терять нечего. До нее-то я давным давно дошел. И все же — если бы здесь, предположим, и правда оказались бешиорцы, я ни за что не стал бы с ними сотрудничать.

Вслед за Акманом я вошел в кабинет. Сидевшая там женщина подняла голову.

Мы поздоровались, сели у стола. Акман начал объяснять суть дела. Он рассказывал мою историю — вкратце, конечно. А я рассматривал женщину. Милая такая, сразу видно — добрая, тетя средних лет. В строгом синем костюме. А на шее — опять этот бешиорский символ на шнурке. Бешиорцы крестик носят, как мы — треугольник, только мы пришпиливаем к одежде, а они — на шее. Ну не может же быть, чтобы здесь, на Квирине, в Эмигрантском Отделе бешиорцы работали.

А почему не может быть? Может, меня Акман привел в специальное отделение для анзорийцев, и работает здесь женщина с Анзоры. Из Беши. Им же все равно, они не понимают, что для меня, лервенца, лучше любой инопланетник, чем человек из Беши.

Женщина улыбнулась (хорошая улыбка… открытая, искренняя), протянула мне через стол руку.

— Ландзо… Меня зовут Лика. Я работаю здесь от церкви… отдел по делам эмигрантов. У нас на Квирине этим церковь занимается. Так что мы с тобой сейчас все наши дела решим. Сначала тебя нужно как-то зарегистрировать. Ты ведь решил остаться на Квирине? Насовсем?

Я пожал плечами. Выбора-то нет.

— Значит, тебе нужно сейчас жилье, какие-то деньги на первое время и кто-нибудь, кто поможет на первых порах… Акман? Мне найти для Ландзо кого-нибудь из церкви?

— Если можно, — сказал Акман, — я собирался в горы…

— Будет сделано, — согласилась Лика, — значит, давай тебя занесем. Ландзо… а как твоя фамилия?

Я замялся.

— У них фамилий нет, номера только, — пояснил Акман.

— Нужно что-то придумать…

— Энгиро, — сказал я решительно. Лика посмотрела на меня с удивлением.

— Это… моего друга так звали. Брата. Энгиро…

— Ну хорошо. Ландзо Энгиро. Возраст… двадцать один год. Дата рождения…

— У нас не запоминают дату рождения… но я считался в весеннем призыве. Это значит, родился где-то весной.

— Надо что-нибудь занести в циллос, — неуверенно сказала Лика, — ну пусть будет середина весны, скажем, 15 апреля. Согласен?

— Хорошо, — я кивнул.

— Родители…

— Я не помню имен.

— Ладно, пропустим, — у Лики уже залегла складочка между глаз, — место рождения… Анзора… страна?

— Лервена, округ Лойг, Община Сото.

— Община Сото, — повторила Лика, — все же идиотский вопросник… профессия есть?

— Сборщик электронной аппаратуры, — попытался я сформулировать на линкосе. По-видимому, это словосочетание Лике показалось странным, она подняла брови, но что-то там в циллос занесла.

— Ты был когда-нибудь на других планетах, кроме Анзоры? Общался с людьми с других планет?

— Нет.

— Родственников на Квирине нет, так? Друзей тоже. Источников доходов, естественно, тоже нет. Ну вот, вроде бы, все.

Лика пощелкала там какими-то кнопками, на стенном экране возникла комната, а в ней на диване — молодая симпатичная женщина с маленьким ребенком на руках.

— Ара, Сэйн, — поздоровалась Лика. Женщина улыбнулась ей.

— Ара, Лика! По делу, конечно?

— А как же… я по-другому не звоню. У меня тут сидит молодой человек. Он прилетел с Анзоры… это такая свободная планета, у него здесь никого нет, нужно ему помочь немного устроиться… ты как?

— Ну что ж, я не против, — сказала Сэйн, — когда, сейчас подлететь?

— Если ты не занята…

— Если с ребенком можно, то я, конечно, свободна.

Сэйн обещала быть через полчаса. Лика откинулась в кресле.

— Ну вот… Акман, вам спасибо… вы идите, вам ведь отдохнуть нужно после рейса. Ландзо мы устроим.

— Ну что ж. — Акман повернулся ко мне, протянул руку, — до свидания, Ланс. Завтра я уйду в горы, а потом мы увидимся. Желаю удачи!

Я сжал его руку. Акман вышел.

Лика поставила на стол высокие прозрачные бокалы с желтоватым напитком.

— Жара сегодня… давай выпьем немного, — она пригубила из своего бокала. Я тоже попробовал — ничего, вкусно.

— Сейчас я посмотрю. — Лика снова углубилась в монитор, вырастающий из стола, — что у нас с жильем… видишь, мы, то есть наш отдел, держим жилье постоянно… на всякий случай. Вот на такой случай, как у тебя как раз. Так, вот есть маленькая квартира в отеле Белардос. Я думаю, тебе подойдет. Я ее зарезервирую. Теперь надо что-то с кредитом тебе сделать. Тут все просто. Правительство выделяет эмигрантам подъемные на год. Четыреста в месяц — этого вполне достаточно. За год ты должен осмотреться, выучиться и определить, чем ты хочешь заниматься… как только поступишь куда-нибудь на обучение, получишь ученический кредит. Это несложно, не бойся… тебе помогут с этим. Вот так… тебе нужно только подписаться в том, что ты действительно хочешь остаться на Квирине на постоянное жительство. Вот сюда палец, пожалуйста, — она протянула мне тоненькую пластинку… на пластинке я прочел надпись о том, что я, Ландзо Энгиро, намерен остаться жить и работать на Квирине и обязуюсь выполнять местные законы. Внизу светилась точка, к которой я прижал палец. Это был биохимический сканер, снимающий мгновенно мой уникальный набор белков крови — вместо подписи. Об этом я уже знал из фильмов и книг.

Лика сунула пластинку в блестящую металлом щель в стене. Минут через пять оттуда выскочила другая прямоугольная пластинка, поменьше. Лика подала ее мне.

— Твоя кредитная карточка. Расплачиваться, если что… Сейчас на ней четыреста кредитов, через месяц автоматически появится такая же сумма.

Любопытно у них тут. Я спрятал карточку в карман. С одной стороны — деньги. Я знал, конечно, что такое деньги, это раньше и в Лервене было. И в Беши есть частично. Нам всегда говорили, что деньги — это ужасно, что они развращают человека и делают его индивидуалистом. Но вроде бы не сказать, что они тут развращенные. Вот ведь — помогли.

Хотя что тут удивительного… если бы в Лервену человек приехал, его бы тоже обеспечили сразу жильем, питанием, всем, что положено. Вот и с меня расписку взяли, что я обязуюсь на них работать.

Вскоре появилась Сэйн, к животу ее был привязан спящий малыш, весь в розовом и в кружавчиках. Они с Ликой мило пощебетали, и я отправился вслед за Сэйн к месту своего нового проживания.

Удивительно…

Уже вечер, облака над морем ало-золотые, еще выше — розовые стремительные перья, над ними уже небо густого вечернего оттенка синевы. И звезда справа. Наверное, не звезда это, а планета, очень уж крупная. Бетриса отсюда не видно. Все, как в том стихотворении Арни:

Я строю воздушные замки,

Хрустальные города,

Живет в глубине моей памяти

Лазоревая звезда.

Над берегом океана,

Где ласковая волна,

Звезда моя всходит рано.

И ярче других она.

Вот она, эта звезда. Ты ее не увидел, Арни, я смотрю на нее твоими глазами.

Уже вечер, а я все еще не могу понять, осознать, кто я… где я… что мне делать теперь.

Ведь и делать-то как будто нечего. Сэйн часа два обучала меня пользоваться всем, что есть в квартире. Потом она уединилась, чтобы покормить дочку грудью. Потом дочка ползала вокруг нас, жизнерадостно гукая, а мы пили чай на кухне. Сэйн рассказала мне, что ее муж — полицейский, ушел в патруль. Подождал, пока Тими полгода исполнится, и ушел. Это у них уже третий ребенок. Нет, сама Сэйн тоже работает. Вот сейчас муж вернется из патруля, через два месяца… Тими к тому времени, может, от груди уже отвыкнет. Ну нет, так еще подожду. И отправлюсь в рейс — я ведь пилот малого грузового. Старший сын в школе, второй — у бабушки.

Сама Сэйн — не квиринка, она с Цергины. Это и видно по ней, глаза большие, но раскосые, вытянутые к вискам. Лепка смуглого лица особенная, четкая, носик словно вырезанный. Но давно уже на Квирине живет.

Что же мне теперь делать, как жить, спросил я Сэйн. Да ничего пока особенного! — сказала она жизнерадостно. Осматривайся! К врачу сходи, пусть посмотрит, мало ли что… и вообще, можешь пока осваиваться, времени много.

Но мне ведь работа нужна! Да будет у тебя работа, успокоила Сэйн. Первое, что нужно сделать — это сдать минимум для эмигрантов.

Это еще что такое? Ну понимаешь, у нас человек лет в 15-16, некоторые и раньше, сдают такой общий минимум, по научному выражаясь, государственный экзамен общей подготовки к профессиональной деятельности. Но у школьников этот минимум очень сложный, большинство эмигрантов не тянет… потому что есть вещи, которым можно научиться только с раннего детства. Решение определенных интеллектуальных задач, или плавание, скажем — вас, наверное, не учили задерживать дыхание на десять минут? Ну вот. Или рэстан — приемам ты научишься, но вряд ли достигнешь той гибкости и умения владеть телом, энергетикой, как те, кто с детства тренировался. Это не трагично, ничего вообще страшного в этом нет, ты сможешь нормально работать, но минимум вряд ли сдашь. Потом, в минимум входит владение музыкальным инструментом, любым — ты владеешь? Ясно. Поэтому у нас для эмигрантов есть специальный минимум. Ну, не можешь же ты учиться вести корабль, если математики не знаешь.

Я знаю! Хотя да… у вас здесь наука-то вперед шагнула. Если бы я на Анзоре хоть Магистерий закончил.

На самом деле это не так уж много. Взрослый человек без напряжения может за несколько месяцев все это сдать.

Ну да, с этим мнемообручем-то, конечно…

Ну вот, а у тебя целый год. Так что не дергайся. Сдашь минимум — займешься выбором профессии. Для этого у нас специальная служба есть, помогут. Важно не ошибиться…

— А летать мне тоже можно будет научиться? — спросил я с замиранием сердца. Я ведь только что слышал — «не можешь же ты учиться вести корабль, если…»

— А почему нет? Эстарг, космический работник — самая распространенная у нас деятельность. Но эстарги разные бывают. Это ты позже узнаешь.

Заниматься можно с преподавателем, можно самостоятельно, через Сеть. Второе проще, конечно. Сейчас попьем чайку, и я тебе покажу, раз уж ты такой любознательный. Найдешь в Сети Центр обучения взрослых, и там разберешься…

А экзамен сдавать тоже через Сеть?

Э нет, для этого постоянная комиссия существует. Деловой ты парень, Ланс, цепкий. Сразу быка за рога. Не растерялся в незнакомой обстановке.

По правде сказать, я очень даже растерялся. Но что же делать?

Этого я не сказал Сэйн — но ведь уже очень давно все мои мысли направлены на одно: как выжить? Я еще точно не знаю, зачем мне выживать, особого смысла и радости не вижу… Зачем я Вселенной сдался? Как жить без Арни и Таро? Если Заветы Цхарна — сплошная чушь, то чего ради тогда жить и работать? Но это неважно… выжить! Любой ценой, выжить, устроиться, в этой жизни закрепиться, стать сильным… чтобы никто уже, никогда! Ни за что! Чтобы никто больше не смел меня ударить. Чтобы ничто не угрожало людям, которых я люблю… может быть, полюблю еще, кто знает. И то, что сейчас мне так хорошо, что я сижу в этой замечательной, очень красивой и удобной квартире, я сыт, и буду сыт завтра и послезавтра, у меня все есть — это ничего не значит… Я по-прежнему просто пытаюсь выжить.

Может быть, это инерция.

Сэйн мне показала, как пользоваться Сетью. Завтра я начну учиться.

Потом я пошел ее проводить до стоянки флаеров. Взял Тими на руки. Очень смешная девочка. Глаза черные и чуть раскосые, как у матери, а лицо такое потешное, и первый зуб торчит одиноко. Тими ко мне сразу пошла, и стала играть с Треугольником, все еще прицепленным к моей рубашке. Сэйн вздохнула облегченно.

— Так хорошо, когда кто-нибудь ее берет… надоело одной, когда только Герт вернется.

Мы шли, и я чувствовал на руках эту мягкую, теплую тяжесть, и было это очень хорошо… я ведь ни разу еще детей на руках не держал. Только сейчас сообразил! Это первый раз. Взял ее только для того, чтобы Сэйн тяжесть не тащила. Но ведь даже не думал, что это ноша совсем особенная…

Между флаерной стоянкой и отелем Белардос тянулась аллея из каких-то пушистых светлых деревьев, под ними в траве разбросаны яркие цветы, но похоже не на газон, а так — лесная лужайка.

Я спросил Сэйн осторожно:

— Послушай, а вот этот ваш символ… ну, крест. Ты тоже на шее носишь. Вы как-то связаны с Беши? Только честно.

— С чем связаны? — удивилась Сэйн.

— С Беши. Это у нас страна такая.

— Да нет, что ты! Я вообще первый раз такое название слышу. А крест — так ведь я к христианской церкви принадлежу, поэтому… Ты слышал о такой?

— Да, — сказал я мрачно, — у нас такая есть. В Беши.

Сэйн как-то неловко улыбнулась. Мы пришли на стоянку. Я передал Сэйн ребенка.

— Ну ладно… звони! Если что — звони в любое время. Мы встретимся!

Я помахал Сэйн на прощание и пошел домой.

Хорошая женщина Сэйн. Добрая, умная, красивая… Только вот не могу я ей доверять до конца. Потому что — крест. Проклятый символ.

И Лике не могу.

Акману, наверное, мог бы, но он ушел в горы. На две недели. А у Рицы — мать, отец, братья, сестры, тетки, бабушки и подруги. Да и еще неизвестно, может, они тоже какое-то отношение к этой церкви имеют.

Не спи, Ландзо, не спи! Не давай усыпить себя, расслабить… хорошо тут у них. Жратва вкусная, с нашей — никакого сравнения. Одежду заказать — пожалуйста, любую, сегодня же доставят. Вообще любую вещь. Не надо ждать, когда завоз будет, когда выдадут. Разве что сенсара нет, это да. Квартира… ну о квартире разговор отдельный. А главное — учиться, работать — все можно. Наши бы тоже все дали и обеспечили, но сначала бы до-олго проверяли. А тут — почти никаких проверок. Да что там почти — никаких. Это у них любой диверсант может поселиться и делать все, что угодно.

Все у них хорошо, все спокойно…

«Там любовь. Я это знаю. Там люди живут по-настоящему».

Любовь? Нет, Таро — благополучие, доброта, благодушие, достаток, доверие, уважение. Все это не исключает любви, но все это — еще далеко не Любовь. Не Бог, который есть Любовь.

И там, в полуразрушенном доме, на страшном нашем пути, но рядом с тобой и Арни я куда яснее и острее ощущал этого Бога, и там я был ближе к нему, чем здесь, в этой… золотой клетке.

Ну не надо так уж… клетка. Нет, почему же сразу клетка. Я ведь свободен. Беда только в том, что я один.

А самое опасное, самое подозрительное на этой замечательной планете — это крест. Эта их христианская — бешиорская — церковь. В Беши еще хуже, чем у нас. Это я знаю точно. И кто знает, может быть тамошние фундаменталисты с Квирина поддерживаются… конечно, поддерживаются! Здесь церковь — и там. Здесь они богатые, в Беши — бедные. Значит…

Не торопись, Ландзо. Надо присмотреться… потом выводы будем делать.

Часть 2. Квирин

Эта квартира меня просто достает. Ну зачем нормальному человеку три комнаты?

Спальня, значит, кабинет и гостиная. Да еще отдельный туалет и кухня-столовая. Причем Сэйн объяснила, что это маленькая квартира. Все необходимое, всякую там мебель и одежду, мы тут же через Сеть заказали, не потратив при этом и сотни кредитов. И через полчаса все это было и доставлено автоматом-грузчиком.

Меньше у них просто не бывает. Да, я это понимаю. Но поймите же и меня! Я прожил все детство в спальне на 100 мальчиков. Потом — в роскошной, комфортной, 4хспальной комнате. Всегда мне принадлежала койка с железной сеткой и тумбочка, сначала простая, а потом и с ящиком. В прошлом году мы с ребятами еще соорудили шкаф. Когда я ночевал у родителей, я спал с ними в одной комнате, мне на полу стелили. У них и была одна комната в семейной общине.

Для меня даже отдельная каюта на курьерском корабле была шоком. Ну ладно, это еще понятно как-то… да и малюсенькое там помещение. А здесь три комнаты — да еще такие просторные, когда в одном углу сидишь, противоположную стену уже трудно разглядеть. Что с ними делать-то?

Сэйн мне все объяснила, конечно. В спальне я отдыхаю. В ванной, сами понимаете, моюсь. Это, конечно, тоже развлечение еще то, тем более, что ванна больше похожа на бассейн, да еще из стенок по желанию вылезают манипуляторы и делают какой-нибудь там массаж или поливают тебя водичкой. Первые дни я часами то в ванне лежал, то душ принимал, еще и выбираешь — с морской водой или обычной, температура, напор, аромат, уровень… В кабинете я занимаюсь, обруч на голову — и вперед. Об этом тоже надо отдельно сказать. В кухне я готовлю — с помощью кухонной машины, коквинера, конечно, и ем. А вот что делать в гостиной? Гостей у меня не бывает. Новости или кино можно и в спальне посмотреть, уютнее даже. Под одеяло заберешься, и включаешь циллос. Рамка экрана возникает прямо в воздухе, ее можно уменьшать или увеличивать, изображение — будто в окно смотришь, совершенно реальное. Хорошо так. Еще автотележку с кухни вызовешь со жратвой и выпивкой. Как в Саду Цхарна… наверное.

Гостиная у меня, видимо, просто для красоты. Здесь действительно уютно… Пол весь покрыт чем-то мягким и белым, три черных небольших диванчика, непонятный такой материал, вроде кожи. В середине столик, на нем — какая-то странная серая ваза. Экран на стене в сероватой же тонкой узорной раме, несколько растений в горшках, вьющихся по стенам. В углу черный высокий торшер. В общем, ничего уж такого особенного, такая гостиная и на Анзоре у какой-нибудь шишки может быть. Разве что с той разницей, что все управляется голосом и очень просто: говоришь, какую тебе температуру воздуха нужно, запах, влажность, экран включить-выключить и что показать… На самом деле можно и расположение стен менять, как угодно, и окна, и двери — но я этого не делаю, слишком уж непривычно. Пусть все стоит, как стояло. И уборка здесь автоматическая. Предположим, напачкаешь ты на белом полу, придешь из сада, ботинки-то грязные. Тут же поднимаются какие-то ворсинки из пола, вжик — и все чисто. Даже говорить ничего не надо. Просто идеально.

Даже скучно становится. Ведь я привык к физической-то работе. По восемь часов в день у стола стоишь… потом в общаге — уборка, дежурство по этажу, уборка территории. И вот как-то руки все время работы просят, а работы нет.

Двигаться — просто так можно, для удовольствия. Я гулять хожу каждый день, тут есть на что посмотреть. Наверное, надо и спортом заняться, ведь минимум все равно сдавать придется, и элементарные какие-то навыки туда входят. Но — работать, руками работать, этого мне не хватает.

Даже готовить ведь не надо. Подошел я к кухонной машине и говорю:

— Завтрак номер четыре.

У нее заложена внутри целая поваренная книга. Можно и другие блюда запрограммировать, но мне бы эти перепробовать…

Что-то на дисплее замигало, загудело внутри. Так, ясно, сейчас подаст. Я сел за стол, позвал.

— Чуча! Сообщения есть?

— Есть сообщение от диагностера, — сказал Чуча (это мой «домовой» — управляющий всем компьютер… ну, то есть циллос по-местному), — вам следует немедленно посетить врача… — и пошел сыпать какие-то непонятные слова: мол, гомеостазис, сосуды мол, содержание гормонов, некротизированные клетки, рубцы… Это он мне каждый день говорит, надоел уже.

Но сегодня я его не останавливал, решил все-таки сходить к врачу. Это у них здесь тоже бесплатно и без ограничений. А решил я потому, что рука болит. Кость ноет каждую ночь, заснуть даже не могу. Вроде бы Нилле мне хорошо все залечила, но почему-то кость прямо разламывается. А вдруг там — как это называется — остеомиелит или еще какая прелесть… Страшновато мне, честно говоря, к врачам идти. Но ведь надо же здесь обживаться как-то привыкать. Ведь так всю жизнь не проведешь взаперти.

— Ладно, — сказал я, — а как мне врача найти?

Чуча мой вроде обрадовался и начал разъяснения. Тем временем, коквинер раскрылся, подносик с завтраком ко мне поехал. На фарфоровой белой тарелочке два куска хлеба с какой-то вкусной намазкой, вроде рыбного чего-то, на ней — полукругами нарезанный местный овощ вроде помидоров. Яйцо всмятку в подставке (никогда раньше не пробовал всмятку — оказалось, вкусно!) Сухарики или печенье в вазочке, очень вкусное, ореховое что ли… И чай в высоком стеклянном бокале.

Я начал есть. Приказал Чуче включить новости. На экране передо мной, точнее, в экране — появился список… какие, мол, новости, я желаю увидеть. Экономические, внешнеполитические, государственные, новости Космических служб, искусство… Я пожелал внешнеполитические. Нет, про Анзору ничего не передали. Вообще про мой дом передают очень редко, точнее — всего один раз (что-то о переговорах с нашим правительством о поставках какого-то оборудования). Но я каждый день просматриваю этот раздел — а вдруг?

Сообщения были — про каждую из пяти центральных планет Федерации, какие с ними контакты и договора заключены, про Серетан (что на спутнике Серетана опять строят явно военный флот), про Глостию, о ней постоянно что-нибудь передают, и все в таком стиле — опять корабль глостийского порта приписки захватил квиринский транспортник, пилоты пропали без вести… опять задержан большой транспортник с Глостии с крупным грузом наркотиков… сегодня — наблюдатель направил в местное правительство ноту протеста в связи с убийством спасателя на Глостии-4. Ну и еще про какие-то незнакомые мне планеты — Станию, Кроон, Терру… Много всяких миров в Галактике.

Я не стал подробно просматривать все. Решил лучше посмотреть выборку — из самых важных на сегодня новостей.

Новости оказались такие. На Рузе — новой колонии — построен собственный биозавод, теперь колония абсолютно независима от Федерации в продовольственном смысле. Сокращен прием детей в «Приморскую» школу, так как расширение ее невозможно, а кадров уже не хватает. Обращайтесь в соседние школы — «Горную» и «Радужную». Завершено строительство «Гиорна», пассажирского лайнера на 600 мест, испытательные полеты начнутся завтра, командир испытаний — пилот экстра-класса Виккор. Наблюдается некоторый дефицит иридиевых элементов, необходимых для производства звездолетов, ГУКС (главное управление космических служб) принял решение начать разработку месторождения на Тетране и построить еще две сборочные автофабрики на Квирине. Инженеры службы Продовольствия выбрали нового начальника, это Изела Корн, мастер-биоинженер, бывший начальник 2й морской биофермы. Начата подготовка к референдуму по вопросу о разрешении на Квирине частной практики акушеров. На Артиксе начата исследовательская программа по вопросу снижения рождаемости. Олдеран намерен колонизировать Китаро в одиночку, но просит транспортной помощи Квирина. Сегодня открывается выставка художников-симплитов в галерее Бетрисанды, сегодня проводится очередное первенство планеристов Квирина, минимальный возраст участников — 12 лет.

Пока я все это слушал, завтрак как-то сам по себе незаметно исчез.

Чуча тем временем вызвал мне флаер, он уже ожидал за балконом, на специальной подставке. Сам я водить еще не научился, хотя беру уроки три раза в неделю. Поэтому приходится пользоваться услугами автопилота. Я вышел на балкон, с удовольствием вдохнул холодный, чуть солоноватый воздух… Балкон у нас общий, тянется через весь этаж, огромный, широченный, и на нем местами газоны устроены, пальмы растут, собаки выбегают свои дела сделать. Я подошел к борту. Флаер уже висел на временной стоянке, приветливо раскрыв колпак. Высота здесь довольно приличная, внизу деревья — хвойный лес — выглядят как густой зеленый мох. Я раскрыл стояночную дверцу, сел в машину.

Автопилоты всегда летают на определенной высоте (а именно — 3 километра), которая для других запрещена. Опасность столкновений и прочего возникает только на взлете и посадке. Поэтому поднимается автопилот всегда строго вертикально. При гравидвигателе с этим никаких проблем нет.

Честно говоря, поначалу было страшновато так летать… Теперь уже как-то приспособился.

Только по-прежнему подташнивает. Поэтому с высоты стараюсь не смотреть.

— Рука? — врач посмотрел на меня задумчиво. Молодой врач, даже кажется — не намного старше меня. Волосы убраны под светло-голубую шапочку.

— Садитесь, пожалуйста. Положите руку на стол, вот так. Рукав закатайте.

Он осмотрел белый страшненький шрам на предплечье, насечки номера, потом провел над моей рукой какой-то штукой, подозрительно похожей на сканер.

Это, наверное, и есть сканер. Только другой. Врач смотрел на экран перед собой. Там сначала появились кости — лучевая и локтевая, это я понял, а потом что-то не совсем понятное. Когда сканер подполз к номерным насечкам, на экране замелькали какие-то помехи.

Врач посмотрел на меня внимательно. Положил сканер. Я думал, он спросит о номере, что это такое и вообще… здесь-то у них никаких номеров нет. Но он сказал другое.

— У вас небольшой свежий нарост на кости. После ранения. Это бывает. Я введу вам лекарство, боль пройдет. Сэн Энгиро… — он помолчал. — Вы с с какого мира? С Анзоры?

Вы хотите остаться жить на Квирине?

— Да.

— Вы употребляли… э… наркотики?

Я послушно рассказал про сенку. Интересно, откуда он знает?

— Чем вы болели? С детства, я имею в виду.

— Воспалением легких — два раза, — стал я вспоминать, — потом, этой… я не знаю, как это на линкосе. Черной сыпью. Ну там, простуды… Один раз руку ломал.

— Правую?

— Да. Один раз было сотрясение мозга… потом еще у нас почти каждое лето инфекционный понос… я не знаю, как это по-вашему называется. Еще мне в двенадцать лет аппендицит вырезали.

Врач кивнул.

— Да, все это понятно. А… вот эти белые шрамы — что это?

— А это не шрамы, — объяснил я, — это нам в детстве всем делают… ну, у нас в стране, в Лервене. Это личный номер, он у нас — как у вас фамилия. Без номера у нас нельзя, по номеру еду выдают и место в общине, и все. Считывается сканером специальным. Раньше просто цифры выкалывали.

Врач опустил глаза.

— Мы можем просто удалить этот участок кожи, — сказал он тихо, — это очень простая операция. Хоть прямо сейчас — хотите? Ведь теперь вам не нужен этот… номер.

Я молчал. Да, можно удалить. Очень просто, я знал уже, что это и не больно совсем — у них тут очень надежные обезболивающие средства. Но вот так — прямо сейчас?

Ведь это не прыщик удалить какой-нибудь. Надо же! Ведь живешь и совершенно не замечаешь этих насечек, никогда о них и не думаешь. И вдруг, когда тебе предлагают с ними расстаться — так страшно становится! Я даже не понимаю, что со мной произошло вдруг… Какой-то страх охватил, похожий на головокружение. Если словами это сформулировать, получится — ведь без этих насечек я стану совершенно другим человеком. Совсем другим! Хотя логически рассуждая, конечно, это не так — на что мне теперь этот номер? На Анзору я все равно уже не вернусь, да меня там и с номером расстреляют за милую душу. А здесь он ни к чему не нужен. Но страх — все равно…

Врач, видимо, понял мое состояние и сказал мягче:

— Ничего, это не к спеху. Меня зовут Ингор, — и протянул мне руку. Я назвал свое имя. Я знал уже, что здесь принято так знакомиться, и после знакомства уже не называют друг друга «сэн» и по фамилии, а только по имени.

— Ландзо, рука ваша, конечно, нуждается в лечении. Но у вас и весь организм не здоров. Вы говорите — жалоб больше нет. А вот как вы переносите полеты, скажем?

— Тошнит, — признался я.

— Так ведь это уже ненормально, — объяснил Ингор. — И выглядите вы не лучшим образом. Ландзо, давайте всерьез займемся вашим здоровьем.

И мы занялись всерьез. Врач ввел мне какой-то раствор, как он объяснил — в растворе плавали очень мелкие невидимые, меньше микробов, роботы, которые собственно обследуют меня изнутри. Он усадил меня в кресло, а сам открыл перед собой экран и долго туда смотрел и что-то диктовал циллосу.

Потом Ингор велел мне встать и снять рубашку — скету, то есть. Мне, конечно, не хотелось этого делать, я вообще раздеваться ненавижу, но что поделаешь? Врач зашел ко мне за спину и остановился.

— Так… а это что такое у вас?

И он ткнул пальцем прямо в болевую точку — надо сказать, точки после качалки остаются очень надолго, хотя и очень маленькие, но болезненные — жуть. Но только если прямо в них ткнуть. Я, конечно, взлетел на полметра.

— Больно?

Я отдышался и объяснил ему все про качалку. Ингор снова зашел за спину. Мне даже страшновато стало — что, если опять ткнет. Но он больше меня не трогал, только осмотрел эти точки тщательно.

— Одевайтесь, Ландзо… в принципе, уже все ясно.

Он сел за монитор и что-то там забормотал. Я оделся. Ингор оторвался от монитора и посмотрел на меня внимательно.

— Вам нужно будет, во-первых, привести биохимию в соответствие с нормой. И перестроить все эти ваши рубцы на легких, на костях. К тому же у вас нарушения мозгового кровообращения. Чтобы с этим разобраться, я приготовлю вам индивидуальные капсулы… Госпитализация не понадобится, справимся так. Но я бы очень рекомендовал вам психотерапию. А вот эти ваши… точки на спине. Если это то, что я думаю — мы пока ничего не сможем с ними сделать.

— Да они сами пройдут через несколько лет… а что это такое? — спохватился я.

— Пока я не могу сказать точно. — Ингор покачал головой, — позже. В следующий раз.

О насечках на запястье он больше не упоминал.

Я полюбил бродить по Набережной днем.

Делать-то особенно нечего.

Про учебу я еще не рассказывал — учиться здесь вообще плевое дело. Надеваешь на голову мнемоизлучатель, такой обруч будто металлический. Включил. Через полчаса снял — и уже все знаешь, что нужно. Информация переписывается прямо в мозг, как будто наш мозг — это компьютер (впрочем, так оно и есть отчасти). Ну правда, потом надо все-таки потренироваться — например, порешать задачки или физические упражнения поделать.

Я занимаюсь по программе, не торопясь. Часа четыре в день всего, да и из них два часа на физические упражнения — выдали мне какой-то комплекс, а еще я на тренажере занимаюсь в спортзале нашего дома. Изучаю все подряд — чтобы сдать экзамен на общее образование, а потом уже можно будет выбрать профессию. Изучаю математику, физику и астрофизику разную, основы навигации (это очень здорово и интересно), информатику, историю разных миров (тоже очень поучительно!), искусство и литературу Квирина и еще других миров, три космических языка, биологию, генетику и многое, многое другое, чего только я не изучаю, в общем.

Но это не так долго, а больше-то делать ничего не надо. По дому — никаких забот. Деньги сами на счет поступают… короче говоря, заняться нечем.

И — все время один. Все время. Как-то мне Рица позвонила, поинтересовалась, как и что… но и я, и она почувствовали — не о чем говорить. Она явно куда-то рвалась, торопилась уйти. Рассказать о своей жизни не могла — слишком уж все это мне чуждо, непонятно. Так, обменялись новостями — и разбежались.

Сэйн звонила два раза. С тем же эффектом. Спросила, как дела, не нужно ли чего… убедилась, что все в порядке, и… о чем еще говорить-то?

Никого у меня не было на этой планете. Все хорошо, еда, деньги, развлечения — сколько угодно. Образование — такого ни в одном Магистерии не получишь. Только вот нет никого рядом. Все время один. И часто возникает такое чувство, что все это — вкусная еда, фильмы, книги — нужно только для того, чтобы отвлечься, забыться… забыть что-то главное, тревожащее, мучащее. Как будто внутри рана открытая, неизлечимая, и все время стараешься чем-нибудь заняться, чтобы не думать о ней, не замечать боли.

Я начал просто гулять. Каждый день. Надо же, раньше и представить такого не мог — просто, без дела пойти погулять. Всегда ведь если идешь, то с какой-то целью. Послали тебя за чем-то, или в столовую торопишься, или на раздачу. Или, скажем, в гости к кому-нибудь собрался… да и один я не ходил почти никогда. Мы ведь всегда втроем были (и это и есть рана…)

А тут я приноровился просто прогуливаться. В Бетрисанду ходил, это парк такой чудесный… или просто бродил по аллеям. Здесь ведь не улицы — аллеи, дома скрываются среди рощиц и полян. Не город — сплошной парк. Но больше всего мне нравится на Набережной.

Море — оно притягивает, но и пугает немного. Я раньше никогда не видел моря. Синее такое, огромное, а на горизонте плавно перетекает в голубизну — в небо. Особенно красиво на закате, здесь солнце садится в море, это и с нашего балкона видно, и смотреть на это можно часами, не отрываясь. Но страшно немного, не конкретно чего-то, ведь понимаешь, что тут никаких цунами быть не может, сейсмологи же следят. Вообще страшно, как всегда боишься чего-нибудь большого. Так же Космос пугает, когда смотришь в беспредельность эту с Палубы. Или, скажем, Цхарн…

Здесь и горные вершины есть. Только с Набережной они не повсюду просматриваются. Коринта взбегает на гору, а там дальше, за городом — хребет Дали, и даже снежная шапка на гиганте Года лежит. Особенно хорошо видно горы за «Ракушкой» — там небольшая площадь, и над верхушками деревьев вдали, в дымке — синие изломанные линии гор.

Вдоль моря внизу тянется полоса пляжей. Во время прилива, да когда сильное волнение, пляжи почти полностью залиты водой, а потом море схлынет — и снова выползают купальщики. На пляжах только детишки с мамашами подолгу играют, а так — забегут на пляж, скинут одежду — и в море. А потом обратно.

Мне и самому иногда хочется окунуться. Особенно когда жарко — просто войти в прохладную, пронизанную солнцем до дна, зеленоватую воду, так заманчиво она под ногами колышется. Но ведь я ни разу даже в реке не купался, а моря и не видел. Я лучше уж в ванне полежу.

Да и раздеться мне стыдно… хотя шрамы почти сразу же все заросли — зря я боялся к врачу ходить. Но я не похож на местных — они тут все красавцы, а я и ростом по здешним меркам не вышел, и вообще — вид как у подростка, тощий, ребра торчат, мышц нету никаких. А ведь я уже далеко не подросток.

Правда, мышцы стали тоже нарастать. Как-то очень быстро — наверное, какие-нибудь стимуляторы у меня внутри стоят. Но все равно стесняюсь.

Набережная сама широкая, отгорожена от моря высоким парапетом, и на ней вечно толпится народ. Ну, не толпится, словом — бродит. По одну сторону — море, по другую — строения. Дома здесь интересные. На набережной в основном старинные, некоторые чуть ли не с основания Квирина (а это уже почти тысяча лет) сохранились. Во всяком случае, еще с Первой Сагонской войны. Но есть кое-где и современные здания, особенно если до окраины добраться. Есть статуи разные, памятники… дуб один стоит, решеточкой огороженный, тоже, говорят, со времен Первой Сагонской — ему чуть ли не семьсот лет. А может, врут.

Но самое интересное — на людей смотреть. Я поэтому и люблю гулять. Такое впечатление, будто ты не совсем один.

Двое парней в бикрах. Зеленый цвет, точнее — хаки, а накладка (выглядит как жилет) пятнистая, маскировочная. На поясе — кобура. Это мне уже знакомо, это — ско. Космическая Полиция. Идут они как-то неуверенно, и взгляды странные. Вроде не пьяные — или? Не поймешь. Скорее всего, только что вернулись из патруля. Четыре месяца в Космосе, наверное, ошалели, понять теперь не могут, где находятся. За одним из парней бежит неприметная серая остроухая собака. Без всякого поводка. Тут они вообще на собак внимания никакого не обращают, и собаки ни на кого не кидаются. А эта и вовсе — генетически модифицированная, из рабочей линии явно, трусит себе, уткнув нос чуть ли не в коленку хозяина, как привязанная, по сторонам даже не смотрит.

Мамаша с тремя детьми. Молоденькая, симпатичная блондинка. Младший привязан на животе большим платком, как у нас носили до Большого Преобразования в деревнях. Девочка лет четырех идет, крепко держась за мамину руку. И еще карапуз, годика два, сзади ковыляет, самостоятельный — то в клумбу залезет, то подберет что-нибудь. Мамаша идет, улыбается мечтательно, на детей как будто даже и не смотрит.

А нет, четверо детей у нее! Пацан лет семи догнал, в руках — целый букет из ледяных коричневых палочек мороженого. Раздает всем — сестре, маме… карапуз уже ковыляет с криком — как же, вдруг ему не достанется.

«Ракушка». Оригинальное здание такое. Сделано в виде огромной раковины, рубчатые стены переливаются перламутром. Это ресторан, недорогой, государственный… можно было бы зайти, да что-то мне боязно. Я вообще стараюсь никуда особенно не заходить.

Целая компания — четверо ребят, двое девчушек, самому старшему, наверное, и восемнадцати нет — с хохотом и гвалтом вываливается из «Ракушки». Девушки обе очень симпатичные, а одна одета так оригинально: алое полотно перекинуто через плечо, обернуто вокруг тела два раза и свисает с одной стороны, а со второй — нога очень высоко обнажена. Даже описать трудно, но смотрится красиво. И вдруг полотно начинает менять цвет и как-то расползается, и вот она уже в серебристом широком балахоне словно из нитей.

Здесь вся одежда из такого материала — и моя, если я захочу, может так измениться. Но я пока еще не экспериментировал — как-то страшновато… Только раз намок, так скета сама высушилась автоматически. Да и большинство все-таки ходит в нормальном виде. Вот вторая девушка просто в черном топе на тонких бретельках и в белой юбке. И хохочет так заразительно, что я невольно начинаю тоже улыбаться.

На море, наверное, идут, купаться? Нет… пошли вдоль набережной. Просто так.

Перед «Ракушкой» на площади всегда торчат несколько художников — тут вид очень хороший на горы, да и на море тоже. Ну и вообще здесь у них такое место, где они привыкли собираться. Я пристроился за плечом у одного — он работал просто руками, под его пальцами возникали сами собой странные светящиеся краски и ложились на холст. Горы на его полотне поднимались — те же, но словно в другом измерении, сияющие какие-то, фиолетово-синие… вот на таких вершинах, наверное, и живет Цхарн. Я пригляделся к художнику — немолодой уже мужик, морщинки у темных глаз залегли. Волосы стрижены коротко. Да и не художник он, наверное, не профессионал. Я уже понял, что в Коринте профессионалов-художников, композиторов, писателей очень мало. Эстарг, наверное, просто развлекается, пока свободное время есть.

Глупо это, наверное… Нецелесообразно как-то.

Интересно, зачем он здесь сидит — по идее, если рисовать с натуры, так нужно ее стараться поточнее скопировать. А так, как он, можно и дома рисовать…

Может, здесь просто ему привычнее? Атмосфера, друзья рядом. Я обошел, не приближаясь, других художников — эти просто горы изображали, и у каждого получалось совершенно по-своему. И та же линия, вроде бы, и краски те же, и выполнено все вполне профессионально. Но вот общая атмосфера каждый раз — другая.

И не та, что в реальности, на самом деле. Ведь на самом деле мир трехмерный. А может, и четырех, и шестимерный. И солоноватый свежий воздух, и голоса, и смех, летящий издалека, и мерный, едва слышный рокот прибоя, и вот это дрожащее марево, чуть искажающее великолепную строгую линию гор… Все это буквально просто невозможно передать на бумаге. Ведь бумага — плоскость, а проекция на плоскости всегда отличается от самого предмета. Как ни старайся. И однако — в каждой картине чуть по-другому, но тоже присутствует и воздух этот, и запах, и смех… вся эта жизнь. Как они добиваются этого?

Тьфу ты, Цхарн, ну у меня и мысли пошли… скоро, видно, искусствоведом заделаюсь.

На другом краю площади женщина играла на скрипке. Я постоял немного, послушал. Аккомпанемент — целый оркестр играл тихонько, а скрипка вела первую партию. По-моему, она импровизировала. Но хорошо получалось.

Скрипка, тень от здания ложится синим углом, ярко вычерченные вечерним косым лучом ровные трещинки ретанового тротуара, воздух прозрачен и высвечен до самой высоты…

Компания расселась в кружок прямо на ретане. Гитару передают по кругу, каждый поет строфу -и дальше. Я остановился, прислушался… а, это любимое местное развлечение, лимерики, каждый сочиняет кто во что горазд.

Как-то вечером в «Синей вороне»

Пели песни ребята из СКОНА,

И солист так старался,

Что народ разбежался

В этот вечер из «Синей вороны».

Парень передал гитару следующему. Тот задумался на мгновение, ударил по струнам.

Местный житель с планеты Даная

В Космос вылетел в поисках рая.

Но найдя астероид,

Загрустил гуманоид,

Лучше нету родимого края.

Следующей гитару взяла девушка. Запела тоненьким голоском.

Как-то дэггер в системе Изеле

Встретил ско в состояньи похмелья

И от ужаса дрогнув,

Улетел биоробот

Поскорей из системы Изеле.

На меня стали посматривать, и я с сожалением зашагал дальше. Интересно, что там дальше будет.

Очень уж тема специфическая попалась. Про дэггеров. Это такие, говорят, сагонские биороботы, их на самом деле никто не видел, даже в фильмах их в натуральном виде не показывают. Они вызывают панический ужас одним своим видом. Частушки дурацкие, конечно, но на ходу лучше трудно сочинить. А все же не совсем понятно мне, что им так интересно в этих частушках… у нас бы если и сочиняли — то о другом.

Вон автомат стоит с мороженым… взять, что ли, порцию себе.

Все равно потом приходится возвращаться домой. И наступает вечер.

А вечером тоска особенно сильно подступает. Такая тоска, что ничего уже не хочется, и ничего не нужно. И если вспомнишь вдруг Арни и Таро, можно хоть поплакать — стесняться тут некого. Но иногда даже и воспоминания не идут, просто — тошно.

Даже не объяснить, почему тошно. Просто — все плохо. Все. Ведь я все предал, все идеи наши предал и забыл. Живу у врагов, жру их пищу, на их деньги живу. На подачки. Все бросил, все забыл, чему меня учили. И даже не жалею об этом, не хочется мне назад.

Хоть бы раскаяться по-человечески, захотеть обратно. А ведь не хочется… знаю, что Цхарн теперь никогда меня не примет… да может, и нет никакого Цхарна. Может, это нам врали…

А что тогда есть?

Неужели вообще ничего нет, никакой Вечной Жизни, вот помру — и все, как засну навсегда, ничего не будет больше? Мне почему-то стало казаться, что так оно и есть. И не попаду я в Сад Цхарна, не поймаю Светлейшую Улыбку. А может быть, кто-то и попадет… это я — предатель.

Да, предатель, уже окончательный, и обратно не хочу.

Но и впереди тоже — ничего нет, совсем ничего. Чужой мир вокруг, который никогда мне не станет родным. Ну, будут они кормить меня. Ну ладно, может, работать начну. Не все же тунеядцем жить. Но жизни-то больше не будет. Доживать осталось… смешно так думать в двадцать лет. Да, я понимаю, что могу даже еще лет шестьдесят прожить. Только я их уже не жить буду — доживать, дотягивать.

Кто это сказал — «и с тех пор все тянутся передо мной кривые, глухие, окольные тропы».

Для чего это все? Зачем? Зачем жить? Черно вокруг, за окном, в глазах черно. Плохо.

Выть хочется. А может, прямо сейчас и умереть? Только как? Повеситься — больно, всегда ужасно боялся повешения. Вены вскрыть… острый предмет нужен, нож, что ли… у меня и кухонного-то ножа нет. Тьфу ты, я уже всерьез обдумываю способ. Глупо это.

Как обычно — скидываю одежду, залезаю под одеяло. Рядом — бокал теплого цергинского ву, его разогретым пьют. Много нельзя, не хватало еще спиться… хотя это тоже идея. Нет, не дадут. Если уж от пристрастия к сенке вылечили…

— Чуча, фильм покажи… комедию…– на экране появляется список, — Комедию смешную какую-нибудь… про Артикс. Ну, вот эту давай, «Сезон охоты».

Смотрю комедию про курортников, а мне не смешно совсем… мне плакать хочется. Я изо всех стараюсь заинтересоваться сюжетными ходами. Постепенно начинает клонить в сон. Все, кажется прошел вечер… прошел.

Несколько раз я еще сходил в больницу. Ингор радовался, да я и сам чувствовал, что физическое мое состояние намного лучше стало.

Смешно сказать, но меня стало тянуть в больницу. По крайней мере, это единственное место, где я общаюсь с людьми. И мало того, ко мне здесь относятся очень хорошо. Заботливо так.

Ингор несколько раз говорил, что мне надо к психотерапевту, но я так и не пошел. Не знаю, зачем это. Ну их.

— Ландзо, — говорит врач, — у тебя не бывает… сейчас особенно… страхов, депрессии?

Я подумал.

— Да нет.

Ну тоскливо мне по вечерам, так это вполне объяснимо. И зачем об этом говорить…

— А обратно… на Анзору ты не хочешь?

— Нет, — говорю я. Это правда. Я не хочу обратно. Здесь я чужой, но и там… да, и там, как будто тоже не свой. Ничего там нет, что меня бы тянуло обратно.

— Ландзо, — сказал Ингор осторожно, — ты не хотел бы встретиться с представителем СКОНа?

Я вздрогнул. СКОН — космическая полиция, Служба Космической Охраны и Наблюдения. Местные Треугольные.

— Это не обязательно, — добавил Ингор, — тебя никто не осудит, если ты откажешься. Но мне кажется, так лучше было бы для тебя…

— Но что я… зачем это нужно?

— Видишь ли, — сказал Ингор, — я поднял все материалы… такие вот точки, как у тебя на спине — это большая редкость. И то, что ты описывал, это ваше орудие наказания — это не человеческая технология, Ландзо. Ты же сам говорил, это не ток, не химическое что-то, никто не знает, как это действует. Это сагонская технология.

Я стиснул зубы. Мурашки побежали по спине, и все следы от качалки сразу заболели.

— У нас нет никаких сагонов.

— Я понимаю, — согласился Ингор. — Но ведь ты можешь этого и не знать… просто ваше правительство каким-то образом сотрудничает… Ты не нервничай так, — добавил он, — это все не так страшно.

Я уже ведь читал о сагонах. В Космосе, точнее — в нашей Галактике (дальше редко кто пока залетал) цивилизаций много. Почти все они — человеческие, точнее даже сказать — все. Потому что нечеловеческие формы жизни цивилизации в нашем понимании и не образуют. А сагоны явились Цхарн знает откуда, по крайней мере, проследить их путь не удается и проникнуть в их область пространства просто так нельзя. Внешне они — в точности как люди. Наверное, они раньше и были людьми. Но каким-то образом развили некие суперспособности, и людьми быть перестали.

Они не люди. По крайней мере, они сами себя так обозначили. Они ведут себя как иной биологический вид, люди для них — конкуренты (и до сих пор люди выигрывали только благодаря своей многочисленности… сагонов-то немного). Сагоны умеют подчинять чужую волю… иногда, правда, встречаются люди, которых сагону подчинить не удается. Умеют читать мысли, опять же — у тех, кого удалось подчинить. Сагон может, в зависимости от своей силы, держать под контролем от нескольких десятков до тысяч людей. Люди эти называются эммендарами, и фактически автономно, без сагона, жить уже не могут… это хуже наркотической зависимости, и до сих пор нет средств вернуть человека, попавшего в зависимость, к нормальной жизни.

Эммендар является фактически марионеткой в руках сагона и подчиняется ему независимо от расстояния. И независимо, между прочим, от собственного сознания.

Кроме того, сагоны умеют телепортироваться в пространстве, двигать взглядом предметы и прочее, и прочее… Сагоны, говорят, не умирают своей смертью и не рождаются: каждый сагон — результат творчества целого коллектива предшественников, продукт биотехнологии. Кроме того, ходят слухи, что сагона вообще нельзя убить. Он просто покидает человеческое тело в ином облике — правда, его можно надолго обезвредить, но позже сагон воскреснет в новом теле.

Все это звучит, как полнейшая фантастика. Для меня — уж само собой. Для квиринцев… не знаю. Последняя большая война с сагонами закончилась около сотни лет назад. Но часть Галактики сагоны контролируют и все время пытаются увеличить свою долю. Поэтому столкновения с ними в Космосе — не такая уж большая редкость. Правда, неизвестно, сколько было действительных столкновений с сагонами и дэггерами, а сколько «эстарговских баек» на эту тему — рассказов преувеличенных или совершенно выдуманных.

Все же скорее квиринцы к сагонам относятся как к разновидности фольклорных существ — несерьезно. Вот, скажем, эти лимерики… К врагам не так относятся. Вот у нас, к примеру, враги — бешиорцы. Так разве мы стали бы сочинять про них песенки?

И столько вокруг этих сагонов накручено, столько разных историй, сказок, фильмов — не разберешь, где правда, а где художественная реальность.

Но одно известно точно, из вполне серьезной литературы. Сагоны действительно подчиняют себе чужую психику, и так, что не выпутаешься. И сагоны действительно захватывают чужие миры, обычно — руками своих эммендаров, и миры эти постепенно погибают, сначала духовно, а потом и физически.

Вот поэтому у меня и побежали по коже мурашки. Если я действительно нахожусь под контролем… А ведь я могу этого и не знать!

— Ингор, я уже… под контролем? — спросил я тихо. Врач внимательно посмотрел на меня.

— По-моему нет. У меня нет такого опыта… именно поэтому я прошу тебя встретиться с представителем СКОНа. У них есть люди, которые в этом разбираются.

Я опустил голову.

Да, он прав, конечно. Но мне-то каково! Может быть, я под контролем. Я представляю опасность для цивилизации… и что это значит? Расстрел или Сальские Острова — у них тюрьма на островах.

Ну что же, туда мне и дорога.

Я даже не понял, почему заколебался вдруг. Нет, не боялся я ни смерти, ни свободу потерять. И местных Треугольных не боялся… И когда я понял причину своего колебания, то испугался еще больше.

Мне стало страшно возвращаться домой!

Мне показалось, что вот дай я сейчас согласие на встречу со ско, и вернись домой — случится что-то непоправимое… Ужас меня достанет, тот ужас, который таится в углах пустой и темной квартиры ночью, когда ты один. Но что же это значит?!

Я поднял голову.

— Да… Я согласен, Ингор. Только… можно это сделать прямо сейчас, сегодня?

Мне нужно было подождать два часа. Слава Цхарну, все уладилось, ско обещал сразу же приехать, как освободится. Я погулял по аллее, снова поднялся на второй этаж. Начиная с четвертого этажа начиналась уже больница, стационар, а здесь — просто разные кабинеты. И огромный холл, зимний сад, с птицами, с вычурным фонтаном. Я присел на край фонтана, опустил руку в воду. Под тонким слоем воды стелились мохнатые водоросли, темные рыбки сновали в зарослях. И пахло водой, озером пахло. Я услышал голоса, выглянул осторожно из-за висячих пушистых ветвей. Привезли девчонку в инвалидном кресле, совсем молоденькую, вроде Рицы, как будто парализованную. Кресло само по себе ехало, а рядом шли две девушки постарше. Все трое бурно обсуждали какого-то знакомого, похоже — начальника, его нелегкую биографию и непомерные требования, и при этом то и дело хихикали.

Тут серв на моем запястье кольнул электрическим разрядом. Это Ингор вызывает, значит. Я поднялся и пошел к нему в кабинет.

Ско пришел без всякой формы. Просто невысокий, светловолосый, ладно скроенный человек, лицо остренькое, хищное, серые глаза цепко поблескивают. Протянул мне руку.

— Дэцин Вайгрен.

Я представился.

— Вот что, Ингор, — обратился ско к врачу. — Я думаю, мы вам тут мешать будем… где бы нам поговорить наедине и спокойно.

— Я как раз хотел вам предложить место. — Ингор первым подошел к раскрывшейся перед нами двери. — У меня прием сейчас…

Ингор привел нас в небольшую, затерявшуюся в самом углу холла комнатку. Здесь ничего не было, кроме журнального столика, экрана на стене и двух кресел. Извинившись, врач вышел, и мы остались один на один с представителем СКОНа.

— Вот что, Ландзо, — заговорил Дэцин по-лервенски, очень чисто. Я даже вздрогнул от неожиданности — так давно не слышал родную речь. Тон его тоже изменился — он говорил суше и тверже, — я перейду на «ты», не обижайся. Покажи мне твой номер.

Я протянул через стол левое запястье. Дэцин долго рассматривал метки. Потом вынул из кармана какую-то круглую штуку и провел над ними.

— Номер 128б-218, так?

— Сканер! — сообразил я.

— Ваши коды у нас есть. — Дэцин убрал сканер в карман. — Почему ты не захотел убрать номер, Ландзо?

Я замялся. Честно сказать, действительно — не хотелось. Я после первого разговора с врачом думал об этом… но очень трудно объяснить — почему. Если сформулировать словами — мне казалось, что вместе с номером я потеряю свое лицо полностью… я перестану быть анзорийцем, лервенцем, а может быть, и вообще — человеком. Теоретически я понимал, что это не так, что номер мне совершенно не нужен. А вот практически…

— Мне кажется… я стану другим человеком. Я боюсь… не знаю, почему. Но если надо, то можно убрать, — с облегчением добавил я, — это не проблема.

Да, вот оно… это не проблема — если меня заставят. Если за меня это решит кто-нибудь другой…

Трудно только самому решиться.

— Ты больше не двести восемнадцатый, — сказал Дэцин, — ты должен забыть об этом. Я говорил с Ингором — ты уберешь метку сегодня же.

— Хорошо, — согласился я. Раз надо — какие могут быть разговоры?

Дэцин пристально смотрел на меня. Руки он сцепил на коленях.

— Ландзо, ты веришь в Цхарна? Отвечай быстро.

Со мной еще никто так не говорил на Квирине. Это было не обидно, но… как-то я отвык.

— Не знаю… и раньше не знал. По-моему, у нас большинство не верит всерьез.

— Говори о себе, — остановил меня Дэцин.

Как будто я уже в чем-то виноват…

— Я не знаю. Я не верю в его реальность как человека… сверхчеловека. Я не могу такого представить. Но иногда, особенно раньше, на Анзоре, я чувствовал его. Как бы его присутствие,понимаете? Может быть, это был самообман.

— Как ты его чувствовал? Каким? Добрым, мудрым? Ты любил его?

— Любил? — я задумался, — не знаю. Он мудрый, да. Очень большой, великий… и холодный. Понимаете, холодный, как снежная вершина. Наверное, я его любил… хотя как его любить, он же не человек.

Дэцин все еще смотрел на меня изучающе.

— Вы были у нас? — спросил я. Дэцин кивнул еле заметно.

Я подумал, что впервые вижу перед собой самого настоящего квиринского шпиона. Я даже не верил в их существование! А вот этот человек жил, наверное, где-то в общине, работал, как все, на собрания ходил, кричал «Слава Цхарну!» И никто не подозревал… а если бы его разоблачили? Он здорово рисковал, между прочим. А может быть, кстати, его и разоблачили. Да нет, возразил я себе, если бы его разоблачили, он уже передо мной бы не сидел.

— Вы думаете, — спросил я осторожно, — я действительно… ну… под влиянием сагона?

Дэцин покачал головой.

— Нет, Ландзо. Ты не под контролем… — он умолк. И заговорил снова.

— Возвращайся к себе. Номер мы сегодня удалим. Ты можешь быть спокоен, Ландзо, ни один сагон тебя не достанет. Однако запомни — если хочешь жить дальше, вообще жить, ты должен стать квиринцем. Тебе не вернуться назад. Никогда. Ты не будешь больше общинником.

Дэцин замолчал и после этого заговорил на линкосе.

— Не думай ни о каких сагонах. Тебе нужно теперь учиться. Ты учишься? Это хорошо. Тебе нужно выбрать профессию, учиться, работать. Найти здесь друзей, это нетрудно. Здесь много хороших людей. Тебе никакая опасность не угрожает. Ты свободный человек, Ландзо. Я знаю, что это тяжело. Но это только поначалу. Все у тебя будет хорошо. Ты понял?

Ингор приложил мне какую-то штуковину, вроде пластыря, к запястью. Сказал, что это «псевдокожа». Под ней защекотало, но я терпел. Через некоторое время пластырь сам по себе съежился и отпал — а под ним оказалась чистая кожица, небольшой совсем не загорелый квадрат — и без всяких насечек.

Еще хуже стало.

И не объяснишь это никому. Дэцин, с глазами светлыми и холодными, как у Цхарна, это бы понял. Наверное… но он не из тех людей, с кем хочется делиться переживаниями.

А остальные… да, хорошие люди, милые люди. Очень даже добрые и вежливые. По крайней мере, пока с ними близко не сойдешься. А как сойтись с ними ближе? Ведь они совсем, совсем чужие. Они не понимают ничего.

Днем — еще ничего. Занимаешься по программе, гуляешь, читаешь что-нибудь. А вот как рассказать про вечера, про одинокие вечера? Когда стискиваешь зубы, чтобы не выть от тоски. Сжимаешь в кулак сердце, забираешься под одеяло и принимаешь все меры, чтобы заснуть поскорее. Чтобы дотянуть до утра. А заснуть уже не удается.

К хорошему привыкают быстро. Вот и я уже привык к сытости. К покою. К удобствам привык. Это уже само по себе не радует. А вот то, что не с кем поговорить… тоскливо…

Вскоре я понял, что горячий цергинский ву — не такой уж хороший напиток. Если взять обыкновенный ром… во всяком случае, заснуть можно быстро. Так я его поначалу и использовал — как снотворное.

Наверное, надо было рассказать Ингору обо всем. Или пойти к этому их психотерапевту. Но мне тогда даже и в голову не приходило пожаловаться на тоску, на душевное состояние. Кому какое дело до твоего душевного состояния… И кто может в таком случае помочь?

Постепенно я перестал делать упражнения. Даже учиться. Ощущение бессмысленности чего бы то ни было, любых действий, становилось все сильнее. К тому же по утрам сильно болела голова. Безусловно, на Квирине есть хорошие лекарства от головной боли… но ведь это же надо опять обращаться к врачу. А зачем, когда можно просто выпить еще стаканчик.

Иногда я спохватывался — надо же учиться… через год, теперь уже меньше, мне перестанут платить деньги. Я должен буду куда-то устроиться. Надо минимум сдавать. Успею… возражал ленивый внутренний голос. Я лихорадочно нацеплял мнемообруч, повторял несколько уроков. Потом мне снова надоедало.

Днем я выбирался из квартиры, как медведь из берлоги. Только старался теперь держаться подальше от людей. Я уходил за город, бродил по лесу или вдоль берега моря. Лес не очень напоминал наш, лервенский, но все же это успокаивало как-то. Шум листвы, сетчатые солнечные пятна, склоненные над полянками верхушки сосен, запах трав.

Но бродя, я постепенно начинал «созревать» для новой выпивки. Я уже представлял себе тяжесть бокала в руке, вкушал аромат… Белый ром казался мне необыкновенно вкусным (пока не попробуешь…)

Гадость это — белый ром. Спирт и еще какая-то горечь невероятная. Страшная гадость. И обжигает глотку. Мы никогда не пили в Лервене. Нам и сенки вполне хватало. От сенки на душе радостно, все беды проходят, начинаешь любить окружающих. А ром этот — одна тяжесть, слепая, беспросветная, похожая на медленное самоубийство. И наконец впадаешь даже не в сон — в забытье. Без галлюцинаций, без иллюзий, просто временное небытие. И вот это небытие — основная цель выпивки, забота и задача всего дня.

Стыдно. Все время невыносимо стыдно. Все люди вокруг — такие правильные, доброжелательные, хорошие. Такие труженики, чистенькие, приветливые. Создали такой красивый, прямо идеальный мир.

А ты — грязная (я даже в ванне перестал купаться — не до того), ленивая свинья… только и умеешь, что лежать на диване и сосать свое пойло. Тебе все дали — красивый дом, деньги, жратву, образование вот дают… а ты…

Стыдно. Не знаешь, куда глаза девать. Ведь все понимаешь про себя — а изменить не можешь. Не могу я от этого отказаться.

И злость появляется. Злишься на всех людей вокруг. Не то, что наружу нос не высовываешь, это и от стыда понятно. Но даже фильмы не можешь смотреть, противно. Сволочи… красивенькие, чистенькие, умные. Убил бы всех. Правильно нас учили… А может, мне тут диверсию организовать? И сделал бы точно что-нибудь, только встать с дивана невозможно.

Потом утихает злость эта, беспричинная, необъяснимая… безысходность появляется, тоска. Что мне за дело до их чистоты и красоты, до их учебы и работы. У меня нет никого. Никого ведь нет! Друзей моих нет больше, братьев. И даже нет человека рядом, который бы понимал, что такое Община… с которым все можно было бы обсудить, повспоминать. Мне кажется, попадись мне даже Кабу сейчас, даже Зай-Зай — мы бы с ними были как братья. В этом чистом, красивом, чужом и холодном мире.

И тогда кто-то будто трогает тебя за плечо. «Эй, Ланс! Все же хорошо, что ты?» И хочется плакать от этого прикосновения — будто это Таро или Арни. И вдруг понимаешь, что не злость это, и не стыд, и не тоска, а просто раны болят. Ведь это снаружи Ингор залечил мне все раны, даже рубцы (остались только те сагонские точки, да они сами, может, сойдут потом). А изнутри душа точно так же изрезана, измучена, только душу никто тебе вылечить не может.

И льешь на нее, льешь обжигающий спирт, чтобы от шока она онемела совсем.

Звонок видеофона. Я, машинально.

— Чуча, прием.

Тьфу ты, зачем? Я поспешно вскочил с дивана, поддернул штаны. Ну у меня, наверное, и видок… Неужели нельзя было промолчать, не отвечать на вызов?

С экрана странными темными глазами смотрела на меня Сэйн. Я ее не сразу узнал, а когда узнал, мне стало еще более неловко.

Представляю, на какое чучело я сейчас похож.

Сэйн ничего не сказала по этому поводу. Улыбнулась и произнесла.

— Ара, Ландзо! Ну как дела у тебя? Вот решила позвонить.

— Ара, — пробормотал я.

— А у меня муж вернулся, — похвасталась Сэйн. — Герт!

Рядом с ней возникло лицо — мужчина, лицо вполне мужественное и симпатичное, темно-русые короткие волосы. Ребенок на руках.

— Здравствуйте, — сказал я робко.

— Здравствуйте, — мужчина улыбнулся и снова уплыл куда-то.

— Знаешь что, Ланс. — Сэйн, похоже, немного смутилась моим упорным молчанием. — Я ведь тебе по делу звоню… ты кого-нибудь нашел с Анзоры, нет?

— Нет.

— А я нашла родственников того самого парня… ну, ты же рассказывал. Энгиро!

Мое сердце ухнуло куда-то глубоко вниз.

— Таро, — пробормотал я.

— Ну, я решила навести справки… мало ли, — объясняла Сэйн, — и ты представляешь, нашла его бабушку и дедушку. Родителей его отца, то есть. И дядя его жив, брат отца. Я с ними уже поговорила, они очень интересуются тобой… ну, в смысле, хотят послушать про Таро. Ты бы не хотел с ними встретиться?

— Да, — только и сказал я.

— Ну хорошо. Ты им позвонишь, или может, я дам им твой номер?

— Лучше… лучше я сам.

— Хорошо, — согласилась Сэйн, — внимание, кидаю номер к тебе на персонал. Ну а как вообще жизнь? Учишься помаленьку?

— Да, — сказал я хрипло, — все хорошо.

Интересно, она действительно не замечает моего вида… и пустой бутылки на полу? Или делает вид, что не замечает.

Сэйн мило попрощалась и отключилась. А я побрел в ванную, к зеркалу.

Чучело на меня смотрело, самое настоящее чучело. Вокруг глаз — темные круги. Лицо бледное, нос заостренный. Как привидение. На подбородке грязь какая-то. Волосы напоминают паклю. Рубашка в пятнах, ворот перекошен.

Странно, по идее, у меня сейчас должно начаться то время, когда можно и принять первый стаканчик. Но не хочется. Ничего такого не хочется! Ведь я должен рассказать им о Таро.

Не до рома мне сейчас.

Впервые за много дней мне хотелось заняться чем-нибудь созидательным.

Я залез в ванную и потребовал контрастный душ. Горячий, холодный, опять горячий. Расчесал волосы с поддувом. Помассировал желваки под глазами и переоделся в чистое.

После этого я пошел звонить родственникам Таро.

Мне ответила женщина, довольно крупная, волосы аккуратно лежат в короткой стрижке. И хотя у них здесь возраст не заметен, все же я понял, что она немолода. А глаза… я задохнулся. Глаза — темные, чуть насмешливые, странного слегка косого разреза.

Глаза Таро.

— Здравствуйте, сени Энгиро!

— Здравствуйте, — женщина вперилась в меня острым темным взглядом. — А! Знаю. Вы — Ландзо… Энгиро. Так? Мне о вас рассказывали.

— Да, — сказал я. — Таро…

Этого было достаточно. Глаза женщины распахнулись, потеплели.

— Ландзо, вы… не могли бы приехать к нам? Когда вам удобно? Мы всегда можем.

— Ну давайте… — пробормотал я.

— К примеру, завтра?

— Да.

— Адрес на вашем персонале, — сообщила бабушка Таро. Я кивнул и неловко попрощался.

На следующий день у меня даже голова не болела. Так, постанывала слегка. Я глотнул немного ву, но это не помогло. Похоже, просто волнение.

Меня приглашали к обеду. С утра уже я места себе не находил. Все вспоминал Таро… мысленно репетировал, как я буду рассказывать о нем.

Что тут расскажешь? Как он ходил, двигался, говорил? Какие у него были сильные руки? Как он подтягивался на одной руке? Как неуклонно расправлялся со всеми, кто посягал на наш маленький мир? Что он говорил мне, стоя у окна в брошенном доме, в лесу? Как шагнул в последний раз вперед, поднимая «Рокаду»?

Он мне роднее, чем брат. Я каждое движение его помню, кажется, каждое слово. Даже ревность какая-то проснулась — к этим людям. Они по праву родства ближе к Таро, чем я. Он скорее им принадлежит, чем мне. Но какое, по-человечески, право, они имеют на него? Они его даже никогда не видели. Таро — только мой. Только в моей памяти он остался живым, настоящим.

И все равно хотелось поехать к этим равнодушным, чужим квиринцам — потому что они были единственными здесь, кто вообще хоть немного интересовался тем, что было так дорого мне.

Энгиро жили, казалось, за городской чертой. На самом деле, это все еще была Коринта, та ее часть, где уже не вгрызались в холмы многоэтажные системы, не вскидывались кокетливо над зеленью старинные башенки. Здесь воздух дрожал над звенящими пчелиным визгом садами, над прозрачными гранями кристальных прудов, здесь мир был разделен тонкими низкими оградами, и в садовой, лесной глубине прятались дивные особняки и одноэтажные скромные домики. От дороги к морю сбегали, впрочем, общественные луга и рощи. Здесь было много детей и собак, куда больше, чем в основной части Коринты.

Бабушка Таро стояла у ограды, видимо, ожидая меня. Я узнал ее сразу. Она протянула мне руку.

— Здравствуйте, Ландзо. Меня зовут Ирна.

Она была высокой, казалась слегка неуклюжей. И словно стесняющейся чего-то — своей старости, может быть… И доброй.

Мы пошли по дорожке, посыпанной щебнем, к дому — сравнительно небольшому, широкому, одноэтажному. Слева от нас послышались детские голоса, я обернулся на них. Двое мальчиков, лет шести и восьми на вид, играли в саду. Один из мальчишек вскарабкался на дерево и привязывал к ветке какую-то веревку. Рыжий длинношерстный песик стоял внизу и недовольно погавкивал.

— Внуки, — объяснила Ирна, словно смущаясь, — это моего младшего сына ребята. У меня самой трое детей было, трое мальчиков. А остался один. Жена его сейчас в экспедиции, а он уехал в город, ну и завез мне ребят. У них каникулы сейчас.

У порога навстречу мне появился, улыбаясь радушно, муж Ирны. Похож на нее — высокий, неуклюжий на вид. Глаза только светлые, а не черные, как у нее.

— Здравствуйте, Ландзо. Мы очень вас ждали. Меня зовут Геррин.

Дом был внутри очень тихий, чистый, покойный. Слышно тиканье часов, щебетанье птиц за окном. Не хватает только деревянных скрипучих половиц и полосатых плетеных ковриков — был бы типичная старинная лервенская хижина, теперь такие только в музее увидишь. Здесь, конечно, пол был обычный — вариопластовое покрытие в рыжую клеточку. Но вот мебель вся деревянная, по стенам вьется зелень, пейзажи на стенах… И дух общий — старины, тишины, покоя. Круглый березовый стол, толстая скатерть, дымящийся чайничек, печенье в вазочке на столе.

— Садитесь, Ландзо, садитесь…

— Ирна сама пекла. Это хобби у нее такое появилось теперь, — сообщил Геррин, — вы попробуйте.

— Для Ландзо, наверное, в этом нет ничего удивительного, — стесняясь, заметила Ирна.

— Нет, почему же, — пробормотал я. У нас тоже редко кто готовит сам… у семейных-то да, но ведь я и не жил еще в семье. Я прикусил печенье. Действительно… вкусно, но не просто вкусно, а совсем по-особенному. Автомат никогда так не приготовит. Сам тихий, нежный дух Ирны, сама забота ее, тихая радость — и не объяснить, почему, но я чувствовал это на языке.

Старики улыбались, глядя на меня. Молчали. Странно, но и мне не хотелось говорить. И еще казалось, что эта тихая полуулыбка — нормальное, привычное их состояние. Послышалось чье-то легкое топотание, из двери выбежала маленькая девочка. Лет трех, разряженная донельзя — в белые с розовыми и оранжевыми оборочками, кружевами, блузку и штанишки, с огромным бантом в виде розы в трогательных легких темных волосах. Застенчиво поглядела на меня, вскарабкалась на руки бабушке и спрятала лицо у нее на груди.

— Ну, Лиль, ты чего? — Ирна попыталась оторвать девочку от себя. — Это хороший дядя. Его зовут Ландзо.

Повернулась ко мне.

— Наша баловница… У нас было трое сыновей. Старших двух уже нет, а у младшего — тоже одни мальчики, трое. И вот последняя у них получилась только девочка. Как ждали… — Ирна с любовью погладила девочку по голове.

— И у Лина был сын, — грустно добавил Геррин. Налил мне чаю в высокий бокал, — вы пейте, Ландзо.

Девочка что-то зашептала бабушке на ухо. Та встала с ней на руках, вышла, пояснив на ходу.

— Хочет, чтобы я ей игру достала.

Игру… я подумал, что рассказать им что-либо будет невозможно. Очень милые люди, хорошие люди. Любят детей. А могут ли они представить ребенка, который вообще никогда не имел игрушек? Которому объясняли, что играть — это глупо и недостойно общинника? То есть игры, конечно, терпели, но именно только терпели.

— Лин… отец Таро, — заговорил Геррин, — наш старший сын. Старше других на двенадцать лет. И он единственный из нашей семьи, кто не пошел в науку. Мы-то с Ирной физики, хотя работаем теперь уже только на земле.

— Я думал, вы… как это у вас называется? На положении ветеранов, — брякнул я.

— Ну какой в этом смысл… мы же здоровы, зачем отказываться от работы, — пожал плечами Геррин. — Ирна вот в этом году прошла в комиссию по разработкам по плазме. И сыновья у нас… младший занимается физикой подпространства. Второй был планетологом… он и погиб на Изеле. А Лин вот… сначала работал в полиции, потом в какую-то суперсекретную службу перешел… потом решил на Анзоре остаться.

Надо же… физики. Я украдкой огляделся. Живут, как в сказке: жили-были дед да баба… и занималась баба физикой плазмы.

Ирна вернулась, села за стол.

— Ну, старый, что ты тут наплел? — спросила она у мужа. — Ландзо, так вы хорошо знали Таро? Ведь мы его никогда не видели. Лин все хотел привезти его сюда…

— Я его знал с двенадцати лет, — я опустил глаза. Чудовищная несправедливость…

Это я должен был умереть, а не Таро. Его ждали, его так хотели увидеть. Для него здесь — дом, бабушка с дедушкой, дядя, племянники. Этот мир — для него. Но он — не дошел, а дошел я, чужой этому миру и не нужный… только для того, чтобы рассказать о Таро?

— Вы знаете что-нибудь об Анзоре? О нашей жизни? — спросил я, — иначе мне будет сложно рассказывать.

— Конечно, знаем, — ответила Ирна, — для нас это было очень важно… мы узнали все, что можно узнать. Даже язык, — добавила она на лервени. Не так чисто, как Дэцин, но все же… Я посмотрел на нее.

— Вы говорите по-лервенски?

— Не очень хорошо, — ответила она, — мы уже забыли язык,да и практики не было

— Прошло много лет… — сказал Геррин на линкосе, словно извиняясь, — мы не пользовались языком, и он забылся.

— Номер Таро, — сказал я, — был двести двадцать первый. Я много лет даже не знал, что у него есть фамилия…

Я начал рассказывать. С самого начала. С того момента, как Таро пришел в нашу школьную общину. Как мы долго не общались с ним, и потом он отметелил парней, напавших на Арни. Как с этого момента мы подружились… Когда мне не хватало слов на линкосе, я без колебаний переходил на родной язык, и квиринцы понимали меня. Я рассказал о нашей дружбе. Но больше старался говорить о Таро, хотя об Арни тоже получалось… Каким Таро был сильным. Сильнее всех. Позже он рассказал, что отец научил его приемам рэстана и вообще сделал сильным. И еще он был бесстрашным. Рэстан рэстаном, но когда на тебя идут шестеро старших парней с цепями… Таро никогда ничего не боялся. Как он интересовался техникой. Для него любой механизм собрать и разобрать было — раз плюнуть. У него было техническое мышление, так говорил наш преподаватель ремесла. И как в походе, а потом на сборах Таро казался просто железным, он и нес на себе больше всех. И Арни один раз тащил, когда тот свалился во время кросса. На самом деле Таро тоже было тяжело, но он умел терпеть. Про девочек я не стал подробно рассказывать. Наоборот, слегка приукрасил, сказал, что у Таро появилась любимая девушка, а про то, что она его бросила, промолчал. И рассказал про наш побег. Ведь только тогда Таро признался нам, что он — квиринец. И рассказал нам про родителей, про то, что он рос не как все. Они с Арни могли бы остаться еще, но решили разделить мою участь.

Родственники Таро слушали очень внимательно. Жадно слушали. И я рассказал им про наш последний разговор в брошенном доме. Даже про то, что Бог есть любовь. Ну а потом мне осталось только — как Таро взял «Рокаду» и начал стрелять. И шагнул вперед, закрывая нас, и погиб.

Арни тоже умер, позже, от астмы. А я дошел… об этом я уже рассказал очень кратко.

Потом я посмотрел на стариков. Ирна сидела, уткнув лицо в ладони, оперевшись локтями о стол. Геррин смотрел в сторону.

— Значит, и могилы не найти, — сказал он очень тихо. Я неловко кивнул. Я ощущал свою вину — даже и похоронить Таро не удалось. Впрочем, это здесь хоронят, меня это еще у Леско удивило. У нас-то сжигают, а прах выставляют в урне в Залах Памяти.

От Таро и праха не осталось. Даже если его сожгли… прах преступников не сохраняется.

Геррин взглянул на меня и, видно, понял мое состояние. Положил мне руку на плечо.

— Ничего, Ландзо, ничего. Что же делать… это жизнь.

У них и второй сын погиб, подумал я. Вот она, счастливая-то квиринская жизнь. И ничего живут, в уютном тихом доме, внуков нянчат. Физикой занимаются.

Это и правильно. А я вот не выдержал… я слабый человек. Спился.

Смешно сказать даже. Спился. Потому что смысла в жизни никакого не видел больше. Но мне хуже — у них-то остался третий сын, его семья, у них Родина, друзья… а у меня — никого.

— Лин… — произнес Геррин негромко. Тут Ирна поднялась, отвернув от меня лицо и, извинившись, выбежала. Геррин грустно посмотрел ей вслед.

— Я не знаю, что случилось с отцом Таро. Он и сам толком не знал… сказал — разоблачили.

— Лин… да, он выполнял там задание, — сказал Геррин, — Это было связано с поиском сагонского влияния. В основном, Ландзо, наши этим и занимаются на чужих планетах. Ну и определением военно-политического потенциала, чтобы хоть знать, откуда какая угроза исходит. Потом он работал совместно с нашим наблюдателем. Официально. Оказывал помощь… мы официально помогаем и Лервене, и Беши, и другим правительствам — кроме военной помощи.

— Но если вы помогаете, — сказал я осторожно, — почему же мы живем так хреново?

— Видишь ли, распределением этой помощи занимается ваше правительство. Я не знаю. Изменение вашего строя, ваших обычаев, религии или еще чего — все это у нас запрещено. Даже влиять запрещено, понимаешь?

— Я уже изучал Этический Свод Федерации.

— И это оправдано… мы и с Лином об этом говорили, давно уже. Он ведь очень давно Анзорой занимался. Мы можем оказать материальную помощь, если правительство просит, даже обязаны оказать. Но что-то менять… это запрещено, и вполне резонно. У каждой цивилизации свой путь развития. Свои представления о хорошем и плохом, о правильном и неправильном. Мне, как квиринцу, глубоко неприятна мысль об общественном воспитании детей, о номерах ваших, об этих ваших наказаниях… но мне так же неприятно и то, что на Олдеране нормой считается двоеженство. Но это их дело, понимаешь — их, исторически сложившееся. Одна цивилизация не имеет права навязывать другой свои нормы. Квирин исторически — планета исследователей, научная и транспортная, космическая база. Он так возник и развивался. Ни одна другая планета не может пойти по этому пути. Если мы начнем внедрять наши нормы жизни на Анзоре, это приведет к разрушению вашей жизни и ваших норм, но не к органичному принятию наших. Для нас это аксиома, мы это учим в школах. Вот поэтому, Ландзо, мы не можем сделать жизнь на вашей планете такой, как нравится нам. И никто этим не занимается. И Лин этим не занимался.

Мы помолчали. Я подумал, что он прав… наверное. Ведь и я чувствую себя чужим на Квирине. Как каждый человек, я люблю быть сытым, обеспеченным, образованным, боль и голод я ненавижу. Но видимо, этим не исчерпывается человеческая личность… и здесь, где мне, казалось бы, очень хорошо, я чувствую себя чужим и ненужным. А там, где мое тело хронически страдало, я был общинником, я был своим, каждый был мне понятен, и меня понимали другие.

Я, может быть, и спился оттого, что услышал лервенскую речь от Дэцина. И это меня просто доконало. Передо мной сидел человек, который ПОНИМАЛ. Но — квиринец, да еще и ско, да еще и секретный агент… он понимал, но был врагом Общины. Нет, и я уже не был общинником, и я понимал, что жизнь на Квирине лучше и правильнее. Но! Нужно родиться и вырасти в таких условиях… иначе они так и останутся за рамкой экрана, а ты — вне.

— Геррин… расскажите про отца Таро, если можно, — попросил я. Старик кивнул.

— Да, пока Ирна не пришла… собственно, о его жизни на Анзоре, особенно в последние годы, мы очень мало знаем. Он не жил в общине. Но он официально и не числился в нашем посольстве. Нет, как раз последние годы он все же принадлежал к какой-то семейной общине. Леско… ты ведь знаешь Леско? — передал нам, потом уже… он сам не был свидетелем. Он улетал как раз на Квирин. Лина, так сказать, разоблачили. И его жену тоже. Синти. Ее мы видели, он ее привозил до рождения Таро еще. Так вот, когда Леско прилетел, все уже было кончено. Лина и Синти — обоих убили, сожгли, даже праха не осталось. Таро он не смог найти. Я сам полетел на Анзору… Таро ведь внук все-таки. Леско даже обижался, будто он не сделал все возможное, чтобы найти мальчика. Но мне, конечно, ничего не удалось… я еле ноги-то унес. К тому же не было уверенности, что Таро жив. Ему уже было двенадцать, вполне сознательный возраст по вашим меркам, могли и его убить. Мы примирились… что было делать?

Ирна вошла, села рядом с нами за стол.

— Все равно, большое счастье, что Лин рассказал мальчику о Квирине… о Леско. Что Таро знал, куда бежать в случае чего. Хотя бы ты спасся, — она посмотрела на меня.

Я снова почувствовал себя неловко. Но Ирна сказала.

— Ты ведь как брат Таро, можно сказать. Послушай, ну расскажи о себе — чем ты занимаешься теперь? Что планируешь?

— Да я не знаю… — сказал я осторожно, — сейчас готовлюсь к минимуму. А потом… надо какую-то профессию выбрать, мне сказали. Но я еще не знаю.

Я, конечно, уже думал об этом. По правде сказать, мне хотелось летать. Быть эстаргом. Я еще не знал, кем именно — навигатором, ско, спасателем, транспортником, но летать мне хотелось до дрожи в коленках. Вести вот такой крылатый, огромный корабль. Управлять им. Бывать в разных местах, в Космосе, странствовать… Но даже сказать об этом было неудобно. Казалось, скажешь — и тебя засмеют. Летать захотел… цыпленок инкубаторский.

Да и когда еще я минимум сдам… пока все это казалось чисто теоретической возможностью.

— Жаль, что Марк не смог с тобой встретиться, — сказал Геррин, — у него сегодня очень ответственный симпозиум в городе. Народ собрался со всей Федерации. И Миры нет… она в экспедиции сейчас.

— Ну это не страшно, — возразила Ирна, — мы же не последний раз видимся, верно? — она улыбнулась мне.

— Кстати, у нас скоро юбилей будет… — заметил Геррин, — тридцать лет открытия гетеротропного принципа.

— На той неделе, — весело подтвердила бабушка.

— Ну вот, Ландзо, там и познакомишься с Марком. Идет?

Я вернулся только к вечеру. Ирна и Геррин утащили меня гулять по окрестностям. Причем не просто так, а верхом на лошадях. У них были четыре своих лошади. Дети остались дома, к ним пришли в гости соседи, и все вместе они затеяли какую-то сложную игру…

Я не очень-то хорошо езжу верхом. Помнилось, при каких обстоятельствах мне приходилось это делать последний раз. Но мы ехали не торопясь, в основном шагом, иногда переходя на мелкую рысь. Места вокруг и вправду были очень красивые.

Наверное, я еще не стал алкоголиком. Во всяком случае, когда я вернулся домой, пить мне совершенно не хотелось. Нет, не то, чтобы я почувствовал себя счастливым или успокоенным. Нет. И не то, чтобы я стал безоглядно доверять Энгиро и любить их. Между нами сохранялась дистанция — и возраста, и менталитета, и образования… все же ученые. Да и вообще — квиринцы.

Но почему-то мне просто стало легче. Восторга пробуждения к новой жизни или чего-то подобного я не ощущал. Просто вернулся к прежнему состоянию, дозапойному. Да, мне тяжело здесь, я по-прежнему одинок. Да, меня здесь никто не поймет никогда. И мне их не понять. Но все это не повод, чтобы умереть.

Мне даже было стыдно за свое малодушие… а ведь я клялся, обещал моим погибшим друзьям– я буду жить ради них. Я за них буду жить.

Так же, как Марк живет за своих двух погибших братьев. Растит детей за них, работает… так и я должен. Глазами Арни и Таро смотреть на мир. Всегда помнить о них. Всегда… Пока я жив, и они не умрут насовсем.

Я еще позанимался немного. Совсем забросил свою программу… нельзя так. Потом умылся, разделся и лег в постель.

И мне вдруг вспомнилась Пати.

С такой силой и остротой вспомнилась, что я сам поразился. Губы ее вспоминались, теплые, горячие даже, мягкие. Мы целовались с ней… удивительное это ощущение. И сама она вся, красивая такая… брови вразлет над темными, удивленными глазами. Ладная такая, маленькая, подвижная.

Я знаю — теоретически — что есть много девушек красивее. Но есть девушки — и есть Пати. Моя Пати. Навсегда моя. И если я забыл о ней, если не думал все это время (я вспоминал ее, впрочем, но как-то смутно), то только потому, что не до того мне было. Совсем не до девушек.

Правда, она верит в Общину… она такая общинница. И на последнем собрании она меня осудила.

Но откуда ей знать все подробности про меня? И даже то, что меня собирались арестовать — для нее-то это не было очевидно. Ну, с ее точки зрения я действительно был неправ… идя против общины.

А может быть… может быть, она в какой-то степени ревнует меня к друзьям. Бессознательно,конечно. Поэтому она и выступала против нашей дружбы.

А вот если привезти ее сюда, на Квирин… может быть, она поймет, что можно жить и иначе. Конечно, поймет!

И лежа в темноте с открытыми глазами, я понял вдруг цель своей дальнейшей жизни. Мы с Пати просто не поняли друг друга. У нас толком еще не сложились отношения. Но если есть во Вселенной девушка, которую мне суждено любить — то это только Пати. Я однолюб. А Пати мне уже встретилась.

Вернуться за ней на Анзору. Забрать ее. Она-то жива! И я сумею ей все объяснить… конечно, сумею! Я был в этом уверен. Я только заберу ее на Квирин, а тут уж она будет решать, хочет ли за меня замуж (ха, конечно, захочет… тут такое одиночество ощущаешь — за старвоса замуж выйдешь, если встретится!)

И с этой мыслью, совершенно успокоенный и примиренный, я заснул.

Здесь, на Квирине, много всяких странных праздников.

Лучше сказать, здесь очень мало общих праздников. Потому что люди-то все уж очень разные. Вот у нас в Лервене все праздники — общие. День Цхарна, День Победы, День Единства в Труде. А здесь общий праздник только один — это Новый Год. Судя по литературе — я сам еще Нового Года на Квирине не встречал.

Нет, впрочем, есть какие-то общие радостные даты — ну, к примеру, когда возвращается какая-нибудь крупная и важная экспедиция, которую все ждали. Или когда проходят испытания какого-нибудь супернового корабля. Но они не отмечаются как годовщины. Да и не празднуются всем-то народом…

И все-таки праздников на Квирине много. Только они все индивидуальные. Конечно, христиане, к примеру, празднуют Пасху и Рождество. Есть свои традиции в отдельных Космических службах. Но в основном празднуют — дни рождения (у нас вообще никто свой день рождения даже не знает), всякие личные и коллективные события. Например, когда спасатели кого-нибудь избавляют от смертельной опасности, спасенные должны устроить вечер в честь спасателей. Ну, так принято… никто, конечно, не возмутится, если этого не будет (иногда и не бывает). Но так принято, и обычно делается. А что, это же приятно — праздничный вечер устроить.

Я долго думал, почему здесь не празднуют, к примеру, день победы в последней сагонской войне. Но почитав кое-что по истории, понял. Во-первых, не было никакого дня. Война прекратилась постепенно. Во-вторых, не было и победы. Ну, победа в том смысле, что сагоны не добились своего — не захватили ни одну из планет Федерации. Но все же сагоны тогда сильно продвинулись в завоевании галактики, и все это до сих пор постепенно отвоевывается. Но это уже войной не считается почему-то.

Но я отвлекся. Так вот, в семье Энгиро собирались праздновать юбилей Открытия Гетеротропного Принципа. Во-первых, потому, что открыл его Геррин Энгиро. Во-вторых, потому, что этот принцип коренным образом (я не понял, как) изменил взгляды на поиск каналов и навигацию.

Я еще не изучил физику настолько, чтобы понять этот принцип. В общем, он заключается в том, что пространство неоднородно, что в некоторых его частях выходы в подпространство гораздо чаще, чем в других. Остается только искать эти области повышенной концентрации выходов. Но это все, наверное, звучит как ужасающая профанация, поэтому я больше не буду пытаться это объяснить.

В общем, Геррин — великий физик. Я это понял, когда приехал на праздник в дом Энгиро. Потому что туда собрался, наверное, весь Институт Физики Подпространства и еще представители всех других физических институтов, лабораторий и отделов. И еще там был Марк Энгиро и четверо его детей. Старшего мальчика я видел впервые, ему было двенадцать. Трехлетняя Лиль была на этот раз наряжена в очень пышное блестящее розовое платьице до колен и огромный белый с розовыми блестками бант, и в этом виде напоминала дивный тропический цветок. Не было только жены Марка — она по-прежнему находилась в экспедиции.

Геррин, очень изящный и подтянутый, в каком-то фраке, с цветком в петлице, стоял у одного из столов с бокалом в руке и разговаривал со всеми подряд. К нему подходили все новые и новые люди. Геррин сиял. Рука с бокалом, кажется, никогда не опускалась.

Ирна была очень занята. Тем не менее, увидев меня, она ко мне бросилась с радостной улыбкой: «О, Ланс, здравствуй, здравствуй, пойдем, я тебя покормлю». Она мне еще в первую встречу сказала, что я слишком худой. Хотя по-моему, я очень растолстел за последнее время. Ирна провела меня в Летний Зал… я даже не думал, что в этом маленьком доме могут быть такие огромные помещения. В Зале были по периметру расставлены столы с разной едой. Ирна подала мне огромную тарелку из розового стекла и стала накладывать на нее по ложечке разнообразных салатов и закусок. Очень скоро я начал протестовать, но Ирна никакого внимания не обращала на мои протесты. Наконец с наполненной тарелкой она проводила меня в угол, усадила в кресло и притащила еще бокал с какой-то темной жидкостью.

— Сначала поешь, — сказала она, — а потом все остальное.

В это время кто-то позвал.

— Сэни Энгиро! Там ваша внучка, кажется, залезла в фонтан.

Ирна охнула, бросила на меня извиняющийся взгляд и убежала.

Что было делать? Вокруг толпились ученые… нда, никогда бы не подумал, что это ученые. Нормальные люди. Старички, вроде Геррина, еще похожи на ученых. Но вот — молодая девчонка, моего возраста наверное, вся в рыжих кудряшках, очень смешливая. Она что — тоже физик? Все, конечно, бывает… Парни, вполне нормально одетые. Правда, вот разговоры… Слева от меня обсуждали какую-то локальную трансформацию при гиперпереносе. Справа двое парней вообще изъяснялись исключительно короткими и странными словами. Один говорил что-то вроде: пи… четыре эс… перенос… си… двенадцать в восьмой степени… А другой кричал, что не в восьмой, а в девятой, и если он думает, что там есть си, то он сам коллапсар кренделеобразный. Правда, рядом с ними несколько физиков говорили о вполне понятных вещах — о том, когда наконец откроют Лунный Павильон в Бетрисанде.

Делать нечего, я стал есть. Действительно, было очень вкусно. По крайней мере, некоторые из закусок мне сильно понравились. Я увлекся едой. Вскоре ко мне подошел какой-то физик и сел на подлокотник моего кресла. От неожиданности я перестал есть. Физик наклонился ко мне.

— Ты и есть Ландзо?

— Я? Да.

— Ара, — он небрежно протянул мне руку. — Я Марк.

— А… — я только сообразил, кто это такой… и глаза. Точно, как у Таро. Это у них семейное.

— Пошли? — спросил Марк. Я отставил тарелку в сторону и с трудом выбрался из кресла.

Вдали Ирна вытащила из фонтана дочку Марка в совершенно мокром, облепленном вокруг тела розовом платьице. Платье распушилось вокруг тело — автоматическая сушка. Бабушка что-то выговаривала внучке.

— Разберутся. — Марк легкомысленно махнул рукой. Мы вышли в сад. Здесь народу было поменьше. В основном, дети физиков. Они с визгом гонялись вокруг фонтана — того самого, в который упала (или влезла) дочь Марка.

Я не знал, о чем можно говорить с квиринцем, да еще и с физиком. Но Марк взял инициативу на себя.

— Кварковый бульон хочешь? — я раскрыл широко глаза, потому что слова «кварковый суп» ассоциировались у меня с чем-то другим и явно несъедобным. Но Марк махнул рукой, исчез на несколько секунд и появился с двумя высокими бокалами, в каждом бокале было три разноцветных слоя непрозрачной жидкости, из которой торчала соломинка.

— Это коктейль такой, — пояснил Марк. Я попробовал. Нижний слой явно состоял из пива.

Мне не хотелось пить. Я всю эту неделю даже не прикасался к алкоголю. Вообще странный у меня запой какой-то был… Я думал, что так не бывает. После посещения семьи Энгиро я как-то успокоился, жизнь моя более-менее вошла в норму, и пить расхотелось. Совсем.

Но из вежливости я тянул коктейль. Закусывали мы оливками и солеными орешками. Пошло довольно неплохо.

— Такого даже в «Синей вороне» не попробуешь, — объяснил Марк, — это наш, фирменный… у нас в институте изобрели. А ты в «Синей вороне»-то, кстати, был?

Я знал, что это такой ресторан, видел, конечно, снаружи. Там у входа такая старинная каменная птица сидит. Действительно, синяя. Но внутрь я не заходил. Поэтому помотал головой.

— Ну ты даешь… ты ведь уже здесь три месяца? И до сих пор даже в «Ворону» не зашел… Может, ты и в Бетрисанде не был?

В Бетрисанде я был, конечно. Хотя и не везде.

— Да мне неудобно… — сознался я, — одному как-то…

— В какой-то степени ты прав, — согласился Марк. — Действительно, идти и напиваться в одиночку… Ну ладно, сходим вместе. Вот Мира на той неделе прилетит, и сходим.

Он уже опустошил свой бокал и вертел в руках, с сожалением на него поглядывая. Я подумал, что надо что-нибудь вставить и сказал.

— Так много народу…

— Да. — Марк задумчиво оглядел зал. — Папа ведь… знаешь, вот я иной раз думаю. Мне уже сорок. Ну, конечно, что-то я делаю… вот монографию недавно закончил. В принципе, мне интересно работать. Но вот папа уже в тридцать лет открыл гетеротропный принцип. В тридцать четыре обосновал его экспериментально на практике, в знаменитой экспедиции Ларгоса. В тридцать шесть уже решил проблему Соторна. Если все его конкретные — понимаешь, конкретные достижения перечислить, то получится, что он — целая эпоха в физике подпространства… А тут — ковыряешься, ковыряешься, а спросить себя — что ты в жизни сделал? Да ничего. Сказать-то нечего. А ведь я, в общем, на хорошем счету… А с другой стороны, — оборвал он себя, — подумаешь, зачем это надо? Мне интересно. Людям и такие работники, как я, нужны. А то, что мне такие темы и такие проблемы не попадаются, как папе… удачные… ну и что?

— Да, — сказал я, чтобы не молчать. Марк посмотрел на меня и покачал головой.

— Как тебя называть-то? Ландзо как-то длинно. Ланс? Слушай, пошли лучше на море, а? Кей! — окликнул он пробегавшего мимо мальчишку. Тот остановился. Подошел к нам.

Это был старший сын Марка. Очень серьезный веснушчатый мальчик двенадцати лет. На Анзоре я бы ему дал все четырнадцать — здешние дети крупнее.

Я вдруг подумал, что по возрасту ближе к этому мальчику, чем к его отцу… да так оно и есть — ведь Кей двоюродный брат Таро.

— Кей, пока ты окончательно не исчез из моего поля зрения… ты завтра что планируешь?

Мальчик поглядел на отца и серьезно ответил.

— Завтра с утра у меня занятия по музыке и пилотированию. Потом я пойду на тренировку, потом еще мне надо часа два позаниматься по программе… наверное, после обеда. А потом, вечером мы собирались с ребятами планер готовить.

— Ясно, — сказал Марк, — а послезавтра? Найдется у тебя время для родного отца?

— А что надо-то, пап? — деловито спросил мальчик.

— Да вот, хотел вам показать один эффект интересный…

— Тот самый? — глаза мальчика загорелись. Марк кивнул.

— Тот самый. Туннель.

— Так вы смоделировали? А можно я ребят тоже приведу? — обрадовался Кей.

— Приводи хоть всю группу, — сказал Марк, — кстати, мы с Лансом собираемся на море. А, вы же еще не знакомы. Ланс — Кей.

Мы пожали друг другу руки.

— Вы друг Таро? — серьезно спросил мальчик. Я кивнул.

— Я тоже хочу на море, — сказал Кей, — я вам не помешаю?

По-моему, мальчик был куда солиднее и серьезнее своего отца.

— Не только ты не помешаешь, но и шибагов неплохо бы взять с собой. Шиба-аги! — заорал Марк. Кей слегка поморщился.

— Я их найду, папа… а Лиль тоже брать?

— Как хочешь… ну что, пошли?

И мы двинулись к морю.

В Летнем Зале тем временем мельтешение прекратилось. Я только теперь заметил, что вдоль одной из стен тянется широкая черная панель, на которой золотом выведена гигантская и очень длинная математическая формула… вероятно, она имела какое-то отношение к принципу гетеротропности. Я не стал уточнять.

Физики — в основном, начиная от сорока лет, молодые уже перекочевали наружу — расселись вдоль столов и стен. В центре располагалось трио — женщина в облегающем серебристом платье за большим синтаром, другая женщина, в черном, со скрипкой, и мужчина с виолончелью. Они исполняли что-то очень красивое. Я люблю музыку и с удовольствием бы послушал, но Марк не проявил к концерту большого интереса, и я послушно пошел за ним. Тем временем нас нагнал Кей с «шибагами» — младшими братьями Ларсом и Лиссом, семи и шести лет, за ними семенила с угрюмо выпяченными губками Лилль — теперь ее платье стало голубым, но по-прежнему очень пышным, и к нему голубой же бант.

Оказывается, не нам одним пришла мысль отправиться к морю. На волнах невдалеке от берега колыхался огромный плот, и на нем расположилась куча народу, включая детей. То и дело кто-нибудь нырял с плота, а кто-то неуклюже на него влезал, отряхивая воду, как собака.

Песчаный берег был живописно заляпан разноцветными пятнами брошенной одежды купальщиков. Дети Марка тут же начали раздеваться, папаша стянул через голову рубашку и обернулся на меня.

— Давай, Ланс! Ты чего, не в плавках? Ладно, трусы сойдут…

— Понимаешь… — сказал я смущенно. Марк подошел ко мне поближе.

— Я плавать не умею, — прошептал я. Марк уставился на меня. Потом сказал.

— Как же ты минимум собрался сдавать?

— Не знаю, — сознался я, — я еще об этом не думал.

— Ладно, — сказал он, — раздевайся. До плота я тебя довезу, а там посидишь.

По правде сказать, я чувствовал себя очень хреново. Я еще ни разу вообще не раздевался на пляже. У нас в отеле был бассейн, и кажется, все жильцы туда ходили постоянно. Кроме меня. Не только потому, что я плавать не умею. Мне вообще кажется совершенно дикой мысль на людях раздеться. Это так ужасно, унизительно… хотя когда я на других на пляже смотрю, мне это кажется нормальным.

Шрамов уже на мне не было, так что особенно стесняться нечего. Я потолстел, мышцы тоже стали получше. Но все равно. У нас это совершенно не принято. Дико просто. У нас раздеваются только в бане. Но деваться некуда… Я неловко стал стаскивать с себя одежду.

Дети тем временем молниеносно покидали свои вещички на песок (включая осевшее проколотым воздушным шариком голубое платье) и рванули к воде. Я с большим удивлением наблюдал, как все четверо шустро вбежали в волны и с крейсерской скоростью поплыли. Причем малышка не отставала от остальных. Похоже, плавала она лучше, чем бегала.

Марк совершенно беспечно отнесся к вхождению детей в воду. Он дождался, пока я разденусь, хлопнул по голой спине ладонью

— Пошли, горемыка.

И мы вошли в воду и поплыли к плоту. Я держался за плечо Марка и подгребал кое-как рукой и ногами. Для меня это было совершенно новое ощущение — вода охватила тело со всех сторон, ласково, легко, и какое-то беспричинное веселье начало овладевать мною. Но за Марка я держался крепко.

Он подсадил меня на плот. Я вскарабкался, сел, вцепившись руками в какую-то скобу. Плот мягко покачивался на волнах. Это было даже приятно, хотя и страшновато немного.

— Ну пока, я пошел. — Марк махнул мне рукой и нырнул. В нескольких метрах от плота он вынырнул. Я с тревогой за ним следил. Вот темноволосая голова снова исчезла. И больше не появилась…

Не знаю, сколько прошло времени. Нигде поблизости Марк не выныривал. Я вскочил на ноги… С великим трудом стал передвигаться по качающейся поверхности. Может, он где-нибудь с другой стороны? Нет… Цхарн, что за ерунда? Я не сводил глаз с водной глади. Ведь уже не меньше трех минут прошло. Может, он где-то выныривал, а я не заметил?

На меня уже стали посматривать. Я видел темно-русые головки детей Марка — а самого его так и не было. Цхарн, да не мог же он в самом деле утонуть?! Они же все очень хорошо плавают…

Наконец я увидел его. Он вынырнул неподалеку от плота, с другой стороны. Поймал мой взгляд, весело помахал рукой и нырнул снова.

Подожди… чего я так беспокоюсь-то? Они же могут до десяти минут не дышать… у них же в крови клетки специальные. Вон какие клопы плавают, еще меньше Лилль. И родители даже в ус не дуют.

Я сел на краю плота, свесив ноги в воду. Мне было холодно, несмотря на жару, очень неуютно и вообще хреново. Я подумал, что все-таки сильно отличаюсь от остальных. Вода высохла на теле, и стало тепло, даже жарковато. Все равно я чувствовал себя крайне неудобно, неловко. Все веселились, ныряли, играли в воде, все были вместе и при деле, а я… Потом я понял, почему мне так неудобно. Слишком уж незащищенным я себя чувствовал. Страшно мне было, просто физически страшно.

Чтобы отвлечься, я стал наблюдать за пловцами. И было на что посмотреть! Плавали все квиринцы очень хорошо. Чье-то тело скользило вдоль плота, под тонким слоем воды. Даже непонятно, каким образом плывет — незаметно, чтобы он руками или ногами шевелил. Просто скользит, стремительно, как дельфин. Как будто у него реактивный двигатель в пятки встроен. Нет, все же шевелит ногами, но этого почти не видно. Лицо вниз… ну да, они же не дышат в воде.

Какие-то девушки неподалеку затеяли водный танец — сплывались в круг и расплывались, делали синхронно разные фигуры.

Марк играл со своими детьми. Они гонялись друг за другом, то уходя под воду, то плескаясь весело на поверхности.

Здорово. Все здорово. Если представить, что ты к этому никакого отношения не имеешь и смотришь, к примеру, фильм.

Вскоре мы выбрались на берег. Я с облегчением оделся. Уже сгущались сумерки. Дети снова убежали вперед. Кей шел с каким-то другом, и они очень серьезно что-то обсуждали. Наверное, какую-нибудь физическую проблему.

В Летнем Зале играла музыка, и по паркету двигались пары. Танцевали физики очень красиво. Профессионально, можно сказать. Это не наши танцульки, где народ дрыгался, кто во что горазд. Тут — я понял с первого взгляда — мне можно и не пытаться… Слишком уж сложные и незнакомые мне танцы.

Марк посмотрел на меня и, видимо, понял, что в зал я не пойду ни за какие коврижки.

— Ну ладно, Ланс… пошли, выпьем еще, что ли.

Около полуночи Марк отвез меня домой на своем флаере. Детей уложили спать у бабушки. Марк уверял, что концентрация алкоголя в его крови вполне позволяет вести машину. Я немного сомневался в этом, поскольку подъем был слишком уж быстрым и крутым, а в полете флаер слегка раскачивался из стороны в сторону. Но я сидел тихо и послушно, в конце концов — не мое это дело… Марк с третьей попытки завел флаер на насест у балкона.

— Ну все Ланс, — он обнял меня за плечи. — Слушай, ты классный парень! Но плавать я тебя научу. Завтра… нет, послезавтра. Договорились?

— Ладно, — сказал я. — Ты до дома-то долетишь?

— О! — Марк засмеялся. — В этом не сомневайся. Я тебе завтра позвоню, идет?

Я перелез через балконные перила, помахал Марку рукой и отправился к себе.

Постепенно, с этого времени моя жизнь стала меняться.

Не то, чтобы я вдруг стал совершенно счастливым человеком. Нет, конечно… я по-прежнему везде чувствовал себя чужим. Ни Марку, ни Ирне с Геррином я не доверял до конца. Даже наоборот, мне было с ними немного неуютно, и я радовался, когда вечером оставался — уже точно, гарантированно — один. Тогда можно было вспоминать Анзору, думать о Пати, об Арни и Таро. Можно было читать что-нибудь интересное, жевать что-нибудь вкусное, размышлять… В одиночестве я был свободен, в одиночестве я был самим собой. С квиринцами же было тяжеловато — я пытался понять их, подстроиться под них, соответствовать их ожиданиям. Может быть, зря, не знаю… их-то мне не в чем упрекнуть.

Ирна периодически звонила мне, приглашала в гости. Когда я к ним приезжал, старалась накормить как можно лучше. Часто расспрашивала о Таро, об Анзоре, воспринимая мои рассказы теперь уже спокойно.

Марк явился ко мне очень скоро после праздника и совершенно бесцеремонно потащил на море.

— Плавок нет? Ну ты даешь, старик… Ладно, сейчас закажем.

Он подошел к моему родному циллосу, потыкал пальцами в пульт управления. Сам я толком не научился им пользоваться — я-то ведь мог управлять голосом. На чужой голос моя Чуча не реагировала.

Марк выбрал Текстильную Централь, в ней — раздел спортивной одежды, в этом разделе мужские плавки. Пощелкал кнопкой — на экране замелькали расписные трусы.

— Какие тебе? Иди выбирай.

— Да мне все равно, — буркнул я.

Марк сделал заказ, мы отправились пить чай. Через двадцать минут почтовый робот запищал у балконной двери. Я распаковал пластиковую коробочку, вытащил плавки вполне петушиного вида.

— Ну вот, теперь мы с тобой вполне можем пойти на море.

В первый раз Марк не взял с собой детей. Он довольно долго обучал меня лежать на воде, расслабившись… это получилось у меня только часа через два. Дальше пошло легче. На следующий день я сам впервые решился спуститься в бассейн — в пять утра, когда нормальные люди еще спят — и потренироваться, придерживаясь за поручни.

Марку же я высказал робкую мысль о том, чтобы научиться водить флаер. Своя машина в Коринте считается пижонством. Но везде полно общественных стоянок. Берешь машину, летишь, куда тебе хочется (автопилот знает только несколько стандартных маршрутов). Там оставляешь на другой стоянке, диспетчерская потом в случае чего произведет перераспределение. Одна общественная стоянка была и на крыше нашего отеля. В принципе, я обходился пока и так… но очень уж хотелось самому попробовать водить машину. Говорят, флаер — это элементарно, это очень легко… его уже с 14 лет разрешается водить. Не говоря уже о том, что вождение флаера входит в минимум эмигранта.

Марк вытаращил на меня изумленные глаза.

— Так ты что, до сих пор еще не начал учиться?!

Мы с ним отправились в учебный аэроцентр. Это целая сеть небольших аэродромов, плюс сам центр с тренажерами. Марк определил меня к молодой девушке-инструкторше. Первым делом мне предстояли занятия на симуляторе три раза в неделю, затем — учебные полеты.

Жизнь становилась все интереснее. Я учился плавать и летать, я гулял с Марком и его детьми в Бетрисанде, посещал Ирну и Геррина. Марк как-то привел меня и в свой институт, но там было не так уж интересно… Я и сам подтянулся, стал снова регулярно заниматься физическими упражнениями, потом — по программе изучал разные науки, от математики и основ навигации до общей истории цивилизаций. Вечером, за ужином я смотрел новости, потом надевал демонстратор и, лежа в кровати, читал что-нибудь интересное или смотрел фильмы.

Наступила осень.

Я сдал экзамен по вождению флаера. Да и программу практически закончил, только побаивался идти сдавать минимум. Хотелось закрепить знания, позаниматься еще. Торопиться некуда — еще и полугода не прошло, деньги еще долго будут платить. А после сдачи минимума ведь все равно надо куда-то определяться… какую-то профессию выбирать. Я пока еще не знал — какую.

Мой успех решено было отметить в «Синей вороне». Там я не был еще ни разу. Марк и Мира детей оставили дома, и мы отправились в ресторан втроем.

Погода не такая уж хорошая. Море стальное, с белыми гребнями волн, бьющихся о парапет — залило все пляжи. Да сейчас только сумасшедший полезет купаться… едва эта мысль проскользнула в моей голове, я тут же увидел сумасшедшего. В одних плавках он занимался виндсерфингом — летел на высоченных гребнях волн, с огромным, видимо, напряжением, лавируя на страшном ветру.

— Смелый человек, — заметила Мира, глядя на сумасшедшего. Она запахнула плотнее свою белую мохнатую курточку. С утра лил дождь, но теперь разве что чуть-чуть капало. Зато соленые брызги ложились на лицо, пахло солью и йодом, как всегда на ветру у моря.

Я искоса смотрел на Миру. Она давно уже вернулась из своей экспедиции. Теперь занималась потихоньку отчетом, сидя дома. Симпатичная, и очень подходит Марку — невысокая, темноволосая, смугленькая. Мира часто улыбалась, даже просто безотчетно, неизвестно почему, и на лице ее играли ямочки. Между прочим, никогда бы не подумал, что ей уже под сорок, у нее четверо детей…

Но что же тут удивляться… Марк для Таро был бы дядей. И для меня он дядя. По возрасту и в отцы годится… Странные у нас с ним отношения сложились. Мы подружились, но все равно Марк — как бы старший. Старший друг. Таскает меня на разные спектакли, выставки, концерты, как у них тут принято, иногда довольно бесцеремонно интересуется моими занятиями. Мне это не обидно, нисколько. Наоборот… я сейчас понимаю, в чем тут дело. Ведь здесь на Квирине человек предоставлен во многом самому себе. То есть пропасть тебе никогда не дадут, но и не контролирует особенно никто… ты сам должен свое время распределять, сам все решения принимать. А я не привык. У нас в Лервене все время кто-то за тебя решал, что и когда ты будешь делать, направлял тебя туда-то или туда-то… И для меня эта здешняя свобода поначалу казалась чрезмерной.

Не только одиночество меня угнетало. И сейчас я не могу сказать, что не одинок — никто и никогда не заменит мне Арни и Таро. Таких отношений у меня не будет ни с кем… разве что Пати… я часто думаю о ней, мечтаю. Но если бы я лишился друзей, будучи общинником — я бы страдал, но никогда не пустился бы в запой и вообще не совершил бы глупостей. Мне нужно было бы вставать каждое утро, идти на работу, на собрание, выполнять чьи-то поручения… за меня бы думал кто-то другой, командовал каждым моим шагом кто-то другой. А здесь… самому нужно. А если сам ты не видишь в своем существовании никакого смысла?

Вот поэтому Марк для меня оказался спасением. Ирна и Геррин — слишком уж тактичные, скромные… они никогда не стали бы лезть в чужую жизнь. А мне оказался необходим как раз бесцеремонный и наглый приятель. Относительно, конечно, бесцеремонный… по сравнению с другими квиринцами, которые вообще-то очень трепетно относятся к чужой жизни и очень боятся быть навязчивыми.

Вот и сейчас — ведь он не спросил меня, хочу ли я пойти с ними в ресторан. Даже не то, чтобы пригласил. Нет. «Ну что, сдал? Ну, дед, ты молоток! Так, сегодня по этому поводу гуляем в «Синей вороне».

Снаружи-то я часто видел ресторанчик. Так себе, здание старинное и ничем таким не выделяющееся. Синяя большая птица с огромным клювом сидит нахохлившись у входа. Интересно, это статую тут поставили из-за названия, или ресторан назвали по статуе?

Это, говорят, чуть ли не самое древнее заведение. Еще в первом веке построили…

И недорогой ресторан, между прочим. Есть ведь частные, к примеру, «Древо», так у них и интерьер поинтереснее, и подают люди-официанты — это считается особым шиком. Сам я еще в таких заведениях не был, и что-то не очень тянет. А в «Вороне» обслуживание автоматическое, цены демократические…

Интерьер — ничего особенного. Столики разделены стенками-барьерами, увитыми зеленью. И отовсюду видна небольшая эстрада, где играет живой музыкант.

Музыкантша. Девушка с очень длинными белыми волосами. Сидит у синтара и наигрывает-нашептывает мелодию, похожую на шелест дождя или шорох прибоя.

Мы сели за свободный столик. Взяли пластинки меню, начали изучать… да, кто его знает, что заказывать. Что-нибудь подешевле. Я в затруднении посмотрел на Марка. Тот, как всегда, взял на себя инициативу.

— Так, значит… Мира, тебе как обычно? А нам с тобой так. Морской салат, и к нему немного ву, — он нажимал кнопочки на меню, — дальше, закуска лаккар, это из рыбы и водорослей… не делайте такое лицо, юноша, вы это еще не пробовали. Ну, мясо — лучше всего наборный гуляш. Индейка в тесте… к этому делу нужно артиксийского светлого. Мягкие сухарики… Ты у нас сладкоежка, дедуля, десерт тоже будешь?

— На десерт сиккаргу с мороженым и белым соусом, — подсказала Мира, — здесь ее так готовят!

Я думал, что сиккаргу — сливочную кашу — пробовал уже во всех видах… со всеми ягодами, фруктами, орехами во всех мыслимых комбинациях. Ан, нет…

Марк отправил заказ кнопкой «ввод». Уже минуты через две к нам подкатила тележка с тремя подносиками, на которых были сервированы закуски.

— Лиль сегодня сидит, — сказала Мира, — и поет такую песню: рыбка умерла, рыбка умерла… а мы — люди, и мы никогда не умрем, вот так!

Марк засмеялся.

— Это она рыбку дохлую вчера нашла на берегу, — пояснил он.

— Вот ведь надо же. — Мира покачала головой, — значит, она уже так серьезно этот вопрос обдумывает, о смерти…

— И пришла к выводу, что мы никогда не умрем, — сказал Марк.

— Ну да, наверное, она думала, думала, переживала… и решила, что люди не умирают, иначе это было бы слишком печально.

— Я вот не помню, — сказал Марк, — когда в первый раз о смерти подумал. Мне кажется, лет в восемь… но может, и раньше что-то было. Я помню, сильно испугался, что ничего там не будет…

— А я сразу знала, что там будет что-то, — вставила Мира.

— Ну, у тебя родители верующие… а у меня, сама знаешь.

Я попробовал вспомнить — когда же я впервые задумался о смерти. Не знаю… смерть для меня была реальностью. Проще вспомнить, когда впервые увидел мертвого — года в три. Может, и раньше видел, но не помню. И не боялся я этого никогда. Цхарн, есть вещи похуже, чем смерть… ну лег, ну заснул. Правда, неизвестно, может, там что-то еще будет.

Рыба с водорослями — страшненькие на вид кубики — оказалась действительно очень вкусным блюдом. Мы накалывали кубики на маленькие вилочки, прихлебывали теплое ву.

— Ну, Ланс… теперь тебе надо минимум сдавать, — сказал Марк деловым тоном, — тянуть не стоит.

— Ты думаешь, я готов? — пробормотал я нерешительно.

— Ну конечно, — весело сказала Мира, — да ты не беспокойся… они эмигрантов сильно не гоняют.

— А потом куда? Ты уже об этом думал? — поинтересовался Марк. Я пожал плечами.

— Я бы тебя взял в лабораторию… да по-моему, ты не физик. Неинтересно тебе… — вслух размышлял Марк.

— Не только в этом дело, — сказал я, — у меня ума просто не хватит. У вас совершенно другое представление о пространстве, времени… с этим представлением нужно родиться, вырасти… или уж быть великим талантом. Нет, я не смогу физиком.

Я это сказал почти с сожалением. Как было бы удобно — учиться у Марка, или Миры, или хоть Геррина. Ведь я же никого здесь больше не знаю.

Тележка подкатила к нам второй раз, мы разгрузили мясные блюда, бутылку артиксийского светлого вина.

Марк разлил вино по бокалам.

— Ну, за флаер мы уже выпили. Теперь за удачную сдачу минимума!

Я проглотил вино залпом, как ром. Вкусное… Тепло разбежалось по жилкам, и стало как-то веселее, спокойнее. Как будто сенки курнул…

— Я летать хочу, — как-то само вылетело. Я почему-то стеснялся этого желания, — если можно, я бы хотел летать в Космосе… ну, просто эстаргом. Чтобы разные миры видеть…

Почему-то я ощущал громадную ответственность — как будто находился на комиссии, где должна была решиться моя судьба. Хотя это был просто разговор…

— Эстаргом неплохо, — одобрил Марк, — но кем? Навигатором, пилотом-профессионалом ты не сможешь… ну, сможешь, но это еще хуже физики. Надо с детства летать… просто будешь плохим профессионалом.

— Да и планет особо никаких не увидишь, — добавила Мира.

— Самое простое — транспортником или курьером, — размышлял Марк. Я подумал. Представил — привычные, спокойные трассы… привычные вылеты и возвращения… стабильная уважаемая работа, надежный кусок хлеба.

— Наверное, это мне подходит, — сказал я робко. Мира посмотрела на меня.

— В транспортники, Ланс, идут у нас те, кто в основном занят чем-то другим. Ну, интересы другие, не Космос. Например, художник… ведь в рейсе заняться нечем, вот он месяц на Посту сидит — рисует. Вернется, опять же, отпуск большой, время есть, чтобы рисовать. Писатель… музыкант. Профессионалов у нас очень немного, а искусством многие занимаются, кое-кто и очень серьезно. Вот они деньги таким образом зарабатывают, обществу служат… Ну или, к примеру, мать раньше летала как спасатель, а дети родились, в долгий патруль уходить не хочется, она переходит в транспортники. А если у тебя особых интересов нет — ну, не то, чтобы ты не мыслил себе жизни без стихов или романов, скажем… семьи нет… тебе скучновато будет в транспорте работать. Ну, конечно, свой интерес тоже есть… скажем, если большой пассажирский…

— А что вы мне посоветуете? — спросил я, выбирая из гуляша кусочки… странное блюдо — тут по крайней мере пять видов мяса собрано.

— А в науку ты все-таки не хочешь? Ведь есть столько разных специальностей… минералогия, скажем… микробиология, — сказал Марк. Мира, прищурившись, смотрела на меня.

— Надо тебе просто пойти в центр профориентации, там люди поумнее, тесты пройдешь… посоветуют, что тебе больше всего подходит.

— Ну, схожу, — согласился я, — вот минимум сдам и схожу.

— Остается еще несколько вариантов, — сказала Мира, — военные, спасатели и полиция. Ну, военные отпадают, наверное. Это очень высокий профессионализм… да они в основном занимаются испытаниями новой техники, разработкой… те же ученые. Нет… спасатели. Это интересная работа. Я ведь в молодости училась… летала пару раз в патруль. В основном они вытаскивают людей из разных пикантных историй… ну, скажем, заклинит гравитор где-нибудь в парсеке от ближайшей системы. Или какие-нибудь психи, — она взглянула на Марка, — полезут изучать свойства пространства вблизи от пульсара, вот их приходится вытаскивать. Часто еще бывают разные землетрясения, стихийные бедствия на планетах, там приходится массовые работы проводить. Особенно неприятно бывает спасать на каких-нибудь планетах, не входящих в Федерацию, да при враждебном отношении населения. Ведь оружия у спасателей нет, им запрещено причинять людям какой-либо вред вообще. Даже приемы рэстана, и те…

— Я знаю… читал про спасателей, — заметил я.

— Ну вот, работа, в общем, очень интересная. Есть еще варианты — сейсмологическая служба, землетрясения останавливать, извержения вулканов прекращать. Или, скажем, экологи, тоже интересно. Восстанавливать загаженные атмосферу, биосферу… Ну и другие разные службы. Это все варианты. И есть полиция. СКОН. Ну, это всем известно. Бластер на поясе, электрохлыст, броня… борьба с шибагами, работорговцами, наркомафией и прочей шушерой. Тоже, наверное, кучу фильмов видел про наших доблестных ско.

Я кивнул. Фильмы-то я видел… только вот себя на место «доблестных ско» никак не примерял.

Это ведь как наши Треугольные… я никогда не хотел быть Треугольным.

Я не хотел быть сильным, вот в чем дело. Мне это было противно. На Анзоре.

Но это было на Анзоре, и к тому же давно. Мне предлагали как-то поступить в отделение Треугольных. Но тогда это было связано с тем, что я должен уйти от ребят, отказаться от Магистерия… и вообще. Вот я буду стоять на посту, а мимо меня Арни и Таро будут ходить на работу. А возможно, кто-то из них заслужит наказание, и я должен буду караулить их в карцере. Или на качалку вести… И жизнь моя станет совсем другой. Уже далеко не все можно будет обсудить с друзьями. Я буду одиноким… конечно, мне этого совершенно не хотелось.

Но теперь я увидел все это в другом свете. Квиринский ско вряд ли выполняет те же функции, что и наш Треугольный. Если и выполняет, то редко. И не так, как у нас.

Зато у меня будет маскировочный бикр с дополнительной тяжелой броней, и оружие, и сила, и право… и возможность вести малый патрульный корабль — самому! И даже, возможно, участвовать в космических боях, вполне реальных. Я вдруг увидел себя самого — повзрослевшим, суровым, сильным, в пятнистом бикре, с оружием… И ни один Зай-зай даже близко ко мне не посмеет подойти. И мне до колик захотелось такой судьбы. И я понял, что уже практически сделал свой выбор.

Сказать Марку с Мирой или нет? Нет, подожду еще. Сначала все-таки надо минимум сдать и тесты пройти… вдруг я в полицию и не гожусь вовсе.

Часть 3. Ученик ско

Теперь я понимаю, почему сделал такой выбор.

Профессий на Квирине множество. Самые распространенные и те, что у всех на слуху — связаны с Космосом. Научные специальности — на любой вкус. Просто эстарги — спасатели, экологи, пилоты всякие, техники-инженеры… И еще сколько угодно наземных профессий.

Только все это для меня было — вроде бальных танцев. Слишком сложно, красиво и непонятно. Для этого нужно было родиться и вырасти на Квирине. Вот тогда можно не спать ночей над каким-нибудь уравнением или рискуя жизнью, изучать бабочек на отдаленной и опасной планете. Да и спасателем, всегда готовым выручить и помочь, даже ценой собственной жизни, я себя не представлял. Это для меня слишком возвышенное что-то, непонятное.

Но вот что-то родное и близкое почудилось мне в СКОНе. Парни в пятнистых бикрах, в броне, с холодно блестящим оружием… Вот это было мне вполне понятно. И даже знакомо. Странное дело, никогда я не был милитаристом, на войну не рвался, на армейских сборах вперед не вылезал. И не видел себя военным, даже высшим офицером не хотел быть.

Но разве в этом дело… я не хотел этого, Цхарн видит, но я дрался много раз, и много раз меня били, в мире, где я вырос, ценилось умение ударить и уйти от удара… когда-то нас спасло умение Таро стрелять — и решимость выстрелить по людям. Ненависть, хитрость, подлость, враждебность… Я не люблю всего этого, но ведь Родину не выбирают — таким был мой мир.

Нет, квиринские ско совсем не такие. Это не наши Треугольные (что меня и успокаивало). Я знал, что и Устав у них совсем другой, и заняты они другим. Но в то же время что-то родное чудилось мне в их лицах — словно они знали то же, что и я.

Вот поэтому, наверное, я никем другим себя реально не представлял — только ско.

То есть, для очистки совести я прошел консультацию и всякие тесты в центре профориентации. Но сам уже заранее знал результат.

Странно… я никогда не был сильным и не очень-то стремился им быть.

Я и сейчас, по-хорошему, не хотел быть сильным. Но ско-солдат был просто ближе к моему миру, чем все другие квиринцы.

Они часто казались мне детьми. Детьми-переростками, вундеркиндами. Да, физику они знают не в пример лучше меня, да, пиликают на скрипочках и поют хором под гитарку… (глаза горят, улыбки сияют, голоса звучат стройно и слаженно).

Голубоватый дым за соплами дрожит,

Беда следит за нами, крадется по пятам,

Но храбрый «Перегрин» живет и будет жить,

Проложит новый курс квиринским кораблям.

Такие умненькие, красивенькие, талантливые детки. Я учился у них, я старался жить, как они, но где-то внутри у меня сидел холодный взрослый наблюдатель, который лишь усмехался, глядя на эту жизнь.

Что они знают о жизни, эти квиринцы? У них и беды-то ненастоящие, картонные какие-то… Что они знают о боли, о смерти, об одиночестве? О голоде? О болезнях? Что они знают о ненависти, о страхе, о настоящих чувствах?

Что они знают о любви?

Может быть, я не прав, не знаю… мне просто так казалось.

Когда в Коринте выпал первый снег, я все-таки сдал минимум.

Это оказалось совсем несложно. Хотя на экзамен ушел целый день. И после этого я шел по заснеженной Набережной, глядя на серое, спящее холодное море, и думал, что вот теперь начнется другая жизнь… новый этап… что я постепенно приближаюсь к Пати. Только жди меня, Пати! Как плохо вышло, что мы даже не попрощались, и расстались так скверно. Только жди, и я обязательно приду за тобой.

Я вызвал по сети Главное Управление Службы Космической Охраны и Наблюдения и поговорив с начальником школы СКОНа. Меня тут же приняли в ученики. Но до камуфляжного бикра, брони и оружия было еще очень далеко…

Начальник спросил, выбрал ли я уже себе наставника. Я никого из ско не знал, и мне было безразлично. Тогда начальник покопался в базе данных и связался с каким-то незнакомым ско. Спросил, не хочет ли тот взять ученика (за ученика им полагались какие-то надбавки к зарплате). Ско без лишних слов согласился. Звали его Валтэн Нори. На следующий день мы встретились с ним в холле Управления.

Нори пришел без всякого бикра, в темном строгом костюме. Был он сухой, не очень высокий, стремительный, голос глуховатый. Не молодой уже. Глаза орехового цвета поблескивали на смугловатом лице. Он быстро окинул меня взглядом, словно оценивая. И по-моему, остался не очень доволен результатом. Я слегка обиделся про себя.

Врач ведь меня здорово починил. И все это время я делал упражнения — вначале медицинские, потом по спортивной программе. Тело очень быстро менялось, хотя занимался я не так уж много. Помогли наностимуляторы. Нервная проводимость резко увеличивается, запоминание мгновенное, автоматизмы закрепляются не после тысячи повторений, а после пятидесяти. Мышцы растут, как на дрожжах. Это то же самое, что для интеллектуальной деятельности — мнемоизлучатель. Таким образом за полгода занятий я стал совершенно другим человеком. Внешне, во всяком случае. Мне теперь и в зеркало было приятно на себя посмотреть. Никаких шрамов, чистая загорелая кожа, мышцы так и перекатываются буграми. Даже фигура оказалась совсем неплохая — плечи и грудная клетка раздались, бедра узкие… А вот моему наставнику, видно, что-то не понравилось.

Он протянул мне жилистую сухую руку.

— Валтэн.

— Ландзо, — буркнул я. Меня уже проинформировали, что наставника принято называть по имени, но на «Вы».

— Сколько тебе лет, Ландзо?

— Двадцать один.

— Я бы дал меньше, — заметил Валтэн, — ты эмигрант? Откуда?

— С Анзоры.

— И — давно?

— Почти полгода. Минимум я сдал…

— Понятно. — Валтэн присел в кресло. Я последовал его примеру.

— Значит так, Ландзо… подготовка ско состоит из четырех разделов. Первый — юридический… история, законы, обычаи миров. Желательно знать как можно больше, хотя пределов совершенствованию тут нет. Второй — основы медицины, и прочие неободимые теоретические знания… например, планетография. Практическая психология. Это чтобы не всегда сразу стрелять… Третий — физическая и боевая подготовка. Четвертый — пилотирование и навигация. Между прочим, нам гораздо больше придется заниматься всякими маневрами в космосе и вообще — кораблем, чем обычно думают. Преследование противника в космосе, бой в пространстве и в атмосфере… это практически рутина. Всем этим ты будешь заниматься на протяжении трех или четырех лет… Но еще в обучение входит три патруля. Год практики, то есть три раза по четыре месяца. Летать будешь со мной. Возможно, если я не найду напарника, будем летать вдвоем, хотя это не рекомендуется. Я из патруля вернулся две недели назад. У нас есть три с половиной месяца, чтобы ты за это время сдал первый минимум. То, что необходимо, чтобы выйти в космос. Ландером ты, конечно, не владеешь…

Я покачал головой. Только что начал занятия на симуляторе… какое там.

— Значит, будешь учиться сразу на звездолете… в смысле, сразу третий класс — малый патрульный. Рэстаном я с тобой буду заниматься сам. Инструкторам не доверяю. Стрельбой тоже. Заниматься будем три раза в неделю, остальное время — самостоятельно… Два раза в неделю спецтренировки в аэроцентре, каждый день — симулятор. Ну а теорию будешь изучать самостоятельно, я тебе пришлю программу. Договорились?

— Конечно, — радостно согласился я.

Так началась для меня новая жизнь. Через несколько дней мы отпраздновали Новый Год. Я встречал его с Марком, Мирой и их детьми. Ирна с Геррином тоже приглашали, но мне все же легче было с Марком. Я впервые узнал, что это такое — когда гуляет вся Коринта. Когда всю ночь светло, как днем, и небо усыпано разноцветными искрами кораблей, ландеров, флаеров, воздушных площадок… это же особый шик — встретить Новый Год в воздухе. И холодное море до края заполнено кораблями и плотами. И вся набережная полна людей, музыки, танцев. И фейерверки сверху и снизу, и опускающиеся медленно парашютисты в светящихся костюмах, и многочисленные концерты на маленьких эстрадах в Бетрисанде.

В эту ночь нельзя чувствовать себя одиноким и чужим… в эту ночь все одиноки — и все вместе.

И потом, сразу после Нового Года, я начал учиться на ско.

Моя свобода немедленно куда-то улетучилась, и вот теперь я был по-настоящему вполне доволен. Хотя приходилось и трудно. Но разве сравнить эту трудность учения, в результате которого ты становишься все умнее, сильнее, старше — с прежними моими проблемами. С Марком мы теперь почти не встречались, а вскоре он улетел в экспедицию, а с Мирой я и вовсе чувствовал себя неловко.

Вся моя жизнь, впрочем, была теперь заполнена. Иногда я уставал от этого, страшно не хотелось вставать, заниматься, идти куда-то… Но я с легкостью себя преодолевал. Во-первых, Валтэн контролировал. Он отнесся к моему обучению весьма ответственно. Во-вторых, передо мной вставала светлая и прекрасная цель — уже через три месяца я окажусь в Космосе! Пусть пока в качестве ученика… Я стану вполне полноправным членом квиринского общества, уже не ребенком, которого все опекают и учат.

А любопытно получается… квиринцы для меня были детьми. Умными, хорошими, но чрезмерно уж наивными, «не знающими жизни». Но и я был для них ребенком… потому что и мне были неведомы — их горе, их труд, их заботы и тоска. Я уже смутно начинал подозревать, что что-то такое у них все же есть.

Я вставал теперь в шесть утра и отправлялся в спортзал. На Квирине нет ни одного жилого дома без спортзала с бассейном. Я делал упражнения по схеме, выданной Валтэном (он составил ее с помощью циллоса по данным медико-спортивного обследования меня) потом совершал кросс, потом плавал в бассейне. Кое-как держаться на воде я уже мог, теперь нужно было учиться плавать быстро и уверенно. Поскольку в моей крови циркулировали теперь специальные респироциты, плавать мне было легко — можно довольно долго не дышать. Дома, позавтракав и приведя себя и помещение в порядок, я садился за теорию.

Для первого патруля мне необходимо было знать уйму жизненно важных вещей. Всего и не перечислить… например, глостийский и серетанский языки — на них говорят в областях Галактики, которые наиболее часто посещают ско. Материальную часть звездолета и оружия… основы выживания в Космосе… основы оказания первой медицинской помощи… введение в социологию… в политологию… в общественную планетографию… в физическую планетографию… еще там чего-то.

Больше всего — законы. Для начала, конечно, устав СКОНа. Далее, я должен был назубок знать Общий Закон Федерации, причем все — и Конституцию, и (особенно) — Этический Свод, и уголовный кодекс, и гражданский… Потом — нюансы общего Закона для всех пяти Центральных Миров (то есть, собственно, миров Федерации). Потом следовали законы периферийных планет — то есть тех, кто входил в Федерацию лишь частично, отдельными договорами. И статус всех этих планет, уровень их отношений с Центральными мирами… Потом — устав других Космических Служб… уф-ф.

Законы Серетана. В Глостийском скоплении никаких законов, собственно, не было. Но я должен был знать обычаи глостийской мафии.

Это — только для начала. Звучит совершенно нереально. На самом деле с помощью мнемоизлучателя я вполне мог, скажем, за пару дней твердо запомнить и научиться применять в ситуационных задачах Этический Свод Федерации.

С утра я занимался часа два или три. Полчаса с мнемоизлучателем, остальное время — решение задач. Потом начинались тренировки…

Три раза в неделю с утра мы занимались с Валтэном физподготовкой. Пока не столько самим рэстаном, сколько всякими подготовительными упражнениями и бегом. Два дня у меня были по расписанию спецтренировки, а это штука довольно адская… центрифуга, к примеру. 4 «же», 5 «же». И еще при этом какие-то примеры надо решать. Невесомость и управление телом в невесомости. Это мне очень трудно давалось по сравнению с другими. Квиринцы-то с детства занимаются, во-первых, подводным плаванием. Во-вторых, летают на гравипоясах — воланах, на планерах, а при первой возможности — на симуляторы и настоящие ландеры. А мне было уже поздно всем этим заниматься… инструктор каждый раз так смотрел на меня, что мне казалось, вот сейчас скажет: а не лучше ли тебе, друг, избрать какую-нибудь спокойную наземную профессию. Я лез из кожи вон… Но что поделаешь!

Я никак не мог научиться в невесомости принимать правильное положение тела, передвигаться… я шлепался на пол как куль при включении тяжести, набивая синяки. Я проигрывал все схватки в невесомости, даже пятнадцатилетним пацанам и девчонкам. Терпеть перегрузки я мог, а вот решать при этом задачи получалось очень слабо…

Однажды я дошел до такого отчаяния, что сказал Валтэну.

— Наверное, я не способен быть эстаргом. Совсем…

Валтэн хлопнул меня по плечу. Он казался удивленным.

— С чего ты взял?

С чего я взял, когда сам же он постоянно меня ругает, ругает и ругает…

— Ну, у меня ничего не получается… с невесомостью плохо. Реакция медленная. И вот с рэстаном тоже…

Валтэн прищурился и внимательно посмотрел на меня.

— Вот что, Ланс, — сказал он наконец, — эстаргом ты будешь. Тут ничего сложного нет. Реакция… скорость… да, это у тебя всегда будет не на высоте. Но пойми, это не так уж нужно. Это, конечно, уменьшит твои шансы на выживание. Но далеко не в каждом патруле приходится выдерживать большие перегрузки или воевать в невесомости. Даже и рэстан, между нами говоря, для вооруженного человека не так уж важен. Если тебя устроит то, что ты не во всем будешь совершенством… я думаю, ты можешь летать.

Это немного успокоило. К тому же Валтэн перестал ругать меня за промахи. Понял, видно, что это слишком уж сильно действует.

Ну вот, значит. В субботу я еще отдельно занимался с утра плаванием. После физической тренировки отправлялся в Учебное Управление. Там у меня были практические занятия — то с Валтэном, то с профессиональными инструкторами (таковыми подрабатывали обычно женщины, имеющие маленьких детей и не могущие поэтому полноценно летать, или пенсионеры). Занятия были — по медицине, по ориентированию на местности, по матчасти звездолета, по оружию, по его боевому применению… нет, не смогу перечислить. Например, вот такой предмет — применение бикра. Думаете, это так просто, надел бикр и пошел? Ха! А что у него восемь только температурных режимов, знаете? А три уровня брони (это только у ско). А, извините, подключение выделительной функции (в бикре вполне можно обойтись без всякого туалета, по крайней мере, неделю… причем все отходы бесследно перерабатываются в воду и газ без запаха). В общем, там еще много чего есть… к примеру, самый главный, как сказал Валтэн, навык эстарга — сборка подпространственного маяка для вызова спасательной или полицейской службы. Если ты этот маяк умеешь собрать, более чем от половины опасностей в пространстве ты избавлен. А все детали этого маяка, между прочим, укреплены на бикре.

И в нем же можно спать и вообще жить. Без брони он вовсе не громоздкий, легкий, удобный — так, комбинезончик. Во время патруля бикр вообще почти не снимают — четыре месяца в нем, родимом.

После обеда я немного отдыхал. И потом — снова физическая тренировка, на этот раз самостоятельно. Потом я ехал на симулятор, учиться пилотировать корабль. И в заключение пара часов теории, иногда — дополнительное занятие в Учебном Центре. И так — всю неделю. Вечером я валился в постель без сил. В воскресенье подгонял долги по теории и остальное время бесцельно бродил по Набережной, Бетрисанде или просто лежал в постели, тупо глядя в экран.

Между прочим, интересно было теперь полицейские боевики пересматривать…

Иногда я сопровождал Валтэна на полигон, где он тренировал собаку. Нашего пса — «младший член экипажа», как представил его Валтэн — звали Ронг. Он был невысокий, желтовато-серой равномерной окраски, с острой мордой и торчащими большими ушами, напоминал скорее зайца, чем волка. Порода — риггон, в далекой древности — пастушья собака, овчарка. Ко мне Ронг отнесся довольно равнодушно. Да и вообще ко всему он так относился. Разве что хозяина явно предпочитал — вечно норовил устроиться полежать у его ног.

Вот это меня очень удивляло с самого начала. Ну то, что у нас собак используют для караульной и розыскной службы — это понятно. Но на Квирине? Здесь такая супертехника… неужели трудно было придумать какую-нибудь замену собаке? Ведь ее неудобно в звездолете таскать… и далеко не на каждой планете собака может пригодиться, а вот хлопоты с ней — всегда, это же не прибор, который можно положить в шкаф и достать, когда будет нужно.

Оказалось — нет. Придумывали всякие уловители ДНК. Неэффективно оказалось и громоздко. Ничего пока не существует, что могло бы эффективно заменить собачий нос.

Пытались, говорят, модифицированных пчел использовать, птиц — для розыска. Но с ними мороки еще больше. А собака не только может найти для спасателей пострадавшего — хоть в джунглях, хоть под слоем земли и развалин. Не только по следу найдет преступника для полиции. Она еще бросится без лишних слов на врага, посягнувшего на любимого хозяина… и еще есть у собак очень ценное свойство. Их дэггеры почему-то боятся.

И в космосе, где живой травинки не увидишь, собака как нельзя кстати. Подойдет, ткнется в колени холодным носом… Доказано, что депрессия — космическая хандра — при наличии в экипаже «младшего члена» — гораздо мягче протекает.

Конечно, собаки у эстаргов не обычные. Генетически модифицированные, из специальных рабочих линий. Разведением занимаются государственные питомники. У такой собаки нюх гораздо острее, сообразительность тоже. Она может взять след и недельной давности, практически уже неуловимый. Повышена способность концентрации на задании, послушания и преданности. Снижены охотничьи задатки, такая собака вообще не реагирует на всяких там кошек-голубей. Весь смысл и радость ее жизни — в служении Хозяину.

Стоит такой щенок (необученный) столько же, сколько хороший ландер. Но, конечно, для работников оплачивает это удовольствие Космическая Служба.

Спасатели в основном используют других собак — луитренов. Удивительная, искусственно созданная, универсальная порода со странной шерстью, похожей на овечью, с висячими ушами и длинной мордой. Легкие и прыгучие, в отличие от наших риггонов. А еще разница в характере. В отличие от спасательных собак, наши овчарки агрессивны, то есть способны защитить хозяина в случае чего. Очень эффективны в бою, двигаются молниеносно, стелются по земле, как тени… их обучают прыгать на руку с оружием, кусать (кости они перекусывают легко) и тут же перехватываться на вторую руку.

Ронгу уже двенадцать лет исполнилось (модифицированные собаки живут долго, до 20 лет сохраняя работоспособность). Валтэн каждую неделю гонял его на полигоне по проложенным старым следам…

Меня пришли проводить Ирна, Геррин и Мира с тремя младшими. Целая толпа — даже больше, чем у Валтэна. Наставника провожала только жена — симпатичная блондинка, наземница, виртуальный дизайнер, и младший, десятилетний сын. Мы стояли в зале ожидания Второго космопорта. Того самого, через который я прибыл на Квирин.

И мне было приятно, что все они пришли. Я был не один… у меня здесь, на Квирине оставались… родственники. Ну да, что-то вроде… кто-то меня будет ждать. Я неловко топтался среди моих родственников. Сбылась моя мечта, и как быстро… и года не прошло, а я уже снова улетаю с Квирина. В полном облачении ско, встроенные бластеры, дессор, электрохлыст, силовые наручники. Дети норовили потрогать бикр и оружие. Геррин давал какие-то наставления по поводу бытовых мелочей в космосе. Ну да, они-то все через это прошли. Наконец Валтэн крикнул мне через головы повелительно.

— Ланс, пора!

Я пожал протянутые мне руки, потрепал детей по головам и пошел вслед за Валтэном.

Мы пересекли карантинную зону. Нас пропустили свободно — ско идут на дежурство, что уж тут может быть… Ронг без всякого поводка бежал за нами, в особой манере рабочих собак — опустив голову и почти уткнув нос в ногу хозяина. Пес первым вскочил в пузатый бусик, который тронулся с места, едва дождавшись нас. Мы ехали стоя, медленно, вглядываясь в крылатые силуэты кораблей на сером, блеклом покрытии космодрома.

Бусик подкатил к нашей «Крете». Последние две недели я бывал на борту частенько и уже хорошо знал корабль. Обычный малый патрульник, похожий на тот, на котором я прибыл сюда. Ну конечно, как сконовский корабль, «Крета» имела свои особенности: кроме стандартной луч-пушки над фюзеляжем, еще шестнадцать стволов под крыльями, гравиударная установка, щиты… Я еще толком не умел всем этим пользоваться. Что там, я и пилотировать-то еще не умел.

По идее, нельзя было нам лететь вдвоем. Какая от меня помощь, если что… Прежний напарник Валтэна погиб. В прошлый раз. Я только недавно узнал об этом. Сейчас свободных людей не было, или Валтэну они не подходили. Найти напарника — вообще не такое простое дело. С учеником легче, его ты в любом случае через три-четыре года спихнешь. И потом, ученик тебе во всем подчинен. А вот напарник… это друг. И с ним неудобно будет просто так расстаться, если что-то не понравится.

Вот так и получилось, что в первый свой патруль я отправился с Валтэном один. В каком-то смысле даже и лучше: мне волей-неволей придется выполнять многие функции напарника, и я большему смогу научиться.

Мы сразу поднялись в Пост. Валтэн загнал пса на специальную лежанку, с автоматическим держащим силовым полем. Я сел в кресло копилота. Пульт засветился передо мной. Валтэн включил связь.

— Квирин-2, я Крета, как слышно?

— Хорошо слышно, — отозвался диспетчер. — Я семнадцатый. Крета, ваш вылет через десять минут. Как поняли?

— Поняли, семнадцатый, вылет через десять минут, Крета, — сказал Валтэн. Повернулся ко мне, — сейчас начнем контроль систем.

Контроль проводил сам Валтэн, время от времени дидактически спрашивая меня: а что сейчас? Сколько должен показать красный сектор? Наконец диспетчер скомандовал нам отсчет. Контрольные стрелки метнулись к нулям, начался разогрев двигателей, корпус мелко завибрировал. Я стиснул зубы, чтобы подавить волнение… вот сейчас… впервые… сейчас. По-настоящему! Я эстарг. Я работаю. Основное сплетение в брюхе корабля заработало, вспыхнули все желтые сектора вдоль пульта. Отсчет закончился. Мы откинулись в креслах — корабль выводили на орбиту с земли, с помощью нашего циллоса. Нам и делать-то было нечего.

Я почти не почувствовал подъема… наверное, 2 же, не больше. Зачем это нас на перегрузки гоняют… хотя планеты бывают разные, не всегда гравикомпенсатор срабатывает.

Минут через тридцать мы поднялись, и Валтэн начал работать. Вблизи Квирина летать, между прочим, исключительно трудно. Если ты здесь научился, то и в других районах справишься. Хотя единственная трудность здесь — огромное количество снующих туда-сюда кораблей. И заметьте, никаких диспетчеров, все самим приходится… Примерно через час мы пробились сквозь эту толпу и встали на ровный, прямой курс к основному подпространственному выходу Квирин-центр.

— Ну все. — Валтэн повернулся ко мне. — Поздравляю, Ланс! Мы вылетели.

Говорят, летать скучно. Тоскливо, говорят, в патруле. Когда ничего не происходит, конечно.

Но я бы не сказал… может, это первый раз так? Да, наверное. Ведь все, абсолютно все для меня было новым. Как принято, мы с Валтэном дежурили по восемь часов в Посту, сменяясь по очереди. Время использовали квиринское. То есть, к примеру, в условных шесть утра я сменял Валтэна. До двух часов дня изучал теорию, сидя на Посту, потом развлекался — смотрел фильмы, читал. Около двух мы вдвоем прямо в Посту обедали, потом я шел к себе. Занимался физкультурой на тренажере, который у нас был установлен внизу, в одной из камер (на нашем корабле оборудованы три приличные тюремные камеры на всякий случай). Потом до десяти вечера я был предоставлен самому себе. В десять снова сменял Валтэна, и теперь уже всю ночь спал на Посту, откинув кресло — оно очень удобное. На следующий день наоборот я дежурил только восемь часов.

Частенько в свободное время я тоже сидел с Валтэном, или он приходил ко мне. Во-первых, он со мной занимался — мы немного тренировались в пилотировании, во всяких маневрах. Ведь по большому счету, я не должен был и один оставаться на Посту, я не пилот и в случае чего не смогу правильно отреагировать. Но мы на эти инструкции смотрели сквозь пальцы, а в случае чего я мог просто быстро вызвать Валтэна в Пост.

Во-вторых, мы просто разговаривали или смотрели вместе какой-нибудь фильм. Валтэн ни на каких инструментах не играл — то есть он изучал в свое время солнечный орган, но это слишком громоздкий инструмент. И вообще музыку он не очень любил. Но как у каждого уважающего себя эстарга, у Валтэна было хобби — он собирал коллекцию минералов и из них составлял очень красивые каменные картины. Вообще увлекался минералогией. Но на борт он коллекцию не брал, только показывал мне снимки своих шедевров.

Времени у меня даже было маловато. На Посту я все время был занят — ведь кроме развлечений надо было еще и за Пространством следить, и регулярно контроль проводить, а я по неумению делал это довольно медленно. А в свободное время нужно было и на тренажере позаниматься, и сходить в машинное, во-первых, рутинный контроль осуществить, во-вторых, еще раз повторить матчасть — на практике, так сказать. В общем, я тогда был уверен, что хандра — это явно надуманная проблема.

Валтэн хандрой тоже не страдал. Впрочем, может быть, потому, что долго наша скучная жизнь и не продлилась. В конце первой недели мы получили сигнал.

В этот момент я спал. Сигналом меня выбросило из кровати, и только уже в коридоре я сообразил, что произошло… осознал, что на уши давит пронзительный звон. Ворвался в Пост, рука на прикладе дессора, глаза выкачены, готов сражаться сразу с десятком дэггеров.

— Сядь, — сказал Валтэн спокойно. Сигнал умолк наконец. Я сел в кресло копилота, ощущая, как струйка пота ползет под тельник.

— Что случилось-то? — осведомился я. Валтэн ткнул пальцем в средний экран.

— Сейчас пойдем в запределку… канал я уже нашел. Вызов, Ланс! Это вызов.

Корабль стал соскальзывать в подпространство. Я машинально прикрыл глаза, сдерживая тошноту.

— Вызывает пассажирский корабль… нападение, — объяснял Валтэн, — так что, может быть, придется еще нам пострелять.

В запределке мы двигались около часа. Валтэн проэкзаменовал меня на знание секторов оружия.

— Будешь стрелять по моей команде, — сказал он. Ну да. Стрелять — оно проще, чем пилотировать. Ронг с равнодушным видом лежал на своем месте.

Наконец звезды снова зажглись в верхних экранах (на самом деле это фактически окна). И тут же я увидел на экране корабли. Одна точка, помельче, двигалась очень медленно за той, что покрупнее.

— Это нам повезло, — буркнул Валтэн и включил активный поиск. Корабли пока были слишком далеко, разобрать что-либо невозможно.

— Ланс, дай позывные номер три, — приказал Валтэн. Сам он занялся двигателями — следовало включить не только маршевый, но и все маневренные, чтобы развить максимальную скорость. Я же выбрал позывной номер три. Теперь наша «Крета» неслась в пространстве, все ускоряясь и непрерывно передавая фразу: внимание, говорит галактическая полиция, борт «Крета», Квирин, требую стыковки и досмотра. Передайте немедленно ваши данные!

Вскоре из динамика послышался невнятный шум, за ним — мужской голос.

— Полиция, «Крета», я борт «Сокай», пассажирский, Цергина, имею на борту 153 пассажира и 8 человек экипажа. В течение шести часов меня преследует неизвестный корабль, позывных не дает, на запросы не отвечает, требует стыковки, два раза обстреливал ракетами. Имею пробоины в кормовой части. Пытаюсь уйти. Спасибо, что услышали!

Валтэн выругался. Мы приближались к кораблям так быстро, как только могли. «Сокай» не мог уйти в лабильный канал, в подпространство, как это сделал бы в такой ситуации другой эстарг — нельзя рисковать пассажирами. «Сокай» должен был достичь стабильного выхода, а до него еще несколько суток лету.

— Ланс, следи, — приказал Валтэн и стал говорить в микрофон.

— Говорит «Крета», СКОН! Внимание! Борту «Сокай»! Продолжайте следовать прежним курсом. Я задержу преследователя. Внимание, борт, не отвечающий на запросы! Говорит «Крета», СКОН! Немедленно ответить на запрос! Немедленно лечь на курс сближения со мной! Иначе вас ждут неприятности! Повторяю…

Конечно, корабль шибагов даже не собирался отвечать на запросы. Они удирали со всех ног. То есть со всех двигателей. Но теперь мы уже видели на экране очертания противника.

Это был корабль, по размерам не больше малого патрульного, по очертаниям, по-моему, глостийского типа. Он был черным, покрыт экранирующей краской, но две луч-пушки под короткими острыми крыльями и основные орудия наверху были хорошо различимы.

Валтэн заходил сбоку, так, чтобы вынудить шибагов прекратить преследование пассажирского лайнера.

Шибаг брал все левее, а «Сокай» уходил вправо. Вскоре ситуация изменилась — «Сокай» летел уже один, а мы преследовали шибагов. Командир «Сокая» еще раз поблагодарил нас и пожелал удачной работы… очень уместное пожелание.

Мы подошли уже достаточно близко, и Валтэн произнес сакраментальное предупреждение.

— Говорит «Крета», СКОН. Немедленно замедлите ход и ложитесь на курс сближения. Если через минуту мой приказ не будет выполнен, я стреляю.

Через несколько секунд я почувствовал толчок, и тогда только посмотрел на приборы и понял, что произошло.

Нас обстреляли. Щит автоматически среагировал, и попадание отозвалось только вибрацией корабля. Лазерные лучи в космосе не видны, невидимо и само экранирующее поле. Космический бой проявлялся только на мониторах, я даже никакого страха не испытал — щит достаточно надежная система… конечно, через полчаса боя энергия будет исчерпана, и вот тогда придется туго. Мы продолжали передавать «последнее предупреждение», медленно сближаясь с кораблем шибагов. Нас тряхнуло снова и снова.

— Ну все, — сказал Валтэн, — они исчерпали цветники моей селезенки. Ланс, залпом, давай!

Я быстро начал готовить пушки. Циллос придирчиво спрашивал, не нужно ли скорректировать направление еще. Валтэн терпеливо ждал, подкручивая оси гравитора… энергия наша иссякала. Наконец мы с циллосом пришли к общему мнению, что вот так удар может быть эффективным. Все это делалось, разумеется, через мой собственный нейрофон, очень быстро. Я мысленно разрешил залп. Наверное, это смотрелось бы красиво… в атмосфере. Удары всех восьми пушек слились бы в единую разящую полосу. Но и так было ничего — на оптическом экране вокруг черного едва заметного корабля шибагов возник светящийся, радужный ореол. Вспыхнул и тут же погас.

— Щит, — констатировал Валтэн, — ну, заряда у нас полно… Ланс, еще раз, огонь!

Теперь весь вопрос в том, у кого больше энергии для стрельбы и щита. В принципе, у нас было преимущество — шибаг воевал с лайнером и Цхарн знает где еще летал до этого, а мы свеженькие. Но неизвестно, насколько модифицирован этот корабль…

Возможно, что они успеют уйти в лабильный канал. Тогда, конечно, увы…

Нас стало трясти более ощутимо. Шибаги стреляли непрерывно. Я отвечал от всей души. А вот интересно… ну, поймаем мы их. Нас двое, а сколько их там?

Однако Валтэн уверенно преследовал противника. Ладно, ему виднее.

Энергии оставалось минут на десять работы Щита. Потом — или придется тратить базовый заряд гравитора (а его тоже хватит ненадолго), или…

— Внимание, говорит «Крета»! — сказал Валтэн сухо и спокойно. — Предупреждаю. Если не прекратите огонь и не подчинитесь моим приказам, я применяю гравитационное оружие. Повторяю…

Я расслабился. Нас перестало трясти.

Значит, надо понимать, у них самих гравитационного оружия нет. А разваливаться на куски или сплющиваться никому не хочется.

— Эй, ско! — донеслось из динамика. Говорили на линкосе, но с непонятным акцентом. — Чего вам надо-то?

— Ваши позывные, порт приписки? — поинтересовался Валтэн.

— Дрэй, Раската, позывные кидаю, — буркнул собеседник. Ясно, на Раскате, где своего флота нет вообще, регистрируют все сомнительные звездолеты. Я принял позывные, передал их Валтэну. Тот просмотрел, кивнул.

— Дрэй, я требую досмотра, — сказал он, — относительная остановка.

— Валяйте, — ответил шибаг, — давайте данные…

Наш циллос начал передавать на «Дрэй» данные по величине и вектору скорости. Наши скорости должны были уравняться — это и называется относительной остановкой. По отношению друг к другу наши корабли были бы неподвижны.

Мы уже сблизились очень сильно. Наверное, если с Палубы посмотреть, «Дрэй» будет прекрасно различим. Да что я… ну да, всего полтысячи километров.

— Валтэн, — спросил я, пока скорости уравнивались, — а зачем их досматривать?

— Поищем… может, наркотики в больших количествах или еще что-нибудь запрещенное. Рабы, скажем, с планет Федерации.

— А почему их нельзя просто арестовать? Мы бы их подцепили и…

— А не за что, — объяснил Валтэн, — я потому и хочу посмотреть, может, какая зацепка найдется. Ведь сволочи же, Ланс! Надо же, пассажирский корабль обстрелять…

— Так разве за это нельзя арестовать?

— Отболтаются. — Валтэн уныло махнул рукой, — по закону отболтаются. Посадить их нельзя будет. Арестовать-то мы их можем, а толку? Скажут, что ошиблись, что циллос вышел из-под контроля, что дэггеров увидели и так далее. На дэггеров особенно хорошо все сваливать. А с нами — вообще ничего не докажешь. Факт стрельбы — никак. Щит работал — так это наши проблемы, зачем мы его включили… мы как свидетели не пройдем. Поэтому инструкция, негласная, конечно — в таких случаях не задерживать.

Вот ничего себе дела, подумал я ошеломленно. Это же рассадник преступлений какой-то…

— Неужели законы такие дурацкие? — воскликнул я, — почему же их изменить нельзя?

Валтэн усмехнулся.

— А какой смысл, Ланс? Ну вот арестуем мы их… ты знаешь, сколько таких инцидентов происходит в Космосе каждый день? Это не то, что какие-то отдельные преступники, это целая война… тут целая мафия работает. Никаких тюрем не хватит, никаких сил, чтобы всех их переловить… Нет, это невозможно. Их же больше, чем всего нашего населения. Миров Федерации пять, а в одном только глостийском скоплении шестнадцать обитаемых планет. И между прочим, звездолеты и оружие у них тоже имеются. Конечно, как-то мы с ними справляемся, держим в рамках… защищаем своих по мере сил. Тем более, что мафия эта не стремится захватить наши миры. Но по пустячным поводам, к сожалению, не арестовываем.

Ничего себе — пустячок! Напали на пассажирский корабль…

Циллос сообщил, что мы остановились относительно корабля шибагов. Валтэн резко поднялся. Я тоже вылез из кресла.

— Сиди, — приказал Валтэн, — нет… садись на мое место. Я пойду один, на ландере.

Ронг обрадованно вскочил, шевеля хвостом.

— Вас же убьют, — удивился я.

— Вот поэтому ты и останешься здесь, — терпеливо объяснил Валтэн, — гравиустановка настроена на ихнюю посудину… Общаться будем по нейрофону, если передаст сигнал смерти — бей сразу, не задумываясь. Если нет — только по моей команде. Вопросы есть?

Вопросов не было. Валтэн вместе с собакой вышел из Поста. Через некоторое время я увидел на экране удаляющуюся точку — ландер моего командира.

Нейрофон — это имплантат, встраивается под кожу, считывает с нервов сигналы, идущие к гортани. В него говорить не надо, надо думать, но особым образом, в смысле — проговаривать про себя. Требует определенной тренировки. Зато потом можно переговариваться с партнером беззвучно на довольно большом расстоянии.

Вскоре Валтэн достиг корабля шибагов и сообщил мне.

— Первый, я прибыл. Следи внимательно!

Я видел на экране, как ландер влетел под крышу пиратской Палубы. На этом мой визуальный контакт с Валтэном прекратился. Я предполагал, что собаку он использует для поиска наркотиков — Ронг натренирован на все их известные виды. Но что там и как происходило на самом деле — да Цхарн его знает…

Я сидел совершенно один в пустом звездолете, перед тихо, подозрительно мерцающими экранами. И мне было страшно…

А если придется оружие применить? Пальнуть-то я пальну… в звездолет всегда стрелять легче, чем в человека. Только абстрактно понимаешь, что там внутри кто-то есть. Но выживет ли Валтэн… и как я потом буду уходить? Вести корабль я кое-как могу, но в запределку мне самому не выйти.

Минут через десять я услышал голос Валтэна (со смазанными интонациями, как всегда с нейрофона).

— Первый, запоминай… две или три тысячи упаковок бэнга. Четверо пленных с Ярны. Сообщи на базу.

Я похолодел. Все-таки нашел, значит… Нашел наркотики в промышленных количествах. Незаконно захваченных людей. Значит, все-таки надо арестовывать…

— Второй, я все понял, сообщаю на базу.

С базы тут же ответили, чтобы мы продолжали держать шибагов на прицеле, они высылают группу захвата. Конечно, уговаривал я себя, сжимая зубы, база все это время контролировала нас, они все знают, они вышлют достаточное количество людей… надо, Цхарн возьми, хотя бы два патрульника! Один — чтобы буксировать корабль, второй для подкрепления. Наш лабильный канал еще не «высох», его можно еще найти, они придут быстро… может быть, прямо через минуту, сейчас. Ведь время в запределке течет по-иному.

Но что делать, скажите мне, что делать, если сейчас корабль шибагов резко рванется вперед…

Спокойно, Ландзо, спокойно. Абсолютная скорость у него сейчас не больше 0,73 с… да, так же, как и у нас — 0,734. Этого в любом случае недостаточно для прорыва в подпространство и даже для поиска каналов. Но что мне делать, если заработают форсаж-двигатели корабля шибагов? Бить — нельзя. Позволить уйти? С Валтэном на борту? А если Валтэн отдаст команду бить, вызовет огонь на себя — что тогда? Какова вероятность того, что Валтэн выживет при гравитационном ударе? Да ведь не только в нем дело, ведь там четверо пленных… рабов… наверняка без бикров, для них это — смерть. Поэтому Валтэн, вероятно, ни в коем случае не отдаст такой команды. Почему он молчит?!

— Второй, — не выдержал я, «подумал» все-таки в нейрофон, — что у вас?

Нейрофон молчал, как погребальная урна… может быть, он просто вышел из строя… я все равно не смогу его починить. Но ведь если бы Валтэн погиб, я уже принял бы «сигнал смерти»!

Они сейчас придут… сейчас придет подкрепление… может быть, сейчас, а может, через два часа. Мне вдруг показалось, что за спиной кто-то стоит. И обернуться невозможно, надо оторвать голову от спинки кресла, высунуться, перестать контролировать приборы и экраны взглядом… Да нет же, не может там быть никого! Циллос бы давно заметил! Что за чушь… Мне стало холодно. Лоб замерз. Я поднял руку — как неживая, как чужая и в то же время тяжелая, неподъемная — коснулся лба, почувствовал влагу. Это, значит, и есть холодный пот. Прошибло, говорят, холодным потом.

— Второй, — сказал я (надеюсь, что голос мой в нейрофоне не дрожит), — что у вас? Второй, вы меня слышите?

Как дико голос звучит в мертвенно звенящей тишине. Цхарн, да ведь не ребенок же я! Я не ребенок, чтобы бояться одиночества… и пустоты. Какое это кошмарное слово — пустота! Пустота вокруг, и холодные эти стены, тонкие, будто из жести… это у меня агорафобия и клаустрофобия одновременно.

Мне одновременно захотелось смертельно выйти из этой жестянки, из этого гроба, куда угодно — но из этих стен… и леденящий, невыносимый страх перед Пустотой, перед таким пространством, которое не кончится никогда… нигде… слова эти сами — НИКОГДА… НИГДЕ — пронизывали меня, как ледяные копья. Я дрожал, зубы мои застучали. Я почти уже не различал приборов, мне было просто не до них… я рванулся — но кресло плотно сжало и отбросило меня назад. Это немного отрезвило меня.

— Второй, — снова позвал я. Нельзя так, нельзя… надо собраться.

ЦХАРН… вдруг загремело пространство. Только теперь это слово пронизывал смертельный какой-то, свистящий ледяной ужас. Я предал Цхарна… И никогда еще я не чувствовал его так близко, так явственно рядом с собой. Слово это вызывало ужас — не благоговение, не почтение, не страх даже, а иррациональный, непереносимый ужас. И тогда в нейрофоне раздался голос. Чужой голос.

Это мгновенно отрезвило меня. Хотя чужой голос в нейрофоне — это само по себе кошмарно, но это нормальный, человеческий кошмар. Я забыл о своем внезапно начавшемся психозе… я собрался.

— Эй, как тебя называть… первый? — произнес в нейрофон чужой. — Слышишь меня?

— Слышу, — ответил я осторожно, — где мой партнер?

— Ты, ско, можешь стрелять… но твой партнер раздет, так что он погибнет первым. Пока что он жив, не беспокойся. Но подумай, прежде чем начнешь пальбу… А теперь, ско, пока! Чистого пути! — даже по нейрофону было ясно, что шибаг ухмыльнулся.

Вырезали, значит, нейрофон. Есть такие методы… обнаружили и вырезали.

Вот теперь я растерялся по-настоящему. Кошмары перестали меня мучить, вместо этого передо мной вырисовывался убийственно ясный, простой вопрос — что делать? Что отвечать? Мой циллос обеспокоенно произнес:

— Простите, что вмешиваюсь… чужой корабль начал ускорение. Его относительная скорость больше нуля.

Я уже и сам это видел на мониторе наблюдения. Шибаг удирал… пока я еще не видел этого, казалось, сверкающая линза по-прежнему висит в пространстве совершенно неподвижно. Но скорость его росла… он уходит! Цхарн, он уходит!

Я стиснул зубы.

Стрелять нельзя, это ясно. Погубить Валтэна и четырех пленных. Нет. Остается только преследование… и сообщить на базу. Но ведь я не умею, я совсем не умею пилотировать корабль. Хотя ничего сложного в этом нет. Я ведь частенько играл на симуляторе. Много раз уже… здесь ничего не может случиться, здесь нет ни одного небесного тела. На симуляторе я то и дело врезался в другие корабли или в астероиды. Но здесь нет ничего подобного…

— Крета, — я впервые рискнул обратиться непосредственно к циллосу. — Режим преследования…

Мне почему-то казалось, что корабль вообще откажется со мной работать. Как будто он разумен… но, конечно, Крета подчинилась, и тотчас на мониторах завертелись сотни цифр, необходимых для пилотирования. Теперь, кажется, надо задать постоянное ускорение… и регулировать поток энергии… минуту! Я сказал в нейрофон.

— Дрэй, Вы меня слышите? Ваши действия по задержанию сотрудника СКОНа значительно отягчают вашу вину. С минуты на минуту сюда прибудет отряд полиции. Не пытайтесь уйти в подпространство! Остановитесь и ждите, это облегчит вашу участь! Передайте нейрофон моему партнеру.

Мне ответили не вполне цензурно. Чего я, впрочем, и ожидал. Но сказать все равно нужно… надеюсь, что мой голос звучал не слишком испуганно…

На самом деле я очень испугался. Но некогда. Теперь связь с Базой… Я коротко обрисовал ситуацию, передал записи нейрофона.

— Что будете делать, Крета? — спросил начальник связи… мне показалось — растерянно. Интересно, знает ли он о том, что я не пилот?

— Буду преследовать, — ответил я коротко.

— Хорошо, действуйте! Ждите группу захвата, она в пути. Все время передавайте позывные…

Я проверил — с маяком все было в порядке. Группа захвата легко нас найдет… важно только не отрываться от «Дрэя». Расстояние между нами росло.

Дальнейшее передать довольно трудно. Как описать динамику полета? Тем более — когда и летать-то не умеешь. Ежесекундно я покрывался холодным потом, вроде бы циллос все делал сам, но постоянно выдавал какие-то сообщения, цифры, с которыми я просто не знал что делать… Кое-как я регулировал подачу энергии, следил за гравитором, за показателями скорости удаляющегося шибага, еще за несколькими показателями. Одно время мне начало казаться, что сплетения крыльев работают неравномерно… но что с этим делать, я все равно не знал. Циллос пока не выдавал ошибки. То и дело он запрашивал у меня то одно, то другое — я отвечал по наитию, надеясь, что не слишком ошибся… Казалось, прошли часы этой безумной гонки. Случайно я взглянул на часы — да нет, пятнадцать минут всего… Пока еще шибаг не нашел выхода в лабильный канал… если найдет — все, можно кончать преследование. Мне ни за что не отследить канал. Это исключено. Меня мелко трясло. Что же делать… Господи, что же делать? Но ведь я веду корабль… худо или бедно, но я веду корабль! Я ведь так хотел летать! Да будь проклята та минута, когда я сказал с замиранием сердца: хочу летать! Хочу быть эстаргом! Эстарг… я был готов истерически расхохотаться и бросить управление.

— Крета! Вы слышите меня? Крета! Я Гай, группа захвата!

— Где вы? — завопил я, подскакивая в кресле. — Где вы? Шибаг впереди, возьмите его!

— Крета, успокойтесь! — посоветовал мне самодовольный насмешливый голос, — держите прежний курс, снижайте скорость до 0,7 и дрейфуйте. Мы все сделаем!

Ну, это уже не составит труда для меня… снизить скорость — это нам раз плюнуть. Я отдал необходимые распоряжения циллосу. Теперь гораздо проще… корабль еще двигался, и мне приходилось пилотировать, но теперь легче, гораздо легче… Дальнейшее я видел, словно на экране приключенческого фильма.

Два малых патрульных корабля подошли к «Дрэю» с разных сторон, словно захватывая его в клещи. Из динамика долетали обрывки переговоров. «Дрэй, требую стыковки. Относительная остановка!»… шибаг уже не мог уйти — его сжали с двух сторон гравиполем. Для этого и нужны два, а лучше три корабля. Но я, к сожалению, тут ничем не мог помочь коллегам, это уже высший пилотаж. Наконец один из патрульных кораблей приблизился к шибагу, очень, очень медленно подлетел к нему и — слился в единое целое.

Жив ли Валтэн? Я вдруг подумал, что Ронга убили наверняка, и острое сожаление резануло по сердцу. Жалко собаку… И тут же почему-то вспомнил, как Таро убил собаку и охранника, Треугольного. Да нет, при чем тут это?

— Ланс! — прорезался в нейрофоне голос Валтэна. Меня так и подбросило.

— Валтэн! Вы живы?

— Я иду к тебе. Все хорошо, — коротко отозвался Валтэн.

Там что-то происходило, на захваченном шибаговском корабле. Но я этого не видел и не знал. Ландер Валтэна медленно приближался к моему кораблю… не меньше часа он летел, а мне казалось — мы совсем рядом. Я чувствовал, что тельник под моим бикром совершенно промок. Да и сам я обессилел — это было так, как будто меня хорошенько выжали. Хотя неизвестно еще, что и как с Валтэном.

Когда все это кончится, неплохо бы принять хороший душ и завалиться спать. Кошмар какой…

Не знаю, сколько прошло времени, я услышал сзади шаги, но сначала — такое характерное цоканье когтей. Я радостно вскочил — Ронг вбежал в Пост, приветливо виляя хвостом. За ним ввалился Валтэн… левый глаз совершенно заплыл, и под ним — огромный синяк. И под синяком довольная улыбка.

Я рванулся было к Валтэну, но он махнул на меня рукой.

— Садись на место, Ланс… потом поговорим. Не до того сейчас!

И он тут же бухнулся в командирское кресло. Ронг скользнул на собачье место. Я пристегнул его и сел в кресло копилота. Отсюда я мог совершенно спокойно наблюдать работу пилота-мастера, время от времени выполняя его мелкие поручения.

Цхарн, как же хорошо Валтэн ведет корабль! Какой он мастер, как легко, играючи, он справляется со всем этим потоком цифр и сообщений, как под его руками циллос плавно и ровно выводит корабль в заданную точку, ускоряет и замедляет, как уверенно работают сплетения… Мне никогда так не научиться. Только теперь я понял все до конца — каково это, вести настоящий патрульный корабль… Нет, Валтэн все-таки очень скромный человек. Всегда говорит, что он очень средний пилот. Ничего себе, средний! Да он просто гений!

— А ты молодец, Ланс, — сказал он вдруг, не поворачиваясь ко мне, — отлично работал.

Я поперхнулся.

— Да вы что! Я… ну вообще-то… я же не умею вести корабль.

— Об этом я и говорю, — сказал Валтэн, — а летать ты еще научишься. Ты научишься, это уж точно.

— Я так перепугался. — Цхарн, а зачем я это говорю? Просто Валтэн меня еще никогда не хвалил, и мне стало неудобно от похвалы.

Валтэн вздохнул.

— Что тут сделаешь, Ланс… Знаешь, готовятся раз гуси к перелету. Тренируются. Вдруг ворона летит.

— Синяя, — вставил я.

— Точно, синяя. Говорит: я тоже с вами хочу. Гуси ей: да ты что, ворона, у тебя крылья короткие, не долетишь. Нет,говорит, я птица большая, сильная, я долечу. Полетела с ними на тренировку. Отстает, еле тянет. Гуси говорят: ну видишь, не получается! Ворона отвечает: ничего, я птица большая, сильная, я смогу. На следующий день еще дальше полетели. Ворона отстала, вообще ее не видно. Прилетает наконец уставшая, последняя. Гуси говорят: ну видишь, ворона, куда тебе? Нет, я птица большая, сильная, я смогу. Ну что делать — полетели гуси через море, ворона с ними. Ну, долетели, сели. Закат уже. Вороны нет. Гуси так расстроились, решили уже ворону помянуть. Вдруг видят — летит зигзагами, еле-еле, над самыми волнами… Долетела, плюхнулась на песок. Гуси к вороне кинулись: молодец, говорят, ворона! Ты птица большая, сильная, ты долетела! Ворона голову поднимает и говорит: я птица большая… я птица сильная… но на голову больная!

Мы посмеялись. Потом я спросил.

— Валтэн, а вы… как они вас поймали?

— Ну что поделаешь, — вздохнул Валтэн, — это был, конечно, риск… Но сам понимаешь, у нас не было другого выхода. Я просто тянул время… ждал группы захвата. С нашими силами несерьезно было на них нападать. Расколотить их мы могли, а вот арестовать, да еще спасти пленных… Две совсем еще молодые девочки, — горько сказал Валтэн, — с Ярны. Только один из них говорил на линкосе.

— Они хотели их… продать?

— Да, конечно, — сказал Валтэн, — это обычный бизнес.

Он помолчал.

— Ты знаешь, Ланс, они… они бы не взяли меня. Они просто взяли девочку, и… ну, они меня шантажировали. Заставили снять бикр, нейрофон, оружие бросить. Под угрозой, что ее убьют. А Ронга сразу обезвредили петлей. Связали.

— Почему они не убили Ронга?

— Да что ты, Ланс… такая собака стоит очень дорого. Они стараются сохранить жизнь, если есть надежда продать.

— Разве Ронг станет работать на другого хозяина? — я скосил глаза на нашего рыжего друга, слегка приподнявшего острые уши.

— Станет, Ланс. Это не человек. Конечно, с другим хозяином он станет работать хуже, он любит меня. Но если я погибну, и его возьмет другой ско, будет то же самое. Для Ронга ведь нет разницы — ско, шибаг… он человека любит… да и то может вполне пережить потерю хозяина.

— Они били вас? — спросил я.

— Ну, немного, — буркнул Валтэн, — им ведь, понимаешь ли, терять нечего… а ско они не любят. Очень не любят.

— А что теперь?

— Теперь? Ну, Гай их возьмет к себе на борт. На втором корабле останутся только два пилота для буксировки. Нам, слава Богу, арестованных не дали. Посмотрели на меня, и сказали — ладно уж, отдыхай.

В качестве отдыха мы продолжали патрулировать наш район.

«Два раза спикула в одну воронку не попадает, знаешь?» — сказал Валтэн. Это значило, по его мнению, что теперь нам предстоит относительно спокойное дежурство. Как только группа захвата с кораблем шибагов на буксире и арестованными на борту отбыла на базу, Валтэн отправился в медотсек. Я его, естествено, не сопровождал, Пост покидать нельзя. О своем состоянии Валтэн проинформировал меня коротко: «Переломов нет».

Он отсыпался часов двенадцать. То есть я не знаю, чем он занимался — но все это время я был в Посту один. В дрейфе пилоту делать нечего особенно, разве что контролировать время от времени системы корабля. Я тоже хорошо выспался

Наконец Валтэн, свежий и отдохнувший, уже без всякого кровоподтека на лице, снова появился в Посту.

Раньше мне «район патрулирования» представлялся чем-то вроде большой области пространства, в которой корабль плавно курсирует туда-сюда. На самом деле это совершенно не так. Если не переходить на сигма-континуум, в котором я все равно ничего не понимаю, если оставаться в рамках земных, классических представлений о физике, то объяснить это можно примерно так. Район патрулирования — это области вокруг нескольких постоянных подпространственных выходов, причем они могут располагаться в самых разных точках Галактики (по не совсем понятным причинам, в другие Галактики каналов практически нет, или мы их не находим). Мы ныряем в запределку у Изеле, выходим в пяти парсеках у Лоодана, там обходим кругом область в несколько миллионов километров, снова ныряем у Лоодана и попадаем в центр Галактики, к шаровым скоплениям, у Луминоса, обходим и там кружок, ныряем снова, выходим у Изеле и облетаем за пару дней всю ее систему… Таким образом наш район патрулирования состоит из нескольких небольших пятачков пространства, расположенных друг от друга то близко, то очень далеко. И так же все другие патрули — мы осматриваем практически только области вокруг подпространственных выходов. Это очень и очень крохотная часть всей Галактики. Но ведь нас, ско и спасателей, интересуют только люди и области, ими занятые. А люди и пасутся на этих крошечных участках в несколько миллиардов километров вокруг подпространственных выходов.

Если, к примеру, лабильным каналом (каналы, если вам это не известно, постоянно открываются и закрываются, но есть и стабильные, которыми люди пользуются обычно) — если этим каналом вас случайно выбросит где-нибудь на середине пути между Террой и Эфрой, и спасатели ваш канал отследить не успеют, то вам очень не повезло. Конечно, будут предприниматься спасательные экспедиции, чтобы вас все же вытащить, но вероятность их успеха чуть больше половины. Конечно, корабль с гравидвигателем может смело идти в пространстве 0,9с с лишним, так что Терры и связанного с ней выхода вы достигнете уже года через четыре. В принципе, может быть, вам даже хватит на это время запасов в корабле. Есть еще вариант — искать следующие лабильные каналы с риском улететь в еще более страшную область пространства — скажем, разреженную галактическую зону (ту, что на схемах рисуют как черный прогал между спиральными ветвями), откуда вас уже не вытащит никто. Хотя серия прыжков все равно рано или поздно приведет к цели… если ранее вы не используете всю энергию гравитора, и рядом не будет крупных небесных тел, чтобы подзарядиться.

Словом, навигация в пространстве — дело весьма нелегкое и опасное.

Но я начал с района патрулирования. Итак, мы контролируем области нескольких выходов. Если беда случается в одной из этих областей, мы всегда через каналы можем достичь места происшествия самое большее за пару суток. Иногда, правда, и этой пары суток нет — и приходится искать каналы лабильные, что, конечно, очень неудобно и опасно.

Ско обычно назначают районы так, чтобы один, максимум два выхода приходились на угрожаемые области. Нам досталось Глостийское скопление, так называемый Белый край, где расположена одна из планет, известных как прибежище наркоторговцев и их промышленная база — Эль-Касри.

Придется сделать еще одно отступление. Федерация, конечно, не имеет возможности как-то влиять на наркоторговцев. Это отвратительные и страшные для любого нормального человека миры — миры Глостии, Лигана, Раската. Миры, где идет извечная борьба за существование, где сильные вознаграждаются сомнительным счастьем абсолютно бесконтрольного разврата, исполнения любых, самых разнузданных желаний, строительства для себя лично и для своей семьи персонального рая на выкупленной части планеты. А обеспечено это счастье беспросветно тяжелым, каторжным трудом рабов или наемных работников на плантациях бэнга, чика, лолорны — самых распространенных наркосодержащих растений. Или в шахтах, где добывают лодиевую соль… или… словом, применений рабского труда — множество. Страдания людей на этих планетах — безмерны, по сравнению с этим мне наша Анзора кажется прямо-таки раем…

Меня интересовал вопрос — почему сагоны, которым, казалось бы, все равно, кого эксплуатировать, упорно пытаются захватить хоть одну из пяти центральных планет, дерутся за периферийные, а вот Глостию просто игнорируют. Никогда за нее даже боев не было. У меня возникли некоторые предположения, когда я посмотрел четырехмерную карту Галактики. Глостия расположена, если можно так выразиться, на отшибе. Она стратегически представляет собой довольно невыгодный пункт — зацепиться и контролировать ее означает попусту терять силы. А сагоны метят в сердце Федерации — разбить ее, постепенно подчинить себе более слабые планеты… и до Глостии когда-нибудь дойдет очередь.

Федерация не имеет права вмешиваться во внутренние дела других миров. Это один из главных принципов Этического Свода. Но не только права — она и силы не имеет, чтобы разбить Глостию военным путем. Техника глостийцев, шибагов вообще, ничуть не хуже квиринской. Армия сама по себе хуже, конечно, да и кольца обороны, стоящие вокруг всех планет Федерации, не позволят кому бы то ни было захватить центральные миры (а такие попытки делались). Но и Федерация не может захватить планеты шибагов, а тем более — контролировать их…

То есть, наверное, если бы такая цель была поставлена, это бы удалось. Но опять же — смотри пункт первый. Федерация ни во что не вмешивается.

Вмешивается она силами СКОНа — тогда, когда действия мафиози наносят ущерб гражданам Федерации. Не все, конечно, шибаги — настоящие мафиози. К примеру, те, которых мы поймали, были бандитами-одиночками, мелкими пиратами, промышлявшими наркоторговлей и отловом рабов на планетах Федерации. Таких большинство. Но так или иначе все они связаны с планетами Глостии или Серетаном — там их рынок сбыта, там же и место бесконтрольных развлечений и отдыха, и земля обетованная, которую можно прикупить, сделав капиталец на человеческих костях.

На всех планетах Федерации запрещены наркотики, включая легкие, вроде сенки. Поэтому любой солидный груз наркотиков на корабле, находящемся в наших областях пространства, считается поводом для ареста. И уж обязательный повод — захваченные в плен граждане центральных миров или одной из 36 планет, входящих в союз с Федерацией.

Глостия терпит присутствие СКОНа в своих системах и даже регулярные инспекторские проверки на плантациях и заводах — не находятся ли в числе рабов незаконно захваченные? Взамен Квирин терпит само существование Глостии и множество саднящих душу мелочей — к примеру, мелкое браконьерство на торговых путях Федерации…

Вопреки моим ожиданиям, свидание с Белым Краем прошло совершенно благополучно. Мы долетели до Эль-Касри, обошли ее и вернулись к выходу. Едва закончили вход в запределку, Валтэн послал меня отдыхать, заступив на вахту.

Я спустился к себе в каюту. Было шесть утра, на вахте я выспался, и досыпать теперь не хотелось. Надо бы позаниматься на тренажере, но мы с Валтэном только что поели. В начале дежурства стараешься соблюдать земные привычки — завтрак в восемь, обед в час, ужин соответственно… Но потом все как-то само подстраивается под вахты. Удобно есть вместе перед самой пересменкой или сразу после нее — когда оба в любом случае в Посту. Поэтому мы ели три раза в сутки через восемь часов… ну, конечно, не знаю, как Валтэн, а я и между делом не упускал возможности что-нибудь перекусить.

В животе разливалась приятная тяжесть — не для тренажера. Я решил позаниматься немного теорией… Сел за монитор, надев мнемообруч, открыл раздел «Подвиды и типы экономических и политических устройств» и начал учить. Прочитал весь раздел, снял обруч, проделал необходимые упражнения, порешал задачи по определению типа экономики и политики. У меня получилась, что на Анзоре в чистом виде экономика сидда (семья, солидарная экономика), при политическом типе «монархия» (хотя у нас давно уже и нет короля, а вместо него — Наставник, наместник Цхарна). А на самом Квирине экономика смешанная сидда-квилтет, с политическим типом «технократия» (ну, в том смысле, что на Квирине правительство состоит из профессионалов в разных областях, выбранных по службам или назначенных Координатором лично).

Надо было бы еще заняться теорией подпространства. Но мне уже надоело. Лучше уж этим на вахте заниматься, когда деваться все равно некуда. А сейчас… схожу-ка я на Палубу.

По-прежнему не понимаю, что такое эта космическая хандра. Вот уже почти месяц в Пространстве, а я все еще как любопытный щенок — столько интересного вокруг. Не говоря о том, что после первого происшествия я недели две отходил, отдыхал душой… даже подумывал первое время вообще бросить учебу, когда вернусь. Ведь страшно подумать, что такие дела для ско — самая обычная рутина. Приключения и все такое — это здорово звучит, пока не попробуешь сам. А как посидишь один в Посту наедине с Космосом, кораблем шибагов и непонятной ответственностью, так и понимаешь, что ничего интересного-то в этом нет. Лучше такие вещи на экране смотреть.

Но потом это прошло. Я как-то успокоился… в конце концов, все дело в том, что я еще не настоящий ско. Смех сказать — я ведь и учился всего три месяца. Ну, четыре. Будь я нормальным пилотом, меня бы это происшествие нисколько не затруднило. Валтэну вот, правда, досталось.

И потом, я начал чувствовать обратное — что уже не смогу жить без Космоса, без риска, без вот таких происшествий. В них самих -да, ничего приятного или интересного нет. Но… мне казалось, что останься я теперь на безопасной, спокойной земле — и никогда уже не смогу уважать себя. И счастливым никогда не буду. Это как наркотик — попробовал один раз, и снова будет тянуть.

На Палубе было тихо. Так тихо, как только в Космосе и бывает. Я взобрался на крыло ландера, сел, свесив ноги, на серебристую меланитовую поверхность. Звезды…

Таких звезд не увидишь сквозь атмосферу. Они — как яблоки. Как слившиеся воедино горящие дорожки из желтого янтаря. Как драгоценная рассыпанная жемчужная пыль. Бриллиантовые дороги, говорят про них. Глаза богов, говорят еще. И я понимаю теперь, почему у нас в древности верили, что звезды определяют судьбу человека. Даже что-то вроде науки такой было… гороскопы составляли, предсказывали события.

И еще я понимаю, почему эстарги говорят: только ради этой красоты на все и пойдешь. Ради Настоящих Звезд. Звенящих Звезд.

И в мире ночь.

И звездам хочется звенеть,

Но там, где ярче звездный свет,

Там ближе смерть.

И нам не спеть

В ее ладонях.

Серв кольнул в запястье разрядом. Я соскочил с крыла и побежал наверх, в Пост.

— Ничего особенного, — сказал Валтэн, не оборачиваясь, — вызов с Эль-Касри.

— Тьфу ты… — пробормотал я. Валтэн кивнул.

— Да уж… глупость какая-то. Только что оттуда, и опять… ну, я разворачиваюсь. Вызов не такой срочный, торопиться не будем. Пойдем обычным каналом.

— А что случилось? — я сел в кресло копилота. Машинально стал подтягивать гравитор.

— Правильно, Ланс, возьми гравитор на себя, — одобрил Валтэн, — случилось вот что.

Он включил сообщение с маяка, дал мне прослушать.

Шибаги захватили малый транспортный корабль. Пригнали его на Эль-Касри, груз, естественно, присвоили, а двоих пилотов продали в рабство прямо там. Им удалось утаить детали от подпространственного маяка и собрать его прямо на планете. Уже неделю они работают на плантации бэнга.

Ласс Дэнри, 18 лет и Скинэл Дэнри, 28 лет. Братья, видимо. Сигнал приняли спасатели, но спасателям после серии тяжелых инцидентов запрещено появляться на Эль-Касри. Поэтому сигнал передали нам. Работа, в общем, рутинная. Шибаги обязаны отдать пленных, причем без компенсации… Это неписаный закон — если уж на планету садится корабль Федерации с законными требованиями, наркобароны не спорят.

Самое ужасное, что если корабль шибагов терпит бедствие где-то в Космосе, они тоже вызывают наших же спасателей… и те помогают, это у них в Уставе, им иначе нельзя. Но за последние пять лет человек десять спасателей погибло на Эль-Касри, с тех пор они не появляются там без полиции. Один малый патрульный корабль — очень небольшая сила для планеты. Но наше преимущество в том, что это разобщенный мир конкуренции, за одного наркобарона армия планеты заступаться не будет, а мы вполне можем выдержать атаку его собственных вооруженных сил и выжечь его плантации. Поэтому со ско они стараются не связываться.

Сам патрульный спасательный корабль ждет нас в системе Глостии-14, операция будет совместной…

Через восемь часов мы были уже в системе Эль-Касри и связались со спасателями. Их корабль, «Свента» курсировал неподалеку от выхода, ожидая нас. Мы сблизились и легли на параллельный курс к планете, с нулевой относительной скоростью.

Спасательный экипаж был женский. Девушки представились как Оливия и Миранда. Видимо, Оливия была либо старшей, либо просто лидером по натуре — переговоры вела в основном она. Хотя Миранда тоже участвовала.

— Мы попытались взять их сами… но нас обстреляли уже на подходе к планете, — объяснила Оливия.

Голос приятный. Почему-то кажется, что она молодая. Я представил себе — какая она. Может быть, на Пати похожа… Хорошо бы она оказалась невысокой, худенькой, смуглой. С карими большими глазами. Тьфу ты, о чем я думаю?!

— Ну и напрасно пытались, — сказал Валтэн, — вам закон не писан. Запрещено же к Эль-Касри подходить.

— Как будем действовать? — спросила Оливия. Валтэн изложил ей наш план.

— Одна из вас пусть перейдет на «Крету», стыковаться не будем, давайте на ландере. Вторая останется на вашем корабле на орбите, будет контролировать.

— Может быть, мы сядем, а вы нас прикроете? — спросила Оливия.

— Нет уж, — отрезал Валтэн, — мы вас лучше сопроводим. А наша «Крета» на земле полезнее, чем на орбите. Собака у вас есть?

— Есть.

— Кобель?

— Наоборот, — со смешком ответила Оливия.

— Хорошо, тогда возьмем обоих. Наш пес не любит конкуренции, понимаете ли.

Валтэн с Оливией уточнили дальнейшие детали. Вскоре от «Свенты» отделился ландер, и Валтэн сказал мне:

— Иди, Ланс, встречай гостью.

Я смутился. Но что делать… приказ начальника… спустился на палубу. Ландер очень красиво летел. Раскинул дельтовидные свои крылья, сверкающие в отраженном свете Глостии-14, а нос самолета — будто призрачный, едва различимый. Я накинул шлем и открыл палубу. Посторонился. Ландер влетел под крышу и мягко опустился. Откинулся фонарь, и спасательница в ярком бело-голубом бикре выбралась на крыло.

Мы вышли с ней в коридор. Девушка сняла шлем.

Нет, не похожа на Пати нисколько. Но все равно очень красивая, такая красивая, что сердце замирает. Глаза такие огромные, синие… причем не серые с синим оттенком, а именно настоящие синие, такие только у артиксийцев бывают. У них мутированный ген, определяющий пигментацию радужки. И добрые глаза, вот именно, добрые. Ласковые такие.

Лицо очень красивое, безупречное. Золотистые, очень светлые волосы забраны в аккуратный узел сзади. Жаль только, что ростом она чуть выше меня… высокая. Квиринка.

— Оливия, — спасательница протянула мне руку. Я представился. Мы поднялись в Пост.

Корабль тормозил всеми двигателями. В системе Глостии-14 небольшое расстояние между планетой и выходом, еле-еле хватает времени, чтобы сбросить скорость. Вернее, времени хватает, но компенсаторы гравитации работают на полную мощность, иначе бы нас просто размазало.

Вскоре мы оказались на орбите. «Свента», ведомая второй спасательницей, летела за нами.

Мы опускались под экраном, и оставили «Крету» на поляне в рощице из высоченных голых коричневых деревьев неизвестного мне вида.

Другая планета. Биогенного типа, конечно… та же сила тяжести, тот же привычный воздух — я с наслаждением вдохнул его, скинув шлем. И все же — совсем другой мир. Деревья эти… кроны где-то в невообразимой высоте, и взлетающие вверх тонкие коричневые стволы. Другой запах… пахнет будто паленой резиной. И душновато. Горячий воздух окутывает лицо — было бы очень жарко, если бы не бикр.

Я оглядывался украдкой, спеша за Валтэном и Оливией. Им, наверное, привычно. А мне… другой мир, новый мир. Анзора, Квирин, и вот теперь — Глостия-14, Эль-Касри. «Крета» теперь лежит на поляне подбитой птицей, раскинув крылья. Валтэн не включил генератор тени — невидимости — слишком много требует энергии, а нам наоборот, необходима подзарядка от поля планеты.

Вот и маяк… первый раз вижу собранный маяк в полевой обстановке. Просто башенка, прикрытая камнями — для маскировки. Оливия нагнулась к маяку, пытаясь сервом поймать сигнал. Я сделал то же самое — серв молчал.

— Странно… то ли они уже мертвы, то ли…

— Будем считать, что техника подвела, — сказал Валтэн. В самом деле, в организм пилотов вживлены маяки, постоянно передающие сигнал — но довольно часто случаются сбои, а возможно, маяки просто перестали функционировать по какой-то причине.

— Тогда пустим собак.

Оливия взяла какую-то деталь маяка, дала понюхать собаке — черной изящной луте в рабочей шлейке. То же самое сделал Валтэн с Ронгом. Тщательно обследовав детали, Ронг и собака Оливии закружились на месте, высоко задрав морды… Луитрен почуял первым и рванул с места. За ним — Ронг, таща на поводке Валтэна. Я побежал замыкающим.

Собаки неслись уверенно, перемахнули ручей, слегка покружились на противоположном берегу и, снова найдя след, повели нас вперед. К счастью, эта бешеная гонка длилась недолго. Перед нами лежала плантация.

Это бэнг, понял я. Вот так он и растет. Это тебе не сенка… из этих крошечных растений с широкими, бледными листьями, получают целый спектр веществ — галлюциногенов, вызывающих сильнейшую зависимость. Кажется, бэнг должен быть высоким… но вероятно, это сейчас такая стадия роста. Где-то в поле копошились люди, по пояс раздетые. Собаки тянули дальше, вдоль кромки поля, но уже не так уверенно. Мы пошли потихоньку.

Вскоре приблизились к работающим. Валтэн и Оливия сосредоточились на собаках, я же мог смотреть… и не мог не смотреть. Для меня это первая планета. Первый чужой мир…

Как Анзора. Я совсем забыл уже, что люди и другие бывают. Худые, истощенные, с запавшими глазами, торчащими ребрами. Здесь работали подростки, лет 15-18… впрочем, может, и старше, может, они так выглядят. У девочек грудь обвязана серым платком, мальчики голые по пояс. Согнувшись, выпалывают бесконечные ряды бэнга. Вдоль ряда ходит надсмотрщик, белая рубаха, белый платок на голове.

Зачем? — кольнуло меня вдруг. Я даже остановился на секунду. Кто мне объяснит, зачем это нужно? Давно уже нет никакой необходимости в такой простой сельскохозяйственной работе. На Квирине большая часть продуктов получается синтезом, а то, что выращивается — обрабатывается совсем иначе, по особой, биотопной технологии. Получить эти технологии на Квирине — ничего не стоит. Федерация, согласно Этическому Своду, не имеет права отказывать кому-либо в пищевых технологиях или медицинских.

Правда, бэнг на Квирине не выращивают. И ряд других наркотиков. Это наслаждения изысканные, сложнейшие, психоделические, и они в Федерации запрещены. Никакой свободы, понимаете ли…

Почему так? Бэнг требует особой, ручной обработки? Не поддается химическому синтезу? Есть какие-то другие причины использования рабского труда?

Поселок уже виднелся вдалеке. Валтэн и Оливия сдержали собак. Мы перешли на шаг.

Вот здесь, значит, и живут рабы. Маленькие, вросшие в землю беленные хижины. Совершенно вытоптанная серая земля, пыль… в пыли возится совершенно голый ребенок лет трех. Он поднимает на нас лицо. Лицо у него очень странное. Одутловатое, узкие щелки темных глаз, совершенно неподвижно… равнодушно смотрит на нас.

Собаки остановились как вкопанные перед одной из хижин. Мы переглянулись. Возле хижины сидела неподвижно женщина с младенцем, завернутым в серые тряпки. На нас она никак не отреагировала. А ведь мы в бикрах, с собаками, должны по крайней мере какое-то любопытство у здешних жителей вызывать. Оливия подошла к женщине, наклонилась.

— Вы говорите на линкосе?

Она включила транслятор — только у нее висел этот ящик. Спросила:

— Кто живет в этом доме?

Женщина ничего не ответила и даже не посмотрела на Оливию. Взгляд ее был устремлен вдаль. Не такая уж молодая, как показалось вначале. Худое лицо, щеки впавшие, сеть морщинок…

— Вы слышите меня? — Оливия повысила голос, и из транслятора вопрос на местном языке прозвучал еще громче. Женщина вздрогнула всем телом, подняла глаза.

Совершенно бессмысленный взгляд… Мне стало страшно.

В своем ли она уме? Как же можно такой давать ребенка… да жив ли он? Может, она уже удушила его этими тряпками? Как бы отвечая на мои мысли, ребенок внутри кулька слабо зашевелился.

— Кто здесь живет? — спросила Оливия.

— Мой муж… я… еще двоих поселили… — голос женщины был совершенно ровным. Все-таки соображает.

— Где эти двое? — спросила Оливия. Женщина не ответила, Оливия повторила вопрос.

— Их забрали в поместье, — ответила женщина.

— Где это? Куда идти?

После настойчивых расспросов мы поняли, что путь в поместье лежит через деревню.

— Что это с ней? — спросил я Оливию негромко, когда мы двинулись, — по-моему, она чокнутая какая-то.

— Да нет, Ланс, это бэнг… для них он бесплатный. А может, им дозы выдают, это помогает в подчинении держать. Поэтому и женщина такая, и ребенок явно больной, — объяснила Оливия. Мы шли дальше, время от времени нам попадался кто-то из местных жителей, но на нас не обращали ни малейшего внимания. Словно у них тут постоянно шастали туда-сюда ско и спасатели в бикрах.

Мы прошли сквозь деревню, теперь дорога резко поднималась в гору. Собаки тянули по-прежнему — явно держали след. Это хорошо, значит, наши пилоты здесь когда-то проходили… хотя бы давно. Наверное, давно, собаки не очень уверенно идут. А может, это потому, что здесь часто ходят, затоптали следы.

Миновали еще одну рощу таких же высоких голых стволов. За рощей открывалось пространство… мы остановились. Так неожиданно встретить здесь, где, кажется, нет ничего, кроме нищеты и самых примитивных следов цивилизации — настоящий современный, даже по квиринским меркам роскошный особняк.

Я, пожалуй, и не видел таких на Квирине. Может быть, на Артиксе? В фильмах видел, это да. Это даже не особняк был — замок. Цветные башенки, как змеиной кожей покрытые, сверкающие… Цхарн, да они же все из стекла! Из ровных разноцветных прозрачных ромбиков, переливающихся на солнце. А под башенками уступами сбегало вниз здание, все покрытое стеклянной или каменной крошкой, с готическими высокими окнами, низ замка терялся в густой зелени сада.

— Это поместье, — деловито сказал Валтэн. Похоже, его совершенно не удивило это зрелище. Впрочем, конечно… не первый же раз он в скоплении Глостии. Мы подошли к воротам. Там сидели те же охранники в белом, один из них поигрывал дубинкой на цепи — видимо, местное оружие.

— Тебе придется говорить, — сказал Валтэн Оливии. Та кивнула. Транслятор был только у нее.

Охранники, увидев нас, подобрались, вскочили. Их было четверо. Двое направили на нас какое-то оружие, сильно напоминающее лучевое.

— Здравствуйте, — сказала Оливия, — мы представители космических служб Квирина. Приняли сигнал бедствия. Просим сообщить о нас вашему хозяину или тому, кто здесь уполномочен что-то решать.

— Хозяина нет, — растерянно сказал один из охранников, — я сообщу управляющему.

— Да, пожалуйста, — кивнула Оливия. Охранник поднес к лицу серв — да, самый настоящий серв! — и стал тихо вести какие-то переговоры. Я рассматривал его… нет, явно местный житель. И остальные трое тоже. Местных жителей можно узнать по безразличному, мутному взгляду… худому, исчерченному морщинами лицу. Кажется, они уже рождаются старичками.

— Ждите,– сказал наконец охранник, — он будет беседовать с вами здесь.

Управляющий появился примерно через полчаса. Раза три мы напоминали страже о том, что пора бы ему и поторопиться. Ответы с каждым разом становились все более раздраженными. Охранники все это время стояли на ногах, направив на нас свои универсальные бластеры. Наверное, так у них положено.

Наконец, когда мы уже изрядно притомились, в глубине аллеи, ведущей к воротам, появился белый отряд. Человек тридцать охранников в той же белой одежде, с платками на головах. Мы с удивлением воззрились на это шествие. Уж не собираются ли они нас задержать? Наивно, наивно… Но за отрядом белых стражников шел высокий, сильный мужчина явно нездешнего вида. С плеч его спадал плащ из самого настоящего бархата, кожаная рубаха украшена многочисленными бляхами из серебра. Примитивно и довольно пошло. Но наверное, здесь так принято.

Стражники расступились, образовав полукруг. Каждый из них держал наперевес тяжелый старинный бластер, и каждый ствол был направлен на нас. Ясно, переговоры с позиции силы. Они что, не понимают, что защита наша включена? Управляющий шагнул вперед.

— Что вам нужно?

Оливия повторила первую фразу, добавив.

— Сигнал бедствия мы получили от наших людей, пилотов, которых незаконно захватили в космосе и продали в ваше поместье. Это двое молодых людей, вы, вероятно, знаете их. В поместье они находятся около недели. Мы побывали в деревне и выяснили, что их забрали сюда. По соглашению вы обязаны отдать нам этих людей. Больше у нас не будет к вам претензий.

— Я знаю, о ком вы говорите, — спокойно ответил управляющий, — но я отвечаю за поместье и рабов, и не имею права выдавать кого-либо в отсутствие хозяина. Вам придется подождать, он будет… приблизительно через тридцать суток.

Сволочь, подумал я. За месяц с ребятами может произойти что угодно.

Валтэн толкнул Оливию.

— Спроси, его хозяин син Грела?

Оливия повторила вопрос в транслятор. Управляющий ответил утвердительно. Валтэн что-то еще сказал Оливии, но она протянула ему провод от транслятора. Валтэн произнес в микрофон, и ящик послушно повторил его слова.

— Син Грела будет очень недоволен, если погибнут его плантации… а мы уполномочены это сделать, если вы немедленно не выполните наши требования.

Надо было одному остаться в корабле, подумал я мельком, и прикрыть в случае чего… хотя мне не хотелось бы остаться. Но ведь здесь я совершенно бесполезен, а так — мог бы действительно выжечь плантации. Даже не поднимая корабля.

— Син Грела достаточно богат, чтобы пережить потерю урожая, — хладнокровно ответил управляющий.

— Возможно, мы могли бы выплатить компенсацию, — предложила Оливия. Управляющий смерил ее взглядом.

— Что вы можете мне предложить?

— У нас есть глостийская валюта… это было бы только справедливо, — добавила Оливия, — не вы захватили наших людей в космосе, и ваши деньги должны быть вам возвращены.

— Об этом я побеседую в здании… но только с вами лично. Мужчины останутся здесь, — сказал управляющий. Валтэн страшным шепотом произнес «НЕТ». Оливия произнесла в транслятор.

— Мы не согласны. Вы получите деньги здесь, и выведете сюда пилотов.

Управляющий помолчал немного.

— Хорошо, — сказал он, — деньги.

— Сначала люди, — возразила Оливия.

Управляющий повернулся и отдал какое-то распоряжение. Вслед за этим отошел и сел на скамью. Мы ждали приблизительно десять минут.

Наконец их привели. Двое охранников шли чуть сзади, наставив на квиринцев стволы. Руки ребят были скованы за спиной силовыми наручниками. Старший заметно хромал. Они все еще были в серых тельниках — белье, надеваемом под бикр, только очень грязном и кое-где порванном. У младшего пилота… как его… Ласс Дэнри — вспомнил я, — через все лицо тянулся кровавый рубец, а губы растянулись в счастливой улыбке, едва он увидел нас.

— Ара, товарищи! — крикнул старший, Скинэл Дэнри.

— Ара, — ответила Оливия и обратилась к управляющему, — освободите их.

Квиринцев освободили, сняли наручники, подтолкнули к нам. Тридцать стволов, тридцать черных дырочек дул по-прежнему смотрели на нас не опускаясь. Только теперь это стало по-настоящему опасным — у ребят-то нет щитов.

Оливия полезла в карман, протянула управляющему плотный конверт. Интересно, успел я подумать, почему он не торговался, не спросил даже — сколько.

— Здесь триста глостийских лье, — сказала Оливия почему-то очень тихо и на линкосе, без транслятора. Управляющий кивнул и произнес очень громко.

— Хорошо. Значит, вы передали мне сто пятьдесят глостийских лье. Я думаю, это разумная плата.

Он упаковал конверт куда-то в складки своей одежды.

Потом произошло следующее. Одновременно управляющий сделал какой-то странный жест рукой, Валтэн закричал «Ложись!», двое квиринцев повалились на землю, и охранники открыли огонь. Управляющий резво отскочил, наши щиты заработали, и я отдал команду встроенному оружию, испустив сноп «мягких» лучей — обученные охранники падали на землю, но некоторые из них были уже мертвы. Внезапно из-под наших ног метнулась серая молния — Ронг прыгнул на управляющего, тот еще не успел поднять оружия, «Стрела» выпала из его руки… а стреляет она, между прочим, спикулами, проникающими и под силовой щит. Между тем спасенные квиринцы, лишенные защиты, быстро уползали в укрытие — в кусты у дороги, и к караульной будке. Ронг схватил «Стрелу» в зубы, перекусил посредине ствола… да, хорошо обученная собака, ничего не скажешь. Так же молниеносно вернулся назад, к ногам хозяина, под защиту поля. Управляющий зажимал перекушенную руку. Мы успели уже занять позиции для боя, отскочив с дороги, спрятавшись за будкой, куда переползли и безоружные пилоты. Валтэн, тщательно прицелившись, срезал лучом молодого охранника, метнувшегося было в нашу сторону — тот повалился без звука, грудь его была разворочена, и рана дымилась.

— Стойте! — Оливия шагнула вперед. А если поле не выдержит, а спикулы? Дура! — кажется я сказал это вслух. Хотел метнуться за ней, но Валтэн удержал меня.

— Она не дура, она спасатель, — сказал он шепотом. Оливия крикнула.

— Стойте! Вы не задержите нас, но умрете сами! Син, остановите их, вы отвечаете за жизнь рабов!

И стоит прямо перед ними, без всякого оружия, идиотка.

Кто-то пальнул — без результата. Валтэн выскочил, встал рядом с Оливией. Я последовал его примеру.

— Если вы заденете хоть одного из нас, — крикнул Валтэн, — мы сожжем ваши плантации!

Последовало молчание, потом — голос управляющего, произнесший на линкосе.

— Уходите.

Мы молча смотрели, как охранники уходят, как оттаскивают убитых. Человек пять. Кого-то из них я достал, ведь я стрелял тоже. Это моя работа.

— Я дойду, — сказал Скиннэл, улыбнувшись. Пилоты выглядели совершенно счастливыми.

— Смотрите, может быть… — начала Оливия, но Скинэл помотал головой.

— Я дойду.

Мы шли медленно, поскольку он все же хромал. А фрукт этот управляющий… все ясно — хотел получить от нас деньги, половину их положить в собственный карман, а потом еще нас и прихлопнуть. Молодец, ничего не скажешь.

Хотя скорее он собирался выслужиться перед хозяином. У него самого наверняка есть щит-генератор — а теперь будет возможность сказать, что мы захватили пленных силой. Вот охрану поубивали.

— Мы вас в деревне искали, — сказала Оливия. Ласс объяснил.

— Мы сначала работали в поле… а тут управляющий приехал, ему сообщили про нас. Ну и он забрал нас в поместье. А мы ведь так и не попробовали бэнг. Не привыкли еще. Рабы из Федерации у них считаются ценными… знали бы вы, сколько за нас заплатили! Ну, инженерные вакансии в замке все заняты. Так он нам в охрану предложил.

— Ну и вы? — поинтересовался Валтэн.

— Отказались, — сказал Скинэл, — насмотрелись мы на этих охранников. Ладно бы еще, машины в замке обслуживать…

— А они что? Били вас?

— Нет… это нас раньше еще, в самом начале. Нас посадили в камеру и обкуривали бэнгом. Ну и гадость!

— Между прочим, хочется уже, — сказал Ласс, — я бы сейчас не отказался…

— Так это и была его цель, — мрачно заметил Валтэн, — все здешние рабы зависимы от бэнга. Сами хозяева тоже, как правило, наркоманы, но употребляют другие концентрации или вообще наркотики полегче. А рабов они так и держат, на зависимости… правда, те живут недолго. Если бы вы привыкли, оказались бы у них на коротком поводке. Дозы лишат — и все дела.

В простенке между хижинами мы увидели девочку лет двенадцати. В серой длинной юбке и платке, обтянувшем грудь. Худенькие плечи покрыты полузажившими, еще кровоточащими рубцами. Девочка стояла у беленной стены в странной позе — опустившись на колени, головой упершись в стену. Внезапно ее начало рвать, и рвота стекала по белой стене, совершенно черная, словно кровавая.

— Обкурилась, дело обычное, — пробормотал Ласс. Я посмотрел на него — он отвел глаза.

Они сейчас вернутся на Квирин. Для них все мучения кончены. А она останется здесь навсегда. И еще все те дети, которые работали в поле утром. И все люди, рядом с которыми парни прожили вместе какое-то время. Ласс упорно смотрел в землю.

Оливия подошла к девочке, вынула из сумки зена-тор[2], молча надела ей на предплечье. Девочка взглянула на нас мутными глазами, видимо, ничего не соображая.

— Я заберу ее, — вдруг сказала Оливия.

— Здесь останется еще много детей, — сипло сказал Валтэн. Оливия кивнула.

— Все-таки я ее заберу.

— У нее здесь мать, — сказал Скинэл, — она обречена. Здесь все такие.

Оливия нагнулась к девочке, собираясь ее поднять.

— Не валяй дурака, Олли! — тихо и властно сказал Валтэн. Спасательница выпрямилась.

— Пойдем быстрее, не стоит здесь задерживаться.

Оливия все не двигалась. Мы молчали. Я вдруг представил себя на месте Ласса или Скинэла… они, здоровые, молодые, были спасены из этого страшного места — их спасло умение собрать подпространственный маяк, и то, что мы по уставу готовы из-за них рисковать. А эти — маленькие, слабые, больные — должны здесь остаться. И сделать с этим ничего нельзя…

Но есть и другая правда, Этический свод — нельзя изменять чужую жизнь по своему произволу… у девочки здесь мать, семья. Они останутся здесь. Мы не имеем права…

— У нее ведь семья, — тихо добавил Валтэн. Я взглянул в лицо Оливии — каким оно стало… некрасивым. Ни следа от той юной, прекрасной девушки — черты словно вырублены из камня, глаза потемнели и словно потухли, все лицо постарело, и даже волосы показались мне не золотистыми — седыми. Спасательница тряхнула головой.

— Вы правы… товарищи, вы правы. Пойдемте.

Она нагнулась к девочке снова и оттащила ее подальше, в тень хижины — чтобы хоть не палило солнце… Мы молча и без новых происшествий вернулись к кораблю.

Спасатели забрали ребят к себе на корабль. Мы тепло попрощались с ними и в особенности с Оливией и продолжили свое дежурство, с некоторым облегчением уйдя из системы Глостии-14, Эль-Касри.

Нам оставалось еще почти три месяца патруля. Я знал это, но не знал еще, что произойдет в следующие три месяца — а ведь уже прошедшее изменило меня бесповоротно. Я не знал еще, что такое космическая база, где мы провели вторую половину дежурства — в резерве, крошечный подземный город на безатмосферном планетоиде, условия — почти как у нас в Общине (ну, еда получше, а вот с воздухом гораздо хуже), тренировки и учебные тревоги, и боевые тревоги, которых при мне было пять — вылеты по тревоге, в составе «групп захвата» и «подкрепления». Я не знал еще, что мне удастся подбить чужой ландер, и увидеть еще два чужих населенных мира, дышать чужим воздухом и слышать чужой язык. И как ни странно, я не знал еще, что такое настоящая усталость… на Анзоре усталость была все же другой.

Мы сидели вдвоем в Посту, корабль шел в запределке — звезд не было, в экраны ломилась чужая, навязчивая, потусторонняя чернота.

Как-то странно всегда чувствуешь себя в запределке. Как на пронизывающем ветру. Это физическое ощущение, и передать его очень трудно. Даже нельзя, наверное. Но это и психологическое ощущение, и оно — как будто ты стоишь перед неким сканером, просветившим твой мозг… ментоскопом… но вот что именно Оно прочитало — ты знать не можешь, и оттого страшно и немного тошнит. Я раньше читал об этом ощущении, оно бывает у всех, и вот — у меня тоже возникло.

Но если привыкнуть и не думать о нем, то оно не так уж мешает.

— Валтэн, — я вспомнил наконец о том, что мучило меня с самого отлета с Эль-Касри, — все же у меня не вяжется что-то с Глостией…

— Что у тебя не вяжется? — лениво спросил мой шеф.

— Какая необходимость использовать рабов? Выращивать эти растения? Нет химических наркотиков? Ведь полно же. Но даже если выращивать… на Квирине тоже кое-что просто выращивают. Но не так же… можно что-то придумать, есть технологии. Мы же… как в докосмическую эру попали.

Валтэн помолчал, глядя в чернильную пустоту перед собой.

— Ландзо, какая необходимость у вас на Анзоре в существовании этих Общин? В голоде и прочих ваших прелестях? Вы что, не могли пищевые синтезаторы заказать на Квирине? Кто бы вам отказал?

Я осекся. Вот этот вопрос почему-то не приходил мне в голову.

— Ну, наверное, есть причины. Изоляция… мы все время находимся в состоянии войны с Бешиорой, и… но вообще-то да, все необходимое для пищи, лекарства нам бы поставили. Не знаю, Валтэн. Это надо в высшей политике разбираться, а ведь я был простым общинником. Нам всегда внушали, что Квирин — это плохо и ужасно, что они… ну вы хотите нас завоевать.

— Я не знаю, как у вас, Ланс, — заговорил Валтэн, — но в отношении Глостии и многих других планет… да ты можешь сам почитать, я дам тебе литературу. Это все очень сложные процессы. Получается так, что наука как таковая вполне уже может прокормить и обеспечить все человечество Галактики. Это действительно так. Но наука — это Квирин. Другие центральные миры тоже, но в первую очередь — Квирин. Он на переднем крае, особенно, конечно, в исследовании Космоса, но и вообще… Квирин — это место, где создается новое. Если взять гравитехнологии и биотехнологии, то это — ресурсы неисчерпаемые, в смысле, мы можем их давать сколько угодно и кому угодно. И даем. И очень многие миры, пользуясь достижениями нашей науки, живут так, как они привыкли жить за тысячелетия. Но там уже нет голода, войн, нищеты… Таких миров много.

Но есть и другие миры. Ваша Анзора, может быть, в каком-то смысле — большое исключение. А с Глостией, Серетаном, и еще рядом других миров… ну, скажем, Стания. Или Кроон в большей его части… с ними все очень сложно. Они иначе устроены. Получилось так, что в них почему-то самую главную роль стали играть деньги и связанное с ними материальное благополучие, богатство. Мы их называем миры конкуренции, но даже не конкуренция тут главное слово, а выгода. Поэтому там для правительства хороши не те проекты, что облегчит жизнь населению и сделает население более умным, развитым, свободным, а те, что обеспечат наибольшую денежную выгоду… Понял?

— Не совсем, — сказал я. Конечно, где-то я об этом уже читал. Но не совсем понимал. Наверное, потому, что на Анзоре вообще не было никаких денег.

— Ну да, это сложно, — согласился Валтэн, — понимаешь, вот пример. На Серетане существует медицинская корпорация, которая производит лекарства и продает их за деньги. За большие деньги! Среди правления этой корпорации есть члены правительства. От существования этой корпорации зависит богатство этих людей и их власть. Теперь смотри, если они бесплатно получат технологии и сами лекарства на Квирине — будет ли это им выгодно в денежном смысле? Ну, если они сохранят монополию и будут у себя продавать все это, то да. Но сохранить монополию тут очень трудно… лекарства будут дешевыми, значит — невыгодно. Очень невыгодно! Значит, население Серетана будет тихо умирать от рака, иммунодефицита и прочих радостей, поскольку по-настоящему решить эту проблему — значит для кого-то лишиться положения в обществе.Понял теперь?

— Ну… приблизительно.

— Или возьми Кроон. Там два народа, скаржи и краалы. Скаржи живут как мы, а краалы значительно хуже. Казалось бы, чего скаржам с краалами не поделиться? Да просто скаржи националисты, у них древняя культура, и они стремятся с краалами поменьше общаться, мол — это их дела. А краалы к нам обратиться не могут, так как у них самостоятельного правительства нет, только скаржское. А как ты знаешь, по Этическому своду мы помощь оказываем только правительствам.

— Да… сложно, — признал я, — ну а здесь, на Глостии?

— Ну что… тут есть даже два объяснения. Первое — денежное. Выращивать бэнг силами рабов — это очень дешево и эффективно. Ну, положим, если запустить современное производство… но видишь, сам я не знаю, не пробовал. Но говорят, синтетические наркотики куда хуже натуральных. Может, это опять же, пропаганда. И надо куда-то девать всю эту массу людей, чем-то ее занять — вот они и занимают. А второе объяснение… Понимаешь, чем отличаются даже на Квирине самые крутые рестораны, вроде «Сада Ами»?

Я подумал.

— Там официанты — люди…

— Вот именно. Желание управлять кем-то, желание иметь рабов, именно рабов — оно из самых древних и непреодолимых. Ну представь, что наркотики производятся промышленным способом. Для этого нужны квалифицированные люди — инженеры, химики, пилоты для перевозки. Причем не обкуренные до последней степени, иначе работать не смогут. Такими людьми управлять куда сложнее. Но не в этом даже дело. Жена или дочь инженера — пойдет, извини, в наложницы к наркобарону? Не пойдет. А так… понимаешь, видал я таких… вот сидит царек, вокруг него молодые девушки, мальчики, он над ними властен, может с любой или любым сексом заняться, может голову отрубить или повесить. Бунт исключен — дозы лишил, и все. На плантации сослал, а это — ад, как ты видел. С охранниками частью своей власти делятся. Сладкая это жизнь, Ланс… непреодолимо сладкая. Невозможно от нее отказаться. Отсюда все остальное…

Я помотал головой.

— Валтэн, я… у меня стало складываться впечатление, что миром все же правят экономические законы… А тут получается — вопреки им такое общество существует…

— А это часто бывает в истории, — согласился Валтэн, — экономика — это одно, а вот психология людей…

Мы замолчали.

— Но как же с Анзорой? — спросил я вслух.

— А вот этого я не знаю, — сказал Валтэн, — это, пожалуй, очень редкий и необычный случай.

Часть 4. Просто женщина

У меня не было никакого желания участвовать в танцах. Я просто этого не умею. Во всяком случае, так, как квиринцы — чего ж позориться…

А балкон у этого зала очень широкий. И чудная погода сегодня… конец лета. Теплынь… Сумерки. Над морем уже встала звезда. Это, собственно, Люцина, вторая планета системы, теперь-то мне это известно. Все равно — звезда. Лазоревая звезда. Привет, Арни.

Воздух — чистый, чуть солоноватый, прохладный. Это очень важно — воздух. В корабле воздух совсем не такой. И на базе. Даже хуже, чем в обычном помещении. Всегда как-то душновато. Когда после патруля возвращаешься на Квирин и вдыхаешь первый раз… выходишь из корабля и вдыхаешь — такое же ощущение, наверное, как у младенца, только что появившегося на свет. Только, конечно, не кричишь, возраст не тот. Но голова кружится.

Я уже две недели на планете. И кажется, до сих пор не привык.

Валтэн танцует с Мирандой — это вторая спасательница, мы ее и не видели тогда. Тоже красивая. И даже больше на Пати похожа — черненькая, смуглая, очень изящная. Вдвоем они такие курбеты выделывают… н-да, не думал даже, что мой шеф так умеет. Ну ладно… мы скромненько тут постоим. На море полюбуемся.

— Ландзо!

Я обернулся. Оливия… Облокотилась о поручень рядом со мной. В синих глазах отражается море. Лиловое, алое, фиолетовое… уже угасающий, уходящий закат. А Оливия, хоть и выше меня, но кажется теперь более хрупкой, женственной… ну да, все-таки в бикре женщина выглядит слишком уж богатырски. А сейчас, в этом платье из сирени и серебра, словно льющемся с плеч… красивая, подумал я. Очень красивая. И мне стало неудобно как-то. Как будто я не имею права даже постоять рядом с такой красивой девушкой.

Оливия обернулась ко мне.

— Вы еще три месяца, значит, летали? А у нас был самый конец дежурства. Ну и как, было еще что-нибудь интересное?

Я пожал плечами. Да все интересно… для обычных ско, может, и рутина, а для меня все — впервые.

— Ничего особенного, — сказал я наконец.

— Ты первый раз был в космосе? — Оливия внимательно на меня посмотрела.

— Да. Ты, вроде бы, тоже не выглядишь старухой…

— Это мой второй самостоятельный патруль, — кивнула Оливия, — до этого мы с Мирой учились… Но вообще я уже седьмой раз отработала.

Собака, сидевшая у ее ног, шумно почесалась. На пушистых ушах черного луитрена теперь были кокетливо повязаны желтые бантики. Надо же, спасательный пес…

— Тебе нравится работа ско? — спросила Оливия. Я кивнул.

Еще бы мне не нравилось! Я только, может быть, теперь себя человеком почувствовал.

Закат за морем погас уже окончательно. Лиловые полосы исчезли, и цвет неба быстро сгущался. В темнеющей синеве то и дело проблескивали чьи-нибудь быстро движущиеся цветные бортовые огни.

— Ты один на Квирине? — вдруг спросила Оливия.

— Да. Я эмигрант. С Анзоры.

— Анзора, — задумалась Оливия, — а, вспомнила… я не очень много знаю о твоем мире.

— Да нечего там особенно знать, — брякнул я. Оливия улыбнулась. Ее пальцы коснулись ласково моей руки.

— Ничего, Ландзо. Ты привыкнешь.

И мне так хорошо стало, словно теплая волна пробежала по телу… да что же это? А может быть… да не могу же я понравиться Оливии! В смысле, как мужчина… она — вон какая. Она и по здешним меркам — красавица. А я? Ну кто я такой? Ученик ско, недорослик какой-то, и поговорить со мной не о чем…

Но вдруг? Что у нее за глаза? И почему она так ласково на меня смотрит?

Вроде бы я не так уж много выпил… почему же в голове будто шумит?

— Ты хороший ско, Ландзо, — сказала Оливия, — мне приходилось уже работать с вашими. Ты не хуже других, и ты будешь работать. Ты не боишься огня… соображаешь быстро.

— Ты очень красивая, Олли, — сказал я вдруг, это у меня получилось немного хрипловато. Она засмеялась. Не обидно, тихонько так, колокольчиком.

— Да? Мой муж тоже так думает. А по-моему, он не прав. Ведь все женщины красивы!

— Ты замужем, Олли? — спросил я. Она кивнула.

— Он замечательный… его зовут Карен.

— Почему же он не здесь, не с тобой? — не знаю, как у меня это выскочило. То ли вдруг обидно стало, что она замужем. То ли… не знаю. Но вдруг глаза Оливии как-то потемнели, улыбка из них исчезла. Девушка даже слегка от меня отодвинулась.

— Он занят сегодня, — объяснила она обычным веселым тоном. Я задумался. Валтэн пришел с женой и младшей дочерью. Нас всех пригласили с семьями. Миранда пришла со своим другом и женихом. А муж Оливии… занят. А ведь это не просто какой-нибудь праздник, это вечер в нашу честь, вечер, где мы — герои. Я только что почувствовал себя эстаргом и квиринцем, но уже понял, что такое нельзя игнорировать и пропускать… Ведь братья Дэнри специально ждали три месяца, пока вернемся еще и мы с Валтэном.

— Он наземник? — уточнил я. Оливия кивнула как-то неловко.

— Наземник. Он биоинженер. Прекрасная работа. Очень нужная. Слушай, Ланс, тебе здесь не холодно? Может, в зал пойдем?

Я обернулся. Танцевать уже перестали. Там началось что-то вроде концерта. Это здесь тоже обычное времяпрепровождение. Ведь певцов и музыкантов полно…

— Пойдем, — согласился я.

В центре зала поставили синтар, и как раз играл Ласс Дэнри. В белом костюме он тоже казался каким-то хрупким, почти мальчиком. Да ведь он и есть мальчишка, ему всего восемнадцать лет. Он ученик, как и я. Ласс очень хорошо играл. Глаза его блестели, губы подрагивали. Без шрама лицо оказалось красивым. Он не играл, он словно рассказывал музыкой обо всем — и об оставшихся на Эль-Касри детях… забудет ли он когда-нибудь?

И нужно ли забывать?

Я сел в углу, в сторонке от всех. В самом дальнем углу зала, чтобы меня никто не видел. Взял с тарелки апельсин и стал его чистить. Нехорошо, конечно, когда играют, но ведь я никому не мешаю. Могу тихонько слушать издалека.

Интересно, мог бы я тоже так — петь, танцевать… играть на чем-нибудь. Мне еще из-за этого квиринцы казались слишком уж наивными, чуть ли не детьми. Музицируют тут, понимаете ли… Теперь они мне уже не кажутся такими.

Но я-то сам петь не умею. У нас если пели — то хором на собраниях и митингах в честь Цхарна. И какие-нибудь патриотические песни. А тут…

Я не знаю, кто и откуда

Снова в город холод нагнал.

В небесах — немыслимым чудом —

Засиял прозрачный хрусталь.

Синевою морской наполнен,

Он под ветром снова шумит.

И над крышами бьются волны,

И под ними город лежит[3]

Цхарн, да ведь я же совсем забыл! Нужно попробовать найти переводчика… не обязательно, чтобы знал лервени. Я сам сделаю подстрочник. Просто нужен хороший поэт. Я многие стихи Арни помню наизусть. Очень многие! Все-таки я свинья… как я мог об этом-то забыть!

Вам понравятся стихи Арни, товарищи мои… обязательно понравятся. Здесь, в зале, только эстарги. Ну — почти. Вот жена Валтэна — наземница, еще, может несколько человек таких, как она. Здесь — пилоты-транспортники, и семья Валтэна, и родня Миранды, и… Марк.

Марк встретил меня в космопорте. Он и сам недавно вернулся из экспедиции. Схватил за плечи, потряс, заглянул в лицо.

— Ну, дедуля… Ну, Ланс! Ты же просто богатырь теперь.

А услышав, что в нашу честь крестники — то есть спасенные нами пилоты — устраивают традиционную вечеринку, тут же быстренько напросился… Мы имеем право приводить родственников. И вот пожалуйста, вон мои родственники сидят у стола и внимательно слушают. Мира и Марк.

Оливия мелкими шажками пересекла открытое пространство, села на стул, взяла гитару. Наклонив голову — золотые пряди закрыли лицо — стала перебирать струны.

Размытый путь, и вдоль кривые тополя,

Я слышал неба звук, была пора отлета.

И вот я встал и тихо вышел за ворота,

Туда, где простирались желтые поля[4]

Голос Оливии был высоким, чистым, звенящим. И то ли от голоса ее, то ли от слов этих у меня мурашки бежали по коже. Не понимаю почему, но я вспомнил Анзору.

И вдруг такой тоской повеяло с полей.

Тоской любви, тоской былых свиданий кратких.

Я уплывал все дальше, дальше, без оглядки,

На мглистый берег глупой юности моей.

И на миг мне показалось снова, что я анзориец. Общинник. Что все, что было со мной в последние полгода — лишь светлый сон, все это наносное (а наверное, так оно и есть), и вот теперь я снова вспомнил свою настоящую сущность.

Анзора.

А ведь я люблю тебя…

А ведь я люблю тебя и тоскую по тебе, страна моя. Родина.

Я плохой твой сын, я предатель. Но все же я твой…

Если бы только ты была немножечко иной… Почему бы и нет. В Федерацию входят разные миры. Лервенцы могли бы и жить гораздо лучше… и даже в общинах. Ну что такого уж принципиально плохого в общине? Дети могли бы жить в семейных общинах, с родителями. Вон на Цергине тоже общинный строй. Так разве его сравнить с нашим…

Почему раньше мне в голову не приходили эти мысли?

Не знаю. Просто под эту песню — а песня-то совсем о другом — я вдруг представил такой же зал, и таких же людей, милых, родных, товарищей, и никаких наказаний, и еда, и все эти удобства — все так же, но только на Анзоре. И почему такого быть не может?

Мне вдруг показалось, что это возможно. Вполне.

Пожалуй, я все-таки перебрал. Домой решил идти пешком. Не так уж и далеко. Пройти по набережной, подняться наверх по аллее… Марк предлагал меня довезти, но я отказался. Пройтись, подышать свежим воздухом… послушать гул ночного моря.

Я стоял у парапета. Было немного холодно — ветер продувал рубашку насквозь, пузырил ее на спине, точно парус. Ночное море — это страшный, черный зверь. Море и само по себе неведомый зверь, глубина его пугает и притягивает. Но вот ночью… это неведомая бездна, и кто знает, каких чудовищ она таит.

Только звезды, мерцающие здесь, в атмосфере, сливающиеся в полосу Млечного Пути, в облачка драгоценной дымки, разбросанные яблоками по небосводу — только звезды дивно хороши здесь, над черным ночным морем.

Я не увидел, не услышал — почувствовал, кто-то стоит у парапета рядом со мной. Как Оливия тогда, на балконе. Просто тепло ощутил исходящее, знойное, дышащее тепло. Обернуться? Как-то неловко…

Когда же она… почему она — может быть он — окликнет меня? Она… оно слишком близко ко мне, чтобы не заговорить. Она ко мне подошла, а не к парапету.

— Любишь смотреть на ночное море?

Голос хрипловатый, низкий… красивый. Вот теперь можно и обернуться. Я обернулся. Застыл.

Она была чем-то похожа на Пати. Брови такие же красивые, в ниточку. Карие глаза. Темные волосы гладко зачесаны. Лицо все блестит в тусклом фонарном свете, словно лунная маска. Такая косметика сейчас в моде, говорят — почти незаметная, только лицо светится луной, неясным белым сиянием. В маленьких, широких крыльях носа серебряные гвоздики. Гвоздики у рта… На волосах лежит темно-алая прозрачная вуаль, закрывает ухо, плотно охватывает шею, а на другом ухе — огромное висячее серебряное кольцо. Глупо — чего я молчу? Как-то нелепо я выгляжу… Но что сказать?

Тонкие пальцы (ногти вытянуты до предела, блестят серебром) легли на мою руку. Как Оливия тогда…

Смеется, тихо, беззвучно.

— Ты откуда такой взялся? С Бетриса?

И на это — ну что ответишь?

— С неба, — сказал я невпопад.

— Давно? — почему ее голос звучит, как в мистической драме? Глухо и таинственно, как звездный свет льется.

— Две недели, — ляпнул я. Я просто не знаю твоего языка, девочка. Я не знаю, как говорить с тобой.

Я вдруг увидел ее топ, очень низкий, без бретелек — на одно плечо ложилась та же алая ткань, другое, ближнее ко мне, лунно блестело, переливаясь. И в самом низу, там, у кромки бордовой ткани, такой черный, удивительный, пряно пахнущий провал меж холмами. Мне вдруг захотелось коснуться ее плеча, такого лунного, молочного, блестящего… По тонкой, гладкой ключице скользнуть к провалу… Цхарн, что это я?

— Юный пилот? — голос ее изменился неуловимо. Деловитым таким стал, и будто слегка разочарованным и даже враждебным. Словно ежик ощетинился иголками.

— Ско, — уточнил я. Цхарн, что это я смотрю на нее? Вылупился… надо хоть взгляд отвести. Неудобно же. Девушка хрипловато рассмеялась.

— Маленький ско, — она провела своей тоненькой рукой (руку оплетала сияющая змея-татуировка) по моему плечу, — ты совсем один сегодня, маленький ско?

— Да, — я посмотрел ей прямо в глаза, сам не понимая, почему, — я один.

Она меньше меня ростом… маленькая, хрупкая. Совсем не такая, как Оливия. Та и в платье — будто в броне. А эта — открыта, беззащитна.

— Пойдем, — она легко повернулась на каблуках, — иди за мной, ско.

«Где ты живешь?» — я привел ее к себе. Но мне все время казалось, что это все же она меня привела. И не ко мне в квартиру… нет, не моя эта комната — она оставила только ночной свет, комната, залитая сиянием Бетриса и звезд. Я в общем догадывался, что произойдет сейчас… и банальность этого убивала. Всего-то навсего… после такого начала… такой романтики… лунного серебра и ночного моря, и сияющих глаз. Где-то внутри у меня сидел такой трезвый и спокойный наблюдатель, и он думал сейчас что-то вроде: ну что же, тебе уже далеко за двадцать… пора… до каких пор ты останешься мальчиком… девочка очень симпатична и явно не впервые… Но сам я покорно следовал движениям незнакомки… Цхарн, нельзя же так! Я же не знаю, как ее зовут…

— Как тебя зовут? — спросил я глупо (она уже расстегнула мою рубашку, руки ее восхитительным образом коснулись кожи). Она лишь рассмеялась. Мы сидели на коленях, друг напротив друга, на белом ковровом покрытии. Вдруг она начала повторять монотонно одну и ту же совсем непонятную фразу из отрывистых слогов. Мантра… Я не понимал, что это значит и зачем. Мантра эта придавала ритм, смысл, значение льющемуся мягкому свету, и движениям тонких рук, ощущениям, взглядам… Девушка раскачивалась словно змея, повторяя мантру так, как творят музыку, и с каждым движением лицо ее все больше приближалось к моему. Вот я уже ощутил ее дыхание — легкое, сладкое… вот она вдруг неуловимым движением впилась в мои губы.

Все это длилось Цхарн знает сколько… блаженную вечность — как в запределке. Я и чувствовал себя как в запределке, на черном, ледяном, пронизывающем ветру. И потом, уже опустошенный, выжатый до дна, счастливый, я лежал на ковре, глядя в линии потолка, едва различимые в синем полумраке. И на миг рядом со мной оказались ее глаза, теперь будто черные, огромные… и она прошептала «Аделаида». Я понял, что ее так зовут. Если бы это была нормальная девушка, я назвал бы свое имя. Но с ней это было невозможно… да я уже и не хотел ничего. Я достиг самого предела, самого дна, которого, видимо, может достичь человек. Я… стал мужчиной. Да, наверное. Вот так это, значит, и бывает. И я ощутил огромную благодарность, ведь все сделала она… мне не нужно было искать ее, просить, она сама меня нашла, она научила меня и сделала все. Я повернулся к ней и стал тихо ласкать ее волосы, лицо, плечи. Аделаида лишь улыбалась молча.

Потом… она вдруг вскочила, как кошка. И потрепала меня хищной рукой по волосам. Сказала своим хрипловатым голосом.

— Ты совсем еще ребенок, ско… Я первая у тебя? Я почему-то подумала, что ты не с Квирина.

— Я не с Квирина… да, ты первая у меня, — ответил я честно, — спасибо.

— Дурак… спасибо не говорят… ты хороший, ско. Ты мне понравился.

Она встала — ослепительно нагая в неясном ночном свете. Я хотел отвести глаза и не мог. Аделаида стала быстро одеваться.

— Останься… ночь, — сказал я.

— Нет, — почти вскрикнула она, — нет!

— Я провожу тебя, — мне жутко не хотелось вставать, но я поднялся, зашарил по ковру в поисках штанов. Аделаида покачала головой.

— Не надо, ско… Меня никогда не провожают. И я никогда не остаюсь на ночь. До свидания, ско…

Она выскользнула за дверь. Я некоторое время смотрел ей вслед. Надо было бы бежать за ней, проводить. Но ведь Квирин… здесь нет никаких опасностей, ей ничто не грозит. Я вновь ощутил страшную неловкость оттого, что стоял голым среди комнаты. Пусть меня не видит никто, все равно… Я оделся, лег в постель. Но заснуть я смог не скоро.

Следующий день у меня был самым обычным — тренировка в невесомости, симулятор, теория… Аделаида и все, происшедшее ночью, казалось уже чем-то нереальным (если бы не странная и приятная легкость и пустота в теле — казалось бы сном). Вопреки ожиданию, я не так уж изменился. Раньше мне думалось, что мужчины (да я и читал об этом) смотрят на женщин, на жизнь совсем иначе, чем мальчики, не знающие этого странного и острого наслаждения. Но нет… девчонки, с которыми я кувыркался в невесомости, никаких таких мыслей у меня не вызывали. Были такими же, как всегда. Хотел ли я повторить вчерашнее? Наверное, да. Как прыжок с гравипоясом — страшно, но хочется.

В этом есть что-то общее со смертельной опасностью, с боем, с космосом… что-то настоящее. Или только так кажется?

Аделаида…

Я ведь ничего о ней не знаю и не смогу найти. Возможно, я больше и не увижу ее. Даже скорее всего. Я для нее — случайность, внезапный каприз. Она может точно так же снять любого понравившегося парня… нет, не любого. Наверное, не любого. Я уже заметил, что вообще-то на Квирине, ну или только в среде эстаргов, никого другого я ведь не знал — измены жене или мужу считаются чем-то очень плохим. Во всяком случае, это тщательно скрывается. По тому, как говорил об этом Валтэн, я понимал — он никогда не пошел бы с такой девчонкой. У него были сложные отношения с женой… но он бы никогда не стал — вот так. Оливия? «Он замечательный, он самый лучший». Смогла бы она вот так — с первым же понравившимся? Я понимал, что нет. Я и сам бы, наверное, не мог… но вот — смог же? Но у меня еще и нет никого. Пати — так с ней еще ничего неясно. Может быть, я ей и не нужен. Аделаида… я вспоминал ее тонкие руки. Хрипловатый голос, произносящий мантру. Люблю ли я ее? Не знаю. Это — любовь?

Но ведь я совсем не знаю Аделаиду.

Короче говоря, я просто не знал, что думать. Только все как-то наладилось, определилось в моей жизни, и вот — такое. Может быть, она просто больше не придет? Я не могу ее найти, так что никаких обязательств с моей стороны нет. А она… вряд ли она захочет дальше общаться со мной. Ну кто я ей? «Понравился» — думаю, она это просто так сказала.

Однако после того, как я пообедал и устроился в кресле с демонстратором и новым романом Огла, она позвонила.

— Привет, ско! — я не мог разглядеть помещения за ее спиной. А она теперь была облачена в какую-то радужную хламиду. — Ты мне понравился, слышишь?

— Аделаида, — пробормотал я.

— А можно я приду к тебе сегодня? — спросила она невинным детским тоном.

— Да, конечно. Кстати, меня зовут Ланс.

— Как? — она рассмеялась. — Ланс… Ланс! Ну ладно. Пока, ско!

И она исчезла. А ночью пришла опять.

Снова, как вчера — на час. Только потом мы пили кофе с ликером, сидя в креслах, совершенно голые. Аделаида была похожа на белую кошку, свернувшуюся калачиком. Нет, помесь кошки и змеи.

— Ада, — сказал я, — можно, я оденусь?

Она рассмеялась.

— Почему ты спрашиваешь?

— Ну… мне неудобно голым. Я не привык.

— Неудобно? Почему, — она подняла брови. Выщипанные, а вовсе не от природы в ниточку. Но это неважно.

— У нас это было не принято. На нашей планете.

— Надень бикр, — вдруг попросила она. Я удивился.

— Зачем?

— А я всю жизнь мечтала обниматься со ско в бикре.

— В бикре очень неудобно обниматься, — сказал я серьезно. Ада рассмеялась и бросила мне покрывало с кровати. Я прикрылся, сразу стало как-то проще и уютнее.

— А ты никогда не надевала бикр?

— Я? — брови прыгнули вверх. — За кого ты меня принимаешь?

— За квиринку, — ответил я. Ада покачала головой.

— Я не квиринка, Ланс… я не эстарг… и не наземник. Я не принадлежу никому. Я это я, и никто больше — понимаешь?

— Наверное, да.

Ада соскочила с кресла, подошла ко мне, поцеловала, забрав мое лицо в ладони.

— Все, я пойду.

Я снова не удерживал ее. Да и как можно ее удержать?

Мы не говорили о серьезном. Мы вообще не говорили. Мы были вместе, потом Ада убегала. Вот и все. И это затягивало, меняло мою жизнь, уводило все больше.

Я едва выполнял программу днем. Мне уже не хотелось это делать. А ведь начиналось все с таким энтузиазмом. Как я вновь сел за управление симулятора! Свежие воспоминания подстегивали лучше любого старвоса — что, если мне снова придется вести корабль самому? Я еще хорошо помнил пережитый ужас. И учился с огромным рвением.

Я теперь учился наносить удары и уходить от них, стрелять — и передо мной вставали знакомые лица, управляющий на Эль-Касри, охранники. Враги. У меня теперь были враги, и учиться имело смысл.

Так же важна была и теория — за каждым ее разделом вставала конкретная практическая ситуация, пережитая или воображаемая… где мне придется действовать по-настоящему.

Но я словно забыл обо всем этом. Все это ушло… это прошлое. Я знал только теоретически, что навыки эти пригодятся мне в будущем, уже очень скоро. На самом деле ничто не имело значения… только Ада. Ее губы. Ее руки. Ее мантра, запах ее кожи.

Если бы Валтэн не ругал меня, я бы и вовсе бросил занятия. Меня только и подстегивала необходимость каждую неделю перед ним отчитываться — он спрашивал, сколько я выучил, просматривал задачи. В конце концов и он стал замечать, что со мной что-то неладно.

— По-моему, с тобой что-то происходит, а? — спросил он, когда я в пятнадцатый раз не смог сосредоточиться и пропустил его удар. Я пожал плечами.

— Не знаю.

Валтэн долго и внимательно смотрел на меня, потом сказал:

— Ну как знаешь…

Я ничего не сказал ему об Аделаиде. И никому не говорил. Это было легко — с Марком и его семьей мы почти не встречались, я отговаривался тем, что очень уж занят учебой. Друзей у меня пока так и не появилось. Может, если бы не Ада, я дружил бы с Оливией. Познакомился бы с ее мужем… А так — зачем?

Переводчика найти оказалось совсем не трудно. Стоило только заняться… Я это сделал, не выходя из квартиры.

В Сети, оказывается, целая система есть для тех, кто пишет что-либо. Как я уже говорил, профессионалов здесь очень мало. Но вот написал человек роман, он совершенно спокойно его отправляет в сеть на проверку Информационной Службы. В этой службе работают очень многие, например, пенсионеры или женщины с маленькими детьми, просматривают тексты, насколько они грамотны, ну и чтобы не содержали, к примеру, порнографии. Потом роман этот выставляется в общем доступе под соответствующей рубрикой (а рубрики очень детализированные, так что в каждой не так уж много произведений). Ну, аннотация там, реклама… Любой желающий может теперь роман получить и на микропленке.

К слову, так же определяются профессиональные писатели. Проводится ежегодный конкурс среди читателей и среди редакторов, определяются несколько лучших произведений, и их авторы получают гонорар — такой, которого хватит года на три нормальной жизни. Вот и профессионалы… Все остальные на Квирине пишут бесплатно и в основном выполняют работу рутинную, не требующую большого умственного напряжения, например, пилота-транспортника.

Точно такая же ситуация, как выяснилось, и у переводчиков. Я специально выбрал рубрику «Стихотворные переводы», а в ней — язык лервени. И надо же, оказалось, что с нашего языка на Квирине пять человек переводят! Я выбрал одного из них, просто потому, что его переводы показались мне уж очень талантливыми, звали его Ниро Калланос, я тут же ему позвонил. Это оказался пожилой уже эстарг, пенсионер. Сейчас он работал в той же информационной службе, в редакции переводов, и переводил с семи галактических языков, в том числе, с трех анзорских. Я робко представился и изложил суть дела. Калланос пришел в восторг.

— Так неужели вы вот прямо с Анзоры? Даже не верится!

— А вы были у нас? — поинтересовался я. Калланос произнес на лервени, подбирая слова, но довольно свободно.

— Я был на Анзоре лет тридцать назад. Я был в Лервене. В составе этнографической экспедиции. Послушайте, Ландзо, мы должны с вами встретиться…

И я приехал к Калланосу. Мы пили с ним орсагонский чай (напиток этот похож на что угодно, только не на чай. Единственное, что его роднит с чаем — он тоже пьется горячим. Впрочем, это было вкусно). Я, разумеется, вначале ввел в циллос все стихи Арни, которые смог вспомнить. Калланос, держа чашечку, похожую на лепесток, в одной руке, жадно пробежал глазами тексты в экранной рамке.

— Ваш друг действительно талантливый поэт, — сказал он.

— Вы возьметесь за перевод? — спросил я. Калланос кивнул.

— Я попытаюсь. Это… очень своеобразные вещи. Но я попробую, как смогу…

Потом Калланос стал расспрашивать меня об Анзоре. Я рассказал ему всю историю, и про Арни — особенно подробно.

— Я попробую, — повторил Калланос, выслушав меня, — теперь я считаю себя просто обязанным. Вы правы — если это все, что осталось от него, мы должны… эти стихи будут читать, может быть, песни на них напишут.

На следующий день Калланос позвонил мне и прочитал первые две строфы, которые ему удалось перевести из «Лазоревой звезды». Я одобрил. На линкосе, казалось, это все еще лучше звучало. И я подумал, а может быть и вправду, напишет кто-нибудь музыку на эти стихи… на Квирине это недолго. Я даже размечтался — неужели от Арни хоть что-нибудь останется в мире? Ведь если подумать, это очень немало — написать хоть одно хорошее стихотворение.

Со мной снова происходило что-то странное.

Только я, казалось, перестал чувствовать себя совсем уж чужим на Квирине. Конечно, таких близких отношений, как с Арни и Таро, у меня не возникло ни с кем. Но все же появились знакомые… Валтэн… а самое главное, я сам перестал отделять себя от квиринцев. Они вовсе уже не казались мне детьми. Да и гуляя по набережной, в скоплении народа, я сам ощущал себя точно таким же, как все… я ско. Я не чужой. Мне понятна и близка их жизнь. Да, я не обычный человек — но кто обычный? Стандартных нет. Самое главное — стать своим.

Я стал своим на Квирине. Всего-то и нужно было для этого — один раз слетать в патруль.

И вдруг теперь, с появлением Аделаиды, что-то стало снова меняться. Вначале я был ошеломлен своим новым достижением, новыми ощущениями и переживаниями… потом это стало уже естественным. Ну в конце концов, я же не ребенок. Я знал, что все люди занимаются этим, и если это до сих пор не так уж меня волновало — виной тому общинное строгое воспитание, стресс привыкания к новой жизни…

Я заметил, что жду появления Аделаиды. Мне просто хотелось видеть ее… быть с ней… ощущать ее тепло. А я ведь так ничего о ней и не знал. Где она живет, кем работает… ничего. Она умело уходила от вопросов и вообще разговоров на все эти темы. Вообще — на житейские темы. Она вся была — легкая, кипучая морская пена. Касалась меня и сбегала, теряясь в прибое. Я только не понимал, зачем это нужно ей…

Я стал жить в основном ради того, чтобы снова побыть с ней… увидеть ее.

Мне было с ней так хорошо.

Мы были с ней в этот раз на диване, закутавшись в белое, шерстяное легкое одеяло. По сторонам она поставила две толстых свечи. Свечи горели, отражаясь в пасмурном окне — за окном бушевал шторм. Непогода… Мне было так хорошо. Так неизъяснимо прекрасно, тепло, легко… Я так был благодарен Аделаиде, и уже не знал, как выразить эту благодарность. Как выразить любовь. Я то и дело принимался целовать Аделаиду, и она стала уже легонько отстранять меня. Мы просто лежали рядом. Почти единое целое, почти одно теплое, полное любви тело.

Это самое лучшее в мире, понял я. Это и есть любовь. Таро, я знаю, у тебя так ничего и не было с Лиллой… да и что там могло быть, в Общине, в общежитии, воровато оглядываясь на дверь — не войдет ли кто… Ты так и не узнал, так вот — я узнал это за тебя. Вот это — любовь. Лучше этого нет ничего на свете… Ради этого стоит жить. Только ради этого.

Я вдруг испугался, что Ада исчезнет снова… только не сейчас. В такую погоду даже на флаере опасно… нет.

— Ты не исчезнешь? — спросил я.

— Почему ты об этом все время спрашиваешь? — усмехнулась она.

— Я боюсь… боюсь, что ты опять уйдешь.

— Глупый. Бояться не надо, — произнесла она лениво. Не надо — но как же? Я стал гладить ее плечи и грудь. Мне так хотелось сделать для нее что-нибудь хорошее… Аделаида капризно повела плечом, слегка отодвинулась. Да, пожалуй, она права… хватит уже на сегодня…

— Может быть, принести чаю? — предложил я шепотом.

— Я не хочу, — сказала Аделаида. Мы лежали рядом. Молча. Потом она снова стала меня ласкать.

…Я даже не думал, что это может получиться снова. Но у нас получилось… Я смотрел в лицо Аделаиды, блаженно застывшее, в полуулыбке. Проводил пальцем по тоненьким бровям.

— Ты знаешь, — я задыхался от любви к ней. Я просто умирал от любви. Да, Таро, это так хорошо, просто смертельно хорошо. — У меня была когда-то девушка. Там, на Анзоре. Нет, ты не подумай, у меня с ней не было ничего. У нас это вообще было сложно…

Аделаида меня не перебивала. И я все ей рассказал про Пати. Может быть, и не надо было, подумал я уже потом. Аделаида ничего не говорила о себе, но и обо мне ничего не спрашивала. Но я уже не мог в тот момент удержаться, мне хотелось рассказать ей все. Вывернуть наизнанку всю душу, все вытряхнуть, отдать ей — на. Поступай, как знаешь. Я весь, весь твой… Я рассказал ей, что сам не знаю, любил ли Пати. А сейчас понимаю, что наверное, нет. Я мог бы ее полюбить, наверное… она на тебя очень похожа. Мог бы. (на самом деле я приукрасил — не так уж похожа. Ну, тоже черненькая, маленькая, но на этом сходство и кончается). Но между нами там воздвигают столько глупых, ненужных преград… И Пати. Наши отношения с ней только начали развиваться. Но я должен был бежать. И я рассказал Аделаиде о нашем побеге. Вкратце. Мне почему-то очень не хотелось рассказывать ей про всякие ужасы. Зачем? Я просто вкратце сказал, что мои друзья погибли. А я дошел. Зато я рассказал о родителях… о детстве… всякую чушь, которую обычно и не вспоминаю. Как мы во всадников Цхарна играли. Сны, которые мне в детстве снились. Сам не знаю, что со мной случилось. Какой-то словесный понос. Аделаида же слушала молча, иногда улыбаясь или кивая, иногда мне казалось, что она вовсе не слышит того, что я говорю.

Я попросил ее не уходить, и она осталась до утра. Утром, в понедельник, погода немного прояснилась. У меня тренировка была только в одиннадцать, и я думал, мы еще побудем вместе до тренировки. Но Аделаида исчезла на рассвете, я проснулся, но ведь ее нельзя задержать. Она уходит и приходит, когда ей хочется.

Я почувствовал, что так нельзя больше… нельзя. Мне даже есть не хотелось, но я поел, потому что иначе на тренировке тяжело будет. Мир стремительно терял для меня краски, радость, жизнь снова казалась бессмысленной… почему я не могу ее видеть каждый день? Знать, куда она уходит? Встречать после работы… да хотя бы знать точно, что эту ночь мы проведем вместе.

Но ведь и Ада права! Любовь — это свобода. Она этого не говорила, она вообще не говорила никаких лозунгов и умных мыслей. Но любовь это свобода, а вот это мое стремление ее задержать, не пускать, оставить у себя — не эгоизм ли это?

С другой стороны, как же люди заводят семьи? Ведь иначе не бывает. Но мне было почему-то стыдно не только заговорить с Адой о семье — даже подумать об этом. Кажется, она сочла бы это чудовищной пошлостью.

Валтэн остался мной недоволен. Я был рассеян, ленив, в тире просадил больше половины зарядов в молоко. Но Валтэн ничего не спросил… у нас с ним так повелось, что о личных делах мы как-то не разговаривали. Я догадывался и видел, что у Валтэна не все ладно в семье. Но он со мной не говорил об этом — да и как он со мной будет об этом говорить, с пацаном… Поэтому и я не решался спросить у него, что же мне делать теперь.

Я брел домой по Набережной, касаясь рукой парапета. Дождя не было, но тучи нависали низко, казалось, штормящие волны взлетают почти к облакам. Почти никого на Набережной не было, да и кто пойдет гулять в такую погоду…

А почему, собственно, у нас все происходит по сценарию, заведенному Адой?

Мне нравится ей подчиняться… да. Это верно. Ей нравится верховодить. Во всем. В интимном смысле — тоже. Впрочем, это естественно, она и опытнее меня. Странно, вот мысль о том, что у нее кто-то уже был, меня нисколько не беспокоит.

Она знает, как лучше… она каждый раз является в новом обличье. Ее трудно узнать, ее нельзя поймать — как морскую волну. И она умеет обставить наши свидания так, что каждая ночь становится самой первой, романтичной, волнующей.

Чего же мне, дураку, еще надо?

Малости. Знать, что когда я в следующий раз вернусь из патруля, Ада встретит меня. Ада будет меня ждать.

А может быть и не нужно больше ходить в патруль?

Я искал любви — я нашел ее. И за эту любовь вовсе не нужно умирать. Наоборот, можно и нужно жить. Жить, наслаждаться жизнью… плыть по течению. Так не стоит ли посвятить всю жизнь любви?

Для чего же нам и жизнь дана, если не для того, чтобы мы посвящали ее любви?

Ну плевать, я могу какую-нибудь работу и на земле найти. Вон, в «Сад Ами» пойду работать официантом. Или буду учиться на генетика-практика. Цветы разводить… может быть, это и правильно?

Валтэн, конечно, удивится, может, даже обидится. И родственники… ну, в смысле, семья Энгиро — не поймут. Ну и плевать, я могу вообще с ними не встречаться. Мне никто не нужен, кроме одной только Ады.

Я остановился напротив «Ракушки». А что, кстати, это мысль… ну что я за теленок такой? Куда повели на веревочке, туда и иду.

Она позвонила мне — как всегда, совершенно неожиданно.

— Привет!

Мне показалось, я разглядел, на чем она сидит — на краю большого сооружения… может, сцены какой-то? И какие-то люди мелькали сзади. А у нее в руке таяло мороженое.

— Привет, — сказал я, не в силах сдержать улыбку, — ты придешь?

Она засмеялась. Интересно, что это значит — да или нет?

— Слушай, Ада, — я старался говорить как можно беззаботнее, — я вот подумал… может, мы с тобой в ресторан закатимся? А?

Она перестала смеяться и посмотрела на меня с некоторым удивлением.

— Ты что, приглашаешь?

— Ну да… а почему нет? Ну что — пойдешь в ресторан со ско?

— А куда? — поинтересовалась она вдруг.

— Ну хотя бы в «Ворону»…

— Нет, в «Ворону» не пойду, — поспешно отказалась она. Грациозно выгнулась, потянулась, держа мороженое на отлете.

— Ну… а куда?

Ада обернулась, посмотрела на что-то мне невидимое.

— Ой, Ланс, извини… надо бежать. Вот что. Сегодня в восемь у главной колоннады. Понял?

— Слушаюсь, командир, — сказал я обреченно.

Вот опять все получилось так, как хочет она. Причем я даже не знаю, куда мы закатимся… нет, вообще-то я и сам бы хотел исполнять ее желания. Но хотя бы я их знал! Понимал бы ее — хоть вот на столечко!

С восьми до восьми двадцати я успел построить десятка три версий причин ее отсутствия. Наиболее вероятной казалась такая — возможно, она и не имела в виду колоннаду Бетрисанды. Вроде бы, в Коринте никакой другой коллоннады просто не было, но кто знает…

Однако в восемь двадцать серое платье Аделаиды наконец мелькнуло между колонн.

Она оделась на удивление скромно. После того, как я видел ее то в змеиной чешуе, то с прической, где каждый волосок отдельно намазан блестящей краской и стоит совершенно вертикально, то в юбочке из бус, едва прикрывающей ягодицы, это платье казалось просто верхом благопристойности. Обычное серое шелковое платье, узкое, с рубиновой брошкой у стоячего ворота. Тонкие руки Аделаиды были обнажены (это осенью и на таком ветру) и украшены лишь несколькими скромными серебряными браслетами с рубином.

— Ты ведь замерзнешь, — я набросил на плечи Аделаиды свою куртку. Девушка не возражала.

Я думал, она поведет меня к флаеру. Но мы углубились в Бетрисанду. Миновали пруд с лебединым замком, колокольный мостик, детский аттракцион в виде настоящего малого патрульника времен последней сагонской войны, перешли на цветочную аллею, но сейчас, осенью, здесь почти ничего не было, кроме разрозненных клумб ярко горящих пестрых астр и локарнов с Цергины. Мы прошли каскад фонтанов, естественно, не работающих, Хрустальный Грот. Я хотел уже спросить, куда, собственно, Ада меня тащит. Но наконец мы оказались перед маленькой дверцей, прорубленной, казалось, прямо в скале.

— Вот куда стоит ходить, — сказала Ада. Я ни разу не был здесь, но в этом нет ничего особенного — разве можно изучить все чудеса Бетрисанды? Мы вошли.

Этот полутемный зальчик, пропитанный изысканнейшими ароматами жареного мяса и пива, освещенный тусклыми настоящими древними масляными лампами, совсем не большой, напоминал мне больше всего какую-нибудь таверну из времен до Великого Преобразования на Анзоре. По крайней мере, из исторических фильмов о тех временах.

Мы выбрали маленький столик — из самого настоящего, даже плохо оструганного дерева — в углу, под слегка чадящей масляной лампой. Тотчас к нам подскочила официантка — женщина средних лет, одетая в настоящий засаленный черный передник и длинное синее платье, с кокетливым кружевным убором на голове.

— Что вам будет угодно, сэни?

Аделаида снова взяла инициативу на себя.

— Дай-ка нам… по порции жареной свинины с капустой, — сказала она, — ну и пива. Темного какого-нибудь.

Я представил, сколько здесь может стоить порция и прикинул, сколько кредитов у меня до конца месяца… впрочем, еще с патруля остался некоторый запас. Ладно, не буду же я жмотиться…

А любопытное здесь принято отношение к официантам. Мне даже неприятно стало — почему-то вспомнилась Эль-Касри. Хотя, конечно, ничего общего.

Здесь это — просто игра.

— Здесь настоящее мясо, натуральное… они своих свиней держат. И жарят прямо на вертелах, — сказала Аделаида, — кстати, можно посмотреть.

Я не выразил особого желания смотреть на мясо. Аделаида тоже не двигалась с места.

На Анзоре я не то, чтобы наелся мяса — мы его получали редко. Но все же оно там было вполне натуральным. И особой разницы с синтезированным я как-то не почувствовал. Сегодня, пожалуй, Аделаида слегка подкачала с романтикой… ну не вижу я ничего особенного в таверне доцхарновских времен и в натуральном жареном мясе.

Лучше бы уж в «Ворону» пошли… В конце концов некоторые девушки-эстарги одеваются еще покруче Аделаиды. Неужели «Синяя ворона» — это так пошло? Впрочем, ладно… ну раз Ада так хочет — что мне, трудно? И я действительно здесь еще ни разу не был. Пусть мне не интересно, но ей-то это нравится.

На мой взгляд, в «Вороне» все же кормили вкуснее. Мясо было жестковатым, пахло дымом… может, кому-то это и нравится, а мне лично напоминает армейские сборы. И по-моему, клонированное даже вкуснее. Пиво мне и вовсе не понравилось… Однако я молча ел и делал вид, что все замечательно.

Аделаида рвала зубами куски мяса с большой двузубой вилки, и это странно не вязалось с ее сегодяшним великосветским обликом.

Я уже понял, как закончится сегодняшний вечер. Вариантов только два. Первый — Ада исчезнет сразу после ресторана. Второй — мы отправимся ко мне, и проведем вместе еще пару восхитительных часов. Словом, все, как обычно… Все замечательно. Только завтра мне идти на центрифугу, потом практика по медицине, потом тренировка… Слишком уж все это несовместимо с моей обычной, нормальной дневной жизнью. Я должен сделать выбор? Но не могу же я сделать его, даже не посоветовавшись с самой Адой?

Ада доела свое мясо. Достала откуда-то сигарету и закурила. Это поразило меня — я никак не предполагал, что она курит… от нее бы пахло! Но нет, ничего же подобного… возможно, она просто курит очень редко.

Она и курила красиво. Держа сигарету в вытянутых длинных пальцах с ногтями, сверкающими, как рубиновые капельки крови. Пуская сизые колечки дыма… Я втянул дым ноздрями — обычный никотин, вроде бы. Ну да, на Квирине с этим строго… ско ведь и в Коринте дежурят! И сюда, между прочим, могут заглянуть для проверки.

Вдруг показалось — только на миг — что Ада значительно старше меня. Горькая складочка залегла между бровей, и в глазах — грустное, старческое уже всепонимание. Или — просто пустота?

А ведь я даже не знаю, сколько ей лет.

— Я хотел с тобой поговорить…

Сам не знаю, как решился на эту фразу. Как в ледяную воду кинулся… Только что было все так хорошо, восхитительно просто, и вот. Нарушил гармонию…

Ада, впрочем, как обычно вскинула свои бровки, и спросила просто.

— О чем?

— О нашей жизни… вообще.

— О нашей жизни? — Ада сделала ударение на «нашей».

— Да, — я отодвинул надоевшую тарелку с резиновым мясом. — Понимаешь, — я перешел на шепот, — я люблю тебя.

— Ты мне это уже говорил, — насмешливо сказала она.

И правда — говорил. Не раз. В жаркой, сладкой ночи, трепеща от счастья и благодарности…

— Ада, я не просто… я не могу без тебя жить, понимаешь? Совсем не могу. Ты с ума меня сводишь.

— И что? — Ада недоуменно пожала плечами.

— Я… — сам не знаю, как я решился это сказать, — ты… может быть. Ну, замуж, конечно, я понимаю, это не для тебя. Но может быть, мы просто поживем вместе? У меня, хотя бы, можно…

Ада расхохоталась — резко, будто заклекотала хищная птица.

— Ланс, ты неисправим… прости. Ты действительно совершенно законченный… эстарг. Мне ты казался человеком.

— Ада, — произнес я обреченно, — ты пойми, я просто тебя люблю. Я не понимаю, что ты хочешь этим сказать…эстарг, человек… это для меня все слишком сложно. Я действительно совсем простой ско. Даже хуже, я даже не ско — я эмигрант с отдаленной и дикой планеты. Я вашу жизнь квиринскую совсем не знаю. И я не понимаю, что ты хочешь сказать… что ты хочешь от меня. Ну объясни, пожалуйста, может быть, я пойму.

— Я все ждала, — грустно произнесла Ада, — может быть, ты перестанешь смотреть на себя так. Поймешь, что ты не анзориец, и не квиринец, и не эстарг, и не ско… ты просто человек, мужчина. А я женщина. Просто женщина. Вы всю жизнь загоняете себя в клетку понятий… обычаев, долгов, наименований. А я живу просто… как птица, как облако в синеве. Я пошла с тобой… ты показался мне другим. Но они уже научили тебя. Ты хороший ученик, Ланс! И ты будешь хорошим ско.

«Ты будешь хорошим ско. Ты не боишься огня, быстро соображаешь», — вспомнилась мне вдруг Оливия. Только она сказала это совсем иначе. А сейчас… сейчас мне было плохо. Я понял уже, что не оправдал… не смог стать таким, как нужно.

Но ведь она сидит здесь… не ушла. Ждет ответа. Значит, не все потеряно!

Искренность, только искренность. Это я чувствовал интуитивно.

— Ада, я не знаю… я просто никогда не думал в таких категориях. Ну скажи мне, что сделать для тебя?

Мне вдруг на миг показалось, что я понимаю ее…

Маленькая обиженная девочка. Мама и папа — эстарги. Уходят. Оставляют одну. Однажды — ушли и не вернулись. Ненависть. Лучше бы они были плохими родителями, лучше бы били ее или были несправедливы… все что угодно лучше, чем это — просто уйти и не вернуться. Оставить — расти у чужих людей. Без любви. У милых, правильных, добрых людей — без любви. Одну. Ненавижу. Ни за что. Никогда. Не хочу в Космос. Ненавижу весь этот мир, отбирающий родителей у детей, отбирающий любимых. И никого никогда больше не буду любить. Привязываться — ни к кому. Не дай Бог снова пережить это.

Может быть, все это было совершенно не так (даже скорее всего — не так). Эта красивая, облагороженная версия ее жизни вдруг мелькнула в моей голове мгновенно, как кадры кино… Мне просто показалось, что на самом деле Ада очень ждет кого-то, кто помог бы ей. Что ей плохо… ей действительно плохо. Я, может быть, и не смогу ей помочь, ну кто я такой? Но мне стало ее жалко. Я накрыл ладонью ее руку, свободную от сигареты.

— Ада, я… я буду с тобой. И все, что ты хочешь… я все сделаю. Поверь мне. Хочешь — никогда от тебя не уйду. Хочешь, не буду ско. Мне все равно.

Она качала головой, с полуусмешкой, неуловимая, сильная… я с ужасом понял, как ошибся. Сильная — ей никто не нужен. Она вовсе не нуждается в помощи. Это я нуждаюсь…она просто решила со мной поиграть, просто так, от скуки… а я завис на нее, окончательно завис.

Я ведь и до сих пор не знаю, не уверен. Иногда мне начинает казаться, что ей все-таки было плохо, и она лишь бодрилась, играя. Но она уж очень хорошо играла… была замечательной актрисой. Нет, все-таки ей не нужен был никто. Она очень хорошо существовала… и сейчас существует в своем богемном, личном, безупречном мирке. Гораздо лучше всех нас, неустроенных, мятущихся, слабых…

Она знает. Она уверена в себе. Она никому не принадлежит.

Она легко поднялась.

— Прощай, ско!

Вскинула руку к волосам. Выбежала.

Я не пошел за ней… я видел флаеры за скалой. Бесполезно бежать. И — зачем?

Кошка гуляет сама по себе.

Подошла официантка, назвала сумму, от которой еще несколько часов назад у меня волосы встали бы дыбом. Я расплатился нажатием пальца и вышел.

Конечно же, Ады нигде не было…

Ошибка, ошибка! Я все сделал неправильно. Быть искренним — проклятый внутренний голос! Нельзя было с ней — искренне. Разве она была когда-то откровенна со мной?

Вся жизнь — игра. Я должен был играть… Я ошибся, кажется, в тот момент, когда начал рассказывать ей о Пати, об Анзоре. Зачем ей это? Зачем ей я — моя личность, мои воспоминания, страхи, мечты?

А вот мне нужна она — любой. Даже если окажется, что она — агент наркомафии… или эммендар. Что бы то ни было — она нужна мне. Я готов был выслушать любую правду о ней… но она не говорила мне ничего. Что она скрывала? Зачем? Не доверяла мне, боялась — ведь я ско… странно, никогда на Квирине я не встречал какой-то враждебности по отношению к ско, наоборот. Это просто работа, еще и опаснее, и труднее многих, а здесь уважают трудную и опасную работу.

А может быть, ей и нечего скрывать… Да, теперь я склонялся к такому мнению. Просто она привыкла играть. И наши отношения были для нее забавной игрой. «Всю жизнь мечтала обниматься со ско в бикре».

Я снова, преодолевая сопротивление ветра, брел по набережной…

Вчера я напился. Вспомнилось прошлое, захотелось забыться… Я напился. В результате сегодня меня позорно вырвало на центрифуге. Ужас. Стыдно вспомнить. Хорошо еще, Валтэна не было. А женщина-инструктор не сказала ничего — мало ли, отчего могут быть такие реакции… может, человек не совсем здоров. Может, лучевой удар пережил или еще что.

Я отработал практику в «Космике», а на тренировку не пошел. Никто меня не контролирует… я взрослый человек. И плевать мне на все. Я, может, вовсе не хочу больше летать.

Как-то незаметно передо мной выросла знакомая синяя каменная фигура… ну и дела. Я добрел до «Синей вороны», а она ведь в самом конце Набережной. Ну что ж… когда-то я стеснялся заходить в рестораны в одиночку. Но те времена давно прошли.

Как хорошо, как удобно в дешевом ресторане, где заказ делается автоматически, и доставляют его безличные роботы. Которым не нужно смотреть в глаза, не нужно говорить с ними… не нужно стесняться того, что заказываешь для себя одного бутылку… нет, только не ром. Я заказал бутылку артиксийской «Жемчужницы». Вещь достаточно крепкая. На закуску — оливки и сыр. Я забился в угол — в «Вороне» всегда можно найти такое местечко, где тебя никто не будет видеть. Спрячешься за перегородкой, за маленьким столиком. Эстраду отсюда не видно, но музыка все равно доносится. Сегодня пел какой-то парень с электрогитарой. Я прислушался.

Смотри, кто движется навстречу, идет, как во сне.

Колибри в зоопарке, орхидея в стене.

Черные алмазы и птичьи меха,

Она умеет так немного, но в этом дока.

Она так умна, она так тонка, она читала все, что нужно, это наверняка.

Она выходит на охоту, одетая в цветные шелка…[5]

Как-то неприятно царапнуло по сердцу. Не знаю, почему. Я налил вина в граненый стакан — на просвет «Жемчужница» была серой и почти непрозрачной. Не очень аппетитный вид, но название наводит на ассоциацию с жемчугом, а не с колонией бактерий в жидкой среде. Да, если приглядеться, то вино даже посверкивает на просвет, если смотреть сквозь него прямо на лампу.

Я принял первую порцию, и мир стал мягче, спокойнее, проще. Я слушал, расслабившись.

Ее квартира в самом центре, окнами в сад.

Она выходит каждый вечер, чтобы радовать взгляд.

Котята на цепочках, мужья на крючках.

Она прекрасный стрелок, за сто шагов в пах…

Тут я понял, что в одиночестве мне все же напиться не удастся. Говорят, что в Коринте четыре миллиона жителей… не знаю. По-моему, наш мир очень тесен.

Между столиками пробиралась моя новая знакомая — спасательница Оливия.

Не окликнуть ее было бы как-то неудобно… но и окликать не хотелось. Не хочу сейчас никого видеть… Оливия медленно поворачивала голову, осматривая зал. Ну вот, сейчас… сейчас. Глаза ее остановились на мне. Радостно расширились, лицо засияло улыбкой, заиграло ямочками. Я вяло помахал ей рукой, постаравшись изобразить на лице радушие.

Оливия быстро направилась ко мне. Села рядом. Ее черная собака сразу же забилась под стол.

— Я не помешаю? Ара, Ланс.

— Ара, — сказал я, — да нет, конечно. Сиди.

Я уже и вправду был рад тому, что она появилась. Вот именно с ней я был бы не против пообщаться. Не знаю, почему. Может, просто потому, что она очень красивая девчонка. Я представил вдруг: вот откроется сейчас дверь, войдет Аделаида. И увидит, что я не один. Вот было бы здорово…

Но она не войдет. Она никогда в жизни не пойдет в «Ворону».

Здесь ей — пошло. Здесь ей неудобно, скучно, невкусно, неловко. Здесь не та музыка, не тот интерьер. И главное — не те люди.

Наверное, на моем лице что-то отразилось. Оливия спросила как-то испуганно.

— Ланс, но я — правда не помешаю? Если что, я сяду в другое место… Видишь ли, мы с мужем договорились здесь встретиться. У меня были занятия… Но я освободилась раньше, и он придет только через полчаса. На улице плохая погода… но мне все равно, если ты действительно хочешь побыть один… или, может, ты ждешь кого-то?

— Я никого не жду.

Я сообразил, что фраза эта могла прозвучать тоже как-то грубовато и мягче добавил.

— Ты не уходи, Олли. Я правда рад. Хочешь, вот вина налью? Мне одному этого много.

— Да и я так думаю, что тебе этого много, — улыбнулась Оливия. — Только я стакан закажу и кое-что на закусь, идет?

Она сделала заказ. Мы посидели молча, слушая музыку. Парень играл только на гитаре, но с аранжировкой — ведь все инструменты у них здесь синтетические, так что музыкант вел первый голос, а играл целый оркестр.

Если голос твой слышен, еще ты не спишь.

Ты светишься бронзой, раздетое лето.

Ты манишь на свет всех крылатых в ночи,

Но не хочешь согреть никого этим светом.[6]

Я вдруг подумал, что с Оливией мы знакомы тоже всего ничего. Что у нас было общего — переговоры по грависвязи, короткая дорога через поселок, короткий бой у ворот поместья… ну, еще разговор во время вечеринки. И однако мы уже друзья, и такие друзья, что можем просто молчать, сидя рядом, нам не нужно заполнять паузы, мы и так знаем друг о друге достаточно много… все.

Впрочем, я действительно знаю ее имя, возраст, где она живет, кто она по профессии и каково ее семейное положение. Об Аделаиде я ничего этого не знал. Только имя, и то оно могло оказаться не настоящим.

Она — просто женщина…

Ведь в каком-то смысле она права.

Зачем делать сложным

То, что проще простого?

Ты моя женщина.

Я твой мужчина,

— надрывался певец. Подъехала тележка с заказом Оливии. Собака высунула нос из-под стола, любопытствуя. Оливия слегка щелкнула ее по морде. Лута обиженно спряталась.

— Я пока не буду наедаться, — сказала спасательница, снимая тарелку с легкой закуской. — Раз уж мы договорились с Кареном пообедать. Хотя жрать хочется — страсть! Я сегодня дежурила в качестве инструктора на поисковом полигоне. С утра, представляешь? Приперлись какие-то школьники с обычными собаками и давай их на след натаскивать. Ну, я не стала им объяснять, что дело это гиблое… немного помогла. Одна овчарка мне чуть руку не откусила.

— Вы и между патрулями работаете? — спросил я.

— И вы тоже, — улыбнулась Оливия, — если деньги нужны, или если Управление клич кинет… ведь инструктора всегда нужны. Кроме того, и спасатели, и ско нужны и на самом Квирине. А мне сейчас деньги нужны. Мы с Кареном ведь дом покупаем. Карен хочет сразу, чтобы без кредита…

— Ого! — я мысленно оценил кредитоспособность Карена.

— Ну, он поднакопил… — туманно объяснила Оливия. Я налил вина ей в бокал.

— Ну что — хватанем?

— Давай. За тех, кто наверху, как говорится!

Мы выпили. Мне стало совсем хорошо. В голове слегка зашумело.

За тех, кто наверху. Это может быть смешно и пошло для Аделаиды. Слишком, к примеру, возвышенно, сентиментально или еще как-то. А для нас это нормально. Потому что всегда помнишь, что пока ты сидишь здесь и ловишь кайф, кто-то в черном небе прокладывает пути… работает… замирает от ужаса или преодолевает смертельное напряжение. Лишняя примета, приносящая удачу — кто-то, выпивший на земле за тебя — никогда не помешает. Мы это знаем, мы — эстарги. Скоро и нам придется повторить этот путь.

Мы эстарги. А не просто мужчины и женщины. Хоть убей, Аделаида, но не понимаю я, что в этом плохого…

— Ну скажи мне. — Оливия поставила свой бокал и накрыла его ладонью, — нет-нет… разве только чуть-чуть, за компанию. Ну представляешь, муж придет, а жена пьяная под столом валяется! Так скажи мне, ско, что у тебя случилось-то? Девушка бросила, поди?

— Бросила, — сознался я. Надо же, все-таки это вино покруче рома будет.

— И что за девушка? — поинтересовалась Оливия. И я вдруг, подстегиваемый алкоголем в крови, начал рассказывать ей все. Кажется, даже с интимными подробностями. Терять мне было нечего. Совсем еще недавно мне не хотелось ни летать, ни жить. Хуже уже не будет. Оливия слушала внимательно, глядя на меня своими глубокими неправдоподобно синими глазами.

Потом я заметил, что уже ничего не говорю. Говорит Оливия, и говорит как-то странно, стихами.

Время лечит раны, прощай.

Расставаться с любимым трудно.

Но утро

Будто дает нам знак. Решай!

Быть или не быть — не вопрос

Для меня. Никогда не бывает гладко.

Загадка

Уже не для нас,

И какой с тебя спрос!

Оставайся со своими баранами. Так,

Если вовремя не заметить течи,

Беспечность

Погубит корабль. Уже не пустяк,

Когда захлестнет волна, потому

Что больно, и потому что душно.

И скушно

Оставаться,

Когда небо уже в алмазах,

А я все еще тону.

Все было правильно в этом стихотворении, и все било в точку. И потом Оливия умолкла и сказала обычным тоном.

— Это одна моя подруга сочинила. Да, Ланс, не повезло тебе… ты действительно совсем не знаешь нашей жизни.

— Что ты имеешь в виду? — спросил я.

— Ты не обидишься? — Оливия доверчиво заглянула мне в глаза и добавила, — я понимаю, Ланс, тебе тяжело. Я хорошо это понимаю. Я просто тебе расскажу, как вижу эту ситуацию, а ты уж сам решай.

Я согласился. Оливия начала говорить. Говорила она, с трудом подбирая слова, и казалось, неохотно, через силу. Опустив глаза.

— Она эстетка, Ланс. Это люди такие, эстеты. Им на Квирине плохо, а эмигрировать отсюда не хочется… это как бы наша внутренняя оппозиция. Ведь в любом обществе есть обездоленные, те, кому плохо… Они не нарушают законов, но внутренне они как бы уже и не наши. В смысле… вот если будет война, я сразу пойду добровольцем. И ты пойдешь. А они не пойдут, и если придется объявлять мобилизацию, они будут сопротивляться ей до последнего.

Я вспомнил Аду и согласился мысленно. Какая там война… впрочем, ведь она — женщина, с какой стати женщина должна воевать? Но Оливия… да, она пойдет, это точно. И так же, как мне казалось естественным то, что Оливия пошла бы на войну, так же неизбежно и нормально было то, что Аде на войне делать совершенно нечего. Я ни к одной из них не относился из-за этого хуже. Просто, у Оливии своя правда, а у Ады — своя. Другая.

— У них все по-другому, Ланс. В этой среде… отношение к людям, и к семье, например, тоже… для эстетов семья — это пошло и банально. Такое вполне может быть! А наша работа… они совершенно искренне не понимают, зачем летать куда-то, ведь места на Квирине очень много, население небольшое, живи спокойно… природа райская. Мы для них — просто скопище круглых идиотов. Оболваненных, понимаешь? Мы оболванены, потому что нормальный человек, по их мнению, может стремиться только к покою, уюту, богатству, довольству и полной свободе. Человек, который искренне стремится в космос, для них — мазохист или оболваненный идиот. Ты что?

Я стиснул ладонями виски. Мне вдруг вспомнился недавний разговор с Адой, которого я не понял совсем.

Мы лежали на ковре в моей гостиной, на расстеленном белом одеяле. Я принес снимок нашего корабля — «Креты». Мне было приятно смотреть на нашу красавицу, невыразимо приятно, и почему-то казалось, что Аде тоже будет интересно… хотелось поделиться, как всегда — самым лучшим.

Ада взглянула на снимок мельком.

— Зачем это тебе надо? — она перевернулась на живот, демонстрируя безупречную спинку и ягодицы.

— Что надо? — я растерялся, отодвинул снимок.

— Летать, — пояснила Ада лениво.

— Летать… не знаю. Надо же где-то работать?

— Разве работ мало? — Ада смотрела на меня напряженно, и от этого стала некрасивой какой-то, слишком взрослой, даже постаревшей.

— Ну, мне показалось, что это интересная работа, — сказал я осторожно.

— Интересная? — Ада фыркнула, — да что может быть хорошего в пустом пространстве? Дурость одна… вы все соблазняетесь на эту высокопарную чушь… эстарги! Цвет нации, гордость Галактики! Болваны. Стоит рисковать жизнью ради каких-то слов?

Я улыбнулся. Какая же она все-таки глупенькая…

Мне-то было очевидно, что слова тут ни при чем. Как и высокопарная чушь… Но что — при чем? Как объяснить ей все это? Я помнил детей на Эль-Касри, и знал, что моя работа нужна хотя бы для того, чтобы вот это — не росло, как раковая опухоль. Я помнил счастливую улыбку спасенного пилота. И легкое ощущение треска в подушечках пальцев, когда касаешься панели управления. И шершавую поверхность приклада дессора. Я помнил, наконец, Звезды… настоящие звезды, немигающие. Поначалу они кажутся нарисованными… а потом к ним привыкаешь так, что сквозь атмосферу звезды воспринимать становится уже трудно.

Это нельзя объяснить. Это нужно просто прожить…

– Ты не понимаешь, — сказал я и начал ласкать ее снова.

— Ничего, — ответил я, с трудом очнувшись. — Так что там? Они думают, что мы мазохисты?

— Да, — грустно сказала Оливия, — ну и еще… понимаешь, у эстетов есть такая теория, что самое главное в мире — это создавать красоту. Они творцы, понимаешь? И поэтому они ничему не подсудны, никому не принадлежат, и сами устанавливают для себя правила игры — во всем. Проблема только в том, что нам недоступно понимание их красоты, а им недоступно понимание нашей… все наше творчество они считают не заслуживающим внимания… любительским. У нас эстетические критерии разные. И потом, их бесит то, что мы служим… ну, в космических службах работаем. Что у нас есть Родина, что мы заводим семьи, что мы вообще считаем себя кому-то обязанными…

— Знаешь что? Давай еще выпьем, — я разлил вино, — да, вообще на то похоже… мне, похоже, действительно недоступна такая красота. Я слишком пошлый и приземленный человек. Хоть и летаю в Космос.

— Хватит! — Оливия подняла бокал, в котором было чуть-чуть — на донышке, — ладно, давай за твою удачу! Чтобы у тебя все сложилось.

Мы выпили. Я уже и сам не знал — за что.

Вчера еще я совершенно искренне готов был положить свою жизнь на алтарь мягкого и теплого смуглого живота Ады. Я готов был отказаться — попроси она только — от работы ско, от космоса… навсегда! Не скажу, что это было бы легко, но я бы отказался, уверен.

А вот теперь — не из-за слов Оливии, конечно, просто как-то само собой мне начинало казаться, что может быть, я приобрел больше, чем потерял.

Может, было бы хуже, если бы Ада не оставила меня. Я чувствовал — это уже навсегда. Я вспоминал эти наши последние фразы. Ведь она сказала «Прощай, ско!» (а она внимательно относилась к словам, и не сказала бы «прощай», имея в виду «пока») — именно после того, как я пообещал посвятить ей всю мою жизнь, все отдать… она испугалась? Да, конечно, она испугалась. Теперь я это понимал.

Ей вовсе не нужна была вся моя жизнь. К тому же она боялась, не потребую ли я ее жизнь взамен…

Но что было бы, если бы она приняла мое служение? Нет, я еще не верил, что было бы хуже… утрата была слишком горькой. Но трезвый разум начал уже нашептывать мне: оставь.

Она не дала своего адреса и даже, возможно, настоящего имени — ну и оставь, она поступила мудро. Она не для тебя создана, красивая дикая кошка. А ты — всего лишь полицейский пес, готовый броситься в бой за своего хозяина. Как ты жил бы с ней?

Я вспомнил чувство, возникшее в звездолете, после того ужасного испытания, когда мне самому пришлось вести корабль… внезапное понимание, что ничего хорошего, интересного, романтического на самом деле в нашей работе нет — но что я больше не смогу жить без этого риска и без этих приключений…

— Я птица большая, сильная… но на голову дурная.

Оливия рассмеялась. Она, видно, знала этот анекдот.

В порыве чувств легко наобещать человеку… а как потом жить с ним будешь? Нет, может быть, и лучше так, как вышло.

Странно, но мне вдруг стало легко. Как будто вытащили занозу. Может быть, это потому, что Оливия сформулировала словами разницу между мной и Адой. То, чего я в Аде не понимал…

Я вдруг увидел ее как на ладони. Никакой особенной тайны в ней нет. Во мне, и то больше тайн. Она просто избалованная кошечка, выросшая в уютных, стерильных квиринских условиях… возможно, были в ее жизни беды (я вспомнил нарисованный образ бедной сиротки), но их близко не сравнить, например, с моими проблемами — я рос тоже без родителей, но я-то знаю еще, что такое голод, и что настоящая боль, и холод, и страх. А скорее всего, и душевных бед никаких у нее не было. Выросшая в сытости, не желающая никому послужить, никому помочь, живущая для себя и возведшая это в принцип. Не просто трусливая, а считающая, что трусость — высшее достоинство человека. Не просто эгоистичная, а считающая это высшей добродетелью.

Но представление это мелькнуло на какой-то миг и заменилось болью… я все равно хотел ее видеть. Какой бы она ни была. Какая разница? Это Ада. Моя Ада. Я должен быть с ней.

— Тебе было бы с ней тяжело, — утешающе сказала Оливия. — О! Смотри! Карен, иди сюда! — крикнула она.

Карен оказался очень симпатичным, высоким, правильно сложенным мужчиной, явно старше Оливии лет на восемь. Вместе они выглядели замечательно. Я даже залюбовался. Только странно немного было… неужели Оливии хорошо — вот с таким человеком?

Уж очень он напоминал манекен из отдела мужской одежды. Волосы тщательно причесаны и продуманно взлохмачены надо лбом. Смуглая в меру кожа гладко выбритого лица, черты которого математически правильны и точны. Строгий изящный костюм прекрасно гармонирует с ореховым цветом глаз, модная бледно-желтая бабочка расположена с выверенной точностью посередине горловины(эта бабочка меня просто доконала). Карен протянул мне холеную мягкую кисть.

— Ландзо, — представился я. Оливия подсела ближе к мужу. Она вся так и сияла.

— Милый, я еще ничего не ела, — заворковала она, — я тебя ждала… зашла, а тут Ландзо сидит. Это мой знакомый, он ско. Мы в прошлый раз работали вместе. Ну, что ты хочешь кушать?

— Ну… пожалуй… вот курочку можно, — он водил пальцем по меню. Оливия так и норовила к нему прижаться. Он что — воспринимает это ее поведение всерьез? Он не понимает, что она фальшивит, что она совершенно не такая, что у нее даже выражение лица изменилось?

А может, это я чего-то не понимаю? Может, это как раз нормальное состояние Оливии? А то, что мне знакомо — это какая-то игра, фальшь? Да нет. Под огнем не станешь фальшивить. И сейчас, разговаривая со мной, она была сама собой, так же, как на Эль-Касри.

Оливия с мужем всерьез и очень обстоятельно обсуждали меню.

— Нет, этот соус я тебе ни в коем случае не посоветую, — озабоченно говорила Оливия, — там слишком много сои, а соя с мясом не рекомендуется, и потом, это просто невкусно. Нет, ты возьми зеленый, и к нему немного лимонного сока.

— Ты уверена? — муж посмотрел на нее так, как будто речь шла по меньшей мере о замене крыльевого сплетения. Оливия так же серьезно кивнула.

— Да, да, милый, послушайся меня, и ты увидишь, как это вкусно!

— Ну ладно, я верю тебе на слово. А теперь нам нужно проработать стратегию в отношении вин…

Милая семейная сценка. Оливия говорила, что пробовала силы в любительском театре. Этюд на тему «Посмотрите-как-мы-счастливы-друг-с-другом».

— Извините, — сказал я, — кажется, я перепил…

Мне просто стало тошно сидеть с ними за столом. Я тихонько выбрался… м-да, «Жемчужница» и вправду — ничего себе. Все же я дошел до уборной, не опираясь на стенки.

А зачем мне сюда, собственно? И есть ли смысл возвращаться? Оливия, наверное, не обидится. Ведь я просто хотел оставить их наедине. Она так оправдывалась, что встретила меня… а может, он ревнует!

Я выбрался на улицу, взял флаер на стоянке неподалеку и отправился домой, запустив автопилот.

Очень умная, добрая, все понимающая… как она может? Почему она ведет себя с ним — так?

Я усмехнулся про себя. А как я вел бы себя с Аделаидой, если бы она согласилась со мной остаться? Да она вила бы веревки из меня. Она бы сделала из меня то, что ей хочется.

Вот так и Карен с Оливией. Он просто пользуется тем, что она любит его… и то придерживая на цепочке, то выпуская ее из рук, добивается, чтобы Оливия вела себя так. Так, как он считает правильным и красивым.

И все же я чувствовал себя предателем. Ведь я готов был все отдать ради любви… а теперь у меня уже такие мысли. Я даже как бы радуюсь освобождению. Да, это правда… я думаю, что завтра со спокойным сердцем пойду на тренировку. Я эстарг. Я не просто так — я эстарг и квиринец. Ско. Именно в этом качестве я хочу жить. Я уверен в этом. Больше у меня не будет никакого разлада между ночью и днем, мое сердце хочет только одного… я не буду больше мучиться. Ада поступила мудро…

Только бы ее еще раз увидеть… пусть это мучение. Просто увидеть. Побыть с ней еще только раз… больше ничего не надо. Плевать, не нужно мне все это, и летать не нужно, только бы с ней еще раз побыть…

Надо ли говорить о том, что Ада больше не появилась?

Все оказалось не так уж страшно. Вскоре — по крайней мере, так это вспоминается — я снова ушел в патруль. И когда вернулся, почти ничто уже не шевелилось в моей душе. Не знаю, что было бы, если бы я встретил Аду снова… Но к счастью, этого не происходило.

Я все чаще стал задумываться о Пати, вспоминать ее… я все же должен вернуться к ней. На Анзору. Анзора и Пати — для меня это было что-то единое. Меня не оставляло чувство, что на Квирине я временно. Я работал в патруле, переживая опасные или тяжелые ситуации, я сдал пилотирование, один за другим я осваивал и сдавал предметы, необходимые для работы ско. Теперь можно было не учиться с такой интенсивностью, как в начале, но все же я делал это довольно быстро. И в свободное время я не страдал от одиночества, я чувствовал себя полноправным квиринцем, у меня были друзья… Марк уже не относился ко мне, как к ребенку, правда, и виделись мы реже. Иногда я заходил в гости к Геррину и Ирне, они были рады видеть меня.

И все же я постоянно чувствовал, что все это — лишь длительная командировка. Что когда-нибудь я обязательно вернусь на Анзору. Я не знал, как, каким образом это возможно. У меня не было номера, никакая Община уже не приняла бы меня. Я только знал, что — вернусь.

Для начала — хотя бы ненадолго.

Часть 5. Настоящий ско

Однажды я сказал об этом Валтэну. К моему удивлению, он не стал меня отговаривать.

— Ну что ж, — сказал он, откинувшись в кресле (том самом, в котором эстарг проводит добрую четверть жизни), — это тоже идея. Может, и вернешься. Сдай только экзамен…

— Как вы думаете, реально будет попробовать после этого патруля? — спросил я осторожно.

— Я думаю, реально. И кстати, когда ты перейдешь на нормальное обращение? — поинтересовался Валтэн. Он задался целью приучить меня к обращению на «ты».

Я не успел ответить. Циллос издал тонкий, пронзительный свист. Валтэн поморщился и отключил сирену. Вызвал сообщение на панель. Я напрягся… это дежурство было относительно спокойным. За две недели — первый вызов.

Через минуту все стало ясно. Захват пассажирского корабля. Точнее, даже не пассажирского — просто туристы какие-то, взяли напрокат малый патрульный катер вроде нашего, только списанный и, конечно, без оружия… На борту — семья, родители и трое детей. Неизвестный корабль, по виду похож на небольшой военный, уточнил глава семейства… догнал их и, зацепив гравиполем, взял на абордаж, что называется. В данный момент он осуществляет принудительную стыковку. Глава семейства воспользовался оставшимся временем, чтобы вызвать полицию…

Давненько мы с таким не сталкивались, думал я, посылая в циллос задание на поиск канала. Все больше досмотром занимаемся… висим у какого-нибудь выхода и за движением наблюдаем. Или наркотики ищем. Проводили мы в этом дежурстве уже и рейд по Эль-Касри, на предмет поиска незаконно захваченных рабов. Но вот теперь, похоже — настоящая работа.

Канал мы нашли на удивление быстро. На всякий случай Валтэн вызвал сразу подкрепление. Неизвестно, удастся ли нам самостоятельно задержать шибага… Пока «Крета» скользила в бархатной мгле запределья, мы обговорили возможные варианты и нашу тактику.

Шибаг уже отделился от туристского кораблика. Во всяком случае, на экране четко выделялись силуэты двух кораблей. Туристский катерок мертво дрейфовал, а второй корабль — турист не был эстаргом-профессионалом, иначе признал бы в нем хоть и модифицированный, но явный скультер-разведчик — ускорялся, уходя от своей жертвы. Валтэн склонился к микрофону и стал вызывать туристов… безрезультатно.

— Они бросили катер, чтобы удрать побыстрее, — заметил я. Действительно, хотя корабль — очень немалая ценность, удрать с таким пристыкованным довеском намного труднее. Я на месте шибага поступил бы так же. Но наверняка можно сказать, что людей он прихватил с собой. Значит, использовать гравиоружие нельзя, да и с остальным нужно осторожнее.

Валтэн переключился на базу.

— Я «Крета», подтверждаем вызов группы захвата, координаты квадрата… шибаг расстыковался с кораблем-жертвой и уходит! Корабль-жертва на запросы не отвечает. Проверьте его! Я продолжаю преследование шибага!

— «Крета», преследование не продолжайте! Группа захвата на подходе. Займитесь кораблем-жертвой, — приказали с базы. Я растерянно посмотрел на Валтэна. Ведь уйдет же! Уйдет, наверняка, с захваченными людьми на борту… Валтэн кивнул на экран. Я уже и сам видел — три сконовских звездолета неумолимо приближались к уходящему шибагу.

— «Крета», я «Лорт», база 116, мы берем шибага, проверьте пострадавший корабль и отбуксируйте, подтвердите прием, — скороговоркой зачастил динамик… это уже группа захвата. Отлично.

— Прием подтверждаю, вас понял, иду к пострадавшему кораблю, — передал Валтэн. Минутой позже яркая вспышка обозначила место ухода пиратского корабля, он нашел канал, а возможно — вошел в свой собственный, пробитый недавно… Мы разворачивались по широкой дуге. Торопиться и ломать крылья незачем — похоже, на пострадавшем корабле никого нет. Нам досталась легкая работа.

— Ушли, — констатировал Валтэн, глядя в экран. Последний звездолет из группы захвата исчез в переходной вспышке. Отследили канал… ну что ж, отлично.

— Я не уверен, что они справятся с этим шибагом, — заметил Валтэн.

— Втроем? — удивился я.

— Но у него многофункциональный военный корабль, у него автономность около года… И они его еще модернизировали, — объяснил Валтэн, — а у наших простые патрульники… нет, я не уверен. И по силам, если они его, скажем, задержат — наших, ну человек восемь-двенадцать, а шибагов десятка два. Может быть, конечно, и меньше… но у них ведь еще и заложники.

— Да… нашим не позавидуешь, — согласился я.

Мы развернулись спокойно, циллос все время просчитывал скорость цели, и часа через два мы остановились относительно нее. Посудина, конечно, еще та… явно списанный патрульник, такие уже лет пятьдесят не выпускаются. Никакого оружия, естественно. На Квирине даже на туристские яхты ставят пушки, на случай встречи с дэггерами, но это, видимо, корабль не квиринский. На наши позывные, передаваемые постоянно, так никто и не ответил. Корабль был мертв.

— Как он только еще не рассыпался, — заметил Валтэн, — ну что, начнем стыковку…

И мы начали. Первым делом выбросили гравилуч. Это требует энергии больше, чем генератор тени, но что поделаешь… Односторонняя стыковка — работка еще та. Совсем другое дело — «по любви», когда оба корабля ведут опытные пилоты. А подтянуть к себе чужой корабль, попасть шлюзом точно в шлюз (со стороны это выглядит как нападение ястреба на голубку) — это довольно сложно. Работали я и Валтэн вдвоем, и когда наконец наша «Крета» намертво прилипла к туристской посудине, оба мы взмокли, как от хорошего кросса.

— Я пойду. — Валтэн поднялся с кресла. Закрепил на предплечье «Стрелу».

— Зачем? — удивился я. Валтэн пожал плечами.

— На всякий случай. А ты обзор включи.

Странный он какой-то… впрочем, действительно, осторожность никогда не помешает…

Наверное, я непроходимый идиот, потому что даже в этот момент у меня не возникло ни малейшего опасения.

На обзорном экране я видел, как Валтэн спустился к шлюзовой камере. Поправил на себе оружие, подозвал собаку — без поводка. Дверь мягко разъехалась в стороны. Валтэн помедлил… жестом послал Ронга вперед. Потом шагнул за ним…

На обзорном экране была пустая шлюзовая камера. Потом в моем нейрофоне раздался голос Валтэна.

— Ланс, по-моему, здесь кто-то есть. Ронг странно себя… Он лает! Ланс, они здесь! — последняя фраза звучала как вопль. Настоящего вопля Валтэна я не мог бы услышать… но и нейрофонный на меня подействовал отлично.

— Валтэн, что происходит? — спросил я. В ответ раздались какие-то щелчки и помехи… у нейрофона есть недостаток — чтобы говорить в него, надо сосредоточиться… я переключился на грависвязь. Теперь я слышал все шумы — бешеный лай Ронга, глухие удары, неясные выкрики… похоже, Валтэн дрался. Я вскочил. Что делать-то теперь? Бежать к нему? Покинуть Пост — а если его захватят во время моего отсутствия? Я знал, мы проигрывали такие ситуации, в таком случае нужно занимать глухую оборону и любой ценой не пускать врагов в Пост.

Но это согласно тактике, а что там с Валтэном… я снова переключился на нейрофон, но в нем теперь царила глухая тишина… так… Я резко обернулся — обзорный экран погас. Похоже, думать уже поздно. Я бросился к пульту и нажал кнопку экстренного вызова… на Базе разберутся. Через секунду я услышал грохот в коридоре. Мгновенно приказал циллосу задраить дверь в Пост. Занял позицию за креслом…

Вот ведь сволочи! Оставили кого-то на старой посудине… Я закусил губу. Ладно, не раскисать. Сдохну, туда и дорога.

— Ско, открывай дверь, оружие на пол, сдавайся! — крикнули из-за двери. Я промолчал. Шибаги явно ломали дверь. Что ж, надолго ее не хватит… Двери у нас не хуже наружных стенок, но и орудия у шибагов наверняка — не лом с лопатой. Послышалось характерное шипение, и я понял, что дверь уничтожают аннигилятором.

Против лома нет приема. Я нацелил «Стрелку» на дверное отверстие, спрятал голову (шлем давно был накинут), активировал защитное поле и стал ждать. Спинку кресла пробить не так-то легко… Эх, не рекомендуется использовать спикулы на корабле. Как, впрочем, и лучевое оружие. Но за мной преимущество — мои спикулы завязнут в стенках кают, а вот если шибаги попробуют стрелять по мне, они рискуют повредить пульт и стены Поста.

Броневая дверь растаяла легкой дымкой. В проходе никого не было. Понимают, сволочи… Какое счастье, что аннигилятор работает только контактно.

В шлемофоне раздалось шипение… я переключился на радио.

— Ско, выходи по-хорошему, — предложили мне.

— Идите в задницу, — ответил я. Выходи… пусть попробуют меня взять. Взять меня можно, конечно, скажем, взорвать весь Пост к ежкиной матери, но корабль они тогда потеряли. А ведь они здесь и остались ради нашего корабля… это же понятно. Мы-то — ценность небольшая, а вот полицейский патрульник стоит целое состояние… Нет, хитрые черти!

Стрелять они, значит, не будут. Газы и прочие штуки бесполезны против меня, я в шлеме. Если они захватили Валтэна или у них есть заложники — пусть себе шантажируют на здоровье. Если я отдам корабль, им уже точно ничто не помешает нас убить… это тоже азбука, на такой шантаж я не поддамся.

— Ско, я последний раз предупреждаю…

Мне показалось, что кто-то высунулся в коридор, я предупредительно пальнул из бластеров. Хотя у них наверняка и щиты есть. Хорошо экипированные гады…

По-видимому, спикулы цель не достали.

— Ско, сдавайся! Твой дружок уже у нас…

Я стиснул зубы. Ничего, нервы у меня крепкие.

— Сдавайся, сволочь, — уговаривали меня, — ведь все равно возьмем.

На что они рассчитывают, интересно? Я свободно продержусь до прихода подкрепления… Правда, если они с Валтэном что-нибудь сделают…

— Попробуйте, возьмите! — ответил я. Есть ли сейчас на Базе свободные экипажи? Только что три корабля направляли в наш район… Да нет, должны быть. Хоть один-два найдутся…

— Ну, ско…

И тогда я услышал Звук.

Я не успел отреагировать. Звук шел не в шлемофон, извне — сквозь скелет, сквозь бикр… мышцы мои обмякли. Звук гремел, заполняя пространство, чернело в глазах, я медленно, медленно падал, еще не осознав, что произошло… он был низкий, неимоверно низкий, рокочущий… и даже не страх это был, а просто — черный, мгновенный паралич. Я еще какое-то время сохранял сознание. И я видел, как они ворвались в Пост, а я застрял между креслом и пультом в вывернутой, дикой позе, и ничего уже не интересовало меня, и не было ни страха, ни ярости, ни единой мысли и чувства — только утробный, все заполняющий, непереносимый, смертельный Звук…

И потом я скользнул в спасительную пропасть бесчувствия.

— Песня смерти, — объяснил Валтэн. Мы лежали на полу, прочно прикованные силовыми трубками. Для меня это было лишним — я и так не мог пошевельнуться.

— Песня смерти. У нас это оружие запрещено, как и вообще нейротронное. Оно, конечно, суперэффективно, да потом последствия бывают для здоровья, — пояснил Валтэн.

— Я хоть двигаться-то смогу?

— Наверное, сможешь. Но когда — неизвестно, — мрачно сказал Валтэн. Я слегка пошевелил языком — он, во всяком случае, уже начал слабо двигаться. Да по-видимому, полный паралич и не наступал… иначе я бы уже помер.

— По-моему, язык уже лучше двигается, — сообщил я.

— Это, конечно, радует, — отозвался Валтэн, — ты базу-то вызвал?

— Конечно, вызвал…

— По идее, они должны сейчас двигаться в направлении ближайшего выхода, — сказал Валтэн.

— Я не знал, что делать, — я почувствовал необходимость оправдаться, — сначала бросился было к вам на помощь, потом подумал, что надо защищать Пост. Вызвал базу… а тут они уже ворвались, и мне стало не до того.

— Ты все нормально сделал, Ланс, — успокоил меня шеф. — Все правильно. Я бы так же действовал.

— А где Ронг? — спросил я вдруг. Валтэн не ответил. Я думал, что он не скажет ничего, и стал уже сам догадываться… Потом Валтэн произнес глухо.

— Нету Ронга. Убили.

Тошнота подступила к горлу. Я попытался пошевелить головой… не дай Бог вырвет — захлебнусь. Валтэн громко хмыкнул.

— Чувствуешь? — спросил он, и я тут же понял.

— Да. Выходим в запределку.

— Ну все. Подкрепления можно не ждать, — мрачно сказал Валтэн. Мы помолчали.

Шибаги обвели нас вокруг пальца, как младенцев. Да… похоже, анекдоты про тупых ско иногда оправдываются. Кто-то из них, несколько человек, улетели на скультере. Неизвестно, прихватили они с собой заложников или нет, но во всяком случае — улетели. Остальные поджидали нас здесь. Захватили — тоже по-умному, между прочим, по одному, используя редкое нейротронное оружие… На Валтэна просто напали несколько человек из засады, в узком коридоре — стрелять было бесполезно, дрались врукопашную, а броня у них тоже неплохая. В общем, все получается так, что нас сделали, как щенков… а с другой стороны, выбора у нас не было. Корабль осмотреть мы были обязаны. Выделять для этого несколько экипажей база бы ни за что не стала. Вот и поймали нас на привычной тактике.

По-видимому, шибаги так и шли в сцепке. Это вполне возможно, только сильно снижает маневренность. Но для них сейчас важнее вообще уйти из этого сектора. Может быть, даже они совершат серию прыжков.

Я впал в забытье на какое-то время. В голове у меня все время шумело. Я сначала думал, что это какой-то внешний, естественный шум, и потом только сообразил, что это последствия Песни Смерти. Какой еще шум на корабле, кроме обычного шелеста сплетения и тонкого, на грани слуха, звона приборов (звенящая тишина — распространенный поэтический штамп — бывает на самом деле только на корабле).

Когда я очнулся — или проснулся, не знаю — шум все еще длился. Зато я сразу почувствовал, что могу шевелить ступнями. А руки… да, кажется руки полностью восстановились. Это трудно проверить под силовыми канатами, но мышцы я могу напрячь и расслабить.

Между прочим, интересно, что мы до сих пор в бикрах. Понять это можно — у шибагов просто не было времени их с нас стаскивать.

— Валтэн, ты тоже в бикре?– спросил я. Шеф ответил не сразу.

— Чего?

— Ты тоже в бикре?

— А, я… ну да. Ты меня разбудил. Я заснул вроде.

— Извиняюсь, — сказал я. Сколько же времени мы так лежим? Как далеко ушли шибаги за это время?

Я сообщил Валтэну, что кажется, паралич проходит.

— Это неплохо, конечно, — сказал он, — но пока все равно нам не светит начать двигаться.

— Интересно, почему они нас сразу не того? — спросил я.

— Ну зачем того… — ответил Валтэн, — если можно нас связать и использовать. Люди они практичные… а из связанного ско можно очень много пользы извлечь. Только из надежно связанного, конечно. Я не говорю о таких пустяках, как продажа в рабство. Можно, к примеру, нас обменять на что-нибудь. Или на кого-нибудь. Я так мыслю…

— Надо выбираться, Валтэн, — сказал я.

— Сам знаю, — буркнул шеф, — у тебя есть идеи?

Я замолчал. Идей, действительно, не было.

Ситуация патовая. Силовые канаты еще никому не удавалось преодолеть. В виде неподвижного кулька вряд ли можно что-нибудь сделать.

Значит, надо сделать так, чтобы нас развязали. Вызвать кого-нибудь из них… наверняка за нами наблюдают. Ну, просить пить (кстати, очень хочется) или там еще что-нибудь бесполезно. Выделительная функция бикра активирована, я уже проверил. Что еще? Пообещать принцессу и полкоролевства в придачу?

Я снова почувствовал тошноту — это выход из запределки или уже новый вход?

— По-моему, опять входим, — подал голос Валтэн. Значит, он чувствовал выход? А я, вероятно, его проспал.

— Пить охота, — сказал я, — сил нет. Хоть бы шлем не снимали.

В бикре и запас воды имеется, только для этого нужно шлем надеть.

Нельзя ли как-нибудь отключить эти трубки? Может, и можно… силовые наручники же размыкаются ключом, а если ключ потеряешь, можно подобрать пароль, только это долго. С трубками так же. Но для этого нужно шевелить руками, иметь возможность дотянуться хоть до одной из них. Понятное дело, ни мысленным приказом, ни голосом трубки не управляются.

А жалко Ронга… правда, как человека жалко. Невозможно представить, что его уже нет, и морда его, с влажным черным носом, запрокинута в смертельном оскале…Нет. Потом об этом подумаю. Нельзя сейчас.

Итак… на чем я остановился? Единственная ниточка — это позвать кого-нибудь. Только кто-то посторонний может нас освободить, никак иначе…

Я вдруг вспомнил, как мы бежали с Арни и Таро. Особенно когда Таро погиб… Ведь это просто чудо, что хотя бы я добрался. Насколько мы были тогда слабыми, больными… ничего не умели.

А вот сейчас я — ух, крутой боевик! Правда, это мне пока не особенно помогает.

Вдруг кольнула мысль — как что-то острое. И тотчас снова затошнило. Мы стали выходить из запределки. Сказать Валтэну? Ни в коем случае, нас наверняка слушают. Действовать самому?

— Валтэн, — сказал я, — разрешаешь действовать? На мой риск? Терять нечего…

— Да, терять нечего, — с некоторым удивлением отозвался Валтэн, — действуй.

Я подождал, пока мы окончательно выйдем (по крайней мере, по ощущениям). Проверил, как работают мышцы. Похоже, тело восстановилось. Не знаю, как там с отдаленными последствиями, шум в ушах еще есть. Но двигаться, если что, я смогу.

Я произнес как можно громче.

— Эй, кто-нибудь! У нас важное сообщение.

Я подождал — конечно, никто не отозвался.

— Сообщение жизненно важно, — добавил я, — я установил на полицейском патрульнике систему самоуничтожения.

Эх, знать бы, сколько часов мы уже летим… Придется скрывать время действия бомбы, а то можно и опростоволоситься.

Они прибежали через пару минут. Двое шибагов, в хороших темно-серых бикрах (немного напоминают Дальнюю Разведку) в отличной броне. А у меня с бикра снято все… Неважно. Руки-ноги есть, и слава Богу.

— Что ты сказал? — надо же, какое, оказывается, огромное отверстие у лучевика. Настоящая черная дыра… когда он прямо на тебя наставлен. — Что ты сказал, ско? Повтори.

Я повторил про систему самоуничтожения. И добавил, что она активируется самостоятельно через некоторое время.

— Через какое время? — отверстие приблизилось ко мне. Не будет он стрелять… я не отвел глаз.

— Пустой разговор, — ответил я, — доставьте нас обоих на наш корабль, и мы отключим систему.

— Я тебя доставлю, козел, — шибаг попытался меня пнуть, но через бикр я ощутил разве что легкий толчок. Второй приставил лучевик к голове Валтэна.

— Вставай, и если сделаешь хоть одно лишнее движение, твой друг отправится в запределку своим ходом, — предупредил шибаг, отключая мои трубки. Я медленно стал подниматься.

Мышцы еще не очень хорошо слушаются. А может, это я залежался. Положение пока не очень хорошее, но посмотрим, как дальше. Сейчас он мне скажет снять бикр. Ясное дело, логика шибагов — надо же попытаться выбить из меня то, что им нужно.

— Снимай бикр. Попробуй шевельнуться, сразу пристрелим твоего другана, — сказал шибаг. Я послушался. Ну ничего. Можно и без бикра попробовать что-нибудь сделать.

— Вы можете нас обоих убить, — сказал я, — но механизм вам никто тогда не отключит. Между прочим, я бы на вашем месте не терял времени.

Их всего двое… правда, броня у них отличная, да и я — какой я боец…

Я остался в одном белом тельнике. Ну что — рискнуть? Сейчас, сколько я их понимаю, на меня наденут наручники и отведут в какое-нибудь другое место, или будут бить прямо здесь, но это маловероятно. А в наручниках у меня будет уже меньше свободы.

— Руки, — да, шибаг оказался легко предсказуемым. Я сложил ладони вместе и протянул ему.

И тут второй сделал ошибку. Обманутый моей покорностью, он опустил лучевик. В тот же миг я поднял сложенные ладони и ударил в шею, шибаг не успел отреагировать, и в тот же миг я по-простому достал его коленом в пах и выхватил лучевик из его руки. К счастью, второй шибаг не стал стрелять в Валтэна, да и глупо это было бы с его стороны… ведь убьет он Валтэна — и меня нечем будет шантажировать, а вот озверею я страшно. Он стал поднимать оружие в мою сторону, но прежде чем он сделал это, я уже прошил помещение тремя зарядами.

Они пришли без «зеркальников»… идиоты. Им это даже в голову не пришло. Вот тут ошибку сделал я. Я просто не мог поверить, что мне уже все удалось… И целую секунду, наверное, я стоял, бессмысленно сжимая ствол бластера, пялясь на шибагов, один из которых корчился еще на полу, а второй был явно и безнадежно мертв, он лежал на спине, и вместо лица на меня смотрела страшная черная обгоревшая маска с угольными провалами на месте носа и глаза. Только потом я очнулся, бросился к Валтэну, потом обратно, к раненому шибагу… весь живот и грудь разворочены, крови почти нет — как обычно, после плазменного удара просто спекшееся мясо, вывернутые наружу обугленные внутренности… Да, дело твое плохо, практически безнадежно. Стиснув зубы, я выстрелил ему в голову. Так будет лучше для тебя, и мне спокойнее.

Трубки эти отключались очень просто. Даже никакого ключа не надо. Валтэн поднялся — тоже медленно, видно, застой крови все-таки… Я быстро стал влезать в собственный бикр.

— Спасибо, Ланс, — сказал Валтэн, — ну, пошли в Пост. Только тихо.

Я вышел вслед за ним, думая, что шансов у нас все же гораздо меньше, чем может показаться.

У шибагов были с собой только бластеры и один электрохлыст — негусто, честно говоря. Но на всем пути до Поста мы никого не встретили. Дверь была открыта, и кто-то явно сидел в пилотском кресле.

Валтэн шагнул вовнутрь. Я за ним. Пилот обернулся и заряд прошил ему лицо…

И у этого не было зеркальника. Да и с какой стати? Конденсатор тяжеловат, просто так его не носят, энергии защитное поле забирает много, надо экономить.

— Дверь, — бросил мне Валтэн, сам подошел к убитому. Я закрыл дверь после небольшого недоразумения — здесь все было устроено иначе, чем на обычном патрульнике. Ну теперь пусть кто-нибудь сунется…

Валтэн уже устраивался в пилотском кресле. Я оттащил труп подальше, в угол. Шеф стрелял, к счастью, не полным зарядом, между экранами виднелась прожженная черная прогалина, но стенка цела… все-таки внезапность нашего появления сыграла большую роль.

— А вон «Крета», — сообщил Валтэн. Я посмотрел на экран. Действительно… впереди нас с относительной нулевой скоростью двигался малый патрульник. Мало того, он постоянно передавал на циллос до боли знакомые позывные.

— Значит, они расстыковались и идут в строю, — сказал я.

— Это ты совершенно верно заметил, — согласился Валтэн, — и теперь наша главная задача — чтобы на «Крете» народ ничего не понял.

— Да уж, — вздохнул я. Шибаги, значит, разделились. Значит, на этом корабле их не так уж много… Но если с «Креты» поймут, что случилось, они раздолбают нас одним ударом. На этой яхточке даже банальной лазерной пушки нет.

— Знаешь что, Ланс? — продолжал Валтэн, — открой-ка дверь и карауль… если кто войдет — стреляй. Может, так перебьем их по одному?

Я переключился на лазер и поставил бластер на минимум. Это вроде дистанционного электрохлыста. Слабенький лазерный луч ионизирует воздух, и по нему направляется электрозаряд. Вырубает электрошоком на какое-то время. Рискованно, но… хватит убийств. Меня и так мутило при воспоминании об убитых шибагах.

— На маяк не передать сообщение? — спросил я. Валтэн возразил.

— И ребята на «Крете» сразу все поймут? Нет уж. Я иду строем за ними… все равно мы должны их преследовать.

— На таком корабле? — спросил я.

— Мы птицы большие, сильные… — объяснил Валтэн.

Послышался шорох, я повернул голову, вскинул лучевик, выстрелил — все в один и тот же миг. Все же не такая уж плохая у меня реакция, думал я, оттаскивая в сторону оглушенного шибага. Я надел ему силовые наручники и крепко зафиксировал в запасном кресле.

Сколько их может быть здесь? Пойти прочесать корабль… рискованно. Опять нарвемся, как в прошлый раз. Их могут быть и десятки. Минуты через три в коридоре появился новый шибаг. Я подпустил его поближе и у самой двери остановил ударом электрошока. Затем я проделал с ним то же, что и с первым парализованным. Благо сидений в Посту хватало.

Вообще Пост смешно немного выглядит. Такое ощущение, что его пытались превратить в жилое помещение — цветы в высоких вазах, на двух боковых экранах — голографические морские пейзажи. Столик, на нем ваза с фруктами, бутылка с минералкой, стаканы. На панели розовой краской выведено каллиграфически «Чайка». Романтическое такое название. На «Чайке», значит, летим.

Наше счастье, что никто не пытается вызвать нас по внутренней связи… И радио с «Креты» молчит. Я заметил в углу сваленное оружие — несколько «Стрел», два конденсатора, кажется, еще полных, спикулы, еще всякая дребедень, вроде электрохлыстов… Я отнес один конденсатор Валтэну, вторым опоясался сам. Движения сразу оказались более скованными, зато теперь у меня есть защитное поле.

Один из оглушенных шибагов зашевелился, замычал что-то. Я подскочил к нему. Вытащил электрохлыст — только попробуй освободиться голубчик, я тебя отправлю обратно.

— Ланс, следи за дверью, — напомнил Валтэн. Я взял лучевик в правую руку. Шибаг — молодой темноволосый парень, моего, наверное, возраста, дергался, пытаясь порвать шпагат. Ну, это тебе не удастся. Эти веревочки можно для буксировки звездолета использовать.

— Сиди тихо, — посоветовал я. Парень уставился на меня безумным взглядом.

— На линкосе-то говоришь? — я старался не нажимать, произносил слова потише и как бы ласково. Похоже, парень в полной прострации. Это, в общем, и неплохо.

— Да, — выдавил он.

Я настроил себя так, чтобы каждые две-три секунды взглядывать в коридор. Впрочем, боковым зрением я держал дверь под контролем все время.

— Сколько вас на этом корабле? — спросил я. Парень молчал.

— Твои дела плохи, шибаг, — сказал я с нажимом. — Мы вызвали группу захвата, так что… если хочешь уменьшить свой срок, лучше уж ответь на пару вопросов. Сколько вас здесь?

Шибаг ничего не отвечал, но опять завозился, думая, видимо, освободиться. Я продолжал давить.

— Не дергайся, я тебя пристрелить могу в любой момент. Хочешь сохранить жизнь, и чтобы суд был не слишком строгим — отвечай.

— С…ный ско, — прошипел шибаг. Я вздохнул. Нет, так нельзя, конечно. Он просто в истерике… он ничего не соображает. А может, конечно, боится своего начальства. Но ведь я и вопрос задал, прямо скажем, не жизненно важный. Просто мне удобнее знать, сколько их здесь… так или иначе, вопрос времени — когда мы их всех положим. Я попытался еще раз объяснить это шибагу.

— Ланс, — сказал Валтэн, — тресни его пару раз… очень хорошо действует.

Я поднял электрохлыст, передвинул регулятор на малую мощность. Валтэн, конечно, прав. К тому же его собственное лицо пересекают три тонких багровых полоски, ему тоже досталось, именно электрохлыстом на малой мощности — не оглушает, но боль непереносимая. Бикр им снимать было некогда, так они по лицу…

— Ну, — сказал я, — спрашиваю последний раз.

Шибаг молчал и как-то затравленно смотрел вниз. Вдруг я почувствовал, что мои пальцы ослабли. Нет, не могу… я отшвырнул хлыст в сторону.

— Гуманист, — язвительно сказал Валтэн, не оборачиваясь.

Я отошел к двери и занял позицию.

— Нас шесть человек, — сказал вдруг шибаг. Я повернулся к нему.

— Шесть бойцов, — повторил он, — и двое пленных там, внизу.

— Каких пленных? — не понял я. — Это ты про нас?

— Там две девки, — прошептал шибаг. Я быстро подсчитал — троих мы убили, еще двое привязаны.

— Где сейчас шестой? Если скажешь, я постараюсь его не убивать.

— Он там… в трюме, внизу.

Он по старинке, по-морскому, называл коллекторные помещения — трюмом.

— Валтэн, я пойду, разберусь?

Валтэн помолчал.

— Ты, козел, — сказал он погромче, явно для шибага, — если ты наврал, и если с моим партнером что-нибудь случится, тебя я убью первого.

Шибаг проигнорировал его слова.

— Иди, Ланс, — сказал Валтэн другим тоном.

На всякий случай я просмотрел все помещения верхнего яруса. Каюты… развешанные по стенам детские рисунки. Супружеская спальня… сволочи. Здесь действительно никого больше не было.

Вниз я спускался со всеми возможными предосторожностями. Но все же сразу нарвался на луч. Зеркальник сработал, меня не задело, и я одним прыжком очутился на полу, прошив помещение коротким зарядом.

Шибаг был в зеркальнике — или просто парализатор не сработал. Такое нередко бывает… Эх, тебе бы сейчас Песню Смерти! Я поднял «Стрелку»… честно говоря, вот это как раз то оружие, которое ну никак нельзя в корабле употреблять. Но шибаг уже сам вышел на контакт. Он попытался выбить у меня «Стрелку» и одновременно ударить в пах. Я отскочил, перевернулся и в прыжке выхватил электрохлыст — разумеется, я не забыл его прихватить. Снова ушел от удара и от души хлестнул шибага, стараясь попасть в лицо… мимо, по плечу попал — никакого впечатления. Шибаг достал-таки меня, ударил в солнечное сплетение, но бикр сильно смягчил удар, я даже на секунду не задержался, снова хлестнул… на этот раз я попал. Шибаг обмяк и повалился на пол.

Я выполнил все ту же процедуру — надел ему наручники и связал прихваченным шпагатом. Затем я открыл дверь в то помещение, где только что держали нас. И приковал шибага силовыми канатами. Ну вот и все… уж я на своем опыте знаю, что канаты эти не преодолеть. Кстати, надо будет и остальных положить.

Я пригляделся к пленному. Почему-то кажется, что он здесь главный. Хотя, с какой стати — не знаю. Просто потому, что он выше ростом и, между прочим, красавец мужчина. Светлые, чуть вьющиеся волосы, правильные черты лица… и видно, что очень сильный. Белокурая бестия…

Он был одет в очень хороший бикр, с двумя конденсаторами, тройной броней, золотыми контактами, укрепленным воротом… Я вытащил все оружие, от мини-пистолета в форме зажигалки до дессора, снял с него конденсаторы, оборвал все контакты, до которых добрался. Ну вот, мы тебя слегка почистили. Отдохни теперь…

Я вышел в коридор. Здесь было четыре коллекторных помещения, но сначала я проверил машинное. Никого, как и следовало ожидать. А движок — барахло… чего еще ждать от этой «Чайки». На палубу я только мельком заглянул и отметил стоящий там великолепный, отлично вооруженный ландер. Потом я вошел в первое из помещений.

Вот они — «две девки». При моем появлении одна из них вздрогнула и стала медленно, с трудом подниматься. Младшая -ей было лет десять — лежала неподвижно.

— Спокойно, сэни, я из СКОНа, — мягко сказал я.

Они не были связаны… И одеты как-то странно. В пестрые, короткие платьица, порванные во многих местах. Ноги босые, голые до самого верха. У младшей девочки все ноги были в крови. Я подошел к ней.

— Сэн… — начала старшая, — вы захватили корабль.

— Да, — сказал я, не вдаваясь в подробности, — но мы пока не совсем в безопасности.

Девочка была жива, просто без сознания. Старшая подошла к нам. Они были очень похожи, видимо, сестры. Черты лица характерно-олдеранские. Старшей лет пятнадцать. Я посмотрел на нее. Она старательно придерживала рукой порванное на груди платье, не замечая, что бедро ее высоко обнажено, почти до пояса. И на бедре большой кровоподтек.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Итиль.

— Ты можешь ходить? Как ты себя чувствуешь?

— Так себе, — прошептала Итиль.

— Ты сможешь позаботиться о себе и о ней?

— Да. Я умею… я изучала медицину, — ответила Итиль, и я понял, что с ней хлопот не будет, наоборот, мы нашли помощника.

— Тут есть медотсек, — сказала Итиль, я поднял ее сестренку на руки и пошел за ней. Потом я оставил их, и принес из кают чистые бикры, для Чинзи, так звали девочку — детский. Итиль уже раздела сестренку, поставила на запястье зена-тор и запустила систему. Тут все было в порядке.

— Ты помойся сама, — сказал я, — надень бикр. И на нее лучше надеть, потому что все может случиться. Нас здесь всего двое, мы будем в Посту и, если что, будем держать с вами связь.

— А где… эти? — лицо Итиль дрогнуло, как от нервного тика. Я стиснул зубы и сосчитал до трех.

— Троих мы убили. Трое надежно связаны.

— А такой… высокий, в белом бикре с золотыми контактами?

— Он там, в соседнем помещении. Он под силовыми канатами.

Итиль неуверенно кивнула.

— Вы не знаете, что с нашими родителями и братом? — спросила она, — их забрали на тот корабль…

Я кратко объяснил ситуацию. Итиль покачнулась и оперлась о диагностер.

— Тебе плохо? — спросил я. Возможно, мне все-таки следует самому позаботиться о девочке.

— Ничего, — прошептала Итиль и вдруг заплакала, — вы видите, что они сделали с Чинзи… это тот, особенно, высокий.

Она шагнула ко мне и ткнулась носом в мой бикр. Ее трясло мелкой дрожью. Я не знал, что делать, и прижал девочку к себе одной рукой.

— Успокойся, — пробормотал я, — давай… соберись. Нам нужна твоя помощь.

Итиль плакала еще какое-то время, потом оторвалась от меня.

— Что с Чинзи? — спросил я, — ты проверила на диагностере?

Итиль кивнула.

— Сломана рука, — сказала она нехотя,– и кровопотеря… и там, ну… вы понимаете… все порвано.

— Ничего, ты же подключила систему, через пару часов нанороботы все сделают. Просто посиди здесь, последи за ней. Сможешь?

— Я смогу, — сказала Итиль. Она, похоже, собралась.

— Вы откуда? — спросил я.

— С Олдерана. Сэн, вы… не оставляйте наших родителей. Пожалуйста…

Я не знал, что ответить. По идее, надо быстро сматываться… но потом их родителей действительно невозможно будет найти.

— Мы должны это обсудить с моим шефом, — ответил я. — Итиль… ты должна нам помочь, слышишь? Сколько тебе лет?

— Пятнадцать.

— Ты большая девчонка, Итиль. Ты сможешь. Позаботься о сестре. Если проснется и будет нервничать, поставь в зена-тор снотворное. И сама ложись, полежи тут рядом. Тебе тоже досталось… Не выходите отсюда. Шибаги надежно связаны, не беспокойся. Если будет нужно, мы свяжемся с тобой, ну и ты звони, если что…

Я старался придать своему голосу как можно больше убедительности. Похоже, на Итиль это подействовало. Лицо ее разгладилось. Я вышел и побежал в Пост.

Там все обстояло так же, как прежде. Валтэн следовал на том же расстоянии за «Кретой».

Я занялся пленными. Из предосторожности я не стал их развязывать, так как не был уверен в исходе схватки, если кто-то из них бросится на меня, хотя бы и со скованными руками. Я просто брал их за шкирку и тащил волоком вниз. Это было довольно тяжело, но ничего не поделаешь… К тому же я вспоминал девочек. Тот, высокий… но и эти наверняка помогали. Ладно. Не мое дело. Это дело суда — разбираться… Не мое дело — ненавидеть. Я оттащил шибагов к их уже скованному приятелю и прочно приковал к полу (не снимая, впрочем, шпагата и наручников). Потом подошел к высокому, не удержался… хотелось посмотреть в его лицо.

Ничего, нормальное лицо. Даже красивое. Человеческое лицо, и взгляд такой спокойный.

— Что собираешься делать? — спросил он насмешливо. Надо же, и самообладания не теряет. Я сжал кулаки. Он, видно, понял, что я уже нашел девочек.

— Ответите перед судом, — сказал я деревянным голосом и вышел.

Мы летели на Гвеллу, папа давно обещал нас свозить. Там очень красиво. Мы ничего даже не подозревали, они нас так неожиданно захватили. Мы с Чинзи и Аро были внизу, смотрели фильм. Папа в Посту… Они к нам ворвались, сразу связали. Мамочку, маму-гро, папу и Аро они забрали, а про нас с Чинзи этот высокий сказал, чтобы нас ему оставили. Потом они перерыли наши вещи и заставили нас надеть эти платья… и они заставляли нас танцевать… и потом…

— Ты знаешь, кто этот высокий? — спросил Валтэн, когда я вернулся в Пост. Он, разумеется, видел все на обзорных экранах, — я вспомнил…

— Кто?

— Это их главный, Ландзо. Это невозможно, потрясающе просто. — Валтэн покрутил головой. — Это великий шибаг, самый знаменитый. Аригайрт. Он был осужден на пожизненное на Капоче, но бежал… лет пять назад.

— Бежал? Ничего себе. Я думал, это невозможно.

— Крайне редко, но случается. Это Аригайрт, он владелец целой планеты, Глостии-4, но как видишь, продолжает развлекаться. Нам, можно сказать, повезло… если мы выберемся, конечно.

Я помолчал, наблюдая за знакомым крошечным силуэтом «Креты» на экране переднего вида.

— Аригайрт… чего же он остался на этой кастрюле?

— Ну, я думаю, он никак не рассчитывал, что мы сможем освободиться. Но все его люди хорошо обкурены, поэтому и допустили ряд ошибок… в нашем деле, Ланс, как ты понял, главное — ждать, когда противник совершит ошибку. А что касается Аригайрта… он личность непредсказуемая. Видимо, «Чайку» он захватил либо по наводке, либо совершенно случайно. Увидел наш корабль и решил разыграть сценку, благо был уверен в нашей тактике… и это ему удалось. Ну а потом… в каком-то смысле находиться на «Чайке» безопаснее, чем на «Крете». Он послал туда лучших бойцов, которые в случае чего смогут «Чайку» прикрыть. А сам пока решил немного поразвлечься…

— Валтэн… — я не сразу заговорил, — мне кажется, он не человек.

— В каком смысле? Ты хочешь сказать? Нет, он не сагон и не под контролем. Уж поверь, эммендара определить всегда можно.

— Да нет, он биологически человек, — неохотно объяснил я, — просто… я много в жизни видел сволочей. Потом есть, допустим, маньяки, как Лорес, которого мы в прошлый раз ловили. Ну, у него отклонения. А ведь этот великий шибаг — нормальный психически человек… Нормальный, симпатичный даже. Валтэн, если честно, мне хочется его убить. Это первый раз, когда мне хочется кого-нибудь убить.

— Пойди и убей, — сказал Валтэн, — я тебя понимаю.

Я с удивлением обернулся на шефа.

— Правда? Можно?

— Ну, ты ведь мог его убить в бою. Ланс, я тебе не могу приказывать тут или запрещать. И понять тебя можно… сколько лет девочке? Десять?

— Одной десять, другой пятнадцать.

— А сколько таких девочек он замучил? И не потому, что у него комплексы, что он болен — тут ты прав, это здоровый, довольный собой и жизнью, очень удачливый тип. Просто ему нравятся маленькие девочки, и еще он садист. Ну, просто такие сексуальные вкусы у человека. Можно представить, что творится на подконтрольной ему территории… А что будет после суда? Боюсь, мы его должны будем отправить на Олдеран, а там нет смертной казни. Даже если бы была, как на Квирине — это быстро, один выстрел, и все. Но ему даже это не грозит, просто пожизненное заключение в райских условиях — отдельная камера, сад для прогулок, все удобства… если работа, то несложная и интересная. Справедливо?

Валтэн говорил спокойно, как бы сам с собой рассуждал. Меня начало трясти.

— Зачем ты это говоришь?

— Лучше его убить, тебе не кажется? Все-таки это смерть, и притом не очень гуманная… тем более, если постараться, можно ему и растянуть это удовольствие.

Я подумал.

Еще минуту назад я действительно был готов убить Аригайрта, хотя бы и безоружного.

— Зачем ты это говоришь? — повторил я. Валтэн пожал плечами.

— Ты же хотел его убить… я озвучиваю твою мысль.

— По уставу, вообще-то…

— Да, по уставу это запрещено, — согласился Валтэн и замолчал, будто ожидая от меня ответа.

— Ладно, пусть живет, — буркнул я.

— Вообще-то у нас с тобой мозги действительно того… у них тут какого-нибудь транквилизатора нет? — спросил Валтэн.

— В медотсеке наверняка есть…

— Нам нужно решить, что делать, Ланс, — деловито сказал Валтэн, — а мы с тобой тут лясы точим. Я уже с «Кретой» разговаривал, так, по пустякам… сказал, что я сменился только что, не могу разобраться со здешней техникой и говорил через киттер. Между прочим, надо выучить имена этих парней, чтобы не опростоволоситься. Я тут бортжурнал нашел, и выписал все необходимое.

— Хорошо, — сказал я. Киттер не воспроизводит реальный голос человека.

— Но нам надо с тобой сначала решить, что делать, если эти друзья уйдут в запределку… По идее, надо доставить девочек в безопасное место. С ними на борту мы как бы не имеем права рисковать.

— Итиль просила, чтобы мы не оставляли их родителей, — сказал я неуверенно.

— Да мне этого и самому не хочется, но… значит, расклад у нас такой. Вызвать базу мы не можем, не можем себя выдать — «Крета» нас расколошматит в минуту… у нас нет никакого оружия.

— Есть ландер на Палубе, — вспомнил я, — это их ландер, видимо. Вооружен, кажется, неплохо.

— Ну, это ерунда. Один истребитель… нормального оружия у нас нет. Прекратить преследование — потеряем «Крету», это ерунда, потеряем четверых пострадавших, это гораздо хуже. Преследовать — рано или поздно они где-нибудь приземлятся. Скорее рано, чем поздно. Скорее, в месте для нас неблагоприятном. Где они спокойно захватят нас и девочек и освободят Аригайрта. Вывод?

— Валтэн, подожди, — перебил я, — но ведь у нас сейчас Аригайрт. Значит, можно вызвать базу… они не станут стрелять, раз Аригайрт захвачен и без шлема.

Валтэн покачал головой.

— Я бы не стал на это рассчитывать, Ланс. Откуда ты знаешь, как они относятся к нему? Может, будут рады возможности избавиться.

Мы оба замолчали. В этот миг заработал динамик.

— Эй, на Посту! — произнес чей-то голос, явно под шофе, — чем занимаетесь? Мы тут канал нашли. Спросите, что ли, шефа, прыгать, не прыгать…

Валтэн весь напрягся, подвинулся к панели, включил киттер и негромко заговорил в него.

— Шеф в отключке. Я тут один. Не знаю… что вы будете делать, то и я. А канал-то какой?

Прошло секунд пятнадцать — киттер работает с приличной задержкой.

— Канал надежный, — ответили со смешком, — вы шефа-то приведите в порядок, надо уж домой собираться…

— Приведешь его, — ответил Валтэн, — он там с девочками заперся.

— А ты его попроси одну тебе в Пост отправить, а то, скажи, скучно, — посоветовали в динамик, — ладно, Грэп, я прыгаю. Проследить-то сумеешь?

— Попробую, — ответил Валтэн и обернулся ко мне, — ну что, Ланс… придется прыгнуть еще раз. Я займусь управлением, а ты почитай бортжурнал внимательно. Я себе выбрал Грэпа, он во-первых, молодой, во-вторых, все-таки пилот. Выбери себе тоже имидж.

Я послушался. Пока Валтэн готовил «Чайку» к прыжку, занялся чтением бортжурнала. Надо действительно выучить все имена шибагов хотя бы. Судя по журналу, на «Крете» сейчас должно быть четырнадцать человек. Да, неплохая команда у Аригайрта. И еще кто-то на разведчике ушел, а там только летный состав — три человека минимум.

Журнал этот составляется автоматически и состоит в основном из отчетов о сдаче смен и расходе продовольствия и прочих вещей. У нас тоже такой есть. Особо творческие личности, конечно, превращают журнал в настоящий дневник со всякими художественными подробностями, но шибаги графоманией не страдали. Из журнала можно было узнать только их имена и насколько каждый из них принимал участие в управлении кораблем. Аригайрт, по-видимому, в Посту даже не появлялся… некогда было, значит.

Вскоре мы вышли в запределку. Валтэн сказал, что поспит, чтобы я его разбудил в случае чего. Я продолжил свое занятие.

Через некоторое время я заметил, что тупо смотрю в экран… Нет, не дело это. Нельзя так. Обманывать их можно, идти за ними неопределенно долгое время — пожалуйста, но ведь рано или поздно придется сесть на планету…

Олдеранцы не смогут воспользоваться маяком, это наверняка. Они потеряны… надо спасти хотя бы девочек. Это самый разумный и логичный вывод.

Не хочу я зубрить этот бортжурнал… бесполезно это. Если всерьез подойти к проблеме, выхода только два — раскрыть себя или уйти. А еще точнее — выход только один, уйти…

«Не оставляйте родителей».

Интересно, кого ты больше любишь, Итиль? Мамочку или маму-гро?

Каково им будет — после такого и без родителей… Как будет расти Чинзи?

В этот раз мы были в запределке всего полчаса. После выхода все системы стали лихорадочно искать ближайший маяк и перестраиваться на стандартное время… впрочем, наверное, это было либо олдеранское время, либо глостийское. Валтэн проснулся. Похоже, во сне он пришел к тому же выводу, что и я.

— Что делать-то будем? Наверное, придется уходить, Ланс…

Я посмотрел на Валтэна.

— У меня еще одна мысль родилась… ландер.

— Ты имеешь в виду… — начал Валтэн.

— Я ведь сдал на класс 4в, военный… я смогу, Валтэн.

Мой начальник тяжело вздохнул.

— Ланс… ты, конечно, птица большая, сильная… но против «Креты» тебе…

— Валтэн, в войну были случаи, когда один истребитель заваливал разведчика…

Валтэн помолчал.

— Только по идее, лететь нужно мне, — сказал он. Я помотал головой.

— Ты здесь нужен. Я пойду, Валтэн… Только… надо бы девочек спросить.

— Ты прав, и в любом случае, надо узнать, что у них. — Валтэн включил медотсек. Обе девочки спали на соседних койках, накрывшись одеялами.

— Вот видишь, спрашивать не у кого… да и глупости ты говоришь, что они — за тебя решат?

— Ну да, — согласился я. — Итиль уже свое мнение выразила.

Я быстро разобрался с управлением — ландер был явно квиринский… похитили или перекупили где-то. Ну и прекрасно, легче воевать будет. Не привыкать к незнакомой машине… причем ландер довольно новый. Оружие мне тоже понравилось, нестандартный подход… видимо, какой-то шибаг, вернее всего, сам Аригайрт, оснащал ландер под себя. Шестнадцать универсальных стволов, ближний делокатор, очень серьезная броня, зеркальник, генератор тени, деструктор, ну всякие там ловушки…

Кажется, безумие — ландер против патрульника. Но не такое уж и безумие, если подумать. Гравиустановкой они меня не напугают, в нее еще поймать меня надо. А остальное оружие… с таким запасом, как на этом ландере — вполне потягаемся.

Я надел шлем и сказал в нейрофон.

— Валтэн, я готов.

— Что там с ландером?

Я коротко описал то, что увидел. Валтэн помолчал немного.

— Ну давай… вперед, Ланс.

Я сел в ландер, наглухо закрыл фонарь.

Вот так оно и бывает, мелькнула мысль. Удобное донельзя кресло, все под руками — все виртуальные шарики, панели, экраны… Как будто ты на земле развлекаешься. Вот так люди и умирают…

Глупости! Я должен был уже давно умереть, четыре года назад. На Анзоре. Я и так живу не своей жизнью.

Связь я даже не подключил — согласно выработанному плану, мы с Валтэном не должны были переговариваться. Только по нейрофону, передающему на расстоянии внешне совершенно недифференцированные сигналы.

Крыша Палубы медленно поползла вверх.

Мне к державности, доблести, святости

Не дано добавить ни йоты

Мне б в ночное, коней на лугах пасти…

Я вылетел из-под прикрытия «Чайки» и направился к «Крете». Интересно, как скоро они увидят меня… пошлют встревоженный запрос на «Чайку», а Валтэн, прикинувшись дурачком Грэпом, будет долго недоумевать, и наконец они вместе установят, что кто-то из пленников, точнее — оба сразу — сбежали на личной машине Аригайрта. «Чайка» стрелять по мне не может, поэтому мною займется «Крета».

Идеально, конечно, было бы подойти как можно ближе… напасть внезапно. Использовать генератор тени — невидимости — я не решался — это сожрет большую часть моей энергии, а она мне еще очень пригодится.

Они увидели меня раньше, чем я подошел на достаточное расстояние. И все же для меня «Крета» выглядела уже как сверкающий металлический дракон с раскинутыми крыльями, ощетинившийся орудиями… Я включил зеркальник и одновременно выпустил сноп спикул. Лучом бить бесполезно, я же знаю, что для «Креты» это детские игрушки… а вот моя энергия стремительно таяла. Я перевел зеркальник в пульсирующий режим и выпустил ловушку и антиракеты… бесполезно. Ерунда. Они бросили на меня двух роботов-камикадзе. Две светящиеся точки стремительно приближались ко мне… видел я их только на инфракрасном радаре. Ну, с этим мы разберемся… Я выпустил противороботные ракеты и сам начал маневр… Пять полновесных «же» вдавили меня в кресло — до темноты в глазах, до боли во всех костях. Это еще с гравикомпенсатором! Я сделал петлю, не забывая, и когда мои глаза обрели способность видеть, роботов уже не было на радаре (вспышек я не видел), а по мне изо всех сил лупили из четырех основных орудий «Креты» — судя по луч-указателям. Кроме того, гравиустановка крутилась, как заведенная, пытаясь поймать меня в свою плоскость действия… Я запустил делокатор — вероятность, конечно, малая, но возможно, он сумеет поймать ближайший подпространственный выход и отправить туда «Крету». Зеркальник… нет, я не могу больше себе позволить защитное поле… энергии мало. Я бросал машину волчком в разные стороны, то и дело выпуская ловушки…

Идиоты, если бы я был за управлением «Креты»… они не использовали и половины ее возможностей. Но мне и этой неполной половины хватало. Я вертелся, как карась на сковородке… И настал миг, когда я осознал — надо что-то менять, причем коренным образом, иначе я погиб. Пока я справлялся с боем, но рано или поздно у меня кончится энергия, или они поймают меня гравилучом. Меня швырнуло на силовые держатели — ландер отбросило назад. Потом я снова упал в кресло… и принял решение.

Я включил экран — мир вокруг изменился… мир стал непривычно тихим, бесцветным, слегка малиновым… погасли звезды…

Меня больше не было в этом мире. Не было — для «Креты»… я уходил… только бешено вращающиеся стрелки гравитора указывали на то, что уединение мое недолговечно.

Расчет оказался верным — я вынырнул у самого хищно изогнутого драконьего носа «Креты». Как раз там, где в прозрачных глазницах расположены экраны Поста.

Изо всех сил, из последней оставшейся энергии я ударил «Крету» деструктором…

Я впервые видел результат действия деструктора… Это было очень красиво, и я едва успел отвести истребитель переворотом вверх. Стенка Поста распылялась в пространстве светящейся, нежно-розовой почему-то дымкой… Но мне необходимо было завершить план — ведя истребитель плашмя вдоль корпуса «Креты» я вплотную подошел к отсеку двигателей… Я снова сжал шарик деструктора, и в этот миг меня поймал гравилуч.

Просто зашкалило все стрелки. Я понял, что ландер сошел с ума… Но пока еще не понял, что с ним делать… И тут меня швырнуло…

Так чувствует себя щепка в океанском шторме… Душная, черная волна навалилась на меня, схватила — я не мог больше сопротивляться, я увидел бездну перед собой, и в эту бессмысленную, бесконечную бездну я падал, падал, выпустив из рук цветные шарики, забыв об управлении, я падал, раскинув руки, и камни летели мне вслед, и бешеный ветер швырял меня и бил о каменную стену, и снова выносил к небу… И я все ждал в судорожном оцепенении последнего, смертельного, самого страшного удара.

И он наступил.

Я не помнил своего имени. Кто я? Как я попал сюда?

Что за странный дырчатый потолок надо мной? Что это надето на мою руку? Вспомнил — зена-тор.

Я жив. Или я умер… что должно быть после смерти?

Сад Цхарна. Преисподняя. Где я?

Какое лицо знакомое… улыбается. Как его зовут-то?

— Ланс…

Это меня зовут Ланс. А этого человека — Валтэн. Мне хорошо… этот человек, Валтэн, не желает мне зла. Он не сделает мне ничего дурного. Я отдыхаю… мне легко. Мне не больно и ничего не хочется.

— Ланс, ну как дела? Как чувствуешь себя?

Рядом изогнутая блестящая кишка, она тянется ко мне. Медотсек. Я в медотсеке?

Я на корабле. На каком-то корабле. «Крета»…

— Где мы? — спросил я, разлепив губы.

— Нас подобрали и везут теперь на Квирин. Жалко, что ты раньше не очнулся. Итиль так хотела с тобой попрощаться.

Итиль…

Чинзи…

Я вспомнил все — это было как удар. Я едва не подскочил, но сильное головокружение заставило меня упасть обратно.

— Доктор сказал, ты восстановишься скоро, — пообещал Валтэн, — ты пить хочешь, Ланс? Или чего-нибудь?

Я глубоко вздохнул.

— Расскажи мне лучше, что произошло… я помню, что ударил деструктором и пошел к двигателям…

— Ты все сделал очень хорошо, Ланс. Ты разрушил Пост и двигатели «Креты». Люди во внутренних отсеках остались живы. Корабль стал абсолютно беспомощным. Я сразу же вызвал подкрепление… а тебя ударило гравитацией, ландер разметало, но перед этим сработала автоматическая катапульта. Я подошел на «Чайке» и втянул тебя в корабль. Ты был сильно помят… я тебя отнес в медотсек, Итиль там тобой занялась. На редкость толковая девочка. Даю голову на отсечение, врачом будет. Ну а я пристыковался к «Крете», она лежала совершенно беспомощно, хотя при твоей атаке только четыре человека погибло — кто был в Посту. Там мне, конечно, пришлось немного подраться, как ты понимаешь. В общем, подкрепление пришло вовремя. «Крету» сейчас буксируют на Квирин, «Чайку» — на Олдеран, все семейство, слава Богу, осталось в живых. Да, слушай, нам за Аригайрта премию дадут, говорят… на базе все стоят на ушах. Никто уж не верил, что его вообще можно взять. А он на такой ерунде залетел. Так что ты сможешь теперь флаер себе купить.

— Нет, — сказал я, — буду копить на собственный ландер. Как у Аригайрта. Мне понравилось.

— Ну ты пижон. — Валтэн покачал головой.

— А скоро я… летать-то смогу? — спросил я осторожно.

— Врач говорит, у тебя в основном сильное сотрясение мозга, ну и внутренние там органы некоторые того… он говорит, кровотечение было легочное, в общем, вовремя тебя вытащили. Нервная система твоя ему не нравится… я как сказал, что ты на Песню Смерти попался, так он подскочил. А вообще, говорит, ничего, выкарабкаешься.

— Даже не верится, — произнес я, глядя в потолок.

Мне вдруг пришло в голову, сколько раз за все это время мы не то, что могли — обязательно должны были погибнуть… и какое удивительное сплетение обстоятельств привело к тому, что я все же еще жив.

— Знаешь что, Ланс, — сказал Валтэн слегка смущенно. — Я еще до того хотел тебе сказать, но все не успевал. Ты скоро сдашь экзамен на мастера-ско. Тогда сможешь сам выбирать себе партнера… Так вот, я тебя хочу попросить — останься со мной. Я к тебе за три года привык… Да кроме того, я уверен, что лучше тебя никого не найду. Ну что — остаешься на «Крете» или подумаешь еще? Чего улыбаешься? — спросил он подозрительно.

— Ничего, — ответил я, — конечно, я останусь с тобой.

Часть 6. Светлое прошлое

— Ну давай, Ланс… удачи, — деловито сказал Валтэн. Я кивнул, вышел из Поста и стал спускаться вниз, где на Палубе меня ждал подготовленный ландер. С некоторым благоговением потрогал холодное, в данный момент серебристое острое крыло.

Этой машине, конечно, далеко до Аригайртовской. Просто хороший, новенький ландер «Риона» последней модификации, вооружение стандартное (я хотел вообще снять все, но лазерную пушку пришлось оставить)… И все же это мой собственный, самый настоящий ландер. И это, как ни относись к чувству собственника, что-нибудь да значит.

Мне, честно говоря, было очень неловко перед Валтэном. Начнем с того, что на этот ландер мы с ним скинулись — он утаил свою премию от семьи и полностью подарил ее мне. Это, конечно, нехорошо по отношению к его жене. Но отказаться я не смог, да и Валтэн лишил меня такой возможности — перевел деньги на мой счет, а свой для меня запер. А премию нам дали очень приличную… правительство Олдерана раскошелилось за спасение своих, и Управление сильно обрадовалось поимке Аригайрта.

Валтэн почему-то вообще считает, что я спас и его, и операцию. Ну да — где-то я действовал неплохо, но работали мы оба одинаково. На мой взгляд. И рисковали одинаково. Может быть, Валтэн так считает потому, что я в конечном итоге больше пострадал — все четыре месяца до следующего патруля я пролечился, из них три недели в больнице и месяц в неврологическом санатории (проклятая «Песня Смерти» оставила некоторые последствия). Поэтому я не сдал экзамен на мастера-ско, сделал это только по окончании следующего патруля (кстати, мастер получает куда больше, чем ученик… так что теперь я человек обеспеченный, как ни условно все это на Квирине).

Но в конце концов, это дело случая — кто пострадал, кто нет…

В общем, мне очень неудобно. Особенно перед женой Валтэна, хоть она ничего и не знает. Тем более, отношения у них с Валтэном какие-то… не очень.

Мало этого королевского подарка — самого настоящего ландера (а Валтэн знал, конечно, зачем мне нужен был ландер), мой учитель еще и согласился потратить половину своего законного отпуска, чтобы помочь мне в этом рискованном и сомнительном предприятии (мне и самому оно кажется весьма сомнительным… но и отступить я не могу).

Ландер можно было взять напрокат — взяли же мы с этой целью старый патрульник. Но это уж очень рискованно — для машины. Может быть, глупо рисковать собственной новенькой машиной… но мне было бы уж очень неудобно объясняться с аэробазой по поводу потери, если бы погиб арендованный ландер.

Я попрощался по радио с Валтэном и вылетел с Палубы. Сразу же включил генератор тени — расход энергии велик, но ведь это ненадолго… Я уже летал под тенью, ощущение удивительное — весь мир вокруг становится нереальным, плоским, и цвета смещаются, все в сиреневом, лиловом и красном. Когда летишь под тенью, очень трудно поверить, что ты не в симуляторе…

«Крета», превратившаяся в малиновое вытянутое веретено, начала разворот — Валтэн собирался ждать меня в некотором отдалении, с обратной стороны луны — Изира. Изир практически не освоен ни нами… в смысле — лервенцами, ни Бешиорой.

Спереди передо мной сияла Анзора… на миг захотелось отключить экран и увидеть мою Родину в реале. Нет, слишком уж опасна эта Родина. Сейчас она и выглядела зловеще — багровый, с какими-то протуберанцами шар, скорее звезда, чем планета. Мои системы обнаружения и визоры мои молчали — под тенью они тоже слепы. Но визуально — правда, в сильном смещении — я мог наблюдать любые объекты. Вскоре в небольшом отдалении заскользил уплощенный диск — спутник, надо полагать. Значит, я уже достиг спутникового пояса? Наш, интересно, или бешиорский? Боевая станция или просто ретрансляционный спутник?

Я не вижу ничего. Но и они меня не видят, тень абсолютно надежна…

Мой ландер соскользнул в атмосферу. Спускался я на одних гравитационных, медленно, спиралеобразно. Это очень красиво, когда медленно входишь в атмосферу на ландере — обзор широкий со всех сторон, и этот постепенный перелив, как замедленный взмах крыла гигантской птицы — от черного, к лиловому, к синему, к голубому — а еще облака, а еще солнце… Когда я так вхожу в атмосферу — а я делал это много раз на Квирине — счастье мое, независимо ни от чего, совершенно и абсолютно. Я часто думал, что если рисовать Настоящее Небо, то я изобразил бы не черное космическое, и не голубое планетарное, а именно вот это, где-нибудь на грани. Нет ничего прекраснее, нет ничего выше и чище такого неба.

Но сейчас я этого неба не видел. Я шел под экраном, и вся вечная красота для меня свелась к плоскому аквариуму с сиренево-красной грязноватой мутной водой.

Чего только не отдашь за собственную безопасность… нелепая мысль мелькнула. Вот погибну сейчас на Анзоре — и даже не посмотрю напоследок Настоящее Небо.

Что поделаешь…

Я не очень-то удачное время выбрал для посещения, если честно. Сейчас как раз началась война с Беши, бешиорцы наступают на Южном плацдарме… а, не все ли мне равно.

Я вышел точно на Лервенскую возвышенность и теперь двигался на высоте пятнадцати километров, в горизонтальном полете. Карта Лервены была заложена в циллос. Я начал настраивать ориентировку… оказывается, сейчас я почти над столицей. На такой скорости мне еще… н-да, три часа лету до родной общины. Я включил ионный двигатель. Тень не скрывает слабую ионную струю, но никто ее не заметит в небе. Меня вдавило в кресло — ландер набирал скорость.

В сущности, я могу сейчас и снять тень. Даже если против меня поднимут звено истребителей… даже и эскадрилью… а еще смешнее — ракеты… мне это на ландере абсолютно безразлично. К счастью, оружие у нас на Анзоре до сих пор хреновое. Только вот не хочется мне сбивать лервенские истребители.

Через некоторое время циллос сообщил мне, что пора заходить на посадку. Подо мной тянулись призрачные в сиреневом мире темные леса. В Лервене сейчас лето…

Я выключил ионные двигатели и почти сразу увидел под крылом Лойг. В заэкранном красноватом мире трудно разобрать подробности, но это не может быть ничем иным. Вон семейная Община, тонкая ниточка железной дороги… а вон за лесом (когда-то этот лес казался таким необъятным) — наша родная юношеская Община.

Теперь уже совсем медленно я кружил над лесом, выбирая место для посадки. Не слишком далеко от Общины… черт, энергия у меня уже за планкой. Экран много съедает. Ну вот, наверное, и подходящая полянка. Заросшая, сверху кажется, ни одна тропинка не выходит к ней.

Я посадил машину.

Замаскировать по-настоящему ландер все равно не удалось. Но он покрашен, под густыми сосновыми ветвями сверху его практически не обнаружить. А в лес у нас никто толком не ходит. Ну что ж, на всякий случай у меня кроме серва на руке, еще сигнал на цепочке. На шее, под курткой. Бикр пришлось оставить в машине.

Да кому это нужно — в лес идти…

Странно так идти по лесу в темной куртке, похожей на наши общинные, в штанах и обычных ботинках. И лес совсем другой. Не такой, как на Квирине. Во-первых, здесь другая широта, севернее. Во-вторых…

Не знаю, почему, но мне не нравился этот лес. Темный, серый… слишком много сухостоя. Сейчас лето, но птиц не слышно. В Коринте выйдешь в лес — все время кто-то звенит, жужжит, чирикает, шелестит листва, и эти звуки не нарушают тишину, а лишь наполняют ее особой глубиной и покоем. А здесь — совсем ничего нет. Совсем. Мертво. Надо же, почему я раньше этого не замечал?

Мне не нравился лес. Я уже вышел на знакомую тропинку — так часто ходили по ней, срезая до станции… Вот и камень родной… в детстве я вспрыгивал на него и перескакивал на упавший, замшелый ствол — а вот и он. Но сердце почему-то не вздрагивало. Я провел рукой по серой шершавой поверхности валуна. Ничего. Просто камень.

Мне вдруг стало обидно — до жути, до слез. Уже четыре года я живу на Квирине. Все эти четыре года ни о чем другом не мечтал я так сильно, так сокровенно — только пройтись бы вот по этой тропинке, коснуться этого камня. Выйти к знакомой ограде, увидеть серые коробки общежитий. Иногда, особенно перед тем, как заснуть, вдруг в памяти всплывет — как наяву — какой-нибудь угол… вот тот простенок между столовой и цехом, где растет полынь. Или служебная лестница на чердак, где мы, бывало, курили с ребятами. Или даже площадь Славы Цхарна вспомнится в Лойге. Или вот эта тропинка. И так вдруг сердце защемит — до слез, и кажется в такую минуту, все бы отдал, и бросил бы все, и жизнь бы отдал, только бы еще раз увидеть… (потом, конечно, благоразумие верх берет. Жизнь ведь точно отдать придется).

И вот — увидел.

Ничего особенного. Просто — камень, тропинка. Ограда. Да, я здесь был. В детстве, юности. Да, ходили здесь. И что?

Равнодушие, пустота. И лес — чужой и мертвый.

Это было так, как будто взяли мою самую сокровенную, заветную, сияющую мечту, и разбили, как новогодний шарик, на множество мелких осколков.

Нет у меня больше Родины.

Я стоял за оградой нашей юношеской общины и видел уже общежития отсюда. И пылящуюся асфальтовую площадку перед памятником Юных Героев Цхарна. Такую, казалось бы, знакомую, родную площадку. Сколько раз на ней стоял во время митингов, тайком ковыряя носком асфальт — каждая выбоинка в нем знакома.

Ничего не шевелится в сердце.

Я вдруг понял, что никакого смысла нет идти в Общину. Опасно, могут поймать. Видеть кого-либо… а нужно ли мне это, хочу ли я — на самом деле? Все, кого я любил по-настоящему, уже мертвы, а остальные… так ли они мне важны, чтобы я готов был рискнуть ради встречи с ними? И если даже я войду в родное общежитие, даже в свою комнату попаду — скорее всего, все будет точно так же, как и сейчас. Скука, пустота, чужеродность.

Надо же, сколько раз на Квирине я думал о Родине. Да, в Коринте все краски ярче, там пальмы с широкими листьями, темно-синее море, светло-синее небо — и желтый песок, и голубоватые горы со снежными шапками вдали, и океан зелени, и разноцветные дивные домики и башни. Да, на Квирине сам воздух сладок и чист. Но что с того, что Родина моя вся черная, серая, пыльная, неяркая — тем она еще дороже, еще больнее щемит в сердце. Да, сторонний человек ничего кроме вот этой ржавой проволоки и мертвых деревьев, асфальта и серых коробок здесь не увидит и не поймет. Но я-то…

И я уже не понимаю.

Нет, мне не противно здесь, мне хорошо даже. Но не светится ничего из-под серости этой и скудости, НЕТ в этом ничего хорошего. Однако и на Квирин вовсе не тянет. Была бы судьба — остался бы здесь навечно. Что же это, неужели, если человек один раз покинул Родину, он лишается ее навсегда?

Я двинулся вдоль ограды. Нет, не стоит больше здесь бродить. Только душу травить и рисковать бессмысленно. Вот только одно нужно сделать, главное, ради чего я прилетел. Забрать Пати…

Пати, если честно, я тебя не люблю. Это не так, как было с Адой… Я почти и не помню тебя. Просто — как что-то хорошее, светлое, родное. Но — родное. Мы сможем понять друг друга. Мы сможем начать все с начала. А что тебе здесь терять? Кто тебя держит здесь — ни родителей, ни друзей настоящих, ни родственников. А там жить очень хорошо. Не так, как говорил Таро, конечно, не то, чтобы там была сплошная любовь. Нет, просто там — жизнь, а не прозябание. А если мы там будем с тобой, то может быть… Это что я, уже готовлюсь ее уговаривать?

Странно, но я уверен, что буду ее любить. Ведь я же любил ее… просто забыл. И вообще, мне кажется, я полюбил бы кого угодно, кто согласился бы жить со мной. Только бы семья была… может, и детей бы завели.

Я вел себя, как круглый идиот, но мне повезло. Навстречу шла Рена. Подруга Пати, соседка по комнате. Я только увидел тонкую маленькую фигурку — девушка, вгляделся внимательнее, и узнал сразу. А она шла, задумавшись, смотрела в сторону и вниз куда-то… я испытал облегчение. Ведь это мог быть и старвос какой-нибудь либо Треугольный.

Я остановился. Рена уже в двух метрах от меня подняла голову. Сначала скользнула по мне равнодушным взглядом, не меняя темпа. Потом вдруг посмотрела внимательно. Застыла. Я наблюдал за сменой выражений на ее лице — от сомнений и неуверенности до изумления и страха. Девушка приоткрыла рот… мое имя готово было сорваться с губ, но она все еще ждала. Я улыбнулся ободряюще и сказал.

— Рена. Привет.

— Ты… — она все еще не решалась назвать меня по имени. Помолчала, потом закончила почти шепотом. — Ведь ты умер.

— Нет, — сказал я, — пока еще нет. Ну да, я Ландзо, двести восемнадцатый. Боишься?

— Я… — начала Рена. Она явно не знала, как себя вести. — Ты откуда?

— Я бежал, Рена. Выдашь?

Она пожала плечами. Да, трудно принять решение… вроде бы как-то неудобно пойти и доложить… по крайней мере, вот так, сразу.

— Я ни в чем не виноват, — добавил я торопливо, — слушай, Рена… может, позовешь Пати? Я только с ней поговорю — и уйду. Как она — замуж не вышла?

— Нет, — ответила Рена, — ладно, я ее позову… у нас сейчас отгул, цех перестраивают. А ты тут будешь?

Я кивнул. Рена убежала, мне показалось, с большим облегчением. Пусть Пати решает — доносить на меня, не доносить… Рена вообще, кажется, находилась под большим влиянием подруги.

Ну что ж, шансы выкрутиться у нее есть. Скажет, что я ей пригрозил, она испугалась… ей ничего не будет. Вот Пати, конечно, рискует. Если захочет рискнуть.

Конечно, вполне возможно, что Рена и сейчас направилась прямиком к старвосу. Ну ничего, меня не так просто взять. Настоящего оружия у меня нет, я взял только один минипралль, малую модель бластера. И тот поставлен на режим электрошока — не хочу я никого убивать. Но и так… по рэстану у меня всего лишь четвертый разряд, но для наших Треугольных это просто недостижимая мечта. Нет, и без брони, и без настоящего оружия меня взять очень сложно.

Я на всякий случай присмотрел себе место для боя — взобрался на пригорок, покрытый кустарником, за ним — скалка, а под скалкой, на вершине — яма. Окружить можно, конечно, но хоть от пуль я здесь буду защищен. Я влез в яму и замаскировался ветками. Теперь и найдут не сразу.

Пока есть время, можно связаться с Валтэном. Я активировал серв.

— Первый, как слышишь? Я на месте.

Подождал несколько минут. Из динамика долетело хриплое.

— Второй, слышу хорошо. Если что, давай на маяк…

— Первый, у меня все в порядке, — я старался вложить в сообщение побольше оптимизма, — подошел к ограде Общины, жду девушку. Ее обещали позвать. Если появятся Треугольные, и дело будет плохо, дам сигнал.

Сообщение улетело в пространство, к Изиру… наверняка Валтэн уже дошел до цели.

У нас с ним все было тщательно продумано. Грависвязь — медленная, со световой скоростью. Если я пойму, что дело хана, надо успеть быстро активировать маячок, собранный и подвешенный у меня на цепочке. Я успею, это секундное дело. Подпространственная связь куда быстрее света. Правда, нужно рассчитывать и на то, что маячок с меня тут же сорвут и разломают. То есть пройдет всего два-три недифференцированных импульса. Вообще-то Сеть не ловит такие случайные сигналы. Но Валтэн специально настроен на мой маячок, ему и одного импульса хватит.

Конечно, меня возьмут — сразу не убьют, им же, безусловно, будет интересно со мной пообщаться. Да и убить меня не просто, основную часть повреждений, даже смертельных, внутренняя наносистема залатает. А пока суть да дело, придет спасение. Обычно в таких случаях вызывают только спасателей, да и тех-то… это просто непорядочно, вызывать спасателей на такую планету, как Анзора. У нас за этим делом следят — поступи непорядочно, и про тебя все эстарги будут за спиной шушукаться. Спасатели обязаны будут любой ценой тебя вытаскивать, а ведь оружия они не применяют. А ско согласно этическому своду вызывать нельзя, это было бы грубое вмешательство в анзорские дела. Правда, я-то квиринец… но нахожусь здесь незаконно, без согласования с правительством. Иногда в таких скользких непонятных ситуациях Этический Свод обходят. Но ни одна База в таком случае экипаж бы не послала.

Однако мы заранее договорились со знакомыми ребятами — Ри-тори и Галнисом, они тоже в отпуске, но согласились полетать неподалеку на взятом напрокат патрульнике. В течение часа парни будут на Анзоре, а освободить меня двум ско, хотя бы и не полностью вооруженным, но зато с щитами и в броне, будет несложно.

Я бы, например, с такой задачей справился без труда.

Я сидел в яме, наблюдал тропинку сквозь ветви — ограда была метрах в двадцати от меня. Увижу, если пойдет кто-нибудь, а меня отсюда не видно.

И смутные сомнения все сильнее точили меня.

Зачем я пришел сюда? Странный, идиотский каприз. Кому это нужно? Пати? Кто я такой, кто я ей, почему я должен забрать ее на Квирин… да и будет ли ей там лучше? Жратва и барахло — да, но это же еще не все в жизни. Скажем так, это вообще очень мало значит. Я не знаю, получится ли у нас с ней… а если не получится, она останется там совсем одна. Конечно, я все равно ей помогу — но возможно, она мою помощь просто отвергнет. Мало ли…

А может, она и вообще не захочет на Квирин.

И раз так, то какой для меня смысл был в том, чтобы лететь сюда? Собой рисковать — ладно, но Валтэн… да еще и ребята, которые готовы прийти мне на помощь. Сейчас они не так уж рискуют, только время свое на меня тратят. Но если что случится… вызывать их — глупо как-то. Лучше уж одному погибнуть… Но и не вызывать тоже глупо. Вообще мне стало очень неудобно и неуютно — непонятно, зачем я придумал все это. Жил бы спокойно на Квирине. Зачем меня на Анзору-то потянуло… и людей еще потревожил ради своего глупого каприза. Родину, видите ли, повидать захотелось.

Единственное, что слегка успокаивало — Валтэн ведь искренне меня поддержал. Он сам предложил все это, разработал план, я только поддакивал и нехотя соглашался. Сам полетел со мной, потратился на мой ландер… Ничего не спрашивая, не высказывая своего мнения по этому поводу — просто помог, и все. Значит, не считал ненужным капризом?

Я сразу заметил легкое движение на тропинке — кто-то шел от ворот Общины. Кто-то один… одинокая фигурка двигалась в мою сторону. И вскоре я безошибочно узнал Пати.

Надо же, оказывается, я все-таки забыл ее. Она красивая… очень. Хотя может быть, другие так и не сказали бы — маленькая, как бы невзрачная. Просто мне ее лицо почему-то милее других. Кажется, она стала старше, взрослее, полукруглые мягкие черты заострились и потемнели как-то. Ну конечно, ведь четыре года прошло. А вот глаза я хорошо помню, остренькие карие блестящие глаза и тонкие ровные брови, дугой взлетающие к вискам. Тонкие запястья как-то сиротливо торчат из рукавов общинной куртки.

Она шла все медленнее, недоуменно оглядываясь. Я пропустил ее чуть дальше, вылез из ямы и в несколько бесшумных прыжков оказался на тропинке позади Пати. Не слышит… я окликнул ее.

Она медленно, очень медленно обернулась. Долго смотрела на меня. Изучала? Хотела убедиться, что это именно я?

— Здравствуй, Пати, — сказал я.

— Где ты мог спрятаться? — она оглядела местность, — здесь же негде.

Ей не пришло в голову, что я мог сидеть в леске в десяти метрах от нее.

— Там, — я махнул рукой. — Ну что, Пати? Как дела?

— Хорошо, — ответила она машинально. Я шагнул к ней, протянул руку. Правую. Она подала мне свою, мелькнули белые знакомые насечки на запястье. Ладонь ее лишь бессильно скользнула в моей руке… задержалась. Отпустила. И тут Пати увидела, видимо, случайно скосив глаза. Снова поймала мою руку, перевернула, внимательно осмотрела чистое, без номера, запястье.

— Ты… — она посмотрела мне в глаза.

— Я был на Квирине. Я живу теперь на Квирине. Пати, я прилетел, чтобы с тобой увидеться.

Она молчала, видимо, не зная, что сказать.

— Я должен рассказать тебе все. Пойдем куда-нибудь… присядем, — предложил я.

— Пойдем на трубы, — быстро сказала Пати. Я кивнул. Это действительно было достаточно укромное и малопосещаемое место, к тому же — за пределами ограды.

Спереди возвышалось здание старого дерево-обделочного цеха — еще бревенчатое… теперь там был склад. Проволочная ограда на фоне потемневших, покрытых мхом бревен казалась почти незаметной.

Сзади стеной стоял лес. Трубы газопровода — желтоватая и серая — тянулись направо и налево, уходя в бесконечность, наглядно демонстрируя аксиому о параллельных, которые никогда не пересекутся — на земле. Я вскарабкался вслед за Пати на желтую трубу, сел, упираясь ногами в серую. Может быть, хоть здесь что-то шевельнется в душе… вот на этой трубе, оседлав ее верхом, зажав в зубах дымящийся чинарик сенки, сидел Таро. Арни стоял посредине, левую ногу на желтую трубу, правую — на серую, маленький, щуплый повелитель мира, бурно жестикулируя, разглагольствовал о чем-то по своему обыкновению.

Нет, не помню. Равнодушие. Тоска.

Здесь мы первый раз с Пати поцеловались. Нет, не помню. Вот она, Пати — и это ее я мог целовать? Чужая… милая, хорошая девочка, красивая… не моя.

Она сидела на трубе, свесив ноги, аккуратно сложив руки на коленях — как примерная ученица. Внимательно слушала. Я рассказал ей все. Все, по крайней мере, что смог, что счел уместным… Я закончил рассказ. Пати молчала, упорно глядя в землю.

— Ты осуждаешь меня? — спросил я, придвигаясь к ней ближе. — Я был неправ?

— Не знаю, — сказала Пати, словно очнувшись, — не знаю. Понять тебя можно. Ты спасал свою жизнь. Зайнеке — я тоже считаю его несправедливым человеком. Он, конечно, был неправ…

В голосе ее явственно слышалось «но».

— Но ты на моем месте так бы не поступила? — спросил я.

— Не знаю, — повторила Пати, — я думаю, что нет. Но я не имею права так говорить. Я никогда в твоем положении я не была. Тебя можно понять.

Мы немного помолчали.

— А ты изменился, — сказала Пати другим тоном, внимательно посмотрев на меня, — я тебя не сразу и узнала.

— Что, так уж сильно изменился?

— Ну… ты стал такой большой, сильный… такой был маленький, худой мальчик, а теперь… возмужал, — объяснила Пати, — и взгляд у тебя совсем другой.

— Тебе не нравится? — улыбнулся я. Пати пожала плечами.

— Нет, почему же…

— А ты не изменилась, — сказал я. На самом деле я просто ее забыл… может быть, и изменилась. У меня не очень хорошая зрительная память.

— С чего бы мне-то измениться?

— Ну а как у вас дела? — спросил я, — расскажи хоть…

Пати начала рассказывать, оживилась. Я тоже слушал с огромным удовольствием. Надо же, как много изменилось. Во-первых, половина наших мальчишек сейчас в армии, война же идет. Элт и Риан погибли. Лилла замуж вышла… ты его не знаешь, его к нам перевели из Туйской Общины. Несколько человек получили места в Магистерии. Надо же, и рыжий Ким получил… ну да, у него появился шанс, поскольку нас троих не стало. Сама Пати стала старшей по этажу — общественной работы теперь очень много, но ей нравится, она общается с людьми, кому-то помогает… активно участвует в проведении общих праздников и мероприятий. Она и раньше была общественницей (провести конкурс на лучшего знатока истории Лойга, организовать вылазку на природу, протолкнуть чью-нибудь идею по оформлению стенда, выслушать желающих поплакаться в жилетку…), и по тому, с каким оживлением, с какими раскрасневшимися щеками Пати заговорила об этом сейчас, я понял, что пожалуй, в этом она нашла свое призвание.

По призванию и общественному долгу Пати знала все обо всех. И я выслушал подробнейший рассказ о каждом из наших общих знакомых… У всех дела обстояли относительно хорошо. Кое-кто женился и ушел в Семейную общину, Пати знала и о них — у кого родился ребенок, у кого какие отношения в семье… Умер только пожилой мастер из нашего цеха, у него давно с сердцем было неладно.

— Ну а ты? — вдруг спросила она, прервав себя. — О себе-то расскажи… как ты там живешь, на Квирине?

Я подумал.

— Это трудно передать, Пати… Там совсем другая жизнь, понимаешь?

Она сочувственно кивала.

— Но там жизнь. Настоящая жизнь. Там, конечно, гораздо богаче живут, спокойнее… но не в этом дело. Это наоборот вначале меня отталкивало и в тоску вгоняло. А главное — там можно летать, понимаешь? Я работаю полицейским, ну это, как наши Треуг… в смысле, Управление Охраны. Можно видеть разные миры, звезды, всю Галактику…

Мне казалось, что Пати именно это и может заинтересовать. Я рассказывал о людях Квирина — как они живут. Какие они… талантливые, умные, добрые. Какие у них семьи, как они любят детей. Пати слушала, как мне показалось, доброжелательно.

— Зачем ты прилетел сюда? — спросила она, когда я выдохся.

— За тобой, — ляпнул я. Тонкие изогнутые брови взлетели вверх. Недоуменно.

— Ну… если ты захочешь, — поправился я, — и вообще… я скучал по Анзоре. Мне нельзя здесь появляться, но… очень хотелось увидеть. И ты… если хочешь, Пати, я заберу тебя на Квирин. Хоть прямо сейчас.

Она смотрела в сторону.

— Зачем ты вернулся? — повторила с грустью. Я не знал, что ей ответить.

Глупо как-то… зачем, действительно, я прилетел? Она давно меня забыла. И для меня она уже — совсем чужой человек. И я для Лервены, для Лойга… кто я — предатель, отверженный. Как это глупо…

Я соскочил с трубы.

— Если хочешь, Пати, я уйду.

Пати резко обернулась — карие чистые глаза смотрели с непонятным укором.

— Ланс, — она назвала меня уменьшительным именем, и это было приятно, — неужели тебе не хотелось бы вернуться в Общину?

— Но, Пати… как же я могу вернуться? У меня и номера нет. Я преступник.

— Это не так, — сказала она страстно, — номер можно сделать новый, да и какое он имеет значение? Конечно, будет расследование, но… в конечном итоге ты вполне можешь вернуться. Даже в нашу Общину… но даже если не в нашу — неужели ты не понимаешь, что так лучше… с коллективом. Всем вместе.

— Пати, о чем ты говоришь? — изумился я, — меня расстреляют. Это же ясно.

— Нет, — возразила Пати. — Зайнеке несправедливый человек, но ведь тебя отправят в столицу, вероятно… и там разберутся!

— Ну нет, — я покачал головой, — извини, но ради Цхарна я жизнью рисковать не хочу.

— Ну, Цхарн. — Пати покачала головой, — это все лозунги. В них можно верить, можно не верить. А самое главное — то, что мы все вместе. Ну как вы живете на этом Квирине? Чего ради? Зачем? Вы же — каждый сам по себе. Вот ты говоришь — детей растить… а зачем их растить, если не для общины, не для коллектива? Просто — как животные? Ну ладно, Ландзо, я тебя могу понять… ты просто боишься. Может быть, ты прав. Но вообще-то… Ну скажи мне, ты вот сам-то, своей совестью понимаешь — как нужно жить?

— Не знаю, — сказал я, — я уже ничего не понимаю.

— Ты сказал, что ты вроде охранника. Наша охрана служит Цхарну и Наставнику… а ты кому служишь?

Я задумался — в самом деле, кому я служу?

Непонятно. Зарплату получаю, вот и работаю. Но ведь Оливия сказала тогда: они не могут понять, почему мы служим. Выходит — все-таки служим. Кому?

— Не знаю, Пати… наверное, людям. Квирину. И вообще — людям, — поправился я, вспомнив олдеранок Итиль и Чинзи.

— Людям… это хорошо. Но… ведь должно быть что-то высшее? Люди не могут быть самоцелью.

Она была права. Тем более — для меня. Я не так уж люблю людей. Ну, своих друзей — да. А к большинству я просто равнодушен. Некоторых ненавижу. Нет, не могу сказать, чтобы именно любовь к людям была причиной моих поступков. Тогда — что? Я не хочу, чтобы кто-то страдал. Это да. Но это слишком примитивно. Я хочу, чтобы у всех все было хорошо, и ни у кого, по возможности, не было плохо. При том, что к людям я равнодушен… нет, слишком уж это сложно. Философия какая-то.

— Ты видишь, Ландзо, у вас все иначе… ты знаешь, я счастлива, что родилась и живу здесь. У нас есть Цхарн, у нас есть Община. Мы никогда не чувствуем себя одинокими. У нас есть смысл жизни!

Я вдруг почувствовал, что уходить не хочется. Да, надо уходить… Пати, конечно же, не пойдет со мной — зачем это ей? Она нашла себя, свое призвание и предназначение. Она на своем месте, среди своих… это я — повсюду чужой. Эмигрант.

Вот сидеть бы так, на трубах, у бревенчатой стены склада, и молча слушать голос Пати… и ничего больше. Не двигаться, никуда не идти.

— Ты вот говоришь — звезды. Но ведь человеческие души гораздо важнее и интереснее, чем эти твои звезды, — говорила Пати, будто с упреком. А я вспоминал свои мечты — что, если бы на Анзоре все было так же, как на Квирине…

Не будет. Никогда не будет. Они — совсем другие. Им это не нужно. Они хотят по-своему жить.

— Да, вы живете богато, интересно… Но неужели смысл жизни только в постоянном приобретении, гонке за материальным, расширении жизненного пространства? Даже и дети — зачем, если они так же будут думать только о материальном?

— Это не совсем так, — сказал я, но Пати, кажется, не слышала меня.

— Ну а как? Ландзо? Какой высший смысл жизни квиринцев? Да никакого. И они еще нам хотят навязать свою точку зрения.

— Не хотят, — возразил я.

Да, вот он — Этический Свод. Теперь я понимаю… нельзя изменить жизнь другого народа, даже если очень хочется. Это — другой народ. Психологически другой.

Зачем я стою здесь и слушаю Пати? Ведь опасно… Я шагнул в сторону.

— Пати, ну ладно… что же поделаешь. Я хотел, как лучше. Видишь, ты зря на меня ругаешься — у меня и выбора-то не было. Ладно, я пойду тогда.

Пати не двигалась с места.

Неужели все-таки хочет быть со мной? А может быть, она хочет, чтобы я уговорил ее, убедил? Просто не решается пойти — вот так сразу?

Я вскарабкался на трубу, сел рядом с Пати.

— Понимаешь, — сказал я, — у меня все началось с ребят… Мы с ними дружили. Мы были как братья. Как семья…

— Ну и очень плохо, — перебила Пати, — вы вечно отделялись от коллектива.

Я замолчал. Да, лучше попробовать с другой стороны.

— Ты неправа, что на Квирине живут только материальным. Это не так. Там… там просто разные люди, и… — я умолк, сообразив, что этого говорить нельзя. На Квирине есть много верующих людей — но верят-то они как бешиорцы. Христиане… На Квирине, правда, они совсем другие, но все равно. Сейчас ведь еще и война с Беши.

— Понимаешь, у них много разных своих проблем. Но каждый из них во что-нибудь верит… конечно, государство для них тоже важно. И потом…

Ну как, как рассказать ей об эстаргах? Об Оливии? О Валтэне? Нет, никогда я не умел рассказывать.

— Вот видишь — каждый во что-нибудь верит. Каждый сам по себе, — подытожила Пати.

— Понимаешь, я сам эстарг. Ско, ну — полицейский. И у меня много теперь друзей. И я знаю, что каждый из них за меня погибнет, если надо… это еще лучше, чем община. Это надо пережить, а я уже всякое переживал, Пати. Неужели ты правда думаешь, что ничего лучше наших общин нет и быть не может?

Пати молчала. Потом протянула ко мне руку — маленькую, тонкую лапку. Я сжал ее, и сердце захолонуло от нежности и жалости.

— Ты не хочешь побывать еще раз… у нас? — спросила она. Я пожал плечами. Конечно, хотелось бы… Но слишком уж опасно.

— Зайнеке нету сегодня, — сообщила она, — он уехал. Да кто тебя увидит, Ландзо? Все парни сейчас на работе, только наш цех простаивает. В мужское-то общежитие можно зайти.

Все-таки она очень хорошо меня понимает. Со стороны, наверное, глупо — ну что я забыл в Общине? Но чего ради я сюда летел? Пройти по лестнице, до боли знакомой, увидеть, может быть, родную дверь, вскарабкаться на крышу, где так часто болтали с ребятами. Пати, похоже, загорелась этой идеей.

— Послушай! У нас сейчас здания перекрасили. А какой Уголок Общинника теперь у вас… Закачаешься. Там фотографии вывесили за весь прошлый год… Ну пойдем, а? Ведь хочется посмотреть? — Пати улыбалась. Я спрыгнул на землю.

— А, ладно… пошли.

В конце концов, на шее у меня маяк… Успею, если что, послать вызов.

Здания действительно перекрасили — в нежно-розоватый цвет. Точнее, грязно-розовый. А так все было по-прежнему. Странно — вроде бы война идет, а здесь, в глубоком тылу, ничто о ней не напоминает. Вот разве что длинный транспарант, что тянется вдоль натоптанной трассы «столовая — корпуса общежитий», гласит теперь: «Ударный труд — наш вклад в победу над фундаменталистами-бешиорцами!»

Я уже привык к тому, что все здесь кажется мне чужим. То есть — да, конечно, я хорошо помнил и этот транспарант, и этот куст шиповника у поворота, и даже выбоины в асфальте, перманентно заполненные водой. Только вот кажется, что это чужая память. Точно не я здесь жил, а какой-то другой парень…

А кто же тогда я?

В общежитие поднялись по черной лестнице. Нарываться на вахтера — лишний риск. Прошли через весь четвертый этаж, он был пуст. День, все на работе. Вот и наша комната… большое искушение толкнуть дверь. Интересно, кто здесь живет. Номера на двери — с 245 по 248. Кто это? Я и не знаю таких. Новенькие, что ли?

Я шел вслед за Пати, по-видимому, к уголку общинника. Мы поднялись на один пролет по парадной лестнице. Я вздрогнул — у двери стоял Треугольный. Курил. Судя по запаху — сенку. Но он лишь скользнул по нам безразличным взглядом. Все нормально… Мы завернули в коридор, прошли вдоль ряда дверей.

Уголок Общинника. Для Пати это, возможно, и любимое место — конечно, в женском общежитии. Но мы здесь бывали только по обязанности. Чаще всего Арни должен был делать наглядную агитацию для общежития. Он сидел за столом и рисовал, макая кисточки в разноцветные флаконы с тушью. А мы с Таро, чтобы ему не было скучно, рядом играли в шахматы…

— Вот посмотри… соревнования по ориентированию, — оживленно говорила Пати, — видишь — фотографии…

Да, интересно увидеть старых знакомых хотя бы на фотографиях. Ба, да это же Кабутопс. Кажется, Кабу разжирел… или это качество снимка такое? Из угла послышался какой-то шорох. Странно — я считал, что мы одни здесь.

— Пати, тут кто-то есть, — сказал я и заглянул в простенок. Там должен был находиться стол, тот самый, за которым Арни рисовал…

Стол был на месте. И за этим столом, буравя меня взглядом, сидел собственной персоной Гир Зайнеке.

Я растерялся.

Мне ничего не стоило в этот момент уйти. Оглушить Зай-Зая выстрелом… да можно и не глушить — прыжок к двери, и я свободен. Но я не выхватил минипралль и не прыгнул.

— Садись, — сказал Зай-зай спокойно, — потолкуем.

Я машинально сел. Нет, это не был страх перед Зай-заем. Наоборот… как будто во мне проснулось доверие к нему.

Ведь это не враг! Не враг. Это свой, родной старший воспитатель. Да, он был к нам несправедлив. Он причинял мне боль. Но ведь он свой… Даже если он хочет меня убить — он все равно свой. Так, наверное, другие люди относятся к отцу.

Я просто не мог в него выстрелить, хотя бы электрошокером. Понимал, что поведение мое губительно, безумно, глупо. И ничего не мог с собой сделать.

— Я знал, что ты когда-нибудь вернешься, — сообщил Зай-зай, — ну и где ты теперь? На Квирине?

— Да, — я разлепил губы. Неужели он просто хочет со мной поговорить? Без всяких санкций? Так ведь и я очень хочу поговорить с ним! Оказывается — очень хочу!

— Добился своего, значит? — Зай-зай улыбнулся саркастически. Так не говорят с преступником, так говорят с сыном, пусть плохим, непослушным… но сыном!

Я пожал плечами, не зная, что ответить.

— Ну а зачем ты сюда прилетел?

— Просто… соскучился, — ляпнул я. Глупо, ужасно глупо. Дверь щелкнула за спиной. Запор. Я чувствовал, что Пати уже нет в помещении. И дверь она заперла… заперла. Зачем? Оглушить Зая, вскрыть замок не так уж сложно… Возможно, там меня ждут Треугольные, но сколько — двое, трое? Я справлюсь с ними без труда.

— Ты нервничаешь, — заметил Зай-зай. — Ну что ж, двести восемнадцатый… я запомнил тебя на всю жизнь. Или ты уже не двести восемнадцатый? Покажи номер!

— У меня нет номера, — ответил я и послушно показал запястье. Зай кивнул.

— Да, неплохо. И номер удалили… Как же они позволили тебе сюда лететь?

— Я свободен… я сам решил.

— Свободен? — Зай-зай вскинул брови, — любопытно. А зачем тебе эта свобода, двести восемнадцатый? Для чего?

— Просто чтобы жить, — ответил я неуверенно. Зай-зай кивнул.

— Ясно… ты изменился, двести восемнадцатый. Возмужал, окреп.

— Да, я изменился…

«а вот вы — не очень», — хотел я добавить, но постеснялся. Зачем я разговариваю с ним? Но и бежать глупо… у меня уйма времени. Не соберут же они так быстро целый отряд,чтобы меня поймать. А Зай-зая я смогу обезвредить в любой момент.

Сзади послышался звук, я обернулся. Два охранника у двери, направленное на меня оружие — незнакомое, мгновенно я выхватил минипралль и выстрелил…

Слишком поздно. У меня хорошая реакция, но — слишком поздно… Тяжелое, плотное ударило в живот и грудь, швырнуло меня назад, даже не больно — только очень горячо, нестерпимо, и перед глазами все поплыло и погрузилось во тьму.

— Я так и полагал, что ты выживешь… квиринский агент.

Боли не было. Совсем. Только скованность, будто я пришпилен к ложу булавкой. Где-то в районе желудка. И еще руки. Ах да, руки действительно привязаны ремнями. И ноги. А это ощущение — просто рана.

Рана уже заживает. Уже все в порядке, наверное. Если и боли я не чувствую. Ну что ж, это понятно… Наносистема остановила кровь, залатала порванные сосуды — а может, и сердце? Может быть. Пока сердце не билось, взяла на себя снабжение мозга и важнейших органов кислородом. Если прошли сутки, то наверное, уже все должно быть в порядке. Разве что шрам остался.

И Зай надо мной, с его бровями.

И конечно, нет ни маяка на шее, ни серва. Ни малейшей возможности послать сигнал бедствия. Ну ничего, выкрутимся.

— Я не агент.

— С этим мы еще разберемся.

Он нагнулся и отстегнул ремни. Я осторожно поднял руки… так, вроде все нормально, двигаются. Зай тут же нацепил мне наручники на запястья. Не наши силовые, а нормальные железные наручники. С зубьями. И затянул. На болевой грани. Знаю я эти штучки — если дернешься, станет хуже.

— Встать. Без фокусов.

Я стал осторожно подниматься. Грудина все еще побаливала, видимо, рана затянулась не до конца. Прямо напротив меня стояли двое треугольных с теми же незнакомыми мне короткоствольными автоматами. Что-то новенькое… Зай поднял «Рокаду» и приставил дуло к моему затылку.

Выстрел в мозг — ничего хорошего, конечно. Не факт, что мозг будет полностью восстановлен. А попадание в продолговатый — верная смерть.

Я оценил ситуацию и понял, что с ними тремя, имея наручники на запястьях и тянущую боль в груди, мне сейчас никак не справиться. Что я не владею положением.

— Встать. Иди к двери. Медленно. При попытке побега сразу стреляю.

Боль невыносимая. Когда лежишь, еще ничего, но стоит шевельнуться…

Кажется, зрение уже восстановилось. Это хорошо. Но чем яснее сознание, тем боль сильнее. Вдоль позвоночника — такая знакомая… ломит, пробивает насквозь. И если бы еще не эти идиотские наручники. Они затянуты, и кости предплечья болят почти так же, как позвоночник.

Неужели они думают, что я сейчас способен на какие-то движения?

Это невозможно терпеть. Невозможно. В этот раз мне досталось, как никогда в жизни. Зай отыгрался на мне за все неудачи… Сколько ударов было — двадцать, тридцать? Я уже не знаю. Мне давали отдохнуть, потом снова привязывали…

Как пить хочется. Есть здесь какое-нибудь ведро, кран, словом, какая-нибудь вода? Хочется пить, но я и голову не могу поднять, чтобы осмотреть помещение. Боль такая, что мышцы слабеют, в глазах темнеет. Голова валится назад.

Чем могут помочь наноэффекторы, если железо вот прямо сейчас давит на запястья? Они отключат боль, когда она достигнет шокового порога, не раньше. Так настроена система. А боль от качалки, от болеизлучателя, они совсем не могут отключить, наверное.

Вот, значит, как. Я, наверное, очень тупой и наивный человек. Так страшно это чувство, что тебя обманули. Если бы хоть сразу вместо Пати пришли десять Треугольных. Но нет… Они же понимали, что я теперь квиринец, что меня так просто не взять, я наверняка хоть чем-то вооружен… И я бы действительно ушел — ну что мне даже и десять Треугольных, убежал бы. Если бы не Пати… и не моя идиотская, тупая доверчивость перед Зай-заем.

Пати, за что? Почему ты так поступила? Неужели ты искренне считаешь, что я виноват в чем-то? Или, что я — квиринский агент? Но агенты не приходят так, как я — открыто.

Разве я враг тебе и Общине?

Не надо было лететь сюда… не надо было верить Пати. Не надо было самому себе верить до такой степени! Я квиринец. Но как легко возвращается прошлое… как это легко, как сладко — снова послушаться… снова хоть на миг стать общинником. Пусть виноватым, оступившимся — но своим. Стать ХОРОШИМ.

Я квиринец… и вот теперь придется погибнуть так глупо, потому что маяк они сняли, и нет никакой возможности сообщить… да что там, даже пошевелиться. Валтэн будет ждать меня… два месяца, если понадобится, до следующего дежурства. Если бы он был здесь! Я с тоской вспомнил Валтэна. Вот — родной мне человек. Марк… Оливия… да много теперь уже родных, близких людей. Им я могу верить — они квиринцы, эстарги, как и я. Я знаю, чего от них ждать. А Пати — как я мог верить в нее? Чужой, абсолютно чужой человек. Я не знаю, права она или нет. Наверное, права — по-своему. Она замечательная общинница, люди к ней тянутся. Но для меня она навсегда останется чужой. Как же я ошибался!

Нет у меня никакой Родины… это миф, мираж. Родина — вот эта боль. Она пройдет, и останется только воспоминание.

Скрипнула дверь, и непроизвольно мое тело дернулось, и кости ответили новым взрывом боли. Я переждал ее, закрыв глаза. Надо мной стоял Зай-Зай. Только не это… я слабо застонал от ужаса.

— Двести восемнадцатый, — сказал он, — вставай.

Я поднял руку и прикрыл рукой лицо. Встать я все равно не смогу. И не хочу.

— Вставай, — сказал старвос, — ведь все равно заставлю.

— Не могу, — прошипел я. Говорить громко не получалось, голос, видимо, сорвал. Зай протянул руку, взял меня за шиворот и сбросил на пол. Я упал мешком, и застонал от нового взрыва боли, переждал его, уткнувшись в пол лицом. Потом Зай начал поднимать меня пинками. Довольно скоро это ему удалось.

Я лежал, оказывается, не в том помещении, где была качалка. Значит, мне еще туда нужно дойти… Я кое-как ковылял и на каждом шагу постанывал от напряжения. Зай-зай терпеливо шел за мной.

Я не узнавал помещения — здесь все перестроили, видимо… Мы поднялись по лестнице. Не помню, но кажется, качалка расположена в подвале, в самом низу. Я только теперь осознал свое предчувствие — мне казалось почему-то, что больше меня на этот кошмар не поведут, я этого просто не выдержу, умру… и казалось, непонятно, почему, что еще не пришло мое время умирать. Что меня просто не могут снова привязать к качалке, потому что ну не может же быть мир таким ужасным… глупая мысль, но кажется, она оправдывалась.

Теперь я узнал помещение. Мы пришли в кабинет старвоса, тот же самый… я разглядывал красно-белые знамена на стенах. Цвет крови и цвет душевной чистоты. Из-за бокового стола навстречу нам поднялся человек в военной форме, с большим синим треугольником на берете.

— Вот, пожалуйста, гир сендин, это двести восемнадцатый… бывший двести восемнадцатый номер, — поправился Зай-зай, — ныне квиринский агент.

Сендин (довольно-таки серьезное звание, между прочим) внимательно посмотрел на меня. Я думал о том, как бы присесть или прилечь. Он взял меня за подбородок двумя пальцами в тонкой перчатке, поднял лицо и повернул к свету. Судя по ощущениям, под глазом у меня должен быть синяк, и губы разбиты. Били меня пару часов назад, вряд ли все уже затянулось. Сендин слегка поморщился. Резко вытянул вторую руку, я отшатнулся и едва не упал, потеряв равновесие. Но сендин не ударил меня, он, оказывается просто хотел показать мне фотографию…

На фотографии я увидел свой собственный ландер. Или не мой… да нет, мой — на носу характерный узор.

— Это твоя машина? — поинтересовался сендин.

— Моя, — прохрипел я.

— А нормально ответить ты не можешь?

— Не могу. Голоса нет.

— Ясно. Я забираю его, — сендин повернулся к Зай-заю.

Управление охраны… подумал я. Или разведка… по его форме не разберешь. Двое Треугольных подошли ко мне сзади. Ну, сейчас мне хватило бы и одного сендина… я сейчас и с луитреном бы не справился.

Я вдруг понял, что Зай-зая мне больше никогда не суждено увидеть. Мне стало смешно отчего-то. Я повернулся и посмотрел ему в глаза.

Светлые честные глаза. Полные уверенности и сознания своей правоты.

Что ж, он тоже по-своему прав.

— Кругом, марш, — скомандовал сендин. Я повернулся к охранникам и шагнул им навстречу к двери. Но не рассчитал и потерял равновесие. Уже на лету я попытался опереться о дверной косяк, но он оказался слишком далеко… я рухнул на пол и зашипел, снова переживая приступ костной боли.

Краем глаза я видел, что Зай-зай подскочил ко мне и занес ногу.

— А ну, вставай!

— Отставить, — приказал сендин. От удивления я поднял голову.

А дальше произошло что-то уж вовсе невообразимое. Сендин вышел со своими ребятами в коридор. Через некоторое время Треугольные притащили носилки. Меня кое-как на них взгромоздили, а потом сендин разомкнул и снял мои наручники… И пока я блаженствовал от великого облегчения, меня, как какого-нибудь глостийского властителя в паланкине, вынесли во двор и погрузили в закрытый фургон.

Надо же, какие чудеса случаются в жизни… а я думал, что знаю о Лервене все.

Я наивно полагал, что точно знаю, чего мне ожидать в ближайшем будущем. Конечно же, смерти. И конечно же, не легкой, потому что какой же мелкий Треугольный начальник в Лервене упустит случай поиздеваться над бесспорным квиринским агентом?

Ошибся я в одном. Ведь я — агент настоящий. Не такой, как Таро. Не просто какой-то бедолага, которого захотели убрать. А настоящих квиринских агентов в Лервене, видимо, ценят и уважают.

Прошло всего два дня. Три дня, как я лежу в этой замечательной, чудесной, пусть небольшой, но светлой и уютной комнате с очень крепкими решетками на окнах, а за окном — еще одна сетка, по которой пропущен ток. Сегодня я уже тщательно исследовал все возможности побега. Но даже квиринскому ско это, боюсь не под силу.

И все же удивительно. В самом начале меня обследовал врач, и даже общий рентген сделали, на предмет, видимо, наличия переломов. И здесь — настоящая кровать, матрац без всяких клопов, и уж совсем верх благополучия — постельное белье. Стол и стул, привинченные к полу. К тому же меня кормят четыре раза в день, что совершенно невероятно. В Лервене и в мирное-то время было голодновато, а что говорить о военном. И ведь я все-таки в тюрьме. Но кормят, причем довольно сытно. Перловка, например, вчера вечером была с маслом… Н-да, конечно, это не «Синяя ворона». И все же…

Скучновато, конечно. Но эти два дня я был занят в основном внутренними ощущениями. Я отходил от пережитого. Вообще, после качалки отходят быстро, а били меня не так уж сильно. Повреждений почти нет, а те, что были — заросли сразу.

Удивительно, насколько быстро я вернулся к прежнему лервенскому мироощущению. Я ведь действительно стал другим. Пати права — и не только внешне. Я стал квиринцем… я научился быть одиноким. У меня другие ценности в жизни, другие интересы, невозможно представить, чтобы я с восторгом подумал о Цхарне. Наконец, я отказался от сенсара — совсем. Больше никаких наркотиков — ни физических, ни духовных…

И вот — стоило мне только попасть сюда… Я оцепенел перед старвосом. Я не смог защитить себя, не смог убежать. И вот теперь я наслаждаюсь постельным бельем и кашей с маслом, и что будет завтра, послезавтра — уже мало волнует меня. Наверное, убьют… Все равно. Мне нечего защищать. Мне не за что держаться. Возможности убежать у меня нет. Смешно — когда-то мы, трое доходяг, смогли совершить такой побег, ничего не умея, ни врезать врагу по сопатке, ни бегать, ни плавать, ни лазать по стене… Но ведь теперь меня охраняют гораздо строже. Отсюда мне действительно не уйти. Я даже не знаю, где нахожусь. Возможно, в Баллареге… Увидеть бы Леско еще раз. Нет, наверное, не получится.

Моя жизнь больше не принадлежит мне. Я не знаю, что со мной будет. Единственное желание — чтобы больше не мучили. Можно активировать систему самоуничтожения, но пока не хочется, и это не так быстро и легко. Смерть моя, по-видимому, неизбежна. Но ведь когда-то надо умирать… я давно уже привык к этой мысли, ведь я летаю уже четвертый год. В любой момент может что-то случиться. Только бы смерть была быстрой…

Может, это и лучше, что я не успел вызвать Валтэна и ребят. Хотя вообще-то среди эстаргов это совершенно нормально — ты вляпываешься в неприятности, кто-то тебя выручает, в следующий раз будет наоборот. Но сейчас я вляпался не по работе, а по собственной глупости. Да и нечего им здесь делать… это наши лервенские дела.

Жаль, что Валтэну придется долго ждать.

За дверью послышались шаги. Я приподнялся, сел на кровати. Вроде, до ужина еще далеко… странно.

Дверь распахнулась, вошел Треугольный. Ну все, похоже, спокойная жизнь кончилась. На допрос, наверное, поведут.

— Встать, руки.

Он надел мне наручники. В коридоре еще какие-то люди стояли. Я приготовился уже идти, но Треугольный взял вторую пару наручников и, зацепив за цепочку первой, приковал меня к железной кроватной спинке. Да, дело серьезное. Только после этого в помещение вошел давешний сендин, а с ним — еще какой-то тип, тоже военный, но с авиационной нашлепкой на берете — самолетиком в треугольнике. Тоже сендин, между прочим. И за ними — четверо охранников. Опасаются меня, однако.

Ну что ж, в какой-то степени — правильно. Я ведь сразу же, как только они вошли, подсознательно начал оценивать — нельзя ли дать в рыло и выскочить… В окно мне никак не выйти, дверь — единственный путь. И если она открывается, мозг сразу начинает перебирать варианты… с этим мне уже ничего не сделать, от этого никакая общинная психология не избавит.

Я сел на кровать — стоять мне было неудобно, приходилось чуть наклоняться, цепочка тянула книзу. Если что — прикажут встать… но мне не приказали. Сендин-треугольный опустился на стул, привинченный к полу, авиатор подал знак, и один из охранников выскочил в коридор и притащил для него второй стул из коридора.

— Ну как ты себя чувствуешь, Ландзо? — обратился ко мне сендин. Я вздрогнул от неожиданности. Такое впечатление, будто я на Квирине очутился.

— Нормально, — сказал я, справившись с шоком.

Сендин кивнул.

— Болей уже нет? Двигаешься нормально?

— Да.

— Мы подняли твое дело, — сказал Треугольный, — по поводу вашего побега… тебя можно понять. Твоя невиновность в похищении тех документов уже доказана. Так что ты чист перед Родиной.

Удивительно, но при этих словах внутри у меня возникла некая горделивая радость.

Хотя, казалось бы, ну какая мне сейчас разница?

— В принципе, ты можешь вернуться в Общину, — продолжил сендин, — тебя никто не станет обвинять. Впрочем, и задерживать квиринского гражданина мы не станем. Мы хотели только поговорить с тобой.

Я кивнул. Как же без этого? Поговорить — это уж обязательно.

— Ты знаешь, что сейчас идет война? — спросил вдруг авиатор-сендин. Я ответил утвердительно.

— Положение у нас не блестящее. Фундаменталисты перешли в контрнаступление на юге… Мы посмотрели твой аппарат, Ландзо. Ты, вероятно, можешь и поле абсолютной прозрачности генерировать?

— Тень? Да, могу. Только там энергии мало осталось, надо зарядить.

— От поля планеты? — авиатор, похоже, схватывал на лету.

— Да. На это нужно несколько часов, и желательно твердая прочная поверхность. Рета… ну, хотя бы бетонная.

— Лазерная пушка…

— Да.

— Так вот, Ландзо, я хотел бы попросить тебя, — твердо сказал авиатор, — помочь нам. Ведь ты лервенец, верно? Ты еще не забыл об этом?

Я пожал плечами. Трудно сказать… обида еще клокотала в груди. За что мне пришлось снова пережить этот кошмар, ведь весь позвоночник, наверное, черный теперь. И сейчас — приковали, связали… разве это нормальный разговор, на равных? И все же где-то мне было приятно, что я — лервенец. Что меня ценит Родина…

— Одна разведка, не больше, — сказал авиатор, — ну и, возможно, нанесение удара по нескольким объектам в Беши. А потом… мы поговорим. Если ты сможешь нам помочь, Родина в долгу не останется. Ну как?

Я задумался. Да, мой ландер, в принципе, стоит всей лервенской авиации. Подойти под экраном к берегам Беши, привезти подробную карту всех их военных объектов, а некоторые из них преспокойно запалить лазером… Истребительное сопровождение мне не нужно, я сам отличный истребитель. Универсал. Да, их можно понять…

О чем я думаю? Если я окажусь в ландере, да еще под тенью — я же неуязвим. Вертикальный взлет, подъем по дуге — и привет! Хотя нет, наверняка они что-нибудь придумают, чтобы я так просто не сбежал.

Что же делать? Отказываться глупо. Даже более, чем глупо (спина снова заныла). Выполнять их задание…

А собственно, почему бы и нет? Я вполне чувствовал в себе силы воевать за Лервену. Да, по-настоящему, я уже квиринец. Меня не волнует эта война. Но… с другой стороны, с Бешиорой меня связывает еще меньше. И смутные воспоминания детства — все-таки эти бешиорцы гады, они еще хуже наших… Почему бы и не поучаствовать в войне? Не стать между делом, раз уж подвернулась возможность, Спасителем Отечества?

— Согласен в принципе? — спросил сендин.

— Да, — ответил я хрипло.

— Хорошо, тогда обсудим технические детали.

Мне снимали наручники и ножные кандалы только на время — когда я занимался зарядкой гравитора. Ландер поставили во дворе тюрьмы на специальную пластину. Во время зарядки он становится тяжелее раз в пятнадцать, так что рядом никого не должно быть… И потом, когда все было уже готово, тщательно выработан маршрут, на ландер подвесили дополнительно несколько ракет (я убедился, что один из типов лервенских ракет «воздух-воздух» вполне можно на нем использовать. Толку от них не так уж много, но все равно приятнее.), когда все было обговорено на несколько раз, меня вывели под конвоем во двор и только здесь, уже перед самой машиной, развязали и позволили надеть бикр.

Передо мной в машину полезли двое охранников в обычных лервенских высотных костюмах. В моем ландере есть два задних сиденья, также оборудованных катапультами. Вот на эти сиденья и взгромоздился мой новый экипаж. Если мне взбредет в голову отправиться куда-нибудь к черту на кулички, ребята должны меня пристрелить и катапультироваться. Так что я чувствовал себя как пилот лайнера, захваченного террористами.

Но однако в бикре — уже гораздо лучше. Для меня это было новостью… как, оказывается, замечательно иметь на теле вот такую плотную, труднопробиваемую броню. Я вскарабкался в кабину, с удовольствием прошелся пальцами по панели, включая контроль. Активировал шлемофон.

— Сурана, я Лойг, как слышно?

Дурацкие позывные придумали, по названиям рек. Ну ладно, какая разница. Голос Бендхи — сендина-авиатора — ответил довольно четко:

— Лойг, я Сурана, слышу хорошо. К взлету готов?

— Минут через пять, — сказал я.

— Хорошо, взлет через пять минут…

И вот машина оторвалась от земли. Какой бред владел мной? В кого я превратился?

Ведь я умею летать. Я квиринец. Как они смогли убедить меня в обратном? Я засмеялся.

— Лойг, я Сурана, в чем дело? — требовательно осведомился Бендхи.

— Ничего, — сказал я, — все в порядке.

Я поднялся по дуге на пятнадцать километров, нисколько не щадя чувств моих охранников — впрочем, это десантники, опыт полетов у них есть — давя тройной перегрузкой. Мое кресло куда лучше ее компенсирует, ну это их проблемы. Я их с собой не приглашал. И там, в чистейшем прозрачном небе, вне досягаемости каких-либо анзорских ПВО, я настроил рацию на волну «Креты».

— Первый, как слышно? — произнес я на линкосе. Несколько минут молчания. Только бы Валтэн не спал… тогда он ответит сразу. У меня мало времени, скоро я буду над Бешиорой, и там придется работать. Наконец в шлемофоне затрещало, зашипело — помехи ничего себе — и я услышал такой родной, взволнованный голос.

— Ландзо! Второй, я тебя отлично слышу! Как дела? Помощь нужна?

Охранники, видимо, поняли, что происходит что-то неладное. Один из них пнул сзади в спинку моего кресла. Я поднял кулак и погрозил назад. Сволочи… не дают сосредоточиться.

— Валтэн, я в плену. Мне дали взлететь при условии, что я атакую Бешиору. Я иду выполнять задание. У меня на борту два охранника. В случае чего они меня пришьют. Вызови парней на всякий случай… может быть, мне удастся выбраться самому. Если получится, попробуйте приблизиться к планете. Пока все.

В шлемофоне раздался оглушительный треск, потом ворвался голос сендина.

— С кем ты трепался, Лойг, мать твою так?

— Сам с собой, Сурана, — ответил я весело, — сам с собой.

— Имей в виду, в случае чего ты ответишь…

— Знаю.

Я включил тень и снизился над Бешиорой. Нет, конечно, никакой надежды на то, что мне удастся идти под тенью все время. Ведь нужна, во-первых, съемка местности, во-вторых, даже и стрелять мне не удастся из-под тени — прицел не работает, а визуальные объекты тоже смещены. Моя задача — найти, заснять и по возможности поджечь, четыре самых крупных объекта бешиорской военной экономики и собственно армии… Больше за один раз не удастся, но и это — очень серьезный удар по Бешиоре. Возможно даже, он будет переломным. Почему-то мне даже приятно, что я один смогу целую войну выиграть… Да-а, а кем я был в Лервене всего пять лет назад?

Тьфу ты, ну и мысли… Я время от времени отключал генератор, чтобы выяснить точно, где нахожусь. Наконец я сообщил «Суране»:

— Вижу объект номер один… начинаю атаку.

Это мне циллос сообщил — я бы сам никогда не догадался, что вот эти длинные серые квадраты и есть крупнейший в Бешиоре авиационный завод. Я отключил экран и перешел в крутое пикирование. Расчет был точным — над заводом я оказался на высоте примерно километра. Для моей маломощной пушечки высота, к сожалению, существенна (знал бы — не стал бы снимать с ландера основное вооружение, конечно). Я положил ладонь на сектор оружия. Внизу появилось белое облачко — загорелся какой-то цех. Ага, трубопровод, вот его нужно поджечь обязательно. Я вел ландер волчком над объектом, невидимый луч плясал по крышам завода, разрезая их тончайшей нитью, воспламеняя, уничтожая… там, внизу, сейчас бешено выли сирены. Пилоты неслись к истребителям, ракеты выкатывались на старт. ПВО сходила с ума — откуда я свалился им на голову? Но я уже закончил атаку. На третьем экране все отлично видно — весь завод, вся гигантская площадь, даже отсюда не обозримая глазом, пылает… Я включил тень, развернул сопла и стал уходить вверх по дуге. Для бешиорцев я просто исчез.

Интересно, что переживают сейчас ребята за моей спиной? Ладно, пора к следующему объекту. Я летел теперь невысоко, время от времени, в условленных местах отключая экран и ведя автоматическую съемку. Лучше бы они штурмана ко мне посадили, чем этих… Примерно через полчаса подо мной оказался второй объект — я не знал сам, что это такое. Тоже какой-то завод, по площади не меньше первого. Я спикировал, выключил экран и начал работать пушкой.

Внезапно на радаре возникли всплески. Я только глянул… некогда, черт возьми, некогда — мне надо пушкой заниматься… Да уж, вот это номер! Мне наперерез шла группа бешиорских истребителей… О Цхарн, ведь я уже давно не занимался воздушными боями… как сдал на 4в, так и не занимался! А зря… сколько их — десять, двенадцать… я выпустил все свои ракеты. Надо уходить — монитор показывал протянувшиеся ко мне тонкие ниточки ракетных трасс. Я выбросил ловушки, включил тень. Мне было уже не до атаки объекта. Мать честная, а ведь энергии меньше половины… Нет, все-таки они переоценили возможности ландера! Я поставил экран в мигающем режиме — он отключался каждые пятнадцать секунд. Так меньше энергии уходит. Я стал свечой уходить в небо… перегрузка вдавила в кресло так, что глаза, казалось, полезли из орбит. Ничего, ничего… жить хочешь — терпи. Как не хочется катапультироваться, неприятно это очень. Из атаковавших меня самолетов четыре оказались сбитыми, остальные рассеивались… кажется. Зато теперь по мне стреляли ракетами. О Цхарн, Цхарн… знаю, я был неправ, я бросил тебя! И ты теперь так жестоко меня наказываешь… неумолимый! Надо драпать назад, понял я. Никаких больше объектов… и думать нечего.

— Эй, ты! Слишком высоко! — крикнул мне один из блюстителей моей нравственности, — снижайся, или убью!

У них там собственный высотомер установлен… и правда, уже шестнадцать километров. Для бешиорских ракет я здесь почти недосягаем, зато могу в любой момент выйти на орбиту… нет, не могу. Дуло пистолета почти уперлось мне в затылок. Я стал снижать высоту — резкими скачками… и только попробуйте мне заблевать кабину, гады. Одновременно я делал широкий разворот в сторону Лервенской границы.

— «Сурана», я возвращаюсь… энергии мало, меня засекли. Я возвращаюсь!

— «Лойг», возвращайся, — послышался приказ. Ну ладно, хоть против этого не возражают.

Где я теперь? Почти там же, над этим странным объектом. Почему бы не попробовать еще раз? Я направил огонь на корпуса зданий. Отключил тень. И в этот самый миг…

Сначала машину ощутимо тряхнуло. Потом я почувствовал, как какая-то сила навалилась на меня, сжала так, что потемнело в глазах… я был совершенно беспомощен теперь. Меня несло куда-то, я летел — уже без ландера. Бешиорская ракета прекратила существование моего ландера. И в тот самый момент, когда я понял это, меня швырнуло так, что я потерял сознание.

Что-то подозрительно часто в последнее время я прихожу себя в незнакомом месте… Но больше, вероятно, мне делать этого не придется — это место и вправду окажется последним.

Никто еще не возвращался из бешиорского плена.

Так… руки-ноги в порядке. Ничего даже не болит особенно, разве что голова тяжелая. Как с похмелья… Лежу я на чем-то твердом. Вроде дощатых нар. Сесть — могу. Вполне. И даже встать. Помещение маленькое и почти пустое. Только нары, ведро в углу — можно догадаться, для каких целей, и на голой стене — небольшое распятие. Крест ихний, бешиорский. Свет проникает через окошко, забранное решеткой, под самым потолком. В окошко мне не протиснуться, так что можно не прыгать…

Память… помню все очень хорошо. Катапультировался. Удар. Естественно — мой нежный мозг такой перегрузки не выносит, отключается. Уже два раза проверено. Впрочем, это у большинства так — кто же 8 «же» выдержит, хотя бы и недолго. Интересно, что с моими охранниками. Вот ведь козлы — если бы я мог подняться повыше… не в космос, хотя бы в стратосферу — нас бы и не сбили.

Наверное, более умелый пилот, с опытом боев, смог бы продержаться… но у меня такого опыта нет. Один на один мне уже приходилось как-то воевать. Приходилось атаковать и «Крету»… но вот сражаться со всей системой ПВО этой области Бешиоры — это для меня оказалось чересчур.

Надо же… и наши, лервенские дуболомы переоценили возможности ландера. Какие там четыре объекта… я один-то еле запалил. Ну, сделал бы четыре боевых вылета. Так нет — нужно было все сразу.

Интересно, что у меня даже легенды нет. Что рассказывать — ведь сейчас на допрос потащат? Они не поверят, что я лервенец — номера-то нет. И откуда такая машина, опять же? Сказать, что я с Квирина… нехорошо как-то, не нравится мне это. Получится, что Квирин вмешивается во внутренние дела Анзоры. С другой стороны, если моих Треугольных тоже поймали, они наверняка расскажут всю правду. Да и я не смогу, наверное, это скрыть, если пытать начнут.

Придется рассказывать всю правду. Сложно и неправдоподобно… почему правда всегда так не похожа на правду?

Мне пришлось ждать не так уж долго. Дверь приоткрылась, и я увидел двух местных стражников, одетых в сине-серую форму — у пояса дубинки, в кобуре что-то внушительное, на запястья нацеплены шипастые толстые браслеты.

— Выйти, — сказал один из них на лервени с жутким акцентом. — Пилот… выйти.

Я вышел. Разумеется, перед тем, как отправиться на Анзору, я отлично выучил беши — но об этом им знать не обязательно. Руки мне связали сзади чем-то металлическим на ощупь. Я не разглядел наручников. Один из стражников подтолкнул меня в спину — видимо, словарный запас у него кончился.

Я пошел вперед и вскоре был вознагражден за скромность. Охранники позади заговорили на беши.

— Если этот зури (зури — что-то вроде чужака, язычника у бешиорцев) будет вести себя так же, как те двое, я проглочу свой язык от смеха.

Выражаются они довольно-таки высокопарно.

— Этот зури ничем не лучше других, — отозвался второй.

— Э нет, Миаль, не говори так. Кор не случайно приказал поместить его и допрашивать отдельно. Ведь он не лервени. Посмотри на его руку — там нет дьявольской метки.

— Откуда же он, о сын неизреченной?

— Может быть, что он явился из другого мира, сплошь погруженного в неизреченную мерзость?

— В таком случае он еще хуже тех двух.

— Да, но Кор пожелал беседовать с ним отдельно.

На этом разговор прервался, потому что мы пришли. Кстати, дисциплинка у этих бешиорцев. Позволили бы себе наши Треугольные разглагольствовать, конвоируя пленного.

В кабинете было много разных вещей. Особенно мне не понравилось кресло с высокой спинкой — то, что оно все опутано проводами, и на кончике каждого провода — подозрительно знакомая пластинка. Точно такая же, как недавно мне накладывали на позвоночник (кости сразу заныли). Ну и еще разные вещи — я их толком не разглядел. Прямо передо мной находился стол, на нем — монитор, в общем, похожий на лервенский. За столом восседал, видимо, этот самый Кор. Пожилой мужчина с сухим лицом аскета. Глаза серые, острые. Одет он был в серый свободный балахон, пересеченный полосами золотого шитья. Богато украшенный большой крест болтался на его шее. Кор сделал знак, охранники отступили от меня на полшага.

— Назови свое имя, зури, — приказал Кор. Говорил он по-лервенски достаточно чисто. Я решил ничего не скрывать — какой смысл?

— Ландзо.

— Номер?

— У меня нет номера. Я родился в Лервене, но потом убежал, и номер мне удалили. У меня есть фамилия — Энгиро.

— Ландзо Энгиро, — повторил Кор, занося, видимо, мое имя в базу данных, — возраст?

— Двадцать шесть лет.

— Ты — пилот этого детища Неизреченной Грязи, и ты сжег завод в Луриэ и уничтожил часть нашей биологической фабрики? — спросил Кор. Я ответил утвердительно.

— Какую роль в экипаже выполняли двое других лервенцев? — резко спросил Кор.

— Они должны были меня охранять, чтобы я не сбежал и выполнял задание.

— Откуда же ты явился, зури?

— Я жил на Квирине. Захотел повидать Родину, ведь я родился в Лервене. В Лервене меня поймали и силой заставили выполнять боевое задание. Квирин к этому не имеет никакого отношения, — добавил я поспешно.

— Эта машина Люцифера, на которой ты летал — произведена на Квирине?

— Да, — ответил я, — это моя личная машина. Я приобрел ее и на ней хотел повидать Родину.

— Но такая машина не может самостоятельно преодолеть расстояние между Квирином и нашим миром, — заметил Кор.

— Да, — согласился я, — меня доставили друзья на большом корабле, по моей просьбе. Через два месяца они должны меня забрать. Если я не поднимусь на ландере, они улетят.

Можно, конечно, наоборот, припугнуть их квиринским оружием. Но мне этого не хотелось делать. Не хотелось впутывать ребят и вообще — Квирин. Если меня убьют, это чисто анзорийское дело. Все это, от начала до конца, придумано мною. И если кто-то из-за этого должен пострадать, то только я один.

Я жалел даже о том, что связался с Валтэном — лучше бы ему всего этого не знать… Ведь теперь они будут искать меня, и рисковать собой. В успех этого поиска я все равно не верю.

— В общем и целом мне известно о тебе все, зури, — холодно сказал Кор, — ты умрешь…

Он поднялся из-за стола, оказавшись довольно крупным и грузным мужчиной. Подошел ко мне, держа в руке какой-то металлический предмет вроде короткого копья. Приставил это копье к моей грудине острием.

Признаться, я все-таки ждал какой-то преамбулы. Камеры смертников там, зачитывания приговора, эшафота, завязывания глаз, предсмертной молитвы… ну хоть слов каких-нибудь. Но что меня просто вот так зарежут, как куренка… Я стиснул зубы от ужаса. Кор погружал орудие в мое тело. Вначале я отшатнулся, но двое охранников тут же подхватили меня сзади. Копье двигалось очень медленно… боль была невыносимой. Я явственно ощутил, как рвется кожа, как начинает течь кровь… И вот это — УЖЕ ВСЕ?! Вот сейчас Я УМРУ?! Этого не может, просто не может быть… о, как больно, как невыносимо! И в этот миг другая, ужасная мысль вдруг пронзила меня — я только что убил огромное количество людей, не подозревавших обо мне, не успевших подумать и подготовиться к смерти… Сейчас в Бешиоре день, все рабочие были на местах. Я уничтожил целый завод и еще часть биофабрики. Да, я лервенец, идет война — но что за чушь, какой я лервенец на самом деле… я должен был умереть и не соглашаться на эту гнусность. Почему, почему я не поступил так? Невозможно поверить, но эта мысль была до того явственной, до того пронзительной, что и собственную смерть я перестал ощущать. Я думал совсем о другом, умирая… Я чувствовал невыносимую боль, меня надевали, точно цыпленка, на вертел, но боль существовала как бы отдельно от меня — я был в тот миг ВИНОЙ.

— КТО ТЫ?– услышал я вдруг. Я не ответил — потому что ничего, кроме крика, не вырвалось бы из губ, а мне не хотелось кричать. И вмиг острая боль прекратилась. Сознание мое помутилось, я стал падать назад — меня подхватили.

Странно, но боль прекратилась совсем. Как будто и раны не было. Только что у меня было ощущение, что копье уже вошло в сердце, что кровь выплеснулась фонтаном…

— Кто ты? — повторил Кор. Я скосил глаза вниз — ничего… даже тельник не порван. Никакой крови. Но не мог же я так ошибиться! Не истерик же я…

— Квиринец, — ответил я тихо, — простите меня. Я не хотел убивать ваших. Я не хотел. Я знаю, что мне нет прощения. Убейте меня.

— Квиринец, — пробормотал Кор. Он сделал какой-то знак и вышел. Меня повели вслед за ним. Никакой боли я не ощущал, только странную слабость в ногах. Впрочем, оно и понятно — после пережитого потрясения…

Мы ехали в закрытом лифте, потом шли по коридору — похоже, подвал. Куда меня ведут? Я перестал бояться чего-либо. Боль? — но все, чем можно было причинить мне боль, осталось в том кабинете. Смерть — я заслужил ее. Какой бы она ни была…

Кор толкнул дверь и сам сделал шаг назад. Меня, со связанными по-прежнему руками, толкнули вперед. Дверь тихо задвинулась за мной.

Я увидел.

Это было Оно.

Часто говорят о непереносимом ужасе, который внушает дэггер. Говорить об этом можно сколько угодно, но вот пережить… один только раз… я даже и не понял, кто передо мной. Или что. Слов больше не было. Не было жизни и не было возможности ускользнуть в небытие. Только Оно.

Я не могу описать Это словами… туша? Черно-серая? Почти бесформенная? Толстая шкура? Мерзкие маслянистые глазки — я видел три, не знаю, сколько их всего. Нет, все это неописуемо, потому что главное — ужас. Ужас! Ощущение полной невозможности, несовместимости пребывания с этой Тварью в одном и том же участке пространства… И ложноножка — щупальце Твари — протягивается ко мне. Я всем телом ударился в дверь, не сводя глаз с Чудовища…

Я не помню, как очутился в коридоре. Какими милыми, родными показались мне бешиорцы.

— Чего же ты испугался? — обратился ко мне насмешливо Кор. — Это существо — лишь отражение мерзости твоей оболочки… Каждый видит в нем лишь себя.

— Дэггер, — прошептал я на линкосе — собственно, я не знал анзорийских слов для обозначения дэггера. Способность соображать возвращалась ко мне. Дэггер!

Но это же значит…

Меня снова привели в камеру. Развязали. Я лег на нары и принялся осмысливать пережитое.

Мне вспомнился Дэцин, который искал на Анзоре следы сагонского присутствия. Отец Таро, вроде бы, занимался тем же. Как вы ошибались!

Сагоны есть на Анзоре, но вовсе не в Лервене. Никто, кроме сагона не может управлять дэггерами. Нет, могут еще люди, находящиеся под сагонским влиянием, эммендары. Вас обманул наш Цхарн… но существует ли он на самом деле? Скорее всего, это просто выдуманный персонаж. А вот дэггер — реальность. И сагонская технология, наше орудие наказания, скорее всего, просто перекочевало в Лервену из Беши.

И еще — я помнил возникшее внезапно чувство собственной вины. Это было так, как будто кто-то вдруг промыл мне глаза… спала какая-то пелена. Я понял, как должен был поступить. Не соглашаться атаковать заводы… ни за что. Да, меня убили бы. Что это значит — меня могли убить много раньше… вся моя жизнь такова, что прекратиться может каждую минуту. Даже более того — я ведь и живу как бы не вполне законно. У меня до сих пор такое ощущение. Я должен был остаться с Арни и Таро. Вместо них. Почему же я испугался теперь?

Да нет, я не потому согласился, что испугался смерти. Мне еще и не начали угрожать… я согласился потому, что почувствовал себя лервенцем. Общинником…

Меня похвалили! Родина ценит меня! Неважно, что ценит она меня всего лишь за то, что я единственный, кто может водить эту смертоубийственную машину. И никакого значения не имеет вся боль, которую мне пришлось пережить перед этим — бессмысленная пытка, только потому, что мелкому начальнику так захотелось, а ему это позволено. И смерть моих друзей никакого значения не имеет. Я предан Родине, я лервенец. И предательство Пати…

Мне оказывается, так хотелось, чтобы меня похвалили!

Мне так хотелось жить в ладу и мире со своей Родиной-матерью. Ведь Родину, как и мать, не выбирают. Если бы я встретил, предположим, свою мать — я совсем ее не помню, но если бы? Разве я не отдал бы все за то, чтобы она любила меня?

В бессилии я ударил кулаком по стене.

Ради того, чтобы меня похвалили, я убил много людей. Ведь я квиринский ско, я видел совсем другую жизнь. Я видел Вселенную. Я знаю, что в Галактике часто убивают людей — ради своих прихотей, ради своего честолюбия, ради ложно понятых ценностей. И моя-то работа всегда заключалась в том, чтобы убийств этих становилось меньше. И вот теперь… что же я сделал?

Какое значение имеет на самом деле этот конфликт Беши и Лервены? Какая разница для Квирина, для всей Галактики, кто победит? Да никакой — ровным счетом. И если бы хоть Лервене угрожала реальная опасность… наоборот, опасность угрожала Беши, и я со своим ландером помог бы Лервене одержать полную победу… Если победят наши — бешиорцев частью уничтожат, частью загонят в Общины, их веру запретят… ну да, неправильную, идиотскую веру — но ее запретят. Если бы победили бешиорцы, запретили бы Цхарна, вместо Общин создали бы Поселения, разница небольшая.

Зачем, за что я убивал этих людей? Они ничего не ждали. Они зарабатывали свой кусок хлеба. Женщины… подростки… простые рабочие. Они гибли в огне. Я знаю, я видел, как гибнут в огне. И самое ужасное — я ни разу даже не задумался о них!

Я думал только о боевом задании, о полете, о том, как лучше выполнить то, чего от меня ждет Община.

Нет, не могу я уже быть общинником. Простите, не могу. Не из-за того, что мне пришлось пережить — просто я уже стал другим. Я никогда не вел бы себя так, если бы чувствовал себя квиринским ско. И теперь я ощущаю ужасную раздвоенность.

Теперь мне хочется, чтобы меня ценили и любили на Квирине. И надо сказать, меня действительно ценят. Я эстарг. Я чувствую себя на Квирине своим. Своим?

До такой степени, как в Лервене? Никогда. Я одинок на Квирине. И по правде сказать, мне достаточно безразлично то, что там происходит. Я честно работаю, если будет война — я пойду добровольцем. Но я не люблю Квирин.

Родину, как и мать, не выбирают.

А что делать, если ты не можешь быть послушным своей матери?

Дверь открылась. Кор вошел в мою камеру. Я спустил ноги на пол.

— Ты ведь говоришь на беши? — спросил он меня на этом языке. Я ответил утвердительно.

— Трогг испугал тебя?

— Если вы о дэггере…

— Я говорю об этом существе, которое ты видел только что, — объяснил Кор. Странно, почему это он так мягок и даже ласков со мной?

— Это существо… я его знаю. Оно вызывает непреодолимый ужас, — сказал я, — так должно быть.

— Я не хотел тебя пугать, — объяснил Кор, — трогг лишь отсканировал тебя. Это необходимо.

Интересно. Может, он и убивать меня не хотел?

— А это, — он протянул руку и коснулся моей груди, там, где в нее вонзалось копье, — всего лишь иллюзия.

Я молчал. Уже совсем ничего не понятно. Кажется, он оправдывается передо мной. Но я пленный, и по всем законам, и анзорийским, и просто моральным я заслужил смерть.

— Тебе придется провести здесь некоторое время, — продолжил Кор, — однако оно не будет долгим. Ты ведь можешь и читать на беши?

— Да.

Кор положил на нары рядом со мной тоненькую черную книгу. Потом посмотрел мне в глаза и сказал на лервени.

— Ибо ты рожден свыше… и это так же ясно, как солнечный день. Не от грязи, но от чистого Божественного млека.

И оставив меня размышлять над этой туманной фразой, Кор удалился.

Я читаю на беши даже лучше, чем говорю. На Квирине вообще не составляет никакого труда выучить язык — с помощью мнемоизлучателя. А в курсе бешиорского языка в качестве примеров приводились такие замечательные образцы их древней прозы и поэзии (написанной еще до массового принятия христианской веры), что я прямо-таки проникся красотой их языка.

Тем более, книжечка была не оригинальная, это я уже знал — переводная. Конечно, я мог прочитать ее и на Квирине, она там была очень известна, многие ее цитировали даже, так что я уже кое-что оттуда знал. Но инстинктивное отвращение ко всему христианскому (бешиорскому) не позволяло мне на Квирине этой книжечкой заинтересоваться.

Но теперь мне было все равно нечем заняться. А я уже стал квиринцем в том смысле, что неуемное любопытство к чужой мысли, к чужому искусству, к чужому обществу не дает мне просто так отложить книгу в сторону, как это сделал бы рядовой общинник. Да впрочем, я и раньше был любопытным. Еще до темноты я успел прочитать всю тонкую книжицу целиком. Состояла она из четырех разных рассказов об одном и том же событии на неизвестной мне планете — впрочем, я вспомнил, говорили, что все это происходило на Терре. Где-то этак две тысячи лет тому назад. Там, на Терре даже летоисчисление ведется от этого момента… И потом с Терры все это попало в Галактику.

Географические имена, названия ничего не говорили мне. Какое отношение все это имеет к Бешиоре и всему, что здесь происходит — я понятия не имел.

Но если отвлечься от Бешиоры, от дэггера (трогга), от всего, что мне было о Бешиоре известно, если читать эту книгу — Евангелие — совершенно отдельно от контекста, в котором я получил ее, то выходило в результате нечто совершенно потрясающее.

У меня в запасе было несколько дней.

Меня довольно неплохо кормили — три раза в день. Ведро я выносил сам — в конец коридора под конвоем. Все остальное время я мог читать Евангелие. Мог — и читал.

Для меня сразу, с первого же прочтения стало очевидно, что все это — самая что ни на есть истинная, бесспорная, ослепительная Правда. До сих пор я не знал точно, есть ли Бог вообще. Но на самом деле, в глубине души каждый эстарг верит в Бога. Во всяком случае — в то, что «Что-то там такое есть»… почему? А вот побывайте один раз в подпространстве — и это просто станет вам очевидным.

Я не задумывался об этом. Если Бог и есть — к чему Ему наше поклонение и особые какие-то культы. Он есть — и все.

И вдруг я познакомился с Богом. Я узнал, какой Он…

«Бог — это Любовь», так говорил мне Таро в пустом заброшенном доме, у окна, перед тем, как погибнуть. Ради любви к нам.

«Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную». Так писал неведомый мне ученик Иисуса Иоанн.

В Евангелии было написано, что Иисуса били, и что Его повесили на кресте, и умирал Он долго и мучительно. А я видел Его раны и чувствовал Его боль, потому что в моей собственной жизни боли хватало. Только одного я не мог постигнуть до конца — что это ведь Бог пришел и отдал Себя… Что Ему стоило, казалось бы, в один миг уничтожить всех злых и дурных людей… Ну, оставил бы двух-трех учеников, кто не подвел, кто оказался достойным.

Нет, Он себя отдал ради искупления грехов — всех людей. И моих, значит. Он мог бы простить мне то, что я сделал недавно. Он имел на это право — Он единственный. И Аригайрта… и Зай-зая… Если бы они только захотели этого! Если бы только поверили Ему!

А кто же еще во Вселенной достоин того, чтобы Ему верить?

И почему-то очень явственно я начал ощущать: это правда. Именно таков Бог нашего мира. Наш мир — он ведь очень грязный и страшный. И все же есть в нем любовь, и есть те, кто жертвует собой ради Любви. И если Бог есть любовь, если Таро прав, то Он и не мог поступить иначе. Не мог просто уничтожить нас как недостойных. Не мог выбрать достойных, не дав остальным ни малейшего шанса. Нет — Он дал нам шанс… Он показал — Сам показал — как нужно жить и умирать.

Странные это были дни, может быть — самые странные в моей жизни. Я сидел в пустой камере, не имея ни малейшего понятия о предстоящем. И предстоящее почему-то не волновало меня. Как и вообще моя собственная судьба… Я понял кое-что о Вселенной. Не только об Анзоре — обо всем нашем мире. И все повторял про себя:

«Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного…»

Настал дверь, когда дверь моей камеры открылась, и вошел Кор.

Кор, как я выяснил позже — не имя, а что-то вроде звания… Проще всего перевести его как «Посвященный», хотя раньше я этого слова по-бешиорски не знал.

Кор коснулся рукой своего лба, потом моего.

— Идем, Гаруни.

Я не понял последнего слова, но пошел вслед за Кором. Мне не связали руки… хм, теоретически можно попробовать сбежать. Глупо. Непродуманный побег практически обречен. Посмотрим, что будет дальше… Похоже, ничего страшного мне не грозит.

Мы вышли на открытую галерею. Я задохнулся от свежего льдистого ветряного порыва. Чуть прикрыл глаза — свет лился потоком, а я уже и отвык от этого в камере. Кор обернулся ко мне.

— Гаруни… я назвал тебя так, ибо надеюсь вскоре подать тебе цимо.

Я хотел спросить, что значит «цимо», но Кор уже двинулся дальше. Там, на балконе стояли какие-то люди… одетые однотипно, но формой это вряд ли назовешь. Похоже на Кора — только разное количество золотых и серебряных полос на балахонах. Странно… вроде бы я совершенно свободен. Никто не оборачивался на нас. Мы подошли к самому бортику балкона. Я глянул вниз.

Небольшой квадратный двор-колодец. В центре выстроен эшафот, и на нем какое-то странное, незнакомое приспособление, при виде которого мурашки побежали у меня по спине. Еще минута… еще немного — и я вспомнил, для чего это нужно. Я не знаю, как это у них называется. Слышал только, как в Бешиоре убивают пленных… и своих преступников тоже.

Их разрывают пополам.

Для этого и нужны две гибкие стальные мачты по углам эшафота… Меня затрясло. И тут во двор вывели преступников.

Их было трое, и двоих — в изорванной лервенской форме — я узнал сразу. Судя по виду, им хорошо досталось, они были окровавлены и пошатывались. Третий выглядел лучше и был явно коренным бешиорцем, с характерным разрезом глаз и крючковатым носом. Руки у всех троих были связаны.

На эшафот поднялся бешиорец в золотополосом балахоне. Третьего, местного преступника подвели к нему. Он поднял свой большой крест перед носом пленного и что-то забормотал.

— Цимо, — тихо сказал Кор, склонившись ко мне. — Перед смертью, если смерть не вызвана преступлением духовным, каждый тани имеет право получить цимо. Но зури, ваши нечестивые сородичи, разумеется, цимо не получают.

Между тем первого из моих несчастных охранников потащили к мачтам. Заработал мотор, и приспособление, установленное в центре площадки, стало сгибать мачты, натягивая тросы, привязанные к их верхушкам. Лервенец закричал… Он упирался в эшафот ногами, но его волокли к мачтам неумолимо. Я вцепился ладонями в бортик и закрыл глаза. Меня тошнило. Можно не смотреть на это, но крик… я всякое в жизни слышал, слышал, как кричат на качалке, но такого безумного нечеловеческого вопля я не слышал никогда.

— Зури обречены, — спокойно сказал кор над моим ухом, — их души черны, они дети Неизреченной Грязи, и погибнут безвозвратно. Поэтому мы не посвящаем их перед смертью.

Я вдруг заметил, что одной рукой вцепился не в бортик, а в запястье кора. Тот осторожно потряс свою руку, высвобождая ее.

— Пожалуйста, — меня трясло, и слова вылетали с паузами, — не надо… не надо… так… пощадите… расстреляйте его… но не так… не надо… пожалуйста.

— Истерик, — сурово сказал кор, — стой спокойно.

Я замолчал — мысль о «цимо» вдруг поразила меня. Если это посвящение дают перед смертью, и мне оно обещано… все-таки меня собираются казнить? Вопль внизу достиг нечеловеческого предела и вдруг прервался, одновременно с невыразимым, непередаваемым хрустом. Комок подкатил к моему горлу, и я едва сдержал тошноту.

К эшафоту тащили уже второго пленного…

В отличие от лервенцев, бешиорский преступник не кричал и вообще умер довольно спокойно. Я еще подумал, что вероятно, вместе с цимо ему дали и наркотик. После казни все «коры», стоящие на балконе, стали расходиться, негромко переговариваясь. Двинулись и мы с сопровождающим. Меня все еще подташнивало от страшного зрелища, и ноги подкашивались. Впрочем… в Лервене часто казнят преступников повешением на леске. Не знаю, что бы я предпочел… И какой, кто мне объяснит, какой во всем этом ужасе смысл?!

Кор вел меня не обратно в тюрьму. Здание было огромным — собственно, целая система зданий с переходами. Мы долго шли по какому-то коридору, потом пересекли двор, куда-то поднялись, миновали стеклянный переход… это уже совсем было не похоже на тюрьму.

Кор вел меня не обратно в тюрьму. Здание было огромным — собственно, целая система зданий с переходами. Мы долго шли по какому-то коридору, потом пересекли двор, куда-то поднялись, миновали стеклянный переход… это уже совсем было не похоже на тюрьму.

Кабинет, куда мы вошли, был куда роскошнее того, первого. Собственно, не кабинет, а целая квартира, по бешиорскому обычаю, комнаты переходили одна в другую галереей. И какие комнаты! Розовый мрамор, светильники из хрусталя, роскошные бешиорские ковры, статуэтки из фриза. Мы остановились в длинном помещении, почти пустом, с небольшой ступенькой-подиумом у стены, полностью — и стены, и пол — устланном узорчатыми пушистыми коврами в южном легойском стиле. Торшер на золотой ноге, высотой под потолок, диван и кресла, телеэкран в стене и черная невысокая конторка. На конторке лежала раскрытая толстая книга с золоченым тиснением. Широкое окно не было забрано решеткой — но я лишь глянул вниз, и понял, что сюда лезть не стоит — мы находились примерно на двенадцатом этаже. Кор опустился на подиум. Я сел рядом с ним.

— Предсмертное цимо, — заговорил Кор, глядя куда-то в пространство, — великое утешение для каждого тани… так мы называем всех урожденных беши. И однако предсмертное цимо неполно. Великого счастья удостаиваются лишь немногие — получить цимо в расцвете сил. Ибо есть Неизреченная Грязь, и есть Чистый Дух. И лишь очень немногие души рождены Духом. Все другие — детища Грязи, и они обречены на погибель вечную. Ты чужеземец, Ландзо. И однако — ты рожден Духом. Так признал трогг, и так признала Конфессия. Потому мы удостоены подать тебе цимо. Ты станешь одним из нас, гаруни.

Так. Интересно. Меня собираются облагодетельствовать, не поинтересовавшись моим собственным мнением. Надо было бы спросить, не отпустят ли меня домой, но почему-то я догадывался, что такой вопрос будет излишним.

— Я оставлю тебя здесь, дабы надлежащим образом подготовить к истинному цимо. Я не живу здесь, но часто бываю, и буду навещать тебя. Я оставляю тебе для чтения Книгу Посвящения. Ведь ты уже прочел Евангелие?

Я ответил утвердительно.

— Как же ты воспринял его, гаруни?

Я подумал.

— Это замечательная книга… мне кажется, все, что там написано — чистая правда, — не знаю почему, но мне хотелось говорить искренне. — Только такой Бог мог создать наш мир. И я знаю, что Он действительно воплотился в человека на одном из миров и умер ради нас… — я осекся, потому что кор качал головой и усмехался.

— Гаруни, ты примитивен. Ты слишком просто принимаешь мир. Он. — Кор поднял палец к потолку, — разумеется, не воплощался зримым образом. Все, что написано в тех четырех книгах — иносказание. Это духовная мистерия, означающая смерть в нас ветхого человека, рожденного Грязью, и рождение духовного… кора.

Я молчал ошеломленно. Да… наверное. Наверное, я слишком примитивен. Поверил в какую-то сказку, якобы Бог воплотился на Терре, периферийной планетке, которая вообще, кажется, ни с одним миром не контактирует. Про эту Терру никто и не слышал толком. Действительно, если подумать, это смешно даже.

— Разве Чистейший Дух мог бы опуститься до грязи, из которой слеплены наши тела? — патетически вопросил Кор. Я пожал плечами.

— Может быть, ты думаешь, что Бог — нечто вроде этакого дедушки с бородой, который сидит над пределом Вселенной, подпирая рукою лицо, и задумчиво смотрит на нашу мышиную возню? — поинтересовался Кор.

— Не знаю.

— Разумеется, Бог духовен и безличен. Бог — это чистый Дух, пронизывающий Вселенную. Наступит день, когда он уничтожит Грязь, созданную Люцифером, и Вселенная станет духовной. Мы, коры, переживем этот миг. Мы вечны.

Наверное, я действительно примитивен. Но Книгу Посвящения читать было куда скучнее, чем Евангелие. Там шла речь о каких-то эонах и эрах, о нисходящих и восходящих духовных лестницах, о духе и материи.

Как я понял, а я понял из этой книги не все, по бешиорскому вероучению мир создали два начала — духовное, так сказать, хорошее, и материальное, злое. Материю создал Люцифер — по-бешиорски, злой творец. Вся материя — зло. Освобождение от уз материи — всегда благо, особенно для получившего цимо (видимо, поэтому они тут всем и дают цимо перед смертью). Страдания тоже помогают освобождению от уз материи… о Христе в этой книге было сказано очень мало, то, что мне уже сообщил Кор (я по-прежнему не знал его имени и называл про себя просто «кор»). Евангелие — одна из центральных священных книг, в которой излагается древняя терранская мистерия, означающая смерть материального человека и рождение духовного. Какую-то мистерию приходится пройти и каждому получающему цимо… я еще не понял, какую именно. Но надеялся, что это будет хотя бы не полное освобождение от уз материи.

После ухода Кора слуга-тани, по-моему, излишне подобострастный, притащил мне огромный поднос с довольно вкусной, даже роскошной бешиорской едой. Тут и зажаренные голуби были, и перепелиные яйца в соусе, и острые овощи, и нежный, рассыпчатый творожный десерт. Мне все очень понравилось. После еды слуга распахнул передо мной двери в ванную, отделанную черным мрамором и золотом. Поскольку не мылся я давно, это было весьма приятно. После ванны мне был подан новый костюм, серо-синий, штаны и что-то вроде балахона, на который я выпустил воротничок белой рубашки.

Следующая комната была заперта. Да и моя тоже — я легко в этом убедился. Практически я все еще находился на положении узника. Только теперь почетного. Мало что понятно в моем положении. Почему вдруг дэггер признал во мне что-то особенное? Почему они решили не убивать меня, и даже посвятить куда-то? В духовные предзнаменования и прочую муть почему-то не верилось.

Политика всегда прагматична. Политики не интересуются духовными вопросами по-настоящему. Если меня оставили в живых, у них есть на то свои причины. Зачем я им нужен?

Вывод напрашивался элементарный. Я квиринец, умею многое, за мной стоит сила. Я сам — сила. Может быть, можно меня использовать в качестве шпиона… на Квирине. Может быть… да мало ли как. Всегда хорошо иметь в своих рядах сильного человека. Хотя бы как хорошего пилота. Мой ландер погиб, но я ведь могу переучиться на местные космолеты.

Вскрыть замок — в общем-то ничего не стоит. За день я отрастил из ногтя указательного пальца приличную отмычку.

Я начал с замка в следующее внутреннее помещение. Просто потренироваться. За окном уже стемнело, на ночь глядя, не продумав все как следует, бежать не хотелось. Замок поддался довольно легко, дверь была просто защелкнута.

Но ничего особенного там не обнаружилось. Телевизор, кресла, журнальный столик. Я подумал немного, нельзя ли как-нибудь использовать телевизионные детали, но быстро понял, что практически — никак. Тогда я вернулся к себе, лег на диванчик и стал обдумывать план побега.

На следующее утро, после ванны и обильного завтрака меня посетил Кор.

Он был благодушен и величав. Мы провели светскую беседу на тему Книги Посвящения. После этого Кор удалился. А я начал приводить в исполнение разработанный вчера план.

Мне нужно передать Валтэну сигнал «эль» — обычный недифференцированный сигнал вызова полиции. Для этого мне потребуется хотя бы радиопередатчик. Но вначале я намеревался выбраться из золотой клетки.

Наружный замок поддался так же легко, как и внутренний. Во внешней комнате я увидел сидящего на полу тани-слугу. Тот легко поднялся, шагнул мне навстречу.

— Простите, гаруни… вам нельзя выходить.

Отойди в сторону, — посоветовал я. Разумеется, такой вариант был мною предусмотрен. Я двинулся вперед, слуга попытался меня задержать. Я захватил его за плечо и бросил на пол. Несложно, в общем. Слуга попытался дернуть меня за ногу, я нагнулся, снял с него пояс — у меня был и свой, но лучше поэкономить — и придерживая коленом, стал связывать незадачливого стража. Руки я ему кое-как скрутил, потом отпустил.

— Вставай… — распорядился я, — так, хорошо. И садись на стул.

Слуга покорно выполнил команду. Я коротко огляделся в поисках чего-нибудь подходящего. Искать долго не пришлось — на столе лежал столовый нож. Этим ножом я перерезал у основания провод, тянущийся к телевизору. Проводом привязал слугу к стулу.

— Орать будешь? — спросил я, — может, тебя лучше оглушить?

— Здесь ничего не слышно, — утомленно сказал слуга. Я кивнул — на то и похоже. Звуконепроницаемость полная. А слуге этому, похоже, все до лампочки — лишь бы не попало.

Я спрятал нож за пазуху и выскочил в коридор. Наверное, глупо… по голове надо было треснуть. Не хочется только почему-то. Впрочем, невелика разница. Скоро его в любом случае найдут. Мне нужно выйти из здания до того, как…

Лифт хуже лестницы. Но в конце коридора уже замаячили какие-то фигуры, и выбора не оставалось. Я шагнул в лифт… так, что у них тут за кнопки? Вероятно, эта означает — вниз… Несколько томительно долгих секунд я спускался.

Дверь открылась…

Никогда не верьте чемпионам рэстана, которые уверяют, что могут победить в любом бою, почти любое количество противников, и даже вооруженных. Как, впрочем, и мастерам любых других единоборств…

В наше время, хоть все это уметь и нужно, конечно, до схватки и дело-то редко доходит. Все решают совсем другие, прозаические вещи — кто в данный момент окажется лучше вооруженным. И скорость реакции…

Я успел пригнуться и метнуться к выходу из лифта, окруженному охранниками. Но один из сине-серых успел опустить свой пистолет и выстрелить…

Вот оно, оказывается, как…

… теряют сознание от электрошока, вяло додумал я, приходя в себя. Вокруг меня было все то же, устланное коврами помещение. Я много раз сам использовал лучевик на малой мощности, как электроразрядник. И электрохлыст, конечно. А вот меня таким образом еще не били. Ничего особенного… мощный, страшный удар — и темнота. И теперь конечности словно из ваты, двигаться трудно.

Это метод рискованный, ведь реагируют люди по-разному. Разрядом можно и убить. Не случайно спасателям, например, запрещают использовать шоковый пистолет против людей. Но ничего, мне повезло. Однако удивительно, что в Бешиоре есть такое оружие… да нет, ничего удивительного. У них есть дэггер, так что у них вообще может быть все, что угодно.

Дверь раскрылась, я с трудом повернул голову и узнал Кора.

— Как ты себя чувствуешь, гаруни? — осведомился он, приблизившись ко мне.

— Ничего, — ответил я.

— Куда ты стремился? — Кор сел рядом со мной на возвышение пола, — твоей машины нет, а там, вне… тебя убьют. Ведь ты рожден от духа, и жизни, предстоящей тебе, позавидовали бы многие…

— Да, но… — я разозлился, — видите ли, у меня есть дом, друзья, работа. Спасибо, что вы меня не убили, конечно, но… вы серьезно думаете, что я добровольно хочу остаться здесь?

Кор некоторое время смотрел на меня, будто изучая. В глазах его появилось странное выражение.

— Ты захочешь, гаруни, — сказал он мягко, — ты поймешь это…

Он поднялся, шагнул вперед. У двери остановился.

— Прости… пока мы приняли меры против твоего неразумного поведения. Это временно.

Меры заключались в том, что на дверь натянули сетку с пропущенным по ней напряжением. Ток отключался только снаружи. Кроме того, вероятно, усилили и охрану.

Помимо Книги Посвящения, у меня появились и другие занятия. Телевизор самопроизвольно включался и демонстрировал мне какие-то фильмы, судя по всему, о бешиорской жизни. С моей стороны был только голый экран, никаких выключателей, но я был и не против — все равно заняться нечем.

Правда, половина фильмов были весьма откровенными, если не сказать — порнографическими. Из Книги Посвящения я узнал, что для коров — так именовалась Первая Ступень Посвящения, а также для второй и третьей ступени (таких людей в стране были всего лишь десятки) — иметь семью запрещено, а вот беспорядочные связи считаются даже «очищением». У них даже, как я понял из смутного иносказательного языка Книги, некие «соборные очищения» проводились, что-то вроде оргий, судя по всему.

Вместе с обильной и весьма вкусной едой (5 раз в день) мне стали подавать маленькие сигаретки, приятно пахнущие сухими травами. Сенсаром пахнущие… несколько раз у меня появлялось желание закурить, но оно было не слишком сильным, и я без труда его подавил. Через день сигареты перестали приносить, но я заметил, что после еды сильно клонит в сон, и видения приходят какие-то уж очень радужные, эйфорические… в особенности часто снились женщины — то Аделаида, то Пати, то какие-то совершенно незнакомые, и то, чем мы с ними занимались, описывать я не решаюсь.

Кор больше не появлялся, а я так и не мог понять, чем же меня травят… Из предосторожности я перестал пить (почему-то казалось, что проще всего наркотики добавить в питье), ограничиваясь водой из-под крана.

Вроде бы, сны прекратились…

Судя по фильмам, большинство бешиорцев относились к категории «тани», то есть простые верующие. Они посещали раз в неделю богослужения и обязаны были служить и беспрекословно слушаться «Посвященных». То есть, Рожденных от Духа. Тани считались рожденными от Неизреченной Грязи и обреченными на вечную погибель.

Каждый тани жил с надеждой перед смертью получить Цимо — посвящение, но… я узнал из книги, что цимо, которое дают перед смертью, собственно, ничего не значит на самом деле. Это лишь утешение для бедных тани, от которых скрывают, что они в любом случае идут в вечную гибель, что они для этого и созданы.

Фильмы, видимо, не врали, поведение слуги, который ухаживал за мной, было раболепным до отвращения. Не знаю уж, чем они добиваются такой покорности… неужели одной только надеждой на предсмертное цимо.

Ни семейная жизнь, ни тем более, воздержание в Беши не поощрялись — ну об этом нам еще в Лервене рассказывали. Народу, как и корам, позволялось многое. Был лишь второй, Высший Круг посвящения — и после него коры начинали уже вести жизнь аскетов и назывались Учителями. Они вроде бы никакого влияния на политику не оказывали, но как я понял, играли довольно большую роль в государстве.

Однажды вечером слуга раскрыл дверь. Я как раз лежал на диване и смотрел очередной фильм. Внезапно экран погас. Я сел. Потом я вскочил.

В помещение вошли две девушки. Очень красивые. Похожие — обе типичные южные беши, с тонкими длинными носами, каштановыми прямыми локонами по обе стороны лица. Всю одежду девиц составляли прозрачные дымчатые накидки, а под ними что-то вроде кожаных трусиков с металлическими побрякушками, свисающими до середины бедер, и таких же, почти символических бюстгалтеров.

Слуга молча прикрыл дверь с другой стороны. Девушки синхронно поклонились мне и начали безмолвный танец… откуда-то зазвучала еле слышная, назойливая, как жужжание пчелы, знойная музыка. Я сел, догадываясь, что весь этот спектакль для меня и устроен. Что ж, логично. Еда, вино, сенка, порнография, ну и вот теперь еще и это… Нельзя сказать, чтобы я смотрел на девушек совсем уж равнодушно. В конце концов… ну что здесь такого? Я же мужчина, в конце-то концов… и они здесь добровольно. Накидки неуловимым плавным движением отброшены в сторону… Я почувствовал, как горячая волна пробегает по телу. Как они танцуют… как кошки… танцуют… и вдруг — я вздрогнул. Я вспомнил Аригайрта… девочек. Итиль и Чинзи. «Они заставляли нас танцевать».

Тьфу ты. Я спрятал лицо в ладонях. Меня словно холодным душем окатило. Конечно, это совсем не то, совсем другая ситуация. И все же… противно стало почему-то. Противно… Не хочется. Ничего не хочется. Да и так ли уж они добровольно здесь? Наверное, это их работа. Но это не должно быть работой! Ведь они же люди, такие же, как я — люди. Нет… нет, дорогие коры, этим я заниматься не буду.

У нас на Квирине таким не занимаются.

(Я вспомнил Аду и поправился: наверное, не занимаются… наверное, есть какие-то круги, какие-то люди, у которых это принято. Но в моих кругах, среди моих знакомых, это не принято).

Девушки танцевали все жарче, убыстряя темп, приближаясь ко мне. Я ощутил уже пряный запах их тел, смешанный с ароматом духов… Нет, ничего! Странно… может, я какой-то неправильный? Но одна только мысль об Аригайрте почему-то полностью отбила всякие там мужские желания.

Я не скот. Не хочу быть скотом.

Одна из красоток коснулась моего лица. Вторая опустилась передо мной на колени.

— Господин позволит сделать ему массаж? — голос был неуловимо певучий, приятный. Я посмотрел девушке в глаза. Серые, большие глаза, честный, преданный взгляд, слегка затуманенный, то ли страстью, то ли принятой дурью.

— Нет, спасибо, — сказал я хрипло. — И вообще, девочки… шли бы вы. Я почитать хотел.

Я выскользнул из уже вполне оформившихся объятий и метнулся к конторке. Раскрыл книгу, почти ничего не видя между строк. Краем глаза я видел, что девушки неслышными тенями приблизились к конторке. Я поднял лицо и состроил страшную рожу.

— Уйдите, я же сказал! Ну! Быстро, кому говорю!

— Вам понравится, господин, — жалобно сказала одна из девиц. У меня внутри что-то шевельнулось… цхарн их знает. Может, их накажут, если им не удастся меня соблазнить… даже скорее всего накажут. Тани же… кстати, женщины у них вообще не бывают посвященными.

Нет. Пусть наказывают… в конце концов, я не в лучшем положении.

— Мы можем все… правда, все.

Все-таки массированный просмотр эротики в последние дни дал о себе знать. «Все» — это уже слишком… от такого отказаться — это уже почти немыслимо. Слишком уж много может подразумеваться под этим «все». Я глубоко вздохнул.

Аригайрт…

Он вот тоже мог себе позволить ВСЕ. Не только с такими — с кем угодно. С девочками, мальчиками. С желающими и нежелающими. С вопящими от боли… Нет, не могу. Опять желание, едва вспыхнув, прошло.

— Мне ничего не нужно, — сказал я холодно, — уйдите, я вас прошу. Иначе я нажалуюсь на вас.

Девушки, сделав еще несколько попыток подступиться ко мне, все-таки вышли. Я же прямиком отправился в ванную и принял хороший контрастный душ.

До ночи мне больше ничего не показывали. Я лег в постель и, чтобы развлечься и не потерять умственной формы, составлял в уме навигационные расчеты разных трасс. Квирин — Глостия 7. Лиура — Олдеран. Терра — Чимбасоло. Потом я стал вспоминать про себя маленькую поэму Турана, которую выучил перед последним патрулем, очень уж она мне понравилась. Я уже почти заснул, когда дверь снова раскрылась.

Кор шагнул в комнату.

— Поднимайся, Гаруни, — сказал он как-то необычно холодно. Я послушно встал.

— Одевайся и иди за мной.

Хм… что бы это значило? Ночью… Неужели я оказался недостойным высокого звания кора — вот девушек отверг — и они решили наконец со мной покончить? Я молча одевался.

Кор так и не проронил ни слова. Я вышел вслед за ним.

Надо же, никакой охраны. Если бы меня вели в тюрьму или на казнь, наверняка как-то позаботились бы о безопасности. Мы подошли к тому самому лифту, в котором я уже катался как-то. Лифт долго ехал куда-то вниз. Перед самым выходом, перед тем, как двери открылись, Кор посмотрел мне в лицо и сказал:

— Сегодня, гаруни, ты получишь настоящее цимо.

Та-ак. Сегодня, значит, мне предстоит стать кором. Любопытно. Так все-таки девицы были испытанием… или просто так? А если бы я согласился на их предложения?

Мы долго шли по темному коридору, освещенному лишь светом факелов — самых настоящих — на грубо оштукатуренных стенах. Наконец некая дверь со светящимися во тьме золотыми крестами, разъехалась перед нами. Кор слегка подтолкнул меня вперед. Я шагнул, и дверь за мной еле слышно затворилась и щелкнула. Я остался в кромешной тьме совершенно один.

Я стоял так долго. Мне становилось холодно… Интересно, почему они думают, что получив цимо, я стану убежденным бешиорцем? Так, что не захочу вернуться на Квирин? Каким путем они собрались меня убеждать? Мне стало уже скучновато и захотелось двигаться. Внезапно из тьмы прорезался Голос.

— Кто ты, ищущий?

— Я… — во рту у меня мигом пересохло, — я… человек.

— Что ты ищешь? — проревел Голос.

— Чистого духа, — прошипел кто-то над моей макушкой, и я понял, что Кор тоже вошел вслед за мной.

— Чистого духа, — повторил я послушно.

— Что есть добро?

— Добро во мне. Добро от духа, — сообщил невидимый суфлер, и я послушно повторил его фразу.

— Что есть зло?

— Зло во мне. Зло от материи.

— Отринешь ли ты зло?

— Отрину, — повторил я вслед за Кором.

— Примкнешь ли к Великому Духу?

— Примкну.

— Иди же, ищущий! — резюмировал Голос, и впереди возник слабый световой луч. Я пошел по нему.

Кажется, я шел в совершенном одиночестве. Но когда новое помещение, едва освещенное слабым лучом, обрисовалось передо мной, мой, так сказать, наставник, Кор, снова был рядом…

Я увидел что-то вроде высокого гроба со стеклянной крышкой. Рядом — столик, и на столике маленький кувшин. И копье. То самое.

Кор подошел ко мне.

— Да умрет в тебе ветхий человек, и родится новый…

Он приставил копье к моей груди… Я уже знал, в чем дело. На этот раз было почти не больно. Я сознавал, что кончик копья просто упирается в кожу… что ничего особенного не происходит… И хотя кровь текла, и казалось, грудина трещит, все было далеко не так страшно, как в первый раз.

Кор отдернул копье. Двое таких же, как он, выступили из тьмы.

— Пей, ищущий. — Кор подал мне кувшин. Я отхлебнул… ничего, на пиво слегка похоже. Явно алкогольное что-то. «Пить надо быстро», — прошипел Кор. Я в несколько глотков опустошил кувшинчик.

Трое коров подняли тяжелую крышку гроба — хрустальную или ксиоровую, уж не знаю. После этого мне велели лечь туда.

Страшно. Сейчас задвинут крышку, и оставят здесь навсегда… Вот уже задвигают… но двигаться так не хочется. Мысли начали путаться… что это я выпил?

Что это было?!

Это не может быть сном, подумал я. Какой там сон! Я прекрасно себя чувствую… бодро так. Меня ведь положили в этот хрустальный гроб… не знаю уж, что это значит.

Но я не лежу. Я стою в узком и пыльном коридоре, и впереди — просвет. Неяркий такой свет, будто вечерний. Это я, несомненно… мои руки и ноги. Я ущипнул свое запястье… нет, не сплю.

Как я попал сюда?

Все просто: я заснул и не заметил, как меня сюда перенесли. Правда, странно, что очнулся я уже стоя… или я не заметил, как встал?

Я поступил так же, как поступил бы любой другой на моем месте — зашагал к видневшемуся в конце коридора просвету.

Это не был выход наружу, просто еще одно помещение. Свет сумеречный. Два кожаных высоких кресла посредине (я запомнил потертую спинку). И в одном из кресел сидел человек.

Я не запомнил его глаз… И не подумал о глазах в тот момент, лишь потом в памяти всплывало — глаза как-то не попали в мое поле зрения, их словно дымкой заволокло. Человек этот не смотрел на меня прямо, а все время устремлял взгляд куда-то в окно. Хотя там, в окне, ничего интересного и не было — так, серое небо, голые покачивающиеся древесные ветви.

А в остальном человек показался мне знакомым откуда-то… чем-то… Не знаю даже, почему. И чувства он у меня вызвал скорее приятные… Так приятно бывает встретить нейтрального знакомого, с которым не виделись уже много лет, с которым есть общие воспоминания.

— Здравствуй, — произнес он. Голос — бесцветный, самый обычный, но тоже скорее располагающий к себе.

— Здравствуйте, — ответил я осторожно. Никак не могу отвыкнуть называть незнакомых людей на «Вы», даже если ко мне на «ты» обращаются.

— Вот ты и пришел, Ландзо…

— Да. А кто вы?

Человек улыбнулся… то есть я как будто даже не видел его лица, но почувствовал улыбку.

— Кто ты, Ландзо? Скажи мне — кто ты?

— Человек, — ответил я как тогда, перед «посвящением».

— Ты — лервенец, квиринец? Беши? Кто ты?

— Я сам не знаю, — ответил я честно.

— Садись, — произнес мой собеседник. Я сел напротив него в кресло, по-прежнему, никакой опасности не ощущая. И он начал рассказывать мне мою жизнь.

Нет, в этом не было никакой грубой лести или преувеличения моих достоинств. Я попробую передать примерно так, как это звучало для меня — хотя это трудно, так как в звучание слов вкладывалось гораздо большее, нежели это можно передать простым пересказом… сам голос моего собеседника, интонации, немного слишком вычурные, но изящные жесты его рук воздействовали и говорили мне очень многое, убеждая, доказывая лучше любой логики.

А дело было в том, что я родился совсем не простым лервенцем…

Да, и Арни, и Таро были в каком-то смысле избраны. Но скорее, как мои спутники и помощники, отсюда и неожиданно возникшие странные и даже порицаемые в Общине чувства, объединявшие нас. Мы — все трое — являли собой единство. Да, Арни был талантлив и учился лучше всех, да Таро был сильнее других и физически, и духовно. Но именно я, который из троих выделялся меньше, был центром и основой компании. Я тоже неплохо учился, мог бы лучше, но это было ни к чему.

Вспомни, Ландзо, говорил мой собеседник, как на Втором Круге в ваш класс пришел новый наставник, и как он выделял тебя и даже приводил к себе домой, чтобы помочь подготовиться к экзамену.

Вспомни, как твое сочинение «О вере и любви Цхарна» заняло первое место на общешкольном конкурсе…

Вспомни, как отзывался о тебе старвос Гиннор — до того, как его перевели, а ведь все признают, что Гиннор и сам был необычным человеком, некогда талантливым ученым…

Мой собеседник напоминал мне один за другим эпизоды моего детства и отрочества — именно те, в которых я проявил себя особенно хорошо. Когда меня кто-либо хвалил и выделял, когда я выигрывал и оказывался лучше других… И эпизоды эти легко ложились в единую мозаику, в узор, в картину, пока еще неясную, но несомненно значительную и для меня весьма и весьма благоприятную.

Я был не таким, как все.

В этом заключалась и моя трагедия. Ибо в Лервене по некоторым причинам сложилась гипертрофированная общинность… общинный строй не плох, ведь в конце концов, на Квирине он тоже присутствует, но у нас, в Лервене, сознательно разрушали все человеческие связи и воспевали одинаковость и похожесть всех, невозможное, глупое равенство (не равенство потребления, как на Квирине, а равенство способностей и талантов). Я же выделялся из других, так же, как и мои друзья. И все же это была не вина моя… и даже не беда. Почему так случилось, мы поговорим позже. Однако скажем — я был едва ли не единственным исключением в стране. В целом в Лервене достаточно справедливый строй. Но я в него не вписался. То, что меня хотели осудить — в общем, почти неизбежно, но не из-за общей Лервенской несправедливости, а именно из-за того, что я… ну, скажем так, был исключением из всех возможных правил.

И согласись, говорил мой собеседник, что большинство твоих сообщинников не вело бы себя так мужественно и самоотверженно, как ты…

Надо же — в таком ракурсе я еще о себе не думал. А ведь действительно, я выдержал «качалку», не выдал друзей, и когда было уже ясно, что меня осудят, я думал в первую очередь о друзьях, а не о себе… я не терял присутствия духа, как бы мне ни было плохо. Но кто, кроме меня, Арни и Таро, мог бы себя так вести? Да никто. Пожалуй — никто. Наказания для того и придуманы, чтобы ломать нашу волю… однако мою волю не сломили.

И не могли сломить! Ведь действительно, я и мои друзья — некое исключение… мы всегда чувствовали себя как бы нездешними. Не такими, как все.

Почему они погибли? Это случайность… конечно, лучше, если бы вы выжили все трое. Но все же в троице именно ты играл совершенно особую роль! Именно вокруг тебя все собрались… и счастье… для Лервены, Анзоры, а может быть, и Квирина — счастье, что именно ты выжил.

Почему? Об этом позже.

Теперь о Квирине. Оставшись совершенно один, ты не был сломлен. Вспомни, как тебе было плохо первое время! И однако ты смог собраться и начать жить заново. Ты стал другим человеком! Ты стал самым настоящим квиринцем.

Более того — ты стал одним из лучших.

Вспомни, как ты, еще не умея вести корабль, вел его… и ведь тебе это удалось! Вспомни, как ты вел себя, когда Аригайрт захватил вас в плен! Такое ощущение, что это ты — учитель Валтэна, а не наоборот. Ты проявил такое мужество, такую находчивость и, между прочим, гуманность… любовь к людям… на которые способен далеко не каждый квиринец. Ты еще не защитил даже звания мастера-ско, а уже заработал огромную премию, и вполне заслуженно. У тебя еще, можно сказать, как у эстарга молоко на губах не обсохло, а тебе уже есть чем гордиться.

Случайно ли это? Может ли это быть случайностью?

И при всем этом ты очень скромен и считаешь себя одним из самых последних.

Наконец, вспомни свое поведение с женщинами… Вот этот твой последний поступок. Тупые коры решили сделать из тебя животное, такое же, какими являются они сами… посвященные… все лучшее, что было у них в душе, они давно растратили в оргиях и попойках, распылили в наркотическом дыму. Нет наслаждения, которого они бы не испытывали, нет развлечения, которое было бы им неведомо. Они считают, что посвященному дозволено все, и что это-то сознание вседозволенности является признаком высокой Духовности.

Глупцы! Но мы не будем пока разубеждать их в этом.

Они были разочарованы, когда ты отказался «презреть все моральные нормы и законы», но не настолько, чтобы лишить тебя цимо…

Впрочем, я не позволил бы им этого.

Разве ты еще не понял, Ландзо, кто ты?

Я пожал плечами. Конечно, во всем этом много лестного для меня… да… кто его знает… наверное, я действительно отличаюсь от других… наверное, моя жизнь не случайна… у меня есть какое-то высшее предназначение…

— Ты анзориец, Ландзо… Придет время, и вечное противостояние Лервены и Беши будет преодолено. Ты анзориец, ты стоишь выше этого противостояния, но и Квирин для тебя — лишь этап. Ты Анзориец, — это слово мой собеседник произнес как бы с большой буквы.

— Ты — будущий Король Анзоры.

Я вздрогнул. Встал. Поднялся и мой собеседник. Теперь он смотрел на меня… но это был не прямой взгляд, а как бы косящий… слепой. Я не мог вспомнить, почему это может быть так.

— Ты понял, кто я? — спросил он совсем другим, властным и звенящим голосом. И в этот миг я понял. И покачнулся.

— Цхарн…

Через мгновение Цхарн держал меня за плечи, заботливо, словно друг.

Он снова усадил меня в кресло.

— Ничего, Ландзо, — сказал он, — пришло время тебе узнать это. Ты рад? — и он как-то тепло, совсем по-человечески улыбнулся.

— Я… наверное, — в голове у меня шумело. Да, наверное, рад. Это слово не подходит. Скорее я чувствую грусть… кажется, начался совсем новый этап моей жизни. Легким он не будет. Не будет даже легче того, что было до сих пор, наоборот — неизмеримо тяжелее. Неизмеримо большая ответственность…

Но если я не справлюсь с ней — то кто же?

Король…

А ведь по сути, я всегда это знал.

Ну что ж… я сделаю так, что им будет хорошо. Я изменю их жизнь. Я имею на это право, ведь я Анзориец. Восстановлю семьи… разрушу идиотские общины… нет, что-то можно будет оставить, но не так, не так… в Бешиоре тоже — первым делом отменю это дурацкое цимо, и особенно эту казнь ужасную надо запретить. И качалки… этого на Анзоре больше не будет.

Не так уж все это сложно… попрошу материальной поддержки Квирина. Планы один за другим возникали в моей голове. Только что-то все время мешало. Мой собеседник молча улыбался, глядя на меня.

А, вот что… понял.

— Цхарн, ты…

— Сагон? — спросил он. — Ландзо, не забывай, кто ты… и кто эти квиринцы, создавшие идиотские легенды… До сих пор еще никому вмешательство нашей империи не причиняло вреда. К тому же мы полностью предоставляем тебе — человеку — и вообще анзорийцам, возможность действовать самостоятельно. Видишь ли… тебе не легко будет сразу понять суть. Но я попытаюсь, ведь ты необыкновенно умен. Мы не просто одна из цивилизаций…

— Я знаю.

— Мы не просто обладаем некоторыми способностями. Видишь ли, все, что до сих пор происходило и происходит в Галактике — связано с нашим присутствием. Квиринцы полагают, что борются с нами… — Цхарн саркастически улыбнулся, — но знают ли они, кому обязаны самим существованием, самим основанием Квирина?

Я кивнул. Голова шла кругом… да, все это логично. Очень логично. Особенно на фоне того, что я — Правитель. Король.

— Ты понимаешь, что люди сами по себе никогда не могли бы достичь таких успехов? Кто такой человек? Жалкое животное, не способное выжить в пространстве даже короткого времени… смертное, слабое, безвольное существо. Ведь ты же не думал, Ландзо, что люди во Вселенной одиноки?

Я покачал головой. Да… но я думал…

— Бог? — Цхарн рассмеялся. — Бог…

Он встал прямо передо мной.

— Посмотри? Видишь — Бог…

В его руках неведомо откуда появилось овальное небольшое зеркало. Цхарн поднес зеркало к моему лицу.

— Посмотри… еще один Бог. Только в зародыше.

Некоторые люди, объяснил он мне, способны достичь уровня сагона. Не сразу. После нескольких перевоплощений и долгой работы над собой. Это вообще доступно единицам. Может быть, на Анзоре это доступно только мне одному… может, еще есть несколько человек.

Ведь сагоны, хотя это скрывалось, и произошли от людей. Это следующая стадия эволюции. Сверхчеловек, если можно так выразиться.

— Ты Бог, Ландзо. Будущий Бог. В этой жизни у тебя другое задание. Я помогу тебе, Ландзо…

— Так вы… правите Анзорой? — спросил я. Цхарн кивнул. Странно, но даже после этого у меня не возникло к нему никаких отрицательных чувств.

Я любил его! Мне хотелось быть с ним рядом всегда.

— Почему… все так? — спросил я. Я вложил в этот вопрос многое — всю боль, которую мне пришлось пережить в жизни, весь ужас, который я видел… Нужно было сказать подробнее, но Цхарн понял меня.

Ведь сагон умеет проникать в мысли. Он понимает без слов. В отличие от людей. Поэтому с ним так хорошо…

— Ландзо, пойми, мы пока не правим Анзорой явно. Мы во многом предоставили вам свободу воли и самоопределения. Мы пробовали дать вам прекрасные, добрые учения, но вы извратили и исказили их… Однако когда-то должно наступить время более серьезного вмешательства. Но я не хочу делать это сам… Людьми должны править люди. Я растил тебя… Я ждал, когда ты вырастешь. Я знаю, это было жестоко… иногда… но я не вмешивался. Вернее, вмешивался, но так, что ты этого не замечал. Ведь понимаешь же ты необходимость суровости?

— Да, — согласился я. Да, наверное, мне нужно было через все это пройти.

Внезапно я вспомнил Квирин, и множество фильмов, книг, рассказов о сагонах… о сагонских войнах… о духовном противостоянии людей и сагонов… все это тоже казалось логичным.

— Пропаганда. — Цхарн слегка поморщился… — Ландзо, да они же купили тебя. Удобства, уют, материальные блага… они слишком разнежились, разленились. Они боятся нас, боятся тех, кто, собственно, создал их и дал им свободу. Войны? А с кем они воевали? С людьми… дэггеры — да, это наша разработка, но дэггерами и управляли люди. Пойми, Ландзо, все, что ты слышал о нас на Квирине — это… понимаешь, им нужен враг. Это их национальный характер, если можно так выразиться. Квиринцы — народ очень воинственный, но данный нами же Этический свод не дает этой воинственности проявиться. Не было у них врага — они должны были его придумать. Ну что ж, мы не мешаем этому. Тот, кто нам нужен, все равно все поймет. А они… пусть играют, Ландзо. Мы не будем мешать детям…

Я слушал внимательно. Мне было горько и хорошо. Цхарн говорил о лжи, об ограниченности человеческого сознания. О том, каково это — стоять над целым миром и держать в руках нити множества судеб… пытаться сделать их светлее и легче… помогать целым мирам… спасать миры… создавать их заново. Иная система координат. Иное измерение. Иная этика…

Иногда, редко, среди людей попадаются настоящие жемчужины духа. Мы пытаемся найти их, сберечь и тщательно огранить… как знать, возможно это — новая надежда Сагоны.

Ведь сагонов мало… Мы не умираем… практически. Лишь оставляем на время тело. Но мы и не рождаемся. Каждого сагона приходится создавать заново, это огромный труд, длящийся десятилетия… Иногда мы делаем сагонов из людей. Но вначале человек должен оправдать надежды. Мы выбрали тебя, Ландзо…

До сих пор ты все делал правильно. Пойми, что хотя Анзора важна для нас, может быть, твоя судьба, то, как ты себя поведешь на посту Правителя — еще важнее… Но впрочем, тебе следует сейчас думать только об Анзоре.

Я думал о другом. Цхарн, которого я считал легендой… таинственный Цхарн… несуществующий Цхарн. Которому мы поклонялись, именем которого клялись. Он был передо мной… Уже одно это стоило всего пережитого.

Цхарн существует на самом деле!

Вдруг тревога закралась в мое сердце. Ведь я сплю!

Я лежу в хрустальном гробу… Да, это совсем не похоже на сон. Я могу себя ущипнуть… Я вижу, слышу, мыслю совершенно четко и ясно. Но ведь меня усыпили…

— Ты и будешь считать это сном, — подтвердил Цхарн, — и в какой-то степени то, что происходит с тобой сейчас — сон. Но что есть сон?

Не думаешь же ты, что человек — это всего лишь тело? Во сне душа существует отдельно… И я могу встретиться с тобой лишь во сне. Или в подпространстве. Дело в том, что сейчас я лишен тела.

Цхарн поморщился.

Не так давно меня убили… Убили люди. Как всегда — по ошибке. Я не могу встретиться с тобой или с кем бы то ни было в физическом мире.

Когда ты придешь в себя, ты будешь помнить все. Знай, что все коры и вообще все посвященные в Беши преданы мне. Я не раскрыл им твою миссию… Тебе придется пробиваться самому. Они относятся к тебе очень хорошо, и после цимо предоставят тебе полную свободу. Ты должен остаться у них…

Я стал задавать вопросы. Каким образом я приду к власти… задачи первого этапа. Все было продумано — Цхарн с легкостью рисовал передо мной сложный, далеко идущий план.

— Ты сделаешь на Анзоре все так, как пожелаешь, — пообещал он. — Мне нужен самостоятельный, творческий помощник, а не марионетка. Все будет так, как захочешь ты. Ты сам — этическое мерило… Ты будешь решать. Помощь Квирина тебе не понадобится, ты будешь независим от них. Мы не против того, что Квирин помогает некоторым мирам. Другим мы предоставляем помощь сами, непосредственно. У Империи есть все…

В заключение Цхарн слегка обнял меня.

— Я верю в тебя, мой ученик.

Я открыл глаза.

Крышки надо мной не было. Вверху появилось лицо Кора… теперь я знал его имя. Иль-Бадраг. Мне сообщил это имя Цхарн.

Несколько секунд Иль-Бадраг смотрел мне в глаза, не отрываясь. Что-то менялось в его лице… Я опустил веки и назвал его по имени.

Он отпрянул. Я сел в гробу и потряс головой.

Ничего похожего на прежнюю таинственную обстановку… да и на гроб-то не похоже. Просто такое высокое ложе с загнутыми краями. Иль-Бадраг и еще один кор, пониже его рангом, смотрели на меня слегка ошеломленно.

Я вспомнил все.

Правитель Анзоры…

Я усмехнулся, перекинул ноги через край ложа, легко встал. Посмотрел на моих будущих подданных.

— Ну что, Иль-Бадраг? Я получил цимо?

— Да… безусловно, — мой кор кивнул. Он словно опомнился. Шагнул ко мне, протянул одеяние — синий балахон с единственной золотой полосой наискось.

— Прими, рожденный от Духа…

Я натянул балахон. Хорошо, раз у вас так положено… Это входит в План.

Формально я равен Иль-Бадрагу… он всего лишь кор первого круга, как и я. Получил цимо всего год назад. Но фактически, конечно, только что прошедший посвящение, да к тому же чужеземец, должен быть как бы подчинен более старому кору. Это отмечено и числом полосок на одеянии.

Однако на самом деле Иль-Бадраг меня слегка побаивается. И остальные, в общем-то… ко мне относятся как к вышестоящему. Хотя это не так… заискивают… благоговеют… не подходят близко.

Что ж, это верно. Так и должно быть, ведь всех их Цхарн держит под контролем. Кого-то сильнее, кого-то слабее. Он объяснял мне про контроль.

Для сагона человеческая воля — игрушка. То, что рассказывают на Квирине — побасенки… якобы, чтобы подчинить человека, сагон ломает волю нечеловеческим страхом и болью. Ничего подобного. Нет таких людей, кого вообще приходилось бы ломать. Просто квиринцам нравится воображать себя независимыми и свободными.

Сагон вскрывает человеческую волю одним взглядом. Но ему ни к чему одни послушные марионетки. Он редко применяет прямое насилие. Контроль может быть разным… степень контроля. Иногда сагон полностью управляет человеком, от которого остается фактически лишь вяло мыслящая оболочка. Очень редко. Сагоны не любят причинять людям вред, и делают это лишь в крайних случаях. Обычно — легкое воздействие, внушение, толчок в нужную сторону. Со мной Цхарн вообще не хочет применять контроль. Я устраиваю его таким, как я есть — он поможет мне стать Правителем и предоставит свободу действий…

Кто его знает. Может, и меня контролирует. До конца никому нельзя доверять…

Я размышлял, лежа в ванне с экстрактом бешиорского тростника… вот такого на Квирине нет. Этот аромат… тело от него становится легким, как в невесомости. Но без всякой тошноты и прочих гадостей. Между прочим, на Квирине явно перебарщивают с запретом наркотиков. Как и вообще с нравственностью. Это уже ханжество. Ну что плохого в том, что человек выкурит сигаретку-другую легкой дури? Спиртное куда страшнее по сути.

В Лервене все мужчины курят сенку, и ничего… нормальные вполне.

Ладно, мне не до Квирина. Надо об Анзоре думать…

Я протянул руку, взял бокал, стоящий на серебряном столике возле ванны, отхлебнул задумчиво.

Это то самое вино, которое я пил, чтобы встретиться с Цхарном… Только очень легкое. В него добавляют вытяжку из листьев туктусы. Бешиорское сырье… еще покрепче сенки. Только разница та, что в Лервене ее употребляли все подряд, а здесь — только посвященные.

Хорошо…

Но надо закругляться…

Я стал вылезать из ванны. Лин тотчас возникла в дверях неслышной тенью, в черном своем узеньком купальнике.

— Массаж, господин?

Я молча лег на кушетку. Лин знает свое дело… тонкие легкие руки заскользили по моей спине. Лин старательно обходила позвоночник — следы «качалки». Я закрыл глаза, погружаясь в нирвану…

Мне было хорошо. Лин тщательно обрабатывала все мое тело. Только когда движения ее стали чересчур уж смелыми, я открыл глаза и предупредил:

— Не очень-то… мне идти надо.

Лин смутилась и попросила прощения. Я откинул голову, не ответив…

Хорошо.

Я поднялся. Лин подала мне костюм — тонкое белье, балахон кора. Я одевался, принимая одежду с ее протянутых рук. Девушка застыла неподвижно, как изваяние… Я потрепал ее по щеке. Лин зарделась.

— Скоро приду, — пообещал я. Хорошая девочка… их тут учат быть преданными. Это тебе не Пати… И не Ада. Мне нравилась и Лин, и ее напарница Гиа. Даже трудно сказать, которая из них больше… И у них это действительно добровольно. Наоборот, они в восторге от того, что я принимаю их ласки.

Стена ванной вся представляла собой плоский аквариум. Какая-то фиолетовая с золотыми искрами рыба тупо тыкалась носом в стекло. Я постучал рыбе ногтем по стеклу и вышел. Лин неслышно скользнула за мной.

Приказать ей удалиться? Я предпочитаю быть один. Слуги у меня на первом этаже, в своем отделении, и в случае чего я всегда могу позвонить… Я сам завел такой порядок. Меня до сих пор смущают неподвижные, полностью покорные моей воле изваяния людей…

Надо привыкать к этому. Мне предстоит быть Правителем. Я должен управлять многими. А эти люди и созданы, чтобы ими управляли… Неизреченная Грязь. Чушь, конечно, но рациональное зерно в этом есть. Действительно, один человек на миллион способен к развитию Духа…

Им хорошо со мной. Я не наказываю их. Почти. Разве что очень мягко. Я прекрасно их содержу. Я добр. Что еще нужно тани?

Впрочем, пусть Лин побудет здесь… Она раздражает меня меньше, чем другие. Вот она уже оделась, я требую, чтобы вне ванной и спальни они ходили одетыми. Все же какое-то подобие целомудрия… хе-хе. Целомудрия. Теперь меня уже в любом случае невозможно назвать скромным мальчиком. И нельзя сказать, чтобы мне это не нравилось…

Я прошел через анфиладу комнат. Надо же, когда-то квиринская трехкомнатная квартирка казалась мне неслыханной роскошью… Пожалуй, до приема я займусь статистикой. У меня еще часа два есть.

Между прочим, потрясает то, что коры — так называемые правители этой страны, призванные принимать все важнейшие решения — практически не работают. Все идет как-то само собой… собственность, в отличие от Лервены, здесь частная. Государственного контроля практически нет. Частные предприниматели как-то договариваются между собой, но правительство к этому не имеет ни малейшего отношения. Занимаются хоть какой-то работой по управлению, похоже, всего два-три человека… остальные все время проводят в сложнейших раздумьях — как доставить себе наибольшее и еще не испытанное наслаждение.

На фоне этих идиотов я выглядел прямо-таки тружеником. Я решил всерьез изучить экономику Бешиоры. Жаль только, что здесь нет мнемообруча. Как только я пробьюсь на приличный пост и получу прямой доступ к Цхарну, попрошу обеспечить… хотя бы для меня лично. А можно обратиться к Федерации…

Стены моего рабочего кабинета были покрыты чередующимися плитами из драгоценных минералов: темно-зеленый ристин переходил в малахит, дальше следовала колонна из салатового маргора, потом — белый кварц с золотыми прожилками… По центральной стене из-под потолка сбегали вниз пышные, обильные потоки зелени… Тихое журчание фонтана с легойской золотой статуэткой не нарушало, а скорее, подчеркивало тишину.

На конторке у стены лежало Евангелие с золотым обрезом. Я так и не заглянул в него снова, все не было времени…

Я опустился на мягкую софу, с ручной вышивкой, с золочеными подлокотниками. Прежде, чем включить компьютер — здесь они отвратительно шумят — поставил на черный столик золотую фигуру для медитации. Меня здесь научили медитировать… как знать, может быть, я сам научусь встречаться с Цхарном — тогда, когда это мне понадобится.

Змея, обвившаяся вокруг шеста. Я смотрел на нее не отрываясь, и очень скоро мне показалось, что змея движется, кольца ее вьются, и дойдя до верхушки дерева, замирают, словно движение теряется, переходит в какое-то иное измерение… в подпространство. Но по-настоящему сосредоточиться мне не удалось — легкий звон прервал медитацию.

Лин смотрела испуганно — она не знала, что я медитировал, и опасалась гнева… Я улыбнулся.

— В чем дело, Лин?

— Господин, вам звонит Иль-Лорн. Он уже звонил, когда вы отдыхали в ванне, но я попросила обождать… Вы сможете говорить с ним сейчас?

— Да, пожалуйста, — я включил видеофон нажатием кнопки. Все-таки техника здесь отвратительная. Ну пусть экран оправлен слоновой костью, что толку — качество изображения ужасное…

Да, Иль-Лорн собственной персоной. Лин приблизилась ко мне и застыла рядом. Что ему нужно, ведь скоро все равно встретимся на рауте.

— Высочайший Дух да приимет тебя в свои объятия, высокорожденный кор.

Я ответил тем же витиеватым приветствием, настороженно глядя в морщинистое старческое личико Лорна.

— Я обеспокоил тебя, Ландзо. — Иль-Лорн с явной натугой выговорил мое имя, сложное для бешиорцев, — достаточно пустяковым вопросом. Мне сообщили, что в подведомственном мне учреждении, ты догадываешься, каком, двое арестованных требуют встречи с тобой.

Я постарался скрыть удивление. Странно… до сих пор я никакого отношения не имел к Ведомству Общественной Безопасности. И к Армии Порядка тоже. Ничего не понимаю… кто-то из врагов вероучения? Узнали, что я квиринец и надеются на помощь, поскольку я не фанат бешиорской веры? Да откуда… из коров-то, кроме Иль-Бадрага, никто не знает о моем происхождении.

И почему именно сегодня?

— Видишь ли, я хотел, разумеется, подождать до утра, — пояснил Иль-Лорн, — но сегодня я сам инспектировал Лечебницу, и мне показали этих двоих как особый случай…

Ох, темнит что-то старикашка…

— Я опасался, что не доложив тебе, я вызову твой гнев, высокородный кор.

Я проглотил тонкое ехидство. Ох, и ядовитый же тип этот Иль-Лорн. Недолюбливает меня. Подсиживает. Да, побаивается — но явно же не до такой степени, чтобы разговаривать подобно тани.

— Ну что ж, благодарю тебя, брат, — сказал я рассудительно, — я непременно заеду завтра утром в твою Лечебницу… Может быть, ты соблаговолишь назвать их имена, высокородный кор?

— Их имена трудно произнести старому языку, не привыкшему к чужеземным наречиям. И однако думаю, что в некоторые подробности я мог бы тебя посвятить… Эти двое уверяют, что хорошо знакомы с тобой.

— Вот даже как? Странно… до сих пор я не знал никаких вероотступников… или возмутителей порядка.

— Видишь ли… Ландзо… эти двое уверяют, что они знали тебя на Квирине.

Это было как прямой удар в сердце. Я приходил в себя несколько секунд, глядя на неописуемо сморщившееся, обезьянье личико кора.

Все-таки они решились… Идиоты, ведь я предупреждал, просил!

Это глупо сейчас. Надо подождать до утра. Иль-Лорн мгновенно разнесет по всему Тарио, что новоиспеченный высокородный кор — вы, конечно, догадываетесь, о ком я — снюхался с какими-то чужеземными шпионами… и вообще это подозрительный тип. Если я подожду до утра, у меня есть шанс спасти репутацию. Мало ли, кто и что утверждает в Лечебнице.

— Они уже неделю находятся в моем учреждении, — добавил Иль-Лорн. Я сжал кулаки под столом. До утра… я-то могу и подождать, мне все равно. А вот что с ними сделают до утра? Знаю я эту Лечебницу. Но нельзя рисковать карьерой… Мне быть Правителем.

— Спасибо, кор, — я постарался говорить как можно беспечнее. — Я подумаю, когда и как мне лучше навестить этих… кстати, в чем они обвиняются? В шпионаже?

— Разумеется, кор.

— Я так и подумал.

— Это уже доказано. Казнь через семь дней, — сообщил Иль-Лорн, — возможно, вы захотите присутствовать.

Спокойно, Ландзо, спокойно.

— В любом случае я благодарю вас за информацию. Думаю, мне следует встретиться с этими шпионами. Я постараюсь выбрать время.

Иль-Лорн мило попрощался и отключился. Сволочь. Наверняка весь разговор на пленке, и теперь отправится к аналитикам. Будут каждое движение моих бровей анализировать. Лишь бы меня подсидеть… О Цхарн, никогда не думал, что карьера — это такая гадость, такая грязь.

Я встал. Что же делать, Цхарн, что же делать?

Если бы ты контролировал меня… может, так оно было бы и проще.

Лин оказалась совсем рядом со мной, она протянула мне на ладонях коровскую шапочку с кистями — на выход. Цхарн, даже она догадалась, что я выйду прямо сейчас! Что же говорить о старой лисе Лорне… Я нахмурился. В глазах Лин промелькнул страх, девушка чуть отшатнулась.

Может быть, через пару лет я и дойду до того, чтобы воспитывать подчиненных оплеухами. Но пока я еще не привык к этому страху… Я ободряюще улыбнулся Лин и заметил, что она одета в любимый мой черный обтягивающий блестящий топ без бретелек, так чудно оттеняющий белоснежную кожу груди, и особенно эти ровные, идеальные полушария, нежные холмы, выступающие над кантом. Я не удержался и потрепал эти полушария, проникнув и в тенистую умопомрачительную впадинку между ними. Лин застенчиво улыбнулась.

Идиоты, идиоты… Я сел в машину, махнул рукой шоферу. Ведь я же сразу связался с ними!

Сразу же, как только у меня появился доступ к космической связи. Разговор, правда, получился странный. Кажется, они мне не поверили. Думали, что меня заставили, что я говорю это не по своей воле? Да нет… ведь они же видели, чувствовали по интонациям — я свободен. Я действительно решил остаться на Анзоре! Это моя Родина, и это мое право.

Почему они не поверили мне? Почему не вернулись домой, не послушались меня?

Идиоты… они дорого за это расплачиваются. Конечно, казни я не допущу, но им и сейчас уже хорошо досталось, знаю я эту Лечебницу. Там лечат от неправильных мыслей, и очень успешно. Кто, интересно? Конечно же, Валтэн. Он ко мне до сих пор относится как к ребенку. Кстати, как-то он и сам обмолвился: «У меня только три дочери. Жена не хотела больше детей…» (а на Квирине это звучит как что-то жутко постыдное — как это можно «не хотеть детей»?) «Я всегда хотел иметь сына, вот такого, как ты, Ланс». Да, по возрасту я гожусь ему в сыновья. Но нельзя же ко мне из-за этого относиться как к собственному ребенку!

И кто-то из ребят — Вен Ри-Тори или Герт Галнис? Не знаю, кто. Я с обоими работал, отличные парни. Не знаю, кто из них решился. А второй, наверное, ждет на орбите.

Шофер припарковал машину в подземном гараже. Я вышел, подошел к лифту. Поправил перед зеркалом шапочку, вечно она сползает, и крест на груди, покрытый мелкими бриллиантами. Тоже неудобство, все время таскать приходится. Надо будет отменить… но не сразу. Мне-то их христианские заморочки глубоко безразличны, а вот бешиорцы могут и возмутиться. По крайней мере, для королевской власти можно предусмотреть какой-нибудь иной символ.

Треугольник, хотя бы, глаз Цхарна.

Кстати, тоже проблема — не выдать его имени. Это сложно, мы с детства привыкли: «иди ты к Цхарну» или «клянусь Цхарном». А для них это имя злейшего врага. Они же не могут подняться над национальными предрассудками, как это сделал я.

Ничего, со временем привыкнут. А может быть, Цхарн и мне не открыл настоящего имени. Может, мы будем называть его как-то иначе. Когда он пожелает открыть себя, конечно. Если пожелает…

До раута всего сорок пять минут. Времени мало…

Не явиться на раут нельзя. Нужно мгновенно решить эту проблему.

Дежурный по следственной части долго путался в словах, запинался и наконец согласился прямо провести меня к презренным шпионам, требующим моего присутствия. Я подозревал, что разговаривать с ребятами придется в присутствии охраны… Плевать. Это всего лишь тани… все равно что говорящие животные.

Мы миновали длинный ряд дверей, двойных, состоящих из собственно ксиоровой прозрачной двери (которая, к примеру, не пропускает звуки) и стальной прочной решетки. У одной из дверей дежурный и охранник остановились. Я стиснул зубы, стараясь скрыть волнение.

Дежурный отпер решетку, затем ксиоровую дверь. Я шагнул вовнутрь. Замер.

Герт, лежавший на нарах, приподнял голову. Глаза странно блестели на окровавленном, черном от побоев лице. Валтэн, которому, видно, досталось меньше, сидел рядом с ним.

— Привет, Ланс, — сказал он вяло.

Впрочем, тоже… левая рука висит совершенно как тряпка. Под глазом синяк. Да и просто побоями здесь не ограничиваются.

Я обернулся на охранников, застывших у дверей изваяниями. Нет, они не уйдут, конечно.

Но и не поймут ничего, ведь говорим мы на линкосе.

— Зачем вы решили искать меня? Ведь я просил…

— Слушай, Ланс, — сказал Валтэн, — ты тут у них, как я вижу, большая шишка. Ты бы распорядился, что ли, чтобы дали воды. Видишь, Герту совсем плохо.

Я обернулся к охранникам и велел принести воды.

— Вам что, пить не дают?

— Дают… но мало, — пояснил Валтэн, — ну так что? Выбираться отсюда будем?

— Вас собираются казнить, между прочим.

— Догадываемся. — Валтэн принял кувшин из рук охранника. Помог Герту приподняться и напоил его. Потом сам выпил воды. Поставил кувшин на пол.

— Я вас выведу, — сказал я, — но не сейчас. Мне нужна санкция… в общем, я должен договориться.

Честное слово, в этот момент мне было плевать на себя и на карьеру… конечно, вся эта история здорово осложнит мне рост, ну да что поделаешь… не оставлять же их здесь.

— Долго? — спросил Валтэн.

Я подумал.

— Часа два… Я получу санкцию. Потерпите еще немного?

— Куда деваться-то? — буркнул мой учитель.

Едва ли не бегом я покинул здание тюрьмы. Нехорошо опаздывать… эх, если бы у меня было хоть часа два в запасе! Нет ничего хуже, чем приставать к людям с такими вопросами на рауте. Мне нужен Иль-Бадраг, он единственный, кто может тут помочь. Ладно, ничего… Цхарн за меня. Он ведет меня к власти. Такая мелочь не может мне помешать.

Все уже собрались. Я совершил ритуал поклонения перед домашним алтарем. Сбросил верхний балахон на руки слуги. Вошел в залу, радостно улыбаясь.

Кивнул по очереди нескольким наиболее важным корам, в том числе, Иль-Лорну. Понял ли он, что я уже был в Лечебнице? Надеюсь, нет. Ага, вот и Бадраг, в самом углу. Это удобно…

В центре зала уже танцевали три женщины. Оригинально… тела их были густо оплетены черными кожаными змейками. Это и вся одежда… Коры пялились на танцовщиц. Аж слюни текут, пердуны старые… Я незаметно сел в уголок, недалеко от Иль-Бадрага.

В другое время я и сам бы воздал должное созерцанию. Число танцовщиц все увеличивалось, присоединялись новые женщины. А вот количество одежды, точнее, черных змеек на них уменьшалось… по полу стелился дым — благовонное курение. Слуги разносили по залу напитки. Я машинально взял бокал тускаты.

Вообще-то это хорошо, чтобы расслабиться… во второй части такое начнется, что лучше забыть все моральные нормы. Мне уже случалось участвовать в подобных раутах. Но сегодня я расслабляться не могу.

Как раз лучше подождать до второй части, чтобы незаметно исчезнуть.

Все-таки это безобразие, разврат этот. А детей в интернаты сдают… Когда я буду править, восстановлю семьи. Женюсь на Лин… Или на Гиа? Ладно, введу многоженство…

Я заметил, что Иль-Бадраг оказался уже совсем рядом со мной. Зашептал мне в ухо.

— Да приимет тебя Дух, брат.

— И тебя также, — ответил я ему. Удачно, что он заговорил первым. Но медлить нельзя, иначе он окосеет и ничего не будет соображать.

— Брат, я хочу к тебе обратиться с просьбой…

К счастью, Иль-Бадраг — начальник ВОБа, и Лорн ему подчинен. Лорн ненавидит меня, но Бадраг, вроде бы, заискивает. Наверное, мой выход из «цимо» его сильно потряс…

— Я рад исполнить любую твою просьбу, брат.

— Ты еще помнишь, что я с Квирина? Так вот, у тебя в Лечебнице содержатся двое людей оттуда. Это мои друзья. Они не шпионы, просто искали меня. Дай мне разрешение на то, чтобы их вывести из Лечебницы. Я их просто посажу в корабль и отправлю домой. Они здесь больше не появятся…

Я смотрел на Бадрага в упор. Неужели откажет? Это сильно осложнит задачу…

Цхарн, да чего я вообще вожусь с этими идиотами? Их предупреждали? Предупреждали. Просили? Конечно. Не могут жить без приключений — это их проблемы.

Ладно, я все-таки попробую что-нибудь для них сделать. Нехорошо как-то…

— Пойдем. — Иль-Бадраг поманил меня за собой. Неужели так просто? Я проскользнул вслед за ним в кабинет. Кор вынул бланк и что-то на нем начирикал. Прижал печатью. Протянул мне.

Так. Главное, не рассыпаться особенно в благодарностях. Помощь нужно принимать как что-то само собой разумеющееся.

— Благодарю, брат, — сказал я небрежно, складывая бланк и пряча его в карман, — обещаю не остаться в долгу.

Мы вернулись в зал. Женщины уже разбредались, и каждый стремился захватить себе подругу. Мне это было не особенно нужно сегодня, но какая-то черноволосая красотка с яркими, полными губами буквально повисла на мне. Я подхватил ее, сел на выступ пола и усадил девушку к себе на колени. Цхарн, что-то там такое зашевелилось… нет, не до того мне сегодня. А девушке, конечно, хочется — если уж гулять, так хоть с молодым и симпатичным, большинство-то коров — старые, толстые и со следами невоздержанности на лице.

Началось богослужение. Я почти не слушал, полубокал тускаты и теплые прелести сидящей на мне девицы делали свое дело, да к тому же мысли мои были заняты другим — как бы выбраться отсюда…

Служба, впрочем, не была долгой. Остальные были разгорячены куда сильнее меня. И когда свет стал красноватым и полупризрачным, девица прильнула ко мне, я мягко, но решительно отвел ее руки.

— Я не нравлюсь тебе? — прошептала она, глядя на меня почти с отчаянием. Я покачал головой.

— Все в порядке, крошка, мне нужно выйти.

Я кое-как освободился из ее объятий… может быть, следовало все же быстренько для успокоения девушки совершить акт. Да, с такой быстренько не получится, их обучают заводить клиента и держать заведенным подольше, чтобы удовольствие растянуть… Ладно, Цхарн с вами.

Я перешагивал через тела, распростертые на пушистых коврах. Кажется, никто и не заметил, что я ухожу… и хорошо.

Холодный воздух отрезвил меня. Слава Цхарну, а то я совсем уже превратился в животное… секс и удовольствия, больше меня ничто не интересует. Так нельзя… Все, с завтрашнего дня начну новую жизнь.

Начнешь ее тут, как же…

Я отпустил шофера. Скорее всего, мне придется везти их самому, нечего связываться с тани в таком деле. Герт, наверное, вообще не сможет идти.

Снова повторяется дневная история. Разговор с дежурным, допуск…

— Все в порядке, господин. Вы можете их забрать…

— Ну так пойдем.

— Они сейчас на процедурах…

Так я и думал. Сволочи. В кои-то веки в этот гадюшник попали нормальные люди, так что эти обезьяны сделали с ними. Мы миновали камеры и прошли в отделение «процедур».

Охранник раскрыл передо мной дверь. Я шагнул внутрь.

Да-а…

Валтэн был привязан к креслу — это аналог нашей «качалки». Точно такие же пластины, устанавливаются они не только на позвоночник, но и по всем нервным сплетениям тела. Разбитое лицо перекошено и залито слезами — я никогда у Валтэна не видел такого лица.

А Герт висел на руках, связанных и закрученных назад, вывернутых веревкой. Ноги его не касались пола… Я шагнул к нему. Цхарн, да где же тут узел… ни ножа, ничего. Дрожащими руками я отвязал Герта. Он рухнул на пол, но я успел поймать его и уложить осторожно. Потом я подошел к Валтэну и распустил ремни. Охранники не помогали мне, но и не препятствовали.

— Все, — сказал я, — мне удалось достать освобождение.

Говорил я, разумеется, на линкосе.

— У вас есть ландер? Как вы предусматривали эвакуацию?

— Ландер есть, — сказал Валтэн, — нужна машина. Герт не дойдет.

Казалось, ему и говорить было больно.

— Ты сможешь вести ландер? — спросил я. Валтэн посмотрел на меня в упор.

— Ты поведешь, Ланс. Мне тяжело. Рука…

— Ри-Тори на орбите? — спросил я. — Вы можете его вызвать из ландера.

— Я не понял, — сказал Валтэн, — ты что, собираешься остаться здесь?

— Конечно, — ответил я, — я вас отвезу к ландеру. Вообще, Валтэн, вы здорово подпортили мне репутацию, но ладно… вам тоже досталось. Валтэн, ведь я просил вас уйти домой.

— Ладно, пошли, — сказал Валтэн, помолчав, — там разберемся.

Дежурный по этажу выступил вперед.

— Господин, мы должны присутствовать… так стоит в бумаге. Я обязан проконтролировать отправку…

Змея Бадраг… конечно, как же, а вдруг зловредные шпионы не отправятся восвояси. Ну ничего. Главное — я имею официальное право ребят отпустить. А охранники даже и помогут.

Ландер они оставили в пригородной роще, почти без маскировки. Странно, что до сих пор его не нашли. Я выскочил из кабины.

Моих ребят везли в кузове под охраной. Пришлось согласиться, да и в кабине есть место только для одного. А с моей стороны было бы очень странно ехать в кузове.

Двое охранников вытащили носилки с Гертом. За время пути ско пришел в себя, похоже. Носилки поставили возле ландера, и Герт сразу же попытался сесть, навалившись на стойку опоры. Ему это удалось…

Валтэн вышел сам, пошатываясь, встал у крыла.

— Пойдем, Ланс, — сказал он, — погрузим Герта, ты поведешь машину.

Кажется, он до сих пор не понял, что я действительно не собираюсь на Квирин.

Четверо охранников встали в отдалении у грузовика. Ждали меня…

— Валтэн, слушай… я вам благодарен, вы отличные парни. Но я вас предупредил, и повторю снова: я не собираюсь возвращаться. Не забывай, что я не квиринец.

— Ты и не беши, — возразил Валтэн.

— Я анзориец. Анзора — моя Родина. Я должен быть здесь.

— Ты должен быть… — повторил Валтэн, — с ними? — он кивнул на охранников.

— Я не с ними. И не с вами. Я сам по себе. Валтэн, ты же не собираешься меня уговаривать?

— А что ты будешь делать здесь? Один? — спросил Валтэн тихо. Я разозлился — да ему-то какое дело…

Люди. Всего лишь люди. Надо быть снисходительнее. Я не такой, как они.

— Валтэн, у меня есть шанс пробиться к власти. Я их научу жить по-человечески… слушай, оставь меня в покое, а?

— К тому времени, как ты пробьешься, ты сам разучишься жить по-человечески, — сказал Валтэн. Что-то кольнуло меня в сердце. А ведь он прав…

— Ну хорошо. Но это мое дело, верно?

— Ланс, не валяй дурака… пошли, — сказал Валтэн негромко. Что за идиотизм? Ни малейшей благодарности, что я потратил столько сил и времени, чтобы их освободить. Отнесся к ним по-человечески… и вот результат.

— Ну ладно, — сказал я, — мне некогда, Валтэн. Давай позывные Ри, я его вызову, — я занес ногу, чтобы лезть в ландер. Но Валтэн не двигался.

— Ну? Валтэн? В чем дело?

— Видишь ли, Ланс… без тебя я отсюда никуда не пойду, — сказал он.

— Мы никуда не пойдем, — уточнил снизу еле слышный голос Герта. Я посмотрел на него. Видно было, что ему очень тяжело сидеть, и еще не стонать при этом.

— Что за глупости? — спросил я, — мне кажется, я самостоятельный человек и могу решать, где мне жить. И чем заниматься.

— Правильно, — согласился Валтэн, — и мы самостоятельные люди. И без тебя мы никуда отсюда не полетим.

— Через неделю вас казнят, — сказал я. — Валтэн, серьезно! Я ничего не смогу сделать. Я еле выбил эту бумагу. Если вы откажетесь уходить, вас убьют. Моего влияния не хватит… И еще неделю вас будут мучить… вы хотите, чтобы этот кошмар продолжился? Валтэн, я этого не хочу!

Оба ско молчали. Молчание нависло над нами, как туча.

Валтэн повернулся к Герту.

— Ты иди, — сказал он грустно, — у тебя трое детей маленьких.

— Четверо, — уточнил Герт, — уже четверо. Если ты останешься здесь, то и я…

— Вы знаете, как здесь казнят? — спросил я.

— А ты уже смотрел казни? — поинтересовался Валтэн. Я промолчал.

Идиоты… идиоты же! У них семьи… У Герта дети маленькие. И я ему никто. Так, коллега. С Валтэном мы хоть действительно друзья, летали вместе много. А тут… Да какие вообще могут быть соображения, когда сейчас им предстоит вернуться к этим вот охранникам, к этому же кошмару… и на это они готовы?! Чего ради?

Ради меня? Но я же прошу, я умоляю их улететь. И мне не плохо вовсе.

Просто они почему-то думают, что могут решать за меня…

Интересно, мог бы Цхарн ради меня согласиться на такой вот ужас?

Что это я думаю? Он наверняка умеет отключать ощущения боли. Для него все это вообще не имеет никакого значения. Он же не человек.

Не человек. А это — люди. Всего лишь люди. Ненавижу людей! Ненавижу их самомнение, их желание решать за меня…

Ничего, возник внутри какой-то голос, мягкий и тихий, приятный, как журчание ручейка, — ничего… ты их больше не увидишь. Их увезут… Они просто исчезнут из твоей жизни. Ты забудешь. Да, на пути к Настоящему могут быть и такие препятствия… но ты преодолеешь и это. Невозможно остаться чистеньким и красивым, если хочешь сделать в жизни что-то стоящее.

— Валтэн! — крикнул я. — Прошу тебя! Пожалуйста! Пожалуйста! Я должен остаться здесь!

Герт поднял ко мне окровавленное лицо.

— Кто-то заставляет тебя остаться здесь, Ландзо? Кто-то держит тебя? Почему ты должен?

Он говорил удивительно мягко, словно это я был изранен и не мог двигаться, а он меня успокаивал: ничего, мол, потерпи, пройдет.

Я почувствовал позыв к рыданию. Еще этого не хватало. Слезы побежали по щекам. Не могу… не могу. Цхарн, я недостоин.

Ты достоин, убеждал меня внутренний голос. Ты сможешь. Это же так просто…

Я упал на колени перед Валтэном.

— Прошу тебя… пожалуйста… я был с тобой, Валтэн. Но я же анзориец. Пойми. Я не смогу… если вас убьют… я не могу. Я должен быть здесь.

— Только не так, — сказал Валтэн, — ты сам чувствуешь — не так? Идем, Ландзо… ты потом вернешься, если захочешь.

Потом… потом не получится. Мне уже не вернуть завоеванных позиций. И Цхарн отвергнет меня как недостойного.

Цхарн…

Я вдруг почувствовал мягкое, легкое прикосновение к голове. Я был уже не здесь… Я успокоился.

Все происходящее потеряло свое значение. Ведь не нервничаем же мы из-за червей, насаженных на крючок, когда рыбачим?

Неземной свет разгорался вокруг. Я был в ином, совсем ином мире… Я поднялся выше верхушек деревьев. Город расстилался внизу. Вся Анзора лежала под моими ногами.

Это твой уровень, шепнул мне голос. Это твоя жизнь.

Я был совершенно спокоен. Безразличен. Мало ли людей там, внизу? Кто-то из них совершает подлости, кто-то умирает в мучениях. Так бывает всегда. Что мне за дело до этого? Мне не изменить порядок вещей. Я могу лишь следить… наблюдать… Это мои города. Мои леса… мои люди.

И рядом со мной — Цхарн.

Я равен ему. Я почти такой же, как он, и стану таким же. Какое счастье!

Цхарн улыбался мне. Он положил руку мне на плечо — как равному.

— Смотри, вот этот мир…

Я смотрел вниз. Какая-то точка, пятнышко очень сильно мешало мне. Как соринка в глазу. Я даже протер глаз. Не помогает. Все так хорошо внизу, так покойно… так приятно смотреть на землю, когда летишь медленно, на гравидвигателях. Леса лежат темноватым мхом, и желтыми квадратами между ними — поля. Города — как расчерченные по линейке коробки кварталов. И только вот это пятнышко… как пробоина на лобовом стекле ландера. Мешает. Это кровь, понял я. И стал смотреть внимательнее, чтобы убрать это мешающее мне пятнышко. Но оно становилось все больше.

Сзади Цхарн что-то говорил мне… я не слышал. Я видел Герта на полянке и Валтэна. Герт был завернут в простыню — его ведь даже не одели в Лечебнице, и белое полотно уже все было в крови. Валтэн опирался о крыло ландера, придерживая сломанную руку. В глазах застыло страдание.

— Пошли, — я вскочил на крыло, потом в кабину. Протянул руку, помогая Валтэну втащить Герта в нижний люк. Я окончательно стряхнул наваждение… прости, Цхарн, видно, я и в самом деле недостоин. Я просто человек. С этим ничего не поделаешь. Ты ошибся, я не способен к развитию Духа. Я не могу быть правителем Анзоры. Я не выдержал первого же испытания.

Валтэн неловко возился рядом со мной, пытаясь пристегнуться. Я помог ему. Сбросил балахон, стесняющий движения.

— Господин! — крикнул охранник, подбегая к ландеру.

— Уйди! — приказал я. — Я должен доставить их на орбиту. Скоро вернусь.

Удивительно, но ни раньше, ни позже у меня не возникло реально такой мысли — доставить ребят на корабль, захватить ландер и самому вернуться на Анзору.

Я включил зажигание. Начал подготовку к старту. Надо же, как давно я не летал… Забыл, что это такое. Стрелки скакнули к нулям. Я поднял машину вертикально на гравитационных, развернул сопла к земле и начал набирать высоту, используя мягкую, спиральную траекторию.

Ри отправил меня в медотсек, позаботиться о раненых. «Крета» была пристыкована к их патрульнику, и мы решили так и оставить. Герт был в тяжелом состоянии, кому-то надо за ним ухаживать, Валтэн тоже вряд ли способен на что-то серьезное… Я попросил Ри поторопиться, и он повел спарку полным ходом к ближайшему подпространственному выходу.

Я спустился в медотсек. Валтэн уже подключил Герта к диагностеру. Я велел ему лечь, поставить себе зена-тор и не двигаться, и сам занялся пострадавшим.

Герту здорово не повезло. По-хорошему, ему нужен был врач, и немедленно. Диагностер показал множественные переломы и несколько довольно серьезных внутренних кровотечений. До казни он, вероятно, и не дожил бы… Почки уже почти отказали. Я ввел ему раствор реанимирующих нанотелец. Диагностер слегка успокоился. Угрожающим оставалось скопление крови под мозговой оболочкой, но тут я — без операции — ничего сделать не мог. Потеря крови была около полутора литров, но я решил обойтись одной только плазмой.

Герт был надежно усыплен. В таком состоянии лучше и не приходить в себя. Я подошел к Валтэну.

Он был не так сильно избит. Зато черные точки, следы пластинок, яснее выделялись на теле.

— Ничего, Ланс, — заговорил он, — у меня пустяки. Помоги мне только с рукой.

Перелом был, конечно, с приличным смещением. Ну что ж, вправлять будем на Квирине. Я взял гибкую шину, завернул руку, поставил застывать.

Заклеил ссадины на лице Валтэна.

— Пить хочешь?

— Не откажусь, — согласился Валтэн, — кстати, насчет пожрать тоже. А ты как?

Я отправился в Пост за ужином. По стандартному времени близился вечер.

Ри занимался подготовкой к выходу в подпространство. Я вдруг поймал себя на том, что мне неудобно его окликать…

Раньше я бы и не задумался об этом.

Ладно, пусть работает. Я тихонько проскользнул за его спиной в направлении кухни. Но Ри — ско все-таки — услышал и обернулся.

— Ланс? Ну что там?

— Ничего, — сказал я и кратко описал состояние обоих. — Валтэн есть хочет. Я возьму?

— Да, конечно. И сам поешь, я уже перехватил, пока вас ждал.

Я прошел на кухню, заказал стандартный ужин. В закутке за машиной стояло маленькое круглое сиденье, и на него я опустился в ожидании заказа. В этот момент Ри вышел в подпространство. Я ощутил привычное подташнивание. И сразу — целая волна совершенно новых, иных ощущений…

Мир перевернулся. Изменился. Стал острее и тоньше. Я вдруг подумал, что могу снова встретить Цхарна. Испугался слегка. Но Цхарн молчал…

Зато я вдруг увидел себя другими глазами. На мне все еще был балахон кора с полоской, я и переодеться не успел.

Значит, вот так воспринимали меня друзья. Квиринцы. Ско. Вот таким я был для них… Король, правитель Анзоры. Чушь какая! Как я мог в это поверить? Как я мог стремиться к этому? Мне вдруг стало нестерпимо стыдно. Я понял, что из-за меня пережили ребята. Я вспомнил, как говорил с ними в последний раз по радио: как надменно, недоговаривая, неискренне, словно приказал им уходить. Конечно, они поняли, что это не я…

Не я — но кто же? Ведь сагон вовсе не давил на мою волю, не менял ее. Обманул ли он меня? Не знаю. Может быть, даже и не обманул. Может, я мог бы стать при определенных условиях правителем Анзоры, а позже — и сагоном. Духовное развитие, и все такое.

Они вытащили меня. Вытащили… Я вдруг, неожиданно для самого себя, заплакал, ткнувшись лбом в прохладную поверхность машины. Стыд какой… Как я мог допустить, чтобы из-за моей только глупости, слабости, идиотизма, мои друзья пережили такое… Как я мог так разговаривать с ними…

Господи, я же никогда, никогда себе этого не прощу!

Машина, загудев, выплюнула ужин на поднос. Я вытер лицо ладонью, поднялся. Надо покормить Валтэна.

Когда я с подносом спустился вниз, Валтэн крепко спал, аккуратно положив рядом больную руку и посапывая. Будить его я не стал, поставил поднос с едой и питьем возле кровати. Проверил Герта, вроде бы, состояние стабильное. Самому мне есть не хотелось, и я повалился рядом с друзьями на свободную койку.

Кто я, Цхарн?

Кто я, скажите мне хоть кто-нибудь!

Я действовал как лервенец, общинник — бомбил вражеские заводы — и мне стало нестерпимо стыдно, едва я посмотрел на себя глазами квиринца. Но когда я был общинником, и когда я был посвященным беши — мне было смешно даже вспоминать о Квирине. Квиринцы казались мне какими-то недоразвитыми, ограниченными инфантильными людишками. Их интересы — детскими и примитивными. Их моральные нормы и ограничения — надуманными и неестественными.

Однажды я смотрел на мир глазами сагона… или взглядом, который мне хотел навязать сагон. И с этой точки зрения весь мир начал казаться мне иным.

Но потом я вернулся, я снова стал ско — ребята заставили меня вернуться, хотя и дорогой ценой. И мне стало так стыдно за свое поведение, так мерзко и противно, что я не смею поднять на них глаз… я плачу в подушку.

Почему в мире существует так много разных точек зрения, и то, что хорошо с одной — всегда мерзко и отвратительно с нескольких других.

Мне бы хотелось быть только квиринцем, как ребята, и жить всегда только так. Но я уже не могу, ведь я не родился квиринцем. И я понимаю и беши, и лервенца. И даже Цхарна понимаю в какой-то степени, вот что ужасно.

Кто же я? Почему я вижу и понимаю все, но сам не знаю, как мне вести себя в следующий момент? Кому я принадлежу? За кем должен идти?

Заманчиво, конечно, сказать — решать все самостоятельно. Но в том-то и беда, что не получается. Я просто не знаю, что правильно. Не могу понять.

Как мне сделать этот выбор?

Часть 7. Ветер спасения

К утру Герт заснул. А мне спать уже не хотелось, какое-то странное возбуждение овладело измотанным мозгом, я подошел к окну — неясный свет еще только разгорался в небе, проникал в палату сквозь окно, чуть касаясь темных контуров и линий предметов. Это уже третья ночь без сна… почти без сна. Ничего страшного, Сэйн придет утром и сменит меня. Хорошо бы, конечно, дождаться врача…

Я как-то совсем отупел. Ничего уже не соображаю. Безразличие… да, полное безразличие ко всему. Вот Герт заснул, и это уже радость. Я даже почти забыл о том, что в час у меня назначена встреча. И что я буду говорить? Я виноват. Да, конечно же, я виноват. В принципе, я готов отправиться на Сальские острова… или на полное психосканирование. Все, что угодно. Хотя почему-то Валтэн не думает, что я виноват… надо будет слетать к нему в санаторий. Как только Герту станет легче. Но Валтэн — он любит меня. Поэтому и прощает. Дэцин Вайгрен скажет все, как есть. Я виноват, не по закону, в общем-то, никаких законов я не нарушал, и даже Устав не нарушал, я ведь был не на службе. Но это из-за меня пострадали ребята, и хорошо еще, что выжили, и неизвестно, как все это отразится на дальнейшей жизни Герта, на психике и здоровье, может быть и такое, что он больше и летать не сможет. Поэтому у меня как-то нет страха перед встречей с Вайгреном. Я и сам думаю о себе очень плохо, и правильно, если он меня осудит… и отправит на психосканирование, ведь еще неизвестно, не являюсь ли я эммендаром, марионеткой сагона. А в самом деле… нет, я ничего такого не чувствую. И Цхарн больше меня не тревожит. Мне кажется, что я совершенно независим, но… в том-то и беда, что я больше не доверяю самому себе. Ведь и в Беши мне казалось, все, что происходит — зависит от моей воли и обусловлено только ею.

Мне просто все равно. Я слишком устал. Но Герту куда хуже, чем мне. Эти боли, которые у него возникают всегда после полуночи, не снимаются лекарствами, и вообще необъяснимы, но так всегда, объяснил врач, всегда, когда речь идет о сагонах и сагонских технологиях, тут ничего не поделаешь. Но кажется, сегодня он мучился немного меньше. Может быть, все-таки пройдет… Господи, хоть бы прошло! Я подошел к Герту. Ресницы сомкнуты, шрамы на лице уже совсем побледнели, заживают окончательно. Спит, вдруг шевельнулась во мне радость. Я с ним сидел всю ночь, ведь нужно, чтобы кто-то был рядом, держал за руку, давал попить, включал тепловой излучатель, вызывал врача… Но и врач тут ничем помочь не может. Никто даже не понимает природу этой боли… А Герт боится ночи. Он ничем не показывает это, только к вечеру становится более оживленным, рассуждает, шутит, а в глубине глаз — безмолвный, скрытый страх.

Может быть, и хорошо, что Сэйн не знает всего этого. У них грудной малыш, ей кормить надо. Поэтому я и взялся сидеть с Гертом. Этим не искупить вину… впрочем, они не рассказали Сэйн, что все это — из-за меня. Но я-то сам знаю. Этим не искупить вину, но почему-то я уверен, что мое место — рядом с ним.

Может быть, поспать еще немного? Да нет, шесть утра… Не стоит. Тихонько вошла ученица, только что пришедшая на смену, молоденькая Эйли. Ей всего лет шестнадцать, через какое-то время она и сама станет врачом. Кивнула мне, подошла, постояла рядом с Гертом.

— Все в порядке, Ланс? — спросила тихонько.

— Да, — прошептал я в ответ, — когда придет врач?

— Думаю, сегодня не раньше девяти…

Эйли подошла, пристегнула еще одну полупрозрачную капсулу к зена-тору на руке Герта.

— Недавно заснул?

— Да… с полчаса всего.

Эйли посмотрела в лицо спящего, повернулась и тихонько вышла. Я сел в кресло у изголовья и через несколько минут задремал.

Я проснулся словно от толчка, хотя ничего не изменилось, Герт был все так же неподвижен. Но у стеклянной двери, с той стороны стояла Сэйн, младенец привязан у нее на груди. Я тихонько вышел.

— Ара! Ну как? — негромко спросила Сэйн, кивнув на дверь палаты.

— Все так же, — сказал я, — а как же ты… с малышом?

— А ничего. Скоро придет Нэсса, она мне поможет. Полчаса-то я посижу с обоими, ничего не случится. Ты иди домой, Ланс. Устал ведь, которую ночь сидишь…

— Может, я дождусь лучше Нэссы?

— Да нет, ты иди.

Мы вместе с Сэйн вошли в палату. Она положила малыша на вторую кровать, специально предназначенную для ухаживающего за больным. Устроила вокруг что-то вроде гнездышка, чтобы ребенок не выполз. Потом подошла к спящему Герту, наклонилась над ним, глядя в лицо, постояла так. Обернулась ко мне и сказала шепотом.

— Ты иди, Ланс… Иди, ничего.

— Я приду часа в три, не раньше.

— Хорошо.

Я слегка сжал пальцы Сэйн и вышел из палаты. Солнце уже выползло над городом, в белесое зимнее небо, и холодный воздух неожиданно жестко сковал кожу. На стоянке я выбрал один из безликих общественных флаеров, сразу с места дал полную нагрузку, и оказался почти вровень с солнцем. Так казалось… Еще мелькнуло, что вот совсем недавно я и представить себе такого не мог, а сейчас быть в небе для меня — так же естественно, как ходить. И ничего особенного в этом нет… И скоро эта мысль даже перестанет мелькать. Я уверенно опустил флаер на посадочный стояк, вылез и сразу же оказался в квартире.

Встреча с Дэцином Вайгреном в час. Я порядком устал, это верно. И у меня есть еще почти четыре часа. Я сбросил одежду, в одних трусах прошлепал на кухню. Иногда так хорошо просто побыть одному… В своем доме, к которому так привык. Почему я совсем не думаю о встрече с Дэцином? Ведь это очень серьезно, это даже страшно. Мне не так легко было решиться даже на разговор с ним. Наверное, можно и не решаться, ведь я был не на службе, это никого не касается. Никаких законов я не нарушил. Только вот честным ско после этого я себя чувствовать уже не буду.

Любимый завтрак, кошмар диетолога — соленая рыбешка, салат с майонезом и пиво.

Ладно, в патруле так не покайфуешь. Но сначала — мыться. Циллос, повинуясь приказу, уже наполнил внутренность ванны теплой, почти горячей водой, пахнущей лепестками сандары, снимающей стресс и усталость. Я лег и почти растворился в покое, невесомости, легком цветочном аромате… собственно, на этом все и кончилось. Через пятнадцать минут меня разбудила негромкая (заранее запрограммированная, разумеется) музыка, и я, собрав все силы, полез из остывающей воды, горько сожалея, что не удалось даже понаслаждаться ванной как следует… заснул сразу. Завернувшись в полотенце, отправился на кухню и сел поглощать свой безумный завтрак.

А ведь признайся, хочется в глубине души, чтобы Дэцин сказал: ты не виноват. Ну в самом деле, не виноват же я! Я и сам себя не чувствую виноватым. Все как-то само собой… получилось. Конечно, сагон меня не ломал, я добровольно согласился ему служить. Но ведь он обманул меня… сыграл на глупости моей, неопытности, незнании… Господи, каким же я был дураком! Я просто дурак, но не злодей же. Неужели Дэцин этого не поймет?

А если снова такое случится, ну мало ли что… конечно, больше я не поверю ему ТАК. А как-то иначе? Если он снова найдет какую-то возможность меня обмануть. Получается, что я человек совершенно ненадежный… н-да. И летать мне нельзя. Вот это самое страшное, если честно. Я уже так привык быть ско… привык летать. Но действительно, ведь если мне снова придется встретиться с сагоном, я не могу за себя поручиться. Вот что страшно, я сам себе не верю…

Все, хватит. Я сунул тарелку и пивную кружку в машину. Хватит думать о всякой ерунде. Надо сначала поговорить с Дэцином, а потом уже впадать в панику… если вообще впадать.

Я влез под одеяло и отключился почти сразу. Проспал два с половиной часа, потом циллос разбудил меня боевым маршем «Во имя Цхарна вперед к победе» (специально заказал в сети, мелодию и слова я помнил, а оркестровку мне сделали по заказу… очень бодрит). Я оделся, привел себя в порядок, прихватил то, что было мне нужно для больницы, и, вскочив во флаер, направил машину к «Синей Вороне».

Я бегло окинул взглядом зал — Дэцина еще не было. На эстраде двое парнишек наигрывали на капеллийских двухрядных гитарах. Народу мало… В «Синей вороне» все пространство разгорожено на небольшие отсеки, не то, чтобы глухо, а так, чтобы только не мешать друг другу (да еще и звукоизолирующим полем накрыты, где оставлен только канал от эстрады). Я выбрал столик у окна, хоть и вид был самый неприглядный — серое слепое небо, струйки временами усиливающегося дождя. Но отсюда был виден край эстрады и смутно фигурки гитаристов, и входная дверь с фонарем Первого века, а вот сам столик в глаза не бросался. Я не пообедал, но есть что-то и не очень хотелось… И правда, почему? Да ведь у меня, кажется, мандраж начался. Как перед экзаменом. Ну что ж, это можно понять… Нет, практически ничего я не боюсь, хотя бы даже и смерти. Плакать обо мне некому, а когда-то ведь надо будет умирать. Да и заслужил я, если уж честно. Тем более, я не боюсь того, что скорее всего последует — отстранения от полетов… лечения какого-нибудь… даже заключения на Сальских островах. И не такое переживали, подумаешь. Я не боюсь, но… просто волнуюсь, что ли. Ну, не хочется выслушивать всю правду о себе, кому же это приятно.

Однако что-нибудь надо заказать. Я набрал на планшетке хорошо знакомый код — светлое ву и креветки.

Дэцин появился через минуту после того, как заказ стоял у меня на столе. Молча помахал мне рукой, сел, небрежно ткнул в планшетку, заказывая себе что-то. Потом посмотрел на меня своими странными очень светлыми глазами, и произнес.

— Хорошо играют…

— Да, — согласился я. Дирекция «Синей вороны» умела подбирать музыкантов… впрочем, как правило, все это были любители, игравшие здесь один-два вечера в неделю бесплатно или за небольшую плату. Игра в «Синей Вороне» — лучшая самореклама. Ребята музицировали негромко, и струны звенели и трепетали, как звезды в глубоком пространстве. Струны звезд, подумал я… банально звучит, зато точно.

Тележка-робот ткнулась в стол. Дэцин взял подносик с заказом — какое-то незнакомое мне вино, орешки — переставил к себе. Потом посмотрел на меня снова.

— Я искал вас в СКОНе, но… — начал я робко. Дэцин покачал головой.

— Я больше не работаю в СКОНе. Но это неважно.

Он помолчал немного.

— Я слушаю тебя, Ландзо. Рассказывай.

Я набрал воздуха, опустил глаза и начал свой рассказ.

Самым сложным оказалось найти Дэцина. И ведь можно было его и не искать. И вообще никому не рассказывать о происшедшем. Я был в отпуске, не на службе. Конечно, с формальной, юридической стороны я, возможно, и совершил преступление по квиринским меркам. Например, я бомбил заводы в Беши. Но с другой стороны, можно считать, что меня к этому вынудили… в тот момент я вернулся в гражданство Лервены, вернее, меня вернули насильно, а с анзорийской точки зрения я все делал правильно. Словом, вопрос крайне сложный, и любой законник на Квирине послал бы меня подальше, легкомысленно махнув рукой… А то, что ребята пострадали — так это был их собственный, личный выбор, я тут и вовсе не при чем.

И они тоже не обвиняли меня. И вообще похоже, что все были настроены простить и забыть… О, это так характерно для Квирина вообще. Удивительно, что при такой легкомысленности Квирин до сих пор еще существует. Простить и забыть. Оставить человека наедине с его собственной совестью. Если уж человеку доверяют быть эстаргом, ско, если он свой — то свой до конца, у доверия нет степеней.

Только беда-то в том, что я сам не доверял себе. И мне стало стыдно смотреть в глаза друзьям. Что-то со мной происходило неладное… бежать к психологу? Можно, конечно, только вот все это ему рассказывать… Тут ведь дело не в моих каких-то комплексах, а именно в том, что произошло. А как нормальному психологу рассказать о том, что такое сагон? И какие отношения у меня с Цхарном — ведь с детства же я его почитал… уважал… считал Учителем.

Квирин — главная крепость Галактики в борьбе против сагонов. Но я ничего не знал о том, кто же именно этим занимается, какая служба. Ведь не я же первый сталкиваюсь вот так с сагонами… Кто-то же должен этим заниматься, изучать, реабилитировать вот таких людей! Но по крайней мере в открытом доступе никаких данных о такой службе я не нашел. И никто из знакомых не знал ничего…

Вот тогда я и вспомнил о Дэцине. По крайней мере, это единственный человек, который разбирается в сагонах, и я это точно о нем знаю. Еще я знал, что он работает в СКОНе, поэтому найти его будет несложно.

Как бы не так! Первым делом выяснилось, что ни в каких сконовских списках Дэцин Вайгрен не значится. Ни в одном отделе человека с таким именем не нашлось. Я запустил общесетевой поиск, и обнаружил на всем Квирине трех людей с таким именем, причем два из них явно не подходили по возрасту, а о третьем в сети оказалась подробная информация, портрет, личная страница, он был какой-то скульптор-любитель, и вовсе не тот, кто мне нужен.

Тогда я задействовал последнюю реальную нить… вот уж не думал, что на Квирине могут возникнуть такие сложности с поиском человека. Правда, занесение в сеть своих данных — дело сугубо добровольное, но как правило, все заносят… а что скрывать? Ведь так удобнее. Я как раз находился в больнице, и здесь все еще работал мой старый знакомый лечащий врач Ингор. Я разыскал его, и он уже без особого труда нашел для меня номер Дэцина.

Мы условились о встрече… Я, собственно, хотел просто хоть кому-то рассказать о случившемся, посоветоваться. Но чем более приближалась встреча, тем больше я отдавал себе отчет — я видел в Дэцине судью. Именно он, со своими холодными честными глазами, расставит все на свои места, именно он сможет определить и степень моей вины, и меру наказания или же необходимость моей изоляции от общества… Это страшно — не доверять себе, но я действительно перестал себе доверять. Не знаю почему, но я как-то безотчетно доверял Дэцину. Мне казалось, что он хорошо во всем этом разбирается и сможет правильно расставить точки над и.

Он слушал меня молча, ни единым движением мимических мускулов не выдавая эмоций. И в то же время — не равнодушно. Он был словно погружен в себя и, слушая, одновременно анализировал и проворачивал какие-то логические массивы внутри своей благородной аристократической головы. Время от времени он прихлебывал свое вино. Я же ничего в рот не брал, но закончив рассказ, судорожно схватил бокал и залпом, крайне некультурно выпил больше половины.

— И вот мы вернулись, — сказал я. — Валтэн еще ничего… он в санатории на Дэке, восстанавливается, а вот Герт… Я с ним в больнице сижу. И неизвестно, что дальше будет. Я хотел у вас спросить… ведь вы же сталкивались, наверное, с такими, как я. Что же теперь будет — Цхарн не оставит меня в покое? Или я уже эммендар? Может быть, нужно просто… ну, изолировать меня от общества. Я не хочу быть опасным для Квирина.

Дэцин медленно кивнул головой, не глядя на меня.

— Все мы не хотим, Ландзо… в противоположность… некоему персонажу… все мы совершаем зло, желая блага. Но нельзя же очистить планету от людей.

— Что мне теперь делать? — спросил я напрямик.

— Смотри мне в глаза, — неожиданно велел Дэцин. Я уставился на него… это оказалось не так уж легко. Мне очень хотелось отвести взгляд, даже глаза заслезились. Но я не отвел. Смотрел прямо в его блестящие светлые радужки, с темными отверстиями зрачков, совсем не сагонские глаза, прямая противоположность — сагон на тебя никогда не смотрит, у него взгляд слепой, а Дэцин смотрел так прямо, нестерпимо прямо, что не по себе становилось. Внезапно в руке его возник какой-то приборчик, я увидел это боковым зрением, сверкающий какой-то лучик, и этот лучик прямо-таки полоснул по моим напряженным глазам. Я сморгнул, и Дэцин убрал прибор.

Он больше не смотрел на меня. Неожиданно он протянул свою сухонькую длинную ладонь и накрыл ею мою руку, лежащую на столе. Он сделал это, словно ободряя меня, и этого я меньше всего мог ожидать от Дэцина. Я замер, не зная, что сделать или сказать.

— Ты не эммендар, Ландзо, — спокойно прозвучал его голос.

— Вы… уверены? — спросил я глупо. — Это была проверка?

— Главным образом это ясно из твоего рассказа. И поведения. Но это была проверка, причем довольно надежная. Все в порядке, ты свободен, Ландзо.

— Но что мне делать теперь? — спросил я, — можно летать, жить, как ни в чем не бывало?

Дэцин покачал головой и убрал руку.

— Нет, вот насчет летать… В общем-то я не могу тебе это запретить, и никто не может. Но я должен предупредить тебя, ты никогда уже не сможешь летать, как раньше. Ну, я имею в виду, находиться в пространстве и на других планетах. Конечно, в атмосфере Квирина — сколько угодно…

— Почему? — глухо спросил я. Сердце мое упало.

Странное дело, но именно вот к этому я, оказывается, был не готов. Если я болен, пусть меня лечат. Если я виноват, пусть накажут, если опасен — пусть изолируют. Но вот это… больше не летать, просто жить на Квирине, в самых идеальных, самых лучших условиях, стать наземником… Впрочем, он же сказал — я не могу запретить.

— Потому что это опасно для тебя. Видишь ли, мы кое-что знаем о сагонах… за семьсот лет кое-что узнали. Если сагон однажды установил связь с человеком, он никогда не оставит его. Ты теперь пожизненный подопечный твоего Цхарна. Скорее всего, это его настоящее имя. — Дэцин вдруг задумался.

— Он и сейчас знает, где я?

— Ландзо, сагон непостижим. Думаю, да, знает. С уверенностью сказать нельзя, но… Впрочем, ты можешь спать спокойно. Еще не было случая, чтобы сагон вступил в контакт с человеком на Квирине. Поэтому оставаться здесь… для тебя это будет самое безопасное.

— Я понимаю.

Я отхлебнул вина и постарался сделать свой голос более уверенным.

— Я понимаю, но Дэцин… наша работа опасна вся. В принципе. Много ли прибавит эта опасность?

— Ты будешь рисковать не только жизнью, — заметил Дэцин, — и не только своей.

Я кивнул.

— В первый раз ты, можно сказать, дешево отделался. Цхарн, конечно, рассчитывал на твое лервенское воспитание, и в общем, рассчитал верно.

— Он больше не обманет меня, — сказал я неожиданно для самого себя. Вдруг пришла какая-то железная, непонятная уверенность — больше не обманет. Дэцин кивнул.

— Не обманет. У него есть масса других способов воздействия. Поставит в безвыходное этическое положение, заставив жертвовать кем-то… или просто шантаж… или ты просто потеряешь рассудок. Ландзо, ты не представляешь, какая хрупкая вещь — наш человеческий рассудок. В конце концов, он просто тебя сломает.

— Меня не так просто сломать, — я взглянул в глаза Дэцину. Он молчал. Тянул вино, и в тишине странно звенели гитарные переборы.

— Есть, конечно, люди… — сказал он наконец. Еще помолчал и добавил, — значит, не боишься?

Я помотал головой.

— Хотя в первый раз ты проиграл, — холодно заметил Дэцин. Я ничего не ответил. Может быть, и проиграл… Только я был не один, в том-то и дело. И друзья встали рядом со мной. И то, что у меня эти друзья есть… теперь есть… может быть, это более существенно, чем моя собственная слабость.

— Вы думаете… — начал я, но Дэцин жестом остановил меня и заговорил сам.

Он говорил долго, пристально глядя при этом на меня.

По его словам выходило, что я не первый и, наверное, не последний, кто сталкивается с такой проблемой. Многие на моем месте выбирают спокойную жизнь на Квирине и это, конечно, правильно. Потому что на самом деле никакой человеческой силы никогда не хватит, чтобы справиться с сагоном, и никто в себе не может быть уверен. И однако бороться-то с сагонами все равно нужно, а сверхлюдей пока еще никто не придумал… нет, есть, конечно, всякие там легенды о разных кнасторах, рыцарях Кольца, но это не более, чем легенды. Поэтому встречаться с сагонами приходится все равно самым обычным людям.

Но раз уж так получилось, то никакого смысла нет в том, чтобы просто продолжать летать как ско и ждать, пока в самый ответственный момент какой-нибудь сагон меня не поймает и не сорвет все планы. Надо идти сагону навстречу и постараться его — именно моего любимого Цхарна — обезвредить. Так что это и в моих интересах тоже.

На Квирине давно уже существует, на самом деле, служба, занимающаяся непосредственно противосагонской деятельностью. Только она — Дозорная служба — засекречена. Ну, конечно, относительно, на самом деле многие знают о ее существовании, но — весьма смутно. (Я лично слышал о ней в первый раз). Все ее работники числятся в каких-нибудь других службах, иногда вовсе наземных, «А сам я уже на пенсии» — добавил Дэцин. Служба эта не военная, не дипломатическая, и к СКОНу она имеет весьма левое отношение. Однако работники ее выполняют как шпионские миссии — поиск следов сагонского влияния на разных планетах — так и военные, и полицейские, и восстановительные, и спасательные, словом — универсалы. Ско в эту службу берут особенно охотно. Но как правило, стараются брать тех людей, кто уже каким-то образом сам связался с сагонами.

Потому что обычных людей — жалко.

А тем, кого сагон уже «взял», терять нечего. У них два выбора — жить наземником, или, если уж летать, то все равно придется сталкиваться со своим «наставником». Поэтому…

— Все, что я рассказываю тебе — в общем, не секретно, — добавил Дэцин, — хотя болтать не рекомендую. Если ты в принципе согласен…

Согласен… я был ошеломлен.

— Но Дэцин… я же… вы считаете, что я не виноват в случившемся?

— Виноват, — жестко сказал Дэцин.

— И вы предлагаете мне…

— Милый ско… ты, кажется, решил, что я собрался выписать тебе награду? Пойми, Дозорная служба — это скорее уж, наказание.

Я пожал плечами. Пока что по его словам так не выходило. Наоборот, Дозорники — элита, можно сказать… универсалы… лучшие бойцы Космоса. Никто другой с сагонами ведь справиться не в состоянии, а они берутся. За что мне, убогому, такая честь?

Это все равно что мне бы в спецназ — команду Ноль — предложили поступить.

— Ландзо, это очень тяжелое бремя. Это война, понимаешь? Всю жизнь война. Хорошо, ты скажешь, ты сам выбрал СКОН. Но обычный ско летает четыре месяца, и столько же отдыхает. Никто не даст тебе такой гарантии, если ты будешь в Дозорной службе. Иногда мы работаем годами. Без отдыха и отпуска. Иногда мы переселяемся на планеты вроде вашей Анзоры — чтобы вести наблюдение. Заметь, смертельно опасное наблюдение…

Дэцин выжидательно посмотрел на меня. Я пожал плечами.

— Кроме того, с оплатой тоже сложности. Ну время от времени нас поддерживают, конечно. Премии смогу выбивать. А так… мы числимся в Милитарии, но…

— Ну и что же, я не против.

Странный какой-то этот Дэцин. Уж с деньгами-то на Квирине проблем не бывает. Не за премии же мы летаем, в конце-то концов… Я бы и бесплатно летал, лишь бы кормили и обеспечивали по минимуму.

— Возможно, мы будем проводить операцию на Анзоре. Мы часто используем местных уроженцев, как тебя, например. Придется убивать своих соотечественников. Мы можем рассчитывать на твою верность?

Я подумал. Вспомнил Пати. Единственный человек, кто был мне дорог на Анзоре.

— Я квиринец, Дэцин. Можете рассчитывать.

— Я должен тебя предупредить еще об одном, — сказал Дэцин, — никто не знает, чем закончится твоя следующая встреча с сагоном. Если ты станешь эммендаром, повернешь оружие против нас… а такое бывает.

— Вы меня убьете, — я кивнул.

— Бывает и хуже. Необратимый распад психики…

— Да. Я понимаю. Но судя по тому, что вы сказали, мне это грозит в любом случае.

— Только в случае, если ты не оставишь карьеру эстарга.

Я опустил глаза.

В самом деле, почему бы мне не жить спокойно на Квирине? Ну почему?

Не объяснить это никак логически. Просто нельзя птицу держать в клетке. А я, видно, от природы птица. Не орел, конечно, куда там. Так… ворон какой-нибудь. Синий.

Я мысленно взмахнул крыльями. И улыбнулся.

— Дэцин, вы правда меня возьмете? Я готов.

— Сумасшедший. — Дэцин покачал головой, прищурив глаза.

— Ага, — легко согласился я.

— И не боишься?

— Боюсь, — сказал я, — а что же делать?

— Что верно, то верно… сагонов бояться — в космос не летать. Ну что же, ско… учиться будешь у меня. Когда сможем начать?

Я подумал.

— Я бы хотел… когда Герт немного поправится. Я должен быть с ним, понимаете? В его семье никто не может.

— Неделю, две? — уточнил Дэцин, — ладно, даю тебе две недели. Потом позвонишь вот по этому номеру… дай сюда серв.

Я протянул ему руку с браслетом, и он что-то туда вкачал со своего, поднеся отверстие излучателя прямо к моему циферблату.

Краем глаза я заметил, как на сцену вышла женщина. Красивая. В длинном темно-красном платье. Она положила руку на плечо одного из гитаристов и начала петь тонким сопрано. Дэцин вдруг замолчал и прислушался.

Боль твоя станет росою

На весенней траве.

День твой будет спокоен

И в сердце — свет.

Лучший жребий назначен,

Хоть вслепую игра.

Будет тебе удача,

Словно сестра.

Ввысь улетит птица,

В небе тревоги нет.

Будут добрые лица

Глядеть ей вслед.[7]

Я допил свое вино, и стал тихонько приканчивать креветки. Дэцин последовал моему примеру.

— Когда у тебя следующий патруль? — спросил он.

— Когда Валтэн восстановится. Сказали, не раньше, чем через четыре месяца.

Дэцин озабоченно посмотрел на меня.

— Ты ведь уйдешь из СКОНа. Как твой напарник на это посмотрит?

— Думаю, нормально. Но как я должен объяснить это ему?

Дэцин подумал.

— Я сам с ним поговорю. Ты можешь сказать ему о Дозорной службе, само ее существование не является тайной.

Сопрано рвало застывший, прохладный воздух, как завесу. И тихо слушали сидящие в зале эстарги, только что вернувшиеся, и собирающиеся в очередной рейс, и просто так — отдыхающие. Я вдруг подумал, что нашел своих. Теперь уже нашел. Ошибся ты, Цхарн. Никакой я не король. Я просто самый обыкновенный ско. Обычный солдат и самый простой квиринец, такой же, как все. Я не могу менять судьбы народов. Только и тебе меня уже не изменить, и я это знаю точно, я в этом уверен. В этом нельзя быть уверенным, говорит Дэцин, потому что и самые сильные люди ломались… но ведь нельзя и жить, не будучи уверенным в себе, в своей силе, в своей правоте, нельзя сдаваться заранее.

В небе птицы-надежды

Гнезда свои совьют.

Да не покинет нежность

Любовь мою!

В больницу я вернулся уже вечером. У Герта было много друзей и родственников… Днем было кому меня заменить. А вот ночью…

Я уже возвращался в эту палату, как домой. Привык за последние дни. Мы, эстарги, вообще легко привыкаем к новым помещениям. Герт уже поужинал без меня. Я настроил ему аппарат волнового массажа. Сел в кресло у изголовья, ожидая, когда процедура кончится. Герт лежал полузакрыв глаза. Это приятный такой массаж, я знаю… Рядом с Гертом на тумбочке лежала настоящая бумажная книга в обложке из черной кожи. Раритет. Я покосился на раненого — но ни спросить, ни взять книгу без спроса не решился. Только прочел название, вытисненное золотыми буквами. Библия. Мне сразу вспомнилось Евангелие, которое я читал в Беши. Надо же… а ведь книга поначалу действительно потрясает, жаль, что ее нельзя так буквально воспринимать. Впрочем, это сказал Иль-Бадраг, а ему доверять нельзя… мало ли что он наговорит. Лучше уж Герта спросить. Я и забыл, что Герт, как и его жена Сэйн — та самая, с ней я знаком с первого дня пребывания на Квирине — принадлежат к христианской церкви. Хотя и крестик у него все время на шее висит, простой такой серебряный крестик на цепочке. Аппарат пискнул. Пора выключать. Я снял подушечки излучателя с груди Герта. Раненый открыл глаза, улыбнулся.

— Вот кайф… жаль даже, что мало.

— Увы, — сказал я, — больше нельзя. Ты чего-нибудь хочешь?

— Попить, — попросил Герт. Я напоил его.

Мне показалось, что сегодня он лучше выглядит. Может быть, и не будет ночью этих приступов. Должно же это пройти…

Мне вдруг захотелось рассказать Герту о том, что меня берут в Дозорную службу. Мы с Гертом обычно много болтали, с ним было как-то легко… Но рассказывать, конечно, было нельзя. Во-первых, просто нельзя. Во-вторых, стыдно. Ведь я так ошибся на Анзоре… Меня на выстрел не то, что к Дозорной службе, даже к СКОНу подпускать нельзя. Дурак я… И вот как ему теперь сказать, что у меня даже вроде как повышение по службе намечается.

Если это, конечно, считать повышением.

Вместо этого я вдруг сказал. Неожиданно для себя самого.

— Слушай, Герт… Я давно тебе хотел сказать. Ты прости меня. Сможешь простить?

Герт глянул удивленно из-под белой псевдокожи, стянувшей лоб.

— Ты о чем, Ланс?

— Ну… об Анзоре… Ведь это ты из-за меня… я себя вел как дурак.

— А… — Герт вздохнул, — да брось ты. Все мы бываем в таких ситуациях. Меня самого пару раз из таких переделок вытаскивали. Один раз напарник, другой — спасатели. Ну, если я еще раз влипну куда-нибудь, может, ты меня вытащишь, кто знает?

— Так ведь по-разному можно влипнуть, — сказал я задумчиво. Герт понял.

— Можно и ошибиться, Ланс. Это тоже со всяким может случиться.

Он помолчал.

— Не дергайся, Ланс, все будет нормально. Знаешь, как у нас говорят? Я прощаю, и Бог простит.

— Спасибо, — сказал я с чувством. И вспомнил про Библию, — можно посмотреть?

— Конечно, — обрадовался Герт. Я взял книгу, полистал…

Давно не держал в руках нормальной книги. Собственно — с Анзоры. Здесь-то старинные книги только у чокнутых коллекционеров. Ну, вообще-то я слышал, что Библию тоже принято печатать на бумаге. Традиция.

— А я ведь видел эту книгу в Бешиоре…

— Серьезно? — удивился Герт, -я не думал, что у них есть что-то похожее.

Я начал рассказывать ему про бешиорскую систему. Герт молча выслушал, а потом сказал.

— Да ведь это ерунда полная.

— Что — ерунда?

— Ну, про Евангелие… про Христа…

— А как же? — спросил я глупо. Герт улыбнулся.

— Да как есть, вот так и надо читать. Прямо как там написано.

Я открыл книгу. Посмотрел на Герта.

— Так это что… это на самом деле было, что ли?

— Ну да, это было. На Терре. Поэтому мы и считаем, что Терра — прародина человечества. Это самое весомое доказательство — где еще Бог пожелал бы стать человеком? Только на Прародине.

— А почему же так много планет, Герт? Зачем Бог создал все эти планеты?

— Зачем в Галактике так много одинаковых, очень похожих планет биогенного типа? С благодатным климатом, растениями и животными, с почти одинаковым радиусом орбиты и скоростью обращения, и массой… Действительно — зачем? — ответил Герт вопросом, тем самым, на который никто ответа не знал. Я посмотрел в книгу… и внезапно в глаза мне бросилась фраза, которую я прочел вслух.

— «В доме Отца Моего обителей много, а если бы не так, Я приготовил бы вам».

— Вот именно, — сказал Герт, — но Терра — все же прародина. Там был Эдем, оттуда люди расселились по всей Галактике… возможно, до Потопа еще, ты читал в Библии про Потоп? И там же Господь явился людям.

— Я бы хотел когда-нибудь побывать на Терре.

— И я тоже, — согласился Герт, — может, и удастся…

Может быть, подумал я, на Терре можно ощутить что-то совсем особое. Необычное. Присутствие… чье присутствие?

Я посмотрел на лицо Герта, еще пересеченное тонкими полосками шрамов. Вдруг подумал, что сегодня в его глазах нет страха перед ночью.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я, — мне кажется, сегодня лучше.

— Да, — согласился Герт, — надеюсь, сегодня ночью ты хоть сможешь поспать по-человечески.

Сразу после того, как Герт вышел из больницы, я решил навестить моих стариков.

Я уже давно про себя называл их так — мои старики. А как же еще?

Дома оказалась только Ирна, хотя я и позвонил заранее. Зато так вкусно пахло домашним печеньем. Ирна схватила меня за руку и потащила в гостиную.

— Ну, Ланс… ты стал такой серьезный, суровый мужчина. Как я вспомню, как ты пришел к нам в первый раз — настоящий цыпленок. Худенький, испуганный. А теперь и не узнать. Садись, и вот тебе кофе.

Я сидел за круглым деревянным столом. Все было как раньше. Печенье хрустящее, тающее во рту, необыкновенно вкусное. Кофе крепкий и ароматный. Солнечные лучи, пробивающиеся через жалюзи, тени решеточкой на полу. За стеклянной перегородкой за циллосом в кресле сидела девочка, пушистый светлый шар волос временами слегка покачивался — одуванчик. Лилль… ей уже одиннадцать. И в отличие от своих беспутных братцев, она занимается физикой всерьез. Ирна проследила направление моего взгляда и пожаловалась.

— Оттаскивать приходится от циллоса… это же ужас, ужас! Девочка ничем не интересуется, кроме подпространства. Ну, там математика еще… ну, элементарные частицы, там, космогония… Но пойти погулять — это мы ее просто выгоняем. Пришлось установить порядок — четыре часа за экраном, два на улице.

— Может быть, она гений, — предположил я. Ирна кивнула.

— Это точно. Я думаю, она решит проблему нуль-транспортировки.

Я улыбнулся.

— Тогда мы сможем разобраться с сагонами.

— Не думаю, — вздохнула Ирна, — до их уровня нам еще очень и очень далеко. Ну, построим мы нуль-станции… хотя и это нереально. А они-то транспортируются усилием воли. Это же не люди, Ланс, это сверхлюди… Ну ладно, что мы все про сагонов…

— А где Ларс? И Лисс? — спросил я.

— Шибаги? Они сейчас живут в школьном общежитии. Решили стать самостоятельными, — пояснила бабушка, — оба готовятся к сдаче минимума. Собираются пойти в навигаторы, причем синхронно. Это что-то поразительное, они ближе друг к другу, чем близнецы. Хотя всего лишь погодки… Навигаторы… Это бандиты, не то, что Лилль. Целыми днями на ландерах гоняют… Боюсь, они себе шеи посворачивают, еще до первой практики. И откуда у интеллектуальных родителей такие дети?

— Да уж, — сказал я скромно. Я и сам не интеллектуал, что тут сделаешь. Всего лишь ско…

— А Кей в рейсе, — сказала Ирна, — вернется через месяц. Родители в длительной экспедиции. Я эту гениальную даму воспитываю…

Я кивнул. Кей стал военным, в какой-то степени его работа тоже была научной, но все же более прикладной — разработка и испытание космического оружия. Кей всегда был серьезным мальчиком…

В комнату из сада вбежал крупный рыжий песик, виляя всей задней частью туловища. Положил голову мне на колени. Я машинально погладил собаку.

— Ты кушай печенье, Ланс… — Ирна подвинула мне вазочку, — ну рассказывай. Я слышала, ты побывал на Анзоре.

Я уставился на нее.

— Слухом земля полнится, — пояснила бабушка. — Дэн, не попрошайничай…

Пес смущенно наклонил голову, но не ушел. Я незаметно сунул ему кусочек печенья.

— Да, побывал, — признался неохотно, — ничего хорошего там нет.

— Вот и я так думаю, — согласилась Ирна, — ну что, досталось там тебе?

— Да уж, — я кивнул, — на полную катушку. Только и я дураком оказался. Еле выбрался.

— Больше не полетишь туда?

Я подумал.

— Только если пошлют.

— Ну да, ты у нас ско, прикажут, и пойдешь, деваться некуда. Но хоть ностальгия прошла?

— Не знаю, Ирна… не знаю, трудно сказать.

Я задумался. В самом деле… я не хочу больше на Анзору. Ни совсем переселяться, ни даже в гости — хватит, налетался. Но… вот как вспомнишь тропинку эту в лесу, или серые корпуса зданий — так снова защемит. Нет, это неизлечимо. И любого лервенца я все же понимаю лучше, чем квиринца. И это, наверное, останется до конца жизни. Эта боль не проходит. Ну что же, это не самое страшное, это можно перетерпеть.

В коридоре вдруг послышался шум, пес выскочил из-под стола, глухо гавкнул и побежал навстречу входящим. Ирна сказала «а, это, наверное, Гер», и встала, но на лице ее возникло некоторое удивление… И действительно, в комнату вошел Геррин, а за ним еще какой-то высокий старик… смутно знакомый. Геррин сразу же облапил меня, поприветствовал, а я пытался вспомнить, где же я видел этого человека. Освободившись от объятий Геррина, я протянул ему руку.

— Ара… Я Ланс Энгиро.

— Ара… подожди-подожди, — прищурившись, старик посмотрел на меня, — у тебя же другое имя было… странное такое.

— Ландзо.

— Да! А я Акман, помнишь?

Вот теперь я вспомнил. Однако память у пилота отнюдь не стариковская, столько лет хранить мое лицо, и узнать теперь, а ведь я здорово изменился…

Старики на Квирине удивительно красивые. Это странно звучит, но факт. Правда, старость, собственно, и не проявляется во внешности так, как, например, на Анзоре. Вот Ирне с Геррином уже под девяносто, а у нас им дали бы ну пятьдесят. Так же и Акман, хотя я не знаю, сколько ему лет.

Но все равно видно как-то, что человек пожилой. Стройная, худощавая сильная фигура, а в глазах — усталая, покойная мудрость. Таким был и старый пилот, стоящий передо мной. Через плечо у него висела гитара в чехле.

— Акман. — Ирна обняла его. — Господи, сколько же я тебя не видела! Садись скорее! Гер, где ты откопал это чудо? Это же рак-отшельник.

Она стала разливать мужчинам кофе. Акман снял гитару с плеча и прислонил ее к стулу. Пес шмыгнул под стол.

— Этот рак и в самом деле стал отшельником, — сказал Геррин, — поселился, представь себе, в лесу… своими руками построил что-то типа хижины. В общем, дикарь.

— Тогда тебе для полного антуража надо было бы переселиться, к примеру, на Скабиак, — заметила Ирна. Акман покачал головой.

— Привык к Квирину.

Он отхлебнул кофе и посмотрел на меня.

— Ты изменился… Ландзо. Чем занимаешься?

— Он стал ско, — с гордостью сказала Ирна. Акман улыбнулся.

— Кто бы мог подумать…

Мы пили кофе, и Геррин рассказывал об очередном проекте их лаборатории. Акман все больше помалкивал, и я тоже. Мне хотелось спросить, откуда они, собственно, знакомы. Но как-то не представилось случая. Наконец Ирна сказала.

— Ну, раз уж ты с гитарой…

Акман с готовностью взялся за инструмент.

— Что спеть?

— Что-нибудь новенькое, — прищурилась Ирна. Акман кивнул, подумал и сказал.

— Недавно вот сочинил…

И он запел, перебирая струны.

День ото дня

Все бессмысленней мы живем.

Который виток совершает моя судьба.

Когда надоест писать стихи ни о чем,

Тогда я пойму, что жизнь — это просто борьба.

Тогда, может быть, я пойму, что жизнь — борьба

Борьба за место под солнцем и за успех,

За деньги, за хлеб, за удачу и за любовь.

И в ней победит тот, кто пройдет дальше всех

По судьбам друзей и по трупам врагов.

Тот, кто пройдет по трупам друзей и врагов.

Я вздрогнул. Мне стало как-то не по себе… Не знаю даже, почему. Может, потому что это я — лишь в последний миг остановился, чтобы не пройти по судьбам… да что уж там — по трупам друзей.

А ты не сумел,

Оказался неловок и слаб.

И вот ни любви, ни ветра твоим парусам.

Но вот ты стоишь —

Не воин, не царь и не раб.

И песню поешь,

Которую выдумал сам.

И песню с собой берешь, что придумал сам.

Акман доиграл концовку. Ирна, внимательно слушавшая, вздохнула и сказала.

— Что-то ты странно… непонятная какая-то философия. Разве жизнь — не борьба?

— Смотря в каком смысле, — буркнул Акман.

— Мне кажется, я понимаю, — сказал Геррин. Я опустил глаза.

— Самое бессмысленное, — заметил Геррин, — это просить поэта объяснить его стихи. Он уже все в них сказал! Если ты не понял — это твои проблемы.

— Золотые слова, — подтвердил Акман. Ирна коснулась его рукава.

— А теперь давай-ка сыграй нашу любимую…

И они запели хором все втроем, три старика, подсевшими, но еще красивыми голосами. Я слышал эту песню — древняя совсем, кажется, еще Эдолийская. Но не знал слов.

Она скажет — люблю, ты ответишь, ну что же, однако — прощай.

Время плыть кораблю, подчиняться рулю, меня ждет звездный край.

И за гранью огня, я, твой облик храня, буду помнить тебя.

А вернувшись, найду уж не ту, уж не ту, что оставил, любя.

Интересно, что было связано у них с этой музыкой? Я вглядывался в глаза Ирны… Геррина… пилота. Многое связано. Мне никогда этого не узнать, даже если расскажут — просто не понять. Каждый проживает свою жизнь. И я никому не могу рассказать о том, что было со мной.

Наверное, так и должно быть. Но кажется, что все равно есть кто-то, кто знает обо мне все. Знает, и помнит… и, наверное, любит меня. Пусть я и не встречу этого кого-то — просто знать, что он есть…

Это слишком глубоко, чтобы можно было об этом сказать словами.

Она скажет — прости, будут клятвы пусты, не узнать нам сейчас,

Что нас ждет за чертой, за глухой пустотой, разделяющей нас.

И быть может, что я на земле, без тебя стану нервной, чужой.

Но твой облик храня, будут ждать сыновья новой встречи с тобой.

Вскоре позвонили из лаборатории, и Геррин с Ирной вступили в какую-то малопонятную и ожесточенную дискуссию. Акман сказал «Пойду, посмотрю, как там у вас в саду». Я, подумав, двинулся за ним.

Мы подошли к фонтану. Пилот с неясной нежностью рассматривал и поглаживал растения — твердые темно-зеленые листья аскара, нежнейшие лепестки тимской розы, вьющееся кружево традесканции…

— Рассадили они кусты-то, — сказал он себе под нос, — ну и правильно… А что-то хибис в этом году не цветет, что ли?

Услышав мои шаги, Акман обернулся.

— А, Ландзо… Ну и как ты летаешь?

— Хорошо, — я пожал плечами.

— Нравится? Не женился еще?

— Нет пока.

— Ты… найди себе кого-нибудь, — сказал Акман, — а то, знаешь… когда-нибудь все равно перестанешь летать. И тогда…

Я кивнул.

— Видишь, я думал, мол, мне больше никто не нужен, никогда… Когда моя жена погибла, — пояснил он, — ну, дурак был. Летал много. Не до того. И вообще, знаешь, такой был романтичный. А потом как-то понял — кто-то должен быть рядом. Но поздно уже. Теперь — поздно. Да и привык я один.

— Я не знал, что вы знакомы с Геррином, — сказал я осторожно.

— Летали вместе, — сказал Акман, — шесть экспедиций. Он был руководителем. Каждый раз уговаривал меня вести корабль. Видно, привык ко мне.

Он помолчал.

— Давно это было, Ландзо.

Я вдруг ощутил какую-то холодную пропасть. Между мной и Акманом. И моими стариками. Вот я — молодой и сильный, и в моих руках теперь корабли, и оружие, и сила, и слава Квирина. А раньше все это принадлежало им. Казалось бы, это должно нас сближать. Но все яснее, все четче разница между нами. Мне их не понять. Мне не узнать их жизни. Так же, как им не узнать моей.

Но я их все равно люблю.

И потом, они совсем не плохо прожили жизнь, и не плохо держали Квирин. И я должен их не подвести. Я должен оказаться не хуже.

— Слышишь, как птицы… — начал Акман и умолк. Действительно — птицы звенели во всю весеннюю силу. Мы постояли и помолчали, слушая их.

— Эй, эстарги, идите в дом. — Ирна подошла к нам, — что это вы уединились?

Вскоре начались мои тренировки. Дэцин руководил моим обучением, и по-моему, оно было не менее круто, чем у команды Ноль. Например, рукопашным боем я занимался с самым настоящим хвостатым кронгом с планеты Кроон, или как они сами себя называют — скаржем. В результате, конечно, ходил в синяках. Зато мастерство нарастало день ото дня…

Учились мы и еще всякому. Например, особенно много занимались тактикой информационной войны. Занимались психотренингом — довольно жуткая штука, основанная на дозированном использовании психотронного излучения, которое мне уже пришлось на себе испытать как-то. Так нас готовили к бою с дэггерами. Все это не входило в систему подготовки ско, и для меня было совершенно новым. Я занимался то с кем-нибудь из военных, то с самим Дэцином. Вскоре руководитель познакомил меня с отрядом — то есть декурией, которая называлась отрядом, поскольку исполняла особое назначение. Так была организована Дозорная служба, каждый знал лишь несколько человек, свой отряд, хотя в акциях, конечно, участвовало много народу.

В нашу группу входили бывшие ско Данг и Лири Ро, Чен Дзиро, Арнис Кендо и его жена Ильгет, военные — Гэсс Равиньос и Мира Таринта, пилот высшей категории Иост Фэри, бывший спасатель Ойланг Эл-кин, Чен Дзиро, бывший спасатель Ойланг Эл-Кин, военные — Мира Альмаро и Гэсс Лет, и двое выходцев с Терры — Рэйли, новичок еще, и очень странная личность по имени Иволга. Ну и Дэцин тоже. Мы довольно много времени проводили вместе. Во-первых, совместные занятия, особенно на местности (нашей группе, кстати, принадлежало два десятка рабочих собак — для борьбы с дэггерами). Во-вторых, Дэцин, по-моему, как-то особенно старался нашу группу сплотить. Мы то забегали после учебы на пляж — искупаться, сыграть в мету, то заходили посидеть в кафе, то в выходные отправлялись за город, полазить по горам, переночевать у костра — вместе с семьями, с детьми (у кого они были, разумеется)…

Мне снова не хватало времени. Только теперь это было как-то иначе — весело и легко. Интересно. Мне хотелось жить. У меня было очень много друзей. Вся наша группа… и старики… и Валтэн, вернувшийся из санатория… и еще я часто заходил в гости к Герту.

И еще я снова перечитал Библию, уже совсем по-другому, и стало во мне зреть странное и глубокое решение.

Хорошо, когда твоя работа выпадает на зимние месяцы. Хорошо возвращаться на Квирин весной и все лето жить в Коринте, купаясь, бродя по лесам, да и Набережная в теплое время года куда оживленнее.

Хорошо, даже если приходится тяжело тренироваться. Даже если знаешь, что это лето может стать и последним твоим летом. Об этом просто надо научиться не думать. Мы все уже это умели. Давно.

Мы брели по Набережной, возвращаясь с тренировки — я, Рэйли, Мира и Чен. Чуть впереди нас, напряженно держа хвост над мостовой, вышагивал наш тренер, молчаливый скарж по имени Айронг. Как только мой взгляд падал на него, немедленно начинало болеть ушибленное сегодня плечо. Мира и Чен ожесточенно спорили о том, генетически ли обусловлены боевые способности скаржей.

— А ты как думаешь, Айронг? — спросил Чен, смуглый высокий уроженец Цергины. Скарж обернулся.

— Вы о чем?

— О скорости реакции, к примеру. Вот как посмотришь на тебя, так сразу кажется, что у нас она жутко медленная.

Айронг медленно пожал плечами.

— Я проводил в додзе все дни, начиная от времени, когда научился ходить. Трудно сказать.

— Вот видишь, так что волокна здесь ни при чем, генетикой это не обусловлено — сказала Мира Чену. Мы подошли к большой компании, сидящей прямо на мостовой, вокруг уже собралась толпа зевак. Пели, по недавно возникшей моде, лимерики.

Как-то вечером в «Синей вороне»

Пели песни ребята из СКОНа.

И солист так старался, что народ разбежался

В этот вечер из «Синей вороны».

— Точно, — шепнула Мира Чену, бывшему ско, — бандиты натуральные. Чен фыркнул и отвернулся.

— Что поделаешь, — сказал я, — с кем поведешься, от того наберешься. С кем уж мы на работе общаемся…

Два спасателя на Скабиаке

Потеряли в саванне собаку.

И все ночи и дни след искали они

Розыскной первоклассной собаки.

Мы расхохотались, потому что только вчера на полигоне Ойли искал своего пса, который слишком резво пошел по следу без поводка.

Как-то дэггер в системе Изеле

Встретил ско в состояньи похмелья.

И от ужаса дрогнув, улетел биоробот

Поскорей из системы Изеле.

— Классно! — воскликнула Мира, — нам бояться нечего. У нас пол-отряда ско…

— В состоянии хронического похмелья, — добавил Рэйли.

Мы двинулись дальше, подошли к тому месту, где главная аллея, уходящая в Бетрисанду, вливается в Набережную. Скарж остановился.

— Мне сюда, — сказал он. Мира пожала ему руку.

— До послезавтра.

— Я, пожалуй, тоже пройду здесь, — я вспомнил, что хотел еще зайти в театр «Рисанга», где играла Сэйн. Ребята попрощались со мной. Я двинулся вслед за Айронгом. Честно говоря, мне еще не случалось оставаться со скаржем наедине, и я не знал, о чем с ним говорить. Он уж слишком молчаливый… И вообще не такой, как мы. Скарж. На мощных мускулистых руках прицеплены саи — национальный вид оружия.

Неожиданно скарж повернул ко мне голову и заговорил сам.

— Ландзо. Я слышал, что ты эмигрировал на Квирин с другой планеты.

— Да. С Анзоры, — я невольно стал подражать лаконичному, словно рубленому стилю Айронга. Он наклонил голову, непонятно, что желая этим сказать.

— Ты давно живешь здесь?

— Почти семь лет. А ты?

— Недавно, — сказал Айронг, — меньше одного года. Тебе не удивительно здесь?

— Сейчас уже нет, — ответил я честно. Мы вошли под широкую древесную арку и очутились в Бетрисанде.

— А тебе удивительно? — спросил я. Айронг кивнул. У меня внутри все трепетало. Я, честно говоря, даже не ожидал, что скарж со мной разоткровенничается — хотя бы так. Видимо, это у него от полного одиночества, он, вроде бы, здесь совсем один живет, без своих. Я боялся спугнуть эту его неожиданную откровенность и в то же время хотел продолжить разговор.

— А что тебя удивляет здесь?

— Вот вы, например, — сказал скарж, — видишь… у вас нет никакой воинской культуры, никакой духовности…

— Как это нет духовности? — обиделся я, — у нас пол-отряда в христианской церкви состоит, это что — не духовность?

Скарж покачал головой.

— Я не о том. Я о воинском состоянии духа. У вас этого нет. А ваша церковь, сколько я знаю, учит совсем другому.

Я вспомнил Герта и усомнился в словах скаржа. Хотя, с другой стороны, действительно… не убий… подставь левую щеку… Это тебе не скаржская вера в Вечного Дракона и во что-то там еще.

— Да и не связана никак ваша церковь с вашей работой, — продолжал скарж, — у нас же все пронизано воинским духом, все воспитание, с раннего детства, вся жизнь.

— Ну что ж, — философски сказал я, — все народы живут по-разному.

— Я бы сказал… только не обижайся… вы скорее на наших краалов похожи.

— А что, это должно быть обидно? — удивился я. Скарж неопределенно покачал головой.

— Ну… у нас это бы считалось оскорблением. Но это, конечно, наша специфика, — поспешно добавил он. Потом подумал и сказал.

— Вы все разные. Очень разные. Но вот этот ваш образ жизни… общий… он не способствует, как мне кажется, росту воинского духа.

Я подумал, что на Анзоре у нас очень даже воспитывали этот самый воинский дух. А как его здесь воспитывают — я не знаю.

— Ну и что же тебя удивляет? — спросил я.

— То, что вы — самая сильная в военном отношении цивилизация Галактики. То, что вы, я говорю о вашем отряде, собираетесь воевать с каким-то очень сильным противником.

Мне стало как-то не по себе. Меня будто обвинили в некомпетентности, и что самое смешное, скарж не так уж неправ. Мы по сравнению с ним не очень-то владеем рукопашным боем. Даже наши мастера — Арнис, Гэсс, Мира, Иволга. Да уж, куда нам… как мы можем браться за такие дела.

Я посмотрел на Айронга.

— А ты вступай в наш отряд, — сказал я, — и иди воевать с нами. Тебя возьмут, я думаю. Не откажут.

— У меня свой путь, — неторопливо ответил скарж. Я кивнул. Действительно. У каждого свой путь. У нас, например — воевать с сагонами. Что тут сделаешь? Если мы не умеем чего-то — надо учиться. А если учиться уже поздно…

Да чего стоит все хваленое воинское искусство этого скаржа, все его навыки и умения, и реакция, и даже владение своим телом — рядом с Цхарном? Скаржи так же легко становятся эммендарами и добровольными слугами сагонов, как и люди… прецеденты известны.

А что поможет нам? Что поможет мне, когда я окажусь рядом с Цхарном?

Честно говоря, не знаю и понятия не имею. Но не идти все равно нельзя. Иначе рано или поздно Цхарн придет сюда.

— Мне жаль, что не удается… не удастся дать вам владение своей… э… энергетической основой, — похоже, скарж с трудом подобрал слово на линкосе, — у нас нет времени на серьезные медитации. И ваши наставники попросили меня давать побольше конкретных практических приемов борьбы, но это наивно, они не понимают, что суть совсем в другом.

— У нас мало времени, — сказал я, — видимо, поэтому. А что, Айронг, на самом деле все так ужасно? Мы совсем никуда не годимся?

Скарж слегка улыбнулся.

— Да нет, Ландзо, почему же…

По-моему, он это сказал из вежливости. И тут же заговорил снова.

— В северных горах Кроона… а я родом оттуда, Ландзо… есть мудрые, знающие Путь. Пойми, драки — вовсе не главное. Наши сурги творят чудеса… то, что вы называете телепортацией, предвидение будущего. Настоящее владение энергетической основой дает всемогущество.

— Сагоны вот тоже всемогущи, — согласился я.

— Сурги не похожи на сагонов, — возразил Айронг.

— Это реально помогает вам сопротивляться сагонам? В вашей истории были случаи успешного сопротивления? Вообще ты уверен, что вот эти сверхспособности, владение основой — помогут?

Айронг долго молчал. Потом спросил.

— Хорошо. На что же вы надеетесь?

У развилки мы распрощались со скаржем. Он пошел домой, а я побрел вдоль аллеи, сбоку затененной голубыми кронами артиксийских биарринов, с узкими стреловидными листьями. Аллея была вся вымощена полупрозрачным белым кварцем и казалась ледяной, но камни были шершавыми и не скользили. Мимо меня медленной рысью, громко стуча подковами, проскакали двое всадников на красивых серых конях. За ними неторопливо бежала рыжая крупная собака. Я проводил всадников взглядом. Листва надо мной, фантастически голубая, почти сливалась с небом. Где-то в глубине парка шумел ручей, его не было видно отсюда, но звонкий плеск воды, бегущей по камням, доносился отчетливо.

Айронг как-то расстроил меня. Потому что я не смог ответить на его вопрос. Что-то пробормотал, конечно, но на самом деле не смог. Я понимал, что он имел в виду. Об этом у нас были неоднократно разговоры с Дэцином, да и читал я много на эту тему.

Сагоны, на самом деле, происходят от людей. Они были людьми когда-то, это теперь уже точно доказано. Наверное, они с той самой Прародины, с Терры или еще откуда. Как и все мы. Только сагоны пошли по пути совершенствования своего тела и разума. У них была очень развита биотехнология и психология, а потом они нашли как-то способ превращаться в сверхлюдей — вот таких, способных телепортироваться, занимать чужие тела, подчинять себе волю десятков, сотен людей, и еще Бог знает что, говорят, они, например, в Пространстве могут существовать без скафандра… да много чего про них говорят. Например, они бессмертны. Не рождаются, вернее, рождение — создание каждого сагона — плод творческого труда целого коллектива предшественников. У них коллективный разум. И так далее.

Казалось бы, как прекрасно… как замечательно. На каждой планете, наверное, есть целая фантастическая литература на эту тему — развитие у людей сверхспособностей, вертикальный прогресс, дальнейшая эволюция, сверхразум, сверхцивилизация.

Только вот в реальности ни к чему хорошему эта эволюция не привела. Впрочем, это для нас, людей, ничего хорошего — сагоны решили нас из Галактики выжить. А может, и вообще из Вселенной. Не знаю уж, почему, то ли мы им все же какую-то конкуренцию составляем (уничтожают же люди вредных животных), то ли это они нас так воспитывают, перестраивают по своему образцу… что вполне возможно. Предлагал же мне Цхарн этакий путь совершенствования… Ведь не все обитатели Сагоны стали вот такими… женщин вообще среди них ни разу не видели. Наверное, они и с людьми так хотят, неспособные просто должны вымереть, а способные — пополнить ряды сверхцивилизации.

А что значит все это для самих сагонов, с их точки зрения — кто знает? Счастливы ли они?

Не знаю. Мне в любом случае не хочется превращаться в такого монстра. Для меня они монстры и останутся таковыми. На Квирине принято считать, что сагоны и сами несчастны, взять хоть хрестоматийную историю с Кьюрин, только вот это все действительно чистая литература…

С самого начала борьбы с сагонами и за всю историю много раз делались попытки развить и у людей подобные «сверх» качества. И легендарные, и вполне реальные. Изучали религиозный опыт разных народов, под девизом — все равно, что, лишь бы работало. Но все эти попытки, если они оканчивались успешно, приводили к тому, что человек быстрее и прочнее подпадал под влияние сагона — и сам становился, нет, не сагоном, конечно, но подчиненным, эммендаром, слугой… По-видимому, не может человек эволюционировать дальше и не превратиться в сагона. Сейчас эти попытки оставлены, причем до такой степени, что бойцам Дозорной службы даже и простые медитации запрещают. Конечно, есть красивые легенды, например, про кнасторов, людей, якобы развивших у себя способности вроде сагонских, но оставшихся людьми… Но это только и именно легенды. Как и про сына Кьюрин. Да, Кьюрин существовала, и сын у нее был, и даже вроде действительно наполовину сагон, но только вот что с ним на самом деле произошло, никто не знает и не узнает никогда.

Все это и Айронг, конечно, знал. Его и бесило, видимо, что он не может нам передать даже ту малость «владения собой», которую получил на Крооне сам. Сделать нас ну хоть немножечко сверхлюдьми… Ну отказалась уже Дозорная служба от такого пути. Напрочь отказалась.

А вот на что мы надеемся… Не знаю. Знаю только, что люди обычно побеждали в сагонских войнах. И не один мир, уже захваченный, удалось от сагонов освободить. И еще сагоны никогда не появлялись на Квирине. Не только благодаря линиям и кольцам обороны в системе и на орбите. На Квирине сагон даже присниться не может. Почему — этого я не знаю.

Но это дает основания надеяться хоть на что-то.

Кривая вывезет. Бог поможет. Вот именно — Бог, Он поможет.

Я вышел к легкому павильону «Рисанты». Обещал же Сэйн зайти на репетицию, посмотреть и заодно забрать у нее кое-какие пленки для подготовки к событию, которое мне скоро предстояло. А сейчас она как раз должна быть в театре…

На сцену спускались какие-то хрустящие белые полотнища. Между ними бродил мальчик лет двенадцати, золотоволосый, с длинным синим шарфом. Вдруг появилась Сэйн, я даже не сразу ее узнал — в короне и роскошном длинном платье из розоватого гипюра. Сэйн сидела на почти незаметной трапеции, которая несла ее от самого потолка книзу. Мальчик остановился и с печалью уставился на Сэйн. Она произнесла.

— Мне кажется, ты узнал, что такое грусть.

— Нет, — сказал мальчик, — я люблю.

— Это одно и то же, — возразила Сэйн. Вдруг зазвучала музыка. Мальчик отошел к краю сцены и запел…

Мое сердце так и подпрыгнуло. Он пел:

Я строю воздушные замки,

Хрустальные города.

Живет в глубине моей памяти

Лазоревая звезда.

Над берегом океана,

Где ласковая волна,

Звезда моя всходит рано,

И ярче других она.

Вот так, Арни, подумал я. Нет, плакать было бы глупо… идиотизм просто. Только вот так радостно знать, что ты живешь здесь, на Квирине. Ведь когда-нибудь и я погибну, и от меня, наверное, останется, еще меньше — от тебя хоть песни остались. Тебя знают и помнят. Даже, наверное, твое имя будет стоять мелкими буквами внизу афиши, но даже если и нет, какая разница, эта песня — ты…

Почудилось, будто кто-то прикоснулся к моему плечу. Я обернулся. Нет, никого. Ерунда какая-то… Зал пустой. Только сзади, в двух рядах позади меня сидит незнакомая женщина. Нет, где-то я, вроде, ее видел.

Несчастье мое — я строю

Воздушные города,

И вечный мой крест надо мною —

Лазоревая звезда.

На сцене действие шло дальше. Сэйн и мальчик уже сидели вместе на трапеции и о чем-то говорили. Я медленно обернулся назад.

Она. Только слишком уж постарела… Боже мой, и вот из-за этого я так сходил с ума?

Да она вовсе и не так уж красива. Просто я был тогда еще совсем щенком. Да она же просто вульгарна… Искусственно тонкие брови — в ниточку, волосы, на этот раз черно-рыжие, как-то хитро выкрашенные, сверкающая серебряная нить вдоль носа. Она смотрела на меня. И вдруг моргнула, сделала странное движение лицом — узнала. Узнала, но ничего не сказала. Занавес с шумом стал закрываться. Я выбрался из ряда и подошел к Аделаиде.

— Привет. Узнаешь?

— Здравствуй, ско, — она лениво протянула мне руку. Я схватил ее и чмокнул в запястье. Сел рядом.

Как она постарела… или она и тогда была уже старой? Во всяком случае, старше меня, это точно. И даже не объяснишь, в чем это выражается, кожа по-прежнему гладкая и безупречная, глаза блестят, одета по-молодежному — в коротком кожаном костюмчике, грудь полуобнаженная, серебряные полоски и стрелки в кожных отверстиях. Не знаю. Просто, какая-то она… поношенная, потрепанная, как старая вещь.

Старая вешалка… тьфу ты, чего это я?

Аделаида, судя по всему, вовсе не чувствовала себя старой вешалкой. Жесты, интонации, манеры — все было по-прежнему выверенным и точным. Вот только мне это уже казалось дешевым актерством.

— Ну как? — спросил я, — смотришь спектакль?

— Я в отборочной комиссии, — пояснила Аделаида, — будем проводить театральный конкурс. Наблюдаю…

— Вот как, — я был удивлен. За одну секунду я узнал о ее жизни больше, чем за месяц нашего странного и страстного знакомства, — ты, значит, театральный критик.

Аделаида лишь улыбнулась криво.

— Прости, — поспешно сказал я, — я забыл, что ты сама по себе. Ну и что ты думаешь об этом спектакле?

Аделаида пожала плечами.

— Тебя это интересует?

— Да. Пожалуйста, выскажи свое мнение. Меня оно интересует.

— Любительская вещь, — сказала Ада, — во всех смыслах любительская.

— А мне понравилось, — сказал я честно, — песня хорошая. И вообще.

— Вполне естественно. — Аделаида криво улыбнулась, — ну и чем ты теперь занимаешься, ско?

— Летаю, — сказал я, — а ты? Замуж вышла?

— Я? — Аделаида рассмеялась как-то ненатурально.

— Понятно.

— Что тебе понятно? — она словно ощетинилась, и вдруг мне стало жаль ее. Показалось, что ей очень плохо… она ищет утешения, и не может, боится его принять. Захотелось сказать ей хоть что-нибудь хорошее.

— Я тебя часто вспоминал. А ты — помнишь?

— Помню, — сказала она неожиданно. И вдруг до меня дошло — что-то сломалось в ней, в ее заведенном механизме отработанных жестов и ответов. Так она не должна была сказать… так — слишком искренне. Неужели помнит? Правда? Ведь я же был совсем мальчишкой.

— Ада… — я посмотрел на нее.

— Ты изменился, — сказала она вдруг.

— Да. Конечно, — я положил ладонь на ее обнаженное осыпанное серебром предплечье. Аделаида отобрала руку.

— Видишь ли, Ланс… ты стал теперь настоящим ско. Тогда у тебя был еще какой-то шанс, а теперь…

И она снова заговорила о том же, будто расстались мы только вчера. Человек должен быть просто человеком. Просто мужчиной. Просто женщиной. Не мужем, не эстаргом, не работником культуры, а просто — мужчиной… Короче говоря, то же самое, что я слышал от нее несколько лет назад. Почти в тех же самых словах. И смутно мне припомнилось, что нечто подобное я читал где-то в Сети. Статья какая-то на этические темы…

Ада говорила, а мне было уже не жаль ее. Не жаль, и не злился я на нее, и не любил. Мне стало просто скучно. И пять лет назад она говорила это. И сейчас говорит. И в старости, наверное, вылезет на трибуну, заслуженный искусствовед или там критик, и повторит ту же самую мысль, может, единственную, которая родилась у нее в голове за всю жизнь, а может, даже и не родилась, а была где-то прочитана и освоена как собственная. А со мной что? Да я, имея мало времени на чтение, и не отличая любительского спектакля от профессионального, ползая на пузе в грязи и расплачиваясь за каждый шаг своей и чужой кровью, за эти годы пойму и осознаю очень много, и полностью сменю мировоззрение, и буду падать и подниматься снова, и набираться мудрости, и может быть, у меня будут дети, и что-то останется и для них, когда я исчезну из этого мира…

Навстречу мне между рядами шла Сэйн — она уже переоделась в легкий синий брючный костюм. Я протянул Аде руку.

— Ну пока. Я пошел.

Ада так раздухарилась, что даже и руки мне не подала. Я пожал плечами и двинулся к Сэйн.

— Ара!

— Ара, Ланс. — Сэйн озабоченно полезла в сумку. Мимоходом сказала Аде «Здравствуйте». Вынула пленки в футлярчике и протянула мне. Я положил пленки в карман.

— Пойдем. Ты домой? Пройдемся до стоянки, да? Я заберу малыша, он тут, в группе.

Мы вышли из ворот театра, двинулись по какой-то боковой аллейке.

— Как тебе спектакль? — спросила Сэйн.

— Трогательно, — признался я, — вообще здорово.

— А что это ты с Крибинц разговаривал?

— С кем?

— Ну, с этой… критикессой. Ты ее знаешь, что ли? Устрой нам протекцию на конкурсе, а?

— Боюсь, я могу только антирекламу сделать… Крибинц, значит, ее фамилия? Странная какая-то.

— Фамилия как фамилия.

Мы подошли к маленькому белому домику, где располагалась одна из многочисленных детских групп, облегчающих существование родителям маленьких детей — ребенка всегда можно было отдать в такую группу на несколько часов при необходимости. Дежурили с детьми обычно или практиканты-педагоги, или, в некоторых, сами матери и отцы по очереди — скажем, каждая семья по нескольку часов в неделю.

— У Герта сейчас как раз процедуры, так неудобно, — пожаловалась Сэйн, — а то я Лина, конечно, с ним оставляла.

Мы вошли в здание. Из любопытства я заглянул внутрь детских помещений. Их было всего два. Обстановка, типичная для любой школы (а на Квирине в «школу» идут уже лет с двух, только понемногу и с родителями). В одном довольно большом зале вдоль всех стен тянулись две полки на уровне глаз малышей, уставленные всякими игрушками, разноцветным пластилином, инструментами, деревяшками, железками, стекляшками, клеем и красками, настольными играми, словом, даже у меня глаза разбегались, не говоря о детях. Весь зал был уставлен столиками. Малыши от года до шести лет бродили вдоль полок, выбирая себе игры, сидели за столами, тихо работая. Виднелась дверь во второй зал, где свисали с потолка какие-то канаты, раздавались дикие вопли, как в джунглях, кто-то там раскачивался, кто-то прыгал под потолок. Воспитательница, тоненькая темноволосая девушка, переходила из зала в зал, то подстраховывая буйных прыгунов в «громкой комнате», то помогая мастерить или рисовать какому-нибудь малышу в «тихой». Угол «тихой комнаты» был отделен мягким валиком для грудничков, там на полу, в компании мягких и всяких других игрушек, лежал один, вроде совсем новорожденный, и ползал малыш Сэйн и Герта. Воспитательница подобрала его и принесла матери.

— Не буйствовал? — поинтересовалась Сэйн. Девушка покачала головой.

— Все хорошо. Заходите еще.

Мы попрощались и вышли. Сэйн усадила ребенка в перевязь на животе. Мальчик задумчиво гулил и шлепал ладошкой по боку матери. Мы направились к стоянке флаеров.

— Подвезти? — предложил я. Сэйн покачала головой.

— Да ну, что ты… автопилот есть, да и вообще Лин прекрасно полежит в детской сидушке, если что. Хотя… давай к нам на чай, а? Герт скоро тоже придет.

Я подумал и с сожалением покачал головой.

— Не… завтра мне вставать рано. Пойду уж домой.

Дома меня ожидал еще один сюрприз. Я посадил флаер на стояк, вылез, вошел в квартиру и остолбенел. Прямо посреди гостиной в кресле восседал Валтэн.

— Ну дела, — только и сказал я. На Валтэне лица не было. Какой-то он весь был грустный, несчастный… Поднял на меня глаза — как у побитой собаки.

— Ланс… Ара. Ничего, что я так?

— Ничего, конечно, — я сел против него, — удивляюсь только, как тебя система впустила.

— Да она ж меня знает…

— Что случилось, Валт? — спросил я негромко. Он опустил глаза.

— С женой?

— Угу.

— Ладно, — сказал я, — сиди, я чайку принесу.

К чайку я добавил основательный ужин — после тренировок аппетит просто зверский, а ведь я еще вообще ничего не ел — и подумав, запросил у машины поллитровую бутылочку ву. Вроде бы Валтэну это сейчас не помешает.

Я поставил поднос на маленький столик.

— Ты извини, Валт, я жрать хочу. Давай поедим нормально, ладно?

— Спасибо, — почему-то сказал Валтэн. Мы принялись за рыбу под ананасовым соусом и с картофельным пюре. Валтэн ел с аппетитом, так что у меня даже возникло подозрение, что последний раз он насыщался очень давно. Но с чего бы он сидел тут и голодал? Неужели постеснялся на кухню зайти? Вот удивительно… Я разлил вино по бокалам.

— За тех, кто наверху, — мы чокнулись и молча выпили. Как-то машинально у меня вырвался привычный первый тост.

— Что ты, Валт? Расстаться решили? — спросил я. Вино как-то расслабило меня, сделало нахальнее. И Валтэна, видимо, тоже.

— Ты понимаешь, Ланс, это все… терпение лопнуло. Ведь сколько я терпел, ты бы знал… из-за детей. И она еще ведь не хотела. Третью, и то рожать не хотела. А потом вообще отказалась. Говорит, хочу для себя пожить. Ну что это, Ланс, трудно, что ли? Да я столько же времени с дочками проводил, как и она. И ведь лет с шести они уже и дома-то бывают мало, до вечера в школе. Я с ними, когда не в патруле был, целыми днями — и в школу с ними ходил, и дома играл. А она — ну никак. Я ей говорю, ну мальчика бы еще надо, а она — нет. Ладно… — Валтэн умолк. Я терпеливо ждал. Все это было не главным, и все это я уже давно знал.

— И ведь каждый раз, ну каждый божий раз, как я в патруле, так она с ним… И потом мне еще так заявляет: мол, все так живут. Да кто все? Ну кто — все? Вот скажи. Герт и Сэйн так живут? Ладно, Сэйн и сама эстарг. Ну у кого еще наземники? Вот Мира с мужем так живут? Пайнрен так живет?

— Господи! — проговорил я, — зачем же ты терпел-то это?

— А дети? Им ведь не объяснишь. Им и папа нужен, и мама. Какая ни есть, а родная. Ладно, теперь девчонки уже большие, уже младшая вон на биолога учится.

Я покрутил головой. Налил еще вина. Не понимаю я этого. Не стал бы я так жить. Я в патруль — она с другим… хотя… кто их разберет. Нет у меня детей, не понимаю я, как это.

— И скандалы, понимаешь, сплошные скандалы. Психологи ничем помочь не могут. И все ее семейство… теща… ты понимаешь, я у них у всех как бельмо на глазу. Они все наземники, ну и вообще. Понимаешь, ну плохой я. Вообще не пара их дочери. Семью обеспечиваю хреново.

— Вот этого вообще не понимаю. Что, на Квирине может кому-то денег не хватать?

— Представь себе. Особняк не построил. Господи, да если бы она хотела, давно бы сделали в кредит! Да они просто повод ищут придраться, понимаешь? Я им просто не нравлюсь. Как хожу, как говорю, чем занимаюсь. А главное, она-то во всем заодно со своими, а я у нее — враг номер один. Ну не знаю я, что делать… Нет… Слушай, ты чего такую маленькую бутылку взял?

— Правильно, — я решительно двинулся на кухню. По такому случаю необходимо надраться. Вспомнив Айронга, я затребовал сакэ. Вскоре вернулся в комнату с фарфоровыми горячими бокальчиками и рыбно-рисовой закуской.

— Так вы что, совсем решили… того? — спросил я. Мы выпили по бокальчику.

— Вкусно, — сказал Валтэн, — первый раз такое пью… Ну, да, в общем — решили. Да что там говорить. Выставила она меня, вот и все.

— За что?

— Надоел я ей, — вздохнул мой учитель, — и никогда она меня не любила. А теперь вот, понимаешь, встретила свое счастье. Какой-то ювелир-дизайнер. А я ведь старый уже, Ландзо. Мне уже за сорок пять. Ты вон молодой, и то у тебя никого нет, а я где же теперь найду…

— И никакой надежды нет? — спросил я. Валтэн только головой покачал. Мы дернули еще по стопочке.

— Ты что… она всем своим родственникам уже сообщила. Все уже. Этот ювелир к ней переехал. Пока. У него особняк на Алорке, но он тут хочет в Коринте построиться еще, а особняк сдавать.

— Круто, — сказал я с уважением. Валтэн с тоской уставился в стену.

— Меня ведь теперь и встречать будет некому, Ланс…

Я понимал, о чем он. Это всегда такой напряженный момент, когда пересекаешь карантинную зону, сдаешь оружие на проверку, проходишь таможню… И там, за ксиоровой прозрачной перегородкой — уже толпятся, лиц толком не различить, но кто-то там стоит, кто-то ждет… нарастает волнение. Я представляю, каково людям, которые оставляют близких родственников на Квирине, если уж я всегда с нетерпением жду — кого я там увижу, кто встретит меня… И всегда получалось так, что кто-то встречал. Но Ирна с Гертом стареют, их детей часто нет дома, может, и меня скоро будет совсем некому ждать.

— Хотя тебе-то, — поправился Валтэн, — в общем, у тебя всегда так.

— Если ты будешь летать без меня, — сказал я, — давай я буду тебя встречать. А ты меня. Я тоже ведь без тебя буду летать теперь. Договоримся?

— Договоримся! — повеселел Валтэн, и мы, чокнувшись, хлопнули еще по стопке. Я поддел на вилку соленую рыбу. Скаржи еще палочками едят, но это я так и не освоил…

— Да не переживай ты, — я, кажется, совсем обнаглел в давании советов старшим, — ну ты же живой. Вот представь тебя бы убили, что, лучше было бы? А так — ты живой, еще полжизни впереди, да многое еще успеешь. Все равно с ней вы плохо жили, что ж теперь делать? Только мучился. Может еще женишься и детей еще заведешь.

— Ох, вряд ли, — сказал Валтэн, и я понял, что такие вполне разумные утешения на него сейчас не действуют.

— Оставайся у меня ночевать. Да и пожить можешь вообще… Если жилье снимать, надо сначала осмотреться, подобрать хорошую квартиру и недорогую.

— А не надоем?

— Да брось ты, — я разлил сакэ, — по четыре месяца вместе живем в звездолете, уж как-нибудь в квартире протянем, а? А как мы на Анзоре по четверо жили в одной комнатушке? Поживи до патруля, я все равно скоро уйду, ты тут один останешься…

Валтэн покачал головой.

— Ты, значит, на свою акцию скоро уже?

— Да, — сказал я, — через месяц на акцию, вернусь через полгода или год, неизвестно. Если вернусь.

— А не тяжело будет?

— А что делать? — спросил я, — ничего. Это же моя работа. Я же сам эту работу выбрал.

— Нельзя же жить только работой.

— Ну ничего, как-нибудь. А потом, глядишь, и отпуск выйдет. Может быть, — неуверенно добавил я.

— А как же ты жить будешь, Ланс? — спросил Валтэн, — ну, ты же молодой… молодой, но уже в возраст-то вошел. Тебе девушку искать надо. Жениться. Детей заводить. Потом ведь поздно будет. А как с семьей при таких условиях? За акции, ты говоришь, тебе мало будут платить…

— Ну, по-разному, — сказал я, — обещали иногда что-то выбивать.

— Все равно. А семья когда? Как ты жить-то будешь?

Я пожал плечами.

— Там посмотрим.

— Да, правда, чего это я. Давай выпьем лучше еще, — сказал Валтэн. Мы выпили. Бутыль стремительно пустела.

— Все-таки знаешь, вот пообщаюсь я с родственниками жены… Иногда такое ощущение, что мы на разных планетах живем. Как начнется… Особенно при мне почему-то эти разговоры любят. Мол, зачем нам все эти новые ландеры, корабли, ракеты, излучатели… Зачем нам новые колонии, другие галактики, пульсары-коллапсары, космические поля, непригодные для жизни планеты. У нас такой низкий уровень жизни, у нас экономика ориентирована не на человека, а на космос, а это так бесчеловечно, это так ужасно…

Я засмеялся.

— Валт, неужели прямо так и говорят? Низкий уровень жизни? Да у них даже близко представления нет о том, как они на самом деле живут. По сравнению с остальной Галактикой.

— Да это все понятно, только видишь, все хорошее они воспринимают как должное. А вот почему они бесплатно не могут летать на курорты и в турпоездки, а должны еще деньги копить, и приличные деньги? А почему это каждый сопляк у нас может на боевом ландере тренироваться, который безумных денег стоит, а вот флаер или дом в личное пользование приобрести — целая проблема… И так далее, и тому подобное. А вот еще — научно-технический прогресс у нас тормозят, а как же… Давно бы уже построили нуль-станции на планете, а уж ограничения нанооптимизации — вообще бельмо на глазу. Вот, понимаешь, претензии!

— Претензии, — сказал я, — пожили бы они на базе безатмосферной хотя бы недельку, сразу бы все претензии прошли.

— А это тоже одна из претензий, — подхватил Валтэн, — почему это наши доблестные эстарги должны работать в неизвестно каких условиях, да еще гибнут иногда? Раз в Космосе так тяжело и страшно, нечего вообще туда летать, надо на планете обустраиваться, как следует.

— А тем временем сагоны явятся…

— В сагонов они не верят, это для них — из разряда хохм.

— Ну даже не сагоны. Вон, Серетанская империя опять нападет. В Галактике же так, только зазеваешься — сожрут.

— А в это они тоже не верят, Ланс. Они думают, это все пропаганда и раздувание образа врага. Кому-то, мол, выгодно, держать их, потребителей, в черном теле, а всю экономику на Космос направлять… Вот Артикс, Олдеран — это нормальные миры, а у нас…

— Ну так и летели бы туда. Никто же не держит. Многие и улетают. Слава Богу, теперь каждый может жить там, где его душе ближе. А здесь Квирин, научно-космическая и военная база человечества…

— Да не хотят они лететь, Ланс, — вздохнул Валтэн, — им ведь на самом деле здесь неплохо. Все здесь бросать, ехать в неизвестность… Зачем? От добра добра не ищут. На самом-то деле они хорошо живут. Как сыр в масле катаются. Ведь у нас кто хочет, тот может и свое предприятие открыть, и дом иметь, и несколько домов — ну и они все имеют. Только вот раздражает их, понимаешь, вся эта атмосфера наша, что ли… Ну и вот любят они поворчать. А мне это знаешь уже где все сидит? Я, главное, должен чувствовать себя виноватым! Как будто я это все так устроил! А может, потому, что я для Вилли не устроил такой богатой жизни, чтобы она могла каждый год на Артиксе отдыхать и фанки с Изеле носить… и флаеры менять ежемесячно. Потому что дочки в меня пошли, старшая бортинженер, а младшие все в науке… Не знаю я, Ланс.

— Ну и плюнь, — посоветовал я, — всех слушать, уши завянут. Теперь ты с ними развязался.

Валтэн тоскливо смотрел в стену.

— Они Квирин погубят, Ланс, — сказал он.

— Чего?

— Вот так же Эдолийская империя погибла. Историю изучай.

Я почувствовал, что знаний мне явно не хватает. Хотя, конечно, я учил, что эдолийцы и основали базу на Квирине около тысячи лет назад. Но вот как погибла их Империя…

Мы стали жить с Валтэном в одной квартире. Не особенно мешая друг другу — эстарговский опыт долгого совместного пребывания в звездолете или на базе научил нас этому. Я по-прежнему рано утром уходил на тренировки, после проводил время с друзьями или читал у себя в спальне что-нибудь. Валтэн жил сам по себе — я выделил ему кабинет, забрав оттуда кое-какие свои вещи, и дверь почти постоянно была закрыта. Ели мы как получится — иногда отдельно, иногда, особенно за ужином, если сталкивались в кухне — вместе. Случалось, что дня два, три мы практически не встречались. Но все же, конечно, часто сталкивались и разговаривали, причем я тщательно следил за тем, чтобы держать язык за зубами — мне теперь далеко не обо всем можно было рассказывать Валтэну. То есть он знал, что меня взяли в какую-то особую группу, что связано это с противосагонскими мероприятиями, считал, что это — одно из подразделений Военной Службы, Милитарии (мне даже и бикр выдали военный, похожий на сконовский, но без нашивок на плечах и несколько отличающийся в деталях). Не знакомил я Валтэна и со своими новыми друзьями, с отрядом — это было не запрещено, но просто ни к чему.

Медленно, постепенно к городу подступала осень. Последний летний месяц окончился, и хоть холод еще не лизнул землю, вода в море уже не так привлекала купальщиков, а листва запестрела алыми и золотыми пятнами и опадала, покрывая газоны мягким шуршащим ковром. Не так уж плохо уходить из Коринты осенью, зная, что впереди все равно холодная приморская зима, со снегом и слякотью, а когда ты вернешься — природа уже снова будет готовиться к теплу.

Мне в этот раз предстояло уйти надолго.

Но пока еще мы вовсю наслаждались последним умирающим теплом, предосенним покоем, и на Набережной было даже как-то особенно шумно и весело. И однажды было решено провести выходные на природе, у хребта Дали, там, где горы близко-близко подступают к побережью. Как обычно, с нами был и муж Миры, и жена Гэсса, и десяток детей — я еще не совсем различал, где чьи дети… Иволги только не было, она живет не в Коринте. От супругов участие в Дозорной службе не скрывали, их включали в круг посвященных, хотя и не до конца, конечно. Всех деталей нашей подготовки и действий они не знали.

Мы выехали часов в шесть утра, когда город еще спал, охваченный особой прохладной утренней свежестью и тишиной. Я выбрал себе в конюшне небольшую соловую кобылку, как выяснилось, склонную время от времени спотыкаться… а может, это она издевалась над таким неопытным наездником, как я. По совету дежурного, после того, как Хэри спотыкалась, я ругался на нее и двигал ботинком в бок — но это не очень-то помогало. Зато и шла она неплохой рысью, мне даже приходилось ее сдерживать, чтобы не лезть вперед. Квиринцы держались в седлах куда свободнее, чем я, все-таки с детства привыкли. Даже ребятишки отлично трусили на своих пони, а самых маленьких (самой младшей была дочка Ильгет и Арниса — грудничок) родители взяли к себе на седло.

Пешком с детьми идти — одно мучение, поэтому мы и выбрали верховой способ передвижения. Все же надо хоть немного удалиться от города, иначе совсем уж неинтересно… Мы несколько часов двигались то шагом, то мелкой рысью. Сделали привал, перекусили фруктами и сухариками. Дети, похоже, совсем не устали, и рады были возможности поноситься друг за другом и даже поплескаться в ручье. День выдался теплым, хотя вода в горной речушке все равно обжигала ледяным холодом. Но квиринских детей это нисколько не смущало…

Вскоре мы поехали дальше. Я был в основном занят борьбой с Хэри, но честолюбие мешало признаться в этом, хотя добросердечный Иост уже предлагал мне поменяться лошадьми, ему попалась очень послушная спокойная кобылка. И все-таки это было замечательно, и так тихо и светло кругом, ни ветерка, лишь птицы звенят где-то высоко, лишь негромко переговариваются товарищи вокруг, и доносится детский смех. И невысокая серебристо-зеленая трава стелется под копыта, трава убегает назад, и яркие пятна осенних цветов, и чуть тронутые золотом, еще почти целые кустарники и кроны деревьев. И над всем этим — небо, огромная чаша полной, совершенной голубизны, с вспыхивающими и тающими в нем огоньками самолетов и кораблей.

Мне было очень хорошо… Просто чудесно. Я почти не разговаривал с другими, и хотя проклятая кобыла отвлекала от наслаждения дорогой, временами я погружался во что-то вроде транса… и мне казалось — вот я еду по этой степной, долинной дороге, и все так чисто и светло кругом, и рядом со мной — кто-то… какая-то девушка, женщина, не знаю, кто, просто — она. Такая же, как я, одно целое со мной, кто-то, без кого я не могу жить. Я стал чувствовать ее. И мне казалось, что я ее уже встретил, и что мы едем вместе, и вот так мы будем ехать всегда… И всегда будет вот так хорошо. Мечта эта так захватила меня, что я почти ничего не замечал вокруг.

Но ближе к вечеру мы приехали. Прямо перед нами высился лесистый крутой склон Дали, мы забрали направо, к морю, и вскоре отыскали чудное место для ночлега. Сзади, за нашей спиной, высились голубые горы, и взлетал в небо изломанный заснеженный пик Андорин, впереди, за редкими соснами проблескивало синевой море, слева негромко, целительно для слуха шумел ручей, справа раскинулась небольшая, заросшая пушистой сероватой травой поляна. Здесь уже кто-то останавливался, и не раз — об этом свидетельствовало аккуратное, обложенное камнями кострище. Мы остановили лошадей, осматриваясь.

— Ну? — Мира подъехала к Дэцину, — давай команду, что ли, чего еще искать… А то мы, сам видишь, такие дисциплинированные стали, без команды никак. Ты у нас все-таки главный…

Дэцин засмеялся. Набрал воздуху и гаркнул:

— Эскадрилья, я первый! Заходим на посадку!

Ребята с хохотом спрыгивали на землю. Я тоже слез с моей кобылы, привязал ее к дереву — надо было дать лошадке отстояться — и пошел помогать ставить палатки.

Вскоре лагерь был готов, палатки стояли, несколько человек хлопотали у кострища, кто-то собрал ребятишек и повел в лес, в какой-то завоевательный поход или научную экспедицию. Самые смелые побежали купаться, хотя по погоде даже свитер снимать не хотелось. Меня поймал Гэсс, и мы с ним и его женой отправились отвязывать лошадей. На передние ноги им надевали путы — чтобы не ускакали ночью в Коринту, домой. Однако все равно за лошадьми нужен был присмотр.

— Ночью по очереди будем дежурить, — пообещал Гэсс. Его жена Мари, эстарг-спасатель, посмотрев на мужа, предположила.

— Или ты будешь в одиночку их пасти всю ночь… Как же ты от лошадей-то отойдешь, душа моя?

— Ну уж нет, — отказался Гэсс, — отойду за милую душу.

— Кстати, а может, наши собаки пасти будут? — спросила Мари, — надо хозяев спросить.

С нами были три собаки — спасательный пудель Ойланга, полицейская овчарка Чена и обычная домашняя собачка, цергинский длинношерстный терьер.

— Сомневаюсь, — возразил Гэсс, — эти рабочие псы уж очень специализированы, знаешь… Я бы их к лошадям не подпустил.

Мы вернулись к ребятам, и Гэсс пошел устанавливать очередность на дежурство. Мне выпало пасти с двух до четырех вместе с Ченом.

Не буду ложиться, подумал я. Какой смысл? В четыре и лягу… Все равно, я знал, будут песни и трепотня у костра — очень долго, и картошку будем печь в золе.

Пока что нам предстоял чудесный вечер — перебраться через ручей и пособирать осенние ягоды льезы, удивительного, сладковато-пряного вкуса, и пойти к морю, постоять у пенного, шумного прибоя, вдыхая соленый, пахнущий йодом воздух, и кидать камешки, считая «блины», и принести воды для ужина, пособирать в лесу хворост, и принять участие в общей игре «мяч наверх», и что-то там еще, я забыл, я уже не помню всего, только ощущение какого-то последнего, пронзительного счастья…

Наверное, каким-то шестым или седьмым непонятным чувством я тогда знал уже, что через месяц буду лежать, сквозь бикр ощущая холод анзорийской земли, почти полностью зарывшись,слившись с нею, неподалеку от Баллареги. Рядом Чен терпеливо пытается приладить выпадающий зарядный блок своей «Молнии». Впереди, если посмотреть сквозь полуголые (весенние, не осенние — в Лервене поздняя весна) кроны чахлой пригородной рощицы, виднеются здания какой-то Общины. И очень хочется спать…

Мы не спали уже трое суток. На виталине, конечно, но ведь его действие не вечно… Еще таблетку принять? Сейчас засыпать нельзя, никак нельзя. Предложить Чену поспать по очереди? Да он все со своим ракетометом возится, и действительно, не хватало, чтобы оружие отказало еще… Вдруг Чен повернул голову ко мне. И в этот миг в шлемофоне у меня раздалось.

— Четвертый, я седьмой, они идут, будут через минуту…

— Понял, — отозвался я. Мы не сговариваясь, схватились за стволы «Молний», гул уже слышался в сероватой высоте где-то позади. Это были уже не лервенские истребители — настоящие «ушаны», сагонские аналоги ландеров, а может, и дэггеры, прорвавшиеся сквозь наш заградительный пояс. Ничего… разберемся. Я выбирал цель, на экранчике у основания ствола плясали несколько огоньков, не рано ли, нет, уже можно…

— Давай, — шепнул Чен. Я выбрал цель, отдал команду. Ракеты ушли высоко в небо… Мы еще не видели противника, только умное оружие ловило его в прицел, да слух содрогался близким грохотом. Они шли над тучами. Все равно снизятся к городу. Мы стреляли не переставая. Спать не хотелось… Совсем. Из туч вывалились четыре тяжелые, черные точки, похожие на мух, теперь визуально, теперь уже совсем рядом… Это дэггеры, понял я. Не смотреть. Не думать. Я лупил из «Молнии-бис», ни единой мысли в голове уже не было, и мельком я успел увидеть, как один дэггер разлетелся в клочья, и тут они прошли над нами. Мы бросились в укрытие, включив щиты, и на миг мир вокруг перестал существовать… Мир превратился в сплошной грохот, гром, ослепительное сияние, мир содрогнулся, и мне показалось — обрушился на нас сверху. Через некоторое время я понял, что жив. Выглянул наружу — поле все было оплавлено и черно, роща впереди горела, города уже не было видно. Я щелкнул шлемофоном и произнес.

— Седьмой, я четвертый, как слышно?

— Я седьмой, что у вас? — донеслось словно сквозь пелену.

— Два или три прошли… дэггеры… — я сообразил — Чен! — страх мгновенной ледяной волной прокатился по телу, я обернулся. Чен слабо возился где-то внизу. Жив… Я глотнул воздуха. Жив. Чен поднял голову, его лицо было в крови, шлем порван в клочья.

— Ты что? Как? — я присел к нему.

— Нормально все. Я не ранен, нормально. Только бикр…

Острым осколком ксиора ему поцарапало лицо. Ничего страшного.

— Ну-ка, глаза закрой, терпи, — я вытащил осколок, застрявший в скуле. Просто в коже. Наверное есть и еще, мелкие, но это подождет…

— Двух сбили, — прошептал Чен.

— Двух? Точно? Я одного видел.

— Нет, двух. И два прошли…

«Четвертый, что у вас?» — требовательно спросил Дэцин. «Все хорошо, — ответил я, — два дэггера прошли к городу. У Чена шлем порван, связь не работает».

«Ясно. Ждите до ночи, если ничего не будет, идите на точку А5».

«Понял, седьмой».

— С двумя они справятся, — сказал Чен неуверенно. Я кивнул.

— Справятся.

Стемнело. Все собрались ужинать. Ильгет с Мари раскладывали по мискам жареное на палочках, пахнущее острыми специями мясо, мелкую вкусную сероватую крупеницу. И каждому полагалась горсть собранных ягод льезы. Иост сел рядом со мной, бросил свои ягоды прямо в кашу. Размешал деревянной ложкой.

— Так вкуснее? — поинтересовался я. Иост взглянул добродушными большими глазами.

— Ага. Попробуй сам!

Я зачерпнул крупеницы, попробовал вместе с ягодой. Пожалуй, он прав… Все было очень вкусно. И каша с пронзительно острыми лесными ягодами, и горячее печеное мясо, и чай… Прямо передо мной у костра сидела девочка лет семи, дочь Гэсса, и сосредоточенно пекла на палочке кусок хлеба. Ее пятилетняя сестра рядом просто смотрела в огонь, не отрываясь — видно, неистовая пляска искр, тихое горение угольных чертогов внутри костра, занимали ее воображение.

— Посмотри на них, — тихонько шепнула мне Мари, — вот всегда так. Старшая — такая практичная девочка, а младшая — созерцательница. Все смотрит и думает, смотрит и думает о чем-то…

— Ну так это и хорошо, — сказал я. Хотя не знал, что именно хорошо. Мне обе девочки нравились.

Уже совсем стемнело, звездная россыпь украсила вечер. В атмосфере звезды совсем другие, мельче, и они мерцают, но это по-своему тоже очень красиво. И еще красивы движущиеся разноцветные бесшумные огоньки среди звезд, то тающие в небе, то опускающиеся книзу, скрываясь за лесом. Звездные корабли. Коринта. Город звездных кораблей. Я сбегал к ручью, сполоснул свою миску. Вернулся к костру, занял свое насиженное место на бревнышке, и стал, закинув голову, смотреть на звезды.

Никогда это занятие не надоест.

Все доедали понемногу, мыли посуду, устраивались вокруг костра. Негромко разговаривали.

— Вон видишь, зеленый пошел вверх… Это системный рейс, Бетрис-Люцина. Я начинал на таком…

— Ну, на этом рейсе, наверное, все летали хоть раз.

— Почему? Не все же проходят транспортную практику. Вот Ланс наверняка не водил. Ты водил системный транспорт, Ланс?

— Не… я же обычный ско.

…– У них очень красивые цветки. Только на рассвете. Я видел тут один такой, покажу тебе утром.

…– Нет, я не слышала. Но я вообще не в восторге от этого композитора… Мне хватило пары его мюзиклов.

— А ты все-таки послушай «В кольце», я тебе говорю, это что-то особенное.

…– Пап, а там, в костре, живут огненные человечки… Правда! Нам рассказывала Эрната.

— Так это, наверное, сказка была?

— Не знаю… Ну посмотри, видишь, там дворец, и там они живут.

…– Взгляд на цивилизации, как структуры, развивающиеся асцедентно, вообще давно не принят. О каком прогрессе можно говорить? Скорее уж, развитие идет волнообразно.

Рядом со мной оказался Дэцин, и я тоже решил его спросить о том, что давно волновало.

— Слушай, командир, а почему наша служба засекречена? Ведь вообще-то Квирин — это очень открытое общество?

Дэцин посмотрел на меня, прищурившись.

— Ланс, все, что связано с сагонами, очень опасно именно в информационном смысле. Ты думаешь, они не предпринимали атак на Квирин?

— На Квирин? Серьезно? Это в Третьей войне?

— Да, в Третьей войне они подошли опасно близко к Квирину. Но я не о том. Были информационные атаки, попытки уничтожить Квирин путем… ну скажем, изменения ментальности населения. Не понимаешь?

— Не совсем. Ну практически — как это?

— Практически… ну вот, например, у нас есть Этический Свод Федерации, который все население действительно признает за эталон. Ты думаешь, сложно доказать, что действия Дозорной службы противоречат этому Своду?

— В чем? — удивился я.

— Принцип невмешательства. Нас не интересуют другие народы, пока они не попросят материальной помощи через свое законное правительство. Мы не имеем права как-то влиять на правительства, на строй, на ментальность других народов. А чем занимается Дозорная служба?

— Освобождает миры от сагонов.

— Но как легко доказать, что наши акции — это именно вмешательство в дела других народов… замаскированное под антисагонскую кампанию. И как мы будем объяснять людям, что это не так? Добро, когда планета открыто захвачена, а мы ее освобождаем. А вот так, как на Анзоре — ведь никто же не знает, что там, собственно, есть сагоны…

— Но разве это решение проблемы — вообще скрывать само существование нашей службы? Ведь что-то просачивается, и…

— Можешь предложить другое решение? — Дэцин остро глянул на меня.

— Не знаю…

— Вот и я не знаю. А умные люди, умнее нас с тобой, в свое время решили засекретить. И я думаю, что были у них и другие еще резоны.

— А почему внутри службы все засекречено? Ну, например, мы знаем только членов своего отряда…

— Ну, это просто, дорогой. Мог бы и сообразить. Это по принципу меньше знаешь — лучше спишь.

Я кивнул. В конце концов, каждый из нас рискует оказаться в руках сагона, гораздо больше, чем обычный эстарг. А в такой ситуации, конечно, лучше поменьше знать.

Ведь не случайно, например, в нашу психологическую подготовку — психотренинг — входит и такой прием, как забывание. Он очень давно известен, разработан, говорят, еще до эры Квирина, в Эдоли. Просто произносишь кодовую фразу, и напрочь забываешь определенный объем информации. Например, можно забыть даже имена лучших друзей. Говорят, что и сагон в таком случае эту информацию не может считать из мозга, хотя вообще-то они сильные телепаты. Но все равно, даже и это может оказаться недостаточным, ведь где-то информация все равно сохраняется, она не может быть стерта совсем, только вместе с разрушением мозга, да не участка, а всего мозга, устроенного, как известно, по принципу голограммы…

У кого-то в руках уже появилась гитара, неизбежный спутник наших посиделок. Кто-то тихонько играл грустную мелодию, импровизируя на ходу. Я снова посмотрел вверх, и снова такое же наваждение пришло ко мне — словно я не один сижу здесь, с товарищами, а еще кто-то рядом, она, простая девочка, такая же, как я… Если я выживу в этой первой своей акции, я не буду больше один. Я знаю, что обязательно встречу ее.

На Анзоре я об этом совершенно перестал думать. Слишком уж тяжело было, почти все время… Наш отряд двигался к Балларэге. Мы только что взяли этот небольшой городок. Все здесь было слишком запущено, слишком завязано на сагонов, как выяснилось, большая часть промышленности Лервены работала уже на сагонов, но при этом самим-то лервенцам ничего не оставалось, даже военного преимущества, например, мы же никогда не использовали дэггеров (которых у нас производили в секретных штрафных общинах). Впрочем, и беши их не использовали в боевых целях, а только как живые суперкомпьютеры — но и этого уже хватало.

Видно, у нас, лервенцев, действительно, высок боевой дух, если беши до сих пор нас не победили.

Опять какое-то странное раздвоение, я думаю о себе, как о лервенце. Но как же мне не думать так, ведь от Родины не откажешься, это что-то биологическое, внутреннее. Просто когда касаешься вот этой земли, этой мостовой, что-то содрогается внутри. Не чувствовать этого может лишь человек, лишенный души. Только вот считать это биологическое чувство привязанности и тяги к родной земле выше всего — выше любви и долга, выше Бога, истины, того, что сам считаешь верным… наверное, я не могу. Считаю это неправильным.

Я покосился на Рэйли. Вот и он эмигрант с далекой Терры. Особого мира, исключительного, наверное, нашей Прародины. Мира, где воплотился Господь. Надо как-нибудь поговорить с ним об этом, как он чувствует себя на Квирине, что думает… Чен оборвал мои размышления коротким словом:

— Стой! — мы замерли и через секунду разлетелись по разным сторонам дороги. Прямо между нами, в асфальт, оплавляя его, выжигая с черными внутренностями, вонзился луч. Я прижался к стене, поднимая лучевик, выцеливая в окнах неясные тени. Стреляли оттуда. Гнездо. Значит, это оно и есть…

— Надо брать, — зашуршало у меня за ухом. Я попытался ответить, но микрофон, оказывается, сбило. Пришлось прислонить лучевик к стене, перенастроить микрофон…

— Ланс, ты слышишь?

— Слышу, слышу, — ответил я, — жди.

Я был командиром нашей маленькой группы. Временным командиром. Рэйли и Чен с собакой замерли, затаившись за грузовиком, ожидая моей команды. Что ж, наверное, втроем мы справимся…

— Чен, — сказал я. — Давай роботов.

— Есть, — отозвался Чен. Через несколько секунд бесшумно скользнула темная тень в воздухе — вылетели роботы.

— Чен, — сказал я, — вы двое берете на себя первый этаж, я иду наверх. Если мне понадобится помощь, я вызову Рэйли. Ясно?

— Ясно, — отозвались по очереди ребята.

— Вперед!

До здания еще надо было добраться, лучше незаметно. Мы стали потихоньку, от укрытия к укрытию, пробираться по улице. Прямо поперек тротуара лежал труп какого-то общинника, молодой совсем парень…

Ничего, Таро вон тоже убивал лервенцев. И такое бывает.

Наконец роботы запустили механизм взрыва. Несильного — мы не собирались разрушать здание. Однако оно полыхнуло и содрогнулось.

— Пошли! — мы выскочили и бегом помчались к «гнезду». Теперь общинникам не до нас, они там внутри здания разбираются. Никто не стрелял. Так мы ворвались в холл первого этажа. Мне попался какой-то Треугольный, я только серую форму увидел, выстрелил, не целясь, не глядя, побежал дальше, к лестнице. Чен с Рэйли остались разбираться на первом этаже. Я мельком увидел, что Горм уже вступил в драку с каким-то лервенцем, то отпрыгивая, то налетая на него, хватая зубами, пытаясь свалить. Я взбежал по лестнице. На втором этаже меня ждали двое. Я выхватил на бегу шен (скарж все-таки научил чему-то), и в несколько ударов все было кончено, ребята валялись в отключке. В коридоре что-то взорвалось, видимо, это была газовая граната. Прозрачный дым валил мне навстречу, и в этом дыму возникли несколько фигур в противогазах.

Какая наивность — я-то в бикре и шлеме. Я быстро рассчитал движения и прыгнул вперед…

Мне удалось порвать шланги у троих, и теперь они молча загибались, кашляя. Четвертого я пристрелил, другого выхода не было. Все, ребята… Я побежал по коридору, открывая двери, заглядывая вовнутрь. Больше никого не было. Лишь в последней комнате я обнаружил нескольких женщин, совершенно перепуганных и без оружия. Я просто захлопнул дверь — пусть сидят, ничего не случится. Потом выпустим…

Теперь третий этаж. Как там ребята?

«Чен, как жизнь?»

«Нормально, справляемся. Помощь нужна?»

«Нет пока».

Я и предполагал, что на первом этаже работы будет больше.

С лестницы прямо на меня прыгнули, но я успел отскочить. Реакция нормальная. Выхватил шен, закрутил, спустил беднягу вниз по ступенькам… Вперед! Автоматная очередь заставила меня метнуться за угол. Да, не так-то просто… Я запустил в коридор дистанционно управляемую спикулу. Крикнул на лервени, переключив шлем на трансляцию:

— Выходите, оружие на пол, руки за голову, иначе взорву!

Мне ответили еще одной автоматной очередью, отбившей штукатурку прямо у моего живота. Черт… взрывать не хочется. Там могут быть, например, пленные. И вообще.

— Считаю до трех! — крикнул я, — и взрываю. Раз!

— Не взрывай, — послышался голос из коридора. Какой-то бедолага вышел на лестничную площадку, автомат бросил на пол. Я потянулся за наручниками.

— Выходите остальные!

— Никого нет, один я, — сказал парень. Да, дружок, так я тебе и поверил… Ладно, что же делать. Я осторожно выглянул из-за угла, сказал «дай сюда руки», и замкнув силовые наручники, прицепил лервенца к перилам. Автомат я аннигилировал, не таскаться же с ним, но и оставлять врагу не стоит. Коридор, вроде бы, пуст. Очень удобные выступы перед каждой дверью. Я пробежал от выступа до выступа, переждал, полоснул лучом по пустому коридору. Еще пробежал. Заглянул в дверь — никого. Проверил таким же образом еще две двери. В следующей меня ожидал сюрприз — только я начал открывать дверь, хлестнула очередь, но я снова успел отскочить, и даже дверь не открыл толком. Просто запустил контактный аннигилятор, стоя сбоку, чтобы в меня не попали. Потом метнул в помещение спикулу. Снова сообщил засевшим в комнате, что дело их швах, и что пора сдаваться. Через минуту примерно ребята приняли решение и вышли, побросав свои стрелялки. Их было трое. Наручников не хватало. Я поправил наушник.

— Чен, как слышишь?

— Ланс, слышу хорошо.

— Как дела?

— Нормально, заканчиваем.

— Пришли мне наручники, пожалуйста.

— Есть.

Пока я держал троих пленных под прицелом. В коридор проскользнула бесшумная стелющаяся тень, в зубах Горм держал пару наручников. Я заковал всех троих и сопроводил к лестнице, где уже скучал их приятель. Горм побежал вниз, к хозяину. Теперь другая сторона коридора. Первая дверь была заперта. Я вынул универсальный ключ, держа ствол в направлении коридора, левой рукой расковырял замок. Выстрелов отсюда ожидать не приходилось, но на всякий случай я встал рядом с дверью к стене и крикнул.

— Выходите! Оружие на пол, руки за голову.

Не могли же запереть пустую комнату. Молчание. Потом, через некоторое время, слабый голос. На линкосе. НА ЛИНКОСЕ.

— Я не могу выйти, товарищ.

Я заглянул в комнату. Замер.

Обстановка здесь была вполне жилая, вроде камеры. Железные кровати, тумбочки. На одной из кроватей, прикованный цепочкой за ногу, сидел Леско Рин. «О Господи!» — прошептал я. Старик улыбнулся.

— Ара…

— Ара, — сказал я тихо. — Леско, вы помните меня?

Я подошел и пережег лучом цепочку. Цепкие серые глаза внимательно смотрели на меня, и в них постепенно стало проблескивать узнавание — и удивление.

— Ты… тот мальчик… Ландзо… Господи!

— Вы встать можете? Вы не ранены?

— Нет, все хорошо. — Леско встал, покачнулся, взялся рукой за спинку кровати. Видно, не так уж хорошо.

— А где Нилле? — спросил я.

— Нилле в безопасности, слава Богу. Меня ведь уже расстрелять хотели, Ландзо. Я думал, все… Какой ты стал! Ведь не узнать совсем.

— Пойдемте, — я поддержал его под руку, — здесь опасно… Я сейчас вызову машину, мы все равно пленных взяли.

— Да, да… — Леско слегка прихрамывал. Я отвел его на лестницу и посадил на ступеньку.

— Я проверю остальные комнаты.

— По-моему, там больше никого нет. Но проверь, конечно. Так ты теперь работаешь, значит?

— Я ско.

— Ландзо… вот ведь чудеса какие бывают. Теперь ты меня спас. Слушай, когда все закончится, нам надо с тобой встретиться, поговорить.

— Конечно… когда все закончится.

Я побежал проверять этаж и вызывать машину.

Ничего этого еще не случилось, и я сидел у костра, искры летели в небо, почти закрывая звезды. Я сидел, ощущая тепло Чена рядом — он потом погибнет на Анзоре, и жар костра, почти обжигающий лицо, но все же приятный…

С другой стороны от меня сидел Арнис Кендо, Ильгет сзади прислонилась к его плечу. Ильгет тоже не квиринка, она с Ярны, вроде бы. Ярна тоже была захвачена сагонами, и тоже неявно, как и Анзора — хотя несколько иначе. Сагоны, как правило, редко повторяют один и тот же сценарий. Теперь Ярна свободна, там сагонов нет — и квиринцев тоже, ни одного. Может, и были бы у Квирина завоевательные устремления, да слишком уж сил мало, захватить можно любую планету, любую территорию, а вот удерживать куда труднее. Да и противоречило бы это всему духу, создавшему этот удивительный мир…

Мир, в котором сагоны бессильны.

Рэйли пел негромко странную, красивую песню. Временами Ильгет и Мира подпевали ему, мы все уже знали эту песню наизусть.

Как пахнет ветер

Ты помнишь эти

Листья бессмертные,

Листья бессонные,

Июльского ветра

Огнем опаленные,

А ночью — прохлада

Из Райского сада

Город погладит

по травам выжженным —

"Стерпится, сладится,

Выжили, выживем"[8]

Мы еще не знали, что услышим эту песню, выйдя в последний раз перед вылетом из «Синей вороны». В общем-то принято собираться всем экипажем — в данном случае, всем отрядом — перед дальней дорогой. Но в этот раз мы собрались прямо перед тем, как идти в космопорт. С вещами, благо их немного. Оружие погрузили на корабль заранее. «Синяя ворона» — ресторан демократический, никто не будет удивляться, если вы завалитесь туда в броневом бикре и с оружием. И даже если в таком виде будет целая компания. Так уж у нас получилось, просто накануне было совершенно некогда идти в ресторан. Все семьи были с нами, а со мной вместе пришел Валтэн. Мы ведь договорились провожать и встречать друг друга.

И через двести двадцать четыре дня, когда я пересеку карантинную зону, сдам оружие на проверку и вещи на таможню, выйду в зал ожидания — Валтэн будет ждать меня там. Он молча и крепко обнимет меня, мы заберем оружие и багаж и двинемся по кипарисовой аллее к городу.

И вот, когда мы вышли из «Синей вороны», притихшие, молчаливые — только дети трещали без умолку — небольшая группа у самого края Набережной, там, где набережная переходит уже в обычный берег, привлекла наше внимание. Двое пареньков играли на гитаре и флейте и пели ту самую странную мелодию.

Ты помнишь ветер,

Что пах похоже —

Но что ж это, что же —

Запаха след,

Будто и нет его,

Будто и нет

Две тысячи лет

В каждом ветре на свете —

Струйка и этого:

Что пахнет жаром,

Травою тщедушной

На скальнике старом,

Пыльной и душной

Землею Бога —

Надеждой твоею,

Последней из истин,

И кровью немного —

Всё пахнет ею,

И ветер и листья,

Но это не страшно.

До старта оставалось еще шесть часов. И мы двинулись пешком до космопорта — ну что же, четыре километра — это совсем не много. Мы шли по кипарисовой аллее и почти не разговаривали. Лишь вбирали в себя последние запахи, звуки, тени вечерней осенней Коринты… Смотрели на взлетающие в небо льдистые шпили Церкви Святого Квиринуса, слева от аллеи.

Но пока ничего этого не случилось. И мы сидели вокруг костра, огонь озарял лица, делая их совсем особенными, глубокими, глаза — горящими, делая всех — красивыми. И даже я, еще совсем не умеющий петь, тихонько подпевал Рэйли.

Голгофский ветер

Уснет на рассвете,

Вдыхай и не спрашивай —

С востока на запад

Катящийся запах,

Знакомый запах

Спасения нашего.

Темные глаза Миры блестели, как жидкое пламя — в свете костра. Она тихо пела и кутала плечи в громоздкую куртку. Тогда я и не думал, и не знал еще, что Мира так и останется на Анзоре. В сером, пронзительно тоскливом лервенском небе — превратившись в огонь.

Родители потихоньку удалялись от костра, укладывая в палатках младших детей. Кто-то и сам завалился спать. Мы негромко разговаривали, пели, снова разговаривали. Чен читал стихи своей жены — она в данный момент улетела в экспедицию и должна была вернуться через неделю. Им совсем немного времени оставалось побыть вместе. Я знал Лиссу, она была этнографом и вообще замечательным человеком. И стихи ее мне очень нравились.

В предчувствии урагана

Застывшие ниточки улиц,

Плачущие туманом,

Уснули, уснули, уснули.

Дрожащие в ожидании

Укрылись в квартирных норах.

Не ждет твоего сострадания

Пустой и холодный город…

Чен дочитал, и все помолчали. Так принято на Квирине, вместо аплодисментов и криков «браво» — молчание, и чем оно глубже и продолжительнее, тем выше оценили слушатели артиста. И это, по-моему, очень правильно, как и чем еще вознаградить стихи или музыку, если не молчанием, вдумыванием, вживанием в них… Это бывает очень уместно — просто помолчать. Потом кто-то запел. Чен, еще не совсем отошедший от волнения, наклонился ко мне и прошептал.

— Вот читаю… и будто она здесь, рядом. Вернулась бы уж скорее!

Через два месяца мы с Ченом будем лежать в укрытии в нескольких километрах от Балларэги, с южной стороны, будем ждать сигнала на штурм. Лервенцы сопротивлялись до последнего. Все было уже бессмысленно, бесполезно, и за нашими спинами была декурия десантников с Квирина, и вся страна давно была в наших руках, но лервенцы защищали столицу. Они верили Цхарну, верили его истинам.

Временами дэггеры пытались атаковать нашу позицию. Мы отбивались. От десантников толку было мало, никто из них вида дэггеров не переносил. Мы с Ченом глаз не закрывали. Нас научили этому. Одного склизкого мне даже удалось подбить. Лучи и спикулы им абсолютно безразличны, есть специальные ракеты со встроенным вакуумным мини-зарядом, вот ими мы и лупили по дэггерам, и то не с большим успехом.

Временами все затихало. Вот и сейчас… Такое ощущение, что с той стороны все вымерли. Тихо так… И какая-то птичка пронзительно звенит в воздухе.

Господи, надо же, какая птичка стойкая… И ад ей нипочем. Ни грохот, ни свист, ни огонь…

— Давай хоть перекусим. — Чен здоровой рукой вытащил из кармана плитку ревира, откусил немного. Он давно уже был ранен, я примотал ему левую, почти полностью отрезанную лучом руку к груди. На восстановление потребуется недели две, не меньше. Чен накачался химией, он чувствовал себя бодро и даже весело, и не ощущал боли.

Я смотрел вперед, на рощицу, где скрывались враги. Там где-то справа должен протекать ручей. У излучины ручья, я знал это, маленький холмик. На нем посажен куст боярышника. Если развести ветки и смести присыпанную землю, можно будет увидеть маленький деревянный закопанный в землю крестик. Там лежит Арни.

Ничего, вот покончим с этими ребятами, и я схожу к нему. Обязательно схожу. Сейчас пока нельзя, может, на этом самом холмике дэггер восседает. Хотя вряд ли…

Мне к державности, доблести, святости

Не дано добавить ни йоты.

Мне б в ночное — коней на лугах пасти.

Что ты шепчешь, мой милый, что ты?

…В два часа ночи настала наша очередь с Ченом сторожить коней. Мы закутались потеплее — эх, сейчас бы бикры не помешали! — и спустились вниз, в непроницаемо темную ложбину, где паслись стреноженные лошади. Я обломал по пути две хворостины, себе и Чену. На всякий случай.

Постепенно глаза к темноте привыкли. Я хорошо различал силуэты лошадей, мы их не пересчитывали — лошади не отобьются от стада. Они могут только все вместе сняться и уйти домой, в конюшню. Мы присели на небольшой бугорок. И вот тогда я вспомнил это стихотворение Арни — по ассоциации — и рассказал Чену. Уже переведенное на линкос.

Не вершить нам геройских подвигов.

И державный гром поднебесный

Не для нас, и потомки во тьме веков

Не помянут эпитетом лестным.

… Мы молча ждали. Бойцы жевали ревир, запивая водой из резервуаров бикра, опасливо поглядывали на экраны — не появится ли противник. Пока ничего не происходило.

Потом Чен вдруг прислушался, я понял, что он говорит с кем-то, и тут же его голос раздался в моем шлемофоне. «Идут склизкие… пять штук. «Щит!» — скомандовал Чен, и наши бойцы стали устанавливать щит, и вовремя, все загрохотало, задымилось и загорелось вокруг. Дэггеры начали плеваться. Я стиснул зубы и выцеливал в сплошном дыму дэггеров — на экране «Молнии» они загорались точками… Есть! Один есть. Горм выскочил из траншеи, смешно затянутый в собачий костюм, помчался на поиски дэггера. По крайней мере, одного Горм сможет обезвредить. Вдруг — это всегда случается вдруг — прямо перед нами повис дэггер. Теперь я видел его отчетливо. Они, похоже, поняли, куда надо стрелять… Я вскочил, лежать бесполезно, он прожжет землю на два метра подо мной. Поднял «Молнию», изнывая от ужаса, от ледяного смертельного страха… хоть одного возьму с собой, гады, гады, сволочи, разумные машины, хоть одного, да убью… Я явственно ощутил, как ледяная вода катится по спине. Дэггер смотрел на меня. Он поднял ложноножку… Наверное, все это длилось доли секунды, но мне показалось — минуты. Внезапно легко и стремительно, как гиббон, кто-то метнулся между мной и дэггером. Взлетел на скарте на полтора метра вверх, сверкнул луч, и следующее, что я осознал — был мерзкий, ошеломляющий отвратительный запах… Потом река черной слизи, настоящая река… Потом — разрыв. Рядом взорвался снаряд. Потом я понял, что это был Чен.

Он уже не мог спасти меня иначе, такой близкий взрыв ракеты убил бы и меня вместе с дэггером. Лучом дэггера убить можно, но только контактно. И если знать, куда бить, в определенную точку. Дэггер висел низко, тренированный квиринец вполне может допрыгнуть. Он бы и выжил, может быть, но в этот момент рядом взорвался снаряд. Я пробирался сквозь вязкую черную слизь, плача, кажется, потом я увидел кровавый и обугленный кусок мяса, это была часть головы с черными короткими волосами, эта часть лежала совсем отдельно, и я понял, что надо назад, что я ничего уже не могу сделать, а умирать мне не надо, надо жить, потому что Чен меня спас. И не только меня, за мной еще десять человек, и левая установка «Щита…

Через пять минут подошли наши истребители, и вскоре все было кончено.

Чену оставалось жить не так уж много. Его двое мальчишек спали в палатке, а жена еще не вернулась из экспедиции. Мы сидели и разговаривали в ложбине, краем глаза наблюдая за пасущимися лошадьми.

— Как оно там, на Анзоре? — Чен ни разу на Анзоре не был.

— Знаешь… не очень. Хреново. Ты в каком смысле спрашиваешь? Природа там вроде нашей, ну знаешь, если взять Лервену, то это больше всего похоже на Косинское Нагорье. А в Бешиоре климат более южный, влажный, жаркий.

— Да это мы проходили… А вот вообще? Как там люди?

— Люди… — я задумался, — знаешь, воевать они будут всерьез.

— Я никогда не был в таких акциях, — сказал Чен, — меня в команду Ноль брали в прошлом году, но Син еще очень уж маленький, я не хотел надолго оставлять семью. Да и вообще, если подумать…

— А потом все-таки решился в Дозорную?

— Да не то, что решился. — Чен замолчал.

— Выбора не стало.

— Да, — он кивнул, — встретил сагона. В патруле.

Я уже знал эту историю. Чен с напарником получили вызов с безатмосферного маленького планетоида, а вместо ожидаемого корабля шибагов, захватившего в плен исследовательское квиринское судно наткнулись на сагонский челнок. Судно-то они освободили, а вот сами ушли с большим трудом. Напарник Чена сошел с ума… Сам Чен выдержал беседу с сагоном, и даже сумел вызвать подкрепление, и сагона, вроде бы, взорвали вместе с кораблем, но ведь они меняют тела, как перчатки, для них гибель тела мало что значит.

— Ты знаешь, он меня пугал… — Чен помолчал, — он нашел мое слабое место.

Я затаил дыхание. Люди почти никогда не говорили о содержании своей беседы с сагоном. Может, было стыдно, может, чересчур личное. Мне, например, было стыдно. Удивительно, что Чен об этом заговорил. Впрочем, ему не стыдно, он-то выдержал, не сломался, не купился.

— Не только это, но… просто мне это вот сейчас вспомнилось. Он говорил, что я погибну, что мне недолго жить осталось, что Лисса и сыновья останутся одни. Понимаешь, я ведь их люблю, и мне так страшно подумать… И он уверял, что все это не имеет смысла, что надо жить ради семьи, ради любви, а я обязательно погибну, если буду еще летать. И ты знаешь… я ведь почти поверил ему. То есть, конечно, не поверил, до глубины души — нет. Но вот сейчас я чувствую какой-то страх, что-то такое осталось внутри… И я не знаю, смогу ли себя вести достойно. Ты меня прости, если что, ладно?

— Он обманывает, — сказал я, — пойми, это же вранье.

— Да, я знаю. Но он сделал меня слабым, понимаешь?

— Все мы слабые, — сказал я угрюмо. Быть бы мне вполовину таким, как Чен…

— Я боюсь, если вдруг будет ситуация… ну, опасная… я не смогу действовать так, как надо. Буду беречь себя.

— Дэцину рассказывал?

— Да.

— Ну и что он?

Чен пожал плечами. В самом деле, а что Дэцин… что он может сделать? Только надеяться, что лучшее в нас победит.

Я и до сих пор не могу понять, что же это было — пророчество сагона? Сагон и в самом деле желал Чену добра? Или же просто совпадение? Или Чен пытался доказать себе или кому-то еще, что может действовать вопреки воле сагона? Может пожертвовать, рискнуть собой?

Я уже знал тогда, что вскоре это случится. Но не знал, как именно это будет. Даже не представлял. Хотя, конечно, уже много раз бывал в церкви Святого Квиринуса.

Я стоял у большой каменной чаши, сбоку от алтаря. Рядом со мной справа стоял Герт, и он тоже был весь в белом, а слева — Ильгет. Мои крестные. Отец Маркус молился, стоя перед нами. И я повторял молитву тихонько, одними губами. Распятие висело в воздухе, выше алтаря, под сияющим хрустальным куполом. Поначалу всегда кажется, что крест тонет в ослепительном сиянии, исходящем сверху, от готических хрустальных высоких башен храма. Но потом, как только привыкнут глаза, ты видишь крест очень отчетливо — он деревянный, большой и вырезан очень точно, со всеми деталями, беспощадно точно, никакой стилизованности, никакой искусственности, ты видишь раны на руках и ребрах Христа, ты видишь искаженное мукой бледное, залитое слезами и потом лицо, повисшее бессильно искалеченное тело, и становится страшно… И ты понимаешь, что распятие это — центр храма, и нет здесь, собственно, ничего другого, кроме вот этого дикого, невозможного, невероятного Откровения, Откровения, данного Богом.

«Бог есть Любовь». Так сказал Таро. Так написано в главной божественной книге.

Господи, помилуй…

Дай вместить. Дай понять. Дай шагнуть, если придет время, вперед и принять муку и смерть — за Тебя, за других. Научи меня жить так, жить каждую минуту, чтобы быть с Тобой.

Только таким может быть мой Господь. Только Ты один.

«Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих»[9], — читал отец Маркус. А потом обратился ко мне.

— Ландзо Энгиро, хочешь ли ты принять святое крещение Господа нашего Иисуса Христа?

— Хочу, — сказал я.

— Отрекаешься ли ты навсегда от сатаны и злых дел его?

— Отрекаюсь.

Он что-то еще спрашивал, и я отвечал, как умел. И мне было страшно, потому что все, что я произносил сейчас, отрезало все пути назад. И хоть я давно выбрал свой путь, но сказать такое — очень нелегко… Но ведь все они это сказали! Герт. Ильгет. Чен. Дэцин. И все они так живут.

Пока они так живут, сагоны на Квирине бессильны.

Я наклонил голову над каменной чашей, и холодная вода обожгла затылок.

— Крещу тебя во имя Отца… и Сына… и Святого Духа.

Мы шли с Иостом по главной улице Баллареги. Я держал на поводке Горма — после гибели хозяина пес согласился признать меня… я держал себя с ним осторожно, не чувствуя полной власти над собакой. Пока, по крайней мере… Я ведь и неопытен в этом деле. Но не взять Горма сейчас не мог — почему-то дэггеры испытывают панический страх перед собаками. Какая-то сагонская недоработка.

Странное положение наступило в Лервене. Вся страна уже в наших руках, и скоро будет избрано Лервенское правительство. Непонятно, какое. До Цхарна у нас был король, но кто же теперь согласится на короля… Что здесь будет, словом — это будут решать сами лервенцы.

Другие отряды Дозорной службы работают в Бешиоре, и они практически завершили работу. Мне бы очень хотелось увидеть физиономию Иль-Бадрага… если он жив, конечно.

И все-таки в Баллареге то и дело стреляют… И ходить приходится осторожно. Все может случиться. Работы еще очень много, особенно, конечно, у спасателей и врачей. Но и у нас… повсюду в столице засели синги, еще живые и по-прежнему готовые до конца сражаться за своего хозяина. Говорят, Анзора — исключительный случай. Здесь был всего один сагон, обычно их несколько. И к тому же сагон развоплощенный. Ведь смерть сагона — понятие относительное. Их можно только отбросить, на время лишить «работоспособности». Например, после смерти тела они долго не могут начать нормальную деятельность. Цхарн вот действовал, но его новое тело уже подготавливалось. И вообще он очень сильный сагон…

Боюсь, все, что я думаю о сагонах, звучит профанацией. Глупо это. Мы ничего о них не знаем… Просто по опыту известно, если тело сагона убить, еще очень долго о нем никто ничего не услышит. А потом может услышать снова.

— Ты не хочешь остаться на Анзоре, Ланс? — спросил вдруг Иост. Я посмотрел на него.

— Вообще-то да… хотелось бы.

Теперь мне ничто не помешает. Я могу жить здесь, работать… жениться могу. Все равно я чувствую, что женюсь на анзорийке. Навещать могилу Арни. Тем более, что и Чен рядом погиб. Ходить вот по этим серым камням, милым и близким моему сердцу. Разговаривать с людьми, пусть не такими замечательными, как квиринцы, зато — я их очень хорошо понимаю. Я сам такой же. Жить с такими, как я.

И не воевать больше. Выйти из Дозорной службы.

Вот именно — не воевать.

Я покачал головой.

— Нет, Иост… может, на старости лет. Пока не получится. Нехорошо, если я вас брошу.

— Мне кажется, я бы не смог… я вырос в Коринте. И если никогда не возвращаться в Коринту… я бы не смог, — признался Иост.

— Но я же, наверное, смогу теперь сюда летать время от времени.

— Да, конечно. И все-таки я тебе не завидую. Но ты молодец, Ланс.

— Наверное, я плохой патриот, — сказал я рассеянно, — или совсем даже не патриот.

— Ну пока, — на перекрестке Иост подал мне руку. Ему нужно было в штаб.

Мы попрощались с Иостом, и я двинулся к своей цели — лервенцы заметили что-то подозрительное в опустевшем здании склада Продовольственной Общины. Позвонили нам. Надо заглянуть, проверить… мало ли что.

Я миновал длинный дощатый забор. Осмотрелся — территория, вроде бы, пуста. Несколько мальчишек гоняют мяч на далеком пустыре… Ну и народ эти мальчишки. Только недавно здесь стоял ад кромешный, и пожалуйста — играют.

Впрочем, в самой Баллареге серьезных боев не было. В этой общине — точно. Здания вон стоят почти нетронутые. Я пересек площадь. Здесь, небось, построения проводились. Во славу Цхарна…

Миновал цеха. Пищевая фабрика какая-то. Мелочь. А хорошо бы еще в Лойг слетать, побывать в своей общине. Только с Пати, если честно, встречаться не хочется. Ну что я ей скажу?

Вот и склад. Нет, не похоже, чтобы здесь кто-то был. Я остановился у распахнутой двери, погладил Горма.

— Ищи, — и отстегнул поводок. Пес бросился вперед. По крайней мере, если здесь есть дэггеры — сейчас он их быстренько нейтрализует. Дэггер при виде обыкновенной собаки улетает или впадает в ступор. Паралич. Я осторожно пошел за собакой.

Никого. И в следующем складском помещении — никого. Весы стоят огромные, с гирями. И ничего больше. Вывезли они, что ли, все продукты? Горм залаял где-то далеко. Я побежал, вытаскивая на ходу лучевик.

Сейчас, песик. Сейчас. Я пробежал по коридору, заглядывая в распахнутые настежь двери. Если бы здесь кто-то был, Горм остановился бы. Нет, это на втором этаже. Я взлетел по лестнице.

Кабинеты. Двери. Горм стоял перед одной из дверей и гавкал, глухо порыкивая. Я посмотрел на него.

— Там кто-то есть?

Пес снова злобно залаял.

— Ладно, сейчас разберемся, — я рванул дверь и отскочил, встав у стены. Из комнаты донесся смутно знакомый голос. На лервени.

— Заходи. Я безоружен.

Не знаю, почему, но я поверил этому голосу. Шагнул в дверь.

Это был кабинет — начальника склада, видимо, не знаю уж… Скромный такой кабинетик, письменный стол, шкафчики, красно-белое драпированное полотнище на стене, плакат «Имя Цхарна — в наших сердцах».

За столом, аккуратно сложив руки, сидел мой старый знакомый. Гир Зайнеке. Зай-Зай. Почему-то в черном костюме и фартуке — как настоящий кладовщик.

Я замер. Потом решительно шагнул к столу и сел на подвернувшийся стул.

— Ну что? — Зай уставился на меня веселым черным глазом из-под густых бровей, — поговорим? Ландзо… двести восемнадцатый номер…

— Здравствуйте, гир Зайнеке, — сказал я устало, — о чем вы со мной хотите поговорить?

— Давно не виделись, — заметил он, улыбаясь. Может, у него крыша поехала? Вроде бы не та ситуация, чтобы улыбаться.

Сволочь… сколько же он моей крови выпил. Даже в самом прямом смысле… Господи, как я его ненавижу, гада этого. Должен ненавидеть. Как он меня пинал по ребрам…

Ничего. Пусто в душе. Мне просто на него плевать. И убивать его даже не хочется. Сдам в штаб, и дело с концом. Там лервенцы разберутся. Все равно расстреляют, наверное.

Даже не знаю, что ему сказать. Обругать? Нет смысла. К совести взывать? Совести у него точно нет. Воспоминаниям предаться? Ну я-то пока не свихнулся.

Горм глухо зарычал, с ненавистью глядя на Зайнеке. Тот спокойно сказал.

— Убери собаку.

— Место, — приказал я Горму. Сами разберемся. Пес обиженно лег в углу.

— Что вы хотите мне сказать? — повторил я, глядя на Зай-Зая, — вы здесь один?

— Один, один, не переживай. На этот раз не будет ловушек, — успокоил он меня.

— Это вы правильно рассуждаете, — согласился я, — убить меня можно, конечно. Только ведь и ваше дело проиграно. А судить вас будут не гуманные квиринцы… может, и простым расстрелом не отделаетесь, если еще и меня убьете.

— Это было бы, согласись, слишком примитивно… вот так взять и тебя убить. После всего! Нет, Ландзо… мы пока подождем тебя убивать, — произнес Зай. Я смотрел на него вытаращившись.

Нет, такого мужества я все-таки у нашего старвоса не предполагал. Сидит, можно сказать, перед дулом, я в любой момент могу оружие активировать, а он тут философствует…

Какое-то беспокойство овладело мной. Впрочем, понятно. Я опять себя веду как идиот. Сижу тут беседую с этой сволочью, а он тянет время. Выжидает чего-то… Ну, сейчас я опять дождусь приключений на задницу. Зай, словно почувствовав мои сомнения, снова заговорил.

— Во всяком случае, Ландзо, прошу тебя помнить одно. Нет, конечно же, я умру. Раз так получилось, раз мы потерпели поражение… Я готов к смерти. Но ты мне как-то особенно близок… И мне не хотелось бы, чтобы ты думал обо мне плохо. Да, между нами было всякое. Все мы люди, и все случается. Но самое главное — все, что я делал, я делал из любви к вам. Я хотел, как лучше… Да, иногда я, возможно, давал волю своим чувствам. Но поверь, я хотел для тебя только хорошего.

— Что хорошего может быть в штрафной общине? — не удержался я, — вы же знали, что я не виноват.

— А я не отправил бы тебя в штрафную общину, — сказал неожиданно Зай, — и твоих друзей бы не тронул. Мне нужно было только, чтобы ты отказался… понимаешь? Ваша дружба — это было что-то ненормальное, она мешала и вредила вам самим.

Я покачал головой. Что за извращенная логика… Так все, что угодно, можно списать на «я хотел как лучше». А то, что нельзя — ну к чему ему было надо мной измываться, когда я попал в плен — это можно объяснить «несдержанностью и срывом». Нервы, видите ли, плохие…

Нет, хватит. Сейчас я его подниму, надену наручники… И тут Зай сказал.

— Да и в Бешиоре, ты же понял — я был с тобой. Ты очень меня огорчил, когда решил покинуть Анзору… Очень огорчил. Ты снова предпочел мне своих друзей…

Я посмотрел ему в глаза. Мертвые глаза, пустые. Совершенно слепой взгляд. Мне стало страшно. И чтобы этот страх не развился до состояния паники, я произнес спокойно.

— Здравствуй, Цхарн.

Он как-то весь изменился, подобрался и произнес благожелательно.

— Ты всегда отличался сообразительностью.

Ну что ж, подумал я. Дозорная служба. Это не только по дэггерам палить и на ландере патрулировать. Кому-то надо и с сагонами встречаться.

И еще я подумал, что до тех пор, пока сидит в кабинете пустого склада этот скромный, маленький кладовщик с густыми бровями, без всякого оружия, до тех пор все наши усилия, и освобожденная страна, и все эти миллионы людей, наконец-то понявшие истину — ничего не стоят.

Он сильнее.

Он наберет себе новых людей, и создаст их руками новых дэггеров, и снова захватит страну. И никаких наших сил не хватит, чтобы справиться с ним одним.

Только не дрожать. Спокойно.

Отрекаешься ли ты от Сатаны и дел его, Ландзо?

Отрекаюсь.

Я вспомнил еще, что он знает и читает все мои мысли. И сейчас он улыбался.

— Орел! — сказал он. — Герой ты, Ландзо! Самый настоящий герой. Никакого страха. И даже от сатаны отрекаешься. Я тобой горжусь, Ландзо!

— А что ты сделал с Заем? — поинтересовался я.

— А почему это тебя волнует? Эта личность тебе как-то особенно дорога?

— Да нет.

— Если он и умер, это по заслугам, верно?

— Пожалуй, ты прав, Цхарн.

Я сообразил, что уже два раза сказал «да» — нехитрый психологический прием. Да нет… на меня это не подействует. Когда нужно будет, я все равно скажу «нет».

— Значит, ты теперь не веришь мне? Не веришь, что ты — истинный правитель Анзоры? Истинный Анзориец?

— Нет, Цхарн. Я квиринец.

— Гордая личность. Орел — я же сказал! — Цхарн улыбался. Я положил руку на приклад дессора.

— Что ты хочешь, Цхарн?

— Сначала ответь мне, Ландзо, чего хотите вы. Вы приходите на чужую землю, не спросив, устраиваете здесь войну, свергаете правительство. Чего ради?

— Первыми приходите вы, — уточнил я, — мы никак не касаемся тех миров, где нет вашего влияния. Чего ради вы приходите? Зачем вам наши земли? Зачем вы хотите подобраться к Федерации и Квирину? Места в Галактике более, чем достаточно. Техника у вас лучше нашей… Зачем?

— Мой дорогой, — произнес Цхарн, — потому что мы хотим быть с вами… Потому что нас интересуют ваши, человеческие души. Вот меня интересует твоя душа. Я хотел выковать из тебя что-то настоящее. Я полюбил тебя, Ландзо, сроднился с тобой. А ты предал меня… Кого ты предал, Ландзо?

— Неправда. Если бы я остался, я предал бы своих друзей.

Мне уже самому начинало казаться, что все не так однозначно… А Цхарн по-прежнему улыбался.

— Все зависит от точки зрения, мой мальчик. Почему ты считаешь себя умнее других? Ты вправе учить других, как жить? Ты вправе принимать решения? А на самом деле, может быть, все далеко не так…

Что-то со мной происходило, пока Цхарн говорил. А может быть, он прав? Кто я, чтобы принимать решения? Я так часто ошибался в жизни… Разве я могу быть так уверен в себе?

— Мало того, ты считаешь, что вправе убивать. И ты уже убил многих… Тех, кто всего лишь мыслил иначе, чем ты.

— Тех, кто хотел убить меня…

— Не всегда, Ландзо, не всегда. Не притворяйся, ты не только защищался, ты и нападал. Ты пришел сюда, чтобы убивать. А ведь даже твой Бог учил совсем не этому. Кстати, о твоем Боге… ты ведь теперь у нас христианин, так? Ты теперь считаешь, что нашел истину? Что умнее всех других? И можешь проповедовать и учить? Какая глупость. Неужели ты полагаешь Бога настолько ограниченным, что он может придавать значение каким-то обрядам и именам? К Богу ведет множество дорог, и нет никакой разницы, по какой следовать… А вы считаете себя вправе убивать…

Я не выдержал.

— Ты загибаешь, Цхарн. Мы убиваем… не во имя Бога же! Потому что вы пришли, потому что мы защищаем нашу цивилизацию…

— Вот об этом я и говорю. Вы уверены, что для вашей цивилизации так лучше. Вы уверены, что сами знаете путь и можете указывать его миллиардам простых людей… А между тем, может быть, мы, видящие и знающие гораздо больше, могли бы предложить что-то иное.

— Пока все, что вы предлагаете — это смерть и муки, и разрушение…

— Не суди по внешнему, Ландзо. Ты же не глуп, — лениво сказал Цхарн. Смятение охватило меня. Действительно… откуда мы знаем, чего сагоны хотят, что они несут? Вдруг всеобщее процветание — как итог?

— А на что похожа ваша Галактика? Я не говорю о Квирине, вы себе создали этакий оазис. — Цхарн пренебрежительно усмехнулся, — но вся Галактика? Глостия… Серетан… все эти ваши шибаги, наркомафия… а эти примитивные правительства на отсталых мирах, чем они-то лучше нас?

— Но мы не можем отвечать за всю Галактику, — сказал я, — мы не можем изменить ее к лучшему. У каждого народа свое право выбора.

— А ты уверен, что это так уж правильно, предоставлять каждому народу, да и каждому человеку право выбора? Не умнее ли, если Галактикой будет руководить какой-то один народ… наиболее продвинутый, разумный… скажем, даже, сверхразум, сверхцивилизация. И заметь, ведь и вам не заказан ход в этот сверхразум. Я уже предлагал тебе. Все равно другого выбора у Галактики нет.

— Сверхцивилизация, — я слышал свой голос как бы извне. Он звучал иронически. А в мозгу моем билась паника, и Цхарн это знал, — сверхразум. Вас сюда никто не приглашал. Обойдемся и без сверхразума.

— Да? Может быть, вы даже думаете справиться с нами?

— До сих пор справлялись… — как сквозь пелену я услышал собственные слова.

(какое там — справлялись! Война идет уже семьсот лет… И до сих пор это противостояние, а сагоны тихой сапой захватывают одну планету за другой…)

— Ландзо, я покажу тебе кое-что… А потом мы поговорим.

В тот же миг я ощутил удушье. Не буквальное. Просто весь мир стремительно сузился и посерел. Потерял объем и цветность. Мир был плоским и черно-белым, как на экране лервенского телевизора.

Я вдруг увидел всю свою жизнь, каждый эпизод — все это одновременно, и все это с каким-то горьким, невероятным осмыслением… оказывается, все, что я делал, я делал совершенно неправильно. Ведь все зависит от точки зрения! И если посмотреть с другой точки зрения, я страшно виноват. Перед Пати. Даже перед Арни и Таро — за то, что не выдал их, если бы выдал, нам не пришлось бы бежать, они бы не погибли, а Зай, я теперь это понимал, действительно не отправил бы нас в штрафную общину…

И совсем другими глазами я увидел Квирин. Ведь тоска же смертная! Хоровые песенки под гитару, «Синяя ворона», примитивные вирши, и бессмысленная, совершенно тупая, бессмысленная работа, истерический энтузиазм, Космос, никому не нужный, да и безнадежно так его осваивать, и ничего это не дает, а вот сколько радости и счастья подлинного каждый квиринец теряет — не передать. И как я там жил? И как я работал ско? Нет ничего бессмысленнее, чем работа ско. Ладонями сдерживать океан зла… И мы еще этим гордимся. Да нет ничего пошлее, чем весь этот Квирин, и эти эстарги… Ах, как трогательно, как сентиментально! Мы идем на смерть. Чего ради? Дурость какая.

Можно совсем иначе жить. Только вот как я подумаю об этой другой жизни, тоже тоска берет. Ничего не хочется. Просто ничего. Жить не хочется. Я посмотрел на дессор. В принципе-то это очень просто, дуло в лоб направить, нажать спуск… все погаснет уже окончательно…

— Стоп! Хватит, — произнес Цхарн. Наваждение слетело. Не то, чтобы вернулась прежняя ясность, просто я перестал думать обо всем этом, и мир снова потеплел и стал трехмерным.

— Ты все еще считаешь, что вы можете сопротивляться нам?

— Это была демонстрация? — спросил я. Я знал, что-то во мне сломано безвозвратно… Я никогда уже не стану прежним.

— Считай как хочешь. Знай, что я могу вызвать такое… или подобное состояние у толп людей. Я могу все тебе объяснить, не говоря ни слова. И ты будешь верить мне. Ведь ты же мне веришь, Ландзо?

— Нет.

— А твое сердце говорит «да». Можешь не отвечать мне, ответь самому себе — на самом-то деле ведь веришь.

Да. Я в общем-то уже верил ему. Очень уж убедительно… Люди не могут сопротивляться сагонам. Вся наша война — детская игра, это несерьезно. Квирин — сплошная глупость, идиотизм, энтузиазм и песенки под гитару — пошлость. Я был неправ во всем. Сагоны, наверное, несут Галактике мир и процветание. По крайней мере, это вполне возможно. Если честно, я уже в это верил.

«Он больше не обманет меня».

Но может быть, и это обещание было очередным этапом глупости?

Господи, помилуй, взмолился я, помоги мне понять… Сагон саркастически улыбался.

— Он не поможет. Он никогда не помогает. Он жесток и равнодушен, Ландзо. Ты в моей власти, и Он тут совсем ни при чем.

— Помогаем только мы, — напыщенно добавил Цхарн. Мне вдруг стало смешно… вся сцена ассоциировалась у меня с какой-то комедией, где был этакий великий тиран, говоривший о себе всегда во множественном числе. Я вспомнил эту комедию и улыбнулся.

— Цхарн, а почему ты так долго возишься со мной? Ты же сильнее. Ну останови мое дыхание, и дело с концом. Я не буду тебе мешать.

— Ведь я говорил, дружок, что интересуюсь тобой, хочу, чтобы ты был со мной… люблю тебя, наконец! Хочу тебе добра.

— Кто ты, и кто я, — я оглянулся на собаку, положившую голову между лап, — боюсь, пропасть между мной и тобой еще больше, чем между мной и псом. Я ведь не умею влиять на психику… Ну хорошо, ты хочешь меня обучить. Но разве сейчас место и время для этого? Ты проиграл… Почему же я тебе нужен?

— С тобой мы можем победить, — сказал Цхарн. И я вдруг увидел перспективы…

Я начинаю новую войну. Да, мои бывшие товарищи гибнут. Но они знали, на что шли. Я становлюсь настоящим королем Анзоры. Не Лервены — всей Анзоры. Цхарн поможет. Это сейчас, в нынешнем неустойчивом положении, нетрудно. Я вдруг понял, что не дышу. Уже минуту, наверное. Я поспешно и глубоко вдохнул.

Нам даже не обязательно их убивать. Кто-то из них согласится служить Цхарну. Остальных мы можем просто выслать… на Квирин отправить, пусть живут.

Я стану настоящим королем! Цхарн поможет мне. Я обрету его дальновидность, его прозорливость, его способности. Я не повторю ошибок бездарных прежних правительств. Я сделаю народ счастливым. Свой народ!

Ведь я лервенец, я плоть от плоти этого народа, этих серых камней, этих угрюмых сосен и скал. Я люблю Лервену больше жизни. Да, она не так красива, как Квирин, ну и что, какое это имеет значение… Лервена — мое сердце, мое счастье. Как я мог покинуть ее, предать?

— Будь моим воином, Ландзо, — сказал Цхарн просто. Я почувствовал, как в сердце моем зарождается тихий, звенящий восторг. Коснулся ладонью дессора. О царственный Цхарн!

— Я вознагражу тебя!

Мне к державности, доблести, святости…

Откуда это всплыло? О чем я думаю сейчас? Мне всего-то и надо — произнести одно слово: ДА. А я почему-то думаю об искусстве. Может быть, оно и пошлое, и любительское, все это квиринское искусство. И энтузиазм пошлый. Только вот есть вещи, которые ну никак не могут быть пошлыми. Смерть. Боль. Рождение. Все это настоящее. Может, они ошибались… они все ошибались — Арни, Таро, Герт, Валтэн, Чен… все это произошло по ошибке. Ну, в конце концов, и я могу ошибиться. Ведь я же просто человек. Обычный, не сверх-, не сагон. Лучше ошибиться, но остаться с ними. Чем знать истину в одиночку.

Мне к державности, доблести, святости не дано добавить ни йоты…

Мне б в ночное. Коней на лугах пасти…

Нет, уже не могу. Пусть отныне вся моя жизнь будет разрушена, сломана, пусть я тысячу раз пожалею об этом, не могу я быть твоим воином, Цхарн. Не способен. Слишком слаб.

Движением пальца я активировал встроенные бластеры.

— Прощай, — прошептал я и выстрелил. Цхарн не двинулся с места. Не двинулся, хотя мог бы, наверное, отреагировать… Не знаю. Может — потом я так думал — борьба со мной слишком уж много отняла его душевных сил. Я разрезал его грудь лучом, полоснул по горлу. Отвернулся от бессильно обмякшего тела. Запахло паленой плотью. Ненавижу эту вонь…

Цхарн, сагон-риггер Третьего Круга, повелитель Анзоры, надолго прекратил свое земное существование.

Я лежу на теплом песке, и слышу накатывающий медленный шум прибоя. Я устал. Пальцы лениво перебирают песчинки, нежным легчайшим шелком струйки песка касаются кожи. Солнце печет мою спину. Пахнет морем, йодом и солью, и никого здесь нет, кроме чаек и Горма, развалившегося в тени, моей рабочей собаки. И ничего не слышно, кроме мерного плеска набегающей волны, да резких вскриков прибрежных чаек.

Стиснув зубы, я закончил акцию на Анзоре. После этого долго жил в санатории. Теперь мне уже легче. Иногда кажется, что все вокруг так бессмысленно и серо, и не хочется жить. Иногда я начинаю сомневаться во всем, даже в своем собственном существовании, и уж тем более — в своей правоте. Но теперь мне становится легче, это страшное состояние возвращается реже, и говорят, со временем пройдет совсем.

Сейчас мне кажется величайшим чудом то, что я жив, не сошел с ума, даже не ранен, что я вот так спокойно могу лежать на теплом песке Коринтского пляжа, ни о чем не думая, просто пью эту тишину, и этот покой. И я знаю, Кого мне благодарить за эту радость.

Я знаю, что рано или поздно мне снова придется идти на войну. И так будет всю жизнь. И с этим ничего сделать нельзя — но я знаю, что это правильно, и иначе не может быть для меня.

Еще я знаю точно, что жизнь моя должна приобрести еще и другой смысл. Я часто вижу ее во сне, темноглазую девушку, чем-то похожую на Пати — только внешне — которую я обязательно увижу наяву. Скоро. Я знаю, что скоро. Может, сагон все же научил меня немного предвидеть будущее? Почему-то я уверен, что так будет. И что у нас будут дети. Несколько детей. Как минимум, два сына. И я знаю даже, как я их назову.

Примечания

1

А. Грин, «Песня Джона Манишки»

2

Зена-тор, буквально кольцо жизни, браслет-инъектор, автоматически впрыскивающий в вены раствор с наноэффекторами и анализаторами, самостоятельно излечивающими пациента

3

О. Мареичева

4

Н. Рубцов

5

Б. Гребенщиков

6

И. Кормильцев

7

О. Мареичева

8

Антон Дубинин

9

Ин, 15; 13

Content

Яна Завацкая
«Эмигрант с Анзоры»

Часть 1. Побег

Часть 2. Квирин

Часть 3. Ученик ско

Часть 4. Просто женщина

Часть 5. Настоящий ско

Часть 6. Светлое прошлое

Часть 7. Ветер спасения

Примечания